Ребекка была уже на третьем месяце беременности, когда я начал волноваться, как бы с ребенком чего-нибудь не случилось. Это беспокойство зарождалось во мне постепенно. Как семя, посаженное в рыхлую почву, оно пускало в меня свои длинные корни. Началось все с промелькнувшей мысли: вдруг что-то случится? Тогда я с легкостью забыл про нее, но со временем она переросла в беспрерывный беспокойный гул, не оставлявший в покое: а вдруг с ребенком случится что-то ужасное? Явление нередкое, не правда ли? Несчастные случаи, выкидыши, сложности при родах – эти возможности сводили меня с ума, как раковая опухоль.

Я все чаще просыпался ночью от какого-то тут же забытого кошмара, твердо уверенный, что никакого ребенка и не было никогда, что беременность Ребекки на самом деле мне приснилась. Я клал руку спящей жене на живот и, ощутив тепло тела через тонкую ткань ее ночной рубашки, убеждал себя, что на самом деле с ребенком все в порядке. На работе мне внезапно приходило в голову, что у Ребекки только что мог случиться выкидыш, и я тут же трясущимися руками доставал телефон и набирал ее номер, чтобы услышать голос жены. Я убеждал себя, что эти страхи абсолютно нормальны для человека, который готовится стать отцом, но тревогу это не усмиряло. Меня атаковали ужасные, ничем не обоснованные образы: мертворождение, обвитие пуповиной и десятки, если не сотни различных физиологических дефектов. Бесформенное существо, уставившееся в пустоту своими огромными молочно-белыми глазами, обреченно плавало внутри моей жены…

Этот страх был беспочвенным: ни у меня, ни у Ребекки в семьях никогда не наблюдалось никаких генетических отклонений, да и все анализы показывали, что ребенок совершенно здоров и полон сил. И все же к концу первого триместра я так и не избавился от непоколебимой уверенности, что злой призрак без приглашения ворвался в нашу жизнь и поселился в нашем доме, чтобы напасть на нас – или, точнее, на ребенка, – и не собирается уходить.

Я справлялся с этим чувством точно так же, как с любыми другими неприятными ситуациями в моей жизни: натягивал фальшивую улыбку и старательно скрывал собственные эмоции.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, я с головой погрузился в работу. Для меня это было обычным делом: выучившись на юриста, я уже привык полностью фокусироваться на выполнении задачи. Но теперь я позволил работе поглотить меня целиком, забирая все свободное время. Я радовался каждому поводу остаться в офисе допоздна или взять на дом солидную стопку документов, над которыми можно корпеть до утра. Это усердие сделало меня одним из лучших сотрудников «Моррисон и Хьюз» – юридической фирмы, где я работал уже пять лет.

Отчаянно пытаясь избавиться от тревоги, я несколько месяцев с невероятным упорством разбирался с крайне неприятным и запутанным делом одного из самых богатых клиентов Брюса Моррисона – Рэмми Штейна, человека с довольно сомнительной репутацией. В суде мои старания полностью окупились. Когда тем вечером мы выходили из зала суда, с меня градом тек пот, зато на рубиново-красном лице Штейна сияла широчайшая улыбка.

За свои труды я получил хрустальный кубок с гравировкой – увесистый, как телефонный справочник, – и новый удобный кабинет на пятом этаже. Теперь за окном я видел головокружительный лабиринт из небоскребов и небольших офисов в центре города. Перенося вещи в новый кабинет, я сделал передышку и прислонил запотевший лоб к холодному стеклу окна, изучая открывшийся вид. Внизу виднелась грязная улочка с кучей переполненных мусорных контейнеров. На стене я заметил граффити – яркую, привлекающую внимание и довольно пугающую надпись:

ПРОШЛОЕ НЕ МОЖЕТ УМЕРЕТЬ

Как можно догадаться, эти слова не подняли мне настроение.

* * *

Ребекка не сразу заметила, что я изменился. Даже беременная, она все равно работала, редактируя тексты многочисленных заказчиков, которых нашла сама после ухода из издательства. В целом настроение у нее было отличное. Моя жена лучилась энергией и выглядела сияющей: пышные волосы блестели, зеленые глаза светились, веснушки на тонкой переносице стали заметнее и крупнее и поблескивали, как крупинки слюды. Казалось, ребенок изнутри освещал ее каким-то особым мягким светом.

Однажды утром, выйдя из спальни, я застал Ребекку на кухне – она ела клубнику из маленькой миски. На столе лежала рукопись, которую она редактировала. Жена сидела в длинном домашнем халате, вытянув вперед ногу; ее волосы блестели в лучах полуденного солнца. Я накануне вернулся домой очень поздно, так что смог поспать всего несколько часов. Поэтому первым делом побрел к кофейнику, достал из шкафа кружку и наполнил ее почти до краев.

И тут я почти физически ощутил напряжение жены. Обернувшись, я взглянул – практически уставился – на нее и тихо стоял так некоторое время, рассматривая пробор медных волос на бледной коже головы. Ее крупная сережка поймала солнечный свет, на пару секунд ослепив меня.

– Как роман?

– Ну… – Она согнула уголок страницы. – Автор просто помешан на смене рассказчика.

– Это как?

– Ну, сначала идет повествование от первого лица, а потом внезапно – бум! – история ведется уже от лица совсем другого персонажа. Раздражает.

– Может, в конце станет понятно, зачем он так сделал. – Я продолжал смотреть на жену, чувствуя, что ее беспокойство растет и грозит выплеснуться наружу.

– Слушай… – Она взглянула на меня. – Мы можем поговорить?

– Конечно.

Я сел за стол. Перед женой лежала стопка бумаг – высокая, как коробка от торта. На самой верхней странице виднелись красные пометки Ребекки.

– Может, расскажешь наконец?

– О чем?

– О том, что тебя так тревожит последние несколько месяцев.

Я поставил чашку на стол. Мое обручальное кольцо случайно задело ручку чашки, и жуткий диссонирующий звук висел в воздухе чуть дольше, чем следовало.

– Все хорошо, Бек. Я просто нервничаю. Мне же скоро предстоит стать отцом, вот и…

Она медленно покачала головой. Ее глаза блестели.

– Нет, – произнесла Ребекка тихо, но уверенно. – Дело совсем не в этом. Ты что-то скрываешь, я знаю! Ты не спишь. Ведешь себя беспокойнее, чем наш малыш. А еще ты постоянно о чем-то… думаешь.

– Милая… – Я потянулся к ней.

Она отклонилась – не резко, но все же избежав моей руки.

– Ты не просто нервничаешь, Эндрю. – Ребекка тяжело вздохнула, и я понял, что она переживает об этом куда больше, чем мне показалось вначале. – Тебе не нужен наш ребенок?

– Не говори такие вещи! Я ничего так не жду, как рождения нашего малыша. Мечтаю подержать его на руках. Да, признаюсь: мне очень страшно. Но я справлюсь.

– Мы, – поправила она. – Мы справимся.

– Да. Мы.

– И это все? Ты ничего от меня не скрываешь? – Она недоверчиво смотрела на меня, прищурив лучистые зеленые глаза.

– Ничего. Клянусь!

Мы стояли так несколько мгновений, слушая стук наших сердец. Я ясно ощущал на себе ее взгляд – свет зеленых прожекторов.

– Ну ладно… – Ребекка вернулась к своему тексту и, судя по всему, успокоилась.

* * *

Когда Ребекка была на пятом месяце беременности, я ехал с работы на метро и взглянул вверх – на рекламный постер c изображением фейерверков над Нью-Йоркской бухтой. Пока я завороженно изучал его, свет в вагоне начал мигать. Мне стало не по себе. Воротник рубашки, казалось, сдавил шею; я почувствовал, как по груди струится пот. Из грязного оконного стекла, прямо под рекламой, на меня смотрело мое отражение. Я вгляделся в него, изучая затравленное, изможденное выражение своего лица – из-за этой измученности я в свои тридцать пять выглядел лет на двадцать старше.

Свет опять погас, и вместо моего лица в окне появилась бесформенная черная масса. Поезд шипел и грохотал, будто кто-то запускал бесчисленные фейерверки. Я заерзал на сиденье, и черная масса в окне тоже зашевелилась, однако я мог поклясться, что ее движения совершенно не соответствовали моим. Как будто кто-то наблюдал за мной из темной воды… не отражение, нет, – совершенно самостоятельное, отдельное существо. Внезапно там, где у этой черной кляксы могла бы располагаться правая глазница, замерцал свет. Наверное, это воображение сыграло со мной дурную шутку, восприняв так свет, который на самом деле был за окном, где-то в глубине туннеля… У меня пересохло во рту, ладони покрылись липким потом.

Я очень обрадовался, когда свет снова загорелся, двери с треском распахнулись – и я наконец-то смог сойти на следующей остановке.

* * *

На седьмом месяце беременности Ребекка, лежа рядом со мной в кровати, уточнила:

– Тебе точно не хочется узнать?

– Узнать что?

– Мальчик у нас будет или девочка.

Внутри меня что-то сжалось. Весь сон как рукой сняло, и я, резко открыв глаза, повернулся к окну и стал смотреть на огни города, мерцавшие через жалюзи.

– Не особо. Я не против подождать еще пару месяцев… – Обернувшись, я взглянул на жену. Та смотрела на меня, и ее глаза сияли в темноте. – Конечно, если тебе интересно…

– Мне не нужно ходить к врачам, – прошептала Ребекка, и я почувствовал на лице ее теплое мягкое дыхание. – Я и так знаю.

– Что, материнская интуиция? Ты чувствуешь пол ребенка?

– Это знание бьется во мне – в унисон с ударами сердца. Как будто малыш посылает сигналы азбукой Морзе: бип-бип-бип – прямо мне в голову. Он общается со мной через эти точки и тире.

– Так кто же он?

– Ты же сказал, что тебе не интересно.

– Ну, раз уж ты знаешь, я тоже хочу.

– Уверен?

– Да.

– У нас будет мальчик, Эндрю.

Не находя слов, я просто придвинулся к ней и поцеловал. Ребекка тоже меня поцеловала. Спустя секунду мы уже занимались медленной, спокойной любовью под аккомпанемент чьей-то автомобильной сигнализации, надрывавшейся за окном. Когда мы закончили, жена пошла в ванную. Я услышал, как она включает душ, как дрожат старые трубы. Серебряная полоска света, пробившаяся из-под двери ванной комнаты, что-то изменила в спальне: казалось, что тени сменили положение, что все предметы тайно поменяли форму.

Прямо напротив меня, за открытой дверцей шкафа, кто-то стоял.

Я сел, чувствуя, как внутренности выворачивает наизнанку. Темный силуэт незнакомца четко вырисовывался на фоне черного шкафа. Отчетливее всего были видны его ботинки: на них падал свет из ванной.

Я глядел на незнакомца, чувствуя, как он медленно, шаг за шагом, отдаляется. Его черная фигура все больше расплывалась – как будто он понял, что его заметили, и решил тихонько ретироваться.

Я вскочил с постели, подошел к шкафу и включил свет.

Конечно, там никого не было. Только несколько черных костюмов и пара галстуков на вешалке. Я взглянул вниз и увидел свои собственные блестящие ботинки.

– Что там? – Ребекка вышла из ванной. Одним полотенцем она обмотала голову, другим – тело.

– Мне показалось, что я услышал какой-то звук.

– Это Констанисы из квартиры над нами. Вечно что-то ремонтируют.

– Даже в полночь?

– Слушай, я просто хочу надеяться, что это не крысы! – Она повесила оба полотенца на стул и легла в кровать. – Иди сюда.

Я залез под одеяло и лег рядом с ней. Чистый запах ее теплого тела и мокрые волосы жены, попавшие на мою подушку, казались мне в тот момент идеалом домашнего уюта. Я уткнулся лицом в ее шею, чувствуя, как влажные волосы Ребекки охлаждают мои пылающие щеки.

Спустя пару минут она уже тихонько храпела, прижавшись ко мне.

* * *

На восьмом месяце беременности жены моя упорная работа без сна и отдыха обернулась очередной победой для нашей фирмы. В честь этого Моррисон устроил небольшую вечеринку в Уинчестере, в деревенском пабе с удобными креслами и живой музыкой. Я как мог старался избегать разговоров, курсируя между баром, где то и дело брал бутылочку пива, и улочкой перед входом в паб, где коллеги устроили курилку. Но мой план дал трещину: в очередной раз заказывая «Хейнекен», я почувствовал, что за спиной кто-то стоит. Я уже испугался, что это сам Моррисон; к счастью, это была Лори О’Делл.

– Ну что, каково быть в центре всеобщего внимания?

– Понятия не имею, – честно ответил я.

– Да не скромничай… – Она усмехнулась. Лори (симпатичная женщина, чуть старше меня) всегда отличалась прямолинейностью. – Моррисон только о тебе и говорит. Как будто ты его любимый сын, когда-то пропавший без вести и теперь вернувшийся домой. Не знаю, что с тобой такое произошло, но за последние несколько месяцев ты добился большего, чем кое-кто из наших коллег за все время работы.

Я обернулся и взглянул на Брюса Моррисона, стоявшего в другом конце паба в окружении незнакомых мне сотрудников в идеально отглаженных костюмах. Они смотрели на него с таким раболепием, с каким низшие вампиры могли бы смотреть на своего прародителя.

Словно почувствовав на себе мой взгляд, Моррисон взглянул в мою сторону и с улыбкой поднял бокал мартини в мою честь.

– Согласись, это безумие какое-то, – сказала Лори, держа обеими руками маленький бокал с янтарной жидкостью. Она прислонилась к барной стойке. – Он же вроде как знает, что ты толком нигде не учился.

– Если у меня нет диплома Гарварда, это еще не значит, что у меня нет юридического образования, Лор.

– По слухам, Штейн отправил тебе часы Ролекс с выгравированной надписью «Пронесло!».

Отчасти это было правдой: часы от Рэмми Штейна действительно имели гравировку на задней крышке, вот только там было выведено мое имя. Они так и валялись в ящике моего стола в своей уютной вельветовой коробочке.

– А ты больше слухам верь, Лори. Рано или поздно каждому воздастся по делам его. Ты и сама это знаешь.

– Ты сейчас говоришь как мальчик из церковного хора.

Я засмеялся.

– Уж поверь, в церковный хор меня не примут.

Она допила свой виски и поставила на стойку бокал с оставшимся льдом.

– А где твоя женушка? Почему не пришла поддержать мужа?

– Она очень устала. Ребенок в последнее время стал беспокойным.

– А когда у нее роды?

– Примерно через месяц. – Я кивнул в сторону пустого бокала Лори и спросил: – Будешь еще?

– Ну, только если ты меня угостишь.

Я заказал себе еще один «Хейнекен» и «Макаллан» для Лори, и она почему-то рассмеялась.

– Что такое? – удивленно спросил я.

– Осторожнее, друг мой. – Она поправила мне галстук. – Ты всем демонстрируешь свой синий воротничок[2].

Я почувствовал вибрацию во внутреннем кармане пиджака. Потянулся к телефону, взглянул на незнакомый номер на экране и уже хотел было сбросить звонок, но остановился. Может, из-за кода региона – 410. А может, из-за Моррисона: тот шел к нам с такой широкой улыбкой, что она чуть ли не выходила за границы его лица. Сославшись на важный звонок, я побежал к курилке.

– Алло?

– Эндрю? Это Эндрю Лаример?

Голос звучал так, словно позвонивший мне мужчина только-только пробудился после долгого сна.

– Кто это?

– Эндрю, это Дейл. Дейл Уоллс. Ну… – Он прочистил горло и добавил: – Надеюсь, ты меня помнишь.

Я вновь взглянул на экран телефона – код штата Мэриленд… По спине заструился липкий холодный пот.

– Дейл, – еле слышно прошептал я, – мы столько лет не разговаривали…

– Ага, будто целая жизнь прошла. Слушай, мужик, прости, что звоню так поздно. Я тут сидел пил – и вдруг… увидел что-то… вроде как… – Он сбился с мысли, и несколько секунд я просто слушал его дыхание. – Не стоило, наверное, тебе звонить. Но послушай, Эндрю, мне нужна помощь.

– Что случилось, Дейл? – Я прикрыл глаза.

– Нет. Это нельзя обсуждать по телефону. Приезжай.

– Куда?

– Домой, – произнес Дейл, и я услышал, как у него звенит посуда: стакан соприкасается с бутылкой. – В Кингспорт.

– У тебя какие-то проблемы, Дейл?

Он опять замолчал. Я открыл глаза и увидел, как огни города позади меня отбрасывают на улочку перед пабом тень, похожую на монстра с длинными конечностями.

– Нас многое связывает, Энди, – сказал он, снова тяжело задышав в трубку. – Приезжай сюда, в Кингспорт. Я все объясню при встрече. Адрес сейчас напишу. Приезжай завтра же, Энди. Чем раньше, тем лучше.

– Дейл…

– У тебя нет выбора, – сказал он и бросил трубку.

Примерно в то же время, когда я разговаривал с Дейлом Уоллсом, мужчина по имени Мэттью Мичем очнулся в полной, как в гробу, темноте. Его тело потряхивало, мозг работал с невероятной скоростью, а кожа горела. Он провел по руке длинными ногтями, молясь, чтобы глаза смогли хоть что-то разглядеть. Но его молитвы услышаны не были. Он пролежал так несколько минут, а потом все же сел в этой темноте, чувствуя, как само пространство давит на каждый сантиметр кожи, сообщая, где он находится и что сейчас случится.

А что сейчас случится?

– Нет. – Его губы разомкнулись с еле слышным чмоканьем, язык ворочался во рту, будто шерстяной носок. – Пожалуйста, только не это.

Тишина. Лишь вдалеке капала вода: кап-кап. Мэттью поднялся с деревянного пола и встал, ощущая, как скрипят суставы ног. Казалось, что в этом спокойном и влажном воздухе в лицо ему летят огромные мухи. Мэттью было всего тридцать пять, но те испытания, которым он подвергал свое тело с подростковых лет, уже сказались на его здоровье. Сердце стучало как сумасшедшее, а он всматривался в темноту в поисках…

В поисках чего?

– Роберт? – Его голос слабым эхом отражался от стен этого саркофага. – Это ты? Покажись. Покажись. Покажись…

В нос ударил запах серы – такой резкий, что он даже отшатнулся.

Мич собрал в кулак угасающее мужество и двинулся вперед по галерее из залов и коридоров, теряясь, как Тесей без своей нити, слепо идя на звук какой-то манящей внутренней мелодии, зова из другого мира… направляясь к миражу, в существование которого верил всей душой. На секунду он даже пришел в себя – достаточно для того, чтобы вспомнить: он находится в доме своего давнего друга Эндрю Ларимера, в моем доме, – но этой информации не хватило, чтобы полностью вернуть его к реальности.

Он мог думать лишь об одном: «Роберт? Роберт?»

Запах серы усилился. Но теперь ощущался еще один – более земляной, солоноватый. Запах места, где вода сходится с землей.

А потом он услышал голос, тихонько напевающий: «Один… Два… Три… Четыре… Пять…»

– Да, – выдохнул он и пошел навстречу теплой летней ночи, преследуя этот голос. По лицу стекали крупные и вязкие капли пота. Он вновь провел ногтями по коже рук: вшик-вшик-вшик! – и перевел взгляд на деревья, хорошо различимые на фоне лунной ночи. Что-то мерцало в темноте позади них. Их ветви были мокрые и поникшие, капли дождя тихо перетекали с одного листочка на другой, а потом падали в грязные лужицы на черной земле. Неужели именно этот звук он и услышал, когда проснулся? Кап-кап, кап-кап.

За деревьями что-то пошевелилось. Или кто-то? Мэттью замер. Сердце бешено забилось. Раздался треск, похожий на звук статического электричества. Где-то в глубине сознания Мэттью понял: что-то потустороннее перемещается в этот мир. А может быть, целенаправленно в кого-то.

(нет, пожалуйста, не надо)

Вновь зазвучал тот голос – может быть, в его голове, а может, из-за деревьев: «Один… Два… Три… Четыре… Пять…»

– Что тебе нужно? – прохрипел он в сторону леса. – Почему ты не можешь просто оставить меня в покое?

И вновь: «Один… Два… Три… Четыре… Пять…»

– Да что…

– Копай, – раздался приказ. Мич несколько секунд стоял в ступоре, и тогда голос повторил, на этот раз более жестко: – Копай, Мэттью.

Тот почувствовал, что его трясет, и снова услышал это проклятое кап-кап, теперь четко осознавая, что это звук воды, стекающей с ожившего мертвеца.

У него под ногами было что-то спрятано. Мэттью инстинктивно наклонился, проводя пальцами по мокрой почве, вонзая их в землю. Он искал, искал… Ничего. Ни-че-го. Мич продолжал попытки, напряженно думая: «Все. Это конец. Я стою на краю пропасти. А ведь я знал, что так случится». Вспоминал мальчика, который тоже стоял…

(на краю)

Но нет, Мич на краю не стоял. Это был вовсе не конец. Многие даже, наоборот, назвали бы это началом чего-то нового – хоть начало это стало возможным благодаря совсем другим событиям, случившимся в другое время и в другом месте. Слезы текли по бледному, покрытому пятнами лицу Мэттью Мичема, пока он рыл мокрую почву, стоя на коленях.

«Один… Два… Три… Четыре… Пять…»

Вздох. Хрупкий, похожий на далекое трепетание птичьих крыльев. Покрытые грязью пальцы погрузились в землю еще глубже.

«Один… Два… Три… Четыре… Пять…»

Наконец Мэттью коснулся теплого, влажного провода, зарытого под землей. Ему так хотелось отойти, отбежать как можно дальше от этого проклятого места! Но что-то не отпускало, тянуло его назад. Он схватился за провод обеими руками; тот пульсировал в такт ударам его сердца. Мич потащил его из земли: шик-шик-шик! – и увидел, что это веревка: мокрая, толстая, как силовой кабель. Пуповина, – подсказал разум.

Мэттью продолжил тянуть, уже с большей уверенностью, сжав зубы. И все равно дальше провод не поддавался. Мич сделал несколько шагов назад и снова схватился за склизкую веревку, выдергивая ее из земли: шик-шик-шик. Маленькие, но очень острые волокна кабеля пронзили ладони. Но Мэттью Мичем, тридцати пяти лет, половину из которых он провел в рехабе[3] или же ближайших барах, с гепатитом, медленно разрушающим его тело, продолжал тянуть этот несчастный провод, продолжал следовать за своей судьбой.

Именно судьба повела его через густой лес, где летние деревья склонялись, будто грешники, молившие о прощении. Благословленный миром вокруг него, он ступал под их кронами, и мокрые ветки то и дело хлестали по лицу. И вот он вышел на темную, грязную дорогу, с которой открывался вид на ночной Чесапикский залив. Внезапно Мэттью очутился на конце света.

На секунду он замер, крепко сжимая веревку в кровоточащих руках. По запястьям стекала черная кровь. Легкие горели, кожа зудела. Правый глаз пульсировал – точно так же, как, по его словам, на протяжении нескольких недель после того инцидента, когда мы пятеро были еще детьми.

За дорогой возвышался утес, с которого открывался вид на огромные просторы залива – мрачные-мрачные, блестевшие в лунном свете. Ночь была такой ясной, что даже одним глазом Мич мог легко различить пульсирующий свет маяка посреди тьмы. Веревка вела прямо к краю скалы – неотвратимо, будто мина замедленного действия. Мич вновь ее потянул. Та постепенно вылезала из земли, и высвобождение каждого нового фрагмента сопровождалось звуком: хлюп-хлюп-хлюп. Веревка привела Мэттью на другую сторону дороги, к краю утеса с видом на черные воды залива. И упрямо замерла.

Мэттью, пошатываясь, поднялся на обрыв. От приступа внезапной эйфории кружилась голова, а легкие, еще пару минут назад горевшие пронзительной болью, теперь казались наполненными какой-то густой вязкой жидкостью.

Роберт, это ты?

Что тебе нужно?

Где мне искать?

А в ответ только: «Один… Два… Три… Четыре… Пять…»

Веревка вновь натянулась, и он взглянул вниз. Оказалось, что она зацепилась за два больших камня. Он дернул еще раз, но тщетно. Руки скользили – не только от крови, но и от ядовитой жидкости, вытекавшей из самой пуповины.

Нет. Не веревки.

«Это спасательный трос, – подумал он безо всякой причины. – Спасательный…»

Шнур дернулся назад, и Мэттью Мичем, даже не успев понять, что произошло, уже едва держался на краю обрыва, отчаянно пытаясь затормозить ногами, – а затем, против своей воли, кувыркнулся со скалы. Он падал вниз головой и летел все ниже, ниже, ниже…

За секунду до сокрушительного удара ему померещился подросток, стоящий по колено в воде и наблюдающий за его падением.

Когда я поступил на юридический, отец, обрадованный моим успехом, подарил мне книгу «365 фраз, перевернувших мир» – это как календарики со «словом дня», только тут книга, а вместо отдельных слов – цитаты. Там была фраза из романа Уильяма Фолкнера «Реквием по монахине». Вы наверняка ее слышали: «Прошлое не может умереть. Оно не способно даже остаться в прошлом».

Именно она мне и вспомнилась, когда я вернулся домой.

Как животное собирает на шкуре блох, так Кингспорт собрал множество блох человечества – людей с загорелыми лицами и больными глазами, у которых в жизни нет ничего, кроме работы и выпивки.

Проживешь тут до семидесяти – ослепнешь от солнечных лучей, бьющих тебе в глаза с поверхности воды. Из баров даже днем доносится женский смех. Птичьи экскременты покрывают и горячие асфальтовые дороги, проходящие через кукурузные поля и песчаные дюны, и автозаправки, и автомобили, и разрисованные вручную деревянные вывески, и неоновые знаки «Проезжайте» и «Стоп» над пятидесятой трассой. Мимо обязательно проедет парень с накачанными икрами, крутящий педали велосипеда, – без рубашки, зато в бейсболке, надвинутой на глаза, и солнцезащитных очках. В велосипедной корзине он всегда что-то перевозит: то радио, то толстого кота, скучающе оглядывающего окрестности.

Лодки у пристани – несчастные беженцы, облепленные усоногими; их корпуса похожи на ржавые торпедные снаряды. На них еще можно, хоть и с трудом, прочитать названия: «Капитан Безразличия», «Речной Цирроз», «В достойных морях». По краям свисают рыболовные сети, а на палубе, заросшей мхом, валяются крабовые ракушки.

На побережье в линию выстроились дома со штормовыми окнами и спутниковыми антеннами на крыше. Земля испещрена следами от шин вездеходов и усеяна пивными бутылками, оставленными их водителями и пассажирами.

Бары здесь работают всю ночь, не закрываясь до тех пор, пока есть желающие платить за выпивку, и к черту законодательство. Тут курят, пьют, изменяют своим супругам с супругами чужими, выкрикивают расистские ругательства вместо приветствия.

Женщин здесь обычно называют «малышка», «куколка» или «детка», а те и не против: для них это естественный порядок вещей. Словно когда-то давно их матери объяснили им, что так уж устроен мир, и теперь они тянут эту ношу на своих сгорбленных спинах, как мешки с зерном.

Здесь круглый год пахнем морем; летом этот противный солоноватый запах особенно невыносим. Пляжи усеяны пустыми раковинами моллюсков, а в воздухе собираются в рой поденки. Устриц здесь так много, что они возвышаются огромными наростами над поверхностью воды, будто на берег движется стая горбатых китов. Иногда в камышах можно найти дохлую чайку, запутавшуюся в леске, с неестественно вывернутым красным клювом и выпирающим слепым белым глазом.

Ребекке я сказал, что еду в Балтимор, чтобы встретиться с одним из капризных клиентов Брюса Моррисона. Она ничего не знала ни про вчерашний звонок, ни про сообщение, в котором Дейл прислал мне свой адрес. Собираясь в поездку, я несколько раз извинился за столь внезапный отъезд в субботу утром и уточнил, что не знаю, когда вернусь. Ребекка пробормотала несколько нецензурных ругательств в сторону Моррисона, который, как она думала, заставляет меня так перерабатывать, и отправилась делать мне в дорогу сэндвичи.

Я не совсем соврал: я действительно доехал на поезде до Балтимора, с его путаницей складов, пострадавших от пожаров, соляными курганами, похожими на Эверест, и извилистыми бетонными бастионами, похожими на строения из постапокалиптического кошмара. Но оттуда я, взяв напрокат машину, поехал по девяносто пятой автомагистрали до пятидесятой трассы, проходившей по Бэй-Бридж.

Я ехал над Чесапиком, вылепленным из битого стекла и плавленого металла, и видел перед собой на горизонте неподвижное скопление грузовых судов.

Первые восемнадцать лет своей жизни я провел в Кингспорте – маленьком, ничем не примечательном рыбацком городке, прятавшемся за кукурузными и пшеничными полями. Вокруг одни склады и автозаправки. Вдали – скалы и камышовые поля, восточный берег Мэриленда. Здесь все зарабатывали на жизнь на берегу залива: кто ловил крабов, кто – рыбу, кто – устриц. Лодки выходили в море еще до рассвета и возвращались к ужину, с уловом или без.

В детстве я часто лежал без сна, слушая, как они печально бьются о причал на другом конце города. Этот заунывный стук проникал в мою комнату через окно вместе с легким морским ветерком.

Если идти по Риббон-роуд, ведущей прямо к скалам Грейси-Пойнт, вдали увидишь маяк. В ясную ночь он сияет посреди темного залива, как перст Божий, а когда сгустится туман, маяк похож на незатушенный окурок, догорающий вдалеке.

Шесть лет назад, когда мой отец умер, я унаследовал дом, в котором вырос. Ветхое фермерское жилище, практически ранчо, принадлежавшее нашей семье уже несколько поколений. Единственный дом на множество акров земли, скрытый за густыми деревьями и низким забором, покрытым ядовитым плющом.

Мой отец тоже был адвокатом. Всю жизнь проработал в этом маленьком городке, хотя ему легко удалось бы добиться большего, устроившись в крупную фирму. Но карьера его никогда не волновала. Он посвятил большую часть своей жизни воспитанию единственного сына. А еще он был очень хорошим человеком.

Отец работал на дому, переоборудовав под офис одну из комнат. Над нашим крыльцом висела простая деревянная табличка: «Э. Лаример, адвокат».

Юристов обычно представляют просиживающими за столом целыми сутками, но отец не избегал физического труда. Когда он не готовил юридические документы и не давал советы по расторжению брака, Эрнест Лаример занимался своим старым домом – поддерживал его в максимально пристойном состоянии. Он чинил все сам, даже когда дело касалось электрики, сантехники или чего-то еще, где требовались руки профессионала. У меня остались яркие воспоминания о тех вечерах, когда он разбирался с очередной поломкой, – как пот стекал по его широким плечам, как он сосредоточенно щурил стального цвета глаза и хмурил брови.

Последний раз я видел этот дом – да и город, – когда приезжал хоронить отца на кладбище у церкви Святого Григория. Прошло уже целых шесть лет, и я давно про этот день не вспоминал. Но теперь, стоило повернуть руль и выехать на такую знакомую песчаную дорожку, я почувствовал, что эмоции, пережитые в тот день, возвращаются.

Конечно же, дом остался прежним, но теперь он казался каким-то обезличенным и тусклым, как образ из почти забытого сна или как маяк на Грейси-Пойнт в холодные, туманные ночи.

Я понятия не имел, что делать с домом после смерти отца, но все-таки пока не решился его продать. К тому моменту я уже жил в Нью-Йорке, так что пришлось нанять человека, который бы стриг газон, обрезал живую изгородь да и вообще следил за тем, чтобы дом не превратился в кучку пепла, пока я буду раздумывать, как с ним поступить.

Все эти годы я исправно, каждый квартал, перечислял зарплату Гилу Уоллесу, местному смотрителю.

Подъехав к дому, я увидел ржаво-красный пикап, косо припаркованный на краю подъездной дорожки. Гил стоял, прислонившись к водительской двери, и курил. Свободной рукой он держал старую тряпку, запачканную чем-то вроде масла, которой вытирал пот с морщинистого загорелого лба. Я заранее ему позвонил: хотел убедиться, что дом в достаточно пригодном состоянии, чтобы я мог остаться там на ночь. Он заверил меня, что с домом все в полном порядке. Я не просил Гила меня встречать, но все равно он стоял здесь, весь вспотевший, высасывая жизнь из своей сигареты.

За каким чертом я вообще сюда приехал? Похоже, соскучился по дому, раз вернулся из-за одного только загадочного звонка Дейла…

Гил прищурился, глядя на заходившее солнце. Я заглушил двигатель и вылез из арендованной машины, не сводя с него глаз. Большую часть своей жизни – а ему было уже за пятьдесят – он занимался физическим трудом, но все равно выглядел каким-то дряблым: рыхлая кожа, опущенные плечи, полусогнутые колени. Штаны висели на нем свободно, готовые в любой момент упасть, хоть он и носил ремень.

– Хорошо добрались, мистер Лаример?

Я подошел и протянул ему руку.

– Необязательно было приезжать, Гил. У меня есть ключ. Сколько вы тут уже стоите?

– Да я не столько вас поджидал, сколько дом подготавливал к вашему приезду, мистер Лаример. Вы меня, конечно, не предупредили толком, но мне все равно хотелось убедиться, что вас ничего не побеспокоит.

– Вы же сами мне сказали, что все в полном порядке. И пожалуйста, зовите меня Эндрю.

– А, ну да. Это самое… В смысле, этот дом… понимаете… тут такое дело… – Гил нахмурился и казался то ли разозленным, то ли грустным. Я не смог определить, какую именно эмоцию он испытывал. Я молча наблюдал, как он передвигает сигарету из одного уголка рта в другой и обратно, не говоря ни слова.

– Какое «дело»?

– Не хочу вас огорчать, но… кажется, в вашем доме поселился скваттер[4].

– Кто?

– Скваттер, мистер Лаример. Кто-то пробрался внутрь через заднюю дверь. Я только сегодня это обнаружил, когда совершал обход. Думаю, он не первый день тут живет. Я столько мусора собрал: упаковки от фастфуда, пивные бутылки и банки, ну и тому подобное. А еще одежду, спальный мешок и рюкзак. Все это, само собой, я сразу выкинул на помойку.

Он провел рукой по коротким седым волосам, и в воздух взлетели бледные чешуйки кожи.

– С другой стороны, это могли быть и соседские ребятишки. Устроили себе тут место для вечеринок. Вы же знаете этих современных детей.

– Чудесно. Просто замечательно…

– Ну, поломанный замок я заменил и, как уже говорил, везде убрался. Свет есть, вода есть – я проверил.

Периферийным зрением я уловил какое-то движение и резко поднял голову. Огромная птица с черными крыльями опустилась на ветку дерева во дворе, и та прогнулась под ее весом. Это был стервятник – тварь, созданная будто не Богом, а дьяволом. На крыше я обнаружил еще парочку его собратьев, сидевших там, как часовые на посту.

– Ненавижу этих тварей, – сообщил я скорее себе, чем Гилу.

– Ну, не спорю, они чертовски уродливы, но вам досаждать не будут. Эти птицы только падалью питаются.

– И почему тогда они тут ошиваются?

– Может, неподалеку какой-то грызун подох. – Он пожал плечами. – А может, из-за запаха…

– Какого запаха?

– Ах да, совсем забыл вас предупредить, мистер Лаример… – Гил вытер пот со лба, виновато на меня взглянув. – Запах в доме просто ужасный. Я несколько флаконов освежителя воздуха перевел, но вонь осталась. Как будто покойник в доме лежит. Вот поэтому, видимо, птицы и слетаются. И мухи… Я старался как мог, мистер Лаример, но похоже, тут нужен специалист.

– Тут еще и мухи?

– К сожалению, да, мистер Лаример. Большие. Черные. Целый рой.

Гил пошел за мной, на ходу извлекая связки ключей.

– Не нужно, у меня свои есть. – Я достал из кармана брелок с подписью «Дом отца». Прежде чем войти внутрь, я посмотрел на табличку перед входом, все еще болтавшуюся на ржавых цепочках: «Э. Лаример, адвокат».

Я шагнул внутрь этого мавзолея. Воздух был застоявшимся и влажным, как в сауне. Тут и правда летало полчище мух. Самые мелкие из них тут же устремились в сторону моего лица. С потолка, будто рождественские украшения, свисали коричневые ленты-мухоловки.

Войдя внутрь, я как мог очистил пространство перед собой от мух и увидел, как они ползают по стенам коридора.

Но в остальном в доме было на удивление чисто. Старина Гил явно весь день старался, желая произвести впечатление. Я подошел к раковине, включил воду – и Гил издал вздох облегчения, когда она действительно полилась, причем кристально чистая.

– Вот видите! – Он смахнул тряпкой мух, прилипших ко лбу. – Отличнейшая вода.

– Про запах ты не соврал. Откуда он вообще?

– Думаю, – неопределенно пробормотал Уоллес, – просто стоит проветрить помещение.

Я кивнул, хотя понимал, что это не поможет. В доме стояла вонь гниющей плоти.

– Принести из машины ваши вещи, мистер Лаример?

– Не надо, Гил. Я сам справлюсь.

– Позвольте поинтересоваться, надолго ли планируете остаться?

– Пока не знаю.

Я подцепил кусочек отклеивающихся обоев, решительно потянул на себя. Со звуком рвущейся мешковины он легко оторвался от стены, выпустив в воздух облачко пыли.

– Если запах не уйдет, мне придется снять комнату в мотеле. Да еще и мухи эти…

– Куриные шеи.

– Что?

– Поднимали когда-нибудь крабовую ловушку с куриными шеями внутри? Когда она уже пару дней там полежала? Вот тут воняет примерно так же.

– Куриные, значит… – пробормотал я.

– Но вот клянусь вам, мистер Лаример: еще месяц назад, когда я последний раз сюда заезжал, все было в полном…

– Порядке, да, – закончил я за него.

– Может, вам и правда стоит остановиться в мотеле. Мне кажется, это отличная идея, мистер Лаример. А я пока дезинсектору позвоню. Пусть придет проверит, откуда запах.

Я заверил, что в этом нет никакой необходимости, вручил ему пару купюр за старания и поблагодарил за помощь. Еще раз промокнув лоб, он вышел он дома. Его пикап задребезжал, проезжая по песчаной дорожке.

Что же я тут забыл?

После смерти отца в доме я не убирался, так что здесь остались все его вещи: кухонный стол, диван и кресло в гостиной, спальни с идеально застеленными постелями.

Тут все еще ощущалось его присутствие. Можно было даже подумать, что отец на самом деле жив, – его трубка до сих пор лежала на подставке в гостиной, стойка с журналами так и стояла в прихожей, а древняя кофеварка была до блеска чистой, как ветровое стекло старого Шевроле во дворе.

Я бродил по дому, как будто по музею, хоть и провел тут все свое детство. Обои в цветочек, арочные дверные проемы, маленькие комнатки с бессистемно расставленной мебелью – такие тесные, что они, казалось, могут вызвать приступ клаустрофобии. Напрашивалось сравнение этого места с обувью, которая уже давно стала мала́.

Когда мать умерла, я был еще совсем маленьким, так что все эти годы мы с отцом жили вдвоем, и никакие представительницы женского пола никогда нашу жизнь не скрашивали.

Два мужчины, родные по крови люди, сосуществовали в этом тесном и затхлом месте… Никогда еще я не воспринимал дом так – как вещь, у которой лишь одно предназначение: хранить.

Ступая по потертым половицам, я заглянул в гостиную; прошел мимо прачечной – там, будто средний палец, торчала гладильная доска; зашел на кухню, где до сих пор стояла старая посуда, и в офис отца: множество полок с книгами, пыльная чернильница, серебряный нож для вскрытия конвертов, кружка с надписью «Покажи свои трусы». На стене висели мои детские фотографии: то с удочкой в руках, то с бейсбольной битой на плече.

Наконец я пошел в свою спальню. Бо́льшую часть вещей я собрал, уезжая в колледж. Остальные вывез позже, когда вернулся хоронить отца. Тут осталась только мебель: односпальная кровать, крохотный письменный стол, пыльное настенное зеркало и плетеный коврик на полу. А еще тумбочка со старой лампой. На тумбочку-то я и уставился – точнее, на ее ящик.

«Да быть такого не может, чтобы она тут до сих пор лежала, – подумал я и сразу же возразил сам себе: – Ну а куда она могла деться?»

Я открыл ящик. Внутри лежал потрепанный экземпляр книги Уильяма Блейка «Песни невинности и опыта». У меня перехватило дыхание.

Я вытащил книгу и открыл ее на титульной странице. Женским почерком там были выведены уже начавшие выцветать слова:

Гори ясно.

Положив книгу назад, я задвинул ящик и уже выходил из комнаты, намереваясь забрать из машины свои вещи, когда обо что-то споткнулся. Я увидел, как этот предмет, покатившись по паркетному полу, исчез под кроватью.

Встав на колени, я заглянул туда – и среди моря пыли разглядел длинный цилиндр с какими-то надписями.

Вытащив свою находку на свет, я уставился на нее, как на магический артефакт. В руках у меня была римская свеча[5], пустая и уже давно использованная, с бахромой из обгоревшей бумаги на конце. На липкой восковой обертке все еще можно было прочитать слова: Взрывчатка «Безумный пес».

Я оказался на границе между реальностью и вымыслом, не понимая, держу ли в руках настоящий предмет – или это воспоминание из прошлого, галлюцинация, вызванная стрессом и сильной усталостью.

Я поднес римскую свечу к лицу. Запах черного пороха был таким едким, что в носу защипало, а на глаза навернулись слезы.

Конечно же, его появление объяснялось довольно просто. Все-таки приближался День независимости – видимо, какие-нибудь местные ребятишки (скваттеры, как называл их Гил Уоллес) забрались сюда, чтобы повеселиться в честь наступающего праздника.

Мальчишки с зажигалками и уймой свободного времени – тоже неотъемлемая часть Кингспорта. Не совсем понятно, зачем они притащили обертку в дом, но в остальном все вполне логично. Ну, по крайней мере, в этом я пытался себя убедить.

Я положил фейерверк на ночной столик, но продолжал на него смотреть, хоть всего пару секунд назад вполне логично объяснил себе его существование. Свет заходящего солнца через окно падал прямо на него – ну или так мне казалось.

Я решил обойти дом и открыть все окна, хоть и сомневался, что это поможет справиться с запахом. Впрочем, если после встречи с Дейлом я застану здесь ту же вонь, всегда можно собрать вещи и переселиться в мотель у шоссе.

Солнце садилось все ниже, а я слишком устал после долгой дороги, так что стоило поскорее отправиться к Дейлу, чтобы не просидеть у него до ночи.

Я переоделся в свежую оксфордскую рубашку и сменил брюки. Сначала хотел надеть галстук, но передумал. Почистил зубы и причесался в ванной комнате. Зубная щетка отца все еще стояла в стаканчике над раковиной, а открытый зеркальный шкафчик для лекарств был забит разными мазями, таблетками и пластиковыми расческами.

Я закрыл его – и замер, увидев свое отражение. Смотрел на себя около минуты, чувствуя, как нарастает беспокойство. Темный фантом вновь пустил в меня свои корни.

Перед уходом я снял с пальца обручальное кольцо и оставил его на раковине в ванной.

I

На окраине моего родного города – Кингспорт, штат Мэриленд – есть автозаправка. Обычная, абсолютно заурядная заправочная станция. Вот только рядом с кофейным автоматом там есть небольшой постамент. На нем стоит банка с формальдегидом, в котором плавает лягушка.

Бедняга застыла в вечном удивлении, вытаращив выпуклые глаза и судорожно вытянув лапы; ее перепончатые пальцы растопырены, как у новорожденного. Эта лягушка была так же поражена своим появлением на свет, как и те, кто ее нашел.

На банке есть маленькая пластиковая табличка, прикрепленная липкой лентой:

«Дождь из лягушек»

Лето 2003 г.

Для тех, кто заинтересовался этой диковинкой, существует специальный человек. Он не то чтобы работает здесь – скорее, просто слоняется туда-сюда. Опознать его несложно: он носит потрепанные брюки и сандалии, а один глаз его белый из-за глаукомы. За доллар он поговорит о лягушке с кем угодно, расскажет, что произошло на восточном побережье Мэриленда летом 2003 года – о проклятье, наложенном на Кингспорт, и об ужасном величии всех этих странных событий. Его полуслепые глаза обязательно расширятся, как будто он и сам впервые слышит эту историю. Закончив свой рассказ, он позволит вам подойти и взглянуть на эту чудную лягушку. Но пока вы будете на нее глазеть, он подкрадется к вам, мягко ступая по полу своими сандалиями, и прошепчет на ухо: «Она упала с неба. Я сам это видел. Да, видел. Собственными глазами».

И запах его заставит вас тут же понестись к машине.

Я поехал по адресу, указанному в эсэмэске Дейла, и в итоге оказался на другом конце города, возле нового жилого комплекса на утесе с видом на Чесапик, с современными, но, похоже, пустующими домами. Над въездом висел высокий строительный щит, на котором огромными буквами было выведено: Строительная компания «Полный дом».

Дейл жил в самом конце новообразовавшегося тупика, в симпатичном доме с белым фасадом; балясины крыльца были сделаны из полированного камня. На асфальтированной дорожке рядом с «Тойотой-Приус» был припаркован «Линкольн-Навигатор» стального цвета. За домом виднелась серая гладь Чесапикского залива и полоска неба над ней.

Припарковавшись на улице, я вышел из машины как раз в тот момент, когда по всему блоку зажглось уличное освещение. Как будто кто-то специально подстроил это к моему приезду.

На улице стояла жутковатая тишина. Оглядевшись по сторонам, я обнаружил, что в окнах соседних домов свет не горит.

Я подошел ко входу и уже хотел нажать на латунный звонок, когда дверь распахнулась – и в меня чуть не врезалась какая-то женщина. Я успел отпрыгнуть назад, но она все равно взвизгнула от удивления.

– Боже мой, ты меня так напугал, – пробормотала она, прижимая руку к груди. С ней был мальчик лет восьми, изучавший меня из-под копны лакрично-черных кудрей.

– Простите, я как раз собирался позвонить в дверь. Мне не хотелось…

– Ты Эндрю, да? Эндрю Лаример?

– Да.

– Я Сюзанна. – Она одарила меня кривой улыбкой. Ей было, наверное, лет сорок, но из-за мимических морщин женщина казалась старше. – Я сестра Дейла.

– Конечно. Я тебя помню. Извини, еще не пришел в себя после дороги.

– Дейл говорил, что ты приедешь. И хорошо. Все это… – Она взглянула на мальчика. – Кстати, познакомься. Это Баррет, сын Дейла.

– Привет, – сказал я парнишке, но тот не отреагировал.

– Ну, мы пошли есть пиццу, – Сюзанна взяла Баррета за руку и повела вниз по ступенькам крыльца. Дверь она оставила открытой. – А ты заходи. Он тебя уже заждался.

Она усадила племянника в «Приус», и они уехали.

В доме Дейла было просторно и идеально чисто. На стенах висели образцы искусства американских индейцев; странноватый желто-зеленый стол был, похоже, сделан из бамбука или еще каких-то экологически чистых материалов. Стены и перегородки отсутствовали, так что я мог видеть все, что находилось в другом конце дома: красные кожаные диваны и кресла, массивный телевизор во всю стену, окна из высококачественного стекла, за которыми открывался вид на покатую лужайку. За ней виднелась серо-стальная гладь Чесапикского залива. Веревочные качели во дворе плавно покачивались от легкого морского ветерка.

– Дейл, ты тут?

Мой голос эхом отразился от стен и высокого сводчатого потолка. Проходя по коридору, я окинул помещение взглядом и понял, что на стенах нет ни одной семейной фотографии, нигде не видно памятных вещей или сувениров – как будто это не жилье, а декорации для фильма. Мелькнула мысль, что я попал в демонстрационный дом, созданный, чтобы показать покупателям весь потенциал жилого комплекса.

Слева от меня располагалась кухня – просторная, с бытовой техникой из нержавеющей стали и столешницами из белого мрамора с дымчато-серыми разводами. В столовой стоял суперсовременный стол с цветочной композицией в центре. Стулья тоже были белыми и выглядели так, будто их смастерили из полос железа. Пол был выполнен в виде шахматной доски.

– Эндрю!

Обернувшись, я увидел, что у меня за спиной стоит Дейл. Последний раз мы с ним встречались на похоронах моего отца. Он единственный из всех моих друзей на них пришел.

За последние шесть лет он набрал вес. Волосы, разделенные идеальным пробором, немного растрепались по бокам. На нем была белая рубашка и черные слаксы, как будто он только что вернулся из офиса, но я заметил темные круги под глазами и щетину на щеках. В Дейле чувствовалась какая-то надломленность, будто душа уже давно покинула его тело – и осталась только пустая оболочка.

– Вот это да! – прохрипел он.

– Дейл, что все это…

– Ты все-таки приехал!

Дейл подошел и обхватил меня своими огромными лапищами. Пахло от него так, словно он неделю не мылся, щетина легонько царапала мою щеку.

К моему облегчению, вскоре Дейл отстранился, хлопнув меня по спине.

– Помнишь, что сказал мне в нашу последнюю встречу, Энди?

– Нет. Что?

– Ты заявил, что ноги твоей больше не будет в этом городе, настолько тебе от него тошно. Мол, раз уж тебе повезло один раз отсюда выбраться – незачем искушать судьбу и возвращаться.

– Вряд ли я выразился именно так.

Дейл расхохотался, так широко открыв рот, что я увидел пломбы на самых дальних зубах.

– Подносит жизнь сюрпризы, скажи? Очень рад тебя видеть.

Я не стал напоминать ему, что единственная причина моего приезда – его пьяный звонок, который, честно говоря, чуточку походил на шантаж: «У тебя нет выбора…»

– Слушай, ты даже не представляешь, как я ценю, что ты приехал!

– Так в чем дело?

Дейл продолжал улыбаться, но глаза тут же потускнели. Он взглянул на свою правую руку, будто на ней были написаны ответы на мои вопросы. Когда он наконец поднял глаза на меня, в его взгляде появилось что-то печальное, безнадежное.

– Пойдем ко мне в кабинет! – Он кивнул в сторону коридора. – Выпьем по стаканчику…

Кабинет Дейла оказался практически таким же необжитым, как и остальные комнаты: красивый деревянный стол, пара кресел у окна с видом на залив, книги в идеальном состоянии на полках. На стенах висели фотографии домов на разных стадиях строительства. Архитектурные чертежи в больших рамах стояли, прислоненные к столу. Подойдя ближе, я узнал на одной из фотографий тот самый дом, в котором сейчас нахожусь.

– Это твоя недвижимость?

– Ну, ею владеет компания. Но в принципе, компания и я – это одно и то же.

– У тебя нет партнеров?

– Нет. Я скупил все фирмы конкурентов пару лет назад.

– Я так погляжу, у тебя все хорошо.

Он издал какой-то неопределенный горловой звук, намекающий, что я сказал что-то не то.

Я взглянул на одну из фотографий, где был изображен еще куда более стройный Дейл, опирающийся на золотую лопату. Рядом с ним стояла ничем не примечательная, но все равно симпатичная женщина в вязаном свитере поверх простого цветастого платья, с коричневыми кудрявыми волосами и невинной улыбкой. Маленький Баррет – на вид не старше трех лет – стоял между ними, держа большой палец во рту.

– Дом выглядит совсем новым. Ты недавно переехал?

– Пока он строился, мы снимали жилье у шоссе. Столько денег потратил… Здесь мы живем всего пару месяцев. Еще даже краска не высохла.

– Я рад за тебя, Дейл.

– Вот и я был рад. Первые недели.

Он подошел к своему столу, открыл ящик и достал бутылку бурбона и два бокала.

– Дела у меня шли все лучше и лучше. Сначала я сорвал куш на строительстве жилого комплекса в Оушен-Сити, второй раз – на острове Чинкотиг, и понеслась. Тогда я скупил всех своих инвесторов, выплатил все кредиты. Я был на вершине мира. Но, конечно же, приходилось рисковать. Вот я и вложил деньги в эти дома, половина из которых до сих пор даже не достроена. Пришлось приостановить строительство, пока не появятся свободные деньги. Бог знает, с чего я вообще решил, что смогу подзаработать здесь, в Кингспорте. Видимо, меня охватила ностальгия. Или просто глупость.

– А что пошло не так? Дома красивые, с видом на залив. Звучит как отличное вложение.

– Да дело не в этом.

– А в чем?

В голове пронеслась мысль: «Неужели Дейл позвал меня сюда, чтобы попросить денег? Ради этого я сюда приехал?»

Я почувствовал себя полным идиотом.

– Ты разве не знаешь? – совершенно спокойно ответил он, наливая бурбон в бокал. – На мне проклятие, Эндрю.

Я криво улыбнулся, не понимая, зачем он мне все это рассказывает. Если Дейл действительно собрался просить у меня взаймы, его ждало горькое разочарование.

– Ты женат? – внезапно спросил он.

– Нет, – быстро соврал я, надеясь, что он не разглядит тонкий красный след на моем безымянном пальце. На всякий случай я быстро засунул руки в карманы. – Не нашел пока свою единственную.

– Присядь. – Он подвинул ко мне бокал. Дейл опустился в одно из кресел у окна с видом на заднюю лужайку, а я сел напротив него. – Я позвонил тебе, потому что у меня небольшие неприятности.

– Какого рода?

– Моя жена. Она ушла из дома.

– Куда?

Дейл пожал плечами.

– Если бы я мог ответить на этот вопрос…

Он неотрывно смотрел мне в глаза. Между нами ощущался барьер – какая-то тяжесть, недоговоренность… В каком-то смысле так оно и было, но к супруге Дейла это не имело никакого отношения.

– Это она? – спросил я, указывая на фотографию с золотой лопатой.

– Да.

Дейл наклонился ко мне, зажав между коленями бокал с оставшимся льдом. Из-под его коротковатых брюк выглянули темно-синие носки с крохотными изображениями красных якорей.

– Я десять лет потратил на создание собственного бизнеса. Упорно работал, все продумывал – и наконец мои старания стали приносить прибыль. Это укрепило наш брак. Поначалу мы с Син были счастливы. Но примерно год назад… что-то случилось.

– В смысле?

– Она изменилась. Пристрастилась к алкоголю, стала ошиваться с парнями из города. Перестала быть матерью для нашего сына и моей женой. Черт, да ее как будто подменили! Я поверить не мог. Она вроде как внезапно начала меня ненавидеть, с каждым днем все яростнее. Понятия не имею, что на нее нашло. У нас было все, о чем мы мечтали, – и все равно в какой-то момент она решила, что я самый отвратительный человек в мире.

– Сочувствую.

Дейл понизил голос, будто боялся, что его подслушают.

– Тебе когда-нибудь смеялась в лицо любимая женщина? Злобным, полным ненависти смехом, с адским пламенем, горящим в ее глазах?

– Нет, – сказал я абсолютно искренне.

Он бросил взгляд на фотографию за моей спиной.

– Как будто моя жена исчезла. А на ее месте появился… кто-то другой, не знаю кто.

– Ты что, ей изменил?

– Нет. Что ты. Конечно нет! – Он взглянул на свой бокал. Впервые за этот вечер я ощутил, как в преграде между нами появилась трещина. Дейл не мог найти выхода из сложившейся ситуации и уже давно впал в отчаяние – я почувствовал это, пусть и всего на секунду. – Я был примерным мужем. В нее будто злой дух вселился или что-то в этом роде. Другого объяснения я не вижу.

– Вы думали о разводе?

– Да, конечно. Она даже говорила с адвокатом. Планирует отсудить две трети моей компании и активов. И полную опеку над сыном.

– Над сыном, которого бросила?

– Да. Просто чтобы сделать мне больно, Эндрю. На Баррета ей плевать. Она постоянно забирает его из школы пьяной. Я знаю номера всех владельцев местных баров: они постоянно звонят и требуют, чтобы я забрал свою вусмерть пьяную жену. Ей куда интереснее развлекаться бог знает где с каким-нибудь молодым качком, чем растить собственного ребенка или заботиться о муже. Не знаю, что случилось. Как будто… наш брак отравили…

Его голос дрогнул, и он отвел глаза.

– И как ты отреагировал?

– На ее требования? Сразу же сказал, чтоб об опеке над сыном она и не мечтала. Послал ее куда подальше.

– У тебя есть предположения, где она сейчас может быть?

– В постели, небось, у одного из своих дружков. Мне мстит. Пытается всему городу показать, что я позволяю наставлять себе рога. Знаешь, она часто так уходит.

– И сколько дней она уже не появляется?

– Девять.

– И за все это время она ни разу не пыталась с тобой связаться? Совсем?

– Да. Совсем. Ни звонка, ни сообщения – ничего.

– Ты спрашивал ее друзей?

– Каких друзей? Ты про ее любовников? Мы уже больше года вместе никуда не выходили. Понятия не имею, с кем именно она общается.

– А родственников?

– У нее нет никого, кроме нас с Барретом.

– Надеюсь, в полицию ты обратился?

– Да, подал заявление о том, что у меня жена пропала. Много раз говорил об этом с Эриком.

– Эриком?

– Ну Эриком Келли. – Должно быть, он увидел, что при упоминании этого имени мое лицо скривилось, будто я съел лимон. – А… ты ж, наверное, не знаешь. Он теперь помощник шерифа.

– Он полицейский? Здесь, в Кингспорте? Чушь какая-то.

– Ну его папаша же тоже работал в полиции, – пробормотал Дейл, как будто это что-то объясняло.

– Ага, и Эрик его всей душой ненавидел.

– Люди меняются… – Дейл пожал плечами.

«Меняются ли?» – промелькнуло у меня в голове. Я все же решил спросить у Дейла, что наш старый друг Эрик Келли думает об исчезновении его жены.

– А чего тут думать? Он с ней не раз виделся и знает, как она изменилась за последний год.

– Как ты считаешь, чего она добивается?

– Хочет подписать все документы и забрать у меня сына.

– И как в этом может помочь ее исчезновение?

– Ты не знаешь мою жену. Она стала… таким злобным монстром за последний год. Всегда на три шага впереди. Когда смотрю на нее, порой ощущаю себя марионеткой в руках жестокого кукловода.

Я попытался сопоставить этот образ с милой улыбающейся женщиной на фотографии. Попробовал представить, как она злобно смеется в лицо мужу. Но это у меня никак не получалось.

– Так что она планирует делать дальше?

– Небось, чтоб меня подставить, вернется через пару дней и скажет: мол, я ей угрожал, она боялась за свою жизнь. Скажет, что я ее избивал. Выставит меня в дурном свете, чтобы суд встал на ее сторону.

– А меня-то ты зачем позвал? Я разводами не занимаюсь. Стоило нанять кого-то из местных.

Он покачал головой и залпом опустошил бокал. А потом встал, налил себе еще бурбона и выпил его так же быстро.

– Эрик говорит, что я могу стать подозреваемым. – Он облокотился на стол. – Типа, если человек пропал, они ж всегда подозревают ближайших родственников… Сначала все шло по стандартной процедуре. Я подал заявление о пропаже человека, ответил на вопросы полиции. А дальше… Не знаю, что будет. И Эрик не знает. Я спросил, не нанять ли мне адвоката, и он предложил позвонить тебе.

– Серьезно?

Он кивнул, налив себе уже третий стакан. Я не знал, что на это ответить. Мы с Эриком последний раз виделись, когда нам было по восемнадцать лет, – как раз перед моим отъездом в колледж. Казалось, что с тех пор прошла целая жизнь.

– Ты хочешь сказать, тебя подозревают в убийстве собственной жены?

Ответ был написан на его лице. У Дейла выступили слезы, и он отвел глаза.

– Дейл, ты уверен, что у этих подозрений нет оснований?

Я видел, как напряглось его тело, как закаменело лицо. Дейл снова посмотрел на меня, и его покрасневшие глаза казались стеклянными. Я с трудом мог узнать в этом вспотевшем, охваченном паникой человеке того мальчика, с которым мы когда-то так близко дружили.

– Да как ты можешь на это намекать, Эндрю?

– Я-то намекаю, а полиция прямо спросит. Если уже не спросила…

– Да не спрашивали они, – покачал головой Дейл, – и не спросят. Но я хочу точно знать, что на меня ничего не повесят, Энди. Поэтому мне и нужна твоя помощь. Я поискал информацию о тебе в интернете. Так что знаю, что у тебя есть лицензия на практику в Мэриленде. Ты можешь быть моим адвокатом.

– Ты нашел информацию… – пробормотал я. Все это вдруг стало слишком похоже на подставу. – И поэтому ты заявил, что мне придется приехать сюда и выбора у меня нет?

Он провел рукой по волосам.

– Да я совсем не это имел в виду.

– А звучало как угроза.

Дейл покачал головой.

– Я очень волнуюсь, практически впал в отчаяние, а вчера вдобавок еще изрядно выпил. Я так долго не решался тебе позвонить, но вчера в мою пьяную голову пришла четкая мысль: «Я должен позвонить этому парню. Сейчас же. Мне нужна его помощь». Твоя помощь, Эндрю.

– Тогда ответь на мой вопрос. Ты причастен к исчезновению своей жены, Дейл?

– Нет. – Он посмотрел мне прямо в глаза. Я изучал его лицо, пока он не отвернулся к окну.

– Хорошо… – Я откинулся в кресле. – Когда ты видел ее в последний раз?

– Послушай… – Его взгляд снова скользнул к бутылке на столе. Дейл не потянулся к ней, но было видно, что он очень хочет еще выпить. – Ты должен пообещать, что поверишь мне, насколько бы дерьмовую нелепицу я б тебе ни рассказал.

Я нахмурился. Его намеки не сулили ничего хорошего. Обычно, если кто-то просит пообещать, что ты ему поверишь, он собирается врать.

– Так что случилось, Дейл?

– Как-то ночью она отправилась пьянствовать в «Крысу». Я уже спать лег, когда вдруг мне позвонила Тиг. Сказала, что…

– Тиг? – прервал я. – Антигона?

– Ага. Она управляет «Причальной крысой» с тех пор, как ее родители вышли на пенсию и уехали во Флориду. Ты не знал?

Я представил обаятельную темнокожую красавицу в топике и обтрепанных джинсовых шортах, с ракушками в волосах, как у русалки. Антигона Майронн. Тиг.

– Нет, – сказал я с ноткой дрожи в голосе. – Я вообще думал, что она давно уехала и…

Фразу я не закончил.

– Так вот, она позвонила спросить, все ли с Синтией в порядке. Сказала, что та так нажралась, что Тиг забеспокоилась, не упадет ли она где-то по дороге домой. Я заверил ее, что моя жена дома, и поблагодарил за беспокойство. Но я соврал, Эндрю.

– Соврал?

– Она той ночью домой не вернулась. Мне просто было неловко в этом признаваться, вот я и сказал ей, что все в порядке. Но именно в эту ночь Синтия и исчезла. Теперь полиция считает, что это важно.

– И как ты думаешь, где она была в ту ночь, когда позвонила Тиг?

– Может, у любовника какого-нибудь? Я-то откуда знаю! Тиг мне, конечно, не чужой человек, но я предпочитаю об увлечениях своей жены не распространяться, понимаешь?

– Ну да…

– Домой она так и не вернулась, так что я наутро пошел в «Крысу». Там на парковке так и осталась ее машина, со всем ее дерьмом внутри.

– Что ты имеешь в виду под «ее дерьмом»?

– Сумочка, телефон и далее по списку.

– Она бросила свою машину и вещи на парковке бара? Ты полагаешь, она пешком куда-то пошла?

– Откуда мне знать? Может, по пьяни с кем-то познакомилась. Я ж уже говорил: такое и раньше случалось. В общем, я отогнал ее машину к нам домой. Когда сообщил о пропаже жены, копы сразу же забрали ее как улику. Сейчас машина у них.

– Так ее конфисковали?

– Да, похоже на то.

Я посмотрел на бокал, из которого ни глотка не сделал.

– Дейл, скажи мне: ты точно со мной честен?

– Честнее некуда.

– Что ты в полиции успел рассказать?

– Все, что сказал сейчас тебе. Вот и все. Со мной, в общем-то, один Эрик и разговаривал. Кажется, он сейчас и расследует это… Что бы это ни было… Он взял у меня заявление, когда я сообщил о ее пропаже. Потом вернулся и задал несколько дополнительных вопросов. Ну, и с Тиг он говорил, насколько мне известно. Но последние пару дней он не выходит на связь. Думаю, специально – не хочет, чтобы нас видели вместе.

– И хорошо.

Дейл кивнул, и выражение его лица стало каким-то совсем несчастным.

– Может, есть что-то, о чем ты мне не рассказал? Что-то важное?

Тело Дейла снова напряглось, и он посмотрел в сторону открытого дверного проема и на коридор за ним. Он растерянно потирал запястье той руки, на которую смотрел, когда мы шли в кабинет. Не нужно было быть великим детективом, чтобы понять: он что-то от меня утаивал.

– Дейл? – повторил я.

Вздрогнув, словно я вывел его из транса, он вновь на меня посмотрел.

– Может, тебе стоит поговорить с Эриком…

«Да мне стоит домой вернуться», – раздраженно подумал я, абсолютно не желая ввязываться во всю эту хрень. Со мной, Эриком, Дейлом, остальными членами нашей компании и, в принципе, со всем этим городом и так много чего произошло. Мозг и без того лопался от груза неприятных воспоминаний. Мне не хотелось заработать еще парочку.

– И да: я тебе не угрожал, – сказал Дейл, и я поднял голову, чтобы посмотреть ему в глаза. – Я не настолько тупой, чтоб нам всем испоганить нафиг жизнь. Я никогда не стал бы никого из вас шантажировать, честно.

Я не ответил.

– Но ты должен мне помочь. Помоги, Эндрю.

Я не сказал ни слова. Просто смотрел на него.

Вернувшись вечером в дом своего детства, я обнаружил, что в одном из окон горит свет. Неужели я забыл его выключить? А может, вернулся тот самый скваттер? Кто-то из тех соседских детишек, оставлявших пустые пивные бутылки, упаковки от фастфуда и…

(римской свечи)

…разную одежду?

Вдалеке сверкнула молния, а затем раздался раскат грома. Я решил, что сидеть всю ночь в машине, нервничать и ждать, пока уйдет гипотетический незваный гость, – не самый лучший выход из положения, поэтому пошел в дом.

Внутри, казалось, ничего не изменилось. На кухне и правда горел свет – наверное, я его включил, пока мы с Гилом осматривали дом. Ужасный запах остался, а вот мухи с наступлением ночи стали вялыми. Они ползали по потолку и жужжали вокруг липких лент.

Я сел за кухонный стол и достал из кармана телефон. Было уже поздно, но я не боялся разбудить Ребекку, прекрасно зная, что из-за ребенка засыпала она с трудом. Да и я, честно говоря, тоже.

Набрав ее номер, я стал ждать. Она не подняла трубку, и я услышал лишь давно записанное сообщение автоответчика. Меня бросило в дрожь. Положив телефон на стол, я уставился на стену с мухами, на окно, за которым то и дело вспыхивали молнии. Из-за электрического поля грозы волоски на руках встали дыбом.

Вдруг представилось, что напротив за столом сидит отец, на его груди висят очки для чтения. Он пристально смотрит на меня, чувствуя, что я скрываю какой-то мрачный секрет. Протягивает руку, чтобы успокаивающе положить ее мне на плечо…

Телефон завибрировал.

– Извини, я была в ванной, – вместо приветствия сказала Ребекка.

– Я просто хотел позвонить, пока ты спать не легла. У тебя все хорошо?

– Да. Где ты сейчас?

– В Шератоне[6], в центре города.

– Тебе там нравится?

– Ну это все-таки Балтимор, – пробормотал я, и она хихикнула, – но ты же знаешь Моррисона. Денег он не жалеет.

– Так что им от тебя так срочно потребовалось?

Закрыв глаза, я потер уставшие веки. В голове панически пронеслись разные варианты лжи; наконец я смог выбрать один из них.

– Старый клиент Моррисона очень хочет, чтобы его подержали за ручку и сказали, что все будет хорошо. Ничего особенного. Но деталей я пока не знаю.

– Вот так они награждают сотрудников за отличную работу…

– Видимо, ты права. Обещаю: в будущем постараюсь быть менее продуктивным.

– Вот и чудесно! А в остальном все в порядке?

– Ну да. Просто… Мне не нравится быть так далеко от тебя, когда ребенок…

В конце коридора что-то зашевелилось. Кто-то шел в мою сторону. Я видел это совершенно четко, прекрасно различал этого человека – точнее, его темную фигуру.

– Эй, ты еще тут? – позвала Ребекка.

– Да, извини.

Я поднялся со стула и вышел из кухни. Фигура не исчезла. Она по-прежнему стояла в конце коридора, совершенно не обеспокоенная тем, что ее заметили.

– Послушай, Бек, – прохрипел я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. – Мне нужно кое-какие бумаги просмотреть, да и поспать было бы неплохо. Я устал.

– Но ты же завтра мне позвонишь?

– Конечно. – Мне вдруг показалось, что телефон раскалился.

Там точно стоял человек – мне не почудилось. Это не была ни игра света и тени, ни результат усталости в сочетании с беспокойством, как тогда, в Нью-Йорке, со шкафом.

– Я тебя люб… – сбросив звонок, я уставился на незнакомца. – Кто здесь? Я прекрасно тебя вижу.

К моему ужасу, человек пошел прямо на меня.

– Стой! Не двигайся, – крикнул я.

Он остановился. Во всяком случае, на минуту. Я слышал тихий хрип его дыхания, напоминавший жужжание мух.

А потом он внезапно заговорил:

– Вау! – В голосе звучал восторг. Меня это совсем не успокоило, скорее наоборот. – Вау, – повторил он, – это правда ты, Эндрю? Я точно не сплю?

На секунду показалось, что я ослышался.

– Теперь до меня наконец-то дошло! – Он снова шагнул ко мне, хромая, и с неким облегчением остановился там, где на него попадал свет с кухни.

– Раз… Два… Три… Четыре… – Затем он указал на меня и произнес: – Пять.

Я увидел его испачканную и порванную одежду, красные борозды вдоль скрюченных рук, черные от копоти ладони. Пастозное, исхудавшее лицо. Затравленный взгляд… Глаза незнакомца напоминали затухшие фитильки. Кудрявые светлые волосы свисали до плеч, как у серфингиста, который пару недель не мыл голову и не причесывался.

– Да кто ты, черт возьми, такой? – закричал я дрожащим голосом.

– Эндрю! – Незнакомец сложил руки в некоем подобии религиозного жеста. – Это же я, чувак! Мич.

Мы с Мэттью Мичемом познакомились в пятилетнем возрасте. Я гулял по пляжу и раздвигал камыши палкой в поисках всяких интересных штук, выброшенных на берег штормом, – и в какой-то момент увидел худощавого мальчишку, сидевшего на корточках на песке. Его платиновые волосы блестели на солнце, загорелые плечи были усеяны веснушками.

Он, сгорбившись, рассматривал что-то под ногами. Подойдя ближе, я увидел возле него птицу, запутавшуюся в рыболовной леске. Бедняга хлопала крыльями и пронзительно кричала. Я видел чаек, у которых крылья, лапы или даже клюв попадали в подобную ловушку. Но эта птичка была меньше чайки, и я прекрасно понимал, что она уже не выберется из этой нейлоновой паутины. Не сказав друг другу ни слова, мы опустились на колени, и я нежно схватил птицу. Она трепетала в руках, пытаясь вырваться. Когда она наконец затихла, я почувствовал, как ее крошечное сердечко бьется о кончики моих пальцев. Сосредоточенно высунув язык, Мэттью медленно, с осторожностью хирурга, освободил ее от лески. Я разжал руки, и птичка вспорхнула в голубое чистое небо. Мы смотрели на нее до тех пор, пока она не скрылась из глаз.

Мэттью Мичем – или Мич, как мы потом стали его называть, – теперь стал совсем другим человеком. В налитых кровью глазах не осталось и следа от того ребенка, которого я встретил на пляже много лет назад. Он и сам это понимал, глядя на меня немного виновато, будто пытался извиниться за то, во что превратил жизнь того мальчишки, который тогда на пляже спас птицу.

– Мич, – только и сказал я, покачав головой в недоумении.

В холодильнике лежала упаковка жареной курицы и шесть банок пива «Национальная Богемия». Мэттью Мичем достал и то и другое и поставил на кухонный стол. В один глоток осушив банку, он выудил из упаковки сероватую куриную ножку и протянул мне. Я отказался от столь щедрого предложения и взял пиво, ощущая в руке прохладу алюминиевой банки.

– Значит, ты и есть мой скваттер. – Я сел напротив него.

– Надеюсь, ты не очень злишься. – Мич впился зубами в ножку, и несколько слизистых кусочков мяса прилипли к его губе. Я старался не думать о том, сколько времени эта курица пролежала в холодильнике. – Здесь так давно уже никто не жил. И, если так подумать, я же ничего здесь не порчу. Даже на кровати не сплю. Просто стелю в гостиной спальный мешок… Но вчера его, судя по всему, выкинули. Все мои вещи выкинули.

– Как минимум твой спальник и рюкзак в одном из мусорных баков на заднем дворе. – Я обратил на них внимание, когда выбрасывал пустую римскую свечу.

– Мне просто жить негде, понимаешь? – Он облизал губы, словно не услышал моего замечания.

– А что случилось с твоим домом?

– Банк забрал его вскоре после смерти бабушки.

– Соболезную.

Он пожал плечами.

– Да, думаю, это и к лучшему. Не, я не про дом – вот его потерять было жалко. А бабушка… Она сводила меня с ума. Да и ей со мной, полагаю, тяжко было уживаться. Если честно, со временем мы превратились в персонажей гребаного «Мотеля Бейтса»[7].

– Мотель же до сих пор твой? Почему тогда не поселишься в одном из номеров?

Мич окинул меня ничего не выражавшим взглядом. Его бабушка владела мотелем на Рокфиш-роуд – пять комнат внутри маленького бетонного дома, одноэтажного с одной стороны, двухэтажного с другой. Перед входом красовалась полоса полуразрушенного асфальта, по обе стороны которой росли густые деревья.

Все свободное время Мич работал там, помогая своей бабушке – огромной деспотичной женщине, курившей сигариллы и носившей на шее такой тяжелый крест, что он мог бы служить якорем какого-нибудь океанского лайнера.

– Мотель уже давно закрыли. Признали непригодным для жизни. Стоило сровнять его с землей еще лет десять назад… – Он смущенно заерзал на месте. – Сначала я и правда поселился в одной из комнат, но в последнее время такая странная хрень начала твориться, что не мог там больше оставаться.

– О чем ты?

Он провел ладонью по лбу, и я увидел на его руках припухшие красные полосы.

– Я не… В смысле, я не уверен… Я был, нафиг, не в себе, когда все это началось.

– Ты что, попал в какую-то аварию? – Я кивнул на его запястья.

– Какую аварию?

– Руки. Твои руки.

Он опустил взгляд, словно впервые увидел свои шрамы. Выглядел он так, словно ему стало очень неловко.

– Честно говоря, мне до сих пор стыдно про это вспоминать. В прошлом я так много бухал, закидывался колесами и так далее, что в какой-то момент вообще слетел с катушек. И ребята решили устроить мне… Как там это называется… Интервенцию.

– Ребята?

– Ну, наша старая компашка. Дейл, Эрик и Тиг… – Он посмотрел на меня так подозрительно, словно думал, что я задал вопрос с целью проверить его на вменяемость. – В общем, они сказали, что волнуются за меня. Мол, боятся, что я умру от передоза, и хотят, чтобы я завязал. Ну, все такое, что обычно говорят в таких ситуациях. В общем, получилась крайне эмоциональная сцена, и мне не хотелось их подводить. Дейл даже оплатил мое лечение в рехабе Балтимора. Туда я и отправился.

– Как великодушно с его стороны.

– Да он всегда таким был. Заботится обо мне… Да что там говорить, они все обо мне заботятся. Эрик спасал мою задницу больше раз, чем я смог бы сосчитать. А Тиг позволяет работать в «Крысе» – посуду мыть и выносить мусор – всякий раз, когда мне нужно подзаработать. Я тоже пытаюсь что-то для них делать. Пытался Тиг помочь, чтоб она уехала из этого чертового города, но… Не знаю. Иногда я вообще не обдумываю свои действия, в итоге пытаюсь импровизировать – и только все порчу.

Странно было слышать, что мои друзья детства так и не перестали тесно общаться, в то время как я сбежал и старался о них не вспоминать.

– Так вот, когда я пару дней провел в этой лечебнице, я стал сходить с ума. И решил, что мне надо бежать куда подальше. У меня началась настоящая паранойя. Ощущал себя как в западне… Вот и устроил там пожар. – Он поднял руки, чтобы я мог как следует рассмотреть участки блестящей, пересаженной кожи. – Оглядываясь назад, признаю: план был откровенно дерьмовым.

– А ты не мог просто… уйти оттуда?

Он сжал губы.

– Говорю же, Энди: я тогда потерял всякую связь с реальностью.

– А сейчас? Сейчас ты ясно соображаешь, Мич?

Он уставился в какую-то точку рядом с моим лицом. Казалось, его глаза расширились вдвое.

– Я стараюсь как могу, понимаешь? Мне не особо везет по жизни. Особенно в последнее время… – Он потряс головой, будто отмахиваясь от тяжелых мыслей. – Клянусь тебе: я со всем завязал. А пью, просто чтобы заглушить этот звук, понимаешь?

– Да.

Свой первый год на Манхэттене я провел, работая общественным адвокатом. Большую часть моих клиентов составляли наркоманы, мелкие преступники и безнадежные бомжи. Они мало чем отличались от моего друга детства – люди-то все, по большей части, хорошие, но им раз за разом не везло, и они совсем потерялись в этом огромном мире.

– Как ты думаешь, зачем тебя сюда вернули? – поинтересовался он, и я сразу отметил странную формулировку вопроса.

– Я вернулся, чтобы помочь Дейлу с кое-какими делами.

– Насчет его жены, да? – Вопрос был риторический. – Все думают, что она сбежала, но это не так.

– Да? Ты что-то знаешь про ее исчезновение?

Мэттью Мичем, возможно, и провел большую часть своей жизни в наркоманском угаре, но сейчас он выглядел совершенно трезвым.

– Ты наверняка решишь, что я спятил. Черт, да я сам порой сомневаюсь в собственном рассудке…

– Ну давай проверим.

– Это Роберт. Он вернулся…

У меня в животе все сжалось. И я не про мышцы, нет, – ощущение было такое, будто змея уютно свернулась клубочком внутри меня.

– Нет. – Я резко оттолкнулся от стола, и ножки стула заскрежетали по полу. – Я не хочу говорить об этом.

– Да тут неважно, чего ты хочешь, Эндрю. Пришла пора отвечать за наши грехи, мужик. Я всегда знал, что добром это все не кончится. Знал, что в конце концов нам придется за это расплачиваться.

– Мич, я не собираюсь…

Я поднял взгляд и увидел, что мокрые, красные глаза Мича смотрят прямо на меня.

– Хочу рассказать тебе одну историю, – сказал он.

И начал рассказывать.

* * *

Он не мог точно сказать, когда именно все это началось. Похоже, начало было положено той ночью, так и не оставившей нас всех в покое. Что-то стало мелькать на периферии его зрения, будто Мича преследовала какая-то разумная тень. В течение нескольких недель – даже месяцев – с того ужасного происшествия он просыпался с криком, застрявшим в горле, чувствуя, как правый глаз горит, а легкие наполняются морской водой.

Мич, тогда еще подросток, стал до ужаса бояться птиц и начал собирать лягушек в стеклянные банки. Он искренне верил, что лягушки не настоящие, и поэтому никогда не кормил их, так что вскоре полки в его спальне были заставлены банками, полными мертвых лягушек.

Его беспокойство, граничащее с безумием, зародилось той ночью на Риббон-роуд после того, что мы сделали с Робертом Грейвсом. Со временем он научился притуплять чувства с помощью наркотиков и алкоголя. Это пристрастие разрушило жизнь Мича, зато отлично отгоняло всех призраков…

…до недавнего времени. Он начал просыпаться посреди ночи, чувствуя, что задыхается. Скатывался с кровати, падал на пол комнаты в мотеле, где жил с тех пор, как потерял свой дом, и кашлял, пока не начинал блевать на ковер. Однажды ночью из его рта выпал шлейф пыльных черных перьев. Они собрались в кучу на полу, поблескивая от слюны.

Ему стало казаться, что по рукам и затылку ползают невидимые насекомые; что в любую секунду из его плоти могут вырваться бледные белые личинки. Ему чудился запах сгоревших фейерверков, от которого Мич впадал в своего рода транс и представлял себя разводящим костры на местной свалке или гуляющим по пляжу Кингспорта среди сухих камышей.

Было ли это последствием длительного употребления наркотиков или чем-то более зловещим? Мич не знал ответа. Но однажды тень, мелькавшая на периферии его зрения, наконец подкралась к нему и положила свои холодные, гниющие руки ему на плечи. Мертвый мальчик по имени Роберт Грейвс начал посещать Мича в его снах. (Во снах ли? Он не мог сказать точно.)

Роберт тянулся к нему, шепча какое-то указание, но Мич никак не мог понять, чего тот хочет.

Сколько это длилось? Дни? Недели? Черт его знает… Воспоминания несколько притупились от выпивки и наркотиков, с помощью которых он пытался вернуть мертвого мальчика обратно в могилу.

Однажды ночью Мич проснулся в темноте своего номера в мотеле и обнаружил, что Роберт стоит у изножья кровати. Это никак не могло быть сном. Он чувствовал запах серы, исходивший от мертвого пацана, слышал, как вода капает с его одежды и глухо стучит по ковровому покрытию: плюх-плюх.

Мич сразу понял: тот пришел через дыру в стене мотеля, проявился в ней. Было видно, как пульсирующий белый свет проходит сквозь Роберта, слышно, как волны разбиваются о черные скалы Грейси-Пойнт.

На мгновение Мич совсем забыл, где находится, и поверил, что лежит у подножья Грейси-Пойнт, а свет, пробивающийся сквозь отверстие в стене, действительно исходит от маяка.

– Привет, Мэттью, – Роберт обошел кровать Мича, и его мокрые кроссовки захлюпали по полу. Мертвец перегнулся через край кровати и наклонился над Мичем; тот почувствовал, как капли воды упали ему на лицо. Одна попала между раздвинутых губ, и рот наполнился солоноватой водой залива.

– Тебе пора вставать, Мэттью. Пора немного поработать.Пора копать…

Мич сбежал из мотеля и следующие несколько ночей провел в заброшенном эллинге на пляже Кингспорта. Но ему все равно постоянно мерещился Роберт, стоящий посреди ночи на воде. Пустая глазница мертвого подростка пылала белым светом, пронизывавшим темноту.

В конце концов Мич пробрался в мой старый дом, который, как он знал, стоял пустым уже много лет. Но когда Роберт стал являться ему прямо здесь, в этом доме, оставляя мокрые следы на деревянном полу, Мич понял, что сопротивляться бесполезно.

Вчера вечером, примерно в то время, когда мне позвонил Дейл Уоллс, Мэттью Мичем проснулся в этом доме и отправился в поход, подчиняясь указаниям мертвого мальчика. Он рассказал, как выкопал из земли какой-то странный кабель – то, что он назвал пуповиной, или спасательным тросом, – и пошел по нему прямо к Риббон-роуд до самого края Грейси-Пойнт, где тут же кувыркнулся через край, но чудом выжил.

– Я упал со скалы по собственной глупости. В смысле, он не пытался меня убить. Роберт, я имею в виду. Я ему нужен. Чтобы идти по этому… этому спасательному тросу, или что бы это ни было.

Мич сделал паузу, изучая мою реакцию. Я мог только представить, какой ужас отобразился у меня на лице, пока я слушал его историю.

– Я знаю, как это звучит… – Он будто оправдывался. – Когда я впервые увидел его, ощутил его существование, почуял запах, думал, что с ума схожу. Я даже хотел поговорить об этом с психотерапевтом, но потом…

– Нет, – резко сказал я. – Тебе нельзя ни с кем это обсуждать. Не смей.

– Да знаю я, Эндрю! Я ж не идиот, – сказал Мич на удивление спокойно. – Но неважно, веришь ты мне или нет, тебе уже не сбежать. Нам тоже. Он уже проложил себе путь. Зацепился за Тиг. Да и за Дейла с Эриком тоже, без сомнения, хотя они в этом и не признаются, по крайней мере мне. Да он и к тебе небось присосался, а, Эндрю? Ты уже его видел? Замечал какие-то странности в своей повседневной жизни? Чувствовал, как легкие наполняются водой, а ты дышишь одним дымом? Что кто-то… или что-то наблюдает за тобой, пока ты не видишь?

Я не знал, что ответить, и вдруг подумал о Ребекке и о нашем ребенке, о последних нескольких месяцах беременности, когда мне почудилось, что в нашу семью проникло что-то злое. Все это было лишь проявлением моих опасений по поводу того, что я стану отцом, в сочетании со старым чувством вины. Я твердо это знал. И все же, сидя сейчас напротив Мича, слушая его наркоманский бред про проклятие, наложенное на нас за грехи молодости, я не мог избавиться от чувства тревоги.

– Он даже показал мне кое-что, – сказал Мич. – Жену Дейла.

– Ты знаешь, что с ней случилось?

– Только то, что Роберт позволил увидеть. Скорее всего, отражение прошлого. Что-то… уже случившееся.

– Что, Мич?

– Я видел, как она стояла ночью под полной луной, прямо перед домом старой ведьмы. Вокруг нее летало что-то похожее на пепел…

Он нахмурился, и взгляд его стал отрешенным, как будто эта деталь все еще смущала его.

– Думаю, ее туда затянуло. Как будто она ходила во сне или, может быть, только наполовину проснувшись. И я увидел, как что-то темное вошло в нее. Она просто… вдыхала это, как дым…

– Это тебе тоже приснилось?

– Это был не сон! – Мич так резко стукнул кулаком по столу, что я даже вздрогнул. – Ничего из этого не было сном. Теперь я точно знаю.

Он положил руки на стол ладонями вверх, и я увидел свежие порезы от локтя до запястья, пересекавшиеся, как решетка.

– Эти порезы не смогли бы появиться во сне, Эндрю. Я порезал себе руки, вытаскивая эту чертову штуку из земли прошлой ночью! Может, спасательного троса больше и нет, но эти порезы настоящие. А хромаю я потому, что упал со скалы и вывихнул лодыжку. Сегодня утром я проснулся на пляже. Мне просто не могло все это привидеться, Эндрю.

– Так, значит, тебе пришло видение? Ты можешь предположить, что оно значит?

Он задумался, уставившись в темный угол комнаты.

– Я даже не знаю, можно ли это назвать видением… Это было скорее похоже на передачу по телевизору. Только транслируемую на поверхность воды. Я же не просто так назвал это отражением.

– Воды? Ты тогда был на пляже?

Мич нахмурился и откинулся назад, вытирая липкие руки о джинсы. Затем он поднялся, и ножки стула вновь заскрежетали по полу. Мухи, ползавшие вокруг люстры над нашими головами, разом исчезли, скрывшись где-то в глубине дома.

– Тебе это не понравится, – сказал Мич и вышел из кухни. Я последовал за ним в темный коридор, ведущий в дальнюю часть дома. По пути провел рукой по стене в поисках выключателя и нашел его, но это оказалось бесполезно: Гил, может, и убедился, что в дом провели электричество, но лампочки заменить забыл.

Запах гнили становился все сильнее, от него аж слезы выступали на глазах. Я ощущал его почти физически.

Тут я увидел комод у стены – и удивился. Он всегда стоял в кабинете отца, но теперь почему-то оказался в коридоре. В полумраке я чуть на него не налетел.

– Помоги-ка… – Мич стал толкать комод плечом. – Сюда я сумел его дотащить, но с больной лодыжкой оттащить назад уже не смогу.

– Что он вообще тут делает?

– Я думал, это его задержит… Ага, щас…

Мне не понравился тон, которым он это сказал. Вместе мы оттащили комод на пару метров в сторону. За ним оказался узкий проем, ведущий в подвал – точнее, самый настоящий погреб: маленькую комнатку, до дрожи пугавшую меня в детстве, с черными каменными стенами и грязным полом, пачкавшим подошвы ботинок. Я совсем забыл, что в доме было это помещение.

Дверь в погреб была довольно узкой. Ее деревянная рама уже давно облупилась и нуждалась в покраске.

Дверная ручка отличалась от всех латунных ручек в этом доме – ромбовидная, из граненого стекла, холодного на ощупь в любое время года.

– Что там, Мич?

– Заходи… – Он указал на дверь. – Как спустишься, сам все поймешь.

Я схватился за холодное стекло и резко повернул ручку. Петли, которые уже много лет не смазывались, заскрипели, дверь открылась, и…

…и я тут же почувствовал ужасающий запах.

«Куриные шеи» – вот с чем сравнил эту вонь Гил Уоллес. Я не мог ни подтвердить, ни опровергнуть эту догадку, но в подвале явно лежало что-то давно мертвое.

Ужасная, омерзительная мысль пришла мне в голову. Я взглянул на безумные глаза Мича, на язвы в углу его рта. На шрамы на руках, которые он постоянно чесал. На грязь под его ногтями и в костяшках пальцев… Он дрожал от напряжения.

В детстве он спас жизнь крошечной птичке, а вот подростком стал их дичайше бояться и начал хранить в банках дохлых лягушек…

– Что ты натворил, Мич?

– Не бойся, Энди. Спускайся и посмотри.

– Мич…

Он отошел так далеко, что я не видел его за занавесом темноты. Я повернул голову, вновь уставившись в черный проем, за которым была лестница, ведущая в подвал. Я вспотел, во рту пересохло. Все мое естество кричало, что мне ни в коем случае нельзя туда спускаться. Но я ничего не мог с собой поделать, поэтому поставил сначала одну ногу, потом другую на деревянные ступеньки и медленно зашагал вниз, в эту жуткую яму.

В какой-то момент я замер: показалось, что раздался какой-то механический писк, но, когда я прислушался, он уже замолк. Я ощупал стену в поисках выключателя – и тут же вспомнил, что его там нет: чтобы включить одинокую лампочку, освещавшую подвал, нужно было потянуть за тонкую цепочку.

Я сделал еще шаг – и тут же закрыл лицо рукой, не в силах выносить эту жутчайшую вонь. Еще шаг – и нога коснулась тепловатой жидкости. Тут же вернувшись на предыдущую ступеньку, я достал телефон, включил фонарик и направил луч света вниз.

Подвал был залит водой – черной, густой, напоминавшей чернила кальмара. Она лениво плескалась на лестницу и на каменные стены. На поверхности плавали мерзотные коричневые пятна. Видимо, именно от этой стоячей воды и исходил этот зловонный запах.

Позади меня заскрипела лестница. Я обернулся, увидев, как Мич отстраняется от света моего телефона.

– Что, черт возьми, тут произошло, Мич?

На мой вопрос он ответил вопросом:

– Ты никогда не думал, что, возможно, мы все умерли той ночью? Не только Роберт, но вся наша пятерка? Что мы – призраки, просто существующие в этом мире, не зная иного выхода? А может, я умер прошлой ночью, упав с той скалы, а ты стоишь и общаешься с покойником.

На поверхность всплыл тонкий пучок черных водорослей. Они лениво покачивались на воде, словно живые. Я застыл, наблюдая за ними.

– Мне от него не сбежать, – произнес Мич. – Я уже давно с этим смирился. Он от меня чего-то требует, и я не могу этому сопротивляться. Да и не хочу. Я устал. Все равно это бессмысленно…

– Что ты натворил, Мич?

Наступило долгое молчание, и только раскаты грома прерывали повисшую между нами тишину.

– Мне кажется, он хочет, чтобы я что-то нашел. Не знаю, что именно. Но ему очень нужно, чтобы я эту штуку отыскал.

Я молча наблюдал за змееподобным пучком водорослей, колышущемся на поверхности воды.

– Давай забудем о существовании этого подвала. – Я протиснулся мимо Мича и зашагал вверх по лестнице.

* * *

Я предложил Мичу занять спальню отца, и он даже обнял меня от радости. Еще я разрешил ему принять душ, и он провел там целый час, расходуя горячую воду. Когда он закончил, то, не сказав ни слова, побрел по коридору, окутанный облаком пара, оставляя мокрые отпечатки на полу. Как будто вообще забыл о моем существовании.

Я стоял в коридоре не двигаясь и чувствовал отвратительный запах из подвала.

Нахлынули воспоминания о том, каким был Мич в детстве, о том дне, когда мы встретились на пляже и стояли на коленях перед несчастной птицей.

Тогда он говорил слегка шепелявя, просовывая язык через передние зубы при произнесении звука «с». Хранил пакет с опилками от карандашей – говорил, что ему очень нравится их запах. Через несколько лет опилки сменились травкой, которую он продавал на парковке школы.

«Господи, Мич…»

На минуту у меня перехватило горло от воспоминаний.

* * *

В ту ночь над Кингспортом разразилась страшная гроза. Я ворочался в постели, ощущая, как меня охватывает холодный ужас. Я с трудом смог заснуть, постоянно просыпаясь в абсолютной уверенности, что кто-то зашел в спальню, навис надо мной – и вода с его лба капает мне на лицо. Слышал шаги в коридоре, недоумевая, зачем Мич бродит там поздно ночью. Потому что ну кто еще…

(фантом)

…это мог быть?

Кто-то тихонько прошел в мою комнату и двигался вокруг моей кровати, проникая в мой полусон.

Становилось все тяжелее дышать – легкие наполнялись морской водой, я захлебывался ею. А потом почувствовал четкий запах серы от взорвавшихся фейерверков. Задержав дыхание, я резко взглянул на приоткрытую дверь. Слушая, как вода булькает в легких, я, как напуганный маленький мальчик, ждал, что дверь вот-вот распахнется – и в комнату проникнет светящаяся белая сфера-глаз, и дым заструится из пустой глазницы: шшш… шшш… И в этот момент…

Я проснулся от раскатов грома, сотрясавших весь дом. Гроза так разбушевалась, что я четко слышал порывы усиливающегося ветра. Я встал с кровати, вышел в коридор и увидел, что парадная дверь открыта. На улице сверкала молния, а капли дождя вовсю летели в дом. Я закрыл дверь и пошел дальше, чтобы проверить, на месте ли Мич. Тогда я и заметил свежие мокрые следы, ведущие дальше по коридору.

Дверь в спальню отца была открыта. Я заглянул внутрь и включил свет. Мич пропал. Признаться, пока я стоял в этой комнате, в моей голове даже промелькнула мысль: «А был ли тут Мич вообще?»

Ты никогда не думал, что, возможно, мы все умерли той ночью? Не только Роберт, но и вся наша пятерка? Что мы – призраки, просто существующие в этом мире, не зная иного выхода? А может, я умер прошлой ночью, упав с той скалы, а ты стоишь и общаешься с покойником.

Неужели я действительно весь вечер общался с призраком?

«Хватит, – приказал голос в моей голове. Голос Ребекки. – Прекрати».

Я направился назад в свою спальню, но по дороге заметил в мокрых следах нечто необычное. Они шли не от открытой двери, за которой лил дождь. И не из ванной. Наоборот. Казалось, будто что-то выбралось из воды в подвале – и вышло наружу из моего дома.

II

В 2003 году, примерно на второй неделе знойного июля, мужчина по имени Бримли отправился в Кингспорт, чтобы купить сыну пикап. Сын этот – тихий, безынициативный парнишка, не интересовавшийся ни спортом, ни противоположным полом, ни чем-то еще, чем мог бы увлекаться молодой человек его возраста, – пару месяцев назад получил водительские права, вот Бримли и подумал, что с собственной машиной парню будет проще впечатлить девчонку. Или хотя бы завести друзей.

Предложенный Бримли автомобиль оказался старым пикапом с огромной трещиной в лобовом стекле. Не особо симпатичная машинка (как и ее будущий владелец, честно говоря).

– А что с ней случилось? – спросил Бримли, указывая на лобовое стекло.

Продававший машину подросток – ровесник сына – пожал плечами.

– Камень попал.

– Ремонт обойдется в копеечку, – начал торговаться Бримли, который много лет занимался продажами.

– Мне просто нужно от него избавиться.

– Готов снизить цену вдвое?

Бримли задал бы этот вопрос в любом случае, вне зависимости от состояния пикапа. Но с этой машиной такое предложение звучало вполне логично.

Он огляделся по сторонам в поисках родителей подростка или хоть каких-либо взрослых поблизости. Но, кроме полицейской машины, припаркованной на улице, они были одни.

Пацан легко согласился снизить цену, и в итоге Бримли заплатил ему всего две сотни. Домой он вернулся, думая, что совершил чертовски выгодную сделку.

Примерно в то время, когда я смотрел на мокрые следы в прихожей отцовского дома, моя подруга детства, Антигона Майронн, уже засыпая в собственной спальне, внезапно услышала шаги. Судя по звуку, кто-то уверенно прошел в комнату и остановился возле ее кровати. Тиг не стала ни поворачиваться, ни даже открывать глаза. Лишь пробормотала, чтобы дочка ложилась рядом с ней.

За последние недели она так к этому привыкла, что ей даже не пришлось полностью просыпаться; в своем прекрасном сне Тиг шла по залитому солнцем полю, хоть в реальности за окном раздавались раскаты грома.

Уже месяц, а то и дольше Бонни мучилась от кошмаров. Ложась спать, Тиг уже знала, что девочка в какой-то момент ляжет рядом с ней. Но в ту ночь все пошло иначе. Она не чувствовала, как дочка забирается в постель, как под ней легонько подрагивает матрас, как холодные ноги Бонни слегка касаются ее лодыжек.

Тиг все же повернулась и открыла глаза. В комнате никого не было.

– Бонни? – Тиг села. На смену прекрасному сну про поле и цветы пришли темнота и тихий стук дождя по стеклу. Она оглядела спальню.

За окном сверкнула молния, оставляя полоски бело-синего света на полу возле кровати. Но больше ничего не было видно.

Тут Тиг услышала тихое звяканье велосипедного звонка из комнаты дочери. Она облегченно выдохнула, удивившись, почему вообще решила, что девочка пришла к ней в комнату. Неужели в полусне она приняла раскаты грома за шаги?

Взяв с ночного столика свой собственный велосипедный звонок, Тиг ответила таким же «дзинь-дзинь» – система коммуникации, давно выстроенная между ними. И прислушалась, ожидая, позвонит ли дочь еще раз: согласно придуманным ими сигналам, это значило «беги скорее сюда, мне страшно». А иногда Бонни, вовсе не звоня в звонок второй раз, сама бежала к маме.

Но этой ночью тишину прерывали лишь раскаты грома. Тиг расслабилась.

Использовать велосипедные звонки ей предложила подруга, разбиравшаяся в детской психологии – не на профессиональном уровне, скорее как автор нескольких статей на тему, собравший и изучивший достаточно материалов, чтобы давать советы.

Теперь Бонни могла спать в своей комнате, зная при этом, что мама сразу же придет на помощь, если понадобится. Она звонила в звонок – и мама отвечала. Так они общались на расстоянии.

Тиг не знала, с чего у ее дочки вообще появились эти кошмары. Она пока не водила Бонни к врачу, но уже начала об этом задумываться.

Снова ложась, Тиг взглянула на часы – было уже полвторого. Увидев это, она еще четче осознала, насколько устала, поэтому упала на подушки, слушая, как под ней скрипит матрас. Она почувствовала, как волоски на руках встают дыбом, будто бы в страхе перед новой вспышкой молнии.

Тиг закрыла глаза, пытаясь вновь погрузиться в сон. Обычно шум грозы ее успокаивал, заставлял забыть о тревогах. Но теперь мозг отчаянно отказывался отключаться. Несмотря на усталость, спать ей совершенно не хотелось. Хоть за окном звучали раскаты грома, в доме стояла поразительная тишина.

Что-то было явно не так.

И вдруг – «дзинь-дзинь!». Прямо из комнаты Бонни. В этот раз в звонке чувствовалась паника: «Приходи! Срочно!»

Тиг вскочила и вышла в темный коридор. Несмотря на работающий кондиционер, в доме было слишком жарко. Она вся вспотела.

Качающийся под сильнейшим ветром кустарник на переднем дворе скребся об алюминиевую обшивку дома: «скреб… скреб… скреб… скреб…» Будто закодированное послание.

Через приоткрытую дверь она заглянула в комнату дочери. Кровать Бонни стояла у стены. Крохотная фигурка девочки, несмотря на летнюю жару, скрывалась за несколькими одеялами и множеством плюшевых игрушек. Хоть в старой школьной песенке и говорилось, что девочки сделаны «из загадок и мармеладок», Бонни с тех пор, как ей исполнилось шесть, все больше и больше заставляла маму в этом сомневаться.

На полу валялись детальки Лего, а ящики комода были выдвинуты, будто дочь расставила Тиг ловушки, чтобы та обязательно споткнулась в темноте. А вдобавок еще и аквариум на столе – она даже вспомнить не могла, когда его в последний раз чистили. Этот запах обеспокоил ее сильнее, чем обычно.

– Что случилось, детка? Снова кошмары?

За окном спальни сверкнула молния, осветив крошечные стеклянные глазки дюжины плюшевых животных, расположившихся на полке над кроватью Бонни. Они походили на летучих мышей, проснувшихся в глубине пещеры.

– Бон? – Тиг шагнула к постели девочки.

В младенчестве Бонни страдала изжогой и упрямо отказывалась сосать грудь. Тиг пришлось попотеть, чтобы управиться с этим ребенком, который, казалось, вообще не спал и вечно был всем недоволен. Реджи, тварина, даже и не думал ей помогать. Как только узнал, что его девушка беременна, – сбежал, теряя тапки. Правда, два года назад в Реджи проснулась совесть и он стал интересоваться жизнью дочери, к радости Бонни и ужасу Тиг.

Тиг привыкла укладывать дочь рядом – это позволяло ей хоть немного вздремнуть, улучив момент, когда Бонни засыпала.

С тех пор девочка ожидала, что они с мамой всегда будут спать вместе. По крайней мере, когда ее мучают кошмары.

С большим трудом удалось уговорить Бонни переселиться в детскую – Тиг даже предложила ей самостоятельно выбрать цвет стен (выбор дочери пал на тошнотворный зеленый цвет, напоминающий о лягушонке Кермите, но что поделать) и расставить мебель по своему вкусу. Иными словами, сделать комнату как можно более уютной (в ее понимании).

И все равно по утрам Тиг обнаруживала, что дочь лежит рядом с ней, засунув большой палец в рот. Она надеялась, что со временем Бонни это перерастет.

А теперь вот эти постоянные кошмары… Они пугали Тиг, заставляя еще больше волноваться о дочери.

Еще одна молния отразилась в глазах десятков уродливых кукол, всегда нервировавших Тиг.

Включив свет, она обнаружила, что девочки в кровати нет. Бледно-розовое одеяло было натянуто на несколько плюшевых игрушек.

Велосипедный звонок лежал на тумбочке. Тиг начала паниковать.

– Бонни? – повторила она, на этот раз более сурово. Дом содрогнулся от удара грома. За окном бушевала буря.

Тиг двинулась по коридору, чувствуя: что-то изменилось. Будто какой-то важный элемент слегка сдвинули с места.

Она заглянула в ванную, включила свет, но и там было пусто. Чуть дальше на полу коридора растекалась лужа, от которой до самой кухни тянулась дорожка огромных черных листьев.

Тиг пошла по ним. Они были холодными и мокрыми, хоть и лежали на теплом полу. Приближаясь к кухне, женщина все отчетливее слышала шум бури, а зайдя туда обнаружила, что кто-то открыл боковую дверь, и теперь дождь льется прямо на линолеум. Раздался громкий раскат грома, а затем приглушенный треск – это открытая дверь ударилась о стену от порыва ветра. Весь пол был залит водой и покрыт склизкими листьями.

Подойдя к дверному проему, Тиг выглянула во двор.

Дом стоял на пяти акрах земли, задний двор примыкал прямо к заливу. Сначала Тиг смогла разглядеть лишь колыхание высокой травы. Но, опустив голову, она заметила маленькие отпечатки ног, начинавшиеся сразу за бетонными ступеньками.

– Бонни! – закричала женщина в ночную тьму. – Где ты, Бонни?

Тиг помчалась вниз по ступенькам; ее босые ноги хлюпали по лужам густой коричневой грязи, мокрые стебли высокой травы хлестали по голым бедрам. Она замерла, увидев яркую вспышку молнии. Ей внезапно показалось, что этот свет исходил из фонаря в руках самого дьявола, что он был призван осветить все уродство, всю тьму, все скрытое от человеческого глаза.

– Бонни!

Грянул гром. Еще одна молния рассекла ночной небосвод. Тиг наконец смогла разглядеть тоненькую фигурку, стоящую по грудь в воде, уставившись в пустоту, – беззащитный маленький ребенок в центре Армагеддона.

Тиг бросилась к дочери по холодной воде. Ее ступни засасывало в серый ил, и она с трудом сохраняла равновесие, пока в какой-то момент ее не сбила с ног волна прибоя. Женщина поднялась, откашливаясь от морской воды, и, дрожа всем телом, устремилась вперед, сокращая расстояние между собой и дочкой.

– Бонни! Господи, что ты тут делаешь, милая?

Она крепко прижала девочку к себе, гадая, что же с ней случилось. Она ходила во сне? Она ведь могла утонуть…

Сначала Бонни не отвечала и вообще никак не реагировала. А потом, будто выйдя из транса, медленно подняла руки и обхватила мамину шею.

Тиг взяла ее на руки, чувствуя, как ил засасывает ноги, будто голодное животное. Она уже собиралась вернуться в дом – но тут увидела, что неподалеку на поверхности воды кто-то стоит.

Нет-нет, это ей почудилось! Это был обман зрения. Она устала, переволновалась, да еще и эта погода…

Но, как бы женщина ни пыталась стряхнуть морок, тощий сутулый мальчишка не исчезал. Тиг прекрасно знала, кто он, хотя и не могла разглядеть никаких деталей в этом черном пятне на фоне бушующего залива, – даже когда все осветила очередная молния, подросток так и остался неопределенным темным пятном. За исключением яркой вспышки в его правом глазу.

«Это Роберт», – подумала Тиг, чувствуя, как страх сковывает тело. Она крепче прижала дочку к себе. Мальчик продолжал смотреть на нее, не пытаясь приблизиться, стоя, вопреки всякой логике, на поверхности воды. Этого просто не могло быть, но тем не менее он там стоял, уставившись на нее единственным глазом, в котором горело белое пламя…

Развернувшись, Тиг поспешила на берег, неся Бонни на руках. Добравшись до дома, она усадила дочку за стол, а потом закрыла боковую дверь и заперла ее на засов. Она почему-то чувствовала, что этот… монстр, чем бы он ни был, уже пробирается по двору в их сторону.

– Детка, зачем ты туда пошла?

Девочка, с трудом держа глаза открытыми, кажется, совсем не понимала, что произошло. Она тоже дрожала, а на ее щеке виднелась темная полоска грязи.

– Пойдем, – сказала Тиг, снова беря Бонни на руки. Она понесла ее в ванную, там усадила девочку на край ванной и повернула кран.

– Это был сон, да, мам?

– Не знаю, милая, я сама пока не разобралась, что происходит.

«Роберт», – вновь пронеслось в голове.

Тело Тиг все еще ее не слушалось. Судя по отражению в зеркале, выглядела она просто жутко: лицо, измазанное грязью, расширенные от страха глаза. Руки не переставали дрожать.

Нет. Невозможно. Это не мог быть Роберт. Роберт Грейвс уже давно умер. Да. Роберт Грейвс умер. На воде никого не было. Никого. Только…

А потом ей вспомнилась одна деталь, кричавшая о том, что на самом деле никакая это не игра воображения, что это нечто…

(фантом?)

…уже давно обитает в их доме. Эта деталь – этот вопрос – напугала ее до смерти.

Кто все же позвонил в велосипедный звонок?

Когда нам было по тринадцать, нас с Эриком арестовали за кражу в магазинчике у пятидесятого шоссе. Мы набили карманы жвачкой, конфетами, несколькими упаковками говяжьих колбасок и даже умудрились засунуть за пояс пару бутылок газировки – причем без особой необходимости. Просто от скуки… То лето мы назвали «сезон проверки на смелость», вот и решили обчистить этот магазин.

В любой другой ситуации нас могли бы отпустить с предупреждением, что в следующий раз последствия будут намного хуже, но владелец конкретно этого магазина, как мы позже выяснили, давно устал от краж, пьяных потасовок на парковке и прочих напастей. Черт, один раз туда даже ворвался парень с пистолетом, требовавший отдать ему все деньги из кассы!

Поэтому нам с Эриком не повезло попасться под горячую руку. Против нас действительно выдвинули бы обвинение, если бы мой отец с ним не поговорил. Годы работы адвокатом не прошли даром – в конце концов владелец согласился оставить нас в покое, если мы с Эриком перекрасим ему магазин в качестве компенсации.

После этого отец провел со мной беседу за обеденным столом, когда мы мрачно накручивали спагетти на вилку.

– Зачем ты украл всю эту ерунду? Я правда не понимаю. Ни за что не поверю, что тебе настолько нужна была жвачка.

– Я не знаю.

– Это твой друг тебя подговорил?

Мне хотелось сказать, что да, во всем был виноват Эрик. Но врать я никогда не умел да и не особо хотел. Так что сказал правду: никто меня не подбивал. Просто в тот момент я не думал о последствиях своих действий.

– Чем старше ты становишься, Эндрю, тем больше твои решения будут влиять на твою жизнь. Сейчас самое время это запомнить.

– Да. Ладно. Я понимаю. Мне жаль…

Должно быть, в тот момент отец увидел слезы, навернувшиеся мне на глаза – я плакал от стыда и смущения, – потому что он положил вилку, подошел и легонько сжал мое плечо.

– Раз ты вынес из этой ситуации урок – значит, все не так уж плохо.

Следующие два месяца мы с Эриком по субботам белили придорожный магазин, пока тот не стал выглядеть как новенький.

Отец Эрика воспринял случившееся иначе. В то время он был шерифом, поэтому поступок его единственного сына, попавшегося на воровстве, уязвил Дина Келли в самое сердце.

За все детство отец ни разу не поднял на меня руку, но в семье Эрика было иначе. Через два дня после того, как нас поймали на магазинной краже и доставили в полицейский участок, мы оба явились рано утром в старой рабочей одежде, чтобы приступить к нашей работе. Лицо Эрика покрывали синяки, и каждый раз, когда он поднимал руку, чтобы провести кистью по стене, он заметно морщился от боли. Более того, в его глазах я видел что-то похожее на панику – что-то наводившее на мысль, что дома его ждут ужасы похуже, чем здесь, днем, когда он белил фасад круглосуточного магазина на автозаправочной станции у шоссе.

Осенью 2003 года, через несколько месяцев после инцидента с Робертом Грейвсом, отец Эрика посреди ночи сел в свою полицейскую машину и поехал к мосту Нэрроуз.

Он припарковал автомобиль на этом пустынном участке полуночной дороги. Затем, раздевшись до белых трусов, аккуратно сложил форму на пассажирском сиденье, а сверху положил золотой значок шерифа.

Было довольно прохладно, но, думаю, окна полицейской машины все равно запотевали от его неровного дыхания. Через некоторое время Дин Келли вышел наружу, оставив ремень с кобурой на полу у пассажирского сиденья, и побрел к краю моста с табельным оружием в руке. Бог знает, сколько времени он простоял там, глядя на бурлящие черные воды и размышляя о чем-то, прежде чем приставил пистолет к голове и нажал на курок.

На его похоронах я смотрел на Эрика, стоявшего у могилы. Тогда нам исполнилось шестнадцать, и тяжелые воспоминания о Роберте Грейвсе были еще совсем свежи. (Из-за этого мы с Эриком не виделись уже несколько месяцев, но я не мог не поддержать друга после самоубийства его отца.)

Во время панихиды Эрик не выказывал никаких эмоций. Отец позже предположил, что тот находился в состоянии шока, но я готов был поспорить, что дело не в этом… или не только в этом. Наверняка где-то глубоко внутри он испытывал невероятно противоречивые эмоции, вспоминая того тринадцатилетнего мальчика, который не мог покрасить стену придорожного магазина, не морщась от боли.

Я вспомнил это, когда заехал на покрытую гравием площадку, примыкающую к причалу, и увидел там полицейскую машину, а возле нее – мужчину в форме цвета хаки и с блестящим золотым значком.

В свое время Эрик Келли был симпатичным парнем. Он играл в футбол в школе Кингспорта, встречался с самыми красивыми девушками и обладал какой-то харизмой – она чувствовалась даже спустя столько лет. Но при этом он был застенчивым, неуверенным в себе ребенком – в основном из-за взаимоотношений с отцом – и особо ни с кем не дружил вне нашей компании. В детстве он не раз оставался у меня дома, когда сильно ссорился с отцом, и у меня сохранилось далекое воспоминание о том, как он тихо плакал по ночам в спальном мешке на полу моей комнаты, когда думал, что я сплю.

Я действительно был удивлен, когда узнал, что Эрик пошел по стопам своего отца. Мне всегда казалось, что Дин Келли – это последний человек, кого он мог бы выбрать в качестве примера для подражания.

– Эндрю Лаример? – спросил он, когда я подошел. Он держал в руках два бумажных стаканчика с кофе, и я просто встал рядом, неловко положив руки на бедра. Передав мне один из стаканчиков, Эрик быстро полуобнял меня. От него пахло лосьоном после бритья и искусственной кожей.

– Поверить не могу, что ты теперь коп.

– Честно сказать, иногда мне тоже в это не верится. – Он искренне улыбнулся. – А ты у нас, значит, крутой нью-йоркский адвокат? Я читал в интернете статью об одном из твоих дел. Ты там всех разнес.

– Не надо верить всему, что пишут в интернете.

– Замечательно выглядишь.

– Ты тоже.

– Давай пройдемся. – Он направился в сторону пирса. Я последовал за ним, стараясь не испачкать обувь белым порошком из раковин моллюсков, которыми была усыпана парковка. Он спросил, как давно я в городе, и я ответил.

– Да, я слышал, что твой отец умер. Извини, что не пришел на похороны.

Я отмахнулся от его слов.

– Так как поживаешь? Я знаю, что ты устроился в крупную юридическую фирму в Нью-Йорке, а в остальном?

– Да нечего особо рассказывать.

– У тебя есть жена? Дети?

– Неа. А ты женат?

– Да. Еще и, не поверишь, отец троих детей. Все свободное от работы время провожу на бейсбольных тренировках и танцевальных выступлениях.

– Твоя жена из местных?

– Да что ты! – Он рассмеялся. – Я с каждой кингспортской девчонкой успел и повстречаться, и расстаться еще в старшей школе.

Я улыбнулся. Если и не с каждой, то наверняка с большинством.

– Я очень рад, что ты приехал! – Эти слова прозвучали эмоционально и искренне.

– Да если честно, мне не оставили выбора. Я вчера вечером заезжал к Дейлу… – Мне было интересно, что скажет Эрик – ведь, похоже, именно он посоветовал Дейлу мне позвонить. – Он считает, что ему необходим адвокат. Насколько все плохо?

– Ну, приятного мало… – Остановившись у фальшборта, Эрик посмотрел на меня. – Синтия, его жена, пропала девять дней назад. Точнее, уже десять. Она ни с кем не общалась, не снимала денег с их счетов и никому не звонила, насколько нам известно. Последний раз ее видели в «Причальной крысе» – она там закидывалась одним коктейлем за другим. Многие подтвердили, что она действительно там была и флиртовала с каким-то местным придурком. Ушла, правда, без него. Одна.

– А что за придурок?

– Какой-то парень по имени Дэн. Он живет в трейлере на Шор-роуд. Я знаю его – полнейшее ничтожество. Ну сходил я к нему. Он сказал, что иногда проводил время с этой, как он выразился, «бабенкой», прекрасно зная, что она замужем. Той ночью они встретились в баре, выпили, но ушла она, как он заявляет, одна. Дэн еще добавил, что она как-то странно себя вела. Даже ему стало некомфортно.

– В смысле «странно»?

– Да напилась, наверное, вот и все.

– Ты правда считаешь, что такое поведение кто-то из местных счел бы странным? Да и с чего бы парню стало некомфортно от вида пьяной девушки? Вот если бы наоборот, я бы еще понял.

– Ну, этот Дэн сказал, что она его напугала. Всю ночь была в отличном настроении, они целовались, все было хорошо. Но перед самым уходом она внезапно помрачнела и схватила его за руку – да так сильно, что следы остались. Он попытался вырваться, но она прижалась губами к его уху и кое-что прошептала.

– Известно, что именно?

– Ну, по словам Дэна, она произнесла: «Я дым». И засмеялась. Громко. Ему даже показалось, что еще секунда – и он оглохнет.

– И что это значит?

– Черт его знает. Она же была пьяна. И вот после этого она встала и ушла. Даже выбежала, если верить очевидцам.

Мне эта история очень не понравилась.

– Ты сам с ней виделся когда-нибудь?

– С Синтией? Да… в каком-то смысле… мы с ней… знакомы.

– «В каком-то смысле»?

– Весь прошлый год, пока Дейл занимался строительством на обрыве, они снимали дом у шоссе. Я встречался с ней несколько раз, когда они там жили. Поначалу она казалась довольно милой. Идеальная пара для Дейла. Всегда знал, что он женится на той, кто будет ему подчиняться.

В подростковом возрасте Дейл был тихим и сдержанным, скорее наблюдателем, чем исполнителем, как сказал бы мой отец. Конечно, общение с нами помогло ему обрести уверенность в себе, но я никогда не считал его человеком, которому нужно кого-то «подчинять». Впрочем, мы уже много лет не общались, так что я, не выразив никакого удивления, кивнул и позволил Эрику продолжить.

– Мне стали звонить из местных пабов. Она буянила по пьяни, вела себя агрессивно. Несколько раз я замечал ее блуждавшей по главной улице – шла, будто не видит, куда идет. Конечно, я останавливался, чтобы отвезти ее домой, или звонил Дейлу. Я видел, сколько неприятностей она ему доставляет, и мне даже было жаль парня. Однажды мы с женой пошли с ними в ресторан, и это было… как бы сказать… самое сюрреалистичное двойное свидание в моей жизни. Синтия ни слова не сказала, пока мы ели. Смотрела в пустоту несколько часов. А потом внезапно заказала целую курицу, а когда ее принесли, тщательно ободрала все мясо с костей, но не съела ни кусочка. Она просто… не знаю… выложила кости в тарелку. Дейл пришел в ужас. Тогда я подумал, что, может быть, она на каких-то тяжелых антидепрессантах или что-то подобное.

– Дейл сказал, что за последний год она изменилась.

– Мне он тоже так сказал. Но я подумал, что он оправдывается за ее поведение.

Эрик не стал развивать тему, но по глазам было видно, что он чего-то недоговаривает.

– Что-то еще?

– Ну однажды ночью… примерно восемь-девять месяцев назад, наверное. Если подумать, тогда с ней и началось все это безумное дерьмо… Шел снег – а ты знаешь, какой хаос тут начинается, когда идет снег. Снегоочиститель у нас один. Когда Эдди Мерчант, сукин сын, слишком пьян, чтобы им управлять – а он пьет практически постоянно, – нам приходится ждать, пока его сын-пожарный не вернется со смены. Вот Мерчант-младший как раз тогда и занимался дорогами, очистил все основные и уже добрался до Грейвс-роуд, когда сквозь метель смог разглядеть на дороге человека. Фары снегоочистителя осветили Синтию, идущую впереди в одной ночной рубашке. А ведь было чертовски холодно. Эндрю, ее кожа посинела к тому моменту, когда я подъехал на место! Она выглядела совершенно невменяемой. Но я не хотел ее арестовывать, понимаешь? Так что отвез ее туда, где они жили, – их собственный дом тогда еще строился. Дейл встретил нас расстроенный и паникующий. Все это было так странно… Я даже видел следы ее босых ног, ведущие от дома в сторону шоссе. Она прошла девять-десять километров. Пешком. Босая. В чертову метель.

– Зачем она туда пошла?

– Я сам над этим голову ломаю. Она и Дейла не предупредила, что уходит. Просто внезапно вышла из дома в разгар снежной бури, даже не обулась… Она не отвечала на вопросы, будто спала стоя. Тогда я решил, что она подсела на наркотики или повредилась рассудком. Не знаю.

– А где именно ты ее нашел?

Эрик нахмурился.

– Она стояла возле дома Рут Грейвс.

– Просто стояла?

– Да. Перед домом. Во всяком случае, когда я приехал.

– Зачем она туда пошла?

– Я понятия не имею, Эндрю. А зачем она стала создавать архитектурный макет из куриных костей в ресторане?

– Ладно. Значит, она алкоголичка. Или наркоманка. Или сумасшедшая…

– Или все вместе взятое, – подхватил Эрик.

– Да, вероятно. Может, спросить у Дейла, не обращалась ли она за психиатрической помощью?

– Нет, не обращалась. – Эрик покачал головой. – Я уже спрашивал.

– Как бы то ни было, многие видели, как она странно себя ведет. А теперь она сбежала, бросив и мужа, и ребенка.

– Все не так просто. Показания Дейла несколько… странные.

– В каком плане «странные»?

– Что именно он тебе рассказал, Эндрю? – Эрик посмотрел на залив, морщась от солнечных лучей.

Я пересказал ему, не вдаваясь в детали, наш разговор. Эрик, казалось, впитывал мои слова. Он молчал, пока я не закончил.

– Во-первых, он солгал Тиг, что его жена вернулась домой той ночью. Звучит уже подозрительно.

– Ему было неловко говорить правду. По-моему, логично…

– А еще он четыре дня прождал, прежде чем сообщить о ее пропаже.

Я замер, и Эрик повернулся, чтобы посмотреть на меня. Об этом Дейл не упоминал, так что эта информация застала меня врасплох. Тем не менее я попытался взять себя в руки.

– Дейл говорил, что она и раньше так пропадала. Вот, видимо, он и не беспокоился первые несколько дней.

– Но при этом он доехал до бара, увидел на парковке ее машину, а в ней – ее сумочку и телефон. Ключ зажигания остался в замке. И он просто перегнал машину домой, не сказав о своей находке ни полиции, ни еще кому-то.

– Мне он сказал, что машину забрала полиция… А есть какие-то основания вообще считать, что кто-то виноват в ее пропаже?

– Нет.

– Ладно. И то хорошо.

– Слушай, Эндрю, давай начистоту. Вот у нас мужчина, сгорающий от стыда из-за того, что его жена постоянно наставляет ему рога. Их брак, по сути, развалился, и она начала угрожать ему разводом, хочет забрать ребенка. А тут еще бизнес Дейла, который находится в затруднительном финансовом положении, и крупная страховка, оформленная на жену. Сам понимаешь, как это выглядит.

– Все это никак не доказывает его вину.

Эрик устало вздохнул.

– Окружной прокурор хочет, чтобы Дейл прошел проверку на полиграфе.

– Нет. Ни за что. Никаких проверок он проходить не будет.

– Но для Дейла будет лучше, если так скажет его адвокат.

– Эрик, вот честно, я не хочу в это ввязываться. У меня в Нью-Йорке и так дел хватает.

– Послушай. Дейл не в себе. Он почти каждую ночь пьет и почти не спит. Надолго его не хватит… И вообще он слишком много болтает о том, о чем лучше бы молчать. Я его предупреждал, что нужно сохранять спокойствие. Просил думать прежде всего о сыне и о его будущем.

– О чем ты говоришь?

– Дейл сейчас не особо соображает. Я пытался его контролировать, но, пока этим занимается окружной прокурор, мне приходится соблюдать дистанцию, чтобы никто не подумал, что мы с ним такие близкие друзья. Говорю тебе: еще немного – и Дейл под давлением сломается.

– Он что, признался тебе, что убил жену?

– Да черт подери, Эндрю! Я сейчас не про Синтию. Ты хоть представляешь, что будет, если дерьмо из нашего прошлого вдруг всплывет? Если кто-нибудь узнает, что мы натворили? Дейл может стать помехой.

– Он не станет ничего такого говорить. Это ему никак не поможет.

– Он немного поехал головой. Этот идиот уверен, что мы прокляты, что нам уже уготовано место в аду и тому подобное. Вот и думай, что он там понарасскажет, если его загонят в угол!

С минуту я осмысливал сказанное, прежде чем наконец продолжил, пытаясь скрыть напряжение, растущее во мне.

– А я с Мичем вчера разговаривал. Как оказалось, он уже давно живет в доме моего отца. Он тоже говорил про какое-то там проклятие. Про Роберта какую-то чепуху рассказал… Якобы тот ему что-то там показывал…

– Мич уже давно свихнулся, чтоб его! – Эрик оглянулся на залив, где на горизонте проплывал грузовой корабль. – Ему уже ничего не поможет. Представляю себе, что он там говорил… Где он сейчас?

– Не знаю. Утром, когда я встал, он уже ушел.

Эрик покачал головой.

– Сначала он Тиг пугал всеми этими историями про призраков, теперь еще и Дейла довел. Все вокруг внезапно решили сойти с ума. Трясутся от страха, как группка детсадовцев! Но не мы, Эндрю. Мы с тобой должны не дать этому кораблю утонуть.

– Я не всесилен. Ты тоже.

– Но все равно мы должны сделать все возможное. Еще немного – и дело Дейла выйдет за рамки моих полномочий. Тогда я уже не смогу его прикрывать. Я не хочу, чтобы этот парень сломался во время допроса в офисе окружного прокурора и начал там рассказывать о своих прошлых грехах. Ты меня понял?

– Он не будет ничего рассказывать.

– Ты не понимаешь. Ставки тут слишком высоки.

– Так чего ты от меня хочешь, Эрик?

– Стань его адвокатом. Следи за тем, чтобы он держал себя в руках и не портил нам жизнь. Я затаился, отдалился от него, чтобы не привлекать внимания, но с тобой мы можем спокойно общаться, Эндрю. Можем разработать план действий, чтобы ситуация не превратилась из пропажи наркоманки в что-то посерьезнее. Именно поэтому я попросил его позвонить тебе…

– Думаешь, он убил жену?

– Да нет. Но вот что он расскажет под давлением – это уже совсем другой вопрос.

– У тебя есть записи ее телефонных разговоров?

– Да, само собой. Я же говорю, у нас есть сам ее телефон. Она той ночью его бросила. Им никто с тех пор не пользовался.

– Это понятно, но старые записи разговоров помогут понять, с кем она общалась накануне исчезновения. Ты можешь сопоставить номера и посмотреть, не разговаривала ли она с адвокатом по разводам?

– Если и разговаривала, вряд ли он захочет общаться с кем-то из нас.

– Если она действительно решила повторить сюжет «Исчезнувшей» и затаилась где-нибудь, чтобы испортить мужу жизнь, то нужно донести до нее, как это скажется на ее репутации. Особенно в процессе развода.

– Ну вот! – Эрик Келли ухмыльнулся. На мгновение он снова стал прежним красивым юношей из школьной футбольной команды. – Интернет не соврал: ты и правда хорош.

Я ничего не ответил.

– Встретимся в «Причальной крысе» сегодня в девять. Там будет немноголюдно. На прошлой неделе там случился пожар, сгорела часть кухни – в общем, людей почти не будет. Я сделаю ксерокопию дела и принесу тебе.

– Ты не можешь. Расследование еще идет. Просто посмотри, кому она звонила.

– Не указывай мне, что делать. – Он сурово посмотрел на меня. – На кону моя семья и работа. Я не могу их потерять. Если Дейл…

– До этого не дойдет, – пообещал я, но и сам себе не верил.

– Конечно, но давай перестрахуемся.

– Насколько сильный был пожар?

– Никто не пострадал. Хотя, честно говоря, для Тиг было бы лучше, если бы все это место сгорело дотла. Только «Крыса» и удерживает ее в этом проклятом городе. Получив хорошую страховку, она могла бы забрать вещи и уехать во Флориду к родителям. И больше не вспоминать об этом паршивом месте…

– Она этого хочет?

– Ну, ты же уехал… – Он протянул мне руку, и я пожал ее. – Рад был тебя видеть, Эндрю. Я думал, ты про нас совсем забыл.

– Даже если бы я и хотел, у меня бы не получилось.

Он кивнул, а затем зашагал к полицейской машине. Я молча наблюдал, как он уходит, низко опустив голову, и почему-то вновь вспомнил, как он вздрагивал от боли каждый раз, когда поднимал малярную кисть. От этого воспоминания внутри меня что-то перевернулось.

Эрик сел в машину, завел двигатель и выехал с парковки на дорогу по широкому кругу. Я еще немного постоял, держа в руке бесполезный картонный стаканчик с теплым кофе, и обдумал услышанное. Через несколько мгновений я обнаружил, что неосознанно потираю большим пальцем то место, где должно было находиться обручальное кольцо.

Когда Мэттью Мичем открыл глаза, он увидел безоблачное лазурное небо. Мелькнула мысль: а что, если он на самом деле мертв? Он не чувствовал ни боли, ни изнуряющих душу мыслей, которые раньше постоянно крутились в голове.

Но разобраться, что именно происходит, он не успел. Заставшие его врасплох волны намочили всю одежду, не задев разве что голову. Он вскочил на ноги, с потрескавшихся губ сорвался негромкий крик, а тело затряслось от нервного напряжения.

Нет, он не умер. Просто разлегся на пляже посреди другого мусора, вынесенного на берег прибоем: пластиковых стаканчиков, пустых пивных банок, старого ржавого шезлонга и чего-то похожего на разбившийся о камни скворечник. Позади него возвышался утес, уходящий к Риббон-роуд, а прямо перед ним, если прикрыть глаза от солнечных бликов, можно было разглядеть далекий маяк Грейси-Пойнт на мерцающем серебром горизонте.

Мэттью уставился на него, отчетливо ощущая, что каким-то образом что-то…

(маяк?)

…смотрит ему в глаза.

Ветер усилился, и Мич почувствовал, как что-то щекочет правую щеку. Притронувшись к ней, сразу отдернул руку – к ладони прилипло темно-черное перо.

Ситуация стремительно накалялась.

Он очень смутно помнил, что произошло вчера ночью, – такое всегда бывало по утрам. Но сегодня сквозь завесу тумана, окутавшую память, он все же смог разглядеть достаточно, чтобы четко осознать: дела плохи.

Он проснулся в доме Ларимеров, подумав сначала, что ему приснился кошмар. Но нет. Сев в кровати, Мич увидел неподвижный силуэт Роберта Грейвса, стоявшего в открытом дверном проеме спальни. Стянув с себя влажное от пота одеяло, Мич послушно слез с кровати и встал на ноги, покачиваясь, будто пьяный. Он провел языком по зубам, слушая, как за окном бушует ветер.

Роберт мотнул головой в сторону коридора, указывая Мичу отправляться туда. Он покорился, по дороге лишь раз остановившись, чтобы заглянуть к Эндрю – тот спал на маленькой кровати в гостевой спальне, освещенной белым светом, струившимся через одинокое окно.

– Я больше не могу, – хрипло прошептал Мич. – Пожалуйста, Роберт. Хватит…

Ответа не последовало. Роберт просто повернулся и пошел дальше. При их приближении входная дверь дома распахнулась, и Мич устремился за Робертом в ночь, смутно понимая, что все идет так, как и должно быть. Ему никогда не хватит сил этому сопротивляться… Роберт бесшумно спустился по ступенькам крыльца, и Мич пошел за ним, опустив босые ноги на прохладную грязную землю.

Он попытался снова заговорить, но из горла вышел лишь звук, похожий на шипение змеи.

Роберт указал на землю. Мич беспрекословно опустился на колени и начал копаться в прохладной, влажной, рыхлой почве.

Копай.

Копай.

Копай.

Онемевшие пальцы нащупали его у самых ног, всего в пяти сантиметрах под поверхностью земли: спасательный трос. Пуповину.

Он отшатнулся от нее. Что-то – какая-то разумная часть Мэттью Мичема, которая все еще безнадежно цеплялась за реальность, – подсказывало ему, что уже хватит, что пора остановиться. Он плюхнулся на задницу прямо в грязь. Перепачканные руки тряслись, а лицо горело, несмотря на стекавшие по нему капли дождя. Он взглянул на Роберта. Тот, не сводя с него свой единственный горящий глаз, разочарованно качал головой. Мич почувствовал, как от него едкими волнами исходит запах дыма.

– Копай! – приказал даже не голос, а статические шумы в голове Мича.

Но он не пошевелился. Земля перед ним вздыбилась и пошла рябью. В ней начали появляться трещины, поглотившие скопившуюся дождевую воду. А затем из них начали выбираться какие-то существа – большие бледные личинки, устремившиеся ровным строем в сторону Мича.

Он истязал свое тело разными веществами, и ему не раз доводилось чувствовать – в наркоманском бреду или мучаясь от ломки, – как по коже ползут маленькие, невидимые глазу насекомые. И сейчас Мич четко понял: эти твари – воплощение всех тех галлюцинаций.

Руки покалывало, и он взглянул на запястья – на многочисленные шрамы, которые, как извилистые железнодорожные пути из бугристой плоти, вспахивали гладкие полосы здоровой ткани.

Его кожа пульсировала, надувалась, словно что-то под ней отчаянно стремилось прорвать себе путь из его измученного тела. Зуд сводил с ума, и Мич против воли провел по руке грязными нестрижеными ногтями.

Кожа треснула, но вместо крови наружу брызнул рой мелких личинок, падая ему на колени и рассыпаясь по мокрой земле.

Он закричал и в панике попытался раздавить их другой рукой, но от этого рана разошлась еще больше, и эти ужасные, омерзительные твари получили больше места, чтобы свободно выползать из него…

Но вдруг они исчезли.

Задыхаясь и дрожа, Мич поднес руку к лицу. Только шрамы. Только бугристые рельсы. Ни порвавшейся пополам плоти, ни волны слепых, бледных, корчащихся личинок. Даже более крупные, пробивавшие себе путь из земли вокруг него, тоже пропали.

Копай.

Копай.

Копай.

Все еще дрожа, он снова погрузил руки в почву, снова нащупал мясистый спасательный трос и потянул его из земли. Черная грязь облепила его с головы до пояса. Он неуверенно поднялся на босые ноги и потянул еще, еще… При свете белой летней луны и вспышек молний он увидел, что эта штука тянется через весь двор к лесу на другой стороне дороги. Она ощутимо вибрировала, с ее крошечных волосков стекала холодная вязкая жидкость. Толстая и внушительная, веревка напоминала змею, обмотавшуюся вокруг ветвей мангрового дерева.

Он шел за ней, переставляя свои чертовы руки, босыми ногами прокладывая траншеи в грязной земле. Пуповина пульсировала; словно дыша, она билась о его израненные ладони. Хотя Мичу всем сердцем хотелось прекратить это мучительное занятие, он не смел отпустить ее и пойти против приказа Роберта.

Мертвый мальчик стоял посреди дороги и пристально смотрел на него. Капли дождя его не задевали, но Роберт Грейвс был совершенно мокрым, его серое тело переливалось под светом луны…

(откуда вообще взялась луна посреди грозы?)

…смотревшей на него сверху вниз, как сверкающий череп. Полая черная яма, где должен был находиться правый глаз Роберта, светилась холодным, неземным светом.

– Я больше не могу.

Наверное, Мич сказал это вслух. А может, и нет. Он не был уверен, что слова действительно сорвались с его дрожащих губ.

Хватит. Пожалуйста, Роберт. Перестань.

Но вот он уже шел дальше по спасательному тросу – вглубь чащи, и сквозь деревья на него лились беспощадные капли дождя, а тяжелые ветви мешали пройти и хлестали по всем открытым частям тела.

Роберт какое-то время шел рядом с ним. От него пахло порохом и соленой водой, стекающей с его тела. Отверстие в его лице теперь излучало свет, достаточно сильный, чтобы указывать путь сквозь ночную тьму. Мич сразу подумал о…

(маяке Грейси-Пойнт)

…революционерах, несущих фонарь сквозь густой туман.

Свет оставался с Мичем до тех пор, пока тот не вышел из леса на старую Риббон-роуд, хотя Роберт исчез до этого.

Мич понял, что с какого-то момента путь ему стала освещать луна – огромная, почти полная. Ухмыляющаяся, как фонарь, над черными водами залива. Кроме того, сквозь туман пробивался свет маяка.

Мич перешел дорогу, все еще крепко сжимая в дрожащих руках дышащую пуповину. Спасательный трос вел вниз по дальней стороне утеса. Мич легонько потянул за него, пытаясь проверить, не сбросит ли он его с обрыва, как в прошлый раз. Но на этот раз веревка держалась крепко.

Мич подполз к краю обрыва и заглянул вниз. Там виднелись черные скалы, пенилась полоса бледного пляжа. Шторм, словно в ярости, швырял волны о береговую линию.

Спасательный трос, подобно палаточному шесту, отходил от края обрыва под острым углом и исчезал в пенистых волнах внизу.

Там, внизу, кто-то был. Женщина. Она сидела на барном стуле прямо посреди воды.

Чувство, сильное, как страсть или голод, побудило Мича подобраться к самому краю обрыва, схватиться за пуповину обеими руками и спуститься вниз по склону, будто альпинист. Ветер бил его о скалу, а струи дождя, казалось, так и норовили смыть его вниз. Но Мич не терял хватки, потому что колючие волокна троса впились в мокрую, израненную мякоть его ладоней и не отпускали до тех пор, пока он не уперся обеими босыми ногами в мокрый, холодный песок пляжа.

Женщина наблюдала за ним из воды. Да, она действительно сидела на барном стуле, а рядом с ней стоял еще один стул – пустой. По какой-то причине волны их не опрокидывали. Почему-то вся эта ситуация уже не казалась Мичу такой абсурдной, как мгновение назад.

Она манила его.

Зайдя по бедра в неспокойное море, Мич уселся рядом с незнакомкой.

Точнее, нет. Она была ему хорошо знакома. Синтия Уоллс.

Жена его друга Дейла.

– Привет, Мэттью. Давно не виделись. Выпьешь?

– Д-да…. – сказал он заикаясь. Нет, не от холода – просто у него слишком кружилась голова от фантастичности этой ситуации. Он не мог понять, что происходит.

Когда он был совсем маленьким, бабушка взяла его с собой в поездку на Большой каньон, и он подошел к самому краю, без перил или чего-то еще, и просто смотрел в головокружительную глубину этой бездны. Сейчас он чувствовал себя точно так же, как в тот момент.

– Знаешь, а ведь она следит за тобой, – сказала Синтия.

– Знаю. Это все птицы. Большие уродливые птицы. Она все видит их глазами.

– Не только, Мэттью. Она вообще все видит.

Прожектор маяка на Грейси-Пойнт больше не вращался, остановив свой луч на Миче. Тот поднял руку, прикрывая глаза.

– Оу, – только и сказал он. Как будто это было самым важным откровением в его жизни.

Синтия улыбнулась дикой, неживой улыбкой. Она потянулась к руке Мича, взяла ее своими ледяными пальцами и опустила вниз.

– Я… Я не понимаю, как… – все так же нечетко проговорил он, не в силах закончить мысль.

Синтия протянула ему каменный стакан с мутной серой морской водой.

Когда он поднес его к лицу, то увидел, что на дне извивалась одна из этих ужасных белых личинок.

– Ты помнишь, Мэттью? Тот вечер, когда мы сидели в баре и ты осыпал меня комплиментами.

Он помнил – правда, очень смутно. Он изредка встречался с Синтией в одном из местных баров. Та знала, что он один из друзей мужа, поэтому иногда покупала ему выпивку. А порой и еду… В последние встречи она даже целовала его в щеку, сжимая ему бедро и шепча на ухо какую-то нелепицу. Один раз, когда ее теплое дыхание защекотало его лицо, он, к своему стыду, почувствовал такой прилив возбуждения, что у него даже встал член.

Она приблизилась – но Мич отшатнулся, увидев, как черные перья, растущие около ее ушей, тянутся к его лицу.

– Помнишь, какие вопросы я тебе задавала и о чем рассказывала, Мэттью?

Он тогда был пьян и накурен. Что он мог запомнить? Какие еще вопросы?

– Я сейчас тебе все повторю. Хочу напомнить о том, что было сказано между нами, чтобы ты потом мог передать это своим друзьям.

Мич осознавал, что шторм их здесь не беспокоит, что они находятся в каком-то защитном пузыре, спокойном и надежном. Свет маяка все еще падал на него, но больше не слепил глаза – более того, он мог смотреть прямо на него без всякого труда.

– Послушай меня, Мэттью.

Он повернулся к Синтии – и увидел, что та сияет, ее кожа практически светится, а волосы струятся, как идеальный платиновый занавес. Перья исчезли, будто их и не было.

Ее взгляд стал мрачным. Даже зловещим. На мгновение она перестала быть Синтией Уоллс и стала Рут Грейвс – золотоглазой ведьмой Кингспорта.

И вновь Мичу показалось, что он смотрит на дно Большого каньона, а полосы на его стенах расплываются, уходя вниз. У него опять закружилась голова.

– Я хочу напомнить тебе… – Синтия приблизила губы к его уху, согревая саднящую кожу, – …о своем секрете.

Он почувствовал на лице прикосновение перьев и постарался отстраниться, в испуге покачав головой. Мич не нуждался ни в каких напоминаниях – в эту минуту он и сам все вспомнил. Она села возле него и…

– Нет, – попытался остановить ее Мич.

– Я все равно тебе расскажу.

И она рассказала.

А Мэттью Мичем…

…очнулся на том же самом холодном пляже. Вчерашняя гроза сменилась ослепительно-голубым днем с таким ярким солнцем, что Мич видел его, даже закрыв глаза. Он осторожно смахнул с ладоней влажный песок, чувствуя, что свежие царапины и раны от веревки начали затягиваться.

Теперь он все вспомнил. Он ее услышал. И понял.

Даже Мэттью Мичем, мучивший свой мозг препаратами уже много лет, смог догадаться, что все это значит.

Я не стал дожидаться девяти часов. «Причальная крыса» стояла на берегу залива, с двух сторон окруженная водой. Большое серое строение, похожее на сарай, с узкими решетчатыми окнами, декоративными буйками на сваях перед входом и шеренгой металлических мусорных баков, обращенных к гравийной стоянке. Вдоль залива покачивались на сваях лодки, их корпуса были затянуты рыболовными сетями, а лобовые стекла капитанских рубок кристаллизовались от морской соли. Розовая неоновая вывеска таверны уже зажглась, и вид ее вызвал прилив воспоминаний – настолько ярких, что на лбу у меня выступили капельки пота.

Припарковав машину, я вышел на улицу, вдыхая густой и влажный воздух.

Пока я ехал от пристани, где мы разговаривали с Эриком, до «Крысы», в атмосфере что-то изменилось: воздух словно уплотнился, облака прямо надо мной стали гуще. На мир обрушилась полуденная жара.

Когда я был маленьким, у «Причальной крысы» дела шли просто замечательно. Она считалась самым популярным баром в городе – это, впрочем, не о многом говорило, учитывая, что питейных заведений тут было не так уж много.

Сюда стекались пропахшие рыбьими потрохами моряки, чтобы после тяжелого рабочего дня потратить на выпивку заработанные деньги.

Тогда местом владели родители Тиг – единственная в Кингспорте темнокожая семья. Соответственно, в «Причальной крысе» нас с друзьями отказывались обслуживать: родители Тиг не собирались продавать выпивку несовершеннолетним.

На протяжении всего обучения в школе Тиг каждые летние каникулы работала здесь, помогая родителям. Иногда мы забирали ее со смены: ждали в пикапе Дейла (по радио звучала «Металлика»), и Тиг выбегала из заведения, срывая с бедер фартук. Она радостно устремлялась к машине, подпрыгивая так, словно какой-то яростный огонь жег ее пятки.

Вспомнив все это, я невольно провел большим пальцем по тому месту, где раньше было обручальное кольцо. В то утро, проснувшись в своей старой спальне и добравшись до ванной сквозь тучи черных мух, я обнаружил, что кольца больше нет на раковине, где я оставил его накануне. Меня охватила паника. Я взглянул на сливное отверстие – там была сетка, вдобавок так забитая старыми волосами, что оно никак не могло туда упасть. Поискал на полу, надеясь, что, может, случайно задел его локтем прошлой ночью и не заметил. Но кольца нигде не было, и я даже мельком подумал, уж не Мич ли его прихватил.

Еще раз взглянув на «Причальную крысу», я сделал глубокий вдох и вошел внутрь. Здесь все осталось по-прежнему: стены были затянуты рыболовными сетями и лакированными панцирями голубых крабов, потолочные светильники походили на средневековые фонари. В целом в заведении царила атмосфера отчаяния.

В воздухе еще ощущался запах дыма, а часть одной стены была накрыта полупрозрачной пленкой – за ней прятали еще не ликвидированные следы пожара, и сквозь полуразрушенную кладку виднелось сплетение тонких медных труб. Сама стена почернела, а плитка на потолке над этой частью бара стала коричневой и оплавилась.

В заведении было тихо. Лишь у барной стойки сидели двое мужчин во фланелевых безрукавках, которые пили пиво и играли в «Кено»[8], а за столиком у окна расположилась девочка лет шести, увлеченно рисовавшая мелками на листе розовой строительной бумаги.

Здесь было невероятно жарко: температура в помещении наверняка превышала двадцать пять градусов, практически как на улице. Должно быть, пожар вывел из строя вентиляцию и систему кондиционирования.

Пока я пытался сориентироваться, слева от бара появилась женщина с двумя бутылками свежего пива. На ней была белая майка и обтрепанные джинсовые шорты, откинутые назад волосы открывали вспотевшее лицо.

Я подошел к бару. Женщина открыла пиво и поставила его перед посетителями, игравшими в «Кено».

– Привет, – обратился я к ней.

Она взглянула на меня, улыбнулась… и только потом осознала, кто я. На ее лице отразилось что-то похожее на страх – впрочем, возможно, это мне привиделось.

– Здравствуй, Тиг, – повторил я, на этот раз более осторожно.

– Боже мой! Чертов Эндрю Лаример собственной персоной!

– Да ты сама вежливость, Тиг.

Она взволнованно смотрела на меня. Может, Тиг не испугалась, а удивилась или смутилась. Что бы это ни было, эта эмоция все еще читалась в ее взгляде. Я вдруг подумал, что мне не стоило сюда приходить, и уже хотел уйти.

– Стой! – Словно прочитав мои мысли, она вышла из-за барной стойки, подошла и обняла меня. Я обнял ее в ответ.

В последний раз мы так стояли в мой шестнадцатый день рождения, за несколько часов до того, как наши судьбы были скреплены навсегда.

– Прошло так много времени, – прошептала она мне на ухо, прежде чем мы наконец отцепились друг от друга. Я изучал ее, прекрасно понимая, что она так же внимательно рассматривает меня. – Даже не верится, что это действительно ты. Дейл, конечно, рассказывал о своих планах тебе позвонить, но я никогда не думала, что ты и правда…

Я грустно улыбнулся ей.

– Чудесно выглядишь, Тиг.

– А вот ты постарел. – Она осеклась, слабо улыбнувшись. – Извини, я не это имела в виду. Просто… Ты стал… ну, старше. Я же тебя подростком помню.

– Ага.

– Я… Ну… Не знаю, что сказать. – Она провела рукой по волосам. – Я бы тебя чем-нибудь угостила, но у нас кухня закрыта после пожара. Клянусь, это место уже разваливается.

– Да я не голоден, – сказал я. Это было правдой, хотя за весь день я съел лишь хот-дог, который запил «Маунтин Дью». Ну и горсть мятного «Тик-така».

– Прости. – Она печально вздохнула. – Когда я на тебя взглянула, я будто… будто призрака увидела. Я очень удивилась.

– Все нормально, я понимаю.

– Ага. В любом случае, крайне дерьмовый способ поприветствовать старого друга… – Она взяла с барной стойки бутылку какого-то коричневатого ликера и два низких стакана. – Давай хоть выпьем.

– Чтобы успокоить нервы? – Я слабо улыбнулся ей, изо всех сил стараясь выглядеть как можно более безобидным. – Если что, я не призрак.

– А вот я, может, и да. Пошли.

Она повела меня вглубь бара и села за стол. Я опустился на стул напротив и смотрел, как Тиг наполняет наши стаканы.

– Я слышала, ты теперь крутой адвокат в Нью-Йорке, – сказала она и пододвинула ко мне один из стаканов.

– Наверное. Честно говоря, я просто делаю то, что мне говорят. А вот ты, подумать только, владеешь семейным бизнесом!

– Как видишь, получается у меня не очень. – Тиг рассмеялась. – Американская мечта, скажи? Мать-одиночка, вся в долгах. А теперь еще и из-за расследования причин пожара я даже не могу получить деньги по страховке, чтобы отремонтировать эту дыру, пока полиция не докажет, что это не поджог. Я идеальная невеста, Эндрю, женись на мне, пока другие не увели.

– Поджог?

– Эрик сказал, что волноваться не о чем. Тут за стенами живет уйма крыс, строят себе гнезда в предохранителях – вот, видимо, перекусили какой-то провод. Давай лучше о чем-то поприятнее поговорим.

– Сколько у тебя детей?

– Одна дочка. Ей шесть. Ее зовут Бонни… – Она снова как-то мрачно на меня посмотрела, или мне так показалось. В глазах Тиг читалась какая-то тревога, когда она указала на девочку, рисующую у окна.

– Какой чудесный ребенок.

– Отлично проводит время, скажи? Либо с няней сидит, либо торчит тут, пока мама работает по двенадцать часов в сутки.

– Эй, не будь так строга к себе. Ты делаешь все, что можешь.

– Наверное. Каждый год мы обязательно ездим в отпуск. Парк развлечений прошлым летом, пляж в августе. Надеюсь, мне хватит денег и в этом году… А ты как? Женат? Дети есть?

И вновь я поймал себя на прикосновении к безымянному пальцу.

– Ни того ни другого.

– Свободная пташка. Уважаемо.

– Я правда очень рад тебя видеть, Тиг.

Она одним глотком осушила свой стакан и налила себе еще.

– Извини, что не пришла на похороны твоего отца. Дейл мне об этом рассказал. Отец Бонни тогда меня бросил, так что мне пришлось нелегко. Я думала позвонить тебе или открытку отправить, но…

– Не переживай.

– Я знаю, почему ты здесь. – Тиг уставилась на свой напиток. Провела пальцем по ободку стакана. – У него дела плохи, да?

– Ты о Дейле?

– Он тебе так срочно позвонил… – Она подняла на меня глаза.

– Он просто хотел получить совет.

– От старого друга или от адвоката?

– Скорее всего, и то и другое. – Сделав глоток, я ощутил, как спиртное торпедой устремилось по пищеводу и взорвалось в кишках. Я вздрогнул от резкого ощущения, и лицо Тиг немного смягчилось. – Я только что виделся с Эриком. Он ввел меня в курс дела. Мы с ним договорились встретиться здесь вечером.

– Мне пришлось дать показания, – заметила Тиг. – В смысле, в полиции. Если точнее – Эрику, но даже так было очень страшно.

Она подняла стакан дрожащей рукой и тут же поставила обратно, так и не отпив.

– Я так волнуюсь за Дейла. Думаю, ты уже знаешь, что она была здесь той ночью. Его жена, в смысле. Она часто тут бывает, знатно напивается, но в ту ночь с ней было что-то не так.

– Эрик тоже мне рассказывал о ее странном поведении.

– Она как будто чем-то обкололась.

– Ты хорошо ее знаешь?

– Не особо. Дейл вернулся сюда только после того, как начал строить этот комплекс на обрыве. Вряд ли ей нравилось, что ее муж со мной общается. Да и не только со мной. Есть такие женщины, которые в любой знакомой мужа видят соперницу. Если ты понимаешь, о чем я.

Я хотел уточнить, есть ли еще какая причина, по которой Синтия могла бы ее невзлюбить, – может быть, между ними с Дейлом было что-то кроме дружбы, но остановил себя. Все-таки я общался с подругой детства, с которой почти двадцать лет не виделся, а не с подозреваемой.

– Мне сказали, что ты той ночью звонила Дейлу, чтобы убедиться, что Синтия пришла домой.

– Да. Когда закрыла заведение. Конечно, мне не хотелось их будить, но я волновалась: она так странно себя вела…

– Она тебе что-нибудь сказала?

– Нет, но я же видела, как она уходила. То смеялась, то спотыкалась на ровном месте. Как будто в ней боролись две личности. Она даже парня, с которым заигрывала, напугала. Не знаю, правда, чем.

«Я дым», – пронеслось у меня в голове.

– Она ушла одна?

– Да.

– А что именно Дейл тебе сказал, когда ты позвонила?

– Что она дома, уже спит.

– Как мы уже выяснили, он соврал, – добавил я.

– Да, Эрик уже мне это объяснил. Да и Дейл признался, когда ситуация накалилась. Сказал, что ему было стыдно.

– Ты не заметила ее машину на парковке, когда уходила?

– Неа. Думаю, она припарковалась сзади, у доков. Это было еще до пожара, так что здесь было много народу. Поэтому найти место на парковке было не так-то просто.

– Каким тебе показался Дейл, когда ты позвонила?

– О чем ты?

– Дейл. Когда он взял трубку. Какой у него был голос?

– Ну, вроде как сонный. Я уже за полночь позвонила. Слушай, я понимаю, что Эрик беспокоится. Но ты же знаешь Дейла, Эндрю! Он не способен на такое. Он не смог бы сделать ничего подобного.

– Да, знаю, – сказал я, но точно так же, как и при разговоре с Дейлом, мне показалось, что от меня что-то скрывают. – Мы просто все проверяем.

– Вы ходите вокруг да около… – В глазах Тиг появилась темная искра. Она задержала на мне взгляд на мгновение дольше, чем нужно, – как будто хотела передать мне какое-то сообщение без слов.

– В чем дело, Тиг?

Она сжала губы и отвела глаза. Окинула взглядом бар, явно раздумывая, стоит ли мне что-то говорить.

– Эй, – сказал я и накрыл ее руку своей. Тиг высвободила руку не сразу – секунды через две-три.

– Ты решишь, что я сошла с ума.

– Нет конечно, Тиг! Что случилось?

– Да много чего… Сначала я даже не обращала внимания. Сперва Мич стал говорить, что мы все прокляты. Что его по ночам посещает Роберт… или что-то в этом роде.

Я вздрогнул при упоминании имени Роберта в присутствии чужих людей.

– У него то ли кошмары, то ли видения, то ли галлюцинации, – продолжила Тиг, – называй как хочешь. Но он утверждает, что они реальные, что Роберт правда вернулся. Само собой, Эрик считает все это бредом. Мне казалось, что Мич опять на что-то подсел в попытке успокоить внутренних демонов. Но в последнее время… Не знаю, Эндрю. Ты точно подумаешь, что он забил мне голову всей этой ерундой. Но я уже ничего не понимаю.

– Я видел Мича вчера. Он жил в моем старом доме.

– А… – Она посмотрела на меня с облегчением. – Не видела его уже несколько дней. Уже начала переживать, что с ним что-то случилось.

– Он был под кайфом. Нес какую-то чепуху.

– В том-то и дело, Эндрю… – Теперь уже она положила свою руку на мою. – А что, если это не чепуха?

– И ты туда же? Тоже видишь призраков? Тиг, ты, наверное, шутишь…

– Нет, – прервала она. – Не призраков. Роберта.

Она взглянула на мужчин за барной стойкой. Они, как и ее дочка, сидели слишком далеко, чтобы слышать, о чем мы говорим. И все же мне совсем не хотелось обсуждать Роберта на публике.

– Знаешь, а я ведь периодически вижу его мать. Она живет все в том же жутком доме у черта на куличках и каждый год выставляет на октябрьской ярмарке эти свои жуткие игрушки. Ну помнишь их? У меня до сих пор от ее творений мороз по коже.

Я вспомнил уродливых кукол, которых Рут Грейвс каждый год выставляла на продажу. Безликих чудовищ, размером с ребенка, из соломы, проволоки, птичьих перьев и костей животных, найденных на обочине дороги. Они совершенно стерлись из моей памяти за столько лет.

– Мич утверждает, что она прокляла нас пятерых за то, что случилось с ее сыном, и теперь мы…

– У Мича не все дома, Тиг. Ты знаешь это лучше меня. Не обращай внимания на его выдумки.

– Я хочу рассказать тебе о том, что случилось прошлой ночью. – Она задержала на мне взгляд. Ее глаза казались стеклянными. – Только пообещай, что не скажешь мне, что я сошла с ума. Даже если так подумаешь. Пообещай.

– Хорошо, обещаю.

Глубоко вздохнув, Тиг начала рассказывать о кошмарах, которые с недавних пор появились у ее дочки, о велосипедном звонке, о том, как услышала его звон прошлой ночью, но в комнате дочери никого не было, как дождь проникал сквозь открытую боковую дверь… Я вспомнил, как вчера вечером обнаружил входную дверь в доме отца открытой, а на деревянном полу заметил мокрые следы Мича.

– Она ходила во сне, – продолжила Тиг. – Когда я ее нашла, она стояла по грудь в воде, как загипнотизированная.

Я взглянул на девочку, радостно водившую мелками по строительной бумаге. Она казалась совершенно нормальным здоровым ребенком.

– Лунатизм необязательно связан с проклятием, Тиг.

– С ней кто-то был! – Голос Тиг дрогнул. – Он… стоял там, прямо на поверхности воды. Клянусь тебе, Эндрю: это был Роберт!

– Антигона, умоляю… – Я покачал головой.

– Я точно его видела.

– Человека на поверхности воды? Призрака?

– Тебя там не было, Эндрю.

На это мне нечего было возразить, так что я просто сидел и смотрел на ее лицо, наполовину освещенное солнечным светом из окна.

– Я отмыла Бонни, положила ее в мою кровать. Она заснула быстро, как будто ничего не произошло. А вот мне было не до сна. Я помчалась проверять, заперты ли окна и двери. Включила весь свет в доме, но тут ураган вырубил электричество, и стало совсем темно. И я встала в ступоре, потому что… Господи…

– Что такое, Тиг?

– Это самая безумная часть.

– Рассказывай.

– Я почувствовала запах дыма от фейерверка. Увидела облако дыма в коридоре. Я испугалась и в тот момент даже подумала, что дом горит… Выбежала на улицу, чтобы отдышаться. И тут мне пришла в голову мысль…

Тиг снова запнулась, и я несколько секунд молча ждал, пока она придет в себя.

– …что, возможно, именно этого он от меня и хотел. Чтобы я вышла. А дым был всего лишь уловкой, чтобы выманить меня из дома.

– Вот это кошмар тебе приснился…

– Нет, Эндрю. – Она грустно улыбнулась. – Мне не приснилось. Это был не кошмар.

Ничего не сказав, я откинулся на спинку стула.

– Послушай, я знаю, как дико все это звучит… – Дрожащими руками Тиг разлила остатки ликера в наши стаканы, хотя я к своему почти не притронулся за весь вечер. – Я правда не сумасшедшая. Не смотри на меня так.

Я понятия не имел, что она прочитала на моем лице.

– Конечно, ты в здравом уме, Тиг. Я в этом не сомневаюсь. Думаю, ты просто устала от такой тяжелой работы, слишком переживаешь за Дейла. А тут еще и эти бесконечные рассказы Мича… В общем, у этого всего есть логичное объяснение и не надо убеждать меня в паранормальном вмешательстве в…

– Я ни в чем не собираюсь тебя убеждать, Эндрю. Я сама ни в чем не уверена. Но мне от этого не по себе, и я беспокоюсь за свою дочь.

– Я понимаю, но все же…

– Есть еще кое-что, – перебила меня она.

– Что?

– Мич знал, что ты приедешь. По его словам, Роберт сказал ему, что ты вернешься в Кингспорт и мы все соберемся вместе, чтобы расплатиться за наши грехи. Я даже об этом не думала, честно, пока не увидела тебя.

– Я здесь из-за Дейла, – напомнил я, – а не из-за какого-то там проклятия.

– Мич говорил об этом пару недель назад, когда с Синтией все было еще в порядке.

Я ничего не ответил, обдумывая услышанное. Тиг допила свой ликер.

– Это не стресс. И не муки совести, хоть они и не покидали меня с той ночи. Но ты же правда приехал, Эндрю. И я действительно видела то, что видела, когда пошла искать дочку. Я вижу, что с Бонни что-то не так. И не знаю, что с этим делать.

– Выпивка – не самый лучший помощник в подобных ситуациях. – Заметив, как она тянется к моему стакану, я отодвинул его подальше.

– Малыш, я последний раз напивалась, когда была подростком. А сейчас просто пытаюсь успокоиться.

Один из мужчин в баре потребовал счет, и Тиг ответила, что сейчас подойдет. Дневной свет за решетчатыми окнами потускнел и теперь напоминал по цвету морскую воду. Дочь Тиг, Бонни, все еще старательно рисовала на листе строительной бумаги, не подозревая, что мать беспокоится о ней и боится какого-то проклятия ведьмы.

– Так, – сказала Тиг, – во сколько, говоришь, вы с Эриком сегодня встречаетесь?

– В девять.

– Я закрою бар пораньше, закажу еду и попробую притащить Дейла с Мичем. Устроим что-то вроде встречи выпускников.

– Не уверен, что это хорошая идея, Тиг. Эрик сейчас пытается держаться подальше от Дейла.

– Да, знаю. Но Дейла это очень расстраивает. Он думает, что Эрик его в чем-то подозревает. Это ему вредит, а не помогает… – Она сжала мою руку. – Пожалуйста. Мне будет так приятно, если мы все вместе соберемся. Может, ты прав и мне действительно стоит отдохнуть. Хотелось бы компенсировать безумие Мича присутствием более скептически настроенных людей.

Парень за стойкой махнул ей рукой, подзывая к себе. Она встала.

– Увидимся в девять.

– Хорошо, – сказал я, хотя все еще сомневался, что такая встреча – хорошая идея. По правде говоря, больше всего мне хотелось вернуться к Ребекке в Нью-Йорк и забыть об этом городе и обо всех его жителях.

Я сидел за столом еще некоторое время, потягивая свой напиток и наблюдая за Тиг.

Когда она скрылась на кухне, я встал и тихонько вышел. Такой трусливый побег меня не смущал. Я ненадолго остановился возле стула Бонни – девочка не заметила моего присутствия, даже когда моя тень упала на стол, – и взглянул на ее рисунки. На большинстве из них были изображены птицы, но сейчас она рисовала что-то другое. Ярко-красным карандашом на розовой строительной бумаге Бонни нарисовала длинный прямоугольник, внутри которого в ряд располагались пять прямоугольников поменьше. Будто она рисовала вагон поезда с дверями. В центре большого прямоугольника располагалась фигура человека – Бонни закрасила ее черным карандашом.

Девочка взглянула на меня большими карими глазами.

– Привет, – сказал я. – Я друг твоей мамы. Меня зовут Эндрю.

– Мне запрещено говорить свое имя незнакомцам, но я Бонни.

Я усмехнулся.

– А что ты хочешь нарисовать?

– Не знаю.

– Ну, ты же рисуешь какого-то человечка…

– Это не совсем человек.

– А похож.

– Это дым.

– Ты его сама придумала?

– Не знаю. Вам нравится мой рисунок?

– Да. Очень необычный.

– Хорошо. – Она протянула мне листок. – Тогда я вам его дарю.

Я потянулся за ним, но она вдруг выхватила его, словно внезапно что-то вспомнив, и снова взяла красный карандаш. После минутного раздумья она вывела вверху страницы число, парящее в пространстве над набором прямоугольников:

С трудом произнеся сочетание «тр», Бонни уточнила:

– Это не тйинадцать.

– А что тогда?

Она пожала плечами, снова протягивая мне свой рисунок. Я уставился на него, а Бонни принялась за работу над новым шедевром. От этой жуткой фигуры, спрятанной за пятью дверьми-прямоугольниками, у меня мурашки по коже пробежали. И, что самое жуткое, мне показалось, что я этот рисунок уже где-то видел. Или как минимум что-то очень на него похожее…

– Спасибо, Бонни, – сказал я и вышел на улицу на убывающий дневной свет – торопливо, как преступник с места преступления.

Я перекусил в центре города, листая на ноутбуке юридические сводки и отвечая на письма от коллег, а затем отправился в дом, чтобы принять душ и переодеться перед встречей в «Причальной крысе».

В доме было тихо и темно. Стоило переступить порог, как все тот же ужасный запах ударил в нос. В воздухе висели мухи, и я задержал дыхание, пробираясь сквозь их рой по коридору. Я открыл дверь в подвал и посмотрел вниз. Вода, похоже, поднялась за день – не сильно, но на целую ступеньку лестницы. Влажный, сырой воздух вырвался наружу, и я быстро закрыл дверь.

Я приклеил рисунок Бонни на стену своей детской спальни и случайно взглянул на гладкую полоску у основания безымянного пальца; ощутил вину, дискомфорт и даже панику.

Я вновь обыскал ванную в поисках обручального кольца, но тщетно. Нашел гаечный ключ в кухонном ящике и разобрал трубу – вдруг кольцо каким-то чудом просочилось через сетку на сливе. Но даже там было пусто.

Что за чертовщина…

Я прошел в комнату, где спал Мич. В ней ничего не изменилось – только на полу у кровати появился рюкзак, который мой друг, похоже, откопал в мусорном баке. Я опустился на колени и начал рыться в его рюкзаке, а потом просто вытряхнул его содержимое на пол.

Оттуда вывалились его грязные трусы и футболки, соперничающие по запаху с вонью в подвале, маленький оранжевый пузырек с таблетками, пачка сигарет, серебряная зажигалка и потрепанный «Тарзан» в мягкой обложке со штампом библиотеки на корешке. Но мое внимание привлекла совсем другая находка: обертка от римской свечи. Та самая, которую я нашел вчера и тут же выкинул. Ну или максимально на нее похожая. От ее вида у меня закололо в затылке.

А вот кольца моего у Мича не было. Я запихнул все обратно, застегнул молнию… И тут в окно спальни что-то ударило.

Стук был громким, словно выстрел, и я замер с рюкзаком в руках. Потом наконец-то очнулся, встал и подошел к окну, на котором увидел небольшое багровое пятно крови. Смотрел я на него долго, будто надеясь, что если присмотрюсь достаточно хорошо, то пятно исчезнет. Но нет.

«Быть не может, – подумал я, чувствуя, как учащается пульс. – Этого, мать вашу, не могло произойти».

Я вышел на улицу и обошел дом по периметру, пока не оказался у окна спальни. В ветвях разросшейся живой изгороди прямо под окном сидела мертвая птица.

Нет. Черт возьми, это просто невозможно…

Шея у нее была сломана, голова вывернута почти на сто восемьдесят градусов. Она походила на малиновку, только с ярко-желтой манишкой и черно-белыми крапинками на крыльях. Похоже, у моего дома погиб луговой жаворонок. А ведь они обитали только на восточном берегу Мэриленда… Голова птицы была вывернута так, что я видел только один тусклый черный глаз.

Я позвонил Ребекке с парковки «Причальной крысы».

– Мне такой жуткий сон вчера снился, – сообщила она, – просто ужас. Не знаю, как буду спать сегодня ночью.

– Хочешь рассказать о нем?

– Так я еще больше расстроюсь.

– Что, все так плохо?

– Ну, ты знаешь, какими бывают кошмары.

– Хотелось бы мне быть с тобой, чтобы тебя успокоить.

– А когда ты вернешься?

– Пока не уверен.

– Я по тебе скучаю.

– Я по тебе тоже. Но обязательно поспи, ладно? А если тебе еще раз какая-то жуть приснится…

– Прекрати.

– Можешь звонить мне в любое время, даже поздно ночью. Договорились?

– Просто приезжай домой.

Я заверил, что скоро вернусь, сказал, что люблю ее, и пожелал доброй ночи.

Когда я вылезал из машины, позади мелькнули фары – приехал Эрик. Он вышел из старого неуклюжего седана, одетый в футболку и джинсы, держа под мышкой что-то похожее на обычную белую коробку из-под торта.

– Ты уже виделся с Тиг?

– Да. Выглядит замечательно.

– Она и сама замечательная.

– Как так получилось, что она растит дочь одна?

– Отец девочки – тот еще тип. Ей без него лучше. – С этими словами он протянул мне коробку. – Держи. И сожги все это дерьмо, когда его прочитаешь.

– Ты проверил телефонные звонки?

– Насколько я могу судить, она никаким адвокатам не звонила. Конечно, я еще не все записи просмотрел, но есть у меня ощущение, что она лишь блефовала, говоря Дейлу о разводе.

– Он тоже тут. – Я кивнул в сторону машины Дейла, стоявшей на одном из парковочных мест у входа. – Тиг решила нас всех собрать. Конечно, я пытался ее отговорить, но…

– Если уж Тиг вбила что-то себе в голову, ее никто не переубедит. Я и сам прекрасно это понимаю. Она мне тоже звонила. Хочет вспомнить молодость и все такое…

– А ты к нам присоединишься?

Он на минуту задумался.

– Ну, может, пропущу стаканчик, – решил он, а затем посмотрел куда-то за меня. – А вот и Мич.

Я повернулся и действительно увидел Мича, который сидел на одном из мусорных баков за баром, дымя сигаретой. Он понял, что мы оба смотрим на него, и поднял руку в знак приветствия, а затем слез с урны и подошел к нам.

Увидев его, я испытал прилив облегчения. Конечно, я не думал, что прошлую ночь провел в компании призрака – в подобную чепуху я никогда не верил, – но забеспокоился о нем, когда он так резко ушел посреди ночи.

– Ого, – сказал Мич, переводя взгляд с меня на Эрика. – Как же странно видеть вас двоих вместе. Как будто… В смысле, я точно не сплю?

– Где ты был весь день, Мич? – спросил я.

– Долго рассказывать, Энди. – Он слабо улыбнулся, а затем затянулся сигаретой до самого фильтра. Потом перевел взгляд на Эрика. – Могу я поговорить с тобой минутку? Наедине… – Он оглянулся на меня. – Ты не против?

– Нисколько. Увидимся внутри.

Я подошел к машине, положил в багажник коробку, которую дал мне Эрик, и отправился в бар.

Дейл и Тиг уже распивали что-то, сидя за барной стойкой. Позади них стоял стол с воздушными шарами, привязанными к рамке с нашей детской фотографией. На подносе лежали сэндвичи, стояла миска картофельного салата с половником и что-то напоминавшее запеканку из зеленой фасоли.

– А вот и он, – сказал Дейл, улыбаясь мне через плечо. Честно говоря, выглядел он ужасно, и я уже не в первый раз задумался, стоило ли нам собираться.

– Что предпочитаешь, Энди? Тиг разрешила мне сегодня побыть за бармена.

– Я буду пить то же, что и вы.

– Ладно, но я тогда налью тебе двойную. Тебе нужно наверстать упущенное.

Он налил немного бурбона в стакан, добавил Зельцера[9] и протянул мне.

– Может, поднимем тост или что-то в этом роде? – спросил он.

– Можем подождать, если хочешь, – предложил я. – Эрик и Мич снаружи, скоро придут.

– Мич… – тихо выдохнула Тиг. Она встала с табурета и закричала в открытое окно: – Мич! Эрик! Тащите сюда свои задницы!

Я взглянул на Дейла, заметив, как странно он смотрит на Тиг. Не с вожделением, не с признательностью, а с какой-то неуместной душераздирающей печалью. Хотя, может, он просто опьянел.

Когда он перехватил мой взгляд, я быстро взял бокал и сказал:

– Ну что ж, пока они идут, позвольте поднять тост.

Мы чокнулись, и он двумя глотками выпил половину своего бурбона.

Отхлебнув свой напиток, я поставил его на барную стойку. На стене висело несколько рисунков мелками, по всей видимости, сделанных дочерью Тиг. В основном на них были изображены птицы, но я также узнал маяк Грейси-Пойнт и нечто похожее на сома с крабовыми клешнями вместо плавников.

– Девчонка – отличная художница, – заметил Дейл, увидев, что я изучаю рисунки. – И умна не по годам. Я особенно люблю вот этот, потому что он похож на гигантское глазное яблоко.

Он указал на рисунок маяка.

– Честное слово, прям око Саурона.

Он был прав: фонарная комната маяка на рисунке Бонни напоминала глаз, наблюдающий за нами.

– Помните, как мы катались на лодке моего отца к маяку? Сколько нам было, четырнадцать?

– Это был «сезон проверки на смелость», – сказала Тиг, все еще глядя из окна на парковку.

– Точно! – Дейл хлопнул себя по колену. – Я совсем забыл, какой хренью мы занимались тем летом. Помните, как мы сказали Мичу залезть на железнодорожную эстакаду и оттуда насрать на рельсы, хах!

– Мич всегда на такое соглашался, – заметил я.

– Ну да, – кивнул Дейл, – он всегда был чокнутым.

– Не надо так о нем говорить, – попросила Тиг, не глядя на нас.

– Так вот, мы тогда поплыли на лодке к маяку, – Дейл никак на ее слова не отреагировал, – и, насколько я помню, уже начинался шторм. Вода была очень неспокойной, а небо напоминало крышку чертовой консервной банки. Я украл бутылку «Егермейстера» из шкафа сестры, и нас тошнило от этого пойла.

– Да-да, – Тиг, улыбаясь, отвернулась от окна. – А лодка, качающаяся на волнах, только усугубила ситуацию. Кажется, меня даже вырвало.

– Ты все правильно помнишь, – усмехнулся я.

– Эй, мне было четырнадцать, не осуждай!

– Мы причалили к тому шаткому пирсу, – продолжил Дейл, – которого, кажется, сейчас уже нет. Причалили прямо у основания маяка. Мы подначивали друг друга подняться на самый верх.

– Проверяли, кому смелости хватит, – вздохнула Тиг.

– Но дверь была заперта, да? – Нахлынули воспоминания о том дне – серое небо, белая пена прибоя… Тогда я побывал на маяке в первый и последний раз в жизни. Стоял на скале и смотрел вверх, чувствуя, как у меня кружится голова от его величия.

– Верно, – кивнул Дейл, – но нам удалось ее немного приоткрыть.

– И Мич пошел внутрь, – добавила Тиг.

– Говорю же, он никогда не отказывался! – Я улыбнулся.

– Его тощая задница легко проскользнула в этот небольшой проем. Мы сказали, чтобы он поднялся наверх и помахал нам с самой вершины маяка.

– Мы даже камней набрали, чтобы в него покидаться… – Тиг покачала головой. – Мы были жестокими детьми.

– Но Мич так и не поднялся, – напомнил я.

– Ага. Что-то его спугнуло.

Я вспомнил, как мы вчетвером стояли у основания маяка, держа наготове склизкие, покрытые мхом камни, и ждали, когда Мич появится наверху. Но он так и не показался, и мы стали его обзывать и бросать камни в никуда. Когда стая чаек испугалась и поднялась в небо, я повернулся и увидел, что Мич быстро движется в нашу сторону по скользким черным камням. Его лицо было бледным, глаза широко раскрыты. Что-то там, на маяке, ужасно напугало его.

– Он заявил, что там кто-то был, – сказала Тиг. – Вроде как он слышал мужской голос, зовущий его с вершины маяка. Причем по имени. Мич сказал, что подбежал к двери и попытался выйти, но она не открывалась. Вдруг ему почудилось, что тот парень спускается по железным ступеням за ним. Мич подумал, что мы его разыгрываем – удерживаем дверь, чтобы хорошенько напугать…

– А это были не мы, – встрял я.

– Ага. Он таким испуганным выглядел, когда выбежал.

– Чуть в обморок не упал от обычного эха, – вздохнул Дейл. – Он всегда был таким нервным. А сейчас старину Мича пугает разве что трезвость.

– Перестань! – Тиг смерила его суровым взглядом.

– Его еще много что пугает… – Я печально вздохнул.

Улыбка на лице Дейла почти померкла. Он опустил взгляд на свою правую руку, прежде чем поднять стакан с барной стойки.

– За тебя, Эндрю. За то, что пришел ко мне на помощь. Даже после стольких лет.

Мы снова выпили, а затем поставили пустые стаканы на барную стойку. Мгновение спустя я услышал шаги у двери.

Эрик и Мич зашли внутрь, и Тиг поспешила к ним. Она поцеловала Эрика в щеку, затем взяла Мича за руку, поинтересовавшись, где он так долго пропадал. Тот отшатнулся от нее так, словно она его ударила. Тиг заправила прядь светлых волос Мича ему за ухо и спросила, все ли с ним в порядке, но он ничего не ответил. Просто смотрел то на Дейла, то на меня.

А вот Эрик стоял, как восковой манекен, даже когда Тиг поцеловала его. Он пристально смотрел на Дейла.

– Привет, старик, – поздоровался Дейл с пьяной ухмылкой на лице, будто не замечая возникшего в комнате напряжения, – давненько не виделись.

– Мич мне кое-что рассказал о твоей жене.

Дейл выпрямился и уже хотел налить себе еще бурбона, но, на секунду замерев, поставил бутылку на стойку.

– О чем ты?

Эрик резко направился к нему. Я отошел назад.

– Тупой ты сукин сын… – Эрик выглядел очень рассерженным, но голос его оставался пугающе спокойным. – Ты ей все растрепал.

– Эрик, мужик, я не понимаю, о чем ты…

– Незадолго до исчезновения она сказала Мичу, что все знает, причем от тебя. Пыталась его разговорить, но ему хватило ума молчать. Так что, Дейл? Она все знает, да?

– Вы о чем? – Я непонимающе смотрел на них.

– А ты сам-то как думаешь, Эндрю? Он ей рассказал о том, что случилось с Робертом! – Эрик уставился на Дейла. – Мич сказал, что однажды Синтия подошла к нему в баре и прошептала на ухо, что знает наш секрет, что ты с ней им поделился. А потом рассмеялась, заявив, что мы все за это скоро заплатим.

– Говори потише, тут окна открыты. – Тиг встала между ними.

– Захлопни пасть, Тиг! – заорал Эрик.

– Давайте просто успокоимся. – Она посмотрела на Мича, который стоял у стены, уставившись на нас налитыми кровью глазами. – Она точно тебе об этом сказала? Что знает о Роберте и о том, что случилось?

– Да, сказала, – пропищал он. – Правда, я напрочь об этом забыл. Я был слишком пьян, даже не понял, что она мне шепчет. Но прошлой ночью ко мне вроде как память вернулась.

Я посмотрел на виноватое лицо Дейла, чувствуя себя так, словно он ударил меня в живот.

– Что ты ей сказал? – спросил Эрик. – Что именно она знает?

Дейл покачал головой. На его глазах выступили слезы, а щеки стали свекольно-красными.

– Это было много лет назад, – проговорил он, тяжело дыша. – Мы только поженились. Она была моей женой. Я подумал, что могу поделиться с ней тем, что меня гложет. Я ей доверился…

– Боже правый, – прошептал я.

– Эндрю, ты не женат. Ты не можешь понять, каково это… Она была моей женой.

– Ах ты… – Эрик затряс головой.

– Она много лет хранила этот секрет! – попытался крикнуть Дейл, но прозвучало это скорее как всхлип. – Откуда мне, черт возьми, было знать, что все так… закрутится! – Он умоляюще посмотрел на Эрика. – Ты же тоже женат. Тоже рассказываешь своей жене все. Все секреты…

– Но не этот же, идиот.

– Эрик, послушай меня…

– Значит, вот какой у нее план. Шантаж. Хочет испортить жизнь не только ненавистному мужу, но и его друзьям? Дейл, у меня тут вся жизнь на кону.

– Я понимаю. – Дейл протянул руку в сторону Эрика – то ли чтобы не подпускать его ближе, то ли чтобы по-братски положить ладонь ему на плечо.

Тот отстранился.

– Мы же поклялись, что никому никогда об этом не расскажем! А ты эту клятву нарушил, Дейл, и подставил нас всех.

– Эрик, прошу…

– А Тиг? Да у нее дочку заберут! Мы все в тюрьму сядем!

– Я ошибся, понятно? – Дейл краснел с каждой секундой все сильнее. Его рука все так же без определенной цели висела в воздухе.

Тиг подошла ко мне. Она выглядела невероятно спокойно.

– Ну что ж, теперь уже ничего не исправишь. Но ведь она уже много лет об этом знает и до сих пор никому ничего не сказала. Не думаю, что стоит так переживать.

– Да, Эрик, давай не…

Эрик ударил Дейла по руке и сбросил его с табурета. Дейл попытался ухватиться за стол, но в итоге потащил его за собой, падая. Миска с запеканкой разбилась вдребезги, а картофельный салат рассыпался по полу. Шарики разлетелись в разные стороны.

– Эй, – попытался успокоить его я дрожащим голосом.

– Вот как мы поступим. – Эрик ткнул пальцем в сторону Дейла. – Когда твоя жена наконец объявится, ты отдашь ей все, что она попросит. И мне плевать – дом, бизнес, ребенок, – ты не будешь ни за что бороться. Я не собираюсь стать жертвой шантажа просто потому, что ты не смог держать свой рот на замке.

Дейл поднялся на ноги, но при этом опрокинул свой барный стул, и тот ударился об пол с громким звуком, похожим на выстрел. Он жалко кивал, не в силах встретиться с Эриком взглядом. На манжете его брюк остались следы от картофельного салата.

– Хорошо-хорошо! – Он посмотрел на остальных. Его глаза блестели, а щеки приобрели пунцовый оттенок. – Мне жаль, ребята. Я ошибся. Не знаю, что еще сказать.

– Сказал ты уже достаточно. – Эрик повернулся, встречаясь взглядом с каждым из нас, пока в итоге не посмотрел на Тиг. – Простите, что я так вспылил.

С этими словами он вышел из бара. Тиг подошла к Дейлу, обняла его, и он прислонился головой к ее груди.

Я посмотрел на Мича, который стоял спиной к рыболовным сетям на стене, обхватив себя руками, будто обнимая. Невооруженным глазом было видно, что он где-то поранился: казалось, будто чьи-то ногти оставили свежие рваные раны на испещренной царапинами коже его рук. Его широко раскрытые глаза смотрели на меня, как будто он был в наркотическом бреду и слабо осознавал, где находится.

– Почему ты сказал об этом только сейчас?

– А я раньше и не помнил. – Он провел черными ногтями по лицу. – Но она мне показала. Вчера вечером.

– Ты про Роберта?

– Нет, совсем нет… – Переведя взгляд на Дейла за стойкой, Мич прошептал: – Я вчера с его женой виделся. И вот она мне как раз и напомнила…

– Когда ты успел так обдолбаться, Мич?

– Она знает наш секрет. А Роберт… Он вообще все секреты знает. Даже твои, Эндрю.

– Ну и какой же у меня секрет?

– Он… Он мне не сказал. Но я его почувствовал… Унюхал… Он мне такие вещи шепчет….

– Хватит, Мич. Я уже понял.

– Не стоило тебе приезжать. – Его голос больше походил на скрежет. – Ты сам запустил этот механизм. Почти двадцать лет прошло с того дня. Думаешь, это какое-то совпадение? Годовщина смерти Роберта маячит на горизонте. Теперь мы все заплатим…

– Мич, я не думаю…

– Слышишь, Эндрю? Мы прокляты, чувак. Прокляты.

Чуть позже я отвез Дейла домой, вытащил его из машины и поддерживал, пока мы шли по дорожке к дому. Дверь была не заперта, и я толчком открыл ее, а затем перевел его через порог. Пошатываясь в темноте, он плутал по комнате, пока наконец не рухнул на диван, откинув голову на мягкий подголовник.

Силуэт его затылка виднелся на фоне дальних окон, где ночное небо светилось сверхъестественным сиянием.

Я провел рукой по стене в поисках выключателя, нашел его и включил свет.

– Нет, выключи, – проворчал Дейл с дивана.

Я последовал его указанию, и мы снова оказались в темноте, если не считать света уличных фонарей, расставленных по периметру тупика и светивших в окна.

– Скажи мне, – пробормотал Дейл. Точнее, это походило больше на хрип. После ухода Эрика он продолжил напиваться у Тиг, опрокидывая стакан за стаканом, пока я не потащил его к машине. – Ты не видел фейерверков в одном из этих домов?

– О чем ты, черт возьми, говоришь, Дейл?

– Забудь. Я ошибся. Эрик прав. Я ничего не должен был ей говорить… – Он покачал головой. – Просто я и подумать не мог, что она так меня предаст. Она была моей женой. Я ей доверял. Тебе не понять, каково это, Энди.

– Давай ты пойдешь к себе в комнату и немного поспишь.

– Но ты не переживай, Эндрю. Все будет хорошо. У нас у всех все будет хорошо.

Он повернулся. Половина его лица серебрилась в свете уличных фонарей, а другая, напротив, выглядела как черная бездонная тень. У него было то же затравленное выражение лица, которое я видел всякий раз, когда проходил мимо зеркала или ловил себя в отражении окна вагона метро в последние несколько месяцев. Только теперь этот фантом перешел от меня к Дейлу…

…или, может быть, теперь он обитал в нас обоих, как заразная болезнь, переходящая от носителя к носителю. От одного его вида у меня мороз пробежал по коже.

– Все будет хорошо, – повторил он. – Не переживай, Синтия никому ничего не скажет.

– Дейл, – произнес я срывающимся голосом.

Он выпрямился, и раздался скрип – то ли дивана, то ли спины Дейла. Он провел ладонями по лицу. Затем уставился на свою дрожащую правую руку – точнее, на локоть. Я не мог понять, на что он смотрит.

– Все будет хо-ро-шо. Ни слова она не скажет, Эндрю. Никому.

– Как ты, мать твою, можешь быть так в этом уверен?

– Да потому что она мертва. Я убил ее.

4 июля 2003 года

Четвертое июля обещало быть жарким. Небо над Чесапикским заливом словно сгустилось, маяк Грейси-Пойнт как будто стоял на фоне хромакея со съемок голливудского фильма.

Те, кто следит за температурными рекордами, позже восторженно скажут, что это было самое жаркое лето за последнее столетие, но нам оно запомнилось совсем по другой причине (правда, тогда никто из нас об этом не догадывался).

В ту ночь я стал шестнадцатилетним – мой день рождения совпадал с праздником. Сначала мы с отцом отправились в Аннаполис, а потом я вернулся домой, к друзьям, и мы пошли пить, курить травку и развлекаться. За два дня до этого Дейл и Эрик отправились в Западную Вирджинию, чтобы купить фейерверки, запрещенные в Мэриленде, и планировали отпраздновать мой день рождения, а заодно и Четвертое июля запуском ослепительных огненных шаров в небо.

Ранним утром, еще до того, как все это случилось, я шел по извилистой дорожке Си-Грасс-Лейн к небольшому двухэтажному бунгало, приютившемуся рядом с беседкой среди вьющихся камышей и желтых листьев, – дому, задний двор которого спускался к мутному берегу Чесапика.

Спрятавшись за деревьями на противоположной стороне улицы, я ждал, пока большой синий седан выедет с подъездной дорожки и помчится дальше по дороге, оставляя за собой синеватые клубы дыма из выхлопной трубы. Как только машина скрылась из виду, я обошел бунгало сзади (чтобы никто из соседей не увидел меня на крыльце), дважды постучал в полукруглое стекло задней двери и стал ждать. Мгновение спустя Тиг подошла ко мне, поцеловала в губы и затащила в дом.

Мы уже около месяца так тайно встречались. На секс Тиг упорно не соглашалась, но мы много целовались. Обычно это начиналось внезапно: вот только что мы просто играли в видеоигры в ее подвале и делили на двоих тарелку с пицце-роллами от «Тотино» – а секунду спустя уже прижимались друг к другу губами, руками изучая тела друг друга. Нам удавалось держать это в секрете от остальных членов группы, но вскоре я понял, что Дейл, который был влюблен в Тиг еще с начальной школы, начал что-то подозревать.

В то утро мы с ней некоторое время целовались на ее кровати. Тиг позволила мне просунуть руку ей под футболку, но, когда я попытался засунуть пальцы под пояс ее джинсовых шорт, она схватила меня за запястье.

– Отец меня убьет, если узнает, что я привела в дом белого пацана.

– Да он скорее убьет меня.

– Ну да, твоя правда. Эй, могу я спросить тебя кое о чем серьезном?

– Конечно.

– Ты ведь не говорил остальным о том, чем мы тут занимаемся, правда?

– Разумеется, нет. Это не их дело.

Я лежал на ней и смотрел сверху вниз в ее глаза, в которых отражалось желание мне поверить.

– Мне будет так стыдно, если они узнают.

– Ты меня стыдишься?

– Нет. Просто не хочу, чтоб это обсуждали.

– Клянусь тебе, Тиг: я никому не сказал ни слова.

Пару секунд она изучала мое лицо, пока наконец не успокоилась.

– Хорошо, я тебе верю. – Она оттолкнула меня и скатилась с кровати. – У меня, к слову, есть для тебя подарок. Ну, на день рождения.

– Правда? И какой же?

На ее столе лежала старая коробка из-под сигар. Тиг открыла ее и достала что-то блестящее в свете утреннего солнца, струившемся через окно ее спальни. Она подошла к кровати, где я все еще лежал, заложив руки за голову, и протянула мне таинственный подарок.

– Что это?

– Для тебя. Я сделала его сама. Неделю потратила, чтобы все их собрать!

Это была кучка металлических язычков от алюминиевых банок, нанизанных на леску. Сразу было видно, что ожерелье самодельное, но зато оно красиво сверкало в солнечном свете.

– Ты правда сделала его сама?

– Ага.

– Оно что-то значит?

– Это язычок от каждой банки пива, что ты выпил за последний год.

– Чушь. Ни за что не поверю, что ты целый год подбирала за мной мусор.

– Ну да. Тогда язычков было бы раза в три больше.

Она подошла к зеркалу с закругленными углами и поправила волосы.

– Надень его сегодня вечером, – приказало мне ее отражение, – когда вы за мной заедете.

– Хорошо. – Я надел ожерелье на шею.

– Только никому не говори, что я тебе его подарила.

– Не скажу.

– Обещаешь?

– Обещаю.

– Тебе пора идти. Увидимся вечером, именинник.

* * *

После праздничного ужина с отцом я встретился с Дейлом, Эриком и Мичем. На четверых мы распили ящик «Национальной Богемии», сидя на крыше пикапа Дейла и слушая музыку. Машина была старая – пару месяцев назад, на свое шестнадцатилетие, Дейл купил ее за несколько сотен баксов. Из нашей компании только он один уже сдал на права, что, впрочем, не мешало нам всем периодически садиться за руль. Но машина была только у одного Дейла. А вместе с ней и свобода. Весной он кучу времени провел, учась ею управлять, и теперь мы наслаждались поездками по городу на этом побитом пикапе.

– Зацените! – Дейл залез внутрь кабины пикапа и достал разноцветные упаковки фейерверков, которые они с Эриком купили двумя днями ранее в Западной Вирджинии. Дейл передал их по кругу, и одна упала мне на колени. Я прочитал надпись на обертке – «Хлопушки Зингера!» – и увидел раскрашенные картонные трубки за целлофановым окошком. Их фитили были длинными и черными, как хвост крысы, маслянистыми. На каждой этикетке красными буквами было напечатано: «Взрывчатка “Безумный пес”».

У Мича на коленях тоже лежала одна из коробок, он продырявил пальцем упаковку и делал вид, что просовывает в нее зажженную сигарету.

– Ты взорвешь нас к чертовой матери, идиот, – сказал Эрик, отведя его руку от упаковки. Он выхватил у Мича коробку, с легким интересом осмотрел находившиеся в ней предметы, а затем кивнул Дейлу: – Покажи им, что еще у нас есть.

В кузове пикапа Дейла стоял металлический ящик для инструментов – ржавая рухлядь, которая так и кричала, что от нее можно заразиться столбняком. Ухмыльнувшись, Дейл открыл защелку, и крышка с визгом распахнулась. С ловкостью фокусника он достал небольшой пластиковый пакет с двумя косяками, похожими на кости пальцев.

– Надо было взять «вишневые бомбочки», – сказал Мич, пока Дейл вынимал из пакета один из них. Мич был нашим постоянным пиротехником, в прошлом году его даже выгнали из школы за то, что он устроил пожар в туалете. – Эти штуки мощные, я вам говорю. Я однажды видел, как один парень чуть не лишился головы. Это было несколько лет назад, когда мы всей компанией отправились на свалку, чтобы взорвать похожую хреновину. Засунули «вишневую бомбу» в старую печь, и – бабах! Чугунная дверца отлетела и чуть не обезглавила какого-то беднягу.

Мы засмеялись. Мы уже успели выпить по паре банок пива, а Дейл начал раскуривать косяк Мича. Сегодня был мой день рождения и Четвертое июля, и мы собирались устроить настоящий праздник.

Дейл передал мне косяк и внезапно заметил самодельное ожерелье на моей шее.

– А это еще что за хрень?

– Ты что, деревенщина, совсем за модой не следишь? – Я отхлебнул еще пива.

Когда стемнело, Дейл и Эрик забрались в кабину, а мы с Мичем сели в кузов, держась за бортики, и пикап покатил по грунтовым дорогам Кингспорта.

Мы проскочили мимо доков, увидели, как в бухту причаливают водные суда: крошечные белые огоньки в окнах их лодок, маленькие красные и зеленые лампочки на носу. Потом пополнили запасы пива в «Порт Тэк», дряхлый хозяин которого никогда не отказывался продавать нам спиртное, и помчались по извилистой, изрезанной колеями Грейвс-роуд, оставляя огни Кингспорта позади себя во влажной тьме летней ночи, пропитанной мошками.

– Мой о-о-о-бед лезет наружу, – пожаловался Мич, пока мы с ним подпрыгивали в кузове пикапа, обкуренные и весело смеющиеся.

А потом мы проезжали мимо старого дома Грейвсов, и Дейл притормозил. В доме было темно, только в одном из окон нижнего этажа горел свет – мутный, цвета мочи, неестественно выделявшийся на фоне остальных темных окон.

Впрочем, весь дом выглядел неестественно.

Рут Грейвс считали ведьмой, и ее дом только подтверждал это: квадратное бетонное здание, увитое плющом, с железным флюгером на увенчанной пиком крыше. Черные деревья без листьев и плодов, казалось, загребали когтями небо, а на заросшем боковом дворе в разные стороны склонялись кривые зубцы надгробных плит. Все это было собрано за невысокой обшарпанной оградой.

Вдобавок передний двор Рут Грейвс украшали кошмарные чучела, размером примерно с маленького ребенка, – их нельзя было назвать пугалами, но сказать, что это куклы, тоже язык не поворачивался. Они были сделаны из металлической проволоки и пучков соломы, головы и плечи были обмотаны птичьими перьями и обрывками шкур, а вместо лиц красовались выбеленные черепа животных. В эту ночь все чучела собрались на переднем дворе, черные и практически бесформенные, если не считать смутных намеков на контуры человеческого тела. Казалось, что мы находимся в фильме ужасов – и перед нами зомби, вылезшие из земли, чтобы убить все живое.

Дейл медленно остановил пикап. В кабине зазвучала музыка – какая-то буйная ерунда с тяжелыми басами.

– Рут Грейвс, ведьма из Кингспорта, – произнес Мич. Хотя он уже порядочно напился и был в отличном настроении, слова эти прозвучали вполне серьезно. – Даже ее дети странные.

Дочь Рут Грейвс мы почти не замечали: она была куда младше нас, в отличие от ее брата Роберта, нашего ровесника. Он почти не выходил из дома, и я видел его только тогда, когда проезжал мимо на велосипеде по этой самой дороге.

Иногда он шел, засунув руки в карманы и опустив голову, сильно потея, – даже в разгар лета он всегда носил тяжелые вязаные свитера и длинные брюки. Пару раз я видел, как Роберт тащил за собой повозку с трупами животных, погибших под колесами автомобилей, – материал для странных вудуистских проектов его матери. Однажды, когда я проезжал мимо на своем мотоцикле, он поднял голову и поймал мой взгляд. Не знаю, чего я ожидал, – что он оскалится, обнажая вампирские клыки, или пробормочет под нос какое-нибудь заклинание, – но он лишь окинул меня взглядом. Мич говорил, что Роберт и его сестра вовсе не настоящие люди, а сделаны из проволоки, соломы, костей и перьев: два чучела Рут Грейвс, которые старая ведьма оживила с помощью своей магии.

Пассажирская дверь пикапа Дейла распахнулась, и из нее вылез Эрик. В одной руке у него был длинный декоративный цилиндр с надписью «Взрывчатка ”Безумный пес”», а в другой – зажигалка. Он посмотрел на нас с Мичем.

– Что скажете, парни?

– Черт! – крикнул Мич. – Давай сделай это, мать твою!

– «Сезон проверки на смелость» еще не закончился, – усмехнулся Эрик и, нажав на колесико зажигалки, поднес огонь к фитилю. Проскочила искра, и он поднял эту штуку над головой. Только когда из нее вырвался первый огненный шар, я понял, что это была римская свеча.

Эта шипящая падающая звезда поднялась в ночь и взорвалась прямо над домом Грейвсов в мерцании золотого света.

Мы ликовали.

Еще один огненный шар пронесся по ночному небу и взорвался зонтиком искрившегося пурпурного света. Третий полетел в сторону дальних деревьев и взорвался зелеными огнями.

– Ниже! – крикнул Дейл Эрику, высунувшись из открытой двери пикапа. – Стреляй в дом! В дом!

– Лучше стреляй в одну из этих уродливых кукол, – возразил Мич.

Засмеявшись, Эрик запустил следующий огненный шар гораздо ниже, чем три предыдущих. Тот пролетел почти горизонтально вдоль участка Рут Грейвс и взорвался сразу за жутким кладбищем, расположенным сбоку от дома. Оглянувшись на дом, я заметил, что кто-то наблюдает за нами из освещенного окна. Я стукнул рукой по крыше кабины и закричал:

– Валим! Нас заметили!

Эрик бросил римскую свечу и запрыгнул обратно в пикап, но не успел он закрыть дверь, как пятый и последний огненный шар пронесся с искрами через забор и ударил во что-то на полпути через двор. Он взорвался серебристой вспышкой, похожей на металлические стружки, и воздух внезапно заволокло дымом. Мгновение спустя на переднем дворе вспыхнул огненный столб – горела одна из кукол вуду, сделанная из соломы. Выглядело так, словно мы заживо сожгли человека.

Дейл завел мотор, пикап вздрогнул, и мы с Мичем чуть не вывалились из кузова. Секунду спустя мы уже мчались по дороге, повернув на первом перекрестке. Слабые фары не могли обеспечить достаточную видимость. Я крикнул Мичу, чтобы он держался крепче, и мы оба рассмеялись. Неожиданно раздался громкий взрыв, а через секунду что-то просвистело прямо у меня над головой. Пикап покачнулся, его задние шины заскрипели по сухой дороге. Когда машина наконец остановилась, нас окутало облаком пыли.

– Что это было? – Мич стоял на коленях в кузове пикапа, не решаясь подняться на ноги, – боялся, что Дейл снова рванет вперед.

– Мы наехали на камень? – предположил я.

Мы с Мичем выпрыгнули из кузова и сразу же начали проверять шины. Но те не пострадали. Я поднял голову и увидел, что Дейл и Эрик ошеломленно вылезают из кабины.

– Шины в порядке, – обратился я к ним, но ни один из них не повернулся в мою сторону. Вместе они подошли к передней части пикапа и встали в свете фар посреди дороги, уставившись на лобовое стекло с одинаковым выражением шока на лицах.

Я обошел пикап спереди, прикрывая глаза рукой от слепящего света фар. Присмотревшись, увидел огромную трещину, расходившуюся кругами в центре лобового стекла. Я сделал шаг ближе – и замер, глядя на пятно крови на стекле.

– Что это было? – В горле вдруг пересохло, и я даже не узнал свой голос.

– Ребята! – крикнул Мич откуда-то из темноты. – Идите посмотрите!

Мы переглянулись и пошли к кузову пикапа. Мич стоял в нескольких метрах от дороги, его силуэт выглядел дьявольски красным в отблесках задних фонарей машины. Он смотрел на что-то на дороге.

– Не подходите слишком близко. Он еще жив, – предупредил Мич, когда мы приблизились.

И как раз в тот момент, когда он это сказал, я увидел, как что-то бьется на земле, поднимая облако красноватой пыли.

– Это стервятник, – сказал Мич.

– Чертова тварь влетела прямо в лобовое стекло, – добавил Дейл.

– Наверное, он напился и не справился с управлением, – хихикая предположил Мич.

Я посмотрел в ту сторону, откуда мы приехали, где дорога изгибалась за деревьями. С этого места дом Грейвсов не был виден, но мне вдруг показалось, что кто-то оттуда наблюдает за нами через окно.

– Эта скотина летела прямо на нас… – Дейл говорил тихо, почти благоговейно, и голос его дрожал. – Разбила к чертям лобовое стекло.

– Что нам с ним делать? – спросил я. Было ясно, что птица не выживет, но одно из крыльев продолжало биться о землю в тщетных попытках взлететь.

– Оставь его в покое, мать твою! – крикнул Эрик. – Пусть сдохнет.

Мне показалось, что оставлять птицу мучиться – слишком жестоко, но я, конечно, не стал спорить. Снова оглянулся в сторону дома Грейвсов, скрытого за поворотом, и не увидел ничего, кроме светлячков, порхающих в ночи. И все же я не мог не думать о…

Мич хлопнул меня по спине.

– Давай, именинник! Праздник только начался.

Подбежав к пикапу, он запрыгнул в кузов.

Я посмотрел на Дейла и Эрика. Хотя мы трое порядком испугались – я по их лицам видел, что это происшествие и их ошарашило, – мы постепенно стали приходить в себя. Дейл даже захихикал, а потом и вовсе рассмеялся.

Я бросил последний взгляд на умирающую птицу, а потом мы побежали обратно к пикапу.

* * *

Мы заехали за Тиг в «Причальную крысу», и она выбежала к нам. В лунном свете ее тело блестело от пота. Мы все были в поту из-за жары – хотя местный метеоролог обещал дождь, тот все никак не начинался. В ту ночь на пятое июля на восточном побережье Мэриленда мы словно варились в скороварке.

Мы с Мичем взяли Тиг за руки и затащили ее в кузов пикапа. Дейл крутанул руль, и пикап понесся, оставляя полосы на гравийной дорожке.

– Вот болван! – воскликнула Тиг, оглядываясь через плечо на розовую неоновую вывеску «Причальной крысы». – А если мои родители увидят?

– Это мой день рождения, – напомнил я, – так что они поймут.

Мы поехали по Риббон-роуд прямо к Грейси-Пойнт. Дейл остановил пикап на обочине и заглушил двигатель. Вдалеке слышались звуки фейерверков, доносившиеся из Аннаполиса – а может, и с баржи, стоявшей на якоре в заливе.

К этому моменту я был уже изрядно пьян и немного под кайфом. Мы все были пьяны – за исключением, может быть, Тиг, но та пыталась побыстрее наверстать упущенное. Мы втроем выскочили из кузова, а Эрик и Дейл вылезли из кабины, при этом коробки с фейерверками Эрик нес под мышкой. Он повернулся и посмотрел на меня, и по какой-то причине я вдруг вспомнил, как он морщился от боли, занося над головой руку с малярной кистью, когда мы белили стену магазина.

Он сжал мое плечо.

– С днем рождения, придурок.

– Ага… – Но больше я ничего не сказал – слишком напился, чтобы успевать за развитием событий. Признаться, я все еще был под впечатлением от той несчастной птицы.

Мич пронесся вокруг меня, забрав обе коробки с фейерверками у Эрика. Он кричал, бегая кругами посреди дороги, а остальные смеялись. Мич разорвал коробки, подбросив в воздух кусочки картона и целлофана. Он хотел зажечь их самостоятельно и умолял Эрика дать ему зажигалку. Эрик дразнил его, держа зажигалку прямо перед ним, но убирая руку назад каждый раз, когда Мич – самый пьяный из нас – тянулся к ней.

– Хватит уже, чувак! – прорычал Мич.

Эрик рассмеялся.

– Ты думаешь, я тебе отдам зажигалку, которая досталась мне от деда со времен войны? На ней даже его инициалы есть и все такое!

– Да я ж не есть ее собираюсь. Подожгу фитиль и отдам тебе обратно.

Мы все еще смеялись.

Наконец Эрик сжалился над Мичем и бросил ему зажигалку, предупредив, чтобы он не поджег себе пальцы.

– Или член, – подхватил Дейл.

– При чем тут его член? – усмехнулась Тиг.

– А с одним моим знакомым и правда такое случилось! – сообщил Мич.

– Твой знакомый сжег себе член? – Дейл посмотрел на него с недоверием.

– Не, пальцы! – Мич всегда в нашей компании был главным клоуном.

– Просто будь осторожен, Мич! – крикнула ему Тиг.

Он зажег один из фейерверков. Тот взлетел в воздух, а затем рассыпался разноцветными огнями около утеса, и огни отразились в черных водах залива.

Мы все зааплодировали.

– Ты его надел, – сказала Тиг, подойдя ко мне и любуясь ожерельем на моей шее.

– Я же говорил, что надену.

Я взглянул на нее, изучая ее профиль, пока она смотрела на фейерверк. Его ослепительный свет вспыхивал в глазах Тиг. Я заметил, что Дейл тоже смотрит на девушку. Когда он перехватил мой взгляд, то выглядел смущенным. Дейл шутливо улыбнулся и взял в руки банку пива. Прежде чем отвернуться, он успел бросить взгляд на мое ожерелье, и по какой-то причине у меня возникло ощущение, что меня обвинили в предательстве.

Наступило затишье, пока Мич разрывал вторую коробку с фейерверками. В воздухе сильно пахло черным порохом, а по Риббон-роуд медленно ползла змейка густого угольного смога. Всякий раз, когда луч маяка Грейси-Пойнт поворачивался в обратную сторону, эта клубившаяся серая мгла извивалась, словно живая.

Я повернулся и увидел человека, стоявшего за облаком дыма в нескольких шагах от дороги. Честно говоря, сначала я его почти не заметил. Но потом он двинулся сквозь дым, медленно направляясь к нам, и я с тревогой понял, что это Роберт Грейвс.

Тиг толкнула меня локтем в бок, привлекая внимание. Она тоже заметила его.

– Это мы тебе еще не рассказали, что произошло, пока тебя с нами не было, – прошептал я ей на ухо.

– Рассказывай сейчас же!

– Шшшш…

Остальным потребовалось еще мгновение, чтобы увидеть его, но, когда они заметили Роберта Грейвса, идущего сквозь дым, их действия замедлились, пока не прекратились совсем, как у аниматроников.

Роберт остановился, рассматривая нас всех. От дыма в воздухе у меня слезились глаза, но сын местной ведьмы оставался невозмутим.

Первым заговорил Эрик:

– Здорова, чувак. Тебя же Роберт зовут, да?

– Вы сегодня были у меня дома. – Он говорил так спокойно, будто завел разговор о погоде.

– И что?

– Я узнал ваш пикап.

– Это не единственный пикап в городе. – Дейл оперся локтем на капот, и пряжка его ремня блеснула в свете фар.

– Но только из одного в мой дом запускали фейерверки.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Что происходит? – прошептала Тиг мне на ухо. Я промолчал.

– Вы у нас во дворе пожар устроили. – Роберт сделал шаг вперед. В дыму за его спиной остался отпечаток в форме силуэта подростка, похожий на формочку для печенья. – Мне пришлось его тушить. И младшую сестру успокаивать, потому что она очень испугалась.

Должно быть, в одурманенном алкоголем и травкой сознании Мича сработал какой-то тревожный звонок: он побледнел и поднял трясущиеся руки в знак капитуляции, отступая назад.

– Я прекрасно знаю, кто вы, – продолжил Роберт, переводя взгляд на Эрика. – Думаешь, шериф обрадуется, узнав, чем его сын занимался сегодня ночью?

– Да расслабься. Пива хочешь? – предложил Эрик.

Но Роберт поднял палец, направляя его на каждого из нас по очереди.

– Один… Два… Три… Четыре… Пять… Я вас всех запомнил.

– Да ладно тебе, мужик, это была всего лишь шутка!

– Я знаю, какие слухи ходят о нашей семье. И прекрасно понимаю, как вы к нам относитесь. Но раз уж вы верите, что моя мать ведьма, то какого черта решили к нам лезть?

А потом – всего на секунду – на лице Роберта появилось что-то наподобие усмешки.

– Замечательное лобовое стекло! – Он кивнул на пикап.

– Да пошел ты, – отозвался Дейл.

– Да что происходит? – Тиг практически перешла на крик. – О чем вы?

– Не смейте приближаться к моему дому.

И тут я услышал шипение зажженной римской свечи. Повернувшись, я увидел, как Дейл орудовал ею, словно фехтовальной шпагой. Из ее кончика валил дым. Он направил ее чуть выше линии глаз, и первый огненный шар, вырвавшийся из трубки, пролетел прямо над головой Роберта, взорвавшись над склоном скалы.

Тиг вскрикнула, я перевел взгляд на нее и увидел отражение зелено-желтого огня в ее глазах.

Вспышка. Вторая. Третья.

– Стой! – вскрикнул Мич, но его голос заглушил звук второго огненного шара, вылетевшего из свечи с пронзительным хлопком, а затем вспыхнувшего пурпурным взрывом в черном небе над заливом. Мне показалось, что я услышал чей-то смех или что-то похожее на него. Дейл пустил второй огненный шар еще ниже, и Роберт Грейвс стал уворачиваться от него, как лягушка на горячей плите. Его тень мелькала по грунтовой дороге. Дым поднимался вверх.

– Что… – Тиг крепко схватила меня за плечо. – Что происходит?!

Над заливом вспыхнул ярко-оранжевый клубок света, струи которого понеслись к воде, рассеиваясь в ночном воздухе, так и не коснувшись поверхности. Дейл сделал несколько шагов к Роберту – римская свеча шипела и дымилась – и запустил еще один огненный шар в направлении парня. Роберт отпрыгнул к краю дороги, закрывая лицо руками, а Эрик разразился хохотом. Огненный шар перелетел через скалу и взорвался над Грейси-Пойнт ярко-красным столбом света.

– Убирайся отсюда, – услышал я слова Дейла, когда он наконец опустил свечу.

На краю обрыва в клубящемся дыму стоял Роберт. Он все еще поднимал руки для защиты, но теперь медленно опускал их. В его глазах я видел страх, пот струйками стекал по вискам парня. Вдалеке снова забрезжил свет маяка, в его луче дым казался живым.

Раздалось последнее шипение и хлопок, а затем из кончика римской свечи, которую Дейл держал наготове, вырвался яркий белый огненный шар. Дейл от неожиданности отпрыгнул назад, растерявшись, и быстро поднял свечу под углом вверх и в сторону от себя как раз в тот момент, когда из ее кончика вырвался пятый и последний огненный шар. Тот ударил в центр дороги, рассыпав кучу искр, а затем рикошетом поднялся в воздух. За ним тянулся шлейф шипящих белых молний.

Огненный шар ударил Роберта Грейвса в лицо.

Тот не издал ни звука, но вскинул руки, защищая лицо, и я услышал, как подошвы его кроссовок заскользили по гравию на обочине, когда он, пошатываясь, попятился назад. Как по мановению волшебной палочки, из его пальцев, все еще закрывавших лицо, вырвался шлейф дыма, и сквозь этот дым я увидел серию огненных искр и белых вспышек света.

Затем он закричал – пронзительным, агонизирующим криком банши – и инстинктивно шагнул назад.

– Осторожно! – едва слышно прошептал я, хотя мне хотелось заорать.

…И Роберт Грейвс упал с обрыва.

Я думал, что раздастся звук вроде звона далекого колокола – в знак гибели человека. Но ничего не было. Последовавшая за этим тишина была настолько всеобъемлющей, что мне показалось, будто я слышу шелест этого облака черного дыма, колышущегося вдоль дороги, – тихий шелест птичьих крыльев, который, казалось, передавал мне все тайны Вселенной.

А потом ветер смыл дым с дороги, унося его над заливом. Мы все стояли там, дрожа, не в силах осознать, что только что произошло. Первой из нас пошевелилась Тиг – она отошла от меня в оцепенении, почти в гипнотическом трансе. Я потянулся за ней, пока она еще не отошла слишком далеко, и осторожно взял за руку. Мои пальцы коснулись ее локтя. Она приостановилась, оглянулась на меня… и я увидел в ее глазах что-то удивительно ясное и решительное. Честно говоря, это меня напугало. Поэтому я отпустил ее, и она перешла дорогу, встала на краю обрыва и уставилась вниз, в черную бездну.

Я посмотрел на Дейла, все еще стоявшего посреди дороги, с дымящимся черным огарком римской свечи в руках. Его лицо было бледным, щеки дрожали, а рубашка промокла от пота. Когда он взглянул на меня, я увидел в его глазах неописуемый ужас. Затем он посмотрел на погасшую римскую свечу в своей руке, и выражение его лица изменилось на недоуменное – как будто он не мог вспомнить, что это такое и как оно оказалось у него. Уронив ее на землю, он отошел. А затем взглянул на свою правую ладонь, где в свете фар я отчетливо увидел пороховой ожог. Он начал яростно тереть ее.

– Ничего не случилось… – Мич, стоявший рядом со мной, вцепился руками в волосы. Он взглянул на меня, нервно ухмыльнулся и начал ходить туда-сюда, как тигр по клетке. – Нет, не случилось. Не могло случиться. Мне это просто померещилось…

Эрик обернулся на нас. Страх в его глазах был виден так же отчетливо и ясно, как маяк Грейси-Пойнт, сиявший сквозь рассеивающийся дым. Я наблюдал за тем, как он опускает взгляд на свои руки, как будто на его ладонях был начертан какой-то ответ на то, что именно сейчас случилось, – инструкция, как нам выйти из сложившейся ситуации.

– Это был несчастный случай, – сказал Дейл.

Я обошел его и направился к краю обрыва, где стояла Тиг, заглядывая вниз, но он схватил меня за рубашку так сильно, что зацепил и кожу на моей спине. Я почти не почувствовал этого, хотя услышал, как щелкнул замочек ожерелья. На мои кроссовки посыпались металлические язычки.

– Это был несчастный случай, – повторил он, дыша мне в лицо. – Вы же сами видели… Несчастный, сука, случай!

Освободившись из его хватки, я подошел к месту, где Тиг стояла на краю обрыва, и посмотрел вниз. Сначала я ничего не мог разглядеть, но, когда прожектор маяка сделал круг, я уловил на камнях очертания искореженного тела Роберта Грейвса. Волны омывали его. Снова и снова, снова и снова…

– Он жив! – крикнула Тиг, указывая на изломанное тело Роберта. – Он шевелится!

Эрик подошел к ней и схватил за руки, оттаскивая от края обрыва.

– Да не шевелится он! Он мертв.

– Нет! Я видела! Он жив! – Она умоляюще взглянула на меня. – Эндрю, клянусь тебе, нам нужно ему помочь! Пожалуйста!

Я заглянул за край и увидел тело Роберта, распростертое на камнях. Прибой приближался, и вокруг его головы и плеч собиралась пена. Одна его рука вяло покачивалась на воде, словно прощаясь, но я знал, что это всего лишь волны. Я не мог сказать, жив он там внизу или нет – расстояние было слишком велико, да и света не хватало, – но в тот момент мне показалось, что он открывает рот, словно задыхаясь.

– Господи… – Я отступил от края обрыва.

– Эндрю! Мы должны спуститься и помочь ему.

Прежде чем я успел принять решение, прожектор маяка продолжил свое вращение, и внизу все снова погрузилось в темноту.

– Нужно убираться отсюда! – Дейл стал судорожно собирать с дороги пустые банки, забрасывая их в кузов своего пикапа. – Уходим!

– Идем, – сказал Эрик нам с Тиг. Его голос звучал почти спокойно, но я видел, как на смену страху, который я наблюдал в нем минуту назад, приходит паника – та же самая, что просыпалась во мне.

– Нужно кому-то позвонить, – бормотала Тиг, отступая от Эрика. Она встала перед фарами пикапа, умоляюще глядя на него. – Давай позвоним в полицию! Твоему отцу…

– Тиг, ты с ума сошла?

– Эрик, если он еще жив, но тяжело ранен, мы просто обязаны…

– Хватит это повторять! Никто не мог выжить после такого падения. Он мертв, и Дейл прав – нам нужно убираться отсюда.

– Не ори на меня!

Эрик схватил Тиг за запястье. Она вскрикнула то ли от боли, то ли от удивления и попыталась освободиться, но он, пользуясь преимуществом в силе, начал тащить ее к пикапу Дейла.

– Эрик, мне больно…

– Хватит! – Я отцепил его от руки Тиг.

Эрик развернулся и ударил меня по лицу. Так сильно, что моя голова откинулась, и я, пошатываясь, пятился назад, пока не упал прямо в грязь.

На мгновение мир стал серым и нечетким. Я сморгнул слезы, выступившие на глазах, и поднял на него взгляд. Эрик смотрел на меня с необычайной жестокостью, будто раздумывая, как со мной поступить дальше. В конце концов он просто повернулся и трусцой побежал обратно к пикапу, где Дейл копался в карманах в поисках ключей, а Мич выкидывал трубки от римских свечей за край обрыва.

Я перекатился на бок, и Тиг помогла мне подняться.

– У тебя кровь из носа идет.

Я провел указательным пальцем под носом и увидел там кровавый след.

– Мы должны что-то предпринять, – умоляла она меня. Ее глаза наполнились слезами, и она выглядела очень испуганной.

– Тиг…

– Я видела, как он двигался, Эндрю. Что, если он там еще жив? Мы не можем просто бросить его.

– Ты видела, как его тело двигала вода. Волны. Я тоже это видел. – Я ничего не сказал о том, что мне померещилось – наверно, померещилось, – как открылся его рот. – Эрик прав. После такого не выживают. Он уже отошел в мир иной. Пойдем.

Мы побежали к пикапу, и Мич затащил Тиг в кузов. Я уже собирался запрыгнуть следом за ней, когда увидел, как что-то сверкнуло на пыльной земле – зажигалка Эрика с инициалами его деда. Я подхватил ее, бросил Мичу, а затем забрался в кузов пикапа. Дейл включил передачу. Пикап взревел, задние шины взвизгнули, и мы на скорости свернули за поворот Риббон-роуд, оставив позади все то, что произошло той темной ночью.

III

На дне Чесапикского залива покоится большая квадратная пепельница из толстого скульптурного стекла. Она чем-то похожа на кубок, который я получил в своей юридической фирме. Лежит себе на дне, вся в песке и мелкой морской живности, погруженная в серый ил. Эту большую квадратную стеклянную пепельницу никто никогда не найдет – в этом я абсолютно уверен. Можно считать, что ее вообще больше не существует.

На следующее утро я первым делом отправился домой к Эрику Келли.

Вчерашний разговор с Дейлом все еще крутился в голове, и я тревожился не меньше, чем в Нью-Йорке, когда волновался за нашего с Ребеккой ребенка. Накануне я почти не спал, лежал без сна на слишком маленькой кровати в своей детской спальне, слушая, как жирные черные мухи бездумно бьются об оконные стекла, и чувствуя вонь дохлой рыбы из затопленного подвала.

Мич ушел из «Причальной крысы» сразу после той потасовки, но ночевать ко мне не пошел. Даже зная, что в доме кроме меня никого нет, время от времени я был уверен, что по коридорам кто-то ходит: я слышал то какой-то странный стук, то шарканье ног по полу, то скрип половиц под весом чьего-то тела. Я даже встал с кровати и вслепую, шатаясь, побрел в спальню отца. Окликнул Мича, и мой голос эхом разнесся по пустому коридору. Ответа не последовало. Я обошел весь дом, включил те лампы, которые еще работали, и заглянул во все комнаты. Липкие ленты мухоловки прилипали к моему потному лицу.

Мича не было.

Может быть, виной тому признание, которое Дейл сделал несколько часов назад, а может, сыграли свою роль истории о привидениях, которыми меня пичкали после возвращения в Кингспорт, но ощущение чужого присутствия не покидало меня до самого утра. Я даже спустился в подвал, остановившись у края воды, которая поднялась еще на несколько сантиметров, и заглянул в эти промозглые, мрачные катакомбы. Там, конечно, никого не было… но сердце бешено колотилось, и, несмотря на жуткую жару, царившую в доме, я мгновенно замерз.

Я повернулся и стал подниматься обратно по лестнице, но остановился, услышав звук, похожий на высокочастотные механические пульсации – именно их, похоже, я слышал, когда Мич приказал мне сюда спуститься. Я остановился на середине лестницы и затаил дыхание, надеясь разглядеть источник шума. Но тот вдруг прекратился, и я сбежал оттуда, так и не разобравшись, что там гудит, – не выдержал ужасного запаха.

Я подъехал к кирпичному дому на Шор-роуд с фамилией Келли на почтовом ящике в форме маяка – именно там Эрик жил, когда мы были подростками. Я понимал, что он уже давно мог переехать, но у меня не было других идей, как его найти. Поэтому я припарковался возле этого дома, потягивая кофе, купленный в придорожном магазинчике десятью минутами ранее, и размышлял, стоит ли стучать в дверь.

Пока я об этом думал, прямо на подъездной дорожке к дому остановилась полицейская машина Эрика. Из машины вышел мой старый друг, одетый в форму и со стаканчиком кофе в руке. Когда он поднялся на крыльцо, входная дверь распахнулась, и из нее выскочили два мальчика в белой форме, похожей на кимоно каратистов. Следом за ними вышла девочка-подросток с рюкзаком, уткнувшаяся в мобильный телефон. Мальчики – судя по всему, близнецы – пинались, били ногами воздух, представляя, что они борются с воображаемым противником, пока Эрик не подошел и не схватил их в охапку.

В этот момент из дома вышла стройная привлекательная женщина с сумочкой на плече. Как и ее дочка, она смотрела в свой телефон, но быстро подняла глаза и смущенно улыбнулась, глядя, как мальчики-близнецы и их отец играют на лужайке перед домом. Пока я смотрел на эту сцену, мне вдруг очень захотелось вернуться домой, в Нью-Йорк, к Ребекке.

Пока жена и дети Эрика усаживались в минивэн, я вылез из своей арендованной машины и зашагал к его дому. Он поднял голову и увидел меня, и на его лице было написано удивление, а совсем не радость.

– Ты все еще живешь здесь?

– А где еще? После смерти мамы дом автоматически перешел мне. Кажется, есть такая птица, которая забирает себе гнездо погибшего сородича. – Он кивнул на выезжающий с подъездной дорожки минивэн. – Ты чуток опоздал.

– Я успел их увидеть. У тебя чудесная семья.

– С детьми порой приходится непросто. Особенно с дочерью. Все-таки она уже подросток.

Жена Эрика посигналила и помахала рукой, выезжая на улицу. По инерции я тоже ей помахал и тут же почувствовал себя полным идиотом.

– Что ты здесь делаешь?

Я перевел дыхание, а затем рассказал ему о признании Дейла.

Я заметил, как по мере рассказа Эрик постепенно мрачнеет. Его лицо напряглось, в глазах появились темные отблески.

– Вот сукин сын… – Эрик сел на ступеньки крыльца и взглянул на улицу, по которой мчался минивэн его семьи. – А он сказал, как именно ее убил?

– Нет. – Я уселся рядом. – Он был так пьян, что едва мог соображать. Только повторял раз за разом, что нам не о чем беспокоиться и что все хорошо, что ее никто не найдет. А потом отключился.

– Ага, конечно. Как будто словам этого идиота можно верить. А утром ты с ним не говорил?

– Нет. А еще… Я сегодня возвращаюсь домой.

Его взгляд пронзил меня, словно лазер.

– Что?

– Мне нужно вернуться к работе, Эрик. Я не могу сидеть здесь и ждать развязки этой дерьмовой истории. Ее может и не быть. Мне нужно назад, в Нью-Йорк… – Я прекрасно понимал, как неприятно ему было это слышать. – Сходи и сам с ним поговори. Ему сейчас очень хреново, но, если ты не будешь на него орать, думаю, он все расскажет. Если хочешь, можешь потом позвонить мне. Расскажешь, что именно он с ней сделал. Я помогу чем смогу. Но вот честно, мужик: я не могу тут оставаться.

– Этот мудила погубил нас всех.

– Ты не можешь быть в этом уверен.

Он скорчил гримасу, будто только что съел целый лимон.

– Послушай, – продолжил я, – мы сегодня не разговаривали. Ты от меня ничего не слышал. Договорились? Дейл вчера сразу же заснул. А я еду домой, Эрик.

– Ты правда думаешь, что все это так легко забыть?

– Слушай, я уже устал бегать от призраков прошлого.

– Это не история о призраках. – Лицо Эрика так напряглось, что я видел, как пульсировала вена у его виска. – Речь идет о наших жизнях.

Я протянул руку, ожидая, что он пожмет ее. В конце концов он так и сделал, хотя и без всякого энтузиазма. Я сел в машину и завел двигатель. Оглянувшись, увидел, как он смотрит на меня, сидя на ступеньках перед домом – с пластиковым стаканчиком кофе между коленями, в форме, слегка растрепанной от возни с детьми. Что-то в его взгляде подтвердило мое решение покинуть это место.

Я вернулся в дом отца, чтобы собрать свои вещи. Я не знал, вернусь ли сюда снова. Может, попросить Гила Уоллеса повесить на лужайке табличку «Продается», чтобы наконец оставить прошлое в покое? Ребекка даже не знала, что я все еще владею этим местом, и было бы приятно избавиться хотя бы от одного старого секрета.

На полу в коридоре я увидел пятна. Подошел к одному из них и увидел, что это отпечаток мокрой ноги. Как и остальные следы.

– Мич? Ты здесь?

Ответа не последовало.

Я проследил за ними глазами по коридору, увидел их неровный узор, запечатлевший походку крайне пьяного человека. Казалось бы, это должно было меня успокоить – все говорило о том, что эти следы оставил Мич… но что-то в них тревожило меня на каком-то неподвластном логике уровне.

Следы начинались у двери в подвал. Как будто что-то выползло из воды внизу и в какой-то момент бесшумно пробралось в дом. Я вспомнил, что видел эти отпечатки накануне вечером, но тогда мне удалось убедить себя, что это сон.

«Просто уходи, – раздался голос в глубине моего сознания. Голос Ребекки. – Развернись, сядь в машину и возвращайся ко мне. Возвращайся домой».

Я почти так и сделал, но…

Все-таки я пошел по мокрым следам к закрытой двери в подвал. Несмотря на теплую погоду, стеклянная ручка с алмазной огранкой была холодной. Я повернул ее, открыл дверь и встал перед зияющей черной пастью погреба.

Внизу было слишком темно, чтобы понять, насколько высоко поднялась вода, поэтому я достал из кармана мобильный телефон, включил фонарик и направил слабый белый луч в темноту подвала.

Теперь свободными от воды остались только четыре ступеньки. Вода была мутно-коричневой, с примесью ржавчины, и почему-то пахла морем.

Я вновь взглянул на колышущиеся на ней водоросли. В мутной воде мелькнула радужная вспышка, и я на секунду даже подумал, не проплыла ли мимо меня стайка гольянов.

Что-то снова сверкнуло в толще воды. Я направил туда луч фонарика – и увидел на одной из затопленных ступенек мое обручальное кольцо. Я уставился на него, не в силах понять, как оно там оказалось. Неужели Мич стащил его из ванной, чтобы бросить в воду?

Дрожащим голосом я позвал его, и каждый… каждый… каждый звук отразился от каменных стен внизу. Не знаю, чего я ожидал, – может, надеялся, что он вынырнет из воды в центре этой затопленной комнаты?

Что-то и правда шевельнулось, хотя и не в центре комнаты: там, где потолок клонился вниз, а черные булыжники стен сближались друг с другом, задвигались тени. Я почти убедил себя, что это обман зрения, но увидел рябь на воде, лениво ползущую в мою сторону.

Водоросли расступились, и внизу мелькнуло что-то бледное – оно исчезло так быстро, что на этот раз у меня получилось списать все на обман зрения. Снова послышался настойчивый механический пульс, метроном гудков. Но он шел не от лестницы, а словно издалека – возможно, из-за стены? Я вспомнил рассказ Эдгара По о сердце[10].

Я шагнул на последнюю сухую ступеньку, ухватился за перила и нагнулся. Опустив руку в застоявшуюся тепловатую воду, взял со ступеньки обручальное кольцо – и тут же услышал, как лестница подо мной заскрипела, а затем послышался треск. Я покачнулся и шагнул на следующую ступеньку, промочив ногу до колена.

«Оно хочет меня схватить», – подумал я и, несмотря на абсурдность этой мысли, побежал, будто спасаясь от кого-то, по лестнице, выскочил в коридор и плотно закрыл за собой дверь в подвал.

Я раскрыл ладонь и уставился на обручальное кольцо.

Уходи оттуда и приезжай ко мне.

Я вышел из дома и подошел к своей арендованной машине. Пригревало летнее солнце, рядом квакали лягушки и щебетали птицы, будто желая мне доброго пути.

Заводя двигатель, я посмотрел на дом. Шесть или семь крупных стервятников сидели на крыше, расправив крылья и низко опустив головы. Я не мог разобрать деталей, но почему-то казалось, что их черные глаза-бусинки смотрят прямо на меня.

Если я и чувствовал, что что-то темное и зловещее следует за мной по пятам из этого мрачного места, то почти смог убедить себя, что все это мне только кажется.

А потом я вернулся в Нью-Йорк, где снова оказался в защитной оболочке домашнего блаженства и вновь мог думать только о ребенке, до рождения которого оставалось всего несколько недель. Снова каждую ночь я мог засыпать в обнимку с женой, чувствовать приятный запах ее волос и кожи, целовать в щеку, водить пальцем по тусклым рыжим веснушкам на ее плечах, по татуировке в виде сердца на пояснице, по выступающим розовым соскам, верить, что именно здесь мое место, верить, что никакое зло не сможет добраться до меня, пока мы лежим рядом друг с другом.

Однажды мы осторожно занялись любовью. Ребекка не обращала внимания на то, что она на девятом месяце беременности, и вела себя спокойно, счастливо, страстно. Я чувствовал ее ногти на своих плечах, ее бедра, то поднимающиеся, то опускающиеся, чтобы прижаться к моим; видел ее взгляд, устремленный на меня, ее лицо – это прекрасное лицо, когда она кончает, выдыхая прямо на меня, и я ощущаю вкус ее рта, языка, гладкость ее зубов. И мы слились воедино – ярость наших глаз, наши тихие страшные секреты, – и, когда дошли до самого пика, раздался робкий, чуть слышный шелест – то ли настоящий, то ли нет, нечто вроде воспоминания о воспоминании: «Расскажи мне историю из своего детства!», – и я разом забыл, где нахожусь, и уплыл в черное ничто, и оно внезапно стало белым с грохотом фейерверка: бам, бам, бам! – а потом Ребекка вскрикнула, двигая своими волшебными бедрами, оставаясь со мной, со мной, со мной…

Следующие несколько дней я провел в офисе, сфокусировавшись на юридической помощи одному из клиентов Моррисона. По вечерам возвращался домой с китайской едой навынос или пиццей, и мы с Ребеккой ужинали вместе. Она рассказывала об очередной рукописи, которую редактировала, и жаловалась на то, что автор – отвратительный кусок дерьма – не способен воспринимать критику, а потом спрашивала, как прошел мой день в офисе. Хотя я ничем интересным и не занимался, мне было приятно говорить с ней об этом и ни о чем не лгать.

– Скоро твой день рождения, – напомнила она в один из вечеров. – Хочешь куда-нибудь сходить?

– Мне ничего не нужно, главное, что ты рядом.

– Обещаю: я проконтролирую, чтобы ребенок еще немножко подождал. Не хочу справлять два дня рождения в один день.

– С другой стороны, я и представить себе не могу подарка лучше, – ответил я.

А ночью вернулись старые страхи за ребенка. В наш дом незаметно прокрался призрак, и этим призраком был я. У меня не получалось заснуть, разум и тело ловили все неуместные, ошибочные сигналы, звучавшие в нашей квартире: все неразборчивые шумы, запахи, образы, мимолетно промелькнувшие в глубине подсознания.

Однажды ночью, лежа в постели рядом с Ребеккой, когда она тихонько похрапывала, я отчетливо ощутил ту тухлую вонь, похожую на рыбью, которой был пропитан дом моего отца в Кингспорте. Неужели я привез этот запах с собой? Неужели от меня все это время им разило? В другую ночь я почувствовал запах дыма, поднялся и начал бродить по дому, выискивая источник этой едкой горелой вони. Я осмотрел плиту, бытовую технику, даже вышел в коридор, чтобы проверить, не случилось ли чего. Встраиваемые светильники на потолке были выключены, и я стоял в полной темноте. Посмотрев в дальний конец коридора, на фоне окна я увидел силуэт человека.

– Эй, кто там? – позвал я.

Это мог быть кто угодно.

А может, и вообще никто.

Но имя вертелось прямо на кончике языка: «Роберт?» Однако я не мог заставить себя произнести его, хоть и чувствовал себя наивным дурачком, поверившим в безумные сказки Мича и вызванные стрессом видения Тиг. Да, в конце коридора кто-то был – и похоже, он смотрел прямо на меня. Я закричал, требуя, чтобы он вышел из тени, а не прятался, как какой-то вор-домушник.

…Соседка, миссис Напьер, хмуро смотрела на меня из-под накрученной на бигуди челки.

– Там кто-то стоит в другом конце коридора, – сообщил я хриплым голосом, указывая пальцем на силуэт. Миссис Напьер взглянула в ту сторону. Силуэт все еще был там, закрывая вид на город за окном.

– Почему так темно? Зачем вы свет выключили? – спросила старушка.

– Я ничего не делал. Кто-то выключил его еще до меня.

– Вы меня разбудили своими криками. И чего вам не спится…

– Вы… Вы чувствуете запах гари?

Абсолютно спокойное выражение ее лица подсказало мне ответ.

Пробормотав извинения, я оглянулся в противоположный конец коридора – и в тот же момент там зажегся свет.

Силуэт исчез.

Тревога пропитала каждую клеточку моего тела. Я два дня провел в Кингспорте, убеждая старых друзей, что им все мерещится, что они зря шарахаются от каждой тени, – а теперь вел себя точно так же, как они.

Я снова извинился перед миссис Напьер, которая все еще пристально смотрела на меня, нахмурившись.

– Ваш нос, – пробормотала она.

Дотронувшись до ноздрей, я увидел на пальцах кровь.

В квартире больше не пахло дымом. Я расслабился, чувствуя, как приступ безумия медленно сходит на нет, и пошел в ванную, чтобы смыть текущую из носа кровь. Потом вымыл лицо и руки, коротко осмотрел в зеркале глубокие мешки под глазами и пошел в спальню, где сразу же забрался в постель.

Лори О'Делл заметила, что я о чем-то переживаю. И то, что я не высыпаюсь, она тоже заметила. Даже пошутила, что если так пойдет и дальше, то она легко сможет меня подсидеть. Но сразу же после этого совершенно серьезно сказала, чтобы я не стеснялся обращаться к ней, если потребуется помощь. Я был благодарен, но тот факт, что она обо мне забеспокоилась, заставил меня задуматься о своем состоянии. Если бы я сказал, что совсем забыл и про Кингспорт, и про Дейла, Эрика, Тиг и Мича, – это было бы откровенным враньем. Каждый день я ожидал очередного телефонного звонка, а может быть, и сообщения в новостях о том, что тело неопознанной женщины обнаружено в бетонной стене одного из недостроенных домов Дейла Уоллса. Но этого не произошло.

Я взял на работу папку с делом, которую дал мне Эрик, и время от времени пролистывал ее в поисках любой детали, любого несоответствия, любой крошечной зацепки, которые могли бы вывести на Дейла. Но ни в одном из отчетов или документов не было ничего, о чем бы я уже не знал. Когда на работе навалилось слишком много дел, чтобы разбираться в содержимом этой папки, я взял ее домой, чтобы снова пролистать, когда Ребекка ляжет спать. Дома, услышав скрип половицы за спиной, я быстро закрыл отчет и сунул обратно в портфель.

Однажды ночью мне приснился сон, в котором Мич, стоя у изножья моей кровати, сжимал мою лодыжку – видимо, пытаясь меня разбудить. Одного глаза у него не было – на его месте я с ужасом увидел обугленный кратер, из которого валил густой черный дым.

– Один… два… три… четыре! – Он оскалился в мертвой ухмылке, обнажив зубы, похожие на серые могильные камни.

В следующую субботу, когда Ребекка ушла обедать с друзьями, я услышал звук, похожий на удар кулаком по стене спальни, и поспешил туда. Огляделся и даже окликнул Ребекку на тот случай, если это она вошла через парадную дверь и с силой ее захлопнула. Может, в квартире Констанисов опять затеяли ремонт?

Но нет: я вдруг увидел жирное пятно на окне в дальнем конце комнаты. В самом центре стекла.

Я подошел к нему, открыл окно. В квартиру ворвался шум городского транспорта. Я высунул голову над подоконником и посмотрел вниз на пожарную лестницу.

На решетке лежал луговой жаворонок с шеей, выгнутой под неестественным углом, и пестрыми крыльями, раскинутыми, как руки Иисуса Христа на распятье. С такого близкого расстояния я мог видеть клещей, снующих туда-сюда по ярко-желтым перьям на грудке жаворонка. Я думал, что он мертв, пока один из его глаз не взглянул на меня.

Птица открыла клюв и издала пронзительный, вибрирующий крик, похожий на звук воздуха, быстро выходящего из проколотой шины.

Мне показалось, что кто-то пытается вытряхнуть меня из тела. Как такое…

Из глубины квартиры раздался звонок мобильного. Телефон вибрировал на кухонной стойке, а на экране светился номер Эрика Келли. Несколько секунд я стоял, не решаясь брать трубку. Так хотелось навсегда оставить позади и Кингспорт, и все связанное с ним! У нас с Ребеккой скоро родится ребенок. Мне не нужны эти призраки прошлого…

Когда телефон перестал звонить, я ждал, что Эрик оставит сообщение на голосовой почте, но этого не произошло. Конечно, я мог бы забыть об этом и сделать вид, что не слышал звонка, мог убедить себя в том, что мне вообще никто не звонил. В конце концов, я мог удалить журнал пропущенных, в котором значился один звонок из Мэриленда.

«Какой же я трус», – подумал я.

Взял телефон и перезвонил Эрику.

– Полиция обнаружила тело Синтии. – Он даже не стал здороваться, сразу перешел к делу. Я почувствовал, что тело отяжелело, будто в горло просунули огромный камень. – Мич ее нашел.

– Мич? В каком смысле «нашел»?

– Я сам с трудом в это верю. Но ситуация изменилась. Возвращайся сюда.

Я издал звук, который можно было истолковать как решительный отказ.

– Послушай, – продолжил Эрик, – окружной прокурор подумывает вызвать сюда полицию штата, Эндрю. За последнее десятилетие у нас здесь было всего два убийства, и то в результате пьяных драк. Окружной прокурор сомневается, что мы способны справиться с чем-то подобным. К тому же люди знают о моей дружбе с Дейлом. Окружному прокурору нужно чистое непредвзятое расследование, и поэтому меня отодвигают на второй план. У меня связаны руки.

– Где ее нашли?

– Это не телефонный разговор.

– Господи… – Я закрыл глаза, чувствуя, что начинаю дрожать. – Она была в подвале дома моего отца, да?

На другом конце линии повисла короткая пауза, а затем он спросил:

– Эндрю? О чем ты говоришь? – И, прежде чем я успел ответить, продолжил: – Ладно, неважно. Поговорим лично. Садись на ближайший поезд, я заберу тебя в Балтиморе и отвезу сюда.

– Эрик, я не могу вот так просто взять и уехать. Я не могу просто…

– Ты что, не понимаешь всей серьезности ситуации? Я видел Дейла сегодня утром, когда мы пришли сообщить ему эти новости. Он вот-вот сломается и бог знает что им расскажет!

Я прерывисто выдохнул.

– Хорошо. Увидимся вечером.

Он повесил трубку, не сказав больше ни слова.

Я вернулся в спальню и подошел к открытому окну, чтобы посмотреть на лугового жаворонка на пожарной лестнице.

Он был мертв.

Июль 2003, последствия

Ехали мы, казалось, целую вечность, пока Дейл не остановил пикап на обочине у местной свалки. Было уже поздно, и фейерверки в честь праздника прекратились несколько часов назад. Стало прохладнее, но я все равно продолжал потеть. Дейл заглушил машину, но ни он, ни Эрик из нее не вышли.

Тиг сидела в углу кузова, уткнувшись лицом в колени.

– Я не могу тут больше сидеть! – Мич перепрыгнул через бортик, и его кроссовки подняли шлейф пыли на дороге. Засунув руки в карманы, он подошел к проволочному забору, огораживавшему свалку. Где-то в ночи послышались крики чаек.

Эрик вылез из пикапа, подошел к нам и окинул взглядом сначала меня, а потом Тиг.

– Она в порядке? – спросил он, обращаясь ко мне.

Я ничего не мог на это ответить. Я и сам не был в порядке.

Эрик взглянул на Мича.

– Мич, у тебя все хорошо?

Тот показал большой палец, поднятый вверх, но даже не оглянулся.

– Дейл сейчас не в самом лучшем состоянии, – пояснил Эрик. – Он руку обжег, но это не смертельно. А еще он нервничает, потому что сегодня на дорогах много копов – ну, из-за праздника. Сейчас он соберется с мыслями, а потом мы развезем вас по домам.

– Что с нами будет? – услышал я собственный голос, раздающийся где-то вдалеке.

– А что с нами будет? О чем ты? Мы поедем домой.

Я посмотрел на Тиг. Она по-прежнему сидела, уткнувшись лицом в колени.

– Поехали. Сейчас же, – потребовал я. – Я не хочу ждать. Хочу домой.

Эрик закусил нижнюю губу. На его лбу блестели капельки пота. Постояв немного, он кивнул.

– Хорошо.

Эрик крикнул Мичу, чтобы он возвращался. Тот попятился назад и забрался в кузов. Его лицо было покрыто красными пятнами, а глаза блестели, как стеклянные, – похоже, Мич отходил к забору, чтобы мы не видели, как он плачет.

Мое сердце гулко забилось в груди.

Эрик вернулся в кабину. Заурчал двигатель, и машина выехала на дорогу.

Сначала мы высадили Тиг на ближайшем перекрестке – она не хотела ехать в пикапе по своей улице – и смотрели, как она исчезает в темноте. Как только она скрылась из виду, Дейл резко свернул налево, и мы покатили по центру города. В своем возбужденном состоянии мы забыли, что центр все еще перекрыт из-за парада в честь Четвертого июля, поэтому, когда мы подъехали к пильным козлам на пересечении Мейн-стрит и Си-Грасс-Лейн, я почувствовал, как в горле образовался комок. Полиция уже знает. Я оглянулся на Мича, который облокотился на борт пикапа и смотрел на блокпост, в его глазах читался откровенный страх.

Я сказал, успокаивая в основном самого себя:

– Это просто парад. Они здесь из-за него.

Мич пристально посмотрел на меня и кивнул, но я по сей день не уверен, что он действительно понял, что я ему тогда сказал.

Дейл повернул назад и повез нас в объезд по окраине города. Через пять минут мы подъехали к черному ходу мотеля семьи Мича. Вывеска мотеля сломалась, и светились лишь две розовые буквы “EL”, возвышавшиеся над темными кронами деревьев. Мич выскочил из машины чуть ли не на ходу и зашагал по дорожке.

Затем отвезли домой меня. Я вылез из кузова, хотел было сказать что-нибудь Эрику и Дейлу, но в конце концов забил на это: побоялся, что меня вырвет, едва я открою рот. Сердце бешено стучало с момента, как мы покинули свалку, и я даже побоялся, что стану первым в мире подростком, умудрившимся умереть от сердечного приступа.

Было уже поздно, и в доме стояла мертвая тишина, когда я вошел. Отец вставал рано, а потому ложился обычно в девять. Я не включал свет, пробираясь по дому, и только увидел светящиеся изумрудные цифры на микроволновке – 23:58. Все еще мой день рождения.

Как можно тише я пробрался по коридору в ванную. Мне отчаянно хотелось в душ, но я боялся разбудить отца и вызвать его подозрения, поэтому просто стянул с себя рубашку и решил сполоснуть лицо и тело в раковине.

В середине процесса бьющаяся в груди боль резко усилилась. Я свернулся на полу калачиком и стал ждать смерти. Слезы текли по моему горящему лицу, руки дрожали на холодной плитке пола. Я снова и снова слышал голос Мича, повторявший раз за разом: «Ничего не случилось. Нет, не случилось. Не могло случиться», – и, зажмурив глаза, молился, чтобы эта мантра все исправила.

Не знаю, сколько времени я так пролежал, ожидая, что сердце вот-вот разорвется, но в какой-то момент очнулся от стука в дверь. С той стороны донесся приглушенный голос отца:

– Ты там в порядке?

Я прочистил горло и заставил себя успокоиться.

– Да, пап. Все хорошо.

– Тебя тошнит?

– Нет.

– Вы с друзьями пили сегодня?

– Неа.

Я молился, чтобы он ушел, чтобы не попросил меня открыть дверь, беспокоясь о моем самочувствии. Молился, молился, молился…

Тишина.

Я сглотнул, чувствуя, будто только что проглотил ком грязи, и очень тихо спросил:

– Пап? Ты еще здесь?

Опять тишина.

Я встал и закрыл кран. Прежде чем открыть дверь, я выключил свет в ванной – на случай, если отец еще ждет снаружи. Но он ушел. Я вышел из ванной и, ступая по старым половицам, направился в свою спальню, чувствуя, как сердце все еще колотится о грудную клетку.

Раздевшись до нижнего белья, я забрался в кровать и укрылся одеялом. Я неподвижно лежал на спине, глядя в потолок. Время от времени откуда-то доносились далекие взрывы фейерверков, и от этих звуков у меня на глаза наворачивались слезы.

«Убей меня, – просил я свое сердце. – Взорвись. Разлетись на кусочки! Убей меня…»

Тело Роберта Грейвса нашли утром пятого июля у черных, покрытых лишайником скал под обрывом Грейси-Пойнт. Узнал я об этом от Эрика, заявившегося ко мне домой в полдень того же дня – бледного, исхудавшего и вспотевшего после долгого пути.

Эрик подслушал телефонный разговор отца и сделал вывод, что Рут Грейвс заявила о пропаже сына ночью, но больше ничего узнать не удалось.

Отцу Эрика, шерифу, позвонили утром после того, как один из его помощников обнаружил тело на берегу.

Мой отец рано утром отправился с друзьями на рыбалку, и к тому времени, когда Эрик появился на нашем крыльце, он еще не вернулся. Я поспешил завести друга в дом, и он сразу же попросился в ванную и быстро прошел по коридору, захлопнув дверь. Там очень, очень долго текла вода. Я даже представил, как он лежит там, свернувшись клубочком на полу, боясь, что его сердце разорвется, – прям как я прошлым вечером. От этой картины стало еще тревожнее. Я все время прислушивался, ожидая, что звуки полицейских сирен вот-вот возвестят о прибытии стражей порядка, но те так и не явились.

Эрик вышел из ванной и выглядел, к моему облегчению, вполне нормально. Он вымыл лицо и провел влажными руками по волосам, зачесывая их назад.

– По дороге выпил газировки со льдом, так что ссать хотелось, как никогда в жизни.

Мы сидели за кухонным столом, перед нами стояли два стакана холодного чая, но я к своему и не притронулся.

Эрик сказал:

– У меня дядя живет в маленьком городке в Западной Вирджинии. Несколько лет назад какие-то подростки случайно устроили в местном лесу пожар, и в результате погибли женщина с ребенком. Этих пацанов посадили в колонию для несовершеннолетних на целый год.

Я молча смотрел, как капельки воды стекают по стенкам стакана.

– Роберт сказал, что узнал машину Дейла, – продолжил Эрик. – Помнишь?

Я кивнул. Конечно, я это помнил. А еще помнил, как он показывал на каждого из нас, считая вслух: один… два… три… четыре… пять…

– Как думаешь, его мать или сестра могут нас опознать? Может, они подошли к окнам, когда услышали фейерверк, и увидели нас? Или, может, когда эта штука загорелась…

– Не знаю, – прошептал я и вцепился руками в колени. Мне не хотелось, чтобы Эрик заметил, как сильно они дрожат.

– Даже если они видели пикап, это еще не значит, что мы поехали на Грейси-Пойнт той ночью. Копам нужны доказательства, – продолжил он, – а значит, если они придут и начнут задавать вопросы, нам всем надо отрицать, что мы там были. Вот и все. Это все, что мы должны сделать.

– Они спросят Дейла, – пробормотал я.

– А?

– Это же его машина. Копы первым делом пойдут к Дейлу.

Эрик, казалось, обдумывал это, медленно кивая головой. Он отпил немного чая.

– Мы ведь подобрали все банки? – спросил он, а затем сам же ответил на свой вопрос, будто убеждая себя: – Да, подобрали. Точно подобрали.

Я не знал, все ли банки мы собрали, но прекрасно помнил, что на Риббон-роуд валялось около сотни алюминиевых язычков, когда-то бывших моим ожерельем. Я не знал, может ли полиция снять с них отпечатки пальцев…

Само собой, может!

…и слишком боялся, что, если спрошу мнение Эрика, дальнейший разговор только подогреет взаимное беспокойство.

– Что, по-твоему, нам теперь делать? – в итоге спросил я.

– Что ты имеешь в виду?

Я прочистил горло и сказал:

– Может, стоит кому-нибудь рассказать…

– О чем? – Эрик нахмурился.

– Ну, я имею в виду… – Я не стал заканчивать предложение.

– Не смей никому ничего говорить. Пока что мы знаем только то, что Роберт видел наш пикап и знал, куда мы поехали. И то, что он умер, Эндрю.

– Господи, Эрик…

– Я говорю как есть. Ты уже не маленький. – Он отпил еще немного чая. – Слушай, если я еще что-нибудь узнаю от отца, я дам тебе знать. Но никому ничего не говори, Эндрю. Даже своему собственному отцу. Ты понял?

– Ладно, хорошо. – Я кивнул, не ощущая никаких эмоций.

Он допил холодный чай, встал из-за стола и вышел из дома. Я остался сидеть за столом, глядя на его пустой стакан и на свой нетронутый.

Отец вернулся домой в полдень, радостный оттого, что поймал огромную рыбину, – даже попросил меня прийти взглянуть на нее. Он чистил ее в кухонной раковине.

– Да, – подтвердил я. – Отличная рыба.

– Ты уже слышал про несчастный случай на Грейси-Пойнт прошлой ночью?

Я снова почувствовал, как защемило в груди.

Убей меня, убей меня, убей меня.

– Нет.

– Парень примерно твоего возраста упал с обрыва на старой Риббон-роуд прошлой ночью. Сын Рут Грейвс.

Чтобы не смотреть отцу в глаза, я подошел к холодильнику и стал копаться в нем, делая вид, что что-то ищу.

– Чертовски жаль. Надеюсь, ты и твои друзья соблюдаете осторожность, когда гуляете возле обрывов.

– Да. – Мое лицо горело, несмотря на прохладный воздух из открытого холодильника. – Мы всегда осторожны.

– Давай сегодня зажарим этого здоровяка, что скажешь?

– Давай! – И я поспешил в свою комнату.

Немного погодя отец постучал в дверь моей спальни. Я успел спрятать лицо за книгой, прежде чем он вошел.

– Не голоден?

– Похоже, я приболел.

– Может, тебе лечь пораньше?

– Да, так и сделаю.

В ту ночь меня заставило встать с постели не сердце, а легкие. Мне казалось, что я тону, что мои легкие наполняются водой. Не в силах больше лежать, я поднялся с кровати и оделся. Посмотрел на часы на тумбочке – 02:18. В доме было тихо, как в склепе.

На тумбочке стояла банка «Спрайта». Я смотрел на язычок, казалось, целую вечность, пока не почувствовал, как что-то начинает сворачиваться в моем желудке.

А вдруг кто-то найдет на земле язычки? Соберут их как доказательства, обнаружат на них мои отпечатки, отпечатки Тиг… Постучатся к нам в дверь, чтобы через минуту-другую вывести нас в наручниках!

Почувствовав, что меня вот-вот вырвет, я пошел в ванную, где навис над унитазом в ожидании. Но ничего не произошло, и я вышел в коридор, где услышал громкий храп отца. Я прокрался к входной двери, надел кроссовки и беззвучно вышел из дома.

Снаружи пахло дымом. Я обошел сарай и взял свой велосипед, а затем покатил его по подъездной дорожке, пока не выехал на улицу. Я никогда не ездил на велосипеде до Риббон-роуд, но теперь тревога стала отличным топливом для такого веломарафона. Я доехал до окраины города и, к счастью, по пути не встретил ни одного автомобиля.

Риббон-роуд[11] называлась так потому, что огибала побережье Кингспорта в виде серии волнистых, извилистых дорог. Эта живописная проезжая часть устарела еще в шестидесятые, когда Мейн-стрит окончательно пробила себе путь через центр города. Я никогда не ездил на велосипеде по этому склону, но в ту ночь поехал – задыхаясь, с болью в легких и напряжением в ногах.

Я ожидал увидеть желтую полицейскую ленту, натянутую вокруг деревьев, и, может быть, несколько ко́зел вдоль края, откуда свалился Роберт. Хоть какое-то свидетельство того, что здесь что-то случилось. Но дорога была пуста – просто участок земли, который выглядел так же обыденно, как местная свалка, пристань для яхт, парковки у супермаркета. Я приехал сюда в ожидании… чего-то особенного, но ничего не обнаружил.

От этого мне стало то ли легче, то ли еще тревожнее.

Я бросил велосипед в камышах на обочине дороги и побрел к краю обрыва. Сильный ветер с залива сдувал волосы со вспотевшего лба. Тяжесть вернулась в легкие, словно я тонул, – и я оцепенел, глядя на край обрыва. Посмотрел вверх на далекую точку света маяка Грейси-Пойнт, пытаясь оставаться в сознании.

Я наблюдал, как свет совершает полный оборот, возвращаясь обратно. И тут случилось нечто странное: луч замер, светя прямо на меня, словно на заключенного, пытавшегося сбежать с тюремного двора в темноте ночи.

Свет стал кроваво-красным.

Сердце заколотилось о ребра. Я отступил от края обрыва, внезапно представив, как Роберт Грейвс карабкается по отвесной скале, поднимается над краем, хватает меня за щиколотку и тащит за собой.

Я поспешил обратно к дороге. Если полиция еще не собрала язычки в качестве улик, они должны валяться где-нибудь на земле. Где-то… Где-то…

Я не мог дышать. Не мог сосредоточиться. Опустился на колени прямо в грязь и провел рукой по земле в поисках упавших сюда язычков. Где? Где?

Но я искал не там. Ожерелье порвалось ближе к тому месту, где был припаркован пикап. Я поднялся на ноги и пошатываясь побрел в ту сторону. В лунном свете что-то блеснуло.

Да. Да. Я упал на колени. Да.

Они были там: разбросанные по изрытой колеями грунтовой дороге, сверкающие…

(красным)

…в свете маяка, похожем на биолюминесценцию. Все эти алюминиевые язычки прямо передо мной, прямо здесь…

Я сгреб их все в кулак, комья грязи рассыпались между пальцами. Я не взял с собой никакую емкость, куда их можно было сложить – вообще не продумал этот вопрос, – поэтому просто засунул язычки вперемешку с грязью в карманы шорт. Провел руками по земле, нащупывая те, которые могли быть засыпаны пылью, – а может, я какие-то пропустил? – но язычков больше не было.

Подбежав к велосипеду, я вытащил его из камышей и запрыгнул в седло. Дорога круто спускалась обратно, и я без труда набрал скорость. Летний ночной воздух хлестал по волосам и вытягивал струйки слез из уголков глаз.

Добравшись до дома, я вибрировал, как струна. Я был грязным от копания на дороге и хотел скорее сбросить пыльную и потную одежду, помыться и забраться в постель. Я закатил велосипед обратно в сарай, затем обошел дом и поднял крышку с мусорного бака. Сунув руку в карман, я вытащил только горсть грязи. Снова запустил руку в карман…

…но там не было ни одного язычка. Только комки черной земли. Я вывернул другой карман и получил такой же результат: никаких алюминиевых язычков, только грязь.

Должно быть, они выпали на обратном пути. Именно в этом я пытался себя убедить, но в глубине души сомневался, что вообще их подбирал, а не вообразил это себе в бреду. Не было ли это панической галлюцинацией? Ведь конечно же…

…свет маяка не мог внезапно стать красным.

Я вывернул карманы шорт наизнанку и вытряхнул остатки грязи на лужайку. Поднялся на крыльцо и постарался не шуметь, открывая дверь. По коридору я пробирался так медленно, что икроножные мышцы заныли от напряжения. Я решил обойтись без душа и направился прямо в свою комнату, где судорожно стянул с себя рубашку и сбросил на пол грязные шорты.

Я забрался в постель и молился, чтобы проснуться и обнаружить, что все это было лишь страшным сном.

* * *

На следующее утро с залива налетел шторм. Сначала появилась армада волнистых черных туч, движущихся в сторону Кингспорта. В этих тучах вспыхивали и пульсировали молнии, а над улицами города в течение нескольких часов раздавались раскаты грома. Воздух гудел от электричества, небо потемнело и оставалось таким в течение двух дней. Когда наконец пошли дожди, усилились приливы – и все пристани затопило. Люди теряли свои лодки: их сносило со швартовов и уносило в море, и многие их больше никогда не увидели, а некоторые суденышки обнаруживались несколько дней спустя, разбитые вдребезги об острые серые камни у основания маяка Грейси-Пойнт.

Именно во время этого шторма многие жители Кингспорта сообщили о падавших с неба лягушках. Я не видел этого воочию, но доказательств произошедшего хватило бы, чтобы убедить даже самого ярого скептика. Через два дня шторм унесся обратно в залив (а оттуда, наверное, в Атлантический океан), оставив после себя мокрую и сырую землю, покрытую высоким, в несколько сантиметров, слоем дождевой воды.

Лягушки были повсюду: они сидели аккуратными кучками на нашем крыльце, оглашая двор заунывным хором, и цеплялись за ветви деревьев перед домом. Они сидели на капоте отцовской машины и плавали в лужах на гравийной дорожке. Некоторые жители Кингспорта утверждали, что лягушки пробивали крыши их сараев, оставляли вмятины на капотах машин и дырявили днища перевернутых лодок. Часть этих тварей обнаружилась в кормушках для птиц, висящих в полутора метрах над землей. Одна из кассирш в супермаркете позже утверждала, что жирная зеленая лягушка спустилась прямо по ее дымоходу, плюхнулась в камин и стала скакать по гостиной, пока она не вымела ее веником во двор.

Из воды, покрывавшей землю, виднелись их глаза. Сотни маленьких блестящих глаз. Тысячи глаз. Когда им требовалось перебраться с места на место – по тем же причинам, что и любым другим менявшим местоположение животным, – и они начинали прыгать, то казалось, что земля ходит ходуном, словно живая.

Один… Два… Три… Четыре… Пять…

Старая гадалка на Бэк-Бэй-роуд притащила на край своего участка стол и продавала сушеных лягушек по пять баксов за штуку. Она раскладывала их на столе, как галстуки. Их тела были коричневыми и скрученными, как вяленая говядина, а глаза глубоко западали в глазницы. Она сидела в кресле на лужайке, потягивая розовый лимонад из высокого стакана, и, как аниматроник, махала прохожим рукой; ее украшенный стразами шарф шелестел всякий раз, когда ветерок осмеливался прокрасться над дюнами и пронестись по песчаной дороге.

Но дело было не только в лягушках. Когда буря отступила, она оставила после себя багровый берег, окружавший весь Кингспорт. Некоторые старожилы называли это «красный прилив», полагая, что недавний шторм, такой загадочный и яростный, поднял со дна моря какие-то токсины, а может, микроскопические водоросли или еще какую-нибудь ерунду. На мой взгляд, вода походила на кровь. Она окрашивала песок вдоль линии прибоя в насыщенный алый цвет артериальной крови.

На пляжах валялись кучи мертвой рыбы – в основном мелкие окуни и мола-мола[12], а также камбалы, угри и даже несколько змееголовов. Поговаривали и о более загадочных находках: соме с крабовыми клешнями на месте плавников и водяном щитоморднике с двумя головами.

Уже через день после того, как все эти морские твари оказались под лучами солнца, их запах стал невыносимым. Люди несколько дней не подходили к пляжам и пристаням – не только из-за вони, но и из-за мух, которые собирались на тушах и закрывали их, словно густые тучи – солнце. На мертвую рыбу прилетали и стервятники, и их можно было увидеть сгрудившимися в черные, пыльные кучи в дюнах, ковыряющими и разрывающими тушки. Эти хищники были настолько черны, что казались темными пятнами или тенями других птиц, моментально улетавших при их появлении.

Казалось, что настал конец света.

Рыбаки, вернувшиеся после рабочего дня, рассказывали о странных уловах – о морских угрях с дополнительной парой глаз на боку или с двумя головами; о скатах, на брюхе которых был странный узор, похожий на человеческое лицо: будто кто-то сидел внутри рыбы, прижимая лицо к ее белому мясистому брюху. Один мужчина, приходивший к отцу за юридическим советом, рассказывал, как поймал русалку, но совсем не такую, как в известном мультике или в сказках: вместо лица у нее был голый череп, вместо волос – водоросли, а когда он поднял ее из воды на леске, та ударила его рукой с черными зазубренными когтями. Он жутко испугался и перерезал леску, позволив твари упасть обратно в воду, но та успела обрызгать его какой-то вязкой розовой слизью, которая тут же затвердела на его руках и рубашке. Мой отец выслушал эту историю с обычной долей скептицизма – он не был склонен к суевериям, – но я, к своему удивлению, тут же в нее поверил. В качестве доказательства рыбак задрал футболку и показал мне три зазубренных пореза вдоль левого бока – те только-только начали зарубцовываться. А потом он разразился хохотом и похлопал меня по плечу, давая понять, что все это была какая-то изощренная шутка, призванная меня напугать.

Самая страшная из услышанных мною историй преследовала меня в течение последующих ночей, и в ее правдивости я совершенно не сомневался. Ее рассказал рыбак по имени Финн Барбер – алкоголик со стажем и старый друг моего отца. Однажды днем, меньше чем через неделю после смерти Роберта, Барбер появился, пьяно покачиваясь, на нашем крыльце. Глаза его были налиты кровью, верхние зубы клыками впились в потрескавшуюся нижнюю губу. Отец провел его в дом, налил ему чашку кофе, и некоторое время они сидели за кухонным столом, тихо разговаривая. Точнее, говорил в основном Финн – мой отец по натуре был слушателем. И я, видимо, тоже, потому что присел у двери своей спальни, подслушивая рассказ Барбера.

Тем утром, в резкие, прохладные предрассветные мгновения, когда рыбаки добирались до причалов, садились на свои суда, ставили ловушки и лески и выходили в темную, пустую чашу Чесапикского залива; когда солнце начинало прорезать кроваво-красную артерию на горизонте, а маяк Грейси-Пойнт еще пробивал темноту своим величественным вращающимся лучом, нос восьмиметрового «Паркера» Финна бороздил морскую воду, оставляя за катером клочья белой пены. Барбер приступил к работе: сначала наживил перемет, а затем в одиночку начал тяжелый процесс подъема крабовых ловушек на палубу. Обычно это считалось работой для двоих, но Финн привык к одиночеству и тяжелой работе. Да и делить с кем-то свой заработок он совершенно не хотел.

Голубые крабы перескакивали друг через друга, их панцири щелкали, как кастаньеты: щелк-щелк-щелк. Перевернув ловушку на бок, Финн встряхнул ее над пластиковым пятигаллонным ведром. Одни крабы вцепились в сетку, другие – в остатки головы сома, служившей приманкой. Когда ведро наконец наполнилось, Финн поднял ловушку над бортом и спустил ее в воду. Тут он увидел, что о корпус судна бьется труп женщины – тот плавал лицом вверх на мутной коричневой воде. Кожа покойницы была белой, как бумага, веер темных волос ниспадал на заострившееся лицо. Тело было облачено в какой-то белый саван, напомнивший Финну изображения ангелов из Библии, которую он читал в детстве. Будучи любопытным и трудолюбивым парнем, Финн схватил свой крюк и погрузил его в воду. Он решил, что поднимет труп на лодку, свяжется с полицией и доставит его прямо на берег. (По его тону можно было предположить, что он надеялся на вознаграждение за свои усилия, хотя ничего об этом не сказал.) Но, как только он зацепил труп под одну руку, глаза женщины распахнулись – и Финн, вскрикнув, бросил крюк в воду. Шок не позволил ему отойти от края лодки или даже отвести взгляд от ужасной находки, и Барбер отчетливо увидел, как труп обнажил зубы и оскалился в усмешке, а затем погрузился в мутную воду, оставив лишь мелкие пузырьки, которые тоже вскоре исчезли.

– Это была ведьма, – всхлипывая, сообщил Финн. – Матерью клянусь тебе, Эрни: это был труп Рут Грейвс. Только она была живая…

– Рут Грейвс не умирала, – возразил отец. – Она потеряла сына, но сама жива. Кажется, ты запутался, Финн.

– Я видел то, что видел, Эрни. Это была она! Кингспортская ведьма…

Отец еще немного поговорил с ним, а потом отвез его домой. Когда он вернулся, я стоял на кухне, готовя на плите сэндвичи с плавленым сыром на ужин. Отец принес стопку юридических документов и сел за кухонный стол. Я спросил, не хочет ли он пива, но он отказался.

Я как раз переворачивал сэндвичи на сковороде, когда услышал стук в дверь.

– Я открою, – сказал отец и поднялся из-за стола.

Я услышал его шаги по коридору, скрип входной двери, какой-то приглушенный разговор. Сначала я подумал, что вернулся сумасшедший алкоголик Финн Барбер. Но нет – в дверях кухни стояла Рут Грейвс.

Я просто уставился на нее – на ее строгое лицо и эти черные как смоль глаза. Волоски у меня на затылке встали дыбом.

«Она пришла за мной! – в ужасе понял я. – Она знает, что мы сделали, и пришла за мной!»

Вернувшись на кухню, я обнаружил, что сэндвичи почти сгорели. Через пятнадцать минут отец проводил Рут Грейвс к двери, поддерживая одной рукой за поясницу. Когда та ушла, он вернулся на кухню, подошел к холодильнику и достал пиво, а затем тяжело опустился в кресло. Я попытался прочитать выражение его лица, но не смог определить, что именно ему известно о том, как я провел свой день рождения.

– Зачем она приходила? – спросил я, собравшись с духом.

– Ей просто нужно было выговориться.

На отце были очки для чтения, из-за которых он выглядел старше своих лет.

– О ее сыне?

– Она не доверяет полиции. Считает, что это был не несчастный случай.

– Но он же просто со скалы упал… – Мой голос звучал так, словно я пытался убедить в этом отца.

– Пришел отчет о вскрытии. Официальная причина смерти – удушье в результате утопления.

Я почувствовал, как невидимые руки медленно сжимают мое горло. Внезапно в голове раздался крик Тиг: «Он еще жив там, внизу! Он еще живой!»

– Полицейские считают, что он пошел запускать фейерверки – пустые упаковки из-под них нашли на месте происшествия, – но что-то пошло не так. Похоже, один из фейерверков влетел прямо ему в лицо. От удара он упал с обрыва и ударился о скалы внизу. По словам коронера, при падении он сломал себе шею, но оставался жив, пока не захлебнулся в волнах.

Тиг в моей голове все еще кричала, а я снова и снова наблюдал за тем, как Роберт открывает рот в тщетной попытке вдохнуть воздух…

– Я рассказываю тебе это, чтобы ты навсегда запомнил, к каким трагедиям может привести, казалось бы, безобидное веселье, если не соблюдать осторожность, Эндрю.

И тут он сказал нечто такое, что кровь в моих жилах похолодела:

– Рут Грейвс поделилась со мной, что той ночью видела белый пикап возле их дома. Оттуда запускали фейерверки. Ее сын пошел разбираться с нападавшими. Она просила его остаться, но он все равно пошел. Полицейские даже искать не стали водителя того пикапа.

Я издал какой-то нечленораздельный звук, чувствуя, как мои внутренности сжимаются. Внезапно я так остро почувствовал запах подгоревших сэндвичей, что меня замутило.

– И что ты теперь будешь делать? – выдавил я из себя. – Как ей поможешь?

– Лучшее, что я мог для нее сделать, – это выслушать.

– Люди зовут ее ведьмой. Финн Барбер…

– Да он, когда пьян, вообще не понимает, что несет, – отмахнулся отец.

– Не только он. Про нее всегда слухи ходили. Говорят, что она разговаривает с птицами и накладывает заклятия на город. Все эти странные вещи, которые происходят в последнее время… – Я замолчал, понимая, что говорю как испуганный ребенок. – Почему она пришла за помощью именно к тебе? Ты так хорошо ее знаешь?

Отец снял очки для чтения, положил их на стол, а затем помассировал покрасневшую переносицу.

– Нет, Эндрю, я ее совсем не знаю. Семья Грейвс живет в этом городе уже несколько поколений, но они всегда держались особняком. Вообще-то Кингспорт раньше назывался Грейвс, но меня тогда еще и в планах не было. Я знаю об этом только потому, что разбирался в истории города, когда помогал клиенту с поиском недвижимости.

– А что случилось?

– Ну а что обычно происходит? – Отец лениво пожал плечами. – Город заинтересовал бизнесменов, застройщики начали скупать землю, строить на ней многоквартирные дома, пляжные домики и заправки. Очень скоро дом семьи Грейвс оказался в глуши, всеми забытый. В то время там, можно сказать, жила целая коммуна, весь клан Грейвсов. Некоторые застройщики и округ вели юридические тяжбы за собственность и даже предприняли… ну, скажем так, гнусные попытки изгнать семью из дома и заставить ее навсегда покинуть город.

– Они получили весь город, и им все равно было мало? – Я не знал, кого имел в виду под словом «они», но в голове возник образ безликой, жадной твари в костюме, с руками, похожими на медвежьи капканы, и он меня очень злил.

– Жадность порождает жадность, – ответил отец. – Так или иначе, через некоторое время бо́льшая часть семьи вымерла, и осталась только Рут, которая жила там одна. Наверное, застройщики и окружные чиновники полагали, что со временем проблема решится сама собой. Но потом у нее появились дети, которым можно было передать дом. Ну наследники. А теперь семья Грейвс просто есть, и их больше никто не трогает.

– А что насчет мужа Рут Грейвс? Ну, или кто там отец ее детей…

– Никогда ничего не знал ни о муже, ни о любом другом мужчине, который мог бы быть их отцом. Некоторые невежественные глупцы любят распускать слухи, мол, Рут Грейвс без всякого мужика сделала себе детей по собственному желанию. Не только потому, что ей стало одиноко в этом старом доме, но и чтобы сохранить свой род.

– Я слышал, как люди говорили, что на самом деле эти дети вовсе не дети, а две ее жуткие куклы, двигающиеся из-за ведьмовского колдовства.

Отец измученно вздохнул.

– Послушай, Эндрю, я знаю, что люди говорят о Рут Грейвс и ее детях. Если человек ведет себя не так, как принято, его сторонятся. Начинают считать изгоем. Люди начинают пускать слухи обычно потому, что слишком тупые и злые, чтобы найти себе занятие поинтереснее. А иногда им просто очень нужно убедить себя, что тот, кого они ненавидят, – чудовище. Так уж сложилось. Таковы минусы жизни в маленьком городке. Даже после того, что случилось с ее сыном, люди продолжают рассказывать все те же ужасные истории о Рут, а некоторые вроде Финна еще и новые придумывают.

– Угу, – едва слышно пробормотал я.

– Но эта женщина не ведьма. Ее дочь всего лишь маленькая девочка. А сын был обычным подростком, как и ты.

Я почувствовал, как что-то похожее на раскаленную швейную иглу уперлось в мышцу моего сердца.

– Она сама учила их, заботилась о них. Видимо, из-за того, как к ней относились, она не решилась отпустить своих детей во внешний мир. Я в каком-то смысле ее понимаю. Человек, в дом к которому врываются незнакомцы, чтобы забрать все, что ему принадлежит, не может остаться в здравом уме. Она немало грязи о себе выслушала за все эти годы.

Он указал на обугленные сэндвичи в мусорном ведре.

– Извини, пап. Я могу еще сделать, – пробормотал я.

Отец махнул рукой.

– Не надо, я не голоден.

Я избегал возможности встретиться с ним взглядом: боялся, что если отец посмотрит мне прямо мне в глаза, то узнает правду, даже если я ничего не скажу.

– Люди говорят, – продолжил он, – что Рут Грейвс от горя прокляла весь город, всех, кто позволил ее мальчику умереть и списал все на несчастный случай.

– Почему она верит, что его убили?

– Потому что горе странно влияет на людей, Эндрю.

– А ты сам как считаешь?

Он задумался, выискивая ответ на мой вопрос где-то далеко-далеко. Через некоторое время произнес:

– Я не знаю, Эндрю. Если это не случайность, то я очень сочувствую Рут, потому что, зная этот город, уверен: до правды мы никогда не докопаемся. – Он устало улыбнулся мне. – Иногда, к сожалению, такова цена жизни в маленьком городке.

Что-то ударилось в окно над раковиной. От неожиданности я подпрыгнул и повернулся лицом в сторону звука. Тут же раздался второй удар, гулко отразившийся от стекла, и на этот раз я разглядел в темноте пару трепещущих крыльев.

Я отпрянул, не отрывая взгляда от следа из маленьких белых перьев, отпечатавшихся на оконном стекле.

– Что там такое? – Отец повернул голову в мою сторону.

– Птица. Ударилась в окно. Даже две, наверное. Я видел, как…

Из глубины дома донесся еще один приглушенный стук… а потом еще один. И еще один. Это было похоже на шквал ударов по окнам во всем доме. Когда очередная птица ударилась в ближайшее ко мне окно над раковиной, я случайно увидел, как именно это произошло: бешеное биение крыльев, в одну секунду она еще летела – а в следующую исчезла, оставив на оконном стекле полосу крови.

Отец поднялся со стула и поспешил в коридор. Я быстро последовал за ним. Казалось, что мы попали под обстрел, и я не хотел оставаться на кухне: вдруг одна из этих тварей пробьет стекло.

Из коридора мы оба видели, как за окнами гостиной суетились птицы – этот обезумевший смерч бросался на стекла снова и снова. Звук стоял такой, будто кто-то бил по боксерской груше, вот только мы с отцом находились внутри этой самой груши. Я заткнул уши, пытаясь заглушить звук.

Не знаю, сколько это продолжалось – пять секунд или пять минут: я потерял счет времени. Когда все закончилось, в доме воцарилась тишина, похожая на тишину после землетрясения – жуткая, ватная, туманящая голову.

Отец спустился в гостиную и подошел к окнам, выходящим на задний двор. Птицы бились о стекло с такой силой, что оставили на нем заметные отпечатки. К стеклам прилипли перья и темные бусинки крови. По некоторым стеклам пошли трещины, и отец подошел к одной из них и провел большим пальцем по всей ее длине.

– О. Некоторые еще живы… – Мой голос показался мне хриплым и неживым. Когда отец повернулся и посмотрел на меня, я указал за раздвижную стеклянную дверь: за ней на бетонном дворике дергались и трепетали крыльями несколько птиц.

Отец направился к входной двери.

– Пойду посмотрю…

– Не надо, не ходи!

– Эндрю, все в порядке. Все закончилось.

– Что это было?

Он не смог ничего ответить. Открыв входную дверь, отец вышел в ночь. Я поспешил за ним по ступенькам крыльца… и замер, увидев, как передо мной колышется темная земля. Я не хотел туда спускаться. Я не мог пройти через это месиво мертвых и почти мертвых птиц.

Отец, должно быть, почувствовал мою тревогу. Он велел мне оставаться на крыльце, а сам спустился по ступенькам и смотрел на землю и на беспорядочную россыпь мелких птиц, а их крылья хлестали его по лодыжкам.

Вывеска «Э. Лаример, адвокат» раскачивалась на цепях на ветру, издавая звук, похожий на птичий крик. Этот звук заставил меня спуститься по ступенькам, перепрыгнуть через мертвых и умирающих птиц и броситься к отцу. Я чувствовал себя как напуганный пятилетний ребенок, но отец ничего не сказал по этому поводу. Он был слишком занят осмотром треснувших оконных стекол, перьев, прилипших к ним, крошечных пятнышек крови. Изучал их, словно это было какое-то зашифрованное послание, которое нам предстояло разгадать.

Он присел и осмотрел одну из мертвых птиц – маленькую, с пестрыми черно-белыми перьями и желтым фартуком вдоль грудки.

– Это луговые жаворонки. Никогда здесь ни одного не видел, не говоря уже о целой стае.

– Почему они напали на наш дом? Зачем?

Отец долго не отвечал. Наконец он встал, бормоча что-то о радарных сигналах Военно-морской академии в Аннаполисе, нарушающих миграцию птиц, о высоковольтных линиях электропередач и ветряных электростанциях. Было ясно: он не имеет ни малейшего понятия, что произошло, и сам пытается найти разумное объяснение. Но какие тут могли быть объяснения?

Я смотрел на мертвых луговых жаворонков, лежавших в траве или зацепившихся за ветки кустов, на отца, который просто стоял, положив руки на бедра и пытаясь все это переварить, понять, – он никогда не поверил бы в сверхъестественное. В тот момент я чуть было не рассказал ему, что произошло, что мы сделали… и что он, возможно, ошибался насчет Рут Грейвс и зря не верил в проклятие, наложенное ею на город. Но вместо этого я заплакал. Подобно шквалу птиц, обрушившемуся на наш дом, мои внезапные слезы привели его в замешательство.

– Ну чего ты, – сказал он очень мягко. – Все хорошо.

Он обнял меня и притянул к себе. Наверняка решил, что я потрясен нападением птиц, так что даже не спросил, отчего я так расстроился. А потом момент прошел, и я так никогда и не рассказал ему о настоящей причине моих слез.

IV

Осенью 2010 года женщина по имени Труди Ломан отправилась на свидание вслепую со свежеиспеченным выпускником полицейской академии. Он был молод и красив, с атлетическим телосложением, и сразу понравился Труди. К тому же он отличался скромностью и рассудительностью, удивительными для такого красавчика, – в общем, был хорош во всех смыслах!

После ужина в итальянском ресторане в Стивенсвилле (Труди улыбнулась, увидев вывеску «Любовь на Пойнт-Роуд», и даже подумала, не предзнаменование ли это) они несколько часов проговорили за бутылкой кьянти.

Труди не исполнилось и двадцати, и она впервые в жизни общалась с полицейским. Поэтому в какой-то момент, осмелев, она спросила этого парня, сможет ли тот спокойно застрелить человека из пистолета.

– Конечно, – не задумываясь ответил он. И добавил: – Убить не так уж сложно. Сложнее потом избежать последствий.

Вечером Эрик заехал за мной на железнодорожный вокзал в Балтиморе.

Я чувствовал себя измученным. Не только из-за стресса, неизбежного в моей ситуации, но и от необходимости врать Ребекке о том, куда я еду и зачем. Прежде чем сойти с поезда, я снял обручальное кольцо и прицепил его к связке ключей, чтобы на этот раз оно точно не потерялось.

Машина Эрика стояла через дорогу от здания вокзала – нефритово-зеленая «Тойота-Королла» с вмятиной на заднем бампере со пассажирской стороны. Когда я подошел, Эрик перегнулся через сиденье и распахнул передо мной дверь.

От железнодорожного вокзала в Балтиморе до Кингспорта мы ехали примерно полтора часа, и почти все это время Эрик вводил меня в курс дела.

Оказалось, что накануне ночью его разбудил стук во входную дверь. Точнее, первой проснулась его жена и растолкала Эрика. Он натянул шорты и футболку, а затем, не включая свет, спустился по лестнице. Во входной двери было окошко, на ночь прикрываемое тканью. Он включил свет на крыльце и откинул занавеску.

Как оказалось, это Мич решил нанести ему столь поздний визит. Внутрь его пускать Эрик не стал, но открыл дверь и вышел на крыльцо.

Мич был мокрый и грязный. По его босым ногам от колен до ступней струилась кровь, будто он бежал через колючие кусты.

– Что случилось? Что ты здесь делаешь?

Уже не в первый раз Мич появлялся на крыльце дома Эрика посреди ночи без предупреждения. Обычно он был под кайфом или пьян (или и то и другое), но сегодня выглядел трезвым как стеклышко. И испуганным.

– Я нашел ее.

Эрик не стал уточнять.

Они доехали до крутого поворота на Риббон-роуд, откуда в ясную безоблачную ночь был виден маяк Грейси-Пойнт. Мич был напряжен, как провод под током: сидел прямо, положив руки на колени, и широко раскрытыми глазами сканировал темноту, лежавшую перед ними. От него пахло заливом и рыбой. Солоноватый запах был таким насыщенным, что Эрик приоткрыл окно.

– Как ты ее нашел? – спросил он у Мича.

Тот отвернулся, пристально вглядываясь в темноту за пассажирским окном, и хищно закусил нижнюю губу.

– Черт побери, Мич. Расскажи, как ты ее нашел.

– Меня привел Роберт. Именно этого он и требовал – чтобы я ее нашел.

– Посмотри на меня.

Нехотя Мич повернулся и уставился на него.

– Под чем ты сейчас? Только честно.

– Немного травы и несколько бутылок пива, да и только.

Мич продолжал смотреть на него широко распахнутыми глазами, и Эрик почувствовал волны отчаяния и безнадеги, исходившие от него. И страх тоже. Наконец Мич снова отвернулся к окну и уставился в темноту.

Не оборачиваясь к Эрику, он произнес:

– Я знаю: ты думаешь, что я обдолбан, что схожу с ума. Жаль, что ты так считаешь. Жаль, что не знаешь, каково это.

Эрика охватила жалость к этому идиоту.

– Думаю, мы все испытываем сильный стресс.

– Ты тоже его видел. – Мич утверждал, а не спрашивал. – Мы все видели. Я знаю, что это правда, даже если ты себе в этом не признаешься. Роберт вернулся. Он пришел за нами, и он становится все сильнее. Он много чего о нас знает.

– Прекрати, Мич.

– У него есть какая-то конечная цель, и она связана с проклятием. Все дело в мести. Сделанного не воротишь, но возможно, нам удастся…

– Я сказал, заткнись.

Мич замолчал и замер на пассажирском сиденье.

Когда они подъехали к тому месту, где, по словам Мича, он спустился со скалы той ночью, Эрик припарковался на обочине. Потом открыл бардачок, достал сверхмощный фонарь, и оба вышли из машины. Здесь, на отвесной скале над Кингспортом и заливом, было немного прохладнее. Вдалеке возвышался маяк Грейси-Пойнт с вечно вращающимся прожектором. Переходя дорогу, они услышали низкий, заунывный стон туманного горна.

Они вместе подошли к обрыву. Эрик посмотрел вниз, и на пару секунд у него закружилась голова. До воды было метров десять, но ему казалось, что он смотрит на этот пустой пляж, омываемый волнами, чуть ли не в упор. Совсем близко отсюда, за поворотом, находилось место, где упал Роберт Грейвс. Эрик взглянул в ту сторону – и, несмотря на темноту, различил угловатые очертания скал, о которые Роберт столько лет назад разбился насмерть. Схожесть ситуаций еще больше подтвердила подозрения Эрика, что Мич просто сошел с ума – в его организме бурлит смесь пострашнее, чем выпивка и марихуана, и он путает прошлое с настоящим.

– Спасательный трос существует только в моих снах, видениях или как их там, – объяснил Мич, но Эрика это только еще больше запутало. – В реальной жизни приходится спускаться по камням, корням и прочему.

Мич попытался перелезть через край обрыва, но Эрик схватил его за плечо и с силой оттащил обратно на твердую землю.

– Ты себе шею сломаешь.

– Я уже несколько недель так спускаюсь, – запротестовал Мич, а потом сделал нечто любопытное: посмотрел на свои ладони. Те были покрыты грязью и копотью, практически черные. На них отчетливо виднелись довольно свежие рваные раны.

Эрик, щелкнув ручным фонарем, направил его луч на дорогу в том направлении, в котором они ехали. Там Риббон-роуд постепенно поднималась вверх, но если вернуться назад, то можно найти место, где не так высоко, а еще Эрик вспомнил, что там есть тропинка, проторенная в скале, – по ней спускаться менее опасно, чем карабкаться по скале на такой высоте.

– Пойдем, – сказал он и начал двигаться в этом направлении.

Мич шел позади, шлепая босыми ногами по земле.

– Но мы идем в другую сторону!

Эрик проигнорировал его. Когда они дошли до той части обрыва, где тропинка спускалась к пляжу, Эрик пошел первым. Спуск был крутой, но он уже делал это раньше, когда разгонял подростков, устраивавших тут ночные вечеринки; к тому же сейчас он освещал себе путь фонарем, чтобы ни обо что не споткнуться.

Когда они наконец спустились, кроссовки Эрика погрузились в мокрый песок у береговой линии. Волны усилились, и пена прилипла к скалам впереди. Эрик посветил фонариком в направлении скал и увидел ряд следов – скорее всего, Мича, – которые тянулись вдоль берега, пока не исчезли в прибое.

– Мы почти пришли, – сказал Мич и побежал вперед, оставляя отпечатки босых ног в мокром песке.

Эрик последовал за ним более осторожным шагом. Он приостановился, когда понял, что Мич уходит глубже в прибой, чтобы избежать выступов зазубренных черных скал, на которые тогда упал Роберт, разбившись насмерть. Эрик разглядел узкое отверстие в скале – почти незаметный вход в пещеру. Именно туда и направлялся Мич.

Он последовал за Мичем сквозь прибой. Вода поднялась до середины голени и была такой холодной, что даже в ушах зазвенело. Эрик старался обходить выступы скал, как это делал Мич, но под прибоем были затоплены более мелкие и острые камни, то и дело оставлявшие ссадины на его ступнях.

– Мич! Черт возьми, подожди меня!

Впереди Мич проскользнул в узкий проем пещеры.

* * *

– Я думал, что у него галлюцинации, и в пещере я найду свернутое одеяло или еще какой-нибудь мусор, который он под воздействием наркотиков принял за труп.

Мы все еще ехали по темной дороге в сторону Кингспорта. Эрик взглянул на меня, и по выражению его лица, освещенного приборной панелью, я понял, что́ на самом деле находилось в той пещере.

– Что ты там говорил по телефону о подвале в доме твоего отца? – Выражение его лица резко изменилось.

Я вздрогнул.

– Ничего. Просто оттуда так воняло чем-то гнилым, что у меня воображение разыгралось.

Он на мгновение задержал на мне взгляд, будто оценивая правдивость моих слов, а затем снова переключился на дорогу и продолжил свой рассказ.

* * *

Примерно в пяти метрах от входа в пещеру лежало тело, завернутое в прочную полиэтиленовую пленку. По очертаниям Эрик сразу определил, что это труп, – вдобавок из полиэтилена торчала стройная нога синевато-серого цвета. Куски плоти на бедре отсутствовали, а пальцы были обгрызены морскими обитателями до костей.

– Это… то, что Роберт… он хотел, чтобы я это нашел… – Тяжело дыша, Мич наклонился вперед, уперся руками в колени, втянул воздух и уставился на полиэтиленовый кокон. Тут повсюду кишмя кишели мухи; Эрик отмахнулся от них, а затем посветил фонариком вглубь тесной пещеры. Крошечные крабы угрожающе подняли из воды свои клешни, когда на них упал свет, но тут же разбежались, едва Эрик направился в их сторону.

– Я знаю, что это она, мне даже не нужно видеть ее лицо, – затараторил Мич. – Но, может, стоит ее развернуть? Убедиться?

– Ничего не трогай, Мич.

Эрик переключил свет. Рыбешки обгладывали плававшие в воде кусочки жирной плоти. Крабы вернулись к трупу, вытягивая клешни в сторону тела и запихивая частички кожи в свои крохотные жвалы.

«Господи боже, Дейл…» – подумал Эрик.

– Это ведь она, да?

– Как ты узнал, что она здесь?

– Черт подери, ты меня вообще слушаешь? Говорю же: меня сюда Роберт привел. С помощью спасательного троса.

Эрик направил фонарик на фигуру под полиэтиленовой пленкой, наполовину погруженную в воду.

– Я знаю, что ты считаешь меня сумасшедшим, Эрик. Я знаю: ты думаешь, что я псих…

– Замолчи сейчас же, Мич.

– Но вот она. Я не сошел с ума. И теперь тебе придется поверить.

Эрик направил фонарик на Мича, и тот заслонил глаза рукой от яркого света.

– Ты правда хочешь придерживаться этой истории? Говоришь, что призрак привел тебя сюда?

– Ну или кто он там, – сказал Мич, по-прежнему прикрывая глаза. – Я не уверен, что это просто призрак.

Эрик опустил фонарик и шагнул вглубь пещеры. Он светил фонариком в темные расщелины между камнями вдоль земли, выискивая какую-нибудь важную улику.

– Эй, Мич, – позвал Эрик и щелкнул пальцами, чтобы привлечь его внимание. Звук эхом разнесся по всей пещере. – Давай ты вернешься на пляж и подождешь меня там?

– Я хочу тут остаться. – Мич нахмурился. – Хочу увидеть ее.

– Я знаю, но у тебя все ноги изрезаны, и кровь из ран капает прямо на место преступления, приятель. Иди и постой там.

Мич посмотрел на ноги, а затем без дальнейших протестов отправился обратно в ночь.

Эрик шагнул к телу; его мокрые кроссовки неуверенно балансировали на неровных камнях. Мельком он заметил, как что-то черное и склизкое уползло в воду – бесшумно, как дым. Эрик на мгновение задумался над ситуацией, перебирая в уме все потенциальные опасности грядущего и обдумывая, как можно их избежать. В конце концов он решил развернуть тело и избавиться от полиэтиленовой пленки.

– То есть, – я впервые за всю поездку прервал его рассказ, – мало того, что ты отдал мне официальные документы, рискуя работой, так ты еще и…

– Я не мог этого не сделать, Эндрю. – Его голос звучал на удивление спокойно. Мы ехали по мосту Бэй-Бридж, под которым расстилалось огромное пространство черного небытия. – Никто не поверил бы, что человек, чей труп нашли завернутым в плотный полиэтилен, умер от несчастного случая. Дейлу грозил суд, особенно если эту чертову пленку он притащил из дома или с одной из своих строительных площадок. На этой штуке наверняка остались отпечатки его пальцев. А вот просто тело… Синтия могла пьяной бродить по обрыву и упасть, а потом ее тело унесло приливом, верно? Той ночью многие видели, как она напилась в «Крысе» и как странно себя вела.

– Это было рискованно, – заметил я. – Что, если бы ты развернул полиэтилен – и обнаружил у нее пулевое отверстие в центре лба?

– Я обнаружил совсем не это.

* * *

Эрик поставил фонарик между двумя большими камнями и стал пробираться по воде к телу. Гольяны молниями мелькали вокруг его лодыжек. Он огляделся в поисках края полиэтилена, за который мог бы ухватиться, и осторожно потянул его. Обнаженная нога покачивалась в волнах прибоя. Не торопясь, он развернул полиэтилен, стараясь не задевать тело, – Эрик прекрасно знал, что происходит с трупом, пролежавшим под водой больше недели, и не хотел искать части тела по всему заливу.

Когда он закончил, отбросив полиэтиленовую пленку на камни, то обнаружил, что стоит над останками убитой женщины. На ней было цветастое платье по колено, с тонкими бретельками на плечах. Видимо, раньше оно было ярко-праздничного желтого цвета, но солоноватые воды Чесапикского залива выбелили его до молочного оттенка.

Когда одна из кроссовок Эрика случайно задела ее сероватую шелушащуюся руку, кожа сползла полупрозрачным листом, и крабы тотчас повылезали из своих укрытий, чтобы поживиться столь привлекательной добычей.

– Боже мой, Дейл… – бормотал Эрик, качая головой.

Он точно мог сказать, что это была Синтия Уоллс, хотя лицо трупа начало разлагаться, а с правой стороны сквозь разорванную плоть торчало лезвие скулы. Глаза исчезли – их обглодали те, кто таится в темных глубинах залива. Волосы покойницы колыхались, как ветви в прибое, – все еще потрясающего золотого цвета, все еще каким-то образом живые, несмотря на разложение всего остального.

Эрик сделал еще один шаг к телу и присел возле головы, направив на нее луч фонарика. В этом жестком, неумолимом круге света он увидел огромную вмятину в верхней части черепа, на границе лба и линии волос. Кость была пробита, и по одному краю вмятины шел неровный порез. Травма от удара тупым предметом.

После некоторого раздумья Эрик собрал с камней полиэтилен, сложил его до размера книги и сунул под мышку. Он направился к выходу из пещеры, с облегчением оставляя за спиной жуткую вонь и жужжащую завесу мух.

Мич сидел на мокром песке, пенистый прибой омывал его босые ноги. Начался прохладный мелкий дождь. Мич поднял на Эрика обеспокоенные глаза, а затем перевел взгляд на полиэтилен.

Не говоря ни слова, Эрик протянул ему руку и помог встать. Они молча поднялись к дороге.

Эрик бросил свернутый полиэтилен в багажник, а затем обошел машину со стороны пассажира и открыл дверь для Мича. Когда он садился за руль, моросящий дождь перешел в ливень.

Несколько мгновений они просто сидели в тихой темноте.

– Нам нужно решить, что именно ты скажешь в полиции, – наконец заговорил Эрик. – Больше ни слова о Роберте, проклятиях, призраках или ведьмах, Мич. Ты оказался здесь, потому что постоянно сюда приходишь, чтобы поискать что-нибудь полезное среди хлама, выброшенного прибоем. Или просто чтоб дурь покурить без страха быть потревоженным.

Мич уставился на него с пассажирского сиденья. Вокруг его глаз отчетливо проступили красные круги, а грязные полосы на лице напоминали боевую раскраску.

– Ты пошел в пещеру, потому что пару раз находил там разный хлам. Но когда вошел внутрь, то увидел тело женщины.

– Только ее ногу. Сначала я видел только ногу. Но я сразу понял, что это. И кто это.

– Не ногу, Мич. Ты видел все ее тело, лежащее в воде на камнях.

– Нет! – Мич покачал головой. – Она же была завернута в полиэтиленовую пленку!

– Не было никакого полиэтилена, Мич. – Эрик грустно улыбнулся.

– Господи, Эрик, я же его видел…

– Послушай меня. – Эрик наклонился, положив пальцы на плечо Мича. – Там. Не было. Никакого. Полиэтилена. Ты понимаешь меня, Мич? Понимаешь?

Понимал ли его Мэттью Мичем или нет, но смысл этих слов он уловил и тихо кивнул головой. Эрик Келли убрал пальцы с его плеча.

– Будем считать это твоим официальным заявлением. – Эрик завел машину.

– А как же она? – спросил Мич, глядя влажными, мутными глазами куда-то вдаль. Возможно, прямо на маяк. – Мы не можем просто оставить ее там.

– Я позвоню коллегам, как только мы еще несколько раз отрепетируем твои показания.

– Ты знаешь, что я всегда слушаю тебя, Эрик. По крайней мере, стараюсь. – Мич сглотнул, отчего его кадык дернулся, а потом Эрик услышал, как что-то сухо щелкнуло у него в горле. – Но это совсем другое дело. Он и так уже очень зол на нас. Он хотел, чтобы я нашел ее, – я и нашел. Теперь мы должны поступить правильно…

– Мы так и поступаем, Мич, – абсолютно спокойно сказал Эрик. – Правильнее некуда. Не волнуйся об этом. Просто продолжай делать то, что я говорю.

Мич перевел взгляд с темноты за скалой на Эрика.

– Хорошо, – сказал он наконец и отвернулся, будто стыдясь.

* * *

– В любом случае, – продолжил Эрик, – мы с Мичем несколько раз повторили его историю, я взял официальное заявление и передал его по рации. И сразу же отправился сообщить Дейлу. Попытался поговорить с ним о том, что, черт возьми, произошло на самом деле.

– И как он отреагировал?

– Вот поэтому я тебе и позвонил, Эндрю. Он ничего мне не сказал. Он напуган. Теряет рассудок от ужаса и вот-вот сломается.

– Может ли вскрытие определить происхождение раны: от падения со скалы или от удара молотком?

– Хороший эксперт, вероятно, сможет. Тело отправили в судмедэкспертизу в Балтиморе, так что в ближайший день-другой у нас будет больше информации. – Он потянулся вниз и достал из отсека под центральной консолью плотную архивную папку. Бросил ее мне на колени и добавил: – Надеюсь, ты от такого в обморок не упадешь.

– От чего «такого»? – Открыв папку, я увидел цветную фотографию разлагающегося трупа Синтии Уоллс, частично погруженного в воду и окруженного черными блестящими камнями. В свете полицейских фонарей она выглядела почти вульгарно, желтое платье с цветочным узором казалось прозрачным. Угол, под которым была повернута ее голова, напомнил мне птиц со сломанными шеями, и на меня вдруг нахлынуло лето 2003 года и та ночь, когда все эти луговые жаворонки бросились к нашему дому и упали изломанными трупиками на нашем дворе.

– Как, черт возьми, Мич нашел ее на самом деле? Думаешь, он в этом замешан?

– Мич? Нет, Эрик, я не думаю, что он имеет отношение к ее смерти. Я не могу этого представить.

– Тогда зачем он гулял по какой-то пещере посреди ночи? Как вообще узнал о ее существовании?

– Он думает, что у него есть какая-то миссия.

– Ага, – пробормотал Эрик, – порученная ему мертвецом. Но это не объясняет, как он узнал, куда идти.

Я перешел ко второй фотографии – крупному плану лица Синтии. Вмятина в верхней части черепа была ровно такой же, как я представлял по описанию Эрика: углубление, наполовину обведенное темно-красной рваной раной. Кожа была пятнистой и почти синей. На щеке тоже виднелся порез – бескровный, но я разглядел торчавшую наружу кость.

– Может, он случайно наткнулся на нее.

– А зачем тогда выдумал все это дерьмо? Просто так, чтоб меня позлить?

– Ты ему веришь? – Я закрыл папку и посмотрел на Эрика. – В то, что у него было какое-то… ну, не знаю… предчувствие, что ее тело лежит в той пещере? Учитывая, где она была… И ведь именно Мич ее нашел!

Он мельком взглянул на меня и не задумываясь ответил:

– Я не верю в эти вещи.

– Странно все это… – Я отвернулся к окну.

– С этим я разберусь. А ты постарайся выпытать из Дейла подробности о том, что произошло той ночью. Если что, я не говорил ему о полиэтилене. Он знает, что Мич нашел ее тело в пещере. Но о том, что она была во что-то завернута, я не упоминал, а Дейл не спрашивал.

– А зачем ему врать? Он же прекрасно знает, что с ней сделал.

– Эндрю, я не хочу давать ему еще больше компромата на себя. Не было никакого полиэтилена! – Челюсти Эрика напряглись, и он покачал головой. – Вот же идиот! В такое дерьмо нас всех втянул…

Некоторое время я сидел молча, обдумывая его рассказ.

– Мич заявил, что ты тоже видел Роберта, хоть и не признаешься себе в этом. Что он имел в виду?

– Я же говорил: Мич не в своем уме. – Эрик не отрывал глаз от дороги.

– Так ты ничего не видел? Может, не призраков. Может, какие-то другие странности… Не видел?

– Например? Снежного человека? Инопланетян?

– Просто… просто так странно возвращаться сюда.

Я не стал упоминать, что чувствовал себя странно еще в Нью-Йорке – до звонка Дейла. Тогда я сказал Ребекке, что это не более чем нервы, что я переживаю из-за того, что скоро стану отцом. Мне даже удалось заставить себя поверить в это, несмотря на чувство вины, которое все больше разрасталось внутри меня. Верил ли я в призраков и в проклятия ведьм? Нет, не верил. Но испытывал ли я тревогу, напряжение… подозрения, которые не мог рационально объяснить? Да, бесспорно. И я не мог отрицать, что они усиливались по мере приближения двадцатой годовщины смерти Роберта.

Не глядя на меня, Эрик сказал:

– Тебе нужно держать руку на пульсе, Эндрю. Не позволяй Мичу или кому-то еще запугать тебя. Ты выше этих глупостей.

– Но все же… То, что именно Мич нашел Синтию как раз в том месте, где когда-то погиб Роберт…

– Стоп. Ты слышишь меня? Остановись. – Он оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. – Не позволяй Мичу забивать тебе голову всякой чушью. Достаточно того, что он свел с ума Дейла и Тиг. Не теряй здравомыслия. Мы с тобой единственные, у кого есть шанс с этим разобраться…

Я знал, что он прав, но от этих его слов мне стало холодно и пусто. Даже страшно, если быть честным.

– Держи себя в руках, Эндрю, – повторил Эрик. – Помни: это не история о призраках.

Ближе к полуночи мы въехали в жуткий город-призрак, заброшенный Дейлом на середине строительства. Во всем тупике свет горел только в его доме, и тот выглядел как база астронавта среди лунной пустоши. Я очень устал, мне хотелось покурить и забраться в постель, но я знал, что не смогу заснуть, не встретившись с Дейлом. Кроме того, я не собирался возвращаться в отцовский дом с его затхлой вонью из подвала и жужжащим цирком мух. Я уже решил снять комнату в мотеле.

– Черт, – пробормотал Эрик, паркуясь у обочины.

– Что такое?

– Тут Тиг… – Он кивнул в сторону помятого джипа с наклейкой «Мир всем» на бампере, припаркованного рядом с машиной Дейла на подъездной дорожке.

– Она не знает, да?

– Она знает, что тело найдено. Весь город уже знает. Насчет остального я не в курсе.

Мы вышли из машины и пошли к входной двери. Эрик постучал в нее костяшками пальцев. Дверь открыла Тиг. Она, казалось, совсем не удивилась нашему визиту.

– Привет. – Она отступила в сторону. – Проходите.

Дейл сидел в гостиной, откинувшись на спинку красного дивана и запустив пальцы в волосы, словно делал себе массаж головы. На стеклянном столике перед ним стояла бутылка скотча, пара полупустых стаканов и, похоже, последний оставшийся кусок пиццы из микроволновки.

– Привет, Дейл, – сказал Эрик.

Дейл сложил руки на коленях и выпрямился. На мгновение он опустил голову, затем встал и повернулся к нам.

– Господи, Дейл! – воскликнул я, увидев его лицо. – Что случилось?

Из левой ноздри у него торчала окровавленная салфетка, а на щеке осталась полоса засохшей крови. На пудрово-синем поло тоже виднелось созвездие темно-красных пятен. Когда он вынул салфетку из носа, я лучше рассмотрел его бледное, изможденное лицо. Мокрые, красные глаза, нечесаные волосы, торчащие во все стороны.

– Я врезался в стену. Да, старая отговорка. Но это правда.

– Где твой сын?

– У моей сестры в Одентоне. Поживет там, пока все это не уляжется.

«Пока все это не уляжется?» Понимал ли Дейл Уоллс всю серьезность своего положения?

Из кухни вышла Тиг, неся еще два стакана. Она поставила их на стеклянный стол, откупорила бутылку и начала разливать скотч по стаканам.

– Я не буду пить.

– Я тоже.

– А… – Она посмотрела на нас почти с удивлением, а потом, закрыв бутылку, поставила ее обратно на кофейный столик. Затем подняла наполовину полный стакан и осушила его.

– А что с Бонни? – спросил Эрик. – Где она?

– Дома. С няней… – Тиг нахмурилась. – Почему ты спрашиваешь?

– Уже поздно, Антигона. Я отвезу тебя домой. Поедем на твоей машине. – Он бросил мне ключи. – Эндрю, а ты верни мне завтра мою.

Тиг подошла к Дейлу сзади и положила руку ему на спину. Дейл мрачно смотрел на окровавленную салфетку, которую зажимал между большим и указательным пальцами, но при ее прикосновении резко вскинул голову, словно внезапно испугавшись. На его щеках и на слегка припухшем кончике носа виднелись красные кровеносные сосуды, похожие на ниточки.

– Я не хочу оставлять его одного на ночь. Только не сегодня.

Дейл выдохнул с дрожью. Я увидел, как его глаза снова начали наполняться слезами.

– Он не один, – возразил Эрик. – С ним будет Эндрю. Им нужно поговорить. Наедине.

Я пытался по выражению ее лица понять, как много она уже знает, как много Дейл ей рассказал. Но Тиг оставалась спокойной. Я подумал о нашей дружбе, постепенно перерождавшейся в нечто большее, но навсегда оборвавшейся из-за трагедии с Робертом. После той ночи она вела себя со мной холодно и отстраненно.

Тиг обхватила себя руками, как будто ей было зябко.

– Все в порядке, – прошептала она Дейлу, а потом, наклонившись, поцеловала его в щеку. – Я заеду завтра.

– Спасибо, что всегда заботишься обо мне, Тиг… – Дейл слабо улыбнулся и погладил ее по руке.

Не говоря больше ни слова, Тиг прошла между мной и Эриком, взяла со стола ключи от машины и вышла на улицу. Я подождал, пока ее джип заведется, и только после этого спросил:

– Она знает?

– Все знают! – Дейл опять откинулся на спинку дивана. Полоса засохшей крови на его щеке напоминала огненный след кометы.

– Я о том, как именно умерла твоя жена.

– Господи. Господи, Эндрю… Нет, не знает! – Дейл внимательно посмотрел на меня. Впервые с момента моего прихода он выглядел настороженным. – Ты думаешь, я хочу, чтобы Тиг думала… думала обо мне так?

Он зажал рот рукой, чтобы удержать всхлип, и опустил голову, но я успел заметить, что его глаза снова наполняются слезами.

– Поговорим завтра, – с этими словами Эрик удалился.

Я подошел к окну и подождал, пока машина Тиг выедет с подъездной дорожки и свернет за пределы комплекса, после чего повернулся к Дейлу.

Он по-прежнему сидел на диване. Перед ним на кофейном столике стоял один из низких стаканов со скотчем, и он обеими руками крутил его по столу, крутил и крутил.

Я сел в кресло напротив него.

– Ты вроде как говорил, что ее никто никогда не найдет.

Он то ли усмехнулся, то ли всхлипнул, то ли и то и другое. Опрокинул остатки напитка в горло, с громким стуком поставил стакан обратно на стол. Затем откинулся на спинку дивана и начал тереть лицо. Кожа его рук была бледной, костяшки пальцев покрывали жесткие черные волоски.

– Хватит уже драматизировать! – Я закатил глаза.

Он сжал кулаки и опустил их на колени.

– Думаешь, я драматизирую? Думаешь, я слишком бурно реагирую для человека, подозреваемого в убийстве своей жены? Которого в любой момент могут посадить, мать твою?

– Успокойся и послушай меня, хорошо?

– Хватит общаться со мной, как с одним из твоих дебильных клиентов!

– Я здесь, чтобы помочь тебе, Дейл.

Эта фраза, казалось, пробила его броню. Он фыркнул, а затем с готовностью кивнул.

– Я просмотрел полицейский отчет, пока был в Нью-Йорке, а Эрик всю дорогу из Балтимора вводил меня в курс дела. Так что выслушай меня, Дейл, пока ты окончательно себя не накрутил: нет никаких улик, хоть как-то на тебя указывающих. Ты, я и Эрик – единственные, кто знает правду. Мы подождем отчета коронера, и в нем будет указано, что причиной смерти стала травма, нанесенная тупым предметом.

– Господи Иисусе… – Он снова повесил голову.

– Но они не смогут определить, каким образом это произошло: в результате пьяного падения со скалы или как-то иначе.

Я не был уверен в этом на сто процентов, но мне хотелось, чтобы Дейл успокоился, и это звучало разумно. Если в отчете о вскрытии окажется что-то иное, мы будем разбираться с этим позже. Пока же я просто хотел, чтобы мой друг детства не терял самообладания и не отчаивался.

– Там… В смысле… Я завернул ее…

– Говори уже.

– Я завернул ее в плотную полиэтиленовую пленку. Они поймут, что ее кто-то убил. Это было чертовски глупо с моей стороны, я знаю! Просто я испугался, и… и теперь они узнают, что кто-то… что я…

Мне вдруг стало ясно, почему Эрик не стал ничего ему говорить.

– Не было там никакой пленки. Должно быть, ее смыло течением. В пещере оказалось только ее тело, Дейл. Только тело. Понимаешь, о чем я? Это мог быть просто несчастный случай: она забрела на скалу пьяной и свалилась вниз.

– «Причальная крыса» в нескольких километрах от места падения! Думаешь, полиция поверит, что Синтия поперлась так далеко – пьяная и без обуви? Господи, да я просто идиот!

Это замечание об отсутствии обуви напомнило мне историю, рассказанную Эриком: о том, как прошлой зимой, в метель, Синтия стояла босиком перед домом Грейвсов. И я тут же вспомнил, как Мич пересказал мне сон или галлюцинацию – отражение, как он это назвал, в котором он видел Синтию Уоллс, стоящую у дома Рут Грейвс, а вокруг нее плавало что-то похожее на хлопья пепла.

«Он имел в виду снег?» – подумал я, но тут же прогнал эту нелепую мысль.

– Если бы ее нашли завернутой в полиэтилен, то был бы другой разговор. Но никакого полиэтилена не было. Повторяю, Дейл: против тебя нет никаких улик, кроме твоей собственной совести. Так что давай поработаем над тем, чтобы у тебя все было хорошо.

Он снова кивнул, проводя пальцем под носом. Я видел, что он поглядывает на бутылку со скотчем, но не хотел, чтобы он напивался еще сильнее. У меня оставался миллион вопросов, и Дейл Уоллс должен был на них ответить.

– Расскажи мне, что произошло.

Дейл отвернулся. Я смотрел, как вздрагивает его нога, как пальцы впиваются в колени. Он то и дело оглядывался через плечо на окно в передней части дома, словно ожидая, что кто-то появится на дорожке.

– Дейл, мне нужно, чтобы ты сосредоточился.

– Я не ребенок, – проворчал он.

– Я понимаю, но мне нужно знать, что случилось.

Он сделал вдох, затем выдохнул. Даже стоя в другом конце комнаты, я почувствовал, как от него разит спиртным. Дейл снова поднял на меня глаза и сказал:

– В ночь, когда это случилось, я был дома, Эндрю. Спал. У меня зазвонил мобильный. Звонила Тиг. Был час ночи, и она звонила из бара, чтобы узнать, добралась ли Синтия до дома в целости и сохранности. Мне стало чертовски стыдно, и я сказал, что она дома и в безопасности, но пьяна и отсыпается в гостевой комнате. Вот и все. Я повесил трубку.

Он сделал паузу. Я не мог понять, хочет он продолжать или нет, поэтому спросил, что он сделал дальше.

– Я встал, оделся. Проверил, спит ли Баррет в своей комнате – он спал, – потом сел в машину и поехал в «Крысу». Я подумал, что, может быть, ее машина съехала с дороги, или врезалась в дерево, или еще что-нибудь. Она уже попадала в аварии. А может, найду ее саму. Может, она целуется с каким-нибудь парнем в его машине на парковке… К тому моменту, Эндрю, меня уже ничто не могло удивить. Но по дороге я не увидел ее машину, да и на парковке «Причальной крысы» никаких машин не было. Даже Тиг к тому времени уже уехала домой. Тогда я объехал паб и там обнаружил автомобиль Синтии. Я подумал, может, она заснула на заднем сиденье или что-то в этом роде. Такое тоже раньше случалось. Но ее там не было. Зато я увидел внутри ее сумочку, поэтому открыл дверь – машина, мать ее, была не заперта – и осмотрел все внутри. Там был ее бумажник, мобильный телефон, ключи от машины. Как я уже сказал, она и раньше время от времени исчезала. Но что-то во всем этом меня настораживало. Это было как-то необычно. Я даже не знаю почему.

– А дальше?

– Я сел в машину и поехал домой: боялся, что сын может проснуться и испугается, не найдя родителей. Когда я съехал с шоссе на дорогу, ведущую к застройке, я увидел ее, идущую посреди улицы.

– Жену?

– Кого еще, черт возьми?! Она плелась по центру проезжей части – пьяная в стельку, с обувью в руках. Я остановился, опустил окно и сказал ей, чтоб забиралась в машину.

– А она?

Дейл горько рассмеялся.

– Она начала меня материть. Смеяться надо мной. Насколько я помню, она и поплакать немного успела. Вообще себя не контролировала. А пила она столько, что протрезветь смогла бы только к утру. Но в конце концов она забралась в машину, и я отвез ее домой.

Когда мы подъехали к дому, она уже отрубилась на пассажирском сиденье, и я решил оставить ее там, чтобы она проспалась. Вернулся в дом, проверил Баррета – он, слава богу, еще спал – и лег в кровать. Но минут через пять я услышал, как она спотыкается у входной двери. Я не хотел, чтобы она разбудила сына, не хотел, чтобы ребенок видел ее в таком состоянии, поэтому встал и вышел, надеясь уложить ее спать.

Она стояла на кухне. Просто стояла, босиком. Я увидел ее и сказал… То есть я не знаю, что сказал и что она ответила. Я вообще не помню, понимаешь? Все, что я знаю, это то, что она кричала, а потом начала бить меня кулаками, и я не хотел, чтобы сын это услышал, и все говорил ей, чтобы она замолчала, успокоилась и замолчала, но она все била и била меня, и, не знаю, у меня разум помутился, и я схватил ее… пытался заткнуть ей рот, но не смог, и тогда я толкнул ее… или пытался схватить ее… Не уверен, я не помню… и тогда она… ну… она упала. Ударилась головой об угол кухонного стола, а потом упала на пол. И я подумал: ладно, это плохо, но она хотя бы молчит, хотя бы успокоилась – так что, может быть, я смогу уложить ее в постель… но потом я увидел, что она не двигается. И я увидел ее голову, и там было что-то вроде… ну…

Дейл сделал паузу, его голос дрогнул. Он отвернулся от меня, его глаза снова наполнились слезами. Нога продолжала подпрыгивать, а пальцы снова впились в колени.

– Все в порядке, Дейл. Не торопись.

Он перевел дыхание и продолжил:

– Я понял, что она мертва, как только взглянул на нее. Я просто знал это. Ее глаза были открыты… просто смотрели в потолок. И эта рана на голове…

– Там была кровь?

Казалось, он раздумывал над этим вопросом, как будто воспоминания о столь яркой детали как-то ускользали от него. Наконец Дейл сказал:

– Совсем немного. Ее голову будто вдавило внутрь.

– И что ты сделал?

Он долго молчал. Я сидел и ждал, когда он продолжит. Секрет моей профессии заключается в том, чтобы никогда не вмешиваться, не нарушать тишину, когда кто-то исповедуется, – просто позволяешь человеку говорить, а если возникает неловкая пауза, то пусть он сам заполняет ее словами. Пусть именно ему будет неловко из-за молчания.

– Я запаниковал, – сказал он в конце концов. – Не знал, что делать. Я все время боялся, что Баррет проснется, выйдет из детской и увидит, что произошло. Черт, Эндрю… Черт!

Он потянулся за бутылкой, и я не стал его останавливать.

– У меня был плотный полиэтилен на заднем сиденье, – сказал он, наполняя стакан. Он наполнил и второй – один из чистых стаканов, принесенных Тиг. Я не притронулся к нему, а Дейл, похоже, и не заметил. – Я завернул тело в него, отнес в машину и некоторое время ехал, пытаясь придумать, что мне делать. Я не знал, что делать, Эндрю. Я сходил с ума. Все время думал о сыне.

Его рука дрожала, когда он подносил напиток к губам.

– И что ты в итоге придумал? – спросил я.

– Я подумал о Роберте, наверное. В последнее время он не выходил у меня из головы – в основном потому, что Мич начал нести всякую чушь и будоражить старых призраков, понимаешь? Чертов Мич… В общем, я думал о той ночи на Риббон-роуд. Как он попал под тот фейерверк и упал. Как умер там, на камнях.

Конечно, я обратил внимание на эту странную формулировку – «попал под тот фейерверк и упал». Ведь именно Дейл выстрелил в него, пытаясь напугать. Да, это был несчастный случай, но ответственность за него нес Дейл.

– И я подумал, как нам всем повезло избежать последствий, – продолжил он. – Это могло бы разрушить всю нашу жизнь, но этого не случилось. Мы продолжили жить как жили.

Я неловко поерзал в кресле, но ничего не сказал.

Он сделал еще глоток и поставил стакан на кофейный столик.

– В общем, я принес ее к скалам и бросил в воду. Полагаю, в надежде, что мне опять повезет. Как только она упала, я понял, что не стоило ее заворачивать, но она… пошла на дно. Ну тела же должны всплывать, верно?

– Наверное.

– А она камнем пошла на дно, Эндрю. Камнем. Так что, возможно, мне все же повезло…

И Дейл разрыдался.

Я встал, пошел на кухню и налил себе воды из-под крана. Руки дрожали. Я устал от поездки и изнемогал от всего, что пришлось переварить за последние недели. Я не хотел быть здесь, не хотел слушать эту ужасную историю… но было ясно, что Эрик прав: Дейл не сможет удержать язык за зубами, если сотрудники окружной прокуратуры хорошенько надавят… Я не мог этого допустить.

Взяв второй стакан, я наполнил его водой и вернулся в гостиную. Дейл ссутулился на диване, уткнувшись лбом в сложенные на коленях руки. Он влажно сопел, как младенец.

Я поставил стакан с водой на столик перед ним и попросил его закончить рассказ. Дейл поднял голову и посмотрел на меня. Его лицо было красным, из уголков глаз катились слезы.

– Я пришел домой и принял душ. Чувствовал себя отвратительно и хотел помыться. Наверное, стоял под душем больше часа. Не знаю. Потом забрался в постель, но заснуть не смог. Просто лежал. Рано утром услышал шаги Баррета по коридору… От них у меня чуть сердце не разорвалось, Эндрю!

– И что потом?

– Господи… – Он потер глаза дрожащими руками. – Какой же ты бессердечный ублюдок, Эндрю!

– Знаешь, я тоже не получаю удовольствия от этого рассказа! Что было дальше?

– Я приготовил сыну завтрак, ясно? Блинчики, мать их…

– А что было на следующий день?

– Господи, не знаю…

– Дейл, ты не можешь не знать. Не можешь не знать! Расскажи, что ты сделал на следующий день.

– Я вернулся и взял ее машину, ясно? Откатил домой, и она стояла здесь, пока не приехали копы и не конфисковали ее. Ясно?

– Это было позже, несколько дней спустя. Ты же подождал некоторое время, прежде чем заявить о пропаже жены.

– Я просто не знал, что, черт возьми, делать!

– Почему не рассказал мне все это в прошлый раз?

– Потому что я дерьмо, а не человек, Эндрю. Думаешь, о таком охота рассказывать? – Он посмотрел мне в глаза. – Мы столько лет не виделись… Думаешь, мне хотелось тащить тебя сюда, чтобы рассказать, какой я монстр? Мне просто нужна была твоя помощь!

– И я здесь.

– Да-да. – Он кивнул. – Именно так. Ты здесь.

– А кровь?

– В смысле?

– Пытаюсь понять, осталась ли где-то кровь. Это произошло на кухне, так? Чем ты ее вытер?

– Кровь была только на ее голове, и то немного. Она не попала на пол или куда-то еще.

– А в машине?

– Она уже была завернута в полиэтилен, когда я клал ее в машину.

– Хорошо.

Я знал, что даже самая микроскопическая частица крови может быть обнаружена под ультрафиолетовым светом.

– Эрик сказал, что ее нашел Мич, – буркнул Дейл.

– Верно. Как, по-твоему, он на нее наткнулся?

– О чем ты?

– Я не очень люблю совпадения, Дейл. Мич тебе помогал избавиться от трупа? А может, ты что-то ему рассказывал? Только честно.

– Мичу? Думаешь, я бы доверился этому парню?

– Ты сказал, что сбросил ее со скалы, – значит, течение, скорее всего, ее занесло в ту пещеру. Да, она находится неподалеку от места гибели Роберта, но это не совпадение, ведь ты специально поехал туда той ночью. Просто я не могу понять, как Мич посреди ночи нашел именно эту пещеру, пошел в нее – и наткнулся на тело твоей жены. Может, у тебя есть объяснение?

– Клянусь тебе, Эндрю: я ничего Мичу не говорил. Думаешь, я дурак? Посмотри на него. Иногда он едва на ногах держится. Кто б в здравом уме доверил ему свои самые страшные секреты?

Я поверил ему. Хоть это и не объясняло, как Мич нашел тело, но я не сомневался, что Дейл ничего ему не говорил. Я встал и убрал со стола стаканы.

– Не убирай бутылку, – попросил Дейл.

Я не стал спорить и просто отнес грязные стаканы на кухню, поставил их в раковину. Не удержавшись, осмотрел пол и углы кухонного стола в поисках следов случившейся катастрофы. Понятно, что видимых пятен крови быть не должно, но я не мог не…

Что-то стукнуло в окно над раковиной. Испугавшись, я поднял голову, но ничего не увидел, поэтому подошел ближе, вглядываясь в ночь. За окном стояла небольшая полка с какими-то растениями. В одном из керамических цветочных горшков лежала мертвая серенькая птичка с желтой манишкой. Ее шея была явно сломана.

Я стоял так несколько мгновений, не зная, что и думать. Казалось, что я стал жертвой какой-то дурацкой шутки, розыгрыша. Я вдруг представил, как Синтия Уоллс входит через парадную дверь, крича: «Сюрприз!»

Не выдержав напряжения, я вернулся в гостиную. Дейл стоял перед окном с бутылкой скотча. Он пьяно покачивался, глядя на пустынный пейзаж тупика. Его отражение в стекле покачивалось вместе с ним.

Не глядя на меня, он произнес:

– Знаешь, это еще не все. Я почти не хочу тебе это рассказывать.

– Я должен знать все, Дейл.

– Даже это? Эту… чушь, которая меня до усрачки пугает?

– Все.

Между нами воцарилось молчание. Долгое время я думал, что он больше ничего не скажет, но…

– Меня преследуют. Помнишь, я сказал, что меня прокляли? Это не метафора и не чувство вины… – Из его горла вырвался звук, который можно было принять за невеселый смех, а может, просто за выплеск напряжения. – Кто-то приходил в мой дом.

– Что ты имеешь в виду? Кто?

– Я не знаю кто. Я даже не знаю, как это объяснить. Ну, когда живешь в доме, сразу можешь понять, если что-то не так, верно? Кто-то приходил, когда меня не было. Ходил здесь, рылся в моих вещах, в моем кабинете. И в вещах Синтии тоже. Я думал, что это копы приходили с ордером на обыск – искали улики, но Эрик сказал, что так не бывает.

– Может, это твой сын рылся в ваших вещах?

– Это не Баррет.

– А может… Ты же перенервничал, Дейл…

– Хочешь сказать, это все в моей голове, да? Посмотри вокруг, Эндрю. Здесь всегда идеально чисто. Два раза в неделю приходит уборщица, и ее работа безупречна. Но пару ночей назад я заметил на ковре в кабинете отпечаток ноги. Не моей ноги. Я, блин, без понятия, как он появился… Хотел позвонить в полицию, но передумал: у меня и так могут быть проблемы с законом, не хватало еще выставить себя параноидальным психом!

– Что-нибудь пропало?

– Не знаю.

Я вспомнил, что говорил Эрик, когда вез меня с вокзала: «Дейл напуган. Теряет рассудок от ужаса и вот-вот сломается». А вдруг он был прав?

– Есть еще кое-что! – Голос Дейла дрожал.

– Что?

– В ту ночь, когда я тебе звонил, кое-что… ну, кое-что произошло. Я не соврал, когда сказал, что Эрик посоветовал связаться с тобой, но позвонил я не из-за него. А из-за того, что случилось. Из-за того, что я увидел.

– А что ты увидел?

– Ты только не подумай, что я сумасшедший! Не думай, что я спятил, как Мич. Не надо, ладно? Пожалуйста.

– Черт возьми, Дейл, просто скажи мне!

Он поднял руку и указал в окно. Там была кромешная тьма, за исключением слабого света уличных фонарей, поэтому я не мог понять, что он пытается мне показать. Может, он хотел сказать, что последние несколько дней видел птиц, бьющихся в окно?

– Вон тот дом. – Он все еще указывал в темноту. – В ту ночь, когда я тебе позвонил, Сюзанна забрала Баррета, и я напился. Эрик сказал мне, что я должен связаться с тобой, что пришло время, и я всю ночь думал о тебе, думал о том, чтобы позвонить, но просто не мог заставить себя сделать это. Так что я просто сидел на диване и пил, когда вдруг услышал звук фейерверка.

– В этом нет ничего необычного, – сказал я ему, хотя уже начал чувствовать, как во мне поднимается холодное беспокойство. – Скоро Четвертое июля.

– Все это было внутри того дома, – сказал Дейл. – Я видел, как огни мелькали за окнами. Зеленые, красные, фиолетовые – бум, бум, бум. Сначала я подумал, что схожу с ума, а потом предположил, что сюда пришли соседские дети: решили, что раз в комплексе никто не живет, то один из домов – отличное место для вечеринки.

У меня в офисе хранится пистолет. Я взял его с собой и пошел к дому, в окнах которого все еще мигали огни…

…только каждая вспышка была ослепительно-белой, и я понимаю, что это все какая-то хрень, что я был пьян, пьян, но на секунду, когда я стоял там, мне показалось, что я смотрю на маяк Грейси-Пойнт. Чем ближе я подходил, тем больше мне становилось не по себе. С улицы до меня доносился запах дыма от фейерверков внутри дома. А когда я подошел еще ближе, то в одном из окон увидел фигуру. Я не мог разглядеть никаких деталей, но видел силуэт, освещенный мигающими огнями. Только… только они уже не так сильно мигали. Они скорее… не знаю… вращались…

Ну, мне даже перехотелось заходить. Я снова подумал, что стоит вызвать полицию, позвонить Эрику. Но в конце концов – наверное, из-за пьяной смелости – я подошел к двери, с третьей попытки набрал код на замке – и вошел внутрь.

…Я ждал продолжения рассказа и одновременно надеялся, что Дейл больше ничего не скажет. Я не хотел знать, что именно он там обнаружил. Я думал о собственном доме здесь, в городе: о затопленном вонючем подвале, о комнатах, наполненных черными мухами. О доме, похожем на утонувший труп. Но еще и о моей квартире в Нью-Йорке – и о мерзкой тревоге, которую я испытывал там на протяжении всей беременности Ребекки. Все это время я жил мыслью о том, что надо сохранить рассудок до рождения ребенка, а после этого моя тревога исчезнет. Но что, если это было только начало? Что, если с появлением ребенка все станет только хуже?..

– Что ты нашел в доме, Дейл?

Я смотрел, как он рассеянно опускает взгляд на ладонь дрожащей правой руки.

– Дейл?

Я не хотел знать. Я должен был знать.

– Тебя. Я нашел тебя. Ну, я думал, что это ты. Поначалу, во всяком случае. Дом был наполнен дымом от фейерверка, и сквозь него я ничего не мог увидеть. Внутри было темно. Человек, которого я видел в окне, стоял в дальнем конце комнаты. Как пьяный идиот, я потянулся к выключателю на стене – забыл, что ни в одном из этих домов еще нет электричества. Так что ничего из этого не вышло.

– Почему ты решил, что это я?

– На тебе было ожерелье из металлических язычков.

Дейл повернулся и посмотрел на меня, и я почувствовал, что меня мутит. Он слишком походил на труп – мертвые, заплывшие глаза, отвисшая челюсть, бледная, как у покойника, кожа. Красный след от засохшей крови на щеке выделялся на его лице, как клоунский грим.

– Помнишь? Ты его надел той ночью у Грейси-Пойнт. Я обратил на эту штуку внимание, даже удивился, но потом понял, что Тиг, вероятно, его тебе подарила. – Какой-то мускул дернулся на его лице в этот момент. – В любом случае, это ожерелье – все, что я мог видеть в той комнате, потому что было темно, да еще и дым… Только лунный свет проникал через окна и отражался от всех этих маленьких металлических язычков на твоей шее. Мне кажется, я даже позвал тебя по имени.

– Но это был не я.

Я чувствовал себя глупо, заявляя об этом, – само собой, не я. В ту ночь я был в Нью-Йорке, в блаженном неведении насчет всего того, что творилось здесь, в Кингспорте, – но тем не менее я произнес это вслух. Для Дейла, но и для себя тоже.

– Нет, нет. Это был Роберт. Я молча стоял там. Он смотрел на меня сквозь облако дыма… Если бы он не заговорил, я бы смог убедить себя, что это просто дым. Черное пятно в комнате. Возможно, черное пятно на моей психике…

– Он говорил? Что он сказал?

– Он считал. Очень тихо. Один, два, три, четыре, пять. И все.

– И что же произошло? – Невольно я тоже перешел на шепот.

– Я был пьян, поэтому поднял пистолет и выпустил в него три пули.

– Серьезно? И что было потом?

– А сам как думаешь? Ничего. Нельзя застрелить призрака, Энди. – Дейл снова поднял на меня мрачные глаза. Скотч плескался в бутылке. – Просто у меня чуть не лопнули барабанные перепонки, и я испортил одну из стен. Роберт исчез, что, в принципе, свойственно призракам, а потом я услышал звук, похожий на падение мелочи на пол. А когда дым рассеялся – дым от фейерверка, дым от пистолета, дым в моей голове, – я увидел, что его там больше нет. А может, его там и вовсе не было. Я подошел к тому месту, где он стоял, и увидел все эти язычки, разбросанные по полу… Это напугало меня до смерти, поэтому я убежал оттуда, вернулся домой и позвонил тебе. Мне стало настолько страшно, что я все-таки решился. И позвонил.

– Я думаю, ты слишком близко к сердцу принял истории Мича. Вот и результат.

– Да, я тоже так подумал на следующий день. Но в последнее время случалось и еще много чего… Я не знаю… не могу объяснить.

– Например, Мич нашел тело твоей жены в той пещере.

– Да. – Дейл слабо улыбнулся. – Ты говорил с Тиг?

– О том, что случилось?

– Нет. О Роберте. И о том, что с ней происходит.

– Она мне кое-что рассказала.

– И что ты об этом думаешь?

– Мне кажется, мы все сами себя напугали.

– Она в ужасе. Волнуется за дочь.

– Может быть, мы сами накручиваем друг друга. И это усиливает тревогу и наше чувство вины.

Дейл, казалось, задумался над этим. Он поставил бутылку с выпивкой на обеденный стол, затем, не прекращая массировать локоть правой руки, подошел к низкому столику, на котором стояла лампа.

– Что у тебя с рукой, Дейл?

– Ощущение, как будто свежий ожог. То появляется, то исчезает. Я обжег ее той ночью, когда выстреливал последний огненный шар. В последнее время это ощущение возвращается, как фантомная боль… – Он открыл ящик. – В любом случае, может, ты и прав. А может, прав старик Мич, и на нас наложено проклятие. Пора платить по счетам. Ведь Четвертое июля дышит нам в затылок. Двадцать лет прошло! Почти день в день… Не может же быть совпадением, что все это происходит именно сейчас?

Он достал что-то из ящика и высыпал из горсти на обеденный стол: бесчисленные язычки от алюминиевых банок с лязгом упали на столешницу.

– Я все время думал о звуке, который раздался перед тем, как он исчез: звук был такой, будто мелочь падает на пол… Я все время убеждал себя, что был пьян и это мне привиделось. Но потом подумал: «А что, если это было на самом деле?» Поэтому сегодня вечером я вернулся туда, пошарил в темноте – и нашел все это. А еще врезался в стену и разбил нос. Тут я не соврал…

Эти язычки могли взяться откуда угодно. Их могли оставить дети, веселившиеся в том доме. А может, Дейл все это выдумал, чтобы я остался и помог ему выбраться из затруднительного положения, – решил, что магия замотивирует меня больше, чем отчаяние старого друга.

– Я не верю во всю эту чепуху, – сказал я, хотя мой голос, как мне показалось, звучал не очень убедительно. – Эта бедная старушка никакая не ведьма, и проклятия на нас нет. Это просто чувство вины. Вот и все.

Дейл улыбнулся слабой, грустной улыбкой.

– Что ж, – произнес он. – Полагаю, скоро мы это узнаем.

Накануне Четвертого июля заселиться хоть в какой-то мотель возле шоссе оказалось невозможно: все номера были давно заняты. Не имея другого выхода, я поехал на машине Эрика обратно в дом отца, представляя, какой поток мух и какой ужасный запах обрушатся на меня, едва я переступлю порог.

Реальность совпала с ожиданиями.

Я провел всю неделю в Нью-Йорке, с Ребеккой, но, войдя в парадную дверь своего старого дома, почувствовал, будто не покидал это место – ни с прошлой недели, ни с тех пор, как был подростком. Этот дом пустил метастазы в мои кости. Как никогда, я хотел покинуть его и покончить со всем этим. Покончить с Кингспортом… В голове крутился рассказ Дейла о том, как он поссорился с женой и как та ударилась головой о кухонный стол. Как он забрел пьяным в незаселенный дом и стал стрелять в призрака. И он разжал руку и высыпал все эти язычки… Этот момент до сих пор стоял у меня перед глазами.

А еще я все время думал о луговых жаворонках, сворачивавших себе шеи об оконные стекла.

В коридоре я окликнул Мича. Под мышкой я нес упаковку «Будвайзера», а в руках – коробку куриного филе, которая могла бы выманить его, если он действительно был в доме. Я хотел поговорить с ним, расспросить насчет того, как он нашел тело Синтии Уоллс в пещере. Мне нужно было успокоиться, пока мысли не устремились в неправильном направлении… Но оказалось, что дом пуст, а я один.

Усевшись за кухонный стол, я открыл пиво и достал из коробки куриное филе. Увидел в телефоне непрочитанные текстовые сообщения и нажал на те, что были от Ребекки. Первое, отправленное около двух часов назад:

Следующее пришло час спустя:

На это сообщение я обратил особое внимание. Прочитал его три раза и задумался: неужели паранойя может быть заразной?

Я прокрутил страницу до третьего – последнего – сообщения от жены. Оно состояло из двух слов:

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять, что это значит. Как только до меня дошло, я набрал номер Ребекки и затаил дыхание, слушая гудки, пока не раздался ее голос на другом конце линии:

– Уже поздно.

– Я только что прочитал твои сообщения. Что происходит?

– Немного кровоточило. Я позвонила врачу; он говорит, что это нормально. Мы на финишной прямой.

– Я за тебя очень испугался.

– Извини. Ты уже в отеле?

– Да.

– Скажи Моррисону, что он просто скотина: разлучает тебя с женой практически в твой день рождения… Ты же вернешься к празднику?

Я не знал.

– Я не знаю.

В трубке послышался шелест одеял, а затем Ребекка спросила:

– Хочешь узнать, о чем был мой страшный сон?

– Я не против.

– Мне приснилось, что на тебя летит огромная птица… Смотрел в детстве эти идиотские фильмы про Годзиллу? Иногда в них были такие большие доисторические птицы. Так вот, нечто подобное преследовало тебя, только не глупая фальшивка из резины и пластика, а настоящая, страшная, и ты бежал очень-очень быстро, пытаясь от нее спастись.

– И что, убежал?

– Мне сказать честно?

– Думаю, это зависит от результата…

Повисла тишина.

– Я не хочу говорить о сне, Эндрю. Я беспокоюсь о тебе. Кто эти клиенты? Тебе угрожает опасность?

– Какая опасность? Порезаться бумагой?

– Ты никогда раньше так резко не уезжал. Что-то здесь не так. Я волнуюсь за тебя.

– Бек, я в порядке. Ты просто скучаешь по мне. А я скучаю по тебе. Не беспокойся, ладно?

Еще одна пауза. На этот раз более долгая. Затем она произнесла:

– Да. Ты убежал. Во сне. В этом ты похож на Супермена. Всегда убегаешь от зла, прежде чем оно тебя настигнет.

– Ого, да ты, похоже, пьяна. Тебе же нельзя – ты почти на девятом месяце!

Ребекка рассмеялась.

– Я пьяна от разлуки с тобой, мой Супермен! – А потом ее веселый тон сменился более серьезным: – У тебя точно все в порядке?

– Клянусь, – сказал я и тут же увидел тень, метнувшуюся по коридору за кухней. – Послушай, Бек, уже поздно. Ложись спать. Я просто хотел услышать твой голос, убедиться, что все в порядке.

– Подожди. Хочешь услышать что-то странное? Знаешь, о чем я думаю в последнее время без всякой видимой причины?

– О чем?

– О телефоне внизу.

В холле нашего многоквартирного дома на стене висел старый дисковый телефон, которым никто никогда не пользовался. Это был пережиток прошлого, и мы с Ребеккой шутили: мол, если он когда-нибудь зазвонит, то это кто-то из 1965 года хочет передать привет потомкам. И мы смеялись. Глупая шутка, которая веселила нас обоих.

– Почему ты о нем думаешь?

– Не знаю. Он не выходит у меня из головы. Когда прохожу мимо этого телефона – а это бывает несколько раз в день, – я останавливаюсь и смотрю на него. Однажды даже сняла трубку и поднесла ее к уху.

– Что-нибудь услышала?

– Ничего. Даже гудка не было. А что, я должна была что-то услышать? Шум прибоя?

– Не знаю, детка. Почему тебя так беспокоит телефон?

Простыни снова зашелестели.

– Разве я сказала, что беспокоюсь?

– Уже поздно. Ложись спать, а утром я позвоню.

– Хорошо, но звони тогда на телефон внизу.

– Само собой! – Я тихонько рассмеялся, но это замечание как-то обеспокоило меня, хоть я и не мог понять почему.

– Хорошо. Спокойной ночи.

– Сладких снов.

И на этом разговор закончился.

Я положил телефон, вымыл руки над раковиной и вышел в коридор. В доме не было никаких признаков посторонних. По стенам ползали мухи, а запах оставался все таким же невыносимым. Мне все больше казалось, что я просто сплю и вижу кошмарный сон.

Я прошел по коридору в спальню отца, где в прошлый раз ночевал Мич. Комната была пуста. Я посмотрел на окна и увидел, что по стеклам бегут трещины. Были ли они целыми в мой прошлый приезд?

Я на мгновение замер, прислушиваясь, не скрипнет ли половица, не вздохнет ли кто-нибудь в коридоре. Ничего не услышав, пошел в свою спальню. Мухи то и дело лезли в лицо, и я как мог отмахивался от них. Пригнувшись под гирляндой из липучих лент, я вошел в свою старую детскую спальню, включил свет – и на полу увидел Мича. Мертвого.

В груди что-то сжалось. Я прислонился к дверному косяку и уставился на старого друга, распростертого на полу моей спальни: его кожа была серого цвета, голова прислонена к стене, рот полуоткрыт. Глаза затуманились, по лицу ползали мухи. Старая майка «Оушен Пасифик» и джинсовые шорты были изорваны и потрепаны. Обуви на нем не было, и я увидел, что ступни Мича покрыты ссадинами, а на голенях засохла кровь – видимо, из-за этих его ночных вылазок. Странно, но книга Уильяма Блейка, которую я держал в тумбочке, лежала рядом с ним на полу, перевернутая и раскрытая так, что корешок помялся. Возле книги лежал пакетик с белым порошком и пластиковая зажигалка.

Из его руки торчала игла для подкожных инъекций.

– Черт, Мич! – Я подскочил к нему, опустился на пол и пощупал пульс на шее, на запястье. Ничего. Ничего… – Ну же, Мич, твою мать!

Я легонько шлепнул его по лицу, надеясь, что это приведет его в чувство, но этого не произошло. Его голова легла на плечо. Ощущение от прикосновения к его щеке было такое, будто я потрогал глину…

– Давай, парень! – крикнул я. – Давай, давай…

А потом…

А потом я встал и пошел обратно по коридору, через кухню, на крыльцо.

Меня лихорадило. Тело дрожало. По какой-то странной, мать ее, причине я вспомнил слова Ребекки: «Когда прохожу мимо этого телефона – а это бывает несколько раз в день, – я останавливаюсь и смотрю на него. Однажды даже сняла трубку и поднесла ее к уху».

Я сел на ступеньки и опустил голову.

Июль 2003, последствия

Первые несколько дней после смерти Роберта я не выходил из дома. За это время, если не считать краткого визита Эрика Келли, я не видел никого, кроме отца: боялся, что люди на улице будут смотреть на меня как на преступника. Но нельзя было провести так всю оставшуюся жизнь, и поэтому я начал осторожно выбираться на улицу, постепенно отваживаясь уходить все дальше и дальше от дома – словно средневековый исследователь, с опаской осваивающий неизведанные земли.

Однажды днем я сел на велосипед и поехал на Рокфиш-роуд, где над кронами деревьев возвышалась вывеска «Мотель Мичем». Бабушка Мича сидела у входа, глубоко продавив нейлоновый шезлонг своим внушительным корпусом. Она курила большую коричневую сигариллу и брызгала спреем от насекомых на свои отечные белые голени, которые выглядывали из-под подола халата, толстые, как деревянные жерди, засунутые в пару синих тапочек. Она ничего не сказала, когда я, опустив голову, проходил мимо нее, но я чувствовал на себе ее подозрительный взгляд.

Мич пылесосил огнеупорный ковер в одном из номеров. Кровать была разобрана, простыни, свернутые в клубок, лежали на полу. Когда он поднял голову и увидел меня в дверях, Мич выключил пылесос и достал из кармана пачку сигарет. Он кивнул, как будто ожидал моего прихода. Я молча кивнул в ответ.

– Пойдем. – Он повел меня за мотель, туда, где небольшая грунтовая дорожка вела к узкому каналу с грязно-коричневой водой.

– Осталась одна, – пробормотал он, вытряхивая из пачки «Мальборо» последнюю сигарету.

– Ну и ладно.

Мы сели на насыпь и некоторое время молча передавали друг другу сигарету. Я заметил порезы на его ладонях и засохшие струйки крови в складках, но не стал это комментировать. После долгого молчания Мич наконец заговорил:

– Знаешь, я до сих пор чувствую запах пороха от тех фейерверков. Я думал, может, он попал мне на одежду, на волосы… Потом даже предположил, что это запах той дряни, которую курит бабушка. Но теперь мне кажется, что он просто преследует меня, как призрак.

Он повернул голову и посмотрел на меня широко распахнутыми глазами, слегка косящими в разные стороны.

– Последнее время я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя, что легкие заполнены водой и я не могу дышать. А хуже всего то, что мой глаз – правый – постоянно болит, будто от ожога. – Он приблизил ко мне лицо, выдыхая сигаретный дым. – Глянь, он целый? Никаких повреждений?

– Вроде все как обычно.

– Да, но мне все равно кажется, что он горит.

– Ты разговаривал с кем-нибудь из наших после той ночи?

– Нет. – Он сразу погрустнел. – Только с тобой. Я больше никого не хочу видеть.

Я кивнул, прекрасно его понимая.

– Могу я тебе кое-что показать?

– Конечно.

Мы поднялись с насыпи, стряхнули со штанов грязь и сухие листья, и я пошел за ним по тропинке в сторону мотеля. Попадавшиеся на пути лягушки шарахались от нас, плюхаясь в лужи за высокими кустами.

Бабушка Мича все еще сидела в шезлонге у входа, продолжая курить и угрюмо глядя на дорогу. Мы обошли ее стороной и направились в сторону мотеля, туда, где поднимались заросли плюща и рос колючий кустарник. Мич раздвинул ветви, чтобы мы могли пройти, но затем так резко остановился, что я чуть в него не врезался.

– Я нашел эти останки недалеко отсюда и притащил.

– Какие останки?

Он отошел в сторону, и я увидел енота с распоротым брюхом. Его внутренности влажно блестели, в них уже поселилось множество жемчужно-белых личинок. Животное – точнее, то, что от него осталось, – лежало на куске картона (видимо, на нем Мич его сюда и притащил). Рядом с енотом на земле валялась еще какая-то падаль.

– Господи, Мич…

Это был стервятник, крупнее того, что ударился о лобовое стекло пикапа Дейла. Он лежал на боку, по его мясистой розовой голове ползали мухи, а вокруг белоснежного клюва, раскрытого в беззвучном крике, застыла свернувшаяся белесая пена.

– Я нафаршировал енота крысиным ядом – и вот, удалось убить этого мерзкого ублюдка! – Он указал на птицу. – Они едят любую мертвечину.

– Зачем?

– Да черт их знает. – Мич пожал плечами.

– Я имею в виду, почему ты его убил?

– А. Ну потому что мне приснился сон. Она наблюдала за нами их глазами. Следила.

– Ты про кого?

– Про ведьму! – Мич перешел на шепот. – Рут Грейвс. Она знает, что мы сделали с ее сыном. Она все еще следит за нами, Энди. Даже сейчас. Поэтому я должен был убить эту тварь…

Я шагнул назад, все еще не в силах оторвать взгляд от жуткой картины на земле возле мотеля.

– Лучше не заниматься подобными вещами, Мич.

– И еще я ловлю упавших с неба лягушек. Держу их в банках в своей спальне.

– Их в город подбросила буря.

Отец рассказывал мне, как в прошлом подобные вещи проделывали циклоны: забирали морских обитателей из океана, переносили их по воздуху на многие мили, а затем сбрасывали на какую-нибудь ничего не подозревающую деревню.

– Я продал одну лягушку какому-то жуткому парню, который ошивался возле придорожного магазинчика. Он заплатил за нее аж пять баксов. И это при том, что они тут повсюду и их можно поймать бесплатно! Но у меня от них бородавки. Приходится соскабливать их перочинным ножом… – Мич покачал головой, а затем посмотрел на израненные, испачканные кровью ладони. – Ну ладно, у меня еще много работы. Не хочу опять выслушивать от старой карги о том, какой я лентяй.

Я кивнул, но ничего не сказал. Когда он поднял на меня глаза и улыбнулся, я выдавил из себя ответную улыбку, хотя мне вдруг стало противно и неуютно.

– Просто будь осторожен, Энди. Хорошо?

– Конечно, Мич.

А потом я убрался оттуда так быстро, как только мог.

Несколько раз я приходил к Тиг, когда знал, что она дома одна. Я подходил к задней двери, стучал и ждал, пока она откроет. Однажды я даже услышал ее шаги по ту сторону двери и уже открыл рот, чтобы позвать ее, но в последнюю секунду передумал. Я был абсолютно уверен: она знает, что я тут, и открыла бы дверь, если бы хотела меня видеть. Поэтому каждый раз я уходил, опустив голову, и торопливо переходил дорогу, чтобы никто меня не видел. А дальше по лесной тропинке возвращался в свой район.

Поговорить с Дейлом я не пытался и даже не ходил к нему домой. Наша встреча грозила быть крайне неловкой, ведь это именно он зажег ту римскую свечу и запустил ее в Роберта Грейвса. Да, это был несчастный случай, но, если бы не Дейл, трагедии бы не случилось. И хотя мы все сбежали с места преступления, я ненавидел его куда больше, чем остальных, – за все, на что он нас обрек.

Но Кингспорт – город маленький, и вечно избегать Дейла я не мог.

Как-то раз, когда я стоял у придорожного магазина, заправляя канистру бензина для газонокосилки, я увидел его, идущего по обочине шоссе с сигаретой во рту. Он опустил голову, длинные волосы закрывали его лицо. Я закрутил крышку на канистре, положил ее в корзину велосипеда и подбежал к нему. Похоже, мое внезапное появление его порядком испугало, потому что он отшатнулся, когда на тротуаре рядом с его тенью появилась вторая.

Я прикурил сигарету, посмотрев на него:

– Эй, чувак. Ты в порядке?

– В смысле?

Я пожал плечами.

– Несколько дней тебя не видел. Думал заскочить к тебе. Но… Сам знаешь…

Я не стал продолжать. Конечно же, я не собирался его навещать. Мне и смотреть на Дейла было неприятно: в голове сразу всплывали воспоминания о той ночи. Как он запускает в воздух огненные шары, как один из них отталкивается от дороги, пробивая дыру в Роберте Грейвсе, а тот отшатывается назад и падает с обрыва.

– Думаю, я не нашел подходящих слов.

– Подходящих? Для чего?

Он не смотрел на меня; вместо этого продолжал идти с опущенной головой, вроде как изучая наши тени на земле перед нами. На его щеках виднелись следы прыщей – маленькие впадинки, которые летом всегда краснели; сейчас на каждой блестели капельки пота. Пока я разглядывал его профиль, он снова затянулся сигаретой.

– Я имею в виду, – я сглотнул, – после всего, что произошло.

– А что произошло? Я не в курсе.

Он что, издевался? Или его мозг заблокировал травмирующие воспоминания о той ночи? Я не верил в подобные вещи, но с другой стороны, я не разбирался в психологии. Я был шестнадцатилетним подростком, который до смерти боялся попасть в тюрьму. Что, черт возьми, я мог знать?

– Роберт… – Когда я произнес это слово – это имя, – оно застыло у меня на языке. – Полиция считает, что он погиб не сразу. Вскрытие показало, что он задохнулся. А значит, Тиг была права. Он был еще жив, когда упал. Мы могли его…

Дейл крутанулся на месте и вцепился в мою рубашку обеими руками. Сигарета выпала из его рта, и он приблизил свое лицо к моему – так, что наши носы почти соприкоснулись.

– Это был несчастный случай! – Дейл стиснул зубы, и его слюна брызнула мне в лицо. Он продолжал тянуть меня за рубашку, пальцы впивались мне в грудь. – Ты понимаешь? Это был, сука, несчастный случай! Даже чертова полиция сказала, что это был несчастный случай…

И тут он отпустил меня, толкнув назад с такой силой, что я чуть не свалился на обочину.

– Не пытайся убедить меня в чем-то, чего точно не было! – Он остановился и насупился с таким видом, будто хотел сказать что-то еще – может быть, даже ударить меня или что-то подобное, – но у него не хватило духу на это решиться. В конце концов он просто обошел меня и продолжил идти в сторону города, снова опустив голову, с пятнами пота на футболке.

У меня промелькнула мысль: «Почему он идет пешком? Что-то случилось с его пикапом?»

Я постоянно просыпался посреди ночи от кошмара, в котором тонул; подскакивал в постели, чувствуя тяжесть в легких и соленый рыбный привкус во рту. В голове без остановки звучал голос Мича: «Последнее время я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя, что легкие заполнены водой и я не могу дышать».

И мне все время мерещился Роберт Грейвс, стоящий на краю Риббон-роуд и указывающий на каждого из нас: один… два… три… четыре… пять…

Спустя несколько дней я сидел на дереве и ждал, пока родители Тиг уйдут в «Причальную крысу». Дождавшись, поспешил к задней двери и осторожно постучал, а потом с нарастающим нетерпением затаил дыхание. Откроет ли она мне дверь? Или опять проигнорирует? Я не знал. Но прошло слишком много времени, и я должен был увидеть ее.

– Антигона! Ну же, открой дверь.

В конце концов она медленным шагом подошла к двери и приоткрыла ее; мне была видна только половина ее лица.

– Чего тебе?

– Я просто хотел тебя увидеть.

– Ну вот, увидел.

– Не сказал бы.

Она еще немного приоткрыла дверь, показав свое лицо целиком. Ее правая склера была покрыта пятном темно-красной крови. Я в ужасе сделал шаг назад.

– Что с твоим глазом?

– Не знаю. Проснулась и обнаружила, что он покраснел.

– Болит?

– Чуть-чуть жжет.

– Я просто… Мы давно не виделись… – Я переминался с ноги на ногу. – Хотел убедиться, что ты, ну… в порядке.

– А ты? Ты в порядке?

Я не знал, что сказать. Меня терзало чувство вины перед Робертом. Кроме того, пугали ходившие по городу истории о том, что Рут Грейвс – ведьма. После того как на наш дом обрушились птицы, все труднее было сомневаться в том, что мы прокляты.

– Я подумал… Если ты уже слышала, как он… – Я начал заикаться, чувствуя, что не могу говорить связными предложениями. Я хотел сказать «как он умер», но в итоге пробурчал что-то абсолютно невнятное. – Просто проверял, как у тебя дела…

– Мы с Эриком виделись вчера. Он заходил в бар.

– А… – Я не знал, что еще сказать.

– Ничего не было.

– Чего не было? Ты с Эриком не говорила?

Я действительно не понимал, о чем она.

– Поговори с Эриком. – Тиг снова прикрыла дверь, пряча от меня налитый кровью глаз. – И пока что не приходи сюда, ладно?

Последняя фраза поразила меня, как удар в грудь. Пришлось перевести дыхание, прежде чем я смог выдавить из себя:

– Хорошо, Тиг.

Она закрыла дверь, а я еще немного постоял, глядя на убитое горем отражение своего лица в полукруге дверного стекла. Остановился, увидев на клумбе сбоку от дома изъеденную личинками тушку маленькой птицы. В нескольких метрах от нее лежало тело второй птицы, запутавшейся в ломкой пожелтевшей морской траве. Я поднял глаза на дом – и увидел кровавые пятна на некоторых окнах и трещину, рассекающую одно из оконных стекол прямо посередине.

Меня охватил озноб. Я поспешил уйти, словно где-то поблизости таилась неизлечимая вирусная болезнь, которая прощупывала мою плоть невидимыми пальцами, пытаясь проникнуть внутрь.

Полиция так и не поговорила с Дейлом. Они вообще ни с кем из нас не разговаривали. Если у шерифа Дина Келли и возникло подозрение, что смерть Роберта не была несчастным случаем, то общественность об этом так и не узнала. В этом смысле мой отец оказался прав: такова жизнь в маленьком городке.

Но от этой реальности мне становилось только хуже. Как будто какая-то часть меня хотела, – нет, требовала! – чтобы я получил наказание за то, что совершил. Вина пожирала меня изнутри. Я чувствовал себя частью какого-то глубокого заговора. Впрочем, это было недалеко от правды. С каждым днем на моей шее затягивалась петля из чувства вины и парализующего страха, что кто-то узнает о нашем преступлении.

Когда я услышал, что Дейл продал свою машину вскоре после той ночи, петля затянулась еще туже. Кто-то, должно быть, предупредил его, что Рут видела его пикап той ночью. Может, Эрик узнал об этом от отца, к которому Рут неоднократно ездила после гибели Роберта?

Ночами я лежал без сна, с ужасом представляя, как в дом вламываются полицейские, и одновременно желая, чтобы это произошло. С каждым днем наше молчание все глубже хоронило доказательства того, что мы сделали, и обеляло нашу роль в событиях той ночи – так же, как мы с Эриком побелили фасад магазинчика, когда нас поймали на краже. И от этой маскировки правды становилось только хуже.

В один не по сезону прохладный день, когда я был дома один, меня насторожил звук незнакомого автомобиля, тормозившего у нашей подъездной дорожки. Я вышел на крыльцо и с замиранием сердца увидел полицейскую машину с эмблемой шерифа на дверце. У меня даже сомнений не осталось: нас вычислили, и меня вот-вот посадят в тюрьму за убийство.

Пассажирская дверь открылась, и из машины вышел Эрик. Он с улыбкой кивнул, и я с некоторой растерянностью помахал ему рукой. После той страшной ночи наша пятерка по большей части держалась подальше друг от друга. Не намеренно – во всяком случае, не с моей стороны, – а скорее потому, что всякий раз, когда мы виделись, мы снова вспоминали в красках о том, что натворили. Чем меньше мы встречались, тем проще было представить, что все хорошо, что нам просто приснился кошмар. Более того, я обнаружил, что мне неприятно общаться с ними: с Мичем, который свихнулся на птицах и лягушках, с Тиг, чей окровавленный глаз заставлял меня опускать плечи каждый раз, когда я видел ее в городе. Дейла я просто избегал. Я больше никогда не хотел его видеть.

– Привет, чувак! – Эрик ухмылялся так, как будто только что сошел с американских горок. Под правым глазом у него красовался свежий синяк – я даже представить не мог, через какой ад он проходит каждый раз, когда его отец злится.

Едва я успел подумать об отце Эрика, как водительская дверь открылась, и появился шериф Дин Келли. Волосы на его висках поседели, и теперь он выглядел гораздо старше, чем при нашей последней встрече. Сложив руки на груди, он смотрел, как его сын идет через двор и поднимается ко мне по ступенькам крыльца.

– Просто зашел поздороваться, – сказал Эрик.

– Привет.

Он оглянулся на отца, а потом прошептал:

– Послушай. Мы все договорились. Этого никогда не было. Я про нас пятерых.

Я стоял на крыльце, покрываясь потом, и постоянно поглядывал на его отца, шерифа города, который никак не мог нас услышать. Эрик намеренно говорил тихо.

– И учти: мы в последний раз поднимаем эту тему. Больше никогда не будем это обсуждать. Ничего не было.

Он не спрашивал моего мнения на этот счет. Просто констатировал факт. Правило, которому все должны были следовать. И я не собирался быть изгоем в группе своих друзей. Или бывших друзей – какая разница. В общем, мне и самому хотелось убедить себя, что ничего не произошло и что все это было лишь дурным сном.

– Хорошо, – кивнул я, не сводя глаз с машины его отца. – А он почему здесь?

– Не хотелось идти пешком по такой жаре.

– Зайдешь?

– Не, – ответил Эрик без долгих размышлений. – Еще увидимся.

Его яркая улыбка контрастировала с фингалом цвета спелого баклажана. Эрик пересек лужайку и скользнул на пассажирское сиденье полицейской машины. Его отец все еще стоял там, глядя на меня с безучастным выражением лица. Я думал, что он никогда не сядет обратно в машину. Но в конце концов он это сделал, и они уехали.

Чувствуя подступающую тошноту, я побежал в дом.

Мы впятером навсегда изменились. Мы избегали друг друга все оставшееся лето, а осенью, когда начались занятия в школе, игнорировали друг друга в коридорах и классах. Когда отец Эрика покончил с собой, мы с папой присутствовали на похоронах. Остальных там не было. Эрик едва ли обратил на меня внимание, и я был благодарен ему за это.

Дейл сторонился меня, а я, возможно, сторонился его. Иногда я замечал, как они с Эриком после школы разговаривают на парковке. Почувствовав мой взгляд, они оборачивались и очень странно на меня смотрели. Эрик иногда кивал мне, и я отвечал ему тем же. Но этим наше общение ограничивалось.

Мич все сильнее поддавался зависимости. Через некоторое время я потерял его след, хотя иногда мне снились кошмары, в которых он шел посреди ночи по шоссе, собирая с обочин туши мертвых канюков.

Я предпринимал попытки восстановить отношения только с Тиг, но мое присутствие, похоже, нервировало ее, и я не стал навязываться. Некоторое время держался на расстоянии и наблюдал, как она вливается в новую группу друзей. Мне было очень больно это видеть, но я прекрасно осознавал, что она в этом нуждалась. А я, быть может, это заслужил. Наступил момент, когда мне перестали сниться кошмары, в которых она кричала, что Роберт Грейвс все еще жив, и я отпустил это воспоминание, чтобы сохранить рассудок.

Когда появилась возможность уехать из Кингспорта в колледж, а после его окончания не возвращаться, я ею воспользовался. Пусть я не мог избавиться от чувства вины, но мог хотя бы попытаться оставить его позади, как нечто темное и ужасное, упакованное в коробку и запертое в подвале дома моего детства.

И все же, как бы далеко я ни убегал, меня не покидали мысли о той ужасной ночи. Стал ли маяк свидетелем нашего преступления? Специально ли он сначала осветил случившееся во всей его трагической красе, а потом сразу же погрузил нас обратно во тьму?

Закрой глаза, загадай желание, притворись на мгновение, что ничего не было, пока воспоминания не вернулись. Есть ли у маяка на Грейси-Пойнт какое-то знание, какая-то истина, тайна, спрятанная и хранимая так же, как мы хранили свою все эти годы, и если да, то осуждает ли он нас? Или просто наблюдает, величественно и благожелательно, как божество, далекое от бед человеческих существ, которым его свет дает долгожданное облегчение, когда ночи становятся длинными, мрачными и ужасно, ужасно темными?

Отец был прав насчет маленьких городов: здесь секреты – как и то, что скрывается глубоко под поверхностью залива, – могут оставаться погребенными очень, очень долго.

Но в конце концов все обязательно платят по счетам, и эта плата может превысить полученную выгоду.

Ночью приехали две полицейские машины. Сирены у них были выключены, но фары освещали деревья то красным, то синим. Я встал с крыльца, держа сотовый телефон (он казался тяжелым, как кирпич), и раздавил сигарету.

Из-под моего ботинка пошел дым.

Обе машины припарковались на улице. За ними с медленной неуклюжестью крупного животного по кварталу ползла карета скорой помощи. Пискнула рация, хлопнула дверь. Три силуэта направились по подъездной дорожке в мою сторону.

Я спустился со ступенек крыльца и встретил Эрика. Тот был в гражданском – футболка и джинсы, похожие на те, в которых он забирал меня с вокзала, – но на поясе висел пистолет, а на бедре сверкал большой золотой значок.

– Он в моей спальне! – выпалил я. – Похоже, передозировка. У него из руки торчит игла для подкожных инъекций.

– Черт возьми, Мич… – Эрик провел рукой по небритому подбородку. – А ведь я действительно поверил, что этот сукин сын завязал с наркотой.

По дорожке шли еще два офицера в форме цвета хаки. Оба казались совсем юными, как выпускники средней школы.

Я завел их в дом и провел по коридору в свою спальню. Комната гудела от мух. Мич лежал на полу, обиженно прислонив голову к стене между кроватью и тумбочкой. Лампа на тумбочке все еще горела, освещая половину его лица и отбрасывая тень на другую половину, тело же было погружено в почти призрачную полутень. Стоя в дверном проеме, я мог различить только один глаз, уставившийся в пустоту.

В комнату вошли офицеры в форме, и Эрик осторожно положил руку мне на плечо. Когда он заговорил, я почувствовал запах кофе у него изо рта.

– Пойдем на кухню, не будем мешать парням работать.

Мы двинулись по коридору; в парадную дверь вошли двое парамедиков. Эрик коротко поговорил с ними, а затем они удалились в спальню, а он последовал за мной на кухню.

Я обыскал кухонные шкафы, но кофе, конечно, не нашел. В холодильнике стояло пиво Мича и лежала какая-то еда в красно-белой упаковке местного магазинчика. У плиты я обнаружил россыпь пробок и полупустую бутылку бурбона. На столе стояла упаковка с шестью банками пива и лежали те кусочки куриного филе, которые я привез домой. Я не знал, с какой целью осматриваю кухню: ни есть, ни пить мне не хотелось. Возможно, просто пытался на что-то отвлечься.

– Может, выпьешь? Поможет успокоиться, – предложил Эрик, кивнув на бутылку.

Я достал из шкафа стакан, ополоснул его над раковиной, а затем дрожащей рукой налил себе бурбон. Я и ему предложил, но он отказался.

Эрик сел за стол, рассматривая потолок, на котором висели липкие ленты. Жирная, ленивая муха приземлилась на тыльную сторону его руки, и Эрик стряхнул ее.

Я залпом выпил бурбон, поморщившись.

– Тиг этого не переживет… – Эрик снова потер челюсть, и я услышал, как его щетина легонько поскрипывает под ладонью.

– Как думаешь, сколько он там пролежал?

– Пару дней, судя по его виду. А запах такой, будто пару недель! Господи…

– Это не от него. Это из подвала. Помнишь? Я уже упоминал, что он затоплен. Оттуда очень воняет.

– А почему затоплен?

– Может, трубу прорвало. Не знаю.

– Здесь нельзя ночевать. Этот дом похож на декорацию для фильма ужасов. – Муха уселась на его лицо, проползла по виску до лба, а затем улетела. Эрик рассеянно потирал лоб, почти не замечая этого.

– Я пытался снять комнату в мотеле у шоссе, но из-за праздника все номера заняты.

– Тогда сегодня переночуешь у меня.

Мы наблюдали, как парамедики перевозили тело Мича на каталке, а затем затаскивали его в кузов машины скорой помощи. Эрик вернулся в спальню, где умер Мич, и принялся собирать его вещи: рюкзак, набитый его барахлом, спальный мешок, грязную одежду и обувь. Когда он взял в руки книгу Уильяма Блейка, я поспешил сообщить, что она моя, и Эрик положил книгу на тумбочку, все еще открытую, обложкой вверх.

Мы вышли из дома, и Эрик закинул вещи Мича в багажник своей машины, которую я пригнал сюда ранее тем же вечером. Когда он открыл багажник, я заметил там большой квадрат полиэтиленовой пленки, сложенный в несколько раз, и у меня сжалось сердце. Моя собственная сумка все еще лежала на заднем сиденье машины, и сначала я не мог сообразить, откуда она там взялась. Но потом вспомнил, что Эрик забрал меня вечером на вокзале в Балтиморе, а затем доставил прямо к дому Дейла. Сейчас казалось, что это было несколько месяцев назад.

Я забрался на пассажирское сиденье машины Эрика, откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Как же сложно мне было в это поверить… Мэттью Мичем, пятилетний мальчик, с которым мы вместе спасли маленькую птичку на пляже Кингспорта, теперь направлялся в морг на машине скорой помощи… Слова, которые он сказал мне в тот вечер в «Крысе», эхом отдавались в голове: «Почти двадцать лет прошло с того дня. Думаешь, это совпадение? Годовщина смерти Роберта маячит на горизонте. Теперь мы все заплатим».

Я вспомнил кошмар, приснившийся в Нью-Йорке: Мич-призрак у изножья кровати, ледяная рука, обхватившая мою лодыжку, шепот: один… два… три… четыре… Четыре – потому что один из нас умер.

Я слушал, как кроссовки Эрика скрипят по гравию подъездной дорожки, огибая машину. Наконец он сел, захлопнул дверь и положил руки на руль.

– Ты в порядке? – Он похлопал меня по колену.

– Да. Просто нужно это пережить.

Мы ехали по дороге, и фары рассекали темноту впереди. На меня нахлынула невыносимая усталость.

– Что Дейл тебе рассказал?

Мое сознание расслаивалось, словно старая ткань, рассыпалось на ниточки, но я постарался рассказать ему все, о чем смог вспомнить в тот поздний час. Умолчал только о странной истории, которую Дейл поведал в самом конце разговора, – про заброшенный дом и фигуру в комнате, полной дыма. Несмотря на усталость, когда я закрывал глаза, то сразу четко представлял, как Дейл высыпает на столешницу эти блестящие язычки, как они звонко звенят, рассыпаются, переливаясь на свету.

Уже не в первый раз я подумал: «Что за чертовщина тут происходит?»

– Как он? Я про его душевное состояние.

– Не знаю, Эрик. Он в истерике.

– Ага, и эта истерика ставит под угрозу нас всех.

– Как думаешь, как скоро судмедэксперт опубликует отчет о вскрытии его жены?

– Они постараются не затягивать. Двадцать четыре часа. Максимум. Возможно, уже завтра утром отчет будет готов. – Он взглянул на меня, и я увидел жуткое выражение его бледного лица в свете приборной панели. – Как только придут результаты, окружной прокурор захочет снова допросить Дейла.

– Даже если не удастся выяснить, что именно стало причиной травмы?

– Да, – категорично ответил он. – И на этот раз допрос буду вести не я. Они привлекут кого-нибудь из полиции штата. Может быть, даже следователя из офиса окружного прокурора.

– Дейл же уже дал показания. Его больше не о чем спрашивать.

– На этот раз допрос будет более тщательным. Окружной прокурор не поверит, что она добрела по пьяни до самого Грейси-Пойнт, только чтобы упасть с обрыва. Это слишком далеко от «Причальной крысы».

– Ты же говорил, что она бродила по снегу до Грейвс-роуд. Босиком.

– Да, но давай пока держать этот козырь в рукаве.

– Дейл уже дал показания, – повторил я, откинув голову на подголовник. Мои веки смыкались.

– Говоришь как его адвокат, да?

– Говорю как его адвокат, – устало согласился я. А потом мне в голову пришла мысль, от которой я тотчас открыл глаза. – А ты сможешь достать мне другой полицейский отчет? Более старый…

– Какой отчет? – Он взглянул на меня.

– Роберта.

В машине на некоторое время воцарилась тишина.

– Зачем тебе читать это старье?

– Я хочу быть готов ко всему.

Это было не совсем правдой. В последнее время я думал о своем отце и о той ночи вскоре после смерти Роберта, когда Рут Грейвс появилась в нашем доме. Но я не собирался говорить об этом Эрику.

– Да, хорошо, – сказал он без особого энтузиазма.

В небольшом бунгало Эрика были заняты все три спальни, зато диван в холле раскладывался. Когда мы бесшумно прокрались в дом, Эрик достал из шкафа несколько простыней, и мы расстелили их на хлипком диване.

– Скорее всего, к утру у тебя затечет шея, – предупредил Эрик, – но все равно ты выспишься лучше, чем смог бы в том доме.

– Кто-то должен сказать Тиг.

Эрик поднял руку, будто трогая воздух между нами.

– Конечно, конечно. Но давай решать проблемы по мере поступления. Что-то еще нужно, пока я не ушел?

– Ничего. Спасибо, что позволил переночевать здесь.

– Ты помнишь, сколько раз я оставался у тебя на ночь, когда мы были детьми? – Он устало улыбнулся мне.

– Конечно, – ответил я, вспоминая, как Эрик тихо плакал, завернувшись в свой спальный мешок. Он часто ночевал у меня дома, пытаясь сбежать от войны, объявленной ему отцом.

– Поспи немного. – Он похлопал меня по плечу, а затем зашагал по коридору с низко опущенной головой, как заключенный, которого ведут на казнь.

Я забрался на диван, услышал протестующий скрип пружин и почувствовал, как сеть прутьев упирается мне в спину. Но простыни пахли чистотой, и мухи не пикировали на голову – не говоря уже о том, что в этом месте никогда не лежал труп Мича, – так что я не жаловался.

Вот только…

…в какой-то момент меня настиг яркий сон – настолько реальный, что я проснулся несколько мгновений спустя, дрожа и обливаясь по́том; простыни сбились в плотный клубок у лодыжек. Конечно, это был сон, потому что… потому что это не могло быть реальностью. Мальчики-близнецы Эрика Келли, голова к голове, нависли надо мной в темноте, пока я спал, – а я ведь спал, да? В их взглядах читался жутковатый интерес. Глаза детей блестели в лунном свете, проникающем через окна гостиной. Я открыл рот, чтобы заговорить с ними, но из него вырвался лишь горячий порыв беззвучного воздуха. Я попытался пошевелиться, но обнаружил, что руки и ноги не слушаются. Во рту стоял жуткий привкус то ли ацетона, то ли пороха, и с каждым вдохом дышать становилось все труднее.

Один из близнецов достал зажигалку – длинную, из тех, что используют для розжига грилей или барбекю, – и она защелкала: клик-клик-клик, пока из удлиненного кончика не вырвался узкий язычок пламени. Взгляды мальчиков устремились за танцующим пламенем, их лица блестели от пота, а зрачки горели, отражая этот огонь.

Я не мог пошевелиться, а пламя все ближе подбиралось к лицу. Я чувствовал жар, видел, как тени на лицах мальчиков перемещаются, а источник света приближается ко мне, удаляясь от них. Пламя направлялось к моему правому глазу, и я чувствовал запах газа, которым заправляют зажигалки. Во рту все еще ощущался вкус пороха, а легкие заполняла морская вода. Внезапно я понял, что не могу дышать.

Пламя опалило ресницы правого глаза. Я попытался отпрянуть, но не смог. Надеялся проморгать ожог, закрывая-открывая глаза, но и это мне не удалось.

Позади мальчиков стояла фигура, не освещаемая скудным светом, – узкое, пугающе тонкое подобие человека, с головой, откинутой в сторону на жестком стебле шеи. От нее волнами исходил запах смерти.

И мой разум закричал: «Роберт?»

Внезапно я снова смог двигаться. Моргнув, я обнаружил, что лежу на спине, простыни скручены вокруг лодыжек, а сердце колотится о ребра. В комнате было темно, только сквозь окна гостиной пробивался лунный свет. Затаив дыхание, я повернул голову, ожидая увидеть близнецов с продолговатой зажигалкой наготове, стоящих на коленях возле дивана, – но там никого не оказалось.

Я был один.

Я откинул голову назад и лежал так, уставившись в потолок. Не сразу осознал, с каким трудом дышу. Не сразу понял, что легкие болят. Прошло несколько минут, прежде чем сердце успокоилось, а дыхание более-менее пришло в норму. Я положил дрожащие руки на грудь и продолжал смотреть в потолок. В какой-то момент показалось, что я слышу механическое бип-бип-бип, как будто вдалеке пиликает автомобильная сигнализация. Но я не был уверен, что все это происходит наяву.

В конце концов я закрыл глаза. Во рту остался неприятный привкус, как будто я сосал огромный кусок угля, а легкие все еще болели, но я заставил себя заснуть – притвориться, будто я театральный актер и играю роль, по которой мне положено сладко спать.

Проснувшись несколько дезориентированным, я увидел над собой пару одинаковых розовых лиц. Тут же вспомнился ночной кошмар, и я рывком приподнялся на локтях. Близнецы действительно склонились надо мной; я отчетливо видел, как в ноздре одного из них при каждом вдохе и выдохе двигалась козявка. Решив, что они достаточно напугали меня, дети убежали.

Следом пронеслась девочка постарше, настолько занятая своим мобильным телефоном, что не заметила меня, примостившегося на раскладном диване. Жена Эрика, возглавлявшая группу, повела их по коридору к открытой входной двери. Она остановилась, чтобы представиться: то ли Труди, то ли Трейси. Я забыл ее имя, как только она его назвала.

– Надеюсь, эта штука не повредила тебе позвоночник. На кухне есть свежий кофе. Чувствуй себя как дома.

– Большое спасибо. Который час?

– Полдень.

А затем семейство Келли вышло за дверь, погрузилось в семейный минивэн и понеслось по дороге.

Щурясь от дневного света, я скатился с матраса. Спина затекла. Распрямившись, я почувствовал тупую пульсацию прямо над ягодицей и потер это место, ощущая под кожей затвердевшую мышцу – плотную, как персиковая косточка.

Одежда, в которой я спал, намокла от ночного пота.

По коридору шел Эрик в форме. Он казался мрачным и вряд ли смог хорошо отдохнуть. Я пробормотал что-то вроде очередной благодарности за приглашение переночевать в его доме, но он сразу же направился на кухню, даже не удостоив меня отрывистым кивком. Я последовал за ним. Эрик наливал кофе в термос.

– Я иду к Тиг, пока она еще дома. Хочу рассказать ей о Миче, пока это не сделал кто-нибудь другой.

– Я с тобой.

Мы поехали на патрульной машине Эрика на Си-Грасс-Лейн. У меня болела голова, и я был рад, что Эрик не пытался завязать разговор. Казалось, он погрузился в свои мысли, и это меня вполне устраивало. Мы подъехали к дому Тиг. Ее джип стоял на подъездной дорожке, но, когда мы поднялись на крыльцо и постучали в дверь, никто не ответил. Удивленно хмыкнув, Эрик постучал сильнее, зовя Тиг. Я неловко переминался с ноги на ногу у него за спиной, разглядывая пару грифов, круживших прямо у нас над головами.

– Может, она пошла на работу пешком, чтобы не стоять в пробке из-за перекрытых дорог, – предположил я. Эрик подошел к одному из окон и заглянул внутрь.

Вдалеке послышался женский крик.

Я обошел дом с торца. С заднего двора ко мне решительно направлялась Тиг. Я помахал рукой, привлекая ее внимание, но сразу же понял: что-то не так.

– Эрик, она здесь!

Когда Тиг приблизилась, я увидел, как она взволнована. Ее волосы были растрепаны, футболка с логотипом «Причальной крысы» и джинсовые шорты насквозь промокли. Тиг была босиком. По ее голеням и лодыжкам тянулись коричневые полосы грязи.

– Что случилось?

– Она ушла, ушла! – Голос прозвучал так хрипло, будто Тиг несколько часов подряд кричала во все горло и сорвала его. – Пропала, Эндрю!

Она плакала. Но, что еще страшнее, на склере ее правого глаза появилось кроваво-красное пятно, будто вместо слез по ее слезным каналам струилась кислота.

– Что происходит? – спросил подбежавший Эрик. – Что случилось?

– Бонни пропала! Она пропала!

– Спокойно… – Он осторожно взял ее за руки, успокаивая. – Антигона, сделай глубокий вдох. Выдохни. Мне нужно, чтобы ты взяла себя…

– Не указывай мне, что делать, Эрик! – Она отбросила его руки. – Ты же знал, что это случится! Я говорила тебе, что так и будет. Но ты, мать твою, меня не послушал. Ну да, конечно, это же не твоим детям грозила опасность!

– Успокойся…

– Да хватит это повторять! – Тиг ткнула в него пальцем. А затем повернулась и посмотрела на меня так, словно только сейчас заметила мое присутствие. – Зачем вы приехали?

– Расскажи мне, что случилось, – попросил Эрик.

– Ты не захочешь слушать ту «чушь», о которой я пыталась тебе рассказать прошлой ночью…

– Антигона…

– Поэтому скажу кратко. – Она провела рукой по взъерошенным волосам. – Когда я проснулась, Бонни уже пропала, ясно? Входная дверь была открыта. Я вышла во двор, звала ее, но она не отвечала. Ее там не было.

– Она все еще ходит во сне? Я же сказал тебе закрывать дверь на засов.

– Я и закрыла. Но дверь все равно открыли. Черт подери, Эрик…

– А Реджи? Он в городе? У него есть ключ от дома?

– Нет у него ключа. И Реджи не стал бы приходить за ней посреди ночи.

– А это откуда? – Эрик нежно погладил большим пальцем ямочку под ее правым глазом, на котором красовалось красное пятно.

– Неважно. – Она отшатнулась от него. – Я в порядке. А вот Бонни…

– Просто хочу сказать, что если Реджи опять…

– Это не Реджи, Эрик, ты меня не слушаешь.

– Ладно-ладно! – Он сделал шаг назад, почему-то глядя на меня. – Не волнуйся. Мы найдем ее. Пошли к машине. Я сообщу по рации о пропаже ребенка. – Он снова перевел взгляд на Тиг. – Все будет хорошо, обещаю.

– Господи Иисусе… – Она провела руками по лицу.

Кивнув мне, Эрик направился к машине.

– Пойдем, Тиг! – Я положил руку ей на плечо и повел ее к джипу. Она передвигалась как зомби. Когда мы подошли к подъездной дорожке, Эрик уже передавал по рации какие-то указания, прислонившись к открытой двери своей патрульной машины.

– Это из-за нас, – пробормотала Тиг, приложив пальцы к губам. – Это наша вина.

Я не знал, что она имела в виду, и не хотел об этом спрашивать, прекрасно понимая, в каком состоянии она находится.

– Эрик прав, – промямлил я. – Все будет хорошо.

Она снова подняла на меня глаза. Ярко-красное пятно на ее лице выглядело как огнестрельное ранение.

– Зачем вы приехали? – снова спросила она.

Прежде чем я успел ответить, Эрик подошел и встал между нами.

– Ребята прочешут ближайшие районы, а я поищу ее в этом, спущусь к заливу и вернусь через Кингспорт-парк. Она не могла уйти слишком далеко.

– Ты не можешь быть в этом уверен, Эрик.

– А ты подожди в доме вместе с Эндрю. Вдруг она сама вернется!

– Я не хочу сидеть и ждать. Ты же знаешь, что произошло. Не пытайся больше убедить меня, что я сошла с ума. Это моя дочь…

– Я ни в чем не собираюсь тебя убеждать. Но, пожалуйста, не мешай мне. Я обязательно найду твою дочь. – Он посмотрел на меня. – Эндрю, проследи, чтобы она не выходила. И сам не выходи.

Он вернулся в патрульную машину, переехал несколько кустов лаванды и вырулил на улицу.

Тиг на мгновение замерла, глядя ему вслед. Потом повернулась ко мне, изучая меня своим окровавленным глазом. Она выглядела так, словно вот-вот упадет.

– Пойдем внутрь! – Я положил руку ей на плечо.

Дом выглядел так, будто его только что ограбили. На полу валялись вещи, небрежно выброшенные из шкафов. Тиг тут же скрылась в ванной.

Я поднял упавший журнальный столик, поставил на место. Рядом лежала разбитая лампа – осколки стекла разбросаны по ковру, на абажуре вмятина. За диваном стоял детский стульчик и пластиковый стол. На нем валялось множество художественных принадлежностей. Подойдя поближе, я увидел разбросанные по столешнице рисунки, сделанные мелками и акварелью: птицы и маяки, как я и ожидал.

На листке, который лежал в центре стола, было изображено какое-то морское существо, выпрыгивающее из колючей голубой воды, похожее на русалку, но с голым черепом вместо головы и копной зеленых водорослей вместо волос.

Тиг вернулась в комнату. Она сменила одежду и смыла грязь с ног.

– Что тут произошло? Ощущение, что здесь устроили погром…

Не отвечая, она села на диван, чтобы зашнуровать кроссовки.

– Куда ты собралась? Эрик же сказал сидеть тут.

– Плевать я хотела на Эрика. С тех пор, как все это началось, он игнорирует каждое мое слово.

– О чем ты?

Она встала с дивана и взяла ключи с крючка у двери.

– Куда ты?

Проигнорировав вопрос, Тиг направилась к выходу. Поспешив за ней, я догнал ее на полпути к джипу. Попытался взять за плечо, но она отмахнулась с такой силой, что ударила меня в челюсть.

– Черт возьми, Тиг!

Она села на водительское сиденье джипа, и я успел плюхнуться рядом как раз в тот момент, когда двигатель зарычал. Из мощных динамиков зазвучали «Раневейс»[13], исполняющие «Вишневая бомба». Я успел выключить радио, прежде чем Тиг нажала на газ. Машина понеслась на бешеной скорости, вздымая клубы пыли.

– Господи, Тиг, мы так разобьемся…

– Я не просила тебя ехать со мной.

– Пожалуйста, – взмолился я, – сбавь скорость!

Она покосилась на меня – я опять четко увидел ее больной глаз, – но все же чуть убавила скорость, когда мы выехали на главную дорогу. По напряженной челюсти и стиснутым зубам Тиг я понял: она зла, как никогда в жизни. А еще очень напугана.

Я вспомнил ее рассказ о том, как Бонни ходила во сне и Тиг нашла ее за домом, стоявшую в воде залива.

– Говорю тебе, с ней все хорошо. Мы ее найдем. Может, она ушла куда-нибудь в поля и там заснула.

– Какой же ты наивный, Эндрю!

Джип так подпрыгнул на ухабе, что я чуть язык не прикусил.

– Ты сказала: мол, Эрик знал, что это произойдет. – Я вспомнил их недавний разговор. – Почему ты так думаешь? И какую «чушь» ты пыталась рассказать ему прошлой ночью?

Кровоизлияние в ее глазу выделялось, как клякса ярко-красных чернил на промокашке.

– Он отказывается про это говорить… – Ее голос был едва слышен за гулом двигателя.

– Что ты имеешь в виду?

– Он думает, что мы все сошли с ума или вот-вот свихнемся. Что Мич втянул нас во что-то вроде секты… – Тиг всхлипнула и покачала головой.

При упоминании этого имени я с ужасом вспомнил, что Мич мертв. Мне стало плохо, и я наклонился вперед, ухватившись за приборную панель – думал, что меня вырвет. Приступ тошноты, вызванный воспоминаниями о смерти друга детства, усиливался каждый раз, когда машина подпрыгивала на очередной кочке.

– Хочешь узнать, что произошло прошлой ночью? – спросила Тиг. – Или ты тоже скажешь, что я сошла с ума?

Мы проехали еще один ухаб на дороге, и я почувствовал, как у меня свело живот. Она ехала не в город, а, напротив, на окраину Кингспорта, где росли кукурузные поля и возвышались силосные башни.

– Да, – промямлил я. – Расскажи мне, что случилось прошлой ночью.

Она вцепилась в руль так крепко, что костяшки пальцев побелели.

– Тиг, расскажи мне о…

И она рассказала.

Вчера вечером, попрощавшись с Дейлом, Тиг отвезла Эрика к нему домой и поехала к себе. Эрик молчал всю дорогу. Она чувствовала на себе его взгляд – осуждающий, будто ему не нравилось, что она заботится о Дейле в трудную минуту. Но ей было плевать, даже если бы он ее за это возненавидел. Она прекрасно осознавала, что ее старому другу очень нужна поддержка.

Тиг припарковалась, заглушила двигатель и некоторое время просто рыдала, не решаясь выйти из машины; потом вошла в дом. Милли – няня девочки – радостно поблагодарила за чаевые и сказала, что Бонни вела себя как паинька всю ночь. Милли ушла. Все еще расстроенная из-за Эрика, Тиг отправилась на кухню, налила себе виски и выпила залпом. Затем вымыла в ванной комнате лицо и руки, пытаясь вернуть самообладание.

На правой склере, у внутреннего уголка глаза, появился маленький кружок крови. Приблизив лицо к зеркалу, Тиг оттянула веко пальцами и посмотрела внимательнее. Ну да, пятнышко крови, совсем крохотное…

В ванной замигал свет.

Она прошла по коридору на кухню. На микроволновке мигали цифры 88:88 – явный признак сбоя электропитания во всем доме. На Рок-Бич-роуд стоял трансформатор, который вырубался только во время сильной бури. Сегодня ночью дул разве что легкий ветерок.

Тиг заглянула в спальню дочери…

…и увидела, что кровать Бонни пуста.

Тиг затрясло. Перед глазами промелькнули картины той ночи, когда она обнаружила, что дверь кухни открыта, а Бонни стоит в воде залива и смотрит в темноту на…

На что?

На мертвого мальчика?

Она уже хотела бежать во двор, но внезапно осознала, что окно рядом с кроватью открыто. И не просто открыто – с него еще и сетку от насекомых сняли. В комнату спокойно влетела большая черная муха, зигзагом облетела спальню, а затем исчезла в коридоре.

Тиг поспешила к окну и высунула голову наружу, осмотрелась, глянула вверх – и обнаружила противомоскитную сетку на крыше. Она осмотрела крышу и сначала ничего не увидела, но потом заметила Бонни, стоявшую на краю. Белая рубашка девочки блестела в лунном свете.

– Бонни! Бонни!

Малышка не откликнулась.

Тиг поднялась на крышу и подползла к дочери. Прямо перед ней небо проре́зала неожиданная молния, и в этой вспышке она увидела, что голова Бонни сонно склонилась набок, руки опустились, а колени в любую секунду могут подкоситься. Если Бонни упадет, то перевалится через край и…

Тиг протянула руку, схватила дочь за запястье и заключила в крепкие объятия. Девочка упала без сил, как тряпичная кукла. Тиг откинула ее голову назад, потрясенная липкой прохладой тела Бонни и закатившимися глазами девочки – под трепетавшими черными веерами ресниц сверкали только белки.

– Малышка? Доченька!

Второй разряд молнии проре́зал небо прямо над домом и осветил фигуру во дворе внизу. Тиг узнала Роберта Грейвса. Он смотрел на нее своим единственным глазом. От второго глаза остался только тлеющий кратер, излучавший перламутрово-голубое сияние.

Свет во всем доме погас.

Закричав, Тиг потащила дочь обратно через открытое окно – в спальню, на кровать. Голова девочки прижалась к руке мамы, а ветер набирал силу и яростно хлестал Тиг листьями по лицу. Она продолжала бормотать: «Давай, детка, просыпайся», – легонько шлепая Бонни по щеке, но глаза девочки оставались все такими же белыми.

«Просыпайся! Пожалуйста…»

И тут рот девочки открылся в беззвучном крике, взгляд прояснился – теперь она смотрела на мать, – обмякшее тело зашевелилось, руки обхватили шею Тиг. Та выглянула во двор, чтобы проверить, стоит ли еще там мертвый мальчик, ожидая, пока ее дочь вновь появится на крыше и шагнет с карниза в ночь.

Но его там не было. Тиг, все еще прижимая к себе девочку, закрыла окно и вышла из спальни с Бонни на руках. Она до последнего смотрела на окно, ожидая, что в любой момент по ту сторону стекла появится фигура, стоявшая во дворе, загорится свет в пустой глазнице мертвого мальчика, руки прижмутся к оконному стеклу, скользнут вниз и ухватятся за створку, чтобы открыть окно…

Нет.

В коридоре она потянулась к выключателю, но света не было – из-за грозы отрубилось все электричество. Молния сверкнула разом во всех окнах, а затем раздался оглушительный раскат грома.

В дальнем конце коридора что-то зашевелилось. Тиг повернулась и уставилась в горло этой черной пропасти, ничего не видя, но в то же время испытывая непоколебимую уверенность в том, что к ней приближается какой-то огромный враг. Разумный сгусток зла, медленно заполняющий коридор и преграждающий ей путь. Грозовая туча, объединяющая в себе несколько сознаний.

– Мамочка, мне страшно… – Бонни прижалась к ее шее.

Тиг отступила в спальню и заперла дверь. Она понесла Бонни к кровати, уложила на матрас…

– Мамочка!

Под кроватью лежала алюминиевая бейсбольная бита – на случай, если их попытаются ограбить посреди ночи или если Реджи снова заявится пьяный и злой и захочет затеять драку.

– Мамочка…

– Ш-ш-ш, детка. Не бойся.

Тиг покрепче ухватила биту. В темном углу спальни кто-то стоял, и она ударила… но бита беспрепятственно прошла сквозь темноту. Позади скрипнула половица. Тиг снова взмахнула битой, но и там никого не оказалось.

– Мамочка! Пусть молнии закончатся!

– Это всего лишь гроза, детка!

Но дом ходил ходуном: оконные стекла дрожали в рамах, а закрытая дверь спальни болталась на петлях. Раздался хлопок, а затем дверь распахнулась. Тиг почувствовала, как порыв ветра пронесся прямо сквозь нее. Она снова взмахнула битой, кружась в темноте, как балерина. Что-то – или кто-то? – было в доме и играло с ней.

– Оставьте нас в покое!

Замах.

Еще один.

И еще.

В коридоре мелькнула фигура.

– Мааам…

– Не вставай!

Тиг искала незваного гостя, беспорядочно размахивая битой. Та вре́залась в стену, осыпав пол штукатуркой. Роберт оставался вне досягаемости биты. Он скользил по коридору спиной вперед – едва различимый в лунном свете из окон, но все же различимый. Еще одна вспышка молнии – и Тиг увидела, как он скрылся в гостиной.

– Ублюдок! – с придыханием вскрикнула она. – Паршивый ты сукин сын, оставь меня и мою дочь в покое!

Пошатываясь, она спустилась по лестнице, продолжая вслепую размахивать битой. Лампа упала на пол. Опрокинулся столик. Тиг врезалась спиной в шкаф, и вещи лавиной посыпались на пол, задевая ее плечи. А она все замахивалась, замахивалась…

– Тварь!

Замахивалась…

– Мааааааама!

Тиг остановилась, вся мокрая от пота, в центре темного дома, переводя дыхание. Когда дочь снова закричала, она бросилась обратно в спальню.

– Я здесь, детка! Мамочка здесь…

Она забралась в кровать рядом с Бонни, все еще сжимая биту в руках. Дом скрипел, будто корабль, вышедший в открытое море. Молнии то и дело сверкали в окнах. Гром грохотал по крыше.

Тиг прижала к груди влажную от пота голову дочери. Девочка обхватила ее руками и крепко обняла.

– Это всего лишь гроза, – прошептала Тиг на ухо дочери. Широко раскрыв глаза, она высматривала в темноте фигуру, которой там не могло быть, которой не могло быть в принципе. – Засыпай, детка. Это просто буря. Она пройдет. Все будет хорошо.

– Я боюсь!

– Все будет хорошо, детка.

Вскоре Бонни уже спала, прижавшись к ней, выдыхая теплый воздух на потные плечи матери. Тиг положила биту рядом с собой, чувствуя, как глаза слипаются под успокаивающий шум ветра на улице. Когда ей послышался звон велосипедного звонка, Тиг открыла глаза, вглядываясь в клубящееся черное облако, висевшее перед ее лицом, – стаю мух, множество трепещущих птичьих крыльев, темный кратер глазницы с тусклым голубым светом, исходящим с самого дна. Но тут она снова услышала звон, снова открыла глаза – и поняла, что ей все это только приснилось.

– А утром она пропала. Входная дверь была открыта, несмотря на засов, до которого Бонни даже дотянуться не смогла бы. Даже следов на мокрой земле не осталось. Потому что земля не намокла. Прошлой ночью не было грозы.

Я мог подтвердить ее слова. В то время, когда она искала дочь, я ворочался на раскладном диване Эрика, тщетно пытаясь заснуть, а если мне это наконец удавалось, вскоре просыпался от тревоги и беспокойства. Но в одном я не сомневался: грозы прошлой ночью действительно не было.

Я не знал, что сказать. За короткий промежуток времени я пережил столько ужасающих событий, что невольно стал чувствовать себя жертвой какого-то отвратительного розыгрыша. Как такое могло случиться в реальности? Как все это могло происходить вокруг меня?

Тиг еще немного сбросила скорость. Я мысленно поблагодарил ее за это, потому что в ушах у меня до сих пор стоял гул, заглушающий даже шум мотора.

– Можно спросить тебя кое о чем как адвоката?

– Валяй.

– Что нам грозит? Ну, если мы все сейчас признаемся. Прошло столько лет, мы не хотели его убивать… Нас бы все равно посадили за убийство? Непредумышленное? Неужели это хуже, чем продолжать скрывать эту ужасную тайну, которую мы столько лет хранили?

– С чего ты решила это обсудить?

Тиг выехала на Грейвс-роуд, и теперь мы мчались по ней, петляя между кукурузных полей. От сырости в кабине меня лихорадило и тошнило.

– Куда мы едем, Тиг?

– С меня хватит… – Она еще сильнее нажала на педаль газа.

Мы пересекли лесистую опушку, и вдали показался дом Грейвсов. Меня вдруг охватила уверенность, что нас, как животных, заманивают в ловушку.

– Что мы здесь делаем?

– Она забрала ее. Старая ведьма пробралась в мой дом и забрала мою дочь. Ведьмам такое нравится.

– Тиг, пожалуйста…

Она резко затормозила посреди дороги, прямо перед домом Рут Грейвс. Прошло много лет с тех пор, как я последний раз видел это место, но меня не удивило, что оно осталось таким же неприглядным и негостеприимным: цементный дом, увитый плющом, передний двор, заполненный множеством отвратительных кукол размером с ребенка, украшенных костями животных и птичьими перьями.

Не успел я произнести и слово, как Тиг выскочила из джипа и зашагала через дорогу. Я вылез из машины и понесся за ней.

– Эй! – Я схватил ее за предплечье.

– Если еще хоть кто-то попытается схватить меня за руку, я сломаю ему нахер челюсть! – Она рывком высвободила руку.

– Это безумие. Пожалуйста, Тиг, вернись в машину.

– Не могу, Эндрю. У меня нет выбора.

– Ты сейчас слишком зла, чтобы трезво оценить ситуацию. Нам нельзя туда идти.

– У меня нет выбора, Эндрю. Неужели не понимаешь?

Она толчком открыла ворота – петли заскрипели – и направилась к дому. Куклы, выстроившиеся вдоль заросшей бурьяном дорожки, походили на часовых, следивших за каждым ее шагом.

– Антигона!

Она не обращала на меня внимания.

– Хочешь знать, что может случиться? – Я старался говорить тихо, но в то же время авторитетно. Меня внезапно охватила паника и дрожь. Казалось, что весь мой мир вот-вот рухнет. – Мы можем попасть в тюрьму. Не только за сам несчастный случай, но и за побег с места происшествия. И за давний сговор с целью скрыть наше преступление. Мы все можем попасть в тюрьму, и ты потеряешь свою дочь. Эрик потеряет семью. Сын Дейла останется без родителей. Ты этого хочешь?

Тиг повернулась и посмотрела на меня.

– Я просто хочу спасти свою дочь. – Она говорила спокойно, но в глазах блестели слезы. – Вот и все.

Входная дверь дома Рут Грейвс открылась. На крыльцо вышла владелица дома. На ней было хлопчатобумажное платье с короткими рукавами, волосы – теперь уже совершенно седые – были заплетены в косу, лежавшую на плече.

Рут Грейвс смотрела на Тиг, и на лице старухи не отражалось и намека на эмоции. Затем она перевела взгляд на меня – я стоял возле забора, с двух сторон окруженный процессией ее отвратительных кукол, и потел в своей влажной, нестираной одежде.

– Где моя дочь? – сразу же крикнула Тиг.

– Дочь? – Губы старухи сжались. Она сделала шаг к краю крыльца, и я услышал, как скрипнули половицы.

– Не притворяйся! Я знаю, что ты с ней что-то сделала! Ты уже несколько недель нас мучаешь! Хватит. Верни мне дочь! Твою мать, она нужна мне…

– Ты решила, что твоя дочка у меня? Поэтому вы двое сюда приехали? – Черные глаза сверкнули, и старуха повернулась, чтобы еще раз взглянуть на меня. Затем она указала на открытую входную дверь. – Можете зайти осмотреться. Уверяю, твоей дочери тут нет. Тут вообще детей нет.

Тиг начала подниматься по ступенькам крыльца, но я поспешил за ней и взял за запястье. На этот раз, когда она попыталась отцепиться, я не дал ей освободить руку.

– Хватит уже, Тиг. Бонни здесь нет.

Тиг посмотрела на меня. Красная гематома распространилась, и теперь только небольшой участок склеры в уголке глаза оставался белым.

– Это нужно прекратить, – сказала она дрожащим голосом. – Пожалуйста, Эндрю! Пожалуйста, помоги мне все исправить…

– Да ничего это не исправит. Только хуже сделает.

– Хуже? – Тиг издала какой-то звук, похожий на смех. – Моя дочка пропала! Куда, черт возьми, хуже?

Я снова потянулся к ней, но она быстро поднялась по ступенькам крыльца и оказалась вне моей досягаемости.

– Пожалуйста… – Она упала на колени перед Рут Грейвс. – Пожалуйста, верни мою дочь! Мне очень жаль. Нам всем очень жаль.

– За что именно ты извиняешься, дорогая? – Рут склонила голову набок.

– Антигона, – обратился я к подруге, привлекая внимание старухи.

– За то, что случилось. За то, что мы сделали… Пожалуйста, позволь мне снова увидеть дочь!

– Нет у меня твоей дочери! – Рут нахмурилась.

Теперь она смотрела на меня, а не на Тиг. Я вспомнил, как свет ламп отражался в ее глазах, когда много лет назад Рут шла за моим отцом по коридору. Ее глаза будто светились изнутри.

– Тиг… – Я поднялся по ступенькам крыльца. – Бонни здесь нет. Пойдем.

– Пожалуйста! – умоляла Тиг, все еще стоя на коленях перед Рут Грейвс.

– Тиг, милая… – Я легонько коснулся ее плеча и помог подняться на ноги, а затем взял за руку. Потная ладонь Тиг крепко сжала мою.

Я поднял взгляд на Рут, на ее черные маслянистые глаза.

– Она безумно переживает, – объяснил я. – Ее дочь пропала, вот она и…

– Я прекрасно знаю, кто она, – вдруг сказала Рут.

Я почувствовал, как Тиг ослабила хватку на моей руке.

– Возвращайся в машину, – приказал я ей.

Тиг выронила руку из моей. Она замерла на мгновение, все еще рыдая, и посмотрела сначала на меня, потом на Рут и, наконец, на входную дверь. На секунду мне показалось, что она бросится в дом, и я затаил дыхание. Но Тиг повернулась и спустилась с крыльца. Ее тень следовала за ней, покачиваясь на ступенях, пока не скрылась в высокой траве, выбеленной солнцем. Над головой Тиг лениво кружились два стервятника.

– Я и тебя знаю… – Рут не отрываясь смотрела на меня.

– Да. Меня зовут Эндрю Лаример. Мой отец – Эрнест Лаример. Он был адвокатом здесь, в городе. Я вырос здесь. И раньше…

Уголок рта Рут Грейвс дрогнул в подобии улыбки. Над ее головой, под навесом крыльца, висел ветряной колокольчик, сделанный из маленьких тонких косточек и проволоки, украшенной переливающимися черными перьями. Он издавал звук, похожий на далекий топот лошадиных копыт.

– Надеюсь, твоя подруга найдет свою девочку живой и невредимой.

– Я уверен, что найдет. Простите за беспокойство.

Я направился к машине. Оглянувшись на дом, увидел, что Рут Грейвс подошла к краю крыльца. Ее лицо оставалось в тени; бледная рука протянулась и обхватила перила костяными белыми пальцами, похожими на когти. Мне показалось, что я слышу скрип жестких сухожилий. Выбившиеся пряди серебристых волос хлестали старуху по лицу, хотя ветра не было.

Я спустился с тротуара и поспешил на улицу. Тиг стояла, уставившись на дом и на женщину на крыльце. По ее лицу катился пот. На глазах – даже на кровавом – блестели слезы. Я проводил ее к пассажирской стороне джипа и уже собирался забраться на водительское сиденье, как вдруг остановился и еще раз оглянулся через плечо.

Я увидел, что старуха все еще стоит на крыльце и что-то бормочет себе под нос. Я не мог расслышать, что она говорит, но конечно, мой мозг поддался паранойе: показалось, что я могу понять ее слова по движениям сухих губ.

Она считала.

Один, два, три, четыре, пять.

Старая ведьма считала снова и снова…

– Не вези меня домой, – сказала Тиг.

– А куда тогда?

– Просто поехали искать моего ребенка.

Я свернул в первый попавшийся переулок и направился через квартал каркасных домов к пляжным дорогам. Мы проехали мимо дюн, причалов и разваливающихся деревянных рыбацких хижин, петляли, кружась на джипе, как хищная птица, – и к концу третьего круга увидели, что навстречу нам едут полицейские машины.

– Поедем за ними? Посмотрим, куда они направляются…

Тиг на секунду задумалась. Затем ответила:

– Нет. Поехали к Грейси-Пойнт.

– Она не смогла бы добраться так далеко, Тиг.

– Хватит спорить, черт возьми!

Я развернул машину и по одной из старых пляжных дорог направился в сторону Риббон-роуд, ведущей прямо к Грейси-Пойнт.

Я бы соврал, если бы сказал, что встреча в доме Рут Грейвс не выбила меня из колеи. И не только потому, что Тиг чуть не совершила ужасную, непоправимую ошибку. Еще больше меня напугала старуха, смотревшая мне в душу своими темными глазами так пристально, словно мы с ней хранили один и тот же секрет. Казалось, что она знает все обо мне и моей жизни – знает даже больше, чем я сам.

Конечно, я понимал, что мои переживания так же нелепы, как и заявления Тиг, подозревавшей, будто старуха, как ведьма, пробралась ночью в ее дом и похитила Бонни прямо из кровати… и все же я не мог выбросить из головы все эти старые сказки о пряничных домиках и наивных детях, которых держали в клетках, пока они не наберут достаточный вес, чтобы стать едой.

«Я и тебя знаю», – сказала мне Рут Грейвс.

Чушь какая!

– Останавливайся.

– Зачем, Тиг?

– Сейчас же, Эндрю.

Я не спорил, просто остановил джип посреди дороги. Выйдя из машины, Тиг сделала несколько маленьких шагов к обрыву. Потом заглянула за край, осмотрев скалистый берег внизу. Издалека маяк Грейси-Пойнт выглядел как царапина на кинопленке.

Я потянулся к ручке на дверце машины, но в этот момент зазвонил мой мобильный телефон. Звонила Лори О'Делл из Нью-Йорка, и я засомневался, стоит ли отвечать, но потом решил, что этот звонок я не смогу игнорировать.

– Лаример, где тебя черти носят? Моррисон в ярости.

– У меня возникли срочные дела.

– Ты пропустил запланированную встречу с Рэмми Штейном.

– Черт…

Я совсем забыл об этом.

– Ага, отличная реакция. Разбирайся как можно скорее со своими «срочными делами» и тащи свою задницу сюда.

Она повесила трубку, прежде чем я успел ей ответить.

Я сунул телефон обратно в нагрудный карман рубашки, вылез из джипа и подошел к Тиг. День был жаркий, воздух неподвижный, но я почувствовал холодок, когда подошел к краю обрыва и посмотрел на такой далекий каменистый пляж внизу.

– Зачем мы сюда приехали, Антигона?

Ее взгляд был прикован к скалам внизу, где волны прибоя бились о берег.

– Так забавно, – прошептала она, будто разговаривала сама с собой. – Самые важные события в жизни человека зависят от миллиона различных ситуаций, которые в нужный момент собираются вместе и обрушиваются на тебя, как шторм. Какое-то мимолетное решение или необдуманное действие может изменить траекторию наших жизней. Или оборвать чью-то жизнь. Неужели мы так хрупки? Я имею в виду человечество в целом. Ты когда-нибудь ехал на машине по мосту, без какой-либо определенной цели, с единственной мыслью в голове: «Стоит мне лишь раз повернуть руль – и все закончится»?

Я не знал, что на это ответить.

– Жизнь такая хрупкая штука, Эндрю. Удивительно, что мы еще живы… – Она отвернулась от меня и снова стала смотреть на воду. – Почему вы с Эриком сегодня ко мне пришли?

Ни с того ни с сего я почувствовал тяжесть в легких и боль в груди.

– Сейчас неподходящее время, Тиг… – Стоило мне это сказать, как я понял: теперь она точно добьется от меня ответа. Мне так хотелось взять слова назад!

– Черт бы тебя побрал, Эндрю. Скажи мне! Это Дейл? С ним что-то случилось?

– Дело в том, что Мич… – Я глубоко вздохнул. – Я вчера вернулся домой и нашел его в одной из спален. У него была передозировка, и я не смог его…

– Нет, нет, нет, нет, нет… – Она зажала уши.

– Мне жаль, Тиг…

Она опустила руки, и над бездной пронесся ее крик:

– Сука!

Она повернулась и уставилась на меня.

Я почему-то почувствовал стыд. Как будто я ее подвел. Да и Мич тоже… Мы, сами того не ведая, стали причиной всего этого. Как будто в истории нашей жизни была допущена еще одна ошибка, что и привело нас к этому моменту, – как и предполагала Тиг, – и во всем виноват я, и…

…и теперь наша жизнь навсегда изменилась.

– Антигона…

– Нет. Заткнись. Ничего не говори.

Она отвернулась от меня и снова посмотрела на залив. Маяк смотрел на нас в ответ, темный в это время суток. Тиг обняла себя за плечи, словно ей было холодно, а потом повернулась и направилась обратно к джипу.

Остаток пути до ее дома мы проехали в молчании, а когда доехали, едва я затормозил, она выскочила и направилась к полицейской машине Эрика, припаркованной на стоянке перед домом. Эрик стоял на крыльце, но при нашем приближении спустился по ступенькам, чтобы поприветствовать Тиг, спешившую к нему. Я заглушил двигатель, выпрыгнул из машины и трусцой побежал за ней.

– Мы все еще не нашли ее. Департамент природных ресурсов прочесывает водные пути, и я связался по рации с полицией штата. Еще мы собрали группу добровольцев, чтобы помочь в поисках по всему району. Мы прочесываем леса, пляжи – и вплоть до шоссе. Я также объявил в розыск твоего бывшего, на всякий случай. Итог: в городе нет ни одного человека, который бы не знал, что мы ее ищем.

– Поговори с ведьмой, – велела Тиг.

– Я не собираюсь этого делать, – спокойно ответил Эрик, а потом наклонился к ней. – Твой глаз все краснеет и краснеет.

– Она медленно убивает меня. Эта старуха. Эта ведьма… Она сожгла мой бар, отключила электричество в нашем доме, а теперь добралась и до меня. Она убивает меня! Уже убила Мича, а теперь забрала мою дочь!

Эрик неодобрительно посмотрел в мою сторону.

– Я знаю, что ты не веришь во все это, Эрик, – продолжила Тиг, – но Бонни пропала примерно тогда, когда умер Мич. Ты правда думаешь, что это чертово совпадение?

– Мич был наркоманом. Он упорно отказывался от помощи, так что его дни были сочтены. Обычно такие, как он…

– Да ты только послушай себя! Речь идет о Миче. О нашем друге. К черту твою статистику. Это не просто несчастный случай!

– Я не хотел сказать…

– Знаешь что? Я думаю, что Мич был прав с самого начала. Вместо того чтобы называть его сумасшедшим, игнорируя все, что он пытался сказать, нам стоило его послушать. Ты сказал, что это бред, обычные истории о привидениях… Но истории людей не убивают!

– Совершенно верно, Тиг. Не убивают. А вот героин – да. Ничего сверхъестественного в этом нет.

– Черт, Эрик, мы должны были позвать на помощь той ночью! Он был еще жив. Мы могли его спасти.

– Пожалуйста, Тиг. Прекрати уже… – Эрику как-то удавалось оставаться спокойным.

– Рут Грейвс знает, что мы сделали! – Тиг не собиралась успокаиваться. – А может, с самого начала знала. Ждала подходящего времени, чтобы заставить нас за все заплатить.

– Успокойся, ладно? Подумай логически. Даже если ты веришь во всю эту ведьминскую чушь, зачем этой женщине ждать двадцать лет, чтобы отомстить нам, если она все это время знала, что произошло? Это же чушь!

– Я не знаю, Эрик. Не знаю. Может, у нее есть свои причины.

Эрик положил руку ей на плечо.

– То, что случилось с Мичем, не имеет никакого отношения к исчезновению твоей дочери. С Бонни все будет в порядке. Мы найдем ее. Клянусь.

– Меня сейчас стошнит… – Она поспешила в дом.

– Я же просил вас остаться здесь, – заметил Эрик. – А вы весь день колесили по городу.

– Она не хотела оставаться. Сам видишь, в каком она состоянии! – Я сглотнул, чувствуя, что в горле будто камень застрял. – Сначала она поехала прямо к Рут Грейвс и умоляла отдать ей дочь…

До этого лицо Эрика было свекольно-красным из-за жары, но после этих слов он стал медленно бледнеть. Однако выражение его лица – безэмоциональное, совершенно спокойное – не изменилось.

– И что произошло?

– Да так, ничего. Я имею в виду, она просто…

– Что, черт возьми, произошло, Эндрю? Что сказала эта старуха?

«Я и тебя знаю», – услышал я слова Рут и мотнул головой, чтобы вытряхнуть из памяти паутину ее голоса.

– Ничего. Тиг была не в себе. Несла какую-то чушь. Старуха ничего не ответила. Ничего не произошло. Я просто хотел, чтобы ты знал, куда мы ездили.

Эрик положил руки на бедра и зашагал по двору. Я все еще чувствовал боль в груди, только теперь она казалась физическим отголоском той ночи на Риббон-роуд – боль от той пощечины Эрика, когда у меня пошла кровь из носа, теперь просочилась в грудь и легкие, пустила метастазы в теле. Как там назвал это Дейл, яростно потирая ладонь?

Фантомная боль.

– Знаешь, – сказал Эрик, – это твоя вина.

– Моя?

– Ты обсуждаешь с ней эти безумные истории, делаешь вид, будто Мич не был чертовым наркоманом, которому уже никто не мог помочь. Ты хоть представляешь, что теперь творится в ее голове? А? Людей с таким воображением нужно заземлять, Эндрю. Контролировать. Нельзя позволить их страхам и слабостям взять верх над здравым смыслом.

– Господи Иисусе… Да я даже не хотел сюда приезжать!

– Мы тут задницы свои спасаем, приятель. Это не игра.

– Эрик…

– Я серьезно, Эндрю. Это не игра, мать твою.

Тиг вернулась во двор, немного успокоившись.

– Пойдем поищем ее, – обратилась она к Эрику. – Если она спустилась к воде… к пляжам…

– Мне кажется, тебе лучше остаться.

– Я не собираюсь сидеть дома, пока моя дочь неизвестно где.

Эрик закусил нижнюю губу.

– Хорошо, – сказал он. – Поехали.

– Я тоже поеду, – предложил я.

Тиг поспешила к полицейской машине.

– Возьми джип Тиг, – приказал мне Эрик. – Если мы совсем допоздна задержимся, ты сможешь отвезти ее домой.

Я смотрел, как они садятся в машину Эрика. Направляясь к джипу, я взглянул на небо и увидел, что прямо над моей головой медленно кружит в воздухе большая черная птица.

Мы и еще несколько десятков человек обходили пляжи Кингспорта; входили в волны прибоя, закатав брюки до колен. Бонни так и не нашли. Когда солнце село, вдоль пляжа установили большие флуоресцентные лампы, как на киностудии. Через час после этого ко мне подошел Эрик.

– Я пытался убедить Тиг, что ей пора домой, – пожаловался он, – но она отказалась, и у меня уже нет сил с ней спорить. Пойдем со мной.

Я пошел за ним через пляж к дороге, где на обочине стояла его полицейская машина с горящей мигалкой на крыше.

– Что именно произошло сегодня в доме Рут? – спросил он.

И я рассказал ему все, опустив только цифры, которые – как мне показалось – бормотала Рут Грейвс, когда мы уезжали, и тот захватывающий, отчаянный страх, который я почувствовал, взглянув в черные глаза этой женщины.

– Я могу пойти допросить эту старуху, если надо.

– Нет. – Я покачал головой. – Не надо. Думаю, все в порядке.

Эрик задумался. Большая черная муха уселась ему на лицо, и он небрежно смахнул ее. А затем открыл заднюю дверцу своей полицейской машины и достал еще одну коробку, похожую на ту, что дал мне в тот вечер в «Причальной крысе», с документами по делу об исчезновении Синтии Уоллс. На этой сбоку было написано «Без ума от пончиков».

– Пришел отчет о вскрытии.

– И?

– Дело плохо. На теле обнаружили рваные раны и несколько переломов костей, что соответствует падению со скалы, но все они были посмертными. А вот рана на голове – нет. Понятно почему. По оценкам судмедэкспертов, с момента ранения в голову до получения других травм прошло от сорока минут до двух часов.

– Господи, Эрик…

– Да, знаю. Завтра окружной прокурор объявит, что они активно расследуют дело как убийство. Он снова вызовет Дейла на допрос… Мы знали, что это произойдет. У тебя нет выбора, Эндрю.

Что-то все глубже и глубже сверлило мое сердце.

Я хотел позвонить Ребекке.

Я хотел услышать ее голос.

– Послушай, Эндрю! – Он резко схватил меня за предплечье. Сжал, чтобы я точно его послушал, – странный, почти интимный жест. – Поезжай домой и прочитай отчет. Через пару часов я к тебе заеду.

– Зачем?

– Будем искать кровь.

По дороге к дому отца я слышал раскаты, которые принял за преждевременный фейерверк, но оказалось, что это гремит гром над заливом. Свернув на прибрежную дорогу, я увидел, как на горизонте зарождаются темные грозовые тучи, черные как сажа. Стройный маяк Грейси-Пойнт решительно стоял перед этими тучами, напомнив знаменитую фотографию: одинокий человек отважно стоит на пути колонны танков на площади Тяньаньмэнь. Сворачивая к городу, я наблюдал за вспышками молний в этих тучах, ощущая, что статическое электричество поднимает волоски у меня на коже.

Дом терпеливо ждал моего возвращения. На стенах скопились мухи, а из подвала по-прежнему шел едкий запах – еще более удушающий, чем прошлой ночью. Я чувствовал смерть Мича, распространившуюся на все комнаты и коридоры. А еще осознавал присутствие чего-то постороннего во тьме вокруг меня. Что-то обладающее сознанием давало о себе знать.

Я пытался убедить себя, что принимаю за призрака движение собственной тени, – но происшествие в доме Рут Грейвс проникло внутрь меня, внутрь моего воспаленного разума, и я не мог доверять собственным глазам, не мог отделить реальность от воображения. Я был уверен: что-то наблюдает за мной из темноты.

Я щелкнул выключателем, но на потолке в середине коридора загорелась только одна лампочка.

«Она сожгла мой бар, отключила электричество в нашем доме, а теперь добралась и до меня».

Здесь, в одиночестве, чувствуя чужое присутствие, я вспомнил эти слова Тиг. Стало трудно дышать, сердце бешено заколотилось.

Поставив коробку с отчетом на кухонную стойку, я медленно двинулся по коридору к подвальной двери, почти неразличимой в полутьме. Казалось, что к вони добавился запах серы. С каждым шагом я все больше потел, лицо облепили мухи.

Когда я остановился перед дверью в подвал, мне пришла в голову ужасная мысль – настолько ужасная, что я чуть было не сбежал из дома и не поехал обратно на пляж, чтобы найти Эрика и поручить эту грязную работу ему и его дружкам-полицейским. Вместо этого я собрался с духом, распахнул дверь и посмотрел на воду, которая теперь поднялась уже до половины лестницы.

«Пожалуйста, пусть окажется, что я ошибаюсь! – взмолился я. – Пожалуйста, пусть я ошибаюсь!»

В подвале воняло смертью.

Я вздрогнул, когда босые ноги коснулись холодного и грязного пола подвала. Тело могло бы проплыть здесь, не так ли? Маленькое детское тельце…

Я бродил по подвалу от стены к стене. Они были покрыты водорослями; кое-где из мутной воды торчали бледные стебельки морской травы. Каждый раз, когда мои босые ноги что-то задевали, дыхание перехватывало в горле, и я ждал, не всплывет ли на поверхность бледное лицо утонувшего ребенка. Когда лодыжки касались водоросли, я еле сдерживал крик ужаса, думая, что меня ухватили маленькие пальцы детской руки.

Я даже уже представил, что тут могло случиться: Мич зачем-то, каким-то образом, сделал с Бонни что-то ужасное, сбросил ее в подвал, а потом намеренно вколол себе слишком много героина. Эти события так совпадали по времени – Мича нашли мертвым вчера вечером, Бонни примерно тогда же и пропала, – а еще…

(Бонни пропала примерно в то же время, когда умер Мич. Ты правда веришь, что это чертово совпадение?)

…Бонни знала Мича, доверяла ему, и в эти мрачные, полные отчаяния минуты мой мозг рисовал самые жуткие, самые отвратительные варианты произошедшего.

Пожалуйста, пусть я ошибаюсь, пожалуйста, пусть я ошибаюсь, пожалуйста!

Я направил фонарик телефона на участок панели с темной, застоявшейся водой – место в дальнем углу подвала, на которое я сначала не обратил внимания. Что-то светящееся и выпуклое внезапно материализовалось там из мутной глубины, чтобы затем на мгновение мелькнуть на поверхности. Очень похоже на череп…

Господи, нет!

Я всмотрелся – и с облегчением понял, что вижу не человеческий череп, а очень крупную беловатую медузу, дрейфующую у поверхности воды. Я наблюдал, как она пульсирует, как мириады ее щупалец расширяются прямо под шельфом этой черной воды, как из глубины бесформенного тела исходит тусклый голубоватый свет.

Больше там ничего не было.

Я убрался из подвала и отправился в ванную, оставляя на полу мокрые следы. Принял душ, переоделся в свежую одежду. В этом доме все еще что-то было – какая-то вспышка или мерцание, решившее привлечь мое внимание, – но я гнал эти мысли, не желая вести себя как испуганный ребенок.

Я отнес коробку Эрика в спальню, сел на кровать и открыл ее.

Отчет коронера лежал сверху. Я прочитал его, посмотрел фотографии и сделал пометки в блокноте, уже прорабатывая аргументы защиты. Я прекрасно понимал, насколько непростым будет это дело…

На дне коробки лежал еще один отчет – пачка выцветших ксерокопий, такая тонкая, что ее скрепили просто степлером. Я достал ее из коробки и начал читать с первой страницы.

Это был тот полицейский отчет о смерти Роберта Грейвса, который Эрик нехотя согласился мне достать. К следственному делу прилагался отчет о вскрытии – довольно нейтральный документ, в котором, разумеется, не было никаких предположений. Примерно подобного я и ожидал. Я пролистал полицейский отчет, выискивая любые показания Рут Грейвс, – в частности, о белом пикапе, проезжавшем мимо их дома в ту ночь, и о фейерверке, запущенном на их участке и вызвавшем пожар. Именно это Рут Грейвс рассказала моему отцу в тот вечер двадцать лет назад, когда приходила к нам домой, и именно это она вроде как сказала полиции…

…однако в отчете даже не упоминалось такое заявление. Более того, судя по бумагам, Рут Грейвс вообще не разговаривала с полицией. За свою карьеру я видел достаточно полицейских отчетов – информацию из них использовал или опровергал для защиты своих клиентов – и прекрасно понимал, полный передо мной отчет или нет. И этот был явно неполным. Выводы о том, как погиб Роберт Грейвс – подросток упал с обрыва, запуская фейерверки, несчастный случай, – были сделаны на основе минимальных доказательств.

На отчете стояла подпись шерифа Дина Келли.

Я прислонился к изголовью кровати и рассеянно рассматривал скрепку в левом верхнем углу отчета. Вспомнил синяк под глазом Эрика несколько дней спустя после трагедии, когда он подходил к моему дому, а полицейская машина его отца стояла на нашей подъездной дорожке как некая невысказанная угроза: неужели он признался отцу в том, что мы сделали, и шериф его за это избил, но в конце концов помог сыну и избавился от всех улик, указывавших на нас?

Более того, неужели поэтому Дейл продал свой пикап? Неужели Эрик, Дейл и отец Эрика тайно обсудили показания Рут Грейвс – единственное, что шериф Дин Келли постарался не упоминать в отчете? А потом, спустя всего несколько месяцев, шериф Келли поехал на мост Нэрроуз и пустил себе пулю в лоб…

Насколько я знал, уровень самоубийств среди полицейских был куда выше, чем у представителей большинства других профессий. Будь я кем-то вроде Мича (а может, и Тиг, если вспомнить ее нынешнее состояние), я бы, конечно, сделал вывод, что шериф Дин Келли помешал честному расследованию дела Роберта Грейвса, за это попал под действие проклятия – и в итоге таким страшным способом погиб.

Но я не был Мичем. Я не был Тиг.

Я отказывался поверить в это.

В темном прямоугольнике дверного проема что-то шевельнулось. Я замер, ожидая, что оно появится вновь и заявит о себе, но нет. И все же я смотрел на это темное…

(прямоугольное)

…пространство еще несколько секунд. Разум пытался собрать что-то воедино – что-то такое, чего я раньше не замечал, хотя оно находилось в этом доме, рядом со мной. Я перевел взгляд на стену в другом конце комнаты, где висело старое зеркало. В нем отражались половина моего лица – один усталый глаз, смотревший вдаль, – столбик кровати и рисунок, который Бонни подарила мне в тот день в «Причальной крысе», приклеенный к стене у изголовья. В зеркале отражалось число 13…

(Это не тйинадцать)

…и я резко сел в кровати.

Потому что вдруг понял, что я вижу на этом рисунке.

На стене в вестибюле обычного манхэттенского жилого дома внезапно зазвонил давно не работающий, всеми забытый старый дисковый телефон.

Когда я уезжал из Кингспорта на учебу, большинство местных жителей уже забыли про существование мотеля семьи Мичем. Летние туристы предпочитали куда более презентабельные гостиницы, расположенные дальше по шоссе, – так что у этого невзрачного заведения сложилась репутация местечка, где можно или переждать, пока жена не перестанет на тебя злиться и пустит-таки домой, или уйти в запой, или повеселиться с любовницей.

Когда мы были детьми, Мич обожал рассказывать всякие мерзкие истории о посетителях мотеля и том, что́ они оставляли после себя в комнатах: использованные презервативы на полу, похожие на сдувшиеся мочевые пузыри; пятна крови на простынях от слишком бурной ночи любви; забытый пакетик кокаина в бачке унитаза. Что-то звучало правдоподобно, что-то – нет.

Вспоминая его байки, я подъехал к мотелю. Проезжая по темной дороге позади дома, внимательно рассмотрел возвышавшуюся над кронами деревьев вывеску со словом “MOTEL”, в котором отсутствовали первые три буквы. Оставшиеся буквы “EL” в зеркальном отражении напоминали «13». Во всяком случае, шестилетнему ребенку действительно могло так показаться.

Когда я свернул с Рокфиш-роуд, сразу стало понятно, что дом перешел в собственность государства: повсюду стояли предупреждающие об этом таблички, а кусты так разрослись, что крупные ветки скребли по бокам джипа. Однако далеко мне проехать не удалось – кто-то натянул через дорогу напротив мотеля цепь со знаком «Проезд запрещен». Я поднял голову, всматриваясь в вывеску мотеля над деревьями, – обветренную, увитую толстыми красно-зелеными стеблями ядовитого плюща.

Поехал дальше по дороге, пока не нашел место, где деревья поредели. Затем отогнал машину Тиг на обочину, чтобы ее не задел случайный автомобиль, если кого-то вдруг занесет на этот пустынный участок дороги. Вылез из джипа, перелез через цепь и прошел по пологому склону к старому мотелю семьи Мича.

Когда здание появилось в поле зрения, от его вида у меня защемило в груди. Да, конечно, оно теперь принадлежало государству, но выглядело так, словно его сбросили с большой высоты. Этот вагон из бетонных блоков – с облупившейся краской, облезлой крышей и ужасной стоянкой – никогда не казался мне красивым, но сейчас он выглядел как декорации из фильма ужасов. Заросли деревьев и кустарника так плотно обступили его, что казалось, будто здание вело войну с самой землей – и явно проигрывало. Это место разительно отличалось от стерильной, нежилой застройки Дейла Уоллса. Мотель будто расплачивался за все грехи, которые в нем творились на протяжении стольких лет.

Продираясь через заросли кустарника и перешагивая через выброшенные обломки пиломатериалов, я направился к входу – и обнаружил, что кто-то нагромоздил перед дверью гору мусора, будто пытаясь отгородиться от желающих проникнуть внутрь (хотя трудно было представить, что кому-то захочется врываться на эту свалку). Я стер пятно грязи с оконного стекла, приставил руки к глазам наподобие бинокля и посмотрел внутрь.

Увидел стойку администратора, что-то вроде офисных стульев и старый проволочный стеллаж для журналов. На стене висел перекидной календарь на 2017 год с пожелтевшими страницами и загнувшимися уголками. В остальном офис казался пустым – на стенах больше ничего не было, на столе ничего не валялось, на полу, насколько я мог судить, тоже. Раньше на стене за столом размещалась пробковая доска, увешанная ключами, но она исчезла.

Ночную тишину внезапно прервал пронзительный свист, за которым последовало: шшш… БУМ! Деревья содрогнулись. Птицы взлетели, напугав меня еще сильнее. Я посмотрел на горизонт и увидел, что в небе за деревьями рассыпаются последние искры догорающего фейерверка. Вспомнил, что уже через день будет Четвертое июля – мой тридцать шестой день рождения. Видимо, кингспортские повстанцы объявили о своей независимости на день раньше…

Я отошел от окна, пробрался через кучу хлама – перевернутую тележку, старые крабовые ловушки, банки с краской и что-то похожее на туловище манекена – и посмотрел на ряд дверей на фасаде. Мотель был небольшой – всего пять номеров; их двери выходили на заросшую бурьяном гравийную стоянку. Краска на дверях облупилась, обнажив изъеденное термитами дерево цвета костного жира. В каждой комнате имелось свое окно – стекла мутные, как хрусталики глаз, пораженных катарактой, в обрамлении дешевых пластиковых штор телесного цвета. Отчетливый узор на стекле ближайшего окна привлек мое внимание из-за его очертаний, напоминавших птичий силуэт. Я подошел, чувствуя, как по спине пробегает холодок, и осмотрел землю под окном. Никаких мертвых пернатых там не было, но вблизи я убедился, что отпечаток на стекле в точности повторяет форму птицы – впрочем, крупнее лугового жаворонка.

Дверь в комнату 1 была приоткрыта на пару сантиметров. В свете второго фейерверка я разглядел вертикальную полоску темноты на фоне облупившейся краски дверной коробки. Я подошел к двери, уперся в нее рукой и осторожно толкнул. Петли жалобно застонали.

В свете луны я смог разглядеть кровать у стены, письменный стол с древним телевизором, кресло и что-то похожее на вешалку в углу. Провел рукой по стене в поисках выключателя, но здесь, конечно же, уже много лет не было электричества. Я шагнул внутрь и споткнулся о прислоненный к стене большой мусорный пакет. Его содержимое высыпалось на пол, и по звуку я понял, что это пустые алюминиевые банки. Когда глаза привыкли к темноте, я разглядел еще несколько мешков, выстроившихся у стены напротив кровати. Откуда-то доносилось слабое гудение. Как и в подвале моего дома, здесь тоже стоял кислый запах сырости; подойдя к кровати, я понял, что он исходит от постельного белья. Одеяло было натянуто до самого изголовья, и я не только увидел, что под ним кто-то лежит, но и различил темные пятна, проступающие сквозь ткань.

«Остановись, – приказал голос Ребекки, прозвучавший в голове. – Возвращайся домой».

Я не мог.

Не мог вернуться домой. Не сейчас…

Я достал из кармана мобильный телефон и включил фонарик. В узком луче света кружились мотыльки, сновали зигзагами какие-то жуки. Я двумя пальцами взял одеяло за уголок и осторожно потянул. Оно издало хлюпающий звук, и я вдруг понял, что отдаленное гудение, которое я слышал, издают мухи, – над кроватью закружился целый сонм крупных черных мух. К аромату сырости, который я почувствовал при входе, добавился запах, очень похожий на затхлую вонь воды, затопившей подвал отцовского дома.

Я не сразу понял, что именно лежит на кровати. И даже когда до меня стало доходить, что это такое, мозг слишком медленно обрабатывал информацию, – как будто какая-то часть сознания отчаянно сопротивлялась, пытаясь отстраниться от этой ситуации и отрицать очевидное.

На кровати лежала туша большой черной птицы – индюшиного стервятника. Ее грудная клетка была обнажена, а кончик крыла, с которого выпали перья, обвиняюще указывал куда-то, как палец на руке. На боках и на клюве птицы что-то корчилось и извивалось, напоминая о мухах, – масса бледно-белых личинок, сосредоточившихся на пожирании этой туши. Их было так много, что, даже отступив от кровати на пару шагов, я все еще слышал влажные, липкие шорохи тел, извивавшихся друг на друге.

В каждый из пяти номеров мотеля можно было попасть с парковки, но внутри были и межкомнатные двери, обычно запертые. Сейчас дверь в соседний номер была не только не заперта, но и приоткрыта – как будто кто-то недавно прошел через нее.

Я подошел и распахнул ее.

Вокруг раздалось жужжание. Я поднял руки в попытке защититься от роя мух, атаковавшего лицо, выплевывал тех, что попали мне в рот, и отмахивался от остальных.

Было слишком темно, чтобы разглядеть что-то с порога даже с помощью фонарика, поэтому я вошел в комнату. Запах здесь мог соперничать с той вонью, что поднималась из подвала в доме моего отца, и я задержал дыхание, устремляясь к окну.

Я схватил хрупкую пластиковую штору и отодвинул ее.

Окно оказалось настолько грязным, что лунному свету почти не удавалось пробраться в номер, но скудного освещения хватило, чтобы оценить обстановку и понять: увиденное в первой комнате было лишь демоверсией безумия, выставленного здесь напоказ.

Кровать была разобрана, и на матрасе лежала целая куча мертвых птиц на разных стадиях разложения. Судя по всему, бо́льшую часть «стаи» составляли стервятники, но под ними прятались тушки поменьше. Сам матрас почернел от какой-то вонючей жидкости, а над гниющими телами висели густые, кудрявые тучи мух.

У кровати лежали птичьи кости. Одни тонкие, как зубочистки, другие толстые, как куриные ножки. Их выложили в замысловатые узоры, похожие на магические знаки. Я вспомнил рассказ Эрика о том, как Синтия раскладывала куриные кости на своей тарелке в ресторане. Направив луч фонарика на потолок, я увидел целые ленты костей, прикрепленные прищепкой к светильнику.

Я увеличил яркость фонарика на телефоне – и увидел на письменном столе несколько коробок с крысиным ядом и банки, наполненные коричневой водой. Внутри каждой из банок я отчетливо разглядел очертания лягушек. Да Мич совсем с катушек съехал!

Направив фонарик на пол, я увидел, что черная жижа, пропитавшая матрас, пустила корни и по заплесневелому нитяному ковру, а еще…

…а еще из-под кровати на меня смотрела пара ярко горевших глаз.

Я отпрыгнул назад, ударившись плечом о стену; опоссум зашипел, а затем скрылся под кроватью. Я успел заметить кровь на его острой морде.

Дверь в соседнюю комнату тоже стояла открытой.

«Не надо», – попросила Ребекка. Но я должен был.

Я прошел в соседнюю комнату. Руки дрожали, по лицу стекал пот. Здесь добавился еще один запах, смешавшийся с вонью гнили, – запах бензина. Глаза тут же начали слезиться. Я откинул шторку окна. Мутный лунный свет падал на кровать, простыня на которой была испачкана чем-то желто-коричневым. На ней остался отпечаток в форме человеческого тела – словно какая-то мумия годами разлагалась на этой кровати, пока кто-то не унес ее отсюда.

От запаха бензина закружилась голова. Я огляделся и увидел, что на письменном столе, на месте телевизора, выстроился ряд древних металлических канистр с бензином. Я поднял одну и обнаружил, что она пуста. А вот другая, как выяснилось, была почти полной.

Ковер местами был прожжен, а на стене над письменным столом обнаружились пятна копоти. Осмотрев комнату внимательнее, я увидел, что часть обоев сгорела – со стены свисали их обугленные полоски. К другой стене были приколоты газетные статьи, не меньше дюжины. На одной я увидел фотографию какого-то учреждения. Посветил фонариком и прочитал заголовок статьи:

В статье на видном месте значилось имя Мича. Я вспомнил, что он рассказывал, как во время реабилитации устроил пожар, пытаясь сбежать, и обжег при этом руки.

«Господи, Мич…» – прошептал я, и мой голос прозвучал жутко и тревожно в этом страшном месте.

Я направил луч ниже и прочитал заголовок другой статьи:

И прямо рядом с ней:

Там прилагалась фотография – обугленные остовы нескольких яхт, частично погруженные в воду. Что это, черт возьми, такое?

Заголовок еще одной статьи гласил:

Под заголовком была фотография «Причальной крысы». Я посмотрел на дату и увидел, что фото было сделано несколько недель назад. А ведь я прекрасно помнил загадочные слова Мича в тот день, когда застал его в доме отца: «Пытался Тиг помочь, чтоб она уехала из этого проклятого города, но… Не знаю. Иногда я вообще не обдумываю свои действия, в итоге пытаюсь импровизировать – и только все порчу».

Остальные статьи были похожи друг на друга – «подозревается поджог», «произошел необъяснимый пожар», – за исключением приколотой в центре, на уровне глаз, с крупным заголовком «Кингспортского вестника». Она явно была главным элементом этой отвратительной композиции. Заголовок был достаточно прост:

С газетной фотографии на меня смотрела Синтия Уоллс. Черты ее лица были размазаны, как будто кто-то несколько раз провел по газете пальцами, но это точно была она.

«Убирайся отсюда, – сказала Ребекка. – Хватит, уходи!»

Но я не мог.

Вместо этого я протиснулся в следующую комнату, чувствуя себя так, будто спускаюсь по кругам ада Данте. Эта комната казалась темнее, чем остальные. Я подошел к окну, чтобы отодвинуть штору, но та застряла, и я просто сорвал ее с кронштейнов. Она свалилась на подоконник, оттуда – на древний радиатор, а с него упала на пол и исчезла под кроватью.

В лунном свете, пробивавшемся сквозь треснувшее и грязное окно, я увидел то, что Мич сотворил в этой комнате, и у меня зазвенело в ушах, когда я осознал, что это значит. Вспомнились слова Дейла: «Кто-то приходил, когда меня не было. Ходил здесь, рылся в моих вещах, в моем кабинете. И в вещах моей жены тоже».

На стенах были развешаны цветастые платья – как изгнанные призраки, – отсыревшие от влажности, с поникшими бретельками. Одно из них я сразу узнал: именно в нем Синтия Уоллс была запечатлена на фотографии в домашнем кабинете Дейла – той самой, где он в окружении семьи опирается на золотую лопату.

К стене были прикреплены фотографии – такие обычно хранят в фотоальбомах. Те, на которых Синтия была одна, не пострадали. А вот если на фотографии появлялся кто-то еще, то его лицо зачеркивалось, чтобы осталась лишь робкая улыбка и сияющие глаза Синтии.

На кровати валялись вещи – расческа для волос, пара нейлоновых чулок, тюбик помады, пачка кредитных карт. Я наклонился к ним – и смог прочитать имя Синтии на каждой из банковских карт.

Теперь в моей голове зазвучал голос Эрика: «Каким, черт возьми, образом Мич ее нашел? Думаешь, он как-то в этом замешан?»

Тогда этот вопрос показался нелепым, но сейчас…

«Уходи скорее! – снова заговорила Ребекка, и ее голос заглушил все остальные. – Пожалуйста, детка: уходи и возвращайся ко мне домой».

Но я не мог. Еще нет.

Оставалась еще одна комната. В ушах звучал голос Роберта: один… два… три… четыре…

– Пять, – закончил за него я и открыл последнюю дверь.

Бонни стояла в центре комнаты, лицом к большому отверстию в стене, пугающе напоминавшему по форме силуэт человека. Я мог различить очертания головы, раскинутые в стороны руки, широко расставленные ноги. Выглядело это так, словно снаружи в комнату ворвался человек, причем объятый пламенем: обои вокруг почти полностью сгорели – их обугленные листы свисали со стены, ковер усеивали крупные черные хлопья.

В комнате пахло гарью старого пожара.

– Бонни…

Я бросился к ней, опустился рядом на колени и осторожно коснулся ее плеча. Кожа девочки под тонкой тканью футболки была теплой, на лбу и на висках блестели капельки пота. В одной руке она держала что-то похожее на блестящий велосипедный звонок, а в другой – толстую розоватую лозу, влажную и покрытую множеством мелких ворсинок. Лоза висела в воздухе, спускаясь с руки Бонни и исчезая в расщелине стены, как будто соединенная с чем-то вне мотеля.

«Не лоза, – понял я. – Пуповина. Спасательный трос».

Бонни, словно загипнотизированная, смотрела на отверстие в стене.

Повернувшись, я тоже уставился на него. Вспомнил рассказ Мича о том, что сначала Роберт приходил к нему во снах, а потом мертвый мальчик просто прошел сквозь стену мотеля – «появился из нее», как объяснил Мич.

Бонни хрипло выдохнула воздух и внезапно заговорила. От ее слов меня бросило в дрожь.

«И тайная его любовь… знак гибели твоей…»

Я стоял там, чувствуя холодный ветерок, остужавший мое вспотевшее лицо, и глядя, как развеваются лохмотья обоев возле дыры. Ощущая, что сердце колотится где-то в горле, я приблизился к отверстию. Пот со лба потек прямо в мой правый глаз.

Стены в мотеле были тонкими, но в тот момент пропасть за ними казалась непостижимо глубокой, а вход в форме человека чудился мне порталом в потусторонний мир.

Тусклый, пульсирующий белый свет начал исходить из этой дыры. Я наблюдал, как он то разгорается, то тускнеет, то разгорается, то тускнеет. Нет, он не пульсировал – вращался. Я подошел к отверстию, чувствуя запах дыма и обугленного дерева за штукатуркой, а потом внезапно ощутил солоноватый аромат Чесапикского залива, хотя нас разделяли несколько десятков километров. Я посмотрел вниз и увидел, что из отверстия – от одной из обгоревших ног этой человеческой фигуры – сочится вода. Она тянулась в мою сторону, будто целенаправленно. Запах залива становился все сильнее, теперь уже вокруг меня, как будто я тонул. Легкие стали тяжелеть, и я почувствовал, что задыхаюсь. С каждым вдохом дышать становилось все тяжелее, будто вместо воздуха я втягивал в себя дым. Даже не осознавая этого, я потянулся вниз и обхватил пальцами мясистую пуповину, чувствуя, как она напрягается в моих руках, шевелится, словно живое, дышащее существо.

Я пригнул голову и проскользнул в отверстие, проводя рукой по пуповине. Фонарик на телефоне внезапно погас, погрузив меня в кромешную тьму, которую прерывал лишь холодный белый свет, то появлявшийся, то исчезавший. Я шел к нему, ощущая себя в какой-то пещере глубоко-глубоко под землей. Конечно, рациональная часть моего сознания пыталась протестовать, кричала, что это невозможно, и все равно мне казалось, что я…

(хожу во сне)

…вижу какой-то очень странный сон. Так что я перестал удивляться: конечно, для сна это нормально. Во снах и не такое случается!

…Свет ударил мне прямо в глаза, а когда померк, мне показалось, что я вижу береговую линию Кингспорта – точнее, скалы Грейси-Пойнт. Внезапно я оказался в фонарном зале на вершине маяка, откуда открывался вид на город.

Она смотрит отсюда.

Я не знал, что это значит и почему мне на ум пришла такая мысль, но не мог выбросить ее из головы.

Она смотрит отсюда. Она все отсюда видит.

Подошвы моих ботинок ступили на что-то металлическое. Я слепо нащупал в темноте что-то похожее на перила, к которым была привязана пуповина. Сделал шаг вниз, потом еще один, еще и еще – и понял, что спускаюсь по какой-то невероятной винтовой лестнице, погружающейся глубоко в землю.

«Нет, не в землю, – подсказал мой затуманенный разум. – Намного выше земли. В маяк».

Я услышал шум далеко внизу: там кто-то двигался. Шаги скрипели по каменному полу. Звенела металлическая цепь. Кто-то… смеялся?

Я подумал о Дейле Уоллсе. В «Причальной крысе» он напомнил нам о том дне, когда мы подначили Мича войти в маяк Грейси-Пойнт и подняться на самый верх. Только тот испугался, потому что кто-то окликнул его. Если точнее, мужской голос назвал его по имени.

– Мич! – крикнул я вниз винтовой лестницы. – Мич, это ты там внизу?

Я уже собирался сделать еще один шаг вниз, как услышал пронзительный звон колокольчика.

Я моргнул и понял, что нахожусь всего в полуметре от стены, все еще держась за эту странную лозу. Оглянувшись через плечо, я увидел Бонни с велосипедным звонком в руках. Девочка все еще бессмысленно смотрела в пустоту, но стоило мне взглянуть на нее, как она снова позвонила: дзииинь!

Это вывело меня из транса.

Я оторвался от стены и выдернул трос из рук Бонни; тот упал на пол. Я опять опустился перед девочкой на колени, снова и снова произнося ее имя, пока ее веки не дрогнули и глаза не сфокусировались на мне.

– Привет, Бонни. Это Эндрю. Помнишь меня? Я друг твоей мамы.

Она протянула руку и потрогала мое лицо. Такой взрослый жест на мгновение ошеломил меня.

– Пойдем отсюда! – Я поднял Бонни на руки. Она подалась вперед достаточно охотно, обхватив меня за шею своими горячими, потными руками. Девочка прижалась влажным лбом к моему лицу; от ее волос пахло прибоем и дымом фейерверка.

Мое внимание привлек предмет на краю кровати – я не заметил его, когда входил в эту комнату. Я видел его раньше, но здесь, в этом месте, не сразу разобрался, что это такое и почему оно тут лежит: аккуратно сложенный лист плотной полиэтиленовой пленки.

Точно такой же я видел в багажнике машины Эрика вчера вечером, когда он забирал вещи Мича из дома моего отца после того, как санитары увезли тело.

Именно в него была завернута Синтия Уоллс, когда Дейл сбросил ее со скалы.

Бонни заворочалась в моих объятиях, внезапно разволновавшись. И я понял, что в комнате появился кто-то еще.

«Уходи, – приказала Ребекка. – Уходи. Сейчас же».

Фантом. Я. Но еще и…

(Тайная любовь. Знак гибели)

…тайна, висевшая у меня над головой все эти годы: яростное, дымящееся существо, которое кружилось вокруг моей жены и еще не родившегося ребенка, как дым от пожара. Оно кружилось, кружилось, кружилось… Это был я, но также и то, что мертвой хваткой прицепилось ко мне, то, что могло поглотить нас всех, стоило мне хоть на секунду забыть об осторожности. Голодное и отчаянное, жаждущее мести, оно приближалось через отверстие в стене…

Где-то высоко над мотелем раздался взрыв, и через окно я увидел брызги фейерверка на горизонте.

«Убирайся, нахер, оттуда», – повторила Ребекка.

И я убрался, на хер, оттуда.

Телефон давно разрядился, так что я не мог позвонить Эрику или Тиг, чтобы сообщить, что нашел девочку. Я вел машину, а Бонни подпрыгивала на пассажирском сиденье джипа. Казалось, на нее совсем не повлияло все то, что произошло с ней за последние двадцать четыре часа. У меня в голове крутился миллион вопросов, но я не хотел нарушать тишину. Возможно, какая-то часть меня не была готова узнать, что Бонни скажет. Я все еще пытался осмыслить то, что произошло в той комнате мотеля.

Стал ли я жертвой одной из галлюцинаций Мича, когда думал, что следую за какой-то разумной пуповиной через стену, которая привела меня в маяк Грейси-Пойнт? Был ли я тем, кто годы назад так сильно напугал моего друга детства, окликнув его на маяке?

Я не мог прийти в себя, сконцентрироваться и мыслить здраво.

И все же кое-что надо было уточнить.

Когда мы выезжали на дорогу, ведущую к пляжу, и уже видели отблески флуоресцентных ламп и силуэты многочисленной поисковой группы, я повернулся к девочке и спросил:

– Что ты сказала там, в номере мотеля? Про тайну? Про знак гибели…

Бонни посмотрела на меня. В отблесках света приборной панели я ясно видел ее совершенно спокойное лицо. На коленях девочки лежал велосипедный звонок. От нее все еще пахло Чесапикским заливом.

Она ничего не ответила.

– Где ты это услышала?

– Я не знаю, о чем вы говорите. – Бонни отвернулась, уставившись в лобовое стекло, и стала разглядывать полосу флуоресцентного света вдоль пляжной дороги.

Тиг бросилась через дюны и подхватила дочь на руки, прежде чем кто-то успел отреагировать. Люди зааплодировали, некоторые даже посмотрели в небо, благодаря Бога за благополучное возвращение Бонни. Не выпуская дочь из рук, Тиг бросилась ко мне, поцеловала в обе щеки, в губы, прижалась потным лбом к моей ключице, а затем скрылась в толпе. Она была слишком озабочена благополучным возвращением дочери, чтобы спрашивать, как я ее нашел.

А вот Эрика Келли это волновало куда больше. Он попросил нескольких помощников разогнать толпу, а затем мы подошли к его полицейской машине, где он предложил мне сигарету.

– Я нашел ее в одной из комнат старого мотеля Мича. – Руки дрожали, когда я пытался зажечь сигарету, поэтому Эрик взял у меня зажигалку и сделал это за меня. – Спасибо.

Он медленно кивнул, не отводя от меня взгляда.

– Зачем, черт возьми, ты туда поперся?

– Не знаю. – Мне не хотелось рассказывать про рисунок Бонни, про чье-то присутствие в доме отца, требовавшее моего внимания. Слишком много необъяснимых событий сошлось, чтобы привести к такому результату, и я никак не мог все это осмыслить. – Просто думал о Миче и обо всем произошедшем и, видимо, подумал, почему бы туда не съездить.

– И что же ты там увидел? – спокойно спросил Эрик.

– Ну… – Я потер лоб, чувствуя странное головокружение. К своему ужасу, я ощущал, что со мной что-то не так. – Там прям… дом ужасов. Похоже, ты был прав. Мич, судя по всему, действительно каким-то образом причастен к убийству Синтии. В одном из номеров мотеля я нашел ее одежду и личные вещи. Одна из стен была прям увешана газетными вырезками – в основном, правда, про поджоги, но одна из них рассказывала про ее исчезновение. А на кровати лежала куча мертвых птиц.

Я не сказал, что в том ужасном месте у меня начались галлюцинации и что я до сих пор не могу прийти в себя. И не упомянул кое-что еще: полиэтиленовую простыню, аккуратно сложенную на краю кровати.

– Именно там Мич окончательно сошел с ума.

После этих слов мы оба замолчали. Эрик протянул мне свою пачку сигарет и велел оставаться на месте. Я с радостью подчинился, закурил следующую сигарету и стоял, выпуская кольца дыма, пока толпа расходилась, флуоресцентные лампы темнели, а помощники шерифа помогали направлять движение по пляжной дороге.

Тиг, к которой все еще прижималась Бонни, подошла ко мне. Она выглядела спокойной, хотя гематома на правом глазу теперь казалась черной, как чернила кальмара в ночи. Она снова поцеловала меня в щеку, на этот раз более нежно.

– Как ты догадался, что она в этом старом мотеле?

– Я не знаю, Тиг. Не знаю.

– Как она вообще туда дошла?

Мне не хотелось повторять тот же ответ, а лучшего я предложить не мог.

– Это не конец, ты же знаешь, – хрипло прошептала она. – Она так и будет уходить. Возможно, в следующий раз мы ее уже не найдем. Или найдем, но слишком поздно. Это не прекратится, ты же знаешь.

На это я тоже ничего не смог ответить.

Эрик отвез нашу подругу с дочерью домой, а я поехал за ними на джипе Тиг. В доме было темно, но свет зажегся, когда Тиг нажала на выключатель в холле. Мы замерли на месте, осматриваясь по сторонам. Тиг не хотела будить девочку, так что не стала ее купать – просто отнесла прямо в спальню и вернулась в холл, где мы с Эриком стояли, не произнося ни слова.

– Вам двоим лучше что-нибудь предпринять. Это еще не конец. Только предупреждение. – А потом она тихо добавила: – Спасибо.

Мы с Эриком и Тиг спустились по ступенькам крыльца, и она захлопнула за нами входную дверь.

Я услышал, как задвинулся засов. По дороге к машине Эрик спросил:

– Надеюсь, ты не устал?

Я уже собирался спросить, что он имеет в виду, но вспомнил: нас ждала кровь.

Мы поехали к Эрику, пересели там из полицейской машины на его «Тойоту-Короллу» и отправились в город-призрак с единственным жителем – Дейлом. Я откинул голову на подголовник, охваченный смятением и нарастающей паникой, – все думал о той полиэтиленовой простыне в номере мотеля, задаваясь вопросом, знает ли Эрик о том, что я ее там видел.

Все, что было в мотеле, я теперь воспринимал как галлюцинацию, вызванную стрессом и, вероятно, всеми теми запахами. Просто временное помрачнение рассудка, вот и все.

– Я признаю́ только одно, – произнес Эрик, когда я не ответил на его вопрос. – Через пару часов наступит четвертое число – ровно двадцать лет с того дня. Будь я суеверным, думаю, у меня бы волосы на теле встали дыбом от подобных совпадений.

На его лице мелькнула усмешка, похожая на оскал, – и тут же исчезла. Я отвернулся, уставившись в окно.

– Надо поговорить о том мотеле, – заявил он, словно прочитав мои мысли. – Прошлой ночью я не мог уснуть: все думал о Миче и о том, как расстроит Дейла известие о его смерти. К слову, когда ты уже заснул у меня на диване, я поехал к нему. Как раз бедолагу Мича мы полночи и обсуждали…

– Ты ездил к Дейлу прошлой ночью? – Я посмотрел на него, чувствуя озноб.

– Так вот, в какой-то момент меня как будто озарило! – Эрик даже не обратил внимания на мой вопрос. – Знаешь, бывает такое: лежишь в постели, размышляешь – и одна мысль случайно сталкивается с другой, и ты вдруг внезапно начинаешь смотреть на проблему совсем под другим углом.

– И что ты придумал?

– Я говорю о газетных статьях на стене мотеля. Все вещи Синтии, расставленные там, как на алтаре одержимого поклонника… – Он посмотрел на меня. От холодного взгляда Эрика моя кожа покрылась мурашками. – Полиэтиленовая простыня на кровати….

– Так это ты все туда положил… – прошептал я. Это был не вопрос.

– Прошлой ночью я поехал к Дейлу, чтобы рассказать ему о смерти Мича, а заодно о том, что нашел выход из нашего положения. Действовать пришлось быстро, но я придумал очень, очень хороший план. Дейл сразу на него согласился и вручил мне вещи своей жены. У нас в участке есть архив старых газет, так что у меня был доступ ко всем статьям. Ну и, конечно же, я прихватил с собой тот полиэтилен. А потом поехал в мотель и все там разложил. – Он снова посмотрел на меня. – Может, смерть Мича не такая уж и трагедия. Может, наоборот, она наше спасение.

– Так значит, ты подбросил все эти вещи в мотель Мича, представив все так, словно это был он? Типа он был одержим, собирал ее вещи в личную коллекцию – и в итоге убил ее? Что он совершенно сошел с ума, ведь он хранил на кровати гнилые трупы птиц, вешал на стены газетные вырезки об устроенных им пожарах, а потом повесил еще одну – на этот раз об исчезновении Синтии.

– Эй, мертвые птицы – это работа Мича! – Эрик усмехнулся. – Я не шутил, когда сказал, что бедный сукин сын сошел с ума.

Меня замутило.

– Оставалось только дождаться, пока правильный человек наткнется на все эти вещи. Я собирался отправить кого-нибудь в мотель завтра утром под предлогом поиска Бонни, если бы ее к тому времени не нашли. Это бы сработало. То есть я не думал, что ребенок действительно там или что ты – или кто-либо – сам додумается проверить это место.

– И все же именно там Бонни и была, – добавил я. И тут мне пришла в голову еще одна мысль, почти невероятная: – Это ты похитил и отвез ее туда, Эрик?

– Ты с ума сошел? – Он снова посмотрел на меня – на этот раз нахмурившись. – Нет, я не похищал дочь нашей подруги, Эндрю.

– Ты отправился в мотель примерно в то время, когда она пропала.

– Этот ребенок ходит во сне уже несколько недель.

– Значит, это просто совпадение, что я нашел ее в мотеле в ночь, когда ты поехал туда, чтобы подставить Мича?

– Может, все это – гребаное совпадение. Мич, нашедший тело Синтии. Канун Четвертого июля. Ты, решивший случайно поехать в этот мотель… Кстати, что заставило тебя туда поехать? Я забыл, как ты там оправдывался.

На этот раз я ничего не скрывал.

– Бонни нарисовала картинку и отдала мне, когда я был здесь на прошлой неделе. Сегодня вечером я понял, что она нарисовала мотель. Вот и решил проверить свою теорию.

– Которая оказалась правдивой. Ты решил, что шестилетняя девочка нарисовала тебе карту своего ночного похода, запланированного через неделю? Или это мы тоже можем списать на совпадение?

– Да не знаю я, Эрик! – Я потер глаза. – Я вообще не понимаю, что происходит.

– И хорошо. Тебе не нужно ничего понимать.

– Значит, мы вот так просто подставим Мича? Господи, Эрик…

– Он мертв. Какая разница?

Я обдумал его слова.

– Не сработает.

– Да? Почему это?

– Полиэтилен отдадут на экспертизу. Найдут на нем, само собой, ДНК Синтии, но наверняка еще и отпечатки Дейла.

– Найдут, конечно. Это же его пленка! У него в гараже таких полно. А в машинах строительной компании – еще больше. Да у него, мать твою, целый склад ими забит! Скажет, что Мич подрабатывал у него – штукатурил, красил и тому подобное. Он дал Мичу ключи от одного из автомобилей компании, и по совпадению на связке были и ключи от дома… что объясняет, как Мич смог проникнуть к ним, вынести все эти вещи и сделать тот чудовищный алтарь. И давай посмотрим правде в глаза: это наименее жуткая вещь во всем этом гребаном месте. Так что да, отпечатки пальцев Дейла никого не удивят. Все сходится.

– Но не Мича. Отпечатков Мича там нет.

– В ящике комода в том мотеле есть латексные перчатки. Мич был осторожен.

– Обстановка в том мотеле как-то не вяжется с осторожностью хозяина, не находишь?

– В это все равно поверят.

Почувствовав, что меня вот-вот стошнит, я отвернулся и посмотрел в окно. Мне не хотелось больше говорить об этом.

Мы подъехали к дому Дейла – единственному на весь комплекс зданию, в окнах которого горел свет. Эрик припарковался на пустой улице.

– Дейл согласился на весь этот план с мотелем? – уточнил я, пока мы все еще сидели в машине.

– Ну, он же не хочет попасть в тюрьму, – сказал Эрик и вылез из машины.

Я последовал за ним, но, как только оказался на улице, тут же почувствовал в воздухе запах пороха.

– Ты чувствуешь этот запах?

– Дети заранее решили отметить праздник. Не пугайся, Эндрю.

Эрик достал из багажника «Тойоты» черный чемоданчик, донес его до входной двери Дейла, постучал один раз (чисто для формальности) и открыл дверь. Мы вошли.

Секунд через двадцать в коридор вышел пошатывающийся Дейл с пистолетом в руке. Его волосы растрепались, взгляд был сонный и отрешенный.

– Господи, Дейл, какого черта ты творишь? – Эрик хмуро посмотрел на него.

– Я думал, что вы грабители… – Дейл переводил затуманенный взгляд с меня на Эрика, будто не мог поверить, что это действительно мы. – Кто-то заходил в мой дом.

– Он снова чертовски пьян, – пробормотал Эрик. Затем, обращаясь к Дейлу, потребовал: – Убери чертову пушку, пока ты случайно кого-нибудь не пристрелил.

– Да. Точно. Ладно. Извини… – Дейл моргнул и, казалось, вышел из ступора. Он повернулся и зашагал обратно по коридору, волосы вздыбились у него на затылке. Я услышал, как дальше по коридору разбилось стекло, а Дейл пьяно выругался.

Эрик открыл чемоданчик и достал длинную тонкую палочку ультрафиолетовой лампы и баллончик с люминолом, выудил пару латексных перчаток и надел их.

– Не говори ему ничего об отчете о вскрытии. Не хочу, чтобы он опять истерил.

– Не скажу ни слова.

Дейл снова появился, на этот раз с тремя стаканами и бутылкой бурбона под мышкой. Он ухмылялся, как будто это была какая-то вечеринка.

– Не время пить, – сурово сообщил ему Эрик. – Убери это дерьмо.

Ухмылка Дейла увяла, а потом и вовсе исчезла. Он поставил стаканы на кофейный столик, а рядом с ними – бутылку бурбона. Стаканы звякнули так сильно, что я удивился, как ни один из них не разбился.

– Покажи, где конкретно все это произошло, – приказал Эрик.

Дейл скорчил гримасу, словно вся эта сцена была ему неприятна. Он провел языком по верхним зубам, подтянул штаны и, обогнув диван, направился на кухню. Неся ультрафиолетовую лампу и люминол, Эрик последовал за ним. Я пошел следом, но остановился в дверях кухни, не желая заходить туда. Не желая вообще участвовать во всем этом. Больше нет.

– Что это? – спросил Дейл.

– Это ультрафиолетовый свет. Поможет найти кровь.

– Да черт подери, Эрик, нет тут никакой крови!

– Ты не можешь быть в этом уверен, Дейл. Просто покажи, где это произошло.

Следующие две минуты я наблюдал за тем, как Дейл в пьяной пантомиме рассказывает о своей борьбе с женой, о том, как она ударилась головой об угол кухонного стола, и показывает, где в конце концов Синтия опустилась на пол. Эрик заставил его проделать всю эту процедуру во второй раз – и мне стало плохо, как тогда, в машине. Я отступил в коридор. Где-то вдалеке послышался знакомый звук запускаемых фейерверков. Выглянув в окно, я успел увидеть отражение разноцветных огней в затемненных окнах пустых домов вдоль улицы.

«Вот что видел Дейл в ту ночь, – понял я. – Не фейерверки внутри дома, а их отражение в окнах».

И все же я перевел взгляд на обеденный стол и на алюминиевые язычки, рассыпанные на столешнице.

По какой-то причине я почувствовал себя приманкой в ловушке.

Эрик не обнаружил следов крови ни на полу в кухне, ни на кухонном столе, ни где-либо еще поблизости от места, где произошла трагедия. После этого он взял ультрафиолетовую лампу и люминол и отправился к машине Дейла. Опрыскал весь салон, но и там ничего не нашел.

Эрик вернулся в дом, чтобы собрать свои вещи, а мы с Дейлом курили на улице.

– Мич… Нам нужно выпить за этого психа. Не могу поверить, что его больше нет… – Дейл посмотрел на меня сквозь пелену сигаретного дыма. – Эрик рассказал тебе о плане? Про мотель?

Я почувствовал, что если произнесу это вслух, то подтвержу свое согласие с их действиями, поэтому просто кивнул.

– Как думаешь, это сработает?

– Мне кажется, мы только глубже себя закапываем.

Выражение лица Дейла изменилось. Ему явно не понравился мой ответ.

– Хочу спросить тебя кое о чем… Но пообещай, что будешь со мной полностью, на сто процентов, честен. Хорошо?

– Ладно.

– Ты спал с Тиг?

– Господи, Дейл…

– Я знаю, что, когда мы были подростками, вы двое вроде как встречались… Проводили время вместе… Я так и не понял, считали вы себя парой или нет, но это сейчас не важно… Вот мне и интересно.

– Нет, Дейл, сексом мы не занимались.

– Серьезно?

– Да. А тебе-то какая разница?

Лицо Дейла словно окаменело. Глаза налились кровью, а в уголке рта заблестела слюна.

– Хочу понять, насколько ты ценишь нашу дружбу. Ну, или ценил. Когда мы были подростками. Ты ведь прекрасно знал, что она мне нравилась, так?

– Я ценю нашу дружбу достаточно, чтобы приехать сюда и помочь разобраться со всем этим безумием, Дейл. Этого разве недостаточно?

– Но ведь ты же знал, что я в нее влюблен? Да?

– Прошло уже много лет.

– Но ты знал!

– А теперь, – сказал я, – моя очередь. Тоже хочу тебя кое о чем спросить.

– Валяй.

– Ты убил жену, потому что изменял ей с Тиг? Да, Дейл?

Он помрачнел и, казалось, напрягся еще больше.

Как только я увидел, что губы Дейла сжались, я понял, что этот пьяный идиот собирается наброситься на меня.

– Эй! – Эрик вышел из дома как раз в тот момент, когда я уклонился от неуклюжего удара Дейла. – Что, черт возьми, здесь происходит?

– Он… – взвизгнул Дейл. Он не отрываясь смотрел на меня горящими красными глазами, его ноздри раздувались. – Он сначала назвал себя моим другом, но минуту спустя стал говорить про меня ужасные, омерзительные вещи. И не только обо мне, но еще и об Антигоне. Об Антигоне! Ты просто охерительный друг, Лаример. Просто, сука, замечательный!

– Иди в дом и ложись спать, – приказал ему Эрик. – Ты пьян.

– Спроси его, что он мне сказал! – продолжал кричать Дейл. – Давай, Эрик! Пусть повторит!

– Хорошо, что у тебя нет соседей, – пробормотал Эрик. Он открыл свой багажник и закинул туда чемодан. Я заметил там сумки Мича, и это меня не обрадовало. Да, это явно было самоубийство, но их следовало забрать как улики до конца расследования. А Эрик просто так перевозил их в своем автомобиле. – Дейл, иди уже в дом! Завтра поговорим.

– Это полная хрень, – пробормотал Дейл. Пошатываясь, он поднялся на крыльцо, но, дойдя до двери, обернулся к Эрику. – Все это не имеет никакого значения, знаешь ли. Мы все, сука, обречены! Мы все, мать вашу, прокляты! Эндрю считает, что твой план с мотелем – полная херня, Эрик, и он, наверное, прав. Но даже если план сработает и полиция от меня отстанет – это никак нам не поможет, тупицы. Роберт Грейвс побывал в моем доме, влез в мою голову и в ваши тоже, и теперь нам всем конец! Так что с Четвертым июля, Америка! И с гребаным днем рождения, Эндрю Лаример!

Он вошел в дом и захлопнул дверь.

Я взглянул на наручные часы и увидел, что уже десять минут как наступил новый день – четвертое июля.

И правда. С гребаным днем рождения.

– Что, черт возьми, ты ему сказал?

– Я спросил его, не убил ли он свою жену, потому что у него был роман с Тиг.

– Не тупи, – сказал Эрик.

– В смысле? По-моему, звучит вполне логично.

– Да без разницы, какой у него был мотив! Не стоило враждовать с этим пьяным имбецилом. – Эрик подошел ко мне так близко, что я чувствовал запах его пота. – Он клюнул на эту затею с мотелем, так что не пытайся испортить дело, посеяв сомнения в голове этого алкоголика. В наших же интересах, чтобы он думал, что у нас все под контролем. Понятно?

Я понял, о чем он, но снова не смог заставить себя говорить об этом. Вместо этого я попросил Эрика отвезти меня домой, и мне показалось, что он был рад от меня избавиться.

Вернувшись в дом, я вошел в свою комнату, подключил мобильный телефон к зарядному устройству и понял, что звонить Ребекке уже поздно. Странно, но у меня не было ни пропущенных звонков, ни сообщений от нее.

Это меня встревожило, но я постарался мыслить логично и не поддаваться панике. Скорее всего, она просто уснула. Я решил позвонить ей утром.

Раздевшись до трусов, я забрался в кровать. Рисунок Бонни все еще был там, в отражении зеркала в другом конце комнаты. Он все еще был приклеен к стене над моей головой.

Правый глаз зачесался.

Я оглянулся и увидел книгу Уильяма Блейка, которая все еще лежала на тумбочке. Эрик оставил ее там, когда собирал вещи Мича. Я поднял ее, и из книги выпало несколько страниц. На одной странице было стихотворение «Найденная девочка», которое открывалось строкой «Всю ночь в печали». На другой странице обнаружилось стихотворение «Больная роза», и, хотя это название было менее тревожным, чем первое, я похолодел, когда прочитал две строки:

В моей голове прозвучал голос Бонни, произносившей ровно те же слова.

Несколько часов спустя меня разбудил стук во входную дверь. Я резко сел, поморщившись от дневного света. Встал с кровати, натянул на себя одежду и пошатываясь пошел по коридору.

На крыльце стояла Ребекка.

На секунду я не мог осознать, где нахожусь и кто передо мной. Мне показалось, что я все еще сплю и вижу сон. С губ сорвался удивленный возглас.

– Что ты здесь делаешь? – спросила она.

Я откашлялся и наконец заговорил:

– Ребекка, что…

– Почему ты соврал мне? Почему не сказал, куда поехал на самом деле?

– Мне нужно было… кое-что сделать… – Я начал заикаться, и пришлось прочистить горло, чтобы продолжить. – Мой друг попал в беду. Я здесь, чтобы ему помочь.

– И ты решил, что мне об этом знать не обязательно? – Ее зеленые глаза горели бледным огнем. За спиной Ребекки я увидел арендованную машину на подъездной дорожке. Я все еще пытался осмыслить происходящее. – Мы же договорились никогда друг другу не врать, Эндрю! Никогда.

– Я помню… – Язык будто онемел, и я с трудом мог говорить. – Но… как ты узнала, что я здесь?

Зеленые кошачьи глаза чуть сузились. Она хлопнула рукой по своему выпирающему животу, обтянутому белым хлопчатобумажным платьем, и этот жест почему-то заставил меня почувствовать себя чужаком, проникнувшим в ее личное пространство.

– Мне позвонила мама.

– Ты с ней пять лет не разговаривала!

– Именно. Ни слова за пять лет. Она даже не знала, где я жила все это время. Не знала, куда я уехала. Не знала о том, что мы с тобой создали. Ведь мы оба пообещали друг другу оставить прошлое позади! – Ее голос дрогнул. – Но телефон зазвонил – и вот я здесь.

– Ребекка…

– Она сказала, что видела тебя в Кингспорте. Я не поверила, но она предложила мне приехать и убедиться. И вот я приехала – и убеждаюсь…

Я продолжал трясти головой, отчаянно пытаясь очнуться от этого кошмара.

– Бек, пожалуйста, зайди внутрь…

– Она сказала мне еще кое-что, – продолжила она. – Ответишь честно? Или снова будешь мне врать?

– Дорогая, пожалуйста…

– Она сказала, что ты и твои друзья убили моего брата.

– Ребек…

– Это правда?

– Конечно нет! Конечно…

– Ты снова лжешь или говоришь мне правду?

Я потянулся к жене, но она сделала шаг назад. По какой-то причине я почувствовал, что не могу переступить через порог.

– Ты скрыл от меня, что приедешь сюда. – Ребекка посмотрела на мою руку – на палец без обручального кольца. – Как я понимаю, скрыл от друзей, что мы женаты? Секреты от них, секреты от меня… Неужели нет конца твоим секретам? Неужели нет конца твоему обману?

– Да твоя мать сумасшедшая! – Я снова потянулся к жене, и опять она сделала шаг назад. – Ты же сама так говорила! Она постоянно что-то придумывает, чтобы ты бросила меня и вернулась домой… Клянусь богом, Ребекка!

– Нет, – спокойным голосом перебила меня она. Жутко спокойным. – Не надо, Эндрю. Прекрати.

– Послушай, Бек, это я. Это…

– Хватит! – Она подняла руку. Ребекка казалась спокойной, но я видел, как на ее глаза наворачиваются слезы. – Замолчи…

– Пожалуйста, зайди в дом!

Казалось, она на мгновение задумалась. Но потом покачала головой. Слезинка скатилась по ее лицу.

– Нет. Не сейчас. Мне нужно быть подальше от тебя.

– Не уходи. Пожалуйста…

– Мне нужно быть подальше от тебя прямо сейчас, – повторила она, спустилась по ступенькам крыльца и села в свою арендованную машину.

Я словно вышел из транса – почувствовал, что могу перешагнуть через порог и выйти на крыльцо. Торопливо спустился по ступенькам и бросился вслед за ее машиной, выезжавшей на улицу.

– Ребекка! Ребекка!

Я бежал за ней… и остановился только тогда, когда босые ноги стали кровоточить, а легкие – гореть.

И тайная его любовь… знак гибели твоей.

2017 год

Может быть, это история о любви.

Шесть лет назад, осенью 2017 года, мне позвонил человек по имени Лютер Фиск и сообщил о кончине моего отца. Даже у адвокатов есть юристы, и Фиск был адвокатом моего отца на протяжении многих лет. В то время я работал общественным защитником на Манхэттене, и мне пришлось опустошить свой сберегательный счет, чтобы купить билет на поезд в оба конца от Пенн-Стейшн до Балтимора, а затем арендовать машину для этой безрадостной полуторачасовой поездки в Кингспорт.

Была поздняя осень, листья облетали. Переехав по мосту через залив на Восточный берег, я увидел, что кукурузу и пшеницу с полей уже собрали. Вдоль пятидесятого шоссе продавали яблоки, клубнику и кувшины с сидром; рядом с товарами стояли расписанные вручную рекламные щиты, привлекавшие покупателей. За закопченными стеклами окон гадалок и экстрасенсов горели неоновые вывески; на редкие заправочные станции, похожие на лунные базы на этих огромных пустых полях, никто не заезжал с последних дней лета.

С Фиском – привередливым, угрюмым человеком – я встретился в его офисе в Квинстауне. В детстве я видел его (он приходил в домашний офис отца), но не помню, чтобы мы с ним когда-либо общались.

Как и положено, он вручил мне пачку документов на подпись, не проронив ни слова, а затем на удивление долго выбирал, какую из ручек, стоявших в керамической подставке, мне предложить.

– Дом, конечно, ваш, – сказал Фиск. – Долгов на нем нет. Я взял на себя смелость узнать имя солидного агента по продаже недвижимости в вашем районе – на случай, если захотите его продать. Есть еще сберегательный счет в «Ферст Нэшнл», но сумма там небольшая. Все это указано в документах.

– Как он умер? – Я не спрашивал об этом Фиска, когда мы говорили по телефону, потому что был потрясен известием о смерти отца – просто выслушал его и согласился приехать, чтобы все уладить; потом вышел на пожарную лестницу и закурил, чувствуя, как по щекам катятся слезы.

– Сердечный приступ, – Фиск опустился в кресло из бордовой кожи, украшенной латунными гвоздиками. Ножки кресла застонали.

– Его нашли в доме? – Я представил тело отца, лежавшее на кухне несколько дней, пока наконец кто-то не обнаружил труп.

– Он вышел на прогулку. Его заметил один из водителей, проезжавших по шоссе… Еще раз примите мои соболезнования, мистер Лаример.

Я не помнил, выражал ли он свои соболезнования до этого, но кивнул, ничего не сказав по этому поводу. Текст на документе, лежащем у меня на коленях, расплывался.

– Последний год он каждый день гулял, – сказал я скорее себе, чем Фиску. – К старости он немного прибавил в весе, поэтому пытался оставаться в форме, вести здоровый образ жизни. Иронично, да?

– Я попрошу Линду помочь вам с организацией похорон.

– Спасибо.

Он наклонился вперед – кресло снова заскрипело – и, будто фокусник, достал из коробки на столе салфетку.

– У вас кровь из носа пошла, мистер Лаример… – Фиск протянул мне салфетку.

* * *

Через три дня в Кингспорте, в церкви Святого Григория, планировалась небольшая панихида, а затем моего отца должны были похоронить на участке, который он предусмотрительно приобрел для себя несколько лет назад. (По какой-то причине осознание того, что он сделал это без моего ведома, вызвало такое глубокое чувство скорби, что мне пришлось выйти из кабинета Линды Монтроуз и на время исчезнуть в туалете.)

Приехав в Кингспорт, я сразу же отправился в дом, в который уже много лет не возвращался, потому что при отъезде в Нью-Йорк пообещал себе не оглядываться назад. Сначала отец ежегодно приезжал ко мне на Манхэттен, обычно на Рождество или День благодарения, но в последние годы наши отношения сводились в основном к еженедельным телефонным звонкам.

Я бродил по коридорам и комнатам этого дома, как человек, которому только что сделали лоботомию. Я оцепенел, все еще не в силах осознать, что теперь стал круглым сиротой. Мать умерла, когда я был еще младенцем, так что у меня даже воспоминаний о ней не осталось. Братьев и сестер у меня не было. Родители тоже были единственными детьми в своих семьях, так что ни теть, ни дядь, ни кузенов – никого. Один сердечный приступ на обочине дороги превратил меня в одинокий атом, бесцельно парящий в просторах космоса.

Что делать с домом и со всеми этими вещами? В бумажнике лежала визитка агента по недвижимости, которую дал мне Лютер Фиск, так что я мог бы попросить Линду Монтроуз помочь мне распродать все имущество отца, но в тот момент мне было не до этого. До похорон оставалось три дня.

Нормальный человек провел бы это время, перебирая вещи покойного отца, гуляя по городу и, может быть, встречаясь со старыми друзьями. Но меня с трудом можно было назвать нормальным: здесь, в Кингспорте, меня ждала тьма, от которой я сбежал много лет назад, – воспоминания о мертвом мальчике. Я не хотел с ними встречаться, так что сел на поезд до Нью-Йорка, чтобы вернуться уже к похоронам.

* * *

Небольшая каменная церковь Святого Григория стояла на холме с видом на центр Кингспорта. Отец был не слишком религиозен, и его привычка ходить на службы каждое воскресенье объяснялась скорее желанием хоть ненадолго обрести душевное спокойствие, а не набожностью.

Отца в городе любили, потому что он многим помогал бесплатно; местная торговая палата даже вручила ему награду «Гражданин года». Но многие из тех, кому отец когда-то помог, уже умерли или уехали из города, поэтому в день отпевания Эрнеста Ларимера в церкви было малолюдно.

Единственным, кого я узнал, был Дейл. Приветствуя собравшихся, я увидел, как в боковые двери с шумом вошел мужчина примерно моего возраста. Он был одет в плотно облегающий костюм – темно-синий, хотя вполне мог сойти за черный; на лбу мужчины, несмотря на прохладную погоду, блестели капельки пота. Поймав мой взгляд, он подошел ко мне, и я его узнал.

Большинство людей рады видеть старых друзей. Но чувство, которое я испытал при виде Дейла Уоллса, было совсем не радостным: как будто впервые за много лет съел любимую конфету – и обнаружил, что она уже не такая вкусная, как казалось в детстве.

Дейл пожал мне руку и приобнял. От него пахло сигаретами и резким одеколоном.

– Мне так жаль твоего отца, чувак, – пробормотал он мне на ухо. – Очень жаль. Но я рад тебя видеть, Эндрю.

Одетый в свой единственный черный костюм, я сказал несколько слов с кафедры, а затем сел на первую скамью, пока священник проводил службу. Дейл сидел позади меня, и в какой-то момент я почувствовал, как он положил руку мне на плечо. Такой интимный жест очень меня смутил, но все же я был благодарен. Из всех друзей детства только он пришел на похороны отца. Я вообще не ожидал их здесь встретить, но в тот момент понял, что их отсутствие и радовало, и разочаровывало. Я сидел, слегка покачиваясь на церковной скамье. Когда Дейл убрал руку, я заметил в задних рядах молодую женщину в простом черном платье, без косметики, с волосами, заправленными за уши.

Когда служба закончилась, я снова встал у двери, благодаря всех за то, что пришли. Дейл предложил пойти выпить пива, но я отказался, сославшись на то, что мне нужно успеть на поезд; кажется, он почувствовал облегчение, услышав это. Это была ложь: на самом деле я планировал провести несколько дней в доме отца, перебирая его хлам, упаковывая оставшиеся вещи и решая, что в итоге делать с этим местом. Но для этого нужно было побыть одному. Переживать старые воспоминания с Дейлом Уоллсом за парой кружек пива в тот момент казалось мне утомительным.

Я вышел на улицу в свежий пасмурный полдень. Та женщина в черном, которую я заметил в церкви, стояла на обочине и смотрела на меня. Я подошел.

– Мы же знакомы, да? Ты дочь Рут Грейвс.

– Ты не помнишь, как меня зовут, Эндрю?

Ее имя тут же всплыло в памяти – как вспышка озарила.

– Ребекка…

– Мне жаль твоего отца.

– Спасибо, что пришла. Ты не обязана была…

– Хотела выразить свое почтение.

– Ты его знала?

– Нет. Я хотела выразить свое почтение тебе.

После смерти Роберта, когда мои друзья стали холодными и отстраненными, я чувствовал, что вина пожирает меня изнутри. Не только за то, что случилось с Робертом в ту ночь, но еще и за то, что мы скрывали это. Тайна, которую я держал в себе, вгрызалась в меня с каждым днем, как термит.

Словно наказывая себя, я решил наведаться на Грейвс-роуд. День был жаркий, летнее солнце обжигало плечи, а тело обливалось потом, но при виде дома Грейвсов я словно закоченел внутри.

День за днем я продолжал ходить по Грейвс-роуд. Однажды увидел младшую сестру Роберта, девочку лет одиннадцати. Она сидела на пне во дворе среди этих жутких плетеных кукол, в сандалиях и в белом платье, похожем на балахон. Когда я проходил мимо, девочка низко наклонила голову над раскрытой книгой, лежавшей у нее на коленях; мне показалось, что на самом деле она не читала, а беззвучно плакала. Я хотел как-то ее утешить, но не стал даже пытаться. Что я мог ей сказать? Сердце разрывалось от жалости, но я просто ушел.

В следующий раз, увидев ее, я отважился остановиться. Сестра Роберта посмотрела на меня со своего места на пне.

Собравшись с духом, я сказал ей:

– Привет.

* * *

После похорон мы поехали на моей арендованной машине в соседний город, где пообедали в придорожной закусочной, хотя, честно говоря, почти ничего не заказали. Ребекка расспрашивала о моей жизни в Нью-Йорке, а я изо всех сил старался представить ее куда более увлекательной, чем на самом деле, – ведь в реальности все было довольно скучно. Я все еще защищал малоимущих в мрачном зале суда в Нижнем Ист-Сайде Манхэттена, и все мои костюмы, сколько бы я ни сдавал их в химчистку, казалось, пропитались запахом этого унылого места. Тем не менее Ребекка внимательно меня слушала, широко раскрыв зеленые кошачьи глаза.

– А что насчет тебя? – спросил я.

Ей было двадцать пять, и она пока ни с кем не встречалась. Никогда не училась в колледже, но проходила онлайн-курсы в местной библиотеке, где подрабатывала помощником библиотекаря. Ей очень нравились книги, особенно поэзия, и она мечтала стать редактором в каком-нибудь издательстве.

– Ты тогда все лето раз за разом перечитывала какую-то книгу. Ты не помнишь, как она называлась?

– «Песни невинности и опыта» Уильяма Блейка. Удивительно, что ты это помнишь.

– Ну как я мог это забыть?

– Ты тем летом почти каждый день приходил поговорить со мной. Это было очень мило. Не каждый готов пожалеть бедного маленького ребенка.

– Дело не в жалости. Совсем не в жалости.

– Тебе не было жаль меня?

– Просто ты казалась такой одинокой…

– Это и есть жалость.

– Ничего подобного! – Я улыбнулся. – Клянусь.

– До этого ты никогда не проходил мимо моего дома.

– Город маленький. В конце концов это должно было случиться.

Ребекка потянулась через стол и сжала мою руку.

– В ту ночь, когда моего брата убили, во мне будто дыра образовалась. Никогда в жизни я не чувствовала себя такой одинокой. Я не знала, что буду делать, как выживу без него одна в этом доме с моей сумасшедшей матерью. А потом, как по волшебству, ты появился однажды по ту сторону забора и сказал: «Здравствуй».

– «Привет», а не «здравствуй».

Она улыбнулась, затем убрала руку.

– Но потом, осенью, ты просто перестал приходить. Почему?

Я знал почему, но не хотел говорить. Я также уловил, как она говорила о смерти брата. Не «ночь, когда умер мой брат», а «ночь, когда моего брата убили».

– Я не знаю.

– Ну, а я знаю лишь, что мама была против нашего общения. Что она наблюдала за нашими разговорами с крыльца и что она была страшной старой ведьмой. Мама не запрещала мне с тобой говорить, но явно тебе не доверяла. Со мной, одиннадцатилетней девочкой, решил подружиться какой-то подросток из города – конечно, это вызвало у нее подозрения. Думаю, она была на седьмом небе от счастья, когда ты перестал меня навещать.

Рут Грейвс была одной из причин, почему я перестал к ним приходить: когда она выходила на крыльцо и смотрела на меня своими безжизненными черными глазами, горе, страх и вина внутри меня росли, как метастазы… Рут смотрела так, будто знала.

Ребекка улыбнулась мне, и я улыбнулся ей в ответ. Неожиданно ее потрясающие зеленые глаза словно померкли.

– Что такое?

Она слегка покачала головой. Отвернулась от меня. Сложила руки на груди и уставилась в окно закусочной. Ее яркие волосы цвета меди были заправлены за ухо, открывая мочку, и созвездие сережек сверкало в солнечном свете.

– Извини. Я сказал что-то не то?

– Нет, – заверила меня она, но ее глаза…

(эти глаза)

…говорили противоположное.

* * *

Она вернулась в дом вместе со мной. Это была ее идея, не моя, но я, к своему удивлению, не возражал. Мы вместе вошли в дом отца, осмотрелись.

– Вы были с ним близки?

– Не знаю. Наверное, да. Когда я рос, кроме друг друга у нас никого не было. Я очень жалею, что в последние годы мы так редко виделись.

– Как часто ты к нему приезжал?

Я почти сказал ей правду – «никогда», – но потом решил, что это прозвучит совсем ужасно. Поэтому немного приукрасил:

– Очень редко. В основном это он приезжал в Нью-Йорк, чтобы повидаться со мной.

– Что будешь делать с домом?

– Продам, наверное.

– А с вещами?

– Тоже продам, наверное. Не знаю. Мне нужно все это перебрать и уже тогда решить, что я хочу оставить себе, а от чего – избавиться.

– Тогда давай сделаем это вместе.

Она заглянула в кабинет, где я перебирал картотеку отца, и протянула листок бумаги, исписанный моим корявым почерком.

– Что это?

– А, это… Местная газета попросила написать об отце. Ну, знаешь, что-то типа краткого изложения его жизни. – Я покачал головой. – Отвратительно получилось.

– Не сказала бы. Дефисы ты, конечно, принципиально не используешь – «отец-одиночка» у тебя почему-то через пробел, ну и прочее в таком духе. Если б я составляла о тебе мнение по твоим ошибкам, я б сказала, что тебе противно соединять две не связанные между собой вещи в одну.

– Надо же. Какие глубокие выводы…

– Я не так глупа, как может показаться! – Ребекка улыбнулась мне, по-прежнему стоя в дверном проеме. И в этот момент я почувствовал, как что-то кольнуло в груди, – вдруг ощутил слабость, бессилие, смятение нахлынувших эмоций.

– Наверное, я не знаю, что написать. Как парой абзацев подвести итог целой жизни человека?

– Ну, начни с того, что он для тебя значил. Ты написал о его карьере, о его положении в городе, о работе, о помощи жителям… Конечно, все это хорошо. Но что он значил именно для тебя, его сына?

– Я об этом не думал, – признался я и тут же поправил себя: – В смысле, писать об этом труднее, чем о его работе.

– Я помогу тебе.

Она нашла на кухне бутылку дешевого красного вина, наполнила два бокала, и мы вместе сели в гостиной. На коленях у нее лежал блокнот, шариковая ручка была наготове.

– Как мы вообще начнем? – спросил я с надеждой.

Ребекка на минуту задумалась.

– Расскажи какую-нибудь историю из своего детства!

…Я много чего рассказал ей в тот день. Пока мы так сидели – я говорил, а она записывала, – я почувствовал, как со мной что-то происходит. Как будто… как будто я продвигался в безопасное место, держась за спасательный трос. Я начал изучать ее тонкий профиль, небольшие аккуратные уши, завораживающие светящиеся глаза, волосы, блестевшие, как новые монетки. Когда Ребекка находила что-то забавным или смешным, ее глаза расширялись – и она наклоняла голову, поглядывая на меня из-под полуопущенных ресниц. Когда становилась задумчивой, ее губы приоткрывались, а взгляд устремлялся в угол комнаты.

В моей груди рождалось совершенно новое чувство.

Расскажи какую-нибудь историю из своего детства!

В ту первую ночь мы заснули прямо там – Ребекка легла на диван, я – на ковер рядом с ней. Мы проговорили в темноте несколько часов – в основном о простых, скучных вещах, ничего серьезного, ничего такого, что могло бы причинить боль кому-то из нас. Я рассказал ей о своей мечте когда-нибудь работать в юридической фирме, о том, что хочу жить в хорошем доме и завести семью, что мне не хочется повторять судьбу отца и прозябать в богом забытом городке, ничего не добившись, не раскрыв своего потенциала. В темноте мне показалось, что она улыбнулась, когда я это сказал.

– Иногда мне кажется, что Нью-Йорк пытается меня сломить. Я едва выживаю на дерьмовой работе. Стараюсь идти вперед, но… Порой я боюсь, что пламя внутри меня вот-вот погаснет, и я забуду, ради чего я всем этим занимаюсь.

– Но ты не забываешь. Ты все еще идешь к своей мечте. Ты переехал в Нью-Йорк. У тебя получилось. И ты обязательно добьешься того, чего хочешь.

– Почему ты так уверена?

– У тебя есть цель. И ты столько сделал для ее достижения, хотя многие уже давно сдались бы.

Я спросил Ребекку о татуировке, которую увидел на ее спине, когда она наклонилась над коробкой с игрушками моего детства. Девушка сказала, что сделала ее в память о брате. Затем заговорила о своей матери и о том, что ей нужно найти способ уехать от этой ужасной женщины и из этого ужасного дома – и однажды она это сделает. Просто выйдет за дверь и даже не оглянется.

– Моя мама не в себе. Она давно уже сошла с ума. До сих пор думает, что Роберта убили, а власти все скрыли, чтобы защитить кого-то из жителей города. Иногда я ловлю себя на том, что повторяю ее слова – вот как сильно она на меня влияет. Как будто Роберт был барьером между нами, а после его смерти мы остались с ней один на один.

– Ты все еще с ней живешь?

– Мне больше некуда идти, – с болью сказала она. – Наверное, ты решишь, что это полная чушь, но… Порой кажется, что если я останусь в этом доме, то тоже сойду с ума. Будто невроз может передаваться по воздуху, как простуда.

Я слушал, но ничего не говорил. Когда ее рука опустилась с дивана и легла мне на грудь, я сначала испугался. Но потом прижал ее ладонь к своей груди – и она услышала бешеный стук моего сердца.

Мы прожили так вместе три дня: днем разбирали вещи отца (и мое собственное барахло, оставленное при переезде в Нью-Йорк), а вечером Ребекка укладывалась на диван, я – на пол, и мы болтали до самой ночи. С каждым днем – с каждым часом, если быть честным, – бурный вихрь эмоций внутри меня только усиливался. В конце третьего дня мы поужинали на кухне китайской едой и выпили бутылку вина, а затем она вручила мне подарок, упакованный в небольшую плоскую коробочку.

Я открыл ее и увидел, что это ее экземпляр «Песен невинности и опыта» Уильяма Блейка. Та самая книга, которую она читала на пне перед домом, когда я проходил мимо в те первые дни, пытаясь найти в себе мужество сказать ей что-нибудь.

– Твое пламя не может погаснуть, – произнесла она. – Открой на первой странице.

Я так и сделал – и увидел простую надпись из двух слов, сделанную почерком Ребекки:

Гори ярко.

В тот вечер я предложил отвезти ее домой, прежде чем отправиться на вокзал, но она, ссылаясь на хорошую погоду, заявила, что лучше прогуляется и побудет наедине со своими мыслями. Мы некоторое время стояли на крыльце, держась за руки, и я понял, что в ней бушует тот же вихрь эмоций, что и во мне.

– В Нью-Йорке много издательств, которые ищут хороших редакторов.

– Да, я тоже так думаю.

– Если когда-нибудь найдешь способ выбраться отсюда, разыщи меня, хорошо?

– Если ты когда-нибудь увидишь меня в Нью-Йорке, – ответила она, – значит, я наконец-то сбежала от этой ужасной женщины и из этого безнадежного города. Только обещай, что никогда не позволишь ей меня найти. Пообещай, что мы будем прятаться от нее так долго, как только сможем.

– Обещаю.

Ребекка наклонилась и нежно поцеловала меня в губы. Вот и все – всего один нежный поцелуй. А потом я смотрел, как она спускается по лестнице, идет по подъездной дорожке… Казалось, она тянет мою душу за собой, как игла тянет нить, и я с трудом сдерживался, чтобы не побежать за ней, – так хотел, чтобы она вернулась, вернулась!

Но разве в этом был смысл? Ведь в центре этого яркого, вращающегося света тоже была тьма – тайна, которая навсегда встала клином между мной и Ребеккой. У нас не было будущего – моя трусость не позволила бы этого. Моя тайна могла стать нашей погибелью…

Перед отъездом на вокзал я привел в порядок остальную часть дома и понял, что сомневаюсь в своем решении продать его. Я прошел на кухню, чтобы выбросить остатки еды. Книга Уильяма Блейка все еще лежала на кухонном столе.

Гори ярко.

Я чуть было не взял ее с собой, но в конце концов решил, что лучше оставить прошлое в прошлом. Меня и так преследовали призраки… В общем, несмотря на мои чувства к Ребекке Грейвс, я знал, что будущее с ней невозможно. Поэтому положил книгу в тумбочку и надеялся забыть о ней.

* * *

Ад – это часы, проведенные в поезде, в котором ты уезжаешь от того, что превратило бы твое существование в настоящую жизнь.

* * *

Неделю спустя по почте пришло письмо, написанное от руки. Ребекка желала мне добра и надеялась, что я еще на шаг приблизился к тому, чего хотел достичь в Большом яблоке. К письму она приложила вырезку из «Вестника Кингспорта» – статью в память о моем отце, которую помогала мне писать. Я перечитал ее несколько раз, отмечая все идеально расставленные дефисы и другие исправления, сделанные Ребеккой; благодаря им текст не просто стал грамотным, но показался мне… мудрее, что ли. Впрочем, я был ей благодарен не только за это – именно те истории об отце, которые она выудила из меня, сделали некролог таким прекрасным. Расскажи мне историю из своего детства! С ней все было так просто…

Я откинулся на спинку кровати и сидел без движения, а за окном сгущался вечер, и звуки города внизу отчаянно пытались заглушить мысли в моей голове и чувства в сердце.

* * *

Примерно три месяца спустя, когда легкий снегопад припорошил улицы Манхэттена и рождественские огни сверкали в каждой витрине, я вышел из дома и увидел на обочине девушку с ярко-зелеными глазами и копной блестящих медных волос; перед ней стоял чемодан на колесиках.

Ребекка робко улыбнулась. Падал снег, и огни Третьей авеню отражались в ее сияющих изумрудных глазах.

Мы поженились через шесть недель в здании суда. Она сбежала от матери ночью, бросив родной дом и город, в котором появилась на свет.

– Поклянись, что мы никогда не оглянемся назад, – сказала она в нашу брачную ночь. Я поклялся, хотя какая-то часть меня понимала, что это невозможно, – та часть, которая оглядывалась назад каждый раз, когда я смотрел на Ребекку. Получится ли у нас? Этим вопросом я задавался в первые несколько ночей, проведенных вместе в качестве мужа и жены, лежа рядом с Ребеккой в нашей маленькой манхэттенской квартире. Смогу ли я сделать вид, что нет никакой темной тени, нависшей над нами? Смогу ли притвориться, что между нами на кровати не спит призрак? Могу ли я обмануть себя, чтобы забыть?

«Попробуй», – сказал голос.

И я попробовал. И какое-то время – несколько лет – это срабатывало: мы достаточно мало знали друг о друге, так что могли заполнить наше прошлое теми историями, какими хотели, выкинув все плохое. Мы могли оставить позади всех призраков, все наши секреты.

Расскажи историю из своего детства!

И мы могли придумать что угодно.

Когда я увидел, как на горизонте появилась машина, вспыхнула надежда, что Ребекка внезапно передумала. Я стоял посреди дороги, переводя дыхание, глядя на подъезжающий автомобиль. Мысли путались и сбивались. Я опустил взгляд на свои дрожащие руки.

Но подъехала не Ребекка, а Эрик в своей полицейской машине. Он остановился передо мной и опустил пассажирское окно. Нахмурился, увидев, как я выгляжу.

– Ты чего стоишь посреди дороги?

– Мне… Ну… Пошел за сигаретами, но забыл, что у меня нет машины.

– Я тебе свои дам. Залезай.

– А куда мы поедем?

– Узнаешь.

– Подожди секунду… – Я забежал в дом, надел ботинки, положил в карман телефон. Пошел в ванную, умылся, отчаянно пытаясь стереть с лица выражение первобытного страха, упрямо к нему приклеившееся, смыть вину и грех, которые я излучал, как радий, всем своим телом. Гладкая вдавленная полоска у основания безымянного пальца почти горела. Каждый раз, закрывая глаза, я видел Ребекку, стоявшую на крыльце отцовского дома.

Вернувшись на улицу, я сел на пассажирское сиденье полицейской машины. Эрик сделал разворот посреди дороги и медленно поехал вперед.

– Окружной прокурор собирается завтра выдать ордер на арест Дейла. Мы должны еще раз объяснить ему, что у нас все под контролем. Меньше всего нам сейчас нужна его паника.

– Какие основания для ареста?

– Да целая куча! Когда звонила Тиг, он соврал, что Синтия дома. Ждал несколько дней, прежде чем заявить о ее пропаже. Теперь, когда получен отчет о вскрытии, доказывающий, что это не несчастный случай, окружной прокурор уверен, что ее убил Дейл и что тот признается, если на него чуть-чуть надавить.

– Господи…

– Ты в порядке? – Он оглядел меня. – Выглядишь дерьмово.

– Все это выходит из-под контроля, Эрик… – Мой голос дрожал.

– Нет, – твердо ответил он. – Все нормально. Мы справимся. Не забывай про мотель – это наша карточка «выйти из тюрьмы».

– Как же мне все это не нравится! Совсем не нравится…

– Просто доверься мне, – сказал он и прибавил скорость.

Дейл выглядел так, будто его накануне избили бейсбольной битой: под налитыми кровью глазами виднелись темные впадины, нос распух, а на левой стороне лица темнел синяк, похожий на кровоподтек. От него несло спиртом.

– О! – Он отреагировал на наш приход, как ребенок, радующийся гостям. Когда мы прошли внутрь, я заметил, что бутылка бурбона, которую он вчера поставил на кофейный столик, теперь пуста. – Что вы, ребята, здесь делаете?

– Нужно поговорить, – ответил Эрик.

– Точно, точно! – Дейл закивал головой, как заводная игрушка. Перевел на меня мутные, налитые кровью глаза. – Слушай, Эндрю, я хочу извиниться за то, что произошло прошлой ночью…

– Забудь об этом.

– Окружной прокурор собирается завтра выдать ордер на твой арест, Дейл. Эндрю расскажет тебе обо всем, что…

– Что? Почему?

– Расслабься. – Эрик поднял руку.

– Что? – Дейл переводил взгляд с меня на Эрика и обратно, как будто не мог осознать, что ему только что сказали. – Я не понимаю. Разве… разве они могут вот так просто…

– Эндрю тебе все объяснит.

– Все будет хорошо, Дейл, – попытался успокоить его я, хотя и сам в это до конца не верил. – Пойдем на кухню и все обсудим.

– Принеси ему воды и аспирин, – попросил Эрик.

– Я не понимаю, – продолжал Дейл. – Меня посадят? Я не хочу в тюрьму… Эрик, а как же эта идея с мотелем? Она что, не сработала? Господи! – Он ударил ногой по ножке стула, отчего тот грохнулся на пол.

Мы с Эриком переглянулись.

– Где у тебя аптечка?

– Черт! – Дейл оперся на спинку дивана и опустил голову. – Твою мать…

– И еще кое-что. У вас в доме есть зарегистрированный пистолет. Мне нужно его конфисковать.

– Какая чушь…

– Это стандартная процедура. Где твой пистолет?

– Поверить, сука, не могу…

– Где пистолет, Дейл?

– В моем кабинете.

Дейл поднялся с дивана, потер лицо костяшками пальцев и повел Эрика за собой.

Я отправился на кухню, где порылся в шкафчиках, пока наконец не нашел в одном из них бутылочку с аспирином. Вытряхнув из нее две таблетки, я проглотил их и сунул голову под кран, чтобы запить. Я уже брал стакан, чтобы налить Дейлу воды, когда услышал, как Эрик кричит что-то нечленораздельное из дальнего конца дома. Я высунулся в коридор…

…и услышал звук трех выстрелов, эхом прокатившийся по всему дому.

Я подумал было, что это фейерверк, но нет – я знал правду.

Я поспешил по коридору и застыл в дверях кабинета Дейла. Эрик стоял с табельным оружием в руках; ствол еще дымился. На полу перед ним лежал Дейл, три идеальные звездочки крови расширялись на его оранжевой рубашке поло.

Все еще открытые глаза Дейла слепо смотрели в потолок. В стене над его головой находился сейф, дверца была распахнута, а на полу у его правой руки лежал пистолет.

Казалось, комната накренилась. Я вцепился в дверной косяк, отчаянно пытаясь не потерять сознание.

– Твою мать… – Эрик быстро убрал оружие в кобуру и опустился на колени рядом с Дейлом, приложил ухо к губам, пощупал пульс на шее.

Кто-то моим голосом спросил, что случилось. Эрик начал делать искусственное дыхание. С каждым его нажатием красные пятна на рубашке Дейла становились все шире, и через несколько секунд костяшки пальцев Эрика были измазаны кровью. Он продолжал делать это еще несчетное количество времени, пока я, ссутулившись, прижимался к дверной раме, чувствуя, как тело начинает гореть.

Наконец Эрик поднялся. Кровь растеклась по полу и попала в складки его ладоней, которые он рассматривал почти без интереса. Я списал это на шок.

– Что ты слышал? – Эрик поднял на меня глаза. Смотрел на меня так же, как много лет назад, когда он, шестнадцатилетний юноша, стоял перед могилой своего отца.

– Что?

– Что ты слышал?

– Ты что-то кричал. Потом раздался выстрел. – Я взглянул на тело Дейла, на кровавые прорехи на его рубашке. – Три выстрела.

– Я кричал ему, чтобы он опустил пистолет.

– Ладно.

– Он достал его из сейфа и направил на меня. Сказал, что ни за что не отправится в тюрьму. У меня не было выбора. Это была самозащита.

– Ладно, – повторил я.

– Я попросил тебя поехать со мной, потому что хотел конфисковать у него пистолет. – Эрик продолжал рассматривать кровь на своих руках. – Я знал, что ты его адвокат, и хотел сделать все по правилам. Поэтому я приехал, забрал тебя и привез сюда. Ты понял?

Я кивнул и в третий раз сказал:

– Ладно.

– Бедный ублюдок совсем сошел с ума… – Эрик взглянул на тело Дейла, распростертое на полу. Затем опустил руки и перевел взгляд на меня. – Звони 911.

Парамедикам понадобилось меньше пяти минут, чтобы приехать, но к тому времени Дейл Уоллс был уже мертв. Появился шериф с помощниками, и они вывели Эрика на задний дворик, чтобы немного поговорить. Эрик выглядел потрясенным, но пошел с ними без колебаний. Он даже не попытался оттереть с рук кровь Дейла.

Один из помощников шерифа конфисковал у Эрика табельное оружие, и его запечатали в пластиковый пакет для улик.

Кто-то приказал мне сесть на кухонный стул и не двигаться. Люди в форменной одежде разных ведомств входили и выходили из дома, но я почти не обращал на них внимания. Помощник шерифа – один из молодых парней, появившихся в доме моего отца, когда я обнаружил тело Мича, – стоял на кухне рядом со мной, сложив руки и прислонившись к холодильнику. Он то и дело поглядывал на меня, и я понимал, что в его голове крутится вопрос: «И как этот парень умудрился оказаться рядом с трупами дважды за последние сорок восемь часов?»

Я и сам пытался понять, как так получилось.

– Эй, – сказал помощник шерифа, – у вас кровь из носа пошла.

Я провел рукой по лицу, затем уставился на окровавленную ладонь, почему-то удивившись, словно никогда раньше не видел крови.

– Умойтесь. – Он кивнул в сторону раковины.

После того как прошла, казалось, целая вечность, меня вызвали дать показания шерифу. Это был худощавый мужчина средних лет, подтянутый, в форме, с глазами цвета кобальта и серебристыми волосами. Когда я вышел на задний дворик, Эрик уже стоял возле дома и разговаривал с двумя другими полицейскими, а шериф сидел в плетеном кресле. Он попросил меня сесть напротив, и я быстро сделал это, боясь, что иначе упаду.

– Меня зовут Хэл Хармони, и я шериф. – Эта фраза показалась мне абсурдной даже в таких обстоятельствах. Он говорил так, словно цитировал первую строчку старой песни Брюса Спрингстина[14]. Спросил мое имя, поинтересовался, чем я занимаюсь и зачем приехал в Кингспорт. Шериф казался достаточно любезным, но я еще не настолько сошел с ума, чтобы изливать душу представителю полиции.

– Меня зовут Эндрю Лаример. И мне нужно немного времени, чтобы прийти в себя и дать надлежащие показания. Надеюсь, вы не против.

Шериф Хармони облизнул губы, словно хищник, предвкушающий добычу, но в его глазах я не увидел никакой опасности.

– Хорошо. Я буду на связи, – просто сказал он, а затем поднялся с плетеного кресла и направился в дом.

Через несколько минут меня вывел из оцепенения отдаленный раскат грома. Ребекка, Ребекка. Я посмотрел в сторону залива: по горизонту постепенно продвигался батальон черных грозовых туч. Я повесил голову.

Ближе к полудню меня отвез в полицейский участок для дачи официальных показаний тот самый молодой помощник шерифа, который пялился на меня, прислонившись к холодильнику Дейла. Я ехал впереди в его машине, как будто его напарник, и он даже предложил мне столь необходимую сигарету.

– Тяжело тебе пришлось в последние несколько дней, да? – спросил он, чтобы поддержать разговор.

– Можно и так сказать, – пробормотал я, выпуская дым в приоткрытое окно.

– Это же вроде ты вчера нашел того парня у себя дома?

– Без комментариев.

Помощник шерифа захихикал, будто я рассказал анекдот.

Последний раз я был в полицейском участке, когда меня и Эрика приволокли туда за кражу в магазине. Мне тогда было тринадцать. Поскольку судьба любит симметрию, у нас с Эриком вновь были проблемы с законом – во всяком случае, мне так казалось. Однако, в отличие от прошлого раза, я не сидел на пластиковом стуле в вестибюле в ожидании отца. На этот раз меня провели в небольшой конференц-зал, где за столом сидел шериф Хармони, перекладывая какие-то бумаги.

– Эндрю Лаример, – сказал он, улыбаясь в серебристые усы. Махнул рукой на пустой стул перед своим столом. – Присаживайтесь, сэр.

Я сел.

– Перейдем сразу к делу, хорошо? Расскажите, что произошло в доме.

Я сказал ему, что являюсь адвокатом Дейла и что Эрик взял меня с собой, потому что собирался конфисковать пистолет Дейла и знал, что тот захочет, чтобы я присутствовал. Произошедшее в доме я описал в точности так, как оно было: Эрик и Дейл пошли за пистолетом; я стоял на кухне, когда услышал, как Эрик что-то кричит с другого конца дома. А потом раздалось три выстрела. Я поспешил в кабинет, где увидел Эрика с его служебным оружием в руках. Тот начал делать Дейлу искусственное дыхание, а затем сказал мне позвонить в полицию.

– Вы слышали, что кричал помощник Келли? – спросил меня шериф Хармони.

Я ничего не слышал. Зато Эрик объяснил мне, что именно он говорил. Несколько секунд я раздумывал, стоит ли мне соврать, но в конце концов ответил:

– Я что-то слышал. Но разобрать было сложно.

– Ничего конкретного?

Я почувствовал, что нахожусь на краю пропасти. Я мог покончить с этим! Мог послушаться Эрика – и покончить со всем этим кошмаром…

– Я слышал, как он сказал Дейлу опустить пистолет.

– Да? А как именно он это сказал?

– Да так и сказал: «Опусти пистолет».

– Вы это так точно расслышали?

– Я это слышал.

– Вы слышали, как мистер Уоллс что-нибудь говорил?

Голос Эрика шептал у меня в голове: «Он достал его из сейфа и направил на меня. Сказал, что ни за что не отправится в тюрьму. У меня не было выбора. Это была самозащита».

– Кажется, нет.

Одна из серебряных бровей шерифа Хармони изогнулась дугой.

– Вам кажется, что нет?

– Я ничего не слышал.

– Ваш клиент признавался вам в убийстве своей жены, мистер Лаример?

– Это конфиденциально.

– Когда ваш клиент мертв, уже нет. – Он посмотрел на бумаги, беспорядочно разбросанные по столу. – Вы нашли пропавшую девочку прошлой ночью в том старом мотеле, не так ли?

– Я уже дал показания по этому поводу.

– Да, именно так. Насколько я помню, вы разговаривали с помощником шерифа Келли. Как давно вы дружите?

– Думаю, на этом стоит закончить разговор. – Я поднялся со стула.

Я ожидал, что шериф заставит меня сесть обратно и продолжить беседу, но он этого не сделал – просто улыбнулся мне и пожелал хорошего дня.

Я вышел из полицейского участка, намереваясь идти домой пешком, но увидел джип Тиг, припаркованный у обочины под хмурившимся небом. Прислонившись к дверце, она курила, а когда увидела, что я иду к ней, бросила сигарету на тротуар и поспешила в мои объятия.

Через секунду она уже всхлипывала у меня на плече.

– Мне жаль, Тиг! – Я крепко обнял ее, задаваясь вопросом, кто ей про это рассказал. – Мне очень жаль.

– Что, черт возьми, случилось? – спросила она, все еще обнимая меня.

А действительно – что случилось? В голове все перемешалось. Бедный ублюдок совсем сошел с ума, как выразился Эрик, но я, конечно, не собирался повторять его слова Тиг.

– Думаю, стресс его доконал.

Тиг отстранилась от меня, и я был потрясен, увидев, что из ее правого глаза потекли кровавые слезы.

– Антигона, твой глаз…

– Шшш, – прошептала она, снова прижав меня к себе, и, расплакавшись кровавыми слезами, уткнулась мне в шею.

Я отвез Тиг домой и некоторое время сидел с ней. Она периодически убегала в ванную поплакать, оставляя меня одного на диване. Я снова и снова прокручивал в голове все произошедшее – приглушенный крик Эрика, три выстрела. По опыту судебных разбирательств я знал, что нередко полицейский в пылу борьбы с подозреваемым выпускает в него весь магазин, поэтому три выстрела Эрика меня не смутили. Перед глазами стояла все та же картина: Эрик делает Дейлу непрямой массаж сердца измазанными кровью руками.

Мой телефон продолжал жужжать; каждый раз я доставал его, надеясь, что это Ребекка, но нет – меня искал Моррисон. Он продолжал оставлять голосовые сообщения: кричал, что уволит меня, если я немедленно не вернусь в Нью-Йорк.

«Все летит к чертям», – подумал я, а затем заметил каплю крови на тыльной стороне правой руки. Я потрогал нос – и еще больше измазался кровью. Подошел к зеркалу и обнаружил, что из левой ноздри сочится багровая нить. Я поспешно промокнул ее найденной в кармане салфеткой – и услышал в коридоре шаги возвращавшейся Тиг.

– Что будет с Эриком? – спросила она, стоя в дверях гостиной.

– Будет проведено внутреннее расследование, чтобы определить, стрелял ли он в целях самозащиты.

– Какая ужасная, черт возьми, фраза. Просто скажи мне, что случилось, Эндрю. Мне нужно знать.

– Эрик сказал, что Дейл наставил на него пистолет – мол, ни за что не отправится в тюрьму.

– Нет…

– Мне жаль, Тиг.

– И что, он подумал, что убийство Эрика спасет его от тюрьмы? Чушь какая!

– Дейл совершил самоубийство руками полицейского[15]. Просто сломался… Вчера вечером, когда мы отвезли вас с Бонни домой, он был пьян, буянил и даже попытался меня ударить. Он подошел к двери с пистолетом. Потерял связь с реальностью…

– И что теперь будет?

Я встал с дивана, но остался стоять на месте.

– Я правда не знаю, Тиг. Но я не могу больше оставаться здесь. Я доделаю свои дела, а потом, надеюсь, успею сесть на вечерний поезд и вернуться в Нью-Йорк.

– А что насчет нас? Что будет со мной и моей дочерью?

– Нет никакого проклятия. И Дейла тоже больше нет. Мы все можем вернуться к своей жизни.

– Чудесная идея…

Я пошел к двери, потом обернулся.

– Ничего, если я еще немного попользуюсь твоим джипом? Нужно кое-куда съездить.

– Да пожалуйста. Пригонишь его вечером к ресторану? Прежде чем уедешь.

– Хорошо.

Она кивнула, и я направился в холл с ключами от джипа в руке.

– Только будь осторожен, Эндрю! – крикнула Тиг мне вслед. – У меня очень плохое предчувствие.

Взятая напрокат машина Ребекки стояла на подъездной дорожке у дома Грейвсов, который казался еще более зловещим на фоне темного неба; с залива надвигался шторм.

Когда я припарковывал джип Тиг на обочине, у меня от страха свело живот. Прежде чем выйти из машины, я достал из кармана связку ключей, снял с нее свое обручальное кольцо и надел его обратно на свой измазанный в крови палец.

Когда я поднимался по дорожке, большой стервятник спустился с поникшей ивы и приземлился на пень во дворе дома. Я остановился, уставившись на него, а он в ответ уставился на меня, распахнув крылья, как будто желая меня обнять, низко опустив мясистую голову и впившись крючковатыми когтями в дерево. Его маслянистый глаз блестел.

Я поднялся по ступенькам крыльца как раз в тот момент, когда по двору прошелестел мягкий и неприятный ветерок. От этих плетеных кукол, стоявших на страже в высокой траве, у меня волосы вставали дыбом. Каждый раз, когда я отводил от них взгляд, мне казалось, что я вижу их движение на периферии зрения. Когда вдалеке прогремела серия фейерверков, я приостановился, чтобы перевести дух. Повернувшись, увидел на горизонте клубок мерцающих огней, и руки задрожали.

Не успел я постучать, как дверь открылась.

На пороге стояла Рут Грейвс. Бледное осунувшееся лицо, впалые щеки, безгубый рот. Старая женщина с толстой серебряной косой, перекинутой через левое плечо. Одной рукой она держалась за дверь – обычными изогнутыми от артрита пальцами, а совсем не когтями, как у стервятника.

– Она… – начал я, но Рут Грейвс поняла меня без слов, открыла дверь шире и позволила войти.

В помещении почти не было ламп или других источников света, воздух казался спертым. Старая мебель и старинные пожелтевшие фотографии на стенах говорили о том, что этот дом и его обитатели существовали сто лет назад – и за это время не изменились.

По обеим сторонам холла стояли птичьи клетки в форме колокольчиков; внутри них возились луговые жаворонки. В конце коридора висела занавеска из нитей бисера; откинув ее, я попал в гостиную. Словно безликие слуги, там стояли странные плетеные фигуры, напоминавшие кукол вуду. Большая – размером почти со взрослого человека – пряталась за богато украшенным креслом в углу. На ней был головной убор из черных перьев и ожерелье из тонких белых косточек, вязаный жилет прикрывал плетеный торс. Одна рука была вытянута, и я увидел черные витки проволоки, торчащие из обрубка вместо пальцев. Чем дольше я смотрел на куклу, тем отчетливее различал выражение ее плетеного лица.

– Где она?

Рут Грейвс указала в сторону узкого коридора за второй занавеской из бисера.

Я шагнул вперед и отодвинул занавеску. В воздухе порхали птицы, снуя туда-сюда по коридору. Стены были увешаны множеством скворечников ручной работы; пришлось пригнуться, чтобы бешеный щебечущий хоровод не задел голову. Я двинулся вперед. Большинство дверей были закрыты, кроме одной; заглянув в нее, я увидел комнату с белыми стенами, украшенными мозаикой из больших черных перьев. Что-то похожее на ловца снов свисало на нити с потолка. Вдоль дальней стены красовались кости, вплетенные в какие-то знаки – столь замысловатые, что казались надписью на давно забытом языке.

В центре комнаты стояла деревянная некрашеная колыбель, сделанная очень неаккуратно. В изголовье колыбели лежал головной убор из черных перьев, придавая всей картине зловещий, неестественный вид.

Эта странная колыбель нервировала меня.

В задней части дома была стеклянная дверь во внутренний дворик, и через стекло я заметил, что там кто-то есть. Я открыл дверь и вышел наружу.

Ребекка повернулась ко мне. На ней было конопляное платье цвета ила, в волосах я увидел венок из маргариток.

– Прости меня, – выпалил я. – Надо было сразу рассказать тебе все как есть. В первый раз я приехал сюда, потому что у моего друга пропала жена и он просил меня стать его адвокатом. А сейчас вернулся, потому что ее нашли мертвой.

Ребекка просто смотрела на меня, и ее лицо не выражало никаких эмоций.

– Я не хотел говорить тебе правду, потому что знаю, что ты чувствуешь при упоминании Кингспорта. Я знаю, что тебе тяжело вспоминать о нем из-за случившегося с твоим братом, и я не хотел, чтобы ты перенервничала, находясь на таком позднем сроке. Я уже несколько месяцев беспокоюсь о ребенке – ты сама знаешь, что беспокоюсь, – и я не хотел подвергать опасности ни тебя, ни нашего малыша.

– Я вижу, ты снова надел кольцо. Зачем ты вообще скрывал, что женат на мне?

– Не хотелось, чтобы кто-то лез в нашу личную жизнь. Проще было соврать, что я холост, чем сочинять легенду о какой-то вымышленной жене. И ты знаешь, как мне не нравится возвращаться сюда. Никогда не нравилось! Вот я и решил защитить нашу жизнь в Нью-Йорке от влияния этого места. Мы обещали друг другу забыть о Кингспорте и никогда не оглядываться назад.

– Но ты оглянулся. Оглянулся, прямо как жена Лота. Ты вернулся.

– А еще ты сказала, что больше не хочешь видеть свою мать. Что она сумасшедшая, что в этом доме ты медленно сходила с ума вместе с ней – заражалась ее неврозом. И как только ты сбежала в Нью-Йорк, все осталось позади. Ты сказала, что она теперь тебя никогда не найдет. Что теперь она никогда не узнает о нас.

Ребекка покачала головой. На ее лице появилось незнакомое мне выражение – снисходительное сожаление, словно она сочувствовала моей глупости.

– Я бы не стала возражать, если бы ты сказал правду.

Ее глаза опухли от слез, и я прекрасно видел в них гнев, разочарование, боль от предательства – все то, что она сейчас испытывала. И сочувствие тоже. Ребекка сделала шаг по траве, и я заметил, что она босая.

– Я просто не хотел тебя расстраивать!

– Врешь. – По ее щеке скатилась слеза. Я хотел обнять жену, но та сделала шаг назад, подняв руки. Ее лицо покраснело, и она смотрела на меня все так же сурово. – Расскажешь какую-нибудь историю из своего детства?

– Ребекка, поехали домой…

– Я не могу, Эндрю. Я должна знать правду. Мне нужно, чтобы ты мне ее рассказал.

Я почувствовал, что за спиной у меня кто-то стоит. Обернувшись, увидел у открытой двери мать Ребекки. Глаза Рут Грейвс почти сияли, как будто в них были вделаны блестящие металлические штифты.

– Пожалуйста, – попросила Ребекка. Ее голос оставался спокойным, но она больше не пыталась скрыть своих слез. Она…

(колыбель)

…положила руки на свой выпуклый живот. Очень нежно.

– Пожалуйста, Эндрю. Просто скажи мне правду. Скажи мне правду о том, что произошло.

– Ничего. Ничего не произошло!

– Мой брат…

– Ничего не произошло… – Я взглянул на Рут, наблюдавшую за мной из дверного проема, а затем снова перевел глаза на жену. – Клянусь, Ребекка! Ничего не произошло…. Ничего не произошло! Твоя мать просто помешалась от горя…

Ребекка грустно улыбнулась и закивала головой. Она все еще плакала, поглаживая свой живот, – так медиум делает пассы вокруг хрустального шара. Что она видела в этот момент своим третьим глазом?

– Я куплю два билета на поезд до Пенн-Стейшн, – тараторил я. – Можем уехать сегодня вечером из Балтимора и никогда не оглядываться назад! Вернемся в Нью-Йорк. Снова станем семьей…

Ребекка отвернулась и побрела по высокой траве к покосившимся надгробиям в дальней части двора.

– Малышка, пожалуйста! – крикнул я вслед. – Ребекка!

Маленький воробей слетел с дерева и врезался в стену дома в нескольких сантиметрах от моей головы. Я отпрыгнул назад, потом посмотрел вниз, на камни, где лежала птица: ее тело билось в конвульсиях, лапки судорожно дрыгались в воздухе.

– Малыш. Да… – раздался позади меня голос Рут Грейвс.

– У нее со дня на день начнутся роды. Ей нужно вернуться в Нью-Йорк, – промямлил я.

– Это уже не твоя забота.

– Она тебя даже не любит. Боится. Приехала ко мне, спасаясь от тебя. Как ты вообще нашла ее адрес? Как узнала о нас?

Вторая птица выпорхнула из куста и ударилась о ближайшее ко мне окно. Столкновение не было фатальным: стукнувшись о стекло, птица пришла в себя, захлопала крыльями и перелетела на соседний куст остролиста.

– Она моя жена! Это мой ребенок!

В глазах Рут Грейвс что-то вспыхнуло – черные зрачки озарились золотыми огнями фейерверка.

– Ты в этом уверен? – Она улыбнулась.

Я обернулся и увидел Ребекку, пробиравшуюся между надгробиями; стебли травы хлестали по конопляной ткани ее платья.

– Думаю, мой мальчик, тебе пора уходить, – сказала Рут.

За исключением книги Уильяма Блейка, я больше ничего не хотел забирать из отцовского дома, так что собирать чемоданы не пришлось. Я решил продать это место и навсегда покончить с ним, а заодно и с Кингспортом, прекрасно понимая, что не смогу осуществить мои планы, пока Ребекка не согласится вернуться вместе со мной. На телефоне я открыл приложение железнодорожной компании и купил билет на вечерний поезд – хотел съездить в Нью-Йорк, извиниться перед Моррисоном за мое внезапное исчезновение и умолять его о досрочном отпуске по уходу за ребенком. В случае возражений я сослался бы на возникшие при беременности осложнения, что, строго говоря, не было ложью. А потом я вернулся бы сюда, скрываясь в этом доме, как моллюск в раковине, и терпеливо ожидая, пока Ребекка меня простит. Это было лучшее, что я смог придумать, – дать ей немного времени и надеяться, что она рано или поздно остынет.

Прежде чем уйти, я открыл дверь в подвал и глянул вниз. Вода поднялась еще выше, ее поверхность была черной, как сгнившая плоть, и плоской, как стекло. Запах, конечно же, не исчез. Я стоял там некоторое время, просто глядя вниз, в этот полуночный бассейн, и вспоминая слова Мича о том, что Роберт показывал ему видения – отражения – на поверхности воды.

И тут я снова услышал механическое бип-бип-бип, заставившее меня в панике оглянуться. В обычном доме этот звук могло издавать что угодно – дымовая сигнализация, у которой сели батарейки, посудомоечная машина, оповещающая, что работа выполнена, таймер на микроволновке, – но это был не обычный дом. В этом каркасе когда-то жилого помещения не функционировало уже ничего. В том числе и я сам.

Я закрыл дверь в подвал, засунул книгу Уильяма Блейка за пояс и покинул это место.

Я приехал в «Причальную крысу» уже в сумерках. Стоянка была пуста, а само заведение казалось закрытым. Если бы Тиг не попросила меня встретиться с ней здесь, чтобы отдать ее джип, я бы решил, что это место заброшено.

Выбравшись из джипа, я увидел, как на стоянку въезжает «Тойота» Эрика. Он был свежевыбрит, в обычной одежде – футболке и джинсах.

– Что ты здесь делаешь? – спросил я.

– Тиг позвонила и попросила зайти.

– Она так переживает по поводу смерти Дейла… Кто-то ей уже сказал.

– Ага. Это я ей сообщил. Не хотел, чтобы она узнала об этом от кого-то еще. Мне совершенно не нужно было повторение фиаско с Мичем.

– А что теперь будет с его сыном?

– Шериф Хармони лично навестил сестру Дейла и передал ей новости. Что, кстати, ты сказал ему сегодня в полицейском участке?

– Именно то, что мы и обсуждали. Про то, что ты взял меня с собой как адвоката и мы хотели конфисковать пистолет. А потом я остался на кухне, пока вы с Дейлом пошли за ним. Оттуда я услышал, как ты кричишь «Брось оружие», и выстрелы. Это было похоже на самоубийство руками полицейского.

– Что еще?

– Это все.

– И больше ничего?

– Я был там всего минут пять.

– И ты ничего не говорил про Бонни? Про мотель, в котором ты ее нашел?

– Шериф попытался меня об этом спросить, но я не стал отвечать. Просто встал и ушел.

– Сегодня полиция штата отправилась туда. Я весь день проторчал в участке, отвечая на вопросы, поэтому у меня не было возможности убрать все то, что я там разложил. Полиэтилен, газеты и прочее. Слышал, они собрали много улик.

Я только покачал головой.

– Там была утечка газа, знаешь ли. Должно быть, этот чокнутый Мич задел газопровод, пока разводил костры и проламывал стены. Неудивительно, что ты так дерьмово себя чувствовал, когда вышел оттуда.

А ведь я не говорил ему, что чувствовал себя дерьмово. И про галлюцинации, которые увидел, когда прошел через дыру в стене в форме человека, тоже не говорил. Я вообще ничем подобным с ним не делился.

– Может, они решат, что Мич и Дейл убили ее вдвоем. А может, это дело так и останется нераскрытым, и про него будут снимать документалки для «Нетфликса». В любом случае, нас никто подозревать не будет.

– Нет никаких «нас», Эрик. Я не имею никакого отношения к той подставе в мотеле.

– Да, я уже давно начал это подозревать. Что никаких «нас» нет… – Он разглядывал меня, будто что-то обдумывая. – Тебе пора в Нью-Йорк.

– Я уже купил билет на вечерний поезд из Балтимора.

– Отлично. Я тебя подброшу.

В «Причальной крысе» царил полумрак – только на барной стойке и на нескольких столах горели свечи. Здесь было чертовски влажно, воздух казался густым, как на болоте. Тиг стояла за барной стойкой и перебирала бутылки, которые тихонько позвякивали друг о друга. Она подняла голову и грустно улыбнулась нам с Эриком.

Оба ее глаза были кроваво-красными.

– Господи, милая… – прошептал я. – Твои глаза…

– Видимо, такова цена. – Она поставила на стойку бутылку виски «Макаллан», а я положил рядом ключи от машины. – Слышала, именно это пьют все крутые адвокаты в Нью-Йорке.

– Я не хочу пить, Тиг.

– Нам нужно выпить. Всем троим. Поэтому я и пригласила вас сюда. Отметим напоследок, а? – Она начала расставлять на барной стойке бокалы, считая их вслух: – Один, два, три, четыре, пять.

Я взглянул на Эрика, но он смотрел не на меня, а на Тиг, и я видел, каким напряженным был его взгляд.

Тиг откупорила бутылку и налила примерно по паре сантиметров в каждый из пяти бокалов.

– Ну вот, – довольно сказала она, ставя бутылку на место. – По одному на каждого.

В этот момент я почти поверил, что из тени сейчас выйдут Дейл и Мич: один – в окровавленной рубашке поло, другой – с иглой для подкожных инъекций, торчащей из руки.

Тиг подняла один из бокалов, посмотрела на Эрика. Затем на меня.

– Ну?

– Что ты делаешь, Антигона?

– Прощаюсь со своими самыми старыми и самыми близкими друзьями. – Она уверенно встретила его взгляд своими налитыми кровью глазами, а затем взглянула на меня, и ее лицо немного смягчилось. Она поставила бокал в дальнем конце барной стойки перед пустым стулом. – Мы храним много секретов. А секреты – это яд. Расскажи, как умер Мич.

– Ты уже знаешь. От передозировки героином.

– Ты видел его тело? – Она взглянула на меня.

– Я нашел его в своем доме. Я же тебе говорил.

– На что ты намекаешь, Тиг? – спросил Эрик.

– Мич говорил, что за ним что-то охотится. За нами. Не кто-то, а что-то. Призрак Роберта. Мать Роберта. Проклятие.

– Это не история о призраках. – Эрик покачал головой. – У него игла торчала из руки. Мы это уже…

– Нет-нет, я понимаю. Я знаю, что мы это уже проходили… – Она тревожно улыбнулась, глядя на меня.

– Хватит нести чушь, Тиг, – сказал Эрик.

– Хорошо. – Она подняла бокал Мича и осушила его. Затем взяла следующий бокал и поставила его перед другим пустым барным стулом. – А теперь расскажи о Дейле.

– Тиг, пожалуйста! – взмолился я. – Чего ты добиваешься?

– Тихо, Эндрю. Я хочу услышать это от Эрика.

– Я тебе уже рассказывал, – тихо сказал Эрик.

– Я еще раз хочу послушать.

– Господи… – Эрик провел рукой по волосам. На его виске запульсировала жилка. – Окружной прокурор собирался предъявить ему обвинение. Дейл испугался. Мне пришлось конфисковать его огнестрельное оружие, но когда он достал его из сейфа, то направил на меня. Сказал, что не собирается садиться в тюрьму за убийство жены. Я сказал ему опустить оружие, но он просто направил его мне в лицо. И я, сука, среагировал.

Тиг покачала головой. Из ее налитого кровью глаза вытекла слезинка и скатилась по лицу; в свете свечи она выглядела как кровь.

– Почему он так поступил, Эрик?

– Потому что чувствовал себя загнанным в угол. Не понимал, что делает. Подумал, что это лучший выход из положения.

– Понимаешь, это все херня. – Тиг поставила перед ним один из стаканов. – Центром жизни Дейла был его сын. Как он мог вот так оставить ребенка сиротой? Чушь собачья.

– Как я уже говорил, Тиг, он не понимал, что делает. – Эрик поднял бокал, который Тиг поставила перед ним, и быстро выпил содержимое.

– Ты видел, что произошло? – Она посмотрела на меня.

– Я был на кухне. Но слышал, как Эрик кричал, чтобы он бросил пистолет, а потом раздались выстрелы.

– Выстрелы? Сколько?

– Господи, Антигона… – Эрик отошел от барной стойки.

– Три.

– Три! – крикнула Тиг Эрику. Она облокотилась на барную стойку, наблюдая, как он вышагивает по полу. – Ты трижды выстрелил в одного из своих самых старых друзей.

– Копов не учат выхватывать пистолет и делать только один выстрел! – рявкнул он. – Ты стреляешь до тех пор, пока угроза не исчезнет. И вообще, я не собираюсь тебе ничего объяснять. Мне не нравится, к чему ты клонишь. Знаешь меня всю жизнь, а теперь такими обвинениями кидаешься?

– Ты слышал, что Дейл кричал Эрику? – Она поставила передо мной один из двух оставшихся бокалов.

– Нет.

– Ты веришь, что все произошло именно так, как сказал Эрик?

– Конечно, – промямлил я, но мой голос дрогнул.

– Ладно, пей… – Она улыбнулась.

Я замешкался, когда бокал был уже на полпути к губам, но потом решился и залпом выпил виски. В голове прозвучали слова Лори О'Делл: «Осторожнее, друг мой. Вы всем демонстрируете свой синий воротничок».

– Думаю, теперь моя очередь, – сказала Тиг. Она подняла последний оставшийся бокал. – Видишь ли, Эрик, я знаю, что твоя история – полнейшая фигня. Дейл не мог тебе этого сказать. Не мог этого сделать. Я знаю, в чем Дейл тебе признался, но он этого не делал.

– Ты о чем? – Эрик шагнул к бару.

– Дейл не убивал Синтию. – Ее рука дрожала. Голос оставался ровным, но кровавые слезы не переставали литься у нее из глаз. – Это я. Я ее убила.

Я наблюдал, как рука Эрика замерла на полпути к Тиг, а затем медленно опустилась. Я смотрел на лицо Тиг, на ее налитые кровью глаза, чувствуя, как что-то сжимается внутри.

– Да. В ту ночь она ушла отсюда пьяная, одна, и все видели, как она уходила. Когда я уже закрывала ресторан, она вернулась. Обвинила меня в том, что у меня роман с ее мужем. Сказала, что знает о случившемся с Робертом, что Дейл все рассказал ей, и теперь она хочет услышать это от меня. Она напугала меня, – голос Тиг задрожал. – Я потребовала, чтобы она ушла. Но Синтия не уходила. И тут что-то изменилось в ее глазах – словно свет померк, не знаю, как еще это описать… В общем, прежде чем я поняла, что происходит, она бросилась на меня. Пыталась вцепиться мне в горло своими чертовыми руками.

Свободной рукой Тиг протащила по барной стойке одну из огромных стеклянных пепельниц, пока та не оказалась прямо перед нами. Мы уставились на пепельницу, словно надеялись что-то в ней разглядеть.

– Я схватила одну из них, – Тиг постучала по ободку пепельницы своим бокалом, – и ударила ее по голове. Со всей силы.

– Господи… – прошептал я.

– Это случилось вот там. – Она указала на конец барной стойки, где та изгибалась под углом в девяносто градусов, образовывая букву “L”. – Синтия упала, и мне сначала показалось, что она просто потеряла сознание. Но потом я увидела странную вмятину на ее голове, а затем оттуда пошла кровь. Я попыталась привести ее в чувство, но она не очнулась. Ее глаза все еще были открыты, но выглядели очень странно, и я сразу поняла…

Она снова стукнула бокалом о пепельницу, и от звона у меня заныли зубы.

– Я запаниковала. Позвонила Дейлу, рассказала, что случилось. Он пришел сюда, сел, осмотрел ее. Я была в замешательстве, не знала, что делать. А потом он сказал, что Синтия мертва, и я… вроде бы потеряла сознание или что-то такое… не помню. Дейл ушел, а потом вернулся с большой полиэтиленовой простыней. Он завернул в нее Синтию, и я спросила, какого черта он делает. Он просто сказал, чтобы я не волновалась, что он позаботится об этом. Что он любит меня и не позволит, чтобы со мной случилось что-то плохое. Сказал, чтобы я сразу шла домой и что мы поговорим обо всем утром. А потом отнес ее в свою машину и уехал.

Она вытерла одной рукой кровавые слезы с лица, а другой подняла бокал. Янтарная жидкость покачивалась на дне, и пальцы Тиг оставляли на стекле багровые отпечатки.

– Когда я ушла отсюда той ночью, я не сразу отправилась домой. Сначала поехала в Грейси-Пойнт, где выбросила пепельницу в залив.

Тиг поднесла бокал к губам и осушила его медленнее, чем два предыдущих. Когда тот опустел, она поставила его прямо на огромную стеклянную пепельницу – дзинь!

– И поэтому я прекрасно знаю, что ты полон дерьма, Эрик, – заключила она. – Вот откуда я знаю, что ты хладнокровно убил нашего друга, чтобы спасти свою задницу. Дейл никогда не рассказал бы об убийстве Роберта, потому что это могло вывести на меня, а он бы так со мной не поступил.

– Антигона… – Эрик сделал еще один шаг к барной стойке. Он протянул к ней руку, но Тиг лишь покачала головой и отодвинулась от него.

– Вот и конец моей маленькой истории. – Антигона все еще смахивала слезы с глаз. – Я люблю вас обоих, очень люблю, но я никогда больше не смогу на вас смотреть. Мы должны были позвать на помощь в ту ночь. Мы должны были попытаться спасти его. Должны были признаться. Но мы этого не сделали, и вот итог. Это настоящее проклятие. И вы оба – его часть. Пожалуйста, никогда больше не заходите сюда. Никогда не приближайтесь ко мне и не пытайтесь поговорить со мной. Нико…

– Антигона, перестань.

– Никогда не приходите ко мне домой, не разговаривайте с моей дочерью и не пытайтесь заставить меня передумать. Я люблю вас обоих и всегда буду любить, но не хочу вас больше видеть, ясно? А теперь валите отсюда.

Я стоял возле машины Эрика, сжимая в руках томик «Песен невинности и опыта», который Ребекка подарила мне несколько лет назад, а Эрик задержался в «Крысе», пытаясь образумить Тиг. Но менее чем через минуту он присоединился ко мне, и я понял, что у него ничего не получилось.

– Она расстроена. Но она еще передумает.

Я смотрел, как он перебирает связку ключей и садится за руль. Затем опустил взгляд на книгу в своей руке, открыл ее на «Больной розе» и перелистнул на титульную страницу, где Ребекка тогда написала: «Гори ярко».

Было такое чувство, будто на груди лежит свинцовая гиря.

Пока мы ехали, начался мелкий дождь. Вдалеке, как мне показалось, в облаках сверкнула молния, но потом я понял, что это фейерверк.

«С гребаным днем рождения, Эндрю Лаример», – подумал я.

Главную улицу перекрыли по случаю Четвертого июля, поэтому Эрик поехал по объездной, которая направила нас на окраину города. Вскоре слева от дороги во всем своем великолепии появился Чесапикский залив.

– Она права? – спросил я через некоторое время.

– В чем?

– Она сказала, что ты просто так застрелил Дейла.

Эрик не ответил.

– Ты как-то раз назвал его помехой, помнишь?

– И что, Эндрю? Хочешь спросить, убийца ли я? Убил ли я Дейла, чтобы заткнуть ему рот?

– Да. Именно это я и спрашиваю.

– Знаешь что? Я не отличаюсь красноречием, как Тиг, поэтому скажу прямо: ты мне не нравишься, Эндрю. Я не доверяю тебе. Я считаю тебя слабым человеком, у которого есть свои секреты. Думаешь, я не заметил, что ты теперь носишь обручальное кольцо? Я ж коп, идиот.

Я взглянул на свою руку и увидел, что на ней снова обручальное кольцо. Я надел его, когда ходил к Ребекке, но забыл снять.

– Ты тоже помеха. И тебя я тоже не хочу больше видеть.

– А Мич? – Мое сердце забилось быстрее. – Знаешь, я ведь рылся в его рюкзаке, когда искал обручальное кольцо, и не нашел там никакого героина.

Эрик только ухмыльнулся и покачал головой.

– И да, я верю, что ты положил полиэтиленовую простыню в номер мотеля той ночью, потому что видел ее до этого в багажнике твоей машины. Но те газетные статьи? Платья Синтии и все ее вещи, разложенные на кровати? Ты не мог сделать это в ту же ночь. Дейл рассказывал, что кто-то приходил в его дом, рылся в вещах жены, – это был ты? Ты с самого начала забирал вещи, планируя подставить Мича, пока ситуация не вышла из-под контроля, так? В конце концов Мич тоже стал помехой, да?

Эрик рассмеялся, но я видел, как в уголках его глаз собирается влага. Я снова вспомнил, как в детстве он тихо плакал на полу моей спальни, когда думал, что я сплю. Как он…

Эрик ударил меня по лицу. Я ударился виском о боковое окно, и перед глазами вспыхнули звезды.

Зрение прояснилось как раз вовремя, чтобы увидеть занесенный кулак. Я вскинул руки и задержал его запястьями, смягчив удар, но костяшки пальцев все же врезались мне в переносицу. Я думал, что Эрик продолжит наносить мне удары, но он прекратил. Сжав переносицу двумя пальцами, я посмотрел на него влажными глазами.

– Ты всегда был слабым сукиным сыном, – сказал Эрик. Его голос дрожал, и он все время передвигал руки на руле, словно не знал, что с ними делать. Я смотрел и смотрел на него, ожидая, что из его правого глаза вот-вот покатится слеза, но этого так и не произошло. Окна в машине начали запотевать.

«Мы должны были позвать на помощь в ту ночь, – сказала тогда Тиг. – Мы должны были попытаться спасти его. Мы должны были признаться».

Признаться.

– Остановись! – Я все еще сжимал нос, и мой голос прозвучал гнусаво. – Остановись. Отвези меня назад.

– Куда? Она не хочет с нами разговаривать.

Но я думал не о Тиг.

А о Ребекке.

– Просто останови машину и дай мне выйти.

Мы только что свернули на Риббон-роуд и ехали вверх по склону в сторону Грейси-Пойнт. Я смотрел на проносившиеся справа деревья, на широкую гладь залива слева. Луна была скрыта грозовыми тучами, но в черной глади залива отражались огни фейерверков.

– Тормози! – Я схватился за руль.

«Тойота» вильнула вправо, но Эрик стряхнул мои руки и перестроился.

– Просто останови эту чертову машину и выпусти меня!

– Ты…

Сбоку промелькнуло что-то большое, темное. Я повернул голову – и успел увидеть пару распростертых черных крыльев перед лобовым стеклом: на нас летел индюшачий стервятник. Через мгновение птица врезалась в лобовое стекло, пустив по нему паутинки и забрызгав кровью, и я почувствовал, как она бьется на капоте машины: дун-дун-дун! «Тойота» перевернулась. Я успел услышать взрывы шин, а затем дребезжание, когда мы понеслись по грунтовому покрытию.

В рамке лобового стекла я наблюдал, как мир выходит из-под контроля. Сначала я видел дорогу перед нами, а затем – вращающийся маяк Грейси-Пойнт в заливе. Перед лобовым стеклом внезапно появился край обрыва, закрыв весь обзор, а потом осталась лишь тьма – чистое черное ничто, испещренное редким мерцанием далеких фейерверков.

Я почувствовал, что падаю, падаю, падаю. Тьма, заполнившая лобовое стекло, превратилась в воду, черную воду, и готов поклясться, что за мгновение до того, как мы плюхнулись в нее, я видел Роберта Грейвса, стоявшего в прибое. Его плоть была тошнотворно зеленой, а одна пустая глазница светилась бледно-голубым магическим светом.

А потом…

Темнота.

Эрик Келли погиб в результате аварии. Вскрытие показало, что он умер от травмы головы, полученной, когда машина сорвалась с обрыва и ударилась о землю. Затем автомобиль опрокинулся крышей вниз в темные, мутные, беспощадные воды Чесапика. «Тойота» быстро заполнилась водой.

Так что в этом отношении страдания Эрика Келли закончились быстро.

Жена и дети похоронили его у церкви Святого Григория, недалеко от места, где похоронен мой отец, совсем рядом с собственным отцом Эрика, бывшим шерифом Кингспорта Дином Келли, совершившим печально известное в городе самоубийство.

В день панихиды разразилась сильная буря, и Кингспорт три дня подряд заливало дождем. Некоторые жители утверждали, что видели лягушек, падавших с неба, как в 2003 году, – и действительно, потом появилось бесчисленное множество лягушек, скачущих по старой Риббон-роуд и у причалов, а также снующих вокруг лодок, пришвартованных у пристани Кингспорта. Несколько человек сообщили, что в окна их домов залетали маленькие черно-белые птички с желтыми манишками – луговые жаворонки; немало их было найдено во дворах – со сломанными шеями и телами, скрюченными в невозможных позах.

В ту ночь, когда мы с Эриком ехали по изгибу Риббон-роуд, за мгновение до того, как я схватил руль и попытался заставить его остановиться, Ребекка рухнула на пол в доме своей матери. Она закричала и схватилась за живот, когда начались схватки. Мать Ребекки, Рут Грейвс, стояла над ней. Она смотрела, как у дочери отошли воды. Змееподобный жгут жидкости, заструившийся по полу между ног Ребекки, выглядел почти живым. Та кричала, что ей нужно в больницу, но Рут наклонилась к дочери, смахнула с ее лба потные волосы и зашептала ей на ухо какие-то загадочные слова.

Пока мы с Эриком боролись в машине, моя жена тужилась, кричала, выла, а Рут Грейвс, вцепившись в руку дочери одним костлявым когтем, бормотала заклинания. Над их головами бешено кружились птицы, взволнованные звуками, которые издавала Ребекка в родовых муках. По всему дому разносились и другие звуки – слабый шелестящий шепот плетеных кукол, медленно приходивших в себя, чтобы наблюдать за происходящим.

А еще в доме пахло заливом.

Когда мы с Эриком перевалились через край старой Риббон-роуд и фары машины отразились от поверхности воды, моя жена родила крошечного мальчика – красного, визжащего, бьющего кулачками по воздуху. Птицы неистовствовали – кричали и порхали по коридорам. Рут взяла ребенка, перерезала…

(пуповину)

…пупочный канатик стерильными швейными ножницами, а затем прижала крошечное существо к груди. На полу перед ней лежала Ребекка, задыхавшаяся и обессиленная, и кричала, слепо хватаясь за воздух в поисках матери, которая вот только что была рядом – а теперь исчезла. Она звала ребенка, которого у нее отняли.

* * *

Рут отнесла ребенка в ванную, вымыла его над раковиной. Она пробормотала над мальчиком несколько слов, а затем окунула большой палец в тазик с теплым маслом и провела им по окружности головы ребенка. После этого она поцеловала его в мягкое темечко, и вскоре мальчик успокоился.

Ребекка тоже затихла. Когда она в очередной раз открыла глаза, то лежала на кровати, укрытая пуховым одеялом, а ребенок сосал ее грудь. На ней был белый льняной халат с рукавами, нелепо отороченными жесткими черными перьями.

Рядом в полумраке стояла ее мать, и Ребекке показалось, что ее глаза излучают тусклый, но пронзительный свет. Рут подошла ближе и положила свою морщинистую руку на голову ребенка, пока тот ел. Начала его гладить.

– У меня ужасное, ужасное предчувствие, мама, – пожаловалась Ребекка.

– Совсем наоборот, любовь моя! – Рут тепло улыбнулась дочери. – Теперь все в порядке.

И глаза ребенка заблестели.

* * *

После несчастного случая я очнулся, лежа на спине в темном, вонючем закутке. Я подумал, что, возможно, вылетел из машины во время аварии и что меня качает где-то в бухте, но, когда выпрямился, ноги коснулись твердой земли, и я понял, что нахожусь в маленькой, черной, вымощенной булыжником комнате, залитой водой. Здесь не было ничего примечательного, кроме деревянной лестницы, которая поднималась по одной стене до неплотно закрытой двери. По ту сторону двери горела полоска света, и оттуда же доносился ровный механический звук.

Я пробирался по воде к лестнице, но какое-то неясное движение заставило меня остановиться. Я вгляделся в темноту. Когда глаза немного привыкли, смог различить кого-то прямо за узкой створкой света, льющегося из двери на вершине лестницы.

Я поднялся по лестнице и попытался толкнуть дверь, но та не поддавалась. Заглянул в щель между дверью и косяком, но свет был слишком ослепительным, и я ничего не мог разглядеть. Гул, доносившийся оттуда, был такой громкий, что пришлось закрыть уши руками.

Там, в черной воде, мне открылись отражения событий: смерть и похороны Эрика; Ребекка, рожающая нашего сына в доме своих предков (над ее головой неистовствует стая птиц); Мич, идущий по спасательному тросу через полгорода и беседующий с мертвой женщиной на барной стойке посреди залива. Снова Мич, стоящий на коленях перед маленьким, но разгорающимся костром в затемненной кухне «Причальной крысы»; в одной руке у него дрожит зажигалка, глаза пылают, губы повторяют похожее на молитву указание женщине, которая не может его услышать, – его лучшему другу: Уезжай из этого города, уезжай из этого города, уезжай из этого города…

Я видел, как Тиг в темноте гонялась за призраком по своему дому, размахивая бейсбольной битой в неистовом отчаянии. Шестилетнюю Бонни, плетущуюся по обочине темного шоссе к руинам мотеля «Мичем», ее расфокусированный взгляд, велосипедный звонок, зажатый в потной ладони. А вот бедная Синтия Уоллс бредет босиком по Грейвс-роуд во время полуночной метели с тем же выражением лица, как и у Бонни, шагавшей к мотелю. Только Синтия остановилась посреди дороги прямо перед домом Грейвсов. Она простояла так немыслимое количество времени, и тонкая ночнушка не защищала ее от ледяного ветра и снега, который сыпался вокруг нее, как пепел. Я наблюдал, как в воздухе образовалось темное облако, закружилось, а затем двинулось по направлению к Синтии Уоллс. Когда оно достигло ее…

(Я дым)

…она сделала глубокий вдох.

Я видел, как мой отец шел по этой же дороге в белой рубашке на пуговицах и светлых брюках; солнце светило ему в спину. Когда он проходил перед домом Грейвсов, его внимание привлекло движение на периферии зрения. Он посмотрел во двор – и увидел стоящих там плетеных детей, одетых в черные перья и ожерелья из отбеленных костей животных. Наклонилась плетеная голова. Плетеные руки поменяли расположение… Движения были мимолетны, но они никак не могли ему привидеться. Плетеные дети едва заметно продвигались к нему через высокую траву, и все это было невозможно, а когда отец моргнул…

…его сердце остановилось, и он рухнул на дорогу.

Я наблюдал, как Ребекка возвращалась в наш многоквартирный дом после позднего ужина с клиентом в центре Манхэттена; как она остановилась проверить почтовый ящик в вестибюле, когда зазвонил этот забытый всеми старый телефон. Испуганная, она обернулась и уставилась на него. С каждым пронзительным звонком трубка чуть ли не спрыгивала с аппарата. Это испугало ее (я понял это, потому что отражение на воде задрожало), но в конце концов она подошла к телефону, сняла трубку, поднесла ее к уху и прошептала:

– Алло?

На поверхности воды я увидел, как Рут Грейвс несет ребенка в комнату, усыпанную черными перьями, и кладет в колыбель с именем, начертанным на изголовье:

РОБЕРТ

Глаза ребенка сверкали зеленым.

И я подумал (если в том месте, где я находился, я вообще мог «думать»): а что, если Рут Грейвс знала об этом все эти годы? Что, если она видела все это из фонарной комнаты маяка и тянула время до этого самого момента – ждала, когда у нее получится вернуть себе то, что у нее отняли?

Я провел рукой по поверхности воды и увидел свою жену, кормившую ребенка. Этот образ мелькнул и сменился другим: Ребекка перевозит вещи из Нью-Йорка в дом матери. На смену пришел другой образ: Антигона с налитыми кровью глазами ползет на коленях вверх по ступенькам крыльца дома Рут Грейвс и скребет дверь ногтями. Кровь капает из ее глаз на крыльцо, а из пор кожи сочится коричневая солоноватая вода. Ее волосы похожи на водоросли, а ногти – на крошечные ракушки. Когда дверь открывается, Тиг просит прощения у старой ведьмы, а та смотрит на нее глазами, похожими на огонь. Рут Грейвс кладет руку на голову Антигоны, бормочет что-то невнятное, а затем вышвыривает мою подругу из дома… Через несколько дней тело Антигоны пришло в норму, а шестилетняя Бонни перестала ходить во сне. После этого Тиг забрала дочь и навсегда покинула Кингспорт.

Я провел рукой по поверхности воды и увидел еще один образ: Ребекка, сидящая ночью в постели, ребенок, спящий у нее на руках, глаза моей жены, полные слез, когда она рассеянно вглядывалась в темноту, простирающуюся перед ней в дальнем конце комнаты. Однажды она даже произнесла мое имя.

Я ударил кулаками по воде, и изображение рассеялось. Я позвал ее, умоляя о возможности рассказать ей последнюю историю…

(Расскажи мне историю из своего детства!)

…и признать всю вину, излить всю душевную боль, всю боль, которую я хоронил все эти годы, но которую по праву заслужил. Всю ее. Всю.

В ярости я оглянулся на фигуру со светящимися глазницами, которая отступила в тень подвала. Вместо того, чтобы заговорить со мной, фигура просто указала на лестницу и на приоткрытую дверь. Этот кусочек света выглядел как спасение.

Я пробрался через воду и поднялся по деревянной лестнице, пока темная фигура наблюдала за мной из тени. На вершине лестницы я надавил на дверь, но та не поддалась. Я вспомнил, как Мич толкал дверь маяка, думая, что мы держим ее снаружи, пытаясь его напугать.

Мне стало так страшно.

Полоса света ослепляла, механические гудки, доносившиеся с той стороны двери, не прекращались, но я слушал – и слышал, как говорят о коме, о минимальной активности мозга, о том, что пациент находится в стазисе и никогда больше не вернется в сознание. Я прижался лицом к двери и заглянул в проем, видя перед собой…

…фантом. Не зловещего упыря, который мучил меня на протяжении всей беременности Ребекки, а мое собственное тело на больничной койке – без сознания, подключенное к стене шумных механизмов.

Бип…

Бип…

Бип…

И я закричал:

Я здесь!

Я здесь.

Но ты не слышишь меня, Ребекка.

Со временем ступеньки разваливаются, и лишь бесполезные деревяшки плывут по темной воде. Я уже не могу добраться до двери. Свет все слабеет и слабеет, а потом исчезает совсем, и механический гул тоже постепенно умолкает. Я заперт в этой кромешной тьме, а вода поднимается, поднимается, поднимается… и вот мое тело – та часть его, что все еще существует, – немеет.