Мы все с нетерпением ждали возвращения Степаниды Кузьминичны. Она справилась с заданием в Москве. Сладила. Конечно, сладила, кто бы сомневался.

И теперь у нас есть второе бюро на Малой Лубянке. Всего-то несколько месяцев назад я и мечтать о таком не смела, а нынче вот оно, и заправлять им уже отправился Леонид Васильевич, и пойдут оттуда заказы, и потекут деньги, которые мне нужны как воздух…

Я сидела в большой гостиной за роялем, наигрывая любимую мелодию, и думала, что всё в целом идёт по плану. Вот только Костович так и не дал своего ответа на моё предложение, и я уже мысленно убрала проект с автомобилем в дальний ящик…

В доме было тепло, печи протоплены с утра, пахло пирогами и чисто вымытыми полами.

Тут я услышала, как Фома Акимыч пошёл встречать долгожданных гостей, как загремел засов. Вскоре дверь в квартиру распахнулась и до меня донеслось множество голосов, и Мотин летел над всеми:

— Кузьминична! Наконец-то! Замёрзла вся с дороги, поди, давай-давай, проходи, раздевайся!

Я вышла в прихожую и с улыбкой смотрела на вошедшую Степаниду. Женщина раскраснелась с холода, платок весь в инее, в руках саквояж и узелок. Позади неё замер несокрушимой скалой Антон.

Степанида оглядела меня с порога, с ног до головы, как оглядывала всегда, проверяя, цела ли, и только потом улыбнулась, а я подошла и крепко её обняла.

— Ну, здравствуй, Сашенька. Заждались? — выдохнула она, погладив меня по спине. — Дай салоп сниму, а то с мороза, ещё застудишься.

— Заждались, — ответила я, улыбаясь и делая шаг назад, чтобы она могла снять верхнюю одежду. — Раздевайся скорее, всё на столе стынет, Мотя извелась. И ты, Антон, проходи, садись с нами, наездились, поди оба голодные.

— Стынет-стынет, — проворчала Мотя, принимая у Степаниды салоп. — Третий раз подогреваю. Идёмте уже.

Прошли в столовую. В середине стола красовалась стерлядь, разварная, убранная зеленью и тонкими ломтиками лимона. Рядом холодец из телячьих ножек, дрожащий, прозрачный, с хреном и горчицей в отдельных розетках. Высокий пирог с визигой, румяный, с поджаристой корочкой. Рыжики солёные, огурцы малосольные, мочёные яблоки в большой глиняной миске, капуста с клюквой. Жаркое из утки с антоновкой, томлёное в печи до того, что мясо отходило от кости само; гречневая каша с белыми грибами; расстегаи к ухе, что томилась пока на загнётке. А посреди всего этого изобилия пузатый графин с вишнёвой наливкой.

Пахло от всего этого так, что закружилась голова и требовательно сжался желудок. Сегодня обед был событием — мы праздновали возвращение Степаниды, и победу над Горчаковым.

— Садитесь, садитесь уже, — командовала Мотя, расставляя последнее. — Стынет ведь, сколько говорить.

Расселись. Я во главе, по правую руку Степанида, по левую Мотя. Фома Акимыч устроился в торце, на своём привычном месте, Дуняша рядом с няней, всё норовя вскочить и подать. Антон сел напротив Дуняши. Макар, которого я тоже позвала, примостился с краю. Скромно присела тихая Лукерья: пока Таня спала, она могла нормально поесть.

Степанида оглядела стол, потом всех нас, по очереди, и глаза её подозрительно заблестели.

— Снова все вместе, — сказала она просто, и голос дрогнул. — Душа радуется. Мы дома.

— Дома, Кузьминична, — отозвалась я. — Ну, рассказывай. Как Москва? По телеграмме-то я уж поняла, что ты управилась, но хочу из первых уст.

— А что Москва? Стоит, шумит, ругается, да зло торгуется.

— Значит, понравилась.

— Кому понравилась? — она фыркнула, но глаза у неё смеялись. — Едва не оглохла на вокзале. Носильщики орут, бабы пироги чуть не в рот суют. Антон говорит: «Степанида Кузьминична, держитесь ближе». А куда я денусь, коли у него мой саквояж?

Я тихо рассмеялась, тем временем она продолжала:

— Дом сняли на Малой Лубянке. Место бойкое, нотариус через улицу, трактир, где приказчики кормятся. Два этажа сразу пойдут под дело, одну комнату отвела управляющему, как ты и велела, всё честь по чести. Хозяин, купчина, одышливый такой, поначалу полста пять заломил, я его до сорока восьми сбила, да ещё выторговала неделю без платы на устройство, печь и стекло за его счёт, и вывеску чтоб даром повесил.

— Сорок восемь? — хмыкнула я. — Кузьминична, тебе цены нет!

— А то, — она довольно повела плечом. — Я ему, борову, ещё и в договоре прописать заставила, что кровлю да трубы он чинит, а не мы. Нотариус аж взопрел. Леонида Васильевича мы встретили, всё показали, он вот-вот должен начать работников подбирать. Так что будет тебе, Сашенька, второе бюро.

— Спасибо, — улыбнулась я, и тёплое чувство признательности разлилось в груди. — Без тебя бы я так не развернулась.

— Ой, со временем сделала бы всё сама, — отмахнулась она, но щёки порозовели не только от наливки. — Акимыч, налей ещё.

Фома Акимыч тут же потянулся за графином.

Первое время ели молча, наслаждаясь вкусной, приготовленной с душой, едой. Звякали вилки, Фома Акимыч довольно крякал над холодцом, Степанида нахваливала пирог, и Дуняша вся светилась, потому что пирог готовила она сама. Я смотрела на них и думала, до чего же это малое и до чего огромное счастье — вот так никуда не спешить и разделить трапезу с близкими, дорогими людьми.

Потом, когда первый голод схлынул, Степанида спросила:

— Сашенька, ты уж расскажи толком. Чем оно кончилось-то, с князем? А то даже по Москве всякое плетут, кто во что горазд, а как на самом деле было?

За столом стихло.

— Горчакова лишили всех прав и отправили на каторгу на пятнадцать лет.

— Это как же — всех прав? — переспросила Кузьминична тихо. — Это что значит-то, Сашенька? Я по-учёному не пойму.

— Это значит, что князя Горчакова больше нет. Закон отнял у него всё, что он имел от самого рождения. На каторгу пойдёт не князь, а человек без звания, считай, без имени, простой ссыльный, коих сотнями гонят по этапу в Сибирь. Бритый лоб, серый армяк, кандалы, и никто там знать не будет, что он когда-то был сиятельство.

— Господи, — выдохнула она. — Страшно-то как.

— Для него — да, страшнее некуда, — кивнула я. — Эта перемена ему тяжелее самой каторги выйдет.

— Поделом, — фыркнул Фома Акимыч. — Что заслужил, то и получил. Сколько он зла наделал. Родителей ваших, царствие им небесное, погубил, вас в дом скорби упёк. Туда и дорога. Бог правду видит, да не скоро сказывает. А тут вот сказал, и ждать себя не заставил.

Помолчали, каждый думал о своём, и думы эти были невесёлые.

— А добро-то его куда? Тебе, Сашенька, должно отойти, по справедливости-то. Он же тебя обобрал до нитки, ирод, — Степанида заглянула мне в глаза.

— Я ничего не получила, — пожала плечами я.

— Как это — ничего? — Кузьминична даже привстала со стула, и лицо её пошло пятнами от возмущения. — Это после всего-то, что он с тобой сотворил? Тебе шиш, а добро его — на ветер?

— Когда человека лишают всех прав состояния, имущество его отбирают. Всё, дочиста. Но, прежде чем отдать остаток в казну, по закону надо расплатиться с теми, кому он задолжал. А князь задолжал по самые уши, и кредиторы у него зубастые. Первый — банк. Второй — казна.

— Мост этот окаянный, — проворчал Фома Акимыч. — Сколько от него бед.

— Вот эти двое, банк да казна, — кивнув, продолжила я, — и поделили всё княжеское имущество промеж себя. Дома, землю, бумаги, обстановку — всё ушло им, в уплату долгов. Подчистую до самой завалящей табуретки. А я в той очереди стою последней, за ними. И до меня попросту ничего не дошло. Делить было уже нечего.

— Это что ж за закон такой? — Степанида осуждающе покачала головой. — Тебя обокрали, а тебе же и кукиш. Виданное ли дело⁈

— По закону всё верно, — отозвалась я. — И знаешь, я ведь и не рассчитывала. Не нужны мне его деньги. Брезгую я ими, на тех деньгах кровь. Обойдусь.

Я говорила чистую правду. Не было во мне ни обиды на закон, ни жадности до Горчаковского добра. Одна брезгливость.

— А что с Покровским?

— Долги, что Горчаков наделал по приписным землям, спишут с его же конфискованного добра, не с меня. На мне долгов нет.

— Ох, — вздохнула Степанида, Антон довольно улыбнулся. — Облегчение-то какое!

— Не могу не согласиться, — кивнула я. — Всё вернулось на круги своя.

Интерлюдия

Аграфена Львовна поставила перед братом кружку с горячим отваром и встала рядом, сложив руки на животе.

— Пей, покуда не остыл.

— Точно отравить меня удумала этими травами, — Ратманов покосился на кружку без всякого воодушевления. — От них потом весь день во рту горчит и живот крутит.

— А как же, квартира твоя мне давно глянулась, хочу стать новой хозяйкой, — фыркнула женщина, весело блеснув глазами, но тут же посерьёзнела, — пей, кому говорю.

Он проворчал что-то себе под нос, но кружку всё же взял. Левая рука, перетянутая бинтом, лежала на перевязи и слушалась дурно; всякое резкое движение отдавало под ключицу тупой болью, и оттого пил он медленно, поглядывая на часы в углу. Звонарёв запаздывал уже на четверть часа.

Сестра приехала на третий день после того, как брата принесли домой с раной в плече, оглядела холостяцкое запустение, и с тех пор в доме воцарилась диктатура, от которой Андрею Львовичу хотелось сбежать в институт, к своим чертежам. Аграфена перемыла всё и не только посуду, но и окна, переставила книги по своему разумению, отчего он теперь ничего не мог найти, и, конечно же, крепко взялась за самого хозяина.

В передней звякнул колокольчик.

— Наконец-то, — Ратманов с облегчением отставил кружку. — Аграфена, впусти. И оставь нас, разговор будет деловой.

Сестра недовольно поджала губы, но пошла открывать. Звонарёв вошёл, разматывая на ходу длинный вязаный шарф, затем протёр очки платком и водрузил их на нос.

— Андрей Львович, сегодня ты выглядишь куда лучше, нежели в день ранения, — заметил он, рассмотрев старого друга.

— А всё моими заботами, — проворчала Аграфена Львовна, — допей отвар, — строго велев брату, она величественно покинула комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

— Долго же тебя не было! — возмутился Ратманов.

— Всё некогда, столько всего надо было решить, бумаг подписать, — вздохнул гость.

— Ладно, садись уже да рассказывай, не тяни, — нетерпеливо бросил хозяин дома. — Я тут почитай третью неделю на привязи у сестрицы, и знаю ровно то, что в газетах напечатали. А газеты врут через строчку.

Звонарёв опустился в кресло напротив, потёр озябшие с улицы руки, поставил свой портфель у ног.

— Как ты знаешь, комиссию собрали новую, — начал он. — Вяземский своего человека прислал, из Госконтроля. Приехали к мосту с утра, чуть свет. Мороз такой, что у писаря чернила в пузырьке прихватило.

— Ну? Вскрыли? — поторопил Ратманов.

— Да, вскрыли тепляк над правым устоем. Ты бы видел! Внутри всё в инее, доски настелены криво. Корку намёрзшую сбивали ломами часа полтора. Подрядчиков представитель всё лебезил, повторяя, что зимняя кладка нежная и беспокоить её нельзя. А как добрались до шва, тут-то и стало не до лебезенья. — Звонарёв прищурился, вспоминая. — Раствор крошится под ножом, Андрей Львович, прямо в пыль. Песку в нём вдвое против положенного, связки почти никакой. Один из комиссии, молодой инженерик, ковырнул шов ножом да так и застыл, глядя на осыпавшуюся труху…

— А металл?

— С металлом вышло весьма доказательно. Взяли балку из той партии, что под тепляком лежала, соскребли ножом стружку с кромки, и стружка пошла не завитком, а крошевом. На морозе хладноломкость себя тут же и показала, как ты и обещал, — он постучал пальцем по подлокотнику. — А после подняли журналы поставок и стали сверять клейма. И оказалось, что поверх старого номера набили новый. Клеймо заводское подлинное, а номер на нём подложный, набит сверху. Эксперт полдня с лупой просидел, потом и нам показал. Сквозь новые цифры тень прежних проступает.

Ратманов откинулся на спинку кресла и с минуту молчал, глядя в окно, за которым шёл мелкий снег.

— Значит, всё нашли, — проговорил он наконец. — А то я, признаться, боялся, что и эту комиссию купят, как ту, первую.

— Не вышло бы, Вяземского человек не из покупных. Составили акт, всё до последней мелочи внесли. Дело теперь идёт своим ходом. — Звонарёв сложил лист и убрал в портфель. — А Бажанов сперва петушился. Кричал про порчу зимней кладки, про то, что образцы взяты неведомо откуда. А как ему предъявили его же расписки в приёмке, так и сел. Теперь на него отдельное дело завели, по казённому подряду.

— Туда и дорога, — проворчал Андрей Львович. — Он же меня кляузником выставил перед всей комиссией. Дескать, ходит профессор, таскает откуда-то железо, воду мутит.

— Про князя нашего слыхал уже? — сменил тему Борис Елизарович. — Мост ему в приговор отдельной статьёй лёг. За все злодеяния ему дали пятнадцать лет каторги, и всех прав состояния лишили.

— Пятнадцать, — повторил Ратманов и невесело усмехнулся. — А ведь кабы не Сашенька, гнил бы тот мост дальше, и никто б не почесался. Это она меня в шею толкнула: возьмите, Андрей Львович, железо, отдайте на пробу. Я, старый дурак, ещё отнекивался поначалу.

— Толковая, — согласился Звонарёв. — Жаль только подписать чертёж своим именем права не имеет.

— Не имеет, — Ратманов помрачнел. — Порядки, чтоб их.

Мужчины смолкли, Андрей Львович посмотрел на чашку с остывшим отваром. Обречённо вздохнув, потянулся было к ней, чтобы выпить до конца, как в передней снова звякнул колокольчик, тот час послышался голос Аграфены, ей ответил кто-то молодой да звонкий. Старики удивлённо переглянулись.

— Интересно, кого это принесло в столь ранний час? — пробормотал под нос Ратманов.

Я вошла в гостиную старого инженера, стягивая на ходу перчатки.

Андрей Львович сидел в кресле, всё ещё бледный. Рана на его руке заживала долго, вероятно, из-за возраста. Я даже пригласила Склифосовского, чтобы посмотрел старика, но хирург ничего плохого не нашёл, сказал лишь в заключение, что простужаться нельзя, и выписал какие-то укрепляющие травяные настойки.

Звонарёв сидел напротив Ратманова с неизменным кожаным портфелем у ног.

— Александра Николаевна! — Звонарёв поднялся первым.

— Сидите, сидите, Борис Елизарович. И вы, Андрей Львович, не вздумайте вставать. Как вы?

— А всё так же, — буркнул он. — Но благо хоть не хуже… Вон, сестрица меня травами твоего хирурга изводит, того гляди от них помру раньше срока. А вы, я гляжу, не с пустыми руками.

— Пироги Мотины, наливка Степаниды, — я кивнула на корзину, которую Макар как раз передал Аграфене. — И ещё кое-что, но пусть оно пока в коридоре постоит, попозже покажу.

Вскоре Аграфена Львовна принесла чай, поставила на столик у дивана вазочку с вареньем и вышла, притворив за собой дверь. Я сидела на мягкой софе и внимательно рассматривала дорогих мне стариков.

Момент был пусть и не совсем подходящий, но откладывать этот разговор более не имело смысла.

— Андрей Львович, Борис Елизарович, а можно ли как-то устроить, чтобы у меня приняли экзамен на звание архитектора в вашем институте? Я хочу получить диплом. Нет желания отправляться за границу…

Старики недоумённо переглянулись.

— Александра Николаевна, — осторожно начал Звонарёв, — вы же понимаете, что…

— Что женщин в Институт гражданских инженеров не берут, как и в Академию художеств на архитектурное. Оттого и спрашиваю: есть ли обходная дорога?

Ратманов нахмурил тяжёлые надбровные дуги и уставился в пол. Звонарёв с силой потёр переносицу.

— Экстерном звание вам не сдать, — проговорил он медленно. — Такого порядка для женщин нет вовсе. Разве что… — он замялся, — попытаться податься вольнослушательницей в Академию на рисунок или черчение. Да и то без права на звание по окончании. А чтоб полный диплом…

— За границей женщины учатся, — вставил Ратманов, не поднимая головы. — В Цюрихе, слыхал, на архитектурном есть. Только чужой диплом у нас потом признавать не станут, придётся заново хлопотать, а хлопоты те могут кончиться ничем.

— То есть вариантов нет, — подытожила я, не став скрывать грусть.

— Прямых — нет, — Звонарёв развёл руками. — Кривых поищем, с Андреем Львовичем покумекаем, кого расспросить, к кому подступиться.

Я кивнула. Другого ответа я, если честно, и не ждала. Придётся мне быть чертёжницей, за которую расписывается кто-то другой, но обстоятельство это угнетало меня всё сильнее.

Аграфена Львовна заглянула, спросила, не подать ли ещё чаю, получив отрицательный ответ, снова ушла. Ратманов дождался, пока закроется дверь, и заговорил уже о другом.

— Александра Николаевна, простите старика за нескромность. Тут по городу всякое плетут про княжеское добро. Он ведь наворовал изрядно, князь-то. Отняли всё, что нашли, а нашли, поди, малую долю. Куда ж деньги-то делись?

Я не удивилась вопросу. Об этом спрашивали многие, и мне самой он покоя не давал.

— Часть ушла на долги Андрея, — ответила я. — Сынок покойный был большой охотник до азартных игр. Проигрывался в пух, а батюшка за него платил, чтобы фамилию не позорить. Немалые деньги на это уходили, год за годом.

— Ишь ты, — покачал головой Звонарёв.

— Часть, и, по словам Громовых, изрядную, князь перевёл в бумаги Лионского кредита и отдал жене. Софья Аркадьевна везла их за границу. За эти-то бумаги она и поплатилась жизнью, — я помолчала. — Была у него ещё ссуда в Дворянском банке, к первому февраля назначенная, двадцать пять тысяч. Дядя Михаил успел её заморозить, и князь их так и не получил.

— Уверен, есть, есть у этого прохиндея что-то ещё, — прищурился Ратманов.

— И мы все так думаем, Андрей Львович, — криво улыбнулась я. — Полагаю, часть лежит где-то в золоте, возможно даже, что зарытое.

— В золоте? — Звонарёв недоверчиво поднял брови. — Нынче за него лаж дерут, придерживают его. За полуимпериал по семи с полтиной бумажками просят. Кто ж по своей охоте переплачивает?

— Бумага сгорит, банк лопнет, подпись подделают. А золото полежит в земле и через десять лет, вынутое из ямы, не потеряет ни копейки. Скорее выгадает, — покачав головой, возразила я.

Ратманов хмыкнул, остро глянул на меня из-под тяжёлых бровей.

— Вы думаете, Александра Николаевна, что Горчаков на каторге сгинет, — проговорил он медленно. — А я вам так скажу: не сгинет. Не тот человек. Гнилой до самой сердцевины, а такие живучи. Он и там устроится, подмажет кого надо. И золото его, коли оно есть, ему в том поможет.

— Сбежать может, — тихо подхватил Борис Елизарович. — С этапа-то бегают. А коли у него деньги припрятаны да люди верные остались, так и вовсе.

— Я об этом думала, — призналась я, внутренне поёжившись от их слов. Они оба в своей жизни видели всякое, и сейчас наверняка вовсе не нагнетали.

— Он ведь и сестру со свету сжил, и целый казённый мост, считай, угробил ради поживы, плевать ему было на то, что пройдёт время и мост рухнет, похоронив под собой сотни душ, — Звонарёв посмотрел в окно, будто видел всё то, о чём сейчас говорил. — Человек, который на такое пошёл, умеет думать наперёд… Да, он просчитался, не учёл, что ты вдруг станешь сильнее и покажешь зубки. Его поймали, но… всегда есть это пресловутое «но».

Загнанный в угол Горчаков, лишённый всего, с зарытым где-то запасом на чёрный день — это скверный расклад. Пока князь жив, дело не закрыто, как бы мне ни хотелось верить в обратное.

— Так что охрану при себе держи, всех не распускай, оставь самых надёжных и умелых, — Андрей Львович посмотрел на меня в упор. — Осторожность ещё никого не сгубила, а вот беспечность многих.

— Хорошо, спасибо за заботу, — кивнула я.

— А теперь показывайте, Александра Николаевна, что вы там привезли? — встрепенулся Ратманов, меняя тему.

Я не удержалась от улыбки.

— Макар, — позвала я.

Макар с ещё одним телохранителем внёс в гостиную длинный предмет, укрытый суконным покрывалом. Парни осторожно поставили его посреди комнаты, на свободном месте между столом и окном. Ратманов смотрел на всё это недоумённым взглядом.

— Это ещё что за процессия?

Вместо ответа я подошла и сдёрнула покрывало.

Под ним стоял «бегунок». Тёмное дерево, начищенные латунные направляющие, ходячая рейка на роликах, поворотный угольник на шарнире. Чертёжный стол, за которым работа шла втрое быстрее обычного.

Несколько секунд мои собеседники молчали.

Потом Андрей Львович, забыв про рану, вскочил, охнув от боли, но даже не подумал замедлиться ни на мгновение — и вот он уже у Бегунка. Тронул рейку, провёл ею вниз-вверх, проверяя ход. Взял угольник, повернул его, отпустил и тот встал ровно там, где нужно. Пальцы профессора подрагивали от нетерпения.

— Это тот самый ваш прибор, — пробормотал он взволнованно. — Который у вас в бюро мальчишки гоняют. Только этот… отделан на славу. И рейка, куда легче ходит!

— И винт для наклона, глянь-ка, — Звонарёв уже присел на корточки перед столом, заглянул под столешницу, где крепились ролики, забыв про возраст и про больную поясницу. Достал из жилетного кармана свой карандаш, встал, приложил к доске, провёл линию вдоль рейки. Затем вторую, третью, всё быстрее, и смотрел на чёткие линии, как ребёнок на первый в жизни снег. — Я на такой доске балку вычерчу за час. За час, Андрей Львович!

— Это вам, Андрей Львович, — я повернулась к Ратманову. — В подарок. А вам, Борис Елизарович, такой же доставят сегодня к вечеру, на дом.

Звонарёв выпрямился и посмотрел на меня поверх стальной оправы.

— Александра Николаевна, — выдавил он после секундного замешательства, — это же весьма дорогая вещь! Я не могу принять такой подарок.

— Можете и примете, — мягко улыбнулась я. — Одного спасибо вам обоим за помощь будет маловато. Денег вы не возьмёте…

Оба одновременно нахмурились.

— Нет, конечно!

— А от Бегунка грех отказываться! — добавила я.

На шум в дверях возникла Аграфена Львовна с полотенцем в руках, оглядела диковину и поджала губы.

— Это ещё куда прикажете ставить? У нас и так в комнатах не повернуться.

— Куда скажу, туда и встанет, — отрезал Ратманов твёрдо. — Хоть посреди столовой. Не тронь.

Сестра осуждающе фыркнула и удалилась на кухню. Он проводил её взглядом, и было в этом взгляде что-то мальчишеское, упрямое. А ещё любовь к сестре, благодарность за её заботу.

— Я такую штуку на кафедре хотел бы поставить, — проговорил он глухо, снова повернувшись к чертёжному столу. — Пусть студенты впечатлятся.

— Ставьте, — кивнула я. — На то и дарю. Только имейте в виду: на «бегунок» я испросила привилегию на изобретение. В открытую продажу пока не пускаю, придержу для себя.

— Испросили, — Андрей Львович, наконец, оторвался от стола, сел обратно в кресло, устроил больную руку поудобнее. — Это хорошо. Это правильно, что застолбили за собой.

Он помолчал, потом посмотрел на меня по-новому, испытующе.

— И раз уж о ваших выдумках речь зашла… Я вашу формулу показал.

— И? — насторожилась я.

— Преподавательскому составу показал, — старик пожевал губами. — Я её проверил, пересчитал раз десять, всё сходится до последнего знака. Такой ясной схемы я ни у кого не встречал. И знаете, я не стал сочинять, что это моя придумка… Прямо заявил, что формула принадлежит Александре Николаевне Оболенской.

Тепло разлилось от сердца по рукам. Он мог приписать всё себе, но не стал.

— Спасибо, Андрей Львович, — тихо ответила я.

— Не за что благодарить, я сказал всё как есть, только и всего, — он отмахнулся здоровой рукой. — Половина кафедры мне не поверила, честно вам скажу. Дескать, откуда девице такое в голову взбрело. Но формула есть, и она работает… — мужчина замер на полуслове, помолчал минуту, взвешивая, после чего медленно заговорил: — Хм-хм… Попробовать получить особое дозволение? А что, может выгореть, твоя формула — это ведь прорыв, да ещё какой!

— Надо нам посоветоваться с нужными людьми, — кивнул, всё поняв, Борис Елизарович. — дозволение ведь просто так не даётся, тут нужен веский повод. Одно дело — баба в чертёжницы просится, тут любой чинуша даже слушать не станет. И совсем другое — особа, что вывела формулу, какой у мужей учёных нет. За такое и похлопотать не зазорно.

— Именно, — Ратманов ещё больше оживился, подался вперёд, забыв про плечо. — Тут ведь как надо повернуть. Не «допустите барышню к экзамену из милости», а «извольте испытать человека, что науку двинул». Формулу твою я на кафедре уже показал. Соберём бумаги по мосту у Смольного, приложим привилегию на изобретение Бегунка и все расчёты.

— Но в министерство напрямую соваться не станем, — нахмурился Борис Елизарович. — Там завернут, не глядя. Начнём-ка с человека, который изнутри поможет. Есть у меня на примете один… Кербедз Станислав Валерианович.

— А захочет ли он впрягаться за незнакомую девицу? — скептически уточнила я.

— За девицу — нет, — качнул головой Андрей Львович. — А за формулу… вполне может статься. Приведём расчёты, объясним, чья голова придумала…

— Только уговор, Сашенька, — добавил Борис Елизарович, — ты раньше времени не окрыляйся. Дозволение — это тропа длинная, а порой и вовсе в тупик. Откажут — не переживай так, будто конец свету. Главное — начать, ниточку нащупать, а там потянем.

Ещё немного обсудили детали и я засобиралась домой.

Прощаясь, Ратманов улыбнулся мне:

— Вы приезжайте, Александра Николаевна. Не по делу, а так. Мне с вами разговаривать интереснее, чем с половиной моей кафедры.

— Приеду, — пообещала я. — Непременно загляну к вам ещё.

Сани катили по Сергиевской, потом свернули к Литейному. Мороз стоял крепкий, полозья повизгивали на укатанном снегу, извозчик горбился на облучке. Макар ехал позади, как и второй мой страж, которого я даже не видела. Ратманов прав, бережёного бог бережёт, поэтому увольнять парней я не стану. И не только из-за Горчакова, есть шанс, что своей деятельностью я могу перейти дорогу кому-то другому.

Я закуталась в шубу плотнее и подумала о маленькой Тане. Утром, ещё до отъезда к Ратманову, мне принесли записку от Петра Ильича. Объявился родственник. Троюродный брат покойного князя, Аполлинарий Гаврилович Мещерин, податной чиновник из Нижнего Новгорода. Он подал прошение в дворянскую опеку, объявив себя ближайшим родственником и заявив свои притязания на попечение над девочкой. По-хорошему надо бы мне радоваться. Родня нашлась, ребёнок будет при кровных людях, всё как положено. Только радости я не чувствовала.

Я перебирала в голове вычитанное в Своде и то, что растолковал мне Пётр Ильич. Таня осталась дворянкой. Больше того, княжной: она рождена до приговора Горчакову, а лишение прав на детей, прижитых прежде осуждения, не распространяется. Отцовское бесчестье её не коснулось, звание за ней. Правда, от отцовского наследства ничего не осталось, всё ушло под долги. Зато материнское… У Софьи имелся домик под Петербургом, небольшой, и при нём земля. Часть этой земли сдавалась огородникам в аренду, за сенокос платили отдельно, а домик, если не жить в нём самим, тоже можно было отдать под дачу на лето. Скромно, но доход шёл исправно.

И вот тут-то и была загвоздка.

Опека смотрит не только за ребёнком, но прежде всего за его имуществом. Есть имущество, значит, будет и опекун, и отчёты, и управление доходами. А за труды опекуну полагается пять процентов с доходов подопечного. С Таниного скромного наследства выходит немного, но для небогатого служилого человека из Нижнего, привыкшего считать каждый рубль, и эта прибавка повод сорваться в столицу.

А сверх того, чего доброго, ещё и казённое содержание. Сироте-дворянке могли выхлопотать место в институте благородных девиц за казённый счёт или помощь из дворянских сумм. Пенсии за отца ей не полагалось, но иное содержание найтись могло. И всё это, до последнего гроша, шло бы через руки опекуна.

По сути, ребёнок был активом. И Аполлинарий Гаврилович, кем бы он ни был, это учуял быстрее, чем остыло тело Софьи. Хуже всего то, что закон стоял на его стороне, а не на моей.

Я снова и снова упиралась в одну и ту же стену. Опекуна берут из родственников доброго поведения. Аполлинарий — чиновник, взрослый человек без явных пороков и не под судом. А я? Я сама несовершеннолетняя. До двадцати одного мне ещё целых два месяца. Надо мной самой стоит попечитель. Несовершеннолетняя опекуном быть не может, тут и спорить не о чем. По всем формальным признакам я не проходила. Ни по возрасту, ни по родству: Тане я всего лишь троюродная сестра, можно сказать, чужая женщина, приютившая её на время.

Значит, если Аполлинарий станет настаивать, ребёнка мне придётся отдать. Отдать человеку, которого я в глаза не видела и о котором знала ровно две вещи: что он из Нижнего и что податной чиновник.

А вот что он из себя представляет? Добрый или злой, честный или нет? Возьмёт девочку по совести или пристроит абы куда, лишь бы доходы капали? Этого я не знала. И от неведения делалось особенно тошно.

Я поймала себя на том, что стиснула муфту так, что заныли пальцы, и заставила себя разжать руку.

Ладно. Сперва погляжу на этого Аполлинария Гавриловича вблизи. Пусть Пётр Ильич наведёт о нём справки: что за человек, как о нём отзываются в Нижнем, как с деньгами, есть ли свои дети. А там будет видно. Может, окажется, что человек он порядочный, и тогда я с лёгким сердцем отдам ему Таню.

Сани выехали на Литейный. В окнах лавок горели мутные жёлтые огни, у булочной толкались люди. На углу городовой отогревал дыханием озябшие пальцы и притопывал валенками. Я смотрела на всё это и думала, что дядя Михаил сейчас уже очень далеко отсюда, едет в Иркутск. У него накопились дела, требующие его личного участия, но дядя обещал вернуться к моему дню рождения и уже обосноваться здесь, в Петербурге, рядом со мной.

Мысли перескочили на Ульянова… С Владимиром Ильичом мы рассчитались, едва дело было сделано. Заплатила я щедро, много выше уговорённого, и провели плату, как и условились, через контору Волькенштейна. На том и простились, по-доброму. Держать его при бюро опасно, впрочем, он и не набивался. Но я не планировала упускать из виду этого человека, мне предстоит встретиться с ним вновь, правда, позже, чтобы ещё немного обезопасить себя и своих людей в будущем, а пока пусть идёт своей дорогой.

Сани остановились у крыльца. Парфён уже отворял тяжёлую дверь, из передней потянуло теплом и пирогами.

Мотя встретила меня в прихожей, помогла снять шубу.

— Замёрзла, голубка? Иди, грейся. Таня весь день ангелочком спала, а сейчас проснулась, Лукерья покормила её.

Я стянула шляпку, отдала ей и, вместо того чтобы идти в кабинет, направилась в детскую. В комнате было натоплено, в воздухе витал сладкий аромат молока. Лукерья сидела у колыбели, покачивала её носком ноги и напевала что-то тихонько. Увидев меня, она поднялась было, но я махнула рукой, чтобы сидела.

— Как она? — негромко спросила я.

— Хорошо кушает, Александра Николаевна, — женщина с нежностью улыбнулась, и в улыбке этой было столько тепла и ласки, что у меня сердце защемило. — И спит спокойно. Крепенькая девочка.

Я наклонилась над колыбелью. Таня лежала, разглядывала свои кулачки и хмурила бровки с таким серьёзным видом, что я невольно улыбнулась. Я осторожно взяла её на руки. Она весила совсем ничего, лёгенькая совсем. Не имело смысла лгать самой себе, я привыкла к малышке. И её судьба мне более не была безразлична.

Девочка уставилась на меня своими тёмными глазёнками, поморщилась, приготовилась было заплакать, но передумала. Ухватила меня пальчиком за прядь, выбившуюся из причёски, и потянула.

— Ну-ну, — я осторожно высвободила волосы. — Дерёшься уже.

Лукерья тихо засмеялась.

— Черты лица вроде как в отца пошли, — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о сказанном. Лучше не думать о Горчакове. Ну его! Ещё раз всмотрелась в маленькое личико и в этот раз не нашла в нём ни князя, ни Софьи. Просто младенец.

Я стояла, покачивая Таню, и думала, что где-то через месяц, или даже через два, придёт другой человек с документом от опеки и заберёт её.

Может, оно и к лучшему.

Вернула ребёнка кормилице.

— Пойду я, — вздохнув, я направилась к двери.

Лукерья, с девочкой на руках, снова опустилась на стул.

Я прошла в свой кабинет. На отцовском столе, поверх бумаг, лежал одинокий конверт. Почерк незнакомый. Вскрыла и пробежала глазами по строчкам. Писал Огнеслав Костович. Извинялся за долгое молчание — прихворнул крепко, слёг, только теперь пошёл на поправку. Просил меня не держать на него обиды и, коли будет моя на то воля, назначить встречу, где мне самой удобно.

Я перечитала записку ещё раз. Проект с автомобилем я уже мысленно убрала в дальний ящик, а он вдруг взял да и напомнил о себе.

Побарабанила пальцами по столешнице, затем обмакнула перо в чернильницу, и, подтянув к себе чистый лист бумаги, написала ответ.

Костович приехал на следующий день. Мотя проводила его ко мне в кабинет и пошла за чаем с баранками. Огнеслав Степанович в целом выглядел неплохо, разве что борода небрежнее и длиннее, чем в прошлый раз. Под мышкой он держал свёрнутые трубкой какие-то листы.

Мы поздоровались, и мужчина тут же перешёл к делу.

— Позвольте, — он вопросительно посмотрел на мой стол, и я молча кивнула. Он тут же развернул бумаги, положил на столешницу и прижал по углам моими книгами.

Я с любопытством склонилась над рисунками и удивлённо вскинула брови: поверх «Победы» теперь шли его пометки, сделанные карандашом. Где-то мои цифры были безжалостно перечёркнутыми, а где-то он написал свои. Рядом с обтекаемым боком набросал сечение.

— Садитесь, Александра Николаевна, — мужчина сам придвинул себе стул, будто в своей мастерской, а не в чужом доме. — Я ваши бумаги вот уже сколько дней не откладывал. И скажу сразу, чтоб вы не обольщались и не обижались. Проверил всё, до последней цифры, — помолчал немного. — Но как бы то ни было, построить её, как нарисовано, нельзя. Пока эдаких возможностей не существует.

Я ждала чего-то такого и просто понимающе кивнула, тем временем гость, постучав по нарисованному боку кузова, продолжил:

— Вот это тело, оно цельное, без углов. В дереве с обтяжкой я вам его, положим, сделаю, каретники гнутое умеют, и я кое-что могу. А в железе, как оно по-настоящему должно быть, — нет. Чтобы выбить такую форму из листа, надобен пресс силы непомерной и штамп ему под стать. Чтобы лист вышел ровный, без раковин, тонкий и крепкий разом, нужен прокат, какого у нас тоже пока нет. — Он отложил рисунок в сторону. — Это всё придёт, но лет через двадцать, тридцать, как знать. Ничто не стоит на месте, развивается… Можете посмеяться над стариком, но видится мне, что когда-нибудь построят заводы, поставят там станки, способные выдавить кузов в один ход, и тогда пойдут ваши машины сотнями. Но я до того не доживу…

Я смотрела на него и думала, как же далеко и масштабно мыслит этот человек. Гений, иначе и не сказать.

— Можно из дерева, — сложив руки перед собой, кивнула я. — Из вашего арборита.

— Можно, я размышлял над этим, — отозвался он медленно. — Арборит лёгок, держит форму, гнётся под паром. И мне лестно, что вы про него знаете, о нём нынче мало кто помнит.

Он поднялся, прошёлся туда-сюда, заложив руки за спину.

— Я вам, сударыня, одну вещь расскажу, а вы решайте, что с ней делать дальше, — голос его стал глуше. — Я ведь тоже однажды нарисовал прекрасное. Корабль больше дома, что рассекает воздух и идёт против ветра, везёт людей через всю страну, даже через океан! Всё посчитал, проверил многажды. И положил на это пятнадцать лет, и состояние, и чужие деньги в придачу, — криво усмехнулся. — А кончил вот так, — дёрнул плечом, между бровей пролегла скорбная складка. — С тяжбами, которым конца и края не видно. Вот изредка делаю моторишки на заказ… И потому хочу спросить вас, ответьте честно: вот вы построите свою машину. А дальше? Кто её у вас купит?

Я открыла рот и закрыла. Тот же вопрос мне бросили Фрезе и Яковлев, и я тогда отговорилась тем, что хочу быть первой…

— Никто, — выдавила я наконец.

— Ну уж так и никто, — прищурился Огнеслав Степанович, весело сверкнув глазами. — Богатый чудак для забавы купит. Но чтоб дело пошло и само себя кормило, машину должны покупать не по одной в год, — он постучал пальцем по столу. — Вот и думайте, графиня. Не про то, что красиво. А про то, у кого нынче нужда и кошелёк разом. Кто завтра, не торгуясь, отдаст кровные за самоходную силу.

Он ещё не договорил, а я уже была на ногах, меня будто кто-то толкнул, заставив вскочить.

— Грузовик, — выдохнула я, удивляясь себе, как же мне такое раньше в голову не пришло⁈ — Телега с мотором. Возить мешки, бочки, всё то, что нынче тащат лошадьми за двадцать вёрст. Тут не надобно красоты. Сила нужна и чтоб не ломалась.

Костович понимающе улыбался, в его голубых глазах плясало пламя исследователя-изобретателя.

— Дальше, — подтолкнул он.

— И не только возить, ещё и землю пахать, — меня понесло, картинки сами вставали перед глазами. — Поставить мотор на колёса да приладить плуг — он за день подымет столько, сколько десяток мужиков с сохой за неделю! Хозяину прибыток в первую же жатву. Такую машину в любом большом имении возьмут, не раздумывая.

— Возьмут, да не сразу и не всякий. — Костович поднял ладонь, осаживая мой запал. — И потом, не мы первые до этого дошли, Александра Николаевна. Самоходные машины на поле уж полвека выводят, только паровые.

Я опустилась обратно в кресло, а он, сделав глоток уже остывшего чая, продолжил:

— Локомобиль видали? Махина на чугунных колёсах, с котлом да трубой. Молотилку от него ремнём гоняют. В Англии на нём пашут, только хитро: две машины по краям поля стоят и таскают плуг канатом одна к другой. Есть и гусеничный, на бесконечных рельсах. Блинов на Волге такой построил, людям показывал. Умно придумано, а в дело не идёт.

— Отчего не идёт?

— Оттого, что паровик — барин капризный. Тяжёл непомерно: в сырую пашню садится по ступицу, а сухую мнёт в камень. Дорог так, что впору не всякому князю; окупится разве в степи, где десятин тысячи, а среднее имение разорит прежде первой жатвы. При нём целая артель нужна, от машиниста до водовоза. Котёл разводить час, воду ему подавай да дрова, а не углядишь — рванёт, и от людей, и от скирд ничего не останется. Оттого паровик до простого хозяина так и не дошёл. За морем, слыхал, начали и лёгкий мотор на такую машину ставить, заместо котла. Но пока баловство одно выходит.

Он тяжело вздохнул и резюмировал:

— И тем не менее это поле, Александра Николаевна, можно сказать чистое. Кто первым сделает машину не для показу, а на продажу, тот и сливки снимет.

— И это будем мы, — прошептала я.

— Ну, коли с умом, то да, — Огнеслав Степанович глянул на меня остро. — Вот тут ваша машина паровик и обойдёт.

— Так за чем же дело? — я подалась вперёд.

— А за тем, что и у вашей будущей машины свои камни под колёсами. Прежде чем барыши считать, перечтём, обо что споткнёмся, — Костович загнул первый палец. — Дорога. Ваша телега с мотором хороша, покуда под ней дорога. А у нас по осени лошадь тонет по брюхо. Куда машина поедет по такой грязи, чем она лучше подводы, что хоть и медленно, да пройдёт?

— Значит, колёса широкие и тягу помощнее. Там, где подвода сядет, машина протащит, если силы вложить.

— Положим, — он загнул второй палец. — Топливо. Мотору надобно чем-то питаться. Керосин. В городе я его на любом углу возьму, а мужику вашему в уезде где брать? До лавки день пути, а то и два. Что ему, за бочкой керосина обоз снаряжать?

Тут я запнулась, об этом я не подумала.

— В большом имении бочку и держат, — медленно проговорила я, нащупывая. — Хозяин, что заводит машину, заведёт и запас. Это мужику в одиночку не по карману, а имению по силам.

— Уже лучше, — кивнул инженер и загнул третий. — Починка. Всякая машина ломается, а эта в поле, за полтораста вёрст от любого механика. Сломается в жатву и встало всё дело, и хозяин проклял и вас, и меня, и тот день, когда деньги отдал. Стало быть, машину надо делать такой, чтоб её чинил не механик из Питера, а кузнец в селе. Части простые, одинаковые, чтоб сломанную снял, новую поставил и поехал дальше.

Я слушала и понимала, что он не отговаривает. Он размышляет, продумывает всё наперёд. Каждое «споткнётесь» он тут же переворачивал в «стало быть, делать надо так».

Он говорил, а перед моим внутренним взором возникла картинка: золочёный бык на капоте… Машины, за которые платили как за дом, а иные и как за десять домов. Знак статуса и бешеных денег. И мало кто помнил, что начиналось всё это с трактора. С простого, пропахшего соляркой трактора. И он на этих тракторах разбогател, выучился, стал заводчиком… И только тогда его имя стало известно любому дворовому мальчишке.

— Такие моторы, — заметила я вслух, — тяжёлые, неприхотливые, едят дешёвое топливо и тянут в грязи и в стужу…

— Их делает Яковлев, — эхом отозвался Костович.

Я не сдержалась и тихо засмеялась. Яковлев отказал мне в забаве для богатых чудаков ровно потому, что у неё нет покупателя сегодня. А у этой машины с его же нефтяным мотором покупатель будет, и не один!

— Но я не пойду к нему, — фыркнула я. — У меня есть вы, Огнеслав Степанович, а лучше вас мне никого не найти, — я пристально посмотрела в его задумчивое лицо. — Давайте воплотим мою и вашу мечту в одном деле.

— Мечту, — повторил он глухо. — Вон вы как повернули… Вы ведь про мотор мой, про дирижабельный.

— Про него, — не стала лукавить я. — Восемь цилиндров, лежат встречно, водяное охлаждение, зажигание от искры, восемьдесят сил. И ест он любое дешёвое топливо, хоть керосин, хоть бензин. Я к вам, Огнеслав Степанович, не наугад пришла.

Он хмыкнул, удивлённо покачал головой:

— Наслышаны, стало быть… Мой мотор в Рыбацком, на заводике. Семь лет стоит без дела. Строил я его для «России», в восемьдесят четвёртом довёл и испытал. Добрый вышел двигатель, иным заграничным не уступит. А корабль не взлетел, денег не хватило, так и остался движок ни при делах. Тяжёл он, для лёгкой машины глыба…

— А для тягача в самый раз, — договорила я.

— В самый раз, — подтвердил он тихо.

За окном мело третьи сутки кряду, и Петербург всё плотнее укутывался белой пушистой шалью. Я сидела у окна в столовой, грела ладони о чашку и слушала, как оживает дом.

На кухне Прасковья гремела заслонкой и что-то беззлобно ворчала себе под нос. Дуняша уже упорхнула на курсы. Из детской в глубине дома доносился плач маленькой Тани. Девочка последние дни спала худо, маялась животом. Лукерья то и дело прикладывала тёплые пелёнки и даже спала с малышкой, уложив её к себе на грудь.

Мотя внесла поднос с кашей и куском пирога, поставила всё передо мной.

— Ешь, голубка. На тебе лица нет. Всё бумаги свои допоздна разбираешь, а поесть по-человечески забываешь.

— Спасибо, Мотя, я непременно всё съем, — улыбнулась я.

— И не ковыряйся, — она забрала пустую чашку и налила свежего чая. — Вон, до кости исхудала, стыдно людям показать. Скажут, у Оболенской в дому не кормят.

Спорить с Мотей было делом безнадёжным, и я послушно взяла ложку. Не успела я съесть и половины, как со стороны кухни донёсся грохот и почти сразу же встревоженное Мотино:

— Настасья! Да не голыми руками, обожжёшься ведь!

— Это не я, Матрёна Ильинична, — жалобно отозвался молодой голос. — Он сам по лавке покатился.

— Сам у неё покатился. Ухваты у нас теперь живые, с ножками.

Новая помощница Прасковьи, Настасья, была чересчур робка и неповоротлива, но кухарка жалела девушку и на многие огрехи закрывала глаза. Вторая новенькая, Варя, служанка по дому, была пошустрее и нравилась Моте куда больше Насти своей аккуратностью.

Закончив с завтраком, прошла к себе в кабинет и не успела устроиться за столом, как в дверь постучали.

— Сашенька, господа Громовы прибыли. Оба, — оповестила Мотя, заглянув в кабинет.

— Проси, — кивнула я. — И чай, пожалуйста, с ватрушками.

— Уже бегу, — улыбнулась няня и скрылась за дверью.

Илья Петрович вошёл в кабинет, тяжело опираясь на трость. Следом за ним шагнул Пётр Ильич, как всегда сосредоточенный, в идеально сидящем сюртуке.

— Сашенька, наконец-то мне позволили надолго покинуть дом, — проворчал Илья Петрович, и я, выйдя из-за стола, подала ему обе руки.

Старик выглядел хорошо. Было заметно, что Анна Васильевна следит за мужем весьма тщательно. Я иногда навещала его, и всякий раз рядом с ним была его хрупкая супруга, которая, в свою очередь, тоже будто воспряла духом в заботах о дорогом ей человеке; её собственная хворь отступила.

— Вот, сразу к тебе явился, глянуть, как ты тут обустроилась. Вижу, ремонт почти завершили, дом стал светлее, и даже дышится теперь как-то иначе. — Он хитро прищурился. — И подарок Петра, гляжу, пришёлся к месту?

Громов-младший едва заметно насупился, но промолчал.

— Рояль прекрасен, — ответила я, улыбаясь. — Не стойте, садитесь. Мне есть что вам рассказать, — добавила я, устраиваясь не за рабочим столом, а на софе.

Вскоре Мотя принесла угощение и плед для Ильи Петровича.

— Матрёна Ильинична, я не больной, — возмутился было старый адвокат, но няня, подбоченясь, решительно возразила:

— Пожалуюсь Анне Васильевне, и тогда она вас не скоро куда-либо отпустит.

— И с чего вы взяли, что я её боюсь? — проворчал Громов, впрочем, накрывая колени принесённым покрывалом.

Пётр устроился в кресле напротив меня, и я тут же спросила:

— Я всё думаю, как бы мне потянуть время до совершеннолетия и попытаться оставить Таню себе? Я ведь ей троюродная сестра, в целом не седьмая вода на киселе.

— Позвольте объяснить одну вещь, — Пётр посмотрел мне в глаза, — чтобы после не осталось горечи. Аполлинарий Гаврилович приходится Татьяне Алексеевне роднёй по отцовской линии и стоит в поколении старших. Для малолетней он дядя, пусть и троюродный. Вдобавок совершеннолетний, служащий, глава семейства. Вы же ей троюродная сестра, по боковой линии и в младшем поколении. К тому же сами ещё не достигли полного возраста. Для опеки выбор очевиден.

— То есть взрослый бедный дядя лучше молодой богатой сестры? — вздохнула я.

— Для закона — да, — отозвался Пётр. — Особенно если дядя доброго поведения. Но давайте не будем нагнетать. По своим каналам я навёл справки: человек он неплохой, добрый семьянин. И, вероятно, Таня окажется в надёжных руках.

Я вздохнула, но промолчала. Всё во мне противилось грядущему. Я не хотела отдавать ребёнка непонятно кому.

— И что там у тебя за интересные новости, Сашенька? — сменил тему Громов-старший.

Я, вздохнув и отогнав мысли о Мещерине, поднялась, прошла к столу. Взяв эскизы, отдала их Илье Петровичу.

— Сначала я хотела сделать автомобиль, — начала я. — Красивый, лёгкий, быстрый. Но Огнеслав Степанович Костович быстро спустил меня с небес на землю.

— Костович? Автомобиль? — переспросил Илья Петрович. — Сашенька, умеешь ты удивлять! — Качая головой, он всмотрелся в чертежи. — Это же тот безумец, что разорился на своей сумасбродной затее покорить небо?

— Огнеслав Степанович не безумец, он гений, — тут же вступилась я. — И он ещё поднимет в облака свой дирижабль. Так что не смейтесь.

Илья Петрович мигом посерьёзнел, улыбка исчезла с его лица.

— Раз уж ты говоришь об этом столь уверенно, склонен думать, что замыслы его — не бредни сумасбродного изобретателя. Давно убедился, что ты, Сашенька, прозорлива не по годам.

— Спасибо, Илья Петрович, — благодарно кивнула я. — В общем, Костович объяснил, что успех будет иметь не игрушка для богатых, а самоходный хозяйственный тягач. Возить бочки, мешки, лес, кирпич. А ежели приладить плуг — то и пахать. Поставить ременной привод — гонять молотилку или насос. Это будет не забава, а настоящая рабочая сила.

Илья Петрович вынул из кармана очки, водрузил их на нос и снова склонился над листами.

— Железная лошадь, говоришь? Не устаёт, не ест и не спит?

— Не совсем. Пища ей всё же нужна, и это керосин, — ответила я.

Пётр Ильич взял у отца наброски, просмотрел их внимательно, задержавшись на том листе, где я нарисовала мотор в разрезе.

— То есть Костович согласен ввязаться в этот твой проект? — уточнил он.

— Да. У него есть нужный мне мотор. Тот, что предназначался для дирижабля.

Илья Петрович присвистнул.

— Вы что же, хотите поставить не полуживой моторишко Яковлева на тележку, а сразу большую машину?

— Да. Мы хотим построить то, что принесёт пользу людям.

— И то, за что заплатят. И заплатят хорошо, — весело хмыкнул старый поверенный.

— Куда же без этого, — лукаво улыбнулась я. — Я видела чертежи мотора, и он впечатляет! Восемь цилиндров, водяное охлаждение. Даже на рисунках чувствуется его мощь.

— И сколько же весит эта силища? — прищурился Илья Петрович.

— Полсотни пудов с лишком.

— Однако ж, — крякнул Громов-старший, откладывая очки. — Тебя послушать, так ты и в железе разбираешься не хуже, чем в кирпиче.

— По верхам, — честно призналась я. — Оттого мне и нужен Костович. Я знаю, что должно получиться. А как выточить — знает он.

Пётр Ильич вернул мне эскизы и заговорил спокойно, так, как обычно выступал в суде:

— Вам понадобятся договоры. Права на двигатель, если Костович вносит его в дело. Права на раму, общую компоновку, возможную привилегию. И финансирование должно пойти отдельно. Не мешайте этот проект с архитектурным бюро.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что, если машина провалится, она не должна утянуть за собой твоё бюро, — вместо сына пояснил отец. — А если бюро попадёт под взыскание, оно не должно задеть мастерскую с твоей машиной. Всякое дело держи в своём загоне. Прогорит один — уцелеют прочие.

— Да, тут вы правы, — кивнула я.

— И ещё, — добавил Пётр. — Костович — человек с долгами. Тяжбы, кредиторы, которым он задолжал ещё со времён дирижабля. Покуда он гол, взять с него нечего. Но стоит рядом с его именем встать вашему, и кредиторы слетятся все разом. Потому дело нужно устроить так, чтобы его старые долги остались при нём, а новое предприятие было чистым. Иначе, Александра Николаевна, вы рискуете в одночасье обнаружить, что оплачиваете чужой разорившийся проект.

Я невольно поморщилась. Об этом я не подумала, а следовало бы.

— Надеюсь, что вы возьмётесь за это дело, — улыбнулась я. — Только чтоб Огнеслав Степанович не почувствовал себя обманутым.

— Всё устрою в лучшем виде, — кивнул Пётр.

Мы ещё полчаса обсуждали детали. Деньги. Люди. Станки. Помещение.

— Любишь ты, Сашенька, находить на свою голову проблемы, — вздохнул Илья Петрович, одним глотком допив чай.

— И не говорите, — согласилась я.

Тут в дверь заглянула Варя.

— Александра Николаевна, Степанида Кузьминична приехали.

— Зови.

Степанида вошла с мороза раскрасневшаяся, с кожаной папкой под мышкой. Со всеми поздоровавшись, села на свободный стул и сразу перешла к делу.

— Парней, о которых ты сказывала, нашла. Фомин Иван Александрович, — прочитала она вслух из своих бумаг. — Леонид Васильевич о нём порасспросил и все как один говорят: дюже способный. В рисовании крепок, к учению жаден. Денег у него не водится, готов ухватиться за любую подработку обеими руками.

Женщина перевернула лист и продолжила:

— Теперь наши, местные. Видела я этого Щусева Алексея. Тихий с виду, да глаза цепкие. Рисунок его хвалят, учителя прочат большое будущее. Обмолвилась парой слов и с Лидвалем Фёдором Ивановичем. Аккуратист, к тому же очень сдержан. С ним, полагаю, легче будет дело иметь, чем с горячими мальчишками. Только и платить придётся больше.

Я молчала, обдумывая дальнейшие шаги.

— Фомина берём в Московское отделение непременно, — начала я. — Там дело только-только пошло, пусть Иван растёт вместе с бюро. Щусева и Лидваля пригласи ко мне на собеседование.

Степанида кивнула, сделав пометку в тетради.

Дальше разговор перешёл к жалованью, часам работы, инструментам. Я отметила себе: нужны отдельные шкафы для проектов, журнал входящих заказов, копии всех листов… Деньги, опять деньги. Куда ни ткни — всюду они, и всюду их недостаёт.

Наше обсуждение прервал Парфён, появившийся в дверях.

— Александра Николаевна, господин Мещерин прибыли.

Вот так, неожиданно. Без приглашения и предварительного уведомления.

— Проси в малую гостиную, — ответила я. — И скажи Матрёне Ильиничне, чтобы туда подали чаю.

Мещерин оказался ниже, чем я его представляла. Худой, с узким лицом, рыжеватой бородкой и усталыми глазами. Шинель на нём была вычищена, но стара, манжеты сюртука залоснились. В руках он сжимал шапку и небольшой свёрток.

Он спокойно поклонился мне, потом Громовым и Степаниде.

— Доброго дня, Александра Николаевна. Прошу простить за вторжение. Но я рассудил, что будет правильным прийти к вам самому и рассказать всё так, как вижу это я.

— Прошу садиться, Аполлинарий Гаврилович, — отозвалась я, стараясь не показать удивления.

— Благодарю, что дали высказаться. Дело довольно щекотливое, — заговорил он сбивчиво, но не лебезил и не хамил, и это отчего-то меня немного успокоило. — Коли позволите, скажу прямо, без околичностей. Девочка мне родня по горчаковской линии, пусть и не близкая. Но в нашем колене я из тех, кто может принять её в свой дом. Узнав, что ребёнок остался сиротой, я счёл себя обязанным явиться.

Я молчала, ожидая продолжения. Мещерин провёл пальцем по краю шапки, нервничая.

— Вы, может статься, думаете, будто я за княжескую память хлопочу. Так нет. Алексей Дмитриевич при жизни меня не жаловал. Да что там — терпеть не мог. Для него я был нищий родич из Нижнего, человек маленький, служилый, с жалованьем, которое он за один вечер в клубе просаживал. Глядел свысока, будто я не родня ему, а попрошайка у крыльца, — он криво усмехнулся; эти слова явно дались ему с трудом. — Пару раз случилось мне обратиться к нему за помощью. Не для себя — для больной жены. И всякий раз я уходил, чувствуя себя ничтожеством. Он и не пытался казаться понимающим, хоть бы чуточку сочувствующим. С тех пор я к нему дороги не знал. Злой он человек, дурной. Только девочка в том не виновата. И коли уж Господь поставил меня старшим в колене, не могу я сделать вид, будто не слыхал о ней.

Он помолчал, собираясь с духом.

— У меня самого пятеро. Старшей двенадцать, младшему третий год. Жена моя, Мария Фёдоровна, сперва испугалась, не скрою. Дом у нас не барский. Тесно живём, всякую копейку считаем. Жалованье невелико, а дети растут — им и сапоги подавай, и учителей, и лекарства, коли захворают, а они нынче недёшевы. Но супруга моя — добрая душа. Как услыхала про сироту, так сама и сказала: вези, куда ж ей одной-то.

Он развязал свёрток и вынул маленькую вязаную шапочку и пару шерстяных чулочек.

— Вот. Жена моя своими руками связала, просила передать новорождённой.

Я взяла подарок. Вязка была простой, но аккуратной. На одном чулочке петля чуть ушла в сторону.

— Девочку назвали Таней, — сказала я, разглядывая работу.

— Хорошее имя, — покивал он. — У нас ей скучать не придётся, дети галдят без умолку. Иной раз и я не выдерживаю, даже в выходной свой бегу на службу, там тише.

Илья Петрович кашлянул, пряча улыбку.

— Аполлинарий Гаврилович, вы понимаете, что вместе с ребёнком принимаете и обязанность вести отчётность по её имуществу? — холодно спросил Громов-младший.

— Понимаю. Я податной чиновник. Бумаги меня кормят и мучают уже много лет. Доходы и расходы Татьяны Алексеевны будут записаны как положено, отчёты представлены в срок. Доход с материнского имения пойдёт на неё же: на одежду, ученье, когда подрастёт. Выйдет устроить в институт благородных девиц за казённый счёт — буду хлопотать. Не выйдет — станем думать иначе. Девочке нужно воспитание по её званию.

Слово «звание» он произнёс без зависти.

— У Тани есть кормилица, Лукерья, — вздохнула я, потихоньку смиряясь с мыслью, что девочку всё-таки придётся отдать. — Она сильно привязалась к малышке. Я хочу, чтобы вы взяли Лукерью с собой. Жалованье и содержание кормилицы я беру на себя. И платить ей буду столько, сколько потребуется.

Мещерин вскинулся, желая возразить, но я его опередила:

— Это не милостыня вам, Аполлинарий Гаврилович. Я забочусь о ребёнке. Дитя рвать от груди Лукерьи в этакую стужу и дорогу грех.

Тут вмешался Пётр Ильич:

— Добровольное содержание кормилицы со стороны графини Оболенской в интересах малолетней княжны. Суммы пойдут отдельно от имущества Татьяны Алексеевны. Составлю бумагу, чтобы всё было чисто и никто после не смог упрекнуть.

Мещерин медленно выдохнул. Он вдруг стал выглядеть ещё более усталым, но в глазах мелькнуло облегчение — с его плеч сняли часть незримой ноши.

— Коли так… благодарен буду. И жена моя тоже. Честно скажу, вы нас значительно выручите, Александра Николаевна. Я ведь всю дорогу до Питера голову ломал, где на мамку деньги сыскать. А оно вон как обернулось.

Тут принесли чай. За пирожками разговор пошёл легче. Мещерин рассказывал о Нижнем, о службе, о старшей дочери Вере, которая «командует младшими не хуже унтер-офицера», о сыне Коле, вечно разбивающем колени. Я слушала и примеряла Таню к этому шумному, тесному дому. Пять детей. Счёт каждой копейки. И всё же вполне вероятно, ей там будет хорошо. Лучше, чем у меня, ведь я вечно занята своими проектами.

Когда Аполлинарий Гаврилович засобирался, я попросила его обождать и послала Варю за Лукерьей.

Кормилица вошла, прижимая к груди спящую Таню. Глаза у Лукерьи были заплаканные, Мотя, видно, уже всё ей объяснила.

— Лукерья, — мягко сказала я, — поедешь с Танечкой в Нижний, но не сегодня. При ней и останешься, сколько нужно будет. Аполлинарий Гаврилович — человек добрый, не обидит.

Лукерья часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, лишь крепче прижала девочку. Мещерин поднялся, подошёл ближе и заглянул в личико младенца, осторожно, боясь разбудить.

— Ишь ты, — пробормотал он. — Маленькая какая, — вздохнул и тихо добавил: — Я ведь рассчитываю на доплату за то, что буду приглядывать за её наследством. Эти деньги будут кстати всей моей семье. Но лишнего не возьму. Слово даю.

Я подошла и коснулась пальцем тёплой Таниной щёчки. Девочка причмокнула во сне, не просыпаясь. В груди у меня что-то тоскливо сжалось.

— Я приеду за ребёнком, как только все бумаги будут на руках, — добавил Аполлинарий и мы распрощались.

Илья Петрович дремал, сидя в кресле, пригревшись под пледом, и Пётр негромко предложил не тревожить отца ещё четверть часа.

Мы вышли в большую гостиную, где стоял рояль.

— Тяжело вам далась эта встреча, — заметил Пётр, глядя, как я провожу ладонью по крышке инструмента.

— Пустое, — отмахнулась я. — Ей будет лучше в шумном доме, чем здесь. Я это понимаю умом. А что там у меня на сердце вовсе и неважно.

Он помолчал.

— Сыграйте что-нибудь, Александра Николаевна, — попросил он вдруг.

Я села за рояль и, чуть подумав, заиграла ноктюрн Шопена — ми-бемоль мажорный. Мелодия полилась негромко, заполняя собой пространство комнаты. Пётр устроился в кресле у окна, прикрыл глаза. Привычная жёсткость сошла с его лица, он вдруг стал казаться намного моложе и мягче.

Доиграв, сняла руки с клавиш и поняла, что тоскливая тяжесть в груди немного отпустила.

— Спасибо, — тихо произнёс Пётр, не открывая глаз.

— За что?

— За то, что рядом с вами не нужно говорить лишнего.

Я не нашлась с ответом, впрочем, он и не требовался.

Метель улеглась только к концу недели, оставив городу сугробы в человеческий рост и голубое, вымытое до звона небо. В такое утро мы и выехали в Рыбацкое, покуда город ещё не отряхнулся ото сна.

Перед отъездом я заглянула в детскую. Таня спала, посапывая, Лукерья дремала рядом на стуле, уронив голову на грудь. Я постояла у порога, не входя. Скоро за девочкой приедет Мещерин с бумагами, и в доме снова воцарится тишина, редко нарушаемая шумом из кухни. Почему-то эта мысль навеяла грусть… Всё же я привыкла к малышке.

Ольга тоже уехала, на день раньше дяди Михаила. Прощаясь, она сказала мне:

— Александра Николаевна, не корите себя в том, что случилось, вашей вины нет. Я знала, на что подписалась, работа у меня не самая простая и часто сопряжена с опасностями.

Я мягко сжала её тонкие кисти, не зная, как ещё выразить всю ту благодарность, которую ощущала.

— Ольга Аркадьевна, буду ждать вас просто в гости. Если когда-нибудь вам понадобится помощь, какая угодно, знайте — здесь вы её найдёте всегда…

Отогнав накатившие мысли, надела шубу и вышла во двор. Отправиться за мотором лично было решением спонтанным: вдруг захотелось развеяться, сменить обстановку хотя бы на один день.

Огнеслав Степанович устроился в санях, которые повезут мотор, мы сели в другие. И тут, когда уже собрались тронуться, к нам подъехал Пётр Ильич собственной хмурой персоной.

— Бумаги по товариществу готовы, — сообщил он, прежде поздоровавшись со мной и Мотей. — Костовичу лучше прочесть их при мне, чтобы я тут же ответил на возможные вопросы.

— Алексей Митрофанович мог их привезти, — заметила я, стараясь не показать, как рада его присутствию. — Или мы могли прийти к вам в кабинет и на месте всё обсудить.

— Мог бы, и могли бы, — согласился он, ничуть не смутившись, — но я решил составить вам компанию в этом маленьком путешествии. Мне так будет спокойнее.

Мотя тихо хмыкнула в платок, задорно блеснув на меня глазами.

Дорога бежала вдоль Невы, потом свернула к заставе. Дома пошли ниже, реже, между ними потянулись пустыри с чёрными от копоти сугробами. Сильнее запахло дымом и конским навозом.

— Пётр Ильич, — повернулась я к поверенному, задумчиво глядящему в окно, — простите за вопрос…

Мужчина чуть приподнял брови в ожидании.

— А сколько вам лет? — чувствуя, как заалели щёки, всё же решилась спросить я.

— Тридцать пять, — легко ответил он. — А что? Выгляжу старше? — суровое лицо осветила кривая улыбка.

— Нет, то есть да… — замялась я. Мотя делала вид, что спит, но я знала, что она внимательно слушает наш разговор. — А когда у вас день рождения?

— Было двадцатого января, — пожал плечами Громов.

— А почему же ничего мне не сказали? — возмутилась я.

— Я не праздную, — качнул он головой и посмотрел на проплывающий мимо заснеженный пейзаж. — В день моего рождения умерли жена и сын.

— Прошу прощения, — прошептала я. Страшно хотелось надавать себе по щекам. Зачем полезла с расспросами? Разбередила душу человеку.

— Вам не за что извиняться, — наши взгляды снова встретились. В его тёмных глазах стояла тихая, давняя грусть. — Роды вышли сложными, и, увы, ни мать, ни ребёнка спасти не смогли.

— Примите мои искренние соболезнования, — я не знала, что ещё сказать и просто смолкла, отвернувшись к окну.

Пётр был женат… Впрочем, чего удивляться? Взрослый, состоявшийся мужчина. Надо было расспросить Илью Петровича, да вот всё никак времени не находилось и момента подходящего не подворачивалось.

Рыбацкое встретило нас заколоченными по-зимнему лавками, покосившимися заборами и церковью, у которой мёрзли на паперти две старухи в тулупах.

Я куталась в шубу и старалась не думать о том, во сколько мне обойдётся вся эта затея. Сумма выходила внушительной.

— Приехали, Александра Николаевна, — обернулся с облучка возница.

Заводик оказался длинным кирпичным сараем под ржавой железной крышей, с высокой закопчённой трубой, из которой сейчас не шло ни дымка. Во дворе валялись какие-то бочки, ржавые обода, штабель досок под снегом. Костович уже покинул свои сани и пошёл к воротам; ему навстречу вышел невысокий дед без шапки, с растрёпанной бородой, и что-то быстро говорил на ходу, активно жестикулируя.

— Пожаловали-таки! — различила я. — Идёмте, идёмте, Огнеслав Степаныч, и друзей своих зовите, у меня печурка топится.

Мы тоже вышли наружу, ветер тут же ударил в лицо, обжигая ледяным дыханием.

Пётр подхватил меня и Мотю, и повёл к крыльцу.

Внутри было немногим теплее, чем на улице, но хотя бы не дуло. Свет падал из узких высоких окон под самой крышей, ложился полосами на верстаки, на разбросанный инструмент и станки, укрытые рогожей.

В самом дальнем конце помещения, у стены, стояло то, ради чего я сюда и притащилась.

Мотор был накрыт брезентом, серым от пыли и осевшей копоти. Костович подошел к нему, ухватил край ткани и потянул.

Брезент сполз неохотно, подняв облако мелкой пыли, и я невольно чихнула, отступив на шаг и прикрыв нос ладонью.

Но свербение в носу отошло на задний план, стоило мне увидеть чудо инженерной мысли — двигатель внутреннего сгорания, опередивший своё время. Он был большой. Куда крупнее, чем я представляла. Восемь цилиндров лежали встречно, как ребра распластанного зверя; поверх них темнели рубашки водяного охлаждения, тянулись медные трубки, за долгое время потускневшие до бурого. Литой маховик был с меня ростом, даже на взгляд супертяжелый.

Всё это великолепие семь лет простояло без дела, покрываясь ржавчиной и пылью, и все же в нём чувствовалась спрятанная, задремавшая сила.

Я медленно обошла мотор кругом.

— Ну как? — спросил Костович, и в голосе его проскользнули нотки нерешительности, а вдруг его творение разочарует гостей?

— Красавец! Но я думала, он будет куда меньше.

— О не-е-ет, этот зверь внушительный, — изобретатель любовно провел ладонью по маховику, стирая пыль.

— А он заведётся?

Огнеслав Степанович задумчиво поскрёб бороду.

— Так сразу не скажу. Семь лет — срок немалый. Где заржавело, где рассохлось. Кольца, поди, прикипели. Зажигание надо перебрать. Рубашки бы вскрыть, поглядеть, не разорвало ли где морозом. Работы на месяц, а то и на два. Но кость добрая. Кость я делал на совесть.

Мой взгляд скользнул по помещению и остановился на Громове. Пётр Ильич стоял среди всего этого железа в дорогом пальто, безупречный, как всегда, и было заметно, что он чувствует себя здесь не в своей тарелке. Он привык к кабинетам и залам суда, где именно слово имело вес и цену. А тут всё решали механизмы. Я поймала себя на том, что мне нравится видеть его таким. Чуть-чуть растерянным.

— И это, по-вашему, заменит лошадь? — спросил Пётр, разглядывая мотор с недоверием городского человека.

— И не одну, — ответила я. — Дайте срок.

Костович тем временем растопил печурку пожарче, придвинул к ней три табурета, накрытых чистой рогожей, и торжественно объявил, что у него с собой чай, «настоящий, не спитой». Пётр Ильич, дождавшись, пока хозяин разольёт кипяток по разномастным кружкам, раскрыл портфель.

Настал час, которого я ждала с некоторой опаской.

— Огнеслав Степанович, — начала я, — прежде чем мы двинемся дальше, нужно уговориться о деле. О том, как оно будет устроено на бумаге.

— На бумаге, — повторил Костович, и весёлость его мгновенно притухла. — Ну-ну. Слушаю.

— Мы учредим товарищество. Вы входите в него мастерством. Я — деньгами. Всё, что мы создадим вместе, будет принадлежать товариществу.

— А мотор? — быстро спросил он.

— Мотор остаётся за вами. Товарищество возьмёт его в работу по особому условию, которое составил Пётр Ильич. Но вот ваши старые дела, Огнеслав Степанович… — я помедлила, подбирая слова, — ваши долги и тяжбы останутся при вас, и в товарищество не войдут.

Костович поставил кружку. Помолчал. Лицо у него стало замкнутым и отстранённым.

— Стало быть, вот как, — проговорил он медленно. — Дело со мной вести хотите, а грязь мою — за порогом оставить. Понимаю. Осторожная вы барышня.

— Огнеслав Степанович…

— Да нет, я не в обиде, — он дёрнул плечом, но по голосу было слышно: в обиде, и ещё какой. — Дело житейское. Кому охота чужие ямы своим золотом засыпать?

В сарае повисла тишина, только дрова потрескивали в печурке. Пётр Ильич открыл было рот, но я остановила его взглядом. Крючкотвора Костович сейчас слушать не станет.

— Огнеслав Степанович, — сказала я тихо. — Посмотрите на меня.

Он поднял глаза — хмурые, недобрые.

— Вы пятнадцать лет строили корабль. Положили на него всё: своё состояние, чужие деньги, здоровье, имя. И когда он не взлетел, ваши кредиторы забрали всё, до чего дотянулись. Так?

— Так, — глухо ответил он.

— А теперь представьте: мы строим машину. Год строим, полтора. И в тот день, когда она впервые поедет своим ходом, к воротам приходит человек с исполнительным листом по вашему старому долгу — и забирает её. — Я подалась вперёд. — Я не грязь вашу за порогом оставляю. Я вашу новую работу от вашей старой беды отгораживаю. Чтобы то, что мы сделаем, никто не смог отобрать за старые долги. Ни у вас, ни у меня. К тому же вам положено жалованье — вот с него потихоньку и начнёте закрывать долги.

Костович смотрел на меня долго, не мигая. Потом перевёл взгляд на мотор у стены. Он ещё помолчал, поскрёб бороду, и вдруг коротко, хрипло рассмеялся.

— Ох и язык у вас, Александра Николаевна. Вам бы не машины строить, а в сенате речи держать… Ладно. Где ваши бумаги, господин поверенный? Только сразу не подпишу, дайте мне три дня на обдумывание.

— На иное я и не рассчитывал, — невозмутимо ответил Пётр Ильич и протянул ему листы.

Костович с дедом провозились у мотора ещё часа полтора: отвинчивали, простукивали, светили фонарём в тёмные недра машины, спорили о чём-то на своём, механическом наречии, из которого я понимала едва половину. Я подходила, смотрела, задавала вопросы, и Огнеслав Степанович отвечал охотно, обстоятельно, как отвечают человеку, который спрашивает по делу.

К полудню мы с Мотей продрогли до костей.

Мотор раскидали на крупные узлы, чтобы поднять силами четверых мужиков: маховик отдельно, рубашки отдельно. Полозья вторых саней заметно просели под железом. Везти уговорились ко мне на Литейный, в пустующий каретный сарай: там сухо, двор под присмотром. Настоящая работа — перебрать, вычистить, оживить, — начнётся уже там.

Костович шёл рядом с возом до самых ворот, придерживая рогожу, точно одеяло на спящем ребёнке, затем уселся рядом с возницей, нахохлившись, словно воробей.

На обратном пути остановились у трактира близ заставы. Мотя совсем закоченела, да и мне требовалось согреться. Заведение было из тех, куда порядочной барышне ходить не полагалось, но Пётр Ильич снял отдельную комнатёнку наверху, куда нас и провели по скрипучей лестнице. Мотя, ворча под нос про непотребные места, устроилась у самой печи и вскоре, отогревшись, начала клевать носом.

На столе дымился самовар. Пётр Ильич придвинул ко мне чашку.

— Отогрелись?

— Ещё нет, — я обхватила чашку ладонями; пальцы ныли, отходя от холода.

— Вы славно всё повернули с Костовичем, — вдруг улыбнулся мужчина.

Я молча кивнула, сделала глоток обжигающего напитка и прикрыла веки, чувствуя, как тепло согревает изнутри.

— Приведение мотора в рабочее состояние, потом сборка машины, затем переделки… Мастеровые, железо, помещение. Это тысячи рублей, не сотни… А у меня заём у дяди Михаила, из которого добрая половина уже ушла на ремонт, на бюро, иск по Покровскому… — тихо поделилась я с ним тем, что меня тревожило. — Видно, всё же придётся заложить дом в Москве.

Пётр Ильич поднял на меня свои чёрные глаза, и в них не было ни тени одобрения.

— Не закладывайте дом.

Я вскинула брови в немом вопросе.

— Первую машину соберите на то, что есть, без надрыва. Полагаю, Михаил Константинович, если спросите, выдаст денег ещё. И я готов помочь, стоит вам лишь намекнуть… А когда ваш тягач поедет, и его увидят в деле, заговорят о нём, вот тогда придут те, кто вложится в ваш риск с превеликой охотой.

Я смотрела на него и думала, что говорит он сейчас не как поверенный, а как человек, которому не всё равно, что со мной станется.

И это было… необычно.

Я так давно привыкла всё тащить одна, что чужая забота о моей же выгоде застала меня врасплох. В той, прежней жизни мужчины, кроме разве что второго супруга, редко тревожились о моём благополучии. Скорее уж прикидывали, много ли им достанется в случае моего успеха.

— Хорошо, — выдохнула я наконец. — Дом закладывать не буду, пока попытаюсь обойтись теми силами, что есть.

Выехали, когда короткий зимний день уже клонился к сумеркам. Мотя, разморённая теплом и чаем, продолжила дремать в углу саней, уронив подбородок на грудь, и мерно посапывала. Полозья шуршали по накатанному снегу, мимо плыли редкие огни застав.

Мы молчали. Молчать с Петром Ильичом было легко, и я вдруг вспомнила его слова, сказанные у рояля.

— Вы как-то заметили, что рядом со мной не нужно говорить лишнего, — произнесла я негромко, чтобы не будить няню. — А я вот сижу и думаю, что почти ничего о вас не знаю. Вы прекрасный юрист, и честный человек… Вот и всё, что мне о вас известно.

В полутьме саней я не видела его лица, только тёмный профиль на фоне синеющего окна.

— Что вы хотите знать?

— Всё, что вы захотите мне рассказать.

Пётр молчал так долго, что я успела пожалеть о вопросе. Полозья шуршали, Мотя посапывала, где-то далеко брехала собака.

— Отец пил, — заговорил он наконец. — Вы это знаете, тут секрета нет: весь Петербург знал присяжного поверенного Громова, который блестяще ведёт дело, а после запивает так, что три дня не найти. Я мальчишкой этого стыдился. Матушка тянула дом, а он то геройствовал в суде, то валялся под лавкой в трактире. Были у него женщины, одна из которых родила ему сына… И этого матушка ему уже не смогла простить.

Он замолчал. Я не торопила.

— Это сильно ударило по матушке, и она решила оставить отца и Петербург. Для меня это его предательство тоже не прошло бесследно. С тех пор мама всё чаще болела, пока не превратилась в тень себя прежней. Я же… Я быстро повзрослел. Окончил университет и пошёл работать. Женился. Остальное вы знаете.

Сани качнуло на ухабе. Няня всхрапнула и засопела дальше.

— А почему вы вернулись и вообще решили дать ещё один шанс Илье Петровичу?

Чёрные глаза, не мигая, уставились на меня, будто пытаясь заглянуть мне в самую душу, выведать все секреты.

— Из-за вас, Александра. Ваше письмо и слова в нём, что «все мы не без греха. И времени на примирение Господь отпускает порой меньше, чем человеку мнится», — вдруг процитировал он. — Я как прочёл, страшно разозлился: кто вы такая, чтобы учить меня? А после сел в поезд, следующий в столицу… И увидел отца на больничной койке и понял, что вы правы.

— А сейчас? Вы всё же простили отца или нет? — тихо уточнила я.

— Не знаю, — ответил он честно. — Я говорю с ним, веду его дела, пекусь о здоровье, слушаю его стариковское ворчание. Но простил ли… Иную вину прощаешь разом, а иную — по капле, годами. Моя, видно, из вторых.

Сани свернули на Литейный. Впереди уже виднелись огни в знакомых окнах.

У подъезда Пётр помог сойти сначала Моте, та, очнувшись, захлопотала, заохала про «совсем стемнело», — потом подал руку мне. И не отпустил сразу: держал мою ладонь в своей долго, непозволительно долго, так, что Мотя, уже стоявшая на крыльце, выразительно кашлянула в кулак.

— Доброй ночи, Александра Николаевна.

— Доброй ночи, Пётр Ильич.

Он уехал. Я слышала, как заскрипели по снегу полозья, удаляясь.

— Ну и ну, — сказала Мотя, когда мы поднимались по лестнице. — Держал-то как.

— Мотя.

— Что, Мотя? Думаю, Пётр Ильич ждёт возвращения Михаила Константиновича, чтобы испросить у него позволения ухаживать за тобой, — она отпёрла дверь и, пропуская меня вперёд, добавила вполголоса: — Сашенька, поверь мне, старой, Громов-младший — не то что иные прочие. Он за тебя и в огонь, и в воду.

Воз с мотором добрался до Литейного ночью. Тяжёлые сани шли от заставы шагом, вдвое дольше нашего. Услышав со двора голоса, я накинула шубу и вышла на заднее крыльцо.

Во дворе горели два фонаря. Ворота каретного сарая стояли распахнутыми, и четверо мужиков, кряхтя и переругиваясь вполголоса, сгружали железо по дощатому настилу.

Костович командовал так, будто сгружали не мотор, а больного: «Легче, легче! Под маховик вагу подведи! Не кантовать, тебе говорю!»

Парфён светил фонарём и взирал на всё это с большим сомнением, а когда чугунная махина глухо ухнула на подложенные брусья, перекрестился.

— Ну вот, — Огнеслав Степанович степенно обошёл разложенные по сараю узлы, поправил рогожу на цилиндрах и улыбнулся мне устало и светло. — Доехал. Теперь, Александра Николаевна, дело за малым: разбудить.

— Разбудим, — ответила я, с трудом сдерживая зевок.

От гостевой комнаты изобретатель отказался наотрез, велел постелить ему тут же, при сарае, жаровню поставить, чем поверг Мотю в тихий ужас.

А я, заходя в свою комнату, поймала себя на странной мысли, что там, в холодном сарае, лежало наше железное будущее. И как же хотелось верить, что оно будет не таким мрачным, каким я его знала по учебникам истории.

Степанида привезла перспективных архитекторов к десяти, как и уговорились.

Я приняла их в своём кабинете. Первым вошёл Щусев. Совсем ещё молодой, щуплый, в вычищенном, но заметно поношенном сюртуке. Поклонился коротко, без подобострастия, и тут же, не удержавшись, стрельнул глазами по стенам — по развешанным листам с фасадом доходного дома, по Бегунку, стоявшему у окна и сейчас накрытому тканью.

Лидваль шагнул следом, и разница бросилась в глаза сразу. Этот был старше, лет двадцати четырёх, одет скромно, но удивительно аккуратно: накрахмаленный воротничок, сапоги начищены до зеркального блеска, волосы причёсаны волосок к волоску. Поклонился размеренно, представился полным именем и застыл в спокойном ожидании, сложив руки перед собой. Ни любопытства напоказ, ни волнения.

— Садитесь, господа, — я указала на стулья напротив своего стола. — Степанида Кузьминична рассказала вам, чем занимается наше бюро?

— В общих чертах, — ответил Лидваль. — Проекты доходных домов, перестройки, обмерные работы. И, если позволите заметить, о бюро говорят.

— И что же говорят? — заинтересованно приподняла брови я.

— Разное, — он позволил себе лёгкую улыбку. — Что чертежи выходят скорее и чище, чем у иных известных мастерских. И что хозяйка бюро — женщина, чего не было ранее.

— Как видите, и женщины случаются в столь непростом деле, — я едва удержалась от смеха, настолько обескураженно прозвучали его слова. — Вас это смущает?

— Меня смущают дурно выполненные заказы и сорванные сроки, — быстро ответил Фёдор Иванович, поняв, что ляпнул что-то не то. — Прочее меня не касается.

Щусев тем временем не выдержал: он уже стоял у стены и рассматривал проект больницы Морозовой, специально туда прикреплённый, я заметила как он, сосредоточенно нахмурив брови, водил пальцем по веерным крыльям лечебницы, явно позабыв, где находится.

— Это же… — он обернулся ко мне. — Прошу простить. Это палатные корпуса? Отчего они развёрнуты веером, а не поставлены в линию, как принято?

— А вы как думаете?

Молодой человек сощурился, размышляя.

— Солнце, — ответил он. — Каждое крыло ловит свет. И больные из окон не глядят в стену соседнего корпуса… — он запнулся и докончил тише, уже не мне, а больше себе: — И прогулочные дворы между крыльями укрыты от ветра. Это очень хорошо придумано!

— Садитесь, Алексей Викторович, — сказала я, пряча улыбку. — Побеседуем.

Дальше разговор пошёл по делу: что умеют, что чертили, у кого учились, сколько часов готовы работать. Щусев отвечал горячо, срываясь с ответа в рассуждения — за душой у него не было ни гроша, зато было упрямство и голодная жадность к работе, которую не подделаешь. Лидваль отвечал коротко, по существу.

— Теперь главное, — сказала я, когда с расспросами было покончено. — В бюро вы увидите инструменты и приёмы работы, которых нет больше нигде. О них не говорят на стороне. Никому. Каждый, кто поступает ко мне, подписывает обязательство о неразглашении, и нарушение его я буду преследовать по суду, невзирая на лица. Подумайте, прежде чем соглашаться.

До подписания договоров я устроила пробу. Положила перед каждым по листу, по карандашу и назвала задачу: фасад в три окна по осям, ворота слева, обмерять нечего — набросать от руки, как видится, четверть часа сроку. Проба была с двойным дном: мне не фасад был нужен, а то, что они придумают.

Щусев закончил раньше срока. Рисунок у него вышел живой, с нажимом, с тенью, наброшенной в три штриха, — и с ошибкой в пропорциях ворот, которую он увидел сам, едва отодвинул лист, и тут же честно ткнул в неё пальцем: «Вот здесь вру». Лидваль работал все пятнадцать минут, не поднимая головы. Его фасад получился скучнее, но… безупречнее: оси выдержаны, линии одной толщины, надписи ровные, как печатные. Два инструмента, подумала я. Одним рисовать замыслы, другим доводить их до совершенства.

О жалованье поговорили в конце, с каждым отдельно.

Лидваль выслушал моё предложение, помолчал и спокойно назвал свою цену — на четверть выше.

— Отчего же я должна платить вам больше, чем Алексею Викторовичу? — полюбопытствовала я.

— Оттого, что за моими листами не нужно проверять, — ответил он без тени хвастовства, как сообщают прогноз погоды. — Это сбережёт время того, кто будет проверять. Ваше время, сударыня.

Давным-давно я пришла к выводу, что если не жадничать, платить работникам по совести и давать нормальные выходные, то они никуда не сбегут и будут служить верой и правдой, потому и не стала сильно торговаться. В итоге мы сошлись посередине, и довольны, сдаётся мне, остались оба — и он, и я. Лидваль прочёл финальный вариант договора от первой до последней строки, и аккуратно подписал, как по линеечке.

Щусев же вовсе не торговался, он подписал бы, кажется, и соглашение с чёртом, лишь бы пустили к чертежам.

Когда Степанида увела обоих смотреть бюро на Тринадцатой линии, я подошла к окну, поглядела, как они садятся в сани. Забавно всё-таки устроена жизнь. Я знала про этих двоих многое. Сейчас они — обыкновенные способные юноши. Всё остальное им ещё предстояло свершить, и моё дело было простое: не мешать. Ну, может быть, самую малость помочь…

После полудня приехал Мещерин.

Я знала, что он приедет, — вчера вечером он прислал записку, что бумаги по опеке получены и оформлены, — и всё равно, когда Парфён доложил о госте, внутри у меня что-то оборвалось.

Аполлинарий Гаврилович был в той же старой вычищенной шинели, но держался иначе, чем в первый визит: спокойнее, увереннее.

— Всё готово, Александра Николаевна, — заговорил он, выкладывая на стол пакет. — Определение опеки, метрика, подорожные. Поезд завтра в девять утра. Я бы и рад погостить, да место в вагоне взято, и дома ждут. Мария Фёдоровна письмо прислала, — он не удержался, улыбнулся в бородку, — со списком в полтора листа: что купить в столице, чего не забыть, как везти дитя.

— Покажите список Матрёне Ильиничне, — посоветовала я. — Она подскажет, где выгоднее всего купить и где не обманут.

Список Мария Фёдоровна составила и вправду знатный. Мещерин, смущаясь, зачитал из письма кусок: «…фланели купи непременно голубой, у нас такой не сыскать, да ниток шёлковых два мотка, да спроси у людей знающих, чем дитя присыпают, наша аптека держит одно только сомнительное…».

— Она у меня такая, — вздохнул Аполлинарий Гаврилович, бережно складывая письмо и убирая за пазуху. — Командовать любит.

Я слушала и думала, что Тане, пожалуй, повезло больше, чем можно было надеяться.

Сборы заняли остаток дня. Мотя горевала по-своему — хозяйничая. В дорогу были собраны две корзины такой основательности, будто ехать предстояло не до Нижнего, а до Иркутска: пироги, варёные яйца, банка топлёного масла, банка малинового варенья «от простуды», гора пелёнок, тёплое одеяльце. Лукерья не хотела уезжать из Петербурга, но и оставить малютку не могла, потому ходила по детской тихая, заплаканная и всё перекладывала свои и Танины вещи из стопки в стопку, будто от порядка укладки что-то зависело.

Жалованье Лукерье я выдала на полгода вперёд, отдельно на кормилицыны нужды, отдельный конверт «на первое обзаведение».

Вечером, когда всё было собрано и увязано, я пришла в детскую. Таня не спала. Лежала в колыбели, таращила тёмные глаза на огонёк лампадки и сосредоточенно, со всей серьёзностью маленького человека, пыталась одной рукой поймать другую. Я села рядом и стала смотреть.

— Как разберусь с проектами, думаю, навещу тебя, Таня, — шепнула я ей. — А может, на лето заберу погостить.

Таня, наконец-то, поймала кулак, удивилась и немедленно засунула его в рот.

— Правильно, — улыбнулась я тихо. — Никогда своего не упускай.

Я сидела возле колыбели дольше, чем собиралась. В той жизни я вот так же проводила ночи над Антоном, потом над Васькой — сто тридцать лет вперёд и столько же назад, как ни считай, всё выходит нелепица…

Я в целом любила детей. Чужих не бывает, и неважно, какие у них родители.

Утром прощались коротко: я сама так устроила, затянутые проводы никому не нужны. И всё равно в переднюю сошёл весь дом. Прасковья вынесла Лукерье на дорогу узелок со свежеиспечёнными ватрушками, Настя платочком вытирала слёзы, Дуняша, отпросившаяся с утренней лекции, долго держала Таню на руках — она у нас была по докторской части и с девочкой всегда возилась охотно — и наставляла Лукерью про воду, сквозняки и животик такими учёными словами, что Мещерин слушал с почтением, а Лукерья кивала, ничего, кажется, не понимая. Парфён распахнул двери с торжественностью, приличной, по его понятиям, отъезду княжны.

Лукерья с девочкой на руках села в возок. Мещерин долго тряс мою руку и обещал писать «по всей форме, с приложением счетов».

— Пишите и без формы, — улыбнулась я. — Как она спит, что ест, когда пойдёт. Счета счетами, Аполлинарий Гаврилович, но важное в другом.

— Понял вас, — серьёзно кивнул он. — Стало быть, два письма: одно по опеке, другое по-родственному.

Мотя сунула в возок последний свёрток. Вскоре экипаж тронулся, свернул за угол и пропал.

— Ну вот, — вздохнула Мотя и высморкалась в передник. — Проводили малютку. Как она там будет? Не обидят ли?

— Уверена, всё будет хорошо, — ответила я, заходя в дом. — Лукерья Таню в обиду точно не даст и чуть что тут же отпишет мне.

Костович вошёл в мой кабинет, сжимая под мышкой папку, сел, не дожидаясь приглашения, и с минуту молчал, барабаня пальцами по колену.

— Что решили? — уточнила я, наливая ему чай.

— Подпишу, — он благодарно кивнул, принимая чашку. — Составлено честно, придраться не к чему, хоть я и старался… Но прежде расскажу вам одну штуку, Александра Николаевна, а вы уж сами судите, пустяк это или не пустяк.

Я внимательно, выжидающе на него посмотрела.

— Есть у меня кредитор, Гольдберг, маклер с Садовой. Я ему по векселю должен ещё с восемьдесят девятого года, с «России» долг, старый, лежалый. Пять лет он меня не трогал: знает, что взять с меня нечего, ждал терпеливо, изредка напоминал. А вчера встречаю его случаем и он мне, представьте, кланяется весело и говорит: вы, Огнеслав Степанович, мне более ничего не должны. Я опешил: как так? А так, говорит: продал ваш вексель, и с хорошею премиею, теперь ваш долг — не моя забота.

— Кому продал? — неясная тревога заскребла изнутри.

— Вот! — Костович поднял палец к потолку. — Тот же вопрос и я ему задал. А он плечами жмёт: покупал поверенный, от чьего имени — не сказывал, да мне, говорит, и без надобности, деньги счётом верные… Я бы и это за пустяк почёл, мало ли чудаков вексели скупают. Да только вечером того же дня захожу я к Аверьянычу — второй мой кредитор, лавочник, я ему за железо должен остался, — а он на меня глядит и цедит: являлся, мол, человек, предлагал долг твой перекупить. Аверьяныч упёрся, не продал, из принципа хочет с меня самолично получить. Но приходили, Александра Николаевна. И к нему приходили, и, сдаётся мне, к кому-то ещё.

В кабинете стало тихо, я задумчиво постучала пальцем по столу.

— Сколько у вас всего долгов, Огнеслав Степанович? — спросила, наконец. — По совести, до копейки.

Он покраснел так, что было видно даже через бороду, но ответил тут же:

— Тысяч на одиннадцать наберётся, с процентами ежели. Раскидано по десятку рук: кому вексель, кому расписка, кому по счёту не плачено.

— Перечислите.

Он принялся загибать пальцы: Гольдберг — вексель; Аверьяныч — за железо; литейщику Круглову — по счетам за отливки для «России», давняя история; купцу Селиванову под расписку; какому-то Штромбергу остаток по аренде эллинга; и ещё, и ещё, вплоть до портного, которому Огнеслав Степанович, краснея, сознался, что должен с позапрошлого года. Я записывала за ним столбиком, и выходило, что долги были сплошь за дело: железо, литьё, аренда, работа. Ни карт, ни ресторанов, ни ростовщиков. Человек проедал и прогорал на одном: на своей машине.

— Список перепишите мне начисто, — протянула я ему лист, — с суммами и годами. — Постучав пальцами по столу, тихо добавила: — Кто-то ваши долги собирает в одни руки.

— Выходит, что так, — нахмурился изобретатель.

Я послала Артёма с запиской к Громову. Пока его ждали, Костович успел пообедать и даже вздремнуть.

Стоило Громову явиться, он повторил свой рассказ уже ему. Пётр выслушал молча, а когда Огнеслав Степанович смолк, уточнил день, когда Гольдберг продал вексель.

— Четыре дня назад, — с заминкой ответил Костович.

— То есть назавтра после того, как мотор привезли к вам во двор, Александра Николаевна, — поджал губы Громов.

— Может, совпадение? — без большой веры спросил Костович.

— Может, — согласился Пётр. — А теперь послушайте меня оба, и очень внимательно. Скупка долгов — вещь законная. Придраться не к чему: всякий волен покупать вексель, как берут лошадь. Но делают это с одной целью — сосредоточить все требования в одном кулаке и предъявить их разом, в день, который выберет покупатель. Порознь ваши кредиторы, Огнеслав Степанович, были стая беззубых собак: каждый ждал и надеялся. В одних руках это голодный волк. Он придёт с исполнительными листами и возьмёт всё, что найдёт за вами в тот день.

— Да что за мной брать-то⁈ — Костович развёл руками. — Голь перекатная. Инструмент да книги.

— Ещё на прошлой неделе так и было, — прищурился Пётр. — А сегодня вы без пяти минут пайщик товарищества с капиталом графини Оболенской. Понимаете теперь, что покупают? Не ваши старые долги. Вашу новую жизнь.

Костович враз побледнел.

— Бумаги, — прохрипел он севшим голосом и рванул завязки папки. — Давайте подписывать договор. Сей же час.

Подписали при двух свидетелях: Алексее Митрофановиче и Матрёне Ильиничне. Затем няня, торжественности ради, подала чай в парадных чашках.

— Ну, Александра Николаевна. Десять лет никто со мной дел вести не хотел. Вы первая. Спасибо вам за доверие, — сказал изобретатель, забирая свой экземпляр.

— Сочтёмся, Огнеслав Степанович, — отозвалась я. — Соберите мне такую машину, чтобы слава о ней гремела на всю страну.

Пока он с чувством пил чай, Пётр вполголоса объяснил мне расстановку:

— Договор помечен нынешним числом, завтра же с утра я его заявлю — и в этом наше главное преимущество. Всё, что товарищество наживёт впредь, для его кредиторов недосягаемо. Взять с Огнеслава Степановича смогут только его личное. А личное — это мотор. Будем честны, придут именно за мотором. Это единственная ценная вещь, какая числится за должником.

— Отчего же раньше за ним не шли? — Костович отставил чашку. Оказалось, чай не мешал ему слушать. — Векселя мои не первый год по рукам гуляют. Столько лет никто пальцем не тронул, а тут…

— А рассудите за них, Огнеслав Степанович, — Пётр повернулся к нему. — У одного ваша расписка на восемьсот рублей, у другого на тысячу. Что ему с ней делать? Идти в суд, платить пошлины и поверенному ради чего? Ради доли в машине, которую с торгов никто не возьмёт и которую надобно ещё где-то хранить? Оттого ваши кредиторы годами и сидели смирно: поодиночке ваш мотор был им ни к чему. Долг держали не как товар, как удавку: авось разбогатеет, тогда и спросим.

— Так что же переменилось?

— Две вещи разом. Первое — большая часть ваших долгов вскоре будет сосредоточена в одних руках, а одному человеку и тяжба, и арест уже по карману и по смыслу. А второе переменилось, когда мотор привезли на Литейный, — Пётр коротко взглянул на меня, — значит, у механизма появились покровители с деньгами. С должника, у которого пусто, взять нечего. А вот прижать людей с деньгами, которым дело дорого, — это уже расчёт: либо выкупят долги втридорога, лишь бы работать не мешали, либо дело задохнётся, не начавшись. Ему, полагаю, годится и то и другое.

— И что же нам делать? — тихо спросил Костович. Пальцы его сжали парадную чашку так, что я испугалась за целостность хрупкого фарфора.

— Потому в договоре и стоит условие: товарищество берёт двигатель внаём с правом выкупа, наёмная плата зачтена вперёд. На моторе теперь лежит наше обременение. Продать его с торгов через нашу голову нельзя: товарищество — первый кредитор в очереди. Увезти со двора тем более: он в найме, самовольный вывоз — уже уголовное дело, не долговое.

— Стало быть, не отберут? — изобретатель с нескрываемым облегчением выдохнул.

— Отобрать — нет. Испортить нам жизнь — сколько угодно, — Пётр не стал подслащать пилюлю. — Пристав с исполнительным листом, опись, сургуч на воротах сарая до разрешения спора. Работа встанет: если повезёт, на недели, если нет — на месяцы. Но это не всё. Сделку нашу попробуют оспорить, скажут, заключена во вред кредиторам, нарочно, чтобы увести имущество из-под взыскания. Оттого я и тороплюсь с датами: мы подпишемся и заявимся прежде, чем нам предъявят хоть один долг. Это наш щит. Впрочем, по нему будут бить со всей силы. Готовьтесь к тому, что тихо не будет.

Помолчали, каждого из нас одолевали мрачные мысли.

— Я хочу знать, кто такой ушлый… то есть, — я осеклась, подбирая подходящее определение, — кто столь предприимчивый?

— Можно и «ушлый», — отозвался Пётр, едва заметно улыбнувшись. — По существу верно. А что это за господин такой, я выясню. Тот, кто скупает долги через маклеров, платит премию за молчание, но у всякого молчания есть цена, а у меня есть знакомства. Дайте мне неделю.

Подруги приехали в четверг, ближе к полудню. Мария Долгорукова и Елизавета Несвицкая, обе разом, как в институтские годы.

Из передней до меня донёсся смех, потом громкий шёпот, потом снова смех. Смеялись обе, но по-разному: Машин смех был грудной, с бархатными нотками, а Лизин рассыпался, как бисер с нитки.

— Сашка! — Лиза влетела в гостиную первой, с порога кинулась мне на шею, отстранилась, оглядела и обняла ещё раз.

Маша вошла следом, обняла меня спокойнее.

— Мы к тебе, между прочим, с ревизией, — объявила Лиза, без церемоний усаживаясь ближе к камину и стягивая перчатки. — По гостиным ходят такие рассказы, что мы решили: надо ехать и смотреть самим.

— Какие же рассказы? — вскинула брови я, уже догадываясь, о чём пойдёт речь.

— Разные! — Лиза сделала большие глаза. — В одних ты чахнешь затворницей и не встаёшь с постели. В других — прячешь в доме сумасшедшего изобретателя, который по ночам куёт железо, не давая спать соседям. А в третьих… — она задохнулась от возмущения, но всё же договорила до конца: — в третьих тебя, Саша, называют делачкой!

— Лиза! — укоризненно шикнула на неё Маша.

— А что? Пусть знает. У Барятинских тебя честят эмансипе, а Лидия придумала и вовсе новое — делачка! Дама, которая сама ведёт дела. Считает деньги и торгуется с подрядчиками. Втолковывает мужикам про кирпич, — Лиза передразнила чей-то томный говорок, и Маша, не сдержавшись, прыснула. — В их устах это хуже, чем «падшая».

— Делачка, — повторила я, прислушиваясь к себе. — А знаешь, мне нравится. Ёмко. Надо будет заказать карточки: «Графиня Александра Оболенская. Делачка».

Лиза ахнула, глаза её стали на пол-лица. Мария покачала головой, но губы дрогнули в улыбке.

— Ох, Саша, ты стала другой, правда, очень смелой и деловой, — подытожила Лиза. — Ну да бог с ними, со слухами. Показывай своё логово! Где тут у тебя куют железо?

Я, посмеиваясь, встала и позвала их за собой. Начала с передней.

— Постой… а где шкаф? — удивилась Лиза. — Насколько я помню, здесь стоял гардероб с резным верхом.

— Продан, — отозвалась я и жестом фокусника нажала на медную кнопку в стенной панели.

Дверца, неотличимая от стены, мягко отошла, открыв нишу во всю высоту: ряды крючков, штанга с деревянными плечиками, на которых сюртуки висели, расправив плечи, как на параде, полка для шляп, решётка для мокрых зонтов понизу — и под ней цинковый поддон, чтобы талая вода не портила пол.

Девочки, приоткрыв рты, заглянули внутрь.

— Шкаф… в стене. А вешалки-то, вешалки — как у мадам Лебрен в примерочной! Зачем они дома?

— Крючок держит платье за шиворот, ткань мнётся, — охотно ответила я. — Здесь всё иначе. Сними своё манто, повесь и увидишь.

Манто расправилось во всю ширину плеч — ни складки, ни залома, чем девушки весьма впечатлились.

В кабинете их, если так можно сказать, взял в оборот стол. Я выдвинула из-под столешницы добавочную доску на полозьях с упором, разложила чертёж, не тронув чернильницу, а потом открыла боковую тумбу, где на выдвижной раме висели, как бельё на верёвках, папки с проектами: каждая на виду, любую можно вынуть, не вороша остальные.

— У папеньки в кабинете, — медленно проговорила Маша, — чтобы найти прошлогоднее письмо, зовут Никифора, и Никифор час носит стопки от шкафа к столу и обратно… Саша, отчего так никто не делает, как у тебя? Это же просто. Точнее, выглядит просто.

Я многозначительно промолчала и повела их в свою спальню.

Перед моей кроватью стояла симпатичная банкетка, обитая сливочного цвета бархатом. Сиденье у банкетки поднималось на петлях, и внутрь можно было, как в ларь, положить чистые одеяла да простыни. Показала шкаф с полками, переставляемые по гнёздам под любую книгу. Продемонстрировала откидную доску в простенке будуара: подняла, подвела под неё кронштейн — и получился письменный столик, освещённый сразу из двух окон; опустила — и перед нами снова гладкая стена, и никакой конторки, вечно загромождающей комнату. Одним движением крутанула угловую вертящуюся этажерку возле кресла, и полка с книгами сама подъехала к руке.

— Она крутится! — Лиза вертела этажерку, как карусель, пока Маша не отобрала.

А в малой гостиной их ждал мой шикарный диван.

С виду диван как диван: дуб со светлой морилкой, полосатая обивка, ничего кричащего. Я сняла подушки, потянула за скрытую скобу, и сиденье выехало вперёд по стальным полозьям, спинка легла, и диван развернулся в широкую постель. В ящике под сиденьем обнаружились подушки и бельё.

Лиза издала звук, который в Смольном сочли бы неприличным.

— Кровать⁈ Из дивана⁈

— Гостевая комната из воздуха, — проницательно заметила Мария. — Утром сложил, и снова гостиная.

Лиза немедленно улеглась на диван прямо в платье, заявив, что обязана «испытать лично». Мария же присела на край, заглянула под сиденье, в устройство полозьев.

— Здесь всё мерено не на глазок, а по человеку, — прокомментировала я, чтобы впечатлить гостей ещё больше. — Столешница по локтю, чтобы спина не гнулась. Полки по вытянутой руке, чтобы обойтись без лесенок. Свет над письменным столом слева, чтобы тень от руки не ложилась на бумаги. Мелочи, но именно из них складывается удобство каждого дня.

— По человеку… — повторила Маша задумчиво. — Я запомню…

Добила их ванная. Чугунная ванна на львиных лапах — тут я эпохе уступила, — а над ней медная дровяная колонка, и из крана, пофыркав, пошла горячая вода.

— Горячая! Из крана! — Лиза сунула руку под струю и взвизгнула. — Маша! Потрогай!

— Колонка греет за четверть часа, и дров ест меньше, чем плита на те же вёдра, — сказала я. — Прислуга не таскает кипяток через полдома, рискуя ошпариться. Рядом ватерклозет с промывкою. Городская вода, ничего невозможного, надо лишь заранее продумать, где трубы, где слив, где топка.

Маша, не спеша, обходила комнаты, как на выставке, и на лице её всё отчётливее проступало выражение — а «почему у нас не так⁈».

— Саша, — обернулась она ко мне решительно, — если ты не против, я привезу сюда маменьку. Нет! Папеньку. Он третий год бранится, что в кабинете тесно, и гостевых не хватает для многочисленных и частых гостей. Увидит твой диван и стену со шкафом… Ох, даже представить не могу, что с ним случится!.. Кто тебе это всё устроил?

— Моё бюро, — улыбнулась я. — Чертежи мои, работа мастера Красильникова и его подмастерьев с Владимирской. Привози папеньку с маменькой. Покажу, расскажу, а пожелают — сделаем и у вас. На то оно и бюро.

— А ведь Александра Николаевна нас сейчас, кажется, ловко превратила в ходячие афишки, — прищурилась Лиза.

— В самые дорогие мои афишки, — согласилась я, и мы одновременно рассмеялись.

В кабинете, куда мы вернулись пить кофе, Маша задержалась у стола, на котором лежал лист с эскизом лечебницы. Она долго разглядывала веерные крылья.

— И это всё ты? Сама?

— С помощниками. Но задумка да, моя.

— Господи, как я тебе завидую, — негромко сказала она вдруг. — Ты вон придумала, и твой прожект будет построен, воплощён в камне… А мне так никто не позволит. Воли мне не дают… Ты знаешь, что я на Бестужевские записалась? На словесное отделение. Целая война была, но всё же моя взяла. Маменька поохала — Смольный, говорит, ты окончила, чего ещё надобно? У курсисток одни папироски да нигилисты на уме! Но смирилась… А Василий дразнится: будешь, говорит, синим чулком… Вот и вся моя победа, Саша. Слушать про словесность два раза в неделю.

— Василию простительно обзываться, — вставила Лиза с лукавством. — Он жениться собрался, у него ум за разум.

— К слову, — Маша посерьёзнела, — тебя велено звать. Свадьба на Красную горку. Билет пришлют, как водится, перед венчанием. Маменька хотела осенью, но брат упёрся: весной. Он у нас нетерпеливый… Оба семейства почтут за честь видеть графиню Оболенскую.

— Делачку, — ввернула Лиза, и мы снова рассмеялись.

— Передай Зинаиде, что я счастлива за неё, — сделав глоток чая, попросила я Марию. — Как она? На балу мне показалось…

Девушки переглянулись, и смех мигом погас.

— Кашляет, — грустно вздохнула Маша. — Мучается, бедняжка. Доктора говорят слабая грудь, советуют кумыс и жить в Италии. Тётушки шепчутся, что Василию нужна жена покрепче. А Зина… ты же её знаешь. Усмехается и говорит, что намерена жить долго, назло докторам и тётушкам.

Я слушала её, а сама думала, что слабой грудью в этом веке называли всё подряд: и бронхит, и астму, и чахотку. Палочка Коха уже открыта, двенадцать лет как, а лекарства нет и не будет ещё полвека. Стрептомицин, изониазид… слова из другой жизни. Здесь от чахотки сгорают целыми семьями.

Я вдруг с пугающей ясностью, от которой вспотели ладони, осознала: ни я, ни близкие мне люди от этой хвори не застрахованы. Мы все дышим одним воздухом, и нет у меня ни прививки, ни антибиотика, только мытьё рук и удача.

Стоп. Хватит разводить панику на ровном месте! Я посмотрела в окно, где не по-зимнему ярко светило солнце.

Итак, что я знаю? У Зины кашель и бледность кожных покровов.

А вот есть ли жар по вечерам, ночной пот? Кровохаркание? Быстро ли теряет вес? Те симптомы, что описали девочки, размыты до бесполезности. С таким же успехом это может быть застарелый бронхит от сырых комнат, или астма, или малокровие. Доктора «кашель у хрупкой барышни» привычно записали в слабогрудые. А осматривал ли её кто-нибудь всерьёз?

Значит, так. Пойду к Склифосовскому, он, как директор в Клиническом институте, подскажет, кто из докторов поможет мне разобраться в недуге Зины. И ещё я непременно должна увидеть её сама, послушать, как она дышит, расспросить о том, о чём нынешние врачи спрашивать и не думают.

— Саша, ты с нами? — окликнула меня Лиза, я перевела взор на растерянно глядевших на меня девушек.

— Маша, — сказала я. — Я хочу навестить Зинаиду, устроишь?

— Конечно, — подруга посмотрела на меня внимательно. — А зачем тебе?

— Я читала о грудных болезнях. Много и без разбору. После гибели родителей только книги отвлекали меня от грустных мыслей… В общем, одно я усвоила твёрдо: «слабая грудь» — это не всегда страшная болезнь. Чаще это всего лишь пустая фраза, которой прикрывают незнание.

— Ты сейчас говоришь, как доктор, — заметила Лиза с любопытством.

— Уметь надо, — хмыкнула я, — казаться тем, кем не являешься.

— Вот уж точно, некоторые только и кажутся, — фыркнула Маша и добавила: — Хорошо, я всё устрою. Жди записку…

Потом был обед и пироги Прасковьи.

Елизавета рассказала про Ниццу. Мария о надоевших ей ухажёрах. Посмеялись, вспомнили учёбу в Смольном… Через час девочки засобирались.

Я стояла у окна и смотрела, как их сани сворачивают за угол, и думала о двух вещах разом. Что из всего наследства прежней Саши эти две — самое ценное. И что через неделю про диван-кровать и горячую воду в ванной будут говорить во всех гостиных столицы, а там, глядишь, и заказы пойдут. Реклама, которую не купишь ни в одной газете: восторг двух княжон, рассказанный маменькам.

После обеда приехала Степанида — по четвергам она привозила с Тринадцатой недельные ведомости, но по выражению лица помощницы я сразу поняла: у неё ко мне есть отдельный разговор.

— Замучилась я, Сашенька, — призналась она.

Разложив бумаги, тяжело опустилась на стул.

— Сама погляди, на мне все заказы и работники, ещё и Московское отделение пиши-отвечай. Кручусь, как белка, а дни не резиновые. Помощница мне нужна, чтоб закупки, счета, письма присматривала, а я бы основные дела вела, не отвлекаясь на рутину.

— Ищи, — согласилась я. — Или уже есть кто на примете?

— Есть, — Степанида сложила ладони на столе. — Аграфена Тихоновна Куницына. Вдова письмоводителя из казённой палаты. Тридцати трёх лет, грамотная, знает счёт и пишет без помарок. Десять лет мужнины дела вела. После его смерти перебивается перепиской бумаг по конторам, платят гроши… Я её по рынку знаю: она тебе про всякую лавку скажет, где выгоднее всего купить, и где не обманут. Всех перекупщиков наперечёт держит, кто с гнильцой, кто честный.

— Пока слышу одни достоинства. Где подвох?

Степанида замялась — редкое зрелище.

— Беда с характером, — созналась она. — Язык у неё… прямой и острый. Намедни купчихе Сазоновой в лицо неприятное сказала, и та её с крыльца согнала… Такая вот Аграфена.

Я улыбнулась:

— Степанида Кузьминична, ты мне сейчас не проблему описала, а рекомендацию. Да я за такой характер доплачивать готова… Вези её. Только уговоримся сразу о положении: она не приживалка и не прислуга. Помощница при управляющей с жалованьем, с ясным кругом обязанностей. Начнёт с закупок и переписки, справится — расти будет вместе с делом.

— Так и передам, — Кузьминична просветлела лицом и хмыкнула: — А ведь она, пожалуй, и правда тебе понравится. Вы с ней… — она поискала слово, — одной закваски…

— Даже так? — усмехнулась я. — Ладно, давай сюда ведомости.

С бумагами просидели до самых сумерек.

Сразу после ужина, не успела я выйти из-за стола, как на пороге возник Парфён и объявил о прибытии каких-то господ.

— Макар, стрелой за Громовым, — посмотрела на своего телохранителя, тот молча кивнул и отправился выполнять поручение.

Я, надев шубу, вышла во двор и застала момент, когда четверо незнакомцев чуть ли не строем направились к моему сараю.

Дворник Севастьян, появившись из-за угла, преградил им дорогу. Заслышав шум, из неприметной двери выскочил Костович, сжимая в руке гаечный ключ.

Я прошла вперёд и при свете фонаря рассмотрела их всех. Двое в простых тулупчиках да валенках, оставшиеся двое одеты куда примечательнее: один чиновник в форменной шинели с портфелем под мышкой, другой мужчина в отличной шубе с пышным воротником.

— Александра Николаевна Оболенская? — чиновник, заметив меня, вежливо поклонился. — Судебный пристав Санкт-Петербургского окружного суда Селиверстов, Павел Егорович. Прошу извинить за поздний час. Имею определение окружного суда об обеспечении иска: наложение ареста на движимое имущество, принадлежащее господину Костовичу Огнеславу Степановичу, где бы оное ни находилось, с составлением охранной описи. По сведениям взыскателя, имуществом является механический двигатель и находится он во дворе вашего дома.

— По чьему иску? — спросила я спокойно, сложив руки перед грудью.

— Взыскатель — потомственный почётный гражданин Сычёв, Игнатий Фомич. Сумма требований составляет девять тысяч сто сорок рублей с копейками, по векселям и заёмным письмам, приобретённым законным порядком.

Сычёв. Имя не сказало мне совершенно ничего… Девять тысяч с лишком — стало быть, собрали не всё: упрямый Аверьяныч и ещё кто-то пока держались.

Господин в шубе меж тем неторопливо подошёл ближе ко мне и учтиво снял шапку.

— Аренский, Валериан Осипович, присяжный поверенный. Имею честь представлять интересы взыскателя, — поклонился он мне. — Сударыня, прошу вас видеть в происходящем не более чем скучную судебную формальность. Охранная опись не лишает владельца имущества, она лишь оберегает его от… перемещений.

Говорил негромко, но так, чтобы слышали понятые и зеваки, непонятно каким образом объявившиеся подле моего дома в закатных сумерках. Это не случайность, кто-то собрал их здесь, будто на представление в театре.

— Севастьян, отвори ворота в сарай, — сказала я дворнику. — Государевым людям у нас препятствий нет.

Костович посмотрел на меня как на умалишённую. Аренский коротко глянул с проблеском интереса, впрочем, он тут же скрыл проступившие эмоции под маской холодной вежливости.

И, повернувшись к приставу, добавила:

— Приступайте, Павел Егорович.

Пристав кивнул, перехватил портфель поудобнее и шагнул к воротам, понятые, пряча глаза, потянулись за ним. Я стояла на утоптанном снегу, чувствуя спиной жадные взоры зевак, и думала только об одном: поскорее бы приехал Пётр Ильич.

Селиверстов оказался человеком педантичным до занудства. Он положил на верстак лист бумаги, обмакнул перо в дорожную чернильницу и повернулся к Костовичу:

— Придётся вам, господин Костович, называть мне части. Я в машинах ничего не смыслю. Что вижу, то и запишу, а оно, скорее всего, будет неверно. А нам надо всё в точности.

И началось самое мучительное для Огнеслава Степановича. Он, продолжая сжимать в руках гаечный ключ, глухо заговорил:

— Это маховик. Чугунный, литой. Одна штука.

— Ма-хо-вик, — старательно, по слогам выводил Селиверстов. — Один… А эти, зелёные которые?

— Рубашки охлаждения. Медные. Восемь.

— Восемь, — повторил пристав, записывая. — Местами с прозеленью…

Так и шло: пристав спрашивал, Костович отвечал, и двигатель, над которым он трясся столько лет, буквально на его глазах разбирали на составные и обращали в казённый инвентарь — и он ничего не мог сделать, только покорно перечислять.

Аренский наблюдал. Он отошёл к воротам, сложил руки за спиной и смотрел на всё это с выражением человека, который пришёл в театр на пьесу, чью развязку знает наизусть, — и всё же получает удовольствие. Изредка он довольно громко ронял понятым или приставу, учтивые замечания:

— Вы отметьте состояние, господин пристав, состояние непременно… Ржавчина, прозелень. Имущество в небрежении. Это к вопросу о том, умеет ли нынешний владелец беречь вверенное.

Он не мне это говорил, а зевакам у ограды. Складывал по камешку картину: полоумная графиня притащила во двор чужой хлам и не умеет за ним смотреть, а честные кредиторы вынуждены спасать своё добро. Я слушала и молчала. Ответить сейчас — значило проиграть, чего мне вовсе не хотелось.

Я просто терпеливо ждала.

Пётр приехал, когда Селиверстов дошёл до середины листа.

Мой адвокат спешился, кинул поводья Парфёну и, распахивая шубу на ходу, широкими шагами подошёл к сараю.

— Добрый вечер, господа, — поприветствовал он всех разом, и во дворе стало тише. — Продолжайте опись, господин пристав, не отвлекайтесь на меня, вы при исполнении. Я лишь взгляну на определение.

Селиверстов с готовностью подал ему бумагу, при этом явно выдохнув с облегчением, — когда рядом есть человек, знающий правила, значит, скандала не будет, и всё пройдёт спокойно и по процедуре. Пётр читал определение неторопливо, и по мере чтения лицо его становилось всё безмятежнее.

Аренский, почуяв неладное, отделился от ворот.

— Валериан Осипович Аренский, — представился он, слегка поклонившись. — Поверенный взыскателя. С кем имею удовольствие?

Вот как, он даже не потрудился выяснить имя моего поверенного. Настолько самоуверен? Ну, сам виноват.

— Громов, — отозвался Пётр, не отрываясь от документа. — Пётр Ильич.

Что-то в лице Аренского едва заметно дрогнуло. Имя Громова он знал.

— Поверенный госпожи Оболенской и учреждённого ею с господином Костовичем товарищества. — Пётр, наконец, поднял глаза, и в них не было ни вражды, ни любезности, только холодная вежливость. — Мы, кажется, не встречались в делах, Валериан Осипович.

— Опись законна, — вдруг поспешно заявил тот. — Определение окружного суда, всё по форме.

— К описи у меня вопросов нет, — согласился Пётр, складывая документ. — Как и к определению. Вопросы у меня к вам, Валериан Осипович. — Громов повернулся ко мне: — Александра Николаевна, что вам было сказано о существе этой описи?

— Что она оберегает имущество от перемещений, — ответила я. — Так, кажется, вы выразились, Валериан Осипович?

— Да, от перемещений, — подтвердил Аренский с любезной улыбкой. — Именно так. Имущество должно оставаться на месте до разрешения спора.

— Вот как? — приподнял брови Пётр Ильич, нехорошо улыбнувшись. — Прочтите вслух, Валериан Осипович, — и показал оппоненту определение, ткнув пальцем в нужную строку. — Вот здесь. Что именно воспрещается должнику Костовичу настоящим определением. Вслух, будьте любезны, тут понятые и любопытствующий люд, пусть слышат все.

Аренский сделал шаг назад, и не подумав взять протянутую бумагу.

— Полагаю, нет нужды…

— Есть, — перебил Пётр, и от его тона по двору будто потянуло сквозняком. — Вы ведь потратили время, чтобы объяснить моей доверительнице и всем остальным содержание судебного акта, не так ли? Извольте объяснить его теперь и мне.

Впрочем, настаивать Громов не стал, и, хорошо поставленным голосом, зачитал:

— «Воспретить должнику отчуждать, закладывать, дарить либо иным образом распоряжаться поименованным имуществом, а равно скрывать оное от взыскания»… Отчуждать. Закладывать. Скрывать. Здесь ни слова о перемещении, Валериан Осипович. Ни единого. Опись бережёт кредитора от того, чтобы вещь продали или спрятали. Ничего иного.

Аренский открыл было рот, но Пётр уже отвернулся от него к приставу.

— Господин пристав, зафиксируйте, будьте добры, в протоколе три обстоятельства. Первое. Поименованный двигатель — не есть свободное имущество должника Костовича. Двигатель передан в возмездное пользование товариществу по договору найма, заключённому и заявленному нотариально прежде, нежели взыскателем предъявлен хоть один вексель. Копию договора прилагаю, — Громов картинно извлёк из внутреннего кармана аккуратно сложённый лист и положил его на верстак, прямо перед Селиверстовым. — Второе. Товарищество как наниматель вправе пользоваться вещью по назначению, в том числе перемещать её для работ и производить с нею действия, составляющие цель найма, — то есть чинить, собирать и испытывать. Никакая опись этого права не отменяет, ибо оно возникло раньше ареста и обременяет самую вещь. Третье…

Он выдержал паузу. Аренский и все остальные успели понять, что худшее ещё впереди.

— Третье. Прошу зафиксировать, что поверенный взыскателя, господин Аренский, в присутствии свидетелей истолковал судебное определение расширительно — воспретив то, чего суд не воспрещал. Домовладелице, женщине, в отсутствие её поверенного и, заметьте, в поздний час, он объявил запрет, судом не наложенный. Я не берусь утверждать, оплошность это или расчёт. Но в протоколе отметьте.

Стало совсем тихо, зеваки прекратили шептаться, вытянули шеи ещё больше и во все глаза следили за происходящим, ловя каждое слово.

Я смотрела на Аренского и видела, как с него сходит буквально слоями его напускная учтивость. Он приехал разыграть спектакль о сумасбродке и честных страдальцах-кредиторах. Нанял зрителей. Как вдруг всё пошло не по плану.

Громов переписал весь сценарий под себя. И в новой пьесе Аренский выходил уже не спасителем чужого добра, а ловкачом, запугавшим беззащитную женщину несуществующим запретом.

— Вы передёргиваете, — пустил петуха он, резко смолк, откашлялся и договорил: — Я лишь предостерёг госпожу Оболенскую от опрометчивых действий…

— Вы предостерегли её от действий, которые закон дозволяет, — сложил руки перед грудью Пётр. — Это называется ввести в заблуждение. Будь на её месте человек несведущий, и без поверенного, он принял бы всё за чистую монету — и не тронул бы имущества, полагая, что не смеет. А ваш доверитель тем временем тянул бы дело, зная, что работа стоит. Вот отчего вы приехали сами, Валериан Осипович, вы прибыли лично, чтобы напугать Александру Николаевну.

Он произнёс это без всякого нажима, едва ли не сочувственно, отчего Аренский стал белее снега и, плотно сжав губы, молчал. Ему нечего было сказать — всякое слово теперь ложилось в протокол дотошного Селиверстова.

— Господин пристав, — Пётр снова повернулся к приставу. — Продолжайте опись, вас никто не торопит. Это важно и нам, и взыскателю, чтобы после никто не сказал, будто чего-то недостаёт.

— Да-да, Пётр Ильич, — с явным облегчением отозвался Селиверстов. — Всё честь по чести отмечу.

Вскоре дело было сделано. Когда Селиверстов посыпал лист песком и дал расписаться понятым, Аренский подошёл ко мне.

— Сударыня, — сказал он тихо, для меня одной. — Вы напрасно взяли столь боевой тон. Мой доверитель предпочёл бы уладить дело миром. За разумную сумму двигатель мог бы…

— Валериан Осипович, — перебила я так же тихо. — Передайте вашему доверителю — тому, чьё имя вы столь заботливо прячете за Сычёвым, что я запомнила сегодняшний вечер. Он сам выбрал объявить о себе вот так, во всеуслышание, вместо приватной беседы… Мне не по нутру люди, которые начинают переговоры с угроз.

В его глазах мелькнул неприкрытый интерес. Он поклонился и на сей раз ниже, чем требовал политес, и пошёл к воротам.

Двор стремительно пустел. Понятые разбрелись, зеваки, не дождавшись обещанного представления, расходились разочарованные. Селиверстов уложил протокол в портфель, козырнул и пообещал, что копия описи будет доставлена завтра.

Остались мы втроём: я, Пётр и Костович.

— Ну, Огнеслав Степанович, — задумчиво проговорил Пётр, и в голосе его прорезалась сильная усталость. — Работать вам никто не запретил, руки у вас развязаны.

Костович перевёл взгляд с него на меня, потом снова на него и тяжело опустился на перевёрнутый ящик.

— А я думал — конец, — выговорил он хрипло, — всё до винтика отберут. Стою, гляжу, как моё дитя на бумагу переписывают, и думаю: вот и всё, Огнеслав, отлетался ты уже окончательно… — он дрожащей ладонью потёр лицо. — Вы уж простите старика. Я на бумаги ваши серчал, помните? Осторожная, мол, барышня, а оно вон как обернулось. Кабы не ваш договор, забрали бы мотор сегодня же.

— Не забрали бы, — вздохнула я. — Двигатель только повод, Огнеслав Степанович. С его помощью кто-то хочет меня остановить, не дать нашему проекту воплотиться в жизнь.

Пётр остро посмотрел на меня, но никак не прокомментировал моё заявление.

Мы победили в первой стычке. Аренский уехал не разбитым, но задетым. А задетый расчётливый враг опаснее злого…

Маша привезла ко мне Зину через два дня.

Зина, наслушавшись восторженных рассказов подруг, захотела своими глазами увидеть чудо-мебель Оболенской. И я с удовольствием провела её по всем комнатам, показывая и рассказывая всё, что ей хотелось знать.

Будущая жена брата Маши имела тонкий стан, впалую грудь и большие печальные глаза дивного голубого цвета.

После променада по квартире мы втроём устроились в малой гостиной. Настя принесла нам чай со сладкими пирогами, и пока Зина делилась впечатлениями от увиденного, я слушала, как она дышит.

— Ты нынче как доктор, Саша, — заметила она, поймав мой взгляд. — Смотришь на меня, будто хочешь просветить насквозь.

— Может, и хочу, — не стала отпираться я. — Зина, ответь, пожалуйста, на мои вопросы про твой кашель. Только отвечай как есть, ничего не утаивая.

Она помолчала, потом перевела глаза на пляшущие язычки пламени в камине. Улыбка сошла с её лица.

— А тебе зачем?

— Затем, что «слабая грудь» — это не приговор и даже не диагноз. И я знаю, кто может помочь понять, как с этим недугом бороться.

Она удивлённо на меня покосилась, подумала мгновение и, тяжело вздохнув, кивнула:

— Спрашивай.

И я спросила: как давно её мучает кашель? Сухой или с мокротой? Бывает ли кровь? Ночная потливость? И получила обнадёживающие ответы: крови ни разу не было. Иногда потеет по ночам, по вечерам бывает лёгкий озноб.

Худеет ли?

Платья, пожалуй, стали свободнее, но она думала, это от нервов перед свадьбой.

Как кашель ведёт себя зимой, летом?

Летом, в деревне, ей всегда легче, а в городе к зиме хуже, и особенно дурно в их старом доме на набережной, в её спальне окнами на Неву, где вечная сырость…

Я слушала и составляла картину. Главное, пока не было крови и ночной пот не постоянный. Похудение сомнительное. Зато чёткая связь с сыростью в городском доме.

Не похоже на чахотку, но и отмести этот диагноз я тоже не могла. Описанные признаки слишком размытые и подходили к разным болезням, а на кону стояла жизнь. Гадать я не имела права.

— Зина, — помолчав, заговорила я, — а поехали со мной завтра к одному доктору? Уверена, он сможет подсказать нам, что делать дальше.

Она посмотрела на меня долгим, внимательным взглядом и вдруг тихо спросила:

— Ты думаешь, у меня чахотка?

— Как раз таки думаю, что нет, не она, но нам надо убедиться. Поедешь?

— Поеду, — девушка расправила плечи и твёрдо кивнула.

К Склифосовскому отправились вдвоём на следующий день. Я предупредила профессора запиской, чтобы наше появление не стало для всегда занятого человека сюрпризом. Клинический институт помещался на Кирочной и представлял собой строгое, толково построенное здание. Меня проводили к Николаю Васильевичу сразу, стоило назвать имя.

Великий доктор при виде меня поднялся из-за стола и шагнул навстречу.

— Александра Николаевна! Какими судьбами? Что-то не так с Ольгой Аркадьевной? — обеспокоенно нахмурился он.

— Всё хорошо, Николай Васильевич, вашими молитвами. Точнее, вашими руками. Ольга Аркадьевна получила приглашение на новую службу и не так давно отбыла в Москву, а перед отъездом просила передать вам свою безграничную благодарность.

— Замечательно, что у неё всё сладилось, — покивал он, и я увидела, что он и вправду искренне рад.

— Николай Васильевич, знакомьтесь, Зинаида Сухово-Кобылина, моя подруга.

Доктор и Зина раскланялись, а я продолжила:

— И, прежде чем я расскажу причину нашего визита, не откажите принять подарок в благодарность за спасение Ольги.

Я кивнула Артёму, ждавшему в дверях. Он с помощью институтского служителя внёс подарок и поставил его посреди кабинета.

Это был инструментальный столик. Я долго думала, что подарить человеку, у которого есть всё, кроме дополнительных часов в сутках. Время мне было неподвластно, а вот немного облегчить сложную работу хирурга мне было вполне по плечу.

Предмет был сделан по моим чертежам: никелированный каркас на колёсиках, чтобы катать туда-сюда; столешница и нижняя полка из белого гладкого мрамора. Этот столик можно окатить кипятком, протереть карболкой — и через минуту он снова идеально чист.

Склифосовский, как загипнотизированный, подошёл ближе. Обошёл стол кругом, провёл ладонью по мраморной доске. Костяшками стукнул по краю, прислушался. Качнул на колёсиках. Заглянул под нижнюю полку, ощупал соединения в поисках щелей или мелких ямок, но, судя по довольно сверкнувшим глазам, ни одного изъяна не нашёл.

— Мрамор… Мрамор — это же решение! Моется, кипятка не боится, не ржавеет и карболка его не разъест! И эти ваши колёсики, чудо просто… И ни одной проклятой резьбы, где копится гниль… Кто вас надоумил, Александра Николаевна?

— Вы, — ответила я, улыбаясь. — В ту ночь, когда оперировали Ольгу, вы полчаса бранили мои деревянные столы. Я всё прекрасно запомнила.

Он удивлённо посмотрел на меня и вдруг громко от души рассмеялся.

— Вот оно как! Знаете, сколько людей слушают меня годами и не слышат? — он ещё раз огладил мрамор, будто не веря. — Сердечное вам спасибо, Александра Николаевна. Такой подарок дороже иного ордена, он сослужит добрую службу… А теперь расскажите, что вас привело ко мне? — вернувшись на своё место, он предложил нам сесть напротив.

Кивнув, я сразу же перешла к делу:

— У Зинаиды Модестовны через месяц свадьба, но кашель не даёт ей покоя. Доктора говорят «слабая грудь», советуют пить кумыс и жить в Италии, на том их лечение ограничивается.

Лицо Склифосовского мгновенно переменилось. Тёплая растроганность ушла, на нас посмотрел строгий врач, и в глазах его блеснул профессиональный гнев.

— «Слабая грудь», — повторил он с отвращением. — Кумыс и Италия. Знаете, барышни, сколько народу свели в могилу этими словами? Женщин нельзя подвергнуть осмотру — неделикатно, видите ли, — а что она тем временем угасает, это ничего, это поэтично… Подойдите, сударыня, — без перехода обратился он к Зине. — Не бойтесь, разглядывать вас в бальную лорнетку я не стану. Я вас просто послушаю. Давно ли кашляете?

— Лет с пятнадцати, — Зина шагнула вперёд, и я с облегчением увидела, что тон доктора её не пугает, а, наоборот, успокаивает, — но нынче хуже.

— Кровь бывала?

— Нет.

— Уже хорошо, — буркнул он. — Присядьте вот сюда. Дышите глубже, когда скажу… — он выслушал, выстукал, помял пальцами под ключицами, послушал спину, закончив, выпрямился. — Так, сударыня, а позову-ка я Сергея Петровича, он большой специалист по лёгочной части. Редкий профессионал, он же и посмотрит вашу мокроту под микроскопом, с окраскою. Есть палочка Коха, увидим. А если её нет, будем искать другую причину.

Я едва не задохнулась от благодарности — он сам предложил ровно то, ради чего я всё это затеяла!

— Александра Николаевна, вы позволите мне похитить вашу подругу на четверть часа?

— Да, конечно, Николай Васильевич, — кивнула я. — Зина, я буду ждать тебя здесь, — я мягко улыбнулась немного испуганной девушке. — Помни, ты не одна, я рядом, ничего не бойся.

Склифосовский увёл Зину в смотровую, а я, сцепив пальцы в замок, осталась ждать их в кабинете.

Из-за двери смотровой доносились голоса: густой бас Склифосовского и второй, незнакомый, повыше. Слов было не разобрать. Я сидела на жёстком стуле для посетителей и разглядывала кабинет: шкаф с журналами наблюдений да горшок с геранью на подоконнике, которую кто-то исправно поливал. По Кирочной, громко грохоча, проехала подвода.

Мой подарок уже укатили куда-то вглубь института. Забирая столик, служитель обращался с ним бережнее, чем иной санитар с больным.

Я долго думала, какой из ныне существующих материалов подойдёт для столешницы, и крашеное железо отмела сразу — оно ржавеет, а краска под кипятком и карболкой облупится за месяц. Стекло бьётся, как и фаянс с фарфором. Эмалированное железо было бы идеально, но нормальной медицинской эмали здесь пока не делают, а везти из-за границы долго и дорого. И был ещё один вариант, о котором я думала дольше всего. Нержавейка. Но пока её не существовало: без хрома и нормальных печей, без металлургии двадцатого века её не сваришь, даже знай я формулу наизусть. Поэтому выбор пал на мрамор. Да, кислоты он не любит, останутся матовые пятна, но ведь кислотой хирург по столу лить не станет, а всё остальное: кипяток, карболку, спирт и годы использования — камень выдержит лучше дерева и стекла.

Четверть часа, обещанная Склифосовским, растянулась на все сорок минут. Наконец, дверь отворилась, и в кабинет вошли трое: сам Николай Васильевич, Зина, с пятнами румянца на щеках, и худощавый господин лет сорока в застёгнутом на все пуговицы сюртуке.

— Александра Николаевна, рекомендую: Аркадий Матвеевич Верещагин, приват-доцент, по грудным болезням первый человек в институте, — представил его Склифосовский. — Я его выдернул прямо с обхода, так что не обессудьте, если он будет краток.

Верещагин поклонился и сел на стул, не дожидаясь приглашения. Зина устроилась на соседнем с моим, я взяла её ладонь в свою и крепко сжала. Пальцы у неё были ледяные.

— Говорите как есть, Аркадий Матвеевич, — попросила Зина сама. — Я не барышня кисейная, в обморок не упаду.

— Извольте, — Верещагин сцепил пальцы на колене. — Я выслушал вас внимательно, с обеих сторон. Хрипы есть. Свистящие, разбросаны по всему полю, больше в нижних отделах. А теперь главное: верхушки у вас чистые. Чахотка почти всегда начинается сверху, там я не нашёл ничего. Лихорадочного вида у вас нет, румянец ваш от волнения, не от жара. Исхудание сомнительное.

— То есть это не она? — Зина подалась вперёд, глаза её сверкнули безумной надеждой.

— Я сказал бы, что картина больше похожа на застарелый катар бронхов. Им страдает половина Петербурга. Ваш рассказ про спальню окнами на реку это подтверждает. Но обещать я не стану, — он поднял ладонь, останавливая Зинину улыбку. — Сулить наперёд — ремесло гадалок Я возьму вашу мокроту, окрашу по способу Коха и посмотрю под микроскопом. Ответ дам дня через три, возможно, четыре.

Зина медленно выдохнула, было заметно, как она с трудом удерживает в себе радость.

— А до ответа? — спросила я. — Что ей делать эти три дня?

— Первое: вон из той спальни. Немедля, сегодня же! — Верещагин ответил тут же, похоже, ждал этого вопроса. — Комнату взять сухую, тёплую. Второе: проветривать всякий день, хоть в мороз. Третье: гулять не меньше часа. Не по лавкам, а по паркам, неторопливым шагом, горло прикрывать, ртом на морозе не дышать. Кормиться сытно. Пить тёплое молоко, не обязательно кумыс, который сложно достать в зимнюю пору, — добавил он, едва заметно улыбнувшись.

Верещагин поднялся.

— Мокроту соберёте завтра утром, натощак. Склянку вам сейчас выдадут. Пришлёте с человеком сюда, на моё имя.

Он поклонился и вышел, на ходу вынимая из кармана часы.

— Ну вот, — Склифосовский упёрся ладонями в стол. — Аркадий Матвеевич — человек резкий, зато честный. Если он говорит «похоже на катар», это дорогого стоит.

— Спасибо вам, Николай Васильевич, — вздохнула я. — За то, что приняли без очереди, и за Верещагина.

— Будет вам, Александра Николаевна, — он усмехнулся в бороду и кивнул на дверь, за которой не так давно скрылся мой подарок. — Если вас не затруднит, я бы позже обсудил с вами большой заказ на такие вот дивные столики…

В санях Зина долго молчала, глядя на проплывающие мимо дома. Склянку с притёртой пробкой она держала обеими руками.

— Три дня, — произнесла она наконец. — Знаешь, Саша, я пять лет живу с этим страхом… неопределённости. А тут три дня, и будет ответ. Я приму любой. — Она повернулась ко мне, глаза её смотрели с грустью и покорностью судьбе. — Потому что знать, а не гадать, будет для меня куда приемлемее. Можно сказать, лекарство для моих расшатанных нервов.

— Я тебя понимаю, сама такая, тоже не люблю неопределённость… Зина, послушай Верещагина и смени комнату сегодня же. И вот ещё что, — я помолчала, подбирая слова, — пригласи-ка ты меня к себе в гости. Хочу поглядеть, откуда тянет сырость, может, смогу предложить толковое решение… Иней по углам зимой бывает?

— Вроде да. Обои у окна отстали, — Зина наморщила лоб, припоминая. — И зеркало в простенке к утру запотевает. Слуги без конца его протирают.

Да уж, легче вытереть зеркало, чем позвать мастера и избавиться от сырости насовсем. Знакомый подход, и, чего уж там, он куда дешевле.

— Значит, сырость не от реки одной, — я прикинула в уме. — Где-то мокнет стена. Найду за один осмотр, а мастера починят за неделю. Печь в твоей комнате, поди, тоже кладена при Екатерине?

— Ты и в печах смыслишь? — скептически приподняла правую бровь Зина, заставив меня рассмеяться.

— Я знаю людей, которые смыслят. Этого довольно.

— Точно делачка! — она произнесла это слово с удовольствием, покатала на языке. — Лидия думала обидеть, а вышло звание. — Помолчала и добавила другим тоном: — Василию я пока не скажу. Вот придёт ответ, тогда. Не хочу, чтобы он женился на мне из жалости… Приезжай завтра к обеду. Маменька тоже будет рада тебя видеть.

Сани свернули на Литейный. У булочной на углу мальчишка сбивал сосульки с вывески, и приказчик ругал его из дверей, не выходя на мороз.

— Договорились, — кивнула я.

После обеда я приехала на Тринадцатую, где меня ждала Куницына. Аграфена Тихоновна оказалась невысокой женщиной с прямой спиной и обветренным лицом. Пальто на ней было старое, перелицованное, но вычищенное до последней ворсинки; штопаные перчатки в тон. Войдя, она поклонилась мне без угодливости, села на предложенный стул и сложила руки на коленях.

— Степанида Кузьминична немного о вас рассказала, и услышанное мне понравилось, — начала я. — Скажите, вы действительно десять лет вели дела мужа?

— Одиннадцать, — поправила Куницына. — Гаврила Саввич был письмоводителем в казённой палате, и дома на бумаги смотреть не мог. Я вела приход и расход, переписку с домохозяином, тяжбу с артельщиком за попорченную мебель. Тяжбу выиграла.

— А у Сазоновой отчего не прижились?

— Оттого что купчиха Сазонова торгует гнилой пенькой и желает, чтобы об этом молчали. Я при покупателе сказала, что товар лежалый. Вот она меня и согнала с крыльца.

Степанида за её спиной сделала страдальческое лицо. Я спрятала улыбку.

— Вы полчаса, по словам Степаниды Кузьминичны, просидели над нашими закупочными книгами, пока меня ждали. Что же вы там нашли?

Женщина помолчала, а после скороговоркой протараторила:

— Свечи стеариновые для бюро берутся в лавке на Среднем по тридцать две копейки за фунт. Знайте, что на складе Жукова за Калашниковским те же свечи, того же завода, идут по двадцать четыре, если брать от пуда. Бюро жжёт свечей много, за год набежит рублей семьдесят разницы, а то и все девяносто. Второе: бумага. Чертёжную бумагу вам возят от Крылова малыми партиями, и всякий раз с доставкой. Доставка съедает всю скидку. Заказывать надобно вперёд, на два месяца, и склад под неё у вас есть, я видела, сени на Тринадцатой пустуют наполовину.

Она договорила и замолчала. Ни извинений за прямоту, ни вопросительного взгляда. Сидела и ждала, что я решу.

— Жалованье тридцать пять рублей на первые три месяца, — уже не сдерживаясь, улыбнулась я. — Дальше по работе. Закупки, переписка, счета под началом Степаниды Кузьминичны. Подписываете обязательство о неразглашении: всё, что увидите в бюро, остаётся в бюро.

— Когда приступать?

— Завтра. И, Аграфена Тихоновна… Со мной и со Степанидой Кузьминичной общайтесь как сегодня. А вот с заказчиками извольте выбирать слова повежливее.

— Это я разумею, — Куницына встала и оправила юбку. — Своим правда, чужим учтивость. Так и покойный муж говаривал.

Пётр приехал в восьмом часу вечера, когда Настя уже зажгла лампы по всему дому. Вошёл в кабинет и, прежде чем сесть, вынул из портфеля тонкую папку.

— Есть новые сведения, Александра Николаевна. Докладываю.

Мотя внесла чай, поставила поднос и удалилась, оставив дверь в коридор приоткрытой на ширину ладони. Няня и не думала нарушать приличия.

— Начну с Сычёва, — Пётр раскрыл папку. — Игнатий Фомич существует и вправду потомственный почётный гражданин. Живёт на Лиговке, вдвоём с незамужней сестрой, дом свой, но скромный. За ним записана лавка колониальных товаров, и вот тут первая занятная подробность: лавка три года стоит с закрытыми ставнями. Патент выбирается исправно, торговли нет никакой. Прислуги не держит, по клубам не ходит, в карты не играет. Соседи говорят, тихий, богомольный, по средам ездит на Охту к зятю.

— И этот богомольный человек с неработающим делом выложил девять тысяч за чужие векселя? Сильно сомневаюсь, — покачала головой я.

— Ваше сомнение верно. Выложил не он, — Пётр перевернул лист. — Скупкой занимались два биржевых маклера, порознь, каждый по своему кругу кредиторов. Обоим платили щедро, с премией за молчание… Но один из них оказался сговорчивее: за вознаграждение он вспомнил, в каких бумагах получал расчёт. Часть суммы прошла билетами Лионского кредита. Бумаги на предъявителя.

У меня по спине пробежал противный холодок. Лионский кредит. Именно в эти билеты Горчаков перевёл деньги для Софьи. Именно эти бумаги исчезли из купе вместе с саквояжами, и с той ночи их никто не видел. Выходит, Зуев не залёг на дно, а вкладывает добычу в осаду моего двора, и вся эта возня с приставом куплена на деньги убитой женщины.

— Александра Николаевна.

Я подняла глаза. Пётр смотрел на меня внимательно, и по этому взгляду я поняла, что ход моих мыслей он вполне проследил.

— Я подумал о том же, о чём вы сейчас, — кивнул он. — В ту же минуту. И потому потратил время на дополнительную проверку. Билеты, которыми расплачивались с маклером, свежего выпуска, приобретены в декабре через банкирскую контору на Невском, законным порядком, с записью в книгах. Серии другие. К бумагам покойной княгини они отношения не имеют.

— Вы уверены?

— Совершенно уверен, — он выдержал паузу. — Это не те краденые деньги, Александра Николаевна… И тут начинается самое интересное.

Я налила ему чаю, чтобы занять руки.

— Сговорчивый маклер вспомнил и кое-что ещё, — продолжал Пётр. — Поручения на скупку он получал не от Сычёва. Тот только подписывал, что велено. Записки с указаниями, у кого и что покупать, приносил посыльный из конторы на Большой Морской. Контора называется «Р. Ф. Клейст и Ко».

— Клейст и Ко? Впервые слышу, — удивилась я.

— О, это почтенное заведение, — Громов, сделав глоток чая, откинулся на спинку кресла. — Патентно-комиссионная контора. Оформляет иностранцам привилегии на изобретения в России, и иногда русским за границей. Переводы описаний, торговые представительства, взыскания по договорам с заграничными домами. Существует лет двенадцать, репутация чистейшая, ни одной проигранной тяжбы. Хозяин, Роберт Фёдорович Клейст, ревельский немец, зиму живёт здесь, летом разъезжает: Рига, Берлин, Париж. Принят в коммерческом собрании, жертвует на лютеранский приют. Я навёл справки со всей осторожностью: за самим Клейстом нет ничего. Ни долгов, ни личного интереса к вам.

— Тогда зачем ему я? — моё недоумение всё росло.

— Незачем. Мы ошиблись, целью являетесь не вы, — Пётр резко подался вперёд. — Конторы вроде клейстовской своих денег просто так не тратят никогда. Они выступают, так сказать, руками, то есть исполняют поручения доверителей. Кто-то обратился к Клейсту, чтобы он собрал долги Костовича в один кулак, поставил ему Сычёва для вывески, Аренского для суда, и оплатил всё это французскими билетами. Роберт исполняет, получает комиссию и спит спокойно.

Я встала и подошла к окну. Во дворе горел фонарь над воротами каретного сарая. Подходящее здание для работы над машиной мы уже нашли, и завтра мотор перевезут на другой адрес — с письменным уведомлением пристава, чтобы Аренский не заикнулся о сокрытии.

Патентная контора. Иностранные привилегии. Французские деньги.

— Кто-то не хочет дать нам использовать мотор Костовича. И неважно, что именно выстрелит: выкупить наш мотор, или забрать за него деньги, в этом случае на постройку тягача у меня попросту не останется средств, и мотор так и останется грудой никуда непригодного хлама, — вслух резюмировала я, не оборачиваясь.

— Я пришёл к тому же выводу, — отозвался Пётр за моей спиной. — И тогда вечер с приставом читается наново. Помните, что Аренский сказал вам на прощание? Я, простите, всё слышал. Доверитель предпочёл бы уладить миром, за разумную сумму двигатель мог бы… Он не договорил, вы его перебили. Я тогда счёл это обычной наглостью, попыткой сорвать отступное. А теперь думаю, что вас пытались запугать, чтобы вы продали двигатель.

Я смотрела перед собой и не видела заснеженный двор, перед глазами стояли иные картины. Сейчас в Европе Бенц ставит свой «Вело» на поток. Французы выкупили права Даймлера и грызутся за них между собой. Патентные конторы по обе стороны границы скупают привилегии на всё, что вертится и дымит, потому что умные люди давно поняли, куда дует ветер. А в Петербурге, в каретном сарае, хранится настоящее сокровище…

Кто-то за границей знает про изобретение Костовича. И знает ему истинную цену. А ещё не хочет, чтобы Россия в технике вырвалась вперёд.

— Пётр Ильич, — я вернулась к столу. — Ответьте мне как делец. Представьте, вы вложили состояние в собственный моторный завод где-нибудь под Парижем. И вам доносят, что в Петербурге существует мотор, возможно, куда перспективнее вашего. Что бы вы решили?

— Присвоить, — ответил он не раздумывая. — Изучить, внедрить.

— Да. Купить, взять лучшее и использовать. У себя, за границей. А здесь позаботиться, чтобы соперник уже не поднялся.

— Доверитель Клейста не отступится после первой неудачи, — хмуро кивнул Громов. — Будет второй ход. И я пока могу лишь предполагать, какой.

— Оспаривание нашего договора?

— Вероятнее всего. Иск о том, что наём заключён во вред кредиторам. Дело мы выиграем, договор чист, даты в нашу пользу, но полгода оно у нас отнимет. А им того и надо: не выиграть, а тянуть. Ещё они могут пойти в обход суда: перекупить Аверьяныча, который пока упирается, отыскать долги, о которых сам Костович забыл, поднять старые дирижабельные тяжбы… Кстати, о тяжбах, — собеседник отложил папку. — Вас не занимал вопрос, откуда доверитель Клейста вообще узнал про двигатель? Мотор семь лет пролежал в Рыбацком, и никому до него дела не было.

— Занимал. Думаю, ответ на поверхности. Гольдберг мог похвастать. Возчики, что везли железо через полгорода, сболтнуть лишнее в трактирах. И то и другое объясняет, откуда узнали, что мотор перевезли. А вот откуда узнали, чего он стоит…

— Из судебных дел, — тут же сказал Пётр. — Я думал об этом всю дорогу к вам. По дирижаблю «Россия» прошло с десяток тяжб, и в каждой из них мотор описан детально, до последнего болта, с цифрами испытаний. Эти дела лежат в архивах, и всякий поверенный может их взять и изучить, запрета на то для них нет.

Мы смолкли. Часы в столовой отбили девять. Внизу громко хлопнула дверь чёрного хода.

— Макар! — позвала я, приняв непростое решение.

Еникеев тут же возник в дверях.

— Слушаю, Александра Николаевна.

— Два поручения. Первое: Васькиных ребят на Большую Морскую, к конторе «Клейст и Ко». Ни с кем не разговаривать, только лишь смотреть, кто ходит между этой конторой и конторой поверенного Аренского: посыльные, письмоводители, извозчики с одними и теми же седоками, кто угодно. Мне нужны лица и часы, ничего больше.

— Понял. Второе?

— Второе… Пошли Артёма в Рыбацкое, к деду при заводике. Пусть спросит, не наведывался ли кто в эту зиму поглядеть на мотор.

Макар кивнул и вышел. Пётр собрал бумаги в портфель, поднялся и, посмотрев мне в глаза, негромко проговорил:

— Александра Николаевна, готовьтесь к долгой войне.

Я не спешила отвечать, перебирая в уме слова, с которыми пойду к Костовичу.

— Войны не будет, Пётр Ильич, — я тоже встала. — За этот мотор воевать я не собираюсь вовсе.

Громов удивлённо приподнял брови и молча ждал продолжения.

— Этот зверь всё одно слишком большой, будущему тягачу нужен двигатель куда меньше, вдвое легче. Тот, что сейчас лежит в сарае, послужит образцом: мастера снимут с него мерки и шаблоны с кривых, модельщик сделает по ним формы для литья — и на том его служба кончится…

От услышанного в чёрных глазах Громова вспыхнул азарт, но он всё же неуверенно покачал головой:

— Костович не захочет отдать своего монстра.

— Я найду слова… Надеюсь, что смогу убедить его не цепляться за «старика»…

— Если вы решили отдать мотор без борьбы, тогда зачем же посылать Ваську следить за конторой Клейста? — и тут же сам ответил на свой вопрос: — Чтобы понимать, кто ваш истинный враг…

— Да, Пётр Ильич. Получив двигатель Костовича, он, может, и успокоится на время. А когда выйдет наш тягач, зашевелится вновь. И к тому моменту я хочу знать противника в лицо.

— Вы страшный человек, Александра Николаевна, — восхищённо улыбнулся Громов. — И мне теперь втройне интересно, что же будет дальше…

Интерлюдия

Лестница в этом доме была пологая, барская, и всё же на втором марше Ратманов придержал шаг: рана на плече к оттепели всё чаще ныла. Звонарёв, поднимавшийся следом с папкой под мышкой, тоже остановился и сделал вид, что залюбовался лепниной.

— Отдышался? — буркнул Андрей Львович, не оборачиваясь.

— Да, — отозвался Борис Елизарович, пряча улыбку.

Дверь им отворил лакей в летах, принял шубы и повёл через анфиладу. В гостиной на стене висела гравюра Николаевского моста с промерами по фарватеру, вставленная в посеребрённую раму.

Кербедз принял их в своём кабинете. Хозяину шёл девятый десяток, и он всегда мёрз, сейчас на нём был домашний тёплый халат поверх сорочки и плед на коленях, у кресла стояла палка с костяным набалдашником. Перед ним на столе лежал раскрытый немецкий журнал, счётная линейка, стопка бумаги с колонками цифр. Старик указал гостям на стулья и заговорил первым, не тратя времени на обсуждение погоды:

— Андрей Львович, а скажите мне, кто придумал ту формулу? Слухи уж больно противоречивы. О ней уже пару недель гудит всё инженерное собрание, а показать её мне никто не удосужился. Нехорошо-с. Я стар, но покамест не покойник, чтобы узнавать о таких вещах последним.

— Затем и приехали, Станислав Валерианович, — Ратманов положил папку на край стола. — Всё здесь. Вывод формулы, поверочные расчёты, два пересчёта моей рукой. И кое-что сверх того.

— Сверх того, говоришь… — Кербедз придвинул папку, раскрыл, надел вторые очки поверх первых и умолк.

Читал он долго. Лакей успел внести чай и унести остывший. Звонарёв разглядывал корешки на полках, Ратманов растирал плечо и следил за карандашом хозяина: тот шёл по выкладкам, кое-где ставя на полях птички, а на третьем листе остановился и мерно застучал торцом счётной линейки.

— Растянутая зона… — проговорил старик под нос. — Стало быть, вы кладёте железо туда, где бетон сдаёт, и считаете их совместную работу единым сечением. — Он поднял глаза. — Кто вывел коэффициент сцепления? Вы, Андрей Львович?

— Нет.

— Борис Елизарович?

— И не я.

— Тогда извольте назвать имя, чего это мне приходится угадывать и тянуть из вас клещами?

Ратманов переглянулся со Звонарёвым.

— Оболенская Александра Николаевна.

Кербедз снял верхние очки и посмотрел на гостей поверх нижних. Молчание вышло длинное.

— Та самая? — уточнил он наконец. — О которой писали газеты? Лечебница, суд, наследство?

— Та самая, — подтвердил Звонарёв. — И раз уж вы читаете газеты, Станислав Валерианович, то знаете, что суд она выиграла. А кроме суда… — инженер вынул из папки второй ворох бумаг, — извольте: привилегия на чертёжный прибор её выдумки, бегунок, испрошена и заявлена. Чертёжное бюро на Васильевском, которое она открыла и ведёт: перестройка склада Серебрякова под жильё для рабочих, сейчас на ней две лечебницы по заказу Морозовой, в которых она будет делать несгораемое перекрытие над операционной. Мебель её работы нынче жаждет пол-Петербурга. Это я вам перечисляю не для восторгов, а чтобы вы понимали: формула не случайная удача. Барышня весьма и весьма умна и талантлива.

— И, увы, ей, — вставил Ратманов, — закрыта дорога к подписи. Она делает проекты, подписывает за неё Борис. Диплома нет и по нынешним правилам быть не может.

Кербедз отложил очки, и некоторое время смотрел на гравюру в простенке, задумчиво пожевал тонкими губами и медленно произнёс:

— Оболенская… Талант и светлая голова, говоришь? Ничего удивительного, её отец, Николай Александрович, был такой же одарённый. Я помню его записку по опорам моста у Смольного, — старик побарабанил пальцами по подлокотнику. — Дельная была записка… А слыхал я, будто с тем мостом теперь неладно.

— Хуже, чем неладно, — Ратманов подался вперёд. — Извольте глянуть вот это заключение, и почему пока стройку оставили.

Кербедз взял бумагу и вчитался в текст, с каждой строкой его лицо всё сильнее мрачнело.

— На моём веку воровали много, — закончив, устало вздохнул он. — Но номера на казённом железе перебивать… — он аккуратно, углом к углу, сложил лист. — Кто вскрыл это дело? Постойте, хотите сказать, тоже она?

— Александра Николаевна заставила нас покинуть дом ночью и привела нас к устою, — ответил Ратманов, едва заметно улыбнувшись воспоминанию. — И первая взяла раствор на ноготь.

— Так,- хозяин дома откинулся в кресле и прикрыл глаза, и с полминуты в кабинете было слышно, как в печной трубе возится ветер. — Теперь говорите, чего вы от меня хотите? Только прямо.

— Испытания особым порядком, — быстро ответил Ратманов. — Не «допустите девицу из милости». Пусть Совет назначит комиссию и проэкзаменует человека, представившего труд. По всей строгости, хоть втрое против обычного. Выдержит — звание и право подписи. Не выдержит — я готов уйти из института и более никогда не брать в руки карандаш.

— Почему вы полагаете, что я стану это двигать?

— Потому что вы, Станислав Валерианович, никогда не боялись, что скажут в департаменте. И вы впечатлены, не отрицайте.

Звонарёв предупреждающе кашлянул. Кербедз посмотрел на Ратманова долгим взглядом и вдруг весело хмыкнул.

— Дерзите, Андрей Львович. Всегда дерзили… Хорошо, — и положил ладонь на папку. — Расчёты я оставлю у себя и пересчитаю сам. Если всё так, как ты утверждаешь, составлю записку в Совет… Но у меня условие.

— Слушаем.

— Прежде записки я желаю говорить с самой Оболенской. С глазу на глаз, без переводчиков вроде вас. Мне надобно знать, чью голову я ставлю на кон рядом со своей: та ли это голова, что в бумагах, или бумаги писаны хором. — Старик потянул к себе колокольчик. — Привозите её. И передайте, чтобы не робела: экзаменовать её будет комиссия, а я всего лишь спрошу пару пустяков.

— Пару пустяков? — хмыкнул Звонарёв, поднимаясь. — У вас, помнится, на приёмке Волховского моста тоже были пустяковые вопросы, но их хватило, чтобы поседел подрядчик.

— Тот подрядчик воровал лес, — безмятежно отозвался Кербедз. — Те пустяки его и выдали.

Мотор погрузили на сани и повезли на новый адрес, два письма об этом загодя, как положено, были отправлены Аренскому и Селиверстову.

Мы ехали следом за двигателем: я, Костович и Мотя, которую я взяла с собой блюстительницей приличий. За Невской заставой город поменялся. Особняки закончились, вдоль Шлиссельбургского тракта потянулись заборы, штабеля леса, кирпичные корпуса с закопчёнными окнами. Пахнуло гарью и рекой. Костович молча смотрел в окно на проплывающие мимо постройки.

— Приехали, — сказала я, когда сани свернули к воротам с вывеской, читавшейся через одну букву: «Мѣднолитейное и механическое заведенiе А. Т. Ерофѣева». — Хозяин умер пять лет назад, а наследники так и не смогли продать здание, — прокомментировала я.

Сторож отворил ворота, и мы въехали во двор.

Заведение было невелико: кирпичный главный корпус в один этаж, с высокими окнами; сбоку литейный двор под навесом; в глубине сарай и сторожка с дымящей трубой. Сын Ерофеева, не дождавшись покупателя, решился на арендное содержание — со всеми машинами, с правом пользования горнами, за настолько адекватную плату, что моя вторая помощница, увидев контракт, одобрительно поджала губы.

Костович выбрался из саней и прошёл вперёд, цепко осматриваясь, и выражение глубочайшего сомнения на его лице вскоре сменилось удивлением, складка меж бровей разгладилась.

— Это… что же это? — спросил он, оглянувшись на меня.

— Это наш маленький завод, Огнеслав Степанович. Идёмте, я вам всё здесь покажу.

В главном корпусе было холодно, наши шаги отдавались эхом под тёмным потолком. Я вела изобретателя вперёд, а он смотрел и никак не мог насмотреться, поверить, что это вовсе не сон.

— Вот станочное отделение: токарный станок, сверлильный, строгальный и наждачное точило, всё на трансмиссии от паровичка, ремни целые, паровичок проверен, работает исправно; вот кузница о двух горнах, мехи новые, наковальни; это комната под модельную, окнами на юг, тут встанут верстаки для деревянных форм. Дальше литейный двор и вагранка, — перечисляла я, следуя впереди.

У вагранки Костович притормозил. Обошёл её кругом, заглянул в лётку, постучал по кожуху костяшкой указательного пальца, прислушался к звуку. Потом положил на кирпичную кладку обе ладони и постоял так, будто грел руки, хотя вагранка была ледяная.

— Своя плавка, — медленно проговорил он. — Александра Николаевна, вы понимаете, что это? — оглянулся он на меня, глаза его горели звёздами от восторга. — Двенадцать лет я кланялся чужим литейщикам. Приносил модели, платил вперёд, ждал очереди, получал брак и кланялся снова, потому что идти было некуда. А тут… — он ещё раз стукнул по кожуху. — Футеровку перебрать надо. И желоб я бы переложил. А так… Работать можно!

Он двинулся по литейному двору, на глазах молодея, и принялся распоряжаться пустотой: сюда опоки, тут сушить стержни, модельщика посадим к свету, а формовку — вон туда, подальше от ворот, чтобы не студило… Мотя, замёрзшая, ушла к сторожке — я слышала, как она через двор выговаривает сторожу за копоть на стёклах.

Я дала Костовичу ещё минуту, а потом позвала:

— Огнеслав Степанович! Есть разговор, и он не из простых, давайте сядем.

Сели в конторке, где от печки, протопленной к нашему приезду, держалось какое-никакое тепло. Я выложила всё по порядку: Сычёв, контора Клейста, французские деньги. Кому-то по ту сторону границы его двигатель понадобился настолько, что этот кто-то потратил девять тысяч на скупку долгов и нанял лучших петербургских крючкотворов. И всё ради того, чтобы мотор Костовича работал на них, а не на нас.

Костович слушал, и с каждым моим словом темнел лицом.

— Полагаю, шевелиться они начали давно, просто не спешили, а наш с вами союз стал для них неожиданностью, так совпало, и противник ускорился…

Когда я дошла до Клейста, Костович встал и нервно заходил по конторке.

— Я чувствовал! — и в сердцах ударил кулаком в раскрытую ладонь. — Нутром знал, что дело нечисто! Иностранцы… Двенадцать лет никому не был нужен ни я, ни мотор, ни дирижабль мой, комиссия похоронила — своя, русская! А тут на тебе!

— Всё так. Теперь слушайте, что я предлагаю, — я подождала, пока он снова сядет. — Большой мотор в машину не встанет, и вы это сами прекрасно понимаете. Предлагаю взять его за образец. Мастера снимут с него мерки, модельная переведёт кривые в формы. Когда последний шаблон ляжет в шкаф, а прошения о привилегиях на младшего уйдут в департамент… — я поймала взгляд собеседника и договорила: — Мы продадим большой мотор взыскателю. Дорого. Пусть заплатят по нашей цене. Их деньгами мы отольём младшего и погасим ваши векселя.

Продать арестованное имущество самому взыскателю мы вполне могли, и суд от такого исхода будет счастлив. Мотор ведь не заложен, он описан в обеспечение долга, и запрет у нас один: нельзя сбыть его тайком на сторону. А мировая с взыскателем — исход образцовый: спор погашен, все довольны, дело закрыто. Аренский сам напрашивался на это полушёпотом. Из цены зачтутся векселя, разницу доплатят живыми деньгами, пристав снимет арест. Наём наш помехой не станет — прекратим его тем же днём. А главный узел этой конструкции затянул сам Аренский, ещё при описи и понятых, а значит, покупатель письменно уведомлён, что мотор Костовича в разобранном виде и даже позеленел местами, поэтому в будущем с нас взятки гладки, если вдруг мотор не заведётся, а он не заведётся, уж я об этом позабочусь…

От нас же требуется одно-единственное: никогда, нигде, ни при ком не назвать этот мотор исправным. Одна хвастливая фраза — и у них появится иск об обмане. Поэтому будем молчать.

Воцарившуюся после моих слов тишину нарушало ворчание сторожа за стеной да дробный стук лома по льду у крыльца.

— Продать, — повторил Костович севшим голосом. — Отдать врагам своё?.. Александра Николаевна, вы понимаете, что предлагаете? Это же дитя моё. Я, пока его строил, всю душу вложил, я при нём восемь лет жил, жену свою из-за него потерял… — он осёкся, махнул рукой и отвернулся к окну.

Я молчала. Утешать его сейчас значило врать, а торопить — потерять.

— Вы торгуете моим сердцем, — глухо донеслось до меня.

— Вовсе нет, Огнеслав Степанович, — я подошла к нему и встала рядом. — Ответьте мне на один вопрос, только честно. Что вам важнее: чтобы этот мотор остался при вас или чтобы машина с железным сердцем поехала?

Он молчал долго. Смотрел на двор, где под навесом, укрытый рогожами, лежал его зверь, разобранный на узлы.

— Машина, — выговорил он наконец. — Что вы спрашиваете, будто не знаете?.. Конечно, машина.

— Тогда ваш мотор не умрёт. Он весь, до последней кривой, перейдёт в шаблоны и воплотится в другой своей версии, кто знает, вероятно, она будет лучше прежней, меньше, но мощнее? А им достанется полтораста пудов мёртвого чугуна и меди… В любом случае, если вы скажете нет, я его не продам. Решать вам.

— Мёртвого? — подловил он меня. — Хитрая вы, Александра Николаевна, — покосился он на меня, и в уголках его глаз собрались смешливые морщины. Затем он вернулся к столу, сел, положил ладони на столешницу и пальцами простучал какой-то незатейливый мотив.

— Ладно, барышня. Ваша правда: цепляться за старика глупо. Будет вам мотор меньше и мощнее.

Интерлюдия

Санкт-Петербург

Особняк на Миллионной

Клейста приняли без доклада: лакей молча взял у него шубу и повёл в кабинет с горящим камином, в воздухе витал запах дорогого табака.

Хозяин дома, Люсьен Вернье, состоял при французском посольстве по торговой части и по бумагам; обязанности его были необременительны: выставки да переписка о коммерческих договорах. Было ему сорок пять лет; красив, умён и опасен. По-русски говорил прекрасно, но с Клейстом всегда общался только по-французски.

— Садитесь. Порадуйте меня, месье Клейст. Когда мотор Костовича будет у меня?

Клейст сел, положил свой портфель на колени и спокойно ответил:

— Положение таково, месье Вернье: векселя собраны, опись наложена, двигатель, как мы того и хотели, под арестом. Далее… Появились непредвиденные обстоятельства. Имущество обременено наймом, договор заявлен нотариально прежде предъявления взысканий, и оспорить его скоро нельзя: иск о заключении найма во вред кредиторам суд станет слушать не раньше осени. Вчера двигатель перевезли на другой адрес, за Невскую заставу, в арендованное литейное заведение. Перевезли с письменным уведомлением пристава. Придраться не к чему, люди графини не делают ошибок, — Роберт прочистил горло и договорил: — Месье Вернье, забрать мотор силой бумаг сейчас невозможно. Остаётся лишь ждать.

Люсьен соединил пальцы домиком и холодно посмотрел поверх них на собеседника:

— Ждать… Как же не вовремя появилась эта графиня со своим товариществом! Ещё месяц назад мы бы купили мотор Костовича без помех!

— Месяц назад ваши доверители изволили совещаться, — заметил Клейст. — Я писал в декабре, что медлить не следует. Ответ пришёл в конце января. Нет ничего удивительного, что нас кто-то обогнал. Месье Вернье, — примирительным тоном сказал Роберт, — уверен, со временем мы убедим Оболенскую расстаться с мотором, наберитесь терпения.

— «Со временем» меня не устраивает, — Вернье откинулся на спинку кресла. — Слушайте внимательно, месье Клейст. В апреле мотор должен уйти морем с первой навигацией. Ускоряйтесь. Как вы этого добьётесь, меня не волнует. Хоть угрозами.

— «Угрозами» моя контора не занимается, — возразил Клейст, вставая и перехватывая портфель за ручку. — Мы работаем законно, об этом было условлено с самого начала. И осмелюсь напомнить то, о чём вы осведомлены лучше моего: нынче, когда Париж и Петербург обнимаются на всех парадах, человеку вашего положения скандал обойдётся дороже любого мотора. Моя медлительность — это ваша безопасность. Всё, что можно сделать законом до навигации, будет сделано. Честь имею, месье Вернье.

Оставшись один, Люсьен встал и подошёл к окну.

— А если закона не хватит… — Вернье, глядя на огни ночной столицы, изогнул губы в хищной улыбке, — подберём контору посговорчивее, без правил и условий. В этом городе находится всё, были бы деньги.

К Зине я поехала на три дня позже, заранее извинившись перед девушкой, потому что мне нужен был Лидваль, а он был занят на обмерах морозовской лечебницы.

Лидваля я всё же дождалась, и сегодняшним утром мы наконец-то выехали к Сухово-Кобылиным. Мотя устроилась рядом со мной, держа на коленях корзину, где под полотенцем остывали пироги Прасковьи. Фёдор Иванович сел напротив и поставил в ноги кожаную сумку с инструментом.

День выдался ясный. С крыш капало, на солнечной стороне снег осел и потемнел, и дворники лениво сгребали его в рыхлые кучи вдоль тротуаров. У съезда с Николаевского моста мальчишка торговал вербой с пушистыми почками, не иначе выгнал ветки в тепле, и, несмотря на то что до Вербного ещё жить и жить, люди всё равно покупали. Нева лежала во льду, но у быков уже чернели промоины.

Дом Сухово-Кобылиных стоял на Английской набережной, старый, в два этажа с антресолями и фасадом на Неву. Я внимательно его оглядела. Штукатурка по цоколю облупилась, из-под неё проглядывал тёмный кирпич, а над окнами второго этажа по стене веером расходились широкие рыжие потёки. Я тронула Лидваля за рукав и указала подбородком наверх. Он посмотрел в ту сторону и, прищурившись, понятливо кивнул.

Лакей принял шубы и повёл нас наверх. Вера Платоновна, невысокая, полная дама в кружевной наколке, из-под которой выбивались седые колечки, встретила нас в дверях гостиной.

— Графинюшка, голубушка, наконец-то! — она расцеловала меня в обе щёки, отступила и растерянно уставилась на Лидваля с его сумкой.

— Вера Платоновна, это мой инженер, Фёдор Иванович Лидваль, — представила я. — Мы к вам не только обедать. Прежде я хочу осмотреть Зинину спальню.

— Спальню? — часто заморгала она. — Помилуйте, зачем же? Зина ничего мне не сказала…

— Затем, что в ней сырость, которая губит вашу дочь. Мы с Фёдором Ивановичем найдём, откуда мокнет, и подскажем вам, как всё поправить.

Вера Платоновна прижала ладонь к кружевам на груди.

— Батюшки! Да разве же графини таким занимаются…

— Александра Николаевна занимается, — донеслось с лестницы. Зина спускалась к нам, придерживая подол, и я отметила про себя перемены к лучшему: на щеках лёгкий румянец, тени под глазами посветлели, и держалась она прямее.

— Маменька, Саша руководит целым архитектурным бюро. Ей по званию положено, — она обняла меня и шепнула в ухо: — Гуляю. Молоко пью. Окна отворяю всякий день, маменька в ужасе. Сплю теперь в бывшей классной, окнами во двор, и представь — кашляю вдвое меньше.

— Вот и славно, — улыбнулась я в ответ, — а теперь покажи мне свою спальню.

Мотя осталась с хозяйкой — вручать пироги и вести разговоры, на которые она была великая мастерица. Мы втроём поднялись на второй этаж.

Спальня стояла нежилой и не протопленной уже третьи сутки — внутри было жутко холодно. Кровать под чехлом, у окна туалетный столик, в простенке между окнами зеркало в бронзовой раме. Окна глядели на Неву, на лёд в синих полыньях у разводья.

Лидваль поставил сумку на пол и достал складной аршин, отвес и длинное шило.

— С вашего позволения, Александра Николаевна, начну с угла.

— Хорошо, Фёдор Иванович.

Работал он молча и аккуратно. Простучал костяшками наружную стену от угла до окна — звук вышел глухой. У подоконника обои вздулись пузырём; Лидваль поддел кромку шилом, отвернул, и под бумагой открылась штукатурка в тёмных разводах.

— До кирпича промокла, — заметил он. — И давно. По кромке плесень пошла.

В наружном углу от потолка тянулась вниз серая полоса, к плинтусу она расширялась. Я приложила ладонь к простенку между окнами — камень тянул холод так, что заломило пальцы. Для сравнения приложила руку к внутренней стене, у двери: она оказалась просто прохладной.

Лидваль тем временем перебрался к изразцовой печи, старой кладки, с медными дверцами. Открыл вьюшку, присел, чиркнул спичкой и поднёс огонёк к устью топки. Пламя стояло ровно, едва подрагивая.

— Тяга едва живая, — заключил он. — Дымоход зарос: сажа, а то и галка гнездо свила. Печь такую толком не протопишь: дрова тлеют, кирпич не прогревается, весь труд впустую, оттого здесь и не просыхает.

Затем Фёдор занялся окном: подёргал створки, провёл ладонью вдоль притвора и поднёс к щели зажжённую свечу, и пламя легло набок.

— Рамы рассохлись, дует, — отметил он. — Но это мелочь, столяр за день подгонит и промажет. — Записал что-то в свою книжечку, смерил аршином простенок, откос, высоту от пола до подоконника.

За дверью послышались быстрые шаги, и в спальню вплыла Вера Платоновна, а следом Мотя с виноватым лицом человека, который не смог удержать периметр.

Хозяйка дома увидела отвёрнутые обои, исковырянную штукатурку, инженера на корточках перед её печью — и ахнула, широко раскрыв глаза.

— Стену!.. Стену ковыряют! Фёдор Иванович, голубчик, да что же это?..

— Маменька, — Зина взяла её под локоть, — Фёдор Иванович ничего не ломает. Он, как доктор, ищет проблему этого дома, чтобы её устранить.

— Вера Платоновна, — вздохнула я, теперь понимая, почему Зина не предупредила мать заранее, — мы сейчас сходим вниз, надобно поглядеть на дом снаружи, а после я всё вам подробно расскажу.

На набережную вышли втроём: я, Лидваль и Зина, с горлом, закутанным в два оборота тёплым шерстяным шарфом. Дворник Кузьма, вызванный лакеем, топтался рядом и косился на нас с опаской. Солнце стояло уже высоко, в его лучах наст на мостовой блестел полированной гладью. Мимо проехали дровни, гружённые сеном, лошадь шумно фыркала, без задора везя свою ношу.

— Извольте сюда, — Лидваль отвёл нас на десяток шагов от фасада и указал вверх.

«Отсюда» всё читалось как по писаному. Водосточная труба шла по стене правее Зининых окон, и на высоте второго этажа её колено разошлось на стыке — между звеньями чернела щель в два пальца. Рыжие потёки начинались ровно от этой щели и расходились по стене так, что накрывали простенок и оба окна. Выше, над карнизом, провис жёлоб, край его оторвался и торчал в сторону.

— Кузьма, — обернулась я к дворнику, — давно труба худая?

Дворник помялся, зачем-то стянул шапку и, скомкав её в руках, ответил:

— Годов пять, барыня. Я управляющему докладывал, ей-богу, докладывал. Он говорит: по осени справим. А по осени то одно, то другое…

— Пять лет, — повторила Зина медленно. — Столько лет я кашляю. А этот… управляющий всё твердил: все старые дома сырые, чего вы от меня хотите?

— Чего хотите? — нахмурилась я, недовольно поджав губы. — Уволить его хотим… Ладно, идёмте в тепло.

Мы зашагали обратно, и я, посмотрев на задумчивую Зину, поделилась мыслями:

— Считай, вода бежит не по трубе, а по стене. Кирпич воду впитывает, к морозам она в нём замерзает и буквально рвёт штукатурку, летом же стена не успевает просохнуть из-за тех же дождей. Изнутри топи не топи — без толку, пока снаружи поливает. Твоей комнате досталось сполна: и худая труба, и северная сторона, и глухой дымоход, и рассохшиеся рамы.

Зина остановилась и снова посмотрела вверх, на рыжину во всю стену, и плотно поджала губы.

В гостиной нас ждал накрытый к чаю стол. Вера Платоновна усадила всех, сама примостилась на краешке кресла и сложила руки, приготовившись слушать мои выводы.

— Дело поправимое, — начала я, и она облегчённо выдохнула. — Первое, что нужно сделать сейчас же, не откладывая: комнату топить и проветривать ежедневно, мебель от наружной стены отставить на аршин, зеркало перевесить, а к рамам позвать столяра. Жить там никому нельзя до самой осени. Второе: как сойдёт снег, пустить кровельщиков: жёлоб и трубу перебрать заново, колено заменить, кровлю над этим крылом проверить. Третье… Штукатурку в спальне отбить до кирпича, и не меньше трёх недель сушить стену жаровнями, и лишь потом штукатурить заново. И последнее — печник. Дымоход прочистить, вьюшки перебрать, под (прим. автора: это дно топки, нижняя кирпичная площадка, на которой горят дрова, отсюда «подовый хлеб», значит, испечённый прямо на поду) переложить. Если после всего этого углы зимой всё же будут стынуть, обошьём стену изнутри по рейкам, с воздушным зазором, но сдаётся мне, до этого не дойдёт.

— Смету составлю к четвергу, — вставил Лидваль. — По первому прикиду работа встанет рублей в четыреста, с материалом.

— Четыреста… — Вера Платоновна прижала дрожащие пальцы к губам. — Дорого больно… Что же, — она тряхнула головой и спокойнее добавила: — Пусть так, здоровье важнее. Александра Николаевна, — она повернулась ко мне, — голубушка, делайте, как считаете нужным.

— Дом у вас крепкий, Вера Платоновна, — улыбнулась я мягко. — Ему нужен уход, только и всего. Мастеров пришлю своих, проверенных, сделают всё отлично.

Лидваль откланялся — ему предстояло много работы, и я отпустила его в бюро. За столом стало по-домашнему: привезённые пироги пошли в ход, Вера Платоновна потчевала и рассказывала, какова Зиночка была в детстве. Зина закатывала глаза и просила маменьку пощадить гостей.

Посыльный явился, когда подали второй самовар. Лакей внёс на подносе узкий конверт:

— Из Клинического института, барышне Зинаиде Модестовне. Ответа ждут-с.

За столом стало тихо. Зина взяла конверт, я увидела, как побелели её губы от переживаний, представляю, какая буря взметнулась внутри неё! У меня самой сердце забилось чаще. Девушка, явно сдерживая нетерпение, сломала печать, развернула листок и быстро пробежала строчки глазами, затем аккуратно положила бумагу на стол, разгладив сгиб ногтем.

— Зиночка, — не выдержала Вера Платоновна, — да не томи же!

Зина перевела взгляд с натюрморта, висевшего на стене, на свою матушку, затем на записку и негромко зачитала:

— «Сударыня, мокрота ваша исследована. В трёх препаратах, окрашенных по способу Коха, туберкулёзных палочек не найдено ни единой. Чахотку отклоняю с чистой совестью. Наличествует застарелый катар бронхов, каковой лечению поддаётся. Жду вас завтра к девяти часам утра для повторного осмотра и назначений. Прошу не опаздывать: в десять у меня обход. Верещагин».

Вера Платоновна повернулась к образам в углу, перекрестилась и тихо заплакала, ссутулившись, не обращая внимания на нас. Мотя поднялась, обняла её за плечи и запричитала что-то утешительное. Зина же смотрела на скатерть немигающим взором.

— Пять лет, — едва слышно прошептала она. — Пять лет я гадала, доживу ли до тридцати. Приданое просила не шить… — она осеклась, коротко выдохнула и подняла на меня блестящие от слёз глаза. — Не буду плакать… Реветь не буду, вот ещё, — и смахнула слезу, крупной жемчужиной скатившуюся по бледной щеке. — Саша, т-ты поедешь завтра со мной к доктору?

— Заеду в половине девятого, — кивнула я.

— Хорошо, — Зина быстро встала, подошла к матери и поцеловала её в мокрую щёку. — Маменька, будет вам. И велите подать наливки, что ли. А я нынче же напишу Василию. Всё как есть напишу: и про катар, и про сырую стену. Пусть знает, какое сокровище берёт — с починенными лёгкими и с починенным домом!

Наливку принесли, и все выпили за здоровье, за доктора Верещагина, за скорую свадьбу и даже за водосточную трубу, чем рассмешили заплаканную Веру Платоновну. Посыльному Зина черкнула короткий ответ: буду к девяти.

В передней, пока лакей подавал нам шубы, она задержала мою руку в своей.

— Спасибо, Сашенька. Я… я не знаю, как тебя благодарить…

— Твоей счастливой улыбки будет более чем достаточно, — порывисто обняла её я.

Завезя Мотю домой, поехала дальше, на Тринадцатую.

Солнце к трём часам ещё держалось над крышами, с карнизов звенела капель. Крыльцо бюро я увидела издали: у самых дверей стояли двое господ, один прохаживался туда-сюда, второй грелся на солнце, привалившись к перилам, и оба явно чего-то ждали.

В приёмной было не протолкнуться. На лавке вдоль стены сидели заказчики, все стулья заняты, у конторки Куницына выдерживала натиск подрядчика, доказывавшего, что ему было обещано на вторник.

— Обещано вам на четверг, вот и запись, — Куницына развернула к нему журнал. — Придёте в четверг и получите свой документ, ни днём ранее.

Подрядчик крякнул, но более спорить не стал. Из-за двери чертёжной доносился голос Щусева, жарко с кем-то спорящего.

Степанида перехватила меня в сенях и увела в угловую.

— Видала? — она прикрыла дверь и опустилась на стул. — И так с утра до вечера, всякий божий день. Вчера двое не дождались, ушли. Дожили: заказчики на улице стоят, хорошо хоть солнышко, а зарядит дождь — что, зонты им выдавать? Тесно нам, Сашенька. Со всех сторон зажимают.

— Нашла что-нибудь?

— Нашла, — она придвинула ко мне исписанный лист. — На Среднем, близ Четвёртой линии. Каменный дом, в два этажа, окна большие, зала внизу такая, что хоть сейчас ставь чертёжные столы в два ряда. Прежде страховое общество сидело, съехали в собственный дом. Печи я смотрела, исправные, сухо везде. Одна беда — хозяин, купец Гущин, цену заломил: сто шестьдесят в месяц! — Степанида возмущённо пристукнула ладонью по столу. — Красная цена такому дому сто двадцать, ну сто тридцать, я ему в лицо так и сказала. А он мне: не нравится, матушка, — другие возьмут. И ведь возьмут, ироды, вот что обидно.

— Бери.

— За сто шестьдесят⁈

— Поторгуйся до ста сорока пяти, для порядка. Не уступит — бери за его цену, — я села напротив. — Посчитай сама: каждый, кто ушёл, не дождавшись, унёс заказ рублей на триста, а то и на тысячу. Мы на тесноте теряем в месяц больше, чем Гущин просит за год. Дом отличный, окна на юг, для чертёжной лучше не выдумаешь. Всё окупится, и скоро.

Кузьминична поворчала себе под нос про купцов-живодёров, но согласно кивнула.

— Теперь люди, — продолжила я. — В новую контору для начала наймёшь пятерых. Двое архитектурных, двое на обмеры и сметы. А пятого ищи особого, нам нужен мастер по печам, дымоходам и вентиляции, — такой специалист будет у нас нарасхват, на одних лечебницах отобьётся.

— Где ж я тебе его сыщу? — округлила глаза женщина.

Я помолчала. Да уж, действительно, нет у Степаниды нужных связей.

— Я спрошу у Ратманова, а ты полюбопытствуй у Лидваля с Щусевым. Пусть поспрашивают среди своих.

— Поняла, — отозвалась Степанида и вздохнула. — Любишь ты, Саша, задачки непростые подкидывать.

— А то ж, чтобы не скучали, — широко улыбнулась я. — Зови Аграфену, разговор у меня к ней.

Куницына вошла, села на стул, сложила руки на коленях и вопросительно на меня посмотрела.

— Аграфена Тихоновна, для вас есть дело, — начала я. — Красильников с Владимирской зашивается: очередь на мебель до Троицы расписана, а заказы всё идут. Пора заводить собственную мастерскую. Подыщите здание: столярный цех, чтобы светлый, при нём сарай под лес — дерево станем выдерживать своё, — подъезд для подвод, да чтобы печь имелась. Такое место лучше отыскать здесь же, на острове.

— Хорошо, — Куницына кивнула, помолчала мгновение и заговорила своей скороговоркой: — У воды смотреть не стану, там от реки сырость, лесу первая погибель. Глядеть надо ближе к Смоленскому полю, там за лютеранским кладбищем каменные сараи пустуют, бывшие канатные. И сразу извольте сказать, сколько мастеров сажать думаете: от того и размер, и цена зависят.

— Начнём с десяти, с расчётом, что через пару месяцев их будет вдвое больше.

— К пятнице доложу, с ценами и с хозяевами.

— Хорошо, можешь идти, — кивнула я.

Она тут же встала, оправила юбку и вышла.

Степанида поглядела ей вслед и хмыкнула:

— Довольная я ей сверх меры, отличная помощница! Ах да, Сашенька, чуть не забыла, — и вытащила из стопки записку. — От Долгоруковых запрос. Старый князь желает себе кабинет, как у тебя: со шкафом в стене и с этим твоим столом. Пишут, примет наших мастеров в любой день.

— Ответь, что я приеду лично в эту пятницу…

Домой вернулась к ужину. Войдя в квартиру, наткнулась на Ваську, который при моём появлении тут же поднялся с лавки в передней, в руках он держал суконный, явно новый картуз. За зиму мальчишка переменился: вытянулся так, что запястья торчали из рукавов рубахи, а щёки, прежде впалые, заметно округлились.

— Дозвольте доложить, Александра Николаевна…

— Идём за мной, — остановила его я и пошла вперёд.

Макар вошёл в кабинет следом за мальцом и плотно прикрыл дверь.

— Дежурили втроём, посменно: я, Сенька да Гришка, — начал Васька, дождавшись моего кивка. — Сменялись, чтоб не примелькаться. Морская — место бойкое, мальчишке там стоять сподручно: кому папиросы поднеси, кому санки посторожи, никто и не глядит. Теперь по делу. Первое: посыльный ихний, рябой малый в сером пальто. Всякий день, как начнёт темнеть, идёт с пакетом в контору Аренского, а назад с ответом.

— Так. А второе?

— Второе — Клейст который, — Васька понизил голос, как заправский сыщик, — вчера вышел из конторы и не к дому своему пошёл, а отправился на Миллионную. Мы с Гришкой проследили за ним почти до самого места. Особняк там, недалеко от казарм, ворота с фонарями. Дворник важный, в бляхе, шуганул нас. Зато Сенька у соседского кучера выведал: дом сдан внаём, живёт француз, при посольстве ихнем состоит. Фамилию кучер не выговорил, мусью и мусью. Живёт широко: повар свой, пара выездных лошадей, вина ящиками возят, а по вечерам гости бывают, всё больше в каретах без гербов.

— Молодцы, — похвалила я и отсчитала деньги. — По рублю Сеньке с Гришкой, рубль тебе, и вот ещё рубль сверху — за команду. Дальше глядите так же, только к особняку не лезьте.

— Понял, Александра Николаевна, чай не первый день, — Васька солидно одёрнул пиджачок, из которого успел вырасти, и быстро спрятал деньги во внутренний карман.

— Ступай, — стараясь не улыбаться, отпустила я его. Мальчишка шустро покинул кабинет, и буквально через минуту из кухни до нас донёсся грохот и грозный голос Прасковьи, обещавшей кому-то щей с расстегаем да по хребту и наглой физиономии.

Макар шагнул ко мне.

— Артём из Рыбацкого вернулся, — начал отчёт он. — Дед-сторож при заводике разговорчивый оказался. К мотору наведывались дважды: прошлой осенью и этой зимой. Один и тот же человек. Всё выспрашивал: чей мотор, давно ли лежит, куда хозяин подевался. Второй раз он, сунув деду полтину, полез к мотору и начал что-то срисовывать в свою книжечку.

— Приметы?

— Высокий, бородка козлиная, годов пятидесяти. Дед сказал, что хоть и говорил тот по-нашему, а всё равно чуялся в нём чужак.

— Ясно… — я внимательно посмотрела в его тёмно-карие глаза и добавила: — Макар, подбери ребят, нам нужны толковые, будут охранять Костовича и завод.

— Сделаю, — коротко поклонился Еникеев и тихо вышел за дверь.

Пётр Ильич приехал, когда я, позавтракав, устроилась в своём кабинете и хотела было взяться за новый проект.

— Александра Николаевна, — Пётр шагнул в помещение, — я получил вашу записку и сразу же прибыл.

— Проходите, Пётр Ильич. Настя, кофе гостю.

Мужчина сел, приготовившись слушать. Я тянуть не стала и пересказала ему то, что поведал мне Еникеев.

— Мне не нравится наше молчание, — после минутного раздумья заговорил он.

— Молчание? — не поняла я, удивлённо вскинув брови.

— Именно. Посудите сами, что видят они. Векселя скуплены, опись сорвалась, мотор увезён и заперт за высоким забором, а графиня молчит, на контакт идти не хочет и вообще не очень любезна. Для Аренского и тех, кто за ним стоит, мы сейчас как глухая стена. А человек, упёршийся в стену, рано или поздно идёт искать обходные пути.

Я напряжённо замерла.

— Пожар, нападение… — зловеще продолжил собеседник. — Или новая бумага из ведомства, похитрее описи. Способов много, и все они мне не нравятся, — Пётр с силой сжал подлокотники кресла. — Им нужно показать, что мы открыты к общению. Да, графиня — прижимистая хозяйка, которая своего не упустит, но продать мотор в целом не прочь. Пока идёт торг, противник и не подумает напасть. Зачем портить то, что рассчитываешь купить?

Настя внесла кофе, поставила и бесшумно вышла. Я помолчала, обдумывая.

— Вы предлагаете начать переговоры, так?

— Я предлагаю вам не закрываться, — уточнил он. — Покажите им, что вы готовы к разговору. Сегодня же я направлю Аренскому письмо от товарищества. Вежливое, с приблизительно таким содержанием: доверители мои ознакомились с интересом взыскателя к машине и не исключают возможности уступки, буде условия окажутся достойными. И всё. Пусть первыми цену назовут они.

— А когда они её предложат? — не мигая, смотрела я в его чёрные глаза.

— Мы оскорбимся, — сверкнул Пётр белоснежной улыбкой. — Ответим через неделю, что предложение несерьёзно. Запросим втрое. Потом станем торговаться из-за каждой мелочи: кто платит за перевозку, в каком виде передаётся машина, каким числом писать акт и кому везти ключи. Да, вы будете выглядеть в их глазах вздорной барышней, но ваши действия тем не менее будут вполне объяснимы — вам жаль отдавать задёшево вещь, в которую вложены деньги товарищества. И много лет труда самого Костовича.

— И тянем мы ровно до тех пор, пока Костович не снимет все обмеры и шаблоны, — закончила я его мысль.

— Совершенно верно. Огнеслав Степанович обещал управиться недели за две. Стало быть, четырнадцать дней торга нам нужно выдержать, а это несложно: неспешность в денежных делах — лучшая рекомендация для продавца. И продавать будем как есть, по акту. Они сами, спасибо господину Аренскому, задокументировали каждую ржавчину. Вот пусть по своей же описи рухлядь и принимают.

Я не удержалась от смешка. Аренский, дотошно составлявший опись, чтобы сбить цену и унизить нас, сам себе подложил свинью, и грех этим не воспользоваться.

— Пишите письмо, Пётр Ильич. Пусть играют в эту игру по нашим правилам.

После обеда мы с Аграфеной Тихоновной поехали за Смоленское поле смотреть канатные сараи.

Место оказалось дальше, чем я думала: за лютеранским кладбищем дома редели, потянулись заборы, огороды под снегом и длинные приземистые строения. Возле одного из них нас ждал приказчик наследников — молодой человек в тулупе поверх сюртука, со связкой ключей в мозолистых руках.

Двор удивил размерами и широкими воротами под подводы, хоть тройкой заезжай. Корпус был каменный, длинный, сажен на двадцать, под железной крышей. Внутри было просторно и, что важнее всего, сухо: я прошла вдоль стен, трогая кладку ладонью, заглянула в углы, посветила свечой под стропила. Ни потёков, ни белых высолов, ни грибного духа, ни гнили по стропилам. Окна шли по обеим длинным стенам, невысокие, но частые, и света для работы было более чем достаточно.

— Полы настелем новые, под верстаки, — вслух прикидывала я, шагами меряя пролёт. — Здесь верстаки в два ряда, головами к окнам. В том конце сборка и склейка, туда же клеевой горн. Конторку отгородим у входа.

— Надобно две железных печи, — вставила Аграфена, ходившая за мной с записной книжкой. — Голландка есть только в пристройке, на весь корпус её не хватит. Пристройку под сушильню леса я осмотрела, когда была здесь в первый раз, она с продухами, канатчики в ней пеньку держали.

— Пойдём, сама хочу посмотреть.

Прежде чем уехать, я ещё раз огляделась. Место было хорошее, тихая окраина, рядом нет жилых зданий, никому наш стук не будет мешать.

— Берём, Аграфена Тихоновна, — решительно кивнула я. — Приступайте к поиску мастеров.

— Мастера будут, — она быстро что-то записала в свою тетрадь. — Красильников двоих краснодеревщиков присоветовал, из своих бывших, и сам же просил передать вам поклон: говорит, вы ему очередь до Троицы сделали, благодарен вам безмерно…

Домой я вернулась в сумерках, замёрзшая, но довольная. В передней на подносе для почты лежала записка от Ратманова, развернула лист и быстро прочитала.

Хмм… Станислав Валерианович Кербедз просит меня пожаловать к нему завтра к одиннадцати часам утра.

Андрей Львович приписал в конце: «Готовьтесь, просто не будет».

Перед сном, когда дом затих, я пришла в большую гостиную и подняла крышку рояля, пробежала пальцами по клавишам. Перед глазами возникло суровое лицо Петра Громова. Этот мужчина мне нравился, и даже очень. Слова Моти о том, что он ждёт возвращения дяди Михаила, чтобы спросить разрешения ухаживать за мной, всё никак не хотели покидать мои мысли.

Иногда перед сном я позволяла себе помечтать. А каково это будет — стать женой Пети? Давала волю воображению и после ощущала, как алеют щёки, учащается дыхание. Как томление разливается внутри…

— А смогу ли я всю нашу совместную жизнь скрывать от тебя правду? Что я из другого времени, из другого мира? — прошептала сама себе, но ответа не было.

Я заиграла первое, что попросилось. Песня о женщине, для которой без любимого опустела целая земля. И запела тихо, голос у Саши был непоставленный, но чистый, без фальши. И вместе со словами пришло понимание, что не стоит отталкивать Петра, жизнь так коротка, и нужно брать всё, что она тебе даёт, не раздумывая, и благодарить… Благодарить судьбу за шанс любить и быть любимой.

— Если можешь, прилетай скорей… — закончила я и доиграла последние нотки, растаявшие в темноте комнаты, освещённой лишь фонарями с улицы.

— Что это ты пела сейчас? — я вздрогнула от неожиданности и резко обернулась. Мотя замерла в дверях, в ночном платье, с накинутой на плечи шалью. На лице няни царила полная растерянность. — Сроду такого не слыхала, а за душу взяло, аж под ложечкой заныло… Сашенька, ты сама это сочинила?

Я встала, подошла к ней, приобняла за хрупкие плечи и провела к дивану, усадила и ответила, хотя врать вовсе не хотелось.

— Приснилось, вот и наиграла.

— Ишь ты, — она устроилась поудобнее, смахнула слезинку в уголке глаза и добавила: — Красивая какая песня. Только тоскливая больно… Так и в девках просидеть недолго. Сыграй-ка теперь нашу, про звезду.

Я улыбнулась и снова села за рояль.

— Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная…

Романс лился легко, и я поймала себя на том, что веду его чуть иначе, чем положено, — вплетаю в старый мотив что-то из своего века, какую-то щемящую синкопу, которой здесь ещё не родилось. Получалось странно, но красиво.

— Маменька твоя это певала, — вздохнула Мотя, когда я закончила. — Сядет вечерочком и ты под роялем с куклой оттуда ей подпеваешь… — она шмыгнула носом. — Ну, будет. Давай ещё что-нибудь, только весёлое.

Я сыграла ей польку, и Мотя отбивала такт ногой, забыв про грусть.

Уже в спальне, растянувшись на кровати и глядя в тёмный потолок, думала о судьбе. Благосклонна ли она ко мне? Любопытный, конечно, вопрос.

Утро началось с переполоха. Дуняша шумно влетела в столовую, отчего Прасковья едва не выронила блюдо с оладьями. Девушка прибежала с ночного дежурства и даже не подумала переодеться.

— Александра Николаевна! Матрёна Ильинична! Меня в клинику берут! — она взмахнула листом, как флагом. — Вчера на курсах объявили, сам профессор Склифосовский дозволил практику в своей клинике при перевязочной. Вот, бумага с печатью.

Бумага пошла по рукам. Мотя, прочитав, удивлённо покачала головой:

— Батюшки, и правда… Это что же, кровищу видеть будешь каждый день? — округлила глаза она.

— Да. Сама буду делать перевязки да накладывать швы, — с достоинством отозвалась Дуняша, горделиво расправив плечи. — Матрёна Ильинична, миленькая, не волнуйтесь, кровь меня давно не пугает. Я же для того и учусь, чтобы не бояться.

— Ишь, прыткая какая, — хмыкнула Прасковья. — Беги, переоденься и садись за стол, пока оладушки не остыли. А то погонят тебя из клиники, тощих нигде не любят.

Дуняша счастливо закивала и вылетела из столовой.

— Надо же, — вслед ей заметила Мотя, — из штейновской сиделки за шесть рублей, да в профессорскую клинику. Вот и говори после этого, что чудес не бывает… А всё ты, Сашенька, где бы мы все были, кабы не ты…

— Не преувеличивай, няня, — ответила я, улыбнувшись. — На самом деле я всего лишь помогла с шансом, а уж как им воспользоваться — в руках самого человека.

— Часто, голубка моя, у людей и шанса нет, — вздохнула Мотя, потянувшись к чашке с чаем…

К Кербедзу выехали в половине одиннадцатого. Волновалась ли я? Ну, может, совсем чуть-чуть. Ведь я всё же успела подготовиться. Как только у меня появилось больше времени, я села за учебники. Мотя оттого и ругалась, что я из-за книг так сильно исхудала, проводя за ними ночи напролёт.

«Урочное положение», «Строительный устав». Отдельной мукой стало черчение. Рука буквально заново училась рейсфедеру и отмывке тушью, здешним шрифтам и условным знакам. Было непросто, но, как говорится, тяжело в ученье, легко в бою.

Дом инженера встретил нас тишиной и запахом медовой выпечки. Лакей принял шубы; Мотя огляделась и решительно уселась в приёмной на стул у изразцовой печи:

— Я тут посижу. С меня учёности не спрашивают, а ты ступай, Сашенька, ступай. И спину держи, — Мотя размашисто перекрестила меня и прошептала: — Ну, с Богом.

Меня провели в кабинет великого инженера. Я шагнула внутрь и поморщилась, настолько здесь было жарко натоплено, духотища. Хозяин дома сидел в глубоком кресле, в тёплом халате, с пледом на коленях.

— Оболенская Александра Николаевна, — сказал он вместо приветствия, разглядывая меня поверх очков. — Садитесь. Формулу вашу я прочёл, — сразу же перешёл к делу он. — Считать вы умеете, что, несомненно, вам в плюс. Теперь желаю увидеть ход ваших мыслей. Не обессудьте, спрашивать стану как студента.

— Спрашивайте как инженера, Станислав Валерианович, — ответила я, садясь. — Студенткой мне не бывать.

Он добродушно хмыкнул:

— Что же, извольте. Балка лежит на двух опорах, груз распределён ровно по всей длине. Где у неё опаснейшее сечение?

— Не отвечу, пока не узнаю, что у неё с концами. Одно дело, если она просто лежит на опорах, как доска на двух табуретках. И совсем другое, если концы наглухо замурованы в стену.

— Вот как? Что же, пусть просто лежит.

— Тогда посередине. Концы свободны, вся тяжесть выгибает её в самой серёдке, там она и переломится.

— А если концы в стену заделаны? — прищурился старик.

— Тогда у самой стены. Кладка не даёт концам шевельнуться, и весь излом приходится на место заделки. И груза выдержит почти вдвое больше, чем лежащая свободно.

— Вдвое? — Кербедз насупился. — Отчего же вдвое, барышня? Полтора. Извольте пересчитать.

Я прикусила язык. Он считал по упругости, и по его счёту выходило ровно в полтора. А то, что балка перед изломом ещё поработает, перераспределит усилия и вытянет едва не вдвое, — это знание будущего.

— В полтора, — согласилась я, нисколько не смутившись. — Прошу простить, увлеклась.

— Увлеклась, — проворчал он. — Занятно, однако, в какую сторону вы увлекаетесь. Иной приврёт в запас, для спокойствия, а вы в работу материала… Хех. Кто вас этому научил?

— Жизнь, Станислав Валерианович. В ней тоже всё зависит от того, на что опираешься.

— О как, — приподнял седые брови он. — Ладно, идёмте дальше, барышня… Отчего солдатам на мосту командуют сбить ногу? Рота весит меньше гружёного обоза, обозу же ехать никто не запрещает.

— Оттого что страшен мосту не вес, а мерность шага, — пожала плечами я. — У всякого пролёта есть свой такт качания, и если солдатский шаг попадёт в этот такт, то каждый новый толчок станет подливать в раскачку. И тогда из малой силы может вырасти большая беда. Обоз же бьёт в настил вразнобой, его толчки спорят друг с другом и сами себя гасят, оттого он и не страшен.

В кабинете ненадолго воцарилась тишина. Взяв снова карандаш в руку, Станислав Валерианович медленно заговорил:

— Анжер. Пятидесятый год, цепной мост, батальон. Мне было всего сорок… Скажите, Александра Николаевна, откуда вы знаете про такт пролёта?

— Отец рассказывал. А ещё я в детстве качалась на качелях и хорошо запомнила: раскачать их можно небольшим усилием, если толкать вовремя.

— Качели! — он коротко хрипло рассмеялся. — Извольте: вся динамика сооружений на детских качелях. Хорошо. Теперь скажите мне, мороз мосту друг или враг?

— Смотря какому мосту и в какое время года, — я позволила себе улыбнуться, старик мне, как и вопросы, нравился всё больше. — Если стройка идёт зимой, то мороз — первый помощник: основание смёрзлось, и подвоз по льду обойдётся вдвое дешевле летнего. Готовому же мосту от него и польза, и вред разом. Железо на стуже делается крепче на разрыв, но хрупче на удар, о чём каждую зиму напоминают изломы рельсов. Лёд в подвижку давит на быки, потому перед ними и ставят ледорезы. Да и сама смена тепла и стужи не проходит даром: пролёт то удлиняется, то укорачивается, и чтобы мост мог двигаться, не ломая себя, на опоры кладут катки. Так что я отвечу вам так: мороз мосту не друг и не враг, он условие задачи, которое принимают в расчёт.

— Условие задачи… Эк вы красиво завернули, — повторил Кербедз, пошамкав губами. Снял верхние очки и посмотрел на меня уже куда благосклоннее. — И последнее по железу. Каков правильный запас прочности? Двойной? Тройной?

Поразмыслив с полминуты, ответила:

— Мне думается, запас прочности — это мера нашего незнания. Там, где нагрузки точно известны, материал испытан, а работа проверенная, довольно и малого запаса. А где начинаются потёмки — усталость железа, раковины в отливке, чужая небрежность или непроверенный грунт, — там запас кладут щедрее. Но и брать его с избытком не годится: лишнее железо стоит лишних денег, а тяжёлый мост сам для себя первая нагрузка. Потому единого правильного числа нет и быть не может. Запас каждый раз свой, по мерке нашего незнания.

В этот раз Кербедз молчал ещё дольше, и я уже начала гадать, не сказала ли чего лишнего.

— Сорок лет, — устало вздохнул он наконец, — я говорю это молодым инженерам. Они почтительно кивают и всё равно делят всё на три, — старый инженер откинулся на спинку кресла и продолжил: — Ну-с, с железом разобрались, оставим его. Ответьте мне на другое, Александра Николаевна: зачем вам диплом? Заказчики к вам и без того в очередь стоят, деньги вы зарабатываете. Экзамен по особому порядку — это комиссия, а в ней найдутся господа, которые станут топить вас с превеликим удовольствием. Зачем вам это? Пощекотать нервы?

— Затем, что подпись на чертеже — это ответственность перед законом, — ответила я, не отводя глаз. — Сейчас за меня подписывает Борис Елизарович, человек честный и мне бесконечно дорогой, но строю-то я, и отвечать за построенное хочу сама, нести всю ответственность, не перекладывая на чужие плечи. Что же до господ из комиссии… пусть топят, вот увидите, я выплыву.

— А если вопросы зададут не по науке?

— Тогда рядом будете вы, Станислав Валерианович, полагаю, вы им не позволите.

И тут он громко от души рассмеялся, закашлялся, махнул рукой на моё движение помочь и, отдышавшись, позвонил в колокольчик. Через минуту лакей внёс чай.

— Дерзкая, — сообщил мне Кербедз с удовольствием, затем сделал глоток. — Отец ваш таким же был, царствие ему небесное. Толковый путеец, спорил со мной однажды до хрипоты о продольном профиле… Ладно. Экзамен мой вы, положим, выдержали. — Он взял со стола немецкий журнал и повернул ко мне. — Вот, посмотрите на эту задачку, я над ней давно сижу. Хочу, чтобы вы на примере увидели, каково инженеру жить с вопросом, на который нет ответа.

Я вся обратилась в слух.

— Бетон в морской воде, — Кербедз постучал пальцем по странице. — В Кронштадте иная кладка на добром портландском цементе за двадцать лет обращается в труху, море выедает её, как червь яблоко. А римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят в такой же морской воде — и хоть бы что им. Я грешил на мороз, но в Италии его нет. Списывал на подрядчиков, но римляне воровали никак не меньше наших. Немцы вон пишут о «цементной бацилле», — короткий смешок, — будто бетон хворает холерой. Много лет спрашиваю умных людей. Одни говорят — климат, другие — воровство, третьи — дурной цемент, четвёртые разводят руками. А что скажете вы?

Вот это подарок! Я едва не подскочила, но вовремя себя удержала, ведь ответ я знала, когда-то наткнулась на научную статью об этом.

— Читала я как-то один труд естествоиспытателя, и был он о вулканическом пепле, — я внимательно посмотрела на задумчивого собеседника. Тот качнулся вперёд, ожидая продолжения. — Так вот, вполне может статься, римляне мешали известь не с простым песком, а с пуццоланой, вулканическим пеплом.

— Пуццолану я знаю, Александра Николаевна, — перебил меня он. — И трасс знаю. Не за тем спрашиваю. Отчего один раствор в море крепнет, а другой пухнет и сыплется?

— Потому что дело не в одном пепле, а в том, что морская вода продолжает работу внутри раствора.

Я помолчала, подбирая слова.

— Морская вода проникает в поры, вступает в дело с пеплом и известью, и в толще нарастают новые кристаллы. Они не рвут массу, а ещё плотнее её связывают, запечатывают мелкие трещины. Оттого такой бетон в море не слабнет, а крепнет.

Кербедз окаменел. Так и застыл, даже моргать перестал.

— Дальше, — выдавил он.

— Наш портландский цемент устроен иначе: в нём много извести и глинозёма, а в морской воде довольно сернокислых солей. Соединяясь с цементом, они дают соли, которые растут в объёме и кристаллами распирают камень изнутри — так вода, замёрзшая в кувшине, разрывает его, только здесь этот процесс длится годами. И ваша немецкая «бацилла» вовсе не зверёк, а соль, и чем жирнее раствор, тем скорее она его разорвёт.

— И что же, — голос у старика совсем сел, — средство есть?

— Думаю, есть. В цемент нужно подмешивать то же, что и римляне: вулканический пепел. Но можно не заморачиваться и не гоняться за заморским товаром. У нас ведь есть цемянка, толчёный кирпич. Не поручусь, что она станет трассу ровней, но в ряд опытов её поставить нужно: на таких растворах в старину строили, и соборы стоят по сей день. Но главное, Станислав Валерианович, верить тут не нужно никому, и даже той статье, что я прочитала. Предлагаю наделать кубиков из разных растворов, опустить их на год в морскую воду у любого форта, а как подойдёт срок, вытащить, взвесить и раздавить прессом. Какой состав уцелеет, тот и выиграл.

— Замо-рачиваться, говоришь… Ишь, какое слово мудрёное выдумала, — покачал головой Кербедз, но я видела, что старик мыслями далеко отсюда. — Цемянка? Раздавить прессом? — пробормотал под нос. — Десять лет!.. Десять лет я ищу ответ, а он в каком-то научном журнале… — он откинул плед и встал, опершись на столешницу, тяжело на меня посмотрел. — Догадка твоя может оказаться и неверной, Александра Николаевна… но она первая, которую стоит проверить на деле.

— Так проверим? — тихо спросила я, смело встречая его тёмный взгляд.

— Проверим, отчего ж не проверить? К следующей пятнице изволь представить мне докладную записку — программу опытов. Составы растворов, число кубиков, сроки выдержки, место хранения, способ испытания, смета. Я отпишу Белелюбскому, механическая лаборатория института в его руках, цементы он испытывает не первый год и за такую работу ухватится обеими руками, а то и зубами вцепится. А Совету, — в глазах старика блеснул азарт, — Совету я представлю не прошение о снисхождении к барышне, а исследование, которое институту лестно будет назвать своим. Экзамен тебе всё одно держать. Но входить в залу ты будешь не просительницей.

Я тоже встала и низко поклонилась.

— Благодарю вас, Станислав Валерианович. Записка будет готова в срок.

— Ступай, — он махнул рукой, но, когда я была уже у двери, окликнул: — Александра Николаевна, приходи ко мне поспорить. Ты меня не боишься, слов часами не подбираешь, как некоторые. От них лишь лебезение. Скука смертная. И помирать мне теперь нельзя, как минимум год, пока наши кубики отмокать будут, хе-хе…

Интерлюдия

В кабинете Кербедза сегодня было не так душно, как обычно. Старик вместо привычного домашнего халата облачился в тёмный сюртук с крахмальной сорочкой, только мягкие войлочные туфли выдавали, что хозяин никуда из дому не собирается. Он сидел за столом и в четвёртый раз перечитывал докладную записку, привезённую накануне. Восемь листов, исписанных без всяких завитков чётким почерком: составы растворов, таблица кубиков, сроки выдержки, порядок взвешивания и испытания прессом, смета. Ни одного лишнего слова. Он и сам не написал бы лучше.

— Ай да барышня… — пробормотал старик и поймал себя на том, что улыбается. Откашлялся, сурово свёл брови, но через секунду лицо снова разгладилось — давно, очень давно его настолько сильно не радовала чья-то работа.

Гости съехались к полудню. Первыми прибыли Ратманов со Звонарёвым, следом, шумно отряхивая снег с бобрового воротника, вошёл Белелюбский — плотный, порывистый в движениях, с бородой на две стороны и цепкими, слегка прищуренными серыми глазами.

— Станислав Валерианович, дорогой, здравствуйте! Заинтриговали вы меня сверх меры. «Приезжайте, дело на год вперёд» — и ни слова более. Что стряслось? — пробасил он с ходу.

— Стряслось, Николай Аполлонович, — Кербедз дождался, пока лакей разольёт чай по чашкам, и подвинул гостю записку. Титульный лист он перед тем неспешно снял и положил под пресс-папье. — Извольте прочесть. А вы, господа, помолчите пока, — прибавил он, строго глянув на Ратманова со Звонарёвым поверх очков.

Те многозначительно переглянулись и просто кивнули.

Белелюбский взял бумагу и принялся читать, сперва быстро, по диагонали, потом споткнулся на какой-то фразе, насупился и вернулся в начало. В этот раз он не спешил, глаза двигались по строчкам помедленнее. На третьем листе он достал карандаш и принялся делать пометки на манжете.

— Так… — бормотал он. — Портландский чистый, портландский с трассом, с цемянкой крупного и мелкого помола… известково-пуццолановый для сравнения… разумно. Кубики тройками, чтобы случайность отсечь… выдержка в море и в пресной воде, для поверки. А это что? Взвешивать каждые три месяца, не вынимая из клетей… остроумно, господа, весьма остроумно. И смета — триста сорок рублей⁈ Да тут иной подрядчик на одни разъезды больше испросит!

Он отложил листы и хлопнул ладонью по столу.

— Ну-с, сдаюсь. Кто автор? Рука опытная, школа отменная, экономия во всём — я бы сказал, кто-то из военных инженеров, из кронштадтских. Или немец? Признавайтесь, Станислав Валерианович, откуда выписали такого работника? Я его к себе в лабораторию возьму, не торгуясь.

— Возьмёте? — переспросил Кербедз с подозрительной кротостью. — Слово?

— Слово! У меня для дельных людей завсегда место найдётся.

Звонарёв издал странный звук — не то кашель, не то сдавленный смешок, — и уткнулся в чашку. Белелюбский недоумённо оглянулся на него, потом на ухмыляющегося в бороду Ратманова.

— Да что с вами, господа? — удивлённо покачал он головой.

Кербедз неторопливо вынул из-под пресс-папье первый лист и протянул через стол.

«Программа испытаній цементныхъ растворовъ въ морской водѣ. Составлена для механической лабораторіи Института инженеровъ путей сообщенія графиней Александрой Николаевной Оболенской».

Вслух прочёл Николай Аполлонович, крякнул ошеломлённо и поднял полные растерянности глаза на Кербедза.

— Шутить изволите?

— Николай Аполлонович…

— Нет, позвольте! — перебил тот и потряс листом. — Оболенская — это которая барышня с Васильевского? Чертёжное бюро, о котором нынче весь Петербург сплетничает? Девица двадцати лет⁈

— Она самая, — подтвердил Ратманов с нескрываемым удовольствием. — Формулу для расчёта бетона с железными прутьями, о которой вы наверняка слышали, — тоже она представила.

— Её отец — Николай Оболенский, путеец, царствие ему небесное, — вставил Звонарёв. — Я с ним много лет бок о бок прослужил. Порода, Николай Аполлонович. Порода и труд.

Белелюбский встал, прошёлся по кабинету от стола к окну, держа лист перед собой.

— Не верю, — объявил он наконец, замирая в центре помещения. — Не в бумагу не верю, бумага безупречна. Сомневаюсь, что барышня писала сама, без подсказчика. Тут знать надобно и о трассе, и о том, как море точит кронштадтскую кладку — об этом и инженеры не всякие слыхали, а она…

— А она лично объяснила, отчего римские молы в Путеолах две тысячи лет стоят, — перебил Кербедз. — И средство назвала. И знаете, что прибавила? Что верить не нужно ни ей, ни книгам. Наделать кубиков, утопить на год у форта, а после испытать прессом. Я столько лет над этим вопросом бьюсь, Николай Аполлонович, а решения не видел.

В кабинете стало тихо. Белелюбский вернулся к столу, сел и аккуратно сложил листы.

— Пресс, стало быть… — проговорил он задумчиво. — Хорошо! Везите вашу графиню ко мне в лабораторию, господа. Я сам прогоню её по всем статьям, от помола до пресса, и подсказчика, буде он есть, выведу на чистую воду в четверть часа. Но если она устоит… — он прищурился, — если устоит, то слово моё вы слышали.

— И в Совете за неё стоять будете? — быстро уточнил Ратманов.

— Первым буду, — твёрдо ответил Николай Аполлонович.

— Вот за этим я тебя и звал, — Кербедз откинулся в кресле, довольный, как кот у тёплой печи с миской сметаны. — Чаю ещё, коллеги? Нам с вами теперь целый год в одной упряжке работать, так что берегите себя. Ешьте мёд, да чай с молоком пейте.

Мороз стоял такой, что дым из труб поднимался отвесными белыми столбами, а полозья визжали на снегу, как несмазанные петли. На заимку в пятнадцати верстах от Иркутска Михаил Константинович Оболенский приехал ближе к пяти вечера.

Дела свои он почти закончил, послезавтра его ждала дорога назад, в столицу. Ему было грустно расставаться с этой щедрой землёй и такими же людьми, но Сашеньку одну он оставить никак не мог.

Чайная торговля, четверть века кормившая дом Оболенских-иркутских, со всеми складами, обозами и конторой в городе, перешла к компаньону: бумаги подписали ещё на неделе, задаток лежал в банке. Сибирцев, забирая дело, просил уступить и людей — караульную команду с заимки, о которой по всему тракту ходила добрая слава. Михаил тогда только усмехнулся: дело продать можно, людей не продают. Люди сами решат.

Заимка встретила его утробным рыком из-за частокола. По жерди вдоль забора, гремя кольцом по проволоке, неслась тёмная мохнатая туша размером с доброго телёнка: бурятский волкодав, каких караванщики держат при обозах и чайных складах. За первым поспевал второй.

— Цыть, Аргал! Свои! — раздалось со двора, и рычание тут же оборвалось.

Аверьян Данилович Шаньгин стоял посреди утоптанного двора — кряжистый, седой как лунь, в распахнутом полушубке, простоволосый на этаком морозе. Вокруг него полукругом сидел молодняк: шесть лохматых зверей, — и не сводил с него полных обожания глаз. Лучшего собачьего заводчика не было от Кяхты до Красноярска: караульных псов шаньгинской выучки купцы ждали по два года и платили, не рядясь. Поодаль курили у крыльца двое из караульной команды: отставной унтер Савватеев, георгиевский кавалер, и охотник Ерёма, бивший белку в глаз с тридцати шагов.

— Здравствуй, Аверьян Данилыч, — Михаил спешился и передал повод подбежавшему парнишке. — Гляжу, школа твоя в полном ходу.

— Здравствуйте, Михаил Константинович, — Шаньгин осмотрел свой полукруг и негромко скомандовал: — Гуляй!

Молодняк брызнул в стороны, а старый Аргал остался лежать у частокола, положив башку на лапы и держа ворота одним глазом.

Мужчины пошли вдоль двора неспешно. Шаньгин говорил, по привычке склоняя к собеседнику правое ухо — левое ему ещё в молодости отбило ружьём на медвежьей охоте.

— Собака вранья не терпит, — говорил он, кивая на псов. — Человека обмануть можно, собаку — никогда. Оттого при карауле она первое дело. Гравий под окнами шаги скажет, колокол людей подымет, а собака чужого учует, когда он ещё за версту умышляет. Эти, — он повёл подбородком на волкодавов, — морозу не боятся, подкупа не знают, брехать зря не приучены. У ворот голос дадут, чтоб хозяин знал, что чужой пришёл. А вот коли кто-то красться будет да через забор полезет, тут уж без голоса, молчком возьмут.

Михаил слушал старика с лёгкой улыбкой на лице, любил Шаньгин рассказывать о своих псах, часто повторялся, но ему всё это было простительно и никто никогда его не перебивал.

— Дела свои завершил? — наконец-то сменил тему Аверьян Данилыч.

— Да, Сибирцеву всё сдал, послезавтра выезжаю.

— Точно насовсем?

— Да, Аверьян Данилыч. Сашенька моя там совсем одна. Буду ей опорой.

Шаньгин одобрительно покивал и замолчал.

— Восемь голов, что сговаривались, готовы? — первым нарушил возникшую тишину Оболенский.

— Готовы. Аргал, сука его и молодняк, какой посмышлёней. Псы в самой поре, дорогу снесут.

— А сам? — Михаил посмотрел на старика. — Поехали со мной, Данилыч. Жалованье положу, какое скажешь, дом при деле. В Петербурге твоя наука нужнее, чем весь тамошний сыск.

Шаньгин усмехнулся в седую бороду и покачал головой.

— Стар я, батюшка, пересаживаться. Дерево в мои годы не перевозят, засохнет. А наука моя с тобой и так поедет, — он кивнул на крыльцо. — Савватеев моей школы, всю её до донышка взял. Он тебе и за псаря, и за караульного начальника. Бери его с семьёй и не сумлевайся.

— Поеду, Михаил Константинович, — отозвался от крыльца Савватеев, который, оказывается, слышал всё превосходно. — После службы всё одно где зимовать.

— Ерёма? — обернулся Михаил.

— Подумаю до вечера, — степенно ответил охотник.

— Поедет, — вполголоса заверил Шаньгин. — Куды ему деваться, вдовому. И Ложкиных бери, братьев: руки золотые, а верность собачья, это я тебе как человек одной ногой в могиле говорю.

— Скажешь тоже, — покачал головой Оболенский, — живи ещё столько же!

— Пф-ф! — фыркнул старик. — Поживу ещё, конечно, но… — и посмотрел на горизонт, куда медленно катилось солнце. — Ладно… Есть ещё что-то? Чем смогу, подсоблю, — и снова взглянул на собеседника.

— Есть, Данилыч. Присмотри мне из последнего помёта щенка. Самого смышлёного, для племянницы. Не караульного зверя на цепь, а чтобы при ней жил, в доме.

Старик, тихо усмехнувшись в бороду, свистнул негромко, по-особому. Из-под крыльца, переваливаясь, выкатился тёмно-бурый комок на толстых лапах, деловито пересёк двор и уселся точнёхонько между ними, задрав к людям круглую лобастую морду.

— Вот эта, — сказал Шаньгин, — из всего помёта одна девка, но не трусит, не суетится и на голос идёт с первого раза. Умница будет. К дороге её подготовлю, Савватееву накажу, как дальше учить.

Щенок тем временем обстоятельно обнюхал михайлов сапог, признал его годным и привалился к нему тёплым боком. Михаил присел на корточки, взял мохнатую морду в ладони, и из-под насупленных бровок на него глянули совершенно ясные, янтарные глаза.

— Ну, здравствуй, зубастое сокровище, — усмехнулся он. — Поедешь в Петербург, будешь мою Сашеньку охранять…

На следующий день Оболенский давал прощальный ужин в городском доме, и последним из гостей засиделся Аркадий Саввич Черемных — приятель ещё с той поры, когда оба, молодые поручики, тянули службу в Забайкалье. Черемных был из старого иркутского рода, дед его служил в Российско-американской компании, и семейные знакомства за океаном не оборвались даже после продажи Аляски. Нынешней осенью Аркадий Саввич как раз оттуда и вернулся, ездил через Сан-Франциско по меховым делам.

— Так и не расскажешь, что там, в бывших наших землях? — спросил Михаил, разливая по рюмкам. — Весь Иркутск гудел, что Черемных в Америку подался.

— А что там? — Аркадий Саввич поморщился и махнул рюмку одним движением. — Пустошь, Миша. Мох да комар, лесишко чахлый, дорог нет вовсе, ни пахать, ни сеять. В Ситке от нашего духу одни церкви остались да старики-креолы. Есть, правда, знакомец у меня, американец, мистер Коул из Сан-Франциско, — тот землями приторговывает. Возил меня, показывал участки: и под Ситкой, и дальше, на Кенае, у самой воды. Берите, говорит, Аркадий Саввич, нынче даром отдаю, а через десять лет озолотитесь. В Юно, дескать, уже золото моют, и по ручьям ещё найдут, и земля эта себя покажет.

— А ты что?

— А я что, я не мальчик, — Черемных хмыкнул. — Известное ихнее бахвальство: у американца всякая лужа — будущий Клондай… тьфу, будущая Калифорния. Золото в Юно моют, верно, да намывают слёзы. Я эту землю сам ногами прошёл: пустошь и есть пустошь, край света. Ответил ему вежливо, что подумаю. Мне, брат, теперь не до Аляски: я ведь тоже в Петербург перебираюсь, к лету. Сыновей учить надо, да и дела мои меховые нынче через столицу лучше идут, чем через Кяхту. Так что готовься, Михаил Константинович, от меня и там не спрячешься.

— Вот и славно, — рассмеялся Оболенский. — Вдвоём веселее будет сибирскую тоску по морозу разгонять.

Они просидели за полночь, и про американца с его участками Михаил вспомнил уже в постели, засыпая. Надо же — продают землю, которую сами у нас купили, и покупщиков не находится… Расскажу Сашеньке, подумал он сквозь дрёму, пусть посмеётся.

Выехали через день. Михаил считал: до Красноярска, дальше чугункой, если бог даст и заносов не будет… К середине марта поспевал впритык. Он обещал Сашеньке быть к её дню рождения, и намеревался явиться не с пустыми руками. Подарок его ехал в обозе, лохматый и лобастый, и всю дорогу ему предстояло расти. Михаил не смог удержаться и вообразил, как вручает щенка. Перед внутренним взором встала картина: племянница ахает от восторга, а Матрёна Ильинична так и вовсе в ужасе хватается за сердце.

А через год по дому будет ходить зверь, при котором можно спать с незапертыми дверями…

* * *

В особняке на Миллионной всё так же пахло кофе и дорогим табаком. Клейст сидел в низком кресле у камина и наблюдал, как Вернье читает письмо. Француз стоял у окна, и по лицу его, как всегда, нельзя было понять ровным счётом ничего.

— «Не исключают возможности уступки, буде условия окажутся достойными», — прочёл Вернье вслух, с удовольствием выговаривая русские обороты. — Какой слог у этого господина Громова. Точно поклон в менуэте: и любезно, и на шаг не подпускает… Итак, Роберт Фёдорович, графиня согласна торговаться. Мы ведь этого ждали, так?

— Так, — кивнул Клейст. — И скажу больше: Оболенская будет сговорчивее, чем кажется. Мои люди навели справки. За последнюю неделю графиня наняла второй дом под контору на Среднем проспекте. Хозяин, купец Гущин, взял с неё сто шестьдесят в месяц и хвалится этим по всему Гостиному. Далее… За Смоленским полем ею сняты канатные сараи, там ставят столярную мастерскую, закупают лес, ищут мастеров. Прибавьте жалованье инженерам, которых она набирает… — он раскрыл портфель и положил на столик лист с колонкой цифр. — Расходы её растут, как тесто на опаре. Барышня строит империю, герр Вернье, а империи прожорливы. Ей нужны деньги. Много и скоро. Старая машина в сарае для неё — мёртвый капитал, и она его продаст.

Люсьен отошёл от окна, взял лист, пробежал глазами.

— Складно, — согласился он. — Но что-то меня всё же смущает, Роберт Фёдорович. Эта барышня, помяните моё слово, станет отвечать медленно и будет торговаться за каждый гвоздь… — он небрежно бросил доклад на столик. — Впрочем, пусть её. Торг нам на руку: пока говорят — не воюют. Отвечайте через Аренского, цену дайте низкую, обидную. Посмотрим, как быстро она вспылит и как быстро остынет: по этому узнаётся, насколько человеку нужны деньги.

Клейст сделал пометку в записной книжке. Вернье прошёлся по кабинету, остановился у карты, где серой лентой изгибалась Нева.

— И вот ещё что. Раз уж графиня завела мебельную мануфактуру… Обен давно жалуется, что ему не на что тратить моё жалованье. Пусть закажет у Оболенской кабинет, этот их знаменитый шкаф в стене, стол, что нынче в моде у русских. Заказчик с тугим кошельком вхож всюду: в контору, в мастерскую, в разговоры приказчиков… Пусть наши слушают внимательно, любая деталь, даже самая незначительная, может стать для нас бесценным сведением.

— Сделаем, — Роберт записал и это, а про себя отметил, что француз при всей его вальяжности не упускает ничего. — Что-нибудь ещё?

Вернье помолчал, глядя на карту, потом коснулся пальцем точки за Невской заставой.

— Да. Пошлите надёжного человека взглянуть на это заведение Ерофеева. Внутрь заходить не нужно, боже упаси, пусть с улицы посмотрит на ворота, забор, каков из себя сторож, когда возят уголь и когда гасят огни. Торг торгом, Роберт Фёдорович, но до вскрытия Невы осталось пять недель. Я привык иметь запасной план.

Интерлюдия

В литейном заведении Ерофеева топили оба горна и железную печь при конторке, и всё равно к ночи по углам цеха намерзал иней. Костович и его помощники, нанятые Александрой, работали не покладая рук. Старый мотор лежал на трёх верстаках разъятый, как туша на бойне. Двое механиков заканчивали обмер шатунов — один диктовал размеры, второй записывал в ведомость и повторял каждое число вслух.

— Семь и три четверти…

— Есть семь и три четверти.

Ведомости у механиков были у каждого свои, и работали они по разным углам цеха. Так распорядилась графиня, и Костович, поворчав для порядка, признал её правоту: один снимает цилиндры, другой шатуны, ведомости к вечеру сдаются ему и запираются в сундук, и ни в одной голове, кроме его собственной, нет цельной картины. Обидно для хороших работников, зато спокойно для дела, поскольку времена нынче такие, что спокойствие дороже обид.

Огнеслав Степанович слушал перекличку вполуха. Перед ним на конторке лежали его старые тетради, и всякий раз при взгляде на них настроение его делалось чернее сажи. Семь лет в сыром помещении, где ему пришлось работать, даром не прошли: крайние страницы сопрели, чернила по сырости расплылись лиловыми облаками, а листы с регулировочными таблицами слиплись в единый ком, и при попытке разнять их бумага сходила слоями. Вот таблица подачи керосина по оборотам — половины столбца нет. Вот углы опережения вспышки для холодного и прогретого хода — цифры размыты.

Он тогда, в восемьдесят седьмом, вымерял эти таблицы четыре месяца, по искре и звуку, даже по цвету выхлопа. Моложе был, энергии поболе, чем сейчас, он буквально ночевал у мотора. Если бы его записи не испортила сырость, не пришлось бы делать обмеры, тратить на эту возню драгоценное время, но что есть, с тем и работаем.

Костович отодвинул свои тетради, набил трубку и закурил. Не спеша встал и прошёлся вдоль верстаков, дымя и прикидывая. Покупатели получат мотор, Александра хочет отдать его с поломкой, но… И тут вторая мысль догнала первую, и от неё Огнеслав Степанович засмеялся в голос, так что механики обернулись.

— Работайте, работайте, — весело махнул он рукой.

Сердце его двигателя — не цилиндры и не вал, это всякий кузнец отольёт. Сердце — испаритель. Керосин не бензин, сам гореть не рвётся: его надо прогреть, распылить, провести через лабиринт каналов, где он смешается с воздухом в правильной пропорции. Весь секрет в геометрии этого лабиринта, в перегородках и сечениях, которые он рассчитывал и перепаивал одиннадцать раз. Снаружи — закопчённая медная коробка. Внутри — одиннадцать лет его жизни.

Так вот. Коробок будет две.

Ночью, когда механики ушли на постой, Костович остался в цеху один. Достал листы красной меди и разметил второй испаритель. Сперва хотел сделать просто копию на слабом припое, и практически сразу отбросил эту мысль, не дочертив первого канала. Копия есть копия: попадись она терпеливому человеку, который не станет гнать мотор, а первым делом аккуратно распаяет коробку и обмерит нутро, — и пиши-пропало. Нет, рисковать никак нельзя.

Почесав макушку, рассудил иначе: снаружи двойник повторял старый испаритель до последней заклёпки, до вмятины на боку, которую Костович любовно воспроизвёл молотком. Внутри же всё было «почти так»: перегородки сдвинуты на полдюйма, сечения каналов другие, жиклёры рассверлены щедрее — геометрия разумная на вид, грамотная, такую не стыдно показать инженеру. Только мотор с ней будет пить керосин вдвое и тянуть вполсилы. На короткой приёмке, на малом ходу, этого не увидит никто: на малой тяге керосин прощает многое. А кто вздумает копировать — скопирует пустышку, и год будет ломать голову, отчего снятый до волоска мотор не желает повторяться.

Это был первый «подарок» врагам. Второй он навесил припоем: перегородки настоящего испарителя сидели на твёрдом медном, что держит до белого каления, в двойнике те же перегородки легли на третник, мягкий оловянный припой, каким лудят самовары. Третник плывёт при двухстах тридцати градусах.

Расчёт выходил простой, как капкан. Без его таблиц мотор станет чихать и терять силу, и покупатели сделают то, что делают все нетерпеливые люди на свете, — керосина дадут пощедрее и погонят обороты. Смесь пойдёт богатая, горячая. Испаритель раскалится, олово потечёт по каналам, перегородки оторвутся и осядут, лабиринт сомкнётся — и первая же обратная вспышка спечёт медную утробу в сплошной ком. Дыму будет на весь двор. А в оплавленном ломе не сыщет геометрии даже господь бог.

Терпеливые перечертят обман, а нетерпеливые получат лом. В обоих случаях они с Оболенской будут не при делах, потому что продали работающий механизм. А уж как он повёл себя на испытаниях, не их проблемы.

Старый мотор, семь лет гнивший в сарае, умрёт на испытаниях от старости — о чём, кстати, имеется опись, составленная их же поверенным.

Настоящий же испаритель останется дома.

Остаток ночи он просидел над чистым листом. Для трактора и катера, а он хотел делать двигатели и для судов, нужен другой зверь. Четыре цилиндра вместо восьми, зато обороты вдвое выше — силу даст ту же, а весом выйдет пудов в пять, и его снимут с телеги двое рабочих, а не шестёрка с талями. Поршни отлить лёгкие, вал ковать из никелевой стали — её варят для брони, шатун из неё не устаёт. Картер… Костович пожевал мундштук и вывел на листе слово, от которого у графининой управляющей случится сердечный припадок: алюминий. Серебро из глины, лёгкое, как сосновая доска. Дорого? Дорого. Зато мотор окупит себя первым же летом.

Он уже видел, каким будет новый вид двигателя: приземистый, ладный, четыре цилиндра попарно, врозь друг от друга, чтобы дышали воздухом. Такой встанет на катер — и катер пойдёт против невского течения без чёрного дыма и кочегара. Такой встанет и в трактор, и потянет плуг там, где восьмёрка лошадей не вывезет. А если бог даст пожить, то когда-нибудь такой мотор, совсем лёгкий, четвёртый или пятый по счёту от нынешнего, поднимет в воздух дирижабль «Россия». Он мечтал застать это при жизни.

Под утро список был готов: алюминий в болванках, никелевая сталь на вал, фосфористая бронза на втулки, красная медь листом и трубкой, асбестовый шнур на прокладки.

Список ранним утром отправился в дом Оболенской.

Степанида с толстой конторской книгой и Аграфена Тихоновна с новенькими счётами, у которых ещё блестели лакированные рамы, расселись в моём кабинете рано утром, Настя принесла чай, разлила по чашкам и тихо удалилась.

— Начнём с прихода, — Куницына щёлкнула костяшкой, — за февраль по проектному бюро три тысячи восемьсот сорок, из них авансов на новые заказы тысяча двести. От Морозовой за лечебницы этапный платёж, две с половиной тысячи, деньги в банке со вторника. По мебельной части — девятьсот десять, сюда вошла доля от Красильникова и два прямых заказа. Итого прихода семь тысяч двести пятьдесят.

— Теперь расход, — Степанида посмотрела в свою уже раскрытую книгу. — Жалованье по всем людям — тысяча девятьсот. Гущину за его хоромы сто шестьдесят, за сараи сорок, да задаток столярам, да лес, да две железные печи. И это я молчу про то, что пятерым новым инженерам с апреля тоже платить.

— Молчишь ты весьма громко, — не удержалась я, улыбнувшись. — Что по мастерской?

— По мастерской докладываю, — перехватила Куницына. — Полы настелены, печи сложены и опробованы, лес первой партией принят и уложен в сушильню. Шестеро мастеров выходят с понедельника, старшим над ними Ефимов, от Красильникова. Первым в работу идёт кабинет князя Долгорукова: взяли колотый дуб, без единой заболони, шкаф размечен. К Пасхе сдадим.

— Вторая контора?

— Белится. С печами всё в порядке, Гущин, надо отдать ему должное, и правда держит их исправными, — Степанида покривилась, признавая за «живодёром» хоть какое-то достоинство. — Столы чертёжные заказаны Герасимову, к середине марта переведём туда обмерные работы и половину очереди. Двое приятелей Щусева готовы выйти на работу хоть завтра. Лидваль сыскал толкового умельца по отоплению, как ты и велела. Жду твоего слова, когда всех троих к тебе привесть.

— Ко мне не надо, завтра после обеда буду на Тринадцатой, пригласи их к этому времени, поговорю с кандидатами, — кивнула я. Степанида быстро записала и, снова посмотрев на меня, продолжила:

— Расход за месяц пять тысяч сто. Прибыток есть, спорить не стану, да только весь он вперёд расписан: морозовские деньги уйдут на лабораторию да на жалованье новым людям, авансы на материал по тем же заказам. А в март мы входим с тощей кассой: от дядиных десяти тысяч после ремонта, Гущина и покровского иска, считай, ничего и не осталось. Ты строишься сразу во все стороны, Сашенька. Рискуешь сильно.

Она была права, и я и не думала спорить. Прибыль в отчёте есть, а всё до копейки вложено в рост, и любая задержка платежа оборачивается кассовым разрывом. Я управляла быстрорастущим делом образца тысяча восемьсот девяносто четвёртого года, но законы у него были ровно те же, что у любого стартапа моего века.

— Морозовские деньги пришли, апрельские авансы на подходе, — я потянула к себе книгу и пробежалась глазами по столбцам. — До разрыва не дойдёт, но новых трат до конца марта не…

Договорить мне не дали — в дверь постучали. Настя внесла записку от Костовича. Я развернула лист и прочитала вслух, с каждым произнесённым словом Степанида и Аграфена всё громче и недовольно сопели.

— Алюминий! — выплюнула Кузьминична, будто выругалась. — Это же втрое против меди! Он там что, из серебра мотор лить собрался?

— Близко к тому, — я не сдержалась и рассмеялась. — Закупай, Степанида Кузьминична. Всё по списку, торг, естественно, уместен.

— Только что же сама говорила: новых трат до конца марта… — заворчала женщина, Аграфена согласно закивала.

— Планы меняются, и считайте это всё вложением в наше светлое будущее, а не пустой тратой, — я постучала пальцем по записке. — Это вло-же-ние.

Степанида посопела, вписала в книгу расходов новую строку и вывела сверху с нажимом: «На будущий мотор». Аграфена щёлкнула костяшками, подбивая итог, и деловито уточнила, через кого выписывать никелевую сталь: через биржевого маклера или напрямую с завода.

— Сталь напрямую, маклер накинет свой процент за воздух, — решила я. — С алюминием сложнее, его в Петербурге со склада не возьмёшь.

— Возьмёшь, — неожиданно возразила Куницына. — Тевтона помните, что бюро вывески золотил? Брат его при технической конторе Гольдберга служит, они заграничный металл возят. Спрошу нынче же, почём и в какой срок.

— Спроси. Если скажут больше четырёх недель — выписываем сами, через банк, морем на Ригу, — я прикинула в уме: четыре недели тоже было впритык, к маю Костович планировал первые отливки. — И вот ещё что, обеим: о том, для кого этот металл и что из него будет, — ни в конторе, ни дома, ни на исповеди. Заказ и заказ, для мебельной фурнитуры.

Помощницы молча кивнули. Совещание покатилось дальше, в привычную колею цен и подрядчиков.

Ответ Аренского пришёл через день, и Пётр Ильич привёз его лично, к вечернему чаю.

— Полюбуйтесь, — он выложил на стол лист с водяными знаками. — Слог казённый, а суть базарная.

Я быстро прочитала письмо. Взыскатель, ознакомившись с состоянием машины, каковое состояние удостоверено приставом при описи, находит возможным предложить за неё две тысячи рублей, принимая во внимание глубокую ржавчину частей, ветхость и непригодность к употреблению без значительных вложений.

— Две тысячи, — я с трудом сдержала презрительное фырканье и отложила письмо в сторону. — Притом что векселей они скупили на девять тысяч сто сорок. За мотор, ради которого подсылали людей в Рыбацкое и наняли недешёвых поверенных.

— Заметьте, как славно они сами себя высекли, — Пётр отпил чаю, не скрывая удовольствия.

— Что ответим?

— Оскорбимся в лучших чувствах, конечно же, — он достал заготовленный черновик. — Доверители мои с недоумением встретили оценку, не отвечающую ни стоимости материалов, ни вложенным трудам. Разговор возможен от пятнадцати тысяч. И далее моя любимая фраза: «спешности в сём деле доверители не имеют».

— Не имеют, — подтвердила я, одобрительно хмыкнув. — Но деньги нам ой как нужны, алюминий обойдётся не меньше тысячи, а то и двух.

Пётр вопросительно приподнял брови, и я пересказала ему утреннюю записку Костовича и реакцию Кузьминичны. Громов смеялся так, что едва не расплескал чай, но быстро успокоился и посерьёзнел.

— Пятнадцать тысяч, Пётр Ильич, — вернулась я к письму. — А не мало ли? Кто-то скупил векселей на девять тысяч, платил маклерам премии за молчание, нанял вам в противники Аренского через контору Клейста. Такие деньги на ветер не бросают, стало быть, и на мотор у них отложена значительная сумма.

— Согласен, — кивнул Громов. — Запросим пятнадцать, сойдёмся тысячах на двенадцати: векселя зачтутся в цену целиком, а тысячи две-три сверх зачёта покупатель доплатит живыми деньгами, и доплата эта Костовича, ведь мотор — его собственность. Из неё Огнеслав Степанович рассчитается с Аверьянычем и прочей мелочью да вернёт товариществу наёмную плату за неистёкший срок, вот вам и деньги на младшего.

— Отчего же не запросить двадцать пять? — да уж, жадность никого ещё до добра не доводила, но и не уточнить я не могла.

— Вы же сами всё прекрасно понимаете… За ржавый лом столько не просят, — уголки губ собеседника приподнялись, в глазах сверкнула хитринка. Так непривычно было видеть Петра… озорным, что ли. — Покупатель наш пока уверен, что имеет дело с упрямой барышней, которая цепляется за это железо из-за своих амбициозных мечтаний сделать машину. Пусть и дальше так считает. А запросим двадцать пять — он задумается и решит, что проще выкрасть или отнять силой.

— Хорошо, пусть остаётся пятнадцать, — легко согласилась я. — Нападения и диверсии на производстве — последнее, что мне нужно.

Громов кивнул и поднялся.

— Пойду я, Александра Николаевна, поздно уже, вам отдыхать надобно.

Я тоже встала:

— До завтра, Пётр Ильич, — улыбнулась я ему на прощание.

Мужчина кивнул и пошёл к двери, взявшись за дверную ручку, обернулся ко мне:

— Да, чуть не забыл. Контора Штрауса разговорилась. Особняк на Миллионной снимает Люсьен Вернье, состоит при французском посольстве. Числится по торговой части, жалованье получает такое, что торговой частью не объяснишь, наём оплачен на год вперёд, золотом. В городе с осени.

— С осени, — повторила я. Осенью же, по словам деда-сторожа, к мотору в Рыбацкое приезжал некто в первый раз. — Пётр Ильич, а ведь это значит…

— Да, именно он нанял Клейста и Аренского. И имейте в виду, этот Вернье тратит не свои кровные. Против нас не купец и не аферист. Против нас, судя по всему, французская казна… Впрочем, нашего плана это знание никак не меняет, — успокаивающе добавил Громов. — Но вам и вашим людям надо быть всегда настороже.

Проводив его, я постояла у окна. Фонарщик на той стороне тянул лестницу к столбу, снег под фонарём отливал жёлтым. Люсьен Вернье. Имя как имя, будто из французского романа. Отчего же от него так тянет холодом?

Телеграмму принесли перед самым ужином.

«Дела кончены. К твоему дню поспею. Обнимаю. Дядя Михаил».

— Едет, — я протянула бланк няне, и та, прочитав, просияла.

— Батюшки, едет! Это же комнаты ему готовить, перины перетряхнуть, Прасковье сказать про кулебяку… Уверена, барин с подарком для любимой племянницы заявится. Сибирский какой-нибудь. Соболя, может статься.

Я покачала головой, улыбаясь. Саша, то есть я, родилась десятого марта, в целом осталось совсем немного. Наверное, нужно позвать гостей, как-то отметить. Но пока я не хотела об этом думать. Потом спрошу у подруг, как правильно всё организовать.

Мотя уже строила планы на дядин приезд, начав обсуждать их с Дуняшей. Настя носила блюда, и под этот домашний гул имя Вернье понемногу теряло свой холод. Пусть француз видит во мне молодую женщину, безрассудно сорящую деньгами для своего бюро. Он точно пришлёт шпионов под видом потенциальных клиентов, чтобы подслушивали, наводили справки. На этот случай мои люди уже получили необходимые инструкции, как себя вести и что обо мне говорить всем особо интересующимся.

Губы сами собой изогнулись в предвкушающей усмешке.

Ах, обмануть меня не трудно!.. Я сам обманываться рад!

Интерлюдия

По парадной лестнице института Белелюбский шагал через ступень, и Ратманов с рукой, которая всё ещё была на перевязи, с трудом за ним поспевал.

— Да не частите вы так, Николай Аполлонович! Герсеванов у себя до четырёх, никуда он не денется.

— Не могу медленнее, душа горит, — Белелюбский перехватил толстую папку поудобнее. — Я с этими бумагами третью ночь толком не сплю. Перечитываю на сон грядущий, и всякий раз нахожу, чем ещё удивиться.

В приёмной их не продержали и пяти минут. Кабинет директора был угловой, в два окна; по стенам висели чертежи молов и волноломов, на шкафу под стеклянным колпаком стояла модель маяка. Михаил Николаевич Герсеванов был сухощав, с прямой спиной и седой бородой клином. Он вышел навстречу и указал гостям на кресла.

— Николай Аполлонович. Андрей Львович, а вас каким ветром к путейцам занесло? Садитесь, господа. По лицам вижу, разговор будет не о смете на дрова, — тонкие губы дрогнули в лёгкой улыбке.

— Не о смете, — Белелюбский положил на стол папку, а поверх неё два конверта. — Прошение в Совет, Михаил Николаевич. При нём письмо Кербедза и подписи: моя, Андрея Львовича, Звонарёва Бориса Елизаровича и ещё четырёх членов инженерного собрания.

— Кербедз написал письмо? Хах! — директор взял конверт и взвесил его на ладони. — Стало быть, дело нешуточное, — практически сразу посерьёзнел он. — Станислав Валерианович по пустякам палец о палец не ударил бы.

Он по очереди вскрыл конверты, прочитал. В итоге, положив на стол письмо Кербедза, задумчиво посмотрел на посетителей.

— Испытание на звание особым порядком. Для девицы двадцати лет… Господа, я вас обоих знаю четверть века и потому спрошу без насмешки: вы в полном ли здравии?

— В полнейшем, — Ратманов резко подался вперёд. — Вы папку откройте, Михаил Николаевич. Во-от эту папку. А после уже спрашивайте про здравие.

Герсеванов, скептически покачав головой, всё же развязал тесёмки.

Сверху лежала формула, с выводом и поверочными расчётами. Про неё он, разумеется, слышал — о ней гудело всё инженерное собрание, — но самих выкладок до сего дня не видел. Читал, не спеша, ведя по строкам указательным пальцем, а на третьем листе потянулся за карандашом.

— Погодите-ка… Совместная работа железа и бетона единым сечением. Коэффициент сцепления выведен, а не назначен по произволу. — Он постучал карандашом по столбцу цифр. — Кто пересчитывал?

— Я, и не один раз, — отозвался Андрей Львович. — Кербедз тоже считал. Сходится до последнего знака.

Директор отложил формулу в сторону и потянулся к привилегии на чертёжный прибор с приложенным рисунком; затем ознакомился с заключением по мосту у Смольного; изучил проекты двух лечебниц Морозовой с веерными корпусами и несгораемым перекрытием над операционной. Он листал, и брови его поднимались всё выше.

— Это всё… один человек? Барышня без соответствующего образования?

— Да, всё это Александра Оболенская, — подтвердил Белелюбский, с трудом скрывая удовольствие от вида растерянности на лице директора. — Листайте до конца, Михаил Николаевич. Самое любопытное я положил вниз.

Под ворохом бумаг лежала докладная записка: программа испытаний цементных растворов в морской воде. Герсеванов прочёл заголовок и ошеломлённо замер.

— Постойте, господа, — пробормотал он севшим голосом. — Это же… Я об эту стену двадцать лет бьюсь. Кронштадт, Либава, все наши молы. Кладка на лучшем портланде за двадцать лет обращается в решето, комиссии пишут друг другу отношения, а ответа нет ни у кого.

— Александра Николаевна предложила нам эксперимент, — хмыкнул Ратманов. — Вы дальше-то почитайте, и всё станет ясно.

Директор кивнул и вернулся к документу. Настолько увлёкся, что сам не заметил, как поднялся и, обогнув стол, принялся ходить туда-сюда. Дочитав, аккуратно сложил листы на край стола и долго смотрел перед собой невидящим взором.

— Двадцать лет девице…

— Двадцать, — эхом повторил Белелюбский. — В марте будет двадцать один.

— И тем не менее… — покачал головой Герсеванов. — Я в двадцать умел прилично вычертить разве что редут и мечтал о первом чине… Вот вы, Николай Аполлонович, человек недоверчивый. Вы её сами видели?

— Видел, и не просто видел, — Белелюбский усмехнулся в бороду. — Я, грешным делом, пытался вывести её подсказчика на чистую воду. Три часа гонял по всем статьям: помол, песок, затворка, пресс. Подсунул задачу с неверной посылкой — и знаете, что она сделала? Пересчитала и прямо мне заявила, мол, у вас в условии ошибка, при таком водяном отношении кубик не наберёт и половины крепости. А на два прямых вопроса ответила «не знаю, для того и опыты». Понимаете, Михаил Николаевич? «Не знаю»! Я этих слов от иных инженеров с дипломом годами добиться не могу. Откуда что взялось в её голове — не спрашивайте, сам уразуметь никак не могу. Барышня — самородок, гений, если хотите.

— А я повторюсь: порода и труд, — вставил Ратманов. — Отец её был путеец, Николай Оболенский, вы его, Михаил Николаевич, должны помнить по изысканиям. И вот ещё что я вам скажу, а вы как хотите. Я сорок лет смотрю, как люди считают. И Александра Николаевна считает не по учебнику, а от устройства вещи. Она природный инженер.

— Тогда ответьте мне вот на что, — Герсеванов придавил левой ладонью папку, — барышня, сказывают, домами занимается, мебелью, лечебницами. Ей бы в Академию художеств, к архитекторам. Отчего вы её ведёте к нам, путейцам?

— Оттого что к художникам ей идти не с чем, — отрезал Ратманов. — А чтоб для неё сделали исключение, надобно небывалое по их части. Небывалое же у неё всё по нашей: формула, бетон, перекрытия. На то и делаем ставку.

— А нужно ей право подписи под всеми её проектами, — прибавил Белелюбский. — Звание инженера даёт его сполна: наши выпускники строят что угодно, от моста до больницы. Рисовать же фасады у неё в бюро есть кому.

— Мы ей всё это выложили как есть, — вздохнул Андрей Львович. — Она не против пройти экзамен на инженера.

— Что ж. Инженеров экзаменовать мы умеем, — покивал Герсеванов, и уголок его рта дрогнул в усмешке, затем он вернулся за стол. — Теперь послушайте меня, восторженные вы мои. Я директор казённого института. Надо мной министерство, подо мной Совет, и там и там довольно господ, которые за одно слово «девица» лягут костьми поперёк. Мне скажут: прецедент. Заявят как пить дать — сегодня одна, завтра десять.

— А вы им ответьте: и слава богу, — буркнул Ратманов.

— Андрей Львович…

— Молчу, молчу…

Директор побарабанил пальцами по лакированной столешнице, снова взял в руки письмо Кербедза. Второй раз читал помедленнее.

— Станислав Валерианович пишет: формула уже пошла по рукам и пойдёт дальше, с нами или без нас. Весь вопрос в том, чьим именем будет помечено первое издание — института или чужим, — деловито сложив письмо, хмыкнул: — Старик бьёт без промаха.

Посетители молча и терпеливо ждали вердикта.

— Вносите в Совет, — сдаваясь, решил Герсеванов. — Комиссию составим строжайшую, чтобы после ни одна душа не посмела предъявить, якобы это всё был цирк и «из снисхождения». Экзамен по всей программе, при членах Совета. Выдержит ваша протеже, звание её, и я первый подпишу представление.

— Выдержит, — вскинул подбородок Ратманов.

— Вот и посмотрим, — пожал плечами Михаил Николаевич. — Бумаги оставьте до понедельника. Программу опытов хочу перечесть ещё раз…

В особняке на Миллионной приёмный день начинался поздно. Хозяин дома любил поспать до обеда.

Не спеша, с удовольствием поев, Вернье приказал подать кофе в кабинет и уже там, устроившись в мягком кресле, закинув ногу на ногу и потягивая горьковато-пряный напиток, слушал доклад слуги, который стоял перед ним, вытянувшись в струнку и нервно комкая шапку.

— Были четыре раза, сударь. Дважды в конторе на Среднем, раз на Тринадцатой линии и раз в мастерской за Смоленским полем. Заказ сделали честь по чести: шкаф в стену и стол с выдвижной доскою. Задаток приняли, срок назначили после Пасхи… Очередь-с.

— Что слышали?

— Разное-с. Приказчики меж собой барышню поругивают: то ей заграничный металл вынь да положь для мебельной фурнитуры, то столы с места на место двигай, то новые печи клади, когда и старые исправны. Управляющая ихняя при нас расходные книги в голос честила: строимся, говорит, много, добром не кончится. Деньгам счёту нет.

— Вывод?

Человек помялся.

— Самодура, сударь. Молодая, вздорная. Наслушалась, простите великодушно, эмансипации и дядины деньги пускает на ветер. Про таких у нас говорят: широко шагает — штаны порвёт.

— Отчего же люди от неё не бегут? — Люсьен с сомненьем покачал головой. — Приказчики бранятся, а всё одно служат.

— Платит щедро, сударь, не скупясь. И день в день, без задержек. За этакое жалованье у нас что хочешь стерпят.

— Или глупа, — хмыкнул Вернье и отставил чашку. — Что ещё?

— Мелочь одна, не знаю, надобна ли… Прислуга болтала, что в среду, то бишь сегодня, барышня с княжной Долгоруковой собирается на картинную выставку, которая на Большой Морской открылась. К передвижникам этим.

Вернье, задумчиво кивнув, отпустил слугу, распорядившись выдать за усердие.

Оставшись один, допил кофе. Донесение складывалось с докладом Клейста слово в слово: траты растут, касса тощает, барышня строит империю на дядины деньги. Всё сходилось одно к одному, и именно это ему не нравилось. Двадцать лет службы приучили Люсьена не доверять картинам без единого изъяна. Бумагам он всегда верил постольку-поскольку, собственным глазам куда больше.

— Обен!

Камердинер явился неслышно и выслушал распоряжение с бесстрастным выражением на лице.

Дневной выход: тёмная визитка, английское пальто, перчатки серой замши, натёртые до зеркального блеска ботинки. Одевая хозяина, Обен по-французски сокрушался о здешней зиме, которая к марту и не думает кончаться, и о том, что сукно в этом городе за одну прогулку пропитывается горьким печным дымом.

— Терпите, Обен. Вам за это платят.

— Да, месье, — кивнул камердинер, подавая пальто. — Простите, разговорился.

Во дворе его уже ждал экипаж. До Большой Морской было десять минут неспешной езды.

Александра

На Большой Морской у подъезда Общества поощрения художеств кареты стояли в два ряда, и швейцары не поспевали отворять двери. Выставка передвижников открылась накануне, и Петербург, соскучившийся из-за поста по зрелищам, повалил смотреть картины, увы, иных развлечений до Пасхи приличия не дозволяли.

Маша заехала за мной к полудню, раскрасневшаяся и говорливая, с каталогом, купленным заранее. Мотю я взяла с собой: няня давно просилась «поглядеть, чего господа малюют».

В залах было тесно и гулко.

Говорили вполголоса об одном и том же: о картине, которой на выставке не было. Государь осматривал экспозицию накануне открытия, и полотно Ге увезли в тот же день; теперь каждый считал своим долгом сообщить соседу, что именно сказал государь, и слухи обрастали всё более сказочными подробностями. Я слушала пересказы и помалкивала: настоящую судьбу «Распятия» тут не знал никто, кроме меня.

Мотя отстала от нас во втором зале, у картины с деревенскими ребятишками, и прилипла к ней намертво.

Полотно Левитана я увидела издали, поверх голов посетителей. В той жизни оно равнодушно глядело на меня из школьных хрестоматий. Здесь, в свежей раме, картина, ещё пахнущая мастерской, была… живой. У меня на мгновение перехватило дыхание, настолько она впечатляла.

Тяжёлое небо занимало три четверти холста и будто бы двигалось. Под ним лежала вода, серая и просторная, а на мысу, на самом краю земли, стояла деревянная церковка с тёплым огоньком в окне.

— Жутко и хорошо разом, — тихо поделилась Маша тем, что у неё было на душе. — Как это у него выходит?

— Да… Волшебство, — прошептала я в ответ, заворожённо смотря на картину.

— Прошу простить моё вторжение, — произнёс рядом мужской голос, с лёгким певучим акцентом. — Можно мне поделиться с вами своими мыслями?

Я повернулась к говорившему. Господину было лет сорок пять. Ухоженный, статный, с внимательными светлыми глазами; одет по последней моде, но без щегольства.

— Делитесь, — позволила я.

— Ваши художники меня пугают. Столько неба на одну маленькую церковь — это своего рода жестокость. У нас написали бы бульвар, кафе, зонтики; человек у нас всегда в середине картины. А здесь человека нет вовсе, и кажется, что земля прекрасно без него обойдётся.

— Отчего же нет? — я кивнула на огонёк в окне церковки. — Вон он. Лампаду кто-то теплит. Покой, может, и вечный, а огонь живой, за ним смотреть надобно.

Он перевёл взгляд с огонька на меня, и в глазах его мелькнуло удовольствие игрока, получившего достойный ответ.

— Вы вернули мне надежду, сударыня. Позвольте представиться: Люсьен Вернье, состою при французском посольстве.

Внутри у меня всё подобралось, но на лице не отразилось ничего лишнего, я просто по-светски улыбнулась.

— Графиня Оболенская. Моя подруга, княжна Долгорукова.

— О! — он приподнял брови, галантно поклонился нам обеим. — Так вот вы какая, графиня!

Удивление было сыграно просто прекрасно. Актёр из него первостатейный. Можно смело кричать: «Верю!»

— Слава вашего бюро дошла и до посольства: мой камердинер записался к вам в очередь за вашим волшебным шкафом и теперь считает дни до Пасхи, — соловьём разливался он.

— Надеюсь, шкаф вас не разочарует, — спокойно ответила я. — Очередь у нас длинная, что правда, то правда.

— Уверен, не разочарует, — и посмотрел на меня странным взглядом. — А скажите, правда ли, что отсюда накануне сняли одну картину? Как говорят, по высочайшему слову. В Париже художник назавтра выставил бы её в частной галерее, за франк с носа, и подобный запрет сделал бы ему состояние. Наша публика бежит смотреть именно то, что запрещено. А ваш господин Ге, я слышал, увёз холст к себе и показывает его разве что друзьям, при задёрнутых шторах.

Я неспешно обвела взглядом зал: у Шишкина скучала пара в летах, за плечом Вернье две дамы старательно смотрели на Левитана и явно нас подслушивали. Классика: провокационный вопрос на камеру. Дипломат, людный зал, десяток ушей вокруг — любое моё слово о государе завтра уйдёт в пересказ, отредактированное до неузнаваемости. Но и не ответить нельзя, потому что моё молчание тоже процитируют. И не в мою пользу.

На секунду мелькнул соблазн похлопать ресницами и мило спутать Левитана с Шишкиным, я могла бы сейчас предстать перед собеседником глупой пустышкой. Но нет, нельзя. В глупость графини, у которой, в целом, бизнес вполне неплохо развивается, этот человек не поверит, только насторожится. А вот вздорная умница, что дерзит дипломату и переплачивает за аренду вдвое, отлично сойдётся с тем, что ему уже наверняка донесли его шпионы. Так что буду играть то, что похоже на правду.

— За франк с носа, — медленно повторила я. — Богато живёт парижская публика… Только та, что бежит за запретным, месье, видит одну лишь надпись «нельзя». Ей хоть распятие повесь, хоть пустую раму — лишь бы не велели. А господин Ге, думаю, оттого и показывает холст друзьям, что писал его не для кассы. Иной картине и выставка тесна, её смотрят вблизи, вдвоём-втроём, молча.

— А высочайшее слово? — мягко подтолкнул он.

Настойчивый. Второй заход на ту же тему — уже не выглядит как безобидная светская болтовня, а дожим. Ну уж нет, не на ту напал.

— У нас пост, месье, — я развела руками. — Сильные страсти велено отложить до Пасхи.

Он рассмеялся, искренне, запрокинув голову, и на нас оглянулись.

— Беру свои слова назад. Русские художники интересны, но вы, графиня, куда интереснее… Не смею более отнимать ваше время. Надеюсь, мы ещё увидимся. Петербург — город тесный.

— Непременно увидимся, месье, — кивнула я.

Он поклонился Маше, потом мне и неспешно двинулся вдоль стены, задерживаясь у картин ровно настолько, насколько требовали приличия.

— Какой обходительный француз, — шепнула Машка. — И ты ему понравилась.

— Ой ли, — негромко отозвалась я, прищурившись, глядя ему вслед.

Этот Вернье пришёл сюда посмотреть на меня вблизи. Что ж, и я его оценила. Примечательный персонаж. И опасный противник.

Мотя нашлась всё у тех же ребятишек.

— Сашенька, глянь, пострелята какие, чисто наши, с Тринадцатой, — она вытерла глаза уголком платка. — И лапти у махонького развязались, ну как есть живые.

Мы прошли ещё два зала и поехали домой: завтра был мой день рождения, а в доме, по Мотиному ворчанию, ещё ничего не было готово.

Вечером, когда со стола убрали, а Варя задёрнула шторы, я подняла крышку рояля. Домашние уже по нашей традиции собрались в большой гостиной: Мотя с вязанием устроилась в кресле, Дуняша присела на краешек дивана, чинно сложив руки на коленях, Настя с Варей замерли в дверях, и даже Прасковья, вытирая руки о передник, встала за их спинами.

Я заиграла Чайковского, «Песню жаворонка». За окнами лежал мартовский Петербург с ноздреватыми сугробами, а под пальцами звенела капель и синева высокого неба. Музыка летела по дому, обещая нам скорое окончание зимы.

Вот отзвучала последняя нота, и я повернулась к дорогим мне людям. Дуняша замерла с полуприкрытыми глазами, мечтательная улыбка блуждала по её симпатичному личику. Мотя глядела в огонь, весело танцевавший на поленьях в камине. Варя, Настя и Прасковья мечтательно вздыхали.

— Ну, спать, спать, — Мотя очнулась первой, свернула вязание и поднялась. — Завтра день какой, дел невпроворот. Доброй ночи, Сашенька. Доброй ночи всем.

— Доброй ночи, — отозвались мы вразнобой.

— Дуня, задержись на минутку, — окликнула я Дуняшу, которая поднялась следом за няней.

Девушка удивлённо моргнула, но послушно опустилась обратно на стул. Я села рядом с ней, взяла её ладонь в свою, пальцы у неё были шершавые от карболки и холодные.

— Рассказывай, — тихо попросила я. — Который день ходишь как в воду опущенная. В клинике обижают?

— Что вы, Александра Николаевна! — она вскинулась. — В клинике всё хорошо, Аркадий Матвеевич хвалит даже…

— Тогда что?

Евдокия опустила глаза и принялась разглядывать ковёр под ногами. Я не торопила. Часы в столовой отбили десять, за стеной глухо стукнула печная заслонка.

— Стыдно говорить, — выдавила она наконец.

— Мне можно. Я никому не скажу, обещаю.

Девушка глубоко вдохнула, как перед прыжком в воду.

— Антон… — прошептала она, и щёки её вспыхнули стыдливым румянцем. — Он на меня и не смотрит вовсе. А я… я как его увижу, у меня все слова из головы разом высыпаются. Стою столбом, гляжу в пол, двух слов связать не могу. Он, поди, думает, что я немая или гордячка. А я не гордая, я просто… — она махнула рукой и отвернулась.

Я молчала, ожидая продолжения.

— И видимся совсем редко, — прорвало её. — Он же нечасто сюда приезжает. На прошлой неделе, когда Степанида Кузьминична была здесь с докладом, мы с ним столкнулись в передней, он мне: «Здравствуйте, Евдокия Захаровна». По отчеству! Будто я ему чужая… незнакомка какая… — её голос дрогнул. — Я потом полночи проревела, вот дура-то!

— Никакая ты не дура, — я обняла её за худенькие плечи. — Знаешь, что я тебе скажу? Нравишься ты ему, я заметила, как он мечтательно провожает тебя глазами.

— Думаете?.. — Дуняша повернула ко мне заплаканное лицо, в тёмно-карих глазах затеплилась осторожная надежда.

— Думаю, что Антон робеет похлеще твоего. Это ведь только с виду он несокрушимый, как скала… — я мягко пригладила выбившуюся из её косы прядку. — И ещё думаю, что торопиться тут некуда. Ты учишься, он работает, оба при деле. А случай свидеться… Случай — штука устраиваемая.

— Александра Николаевна, у вас и без меня забот вон сколько! — девушка смущённо прижала ладони к горящим щекам.

— Выдохни и успокойся, — рассмеялась я. — Ничего нарочного подстраивать я не буду. Но вам и правда надо бы почаще видеться… Ладно, иди спать, завтра суматошный день, тебе надобно отдохнуть.

Она порывисто обняла меня, ткнувшись носом в плечо, и убежала. Я осталась сидеть, задумчиво глядя на догорающую свечу.

Может, назначить Дуняше на пару недель дополнительную охрану в лице Антона? Почему бы и да?

Сегодня моё утро началось затемно и с кухни. Впрочем, не у меня одной — Прасковья уже царила у плиты во всём своём грозном великолепии: перепёлки, ощипанные с вечера, рядком лежали на столе, тесто для кулебяки подходило в кадке, укутанное полотенцем, а на дальней конфорке в широком тазу томилось молоко с сахаром, кухарка по моему приказу поставила его туда три часа назад. Дуняша всё это время его помешивала, не давая пригореть.

— Пришли-таки, Александра Николаевна? — Прасковья покосилась на меня с плохо скрытым неодобрением. — Барышне у плиты не место, сто раз вам ведь говорено.

— А ты не выдавай меня гостям, — подмигнула я, повязывая фартук. — Скажем, кондитера выписали из самой Вены.

— Из Вены? Скажете тоже, — беззлобно фыркнула кухарка, но подвинулась, освобождая мне край стола.

Молоко в тазу за столько часов загустело и потемнело до цвета топлёных сливок. Дуняша уступила мне место и я сама помешала сгущёнку деревянной лопаткой. Когда капля на блюдце перестала растекаться, сняла таз с огня.

Торт, который я задумала, назывался в той, такой теперь далёкой жизни, — «Молочная девочка». Здесь он будет моим именинным.

Дальше пошло тесто: в остывшую сгущёнку разбила яйца, просеяла муку, добавила соду, гашенную лимонным соком.

Тесто получилось нужной консистенции, жидким, льющимся. Прасковья, надзиравшая одним глазом, не выдержала:

— Блины, что ли?

— Близко, — улыбнулась я. — Коржи, они потолще блинов.

Тонко разлила тесто на противень, во весь лист, и сунула в печь, на добром жару, минуты на три-четыре, пока края не зазолотились. Каждый испечённый лист разрезала по линейке надвое, ровняя края; стопка прямоугольных коржей росла на решётке, а срезанные кромки отправлялись сушиться, их я планировала раскрошить для обсыпки.

Крем взбивали на льду, взятом из ледника: густые сливки с сахарной пудрой и ложкой ванильного сахара. Настя крутила венчик, сменяя уставшую Варю, и обе с наслаждением на лицах облизывали брызги с запястий, думая, что я не вижу.

Тем временем во дворе Артём с сыном дворника налаживали мороженицу: дубовую кадку набили колотым льдом пополам с крупной солью, в лёд утопили жестяной цилиндр с заварной сливочной основой — её я сготовила ещё с вечера, на желтках, с ванилью. Теперь оставалось часа полтора крутить ручку, и мальчишки уже тянули жребий, кому первому.

— В пост-то, — вздохнула Мотя, заглянувшая на кухню и окинувшая взглядом перепёлок, сливки и всё наше скоромное безобразие. Вздохнула, впрочем, больше для порядка.

Я мягко улыбнулась и никак не прокомментировала. Жёсткие требования по посту ограничивались первой неделей, серединой и Страстной, остальное — на усмотрение семьи. Публичная сторона регулировалась строго: никаких балов и театров — всё это репутационные риски. А домашняя кухня всегда была частной территорией: именины раз в году, и гости не аудиторы. Мою совесть из двадцать первого века перепёлки не беспокоили в принципе. К тому же Прасковья готовила блюда и для говеющих: расстегаи с вязигой на постном тесте, грибы в горшочках, к судаку и икре и вовсе никаких вопросов.

Размышляя обо всём этом, взялась за коржи. Сложила один за другим, каждый щедро промазав кремом. К обеду они пропитаются, станут нежными и будут буквально таять во рту. Я заранее предвкушала лица гостей — такого десерта здесь ещё не знали. Выровняла бока и обсыпала их золотистой крошкой, а сверху из цукатов выложила цветную мозаику.

После завтрака от Громовых доставили большую корзину белой оранжерейной сирени и записку в две строки: «С днём рождения, Александра Николаевна! До встречи. П. Г.» Я вдохнула тонкий, чарующий аромат сирени и улыбнулась. Мотя водрузила букет в большой гостиной на самое видное место.

Прасковья меж тем разворачивала своё наступление по всему фронту: перепёлок нашпиговала и уложила в латку со сметаной и можжевеловой ягодой; кулебяку слепила на четыре угла, с четырьмя начинками врозь; из ледника явились на свет судак для заливного, зернистая икра в фаянсовой банке и пучки тепличной спаржи, за которой Варя ещё вчера бегала в зеленную лавку на Литейном.

— У покойного барона, царствие ему небесное, я и не такое подавала, — обронила кухарка, колдуя над латкой. — Спаржу под голландским соусом извольте, перепёлку со сметанкой. Забыла уже, когда стряпала по-настоящему, всё щи да каша…

— Сегодня отведи душу, — подмигнула я ей.

— И отведу-с, Александра Николаевна, — улыбнулась Прасковья, не отрываясь от готовки.

Коржи были промазаны, и торт отправился в холодную кладовую пропитываться.

Гости съехались к двум. Долгоруковы прибыли всем домом: князь, княгиня и Маша с нотной папкой под мышкой; следом прибыли Лиза Несвицкая с маменькой, шумные, надушенные, с ворохом свёртков. Громовы подъехали последними: Илья Петрович, парадный и торжественный, тяжело опирался на трость, но от сыновней руки отмахивался; Анна Васильевна, хрупкая в серебристо-сером нарядном платье, держала мужа под локоть с бдительностью конвойного, которому велено доставить подопечного в целости. Пётр шёл за родителями, и поверх всей суеты в передней я поймала его взгляд, полный непередаваемой и нескрываемой теплоты. От этого взгляда у меня внутри всё сладко замерло, а глупое сердечко забилось чаще.

Начались объятия, поздравления, подарки: от Маши — ноты и альбом, от Лизы — умопомрачительные парижские перчатки, от старших Долгоруковых — шикарная серебряная ваза. Громовы поднесли Пушкина, полное собрание в сафьяновых переплётах.

Перед обедом вышло небольшое представление: Маша потащила отца смотреть дом. Князь обошёл ванную комнату, попросил открыть кран, сунул под горячую струю палец, одобрительно крякнул. Заглянул в ватерклозет. Потребовал объяснить устройство водогрейной колонки. Слушал, заложив руки за спину, и брови его поднимались всё выше.

За стол он садился уже с видом человека, принявшего решение.

— Александра Николаевна, — начал князь, едва разложили салфетки, — буду прям, как старый солдат. Шкаф ваш заказала Софья Александровна, — и ласково посмотрел на жену, — всей семьёй теперь ждём, когда сделаете. Но вот про ванную…Марья твердила мне про чудеса, я, грешен, посмеивался — девичьи восторги. А теперь хочу такое же. В городском доме и в загородном. Горячую воду, ватерклозеты, всё устройство. Полвека живу, а мыться, оказывается, можно и по-другому. Возьмётесь?

— Отчего же не взяться, Роман Алексеевич, — я едва удержала довольную улыбку. — На той неделе пришлю инженера, он всё обмерит и составит смету.

— И мне, — немедленно вставила Лизина маменька, Наталья Кирилловна, ревниво покосившись на князя. — Маленькую. Хоть одну ванную, но чтобы из крана.

— Оба договора составлю с особенным удовольствием, — подал голос Пётр.

— Каков! — восхитился князь. — Я сметы ещё в глаза не видал, а поверенный уже тут как тут. Учитесь, сударыни, как дела делаются!

Застолье покатилось своим ходом. Прасковья превзошла себя: заливное из судака блистало, как невское стекло, кулебяка о четырёх углах вызвала спор, с какого угла начинать, перепёлки в сметане таяли, спаржа под голландским соусом заставила княгиню потребовать кухарку «на пару слов». Прасковья вышла, выслушала похвалу и, польщённо улыбаясь, вернулась на кухню походкой императрицы.

Говорили, разумеется, о выставке.

— А ведь Александра Николаевна там встретила презанятного француза, — прощебетала Лиза, которой Маша уже всё пересказала. — Дипломата. Говорят, красавец!

Пётр, до того мирно толковавший с Ильёй Петровичем, поднял голову и нахмурился.

— Господин из посольства, — отозвалась я, накладывая себе спаржи. — Рассуждал о живописи.

— Все нынче рассуждают о живописи, — подхватил князь, и, промокнув усы салфеткой, понизил голос. — Особенно о последней работе Николая Николаевича Ге. Я ведь то полотно видел, господа. «Распятие» — это самое.

За столом стихло.

— И что же? — не выдержала Лиза. — Правда… страшное?

Роман Алексеевич помолчал, задумчиво посмотрел перед собой.

— Страшное, — проговорил он наконец. — Я две войны прошёл и всякое видал. В гостиной такому не место, тут спорить не о чем: за обедом на этакое смотреть нельзя. Но вот какая штука… Три дня прошло, а оно у меня перед глазами стоит. Другие картины я назавтра забываю, хоть трижды они прекрасны. А эту забыть всё никак не могу. Что это значит, не ведаю. Может, то и значит, что она пронизана настоящей, ничем не прикрытой болью…

— Папенька у нас тайный вольнодумец, — нежно поддела Маша.

— Я старик, которому многое теперь видится иначе, — вздохнул князь и потянулся за перепёлкой.

— Настоящая боль, как точно вы сказали, — негромко согласился Илья Петрович. — Я тоже эту картину посмотрел…

Я молчала и думала о том, где окажется этот холст совсем скоро…

Разговор, послушный неписаным законам застолья, свернул с опасной темы на Пасху: кто где говеет, у кого куличи лучше — у Филиппова или у своего повара, и скоро ли вскроется Нева. От Пасхи рукой подать было до Красной горки, и Маша, разрумянившись, принялась делиться свадебными хлопотами: Василий торопит, Зина, слава богу, поправляется, а всё благодаря доктору Верещагину, который творит чудеса.

— А после Красной горки и балы, — мечтательно протянула Лиза. — Целый пост без танцев — это же уму непостижимо! Я, маменька, на первом же балу…

— На первом же балу, как и на всех остальных, будешь вести себя прилично, поменьше болтовни, побольше скромности, не то окончательно всех женихов распугаешь, — отрезала её маменька, и все рассмеялись.

Потом настал час торта.

Его внесли на серебряном блюде, и я с тайным ожиданием наблюдала за лицами гостей. Восемь пропитавшихся коржей резались, как масло.

Софья Александровна, попробовав, замерла с вилочкой на весу.

— Александра Николаевна… Что это за чудо такое? — широко распахнула она глаза.

— Именинный торт, — ответила я. — По моему рецепту.

— Я должна… нет, я обязана иметь этот рецепт! — воскликнула княгиня и отправила в рот второй кусочек, зажмурилась от удовольствия, заулыбалась.

— Рецепт не отдам, секрет, — рассмеялась я, — а торт к любому вашему празднику пришлю, только за сутки предупредите.

Следом явилось мороженое в высоких вазочках. Гости притихли, лишь ложечки звякали о тонкий хрусталь.

Когда перешли в гостиную, я объявила игры.

Начали с буриме. Рифмы задавали хором и не без ехидства: «мороз — вопрос», «пирога — берега». Князь, отдуваясь, потел над листком дольше всех, потом встал и с выражением прочёл:

— Пускай в окно глядит мороз

И ставит жизнь нам свой вопрос,

Мы у чужого берега

Не спросим и пирога!

Стихи были ужасны, и успех имели громадный.

— Следующая игра ещё проще, дорогие гости. Я задаю вопрос и даю минуту на размышление, вот песочные часы. Отвечать можно всем. Кто разгадает, тому фант. Вопрос первый. Вообразите: вы в карете, на столике горит свеча. Кучер трогает, и карета катится вперёд. Куда отклонится пламя?

— Назад, знамо дело, — тут же откликнулся князь. — Как седока в подушки вжимает, так и пламя назад отбросит.

— Назад, — поддержала Анна Васильевна.

— А вот и посмотрим, — Маша сощурилась, изучая меня. — Раз Саша спрашивает, значит, с подвохом. Вперёд?

— Отчего же вперёд⁈ — возмутился князь. — А вы что молчите, Пётр Ильич?

— Жду, когда стороны выскажутся, — сдержанно отозвался Пётр.

Песок в часах истёк, и я объяснила: воздух в карете — тоже седок, только грузный; при разгоне он, как и мы, подаётся назад, сбивается позади плотнее, и лёгкому пламени остаётся податься вперёд, где просторнее, где воздух реже.

— Позвольте, это надобно проверить, — Роман Алексеевич загорелся, как гимназист. — Марья! Едем завтра кататься со свечой. Если Александра Николаевна права, я… я съем свой цилиндр.

— Готовьте горчицу, князь, — посоветовала я под общий хохот.

Второй вопрос: отчего зимой окна замерзают узорами снизу вверх, а не сверху вниз, — разгадала, ко всеобщему изумлению, Наталья Кирилловна, и фант, шёлковую закладку, приняла так, будто это орден.

А потом Маша раскрыла свою нотную папку, и я села за рояль.

Мы сговорились ещё на той неделе: она услышала у меня две «приснившиеся» песни, загорелась и выпросила слова, чтобы выучить. Голос у Маши был поставленный, тёплое меццо.

Я заиграла, и Маша запела о пустых часах ожидания, о листве в облетевших садах, о людях, спешащих мимо по своим делам, — и о нежности, которой некому выказать. Пётр сидел в стороне, у книжного шкафа, и всё время, страшно меня смущая, пристально на меня смотрел, будто в комнате больше никого и не было…

Отзвучал последний аккорд, в гостиной воцарилась потрясённая тишина. Первой очнулась Софья Александровна.

— Откуда это, Мари? — выдохнула она. — Чьё?

— Сашино, — засияла Маша. — Ей песни снятся, представляете?

— Недурные у вас сны, Александра Николаевна, — медленно проговорил Долгоруков, при этом глядя в окно, о чём-то глубоко задумавшись…

Гости разъехались после семи вечера. Громовы покинули дом последними. Анна Васильевна расцеловала меня в обе щёки и шепнула, что будет рада видеть меня на их пятничном обеде.

— Спасибо за нынешний вечер, Александра Николаевна, — Пётр склонился над моей рукой, коснувшись её губами едва ощутимо.

Дом затих не сразу: ещё гремела посудой кухня, Мотя с Настей обсуждали в столовой платье Софьи Александровны. Я же пошла к себе, но не успела войти в комнату, как со двора до меня донёсся многоголосый собачий лай, скрип полозьев и множество голосов.

Сердце подпрыгнуло к самому горлу, затем ухнуло назад и забилось в два раза быстрее.

Неужели дядя Миша приехал⁈

Я выскочила в переднюю, схватила шубу и, надевая её на ходу, сбежала на первый этаж. Парфён распахнул передо мной входную дверь, и в дом ворвался морозный воздух, а с ним — гомон, конское фырканье, звон упряжи.

Двор был полон. Трое больших саней и ещё двое розвальней с поклажей теснились у ворот, между ними ходили незнакомые люди в тулупах, а вдоль забора, натягивая привязи, гудела в добрый десяток глоток мохнатая, заиндевелая свора. И посреди всего этого, спиной ко мне, распоряжался высокий человек в дорожной дохе.

— Дядя! — крикнула я, замирая на верхней ступеньке парадного крыльца.

Мужчина тут же обернулся. Борода в инее, щёки алые от холода, а глаза — родные, тёплые и смеющиеся.

— Сашенька!

Я буквально слетела с лестницы, не чуя земли под ногами, и с размаху уткнулась в мёрзлую доху, в нос тут же ударила смесь запахов дыма и мороза. Дядины руки бережно сомкнулись у меня на спине.

— Ну, ну… — тихо смеясь, бормотал он мне в макушку. — Доехал ведь. Жив, здоров. И на день твой поспел. Я тебе обещал же? Вот и поспел, пусть и к вечеру, но всё ж…

— Поспел, — я подняла к нему лицо и рассмеялась. — Да ещё привёз вон сколько людей, целое войско!

— Войско, — согласился он с удовольствием. — Всё для твоей безопасности… Погоди-ка. Савватеев!

Кряжистый человек с военной выправкой поднёс большую корзину, накрытую клетчатым пледом. Дядя принял её и торжественно, обеими руками, передал мне.

— С днём рождения, Сашенька! Будь счастлива, родная.

Корзина оказалась неожиданно увесистой. Я откинула плед.

Со дна, из гнезда овчины, на меня смотрели два янтарных глаза. Тёмно-бурый щенок, лобастый, толстолапый, с медвежьими ушками, глядел снизу вверх серьёзно и вопросительно.

Я замерла, дыхание перехватило…

Щенок шумно вздохнул, привстал, упёрся лапами в плетёный борт и потянулся мордочкой к моему лицу.

У меня защипало в носу. В той жизни мне дарили многое. Но никогда ещё подарок не смотрел на меня вот так. И никогда у меня не было собаки.

— А как его зовут? — прошептала я, вынимая щенка из корзины и поднимая на уровень глаз. Лапы свесились, пузо доверчиво открылось миру. — Тяжёленький какой!

— Это девочка, — дядя любовался нами, спрятав улыбку в бороду. — Имя сама придумай. Ты теперь её хозяйка.

— Батюшки-светы! — ахнуло с крыльца. Мотя, выбежавшая на мороз в одном платье, с шалью на плечах, всплеснула руками. — Это что же за зверь такой? Это ж медведь! Сашенька, он же, как вырастет, тебя съест и не подавится!

— Не съест, — заверил дядя, коротко хохотнув. — Шаньгинской школы собака. Умнее иного человека.

Щенок, будто в подтверждение, лизнул меня в подбородок шершавым языком и завозился, устраиваясь у меня на руках основательно, по-хозяйски.

— Жучкой назови, — предложила Мотя, опасливо косясь на «медведя».

— Жучкой? — скептически вскинула брови я. — Нет, это имя нам точно не подходит, — я прижалась щекой к тёплому лбу. — Имя надо по характеру давать, потому спешить не буду, присмотрюсь.

Спохватившись, я обернулась к дому:

— Варя! Беги к Прасковье: людей с дороги кормить, всех, и чтоб горячего! Настя, самовар! Дядя, а куда же мы такую ораву… — растерянно поглядела в довольное лицо Михаила.

— Не волнуйся, — ответил он, глаза его смеялись. — Людьми я сам займусь. Обузой тебе никто не будет, Сашенька, слово даю. А вот накормить с дороги — это ты верно.

Народ потянулся в людскую, собак Савватеев разводил по двору, а мы с дядей поднялись в дом. Уже в передней, когда Настя принимала доху, я спохватилась:

— А Прокофий Игнатьевич где же? Я думала, он с тобой вернётся.

— Остался, — дядя развёл руками. — Родители у него в Иркутске, старики совсем, отец почти не встаёт. Он при них будет. Просил тебе кланяться и передать, что за тебя молится. Ты у него, Сашенька, в большом почёте.

Щенок у меня на руках зевнул во всю розовую пасть и прикрыл красивые глазёнки, собираясь вздремнуть.

Дорогие друзья! А хотите четвёртый том о жизни Сашеньки? ;)

Ших-ших-ших.

Ших-ших.

И ещё раз.

Я лениво открыла глаза и нашла источник шума. По полу спальни, наискось перечёркнутому жёлтой полосой солнечного света, который пробился в приоткрытую штору, катался мой тёмно-бурый плюшевый подарок в обнимку с маленькой подушкой, стащенной с кресла. Щенок валил добычу на «лопатки», трепал за угол, отскакивал, припадал на передние лапы — и всё это без единого рыка, только плотная ткань елозила по деревянному полу.

Тут щеночек замер, мотнул лобастой головой и вдруг звонко чихнул, вышло коротко и смешно, а после снова кинулся на бедную, уже местами порванную подушку.

Я лежала и смотрела, боясь шевельнуться и спугнуть это представление. Пылинки плясали в солнечном столбе, создавая волшебное мерцание. Я сместилась влево, и кровать едва слышно скрипнула, щенок тут же замер с подушкой в зубах и поглядел на меня поверх своей жертвы. Хвост неуверенно застучал по полу: а вдруг хозяйка тоже захочет поиграть?

— Доброе утро, разбойница, — я, с трудом сдерживая улыбку, села в постели. — А теперь послушай меня внимательно, — чуть-чуть строгости в голос, — вещи в этом доме портить нельзя, посему, пожалуйста, положи подушку на место.

Щенок склонил голову набок, потом на другой. В янтарных глазах шла напряжённая работа мысли. Секунду мы смотрели друг на друга, затем эта замечательная кроха вздохнула, вот ей-богу! совершенно по-человечески, и, взяв зубами подушку поудобнее, потащила через всю комнату к креслу. Доволокла, положила у ножки, села рядом и посмотрела на меня: так?

— Почти, — я не выдержала и рассмеялась. — Будем считать, зачёт.

За завтраком дядя, наблюдая, как мохнатое чудо деловито обходит столовую, обнюхивая все углы и мебель, покачал головой:

— Ишь, обживается… Имя-то придумала?

— Ещё нет, — отозвалась я. — Пока ни одно, так сказать, не село.

— Найда, — предложила Мотя, внося поднос с тарелками, полными ароматной каши. — Или Белка.

— Какая же она Белка? — оскорбился за собаку дядя. — Ты на лапы её погляди, а ведь она ещё расти будет, как ударит — мало не покажется! Тут имя нужно с весом.

Мотя поставила поднос и отступила к двери, не сводя глаз со щенка. Тот как раз добрался до моего стула, сел и преданно на меня посмотрел.

— У бурят таких зовут по масти, — задумчиво протянул дядя, беря ложку. — Хара — чёрная. Шара — рыжая. А эта у нас…

Он наклонился, взял щенка под грудь и повернул к свету.

— Бурая… Хурин, — заключил он и опустил собаку на пол.

— Хурин? — попробовала я вслух, но поморщилась: — Нет, не звучит.

— Р-ряф! — согласился со мной щенок.

— Дуняша вчера предложила назвать Малашкой, — вставила Мотя.

— Малашка — это кошке, — хмыкнул дядя.

Щенок тем временем нашёл кисть скатерти и потянул. Я успела перехватить, не дав чашке грохнуться на пол.

— Я вот что думаю, — дядя придвинул к себе тарелку. — Ты её на стройку будешь брать?

— Да.

— Тогда имя должно быть такое, чтоб, крикнув, его через шум слышно было. Два слога, на «а» кончается, и чтоб первый громкий. Как тебе Айна?

— Айна… — повторила я, растягивая гласные. — Неплохо. Но всё равно немного не то, — отрицательно покачала головой я и посмотрела на щенка, который, будто понимая, что говорят о нём, уселся посреди столовой и с достоинством почесал задней лапой за ухом, при этом чуть не опрокинувшись.

Выехали в десятом часу, в первой карете устроились мы с дядей, во второй Макар, дядька Прохор и Савватеев с двумя молодыми псами, а в третьей ехал несгораемый шкаф работы Сан-Галли, купленный ещё на прошлой неделе и ждавший своего часа в каретном сарае. То, что Костович хранил все свои бумаги в сундуке, пусть и под замком, было как минимум несерьёзно.

— Стало быть, исправное литейное заведение? — проговорил дядя Михаил одобрительно.

— Да, всё есть и всё работает, — подтвердила я. — Костович футеровку перебрал, на той неделе первый пробный чугун лили.

— Неплохо, неплохо, — покивал дядя.

На заводе нас встретил дым котельной трубы, звон железа из главного корпуса и сам Костович в фартуке поверх тёплой рубахи с закатанными рукавами, с чёрными по локоть руками.

— Александра Николаевна! — воскликнул он, завидев меня. — А я вам с утра записку отправил, разминулись, стало быть, — он вытер ладони о фартук. — А мы тут закончили, вчера к ночи последний шаблон сняли. Так что мотор можно продавать хоть завтра.

— Значит, продадим, — кивнула я, чувствуя, как внутри отпускает натянутая до предела пружина. Тут подошёл дядя, и Костович, поздоровавшись с ним, повёл рукой к корпусу:

— Пройдёмте, Михаил Константинович, хозяйство покажу.

— Успеется, Огнеслав Степанович, — дядя обернулся к экипажам. — Я тут вам подспорье привёз. Знакомьтесь.

Савватеев вывел из кареты двух молодых серо-бурых, с медвежьими головами псов, которые послушно встали у его ног.

— Ефим Прохорович Савватеев, — дядя представил мужчину громко, так, чтобы было слышно всем моим работникам. — Унтер-офицер в отставке, двадцать два года службы, Георгий за Плевну. С нынешнего дня при заводе за старшего по караулу.

Костович вытер руки о фартук и шагнул навстречу.

— Огнеслав Степанович, — представился он. — Здешний, так сказать, виновник.

— Наслышан, — Савватеев крепко пожал ему руку. — Мне про вас Михаил Константинович рассказывал.

— И что же сказывал? — добродушно улыбнулся изобретатель.

— Что человек вы дюже талантливый, умнейшая голова! — серьёзно заявил Ефим.

Костович польщённо разрумянился, улыбка расцвела на его худом лице.

— Слушайте сюда! — снова взял слово Оболенский. — Ефим Прохорович — человек не заводской, у вас под ногами путаться не станет. Но что до входа-выхода, знайте, отныне его слово главное! Скажет ночью со двора не ходить, значит, никуда не пойдёте, скажет лечь и не шевелиться, обязаны исполнить в точности.

Савватеев кивнул и добавил:

— Это Буран и Гром, — и тронул ближнего пса за загривок. — Оба караульной выучки, днём будут на привязи у ворот, а ночью свободно гулять по двору. А сейчас дайте им вас обнюхать, чтобы вы стали для них своими.

— Кусаются? — уточнил один из литейщиков, разглядывая псов с почтительного расстояния.

— Своих никогда не тронут без моего приказа. Чужого у ворот обгавкают, а кто через забор полезет, тому, считай, крупно не повезло.

Народ понимающе переглянулся, действительно, если такая туша с острыми клыками тебя возьмёт — пиши пропало. Костович смотрел на псов с уважением. Буран, решив что-то своё, подошёл к нему, обстоятельно обнюхал фартук и грязные руки, затем деловито потрусил дальше. Старик сторож, наблюдавший от крыльца, перекрестился, опасливо косясь на новую четвероногую охрану. Пока Савватеев обходил с собаками двор, показывая им границы владений, Костович увёл нас в цех. Дядя шёл вдоль верстаков, довольно оглядываясь. Инженером он не был, но купцом был превосходным, и я видела, как он про себя считает будущую прибыль.

— Сашенька, а давай я куплю тебе этот заводик? — проговорил он наконец, повернувшись ко мне. — Незачем на аренду тратиться. Место хорошее, добротное, оно тебе ещё крепко послужит, вот увидишь.

— Не надо, — поспешно отказалась я, — я и без того должна вам большую сумму. Сама куплю, дайте только срок.

Тем временем дядька Прохор, каменщик, приехавший с нами, уже вошёл в здание и выкладывал раствором заранее присмотренную нишу в капитальной стене конторки. Сейф внесли четверо крепких мужиков, кряхтя и поминая всех святых, вдвинули в гнездо, выверили по отвесу. Осталось лишь всё это дело замуровать, как следует обшить доской вровень со стеной и приставить полку с конторскими книгами, чтобы никто чужой глазами лишний раз не цеплялся.

Ключей было всего два, один из них я протянула Костовичу.

— Спасибо, Александра Николаевна, теперь можно не бояться ни сырости, ни крыс. Будут мои чертежи в целости. Считайте, вы моим дневникам доходный дом выстроили. Несгораемый, — рассмеялся мужчина. Я улыбнулась в ответ, было приятно видеть его в приподнятом настроении, в последнее время Огнеслав Степанович меньше хмурился, тёмные круги под глазами почти исчезли, а глаза заблестели. Он снова начал мечтать. Жизнь без мечты пуста, сколько раз я убеждалась в этом, не счесть…

Оставив Костовича творить, мы поехали домой, но путь взяли вдоль реки. В приоткрытое окно кареты залетал прохладный ветерок, неся на своих призрачных крыльях ароматы талой воды и печного дыма. Стройку увидели издалека. Тепляки за зиму просели, тёс на них покоробило, и стояли они теперь как-то косо. За дощатым забором ржавели штабеля железа, укрытые рогожей. Правый устой поднимался обрубком прямо из потемневшего вокруг и просевшего кольцом льда.

Хмурый сторож вышел к нам из своей будки, но, разглядев меня и дядю Михаила, взял под козырёк и убрался обратно.

Мы прошли по мосткам до края насыпи. Холодный ветер с реки забрался под воротник пальто, и я пожалела, что не взяла с собой шерстяной шарф.

— Ну и что же дальше со всем этим будет, Сашенька? — дядя стоял, заложив руки за спину, и с некоторой грустью смотрел на обрубок устоя. — Стройку закроют?

— Нет, думаю, прекращать работы не станут. Мост через реку городу нужен по-прежнему, Охта растёт, паром зимой не ходит. Комиссия Государственного контроля признала кладку правого устоя негодной, поэтому её разберут до подошвы, а после будет новый проект.

— И кто же этот новый прожект напишет? — приподнял брови дядя.

— Тот, кто выиграет в конкурсе от городской управы, — пожала плечами я, глядя перед собой.

— Конкурс — это как же? Съедутся господа инженеры и станут спорить? — удивился Оболенский.

— Вполне вероятно, — улыбнулась я. — Условия напечатают в «Зодчем» и в думских известиях. Желающие должны успеть к обозначенному сроку подать свои чертежи, расчёты и смету. Первая премия пять тысяч, вторая — две с половиной.

— Пять тысяч, — от неожиданности крякнул дядя Миша. — Всего-то за пару бумажек?

— Да, — просто ответила я.

— И что же… ты хочешь принять участие в этом конкурсе? — испытующе посмотрел на меня собеседник.

— Отчего бы не попробовать? К тому же проекты подаются анонимно для большей справедливости. Ставишь на пакете слово, например, «Кремль», «Сталь», да что угодно, и такой же запечатанный конверт с именем сдаёшь отдельно. Конверты вскрывают после присуждения.

— То есть до самого конца никто не будет знать, что прожект принадлежит девице? — понимающе усмехнулся дядя.

— Да, — кивнула я.

— Хах! Ты победишь, Сашенька, даже не сомневаюсь! По глазам вижу, что и идея у тебя уже есть, так ведь?

Я молча расстегнула ремешок папки, вынула чистый лист и карандаш.

— Смотри, дядюшка. Вместо тысячи слов лучше один раз показать, — договорив, провела линию берега, потом вторую, дальнюю, и между ними одним движением нарисовала пологую, придавленную дугу. — Один пролёт, — комментировала я, обводя дугу второй раз, чтобы она чётко выделялась, — через всё русло, и в воде ни быка, ни ледореза. Пусто.

— Как это пусто? — выхватил слово дядя Миша, нагнулся ниже, рассматривая мой эскиз. — А на чём же оно стоять будет?

— На двух пятах. Вот здесь и здесь, — и вдавила карандаш в концы дуги, где она встречалась с берегом. — Пяты вынесу на мелководье, к самым берегам, куда ни лёд, ни суда не ходят. А у охтинского берега, над мелью, сделаю разводное крыло для барок с мачтами. Арка не висит, дядюшка, она распирает, и чем тяжелее груз по ней едет, тем крепче она вжимается в берега. Весь секрет в том, чтобы берега выдержали распор, а гранит его выдержит. И ледохода для арки не существует, — я постучала карандашом по пустоте под дугой. — Каждую весну лёд обдирает быки, летом их латают, через двадцать лет перекладывают заново. Здесь ломаться будет нечему, река потечёт без препятствий.

Дядя пожевал губами, хмуря брови.

— Плоско больно. Переломится посерёдке.

— Гляди, — и я стала дорисовывать. — У пят дуга расходится в стороны, вот так, двумя крыльями, вбок и вниз.

Из плоской дуги в обе стороны развернулись косые опоры, и мост на бумаге обрёл объём.

— А ездить-то поверху как? — прищурился Оболенский, продолжая искать слабые места. — По горбу этому? Это ж у берегов в какую горку лезть? Конка на Литейном и то с припряжкой ходит, посты держат с лошадьми.

Я ничего не сказала, перехватила папку поудобнее, после чего на своём эскизе провела над дугой вторую линию, соединив её со спиной арки частоколом коротких штрихов.

— Арка — это кость, а вот это её кожа. Ездить будут по настилу на стойках. Видите?

— Хитро-о… — протянул дядя Миша и взял у меня лист, чтобы лучше рассмотреть рисунок. — И конка, стало быть, пройдёт?

— Пройдёт. Только считать я буду не на конку.

— Это на что же? — опешил он, возвращая мне чертёж.

— На трамвай, — выдохнула я мечтательно. — Вы наверняка слышали, что в Киеве уже третий год по Александровскому спуску ходят электрические вагоны без лошадей, от машины? Этот небольшой поезд, естественно, намного тяжелее конки.

Я посмотрела в его задумчивые глаза и продолжила:

— Время несётся вперёд с невиданной скоростью, и, если я посчитаю мост на нынешнюю телегу, то через пятнадцать лет его придётся разобрать и усилить под рельсы, а чтобы избежать лишней возни, я заложу два рельсовых пути посередине загодя, проезды и тротуары по сторонам, и рассчитаю всё так, чтобы мост смог выдержать тяжёлую машину.

— Так тебя же по смете и зарежут, — перебил дядя. — Железа сколько лишнего!

— А я возьму сталь вместо сварочного железа. Сталь прочнее, сечения тоньше. Белелюбский за сталь в мостах воюет двадцать лет, с его помощью эту затею и протолкну. А в записке отдельно упомяну войско, ведь мост обязан пропускать батарею с передками и обоз. Уверена, военное ведомство за такой расчёт спасибо скажет. Этот мост станет отражением того, каким я вижу наше будущее.

Дядя смотрел на меня не мигая.

— Сашенька, — выговорил он наконец, и голос у него сел, — чую, ты перевернёшь этот мир. Красиво перевернёшь.

— Скажете тоже, — вспыхнула я, польщённая. Приятно, чего скрывать.

— Нет, ты постой. Я в железе ничего не смыслю, но я тридцать лет по мостам езжу, и все они коромысло на быках. А это… — он повёл ладонью по воздуху, изображая дугу, — это будто великан шагнул через реку и так и застыл. Сама придумала?

— Нет, — покачала головой я, складывая лист вчетверо. — Замыслу этому четыреста лет.

— Как так? — округлил глаза дядя Миша.

— Леонардо да Винчи предлагал такой мост турецкому султану через Золотой Рог, в Константинополе. Один пролёт, без опор в воде, пяты врастопырку, почти всё то, что я тебе только что нарисовала. Султан не поверил, что конструкция устоит, и чертёж великого изобретателя-инженера пролежал в виде записей четыреста лет. Не так давно его работы напечатали в Париже. Только да Винчи рисовал для камня и пешего человека. Я же буду работать со сталью.

— А в бумагах так и напишешь? Что не твоё?

— Конечно. Красть у мёртвого флорентийца я не намерена, да и глупо, половина Совета эти статьи читала. А вот досчитать за Леонардо, показать, что его мечта вполне осуществима сейчас — это, дядюшка, совсем другое дело. У меня и название проекта готово.

— Ну?

— «Золотой Рог».

Дядя крякнул и довольно огладил бороду.

— Ох и лиса! Флорентиец ей и вывеска, и щит.

Мы двинулись обратно к экипажу.

— И когда же срок?

— Пятнадцатого августа, — ответила я, обходя лужу. — Но до того ещё дожить надо и испытание на звание инженера путей сообщения выдержать.

Дядя резко притормозил посреди дороги.

— Погодь, Сашка! Почему об этом я узнаю только сейчас⁈

— Да ничего же особенного, — остановилась и я. — Ходатайство подано вчера, сам Кербедз Станислав Валерианович вместе с Белелюбским подписали. Дело пойдёт через Совет института. Испытание будет полным — от механики и сопротивления материалов до оснований и фундаментов.

— И когда же?

— Дату скажут через неделю.

— Ты так спокойно об этом говоришь? — ошеломлённо покачал головой дядя Миша. — Этот Совет ведь, что стая волков, накинутся на тебя, а меня рядом не будет, чтобы защитить, помочь.

От его слов потеплело в груди.

— Не волнуйтесь за меня. Мне, конечно же, боязно, но не позволю никому из них себя обидеть.

Мы дошли до экипажа. Макар распахнул передо мной дверцу, я, прежде чем забраться внутрь, обернулась и посмотрела на реку, на серый лёд в тёмных царапинах. И, глядя на Неву, вдруг придумала имя для своей собаки, которое подходило ей просто идеально.

Дома меня ждал Антон, привёзший от Степаниды недельные ведомости. Он поднялся со стула в передней мне навстречу и я, принимая папку, обронила как бы между делом:

— Антон, у меня к тебе поручение. Евдокия нынче дежурит в клинике допоздна, а время неспокойное, сам знаешь. Будешь встречать её по вечерам и провожать до дому. Каждое дежурство, начиная с сегодняшнего. У Степаниды Кузьминичны я тебя отпрошу.

На каменном лице не дрогнул ни один мускул, только кончики ушей налились краской, выдавая его с головой.

— Слушаюсь, Александра Николаевна, — вежливо поклонился он в ответ. — Дозвольте идти?

— Ступай.

Оказавшись у себя в кабинете, села за стол. На подносе для корреспонденции лежала стопка конвертов, я взяла верхний и, вынув из него письмо, прочитала:

'Милостивая государыня Александра Николаевна!

Во исполнение принятой на себя обязанности почтительнейше препровождаю при сём первый отчёт по опеке над малолетнею княжною Татьяною Алексеевною, с приложением счетов на двух листах, кои прошу обозреть и, буде найдутся неясности, истребовать от меня объяснений. Отчёт же опекунский по имуществу княжны представлен мною в дворянскую опеку установленным порядком, о чём почитаю долгом вас уведомить…'

Далее шёл подробный отчёт о каждом рубле из выданных мной денег. Затем Аполлинарий подробно расписал, как устроилась Лукерья, как чувствует себя маленькая Танюша. Я читала и улыбалась. Повезло, вот уж точно подфартило нам с Мещериным, он оказался честным человеком.

Щенок, дремавший у моих ног, поднял голову и вопросительно стукнул хвостом.

— У Тани всё хорошо, — сообщила я ему. — Кстати, я тебе, наконец-то, придумала имя.

Собачка встала, потянулась, зевнула и вопросительно склонила голову набок.

— Ангара, — торжественно произнесла я, внимательно глядя на щенка, отслеживая его реакцию. — Коротко Ара.

— Тяф-тяф! — получила в ответ весёлое виляние хвостом.

— Ура! Принимается! — улыбнулась я, нагнулась и взяла Ару на руки. — В честь реки, на берегах которой ты родилась. Ангара хоть и спокойная, зато силы в ней немерено. Больше трёхсот рек и речушек впадают в Байкал, а вытекает из него лишь она одна. Особенная река. Вот и ты у меня такая.

Вечером за чаем дядя, услышав, одобрительно хмыкнул:

— Ангара, стало быть. Река наша, иркутская, широкая, мощная. Доброе имя, Сашенька.

— Ангарка, — примерилась Мотя и, махнув рукой, со смешком добавила: — Ну, уж точно получше Жучки будет!

Торг закончился на двенадцати тысячах пятистах.

Векселя зачлись в цену, остальное покупатель доплачивал живыми деньгами. Последнее письмо Аренского Пётр привёз к вечернему чаю.

— Они требуют пробного пуска, — сообщил он. — Машина должна быть собрана и заведена в присутствии покупателя. Без пуска денег не заплатят.

— А они вправе такое требовать? — уточнила я.

— Вправе. Сделка добровольная, и условия в ней стороны пишут какие угодно, хоть с испытанием, хоть с молебном. При покупке механизмов пробный пуск — дело обычное, — Пётр помолчал, что-то обдумывая. — Отказать мы можем, но тогда отказ они прочтут единственным способом.

— Что машина мертва, и мы их дурим, — кивнула я. — Огнеслав Степанович, вы оказались прозорливее меня, и ваше решение не ломать двигатель в прямом смысле сейчас сыграет нам на руку.

Костович, приглашённый на этот совет, сидел у камина и вертел в пальцах потухшую трубку.

— Соберем, испытаем, — довольно хмыкнул он. — Кость я делал на совесть, кольца мы с механиками отмочили и перебрали ещё при обмерах. Вхолостую на малых оборотах, старик отработает как часы. Собирать буду сам, их людей поставлю на подхват. Одно условие: обороты держу я, и под нагрузку машину не даю. Скажу, что жалею подшипники, и это будет чистая правда.

— А если станут напирать? — спросил Пётр.

— Обойдутся, — Огнеслав Степанович пожал плечами. — Машина ихняя с момента подписи, вот пусть у себя и напирают.

— Хорошо, тогда пишем в договор так, — Пётр вынул перо. — Пуск вхолостую при приёмке производится, в остальном имущество передаётся в состоянии по описи, без ручательства продавца за дальнейшую службу. Они торопятся к навигации, спорить не станут…

В назначенный день на заводе Ерофеева топили оба горна с рассвета, отчего над двором клубился угольный дым. У поленницы воробьи затеяли драку за просыпанный овёс, и сторож лениво шуганул их метлой.

Гости прибыли к десяти, тремя экипажами, а следом вкатилась крепкая ломовая подвода, запряжённая парой гнедых тяжеловозов, при ней четверо такелажников и двое верховых охраны. Из экипажей вышли Селиверстов, Аренский и пятеро мужиков, четверо из них в простых, но чистых тужурках, а вот последний из них сильно выделялся своим высоким ростом, аккуратной козлиной бородкой и богатой одеждой.

— Жозеф Карлович Морель, инженер-механик, — представил его Аренский. — Освидетельствует машину от имени покупателя.

Буран у ворот поднялся и подал голос. Морель опасливо покосился на пса, непроизвольно отступив на два шага.

Приёмка началась с описи. Селиверстов читал по своему протоколу, а Морель сверял.

— Маховик чугунный, литой, одна штука…

— Есть, — инженер обошёл маховик кругом и простучал обод костяшкой.

— Рубашки охлаждения медные, восемь штук, местами с прозеленью…

— Есть восемь.

По-русски он говорил чисто, разве что тщательнее, чем говорят свои; работал степенно, без суеты. У испарителя он задержался, раскрыл потёртую записную книжку, полистал, нашёл нужную страницу, сам себе кивнул, после чего провёл пальцем по медному боку, по вмятине у нижней кромки. Так вот кто навещал двигатель в Рыбацком, ясно…

Рядом со мной замер Костович. Со стороны он выглядел скучающим, но я заметила, как он крепко до белых костяшек сжал кулаки, но быстро опомнился и расслабил ладони.

— Всё сходится, — небрежно обронил Морель и сделал пометку в своём блокноте.

Затем мы прошли в конторку, где подписали купчую. Селиверстов зачитал мировую вслух, смакуя обороты, Аренский подписал по доверенности, Пётр за товарищество, Костович за себя. Доплату, три тысячи триста шестьдесят, выложили на стол билетами Государственного банка. Громов пересчитал всё дважды и передал Костовичу. Потом была сборка, которая заняла остаток дня.

Костович командовал чужими механиками, и надо отдать им должное, ребята попались толковые. Узлы сходились туго, семь лет забытья давали о себе знать, и раза два Огнеслав Степанович останавливал работу, требовал греть деталь у горна и ждать.

— Не лезь ломом, я сказал! — гулко гремел его голос по помещению. — Лом ему… Ты ей ласку дай, прогрей, она сама сядет!

Механики поначалу недовольно переглядывались, а через час уже слушались его с полуслова и звали «Степанычем». Жозеф Карлович ходил вокруг, заглядывал, куда пускали, и всё, что видел, непременно записывал. Один раз он о чём-то спросил Костовича по-немецки, и тот ответил по-немецки же, длинно, с явным удовольствием, после чего оба посмеялись. О чём была шутка, я не совсем поняла, немецкий в Смольном давался Саше хуже французского.

Устав от шума, я всё же ушла вместе с Мотей в конторку. Няня заварила нам чай и разлила по кружкам, вынула из привезённой корзины румяные пирожки и вручила один мне. Мы пили чай и в окно наблюдали за двором. Савватеев с Громом что-то негромко обсуждали, Аренский и Селиверстов уселись на скамью у крыльца и оттуда, глядя на собак, о чём-то шептались.

К четырём пополудни мотор стоял собранный, у самых ворот, станиной на дубовых брусьях, к ним его и притянули болтами, чтобы на ходу не пополз. Ворота цеха распахнули настежь, чтобы тянуло выхлоп, и мартовский сквозняк живо выстудил помещение. Костович сам залил керосин, сам прогрел испаритель паяльной лампой. В итоге велел всем отойти и взялся за пусковую рукоять маховика вдвоём с самым крепким из механиков. Первый оборот вышел вхолостую. Второй тоже. На третьем мотор чихнул, выбросил клуб сизого дыма и заработал.

Звук у него был низкий, с таким утробным перекатом, что от него аж задрожали стёкла в окнах. Со стороны ворот в этот бас тут же вплёлся собачий вой, Буран с Громом голосили дуэтом, задрав морды, и Савватееву пришлось быстро увести обоих за сторожку. Вскоре восемь цилиндров один за другим выровняли ход, и вот этот огромный зверь затарахтел ровнее, без всяких перебоев, только выхлоп попахивал горелым маслом.

Я поймала себя на мысли, что стою, затаив дыхание. Одно дело — чертежи и цифры испытаний восемьдесят четвёртого года, и совсем другое, когда оно вот так гудит в десяти шагах от меня и пол отдаёт дрожью по ногам.

Механики заулыбались. Морель стоял ближе дозволенного и слушал, склонив голову набок, полуприкрыв веки. На его лице проступила довольная полуулыбка, будто это не двигатель рычал, а музыкант играл его любимую музыку.

Костович держал малые обороты минут десять. На просьбу Мореля «прибавить» кинул, не оборачиваясь:

— Подшипники сухие, семь лет мотор простаивал. Хотите рвать машину, рвите у себя, здесь нам такого не надо. У меня в акте пуск вхолостую, его мы провели.

Жозеф Карлович кивнул и настаивать не стал. Он получил главное — железо вполне себе в строю, геометрия на месте, остальное, если надо, починят.

Мотор заглушили, и в наступившей тишине у меня зазвенело в ушах. Селиверстов дописал в акт строку о состоявшемся пуске, все расписались ещё раз, и пристав объявил арест снятым, а дело законченным.

— Приятно послужить, господа, — скупо улыбнулся он, застёгивая портфель. — Обыкновенно такие тяжбы тянутся годами, а тут все довольны и казна с пошлиной.

Мотор ещё не остыл, а его уже отвернули от брусьев, обвязали канатами и талями, с руганью и «раз-два, взяли», перенесли на подводу. Огнеслав Степанович снова не утерпел и стал распоряжаться. Такелажники, как до них механики, слушались его беспрекословно.

Перед тем как машину затянули брезентом, старый изобретатель подошёл к подводе и положил ладонь на ещё тёплый кожух. Постоял так с полминуты, глядя перед собой невидящими глазами. Костович навсегда прощался со своим детищем.

Когда весь чужой транспорт выкатился за ворота, Огнеслав Степанович подошёл ко мне и тихо сказал:

— Ну вот и попрощались. Спел старик напоследок. Хорошо спел, — с этими словами пошёл в цех, к верстакам, где его ждали шаблоны его нового проекта.

Вечером, у меня дома, Пётр подвёл итог. Из доплаты Костович назавтра же собирался развезти долги, наёмную плату за неистёкший срок он возвращал товариществу, а из остатка, к моему удивлению, тысячу попросил принять паем.

— Не отговаривайте его, Александра Николаевна, — посоветовал мне Пётр. — Он много лет входил в дела голым мастерством, сейчас хочет войти и деньгами.

Я кивнула, даже и не думая отговаривать. Такой вариант меня вполне устраивал.

Задание из института Ратманов привёз лично. Вошёл ко мне в кабинет, молча положил на стол пакет с сургучом и уселся в кресло, при этом сверля посылку хмурым взглядом.

— Читайте, Александра Николаевна. Комиссия расстаралась.

Я подтянула к себе пакет, сломала печать, вынула бумагу и прочитала написанное.

— Мне нужно составить проект участка железной дороги в одну колею протяжением десять вёрст, из коих до двух вёрст приходится на торфяное болото. Представить продольный и поперечные профили, расчёт земляного полотна, проект осушения, пояснительную записку, смету. Защита проекта при испытании.

Каждый выпускник института к окончанию курса непременно готовил свой проект, и комиссия не собиралась делать для меня исключений. Наоборот, судя по двум вёрстам болота, кто-то из составителей позаботился, чтобы задача не показалась барышне лёгкой.

— Десять вёрст, и две из них болотом, — Ратманов следил за моим лицом. — Как вам такая забота? Это Хомутов ставил условия. Он в Совете громче всех кричал, что бабе за чертёжной доской не место. Болото он вам подложил с нехорошим умыслом. Поведёте в обход, спросят, зачем удорожили линию лишними вёрстами. Станете выторфовывать до дна, спросят, кто за это заплатит? Насыплете прямо на торф, захотят знать, что вы будете делать, когда полотно поплывёт? За выбранное вас и будут бить на защите, — Андрей Львович перевёл дух и буркнул: — Испугались?

— Да, страшно, — призналась я. — Но задачка интересная… М-да, весьма.

Старик хмыкнул и остался пить чай, а перед уходом взял с меня слово показывать ему расчёты по частям, «чтобы успеть всё поправить до экзамена».

С того дня, отложив все проекты, приступила к подготовке. На моём рабочем столе поселилось «Урочное положение» с закладками, рядом Строительный устав, литографированные лекции по строительной механике, курс постройки железных дорог, гидравлика. Больше всего времени съедали изыскательские таблицы: уклоны, кривые, зависимость провозной способности от профиля. Читались они, к моему удивлению, с большим удовольствием. Рельеф на карте я видела сразу, как 3D-картинку — профессиональная привычка. В прошлой жизни я по таким картам расставляла дома, теперь придётся укладывать дорогу. В принципе, невелика разница. Загвоздка сидела в переводе. Думать следовало в пудах и саженях, считать по здешним допускаемым напряжениям, ссылаться на принятые тут нормы и ни разу, ни единой формулой не выдать, что я знаю больше положенного. Экзаменаторы будут искать слабину, а найти могут обратное, и неизвестно, что хуже.

Расчёт я делала в двух тетрадях. В первой решала так, как принято в этом времени. Во второй, для себя, проверяла методами, которых здесь пока не знали.

Болото я решила проходить по частям. Где торф лежал неглубоко, выторфовка до минерального дна и насыпь из привозного песка. Где зондировка показывала сажень и глубже, песчаная насыпь на фашинной выстилке, с осадкой, заложенной в профиль заранее и с запасом. И вокруг всего этого отдельная песня, осушение — магистральная канава вдоль полотна, нагорные канавы с верховой стороны, расчёт стока за весну. Сама же выдумала промеры глубин по своему болоту (на то оно и учебное), подложив себе в самом неудобном месте линзу жидкого торфа. Пусть комиссия видит, что я не ищу лёгких путей. Ратманов, которому я возила листы для проверки, бурчал да спорил из-за коэффициентов и каждый раз оставался довольный моими решениями.

Чертила днями и ночами. Мотя, недовольно поджимая губы, тем не менее на мозги не капала, за что я была ей сильно благодарна. Она просто молча приносила поднос с едой и негромко напоминала о том, что надо бы поесть, чтобы не заболеть.

Ара всё это время была со мной, играла и спала в кресле у печки, свернувшись бубликом, из которого торчал только чёрный нос. К полуночи она перебиралась ко мне под стол и укладывалась мне на ноги, тёплая и тяжёленькая.

До экзамена оставалось всё меньше времени. Я вставала и ложилась с одной мыслью — успеть доделать задачку Хомутова. Стоило мне прикрыть веки, чтобы немного передохнуть, как перед глазами неизменно плыли цифры, как титры. Сессия, самая настоящая сессия, и до неё осталась одна неделя, и завалить нельзя, потому что пересдача в моей ситуации не предусмотрена.

— Всё, Ара. Спать, — выдохнула я, с хлопком закрывая папку с проектом.

Собака выбралась из-под стола, потянулась и, зевнув с подвывом, потрусила впереди меня к дверям. Загасив свечу, на автопилоте покинула кабинет…

Утром я спустилась в столовую позже обычного, в голове шумело, в глазах, словно песка насыпали. Дядя Михаил сидел в столовой и пил горячий кофе, читая «Новое время».

— Доброе утро, полуночница, — он сочувствующе глянул на меня поверх газеты. — Мотя докладывала: вчера у тебя свет до вторых петухов горел.

— Времени всё меньше надо успеть, — я села рядом с ним, Настя тут же поставила передо мной овсяную кашу на молоке и налила кофе. — Что нового в мире, дядюшка? — из вежливости спросила я, беря в руки хлеб.

— В мире-то? — он зашуршал страницами. — В мире, Сашенька, много чего деется. С немцами наконец договор торговый заключили, десять лет на пошлинах воевали, теперь пишут, что хлеб наш пойдёт к ним подешевле, а их машины с приемлемой ценой отправятся к нам. Купечество спорит до хрипоты, кому от того прибыток, кому разорение.

— А вы что думаете?

— Пока просто на ус мотаю, мне же надо и здесь чем-то заниматься, последние дни вот хожу по старым приятелям, думаю, открою чайную лавку, а то и три, — хмыкнул дядя и перевернул страницу. — Далее. Во Франции всё никак не дотянут панамскую канитель, жуликов по всей Европе ловят. На Балканах неспокойно, впрочем, когда там было спокойно? В Городской думе бранятся о конке, гласный (прим. автора: это выборный член городской думы, по-нашему депутат) один предлагает пустить вагоны от машины, без лошадей, его подняли на смех… — и хитро на меня покосился, не став комментировать, продолжил: — В Северо-Американских Штатах снова золотая горячка. В Колорадо, пишут, за три года наросло полтораста рудников, народ валит туда тысячами. Целые города в горах ставят.

— Колорадо? — задумчиво повторила я, грея ладони о чашку.

— Оно самое. Золото, Сашенька, штука зловредная, головы людям мутит почище водки, — дядя отложил газету и вдруг хохотнул в бороду. — Кстати, о землях заморских. Я ведь тебе хотел рассказать кое-что, да так и забыл… Перед самым отъездом виделся я в Иркутске с приятелем своим, с Черемных Аркадием Саввичем, он недавно из Америки вернулся, через Сан-Франциско по меховым делам ездил. Так вот ему там землю сватали. На Аляске! Знакомец его тамошний, мистер Коул, землями приторговывает. Возил Аркадия по участкам, у Ситки и дальше, на Кенае, у самой воды. Берите, говорит, даром отдаю, через десять лет озолотитесь. А Аркадий поглядел на всё это дело и говорит: пустошь, мох да комар, дорог нет, кому она надобна? Сами у нас купили, а теперь обратно сватают, и покупщиков всё никак не сыщут, — дядя развёл руками.

По мере того как дядя говорил, мысли о смете проекта железнодорожного участка отходили на второй план. Чашка в моих руках остановилась на полпути ко рту.

— Саша… — окликнул меня дядя, но я его уже не слышала. Аляска. Участки у воды, которые отдают… даром? Клондайк грянет через два года. Потом Ном, за ним Фэрбенкс, и по этим мхам и комарам пойдут десятки тысяч людей, и всякий клочок берега будет продаваться на вес того самого золота. А Кенай… про Кенай здесь пока никто не знает. Само золото, правда, окажется на канадской стороне, но какая разница, где лежит товар, если вся логистика пойдёт через аляскинский берег? На золотой лихорадке зарабатывает не тот, кто моет песок, а тот, кто держит инфраструктуру.

Неужели это мой выигрышный лотерейный билет? Сердце ускорило бег. Я со стуком поставила чашку на блюдце.

— Сашенька? — дядя смотрел на меня с тревогой и интересом. — Ты чего это замерла?

— Дядюшка, — я подалась вперёд. — А этот мистер Коул, он и сейчас торгует? Участки большие и они, вы сказали, у самого берега?

— Ишь, посыпалось! — дядя удивлённо приподнял брови. — Участки, ежели верить Аркадию, немалые, по-тамошнему считают акрами и берут за них гроши, налог да оформление. И все они у воды, там иначе и не селятся, вглубь дорог нет.

— А адрес этого Коула у Аркадия Саввича найдётся? Письмо ему написать можно?

— Да куда же он денется⁈ — всё больше изумлялся моим вопросам Оболенский.

— Дядюшка, а напиши, пожалуйста, своему другу письмо, спроси адрес Коула.

— Напишу, мне несложно. Спрошу.

Я благодарно кивнула и отпила остывший кофе, чтобы взять паузу, и немного успокоить зачастившее сердце. Итак, по времени я вполне успеваю, до Клондайка целых два года. Купить землю надо тихо и через доверенное лицо, не светя ни титула, ни фамилии, потому что русская графиня, скупающая американский берег, вызовет нежелательные вопросы.

— Постой-ка, — дядя отложил салфетку и уставился на меня пуще прежнего, — Сашка, да неужто ты хочешь там что-то купить?

Я выдержала его испытующий взгляд.

— Не просто купить, дядюшка. Я хочу там основательно закрепиться!

Дорогие друзья! Посмотрите, какая прелесть! Такую вкусняшку испекла Мария Камардина, вдохновившись рецептом Сашиного именинного торта. Тонкие коржи, пропитанные воздушным кремом, тесто на сгущёнке, м-м-м!

Маша, спасибо, что поделилась такой красотой. Хочу поздравить тебя с Днём рождения и пожелать всего самого прекрасного!

Ангара тащила меня к калитке Летнего сада так старательно, словно за оградой её ожидало дело государственной важности. Поводок натянулся, толстые лапы заскользили по влажной дорожке, и щенок, не удержавшись, сел в грязь.

— Вот и погуляли, — осуждающе поджала губы я, впрочем, через секунду всё равно улыбнулась.

Ара оглянулась через плечо, задорно посмотрела на меня янтарными глазами и, звонко тявкнув, снова рванула вперёд.

Сегодняшнее утро выдалось тёплым. За ночь прошёл дождь, вымыл мостовую и прибил к земле прошлогодние гнилые листья. На деревьях проклюнулась нежная зелень, газоны были ещё бурыми, зато возле оград вовсю лезла молодая трава. В низинах пока стояла вода, но открытые дорожки уже подсохли. После зимы Петербург выглядел непривычно… просторным и не таким серым.

До экзамена оставалось два дня.

Если, конечно, Совет снова не передумает.

В первый раз испытание назначили на вторник сразу после Пасхи. Я всё рассчитала тютелька в тютельку, вовремя закончила пояснительную записку, отвезла последние листы Ратманову и даже выспалась, насколько это вообще возможно перед подобным мероприятием, но… не успела я позавтракать, как мне привезли официальную бумагу: испытание откладывается, по причине отсутствия одного из членов комиссии. Меня обещались проверить по полной программе, без малейшего снисхождения, и заменить важного экзаменатора кем-нибудь другим оказалось совершенно невозможно.

Ратманов, прочитав уведомление, минут пять ходил по кабинету и ругался так изобретательно, что я невольно заслушалась, запоминая витиеватые выражения. Хотели сообщить Кербедзу, но у него поднялась температура и он слёг с простудой, то есть ещё один экзаменатор выпал из обоймы.

Через два дня пришло новое извещение. Экзамен назначили на пятницу. Мы опять зашевелились, я снова просмотрела все свои бумаги, увы, нашла мелкие недочёты, дошлифовала их и отправилась к Звонарёву. Тот ещё раз прогнал меня по основаниям и фундаментам, Белелюбский, в свою очередь, устроил допрос по строительным материалам.

Но вечером в четверг испытание перенесли снова. На сей раз кому-то из Совета понадобилось, чтобы при защите железнодорожного проекта непременно присутствовал специалист по изысканиям. И этот спец мог явиться только на следующей неделе. Формально придраться было не к чему. Проект у меня железнодорожный, поэтому подобное требование выглядело вполне разумным.

Только Ратманов после этой новости пообещал собственноручно провести «этого прохвоста Хомутова» по болоту мордой вниз, чтоб сожрал весь торф, какой мне в задачу напихал. Белелюбский его кое-как успокоил. Борис Елизарович же рассудительно предложил сперва выяснить, Хомутов ли вообще приложил к переносу руку.

Кербедза всё же пришлось побеспокоить, благо старику стало лучше, и он принял Ратманова. Станислав Валерианович тут же написал гневное письмо директору института, после которого Михаил Николаевич Герсеванов лично подтвердил новую дату и заверил, что переносов более не предполагается.

«Не предполагается» мне особенно понравилось. Впрочем, нервы они мне помотали изрядно. И вот через два дня экзамен состоится точно.

Самое неприятное заключалось даже не в потерянных днях. Первые сутки после вести о переносе организм ещё продолжал жить так, словно завтра бой: я просыпалась раньше будильника, забывала есть, проверяла одни и те же расчёты. Потом напряжение понемногу отпускало, чтобы через несколько дней начать донимать меня снова.

И ведь я мучилась не одна. Ратманов таскал мои листы домой и возвращал испещрёнными замечаниями. Звонарёв перерыл собственную библиотеку и половину институтской. Белелюбский отодвигал лабораторные дела, чтобы гонять меня по вопросам комиссии. Моя группа поддержки переживала куда сильнее меня, будто звание инженера собирались получать они сами. Каждый новый перенос означал, что вся эта команда снова перестраивала свои личные и рабочие планы.

Оттого больше всего хотелось уже прийти в институт, сесть перед комиссией и закончить, наконец, эту историю. Меня устроит любой результат. Хотя, конечно, я кривила душой. Мне нужна победа, безоговорочная, абсолютная. И уже не только ради себя.

— Александра Николаевна! — окликнули меня, вырывая из глубокой задумчивости. Я быстро обернулась.

Пётр шёл ко мне широким шагом, в сером пальто и без своего дорогого, кожаного портфеля. Надежда Павловна, моя новая компаньонка, тут же остановилась и даже сделала два шага назад. Эту женщину мне рекомендовала Зина, поскольку ей спутница больше была не нужна. Кроме Надежды Павловны, на почтительном расстоянии за нами следил Макар. Мой телохранитель после того, как дядя Михаил официально разрешил Громову сопровождать меня на прогулках, старался держаться дальше положенного, но так, чтобы я всегда была в поле его зрения.

Кстати, о том, что Пётр приходил к дяде Михаилу просить дозволения ухаживать за его любимой племянницей, я узнала сначала от Моти. А потом, немного попозже, и сам дядюшка, хитро улыбаясь в бороду, всё мне рассказал.

— Доброе утро, Пётр Ильич! — обрадовалась я мужчине.

Он снял шляпу, поцеловал мне руку и посмотрел на Ару.

— С каждым днём, она всё больше, или мне кажется? — покачал он головой. — Страшный зверь будет. Сейчас, правда, опасный только для шнурков. — Ангара как раз подошла к Громову, и, деловито обнюхав его правую штанину, ухватилась зубами за шнурок на его левом ботинке.

Пётр рассмеялся, наклонился и мягко отобрал «добычу».

— Сударыня, это несъедобно, — и ласково погладил щенка по лобастой голове, тот тут же лизнул ему пальцы, с обожанием глядя на Громова. — Я тебе кое-что другое принёс, — и вынул из кармана бумажный свёрток.

— Тяф-тяф! — оживилась Ара. Петя, вынув кусок сушёного мяса, скормил собаке.

— Балуете вы её, Пётр Ильич, такими темпами она скорее превратится в неуклюжий шар, чем в грозную защитницу, — рассмеялась я, глядя на них.

Мы пошли дальше. Пётр предложил руку, я положила ладонь ему на сгиб локтя. От этого простого жеста до сих пор становилось немного неловко. Я никак не могла привыкнуть, что этот мужчина теперь имеет полное право смотреть на меня не только как поверенный и друг семьи.

— Вы сегодня без вашего привычного портфеля, — заметила я.

— В этот раз мне удалось отменить все встречи в первой половине дня.

— О, и всё ради меня? — вскинула брови я, слегка флиртуя.

— Ради вас, Александра, я готов на куда большее, — серьёзно отозвался он. — Экзамен больше не переносили?

— Нет, — ответила я, посмотрев перед собой, на пока ещё голые ветви деревьев. В кронах пели птицы и, перепрыгивая с ветки на ветку, шуршали белки.

— Боитесь?

— Если честно, да. Но не самих вопросов, тут я уже перегорела. Страшит меня другое. Они ведь, даже если я отвечу безупречно, будут продолжать искать повод доказать, что всё затеяно зря. Ошибку обычного выпускника обзовут избыточным волнением. Но если ошибусь я, скажут: вот видите! Женщинам в инженерном деле делать нечего!

Пётр покачал головой и вдруг уверенно заявил:

— Уверен, с вами они не сладят.

Тут Ара сиганула к голубям. Птицы взвились, щенок затормозил у пустого места и недоумённо задрал голову.

— Птиц ловить нельзя, — строго сказала я ей, погрозив пальцем.

Собака чихнула и завиляла хвостом: не ругайся, хозяйка, я же ещё маленькая, мне можно.

Мы свернули на тихую аллею. Громов некоторое время молчал.

— Александра Николаевна, позвольте задать вам вопрос?

— Вы так серьёзно это произнесли, что мне уже тревожно, — покачала головой я.

Петя скупо улыбнулся и спросил:

— О чём вы мечтаете?

Я опешила и не сразу нашлась с ответом.

— В каком смысле?

— Чего хотите для себя? Не для бюро, не для своих людей. Для себя.

— Хочу получить диплом, — сказала я, после секундного размышления.

Он улыбнулся, но продолжал выжидательно смотреть на меня, этот ответ его явно не удовлетворил.

— Хорошо, — сдалась я под давлением его чёрных глаз. — Хочу, чтобы мои близкие были живы и здоровы. Чтобы дома вечерами всегда горел свет и было к кому возвращаться. Мечтаю строить то, что останется после меня. Ну и, — я криво усмехнулась, — хочу когда-нибудь проснуться и при этом знать, что сегодня мне никуда не надо бежать.

— Последнее кажется самым несбыточным в вашем случае.

— Пока так, но я работаю над этим.

— А семья?

Я чуть сильнее сжала пальцы на его локте.

— Пётр Ильич…

— Простите. Можно не отвечать.

— Я не сказала, что не хочу… После всего, что случилось, мне трудно загадывать далеко. Поэтому живу короткими отрезками. Сейчас хочу сдать экзамен, затем закончить проект моста.

— А потом?

— Посмотрим.

— И всё же…

— Другого ответа у меня сегодня нет.

— Хорошо, я всё понял. Я подожду.

Я видела, что он обиделся, но я постаралась быть с ним максимально честной, на данный момент я не хотела замуж.

Я посмотрела на Ангару, которая подбежала к кусту и через секунду вылезла оттуда с размокшей бумагой в пасти.

— Ара! Ко мне.

Щенок остановился, подумал и всё же подбежал. Я забрала у неё грязный комок и выдала кусочек сухаря.

— Уже слушается, — заметил Пётр.

— Савватеев занимается, пока понемногу.

— Ефим Прохорович? Он же при заводе должен быть.

— Он тренирует её раз в неделю, иногда два. Выкраивает время и приезжает на Литейный. Думаю, где-то через пару недель занятия будут проходить чаще.

— А кто же станет следить за охраной завода? — Громов резко остановился.

— Савватеев.

— Одновременно находясь на Литейном?

Я тихо рассмеялась, видя, как он недовольно насупился.

— Скоро должен приехать Ерёма. И братья Ложкины с ним. Ерёма — отменный охотник и тоже служил. А братья Ложкины непростые разнорабочие, если верить дяде Михаилу.

— Ясно, — всё ещё хмурясь, кивнул собеседник.

— Ерёма будет помогать с караулом, а Ложкины приглядывать за Костовичем. Савватеев останется старшим, распределит посты и сможет выезжать ко мне. Завод без присмотра никто не оставит.

Мы сделали ещё круг. Пора было возвращаться домой, венчание друзей назначили на полдень, и Мотя предупредила, чтобы я сегодня не задерживалась на прогулке.

У калитки Пётр взял мою руку в свою, нежно сжал мои пальцы.

— До скорой встречи, Сашенька.

— Увидимся, Петя…

Он поцеловал мою руку и отпустил.

Мотя встретила меня в передней, уперев руки в бока.

— На часы глядела?

— Без четверти десять.

— А платье? Волосы? Завтрак?

Через пять минут передо мной стояла тарелка творожников со сметаной. Я быстро поела и прошла в свою комнату. Варя разложила платье на кровати и взялась за мои волосы. Причёска вышла пусть и простой, но элегантной.

— Только не затягивай сильно, — попросила я, когда Мотя взялась за корсет.

— На свадьбу едем, надо быть тоньше. Потерпишь.

Платье выбрали светло-серое, с узкой отделкой цвета молодой зелени.

На письменном столе лежала раскрытая тетрадь с расчётом насыпи. Я посмотрела на неё из зеркала.

— Нет, — буркнула Мотя за моей спиной.

— Что нет?

— Даже не думай.

— Мне надо только проверить один коэффициент…

— Нет! — как отрезала няня. — Ты с этим экзаменом совсем дёрганая стала. Выдохни и расслабься. Сегодня Зина выходит замуж, надо порадоваться и разделить счастье подруги, а не вот это вот крутить… — и повертела рукой в воздухе, вспоминая слово, — кофисент, — после чего подошла к столу и грозно захлопнула тетрадь.

В этот момент Ангара влетела в спальню, не сбавляя скорости, молнией метнулась ко мне и плюхнулась грязными лапами на мою юбку.

— АРА! — сдавленно возопила Мотя.

Щенок мгновенно сел, завилял хвостом, состроив умильную, сладкую мордочку.

На светлой ткани остались два отпечатка.

— Ангарочка! — в дверях появилась Настя с полотенцем в руках. — Александра Николаевна, ох, простите! Я только начала протирать ей лапы, как она вывернулась и сбежала…

— Всё в порядке, Настя, — улыбнулась я.

— Не смей смеяться, — недовольно пробубнила Мотя.

— Не смеюсь, — я с трудом остановила рвущийся из груди хохот.

Пятна оттёрлись, ничего непоправимого не произошло. Дядя ждал меня внизу уже одетый. Увидев меня, одобрительно оглядел.

— Хороша, Сашенька.

— Спасибо.

Дядя предложил мне руку.

— Пойдём, порадуемся за молодых.

Ангару оставили дома под присмотром Настасьи. До церкви добрались быстро. У входа стояли экипажи, гости переговаривались, лошади били копытами по мостовой. Колокола звонили сразу в нескольких приходах.

Маша заметила меня первой.

— Саша!

Мы обнялись, и тут со стороны улицы донёсся шум колёс. Машка резко обернулась.

— Едут!

Вскоре карета невесты остановилась напротив церкви. Вера Платоновна выбралась из экипажа первой с платком в руке и слезами на глазах. Следом вышла Зина. Белое платье сидело идеально и было прекрасно в своей простоте, кружевная фата падала с волос на плечи. Щёки от волнения разрумянились, глаза воодушевлённо поблёскивали.

Василий, зачарованный, шагнул было навстречу, но отец успел перехватить его за локоть.

— Куда?

— Папенька…

— Стой. Нельзя так.

Зина заметила жениха и улыбнулась, а у Василия лицо совершенно поглупело от счастья.

Внутри церкви пахло воском и цветами. Хор запел, разговоры стихли. Я встала рядом с дядей. Чуть дальше увидела Громовых: Анна Васильевна, Илья Петрович, опирающийся на трость, и Пётр. Он поймал мой взгляд и тепло улыбнулся.

После обручения и троекратной перемены колец священник повёл молодых в середину храма. Зина и Василий остановились перед аналоем с Крестом и Евангелием, всё ещё держа в руках зажжённые свечи. Священник спросил каждого, по доброй ли воле они вступают в брак и не обещались ли прежде другому. Только после молитв началось само венчание. Священник возложил венцы. Шаферы встали позади молодых и приняли их, держа над головами жениха и невесты.

Зина держалась спокойно, иногда едва заметно улыбалась. Василий смотрел прямо перед собой сосредоточенно и серьёзно.

На паперти молодых окружили поздравляющие. Я дождалась, когда схлынет первая волна родни, и подошла к Зине.

— Поздравляю!

Она обняла меня куда крепче остальных.

— Сашенька, спасибо тебе!

Василий стоял рядом и понимающе улыбался.

После венчания все отправились к Долгоруковым на свадебный обед. Дом был полон цветов и украшен драпировками в светло-бежевых тонах. Мы прошли в большую столовую. Меня посадили между Петром и Машей. Дядя оказался напротив рядом с Ильёй Петровичем и почти сразу втянул его в разговор о чайной торговле.

Народ шумел. Через стол передавали блюда, кто-то просил открыть окно, кому-то мешали цветы. На дальнем конце Роман Алексеевич спорил с Натальей Кирилловной о том, где лучше проводить лето.

Внесли первые блюда и гости притихли.

Повара Долгоруковых расстарались на славу! На стол шли стерлядь, холодная телятина, пирожки с раковыми шейками, каплун под трюфельным соусом, жаркое из дичи с молодой зеленью… Яств было так много, что глаза разбегались, и я терялась — хотелось попробовать всё.

После горячего Роман Алексеевич поднялся.

— Господа, длинно говорить не умею. Василий — мой сын, Зинаида отныне дочь. Желаю им одного: чтобы и через тридцать, и через пятьдесят лет они всё ещё хотели сидеть рядом за одним столом, глядя друг на друга вот так, как сейчас. И если так будет, значит, они смогли пронести и сохранить любовь и уважение через все жизненные невзгоды.

И выпил, а за ним и остальные гости.

Потом говорил кто-то из родни Сухово-Кобылиных, долго и цветисто. Я честно слушала первые минуты, затем взгляд упал на узор скатерти. Переплетение линий напомнило сетку координат. Если комиссия спросит, почему в глубокой части болота я не выбрала полную выторфовку…

— Александра Николаевна.

Я вопросительно посмотрела на Петра.

— Что?

— Вы сейчас где?

— Можно сказать, мысленно на экзамене, — тихо призналась я, но Маша услышала.

— Какой экзамен? — склонившись к моему уху, жарко прошептала она.

Пришлось объяснить про испытание в институте.

— И ты молчала? — обвиняюще надулась она, но быстро переключилась. — Послезавтра? И ты сидишь здесь⁈

— А где мне сидеть?

— Дома! Учить!

— Марья! Потише, — одёрнула её Софья Александровна, строго посмотрев на дочь.

— Простите, маменька, — потупилась Маша, но тут же снова наклонилась ко мне. — Я бы умерла от страха… Ты боишься?

— Очень.

Она сжала мою ладонь под столом.

— Я буду за тебя молиться. А если кто-нибудь станет нарочно валить, скажи моему папеньке, он устроит им всем грандиозный скандал, век не забудут!

— Маша, успокойся, — покачала головой я, — не нужно никаких скандалов. Я сама со всем разберусь. Даже если меня завалят, на этом жизнь не заканчивается.

Подруга поджала губы, явно несогласная со мной.

Домой вернулись вечером, уставшие, но довольные. Приятно провести время среди замечательных людей.

Я, переодевшись, прошла в кабинет, села и, открыв свои тетради, несколько минут просто смотрела на цифры. В голове всё ещё звучала музыка, а перед глазами стояли Зина с Василием под венцами… Красивая пара, влюблённая, что самое главное.

Я тоже так хочу, когда-нибудь. Когда налажу дела и буду увереннее стоять на ногах. Надеюсь, Пётр меня дождётся.

Ангара улеглась под столом мне на ноги. Я снова проверила расчёты, поправила две строки в пояснительной записке и, удовлетворённо вздохнув, убрала записи в стол.

В дверях показалась Мотя.

— Я уже иду спать, — успела я раньше, чем она открыла рот.

— Вот и умница, — тут же заулыбалась она. — Я тебе в комнату отнесла тёплого молока, попей.

— Спасибо, нянюшка.

Погасив лампу, подхватила сонного щенка на руки и вышла в коридор. Завтра у меня оставался целый день на подготовку, но я устала нервничать. Поэтому лучше съезжу на стройку Морозовской лечебницы, проверю, как идут работы, загляну в бюро, а потом заберу Машку и пообедаю с ней у Донона. Хоть один день поживу как нормальный человек. Приняв такое решение, я со спокойной душой легла спать.

Двадцать шестого апреля я проснулась до рассвета и некоторое время лежала, глядя в тёмный потолок.

Экзамен. Сегодня уже точно.

Ангара спала поперёк моих ног, раскинув толстые лапы. Я осторожно высвободилась, но щенок тут же открыл глаза.

— Спи, Ангарочка, — шепнула я ей, и она, широко зевнув, уронила голову на одеяло.

В столовой собрались все, словно меня отправляли не на экзамен, а как минимум на войну. Дядя Михаил делал вид, что читает газету, Мотя бесцельно ходила от стола к буфету и обратно, хотя завтрак уже стоял перед нами. Даже Настя задержалась у двери, тревожно сжимая кофейник.

— Ешь, Сашенька, тебе силы ой как понадобятся, — ласково сказала Мотя.

— Я уже наелась, — если честно, кусочек сырника камнем упал в желудок и больше мне ничего не хотелось.

— Что-то незаметно, ты не поела, а поковыряла, — она тут же недовольно поджала губы.

Я посмотрела на разломанный творожник.

— Нянюшка, если я запихну в себя ещё хотя бы крошку, то мне станет худо и, боюсь, стошнит прямо перед комиссией, — честно призналась я.

Дядя отложил газету.

— А я говорил: стакан водки перед испытанием, и руки дрожать не будут. В голове прояснится, смелее станешь.

— Михаил Константинович! — возмутилась Мотя.

— Что? Проверенный метод, уж мне, во всяком случае, он в молодости всегда помогал, — развёл руками дядя, на что няня недовольно запыхтела.

— Не след такое советовать барышне! Позора потом не оберёшься!

Я засмеялась, но заставить себя съесть ещё немного так и не смогла. Через полчаса приехал Пётр, чем несказанно меня удивил.

— Доброе утро, Пётр Ильич. Что-то случилось? — увидев его на пороге кабинета, замерла я с тетрадями в руках, которые как раз перебирала, чтобы повторить некоторые моменты.

— Доброе, Александра Николаевна. Позвольте мне вас сопроводить до института и подождать вас там, пока идёт экзамен, — решительно шагнув к моему столу, ответил мужчина. Он смотрел на меня с непередаваемой нежностью, такой, что у меня невольно пробежали мурашки по рукам, а в душе разлилось тепло.

— На экзамен вас не пустят, — зачем-то шепнула я.

— Значит, буду ждать снаружи.

— А если всё затянется на несколько часов?

— Я подожду столько, сколько потребуется.

Мы смотрели друг на друга, и я понимала, что долго бегать от него не смогу. Я была влюблена в этого серьёзного, обычно немногословного мужчину, предпочитавшего дело словам.

До института ехали двумя экипажами. Со мной Машка и Надежда Павловна, следом дядя и Пётр. Каким образом Марья Романовна добилась позволения присутствовать на испытании, я не спрашивала. Подозревала, что сначала она уговорила отца, потом отец позвонил, куда следует, и результат получился ровно тот, на который и рассчитывала Машка.

На Забалканском проспекте я замерла, увидев в окно институт. Подруга продолжала что-то весело обсуждать с моей компаньонкой, но я их уже не слышала.

Длинный светло-жёлтый корпус с белыми колоннами тянулся вдоль проспекта. Три этажа, ряды одинаковых окон, ни лепнины, ни вензелей — после петербургских особняков смотрелось бедновато. Над входом темнела надпись с названием института.

— Сашенька, ты чего такая бледная? Всё хорошо будет. Я не дам тебя в обиду.

Я повернулась к подруге:

— Тебе нельзя вмешиваться, помни, о чём тебя предупредил отец, — строго посмотрела я на неё.

— Да помню я… Хорошо, я не буду вмешиваться, просто знай, я рядом, ты не одна.

Я благодарно сжала её узкую прохладную ладонь, и тут карета остановилась перед широкой лестницей. Я чувствовала, как съеденные крошки просятся назад — так было всегда, ещё студенткой любой экзамен неизменно вызывал тошноту и боль в кишечнике. Но стоило мне взять билет в руки, как волнение сходило на нет и я волшебным образом успокаивалась.

По широкому коридору шли студенты. Парни замирали и откровенно пялились на нашу компанию. Вскоре к нам подошёл невысокий мужичок, представившийся экзекутором, и проводил нас к назначенной аудитории, из приоткрытой двери которой отчётливо тянуло табаком и одеколоном, неужели Совет курит прямо в аудитории?

Я шагнула внутрь и замерла, осматриваясь. Высокие окна выходили во двор. Перед рядами деревянных скамей стояли длинный стол, кафедра и две большие чёрные доски. Справа приготовили чертёжный стол, на нём уже лежали линейки, угольники, мел и несколько чистых листов. Мой проект занимал отдельную доску, развёрнутую к свету лицом. Все листы уже были развешаны: план трассы, продольный профиль, поперечники, болото, водоотводные канавы, смета. И выходило всё так, что члены Совета будут сидеть в полутени и разглядывать меня, как экспонат в витрине.

Качнув головой, глянула на свою работу будто со стороны, подошла ближе, чтобы рассмотреть детали. Хорошо сделано, очень. Аж залюбовалась чёткими линиями без единой помарки. Теперь бы ещё не опозориться во время выступления. Желудок снова скрутило противным спазмом, к горлу подкатил горький комок. Надо же, как я сильно переживаю.

— Попей, — Машка, тонко чувствуя моё состояние, подала мне стакан с водой. Благодарно ей кивнув, сделала глоток. — У меня ещё конфеты есть, хочешь? — заговорщически понизив голос, она потянулась к своей сумочке.

— Нет, Маш, спасибо. Воды вполне достаточно, — улыбнулась я, прошла вперёд и села на предназначенный для меня стул.

Вскоре в аудитории начали собираться люди. Они заходили и непременно смотрели на меня. Кто-то скептически, кто-то с плохо скрываемым неудовольствием, раздражением и чуть ли не ненавистью. И что я вон тому пухлячку краснощёкому сделала?

Совет наконец-то расселся. В центре устроился Михаил Николаевич Герсеванов. Справа от него краснощёкий, я посмотрела на карточку с именем. Так вот ты какой, северный… хм-м, Хомутов Виктор Иванович. Вот кто не рад мне, именно он усложнил практическое задание, выйдя за границы классической программы выпускников. Этот человек категорически против и всеми силами будет тормозить нашествие варваров в юбках, жаждущих стать инженерами.

Белелюбский просматривал мою пояснительную записку. Ратманов, сев от него через два места, смотрел на меня полными тревоги тёмными глазами.

Борис Елизарович находился среди приглашённых позади комиссии. Рядом с ним устроились дядя Михаил, как мой ближайший родственник, и Маша. Петра, увы, не пустили, даже не позволили подняться на второй этаж.

Кербедза не было, старик всё ещё хворал.

Герсеванов взглянул на часы.

— Господа, внимание!

Разговоры мигом стихли.

— Александра Николаевна, вам известен порядок испытания?

— Да, Михаил Николаевич.

— Испытание проводится по программе Института инженеров путей сообщения, без послаблений и изъятий. Защита представленного проекта является лишь одной его частью. Члены комиссии вправе задавать дополнительные вопросы по смежным дисциплинам.

— Понимаю.

— Если вопрос вам непонятен, можете просить уточнения. Если ответа не знаете, так и говорите.

— Хорошо.

— Последнее особенно полезный совет, — предвкушающе усмехнулся Хомутов.

Ратманов, прищурившись, повернул к нему голову, но сказать ничего не успел, Герсеванов распорядился:

— Начинайте защиту, Александра Николаевна.

Я встала у доски со своим проектом. Первые две минуты как в тумане, но вскоре нервозность отступила, голос окреп, и я, полностью совладав с эмоциями, принялась рассказывать о трассе, уклонах, земляном полотне, расчётной провозной способности, двухвёрстном заболоченном участке, ткнула указкой в поперечник.

— Таким образом, сплошную выторфовку на всём протяжении считаю экономически неоправданной. На участках малой глубины торф выбирается до минерального основания. Здесь и здесь, — указка переместилась по плану, — глубина превышает сажень. Я предлагаю фашинную выстилку с последующей отсыпкой песчаной насыпи, причём высота назначается с запасом на ожидаемую осадку.

— Почему не обойти болото? — поднял руку Хомутов и тут же добавил: — Прошу не счесть мои вопросы за неучтивость, Александра Николаевна. Здесь вы прежде всего экзаменуемая. Ни титул, ни пол не могут дать вам послаблений.

— Я это понимаю, — кивнула я и ответила на его вопрос: — Потому что обход удлинит линию.

— Неубедительно. Иногда лишняя верста дешевле плохого основания.

— Согласна.

Он явно не ожидал такого ответа.

— Так почему не обошли?

— Потому что я сравнила оба варианта. Обход требует увеличить протяжённость, добавить две кривые и поднять объём земляных работ на сухом участке. Даже если по первоначальной стоимости оба варианта окажутся близки, лишняя длина дороги останется навсегда и потом годами будет отнимать время и деньги. Болото же мы благоустроим всего один раз и надолго.

В аудитории стало ещё тише. Хомутов раздражённо дёрнул плечом и поджал губы.

— Вы полагаете, что фашинная выстилка удержит насыпь на жидком торфе?

— Нет.

— Нет? — он снова удивлённо поднял брови.

— Фашина не превращает жидкий торф в камень. Она распределяет давление и даёт основание для отсыпки. Поэтому я не предлагаю сразу навалить полную высоту. Насыпь ведётся постепенно с наблюдением за осадкой.

— Как именно наблюдать?

— Поставить постоянные марки вне зоны деформации, на насыпи установить рейки и снимать отметки нивелированием. Сначала ежедневно, затем реже, когда движение замедлится.

— А если насыпь начнёт расползаться в стороны?

— Прекратить отсыпку.

— И всё?

— Нет. Проверить выпор у подошвы, расширить фашинную постель, уменьшить высоту следующего слоя. Если торф пошёл наружу, то добавлять ещё песка совершенно бессмысленно, это только усилит давление.

Хомутов дробно постучал карандашом по столу.

— Допустим.

Вот ведь зараза, допустим ему.

Сухопарый профессор с длинными, как у пианиста, пальцами, вскинул ладонь, привлекая внимание. На карточке значилась фамилия Фомкин.

— Вы назначили запас на осадку. Как определили его величину?

О-о, началось интересное. Я, слегка улыбнувшись, ответила:

— По глубине торфа и данным наблюдений на сходных участках.

— Формулу назовите.

— Единой надёжной формулы для этого грунта у меня нет.

В меня впились глаза всех членов Совета разом. Даже воздух качнулся от них в мою сторону.

— То есть величину вы взяли произвольно? — приподнял брови сидевший с краю мужчина, я не смогла прочитать его имя на карточке.

— Нет. По наблюдениям с повышающим запасом.

— Однако точной величины осадки назвать не можете?

— Могу назвать принятую в проекте. Не могу обещать, что действительная осадка совпадёт с ней до вершка.

— Как удобно, — громко фыркнул Хомутов, оглядывая коллег с выражением: «Я же говорил! Бабе не место среди нас!»

— Было бы гораздо удобнее придумать точную цифру, — спокойно заметила я, встретив взгляд его водянистых глаз. — Она бы прекрасно смотрелась в этой записке, не так ли?

Ратманов кашлянул в кулак, скрывая смешок. Белелюбский опустил голову пониже, но и его губы дрогнули в улыбке. Профессор Фомкин напротив нахмурился.

— Инженер обязан уметь всё высчитывать до последней цифры.

— Обязан. Когда для расчёта есть исходные данные. Если свойства торфа заранее неизвестны, честнее заложить запас, провести пробную отсыпку и наблюдать фактическую осадку, чем написать красивое число, а потом удивляться, что что-то не сходится.

Герсеванов поднял глаза от бумаг.

— Ответ принят, — впервые за долгое время заговорил он. — Продолжайте, Александра Николаевна.

Теперь спрашивали уже с разных сторон, и вопросы пошли внахлёст и как из автомата.

— Водоотвод.

Я подошла к другому листу.

— Магистральная канава вдоль полотна. С верховой стороны нагорные канавы, чтобы перехватить воду до её выхода к насыпи. Поперечные трубы здесь и здесь.

— Почему не соединить всё одной канавой? Так же будет дешевле.

— Потому что тогда весь сток со склона пойдёт вдоль подошвы насыпи. Мне же нужно перехватить эту воду выше и отвести в сторону, не подпуская к полотну.

— Сечение канавы?

Я назвала размеры.

— Проверяли пропуск?

— Разумеется.

— Каким образом?

— Расход равен площади живого сечения, умноженной на среднюю скорость. Скорость определяла по уклону и гидравлическому радиусу, с коэффициентом для земляного русла.

— А коэффициент откуда?

— Из таблиц.

— Положим, канава зарастёт?

— Увеличится сопротивление течению, скорость упадёт, а вместе с ней и пропускная способность. Поэтому канавы придётся регулярно очищать от травы и наносов, исправлять размытые места.

Кто-то на задних рядах одобрительно хмыкнул. Хомутов и Фомкин нахмурились сильнее.

— А если весенний расход окажется в полтора раза больше принятого вами?

Я посмотрела на чертёж, прикидывая.

— На основном участке запас сечения позволяет пропустить больше расчётного. Здесь, — показала я на узкое место, — уже нет. Уровень воды с верховой стороны трубы поднимется и подтопит подошву насыпи вот на этом протяжении.

— И?

— Значит, я назначу трубу с большим отверстием.

— Вы не можете изменить условие задним числом.

— Но вы же только что изменили расход задним числом, — бесстрастно уколола я.

В этот раз тихо рассмеялись уже несколько человек. Герсеванов снял очки, строго посмотрел на Фомкина:

— Господа, вопросы только в заданных рамках. Не нужно придумывать новые условия по ходу испытания.

Аудитория мгновенно притихла, а Фомкин покраснел, зыркнув на меня исподлобья испепеляющим взглядом.

— Оставим болото. На продольном профиле у вас смягчение уклона в пределах кривой. Почему? — поинтересовался Белелюбский.

— Чтобы суммарное сопротивление от подъёма и кривой не превышало сопротивления, соответствующего руководящему уклону на прямом пути.

— Объясните наглядно, — и кивнул на чистую доску.

Я подошла к ней, взяла мел, и, нарисовав участок пути, обозначила уклон, кривую, силу тяги и сопротивления.

— На прямом подъёме локомотив преодолевает обычное сопротивление движению и дополнительное сопротивление от подъёма. В кривой к ним прибавляется ещё одно, а именно: колёсные пары хуже вписываются в путь, возникает дополнительное трение реборд о рельсы и проскальзывание колёс. Поэтому, если оставить здесь полный руководящий уклон, этот участок станет тяжелее расчётного. И тогда именно он станет ограничивать вес поезда на всей линии, а чтобы этого не произошло уклон в пределах кривой уменьшают, компенсируя добавочное сопротивление от кривизны.

— Насколько?

— На величину, соответствующую добавочному сопротивлению этой кривой, — я снова повернулась к доске, — вот радиус, вот принятое для него сопротивление. Его я и компенсировала уменьшением подъёма.

Николай Аполлонович встал, подошёл к исписанной мной доске и, ткнув пальцем в профиль, спросил:

— А если поезд остановится вот здесь?

— Тогда надо отдельно проверить, сможет ли он тронуться с места. Одно дело вести состав уже на ходу, и совсем другое — сдвинуть его на подъёме. Я должна проверить, хватит ли тягового усилия локомотива по сцеплению, чтобы преодолеть сопротивление состава с учётом подъёма и кривой.

— А если не хватит?

— Придётся уменьшить допустимый вес состава для этого локомотива, иначе после вынужденной остановки он не сможет снова взять поезд с места без посторонней помощи.

Белелюбский, удовлетворённо хмыкнув, кивнул на профиль:

— Тогда почему вы не сделали уклон ещё меньше?

— Потому что в этом уже нет смысла. Я смягчила его так, чтобы вместе с сопротивлением кривой этот участок не оказался тяжелее руководящего уклона. Если уменьшить его ещё, допустимый вес поезда всё равно не возрастёт, просто потому, что его будет ограничивать руководящий уклон на другом участке. А земляных работ здесь станет больше.

— Значит, считаете выбранный профиль наивыгоднейшим?

— Да, он пропустит расчётный состав, не создаст сложного места на кривой и не потребует лишних расходов на земляные работы.

Николай Аполлонович ещё раз посмотрел на цифры и, кивнув мне, сказал:

— Хорошо, Александра Николаевна. Очень хорошо, — с этими словами вернулся на своё место.

Первое «хорошо» за сорок минут, я едва сдержала радостный вздох. Но как оказалось, это всё было прелюдией — комиссия только разминалась. Далее меня заставили рассчитать возвышение наружного рельса в кривой. Когда я закончила, Хомутов тут же спросил:

— Почему вы не назначили его по наибольшей скорости пассажирского поезда?

— Потому что по этой же кривой пойдут и товарные составы, а их скорость ниже. Если рассчитать возвышение только под самый быстрый поезд, для медленных оно окажется чрезмерным. Нагрузка сильнее ляжет на внутренний рельс, наружный разгрузится. Получим неравномерное давление на путь и лишний износ.

— Так какую же скорость вы принимаете?

— Ту, которая соответствует условиям движения на этом участке. Нужно учитывать не один скорый поезд, а всё движение по линии.

— Значит, ради товарных поездов ограничим пассажирские? — скривил губы Хомутов.

— Если радиус кривой не позволяет безопасно пройти её с большей скоростью, то да. На этом участке скорость придётся ограничить.

— Какая предусмотрительность, Александра Николаевна, — издевательски протянул он.

— Это обычный расчёт безопасности, Виктор Иванович. Если скорость выше той, на которую рассчитана кривая, возрастёт давление на наружный рельс. Я не вижу причины сознательно закладывать такое в проект.

Улыбка сошла с его лица, он не нашёлся что ответить. А дальше пошла строительная механика, и следующие полчаса я не отходила от доски. Балка на двух опорах с равномерной нагрузкой. Реакции. Наибольший изгибающий момент. Где? Докажите! Сжатый стержень, потеря устойчивости — формула Эйлера. Всегда применима?

— Нет.

— Почему?

— Для короткого массивного стержня разрушение наступит от смятия раньше, чем от потери устойчивости. Формула относится к достаточно гибким стержням, и прежде расчёта надо смотреть на гибкость.

— А закрепление концов?

Я добавила расчётную длину.

— Один конец защемлён, второй свободен.

Исправила.

— Оба защемлены.

Снова исправила. Кисть уже начала ныть, пальцы совсем побелели от мела.

— Материал неоднороден.

— Тогда формула остаётся проверкой, но не освобождает от запаса и от испытания материала.

— Женщины, однако, любят запас, — негромко заметил Хомутов, ни к кому в особенности не обращаясь. — Видно, по природе своей осторожны.

Я никак не прокомментировала его выпад, просто положила мел на полочку и отряхнула ладони. После механики меня перебросили на основания.

— Деревянная свайная опора. Река. Песчаное дно. Как назначите длину свай?

— По одному чертежу — никак. Нужны сведения о грунте и пробная забивка.

— Представьте, что сведений нет.

— Тогда сначала проведу изыскания.

— Нет времени.

— В таком случае длину можно назначить только предварительно, а окончательно определить по пробным сваям и их отказу при забивке.

— То есть сразу ответить не можете?

— Могу назвать произвольную цифру, если хотите, только учтите, назвать это инженерным расчётом никак нельзя.

Ещё несколько минут меня гоняли по свайным основаниям: заставили объяснить, как нагрузка передаётся грунту через остриё и боковую поверхность сваи, от чего зависит её несущая способность и почему одного указания на песчаное дно для расчёта недостаточно. Пришлось разбирать глубину забивки, отказ пробных свай и устойчивость всей опоры.

— А если через десять лет русло углубится?

— Это тоже надо учитывать при назначении глубины свай. Есть общий размыв русла, а у самой опоры к нему может добавиться местный.

— Почему?

— Потому что опора нарушает течение. Поток, встречая бык, отклоняется, у его основания возникают нисходящее течение и вихри, вымывающие грунт. Поэтому дно непосредственно возле опоры может оказаться ниже, чем в остальном русле.

— И насколько ниже?

— Точного ответа у меня нет.

Хомутов развёл руками, обращаясь уже к залу:

— Господа, мы сегодня чрезвычайно часто слышим о том, чего экзаменуемая не знает.

Я негодующе вскинулась. Волна злости разом смыла накопившуюся за эти часы усталость.

— Потому что вы несколько раз требовали точного ответа там, где для него изначально не были даны конкретные данные.

Толстяк впился в меня своими мутными глазками:

— На строительстве вам тоже будут недоставать данных, что тогда? Остановите работы?

— Так это же бред! — фыркнула я, устав от подначек и придирок. Мой ответ обескуражил всех. Некоторые даже рты приоткрыли от такой моей дерзости. Маша подскочила, широко распахнув глаза. — Вы ставите вопрос так, будто у инженера есть только два выхода: либо немедленно назвать число, либо бросить стройку. Нет. Если данных недостаточно, я приостановлю именно ту работу, которую нельзя безопасно продолжить, проведу необходимые измерения или пробные работы, и только после этого сделаю расчёты.

— Любопытно, — процедил Хомутов. — То есть подрядчик должен ждать, пока вы соизволите получить все сведения?

— Подрядчик должен ждать ровно столько, сколько потребуется, чтобы сооружение потом не пришлось строить второй раз. И чтобы ни мне, ни ему не пришлось отвечать за аварию.

Часы над дверью показывали половину двенадцатого. Экзамен шёл уже два с лишним часа. У меня жутко болела спина и ноги от долгого стояния. Но Совет и не думал сворачиваться.

— Хорошо. Дадим вопрос, где всё определено, — снова подал голос Хомутов и кивнул помощнику. Тот быстро подошёл к доске, и вскоре там появилась схема мостовой опоры, нагрузка и размеры подошвы.

— Определите наибольшее и наименьшее давление на грунт под подошвой опоры.

Я подошла ближе и сразу заметила подвох. Равнодействующая проходила значительно в стороне от середины подошвы.

— Сначала проверю эксцентриситет, — и быстро записала размеры, нашла положение равнодействующей и поставила мелом короткую черту. — Она выходит за пределы средней трети подошвы. Значит, считать давление по всей площади нельзя.

— Почему? — тут же оживился Фомкин.

— Потому что тогда на одном краю получится растяжение, а грунт растяжения не воспринимает — подошва там просто отойдёт от основания. Работать будет только часть площади.

— И что же вы будете делать?

— Определю действительную площадь соприкосновения и пересчитаю давление для неё.

Я провела границу работающей части подошвы, построила треугольную эпюру давления и принялась считать. Теперь на разгруженном краю давление получилось нулевым, а на противоположном наибольшим. Через несколько минут я подчеркнула результат двумя линиями.

— Вот теперь можно проверять. Наибольшее давление допустимого для данного грунта не превышает.

Хомутов постучал карандашом по столу.

— Значит, опора удовлетворяет?

— По давлению на основание вполне, но этого недостаточно.

— Что ещё?

— Проверка на опрокидывание и скольжение. Для речной опоры ещё действие воды и возможный размыв основания.

На этот раз ответ встретили бормотанием: «Да, верно. Молодец, барышня!» Я только сейчас заметила, что атмосфера, царившая в начале испытания, изменилась. Если пару часов назад экзаменаторы сидели с откровенно скучающими лицами, то сейчас все они слушали меня с нескрываемым вниманием и неподдельным интересом. Экзамен перестал быть для них формальностью, им стало любопытно, они не понимали, откуда у барышни такие знания. Как такое вообще может быть⁈ Ведь вопросы давным-давно вышли за рамки стандартных.

Наконец-то председатель объявил пятиминутный перерыв. Служитель принёс мне воду; я выпила стакан залпом и поняла, что могла бы выпить ещё три таких же, в горле пересохло, и почему-то болела носоглотка. Маша с задней скамьи делала мне отчаянные знаки, значения которых я, как ни старалась, так и не смогла разобрать. Дядя Михаил замер, выпрямившись по-гвардейски, будто находился на плацу, и смотрел на меня ободряюще.

Небольшая передышка помогла мне собраться с мыслями. Вскоре экзамен продолжился.

— Замкнутый нивелирный ход. Невязка превышает допустимую. Ваши действия?

— Повторю измерения.

— А распределить?

— Если невязка в пределах допуска — да. Если превышает — распределять её, значит, прятать ошибку.

— В каком месте будете искать прежде всего?

— Проверю записи и арифметику, потом исходные и конечные реперы: не осел ли сам репер. Затем участки с наибольшими расстояниями визирования, с перестановками инструмента и с неблагоприятными условиями наблюдения.

— Прибор исправен.

— Проверю всё равно.

— Вам сказано: исправен.

— Мне поверить вам на слово? — приподняла брови я.

Большая часть мужчин заулыбалась. Хомутов и Фомкин шумно раздули ноздри.

— Удивительная склонность не доверять мужчинам.

— Это к делу не относится, — парировала я.

Маша на задней скамье опустила голову, и плечи у неё подозрительно затряслись.

Ко мне качнулся крайний слева член комиссии, пожилой, с пышными седыми бакенбардами, и хоть на его губах и играла полуулыбка, в глазах светился холодный интерес энтомолога, обнаружившего неизвестный вид.

— Представим, сударыня, что вы получили участок строительства в двухстах вёрстах от Петербурга. Весна, распутица, триста рабочих, подрядчик пьёт, десятники воруют, поставка рельсов задержана, а начальник дистанции требует открыть движение к назначенному сроку. Ваши действия?

— По какому из бедствий отвечать первым?

— На ваше усмотрение. Вы ведь желаете быть инженером путей сообщения, и должны принимать решения самостоятельно.

— Тогда сначала выясню, что определяет срок. Если нет рельсов, нет смысла гнать земляные работы до истощения людей там, где путь всё равно не собрать. Разделю участок, поставлю ответственных, введу ежедневный учёт людей, материалов и выполненных объёмов. Подрядчика либо приведу в чувство, либо заменю, главное, чтобы это позволял договор. По воровству назначу проверку выдачи и складов, после примерно накажу.

— А триста мужиков вас послушают? — приподнял брови экзаменатор.

— Простите?

— Рабочая артель. Землекопы, плотники, возчики. Вы всерьёз полагаете, что взрослые мужики станут исполнять распоряжения барышни двадцати лет?

Несколько человек за столом опустили глаза. Ратманов дёрнулся, но Герсеванов едва заметно поднял ладонь, останавливая Андрея Львовича. Я выдержала паузу. Народ в аудитории весь превратился в слух.

— Если барышня знает работу, платит вовремя и не гоняет людей по колено в холодную воду ради собственного самолюбия, уверена, станут.

— О как! — хохотнул с бакенбардами, я всмотрелась в его табличку — Геннадий Гаврилович Жданов.

— У меня на постройке лечебницы Морозовой артель двадцать восемь человек. И все прекрасно работают, ни одного ухода. Так что уверенность у меня не умозрительная.

— Двадцать восемь и триста, должен заметить, разные числа.

— Разные. Но, как вы сами наверняка знаете, если ты совладал и поставил работу с тремя десятками, то сумеешь организовать и триста. К тому же существуют десятники и производители работ. Инженер не обязан лично таскать землекопа за ворот, он обязан устроить дело так, чтобы без его контроля дело спорилось.

— Но авторитет…

— Авторитет вместе с должностью не выдаётся. Его и мужчине приходится наживать, просто ему верят в долг, а мне придётся платить вперёд.

Хомутов вмешался:

— Вы рассуждаете весьма свободно для человека, который никогда не руководил крупным железнодорожным строительством.

— Это верно.

— Следовательно, ответ умозрительный.

— Как и вопрос.

Тишина оглушила, даже до того скрипевший пером секретарь, уставился на меня во все глаза. Хомутов залился краской от шеи до корней волос.

— Хорошо. Вернёмся к предмету, — отмер Жданов. — Вот ваш глубокий участок болота. Назовите точную осадку насыпи через год после окончания отсыпки.

— Уже отвечала. Для точного прогноза недостаточно данных.

— Я требую число.

— На каком основании?

— На основании вашего образования.

— Моё образование никак не создаст отсутствующие свойства грунта.

— Не знаете?

— Не знаю.

— Запишите ответ барышни, — бросил он секретарю.

У меня разом похолодели пальцы.

— Что именно записать? — проблеял секретарь.

— Экзаменуемая отказалась определить осадку насыпи.

— Я не отказалась…

— Следующий вопрос, — перехватил инициативу Хомутов, не дав мне договорить. — Глубина забивки свай восемь саженей, грунт неизвестен, нагрузка дана. Определите число свай.

Я молчала несколько секунд. Вот теперь валили уже откровенно. И самое паршивое — со стороны это выглядело именно так, как ему нужно. Два «не знаю» подряд, записанные в протокол.

— Невозможно.

— Ещё один отказ.

— Это не отказ, а отсутствие исходных данных, — я с силой сжала ладони в кулаки и ногти больно впились в кожу.

— Для неспособного инженера исходных данных всегда недостаточно.

Ратманов хлопнул ладонью по столу так, что подскочила чернильница.

— Михаил Николаевич, это уже чёрт знает что!

— Андрей Львович, прошу соблюдать порядок.

— Порядок? Он требует от неё гадать на кофейной гуще!

— Вас, Андрей Львович, никто не экзаменует, — фыркнул Хомутов.

— Жаль. Я бы вам сейчас с удовольствием ответил!

— Господа! — повысил голос Герсеванов, и в этот момент дверь аудитории отворилась.

Все мы повернулись в ту сторону.

На пороге стоял Станислав Валерианович Кербедз.

Станислав Валерианович всем весом опирался на трость правой рукой. После болезни он осунулся, кожа на лице стала ещё прозрачнее, под глазами пролегли глубокие тени. Сегодня на нём был простой тёмный сюртук без единого украшения, белоснежный воротник и чёрный, идеально повязанный, галстук.

За ним маячил запыхавшийся служитель.

Кербедз обвёл аудиторию тяжёлым взглядом, большая часть учёных мужей не выдерживала его прищуренного взора и отводила глаза. Старик неторопливо снял перчатки, сунул их в руки служителю и обратился к председателю:

— Простите, Михаил Николаевич. Опоздал.

Герсеванов подскочил, вытянувшись в струнку. Вслед за ним встали все за столом.

— Станислав Валерианович! Ваше высокопревосходительство… Что же вы, право, мы не ожидали!

— На то и рассчитывал, — хрипло рассмеялся старик.

Служитель метнулся поставить кресло рядом с председателем. Кербедз задумчиво посмотрел на него, потом на свободное место у моего стола и… зашагал прямо ко мне.

Никто, кажется, не понимал, что делать с происходящим.

Действительный тайный советник — чин, при котором встают все, включая директора института. Человек, перекинувший через Неву первый постоянный мост, когда и половины присутствующих не было на свете. Строитель моста через Вислу, создатель Морского канала, практически полвека член Совета министерства, инженер, у которого учились те, у кого учились нынешние профессора. Ходили байки, будто Николай Первый производил его в следующий чин за каждый построенный пролёт, во всяком случае, именно так рассказывали студентам, и, глядя на Станислава Валериановича, я готова была в это поверить.

И вот этот человек, высокопревосходительство, живая легенда, для которого уже освободили почётное кресло за профессорским столом, спокойно проковылял мимо онемевшего Совета и уселся на ученическую скамью. Рядом с девчонкой, глупо возжелавшей стать первой в истории Российской империи инженером женского пола.

Кербедз, видя вытянувшиеся лица высокой комиссии, весело фыркнул и, подняв кустистые брови, издевательски проскрипел:

— Что же вы остановились? Продолжайте. А я послушаю.

Хомутов ожил и хрипло воскликнул:

— Станислав Валерианович, да как же так! Вы ведь ещё больны, мне доложили, что жар только недавно спал. Вам совершенно не следовало утруждаться, в такую-то сырость! Сейчас же велю заложить карету, вас отвезут домой, а результаты испытания вам доложат в подробностях, слово даю…

Кербедз резко вскинул руку, обрывая Хомутова на полуслове:

— Карету, говоришь? Господин Хомутов, я ещё вполне жив, и сил послушать вас всех у меня в достатке.

Хомутов открыл было рот, чтобы возразить, но ничего сказать не успел.

— И, к счастью для себя и, надеюсь, для вас, я нахожусь в ясном уме.

— Я лишь беспокоюсь…

— Побеспокойтесь за себя. А теперь давайте не будем тратить время зря. Вам не хватило четырёх часов, чтобы понять, как мыслит Александра Николаевна, и это скорее говорит о вашем, кхм-м, вашей некоторой предвзятости. Продолжайте экзамен.

Люди шумно заняли свои места, Герсеванов поправил бумаги и, прочистив горло, заговорил:

— Итак. На чём мы остановились?

— Мы с Виктором Ивановичем обсуждали количество свай при неизвестном грунте, — напомнила я.

Кербедз вслед за остальными повернул голову к Хомутову и вопросительно приподнял брови, тот смущёно кашлянул.

— Формулировка, возможно, требует уточнения.

— Ну так уточните, — подтолкнул его Ратманов.

— Допустим, произведена пробная забивка. Отказ сваи известен…

Вот теперь задача стала задачей. Я решила её у доски. Мне изменили вес молота, спокойно пересчитала. Изменили высоту падения, пересчитала снова.

— А если при той же нагрузке свая после отдыха даёт иной отказ?

— Повторить испытание. Грунт вокруг сваи после забивки изменил состояние, ему надо дать успокоиться…

Хомутов спорить не стал, и причина его сдержанности сидела рядом со мной. Дальше меня взял в оборот Васильев, человек тридцати пяти лет, невысокого роста, с густой рыжей бородой.

— Железный мост. Пролёт значительный. Что выберете сварочное железо или сталь?

— Хорошую сталь.

— Почему?

— При той же несущей способности можно уменьшить сечения и собственный вес конструкции. А для большого пролёта это особенно важно: чем тяжелее сама ферма, тем большую часть нагрузки она тратит на собственный вес.

— И где предел уменьшения сечений?

— Его определяет уже не одна прочность металла. Сжатые стержни надо проверять на продольный изгиб, всю конструкцию на жёсткость и прогибы, кроме того, есть соединения и конструктивно допустимая толщина элементов. Просто брать всё более прочную сталь и бесконечно уменьшать сечения нельзя.

Васильев довольно хмыкнул и одобрительно кивнул.

— А как проверите сталь?

— Образцами на растяжение. Определю предел прочности и удлинение после разрыва. Образцы возьму от каждой партии металла.

— Зачем удлинение? Прочности мало?

— Мало. Прочность показывает, какую нагрузку выдержит металл. Удлинение же демонстрирует, насколько он способен деформироваться до того, как разрушится. Хрупкий металл может показать высокую прочность на разрыв и всё равно разрушиться без предупреждения, особенно от удара на морозе. Мне нужен металл не только прочный, но и достаточно пластичный, чтобы конструкция не ломалась внезапно, а успевала дать заметную деформацию.

Мужчины зашептались, закивали.

— А если заводчик прислал великолепные образцы, а в мост пошёл другой металл?

— Тогда образцы должен отбирать не заводчик. Представитель заказчика или инженер, отвечающий за приёмку. Отбирать наугад, из партии, а не из подготовленного ящика. И клеймить так, чтобы подменить было трудно.

— Запишите, — повернулся рыжебородый к секретарю. — Ответ правильный.

Секунда тишины, в которой был слышен лишь скрип пера по бумаге.

— Александра Николаевна, отчего в пути оставляют зазоры между рельсами? Ход от них хуже, стыки разбиваются, содержание дороже, — задал следующий вопрос с двойным дном сухопарый профессор.

— Рельсы способны менять свою длину, в жару металл расширяется, в холод сжимается. Если при укладке не оставить места для расширения, летом в рельсах возникнет продольное сжатие, путь может выгнуть в сторону. А это уже прямая угроза схода поезда.

— Стало быть, чем больше зазор, тем лучше?

— Нет. Слишком большой зазор тоже вреден. Зимой он увеличится ещё сильнее, и колёса будут получать удар на каждом стыке. От этого быстрее разбиваются сами стыки, расшатываются скрепления, изнашиваются рельсы и колёса.

— Как же тогда назначить зазор?

— По температуре рельсов во время укладки. Чем они холоднее, тем больший зазор надо оставить на будущее расширение. Чем теплее, тем меньший.

— Значит, путеец должен следить ещё и за температурой?

— Обязательно, записывая её при укладке. Иначе потом невозможно будет понять, правильно ли был оставлен зазор и чего ждать от пути зимой или летом.

Профессор кивнул и что-то отметил у себя.

— Позвольте старику вмешаться, — заговорил Кербедз, и все повернулись к нему, — Александра Николаевна, вот вам явление, знакомое всякому дорожному мастеру и никем толком не объяснённое. Зимой полотно в иных местах подымается горбом. Не оседает, а именно подымается, и неровно: тут на вершок, там почти на четверть аршина. Весной опускается обратно, да не совсем. Путь приходится править каждый год. Отчего это?

Аудитория подобралась. Я услышала, как народ подался вперёд вместе со стульями, которые скрипнули по натёртому полу. Вопрос был хорош, чего уж, просто превосходен! Я невольно улыбнулась. Пучение грунта в этом времени объясняли просто: вода в порах замерзает и расширяется. Звучало убедительно, только одного девятипроцентного увеличения объёма воды явно не хватало для случаев, когда полотно за зиму поднимало аж на четверть аршина. Значит, дело было не только в той воде, что уже находилась в грунте. Но Тэйбер напишет об этом очень нескоро, всего-то надо подождать около тридцати пяти лет.

— Обыкновенно говорят, что вода в грунте замерзает и расширяется, — начала я осторожно.

— Обыкновенно, — согласился Кербедз. — А вы что считаете? — хитро прищурился он.

— Я считаю, что одного расширения той воды, что уже находится в порах, недостаточно. При замерзании она прибавляет в объёме примерно одну десятую, но грунт ведь не состоит из одной воды. Если полотно поднимает на четверть аршина, значит, к месту промерзания поступает дополнительная вода и там накапливается лёд.

Кто-то тихо присвистнул. И, кажется, это был дядя Михаил.

— Дальше, — кивнул Кербедз заметно оживившись.

— Значит, зимой воды в промерзающем слое становится больше, чем её было осенью. Она приходит туда извне.

— Откуда?

Я взяла мел и провела на доске черту.

— Вот граница промерзания, постепенно уходящая ниже. Вода возле неё превращается в лёд, а из нижних, ещё талых слоёв по мелким порам подтягивается новая. Примерно так же, как керосин поднимается по фитилю. Только здесь вода доходит до холодной границы, замерзает, следом приходит следующая, таким образом, лёд нарастает слой за слоем. Поэтому грунт поднимает не столько та вода, что была в нём изначально, сколько та, что успела прийти снизу за время промерзания… Отсюда и ещё одна вещь. Сильнее всего пучит некрупный песок, через него вода проходит слишком свободно и едва удерживается. Впрочем, и очень плотная глина — не самое удобное место для такого притока, как сами понимаете, вода по глине движется медленно. Хуже всего пылеватые пески, супеси и суглинки: поры достаточно мелкие, чтобы тянуть и удерживать воду, и всё же достаточно проницаемые, чтобы она могла подходить к месту промерзания. Поэтому один участок полотна может стоять спокойно, а через десять саженей его выгнет горбом…

— Просто потому, что там сменился грунт, — понимающе покачал головой старик, пожевал губами, задумчиво глядя перед собой невидящим взором.

— И что же вы предлагаете с этим делать? — первым не выдержал Белелюбский.

— Лишить пучение хотя бы одного из условий. И воды прежде всего. Отвести её дренажем, понизить уровень грунтовых вод, не давать ей скапливаться под полотном. Второе — убрать сам пучинистый грунт и заменить его песком, гравием или другим крупным материалом. Можно ещё сделать так, чтобы мороз не доходил до влажного слоя, но это уже сложнее и дороже.

— Что выберете?

— Смотря по месту. Если воду можно надёжно отвести, то начну с этого. Если участок небольшой и грунт особенно плох, тогда выну его и заменю. А лучше, если позволяют деньги, сделать и то и другое.

Станислав Валерианович повернул голову к Хомутову.

— Виктор Иванович, а вы это знали?

Хомутов покраснел, шумно вздохнул и… промолчал.

— Вот и я не ведал, — спокойно заметил старик. И после короткой паузы добавил: — Вернее, наблюдал это десятки лет и знал, чего ждать от разных грунтов. Но связать всё в одну причину и сформулировать её так ясно, как сейчас это сделала Александра Николаевна, — не смог. Продолжайте, господа.

Перешли к гидравлике. Мне задали размеры земляной канавы, расчётный расход, уклон и характер грунта и велели проверить, не будет ли поток размывать русло. Следом спросили, что делать, если для пропуска расчётного расхода нужна скорость выше той, которую грунт выдерживает без размыва.

— Увеличить живое сечение, чтобы снизить скорость, либо укрепить русло.

— Чем?

— Дёрном, мощением, плетнями — зависит от скорости течения и условий участка.

— Деревом?

— Можно. Но это дороже и потребует постоянного ухода.

— Камнем?

— Можно.

— Кирпичом?

— Вполне, если заказчик очень хочет избавиться от своих денег.

Многие в Совете улыбнулись, даже Герсеванов усмехнулся. Комиссия явно начала получать удовольствие от всего происходящего, но мне от этого легче не стало.

Следом на доске появилась ферма. Попросили определить усилия сразу в трёх стержнях, не рассчитывая всю систему. Я провела сечение Риттера, записала условия равновесия и получила ответ. Нагрузку передвинули и пришлось считать заново.

Белелюбский молча подошёл к доске и стёр один из раскосов.

— А теперь?

Я уже потянулась к мелу, но остановилась. Ещё раз посмотрела на ферму. Что-то изменилось не в величине усилий, изменилась сама система.

— Схема изменилась.

— Так это же видно.

— Нет, я о другом. Вот этот узел становится подвижным. После удаления раскоса ферма теряет жёсткость, она может сложиться ещё до того, как напряжения в стержнях достигнут опасной величины. Считать прочность такой схемы бессмысленно.

— Уверены?

— Уверена.

— Хорошо. Всё верно.

Хомутов тут же что-то записал.

— Что вы там всё пишете? — неожиданно спросил Кербедз, ястребом следивший за всеми членами комиссии.

Хомутов замер, моргнул, замялся и осторожно ответил:

— Заметки, Станислав Валерианович.

— А-а, — покивал Кербедз. — Я уж боялся, конспектируете. За барышней-то.

Маша зажала рот ладонью, со всех сторон послышались смешки.

И дальше экзамен пошёл своим чередом.

Меня спрашивали о стрелочных переводах и о том, почему их стараются не располагать в кривых. О разбивке кривой на местности, проверке нивелира, работе паровоза на затяжном подъёме. О том, зачем станции по возможности размещают на спокойном профиле. Обсудили сметы.

— Последний вопрос от меня, — снова взял слово Хомутов. — я вынужден признать, Александра Николаевна, вы чрезвычайно ловко отвечаете на технические задачи. Но инженер путей сообщения — не только человек, умеющий считать. Это государственный служащий, руководитель, человек, которому доверяют большие капиталы и множество жизней. Вы действительно считаете, что способны принимать решения там, где иной мужчина с двадцатилетней практикой сомневается?

— Да, считаю. У меня есть знания, я здравомыслящий человек, не лишённый критического мышления, а следовательно, вполне способна принимать непростые решения. И мой возраст тут ни на что не влияет. А если мне не хватит каких-то данных или опыта, я легко это признаю и пойду на поклон к тому, у кого их больше. И тем не менее если вся ответственность лежит на мне, выслушав более опытного коллегу, окончательное решение я всё равно приму сама.

Хомутов откинулся на спинку кресла, скрестив руки перед грудью:

— У меня вопросов больше нет.

Я выдохнула, но рано обрадовалась — Кербедз поднял руку.

— А у меня есть.

По аудитории пробежал удивлённый шорох.

— Прошу, Станислав Валерианович, — кивнул председатель.

— Александра Николаевна…

— Да?

— Вы уже пять часов доказываете господам, что ваш проект хорош.

Я молча кивнула.

— Это всё прекрасно, а теперь, скажите-ка, где он плох?

Я медленно повернулась к развешанным листам. Посмотрела на свои идеально вычерченные линии, над которыми сидела долгими ночами. Тишина затянулась. Некоторые экзаменаторы уже начали нетерпеливо постукивать карандашами по столу.

Приняв решение, я подошла к доске и ткнула пальцем в глубокую линзу.

— Здесь.

— Почему?

— Потому что я слишком мало знаю о торфе.

— Однако решение дали.

— Дала. Но на настоящем участке я бы не пустила сразу всю насыпь.

— Что сделали бы?

— Пробный отрезок.

Кербедз прищурился, качнул кистью, мол, продолжай.

— Выбрала бы худшее место, не удобное для работ, а именно худшее. Сделала фашинную выстилку так, как заложено в проекте, отсыпала часть насыпи и стала бы наблюдать. Осадку по времени, выпор по сторонам. Уровень воды. Поведение после дождя и весеннее наполнение болота.

— Сколько ж наблюдать?

— Столько, чтобы понять характер движения. Если срок не позволяет ждать год, тогда хотя бы несколько ступеней нагрузки с выдержкой между ними.

— То есть потеряете время.

— Да.

— Деньги.

— Да.

— Начальство будет недовольно.

— Наверняка.

— А вы?

— Зато буду знать, на чём буду строить, — пожала плечами я. — По этой дороге прежде всего будут ездить люди.

Кербедз смотрел на меня долго, очень долго, а потом вдруг взял и широко улыбнулся:

— Вот теперь у меня вопросов нет.

Герсеванов снял очки, протёр их платком и посмотрел на часы.

— Господа, полагаю, достаточно.

Я не сразу поняла смысл сказанного. Всё? Правда, всё?

— Александра Николаевна, прошу вас выйти. Совет обсудит ваши ответы и примет решение.

Я кивнула и вышла из аудитории, следом за мной аудиторию попросили покинуть дядю Михаила и Машку. Стоило мне очутиться в коридоре, как ноги вдруг стали ватными, если бы не дядюшка, успевший меня перехватить, упала бы.

Ждали пятнадцать минут, самые длинные пятнадцать минут за последние полгода. Я сидела на скамье и, прикрыв горящие веки, старалась ни о чём не думать. Ни дядя Михаил, ни Машка не лезли ко мне с разговорами, чувствуя, что мне сейчас хочется просто побыть в тишине.

Дверь открылась, к нам вышел секретарь.

— Александра Николаевна, Совет просит вас вернуться в аудиторию.

В этот раз я пошла одна. Все сидели на прежних местах. Герсеванов дождался, пока я остановлюсь в центре помещения.

— Александра Николаевна Оболенская.

Моё сердце замерло.

— Совет рассмотрел результаты испытания и представленную вами работу.

Продолжительная пауза.

Да вы издеваетесь⁈

— Большинством голосов вы признаны выдержавшей испытание по полной программе Института инженеров путей сообщения.

Я моргнула. В ушах противно зашумело, я усилием воли заставила себя стоять и не шевелиться. А так хотелось упасть и плакать. И смеяться!

— Представленный проект принят. Особо отмечены его защита, строительная механика, основания, гидравлика и железнодорожная часть.

Я всё ещё молчала.

— Александра Николаевна?

— Простите, — голос не слушался, осип. — Благодарю вас всех.

Герсеванов довольно кивнул и взял перо.

— Я сегодня же подпишу представление министру о присвоении вам звания инженера путей сообщения.

Диплом мне пока не давали. Впереди ещё оставались подписи, министерские бумаги и бог знает сколько чиновничьей волокиты.

Но экзамен я сдала.

Сдала!!!

Ратманов внезапно громко хлопнул в ладоши, а за ним захлопали и многие другие, не все, но всё же.

— Поздравляю, Александра Николаевна. Вы заслужили!

Я улыбнулась и, коротко поклонившись, вышла в коридор.

— СДАЛА⁈ — подлетела ко мне Марья.

— Сдала, — просипела я.

Визг подруги наверняка услышал весь институт. А я засмеялась, быстро смахнула слёзы, покатившиеся по щекам.

— Сашенька, с победой! — обнял меня дядя. — Я и не сомневался, ты необыкновенная. Пётр сейчас на первом этаже, пойдёмте к нему, обрадуем его, заждался поди.

К нам вышел Кербедз, и я быстро к нему подошла.

— Станислав Валерианович…

— Что?

— Спасибо, что приехали.

— Так я ничего не сделал, просто хотел посмотреть. Любопытство оно ж такое, — хитро прищурился старик.

— И как вам экзамен? Я хорошо отвечала?

— Ошибок много.

— Конечно, — рассмеялась я.

— На болоте, кстати, запас по высоте я бы ещё увеличил.

— Андрей Львович говорил наоборот.

— Андрей Львович иногда говорит глупости.

— Я всё слышу! — донеслось от двери.

Станислав Валерианович даже не обернулся, посмотрел мне в глаза и протянул руку для пожатия. Я на мгновение замешкалась, затем вложила в неё свою. Его суровое лицо смягчилось.

— Поздравляю, инженер. Большой вам дороги!

У меня снова защипало в глазах, засвербело в носу.

Тут из аудитории вышел Хомутов. Кербедз тут же повернулся к нему.

— А вот теперь, господин Хомутов, можете распорядиться насчёт моей кареты.

Ратманов заржал первым, а следом за ним и все остальные члены Совета.

Пётр стоял у высокого окна неподалёку от вестибюля, заложив руки за спину. Его суровый профиль чётко выделялся на фоне светлой стены. Мужчина замер и так хмуро-сосредоточенно смотрел во двор, будто именно там решалась моя судьба. Тут меня догнала Машка, что-то громко мне сказала, и он резко обернулся. Наши взгляды встретились. Я остановилась на последней ступеньке. Мы несколько секунд молча смотрели друг на друга.

— И? — наконец спросил он, быстро ко мне приблизившись.

У меня вдруг перехватило дыхание. Надо же — Герсеванов объявил результат, меня поздравили Ратманов, Звонарёв, дядя, Машка, сам Кербедз назвал инженером, а настоящее осознание пришло только сейчас, рядом с Петром. Я мягко ему улыбнулась и негромко ответила:

— Сдала.

Пётр на мгновение прикрыл глаза и шумно выдохнул. Вот и всё его бурное проявление чувств. Затем подал мне обе руки и, дождавшись, когда я вложу свои ладони в его, тихо произнёс:

— Поздравляю, Александра Николаевна.

— Спасибо.

Лицо его оставалось серьёзным и торжественным. Я всмотрелась в его чёрные глаза, и вдруг меня озарила догадка.

— Спасибо, — повторила я уже совсем другим тоном.

— За что именно? — прищурился Пётр.

— Ведь это вы привезли Кербедза?

Уголок его рта дрогнул. Ясно.

— Так и знала! — я победно вскинула подбородок.

— Я его не привозил.

— Пётр Ильич…

— Я всего лишь сообщил Станиславу Валериановичу, что происходит. Приехать он пожелал сам.

Я вопросительно приподняла брови, ожидая деталей.

— Александра Николаевна, вы ушли туда около девяти утра. Потом прошло два часа. Затем третий. Мне несколько раз передавали, что Совет и не думает заканчивать, а вы с утра ничего не ели.

— Поела немного.

— Именно что немного.

— И вы поехали к Кербедзу?

— Да, поехал. Мне не понравилось, что вы там голодная несколько часов, а господа всё никак не могут решить, достаточно ли хорошо вы знаете инженерное дело. Пора было этот цирк как-то прекращать.

Я уставилась на него в полном… обалдении, если честно. Какой шикарный мужчина! Но не пожурить не могла:

— Поэтому вы вытащили из постели больного действительного тайного советника?

— Я никого ниоткуда не вытаскивал, Александра Николаевна. Станислав Валерианович выслушал меня, спросил, сколько продолжается испытание, велел подать ему сюртук и распорядился закладывать карету.

— И всё?

— Почти.

— Что значит «почти»?

Тут Громов отвёл взгляд.

— Я сказал, что, по моему мнению, вас пытаются не экзаменовать, а довести до ошибки измором.

— Пётр Ильич!

— Что? Я был предельно честен и учтив.

За моей спиной громко фыркнул дядя Михаил.

— Сашенька, не приставай к человеку. Всё правильно сделал.

— Конечно, правильно! — поддержала его Машка. — Я бы вообще через час папеньке телеграфировала.

— Тебе было запрещено вмешиваться, — напомнила я, строго посмотрев на подругу.

— Потому я и не вмешивалась, молча страдала, — пожала плечами она.

— Вся аудитория слышала, как ты страдала молча, — покачала головой я.

Маша возмущённо открыла рот, но, так ничего и не сказав, широко улыбнулась. Пётр вдруг крепче сжал мои пальцы.

— Александра Николаевна.

— Да?

— Вам надо поесть.

Я прислушалась к себе и поняла, что он прав. Желудок, который всё утро был сжат в каменный кулак, внезапно буквально зашевелился, заурчал и потребовал возмещения ущерба немедленно, желательно в большом объёме.

— Я бы сейчас съела целого телёнка, — смущённо вздохнула я.

— Едем к Донону, — объявил дядюшка.

— Куда? — растерянно моргнула я.

— Едем праздновать! Или ты думаешь, я после такого повезу тебя домой хлебать Мотьины щи?

— Я всё слышу, Михаил Константинович, — произнесла я голосом няни.

Дядя громко расхохотался, а за ним и все остальные.

Через несколько минут выяснилось, что тихо уехать из института не получится. У подъезда уже толпились. Один молодой человек с блокнотом попытался прорваться ко мне с вопросом, действительно ли Совет признал меня выдержавшей полный курс? Второй пожелал знать, правда ли Кербедз лично вмешался в испытание? Третий заорал откуда-то из-за спин зевак:

— Ваше сиятельство! Что вы намерены строить первым делом⁈

— Забор! — не выдержала я. — Высокий!

Народ согнулся пополам от хохота. Пётр взял меня под локоть, дядя Миша встал с другой стороны и, закрывая меня ото всех, они провели меня к ожидавшей нас карете.

Перед тем как выдвинуться, дядя Михаил успел отправить посыльного за Мотей, Степанидой и Фомой Акимычем. Маша попыталась возразить, что они все в жизни не согласятся идти в один из самых дорогих ресторанов столицы, но дядя отмахнулся:

— Согласятся, Мария Романовна, уж поверьте мне.

«Донон» прятался на Мойке, во дворе, это заведение явно не нуждалось ни в вывеске размером с половину дома, ни в зазывалах. Нам дали отдельный кабинет, и это оказалось весьма кстати: я уже начинала уставать от того, что на меня оборачиваются и шепчутся. Надо же, как быстро распространяются слухи!

— Только не говорите, что уже что-то напечатали, — пробормотала я.

— Нет, напечатают лишь к вечеру, — безжалостно сообщил Пётр.

— И завтра ты проснёшься знаменитой! — обрадованно поддакнула Машка.

— Вот уж не было печали, — нахмурилась я.

— Отныне все тебя будут называть графиня-инженер.

— Звучит, конечно, странно, — покачала головой я, устраиваясь на резном стуле.

Вскоре на белоснежной скатерти появился хлеб, масло, холодные закуски. Подали прозрачный бульон, затем рыбу под белым соусом, спаржу, мясо. Названия половины блюд я не запомнила. После стольких часов стресса высокой французской кухней для меня становилось всё, что можно было прожевать.

Дядя заказал шампанское. Через полчаса дверь кабинета снова открылась и вошла Степанида, за ней Фома Акимыч в лучшем своём сюртуке и Мотя. Няня, увидев меня, перевела взгляд на тарелки и первым делом спросила:

— Сашенька, ты, надеюсь, поела?

— Поела, нянюшка, — кивнула я.

— Хорошо поела?

— Хорошо.

Мотя только после этого позволила себе улыбнуться, а через мгновение её губы задрожали.

— Сдала, значит? — и голос её подвёл.

— Сдала.

— Господи, благодарю тебя, — перекрестилась Мотя и полезла за платком, сердито промокнула глаза и тут же нахмурилась на официанта, который попытался отодвинуть ей стул.

— Сама сяду, батюшка, не маленькая.

Степанида устроилась за столом так спокойно, будто всю жизнь обедала у Донона, тогда как Фома Акимыч переминался с ноги на ногу, явно не зная, куда себя деть.

— Садись, Акимыч, — позвал его дядя Миша. — Рядом со мной, вот сюда.

— Благодарствую, барин, — поклонился старик и смущённо устроился на самом краешке стула.

— А я ни минуты и не сомневалась, что наша Сашенька всё сдаст, — взяла слово Кузьминична.

— Ни минуточки? — недоверчиво покосилась на неё Мотя.

— Ни одной.

— Врёт, — сообщил Акимыч. — С утра всё у неё из рук валилось, ходит, взгляд потерянный, и всё молитвы бормочет.

— Фома Акимыч… — Степанида хмуро посмотрела на старика.

— Молчу, молчу.

Ему налили шампанского. Фома посмотрел на пузырьки с большой опаской, но всё же попробовал и выдал:

— Кисловато.

Дядя поднялся первым.

— Господа!

— И дамы! — немедленно вставила Маша.

— И дамы, разумеется. За Александру Николаевну! Я длинных речей говорить не умею…

— Врёт, — тихонько сообщила я Петру.

Тот опустил голову, пряча улыбку.

— … поэтому скажу коротко. За человека, который, если перед ним закрыли дверь, сначала стучит, а если не открыли, просто берёт и находит лазейку, чтобы пройти.

— Михаил Константинович! — засмеялась я.

— Я ещё не закончил. Пусть эта дверь не захлопнется, пусть все дороги будут белыми, ровными, путь лёгок и интересен!

Стаканы звякнули. Я отпила совсем немного. Потом, к моему удивлению, попросил слово Фома Акимыч. Он долго вставал, ещё дольше разглаживал бороду, явно приготовил речь заранее, но, когда все посмотрели на него, растерялся.

— Чтобы… это… мосты стояли. И дома, — поспешно добавил он. — И больницы. Всё, что построишь, Александра Николаевна. Чтоб стояло крепко. И люди… — он смутился ещё сильнее. — Люди, чтобы тебя не забывали.

— Спасибо, Фома Акимыч, — серьёзно кивнула я.

Тут и Мотя подняла свой бокал.

— А я скажу, чтобы здорова была. Вот и всё. Без здоровья никакого инженерства не надо.

— Самый разумный тост, — заметил Пётр.

— А я⁈ — Маша возмутилась. — Мой тост будет не хуже, — и резво вскочила, вот егоза! — За первую женщину-инженера Российской империи!

— Звание ещё не присвоено, — автоматически поправила я.

— Саша! — вспыхнула Мария.

— Что? — пожала плечами я.

— Хоть сегодня перестань быть занудой.

— Я инженер, мне положено.

— Вот! Сами слышали, она призналась! — победно сверкнули её глаза.

Близкие, самые дорогие мне люди весело рассмеялись.

Засиделись до позднего вечера. Дядя Михаил рассказывал истории из молодости. Фома Акимыч в итоге признал шампанское не таким уж и кислым. Степанида впервые на моей памяти позволила себе отложить все заботы и даже попросила принести десерт второй раз.

Пётр сидел напротив меня и тоже вспомнил несколько забавных случаев из своей практики. Слушать его было отдельным удовольствием. Иногда наши взгляды встречались поверх свечей, бокалов, рук, протянутых за блюдами. И каждый раз я вспоминала: «Пора было этот цирк прекращать».

Петя ни разу за всё время своего ухаживания ничего мне не обещал, как и не бил себя кулаком в грудь, говоря, что ради меня свернёт горы. Он просто тонко чувствовал моё настроение и делал так, чтобы я улыбалась.

Домой вернулись поздно. Я на автомате переоделась, умылась, и, кажется, заснула раньше, чем голова коснулась подушки.

На следующее утро мой первый рабочий день в качестве почти-инженера закончился, не успев начаться.

Войдя в столовую, я увидела множество раскрытых газет на столе. Их было много, очень много!

— Это что? — резко остановилась я.

Степанида, разливавшая чай, ответила невозмутимо:

— Утренняя печать.

— Вся?

— Парфён купил всё, где упомянуто твоё имя, — скрывая улыбку, отозвалась она и хитро на меня покосилась.

Я с опаской взяла верхнюю. «Петербургский листок». На первой полосе меня встретило:

ЖЕНЩИНА-ИНЖЕНЕР! НЕБЫВАЛОЕ ИСПЫТАНИЕ В ИНСТИТУТЕ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

— Господи.

«Петербургская газета»: СЕНСАЦИЯ В УЧЁНОМ МИРЕ! ГРАФИНЯ ОБОЛЕНСКАЯ ВЫДЕРЖАЛА ПЯТИЧАСОВОЕ ИСПЫТАНИЕ!

«Биржевые ведомости» были несколько сдержаннее: ГРАФИНЯ У ЧЕРТЁЖНОЙ ДОСКИ.

Под заголовком шёл длинный материал о необыкновенном заседании Совета Института и «блестящих ответах молодой проектировщицы».

«Новое время» подошло к делу основательнее: О ЖЕНСКОМ ТЕХНИЧЕСКОМ ОБРАЗОВАНИИ. НЕОБЫКНОВЕННЫЙ СЛУЧАЙ В ИНСТИТУТЕ ИНЖЕНЕРОВ ПУТЕЙ СООБЩЕНИЯ

«Санкт-Петербургские ведомости»: ИСПЫТАНИЕ ГРАФИНИ А. Н. ОБОЛЕНСКОЙ.

И ещё газета, где красовалось: ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА-ИНЖЕНЕР РОССИИ. НОНСЕНС ИЛИ ЗАКОНОМЕРНОСТЬ?

— Да уж-ж…

— Читай дальше, — посоветовала Степанида.

Я углубилась в статью. По мнению автора, я «в течение многих часов отражала самые затруднительные вопросы профессоров», после чего «маститый инженер Кербедз, поражённый редкими познаниями молодой графини, лично заявил ей своё одобрение».

— Поражённый редкими познаниями… — простонала я.

Ещё одна газета сообщала, что Кербедз «прибыл в самый напряжённый момент испытания, чем вызвал глубокое замешательство среди противников женского образования». Третья уверяла, что один из экзаменаторов после моих ответов «принуждён был отказаться от дальнейших возражений».

Через минуту я, сев, прижалась лбом к столу.

— Весь Петербург гудит, Сашенька, — в столовую шагнул дядя Михаил. — О тебе говорят все, на каждом углу, в каждом доме.

Тут в передней зазвонил колокольчик. Через пару минут к нам вошёл Парфён.

— Александра Николаевна, к вам посетители.

— Кто? — вяло откликнулась я, чувствуя, что поработать мне сегодня не светит.

Он посмотрел на карточки.

— Действительный статский советник Сомов с супругой. Княгиня Ладыженская. Господин… э-э… Барановский, директор правления какого-то общества. Тут неразборчиво. Ещё две дамы карточек не дали, говорят, из женских курсов. И корреспондент.

— Корреспондента не пускать.

— Понял.

— Остальных…

Я посмотрела на часы: девять сорок утра. В десять я должна была быть в конторе.

— Господи.

Рабочий день завял в зародыше. К одиннадцати гостиная была полна цветов. К часу Парфён перестал успевать записывать посетителей. Некоторых я знала, но о большинстве слышала впервые, благо дядя Михаил оказался куда полезнее любой адресной книги.

Я пригласила к себе почти всех. Любезно улыбалась, благодарила, принимала цветы, конфеты, визитные карточки, приглашения, поздравительные записки и к третьему часу начала всерьёз подумывать о побеге через чёрный ход.

За всё это время я узнала, что меня считают одновременно гордостью русского женского образования, угрозой семейному укладу, доказательством величия отечественной науки и признаком неминуемого падения нравов. Последнее понравилось мне особенно.

Около четырёх Парфён снова вошёл в гостиную. Но на этот раз лицо его было не таким хмурым.

— Варвара Алексеевна Морозова.

— Проси, — кивнула я.

Морозова вошла своей фирменной стремительной походкой. Сегодня, впрочем, в её глазах плясало ничем не прикрытое веселье, губы то и дело приподнимались в довольной улыбке.

— Александра Николаевна!

— Варвара Алексеевна, рада вас видеть.

Она протянула мне руку, по-деловому.

— Поздравляю!

— Благодарю, — пожала я её ладонь. Это было необычно, почти как с Кербедзом, но там он подчеркнул мой новый статус, а тут это было признанием иного рода: Морозова окончательно уверилась, что перед ней не какая-то эксцентричная барышня. А серьёзный деловой партнёр.

Варвара Алексеевна оглянулась на цветы, заполонившие комнату.

— Вижу, Петербург тоже поздравляет? — одобрительно заметила она.

— Петербург решил лишить меня рабочего дня, — устало ответила я. — Прошу вас, садитесь, в ногах правды нет. Чаю?

— Не откажусь, — кивнула она и села в кресло для посетителей. — Значит, всё-таки получили своё инженерство?

— Пока только выдержала испытание. Представление ушло министру.

— Формальности.

— Иногда формальности способны съесть человеку полжизни.

— А это верно, — покивала она, её взгляд скользнул к свёрнутым у стены чертежам. — Надеюсь, строительство моей лечебницы от этого вашего триумфа не застопорится?

Я не выдержала и рассмеялась. Вот за что мне нравилась эта женщина — прежде всего её заботили только её дела.

— Ни на день.

— Хорошо.

— Вы приехали, чтобы лично у меня это уточнить?

— В первую очередь, — нисколько не смутившись усмехнулась она, — а во вторую всё же искренне поздравить. Теперь мне будет гораздо проще объяснить любителям давать советы, отчего проект двух моих лечебниц поручен именно вам.

— До вчерашнего дня было трудно? — задумчиво посмотрела я в её безмятежное лицо.

— Скажем так… Непросто. Знаете ведь каково нам, женщинам, в мире мужчин? Каждый твой шаг рассматривают через лупу, лишь бы придраться. — Она подалась вперёд и понизила голос до заговорщического шёпота: — Когда я впервые сюда приехала, передо мной сидела девочка, предложившая вместо одной лечебницы, построить две и тут же объяснившая, отчего это будет выгоднее. Я тогда подумала, что вы либо отчаянно глупы, либо действительно чего-то стоите. И дала вам заказ. Как показало время, рискнула я вовсе не зря.

Тут принесли чай, она сделала глоток, одобрительно причмокнула, оценив напиток, и, поставив чашку на стол, поднялась.

— Работайте, Александра Николаевна. Желаю вам выдержать груз всей той славы, что обрушилась на вас, как лавина. Это непросто, испытание медными трубами не каждый способен пройти достойно.

— С этим согласна, — кивнула я, поднимаясь следом за ней.

У двери она остановилась.

— И ещё.

— Да?

— Надеюсь, вы не сильно поднимете цену на свои услуги?

Я была готова к этому вопросу, потому ответила так:

— Когда-то вы поверили в меня, в мой талант, рискнули многим, в какой-то степени своей репутацией, связавшись с девчонкой без нужного образования. Я помню добро. И для вас цены в моём бюро всегда будут особыми. Не потому, что вы в этих скидках нуждаетесь, а потому, что я помню, кто первым доверил мне серьёзное дело.

Она довольно рассмеялась, одобрительно качнула головой и ушла.

К шести вечера, наконец-то, паломничество закончилось, и я, опустившись в кресло, обессиленно вытянула ноги. На столе меня ждала пачка корреспонденции. Десятки писем, которые мне предстояло разобрать.

Но сначала надо бы поесть.

Интерлюдия

Гатчинский дворец

Рабочие комнаты Александра III мало походили на то, что воображало большинство людей. Низкий потолок, тяжёлая мебель, бумаги, книги. Никакой показной дворцовой роскоши.

Сам хозяин кабинета, несмотря на неважное самочувствие, был всё таким же огромным, широкоплечим, с тяжёлым взором светло-голубых глаз. После январской болезни государь так до конца и не оправился. Усталость теперь приходила быстрее. Под глазами залегли тени, иногда он ненадолго замолкал, собираясь с силами, чего прежде за ним не водилось.

Впрочем, голос остался прежним.

— Оболенская… — Александр Александрович перелистнул несколько листов. — Где-то я уже эту фамилию встречал.

Николай Павлович Петров — товарищ министра путей сообщения и председатель Инженерного совета министерства, учтиво наклонил голову и ответил:

— Судебное дело, Ваше Императорское Величество. Графиня судилась по вопросу опеки.

— А-а, — государь, конечно же, вспомнил. То дело выдалось весьма шумным. — Та самая?

— Она.

— Сколько ей, говоришь? Двадцать один год?

— Да, Ваше Императорское Величество.

— И что она успела в двадцать один год натворить, что у меня о ней такая внушительная папка? — приподнял брови Александр, кивнув на личное дело Оболенской.

— Довольно много, — Петров позволил себе лёгкую, едва заметную улыбку.

Император подтянул к себе папку, открыл и принялся читать.

— Выиграла суд. Руководит чертёжной конторой… И ещё одной в Москве?

— Так точно.

— Строит лечебницу.

— Проектирует две бесплатные лечебницы для бедных, Ваше Величество. В Петербурге и Москве. Заказ Варвары Алексеевны Морозовой.

— Морозовой? Она деньги попусту тратить не будет. Интересно…

Петров промолчал. Государь взял следующий лист.

— Костович? — брови снова взлетели вверх. Взгляд стал острее. — Что ей от Костовича-то понадобилось?

— Его мотор. По имеющимся сведениям, графиня планирует создать с ним какую-то машину.

Александр Александрович ещё раз посмотрел в бумагу.

— Лечебницы. Мотор. Однако… Не скучает барышня.

— Очевидно, что нет. Экзамен вот выдержала по полной программе Института инженеров путей сообщения.

— Поблажки были?

— Нет, — Петров ответил слишком быстро и, тут же осознав это, прикусил с досады кончик языка. Император поднял глаза и тяжело посмотрел на собеседника.

— Уверены?

— Да. Я ознакомился с протоколом. Всё было скорее наоборот. Вопросы выходили далеко за пределы обычного выпускного испытания. На части экзамена присутствовал Станислав Валерианович Кербедз.

— Станислав Валерианович лично?

— Да.

— И что он?

— Полагает, что инженер из неё получится отменный.

— Если уж Кербедз девицу инженером признал… — хмыкнул Александр Александрович и взял следующий документ.

Петров помолчал.

— Есть одно обстоятельство, Ваше Императорское Величество.

— Ну?

— Прецедент.

Государь посмотрел на него исподлобья, молча требуя пояснений.

— Если графине Оболенской присвоят звание инженера путей сообщения, это станет первым таким случаем. Следом могут появиться другие прошения. Девицы затребуют допуска к испытаниям, к технической службе, затем и к другим профессиям, до сих пор считавшимся чисто мужскими.

— И?

— Некоторые в министерстве полагают, что благоразумнее было бы не создавать такого основания.

— То есть не давать барышне диплома?

— Я этого не предлагаю, государь, но обязан был доложить соображения.

Александр III тяжело откинулся на спинку кресла. Несколько секунд в кабинете было слышно только мерное тиканье часов.

— Ты говоришь, она прошла то же испытание, что проходят мужчины?

— Да.

— Даже тяжелее?

— Судя по протоколу, существенно тяжелее.

— Проект её признан годным?

— Совет признал годным.

— В инженерном деле уже работает?

— Да.

— Деньги свои вкладывает?

— В значительной части.

— Лечебницы строит не для себя?

— Нет.

Государь снова помолчал, раздражённо постучал пальцем по папке.

— Так за что же ей диплома не давать? За то, что юбку носит?

— Именно поэтому я и не предлагаю отказа, Ваше Величество, — опустил глаза Петров.

— А девицы, говорите, следом пойдут?

— Вероятно.

— Пусть идут.

Николай Павлович впервые удивился, вскинул глаза на правителя. Александр Александрович заметил это и нахмурился.

— Что?

— Ничего, государь.

— Я не сказал открыть им все двери настежь. Не передёргивайте, Николай Павлович. Оболенская смогла выдержать испытание, будьте уверены, остальным придётся куда сложнее. К тому же за каждую следующую будем решать отдельно. Значит так… Звание Оболенской присвоить.

Короткая пауза.

— И диплом выдать как полагается.

— Будет сделано, Ваше Величество, — поклонился Петров.

Император снова перевёл глаза на бумаги. Взгляд задержался на фамилии Костовича.

— За Оболенской наблюдать.

Петров насторожился.

— В каком отношении?

— Во всех.

Государь начал загибать пальцы.

— Контора. Лечебницы Морозовой. Этот её Костович. Что там ещё у неё?

— Несколько строительных проектов.

— Вот и смотрите. И не мешайтесь у барышни под ногами.

— Слушаюсь, — Николай Павлович снова низко поклонился.

— Мне любопытно, что из этого выйдет, — задумчиво протянул император, глядя в окно на просыпающийся от зимней спячки сад.

Дорогие мои читатели!

Спасибо! Огромное вам всем спасибо за комментарии к предыдущим главам! Значит, всё было не зря: ни дёргающееся веко моего зятя, ни недовольное ворчание мужа (он тоже технарь), ни мои бессонные ночи, когда я обдумывала структуру экзамена.

Главная цель моего творчества — дарить вам эмоции. Самые разные, но всегда незабываемые. И я безмерно рада, что мне это удалось.

Всегда ваша,

Айлин Лин.

За те семь недель, что Ангара жила у меня, она заметно выросла. Впрочем, лапы по-прежнему казались непропорционально большими, а вот мягкие треугольные уши не изменились, всё так же забавно свисали по бокам широкой головы, чуточку приподнимаясь у основания, когда она настораживалась; грудь стала шире, а в движениях появилась уверенность. Теперь, если Ара разгонялась по коридору, разумнее было отойти в сторону, не то могла снести с ног. Остановиться вовремя Ангара пока не всегда успевала.

На заднем дворе для неё расчистили место между каретным сараем и небольшим садом. В тени построек и у корней деревьев ещё темнели островки грязного снега, но посередине двора брусчатка уже полностью высохла.

У меня выдалось свободных полчаса перед совещанием с чертёжниками и разбором сметы. Я вышла подышать воздухом, а дядя Михаил решил составить мне компанию.

Мы устроились на скамье у стены дома и с неослабевающим интересом наблюдали, как Савватеев занимается с Ангарой. Ефим Прохорович к дрессировке подготовился основательно. На Ангаре был широкий плоский ошейник, к нему пристёгнут длинный поводок, не цепь, а мягкая кожаная лента, которую Савватеев никогда не наматывал на руку. Один конец просто лежал на земле. Если собака рванёт, затянутая вокруг кисти петля легко сломает пальцы, и Савватеев, зная это, предпочитал не рисковать. На поясе у мужчины висела небольшая холщовая сумка. В ней лежали кусочки мелко нарезанного варёного лёгкого.

Ангара замерла, низко опустив лобастую голову, глядя в щель под воротами. Наверняка оттуда пахло чем-то особенно интересным. Савватеев не звал её. Он стоял немного боком, не глядя на щенка в упор, и ждал. Прошла минута. Ангара обнюхала ворота, подобрала щепку, выплюнула её, прислушалась к шуму на Литейном и, наконец, покосилась на Савватеева.

— Ангара, — спокойно произнёс он.

Щенок повернул голову.

— Верно.

Рука Савватеева опустилась к левому колену. Ангара подбежала и получила кусочек мяса. Ефим Прохорович перед этим на мгновение взялся за её ошейник.

— Зачем вы каждый раз ошейник трогаете? — не выдержал дядя Михаил.

— Чтобы рук не боялась, ваше сиятельство. Бывает, собака подойдёт, хозяин её схватит — и сразу домой. В другой раз она уже подумает, стоит ли подходить. А тут после прикосновения к ошейнику она каждый раз получает награду. Гуляй! — отпустил он Ангару, и он немедленно вернулся к воротам.

— Значит, сама кличка у неё не считается командой? — спросила я.

— Нет. Назвал — должна посмотреть на меня. А что делать, скажу уже после. Иначе привыкнет, что «Ангара» может означать всё что угодно.

Ефим Прохорович отошёл на несколько шагов. На этот раз он дождался, когда щенок отвлечётся на воробья.

— Ангара.

Одно ухо дёрнулось к нему, второе осталось на месте.

— Ко мне.

Савватеев не двинулся ей навстречу. Наоборот, быстро попятился, хлопнув ладонью по бедру. Стремительно отступающий человек оказался интереснее сидящего на заборе воробья, и Ангара бросилась следом.

Савватеев развернулся боком, дал ей добежать до самой ноги, коснулся ошейника и наградил.

— Почему только один раз сказали? — поинтересовался Михаил.

— Второй раз зачем? Она и первый слышала.

— А если бы не подошла?

— Если притащу её к себе силой, чему научу? Что «ко мне» означает: сейчас задушат и приволокут. Я лучше не дам ей убежать, куда задумала, постою, дождусь, когда сама на меня взглянет, и тогда помогу принять правильное решение.

Судя по выражению лица дяди, он уже примерял этот способ к своим приказчикам, я тихо хмыкнула. Савватеев повторил упражнение ещё раз и больше возвращением не занимался. Он вообще редко требовал от Ангары одно и то же подряд. Два удачных исполнения его вполне удовлетворяли.

Тут во двор влетел голубь. Для Ангары это стало целым событием, по сравнению с которым Савватеев, мясо и все мы немедленно утратили значение. Она пригнулась, задние лапы подобрались под тело. Птица сделала несколько шагов, покачивая головой и курлыча.

Секунда, вторая… И Ара молнией бросилась вперёд!

Ефим Прохорович ловко наступил на поводок. Не у самого ошейника, а оставив щенку достаточно места, чтобы разбежаться. Кожаная лента натянулась, но Ангара не перевернулась, не задохнулась, вот только до голубя не добралась. Тот поднялся на карниз сарая и с безопасной высоты посмотрел вниз.

Ангара подпрыгнула. Потом ещё раз. Потянула поводок, села, снова вскочила и, наконец, оглянулась на человека, который взял да испортил ей большую охоту. Возмущённо гавкнула несколько раз.

— Ангара. Ко мне.

Савватеев присел, но не потянулся к ней руками. Щенок секунду подумал, после чего подбежал. Награда оказалась больше обычной.

— За голубя доплата? — рассмеялась я.

— За то, что от добычи отвернулась, а это всё же труднее, чем от ворот отойти.

Дальше Савватеев положил кусочек мяса на раскрытую ладонь. Ангара немедленно попыталась его взять, но человеческие пальцы вдруг сомкнулись. Щенок ткнулся носом в кулак, лизнул его, положил лапу, после даже попробовал осторожно прихватить зубами большой палец. Савватеев не ругал её, и руку не отдёргивал. Он просто держал кулак закрытым.

Ара села, склонила голову набок, и кулак раскрылся. Она снова качнулась к мясу, но взять не успела — ладонь снова сжалась.

Кулак раскрылся в третий раз, но Ангара к мясу не потянулась. Несколько мгновений она смотрела на кусочек, а затем подняла взгляд на Савватеева.

— Верно. Можно.

И лакомый кусочек мигом исчез.

— Это что же, выдержка? — хмыкнул дядя Михаил.

— Пока только самое начало. Ей надо научиться не бросаться на всякий кусок, а ждать разрешения.

— А «нельзя», почему не говорите?

— Она ещё не знает, что означает «нельзя». Если я десять раз повторю это слово, а она всё равно будет грызть мне пальцы, то привыкнет не обращать на него внимания. Сперва надо научить её останавливаться, а уже потом связать это действие с командой.

В калитку шагнул незнакомый мне мужчина в старом овчинном тулупе и надвинутой на глаза шапке. Он нёс длинную палку и двигался вдоль стены конюшни, не приближаясь к нам. Ангара заметила его сразу, и её поза тут же изменилась. Только что она сидела расслабленно, ожидая следующего куска, а теперь передние лапы упёрлись в землю, хвост приподнялся, шерсть на загривке слегка вспушилась. Ара не попятилась, но и вперёд не пошла. Тем временем незнакомец остановился у сарая.

— Это кто? — тихо спросил Михаил.

— Дворник соседнего дома, — ответил Савватеев. — Я попросил его пройти через наш двор.

Мужчина шагнул к бочке.

Ангара глухо гавкнула. Савватеев не произнёс «чужой», не стал натравливать её и не дёрнул поводок. Он встал рядом со щенком, коснулся её бока коленом и отчеканил:

— Верно. Вижу.

Ангара гавкнула ещё раз, уже громче.

Мужчина не смотрел ей в глаза и не шёл прямо на неё. Он повернулся боком, поставил палку у стены и начал поправлять ремень на тулупе.

— Ангара.

Щенок продолжал следить за незнакомцем. Савватеев молча ждал, несколько секунд спустя Ара всё-таки повернула к нему голову.

— Верно.

Она получила мясо, а дворник, взяв палку, спокойно нам поклонился и ушёл тем же путём.

— И всё? — разочарованно протянул дядя. — Я думал, вы её хватать научите.

— Рано ещё хватать.

— Она же сторожевая.

— Потому и рано. Злобу в щенке разбудить нетрудно. Особенно если щенок крупный и самоуверенный. Только потом хозяин получит собаку, которая будет решать проблемы зубами. Мне нужно, чтобы она сперва заметила чужого, предупредила и посмотрела, что сделает её хозяин.

— А если чужой подкрадывается с намерением напасть?

— Всему этому мы её постепенно научим. Сейчас у неё молочные зубы меняются. Дёргать пасть валиком или рукавом вредно. Да и голова ещё детская. Сейчас важнее научить её думать.

Всё занятие заняло меньше четверти часа.

— Гуляй, — скомандовал Савватеев, снял ошейник и поставил перед щенком миску с водой.

— Уже всё? — удивился Михаил.

— Всё.

— Она ведь ещё может позаниматься.

— Лучше не изматывать. Когда щенок устал, он начинает нюхать землю без дела, чесаться, смотреть по сторонам. Хозяин сердится, повторяет приказы, собака привыкает их не исполнять. Лучше завтра ещё десять минут.

Ангара попила, подошла ко мне и положила тяжёлую голову на колени. Я почесала её за ухом. Она вздохнула, словно провела не четверть часа во дворе, а отслужила полную смену на государственной границе. Савватеев собрал инвентарь, поклонился нам и отправился в дом, где его ждали аппетитные пироги Прасковьи. Мы с дядей остались вдвоём.

Михаил некоторое время задумчиво смотрел вслед Ефиму Прохоровичу.

— Мне бы такого человека приказчиков учить.

— Кусочками мяса?

— Да уж… Полагаю, некоторым и мясо не поможет, только жёсткая муштра.

Он помолчал, потом перешёл к делу, ради которого, вероятно, и составил мне компанию.

— Я всё-таки решил поставить чайную торговлю на один лад, — объявил дядя. — Все лавки будут получать товар с общего склада, и каждый сорт везде пойдёт под одним названием и в одной упаковке. Если человеку понравился наш чай у Сенной, то и в Москве под той же вывеской ему должны продать точно такой же. А не то, что приказчику вздумалось насыпать.

— Разумно.

— В Петербурге начнём с двух магазинов. Если пойдут хорошо, откроем третий. Потом Москва и Нижний. Иркутская контора останется закупочной. Оттуда будем получать чай и следить за качеством.

Дядя рассказал, где присмотрел помещения, сколько запросили хозяева и кого он собирался поставить старшими приказчиками. Я слушала внимательно, хотя часть моего сознания продолжала складывать числа по смете, оставленной на столе в кабинете.

— Мне нужен человек над всей сетью. Такой, чтобы мог приехать без предупреждения, проверить книги, склад, весы. И чтобы приказчики знали: купить его нельзя.

— Нашёл?

— Я рассчитываю на Прокофия Игнатьевича.

Я перестала гладить Ангару.

— Как он там в Иркутске?

— Нынче утром от него телеграмма пришла. Отец его преставился.

— Царствие небесное, — перекрестилась я. — Когда?

— На прошлой неделе. Его матушке от потери худо стало, тоже слегла, по ночам задыхается. Доктор к ней ходит, только больших надежд не даёт.

— Деньги у него есть?

— Отправил. И ответил, что, когда всё разрешится, пусть приезжает в Петербург, — добавил Оболенский. — Сейчас ему от матери отлучаться нельзя, а после он мне здесь понадобится. Таких верных людей, как Прокофий, Сашенька, днём с огнём не сыщешь.

Ангара ткнулась носом мне в ладонь, мол, гладь, чего замерла?

— Прокофий Игнатьевич и мне очень нужен, дядюшка.

Михаил даже крякнул от неожиданности и резко ко мне повернулся.

— Тебе?

— Да.

— В чертёжное бюро? Он в этом ничего не понимает.

— Нет, — улыбнулась я.

— В охрану? Ну это можно, да только у тебя своих умельцев в достатке.

Я отрицательно покачала головой, собеседник совсем растерялся:

— Тогда зачем?

Я задумчиво оглядела двор: конюх, сидя достаточно далеко от нас, чистил сбрую. Из открытого окна кухни доносился звон посуды и приглушённые женские голоса.

— Саша? — поторопил дядя.

— Я хочу отправить Прокофия Игнатьевича на Аляску, — негромко отозвалась я, посмотрев в глаза собеседнику.

Михаил ошарашенно молчал несколько секунд.

— За что? — с трудом выговорил он.

— Не в ссылку, дядя, вы что? — рассмеялась я, глядя на его вытянувшееся лицо.

— Уф-ф! — выдохнул он. — Сашка, а ну, рассказывай толком! Чего из тебя каждое слово клещами тащить приходится?

— Дело у меня есть одно, и поручить его я могу только тому человеку, который не предаст.

— Прокофий скорее умрёт, чем предаст, — тут же кивнул Оболенский.

— Я так и думала, — немного помолчав, продолжила: — Итак, начну издалека, иначе выйдет бессмыслица. Помнишь, ты читал мне из газеты про золотую горячку в Колорадо?

— Ну, помню.

— Следующая будет на Севере. На Юконе золото моют не первый год, на Форти-Майл сидят старатели, и с каждым сезоном их всё прибывает. Слухи о большом золоте ходят там давно, торговые посты живут этими слухами.

— Постой-ка, — дядя поднял ладонь. — Юкон, посты какие-то… Откуда тебе всё это знать, Сашенька? Ты Аляску на карте только и видела!

— Я, послушав тебя, воодушевилась: деньги мне, сам понимаешь, очень нужны. Проекты у меня весьма масштабные планируются. Вот и послала своих ребят по портовым трактирам: в Гавань, на Гутуевский. Моряки с тихоокеанских линий, кто в Сан-Франциско хаживал, кто на китобойных судах у берегов Аляски промышлял, — народ разговорчивый, если угостить. Юкон у них не новость: моют который год, припасы в верховьях вздорожали втрое, фактории богатеют не на золоте, а на муке. Парни доложили мне всё, что выведали. Я же изучила бумаги. Американцы свою геологическую съёмку печатают открыто, отчёты продаются, выписать — вопрос терпения. По отдельности всё это крохи. А если сложить и проанализировать, то получится целая карта. И по ней то золото, что моют сейчас — это рассеянная мелочь в низовьях. Настоящие россыпи выше по притокам, на канадской стороне. Ручей я тебе не назову, я не гадалка. Но найдут его скоро, дай время.

— В Канаде? — сосредоточенно уточнил дядя.

— Да. А теперь смотри, что случится в тот день, когда о находке напишут газеты. Туда ринутся тысячи людей. Морем, потому что посуху дороги нет: пароходом до побережья, а побережье — американское, аляскинское. Высадятся у бухты Линн и пойдут через перевалы. И всем им, каждому! понадобятся пристань, склад, лошади, инструмент, мука, чай и крыша над головой. Каждый повезёт с собой деньги, и многие расстанутся с ними раньше, чем увидят первое золото.

— Ты хочешь покупать прииски? — нахмурился дядя.

— Ни в коем случае! Прииск может оказаться пустым. А вот есть, пить и чинить сани, человеку придётся и на пустом прииске. На золотой горячке богатеет не тот, кто моет песок, а тот, кто продаёт лопаты и предоставляет ночлег. Значит, покупать надо не золото, а место, через которое пойдёт поток: склады, лесопильни, причалы. Городки для золотоискателей вырастут там за одну зиму, и я хочу, чтобы к той зиме наши стены уже стояли.

Михаил медленно провёл ладонью по лицу, потянул себя за бороду, будто пытаясь сбросить наваждение, а точнее, те картины, что я нарисовала словами.

— Значит, ты собираешься заработать на горячке, которой ещё нет?..

— Которая ещё не началась, — поправила я. — Потому и покупать надо сейчас, пока эта земля ассоциируется с пустошью и отдают её даром.

— Ассоциируется, говоришь, — пожевал губами Оболенский.

— Когда грянет, будет поздно, — невозмутимо продолжила я. — Цены взлетят в сотни раз. И это, дядюшка, только начало. Золото на Севере не кончится одной канадской находкой, за ней придут и аляскинские, ближе к Берингову морю, моряки и про те берега шепчутся. Потому мне и нужен там свой человек на годы, а не на сезон. Когда найдут золото, повторюсь, у нас там уже должны быть склады, свои люди в штате, капитал в банке и возможность первыми заявить права на участки.

— Ла-а-дно… — дядя прищурился. — Допустим. А Прокофий, стало быть, и есть этот человек?

— Такое дело нельзя доверить наёмному американцу, которого я в глаза не видела. Нужны свои глаза и уши. Первые годы Прокофий Игнатьевич поживёт в Ситке, займётся конторой, складами и людьми.

— Какими складами? У нас нет складов в Ситке.

— Пока нет.

И дальше я по порядку разложила ему всю механику.

Приехав, Прокофий явится в окружной суд в Ситке и подаст декларацию о намерении стать гражданином Соединённых Штатов. Сразу американцем его не сделают, до присяги надо прожить в стране пять лет, но декларация даст ему право законно владеть обычной недвижимостью и вести дело практически наравне с гражданами. Казённую землю под торговлю и промысел иностранцу всё равно не продадут, там нужны американские компании с американскими владельцами — я проверила это отдельно, по сборникам законов, выписанным через посольство. Поэтому две адвокатские конторы в Сан-Франциско учредят три отдельных общества под три разных дела: первое получит склад и магазин в Ситке, второе — лесопильню и землю на Кенае, третье будет связано с участком у бухты Линн и капитаном Уильямом Муром.

— Кто такой Мур? — дядя удивлённо на меня посмотрел. Я уже думала, что сил удивляться у него не осталось. И хотя слушал он крайне внимательно, по глазам видела — не верит. Считает, что племянница слишком увлеклась и уже подсчитывает доходы от золотой лихорадки, которая может и вовсе не состояться.

— Бывший речной капитан. Семь лет назад он занял землю у устья реки Скагуэй и нашёл проход через горы удобнее Чилкутского перевала. Он уверен, что там прекрасно встанут пристань, дорога и город. Над ним смеются. Опрошенные моряки, к слову, и посмеиваются: чудак, мол, сидит на пустом берегу и строит причал в никуда.

— А ты решила дать ему денег.

— Да. Заём под лесопильню, постройки и долю в будущих сборах с пристани. Не под саму землю: если её захватят или начнут оспаривать межи, нам останутся требования к постройкам и доходам.

— И этот твой Мур согласится заложить доходы, которых нет?

— Ему никто не верит, поэтому, скорее всего, согласится, — улыбнулась я.

— А владеть всеми тремя компаниями станет Прокофий? — недоверчиво хмыкнул дядюшка.

— Нет. Его имя связало бы участки между собой, да и до гражданства ему нельзя. Владельцами будут сами общества, в каждом свои учредители: адвокат, местный деловой человек, ещё один американец, и все они на жалованье, ни у кого поодиночке не хватит полномочий продать имущество. Деньги придут как три отдельных займа, в обеспечение: оборудование, товар, складские расписки, часть выручки и право выкупа долей, когда закон позволит. Бумаги будет хранить не человек, а трастовое отделение банка. Ведь адвокат может умереть, сбежать или продаться, а вот банк нет. Контор две: одна оформляет, вторая независимо проверяет каждую купчую, и, если их отчёты разойдутся, деньги не выдадут.

— Они будут знать о тебе?

— Нет. Лишь банк будет знать, но в открытых книгах появится только торговый кредит: компания торгует товаром и должна поставщику. Ничего противозаконного.

— А если начнут проверять, не подставные ли магазины?

— Поэтому они не будут подставными. С первого дня склад в Ситке начнёт торговать: чай, мука, сахар, инструмент, тёплая одежда. Кенайская компания поставит лесопильню и будет продавать доски. У Мура появятся рабочие и реальная пристань. Притворную сделку можно разоблачить, настоящее дело куда труднее. И вот тут, дядюшка, мне понадобится твоя закупка. Не только чай, через твои связи можно брать сахар, муку, ткань, жестяную посуду. Остальное купим в Сан-Франциско. Прокофий ведь умеет вести книги?

Кивок.

— Знает торговлю и не станет продавать половину груза налево?

— Не станет, не такой человек, — дядя Миша подёргал себя за бороду и, хмуро на меня покосившись, вдруг выдал: — Значит, моего лучшего человека хочешь забрать себе?

— Я предлагаю тебе открыть ещё одно направление торговли.

— На другом конце света!

— Зато без соседнего магазина через каждые пять домов.

— Там и покупателей через каждые пять домов нет.

— Появятся, поверь мне, их будут тысячи!

Дядя помолчал, потом спросил уже другим тоном, тише:

— А что получит Прокофий?

— Жалованье втрое против нынешнего, хороший дом, дорогу за наш счёт и долю от прибыли. А через пять лет, если он проживёт их в Штатах и примет гражданство, часть акций.

— А если он не захочет становиться американцем? — резонно уточнил Оболенский.

— Тогда не поедет. Декларация должна быть настоящей: после пяти лет ему придётся присягнуть Соединённым Штатам и отказаться от прежнего подданства. Заставлять человека приносить ложную присягу я не стану. Всё объясним, дадим бумаги, оставим время подумать. Откажется, больше к этому не вернёмся.

— У него отец только что умер, мать при смерти, поверь мне, навряд ли он даже слушать тебя станет.

— Мне спешить некуда, пусть душевные раны затянутся, он придёт в себя, приедет к нам, вот тогда и побеседуем. Так или иначе я давить не стану. Решать он будет сам.

Михаил смягчился, слегка улыбнулся. Я погладила Ангару между ушами, она тут же лизнула моё запястье.

— Что же, Сашенька, я тоже обдумаю твои слова. Сомнений у меня хватает, и всё же… Авантюра, конечно. Но, признаться, заманчивая.

Фомин приехал из Москвы в субботу рано утром.

Иван Александрович стремительно ворвался в бюро с дорожным несессером в руке, и с порога спросил, что стряслось. Телеграмма «выезжайте немедля, дело чрезвычайной важности» способна перепугать кого угодно, признаю. Я поспешила его успокоить: никто не умер, контора цела, а зачем вызвала, узнает вечером, вместе со всеми.

— Со всеми? — насторожился он.

— Вечером, Иван Александрович. Потерпите.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и, устало улыбнувшись, сказал:

— Я тогда, с вашего позволения, Александра Николаевна, съезжу домой, приведу себя в порядок и вернусь в бюро.

— Да-да, конечно, я всё понимаю, — кивнула я.

Совещание я назначила на семь вечера, когда бюро закрывалось и Тринадцатая линия затихала. Всю неделю чертёжная гудела от догадок. Разумовский ставил на большой казённый заказ, Щусев шёпотом предполагал «что-то грандиозное от Морозовой», Тарасов ни на что не ставил, но был пойман мною на пересчитывании в столбик каких-то пролётов. К вечеру Мотя прислала с Дуняшей и Антоном, который с недавних пор начал её сопровождать, два пирога.

К семи в большой чертёжной собрались все, кого я вызвала. Зимина я оставила в Москве: отделение должно продолжать работать.

Тарасов сел ближе всех к моему месту, разложив перед собой чистую бумагу и три карандаша по ранжиру, — Глеб Андреевич без карандашей за стол не садился, кажется, и обедал с ними. Веретенников устроился рядом с ним, солидный и неторопливый. Разумовский с Щусевым заняли дальний край и вполголоса спорили о чём-то своём. Лидваль устроился по другую мою руку, напротив Тарасова. Фомин выбрал стул у окна и смотрел на всех с неприкрытой настороженностью. Костович, приглашённый особо, дымить в помещении не стал, но трубку из рук не выпустил и вертел её туда-сюда, задумчиво поглядывая на моих архитекторов. Пётр сел в другом конце стола, положив перед собой тонкую папку. Макар остался за дверью, чтобы к нам никто не вовремя не ворвался.

Ставни я велела закрыть. Керосиновые лампы горели по обоим концам стола, и на свежевыбеленном потолке лежали наши длинные тени.

— Господа, — начала я, когда стихло. — Благодарю, что согласились задержаться после работы. Прежде чем я скажу, зачем мы все здесь собрались, слово Петру Ильичу.

Громов раскрыл папку и передал всем по листку.

— Это обязательство о сохранении тайны, — произнёс он ровным голосом. — Подписав его, вы обязуетесь не разглашать ничего из того, что услышите сегодня и узнаете впредь по этому делу. Ни жене, ни другу, ни коллеге, ни уж тем более случайному попутчику. За нарушение полагается неустойка. Пять тысяч рублей.

Над столом качнулась напряжённая тишина. Щусев сглотнул так, что дёрнулся кадык. Пять тысяч — это было больше, чем Алексей Викторович заработал бы за три года, впрочем, как и все здесь сидящие.

— Кхм… — Веретенников огладил бороду. — Сурово, Пётр Ильич. У меня, простите, жена. Она у меня всегда знает, что я ел в трактире ещё до того, как я дойду до дома.

— Про жён в бумаге сказано отдельно, — невозмутимо отозвался Пётр. — Читайте пункт третий: «в том числе домашним». Скажете супруге, что взяли долгую работу с хорошим жалованьем. Это правда, и этого достаточно.

— Сурово, — повторил Веретенников.

— А отказаться можно? — спокойно уточнил Фомин.

— Можно, — ответила я. — Тогда я поблагодарю вас за приезд, оплачу обратный билет, и вы вернётесь к московским заказам. Без обид и без последствий. Но и без того, что прозвучит в этой комнате.

Фомин побарабанил пальцами по столу. Огляделся. Разумовский уже подписывал, Лидваль читал документ второй раз, Фёдор Иванович и лотерейный билет изучал бы с той же дотошностью. Костович расписался, не глядя.

— Огнеслав Степанович, вы хотя бы прочтите, — не выдержал Пётр.

— А чего там? — пожал тот плечами. — Я много лет молчу о всяком-разном. Одной тайной больше, одной меньше, мне уже без разницы.

Фомин, услышав его, весело хмыкнул и, подумав секунду, всё же поставил закорючку. Последним вывел свою фамилию Щусев, и Пётр собрал листы обратно в папку.

— К слову, о жалованье, — добавила я. — Работа пойдёт сверх ваших обычных обязанностей и оплачиваться будет отдельно, помесячно, с премией всем участникам в случае победы. Цифры каждому назовёт Пётр Ильич после совещания.

Лица мужчин заметно посветлели. Тайны тайнами, а жалованье — жалованьем.

— Ну-с, — Тарасов пододвинул к себе первый карандаш. — Теперь, Александра Николаевна, извольте объяснить, ради чего мы заложили господину поверенному свои души?

Я улыбнулась его словам и, кивнув, вышла к доске, на которой висел лист, закрытый холстиной. Постояла секунду, собираясь с мыслями.

— Городская управа объявила конкурс на проект постоянного моста через Неву, — заговорила я наконец. — У Смольного, к Охтинскому берегу. На том самом месте, где Горчаков когда-то возводил мост, перехватив проект у моего отца. Подача до пятнадцатого августа. Проекты принимаются без имени: на каждом чертеже, расчёте и листе сметы ставится один условный знак, закреплённый за создателем, а имя указывается в отдельном запечатанном конверте, его вскроют только после решения комиссии.

— И мы будем участвовать, — не спросил, а утвердительно заявил Лидваль. Глаза архитектора азартно засияли, он мыслями уже был весь там — в проекте. По столу прошло движение: Разумовский с Щусевым переглянулись, Тарасов что-то записал.

— Прекрасно, — кивнул Глеб Андреевич. — Стало быть, ферма. Сколько пролётов думаете?..

Я сняла холстину.

И в чертёжной стало так тихо, что я услышала слабое потрескивание фитиля в лампе.

На листе через синюю ленту Невы перешагивала арка. Два стальных ребра, связанные между собой решётками, поднимались над прямым настилом и взлетали высоко над серединой реки. Разведённые пяты уходили в массивные устои за гранитом набережных. У берегов проезжая часть шла между рёбрами, дальше висела на тонких тяжах. Ни одного быка в русле и ни единой речной опоры.

— Это… — Щусев привстал. — Это как⁈

— Кость и кожа, — я провела указкой по дуге, потом по настилу. — Грубо говоря: арка несёт, настил везёт. Вся тяжесть уйдёт через рёбра и пяты в береговые устои. Посреди реки не будет опор, о которые могли бы ударяться льдины, и судовой ход останется свободным. А для высоких мачт вот здесь, в середине настила, — я коснулась поперечной черты, — два разводных крыла. Они поднимутся между рёбрами арки, и рангоут пройдёт под высоким верхним порталом.

— Постойте, постойте! — Тарасов уже не записывал. Он смотрел на доску поверх очков, и тут карандаш, который он держал за концы двумя руками, подозрительно затрещал. — Александра Николаевна, такого пролёта одной аркой не перекрывал никто. Ни у нас, ни в Европе. Распор выйдет чудовищный! Его во что упирать? Только не говорите, что в облицовку набережной.

— Не скажу. Гранит здесь только облицовка. Под ним — насыпной грунт и старые сваи, а состав и несущую способность нижних слоёв ещё предстоит определить. Поэтому красивые пяты на рисунке ничего не стоят без изысканий. Я заложила трёхшарнирную арку, два самостоятельных устоя с большими фундаментными массивами и свайными полями. Но на какой глубине закладывать подошву и сколько понадобится свай, покажут скважины и осмотр вскрытого основания. А ваш расчёт должен ответить, выдержит ли грунт распор арки. Начерно у меня всё сходится. Теперь надо доказать, что мост устоит не только на бумаге. Если исследования покажут, что эта схема не годится, выбросим мой проект без жалости и поищем другое решение.

— Кроме распора, надо проверить осадку устоев, — заметил Тарасов, перестав хмуриться. — Разную. Один берег сядет на вершок больше другого, и ваша красавица это тут же почувствует.

— Затем и третий шарнир. Но чувствительность к осадке всё равно просчитаем, — кивнула я.

— Сталь? — коротко спросил Веретенников.

— Мягкая мартеновская. Прокатные листы и уголки, клёпаные решётчатые рёбра. Из каждой плавки будем делать пробы на разрыв, удлинение и загиб; все принятые листы должны быть с заводским клеймом.

— А монтаж?

— Сплошные кружала, деревянную форму под всю арку, через Неву не поставишь. Судоходство никто не закроет. Собирать будем от обоих берегов навстречу. Пока арка не замкнута, каждая половина — это всего лишь огромная консоль, поэтому подвесим её тросами к временным башням, а башни оттянем назад, к береговым якорям. Замок сведём в середине при расчётной температуре. Для береговых подмостей и монтажных башен мне и нужны ваши деревянные фермы.

Веретенников медленно потёр ладони друг о друга. Такого выражения лица я у него не видела ни разу за всё время совместной работы. Азарт, смешанный с мальчишеским предвкушением.

— А ветер? — Тарасов подошёл к доске и встал напротив чертежа. — Два ребра высотой с дом и настил между ними. Осенью тут с залива дует так, что конку останавливают.

— Соединим рёбра поперечными балками и диагональными раскосами. Посчитаем давление сбоку, подъёмную силу на настиле и кручение. И ещё проверим раскачивание. Лёгкий настил на таком пролёте ветер вполне может раскачать, поэтому надо рассчитать возможные колебания и не допустить резонанса. Для проверки сделаем уменьшенную модель, Огнеслав Степанович поможет устроить её испытание в воздушном потоке.

Костович вынул трубку изо рта и коротко кивнул. Тарасов задумчиво на меня посмотрел, но спорить не стал, хоть и умел. Спорщик из него был яростный, но сейчас он чуял, что всё это не блажь, а интереснейшая, вполне осуществимая задача.

— Берега, — подал голос Лидваль, — мне нужны точные обмеры набережных, шурфы у старых устоев, буровые скважины и планы прежних работ, если они сохранились в архиве управы. И все, какие есть, сведения о старых сваях.

— Архив и разрешение на изыскания возьмёт на себя Пётр Ильич, — ответила я. — Всё будет сделано официально. Если управа желает честного конкурса, она обязана дать участникам одинаковые сведения о грунтах. А ежели не даст, то бурить будем за свой счёт, но тоже с разрешения.

Пётр устало прикрыл глаза — хлопот ему только что прибавилось, и немало.

— Один вопрос практический, — Разумовский поднял ладонь, обращая на себя внимание. — Конкурс анонимный. Но, Александра Николаевна, после газет вас знает весь город. Комиссия увидит эту дугу, какой никто не строил, и первое, что подумает, а не ваша ли это идея? И не даст нам победить.

— Навряд ли заподозрят, что проект принадлежит моему бюро, — возразила я.

— Хех! Ой ли⁈ — беззлобно фыркнул Костович. — Вы, Александра Николаевна, недооцениваете себя и слухи о вас.

Я внимательно посмотрела на забавляющегося старика, но всё же решила высказаться до конца:

— Огнеслав Степанович, я всё же считаю, что на дерзость такого размера в Петербурге найдётся десяток кандидатов-мужчин, и все они будут подозревать друг друга, но никак не девицу.

Тут поднялся Фомин, подошёл к доске с чертежом вплотную, заложил руки за спину.

— Дуга красивая, — резюмировал он, качнувшись с пяток на носки и обратно. — Александра Николаевна, откуда вы это взяли? — и проницательно на меня посмотрел. — Я что-то подобное уже где-то видел, но не могу вспомнить, где именно…

— Иван Александрович, из рукописей Леонардо начала шестнадцатого века.

— Точно! — хлопнул он себя раскрытой ладонью по бедру. Тут на меня уставились все остальные, и даже скучающий Костович.

— В Париже издали снимки рукописей Леонардо да Винчи, хранящихся в Институте Франции. На одном листе изображён однопролётный мост, без опор посередине. Но в отличие от тяжёлой, каменной дуги Леонардо, у нас же будет стальная решётка и совсем иной настил. Я взяла его мысль, но изменила конструкцию: арку подняла над проезжей частью, настил подвесила к ней на тягах, а в середине устроила два разводных крыла.

— И для чего Леонардо придумал тот мост? — полюбопытствовал Огнеслав Степанович, далёкий от архитектурных новостей человек.

— Для Константинополя. На листе рукой да Винчи написано: от Перы до города. Значит, через Золотой Рог. И рабочее название нашего проекта будет звучать именно так. На конкурс чертежи пойдут под знаком дуги над тремя волнами.

— Ох ты ж… — выдохнул Разумовский и засмеялся, но как-то растерянно. — Это же на всю Европу прогремит, да ещё как!

— Если мы выиграем конкурс и построим мост, — охладила я. — А чтобы выиграть, мало арки. Теперь — вторая половина проекта! Держитесь за стулья, господа!

Я перевернула лист. На обороте был вычерчен поперечник настила: мостовая, тротуары и по оси — два рельсовых пути. Четыре строгие линии, по две на каждый путь.

— Мост будет рассчитан под двойной рельсовый путь, с местами для опор воздушного провода.

— Конка? — не понял Тарасов. — Так под конку особой прибавки не…

— Не конка, Глеб Андреевич. Трамвай. Электрические вагоны, без лошадей.

— Это которые в думе… — начал Разумовский и осёкся.

— Которые в думе подняли на смех, да, — договорила за него я. — Но против фактов глупо спорить. В Киеве по Александровскому спуску электрический вагон ходит уже третий год как. В гору, господа, в такую гору, куда конка не шла вовсе. Петербург придёт к тому же, спор только в сроке. И когда это время наступит, многие мосты, построенные лишь под конку и экипажи, придётся усиливать и расширять. Наш же Золотой Рог будет сразу рассчитан на встречу двух гружёных вагонов, их торможение, тяжёлые повозки и толпу на тротуарах. Мост простоит не один десяток лет, и я намерена построить его так, чтобы он дожил до моих праправнуков как минимум.

В воцарившейся тишине поднялся Костович. Он подошёл к рисунку и долго смотрел на колею, на два разводных крыла в середине, затем перевёл взгляд снова на колею.

— Александра Николаевна. Крылья разводить, чем думаете? Воротом? Паром?

— Мотором, — ответила я. — Но не прямо от вала. Мотор пусть вращает насос, а дальше я хотела спросить у вас.

— Верно, — оживился он, вынул изо рта трубку и повертел её в руках. — Давлением. Крылья уравновесим противовесами, тогда цилиндрам останется лишь сдвинуть их с места и повернуть. Нагрузку от шарниров передадим прямо на рёбра арки. Когда крылья опустятся, они лягут на стальные опоры и замкнутся клиньями — трамвайную нагрузку гидравлике нести незачем. Насос заранее нагнетёт воду в аккумулятор, а при разводке она под давлением пойдёт оттуда к цилиндрам. Если вес крыльев не выйдет за ваши предварительные расчёты, мощности моего нового двигателя хватит. Но точно скажу, когда буду знать их вес и время, за которое мы обязаны поднять мост. Все механизмы спрячем в закрытых камерах у шарниров, трубы утеплим, камеры отопим. В воду добавим глицерин, иначе первый же мороз сбросит нас с той высоты, на которую вознесёт этот мост. И падать будет больно.

— А если мотор встанет? — уточнил Пётр.

— В аккумуляторе останется запас давления, — Костович снял очки, потёр переносицу. — Если его всё же не хватит, пустим в ход ручной насос. Медленно, зато мост закроем. И тормоз непременно поставим отдельный, механический: если лопнет труба, он удержит крыло и не даст ему рухнуть.

Тут постучали в дверь, и Макар внёс Мотины пироги, которые оказались как нельзя кстати: после таких разговоров людям надо что-то пожевать.

Дальше мы делили работу, и это заняло ещё два часа. Тарасову досталась общая статика арки, распор, устойчивость рёбер, осадка устоев, ветер, температура и неравномерная нагрузка. Веретенникову — сборка, береговые подмости, монтажные башни, тросы и весь порядок замыкания арки. Лидвалю — обследование берегов и набережных, обмеры и вся сметная часть. Разумовскому выпала работа над общими чертежами, разрезами, а вприкуску пояснительная записка и вся кухня подачи. Щусеву — перспективы и порталы: конкурс решают не только цифры, комиссия — это люди, и им надо показать мост так, чтобы захотелось его непременно построить. Фомин забрал архитектуру въездов, предмостные площади и помещения для механизмов. Костович возьмётся за разводную часть целиком, от шарниров и противовесов до насоса и мотора, причём все силы в механизме проверит Тарасов. Громов разберётся с бумагами.

Я смотрела, как архитекторы спорят друг с другом: одни эмоционально размахивая руками, другие сдержанно, но тоже на азарте. И думала, что я ведь знаю, кем многие из них станут совсем скоро.

Вот этот швед, который завтра пойдёт простукивать гранит набережной, построит дом Лидвалей на Каменноостровском, здание Азовско-Донского банка, Толстовский дом и «Асторию». А застенчивый бессарабец с карандашом наперевес возведёт Покровский собор Марфо-Мариинской обители, Казанский вокзал и Мавзолей на Красной площади. Строгий московский гость построит особняк Половцова на Каменном острове и дом Абамелек-Лазарева на Мойке, а под конец жизни спроектирует подземные залы «Красных Ворот» и «Театральной», через которые пройдут миллионы людей.

Когда они захотят уйти в свободное плавание, я никого из них держать не стану.

Но это всё будет потом.

А сначала мы все построим Золотой Рог.

Интерлюдия

Лето выдалось жарким. Солнце поднималось над трактом рано и уже к восьми часам припекало так, что серые арестантские армяки темнели от пота между лопатками. Под ногами стояла пыль, мелкая, как мука. Она забивалась в обувь, скрипела на зубах, смешивалась с потом на лицах и шеях и превращала три сотни людей в одинаково серую, медленно бредущую массу. Пешим этапом партия шла от Томска, а до него их везли, как дрова: вагоном до Тюмени, потом долгими неделями в душном трюме арестантской баржи.

Два дня партия шла, на третий получала днёвку. Только отдыхом это назвать было трудно. На этапах людей запирали в тесные душные камеры, где нары кишели клопами, а у параши всегда толкались больные животами. Горчаков очень скоро понял, что на тракте нет ничего хуже ночлега под крышей. Вне стен хотя бы дышалось легче.

Каждое утро арестантов пересчитывали, осматривали кандалы и передавали следующей конвойной команде. Затем ворота распахивались, начальник конвоя выкрикивал приказ, и партия снова вытягивалась вдоль тракта.

В первые дни Алексей Дмитриевич пытался держаться прямо, гордо расправив плечи. Не позволял себе сутулиться, не просил подождать, когда железо впервые растёрло кожу над щиколотками до крови. Брезгливо отказывался от жидкой кашицы, в которой плавало несколько почерневших крупинок, и с презрением смотрел на чёрный хлеб.

Вот только всё это прошло довольно быстро.

Голод, как говорится, не тётка, он оказался куда сильнее брезгливости. А боль в натёртом теле сильнее гордости. На второй неделе Горчаков вычищал миску хлебным мякишем дочиста и научился оборачивать ноги портянками так, чтобы железные кольца меньше задевали ноющие, с трудом заживающие, раны; на подъёмах приучился подхватывать цепь рукой, прежде чем она ударит по кости. Идти полагалось молча, но арестанты всё равно переговаривались, иной раз ругались, но чаще рассказывали о своих делах. Алексея сначала тоже расспрашивали, но он упрямо не отвечал.

Вот только его тайна пробыла таковой недолго. На одном из первых этапов конвойный, подгоняя отставшего Горчакова, насмешливо бросил:

— Пошевеливайся, ваше сиятельство! Карету тебе здесь не подадут.

Этого оказалось достаточно. К вечеру вся партия знала, что рядом с ними идёт бывший князь. Несколько дней ему отвешивали издевательские поклоны, предлагали уступить место в «графской ложе» у параши и спрашивали, доволен ли он поданной кашей? Горчаков безразлично молчал, и очень скоро арестантам надоело.

На самом деле на тракте никого не занимало, сколько домов прежде принадлежало человеку, кто подавал ему карету и сколько лакеев стояло за его стулом во время обеда. Здесь цену определяли кусок хлеба, крепкий кулак и способность пройти положенные двадцать с лишним вёрст, не свалившись в пыль. Один раз Горчаков всё же упал: нога попала в выбоину, цепь натянулась, и он рухнул на колени. Идущий сзади арестант налетел на него, выругался и злобно пнул в бок, торопя подняться. Конвойный даже не обернулся. Алексей Дмитриевич встал сам, после этого он больше не падал.

Лицо его осунулось, щёки ввалились, скулы едва не рвали тонкую, как пергамент, кожу. Руки, прежде ухоженные, с ровно подстриженными ногтями, огрубели и покрылись мелкими трещинами, в волосах и отросшей бороде добавилось седины.

До Нерчинска оставались Иркутск, Байкал и Забайкалье. Сколько именно вёрст, Горчаков не спрашивал. Здесь жили от этапа до этапа, от утренней поверки до вечернего куска хлеба.

В Красноярск партия вошла в разгар лета.

Город показался издали множеством крыш, колокольнями и полосами дыма над трубами. Арестанты оживились, заговорили громче. Их провели через город под полными неприкрытого любопытства и презрения взглядами зевак и заперли в пересыльной тюрьме. После дороги камера показалась особенно тесной, люди буквально сидели на головах друг у друга. Пахло потом и хлорной известью, которой недавно посыпали доски возле параши.

На следующий день во двор вывели новую группу осуждённых. Их было около двух десятков, все из местных, прошедших через суды Енисейской губернии, и несколько человек, доставленных из уездных тюрем. Писарь в форменной фуражке, вытирая пот со лба платочком, гнусаво и монотонно читал фамилии, надзиратель сверял лица с приметами в бумагах. Семерых определили в партию, идущую дальше на восток. Новеньких разместили в той же камере. Одного положили рядом с Горчаковым, на нижние нары у стены, где освободилось место после увезённого утром больного. Мужчина был немолод, широкоплеч, с плешью в тёмных редких волосах и неприметными чертами лица. Устроившись, он отвернулся к стене и больше не шевелился.

Вечером надзиратель обошёл камеру, пересчитал всех и унёс фонарь. Стало темно. Арестанты ещё долго ворочались, кашляли, переругивались из-за тесноты. Кто-то возле двери сипло рассказывал, как бежал с поселения и трое суток сидел в болоте, дыша через камышину. Ему не верили и требовали заткнуться. Постепенно голоса стихли. Остались тяжёлое дыхание множества людей, звяканье цепей при каждом движении и писк назойливых комаров.

Горчаков лежал на спине, сложив руки на груди. Сон не шёл. Он так и не смог привыкнуть к клопам и зуду в искусанных местах. Тут его новый сосед едва заметно шевельнулся, затем ещё раз. Железо на его ногах не звякнуло ни разу, — он предусмотрительно зажал цепь между ступнями. И вот его плечо коснулось бывшего князя.

Алексей Дмитриевич напрягся, но головы не повернул. На этапе подобное прикосновение могло означать что угодно: от попытки украсть заныканную за пазуху корку хлеба, до желания полоснуть железкой по горлу.

Мужчина придвинулся ближе, его дыхание коснулось уха Горчакова, и он приготовился дать отпор, когда услышал заветное:

— Барин, всё готово.

Дорогие друзья! Помогите автору, автор подзавис ;)

Обычно к новой книге я готовлюсь плюс-минус месяц: собираю материалы, пристаю с вопросами к знающим людям, выстраиваю сюжет. А сейчас не могу сделать даже первый шаг — выбрать, о ком писать.

У меня три кандидата: врач-хирург, изобретатель-инженер и химик-естествоиспытатель. И куда его отправить: в семнадцатый, восемнадцатый или девятнадцатый век? В Россию или в Англию? Мир с магией или без?

И вот мне любопытно: про кого из этой троицы вам было бы интересно почитать? Жду предложения одной строкой: герой + век + страна + магия/без магии. Самое популярное сочетание отправится в работу. Заранее спасибо!

Всегда ваша,

Айлин Лин.

Интерлюдия

Франция, Шале-Медон

Старый двигатель Костовича привезли не на завод Панара и Левассора на авеню д’Иври, где собирали двухцилиндровые моторы Даймлера и первые бензиновые экипажи. Люсьен Вернье вовсе не желал, чтобы русской покупкой любовались десятки рабочих. Лишнее внимание было совсем ни к чему.

Машину отправили в Шале-Медон, в Центральное заведение военного воздухоплавания. За парижскими заставами дорога поднималась мимо виноградников к Медонскому лесу, а за глухим военным забором начинался отдельный мир: мастерские, склады, площадки для привязных аэростатов и огромный металлический ангар, собранный из ферм Всемирной выставки. Десять лет назад отсюда поднялся дирижабль «Франция», обошёл семикилометровый круг и вернулся к месту старта, впервые не отдавшись на милость ветра.

Двигатель, который русский изобретатель строил для собственного воздушного корабля, определили в отдельную кирпичную мастерскую у края полигона. Рисковать и помещать его в главный ангар не стали, поскольку там хранились оболочки и работали с водородом; одного случайного огня хватило бы, чтобы испытание закончилось не докладом, а похоронами.

Внутри мотор установили на дубовой раме и болтами намертво стянули с фундаментом. За маховиком стоял тормоз Прони, позволявший нагрузить вал и измерить действительную силу. От водяного бака к медным рубашкам тянулись трубы, вдоль стены выстроились бачки с керосином, масло, инструменты и войлочные кошмы.

Жозеф Морель не отходил от машины четвёртый день. Сюртук он давно сменил на серую рабочую блузу, козлиная бородка растрепалась, под глазами залегли тени. Двое механиков с авеню д’Иври разбирали и собирали узлы по его указаниям, а писарь заносил в журнал каждое изменение подачи и каждый оборот маховика.

На малом ходу мотор работал, но под нагрузкой — нет.

Стоило затянуть тормоз, как обороты падали, выхлоп делался чёрным, а цилиндры начинали стрелять вразнобой. По расчётам, русская машина должна была показать силу, недоступную двум соединённым моторам Даймлера. На деле едва выдавала половину обещанного.

Люсьен стоял возле открытого окна, заложив руки за спину. На нём был светлый летний костюм, чересчур нарядный для пропахшей керосином мастерской. Он наблюдал, как Морель в третий раз проверяет тяги регулятора, и раздражение всё сильнее проступало на его красивом породистом лице.

— Вы говорили, что в Петербурге машина исправно работала? — не выдержал Вернье, опасно прищурившись.

— Она и здесь работает, пока от неё ничего не требуют, — глухо отозвался Морель и, насупившись, вытер пальцы ветошью. — Прибавляем подачу — смесь переобогащается. Убавляем — мотор глохнет. Русский не отдал регулировочных таблиц, а без них мы идём на ощупь.

— Для того я и привёз вас, месье Морель, — холодно заметил Люсьен, и его губы сжались в тонкую ниточку, — чтобы вы всё решили, а вы оказались бесполезны.

Инженер резко выпрямился. На худом лице вспыхнула обида, но он сдержался.

— Я всё проверил, когда осматривал машину в Петербурге, — проговорил он, упрямо вскинув подбородок. — Испаритель снаружи тот же. Вмятина, заклёпки, патрубки — всё сходится с моими записями. Зажигание исправно. Сжатие в цилиндрах есть. Остаётся найти правильную смесь.

— Значит, ищите и найдите, — распорядился Вернье, невесело улыбнувшись. — Для выставочного тарахтения мы могли купить шарманку. Мне же нужна мощь! Или я сделаю так, что вы больше нигде не найдёте работу.

Морель отвернулся, и по тому, как напряглась его спина, стало ясно: слова дипломата ему не понравились. Он велел ослабить тормоз, прогреть мотор и поднять обороты постепенно.

Маховик раскручивали втроём. На четвёртом обороте двигатель чихнул, выплюнул из выхлопной трубы сизое облако и подхватил. Кирпичный пол задрожал. В окнах задребезжали стёкла.

Сначала восемь цилиндров били неровно, каждый будто отстаивал право на собственный ритм. Затем звук слился в низкий тяжёлый рокот. Механик у водяного бака открыл кран, второй подал на тормоз. Писарь склонился над прибором, прикусив от сосредоточенности нижнюю губу.

— Двести восемьдесят, — выкрикнул он и, возбуждённо округлив глаза, записал число. — Триста десять… триста сорок!

Морель осторожно повернул топливный кран. Рокот стал гуще. Стрелка дрогнула и поползла вверх.

— Ещё! — потребовал Вернье, подавшись вперёд. В его глазах вспыхнул азарт.

— Нельзя сразу, — отрезал инженер и насторожённо прислушался к металлическому звону. — Слышите? Третий цилиндр стучит.

— Я слышу, как двенадцать тысяч франков пытаются стать грудой лома, — процедил Люсьен, побелев от злости. — Прибавляйте! — отрывисто скомандовал он.

Морель осуждающе на него посмотрел, их взгляды скрестились в молчаливом поединке. Инженер отступил первым и, отвернувшись к машине, на волос повернул кран.

Ррра-рр! Взревел мотор.

Тормозная колодка задымилась, и писарь нервно отшатнулся от весов. По шлангу охлаждения пробежала дрожь. Один из механиков радостно улыбнулся, но улыбка быстро погасла — из медной коробки испарителя вдруг донёсся сухой кашель.

Рокот сбился.

— Подачу назад! — крикнул Морель и рванул к крану.

— Месье, здесь припой… — механик у испарителя резко вытянул руку, на его лице проступило недоумение. — Он течёт!

По нижнему шву медной коробки ползла блестящая капля. За ней выступила вторая. Медь потемнела до черноты, воздух над нею задрожал. Морель побледнел.

— Глушить! — заорал он, широко распахнув глаза. — Всем на пол!

В испарителе что-то глухо хлопнуло. Медный короб раздулся, словно сделал судорожный вдох. Из щели вырвался язык синего пламени, мотор захлебнулся, остановился на пол-оборота и-и-и… и накопившаяся в каналах смесь вспыхнула разом.

Баб-бах!

Грохот ударил в кирпичные стены, звук вышел оглушающим!

Вернье швырнуло спиной на подоконник. Оконные стёкла выплеснуло наружу, медную крышку испарителя сорвало с заклёпок и впечатало в дверь. Погасли лампы, с потолка посыпалась известковая крошка.

Несколько мгновений Люсьен не слышал ничего. Вообще ничего.

Перед глазами плавали красные круги. Он видел, как люди открывают рты, как Морель, стоя на коленях, машет руками, как механик сбивает с верстака пламя тяжёлым войлочным одеялом. Всё происходило в полной, невозможной тишине.

Потом появился тонкий звон. За ним прорвался далёкий крик. Кто-то засыпал песком горящий керосин, кто-то звал лекаря. Запах горячей меди и палёной шерсти забил горло.

Люсьен поднялся, держась за стену. Светлый костюм местами потемнел от копоти, по щеке тянулась тонкая кровавая царапина. Он провёл по ней пальцами, посмотрел на алые капли и медленно сжал руку в кулак.

— Что произошло? — проорал Вернье, перекосив губы. Собственный голос донёсся до него словно из-под воды.

Морель ничего не ответил. Он сидел перед развороченным испарителем, прижав ладонь к виску. Между пальцами сочилась кровь, но инженер, казалось, её не замечал. Смотрел на серебристые потёки внутри медного короба.

— Морель! — повторил Люсьен, и на его лице проступила ярость.

Инженер медленно поднял голову.

— Нас обманули, — произнёс он, едва шевеля губами. — Не торопите меня. Дайте двигателю остынуть, и мне прийти в себя, затем я покажу как.

Через час обгоревший короб лежал на верстаке. Пожар погасили, раненых увели в лазарет, а дверь мастерской заперли. На пол поставили два фонаря, и от их света оплавленная медь казалась покрытой жиром.

Морель осторожно раздвинул клещами то, что прежде было внутренними перегородками. Они сбились в бесформенный ком, и спаялись оловом.

— Вот, — проговорил инженер, хмуро сведя брови. — В силовой части подобного испарителя должен быть твёрдый медный припой. Он выдерживает жар. Здесь третник, каким лудят посуду. Вот он и поплыл, как только мы подняли температуру.

— Старик ошибся? — спросил Вернье, недоверчиво сощурившись.

Жозеф коротко и зло рассмеялся, но смех тут же оборвался — разбитый висок отозвался острой болью.

— Костович? В собственном двигателе? — переспросил он и скривился. — Посмотрите, как разведены каналы. На первый взгляд всё устроено довольно правдоподобно, чтобы инженер не заподозрил подмены. И, как мы только что убедились, достаточно неверно, чтобы мотор никогда не дал полной силы.

Вернье наклонился над верстаком. В его глазах появилось понимание, а следом ледяная злость.

— Двойник, — выговорил он, плотно сжав губы.

— Да, — Морель мрачно кивнул. — Снаружи они воспроизвели даже вмятину, которую я занёс в книжку. Настоящий испаритель остался в России. Нам продали пустышку.

— Машину можно восстановить? — спросил Люсьен, и на его лице на мгновение мелькнула надежда.

— Цилиндры и вал — вероятно, — ответил инженер, устало потерев глаза. — Испаритель придётся делать заново, но, увы, восстановим мы лишь эту подделку. Нам известны ложные размеры. Повторим их и опять получим половину мощности. А как устроен настоящий узел, из этих обломков не узнать. Именно на это русский и рассчитывал, — не скрывая злого восхищения, припечатал он.

Люсьен отвернулся к разбитому окну. За полигоном темнел Медонский лес. Над железным ангаром неподвижно висел привязной аэростат, золотистый в вечернем свете. Франция рвалась в будущее, и где-то далеко, в русском литейном сарае, оборванный старик оказался на шаг впереди. Снова.

В дверь постучали.

На пороге стоял Делорм, секретарь Вернье. Оглядев разгромленную мастерскую, он невольно приоткрыл рот, но расспрашивать не решился. Просто вынул из внутреннего кармана сложенный бланк.

— Срочная телеграмма из Петербурга, месье, — поклонился он. — По условленной цепочке.

Вернье выхватил бумагу. Сообщение оказалось коротким. Люсьен перечитал телеграмму дважды. Ярость постепенно исчезла с его лица, уступив место холодной сосредоточенности.

— Добрые вести? — настороженно спросил Морель, приподняв брови.

— Полезные, — задумчиво ответил Вернье, убрав бумагу в карман. — Пока мы пытались оживить эту рухлядь, Оболенская выиграла время. Что же… — хищно усмехнувшись, добавил по-русски: — Долг платежом красен, Александра Николаевна.

Книга четвёртая: https://author.today/reader/642683

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.