Я ненавижу свою жизнь ровно на семь баллов из десяти. Седьмой балл — это за пончик. Точнее, за его отсутствие.

— Я хочу пончик, — вздохнула и уставилась в потолок ординаторской.

Зоя, наша медсестра, женщина за пятьдесят с опытом работы в морге и цинизмом патологоанатома, даже не подняла головы от журнала.

— Ты на диете, Лина. Третья попытка за год. Может, хватит с тебя пончиков? Вон, уже и мужик изменяет.

Я замерла. Чашка с кофе застыла в сантиметре от губ.

— Что?

— Ну а что ты хочешь? — Зоя отложила журнал и глянула на меня с сочувствием профессионального садиста. — Живете вместе два года. Он нормальный, не женат, не дурак, не пьет. И тут вдруг объявляется бывшая. Ты сама сказала — крашеная блондинка с ногами от ушей. И что он сделал? Взял трубку и ушел разговаривать в другую комнату!

Я вспоминаю. Вчера. Вечер. Его телефон завибрировал. Я первая увидела имя на экране, а потом уже Антон. Он тут же побледнел и выскочил на балкон. Вернулся через десять минут с улыбкой, которая должна была означать «ничего страшного», а означала «Лина, ты в жопе».

Я весь вечер допытывалась, кто ему звонил, пока он нехотя не признал, что это была его бывшая. И не знаю, зачем я требовала показать мне ее фото...

Ведь когда увидела эту королеву красоты настроение упало ниже плинтуса.

Антон объяснил, что она позвонила просто узнать, как дела, мол, она вернулась из другого города недавно, и просто набрала по старой дружбе.

И вроде бы, на этом все.

Но после того, как я рассказала об этом Зое — она начала ковыряться.

— Антон вышел на балкон, поговорить, — подтвердила.

Зоя кивнула с видом пророка.

— Знаешь, кого выносят на балкон? Трупы и измены. Думай, милая. Может, он уже с ней спит. Может, они встречаются, пока ты в ночную смену. Может, он вообще с ней никогда не расставался. Одно я скажу тебе точно — этот звонок точно не первый. Просто ты впервые его застукала.

Покачала головой.

Я хочу возразить. Хочу сказать, что мой мужчина — хороший. Что он приносит завтрак в постель. Что он называет меня «моя сладкая булочка» и не делает замечаний про вес.

Но в голову лезет другое: а вдруг? А вдруг Зоя права? А вдруг Антон уже…

Предложение-то он мне так и не сделал за два года!

Не успела я на этой мысли загнаться — дверь в приемный покой с грохотом распахнулась.

Ба-бах!

Мы с Зоей переглянулись и вылетели в коридор одновременно.

И замерли.

Двое мужчин. Здоровенные. В деловых костюмах С лицами, которые не знают слова «извините». Между ними — третий.

Он не идёт.

Его волокут.

Голова свисает, ноги шаркают по паркету, оставляя кровавый след.

— Огнестрел! — рявкнул один из бугаев. — Живо операционную готовьте! Если не спасете всех тут перестреляем!

А тут почти никого и нет, выходной же, ночь...

Я смотрю на раненого. Чёрные брюки. Чёрная рубашка, которая раньше была дорогой, а теперь превратилась в мокрую от крови тряпку, прилипшую к телу. Темные волосы упали ему на лоб. И губы — даже в полуобмороке чуть насмешливые.

Что-то в нем есть знакомое...

— Чего застыли! — рявкнул бугай. — Живо! Куда его нести?!

— Так...Господи. Вы кто, вообще, такие?! — отмерла я и неловко шагнула вперед. — Где охранник? Почему вы не в Скорую...

Один из мужчин молча достал пистолет. Не целился. Просто показал. Тяжело, привычно, как зажигалку.

— Охранника твоего вырубили, — усмехнулся второй. — Слышь, цыпа, мы тебе не в регистратуру пришли. Живо спасай пахана. А то башку прострелим — самой Скорая понадобится!

Зоя схватила меня за локоть. Ощутила, как дрожит медсестра.

Я и сама затряслась.

Боже мой, оружие в больнице, пахан, огнестрельное...

И мне грозятся прострелить башку!

— В операционную, — взяла себя в руки и развернулась — Быстро.

Раненого занесли на стол. Бугаи встали у двери в кабинете — контроль. Зоя мелькала вокруг, готовила инструменты, капельницы, кровоостанавливающие.

Я надела перчатки, и в нос ударил привычный запах латекса, который слегка успокоил мои разбушевавшиеся нервы. Я чувствовала себя героиней блокбастера, когда приблизилась к раненому.

— Вы в сознании? Говорить можете? — задрала окровавленную рубашку и…

Он открыл глаза.

Темные. Смеющиеся. Наглые.

И сказал — слабо, с хрипотцой, но с той самой интонацией, которую я не слышала десять лет, но забыть не могла:

— Ого-го. Вот так встреча. Мне не кажется, это, правда, ты, пампушечка?

Я тут же вспыхнула.

Щеки алым залились.

Замерла.

Этот мужчина узнал меня.

Раньше, чем я его.

А теперь узнаю и я. Потому что такое лицо невозможно забыть. И такие глаза. И то, как он улыбался в одиннадцатом классе, когда при всех меня опозорил так, что я мечтала провалиться сквозь землю.

И думала, что никогда больше не вернусь в школу!

Арс Дагаев. Тот самый. Из моих школьных кошмаров. Из моей первой влюблённости, которую он растоптал своими дурацкими кедами.

— Дагаев, — выдохнула я.

— Малышкина, — он улыбается, и даже пуля в боку не портит этой улыбки. — Невероятно… помню, ты всегда хотела стать врачом...Так ты что, похудела? — он прищурился, сканируя моё лицо, плечи, грудь под медицинским халатом. — А нет. Показалось. Всё такая же сочная сладкая булка!

— Так...

В голове взрывается.

Школьная любовь. Унижение. Как я плакала в туалете. Как кляла себя за то, что всё равно он мне нравился...

Он был хулиган и двоечник, и звезда школы, в старших классах гулял с длинноногими студентками, а все наши девчонки сходили с ума. Он носил кожаную куртку, которую небрежно бросал на спинку стула, гонял на байке, заразительно смеялся, и был такой, что...

Невозможно было не влюбиться!

Но после того, что между нами случилось тогда, после того, как он надо мной поиздевался...

— Значит, ты теперь жизни спасаешь, Малышкина, — продолжал Дагаев, еще пристальнее, еще наглее рассмаривая меня, — А фигуру свою почему не спасла?

Ах!

Держите меня, или я этого мерзавца раненого здесь же добью!

— Зоя, — мой голос ледяной, — вызывай скорую. Пусть забирают. Мы такие случаи не лечим. Плюс, у меня на этого пациента аллергия.

— Какая аллергия? — шепнула растерянная Зоя.

— Идиопатическая. Смертельная. Для него.

Дагаев тихо засмеялся и тут же поморщился от боли. Но не застонал. Он смотрит на меня снизу вверх, лежа на спине, в налипшей на тело рубашке, и у него хватает наглости раздевать меня взглядом!

— Э, врачиха, че там за базар такой гнилой? — рыкнул от двери голос одного из бугаев. Грубый, как наждак. — Живо взялась за работу, пышечка. Пока башку не прострелили.

— Господи! — ахнула Зоя. — Лина, ты же видишь, они не шутят! Давай, делай что-нибудь!

Нет!

Не хочу!

Кого угодно готова лечить, хоть инопланетянина, только не этого!

Я прикрыла глаза на секунду, через плечо отбросила светлую косичку и приказала громилам:

— Вон. И чтобы никто не входил. Мне нужна тишина. И сосредоточиться.

Бугаи переглянулись и посмотрели на своего главаря. Тот царственным кивком отправил их вон и упал на стол, будто сил лишившись.

Дверь скрипнула, осталась прикрытой.

Мы одни.

Ох...

Я взяла ножницы и в воздухе ими щелкнула. Приблизилась к Дагаеву и разрезала рубашку от горла до низа, резко, зло. Чёрные полы раскинула в стороны.

И передо мной открылось это.

Грудная клетка — широкая, с чёткими контурами мышц, как будто вырезана из камня, но живая, горячая, покрытая испариной. Тёмные волосы на груди спускаются тонкой дорожкой к животу, где играют кубики пресса — даже сейчас, с пулей, с потерей крови...

И татуировки.

Целое полотно. На правой стороне груди — какая-то абстракция. На рёбрах — хищный оскал льва. На левом бицепсе, который напрягается, когда он чуть приподнимается — надпись на чужом языке.

И шрамы.

Старые, белые полосы — порезы? Ножевые?

Я ведь слышала о нем, совсем недавно, в новостях. Диктор вещала, что крупный предприниматель Дагаев замешан в темных делишках, информация появилась о его теневом бизнесе, и его арестовали, но выпустили под подписку о невыезде...

Я тогда канал переключила, знать о нем ничего не хотела...

И сейчас не хочу!

Я не хочу рассматривать его тело.

Но глаза бегут сами. Плечи — широкие, мощные. Ключицы — резкие, под ними тени. И живот, где кровь растекается красной лужицей, но даже это не портит картины.

Он заметил мой взгляд.

— Нравится? — голос хриплый, соблазнительный. — Можешь потрогать, Малышкина. Бесплатно. По старой дружбе.

— Тихо, Дагаев.

Я осматриваю рану. Пальцы погружаются в кровь — тёплую, липкую. Я профессионально, быстро проверяю: ничего жизненно важного не задето. Пуля прошла навылет, чисто, по касательной. Если бы на сантиметр левее — печень. Если бы на два — позвоночник.

Ему повезло.

Как всегда везло.

— Ты счастливчик, ничего серьезного, — бросила, накладывая тампон.

— Это не счастье, — он прикрыл глаза, но продолжал улыбаться. — Это судьба. Я должен был доехать именно к тебе, булочка, должен был попасть в твоих пухлые ручки.

— Не называй меня так.

— А как? Пышечка? Пампушка? Или ты теперь любишь, когда называют «доктор»? — он открыл глаза, и в них — чёрт знает что. Боль. И ещё что-то тёмное, жадное, тягучее. — Ты не изменилась, Лина. Всё такая же… аппетитная.

Его рука — татуированная, с пальцами, унизанными серебряными перстнями — вдруг легла мне на поясницу. Нагло. Властно. По-хозяйски. Пальцы сжали ткань халата, а под ней — мою кожу, мой жирок, из-за которого я немного комплексую, а он, похоже…

— А, нет, ты стала еще сочнее, — выдохнул Дагаев.

И сжал ягодицы.

Вот сволочь!

Я среагировала мгновенно. Схватила скальпель побольше и приставила к его горлу.

Остро.

В миллиметре от сонной артерии.

— Лапы убрал. Ещё раз меня тронешь — я тебе кое-что отрежу. Я серьёзно, Дагаев. Алиби у меня железное — спасала бандита, но не получилось.

Он скосил глаза на скальпель. Потом на меня. Хмыкнул и убрал руку. Но не сразу. Медленно, так, чтобы я почувствовала движение каждого пальца.

— Злая стала, Малышкина. Дерзкая. А я думал, ты всё такая же скромница.

— Если ты не замолчишь, Дагаев, я решу, что пуля была недостаточно хорошей попыткой отправить тебя на тот свет.

Он смотрит на меня и улыбается.

Я обрабатываю рану. Шью. Грубо, быстро он шипит, напрягается, но не кричит. Только сжимает край стола, так что костяшки белеют.

— Боль сильная, — Дагаев усмехнулся. — Можно было поласковее, но ты это специально, да?

— Догадливый. Мозги пуля не задела?

— Нет. Мозги и член — два органа, которые работают у меня всегда. Бесперебойно. На сто баллов.

Я невольный взгляд бросила на его бедра и покраснела.

Дала себе мысленную пощечину.

Очнись, Малышкина!

И продолжила свое дело.

Наложила повязку.

Всё.

Он выживет.

К сожалению.

— Лежи смирно. Сейчас позову твоих псов и пусть тебя забирают. И, надеюсь, мы с тобой больше не встретимся.

Я уже развернулась, чтобы уйти.

— Малышкина, — Дагаев поймал мою руку и удержал. Пальцы у него сухие и горячие, хватка сильная, будто бы не он только что умирал на у меня на столе. — Мы же с тобой со школы не виделись. И ты вот так уйдешь? А я соскучился.

— Не ври.

— И ты тоже скучала по мне.

Сильные руки обхватили меня поперёк талии и дернули. Я вскрикнула и завалилась на его горячее, татуированное, пропитанное кровью и мужским потом тело. Стол жёсткий, он жёстче. Его руки сомкнулись на моей пояснице, прижали, не отпускают. Я чувствую его дыхание у своего уха — горячее, прерывистое.

— Да ладно тебе, Малышкина, — шепнул. Голос низкий, опасный, обещающий. — Я же знаю. Ты всегда так на меня смотрела...голодно.

— Немедленно отпусти!

— Помню, как краснела, когда я проходил мимо. Как отворачивалась. Думала, я ничего не замечал? — он притянул ближе. Его темные глаза совсем рядом, его полные губы в двух сантиметрах. — Ты влюблена в меня была, Малышкина. Я всегда знал.

— Это было десять лет назад! — уперлась в его грудь, но он — как стена. — Мы давно выросли! И я теперь ничего к тебе не чуствую, кроме одного — желания, чтобы ты проваливал из моей клиники!

— Угу, — мужская рука скользнула по моему бедру и задрала халат. — А сердце почему так колотится, доктор?

— Дагаев, я свою работу сделала — спасла тебя! И если ты сейчас же...

Он настойчиво обхватил меня обеими руками — сильными, татуированными. Прижал к себе так, что я ощутила каждую мышцу его торса, каждый шрам, каждый удар его сердца.

Моя грудь прижата к его груди.

Я тяжело дышу.

— Нет, Лина. Работу ты не сделала. Я тебя не отпускал. У меня был тяжелый вечер, как ты заметила. И мне чертовски необходима разрядка. Этой ночью ты будешь моей, пышечка, — шепнул он мне в губы. — Я попробую тебя. Даже если ты против.

Я заволновалась, в моменте поняла, что не справлюсь с ним, что бывший одноклассник не шутит, и захотелось позвать Зою, бугаем с пистолетом, полицию, да хоть Господа Бога!

Но я не успела.

Его губы с жадностью набросились на мои.

И мужские руки под халатом начали расстегивать мои брюки.

Он начал целовать не спрашивая. Не нежно. В привычной манере мужчины, который любую женщину получает по щелчку пальцев.

Властно и настойчиво.

С языком.

С прикусыванием. С какой-то голодной наглостью, от которой сердце мое забилось, как бешенное. Я попыталась вырваться, но одной рукой он зарылся в мои волосы, из косы их растрепав и надавил на затылок, прижимая меня ближе. Горячим языком глубже толкнулся.

И на меня набросились воспоминания. Как я, старшекласнница, тайком рисовала в блокноте дурацкие надписи «Арс Дагаев + Лина Малышкина». Как я мечтала, что он проводит меня после уроков до дома.

Или даже прокатит на своем байке!

И как он пригласит меня потом на танец на выпускном...

А он замечал меня только если кто-то привычно шутил: «Малышкина, у тебя вес не лишний, а запасной!».

Но я не теряла надежды.

А потом случилось то самое, из-за чего я этого мерзавца Дагаева прокляла и знать не хотела!

Вот теперь мы здесь, ночью, спустя десять лет. Он с пулей в боку, а я его только что откачала.

Спасибо, Господи, за самый невозможный сценарий!

Зубами с силой вцепилась в его губу. Он зарычал в поцелуй низко, предупреждающе, как зверь, у которого отнимают добычу.

И тут я надавила на его рану.

Дагаев застонал и на секунду ослабил хватку.

Я вырвалась и отскочила от стола.

Грудь ходуном ходила, губы горели, на языке остался металлический привкус его крови.

У него на губах — алая струйка.

И темные глаза полыхают дурным огнем.

— Это был запрещенный прием, пампушка, — он положил ладонь поверх повязки на ране.

— Слушай сюда, Дагаев, — выдохнула с возмущением. — Ещё раз меня тронешь — я тебе вколю воздух внутривенно. Понял?

Он усмехнулся. Облизнул губы и выдал:

— А я думал, ты ждала этого поцелуя десять лет, Малышкина. Сладкая ты булочка.

От булочки вспыхнула.

— Да это худшее, что случилось со мной за всю ночь! И это с учетом того, что мне угрожали пистолетом.

Он хотел ответить, но тут в дверь просунулась лысая башка одного из бугаев.

— Арс, — сказал он негромко. — Там снаружи полиция.

Отлично! Просто отлично! Я сейчас выйду и сдам им Дагаева, и пусть он сам разбирается, я в их играх криминальных участвовать отказываюсь.

Налет возбуждения с его лица тут же смыло, он посерьезнел.

— Что им надо?

— Нас ищут, похоже, — бугай поиграл пистолетом. — Надо чтобы врачиха сказала, что тут все тихо.

— Малышкина, — Дагаев сощурился и откинулся на столе. Поцелуй у него силы, кажется, отобрал. — Помоги по старой дружбе еще разок.

— Нет, с какой стати? — пальцами попыталась пригладить растрепанные волосы. — Я врач, а не укрывательница бандитов. Если ты в чем-то виноват...

— Пампушка, не надо только читать мне морали. Никогда не рассуждай о том, чего не знаешь, — он усилием поднялся, сел, держась за бок. Я смотрела, как напрягается при этом его совершенное тело, каждый мускул, и не могла оторвать взгляд. — Черт. В глазах темнеет.

Тут я различила, что мерный стук в дверь стал настойчивее, сильнее.

— Босс, ты в порядке? — засуетился его подручный. — Так, ты, — он вытянул меня в коридор и приказал, — иди разберись с полицейскими. И лишнего ляпнуть не вздумай. Хоть слово про нас — и медсестре твоей, — он кивнул на Зою, которая сидела на кушетке рядом со вторым быком, — плохо придется. Усекла? Действуй, толстушка.

— Я не толстушка! — возмутилась и вырвала руку. Бросила взгляд на Зою — наша медсестра умеет ставить капельницы с закрытыми глазами и рассказывает такие анекдоты, что хирурги крестятся.

Но даже она притихла, пока эти размахивают тут пистолетами...

Ладно.

Я сделаю, что просят. Но после Дагаев вон уберется из клиники!

Двинулась в сторону двери, и тот бугай, что сидел рядом с Зоей, поднялся за мной. Я распахнула одну дверь и вышла в тамбур. Судорожно поправила халат — на груди он был расстёгнут — этот гад Дагаев все успевает!

— Живее, — потребовал бандит с пистолетом и встал у стены.

Я шелкнула задвижкой и приоткрыла дверь.

— Доброй ночи, — стянула полы халата на груди и посмотрела на полицейского, — что-то случилось?

Один стоял у двери, другой у машины курил. Я будто в фильме, заложницей себя ощутила, не раз видела, что полицейским можно подать знак, мигнуть или что-то такое...

— Почему так долго не открывали?

— Так спали. Выходной, отделение пустое. Я дежурный врач, со мной только медсестра... — говорю, а в голове у меня Дагаев.

Кровь и татуировки.

Его язык у меня во рту.

Его крепкое тело.

Очнись, Малышкина! Ну ты же не дура! Ты вспомни, что он устроил в школе!

— Неподалеку на заправке была перестрелка. Слышали что-нибудь? — спросил полицейский и посмотрел на мою грудь, что нескромно и пышно выделялась в вырезе халата.

— Нет, ужас. А кто стрелялся?

— Раненые или вооруженные люди не появлялись в больнице?

Про одного такого раненого я думаю не переставая. А вооруженный люд прямо сейчас стоит у стены слева от меня и грозит пистолетом.

— Никого не было, — качнула головой.

— Точно? — полицейский прищурился. — Выглядите нервной.

— У меня кофе кончился, — честно сказала. — И пончики. Вторые сутки на ногах.

Он посмотрел на меня ещё секунду. Потом кивнул.

— Если что — звоните.

— Обязательно.

Закрыла дверь, прислонилась к косяку и выдохнула. Ноги тряслись. Бугай стоял в двух шагах и одобрительно кивал.

— Как он на твоих сиськах залип, толстушка, — он тоже с интересом посмотрел в вырез халата.

Ахнула и покраснела снова, и сжала у горла ткань.

— Так все! Мы вам помогли, полицию я выпроводила. Угрозы жизни вашему пахану нет, так что убирайтесь.

— Нет, палату нам еще организуй, — он двинулся обратно в холл. — Босс слаб, мало ли что. Останемся до утра.

— Это исключено!

— Действуй, пышка!

Я в бешенстве сжала кулаки.

Сколько можно указывать мне на мой вес, я и сама прекрасно в зеркале себя вижу! Палату им еще подавай...

— Они остаются до утра, — сказала Зое, которая поднялась мне на встречу. — Господи, поверить не могу!

— Это еще что, — отозвалась она меланхолично и первая двинулась по коридору. Толкнула дверь свободной палаты. — Я двадцать лет медсестрой работаю. Видела и не такое. Помню на практике была еще, в одной больнице бандосики кучковались. Так что там творилось... Разврат, они там всех медесестер и так, и так...Ты мне лучше расскажи. Что за касатик раненый? — перескочила она на другую тему и споро начала заправлять кровать чистым бельем.

— Это Дагаев, мой бывший одноклассник, — передернула плечами, когда в памяти всплыло небритое и обаятельное мужское лицо, — у нас в школе была с ним одна история...

— А сейчас, значит, целовались?

Я ахнула.

— Откуда ты…

— Да у тебя губы распухли, — Зоя усмехнулась. — И по лицу все понятно. Краснеешь, как школьница.

Я хотела возразить, но дверь в палату открылась и на пороге вырос один из бандитов.

— Готово?

— Готовим, — буркнула.

— Заканчивай одна, — распорядился он и поманил пистолетом Зою, — А ты покажи, где холодильник.

— У нас там еды нет, — Зоя бросила подушку на кровать.

— А что, пышка на диете? — тот хохотнул, чем уже почти до белого каления меня довел. — Ладно, иди показывай. А дальше сам разберусь.

Зоя вышла с ним в коридор, а я, чертыхнувшись, заправила в пододеяльник одеяло. Потом распахнула форточку на проветривание, и уже собиралась уходить, как в дверях столкнулась с Дагаевым.

— Тебе нельзя вставать, — машинально выдохнула. — Швы разойдутся.

— Не разойдутся, Малышкина, — не слишком устойчиво, но он шагнул на меня, заставив попятиться обратно в палату. Я не сопротивлялась — бывший одноклассник весит, как шкаф, и если бы я начала бороться, мы бы оба упали.

Дагаев зашел за мной и повернул замок в ручке, запирая.

Щелчок.

— Нет, даже не думай! Немедленно открой! — тут же потребовала.

— Тихо, булочка, — он хищно усмехнулся. Он облизнулся, фигуру мою черным взглядом окинув. И начал расстегивать джинсы. — Помоги принять душ.

— Тебе нельзя мочить повязку, — я уставилась на его грудь, горячую, мокрую от пота, с татуировками, которые я не хотела рассматривать, но рассматривала.

— А мы аккуратно, — он шагнул на меня и притянул к себе. Прижал к горячему телу. Я никогда еще не видела, чтобы в человеке было столько сил, столько мощи, он пышет властью, он на какой-то запредельной энергии держится, черной, порочной... — Я уже сказал, что этой ночью тебя попробую. И меня не остановит ничто. У меня колом стоит на тебя, такую сочную. Ничего поделать с собой не могу.

Я открыла рот, чтобы послать его в известном направлении!

Но не успела, он толкнул меня к двери душевой, навалился сверху.

В губы мои жадно впился.

Створка распахнулась, и мы провалились в темноту ванной.

Дверь душевой захлопнулась за нами, отрезала даже неяркий свет ночника, что горел в палате. Внутри было темно, тесно, пахло хлоркой и кафелем...

И Дагаевым— кровью, табаком, мужским парфюмом и потом. Я ударилась спиной о холодную стену.

И в темноте этой совсем потерялась.

Он целовал жарко, голодно, на грани.

Господи!

Мужские губы вжимались в мои с отчаянной силой, язык требовательный, наглый, проникал без разрешения.

— Пусти!

Хотела вырваться, но он поймал мой подбородок пальцами, сжал. В темноте ничего не видно, только чувствуется.

Его дыхание.

Его губы.

Его руки.

Одна — на талии, сжала бок, там, где мягко, где я вечно прячу под бесформенными халатами то, что считаю лишним. Мужские пальцы тело мое исследовали в темноте.

— Какая же ты мягкая, Малышкина, — прошептал он мне в губы, щеки языком коснулся — И горячая.

— Дагаев, отвали сейчас же!

— Нет, булочка. Как же выпустить такую из рук? Сначала я везде тебя поцелую. Потрогаю, — он прикусил мочку уха, и меня током прострелило от макушки до пяток.

Боже!

Дай мне сил оттолкнуть этого мерзавца! Этого бандита, хулигана из моего прошлого, из-за которого я страдала!

Но он продолжал целовать шею, скулы, губы...

И ужасная мысль вдруг ударила меня, как пощечина.

Как же я сильно истосковалась по мужским рукам!

Ведь Антон давно не прикасался ко мне...

Не так.

Не по-настоящему.

Он говорит: «Устал, Лин», «Голова болит», «В следующий раз». Он ложится со мной в одну постель каждый вечер и целует в лоб. И этот его следующий раз я уже полгода жду. Он не говорит про мой вес.

Но он и не хочет меня.

А эта сволочь — хочет! Я чувствую каждой клеткой желание мужского тела, прижатого к моему. И даже не заметила, как он расстегнул мои белые джинсы...

Господи, нет уж, я этого не допущу никогда!

— Не смей, руки убери! — у стены забилась. — Дагаев, нет! Прекрати, я серьезно!

— Я тоже не шучу, — его усмешка низкая, хриплая, голос полон огня. Пальцы у него ловкие, быстрые — бандитские пальцы, привыкшие к оружию, к деньгам, к женщинам. Его ладонь скользнула по моему животу ниже, к резинке трусиков.

И дальше под ткань.

Ох...

— Я хочу тебя. Ты хочешь меня. Мы взрослые люди, пампушка, и я сейчас сделаю тебе приятно по-взрослому.

— Не смей, не вздумай! Пусти я сказала! — схватилась за его плечи необъятные, оттолкнуть пытаясь.

И ахнула, когда его пальцы скользнули мне между ног.

Так легко, так морко.

— Я чувствую, как ты не хочешь, — шепнул он мне на ухо. Прижал крепче, не давая вырваться.

И начал делать свое грязное дело!

Пальцы по влаге скользили. Умело. Грубовато. И совершенно невыносимо, от его движений все сжималось и ныло, и захотелось быстрей, и сильнее...

Ах, черт!

Он не спешил, он изучал, нажимал и водил круги. Я закусила губу, чтобы не застонать, но он он будто этого и ждал.

— Молчишь, пышка? — прошептал Дагаев. — А зря. Я стараюсь доставить тебе удовольствие. И хочу слышать, как тебе хорошо.

— Не будет этого, — выдохнула. Я уже вот-вот сорвусь. — Убери руки и...

— Сейчас посмотрим, — он ускорился. Нажал сильнее.

И еще.

Еще раз.

И мир вокруг меня рухнул.

Так быстро.

Я закричала!

В темноте, прижатая к холодной плитке, с его горячей ладонью в моих джинсах, с его губами на моей шее, я взорвалась.

Изнутри.

На цветные осколки.

Волна шла откуда-то из живота, поднималась выше, ломала позвоночник, вышибала воздух.

— Да! Да! Да! — кричала в потолок.

— Какая реакция, Малышкина, — Дагаев задрал мою футболку и сжал полную, ноющую от удовольствия грудь. Пальцы впились в кружево белья, потянули. Коснулись кожи.

Он целовал.

И меня накрывало второй волной, уже медленной, сладкой.

— Какая сочная, — шептал он, целуя меня в уголок губ. — Пышка зажигательная. Я всегда знал, что под безразмерной одеждой прячется ненасытное тело.

Я дышала шумно, прерывисто. И понимала, что возвращаюсь с небес на землю.

После такого яркого удовольствия меня накрыла пустота. Оглушительная и холодная, как ведро ледяной воды.

Боже, Малышкина, что ты творишь!

Я стою в тёмной душевой с задранной футболкой, с расстёгнутыми джинсами, с его рукой, которая всё ещё между ног у меня.

Это невероятно, невозможно...

Я только что саму себя предала. Ту старшеклассницу, которая рыдала в школьном туалете. Ту Лину, которая поклялась, что никогда не даст этому человеку ни единого шанса!

И что я сделала?

— Пришла в себя, Малышкина? — в темноте прозвучал его голос. Он лизнул мою шею, и я вздрогнула. — Теперь твоя очередь. Приласкай меня. Будь хорошей девочкой.

Он взял меня за плечи. Начал опускать вниз. На колени.

Ах!

Меня прорвало!

Рванулась из его рук, нащупала в темноте за шторкой холодный металл душа. Лейку схватила и дернула рычаг.

Ледяная струя ударила ему в грудь.

— Твою мать! — Дагаев отшатнулся.

Я тут же выскользнула, нашарила ручку и вывалилась в палату.

— Булочка, это как понимать? — в неярком свете, что в ванную упал, он сдернул с крючка белое полотенце и начал вытираться.

Между нами порог.

С моей стороны свет, по ту сторону тьма.

Я судорожно застегивала джинсы и словами плевалась:

— Слушай меня, Дагаев! То, что случилось между нами десять лет назад — я тебе не простила и не прощу. Ты сейчас силой воспользовался и моей растерянностью. Но этого больше не повторится! Никогда! А если ещё раз ко мне полезешь — я клянусь своим скальпелем, я тебе хозяйство отрежу. Аккуратно, профессионально, под местной анестезией. Будешь самым гладким авторитетом в истории. И самым грустным!

С силой захлопнула дверь душевой и выскочила из палаты. Влетела в коридор, как пуля — растрёпанная, красная, с горящими щеками.

Под потолком блестящие лампы, вокруг стены цвета слоновой кости и идеально чистый блестящий пол, пахнет моющим средством — все как обычно, это мой привычый мир.

Только вот на кушетке, расставив ноги и положив пистолеты на колени, сидят два верных приспешника Дагаева. Один ковыряется в телефоне, второй жует бутерброд, который Зоя, видимо, соорудила на кухне.

Они остаются здесь. До утра. Со своими пушками, со своим «паханом», в моей клинике.

И я не знаю, как протянуть эту ночь!

Зоя стояла у сестринской, скрестив руки на груди, и смотрела на них с деловым видом.

— Ну что, — спросила она, заметив меня. — Живой твой касатик?

— Да. И нужно, — оглянулась на бандитов и понизила голос, — нужно вколоть ему снотворное. Чтобы уснул до утра. Ты пойдешь к нему и скажешь, что это обезболивающее. Пусть он уснет. И дозу побольше возьми, этому тигру. Иначе до утра я не протяну.

— А...

Зоя что-то спросить собиралась.

Но тут в тишине пустого коридора разорвалась трель. Мой телефон. Он лежал в сестринской на столе и разливался звонком за приоткрытой дверью.

Бугаи напряглись. Лысый перестал жевать. Старший убрал телефон в карман и положил руку на пистолет.

— Чей это? — спросил он негромко.

— Мой, — отозвалась. — Я дежурный врач, у меня смена. Могут звонить.

— Иди возьми и возвращайся. Только без фокусов.

Скользнула а в сестринскую, и к телефону.

На экране горело имя: «Антон».

Ох...Почему он звонит так поздно, он уже давно спать должен...

Дрожащими пальцами взяла смартфон и в коридор вернулась. И нажала «принять».

— Лин, привет, — голос Антона на том конце звучал обеспокоенно. — Ты на дежурстве?

— Да, — сказала, чувствуя на себе внимательные взгляды бугаев. — А ты почему не спишь? Ночь ведь. Что-то случилось?

— Да. Я уже подхожу к клинике. Через пять минут буду. Нам срочно надо поговорить.

У меня оборвалось сердце.

— Сейчас? Антон, сейчас не очень удобно…

— Это важно, Лин. Очень важно. Приду и все объясню. Жди меня у входа.

Он отключился.

Я уставилась на потухший экран. В голове билась только одна мысль: он идёт сюда. Сейчас. Через пять минут. А в клинике — бандиты с пистолетами. Раненый авторитет.

С которым мы только что...

— Ну что там? — спросил старший бугай.

Я медленно повернулась к нему. Взяла себя в руки.

— Ничего. Мой мужчина идёт. Сказал, что хочет поговорить очень срочно. Будет через пять минут.

Бугаи переглянулись.

— А у пахана ты разрешения почему не спросила? Че за мужик, какого хрена он сюда прется?

— Почему я должна разрешения спрашивать? — возмутилась. — То, что вы ночью сюда вломились и оккупировали клинику еще не дает вам права...

— Мужчина, значит? — в дверях палаты вырос Дагаев. Спокойный. Серьезный. Опасный. Он привалился к косяку и смерил меня черным, тяжелым взглядом. — Очень интересно, пампушка. Через пять минут он будет здесь, говоришь? — он сощурился.

И я поняла — эта ночь только что стала в десять раз хуже.

Дагаев двинулся на меня. Он голый по пояс, и мощное тело переливается в тусклом свете коридорных ламп — широкие плечи, рельефная грудь, кубики пресса... Татуировки плыли по коже, влажные волосы прилипли ко лбу. А на боку — белая повязка, которую я сама наложила, она слегка пропиталась кровью.

Но он шёл твёрдо, не хромал. Только дыхание рваное выдавало, каких усилий ему стоит держаться на ногах.

Альфа самец, чёрт бы его побрал!

Даже раненый — опасный.

— Мне звонили, ты слышал. Я должна выйти, — попятилась.

— Не спеши, пышка, — Дагаев шагнул ко мне и схватил за халат. За отвороты на груди и притянул к себе.

Я упёрлась ладонями в его горячую, влажную грудь. Вторая его рука обвилась вокруг моей шеи бйцовским захватом. Жёстким, профессиональным. Он вырваться не дает, но и не причиняет боли, просто показывает: я могу сделать с тобой все, что захочу.

— Я же предупреждала, еще раз меня тронешь...

— И ты возьмешь скальпель, помню, пампушка, — выдохнул он мне прямо в ухо. Голос низкий, хриплый, опасный. Он чуть сжал пальцы на моем затылке. — Но это ты забыла, с кем разговариваешь, Малышкина. Ты очень много чешешь языком. Я найду ему другое применение.

Я вспыхнула. Жар по щекам разлился до шеи.

— Отпусти, Дагаев. Сейчас сюда придёт Антон.

— Значит, ты замужем? А в душевой только что от моих пальцев кончала. Муж не удовлетворяет тебя? Пойдем, расскажу ему, как довести тебя до оргазма.

Я рванулась, выскользнула из его захвата и в возмущении вскинула подбородок.

— Не смей. То, что было не повторится. И нет, пока я не замужем. Но мне уже сделали предложение, — приврала отчаянно. — Арс, мне нужно срочно выйти, иначе Антон зайдет сюда. Скажи своим быкам, чтобы не мешали.

— Я тебе уже сказал, что мы идем вместе, — в кармане его брюк заиграл телефон. Дагаев поморщился. Достал, глянул на экран, и лицо его стало серьёзным.

— Да, — сказал он в трубку, отходя на шаг, но не выпуская меня из поля зрения. — Что по делу?

Я стояла как вкопанная. Он разговаривал низким, напряжённым голосом — я слышала обрывки: «груз», «встреча», «отменить», «скажи ему, что я сейчас не могу, в больничке приземлился ненадолго». Это было важно. Он весь подобрался, даже забыл про меня на секунду.

Но когда я двинулась было за курткой, Дагаев тут же снова шагнул ко мне. Закрыл трубку. Взгляд у него тяжёлый, как свинец.

— Иди, Малышкина. Пять минут, — он притянул меня за затылок и шепнул в губы, почти касаясь: — Жду. Не вернёшься через пять минут — выйду за тобой сам.

Его рука скользнула по моей спине вниз и сжала ягодицу.

Я руку его отшвырнула.

Как он смеет! Кто он такой, чтобы лапы свои распускать?! Уверен, что ему все позволено...

В сестринской накинула куртку, мрачно прошла мимо бугаев, что провожали меня цепкими взглядами и толкнула входную дверь.

Ночная прохлада ударила в лицо. Я вышла на крыльцо и оглянулась.

На вывеске «Медик-Плюс» перегорела буквой «М». Окна первого этажа светились тусклым жёлтым — там наше отделение. А чуть дальше тянется другое крыло основного отделения, и там свои врачи, свои медсестры, своя жизнь. Ночью мы почти не пересекается.

Здесь, в приёмном покое и реанимации, только я и Зоя на ночном дежурстве.

И Дагаев.

И эти двое с пистолетами.

Посмотрела на окна. В одном из них, мелькнула тень. Один из быков. Контролирует, чтобы я не сбежала.

Внутри все кипело. Бежать я не собираюсь, и говорить кому-то, что Арс Дагаев, которого с полицией и собаками ищут по всему городу — здесь, у нас, я не стану. Как бы я ни относилась к моей первой несчастной любви, но вот так сдавать его не собираюсь.

И снова позволять себя трогать тоже.

Из темноты, из-за угла, вышел силуэт.

Антон. Высокий, худой, в джинсовой куртке. Вечно взъерошенный. Вечно в поисках достойной работы, он мечтает открыть свое дело, чтобы не пахать на дядю, мол, в тридцать лет уже пора. Он говорит, что тогда мы заживем по-настоящему, а сейчас так, черновик.

Может, поэтому и не делает мне предложение до сих пор...

— Лина! — Антон легко взбежал по ступенькам крыльца.

Я бросилась к нему, изо всех сил попыталась вытравить из головы этого мерзавца Дагаева. Его руки. Его пальцы. Его голос, который до сих пор звучал в ушах: «Сейчас ты хочешь меня».

— Что случилось? — спросила, отстранившись. — Почему посреди ночи, не могло подождать до утра?

Антон помялся. Посмотрел в сторону. Потом на меня.

— Нет, не могло. Лин, тут такое дело… Вероника — моя бывшая, ну, ты помнишь, она звонила...Вот, она неспроста вернулась в город.

Начало мне не понравилось. Как и взгляд Антона — заискивающий, будто бы виноватый.

— В общем, Веронике нужны деньги. Срочно. Она попала в нехорошую историю.

— М-м-м. В какую? — нахмурилась.

— У неё был богатый любовник, — начал рассказывать Антон, — Они жили у моря, он её содержал, а потом выгнал. Просто взял и вышвырнул. И всё отобрал. машину, украшения, все подарки, даже сумки. Она осталась на улице с одним чемоданом.

Я слушала и внутри кипело возмущение.

Вот уж точно, нехорошая история! Бедняжку выгнал любовник! И даже сумки отобрал!

Только от меня-то что требуется?

— Вероника венулась сюда, а жить ей негде, работы нет. Ей нужно снимать квартиру, искать работу, кататься по собеседованиям, а это, опять же, расходы на такси. Ей нужно питаться чем-то…

— И что, ты ей денег дать хочешь? — перебила. Про Веронику слушать я больше не хочу.

— Я уже дал сколько мог. Но этого мало, — Антон сделал паузу. Посмотрел мне в глаза. — Лин, займи ещё и ты.

Я моргнула.

— Чего?

— Займи.

— Не поняла, — протянула. — Антон, то есть ты дал денег своей бывшей и хочешь, чтобы и я тоже ее содержала, пока она не устроится?

— Ну что за слово! Причем тут содержать? — Антон поморщился. — Говорю же, человек в трудном положении.

— Пусть родители помогают. Или друзья. Я эту женщину в глаза не видела, Антон, с какой стати я буду ей что-то занимать? — говорю и не верю, как у Антона, вообще, язык повернулся обращаться ко мне с такой просьбой?

— У нее никого нет, Лина, понимаешь, только я, — он вздохнул. И наморщился. — Я, честно, удивлен твоей реакции. Что такого дать денег? Мы что, не люди с тобой? Человек в беде, мы должны помочь.

— Угу. Понятно. И сколько ей надо? — спросила холодно.

— Давай сколько есть, а дальше разберёмся, — Антон пожал плечами. — Ты же откладываешь на новую машину, тебе сейчас все равно не хватит, а Веронику эти деньги просто выручат.

— Еще чего! — возмутилась. И от него отшатнулась. — Антон, ты в уме? Я не стану отдавать накопленные деньги твоей бывшей!

— Так она же вернет! Устроится, заработает и все отдаст!

— А я откуда это могу знать, Антон? Я Веронику твою не знаю, никто не дает деньги незнакомым людям, никто! Забудь. Ладно, мне пора возвращаться, — сухо бросила и развернулась к дверям.

— Не думал, что ты такая черствая, — Антон ухватил меня за рукав куртки. — Лина, ты не понимаешь. Вероника — она же как ребенок! Она к жизни не приспособлена! Даже готовить не умеет. Ты хочешь, чтобы мы с тобой ее вот так бросили? У тебя есть возможность помочь, но ты отказываешься...

— Вероника не умеет готовить? — почувствовала, как у меня заканчивается терпение. — Антон, это взрослая женщина, а не котёнок. Пусть учится. Я не понимаю, ты прав, почему меня это волновать должно? Ты просишь меня отдать свои кровные деньги какой-то бездельнице...

— Мне все понятно, Лина, ты просто эгоистка, — он психанул и руку мою отбросил. — Спасибо большое за помощь! — он развернулся и спустился с крыльца. Не оборачиваясь буркнул негромко, но я все равно услышала: — На продукты каждый месяц тратит, как на роту солдат, на массаж деньги вбухивает, а целлюлита только больше становится. А можно просто есть на полведра меньше...

Я на месте застыла, я в спину ему смотрела будто во сне.

Боже мой!

Мне не кажется, он, правда, это сказал?

Что я ем много, что у меня целлюлит?

Господи!

Зажмурилась. Шумно выдохнула и рванула обратно в клинику. Хлопнула дверью так, что задребезжали стёкла.

Внутри всё кипело!

Злость.

Обида.

И какая-то странная пустота — будто я только что потеряла что-то, чего на самом деле никогда не имела.

Прошла мимо бугаёв — они проводили меня внимательными взглядами — и в процедурную. Снотворное. Нужно вколоть Дагаеву снотворное, чтобы он отрубился и не лез ко мне своими лапами, своими губами, пошлостями и наглыми взглядами.

Хватит с меня потрясений этой ночи, все, все! Я мечтаю только тихонько свернуться на кушетке и дотянуть до утра!

Достала ампулу. Шприц. Набрала дозу — лошадиную. Пусть спит. Пусть не трогает меня. Пусть…

С уколом двинулась в его палату.

Дагаев лежал на кровати, закинув руку за голову, и до сих пор говорил по телефону. Голос у него был спокойный, деловой, он кого-то инструктировал. Отдавал приказы.

Он взглядом прошелся по моему телу, затянутому в халат, ухмыльнулся.

И в голове у меня прозвучал голос Антона про полведра еды и целлюлит.

В следующий миг Дагаев снова стал серьезным — прислушался к тому, что ему говорят.

И я тоже отщвырнула прочь лишние мысли.

Идеальный момент.

Приблизилась и села на краешек постели. Осторожно потянула его за руку, он машинально дал мне ее. Я быстренько затянула жгут. Поднесла шприц.

Игла коснулась кожи...

Дагаев вдруг резко отбросил телефон в сторону и перехватил моё запястье. Пальцы стальные, хватка мёртвая. Я ойкнула и дернулась. Он притянул меня к себе, заставил наклониться, и уставился в глаза.

— Что в шприце, пышка? — процедил он холодно, без тени улыбки.

Голос тихий, но от него мороз по коже.

— Спокойно. Это просто обезбол, — выдохнула.

— Я не просил, — Даагев усмехнулся.

— Это моя инициатива. Давай руку, ну что? Поставлю — и говори по телефону дальше.

— Точно обезбол, Малышкина?

— Точно.

— Давай проверим, — он откинулся на подушки. — Поставь его себе.

Я замерла. Сердце ухнуло в пятки.

— Что?

— Ты слышала, Малышкина. Если это обезбол — он тебе не повредит. Поставь себе. Прямо сейчас.

Я попыталась вырвать руку.

— Дагаев, отпусти…

— А вот это уже интересно, — он прищурился. — Пампушка, что ты мне вколоть хотела? Говори.

Он выглядел сейчас очень опасным. Не тем хулиганом старшеклассником из прошлого, не тем горячим самцом из ванной. А тем, кем был на самом деле — человеком, который ворочает миллионами, вступает в игры с законом и носит с собой оружие.

Хватка у него была железная.

Я дёрнулась — и шприц выпал из моей руки, покатился по полу, звякнул о ножку кровати.

— Что там? — спросил Дагаев.

Я выдохнула. Сдалась.

— Снотворное, — сказала, глядя ему в глаза. — Это снотворное. Потому что ты должен лечь и спать. И всё!

— Что я должен и кому — я решаю сам, — отрезал Дагаев.

— Ну тогда не надо лезть ко мне! — рванулась и подскочила с постели. — Дагаев, ты уже один раз испортил мне жизнь, хочешь повторить? Нет! Нет и нет!

Он смотрел на меня сверху вниз.

Потом улыбнулся на один уголок и медленно поднялся.

— То, что было десять лет назад — оно там и осталось, Малышкина. Жить обидами — разрушать себя. Мы с тобой выросли. И вести себя нужно по-взрослому. Физическое влечение двух людей — процесс естественный. Секс — это естественно. Я хочу заняться с тобой сексом. И я всегда получаю то, что хочу. — сказал он, расстегивая ремень на брюках.

Ширинка вжикнула.

— Зачем жених приходил? — спросил он, хищно улыбаясь.

— Не твое дело, — усилием заставляла себя не смотреть вниз. — Послушай...

— Нет, слушай сама. Внимательно. И на будущее запомни. Перед сексом я люблю минет, — Дагаев неотрывно смотрел на меня, и в глазах его черных бесы плясали, — Давай, пышка моя злая. Вставай на колени. Я готов принимать твои глубокие извинения за снотворное. Которое ты хотела мне вколоть.

Только не смотри вниз, Лина, только не смотри!

Взгляд я свой удержать была не в силах. Вниз, на бедра мужские, глазами скользнула, и у меня пересохло во рту. Его пальцы — татуированные, сильные — лениво теребили резинку боксеров.

Эти черные трусы так обтягивают его...

Слишком плотно, слишком откровенно. Бугор — большой, внушительный — он будто вот-вот разорвет мягкую ткань.

— Малышкина, — голос у него низкий, хриплый, с металлическими нотками. — Что стоим? Приступай.

— Дагаев...

— Или хочешь сначала увидеть товар лицом? — он усмехнулся. Ноги шире расставил, освобождая место между ними.

И стянул трусы.

Ах!

Боже мой!

Черт возьми!

Я уставилась на него, на плоть, что из темной поросли волос возвышается, твердая, толстая...

Я сама не поняла этого чувства, что внутри меня вспыхнуло, будто гипноз какой-то, но...

Мне сделать это захотелось.

До жути.

До дрожи в коленях, до влажности между бёдер, до того, что я чуть не шагнула вперёд, не рухнула перед ним...

Я представила, как он войдёт мне в рот — тяжёлый, горячий, как он зарычит и толкнется глубже, как потом бросит меня на постель и войдёт уже в другое место, растягивая, наполняя…

Стоп, стоп!

Зло тряхнула головой.

Лина, ты с ума сошла!

Это Дагаев. И пусть он сейчас мне на уши вешает, мол, сексом заниматься — это естественно, это физиологический процесс, но ведь я для него просто бывшая одноклассница, просто забавная пышка, которую можно трахнуть на больничной койке и забыть к утру!

— Доктор, с осмотром пора заканчивать, — Дагаев усмехнулся и погладил себя, от чего стал еще больше, — На колени сама встанешь или помочь?

— Сама, — мой взгляд уже прилип к полу. Чуть позади Дагаева, у ножки кровати, валяется шприц.

Соберись, Лина!

Я шумно выдохнула и шагнула к нему.

И резко присела на колени.

— Умница, девочка, — Дагаев довольно выдохнул. Мужская рука легла на мой затылок, пальцы вплелись в волосы, направляя, привлекая к узким смуглым бедрам. — Я войду глубоко. Сразу в горло. Предупреждаю, Лина, я люблю грубо. Ты будешь захлебываться, ты будешь...

Он не договорил.

Потому что в этот момент моя рука метнулась вперед. В пальцах — шприц. Игла вошла ему в бедро — резко, точно, профессионально. Туда, где вена близко, где препарат сработает за секунды.

Арс даже не охнул. Просто замер. Посмотрел на шприц. Потом на меня.

— Ты… — он даже не осознал до конца, что я сделала.

— Тсс, — я нажала на поршень. Препарат пошёл. — Спи, Дагаев. Тебе это полезно. Слушай врача.

Он попытался схватить меня — рука дёрнулась, но уже слабо. Зрачки расширялись на глазах. Дыхание становилось глубже, реже. Он боролся — я видела, как напряглись мышцы шеи, как сжалась челюсть.

Но доза была лошадиная.

— Ты за это ответишь, — прошептал он, уже заплетающимся языком и рухнул на постель. — Жестко ответишь, пампушка… Ты даже не представляешь, что я с тобй сделаю...

— Сладких снов.

Он вырубился. Просто отключился — веки дрогнули и закрылись, голова упала на подушку, рука расслабленно легла на простыню.

Я постояла секунду, глядя на него.

Красивый, чёрт возьми.

Он и в школе был неотразим, а с возрастом превратился в ходячий секс, в набор мышц, тестостерона и ферромонов, уверена, женщин у него было больше, чем у Казановы.

Красивый и опасный.

Как динамит с длинным фитилём.

Где-то внутри сожаление мелькнуло, что он спит, ведь ночь могла стать такой яркой...

— Дура, — выругалась вслух. — Ты дура, Малышкина.

Вышла из палаты, прикрыла дверь. Кивнула бугаям в коридоре:

— Ваш пахан спит. Не шуметь. Я тоже пошла спать.

Они переглянулись и один поднялся, в палату сунулся проверить, как там Дагаев.

А я зашла в сестринскую. Зоя дремала, откинувшись в кресле. Я тоже прилегла на кушетку, накрылась запасным халатом.

И не сомкнула глаз до рассвета.

Утро наступило серое, мокрое и паршивое. Бугаи в холле развили деятельность — кому-то звонили, о чем-то договаривались, краем уха услышала, что они ждут, когда проснется Дагаев и сразу же уезжают.

— Уходи, — сказала мне Зоя, видя мое состояние. — Маешься, бедная. Я тут с ними управлюсь.

— Нет, я...

— Вижу ведь, сбежать хочешь от своего касатика. Давай поезжай. Пока не проснулся.

И я решилась.

Думала, меня попытаются задержать, но лысый сказал:

— Хороший ты врач, пампушка. Дело свое знаешь. С нас причитается.

— Спасибо, обойдусь.

Вышла из клиники, и словно из под-воды вынырнула. Села в старенькую машину на стоянке и рванула домой, в свою квартиру, в свой мир, где не было бандитов с пистолетами, окровавленных рубашек и наглых черных глаз, которые за прошлую ночь раздели меня сотню раз.

Наши миры с Дагаевым пересеклись на миг, вопреки правилу о паралелльных прямых, но больше этого не повторится. У бывшего одноклассника и времени-то не будет выяснять со мной отношения, ему надо работать над тем, чтобы его не посадили.

Уф.

Это конец.

Мелькнуло и прошло, и нужно заставить себя из головы его выбросить.

Дома был Антон.

Он сидел на кухне, пил кофе, смотрел в телефон и не поднял головы, когда я вошла.

— Привет, — бросила ему, скидывая куртку. Слишком выматывающей была ночь, и разборки сейчас устраивать не хочу.

Я скажу ему обо всем вечером.

Пусть вещи собирает и уезжает.

К Веронике.

А пока лягу спать.

— А я ждал тебя, — Антон отложил телефон. Лицо у него было обиженное, надутое, как у ребёнка, которому не купили игрушку. — Нам нужно поговорить, Лина. Про Веронику.

— Антон, — открыла холодильник и достала бутылку минералки. Жадно напилась. — Я уже всё сказала вчера. Никаких денег я твоей бывшей не дам.

— То есть вот так, да? — Антон криво усмехнулся. — Я думал ты за ночь все обдумала, поняла, как была неправа и мы помиримся.

— Мы не ссорились. Мы просто расстаемся, — выдохнула.

— Как это? — Антон подскочил резко, чуть не опрокинул стул. — Лина, ты заболела? Ты из-за каких то дурацких денег хочешь наши отношения разрушить?

— Разрушил их ты, когда пришел с разговором про бывшую. Напомнил мне про мой целлюлит. И что я много ем.

— Я просто со злости ляпнул! Ты тоже хороша, я пришел к тебе, как к человеку, а ты...мы два года вместе, я думал ты мне доверяешь. Когда люди в отношениях их деньги становятся общими. То, что ты откладываешь на машину — принадлежит и мне тоже. Это такие же мои деньги, как и твои. И если я хочу отдать их Веронике...

— Ты соввсем обалдел? — поразилась. — Мы даже не женаты с тобой!

— А как на тебе жениться с таким поведением? — Антон сощурился. Помолчал. И выдохнул: — Ладно, если тебе это важно, давай так. Ты сейчас даешь деньги для Вероники, а завтра мы идем с тобой в ЗАГС подавать заявление.

— А еще что? — спросила сухо.

Так меня еще не унижали!

Дай деньги моей бывшей — и тогда я женюсь на тебе!

Да он сам себя слышит?

— Лина...

— Антон, тема закрыта. Я устала и ложусь спать, не говори мне больше ничего.

— Значит, не дашь?

— Нет.

— Тогда я ухожу, — он психанул и по коридору метнулся в прихожую. Там сорвал с крючка куртку, схватил с полки ключи от квартиры. — Лина, нет денег — нет меня! Поняла? Я не вернусь!

— Не возвращайся.

— Оставайся одна, думай, и принимай верное решение! — не услышал меня Антон. — Если тебе какие-то идиотские деньги дороже наших отношений — то мы расстанемся. Я не собираюсь такое терпеть. Поняла меня? Все. Проспишься — звони!

Дверь хлопнула — бах-бах, и от этого удара на подзеркальнике задребежала всякая мелочь.

Я осталась стоять посреди коридора.

— Ох, — в ладони выдохнула и растерла руками лицо. — Вчера толстой называл, а сегодня уже шантажирует...

Боже, мы ведь были вместе два года!

Не два месяца!

И ни разу ничего подобного не было, но как только вернулась эта его Вероника...

Или было, но я просто не замечала?

Не видела, с кем живу?

Разделась, сполоснулась под прохладной водой и забралась в постель… Уткнулась носом в подушку, обняла вторую и провалилась в темноту без сновидений.

Спала долго, тяжело, как убитая...

Проснулась от пронзительного звонка в дверь.

И первая мысль, что в моей голове сразу после сна вспыхнула...

Это пришел Дагаев!

Солнце уже садилось за окном, комната была залита оранжевым светом. В дверь тарабанили, и я торопливо слезла с постели. Набросила тонкий халат и прокралась в прихожую.

Сердце стучало так громко, ладони вспотели. Я была уверена, что это Дагаев, что он помнил мой адрес еще со школы, и вот явился, разобраться со мной за укол.

Острожно глянула в глазок.

Шумно выдохнула и отперла дверь.

— Стучу, стучу, ты спала что ли? — в прихожую ввалилась Даша с бутылкой вина и коробкой конфет. Мы познакомились еще на первом курсе, и с тех пор не расставались почти, но после медицинского Даша ушла в косметологию. Она раскидала в прихожей туфли и спросила: — Антон дома?

— Нет, он...

— Вот и отлично! Мне нужна дружеская поддержка! Мы расстались с Гариком, он оказался козлом! Антон когда вернется? — она бросила на крючок плащ.

— Антон не вернется, он тоже оказался козлом, — пригладила растрепанные со сна волосы. Я почему-то так уверилась, что это явился Дагаев, что сейчас внутри странные чувства.

Это почти что разочарование.

— И вы тоже расстались? — ахнула Даша. — Лина, а я тебе говорила! Его не ты привлекала, а клиника твоих родителей! Решил мужик, что урвал богатую наследницу, да не рассчитал, что ты всего добиваешься сама, и работаешь врачом, а не просто руководишь, хотя могла бы ничего не делать, сидеть в кабинете и рилсики смотреть в телефоне!

— Это из-за денег, но родители тут ни при чем, — отмахнулась. — Объявилась его бывшая.

— Кто? — Даша вытаращила глаза.

В спальне заиграл телефон.

— Подожди, — вернулась в комнату и посмотрела на экран — Зоя.

— Лина! — голос медсестры на том конце был встревоженный. — Ну ты как, выспалась после смены?

— Да, — потерла глаз. — Ты извини, что я так утром уехала, оставила тебя там одну...

— Касатик твой сразу и проснулся, как ты ушла, — перебила Зоя. — Злой был, конечно, как черт. Потом две машины за ними приехали, и смотались они. Но перед отъездом…

Зоя замолчала.

— Что — перед отъездом?

— В общем, он знает твой адрес, — сказала Зоя. — У меня интересовался, я не дала, естественно. Сказала, не знаю, мол, ты недавно работаешь. Так он залез в журнал регистрации и там посмотрел. Говорит, ага, Малышкина, значит, по старому адресу обитает. Передай, мол, своему доктору пусть в гости меня ждет. И пусть боится.

По спине побежали мурашки.

— Спасибо, Зоя, — выдохнула — Я поняла.

— Будь осторожна, Лина. Мало ли, кто кому одноклассник. Выглядел он очень серьезно. Шибко уж разозлился, что ты ему поставила этот укол.

Положила трубку и посмотрела на подругу, что замерла в дверях. Даша вопросительно изогнула брови.

— Вчера, когда я на дежурстве была, в клинику привезли Дагаева. Раненого.

— Арса? Этого бизнесмена, которого арестовали недавно за темные схемы? — поразилась подруга. — Ты же еще говорила, вы вместе учились? И он тебя обидел, да? Что там у вас за история была, почему ты ничего не рассказываешь? — вопросы посыпались из Даши, как из ведра. Она грустно посмотрела на единственную бутылку вина. — Так, нужна добавка. И я хочу крылышки в духовке. Есть у тебя крылышки?

— Куплю, мусор еще нужно вынести, — обреченно натянула джинсы и свитер. Волосы быстро и привычно заплела в косу.

Я никому не рассказывала о том случае в школе, говорила лишь, что Дагаев — мой враг номер один.

А сегодня расскажу, хотя бы Даше, как со мной обошелся этот мерзавец!

— Займись пока салатом, — предложила, обуваясь в прихожей, — и готовься слушать, я скоро вернусь!

В подъезде пахло хлоркой и жареной картошкой. Вышла на улицу — сумерки уже сгустились, горели фонари, двор был пуст. Ветерок дул теплый, и дышалось так хорошо!

Скоро лето...

Мусорку я забросила в бак, потом зашла в магазин на углу — купила хлеб, крылышки, шоколадку и бутылку красного полусладкого.

Когда возвращалась, у подъезда заметила машину.

И остановилась.

Чёрная.

Дорогая.

Немецкая.

С тонированными стёклами, с низкой посадкой, с дисками, которые стоят больше, наверное, чем вся моя старая тачка, которая сейчас скучает на парковке. Такие автомобили ни разу не видела в нашем дворе.

Это иномарка из другого мира.

Мира, где живут люди с пистолетами и татуировками на рёбрах.

Я стояла и шуршала ручками пакета.

Фары не горели. Двигатель работал на холостых — я слышала тихое урчание. Из выхлопной трубы валил белый дым. Я медленно обошла машину по широкой дуге. Никто не вышел. Стёкла тонированные — ничего не видно. Сердце стучало в груди бешенной птицей, но я заставила себя идти спокойно.

Не бежать.

Не оглядываться.

Делать вид, что ничего не происходит.

Если это Дагаев приехал — то я дома не одна, со мной Даша...

Я прошла мимо, открыла дверь и скрылась в подъезде. Тамбур. Лифты. Слева — почтовые ящики. Справа — старый детский велосипед без колеса. Пахнет...

Мужским парфюмом.

Очень терпко, очень знакомо!

С замиранием сердца я нажала кнопку вызова лифта.

Кабина как раз спустилась на первый этаж.

С мелодичным кратким дзинь — разъехались двери.

И навстречу мне шагнула высокая мужская фигура во всем черном.

Боже мой!

Встретила тяжелый взгляд темных глаз. И попятилась.

Дагаев рядом оказался в один миг. Я вскрикнула, и тут мужская рука — сильная, татуированная — легла мне на рот. Вторая обхватила талию, рывком втолкнула в лифт. Я дёрнулась, замычала— но звук утонул в его широкой ладони.

Горячее дыхание коснулось кожи.

И на ухо прорычал хриплый бас:

— Здравствуй, пампушка. Не ждала меня, что ли? По магазинам гуляешь, — он выхватил пакет из моих рук и швырнул его в угол. — Это тебе сейчас не понадобится. Я ведь весь день думал. Как бы побыстрее закончить дела. И разобраться с тобой.

— Дагаев, тот укол был вынужденной мерой, — с трудом увернулась от его руки. — И если ты сейчас же меня не отпустишь — я закричу.

— Ты не в том положении, чтобы ставить условия, Малышкина, — он в глаза мне неотрывно смотрит. Хищно, опасно.

Я дрожу.

Он отстранился немного.

Руку вытянул и нажал кнопку.

Закрылись двери.

— Да и кричать ты пока не сможешь, — сказал Дагаев, усмехнувшись. И начал расстегивать брюки. — Потому что твой рот. Сейчас будет занят очень важным делом. На чем мы с тобой ночью остановились? Вставай на колени, пышка. И поживее! Я очень злой!

Да ладно? он злой?

А вот я тоже уже тихо закипать начинаю. Проследила за его рукой — татуированные пальцы нажали на панели на стоп, и кабина замерла.

— Так не пойдет! — потянулась и тоже надавила на кнопку. — Дагаев, ничего не будет. Застегивайся обратно!

Лифт дернулся, и поехал дальше.

— Будет, Малышкина. Ты всю серьезность моих намерений, вижу, не понимаешь, — он усмехнулся и снова остановил лифт. — Пока я не получу от тебя, что хочу — не отстану.

Ага, вот так?

Ничего он не получит!

Я упрямо потянулась к панели. Дагаев перехватил мою руку. Я дернулась, он тоже, мы вместе ударили по кнопкам.

Бам!

Лифт затрясся, загудел. Замер.

Свет мигнул — и погас.

Ах.

Полная, абсолютная тьма.

— Боже, — прошептала и ладонь прижала к груди, к колотящемуся сердцу. — Дагаев, ты сломал лифт.

— Я? — его голос в темноте звучал насмешливо. — Это ты виновата, пампушка. Дёргалась, нажимала на всё подряд. А могла просто расслабиться и получать удовольствие. Но так даже лучше, Малышкина. Бежать тебе некуда. Смирись, что ты сегодня моя.

Я нашарила стену, панель. Кнопка вызова диспетчера — вот она.

Нажала.

Писк.

Ничего.

— Черт! — вслух выругалась.

— Вечер, на носу выходные, — спокойно прокомментировал Дагаев. — Даже если кто-то и спасет нас — мы тут часик постоим. А может, и два. Готовься, пышка, — ощутила его приближение.

Глаза к темноте привыкли, и его темный, мощный силуэт надвинулся на меня во тьме грозной тучей.

— Ты специально лифт сломал, — выдохнула и уперлась ладонью в его грудь, не давая шагнуть еще ближе, — Все, Дагаев, стоп! Не приближайся!

— А чего ты боишься? — он руку мою перехватил и навалился на меня, вжал в стену, — в больнице мы с тобой не договорили. Ты трусливо сбежала. Сейчас — иедальный момент выяснить отношения. Закрытое пространство, темнота...

В динамике на панели щелкнуло, и оттуда гаркнул резкий женский голос:

— Диспетчерская. Что у вас?

— Лифт застрял! — закричала я, вырываясь из его горячих лап. — Между этажами! Свет погас! Вытащите нас отсюда!

— Не паникуйте, женщина, — бросила она. — Ждите.

— Сколько?!

— Сколько надо — столько и ждите, — буркнула она нелюбезно, и динамик смолк.

Я шумно выдохнула.

— Ну вот, — голос Дагаева звучал довольным, как у кота, нажравшегося сметаны. — Полчаса у нас точно есть. Чем займёмся, пампушка?

— Молча постоим.

— Нет, давай лучше кое-что обсудим. Почему ты удрала из клиники? Зачем вколола мне снотворное?

— Потому, что ты рукираспускал! — возмутилась. — Трясешь передо мной своим достоинством, думаешь, все вокруг только ждут и радуются, когда ты их осчастливишь?

— На счет всех не знаю, пампушка, но ты сама хотела. Я видел твой взгляд. И как ты на меня облизывалась. Ты хотела меня приласкать.

Я вспыхнула. Какое счастье, что вокруг темнота, и он не видит, что у меня лицо полыхает красным флагом!

— А может, ты сам должен был меня приласкать? — выдохнула и снова ладони выставила, когда он шагнул на меня. — Или ты только получать любишь, а отдавать не привык?

Дагаев молчал секунду. Под ладонями ощущала его горячую, твердую грудь. Его запах — табак и парфюм.

— Не вопрос, пышка, — его голос стал низким, хриплым. Он под кожу забирался, по телу волнующую вибрацию пускал. — Я и сам хочу тебя попробовать. Могу сделать это прямо сейчас.

Даже в темноте его взгляд ощутила, который меня ощупывал. Мужские руки коснулись талии, скользнули ниже на бедра и сжали. Я почувствовала себя голой, беззащитной перед ним!

Он зажал меня в углу. Руки упёрлись в стены по обе стороны от моей головы. Я прижалась спиной к холодному металлу. Сердце колотилось как бешеное!

— Раздевайся, Малышкина, — Дагаев наклонился. Его губы коснулись моей шеи. Он целовал умело — нежно, но настойчиво, прокладывая дорожку от уха к ключице. Я чувствовала его дыхание, его язык, его зубы, которые слегка прикусывали кожу.

М-м-м, черт!

Это невозможно терпеть!

— Да ты таешь просто, — шепнул он, — как мороженка во рту,

Его рука скользнула вниз.

Между ног мне.

Начала гладить поверх джинсов — медленно, нажимая, круговыми движениями. Я хотела оттолкнуть его, но руки меня не слушались, в голове вертелись картинки, как он каается меня там...

Губами.

Языком.

Как опускается передо мной на колени и...

Антон так никогда не делал!

В ушах зашумело. Тело стало ватным, задрожали колени. Я невольно приоткрыла рот, чтобы вздохнуть, и Дагаев тут же воспользовался этим — поцеловал в губы.

Глубоко.

Настойчиво.

— Сдавайся, пышка, — прошептал он, отрываясь на секунду. — Я вижу, ты готова.

Проклятье... я сдамся этому мерзавцу — и жалеть буду, винить себя, не стоит это одноразовое удовольствие месяцев мучений, нет! Я и не прощу себе потом, он в школе повел себя со мной как последний засранец!

— Постой, — вцепилась в его широкие плечи. — Дагаев, остановись! Только не здесь! Лифт починят — и мы зайдем ко мне.

Его рука сжалась на моем подбородке, пальцы коснулись губ.

— У тебя же там подруга дома? — усмехнулся он. — Я уже поднимался, пока тебя не было.

— Подругу отправлю домой, — пообещала.

— А жених твой? — его пальцы сильнее сдавили подбородок. — Где он? Вы расстались?

— Не твое дело, Дагаев, — сбросила его наглую руку и с трудом протиснулась мимо него, наступила на пакет, который он в угол бросил, и звякнула бутылка.

— Что там у тебя, вино? — в его голосе появились хищные нотки. — Это нам пригодится.

В темноте различила, как Дагаев наклонился, зашуршал пакет. Он достал бутылку и скрутил крышку.

— Красное полусладкое, — Дагаев сделал глоток и протянул мне бутылку. — Угощайся, пампушка.

Хмыкнула и отобрала вино. Сладко, чуть терпко — то, что нужно, чтобы расслабить мои расшалившиеся нервы.

Я сделала еще несколько глотков.

— И что там все таки с твоим женихом, Малышкина? — вкрадчиво спросил Дагаев. — Проблемы в отношениях? Неужели не оценил такую пышку? Я вот, наоборот, люблю, когда много всего. И есть за что подержаться, — его лапа снова скользнула мне на бедра.

— Может, хватит? — ударила его по руке, разозлилась. — Это неприлично — постоянно напоминать мне про мой вес!

— А ты себя стесняешься, что ли? Такого тела? — он выхватил вино из моих рук. — Так, не могу я ждать до квартиры. Хочу в тебя!

Вино уже ударило мне в голову. Стало жарко. И когда мужские губы набросились на мои с поцелуем — теплым, жадным, с привкусом вина — сопротивление мое слабое сломалось голове все плыло. Горячий язык поникал в мою рот, пальцы расстегивали пуговицу на моих джинсах.

Темнота, и мы заперты в лифте, будто в каком-то порочном, сладком сне...

Опомнилась я, когда услышала вжикание ширинки.

— Дагаев, стоп! — вскрикнула, уворачиваясь.

— Поздно, пышка, — он резко развернул меня и прижал грудью к стене. Я упёрлась ладонями в холодный металл. Он рывком дернул по бедрам джинсы вместе с трусиками, и холодный воздух ударио по коже. Его ладони — горячие, широкие — легли на мои ягодицы. Раздвинули.

И отвесили звонкий шлепок.

— Нет, не смей! — взвизгнула.

Я не оттолкну его.

Я горела уже.

Боже мой!

Кабина вдруг дёрнулась.

Загудела.

Вспыхнул режущий свет.

И лифт поехал.

— Как невовремя, — прорычал Дагаев и сзади меня обхватил, притянул к себе. — Терпеть не могу, когда мешают.

— Отпусти! — Вырвалась из его рук со всей силы. Дёрнула джинсы вверх. Я еще щурилась от резкого света, который по глазам бил, когда двери с мелодичным звоном открылись

И ахнула.

На площадке возле моей квартиры, с ключами в руке, стоял Антон.

Антон переводил взгляд с меня на Дагаева. И в открытый лифт за нашей спиной, где валялся мой пакет и стояла початая бутылка вина. Глаза у бывшего округлились, лицо побледнело, он стоял и теребил ключи и снизу вверх зыркал на моего одноклассника, который был раза в два крупнее его.

— Лина, — голос у него сел. — Это кто с тобой?

— Догадайся, — Арс поправил брюки, так демонстративно, что я вспыхнула. Он широкими плечами пожал — на его фоне Антон выглядел просто как воробей перед орлом. — Я тот, кого она всю жизнь ждала. А ты тот самый бывший жених, видимо. За вещами пришел? Собирай и проваливай.

— Как это? Лина, ты объяснить мне ничего не хочешь? — спросил Антон стараясь не смотреть на Дагаева. — Чем вы там занимались в лифте? Почему он мне указывает, что я должен делать? Так, давай заходи домой, — он голос повысил. — Нам надо серьезно поговорить. Я думал, ты сидишь, думаешь о своём поведении, а ты…

— Антон, помолчи, — поморщилась.

Мне неловко, мне стыдно, ситуация идиотская просто! Терпеть не могу выяснять отношения на людях, тем более, перед бывшим одноклассником, он на Антона смотрит, как на букашку, и усмешка на полных губах выводит меня из себя.

— А чего ты мне рот затыкаешь? — Антон сощурился на мои растрепанные волосы, на щеки ракрасневшиеся. — Только мужик из дома — и ты уже другого привела? Я в шоке. Когда мне помощь потребовалась, ты отказала и решила развлечься? Не думал, Лина, что два года жил с такой эгоисткой. И шлюхой!

Слово ударило меня и повисло в воздухе.

Я не успела ни охнуть, ни возмутиться. Дагаев двинулся быстрее, чем я моргнула. Я даже не увидела удара — только услышала. Глухой, мясной звук кулака по лицу. Антона отбросило к стене, он сполз на пол, зажимая лицо руками. Кровь потекла сквозь пальцы.

— Ах! — вырвалось у меня.

Я слышала хруст. Четкий хруст сломанного носа. В больнице я видела такие травмы сотни раз.

Антон застонал.

Дагаев наклонился к нему. Спокойно, как будто только что стряхнул пыль с рукава.

— Повтори, — потребовал он, так же издевательски усмехаясь. — Я не расслышал. Что ты о ней сказал?

Антон молчал. Только хрипел и нос зажимал, и постанывал.

Я пришла в себя. Ударила Дагаева в грудь, отталкивая.

— Ты с ума сошел? Ты что делаешь? Ты же ему нос сломал!

— Бывает, — Дагаев даже не посмотрел на меня. Глаза его были прикованы к Антону. — Это нормально. Женщину оскорбил — получи. Все действия имеют последствия, если твой жених об этом не знал.

— Господи, не надо было… — я замолчала. Потому что поняла: спорить бесполезно. Это Антон никогда не дрался и для него открытие, что человека можно ударить.

Одноклассник же со школы ходил в синяках. Занимался в подпольных клубах, говорили, там бои устраивают без правил, за деньги, и он уже тогда был чемпионом.

Ох...

Я наклонилась к Антону. Оглядела его распухший нос. Он шатался, кровь капала на пол подъезда.

— Арс, тебе лучше уйти, — выдохнула.

— С чего ради, Малышкина? Я только пришел. Разве что, мусор могу вынести, и вернусь, — он рывком дернул Антона за рукав, поднимая. — Давай, придурок. Вставай.

— Даагев, уходи, я серьезно! — ударила его по руке и между ними влезла. — Все!

Он смотрит на меня тяжело, пронзительно. И я вспоминаю, как далеко зашла в лифте, еще минуту назад. Если бы двери не открылись — он бы меня взял прямо там, настолько я растеклась розовой лужей!

Я не сопротивлялась, я хотела этого.

И я бы жалела об этом до скончания дней своих.

— Пышка, никуда я не пойду. Кто-то обещал, что мы выставим подругу и ночь будет наша? — он хмыкнул и лапы его наглые тут же легли мне на бедра.

— Не будет никакой ночи, забудь, — отрезала и вырвалась. — У меня жених есть. У меня своя жизнь. Не надо ее портить снова. Ты зря приехал. Уходи.

Я сама не верила в то, что говорю, но по другому его было не прогнать.

Да он и не ушел бы, я по глазам видела, что так просто мне не отделаться, что я влипла.

Но на улице вдруг залилась сигнализацией машина. Она завыла, и этот пронзительный крик залетел в открытую форточку на площадке.

Дагаев нахмурился. В окно выглянул.

Грязно ругнулся сквозь зубы.

— Ты охренел? — кому-то крикнул он вниз. — Это моя тачка! И че, что на проезде, ты номера мои видел? Слышь ты, покойник, я спущусь и ноги тебе повыдираю, и спички вставлю!

Он в лифт шагнул, по кнопке ударил. На меня зыркнул и пообещал:

— Мы не закончили, пампушка. Машину на стоянку отгоню и вернусь.

Лифт уехал.

Я выдохнула. Открыла дверь в квартиру.

— Что значит он вернется? — Антон ввалился следом, размазывая кровь по лицу. — Я не понял, Лина, почему этот бык...

— Вот так картина, — хмыкнула Даша, что высунулась из кухни с бокалом вина. — Дорогая, ты где была? Ты же в магазин ушла! Где крылышки, где вино? И этот что тут делает? Кстати, кажется, сюда приходил твой одноклассник.

— Так этот боров твой одноклассник? — Антон оттеснил Дашу и прошел в кухню. Из морозилки достал пачку фарша и прижал к переносице. Глаза у него были злые и обиженные. — Он мне нос сломал. Я пойду в полицию. Заявление напишу. Нападение. Телесные повреждения.

— Антон, угомонись ради бога! — представила, как смешно будет полицейским от его заявления после того, как Дагаева черт знает в чем обвиняли, искали, и он до сих пор на свободе. Да если его арестуют — это точно сделает не участковый.

А люди в бронежилетах, с автоматами.

Антон помолчал секунду, потом снова завёлся:

— А что вы делали в лифте? Зачем он, вообще, к тебе явился?

— Это уже не твое дело!

— Мое, Лина, еще как мое! Ты посмотри на себя! Вся красная, волосы растрёпанные, на шее засос!

Даша стояла в дверях кухни с бокалом и смотрела на нас как на сериал.

— Расскажешь, что тут у вас творится?

Господи... Безумный вечер, и ночь обещает быть такой же!

Шагнула к подруге и негромко выдохнула:

— Потом. Скоро сюда вернется Дагаев. Нам нужно уходить.

— Не понял, зачем этот хрен еще вернуться должен? — Антон, сидя на стуле в кухне, совсем расхрабрился. — Что-то про ночь какую-то вещал. Лина, если этот кабан зайдет к нам в квартиру, клянусь...

— Антон, нос свой сломанный приложи и сиди!

— Ты как со мной разговариваешь? Ты обязана меня слушать! — он ударил кулаком по столу. — Я твой мужчина! Я…

— Ты мой бывший мужчина, — поправила. — С сегодняшней ночи. Забыл? Ты сам ушёл.

— Я вернулся!

— А я не взяла.

— Антоша, — влезла подруга. Она приблизилась и похлопала его по руке, — не кипятись. Посиди тут тихонечко, нос пройдет — и беги давай.

— А лушче сразу поезжай в травматологию, — посоветовала, — там тебе помогут. Вещи потом заберёшь. Завтра. Или послезавтра. Мне всё равно.

— Почему я должен ехать в травму, если ты врач? — Антон вскочил. — И я не собираюсь переезжать! Эй, Лина, мы ещё с тобой не закончили!

— Закончили, — я развернулась и ушла в спальню.

Боже мой, правду говорят, что стресс обнажает человека, открывает все его гадкие качества. Два года Антон находился в тепличных условиях, от него ничего не требовали, а вот теперь, как только он из зоны комфорта вышел — так сразу заистерил!

И как бы ни было — спасибо, Дагаеву, что сейчас появился, я ведь замуж мечтала выйти за этого мужчину.

А теперь хочу лишь, чтобы он побыстрее вещи собрал и проваливал.

Скинула джинсы и распахнула шкаф.

На свет вытащила платье. Самое смелое, какое у меня было в гардеробе.

Да и единственное, чего уж.

Чёрное. Облегающее. Декольте до середины груди, подол выше колена. Я надевала его один раз — на корпоратив, и всю ночь ловила на себе взгляды. Тогда мне было неловко, мне казалось, за спиной все шепчутся, мол, глядите на нашу толстушку, как она разоделась...

Но теперь мне плевать, кто что подумает!

Я надела платье. Поправила волосы. Подвела глаза — чёрной стрелкой. Нанесла помаду — красную, яркую. Посмотрела на себя в зеркало.

— Не так уж плохо, — пробормотала. — Ты выглядишь достойно, Лина!

Я вышла в коридор. Даша присвистнула.

— Ого. Вот это поворот. И куда мы собрались?

— Идем в бар.

Я повернулась на Антона, который сидел на стуле с фаршем на лице и смотрел на меня с открытым ртом.

— Езжай в травматологию, — повторила.

— Лин, — начал он, — давай поговорим.

— Некогда, — набросила на плечи плащ. Из шкафа достала коробку с туфлями на каблуке.

Когда мы из квартиры выходили, я боялась столкнуться с Дагаевым — не надо было мне так долго краситься...

Но на площадке было спокойно.

На полу потемнели капли крови. И возле двери валялись ключи Антона — выпали, когда Дагаев его ударил.

Я сунула связку в сумочку.

Уйдет и дверь захлопнет.

И обратно уже не попадет.

Вместе с Дашей зашли в лифт.

В углу телепался пакет с крылышками и до сих пор стояла открытая бутылка вина. Я со вздохом наклонилась и сунула вино в пакет.

— Так вот где наши покупки. Ясно, почему ты была без крылышек, — Даша хихикнула. — Вино в лифте пили?

— Мы застряли. — покраснела, вспоминая, как мы с Дагаевым обнимались здесь, в темноте.

И как потом он заступился за меня перед Антоном.

Никогда еще мужчина не бил ради меня другого мужчину...

Тем более, нос ломать.

— Давай рассказывай, — потребовала Даша, едва мы вышли на улицу. Полночь была теплой, звездной. Подруга взяла меня под руку. — Что было в лифте? Почему Антон с разбитым носом? И почему мы убегаем?

— Потому что, — покосилась по сторонам, взглядом невольно выискивая машину Дагаева или его крупную фигуру. Но во дворе тусовалась лишь компания у соседнего подъезда.

И из какой-то машины с проспекта громко орала музыка.

— В общем, он приставал ко мне в лифте. И я была почти...Не против.

— Так и в чем проблема? Что вас остановило?

— Лифт поехал. А потом на площадке еще Антон нарисовался.

— А с носом у него что?

— Дагаев разбил за то, что тот обозвал меня шлюхой.

— Он мне уже нравится. Так, хорошо, вас прервали, — Даша взяла меня под руку. — А что мешает продолжить? Надо было гнать Антона, зачем ты сама-то ушла?

— Даш, ну я же тебе говорила. Это Дагаев. Тот самый, из-за которого я в школе страдала.

— Лина, когда это было? — она махнула рукой. — Ты еще вспомни, как у тебя в три года в песочнике совочек отжали! Подумаешь, страдала она!

— Ты просто не понимаешь...

— Я просто видела этого мужика, — отрезала Даша. — Он поднимался, пока ты в магазине была. И вот что я тебе скажу, Лина. Дурой будешь, если его упустишь. Да от этого самца так и прет сексом! Даже если на одну ночь он будет твоим — бери, не думай! Такого у тебя ни с кем не повторится!

Я вздохнула.

Из двора мы вырулили сразу в бар-караоке на углу, где обычно собирается местный бомонд. Внутри пахло коктейлями, духами и жареными кольцами кальмара. Сцена пустовала, музыка играла фоном — негромко, ненавязчиво.

Мы расположились за столиком в углу. Заказали по бокалу мартини с оливкой.

— Рассказывай, — Даша захлопнула меню и коршуном уставилась на меня. — В подробностях. Что такое этот Дагаев натворил в школе?

М-м-м...

Я открыла рот уже, чтобы в красках описать художества одноклассника.

И тут дверь туалета — прямо за стойкой — открылась.

И оттуда вышел этот мерзавец собстенной персоной!

Рукава рубашки закатаны. Волосы зачёсаны назад, мокрые — видно, мыл лицо. Повязка под рубашкой не видна, да он и двигается как человек, который хоть сейчас может на тренажере попотеть пару часов. Он выглядел так, будто только что пообедал, а не нос человеку сломал.

Спокойный. Уверенный. Опасный.

Он не заметил нас. Прошёл к стойке, пальцем поманил к себе бармена.

— Виски двойной, и я пойду. Поживее давай, меня ждут.

Мы с Дашей за столиком притихли, замерли.

На него во все глаза уставились.

Никто его не ждет, не надо выдумывать...

Черт возьми, он же машину на парковку ставить хотел! Обязательно надо бьло заходить сюда умываться?! Так сильно испачкался, пока Антона бил?

Это настоящий злой рок!

Дагаев, внимание наше почувствов, будто хищник, медленно повернулся.

И взглядом прилип ко мне.

Всего платья отсюда не видно, лишь смелый вырез, и в этом вырезе потерялись его глаза.

Он усмехнулся. Принял стакан от бармена, залпом его осушил.

По стойке им брякнул.

И вразвалочку двинулся к нам.

Дагаев шёл так, будто здесь всё принадлежало ему.

Включая меня.

Даша придвинулась ближе.

— Господи, Лина, а я его в первый раз плохо рассмотрела, — прошептала она. — Со второго взгляда этот мужика хочется съесть. Короче, хватай и беги!

— Замолчи, — взмолилась.

Мы заткнулись и обе уставилась на Дагаева. Он остановился у нашего столика, положил руки на спинку свободного стула. Под рукава рубашки татуировки заползают, и по учащенному дыханию Даши я понимаю, о чем она сейчас думает.

Как рубашку с него срывает.

И ногтями длинными, красными, ведет по широкой груди.

Он посмотрел сначала на Дашу — вежливо, с лёгким интересом, потом на меня — нагло, с прищуром.

— Я, значит, тороплюсь, — начал он. — Спешу к тебе, а ты, оказывается, и не ждешь меня. Уже в баре. Развлекаешься, Малышкина?

— А что это запрещено? — откинулась на спинку стула и волосы отбросила за спину с разгоряченного лица. — Мы с тобой ни о чем не договаривались. И мы тут с подругой. У нас женские секреты.

— Нет, если у вас что-то срочное — я уступлю место, — Даша предательница залпом выпила мартини и закусила оливкой.

— Не вздумай даже, — метнула в нее убивающий взгляд. Пусть не смеет уходить и оставлять меня наедине с этим... — Дагаев, мы, правда, общались. Ты помешал.

— Дагаев, Дагаев...Пышка, тебе не говорили, что некультурно обращаться к человеку по фамилии?

— А называть людей пышками культурно?

— Ну, если ты такая... — он языком по губе провел. Хищно. Неотразимо. — Аппетитная.

Я покраснела еще сильнее.

Так...

Даша кашлянула и подалась вперед.

— Лина нас не познакомит, похоже. Я Даша, подруга. А вы бывший одноклассник, верно?

— И текущая головная боль. — добавила негромко.

Даша протянула руку. Дагаев пожал — аккуратно, почти нежно.

— Очень приятно. Даша, вы не против, если я украду вашу подругу на пару минут?

— На пару минут? — Даша подняла бровь. — А вы уверены, что вам хватит?

— Даша! — одернула ее.

— Подруга права, я на самом деле рассчитывал на всю ночь, но пока только хочу сказать Лине несколько слов. С глазу на глаз.

— Говори при Даше. У меня от нее секретов нет.

— у меня есть, — Дагаев сощурился.

Даша перевела взгляд с меня на него.

— Ладно, я пойду закажу еще мартини, — она поднялась и двинулась к стойке.

Я осталась с Дагаевым одна за столиком. Он сел напротив, положил локти на стол.

— Выставила жениха своего? — спросил он.

— Сколько раз повторять, что это тебя не касается?

— Разве, Малышкина? Я же ему нос сломал. Имею право знать, как он себя чувствует, где ночевать будет, поехал ли в больничку...

— Дагаев, говори прямо, чего ты хочешь?

— Тебя хочу, — ответил он открыто и в глаза мне уставился. — Но не только это. На самом деле, я серьёзно хочу поговорить с тобой. Как раз про твоего жениха. Информация есть про него. — Но давай не здесь. Нужно отъехать.

— Никуда я с тобой не поеду. И хватит интриг. Говори здесь, что ты знаешь про Антона?

— Пампушка, ты слышала что-нибудь о переговорах? Об уступках? — он покачал головой. — У меня есть информация, которая тебе нужна. И я назначаю встречу. В другом месте. В этой забегаловке мне не нравится. Едешь?

Он достал из кошелька купюру за наши напитки и бросил на стол.

Я закусила губу.

Уверена, он врет мне, Антона он сегодня первый раз в жизни видел и ничего не знает о нем.

Но если не врет?

С другой стороны, мы с Антоном расстались.

Но если Дагаев все же выяснил нечто такое...

На ум мне уже полезли всякие ужасы, что Антон маньяк, убийца, или что он тайком какие-то темные дела провернул, и меня подставил, но Дагаев поток моих мыслей прервал.

— Идешь или нет?

— Мне нужно в дамскую комнату, — выскользнула из-за столика и мимо стойки, где Даша болтала с барменом, направилась к туалету.

Там поправила макияж перед зеркалом — лицо уже начинало блестеть. Машинально волосы распушила.

Господи, и зачем я это делаю? На миг в прошлое вернулась и почувствовала себя той прежней, глупой старшеклассницей, которая все утро убивала у зеркала и надеялась, что главный школьный хулиган обратит на нее внимание.

На чудо надеялась и вид делала, что не замечаю длинноногих красоток, сушеных, как воблы, которые на шею ему вешались пачками, хотя только слепой не заметил бы, что ему как раз такие анорексички и нравятся.

И чего он сейчас прилип ко мне?

С годами понял, что хочет посочнее?

Уф...

Вышла из туалета и вернулась к нашему столику.

Даши не было.

Как и ее сумки.

И Дагаева тоже.

— Не поняла...

Я оглядела зал. Никого.

Достала из сумки телефон и набрала подругу.

— Ты где?

— Лина, я уехала, — голос у неё был бодрый, на фоне играла музыка. — Твой черноглазый принц сказал, что вам надо побыть наедине. Вызвал мне такси и оплатил.

— Даша! — ахнула и двинулась к выходу. — Не ожидала от тебя! Как ты могла меня с ним одну бросить? Я же тебе говорила, я не хочу, чтобы он...

— Чтобы он тебя трахнул? — прямо спросила подруга и хмыкнула. — Себе врешь, но уж мне-то не ври! Ладно, Лина, завтра жду от тебя рассказ о ночи во всех подробностях. Утром к тебе заскочу. Пока!

Она отключилась.

Я толкнула дверь бара и на улицу выпала, все сильнее закипая.

Он выпроводил мою подругу, вот так внаглую, да кто ему позволял?

Теплый ветер ударил в лицо. У входа стояла его чёрная машина. Дагаев прислонился к капоту и курил. Увидел меня — и широко улыбнулся.

— Запрыгивай, пампушка. Мой железный конь к твоим услугам.

— Что ты себе возомнил? — набросилась на него. — Что ты Даше наплел? Ты не имел права...

— Малышкина, она не жаловалась. Наоборот, сама сказала, что ей пора домой. Не захотела мешать нашему разговору. Понимает, что дело важное. Садись, — он обошел машину и распахнул пассажирскую дверь.

— Говори здесь.

— Лина, разговор конфиденциальный. Не для чужих глаз и ушей. Если тебе неинтересно узнать кое-что важное о своем бывшем женихе — тогда я поехал один. Так что? Ты садишься?

Щелчком пальцев он отправил окурок прямиком в железную урну у входа, и от удара красные искорки в стороны разлетелись в полумраке ночи.

Я колебалась.

И не вытерпела.

— Ладно, — выдохнула, забираясь в салон. — Но, Дагаев, если ты меня обманешь…

Он хлопнул дверью.

Сел за руль.

Машина тронулась и покатила по ночному городу. Я смотрела в окно, в пальцах теребила ремешок сумочки. В салоне приятно пахло табаком и ванилью, авто ехала бесшумно, просто плыла, и я тихо завидовала.

Вот это точно железный конь, неутомимый, породистый. Не сравнится с моей развалюхой.

На подобную машину я буду откладывать до старости...

А как бы хотелось самой сесть за руль, ощутить скорость...

Но водитель Дагаев.

И я кошусь на него.

На его жесткий профиль и грубую линию челюсти, мощные плечи и сильные руки, что уверенно держат руль. Он сидит так лениво, расслабленно, будто с рождения в этом кресле, и я невольно любуюсь. Вот есть же такие мужчины, которые что бы ни делали — от них глаз не оторвать.

Потому, что цельные.

В каждом жесте, в каждом движении — энергия, она в его теле, в его взгляде, голосе, он как поток...

И ведь он всегда таким был, даже когда носил кожаные куртки, пропахшие табаком и девчачьими дешевыми духами...

— Куда мы едем? — опомнилась, когда Дагаев свернул к знакомым воротам.

— Сама не узнаёшь?

— Это… это наша школа.

— Она самая. Давно здесь была?

— Очень давно...

Он притормозил у ворот. Открыл мне дверь и помог выбраться из машины. Толкнул калитку и посторонился:

— Проходи, Малышкина.

— В одиннадцатом классе, помню, вы на этих воротах висели и не давали в школу зайти. Требовали пароль, и на каждую девчонку пялились, и в след свистели.

— Было дело.

Он хмыкнул. Рядом со мной зашагал по школьному парку. Луна освещала старые тополя, спортивную площадку с новыми воротами, крыльцо с горящим фонарём. Школа жила своей ночной жизнью — в каморке охранника слева от входа горел свет.

— И зачем мы здесь? — спросила, поёживаясь от ветра.

— Хочу кое-что тебе показать.

— А как это связано с Антоном?

— Увидишь.

Мы обогнули здание и вышли к теплице — старенькой, но ухоженной. Стеклянные стены, металлический каркас. Внутри горел тусклый свет — работал какой-то обогрев для рассады.

— Заходи, — Дагаев открыл дверь.

Внутри было влажно. Пахло землёй, рассадой, чем-то зелёным. Стеллажи с горшками, старый инвентарь в углу. Вдоль стен — деревянные скамейки.

— Помнишь? — спросил он. — Здесь ты возилась весь выпускной класс. Каждую перемену.

— Да, но при чем тут... — обернулась и осеклась, наткнувшись на его черный, блестящий взгляд.

Внутри все сжалось от какого-то острого прдевкушения.

— Про Антона ты меня обманул, — выдохнула.

— Ну разумеется, Малышкина, — Арс ухмыльнулся и шагнул на меня.

Я попятилась.

Сердце забилось сильнее.

— Минет мне делать ты отказалась. Сказала, что я первый должен тебя приласкать, — он надвинулся. — Языком. Здесь нам точно никто не помешает.

Он прижался ко мне всем телом — горячим, твёрдым. Мужские руки легли на мои бёдра. Я чувствовала его дыхание на своей шее, его возбуждение, его абсолютную уверенность в том, что я не откажу.

И, проклятье, коктейль из моих прошлых чувств на меня обрушился, здесь, в этом месте...

— Постой!

Ноги сами подогнулись, когда он толкнул меня на лавку, я на лопатки упала.

И вздрогнула, когда Дагаев рывком задрал на мне платье.

Его руки на моих бедрах, горячие и широкие ладони.

Я зажмурилась.

Я должна его остановить, оттолкнуть, убежать вон отсюда и выкинуть из головы. Но в ушах звучали слова подруги, ее убеждения, что даже если это одна ночь всего, она того стоит, эта мысль в голове засела, и не прогнать ее. Обида из прошлого с каждой секундой сильнее меркла, блекла, из памяти стиралась с каждым движением его рук...

И я не двигалась.

Боже, меня давно не обнимали так горячо!

Его пальцы — грубые, тататуированные скользнули под резинку трусиков.

Я вздрогнула.

Дагаев поднял на меня глаза — в полумраке теплицы они казались чёрными, бездонными.

— Не надо стесняться, Малышкина, — усмехнулся он хрипло. — Ты шикарная женщина. И я сделаю тебе хорошо.

— Я не…

— Смотри на меня, — потребовал Дагаев. — Хочу видеть, как ты таешь, пампушка.

Он стянул трусики ниже одним движением, резким, но не грубым. Ткань скользнула по бёдрам, упала к коленям, потом к щиколоткам. Я почувствовала прохладный воздух на коже — и тут же его горячее дыхание.

Что я творю...

Во всем теле трепет, дрожь бежит, и в руках слабость...

Ах.

Широкие, сильные ладони обхватили мои бедра. Пальцы вдавились. Я ощутила себя такой… женственной. Не толстой. Не пышкой. А желанной. Женщиной, перед которой на коленях стоит властный мужчина и смотрит на неё снизу вверх с таким голодом, что внутри все переворачивается, яркими осколками, как в калейдоскопе.

— Холодно, Лина? — спросил он и пальцем провел по внутренней стороне бедра. От касания этого пробежала дорожка мурашек. Дагаев хмыкнул: — Сейчас тебе станет горячо.

Он наклонился и коснулся губами бедра— сначала левого, потом правого. Медленно. Нежно. На вкус пробуя. Я вцепилась пальцами в его плечи, обтянутые черной рубашкой.

— Какая ты мягкая, — прошептал он, проводя языком по коже. — Сладкая. Я так и знал.

— Ничего не говори, — взмолилась. Я краснею, мне уже жарко, и его голос низкий напоминает мне где я, и на что согласилась. Разум до сих пор с желанием торгуется, и мысль еще звенит внутри, что нужно остановиться, пока не поздно...

— Ну ты же сама хочешь, чтобы я это сделал, — его взгляд из-под бровей чарующий, пронзительный, — ты сама попросила.

— Замолчи и продолжай, или я встану и уйду! — я приподняться попыталась.

— Никуда ты уже не уйдешь, Малышкина, — он усмехнулся и одним движением уложил меня обратно на лавку. — Ты хочешь меня.

Дагаев снова наклонился — и его язык коснулся меня там, между ног.

Там, где ни разу не касался Антон, так влажно и ласково.

Я вскрикнула. Негромко, сквозь зубы, но он услышал.

— Тише, — прошептал Дагаев, не отрываясь. — Ты же не хочешь, чтобы нас тут засткукали.

Он начал медленно, лениво, как будто пробовал меня на вкус — горячим, влажным, настойчивым языком выводить узоры. Я закусила губу, чтобы не застонать. Пальцы вцепились в его волосы — короткие, жёсткие, пахнущие дорогим шампунем. Он рыкнул — низко, довольно — от моего прикосновения.

— Да, — выдохнул он мне в кожу. — Будь собой. И забудь про стыд, пышка. Отдайся чувствам.

Я прикрыла глаза. Он ускорился. Язык двигался уверенно, умело — кругами, нажимами, то глубоко, то поверхностно, дразня. Внутри меня разгорался пожар. Жар поднимался от живота к груди, к горлу, к щекам.

Он был настойчив.

И мозг сказал мне пока!

Он в меня проникал и выскальзывал, и порочные звуки заполняли паузы, в воздухе висел этот запах — похоти, желания, и я с каждой секундой удалялась от реальности. Каждое движение его языка впитывала.

— Нравится? — дыханием он опалил набухшие складки.

— Пожалуйста...

— Пожалуйста что? — его губы скользнули выше, он поцеловал живот. И снова спустился ниже пупка, ещё ниже. — Скажи.

— Еще, — попросила и сама невольно подалась бедрами навстречу его губам.

— Конечно, получишь еще, — Дагаев хмыкнул, — а обещал тебе оргазм. И ты его испытаешь.

Он снова приник ко мне губами — на этот раз жадно, голодно, без нежности. Язык врывался в меня и выскальзывал, широкими влажными мазками захватывал губы и поднимался к ноющей горошинке. Я запрокинула голову, ударилась затылком о стеклянную стену. Холод стекла и жар его рта — это сводило с ума.

— Такая мокрая пышка. Вся горишь.

— Заткнись, Дагаев…

— Арс, — поправил он. — Будь уважительнее, Лина. Особенно когда я на коленях перед тобой.

Он продолжил свое порочное дело — теперь ещё быстрее, ещё настойчивее. Его язык двигался неутомимо, глубоко, ритмично, доводя меня до грани. Я чувствовала, как внутри всё сжимается, как нарастает напряжение — сладкое, невыносимое.

— Боже, я… я сейчас…

— Да, — шепнул он, не отрываясь. — Давай, доктор. Кончи для меня. Я хочу это увидеть.

Я вцепилась в его плечи, вонзила ногти сквозь рубашку — он зарычал от удовольствия.

И в этот момент меня накрыло.

Волной.

Потопом.

Звезды посыпались из глаз — по-настоящему, я смотрела в стеклянный потолок теплицы, где отражалась луна. Я кончала долго, судорожно, с криком, который не могла сдерживать. Он не останавливался — только замедлился, помогая мне растянуть удовольствие, выжать до капли.

— Хорошая девочка, — прошептал Дагаев, когда я обмякла. — Как ты бурно радуешься моим ласкам.

Ноги мелко дрожали. Внутри всё трепетало. Он поднялся — медленно, как хищник, готовый к новой атаке — и навис надо мной.

— Ну, как самочувствие, доктор? — Дагаев облизнул губы, блестящие от моего сока. Его глаза в полумраке горели. — Призналась себе, что сама хочешь меня?

— Ох, — пальцами скользнула по ногам и неловко подтянула трусики, которые болтались на щиколотках. Приподняла бедра, с трудом натянула белье непослушными руками.

— Рановато, Лина, — он перехватил мои руки, когда я хотела одернуть платье. Хищно сощурился. — Есть еще вторая часть программы. Самая жаркая.

— Нет, Арс, не здесь... — я снова вспыхнула под его взглядом. Представила, как он сейчас снимет брюки и возьмет меня прямо тут, на этой лавке, и затихшие волны удовольствия заплескались внутри.

— Почему не здесь? — он взял меня за подбородок и лицо к себе притянул.

Секунду в глаза смотрел и поцеловал в губы. Развартно, сочно, требовательно, в голове у меня все поплыло...

И тут распахнулась дверь.

В лицо ударил яркий свет фонарика.

И гаркнул голос сторожа:

— Это что тут такое? Поганцы, а ну, зачем забрались в теплицу?

Боже, какой позор!

Я соскочила с лавки так резко, что чуть не подвернула лодыжку. Волосы растрёпаны, платье оправлено кое-как, между ног — пульсирующее тепло, которое я не могла унять.

Господи, вот это стыд!

Сторож стоял в дверях теплицы. Низенький, пузатый, в старой куртке и растоптанных башмаках. Он усмехался, обнажая щербатые зубы, и смотрел на нас масляными глазками.

— О-о-о, — протянул он. — Молодёжь. Вы че это тут у меня в теплице устроили, развратники? На гостиницу, че ль, денег не хватило?

Я вспыхнула.

Сквозь землю провалиться готова!

— Мы ничего… мы тут просто…

— Просто-просто, — он хохотнул. — Да вижу я, чем вы тут занимались.

Я лихорадочно одернула платье. Дагаев, чёрт бы его побрал, даже не покраснел. Большим пальцем он вытер губы. Небрежным движением отряхнул брюки.

— Отец, ты невовремя, — сказал он с лёгкой насмешкой. — Гостиница — пошло. А это место у нас связано с приятными воспоминаниями.

— Среди грядок бабу завалить — чего уж приятнее, — покачал головой сторож.

Я больше не могла этого выносить. Выскочила из теплицы и быстрым шагом направилась к выходу со школьного двора. В голове гудело. Лёгкие хватали холодный ночной воздух.

Ну как же я так, где были мои мозги? Правда ведь, прямо среди грядок...

— Малышкина! — Дагаев нагнал меня у ворот. — Притормози, булочка сладкая.

— Ни слова больше не говори, Дагаев! — бросила я, не оборачиваясь. — Я еду домой.

— Я подброшу.

Представила, как он меня подбрасывает.

На постели.

И опускает прямо на свой толстый...

Черт возьми!

— Не надо. Я сама.

Он схватил меня за локоть и развернул к себе. В фонарном свете его глаза блестели насмешливо-нетерпеливо.

— Сторож малину подпортил, но я ему дал денег. Можем вернуться.

— Ты издеваешься? — я рванула руку, он не отпустил. — Не пойду я обратно! Ты воспользовался тем, что я растерялась, моими воспоминаниями, атмосферой... Все, Дагаев, заканчиваем. Еще бы чуть-чуть и этот мужик нас бы застукал.

— Ну и что? — он усмехнулся. — Сторож мужик бывалый. Его не удивишь. Так что возвращаемся, пышка.

— Ты думать о чем-то другом можешь? Боже, да я, вообще жалею, что поддалась! И этого больше не повторится. Никогда!

Он подался вперёд, прижал меня к железным прутьям калитки.

— Не повторится? А кто пять минут назад кончал и кричал от удовольствия на всю округу? Ты, Малышкина. Ты. Или у тебя провалы в памяти?

— Отпусти!

— Пышка моя злая, — он почти зарычал. — Остынь. Мы оба хотим продолжения. Ты просто опять не хочешь в этом признаться.

— Нет, не оба.

Я вывернулась из его рук и выбежала на дорогу. Мимо проезжала старая шестёрка — медленно, как будто искала кого-то. Я подняла руку. Машина остановилась.

— До центра довезете? — спросила я, заглядывая в салон. За рулём сидел мужик лет сорока с усталым лицом.

— Садись, красавица.

Я уже забралась на сиденье, дверь хотела закрыть, но ее перехватил Дагаев. Он навис над крышей, заглянул внутрь. На водителя — тяжёлым, холодным взглядом.

— Поезжай своей дорогой, — сказал он спокойно, голосом, не терпящим возражений. — Девушка остаётся.

Водитель исподлобья глянул на Дагаева — на его плечи необъятные, татушки на пальцах, на то, как он дверь держит и, кажется, у него сил хватит вырвать ее и швырнуть на проспект, как в блокбастерах.

— Девушка, выходите, — бросил он мне.

Я из машины вылезла закипая, как чайник. Дверь хлопнула, и шестёрка затарахтела к светофору.

— Ты что творишь? — развернулась к Дагаеву.

— Всего лишь думаю о твоей безопасности, Малышкина. Отпускать женщину одну, ночью, с незнакомцем — за кого ты меня принимаешь? Давай я отвезу.

— Нет!

— Малышкина…

— Нет, нет и нет! — я едва удержалась, чтобы ногой не топнуть. Я в глаза его черные, хищные, смотреть не могу спокойно, внизу живота тут же узел затягивается тугой, тягучий.

Еще немного — и я снова сдамся.

И он меня возьмет прямо здесь, у ворот школы!

Ох, Лина!

— Даша, — выдохнула, вспоминая. — Даша живёт здесь рядом. В соседнем доме. Я иду к подруге.

Развернулась и быстрым шагом двинулась во двор. Дагаев зашагал рядом, в ногу со мной.

— Пампушка, ты ведь сама понимаешь, что все равно окажешься в моей постели. Бежать тебе некуда.

— Посмотрим, — буркнула.

— Вот сейчас мы зайдем с тобой в пустой подъезд...там я прижму тебя к стене...задеру твое платье...

С каждым его словом внутри все скручивало, я уже представляла этот проклятый темный подъезд и рядом его — горячего, крепкого, сильного...

Мы уже почти дошли до Дашиного дома — двухэтажной хрущёвки с облупленным фасадом. И тут сзади послышался шум мотора, и рядом с нами затормозила машина.

Чёрная. Большая. Дорогая.

Почти как у Дагаева.

— Арс, черт тебя побери, ты ли это? — в окно высунулся мужчина лет сорока. Короткостриженный, с квадратной челюстью и колючими глазами. Он посмотрел на Дагаева, потом на меня. — Ты где шастаешь? Тебе все звонят, дозвониться не могут! — он говорил басом, раскатистым, по-дружески недовольным.

Дагаев напрягся. Я почувствовала, как его рука на мгновение сжала мой локоть, потом отпустила.

— Егор, — кивнул он. — Да у меня тут дела.

— Дела у него! — Егор хмыкнул и покачал головой. — Там по твоей ситуации все взмыленные носятся, а ты тут гуляешь! Следователь уже три раза звонил. Если не объявишься — в производство запустят. И пиши пропало. Машина твоя где? Тебя подвезти? Поехали. Важные люди на ушах стоят, Сергей Михайлович на проводе.

Дагаев чертыхнулся — коротко, зло. Волосы взъерошил досадливо и посмотрел на меня.

— Все, Арс, иди спасай свою задницу преступную, — я попятилась.

— Малышкина, за свой длинный язык ты мне еще ответишь.

— Угу, поезжай! — я рванула к Дашиному подъезду и успела услышать, как этот Егор спросил:

— Новая твоя? Ничего такая пышечка, аппетитная.

Новая!

Забыл добавить слово одноразовая!

Вместе с какой-то влюбленной парочкой я просочилась в подъезд. Дыхание перевела, лишь когда поднялась на Дашин этаж. Подурга открыла почти сразу — в халате, с маской на лице и удивленными глазами.

— Не поняла... — протянула она. — Я думала, ты вовсю развлекаешься с этим горячим самцом! Что случилось?

— Случилось, — в прихожей я сбросила туфли, — чаю нальешь? Все расскажу.

Чайник закипел шумно, булькая. Даша бросила в чашки пакетики. Мы сидели на ее уютной кухоньке, на столе лежала шоколадка, я, обжигаясь, пила чай и рассказывала.

Про теплицу, про оргазм, подобного которому ни разу не было с Антоном, про сторожа, который меня спас.

И как потом я удачно сбежала.

— Не понимаю тебя, — Даша стянула маску, скомкала ее и, не вставая со стула, зашвырнула в мусорное ведро, — Если тебе было так хорошо, зачем бежать? Ты дура, Лина!

— Если бы ты знала, что он сделал в школе...

— Да что он там такое сделал-то?!

Я отпила горячий чай.

Нос потерла.

И выдохнула.

— Слушай. Это случилось перед самым выпускным...

Я поставила кружку на стол, и чайная ложка звякнула жалобно, как колокольчик на похоронах.

— Это случилось перед выпускным, — повторила.

Даша поджала губы, подперла кулаком подбородок и приготовилась слушать. Я все начать не могла и глазела на обои в мелкий цветочек. На окне — герань. На плите шипел чайник, он кипел уже в третий раз, потому что я никак не могла начать.

— Ну и? — поторопила Даша.

— В общем, все готовились, были в предвкушении, и я тоже, — провела пальцем по мокрому следу от кружки и усмехнулась. — Я, дура, даже думала смелости набраться и пригласить Дагаева на танец. Казалось, терять мне нечего, это последний вечер, когда мы видимся, и если не сделаю этого буду жалеть потом...Как говорится, удача любит смелых...

— И ты пригласила? — спросила Даша.

— Нет, не успела, — поморщилась, вспоминая, и отодвинула чашку. — Короче. В тот вечер, еще перед вручением дипломов, кто-то вывесил на доску объявлений список. Рейтинг девушек класса.

Я замолчала.

Перед глазами как вживую встала та доска. Там еще висело расписание консультаций, которое забыли снять. И прямо поверх него белел большой лист, распечатанный на принтере. Вверху жирным шрифтом красовалось «РЕЙТИНГ ДЕВУШЕК 11 «А».

— Даша, ты знаешь, какие бывают рейтинги. Места с первого по последнее. Я была на последнем, конечно же... С подписью Свинка Пеппа.

Сжала кружку так, что костяшки побелели.

Даша охнула.

— Лин…

— Да. Я подошла к доске, когда уже вся школа собралась. Они читали список и ржали. И удивлялись, кто такой креативный, кто так классно придумал... А потом кто-то сказал...что автор списка Дагаев. А потом я услышала его голос: «Ну а что, я правду написал».

— Ог! Уверена? — Даша подалась вперёд. — Вот прям он такое сказал? Может, это был кто-то похожий?

Я задумалась.

Я уже много про это думала.

Но ведь вся школа знала, что это он. Арс — автор, Арс — главный гад. Это было в его стиле, пообсуждать девчонок, составить бессовестный рейтинг.

— Уверена, я слышала его голос, — вздохнула. — Я же была влюблена в этого мерзавца, я бы не перепутала.

— Влюблённые часто слышат только то, что хотят услышать, — Даша пожала плечами. — Не верится мне! Не похож этот самец на такого гада! Любовниц менять, охотиться и в постель укладывать — это да. Но унижать...

— Даша, это было десять лет назад, он был наглым старшеклассником, который плевал на все правила! А я тогда в туалете прорыдала весь выпускной! И ведь он даже не извинился.

— Может, он не знает, как сильно тебя ранил? — подруга покачала головой.

— А что, он совсем тупой? Это жестоко, Даша. Написать такое о девушке. Так обозвать... — снова вздохнула и откинулась на спинку стула.

Я все эти годы, вспоминая, периодически убеждать себя начинала, что я не так поняла, что это был не он, что я ошиблась...

И когда в больнице его увидела раненого, тоже...

— Не хочу себя обманывать. Скорее всего, это был именно Дагаев.

Но столько лет прошло, мы выросли, я увидела его снова в больнице — и эта проклятая первая влюблённость совсем лишила меня ума. Он так со мной поступил, а я...

— Лина, ты же не будешь вечно жить прошлым, — Даша махнула рукой. — Ну козлом он был, согласна. Но сейчас...если он, правда, так хочет тебя, то пусть постарается заполучить. Рестораны, дорогие подарки, пусть добивается! Хорошо, что ему ничего не обломилось! Благослови бог сторожа! Пусть бывший одонклассник побегает!

Я закрыла тему — мы молча допили чай и я попросила плед. Даша выключила свет. Я лежала на стареньком диване, в обнимку с подушкой, смотрела в потолок, на трещину в штукатурке, и думала: а что, если?..

Что если отомстить ему как-то. Правда, заставить побегать, а потом...

Утром я ушла, пока Даша ещё спала. Написала записку: «Спасибо, целую». И вызвала такси — в клинику я уже опаздывала, а нужно еще принять душ и переодеться. Я ехала, в окно смотрела на утренний город, и в голове был туман.

Спать хотелось зверски.

Но впереди суточная смена в клинике.

Когда я из лифта вышла и подощла к двери, сразу поняла: что-то не так.

Створка была приоткрыта.

Сантиметра на три.

Господи, мы же уходили вчера с Дашей, и здесь оставался Антон! Я думала, он дверь захлопнет и поедет в трамвпункт...

— Антон? — позвала я в прихожей и закрыла дверь.

Тишина. Горел свет в коридоре — с вечера. Пахло чужим — чем-то приторным, кажется, женскими духами...

Я прошла в спальню.

И сразу увидела — ящик комода под зеркалом, где я украшения держала — он был выдвинут.

Я ахнула.

Бросилась к ящику и дернула его — пусто! Потом присела и осмотрела пол...

Боже мой, меня обокрали!

А ведь тут было все мое нехитрое богатство! Золотые сережки, которые подарила мама. Цепочка с кулоном — это от бабушки. А еще браслет, пара колец...Даже бижутерия, которую я носила на праздники — всё вынесли!

Антон?!

Из-за того, что я денег не заняла его бывшей Веронике?

Вот так он решил поступить, просто обокрасть меня?

— Ну знаешь, дорогой... — выдохнула в возмущении, телефон достала и набрала его номер.

В динамике потянулись длинные гудки. И сброс. Ещё раз. Ещё. Не берёт.

Вот сволочь!

Закипая от гнева, я отбарабанила сообщение: «Где мои украшения? Ты их взял? Если сегодня же не вернешь все обратно — я заявлю в полицию!»

В сердцах бросила телефон на кровать и запустила пальцы в растрепанные волосы.

Поверить не могу!

Ах он, скотина, как он только посмел!

Забрать украшения...

Слава богу, деньги я дома не храню, а складываю на счет, иначе...

Ну, я ему так не оставлю!

Метнулась в ванную и приняла холодный душ. Собрала волосы в тугой пучок и влезла в удобные брюки, натянула футболку. На ноги — мягкие мокасины.

Из дома вышла мрачная, как туча.

В клинику приехала с опозданием на целый час. Но поскольку хозяин здесь мой отец — с меня никто не спрашивает. И все равно я родством нашим не пользуюсь, я ответственный сотрудник, просто сегодня...

Черт, Антон так ничего и не написал?

Я шла по приемному покою, который жил своей монотонной жизнью и проверяла телефон. В сестринской уже сидела Зоя — она пила кофе и читала детектив на планшете.

— О, явилась, — медсестра подняла голову, сдвинула очки вниз. — Ты бледная. Круги под глазами. Выходной прошел бурно, не выспалась?

— Да, — я рухнула на соседний стул. — Не спрашивай. Привет.

— Не буду, — она подвинула мне кружку с кофе — свой фирменный, с кардамоном. — Лучше скажи: ну как, приезжал к тебе твой касатик?

— Угу, — я поднесла чашку к губам и отпила глоток. В памяти тут же замелькали кадры вечера, ночи, лифт, где мы застряли с Дагаевым и бар, потом его машина, школьная теплица...

И мой сумасшедший оргазм.

Ох, у меня два варианта. Если в школе это он написал тот ужасный список, то...

Зоя мысль мне додумать не дала. Она брякнула чашкой по столу, и я вздрогнула.

— Лина, Лина, я когда звонила, забыла тебе сказать, — она отложила планшет. — На счет касатика твоего.

— Что? — при упоминании о Дагаеве встрепенулась.

— Когда его из больницы вчера забирали — знаешь кто приехал?

Я покачала голова.

— Такая цыпа. Высокая, худая, на каблуках, в кожаном плаще — вся из себя фуфыра. А уж машина у нее — ну просто с картинки. Так он в машину ее и сел.

Кружка в моей руке зависла.

Я переваривала информацию, недоверчиво щурясь.

— Он с женщиной уехал отсюда?

— С женщиной, — кивнула Зоя. — Красивая, зараза. И наглая. Такие только и вьются вокруг богатых мужиков. Так он к тебе приезжал вчера?

Я не ответила. Поставила кружку, встала и подошла к окну. Парковку заливал солнечный свет, и моя старенькая машина смотрелась совсем сиротливо, убого. В голове застыл кадр: Дагаев садится в дорогую иномарку к роскошной незнакомке.

Да как у него наглости хватило потом явиться ко мне!

И я еще сомневаюсь, что это он в школе составил проклятый рейтинг?! Внушаю себе, что мы теперь взрослые, и этот мужчина совсем не тот старшеклассник на байке в кожаной куртке?

Нет и нет!

Как был мерзавцем, гадом, так им и остался!

— Ты не расстраивайся, — попыталась утешить меня Зоя. — Такие мужики — они с одной долго не задерживаются. Их чтобы в стойло загнать — вся жизнь уйдет. От внимания бабского совсем ошашели, разбаловали их, сволочей! Ну да ладно. У тебя вон, Антоша твой есть! Разобрались с ним? Что там ему бывшая названивает?

— Разобрались, — выдохнула.

Я смотрела в окно, на чистое небо и думала: красивая, высокая, худая. Всё, что не есть я. Я — просто пышка из школьной теплицы, с которой было весело пошалить. Толстушка из прошлого, что занимает самую нижнюю строчку в списке на доске объявлений.

— Лина, — позвала Зоя. — Ты, давай, очнись. Смена началась, мужиков этих из головы выброси.

Я кивнула. Вышла из сестринской и свернула в ординаторскую, где у меня лежал халат.

В голове стучало: «Свинка Пеппа».

Джип.

Красивая женщина.

Дагаев предатель.

И вор Антон.

День только начался, а я уже мечтаю, чтобы закончился!

Антон позвонил ближе к вечеру, когда я уже зашивала пациенту глубокий порез на ладони и мысленно была в операционной, а не в разборках с бывшим. Телефон завибрировал в кармане халата, и я, чертыхнувшись, сначала закончила с пациентом.

Потом сняла перчатки, сунула телефон между ухом и плечом и вышла в коридор.

Сама набрала его номер.

— Лин, привет. Занят был, работал. Ты там чего пишешь? Про украшения какие-то? Я не понял.

— Ну да, не понял, — хмыкнула. — Ты вчера оставался в квартире? И дверь не закрыл. Забрал мои украшения...

— Ничего я не брал! — голос у него был удивлённый, почти искренний. — Я уехал в травмпункт, этот твой медведь нос мне сломал, если что. Дверь закрыть забыл, да. Торопился. Но украшения твои мне не нужны. Я, наоборот, извинений ждал.

— А еще чего?! Антон, не ври! Ящик открыт, шкатулка пустая. Это не воры, потому что ничего больше не тронуто.

— Лина, я понятия не имею, где твои побрякушки — выдохнул он с раздражением. — Может, сама куда-то дела и забыла? А теперь обвиняешь меня.

— Я не страдаю потерей памяти. Антон, я дала тебе шанс вернуть всё по-хорошему. Я не заявила в полицию только потому…

— Заявляй, — перебил он агрессивно. — Заявляй, если тебе так легче! Но я ничего не брал. Два года мы жили вместе, и ты теперь обвиняешь меня в краже? Лина, это низко. Может, мне тоже стоит заявить на этого бугая, который мне тяжкие телесные нанес, м?

Я на секунду зависла, задумалась.

Может, и правда, он не брал? Может, кто-то из подъезда зашёл, пока дверь была открыта? Но тогда почему только украшения? Ноутбук стоит на столе, планшет — на тумбочке, ничего не тронули.

— Если тебе так важны эти цацки, — продолжал Антон, — я куплю тебе новые. Серёжки, цепочку, что хочешь. Только не надо меня обвинять в том, чего я не делал.

— Новые? — внутри колыхнулось возмущение. — На какие деньги ты собрался их покупать? Ты еще вчера просил у меня взаймы для своей Вероники!

— Заработаю, — буркнул он и замолчал.

Я слышала его дыхание — тяжёлое, обиженное.

— Антон, нет, между нами все кончено. Просто возвращай всё, что взял. И разойдёмся миром.

— Ничего я не брал. И вопрос закрыт, — резко сказал он и бросил трубку.

Я стояла с телефоном в руке, на смолкнувшую трубку смотрела, и верить не хотелось, что у нас сложилось все именно так, что два года прошли впустую, боже, да и как у него совести хватает?

Он обоворвал меня ради своей Вероники, а теперь отпирается до последнего!

Медсестра позвала меня. Я выдохнула, натянула новые перчатки и вернулась к работе. Но внутри червём точила мысль: может, это, правда, не Антон?

Стечение обстоятельств...

Господи, и как быть?

Закончив с пациентом, я заполнила историю болезни, отпросилась со смены и поехала в отделение.

Заявление я все равно подам.

Права Зоя, мою доброту никто не ценит, все только пользуются.

И Антон уверен, что у меня духу не хватит пойти в полицию.

Но я пойду.

Антону не отвертеться.

АРС

Я вышел от следователя в половине одиннадцатого вечера, и голова гудела, будто меня там били кувалдой. Восемь часов допросов, очных ставок, бумаг, которые адвокат подавал уже в пятой копии, и всё одно и то же.

Но, главное, просвет в моем деле есть.

И пусть та перестрелка, после которой я в больничку к Малышкиной угодил, репутацию мою еще немного подпортила.

Но так просто никто меня не посадит.

В коридоре ждал помощник. Лицо усталое, желваки играют.

— Ну что?

— Пока отпустили под подписку, — я закурил прямо у выхода — плевать на запрет. — Материалы передают в суд.

— Плохо?

— Не хорошо, — выдохнул дым. — Ну, будем работать.

На улице он открыл дверь машины и спросил:

— Куда? Домой или в клуб, отметить, что пока на свободе?

Хмыкнул. Раньше я бы точно выбрал клуб, но сейчас в голове сидит пышка, и силы расстрачивать на других уже нет желания.

— Пока домой, — решил. — Надо выспаться.

Вообще-то, спать не хочется. И домой не хочется. А хочется подкараулить у больницы Малышкину, закинуть в машину, увезти в койку и не выпускать, пока она не заорёт, что я — единственный мужик в её жизни.

Мысль была навязчивая, злая какая-то.

Я откинулся на сиденье, закрыл глаза. Передо мной встала она — с растрепанными волосами, в черном платье. В теплице. Как я сидел перед ней на коленях — это вообще за гранью.

Я, Арс Дагаев, и на коленях перед женщиной?

Вчера мне было плевать. Я хотел её. Хотел её вкус, запах, стоны, когда она кончала, вцепившись мне в волосы.

— Бля, — выругался вслух.

Помощник покосился, но промолчал.

Чёртова Малышкина. Раньше она была в меня влюблена, а я делал вид, что не замечал. Везде есть свои законы, и в школьной популярности тоже. Хулиганы на мотиках не встречаются с пышками-одноклассницами, они гуляют с длинноногими студентками в коротких юбках — так заведено.

Так нужно по статусу.

Так было.

А сейчас жизнь подкинула второй шанс.

И я добился своего.

Почти.

Но не до конца.

Я хочу, чтобы этот секс она запомнила навсегда. И пусть возмущается, но при этом мокнет и стонет. Желание у нас обоюдное, сильное, что может помешать?

— Слушай, — подался вперед, к помощнику. — Ты узнал про того типа, про которого я говорил? Антона?

— Узнал, — отозвался он, не оборачиваясь. — Ночью был травме, вправлял нос. Потом поехал к подружке, цыпу зовут Вероника. Ночевали в гостинице. Ещё он назанимал денег у нехороших людей. Отдает по чуть-чуть. Но весь в долгах. А еще эта Малышкина...

— А она что? — встрепенулся.

— Сегодня была в отделении, подала заявление. Кто-то у неё украшения спер. Заявление приняли, ну сам понимаешь. Искать вряд ли будут.

— Интересно...

Снова закрыл глаза.

Ситуация для меня яснее некуда. Этот придурок Антон назанимал и решил поживиться за счёт моей пышки. Ограбил пампушку доверчивую.

И я могу купить столько золота, с ног до головы ее увешать, как елку, не проблема...но лучше прижать Антона и вернуть старые.

И тогда она не сможет отказаться.

Будет должна мне.

И я не успокоюсь, пока долг не вернёт.

Телом.

Вышел из машины. По большому холлу мимо консьержа в лифт, и домой. В квартире тишина, только холодильник гудит. Первым делом достал из бара виски — налил полстакана, выпил залпом.

В груди разливалось тепло.

В кармане завибрировал телефон. Сообщение от адвоката: «Завтра в 10 утра следственный эксперимент. Будьте вовремя».

Я отправил короткое: «Ок».

На диван рухнул и закрыл глаза.

Хочется на все забить, рвануть за ней, как добычу свою, на плечо закинуть и в пещеру к себе.

И до утра отжигать в моей спальне.

И лишь угроза, что меня посадят, возвращает мне благоразумие.

Нехотя встал, зашел в душ. Вода ледяная — чтобы остудиться. Не помогло.

— Малышкина, — усмехнулся, глядя на своё отражение в запотевшем зеркале. — Ты моя. Просто ты ещё не в курсе. Держись, пампушка. Теперь от меня не уйдешь.

Поняла, что работать сегодня больше не смогу и лучше вернуться домой. Руки дрожали, в голове кипятилась каша. После этого визита к следователю ничего не хотелось, только закрыться в спальне до завтра.

Я шла через парк, мимо старых тополей, под которыми мы когда-то целовались с Антоном.

Вспоминать о нём было неприятно.

Но мысли лезли сами.

О том, какой он гад.

И что я была слепа.

В полиции этот следователь — капитан с усталыми глазами — смотрел на меня так, будто я пришла клянчить алименты. «Гражданка Малышкина, вы с сожителем поссорились? Может, он ушёл, а вы решили его подставить?».

У меня аж челюсть свело.

Я ему — про украшения, про открытую дверь, а он — про подставить. И этот взгляд: мол, бросил толстушку, вот она и бесится, вешает на него кражу.

Он не поверил мне. Заявление приняли, но даже дураку понятно — найдут украшения вряд ли. А если найдут, то не скоро. И этот его намёк: «Может, вы сами их положили куда-то и забыли?»

Конечно, каждый день ведь прячу украшения в бачок унитаза, сразу полную шкатулку, а потом не могу найти!

Я вернулась домой, скинула куртку и первым делом принялась наводить порядок. Бешеный, почти истеричный. Вымела пыль из углов, протёрла полы с хлоркой, выкинула просроченные продукты из холодильника. Всё, что напоминало об Антоне тоже — его кружку с треснувшей ручкой, старый свитер, который он вечно бросал на спинку стула — я все сложила в мусорный пакет.

Методично собрала оставшиеся по углам вещи — джинсы, футболку, дурацкие носки в ромашку.

И решила: не заберёт через два дня — пусть ищет на помойке!

А с меня хватит.

В памяти так и вертелась эта картинка с незапертой дверью, пустой шкатулкой и его сердитый голос в телефоне: «Ничего я не брал». Обиженный, как у ребёнка, которого несправедливо наказали.

Все, я заканчиваю думать о нём. Раз и навсегда выброшу из жизни. Если позвонит — не отвечу. Если придёт — не открою. Антона больше нет.

Точка.

Солнце село. В квартире стало темно. Я включила торшер и плюхнулась на диван с книгой, пока в ванне набиралась вода. Сейчас полежу немного в пене, расслаблюсь.

И спать.

Такие у меня были скромные планы, когда в дверь позвонили. Не один раз, а долго, настойчиво, с перерывами, будто проверяли — есть ли кто дома.

Я подкралась к глазку. На площадке стояли трое. Здоровенные мужики в чёрных куртках. Один — лысый, с татуировкой на шее, другой — с красным лицом, третий — молодой, но с таким взглядом, что мне аж нехорошо стало.

Сразу ясно: по делу пришли.

— Вам кого? — крикнула через дверь.

— Агентство «Финанс-Контроль». Антон Сухоруков здесь проживает?

Я приоткрыла дверь, оставив цепочку.

— Он здесь больше не проживает. А что случилось?

Лысый сунул мне под нос бумагу.

— Антон Валерьевич взял в долг крупную сумму. Возвращать не торопится. По адресу прописки его нет, а этот адрес он указал как фактическое место жительства. Так что мы будем описывать имущество.

— Что вы будете делать? — поразилась. — Это моя квартира. Нет тут его имущества, кроме никому ненужной одежды. Мы с ним даже не женаты!

— Это уже ваше личное дело, — красномордый шагнул вперёд. — Он указал этот адрес. Значит, живёт здесь.

Я попыталась захлопнуть дверь — молодой успел просунуть ногу в огромном ботинке. Цепочка вырвалась из паза с противным звоном.

— Тихо, толстушка, — сказал лысый, входя в коридор. — Никто тебя не тронет, если не будешь мешать. Мы только опишем и изъятое заберём.

Они прошли в комнату. Я за ними, неловко, растерянно, не представляю даже, как гнать теперь отсюда эту троицу!

— Здесь его вещи? — спросил красномордый, ткнув пальцем в коробку, которую я только что собрала.

— Да. Забирайте и проваливайте!

— А вот это? — он подошёл к стеллажу, где лежал мой ноутбук.

— А это моё. Я врач, здесь истории болезней и рабочие программы.

— Предъявите чек.

— Чек? Я купила его три года назад, какой чек?

— Значит, забираем.

Они начали выносить. Сначала — ноутбук. Я пыталась помешать, но один из них схватил меня за плечи, оттащил, а лысый спокойно вынул ноутбук из моих рук и сунул в коробку с вещами Антона. Потом они положили глаз на телевизор. Микроволновку. Утюг.

Когда один из них потянулся к моему новому моющему пылесосу, я не выдержала.

— Не трогайте, хватит! — я схватила за ручку и замахнулась, и шандарахнула пылесом ему по рукам. От удара раскрылся контейнер и вся собранная пыль едким серым облаком влетела ему в лицо.

Мужик выматерился, начал чихать. Второй тут же скрутил меня, заломил руки за спину, так что я вскрикнула, и поволок в ванную.

— Сиди здесь, — рявкнул он. — Не высовывайся, толстушка. А то мы и тебя в залог возьмём. Я, между прочим, люблю баб в теле! — он щербато улыбнулся.

Дверь захлопнулась.

Я услышала, как щёлкнул замок — они заперли меня снаружи.

Господи!

Сначала притихла, поморщилась и потерла руку, которую он мне чуть не вывихнул. Из комнаты доносился грохот — они выносили всё, что плохо лежало. Я слышала, как хлопнула входная дверь один раз, потом другой.

Тишина.

А меня открыть?!

Заколотила в створку ногами, руками, закричала.

Они что, правда, ушли? Боже мой, это какой-то проклятый день, меня уже дважды ограбили!

И все из-за козла Антона!

Я выбила дверь плечом. С третьего удара — косяк треснул, замок вылетел, я вывалилась в коридор. На квартиру было больно смотреть, как они на ней надругались. Еще и чистый пол заляпали грязью от ботинок...

Я заперлась дрожащими руками и прижалась спиной к двери. В голове гудело.

Кошмар какой, Антон ведь даже не говорил, что где-то занял такие деньги! Он лишь жаловался, что в его возрасте уже несолидно работать на дядю и он хочет свой бизнес, и у него были проблемы с работой, но такое!

Ещё и эта бывшая Вероника объявилась, которой тоже нужны деньги...

Первым моим порывом было позвонить родителям, но я себя остановила.

Нет, не надо. Они не одобряли Антона с самого начала. Мама говорила: «Лин, он какой-то прилипчивый. С ним ничего не выйдет. Папа молчал, но взгляд был тяжелый. Я не могу признаваться, что они были правы. Не хочу слышать «а мы тебе говорили».

Осталась только одна надежда.

Один человек, который не будет читать нотации, не будет спрашивать «а что ты сделала, чтобы он стал лучше».

Один человек, который, возможно, сможет помочь.

Но он будет усмехаться.

И точно попросит что-то взамен.

Не успела я эту мысль обдумать, как телефон зазвонил сам.

И я шестым чувством поняла, кто это звонит.

Пальцы замерли над кнопкой.

Секунда.

Другая.

Потом я приняла звонок.

— Я все уснуть не могу, лежу, думаю, — сказал Дагаев на том конце. Голос спокойный, даже ленивый, как будто он сидел в дорогом кожаном кресле и пил коньяк. — А у тебя как дела, Малышкина?

— Не очень, Дагаев. — помолчала. И выдохнула: — Ты занят?

— Для тебя — нет, — в низком голосе появилась усмешка. — Что стряслось, пышка? Опять бывший достаёт?

— Почти, — я сглотнула. — В общем, к нему пришли коллекторы. За долги. Вынесли половину моих вещей. Ноутбук, технику... Я не знаю, где он занял деньги. Я в шоке.

Дагаев замолчал. Я слышала его дыхание — ровное, тяжёлое.

— Вещи вынесли по закону или просто так?

— У них были какие-то бумажки. Мне и прочитать ничего толком не дали. Они сказали, что Антон указал мой адрес как место жительства.

— Долго они были?

— Минут сорок. Меня заперли в ванной.

— Заперли? — из его голоса вся ленца исчезла, он стал жёстче. — Тебя трогали?

— Нет, только плечо теперь болит. Ванную-то они не открыли. Я выбила дверь.

Дагаев выругался. Глухо, смачно, с долгой паузой.

— Надо врачу показаться.

— Это уж я разберусь. Ты с коллекторами помочь сможешь? Я не знаю просто, кому еще...

— Помогу, Малышкина. Помогу. Но с условием.

У меня ёкнуло сердце.

— С каким? Переспать с тобой? — в памяти опять всплыл этот проклятый кадр из теплицы.

Его руки. Губы. Мои стоны...

— Вот опять ты сама хочешь запрыгнуть в мою постель, заметь, я этого даже не говорил, — хмыкнул Дагаев. — Нет, Малышкина. Одним сексом ты не отделаешься. От тебя потребуется ещё кое-что. Завтра встретимся и обсудим. В районе обеда позвоню. Если согласна. Согласна?

Закусила губу.

Что еще остается, в полицию опять идти, где меня уже на смех подняли?

— Согласна, — выдавила.

— Ну тогда до завтра, пышка моя. Целую во все сладкие места, — Он отключился.

Я ругнулась под нос и опустила телефон. Полупустая квартира молчала. В холодильнике оттаивала курица. На полу — грязь от чужих ботинок. В ванной — сломанная дверь, которую я выбила плечом.

Усилием отлипла от двери и нашла тряпку. Начала мыть полы, чтобы не думать о том, что будет завтра.

Но думала.

И про его улыбку проклятую, и про наглые мужские руки, и про взгляд черный, пронзывающий...

И об условии, которое он поставит.

Раньше Антон приглашал меня в забегаловки у больницы и закусочные, он говорил, что нет смысла тратить деньги на пафосные места, ведь все равно вся эта еды пойдет в одно место.

И словами своими напрочь отбивал аппетит.

Сегодня, собираясь на встречу с Дагаевым, я снова вспоминала, какую еще ерунду говорил Антон и опять удивлялась самой себе.

Зачем я это терпела?

Наверное, правы подруги, дело в моей неуверенности, которая тянулась еще со школы. Но ведь я давно взрослая женщина, и казалось, научилась себя ценить. Вот только встреча с прошлым меня каждый день превращает в ту несчастную девчонку.

К обеду я была у ресторана. Настоящего, с белыми скатертями, живой музыкой, швейцаром у входа и меню, где цены заканчивались на невообразимые нули. Я надела единственное приличное платье, которое у меня было, — чёрное, с глубоким вырезом. И пусть Дагаев уже видел меня в нем в баре — неважно.

Я не на свидание иду.

Он обещал помочь с коллекторами.

Надеюсь, он сдержит слово.

Бывший одноклассник уже ждал за столиком у окна. В костюме. Тёмно-синяя тройка, галстук, запонки — серебряные черепашки. Волосы зачёсаны назад, темный взгляд серьезный, внимательный.

Ни следа от того школьного хулигана в кожаной куртке.

Сейчас передо мной сидел успешный бизнесмен.

Такой опасный хищник в люксовой классике от Бриони.

Я села напротив. Официант подал меню. Заказала первое, что попалось, — салат и рыбу. И наши бокалы, как по щелчку, наполнили красным сухим вином.

— Я соскучился, — его чувственные губы растянулись в улыбке.

Это будто его стиль жизни — соблазнение, оно идет из нутра его, как аромат духов, обволакивает.

— Дагаев, лучше сразу скажи, чего хочешь взамен на помощь, — в горле пересохло, и я отпила воды.

Он сощурился. В пальцах сломал зубочистку, которую до этого вертел. Бросил обломки на стол.

— Люблю деловых людей, Малышкина, — бывший одноклассник усмехнулся и придвинулся. — Сразу так сразу. В общем, ничего сложного, пышка моя. Хочу, чтобы ты стала моей спутницей на три вечера.

— Спутницей? — я, наоборот, расстояние между нами увеличивая, откинулась на стуле. — Зачем?

Дагаев повел подбородком. Положил руки на подлокотники — расслабленно, но с такой уверенностью, будто этот ресторан принадлежал ему.

— Слушай внимательно, Малышкина. У меня сейчас через одно место всё идет. Я под следствием, и от этого мой бизнес страдает. На мне висят такие дела, что если я срочно не поправлю репутацию — меня сожрут.

— И как я могу помочь? — растерялась. — Дагаев, я же не следователь. И не волшебник.

— Статус, — перебил он. — У деловых людей всё держится на уважении, Лина. И, пока мою фамилию не начали полоскать — я делать мог что угодно. Сейчас же всем нужна дополнительная гарантия, что я надежный человек, что со мной можно вести дела. И гарантия эта — женщина. Серьезные отношения.

— Ты хочешь, чтобы я строила из себя твою женщину? — в первую секунду даже не поняла, что он это всерьез.

Просто я — ну точно не витрина успешного мужчины.

Да вокруг него толпы моделей вьются, и не только, взять бы хотя бы ту, о которой Зоя говорила на смене, краля, что приехала и забрала его из больницы.

— Да, я хочу, чтобы ты была моей женщиной, Малышкина, — подтвердил Дагаев и начал перчить стейк, который поставил на стол официант. — Три вечера. Я буду решать свои вопросы — встречи, переговоры, может, какие-то мероприятия. Ты будешь на них моей парой.

— И взамен ты поможешь с коллекторами?

— Разумеется.

— А почему бы тебе не попросить ту, — спросила я, стараясь говорить небрежно, — которая тебя из больницы забрала? На чёрном джипе? Почему ты её не попросишь?

Дагаев замер. Наморщился, вспоминая.

И хмыкнул.

— Потому, что это мой адвокат. У неё трое детей и муж-олигарх.

— А...

— Ты — мой идеальный вариант, Малышкина. Незамужняя, взрослая, еще и врач — солидно.

Я слушала его рассуждения и понять не могла, как этот мужчина, который набрасывался на меня в лифте, который ласкал меня в теплице, как он, сидит сейчас и с деловым видом мои достоинства подсчитывает, анализирует меня, будто компьютер.

И ни намека на постель.

— Три вечера? — повторила.

— Три вечера, пока я утрясу главные дела. Сегодня, завтра и послезавтра.

— А три ночи? — вырвалось у меня.

Я сама не поняла, зачем спросила. Он усмехнулся — на этот раз по-настоящему, с искрами в глазах.

— Ну, разумеется, Малышкина. Три ночи само собой входят в этот комплект.

Мы друг напротив друга сидим.

Он неотрывно смотрит в глаза.

Нагло.

Жадно.

Я краснею.

Снова воды отпила холодной, чтобы жар отступил хоть немного.

— Мои партнеры наверняка будут задавать тебе вопросы, — продолжил Дагаев снова деловито. Взял нож и вилку и начал резать мясо. — Кто ты, как мы познакомились. Ты можешь говорить правду. Что мы одноклассники. Дороги наши разошлись после школы. Но судьба свела снова.

Он напомнил про школу, и перед глазами снова встала та доска. Список. «Свинка Пеппа» на последней строчке. И его голос: а что? Я правду написал.

Язык зачесался напомнить об этом, о старой обиде, о том, что поступать так с одноклассницей, которая в него влюблена — вот оно, настоящее свинство...

— И не надо называть меня Дагаев при всех. Уж на три вечера придержи свой язычок, пампушка.

Он взялся за вилку.

Я машинально тоже.

И тут же положила ее обратно на салфетку.

Уф.

В голове вата.

Мне нужно проветриться.

— Хорошо, допустим, я соглашусь. Только на три вечера. Посмотрим. Ладно, мне надо уходить сейчас...На работу еще заехать... — поднялась. — То есть...ты хочешь сегодня встретиться?

— В семь пришлю за тобой машину.

— Я сама приеду.

— Малышкина, на три вечера ты моя, — он отпил вина. — И вот это свое Я сама — давай засунь куда-то подальше.

Я от возмущения вспыхнула.

— Слушай, Дагаев....

Потоку моей ругани помешал звонок телефона.

— Да, на связи, — он взял трубку. На меня посмотрел и поднялся, ладонью закрыл динамик и шепнул: — Поехали, подвезу.

Он оставил обед почти нетронутым, на меня горой надвинулся, продолжая говорить по телефону.

— Я сама на машине, — ладонью уперлась в его широкую грудь, останавливая. — Ты свое Поехали подвезу — засунуть можешь еще дальше.

Развернулась и шагнула по залу.

И вскрикнула, когда он схватил меня за руку, рывком притянул к себе.

Телефон от уха убрал и на мои губы набросился глубоким, диким поцелуем.

Я с трудом вырвалась.

От взглядов, на нас направленных, стала похожа на свеклу.

Повернулась и рванула между столиков.

В машине сразу открыла окно, вырулила с парковки. В зеркало глянула на свои губы.

Черт возьми...

Всю дорогу до клиники я представляла три ночи с ним под одной крышей.

Сама не поняла, как согласилась на это.

И как я, вообще, эти три вечера с тремя ночами выдержу.

Но три — это не десять, не тридцать...

Разберемся, Лина!

На входе в клинику я столкнулась с Зоей. Она уже закончила смену, с сигаретой в накрашенных губах вышла на крыльцо и щелкнула зажигалкой.

— Вот и пчелка прилетела, — поприветствовала меня медсестра. — Как там твой касатик?

— Да я тут... — смущенно махнула рукой, — отпуск хочу взять за свой счет на пару дней. Сейчас позвоню отцу и...

— Из-за этого что ли? — Зоя неодобрительно кивнула мне за спину.

Я оглянулась.

И тут же злость изнутри метнулась, черным разрушающим облаком поднялась.

Когда из-за угла нагло вышел Антон.

Антон не подошел на глазах у Зои, он дождался, когда медсестра выкурит свою сигарету и двинется в сторону остановки.

Тогда он побежал к крыльцу. Запыхался, хрипит, пластырь на носу отклеился.

— Лина, стой! Ну пожалуйста! Я не вор, никогда им не был! Украшения эти твои... — он удержал меня за руку, не давая зайти в клинику и потянул со ступенек вниз. — Да хоть обыскивай меня! Ничего не найдешь! Я не брал!

— Тогда кто взял? Домовой?

— Понятия не имею! Может, ты ошиблась!

— А коллекторы, которые полквартиры вынесли, они тоже мне приснились?

— Кто? — Антон аж побледнел на глазах. Зашевелил губами, будто подсчитывал что-то. — Они к тебе приходили?

— Вчера. Сказали, что ты по долгам не платишь. Антон, все. С тобой говорить бесполезно. Ты сначала ограбил меня, а потом подставил. Ты не мужчина, ты проблема на ножках.

— Я не брал кредитов, — Антон выдохнул. — Это Вероника могла на меня что-то оформить...Без моего ведома. Я ни при чем. И я не понимаю, почему ты решила разобраться со мной с помощью этого своего бандита? — он снова схватил меня за руку, когда я вырвалась, — Лина, я тебя не узнаю. Ты меня выгнала из дома, ключи отобрала. И мне пришлось поселиться в гостинице у Вероники, она снимает недорогой вариант...Идти-то мне было некуда. Но сегодня весь день у гостиницы торчит черная Газель. И там сидят два амбала, по виду — настоящие упыри. Ты понимаешь, я в номер подняться не могу! Нос мне уже разбил этот твой Рембо, чего ты хочешь, чтобы мне и ноги-руки переломали? Что мне делать?

— Антон, ты взрослый мужчина, — вырвалась. — Что тебе делать — решай сам.

— Как? Я даже в другую гостиницу не могу поехать, потому что денег нет!

— А я тут при чём?

— Ты можешь попросить своего... этого, чтобы он отозвал своих головорезов. Ты разозлилась на меня, но я и так уже наказан, хватит меня мучить!

Я промолчала.

— Лина, я просто был дураком. Но я все понял. Просто скажи ему, чтобы они отстали. Я куплю тебе новые украшения, клянусь!

Он даже руки сложил перед собой, так честно, а я смотрела в глаза его и не верила ни на секунду.

— Технику, которую вчера вынесли тоже купишь? Антон, если ты думаешь, что я тебя сейчас жалеть начну — нет. Ты два года доброту принимал за слабость. Но мне это уже надоело. Отстань от меня.

От волнения и расстройства я забыла совсем, что в клинику приехала оформить отгулы, и двинулась обратно к машине. Я уже была у своей верной коняшки и доставала ключи, как из-за угла вынырнула чёрная Газель.

Похоже, та самая, на которую Антон жаловался, что караулила его у гостиницы. Она медленно проехала мимо Антона, притормозила, и из окна высунулся тот самый лысый бугай — который привез в клинику раненого Дагаева в ту проклятую ночь.

— Антоша, — позвал он негромко. — Мы же тебя ждём. А ты прячешься. По городу вот пришлось за тобой кататься. Садись, не ссы, просто поговорим. Че ты как целка.

Антон побелел как полотно, попятился, но второй бугай выскочил из машины и грубо схватил Антона. Он посмотрел на меня с таким отчаянием, что у меня ёкнуло сердце.

— Лина! — крикнул он. — Помоги! Они же меня убьют! Это останется на твоей совести, Лина!

Я не двинулась. Дверь закрылась, отрезав его голос. Газель уехала — бесшумно, плавно, как большая чёрная акула, проглотившая свою жертву.

Я стояла у машины, сжимая ключи, и понимала: я от своей обиды, злости, совсем свихнулась.

Так все же нельзя...

Куда они его повезли, в лес закапывать?

Судорожно нашарила телефон в кармане и набрала Дагаева. Он ответил после первого гудка, в своей самоуверенной манере пробасил:

— Соскучилась уже, пышка моя?

— Дагаев, а ты не перегибаешь? — выпалила, садясь в машину. — Только что на моих глазах Антона забрали твои бандиты. Что с ним будет?

— Ничего страшного, — он говорил лениво, но в голосе проступил металл. — Он накосячил — он ответит. Ты же сама хотела вернуть своё имущество? Я верну. Прямо сейчас занимаюсь этим вопросом. Что ты так за него переживаешь, Малышкина? Любишь до сих пор?

Я молчала. Потому что не знала, что ответить.

Не люблю я его, конечно.

Еще не хватало, после такого!

Но и мучений ему не желаю, и чтобы его убивали не хочу!

— Не отвечай, — сказал Дагаев, не дождавшись. — Я всё понял. Но договор есть договор. Я уже выполняю свою часть. Твоя очередь. У твоего дома ждёт курьер. Он привёз тебе наряд. Вечером у нас встреча с важными партнёрами. Не опаздывай, пышка.

— Ты что сам платье мне купил? Дагаев...

— До вечера, Малышкина.

Он отключился.

Я чертыхнулась.

Ещё раз.

Посмотрела на клинику и спохватилась, что так и не оформила отгулы, и пришлось вернуться. Мысли путались: Антон, Дагаев, чёрная Газель с бугаями...

Но я все равно не верю, что бывший одноклассник способен на жесткие меры, тем более, и повод-то мелкий, это просто моя буйная фантазия разыгралась, никто не закопает Антона в лесу...

А доворор есть договор, Дагаев прав.

Поэтому к вечеру я надела изумрудное, легкое, струящееся платье, которое привез курьер. Поначалу хотела отказаться, поспорить, что не надо мне его подарков, пусть сам носит, а я сама в состоянии купить себе одежду, но когда увидела эту тонкую ткань, когда потрогала шелк, что под ладонью скользил — не устояла.

Ладно.

Сегодня буду только я, красная помада, туфли на шпильке и этот изумрудный шелк.

По дороге в ресторан я прокручивала в голове наши условия. Три вечера. Три ночи. Я — его спутница на публике, живое доказательство, что у Дагаева есть серьёзные отношения и любимая женщина, и с ним можно вести дела. Он взамен — решает мои проблемы. Коллекторы, украденные вещи, Антон с его долгами. Всё честно.

Всё по-взрослому.

Только почему мне кажется, что я продала душу дьяволу, а он только что купил её за бесценок?

Ресторан оказался тем же, где мы обедали. Белые скатерти, живая музыка, швейцар у входа. Дагаев ждал в холле — в чёрном костюме, с расстёгнутым воротом рубашки, без галстука. Волосы зачёсаны назад, глаза сверкают.

Увидел меня — и замер.

На секунду.

Потом хищно, неотразимо усмехнулся.

— Малышкина, — он окинул меня оценивающим мужским взглядом от туфель до причёски. — А ты умеешь удивлять.

— Это комплимент, надеюсь?

— Еще какой, — бывший одноклассник приблизился и притянул к себе. Кратко, но сочно поцеловал в губы. — Ты — бомба. Пойдем. Партнеры опаздывают. Выпьем пока.

— Я не пью на работе.

— Сегодня твоя работа — пить со мной. И улыбаться, — он продолжал меня рассматривать, и под этим откровенным, раздевающим взглядом я краснела, а тело наливалось жаром.

Он слишком близко, грудью касается моей груди. Я отодвинулась — он подвинулся следом.

— А нельзя сказать партнерам, что твоя женщина непьющая? — уклонилась, когда Дагаев наклонился и носом потянул аромат духов с моей шеи.

— Можно, но так неинтересно, — он хмыкнул, — мой коварный план, Малышкина, напоить тебя и уложить этой ночью в постель.

— А если не напоить, женщины с тобой не ложатся?

— Не дерзи, — мужская рука на моем бедре предупреждающе сжалась. — Три вечера ты моя. А за болтливый язык ночью могу и наказать. В принципе, — он вдруг тряхнул рукой, спустив золотые часы по запястью ниже и взглядом мазнул по циферблату. — Партнеры еще не приехали. Минут пятнадцать у нас есть. Ночи ждать необязательно. Накажу тебя сейчас.

— Что? Ты куда? — ахнула, когда он развернул меня и к себе крепко прижал властным движением. Из холла вышел в коридор.

— Сюрприз.

В конце коридора я увидела знакомые двери с черными табличками.

— Дагаев, какой еще сюрприз, это же туалет!

— Я вижу, — он хмыкнул и распахнул дверь с табличкой «WC».

Втолкнул меня внутрь.

Я лишь ресницами хлопнуть успела, как щелкнул замок.

В туалете было просторно — мрамор, золотые краны, запах дорогого мыла. Он прижал меня к стене, одной рукой упёрся над моим плечом, второй взял за подбородок.

— Хочу взбодриться перед встречей, — прошептал он. — Зарядиться положительными эмоциями. Ты сегодня такая… аппетитная. И с тебя должок, пышка!

— Какой еще должок…

— Теплица, — выдохнул он мне в губы.

И сразу жадно толкнулся языком. Я упёрлась ладонями в его грудь, но оттолкнуть не смогла. Его рука скользнула с моего подбородка на шею, потом ниже, на оголённое плечо.

— Ты удовольствие получила, а я еще нет, — сказал он, оторвавшись, и прижал меня бедром к стене.

Ощутила его возбуждение — твёрдое, горячее, через ткань брюк.

И сама, чёрт возьми, почувствовала, как внутри зажглось. Платье задралось выше колена, его пальцы гладили моё бедро через тонкий капрон чулок.

— Не в туалете же...

— Почему нет, если сама хочешь?

— Нет, — выдохнула и сжала бедра. — Никакого секса в туалете, Дагаев, ты совсем...

— Я и не буду лезть туда, куда не пускают, — Его рука легла на мой затылок, пальцы вплелись в волосы. Он мягко, но настойчиво надавил, направляя вниз. — Самое сладкое мы на ночь оставим. А пока приласкай меня ртом. Я хочу почувствовать твои губы. Сейчас, пока эти козлы не приехали. Давай, Малышкина. Мне много не надо. Только глубокий минет.

Мне много не надо — только глубокий минет.

Такой наглости я еще не слышала, хотя по работе с разными грубиянами сталкивалась. Я снизу вверх на него смотрела, в глаза его бесстыжие и хотелось пощёчину залепить по самоуверенной морде.

— Знаешь что, Дагаев? — вырвалась и оттолкнула его в грудь. — Еще раз предложишь мне что-то подобное, чтобы я в грязном туалете тебя удовлетворяла...И я сделаю это. Встану на колени. И все там тебе откушу к черту. Закатай губу!

Он опешил.

На секунду.

А потом усмехнулся — широко, опасно, с искрами в темных глазах.

— Ну, вообще-то здесь чисто, — его пальцы сжались на моем подбородке и лицо задрали к нему, заставляя смотреть в глаза. — Ну очень мне нравится, когда ты такая дерзкая пышка. Меня это жестко вставляет. И хочется еще больше. Давай, Малышкина. На колени.

— То есть ты своим достоинством рискнуть готов?

— Твой рот стоит того, чтобы рискнуть, — он провёл большим пальцем по моей нижней губе и толкнулся внутрь. — Такой сочный, злой… От возможности его попробовать я не откажусь.

— Перестань! — ударила его по плечу.

Дагаев схватил меня за руки и сжал запястья. По глазам видела — он хотел сказать еще что-то откровенное, грязное, но в этот момент в кармане его пиджака завибрировал телефон. Дагаев поморщился и достал его, посмотрел на экран и чертыхнулся.

— Партнёры приехали. Будь они неладны. Ладно. Пересидим этот дурацкий ужин и продолжим. Теперь я еще голоднее, — в улыбке сверкнули белоснежные зубы.

Он поправил брюки.

Я толкнула дверь туалета, и пулей вылетела в коридор. Пальцами взбила волосы и зацокала каблуками к залу, стараясь не смотреть на Дагаева.

Я бы сейчас выбрала к дьяволу его послать и убраться домой от греха подальше.

Но если сделаю это — как школьница себя поведу. Признаю, что он действует на меня настолько, что я убежать готова...

Нет, Лина Малышкина не убегает. У нас с ним уговор — и я свою часть выполню.

Это несложно — себя убеждала. Шла и ощущала спиной его тяжелый взгляд.

И по затылку бежали мурашки.

В зале нас уже ждали. Двое мужчин в дорогих костюмах. Один — лет пятидесяти, с квадратной челюстью и холодными глазами, похожий на старого военного. Второй — помоложе, с хитрой улыбкой и золотыми часами, которые блестели при свете свечей.

Дагаев обменялся с ними рукопожатиями.

— Знакомьтесь, Лина, моя спутница.

Я смущенно улыбнулась. Они оглядели меня — внимательно, с головы до ног. Без стеснения, оценивающими мужскими взглядами.

— Арс, — раскатисто сказал старший, — неужели это, правда, твоя женщина? А люди судачат, что ты холостяк закоренелый. И никогда не женишься.

Дагаев усмехнулся, галантно отодвинул мне стул. Сам сел рядом — слишком близко.

— Счастье любит тишину, — он накрыл мою ладонь своей большой лапой. — Не вижу необходимости посвящать народ в свою личную жизнь. С Линой у нас всё серьёзно. И это касается только нас. А те, кто болтают — я к ним в постель не заглядываю. Мне и в своей хорошо.

Я фыркнула про себя. Он говорил так убедительно, смотрел прямо, так легко и естественно в пальцах перебирал мои пальцы. Будто уже не раз и не два в постели со мной засыпал и просыпался, и вытворял всякое...

— Какой ты убедительный, Дагаев, — шепнула ему на ухо.

Он сжал мою руку чуть сильнее.

— Молчи, Малышкина. Играй свою роль.

Официант принёс меню. Мужчины заказали коньяк, салаты, горячее. Начался деловой разговор — поставки, контракты, какие-то цифры, проверки. Я почти не слушала, только улыбалась, когда на меня смотрели и прикидывала невольно, сколько еще времени продлится ужин.

Хотя, возвращаться домой не очень-то и хочется, у меня там даже телевизора нет.

Но поскучать вечерок на диване с книгой безопаснее, чем провести это время в компании Дагаева.

Я собиралась уже взять бокал и выпить вина.

И тут мужская рука легла на моё колено.

Под столом.

Горячая, тяжёлая ладонь сжала мягкую ткань платья. Я замерла. Он не смотрел на меня — продолжал говорить, обсуждать какие-то документы, а пальцы тем временем гладили моё бедро, поднимались выше.

Я сощурилась на него — тот вид сделал, что взгляда моего не замечает.

Господи, он просто озабоченный!

Мельком глянула на мужчин, сидящих напротив, И попыталась убрать его руку. Схватила за запястье, сжала, отодвинула. Он — обратно. Ещё выше. На этот раз его пальцы нырнули под подол платья, скользнули по кружеву чулка.

— Арс, — тихо выдохнула, наклоняясь к нему.

— Что-то не так, дорогая? — он повернулся ко мне с участливым видом.

— Всё так, — прошипела. — Убери руку.

— Не хочу, — его пальцы нащупали резинку чулок, пробрались выше, к трусикам.

Надавили.

— И ты не хочешь.

Я дёрнулась. И едва не расплескала вино. Сердце забилось гулко, волнительно. Мне было неловко до жути — перед этими двумя, перед официантами, перед всем рестораном, казалось, о том, что творится под столом знает сейчас весь мир.

Но ещё хуже было другое: я начала возбуждаться.

Проклятье!

Его пальцы двигались медленно, уверенно, нажимали там, где ткань трусиков уже намокла. Внутри разливался жар, и дышать становилось трудно.

— Убери немедленно руки, — прошипела.

Дагаев усмехнулся уголком губ и продолжал говорить с партнёром о каких-то таможенных пошлинах. А пальцами — давил, гладил, нажимал.

Я не могла сосредоточиться.

В голове шумело.

Щёки горели.

Это было так возмутительно, бесстыже...

И тогда я решила ответить.

Осторожно, под столом, я опустила свою руку. Нащупала его бедро, выше, ширинку... И погладила через ткань.

Дагаев замер на полуслове — всего на долю секунды, потом продолжил, но я заметила, как напряглась его челюсть.

Я сжала пальцы.

И Дагаев поперхнулся словами. Он закашлял в кулак, взял бокал с водой и отпил. Партнёры удивлённо посмотрели.

— Что-то не так?

— Нет, — голос у него чуть сел. — Горло пересохло.

Я сжала сильнее. Плоть под моей рукой твердела, наливалась жаром. Он увеличивался в размерах, пульсировал. Просто огромный, я чувствовала это даже сквозь ткань брюк... И представила вдруг, отчётливо, до дрожи в коленях — как этот размер войдёт в меня.

Растянет.

Наполнит.

Как задвигается внутри, грубо, властно...

В голове зазвучал голос Даши: «Если не переспишь с этим самцом — пожалеешь. Лина. Всю жизнь жалеть будешь».

Я покраснела ещё сильнее. Так, что, наверное, даже уши стали малиновыми. Но остановить свою фантазию буйную не могла, я представляла, как он переворачивает меня на кровати, входит глубоко, целует шею, шепчет всякий разврат...

И внутри всё сжималось от желания.

Так, Лина, куда-то не туда тебя понесло!

Пора тормозить.

Я уже хотела убрать руку, но Дагаев не позволил. Он накрыл мою ладонь своей, сжал пальцы. Потом вжикнула ширинка — ловко, привычно — он и вложил в мои пальцы пульсирующую плоть.

Он сделал это, ни на миг не снимая с лица маску вежливой заинтересованности, с которой слушал партнеров.

Ох...

Я вздрогнула. Он горячий, твёрдый, влажный на самой головке. Обхватила его невольно, пальцы сомкнулись сами — и замерла.

Боже, какой же он огромный.

Рассеянным взглядом скользнула по сторонам.

Если это кто-то заметит! Но ресторан жил своей жизнью: официанты сновали между столиками, где-то стучали вилки, смеялись гости. За соседним столиком пара праздновала годовщину — женщина в красном платье и мужчина с букетом. На сцене пианист играл джаз.

Все так культурно...

Мы сидели в тени, у окна. Скатерть длинная, почти до пола. Никто не видел, что творится под столом.

Никто.

Я была как в каком-то тумане.

Дагаев повёл мою руку. Плавно, ритмично. Наши пальцы переплелись на его члене, двигались вверх-вниз, сжимались на головке. Я чувствовала кожей каждый его вздох — он старался дышать ровно, но грудная клетка поднималась часто, рвано.

Я не заметила, как исчезла его рука, накрывающая мою, и в какой момент я начала сжимать его сама.

Гладить.

Я водила большим пальцем по головке — он там был мокрым, скользким. Мне голову кружило это чувство, нравилось, как он напрягается, как смотрит на меня — волком, опасным, голодным.

Я смотрела в ответ.

— Продолжай, — одними губами приказал Дагаев.

Партнёры обсуждали какие-то склады и логистику. Дагаев кивал, вставлял реплики, но с каждой секундой его зрачки расширялись от возбужения и глаза становились совсем черными. Я видела капельку пота, что скатилась по его виску.

Я делаю это. Я довожу его до оргазма здесь, в ресторане, при людях.

И эта опасность меня саму заводит.

Я на пределе.

— Арс, — обратился к нему старший из мужчин, и я замерла, — Мы отойдём на пару слов. Надо сверить цифры.

Они поднялись.

Дагаев откинулся на стуле и прикрыл глаза. Низко, рычаще приказал:

— Живо уронила вилку и наклонилась под стол, Малышкина. Я сейчас кончу.

— Что? Нет, — ахнула и разжала пальцы. — Нет, я…

Он перехватил мою руку и вернул обратно. Несколько быстрых движений по гладкому стволу — и он в моих пальцах еще сильнее напрягся. Открыл глаза и уставился не меня в упор.

— Наклониись.

Он сам сбросил вилку — и та с тихим, мелодичным звоном упала на пол.

— Дагаев...

Он требовательно надавил мне на плечи. Я не смогла сопротивляться — безумие...сползла со стула, и слегка наклонилась под скатерть. Там, в темноте, пахло его одеколоном и возбуждением. Горячая головка ткнулась мне в губы. Я хотела отстраниться — он придержал за затылок.

— Открой рот, — потребовал Дагаев.

Такой его голос я еще не слышала — жесткий, брутальный, не терпящий возражений. Таким голосом он приказывал, вел дела, и ему подчинялись безоговорочно. Сейчас он был не моим бывшим одноклассником, не хулиганом из школы.

Он был Дагаевым — бизнесменом под следствием, бандитом с железными принципами, мужчиной, который брал то, что хотел.

И сейчас он хотел мой рот.

— Быстрее, — рыкнул он и снова толкнулся мне в губы.

Я сдалась.

Он вошел.

По языку скользнул в горло, гладкий и напряженный до предела.

— Да, — прошептал Дагаев, — Принимай.

Он надавил мне на затылок, и я зажмурилась, двинулась покорно, и чуть не закашлялась от быстрого, глубокого рывка. Два мощных толчка, будто он с цепи сорвался — и он кончил.

Жарко, горячо, солёно, на язык.

Я сглотнула, не успев подумать. Рванулась и вынырнула из-под скатерти, схватила салфетку и прижала к губам. К столику как раз подошли партнеры — они, склонив головы, увлечённо обсуждали что-то в своём телефоне.

— Демо-версия просто бомба, — отрывисто выдохнул рядом Дагаев. — Я еле держусь. Не терпится. Быстрее бы ночь. И я попробую тебя всю, пышка.

Ужин кончился к моему счастью, я бы долго не выдержала. Партнёров проводили — старший хлопнул Арса по плечу, младший кивнул мне с какой-то новой, уважительной улыбкой. Как же, женщина самого Дагаева, такое же чудо, как летом снег.

Они сели в белую иномарку и укатили в ночь.

Мы остались вдвоём у входа в ресторан. Тёплый ветерок ласкал лицо, играл с моими распущенными волосами. Где-то вдалеке светились огни набережной, слышалась музыка, смех, цокот каблуков по брусчатке.

А я стояла и чувствовала себя так неловко, как не чувствовала себя никогда. Даже в школе, после того списка, даже когда меня назвали «Свинкой Пеппой» — тогда было больно, но это была чистая боль. А сейчас — странная смесь стыда, возбуждения и какого-то дикого, запретного желания.

Я сделала это. Под столом. В ресторане. Ему.

А ведь он мой заклятый одноклассник.

Покраснела, вспомнив, как его плоть пульсировала у меня во рту, как он кончил, как я сглотнула…

Боже. Что со мной происходит?

— Малышкина, — урчащий, как у довольного кота, голос, выдернул меня из той порочной картинки. — У тебя лицо алое, как маки. Жарко? Перегрелась немножко?

— Нормально всё, — буркнула и отвела его руку.

Упрямо смотрю не на него, а вперед.

Вот сейчас он скажет «поехали ко мне», и я, в таком возбужденном нервном состоянии не дай бог соглашусь.

И мы переспим.

Как завещала Дашка.

И всё.

Конец.

Я пропала.

— Пойдём, прогуляемся, — сказал Дагаев. Одну руку он сунул в карман брюк и взял меня под руку. — Погода такая хорошая. Я если честно сто лет не гулял. Все как то работа, работа...

— Я тоже... Куда? — удивилась.

— На набережную. Там сейчас красиво.

Он не ждал ответа. Потянул меня через дорогу, мимо закрытых магазинов, мимо уличных фонарей, мимо парочек, которые шли в ту же сторону.

В воздухе пахло свободой, какой-то беззаботностью, скорым летом. Мы шагали в ногу, и я мысленно поражалась: мы что, правда, гулять? Так легко, как юности, я так не давно не шаталась по улицам просто, бесцельно, глазея по сторонам, и даже с Антоном, когда ходили в парк у дома — каждый был в своем телефоне, хоть и я пыталась с ним пообщаться...

Но Антон всегда отвечал: угу, и не поднимал головы.

А тут мы идем, Дагаев вдруг выпустил мою руку и шепнул на ухо:

— Жди здесь, пышка.

Он заскочил в круглосуточный магазинчик на углу, и почти сразу вышел оттуда с бутылкой красного вина.

— Ты что, — я ахнула, — нельзя пить на набережной! Оштрафуют!

Арс усмехнулся, так, что в глазах заплясали чертики.

— Штраф за распитие — меньшая моя беда, пышка. Я под следствием, да и, вообще, за все мои грехи ждет меня котел в аду. К тому же… — он откупорил бутылку, сочно глотнул и протянул мне. — В этом есть своя романтика. Помнишь выпускной?

Я помнила. Все мы пошли на рассвете на набережную. С вином. Бывшие одноклассники смеялись, танцевали на парапете. А я? Я пошла потому, что подруга уговорила. Сидела в стороне, пила вино и смотрела, как Арс обнимается с другими девушками. И взращивала внутри к нему ненависть. В голове вертелся этот список, я на последней строчке рейтинга. «Свинка Пеппа».

Я плакала в туалете, потом накрасилась и пошла, чтобы никто не догадался, как это меня тогда задело.

— Помню, — ответила коротко. Не хотела такой тихий вечер выяснениями портить и добавила, чтобы уйти от темы: — Ты тогда упал в фонтан.

— Я? — Дагаев рассмеялся. — А кто меня толкнул? Это ты, Малышкина, проходила мимо и, пока я танцевал, рванула меня за штанину.

— Тебе показалось.

— Угу, — он взял меня за руку. — Ты и сейчас такая же боевая. Давай, пей, пышка. За романтику.

Взяла настойчиво протянутую бутылку и сделала глоток. Вино было терпким, сладким, согревало горло.

Ах...

Набережная жила своей ночной жизнью. Девушки в лёгких платьях и кожаных куртках, парни в кофтах и джинсах. Смех, музыка уличных музыкантов, запах кофе из открытых кафешек. Где-то внизу плескалась вода, отражая огни моста.

Как хорошо...

Дагаев притянул меня ближе. На нас смотрели женщины — провожали его взглядами, оценивали костюм, фигуру, эту его опасную, хищную грацию.

А он смотрел только на меня.

От этого взгляда даже мурашки...

— Глянь, — Дагаев кивнул на компанию парней, которые спорили у парапета. — Такие же, как наши когда-то. Орут, машут руками, перед девчонками рисуются.

— Ты самый главный рисовальщик был, — заметила. — Для тебя если не соблазнил кого-нибудь — дел прошел зря.

— Вовсе нет, Лина, — он прижал к себе теснее и отпил вина, — они сами хотели. Я позволял.

— Смотрю, ты под этим девизом и дальше живешь.

— Это не так плохо, — он усмехнулся. Мы остановились у парапета. Внизу плескалась тёмная вода, отражая луну.

— В ресторане, пышка, — сказал он тихо, — ты была великолепна. Я не ожидал.

— Чего не ожидал? Что я послушаюсь тебя, как...

— Что ты меня прямо под столом захочешь приласкать … — его глаза отражали цветные огни набережной. — Я чуть не кончил прямо при них. А потом, когда ты наклонилась…

— Прекрати, — попросила, смущаясь. В голосе не было силы.

— Чего ты стесняешься, Малышкина? — Дагаев резко развернул меня к себе, прижал спиной к холодному парапету. Его руки легли на мои бёдра, сжали через тонкий шёлк платья. — Я вспоминаю, как ты это делала, и снова хочу. Сейчас. Здесь.

Он наклонился к губам. Набросился жарко, жадно, с голодом, с напором... На языке чувствовались вино, и табак, и что-то опасное, от чего у меня подкашивались колени.

Я не сопротивлялась. Не могла. Не хотела. Руки сами обвили его шею, пальцы вцепились в волосы.

Боже, я пропала...

Откуда-то издалека донёсся свист. Какая-то компания смеялась. Играла музыка. А я целовала на набережной бывшего одноклассника и понимала, что до окончательного падения мне остается всего лишь один маленький шаг.

Оторвалась от его губ и перевела дыхание.

— Стоп.

— Ты права. Пойдём, пышка моя, — хрипло сказал Дагаев. — Пойдём отсюда.

Мы вышли с набережной, свернули в тихий переулок. Мимо домов, мимо спящих магазинов, мимо фонарей, которые отбрасывали длинные тени, мы шли и обнимались, и дрожь бежала по телу, мы останавливались на миг, чтобы поцеловаться еще раз, кратко, быстро. У второй по счету высотки Дагаев остановился.

Я подняла глаза.

— Куда мы пришли?

— К моему дому, — он нажал на кнопку и открыл калитку.

— Погоди… — от неожиданности я попятилась. — Как к дому?

Дагаев вжал меня в ограду. В спину впились холодные прутья, в лицо дышал он — сильный разгорячённый, с расширенными зрачками.

— Прямо здесь, Малышкина, — сказал он мне в губы. — Если мы не поднимемся ко мне, я задеру тебе платье и трахну прямо у забора. Соседи увидят. Но мне все равно. И тебе будет всё равно, потому что ты будешь кричать от удовольствия, ты будешь кончать раз за разом. Еще и еще.

Я смотрела в его глаза. Темные, стальные, без тени насмешки.

Он не шутил. Он был готов сделать это. Здесь. Сейчас.

Боже.

— Я сказал — три вечера. Три ночи. Сегодня — первая. У нас с тобой уговор. Мы заходим или ты хочешь здесь?

Пахло сиренью. Фонари освещали дорогу к крыльцу. Его пальцы по ногам моим скользнули и нагло полезли под платье.

— Хорошо, я иду, — перехватила его руки, поправила платье и вырвалась.

Дагаев снова схватил меня, спиной подтолкнул, и мы завалились в калитку.

Мы вошли в лифт. Двери закрылись, и сразу пространство стало тесным, а воздух густым. Да уж, здесь слишком тесно! Слишком мало места для нас двоих. И для того, что сейчас происходило между нами.

Дагаев отступил в угол и достал телефон. Он в его руке вибрировал, бывший одноклассник смотрел на экран.

А потом поднял тяжелый темный взгляд на меня.

Ему кто-то звонит, и это важно, кажется, и в эту секунду он принимает решение — ответить или послать к черту все телефоны.

Он выбрал второе. Не отводя от меня гипнотического взгляда, он выключил трубку и небрежно сунул обратно в карман. И так плотоядно уставился на мое тело, что я вжалась в противположную стену и пальцами вцепилась в край платья.

Лифт поехал. Плавно, медленно, никуда не торопясь.

— Замерзла, пышка? — спросил Дагаев хрипло, дрожь мою проклятую заметил.

— Нет.

— Неправильный ответ. Нужно было сказать, что замерзла, Малышкина, — он усмехнулся. — А я бы ответил, что сейчас тебе станет жарко.

Я вспыхнула.

Он не двигался, только смотрел, но этого взгляда хватало, чтобы я засмущалась, как старшеклассница. Платье вдруг стало слишком открытым, облегающим и маленьким. Я ощущала себя голой под этим взглядом. Каждый миллиметр кожи горел, как будто он уже касался меня. Как будто его руки уже скользили по моим бёдрам, по животу, по груди.

— Малышкина, — его голос был низким, чарующим. — Иди сюда.

— Не пойду.

— Я не предлагаю, а требую.

— А я все равно не пойду.

Дагаев хмыкнул, лениво отклеился от стены и шагнул ко мне. Я невольно сдвинулась в другой угол. Холод зеркала пронзил лопатки под тонким шелком платья, но это было даже приятно — хоть какой-то контраст с жаром, который разливался у меня внутри.

— Бежать тебе уже точно некуда, пампушка, — он взял меня за подбородок, поднял лицо вверх. Наши глаза встретились. В его черноте такой голод плещется, я даже не думала, что кто-то может настолько сильно меня хотеть. Там желание — чистое, животное, неконтролируемое. Он выдохнул: — Пора уже признаться, Лина, ты хочешь меня. Стоишь и уже выпрыгиваешь из трусиков.

— Неправда...

Он заткнул мне рот своим языком. Поцеловал сразу жестко, требовательно, в стену вжал всем телом. В живот мне уперлось его возбуждение — твёрдое, горячее, через ткань брюк.

Ох, как это вытерпеть...

— Трусики мокрые? — прошептал он мне в губы.

Мужская рука скользнула по моему бедру, подняла край платья. Пальцы — теплые, грубые — гладили кружево чулок, поднимались выше, к резинке. Я дёрнулась, но он прижал меня бедром, не давая вырваться.

— Дагаев, прекрати… Не здесь же!

Лифт как раз остановился на этаже. Двери с мелодичным звоном открылись. Дагаев схватил меня за руку, выдернул из кабины, и потащил по коридору. Мимо двух дверей, мимо картины на стене — какая-то абстракция, я не успела освоиться в этом чистом, светлом холле, видела только его спину, его руку, сжимающую мою ладонь, и в ушах бешено стучал пульс.

— Ну наконец-то, — звякнули ключи, и через секунду Дагаев распахнул передо мной дверь квартиры. Втолкнул внутрь, и щелкнул замок. — Теперь никуда не денешься, пышка.

Он не включил свет, и сразу по коридору повел меня дальше. Я ничего не видела и в руку его вцепилась, а он ориентировался в этой тьме как зверь, что обладает ночным зрением.

Еще одна дверь — и мы оказались в спальне. Слабый свет из огромного панорамного окна осветил большую комнату. Темные стены, королевскую кровать под балдахином... Приятно пахло мужским одеколоном и чистым бельем.

— Моя берлога. Располагайся сразу на кровати, пышка, — Дагаев снял пиджак и бросил на кресло. Расстегнул запонки и закатал рукава по локоть. Татуировки — черные, завораживающие, жили на его руках. Даже сейчас, в деловом костюме он был огромным, грубоватым, и из-за этого неотёсанным, словно какой-то дикий дровосек. От него так веяло сексуальностью, что у меня пересохло во рту.

Широкие плечи, узкие бёдра, сильные руки — как тут устоять...

— Ты как лань, — сказал Дагаев, усмехаясь. — Глаза испуганные, ножки дрожат. А сама хочешь, чтобы я тебя догнал. И выдрал.

— Дагаев, что за выражения!

— Подходящие случаю.

Он шагнул ко мне. Я — в сторону. Он — за мной. Я обогнула кровать, он — следом. Мы двигались по кругу, как хищник и жертва. И я знала, что исход предрешён. Это просто игра в сопротивление.

— Дагаев, остановись. Дай подумать, точно ли я...

— Ты будешь думать потом, — он резко пересёк расстояние между нами, схватил меня за талию и бросил на кровать. Матрас пружинисто прогнулся под моим весом. Я не успела вскрикнуть — он навалился сверху, прижал запястья к постели.

Его тело было тяжёлым. Горячим. Я чувствовала каждый сантиметр — от его груди до бёдер. Он пах табаком, виски и чистым мужским потом. Этот запах кружил голову.

— Сейчас ты будешь чувствовать, — прошептал он и языком толкнулся мне в рот. Рыкнул. Поцелуй углубил дразня, лаская, заставляя отвечать. Я застонала — сама не заметила, как мой язык встретился с его.

Я будто в каком-то...не в раю, ведь там не может быть так грязно-порочно, но где-то...

Его рот спустился мне на шею — он целовал, кусал, оставлял метки. Зубами прикусывал кожу и горячим языком укусы зализывал. Это было больно и сладко одновременно. Тело выгибалось под ним, само, без моего ведома.

— Сними платье, — приказал он.

— Нет, постой...

— Ясно, — он схватил за вырез и дернул. Ткань жалобно затрещала, и шелк упал в стороны, открывая мою грудь, живот, бельё — кружевное, чёрное, и как я смела надеяться — эротичное.

Но от неожиданности я все равно вскрикнула.

— Мне нравилось это платье, — шепнула.

— Куплю десять новых, — он наклонился и поцеловал мою грудь. Через кружево. Я ощущала влагу его языка сквозь тонкую ткань. Сосок затвердел, натянул кружево. Он взял его в рот — через ткань, потом сдвинул её и коснулся уже голой кожи.

Я застонала. Громко, не стесняясь. Пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе. Он тихо смеялся — ощущала это вибрацией на моей груди.

Мерзавец, знает, как на меня действует...

— Как же мне нравится, — он стянул с меня трусики — одним резким движением, кружево затрещало, и я осталась совершенно голой под ним. — Распечатал свою булочку.

— Боже...

Его взгляд прошёлся по моему телу. Медленно, собственнически. Он рассматривал мои бёдра, живот, грудь. Там, где проходил его взгляд, кожа покрывалась мурашками.

— Какая же ты, — выдохнул Дагаев. — Пышная. Мягкая. Сочная.

Коленом он раздвинул мои бёдра, встал между ними. Я чувствовала его эрекцию — через ткань брюк, такой твёрдый, напряженный. Его пальцы скользнули мне между бедер, нащупали бугорок, нажали.

Я выгнулась дугой, закусила губу, чтобы не закричать. Он улыбался в темноте, будто дьявол, продолжая гладить, нажимать, водить круги. Его пальцы были такими грубыми, но двигались так нежно... Внутри все сжималось от его прикосновений.

— Вся мокрая, — констатировал Дагаев. — Для меня.

Он вошёл в меня пальцем. Одним. Потом вторым. Медленно, растягивая, готовя к себе. Я дышать не могла, ощущала, как он раздвигает меня изнутри, как находит то самое место, от которого ноги немеют. Всего несколько уверенных движений — и я кончила — быстро, с криком, содрогаясь всем телом.

Не ожидала, не хотела так быстро, но тело не послушалось!

— Ого, вот так ты меня хочешь? — выдохнул он. — А я ведь ещё даже не начал.

Он убрал руку, расстегнул брюки. Возбуждение свое выпустил наружу, я сквозь полуопущенные ресницы смотрела... какой огромный, твёрдый, влажно блестит на головке. Я смотрела на него и боялась. И хотела.

И боялась, что хочу.

— Смотри на меня, — приказал Дагаев, нависая. — Смотри, как я делаю это с тобой.

Я не успела подготовиться.

Он вошёл.

Резко, до конца.

Я закричала — впилась ногтями в его плечи и выгнулась навстречу.

Господи!

Внутри горячо, туго, он растянул меня этим рывком, все пространство собой заполнил, острая вспышка боли мелькнула и растворилась в удовольствии...

— Черт, как хорошо, — Дагав замер, давая привыкнуть. Я дышала часто, поверхностно, пыталась расслабиться. Его глаза были закрыты, челюсть сжата — он сдерживался, не двигался, ждал. — Всё? — спросил он хрипло.

— Да… да, двигайся.

Он начал двигаться. Глубоко, сильно, размашисто, так, словно годами голодал. Мои бёдра ходили ходуном от его толчков. Я чувствовала каждый сантиметр его плоти — как он выходит почти до конца и снова погружается, натягивая мои стенки, задевая клитор, заставляя меня сходить с ума.

Не могу, это безумие...

— Какая же ты сочная, — прорычал он, вбиваясь. — Аж голова кружится.

У меня тоже вокруг все плывет. Он целовал меня, ласкал грудь, гладил бёдра. Не останавливался. Каждый толчок отдавался в моём теле электрическим разрядом. Я кончила снова — с криком, со слезами на глазах, вцепившись в простыни.

Он дал мне отдышаться и начал снова.

— Ты опять? — выдохнул он и перевернул меня на живот. — Лина, это уже неприлично.

— Замолчи...

Он приподнял мои бёдра и вошёл сзади. В такой позе глубже, чем в первый раз. Я застонала — уткнулась лицом в подушку, вцепилась в неё зубами. Он держал меня за талию.

И вбивался, пальцами впивался в мои ягодицы.

— Скажи, как меня хочешь, — потребовал он, дыша мне в спину.

— Очень хочу...

— Ещё.

— Хочу!

Он кончил с рыком — глубоко внутри, горячо, пульсируя. И замер. Уткнулся лицом в мою шею, тяжело дышал. Во мне вибрировал, и по всему телу дрожь усталости разливалась, приятной, тягучей, волной, я обессилена...

Мы лежали в темноте, переплетённые, потные. Я жмурилась и чувствовала, как тело медленно возвращается в реальность. Бёдра ныли, губы горели, на коже остались следы его укусов.

Дагаев провёл рукой по моим волосам, потом по плечу, потом спустился к бёдрам. Медленно выскользнул из меня. И шепнул на ухо:

— Вина? И сразу продолжим.

Ночь была короткой, и очень сладкой, рассвет наступил так быстро, и я была в его объятиях. За панорамным окном раскинулся город под чистым небом, розовым на востоке...

И я поняла, что совсем потеряла счет времени в темноте его спальни. В воздухе пахло деревом и сексом, мы переплетались, расходились, снова сходились. Я падала без сил, и тут же оживала от поцелуев — то в плечо, то в живот, то между ног. Я оживала от его рук, от его языка, от того, как он входил в меня — упруго, тяжело, собственнически. И выдыхалась снова, уткнувшись в его грудь, чувствуя, как бьётся его сердце под моей щекой.

Не было этой ночью красивых слов.

Только порочный шепот и бесконечный секс.

Снова и снова.

И я таяла.

С рассветом на меня накатила полудрема, но вставать не было сил. Я слышала, как Дагаев пошел в душ и там шумела вода, а потом хлопнула входная дверь. На улице еще было так тихо, что я различила урчание двигателя машины внизу. Я лежала одна в его постели — в простынях, которые пахли им, и нежилась. Потягивалась, как кошка, и улыбалась в потолок. Тело ломило — сладко, приятно. На груди, на шее, на бёдрах — следы его зубов. Провела по ним пальцами и вздрогнула от воспоминаний.

Спать...

Нужно хоть немного поспать.

В сон провалилась так же быстро, как об этому подумала, сама не заметив. А проснулась, когда в огромное окно уже вовсю светило солнце. Абстрактные часы на стене показывали почти двенадцать...

Ох, Лина.

Давно я не вставала в обед, я со своей работой и не отдыхала толком...

Из постели выползать не хотелось, но я себя заставила подняться. Нашла его халат — чёрный, махровый, огромный даже на меня. Вот что значит большой мужчина, настоящий медведь...

Кутаясь в мягкую ткань, я пошла изучать берлогу.

Квартира оказалась большой, но не пафосной. Тёмное дерево, кожаные диваны, камин. В гостиной — книжные шкафы до потолка: классика, детективы, какие-то медицинские справочники. Я удивилась — медициной, Дагаев, кажется раньше не интересовался... Хотя его бизнес связан с поставкой каких-то лекарств, я ведь даже точно не знаю, всеми силами все эти годы пыталась бывшего одноклассника вытравить из своей головы.

Засмотрелась на фото на полке — его, подростковое. Арс, лет четырнадцать, худой, с такими же наглыми, как сейчас, глазами.

Я улыбнулась.

Та Лина из прошлого не поверила бы, если бы я ей сказала, что спустя годы я буду гулять в его халате по его квартире.

Вышла на кухню — огромная, с островом посредине. В холодильнике — только вода, вино и полка с мясом. Но я углядела хлеб и яйца — в желудке тут же жалобно заурчало.

Еще бы! Этот самец устроил мне ночью такую тренировку — ни в одном спортзале столько калорий не сжечь!

Наскоро сделала омлет и сервировала стол. Ела на его кухне, в его халате, смотрела на город в окно от пола и чувствовала себя… дома. Как будто всегда здесь жила.

В этой роскоши.

И мне было так хорошо, до головокружения, до дрожи в коленях. И я почти не слышала внутри этот червячок сомнения: Лина, ты тут ненадолго.

Дагаев не говорил ни о чувствах, ни о будущем.

Это был просто секс, просто наш договор на три вечера...

Но сейчас, после такой обалденной ночи кажется, что это не просто договор.

Телефон тренькул сообщением от подруги. Дашка спрашивала, как я и где пропала, и как движутся наши дела с бывшим одноклассником.

Я покусала губу и ничего не ответила.

Боюсь загадывать. Кому-то рассказывать. Даже подруге — что я скажу? Мы переспали, и ты была права — это восхитительно, незабываемо...

Черт, Малышкина, хватит петь ему дифирамбы!

Да, было неплохо.

И хватит в голове это все крутить!

День тянулся медленно. Я глазела в большой телевизор на стене, листала его книги, дремала на диване. И ближе к вечеру услышала — хлопнула входная дверь.

Потом шаги в коридоре.

Встрепенулась и вышла в прихожую — в его халате, босиком, сонная. Дагаев разувался, перед собой держал плоскую белую коробку.

— Малышкина, — он широко, белоснежно улыбнулся. — Спишь что ли?

— Нет, — соврала.

— Угу. А почему в халате? Ты как есть — вкуснее. Снимай.

— Не гони коней, Дагаев. Сегодня нам что, никуда не надо? — от его хищного взгляда попятилась.

— Надо. Ужин через час.

— А в коробке что?

— Новое платье. Вчерашнее-то я порвал, — он приблизился. И ущипнул меня ниже спины.

Я невольно хихикнула и отшатнулась. Дагаев прошел в спальню, я за ним. Он поставил коробку на кровать, начал расстёгивать рубашку. Я смотрела, как обнажается его торс — татуировки, перекатывающиеся мышцы...

— Хочу сполоснуться, — сказал он и поймал меня за руку. Потянул за собой в душевую.

— Я недавно из душа!

— Ты мыться и не будешь.

Он сдернул с меня халат и сочно шлепнул по ягодицам. Потом зажал меня в душевой кабине, включил воду — тёплую, почти горячую. Струи били по лицу, по груди. Он прижал меня к мраморной стене.

Подхватил за бедра.

— Я скучал, — прошептал он.

И вошел в меня одним толчком. Резко, глубоко, без прелюдий. Я вскрикнула — вода лилась сверху, заливала глаза. Он целовал меня мокрыми губами.

И двигался быстро, жадно, так, словно никогда не насытится.

— Ты скучала?

— Да!

Еще как!

Зажмурилась и ногтями впилась в его спину.

Ощущениям отдалась.

Это было быстро. Очень быстро. И очень, очень страстно. Мы кончили почти одновременно — он с рыком, я с приглушённым криком. Потом стояли под водой, обнимаясь, и в поцелуях срывалось дыхание.

— Быстрей бы закончился ужин, — сказал он мне в рот. — Быстрее бы ночь.

Да...

Ужин пролетел незаметно, предвкушение только подогревало, волновало, и по телу бежала приятная дрожь. Ресторан, партнёры, улыбки, тосты. Он сидел рядом, его рука лежала на моей талии. Я почти не слушала разговоры — только чувствовала его ладонь, его тепло, его запах. Иногда он сжимал мою талию, чуть ниже.

И я краснела.

Потом — домой.

Снова — ночь.

Снова — постель.

Я больше не сопротивлялась, сама хотела получить как можно больше его. Сама находила его губы, сама расстёгивала его рубашку, сама садилась сверху и закрывала глаза от удовольствия.

Он шептал: «Пышка моя… сочная...аппетитная».

Я млела.

И так быстро наступило утро третьего дня.

Последнего по договору.

Я проснулась раньше Дагаева. Смотрела, как он спит — растрёпанный, спокойный, не опасный. Шрам на скуле, тёмные ресницы, губы, которые я целовала всю ночь.

Сердце сжалось.

Так будет всегда, — подумалось мне. — Он не сможет так просто это оборвать. Мы же… вместе. Три вечера — это просто формальность. Дальше — всё по-настоящему...

Он проснулся от моего взгляла. Сонно зажмурился, чуть перкатился по постели и накрыл своей лапой мое голое тело под простыней.

— Чего смотрим?

— Так просто, — смутилась, — думаю на счет вечера. Опять будет какой-то ужин?

— А как же, — он поцеловал меня в плечо. Слегка прикусил кожу зубами. — В семь часов.

— А потом что?

— Угадай, пампушка, — Дагаев ухмыльнулся и рывком поднялся, подмял меня под себя. Навис над моим лицом, глаза в глаза. — Сегодня после ресторана поедем не домой. Хочу показать тебе одно место...тебе понравится.

Ах...

И снова день потянулся, я в волнении представляла, чем оно кончится. Осбенное место — означает ли оно, что Дагаев приготовил какой-то сюприз напоследок, в благодарность, что притворялась эти дни его женщиной или....

Не буду пока накручивать.

К вечеру я оделась в новое платье, которое принес курьер — красное, в пол, с открытой спиной. Надела туфли на каблуках. Подкрасилась. Ощутила себя королевой.

И ровно в шесть часов заехал Дагаев.

В машине до ресторана мы ехали молча, я в окно смотрела, и была уверена, что все же Сейчас — последний ужин. А потом — начало. Настоящей жизни. Нашей жизни.

Но что-то было не так. Он не держал меня за руку. Не шутил. Не смотрел этим своим голодным взглядом. Он был напряжен, и будто бы не здесь, не со мной, полностью ушел в свои мысли.

— Дагаев, — позвала, — все нормально?

— Конечно, Малышкина, — ответил он, повернувшись. — просто очень важный ужин. Я под следствием, если ты помнишь. И сегодня, возможно, решится моя судьба.

Я выдохнула.

Машина остановилась у знакомого ресторана. Швейцар открыл дверь. Дагаев подал мне руку — как всегда. Мы вошли в зал.

За столиком уже сидели партнёры — опять двое мужчин. Но не одни. С ними была женщина. Высокая, худая, с идеальной укладкой и бриллиантами на шее.

Очень красивая.

Я почему-то сразу, на ее фоне, ощутила себя громоздкой, неповортливой тумбой. Ощущение, что я королева испарилось как дым. Что-то было такое в ее взгляде — не неприязнь, не усмешка, но какое-то легкое, дорогое превоходство.

— Всем добрый вечер, — поздоровался Дагаев и отодвинул для меня стул. — Присаживайся, Лина.

Я села. Он — рядом. Но его рука не легла на мою талию. Он не сжал моё колено под столом. Он сидел ровно, смотрел на партнёров, на эту женщину.

А я смотрела на него и чувствовала, как внутри всё обрывается.

Знала ведь, что не бывает сказок с бандитами. Что три вечера — это просто три вечера.

Знала, и все равно позволила себе размечтаться.

А сегодня меня вернули на землю.

Потому что на этом третьем ужине...всё и рухнуло.

Я сидела за столом и смотрела на нее.

Вероника — так она представилась. Она выглядит лет на тридцать, но я прекрасно знаю, какой возраст прячется за такой дорогой холеностью, ухоженностью — этой женщине под сорок. Волосы уложены в идеальную ракушку, на пальце — окольцо с камнем, который тянет на мою годовую зарплату. Она улыбалась Дагаеву так, будто они были не просто коллегами.

Будто их связывало что-то большее.

Я не ревную, но...

Мы ужинали, и она бросала на меня взгляды — быстрые, оценивающие, как на аукционе. И я сто раз успела проклясть это красное платье, которое еще час назад казалось мне изумительным.

Теперь оно привлекало слишком много внимания. На контрасте с этой тощей Вероникой я была, наверное, совсем огромная.

Я не знала, как сесть.

Разговор за столом начался светски, с общих фраз. Потом партнёры Дагаева заговорили о поставках, о таможне, о каких-то цифрах. Я почти не слушала, косилась на Арса, мне хотелось понять, есть ли что-то, помимо работы, между ним и прекрасной Вероникой.

Это мысль меня мучила.

Пока Вероника не открыла рот:

— Наш фонд «Новая привычка жизни» показал отличную динамику, — сказала она, обращаясь к мужчинам, — За прошлый квартал мы перечислили помощь ста двадцати пациентам с диагностированным ожирением. Препараты, диетологи, психологи. Всё по высшему разряду.

Она говорила гладко, уверенно. Листала айпад с отчётами.

А я замерла напротив, с вилкой, которую так и не донесла до рта.

— Следующая цель — расширение. Мы планируем запустить программу реабилитации для пациентов с морбидным ожирением. Это дорого, но у нас есть инвесторы. — она посмотрела на Дагаева. — Арс, ты же подтвердишь?

Он кивнул и промокнул губы салфеткой.

Они быстро переглянулись с Вероникой.

Партнеры ничего не заметили.

А я положила вилку и потянулась к бокалу с водой.

Фонд для помощи толстым?

И зачем я здесь? Зачем ему понадобилась? Он решил показать меня партнерам? Мол, смотрите, у меня самого толстая женщина. Я помогаю таким. Я свой в доску. Мне можно доверять.

В голове зашумело. Перед глазами поплыло. Отдаленно услышала, как Вероника говорит:

— Мы ищем новых амбассадоров фонда. Людей, которые публично поделятся историей своего похудения. Это повысит доверие к нам. Лина, а вы, кажется, врач? Мне вот только пришло в голову, вы могли бы присоединиться к нам, консультировать пациентов, и стать лицом программы. Двойная выгода. Арс, ты предлагал своей девушке такой вариант?

— Нет, мы это не обсуждали, — отозвался Дагаев с каменным лицом. На меня он не смотрел.

Щеки полыхали от жара. Я сидела, будто на раскаленной сковороде. Казалось, все смотрят на меня, на мое тело, особенно сейчас, когда разговор за столом касается этой темы...

А Дагаев!

Вот почему он всю дорогу сюда был такой отстранненный! Я даже не знала, что у него есть благотворительный фонд, но то, что он еще и такой...

В памяти ярко вспыхнула школьная обида. Свинка Пеппа. Список на доске объявлений. Его голос, что звучал во всеобщем смехе: «Ну а что, я правду написал».

Тогда — в школе — это было унизительно. Больно. Но это была молодая жестокость, тупая, необдуманная.

А сейчас? Сейчас — взрослая, циничная, расчётливая.

А я — дура — поверила в сказку. В ночи любви, в его руки, в его шёпот «моя». Он говорил это не мне. Он говорил это своему проекту. Удобной толстой девушке, которая согласится на всё, и в фонд его проклятый вступит, потому что, тот крутой старшекласнник, в которого она была влюблена, обратил на нее внимание.

Я сидела и вспоминала, как он разорвал моё платье. Как входил в меня. Как шептал «пышка моя».

Мерзко стало.

Тошно.

— Лина, — над ухом прозвучал его хриплый голос. — Что ты там себе надумала? Мы обо всем поговорим после ужина. Хорошо?

Не ответила. Я не могла больше сидеть. Не могла смотреть на неё, на него, на этих партнёров, которые кивали, обсуждали какие-то контракты, улыбались мне, ничего не подозревая...

Партнёры отошли — на перекур, кажется. Вероника пошла с ними, что-то обсуждая. Мы остались одни за столом.

И я встала.

— Лина.

Руку вырвала и двинулась к выходу. Быстро. Шпильки стучали по паркету, красное платье развевалось.

— Малышкина! — грохнул за спиной его голос.

Я не обернулась.

Дагаев догнал меня уже на улице. Схватил за бедра и развернул к себе.

— Лина, стой. Ты не так поняла. Черт, так и знал, что ты себе накрутишь всякого дерьма!

Снова вырвалась и отшатнулась. Уставилась на него — такого неотразимого в черном костюме.

Боже, люди, правда, не меняются! Тот хулиган в кожанке на мотоцикле вырос вот в этого мерзавца с большими деньгами, которому абсолютно плевать на чувства других!

— То есть, это я накрутила дерьмо, а не ты его творишь? — выкрикнула — Эта твоя любовница хочет сделать меня амбассадором вашего фонда! Жирной коровой, которая будет рассказывать, какие вы замечательные! Какие благодетели!

— Лина, ты, вообще, не для этого здесь, — она шагнул на меня. — Выслушай.

— Не подходи!

Он все равно приблизился и жестко взял меня за талию.

— Успокойся, Малышкина. Это не благотворительность, а прикрытие. Деньги я отмываю, ясно? Фонд покупает дорогие препараты у подставных фирм по завышенным ценам, а разница уходит в офшоры. И сейчас идет следствие. Но чтобы не потерять доверие партнеров...

— Ты всем решил показать свою толстую женщину! Уложил меня в постель, притворился, что тебе это нравится...

— Лина, не пори ерунды, — в его голосе прорезался металл. — Я бизнесмен, и я всегда буду действовать в интересах дела. Но это не отменяет того, что происходит между нами.

— Ничего уже между нами не происходит! Ты — такой же, как в школе! Только тогда ты обозвал меня свинкой, а теперь решил использовать. Спасибо, Дагаев!

Я подняла руку, и почти сразу поймала проезжавшую машину. Старая «Лада» притормозила.

— Ты не поедешь с незнакомцем! — он крепко схватил меня за локоть. — Лина, давай вернемся в ресторан.

— Возвращайся куда хочешь, — я развернулась и замахнулась. Он среагировать не успел, и я ударила его сумочкой по лицу. — К черту иди, Дагаев! К черту!

Он опешил на секунду, и этого хватило. Я рванула дверь «Лады», прыгнула на сиденье.

— Поехали!

— Куда, красавица?

Протараторила адрес, и машина рванула с места. Я смотрела в зеркало заднего вида. Дагаев стоял на тротуаре. Своими дорогущими туфлями пнул урну, и та закачалась.

Сейчас он вернется в ресторан к своей тощей Веронике. Они обсудят, что пышка сорвалась с крючка, жаль, ну что поделать. Он будет злой, она захочет его утешить, и они вместе поедут к нему.

Или к ней.

Я эту картинку, как они едут, как он ее обнимает, увидела в мыслях так четко...

Ничего у него ко мне не было, никаких чувств.

Откинулась на сиденье и прикрыла глаза.

От унижения хотелось исчезнуть на месте.

Боже.

Я доверилась ему, как идиотка, дала второй шанс, как в лотерее рискнула...

И проиграла.

Вещи вернули на следующий день.

Курьер привёз их аккуратно упакованными — ноутбук, телевизор, микроволновку... Всё было на месте, хотя я уже не надеялась их увидеть. Поблагодарила и захлопнула дверь и долго стояла, прислонившись к косяку, глядя на коробки в прихожей.

Дагаев слово сдержал и с коллекторами разобрался. Я три дня выполняла условия и притворялась его женщиной, и вот получила за это свои пожитки назад.

Чувство такое, что он меня просто очень дешево купил.

Тьфу ты, Лина, это не договор был изначально, а сказка придуманная.

Она кончилась.

Я расставила все по местам, снова затеяла уборку, и в коридоре орудовала шваброй, когда принесли цветы. Огромный букет белых роз — таких свежих, что капли воды блестели на лепестках. Вместе с букетом — карточка без подписи. Только одно слово: «Поговорим?»

В груди что-то заволновалось.

Хотела широким жестом, как в фильмах, швырнуть цветы в мусорное ведро, но рука не поднялась, и я просто бросила букет на стол. Несколько белых лепестков тут же рассыпались по столешнице, и мне стало грустно.

Да, Дагаев поступил со мной, как последний мерзавец, но ведь розы в этом не виноваты.

Через час. когда он позвонил сам — его цветы стояли в вазе. А я сидела рядом за столом, вдыхала нежный аромат и пила чай. И звонок его поначалу хотела сбросить, но передумала и сдержанно ответила:

— Да.

— Цветы получила, пышка моя? — его голос звучал спокойно, лениво. Как будто ничего не произошло.

— Получила, Дагаев. Но если ты думаешь, что этим веником можно решить все проблемы...

— Проблему ты придумала сама.

— Да ну? Ты хотел использовать меня для своего фонда. Специально показывал партнерам, а твоя любовница рассчитывала, что я стану лицом вашей программы.

— Во-первых, она мне не любовница, а во-вторых... — он замолчал на несколько секунд. Я слышала его дыхание — ровное, тяжёлое. Потом он сказал — и в голосе прорезался металл: — Знаешь, Малышкина, какого черта я оправдываюсь? Ты так уверена, что я тебя использовал — может, проблема не во мне? Может, в тебе? В твоих комплексах? В этой твоей вечной обиде на меня с самого детства, со школы? Ты врач — вот и лечи голову. Пампушка моя.

Он положил трубку.

Я сидела с телефоном в руке, чувствовала, как внутри закипает злость. И стыд. Потому что он попал в точку. Я не могу относиться к нему спокойно, и доверие мое каждый раз разбиваться будет просто обо что угодно, об любое слово, потому, что он унизил меня в школе.

Лечи голову, пампушка моя — он еще смеет меня обвинять в том, что тайком, не раскрывая всех карт с этим фондом, таскал по встречам с партнерами...

Пусть лечится сам.

На следующий день я поехала в клинику с сильным желанием по уши уйти в работу и ни о чем больше не думать. Я зарылась в истории болезней, взяла несколько сложных пациентов, делала обход, назначала анализы. Зоя смотрела на меня с любопытством, но не лезла. Даша звонила несколько раз — я сбрасывала.

Я не хотела говорить ни с подругой. ни с кем, ведь они будут спрашивать о нем. Дашка так точно потребует подробностей наших ночей, а я вспоминать об этом не хочу, ведь мне было так хорошо, а потом резко будто лицом провезли по асфальту.

Нет, я забуду и сделаю вид, что тех ночей с Дагаевым не было.

Не было...

Но тело помнит. Каждую царапину. Каждый укус. Каждое его слово порочным шепотом мне на ухо.

И это мое проклятье.

К пятнице я вымоталась так, что решила — надо уехать. Перезагрузиться. К родителям в загородный дом — подальше от города, от работы, от мыслей, которые грызли изнутри.

Мама обрадовалась: «Приезжай, Лин, я пирогов напеку. И отец по тебе соскучился».

Я не сказала, что у меня болит душа. Сказала, что просто устала и хочу тишины. После работы заскочила домой в душ, быстро собрала рюкзак и загрузилась в свою старенькую машину.

За окном — поля, перелески, дачные посёлки. Уже темнело. Где-то светились окна. Пахло весной и прелыми листьями.

И даже настроение становилась лучше, с каждым километром, что оставался позади.

Я вышла у знакомой калитки. Дом родителей — двухэтажный, деревянный, с резными наличниками и большой верандой. На крыльце горел фонарь. Я толкнула калитку и двинулась по дорожке, глазея на ухоженный сад — мама уже вовсю развела тут деятельность.

— Ты целыми днями на грядках пропадаешь? — крикнула весело, приблизилась к крыльцу.

И замерла.

Боже.

Какого черта...

Мне это не кажется?!

Я не сплю?

Это...

На веранде, за накрытым столом, пил чай... Дагаев.

В рубашке с закатанными рукавами, без пиджака. Напротив него сидела моя мать и угощала его вишнёвым вареньем. Отец стоял у перил, курил и смотрел на закат.

— Лина! — мама увидела меня и заулыбалась. — А мы тебя ждём. Поднимайся скорее сюда! У нас гости.

Гость поднял голову и уставился на меня хищным взглядом. На его губах заиграла медленная, наглая улыбка. Он отодвинулся на стуле и поднялся из-за стола мне навстречу.

— Позвольте помочь, — Арс шагнул размашисто и из моих рук выдернул рюкзак. К моему лицу наклонился и низко сказал: — Здравствуй, Малышкина. Я говорил, что проблема в тебе? Я тебе докажу.

Он бросил мой рюкзак на диван и снова уселся за стол.

А я стояла на пороге родительского дома и поверить не могла: этот мезавец проник и сюда. Теперь не сбежать. Теперь придётся объяснять родителям, кто это.

И почему я этого мужчину видеть здесь не хочу!

Я сидела за столом на веранде, и смотрела на Дагаева, который пил чай с моим отцом и уплетал мамин вишнёвый пирог. Всё это походило на сон — или на какой-то фильм, где все так тихо и мирно, и идет неспешно деревенская жизнь.

Вот только бывший одноклассник совсем не похож на председателя колхоза!

Это будто взяли акулу и запустили в водоем к маленьким рыбкам.

Мама хлопотала вокруг, подкладывала ему варенье, подливала чай. Отец молчал, но смотрел с интересом. Дагаев улыбался — обходительно, вежливо, совсем не так, как мне, когда мы были наедине.

— Очень вкусно, — похвалил он, налегая на пирог. — Давно я не пробовал домашней выпечки. Спасибо, Галина Петровна.

— На здоровье, Арс, — мама покраснела от удовольствия. — Так, вы говорите, что купили участок по соседству? Кажется, дом долго стоял пустым.

— Верно, — он отставил чашку. — Я его недавно приобрёл. Решил, что городу предпочту тишину. Свежий воздух, природа. И, как вижу, хорошие соседи.

Отец поджал губы, но ничего не сказал. Мама заулыбалась еще шире.

— А вы один будете жить? Или с семьёй?

— Пока это для меня больше как летний дом. И пока один, — Дагаев бросил быстрый взгляд в мою сторону. — Но, конечно, когда появятся дети — им на природе будет хорошо. На летних каникулах. Дышится здесь просто невероятно, — он снова посмотрел на меня.

Я сделала вид, что не заметила.

— А чем вы занимаетесь? — спросил отец, нарезая колбасу.

— У меня небольшой бизнес, — ответил Дагаев скромно. — Логистика, поставки в больницы. Так, по мелочи.

— Поставки в больницы, — отец оживился. — А вы знаете, наша Лина — врач, работает в нашей клинике. Может, пересекались?

Я напряглась. Дагаев не моргнул глазом.

— Город небольшой, могли и пересекаться, — он пожал плечами. — Да, Лина? Теперь вот — соседями стали. С такими приятными людьми.

Мама растаяла окончательно.

— Вы такой молодец, Арс. В таком возрасте — и уже свой дом, свой бизнес. О детях думаете. А у нас Лина всё никак не устроится.

— Мам, — я скрипнула зубами.

— А что? — мама не унималась. — Правду говорю. С этим Антоном ты мучилась, теперь вот, к счастью, давно о нем ничего не слышно. Расстались?

— Может, не будем это при посторонних обсжудать? — процедила.

— Я полностью вас поддерживаю, Галина Петровна, — Дагаев подлил себе чаю. — Человека, с которым захочется дальше по жизни идти — встретить не так просто. Но хорошие люди сами находят друг друга.

Отец усмехнулся.

— Вы, я смотрю, философ.

— Жизнь заставила.

Разговор перетёк на местные новости. Обсуждали, когда откроют навигацию по реке, кто из соседей поменял крышу, где теперь можно купить качественный лес. Дагаев слушал внимательно, задавал вопросы. Мама рассказывала про свой сад — про яблони, которые в этом году зацвели необычно рано. Дагаев похвалил, сказал, что тоже хочет посадить несколько деревьев, но нужен совет.

— По саду я всё подскажу, — снова расцвела мама.

Я сидела каменная.

Молчала.

Грызла край чашки.

— У нас здесь хорошо, — отец окончательно признал в Дагаеве своего и даже достал коньяк. Плеснул по бокалам и один подвинул Арсу. — Мы раньше долго в городе жили, а как сюда перебрались — так теперь обратно и палками не загонишь. Да, в городе работа, у нас там клиника. Добираться, конечно, подальше, чем из квартиры. Но оно того стоит. Тишина, лес, природа... Рыбалка, опять же.

— Вы рыбак? — Дагаев оживился.

— Какой рыбак — фанатик, — мама засмеялась. — У него и снасти на полдома.

— А что, если завтра с утра на реку? — Дагаев посмотрел на отца. — Давно не рыбачил.

— А легко! — отец чуть не вскочил. — Тогда по коньяку отмена, — он забрал бокал, к которому Арс уже потянулся. — В пять утра, пораньше, и на речку. Туда с собой и водочки возьмем.

— Аргумент просто железный, — усмехнулся Дагаев. — Дураком надо быть, отказываться. Спасибо за угощение, Галина Петровна. Всё было великолепно, — он поднялся. — С утра я зайду.

Мама засмущалась, встала из-за стола.

— Лина, проводи гостя до калитки. Вот, держите, я тут вам с собой положу, берите, берите! — она торопливо заполнила тарелку кусками пирога.

Я так и подскочила.

— С удовольствием провожу!

Этот подхалим еще долго комплиментами сыпал, пока я рядом топталась, и вот, наконец, мы вышли в сад. Луна висела низко, освещая дорожку. Я шла быстро, он — рядом, неспешно.

— Малышкина, — Дагаев оглянулся на дом. — Твоя мама — прелесть, какая женщина.

— Не смей трогать мою маму.

— А что я такого сделал? Я и в гости не напрашивался, встретил ее у магазина и помог донести сумки. Твои родители сами меня пригласили.

Я резко остановилась и повернулась к нему.

— Зачем ты здесь? Что тебе нужно?

Он тоже остановился. Посмотрел на меня сверху вниз и отчеканил:

— Я купил дом. За забором — моя территория. Твои родители — мои соседи.

— Ты специально выяснил, где они живут и...

— Это просто совпадение, пышка моя. Или судьба, — он хмыкнул и придвинулся. — Выбирай, что нравится больше.

— Я выбираю, чтобы ты ушёл, — попятилась.

— Угу. Твоя спальня на первом этаже? — в темноте глаза его азартно сверкнули.

— Какая разница?

— Мне в новом доме будет не уснуть. Одному. В темноте. Страшно. Давно не жил за городом, привык к шуму.

— Заведи себе собаку.

— Обязательно. А пока, — он все же схватил меня за бедра и притянул к себе, — пока оставь окно открытым.

— Не дождёшься, — рванулась так сильно из его рук, что даже через одежду показались горячими. С тарелки нам под ноги посыпались куски пирога.

— Откроешь, — уверенно сказал Дагаев. За шею меня взял и властно рванул к себе: — Родителям почему не призналась, что мы знакомы?

— По кочану.

— Достойный ответ. Ладно, Малышкина, я сделаю пару звонков по работе...все же на целые выходные уехал...И приду. Жди!

Он отпустил меня и вышел за калитку. Двинулся в сторону своего участка.

Я стояла посреди сада, шелестели деревья, я смотрела ему вслед и до сих пор не верила, что Дагаев здесь.

Потом наклонилась, собрала разбросанный пирог и двинулась обратно к дому.

Окно я этой ночью не открою, пусть даже не думает...

Ни за что.

Дома в гостиной горел торшер, мама сидела на диване и перебирала вязание — у нее были вечные носки для папы, которые тот никогда не носил. Увидела меня и заулыбалась.

— Ну как? Проводила?

— Проводила, — буркнула, садясь в кресло.

— Какой приятный молодой человек! — мама отложила спицы, посмотрела на меня с этим своим выражением «я всё вижу». — Один, без жены, дом купил, бизнес у него серьёзный. И такой обходительный! С сумками мне вот помог. Лина, ты бы к нему присмотрелась.

— Мам, прекрати.

— А что такого? Вы оба молодые, красивые. И отцу он понравился. Будете чаще к нам приезжать, раз у него тут теперь дом.

Я встала, взяла пустую чашку с чайного столика, сделала вид, что несу на кухню.

— Мам, он не тот, кем кажется.

— А кем он кажется? — продолжала вслед мама. — Ты его что ли знаешь?

Я закусила губу. Родителям обычно не вру, тем более, это мелочь, сказать, мол, это же Дагаев, вы его не помните? Мы с ним вместе учились. Но сейчас, после того, как он разыгрыл комедию, будто случайно купил соседний дом — это будет по-идиотски.

И я молчу.

— Нет, не знаю его, — выдавила. — Но просто… чутье женское.

— Ах, чутье, — мама рассмеялась. — У тебя это чутье на Антона не сработало, а теперь вдруг проснулось? Как, кстати, Антон? Вы расстались?

Антона по приказу Дагаева забросили в машину и увезли черт знает куда, и он больше не объявлялся — этого я тоже ей не сказала. Только ответила коротко:

— Да, расстались.

В кухне выкинула в мусор заварку, ополоснула чашку, поставила на сушилку. Руки действовали механически. Я думала о том, что Дагаев наговорил маме в мое отсутствие, как очаровал, как бессовестно втерся в доверие.

И еще рассчитывает, что я пущу его сегодня в постель!

— Я спать!

— Иди-иди.

Я зашла в свою комнату — на окне розовые занавески, на полке выстроились мои старые плюшевые зайцы. Окно выходило на сад, а сад — на участок Дагаева. Я сощурилась в темноту. Заросли малины, старые яблони, высокая трава. И где-то там, за забором, его дом, в котором он якобы не может уснуть.

Пусть выпьет снотворное.

А если он уже идет сюда?

Я всмотрелась в сад. Ничего. Только луна отражалась в стекле, а где-то далеко лаяла собака. Темнота, тишина. Я переоделась и накинула халат поверх белья — тонкий, летний. Белье было кружевным, черным, купленным когда-то для Антона. Но Антон его так и не увидел. А Дагаев — нет, он его тоже сегодня не увидит.

Все.

Боже, хватит о нем думать.

Сходить бы ему к черту!

Я легла в кровать и натянула одеяло до подбородка и стала смотреть в потолок. В голове крутились обрывки — его голос, хриплый, требовательный: «Оставь окно открытым». И его улыбка, когда он это говорил. И то, как он смотрел на меня при маме — с интересом, но вежливо.

А я сидела и краснела.

Прошло полчаса. Сорок минут. Час. Я не спала. Ворочалась, сбивала простыни, вставала пить воду, снова ложилась. Смотрела на часы, на темное окно, на свои руки, которые не находили места.

Не придет. Не придет, похоже, уснул все таки на природе, на свежем воздухе голову ему закружило, и он дрыхнет сейчас там, а я тут...

Тук-тук — тихо по стеклу. И сразу еще раз, настойчивее.

Ох!

Я тут же вскочила.

Сердце сделало в груди кувырок.

Явился!

Подкралась к окну и отодвинула занавеску. И сразу наткнулась на широкую улыбку Дагаева. Он стоял внизу, смотрел вверх, и фонарь светил ему в спину. И я видела его наглое лицо так близко, за стеклом.

Как он забрался сюда? Через сад, наверное, через малину, через яблони.

Будто мы какие-то подростки.

Я приоткрыла форточку, и холодный воздух ворвался в комнату. Тут же поежилась.

— Да, сегодня прохладно, — подтвердил снизу Дагаев. Голос у него приглушенный, но четкий. — Заморозить меня тут решила? Открывай, Малышкина.

— Я, кажется, сказала тебе уже, что ты не войдешь, — шепнула и оперлась ладонями о подоконник. — Это дом моих родителей, а не место для...В общем, я тебя не пущу, забудь. Уходи.

— Н-да, пампушка моя, непросто с тобой, — рукой он уперся в кирпичную кладку, — Малышкина, твои родители уже спят. Света нигде нет. Ночь. Время для взрослых. И вот я стою под твоим окном, как чертов Ромео. Были бы мы в городе — я бы пригнал оркестр для впечатления. А так...впрочем, могу спеть и сам.

Он сделал вдох, и я поняла — сейчас, правда, запоёт. И разбудит весь дом.

— Тише! Прекрати! — прошипела, высовываясь еще дальше. — Уймись!

— Тогда открывай.

Я смотрела на него, в его уверенное лицо, блестящие глаза, и понимала — это игра. А я проиграла, еще когда к окну подошла, а, может, и раньше, когда спать укладывалась. не в растянутой старой футболке, а в кружевном белье и халатике.

Будь же он проклят...

— Ладно, — выдохнула. — Но даже если я открою — учти, Дагаев, секса не будет.

— А что тогда будем делать? — он усмехнулся. — Я только за этим и пришел.

— Сделаешь мне приятно и сразу уйдешь, — отрезала жестко. — Это мои условия.

— Однако. А если я не согласен?

— Тогда ты не зайдешь.

— Хорошо, Малышкина, открывай.

Луна освещала его лицо и усмешку, по которой сразу ясно было — слова он не сдержит.

Но он и не уйдет.

Вздохнула и распахнула окно. Дагаев тут же подрпыгнул, и легко перемахнул через подоконник. Огромный, тяжелый, он заполнил собой всю мою маленькую девичью комнату. Я и ахнуть не успела, как он толкнул меня на кровать, навалился сверху. Одной рукой распахнул халат и скользнул мне между ног, прямо под кружево трусиков.

Я вскрикнула.

Он тут же зажал мне рот ладонью.

— Тише, Малышкина, — прошептал хрипло. — Свидетели нам здесь не нужны.

Я замотала головой. Он нависал надо мной — большой, сильный, с горящими глазами. Его пальцы уже гладили меня между ног, нажимали, дразнили. Я в ответ могла лишь мычать в его горячую ладонь.

— Мокрая уже, — хмыкнул Дагаев. — А говорила — секса не будет. Так не бывает, пампушка. Я рядом — и ты уже течешь, — он надавил сильнее.

Я выгнулась дугой, вцепилась в простыни. В глаза его смотрела, и хотела, здесь и сейчас, прямо в этой комнате с плюшевыми зайцами на полке.

— Признайся, — он ускорил движения, вошел в меня пальцем — одним, потом вторым. Я застонала, запрокинула голову. — Скажи, что хочешь.

Он отнял руку на секунду, и я выдавила.

— Да...

— Чего?

— Тебя. Внутри.

Дагаев улыбнулся — довольно, хищно. Вжикнула ширинка, он приспустил брюки и, между ног мне уперлась твердая, горячая плоть.

— Шире, — он раздвинул мои бедра и встал между ними, навис надо мной. — Смотри на меня.

Я смотрела.

И снова вскрикнула, когда он в меня вошел. Он закрыл мне рот, но уже не ладонью, а поцелуем. Глубоким, чувственным, с языком. Он двигался во мне жадно, быстро, растягивал, заполнял. Я теряла сознание от удовольствия — кажется, я кончила сразу, как только он вошел, но он не останавливался. С влажными звуками ускорял толчки.

Глубоко, почти грубо, размашисто...

Я целовала его в ответ, сжимала мужские плечи, впивалась ногтями в рубашку, и шептала что-то бессвязное в ритме его толчков. Он кончил с рыком — уткнувшись лицом в мою шею, тяжело дыша, пульсируя внутри. Мы лежали неподвижно, вспотевшие и обессиленные.

— Завтра рыбалка. С твоим отцом. Пойдешь с нами? — вдруг выдохнул Дагаев.

— Я рыбу ловить не люблю.

— А я люблю, — он приподнялся и выскользнул. — Но больше люблю тебя трахать. Этим и займемся на выходных, пышка. Сразу после того, как...

— Лина, — раздался за дверью голос мамы, встревоженный и хриплый, — ты там? Я захожу, — сказала она.

И дверь скрипнула.

Скрип двери прозвучал как гром среди ясного неба. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Дагаев, который в этот момент лежал на мне, тяжелый, потный, отреагировал мгновенно. Он перекатился на кровать, и рухнул на пол между постелью и окном.

— Лина? — дверь распахнулась.

— Сейчас! — отозвалась сипло и вскочила с постели. Метнулась к двери, на ходу запахивая халат, и встала на пороге, преграждая маме путь. — Мам, ты чего? Я уже сплю.

Мама стояла на пороге и точно так же куталась в розовый халат, на голове у нее были мягкие бигуди. В руке — кружка с водой, наверное, пить захотела.

— Я слышала шум из твоей комнаты. Ты кричала?

— Не было шума, — постаралась улыбнуться как можно естественнее. — И я не кричала. Тебе показалось.

— Мне не показалось, — мама прищурилась. — Я отчетливо слышала какой-то стук. И голоса.

— Голоса? — я засмеялась — слишком громко, слишком нервно. — Мам, я одна. С кем мне разговаривать? С зайцами?

Я кивнула на плюшевых зайцев, которые сидели на полке. Мама сощурилась, разглядывая их в темноте спальни и снова посмотрела на меня.

— Ну, не знаю… Может, окно скрипнуло? Подумала уже, что воры забрались.

— Да какие воры... Наверное, ветка. Там под окном старая яблоня, ее давно пора обрезать. Ты папе скажи.

Мама не двигалась с места. Я представляла, как у меня за спиной, в двух метрах, на полу лежит потный, наглый мужчина. И если его тут у меня застукают — это будет настоящий позор, мы будто старшеклассники какие-то, прячемся от родителей...

И это Дагаев виноват, если бы не прикинулся новым соседом, я бы не оказалась в таком положении!

— Мам, давай завтра поговорим, а? Я очень устала. Смены, потом эта дорога…

— Ладно, ладно, — она вздохнула, но не уходила. — Знаешь, Лин, а я все думаю про нашего нового соседа. Этот Арс — такой замечательный мужчина! Ты все же присмотрись к нему. Я бы хотела внуков, знаешь ли. А ты представь только, какие детки получатся у вас с этим красавцем. Он им свою породу передаст, кровь свою горячую...

— Мам! — я чуть не закричала от отчаяния. Как наяву, увидела широкую ухмылку Дагаева, который слушал о себе комплименты. — Давай поговорим об этом завтра. Утром. Хорошо? Спокойной ночи.

Я чмокнула ее в щеку и начала закрывать дверь. Мама еще что-то говорила про «молодых людей» и «потерянное время,», мол, ничего нашему поколению не надо, а вот она в моем возрасте уже меня воспитывала... но я уже не слушала. Закрыла дверь, повернула ключ в замке — тихо, чтобы не щелкнуло.

И прислонилась спиной к двери, выдыхая.

— Фух, — донеслось с пола. — Чуть не поймали. Однако, Малышкина. Такого адреналина у меня не было, даже когда заключал сделки на миллионы. А уж как меня сейчас хвалили... Ты бы к маме-то прислушалась, пышка моя!

— Тш-ш-ш! — шикнула. Придвинулась к двери — шаги мамы удалялись по коридору.

Дагаев поднялся, отряхнулся и начал невозмутимо застегивать брюки. Месяц освещал его тело в расстегнутой рубашке — татуировки и мышцы. Я невольно подумала, что он только что был возбужден, и твердая плоть липла к моей коже...

Проклятье!

— Зачем ты, вообще, приперся сюда? — зашептала я злобно. — Ты хоть представляешь, что было бы, если бы тебя увидели?

— Представляю, — он защелкнул ремень. — Пришлось бы сказать маме, что я твой жених. А то получилось бы как-то безнравственно.

— А у тебя вранье твое в крови? Ляпнуть что-то, как воды выпить?

— Малышкина, обычно женщина, которая только что испытала оргазм, выглядит более довольной. И ведет себя поласковее. Не хватило, еще напрашиваешься? Так ты скажи прямо, — он усмхенулся и шагнул на меня.

Я покраснела. Вся. От корней волос до пяток.

— Ты… ты невыносим.

— А ты вкусная булочка. Иди сюда.

Он протянул руки, готовый меня сцапать. Я увернулась. И сжала край халата.

— Черт, о чём я вообще с тобой разговариваю? Тебе же наплевать, если мои родители тебя здесь застукают! Это просто… реальное неуважение! Это некрасиво, Дагаев!

— А что я сделал-то?

— Давай-ка ты уходишь отсюда, — я рывком подошла к окну, решительно взяла его за плечо. — Уходи.

— То есть, продолжения не будет?

— Нет. Нет, всё. Я и так… — я запнулась. И так позволила себе слишком много. Слишком много для одного вечера. Для одного мужчины. Для дома, где спят мои родители.

— Малышкина…

— Дагаев, проваливай! — я почти вытолкала его на подоконник. Он хмыкнул, но сопротивляться не стал, перекинул ногу, и спрыгнул в сад. Я тут же захлопнула окно, задвинула защёлку. Задёрнула занавески.

В комнате стало темно. Я слышала только своё дыхание — частое, прерывистое.

Отошла от окна и забралась в постель, одеялом накрылась с головой. Простыни ещё хранили его запах — табак, крепкий парфюм... Я зарылась лицом в подушку и закрыла глаза.

Дура. Не нужно было поддаваться. Не нужно было открывать окно. Все это, правда, некрасиво по отношению к моей семье, были бы у него серьезные намерения — он бы не лазил тайком в окно ночью, не прикидывался перед родителями, а пришел бы...с цветами хотя бы!

Для него это все игра! А если вспомнить этот его проклятый фонд для толстых — то еще и расчет!

Я ворочалась, сбивала простыни, потом снова укутывалась. Мысли лезли одна за другой — злые, обидные, стыдные. Кое-как я уснула под утро — тяжёлым, беспокойным сном, без сновидений...

А проснулась от того, что солнце било прямо в лицо. Села на кровати. В комнате было светло, и свет проникал через тонкие занавески. На часах — половина десятого. Я нехотя поднялась и умылась, переоделась в футболку и легинсы и пошла искать маму. Дома было тихо. Мама на кухне мыла посуду.

— Проснулась? — спросила она, повернувшись, — А я только позавтракала. Тебя будить не стала, хотела, чтобы ты выспалась.

— А папа где? — я села за стол.

— Ушёл на рыбалку.

Точно, рыбалка же!

Мама улыбнулась.

— С нашим новым соседом. Арс зашёл за ним в в полшестого утра, они такие довольные ушли. Хороший мужчина, ничего не скажешь.

Я промолчала. Взяла чашку с кофе, отпила.

Горько.

Не понимаю, для чего Дагаеву эта рыбалка с папой? Неужели, правда, захотелось с удочками поторчать на речке с самого ранья?

Не верится!

День тянулся медленно. Я помогала маме в саду — полола грядки, поливала цветы. Руками работала, а голова была занята другим. Как долго нет отца! Интересно, что там ему говорит Дагаев, как бы не ляпнул чего лишнего!

Ближе к вечеру отец вернулся. Весёлый, загорелый, с ведром рыбы.

— Дочь, забирай улов! — крикнул он от калитки. — Арс обещал сварить самую лучшую уху на костре. У него, говорит, рецепт есть фирменный.

Я недовольно замерла на крыльце.

— Уху будем варить во дворе! Стол накроем, посидим!

— То есть он сегодня опять придёт к нам? — спросила мрачно.

— А ты против? — отец удивился. — Мужик хороший, рыбы наловил, уху обещает. Почему бы и нет? Понравился мне он, — заявил отец.

Я не ответила. Отнесла в сарай тяпку и вернулась в дом, Умылась холодной водой, переоделась в чистое платье — лёгкое, летнее, не вызывающее. Заплела косу. Посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Нужно заканчивать. С этим вот «непонятно». С этими ночными визитами. И играми».

Вечером во дворе поставили стол. Дагаев развёл костёр в мангале, повесил котёл. Варил уху сосредоточенно, как заправский повар. Мама ахала, отец курил в сторонке и довольно кряхтел.

Я помогала маме нарезать хлеб и зелень, расставляла тарелки. Дагаев ни разу не подошёл ко мне близко, не коснулся, даже взглядом не скользнул лишний раз. Был вежлив, обходителен, ну просто душка. За ухой он рассказывал байки про рыбалку, про какие-то невероятные случаи на реке, и отец заливался смехом.

— Много я в своей жизни рыбы переварил, — говорил Дагаев, разливая по тарелкам добавку. — Но сижу так хорошо первый раз. В ваш дом, честно скажу, приятно приходить. Как к себе.

— Приходите чаще, Арс, — мама чуть не плакала от умиления. — Будем только рады!

Я сидела, ковыряла ложкой в тарелке. Уха получилась очень вкусная, от чего я расстроилась, было бы приятнее, если бы он наварил какой-нибудь бурды! Есть ли, вообще, у этого мужчины недостатки? Я смотрела на Дагаева, который так легко родителей моих очаровывал второй вечер подряд.

Да, все зашло уже слишком далеко, и пора расставлять точки над И!

После ужина, отец с Дагаевым выпили ещё по стопке и закурили. Посиделки затягивались — они до самой ночи чесали языками, а мама хохотала. В небе зажглись звезды. Я слушала негромкий, уверенный голос бывшего однокласнника — он будто нитью вплелся в наш вечер, и сшил из него нечто особенное. И я бы рада была просто терпеть его присутствие.

Но мне нравилось, что он рядом.

И не нравились мои чувства.

Когда все засобирались спать, я вызвалась проводить гостя до калитки. Ночь была теплая, и от двух бокалов маминой наливки мне тоже было тепло. Мы шли по саду, и головокружительно пахло сиренью, над нами раскинулось звездное небо...

— Дагаев, я хочу прояснить один вопрос, — сказала и остановилась у калитки.

— Почему так скромно, Малышкина, только один? — он снова не принял меня всерьез, стоял напротив, на забор облокотившись, и улыбался.

— Значит, так, — улыбку его не поддержала. С духом собралась и посмотрела ему прямо в глаза: — Я тебе кое-что намомню сейчас. И жду честного ответа. Десять лет назад. Выпускной. Доска объявлений. Рейтинг девушек и Свинка Пеппа на последнем месте, — пытливо уставилась на него, — это ведь ты тогда составил тот рейтинг и обозвал меня? Ты?

Мы стояли у калитки. За ней — сад, полный лунного света и шелеста листьев. И где-то там мои родители. И, может, надо было выбрать другой момент для этого вопроса, когда точно никто не сможет помешать...

Но я больше не могла молчать и от себя скрывать, что это неважно, мне надо было услышать правду и не выгораживать мысленно Дагаева.

— Ты написал тот список? — повторила. — «Свинка Пеппа».

Он смотрел на меня долго, пристально, без привычной усмешки. И под конец его губы все же дрогнули. Дагаев провел рукой по волосам и ответил:

— Нет, Малышкина. Это был не я.

— Разве? — выдохнула напряженно и сложила на груди руки. — Я прекрасно слышала твой голос. Ты сказал: «Ну а что, я правду написал». И засмеялся. И все смеялись.

Дагаев сощурился, будто вспоминая, ему в памяти пришлось покопаться, чтобы ответить, тогда как у меня этот день десятилетней давности не забывался совсем.

— Список написал Илья Ковалёв, — ответил он после паузы. — Он же и повесил. Рисануться решил перед девчонками. А потом зассал. Выпускной уже был, но если бы передали директору и дошло до родителей — ему бы тачку не подарили, которую обещали на выпуск. Ты же помнишь его отца. А мне плевать было. Репутация такая бьла, и так все на меня думали. Он попросил, я подтвердил. Я даже не знал, что там написано, Малышкина. Потом уже прочитал.

Он говорил, и я в искренности не сомневалась — голос спокойный и взгляд прямой, да и не стал бы этот взрослый мужчина врать о том, что случилось еще в школе...

— Но ты даже не извинился, — заметила, — Ты ведь потом увидел, что там. И я убежала у всех на глазах.

— Лина, я хотел. Честно. Я хотел подойти, сказать, что твои однокласнники придурки и чтобы ты не обижалась. Но потом… — он замолчал, провёл рукой по лицу. — Ну не мог я подойти, Малышкина. Ты же была в меня влюблена. Я бы извинился, ты бы расстаяла, и у нас бы точно что-то с тобой закрутилось...

Я замерла.

— Ты же мне нравилась. По-настоящему, — теперь даже намека на усмешку в его голосе не было, он говорил серьезно. — Но я был таким… плохим парнем. Я курил за гаражами, гонял на мотоцикле, ночами не спал. А ты — хорошая девочка. Училась отлично, домашние задания делала, платьица носила. Ну что я мог тебе предложить? Только проблемы. Ты бы не стала тусоваться со мной до рассвета, после клубов и драк лечить мои ссадины, пить пиво на набережной и убегать потом от ментов. Малышкина, ты готовилась к поступлению в медицинский, а я думал, как получше свернуть себе шею на мотике. И я не умел быть другим. Мне нравилось то, что я делал. Я не хотел меняться. Поэтому я не подошёл тогда к тебе на выпускном.

Я молчала.

Картины, которые он мне рисовал — та старшеклассница Лина и мечтать не могла о таком, она была так влюблена, что, правда, готова была на все ради того красавчика хулигана...

А он ко мне не подошел.

— Ага, — ответила хрипло. — Скажи ещё, что дело только в том, что я хорошая девочка была. А не в том, как кто-то заметил, что я свинка Пеппа. И весь класс смеялся. И ты смеялся.

Дагаев резко наклонился. Я не успела отшатнуться — он пальцем постучал мне по лбу.

— Эта обида сидит в твоей голове со школы, пышка моя. Но проблемы нет. Нет никакой проблемы. Ты не свинка. Ты — женщина, которую я хочу. И которую хотят другие. Но ты не видишь этого из-за прошлого.

— Но если нет проблемы — зачем ты хотел обманом меня использовать? — оттолкнула его руку. — Зачем показывал партнёрам, хотел сделать лицом фонда?

Дагаев устало выдохнул. Рыкнул почти по-звериному.

— Это просто мой бизнес, Малышкина. Я работаю с полными людьми. Это мой рынок. Не хочешь иметь отношение к моему фонду — не надо. Никто тебя не заставляет.

— А чего ты хочешь тогда от меня?

Он за бедра меня взял и притянул к себе, тесно, горячо. В глаза посмотрел неотрыано.

— Хочу серьёзных отношений. Мне скоро тридцать. Я хочу остепениться. Хочу сына или дочурку. Семью. Дом есть. Машина есть. Деньги есть. Не хватает только женщины, жены и матери, хранительницы.

Я стояла, хмурилась, смотрела на него недоверчиво. Всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Я больше верила тому Дагаеву из прошлого, хулигану, который не хотел отказываться от веселой жизни ради любви...

Он вздохнул.

— Ладно, Малышкина. Ты непробиваемая. Умница была в школе, а соображаешь так медленно. Как голову включишь — звони.

Он отпустил меня и рывком вышел за калитку. Та закрылась за ним с тихим скрипом.

Я осталась одна. Стояла, смотрела ему вслед, пока его тень не растаяла в темноте. Потом пошла в дом и сразу, без разговоров с родителями, легла спать.

Но не спала. Всю ночь ворочалась, думала о школе, о списке, о том, что он сказал — «ты мне нравилась». И о том, что этой ночью его не было под окном.

Хотя я оставила его открытым.

Утром я встала с тяжёлой головой. Помогла маме в саду. Днём она куда-то засобиралась.

— Ты к кому, мам?

— К Арсу, хочу позвать его на обед. Он нам вчера такую вкуснейшую уху сварил, а я сегодня делаю свою фирменную окрошку.

Я не стала её останавливать. Мне даже тайно хотелось, чтобы Дагаев пришел, и я могла бы с ним не разговаривать, просто бы сидела за столом и слушала, как он травит байки с родителями...

Мама вернулась через десять минут — быстро, растерянная.

— А его нет. Дом закрыт, рабочие новую крышу кроют. Сказали, что он в город уехал с утра еще.

Я замерла.

— Уехал? И не вернется сегодня?

— Не знаю, милая. Не знаю.

Обедала я без всякого аппетита, хоть и окрошку мамину обожала. Время до вечера тянулось медленно и бестолково, я все поглядывала в окно...

Но Дагаев не вернулся.

Уехал. Не попрощавшись.

Меня разрывало. Хотелось позвонить ему. Но телефон лежал в кармане. Я не доставала его.

Боялась. Не верила до конца в эти серьёзные отношения. В его намерения. В его «я хочу семью». Мало ли что он говорит? Мужчины говорят много. А потом появляются их бывшие, которым нужно занять денег, как вот у Антона...

В понедельник я вернулась в город. Выехала рано утром, даже успела заехать на мойку, пока нет очереди и ополснуть свою верную коняшку. Припарковалась во дворе, представляя, как сейчас потянется день на смене, и все будет валиться из рук...

Я уже к подъезду подходила, когда навстречу мне с лавочки поднялся Антон.

Господи.

Я его даже не сразу узнала — помятый, небритый, с красными глазами. Он будто похудел еще больше. Нос всё ещё был кривой — Дагаев хорошо ему тогда вмазал.

— Лина, — шагнул на меня Антон. — Мне нужно поговорить с тобой. Это очень важно.

Я стояла у подъезда, скрестив руки на груди, и смотрела на Антона, сощурившись. Мне казалось, он все понял уже, после того, как люди Дагаева его скрутили и увезли, и за километр теперь будет мой дом обходить.

А он вот нарисовался!

— Ну, я слушаю тебя, — сказала сухо.

Антон замялся, переступил с ноги на ногу. Потом заговорил — быстро, сбивчиво, как будто боялся, что я уйду, не дослушав.

— Лин, я всё осознал. Всё. Понимаешь? Я был дураком, идиотом, последним козлом. Как я мог так с тобой поступить? Я… меня эти быки… они мне мозги вставили на место. Жестоко, но справедливо. Я понял, что ошибался. Что вёл себя как свинья. Что теряю тебя — самую лучшую женщину в моей жизни.

— Ты уже потерял меня, Антон. Чего припёрся? Как там твоя бывшая поживает? Шел бы к ней.

— С Вероникой всё кончено, — он махнул рукой, как будто речь шла о надоевшей мухе. — Я один, Лин. Совсем один.

Я услышала это имя и вздрогнула. Вероника. На бывшую Антона мне плевать, но партнершу Дагаева по фонду тоже так зовут, и вот она меня очень волнует. Мне до сих пор кажется, что она его любовница, и что если я буду медлить и не позвоню — он пойдет утешаться к ней.

А ведь я уже по уши влюблена снова. Как в школе. Та первая любовь вспыхнула с новой силой, и я ничего не могу с собой поделать. Даже когда злюсь на него — он уже внутри у меня, под кожей, в каждом воспоминании.

Антон продолжал говорить, а я почти не слушала. Он говорил, что осознал, что больше так не будет, что готов начать всё сначала.

— И украшения твои… — он опустил глаза. — Это я взял. Признаюсь. Но их уже не вернуть, Вероника их забрала и свалила из города. Прости.

Я молчала. Украшения уже были не так важны. Как м сам Антон. Я не переставая думаю о другом мужчине, о том, что десять лет жизни так по глупому комплексовала, и вчера Дагвев открыл мне глаза...

Так какого черта я стою и слушаю тут Антона?

— Ладно, я пошла, — сделала шаг к крыльцу.

— Постой.

Антон удержал меня за рукав. И вдруг резко опустился на одно колено. Прямо на асфальт, прямо у подъезда. Вокруг ходили люди, кто на работу, кто вел детей в сад и школу, какая-то женщина уже с утра прогуливалась по двору с коляской.

Но наша парочка привлекла всех, будто мы с ним были на сцене.

Антон стоял на колене. Он достал из кармана маленькую бархатную коробочку, открыл. Внутри блеснуло кольцо — с маленьким камушком, но явно не из дешёвых.

— Лина, — сказал он громко, будто призывая весь двор в свидетели. — Ты давно этого хотела. Я созрел. Выходи за меня замуж.

— Чего?

Я стояла и тупо смотрела на него. На его колено, на коробочку, на кольцо. В его глаза, полные торжества. Момент, которого я когда-то ждала — с замиранием сердца, с дрожью, с надеждой на счастье.

Вот он.

Но это было будто не со мной. Будто я смотрела кино про какую-то другую женщину. Соседи глазели, улыбались Антон стоял, как рыцарь. А я чувствовала только, что это все по-идиотски сейчас.

— Антон, — выдохнула. — Ты что, издеваешься? Никто не начнёт сначала после такого. Я что, по-твоему, дура?

— Лина, но…

— Нет. Нет и нет. Я за тебя не выйду. Никогда. Вставай, люди смотрят.

— Не понял. Ты хоть знаешь, сколько это кольцо стоит? Между прочим, пятьдесят тысяч!

— Да хоть сто, — я развернулась и пошла в подъезд. Не оглядываясь. За спиной слышала его крик:

— Лина, подожди! Ты рехнулась?! Ты что, отказыаешься?!

Дверь закрылась за мной. Я прислонилась к стене и зажмурилась.

Черт.

Плевать мне на Антона, но Дагаев...

Можно ли начать все сначала, но с ним? Так, будто не было между нами той школьной истории и его желания потусоваться, перебеситься, правда ли, он нагулялся сейчас? Можно ли поверить ему?

Или он сердце мне разобьет уже второй раз?

Я не знала ответа.

И искать пока не хотела.

День потянулся.

Я машинально отработала смену. Пациенты, карты, анализы — всё смешалось в голове. Зоя косилась, но не лезла. Даша прислала эсэмэс: «Лин, ты жива? Давай вечером в караоке, убьём стресс». Секунду думала над предложением подруги и согласилась. Потому что больше не могла сидеть одна и переваривать всю эту кашу.

Вечером мы встретились в баре. Заказали коктейли. Я выложила Даше всё — про Антона на коленях, про кольцо, про то, как отказала. Про Дагаева — как он уехал с дачи, не попрощавшись, как сказал про серьёзные отношения и семью. Про то, что я, кажется, влюбилась. Снова. Как дура.

Даша слушала, пила мартини и смеялась.

— Антон — козёл, — сказала она, когда я закончила. — Представляю его рожу, когда ты ему отказала. Жаль, я не видела. А Дагаев… Лин, ты сама себя накручиваешь. Он сказал, что хочет семью — значит, хочет. Не хочет — не говорил бы. Не тот человек.

— А если врёт?

— А если нет? Ты что, всю жизнь будешь бояться? У тебя уже был шанс с Антоном, и что? Ты его упустила? Нет, это он всё просрал. А Дагаева ты упустишь сама, если будешь сидеть и бояться.

Как же она убедительно говорит...

Мы выпили ещё. Потом ещё. Заказали караоке. Мне вдруг стало весело, как не было очень давно, я очень редко позволяю себе расслабиться, я не люблю привлекать излишнее внимание. А тут в голове вертелись слова Дагаева, о том, что я не свинка, а женщина, которую он хочет.

И это меня расслабило. Мы кричали песни, которые помнили со школы. Даша плясала на столе, я хохотала до слёз. Мне было легко, очень хорошо, и приятно...

Пока к нам не подошли двое. Мужчины с соседнего столика. Накачанные, лысые, в темных футболках. Развязные и наглые. Один — с золотой цепью на груди, второй — с татуировкой во всю шею.

— Девчонки, скучаете? — сказал первый, наваливаясь на наш стол. — Айда к нам, у нас виски, девочек не хватает.

— Мы сами по себе, — ответила холодно.

— Какие серьезные, — усмехнулся второй. — Да ладно ломаться, мы же видели, как вы тут отжигали. Айда. Мы ребята хорошие. Не обидим, — он схватил меня за руку.

И рывком поднял из-за стола.

— Эй, вам же русским язком сказали, чтобы вы отвалили! — Даша тоже подскочила. — Или вы тупые?

— Цыпа, а ты как со мной разговариваешь? Ты кому грубишь? — он тоже схватил подругу и дернул к себе.

И затрещал тонкий рукав ее блузки.

Всё случилось как-то очень быстро и очень глупо. Я ударила того, который меня держал, сумкой. Даша вцепилась второму в висящию цепь. Кто-то задел столик, и тот по полу отъехал, а мужские руки на мне ослабили хватку. Я тут же неловко схватила его за пальцы и выкрутила. Этот татуированный потерял равновесие, покачнулся и с размаху врезался в стену, на которой висел телевизор.

Телевизор упал и разбился, и заискрило, и татуированный зарычал:

— Слышь, толстуха, ты мне палец сломала! Ты охренела? Иди сюда, корова! Вот сука! Она мне палец сломала!

— Бежим, — Даша налетела на меня и толкнула к выходу.

Я не соображала почти, вместе мы вывалились на улицу и подруга потянула меня за угол. Она смеялась на ходу и материлась.

— Даша! — выдохнула я за углом и вырвала руку. — Ты с ума сошла?

— А что, надо было остаться? — она тоже перевела дух. — Ты этих уродов видела? Они же пьяные в стельку! А сломанный палец, про который тот придурок орал? Да он там в бешенстве просто!

— Да, но там остались наши сумки.

Даша перестала смеяться, хмель с нее немного слетел. Мы выглянули из-за угла.

Из бара выбежал один из них, тот, с цепью, и оглядел проспект, залитый желтым от фонарей. Хоть и ночь, на улице оживление, машины, люди, и теплый ветер разносит разговоры и смех.

Бритоголовый постоял еще, сплюнул на асфальт. Он вернулся в бар, и дверь хлопнула.

— Черт, — Даша отбросила волосы с разгоряченного лица, — ладно, телефон у тебя с собой? Чего стоишь, давай, звони своему Дагаеву!

— Зачем? — растерялась от этого предложения. — Что я ему скажу?!

— Как есть, так и скажешь. Что мы в баре, что к нам пристали уроды. Что одному ты сломала палец, и мы сбежали, но там наши вещи. И что тебя обозвали добавить не забудь.

— Даш, уже ночь, он спит...

— Хочешь узнать серьезно ли он к тебе настроен? — подруга сама сунула руку в мой кардиган и достала из кармана телефон. — Звони. Если ты ему важна — он приедет.

Я закусила губу.

Не так я этот звонок планировала, я думала, что наберу ему завтра, дома, спокойно, а не вот так...Это же бог знает что, мы стоим тут, за углом, будто не взрослые женщины, а старшеклассницы какие-то, разозлили незнакомых мужиков, и прячемся...

Ох, я будто, правда, вернулась в день своего выпускного, я сегодня такая же юная, такая же влюбленная.

И тогда наша история с Дагаевым закончилась, не начавшись.

Но, может, сейчас...

— Ладно.

Нажала вызов. Гудок. Другой. Третий. Сердце колотилось. На четвёртом гудке — щелчок.

— Слушаю, — его голос был хриплый, спросонья. Я разбудила его. — Это ты, Малышкина? На часы смотришь, пышка моя? Людям завтра на работу. Мне в том числе.

— Знаю... — зажмурилась на секунду и выпалила: — у меня тут кое-что случилось. Приезжай срочно. Приедешь?

АРС

Телефон зазвонил в половине первого ночи. Я уже спал — точнее, пытался уснуть после долгого дня, который тянулся как резина: встречи, разборки, болтовня с адвокатом. И первым порывом было сбросить звонок, кто бы там ни был — пусть к черту идут.

Но сработала какая-то дурацкая интуиция, которая никогда не подводила.

И я посмотрел на экран.

Опа.

Малышкина.

— У меня тут кое-что случилось. Приезжай. Срочно. Приедешь?

Бля...

Я сел на кровати. Внутри что-то щёлкнуло — то ли сердце, то ли тот самый механизм, который заставляет мужика вставать и идти, даже если очень не хочется.

Имя тому — женщина.

— А что конкретно случилось?

Она начала рассказывать — быстро, сбивчиво, с придыханием. Про бар, про мужиков, про разбитый телевизор, про то, что они с подругой стоят за углом и боятся высунуться. А в баре остались их вещи, сумки...

Я слушал и чертыхался про себя. Ну что за баба? Не может спокойно посидеть, обязательно влипнет в историю.

— Стойте и ждите, — поднялся. — Не высовывайтесь. Сами никуда не лезьте. Я скоро буду.

Натянул брюки, накинул рубашку, не застегивая. Ключи от машины — на место. Телефон — в карман. Выходя из дома, я ещё раз выругался — в голос, никого не стесняясь.

Твою ж мать.

Я хотел, чтобы она позвонила. И вчера, и сегодня этого звонка ждал, и не отвлекали даже дела, которыми я с головой был завален. Но вставать среди ночи, когда утром куча планов — встречи с адвокатом, бумаги, подписи, очередной визит к следователю…

Нет, этого я не хотел.

Совсем не хотел.

Но Малышкина того стоит.

Я это точно знаю.

Завёл машину и вырулил на проспект. Город не спал — фонари горели ровным желтым светом, на дорогах машины даже ночью. Я гнал под сотню, хотя нельзя, с моей-то историей, мне лучше, вообще, не нарушать.

Но пышка ждет.

Поэтому, ладно.

Сегодня можно.

Пусть штрафуют.

По дороге на меня накатила ностальгия. Я вспоминал школу, нашу главную отличницу, как она тогда вечно сидела на подоконнике в классе, читала книгу, а я проходил мимо. Длинная светлая коса, круглые щёчки, глаза — большие, серые, с испугом, когда я замечал, что она на меня смотрит. Я всем нравился, и Малышкина исключением не была.

Только это было взаимно. Но тогда такой возраст был, что хотелось всего и сразу — быстрых отношений, девчонок доступных, я хотел гулять, дышать полной грудью, гонять на мотоцикле, целоваться и не париться.

Это все у меня было.

Каждый день новая подружка.

А на Малышкину я просто смотрел.

И потом, после выпускного, часто её вспоминал. Через год, через два. Встречая других женщин — ярких, успешных, страстных — я ловил себя на мысли, что не хватает чего-то.

Того самого чувства, когда хочется быть с женщиной, но не хочется ее замарать, обидеть, не оправдать ожиданий. Да я и не был уверен, что способен на долгие отношения.

Долгих отношений у меня, вообще, не было. Я думал о другом, все как-то закрутилось — бизнес, положение, тёмные схемы, партнёры, деньги, деньги и деньги.

И было не до любви.

Не до воспоминаний. Не до того, чтобы искать по городу одноклассницу, с каждым прожитым годом школа оставалась все дальше, и мои чувства тоже. Даже если бы я ее нашел, что сказал бы?

Привет, Малышкина, кстати, в школе не я написал тот список. Давай-ка поужинаем.

Н-да...

Сейчас я уверен, что это сама жизнь дала нам второй шанс, ведь нас свела судьба. В ту ночь, когда меня привезли в больницу с пулей в боку, я открыл глаза и увидел её. Склонилась надо мной, злая, испуганная, и такая недовольная. В белом халате, с руками в крови.

Тогда я и понял — всё.

Хватит откладывать жизнь на потом.

Я хочу жить сейчас. Хочу вечером возвращаться домой, где ждёт она — с ужином, с разговором, с теплом. И хотя, казалось бы, это не лучший момент — проблемы с законом, обвинения, фонд, который могут закрыть.

Но если ждать лучшего момента, можно и жизнь просрать.

Лучшего момента, вообще, не бывает.

Я буду жить здесь и сейчас.

Я припарковался у бара. Оттуда басила музыка. Сразу увидел Малышкину с подружкой — они топтались за углом, где-то раздобыли бутылку вина. И чему-то веселились.

— Вижу, вы не скучаете, — приблизился и усмехнулся. Кивнул на вино, — Не многовато?

— В самый раз, — захикикала Даша. — Лина, давай, твой рыцарь подоспел! Пусть идет разбирается. Не забудь рассказать, что тебя обозвали коровой, толстухой и сукой...

— Здесь стойте, — обрубил поток слов.

Не слова, а дерьмо.

Разве можно так с женщиной?

Я зашел в бар. Почти сразу увидел столик — две дамские сумки стояли прямо среди стаканов, а на стульях расселись два бритоголовых урода.

Я подошёл. Не спеша. Разговор был коротким.

Я не люблю долго объяснять.

Первый получил в челюсть — так, что отлетел к стене. Второй попытался ударить меня — я перехватил руку, вывернул, заставил встать на колени. Кровь, крики, визг. Администратор кричал, что вызовет полицию. Я достал бумажник, кинул на стойку несколько купюр — хватит чтобы покрыть расходы.

— Всех благ, — пожелал, подхватил обе сумки и вышел.

Подружки уже топтались у входа. Увидев меня, начали наперебой нахваливать — и какой я сильный, и какой быстрый, какой джентельмен — я только усмехался на эти хмельные речи и вызывал такси.

— Дома будешь — позвони! — попросила Лина, когда водитель приехал за Дашей.

Я оплатил поездку и захлопнул за Дашей дверь. Поднял глаза на Лину и щелкнул брелоком сигнализации.

— В машину, Малышкина.

Она не спорила. Юркнула в салон и непослушными пальцами пристегнула ремень безопасности.

Я вырулил на дорогу.

Она была навеселе — это чувствовалось по тому, как она дышала, как пахло от неё коктейлями. И какой-то чудинкой — она улыбалась, не переставая, смотрела на ночной город, что-то напевала себе под нос. Я косил на неё краем глаза и самому было весело. Первый раз видел её такой — расслабленной, беззаботной.

И такая она мне тоже очень нравилась.

— Что отмечали, Малышкина? — спросил на светофоре. — Почему меня не позвали?

Она повернулась ко мне, щёки розовые, глаза блестят.

— Ничего интересного для тебя, Дагаев. Отмечали, что Антон сделал мне предложение.

Я напрягся. Рука на руле сжалась сильнее.

— Сделал и… — она зевнула, — я послала его подальше. Мы с Дашей пили за то, что я повзрослела и больше не хочу тратить время на идиотов.

Я выдохнул. Сам не заметил, что задержал дыхание.

— А на меня, значит, хочешь?

Она посмотрела на меня — прямо, серьёзно, большими глазами.

— Хочу. Ведь ты же не идиот.

— Значит ли это, — ухмыльнулся и свернул и набрал скорость, — что ты на мое предложение согласна. И готова попробовать.

— А было разве какое-то предложение? — она сощурилась. И засмеялась, — Или мне показалось, и это не Антон был с кольцом, а ты? Кстати, куда мы едем? Ко мне домой по другой дороге.

— Мы не к тебе домой. Для начала мне, как спасителю, положен сладкий приз. А что касается конкретных предложений, — моя рука легла на её ногу, сжала повыше колена. — Завтра ты собираешь вещи и перезжаешь ко мне.

Она мою ладонь не убрала.

Машина летела по ночному городу. Я совсем не жалел, что среди ночи поднялся и сел за руль.

Эта женщина стоит того. И всегда стоила.

Просто я не сразу это понял.

Болтало радио. Я убрал руку с её ноги — только чтобы пульт взять и ворота во двор открыть. Снова ладонь положил на ее бедро.

Предложение...

Я даже мыслей всегда избегал.

А теперь это слово будоражит мне кровь.

Ах, Малышкина.

Это не я тебя не отпускал.

Это ты меня когда-то давно зацепила.

И до сих пор держишь.

Я стояла у окна и смотрела, как во дворе Максимка гоняет мяч с папой. Почти каждый день я эту картину вижу, и до сих пор не могу привыкнуть, что у меня есть такое чудо, мой сын.

Ему уже три с половиной. И он копия Дагаева — те же темные глаза и ухмылочка полунаглая, полузастенчивая. Те же непослушные темные волосы, которые я каждое утро приглаживала мокрой расчёской, а он через пять минут снова взъерошивал. Сейчас Максмм бегал вдоль двора, а Арс сидел на корточках. Он ловил мяч и делал вид, что промахивается, и сын заливался смехом — звонким, счастливым, таким, что у меня внутри всё затапливало теплом.

Ну настоящее чудо!

А ведь скоро моя любовь еще умножится...

Провела рукой по животу. Пока незаметно — только начался третий месяц, но я уже чувствую и знаю — внутри меня растет новая жизнь. На этот раз — девочка. Я была в этом почти уверена. Мама говорила, что животик низкий — к мальчику, а у меня сейчас высокий.

Точно, будет дочка!

И я уже несколько дней думаю, как сказать об этом Дагаеву.

Хочется как-то торжественно...

В прошлый раз я готовилась целую неделю. Купила маленькую коробочку, перевязала золотой ленточкой, положила внутрь две крошечных пинетки, которые сама связала — кривые, разного размера, но от этого ещё более трогательные. Я волновалась так, что руки дрожали. И все не могла придумать, как мне пригласить его в ресторан.

Арс приходил с работы уставший, злой, проблемы с фондом, следователи, бесконечные проверки.

А потом он вдруг пригласил меня сам. В маленький, уютный ресторанчик на набережной. И сказал, что хочет поговорить. Я помню, что на мне в тот день было синее платье, а в сумочке ждали своего часа пинетки. Я просто вне себя была, как никогда, и примерялась, в какой момент мне выложить свой подарок на стол, я гадала, обрадуется ли Дагаев, или нахмурится, может, он подумает, что у него проблемы, и это невовремя...

Он сидел бледный, такой же нервный...

И я тогда даже испугалась.

— Давай выпьем для начала, — Арс заказал у официанта два бокала шампанского, и я шумно выдохнула.

Шампанское-то мне нельзя.

— Тогда я сама начну, — я полезла в сумочку за коробкой.

— Нет, Малышкина, сначала выслушай, — Дагаев отпил воды и откинулся на стуле. Потом снова подался вперед. — Лина, да оставь ты эту сумку, — он потянулся через стол и поймал меня за руку.

Коробка с пинетками упала прямо в пустую тарелку.

— Что у тебя там? — Дагаев с удивлением взял ее в руки, и его темные брови взметнулись на лоб.

— Подарок, — ответила пересохшими губами. — Открывай.

Он потянул за ленту, и в этот момент официант поставил перед нами шампанское. Я во все глаза смотрела на Дагаева, в его сосредоточенное лицо.

Крышка упала на стол, и он молча уставился на кривые пинетки с торчащими во все стороны нитками.

— Что это?

— А на что похоже? — я выпрямилась.

— Так... — он взял в руки один башмачок. И тут до него дошло. — Малышкина, ты… — голос у него сел.

— У тебя будет сын, — выдохнула. — То есть, пол пока неизвестен, срок еще маленький...но я чувствую, что это мальчик.

Дагаев молчал. Секунду, другую, третью. Потом вскинуд темный взгляд и схватил меня за руку. Я дернулась от неожиданности, и бокал упал на стол. Шампанское плеснуло на скатерть, и вместе с ним из бокала выплеснулось кольцо.

Я ахнула.

— Черт, — Арс посмотрел на кольцо и засмеялся — низко, хрипло, смущенно. — Черт. Я хотел спросить по другому. Сейчас еще цветы принесут. Вот я неловкий, — он продолжал смеяться, когда взял со стола мокрое кольцо, и в этот миг был так похож на того хулигана старшеклассника, что у меня замерло сердце. — Что-то я даже растерялся. Погоди, я соображу. Ты беременна, это правда? Я стану отцом?

Я кивала и смотрела на золотой ободок в его пальцах, украшенный прозрачным камнем, и не могла оторвать глаз. Дыхание задержала, когда Дагаев вдруг поднялся и обогнул стол. И галантно опустился на одно колено.

— Малышкина, твоя новость, конечно, просто бомба. Думал, что буду предложение делать любимой женщине. А оказывается...матери моего ребенка. Лина... Ты выйдешь за меня замуж?

Я тихо охнула и тут же протянула руку. Он надевал кольцо, и я взгляды ощущала, весь ресторан глазел на нас в этот момент, и я краснела, бледнела, смотрела на Арса неотрывно и внутри у меня все пело.

— Так ты согласна? — он поднял взгляд.

— Да!

— Скажи ещё раз.

— Да, — прошептала. — Да, Арс!

Он поднялся и к себе меня притянул, губами накрыл мои губы. Я плакала от счастья, от облегчения, от того, что наконец-то всё случилось.

Мы поженились через два месяца — скромно, были только свои. Моей свидетельницей была Даша, у Арса — старший брат, которого выпустили совсем недавно. Мы жили сначала в его квартире, потом он продал её и купил дом за городом — большой, просторный. Он говорил: «Детям нужно пространство». А я думала: ему самому нужно пространство, чтобы бегать по утрам и не чувствовать себя запертым в клетке.

Он ведь как хищник.

Да...

Кажется, это все было вчера, но прошло уже столько времени...

Я хлопнула дверью холодильника, достала мясо для пирога. Сегодня должны прийти родители — мама обещала привезти свои фирменные пирожки с капустой, а отец — удочку для Максимки, хотя тот ещё даже не умеет рыбачить. Но дедушка считает, что уже пора учиться.

Я снова посмотрела в окно. Арс уже устал бегать, подхватил Максимку на руки, посадил на плечи. Сын визжал, хватал отца за волосы. Дагаев смеялся. Они были похожи — одинаково растрёпанные, одинаково счастливые.

Ну как же я их люблю!

Взяла телефон и сделала фото. Арс заметил, помахал рукой. Я махнула в ответ.

Максим— это была идея Арса дать сыну это имя. Он сказал: «Пусть будет Максим. Сильное имя, мужское». Я согласилась. А теперь называла его Максик и Дагаев-младший — от этого сын важничал и смеялся.

А теперь мне нужно сказать Арсу про дочку.

В прошлый раз я подарила пинетки. В этот — хочется что-то другое. Я купила маленькую футболку с надписью «Лучшая сестра». Завернула в цветную бумагу, перевязала розовой ленточкой. Положила на его подушку — пусть сам найдёт.

Я представила, как он зайдёт в спальню, увидит, откроет. Сначала не поймёт, потом уставится на меня.

— Это что?

— А ты догадайся.

Ох, как же я волнуюсь! Может, не стоило брать надпись про сестру, вдруг, у нас будет второй сын? Но у меня чутье какое-то внутреннее есть, что это дочка...

Я вернулась к плите, помешала суп. Пахло укропом, мясом, домашним уютом. За спиной скрипнула дверь — Арс зашёл на кухню, Максимка у него на плечах.

— Мама, есть хочу! — закричал сын.

— Сейчас, сейчас.

Дагаев ссадил Максимку на стул, подошёл ко мне сзади и обнял за талию. Уткнулся носом в шею.

— Как вусно пахнет, — он поцеловал меня в плечо. Одна его рука легла мне на живот, и я замерла. Ладонь мужа горячая, тяжелая. И он знать не может, просто так положил. Но будто чувствует...

— Слушай, вечером родители придут. Я буду накрывать на стол.

— Я помогу.

Он не убирал руку. Пальцы гладили мой живот — нежно, рассеянно. Я едва держалась, чтобы не сказать ему прямо сейчас.

— А помнишь, как я сказала тебе про Максима?

— Помню, — муж поднял голову и посмотрел на меня. — Ты подарил мне пинетки в ресторане. А я хотел сделать красиво, но уронил бокал в котором было кольцо, — он усмехнулся. Глянул на Максима, который катал машинку. — Ты подарила мне сына. И это самый лучший подарок. На всю жизнь.

Я улыбнулась.

Что же он мне скажет сегодня?

Через час приехали родители. Мама с пирожками и отец с удочкой. Максимка повис у него на шее, закричал: «Деда! Деда!». За стол мы сели на улице — большой, дубовый, Арс сам сколотил его специально для таких вечеров. Я смотрела на своих родителей, на мужа, на сына, и чувствовала, что счастливее уже и быть нельзя.

Помню, как Дагаеву пришлось сознаться, что мы еще со школы знакомы, и что он дачу рядом с родителями купил специально. Отец сказал тогда, что это по-мужски, добиваться женщину, а мама и сразу видела в нем моего мужа.

Сейчас Арс честный бизнесмен. Он сразу решил, как только узнал о моей беременности: «У меня сын. И я хочу, чтобы он гордился мной, а не боялся». Ему сложно было отказаться от больших легких денег, но он выдержал.

И живем мы хорошо.

У Дагаева теперь сеть спортклубов — четыре в городе и два в области. А я работаю в клинике у родителей.

Может быть, и Максим пойдет в медицину...

Родители остались у нас с ночевой, в гостевом домике. Сын уснул — убаюканный сказкой про репку, которую рассказывал папа. Вечером мы сидели вдвоем на веранде.

— У меня есть сюрпиз, — сказала я в нетерпении. — Найдешь его в спальне. На подушке.

— Я заинтригован, Малышкина, — Арс пошел мыть руки и сразу же свернул в спальню, я за ним. Когда заглянула, он стоял у кровати и держал в руках маленький свёрток, перевязанный розовой ленточкой.

— Легкий, — Арс взвесил его в руке. — Это…

— Открой.

Он развернул бумагу. Футболка — маленькая, розовая, с надписью «Лучшая сестра». Он сразу не понял, вертел вещицу в руках и лоб морщил, а потом охнул.

— Ты… — голос у него сел. — Мы что, ждём пополнение? Когда? И давно ты знаешь? Лина!

Я стояла в дверях и улыбалась. Дагаев бросился ко мне, взял за лицо обеими руками. И засмеялся — громко, счастливо, он на руки меня подхватил и закружил.

Я вскрикнула — осторожнее!

— Извини, — он поставил на пол, прижал к себе. — Господи, девочка моя. Ты даже не представляешь. Знаешь, как я люблю тебя? Больше жизни. Спасибо, — он шепиао мне в губы, и я млела.

Мы стояли в темноте спальни, обнявшись, а за окном зажигались звёзды. В соседней комнате спал сыночек. А у меня внутри рос новый человечек, который скоро назовёт меня мамой.

А Арс держал меня так, будто я была самым ценным сокровищем в мире.

И, наверное, так оно и было.

Малышкина и Дагаев спустя 10 лет обрели любовь!