Запах в служебной «девятке» был родным до тошноты — смесь дешевого кофе из автомата на заправке, табачного дыма, въевшегося в обивку сидений, и чего-то неуловимо химического, напоминающего о криминалистическом чемоданчике, который Серёга Воронов зачем-то держал у себя под ногами. Я сидела на пассажирском, прижавшись виском к холодному стеклу, и смотрела, как серый декабрьский пейзаж Подмосковья сливается в одну грязную полосу. Снега не было, только слякоть и голые черные ветки деревьев, похожие на вены на руках давнего покойника.

Серёга вел машину одной рукой, второй он, как всегда, подкармливал меня. На моих коленях лежал раскрытый пластиковый контейнер с остатками клубники. В декабре, мать его. Он где-то раздобыл эту безвкусную, пахнущую пластиком ягоду и теперь с видом победителя поглядывал на меня, ожидая реакции. Шрам над его бровью, старый, от удара бутылкой в какой-то давней пьяной драке, слегка багровел на холоде. След перелома на носу делал его красивое, чуть грубоватое лицо живым, настоящим. Не то что эти вылизанные рожи из глянцевых журналов, на которые я таращилась в парикмахерской, пока меня стригли.

— Ешь давай, Тань, — буркнул он, не отрывая взгляда от дороги. — Витамины. Для мозгов. Чтобы ты мне тут не выгорела раньше времени. А то семь трупов за забором — это тебе не диссертация по шизофрении.

— Шизофрения тут вообще ни при чем, — автоматически поправила я, беря ягоду. — Шизофрения — это про бред и галлюцинации. А семь трупов — это про организацию и контроль.

— Ну да, про организацию, — хмыкнул Воронов и, бросив на меня быстрый взгляд, добавил с тем самым циничным прищуром, от которого у меня каждый раз что-то предательски сжималось в животе: — Или про очень-очень большую любовь к тишине на своем заднем дворе. Знаешь, как говорят: хорошие соседи — тихие соседи. Самые тихие соседи — это те, у кого во рту земля.

Я фыркнула, но без отвращения. За десять лет работы бок о бок с Серёгой Вороновым я привыкла к его черному юмору. Это была защитная реакция, броня. Я носила свою — профессиональную терминологию и холодный анализ, он — свою — цинизм и шутки на грани фола. Мы были идеальной парой. В работе. И ни шагу за ее пределы. Я была в него влюблена, кажется, с третьего года нашего знакомства. Он, как мне иногда казалось, смотрел на меня дольше, чем того требовали профессиональные приличия. Но мы оба были трусами. Самыми настоящими, патологическими трусами, способными часами препарировать психику маньяка, но не способными на простое: «Слушай, Тань, давай выпьем кофе не в этом долбаном отделе, а у меня дома».

— Расскажи мне еще раз про семейку, — попросила я, отгоняя ненужные сейчас мысли. Работа — это святое. Это единственное, что у меня получалось по-настоящему хорошо. Единственное, что придавало смысл моему существованию, которое со стороны, наверное, казалось таким же серым и унылым, как этот декабрьский пейзаж.

Воронов вздохнул, перестроился в правый ряд и начал, словно зачитывая сводку:

— Лев Полянский. Тридцать четыре года. Работает на удаленке, что-то с компьютерной безопасностью, высокооплачиваемое. Дом — полная чаша, два этажа, кирпич, участок соток двадцать, прямо к лесу прилегает. Забор — два метра, глухой. За забором, метрах в ста, в овраге — наш маленький филиал Хеллоуина. Семь женских тел. Проститутки. Все — задушены. Следов борьбы — ноль. Спермы — ноль. Насилия — ноль.

— Смерть от асфиксии?

— Угу. Аккуратной, мать ее, асфиксии. Будто не убивали, а усыпляли. Как котят. Время захоронения разное, самая старая, по предварительной оценке судмедэксперта, — около года. Самая свежая — около месяца. Прямо слоеный пирог из человеческой плоти.

Я отложила контейнер с клубникой. Вкус вдруг показался мне приторным, почти тошнотворным.

— Ребенок как нашел?

Воронов хмыкнул. Он всегда хмыкал, когда заходила речь о Саше Полянском.

— Вот тут самое интересное. Пацану шесть лет. По словам местных оперов, пока отца не было рядом, пацан вел себя как... как маленький детектив из сериала. Четко, спокойно, с расстановкой. Сказал, что играл в «палеонтологов», откапывал «кости динозавров». Разворошил листву и землю, а там — рука. Человеческая. Он ее откопал еще немного, понял, что это не динозавр, и сам, мать его, позвонил по сто двенадцать. Сам! Не родителям, не соседям, а сразу нам.

— В шесть лет? — я недоверчиво приподняла бровь. — Он хоть испугался?

— В том-то и дело, что нет. Когда мы приехали, он стоял над этой рукой с видом заправского криминалиста. И знаешь, что он мне выдал? — Воронов повернулся ко мне, пародируя детский, но при этом жутко серьезный голос: — «Дядя полицейский, вы обратите внимание, что тела не в мешках. Это значит, их не планировали прятать надолго. Или тот, кто их клал, хотел, чтобы они быстрее стали землей. Но самая верхняя — она свежее всех, поэтому ее рука торчит. Дождь помог. Это может быть важно для вашей хронологии».

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в машине.

— Он так и сказал? «Хронологии»? В шесть лет?

— Слово в слово. Я чуть не поперхнулся своим кофе. А потом пришел отец.

— И что изменилось?

Воронов замолчал на мгновение, подбирая слова. Это на него было не похоже. Обычно у него всегда наготове была колкая метафора или грубая шутка.

— Представь себе волка, Тань. Матерого, красивого, хищного. Он подошел неслышно. Я даже не заметил, откуда он взялся. Просто возник за спиной сына. И пацан изменился моментально. Он перестал быть «маленьким детективом». Он превратился в... в волчонка. Он выпрямился, вздернул подбородок и начал докладывать отцу. Не боялся, нет. Он конкурировал за внимание. Как будто принес палку и гордился: «Смотри, папа, я нашел трупы, я все правильно сделал».

— А отец? Он что, отругал его?

— Нет. Он слушал. Очень внимательно. А потом положил руку ему на плечо и сказал: «Ты все сделал верно, Саша. Ты — мужчина». И в этот момент я понял, что если этот парень и маньяк, то он самый опасный тип из всех, что я видел. Потому что он не боится и не скрывается. Он наглый. Его наглость, Тань... это не просто черта характера. Это инструмент. Как у тебя твой блокнот, а у меня — мой пистолет. Он выводит тебя из равновесия, чтобы ты прокололся.

— А жена?

— А вот про жену, — Воронов вздохнул и потер шрам на носу, — я тебе лучше вообще ничего не скажу. Ее видеть надо. Слушай, Тань, я за десять лет всякого навидался: жены бандитов, любовницы олигархов, наркоманки из элитных клубов... Но эта... Она как будто не из этого мира. И не в том смысле, что она ангел во плоти. А в том, что она... как вещь. Красивая, идеальная, хрупкая вещь, которую хочется разбить. И которая, кажется, только и ждет, когда ты об нее порежешься.

— Ты романтик, Воронов, — усмехнулась я, но внутри у меня все сжалось в предвкушении. Так бывало всегда перед интересным делом. Перед делом, где не работают стандартные методы и где нужно залезть в голову.

— Я реалист, Тань. И мой реализм мне подсказывает, что улик у нас — ноль. Обыск дома ничего не дал. В подвале — банки с соленьями, на чердаке — пыль. Компьютер чист, ноутбук тоже. Никакой связи с жертвами. Ни одного свидетеля, который видел бы его с любой из этих женщин. Просто совпадение — семь трупов за задним двором человека, который похож на зверя и ведет себя так, будто он уже нас всех просчитал.

— Это не совпадение, — тихо сказала я. — Совпадений в нашем деле не бывает. Ты сам знаешь.

— Я знаю, — он снова бросил на меня быстрый, почти нежный взгляд. — Поэтому мы и едем. Ты и я. Мозг и... э-э-э...

— И что? — я улыбнулась краем губ.

— И хрен его знает что. Интуиция. Грубая сила. Здоровый цинизм. Ты будешь копаться в их мозгах, а я буду следить, чтобы они не сожрали тебя заживо. Особенно этот Лев. Он на тебя как посмотрит, Тань, так ты сразу это... удвой свою профессиональную броню. А лучше утрой.

Я ничего не ответила. Машина свернула на проселочную дорогу, ведущую к лесу. До дома Полянских оставалось всего пара минут. Я достала из сумки блокнот, ручку и поправила прическу. Мое оружие — анализ, термины и умение слушать. Его оружие — интуиция, опыт и тяжелый взгляд. Мы — идеальная пара. На войне против тех, кто прячет чудовищ за красивыми фасадами и волчьими улыбками.

Я была готова встретиться с семейством Полянских. По крайней мере, мне так казалось.

Дом Полянских выглядел не так, как я себе представляла. Никакого готического мрака, никаких цепей на воротах и воронов, каркающих с голых ветвей. Обычный двухэтажный коттедж из темного кирпича, может, даже слишком обычный для человека, за чьим забором нашли семь трупов. Во дворе — качели, турник с детскими перчатками на перекладине, кусты роз, сейчас просто пучки колючих веток, присыпанных прелыми листьями. Уютно. Слишком уютно.

Дверь открыли сразу, будто нас ждали. Или будто хозяину было плевать, кто пришел.

Лев Полянский стоял в дверном проеме, заполняя его целиком. Высокий — я едва доставала ему до плеча, пришлось задрать голову. Черная водолазка обтягивала мускулистые плечи и грудь, простые темные штаны сидели на бедрах так, что сразу становилось ясно: эти «простые» штаны стоят как моя месячная зарплата, если не как две. Темные волосы в художественном беспорядке. Лицо — красавец, но красота хищная, звериная, с ленцой в прищуренных глазах. Он окинул нас взглядом, в котором читалась не тревога, не страх, а легкая брезгливость, смешанная с любопытством. Так смотрят на незваных гостей, которые пришли без подарка, но пока еще не насрали на ковер.

— Офицеры. Опять, — его голос был низким, с легкой хрипотцой, будто он только что проснулся или много курил. Хотя запаха табака я не почувствовала. — Если нашли еще трупы — закопайте обратно. И подальше от моего дома.

Воронов хмыкнул. Я заметила, как уголок его губ дернулся вверх. Они были знакомы всего ничего, а у них уже завязалась какая-то странная игра. Игра в гляделки с наглым хищником.

— Новых не нашли, — лениво ответил Серёга. — Если найдем — учтем ваше пожелание.

Повисла секундная пауза. Полянский смотрел на Воронова, Воронов — на Полянского. Два самца, оценивающих друг друга. Я чувствовала себя натуралистом, наблюдающим за брачными играми скорпионов.

— Проходите, — Полянский посторонился, делая широкий жест рукой. Двигался он плавно, текуче, как большая кошка. — Чаю? Кофе? Крысиного яду?

— Крысиного яду. С сахаром и лимоном, — не задумываясь, парировал Воронов.

Лев чуть заметно усмехнулся, но глаза остались холодными, оценивающими.

— Боюсь, лимон закончился. Мое семейство любит его разрезать и с сахаром, как конфеты, уплетать. Придется вам травиться без цитруса.

Я шагнула в дом, и первое, что бросилось в глаза, — прихожая. Она была забита вещами. Уличная одежда висела на крючках: женское пальто цвета топленого молока, детская курточка с нашивкой в виде динозавра, две мужские куртки — одна кожаная, старая, вытертая, другая дорогая, брендовая. На полу у стены — открытый шкаф для обуви, и там — целое состояние. Сапоги, туфельки, кроссовки, все разных размеров, мужские, женские, детские. Это была прихожая живых людей. Не монстров, не маньяков. Людей, которые носят шапки и забывают завязать шнурки.

Из гостиной доносился звук пересыпаемых деталек конструктора. Мы прошли за Львом, стараясь не наступать на разбросанный по полу лего. Воронов, впрочем, не уберегся — его ботинок сорок пятого размера хрустнул на какой-то особо коварной детальке. Серёга тихо выругался сквозь зубы. Полянский, не оборачиваясь, бросил через плечо:

— Осторожнее, тут минные поля. Сашина территория. Я уже трижды сегодня попадал.

На ковре перед огромным телевизором, занимавшим полстены, сидел ребенок. Мальчик. Саша. Он был одет в домашнюю футболку с Человеком-пауком и мягкие штаны. Перед ним возвышался наполовину собранный космический корабль из «Звездных Войн» — кажется, «Тысячелетний сокол». Деталей было, наверное, тысячи полторы, но мальчик щелкал их, как опытный механик, не заглядывая в инструкцию.

Он поднял голову, и я увидела его глаза. Серьезные, цепкие, совсем не детские. Взгляд скользнул по мне — оценил и отбросил, как нечто неинтересное, — и задержался на Воронове. Мальчик расплылся в улыбке, приветливой и почти взрослой.

— Офицер Воронов! Я был прав про тела? Эксперты подтвердили мою теорию?

Серёга, чуть опешив, кивнул.

— Подтвердили.

Мальчик повернулся к отцу с видом победителя:

— Видишь, пап? А я говорил!

Лев посмотрел на сына, и я впервые заметила в его взгляде что-то, кроме холодной насмешки или настороженности. Гордость. Самую настоящую, отцовскую гордость. Но с каким-то странным оттенком. Будто он гордился не просто умным сыном, а достойным конкурентом.

— Молодец. Будущий следователь, — сказал он и тут же добавил: — Позови маму. Думаю, с ней тоже захотят поговорить.

Лицо Саши на мгновение омрачилось.

— Но, пап, она же просила ей не мешать. Она книжку пишет. У нее вдохновение.

— Ничего, — Лев чуть повел плечом. — Потом вернем ей ее вдохновение.

И вот это «вернем» мне не понравилось. Не «она вернет», не «вдохновение вернется», а «вернем». Как будто у них был общий контроль над этой женщиной, над ее творчеством, над ее состоянием. Маленькая, едва заметная деталь, но я тут же занесла ее в мысленный блокнот.

Ребенок убежал. Быстро, легко, перепрыгивая через детальки лего с ловкостью, которой позавидовал бы любой паркурщик. Мы прошли на кухню.

Кухня была просторной, светлой, с островком посередине и барными стульями. На столешнице — дорогая кофемашина, ваза с яблоками, детский рисунок в рамке. На рисунке — три фигурки: большая черная, маленькая синяя и средняя красная. Семья. Идиллия. Я уже начала сомневаться, что мы по адресу, когда услышала шаги.

Сначала появился Саша. Он тащил за руку женщину.

Она вошла — и кухня перестала существовать.

Я не преувеличиваю. Я, психиатр с десятью годами практики, циничная сука, которая видела все — от наркоманских психозов до изощренных манипуляций психопатов, — я потеряла дар речи на секунду. Женщина была... невозможной.

Маленькая — в ней было от силы метр сорок пять, не больше. Изящная, хрупкая, с тонкими ключицами, выступающими из широкого ворота салатового свитера. Свитер крупной вязки, явно мужской, спускался ей до колен и был перехвачен на талии тонким кожаным ремешком, подчеркивающим, насколько она тонкая, почти невесомая. На ногах — пушистые тапочки в виде лап какого-то чудовища с когтями. Это было настолько нелепо и трогательно, что контрастировало со всем ее образом.

Но главное — волосы. Темно-вишневые, кудрявые, пушистые, они струились вниз почти до пяток, как водопад из дорогого шелка. Белоснежная кожа, голубые глаза с черными кукольными ресницами. Она выглядела так, будто ее нарисовал художник-фантаст, переборщивший с фильтрами. Она была не просто красивой. Она была из другого мира. Из мира, где не бывает убийств, трупов за забором и вопросов от полиции.

Я перевела взгляд на Воронова.

И едва не рассмеялась в голос.

Серёга залип. Честное слово, впервые за десять лет я видела, чтобы этот циник, этот прожженный мент с лицом, будто вырубленным из гранита, — поплыл. Его взгляд остекленел, челюсть чуть отвисла, шрам над бровью побелел. Он смотрел на Таю Полянскую так, будто увидел единорога, вышедшего из леса, и теперь не знал, стрелять в него или падать на колени.

— Добрый день, — сказала она тихо, почти шепотом. Голос у нее был под стать внешности — мягкий, обволакивающий. — Я Тая.

Лев стоял у кухонного островка, скрестив руки на груди, и с легкой усмешкой наблюдал за нашей реакцией. Он ждал этого. Он знал, какой эффект производит его жена.

— Татьяна Абрикосова, — я первой взяла себя в руки, сделала шаг вперед и протянула руку. — Психиатр, консультант полиции. Это старший следователь Сергей Воронов.

Тая подала мне руку. Ее пальцы были холодными, тонкими, изящными, с аккуратным маникюром. Рукопожатие — легкое, почти отсутствующее, но не слабое. Так здороваются люди, которые не привыкли к физическому контакту, но знают правила этикета.

— Очень приятно, — прошептала она. — Вы простите меня за вид. Я не ждала гостей. Я работала.

— Книжка? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Саша сказал, вы пишете книгу.

— Да, — она улыбнулась, и улыбка у нее была как у ребенка — открытая, доверчивая. — Фэнтези. Про девочку, которая может разговаривать с розами. Но розы, они... они не то, чем кажутся. Они врут ей. Они заманивают ее в сад, из которого нет выхода.

Воронов наконец отмер.

— Звучит как триллер, — сказал он и тут же добавил, пытаясь вернуть себе привычный циничный тон: — Или как протокол допроса.

Тая перевела на него свои голубые глаза, и я увидела, как Серёга снова поплыл. Черт, да он краснел. Сергей Воронов, который мог спокойно обедать над фотографиями расчлененки, краснел перед миниатюрной женщиной в тапочках-монстрах.

— Вы находите допросы похожими на сказки, следователь? — спросила она без тени насмешки, искренне интересуясь.

— Иногда, — он откашлялся, — когда слушаю признания. Особенно чистосердечные. Там такие сказочники попадаются, что братья Гримм отдыхают.

Лев Полянский, все это время стоявший молча, вдруг рассмеялся. Коротко, резко, по-звериному.

— Мне нравится ваш черный юмор, Воронов. Это редкость. Обычно ко мне присылают деревянных истуканов, которые зачитывают права по бумажке и потеют. А вы... — он сделал паузу, — вы, пожалуй, даже можете оказаться интересным противником.

— Я вам не противник, гражданин Полянский, — спокойно ответил Серёга, хотя я видела, как напряглись его плечи. — Я следователь. А вот вы мне, возможно, подозреваемый.

— Я вам — никто, — отрезал Лев, и его голос внезапно стал жестким, как сталь. — У вас нет доказательств. У вас есть трупы и фантазии. Я не убивал этих женщин. Я их даже не знал. Но если вы хотите провести здесь весь день, пытаясь найти то, чего нет, — милости прошу. Чай, кофе, крысиный яд. Выбирайте.

— Яд, — повторил Воронов, глядя ему прямо в глаза. — Две порции. Мне и моей коллеге.

Тая тихо ахнула и прижала ладошку ко рту.

— Лев, пожалуйста, — прошептала она, — не пугай их. Это невежливо.

Лев повернулся к ней, и его лицо мгновенно изменилось. Жесткость ушла, сменившись чем-то, что я сначала приняла за нежность. Но, приглядевшись, поняла — это не нежность. Это обожание. Собственническое, голодное, почти пугающее в своей интенсивности.

— Прости, радость моя, — сказал он ей, и голос его стал ниже, мягче, обволакивающим. — Я просто играю с гостями. Ты же знаешь, как я люблю игры.

— Я знаю, — она улыбнулась ему, и в этой улыбке было столько любви, что у меня защемило сердце.

Саша, все это время стоявший в дверях кухни, вдруг громко сказал:

— Пап, можно я покажу офицеру Воронову свой корабль? Я уже собрал гипердрайв!

— Покажи, — кивнул Лев, не отрывая взгляда от жены. — А мы с... Татьяной, кажется?.. поговорим наедине.

Я напряглась. Воронов бросил на меня быстрый взгляд — «ты как?». Я едва заметно кивнула.

— С удовольствием, — сказала я, открывая блокнот. — У меня к вам много вопросов, Лев.

— А у меня к вам — ни одного, — он улыбнулся, и улыбка эта напомнила мне оскал. — Но я с радостью выслушаю ваши. Обожаю, когда меня пытаются анализировать.

Воронов ушел с Сашей в гостиную. Я слышала, как мальчик звонко, взахлеб рассказывает про гипердрайв и про то, что оригинальная модель «Тысячелетнего сокола» была конструктивно недоработана, а он, Саша, внес три инженерных улучшения. В шесть лет. Господи, да я в шесть лет лепила куличики в песочнице и верила, что единороги живут в холодильнике.

Тая тихо исчезла — кажется, ушла обратно в свою творческую нору, к розам-обманщицам и садам без выхода. Я осталась на кухне один на один с Львом Полянским. Он стоял, опершись бедром о кухонный островок, скрестив руки на груди, и смотрел на меня сверху вниз. В его позе не было агрессии, но было что-то хуже — абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. Так смотрят шахматисты на доску за три хода до мата. Так смотрит хищник на добычу, которая еще не поняла, что она добыча.

Я села на барный стул, положила блокнот на столешницу, достала ручку. Жесты уверенные, спокойные. Никакой суеты. Я не добыча. Я — психиатр. И если этот красавец думает, что сможет меня запугать или очаровать, — он глубоко ошибается.

— Ваш сын часто один гуляет по лесу? — начала я, не поднимая глаз от блокнота. Первый удар должен быть неожиданным. Проверка реакции.

Лев чуть повел плечом. Он даже не моргнул.

— Он самостоятельный. Вокруг безопасно, далеко он не уходит. А ограничивать — значит воспитывать тепличное растение, а не пацана.

Я подняла на него глаза. Спокойный. Слишком спокойный. Я понимала, что это его броня, его щит, его способ выводить из равновесия, но все равно — семь трупов за забором, а он рассуждает о воспитании сына с таким видом, будто обсуждает выбор школы.

— Безопасно? — я позволила себе чуть приподнять бровь. — С семью трупами?

Вот тут он дернулся. Едва заметно. Уголок губ пошел вниз на долю секунды, глаза сузились. Не страх. Раздражение. Как у человека, которому задали глупый вопрос, а он вынужден на него отвечать, потому что правила приличия пока еще действуют.

— Никто не знал, что они там есть, — сказал он медленно, как ребенку, который не понимает очевидного. — Если бы убивал я, то я бы уж точно не оставлял трупы у дома, где гуляет мой сын и может их найти. Унес бы дальше в лес, в чащу. Тут сотни тысяч гектаров, никто бы не нашел.

Он говорил четко, размеренно, расставляя логические акценты с точностью юриста или, черт возьми, самого серийного убийцы, который продумал линию защиты.

— И где, по-вашему, я их мог убивать? — продолжал он, и в его голосе зазвучала легкая, почти ленивая насмешка. — Дома, где сын и жена? В машине? Ваши коллеги, — он кивнул в сторону гостиной, где Воронов разбирался в тонкостях космического кораблестроения, — не нашли никаких следов. Ни единого волоска, ни единой ворсинки, ни капли крови. А убить, не оставив улик, невозможно.

Он сделал паузу, давая мне переварить сказанное.

— Улавливаете логику, доктор?

Я уловила. Но я уловила и другое. Его язык. Его интонации. Его манера строить фразы. Он не оправдывался. Он не кричал: «Я невиновен, поверьте мне!». Он не плакал. Не возмущался самим фактом обвинения. Он спокойно, расчетливо примерял на себя роль убийцы и объяснял, почему эта роль ему не подходит. Так делают либо абсолютно невиновные люди с аналитическим складом ума, либо глубоко виновные психопаты, которые получают удовольствие от игры с преследователем.

Я отложила ручку и посмотрела ему прямо в глаза.

— Вижу логику. А еще я вижу человека, у которого нашли на заднем дворе семь трупов, и вместо паники он спокойно примеряет на себя роль убийцы и рассказывает, как бы он поступил, будь это так. Нетипичная реакция, согласитесь.

Он улыбнулся. Но улыбка не коснулась глаз. Глаза оставались холодными, изучающими. Он смотрел на меня так, будто я была новым, незнакомым видом насекомого, которое он еще не классифицировал.

— А что я должен, по-вашему, делать? — спросил он, и в голосе зазвучала сталь. — Бегать и истерить, как припадочная мамзель? У меня сын и жена. Я не имею права на панику. Я знаю, что я невиновен, и я собираюсь это доказать. А для этого, доктор, мне нужен холодный рассудок, а не сопли и крики о несправедливости.

Он наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию. Я почувствовала запах — не парфюм, что-то естественное, терпкое, как нагретая на солнце древесина. И еще что-то, что я не могла идентифицировать. Запах силы? Запах опасности?

— Социопатия, — произнес он раздельно, — не признак серийного убийцы. Улавливаете?

Мои пальцы сжали ручку чуть крепче. Он играл со мной. Он только что использовал профессиональный термин, показывая, что он не просто «подозреваемый с лесопилки», а человек, который понимает, о чем говорит. Который, возможно, читал те же книги, что и я. Который знает, как работает диагностика. Игра на опережение. Умно. Очень умно.

Я не должна была поддаваться. Но я не могла не принять вызов.

— Социопат не равно серийный убийца, — сказала я, чеканя слова так же раздельно, как он. — Но почти каждый серийный убийца — социопат. Улавливаете?

Тишина. Звенящая, абсолютная тишина, в которой было слышно, как в гостиной Саша с энтузиазмом объясняет Воронову разницу между ТИЕ-истребителем и перехватчиком класса «Затмение». А потом Лев Полянский расхохотался.

Смех у него был неожиданный — глубокий, искренний, почти заразительный. Так смеются люди, которые редко находят повод для настоящего веселья, но уж если находят — отдаются этому полностью. Он запрокинул голову, обнажая сильную шею с кадыком, и смеялся, смеялся, а я сидела и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Не от страха. От чего-то другого. От ощущения, что я встретила достойного противника. Или от того, что он был чертовски красив в этом своем искреннем веселье, и я, профессионал, все-таки была женщиной, и мой мозг это фиксировал помимо моей воли.

— А у вас есть яйца, доктор, — сказал он, отсмеявшись, и вытер несуществующую слезу. — Честное слово, есть. Вы первая, кто не пытается меня успокоить или запугать. Вы просто говорите как есть. Это подкупает.

— Я не пытаюсь вас подкупить, — ответила я холодно, стараясь вернуть разговор в профессиональное русло. — Я пытаюсь составить картину.

— Картину? — он изогнул бровь. — Вы хотите нарисовать мой психологический портрет? Валяйте. Я открытая книга.

— Открытая книга с вырванными страницами, — парировала я.

Он снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была другой — не веселой, а какой-то... понимающей. Будто мы с ним вдруг оказались по одну сторону баррикад. Будто мы оба знали какую-то тайну, недоступную остальным.

— Хорошо, доктор, — сказал он тихо. — Давайте по-честному. Вы задаете вопросы, я на них отвечаю. Без игр. Без «я бы на месте убийцы». Вы хотите понять, я хочу, чтобы вы поняли. Потому что, если вы не поймете, что я невиновен, меня посадят. А у меня, как вы могли заметить, жена и сын, которых я люблю больше жизни. И они без меня не выживут.

Он произнес это просто, без пафоса, без давления на жалость. Просто констатировал факт. И именно эта простота заставила меня на мгновение усомниться. Не в его виновности. А в том, что я смогу остаться объективной.

— Хорошо, — я кивнула и перевернула страницу блокнота. — Тогда начнем с начала. Где вы были в ночь с пятого на шестое ноября?

Лев взял со столешницы яблоко, подбросил его в руке и, не отрывая от меня взгляда, откусил. Хруст раздался в тишине кухни как выстрел.

— Здесь. Дома. С женой и сыном. Мы смотрели «Звездные войны». Четвертый эпизод. Саша заснул на сцене со свалкой, Тая — на битве со Звездой Смерти. Я досмотрел один. У меня есть привычка досматривать начатое до конца.

— Кто-то может это подтвердить? Кроме жены?

— Вы же знаете, что жена — не алиби. Муж и жена — одна сатана, так ведь учат в ваших полицейских академиях? — он усмехнулся. — Мои камеры наблюдения. У меня система умного дома. Все перемещения по периметру фиксируются. В ту ночь я не выходил из дома. Отчет системы могу предоставить. Хотя ваши технари уже, наверное, его скачали.

Я сделала пометку в блокноте. Проверить. Обязательно проверить. Умный дом — это и алиби, и проклятие. Если система не фиксировала выходов, это еще не значит, что их не было. Тот, кто разбирается в компьютерной безопасности, — а Лев, по словам Воронова, работал именно в этой сфере, — может подделать что угодно.

— Расскажите мне о вашей жене, — я сменила тему резко, надеясь застать его врасплох.

Но он не удивился. Он отложил яблоко и посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Что именно вас интересует, доктор? Как мы познакомились? Как я ее добивался? Или вы хотите знать, не боюсь ли я, что она узнает обо мне что-то... страшное?

— А есть, что узнавать?

Он усмехнулся.

— Мы все носим маски, Татьяна. Вы носите маску холодного профессионала. Ваш коллега Воронов — маску циника. Я ношу маску наглого хама. Вопрос не в том, есть ли маска. Вопрос в том, что под ней. И Тая... — он сделал паузу, подбирая слова. — Тая — единственный человек, перед которым я не ношу масок. Вообще. Она знает меня. Настоящего. И она меня любит. А я люблю ее. Это все, что вам нужно знать о нашей семье.

— Красиво сказано, — я не удержалась от сарказма. — Прямо для ее будущей книги. Про розы, которые врут.

Он прищурился. Мой сарказм достиг цели.

— Розы в ее книге не врут, доктор. Они просто не говорят всей правды. Это разные вещи. И да, я в курсе, о чем ее книга. Я читаю все, что она пишет. Я знаю ее лучше, чем она сама.

— Это звучит как одержимость, Лев. Вы это понимаете?

— Это звучит как любовь, — отрезал он. — Но вы, психиатры, привыкли везде искать патологию. Любовь для вас — это «созависимость», «эмоциональная фиксация», «нарушение границ». Я угадал?

Он угадал. Черт бы его побрал, он угадал. Я действительно думала именно так. И он это знал. Он читал меня, как открытую книгу, пока я пыталась читать его.

— Я не ищу патологию, — сказала я, стараясь сохранить нейтральный тон. — Я ищу правду.

— Правда в том, доктор, — он подался вперед, и его лицо оказалось опасно близко, — что я не убивал этих женщин. И я не знаю, кто это сделал. Но я знаю одно: тот, кто их убил, — больной ублюдок. И он все еще на свободе. И пока вы тратите время, анализируя мое чувство юмора и мою любовь к жене, он, возможно, выбирает следующую жертву.

Я молчала. Потому что он был прав. Абсолютно, стопроцентно прав. И от этого мне хотелось его ударить. Или зааплодировать. Я еще не решила.

— На сегодня достаточно, — сказала я, захлопывая блокнот. — Мы еще встретимся.

— Не сомневаюсь, — он выпрямился и снова стал высоким, расслабленным, насмешливым. — Передайте Воронову, что Саша ждет его завтра. Они не достроили «Сокол». И еще, доктор... — он задержал мой взгляд. — Будьте осторожны. Не со мной. С тем, что в лесу. Потому что семь трупов — это не конец. Это только начало.

Я вышла из кухни с колотящимся сердцем и мыслью, которую не могла отогнать: «Он либо невиновен, либо самый опасный человек, с которым я когда-либо встречалась. И я пока не знаю, что хуже».

В гостиной Воронов сидел на ковре, скрестив ноги, и держал в руках пластмассовую фигурку Хана Соло. Саша что-то оживленно ему объяснял, тыкая пальцем в инструкцию. Увидев меня, Серёга поднял глаза, и я прочитала в них тот же вопрос, что мучил меня: «Ну что? Он псих? Убийца? Кто он?».

Я едва заметно пожала плечами.

Мы вышли из дома молча. Сели в машину. Воронов завел двигатель, и только когда дом Полянских скрылся за поворотом, он спросил:

— Ну?

— Он либо гений, либо чудовище, — сказала я, откидываясь на сиденье. — Либо и то, и другое одновременно.

— И что мы будем делать?

— Копать. Глубже. Он сказал, что система умного дома подтвердит его алиби. Проверь. Он сказал, что читает все, что пишет жена. Я хочу прочитать ее книгу. Он сказал, что семь трупов — это только начало. Я хочу знать, почему он так в этом уверен.

— Может, потому что он и есть убийца.

— Может. А может, он знает того, кто им является. И по какой-то причине покрывает его.

Воронов помолчал, а потом тихо спросил:

— Тань, а что ты думаешь о его жене? О Тае?

Я повернулась к нему. Он смотрел на дорогу, но я видела, как побелели костяшки его пальцев на руле.

— Я думаю, — сказала я медленно, — что она самое странное, что я видела в этом доме. И это при том, что там живет человек, за забором которого нашли семь трупов.

— Почему странное?

— Потому что она не боится. Вообще. Представь: ты — миниатюрная, хрупкая женщина, твой муж подозревается в серийных убийствах. Трупы — в ста метрах от твоей спальни. А ты сидишь и пишешь сказку про розы-обманщицы. Это либо абсолютное доверие, либо абсолютное знание. Либо она верит, что он невиновен. Либо знает, что виновен, и принимает это. И я пока не знаю, что пугает меня больше.

Машина выехала на трассу. Впереди был долгий путь в город, и еще более долгий путь к правде.

Полицейский участок встретил нас привычным гулом — где-то в «обезьяннике» матерился задержанный, в коридоре молодой опер орал в телефон, пытаясь перекричать помехи, а из комнаты отдыха тянуло пригоревшим кофе из автомата, который никто не чистил со времен основания этого богоспасаемого учреждения. Родная атмосфера. Я чувствовала себя почти уютно.

Мы с Серёгой оккупировали маленький кабинет для совещаний. На столе — три монитора, два ноутбука, россыпь бумажных стаканчиков с кофе разной степени свежести и коробка с пончиками, которую я предусмотрительно купила по дороге. Впереди была долгая ночь. Просмотр записей с тридцати пяти камер умного дома Полянских за последний год — это не развлечение, это наказание за грехи в прошлой жизни.

— Тридцать пять камер, — пробормотала я, вскрывая первую папку с файлами на сервере. — У него паранойя?

— У него деньги, — хмыкнул Воронов, придвигая к себе клавиатуру. — И, кажется, легкая форма эксгибиционизма. Камеры везде. Двор, гараж, коридоры, кухня, гостиная, детская, спальня...

— Спальня? — я приподняла бровь. — Серьезно?

— Серьезно. Две штуки. С разных ракурсов. Система контракта, все по-честному. Он не скрывает. Сказал технарям: «Смотрите что хотите, мне нечего прятать». И ведь не соврал.

Я вздохнула и открыла таблицу с датами убийств. Судмедэксперт предварительно установил временные окна для каждой из семи жертв. Мы начали методично, час за часом, сверять эти окна с перемещениями Льва Полянского по дому.

Первая жертва. Окно — ночь с субботы на воскресенье, начало марта. Лев весь вечер в гостиной: играет с Сашей в шахматы (ребенок выиграл, судя по тому, как он радостно скачет перед камерой), потом укладывает сына спать, потом уходит в спальню. В спальне камера показывает, как они с Таей разговаривают, он читает книгу, она пишет в ноутбуке. Свет гаснет в половине первого. До утра никаких перемещений, кроме одного похода в туалет в три часа ночи — семь шагов по коридору, дверь туалета, через две минуты обратно. Все.

Вторая жертва. Окно — вечер буднего дня, середина мая. Лев в гараже, возится с машиной. Камера над верстаком показывает, как он методично перебирает двигатель, периодически матерясь сквозь зубы. Четыре часа подряд. Потом заходит в дом, моется, ужинает с семьей, смотрит телевизор. Ночь — в спальне. Безвылазно.

Третья, четвертая, пятая. Одна и та же картина. Лев Полянский либо в доме, либо во дворе, либо в гараже. Ни одного отъезда, совпадающего с окнами убийств. Ни одной подозрительной отлучки. Я уже начала клевать носом, когда наткнулась на шестую жертву.

— Смотри, — ткнула я пальцем в монитор. — Единственная аномалия. Одиннадцатое октября, час ночи. Он выходит из дома через черный ход.

Воронов мгновенно подобрался, отставил кофе и придвинулся ближе. Его плечо коснулось моего. От него пахло кофе, усталостью и тем самым дешевым гелем для душа, который он покупал в магазине при заправке. Я запретила себе отвлекаться.

— Мусор, — сказал Серёга через секунду. — Он выносит мусор.

На экране было видно: Лев, в одних спортивных штанах и футболке, босиком (босиком в октябре!), идет к баку на улице, бросает пакет, возвращается. Камера над уличным баком фиксирует его ровно три минуты двенадцать секунд. Бак стоит прямо под фонарем, пространство вокруг просматривается полностью. Никого. Ничего. Просто мусор.

— Три минуты, — я сверилась с таблицей. — Теоретически, он мог за это время...

— Что? — перебил Воронов. — Убить проститутку, избавиться от тела, вымыть руки и вернуться с пакетом гречневой шелухи? За три минуты босиком в октябре? Я не знаю таких суперменов.

— Я тоже. Но адвокат обвинения может сказать, что он мог встречаться с жертвами в другое время, а убивать — в другом месте.

— В каком, Тань? В астрале? Камеры показывают: он дома. Всегда. Годами. Этот мужик либо невиновен, либо он научился телепортироваться.

Мы продолжили просмотр. Седьмая жертва. Самая свежая. Окно — ночь на шестое ноября. Та самая ночь, про которую Лев говорил, что они смотрели «Звездные войны». Камеры подтверждали: вся семья в гостиной, на экране телевизора — космические перестрелки, Саша засыпает, Тая роняет голову на плечо мужа. Лев сидит неподвижно, иногда перебирая ее волосы. В час ночи он берет жену на руки (на руки! как пушинку! при его-то росте и ее ста сорока пяти сантиметрах — это смотрелось как кадр из какого-то гребаного диснеевского фильма) и уносит в спальню. Потом возвращается за сыном. Укладывает. Сам ложится в кровать рядом с Таей. Свет гаснет.

Я откинулась на спинку стула и потерла глаза.

— У него алиби, Серёж. Железобетонное. По всем эпизодам.

— Знаю, — он мрачно смотрел в монитор. — И меня это бесит. Потому что чуйка орет: это он. Не знаю, как, но он. А доказательств — ноль.

Мы продолжили пересматривать записи уже без особой надежды. Я начала засыпать. Моя голова сама клонилась к плечу Воронова, и я поймала себя на мысли, что это плечо чертовски удобное, и что если я засну прямо здесь, то ничего страшного не случится. Полицейский участок, ночь, мы вдвоем...

И в этот момент Серёга поперхнулся кофе.

Это был не просто кашель. Это был фонтан. Кофе разлетелся по клавиатуре, по столу, по моим заметкам. Воронов покраснел так, что я испугалась за его сосуды — цвет его лица стремительно менялся от нормального к свекольному и дальше к какому-то немыслимому оттенку пунцового. Он начал задыхаться, одной рукой вцепившись в стол, а второй — резко, судорожно тыкая по кнопкам клавиатуры, пытаясь то ли поставить видео на паузу, то ли выключить монитор, то ли вызвать дьявола — я не поняла.

— Что такое? Серёга! — я вскочила, схватила первое, что попалось под руку (бутылку с водой), и протянула ему. — Что случилось? Ты подавился?

— Там... кха... — он пытался отдышаться, размахивая рукой в сторону экрана, как утопающий. — Там камеры... в спальне... кха-кха... черт бы побрал...

Я перевела взгляд на его монитор. Он, видимо, машинально проматывал записи дальше по временной шкале и наткнулся на утро седьмого ноября. На экране застыло изображение спальни Полянских. Лев и Тая. В постели. И судя по позам, они не спали.

— О господи, Серёга, — я закатила глаза и нервно рассмеялась. — Ты что, порнографию никогда не видел? Тебе сколько лет? Тридцать семь? А реакция как у подростка, который впервые нашел отцовский журнал с голыми тетями!

— Не такую! — он наконец откашлялся, но голос все еще был хриплым и каким-то испуганным. — Это же подозреваемые! По делу о семи трупах! И они... они... кха... Таня, это...

Он снова закашлялся, отводя глаза от экрана, но при этом почему-то забывая выключить видео. Я вздохнула, обошла стол и встала у него за плечом. Надо было оценить масштаб бедствия.

Масштаб оценивался. И масштаб впечатлял.

На экране Лев Полянский, абсолютно обнаженный, стоял у кровати, нависая над миниатюрной женой, которая смотрела на него снизу вверх с выражением абсолютного обожания. Его тело было... в общем, это было тело человека, который либо посвятил жизнь спортзалу, либо родился с генетикой греческого бога. Мускулистый, гибкий, с широкими плечами и узкими бедрами, он двигался с той самой звериной грацией, которую я заметила еще при первой встрече. Но сейчас, без одежды, эта грация была... откровенной. Пугающе откровенной.

А потом камера показала крупный план — и я поняла, почему Серёга поперхнулся кофе.

— Твою мать, — вырвалось у меня совершенно непрофессиональное.

— Вот именно! — Воронов в отчаянии всплеснул руками. — Твою мать, Абрикосова! Ты посмотри на это! Это... это не член! Это бревно! Это пожарный шланг! Это оружие массового поражения!

— Успокойся, — я пыталась сохранить остатки профессионализма, но предательский смех уже подкатывал к горлу. — Это просто... анатомическая особенность.

— Особенность?! — он ткнул пальцем в экран, рискуя повредить монитор. — Ты психиатр, Тань! Ты должна понимать! Это не особенность, это... это аномалия! Я требую медицинскую справку! Это оружие массового поражения! Как он вообще с этим ходит? Как сидит? Как...

— Серёга! — я уже откровенно хохотала. — Ты завидуешь?

— Я?! — он возмущенно развернулся ко мне. Его лицо все еще было пунцовым, но теперь к возмущению примешивалась какая-то мальчишеская обида. — Я не завидую! Я возмущен! Это же подозреваемый! А у него...

— У него член тридцать сантиметров, — закончила я, вытирая выступившие от смеха слезы. — И что? Размер члена не коррелирует с вероятностью совершения серийных убийств, Воронов. Это научный факт. Хочешь, ссылку на исследование дам?

— Не хочу я твою ссылку! — он наконец выключил монитор и уставился в черный экран с таким видом, будто тот его лично оскорбил. — Я хочу знать, зачем им камеры в спальне? Это нормально? Это, по-твоему, здоровая семейная динамика?

Я перестала смеяться и задумалась. Действительно. Зачем?

— Может, он говорил правду, — медленно сказала я. — Система умного дома по контракту. Камеры везде. Он не пытается ничего скрыть. Даже это.

— Даже это — не скрывает, — буркнул Воронов. — Выставил напоказ свое... свое хозяйство. И жену заодно.

— Ты заметил ее лицо? — спросила я тихо. — Пока ты пялился на его... хозяйство. Ты заметил, как она на него смотрит?

Серёга замер. Потом медленно покачал головой.

— Я не...

— Она смотрит на него как на бога, — сказала я. — Как на единственного мужчину во вселенной. Там нет страха, Воронов. Нет принуждения. Нет жертвы. Там двое взрослых людей, которые друг друга хотят. И это... странно. В контексте дела. Но это так.

Воронов долго молчал. Потом вздохнул, потер шрам над бровью и потянулся за пончиком.

— Знаешь, что самое обидное? — сказал он с набитым ртом. — У нас нет доказательств. У нас есть тридцать пять камер, которые доказывают, что он невиновен. У нас есть семь трупов, которые доказывают, что кто-то их убил. И у нас есть...

— Тридцать сантиметров невиновности, — фыркнула я.

— Именно! — он хохотнул, наконец отпуская напряжение. — Член как алиби. История криминалистики такого еще не знала. Может, запишем в протокол? «Подозреваемый обладает анатомической особенностью, исключающей...»

— Заткнись, Воронов.

— Молчу. Но справку я все равно запрошу.

Я швырнула в него скомканной салфеткой. Он поймал, ухмыльнулся, и на секунду стало легко, как в старые времена, до всей этой истории с трупами и звериными улыбками. А потом мы снова посмотрели на погасший монитор — и реальность вернулась.

Семь мертвых женщин. Одна странная семья. И ни единой зацепки.

— Что дальше? — спросил Серёга.

— Дальше, — я потянулась и взглянула на часы (полночь, прекрасно), — я хочу поговорить с Таей. Без Льва. Без Саши. Только она и я. Завтра же.

— Думаешь, он отпустит ее одну?

— А вот это и будет проверкой.

Я поднялась, собрала свои заметки и уже у двери обернулась:

— И, Серёж... если ты еще раз подавишься кофе при просмотре улик — я напишу рапорт. О профессиональной непригодности. По причине излишней впечатлительности перед лицом вражеской артиллерии.

— Иди ты, Абрикосова.

— Спокойной ночи, следователь.

— Спокойной. И чтоб тебе не снилось это... оружие массового поражения.

Я рассмеялась и вышла в коридор, чувствуя, как усталость смешивается с охотничьим азартом. Завтра будет новый день. И новая попытка понять, что скрывается за красивыми лицами семьи Полянских.

Мне снился странный сон. Будто я стою в саду, полном роз, но розы эти не красные и не белые, а какого-то неестественного, вишневого цвета. Как волосы Таи Полянской. Они шевелятся, тянут ко мне стебли-щупальца, и один из бутонов раскрывается, а внутри — не лепестки, а человеческий глаз. Голубой. С кукольными ресницами. Он смотрит на меня и моргает. И я слышу шепот: «Они врут. Они все тебе врут. Даже те, кого ты любишь».

Я проснулась оттого, что кто-то ломился в мою дверь.

Нет, не ломился. Уже вошел. Я услышала звон ключей — резкий, металлический, до боли знакомый. Дубликат моих ключей был только у одного человека. Того самого, кто десять лет делал вид, что не замечает, как я на него смотрю. Того самого, кто сегодня чуть не захлебнулся кофе при виде анатомических подробностей подозреваемого.

Дверь распахнулась, и в мою спальню буквально влетел Сергей Воронов.

— Абрикосова! Подъём! Это срочно!

Я села в кровати, пытаясь проморгаться и одновременно нашарить рукой выключатель ночника. Получилось не сразу. В темноте я видела только силуэт — высокий, взъерошенный, с диким выражением лица, которое угадывалось даже в полумраке. Пахло от него холодным ночным воздухом, сигаретами (он же вроде бросил) и отчаянием.

— Ты с ума сошел? — мой голос звучал хрипло со сна. — Три часа ночи, Воронов! Ты чем думал, когда...

— Я думал! — он перебил меня, и это было настолько на него не похоже, что я заткнулась на полуслове. Сергей Воронов, который обычно цедил слова сквозь зубы с ленивой грацией сытого кота, сейчас напоминал вулкан на грани извержения. — Я домой пришел, лег, закрыл глаза — и не смог уснуть. Все думал. И знаешь, что я надумал?

— Что тебе срочно нужен смирительная рубашка и мой профессиональный диагноз?

— Нет! — он подскочил к кровати и, не спрашивая разрешения, плюхнулся на край. Мой матрас жалобно скрипнул. — Я надумал про камеры. В спальне. Помнишь?

Я вздохнула и потерла глаза. Сон про вишневые розы все еще цеплялся за край сознания липкими щупальцами.

— Помню. Ты чуть не умер от кашля. Я чуть не умерла от смеха. Потрясающая история, расскажу внукам.

— Да нет же! — он развернулся ко мне, и я наконец разглядела его лицо в свете уличного фонаря, пробивавшегося сквозь неплотно задернутые шторы. Он был не просто возбужден. Он был напуган. И это пугало меня. Потому что я видела Воронова в перестрелке, видела его лицом к лицу с пьяным дебоширом, вооруженным обрезом, видела его на месте особо жуткого убийства — и он никогда, никогда не выглядел так, как сейчас.

— Камеры в спальне, — сказал он, чеканя слова, будто давал показания на допросе. — Это перебор. Ты сама сказала. Мы оба подумали: зачем? Нормальные люди не ставят камеры в спальне. Тридцать пять штук по всему дому — окей, паранойя, деньги, страховка. Но спальня? Либо он извращенец и любит потом пересматривать...

— Либо? — я подалась вперед. Сон окончательно слетел.

— Либо это не его желание, Тань. — Воронов схватил меня за плечи, и я почувствовала, как дрожат его пальцы. — А её.

В комнате повисла тишина. Я слышала только наше дыхание — его, частое, взволнованное, и мое, которое становилось все медленнее и глубже по мере того, как до меня доходил смысл его слов.

— Объясни, — сказала я тихо.

— Смотри. — Он отпустил мои плечи (я тут же пожалела об этом) и начал загибать пальцы, как делал всегда на оперативных совещаниях, когда распутывал сложное дело. — Тая. Маленькая, хрупкая, миниатюрная. Сто сорок пять сантиметров роста. Он — сто восемьдесят, мускулистый, зверь. Мы видели, как он на нее смотрит. Как собственник. Как хищник. Она для него не просто жена. Она — его. Его вещь. Его сокровище.

— Это я заметила.

— Но что, если она тоже это заметила? — Воронов загнул второй палец. — Что, если она умнее, чем кажется? Что, если эти камеры — ее идея? Ее условие? Ее способ выжить?

Я молчала, переваривая. А он продолжал, разгоняясь, как поезд, который десять лет стоял в депо и наконец вырвался на свободу:

— Представь себе картину. Она выходит за него замуж. Он красивый, богатый, обаятельный. Но через какое-то время она понимает, с кем живет. Понимает, что он... другой. Что у него внутри темнота. Что он способен на что угодно. Может, она что-то видела. Может, что-то слышала. Может, просто чувствует — как чувствуют женщины, когда муж рядом с ними — чудовище.

— Допустим, — сказала я осторожно. — Но почему тогда она его не бросит?

— Потому что боится! — Воронов почти выкрикнул это, и я машинально шикнула на него (соседи, тонкие стены, три часа ночи). Он понизил голос до яростного шепота. — Потому что такой человек, как Лев Полянский, не отпускает. Он не принимает отказов. Ты видела, как он на нее смотрит. Если она попытается уйти — он ее уничтожит. Или запрет. Или убьет. И она это знает.

— И поэтому... камеры?

— Да! — он вскочил с кровати и начал мерить шагами мою маленькую спальню. Три шага туда, три обратно. — Она предлагает систему безопасности. Говорит: «Милый, давай поставим камеры везде, чтобы защитить Сашу, чтобы никто не влез в дом, чтобы все было под контролем». А сама включает в контракт и спальню. И он соглашается. Потому что у него нет выбора — иначе это вызовет подозрения. И вот он, зверь в клетке. В золотой клетке, которую построила его миниатюрная жена.

Он остановился и посмотрел на меня горящими глазами.

— Понимаешь, Тань? Дом — это зона, где каждое его движение записывается. Тридцать пять камер, мать их. Он не может ударить ее. Он не может причинить ей боль. Он не может сделать ничего, что оставило бы след. Потому что камеры пишут двадцать четыре на семь, и архив хранится в облаке. Фирма-установщик фиксировала, где стоят камеры и куда они направлены. Если он их отключит или переставит — это сразу вызовет вопросы. А у нас уже есть семь трупов за его забором. Вопросы ему не нужны.

Я медленно кивнула. В этом была своя безумная, извращенная логика. Логика, которая объясняла все странности, которые я заметила в доме Полянских.

— Дом — безопасная зона, — прошептала я, развивая его мысль. — Там она может любить его. Не играя роль. Не боясь. Потому что он играет по ее правилам, пока камеры работают.

— Именно! — Воронов снова сел на кровать, на этот раз ближе. Теперь я чувствовала жар его тела, видела, как вздымается его грудь под расстегнутой рубашкой. — Поэтому она из дома практически не выходит. Ты заметила? Я опрашивал соседей — никто ее толком не видел. Она не ходит в магазины, не гуляет с ребенком, не ездит в город. Она сидит в своей норе и пишет книжки. Потому что дом — это клетка, но клетка, в которой она контролирует зверя. А снаружи — там она теряет контроль. Там нет камер. Там он может сделать с ней все, что захочет. И никто не увидит.

Я закрыла глаза. Картинка складывалась. Пазл, в котором не хватало одного — самого важного — кусочка.

— Если твоя теория верна, — сказала я медленно, — то у нас возникает другой вопрос.

— Какой?

— Если она так боится его, если построила целую систему, чтобы держать его в узде... то почему она его не выдаст? Почему покрывает? Почему говорит, что любит? Мы видели запись, Серёжа. — Я открыла глаза и посмотрела на него. — То, что было в спальне... это не игра. Это не притворство. Женщина может симулировать оргазм, но она не может симулировать то, как она на него смотрит. Она его обожает. Она смотрит на него как на бога. Я психиатр, я видела сотни пар, я знаю разницу между страхом и любовью. Там — любовь.

Воронов долго молчал. Потом вздохнул и потер шрам над бровью — знакомый жест, означавший, что он в тупике.

— Может, и то, и другое? — предположил он тихо. — Может, она его и любит, и боится одновременно? Так бывает?

— Бывает, — признала я. — Стокгольмский синдром. Травматическая связь. Созависимость. У психиатрии есть сотня названий для этого дерьма, но суть одна: да, можно любить монстра. Можно знать, что он монстр, и все равно любить. Можно построить клетку, чтобы он тебя не сожрал, и при этом искренне хотеть быть с ним рядом.

— Тогда что нам делать?

Я встала с кровати, накинула халат и подошла к окну. За окном была ночь, тихая и равнодушная. Где-то там, в своем коттедже, окруженном лесом и мертвыми розами, спала Тая Полянская. Под тридцатью пятью камерами, которые были ее защитой и ее тюрьмой одновременно.

— Нам нужно поговорить с ней наедине, — сказала я. — Без него. Без ребенка. Только она и я. И ты был прав — это не может ждать.

— Я договорюсь, — он встал рядом со мной, тоже глядя в окно. — Но как мы вытащим ее из дома?

— А мы не будем вытаскивать. Мы придем, когда его не будет. Когда он уедет по делам. Ты же сказал — он иногда выезжает. Проверим записи, найдем окно и нанесем визит.

— Он взбесится, когда узнает.

— Пусть бесится. — Я повернулась к нему. — Если твоя теория верна, то Тая Полянская — ключ ко всему. К убийствам, к трупам, к нему. И возможно, она ждет, когда кто-то придет и скажет: «Я знаю. Я помогу. Ты не одна».

Воронов смотрел на меня долго, очень долго. А потом сделал то, чего не делал никогда за десять лет. Он взял мое лицо в ладони — осторожно, почти невесомо, будто я была хрустальной — и тихо сказал:

— Ты потрясающая, Абрикосова. Я иногда думаю: что бы я без тебя делал?

— Пил бы больше, — ответила я, пытаясь скрыть, как бешено колотится сердце. — И работал бы хуже. А теперь иди домой. Завтра тяжелый день.

Он убрал руки. Медленно. Нехотя. И пошел к двери.

— Серёж, — окликнула я.

Он обернулся.

— Твоя теория... она хорошая. Но есть еще один вариант.

— Какой?

— Что камеры в спальне — это его идея. И они там не для ее безопасности. А для его удовольствия. Потому что есть тип мужчин, которые любят смотреть. На себя. На нее. На то, как они вместе. Это называется нарциссический вуайеризм. И если это так... — я сделала паузу. — То мы имеем дело не с загнанным в клетку зверем. А с режиссером собственного порнофильма. И тогда все, что мы видели на записи, — это спектакль. Спектакль для единственного зрителя. Для него самого.

Воронов побледнел.

— То есть ты думаешь...

— Я пока ничего не думаю. Я рассматриваю варианты. Их всегда больше одного. — Я подошла и легонько подтолкнула его к выходу. — А теперь иди. Мне нужно выспаться, если завтра я собираюсь играть в шахматы с человеком, у которого либо тридцать сантиметров невиновности, либо тридцать пять камер спектакля. Либо и то, и другое.

— Ты невыносима, — буркнул он, но в голосе слышалась улыбка.

— Знаю. Спокойной ночи, следователь.

Он ушел. Я закрыла дверь, привалилась к ней спиной и медленно сползла вниз, садясь на холодный пол прихожей.

Два варианта. Клетка или сцена. Жертва или сообщница. Страх или любовь.

И где-то посередине — семь мертвых женщин, которые уже никогда не расскажут свою версию истории.

Завтра я начну это выяснять.

Утро следующего дня началось с того, что Воронов каким-то чудом раздобыл информацию о графике Льва Полянского. Оказалось, раз в месяц, строго по средам, он уезжал в город — то ли по делам, то ли к стоматологу, то ли еще куда. Среда. Сегодня была среда. Мы не стали терять время.

В машине молчали. Серёга вел сосредоточенно, даже не пытаясь шутить — а это был плохой знак. Обычно его черный юмор расцветал именно перед важными разговорами, как сорняк на удобренной почве. Но сейчас он был собран и мрачен. Я понимала его. Мы ехали говорить с женщиной, которая, возможно, была самой охраняемой узницей в золотой клетке. Или самым искусным манипулятором в этой истории.

Дом Полянских встретил нас тишиной. Ни детских криков, ни шума телевизора, ни звериного смеха хозяина. Лишь мертвые розовые кусты вдоль дорожки и качели, лениво покачивающиеся на ветру. Мы переглянулись и позвонили в дверь.

Открыла Тая.

Она была все в том же салатовом свитере крупной вязки, но сегодня волосы были собраны в небрежный пучок на затылке, из которого выбивались непослушные вишневые пряди. Пушистые тапочки-монстры сменились вязаными носками с оленями. В руке она держала карандаш. Видимо, оторвали от вдохновения. Снова.

— Офицеры? — ее голос был тихим, почти испуганным. Без Льва за спиной она казалась еще меньше, еще беззащитнее. — Что-то случилось?

— Мы хотели бы поговорить, — сказала я максимально мягко. Психиатр внутри меня уже включился на полную мощность, сканируя микромимику, позу, движение глаз.

— Опять? — она нахмурилась, но в этом хмуром выражении не было враждебности. Скорее, усталость. Усталость от того, что ее мир, такой тщательно выстроенный, постоянно врываются чужие люди.

Из глубины дома послышался топот маленьких ног. Саша выскочил в прихожую с джедайским мечом в руке. Увидел нас — и его лицо озарилось хитрой, совсем не детской улыбкой.

— Ма! Они же полицейские, они всегда говорят по нескольку раз. Это называется «повторный допрос», я читал. — Он перевел взгляд на Воронова. — Вы хотите поговорить со мной? Я могу рассказать про корабль. Я достроил гипердрайв и...

— С твоей мамой, — мягко перебил Серёга. — Мы хотим поговорить с твоей мамой.

Лицо мальчика изменилось мгновенно. Хитрое выражение сменилось настороженным, даже колючим. Он встал чуть ближе к Тае, будто защищая ее.

— Саш, иди к себе, — сказала она тихо, но с той спокойной уверенностью, которая дается только годами материнства.

— Но, мам...

— Иди.

Он колебался. Перевел взгляд с матери на нас, потом обратно. И вдруг сказал то, от чего у меня по спине пробежал холодок:

— Если они будут тебя обижать, позови меня. Или папу.

— Никто меня не обидит, — Тая чуть улыбнулась и погладила его по голове. — Это просто разговор. Иди.

Саша ушел, но его джедайский меч еще долго гудел где-то в глубине коридора. Тая проводила нас на кухню — ту самую, где два дня назад ее муж смеялся над моими словами про социопатов, — и жестом предложила садиться. Сама встала у столешницы, скрестив руки на груди. Маленькая фигурка в огромном свитере. Глаза — голубые, кукольные — смотрели на нас спокойно, но настороженно.

— Что вы хотите спросить?

Я переглянулась с Вороновым. Он кивнул мне — давай, мол, это твоя территория. Я решила не ходить вокруг да около. Хватит игр. Хватит шахмат. Вопрос в лоб.

— Как вы думаете, Тая, ваш муж способен на убийство?

Она не вздрогнула. Не ахнула. Не возмутилась. Просто смотрела на меня своими голубыми глазами — и в них что-то происходило. Что-то глубинное, почти неуловимое, как рябь на воде. А потом она ответила. Спокойно. Твердо. Без секунды колебаний:

— Он их не убивал. Лев — не убийца.

— Не убийца? — я подалась вперед. — А кто он?

— Лев — мой муж. И отец моего сына. — Она произнесла это так, будто эти слова объясняли все. Будто «муж» и «отец» автоматически исключали все темные варианты. Будто любовь была абсолютным алиби.

— Вы знаете, что за вашим домом нашли семь тел, — продолжала я. — Вы знаете, что ваш муж — единственный подозреваемый. Вы знаете, что у нас нет других зацепок. И при этом вы абсолютно спокойны. Почему?

— Потому что я знаю своего мужа.

— Вы знаете его так хорошо, что...

— Я знаю его, — повторила она с нажимом, и в ее тихом голосе впервые прорезалось что-то, похожее на сталь. — Я знаю его лучше, чем кто-либо. Лучше, чем вы, доктор. Лучше, чем любой психиатр или следователь. Он не убивал этих женщин.

Я кивнула, делая вид, что принимаю ее ответ. А потом сменила траекторию — резко, как учили на курсах по ведению допросов. Не дать оппоненту закрепиться на одной линии обороны.

— Зачем вам камеры по всему дому, Тая?

Вот тут она моргнула. Один раз. Быстро. Тема была для нее неожиданной — и явно неприятной.

— Для безопасности, — ответила она ровно. — Чтобы никто не проник внутрь незамеченным.

— И только?

— Мы установили их, когда четыре года назад к нам влезли грабители, — она заговорила чуть быстрее, будто пересказывая заученный текст. — Нас не было дома. К счастью, Саша был в садике, я — в городе, Лев — на работе. Если бы я в тот день осталась дома... все закончилось бы хуже. После этого мы решили, что безопасность превыше всего.

История звучала правдоподобно. Слишком правдоподобно. Я мысленно поставила галочку — проверить. Запрос в охранную фирму, отчеты о взломе, если они есть. Но сейчас меня интересовало другое.

— А камеры в спальне? — спросила я тихо.

И увидела, как она меняется в лице.

Щеки Таи Полянской начали краснеть. Нежно, почти незаметно сначала — легкий румянец на скулах. Потом краска стала подниматься выше, захватывая щеки, и наконец добралась до кончика носа. Она стояла перед нами — миниатюрная, хрупкая, с пылающим лицом — и молчала. Руки, до того спокойно скрещенные на груди, теперь теребили край свитера.

— Это был готовый проект, — сказала она наконец, и голос ее чуть дрогнул. — Две камеры. Все равно больше некуда было ставить. А эти записи... предполагалось, что они не попадут ни к кому, кроме нас.

Пауза. Долгая, звенящая. Я видела, как Воронов рядом со мной затаил дыхание. Тая подняла глаза — и в них было что-то, чего я не ожидала. Не страх. Не злость. Стыд. Самый настоящий, человеческий, обжигающий стыд.

— Вы видели? — спросила она шепотом. — Да?

Я не стала врать.

— Да.

Она закрыла лицо ладонями. На секунду мне показалось, что она сейчас заплачет. Но она не заплакала. Она отняла руки от лица — и оказалось, что она смеется. Тихо, нервно, почти истерически.

— Господи, — выдохнула она. — Этого не должно было случиться. Никто не должен был это видеть. Мы... это... это же личное! Это наше!

— Тая, — я встала и сделала шаг к ней, но она выставила руку вперед, останавливая меня.

— Нет, погодите. Дайте мне... — она глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. — Вы, наверное, думаете, что мы извращенцы. Или что он заставляет меня. Или... я не знаю, что вы там себе напридумывали, вы же психиатр.

— Я психиатр, — согласилась я. — И я не думаю ничего такого. Я просто хочу понять.

— Понять что? — она подняла на меня глаза, и в них блестели слезы. — Почему у нас камеры в спальне? Это был мой выбор. Мой, понимаете? Не его.

Я замерла. Воронов рядом со мной, кажется, перестал дышать.

— Ваш? — переспросила я.

— Мой, — она вытерла слезы рукавом свитера. — После того взлома я... я боялась. Очень. Я не могла спать. Мне казалось, что кто-то смотрит на меня из темноты. Что кто-то войдет, пока мы спим. Лев предлагал охрану, предлагал сигнализацию, предлагал все что угодно. А я хотела камеры. Везде. Чтобы видеть, что происходит в доме. Чтобы если что-то случится... чтобы было видно. — Она всхлипнула. — Это глупо, да? Паранойя?

— Это не паранойя, — мягко сказала я. — Это травма. Вы пережили вторжение в ваш дом. Ваше личное пространство было нарушено. Желание контролировать его после этого — абсолютно нормально.

— Вы правда так думаете? — она посмотрела на меня с надеждой.

— Я правда так думаю.

— А камеры в спальне? — она снова покраснела. — Это... это просто так вышло. В проекте было тридцать пять точек. Мы обошли весь дом с установщиками. В спальне оставалось два свободных места по плану. Я сказала — ставьте. Лев тогда пошутил... он всегда шутит... он сказал: «Теперь ты будешь звездой собственного реалити-шоу, радость моя». А я ответила: «Ты тоже». И мы... мы забыли о них. Серьезно. Мы просто забыли. Они работают, пишут, но мы о них не думаем.

— Забыли, — повторил Воронов скептически. — О двух камерах в спальне.

— У нас тридцать пять камер, следователь, — она впервые посмотрела на него прямо. — Вы правда думаете, что мы помним о каждой? Они просто есть. Как лампочки. Как выключатели. Часть интерьера.

Я переглянулась с Серёгой. В его глазах читалось сомнение, но моя профессиональная чуйка говорила: она не врет. Или врет, но очень, очень хорошо. Или говорит правду, которая звучит как ложь, потому что правда часто бывает абсурдной.

— Тая, — я решила зайти с другой стороны, — почему вы почти не выходите из дома?

Она удивленно подняла брови.

— Я выхожу.

— Редко. Очень редко. Соседи вас почти не видят. В город вы не ездите. Даже за продуктами — доставка.

Она помолчала. Потом пожала плечами — жест получился каким-то обреченным.

— Мне некуда идти.

— В смысле?

— В смысле, — она посмотрела мне в глаза, и я увидела в них что-то темное, глубокое, запрятанное далеко-далеко, — мне некуда идти, потому что мой мир здесь. В этом доме. С этими людьми. Я не хочу никуда выходить. Я не хочу никого видеть. У меня есть все, что мне нужно. Лев. Саша. Мои книги. Мои розы.

— Розы мертвы, — заметил Воронов.

— Сейчас — да. Сейчас зима. Но весной они расцветут. Они всегда расцветают.

Она улыбнулась — и эта улыбка была такой же странной, как и все в этом доме. Слишком светлой. Слишком спокойной. Слишком... отстраненной.

— Доктор Абрикосова, — она вдруг обратилась прямо ко мне, игнорируя Воронова. — Я знаю, о чем вы думаете. Вы думаете, что я жертва. Что мой муж — монстр, а я — его пленница, которая построила систему камер, чтобы защититься. Или что я его сообщница и все знаю о трупах. Да?

Я молчала. Она попала в точку.

— Это не так, — сказала она тихо. — Я не жертва. И не сообщница. Я просто женщина, которая любит своего мужа. И верит в его невиновность. И сделает все, чтобы доказать это.

— Все? — переспросила я.

— Все, — повторила она, и в ее голосе прозвучала та самая сталь, которую я уже слышала раньше. Та сталь, которая не вязалась с ее кукольной внешностью и тихим голосом. Сталь, которая говорила: эта женщина не сломается. Ни под давлением. Ни под угрозами. Ни под чем.

Я закрыла блокнот.

— Спасибо, Тая. На сегодня достаточно.

— Вы мне верите?

— Я вам... — я помедлила, подбирая слово, —... я вас слушаю. Это моя работа. Слушать. А верить — это не моя компетенция.

Она кивнула, будто мой ответ ее устроил. Проводила нас до двери. И когда мы уже выходили, вдруг сказала — тихо, почти шепотом:

— Знаете, что самое страшное во всей этой истории?

— Что? — я обернулась.

— Что я действительно не знаю, кто убил этих женщин. Но я знаю, что каждая из них чья-то дочь. Чья-то сестра. Может быть, чья-то мать. И тот, кто это сделал, — он все еще там. — Она кивнула в сторону леса. — Он ходит где-то там. Дышит тем же воздухом, что и мы. И я не знаю, кто он. И от этого мне страшно. По-настоящему страшно.

Она закрыла дверь. Мы с Вороновым стояли на крыльце, глядя друг на друга.

— Ну? — спросил он. — Что думаешь?

— Думаю, — медленно произнесла я, — что она либо абсолютно искренна и невиновна, либо она лучшая актриса, которую я когда-либо видела. И в обоих случаях у нас проблемы.

— Почему?

— Потому что если она искренна, значит, убийца — кто-то другой. И мы понятия не имеем, кто. А если она актриса... — я вздохнула, —...то мы имеем дело с парой, которая играет в такую многослойную игру, что нам понадобятся годы, чтобы распутать их ложь.

Мы сели в машину. Я посмотрела на дом Полянских в зеркало заднего вида. Он стоял тихий, уютный, с качелями и розами. И тридцатью пятью камерами, которые смотрели на мир немигающими цифровыми глазами.

— Что дальше? — спросил Воронов.

— Дальше — проверяем историю со взломом. И ищем то, чего мы еще не видим. Потому что в этом деле, Серёж, самое важное всегда остается за кадром.

Он кивнул и завел двигатель.

Офис встретил нас привычным запахом пыли и остывшего кофе. Я скинула пальто на стул, включила свой ноутбук и уставилась в стену, где Воронов предусмотрительно развесил распечатки — фотографии жертв, карту местности, схему дома Полянских с отметками всех тридцати пяти камер. Это была наша «стена безумия», как называл ее Серёга. Стена, на которой факты складывались в узор, похожий на бред сумасшедшего.

Я сидела и думала. Что-то не давало мне покоя с самого первого дня, какая-то заноза в мозгу, которую я не могла вытащить.

— Серёж, — сказала я, не отрывая взгляда от карты, — давай рассуждать логически.

— Валяй. — Он уже сидел за своим компьютером, что-то выщелкивая мышкой.

— Если это не они — не Лев и не Тая, — то почему убийца выбрал место рядом с их домом? Это же идиотизм. Свалка трупов в ста метрах от жилого дома — это либо наглость, граничащая с безумием, либо послание. Либо желание подставить.

— Либо удобство, — буркнул Серёга, не отрываясь от экрана. — Убил, вынес в ближайший овраг, присыпал листвой. Лень — двигатель прогресса.

— Лень? Семь раз? В течение года? И ни разу не попался? Нет, тут что-то другое.

Я встала и подошла к карте. Вот дом Полянских — уютный кирпичный коттедж. Вот забор. Вот лес. Вот овраг, где нашли тела. Сто метров. Всего сто метров от детской спальни, от кухни, от качелей.

— И второй вопрос, — продолжала я. — Если они виновны — Лев, или Тая, или оба вместе, — то почему они позволили сыну играть в том лесу? Почему не запретили? Почему не поставили забор дальше? Почему не засадили овраг колючей проволокой? Они же не идиоты. Если ты прячешь трупы у себя за домом, ты не пускаешь ребенка гулять в ту сторону. Ты ставишь забор. Ты придумываешь страшную сказку про злого волка, который живет в овраге. Ты делаешь хоть что-то.

— Может, они и делали? — Воронов наконец оторвался от монитора и повернулся ко мне. — Может, Саша просто ослушался? Дети такие. Скажешь «нельзя» — они обязательно полезут.

— И поэтому он так спокоен? — я покачала головой. — Ты видел шестилетнего ребенка, который нашел человеческую руку, а потом — целое захоронение, и рассуждает об этом как о пазле? Как о задачке из учебника?

— Он увлекается детективами, — пожал плечами Воронов, но голос его звучал неуверенно. — Тая говорила, он читает. Много читает. Может, психика включила защитную реакцию? Тела для него — не живые когда-то люди, а... интересное приключение? Загадка? Квест?

— Это возможно, — признала я. — Детская психика действительно способна на такую диссоциацию. Смерть как абстракция. Особенно если ребенок не видел самих убийств, а только результат. Но здесь что-то глубже, Серёж. Ты сам говорил — он ведет себя как маленький криминалист. Не как испуганный мальчик, который прячется за маму. А как человек, который... ждал этого. Или был готов.

— К чему ты клонишь?

— Я не знаю, — честно призналась я. — Но мальчик — ключ. Либо он знает больше, чем говорит. Либо он часть чего-то, чего мы пока не понимаем. Либо и то, и другое.

Воронов кивнул и снова уткнулся в компьютер. Я видела, как он открывает какие-то папки, сверяет даты, щелкает мышкой. Я вернулась к своим записям, пытаясь систематизировать то, что мы знали. Жертвы — семь проституток. Никаких связей между ними, кроме профессии и места обнаружения тел. Никаких свидетелей. Никаких улик. Никакого...

— Тань.

Голос Серёги изменился. Он больше не был уставшим или задумчивым. Он был острым. Таким голосом он говорил только тогда, когда нащупывал что-то важное.

— Что? — я подошла к нему.

— Даты убийств. Дай еще раз.

Я взяла со стола распечатку и протянула ему.

— Зачем?

— Мы будем смотреть не дом, — сказал он, и в его глазах загорелся тот самый охотничий азарт, который я так хорошо знала. — Мы будем смотреть, что происходило снаружи дома.

— Серёж, трупы дальше от дома. Та территория не просматривается камерами. Мы это уже выяснили.

— Да, — он кивнул, не отрывая взгляда от экрана. — Территория оврага не просматривается. Но если убийцу тянуло сюда... из-за семьи Полянских... если брать за основу версию, что это кто-то посторонний, а не Лев...

— То он мог подходить к дому ближе, чем нужно, — закончила я за него, и меня осенило. — Он мог наблюдать. Мог следить. Мог подходить к забору, к камерам, к окнам. И тогда...

— И тогда, — Воронов хлопнул ладонью по столу, — камеры могли его засечь.

Мы переглянулись. Идея была безумной — но именно безумные идеи часто оказывались верными.

— Давай, — я придвинула стул и села рядом с ним. — Отматываем на ночь первого убийства. Смотрим все внешние камеры. Все тридцать пять. Может быть, не только их. Может, у соседей? Вдоль дороги? На въезде в поселок?

— Соседей опрашивали, — буркнул Воронов. — Никто ничего не видел. Но у меня есть доступ к камерам на шлагбауме при въезде в коттеджный поселок. И к дорожным камерам на трассе за последний год. Я уже запросил.

— Когда?!

— Сегодня утром. Пока ты красила ресницы.

— Я не крашу ресницы.

— А, ну значит, пока ты наносила на лицо штукатурку. Или чем вы там, психиатры, занимаетесь по утрам.

— Воронов, заткнись и открывай записи.

Он усмехнулся и начал загружать файлы. Четыре часа. Четыре гребаных часа мы сидели перед мониторами, просматривая ночные записи с камер, расставленных по периметру дома Полянских. Двор. Забор. Ворота. Задняя стенка гаража. Дорожка к лесу. Качели. Турник. Розовые кусты — сейчас голые, на ночных записях похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Первая жертва — ничего. Вторая — ничего. Третья — мелькнула тень, но это оказался олень. Четвертая — снова ничего.

Я уже начала думать, что идея провальная, когда Воронов вдруг замер.

— Стоп.

— Что?

— Отматываю, — он щелкнул мышкой, и картинка на экране дернулась назад. — Вот. Смотри.

На экране был вид на задний двор. Кусты роз. Дорожка к лесу. Ночь. Третье октября, 02:47 ночи — за четыре дня до того, как убили шестую жертву. Камера писала в инфракрасном режиме — все было черно-белым, зернистым, но вполне различимым.

И там, на границе света от прожектора и темноты леса, стояла фигура.

— Блядь, — выдохнула я.

Человек. Высокий, худой, в темной одежде. Он стоял неподвижно, лицо скрыто капюшоном. Он смотрел на дом. Не на овраг. Не на дорогу. На дом. На окна. На то, что происходило внутри.

— Сколько он там стоит? — прошептала я.

Воронов промотал вперед. Человек стоял. Минуту. Две. Пять. Десять. Он не шевелился. Он просто смотрел, как чертово привидение, как статуя, как...

— Двадцать три минуты, — сказал Серёга севшим голосом. — Двадцать три минуты, Тань. Он стоял там почти полчаса, а потом просто развернулся и ушел в лес.

— Откуда он пришел?

— Из леса. И туда же ушел. Как будто знал, где слепая зона. Как будто знал расположение камер. Как будто...

— Как будто он был здесь раньше, — закончила я. — Много раз.

Мы переглянулись. И без слов поняли друг друга. Мы начали перебирать записи за все остальные даты — перед каждым убийством. И находили его. Снова и снова. Один и тот же силуэт. Одна и та же поза. Одно и то же направление взгляда — на дом Полянских.

— Пять раз, — сказала я, когда мы закончили. — За год — пять раз. Перед первым убийством, перед третьим, перед четвертым, перед шестым, перед седьмым. Два раза его не было — перед вторым и пятым убийствами. Возможно, он приходил в другое время. Возможно, мы просто не нашли.

— Или он не всегда приходил, — мрачно добавил Воронов. — Или его не было видно. Или...

— Или это не один и тот же человек.

Мы замолчали. Вариантов было много, но факт оставался фактом. Кто-то следил за домом Полянских. Кто-то знал расположение камер. Кто-то стоял на границе света и тьмы и смотрел.

— Это не Лев, — сказала я. — Лев в это время был внутри. Мы проверили. Алиби подтверждено.

— Значит...

— Значит, мы ищем кого-то еще. Кого-то, кто знает эту семью. Кто знает этот дом. Кто знает лес.

— И кто убил семь женщин, — закончил Воронов.

Мы сидели в тишине. Я смотрела на застывший на экране черно-белый кадр — фигура в капюшоне на фоне мертвых роз. И думала.

— Почему он смотрит именно на дом? — спросила я вслух. — Почему не на овраг, где тела? Почему не на дорогу? На дом. На конкретные окна. Видишь? — Я ткнула пальцем в экран. — Он смотрит на второй этаж. На эти два окна. Это же...

— Спальня, — выдохнул Воронов. — Он смотрит в окна спальни Полянских.

Мы переглянулись. И я увидела в его глазах тот же вопрос, который жёг меня изнутри:

Кто этот человек, который стоит в темноте и смотрит, как спят Лев и Тая Полянские? И почему за его спиной — семь трупов?

Утро началось с того, что Воронов притащил в офис целую коробку пончиков. Это был плохой знак. Пончики означали, что он либо не спал всю ночь, либо нарыл что-то настолько мерзкое, что требовалась срочная сахарная терапия. Судя по красным глазам и трехдневной щетине — и то, и другое.

— Тань, — сказал он, ставя коробку на стол прямо поверх разбросанных фотографий жертв, — сделай портрет.

— Какой портрет? — я как раз допивала вторую чашку кофе и пыталась собрать мозги в кучу после вчерашнего открытия с фигурой в капюшоне.

— Психологический. Жертв. Что в них общего? Кроме того, что они работают в одной сфере.

Я отложила кофе и придвинула к себе папку с делом. Семь женщин. Семь проституток. Семь жизней, оборванных в лесу за домом человека с тридцатью пятью камерами и алиби на каждую ночь убийства.

— Смотри, — я начала раскладывать фотографии на столе, как карты Таро, — все довольно хрупкого телосложения. Молодые. От двадцати до тридцати лет. Светлая кожа. Без следов сексуального насилия. Без спермы. Без следов борьбы. Их просто задушили. Аккуратно. Почти нежно.

— Нежно задушили, — хмыкнул Воронов с набитым ртом. — Звучит как название для нашего будущего романа.

— Заткнись и слушай. Дальше — все остальное разное. Черты лица, цвет глаз, цвет волос, рост. Блондинки, брюнетки, рыжие. Карие глаза, зеленые, серые. Рост от ста пятидесяти до ста семидесяти. Никакого единого физического типажа. Если он выбирал их по внешности — то критерий не в стандартных параметрах.

— Хрупкие, — повторил Воронов, дожевывая. — Светлая кожа. Молодые. И все?

— И все.

— А рост? Тая — сто сорок пять. Две жертвы — под сто семьдесят. Это почти на голову выше. Если он проецирует Таю на жертв, почему такой разброс?

— Хороший вопрос. Сама думаю.

Воронов вытер руки салфеткой и подвинул к себе другую папку — ту, что принесли вчера из отдела розыска.

— Кстати, о жертвах. Я поднял заявления о пропаже. Вернее, попытался поднять.

— И?

— И никого из них не искали. — Он откинулся на стуле, и тот жалобно скрипнул. — Одиночки. Четырех опознали по ДНК — их уже задерживали раньше, были в базе. Остальные три — пока не опознаны, но, скорее всего, та же история. Никто не подал заявление о пропаже. Никто не звонил. Никто не искал.

— Они были не местные?

— Две — из соседней области. Одна — вообще без определенного места жительства, числилась как бродяжка. Еще одна — из неблагополучной семьи, сбежала из дома лет десять назад, родители даже не знали, что она занималась проституцией. В общем, идеальные жертвы. Те, кого не хватятся.

Я задумалась. Это многое объясняло. Убийца выбирал тех, кто исчезнет бесшумно. Тех, чье отсутствие никто не заметит. Это говорило о расчетливости. О планировании. О том, что он знал, кого искать и где.

— Слушай, — я вдруг вспомнила то, о чем мы говорили еще в самом начале, — обычно женщины из таких сфер оставляют кому-то данные заказчика. Ради безопасности. Подругам, диспетчерам, еще кому-то. Мы это проверяли?

— Проверяли, — кивнул Воронов и поскучнел. — И вот тут начинается самое интересное. Ни одна из них не оставила данных о том, куда едет.

— Совсем?

— Совсем. Я опросил трех сутенеров, двух подруг и одного администратора борделя, откуда сбежала одна из жертв. Все говорят одно и то же: девушки собирались на «особый вызов». На «элитного клиента». На «закрытую вечеринку». Формулировки разные, суть одна. Им пообещали большие деньги и полную конфиденциальность.

— И они купились.

— Они купились. Потому что эскорт для богатых — это не улица. Там другие правила. Там за разглашение адресов наказывают. Там молчание — часть оплаты. Им сказали: «Приезжаете туда-то, никому не сообщаете, получаете тройной тариф». И они ехали.

— И адрес Полянских играл убийце на руку, — медленно произнесла я. — Коттеджный поселок, богатый дом, респектабельный район. Девушки думали, что едут к состоятельному клиенту. Они не боялись. Они думали, что в безопасности.

— До последней минуты, — мрачно добавил Воронов. — А когда понимали, что все плохо, — было уже слишком поздно.

Мы замолчали. Я представила себе этих женщин. Молодых, хрупких, одиноких. Они садились в машину к незнакомцу, думая, что сегодня будет хороший вечер. Что они заработают денег. Может быть, отложат на новую жизнь. Может быть, купят подарок ребенку. Может быть, просто заплатят за квартиру. А через несколько часов их тела уже лежали в овраге, присыпанные листвой.

— Убийство в другом месте? — спросила я. — Ты рассматривал версию, что он убивал где-то еще, а тела привозил в овраг?

— Рассматривал. И отбросил. — Воронов встал и подошел к карте на стене. — Посмотри: чтобы привезти тело в овраг, ему нужно проехать через весь поселок, мимо шлагбаума с камерой, мимо соседей. Риск быть замеченным — огромный. А если он убивает прямо там, в лесу, рядом с домом, — риска почти нет. Лес густой, место глухое. Ночью там ни души.

— И это возвращает нас к тому, что он связан с домом Полянских, — заключила я. — Убийство в другом месте лишает его связи с домом и становится бессмысленным. Если он наблюдал за домом, то и убивать, скорее всего, вез поблизости. Ему это важно. Это его триггер.

— Его триггер — что именно? — Воронов обернулся ко мне. — Тая? Лев? Саша? Что?

Я встала и снова подошла к разложенным на столе фотографиям. Семь лиц. Семь мертвых женщин. Хрупкие. Светлокожие. Молодые. Без следов насилия.

— Знаешь, что меня цепляет? — сказала я. — Отсутствие сексуального насилия.

— Меня это скорее радует.

— Зря. Потому что это говорит о мотиве. Если бы он их насиловал — мотив был бы ясен. Сексуальная одержимость. Желание обладать. Но он их даже не раздевает. Он их просто убивает. Аккуратно. Без лишних прикосновений. Словно ему мерзко к ним прикасаться.

— Или словно они для него — не люди, а символы, — подхватил Воронов. — Не живые женщины, а заменители.

— Заменители кого? Таи?

— Или Льва, — он выдвинул встречную версию. — Смотри: он их не насилует, так что это вряд ли сексуальная одержимость. Он не пытается представить Таю своей. Скорее, он убивает ее. Освобождает место. Получает от этого облегчение — можно представить, будто ее нет.

— Убивает Таю, — повторила я. — Снова и снова. Семь раз.

— Именно. И посмотри на это с другой стороны. — Воронов оживился, начал расхаживать по офису. — Может, его заводят мысли о страданиях Льва? Для всех очевидно, что Лев любит жену до безумия. И убийца представляет, что лишает его этой любви. Что однажды Лев выйдет во двор и найдет тело. Тело той, кого он...

— Но он нашел не тело Таи, — перебила я. — Он нашел тела проституток.

— Может, это была репетиция? Подготовка? Или способ причинить боль на расстоянии — через страх, через ощущение, что смерть подбирается все ближе к дому?

Я задумалась. Версия имела право на существование, но в ней было слабое место.

— Слушай, если он хочет сделать больно Льву Полянскому, то почему не издевается над телами? Почему не калечит их, не насилует, не оставляет посланий? Что может быть хуже для мужчины, чем найти искалеченное тело любимой женщины? Если он представляет на их месте Таю — а это вероятнее всего так, — то он бы их насиловал и калечил. Чтобы представить. Чтобы проиграть фантазию в деталях.

Воронов остановился и посмотрел на меня. В его глазах что-то мелькнуло — понимание, смешанное с тревогой.

— Тогда другая версия, — сказал он медленно. — Ему не интересна Тая в сексуальном плане. Вообще.

— А в каком?

— Может, он видит, что Тая — единственное, что сдерживает Льва. Делает его мягким. Делает его... человеком. — Воронов понизил голос. — И он хочет выпустить зверя наружу.

Я почувствовала, как холодок пробежал по спине.

— Ты думаешь, это не про Таю, а про Льва? Убийца хочет, чтобы Лев сорвался? Чтобы показал свою истинную природу?

— Мы же оба чувствуем, что Лев — зверь, — Воронов говорил тихо, почти шепотом. — Мы оба видели, как он смотрит. Как двигается. Как улыбается. Он контролирует себя, да. Но что, если кто-то хочет сломать этот контроль? Что, если семь трупов — это не послание Тае или Льву, а способ разозлить зверя? Довести его до точки кипения? Заставить его...

— Заставить его что?

— Не знаю. Убить? Признаться в том, что он сделал когда-то давно? Или стать тем, кем он был до Таи?

В комнате повисла тишина. Я смотрела на фотографии семи женщин — и видела их по-новому. Не как жертв маньяка, одержимого женщиной из дома с розами. А как пешек в игре, которую кто-то вел против Льва Полянского.

— Это значит, — сказала я, — что убийца знает Льва. Очень хорошо. Знает его прошлое. Знает, что он скрывает. И хочет, чтобы это вышло наружу.

— Или это значит, что убийца ненавидит Таю, но не как сексуальный объект, а как... — я запнулась. — Как идею. Как символ. Как то, что сделало Льва слабым.

— Или, — Воронов посмотрел мне прямо в глаза, — есть третья версия. Самая простая и самая страшная.

— Какая?

— Убийца не хочет никого освобождать. Никого наказывать. Никого провоцировать. Он просто ненавидит. Чистой, беспримесной ненавистью. Ненавидит Таю Полянскую так сильно, что хочет стереть ее с лица земли. Поэтому он не насилует и не калечит — ему мерзко даже прикасаться к тому, что отождествляется с Таей. Он убивает их и бросает, как сломанные игрушки. Потому что в его фантазии он убивает ее. Раз за разом. А тела — просто мусор. Отработанный материал.

Мы замолчали. Три версии. Три мотива. И ни одна не приближала нас к ответу на главный вопрос: кто?

— Ладно, — я выдохнула и потерла виски, в которых начинала пульсировать головная боль. — Давай систематизируем. У нас есть три версии мотива. Первая: убийца одержим Таей, убивает ее заменителей, чтобы освободить место или символически уничтожить соперницу. Вторая: убийца хочет причинить боль Льву, лишить его любви, вывести из равновесия, выпустить зверя. Третья: чистая ненависть к Тае без сексуального подтекста, желание просто стереть ее с лица земли, но пока — через заменителей.

— Четвертая, — добавил Воронов, — убийца — сам Лев, а все наши рассуждения — просто попытка убедить себя в обратном.

— У него алиби, Серёж. Тридцать пять камер.

— Знаю. Но я все равно не могу отделаться от мысли, что это он. Просто не знаю, как.

Я вздохнула. Я тоже не могла отделаться от этой мысли. Но профессиональная этика требовала идти за фактами, а не за интуицией.

— Что у нас есть по фигуре в капюшоне? — спросила я. — Ты отправил запрос на дорожные камеры?

— Отправил. Ответа пока нет. Но я увеличил стоп-кадр. Смотри.

Он развернул ко мне ноутбук. На экране — зернистое черно-белое изображение. Фигура в капюшоне на фоне розовых кустов. Высокий, худой. Плечи узкие. Рук не видно — спрятаны в карманы или скрещены на груди.

— Мужчина? — спросила я.

— Скорее всего. Рост примерно сто семьдесят пять — сто восемьдесят. Худощавый. Обувь — кроссовки или ботинки без каблука. Одежда темная, без опознавательных знаков.

— Лица не видно.

— Вообще.

— Сутулится?

— Нет. Стоит прямо. Осанка хорошая.

Я вгляделась в темный силуэт. Что-то в нем было... что-то неуловимо знакомое. Но я не могла понять, что именно.

— Он не боится, — сказала я. — Он стоит открыто, не прячется за деревьями, не пригибается. Он знает, где слепая зона. Он знает, что его не увидят.

— Значит, он знаком с системой камер.

— Или он сам их устанавливал.

Мы переглянулись.

— Фирма-установщик, — Воронов уже набирал номер на телефоне. — Мы должны проверить всех, кто работал с домом Полянских. Всех. Электриков, сантехников, охранников, установщиков камер.

— И бывших, — добавила я. — Бывших партнеров, бывших сотрудников, бывших друзей. Кто-то, кто знает их достаточно хорошо, чтобы ненавидеть.

— Или любить, — тихо сказал Воронов, глядя на экран. — Иногда любовь и ненависть носят одно и то же лицо.

Я посмотрела на часы. День только начинался, а я уже чувствовала себя выжатой. Впереди было еще много работы, но одно я знала точно: где-то там, в лесу, стоит человек в капюшоне. И он смотрит на дом, где живут Лев, Тая и Саша. И ждет.

Вопрос — чего?

— Тань, садись в машину.

Воронов возник на пороге моего кабинета внезапно, как черт из табакерки. В одной руке — ключи от служебной «девятки», в другой — термос с кофе, который он предусмотрительно захватил из комнаты отдыха. Видимо, опять не спал. Или спал, но мало. Или спал, но ему снова приснилась фигура в капюшоне.

— Зачем? — я оторвалась от бумаг, которые перебирала в сотый раз в надежде найти то, что мы упустили. — В лесу уже все осмотрели. Криминалисты, эксперты, кинологи с собаками. Ты сам говорил — чисто.

— Все, да не все. — Он бросил ключи на мой стол, и они звякнули с той раздражающей уверенностью, с какой обычно падают улики, переворачивающие дело с ног на голову. — Мы не нашли место убийства.

— Место убийства? — я нахмурилась. — Тела нашли. Овраг, сто метров от забора.

— Это место захоронения, Тань. Не убийства. — Воронов присел на край моего стола, чуть не смахнув стопку папок. — Мы с тобой вчера договорились: он убивает в лесу. Рядом с домом. Потому что тащить тело через весь поселок — идиотизм. Но где именно? Где-то же он это делает. Где-то, где его никто не видит, где он может контролировать ситуацию. Где девушки идут за ним добровольно. Где...

— Где они не сопротивляются, — закончила я, и меня осенило.

— Именно. — Воронов ткнул в меня пальцем, как в особо догадливую студентку. — Следов химического вмешательства в их телах нет. Никаких препаратов, никакого алкоголя, никаких наркотиков. И при этом — ни сломанных ногтей, ни следов борьбы, ни синяков от захватов. Их просто задушили. Как котят. И они не сопротивлялись.

— Это странно. — Я отложила ручку. — Очень странно.

— Не то слово. Как можно не сопротивляться, когда тебя душат? — Воронов встал и начал мерить шагами мой тесный кабинет. — Ладно, первые минуты. Если она думала, что это игра. Удушение как сексуальная практика — не редкость. Допустим, клиент предложил «поиграть», она согласилась. Но дальше-то? Когда воздуха начинает не хватать, когда легкие горят, когда тело бьет тревогу на уровне инстинкта — люди цепляются за горло. Пытаются разжать пальцы. Дают доступ кислороду. Часто ломают ногти. У этих — ничего. Ноль. Чистые руки, целые ногти, спокойные лица.

Он остановился и посмотрел на меня.

— Как такое возможно?

Я вздохнула. Пришло время доставать из рукава профессиональные козыри.

— Есть способ, — сказала я. — Старый, как мир. Не надо никаких препаратов. Никакого хлороформа. Никаких инъекций.

— И что же это за магия?

— Сонная артерия, — я встала и подошла к анатомической схеме на стене, которую повесила еще в первый год работы. — Вот здесь, — я показала на шею, — проходит сонная артерия и яремная вена. Если пережать их одновременно и с достаточной силой — кровь перестает поступать в мозг. Человек теряет сознание за несколько секунд. Десять, максимум пятнадцать. Он даже не успевает понять, что произошло.

— И для этого не нужны препараты, — медленно произнес Воронов, подходя ближе к схеме.

— Не нужны. Только знание анатомии и правильный захват. Этому учат в боевых искусствах. В армии. В некоторых... специфических кругах. Пережал — жертва обмякла. И тогда уже можно душить без сопротивления. Она даже не проснется.

— Твою мать, — выдохнул Воронов. — То есть наш убийца — не просто какой-то псих с веревкой. Он обучен.

— Либо обучен, либо у него огромный опыт. Либо и то, и другое. Чтобы пережать сонную артерию с первого раза, без борьбы, без суеты, семь раз подряд — нужен навык. Он знает, куда жать. Знает, сколько держать. Знает, как уложить тело, чтобы не оставить синяков. Это профессионализм, Серёж. Страшный, извращенный, но профессионализм.

Воронов помолчал, переваривая. Потом взял ключи со стола и направился к двери.

— Именно поэтому мы едем в лес. Прямо сейчас.

— Зачем? Там уже все осмотрели, — повторила я. — Криминалисты прочесали каждый сантиметр.

— Они искали улики. Следы. ДНК. Орудия убийства. — Он обернулся на пороге. — А мы будем искать место. Где-то там, между домом и оврагом, есть точка, где он это делал. Укромное место. Безопасное. Куда можно привести женщину, не вызывая подозрений. И я хочу понять, почему они шли за ним добровольно. Что он им обещал? Что говорил? Почему они не боялись леса?

Я накинула пальто и пошла за ним. В конце концов, он был прав. Место убийства — это не просто географическая точка. Это часть портрета убийцы. Его выбор. Его ритуал. Его почерк.

Через сорок минут мы уже стояли на краю леса, там, где задний двор Полянских упирался в густой ельник. Декабрьский день был серым и тусклым, голые ветки деревьев чернели на фоне низкого неба. Где-то вдалеке, в ста метрах отсюда, был овраг — то самое место, где Саша Полянский нашел руку. Но между забором и оврагом было еще сто метров леса. Сто метров тишины, мха и палой листвы.

— Смотри, — Воронов присел на корточки и показал на едва заметную тропинку, уходящую вглубь. — От задней калитки Полянских ведет дорожка. Неофициальная, не заасфальтированная, но утоптанная. Кто-то здесь ходит. Регулярно.

— Саша, — предположила я. — Он же играет в лесу. И Лев выносит мусор.

— Мусорный бак в другой стороне. А Саша... — Воронов встал и пошел по тропинке. — Саша, может, и ходит. Но тропинка ведет не к оврагу.

Мы шли медленно, глядя под ноги. Лес был тихим, даже слишком тихим для декабря — ни птиц, ни ветра, только хруст наших шагов по мерзлой земле. Тропинка петляла между деревьями и внезапно вывела нас к небольшой поляне.

Поляна была странной. Слишком ровной. Слишком аккуратной. Посередине стоял старый пень, а вокруг — несколько бревен, явно принесенных сюда специально. Как скамейки. Как места для сидения.

— Кострище, — Воронов показал на круг из камней в центре. — Старое. Но использовалось.

— Место для пикников? — я огляделась. — Или...

— Или место, куда можно привести женщину, не вызывая подозрений, — закончил он. — «Пойдем, у меня тут уютное местечко. Костер разведем. Вино выпьем». Романтика. Девушка расслабляется. Не боится. А потом — прием с сонной артерией, и все. Ни криков. Ни борьбы. Ни следов.

Я медленно обошла поляну. Здесь было что-то еще. Что-то, что не давало мне покоя.

— Серёж, — позвала я. — Посмотри на деревья.

Со стороны дома Полянских деревья росли гуще, но с этой стороны поляны... Их было меньше. И между стволами открывался вид.

Вид на дом.

Прямо на окна второго этажа.

На спальню.

— Вот почему здесь, — прошептала я. — Он не просто убивал. Он делал это, глядя на их окна. Он сидел здесь, смотрел, как горит свет в их спальне, и убивал.

— Семь раз, — так же тихо ответил Воронов. — Семь женщин, семь ночей, и каждый раз — с видом на дом.

Мы стояли молча, глядя на темные окна коттеджа. Где-то там, внутри, Тая Полянская писала свою книгу про розы, которые врут. Саша собирал свой «Тысячелетний сокол». Лев... неизвестно что делал Лев. Может быть, смотрел на мониторы, где тридцать пять камер показывали ему каждый уголок его золотой клетки.

— Вопрос все еще открыт, — сказала я наконец. — Почему они шли за ним в лес? Ладно, адрес Полянских звучал убедительно. Ладно, дом выглядел богато. Но потом? Он встречал их и говорил: «Пойдемте в лес, там у меня костер и пень»? И они соглашались? Семь раз подряд?

— Может, он представлялся кем-то из семьи, — Воронов пожал плечами, но голос его звучал неуверенно. — «Я Лев Полянский. Жена уехала, сын у бабушки. Не хочу светиться в доме — камеры. Давай в лесу посидим, у меня там беседка».

— Беседки нет.

— Они этого не знали.

— Или знали, — я задумалась. — Что, если они знали, куда идут? Что, если это был не просто вызов? Что, если убийца — кто-то, кого они уже знали раньше? Кому доверяли?

— Сутенер? — предположил Воронов.

— Или постоянный клиент. Или кто-то, кто работал с ними раньше. Кто-то обаятельный. Кто-то, кто умеет убеждать.

— Как Лев, — тихо сказал Воронов.

— Как Лев, — согласилась я.

Мы еще раз обошли поляну, сфотографировали все на телефон, отметили координаты. Воронов вызвал криминалистов — пусть еще раз проверят, может, найдут что-то, что пропустили в первый раз. Хотя я сомневалась. Убийца был аккуратен до маниакальности. Ни окурков, ни фантиков, ни следов костра, который мог бы привлечь внимание. Только старый пень и бревна, которые выглядели так, будто лежат здесь сто лет.

— Знаешь, что меня бесит? — сказала я, когда мы шли обратно к машине. — У нас есть место. У нас есть метод. У нас даже есть мотив — или три мотива на выбор. Но у нас нет ответа на главный вопрос.

— Кто, — кивнул Воронов.

— Кто. Человек, который знает анатомию. Который знает систему камер. Который знает, куда ведет тропинка и где слепая зона. Который наблюдает за домом и убивает, глядя на окна спальни. Кто он?

Воронов остановился у машины и посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом.

— Есть еще кое-что, — сказал он. — То, о чем я не хотел говорить, пока мы не увидим место своими глазами.

— Что?

— Тропинка. От дома до поляны. Она утоптанная. По ней ходят. И я не думаю, что это убийца.

— А кто?

— Саша, — сказал он. — Тропинка слишком узкая. Взрослый мужчина оставляет другие следы. А тут... я смотрел под ноги. Маленькие шаги. Детские.

Я похолодела.

— Ты хочешь сказать, что Саша Полянский знает об этом месте?

— Я хочу сказать, что он здесь играет. Регулярно. И либо он не знает, что здесь происходило... либо знает. И молчит.

Мы сели в машину. Воронов завел двигатель, но не трогался с места. Мы оба смотрели на лес — темный, молчаливый, хранящий свои секреты.

— Завтра, — сказала я. — Завтра я хочу поговорить с Сашей. Без родителей.

— Это законно?

— С психологом — да. Если родители не против.

— Лев будет против.

— Значит, будем говорить при нём.

Воронов хмыкнул и наконец выехал на дорогу.

— Знаешь, Абрикосова, иногда мне кажется, что самое страшное в этом деле — не трупы. Не маньяк. Не камеры. А этот ребенок, который слишком много знает и слишком спокоен.

Я ничего не ответила. Потому что думала точно так же.

Офис гудел, как улей. После нашей находки в лесу Воронов поднял на уши всех — криминалистов, кинологов, даже ботаника какого-то вызвали, чтобы изучил мхи на той поляне (вдруг они скажут что-то важное? я сомневалась, но возражать не стала). Я сидела за своим столом, разбирала расшифровки телефонных разговоров жертв, когда услышала, как Серёга чертыхнулся сквозь зубы и снял наушники.

— Тань. Иди сюда. Слушай.

Он выглядел странно. Хмурый, сосредоточенный, но при этом в глазах — что-то похожее на страх. Нет, не страх. Изумление, смешанное с неверием. Так выглядит человек, который только что увидел, как кошка открыла дверной замок лапой, и теперь пытается осознать, что мир сложнее, чем он думал.

Я подошла и встала у него за плечом. Он щелкнул кнопкой ноутбука, вытащил наушники из гнезда и включил динамики.

— Служба спасения слушает, — раздался женский голос. Спокойный, дежурный, с легкой усталостью — видимо, смена близилась к концу или только началась, что для диспетчера примерно одно и то же.

И следом — детский голос.

Звонкий. Четкий. Совершенно спокойный:

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет. Я нашел тело в лесу недалеко от дома. Я его почти не трогал, только откопал руку немного, но я не знал, что это мертвец, так что мои отпечатки на руке — случайность.

Диспетчер, судя по паузе, слегка опешила.

— Александр, ты уверен?

— Уверен, — ответил ребенок, и в его голосе прозвучала та самая горделивая нотка, которую я уже слышала при нашей первой встрече. — Это человеческая рука. Остальное тело под землей. Судя по трупному окоченению, она тут давно. Я никуда не уходил, стою рядом с рукой. Само тело под землей. Сюда можно дойти по тропинке от дома. Я вас встречу.

Воронов поставил запись на паузу и посмотрел на меня.

— Господи. Ему же шесть?

— Шесть, — я опустилась на стул рядом с ним. — Шесть лет.

— Таня, я в свои шесть лет палкой крапиву бил. Я про отпечатки на трупах даже не думал. Больше скажу — я о них даже не знал! — Он вскочил и начал ходить по офису, что всегда было признаком крайней степени взволнованности. — Это же... это... Как это называется по-вашему, по-психиатрически?

— Ты про что именно?

— Про это все! — он ткнул пальцем в ноутбук. — Ребенок нашел труп. Ребенок. Шестилетний. Он не плакал. Не кричал. Не убежал к маме. Он позвонил в службу спасения и выдал профессиональную сводку! «Трупное окоченение». «Мои отпечатки — случайность». «Я вас встречу». Это разве нормально?

— Нет, — признала я. — Это не нормально. Но и не обязательно патология.

— А что же это?

Я вздохнула и попыталась собрать мысли, разбегающиеся, как тараканы при включенном свете.

— Вариантов несколько. Первый — защитная реакция психики. Ребенок столкнулся с травмирующим событием, и его мозг временно переключился в режим «рационального анализа», чтобы не сойти с ума от ужаса. Это называется диссоциация. Он как бы смотрит на ситуацию со стороны, как на кино или на задачку из учебника.

— В шесть лет — диссоциация?

— Детская психика гибче взрослой. Она может выдавать очень странные реакции на стресс. Но...

— Но? — Воронов остановился и посмотрел на меня.

— Но текст не выглядит как заученный. Ты это заметил? Он говорит своими словами. Он использует термин «трупное окоченение» — и использует правильно. Он понимает, что отпечатки на теле — это улика. Он предлагает встретить полицию. Это не просто защитная реакция. Это... компетентность.

— Компетентность шестилетнего ребенка в вопросах криминалистики, — Воронов покачал головой. — У меня в участке есть стажеры, которые звонят хуже.

— И это возвращает нас к тому, что я думала с первого дня, — сказала я. — Саша Полянский — необычный ребенок. Очень необычный. Возможно, с высоким интеллектом. Возможно, с расстройством аутистического спектра в легкой форме — это объяснило бы его эмоциональную холодность и гиперфиксацию на деталях. А возможно...

— Социопатия? — Воронов произнес это слово тихо, почти шепотом. — Ты говорила — социопат не равно серийный убийца. Но...

— Но социопатия — это расстройство личности, которое характеризуется отсутствием эмпатии, неспособностью к эмоциональной привязанности и манипулятивным поведением. В шесть лет такой диагноз не ставят. Это возраст, когда личность только формируется. Но... некоторые черты можно заметить.

— От отца к сыну? — спросил Воронов. — Ты сама говорила: почти каждый серийный убийца — социопат. И если Лев...

— Лев — не серийный убийца, — перебила я, но мой голос прозвучал менее уверенно, чем мне хотелось. — У него алиби.

— Знаю. Но ты посмотри на эту семью. Отец — хищник с черным юмором, который спокойно примеряет на себя роль убийцы. Мать — женщина, которая запирает себя в золотой клетке с тридцатью пятью камерами и пишет сказки про розы-обманщицы. Сын — шестилетний гений криминалистики, который находит труп и выдает сводку круче, чем иной опер. Это нормальная семейка, Тань?

— Нет, — признала я. — Это не нормальная семейка. Но «не нормальная» не равно «преступная».

— А что, если...

Он замолчал на полуслове и уставился в стену. Я знала этот взгляд. Он только что сложил какой-то пазл у себя в голове.

— Что? — спросила я.

— Что, если мальчик — не просто свидетель? Что, если он знает больше?

— О чем?

— Обо всем. О лесе. О тропинке. О поляне. О человеке в капюшоне. — Воронов снова сел за ноутбук и начал перематывать записи. — Смотри. Саша сказал: «Сюда можно дойти по тропинке от дома». Он знает тропинку. Он знает, куда она ведет. Он знает место, где нашли тела. Но он не говорит: «Я гулял и случайно нашел». Он говорит так, будто... будто ожидал там что-то найти.

— Он же играл в палеонтологов, — напомнила я. — Искал кости динозавров.

— В декабре? В мерзлой земле? Тань, динозавров ищут летом, в экспедициях, с кисточками и лопатками. А он копался в листве один, в ста метрах от дома. И нашел именно то место, где были закопаны семь тел.

— Думаешь, он знал, где копать?

— Не знаю. Но я хочу это выяснить.

Воронов снова включил запись. Голос диспетчера и голос Саши звучали в тишине офиса, как диалог из какого-то сюрреалистичного спектакля.

— Александр, ты один дома? — спрашивала диспетчер, явно пытаясь понять, есть ли рядом взрослые.

— Да. Папа в магазине, мама пишет книгу и просила не мешать. Но это важнее. Алло, вы записываете разговор?

— Да, записываем.

— Хорошо. Это может быть важно для полиции. Я слышал, что записи разговоров со службой спасения используют как доказательства в суде. Это правда?

Пауза. Я представила лицо диспетчера. Бедная женщина. Она готовилась услышать плачущего ребенка, а получила маленького адвоката.

— Да, Александр, это правда. Ты не боишься? Ты нашел тело, это может быть страшно.

— Нет. Я не боюсь. Мертвые не кусаются. Это папа так говорит.

Воронов снова остановил запись.

— «Мертвые не кусаются. Это папа так говорит». Ты это слышала?

— Слышала.

— И что ты думаешь?

Я не ответила. Потому что думала я много и сразу, и ни одна из моих мыслей мне не нравилась.

— Я хочу поговорить с ним, — сказала я наконец. — Завтра же. Без Льва. Без Таи. Только он и я.

— Думаешь, получится?

— Я попробую.

Я встала и подошла к окну. За окном был серый город, серое небо, серые улицы. Где-то там, в своем коттедже с розами и камерами, жил мальчик, который знал слово «трупное окоченение». Мальчик, который не боялся мертвецов. Мальчик, который называл отца папой, а сам смотрел на полицейских с таким видом, будто это они были гостями в его игре.

— Серёж, — сказала я, не оборачиваясь. — Помнишь, что ты сказал в первый день? Что Саша и Лев — это волчонок и волк. Что они конкурируют.

— Помню.

— Что, если это не просто конкуренция за внимание? Что, если это конкуренция за что-то другое?

— За что?

— За правду. За контроль. За право быть главным хищником в этом доме.

Воронов ничего не ответил. Но я слышала, как он снова включил запись — с самого начала.

— Здравствуйте. Меня зовут Александр Полянский, мне шесть лет...

Детский голос звучал в офисе, спокойный и уверенный. И в этом спокойствии мне слышалось что-то зловещее.

Дождь зарядил, когда мы вышли из участка. Мелкий, противный, декабрьский — не то снег, не то слякоть, а что-то среднее, от чего хочется залезть под плед и не вылезать до весны. Воронов накинул капюшон своей старой кожаной куртки, я раскрыла зонт, который тут же вывернуло ветром. Мы молча добежали до машины и захлопнули дверцы, отрезая себя от промозглой сырости.

Серёга завел двигатель, включил печку и несколько минут просто сидел, глядя на струйки воды, стекающие по лобовому стеклу. Дворники методично размазывали грязь, превращая мир за окном в абстрактную картину — пятна света от фонарей, черные силуэты деревьев, редкие фары встречных машин.

— Поехали, Тань. Отвезу тебя домой.

Он говорил устало. Так устало, как говорят люди, которые не спали двое суток и чей мозг продолжает крутить одни и те же мысли, даже когда тело уже сдается. Я пристегнулась и откинулась на сиденье, чувствуя, как напряжение дня наконец начинает отпускать, оседая в мышцах тупой болью.

Мы выехали на трассу. Воронов вел молча, одной рукой, второй потирая переносицу — ту самую, где у него красовался старый след от перелома. Я знала, что он сейчас скажет. Он всегда так делал: долго молчал, а потом выдавал то, что грызло его изнутри. Его «черный ящик», как я это называла.

— Знаешь, что меня во всем этом смущает? — начал он наконец, когда мы застряли на светофоре.

Я не ответила, просто ждала. Он не нуждался в репликах.

— Что я по-прежнему уверен: Лев — убийца. — Он повернулся ко мне, и в свете уличного фонаря его лицо выглядело изможденным и одновременно каким-то... голодным. Голодным до правды, до разгадки, до того самого кусочка пазла, который все объяснит. — Вот здесь, — он постучал пальцем по своему виску, — я знаю. Зверь. Хищник. Это он. Все эти его шуточки, его наглость, его тридцать сантиметров невиновности — это же спектакль. Это игра. Он играет с нами, как кошка с мышами, и получает удовольствие.

— А здесь? — я коснулась пальцами его плеча, того места, где обычно бьется сердце.

— А здесь — алиби. — Он ударил ладонью по рулю. — Тридцать пять камер. Ни одного пропущенного часа. Ни одной ночи, когда он выходил из дома. Ни одного доказательства. И от этого еще хуже, Тань. Потому что я чувствую — это он. Но я ничего не могу сделать.

Светофор переключился, машина тронулась. Я молчала. Профессиональная привычка: не спорить с пациентом, когда он выговаривается. Даже если этот пациент — твой напарник.

— А его сын, — продолжал Воронов, — это вообще отдельная песня. — Он горько усмехнулся. — Знаешь, я сегодня переслушивал запись. Ту, из службы спасения. Раз десять переслушивал. И знаешь, что я слышу?

— Что?

— Тодда Банди.

Я удивленно подняла брови. Серёга редко использовал такие сравнения — он не был фанатом тру-крайма, предпочитая реальные дела теориям о маньяках.

— В смысле?

— В смысле, — он сбросил скорость, пропуская пешехода, перебегавшего дорогу в неположенном месте, — обаятельный. Наглый. Умный. Спокойно стоящий над трупом проститутки. И улыбается полицейским. В шесть лет, Тань! — Он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — В шесть лет ребенок стоит над разлагающимся телом, улыбается и говорит: «Мои отпечатки — случайность, вы учтите это для протокола». Это нормально?

— Мы уже говорили об этом.

— Мы говорили о диссоциации, о защитной реакции, о высоком интеллекте. Но я тебе скажу как опер, а не как психиатр. — Он снова уставился на дорогу. — Когда человек улыбается над трупом — с ним что-то не так. Неважно, шесть ему лет или шестьдесят. И когда шестилетка рассуждает о трупном окоченении как о погоде за окном — с ним что-то не так. И когда он конкурирует с отцом, который, по нашему общему мнению, хищник и возможный маньяк... — он сделал паузу, —...с ним что-то очень сильно не так.

Я не спорила. Потому что думала примерно то же самое. Просто не хотела произносить вслух.

— Ты думаешь, Саша что-то видел? — спросила я.

— Я думаю, он что-то знает. — Воронов въехал в мой двор и заглушил двигатель. — Он играет на этой поляне. Ты сама видела — тропинка утоптана детскими шагами. Он там часто бывает. Он нашел тело — и не удивился. Он позвонил в полицию так, будто делал это сотню раз. Он знает лес лучше нас всех. И он улыбается.

— Думаешь, он видел, как убивают?

— Не знаю, — Воронов откинулся на подголовник и закрыл глаза. — Может, видел. Может, не видел, но догадался. Может, отец ему что-то рассказывал — в порядке «воспитания мужчины». А может...

— Может — что?

— Может, это не отец его чему-то учит, а наоборот, — он открыл глаза и посмотрел на меня с той мрачной цепкостью, от которой у меня всегда бежали мурашки по спине. — Может, это Саша что-то знает об отце. Что-то такое, что Лев хочет скрыть. И поэтому они конкурируют. Поэтому Саша так гордится, когда находит тело. Он не просто нашел труп — он нашел козырь. Он нашел то, что делает его главным в этой игре.

— В какой игре?

— В их семейной. В игре «кто тут главный хищник».

Я молчала. Дождь барабанил по крыше машины, создавая уютный, почти гипнотический ритм. Где-то в моем подъезде горел свет — соседка опять забыла выключить лампочку на площадке.

— Знаешь, что меня пугает больше всего? — сказала я наконец. — Что мы можем никогда не узнать правду. Что у нас есть алиби, которое мы не можем пробить. Есть ребенок, который либо гений, либо маленький психопат, либо и то и другое. Есть мать, которая пишет сказки про розы-убийцы и смотрит на мужа как на божество. Есть отец, который ведет себя как серийный убийца, но при этом чист перед законом. И есть семь мертвых женщин, которые уже никогда ничего не расскажут.

— И есть человек в капюшоне, — добавил Воронов. — Которого мы не можем опознать.

— И есть человек в капюшоне, — согласилась я. — Может быть, завтрашний разговор с Сашей что-то прояснит.

— Если Лев вообще разрешит.

— Льву нужна правда, — сказала я, открывая дверь. — По крайней мере, он так говорит. Если он действительно невиновен — он разрешит. Если виновен... — я пожала плечами. — То мы хотя бы увидим его реакцию на нашу просьбу.

Воронов кивнул.

— Спокойной ночи, Тань.

— Спокойной ночи, Серёж.

Я вышла из машины и побежала к подъезду, прикрываясь зонтом. Уже у двери обернулась. Машина Воронова все еще стояла во дворе, фары горели, и я видела его силуэт за рулем — он не уезжал, ждал, пока я войду. Старая привычка. Еще со времен нашего первого совместного дела, когда какой-то придурок угрожал мне расправой, и Серёга взял за правило не уезжать, пока не убедится, что я в безопасности.

Десять лет. Десять лет он провожал меня до двери. И ни разу не зашел.

Я помахала ему рукой и скрылась в подъезде. Машина за моей спиной мягко заурчала двигателем и выехала со двора.

Завтра нас ждал разговор с Сашей Полянским. И я не была уверена, что готова к тому, что могу услышать.

Дорога до дома Полянских в этот раз казалась длиннее обычного. Может, потому что мы оба не спали полночи — Воронов пересматривал записи с камер, а я составляла список вопросов для Саши, пытаясь балансировать между профессиональной этикой детского психолога и необходимостью вытащить из ребенка информацию, которая может стоить кому-то жизни. Или свободы. Или того и другого.

— Готова? — спросил Серёга, паркуясь у знакомого кирпичного коттеджа.

— Нет, — честно ответила я. — Но поехали.

Качели во дворе были мокрыми от ночного дождя. Розовые кусты — все те же голые колючие ветки — блестели каплями. Дом выглядел мирно, слишком мирно для места, которое стало эпицентром нашего безумия.

Дверь открыл Лев.

Он стоял в дверном проеме, одетый в простую серую футболку и домашние штаны. Никакой черной водолазки, никакого хищного лоска. Просто мужчина в своем доме. Но что-то в нем изменилось с нашего последнего визита. Он выглядел... уставшим? Нет. Напряженным. Как зверь, который чует опасность, но пока не знает, откуда она исходит.

— Заходите, — он посторонился, пропуская нас. — Чай, кофе, мышьяк?

— Мышьяк, — автоматически ответил Воронов, но шутка прозвучала плоско, без обычного задора.

— Отлично, — Лев чуть усмехнулся, но глаза оставались холодными, изучающими. — Что на этот раз? Опять вопросы про камеры? Опять хотите поговорить с моей женой?

— С вашим сыном, — сказала я. — И да, посмотрите на эту фотографию. Этот человек вам знаком?

Я достала из папки распечатку — увеличенный, обработанный фильтрами кадр с камеры заднего двора. Черно-белый, зернистый, но достаточно четкий, чтобы разглядеть фигуру в капюшоне на фоне розовых кустов.

Лев взял фотографию. И замер.

Я видела, как напряглись мышцы его спины под тонкой тканью футболки. Как побелели костяшки пальцев, сжимающих глянцевую бумагу. Как на скулах заходили желваки. Он смотрел на снимок — долго, очень долго, — и в этом взгляде читалось что-то, чего я раньше в нем не видела. Страх. Не за себя. За них. За семью.

— Это с камер моего дома? — спросил он, и голос его звучал низко, опасно.

— Да, — ответил Воронов. — Кто-то смотрел на вашу спальню, Лев. Мы нашли возможное место убийства — поляна в лесу. Оттуда тоже видна ваша спальня. Он подходил к вашему дому как минимум пять раз. Может, больше — просто не попал на камеры.

Лев сжал кулаки. Челюсти напряглись так, что я видела пульсирующую жилку на виске. Глаза вцепились в фото, будто хотели прожечь в нем дыру.

— Нет, — сказал он наконец. — Я не знаю, кто это.

— Уверены?

— Уверен. — Он поднял глаза на нас, и в них была та самая звериная ярость, которую я чувствовала с первой встречи, но теперь она была направлена не на нас. — Если бы я знал, кто этот ублюдок, он бы уже никуда не ходил. Ни по лесу. Ни по земле.

Он вернул мне фотографию. Его пальцы чуть дрожали — или мне показалось?

— Мы можем поговорить с мальчиком? — спросила я.

Лев долго смотрел на меня. Потом кивнул.

— Хорошо. Говорите. Но при мне.

Он повернулся и крикнул в глубину дома:

— Саша! Иди сюда.

Мальчик появился почти мгновенно — будто ждал за дверью гостиной. Сегодня он был одет в домашнюю футболку с эмблемой «Звездных войн» и джинсы. Волосы взъерошены, но взгляд — цепкий, умный, совсем не детский.

— Офицер Воронов! — его лицо озарилось улыбкой, той самой, от которой мне становилось не по себе. — Вы хотите со мной поговорить?

— Да, Саша, — Воронов присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Ты часто играешь в лесу?

— Да.

— Ты видел там кого-то? Или что-то странное? Кроме тел? Ты находил что-то... необычное? Это важно, Саша.

Мальчик на мгновение задумался. Его лицо на секунду утратило выражение веселого превосходства и стало просто детским — сосредоточенным, серьезным. Он перевел взгляд на отца, потом снова на нас.

— Один раз летом я гулял, — начал он. — Там был человек. На поляне за домом. Там мой штаб, я там играю. Он стоял среди деревьев. Смотрел на дом.

— Летом? — переспросила я. — В какое время?

— Днем. Я днем гуляю. Он стоял и смотрел. Я спрятался за деревом, чтобы он меня не видел. Папа говорит, с незнакомыми людьми нельзя общаться. Тот дядя постоял среди деревьев и ушел вглубь леса. Я еще удивился, что он ушел туда — там же долго идти до дороги, заблудиться можно.

— Ты помнишь, как он выглядит?

— Большой, — сказал Саша без колебаний. — В черной кофте с капюшоном. Летом. — Он сделал паузу и добавил с той самой взрослой интонацией, от которой у меня по спине бежали мурашки: — Представляете? Ему должно было быть жарко.

— И ты не сказал никому про того человека? — спросил Воронов.

Саша пожал плечами.

— Нет. Не хотел отвлекать. Это же просто человек.

— Или это убийца? — догадался Саша, глядя на наши лица. Он произнес это спокойно, будто речь шла о погоде. Слишком догадливый для шести лет. Слишком догадливый.

Лев, все это время стоявший у двери, вдруг шагнул вперед и сел рядом с сыном на корточки. Впервые я видела, чтобы он смотрел на ребенка не с гордостью собственника, а с тревогой. Настоящей, отцовской, беззащитной.

— Саш, ты этого человека еще когда-нибудь видел? — спросил он тихо. — Может, он похож на кого-то?

— Нет, — покачал головой мальчик. — Он был в капюшоне. Лица не видно.

— А когда ты нашел тела, — я присела рядом, стараясь, чтобы мой голос звучал мягко, — что тебя привлекло именно в том месте? Почему ты начал копать именно там?

— Там земля была более рыхлая, — объяснил Саша, и снова этот деловой, почти экспертный тон. — Зимой земля твердая. Сложно копать. А там уже кто-то копал до меня. Я подумал — может, клад. Или еще что-то интересное. И начал копать.

— И нашел руку, — закончил Воронов.

— И нашел руку, — подтвердил Саша. — А потом... — Он вдруг замолчал и нахмурился, будто что-то вспоминая. — Ой, вспомнил!

— Что?

— Там, на моей поляне, где штаб, осенью кто-то каждый день розу клал.

Я почувствовала, как Воронов рядом со мной задержал дыхание. Лев замер.

— Розу? — переспросила я. — Какую розу?

— Обычную. Красную. Или вишневую, как у мамы волосы. Она лежала прямо на пне, где я обычно сижу. Я приносил ее домой, маме отдавал. Она говорила — какая красивая. А на следующий день на пне появлялась новая. Каждый день. Я думал, это мама или папа мне подарок оставляют, чтобы меня порадовать.

— И ты не спросил?

— Нет. Это же сюрприз. Зачем портить сюрприз? — Он улыбнулся, но улыбка быстро погасла под нашими взглядами. — А потом розы отцвели. И больше там не появлялись.

Мы переглянулись с Серёгой. Розы. Каждый день. На поляне, где убийца оставлял тела. Розы, которые находил ребенок и приносил домой. Убийца общался с семьей через Сашу — и никто этого не понимал.

Лев прижал Сашу к себе. Крепко, почти отчаянно. Его губы беззвучно шевелились — то ли молитва, то ли ругательства. Лицо побледнело так, что темные глаза на нем казались черными провалами. Он понял. Мы все поняли.

— Пап, — голос Саши прозвучал глухо из-под отцовской руки. — Я что, помогал убийце?

— Нет, — голос Льва дрогнул. — Ты не знал.

Но Саша отстранился и посмотрел на отца серьезно, по-взрослому:

— Но факты есть факты. Незнание не освобождает от ответственности.

В гостиной повисла тишина. Я смотрела на этого шестилетнего мальчика, который только что процитировал юридический принцип, и не знала, плакать мне или смеяться. Воронов, кажется, испытывал те же чувства.

— Саша, — я заговорила, тщательно подбирая слова, — ответственность за преступления по закону наступает с четырнадцати лет. Это раз. И два — ты не соучастник. Ты свидетель. Это разные категории.

— Ладно, — он чуть расслабился. — Свидетель — это лучше, чем соучастник. Хотя свидетелей чаще убивают.

— Господи, Саша! — Лев встряхнул его за плечи, но тут же снова прижал к себе. — Откуда ты это берешь? Откуда ты все это знаешь?

— Я читаю, пап. Ты же сам говорил — знание сила.

Воронов поднялся с корточек, потер затекшую шею и посмотрел на меня. В его взгляде читалось: «Я же говорил. Тодд Банди. Маленький, обаятельный, всезнающий Тодд Банди».

— Саша, — сказала я, — ты можешь нарисовать то место? Поляну? И где лежали розы?

— Могу, — он кивнул. — А зачем?

— Это поможет нам найти убийцу.

— Тогда я нарисую прямо сейчас, — он вывернулся из отцовских объятий и побежал в свою комнату за альбомом.

Мы остались втроем. Лев медленно поднялся, прислонился к стене и закрыл глаза. Впервые за все время нашего знакомства он не выглядел ни наглым, ни хищным, ни уверенным. Он выглядел как человек, который только что узнал, что кто-то год стоит у его окон и кладет розы на пенек, где играет его сын.

— Вы найдете его? — спросил он, не открывая глаз.

— Найдем, — сказал Воронов. И в его голосе не было ни цинизма, ни черного юмора. Только холодная, стальная уверенность опера, который взял след.

— И когда найдете, — Лев открыл глаза, и в них снова мелькнул зверь, — дайте мне пять минут. Всего пять минут. Прежде чем наденете наручники.

— Этого не будет, — отрезала я. — Вы не получите доступ к подозреваемому.

— Жаль, — сказал он. — Очень жаль.

Саша вернулся с альбомом и цветными карандашами, уселся на пол и начал рисовать. Мы ждали, глядя, как на бумаге появляется поляна, пень, деревья, маленькая фигурка мальчика и большая тень за деревьями. И красная точка на пне. Роза.

— Вот, — он протянул рисунок мне. — Это все, что я помню.

Я взяла листок. Детский рисунок — кривоватые деревья, желтое солнце в углу, черная фигура в капюшоне и красный цветок. Улика, нарисованная цветными карандашами.

— Спасибо, Саша, — сказала я. — Ты очень помог.

— Я знаю, — он кивнул. — Вы меня вызовете в суд? Я могу дать показания. Я умею.

— Посмотрим, — Воронов взъерошил ему волосы, и мальчик довольно зажмурился.

Мы вышли из дома в промозглый декабрьский день. На крыльце я остановилась и посмотрела на рисунок в моих руках. Поляна. Тень. Роза.

— Он общался с ними, — тихо сказала я. — Через ребенка. Целый год. Розы — это же символ, Серёж. Вишневые розы, как волосы Таи. Он оставлял их для нее, а Саша приносил их домой. Это... это послание.

— Послание, которое никто не понял, — кивнул Воронов. — Кроме нас. Теперь. И теперь мы знаем, что убийца знает не только расположение камер. Он знает ребенка. Знает, где тот играет. Знает его привычки. Это не просто наблюдатель, Тань. Это кто-то, кто был рядом. Близко.

— Кто? — спросила я.

— Пока не знаю. Но я узнаю.

Мы сели в машину. Я бережно убрала рисунок в папку и посмотрела на дом в зеркало заднего вида. Там, внутри, мужчина обнимал своего сына, а где-то на втором этаже женщина с вишневыми волосами писала книгу про розы, которые врут. И никто из них не знал, что целый год убийца оставлял им послания. Цветами. На могилах.

— Серёж, — сказала я, когда мы выехали на трассу.

— М?

— Ты все еще думаешь, что это Лев?

Он долго молчал.

— Не знаю, Тань. Уже ничего не знаю. Но я знаю одно: этот ублюдок где-то рядом. И он не остановится.

Я кивнула и закрыла глаза. Впереди был долгий день, полный допросов, анализов и попыток сложить пазл, в котором каждый новый кусочек делал картину еще более пугающей.

Телефон зазвонил в два часа ночи.

Я спала — впервые за последнюю неделю мне удалось провалиться в глубокий, почти наркотический сон без сновидений. И этот звонок вырвал меня из него, как рыбу из воды — резко, грубо, без предупреждения. Рука нашарила телефон на тумбочке, глаза отказывались фокусироваться на экране. Воронов. Конечно, Воронов. Кто еще может звонить в два часа ночи?

— Алло? — мой голос был хриплым, сонным, чужим.

— Тань. — Его голос звучал странно. Напряженно. И одновременно... виновато? — Я, кажется, идиот. Но я кого-то видел.

Я села в кровати, мгновенно просыпаясь. Холодок пробежал по спине, хотя в комнате было тепло. Что-то в его интонации — что-то, чего я не слышала никогда за десять лет, — заставило мое сердце биться быстрее.

— Что? Где ты?

— Я сейчас на поляне. За домом Полянских. — Он говорил шепотом, быстро, сбивчиво. — Хотел посмотреть видимость окон ночью. Понимаешь? Мы же говорили про то, что убийца смотрит на окна. Я хотел проверить, как это выглядит в темноте. И я пошел на поляну. И увидел его. У пня. А потом он исчез. И я не знаю, где он сейчас. И возможно, он за мной наблюдает.

Меня как будто ледяной водой окатили.

— Уходи оттуда! — я уже не говорила, я кричала, вскакивая с кровати и пытаясь одновременно натянуть джинсы и не выронить телефон. — Живо! В дом иди! К Полянскому стучись! Под камеры, где тебя будет видно! Где тебя никто не прикончит, Воронов, ты слышишь меня?!

— Кстати, это не Полянский. — Его голос вдруг стал почти будничным, и от этого контраста мне стало еще страшнее. — Я видел его в окно спальни. С Таей. Они... ну, ты понимаешь. Там кто-то другой. Так что мы с тобой зря его подозревали. Он просто социопат, но не убийца. Я был неправ.

— Ты идешь?! — я уже зашнуровывала ботинки, прижимая телефон плечом к уху. — Серёжа, ты идешь к дому?!

— Да, иду я, иду. — Пауза. Шаги. Его дыхание — частое, но контролируемое. Он не паниковал. Он был в режиме опера. Но я слышала в его голосе что-то еще. Страх? Нет. Злость. На самого себя. — Бля...

— Сергей?!

Тишина. Долгая. Мучительная. Я замерла посреди комнаты, ботинок в одной руке, телефон в другой, сердце колотится где-то в горле.

— Вызывай наряд, — сказал он наконец, и голос его изменился. Стал глухим. Тяжелым. Мертвым. — Тут труп.

— Что? — У меня подкосились ноги. Я опустилась на край кровати. — Какой труп?

— Женщина. Под пнем. Я в темноте не заметил. Подошел ближе, хотел посмотреть, куда он ушел. А она там. Задушена. Теплая еще.

Он замолчал. Я слышала только его дыхание — хриплое, неровное. А потом он сказал то, от чего у меня внутри все оборвалось:

— Тань, он ее убил буквально только что. Понимаешь? Только что. Она еще теплая. Если бы я приехал на десять минут раньше... если бы я не сидел в машине, не курил, не думал... я бы успел. Я бы мог ее спасти.

— Уходи оттуда! — заорала я, уже не сдерживаясь. — Серёжа, он где-то рядом! Он смотрит на тебя! Уходи!

— Уже иду. — Его шаги ускорились. Я слышала хруст веток, его тяжелое дыхание, стук сердца — или это мое сердце колотилось так, что заглушало все остальные звуки? — Наряд вызови, Тань. И сама приезжай. Тут... тут нужно работать.

— Я выезжаю. Не отключайся.

— Не буду.

Я вызвала наряд, на бегу накинула пальто, схватила ключи от машины и вылетела из квартиры. В трубке телефона Воронов молчал, но я слышала его дыхание, и это было единственным, что удерживало меня от паники. Он жив. Он идет. Он в порядке.

— Я у дома, — сказал он через минуту. — Стучусь к Полянскому. Под камерами. Все как ты велела, доктор.

— Умница. Не вздумай отходить.

— Не вздумаю. Тань...

— Что?

— Она совсем молодая. Лет двадцать, может, меньше. Блондинка. Хрупкая. Он ее даже не раздевал. Просто убил и бросил. Как мусор.

— Мы найдем его, — сказала я, заводя машину. — Слышишь? Мы найдем его.

— Знаю, — сказал он. — Я тут как идиот под камерой, а Полянский уже открывает дверь. У него лицо такое, будто он сейчас меня прибьет. Или чаем напоит. Не знаю, что страшнее.

Я выдохнула, чувствуя, как напряжение чуть-чуть отпускает. Он шутил. Значит, жив. Значит, в порядке. Значит, мой Воронов все еще здесь.

— Я скоро буду. Не пей чай.

— Ни за что. Жду.

Я бросила телефон на пассажирское сиденье и вдавила педаль газа в пол. Восьмая жертва. Только что. Прямо перед ним. Если бы я не была так напугана за Серёгу, я бы, наверное, уже анализировала, сопоставляла, искала закономерности. Но сейчас я могла думать только об одном: он был там. Убийца был на поляне. И он ушел. Снова. А мой напарник чуть не стал девятым.

Ночь за окном была черной, хоть глаз выколи. Я летела по пустой трассе, и в голове крутилась одна фраза: «Теплая еще». Теплая. Только что убитая. Десять минут. Десять гребаных минут отделяли Воронова от того, чтобы спасти человеческую жизнь. Или погибнуть самому.

Впереди показался поворот на коттеджный поселок. Я сбросила скорость, проехала шлагбаум (охранник, увидев мое удостоверение, тут же поднял стрелу) и покатила по темной аллее к знакомому кирпичному дому. У ворот уже стояла патрульная машина с включенной мигалкой. Еще две подъезжали следом. Во дворе горел свет, и я видела две фигуры на крыльце — высокую (Лев) и коренастую (мой напарник).

Я выскочила из машины, даже не заглушив двигатель.

— Воронов!

Он обернулся, и я увидела его лицо в свете фонаря. Бледное, с темными кругами под глазами, но целое. Живое. Он даже улыбнулся — кривовато, через силу, но все же.

— Привет, Абрикосова. Ты быстро.

— Ты цел?

— Цел. — Он показал на свою грудь, потом на спину. — Ни царапины. Даже чаю не выпил. Зато познакомился с Львом поближе. Он, оказывается, умеет ругаться матом так, что я покраснел. А я, ты знаешь, не краснею.

Лев стоял рядом, скрестив руки на груди. Он был в домашних штанах и наспех накинутой куртке поверх голого тела. В свете прожекторов его лицо выглядело жестким, резким, как у хищной птицы.

— На моем заднем дворе убили женщину, — сказал он, чеканя слова, — пока я трахал свою жену в спальне. У меня нет слов, чтобы описать, что я сейчас чувствую. Но поверьте, это не радость.

— Мы оцепим территорию, — сказала я. — Эксперты уже едут.

— Да уж оцепите, — он кивнул в сторону леса. — И найдите этого ублюдка. Потому что если вы его не найдете, его найду я. И тогда у вас будет девятый труп.

— Лев, — я посмотрела ему в глаза. — Это угроза?

— Это обещание, — ответил он спокойно. — Он подбросил труп к моему дому, он следил за моей женой, он использовал моего сына. Я не прощу этого. Никогда.

Мы оставили его на крыльце и пошли к лесу. Воронов шагал рядом со мной, и я чувствовала, как от него исходит жар — смесь адреналина, ярости и чего-то еще. Чего-то, похожего на вину.

— Я опоздал на десять минут, — сказал он тихо, когда мы отошли подальше. — Десять минут, Тань. Я курил в машине и думал о тебе. А он в это время убивал.

— Ты думал обо мне?

— Не цепляйся к словам. — Он махнул рукой. — Я думал о деле. О тебе, обо мне, о Полянских. О том, что мы зашли в тупик. А он в это время...

— Ты не знал, — я взяла его за руку. Просто взяла и сжала. — Ты не мог знать. Ты приехал, чтобы проверить версию. Ты делал свою работу.

— Я делал свою работу, а человек умер.

— Он умер бы в любом случае. Ты не мог это предотвратить. Но ты можешь его поймать.

Он посмотрел на меня долгим, тяжелым взглядом. Потом кивнул.

— Поймаю. Обязательно.

Мы дошли до оцепления. Молодые оперативники уже натягивали ленту, эксперт в белом комбинезоне склонился над пнем. И там, у подножия старого трухлявого дерева, лежала она. Восьмая. Блондинка в дешевом платье, которое задралось, обнажая худые колени. Туфли на высоком каблуке — одна на ноге, вторая отлетела в сторону. Сумка валялась рядом, содержимое высыпалось в траву — помада, ключи, телефон с разбитым экраном. Молодая. Совсем молодая.

Воронов отвернулся. Я знала, о чем он думает. Думает, что она еще теплая. Что десять минут назад ее сердце билось. Что она, может быть, даже видела его — человека, который мог бы ее спасти, но опоздал.

Я подошла к эксперту.

— Время смерти?

— Час назад, может, чуть меньше. Тело еще не остыло. Удушение. Без следов борьбы. Почерк тот же. Это он.

— Восьмая, — сказала я. — У него восьмая жертва, а мы даже не знаем, как его зовут.

Я отошла к деревьям и набрала номер Таи. Она ответила после второго гудка — испуганным, дрожащим голосом.

— Доктор Абрикосова?

— Тая, — я говорила тихо, чтобы не услышали за спиной, — вы в порядке? Саша?

— Мы в порядке. Лев сказал нам сидеть в спальне. Что случилось? Там правда еще один труп?

— Правда. И еще кое-что. Нам нужно будет с вами поговорить. Завтра. О розах. О поляне. О том, кто мог знать ваш дом так хорошо, чтобы оставлять цветы на пне.

— Розы? — ее голос дрогнул. — Те, что Саша приносил? Это был убийца?

— Да. И он все еще здесь. Он был здесь час назад.

В трубке повисла тишина. Потом я услышала всхлип.

— Я не знаю, кто это, — прошептала Тая. — Клянусь. Я не знаю. Но если бы знала... если бы я только знала...

Она не закончила. Я слышала, как Лев взял у нее трубку.

— Доктор, — его голос был ледяным. — Найдите его. Пожалуйста. Или дайте мне найти.

— Мы найдем, — сказала я. — Спокойной ночи.

Я повесила трубку и вернулась к Воронову. Он стоял у оцепления, глядя на тело, и лицо его было серым в мигающем свете оперативных фонарей.

— Завтра, — сказала я, вставая рядом. — Завтра мы начнем все заново. С самого начала. С роз. С поляны. С камер. Мы что-то упускаем, и это что-то убило эту девушку.

— Знаю, — он потер глаза. — Но сначала — спать. Хотя бы пару часов.

— Ты сможешь уснуть?

— Нет. Но попробую.

Он посмотрел на меня, и я снова увидела в его глазах ту самую вину, которую он будет таскать в себе еще долго. Может, всегда.

— Тань...

— Не надо, — перебила я. — Ты не виноват. И ты не идиот. Ты лучший опер, которого я знаю. И ты его поймаешь.

Он слабо улыбнулся.

— Ты всегда знаешь, что сказать.

— Я психиатр. Это моя работа.

Мы пошли к машинам. За спиной оставалась поляна, мертвая женщина, старый пень и лес, который хранил свои секреты. А где-то там, в темноте, возможно, все еще стоял человек в капюшоне и смотрел на нас.

И ждал.

Машина мягко затормозила у моего подъезда. Четыре утра. Мир вокруг был мертвенно-тихим — ни собачьего лая, ни шума проезжающих машин, ни даже ветра. Только мокрый асфальт, отражающий желтый свет фонарей, и старая «девятка» Воронова, которая тихо урчала двигателем, будто нехотя соглашаясь на краткую передышку.

Серёга заглушил мотор, но не вышел. Вместо этого он опустил стекло, достал из бардачка помятую пачку сигарет и закурил. Я не стала напоминать ему, что он бросил. Не та ночь.

— Знаешь, Тань, — сказал он, выпуская дым в морозный воздух, — а там правда хороший обзор.

Я не отвечала. Ждала. Он снова затянулся, и огонек сигареты на мгновение осветил его лицо — усталое, осунувшееся, с темными кругами под глазами и все еще бледным шрамом над бровью.

— Он стоял там, на поляне, и смотрел. Прямо в окна спальни. Я проверил — видимость отличная. Даже ночью. Особенно ночью, когда в доме горит свет, а снаружи темно. Ты видишь их, а они тебя — нет. Идеальная позиция.

— И что он видел сегодня? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Льва и Таю. — Воронов горько усмехнулся. — В активной фазе супружеской жизни. Они же не знают, что за ними смотрят.

— А убийца смотрел.

— Смотрел. — Он стряхнул пепел в окно. — И стоял над трупом. Одновременно. Понимаешь? Он убил девушку, оставил ее у пня, а сам стоял и наблюдал, как Лев трахает свою жену. В этом есть что-то... — он замялся, подбирая слово, — ритуальное. Сцена. Спектакль. Для него. Для убийцы. Или для них. Я не знаю.

Я откинулась на подголовник и закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: темный лес, поляна, старый пень, мертвая блондинка с разбитым телефоном. И тень за деревьями — неподвижная, терпеливая, смотрящая на освещенные окна второго этажа.

— Но самое забавное, — продолжал Воронов, и в его голосе зазвучал тот самый циничный надлом, который был его броней, его щитом, его способом не сойти с ума, — это же не про секс.

— Что ты имеешь в виду?

— Я пересмотрел записи. Не сегодня, раньше. В другие ночи убийств, например, в ту, когда они смотрели «Звездные войны», секса не было. Они просто сидели в гостиной, спали в спальне, жили своей жизнью. А он стоял и смотрел. Не важно, трахаются они или спят, ссорятся или молчат. Он просто смотрит на их дом. Как будто это... подпитка. Как будто ему нужно видеть их, чтобы... что?

— Чтобы чувствовать себя частью их жизни, — сказала я тихо. — Чтобы быть рядом. Чтобы контролировать. Чтобы обладать — не физически, а психологически. Он не может войти в дом, поэтому он смотрит снаружи. Он не может быть с Таей или со Львом, поэтому он убивает тех, кто символически их заменяет. Это классический сталкер, Серёж. Только его сталкинг перешел в убийства.

— Или был убийствами с самого начала, — мрачно добавил он. — Мы не знаем, сколько их на самом деле. Может, эти восемь — не первые.

Я не ответила. Думала о женщине, которую он убил сегодня. О том, как она согласилась поехать ночью в лес с незнакомцем. О чем она думала? О деньгах? О безопасности? О том, что уж с ней-то ничего не случится?

— Еще одна девушка, которая пошла ночью в лес, — сказал Воронов, будто читая мои мысли. — Нахрена?! Где сраный инстинкт самосохранения?! Это же база! Зовут ночью в лес — не идешь! Тебе звонят и говорят: «Приезжай в коттеджный поселок, потом пройди сто метров по темной тропинке в чащу, там у меня костер и трухлявый пень». И ты идешь?! Ты реально думаешь, что это нормально?!

— А у тебя где был инстинкт самосохранения, когда ты в одиночку в лес поперся? — спросила я, открывая глаза и поворачиваясь к нему.

Он замер с сигаретой у губ.

— Это другое.

— Почему?

— Я опер. Это моя работа. Я был вооружен. Я знал, что делаю. Я...

— Ты был уверен, что контролируешь ситуацию, — перебила я. — Как и она. Ты думал, что ты сильный, умный, подготовленный, что с тобой ничего не случится. Она думала, что она осторожная, что клиент проверенный, что деньги того стоят. Разные обстоятельства — одна и та же иллюзия контроля. Ты чуть не стал трупом, Серёжа. Так же, как она. Разница только в том, что тебе повезло.

Он молчал. Долго смотрел на тлеющий кончик сигареты, потом швырнул окурок в окно и закрыл лицо ладонями.

— Знаю, — сказал он глухо. — Знаю, Тань. Я идиот. Я поехал один, без напарника, без прикрытия, никому не сказав. Если бы он напал на меня сзади — ты бы сейчас не со мной разговаривала, а стояла над моим телом и думала, какой я был дурак.

— Но ты жив.

— Случайно.

— Не случайно. Ты его спугнул. Он не ожидал тебя там увидеть. Ты сломал его ритуал. Его сценарий. Он пришел смотреть на дом, а увидел тебя. И убежал. Ты не жертва, Воронов. Ты угроза. Для него.

Он отнял руки от лица и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела раньше — не просто усталость или злость, а какая-то странная, почти детская благодарность.

— Ты всегда знаешь, что сказать, Абрикосова.

— Ты уже говорил.

— Потому что это правда. — Он слабо улыбнулся. — Ладно. Давай подведу итоги этой гребаной ночи. Итак: наш убийца — не Лев. Это доказано. Лев в момент убийства трахал жену, и у него есть запись с камер. Лучшее алиби в истории криминалистики, мать его. Даже лучше, чем тридцать сантиметров невиновности.

— Не пошли, — фыркнула я.

— Продолжаю. Убийца — кто-то, кто знает расположение камер. Кто-то, кто знает лес. Кто-то, кто знает про поляну и про пень. Кто-то, кто знает Сашу и его привычки. Кто-то, кто оставлял розы. Кто-то, кто смотрит на окна спальни. И кто-то, кто только что убил восьмую жертву, пока я курил в машине и думал о том, какая ты красивая, когда злишься.

— Что? — я резко повернулась к нему.

— Я сказал — пока я думал о деле, — он криво усмехнулся. — Ослышалась, наверное.

— Воронов...

— Не сейчас, Тань. — Он поднял руку. — Сейчас не время. Сейчас нам нужно найти этого ублюдка, пока он не убил девятую. Или пока не добрался до Таи. Или до Саши. Или до нас.

Я кивнула. Сейчас действительно было не время. Но где-то глубоко внутри, под слоями профессиональной брони и ночной усталости, маленькая женщина по имени Татьяна Абрикосова, которая десять лет была тайно влюблена в своего напарника, тихо улыбнулась. Он думал обо мне. Даже там, на поляне, с трупом под пнем и маньяком за спиной, он думал обо мне.

— Завтра, — сказала я, открывая дверь машины. — То есть уже сегодня. С утра. Начинаем сначала. Все записи, все камеры, все розы. И установщиков камер проверим еще раз. И список всех, кто работал в доме. И соседей. И...

— Иди спать, Абрикосова. — Он мягко подтолкнул меня к выходу. — Ты и так на ногах еле стоишь.

— Ты тоже иди спать.

— Пойду. — Он не двинулся с места. — Через минуту.

— Воронов.

— М?

— Если ты еще раз поедешь куда-то один ночью без предупреждения, я тебя убью. Собственноручно. И это будет девятый труп.

Он хмыкнул.

— Понял. Принято. Больше никаких ночных вылазок без санкции психиатра.

— Вот и славно.

Я вышла из машины, хлопнула дверцей и пошла к подъезду. У двери обернулась. Воронов сидел все в той же позе — откинувшись на сиденье, глядя в потолок машины, с зажженной сигаретой в пальцах. Он не уедет, пока не убедится, что я вошла. Старая привычка.

Я вошла в подъезд, поднялась по лестнице, открыла дверь квартиры. За спиной послышался шум мотора — «девятка» выезжала со двора.

Я стояла в темной прихожей и думала о том, что он сказал. «Пока я думал о том, какая ты красивая, когда злишься». Ослышалась? Или он действительно...

Нет. Сейчас не время.

Я скинула ботинки, пальто и рухнула в кровать, не раздеваясь. Завтра будет тяжелый день. Восьмая жертва. Убийца, который все еще на свободе. Семья Полянских, которая, сама того не зная, была центром чужой безумной вселенной.

И где-то в лесу — поляна с пнем, на котором лежали вишневые розы.

Я закрыла глаза. Передо мной снова встала картина: темный силуэт за деревьями, смотрит на окна, смотрит на женщину с волосами цвета спелой вишни, смотрит на мужчину-зверя, смотрит на мальчика-волчонка. И ждет.

Чего?

Завтра. Ответ будет завтра.

Я уснула под шум дождя за окном.

Утро встретило нас запахом свежесваренного кофе и отвратительным декабрьским солнцем, которое нагло лезло в окна офиса, будто издеваясь: «Вы тут трупы считаете, а я свечю, и мне плевать». Я пришла первой — или мне так показалось, пока я не обнаружила Воронова, уже сидящего за компьютером с двумя стаканчиками кофе и абсолютно безумным выражением лица.

— Ты вообще домой уходил? — спросила я, снимая пальто.

— Уходил. Вернулся. — Он протянул мне стаканчик, не отрывая глаз от монитора. — Смотри.

Я придвинула стул и села рядом. На экране застыл кадр с камеры у шлагбаума коттеджного поселка: такси, белая «Шкода» с шашечками, номер виден, время — час двадцать три ночи. На заднем сиденье — женский силуэт.

— Восьмая жертва, — прокомментировал Воронов, щелкая мышкой. — Приехала на такси. Вышла у дома Полянских. Смотри: она останавливает машину не прямо у ворот, а метрах в пятидесяти, у соседнего участка. Так, чтобы ни такси, ни она сама на камерах дома не засветилась. Умная девочка. Конспирация.

— Но камеры у шлагбаума такси фиксируют, — заметила я.

— Да. А дальше она идет пешком. Обходит дом по дуге, аккуратно минуя сектор обзора. Я проверил все тридцать пять камер Полянских за эту ночь — она не попала ни на одну. А потом — выходит на тропинку, и все. Дальше только лес.

— А убийца?

— А его вообще нигде нет. — Воронов в отчаянии откинулся на спинку стула. — Я проверил прошлых девушек — тех, по которым у нас есть данные о перемещениях. Та же история. Доезжали сами, выходили у дома, шли в лес. Одни, Тань. Сами. В лес. Ночью. — Он сделал глоток кофе и поморщился — то ли от вкуса, то ли от мыслей. — Господи, где мозг?

— Ты это уже говорил.

— И скажу еще сто раз! — Он хлопнул ладонью по столу. — Ну скинули тебе адрес дома — так иди ты в дом! Зачем идти в лес?! Там темно, холодно, страшно! Там маньяки водятся, мать твою! Это же базовая логика! Зовут на дом — иду в дом. Зовут в лес — шлю нахрен!

— А если он представлялся Полянским? — я отхлебнула кофе и задумалась. — Говорил: «Я Лев, у меня жена и сын, дома не можем, у нас камеры везде, давай на поляне, там уютно, там костер, там вино». Девушка приезжает, видит богатый дом, думает: «Ну да, логично, у богатых свои причуды». Идет по тропинке, думая, что контролирует ситуацию. А на поляне ее уже ждут.

— И он ее вырубает, — подхватил Воронов. — Прием с сонной артерией. Она даже пикнуть не успевает.

— А потом душит. Смотрит на окна. И закапывает тело в яму к предыдущим.

— Закапывает... — Воронов замер, а потом резко подался вперед. — Стоп. Закапывает. Чем?

— Лопатой, — ответила я очевидное.

— И где он ее берет? Он же не таскает с собой лопату через весь лес каждую ночь. Она должна где-то лежать. Где-то рядом с поляной. Спрятанная среди деревьев, чтобы всегда была под рукой. Он пришел, взял лопату, убил, закопал, положил лопату обратно, ушел. И если у него было желание — подошел на границу видимости к дому Полянских, подразнить камеры, показать нам силуэт. А потом — ушел через лес.

— Через лес, — повторила я, вспоминая слова Саши. — Мальчик сказал: «Я удивился, что он ушел вглубь леса. Там долго идти до дороги, заблудиться можно». Значит, он входит там, где камер нет, и уходит там же. Он знает лес.

— У него был год, чтобы изучить, — Воронов пожал плечами. — Может, больше, если он сначала просто следил, а убивать начал позже.

— Точно. — Я вдруг выпрямилась. — Камеры у Полянских стоят четыре года. С того самого взлома, о котором рассказывала Тая. Мы смотрели записи только за последний год — тот период, когда произошли убийства. Но что, если он появился раньше?

— Хочешь поднять архивы за все четыре года?

— Хочу. Чтобы понять, когда он впервые появился на пороге их дома. Не убивать начал, а именно появился. Может, в первые свои приходы он сделал ошибку. Засветился. Не знал расположения камер, попал в объектив, хоть мельком. Или хотя бы поймем хронологию: с каких пор он стал следить за домом. Может, Полянские вспомнят, что было в то время. Может, с кем-то ссорились, кого-то уволили, кому-то перешли дорогу.

— Это не про любовь, — сказал Воронов, и его голос прозвучал почти мрачно. — Точно не про любовь. И не про секс.

— И не про ненависть, — добавила я, и почувствовала, как в голове начинает складываться новая, еще более пугающая картина. — Помнишь, у нас были три версии? Сексуальная одержимость Таей, желание причинить боль Льву и чистая ненависть к Тае. Третья отпадает.

— Почему?

— Подумай сам. Если бы он просто ненавидел Таю, он бы пытался убить именно ее. Или угрожал бы ей в открытую. Или подбросил бы тело прямо к порогу, чтобы она увидела. Но он убивает других женщин — проституток, никак не связанных с Полянскими. Он прячет тела. Он играет в какую-то сложную игру с розами и камерами. Это другое. Когда ненавидишь одного человека, ты не убиваешь не связанных с ним людей. Это противоречит логике.

— А сексуальная одержимость отпадает, потому что нет следов насилия, — продолжил Воронов.

— Именно. Он их не насилует. Он к ним почти не прикасается. Они для него — не объекты желания. Они — инструмент. Символ. Пешки.

— Тогда что остается? Вторая версия? Желание причинить боль Льву?

— Возможно. Но и она не идеальна. Смотри: если он хочет сделать больно Льву, зачем такие сложности? Можно просто убить Таю. Или Сашу. Он мог убить Сашу, Серёж. Ты это понимаешь? — Я повернулась к нему, и в моем голосе зазвенело что-то, чего я сама не ожидала. — Кучу раз. Мальчик играет на поляне один. Убийца оставляет ему розы. Возможно, наблюдает, как тот играет. Но он его не трогает. Он включает ребенка в свою игру — использует как курьера, чтобы передавать цветы матери. Но не причиняет ему вреда. Почему?

— Потому что Саша — часть ритуала, — медленно произнес Воронов. — Не жертва. Часть игры.

— Какой игры?

— Не знаю. — Он потер виски. — У меня мозг плавится. Давай подведем итог. Что мы имеем?

Я встала и подошла к доске, на которой мы рисовали схемы.

— Восемь трупов. Молодые проститутки. Задушены без следов борьбы. Убиты на поляне за домом Полянских. Убийца начал убивать год назад. Смотрит на дом, особенно на окна спальни. Знает расположение тридцати пяти камер. Оставляет вишневые розы на пне, где играет Саша. Розы передаются Тае через ребенка — и никто об этом не знает. Заманивает жертв в лес, представляясь, вероятно, Львом Полянским. Знает анатомию: умеет вырубить человека нажатием на сонную артерию. Где-то в лесу спрятана лопата. Уходит через лес, избегая камер. И — появился, возможно, раньше, чем начал убивать. За год до первого трупа. Или за два. Или за три.

— И главное, — добавил Воронов, глядя на доску, — у проституток отсутствует инстинкт самосохранения.

— У них не отсутствует инстинкт, — возразила я. — У них другая картина мира. Они доверяют не инстинкту, а правилам своей профессии. «Клиент богатый — значит, безопасный». «Адрес — элитный поселок — значит, все под контролем». «Просят приехать ночью — значит, скрывается от жены, стандартная ситуация». Он бьет в их профессиональные шаблоны, и они не видят угрозы.

— А то, что в лес идти надо, — не слышат.

— Он убедителен. Обаятелен. Как Лев. — Я повернулась к Воронову. — Или это кто-то, кто хорошо знает Льва и копирует его. Его манеру. Его голос. Его интонации.

— Или это кто-то, на кого Лев повлиял. Кого-то он... воспитал? Или кому-то насолил?

— Мы не знаем. Но я хочу знать. — Я взяла со стола папку с делом. — Ты запросил архивы камер за все четыре года?

— Уже. Будет к вечеру.

— Тогда давай пока поедем в лес. Найдем лопату. Если она там есть, это еще одна зацепка.

Воронов кивнул, допил кофе и потянулся за курткой. Я задержалась у доски, глядя на схему, которую мы нарисовали. Линии, стрелки, даты. Восемь лиц на фотографиях. И одна тень за деревьями. Человек, который оставляет розы, убивает женщин и смотрит в чужие окна.

Зачем? Зачем такие сложности?

Ответ где-то рядом. Я чувствовала его — он висел в воздухе, как запах гари перед пожаром. Но пока ускользал.

— Идем, — сказал Воронов от двери. — Пока солнце светит. Не хочу искать лопату в темноте.

— Боишься?

— Нет. Просто у меня с ночным лесом теперь личные счеты.

Я накинула пальто и пошла за ним. Где-то в лесу, среди голых декабрьских деревьев, лежала лопата. И, возможно, она расскажет нам то, чего не рассказали трупы.

Мы вернулись на поляну днем. Декабрьское солнце, низкое и блеклое, висело над лесом, как старая лампочка в подъезде — вроде светит, а толку никакого. Голые ветки деревьев чернели на фоне серого неба, пожухлая трава хрустела под ногами, и где-то вдалеке каркала ворона — одна, хриплая, будто простуженная.

Без ночной тьмы и мигалок оперативных машин поляна выглядела почти невинно. Старый пень, поросший мхом. Круг из камней — давно остывшее кострище. Несколько бревен-скамеек. И тишина. Густая, вязкая тишина, которая бывает только в зимнем лесу.

Воронов стоял, засунув руки в карманы куртки, и смотрел на пень с таким выражением, будто тот был лично виноват во всех смертных грехах.

— Вот тут он стоял, — сказал он, кивнув на пятачок у пня. — И убивал. Там же, где играл мальчик. Там же, где оставлял розы. — Он обвел взглядом поляну. — Теперь предположим, что я его не спугнул. Он сделал свое дело. У него уже есть место, где он закапывал всех своих предыдущих жертв. Скорее всего, он пошел бы туда же вместе с телом. Это буквально метров пятнадцать-двадцать, если не ошибаюсь. Плюс-минус десять метров. И где-то тут лопата.

— В овраг? — спросила я.

— В овраг. Тела же в овраге нашли. Значит, он нес их туда.

— Лопата должна быть где-то между поляной и оврагом. Спрятана. В кустах, под корнями, в дупле. Чтобы не таскать каждый раз с собой, но чтобы всегда была под рукой.

— Вот и я о том же. — Он огляделся и вдруг хмыкнул с той самой циничной интонацией, которая означала, что он сейчас скажет что-то неполиткорректное. — Чертова семейка социопатов.

Я замерла. Что-то в его словах зацепилось за край сознания и повисло там, дрожа, как натянутая струна.

— Что ты сказал?

— Социопаты, — повторил он, не заметив моего тона. — Отец, сын, мать. Они все трое нездоровы. Я тебе говорил: Лев — хищник, Саша — маленький Тодд Банди, Тая — спящая красавица с синдромом стокгольмской жертвы. Они все...

— Не здоровы, — прошептала я.

— Тань?

— Помолчи. Я думаю.

Он замолчал. И правильно сделал. Потому что в моей голове что-то щелкнуло. Что-то, что крутилось там уже несколько дней, не находя выхода, и вдруг — встало на место.

Мы рассматривали их по отдельности, так? Лев. Тая. Саша. Каждый из них был для нас отдельным объектом анализа. Мы строили версии вокруг каждого: убийца хочет Таю, убийца хочет наказать Льва, убийца использует Сашу. Но они — не отдельно. Они — семья. Система. Три человека, связанных друг с другом настолько тесно, что их невозможно рассматривать поодиночке.

— Все три наши теории были рядом, — сказала я, и голос мой звучал странно, будто со стороны. — Но не о том. Он не хочет убивать их. Он не хочет наказывать Льва. И он не влюблен в Таю. Он хочет... быть ими. С ними. Частью их.

Воронов нахмурился.

— Не понял.

— Смотри. — Я начала расхаживать по поляне, пытаясь ухватить мысль, пока она не ускользнула. — Что ты первое подумал, когда увидел Льва?

— Что он убийца.

— Да. Потому что он похож на убийцу. Он харизматичный, наглый, хищный. Он манипулирует. Он играет с людьми. У него нет страха. Это классический психопатический профиль. А Саша?

— Маленький гений без эмоций.

— А Тая?

— Женщина, которая построила золотую клетку и считает это любовью.

— Именно. — Я остановилась и посмотрела на него. — Они все трое производят впечатление... нездоровых. Не больных в клиническом смысле, но странных. Других. Живущих по каким-то своим правилам. И что, если наш убийца — такой же?

Воронов молчал. Его глаза сузились — он переваривал.

— Он социопат, — продолжала я. — Как Лев. Возможно, с детства. Возможно, он всегда знал, что он другой. Что он не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Что у него внутри — темнота. А потом он увидел их. Семью Полянских.

— Как? — спросил Воронов. — Как он мог их увидеть?

— Не знаю. Может, случайно. Может, он работал у них. Может, он был соседом. Может, он увидел дом с дороги, а потом начал наблюдать. Неважно как. Важно, что он увидел. Он увидел Льва — человека, похожего на него самого. Увидел Сашу — ребенка, который не боится мертвецов. Увидел Таю — женщину, которая любит хищника и не считает это ненормальным. И он подумал: «Вот. Наконец-то. Кто-то, кто на меня похож. Кто-то, кто поймет. Кто-то, с кем я могу быть собой».

— И он решил стать частью их семьи, — медленно произнес Воронов.

— Да. Но он не мог войти в дом — камеры, охрана, Лев, который сразу бы его вычислил. Поэтому он нашел другой способ. Он вплел себя в их жизнь незаметно. Через лес. Через поляну. Через розы. Через убийства.

— Убийства? Как убийства делают его частью семьи?

— Потому что он считает их такими же, как он. Он думает: «Если Лев — хищник, значит, он оценит мои охотничьи трофеи». Он думает: «Если Саша не боится мертвых, значит, он не испугается моих игр». Он думает: «Если Тая любит зверя, значит, она поймет и мой способ любви». Он убивает рядом с их домом, чтобы разделить с ними свой мир. Он оставляет розы — цветы цвета ее волос — чтобы подарить ей красоту. Он смотрит на окна спальни, потому что хочет быть рядом. Не вместо них. С ними. Как часть их системы.

Воронов медленно опустился на одно из бревен, глядя в землю.

— То есть ты хочешь сказать, что наш убийца — это такой... фанат Полянских? Группи?

— Это не фанатизм. Это идентификация. Он увидел в них себя. И решил, что они — его настоящая семья. Не та, в которой он вырос. Не та, которая его не понимала. А эта. Странная. Хищная. Нездоровая. Его семья.

— Но они даже не знают о его существовании.

— Не знали, но взаимодействовали с ним. Саша знал — он находил розы и думал, что это подарок. Тая знала — она получала цветы. Лев узнал вчера. Он вписал себя в их жизнь так тонко, что они не замечали этого целый год. И если бы Саша случайно не нашел тело, мы бы вообще о нем не узнали. Он бы продолжал убивать, продолжать оставлять розы, продолжал смотреть в их окна. И никто бы не понял.

— Потому что он убивал проституток, — прошептал Воронов. — Не их.

— Именно. Ему не нужна была Тая. Ему не нужна была месть Льву. Ему нужно было разделить с ними свою природу. Сделать их свидетелями своих деяний. Сделать их частью своего мира. Подарить им смерть — как другие дарят цветы.

— И когда Саша брал его розы... — начал Воронов.

—...убийца радовался, — закончила я. — Ему было приятно. Он оставил подарок — и его приняли. Его дар дошел до адресата. Ребенок принес его маме. Цикл замкнулся. Он стал ближе. Он стал... роднее. Поэтому он носил розы каждый день. Это была не угроза. Это был акт любви. Извращенной, больной, социопатической любви. Но любви.

В лесу повисла тишина. Воронов сидел на бревне, глядя на пень, и на его лице медленно проступало что-то, похожее на ужас — не перед убийцей, а перед тем, как глубоко мы забрались в чужую больную голову.

— Значит, он не остановится, — сказал он наконец. — Потому что для него это не преступление. Это способ быть ближе.

— Да. И он будет убивать снова. Потому что каждый раз, когда он оставляет тело в овраге, он оставляет подарок. Каждый раз, когда он смотрит на их окна, он чувствует, что он дома. Он не маньяк в классическом смысле. Он... член семьи. В своей голове.

— И лопата, — сказал Воронов, поднимаясь. — Она где-то здесь. И когда мы ее найдем, мы, возможно, найдем его ДНК. Или отпечатки. Или еще что-то.

— Или не найдем, — сказала я. — Он аккуратен. Но попробовать стоит.

Мы разделились и начали прочесывать лес между поляной и оврагом. Метр за метром, куст за кустом. Я шарила под корнями поваленных деревьев, Воронов разгребал палую листву у основания старых елей. Лес был тих и равнодушен к нашим поискам.

— Тань! — голос Воронова раздался минут через двадцать.

Я поспешила на звук. Он стоял у старой сосны, наклонившейся над оврагом, и показывал на что-то под корнями. Там, завернутая в кусок брезента, лежала лопата. Самая обычная. С деревянным черенком и стальным лезвием. Без опознавательных знаков. Без гравировок.

— Брезент, — сказала я. — На брезенте могут быть следы. На лезвии — почва. И, возможно, ДНК. Будем надеяться, он хоть раз взялся за нее без перчаток.

Воронов достал телефон и вызвал экспертов. А я стояла и смотрела на лопату, завернутую в брезент, и думала о человеке, который приходил сюда ночью. Брал ее из-под корней. Шел на поляну — туда, где горел свет в окнах второго этажа. Убивал. Закапывал. Возвращал лопату на место. И уходил через лес — счастливый. Потому что он только что провел время со своей семьей.

— Есть еще кое-что, — сказала я, когда Воронов убрал телефон. — Что мы упустили.

— Что?

— Если он так сильно хочет быть частью семьи, почему он не пытался заменить Льва? Почему он не попытался устранить его и занять его место? Он ведь социопат. У него нет моральных ограничений. Но он этого не делает. Почему?

— Может, боится? Лев — зверь.

— Социопаты не боятся. Они расчетливы. Если бы он хотел убрать Льва, он бы это сделал. Он уже год ходит вокруг дома, знает все камеры, знает привычки. Но он не трогает ни Льва, ни Сашу, ни Таю. Он их... оберегает? Или...

— Или ему нужен именно Лев, — закончил Воронов. — Не вместо него. А вместе с ним.

— Именно. Он не хочет заменять отца семейства. Он хочет быть вторым отцом. Или старшим братом. Или кем-то еще. Он хочет, чтобы его приняли в стаю. Не возглавить ее. Быть в ней.

— Волчья стая, — мрачно сказал Воронов. — Лев, волчица и волчонок. А этот — чужак, который хочет стать своим.

— И он доказывает свое право быть в стае единственным доступным ему способом. Убийствами. Розами. Наблюдением. Это его ритуал посвящения.

Мы стояли над оврагом, глядя на лопату, и я чувствовала, как пазл наконец складывается. Не до конца — не хватало имени, лица, точки в биографии. Но мотив, та самая темная сердцевина, ради которой мы и работали, наконец стала ясна.

— Нам нужен список всех, кто имел доступ к дому Полянских за последние четыре года, — сказала я. — И отдельно — список тех, кто мог наблюдать за ними со стороны. Кто-то, кто пересекался с ними хотя бы раз. И кто-то, чья биография включает одиночество, социальную изоляцию, возможно, проблемы в детстве. Наш убийца — социопат, который искал свою стаю и нашел ее в доме с розами и камерами.

— И который убил восемь женщин, чтобы доказать, что он достоин.

— Да. И убьет еще.

Эксперты приехали через сорок минут. Мы стояли и смотрели, как они аккуратно извлекают лопату из-под корней, упаковывают ее в пластиковый пакет, фотографируют место. Я думала о человеке, который где-то там, за деревьями, возможно, прямо сейчас наблюдает за нами. И о том, что мы знаем о нем теперь больше, чем он думает.

И он об этом не знает.

Машина мягко катила по трассе в сторону города. Лопату и брезент забрали эксперты, поляну еще раз оцепили — теперь там работала целая бригада криминалистов, прочесывающая каждый сантиметр в поисках того, что мы могли упустить. А мы ехали молча, каждый переваривая новую картину, которая наконец-то обрела хоть какую-то логику. Безумную. Извращенную. Но логику.

За окнами проплывал серый декабрьский пейзаж — голые деревья, замерзшие поля, редкие машины. Я смотрела на дорогу и думала о человеке, который год носил розы на поляну, чтобы ребенок нашел их и отнес маме. О человеке, который убивал женщин, глядя на окна чужой спальни. О человеке, который так отчаянно хотел быть чьим-то, что превратил смерть в подарок.

Воронов первым нарушил молчание.

— Знаешь, Тань, а ведь теперь у нас есть мотив. — Он говорил медленно, глядя на дорогу, и голос его звучал задумчиво, почти мечтательно. — И я его даже понимаю.

— Понимаешь? — я повернулась к нему.

— Представь. Ты всю жизнь один. Ты другой. Ты смотришь на людей и не понимаешь, почему они плачут, когда кто-то умирает. Почему они радуются какой-то ерунде. Почему они такие... теплые. А ты — нет. Ты пустой. И ты думаешь, что ты один такой. А потом ты видишь их. Семью. Где отец — хищник с черным юмором, который спокойно предлагает гостям крысиный яд. Где мать — женщина, которая пишет сказки про роз-обманщиц и смотрит на мужа как на бога. Где сын — маленький гений, который находит труп и выдает полицейским сводку, как заправский эксперт. И ты понимаешь: они такие же, как я. Они — мои. Я нашел их.

— И поэтому Полянский казался тебе убийцей, — тихо сказала я. — Не потому, что он убивал сам. А потому, что убивал кто-то, кто похож на него как две капли воды по характеру. Кто-то, кто, возможно, даже представлялся проституткам его фамилией, заманивая их в лес.

— Именно. — Воронов кивнул. — Он использовал имя Льва. Он копировал его манеру. Его обаяние. Его наглость. Он — тень Полянского. Его темный близнец. Часть семьи социопатов, которую никто не звал, но которая пришла сама.

— Только у Льва, в отличие от убийцы, была Тая, а потом и Саша, — сказала я. — То, что его сдерживает. То, что он защищает. То, ради чего он не переходит черту. У него есть семья — те, кто его понимает, кто похож на него. А у нашего убийцы нет. И он просто хочет быть принятым.

— Полянские его не обижали, — подхватил Воронов. — Скорее всего, они его вообще не знают. Он просто наблюдал. Увидел. Захотел влиться в семью. И влился. — Он хохотнул — горько, почти зло. — Не будь его подарки трупами, а просто наблюдением и розами, я бы сказал, что он идеальный Полянский. Еще бы мышьяк и крысиный яд в чай предложил — и вообще: «Здравствуйте, я Полянский Ноунейм, примите в семью».

Я невольно улыбнулась, но улыбка вышла кривой. Потому что в его шутке было слишком много правды.

— Зато мы теперь знаем, что Лев, Тая и Саша могут не бояться, — продолжал он. — Их убивать не собираются. Они — центр его вселенной. Он их оберегает.

— Не факт, — возразила я. — Что, если однажды он решит, что для того, чтобы стать семьей, ему нужно убить кого-то из них? Заменить Таю? Заменить Льва? Чтобы занять место?

— Нет. — Воронов покачал головой. — Ты сама сказала: они — его идеальная картинка. Его мечта. Он подражает Льву. Он не хочет его места. Он хочет быть рядом. В стае. Понимаешь? Если кто-то будет угрожать семье — он, скорее, сам кого-то убьет. Он уже ассоциирует себя с ними. Он считает себя членом их стаи. И он будет ее защищать.

Я хотела что-то ответить, но Воронов вдруг резко вжал педаль тормоза. Машина вильнула, заскрипела шинами по обочине и замерла у отбойника. Я дернулась вперед, ремень впился в грудь.

— Ты с ума сошел?!

— Четыре года назад, — сказал он, не слушая меня, и схватил телефон. — Четыре года назад кто-то влез в их дом. Так?

— Так, — я потерла плечо, ушибленное ремнем. — Тая сказала: грабители. Их не было дома. Саша был в садике, Лев на работе, Тая в городе. Вернулись — в доме бардак, но ничего не украли. И грабителей не нашли.

— Не нашли, — повторил Воронов, яростно тыкая в экран телефона. — Потому что искали не там. Искали живых. А надо было искать мертвых, Тань.

Я замерла. Его мысль еще не дошла до меня, но где-то на периферии сознания уже начала складываться картинка — страшная, логичная, неизбежная.

— Если убийца уже тогда за ними наблюдал, — медленно произнесла я, — если он уже тогда хотел к ним... Если он видел, как в дом его идеальной семьи влезают чужаки...

— Он мог их встретить, — закончил Воронов. — На выходе. С лопатой. Или с голыми руками. Он же умеет вырубать людей. И унести тела в лес. Закопать. Где-то там, где мы еще не искали.

— И после этого появились камеры, — прошептала я. — Грабителей не нашли. Дело закрыли. А он... он стал считать себя ангелом-хранителем семьи. Их защитником. Их невидимым стражем.

— И начал убивать проституток, потому что считал это дарами, — Воронов уже набирал номер отдела. — Алло? Это Воронов. Поднимите дело о взломе дома Полянских. Четыре года назад. Да, то самое. И готовьте группу — будем искать в лесу. Да, опять. Нет, девятое-десятое тело. Два. А может, и больше.

Он повесил трубку и посмотрел на меня. В его глазах горел тот самый огонь, который я видела только в самые важные моменты — когда он нападал на след и шел по нему, не разбирая дороги.

— Это стало спусковым крючком, — сказал он. — Если я прав. Они влезли в дом его семьи. Он их встретил на выходе. Убил. Унес тела в лес. Закопал. И стал охранять дальше. А когда понял, что ему понравилось убивать для них, — продолжил. С проститутками. Как с подарками.

— Но почему проститутки? — спросила я. — Почему не просто случайные женщины?

— Потому что проститутки — это самый простой способ, — ответил Воронов. — Они доступны. Они приезжают по вызову. Они не оставляют записей о клиенте, если думают, что вызов элитный. И они... никто. Их никто не ищет. Он не дурак. Он выбирал тех, кого не хватятся. Он методичен. Он умен. Он...

— Он социопат, — закончила я. — Как Лев. Только у Льва есть Тая и Саша. А у него — никого. Кроме них.

Мы сидели в машине на обочине, мимо проносились редкие фуры, и декабрьский ветер завывал в щелях. Я думала о человеке, который четыре года назад стоял в лесу и смотрел, как чужаки вылезают из окна его идеального дома. Который, не думая ни секунды, пошел за ними. Который убил их — легко, как дышать, — и закопал в лесу. И который потом, возможно, стоял над свежими могилами и смотрел на окна спальни, где Лев и Тая еще не знали, что у них появился ангел-хранитель.

— Надо будет сказать Полянским, — тихо сказала я.

— Скажем, — кивнул Воронов. — И найдем тела грабителей. Или найдем его. Но одно я знаю точно: этот парень — не просто маньяк. Он — член семьи. Которого никто не звал. И он не остановится, пока его не остановим мы.

Он завел двигатель, и мы выехали на трассу. Впереди был офис, архивы, допросы и бесконечная работа с прошлым Полянских. Но впервые за долгое время у нас было что-то, чего не было раньше. Мотив. Понимание. И след, который вел в темноту леса — туда, где четыре года назад началась эта история.

История о человеке, который хотел любви. И нашел ее в семье, которую выбрал сам.

Следующий день начался с того, что Воронов трижды обошел машину, проверяя, не проколоты ли шины, не откручены ли гайки и не подложена ли под днище граната. Это была шутка. Наполовину. Потому что после вчерашнего открытия — что где-то в лесу, возможно, лежат еще и трупы грабителей четырехлетней давности, убитых нашим «ангелом-хранителем», — я бы тоже предпочла перестраховаться.

Мы снова ехали к Полянским. Теперь — с полной картиной. Или почти полной. Не хватало только имени, лица и, собственно, самого убийцы. Но у нас был мотив. У нас была хронология. И у нас была теория, которая объясняла все: розы, камеры, трупы, поляну и то странное чувство, что кто-то невидимый дышит в затылок.

Дверь, как всегда, открыл Лев. Сегодня он был в темно-синем свитере и домашних штанах, с чашкой кофе в руке и все той же неизменной усмешкой, которая теперь, когда мы знали, что он не убийца, казалась почти... родной? Нет. Не родной. Привычной. Как старая болячка, которая то ли беспокоит, то ли уже стала частью тебя.

— Офицеры, — он кивнул. — Опять. Если у вас там еще одна лопата, давайте без сюрпризов. У меня жена впечатлительная.

— Лопата одна, — ответил Воронов. — Но разговор долгий. Налейте чаю.

— Крысиного яду?

— Две порции.

Лев усмехнулся и пропустил нас в дом. Таи не было видно — возможно, работала у себя в кабинете над книгой про розы-обманщицы. Саша, судя по звукам из гостиной, собирал очередную модель космического корабля и что-то бубнил себе под нос — кажется, на языке дроидов. Кухня встретила нас все тем же уютным беспорядком: яблоки в вазе, детские рисунки на холодильнике, забытая кружка с недопитым какао на столешнице.

Мы сели. Лев поставил перед нами две чашки с дымящимся чаем, себе налил кофе и откинулся на спинку стула.

— Ну? Выкладывайте. По вашим лицам вижу: нарыли что-то интересное.

Я переглянулась с Вороновым. Он кивнул мне — давай, мол, это по твоей части. И я начала.

Рассказала все. Про поляну. Про розы на пне, которые Саша приносил Тае. Про фигуру в капюшоне, засветившуюся на камерах. Про то, как убийца душил жертв, глядя на окна спальни. Про лопату в брезенте. Про нашу теорию, что убийца — социопат, как и сам Лев (тут он приподнял бровь, но промолчал). Что он увидел семью Полянских и решил, что нашел своих. Что он вплел себя в их жизнь незаметно — через лес, через цветы, через трупы. Что он считает себя частью их стаи. Их ангелом-хранителем. Их тайным родственником.

Лев слушал молча. Ни разу не перебил. Только когда я дошла до истории с грабителями четырехлетней давности, его лицо изменилось. Он медленно поставил чашку на стол и сжал пальцы в замок.

— Значит, у нас тут братик появился, — сказал он, когда я закончила. — Дядя Сашки. Это даже мило.

— Вы серьезно? — я уставилась на него. — Лев, этот человек убил восемь женщин.

— И, возможно, двух грабителей, которые влезли в мой дом, — он пожал плечами. — Если он убил тех, кто мог навредить моей семье, то я ему даже благодарен.

За моей спиной раздался глухой стук. Я обернулась. Воронов стоял лицом к стене и ритмично, размеренно, раз за разом, вбивался лбом в гипсокартон. Бум. Бум. Бум.

— Чертова семейка, — простонал он.

— Яду? — участливо предложил Лев.

— Наливайте, — глухо отозвался Серёга, не отрывая лба от стены.

Я взяла ситуацию в свои руки — профессиональные и не очень.

— Вы понимаете, что он убил людей? — спросила я, стараясь говорить ровно.

— Понимаю, — Лев кивнул. — Но лицемерить и говорить, что мне жаль ублюдков, которые влезли в дом, где спит мой сын и моя жена, и которые, будь они дома, могли сделать что похуже, я не собираюсь. Он сделал то же самое, что сделал бы я, — защитил мою семью.

— А проститутки? — спросил Воронов, наконец отлепляясь от стены и потирая покрасневший лоб. — Восемь проституток. Они-то вам чем не угодили?

— Это уже была его личная инициатива, — Лев пожал плечами. — Ко мне они отношения не имеют. Это ваша работа — защищать невиновных. И за их смерть он ответит, если вы его поймаете. А за грабителей... — он сделал паузу, —...я могу его только поблагодарить.

Воронов застонал и залпом выпил полчашки чая. Подавился. Закашлялся. Вытер рот рукавом.

— Вы хоть понимаете, — прохрипел он, — как это звучит? «Я могу его только поблагодарить»? Вы сейчас оправдываете убийцу!

— Я не оправдываю, — возразил Лев спокойно. — Я констатирую факт. Факт первый: мой «братик» спас мою семью от грабителей. Факт второй: он же убил восемь невиновных женщин. Это разные факты, которые не отменяют друг друга. И я, как человек, которому дорога его семья, могу испытывать благодарность за первое и одновременно желать, чтобы вы поймали его за второе. Это не лицемерие, доктор. Это сложность человеческой натуры. Вы должны понимать — вы же психиатр.

— Я понимаю, — процедила я сквозь зубы. — Но это не значит, что я с вами согласна.

— Вам и не нужно со мной соглашаться. Вам нужно его поймать. — Лев наклонился вперед и заговорил тише, серьезнее: — И, кажется, у меня есть идея, как это сделать.

— Что? — Воронов моментально забыл про ушибленный лоб.

— Чтобы выманить хищника, нужна угроза тому, что хищнику дорого. — Лев говорил медленно, чеканя слова. — Он защищает мою семью. Если вы хотите, чтобы он показался, — сделайте так, чтобы он думал, что семья под угрозой.

— То есть? — я подалась вперед.

— Он наблюдает за домом. Он убил прошлых грабителей. Инициируйте новых. Под вашим наблюдением. — Лев откинулся на спинку стула и усмехнулся. — Устройте фальшивое ограбление. Пусть пара ваших офицеров в штатском изобразит взломщиков. Без оружия, без насилия — просто создайте видимость угрозы. Если он увидит, что его «семье» снова угрожают, он вмешается. А вы будете ждать.

— И мы его возьмем, — закончил Воронов. Его глаза загорелись. — Лев, это... это гениально. И аморально.

— Я знаю. — Полянский улыбнулся своей фирменной хищной улыбкой. — Именно поэтому это сработает. Он думает как я. Если я бы защищал свою семью от угрозы — он сделает то же самое. Потому что он — это я. Только без Таи. Без Саши. И без дома с камерами.

— Вы понимаете, что это риск? — спросила я. — Для вашей семьи? Для вас? Если он поймет, что это ловушка...

— Я понимаю, — перебил Лев. — Но я не собираюсь жить с мыслью, что какой-то псих стоит у моих окон и убивает людей, глядя на мою спальню. Я хочу, чтобы его поймали. И я предлагаю способ.

Воронов подошел к столу, сел, допил чай (на этот раз не подавившись) и посмотрел на Льва долгим, изучающим взглядом.

— Знаете, Полянский, — сказал он наконец, — когда все это закончится, я, наверное, приглашу вас выпить. Не чаю. Чего-нибудь покрепче.

— Крысиного яду, — предложил Лев.

— Идет. С сахаром и лимоном. К тому времени лимон, надеюсь, найдется.

— Найдется, — Лев чуть улыбнулся. — Если Тая опять его весь не съест.

Я смотрела на них — двух мужчин, которые еще пару дней назад смотрели друг на друга как на врагов. Один — опер с черным юмором и шрамом от бутылки. Второй — хищник с черной водолазкой и алиби, которое мы так и не смогли пробить. А теперь они сидели на кухне и обсуждали план поимки убийцы так, будто это была обычная спецоперация, а не охота на человека, который считал себя частью семьи.

— Ладно, — я встала. — Я свяжусь с начальством. Воронов, готовь группу. Лев... спасибо. За идею. И за откровенность.

— Это вам спасибо, доктор, — он тоже встал. — За то, что поверили, что я не убийца. Это было... неожиданно приятно.

— Я не верила. Я проверяла.

— Вот именно. — Он кивнул. — Вы проверяли, а не повесили на меня все, не разобравшись. Это больше, чем я ожидал от полиции. Вы хороший психиатр, Абрикосова. И хороший человек. Берегите ее, — это уже Воронову.

— Я пытаюсь, — буркнул Серёга, и я сделала вид, что не услышала.

Мы вышли из дома и остановились на крыльце. День клонился к вечеру, декабрьское небо темнело, и где-то там, за голыми розовыми кустами и черными деревьями, стоял лес. А в лесу — человек, который четыре года охранял чужую семью, убивая всех, кто мог ей угрожать. И всех, кто мог стать для нее подарком.

— Ну что, напарник? — сказала я, поправляя шарф. — Будем готовить фальшивых грабителей.

— Будем, — кивнул Воронов. — И еще кое-что. Я запросил архивы камер за все четыре года. Если он там засветился хоть раз — мы его возьмем. А если нет... — он пожал плечами, —...тогда ловушка.

Мы пошли к машине. За спиной, в окне второго этажа, мелькнул силуэт Таи — вишневые волосы, салатовый свитер, кукольный профиль. Она смотрела на лес. И я не знала, что она там видела — просто голые деревья или человека, который год дарил ей розы через ее сына.

Офис гудел, как растревоженный улей. Технари наконец-то скинули результаты анализа архивных записей с камер Полянских за все четыре года — и картина, которую мы увидели, одновременно подтверждала наши догадки и заставляла кровь стынуть в жилах.

Воронов сидел за компьютером, подперев голову рукой, и смотрел на экран с таким выражением, будто тот показывал ему не зернистые ночные кадры, а личное оскорбление.

— Четыре года, Тань. Четыре гребаных года он появляется на границе видимости камер. Стоит, смотрит на дом, уходит. Ни разу не засветил лицо. Ни разу не ошибся. Ни разу не подошел ближе, чем нужно. Как будто он знал, куда смотрят камеры, еще до того, как их установили.

— Или он просто очень, очень осторожен, — сказала я, придвигая стул и садясь рядом. — Терпеливый, однако, социопат.

— Терпеливый — не то слово. — Воронов откинулся на спинку и потер глаза. — Сначала просто смотрел. Хрен знает сколько. Месяцы. Может, год. Просто стоял в лесу и смотрел на чужую семью. А потом влезли грабители. И он их убил.

— И снова стал просто наблюдать, — подхватила я. — Как будто ничего не случилось. Еще три года. А потом — за один год — восемь трупов.

— Почему такой разрыв? — Воронов повернулся ко мне. — Почему он ждал три года после первых убийств, а потом вдруг начал убивать снова?

Я встала и подошла к нашей доске, где уже красовалась обновленная схема. Четыре года назад — два предполагаемых трупа грабителей (тела пока не нашли, но поиски шли). Год назад — первая проститутка. Дальше — по нарастающей: раз в несколько месяцев, потом раз в месяц, а между седьмой и восьмой — около трех недель.

— Первое убийство было для защиты, — начала я, глядя на доску. — В его голове это выглядело правильно. Грабители стали триггером. Понимаешь? До них ему хватало просто смотреть на Полянских. Видеть их. Знать, что они есть. Что они живут своей странной, нездоровой, но такой притягательной для него жизнью. Он приходил ночами, стоял на границе света и тени, смотрел на окна — и этого было достаточно.

— А потом появились грабители, — сказал Воронов.

— Да. Его идеальной семье возникла угроза. И он среагировал мгновенно. Без колебаний. Без сомнений. Потому что в его картине мира это было единственно верное решение: защитить стаю. Он их убил — и снова стал наблюдать. И радоваться тому, что смог их защитить. Что он им нужен. Что он — их тайный страж, их ангел-хранитель. Это давало ему ощущение принадлежности.

— Но потом время шло, — Воронов встал и подошел ко мне, тоже глядя на доску.

— Да. Он наблюдал. Год за годом. И, возможно, начал чувствовать, что делает недостаточно. Что просто смотреть — этого мало. Что для того, чтобы быть частью семьи, ему нужно что-то привносить. Что-то свое. — Я повернулась к нему. — Социопаты импульсивны. Их мозг работает иначе, чем наш. Им нужна стимуляция. Им нужно... подкрепление. Три года после первого убийства — это не такой уж большой срок, Серёж. В истории криминалистики полно примеров, когда маньяки убивали с разрывом в пять, шесть, десять лет. А потом сокращали интервал. А потом убивали уже чуть ли не каждую неделю.

— Как Билли Кидд, — кивнул Воронов. — Только у него не проститутки, а ковбои.

— Я не про Билли Кидда, но да, принцип тот же. Первое убийство — самое трудное. Самое страшное. Даже для социопата. Но когда оно совершено, когда он видит, что может убить и остаться безнаказанным, — барьер сломан. Три года он сдерживался. Три года ему хватало воспоминаний о том, как он защитил семью. А потом... потом этого стало мало.

— И он решил принести дар, — тихо сказал Воронов.

— Да. Год назад он убил первую женщину, глядя на окна спальни. Убил — и оставил тело в овраге. Как подношение. Как жертву своим богам. Своей семье. А потом — вторую, третью, четвертую. И разрыв между последним и предпоследним трупом — совсем небольшой. Несколько недель.

— Он вошел во вкус, — мрачно закончил Воронов.

Я кивнула. Это было страшно, но это было правдой. Убийца не просто наслаждался процессом. Он наслаждался тем, что делает это для них. Для своей стаи. Для своей семьи. Каждое тело в овраге было его способом сказать: «Я здесь. Я с вами. Я приношу вам дары».

— Значит, он не остановится, — сказал Воронов. — Наоборот. Интервалы будут сокращаться. Если мы не возьмем его сейчас, девятая жертва появится еще быстрее. А потом — десятая. Одиннадцатая. Пока его не поймают или пока он сам не решит, что даров достаточно и пора переходить на новый уровень.

— Какой?

— Не знаю. Может, он решит наконец постучаться в дверь. Познакомиться. Сказать: «Привет, я ваш ангел-хранитель. Я убил для вас кучу народа. Примете в семью?»

Я представила эту картину. Лев, открывающий дверь. Незнакомец с улыбкой — такой же наглой, такой же обаятельной, такой же хищной, как у самого Полянского. «Здравствуйте. Меня зовут... ну, неважно. Я ваш братик. Я вам розы носил. И трупы. Чаю? Крысиного яду?»

— Он не постучится, — сказала я. — Он слишком осторожен. Он знает, что его не примут. Что Лев — зверь, который защищает свою территорию. Что Тая испугается. Что Саша... хотя Саша, пожалуй, единственный, кто мог бы его понять. Но Саше шесть. Он не решает, кого пускать в дом.

— Поэтому он и не стучится, — согласился Воронов. — Он ждет. Он думает, что рано или поздно они сами его заметят. Сами его позовут. Оценят его дары. Поймут, что он — один из них.

— Но они не понимают.

— И не поймут. Потому что у них уже есть своя стая. И чужак им не нужен.

Мы замолчали. На доске перед нами висела схема — четыре года наблюдений, два защитных убийства, восемь ритуальных подношений. И где-то в лесу — лопата в брезенте, которую мы нашли вчера. И неизвестный человек, который скоро поймет, что его вычислили. Если уже не понял.

— Когда будем готовить ловушку? — спросила я.

— Завтра, — Воронов взял со стола телефон. — Свяжусь с начальством. Нужны два опера в штатском, машина без опознавательных знаков, рации и полная тишина в эфире. Если он наблюдает за домом — а он наблюдает, — он должен увидеть фальшивых грабителей и клюнуть.

— А если не клюнет?

— Тогда будем искать по-другому. ДНК с лопаты, отпечатки с брезента, поквартирный обход, список всех, кто работал у Полянских. Но он клюнет. — Воронов посмотрел на меня, и в его глазах снова горел тот самый огонь. — Потому что он не может не клюнуть. Он защищал их один раз. Он считает это своей миссией. Если он увидит угрозу — он вмешается. Это сильнее его. Это его природа.

— Хищник защищает стаю, — сказала я.

— Даже если стая не знает о его существовании.

Я кивнула и взяла куртку. Пора было ехать домой — завтра предстоял длинный день. И, возможно, самая опасная ночь за все время этого дела.

— Тань, — окликнул меня Воронов, когда я уже была у двери.

— М?

— Ты веришь, что у нас получится?

Я обернулась. Он стоял у доски, глядя на схему, и лицо его было усталым, но решительным.

— У нас всегда получается, Серёж. Ты же знаешь.

— Знаю, — он усмехнулся. — Просто иногда хочется услышать это от психиатра.

— Тогда слушай официальное заключение: у нас получится. Пациент скорее жив, чем мертв. Прогноз благоприятный.

— Спасибо, доктор.

— Не за что, следователь.

Я вышла в коридор и закрыла за собой дверь. За спиной оставалась доска с фотографиями восьми женщин, схемой четырехлетнего наблюдения и красной линией, ведущей в лес — туда, где ждал человек, который хотел любви. И нашел ее в семье, которую выбрал сам.

Утро началось с того, что Воронов разложил на столе карту участка Полянских, испещренную красными и синими пометками, и водрузил сверху термос с кофе — видимо, в качестве пресс-папье и моральной поддержки одновременно.

— Значит так, — начал он без предисловий, когда я, еще не до конца проснувшаяся, плюхнулась на стул напротив. — План такой. Лев делает вид, что уезжает из дома. Демонстративно. Садится в машину, выезжает за ворота, уезжает в город. Это оставляет семью якобы без защиты. Тая и Саша останутся в доме. Когда наши ребята в штатском войдут — их задача будет кричать. Как можно более испуганно.

— Кричать? — я приподняла бровь, отхлебывая кофе. — Тая не похожа на ту, кто будет кричать. Она похожа на ту, кто молча возьмет со стола нож и воткнет его в грабителя между четвертым и пятым ребром. А потом вернется к своей книжке про розы.

Воронов хмыкнул:

— Именно поэтому ей и не надо изображать то, чего она не может. Она будет делать вид, что защищает сына. Это ее органика. Она — мать. Мать, которая закрывает ребенка собой, — это правдоподобно. А Саша...

— А Саша будет орать, — закончила я, и по моей спине пробежал холодок. — Громко. И очень правдоподобно.

— Именно. Мальчик будет только рад сыграть роль и помочь поймать убийцу. Ты же его слышала — он спит и видит, как дает показания в суде. Это для него не стресс, это приключение. Квест. Игра. Он будет орать так, что у убийцы сердце разорвется.

— Если у него есть сердце.

— Есть. В том-то и дело, что есть. Не такое, как у нас, но есть. Он наблюдал за этим мальчиком. Он оставлял ему розы. Он включил его в свой ритуал. Саша для него — не просто ребенок. Это волчонок. Младший член стаи. И когда убийца услышит, как волчонок кричит от страха, он не выдержит. Это будет как удар по нервам.

— Классический триггер, — сказала я. — Мы давим на самое уязвимое место. На его привязанность. На его иллюзию семьи.

— Да. И лучше всего разыграть это к ночи. Потому что ночью он приходит. Ночью он стоит у границы видимости и смотрит. Днем его может просто не быть рядом — он где-то живет, где-то работает, где-то существует в обычном мире. Но ночью он всегда там.

— А если он не придет? Если в эту конкретную ночь он решил не приходить?

— Придет. — Воронов постучал пальцем по карте. — Он приходил каждую ночь перед каждым убийством. И после них тоже. Он не пропускает ночи. Это его ритуал. Его подпитка. Его способ быть с ними. Если он не придет, мы повторим завтра. И послезавтра. Рано или поздно он увидит то, что мы ему показываем.

Я кивнула и посмотрела на схему расстановки сил. Два оперативника в штатском — «грабители». Группа захвата в лесу, на безопасном расстоянии, за пределами видимости камер. Мы с Вороновым — в машине у шлагбаума, с рацией и монитором, на который будут транслироваться все тридцать пять камер дома.

— Учитывайте только одно, — сказала я, поднимая глаза от схемы. — Он будет в ярости. Не просто зол. В самой настоящей, животной, ослепляющей ярости. Он четыре года защищал эту семью. Он убивал за нее. Он считает ее своей. И когда он увидит, как чужаки врываются в дом, как самый слабый и самый дорогой член стаи кричит от ужаса, — он не будет думать. Он будет действовать. Он будет готов убивать.

— Мы знаем, — серьезно ответил Воронов. — Поэтому группа захвата будет в полной экипировке. Бронежилеты, оружие, шокеры. Он опасен, но он не бессмертен. Мы возьмем его, как только он пересечет границу участка.

— Его лицо засветится на всех камерах дома, — добавила я. — Даже если ему каким-то чудом удастся уйти, мы будем знать, как он выглядит. А если он попытается уйти через лес — там группа захвата.

— Он не уйдет. — Воронов свернул карту и встал. — Мы не допустим.

— Ты уверен?

Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я увидела в его глазах что-то, что видела редко. Не цинизм. Не черный юмор. Не усталость. Решимость. Чистую, стальную решимость человека, который потерял восемь свидетелей и не собирается терять девятого.

— Я не для тог за ним гоняюсь, чтобы он ушел из-под носа, — сказал он. — И потом... у меня личные счеты. Он чуть не сделал меня девятым трупом на той поляне. Я хочу посмотреть ему в глаза. Когда надену наручники.

Я кивнула. Я его понимала. Я тоже хотела посмотреть в глаза человеку, который убивал женщин на поляне за домом. Который оставлял розы на пне. Который стоял в темноте и смотрел на чужое счастье, мечтая стать его частью.

— Тогда за дело, — сказала я. — Нужно проинструктировать Таю и Сашу.

— Уже. — Воронов взял куртку. — Лев ждет нас. Сказал, что Саша уже репетирует крики. Соседи, наверное, в восторге.

— Бедные соседи.

— Бедные мы, Тань. Мы работаем с семейкой, где ребенок считает полицейскую операцию игрой, мать — поводом для вдохновения, а отец предлагает нам чай с крысиным ядом и план поимки маньяка, как будто обсуждает меню на ужин.

— Ну, — я пожала плечами, — зато скучно не бывает.

— Это да, — он хмыкнул и открыл передо мной дверь. — Поехали. У нас спектакль. И всего один зритель.

Мы вышли на улицу. Декабрьское солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багровые тона. Где-то там, в лесу, может быть, прямо сейчас стоял человек в капюшоне и смотрел на дом, не зная, что сегодня его ждет представление. Что сегодня его стая позовет его на помощь. И что он придет.

Потому что не прийти он не может.

Дом Полянских встретил нас необычной для этого места суетой. Еще с крыльца я услышала звонкий детский голос, доносящийся из гостиной, и чем ближе мы подходили к входной двери, тем отчетливее становились слова.

—...а если он схватит меня, я могу сделать захват? Папа показывал! Надо нажать вот сюда, — пауза, видимо, Саша демонстрировал на ком-то прием, — и противник обмякнет. Как те трупы! Только я не буду убивать, честно. Я просто обезврежу.

Мы с Вороновым переглянулись. Серёга вздохнул и нажал на звонок. Дверь открыла Тая — все в том же салатовом свитере, но сегодня подпоясанном каким-то немыслимым кожаным ремнем с серебряной пряжкой в виде волчьей головы. Волосы были собраны в высокий хвост, и от этого ее кукольное лицо казалось старше, серьезнее. Она была похожа на хрупкого генерала перед битвой.

— Заходите, — сказала она тихо, но в голосе звенело что-то, чего я раньше не слышала. Азарт? Нет. Готовность. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье. — Саша вас ждет.

В гостиной царил организованный хаос. Диван был сдвинут к стене, журнальный столик перевернут на бок — видимо, изображал баррикаду. Лев стоял у камина, скрестив руки на груди, и с выражением мрачного удовлетворения наблюдал за сыном. А Саша...

Саша Полянский, шести лет от роду, стоял посреди комнаты в импровизированной экипировке: на голове — велосипедный шлем, на коленях и локтях — щитки для роликов, в руках — игрушечный джедайский меч, который он, завидев нас, тут же активировал. Меч загудел и засветился синим.

— Офицер Воронов! Доктор Абрикосова! — он бросился к нам с такой скоростью, что я едва не отшатнулась. — Я готов! Я придумал план! Я буду кричать «Помогите!», а потом, когда грабители отвернутся, я...

— Стоп, Саша, — Воронов выставил руку вперед, останавливая поток. — Давай по порядку. Мы еще даже не утвердили сценарий. Во-первых, никаких джедайских мечей.

— Но это реквизит! — возмутился мальчик. — Для достоверности!

— Для достоверности ты должен быть безоружным ребенком, который испугался, — строго сказал Воронов. — Грабители вломились в дом, ты один, ты беззащитен. У тебя нет оружия. Ты кричишь и зовешь на помощь. Точка.

Саша нахмурился. Было видно, что роль беззащитной жертвы ему категорически не нравится. Он выключил меч и бросил его на диван с таким видом, будто прощался с лучшим другом.

— Ладно, — сказал он наконец. — Но у меня есть вопросы.

— Задавай, — вздохнула я, чувствуя, как где-то в висках начинает пульсировать головная боль.

— А можно будет пнуть грабителей?

— Нет.

— А кусаться?

— Саша!

— А если очень надо?

— Нельзя. Ты — испуганный ребенок, а не кунг-фу панда.

Саша задумался на секунду, а потом выдал с совершенно серьезным лицом:

— А драться? Папа говорит, что Полянские не сдаются без боя. Если я не дам сдачи, это будет нелогично. Убийца знает меня. Он знает, что я умный. Если я буду просто сидеть и плакать, он заподозрит подвох.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потому что он был прав. Чертовски прав для шестилетки.

— Хорошо, — вмешался Воронов. — Ты можешь попытаться ударить грабителя. Один раз. И тут же получить отпор. После этого ты кричишь и зовешь на помощь. Договорились?

— Договорились! — Саша просиял. — Один удар! Я могу сломать ему нос! Папа учил!

— Ломать нос не надо, — торопливо добавила я. — Наши оперативники — живые люди. Просто сделай вид, что пытаешься ударить, и промахнись.

— Промахнись? — Саша посмотрел на меня с таким искренним недоумением, что я чуть не рассмеялась. — Я не умею промахиваться. Папа говорит, что если бить — то наверняка.

— Саша, — Лев наконец подал голос от камина, — это спецоперация. Не тренировка. Твоя задача — не победить грабителей. Твоя задача — заманить убийцу. Это разные вещи.

— Ладно, — мальчик вздохнул с видом человека, которого только что лишили главного удовольствия в жизни. — Я буду кричать. Очень громко. И махать руками. И плакать. Я умею плакать понарошку. Хотите, покажу?

— Не надо.

— Ну пожалуйста! Я тренировался! Я даже слезу могу выдавить! Вот, смотрите!

Он зажмурился, напрягся, покраснел — и действительно, на его правом глазу выступила одинокая, но совершенно убедительная слеза.

— Господи, — прошептал Воронов. — Ребенок-актер. Ребенок-криминалист. Ребенок-социопат. Что дальше? Ребенок-президент?

— Я подумаю над этим, когда вырасту, — серьезно ответил Саша, вытирая слезу. — А пока у меня еще один вопрос.

— Какой? — я уже морально приготовилась к чему угодно.

— А материться можно?

В гостиной повисла абсолютная тишина. Лев хмыкнул и отвернулся к камину, делая вид, что рассматривает часы на каминной полке. Тая прижала ладошку к губам, пытаясь скрыть улыбку. Воронов медленно, очень медленно повернулся ко мне.

— Абрикосова, — сказал он ледяным тоном, — ты психиатр. Объясни ребенку, почему материться нельзя.

— Саша, — я присела на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне, — на записи с камер будет звук. Когда мы поймаем убийцу и дело дойдет до суда, эту запись будут просматривать прокурор, адвокат и присяжные. Ты правда хочешь, чтобы в материалах дела было записано, как ты кроешь преступника трехэтажным матом?

Глаза Саши загорелись:

— А это будет в материалах дела? Навсегда?

— Навсегда, — кивнула я, не чувствуя подвоха.

— Тогда я точно хочу! — Он подпрыгнул на месте. — Это будет историческое дело! «Ребенок-свидетель использовал ненормативную лексику при задержании особо опасного преступника»! Представляете? Меня будут цитировать в учебниках криминалистики!

Воронов за моей спиной издал сдавленный звук — не то стон, не то смех.

— Нет, — отрезала я. — Никакого мата. Кричи «Помогите!», «Мама!», «Папа!», «Полиция!». Можно добавить «Не трогайте меня!» и «Я вас боюсь!». Этого достаточно.

— Скучно, — констатировал Саша. — Но ладно. Я согласен. Ради дела.

Он вздохнул и посмотрел на нас с выражением человека, который только что согласился играть Гамлета без монолога «Быть или не быть». Потом вдруг встрепенулся:

— А можно я еще добавлю «Отпустите мою маму!»? Это драматично. Убийца точно клюнет.

— Можно, — сдался Воронов. — Даже нужно. Это хорошая идея.

— Отлично! — Саша хлопнул в ладоши. — Тогда давайте репетировать! Мам, ты где? Нам надо проработать сцену!

Тая, все это время стоявшая в дверях гостиной, улыбнулась — тепло, но с той самой сталью, которую я уже научилась распознавать.

— Я здесь, Саша. Давай.

— Так, — мальчик оглядел комнату, — диван — это баррикада. Я за ним. Ты — передо мной, заслоняешь. Грабители входят оттуда. — Он ткнул пальцем в сторону прихожей. — Я начинаю кричать: «Мама! Кто это?! Помогите!» Ты кричишь: «Не трогайте моего сына!» Потом один грабитель хватает тебя, а второй идет ко мне. Я пытаюсь его ударить, промахиваюсь, он меня отбрасывает. Я падаю и кричу: «Отпустите мою маму!» Потом...

— Стоп, — Воронов поднял руку. — Сценарий утверждаю. Но грабители никого не хватают. Они просто входят, создают угрозу, идут к тебе. Ты кричишь. Тая кричит. Этого достаточно. Никакого физического контакта. Мы не хотим, чтобы убийца увидел, что грабители слишком аккуратны. Он должен быть в ярости.

— Понял, — кивнул Саша. — Кричим, но не трогаем. Согласен. Это даже лучше — больше драматизма. Голос — главное оружие.

— Именно, — подтвердила я, мысленно поражаясь тому, как легко этот ребенок переключается между ролями: от будущего криминалиста до шекспировского актера и обратно.

Лев отошел от камина и встал рядом с женой.

— Я уеду в шесть вечера, — сказал он. — Демонстративно. Соседи должны видеть. Я поеду в город, в ресторан, ужинать в одиночестве. У меня забронирован столик. Камеры ресторана подтвердят мое алиби. Если убийца следит за домом — а он следит, — он увидит, что я уехал, и что семья осталась без защиты.

— Он не мог не заметить, что вы часто уезжаете по средам? — спросила я. — Сегодня четверг. Не собьет ли его это?

— Нет, — покачал головой Лев. — Я специально за последние две недели изменил график. Уезжал в разные дни. Вторник, пятница, воскресенье. Я хотел, чтобы он привык к мысли, что я могу уехать когда угодно. Сегодняшний отъезд не должен выглядеть подозрительным.

— Вы все продумали, — заметил Воронов с ноткой уважения.

— Я же говорил: я хочу, чтобы его поймали. — Лев посмотрел ему прямо в глаза. — Я не прощу ему роз. Я не прощу ему использования моего сына. И я не прощу ему того, что он стоит у моих окон и смотрит на мою жену. Даже если он считает меня своим братом.

В этот момент Саша, который до того что-то шепотом обсуждал с матерью, повернулся к нам и спросил с самым невинным видом:

— А когда мы его поймаем, ему дадут пожизненное? Или отправят в психушку? Я читал, что социопатов часто отправляют в психушку. А потом они сбегают. Может, лучше сразу электрический стул?

Воронов закашлялся. Я прикрыла глаза. Лев усмехнулся.

— Саша, — сказала Тая, мягко кладя руку на плечо сына, — это решит суд. А сейчас давай еще раз повторим твою роль.

— Ладно. — Мальчик вздохнул и снова встал в позицию. — Диван — баррикада. Ты передо мной. Я кричу: «Мама! Кто это?! Помогите!» И... мам, а можно я все-таки добавлю «Вы пожалеете, когда мой папа вернется»?

— Можно, — кивнула Тая.

— Отлично! И еще «Вам конец, уроды!». Нет, это не мат, это выражение эмоций. Для достоверности.

— «Уроды» можно, — сдалась я. — Но не больше одного раза.

— Договорились! — Саша просиял и повернулся к воображаемым грабителям. — Так, начинаем репетицию! Мама, свет! Занавес! Мотор!

Воронов тихо подошел ко мне и прошептал на ухо:

— Знаешь, Тань, у меня два чувства. Первое: мы гении, и этот план сработает. Второе: я боюсь этого ребенка.

— Ты не один такой, — прошептала я в ответ.

Репетиция началась. Саша кричал так, что у меня заложило уши. Тая, стоя перед ним, изображала мать, защищающую дитя, — и, надо признать, делала это пугающе убедительно. Лев смотрел на них с гордостью собственника и одновременно с какой-то странной, почти неуловимой тревогой — как волк, который знает, что стая в опасности, но вынужден довериться чужакам.

Завтра. Вернее, сегодня ночью. Спектакль для одного зрителя. И этот зритель должен прийти.

Потому что если он не придет — мы проиграли.

Фургон стоял в сотне метров от дома Полянских, укрытый в тени старых елей на обочине грунтовой дороги, ведущей к лесу. Снаружи он выглядел как обычный хозяйственный микроавтобус — белый, потрепанный, с наклейкой «Доставка стройматериалов» на боку. Внутри же это был настоящий мобильный штаб: четыре монитора, транслирующие картинку с тридцати пяти камер, рация, настроенная на закрытую частоту, два стула, термос с кофе и мы с Вороновым.

За окнами фургона декабрьская ночь была черной и непроглядной. Ни луны, ни звезд — только голые ветки деревьев, которые скрипели на ветру, как старые половицы в заброшенном доме. Где-то вдалеке, у шлагбаума, дежурила еще одна машина — на случай, если убийца решит подъехать на автомобиле, а не идти через лес. Группа захвата рассредоточилась по периметру — восемь человек в полной экипировке, с приборами ночного видения, с оружием, готовые к любой неожиданности.

На мониторах дом Полянских выглядел мирно и почти идиллически. Свет горел в гостиной и в спальне на втором этаже. В детской было темно — Саша, по сценарию, уже должен был «спать». Тая, согласно плану, сидела в гостиной с книгой, изображая беззащитную женщину, которая не ждет беды.

Лев уехал ровно в восемнадцать ноль-ноль — демонстративно, с шумом, попрощавшись с женой и сыном на крыльце так, чтобы это видели все камеры и все возможные наблюдатели из леса. Сейчас он сидел в ресторане в городе, за столиком, который был забронирован заранее, и пил кофе. Камеры ресторана фиксировали его присутствие. Алиби.

— Внимание, группа один, — раздался в рации голос Воронова. — Докладывайте обстановку.

— Чисто, — отозвался старший группы захвата. — Периметр осмотрен. Лес молчит. Движения нет.

— Продолжайте наблюдение. Скоро начнем.

Воронов отключил рацию и отхлебнул кофе из термоса. Его лицо в свете мониторов было сосредоточенным, напряженным — я видела, как ходят желваки на скулах.

— Волнуешься? — спросила я.

— Нет. Жду. — Он бросил на меня быстрый взгляд. — А ты?

— Тоже жду. И надеюсь, что Саша не переиграет.

— Переиграет — не переиграет. Он талантливый паршивец. Главное, чтобы он не забыл, что это спектакль, и не начал реально бить наших оперативников.

Я улыбнулась, но улыбка вышла нервной. Мы сидели в фургоне уже третий час, и с каждой минутой ожидания напряжение нарастало, как вода в переполненном резервуаре.

— Пора, — сказал наконец Воронов, глядя на часы. — Двадцать три ноль-ноль. Самое время для визита. Группа два, начинайте.

На мониторах мы увидели, как к дому Полянских со стороны леса, минуя камеры (специально оставленный коридор, который мы вычислили по архивам), движутся две темные фигуры. Наши оперативники в штатском, одетые в черное, с лыжными масками на лицах. Никакого оружия, кроме муляжей ножей. Никаких резких движений — только медленное, угрожающее приближение.

Они подошли к задней двери. Сработала сигнализация — мы специально настроили ее так, чтобы она не подавала звук наружу, но внутри дома замигал свет. Тая, сидевшая в гостиной, вздрогнула и повернулась к двери. Я видела ее лицо на мониторе — она играла превосходно. Страх, смешанный с решимостью. Мать, готовая защищать детеныша.

Дверь с грохотом распахнулась. Оперативники ввалились в дом, переворачивая стул в прихожей, создавая шум. Тая вскочила.

И тут закричал Саша.

Я думала, что готова к этому. Я ошибалась.

Крик, который раздался из детской, был таким пронзительным, таким животным, таким полным ужаса, что я на секунду сама забыла, что это игра. Это был не просто крик — это был вопль ребенка, чей мир рушится. В нем были ноты, которые невозможно сыграть, — их можно только родить из настоящего страха.

— МАМА! КТО ЭТО?! ПОМОГИТЕ! МАМА! НЕ ТРОГАЙТЕ МЕНЯ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! ОТПУСТИТЕ МОЮ МАМУ!

— Господи, — прошептал Воронов. — Он же говорил, что будет орать. Но я не думал, что так.

— Это талант, — выдохнула я. — Настоящий талант. Если он не станет криминалистом, ему прямая дорога в театральный.

Тая, следуя сценарию, бросилась в детскую. Оперативники — за ней. На мониторах мы видели, как она встала перед сыном, раскинув руки, закрывая его собой. Саша, выглядывая из-за ее спины, орал так, что у меня в фургоне закладывало уши — хотя мы сидели в сотне метров от дома и слушали через динамики.

— ВЫ ПОЖАЛЕЕТЕ! КОГДА МОЙ ПАПА ВЕРНЕТСЯ, ВАМ КОНЕЦ! УРОДЫ! ОТПУСТИТЕ МОЮ МАМУ!

— «Уроды», — машинально отметила я. — Один раз. Как договаривались. Он сдержал слово.

— Он сдержал слово, — эхом отозвался Воронов, не отрывая глаз от монитора.

Оперативники, следуя сценарию, сделали вид, что отбрасывают Таю в сторону (без физического контакта, просто угрожающий жест), и двинулись к Саше. Мальчик рванулся вперед, замахнулся, якобы пытаясь ударить, — и тут же «промахнулся», отшатнувшись назад. Его крик достиг нового уровня громкости.

— ПОМОГИТЕ! ПОЛИЦИЯ! КТО-НИБУДЬ! ПОЖАЛУЙСТА!

И вот тут Воронов, не отрывая взгляда от экрана, вдруг произнес фразу, которая заставила меня сначала замереть, а потом рассмеяться в голос — нервно, почти истерически:

— Слушай, Тань, а мы соседей-то предупредили? Или у нас сейчас весь район будет полицию вызывать?

Я открыла рот. Закрыла. Снова открыла.

— Вот черт.

— Что?! — Он резко повернулся ко мне. — Ты не предупредила?!

— Я думала, ты предупредишь!

— Я думал, ты!

Мы уставились друг на друга. В рации затрещало.

— База, это пост три, — раздался голос одного из оперативников на шлагбауме. — Тут соседи с фонариками. Говорят, слышали крики о помощи. Идут к дому Полянских. Что делать?

— Задержите их, — рявкнул Воронов в рацию. — Вежливо. Скажите, что идет полицейская операция. Удостоверения покажите. В дом не пускать!

— Принято.

Воронов выдохнул и посмотрел на меня.

— Чертова семейка, — сказал он. — Из-за них мы забыли про соседей.

— Из-за них мы забыли про все, — поправила я. — Кроме мальчика, который орет так, что мертвые встают.

На мониторах тем временем сцена продолжалась. Саша «сопротивлялся», Тая «защищала», оперативники «угрожали». Все шло по плану. Но главный зритель пока не появлялся.

— Где он? — прошептала я, вглядываясь в темноту на камерах. — Где ты, братик?

— Он придет, — сказал Воронов. — Не может не прийти. Он слышит этот крик. Он знает голос мальчика. Он уже бежит. Если не споткнулся о корень.

И словно в ответ на его слова на камере номер семнадцать — та, что смотрела на задний двор и поляну, — мелькнула тень.

— Внимание, группа захвата, — Воронов схватил рацию. — Вижу движение. Семнадцатая камера, граница леса. Приготовиться. Без команды не стрелять. Он нужен нам живым.

Тень на мгновение замерла, будто прислушиваясь. Из дома доносился крик Саши — и тень дернулась, как от удара током. А потом рванула к дому.

— Пошел, — выдохнула я.

— Пошел, — подтвердил Воронов.

И мы замерли перед мониторами, глядя, как человек в капюшоне бежит через двор к задней двери, прямо на камеры. Его лицо все еще было скрыто, но каждая секунда его бега, каждое его движение теперь записывались. Он был уже не тенью. Он был целью.

То, что произошло дальше, я потом прокручивала в голове десятки раз — как замедленную съемку, как кадры из фильма, который кто-то решил перемонтировать в жанре боевика, хотя мы договаривались на психологический триллер.

Человек в капюшоне пересек двор за считанные секунды. Он двигался не как обычный человек — а как зверь. Пригнувшись, перетекая от тени к тени, используя каждый куст, каждую складку местности. Если бы мы не знали, куда смотреть, мы бы его не заметили. Но мы знали. И мы смотрели.

Задняя дверь дома Полянских была заперта. Он выбил ее с одного удара — плечом, без разбега, как будто это была картонная декорация, а не усиленная стальная дверь с двумя замками. Звук удара донесся даже до нашего фургона — глухой, тяжелый, какой-то окончательный.

— Он внутри, — сказала я, и мой голос прозвучал как чужой.

— Вижу, — отозвался Воронов.

Дальше мы смотрели на мониторы, как завороженные.

Человек в капюшоне взлетел по лестнице на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Его движения были смазанными, почти неуловимыми — камера едва успевала фиксировать их. Один из оперативников, игравших «грабителя», вышел на лестничную площадку, видимо, услышав шум. Он даже не успел поднять руки в защитном жесте.

Удар в висок — короткий, хлесткий, без замаха. Оперативник обмяк и рухнул на пол, как мешок с песком. Его напарник, находившийся в детской, рванулся к двери — и тут же был сбит с ног. Человек в капюшоне налетел на него, повалил, прижал коленом к полу и нанес еще один удар — снова в голову, снова безжалостно, профессионально.

Воронов поперхнулся кофе.

— Он их вырубил, — прохрипел он, кашляя и тыкая пальцем в экран. — Тань, он вырубил наших оперативников! Обоих! За десять секунд!

Я смотрела на мониторы, не в силах отвести взгляд. Оперативники лежали неподвижно. Человек в капюшоне на мгновение замер, тяжело дыша. А потом сделал то, чего я не ожидала.

Он повернулся к Саше.

Мальчик стоял у своей кровати — маленький, в пижаме со «Звездными войнами», босиком. Он только что орал так, что у всего района закладывало уши, но сейчас замолчал. Просто стоял и смотрел на человека, который только что вырубил двух здоровенных мужиков.

Человек в капюшоне присел перед ним на корточки. Протянул руку — не угрожающе, а осторожно, почти нежно. Проверил, нет ли на мальчике ран или синяков. Саша что-то сказал — слишком тихо, чтобы микрофоны уловили слова. Человек выслушал, кивнул.

А потом поднялся, подошел к Тае — она стояла у стены, прижимая руки к груди, — взял ее за плечи и подтолкнул к сыну. Вложил Сашу ей в руки. Жест был ясным и однозначным: «Держи его. Я разберусь».

После этого он повернулся, схватил одного из наших оперативников за ноги и потащил его к лестнице.

— Что он делает? — прошептала я.

— Он уносит тела, — голос Воронова был хриплым. — Он думает, что это настоящие грабители. Он думает, что защитил семью. А теперь он заметает следы. Как в прошлый раз. Как с теми грабителями четыре года назад. Он уносит их в лес, чтобы закопать.

Человек в капюшоне стащил первого оперативника по лестнице, потом поднялся за вторым. Двигался он легко, будто таскать взрослых мужиков по ступенькам было для него привычным делом. На площадке он остановился, перевел дыхание и потащил обоих к задней двери — туда, откуда пришел. К лесу. К поляне. К лопате.

Воронов схватил рацию.

— Группа А, это что еще за фокусы?! Взять его! Живо! Он уносит наших людей в лес!

В рации затрещало.

— База, это группа А. Видим его. Он с двумя телами. Пытаемся окружить.

— Не пытайтесь — окружите! И окажите помощь раненым! Обоим оперативникам нужен медик! Быстро!

— Принято.

На мониторах мы видели, как темные фигуры группы захвата выдвигаются из леса, окружая задний двор. Человек в капюшоне, волочащий двух наших оперативников, замер. Он почувствовал их. Или услышал. Или просто знал — как зверь знает, когда его загоняют.

Он бросил тела. Выпрямился. И на долю секунды его лицо попало в свет прожектора — одного из тех, что освещали задний двор.

Капюшон слетел. И мы увидели его.

Молодой. Лет тридцать, может, чуть меньше. Бледное лицо, темные глаза, резкие черты — хищные, как у Льва, но более острые, более голодные. Короткие волосы, трехдневная щетина. И улыбка. Когда он понял, что окружен, когда понял, что его переиграли, — он не испугался. Он улыбнулся. Той самой улыбкой, которую я уже видела раньше. Улыбкой Льва. Улыбкой хищника.

— Попался, — выдохнул Воронов.

Человек вскинул руки — не в капитуляции, а в насмешливом жесте: «Ваша взяла». Группа захвата навалилась на него, прижала к земле, защелкнула наручники. Он не сопротивлялся. Он смеялся.

— База, это группа А. Объект задержан. Оперативники живы, без сознания, но дышат. Вызывайте скорую.

Воронов откинулся на спинку стула и закрыл лицо руками.

— Господи, — сказал он. — Мы его взяли. Мы его взяли.

Я смотрела на монитор, где все еще светился задний двор Полянских. На земле лежали двое наших оперативников — их уже переворачивали на спину медики, проверяли пульс. Рядом, прижатый к земле тремя бойцами в бронежилетах, лежал человек, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую семью. Который убил десять человек (восемь проституток и двух грабителей, если наши догадки верны). Который считал себя ангелом-хранителем. Который хотел любви.

И который только что вырубил двух профессионалов за десять секунд и улыбался, когда его брали.

— Тань, — Воронов открыл лицо и посмотрел на меня, — ты видела его лицо?

— Видела.

— Он похож на Полянского. Не внешне. А вот здесь. — Воронов постучал пальцем по виску. — Улыбка. Взгляд. Наглость. Он действительно думал, что он — часть семьи.

— Да, — сказала я. — Он действительно так думал. И когда он ворвался в дом, когда он вырубил «грабителей», когда он проверил Сашу и вложил его в руки Тае — он был счастлив. Впервые в жизни. Он защищал свою стаю.

— А потом мы его взяли, — мрачно закончил Воронов. — И его стая осталась за дверью.

Мы молча смотрели на мониторы. Группа захвата уводила задержанного. Санитары грузили оперативников на носилки. В доме Полянских зажегся свет во всех окнах — Тая, видимо, успокаивала Сашу, который, скорее всего, уже не кричал, а требовал подробностей: «Ну что? Поймали? Его будут судить? А можно я дам показания? И покормить его перед допросом надо, а то он голодный, он за мной гонялся и устал».

— Поехали, — сказала я. — Надо допросить его. И надо сказать Льву.

— Льву, — Воронов вдруг хмыкнул. — Интересно, он расстроится, что его «братика» взяли?

— Думаю, он скорее расстроится, что не смог дать ему пять минут до наручников.

Воронов кивнул, завел двигатель, и фургон медленно покатил к дому Полянских.

Ночь еще не закончилась. А впереди был допрос человека, который убивал, чтобы быть любимым.

В коридоре перед допросной было тихо. Так тихо, что я слышала, как гудит люминесцентная лампа под потолком — мерно, нудно, как комар в летнюю ночь. Воронов стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел в одностороннее стекло с таким выражением, будто пытался прожечь его взглядом. Я стояла рядом, но смотрела не на стекло — на Льва Полянского.

Он приехал через двадцать минут после того, как мы взяли убийцу. Воронов позвонил ему сразу, как только задержанного погрузили в патрульную машину. И вот теперь Лев стоял у стекла, за которым сидел человек, называвший себя его «братом», и молчал. Уже пять минут молчал. Просто смотрел.

Там, внутри, за стеклом, сидел Дмитрий Салтычихин. Тридцать один год. Судя по документам, найденным в его кармане, — уроженец соседней области, без постоянной регистрации, без судимостей, без семьи. Чистый лист. Призрак. Человек-невидимка, который четыре года стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь.

Он сидел за металлическим столом, пристегнутый наручниками к кольцу в столешнице, и улыбался. Не нервно, не испуганно — хищной, насмешливой улыбкой, которая до жути напоминала улыбку Льва. Будто это он нас поймал, а не мы его. Будто он знал что-то, чего не знали мы. Будто все шло по его плану.

— Он даже не нервничает, — заметил Воронов. — Сидит и лыбится. Как будто мы ему чай с печеньем предложили.

— Он не лыбится, — тихо сказал Лев. — Он улыбается. Это другое.

— Да какая разница?

— Большая. — Лев наконец оторвал взгляд от стекла и повернулся к нам. — Вы не понимаете. Он улыбается, потому что он наконец-то здесь. Не в лесу. Не у камер. А рядом с нами. Его взяли возле моего дома. Он защищал мою семью. Он видел Сашу. Он трогал Таю. Он был внутри. Понимаете? Для него это не арест. Это посвящение.

Мы с Вороновым переглянулись.

— И что вы предлагаете? — спросила я.

— Дайте мне пять минут, — сказал Лев. — Без записи. Без протокола. Просто я и он.

— Вы с ума сошли? — Воронов отлепился от стены. — Это подозреваемый в десяти убийствах! Мы не можем пустить к нему гражданского, тем более владельца дома, у которого все произошло!

— Можете, — спокойно возразил Лев. — У вас есть мои показания. У вас есть запись с камер. У вас есть его документы. Вы его взяли. Но он молчит. Вы думаете, он заговорит с вами? С психиатром? Со следователем? — Он покачал головой. — Он заговорит только со мной. Потому что он четыре года хотел быть мной. Хотел быть со мной. Он считает меня своим... кем-то. Братом. Отцом. Не знаю. Но он меня уважает. Он защищал мою семью. Это достойно ответного уважения. Дайте мне поговорить с ним. И он расскажет все.

— Это против всех правил, — сказал Воронов, но уже менее уверенно.

— Правила созданы, чтобы ловить обычных преступников, — Лев посмотрел ему прямо в глаза. — А он не обычный. Он — я. Только без Таи. Без Саши. Без дома. И вы это знаете.

Повисла пауза. Я смотрела на Льва — на его спокойное, хищное лицо, на его глаза, в которых сейчас было что-то, чего я раньше не видела. Не жалость. Не сочувствие. Признание. Он узнавал себя в этом человеке. И это его не пугало. Это его... заинтересовывало.

— Пять минут, — сказал Воронов наконец. — Я отключаю запись. Но я буду здесь. У стекла. Одно лишнее движение — и я вхожу.

— Договорились, — кивнул Лев.

Он снял куртку, оставшись в темном свитере, поправил воротник и направился к двери допросной. Я видела, как он на мгновение замер перед дверью, глубоко вздохнул — и вошел.

Мы с Вороновым прильнули к стеклу. Он отключил запись на пульте, и теперь мы могли только смотреть и слушать через динамик, который он оставил включенным.

Человек в наручниках поднял голову. Увидел Льва. И улыбка его стала шире. Не насмешливой. Радостной. Почти счастливой. Так улыбается ребенок, который ждал отца с работы и наконец дождался.

— Здравствуй, — сказал Лев, садясь напротив него. — Я Лев Полянский.

— Я знаю, — голос Дмитрия был низким, хрипловатым, но спокойным. — Я тебя знаю. Ты — Лев. Я тебя давно знаю.

— А я тебя — нет. Но хочу узнать. Ты меня удивил.

— Чем?

— Всем. — Лев чуть усмехнулся. — Тем, как ты вырубил двоих. Тем, как ты проверил моего сына. Тем, как ты вложил его в руки моей жены. Ты защищал мою семью. Это достойно уважения.

Дмитрий моргнул. Его улыбка на секунду дрогнула — будто он не ожидал услышать такое.

— Ты... ты правда так думаешь?

— Да. Я правда так думаю. — Лев положил руки на стол — открытый, не угрожающий жест. — Ты четыре года наблюдал за моим домом. Ты убил грабителей, которые могли навредить моим. Ты оставлял розы для моей жены через моего сына. Ты хотел быть частью моей семьи. И я здесь, чтобы сказать тебе спасибо. За грабителей. За розы. За моего сына.

Дмитрий молчал. Его лицо, до того светившееся торжеством, вдруг стало растерянным. Он ждал допроса — жесткого, холодного, с давлениями и угрозами. Он был готов к этому. Он играл роль. А тут... благодарность. Признание. То, чего он ждал четыре года.

— Но ты убил восемь женщин, — продолжил Лев, и его голос стал жестче. — Проституток. Они не угрожали моей семье. Они ничего нам не сделали. Зачем?

Дмитрий опустил глаза.

— Это были дары, — сказал он тихо. — Я хотел дарить. Я хотел, чтобы ты знал, что я рядом. Что я сильный. Что я могу. Что я достоин.

— Достоин чего?

— Быть с вами.

Лев медленно кивнул.

— Ты защищал мою семью, — повторил он. — Ты рисковал собой ради моей жены и моего сына. Я ценю это. Но проститутки... — Он покачал головой. — Это было лишним. Ты понимаешь?

— Понимаю, — прошептал Дмитрий. — Но я не мог остановиться. Это было... как дышать. Я приходил, смотрел на ваш дом, и мне было хорошо. А потом я убивал — и мне было еще лучше. Потому что я делал это для вас.

— Ты делал это для себя, — мягко сказал Лев. — Не для нас. Мы не просили тебя убивать.

— Знаю. — Дмитрий поднял голову, и я увидела в его глазах странную смесь боли и гордости. — Но я все равно делал. Потому что я — такой же, как ты. Только у меня нет Таи. Нет Саши. Нет дома. А у тебя — есть. И я хотел...

— Чего?

— Хотел, чтобы ты знал, что ты не один. Что есть кто-то, кто тебя понимает. Кто такой же. Кто может быть рядом. Даже если ты его не видишь.

Лев долго смотрел на него. Потом встал, обошел стол и встал рядом с Дмитрием. Тот напрягся, но не отвел взгляда.

— Спасибо за грабителей, — сказал Лев. — За розы. За Сашу. Это то, что ты сделал правильно. За это я тебя уважаю. Но за женщин тебя будут судить. И я не смогу тебе помочь. Ты понимаешь?

— Понимаю, — Дмитрий кивнул. — Но ты пришел. Ты говоришь со мной. Этого достаточно.

Лев протянул руку и на мгновение сжал его плечо.

— Ты не один, Дмитрий, — сказал он. — У тебя есть я. Не как брат. Не как отец. Как человек, который тебя видит. Этого хватит?

Дмитрий закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза — первая, которую он пролил за все время. И он кивнул.

— Хватит, — сказал он. — Я все расскажу. Все. С самого начала. С того дня, как увидел ваш дом.

Лев отпустил его плечо и вышел из допросной. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Я видела, как дрожат его пальцы — впервые за все время. Он не был холоден. Он не был равнодушен. Он просто умел держать себя в руках.

— Он заговорит, — сказал Лев, не открывая глаз. — Он все расскажет. Можете включать запись.

— Что вы ему сказали? — спросил Воронов, и в его голосе было что-то новое. Уважение?

— Правду, — ответил Лев. — Что он не один. Что я его вижу. Что я ценю то, что он сделал для моей семьи. И что я не прощу ему того, что он сделал с другими.

— И этого хватило?

— Ему четыре года не хватало именно этого. Чтобы его увидели. Услышали. Признали. — Лев открыл глаза и посмотрел на нас. — Вы думали, он чудовище. А он просто человек, который хотел любви. Как все мы. Только он искал ее не там и не так.

Он оттолкнулся от стены, взял свою куртку и направился к выходу.

— Я поеду домой, — сказал он. — Меня ждут Тая и Саша. Допрос — ваш.

— Лев, — окликнула я, когда он уже взялся за ручку двери.

— Да?

— Спасибо. За помощь.

Он обернулся и усмехнулся — той самой фирменной усмешкой, от которой у меня раньше бежали мурашки, а теперь... теперь я почти к ней привыкла.

— Не за что, доктор. Если что, у вас есть мой номер. Зовите, когда нужен будет кто-то, кто понимает социопатов. У меня это, кажется, получается.

И он вышел.

Мы с Вороновым остались в коридоре одни.

— Ну что, — сказал он, берясь за кнопку записи, — включим?

— Включай, — я кивнула. — И готовься слушать долгую историю. Очень долгую.

— Я готов.

И мы вошли в допросную, где человек с улыбкой Льва Полянского и фамилией Салтычихин ждал, когда ему наконец дадут выговориться.

За четыре года. За десять трупов. За розы. За все.

Допросная комната встретила нас холодным светом люминесцентных ламп и запахом казенного кофе — горького, пережженного, который кто-то из дежурных оставил на краю стола еще с вечера. Я села напротив Дмитрия Салтычихина, Воронов встал у стены, скрестив руки на груди. Диктофон включен, камера в углу моргает красным огоньком. Запись пошла.

Дмитрий сидел все в той же позе — откинувшись на спинку стула, насколько позволяли наручники, с той же улыбкой, которая после разговора со Львом стала не насмешливой, а какой-то... умиротворенной. Будто он только что исповедался и получил отпущение грехов. И теперь был готов говорить.

— Как давно вы следили за семьей Льва Полянского? — задала я первый вопрос.

Он посмотрел на меня — не как на врага, не как на следователя, а как на человека, которому наконец-то можно рассказать. И ответил просто:

— Шесть лет.

Я ожидала четыре. Мы все ожидали четыре — с момента установки камер. Но шесть... Шесть лет — это на два года больше, чем работает система безопасности в доме Полянских. На два года дольше, чем мы предполагали.

— Шесть лет, — повторил Воронов, и я услышала в его голосе плохо скрытое потрясение. — Вы хотите сказать, что начали следить за ними за два года до того, как в доме установили камеры?

— Да.

— Расскажите с самого начала. Как вы впервые увидели Льва Полянского?

Дмитрий откинул голову, глядя в потолок. Его лицо стало мягче, расслабленнее — будто он не в допросной сидел, а в кресле у психоаналитика.

— Это было шесть лет назад. В больнице. Я тогда работал... да неважно, кем я работал. Это не имеет значения. Я оказался в той больнице случайно — привез знакомого, у него была сломана рука. И пока я ждал в коридоре, я увидел его. Льва. Он выходил из родильного отделения.

— Тая родила Сашу, — сказала я.

— Да. Я не знал тогда, как их зовут. Я просто увидел мужчину, который нес на руках ребенка — маленький сверток, представляете? — а рядом с ним шла женщина. Маленькая, хрупкая, с вишневыми волосами до пояса. Ее только что выписали, она устала, но улыбалась. И он... он смотрел на них так, как будто это было самое ценное, что у него есть. Как будто он готов был убить любого, кто к ним прикоснется.

— И вы увидели в нем себя, — тихо произнесла я.

— Да. — Он перевел взгляд на меня. — Я увидел в нем себя. Не внешне. Внешне мы разные. А вот здесь. — Он постучал пальцем по виску. — Здесь мы одинаковые. Я смотрел на него и думал: «Он такой же, как я. Он тоже... другой. Он тоже не чувствует того, что чувствуют нормальные люди. Но у него есть семья. А у меня — никого». И мне стало интересно.

— Интересно? — переспросил Воронов. — Или завидно?

— И то, и другое, — признался Дмитрий. — Сначала — интерес. Я нашел их адрес. Это было несложно — я проследил за ними от больницы. Увидел дом. Увидел лес вокруг. И начал наблюдать.

— Два года. Просто наблюдать?

— Просто наблюдать. — Он кивнул. — Сначала раз в неделю. Потом чаще. Потом почти каждую ночь. Я видел, как он — как Лев — гуляет с коляской по саду. Как Тая кормит ребенка на крыльце. Как они ссорятся и мирятся. Как Саша делает первые шаги и падает в розовые кусты. Как он плачет ночами, когда режутся зубки, и они вдвоем — Лев и Тая — сидят с ним на руках по очереди, не спят, укачивают.

Его голос стал мягче, почти мечтательным.

— Я видел, как Саша рос. Как он учился читать — ему было три года, а он уже читал. Как он собирал первые конструкторы. Как спорил с отцом — в три года! — и не уступал. Как он становился похожим на Льва. Маленький волчонок. И я думал: «Это моя семья. Я нашел их. Я должен быть с ними».

— Но вы не подходили к ним, — сказала я. — Вы не пытались познакомиться.

— Нет. Зачем? Они бы не поняли. Они бы испугались. Или, хуже, — не заметили бы. А так я был рядом. Я был частью их жизни — невидимой, но важной. Я знал о них больше, чем кто-либо. Я знал, когда у Таи день рождения. Я знал, когда у Саши выпускной в садике. Я знал, когда Лев уезжает в командировки. Я знал все.

— А потом в дом ворвались грабители, — сказал Воронов.

Лицо Дмитрия изменилось. Мечтательность исчезла, сменившись чем-то жестким, холодным. Тем самым, что мы видели на записях с камер. Тем самым, что превращало его из тихого наблюдателя в машину для убийства.

— Да, — сказал он. — Это было четыре года назад. Я был в лесу — не у дома, дальше, у дороги. Увидел двоих. Они крутились вокруг забора, проверяли окна. Я сразу понял, кто они и зачем пришли. И я пошел за ними.

— Вы их убили.

— Да. Они не успели ничего украсть. Они только залезли внутрь, покопались в вещах и вылезли обратно. А там их ждал я.

— Как вы их убили?

— Так же, как тех, кого вы нашли. — Он пожал плечами, будто речь шла о чем-то обыденном. — Я знаю, куда бить. Этому не учился специально — просто знаю. Тело человека хрупкое. Шея — еще хрупче. Они даже не поняли, что произошло.

— Куда вы дели тела?

— В лесу. В том же овраге, где потом были проститутки. Но с другого края. Там береза такая — старая, наклонившаяся. Под ней я выкопал яму. Глубокую. Метра два. Четыре года прошло — земля сравнялась, уже незаметно совсем. Если не знать, где копать, — не найдешь.

Воронов отлип от стены и вышел из допросной. Я знала, куда он пошел — звонить группе, чтобы готовили раскопки в овраге под старой березой. Мы нашли лопату. Теперь найдем и тех, кого ею закопали первыми.

— Что было дальше? — спросила я. — После грабителей?

— Полянские установили камеры. — Дмитрий чуть усмехнулся. — Это было... неудобно. Но я быстро изучил их расположение. Я знал, куда они смотрят и где слепые зоны. Я знал, как подойти к дому, чтобы меня не засекли. И я продолжал наблюдать.

— Но вы больше не убивали. Три года. Почему?

Он задумался. Впервые за весь допрос он задумался по-настоящему, будто сам не до конца понимал ответ.

— Мне хватало, — сказал он наконец. — Мне хватало того, что я их защитил. Что я сделал что-то важное. Что я был им нужен — пусть они об этом не знали. Я смотрел, как они живут, и радовался. Как будто это была моя жизнь. Их счастье было моим счастьем.

— А потом что-то изменилось, — сказала я.

— Да. Год назад. Я не знаю, что именно. Может быть, я просто устал быть невидимым. Может быть, мне стало мало просто смотреть. Может быть, я захотел... дарить. Что-то, что они бы заметили. Что-то, что осталось бы после меня.

— И вы начали убивать проституток, — я старалась говорить ровно, без осуждения. — Оставлять тела в овраге. Как дары.

— Как дары, — подтвердил он. — Я думал, что Лев поймет. Что он увидит и скажет: «Это сделал кто-то, похожий на меня. Кто-то, кто понимает». Я хотел, чтобы он знал, что он не один. Что есть кто-то еще. Кто-то, кто может быть рядом.

— Но он не понимал.

— Он не понимал, — Дмитрий вздохнул. — А потом появились вы. И я понял, что вы меня ищете. Я должен был остановиться. Но не мог. Потому что каждая новая смерть делала меня ближе к ним. Каждая роза на пне — это был мой способ сказать: «Я здесь. Я люблю вас. Я часть вашей семьи».

Он замолчал. В допросной повисла тишина — тяжелая, вязкая, пропитанная шестью годами одиночества, одержимости и крови. Я смотрела на него — на человека, который убил десять человек и считал это проявлением любви. Который хотел быть частью семьи и стал ее темной тенью. Которого наконец-то увидели — но не так, как он мечтал.

Воронов вернулся, кивнул мне: группа уже едет к оврагу. Я посмотрела на Дмитрия.

— Что вы чувствуете сейчас? — спросила я.

— Спокойствие. — Он улыбнулся — грустно, почти по-человечески. — Я рассказал. Меня услышали. Лев меня увидел. Он сказал, что я не один. Этого достаточно. Я знаю, что со мной будет — суд, тюрьма, может, психушка. Но это неважно. Важно, что я наконец-то перестал быть тенью. Я стал настоящим. Для него.

— Для него, — повторила я. — А для себя?

Он не ответил. Только опустил глаза и замолчал. И я поняла, что ответа он не знает. Потому что все эти годы он жил не для себя, а для них. И теперь, когда его отделили от них, — он остался ни с чем.

Я выключила диктофон. Допрос был окончен. Впереди были раскопки в овраге, суд, приговор. Но где-то глубоко внутри я знала: главное мы уже услышали. Исповедь человека, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на чужую жизнь, мечтая стать ее частью.

И стал. Только не так, как хотел.

Следующий день начался с того, что в офис вошла Тая.

Я сидела за своим столом, разбирая расшифровку вчерашнего допроса, когда дверь открылась — без стука, без предупреждения, — и на пороге возникла она. Маленькая, хрупкая, в том самом салатовом свитере крупной вязки, который я уже привыкла на ней видеть. Вишневые волосы были распущены и струились до самых пяток, переливаясь в тусклом офисном свете, как дорогой шелк. Голубые глаза смотрели спокойно, но в их глубине таилось что-то, чего я раньше не замечала. Не страх. Не тревога. Что-то другое. Решимость. Та самая сталь, которая прорезалась в ней каждый раз, когда речь заходила о семье.

Воронов, сидевший за соседним столом с кружкой кофе, поднял голову и замер. Он явно не ожидал увидеть ее здесь. Я — тоже.

— Тая? — я отложила бумаги. — Что-то случилось?

— Можно с ним поговорить? — спросила она тихо, но без колебаний. — С убийцей.

Я переглянулась с Серёгой. Он медленно поставил кружку на стол и выпрямился. По лицу было видно, что он прокручивает в голове все возможные сценарии — от истерики до нападения.

— С Дмитрием Салтычихиным? — уточнила я, хотя и так знала, о ком речь.

— Да.

— Зачем?

Она чуть склонила голову к плечу — жест, который делал ее похожей на любопытную птицу.

— Он защищал моего сына. Я хочу сказать ему спасибо.

Воронов открыл рот, закрыл, снова открыл.

— Тая, — сказал он медленно, — вы понимаете, что этот человек убил восемь женщин? Что он год носил трупы к вашему забору? Что он...

— Я знаю, кто он, — перебила она. — Я знаю, что он сделал. Я не оправдываю его. Но он защитил Сашу. Он ворвался в дом и спас моего ребенка от людей, которых он считал грабителями. Он проверил, цел ли Саша. Он вложил его мне в руки. Я видела это. И я хочу сказать ему спасибо. За сына. Только за это. Остальное — ваша работа. А это — мое.

Повисла пауза. Я снова переглянулась с Вороновым. Формально она имела право на встречу — как потерпевшая сторона, как свидетель, как владелица дома, за которым нашли десять трупов. Но на практике... черт, на практике такие встречи обычно заканчивались либо криками, либо слезами, либо попыткой нападения. А Тая была непредсказуема. Она жила с двумя социопатами. Она писала сказки про розы, которые врут. Она смотрела на мужа-хищника с обожанием, достойным греческой трагедии. Что она могла выкинуть в допросной?

— Хорошо, — сказала я наконец. — Но мы будем рядом. За стеклом. Если что-то пойдет не так...

— Не пойдет, — спокойно ответила Тая. — Я просто хочу поговорить.

Мы провели ее в коридор, ведущий к допросной. Воронов шел чуть впереди, я — рядом с Таей. Она двигалась легко, почти бесшумно — как и ее муж, она обладала той странной звериной грацией, которая не вязалась с ее кукольной внешностью. Только тапочки-монстры сегодня были не на ней — вместо них она надела простые балетки, и от этого казалась еще меньше, еще беззащитнее.

У двери допросной она остановилась и посмотрела на меня.

— Я одна?

— Да. Он в наручниках. Охрана за дверью. Мы — за стеклом. Если захотите выйти — просто скажите.

— Я не захочу.

И она вошла.

Мы с Вороновым заняли свои места у одностороннего стекла. Он включил динамик — на этот раз с записью, все по протоколу. Внутри допросной горел все тот же холодный люминесцентный свет. Дмитрий Салтычихин сидел за металлическим столом — уставший после вчерашнего многочасового допроса, но все с той же странной, умиротворенной улыбкой, которая появилась у него после разговора со Львом.

Когда дверь открылась и вошла Тая, он поднял голову. И замер.

Я видела, как изменилось его лицо. Улыбка исчезла, сменившись выражением, которое я не могла расшифровать. Изумление? Благоговение? Страх? Он ждал кого угодно — следователя, адвоката, прокурора, — но не ее. Не женщину с вишневыми волосами, которая была центром его вселенной четыре года. Шесть лет. Всю его тайную жизнь.

— Привет, — сказала Тая. Голос ее звучал мягко, почти буднично. Так, будто она зашла к соседке за солью.

— Здравствуй, Тая, — ответил он хрипло. Он впервые произнес ее имя вслух — не в лесу, не шепотом в темноту, а глядя ей в глаза. И было видно, чего ему это стоило.

Она подошла ближе, встала у стола, разглядывая его. Не как подозреваемого. Не как монстра. Как человека.

— Ты Дима, да? — спросила она. — Можно так называть?

Он моргнул. Этот простой вопрос — «можно так называть?» — кажется, пробил его броню сильнее, чем все вчерашние допросы вместе взятые.

— Можно, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я Дмитрий Салтычихин. Но Дима лучше.

И тогда Тая сделала то, чего не ожидал никто. Ни я. Ни Воронов. Ни сам Дмитрий.

Она обошла стол. Подошла к нему вплотную. И обняла.

Маленькая, хрупкая, она прижалась всем телом к человеку, который убил десять человек. К человеку, который год носил трупы к ее забору. К человеку, который стоял в лесу и смотрел на ее окна. Она обняла его — не формально, не сдержанно, а по-настоящему. Так, как обнимают родных. Так, как обнимают тех, кому благодарны.

— Спасибо, — прошептала она, уткнувшись лицом в его плечо. — За сына.

Дмитрий замер. Его руки, прикованные к столу, дернулись — рефлекторно, бессознательно, пытаясь обнять ее в ответ. Но наручники не пускали. И тогда он просто склонил голову, прижался щекой к ее вишневым волосам и заплакал.

Это были первые слезы, которые мы видели у него за все время. Не скупые капли, как вчера при разговоре со Львом, а настоящие, горячие, беззвучные слезы, которые текли по его щекам и падали на салатовый свитер Таи. Он плакал, как плачут дети — беззвучно, всем телом, вздрагивая плечами.

— Я не хотел... — прошептал он. — Я не хотел никого пугать. Я просто хотел быть с вами. Я просто хотел...

— Я знаю, — сказала Тая, не разжимая объятий. — Я знаю.

Мы с Вороновым стояли за стеклом и молчали. Я чувствовала, как к горлу подступает ком — профессиональный, циничный психиатр, который видел все, чуть не плакал в допросной наблюдательной. Воронов рядом со мной шумно выдохнул и провел ладонью по лицу.

— Чертова семейка, — прошептал он. — Они даже убийцу могут довести до слез.

— Это не слезы, — тихо ответила я. — Это прощение. Он ждал его шесть лет.

Тая отстранилась — мягко, не резко. Посмотрела Дмитрию в глаза и сказала:

— Ты сделал плохие вещи, Дима. Очень плохие. И тебя будут судить за это. Но то, что ты сделал для Саши... За это я тебя прощаю. И Лев прощает. И Саша... Саша просил передать, что ты хорошо дерешься. Он хочет, чтобы ты вышел и научил его этому приему с ударом в висок. Но он понимает, что ты не выйдешь.

Дмитрий коротко, судорожно рассмеялся — смех, похожий на всхлип.

— Скажи ему, что я буду ждать. Может быть, когда-нибудь. Через много лет.

— Я скажу.

Она отпустила его, провела ладонью по его щеке — той самой, по которой текли слезы, — и направилась к двери. У порога обернулась.

— Знаешь, что я думаю, Дима?

— Что?

— Ты не плохой человек. Ты просто очень, очень одинокий. И ты выбрал не тот способ. Но теперь у тебя есть мы. Даже если ты будешь сидеть в тюрьме — ты знай: мы знаем о тебе. Мы тебя видим. Ты не тень. Ты — Дима. И этого достаточно.

Она вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Дмитрий остался один — за металлическим столом, в наручниках, с мокрым от слез лицом. Но улыбка на его губах была уже не хищной, не насмешливой. Она была светлой. Почти счастливой.

В коридоре Тая остановилась, прислонилась к стене и закрыла глаза. Ее лицо было бледным, но спокойным.

— Спасибо, — сказала она нам. — Мне это было нужно.

— Ему — тоже, — ответила я.

— Я знаю. Поэтому и пришла.

Она оттолкнулась от стены, поправила волосы и направилась к выходу. У двери обернулась и добавила — буднично, как будто речь шла о погоде:

— Лев передает приглашение на ужин. В следующие выходные. Он говорит, что без вас было бы скучно. И Саша хочет показать офицеру Воронову новую модель «Звездного разрушителя». Там семь тысяч деталей.

— Семь тысяч? — Воронов поперхнулся воздухом. — Он же его будет собирать до совершеннолетия.

— Он говорит, что справится за месяц. — Тая чуть улыбнулась. — Вы его недооцениваете.

— Я его боюсь, — честно ответил Воронов. — Но на ужин приду. Если Лев обещает не травить крысиным ядом.

— Обещает. Но лимон, возможно, опять съедят.

Она ушла. Мы остались вдвоем в пустом коридоре, глядя ей вслед.

— Знаешь, Тань, — сказал Воронов после долгой паузы, — я видел много странных вещей за десять лет. Но чтобы жена подозреваемого обнимала убийцу и прощала его за спасение сына... такого я еще не видел.

— Я тоже, — призналась я. — Но знаешь что?

— Что?

— Кажется, я начинаю понимать, почему Лев ее так любит. Она не просто красивая. Она... настоящая. Она видит людей. Даже тех, кого все остальные считают монстрами.

— А Дмитрий — монстр?

Я задумалась.

— Он убийца. Он опасен. Он будет сидеть в тюрьме до конца жизни — или в психушке. Но монстр ли он? Монстры не плачут, когда их прощают. Монстры не ждут шесть лет, чтобы их увидели. Монстры не бросаются защищать чужого ребенка ценой собственной свободы. Он сложнее, чем мы думали. Он — сломанный человек, который искал любви и нашел ее не там.

— Как все мы, — тихо сказал Воронов.

Я повернулась к нему. Он смотрел на меня — и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше. Или видела, но не решалась назвать.

— Может, хватит уже искать не там? — спросил он.

— Может, и хватит, — ответила я.

И мы пошли по коридору — напарники, которые десять лет боялись признаться друг другу в очевидном. Дело было закрыто. Убийца пойман. Тела грабителей найдены под березой в овраге. Допросы закончены. Впереди были суд, приговор и бесконечная бумажная работа.

Но где-то там, за горизонтом, маячил ужин в доме Полянских. С чаем. С крысиным ядом. И с мальчиком, который собирает «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей.

Надо будет купить лимон. На всякий случай.

Дело было закрыто. Дмитрий Салтычихин дал признательные показания по всем десяти эпизодам — два грабителя четырехлетней давности, чьи останки уже подняли из-под старой березы в овраге, и восемь проституток, убитых за последний год. Экспертиза подтвердила: почва на лопате совпадает с почвой из обеих ям, ДНК на брезенте принадлежит задержанному, записи с камер фиксируют его появления на границе видимости на протяжении четырех лет. Дело можно было передавать в суд.

Мы вышли из участка поздно вечером. Декабрьское небо на западе горело багровым и золотым — редкий для этого времени года закат, яркий, почти театральный. Морозный воздух пах снегом, которого все не было, и хвоей, которую ветер принес откуда-то из лесополосы за городом. На парковке было пусто — только наша старая «девятка» сиротливо стояла под фонарем, припорошенная инеем.

Воронов открыл передо мной пассажирскую дверь. Это было новое. Обычно он просто садился за руль и ждал, пока я сама заберусь внутрь. А тут — открыл. И даже придержал.

— Я отвезу тебя домой, Тань, — сказал он, и что-то в его голосе заставило меня насторожиться. Какая-то новая, непривычная интонация. Не циничная. Не усталая. Не насмешливая. Мягкая.

Я села, он закрыл дверь, обошел машину и устроился за рулем. Двигатель заурчал, печка задышала теплом, из динамиков тихо запел что-то блюзовое — он никогда не слушал блюз, всегда говорил, что это музыка для дантистов и разведенных бухгалтеров. А тут — блюз.

Мы выехали с парковки и покатили по пустым вечерним улицам. За окнами проплывали зажженные витрины, редкие прохожие, голые деревья в инее. Я смотрела на закат — он действительно был красивым, с такими оттенками красного и оранжевого, какие бывают только в декабре, когда солнце садится низко и долго цепляется за горизонт.

— Кстати, ты красивая, — сказал Воронов.

Я поперхнулась воздухом.

— Что?

Он не повернулся. Продолжал смотреть на дорогу — внимательно, сосредоточенно, как будто ничего не сказал. Только уголок губ чуть дернулся вверх.

— Говорю, закат сегодня красивый. А тебе что слышится?

Я открыла рот, закрыла, снова открыла. Он издевался. Определенно издевался. Но в его голосе не было обычной насмешки — той, с которой он десять лет прикрывал все, что могло быть похоже на чувства. В его голосе было что-то другое. Что-то теплое. Что-то, от чего мое сердце забилось быстрее, а ладони вдруг стали влажными, хотя в машине было не жарко.

— Мне слышится, что ты сказал, что я красивая, — произнесла я, стараясь говорить ровно. Получилось не очень.

— Правда? — он на секунду оторвал взгляд от дороги и посмотрел на меня. — Странно. Я такого не говорил. Тебе, наверное, послышалось. Бывает. У психиатров профессиональная деформация — везде слышат то, чего нет.

— Воронов.

— М?

— Ты сказал, что я красивая.

Он вздохнул. Машина мягко притормозила на светофоре. Красный свет залил салон тревожным багрянцем.

— Ну сказал, — признался он, глядя прямо перед собой. — И что? Это преступление? Мне вызвать полицию? Я сам полиция, если ты не заметила.

— Заметить-то заметила. Но ты десять лет этого не говорил.

— Десять лет ты была моим напарником.

— А теперь?

— А теперь ты все еще мой напарник. Но еще ты женщина, которая чуть не поседела, когда я поперся в лес один. Которая орала на меня в трубку, чтобы я уходил оттуда. Которая примчалась через весь город за сорок минут, хотя обычно ехать полтора часа. Которая сидела со мной в фургоне и смотрела на мониторы, пока я давился кофе. И которая... — Он замолчал, подбирая слова.

— И которая что?

— Которая десять лет смотрит на меня так, будто я не просто циничный опер с шрамом на роже.

Светофор переключился на зеленый. Он тронулся с места — плавно, не как обычно, с рывком и пробуксовкой, а аккуратно, почти нежно.

— И как я на тебя смотрю? — спросила я тихо.

— Как будто я тебе небезразличен. — Он снова посмотрел на меня — на этот раз дольше, чем позволяла дорожная безопасность. — И это взаимно, Тань. Уже давно. Просто я трус.

— Ты? Трус? Ты, который в одиночку пошел в лес ловить маньяка?

— Маньяк — это просто. С маньяком понятно: он враг, я опер, есть протокол, есть оружие, есть план. А с тобой... — Он покачал головой. — С тобой нет протокола. Нет плана. Нет оружия. Я не знаю, что делать. Я не знаю, как сказать. Поэтому я десять лет молчал. А сегодня вдруг подумал: вот чувак, Дима этот, шесть лет стоял в лесу и смотрел на женщину, которую любил. И ничего не делал. А потом начал убивать людей. Не хочу, как Дима.

Я нервно рассмеялась.

— Ты сравниваешь себя с серийным убийцей?

— Я сравниваю себя с человеком, который слишком долго ждал и в итоге свихнулся. Я не хочу свихнуться, Тань. Я хочу... ну, не знаю. Пригласить тебя на ужин. Не в участок. Не в фургон. А в нормальное место. Где нет камер. Где не подают крысиный яд.

— Звучит как план, — сказала я.

— Правда?

— Правда. Только у меня одно условие.

— Какое?

— Ты больше никогда не пойдешь в лес один. Без меня. Договорились?

Он улыбнулся — широко, открыто, без обычного циничного прищура.

— Договорились. Буду брать тебя с собой. Будешь моим психиатром на выезде.

— Я и так твой психиатр на выезде. Уже десять лет.

— Значит, просто будешь рядом.

Машина свернула в мой двор. Закат уже догорел, осталась только узкая алая полоса на горизонте, похожая на след от поцелуя. Он припарковался у подъезда, заглушил двигатель и повернулся ко мне.

— Тань.

— М?

— Я не шутил. Насчет того, что ты красивая. И насчет всего остального — тоже не шутил. Просто мне нужно было десять лет, десять трупов, одну семейку социопатов и одного маньяка, который думал, что он ангел-хранитель, чтобы наконец сказать это вслух. Не суди строго. Я тормоз.

— Ты не тормоз, — сказала я. — Ты просто очень тщательно собираешь доказательства.

— Собрал. Доказательств достаточно. Пора предъявлять обвинение.

— Какое?

— В соучастии. В том, что я без тебя не могу.

Я наклонилась и поцеловала его в щеку — ту самую, где белел старый шрам от бутылки.

— Обвинение принято, следователь. Приговор — пожизненное.

— Согласен, — выдохнул он.

И поцеловал меня в ответ. На этот раз — не в щеку.

За окнами машины декабрьская ночь укрывала город темнотой. Где-то там, в лесу за домом Полянских, все еще стояла старая береза над засыпанной ямой. Где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет ждал любви и наконец получил прощение. А где-то в коттедже с розами и тридцатью пятью камерами маленький мальчик собирал «Звездный разрушитель» из семи тысяч деталей и ждал гостей на ужин.

И мир, несмотря ни на что, был устроен правильно.

Выходные наступили быстрее, чем я ожидала. Декабрь наконец расщедрился на снег — крупный, пушистый, он валил с самого утра и к вечеру укрыл город белым покрывалом, превратив даже самые уродливые дворы в подобие рождественской открытки. Мы ехали к Полянским по заснеженной трассе, и Воронов чертыхался на каждом повороте — старая «девятка» скользила, как корова на льду, и категорически отказывалась держать дорогу.

— Надо было зимнюю резину ставить, — буркнул он, вжимая педаль тормоза и глядя, как машина плавно, почти издевательски медленно, плывет к обочине.

— Ты это говоришь каждую зиму.

— И каждую зиму я прав.

— Так поставь.

— Поставлю. В следующем году. Обязательно.

Я фыркнула и отвернулась к окну. За стеклом проплывал заснеженный лес — тот самый, где мы искали лопату, где нашли поляну, где Воронов чуть не стал девятым трупом. Сейчас, под снегом, он выглядел мирно и почти сказочно. Как будто не было здесь ни восьми убитых женщин, ни двух грабителей, ни человека в капюшоне, который шесть лет стоял в темноте и смотрел на чужую жизнь.

Дом Полянских встретил нас огнями. Лев расстарался: гирлянды обвивали розовые кусты (сейчас — просто сугробы с торчащими колючками), на крыльце горел старый кованый фонарь, а из трубы валил дым — пахло березовыми дровами и чем-то сладким, корицей, кажется. Идиллия. Почти.

Дверь открыл Саша. Он был одет в парадную рубашку с бабочкой — вишневого цвета, под цвет маминых волос, — и сиял так, будто это не мы к нему приехали, а он только что лично поймал международного преступника и получил за это медаль.

— Офицер Воронов! Доктор Абрикосова! Вы приехали! — Он бросился к нам, едва не поскользнувшись на крыльце. — Я вас ждал! У меня готов «Звездный разрушитель»! Семь тысяч триста сорок две детали! Я пересчитал! В инструкции было семь тысяч триста сорок, но две детали оказались запасными, так что технически их тоже можно использовать, но я оставил на случай, если что-то потеряется!

— Привет, Саша, — Воронов присел на корточки, чтобы быть с ним на одном уровне. — Бабочка — это сильно. Где взял?

— Папа купил. Сказал, что для особых гостей надо выглядеть соответственно. Вы — особые гости. Вы поймали Дмитрия. И вы спасли мою маму. И меня. Хотя меня спасать не надо было, я бы справился.

— Не сомневаюсь, — серьезно ответил Воронов.

Из глубины дома появилась Тая. Сегодня она была не в свитере, а в темно-зеленом бархатном платье, которое делало ее похожей на лесную фею из ее собственных сказок. Вишневые волосы были убраны в замысловатую прическу, с которой свисали крошечные серебряные колокольчики, тихо звеневшие при каждом шаге.

— Вы приехали, — она улыбнулась и по очереди обняла нас обоих. — Лев на кухне. Готовит утку. Говорит, что это единственное блюдо, которое у него получается, и то потому, что утка не требует эмоциональной вовлеченности.

— Звучит как тост, — заметил Воронов.

— Это еще не тост. Тосты будут позже.

Мы прошли в дом. В гостиной, у камина, был накрыт стол — большой, дубовый, с горящими свечами и приборами, которые выглядели так, будто их достали из бабушкиного сундука. Саша немедленно потащил Воронова к своему «Звездному разрушителю», занимавшему половину детской, а я пошла на кухню.

Лев стоял у плиты в фартуке поверх черной водолазки и переворачивал утку с таким сосредоточенным видом, будто от этого зависела судьба человечества. Увидев меня, он усмехнулся — той самой, хищной, но теперь уже почти родной усмешкой.

— Доктор. Рад, что вы выбрались. Как прошел допрос? Я слышал, Тая к нему ходила.

— Ходила. Обняла его. Он плакал.

— Знаю. Она мне рассказала. — Лев помолчал, глядя на утку. — Я рад, что она это сделала. Он заслужил. Не за тех женщин, конечно. За моего сына. За то, что не струсил.

— Вы действительно считаете его достойным уважения?

— Я считаю, что люди сложнее, чем нам хочется думать. — Лев перевернул утку и посмотрел на меня. — Вы это знаете лучше меня, доктор. Вы психиатр. Вы каждый день видите людей, которые не вписываются в черно-белую картину мира. Дима — один из таких. Он убийца. Но он же и защитник. Он преступник. Но он же и жертва собственного одиночества. Я не могу судить его однозначно. И вы тоже не можете.

— Вы говорите прямо как психиатр.

— Я сам социопат и живу с сыном социопатоми и одной сказочницей. Поневоле научишься.

С улицы донесся смех — это Воронов и Саша, судя по всему, играли в снежки. Я выглянула в окно и увидела, как Серёга, большой и неуклюжий в своей старой кожаной куртке, уворачивается от снежков, которые Саша метал с меткостью профессионального снайпера.

— Ваш напарник, кажется, нашел общий язык с моим сыном, — заметил Лев.

— Это взаимно. Саша его пугает, но он его уважает.

— Саша всех пугает. Это фамильное.

Мы помолчали. Утка шипела в духовке, пахло травами и апельсинами. В камине потрескивали дрова. Из гостиной доносился звон колокольчиков — Тая расставляла бокалы.

— Знаете, доктор, — сказал Лев задумчиво, — я думал, что когда мы его поймаем, я почувствую облегчение. Или злость. Или удовлетворение. Но я не чувствую ничего из этого.

— А что вы чувствуете?

— Печаль. Странную, да? Человек, который убил десять человек, сидит в камере, а мне его жаль.

— Это не странно. Это эмпатия.

— У меня нет эмпатии, доктор. Вы же сами поставили мне диагноз.

— Я не ставила вам диагноз, Лев. Я сказала, что у вас есть черты, характерные для социопатии. Но эмпатия — это не выключатель, который либо есть, либо нет. Это спектр. И вы, кажется, только что обнаружили у себя новый оттенок.

— И что мне с ним делать?

— Принять. И жить дальше.

Он кивнул. Потом вдруг хмыкнул и сказал:

— Кстати, о диагнозах. Вы знаете, что ваш Воронов в вас влюблен?

— Знаю. Мы... вроде как теперь вместе.

— Поздравляю. — Он протянул мне руку, и я пожала ее. — Вы заслужили. Вы оба заслужили. Особенно после того, как он чуть не стал девятым трупом, а вы чуть не поседели.

— Вы тоже заслужили, Лев. Свою семью. Свой дом. Своего «братика».

— Братика, — он усмехнулся. — Забавно. Я никогда не хотел брата. Но теперь, когда он есть, я почему-то рад. Даже если он сидит в тюрьме.

С кухни донесся звон — это Тая уронила ложку. Лев тут же отвлекся, бросился к ней, и я увидела, как он смотрит на жену — с тем самым обожанием, собственническим, голодным, но при этом бесконечно нежным.

Я вышла во двор. Воронов и Саша, раскрасневшиеся и запыхавшиеся, сидели на скамейке у качелей. Снег все падал, укрывая их обоих белыми шапками.

— Тань! — Воронов помахал мне рукой. — Иди сюда! Саша рассказывает про черные дыры. Я ничего не понимаю, но это чертовски интересно.

— Офицер Воронов хотел сказать «очень интересно», — поправил Саша с той самой взрослой интонацией, от которой у меня до сих пор бежали мурашки. — Но он использует ненормативную лексику для усиления выразительности. Я это записываю. Для будущих мемуаров.

— Мемуаров? — я приподняла бровь.

— Да. Я буду писать книгу. Про это дело. Мама помогает мне с художественной частью. Будет называться «Волчья стая». Или «Розы для мертвых». Я еще не решил.

— «Крысиный яд с лимоном», — предложил Воронов.

Саша задумался на секунду, а потом просиял:

— Это хорошее название! Спасибо, офицер Воронов! Я укажу вас в соавторах.

— Только попробуй.

Я рассмеялась и села рядом с ними на скамейку. Снег падал на наши плечи, на качели, на мертвые розовые кусты, которые весной снова расцветут. Из дома доносился запах утки и звон колокольчиков Таи. Где-то там, в детской, ждал своего часа «Звездный разрушитель» из семи тысяч трехсот сорока двух деталей. А где-то в камере следственного изолятора сидел человек, который шесть лет стоял в лесу и смотрел на эти окна, — и, возможно, впервые в жизни чувствовал, что его увидели.

— Знаешь, Тань, — тихо сказал Воронов, когда Саша убежал помогать матери с посудой, — а ведь это странная семейка.

— Очень странная.

— Но, кажется, мы теперь тоже часть этой странной семейки.

— Кажется, да.

— И меня это почему-то не пугает.

— Меня тоже.

Он взял мою руку — без перчатки, теплую, несмотря на мороз, — и сжал. И мы сидели так, глядя на падающий снег, пока Лев не позвал нас к столу.

Ужин был долгим. Утка — неожиданно вкусной. Саша произнес тост, в котором поблагодарил «офицера Воронова и доктора Абрикосову за поимку преступника и за то, что они не скучные, как большинство взрослых». Тая показала наброски новой книги — про девочку, которая подружилась с тенью. Лев предлагал всем чай с крысиным ядом, но в итоге налил обычный, с лимоном — на этот раз лимон нашелся. Воронов рассказывал байки из оперской жизни, а я смеялась так, как не смеялась уже много лет.

А потом мы уехали. И началась обычная жизнь.

Обычная жизнь следователя и психиатра, только теперь — как пары. С теми же ночными звонками (но теперь Воронов звонил не только по делу, но и просто так — сказать «спокойной ночи»). С теми же допросами, выездами, экспертизами. С теми же шутками про тридцать сантиметров невиновности и крысиный яд. Но теперь — с совместными завтраками, прогулками под снегом и планами на лето, которые мы строили, глядя на заснеженный лес за окном.

И где-то там, в этом лесу, стояла старая береза над засыпанной ямой. И старая поляна с пнем. И дом с тридцатью пятью камерами, в котором жила самая странная семья из всех, что я знала.

Но это уже совсем другая история.

Памятка от доктора Абрикосовой и следователя Воронова: Как не стать героем криминальной хроники (и не поседеть раньше времени)

Составлено на основе реальных событий. Нервы, потраченные на это дело, не подлежат восстановлению.

1. Не покупайте дом у леса, если риелтор говорит: «Там отличное место для детских игр».

Отличное место для детских игр — это парк аттракционов. Или детская площадка. Или, на худой конец, бабушкин огород. Лес — это место, где ваш ребенок найдет не грибы, а руку. Человеческую. И позвонит в службу спасения с докладом о трупном окоченении. А вы потом будете объяснять полиции, почему ваш шестилетка знает слово «хронология».

2. Если ваш муж предлагает гостям крысиный яд — это не всегда метафора.

Иногда это просто чай. Но проверять не советуем. Особенно если он улыбается при этом, как маньяк. Держите дома лимон. Лимон, как показала практика, съедается быстрее, чем умирают гости.

3. Тридцать пять камер в доме — это не паранойя. Это предусмотрительность.

Особенно если за вашим домом четыре года стоит маньяк и смотрит на окна спальни. И да, если вы решите заняться с мужем сексом — камеры это запишут. И эти записи посмотрит следователь. И подавится кофе. А вы потом будете краснеть и объяснять, что это был «готовый проект». Поэтому либо никаких камер в спальне, либо просто примите, что следователь теперь в курсе анатомических подробностей вашего мужа.

4. Если ваш шестилетний сын говорит: «Я читал про это в учебнике криминалистики» — это повод задуматься.

Не о том, что он гений (хотя, вероятно, так и есть). А о том, что из его книжной полки пора убрать «Энциклопедию серийных убийц» и добавить что-то про котят. Или динозавров. Хотя динозавры тоже вымерли. В общем, подумайте.

5. Не ходите в лес ночью. Вообще. Никогда.

Даже если вы следователь с десятилетним стажем. Даже если у вас есть оружие. Даже если вы просто хотите проверить видимость окон. В лесу ночью темно, холодно и маньяки. А если вы все-таки пошли — позвоните напарнице. Она будет волноваться. И орать на вас. И примчится через весь город, нарушая скоростной режим. А потом вы будете чувствовать себя идиотом. Заслуженно.

6. Если кто-то оставляет розы на пне, где играет ваш ребенок, — это не романтично.

Это повод вызвать полицию. Не надо приносить их домой и дарить маме со словами: «Смотри, какой красивый цветочек!». Мама, конечно, оценит. Но потом выяснится, что цветочек — от серийного убийцы, который так передает привет. И мама будет в ужасе. И папа будет в ярости. И все это закончится операцией с переодетыми грабителями и вашим участием в качестве приманки.

7. Не представляйтесь проституткам именем Льва Полянского.

Даже если вы очень хотите быть частью его семьи. Это не работает. Он все равно не оценит. А полиция — оценит. И выедет. И найдет. И посадит. Лучше просто заведите собаку. Или хобби. Вышивание крестиком, например.

8. Если вы психиатр и влюблены в своего напарника — скажите ему об этом.

Не ждите десять лет. Не ждите, пока он чуть не станет девятым трупом в лесу. Не ждите, пока он подавится кофе при просмотре пикантных записей. Просто скажите. Можно прямо в машине, на светофоре. Под блюз. Это работает. Проверено.

9. Если вы следователь и влюблены в своего психиатра — смотрите пункт 8.

Да, мы знаем, что вы трус. Мы знаем, что вам проще поймать маньяка, чем признаться в чувствах. Но поверьте: она ждет. Уже десять лет. Не будьте как Дима. Дима шесть лет стоял в лесу и ничего не делал, а потом начал убивать людей. Не надо как Дима.

10. И главное: не ищите семью среди случайных незнакомцев.

Даже если они кажутся вам похожими на вас. Даже если они красивые, хищные и пьют чай с крысиным ядом. Настоящую семью строят, а не находят в лесу. Настоящая семья — это те, кто орет на вас за ночные вылазки, пьет с вами кофе в три часа ночи, обсуждает тридцать сантиметров невиновности и приезжает на ужин с лимоном. Цените их. И не убивайте никого без крайней необходимости.

Подписано в печать доктором Татьяной Абрикосовой и следователем Сергеем Вороновым.

Одобрено семьей Полянских (с поправкой от Льва: «Грабителей можно. Это была крайняя необходимость»).

Саша Полянский, 6 лет, рекомендует: «Распечатайте и повесьте на холодильник. Мама говорит, это полезно».