Солнечный луч проник в избу, тронул Сёмку и полыхнул на лезвии сабли, висящей над его головой.

— Прадед твой, — сказывала матушка, — Иван Родионович Челюскин, получил эту саблю от самого царя Ивана Грозного. Многие враги тогда воевали русскую землю. А прадед наш её храбро защищал и в бою одном особо отличился. Вот царь его и пожаловал.

Пожаловал не только саблей, но, как было принято в то время, ещё и дворянством. Получил прадед малый надел земли в селе Борищево Калужской губернии, а с ним две крестьянских избы. В одной Челюскины, почитай, полтораста лет сами жили, в другой — владели шестью крестьянскими душами. Таких, как они, однодворцами называли. Ежели бы не служба отца, сами бы в кабале у богатого помещика-соседа оказались.

«Вот хорошо, — подумал Сёмка, в очередной раз слушая дорогое семейное предание, — если и батюшка нынче на войне со шведами отличится! Тогда у нас сабельки крест-накрест висеть будут. А уж третью — непременно я добуду».

Дальше Сёмка не стал загадывать. Живо оделся, позавтракал и поспешил на речку Проню. Уговорились они с крестьянскими мальчишками в любую погоду купаться, закаляя волю и тело к будущим сражениям.

⠀⠀

Северная война России со Швецией за выход к Балтийскому морю началась в 1700 году, за год до рождения Сёмки, и длилась уже много лет. То шведы, с их лучшей в мире армией и флотом, одолевали, то — наши.

Сёмка уже грамоте и счёту у сельского дьячку учился, когда к ним в Борищево пожаловал русский воинский отряд. Солдаты были в зелёных мундирах с красными обшлагами, высоких сапогах-ботфортах, шляпах-треуголках. За спиной ружья и походные ранцы.

Оружие и припасы они покидали на телеги, а сами поднялись на колокольню снимать и сбрасывать вниз колокола. Самый большой колокол при падении раскололся и долго жалобно гудел.

Заголосили бабы, а за ними и мальчишки. Призывая к тишине, сержант пальнул из ружья и влез на повозку.

— Люди русские, — обратился к толпе. — Аль неведомо вам, что швед нынче перемогает? Против его пушек наших недостаёт, а где меди взять? Вот и велено переливать колокола. Да и то, мы вашу звонницу лишь ополовинили.

— Не божеское то дело, — выкрикнули из толпы, — колокола на пушки лить!

— А голыми руками против ядер супостата — божеское? Небось и ваши мужики на поле брани!

— Мой батя воюет! — первым отозвался Сёмка.

— Ну вот, — обернулся к нему сержант, — мы от тебя ему пушку и пошлём!

Минул Сёмке двенадцатый год, а война со шведом ещё продолжалась. Побили короля Карла XII с его лучшей в мире армией под Полтавой, прогнали за рубеж земли русской, но всё ещё не сдавался швед, теснил нас на Балтийском море.

И тогда Сёмка уже всерьёз задумал бежать на войну. Выглядел он много старше своих лет, окреп, раздался в плечах. Силу — труд крестьянский дал. С малолетства был приучен косить траву, метать сено в стога, а позже и землю пахал. Надеялся и в ратном деле не оплошать. Сухари уже готовил… А выпало ехать совсем в другую сторону.

Снова наведался в деревню знакомый сержант. Огласил, встав на телегу, другой указ. Дворянских недорослей, погодков Сёмки, велено было собирать в Москву — учиться мореходному делу.

Иные богатеи сыновей в подпол от нового указа спрятали. Какая ещё Москва, какая навигаторская школа, в родном доме куда как хорошо. Призывной возраст на воинскую службу подойдёт — тогда поглядим. А Сёмка, напротив, первым к сержанту кинулся.

— А нельзя ли, — спросил. — в кавалерию? Пусть даже в пехоту? Море в глаза не видел, да и батю разыскать охота…

— Не положено. — кратко разъяснил сержант. — На суше мы Карлу уже побили, нынче на море судьба войны решается. А батя сам тебя разыщет.

Мать долго шла рядом с телегой, провожая сына в дальний путь. Падали её тихие слёзы в придорожную пыль. Как предчувствовала: не увиделись они с любимым сыночком больше. Надорвалась она вскоре и умерла от непосильных крестьянских трудов. И отец не вернулся с поля брани: пал за родину смертью храбрых.

⠀⠀

Мореходному делу учили в недавно открытой Школе математических и навигацких наук. Помещалась та в приметной отовсюду Сухаревой башне. Возвысилась она над всеми московскими храмами. И учителей собрала лучших по тем временам. Сам Магницкий, составитель первого русского учебника математики, преподавал там.

— А ежели, — повторяли за ним новички слова присяги, — от службы когда отлынем, наказаны будем вечной каторгой в Сибирь.

Магницкий был суров только с виду. Школяров он любил, не жалел времени на объяснения. Разве забыть ночные бдения с ним на чердаке Сухаревки, откуда в ночезрительную трубу изучали путеводные звёзды и созвездия?

— Отчего, отроки, — вопрошал Леонтий Филиппович, — Полярная звезда так притягивает наши взоры? Не оттого ли, что в полунощных странах и ледовитых морях заключена великая тайна? Разгадать её пытались многие. Англичане и голландцы, учителя наши в морском деле — тоже. Но токмо не вышло у них. Далее Груманта, то бишь Новой Земли, не прошли. А иные и смерть мученическую приняли. Но чаю, окажутся вскорости русские мореплаватели счастливее.

Крепко запали те слова Магницкого в Сёмкнну душу, но воплотились в дело лишь много лет спустя.

Летом питомцы навигаторской школы практиковались на Балтике. Учились драить палубу до блеска, грести, ставить паруса. Набивали на ладонях мозоли, прежде чем овладевали матросскими навыками. А без того офицерские звания не присваивали. Согласно морскому уставу, составленному самим Петром I.

В школе учиться было не проще. Полагалось будущим навигаторам скудное солдатское жалованье: три рубля в месяц. Исхитрись-ка на них обуться, одеться, поесть да ещё купить бумаги, чернил, перьев. Те, кому, как Сёмке, харчей из дома не присылали, сидели впроголодь. Хоть и копейки стоили хлеб, лук да квас, на другую провизию денег уже не хватало. Летом и осенью, правда, близлежащие монастырские сады и огороды выручали. Таскали оттуда и репу, и капусту, и яблоки. Только ежели ловили сторожа, больно драли уши. А в школе вдобавок пороли «кошками»: два-три дня после наказания плетью-пятихвосткой не сядешь.

Учились в школе основательно, восемь лет. Чин при выпуске давали малый, но звучало красиво: гардемарин.

⠀⠀

В одном и том же 1721 году стал Семён Челюскин гардемарином и война со Швецией окончилась. Но пороху он всё-таки понюхал. Увы, не в Северной войне, как мечтал когда-то, а в Персидском походе, куда записался добровольцем в числе других выпускников навигаторской школы.

Летом 1723 года жарко было на Каспии. И солнце палило немилосердно, и в схватках с персами было горячо. Семён Челюскин вместе с дружком и земляком Василием Прончищевым отличились в разведке, обоим вне очереди присвоили чин подштурмана.

Вскоре с персами заключили мир, и судьба развела друзей в разные стороны. Челюскина оставили служить на Каспии. А Прончищева перевели на Балтику. Встретиться снова им довелось лишь через десять лет.

Поздней осенью 1732 года на кораблях и Балтийского, и Каспийского флотов читали указ:

«Ныне, обезопасив российские рубежи, надлежит прославить Отечество через славную науку навигацию. Посему объявляется оная Сибирская экспедиция — самая дальняя и трудная и никогда прежде не токмо в России, но и во всём мире небывалая… Надлежит пройти и нанести на карту дотоле неизвестные сибирские берега и ледовитые моря…»

«Вот оно! — осенило каспийского навигатора Семёна Челюскина. — Напророчил-таки учитель Магницкий! И кому, как не нам, его ученикам, идти в ледовую разведку».

И Василий Прончищев, слушая указ, вспомнил рассуждение Магницкого о манящей Полярной звезде и нераскрытых ещё великих тайнах полунощных стран и ледовитых морей.

Оба, не сговариваясь, записались добровольцами в небывалую прежде экспедицию.

Перед её участниками стояли поистине великие задачи. Открыть морской проход по Северному Ледовитому океану до полуострова Камчатка. Разведать прямой путь от того далёкого полуострова до Америки, Китая и Японии. Составить подробные карты великих сибирских рек и необъятного северного морского побережья России.

Открытие Северного морского пути сулило огромные выгоды государству. Недра Сибири таили неисчислимые богатства. Надо освоить их добычу и переработку на месте и везти в Россию более удобным, быстрым и дешёвым морским, а не сухопутным путём. Так же, как и пушнину, лес, моржовую кость. Да и торговать напрямую с Китаем, Японией и Америкой во много раз выгоднее, чем через тогдашних посредников — Испанию и Португалию.

⠀⠀

В марте 1733 года основной обоз экспедиции — двести шестьдесят тяжело гружённых саней, отправился в дальний путь из Петербурга.

По последнему снегу доехали до Твери. После того как Волга очистилась ото льда, плыли на баржах до Казани. Здесь жили до середины лета. Пополнили запасы материалов для строительства кораблей и провиант.

В Казань, в распоряжение экспедиции, прибыли каспийские навигаторы, в их числе подштурман Челюскин. Радостной была его встреча с лейтенантом Прончищевым. Друзья крепко обнялись, расцеловались, вспомнили былое. Оказалось, что после Персидского похода Прончищев плавал к «италийским берегам», Челюскин помогал капитану Соймонову составлять карту-лоцию Каспийского моря.

— Я ныне командую отрядом, — сообщил лейтенант, — и мне как раз опытный штурман нужен. Тебя и возьму.

Познакомился Семён и с женой Прончищева Татьяной. Ей разрешили, как и другим офицерским жёнам, сопровождать мужа до Якутска и ждать там, пока он вернётся из плавания. А Семён, хотя и дожил уже до тридцати лет, жениться не успел, служба почти не оставляла свободного времени.

Из Казани добирались до Якутска больше года. Плыли по рекам, на телегах по бездорожью, добирались от реки до реки, в метель и пургу ехали на санях.

В конце ноября 1734 года прибыли в Якутск и остановились на зимовку. В то время это был небольшой острог, окруженный частоколом заострённых сверху брёвен.

Двадцать месяцев и одиннадцать дней минуло со дня отъезда из Петербурга.

Зиму провели за работой. Валили лес, возводили казармы и избы, заготавливали провиант для будущих плаваний. Строили не только корабли, но и железоделательный завод.

Одежда у всех изрядно поизносилась, питались скудно. А тут ещё и долгие пятидесятиградусные морозы с пронзительным ветром.

— Что, Андрей, — спросил как-то Челюскин у юного матроса Прахова, — лихо тебе?

— Лихо, Семён Иванович, — не стал красоваться тот.

— Терпи, казак, атаманом станешь. Лиха беда начало, дальше авось полегчает.

⠀⠀

29 июня 1735 года, сразу же после ледохода, в Якутске звонили во все колокола, стреляли изо всех пушек и ружей. И стар и млад провожали в плавание сразу два отряда экспедиции. По пять дощаников с провиантом сопровождали корабли «Якутск» и «Иркутск». Командиром «Якутска» был лейтенант Прончищев. Таких кораблей раньше не видывали. У каждого по две мачты, по пять парусов, по двадцать четыре весла. Привычный сибирский коч, по сравнению с ними, просто большая лодка: единственный парус шит из оленьих шкур, второй палубы нет, камни вместо якорей.

Но что ещё чуднее, на «Якутске» плывёт жена лейтенанта Прончищева Татьяна. До самого Ледовитого океана напросилась она проводить мужа и его товарищей. У лейтенанта сердце оказалось не камень: позволил. По великим сибирским рекам, пока добирались до Якутска, жена ведь плыла вместе с ними.

Поначалу река Лена ничем особым не отличалась от известных уже рек — Иртыша, Ангары, Енисея. Шли если не под парусами, то на вёслах. По течению грести было легко. К тому же, чтобы как можно точнее нанести на карту изгибы реки и очертания берегов, плыли медленно и только днём, а ночью становились на якорь.

И для Татьяны Прончищевой и для Андрея Прахова это были самые счастливые дни. Штурман Челюскин взял смышлёного парнишку в помощники, учил измерять глубины, определять скорость хода, месторасположение корабля и многому другому. А Татьяна держалась рядом с мужем во время его двенадцатичасовой вахты, старалась как-то помочь ему.

— Гляди, Василёк, берестяные чумы! Вон там, в тайге!

— Молодец, что приметила. Это якуты кочуют с оленями. Скажи Челюскину, пусть запишет в журнал.

В конце июля миновали последние русские селения на Лене — Жиганск и Сиктяху. Резко похолодало. На низменных топких берегах уже не росли деревья. Только белый олений мох — ягель кое-где покрывал землю да изредка встречались карликовые берёзки и чахлый кустарник. А после впадения в Лену Алдана её русло расширилось до десяти вёрст, и берега стали едва различимы.

Вскоре «Якутск» и «Иркутск» встали на якорь у острова Столб. Огибая его, русло Лены делилось на несколько проток, впадающих в море. Отсюда предполагали плыть в разные стороны: «Якутск» — на запад, к устью Енисея, «Иркутск» — на восток, к устью Колымы. Перегрузили запасы продовольствия на два дощаника (по одному на отряд), а порожние отправили в Якутск.

И Татьяне советовали вернуться с ними в Якутск, но она отказалась.

— Долгая разлука, — объявила мужу, — для меня страшнее всего.

И Прончищев снова уступил. Понадеялся на то, что достигнут они устья Енисея в одно лето.

Но коварной оказалась ближайшая к Енисею протока. Обмелела так, что к морю никак не пройти. И соседние — не глубже. Пришлось повернуть и плыть вслед за «Иркутском» до моря. А потом на обход дельты Лены затратили целых две недели. Иные матросы стали роптать, обвиняя во всех бедах Татьяну.

— Женщина на борту — плохая примета. Пусть лейтенант отправит жену обратно!

Раньше Челюскин поддержал бы их. Но теперь — поздно. Не на чем отсылать её обратно. Разве что и самим возвращаться в Якутск.

Утром 26 августа увидели густую цепь огромных — иные с двухэтажный дом — льдин — айсбергов, плывущих навстречу.

Это зрелище впечатляло. Одни ледяные острова сверкали белизной. Другие были расцвечены всеми цветами радуги — так причудливо отражалось в них солнце. Голубым, фиолетовым и оранжевым переливались и скалы, испещрённые жёлтыми пятнами песчаника и белыми — ягеля.

— Прорвёмся? — спросил Прончищев, не отрываясь от подзорной трубы.

— Попробуем, — ответил Челюскин. — На войне перед неприятелем не отступают. А льды — та же вражеская эскадра!

Боцман Медведев засвистел в свою дудочку, сзывая всех наверх. Матросы полезли на реи управлять парусами, заняли места у бортов: кто с багром, кто с топором на длинной ручке. «Якутск» ощетинился, как ёж.

Между первыми рядами айсбергов сманеврировали удачно. Но, чем дальше, тем плотнее шли льды, и Челюскин приказал спустить бесполезные паруса.

Чтобы пробиться в чистые воды, пришлось «схватиться» с айсбергами врукопашную.

Матросы приняли таранящую их льдину-кубышку в «копья» и, по команде боцмана, дружно навалились на багры и шесты, повели айсберг влево…

Желая отличиться, юный Андрей Прахов понадеялся в одиночку повернуть очередную ледовую махину. Он вскочил на борт и, опережая всех, упёрся в неё шестом. Махина не поддалась. А шест спружинил и едва не сбросил парня в ледяную воду. От верной гибели его спасли соседи. Каким-то чудом они успели схватить его за ноги и втащили на палубу.

Больше никто не своевольничал. Действовали слаженно по зычной команде боцмана:

— Раз-два, взяли! Ещё взяли! Повели!

За два часа едва ли продвинулись вперёд на полкилометра. А льды шли так же густо, как и вначале. Матросы уже выбивались из сил. Айсберги, летящие на них, казались чёрными. И море казалось чёрным. И прибрежные скалы. И не только потому, что небо затянуло тёмными тучами. Слишком дорогой ценой давался каждый шаг вперёд.

⠀⠀

За скалами пережидали льды двое суток. А на третьи — резко похолодало, повалил густой снег. В воде появилась шуга — ледяное «сало». Это грозило ледовым пленом. Пришлось войти в устье ближайшей реки Оленек и искать место для зимовья.

Весть о появлении «большой русской лодки» разнеслась за сотни вёрст. Местные жители — якуты и эвенки поспешили увидеть её. Они привезли свежее мясо и рыбу, помогли собрать плавник — вынесенные на берег деревья, рыть землянки, строить избы. Через месяц вместе справили новоселье, мылись в своей бане.

Добровольных помощников щедро одарили подарками: медными котлами, разноцветными стеклянными бусами и кусочками яркой ткани, ножами, зеркальцами, колокольчиками. На следующий день гости разъехались, простившись до будущей весны.

В начале ноября солнце скрылось за горизонтом, и наступила долгая полярная ночь. Неделями за окнами выла метель, трещали пятидесятиградусные морозы. В двух избах-казармах, где размещалось пятьдесят человек, круглые сутки топили печи. Дома заметало снегом по крышу. Часами всей командой пробивались к дровам и провиантским складам. В погожие дни скалывали лёд со снастей «Якутска», охотились на песцов, ловили рыбу.

Татьяна всю зиму шила матросам меховые одежды и обувь взамен изношенных овчинных полушубков, ботфорт и шапок-треухов. А в редкие свободные минуты выходила она с мужем и Челюскиным полюбоваться сказочно красивым северным сиянием. Полнеба вспыхивало разноцветными полосами, будто гигантский павлин распускал хвост.

— Да ради одной такой красоты. — восхищался Челюскин, — стоило забраться сюда, на край света!

⠀⠀

В середине апреля 1736 года в Оленёкское зимовье прибыл посыльный из соседнего отряда.

— Беда! — объявил он с порога. — От цинги, почитай, вся команда «Иркутска» вымерла. Из пятидесяти человек лишь восемь живы!

Спасательный отряд возглавил Челюскин. Гнали оленьи упряжки во всю мочь четверо суток. И на месте увидели страшную картину. Толстая наледь покрывала стены и потолок избы-казармы. Ещё в начале зимы развалились печи, сложенные из сланца. На нарах вперемешку лежали живые и мёртвые. Чудом выжившие матросы, еле шевеля запёкшимися губами, рассказали, что отряд плохо подготовился к зимовке. Одна изба оказалась слишком тесной для всех. Питались в основном солониной, а не свежим мясом и рыбой, мало двигались. От страшной северной болезни — цинги, не уберёгся никто…

Почти полтора месяца выхаживали больных, в которых едва теплилась жизнь. Долбили ломами мёрзлую землю, чтобы похоронить мёртвых. Строили новую избу-казарму. Скалывали лёд со снастей и бортов «Иркутска», чтобы сохранить корабль. Вернулись к своим лишь к середине июня. Признак цинги Челюскин заметил и у своего командира. У него кровоточили дёсны, шатались и выпадали зубы, лицо опухло и пожелтело.

— Возвращайтесь с Таней в Якутск, — сказал Челюскин. — Я сам поведу корабль к Енисею.

— Пока держусь на ногах, — ответил лейтенант, — корабль не покину. И Таня останется со мной до конца.

⠀⠀

Из-за позднего ледохода во второе полярное плавание «Якутск» отправился лишь 1 августа 1736 года. При попутном ветре за два дня преодолели двести сорок километров и достигли устья большой реки Анаборы.

Вскоре берег полуострова Таймыр резко повернул на север. Этого командир со штурманом никак не ожидали. На всех известных им чертежах и картах Таймыр лишь слегка вклинивался в море.

— Курс — на Полярную звезду! — приказал Прончищев.

Свинцовые тучи снова заволокли небо. Резко похолодало. Ветер погнал навстречу «Якутску» большие волны. Полосы чистой воды чередовались с плавучими льдами, между которыми шли «через великую нужду и опасность». Лавируя между айсбергами, Челюскин успевал наносить на карту неведомую ещё никому береговую линию, неизвестные острова.

19 августа ветер стих, и на море опустился густой туман. Берег вовсе потерялся из виду. Измерили глубину. Лот — верёвка с грузом не достигла дна. Исчезли и чайки, до того неотступно следовавшие за кораблём. По всему выходило, что «Якутск» находился далеко в открытом море. А узкая полоска воды между необозримыми неподвижными полями льдов снова вела на север.

— Снова манит нас Полярная звезда, — сказал Челюскин. — Доверимся ей?

— Придётся. Другого пути к Енисею нет.

Прончищеву трудно было говорить. Распухшие и почерневшие от цинги губы едва шевелились. Лишь глаза полыхали лихорадочным синим огнём.

Полдня шли на вёслах по узкому проходу между ледовыми полями. Порой едва не чиркали вёслами по отвесной ледовой стене. Постепенно туман рассеялся, но выхода из расщелины по-прежнему не видели даже в подзорную трубу. К четырём часам дня ударил мороз. Вода стала смерзаться, шуга — ледяное «сало» — налипала на вёсла. Прежний курс вёл к верной гибели. Это стало ясно всем.

— Поворачивай! — махнул рукой Прончищев и с помощью Татьяны спустился в свою каюту. До этого держался он лишь огромным усилием воли, и неудача окончательно сломила его.

Теперь Челюскин один стоял вахту. Десять суток, пока возвращались на прежнее зимовье, спал он лишь урывками.

Корабль и команду удалось спасти. А лейтенант Прончищев умер в море, за сутки до прибытия в селение Оленек.

Хоронили его на высоком берегу, откуда открывался необъятный морской простор, который он так любил при жизни. Матросы надели парадную форму — голубые кафтаны с красными обшлагами. Прозвучали три ружейных залпа — прощальный салют одному из первых русских полярных героев.

— Клянёмся, — сказал на могиле друга Челюскин, — что и мы до конца исполним свой долг так же, как лейтенант Прончищев!

— Клянёмся! — повторили матросы.

Татьяна Прончищева тоже болела цингой и пережила мужа всего на две недели. Похоронили её рядом с лейтенантом. И отдали такие же воинские почести. Она была первой в мире женщиной, которая участвовала в двух труднейших полярных плаваниях.

В ту долгую полярную зиму Челюскин не выходил смотреть северное сияние. Без Василия и Татьяны словно бы померкло оно для него…

⠀⠀

Два года томилась в Якутске команда Челюскина, ожидая из Петербурга разрешение на очередное плавание. И вот оно получено: «Ищите морской ход к Енисею, — значилось в нём, — в третье и в четвёртое лето. И только ежели к тому никакой надежды не окажется, езжайте по берегу на оленях или собаках и наносите его очертания на карту. Без того возврата из похода никому не будет».

Привёз указ новый командир «Якутска» лейтенант Харитон Лаптев. Это был весьма образованный для своего времени и опытный моряк. В экспедицию, так же как его старший брат Дмитрий Лаптев, Харитон вызвался идти добровольцем. Челюскин вручил ему составленные им карты, судовой журнал.

— О Таймыре, — заключил командир, — судили раньше слепо. Он гораздо обширнее и ближе к полюсу обретается.

На сей раз запаслись провиантом не на один, а на два года. Старались вести «Якутск» на предельной скорости — дорожили каждым часом короткого полярного лета. У матросов уже был опыт, как лавировать во встречных льдах.

Вот и устье знакомой по прошлому плаванию реки Анаборы осталось позади. Повернули на север, стали огибать полуостров. Более подробно, чем три года назад, исследовали его берега, заливы, мысы, острова.

21 августа снова упёрлись в сплошную стену льда. Взятую с собой из Якутска упряжку собак высадили на берег и послали двух матросов проверить, далеко ли тянется ледовое поле и нет ли где в нём прохода. Через сутки они вернулись — прохода нигде не нашли. Оставалось одно — зимовать в устье Хатанги.

По совету местных жителей, дружбу которых завоевал ещё Прончищев, с первых же дней зимовки моряки питались строганиной из свежезамороженной рыбы, свежим оленьим мясом, пили горький отвар из кедровых шишек. Много двигались на свежем воздухе: сгребали снег, кололи лёд с корабельных снастей, охотились, рыбачили. Исследовали и нанесли на карту очертания ближайшего побережья.

Той зимой цингой в отряде никто не заболел.

Четвёртое плавание «Якутска» оказалось самым коротким и несчастливым. В море удалось выйти лишь 30 июля 1740 года.

Непрерывно боролись со льдами, лавировали между айсбергами. В семь часов утра 13 августа корабль затёрло ледяным полем и понесло на северо-восток. Около полудня страшный удар до основания потряс «Якутск»: льдом выломало и выбросило на лёд форштевень — носовую балку судна. В трюм хлынула вода. Нос судна опустился, корму приподняло. Почти сутки пытались моряки спасти корабль. Подводили под многочисленные пробоины пластырь из парусов, непрерывно откачивали воду ручными помпами. И лишь исчерпав все возможности, с огромным трудом подвели корабль к стоячим льдам, «дабы спасти хотя бы людей и провиант».

Смертельная опасность удесятерила силы. Люди пилили мачты, отрывали доски обшивки бортов и сбрасывали вниз. Часть вещей погрузили на нарты и восемь волокуш, сооружённых из вёсел. Впряглись в них и потащили к берегу.

В конце многочасового перехода пришлось вброд преодолевать трёхметровую полосу воды, отделявшую ледяное поле от берега.

Две недели голодные, замёрзшие, изнурённые бессонницей люди ежедневно впрягались в волокуши и тянули их: пятнадцать километров туда и пятнадцать, с тяжёлым грузом, — обратно. Каждый шаг давался с огромным трудом. Особенно тяжело было преодолевать торосы — высокие ледяные валы. Однажды кто-то из матросов сел на лёд и объявил, что дальше не пойдёт: всё равно помирать!

— Встать! — закричал Челюскин. — Что толку от твоей гибели, ежели товарищей не выручишь! Без тебя, вдвоём, тяжёлую волокушу и с места не сдвинуть!

Внушение подействовало, малодушия больше никто не проявил.

К концу второй недели ледовое поле было сломано, его унесло в море, и полузатонувший «Якутск» вместе с ним. И всё-таки большинство грузов, сброшенных на лёд, удалось перевезти на берег.

Без помощи местных жителей добраться до зимовья было невозможно, и Лаптев послал за ними. Ради спасения друзей эвенки и якуты пожертвовали лучшим временем для охоты и рыбалки. Запрягли всех своих оленей и собак и поспешили спасать моряков. К тому времени, как подоспела помощь, в отряде умерли от цинги четыре человека. Остальных доставили в Хатангское зимовье.

К весне 1741 года люди пришли в себя, хорошо отдохнули. А весной на собачьих упряжках от истоков до устья объехали все реки полуострова Таймыр и нанесли их на карту. Попробовали добраться до устья Енисея по морскому берегу, но он оказался, по меньшей мере, вдвое длиннее, чем полагали вначале. Вернулись с полпути, изнуренные метелями, жестокими морозами и голодом, полуослепшие от сверкающего на ярком солнце снега, «на худых собаках». Теперь все надежды оставались на весну 1742 года, девятую по счёту с начала экспедиции.

⠀⠀

К последнему сухопутному походу готовились особенно долго и тщательно — целый год. Отобрали самых сильных лаек, запаслись продовольствием, разведали кратчайшие пути из Туруханска на Енисее, где зимовали на этот раз, до непройденного ещё Таймырского побережья.

Решили двумя партиями выйти к побережью так, чтобы затем двигаться навстречу друг другу. Челюскин с четвёркой матросов вызвался идти самым длинным и трудным путём.

— Мы клятву давали, — объяснил он, — над могилой лейтенанта Прончищева пробиться к устью Енисея!

5 декабря 1741 года на пяти собачьих упряжках отправились в долгий путь. Предстояло пройти почти четыре тысячи километров. Таких расстояний здесь ещё никто и никогда не преодолевал, даже местные жители, якуты и эвенки. С Челюскиным ехали матросы Андрей Прахов и Антон Фофанов, Григорий Сотников и Константин Хорошев — все люди закалённые, с первого дня бывшие в экспедиции.

В середине января отважная пятёрка едва не погибла в жесточайшей пурге. Меньше чем за минуту небо будто задёрнулось чёрным покрывалом. Бесконечное белое поле исчезло в круговерти крупных снежных хлопьев.

— Распрягай собак! — перекричал Челюскин свирепые завывания ветра. — Ставь сани стоймя!

Шалаш из пяти саней спас им жизнь. За сутки снега намело выше человеческого роста.

— Семён Иванович, — спросил после того, как откопались из-под снега, Андрей Прахов, — а не напрасно ли стараемся? Сможет ли ещё кто-то, кроме нас, пробиться сюда?

— Первым, Андрей, — всегда труднее. За нами идти будет куда легче!

Лишь через пять с половиной месяцев достигли морского побережья. Двинулись вдоль него уже втроём. Сотников заболел цингой, и его пришлось оставить в Хатангском зимовье, а матроса Хорошева Челюскин отправил с частью продуктов к встречному отряду Лаптева.

В начале мая вышли к мысу Фаддея — крайней точке плавания 1736 года. Метели и туманы задержали здесь почти на неделю.

6 мая 1742 года впервые за много дней выглянуло солнце, и Челюскин установил по нему их точное местонахождение. Теперь неизвестную береговую линию удалось нанести на карту гораздо точнее. Вот только держать карандаш в обмороженных пальцах было пыткой…

До встречи с партией Лаптева оставались считанные дни, но они оказались едва ли не самыми трудными. Снова замела пурга. А когда прояснилось, вдруг увидели… корабли, плывущие по льдам. Как по команде, все трое бросились к ним. Уже на бегу Челюскин вспомнил, что ему рассказывали о подобном всеобщем обмане зрения, о миражах. Пришлось силой останавливать спутников. В погоне за призраками они могли погибнуть среди льдов и снегов.

В полночь с 8 на 9 мая берег резко повернул к югу. Это была крайняя северо-восточная точка полуострова Таймыр.

«Здесь, — записал в дневнике Челюскин, — поставили маяк — одно бревно, которое везли с собой, а по всему взморью леса не встречали».

Как много заключено в этих скупых словах. Люди много дней отказывали себе в горячей пище, чтобы сберечь это единственное бревно и обозначить им крайнюю северную точку Азии.

Лишь много лет спустя её назовут именем первооткрывателя — мыс Челюскина. А тогда штурман и не подозревал, что вместе со своими людьми совершил подвиг, равного которому ещё не было и долго не будет в истории полярных исследований.

⠀⠀

Участники полярной экспедиции до конца исполнили свой долг. Многие из них, так же как Василий и Татьяна Прончищевы пожертвовали жизнью, чтобы открыть неведомые прежде полярные моря и земли. А императрица Елизавета, вопреки мнению руководителей флота и великого русского учёного Ломоносова, не оценила по достоинству беспримерный подвиг русских моряков.

Герои экспедиции не получили ни обещанных заранее наград, ни двойного жалованья за годы суровых испытаний, ни даже очередных чинов. Продолжали службу на кораблях, старились, выходили в отставку, умирали раньше времени от недолеченной цинги или чахотки.

Челюскин после экспедиции продолжал служить на кораблях Балтийского флота. Далеко в чине не продвинулся, по болезни раньше времени вышел в отставку и в полной безвестности и крайней нужде доживал свои дни в селе Борищево Калужской области, где когда-то его прадед получил в награду от царя надел земли.

Лишь полвека спустя наладились регулярные морские сообщения с Америкой и Японией, а полярные исследования Прончищева, Челюскина, братьев Лаптевых продолжили другие русские учёные и моряки.

Потомки восхищались подвигами своих предшественников — и в XIX веке районы севера Сибири оставались недоступными.

Советские полярные исследователи умножили подвиги героев Сибирской, или, как её стали называть позднее, Великой Северной экспедиции. Весь мир помнит о подвиге советских полярников-челюскинцев, два месяца дрейфовавших в 1934 году на льдине в открытом море. А «челюскинцами» называли их по имени корабля, на котором они вышли в полярное плавание.

Имена многих героев Великой Северной экспедиции можно прочитать на всех географических картах, атласах и глобусах мира. Вот мыс Челюскина, море Лаптевых, бухта Татьяны и Василия Прончищевых… Открытым ими Великим Северным морским путём советские атомные ледоколы водят сегодня караваны судов.

⠀⠀