21 июня 1941 года. Брестская крепость.

Горнист у Тереспольских ворот каждое утро играл подъём чуть фальшиво, будто спросонья сам путал ноты. Андрей Волков давно перестал это замечать — как перестал замечать запах ружейного масла на наволочке и то, что с потолка казармы сыпалась побелка, стоило кому-то посильнее хлопнуть дверью.

— Рота, подъём! — рявкнул старшина Панкратов от входа таким голосом, будто нарочно не спал всю ночь, чтобы утром было чем рявкать.

Казарма загудела, как растревоженный улей: скрип коек, ругань, стук сапог о крашеный пол. Тимофей Гуляев, сосед Андрея по койке, свесил ноги и с тоской уставился на свои портянки, свисающие с спинки кровати, будто увидел их впервые в жизни.

— Который час хоть? — спросил он ни у кого конкретно.

— Шесть. Как обычно, — Андрей уже натягивал гимнастёрку через голову.

— А чувствуется, будто три. Мне снилось, что я дома. Мать блины печёт, представляешь.

— И что дальше?

— И проснулся. Вот что дальше. Хуже будильника твоя побудка, ей-богу.

Тимофей завернул портянку неровно, со второго раза, и полез за сапогом, ругаясь по очереди на портянку, на сапог и на старшину — без особой злости, просто чтобы утро не казалось совсем уж беззвучным.

— Слушай, Волков, тебе не надоело? Третий год ведь скоро.

— Осенью в запас.

— Во! Осенью — домой, к мамке, к девкам на завалинку. А мне ещё год куковать.

— Так у тебя призыв на год позже моего.

— Вот именно! Несправедливо распределили. Я военкому говорил — запишите меня вместе с Волковым, мы с ним сработались уже. Не послушали.

За окном светало быстро — июнь, самые долгие дни в году, когда темнота едва успевает опуститься, как уже снова светло. Андрей затянул ремень, поправил пилотку и вышел строиться, стараясь не наступить на чей-то вещмешок, брошенный посреди прохода.

Крепость просыпалась вместе с гарнизоном. Над Мухавцом стелился белёсый туман, а старый красный кирпич стен Цитадели в утреннем свете казался почти тёплым, будто не камень это вовсе, а живое тело. Андрей, выходя на плац, всякий раз ловил себя на мысли, что привык к этим стенам больше, чем к родной избе — два года как-никак, почти треть взрослой жизни.

На плацу привычно строились поротно. Лейтенант Соколов, их взводный, стоял впереди, ещё не до конца проснувшийся, но подтянутый, как всегда — гимнастёрка со стрелкой, ремень надраен так, что в бляху можно смотреться.

— Взвод, равняйсь! Смирно!

Голоса переклички летели над плацем, смешиваясь с криками галок над Белым дворцом. Андрей отозвался на свою фамилию машинально, думая уже совсем о другом: сегодня суббота, а значит вечером — клуб, кино, и если повезёт, можно будет как бы случайно столкнуться с Настей у госпитального крыльца.

— Сегодня после завтрака — чистка оружия и матчасти, — объявил Соколов, пройдясь вдоль строя. — Днём занятия по уставу, после обеда свободное время у кого нет наряда. Вечером в клубе кино, новое привезли, комедию. Танцы после сеанса, гармонист обещал прийти пораньше.

— А если кино плохое окажется? — буркнул кто-то из заднего ряда, не то Кузьмин, не то Рябов — Андрей не расслышал.

— Тогда будешь смотреть на свои сапоги и думать о смысле жизни, — не оборачиваясь, ответил Соколов, но в голосе слышалась усмешка.

Строй сдержанно хохотнул. Соколова в роте любили — строгий, но не самодур, лишний раз не гонял, а если гонял, то по делу.

Занятия по уставу в тот день вышли скучнее обычного — жара навалилась ещё с утра, и даже старшина Панкратов, гонявший роту у турника, к полудню сбавил обороты. Рядовой Костыгин, самый неуклюжий во взводе, в третий раз подряд не смог подтянуться уставное число раз и повис на перекладине, как мешок с картошкой, вызвав дружный смех.

— Костыгин, ты позоришь весь взвод, — беззлобно заметил Соколов, но тут же сам подошёл, поправил хват. — Не руками тяни, спиной работай. Вот так.

— Есть спиной, товарищ лейтенант, — прохрипел Костыгин и всё-таки подтянулся два раза, чем заслужил одобрительный кивок.

Дальше пошли по-пластунски — упражнение, которое все во взводе ненавидели одинаково, потому что после него гимнастёрки приходилось застирывать заново. Тимофей умудрился где-то в песке потерять пуговицу и всю дорогу до каптёрки бурчал, что теперь старшина обязательно высчитает её стоимость из жалованья, будто он король и ему есть что высчитывать.

После завтрака — перловка с куском сала, за добавку которого Тимофей неизменно торговался с поваром, приплетая то тяжёлую службу, то растущий организм, — рота разошлась по своим делам. Андрей вместе с Тимофеем отвечал за станковый пулемёт «максим», стоявший в каземате у Тереспольских ворот — тяжёлая, надёжная машина, которую они оба знали на ощупь лучше, чем собственные руки.

Чистка — дело нудное, но привычное: разобрать затвор, протереть каждую деталь, смазать, собрать заново, и так по кругу, пока старшина не решит, что чисто.

— Опять с прицелом возишься, — заметил Тимофей, наблюдая, как Андрей щурится в казённик. — Вот ты весь в этом. Мне бы так с девками цацкаться, как ты с железом.

— Железо не обижается, если что не так скажешь.

— Зато и не поцелует.

— Зато и не наврёт, что придёт на танцы, а сама с обозным старшиной уйдёт.

Тимофей поперхнулся смехом.

— Было один раз! Один! И я до сих пор переживаю.

Пулемёт для Андрея давно перестал быть просто железом по уставу. Он знал все его капризы: как заедает лента в мороз, как придержать кожух при перегреве, чтобы вода не закипела раньше времени и не выдала позицию паром. Через пару месяцев всё это станет чужой памятью — кто-то другой будет чистить этот «максим» по утрам, а Андрей будет вспоминать службу как старый сон. Мысль была странной и почему-то неприятной, и он отогнал её, вернувшись к смазке.

Пока чистили пулемёт, заглянул ефрейтор из соседней роты — рыжий, конопатый, фамилию его Андрей вечно забывал, — и, присев на снарядный ящик, зашептал так, будто кто-то мог подслушать сквозь метровые кирпичные стены каземата:

— А я слыхал, на той стороне немцы к границе технику подтягивают. Брат у меня в комендатуре служит, говорит — движение какое-то у них там, не первый день уже.

— Тебе кто угодно что угодно скажет, — фыркнул Тимофей, не отрываясь от работы. — То эшелоны, то манёвры, то ещё что. Каждую неделю новая байка у тебя.

— А если не байка?

— Тогда нам с тобой первым повестку принесут, а не тебе — брату. Иди отсюда, разговорчивый, мешаешь работать.

— Смейтесь, смейтесь, — обиделся рыжий и ушёл.

Тимофей покрутил пальцем у виска, но Андрей заметил, что и сам он на секунду дольше обычного задержал взгляд на узкой бойнице, откуда виднелась полоска Буга и дальний берег — уже не наш.

— Думаешь, правда что-то есть? — спросил Андрей тихо.

— Думаю, если бы что-то было, нам бы не кино в клуб возили, а патроны лишние выдавали, — рассудительно ответил Тимофей. — А патронов лишних нам не выдавали. Значит, спи спокойно. Помнишь, в мае то же самое говорили — тревогу объявляли, всю ночь в поле промёрзли, а утром оказалось — учения внеплановые. Так и тут, попугают и хватит.

Логика была простой и убедительной, и Андрей выкинул разговор из головы — до вечера, во всяком случае.

Перед обедом почтальон разнёс письма. Андрею — от матери, треугольником, почерк неровный, химическим карандашом, буквы то наезжают друг на друга, то расползаются.

«Андрюшенька, здравствуй. У нас всё по-старому, корова отелилась, назвали Зорькой, молока теперь — залейся. Ты пиши, когда домой ждать, я уже все дни на календаре считаю, вычёркиваю. Пелагея Стёпкина замуж вышла, за тракториста, свадьбу справили скромно, время такое. Соседи спрашивают про тебя, я говорю — служит, скоро домой. Целую тебя крепко. Мать».

Андрей сложил письмо обратно в треугольник и сунул за пазуху. Домой. Ещё немного — и правда домой, к корове Зорьке, к матери, к всему тому, что вдруг показалось сейчас далёким и почти ненастоящим, как будто приснилось когда-то.

После обеда, когда чистка оружия была закончена и старшина Панкратов проверил результат придирчивым взглядом (нашёл-таки пятнышко масла на казённике, заставил протереть заново), у Андрея выдался час свободного времени. Он пошёл к госпиталю — якобы узнать про перевязку, которую делали на прошлой неделе, после того как он неудачно рассадил ладонь о колючую проволоку на учениях.

Настя сидела на крыльце госпитального корпуса, скручивала бинты в моток, и, завидев Андрея, не удержалась от улыбки, хотя тут же спрятала её, опустив глаза к работе.

— Опять рука болит? — спросила она, не поднимая головы.

— Побаливает, — соврал Андрей.

— Покажи.

Он протянул ладонь. Настя взяла её обеими руками — прохладными, пахнущими йодом, — повертела, посмотрела на давно затянувшийся порез.

Познакомились они месяц назад, при обстоятельствах, которые Андрей предпочитал не пересказывать вслух: на учениях он умудрился рассадить ладонь о собственную же колючую проволоку, да так неловко, что рота потом ещё долго вспоминала это со смехом. Настя тогда зашивала ему рану и всю дорогу молчала — только один раз фыркнула, когда он зашипел от йода громче, чем следовало бойцу.

— Андрей Волков, у тебя тут заживать нечему уже неделю. Ты просто предлог себе придумал.

— А если и предлог? Работает же.

Настя фыркнула, но руку не отпустила ещё пару секунд дольше, чем требовал осмотр.

— Вечером в клубе будешь? Кино привезли.

— Если увольнительную дадут.

— А ты попроси. У тебя лейтенант нормальный, не то что у нас в госпитале — старшая сестра как строгая мать над тарелкой каши стоит.

— Приду, — сказал Андрей. — Даже если не дадут.

— Дезертир, — Настя наконец улыбнулась в полную силу, и от этой улыбки у Андрея что-то тёплое разлилось внутри, глупое и совершенно неуместное для середины дня в военном городке.

— Из-за кино? Расстрел не грозит.

— Ну-ну. Скажешь это трибуналу.

Он ушёл, всё ещё улыбаясь, и почти всю дорогу до казармы не заметил ни жары, ни того, что сапоги вдруг стали жать сильнее обычного.

Вечером клуб гарнизона гудел, как встревоженный рой. Кто-то заранее сдвинул скамейки к стенам, гармонист — ефрейтор из хозвзвода, единственный на весь полк, кто прилично играл, — уже разминал пальцы, наигрывая что-то весёлое. Пахло свежепобеленными стенами, потом и одеколоном «Шипр», который берегли специально для таких случаев.

Тимофей явился при полном параде, гимнастёрка отглажена так, что об стрелки можно было порезаться.

— Ну как я? — покрутился он перед Андреем.

— Как на парад.

— А то! Сегодня Люська из пекарни обещала прийти.

— Обещала или ты сам придумал?

— Какая разница, если я всё равно буду танцевать?

В углу уже сговорились на партию в подкидного — Костыгин, обиженный на весь мир после турника, и двое из соседнего взвода. Играли на щелбаны, и Костыгину явно не везло: он то и дело морщился и потирал лоб.

— Опять без трёх, — констатировал один из партнёров. — Костыгин, у тебя сегодня не день, а сплошное невезение.

— Отыграюсь ещё, — упрямо бормотал тот, тасуя колоду заново.

Лейтенант Соколов заглянул в клуб ненадолго — для порядка, как он сам сказал, — но задержался куда дольше, чем планировал. Сначала его втянули в спор про довоенный футбольный чемпионат, потом кто-то поднёс ему кружку компота вместо положенного чая, а потом гармонист заиграл так залихватски, что даже Соколов не удержался и притопнул каблуком в такт, чем вызвал бурный восторг всего взвода.

— Товарищ лейтенант, а спляшете? — крикнул кто-то из угла.

— Спляшет мне устав, — беззлобно отбился Соколов, но было видно, что настроение у него сегодня не то, чтобы строгое.

Кино показали старое, но никто не жаловался — сам факт кино в субботний вечер был праздником. После сеанса начались танцы. Настя пришла с двумя подругами из госпиталя, в чистой гимнастёрке, с приколотой к воротнику веточкой сирени — Андрей заметил сирень раньше, чем саму Настю, и почему-то смутился от этого.

Он пригласил её, путаясь в словах больше, чем в шагах, и весь танец думал только о том, чтобы не наступить ей на ногу и чтобы ладонь не вспотела так уж заметно.

— Ты сегодня какой-то не свой, — заметила Настя.

— Просто не привык. К танцам то есть. С девушками.

— С каким-то ты умением тогда мне комплименты вчера говорил.

— Это другое. Это я заранее придумал и повторял всю дорогу до госпиталя.

Настя рассмеялась так искренне, что несколько голов обернулось в их сторону, и Андрей понял, что не жалеет ни об одном сказанном слове.

Где-то у стены, в стороне от танцующих, лейтенант Соколов разговаривал вполголоса с командиром соседней роты. Андрей уловил обрывок фразы, пробегая мимо за кружкой воды: «…семьи из Северного городка ещё в четверг отправили, будто бы на сборы, а сами…» — договорить лейтенант не успел, гармонист заиграл громче, и слова потонули в общем гуле и смехе.

Андрей отнёс обрывок фразы в дальний угол памяти и тут же забыл — мало ли что там начальство между собой обсуждает, не солдатского ума дело.

К полуночи расходились по казармам — усталые, довольные, как бывает после редкого вечера без нарядов и построений. Тимофей всю дорогу разливался про Люську, которая то ли согласилась, то ли нет прийти к нему на свидание на следующей неделе — сам чёрт не разобрал бы из его пересказа.

— А ты чего смурной вдруг? — спохватился он. — Настя не то сказала?

— Да нет, всё хорошо. Просто устал.

На самом деле Андрей думал о сирени на воротнике, о прохладных ладонях, пахнущих йодом, и о том, что до осени, до дома, до Зорьки и матери оставалось всё меньше времени, а почему-то совсем не хотелось, чтобы оно кончалось так быстро.

У входа в казарму столкнулись с бойцом, вернувшимся с ночного поста на границе, — тот стягивал сапоги прямо на крыльце, вид усталый и странно бледный.

— Ты чего такой? — спросил Тимофей.

— Да гул какой-то весь вечер с той стороны. Не то моторы, не то ещё что. Начкар сказал — не наше дело, доложили уже, куда надо.

— Вот видишь, — шепнул Тимофей Андрею. — Доложили уже. Спят там наверху, разберутся.

Дежурный по казарме доложил, что на границе всё спокойно, отбой прошёл без происшествий, и это была последняя внятная фраза, которую Андрей запомнил из того дня.

Казарма затихла быстро — после танцев все вырубались, едва коснувшись подушки. Андрей ещё успел подумать, что завтра воскресенье, можно будет выспаться, и что письмо матери надо бы ответить прямо с утра, пока есть настроение и не набежали дела…

За окном стояла плотная, безветренная тишина — такая бывает только в самые короткие летние ночи, когда темнота будто нехотя соглашается опуститься на пару часов и тут же готовится отступить. Со стороны Буга ровно, без пауз квакали лягушки, как будто у них тоже был свой устав и свой распорядок дня.

Мир кончился в четыре пятнадцать утра.

Не было ни выстрела, ни команды, ни крика — только небо разом раскололось, будто кто-то одновременно взорвал сотню кузниц. Стену казармы тряхнуло, как живую; штукатурка посыпалась не хлопьями — целыми пластами. Кто-то из недоспавших ещё спросонья бормотал, что за манёвры устроили в такую рань, — следующий разрыв ответил за всех, и вопрос отпал сам собой. Андрея швырнуло с койки на пол раньше, чем он успел понять, что вообще проснулся.

Второй удар — ближе, оглушительнее — выбил стёкла разом во всём крыле. Кто-то заорал дурным голосом, кто-то звал мать, кто-то просто матерился длинно и монотонно, как молитву. Тимофей оказался рядом, тряс Андрея за плечо, губы шевелились, но слов было не разобрать — в ушах стоял плотный звон, будто в голову засунули колокол и раскачали.

— Пулемёт! — кажется, кричал Тимофей, а может, Андрей сам это придумал, потому что тело уже само рвалось туда, к Тереспольским воротам, где стоял их «максим».

Одевались на бегу, кто во что успел — кто в сапоги на босу ногу, кто вообще без гимнастёрки. Бежали через двор, который было не узнать: там, где вчера ещё стояли аккуратные ряды тополей, теперь висела стена пыли и дыма, а земля вставала на дыбы фонтанами при каждом новом разрыве. Где-то за спиной, со стороны госпиталя, тоже вставало зарево, и Андрей на бегу подумал про Настю — коротко, как удар, и тут же запретил себе думать дальше, потому что думать сейчас означало споткнуться.

Кто-то бежал навстречу, полуодетый, с винтовкой наперевес и совершенно белым лицом. Кто-то не бежал вообще — лежал неподвижно там, где упал, и Андрей заставил себя не смотреть.

— Живее! — орал где-то впереди Соколов, и в его голосе не осталось ничего от вчерашнего добродушия — только резкая, звенящая команда, которая одна ещё держала людей вместе, не давала рассыпаться в панике.

Андрей не добежал до каземата шагов двадцать. Разрыв ударил слева — он не увидел его, только почувствовал, как воздух вдруг стал твёрдым и толкнул его целиком, будто гигантская ладонь; земля и небо на мгновение поменялись местами. Последнее, что он услышал перед тем, как темнота накрыла его без остатка, — собственный крик, беззвучный для него самого, потому что уши уже не воспринимали ничего, кроме плотной, ватной пустоты.

Двадцать первое июня закончилось. Началось двадцать второе.

Первое, что я понял, приходя в себя, — меня бьют по щекам. Несильно, скорее с надеждой, чем со злостью.

— Андрей! Андрюха, твою мать, очнись!

Голос орал прямо над ухом, но доносился будто сквозь вату — три слоя ваты и ещё подушку сверху. Я разлепил глаза и тут же зажмурился обратно: мир оказался слишком ярким, слишком громким и почему-то наклонённым градусов на тридцать.

Первая мысль пришла рабочая, привычная, будто я делал это тысячу раз: цел ли, что болит, откуда прилетело. Руки-ноги на месте, шевелятся. В ушах не звон даже — ровный плотный гул, будто у самого виска включили трансформатор. Контузия, ясно дело. Стандартная история после близкого разрыва, я такое видел не раз.

Вторая мысль пришла уже не такая рабочая.

Голос, который орал надо мной, звал меня Андреем. И я откликнулся на это имя — не задумываясь, всем телом, как откликаются на команду «смирно», вбитую в позвоночник задолго до того, как успеваешь о ней подумать.

Проблема была в том, что меня зовут не Андрей.

Меня зовут Максим. Максим Соснин, тридцать четыре года, позывной… впрочем, неважно какой, потому что последнее, что я помню отчётливо, — это не позывной, а жара, пыль, голос в наушнике, повторяющий координаты, и что-то очень быстро приближающееся, на что я не успел среагировать. Двенадцать лет контракта, три из них — там, где не принято уточнять где именно. Оставаться живым в самых разных обстоятельствах я умел неплохо. Что я умел куда хуже — так это понимать, что вообще произошло, когда обстоятельства перестают подчиняться любой известной мне логике.

А потом — этот двор. Этот грохот. И чужая рука вместо моей.

Я открыл глаза снова, уже осторожнее. Надо мной нависало чьё-то лицо — молодое, конопатое, перепуганное, с закушенной от волнения губой. Я его не знал. Точнее — знал. Где-то на самой границе, куда сознание ещё не долезло, это лицо отзывалось теплом, каким отзывается имя близкого друга, даже если не можешь вспомнить, откуда он взялся в твоей жизни.

— Живой! Живой, слава богу, — парень тряс меня за плечи с таким облегчением, будто откачал утопленника. — Я думал, всё, думал — накрыло тебя совсем.

Голос я тоже не узнавал. И одновременно узнавал — так узнают звук, который слышали каждый день два года подряд, просто сейчас, впервые, по-настоящему вслушиваясь.

— Слышишь меня? Сколько пальцев?

Он тыкал мне в лицо тремя пальцами. Я механически сосчитал — три — и тут же зацепился взглядом за собственную руку, которой попытался отвести его ладонь.

Рука была не моя.

Не по ощущению — по виду. Пальцы длиннее, чем я привык, костяшки сбиты иначе, на тыльной стороне ладони белел старый шрам, которого я никогда не получал. Я моргнул, разглядывая эту чужую руку, и где-то под рёбрами начало разворачиваться что-то холодное и очень методичное — то самое чувство, которое накрывает, когда понимаешь: обстановка изменилась радикальнее, чем ты успел просчитать.

— Вставай, — парень уже тянул меня за плечо. — Пулемёт! Мы должны быть у пулемёта, Андрюха, шевелись!

Первая попытка подняться закончилась тем, что я мешком сполз обратно на землю — мир качнулся, к горлу подкатила тошнота. Тимофей выругался и рванул сильнее, и со второй попытки я всё-таки встал на ноги, которые для начала показались мне какими-то чужими: слишком длинными, слишком незнакомо расположенными относительно земли.

— Сейчас, — сказал я и вздрогнул от звука собственного голоса: чужой, моложе моего лет на пятнадцать, с незнакомым, чуть заметным говорком в гласных. Ещё одна деталь для и без того длинного списка того, что сегодня было не так.

Тело откликнулось раньше, чем я успел решить, соглашаться или нет. Ноги сами понесли меня следом за ним, через двор, мимо чего-то, на что я старался не смотреть прямо.

Двор было не узнать — хотя, если честно, я его вообще видел впервые. Кирпичные казематы в два яруса. Люди в гимнастёрках и пилотках такого покроя, какой я видел только в хронике, в музеях, на пожелтевших фотографиях в дедовском альбоме. Винтовки с примкнутыми штыками. Женщина в наброшенном на исподнее платке тащила за руку ревущего пацанёнка к ближайшему подвалу, оскальзываясь на битом стекле. Где-то у соседнего каземата старшина Панкратов — простоволосый, без ремня, но с винтовкой в руках — гнал куда-то группу растерянных бойцов таким голосом, каким, наверное, разогнал бы и наступающую танковую колонну. Над крышами казарм с внешней стороны крепости поднимались уже не отдельные столбы дыма, а сплошная чёрная стена — там, судя по всему, горело что-то большое, склад или парк техники. Над всем этим — небо, разорванное в клочья, и гул, который я сначала принял за последствия контузии, а теперь понимал: это не в ушах гудит. Это гудит небо. Артиллерия, плотная и методичная, работающая по площадям, а не по целям — так бьют, когда не считают снаряды и не боятся ответки.

На середине двора земля вздыбилась метрах в десяти впереди, и меня с Тимофеем швырнуло в разные стороны взрывной волной, будто мы были не людьми, а игральными костями в чьей-то огромной ладони. Я приложился плечом о кирпичную кладку, зашипел, но тут же заставил себя подняться — задерживаться на открытом месте означало не подняться уже никогда.

— Живой? — крикнул Тимофей, отряхиваясь на бегу.

— Живой. Бежим.

Название всплыло само — не потому, что я его вспомнил, а потому что кто-то у меня внутри, тот, кому раньше принадлежало это тело, знал его всю жизнь.

Брестская крепость. Тереспольские ворота, вот эти самые, у которых мы бежим.

Я служил достаточно долго, чтобы прилично знать историю той войны, в которую нас всех учили верить как в главное, что случилось со страной за весь двадцатый век. Я знал, что где-то здесь, этим самым утром, началось всё. Двадцать второе июня. Сорок первый год.

Я знал, чем это кончится для большинства людей вокруг меня. И это знание засело в груди тяжелее любой контузии.

— Ты чего встал? — Тимофей — имя тоже всплыло само, вместе с остальным, — уже был на несколько шагов впереди и оборачивался на бегу. — Догоняй!

Каземат оказался ближе, чем я думал, — не двадцать шагов, а, кажется, десять, просто те десять дались мне так, будто я бежал через болото. Внутри уже было двое: ефрейтор Прохоров, зажимавший ладонью располосованное осколком предплечье и матерившийся сквозь зубы длинно и монотонно, и совсем молодой боец — кажется, Тимофей назвал его Ковалёвым, — судя по виду, не больше месяца как из учебки, вжавшийся в угол каземата с таким лицом, будто вот-вот заплачет.

Пулемёт стоял на месте, целый. Это было единственной хорошей новостью за последние пять минут.

— Воду в кожухе проверь, — бросил я Ковалёву, устраиваясь за станком. Руки уже сами находили нужные рычаги, будто делали это не первый год — потому что, строго говоря, не первый год они это и делали. Просто не я был тем, кто их этому учил.

— Т-товарищ ефрейтор, я не умею…

— Значит, научишься за следующие тридцать секунд. Ленту сюда, держишь ровно, не даёшь перекручиваться. Больше от тебя ничего не требуется.

Прохорову я велел зажать руку выше раны и топать в госпиталь своим ходом, раз может идти, — держать его здесь смысла не было, а истечь кровью у пулемёта он мог с тем же успехом, что и по дороге. Он не спорил, слишком бледный для споров.

Тимофей замер у соседней бойницы.

— Вон они, — сказал он не своим голосом. — Андрюха, вон они. По мосту.

Я подполз ближе и посмотрел сам.

Через мост, пригнувшись, короткими перебежками, шла редкая цепь — серые фигуры в касках непривычной формы, оружие наперевес. Не лавина, не сотня человек — человек пятнадцать, может, двадцать. Разведка боем или штурмовая группа, посланная захватить мост, пока гарнизон не опомнился.

Умом я понимал: с одним пулемётом и парой винтовок против штурмовой группы шансы так себе. Но понимал и другое — если эти двадцать возьмут мост, следом пойдут не двадцать, а двести. Мост нужно было держать. Держать его было некому, кроме нас.

Знал я и то, что где-то на самой границе сознания шевелилось простое, звериное желание залечь и не высовываться, дождаться, пока всё это закончится само собой. Но мост вёл прямо к воротам, а за воротами были люди, которых я, если честно, ещё не успел толком узнать, но уже не был готов отдавать задёшево.

— Без команды не стрелять, — сказал я, хотя команду тут вообще-то полагалось отдавать не ефрейтору. Но рядом не нашлось никого чином повыше, а мост приближался быстрее, чем мои сомнения в собственных полномочиях.

Подпустил их к середине, туда, где укрыться было решительно негде, и только тогда лёг на гашетку.

«Максим» затрясся, забился, как живой, выплёвывая ленту с тем рваным, ни с чем не спутываемым звуком. Первая очередь прошла с недолётом — я поправил прицел на глаз, привычно, не задумываясь, — вторая легла уже точно вдоль настила.

На середине третьей очереди лента вдруг закапризничала — то ли Ковалёв перекрутил её от волнения, то ли просто руки у него тряслись слишком сильно, — и пулемёт сухо клацнул и замолчал.

— Перекос! — рявкнул я, хотя мальчишка и без того уже понял, что случилось нечто плохое, и смотрел на меня белыми от ужаса глазами. — Крышку открой. Быстро. Вынимай ленту, заправляй заново, не дёргай резко, а то опять перекрутишь.

Руки у него тряслись так, что с первого раза не вышло. Со второго — вышло. Пулемёт снова затрясся под моими ладонями, и я мысленно отметил, что мальчишка, пожалуй, справится, если проживёт ещё пару дней и перестанет вжимать голову в плечи от каждого разрыва.

Не буду врать, что помню это красиво. Не было ничего красивого. Была плотная, страшная работа: вести стволом, чувствовать, как пулемёт тянет вверх и в сторону, удерживать его, экономить ленту короткими очередями, чтобы не сжечь ствол и не спалить всё за один заход.

Через считаные секунды, которые тянулись значительно дольше любых секунд, что я помнил из прошлой жизни, цепь на мосту сломалась. Уцелевшие покатились назад, за перила, за редкие укрытия, оставляя на досках несколько неподвижных серых фигур.

Первая атака захлебнулась. Не потому, что мы были героями, — потому что нас оказалось двое с пулемётом, а внезапность была уже не на их стороне. Следующая, я знал совершенно точно, внезапности требовать не станет.

— Сколько лент осталось? — спросил я Ковалёва. Голос у мальчишки не слушался, он просто молча кивнул на два цинка у стены, и я прикинул: небогато, но на пару-тройку серьёзных заходов должно хватить, если экономить.

— Ты как? — спросил я его уже мягче, заметив, что руки у парня всё ещё ходят ходуном.

— Н-нормально, товарищ ефрейтор.

— Врёшь. Ничего, я тоже не в порядке. Дыши, вода в кожухе на месте, лента заправлена — ты всё сделал правильно.

Мальчишка неуверенно кивнул, будто сам себе не до конца верил, но руки у него всё-таки немного успокоились.

Тимофей сполз на пол каземата рядом со мной, дрожащими руками пытаясь свернуть самокрутку и рассыпая половину табака мимо бумаги. Только тут я заметил, что и у него самого располосована ладонь — тоже задело осколком, а он не сказал ни слова.

— Ты… — начал он и не закончил. Посмотрел на меня так, будто увидел впервые. — Ты когда так стрелять научился? Мы же вместе на полигоне были. Ты так не стрелял никогда.

Вот он, момент, которого я боялся с той секунды, как понял, что происходит. Врать я не умею — точнее, не успел научиться врать именно этому человеку, а придумывать правду на ходу оказалось неожиданно тяжело для головы, в которой и без того всё гудело.

— Контузило, — сказал я, и это было правдой, просто не всей. — Наверное, что-то встряхнуло правильно.

Тимофей посмотрел с сомнением, но переспрашивать не стал — не до того было. Я мысленно выдохнул. Этот номер не пройдёт бесконечно, рано или поздно придётся объяснять больше, чем «контузило». Но не сегодня.

Лейтенант Соколов появился минут через десять — без фуражки, с кровоточащей ссадиной на скуле, но двигался быстро и уверенно, как человек, у которого просто нет ресурса на панику.

— Волков, Гуляев, живы. Хорошо. — Он окинул взглядом мост, тела на нём, закопчённый ствол пулемёта. — Кто стрелял?

— Я, товарищ лейтенант.

Соколов посмотрел на меня чуть дольше, чем требовалось для простого вопроса, — быстрый, цепкий взгляд, каким смотрят на подчинённого, который вдруг повёл себя не так, как от него ждали. Я приготовился к вопросам, но их не последовало: время для удивления, видимо, тоже было роскошью, которую сегодня никто не мог себе позволить.

— Толково стрелял. Держите ворота, что бы ни случилось. — Он понизил голос, хотя вокруг и без того грохотало так, что подслушать было решительно некому. — Связи с полком нет. Что творится у Северных и Холмских ворот — не знаю, оттуда одни слухи, один хуже другого. Народу собралось в Цитадели порядочно, есть семьи, есть раненые, госпиталь тоже держится, но и по нему бьют. Подкрепление обещали, а когда будет — одному богу известно, да и тот сегодня, кажется, сильно занят.

Он не стал дожидаться ответа — уже бежал дальше, туда, где кричали громче всего.

В воронке у самого каземата стояла лужа — дождя не было неделю, значит, лопнула труба или разбило цистерну где-то рядом. Я наклонился зачерпнуть воды, сполоснуть лицо, и на секунду встретился взглядом с отражением.

Молодой парень, лет двадцать с небольшим. Светлые, выгоревшие волосы, нос с горбинкой, тонкий шрам над бровью, которого я не помнил, потому что не я его получил. Чужое лицо смотрело на меня из грязной воронки с тем же ошалевшим выражением, какое было, наверное, и у меня самого — то есть у Максима, — когда я в последний раз видел себя в зеркале в какой-то другой жизни, в другом теле, которое, возможно, уже не существовало вовсе.

Я не стал задерживаться на этой мысли. Для философии будет время позже. Если будет позже.

Пока умывался, попытался выстроить хоть какую-то опору под ногами. Что я знал точно: крепость держалась в моей истории долго — не победила, но держалась, неделями, когда все вокруг уже считали её потерянной. Что я знал ещё точнее: почти никто из тех, кто держал её тогда, не дожил до конца этой обороны, а те немногие, кто дожил, попали в плен обессиленными и полуживыми.

У меня было одно преимущество, которого не было ни у настоящего Андрея Волкова, ни у всех, кто сейчас бежал мимо меня по этому двору с круглыми от ужаса глазами: я примерно знал, что будет дальше. Не в деталях — школьная программа стёрла детали начисто, — но в общих чертах. Достаточно, чтобы понимать: у нас есть шанс продержаться дольше и потерять меньше людей, чем в той истории, которую я помнил. Не факт, что получится. Но шанс есть, и упускать его я не собирался.

Когда я наконец позволил себе выдохнуть по-настоящему — именно тогда память Андрея, до сих пор подкидывавшая мне разрозненные, полезные в моменте обрывки, ударила совсем другим.

Настя.

Госпиталь стоял в той стороне, откуда ещё утром, во время бега через двор, я — тогда ещё не совсем я — заметил зарево. Госпиталь стоял на отшибе, ближе к границе обстрела, чем хотелось бы, и госпиталь бомбили точно так же, как всё остальное.

Я посмотрел на Тимофея, который как раз закончил перематывать собственную ладонь.

— Мне нужно на госпиталь, — сказал я.

— Ты с ума сошёл? Нам приказано ворота держать.

— Держи один. Я быстро.

— Один? Да ты еле на ногах стоишь! — Тимофей вскочил, забыв про недокрученную самокрутку. — Андрюха, там же сейчас как в аду, ты до госпиталя можешь просто не добежать.

— Значит, побегу быстро.

Он смотрел на меня ещё секунду, явно взвешивая, стоит ли спорить дальше, и, видимо, решил, что не стоит — не тот сегодня был день, чтобы кого-то в чём-то переубеждать.

— Хотя бы возьми, — буркнул он и сунул мне в руки подсумок с патронами россыпью. Я взял не глядя — руки сами знали, куда его пристроить, даже если голова ещё путалась, что вообще делать со всем этим.

Разумеется, всё это было не по уставу, не по здравому смыслу и не по тем немногим правилам, которые я успел усвоить хотя бы приблизительно за одно это утро. Но здравый смысл сегодня уже проиграл вчистую, а некоторые вещи — я понял это ещё до того, как понял, что нахожусь в чужом теле в чужой войне, — важнее устава.

Я поправил на плече подсумок и шагнул за порог каземата — туда, где утро двадцать второго июня только начинало по-настоящему разворачиваться.

Двор, который час назад казался мне местом полного и абсолютного хаоса, успел стать ещё хуже. Тела на этот раз никто не убирал — не до того было, — и я старался держать взгляд повыше, на уровне разрушенных крыш, а не на уровне земли.

Бежал я, если честно, не то чтобы быстро. Тело Андрея после контузии и близкого разрыва работало на пределе, и каждый шаг отдавался тупой болью где-то в затылке. Но останавливаться было нельзя — не по геройским соображениям, а по чисто практическим: движущаяся мишень хуже видна, чем стоящая.

Мимо пробежал боец без пилотки, тащивший на себе катушку с телефонным кабелем, — видимо, связь пытались наладить хоть куда-нибудь. Навстречу попалась женщина с двумя детьми, младший на руках, старший вцепился в подол её платья, и все трое неслись к ближайшему подвалу с таким видом, будто там их точно ждало спасение. Я очень надеялся, что они правы.

У пролома в стене сидел пожилой боец, зажимая ладонью бедро, из-под пальцев уже натекла приличная лужа. Он поднял на меня глаза — не прося, просто констатируя факт своего положения, — и на секунду я замедлил шаг, прикидывая, успею ли перетянуть жгутом. Не успевал — не с той скоростью, с которой требовалось попасть на тот берег.

— Санитары идут следом, — соврал я, потому что не видел никаких санитаров, и побежал дальше, ненавидя себя ровно столько времени, сколько мог себе это позволить, то есть секунды три.

Мост через Мухавец, ведущий к Волынскому укреплению, где стоял госпиталь, встретил меня открытым пространством и очень неприятным ощущением, что меня отовсюду видно. Немцы на том берегу, кажется, ещё не успели толком закрепиться, но одиночные выстрелы время от времени всё же прилетали — не прицельно, скорее для острастки, но от этого не легче.

Я пригнулся и побежал зигзагом — не то чтобы решил так сам, скорее тело вспомнило это раньше меня, и я в очередной раз порадовался, что хотя бы рефлексы у нас с Волковым, кажется, где-то совпадают.

Пуля цокнула о перила метрах в трёх, подняв фонтанчик щепок. Я не остановился оценивать, насколько это было близко — статистика вроде «пронесло» интересна только тем, кто уже выжил, а выживать я планировал и дальше.

Госпиталь оказался длинным кирпичным зданием, одно крыло которого уже основательно раскурочило прямым попаданием — сквозь пролом были видны перевёрнутые койки и то, что раньше было, судя по обрывкам бинтов, перевязочной. Перед входом на земле рядами лежали раненые — на носилках, на шинелях, просто на голой земле, — и вокруг них металось два или три санитара, явно не справляясь с количеством.

Пахло карболкой, кровью и почему-то яблоками — потом я сообразил, что где-то рядом раздавило снарядом погреб, и теперь мочёные яблоки из разбитых бочек мешались на земле со всем остальным в совершенно неуместный, почти издевательский запах мирной жизни.

Молоденькая санитарка, вряд ли старше самой Насти, зашивала кому-то рану на голени неровными, слишком быстрыми стежками — руки у неё заметно дрожали, но иглу она не откладывала, потому что отложить иглу значило дать раненому истечь кровью быстрее, чем придёт хоть какая-то помощь.

Настю я не увидел сразу, и следующие несколько секунд дались тяжелее, чем весь бег через мост. Голова услужливо подкидывала варианты один хуже другого, и я заставил себя просто идти дальше, вдоль рядов, вглядываясь в лица.

Раненые смотрели на меня снизу вверх — кто с надеждой, что я санитар, кто уже ни с каким выражением вообще, — и каждое чужое лицо, которое оказывалось не её лицом, одновременно приносило облегчение и новую порцию паники: список мест, где она могла быть, с каждым шагом сокращался, а хороших вариантов среди оставшихся становилось всё меньше.

Нашёл я её в дальнем крыле, том самом, что уцелело, — она вместе с пожилым мужчиной в окровавленном белом халате руководила выносом коек из палаты, потолок которой угрожающе трещал после близкого попадания.

— Настя!

Она обернулась, и на секунду — на одну только секунду — что-то в её лице дрогнуло от облегчения, но тут же снова сменилось деловой собранностью, потому что облегчаться было решительно некогда.

— Андрей? Ты как здесь… впрочем, неважно. Раз пришёл — помогай. Вон та палата, крайняя, — потолок может обвалиться в любую минуту, а там ещё восемь человек, сами ходить не могут.

Мужчина в халате — лет пятидесяти, с седой щетиной и очками, треснувшими наискось, но каким-то чудом всё ещё державшимися на переносице, — коротко кивнул мне вместо приветствия.

— Гриневич, — представился он на бегу, будто это было сейчас самым важным. — Бери за ноги, я за плечи. Носилок больше нет, выносим так.

Мы вытаскивали людей один за другим — кто-то стонал, кто-то помогал сам, перебирая здоровой ногой, кто-то был в таком состоянии, что вообще не реагировал на происходящее. В третьем по счёту раненом я узнал Прохорова — того самого, из нашего расчёта, с перевязанным плечом, бледного, но в сознании.

— Т-товарищ ефрейтор? — прохрипел он, узнав меня. — И вы тут…

— Молчи, силы побереги.

— Ковалёва… не бросайте его там одного, ладно? Совсем ведь зелёный ещё, месяца не служит…

— Не брошу. С ним Тимофей. Молчи, я сказал.

Потолок дал трещину пошире именно в тот момент, когда мы выносили последнего — тяжёлого, обмотанного бинтами так плотно, что было не разобрать, где раны, а где просто бинты для порядка. Штукатурка посыпалась крупными кусками, кто-то вскрикнул, и я рванул вперёд, буквально выдёргивая носилки за секунду до того, как часть потолка обрушилась именно там, где мы только что стояли.

— Бинтов на два дня, если экономить, — бросил Гриневич, отдышавшись, скорее самому себе, чем мне. — Морфия — на один хороший день. Крови для переливания нет вообще, и брать её, если что, будет неоткуда, кроме как от тех, кто ещё на ногах. Я тридцать лет практикую, но так считать перевязочный материал на пальцах одной руки мне ещё не доводилось.

Он сказал это без всякого трагизма в голосе — просто констатировал, как я констатировал бы нехватку боеприпасов, — но мне от этой констатации легче не стало.

Едва мы вынесли последних, со стороны реки застучали выстрелы — уже не одиночные, а плотные, слаженные. Гриневич выругался с изяществом, которого я не ожидал от военного врача, и крикнул санитарам укрывать раненых по канавам и в подвале.

Я выглянул из-за угла здания. По берегу, пригибаясь, шла ещё одна группа — человек десять, судя по всему, разведка, которой не повезло нарваться на госпиталь вместо пустого берега.

Оружия у меня было немного — трофейный подсумок с россыпью патронов да винтовка, позаимствованная у кого-то из легкораненых, который сам стрелять уже не мог. Негусто против десяти штыков. Но десять — не двадцать, и открытого пространства между нами было достаточно, чтобы у меня оставалось время подумать, прежде чем действовать.

Позиция у нас была так себе — открытый двор перед входом, ни одного приличного укрытия, — но у немцев позиция была ещё хуже: голый берег, ни малейшего намёка на то, что их здесь будут ждать. Внезапность, которая утром работала на них у Тереспольских ворот, теперь неожиданно работала на нас.

— Эй, — окликнул я одного из легкораненых, сидевшего у стены с перевязанной головой, но вполне державшегося на ногах. — Стрелять можешь?

— Могу, — он неуверенно поднялся, разглядывая свою винтовку так, будто видел её впервые за долгое время. — Рядовой Сидорчук, — зачем-то представился он, будто это было сейчас важно.

— Будет важно, если выживем и я захочу угостить тебя папиросой, Сидорчук. Пока просто стреляй.

— Тогда за мной. Бьём с двух точек, чтобы у них не было ощущения, что тут один человек с одной винтовкой.

Дальше было быстро и грязно. Я бил короткими, экономя патроны; легкораненый рядом со мной, к его чести, тоже не терял голову и стрелял пусть не метко, но часто, заставляя немцев на берегу больше думать об укрытии, чем о продвижении.

На середине перестрелки у моего соседа заклинило затвор — он дёргал его обеими руками, матерясь и бледнея одновременно, пока я не бросил ему через плечо: «Песок в механизме, продуй и передёрни резче!» — сам не до конца понимая, откуда я это знаю, но зная это совершенно точно. Помогло. Затвор поддался, винтовка снова заговорила, и я мысленно отметил, что где-то в голове Волкова, видимо, хранится куда больше практических мелочей, чем я успел до сих пор обнаружить.

Гриневич, как оказалось, тоже не растерялся — у него откуда-то нашёлся наган, и стрелял он из него с уверенностью человека, для которого это было не первое подобное утро в его жизни, просто много лет назад.

Через несколько тяжёлых, суматошных минут группа на берегу решила, что бесхозный госпиталь не стоит таких хлопот, и откатилась обратно к реке, оставив на песке двоих неподвижных.

Когда всё более-менее стихло, я нашёл Настю у входа в подвал, куда снесли раненых, — она сидела на корточках, привалившись спиной к кирпичной стене, и несколько секунд просто держала глаза закрытыми, позволяя себе выдохнуть, прежде чем снова взяться за работу.

— Жива, — констатировал я, и получилось глупее, чем я рассчитывал.

— Жива, — согласилась она, не открывая глаз. — Спасибо, что прибежал. Хотя тебе, вообще-то, приказано было ворота держать, я слышала.

— Ворота держит Тимофей. Я не мог не прийти.

Она открыла глаза и посмотрела на меня — дольше, чем требовал обычный взгляд, с каким-то новым, изучающим выражением, которое мне не понравилось, потому что слишком напоминало то, как на меня смотрел утром Тимофей.

— Ты сегодня какой-то другой, Волков, — сказала она тихо. — Не знаю, что изменилось, но изменилось точно.

— Контузия, — сказал я в третий раз за это утро, и в третий раз это прозвучало не слишком убедительно даже для меня самого.

Гриневич подошёл к нам, вытирая руки тряпкой, которая, кажется, была грязнее самих рук.

— Здание долго не продержится, — сказал он без предисловий. — Крыло с перевязочной можно списывать, второй этаж трещит. Нужно решать насчёт эвакуации в Цитадель, там хотя бы стены толще.

Договорить он не успел — со стороны укрепления, прихрамывая, подошёл невысокий коренастый капитан с рассечённой бровью, кое-как перевязанной прямо поверх фуражки. Судя по тому, с какой уверенностью он тут же начал раздавать указания санитарам, командование Волынским участком он уже успел взять на себя, невзирая на отсутствие связи и всякого официального назначения.

— Гриневич, сколько у вас нетранспортабельных?

— Человек тридцать, товарищ капитан. Ещё столько же можно поднять, если поторопить.

— Поторопите. Штаб коменданта пока не восстановлен, связи нет никакой, но я приказал стягивать всех, кто может держать оружие, к центральному острову. Крепость — это не отдельные точки обороны, крепость — это то, что мы сумеем удержать вместе, а не по одиночке.

Он перевёл взгляд на меня — молодого, без знаков различия кроме ефрейторских лычек, с чужой винтовкой в руках.

— Ты чей?

— Ефрейтор Волков, товарищ капитан. Расчёт у Тереспольских, лейтенант Соколов.

— Передай Соколову: держаться, но по возможности стягиваться к центру, если станет совсем туго. Крепость большая, а нас, судя по всему, куда меньше, чем нужно, чтобы прикрыть её всю разом. — Он уже разворачивался уходить, но добавил через плечо: — И передай: немцы не какую-то разведку боем провели. Мне доложили — по всей границе то же самое, от Балтики до Чёрного моря, если верить обрывкам, которые успели поймать связисты. Это не пограничный инцидент, ефрейтор. Это война, целиком.

Капитан Дорохов — фамилию его я узнал позже, от Гриневича, — ушёл так же быстро, как появился, оставив после себя ощущение, что где-то там, за пределами моего маленького участка обороны, всё же существует хоть какое-то подобие плана.

Гриневич проводил его взглядом с уважением, смешанным с сомнением.

— Строевой капитан, не штабной, — заметил он вполголоса, ни к кому конкретно не обращаясь. — Такие либо погибают в первую же неделю, либо становятся легендой на всю дивизию. Середины я что-то не припомню за свою практику.

Оставшись на секунду один, я думал над его словами дольше, чем требовалось для простого запоминания. Разрозненные очаги обороны, каждый из которых дерётся сам за себя, не зная толком, что творится в соседнем каземате, — примерно так оно всё и шло в той истории, которую я помнил со школьной скамьи. Крепость держалась долго не потому, что была единым организмом, а потому что упрямых людей, готовых стоять насмерть поодиночке, оказалось много. Если бы кто-то сумел связать эти очаги хотя бы в подобие общей обороны…

Мысль оборвалась сама собой — додумывать военную стратегию посреди действующего обстрела было верным способом не додумать её вообще никогда. Но мысль осталась, и я решил, что обязательно вернусь к ней, если доживу до вечера.

— Я передам лейтенанту Соколову, как вернусь, — сказал я Гриневичу. — Он собирает людей у Тереспольских, там сейчас относительно организованно.

— Возвращайся, — Настя поднялась на ноги. — И, Андрей… — она помедлила, будто хотела сказать что-то ещё, но передумала. — Возвращайся, вот и всё.

Она вдруг протянула руку и быстрым, привычным движением медсестры тронула кончиками пальцев мой лоб — проверить температуру, не иначе, — и задержала ладонь чуть дольше, чем требовала простая диагностика.

— Жара нет, — сказала она с деланой деловитостью. — Значит, версия про контузию продержится ещё какое-то время. Иди уже, пока я не передумала и не оставила тебя здесь под предлогом лечения.

Я кивнул и пошёл обратно к мосту, на ходу проверяя, сколько патронов осталось в трофейном подсумке — немного, но на дорогу должно было хватить.

Мост я пересёк уже спокойнее — то ли немцы на том берегу решили, что мост им сейчас неинтересен, то ли просто перегруппировывались для чего-то более серьёзного.

На нашем берегу, уже почти у самой Цитадели, я наткнулся на троих бойцов из незнакомой роты — они топтались у разбитой повозки, явно не понимая, куда двигаться дальше, и старший из них, младший сержант с перепачканным сажей лицом, смотрел по сторонам с тем особым выражением человека, которого бросили одного посреди чужой войны без единого приказа.

— Вы чьи? — окликнул я.

— Транспортная рота, товарищ ефрейтор. Командира не нашли, связи нет, не знаем, куда…

— К Тереспольским воротам идите, там лейтенант Соколов организует оборону, ему сейчас люди нужнее, чем повозки. Скажете, что от Волкова, из пулемётного расчёта.

Младший сержант посмотрел на меня с сомнением — приказывать бойцам чужой роты ефрейтору не полагалось, и мы оба это знали, — но, видимо, альтернатива в виде дальнейшего бесцельного топтания у разбитой повозки понравилась ему ещё меньше. Троица развернулась и потрусила в указанную сторону.

Мелочь, конечно. Три человека погоды не сделают. Но три человека, доведённые до организованной точки обороны, — это на три человека больше, чем три человека, потерянные в одиночных скитаниях по двору до первой шальной пули. Если у меня и была стратегия на весь сегодняшний день, то пока она заключалась именно в этом: собирать по кусочкам то, что рассыпа́лось само по себе.

Судя по тому, что творилось на противоположном берегу — а творилось там, если приглядеться, очень многое, — я склонялся к мысли, что у немцев с той стороны реки идёт не менее серьёзная перегруппировка.

Сквозь дым на пределе видимости, там, где утром была тихая полоска чужого берега, теперь угадывалось организованное движение — не отдельные перебежчики, а нечто куда более серьёзное. Я разглядел силуэты, похожие на стволы орудий, выстроенные в ряд, и колонну техники на марше, слишком ровную и слишком длинную для простой разведки.

Умом я понимал: то, что мы отбили две вылазки по десять-двадцать человек, не значит вообще ничего в масштабах того, что готовилось за рекой. Колонны техники, которые я разглядел сквозь дым, не были похожи на разведку. Это было похоже на то, что настоящий штурм ещё даже не начинался.

Я привалился спиной к холодной кирпичной стене на секунду — ровно на одну, не больше, — просто чтобы дать сердцу немного успокоиться перед тем, что явно предстояло дальше. Настя была жива. Тимофей, надеюсь, тоже ещё держался у ворот. Это было всё, что я знал точно.

Остальное — включая то, доживём ли мы все до вечера, — предстояло выяснять на месте, шаг за шагом, как и всё остальное в это бесконечно длинное утро.

Каземат встретил меня тем же гулом, только чуть более привычным — крепость, кажется, успела перейти от паники к какому-то нервному, звенящему распорядку, в котором обстрел стал просто фоном, а не событием.

Тимофей вскинулся, увидев меня в проёме, и на лице у него отразилось сразу всё: облегчение, злость и что-то вроде «я же говорил, что дурак».

— Живой! Я почти решил, что тебя… — он не договорил, просто хлопнул меня по плечу так, что чуть не свалил с ног. — Ну как она?

— Жива. Госпиталь тоже пока держится, но еле-еле. Крыло одно уже разбито.

— А ты сам? На тебе лица нет.

— Бегал много. Расскажу потом, если будет это самое «потом».

Ковалёв, всё ещё бледный, но заметно менее одеревеневший, чем утром, кивнул мне из-за пулемёта почти по-товарищески — видимо, статус «тот, кто научил меня заряжать ленту, пока в меня не попали» давал определённые привилегии.

— Тут пока тихо было, товарищ ефрейтор, — доложил он с гордостью человека, которому наконец было что доложить. — Два раза постреливали издалека, но так, для порядка. Мы даже успели ленты набить, все, сколько было пустых коробок.

— Молодец. Вот это по-настоящему полезная новость.

Соколова на месте не оказалось — обходил соседние точки, проверял, кто ещё жив и держит связь. Ждать пришлось минут десять, которые я потратил, пересказывая Тимофею и Ковалёву новости: что творится не только у нас, что вся граница полыхает одинаково, что где-то там, за пределами нашего маленького участка, капитан по фамилии Дорохов уже пытается собрать оборону Волынского укрепления в кулак.

— Вся граница, — повторил Тимофей медленно, будто пробовал слова на вкус и находил их несъедобными. — То есть это не немцы с ума сошли и решили попугать. Это по-настоящему.

— По-настоящему, — подтвердил я.

Соколов вернулся не один — с ним пришли трое незнакомых бойцов с сажей на лицах и явным облегчением людей, которые наконец нашли, к кому прибиться. Одного из них, младшего сержанта, я узнал: та самая троица от разбитой повозки, которую я отправил сюда по дороге от госпиталя.

— Твои знакомые, Волков? — Соколов кивнул на них, и в голосе слышалось что-то похожее на одобрение. — Говорят, их сюда направил ефрейтор из пулемётного расчёта. Хорошо сделал — у нас каждая винтовка на счету, а эти хотя бы стрелять умеют, в отличие от половины того, что ко мне сегодня прибивается.

Я передал ему то, что просил Дорохов: держаться, но по возможности стягиваться к центру, если станет совсем туго; и что это не пограничный инцидент, а война по всей линии, от Балтики до Чёрного моря.

Соколов слушал, не перебивая, и лицо у него становилось всё более сосредоточенным — не испуганным, именно сосредоточенным, как у человека, который уже понял основную часть новостей сам и просто нуждался в подтверждении.

— Мы и так на важной точке, — сказал он наконец. — Тереспольские ворота — это вход в Цитадель, дальше отступать особо некуда, разве что внутрь самой крепости. Значит, будем держать здесь, пока можем, и подбирать всех, кого можем подобрать по дороге. — Он посмотрел на троицу транспортников. — Как у вас с патронами?

— Негусто, товарищ лейтенант.

— У всех негусто. Разберёмся.

Не прошло и десяти минут, как в каземат ввалился старшина Панкратов — без пилотки, с забинтованной наспех кистью, но с прежним командным рыком, который, кажется, не могла заглушить никакая артиллерия на свете.

— Товарищ лейтенант! Ещё пятерых привёл, из разных рот, все растеряли своих. И вот это ещё нашёл по дороге. — Он кинул на пол возле пулемёта два цинка с патронами и связку гранат. — Со склада у Северных, там от здания одни стены остались, а цинки почему-то целые. Забрал, пока кто другой не забрал.

— Хозяйственный вы человек, старшина, — заметил Соколов почти весело.

— Так точно, товарищ лейтенант. Тридцать лет в армии, всякого насмотрелся, но чтобы прямо с утра — такого не припомню. Даже германскую войну мальчишкой застал, и то не так страшно было, как сегодня. — Панкратов покосился на меня, задержал взгляд на секунду дольше обычного, но ничего не сказал, просто кивнул и пошёл распределять новоприбывших бойцов по позициям с той же деловитой уверенностью, с какой утром гонял роту на зарядку.

Пятеро незнакомых бойцов и старшина с двумя цинками патронов — это было не спасение, но это было куда лучше, чем ничего. Наш маленький гарнизон у Тереспольских ворот незаметно вырос почти вдвое за какие-то полчаса, и я поймал себя на мысли, что это уже не случайность, а результат — маленький, кривой, но результат.

Затишье, которое всё это время держалось на удивление стабильно, начало ломаться примерно через полчаса. Сначала — просто ощущение, что противоположный берег как-то оживился: мелькание фигур за руинами Тереспольского форштадта, отблески металла там, где раньше было пусто.

Потом Тимофей, дежуривший у бойницы, присвистнул — тихо, одними губами, но я расслышал даже сквозь гул.

— Андрюха. Глянь-ка.

Я подполз к соседней бойнице.

То, что утром было редкой цепью в пятнадцать-двадцать человек, теперь выглядело серьёзнее на порядок. Я насчитал не меньше полусотни фигур, рассредоточенных вдоль берега, и, что хуже, среди них угадывались характерные силуэты пулемётных расчётов, устанавливающих позиции для поддержки атаки, а не для одиночной перестрелки.

— Это не разведка, — сказал я тихо, скорее себе, чем Тимофею.

— А что тогда?

— Тогда это будет по-настоящему.

Соколов, когда я доложил, отреагировал коротко и по делу — разослал бойцов по остальным бойницам каземата, велел приготовить всё, что было под рукой из гранат, и лично проверил, что вода в кожухе нашего «максима» долита под горлышко.

— Экономьте патроны с самого начала, — сказал он, обходя позиции. — Если это действительно полсотни человек с пулемётной поддержкой, бой будет не на пять минут, а на сколько потребуется. Так что сразу настраивайтесь на длинную историю, а не на короткую.

Один из новоприбывших — молоденький, конопатый, представившийся то ли Гришей, то ли Гришиным, я не расслышал в общем шуме, — устраивался у соседней бойницы с винтовкой так неловко, что было ясно: держал он её в руках без особой практики.

— Первый раз стрелять по живым людям? — спросил я, не то чтобы желая смутить, а больше чтобы понять, на кого можно рассчитывать.

— Первый, товарищ ефрейтор, — признался он, не отводя взгляда. — Но я стрелять умею. На учебных стрельбах хвалили.

— Мишень не стреляет в ответ. Это разница, и немаленькая. Но ты справишься — просто дыши и не думай, что там на том берегу тоже чья-то мать плакать будет. Сейчас не время для такой философии.

Совет вышел жёстче, чем я планировал, но парень как будто немного успокоился — не от философии, а просто от того, что кто-то говорил с ним спокойным голосом посреди всего этого грохота.

Начали они с миномётов — три или четыре глухих хлопка где-то за руинами форштадта, а потом воздух завыл, и я успел только заорать «Ложись!», прежде чем первые мины легли перелётом, взрыв земли метрах в пятнадцати за нашей спиной.

Вторая серия легла ближе. Третья — совсем близко, так, что каземат тряхнуло и с потолка снова посыпалась пыль вперемешку с мелкой кирпичной крошкой. Кто-то из новоприбывших вжался в угол с побелевшим лицом, и я не мог его за это винить — привыкнуть к тому, что земля под тобой ходит ходуном, невозможно ни за час, ни за сутки, а можно только научиться работать, несмотря на это.

— Пристреливаются, — крикнул я. — Значит, сейчас пойдут.

И они пошли.

Не той жидкой цепью, что утром, — плотными группами, перебежками, с прикрытием: пока одна группа продвигалась, вторая держала наш каземат под огнём, не давая толком поднять голову. Кто-то грамотный командовал этой атакой, и грамотность эта ощущалась в каждой детали.

— Огонь только по команде! — рявкнул я, хотя грохот стоял такой, что не уверен, услышал ли меня хоть кто-то за пределами метра. — Береги патроны, бей короткими!

Подпустил их ближе, чем в первый раз, — утренний трюк с серединой моста здесь уже не срабатывал, потому что в этот раз они не жались плотной цепью к одной точке переправы, а расползались широкой дугой по всему берегу, явно наученные горьким опытом первой вылазки. Первая группа броском преодолела последние метры до кустарника у самой воды, и именно тогда я открыл огонь.

«Максим» захлебнулся длинной очередью — куда длиннее, чем позволяла экономия, но иначе первая группа успела бы залечь в мёртвой зоне, недоступной для нашего угла обстрела. Троица транспортников, вооружённая винтовками, била с флангов, и на секунду мне показалось, что мы удерживаем ситуацию.

Гриша — или Гришин, я так и не выяснил — стрелял рядом со мной короткими, испуганными очередями, но стрелял, и, когда один из немцев поднялся для броска гранаты слишком близко к нашей стене, именно Гриша снял его вторым выстрелом, после того как промазал первым. Не героически, не красиво — руки у него тряслись так, что затвор он передёргивал через раз, — но снял, и граната упала недоброшенной, взорвавшись без всякого толку на полпути.

Показалось.

Пуля, прилетевшая явно не с той стороны, откуда я ждал, ударила Ковалёва в плечо — я услышал не выстрел даже, а звук удара, влажный и короткий, и мальчишка молча осел на пол каземата, будто у него разом вынули все кости.

— Ковалёв!

Ответа не было — он был в сознании, судя по тому, что зажимал плечо ладонью и очень старательно, очень тихо матерился сквозь зубы, но сил на что-то большее у него явно не осталось.

Решение пришлось принимать быстрее, чем хотелось бы: бросить пулемёт и заняться раненым или продолжать держать берег, пока вторая группа немцев не воспользовалась заминкой. Я выбрал третий вариант, потому что первые два были одинаково плохими.

— Тимофей! Перевязку ему, жгут выше раны, если кровит сильно — и назад к бойнице, как сможешь!

— Не выше локтя время засекай, а то руку без надобности отхватят потом, если долго провозится с эвакуацией! — крикнул я вдогонку, потому что где-то в голове — своей ли, Волкова ли — отчётливо всплыло, сколько именно минут можно держать жгут затянутым, прежде чем начнутся необратимые вещи. Гриневич предупреждал: бинтов и морфия в госпитале в обрез, значит, каждую минуту без нужды дёрганного жгута нужно было экономить не хуже патронов.

Сам я не прекращал огонь ни на секунду — по крайней мере, не больше, чем требовалось для смены ленты, — потому что вторая группа немцев, увидев заминку, действительно рванула вперёд, и остановить их сейчас означало не дать заминке стать катастрофой.

Бой этот тянулся куда дольше двух предыдущих — не минуты, а, кажется, четверть часа, а то и больше, и к его концу лента в коробке закончилась, и вторая тоже, и я стрелял из последней, экономя каждую очередь так, будто от неё зависела вся крепость целиком, что, по сути, было не так уж далеко от истины.

Немцы откатились, когда до полного исчерпания нашего боекомплекта оставалось, наверное, минут пять, — забрали не всех своих, оставив на берегу и в воде тела, которые я старался не пересчитывать, потому что подсчёт ничем хорошим не заканчивался.

Ковалёв, когда я наконец смог к нему подойти, был бледным до синевы, но в сознании — Тимофей успел затянуть жгут и перебинтовать рану достаточно туго, чтобы кровь хотя бы не хлестала.

— Т-товарищ ефрейтор, — прошептал он, узнав меня, — я всё сделал… как вы говорили… с лентой…

— Всё сделал правильно, — сказал я, и голос у меня, кажется, дрогнул чуть больше, чем я планировал. — Теперь твоя работа — просто не помирать. Справишься?

Он попытался улыбнуться, получилось плохо, но получилось.

— Постараюсь, товарищ ефрейтор.

Тимофей, закончивший перевязку, отвернулся быстрее, чем нужно было, и я увидел, как он украдкой провёл рукавом по лицу — то ли пот вытирал, то ли что другое, разбираться было не время.

Одного из троицы транспортников — того самого младшего сержанта — я отправил сопровождать Ковалёва в госпиталь, туда же, куда раньше ушёл Прохоров. Больше в каземате смысла ему находиться не было — раненый, обезоруженный собственной раной боец только отвлекал бы внимание тех, кто ещё мог держать оружие.

Когда носилки — сооружённые из шинели и двух винтовок — унесли за угол, я позволил себе ровно одну секунду настоящей злости. На войну, на немцев, на весь этот длинный, бесконечный день, который ещё даже не дошёл до полудня. Секунда закончилась, и я вернулся к пулемёту — проверять, сколько лент у нас осталось, потому что злость патронов не считает, а мне это было нужно сделать за неё.

Соколов подошёл, когда я закончил считать. Лент оставалось на один серьёзный бой, максимум два, если экономить как никогда.

— Плохо, — констатировал он, выслушав доклад. — Патронов нет, подкрепления нет, связи нет. Хорошо хоть, что они пока отступили.

— Товарищ лейтенант, — начал я, тщательно подбирая слова, — а что, если не только патроны считать, а ещё и… как бы это сказать… смотреть на всю картину сразу? У нас тут не единственная точка. Если Волынское укрепление держится, если Кобринское держится — может, есть смысл не просто сидеть каждому на своём пятачке, а выяснить, кто где, и бить согласованно, а не поодиночке.

Соколов посмотрел на меня внимательно — тем же взглядом, каким на меня уже смотрели Тимофей и Настя, взглядом человека, который начинает подозревать, что ефрейтор Волков излагает мысли как-то не по-ефрейторски.

— Толковая мысль, — сказал он медленно. — Только вот как это устроить без связи — вопрос открытый. Разве что бегать между точками ногами, как ты сегодня уже бегал.

— Могу и добегать, если надо будет.

— Запомню это предложение, Волков. Раз уж ты у нас сегодня специалист по добеганию до всего на свете.

Он помолчал секунду, глядя куда-то в сторону дымящегося берега.

— Я до училища три года в топографическом отряде отслужил, карты рисовал, — сказал он вдруг, будто отвечая на вопрос, который никто не задавал. — Так что мысль про общую картину мне не чужая. Просто раньше эта картина рисовалась карандашом на бумаге, а не кровью на местности. Ладно. Если появится возможность связаться с соседями — используем. А пока держим то, что можем удержать руками.

Разговор прервал Тимофей, снова застывший у бойницы с тем особым выражением, которое я уже научился расшифровывать как «ничего хорошего».

— Там… они что-то катят. Тяжёлое.

Я подполз посмотреть сам.

На дальнем берегу, там, где раньше стояли пулемётные расчёты, теперь разворачивали орудие — небольшое, полковую пушку или что-то похожее, но для кирпичного каземата и этого было более чем достаточно. Расчёт суетился вокруг, явно пристреливаясь именно по нашей позиции, слишком целенаправленно, чтобы списать это на случайность.

Каземат наш был крепким по меркам винтовочной и пулемётной пули, даже по меркам миномётной мины, упавшей не совсем прямо в бойницу. Но прямой наводкой из орудия, пусть и небольшого калибра, — это была уже совсем другая математика. Несколько точных попаданий, и кирпичная кладка, которая казалась несокрушимой всё это долгое утро, превратится в груду обломков вместе со всеми, кто внутри.

— Соколов, — сказал я, не отрываясь от бойницы. — У нас проблема калибром побольше винтовочной.

Он подполз рядом, посмотрел сам, и я увидел, как у него на скулах заходили желваки — единственный видимый признак того, что даже у лейтенанта Соколова есть предел спокойствия, просто он держит этот предел глубже, чем большинство.

— Далеко бьёт?

— Метров триста, может, четыреста. Прямой наводкой докинут без проблем.

— Тогда либо мы достаём их раньше, чем они пристреляются, либо ищем, куда отсюда уходить, пока каземат ещё стоит. — Он посмотрел на меня так, будто уже знал, какой из двух вариантов я предпочту.

Я знал это и сам. Проблема была в том, что оба варианта требовали времени, которого у нас, судя по деловитой суете расчёта на том берегу, оставалось не так уж много.

Я оглядел то, что у нас было: пулемёт почти без патронов, десяток бойцов, половина из которых час назад держала в руках чужое оружие впервые в жизни, и лейтенанта, который три года назад рисовал топографические карты, а теперь должен был решать, куда вести оставшихся людей, чтобы сохранить их живыми ещё хотя бы на несколько часов.

Утро только-только перевалило за середину. Дальше был ещё целый день — и, судя по всему, самый длинный в моей жизни. В обеих жизнях сразу.

Пушка на дальнем берегу продолжала готовиться неспешно и деловито, будто у её расчёта было всё время мира, — и именно это спокойствие яснее всяких слов подсказывало, что нам самим медлить не стоит.

Вариантов было немного, и оба, как справедливо заметил Соколов, требовали времени, которого не было.

— Дайте мне троих и десять минут, — сказал я. — Пока они разворачивают орудие, самое время его навестить, пока оно ещё не готово плюнуть в нас.

Соколов посмотрел на меня так, будто взвешивал не столько план, сколько человека, который его предложил.

— Через реку? Средь бела дня?

— Не средь бела дня — средь дыма. Видимость сейчас такая, что я собственную руку через раз не вижу. И у них там сейчас все смотрят на пушку, а не по сторонам — работа такая, увлекает.

— А если не успеешь? Если они закончат раньше, чем ты доберёшься?

— Тогда будет очень короткая и очень неудачная вылазка. Но если сидеть тут и ждать, пока они закончат наверняка, вариант тоже не сказать чтобы веселее.

Он думал ровно столько, сколько мог себе позволить думать в его положении — секунд пять, не больше.

— Хорошо. Бери, кого хочешь, но не больше троих. — Он помолчал, будто взвешивая, стоит ли говорить следующее вслух, и всё-таки сказал: — Волков. Ты за последние несколько часов дважды сходил туда, откуда обычно не возвращаются, и дважды вернулся целым. Не привыкай к этому как к закономерности. Однажды не повезёт.

— Учту, товарищ лейтенант.

Мысленно я отметил, что не собираюсь ему рассказывать, насколько именно он прав и насколько мало это на самом деле касалось везения.

Тимофей вызвался раньше, чем я успел его позвать, — и, зная его, отговаривать было бессмысленно. Третьим я взял Гришу, того самого конопатого паренька, — не потому, что он был готов больше остальных, а потому что после сегодняшнего утра у меня было ощущение, что ему нужно доказать что-то самому себе, и пусть лучше это будет управляемый риск под присмотром, чем неуправляемый в одиночку когда-нибудь потом.

Взяли по паре гранат, ножи — благо, финка у Волкова, как выяснилось, нашлась в голенище сапога, аккуратная, хорошо заточенная, будто он точил её вчера вечером просто по привычке, — и решили обойтись без винтовок: тяжело, гремит, а нам нужна была тишина, а не огневая мощь.

— Если что-то пойдёт не так, — сказал я напоследок, — не геройствуйте. Разбегаемся и уходим порознь, встречаемся здесь. Ни один план не стоит того, чтобы за него умирали все участники сразу.

Выбрались через пролом в стене каземата, который час назад казался просто повреждением, а теперь — единственным разумным путём наружу, не простреливаемым с той стороны.

Дым висел плотный, маслянистый, оседающий на языке горьким привкусом — где-то неподалёку горело что-то с резким запахом палёной резины, и я старался не думать, что именно. Под ногами то и дело попадались чужие вещи, оброненные в утренней панике: чей-то подсумок, детский ботинок без пары, россыпь гильз, блестящих в редких просветах дыма, как чешуя. Двигались перебежками от воронки к воронке, от обломка стены к обломку, держась ближе к воде, где берег зарос жёстким кустарником — достаточным, чтобы скрыть пригнувшегося человека, но недостаточным, чтобы чувствовать себя в безопасности.

Тимофей двигался неожиданно тихо для человека его комплекции — видимо, деревенское детство, полное охоты и рыбалки без спросу у лесника, тоже кое-чему учит. Гриша двигался хуже, дважды звякнул чем-то металлическим в кармане, и оба раза я останавливал всю группу на добрых полминуты, вслушиваясь, не привлекли ли мы внимания.

На середине пути пришлось залечь всерьёз: со стороны форштадта показался патруль — трое, неторопливым шагом людей, которые не ждут опасности на собственной территории, — и прошли метрах в пятнадцати от нашей воронки, разговаривая между собой и даже, кажется, посмеиваясь над чем-то. Я лежал лицом в грязь, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах, и очень старался не думать о том, что будет, если Гриша сейчас снова звякнет своим злополучным котелком или чем там у него гремело в кармане.

Не звякнул. Патруль прошёл мимо, не заметив троих людей, вжавшихся в раскисшую землю в паре шагов от тропинки, и я выдохнул только тогда, когда голоса окончательно стихли за спиной.

Не привлекли — по крайней мере, не сразу.

Орудие обнаружилось метрах в трёхстах от воды, там, где раньше, судя по остаткам печной трубы, стоял чей-то дом, а теперь — только фундамент и груда битого кирпича, за которой немцы разворачивали свою пушку. Расчёт — пятеро, может, шестеро — суетился вокруг, устанавливая станину, и ещё двое, судя по позам, охраняли периметр, хотя охраняли скорее для проформы: кто в здравом уме полезет с той стороны реки прямо в разгар их наступления?

Мы полезли.

План был простым до неприличия: снять часовых тихо, ножами, пока расчёт занят пушкой, потом — гранаты в сам расчёт, и назад бегом, пока подкрепление не подоспело. Красиво такие вещи выглядят только в кино; в реальности это грязная, страшная работа, требующая подойти к живому человеку на расстояние вытянутой руки и сделать то, что нужно сделать, прежде чем он успеет закричать.

Ближний из двух часовых стоял спиной, привалившись к обломку стены, и явно скучал больше, чем нёс службу, — курил, прикрывая огонёк ладонью, хотя днём в этом не было особого смысла. Я подобрался сзади так, как учили когда-то в другой жизни, считая шаги не разумом даже, а каким-то более древним отделом мозга, который умеет двигаться бесшумно лучше, чем умеет объяснить, как именно он это делает. Секунда занятого дыхания, секунда паузы — и всё закончилось быстрее, чем я успел об этом толком подумать, что, наверное, было к лучшему: подумать я бы, скорее всего, не смог.

Первого часового снял я. Тимофей — второго, чуть менее аккуратно, но результат оказался тем же самым. Гриша остался прикрывать нас с гранатой наготове, руки у него тряслись, но чеку он не выдернул раньше времени, и это уже было достижением, о котором я скажу ему потом, если будет то самое «потом».

Дальше было проще и страшнее одновременно: две гранаты, брошенные почти одновременно в скопление людей вокруг орудия. Двойной взрыв ударил по ушам даже на расстоянии, вскинул фонтан кирпичной крошки и чего-то ещё, о чём думать не хотелось, и на несколько долгих секунд всё вокруг заволокло новой, более густой пеленой дыма поверх старой. Когда пелена чуть осела, от расчёта у орудия уже не осталось ни строя, ни какой-либо возможности это орудие в ближайшее время куда-нибудь навести.

Один из немцев — молодой, кажется, даже младше Гриши, — уцелел каким-то чудом на самом краю разлёта осколков и теперь лежал, зажимая ногу, и смотрел на нас снизу вверх с тем самым выражением, которое я уже видел сегодня несколько раз на лицах совсем других людей, по другую сторону этой войны.

Тимофей вскинул трофейный карабин, подобранный у одного из часовых, и я перехватил ствол рукой прежде, чем успел подумать, зачем я это делаю.

— Живым берём.

— Ты рехнулся? Он же…

— Пленный — это информация. Мёртвый — это просто ещё один труп, каких сегодня и так достаточно.

Тимофей посмотрел на меня долгим, тяжёлым взглядом — тем самым, уже знакомым взглядом человека, который в очередной раз не узнаёт друга детства в почти незнакомом теперь ефрейторе Волкове, — но карабин опустил.

Раздумывать было некогда — со стороны форштадта уже слышались встревоженные голоса, кто-то там наверняка услышал взрывы и бежал разбираться. Я рванул раненого немца за шиворот, вздёрнул на ноги — вернее, на одну ногу, вторая была ему сейчас без надобности, — и Гриша подставил плечо с другой стороны, помогая тащить.

Обратный путь дался тяжелее — пленный весил немало, а раненая нога делала его практически бесполезным помощником в собственной транспортировке. На одной из воронок Гриша оступился, чуть не выронив свой край раненого немца, и все трое едва не покатились кубарем на дно — выровнялись только благодаря тому, что Тимофей в последний момент ухватился за торчащий из земли обломок арматуры.

Где-то на середине пути позади действительно раздались крики, а потом и несколько выстрелов, впрочем, беспорядочных, в белый свет, как в копеечку, потому что стрелявшие явно не видели, куда именно мы делись в этом дыму.

Добрались до пролома в стене каземата на последнем дыхании, буквально вваливаясь внутрь друг за другом, и Тимофей, отдышавшись, первым делом заглянул за угол — проверить, не увязался ли кто следом.

— Чисто, — доложил он с облегчением, которое даже не пытался скрыть.

Соколов встретил нас с нескрываемым удивлением — не столько от того, что мы вернулись, судя по его лицу, он в этом не особо сомневался, — сколько от вида пленного, которого мы почти волоком затащили внутрь.

— Волков, ты мне пленного притащил? Я думал, вы пушку идёте выводить из строя, а не в разведку боем играть.

— Пушки больше нет, товарищ лейтенант. А это — бонус.

Соколов присел на корточки перед немцем, разглядывая его с тем деловым, оценивающим прищуром, с каким час назад разглядывал наши последние ленты для пулемёта.

— Молоденький совсем, — заметил он, скорее себе, чем кому-то ещё. — Ладно. Свяжите ему руки, перевяжите ногу — не из милосердия, а чтобы кровью не истёк раньше, чем от него будет какой-то толк. И кто-нибудь найдите мне человека, который хоть немного знает немецкий, потому что сам я после школы помню в лучшем случае десяток слов, из которых половина неприличные.

Панкратов, услышав про немецкий, оживился и почти сразу привёл одного из своих новеньких — щуплого бойца с настороженным взглядом человека, привыкшего, что о его происхождении лучше лишний раз не упоминать.

— Он, товарищ лейтенант. Из-под самой границы, у немцев-колонистов полдетства провёл, немецкий знает, только сам стесняется об этом говорить лишний раз — время сейчас такое, сами понимаете.

— Сейчас как раз то время, когда твой немецкий — не повод стесняться, а военная необходимость, — сказал Соколов твёрдо. — Как звать?

— Рядовой Брюннер, товарищ лейтенант. Фамилия немецкая, сам русский, если вам это важно.

— Мне важно, что ты понимаешь, что он говорит. Остальное — дело десятое.

Брюннер кивнул, посмотрел на пленного без особой симпатии, но и без ненависти — скорее с усталым узнаванием человека, увидевшего в чужом лице что-то отдалённо знакомое из детства, — и коротко перевёл наши инструкции по перевязке. Пленный не сопротивлялся; кажется, у него на это просто не осталось сил.

Пока возились с немцем, подошёл один из бойцов, весь день просидевший у дальней бойницы с биноклем, снятым, по слухам, с убитого офицера, — доложить Соколову, что видел со стороны Холмских ворот: там тоже, судя по всему, было жарко, поднимался дым в нескольких местах сразу, и один раз донёсся звук, подозрительно похожий на взрыв целого склада боеприпасов.

— Кто-то там держится, — сказал Соколов, выслушав. — Значит, не мы одни. Уже неплохо.

Хорошая новость, если её вообще можно было так назвать, ощущалась хорошей ровно до тех пор, пока не задумываешься, сколько людей могло погибнуть при взрыве целого склада. Я не стал озвучивать эту мысль вслух — не время было портить и без того сомнительный оптимизм.

Гриша, пока возились с пленным, сидел чуть поодаль, привалившись к пулемётной станине, и его трясло — не истерически, просто мелкой, безостановочной дрожью человека, которого собственный организм ещё не решил, как реагировать на произошедшее. Я подошёл, присел рядом на корточки.

— Первый раз всегда так, — сказал я, не вполне уверенный, откуда взял эту фразу: то ли вычитал где-то в прошлой жизни, то ли действительно знал по опыту, то ли просто произнёс то, что было нужно сказать в такой момент, не особенно задумываясь об источнике.

— Я гранату кинул, товарищ ефрейтор. В первый раз в жизни кинул гранату не на учениях, а в живых людей.

— И она разорвалась там, где нужно, и мы все трое вернулись живыми. По меркам сегодняшнего дня это отличный результат.

Гриша кивнул, всё ещё дрожа, но, кажется, немного успокоившись от того, что кто-то просто сидел рядом и не требовал от него прямо сейчас быть героем.

Я отошёл в угол каземата, насколько позволяло пространство, и позволил себе несколько секунд просто сидеть, привалившись спиной к холодному кирпичу, ощущая, как трясутся руки — не от страха, скорее от того самого запоздалого выброса, который приходит уже после того, как опасность миновала, а не во время неё.

Убивать людей на расстоянии — из пулемёта, по едва различимым фигуркам на другом берегу — оказалось, как выяснилось, совсем не тем же самым, что делать это на расстоянии вытянутой руки, глядя человеку в глаза. Обе вещи я, получается, сегодня освоил в один и тот же длинный, никак не желающий заканчиваться день. Где-то внутри меня — там, где раньше, в другой жизни, тоже случались подобные утра, — эта мысль отзывалась привычной, почти профессиональной усталостью. А где-то ещё, в той части, что, возможно, всё ещё принадлежала настоящему Андрею Волкову, отзывалась совсем иначе, и я старался не прислушиваться к этому второму отклику слишком внимательно, потому что разбираться в нём сейчас означало впустить в себя то, с чем я пока не готов был справляться.

Тимофей подсел рядом, протянул мне флягу — не с водой, судя по резкому запаху.

— Пей. Не спрашивай, откуда взял. Просто пей.

Я выпил. Обожгло отвратительно, зато на секунду действительно стало легче.

— Максим, — сказал я тихо, глядя не на него, а куда-то в стену. — Меня зовут Максим.

Не знаю, зачем я это сказал именно сейчас. Может быть, потому что после того, что мы вместе сегодня сделали, врать этому конкретному человеку дальше казалось особенно паршивой идеей.

Тимофей нахмурился, забрал флягу обратно, сделал сам глоток.

— Ты головой ударился утром сильнее, чем я думал, — сказал он наконец, но как-то неуверенно, без обычной своей подначки. — Ты Андрей Волков. Я с тобой два года в одной казарме сплю, я знаю, как тебя зовут.

— Знаю. Забудь, что сказал.

Он посмотрел на меня ещё секунду — долго, изучающе, будто пытался разглядеть что-то сквозь знакомое лицо, — и, кажется, всё-таки решил не углубляться в это прямо сейчас, потому что для одного дня и одной войны вопросов уже было слишком много.

— Забыл, — сказал он и протянул флягу обратно. Помолчал немного, глядя в закопчённый потолок каземата, и добавил уже совсем другим тоном, тихим и каким-то по-детски прямым: — Знаешь, а мне без разницы, если честно. Андрей ты, Максим — какая разница, как тебя звать. Ты сегодня меня раза три от смерти оттащил, я тебя один раз хоть попытался. Это единственное, что я сегодня утром решил считать важным. Остальное потом разберём, если время будет.

Это было, наверное, самое мудрое, что кто-либо сказал мне за весь этот бесконечный день — включая меня самого.

Орудие, которое должно было превратить наш каземат в груду кирпича, теперь ржавело брошенным на том берегу без всякого расчёта. Маленькая победа в очень длинном и очень плохом дне.

Соколов, воспользовавшись затишьем, начал разбивать всех, кто у нас был, на смены — говорить всем сразу не спать было бессмысленно и, вероятно, опасно: измотанный боец с оружием в руках представлял риск не только для немцев.

— Волков, Гуляев — отдыхайте первыми, вы своё уже отработали на сегодня с лихвой, — распорядился он. — Панкратов, распредели остальных, по двое на бойницу, посменно. Первыми не спим мы с Брюннером — надо решить, что делать с этим, — он кивнул на притихшего пленного, — пока он ещё не потерял сознание от потери крови и способен хоть что-то сказать.

Спать, впрочем, не получалось — тело гудело от усталости, а голова отказывалась выключаться, продолжая методично перебирать события утра, будто в поисках ошибки, которую ещё можно было бы исправить задним числом. Ошибок было слишком много, чтобы исправить хоть одну — но, к собственному удивлению, я поймал себя на мысли, что при всём этом не жалею почти ни об одном принятом сегодня решении. Может быть, это тоже было своего рода профессиональной деформацией. А может, просто означало, что решения были правильными.

Солнце, судя по всему, перевалило за полдень. Оставалось только гадать, сколько подобных дней нам предстоит пережить, прежде чем я хотя бы начну понимать, что вообще происходит — не только с историей вокруг, но и со мной самим.

Поспать удалось, кажется, около часа — не полноценный сон, скорее забытьё, из которого выдёргивал любой чуть более громкий разрыв поблизости. Когда я окончательно разлепил глаза, солнце уже основательно перевалило на вторую половину дня, а во рту стоял тот особый привкус, который бывает только у людей, не пивших воды слишком долго.

За то время, что я проспал, ничего катастрофического, судя по всему, не случилось — обстрел продолжался всё тем же ровным, привычным уже фоном, изредка перемежаясь одиночными выстрелами откуда-то со стороны форштадта, но новой атаки не последовало. То ли немцы приходили в себя после потери орудия, то ли перебрасывали силы туда, где сопротивление было слабее нашего, то ли попросту решили, что с этой конкретной точкой лучше повременить, раз уж утренняя попытка обошлась им так дорого.

Тимофей сидел рядом, привалившись к стене, и, судя по всему, тоже не спал — просто сидел с закрытыми глазами, экономя силы тем немногим способом, который был сейчас доступен. Кто-то из бойцов Панкратова похрапывал у противоположной стены, кто-то тихо перематывал обмотки заново, кто-то просто смотрел в потолок с тем отсутствующим выражением, какое бывает у людей, переваривающих больше событий, чем способна выдержать голова за одно утро.

— Как Ковалёв? — спросил я первым делом.

— Не знаю. От госпиталя вестей не было. — Он открыл глаза, посмотрел на меня как-то по-новому — не подозрительно, скорее оценивающе, как смотрят на человека, о котором узнали что-то важное и теперь пересматривают всю картину заново. — Максим.

Он произнёс имя тихо, будто пробуя его на вкус, и не стал продолжать.

Из дальнего угла каземата доносились голоса — Соколов и Брюннер, судя по интонациям, уже какое-то время работали с пленным, и работа эта, кажется, продвигалась не так быстро, как хотелось бы.

Я подошёл. Немец — Соколов представил его по имени, добытому явно ещё час назад, Курт, — сидел, привалившись к стене, с перевязанной ногой и связанными спереди руками, и вид у него был как у человека, который до сих пор не до конца верит, что происходящее происходит на самом деле именно с ним. Форма на нём была та же, в которой мы его взяли, только теперь без ремня и без сапог — Панкратов, практичный до мозга костей, снял их ещё час назад, рассудив, что убегать далеко на одной ноге и вовсе без обуви желающих найдётся немного.

— Не колется, — коротко сообщил Соколов, увидев меня. — Брюннер спрашивает часть — молчит. Спрашивает про соседей — молчит. Или правда ничего не знает дальше своего взвода, или крепкий орешек попался.

— Может, попробуем иначе, — сказал я.

— Как иначе? — Соколов посмотрел на меня с интересом, в котором усталость мешалась с профессиональным любопытством.

— Не давить. Спросить, откуда он сам, есть ли семья. Человек, который думает, что сейчас его будут пытать, врёт из страха или молчит из упрямства. Человек, который думает, что с ним просто разговаривают, иногда сам не замечает, сколько успевает сказать.

Соколов на секунду задержал на мне взгляд — снова тот самый, изучающий, — но кивнул Брюннеру.

Брюннер перевёл вопрос про семью. Курт напрягся сначала, ожидая подвоха, но подвоха не последовало — просто вопрос, заданный будничным тоном, каким спрашивают соседа за забором, — и что-то в его плечах чуть отпустило.

Дальше пошло легче. Не сразу, не гладко, но легче. Он рассказал — через Брюннера, короткими рваными фразами — что он из Баварии, из маленького городка под Аугсбургом, что дома мать и две младшие сестры, что отец держит пекарню, что в армию попал в прошлом году, потому что иначе забрали бы всё равно, а так хоть выбор рода войск был. Что до сегодняшнего утра он ни разу не стрелял по-настоящему в живого человека — только по мишеням, только на учениях, и что всю дорогу сюда, в эшелоне, замполит — то есть их, немецкий эквивалент, я не уловил точное слово, но смысл был ясен, — рассказывал им, что это будет быстрая победоносная кампания, что большевики разбегутся при первом же серьёзном ударе.

— Похоже, не разбежались, — не удержался Тимофей, слушавший вполуха от соседней бойницы.

Брюннер перевёл, кажется, не подумав, и Курт как-то криво, невесело усмехнулся — первая настоящая эмоция за весь разговор, не считая страха.

— Спроси про их планы, — сказал я Брюннеру. — Не «какие планы», это спугнёт. Спроси, когда он рассчитывал сегодня вечером уже спать в казарме, а не в поле.

Вопрос, заданный именно так, сработал: Курт, не осознавая, кажется, что выдаёт что-то важное, ответил, что им обещали — крепость возьмут к обеду, самое позднее к вечеру, что это должна была быть лёгкая, почти формальная операция перед тем, как основные силы двинутся дальше на восток, и что сейчас, судя по разговорам среди своих, командование уже порядком раздражено тем, что обед давно прошёл, а крепость всё ещё держится.

Брюннер, слушая дальше, нахмурился и уточнил что-то ещё, и Курт, разговорившись уже почти охотно — то ли от облегчения, что его не пытают, то ли просто потому что человеку свойственно говорить, если его слушают, — добавил, что дивизия их должна была к вечеру уже двигаться дальше, на Кобрин и дальше на восток, а крепость планировали оставить небольшому гарнизону для зачистки. Что переброска дополнительной артиллерии, если сопротивление не прекратится, ожидается только к завтрашнему утру, потому что все резервы сейчас расписаны под основное наступление, а не под то, что должно было быть часовой формальностью.

— К обеду, — повторил Соколов медленно. — Они рассчитывали взять нас за одно утро. Одним полком, без резервов, потому что резервы у них расписаны на настоящую войну, а не на нас.

— А мы всё ещё здесь, — сказал я. — Это, вообще-то, хорошая новость. Значит, каждый час, который мы держимся, — это час, украденный у их расписания. А расписание у них, судя по всему, жёсткое: вся эта их война построена на быстром продвижении, не на долгих осадах.

Курт, будто уловив по тону, что речь идёт о чём-то важном, вдруг заговорил быстрее, и Брюннер, слушая, помрачнел.

— Он спрашивает, — перевёл Брюннер после паузы, — правда ли, что мы будем его… что с пленными тут делают. Ему говорили перед наступлением, что комиссары пленных не берут, что лучше застрелиться самому, чем попасть в плен к большевикам.

В каземате на секунду стало тихо.

— Переведи ему, — сказал я, — что он жив, что нога у него перевязана, и что пока он полезен и не пытается сбежать, с ним ничего не случится. Не потому, что мы добрые. Потому что мёртвый пленный бесполезен, а живой — иногда нет.

Брюннер перевёл. Курт слушал, и на его лице происходило что-то сложное — не совсем облегчение, скорее удивление человека, которому только что противоречили факту, в который он верил всю сознательную жизнь. Он сказал что-то ещё, тише, будто не вполне уверенный, что стоит это говорить вслух.

— Он говорит, — перевёл Брюннер после паузы, странно на меня посмотрев, — что не хотел сюда идти. Что он не выбирал эту войну. Что дома, в Баварии, никто особо не хотел войны с русскими — с англичанами, может быть, с французами, но не с русскими, про которых им ничего плохого дома не рассказывали до самого прошлого года.

— Это он сейчас говорит, привязанный и безоружный, — заметил Тимофей мрачно. — Легко быть против войны, когда война уже случилась и ты в ней проиграл первый же бой.

— Может, и легко, — согласился я. — Но это не делает его слова автоматически ложью. Мир вообще редко делится на чистых злодеев и чистых героев, как бы нам ни хотелось иначе.

Тимофей посмотрел на меня с выражением, которое трудно было расшифровать однозначно, но спорить не стал.

— Информацию нужно передать, — сказал я, когда с Куртом закончили и его увели в угол под присмотр одного из бойцов Панкратова. — Дорохову, в Волынское, или ещё выше, если получится. Если у немцев график горит, это меняет всё: значит, есть смысл не просто отбиваться, а специально их задерживать, тянуть время везде, где можем.

— Кого пошлём? — спросил Соколов. — Ты уже два раза бегал сегодня туда и обратно, я не собираюсь делать это твоей постоянной обязанностью только потому, что у тебя, кажется, получается лучше остальных.

— Пошлите меня, — неожиданно вызвался Брюннер. — Я всё равно тут не боец в полном смысле слова, я переводчик. А до Волынского добраться и обратно, думаю, смогу — я в этих местах, считай, вырос, все тропки знаю ещё с мальчишеских лет, когда мы тут раков в Мухавце ловили.

— Не боец в полном смысле слова, — повторил Соколов с намёком на улыбку, — а немца скрутил не хуже кадрового разведчика, мне уже доложили в подробностях.

— Так то немца скрутить, тут расчёт простой. А вот бегать под пулями — на это у меня, честно говоря, смелости примерно как у зайца перед волком. Но раз надо…

Соколов подумал секунду и кивнул.

— Хорошо. Только осторожно. И, Брюннер — когда доберёшься, скажи Дорохову, что у нас тут пленный, с полезными сведениями. Пусть решает, забирать его к себе или нет.

Брюннер ушёл — тем же путём, каким мы ходили утром, только теперь, по крайней мере, без груза раненого пленного на плечах, — а я вдруг с особенной остротой осознал, насколько у меня пересохло в горле. Не метафорически — по-настоящему, до боли, до того особого сухого привкуса, когда язык прилипает к нёбу.

— Тимофей. Вода у нас есть?

Он посмотрел на флягу — ту самую, из которой недавно наливал явно не воду, — потряс её, прислушиваясь к плеску, точнее к его отсутствию.

— Было немного утром. Сейчас, кажется, пусто. — Он огляделся, будто спрашивая у остальных, и по лицам стало ясно: у всех примерно одинаковая история. — Мы вообще-то с самого рассвета толком не пили, если подумать.

Если подумать — а думать об этом совершенно не хотелось, потому что стоило начать, и организм тут же напоминал, насколько остро он нуждается именно в этом, — то последний раз я пил, точнее, пил Волков, ещё вчера вечером, на танцах, что-то там про компот вместо чая. С тех пор — ни капли, при том, что бегал через полкрепости дважды, дрался, потел, терял кровь чужую и, наверное, немного своей.

Колодец, насколько я помнил из обрывков памяти Волкова, был у казарм, ближе к центру Цитадели — не то чтобы далеко, но и не то чтобы безопасно, если между нами и колодцем простреливаемое пространство. Река была ближе, но к реке идти означало снова выходить на открытый берег, тот самый, где мы совсем недавно резали часовых и швыряли гранаты, и где немцы наверняка теперь удвоят бдительность после нашей утренней выходки.

— Без воды больше нескольких часов никто здесь долго не продержится, — сказал Тимофей мрачно. — Особенно в такую жару.

Я подумал о Насте, о том, как она час назад, наверное, тоже хотела пить и не думала об этом, потому что вокруг были люди, которым было хуже. Подумал о Ковалёве, которому обезвоживание вкупе с потерей крови точно на пользу не пойдёт. Подумал о том, что войну, оказывается, не всегда выигрывают или проигрывают в перестрелках — иногда всё решает вещь настолько банальная, что о ней стыдно писать в донесениях.

Подошёл Панкратов, привлечённый разговором, и включился сразу деловито, без предисловий:

— У казарм колодец простреливается с той стороны форштадта, но не напрямую — есть мёртвая зона вдоль стены, метров пять, если жаться к самому кирпичу. Я туда мальчишкой бегал воду таскать ещё до армии, места знакомые.

— Днём соваться туда — та ещё лотерея, — заметил Тимофей.

— Днём — лотерея, — согласился Панкратов. — А вот когда солнце начнёт садиться и тени лягут в нашу сторону — тогда шансов побольше. Часа через два, может, три.

— Три часа — это много для людей, которые не пили с рассвета, — сказал я.

— Три часа — это мало по сравнению с тем, сколько проживёт человек, получивший пулю средь бела дня вместо воды, — парировал Панкратов резонно, и спорить с этим было решительно нечем.

Мы посмотрели друг на друга — я, Тимофей, Панкратов, — и молчание это было тем особым молчанием людей, которые понимают: придётся ждать, и ожидание это будет одним из самых неприятных видов боевых действий, потому что бездействие в такой ситуации ощущается едва ли не хуже самого боя.

— Раз ждать всё равно придётся, — сказал я, — потратим время с пользой. Панкратов, организуй ревизию: сколько у нас патронов, гранат, перевязочного материала — всё, что можно посчитать, надо посчитать. Люди пусть чистят оружие, штопают, что порвано, — руки должны быть заняты, а то от одного сидения и размышлений о жажде только хуже станет.

Панкратов кивнул одобрительно и отправился распределять задачи с той же деловитой энергией, с какой утром гонял роту на зарядку, — казалось, ему было физически легче отдавать распоряжения, чем просто существовать в режиме ожидания.

Гриша, которого я застал протирающим винтовку с преувеличенным старанием, поднял на меня глаза.

— Товарищ ефрейтор, а правда, что вы… — он замялся, явно подбирая слова, — что вы там, у пушки, часового одним движением, без звука совсем?

— Правда, — сказал я, не видя смысла врать.

— Как так научились?

Вопрос был из тех, на которые у меня попросту не имелось безопасного ответа, поэтому я ограничился полуправдой:

— Долго объяснять. И, если честно, не самая приятная тема для разговора в перерыве между боями.

Гриша кивнул, не настаивая, и вернулся к винтовке, хотя по его лицу было видно: вопрос никуда не делся, просто был отложен на потом, вместе с десятком других похожих вопросов, копившихся, кажется, у каждого, кто провёл со мной сегодняшнее утро.

— Значит, — сказал я, поднимаясь на ноги, несмотря на то, что тело настойчиво требовало ещё хотя бы полчаса покоя, — надо решать вопрос с водой. Причём быстро, а не когда все тут начнут падать в обморок один за другим.

Два часа, о которых говорил Панкратов, тянулись мучительно медленно — куда медленнее, чем любой бой за сегодняшнее утро. Обстрел то стихал до отдельных, ленивых хлопков, то вновь набирал силу без всякой видимой причины, будто кто-то на том берегу от скуки решал, стоит ли тратить снаряды на позицию, которая явно не собиралась исчезать сама по себе. Раненые тихо стонали в углу, кто-то из новоприбывших бойцов травил анекдоты вполголоса — не потому что было смешно, а потому что молчание в такой ситуации давит сильнее любого грохота, — и жажда, которую поначалу можно было хоть как-то игнорировать, к концу второго часа превратилась в почти физическую, всепоглощающую мысль, вытесняющую собой всё остальное.

Когда тени от разрушенных стен форштадта наконец легли достаточно длинно, Панкратов поднялся, разминая плечи.

— Пора. Я, ты, — кивок в мою сторону, — и ещё один, для верности. Остальные прикрывают и ждут.

— Я тоже иду, — тут же вставил Тимофей.

— Трое — предел, — отрезал я. — Панкратов знает дорогу, я подстрахую, если что. Ты остаёшься здесь — если с нами что-то случится, кому-то надо будет решать, что делать дальше, а Соколов сейчас занят пленным и общей картиной. Кто-то должен держать конкретно эту дыру в стене.

Тимофей не спорил — не потому что согласился, а потому что время на споры у нас, судя по всему, снова заканчивалось быстрее, чем хотелось бы.

Мы взяли с собой всё, во что можно было налить воду: фляги, две найденные где-то канистры, даже пустой цинк из-под патронов, наспех отмытый от машинного масла. Получилось громоздко, неудобно, совсем не похоже на снаряжение для скрытной вылазки — но выбирать между тихо и с полными руками не приходилось: без воды позиция всё равно не продержится, сколько бы мы ни экономили патроны.

— Готовы? — спросил Панкратов, оглядывая нас с Гришей, которого всё-таки взяли третьим — не потому что он рвался, а потому что после утренней вылазки он один, кроме меня и Тимофея, успел хоть немного привыкнуть к мысли, что тишина снаружи обманчива.

— Готовы, — сказал я, хотя правильнее было бы сказать «настолько готовы, насколько вообще можно быть готовым к тому, чтобы бежать через простреливаемое пространство с канистрами вместо оружия».

Панкратов кивнул на пролом в стене — тот самый, ставший за один длинный день чем-то вроде постоянно используемой двери, — и полез первым, кряхтя от того, что немолодое уже тело давно требовало не вылазок, а хотя бы одного нормального ужина и восьми часов сна в собственной постели.

Двигаться в глубь Цитадели оказалось непривычно — почти весь сегодняшний день прошёл в одной точке, у Тереспольских ворот, где каждый камень я уже успел если не запомнить, то хотя бы почувствовать кожей. Здесь, дальше от границы, разрушения были не менее серьёзными, но какими-то другими: не свежими воронками от прямого боя, а тем методичным, безадресным крошевом, которое оставляет после себя многочасовой артиллерийский обстрел по площадям.

Кольцевая казарма, которую я до сих пор видел только фрагментами из разных бойниц, тянулась вдоль всего внутреннего периметра острова — длинное, некогда внушительное здание, теперь зияющее провалами там, где снаряды нашли себе цель. Между завалами кое-где виднелись фигуры — бойцы, перебегающие от одного укрытия к другому, женщина, торопливо тащившая узел с вещами куда-то в сторону подвалов, старик в исподнем, зачем-то пытавшийся спасти из разрушенного окна горшок с цветком, будто этот горшок имел сейчас хоть какое-то значение.

Панкратов вёл нас уверенно, срезая через полуразрушенные внутренние дворики, огибая завалы с той лёгкостью человека, который тридцать лет прослужил именно в этих стенах и знал их, кажется, лучше, чем собственную квартиру. Мы миновали два каземата, откуда доносились детские голоса — приглушённые, испуганные, но живые, — и я поймал себя на том, что эти голоса подействовали на меня сильнее, чем вид любого количества сегодняшних потерь. Смерть взрослых мужчин с оружием в руках — это, в каком-то смысле, условие профессии. Испуганный детский голос из-под завала — нет.

— Тут семьи комсостава прячутся, — тихо пояснил Панкратов, заметив, куда я смотрю. — И не только комсостава. Считай, полгарнизона с жёнами и детьми жило. Теперь вот это всё.

Колодец обнаружился во внутреннем дворе, зажатом между двумя крыльями казармы — старая каменная кладка, ворот с цепью, до тошноты мирная деталь посреди всего этого ада. У колодца уже толпилось человек десять — в основном женщины, один пожилой боец с винтовкой за плечом, явно приставленный охранять порядок, и заправляла всем этим невысокая, крепко сбитая женщина лет сорока пяти, повязанная простым платком, которая командовала очередью с авторитетом, которому позавидовал бы иной старшина.

— По одному ведру, не толпимся! — покрикивала она. — Мария, твой малой пусть у стены сидит, нечего ему тут под ногами тереться. Следующий!

— Клавдия Егоровна, старшины Мельникова жена, — вполголоса представил её Панкратов, пока мы пристраивались в некое подобие очереди. — Она тут с самого утра порядок держит, не хуже коменданта.

— А сам Мельников где? — спросил я.

— У Холмских ворот, с самого утра, — Панкратов помрачнел. — Не знаю, жив ли. Она тоже не знает, но виду не подаёт, вон, порядок наводит вместо того, чтобы волноваться, и, наверное, это единственный способ не сойти с ума в её положении. Мы с ним, кстати, знакомы ещё с финской — вместе призывались когда-то, давно это было, кажется, в другой жизни.

Одна из женщин впереди нас, немолодая, с обветренным лицом, повернулась и посмотрела на наши гимнастёрки и оружие с плохо скрываемой надеждой.

— Сынки, а правда, что подкрепление идёт? Люди говорят, будто с Минска войска движутся, вот-вот подойдут.

Я не знал, что ответить — правды не знал никто из нас, а врать в лицо человеку, ищущему хоть каплю надежды, оказалось неожиданно трудным делом, куда труднее, чем врать вооружённому противнику.

— Не могу сказать точно, — ответил я честно. — Но связь налаживают, информация идёт. Держитесь.

Ответ вышел уклончивым и не слишком убедительным даже на мой собственный слух, но женщина всё равно кивнула с благодарностью — видимо, ей достаточно было и этого.

Очередь двигалась медленно, но двигалась. Мы были уже почти у самого колодца, когда женщина, набиравшая воду перед нами, — молодая, с косынкой, сбившейся на затылок от усталости, — вдруг охнула коротко и как-то неловко, будто оступилась, и осела на землю рядом с ведром, из которого, накренившись, полилась только что набранная вода.

Секунду никто не понимал, что произошло. Мгновение растянулось неестественно — как это всегда бывает перед тем, как мозг успевает обработать что-то, чему он отказывается верить. Потом кто-то закричал, и я уже видел — маленькая, аккуратная дырка чуть выше ключицы, и то, как быстро натекает тёмное на светлую ткань кофты, и то, как женщина, сидя на земле, растерянно смотрит на собственную кровь, будто не может понять, откуда она взялась.

— Снайпер! — заорал я, хватая Гришу за шиворот и утаскивая за выступ стены. — Всем в укрытие, живо!

Выстрела я не услышал — то ли слишком далеко, то ли звук потерялся в общем фоне обстрела, — и это было хуже всего: подтверждение того, что бьют издалека, прицельно, и что этот конкретный охотник свою работу знает.

Панкратов уже тащил раненую — живую, судя по тому, что она стонала и пыталась зажать рану сама, — за тот же выступ стены, где укрылись мы. Клавдия Егоровна, невзирая на выстрелы, металась между людьми, распределяя, кому куда бежать, с хладнокровием человека, для которого паника попросту не входила в список доступных реакций.

— Куда бил? — спросил я у неё, когда она наконец оказалась рядом с нами.

— Не знаю я, откуда бьют! Первый раз сегодня такое.

Я высунулся на секунду — ровно настолько, чтобы оценить углы, — и тут же нырнул обратно. Судя по тому, как легла раненая, и по тому, что колодец расположен в довольно узком дворе-колодце в буквальном, а не только водном смысле слова, выстрел пришёл откуда-то сверху и издалека — вероятнее всего, с уцелевшей части одного из внешних зданий за периметром, откуда простреливался этот конкретный угол двора через специфический просвет между разрушенными постройками.

Я прикинул расстояние на глаз — метров четыреста, может, пятьсот, — и сразу понял, почему стрелок выбрал именно эту позицию: с такого расстояния его саму невозможно было заметить невооружённым глазом, а вот весь двор колодца просматривался как на ладони. Классическая охотничья засада, только вместо дичи — люди с вёдрами. Работал он явно не из обычной винтовки образца прошлого века — судя по кучности и дальности, оптика у него была приличная, а рука — тренированная, и это означало, что перед нами не случайный ефрейтор с хорошим глазом, а кто-то, кого специально этому обучали.

— Это не случайный обстрел, — сказал я скорее себе, чем кому-то ещё. — Это конкретно по колодцу бьют. Кто-то там, на том берегу или у форштадта, догадался, что вода — это то, без чего мы долго не протянем, и выставил стрелка именно сюда.

— Уже второй день так, — тихо сказала Клавдия Егоровна, забившаяся рядом с нами за тот же выступ стены. — То есть второй раз за сегодня, я хотела сказать. Первый раз утром попугал, никого не задел, мы решили — случайность. Видно, не случайность была.

— И что теперь? — спросил Гриша, бледный, но, кажется, уже привыкающий не терять голову от одного только страха, что было, наверное, самым скверным следствием сегодняшнего дня: люди привыкали к тому, к чему привыкать не следовало бы никому.

— Теперь думаем, — сказал я.

Мыслей было немного, и ни одна не радовала. Ждать темноты означало ждать ещё несколько часов, которых у обезвоженного гарнизона попросту не было. Идти напролом означало подставляться под выстрел, надеясь, что снайперу не хватит времени или везения перезарядиться и прицелиться заново. Оставался третий вариант, самый неприятный, но и самый разумный: разделить внимание стрелка.

— Панкратов, у тебя есть что-нибудь, что можно бросить или покатить через двор — не человека, что-то другое, что привлечёт взгляд?

Он на секунду задумался, потом кивнул на пустое ведро, брошенное раненой женщиной.

— Покатим ведро через двор, стрелок либо клюнет на движение, либо решит не тратить патрон на явную приманку. Секунды две-три у нас будет в любом случае, потому что даже если не клюнет — на осознание, что это не человек, ему нужно время.

— А если он не один? — спросил Гриша.

— Тогда нам сегодня очень не повезёт. Но чаще всего таких стрелков выставляют по одному — тяжело маскировать больше одной позиции на такой узкий сектор.

План был грубым, наспех слепленным из подручных средств и чистой необходимости, но ничего лучше время придумать не позволяло. Панкратов и Гриша заняли позиции у выхода из-за укрытия, готовые рвануть к колодцу по моей команде. Я взял на себя ведро — точнее, обязанность его катить, — рассудив, что если стрелок всё же среагирует именно на меня, лучше пусть реагирует на того, у кого меньше шансов словить пулю по глупости.

— Ждём, пока он расслабится, — сказал я. — Хороший стрелок после промаха или удачного попадания какое-то время держит позицию неподвижно, наблюдает, ждёт следующую цель. Нам нужно, чтобы он решил, что все разбежались и больше сегодня желающих не будет. Тогда внимание чуть просядет.

Тянулись, наверное, самые долгие две минуты за весь день — считая утренний бой у моста. Двор молчал, если не считать далёкого гула канонады и тихих всхлипов раненой женщины, которую оттащили ещё дальше в укрытие.

— На счёт три. Раз, два…

Я толкнул ведро через двор изо всех сил, оно покатилось, дребезжа и подпрыгивая на неровностях, — и одновременно рванул сам, но не за ведром, а в сторону, к следующему укрытию, петляя, как учили когда-то очень давно и очень далеко отсюда.

Выстрел раздался — на этот раз я его услышал, глухой, одиночный хлопок откуда-то со стороны разрушенного здания за периметром, — и пуля выбила искры из брусчатки там, где секунду назад катилось ведро.

Клюнул. Секунды, которые он потратил на осознание ошибки и перезарядку, оказались ровно тем временем, которое требовалось Панкратову и Грише, чтобы долететь до колодца, зачерпнуть, набрать сколько успеется, и метнуться обратно под прикрытие. Второго выстрела не последовало — то ли стрелок понял, что упустил окно, то ли решил поберечь позицию, раз уж план с приманкой был раскушен.

Получилось не идеально — Гриша расплескал половину своей канистры на обратном пути, оскальзываясь на мокрых от чужой воды камнях, — но получилось. Фляги, канистры, злополучный цинк из-под патронов — всё это теперь было заполнено настолько, насколько позволила спешка и общая паника ситуации.

Раненую женщину — она, как оказалось, была женой одного из бойцов, охранявших колодец, и звали её Люба, что почему-то отозвалось у меня неприятным холодком, потому что Люська, та самая, из пекарни, о которой всё утро говорил Тимофей, тоже была Люба, а мир и без того сегодня выдался слишком тесным для подобных совпадений, — раненую женщину Клавдия Егоровна с помощью пожилого бойца потащила в сторону ближайшего медицинского пункта, устроенного, видимо, где-то в подвалах казармы.

Я невольно подумал, что где-то в этой же крепости, может быть, буквально в соседнем каземате, сидит сейчас настоящая Люська из пекарни и не знает, что в паре сотен метров от неё только что ранили тёзку, и что список имён, которые сегодня будут произнесены с ужасом и болью, к вечеру наверняка разрастётся настолько, что перестанет казаться просто списком, а превратится в нечто вроде фонового шума этой войны.

— Спасибо, — бросила Клавдия Егоровна нам на ходу, не останавливаясь. — За воду и за то, что не сбежали, когда стрелять начали.

Мы не сбежали, потому что бежать было, по большому счёту, некуда — но озвучивать эту мысль вслух не хотелось, благодарность стоило принимать молча.

Обратный путь дался легче, чем путь туда, — не физически, тяжёлые канистры давили на плечи не хуже амуниции, — а морально: самое страшное было уже позади, и оставалось просто дойти. Гриша всю дорогу молчал, явно прокручивая в голове те несколько секунд у колодца, и я решил не лезть с разговорами — иногда человеку нужно просто самому переварить пережитое, без посторонней помощи и без чужих утешительных фраз, которые в такой момент только раздражают.

Он заговорил сам, метров через триста, когда обрывистое дыхание чуть выровнялось.

— Товарищ ефрейтор, а вот эта, у колодца… она выживет?

— Не знаю, Гриша. Рана не в грудь и не в живот, это хорошо. Дальше — как довезут, как быстро окажут помощь.

— Я просто подумал… если бы мы на секунду раньше подошли, или на секунду позже, могло ведь и меня так же. Или вас. Или Панкратова.

— Могло, — согласился я, не видя смысла врать ему в утешение. — На войне вообще многое решают секунды, которые от тебя не зависят. Смириться с этим — тяжело, но необходимо, иначе с ума сойдёшь, пытаясь просчитать все варианты заранее.

Гриша кивнул, обдумывая это, и остаток пути прошёл уже немного бодрее — не потому, что мысль была особенно утешительной, а потому, что иногда простое признание правды помогает больше, чем любое приукрашивание.

На полпути нам встретился боец, бежавший в противоположную сторону с тем характерным выражением лица, которое я уже научился за сегодня безошибочно расшифровывать как «несу срочные новости, и новости эти не из приятных».

— От Тереспольских? — окликнул его Панкратов.

— Оттуда, — боец притормозил на секунду, тяжело дыша. — Немцы опять зашевелились, миномёты бьют, погуще прежнего. Лейтенант ваш велел передать: если несёте воду, поторопитесь, а то, боюсь, скоро будет не до водопоя.

— Много их? — спросил Панкратов.

— Не разглядел толком, не до того было. Но готовятся серьёзно, это точно. Может, час у нас есть, может, меньше.

Новости придали ногам заметное ускорение, невзирая на общую усталость и тяжесть груза. Остаток пути мы почти бежали, расплёскивая драгоценную воду с каждым неровным шагом, но, кажется, всем было одинаково ясно: лучше принести на литр меньше, чем не успеть вообще.

Добрались до знакомого уже пролома в стене — насквозь мокрые от расплёсканной воды, с гудящими от быстрой ходьбы ногами, — и Тимофей, завидев нас, буквально взвыл от облегчения, тут же кинувшись помогать заносить канистры внутрь.

— Живы! А то я тут уже всякое себе напридумывал, особенно когда стрельба со стороны казарм послышалась.

— Долетело даже сюда? — удивился я.

— Не сама стрельба — эхо какое-то, я толком не разобрал, что это было, но не понравилось мне сразу.

— Вода есть, — сказал я, опуская свою ношу на пол каземата с ощущением, что это, наверное, самая тяжёлая вещь, которую я поднимал за сегодняшний бесконечный день, хотя поднимал я, объективно говоря, вещи и потяжелее. — Правда, добыча обошлась в одну раненую женщину у колодца. Снайпер там засел, специально по водоносам бьёт.

Тимофей помрачнел, разливая воду по кружкам с бережностью, какой я от него прежде не замечал, — будто разливал не воду, а что-то куда более ценное, что, впрочем, в сложившихся обстоятельствах было чистой правдой. Раненых, скопившихся у нас в каземате за день, напоили в первую очередь — вода, судя по всему, действовала на них едва ли не лучше самой перевязки, во всяком случае, взгляды у людей заметно прояснились.

Соколов, отвлёкшись от чего-то в дальнем углу — судя по всему, от разговора с Куртом, который так и не прекращался, — коротко кивнул нам и тут же вернулся к делу, но что-то в его позе, в напряжении плеч подсказывало: пока мы бегали за водой, здесь тоже происходило что-то, требовавшее внимания.

— Немцы снова готовятся, — сказал он, не оборачиваясь. — На этот раз, судя по звукам, серьёзнее, чем в прошлый. Возможно, подтянули что-то посерьёзнее миномётов — гул от моторов слышен, а моторы просто так не гоняют.

Я подошёл ближе, невольно напрягшись при слове «моторы» — если Соколов имел в виду то же, что и я, речь могла идти о бронетехнике, а против бронетехники наш скромный арсенал из пулемёта, гранат и трофейного карабина выглядел откровенно жалко.

— Танки? — спросил я напрямую.

— Не знаю точно. Но что-то тяжёлое и на колёсах или гусеницах — это не пехотный шум, это я вам как топограф в прошлом говорю, слух на подобные вещи у меня профессиональный.

В каземате стало тихо — той особой тишиной, которая наступает, когда всем присутствующим одновременно приходит в голову одна и та же неприятная мысль, но никто не спешит озвучивать её первым.

— У нас есть вода, чтобы это пережить, — сказал наконец Соколов. — Это уже хорошо. Вопрос в том, хватит ли для этого всего остального.

Ждать пришлось меньше часа, который Соколов нам обещал в качестве утешительного прогноза. Звук моторов, поначалу далёкий и неопределённый, окреп настолько, что сомнений не осталось: к нам действительно катилось что-то на гусеницах или колёсах, и катилось это что-то целенаправленно в нашу сторону.

Все, кто мог держаться на ногах, к этому моменту уже разошлись по бойницам — не по приказу даже, а просто потому, что звук этот, нарастающий и совершенно чужеродный на фоне привычной уже трескотни винтовок, действовал на нервы хуже прямого артобстрела. Неизвестность всегда страшнее конкретной опасности, а определить на слух, что именно приближается, не мог никто, кроме, возможно, меня самого — и то с оговорками.

Тело гудело от усталости настолько ровно и настолько давно, что я уже перестал воспринимать эту усталость как что-то отдельное от себя, — она стала просто фоновым состоянием, вроде того гула канонады, который сопровождал нас весь день. Сколько часов прошло с той секунды, когда я открыл глаза в чужом теле посреди разрывов? Судя по солнцу — часов двенадцать, может, чуть больше. По ощущениям — не меньше недели.

Я разглядел их первым — два приземистых силуэта, выползающих из-за руин форштадта, за ними — цепь пехоты, уже привычная нашему глазу, только на этот раз куда более уверенная, чем в прошлые разы. Не танки в полном смысле слова — что-то поменьше, поизящнее, на восьми колёсах каждый, с башенкой и пулемётом вместо орудия.

— Бронеавтомобили, — сказал я, разглядывая их через щель бойницы. — Не самое страшное, что могло приехать, но и не подарок.

— Точно не танки? — переспросил Тимофей с надеждой, будто разница между этими двумя видами железа могла стать для него хорошей новостью.

— Точно. У танка гусеницы на весь корпус, у этих — колёса, восемь штук на каждую машину. Брони, впрочем, всё равно достаточно, чтобы наши винтовки эту броню только поцарапали, зато движки у таких машин послабее танковых, и глохнут они от повреждений куда охотнее.

— У нас есть что-нибудь против брони? — спросил Соколов, подобравшись к той же бойнице.

— Пулей их не возьмёшь, разве что в смотровую щель попадёшь, а это скорее везение, чем расчёт. Гранаты — если подобраться вплотную и закинуть под башню или на моторный отсек, шанс есть, но подобраться вплотную к бронемашине с пехотным прикрытием — то ещё удовольствие.

Соколов помолчал секунду, обдумывая.

— Есть ещё вариант — пропустить их мимо, вглубь Цитадели, и надеяться, что там найдётся, чем встретить. Мы не единственная точка обороны, в конце концов.

— И оставить пехоту у себя за спиной без присмотра? — возразил я. — Не вариант. К тому же если броня пройдёт мимо нас безнаказанно один раз, второй раз она уже не будет осторожничать вообще, а начнёт использовать этот маршрут постоянно.

Панкратов, слушавший разговор, вдруг оживился.

— А что, если по-стариковски? Бутылка, тряпка, керосин — были у нас такие фокусы ещё на финской, хоть и не так часто, как потом об этом рассказывали. Тряпку в горлышко, подпалил, кинул — если под решётку жалюзи попадёшь или в открытый люк, экипажу там небо с овчинку покажется.

— Керосин у нас откуда? — уточнил я.

— Лампы у коменданта каземата были, я видел, — вспомнил Тимофей. — И бутылок в подвале этого добра навалом, я когда осматривался утром, приметил.

Соколов посмотрел на Панкратова с уважением, которое обычно приберегал для более серьёзных поводов.

— Старшина, вы сегодня уже второй раз спасаете нас смекалкой пополам с хозяйственностью. Действуйте.

Готовили наспех — рвали на полосы то, что могло сойти за тряпки, благо недостатка в разорванных шинелях и окровавленных бинтах, увы, не было; заливали керосином, найденным именно там, где предположил Тимофей. Получилось семь бутылок — не бог весть какой арсенал против бронетехники, но лучше, чем ничего.

Гриша, разливавший керосин по бутылкам с преувеличенной осторожностью, вдруг хмыкнул невесело.

— Мы дома с отцом такие же бутылки из-под молока собирали, сдавали за копейки в лавку. Не думал я тогда, что однажды буду заливать в такую же посудину керосин, чтобы жечь чужие бронемашины.

— Жизнь вообще горазда на сюрпризы, — заметил Панкратов, туго затягивая тряпку на горлышке очередной бутылки узлом, явно отработанным ещё где-то в прошлом. — Я вот тоже не думал в свои годы, что доведётся вспоминать финскую науку не для баек внукам, а по делу.

Курт, наблюдавший за нашими приготовлениями со своего угла со связанными руками, вдруг заговорил — быстро, встревоженно, и Брюннер, которого ещё не было, некому было перевести, так что смысл сказанного остался загадкой до вечера. Один из бойцов Панкратова, впрочем, разобрал слово «панцер», повторённое дважды, и это как минимум подтверждало, что пленный тоже расслышал приближающиеся моторы и, кажется, забеспокоился — то ли за нас, то ли за себя, оставшегося без охраны в разгар боя, поди разбери человеческую психологию в такой ситуации.

Как раз когда мы заканчивали, в пролом стены ввалился запыхавшийся Брюннер — весь в пыли, с ободранной щекой, но живой и, судя по выражению лица, с новостями.

— Еле добрался, — выдохнул он, привалившись к стене. — По дороге чуть не напоролся на немецкий патруль, пришлось лежать в какой-то канаве минут двадцать, пока не прошли. А в Волынском такое творится — Дорохов, оказывается, уже почти всю оборону там на себе тащит, и Гриневич говорил, что раненых теперь принимают даже в коридорах, мест не хватает.

— Дорохов принял информацию про пленного, — доложил он дальше, отдышавшись. — Сказал — толковая работа, будет теперь передавать дальше, если получится наладить связь хоть с кем-то повыше. И ещё сказал — держитесь, к вечеру попробуют организовать что-то вроде общего плана обороны для всей Цитадели, раз уж по отдельности каждая точка держится, а вместе вроде бы получается ещё лучше.

— Хорошая новость, — сказал я, — но не вовремя. У нас тут гости на восьми колёсах приближаются.

Брюннер побледнел, но тут же деловито потянулся за одной из подготовленных бутылок.

— Ну, раз приближаются — чем смогу, помогу. Не для того я всю дорогу туда и обратно бегал, чтобы сейчас в сторонке отсидеться, тем более что бегать сегодня, кажется, у нас у всех основная воинская специальность.

Бронеавтомобили приближались медленно, деловито, прикрываемые редкой цепью пехоты позади — и это, как ни странно, играло нам на руку: скорость их работала против них же, давая время подготовиться, прицелиться, рассчитать момент.

— Пехоту отсекаем пулемётом, — распорядился я. — Броню берём на себя, вручную. Тимофей, Гриша — на «максим», работайте по пехоте, не давайте им поддержать машины прицельным огнём. Панкратов, Брюннер — со мной, за бутылками.

— А я? — тут же спросил Тимофей, явно не в восторге от того, что его отправляют к пулемёту вместо участия в более рискованной части плана.

— А ты держишь пехоту, чтобы нас с Панкратовым и Брюннером не расстреляли, пока мы возимся с бутылками у самой брони. Без прикрытия с пулемёта у нас троих шансов ровно ноль, так что твоя работа не менее важная, просто менее заметная со стороны.

Тимофей проворчал что-то на этот счёт, но спорить не стал — время на споры, как обычно в последние часы, стремительно заканчивалось.

План был откровенно самоубийственным по любым нормальным меркам — подпускать бронетехнику на расстояние броска бутылки означает подпускать её на расстояние, с которого она тебя тоже прекрасно видит и может задавить или расстрелять в упор. Но иных планов на сегодня не завезли.

Мы залегли в воронке шагах в тридцати от того места, где, по моим расчётам, должна была пройти головная машина, если продолжит двигаться тем же курсом. Земля в воронке была сырой, пахла гарью и почему-то мокрой известью, и я старался дышать через раз, чтобы этот запах не отвлекал от главного. Тимофей открыл огонь по пехоте раньше, чем я рассчитывал, — видимо, нервы, — но результат вышел неожиданно полезным: пехота залегла, а бронеавтомобили, оставшись без прикрытия, чуть сбавили ход, будто в нерешительности.

Головная машина поравнялась с нашей воронкой секунд через двадцать, показавшихся мне значительно длиннее любых двадцати секунд, что я мог припомнить. Броня её, вблизи, выглядела внушительнее, чем издалека, — серая, покрытая пылью и копотью, с чёрными крестами на бортах, настолько чужеродная среди красного кирпича крепости, что на секунду показалась почти нереальной, будто вырезанной из другого фильма и вклеенной в этот кадр по ошибке.

Я привстал, поджёг тряпку в горлышке — руки, к собственному удивлению, не дрожали, хотя внутри всё сжалось в тугой, готовый лопнуть узел, — и метнул бутылку в открытый верхний люк, который какой-то самоуверенный или просто перегревшийся на солнце член экипажа оставил незакрытым.

Попадание вышло почти идеальным. Керосин вспыхнул внутри корпуса машины, и через несколько секунд оттуда повалил густой чёрный дым, а следом — крики, и из того же люка начал выбираться экипаж, охваченный самым настоящим ужасом перед перспективой сгореть заживо в металлической коробке. Один из них, весь охваченный пламенем от пояса и выше, скатился с брони прямо на землю и покатился, пытаясь сбить огонь, — зрелище было настолько страшным, что я на мгновение забыл, что должен делать что-то ещё, кроме как смотреть.

Где-то на самом краю сознания промелькнула мысль, что там, внутри горящей машины, был кто-то вроде Курта — молодой парень, которому тоже, возможно, обещали лёгкую победоносную кампанию и который тоже, наверное, не выбирал эту войну по-настоящему. Мысль эта не остановила меня и не заставила пожалеть о содеянном — счёт между нами и ими сегодня был не в нашу пользу, и сантименты в разгар боя убивают быстрее вражеских пуль, — но она осталась, отложенная на потом, вместе с прочими вопросами, требующими более спокойного времени для обдумывания.

Панкратов вывел меня из этого секундного оцепенения резким толчком в плечо.

— Вторая машина! Не спи!

Панкратов и сам не терял времени: его бутылка ушла под вторую машину, туда, где, по его словам, располагался двигатель, — и результат вышел не таким эффектным, но тоже вполне убедительным: машина заглохла, задымилась, и из неё тоже начали спешно выбираться люди, кашляя и отплёвываясь от дыма, набившегося внутрь тесного корпуса.

Не всё прошло гладко. Брюннер, попытавшийся кинуть свою бутылку в первую машину следом за моей, слишком поздно заметил, что расстояние до его позиции чуть больше, чем он рассчитывал, — бутылка не долетела, разбилась о камни в паре метров от цели, и вспыхнувший керосин на мгновение осветил наше собственное укрытие куда ярче, чем хотелось бы при живой ещё пехоте неподалёку.

— Ложись! — заорал я, и мы все вжались в дно воронки за секунду до того, как со стороны залёгшей пехоты действительно прилетела очередь — не прицельная, скорее в ответ на внезапный свет, но от этого не менее опасная. Пули прошли высоко, взрывая землю где-то над нашими головами, но один из осколков кирпича всё же чиркнул Брюннера по виску, оставив длинную кровоточащую царапину.

— Живой? — крикнул я ему.

— Живой, — прохрипел он, зажимая рану ладонью. — Хуже уже было сегодня, товарищ ефрейтор, честное слово.

Ответ вышел настолько нелепо бодрым, что я невольно фыркнул, несмотря на всю серьёзность ситуации, — видимо, нервное напряжение искало любой выход, и чёрный юмор оказался под рукой быстрее, чем что-либо более уместное.

Экипажи горящих машин, судя по всему, решили, что затянувшееся геройство не входит в их непосредственные обязанности, и предпочли ретироваться вместе с остатками пехотного прикрытия, оставив оба бронеавтомобиля догорать посреди двора, точно два больших мрачных костра.

Тимофей и Гриша, оставшиеся у пулемёта, добавили ещё несколько очередей вслед отступающим — скорее для острастки, патронов у нас всё равно было в обрез, — а потом наступила та особая, звенящая тишина, которая наступает после боя, когда организм ещё не до конца понимает, что можно перестать готовиться к смерти.

— Получилось, — выдохнул Панкратов с таким видом, будто сам не до конца в это верил.

— Получилось, — согласился я. — Хотя в следующий раз, если броню пришлют побольше и посерьёзнее, фокус с бутылками может и не сработать так гладко.

Тимофей и Гриша, выбравшись из-за пулемёта, подошли к нам, оба заметно взбудораженные, оба на том особом душевном подъёме, что накрывает людей, только что избежавших смерти чуть более убедительно, чем обычно.

— Вы бы видели со стороны, как эта штука горела, — Гриша не мог скрыть возбуждения, смешанного с лёгкой тошнотой от того, что именно он видел. — Красиво и жутко одновременно.

— Война вообще такая, — заметил я. — Красивая и жуткая одновременно, причём одно от другого не отделить, сколько ни пытайся.

Обработали царапину Брюннера тем немногим бинтом, что ещё оставался, и двинулись обратно к каземату — все пятеро, уставшие настолько, что даже победа ощущалась скорее как повод для облегчения, чем для радости.

Пока возвращались к каземату — с некоторым избытком адреналина, но, по счастью, без потерь, если не считать разбитую в кровь костяшку Панкратова, о которую он приложился о край воронки, — я думал о словах Брюннера насчёт общего плана обороны. Если Дорохов действительно начинает связывать разрозненные точки в что-то более цельное, это была первая настоящая хорошая новость за весь день, помимо того, что все мы пока ещё дышим.

В каземате нас встретил Соколов, уже наслышанный об исходе боя от кого-то из наблюдавших за бойницами.

— Доложили мне, что вы там устроили целое огненное представление, — сказал он с намёком на одобрительную усмешку. — Впечатляюще. Хотя в следующий раз предупреждайте заранее о подобных планах — у меня чуть сердце не остановилось, когда увидел зарево и решил было, что это нашу позицию накрыло, а не их бронетехнику.

— В следующий раз постараемся присылать открытку с уведомлением, товарищ лейтенант.

Соколов фыркнул, оценив шутку, и тут же посерьёзнел.

— Брюннер, раз уж ты вернулся, — переведи Курту, что тут произошло. Он весь извёлся, пока вас не было, что-то пытался объяснить, но без переводчика — только руками размахивал.

Брюннер, всё ещё с повязкой на виске, подошёл к пленному и коротко переговорил с ним. Курт, выслушав, как ни странно, не обрадовался и не расстроился особо — просто кивнул с видом человека, для которого произошедшее было ожидаемым, но неприятным подтверждением какой-то более широкой закономерности.

— Он говорит, — перевёл Брюннер, — что бронеавтомобили эти прислали от соседнего батальона, в помощь, потому что наше сопротивление уже привлекло внимание на уровне полка. Он также говорит, что чем дольше мы держимся, тем больше сил они будут сюда стягивать, забирая эти силы откуда-то ещё. Он не знает, откуда именно, но предполагает — с направления главного удара.

Это было именно то подтверждение, которое я надеялся получить, — пусть и от источника, чья компетентность в стратегических вопросах ограничивалась уровнем рядового пехотинца. Каждый час нашего сопротивления действительно чего-то стоил, действительно на что-то влиял, пусть и в масштабах, слишком крупных, чтобы мы могли их увидеть отсюда, из тесного каземата с закопчёнными стенами.

Солнце тем временем клонилось к закату по-настоящему — не той условной серединой дня, о которой мы гадали ещё несколько часов назад, а вполне очевидным, глубоким предвечерним светом, окрашивающим дым над крепостью в неожиданно красивые, совершенно неуместные оттенки медного и розового. Где-то там, за пределами моего маленького участка обороны, солнце садилось точно так же над Волынским укреплением, над Настей и Гриневичем, над Ковалёвым, если он ещё жив, над всей этой огромной, неповоротливой войной, которая только-только начала по-настоящему разгоняться.

Первый день войны подходил к своему первому вечеру. Сколько их ещё предстояло — этого не знал никто, даже я, при всех преимуществах своей странной, невозможной осведомлённости о том, чем всё это в итоге закончится. Знание общей канвы истории, как выяснилось, помогает куда меньше, чем кажется, когда речь идёт о том, доживёшь ли ты лично до завтрашнего утра.

Вечер входил в свои права медленно, будто нехотя, — солнце цеплялось за горизонт куда дольше, чем хотелось бы, растягивая закат в нечто среднее между облегчением от того, что день заканчивается, и тревогой перед тем, что принесёт с собой темнота.

Раненых у нас теперь было четверо, считая лёгкую царапину Брюннера, — один из бойцов пополнения словил, судя по всему, шальной осколок ещё во время боя с бронемашинами и только сейчас, в затишье, обнаружил, что у него порвана штанина и располосована голень, а он, увлечённый общей суетой, этого даже не заметил. Кто-то тихо смеялся над этим — не зло, а с той особой, чуть истеричной весёлостью, которая накрывает людей после долгого напряжения, когда организм требует какой-то разрядки, а нормального повода для смеха взять неоткуда.

Тимофей сидел рядом со мной, методично разбирая и собирая карабин — не потому, что тот в этом нуждался, а потому что руки требовали занятия, а голова, судя по отсутствующему выражению лица, витала где-то далеко от текущего каземата.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О доме, если честно. О том, что мать моя сейчас понятия не имеет, что тут творится, и, наверное, узнает в лучшем случае через письмо, которое я уже вряд ли смогу написать в ближайшее время.

— Напишешь ещё, — сказал я, не будучи вполне уверенным, что это правда, но и не видя смысла говорить иначе.

— Может, и напишу. — Тимофей грустно усмехнулся. — Знаешь, а ведь сегодня утром я думал, что самое страшное в жизни — это когда старшина Панкратов орёт «подъём» слишком рано. Забавно, как быстро меняются представления о страшном.

В пролом протиснулся незнакомый боец — молодой, взмыленный, с повязкой на предплечье, — и, отдышавшись, обратился к Соколову:

— Товарищ лейтенант, от капитана Дорохова. Велено собрать всех командиров подразделений в Волынском, в подвале госпиталя, как стемнеет — обсудить, что делать дальше. Велено привести с собой любого, кто, по вашему мнению, будет полезен разговору.

Соколов посмотрел на меня — вопрос был написан на его лице настолько ясно, что можно было не озвучивать.

— Полезен разговору — это ты, — сказал он вслух. — Собирайся. Гуляев остаётся за старшего, Панкратов тоже идёт, раз уж ему всё равно интересно узнать новости с других участков.

Путь до Волынского в темнеющих сумерках оказался куда менее нервным, чем утренние и дневные вылазки, — не потому что стало безопаснее объективно, а потому что темнота милосердно скрывала большую часть разрушений, оставляя только звуки: стоны, далёкие голоса, редкие выстрелы.

У госпиталя, прежде чем спуститься в подвал на совещание, я позволил себе несколько минут — украл их у графика, но иначе не мог. Настя нашлась почти сразу, у входа, помогая заносить очередного раненого.

— Ты живой, — сказала она, увидев меня, и в голосе было столько же облегчения, сколько усталости.

— Живой. Как у вас тут?

— Тяжело. — Она устало убрала со лба выбившуюся прядь, и я заметил, что руки у неё дрожат мелкой, привычной уже дрожью переутомления. — Гриневич не спал ни минуты, кажется, спит стоя между операциями. Раненых больше, чем коек, больше, чем бинтов, больше всего, если честно.

— Ты сама-то спала?

— Какой там. — Она невесело улыбнулась. — Спрашиваешь так, будто у меня есть выбор. Хотя знаешь что — если бы и был выбор, я бы вряд ли им воспользовалась. Тут каждая пара рук на счету, и мысль о том, чтобы уйти спать, пока другие работают, кажется мне сейчас почти преступлением.

— Ковалёв?

— Держится. Плечо заживает медленнее, чем хотелось бы, но заражения нет, и это уже победа при нынешних условиях. Спрашивал про тебя и про Тимофея, кстати, — просил передать, что жив и что рад, что не подвёл вас там, у пулемёта.

Что-то тёплое кольнуло в груди при этих словах — маленькое доказательство того, что усилия сегодняшнего дня складывались во что-то настоящее, не исчезали бесследно.

— А у тебя что нового? — продолжила Настя. — Кроме того, что ты сегодня, по слухам, жёг бронемашины бутылками, как какой-то партизан из будущего.

Фраза про партизана из будущего кольнула неожиданно сильно — слишком близко к правде, чтобы быть просто фигурой речи, — но я предпочёл не заострять на этом внимание.

— Слухи преувеличивают, — сказал я вместо этого. — Хотя не сильно.

Настя невесело усмехнулась и уже собиралась что-то ответить, когда её окликнули из глубины госпиталя — кого-то срочно требовалась помощь, — но она задержалась ещё на секунду.

— Береги себя, Волков. Или как там тебя на самом деле, — добавила она тише, почти неслышно, и убежала прежде, чем я успел хоть как-то отреагировать на эти слова.

Я так и остался стоять у входа, пытаясь понять, ослышался я или нет, и решил, что разбираться с этим придётся как-нибудь в другой раз — список неотложных вопросов на сегодня и без того выдался длиннее, чем мог выдержать один человек, даже если этот человек, по сути, был сразу двумя людьми одновременно.

Подвал, в котором собралось совещание, освещался несколькими коптящими лампами и одной свечой, воткнутой в бутылку, — экономили керосин так же, как экономили всё остальное. Народу набилось человек восемь: капитан Дорохов, Соколов, ещё несколько командиров с других участков, чьи лица и звания я запоминал наспех, не рассчитывая на долгое знакомство. У одного из них рука была на перевязи, у другого — свежая ссадина через всю щёку, и по общему виду присутствующих было понятно: этот подвал собрал не парадное совещание, а горстку людей, которые весь день были в шаге от смерти и теперь пытались понять, что делать с оставшейся жизнью.

— Итак, — начал Дорохов без долгих предисловий, — обстановка на текущий час. Мы держим Волынское, Тереспольские ворота, часть Кобринского. Церковь в центре Цитадели тоже держится, там укрепилась смешанная группа из разных подразделений, человек тридцать, я слышал. Холмские ворота… — он на секунду запнулся, — Холмские ворота, по последним данным, потеряли своего командира. Старшина Мельников погиб около шестнадцати часов, прикрывая отход группы раненых.

Панкратов, стоявший рядом со мной, замер настолько неподвижно, что я на секунду испугался, не случилось ли с ним чего-то физического. Потом он медленно выдохнул — один раз, тяжело, — и ничего не сказал. Ничего не сказал никто; для соболезнований здесь и сейчас попросту не было ни времени, ни уместного пространства, и это молчаливое отсутствие ритуала оказалось, возможно, самым честным, что я видел за весь день.

— Связи со штабом округа по-прежнему нет, — продолжил Дорохов. — Связные, которых пытались отправить в сторону Бреста, не вернулись — то ли погибли, то ли город уже занят настолько плотно, что не пробиться. Будем исходить из того, что мы предоставлены сами себе как минимум ещё на какое-то время.

— Вопрос, который нужно решить сегодня, — продолжил Дорохов, — прорываться нам к своим или держаться здесь до последнего. Мнения разные. Капитан Северин, — кивок в сторону немолодого, крепко сложенного командира у дальней стены, — считает, что нужно собирать ударную группу и пробиваться на восток, пока немцы не сомкнули кольцо окончательно.

— Пока мы держимся здесь, мы оттягиваем на себя силы, которые иначе пошли бы на восток убивать наших же в открытом поле, — тут же возразил Северин, судя по всему, повторяя аргумент, уже звучавший до моего прихода. — Каждый день здесь — это день, который немцы не наступают где-то ещё.

— А каждый день здесь — это ещё несколько наших не переживут этот день, — парировал кто-то из угла, чьё лицо я не успел разглядеть в полумраке. — Людей у нас не бесконечно, а помощи ждать неоткуда, это уже все понимают.

— Значит, будем беречь людей, сидя тут и ожидая, пока нас всех перебьют по одному? — не сдавался Северин. — Я двадцать лет в армии и повидал достаточно, чтобы знать: крепость без деблокады рано или поздно падёт, вопрос только в сроках. Лучше вырваться сейчас, пока силы ещё есть, чем ждать, пока их совсем не останется.

— А если прорыв не удастся? — тихо спросил Соколов, до этого больше слушавший, чем говоривший. — Мы потеряем не только тех, кто пойдёт на прорыв, но и организованность обороны для тех, кто останется. Это тоже нужно взвесить.

Спор грозил затянуться, и Дорохов, судя по всему, ждал именно этого затишья, чтобы обратиться ко мне напрямую.

— Ефрейтор Волков. Мне докладывали про пленного, про бронемашины, про твою идею с координацией точек ещё раньше. У тебя, кажется, неплохо получается смотреть на вещи немного шире, чем позволяет звание. Что скажешь?

Все посмотрели на меня, и я на секунду пожалел, что настолько привлёк к себе внимание за один длинный день.

— По моим ощущениям, — начал я осторожно, подбирая слова так, чтобы это звучало как рассуждение, а не как знание из будущего, — крепость — это то, что немцы недооценили с самого начала. Пленный говорил: им обещали взять нас за одно утро. Прошло уже больше половины суток, и мы всё ещё здесь. Это раздражает их командование, это стягивает сюда силы, которые должны были идти дальше на восток по расписанию, — а любая война, построенная на быстром расписании, боится задержек больше всего остального.

Прорыв мелкими группами через открытую местность, кишащую немецкой пехотой, шансов даст немного — большинство таких групп просто не дойдёт, а погибнет по частям, без всякой пользы для общего дела. Здесь же, за этими стенами, мы хотя бы стоим одним узлом, который трудно перемолоть быстро.

— То есть ты предлагаешь просто сидеть и ждать? — уточнил Северин с явным скепсисом, окинув меня взглядом, в котором ясно читалось сомнение в том, что ефрейтору вообще стоит высказываться на подобных советах.

— Не сидеть. Держаться, координируясь, как предлагает капитан Дорохов, и при этом использовать любую возможность нанести им урон, задержать их ещё сильнее. Мы сегодня утром координировались с Волынским по одному вопросу — и результат был лучше, чем если бы каждый действовал в одиночку. Если то же самое получится в масштабах всей Цитадели — у нас появится не просто оборона, а что-то вроде общего фронта, пусть маленького и внутреннего. А если появится реальный, организованный шанс прорыва — не мелкими группами наугад, а согласованно, с поддержкой, — тогда да, стоит рассмотреть. Но не сейчас, не в панике первого дня.

В подвале на секунду повисла тишина — не враждебная, скорее задумчивая, как будто каждый присутствующий взвешивал сказанное на собственных внутренних весах, сверяя со своим опытом и своими потерями за сегодня.

Дорохов кивнул, будто это подтверждало его собственные мысли, просто озвученные кем-то другим.

— Значит, решаем так, — сказал он, обводя взглядом присутствующих. — Держим позиции, налаживаем связь между точками, где возможно — через связных, раз с рацией сегодня утром не задалось. Прорыв рассматриваем только как организованную операцию, не как панику отдельных групп. Раненых и тех, кто не может держать оружие, по возможности эвакуируем в более защищённые внутренние помещения. Связных предлагаю назначить по одному от каждой точки — люди, знающие местность, способные быстро и незаметно перемещаться между позициями. Ефрейтор Волков, судя по всему, у вас в этом деле уже есть некоторый опыт.

— Больше, чем хотелось бы, — признался я, вызвав неожиданный смешок у пары присутствующих — усталость искала выход даже в такой мрачной обстановке.

— Это на сегодня всё, что я могу предложить в качестве плана — не гениально, но лучше, чем ничего, — закончил Дорохов. — Расходимся по местам, у каждого свой участок, свои люди, своя ответственность. Увидимся здесь же завтра к вечеру, если доживём — сверим часы, обновим картину.

Северин, судя по всему, остался при своём мнении, но спорить дальше не стал — усталость брала своё даже у самых упрямых спорщиков. Уходя, он, впрочем, коротко кивнул мне — не согласие, но что-то вроде признания, что мнение моё, по крайней мере, заслуживало быть услышанным.

После совещания я нашёл Панкратова снаружи, сидящим на обломке стены с совершенно неподвижным лицом.

— Тридцать лет, — сказал он, не оборачиваясь, когда я подошёл. — Тридцать лет знакомы, с финской ещё. Думал, переживём как-нибудь и эту войну вместе, состаримся оба, будем внукам байки травить.

— Соболезную, — сказал я, понимая, насколько неполно и неуместно звучит это слово в данных обстоятельствах.

— Ты не виноват, что он погиб, чего соболезновать. — Панкратов наконец повернулся ко мне, и в глазах у него стояла не столько скорбь даже, сколько какая-то тяжёлая, застарелая усталость человека, повидавшего слишком много подобных потерь за одну жизнь. — Знаешь, что самое паршивое? Я даже не удивлён особо. Весь день ждал чего-то подобного, просто гнал эту мысль подальше, чтобы руки не тряслись, пока дело делаешь. А теперь вот дошло известие, и трясти начало сильнее прежнего.

— Это нормально, — сказал я тихо.

— Ничего в этом не нормально, — возразил Панкратов резко, но тут же смягчился. — Хотя да, наверное, ты прав в том смысле, что это ожидаемо. Просто ожидаемое и нормальное — не одно и то же.

Он помолчал ещё немного, потом добавил, уже тише:

— Клавдии сказать надо будет. Она ведь ещё не знает, наверное.

Эта мысль, судя по всему, оказалась тяжелее самой новости — необходимость сообщить эту новость женщине, которую мы видели сегодня утром деловито наводящей порядок у колодца, ещё не подозревающей, что порядок этот наводить ей предстоит уже вдовой.

— Хочешь, я схожу с тобой? — предложил я.

— Нет. — Панкратов покачал головой и медленно поднялся на ноги, будто вес прожитого дня давил на плечи почти физически. — Это я должен сделать сам. Но за предложение — спасибо.

Обратно к Тереспольским воротам возвращались уже в настоящей темноте — не той условной вечерней, а глубокой летней ночи, разрываемой только редкими всполохами далёких разрывов и медленно гаснущими сполохами от давешних бронемашин. Панкратов шёл молча всю дорогу, и я не лез с разговорами, понимая, что молчание сейчас — единственное, что я реально могу ему предложить.

У самого пролома нас окликнул часовой, поставленный Тимофеем на всякий случай, — Гуляев, судя по всему, отнёсся к обязанностям старшего куда серьёзнее, чем я ожидал, и это отдельно порадовало: значит, оставлять его за главного было решением верным.

— Ну как там? — спросил Тимофей, завидев нас. — Что решили?

— Держимся, координируемся, прорыв — только если организованно и с толком, — коротко пересказал я. — Да, и у Панкратова сегодня плохие новости, дай ему побыть немного одному, если можно.

Тимофей всё понял без лишних объяснений — за один длинный день он, кажется, научился считывать подобные вещи быстрее, чем за предыдущие два года службы, — и просто кивнул, отходя в сторону, освобождая для старшины немного личного пространства в и без того тесном каземате.

— Первый день закончился, — сказал я то ли Панкратову, то ли самому себе, когда мы наконец добрались до знакомого пролома.

— Первый из скольких? — спросил Панкратов глухо.

Вопрос этот, судя по всему, не требовал ответа — да у меня и не было на него честного ответа, который стоило бы озвучивать вслух, посреди ночи, уставшему только что потерявшему близкого друга человеку.

Я знал в общих чертах, сколько продержится крепость в той истории, которую помнил. Но история эта уже начала меняться — где-то на уровне отдельных решений, отдельных спасённых жизней, отдельных часов, украденных у немецкого расписания, — и я больше не был уверен, что старое знание всё ещё чего-то стоит применительно к тому, что происходило здесь и сейчас.

Устроившись на ночь в углу каземата — не спать по-настоящему, скорее просто дать телу видимость отдыха, — я в последний раз за этот бесконечный день подумал о том человеке, которым был раньше, до всего этого. Максим Соснин, тридцать четыре года, двенадцать лет контракта, где-то там, в другой жизни, в другом веке, вероятно, считался погибшим или пропавшим без вести. Странная мысль, что где-то, в какой-то другой реальности или просто в будущем, которое ещё не наступило, кто-то, возможно, сейчас тоже переживает свой первый день без меня — так же, как Панкратов сегодня переживал свой первый день без старого друга.

Сон пришёл неожиданно быстро, несмотря на всё, что происходило вокруг, — тело, видимо, решило, что сознание может подождать со своими вопросами до утра, а вот физическому истощению ждать нет никакого резона.

Разбудил меня не горнист — какая ирония, что за одни сутки я успел соскучиться по этому фальшивящему звуку, — а тычок Тимофея в плечо и его же голос, значительно более резкий, чем требовала простая побудка.

— Вставай. Кажется, началось что-то новое.

Я поднялся, чувствуя, как каждая мышца в теле Волкова выражает бурный протест против подобного обращения после четырёх, максимум пяти часов сна на голом камне. Тело ломило в местах, о существовании которых я прежде не подозревал, — вчерашний бег, броски гранат, рукопашная у пушки и общее количество пережитого стресса собрали свою дань сполна, и утро встретило меня не бодростью, а тем особым, вязким похмельем усталости, которое не лечится никаким количеством сна, потому что сна попросту было слишком мало.

Светало — робко, неохотно, будто солнце тоже не горело желанием освещать то, что творилось внизу. Воздух с самого раннего часа пах гарью, сыростью и чем-то ещё, чему я старался не подбирать точное определение.

— Сколько я проспал?

— Часа четыре. Панкратов вернулся под утро, лёг, не сказав ни слова, — Тимофей понизил голос, — думаю, у него был очень тяжёлый разговор с Клавдией Егоровной.

Я невольно поискал взглядом старшину — тот сидел у противоположной стены, привалившись к кирпичной кладке, с открытыми глазами, но взглядом, устремлённым в какую-то точку значительно дальше видимых стен каземата. Не спал. Может, и не пытался.

— Как она? — спросил я тихо, подсаживаясь к Панкратову.

Он не сразу ответил, будто вопрос долетал до него с задержкой.

— Как можно ожидать. Не кричала, не плакала даже — просто села на пол и долго молчала. А потом сказала: «Спасибо, что сам пришёл, а не через третьи руки узнала». Вот и весь разговор, если не считать того, что говорить, на самом деле, было почти нечего.

— Она сейчас..?

— В госпитале осталась, с остальными детьми и жёнами. Куда ей ещё идти. — Панкратов наконец моргнул, будто возвращаясь из какого-то далёкого места обратно в настоящий момент. — Знаешь, что она ещё сказала? Что не будет его оплакивать, пока крепость стоит. Сказала — вот когда всё это закончится, тогда и наплачусь, а сейчас не время, раненым моя истерика ни к чему. Крепкая женщина. Крепче, чем я, наверное, был бы на её месте.

— Люди иногда удивляют, — заметил я.

— Иногда, — согласился Панкратов и, судя по всему, счёл тему исчерпанной для одного утра.

Прежде чем он успел спросить про шум, снаружи послышалась возня, и в каземат заглянул один из бойцов пополнения с докладом куда более прозаического толка.

— Товарищ ефрейтор, с едой у нас совсем плохо. Сухарей на сегодня хватит, может, на завтра с натяжкой, а дальше — хоть зубы на полку.

Голод — ещё одна банальность войны, о которой не думаешь, пока не столкнёшься лицом к лицу, — подкрадывался куда медленнее жажды, но подкрадывался неотвратимо. Со вчерашнего утра, если не считать пары сухарей, разделённых на всех ещё в обед, никто из нас толком не ел, и организм, до сих пор державшийся на чистом адреналине, начинал понемногу выставлять счета.

— Что у нас есть по продовольственным складам поблизости? — спросил я Панкратова.

— Был склад у Инженерного управления, но туда, говорят, ещё вчера прямое попадание пришлось. Что осталось — бог весть. Придётся, видимо, добавить это к списку вылазок, раз уж воду мы вчера как-то организовали.

— Добавим, — согласился я, мысленно взваливая на свой уже и без того длинный список забот ещё один пункт: организовать снабжение продовольствием так же, как вчера организовали снабжение водой. Список этот, впрочем, рос быстрее, чем я успевал его разгружать, и я подозревал, что так будет продолжаться ещё долго.

— Ладно, с этим потом разберёмся, — сказал Панкратов, отпуская бойца обратно к своим делам. — Хватит об этом. Что там за шум, из-за которого меня разбудили?

Шум оказался не привычным грохотом канонады, а чем-то более странным — металлическим, гулким голосом, доносящимся откуда-то со стороны форштадта, усиленным, судя по всему, через громкоговоритель. Установка эта, видимо, появилась там за ночь, пока мы спали — очередное свидетельство того, что противник не только штурмует в лоб, но и готовится методично, всерьёз, с прицелом на затяжную осаду, если штурм не удастся.

Голос говорил по-русски — с сильным акцентом, местами коверкая падежи, но вполне разборчиво.

— Красноармейцы! Сопротивление бессмысленно! Москва пала, ваше правительство бежало, вся европейская часть России уже под контролем германской армии. Минск взят, Киев в окружении. Сдавайтесь, вам гарантируется жизнь и достойное обращение согласно международным конвенциям. Каждый час сопротивления — это лишний час напрасной смерти ваших товарищей, женщин и детей, находящихся вместе с вами.

Голос повторил то же самое ещё раз, потом ещё, с механическим упорством граммофонной пластинки, которую заело на одном месте, — видимо, крутили действительно запись, а не живого человека, что само по себе было по-своему обнадёживающим фактом: значит, готовили эту пропаганду заранее, шаблонно, для использования на любом упрямом гарнизоне, а не специально изучали нашу конкретную ситуацию.

Я почувствовал, как рядом со мной напрягся Тимофей, как переглянулись несколько бойцов Панкратова — не паника ещё, но семена сомнения, брошенные в благодатную для них почву усталости и неизвестности.

— Москва пала… — прошептал кто-то из новеньких, и в голосе было куда больше страха, чем в самой фразе.

— А Киев в окружении, — добавил другой боец мрачно. — Если это правда, то мы тут вообще одни во всём мире остались.

Гриша, сидевший неподалёку с винтовкой на коленях, вдруг подал голос — тихо, но твёрдо:

— А может, и брешут. Мало ли что там по громкоговорителю крутят. Мы вон вчера бронемашину бутылкой подожгли, а по их пропаганде мы, наверное, вообще уже все должны были сдаться ещё утром.

Разумное замечание от человека, который меньше суток назад дрожал, бросая свою первую в жизни гранату, — и я мысленно отметил, насколько быстро люди способны взрослеть, если жизнь их к этому вынуждает без всякой пощады.

Вот тут, наконец, моё странное, невозможное преимущество сыграло роль, которую я не мог предвидеть с самого начала этого длинного дня. Я знал — не предполагал, не надеялся, а знал совершенно точно, — что Москва не падёт. Не в сорок первом, не потом. Я знал это так же твёрдо, как таблицу умножения, и это знание оказалось неожиданно ценным именно сейчас, когда чужая ложь могла обрушить моральный дух куда эффективнее, чем любой артобстрел.

— Враньё, — сказал я громко, достаточно громко, чтобы услышали все в каземате. — Классическая пропаганда, ребята. Такое всегда говорят в подобных ситуациях — «всё кончено, сдавайтесь», работает на психику лучше снарядов. Если бы Москва действительно пала, зачем им вообще с нами разговаривать? Взяли бы крепость просто измором, не тратя силы на уговоры.

Аргумент был не то чтобы железным с точки зрения формальной логики, но прозвучал он достаточно уверенно, чтобы посеянные семена сомнения не проросли слишком быстро.

Соколов, подошедший на голос громкоговорителя, кивнул одобрительно. Выглядел он немногим лучше остальных — небритый, с тёмными кругами под глазами, но держался всё так же прямо, всё с той же выправкой человека, который считает, что вид командира влияет на моральный дух подчинённых едва ли не сильнее любых слов.

— Волков прав. Я тоже в такое не верю. Если бы Москва пала, весь фронт бы рухнул, а не только мы тут сидели бы под пропагандой — все бы уже знали, слухи такие быстро расходятся, даже без связи. Значит, врут. Может, не всё враньё, может, где-то и есть у них успехи, но насчёт Москвы — точно перебор.

— А если не врут? — тихо спросил тот самый новенький, что первым испугался.

— Тогда какая разница, — жёстко ответил я. — Сдаваться в плен по документам гитлеровской пропаганды — то ещё удовольствие, я вам скажу. Если даже часть из того, что рассказывал наш пленный про отношение к пленным с их стороны, правда, то плен — не спасение, а отсрочка проблемы. Так что независимо от того, врут они там про Москву или нет, наш выбор от этого не меняется: держаться и стараться выжить.

Громкоговоритель, помолчав, заговорил снова, и на этот раз содержание заставило меня насторожиться по-настоящему:

— Нам известно, что вы удерживаете пленного германского солдата. Освободите его немедленно и передайте через парламентёра — в противном случае с пленными красноармейцами будут обращаться соответственно.

В каземате повисла новая, другого рода тишина. Все взгляды, не сговариваясь, обратились к Курту, сидевшему в своём углу со связанными руками.

Немец слушал внимательно, и по его лицу было видно, что он понял если не каждое слово, то общий смысл — имя-то своё он наверняка различил в потоке чужой речи. Он вдруг быстро заговорил, обращаясь ко мне напрямую, будто забыв, что я не знаю его языка, и в голосе у него было что-то похожее на панику.

Брюннер, разбуженный шумом и как раз подошедший поближе, перевёл, слегка нахмурившись:

— Он говорит — не верьте, что за него будут мстить пленным. Говорит, что это обычная угроза для запугивания, что сам он никто, простой солдат, и командование его судьбой не особо интересуется, а вот выбить из вас уступку угрозами — это как раз в их стиле. Говорит ещё, что если вы меня отдадите, скорее всего, для проформы допросят и расстреляют как не выполнившего задачу, а обещания насчёт пленных всё равно никто выполнять не будет, раз уж таков общий настрой к комиссарам и большевикам.

Это было неожиданно — пленный, по сути, отговаривал нас себя же выдавать, и мотивация его была совершенно прозрачной: человек банально не хотел умирать, ни от рук своих за невыполненное задание, ни от рук чужих в неизвестном качестве.

— Скажи ему, что мы и не собирались, — сказал я Брюннеру, и тот перевёл. Курт как будто немного расслабился, хотя расслабленность эта была весьма относительной для человека, чья судьба всё ещё зависела от решений совершенно чужих ему людей.

— Они вообще откуда про него узнали? — спросил Тимофей, озвучивая вопрос, который, судя по всему, крутился в голове у каждого.

— Кто-то из уцелевших после налёта на пушку, видимо, доложил, — предположил я. — Или элементарно вычислили: пропал боец, пропало орудие, значит, кто-то что-то предпринял.

Соколов нахмурился.

— Что делать будем? Отдавать не с руки — мы столько сил на него потратили, да и информация, которую он дал, слишком ценная, чтобы просто взять и вернуть источник врагу. Но и угрозы насчёт наших пленных — не пустой звук, увы, тем более после того, что Курт сам рассказывал про настроения у них насчёт большевистских комиссаров.

— А у нас вообще есть свои пленные, о которых стоит беспокоиться? — тихо спросил кто-то из бойцов. — Или это угроза на будущее, авансом?

Вопрос повис в воздухе неприятным напоминанием: если у немцев пока нет наших пленных, угроза была чистой воды блефом, рассчитанным на то, что мы сами придумаем себе воображаемых товарищей, страдающих где-то за это решение. А если пленные всё же появятся — сегодня, завтра, — то угроза перестанет быть гипотетической.

— Не отдаём, — сказал я твёрдо. — Уступить один раз — значит показать, что на угрозы можно давить. Завтра потребуют что-то ещё, послезавтра — сдать позицию целиком. Курт нужен нам живым и здесь, а с их угрозами придётся смириться, как ни горько это признавать. Война вообще состоит из решений, ни одно из которых не будет чистым и приятным, — к этому тоже придётся привыкнуть, если ещё не привыкли.

Соколов кивнул, соглашаясь, хотя по его лицу было видно: решение это далось ему не легче, чем всем остальным.

Громкоговоритель, не дождавшись ответа, наконец замолчал — то ли исчерпал свой репертуар угроз и обещаний, то ли решил, что мы и так услышали достаточно, чтобы начать сомневаться в собственных силах. Наступившая тишина ощущалась почти физически, как что-то, что можно потрогать руками, — настолько разительным был контраст с механическим, монотонным голосом, вбивавшим сомнения в головы уставших людей.

— Как думаешь, надолго они умолкли? — спросил Тимофей.

— До следующего раза, — ответил я. — Такие вещи обычно не разовая акция, а часть распорядка — покрутят периодически, авось кто-то дрогнет. Придётся привыкать, что это тоже часть нашей новой повседневности, наравне с обстрелами.

Солнце тем временем поднималось всё выше, обещая очередной жаркий день, — воды, добытой вчера с таким трудом, оставалось уже тревожно мало, несмотря на всю экономию, и мысль о новом походе к колодцу, возможно, под тем же снайперским прицелом, отдельно не радовала никого.

— Может, повезёт, и снайпера того вчерашнего убрали куда-то ещё, раз уж у них тут, судя по всему, забот прибавилось, — предположил Брюннер с той специфической, почти профессиональной уже надеждой человека, которому предстоит вновь бежать под возможным огнём.

— А может, они как раз таких снайперов и берегут для важных участков, — мрачно возразил Гриша.

— Ты специально самый плохой вариант всегда предполагаешь? — беззлобно поддел его Тимофей. — Так и до депрессии недалеко, а нам сейчас только депрессии не хватало для полного комплекта удовольствий этого дня.

— Я реалист, — с достоинством парировал Гриша, и это неожиданно вызвало у нескольких бойцов усталый, но искренний смех — редкая роскошь в это утро, и потому особенно ценная.

Тишина, впрочем, длилась недолго. Минут через двадцать со стороны Кобринского укрепления донеслась новая канонада — куда мощнее той, что мы слышали вчера, слитная, почти сплошная, без пауз между отдельными разрывами, которые можно было бы посчитать. Кобринское укрепление было крупнейшим из всех, самым протяжённым по периметру, и, судя по всему, немцы решили, что раз лобовые атаки на отдельные точки не приносят быстрого результата, стоит попробовать массированный удар по самому большому и потому самому уязвимому по площади участку.

— Думаешь, у них получится? — спросил Гриша, прислушиваясь к далёкому гулу с плохо скрываемой тревогой.

— Не знаю, — честно ответил я, и это было чистой правдой: моё знание истории касалось общей канвы, общего исхода, но не конкретных деталей вроде того, продержится ли конкретно Кобринское укрепление конкретно сегодня. История уже начала ветвиться от того, что я помнил, и с каждым часом предсказывать конкретные детали становилось всё труднее, а не легче, вопреки логике.

— Кажется, вчера было только начало, — сказал Тимофей, всё ещё прислушиваясь к далёкому гулу.

Я промолчал, потому что был с ним полностью согласен, а произносить это вслух не было никакого смысла.

Оставшуюся часть утра мы провели, распределяя скудные остатки сухарей, латая одежду и снаряжение, и время от времени поглядывая на восток, туда, где над Кобринским укреплением поднимался новый, куда более плотный столб дыма, чем всё, что мы видели вчера. Где-то там, за много раз обещанным горизонтом, продолжалась своя, отдельная от нашей, но одинаково отчаянная борьба, исход которой мне, при всех преимуществах моей странной осведомлённости, оставался неизвестен настолько же, насколько и всем остальным.

Курт, наблюдавший за нашими скромными приготовлениями со своего угла, вдруг заговорил снова, и Брюннер, выслушав, невесело усмехнулся.

— Он спрашивает, не найдётся ли лишнего сухаря и для него. Говорит, что уже сутки толком не ел, и что даже пленному не помешало бы иногда напоминать, что он ещё жив, а не просто мешок с информацией.

— У нас у самих сухарей на один зуб, — заметил Тимофей без особой злости, скорее констатируя факт.

— Дайте ему половину моей порции, — сказал я после короткой паузы. — Живой и не обиженный пленный полезнее мёртвого от голода, да и просто по-человечески — не звери же мы, честное слово, что бы там ни говорила их пропаганда о большевиках.

Тимофей посмотрел на меня с тем особым, уже привычным прищуром, но спорить не стал, отломив кусок своего же сухаря и протянув его в сторону немца молча, без всякого выражения на лице.

Канонада со стороны Кобринского не утихала весь день — не такая, как вчерашняя со стороны Тереспольских, судорожная и рваная, а методичная, тяжёлая, будто где-то там кто-то методично перемалывал жерновами всё, что попадалось на пути.

Мы держали свою позицию относительно спокойно — то ли немцы действительно перебросили основные силы на более крупную цель, то ли просто давали нам временную передышку перед следующим раундом, — но спокойствие это ощущалось скорее тревожным, чем приятным: слишком уж контрастировало оно с тем, что происходило совсем рядом, за несколько сотен метров стен и завалов. Двенадцать выживших после ночного налёта, восстановленная кое-как позиция, Курт в своём углу, притихший после утреннего разговора у громкоговорителя, — наш маленький мирок держался, пока где-то рядом рушился чужой, куда более крупный.

Тимофей весь день был на взводе, то и дело поглядывая в сторону Кобринского, будто мог разглядеть оттуда что-то полезное невооружённым глазом.

— Как думаешь, там совсем плохо? — спросил он у меня в какой-то момент, кивая на дальний, непрекращающийся гул.

— Судя по звуку — да. Такой равномерный обстрел без пауз обычно означает, что противник не считает нужным экономить снаряды, а это, в свою очередь, означает, что они рассчитывают закончить дело быстро и окончательно.

Тимофей помрачнел, но промолчал — видимо, ответ был примерно таким, какого он и боялся услышать.

К полудню обстрел Кобринского на мгновение стих, а потом возобновился с удвоенной силой, и в этом новом витке грохота слышалось что-то отчаянное — не просто методичное разрушение, а что-то похожее на последний решительный штурм.

Первых беглецов мы заметили ещё на подходе — три, потом пять, потом ещё несколько фигур, бегущих через открытое пространство между укреплениями с той характерной, спотыкающейся поспешностью людей, которые бегут не столько к чему-то, сколько от чего-то.

— Прикройте их! — крикнул я, и Тимофей с Гришей уже разворачивали пулемёт в сторону возможного преследования, хотя преследования, по счастью, не наблюдалось — то ли Кобринское действительно ещё держалось хоть где-то, то ли этим конкретным беглецам просто повезло оторваться.

Их оказалось человек двенадцать, не больше — грязные, окровавленные, кто-то нёс раненого на самодельных носилках, сооружённых, судя по виду, из двух винтовок и разорванной шинели, кто-то просто хромал сам, опираясь на винтовку как на костыль. Один боец, совсем молодой, шёл с застывшим, отсутствующим выражением лица, ничего не видя перед собой, — контузия или что-то похуже, судя по тому, как безучастно он реагировал на оклики.

Возглавлял эту жалкую процессию человек, которого я узнал не сразу — настолько сильно изменился он с прошлого вечера.

— Капитан Северин? — узнал его Соколов первым, подбегая ближе.

Северин, тот самый уверенный, крепко сложенный командир со вчерашнего совещания, сейчас выглядел лет на двадцать старше — левая рука висела неестественно, лицо было в кровавых потёках, а глаза смотрели с тем выражением, которое я уже видел сегодня несколько раз: взгляд человека, только что переставшего понимать, во что превратился окружающий мир.

— Прорывались, — прохрипел Северин, опускаясь на землю там, где стоял, будто ноги отказались нести его дальше ни на шаг. — Собрал полсотни человек, решили, что раз уж крупный штурм всё равно начался, лучше попробовать вырваться сейчас, пока есть хоть какой-то шанс, чем ждать, пока Кобринское сомнут окончательно. Пошли на рассвете, тихо, через северный участок, где, по нашим сведениям, оборона у немцев была пожиже.

— И что? — тихо спросил Соколов, хотя ответ был написан у него на лице и без слов.

— Первые метров триста прошли спокойно. Думали, повезло, думали, прорвёмся. — Северин говорил теперь быстрее, будто торопился выговориться, пока хватало сил. — А потом всё небо осветилось ракетами, и с трёх точек разом ударили пулемёты. Кто-то закричал «отходим», хотя отходить было уже, по сути, некуда — что вперёд, что назад, всюду огонь.

— Полсотни. Дошло двенадцать. — Северин произнёс это с той страшной, механической ровностью человека, который уже несколько раз проговорил про себя эти цифры за время бегства, пытаясь либо смириться с ними, либо найти в них какой-то смысл, которого попросту не было. — Немцы ждали именно такого манёвра, у них там пулемётные гнёзда стояли ровно на пути отступления, будто знали заранее, что мы попробуем именно это.

Один из выживших — пожилой сержант с седой щетиной и рассечённой бровью — подошёл ближе, услышав последние слова, и заговорил хриплым, сорванным от крика или дыма голосом:

— Не знали они заранее, товарищ капитан. Просто это было единственное разумное направление отхода, вот они там и ждали на всякий случай, а нам не повезло, что случай этот сработал именно так. — Он повернулся ко мне. — Марченко, сержант. Простите, что не по уставу представляюсь, но сегодня как-то не до устава уже.

— Волков, — ответил я, пожимая протянутую руку — крепкую, несмотря на всё пережитое. — Как остальные держатся?

— По-разному. Кто-то в себе, кто-то, как вон тот парень, — он кивнул на бойца с отсутствующим взглядом, — похоже, умом немного тронулся от того, что видел. Дайте нам просто отдышаться, товарищ ефрейтор, и мы снова будем годны хоть на что-то полезное.

Он посмотрел на меня — прямо, тяжело, без всякой враждебности, но с чем-то похожим на горькое признание.

— Ты был прав тогда, на совещании. Организованный прорыв — может быть. Паническое бегство пятидесяти человек через открытое поле — я должен был это понимать сам, двадцать лет в армии всё-таки.

— Не казните себя раньше времени, — сказал я, хотя слова эти прозвучали неубедительно даже для меня самого. — Задним числом любое решение выглядит очевидным. Вчера вечером ваш план не был безумием, у нас у самих не было гарантий, что «держаться и координироваться» сработает лучше.

— Двенадцать из пятидесяти, — повторил Северин глухо, будто не слыша меня. — Я эти двенадцать лиц теперь до конца жизни буду помнить, если она у меня ещё есть, конечно.

Гриневича с нами не было — совещание с медиками проходило в Волынском, а не здесь, — так что ранеными пришлось заниматься своими силами: Тимофей и Брюннер укладывали пострадавших в относительно защищённой части каземата, делясь последними остатками бинтов и той самой драгоценной водой, которую мы вчера с таким трудом добыли под снайперским прицелом.

— Этого парня, с пустыми глазами, — тихо сказал мне Тимофей, кивая на молчаливого бойца, — я усадил в угол, дал воды. Не реагирует почти. Может, само пройдёт, а может, и нет — я в таких вещах не специалист.

— Пусть просто побудет в тишине, — сказал я, хотя сам не был уверен, что тишина — это то, чего сейчас не хватает человеку, чей рассудок, судя по всему, застрял где-то там, в кошмаре последних нескольких часов. — Контузия иногда сама отступает, если дать организму время.

Марченко, несмотря на собственное истощение, взялся организовывать своих — рассаживал людей по углам, распределял оставшуюся у них флягу воды по глоткам, следил, чтобы никто не заснул с открытой раной, не обработанной хотя бы минимально. Хозяйственная жилка, судя по всему, встречалась не только у Панкратова — некоторые люди просто рождены наводить порядок посреди любого возможного хаоса, и это качество ценилось сейчас на вес золота.

Молчаливый боец с пустыми глазами, за которым присматривал Тимофей, к вечеру немного оттаял — не заговорил ещё, но начал хотя бы реагировать на прямые вопросы кивком или качанием головы, что уже можно было счесть прогрессом при нынешних скудных медицинских возможностях. Марченко сказал, что парня зовут Витя, что ему едва исполнилось девятнадцать, и что до сегодняшнего утра он был совершенно обычным, весёлым пареньком, каких в любой роте пруд пруди.

Я осматривал самого Северина, чья рана на предплечье выглядела скверно — не свежая пулевая, а что-то похожее на застарелый, плохо обработанный осколочный след, воспалившийся за время долгого, тяжёлого пути.

— Как рука? — спросил я, разматывая наспех наложенную, пропитанную кровью и грязью повязку.

— Болит, — коротко ответил Северин, и по тому, как он это сказал, было ясно: болело куда сильнее, чем он готов был признать вслух.

Рана и вправду выглядела плохо — покрасневшая кожа вокруг, характерный неприятный запах, который я, даже не будучи врачом в полном смысле слова, распознал безошибочно: заражение, и заражение серьёзное, начавшееся, судя по всему, ещё несколько часов назад и не остановленное никакой медицинской помощью за время долгого, отчаянного бегства. В прошлой жизни, в другом веке, такую рану вылечили бы за неделю обычным курсом антибиотиков, которые лежали бы в любой аптечке первой помощи. Здесь, сейчас, у меня не было ничего, кроме йода, кипячёной воды и бессильной злости на несправедливость временных различий, о которых Северин даже не подозревал.

Работать с раной в наших условиях — без Гриневича, без нормальных медикаментов, с одним только скудным запасом бинтов и последними каплями йода — можно было только по минимуму: промыть, перевязать заново, и надеяться, что организм справится сам, потому что больше мы ничего предложить не могли.

— Тебе бы в госпиталь, — сказал я. — К Гриневичу, у него хоть какие-то инструменты есть.

— Не дойду, — Северин покачал головой с той спокойной, усталой уверенностью человека, который уже примерно представляет расписание собственного тела на ближайшие часы. — И вы меня туда не потащите — своих раненых хватает, нечего тратить силы на старого дурака, который полсотни человек угробил из-за собственного упрямства.

— Это не так…

— Не спорь, ефрейтор. — Он слабо, почти незаметно улыбнулся. — Дай лучше воды, если осталась, и посиди рядом немного, если время будет. Компания — это сейчас, кажется, единственное лекарство, которое у вас тут в достатке.

Просидел я с ним, наверное, около часа — то приходя, то ненадолго отходя по неотложным делам, которых даже в относительно тихий день находилось предостаточно. Северин говорил мало, в основном молчал, иногда невпопад вспоминал какие-то эпизоды из прошлой, мирной жизни — дочь, оставшуюся в Минске, любимую рыбалку на озере под Гомелем, — и я слушал, не перебивая, потому что перебивать в такие моменты попросту неправильно.

— Дочке двенадцать, — сказал он в какой-то момент, глядя в закопчённый потолок каземата невидящим взглядом. — Она мне на день рождения в мае носки связала, неровные такие, один короче другого. Я их взять с собой не догадался — думал, вернусь через месяц-другой, заберу, когда в отпуск отпустят. Глупо, да? В такое время думать о носках.

— Не глупо, — сказал я. — Это как раз то, о чём стоит думать. Остальное — само приложится, если человек помнит, ради чего он вообще здесь.

— Философ ты, ефрейтор, — Северин слабо усмехнулся, и в этой усмешке впервые за весь разговор промелькнуло что-то похожее на прежнего, уверенного капитана со вчерашнего совещания. — Не по чину как-то философствовать для ефрейтора. Кем ты был до армии, если не секрет?

Вопрос застал меня врасплох — не потому что был сложным, а потому что ответ на него, честный ответ, был невозможен в принципе.

— Долгая история, — сказал я уклончиво. — И не самая интересная, если сравнивать с вашей рыбалкой под Гомелем.

Северин, кажется, слишком устал, чтобы настаивать на более подробном ответе, и просто прикрыл глаза, экономя силы для дыхания, которого оставалось не так уж много.

К вечеру он затих окончательно — не драматично, без последних слов, а просто перестал говорить, потом перестал открывать глаза, и где-то между одним моим коротким отлучением по делам и возвращением дыхание его остановилось, тихо и незаметно, как гаснет свеча, которой не хватило воздуха.

Курт, наблюдавший за всем происходящим весь день со своего угла, притих окончательно, когда стало ясно, что капитан умер. Брюннер, перехвативший его взгляд, тихо перевёл без всякой просьбы с моей стороны:

— Он говорит, что не хотел этого. Что война — это не то, о чём мечтал он сам, отправляясь сюда. Не знаю, врёт он или нет, товарищ ефрейтор, врать он вроде и раньше не особо был замечен, но кто их разберёт, немцев этих, что у них на самом деле в голове творится.

Я промолчал — не потому что не было ответа, а потому что любой ответ в данный момент прозвучал бы либо слишком жестоко, либо слишком мягко, а на поиск верного тона между этими двумя крайностями у меня в тот вечер попросту не осталось сил.

Двенадцать человек, которых он вывел из ада Кобринского укрепления, остались жить дальше — влились в наш и без того разросшийся, разношёрстный гарнизон, ещё одно маленькое доказательство того, что даже неудачное решение иногда спасает хоть кого-то, даже если не спасает всех.

Панкратов, узнав о смерти Северина, лишь коротко кивнул — человек, вчера потерявший старого друга, воспринимал сегодняшнюю смерть малознакомого капитана с той же спокойной, усталой обречённостью, с какой принимал уже слишком многое за последние два дня.

— Хоронить будем? — спросил Тимофей тихо, кивая на тело, которое пока просто накрыли обрывком чьей-то шинели за неимением лучшего.

— Не сейчас, — ответил Соколов, подошедший к нам с тем же тяжёлым выражением лица, что было сейчас, кажется, у всех присутствующих. — Ночью, когда стемнеет и станет чуть безопаснее выходить наружу. Похороним у стены, как полагается, отметим место — если доживём до конца всего этого, найдётся кому сообщить семье, где искать.

Марченко, услышав это, подошёл ближе.

— Я помогу копать, товарищ лейтенант. Он был хорошим командиром, что бы ни случилось вчера с тем прорывом. Иногда хорошие командиры принимают решения, которые задним числом выглядят ошибками, но в моменте были единственным доступным вариантом хоть что-то предпринять, а не сидеть и ждать неизбежного.

Я думал о цифрах, которые Северин повторял перед смертью, — пятьдесят вышли, двенадцать дошли, — и о том, что моя собственная история, история, которую я пытался изменить своими маленькими, разрозненными действиями, была полна точно таких же цифр, просто я раньше не видел их так близко, лицом к лицу, с именами и биографиями вместо сухой статистики в учебнике.

В школе, на уроках истории, нам рассказывали про оборону Брестской крепости в общих чертах: столько-то дней, столько-то защитников, героическое сопротивление, огромные потери с обеих сторон. Сухие цифры на пожелтевшей странице учебника, которые ничего не говорят о том, что на самом деле значит потерять тридцать восемь из пятидесяти человек за одну неудачную попытку вырваться из окружения. Теперь, вблизи, эти цифры обрели лица, голоса, истории про носки, связанные двенадцатилетней дочерью, и рыбалку на озере под Гомелем, которую больше никогда не случится повторить.

Кобринское укрепление, судя по донёсшимся позже слухам, продержалось ещё какое-то время после ухода группы Северина, но уже без прежней организованности — часть защитников, видимо, последовала его примеру, часть осталась стоять на месте до конца. Я не знал точных цифр этого «конца», и, если честно, не был уверен, что хочу их знать.

Ночью, когда действительно стемнело, мы похоронили капитана Северина у наружной стены каземата, без речей и без почестей, какие полагались бы ему в мирное время, — просто яма, тело, немного земли сверху и деревянный колышек с нацарапанным ножом именем, чтобы было что показать его дочери, если у истории после всего этого найдётся для неё хоть немного милосердия.

Тимофей, воткнув колышек поглубже в утрамбованную землю, постоял немного молча, потом посмотрел на меня.

— Сколько ещё таких могил мы выкопаем, прежде чем всё это закончится?

— Не знаю, — сказал я честно, и впервые за два дня признание собственного незнания далось мне легче, чем попытка изобразить уверенность, которой на самом деле не было. — Но, кажется, придётся привыкнуть, что счёт этот будет только расти.

Мы вернулись в каземат в полной темноте, и я долго не мог уснуть, слушая тихое дыхание двенадцати новых людей в нашем и без того переполненном убежище — двенадцать причин, по которым решение Северина, каким бы трагичным ни был его итог, всё же нельзя было назвать напрасным до конца.

Свежая могила у наружной стены — Северина мы похоронили ночью — с утра уже никого особо не тревожила взглядом, не потому что о нём забыли, а потому что человеческая психика, судя по всему, обладает пугающей способностью встраивать даже такое в повседневность, если повседневность продолжается достаточно долго. Марченко утром прошёл мимо холмика, коротко перекрестился — жест, которого я от него прежде не замечал, — и тут же вернулся к своим обязанностям, будто это короткое действие было всем ритуалом скорби, который он мог себе позволить в данных обстоятельствах.

Витя, вчерашний контуженный паренёк, сегодня утром впервые за двое суток произнёс что-то членораздельное — попросил воды, тихо, но внятно, и Марченко, услышав это, просиял так, будто ему лично вручили орден.

— Оживает, — сообщил он мне с нескрываемой гордостью, будто это было целиком его личное достижение. — Ещё денёк, и снова будет годен на что-то, помяните моё слово.

Мелочь, казалось бы, — один пришедший в себя после контузии парень, — но после вчерашнего дня подобные мелочи ощущались как настоящие, полноценные победы, и я не собирался их обесценивать циничными рассуждениями о масштабе.

Панкратов, я заметил, тоже держался — не весело, но держался, вернувшись к своим обычным обязанностям с той механической исправностью человека, который решил, что работа сейчас единственное доступное лекарство. Про Клавдию Егоровну он больше не заговаривал, а я не спрашивал, справедливо рассудив, что человек сам расскажет, если и когда захочет.

Соколов нашёл меня чуть позже, с обычным уже деловым выражением лица человека, у которого забот всегда чуть больше, чем времени на них.

— Волков, тебя опять хотят видеть в Волынском. Дорохов собирает утренний доклад по обстановке, и, судя по вчерашнему, твоё мнение там теперь котируется наравне с мнением иных капитанов.

— Незаслуженная честь, — заметил я не без иронии.

— Заслуженная, — возразил Соколов серьёзно. — После вчерашнего с Кобринским всем нужны трезвые головы, которые смотрят на вещи не только со своей колокольни. Иди, только возвращайся засветло, у нас тут тоже не курорт, сам понимаешь.

Путь до Волынского в это утро дался легче обычного — то ли немцы действительно перегруппировывались после вчерашнего масштабного штурма Кобринского, то ли просто утро выдалось на редкость тихим по местным, весьма условным меркам.

У госпиталя меня перехватил знакомый голос, слабый, но узнаваемый:

— Товарищ ефрейтор!

Ковалёв сидел у входа, на самодельном стуле из ящика, с рукой на перевязи, но с гораздо более живым цветом лица, чем я ожидал увидеть.

— Ты на ногах, — заметил я, не скрывая удивления и облегчения одновременно.

— Гриневич разрешил недалеко ходить, для разминки, — он улыбнулся, хотя улыбка вышла кривоватой от боли в плече. — Соскучился я тут, если честно, товарищ ефрейтор. Как там наши? Тимофей? Пулемёт?

— Все держатся. Пулемёт цел, хотя патронов бы побольше не помешало. — Я невольно улыбнулся его формулировке — «пулемёт» шёл в списке вопросов сразу вслед за Тимофеем, будто это тоже был член семьи, о здоровье которого стоило справляться отдельно.

— А новенькие как, с которыми в тот раз рейд делали? Гриша?

— Гриша повзрослел лет на десять за эти три дня, — сказал я честно. — Уже не тот дрожащий парень с гранатой, что был в первый день. Жаль, что цена такого взросления обычно слишком высока.

Ковалёв помрачнел, кивнув, — видимо, собственный путь от испуганного новобранца до раненого, но не сломленного бойца тоже дался ему не бесплатно.

— Скорее бы обратно, — вздохнул он. — Тут, конечно, спокойнее, но как-то неправильно отсиживаться, пока вы там…

— Отсиживаться в госпитале с простреленным плечом — это не позор, а необходимость, — оборвал я его мягко. — Успеешь ещё навоеваться, к сожалению, судя по всему, надолго вся эта история затягивается.

Настю я нашёл в перерыве между перевязками — она сидела на ступеньках госпитального крыльца, привалившись к стене, с закрытыми глазами, урывая несколько драгоценных минут отдыха.

— Не буду мешать, — сказал я, уже собираясь отойти, но она открыла глаза раньше, чем я успел сделать шаг.

— Останься. — Она подвинулась, освобождая место рядом с собой на ступеньке. — Мне как раз нужно было с тобой поговорить, а то ты вечно куда-то убегаешь раньше, чем я успеваю собраться с мыслями.

Я сел рядом, готовясь к чему угодно, включая то самое, чего избегал уже несколько дней подряд.

— Помнишь, что я сказала позавчера вечером? — спросила она, не глядя на меня, глядя куда-то в сторону дымящихся руин. — Про то, что ты какой-то другой?

— Помню.

— Я не сумасшедшая и не истеричка, что бы ты обо мне ни думал. Я два года работаю в госпитале, повидала контуженых, повидала людей после самых разных потрясений — и то, что происходит с тобой, не похоже ни на одно из этого. Ты изменился не как человек, переживший шок. Ты изменился так, будто в тебе поселился кто-то другой.

Она наконец посмотрела на меня — прямо, без страха, но с той требовательной ясностью, которая не оставляла пространства для очередной уклончивой полуправды.

— Я ведь не первый день тебя знаю, Андрей. Помню, каким ты был месяц назад, когда только начал ходить сюда со своей выдуманной раной на ладони. Стеснительный, неловкий с девушками, боявшийся сказать лишнее слово. А теперь — человек, который жжёт бронемашины бутылками, режет часовых ножом, командует людьми старше себя по званию, и при этом рассуждает о войне так, будто разбирается в ней лучше кадровых командиров. Так не бывает за три дня. Так вообще не бывает, если ты не…

Она замолчала, будто сама испугалась той мысли, которую собиралась озвучить.

— Если я не что? — тихо спросил я.

— Если ты не какой-то другой человек внутри того же тела, — договорила она наконец, и в голосе у неё звучал не страх сумасшествия, а нечто вроде облегчения от того, что мысль эта наконец обрела словесную форму, пусть и звучала совершенно безумно при свете дня.

Врать ей сейчас, глядя в эти глаза, после всего, что мы вместе пережили за эти три дня, оказалось физически тяжело — тяжелее, чем врать Тимофею, тяжелее даже, чем врать самому себе первые несколько часов после пробуждения в чужом теле.

— Меня зовут Максим, — сказал я тихо, во второй раз произнося это вслух за последние три дня, и во второй раз не до конца понимая, зачем я это делаю, кроме одного простого, ясного чувства: эта женщина заслуживала хотя бы крупицы правды, даже если полная правда прозвучала бы как бред сумасшедшего.

Настя молчала долго, обдумывая услышанное, и на лице у неё отражалась целая буря чувств, которую я не решался прервать никакими дальнейшими объяснениями.

— Максим, — повторила она наконец, пробуя имя на вкус, как когда-то Тимофей. — И что это значит? Ты не Андрей Волков?

— И Андрей Волков тоже, — сказал я, подбирая слова с максимальной осторожностью. — Просто… сложнее, чем кажется. Я не могу объяснить так, чтобы это прозвучало не как бред. Но одно я могу обещать точно: я не желаю зла ни тебе, ни ему, ни кому-либо ещё здесь. Наоборот, я делаю всё, что в моих силах, чтобы как можно больше людей пережили всё это.

Настя долго смотрела на меня, потом медленно кивнула — не с полным пониманием, но с каким-то странным, почти умиротворённым принятием, будто некая внутренняя борьба в ней только что разрешилась в мою пользу, пусть и без окончательных ответов.

— Хорошо, — сказала она просто. — Максим. Буду знать.

— Это всё? — не удержался я. — Ни вопросов, ни недоверия?

— А смысл? — Она невесело усмехнулась. — Если ты скажешь мне правду целиком, я, скорее всего, решу, что ты бредишь от контузии или того хуже. Если не скажешь — буду мучиться неизвестностью. Так что, пожалуй, лучше знать ровно столько, сколько ты готов рассказать, и не давить на оставшееся. Жизнь и без того полна необъяснимых вещей, одной больше, одной меньше — не такая уж разница, если честно.

Мудрость эта прозвучала настолько неожиданно взрослой для человека её возраста, что я невольно проникся к ней ещё большим уважением, чем испытывал прежде.

Она вдруг взяла мою руку — просто, без всякой рисовки, — и на несколько секунд мы просто сидели так, среди разрушенных стен и далёкого грохота, две усталые фигуры, ищущие хоть немного человеческого тепла посреди происходящего безумия.

— Не важно, кто ты был раньше, — сказала она наконец. — Важно, кто ты сейчас. А сейчас ты — человек, который дважды пробежал через половину крепости, чтобы убедиться, что я жива. Этого мне, честно говоря, вполне достаточно для доверия.

Совещание у Дорохова в это утро прошло куда быстрее вчерашнего — не потому что вопросов стало меньше, а потому что все присутствующие, кажется, слишком устали для долгих прений. Народу собралось меньше, чем позавчера, — не все из вчерашних участников дожили до сегодняшнего утра, и эта простая арифметика говорила сама за себя красноречивее любых докладов.

— Кобринское, — начал Дорохов без предисловий, — судя по последним сведениям, продолжает частично держаться, хотя единого командования там больше нет — оборона распалась на несколько отдельных очагов. Это плохая новость. Хорошая новость в том, что немцы, судя по перехваченным разговорам через громкоговоритель и по показаниям ещё одного пленного, взятого этой ночью у Кобринского, тоже несут серьёзные потери и всё сильнее раздражены задержкой.

— Ещё один пленный? — уточнил я.

— Взяли ночью, при попытке разведки боем с их стороны. Молодой, необстрелянный, разговорился быстро — почти слово в слово подтвердил то, что рассказывал твой Курт. Расписание горит, начальство недовольно, обещанная лёгкая прогулка обернулась затяжным позором для целой дивизии. — Дорохов позволил себе тень мрачного удовлетворения. — Значит, мы на верном пути, как бы дорого он нам ни обходился. Кстати, этого нового пленного тоже к себе заберу, нечего каждой точке своё персональное хозяйство разводить.

— У меня есть предложение, — сказал я. — Если мы знаем через Курта примерное расписание их атак — обычно перед серьёзным штурмом идёт артподготовка минут пятнадцать-двадцать, потом пехота, — можно попробовать координировать между точками не только оборону, но и своего рода общую тревогу: если кто-то замечает подготовку крупной атаки на одном участке, сигнализировать остальным, чтобы те тоже были готовы отразить возможный отвлекающий манёвр на своих направлениях.

Дорохов задумался, потом кивнул.

— Разумно. Организуем что-то вроде цепочки связных, раз с рацией у нас так и не срослось. Сегодня же попробуем.

— Кстати, о пленных, — добавил я. — Как насчёт нашего Курта? Держим его уже третий день, кормим последними сухарями. Есть ли смысл переправить его к вам, раз у вас тут какое-то подобие постоянного пункта содержания образовалось?

— Пришли, если получится, — согласился Дорохов. — У нас тут уже трое таких набралось, глядишь, скоро свой маленький лагерь военнопленных организуем прямо посреди собственной обороны — ирония, конечно, та ещё, но что поделать.

Мысль о том, что Курта заберут отсюда, отозвалась неожиданной двойственностью — с одной стороны, действительно, чем меньше лишних забот, тем лучше в наших стеснённых условиях; с другой, за три дня к нему как-то незаметно привыкли, он превратился из абстрактного «пленного» в конкретного, слегка нелепого парня из Баварии, переживающего за нас едва ли не больше, чем за исход собственной войны.

Обратный путь я проделал в куда более спокойном расположении духа, чем шёл сюда утром, — не потому что война вокруг стала менее страшной, а потому что где-то в глубине всего этого хаоса начали проступать хрупкие, но настоящие ростки того самого «иначе», ради которого я, по большому счёту, и старался всё это время: Ковалёв на ногах, Витя заговорил, Настя знает правду и не отвернулась, координация между точками начинает приносить реальные плоды.

Маленькие победы. Но, возможно, именно из таких маленьких побед в итоге и складывается по-настоящему другая история.

У самого пролома в стену меня встретил взволнованный Тимофей.

— Наконец-то! Тут такое было, пока тебя не было…

— Что случилось? Все живы?

— Живы, живы, не переживай, — Тимофей замахал руками, увидев, как у меня вытянулось лицо. — Хорошее случилось, а не плохое! Немцы сунулись было, человек шесть, разведка, видать, — а мы их отбили. Сами, без единой царапины с нашей стороны!

Он рассказывал взахлёб, то и дело перебивая сам себя от возбуждения: как Гриша первым заметил движение и поднял тревогу, не дожидаясь, пока противник подойдёт слишком близко; как Марченко грамотно расставил людей по секторам обстрела, вспомнив, видимо, собственный богатый опыт; как сам Тимофей взял на себя пулемёт и подпустил немцев ровно на ту дистанцию, на которой это делал бы я сам, — «твоя школа, между прочим, я ведь смотрел, как ты считаешь эти секунды перед стрельбой».

— Шестеро сунулись, четверо убежали, двое остались лежать, — закончил он с нескрываемой гордостью. — И, главное, никто из наших даже не оцарапался! Первый раз за все три дня настолько чисто отработали.

Я слушал его рассказ с чувством, которое трудно было облечь в слова, — что-то среднее между отцовской гордостью и профессиональным удовлетворением инструктора, чьи ученики наконец начали справляться без постоянного присмотра. Именно это, по сути, я и пытался построить с самого первого дня: не группу людей, зависящих от одного-единственного человека с чужими знаниями и чужими рефлексами, а команду, способную действовать грамотно и слаженно даже в его отсутствие.

— Горжусь вами, — сказал я искренне, и Тимофей расплылся в улыбке, впервые за долгое время выглядевшей совершенно беззаботной, почти довоенной.

— Мы теперь тоже кое-что умеем, — сказал он с гордостью. — Не только ты один тут герой недели.

— Я никогда и не претендовал на единоличное геройство, — заметил я. — Мне вообще-то куда спокойнее, когда вас можно оставить одних и не бояться, что без меня всё развалится.

Марченко, подошедший поближе к концу разговора, кивнул одобрительно.

— Хорошая у вас тут школа завелась, товарищ ефрейтор. Не знаю, где вы её проходили, но результаты налицо.

Я предпочёл не развивать эту тему дальше, вместо этого просто наслаждаясь редким, почти забытым за последние три дня чувством — тем самым чувством, когда всё, хотя бы на несколько минут, идёт правильно.

Это ощущение продержалось примерно до заката, когда со стороны Северных ворот — участка, о котором мы до сих пор почти ничего не слышали, — донёсся протяжный, тревожный гул, совершенно не похожий на привычную уже канонаду. Земля под ногами едва заметно дрогнула, будто что-то очень большое и очень тяжёлое обрушилось разом в паре километров от нас.

— Что это было? — спросил Гриша, первым нарушив повисшую тишину.

Никто не ответил, потому что никто не знал. Но что бы это ни было, звук этот не предвещал ничего хорошего — и хрупкое, едва народившееся чувство того, что дела наконец пошли на лад, начало давать первую трещину.

— Пошлём кого-нибудь узнать? — спросил Тимофей, уже привычно поглядывая на меня в ожидании решения, будто последние три дня незаметно закрепили за мной эту роль окончательно.

— Пошлём, — сказал я. — Но не прямо сейчас — сначала дождёмся темноты, хватит с нас на сегодня беготни средь бела дня. А там решим, кому идти и что там вообще происходит.

Соколов, услышав наш разговор, лишь молча кивнул, соглашаясь с планом, и я невольно отметил, насколько привычным стало для всех нас это негласное распределение ролей: я предлагаю, он утверждает, кто-то из группы исполняет. Три дня назад подобная субординация показалась бы абсурдной для простого ефрейтора. Сегодня она ощущалась почти естественной — ещё одно маленькое, незаметное свидетельство того, насколько сильно изменилась за эти три дня не только история вокруг, но и моё собственное место в ней.

Стемнело быстрее обычного — то ли облака затянули небо плотнее, чем в предыдущие вечера, то ли просто наше желание поскорее что-то узнать искажало субъективное восприятие времени. Как бы то ни было, как только сумерки сгустились достаточно, чтобы движение по открытым участкам стало менее самоубийственным, я начал собираться.

За три дня я успел выучить эту крепость лучше, чем иной коренной житель успевает выучить родной город за десятилетия, — не по названиям улиц, а по тому, какой участок простреливается, а какой относительно безопасен, где можно срезать через завал, а где лучше сделать крюк в полкилометра ради лишних секунд жизни. Северные ворота были одним из немногих оставшихся белых пятен на этой мысленной карте, и белое пятно это, судя по донёсшемуся гулу, только что закрасилось чем-то очень тёмным.

Весь вечер странный гул со стороны Северных ворот больше не повторялся, но именно эта тишина после единственного, оглушительного звука тревожила сильнее, чем повторяющаяся канонада, — будто там, вдали, что-то одним ударом решило исход целого сражения, и добивать после этого было уже некого.

Курта и второго пленного увели в Волынское ещё засветло, вместе с сопровождающим от Дорохова, — каземат без него ощущался странно опустевшим, будто за три дня присутствие пленного немца стало таким же привычным элементом обстановки, как закопчённые стены или неубранные стреляные гильзы под ногами.

— Я с тобой, — тут же вызвался Тимофей, но я покачал головой.

— Ты нужен здесь — после сегодняшнего боя без единой царапины у тебя, кажется, появился реальный авторитет среди новеньких, грех этим не воспользоваться. Возьму Марченко — он уже видел, на что способна эта война в её самом страшном проявлении, вряд ли его можно чем-то удивить сильнее, чем удивило Кобринское.

Тимофей нахмурился, явно не в восторге от того, что его снова оставляют «в тылу», но спорить не стал — три дня совместных вылазок, кажется, научили его доверять моим решениям даже тогда, когда он с ними не вполне согласен.

— Хотя бы возьми что-нибудь посерьёзнее ножа, — сказал он, протягивая мне трофейный карабин, снятый ещё с того первого немецкого патруля. — Мало ли что там, на Северных.

— Возьму. Спасибо.

— И возвращайся, — добавил он тише, без обычной своей бравады. — Мне тут своих потерь на сегодня уже хватило, второй раз слушать про очередную могилу не хочу.

Марченко, услышав, что его берут, коротко кивнул — без энтузиазма, но и без колебаний, с той спокойной готовностью человека, для которого очередная опасная вылазка была уже просто частью работы, а не поводом для драмы. Он молча проверил свою винтовку, пересчитал патроны в подсумке и застыл в ожидании у пролома, всем своим видом показывая, что готов выдвигаться, как только я скажу.

Путь к Северным воротам оказался длиннее, чем я предполагал по карте, которую пытался восстановить в памяти Волкова, — приходилось петлять, обходя завалы и участки, слишком открытые для ночного передвижения даже с учётом темноты. Крепость ночью выглядела совсем иначе, чем днём, — не менее разрушенной, но как-то более призрачной, будто руины эти принадлежали уже не настоящему, а какому-то далёкому будущему, где о произошедшем здесь остались только сожалеющие археологи.

Мы шли вдоль внутренней стороны кольцевой казармы, там, где тень от уцелевших участков стены давала хоть какое-то укрытие от случайного взгляда с той стороны реки. Три дня назад этот путь занял бы у меня — точнее, у Волкова — от силы четверть часа неспешным шагом. Сейчас, крадучись от одного укрытия к другому, мы потратили на него, наверное, не меньше часа, и с каждой минутой этого часа тревога внутри меня росла, а не уменьшалась.

Где-то далеко слева, там, где, по моим прикидкам, находилось Кобринское укрепление, изредка вспыхивали далёкие отсветы — то ли догорающие пожары, то ли редкие ночные перестрелки, — но в целом ночь выдалась на удивление тихой, той обманчивой тишиной, которая на войне обычно предшествует чему-то нехорошему, а не чему-то хорошему.

— Давно бывал в тех краях? — спросил я Марченко, просто чтобы заполнить тишину разговором, а заодно отвлечься от растущего с каждым шагом нехорошего предчувствия.

— Пару раз, ещё до войны. Знакомый там служил, из соседней роты. — Марченко помолчал. — Не знаю, жив ли он теперь.

— А тот гул, что мы слышали, — на что был похож, по-твоему?

— На то, как будто бог решил хлопнуть дверью, — сказал Марченко мрачно. — Я на своём веку виды взрывов, конечно, разные слышал, но такого — никогда.

Больше мы не разговаривали — не потому что тема исчерпала себя, а потому что чем ближе мы подходили к Северным воротам, тем очевиднее становилось: там произошло что-то, требующее не разговоров, а полного внимания к тому, куда ставишь ноги.

На подходе к незнакомому участку периметра нам едва не встретился немецкий патруль — судя по всему, разведка, высланная посмотреть, что осталось от разбомблённого узла и нет ли смысла развивать успех прямо сейчас. Мы услышали голоса раньше, чем увидели силуэты, и залегли за грудой обломков буквально за секунды до того, как патруль — человек пять, с фонариком, лучом которого они то и дело шарили по руинам, — прошёл в опасной близости от нашего укрытия.

Один из немцев остановился буквально в паре метров от нашего укрытия, закуривая, и я отчётливо видел, как дрожит огонёк спички в его руке, — то ли от ночного холода, то ли от нервов, вполне объяснимых после того, что явно случилось здесь несколько часов назад даже с их точки зрения. Мгновение растянулось до бесконечности: одно неверное движение, один случайный звук — и всё закончилось бы для нас двоих здесь и сейчас, в паре шагов от места, куда мы вообще-то шли за информацией, а не за смертью.

Марченко замер рядом со мной, дыша через раз, сжимая винтовку так, что побелели костяшки, — и я мысленно отметил, что для человека, три дня назад впервые бросившего гранату в живых людей, выдержка у него оказалась завидная. Патруль прошёл мимо, не заметив нас, и скрылся в темноте, направляясь, судя по всему, обратно к своим позициям.

— Пронесло, — выдохнул Марченко, когда голоса окончательно стихли.

— Пронесло, — согласился я. — Но это значит, что они уже осматривают место удара. Кто бы там ни выжил, шансы, что немцы решат добить оставшихся, растут с каждой минутой.

Эта мысль заставила нас ускорить шаг, невзирая на риск.

То, что мы увидели, подойдя достаточно близко, заставило меня остановиться и на несколько секунд просто замереть, не веря собственным глазам, привыкшим уже, казалось бы, ко всему за последние три дня.

Там, где на карте должен был находиться участок кольцевой казармы с полноценным укреплённым узлом обороны, зияла яма — не воронка от обычного снаряда, а настоящий кратер, метров пятнадцать в поперечнике, с оплавленными по краям кусками кирпича, которые я видел даже в темноте благодаря всё ещё тлеющему где-то внутри огню. Земля вокруг кратера была вздыблена волнами, будто гигантская рука на мгновение превратила твёрдую почву в подобие воды, а потом позволила ей застыть в этом неестественном, вспученном состоянии.

Я невольно попытался прикинуть глубину — метров пять, может, шесть, — и тут же одёрнул себя за эту неуместную, почти академическую попытку измерения посреди настоящей человеческой трагедии. Часть кольцевой стены, толщиной в добрый метр кирпичной кладки, простоявшей здесь, наверное, не одно столетие, оказалась просто стёрта, будто её никогда и не существовало.

Воздух здесь пах иначе, чем на остальной территории крепости, — не просто гарью и порохом, а чем-то более едким, почти химическим, забивающим горло при каждом вдохе. Под ногами то и дело попадались обломки, в которых с трудом угадывались очертания того, чем они были ещё несколько часов назад, — кусок кирпичной кладки, погнутая оконная рама, что-то, отдалённо напоминавшее ножку от стола. Целые куски человеческой жизни, обращённые в неразличимый мусор одним-единственным ударом.

— Это что вообще такое… — прошептал Марченко, впервые за весь путь позволив себе проявить эмоцию вслух, останавливаясь на краю кратера и глядя вниз, в его дымящуюся глубину.

Я знал ответ, и ответ этот отозвался внутри холодным, липким узлом страха, куда более острого, чем всё, что я испытывал за предыдущие три дня боёв. Обычная артиллерия, даже тяжёлая, не оставляет таких кратеров. Такое оставляют только по-настоящему крупные калибры — осадные орудия, предназначенные для разрушения долговременных укреплений, а не для полевого боя.

Выжившие нашлись не сразу — сначала попадались только тела, слишком много тел для одного удара, разбросанные по периметру кратера в тех неестественных позах, которые ударная волна оставляет после себя куда чаще, чем сама смерть от осколков. Мы шли медленно, обходя кратер по кругу, окликая в темноту, и первые несколько минут в ответ раздавалась только тишина, от которой хотелось убежать, лишь бы не находить подтверждения самым страшным предположениям.

Потом, среди обломков соседнего каземата, уцелевшего чудом — то ли волна ударила под таким углом, что задела его лишь по касательной, то ли просто повезло, — мы наконец различили движение, а следом и приглушённые голоса. Группа из пяти-шести бойцов, контуженных, оглушённых, но живых, жалась друг к другу в углу того, что осталось от помещения, будто одно только физическое соседство могло защитить их от повторения увиденного.

Один из них, немолодой уже старшина с седой щетиной и рукой, прижатой к явно сломанным рёбрам, узнав по форме, что мы свои, схватил меня за рукав здоровой рукой с почти истерической силой.

— Одним снарядом, — прохрипел он. — Весь узел одним снарядом, там человек сорок было, сорок, и…

Он не договорил, просто замотал головой, будто пытаясь вытрясти из неё то, что увидел.

— Как вас зовут, старшина? — спросил я, стараясь говорить как можно спокойнее — человеку в таком состоянии нужен был якорь, а не новые вопросы.

— Гаврилюк. Старшина Гаврилюк, — он моргнул, будто сама необходимость представиться помогла ему чуть собраться. — Извините, товарищ ефрейтор. Просто не думал, что доживу до этой ночи, если честно.

— Что это было? — спросил я, хотя уже примерно знал ответ, просто нуждался в подтверждении.

— Здоровенная штука, на гусеницах, я такой в жизни не видел. Тащили её медленно, несколько тягачей разом, а потом как жахнет — и всё, нет узла обороны, нет сорока человек, ничего нет.

Один из бойцов рядом с Гаврилюком, помоложе, всё это время молчавший, вдруг заговорил быстро, сбивчиво, будто сдерживаемые слова прорвали плотину:

— Я на посту стоял, чуть в стороне, потому и уцелел. Видел, как они её разворачивали — минут двадцать возились, наводили, будто у них времени вагон, будто им и в голову не приходило, что мы могли бы этому помешать. А потом выстрел — я даже не сразу понял, что это выстрел, скорее землетрясение, что-то, от чего земля под ногами подпрыгнула, как живая. И там, где секунду назад была стена, казарма, люди, — там просто яма. Я побежал смотреть, думал, помочь, а помогать уже некому было почти.

Он замолчал, и в этой тишине слышалось больше, чем в любых дальнейших словах.

— Как звать? — спросил я.

— Рядовой Осокин. — Он вытер лицо тыльной стороной ладони, размазывая грязь и, кажется, слёзы. — Простите, товарищ ефрейтор. Не могу пока… не могу спокойно про это.

— Не извиняйся. Тут никто бы не смог.

Пока Гаврилюк говорил, из-под соседнего завала послышался слабый стон — не мёртвый звук, а звук человека, ещё цепляющегося за жизнь. Марченко среагировал первым, начав разгребать обломки голыми руками, и я присоединился, отбрасывая кирпичи в сторону с той лихорадочной поспешностью, с какой действуешь, когда каждая потерянная секунда может стоить чужой жизни.

— Тихо там, держись, мы уже рядом! — крикнул Марченко в щель между обломками, и стон в ответ стал чуть громче, будто человек внутри собрал последние силы, услышав, что помощь действительно близко.

Работа шла медленно — часть завала держалась на честном слове, и любое неосторожное движение грозило обрушить оставшееся прямо на того, кого мы пытались спасти. Осокин, немного придя в себя, присоединился к нам, и втроём мы наконец расчистили достаточно места, чтобы разглядеть придавленную ногу и бледное, перепачканное кровью и пылью лицо совсем молодого парня.

Под завалом оказался молодой боец, придавленный обрушившейся балкой, — нога его была явно сломана, но в остальном он, по счастливой случайности, отделался ушибами. Мы вытащили его аккуратно, стараясь не задеть повреждённую конечность лишний раз, действуя медленно, синхронно, без единого лишнего слова, — и он, придя в себя настолько, чтобы говорить, прошептал что-то вроде благодарности, прежде чем снова провалиться в беспамятство.

— Хоть кого-то живым нашли сверх ожидаемого, — сказал Марченко, и в голосе его прозвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с усталой горечью человека, который знает: одно спасение не отменяет десятков потерь вокруг.

Осадное орудие на самоходном шасси, калибром, судя по описанию и результатам, никак не меньше шестисот миллиметров, — я примерно помнил, что подобные монстры действительно применялись немцами именно здесь, при осаде Брестской крепости, но помнил это как абстрактный факт из документального фильма, увиденного когда-то в прошлой жизни, а не как нечто, что мне предстоит пережить лично, стоя в паре сотен метров от места применения.

Название всплыло откуда-то из глубин памяти, обрывочное, неуверенное — что-то вроде «Карл», хотя я не мог поручиться за точность этого воспоминания, как не мог поручиться и за многое другое из того, что раньше казалось надёжно усвоенным школьным материалом, а теперь оборачивалось пугающе неполными, ненадёжными обрывками. В прошлой жизни это было строчкой в учебнике, максимум — кадром кинохроники с закадровым голосом диктора. Здесь это было сорок конкретных смертей, старшина Гаврилюк с трясущимися руками, рядовой Осокин, не способный говорить спокойно, и мальчишка со сломанной ногой, которого мы только что вытащили из-под завала.

Если мои обрывочные воспоминания не подводили, подобные орудия использовались против самых упрямых очагов сопротивления — то есть именно против таких точек, как наша, если мы продолжим держаться достаточно долго и достаточно эффективно, чтобы заслужить подобное внимание. Я попытался вспомнить ещё какие-то детали — сколько всего было таких орудий, как долго их готовили к позиции, насколько точным было их применение, — но память услужливо подсовывала только разрозненные обрывки, недостаточные для того, чтобы построить сколько-нибудь надёжный прогноз на ближайшее будущее.

Моя стратегия — держаться, координироваться, оттягивать на себя силы — начала обретать куда более страшную оборотную сторону, чем я предполагал изначально. Оттягивать на себя силы иногда означает оттягивать на себя вот такие орудия.

Марченко тронул меня за плечо, возвращая в реальность.

— Товарищ ефрейтор. Что делать будем — с ними, — он кивнул на Гаврилюка и остальных выживших, — и с этим? — кивок в сторону дымящегося кратера.

Я посмотрел на кратер ещё раз, на едва различимые в темноте фигуры вокруг него — то, что осталось от узла обороны, который ещё вчера казался таким же надёжным, каким казался наш собственный каземат у Тереспольских ворот. Впереди была обратная дорога, доклад Соколову, и решение, которое нужно было принять быстро, потому что где-то там, в темноте, эта чудовищная машина уже, возможно, разворачивалась в поисках следующей цели.

Стоило подумать и о том, что где-то там, в Волынском, за много раз обещанным горизонтом, тоже могла оказаться подобная цель, — но додумывать эту мысль до конца прямо сейчас, стоя на краю дымящегося кратера, было выше моих сил.

— Уходим, — сказал я наконец. — Берём всех, кого можем взять, и уходим. Здесь оставаться нельзя ни минуты дольше необходимого.

Поднять Гаврилюка на ноги оказалось делом непростым — сломанные рёбра отзывались острой болью на каждое движение, и он старался дышать через раз, мелкими, короткими вдохами, лишь бы не тревожить повреждённый бок лишний раз. Осокин, несмотря на собственное потрясение, взял на себя заботу о найденном нами пареньке со сломанной ногой — соорудил из обломков доски и обрывка чьей-то шинели что-то отдалённо напоминающее носилки, и вдвоём с Марченко они подняли этот импровизированный груз, стараясь двигаться максимально плавно.

Контуженный боец, так и не пришедший в сознание полностью, шёл сам, но шатаясь, будто пьяный, и один из выживших вёл его под руку, что-то тихо приговаривая — не столько осмысленные слова, сколько просто ровный, успокаивающий поток звука, каким разговаривают с перепуганным ребёнком или норовистой лошадью. Ещё двое держались друг друга, оба легко контуженные, оба с тем остекленевшим взглядом, что я уже видел сегодня слишком много раз, чтобы удивляться.

Остальных выживших — оказалось их, если считать всех, семеро, — построили в некое подобие цепочки, и я повёл эту скорбную, медленную процессию прочь от кратера, туда, откуда мы сами недавно пришли, то и дело оглядываясь на дымящуюся яму позади, будто она могла броситься в погоню.

Двигались мучительно медленно — не тем стремительным, петляющим бегом, каким мы шли сюда налегке, а тяжёлым, осторожным шагом людей, каждый из которых либо сам был ранен, либо тащил на себе раненого товарища. Каждый скрип обломка под ногой отдавался в ушах громовым раскатом, каждая тень казалась притаившимся патрулём.

На полпути Гаврилюк вдруг охнул и покачнулся, и мне пришлось на несколько минут остановить всю группу, дать ему отдышаться, — рёбра, судя по всему, беспокоили его сильнее, чем он готов был признать вслух с самого начала.

— Ничего, ничего, — просипел он, отмахиваясь от моей руки. — Идти могу. Просто… минуту.

— Минуту у нас есть, — сказал я, хотя внутренне подсчитывал, сколько именно у нас времени до того, как немецкий патруль, встреченный ранее, решит вернуться на место удара с более тщательной проверкой.

Именно в эту вынужденную минуту передышки где-то позади, со стороны кратера, донёсся звук голосов — приглушённых, но явно немецких, — и все, включая раненых, инстинктивно замерли, превратившись в подобие неподвижных теней среди руин. Голоса не приближались, но и не удалялись, будто их обладатели остановились там же, где мы недавно нашли выживших, — возможно, тот самый патруль вернулся, как я и опасался, чтобы осмотреть место удара при более внимательном свете фонарей.

Мы дождались, пока голоса стихнут окончательно, и только после этого продолжили путь — уже осторожнее, чаще останавливаясь для проверки, чем двигаясь.

Осокин всю дорогу молчал, неся свой край носилок с тем упрямым, механическим упорством человека, который боится, что стоит ему остановиться и задуматься, — и он снова увидит то, что видел несколько часов назад. Один раз он всё же заговорил, тихо, будто самому себе:

— Как они это делают? Как можно двадцать минут спокойно наводить такую штуку на живых людей, зная, что сейчас будет?

Ответа на этот вопрос ни у кого из нас не нашлось, и мы прошли оставшуюся часть пути в молчании, каждый пытаясь справиться с этим вопросом по-своему.

Добрались до знакомого пролома в стене уже глубокой ночью, вымотанные до предела, — и Тимофей, завидев растянувшуюся вереницу незнакомых, израненных людей, замер на мгновение, прежде чем броситься помогать заносить самых тяжёлых внутрь.

— Сколько их… — начал он, оглядывая прибывших, и осёкся, заметив выражение моего лица. — Что там случилось, на Северных?

— Расскажу Соколову один раз, — сказал я устало. — Незачем повторять это дважды за одну ночь.

Тимофей кивнул, не настаивая, и молча принялся вместе с Гришей устраивать прибывших там, где ещё оставалось хоть немного свободного места, — каземат, и без того переполненный после вчерашних пополнений, теперь трещал по швам в самом буквальном смысле слова.

Соколов выслушал доклад молча, и по мере рассказа лицо его становилось всё более сосредоточенным — тем особым выражением человека, который вынужден пересчитывать весь свой план действий заново, с учётом информации, полностью меняющей исходные условия задачи.

— Осадные орудия такого калибра, — сказал он наконец, — обычно берегут для действительно важных целей. Если они привезли такое сюда, значит, мы для них уже не досадная помеха, а полноценная стратегическая проблема.

— Сколько людей мы потеряли на Северных? — тихо спросил он затем, будто заставляя себя произнести цифру вслух.

— Сорок, по словам выживших. Из них семерых мы привели с собой.

Соколов прикрыл глаза на секунду — не театрально, просто на мгновение позволив себе усталость, недоступную для демонстрации перед подчинёнными в обычной ситуации, — и снова открыл их уже с прежней собранностью.

— Сорок, — повторил он тихо, будто взвешивая эту цифру наравне со всеми остальными, что уже накопились за три дня. — Спишем в память, разберёмся с этим позже, если будет когда. Сейчас нужно решать, что делать дальше, а не оплакивать то, что уже случилось и изменить чего мы всё равно не в силах.

Осадное орудие на самоходном шасси, калибром, судя по описанию и результатам, никак не меньше шестисот миллиметров, — я примерно помнил, что подобные монстры действительно применялись немцами именно здесь, при осаде Брестской крепости, но помнил это как абстрактный факт из документального фильма, увиденного когда-то в прошлой жизни, а не как нечто, что мне предстоит пережить лично, стоя в паре сотен метров от места применения.

Название всплыло откуда-то из глубин памяти, обрывочное, неуверенное — что-то вроде «Карл», хотя я не мог поручиться за точность этого воспоминания, как не мог поручиться и за многое другое из того, что раньше казалось надёжно усвоенным школьным материалом, а теперь оборачивалось пугающе неполными, ненадёжными обрывками. В прошлой жизни это было строчкой в учебнике, максимум — кадром кинохроники с закадровым голосом диктора, произносящим сухие цифры потерь тем же ровным тоном, каким рассказывают прогноз погоды. Здесь это было сорок конкретных смертей, старшина Гаврилюк с трясущимися руками, рядовой Осокин, не способный говорить спокойно, и мальчишка со сломанной ногой, которого мы вытащили из-под завала.

Разница между знанием и переживанием оказалась куда больше, чем я мог себе представить все эти три дня, полагаясь на обрывки школьной программы как на некое подобие спасательного круга. Знать дату и цифру — это одно. Стоять на краю кратера, слыша, как контуженный старшина повторяет одно и то же слово, — совсем другое, и никакая осведомлённость о будущем не смягчает разницы между этими двумя видами понимания ни на йоту.

Если мои обрывочные воспоминания не подводили, подобные орудия использовались против самых упрямых очагов сопротивления — то есть именно против таких точек, как наша, если мы продолжим держаться достаточно долго и достаточно эффективно, чтобы заслужить подобное внимание. Я попытался вспомнить ещё какие-то детали — сколько всего было таких орудий, как долго их готовили к позиции, насколько точным было их применение, — но память услужливо подсовывала только разрозненные обрывки, недостаточные для того, чтобы построить сколько-нибудь надёжный прогноз на ближайшее будущее.

Моя стратегия — держаться, координироваться, оттягивать на себя силы — начала обретать куда более страшную оборотную сторону, чем я предполагал изначально. Оттягивать на себя силы иногда означает оттягивать на себя вот такие орудия.

Панкратов, слушавший разговор молча, вдруг подал голос:

— Я о таких штуках слышал краем уха, ещё до войны, от знакомого артиллериста. Говорил, что немцы под такие махины специальные железнодорожные пути тянут, потому что своим ходом они еле ползают, метров десять-пятнадцать в час, не быстрее черепахи. Если уже привезли и собрали — значит, готовились заранее, значит, ждали именно такого сценария, серьёзного сопротивления, а не лёгкой прогулки, как им, судя по всему, обещали.

— Или просто у них таких орудий в достатке, и они используют их везде, где встречают заминку, — предположил я, хотя внутренне склонялся скорее к версии Панкратова: заранее спланированная осада куда больше соответствовала тому, что я смутно помнил о реальной истории.

— Вряд ли в достатке, — возразил Панкратов. — Знакомый говорил, такие орудия штучные, дорогие, их не разбрасывают по мелким целям. Если приволокли сюда — значит, крепость эта у них уже не мелкая цель, а заноза, которую решили вырвать любой ценой.

— В любом случае, — продолжил Соколов, — нам нужно исходить из худшего сценария. Если по одной точке ударили, ударят и по другим, включая, возможно, и нас. Держать людей скученно в одном каземате теперь означает держать их под потенциальным ударом, способным снести всё разом.

— Нужно менять тактику, — заметил я. — Не концентрировать слишком много людей в одном узле, рассредоточивать, готовить запасные позиции на случай, если основную снесёт одним снарядом. Возможно, стоит подумать и о более глубоких укрытиях — подвалы, погреба, всё, что находится ниже уровня прямого попадания.

— Согласен, — Соколов кивнул. — Завтра же передадим это через связных всем точкам — если у одних уже есть подобные орудия, использовать их будут не единожды. И, пожалуй, стоит начать присматривать себе запасную позицию уже сейчас, не дожидаясь, пока такая махина развернётся в нашу сторону.

Мысль о том, что подобное орудие может быть направлено и на Волынское укрепление, на госпиталь, где сейчас, наверное, спала урывками измотанная Настя, отозвалась внутри новым, ещё более острым уколом тревоги. Госпиталь, набитый ранеными, женщинами и детьми, представлял собой цель ничуть не менее уязвимую, чем любой узел обороны, — возможно, даже более привлекательную с точки зрения психологического эффекта, если противник рассуждал именно такими категориями.

— Нужно предупредить и Волынское отдельно, — сказал я. — Госпиталь для такого орудия — цель ещё удобнее любого укреплённого каземата, там и защиты меньше, и концентрация людей выше.

Соколов помрачнел, но кивнул, соглашаясь с очевидной, хоть и неприятной логикой.

— Пошлём кого-нибудь прямо сейчас, не дожидаясь утра, — решил он. — Гриша, добежишь? Ты налегке, дорогу знаешь.

Гриша, ещё не оправившийся от усталости после сегодняшнего дежурства, тем не менее кивнул без колебаний.

— Добегу, товарищ лейтенант. Что передать?

— Что на Северных применили осадное орудие огромного калибра, снесло целый узел обороны одним попаданием. Пусть Дорохов срочно решает насчёт рассредоточения в госпитале — коридоры, подвалы, всё, что не одно открытое крыло здания.

Гриша умчался в темноту, и я невольно поймал себя на мысли, что впервые за долгое время посылаю кого-то другого с той самой миссией, которую прежде брал на себя лично, — ещё один маленький, но реальный признак того, что наша маленькая община у Тереспольских ворот перестала зависеть от одного-единственного человека с чужими рефлексами и чужой памятью.

Марченко, всё это время молчавший, вдруг мрачно усмехнулся.

— А ведь ещё вчера мы радовались, что чисто отбили атаку без потерь. Смешно, как быстро меняются масштабы того, что можно считать хорошим днём.

Тимофей, слышавший весь доклад из своего угла, подошёл ближе, когда основной разговор стих.

— Думаешь, до нас доберутся? С такой же штукой?

— Не знаю, — сказал я честно. — Может, доберутся. Может, найдут другую, ещё более упрямую точку и займутся ею вместо нас. Загадывать не буду, слишком много переменных.

— Утешительно, — сухо заметил Тимофей, но в его тоне слышалось скорее принятие, чем настоящая обида на отсутствие утешительной лжи.

— Утешать я никогда особо не умел, — сказал я. — Зато обычно говорю правду, а в наших обстоятельствах это, пожалуй, ценнее любых утешений.

Спасённого нами мальчишку со сломанной ногой — звали его, как выяснилось, Толя, и было ему всего восемнадцать — уложили в относительно защищённом углу каземата, рядом с Витей, будто оба они, каждый по-своему травмированный этой войной, могли составить друг другу компанию в процессе выздоровления. Гаврилюка усадили отдельно, придерживая сломанные рёбра тугой повязкой из последних бинтов, а Осокин, несмотря на потрясение, неожиданно быстро освоился среди новых людей — забрал у Тимофея тряпку и принялся молча, сосредоточенно чистить чужую винтовку, будто эта простая механическая работа была единственным доступным ему сейчас способом справиться с увиденным.

Марченко, заметив это, понимающе кивнул своим мыслям и подсел к Осокину, тихо заговорив о чём-то своём, — двое людей, чудом выживших после потери товарищей, находили какой-то общий язык без лишних объяснений, просто по факту пережитого вместе горя, пусть и в разных концах крепости.

— Спасибо, что вытащили, — прошептал Толя мне, прежде чем окончательно провалиться в тяжёлый, беспокойный сон. — Я уже прощаться начал мысленно, честно говоря, лежал там и думал про мать, про то, что она даже похоронку, наверное, толком не получит, если меня совсем засыплет.

— Не будем загадывать про похоронки заранее, — сказал я, хотя после увиденного сегодня подобные заверения звучали куда менее убедительно, чем хотелось бы.

Гаврилюк, устроившись у стены, поймал мой взгляд и слабо, через боль, улыбнулся.

— Не подумайте, что неблагодарный, товарищ ефрейтор. Просто голова пока плохо соображает. Тридцать лет прослужил, всякого повидал, а такого — нет. Дайте только отдышаться, и я снова буду годен хоть на что-то, обещаю.

— Отдышитесь для начала, — сказал я. — Годность подождёт до утра. Тут, кажется, здоровается со всеми исключительно так — сперва выживаешь, потом уже думаешь о звании и годности.

Той ночью я долго не мог уснуть, глядя в темноту каземата и слушая тихое дыхание спящих вокруг людей — Тимофея, Гриши, Марченко, Толи, Гаврилюка, Осокина, десятков других, чьи имена я успел выучить за эти три невозможных дня.

Сорок человек. Одним снарядом. Я приехал сюда — если это вообще было приездом в привычном смысле слова — с идеей, что смогу изменить историю к лучшему, спасти больше людей, чем спаслось в той версии событий, которую я помнил. Но что, если моё вмешательство, моя настойчивая, упрямая идея держаться и координироваться, только ускорило момент, когда немцы решат применить против нас нечто настолько чудовищное?

С одной стороны, логика подсказывала: осадные орудия такого калибра не производятся и не перебрасываются за одну ночь в ответ на конкретное упрямство конкретного гарнизона. Скорее всего, план их применения существовал ещё до того, как я вообще оказался в этом теле, — простое совпадение по времени, а не прямое следствие моих действий. С другой стороны, сомнение, однажды поселившееся в голове, отказывалось поддаваться подобным рациональным утешениям полностью, оставляя после себя неприятный, липкий осадок неуверенности.

Я попытался разложить проблему по полочкам, как учили когда-то, в другой жизни, разбирать любую сложную тактическую ситуацию: что я знаю точно, что предполагаю, а что остаётся чистой неизвестностью. Знал я немногое — общие очертания истории, которую сам же, судя по всему, уже успел исказить одним своим присутствием. Предполагал больше — что сопротивление стоит того, чтобы длиться, что каждый спасённый человек стоит того риска, что моё вмешательство приносит. А неизвестностью оставалось едва ли не всё остальное, включая самый главный вопрос: сколько ещё подобных ночей нам предстоит пережить, прежде чем весь этот счёт — спасённых и потерянных, сохранённого и разрушенного — сойдётся хоть в какое-то подобие смысла.

Вопрос этот не имел ответа, во всяком случае, не этой ночью, и я заснул с ним, так и не разрешённым, где-то в районе рассвета четвёртого дня, а в остатке снов мне мерещился огромный дымящийся кратер, поглощающий одно за другим лица всех, кого я успел узнать за эти три невозможных дня.

— Соколов распорядился рыть запасную позицию, — пояснил Тимофей, вручая мне такую же лопату, найденную, судя по ржавчине, ещё на прошлой неделе кем-то из хозяйственного взвода. — В подвале, под казематом. Если сверху накроет так же, как накрыло Северные, хоть кто-то уцелеет внизу.

Земля поддавалась плохо — твёрдая, спрессованная десятилетиями, вперемешку с обломками старого фундамента, — и работа эта, тяжёлая и монотонная, оказалась по-своему целительной после ночи, проведённой в тревожных полусновах. Тело уставало честно, физически, а не той вязкой, разъедающей усталостью, что накапливалась от постоянного ожидания следующего удара.

Гаврилюк, несмотря на сломанные рёбра, порывался помогать, но Марченко решительно усадил его обратно.

— Вы своё дело сделали, старшина, тем что живы остались и дошли своими ногами. Дайте костям срастись, потом наверстаете.

Осокин работал молча, методично, вгрызаясь в землю с каким-то остервенением, будто физическое усилие могло вытеснить из головы то, что он видел этой ночью. Я не мешал ему — некоторым людям тяжёлый труд помогает справиться с пережитым лучше любых разговоров, и мешать этому процессу было бы жестокостью, а не заботой.

Толя, прикованный к своему углу сломанной ногой, наблюдал за общей работой с плохо скрываемой завистью человека, привыкшего быть полезным и вдруг лишённого этой возможности.

— Хоть бы патроны считать доверили, что ли, — проворчал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Сижу тут бесполезным грузом.

— Раненая нога — не повод считать себя бесполезным, — сказал я, подходя ближе. — Как раз патроны и гранаты пересчитать — займись. Работа сидячая, зато нужная, у нас с этим вечный беспорядок.

Толя просиял так, будто ему поручили не банальную ревизию боеприпасов, а нечто значительно более почётное, и тут же принялся деловито раскладывать по кучкам всё, что нашлось в каземате из огнестрельных припасов, — маленькая, но настоящая победа над собственной беспомощностью.

Витя, поправлявшийся медленнее Толи, но тоже заметно окрепший за минувшие сутки, присоединился к нему, и вдвоём они превратили скучный подсчёт патронов в подобие тихой, сосредоточенной игры — не столько ради самого занятия, сколько ради иллюзии нормальности, которую оно создавало.

К полудню в проломе показался знакомый силуэт — Гриша, взмокший, пропылённый, но невредимый, возвращался из Волынского.

— Добежал! — доложил он, переводя дыхание. — Дорохов уже поднял всех на ноги, госпиталь начали разводить по подвалам и укреплённым коридорам, как вы и просили. Гриневич ругался, что раненых лишний раз тревожат, но Дорохов настоял.

— А Настя? — не удержался я.

— Видел мельком, помогала переносить лежачих. Просила передать, если увижу тебя, что она в порядке и чтобы ты тоже поберёгся. — Гриша слабо улыбнулся, явно уловив в этом сообщении больше личного, чем предполагала простая передача информации.

Новость эта — короткая, простая, лишённая всякой драмы — отозвалась во мне непропорционально сильным облегчением, будто до этой секунды я и не осознавал, насколько сильно тревожился о госпитале всю ночь.

— Кобринское держится? — спросил Тимофей, пользуясь случаем расспросить Гришу подробнее.

— Держится, но, говорят, уже почти без единого командования — очаги обороны сами по себе, каждый воюет как умеет. Дорохов пытается наладить связь и туда, но пока получается плохо, слишком много убитых связных на этом направлении.

— Дорохов просил ещё кое-что передать, — продолжил Гриша. — Пленный Курт, оказывается, кое-что знает про эти осадные орудия — рассказывал, что слышал разговоры среди своих, будто таких машин под Брестом всего две, и что после каждого выстрела им требуется несколько часов на охлаждение ствола и подготовку следующего снаряда. Дорохов считает, это ценная информация, если мы когда-нибудь решим что-то с этими орудиями сделать.

Это действительно была ценная информация — если у немцев всего два таких орудия на весь периметр крепости, и каждое настолько неповоротливо и медленно перезаряжается, значит, угроза, при всей своей чудовищности, была не бесконечной и не вездесущей. Понимание этого не отменяло вчерашних сорока смертей, но хотя бы делало проблему из абсолютно неразрешимой — просто очень серьёзной.

— Осокин, — позвал я, — можешь рассказать поподробнее, что именно ты видел? Сколько человек в расчёте, как долго они возились с наводкой, что-нибудь про саму машину?

Осокин отложил лопату, явно не в восторге от необходимости заново переживать увиденное, но кивнул.

— Расчёт человек десять, может, двенадцать. Возились долго, я говорил уже — минут двадцать точно, а может, и все тридцать, я не засекал время, если честно, не до того было. Тягачей три, гусеничных, тащили эту дуру еле-еле. А сама машина… — он поморщился, вспоминая, — низкая, приземистая, ствол короткий, но толстый, как печная труба, только в несколько раз больше.

— А после выстрела? Сразу уехали, или остались на месте?

— Остались. Возились там ещё, кричали что-то, видно, готовили следующий снаряд. Мы к тому времени уже убегать начали, так что дальше не видел.

Собранная по крупицам картина складывалась в нечто, с чем уже можно было работать: медленная, уязвимая на марше машина, долгая подготовка к выстрелу, ограниченный боекомплект и всего один хорошо охраняемый расчёт на весь этот участок фронта. Не идеальная цель для атаки — судя по всему, обороняли её всерьёз, — но и не неприступная крепость в миниатюре.

Соколов, выслушав пересказ этого разговора, задумчиво покачал головой.

— Атаковать такую машину — самоубийство почище вчерашнего прорыва Северина. Расчёт из десяти-двенадцати человек, наверняка ещё и пехотное прикрытие неподалёку.

— Я не предлагаю атаковать прямо сейчас, — сказал я. — Просто держать это в уме как вариант, если ситуация станет совсем отчаянной. Пока нам важнее продержаться и не подставляться под следующий выстрел, чем геройствовать.

— Разумно, — согласился Соколов. — Тем более что у нас, кажется, наметилась более насущная проблема.

Он кивнул в сторону бойницы, откуда донёсся уже привычный, но от этого не менее тревожный звук — размеренная поступь очередной готовящейся атаки, пусть и куда более скромного, обычного калибра, чем то, что стёрло с лица земли узел на Северных воротах.

Прежде чем разойтись по местам, Соколов задержал меня ещё на минуту.

— Волков. То, что ты предложил насчёт рассредоточения — уже второе за три дня решение, которое меняет не только нашу тактику, но и то, как вообще воюют остальные точки, раз Дорохов рассылает это как рекомендацию. Я не спрашиваю, откуда у тебя это берётся. Но если когда-нибудь захочешь рассказать — я готов слушать без осуждения, каким бы странным это ни звучало.

Предложение это, произнесённое буднично, без нажима, тронуло меня сильнее, чем я готов был показать.

— Спасибо, — сказал я просто. — Может быть, однажды расскажу. Не сегодня.

— Не сегодня, — согласился он и, не настаивая дальше, пошёл проверять готовность позиций к обороне.

Новая позиция, вырытая только этим утром, прошла проверку боем куда быстрее, чем кто-либо из нас рассчитывал. Немецкая пехота — человек двадцать, судя по первому осмотру, — двигалась со стороны форштадта тем же маршрутом, что и всегда, явно не подозревая о наших ночных нововведениях.

— Разделяемся, как договаривались, — скомандовал я. — Половина людей и пулемёт остаются здесь, на виду, половина — вниз, в новый подвал, готовы прикрыть с фланга, если основную позицию всё же накроет чем-то серьёзным.

Марченко увёл вторую группу вниз с той деловитой быстротой, которая уже стала его фирменным качеством за эти несколько дней совместной службы. Тимофей и Гриша заняли места у пулемёта, Осокин, вопреки пережитому потрясению, вызвался встать с винтовкой у соседней бойницы — «сидеть и трястись хуже, чем делать хоть что-то», как он сам объяснил свой выбор.

Бой вышел коротким и, по счастью, куда менее драматичным, чем всё пережитое накануне, — обычная пехотная атака, отбитая обычными методами, которые мы успели отточить за предыдущие дни почти до автоматизма. Пулемёт бил экономными очередями, Осокин, к собственному удивлению, стрелял на удивление метко для человека, ещё вчера не способного говорить связно.

— Хорошо бьёшь, — крикнул ему Гриша между очередями, перезаряжая ленту.

— В деревне на охоту с отцом ходил, — отозвался Осокин, не отрываясь от прицела. — Кабанов бил. Оказалось, разница не такая уж большая, прости господи за сравнение.

Немцы, столкнувшись с неожиданно плотным и точным огнём с позиции, которую, видимо, рассчитывали застать врасплох, залегли, а затем начали медленно, короткими перебежками отходить обратно к укрытиям форштадта — привычная, отработанная схема, не принёсшая на этот раз никакого результата, кроме потерь. Минут через пятнадцать всё стихло, немцы откатились, оставив на подступах несколько неподвижных тел и не добившись ничего, кроме напрасной траты патронов и людей.

— Чисто отработали, — констатировал Марченко, поднявшись из подвала вместе со своей группой, узнав об исходе. — И, главное, если бы накрыло основную позицию, у нас внизу оставался бы полноценный резерв, готовый принять командование и продолжить бой. Хорошая идея была, с разделением.

— Идея на то и хороша, что додумались до неё после сорока смертей, а не после своих собственных, — заметил я мрачно, не в силах до конца порадоваться тактическому успеху на фоне вчерашней трагедии.

К вечеру, когда относительное затишье позволило перевести дух, прибежал очередной связной — на этот раз не к нам, а от нас, к Дорохову, с докладом об успешном отражении атаки и подтверждением, что новая тактика рассредоточения себя оправдала хотя бы в этом, локальном случае. Соколов лично взялся составлять донесение, тщательно подбирая слова, чтобы описание годилось для передачи остальным точкам обороны как практическая рекомендация, а не просто как отчёт о частном успехе.

Я в это время сидел рядом с Осокиным, который, отойдя от боевого возбуждения, снова помрачнел, погрузившись в свои мысли.

— Первый раз за сегодня не думал о том кратере, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Пока стрелял — не думал. А сейчас опять перед глазами.

— Это нормально, — сказал я. — И, возможно, так будет ещё долго. Но то, что ты сегодня встал к бойнице, несмотря на это, — тоже кое-что значит, и значит немало.

Осокин кивнул, не вполне убеждённый, но, кажется, немного успокоенный самим фактом, что кто-то рядом понимает природу происходящего с ним, не пытаясь при этом делать вид, будто всё уже прошло.

Панкратов, весь день занятый хозяйственными хлопотами — распределением скудных остатков еды, проверкой новой позиции, — присел рядом с нами уже в сумерках, устало вытянув ноги.

— Знаете, что меня сегодня больше всего поразило? — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Не осадное орудие это чудовищное, хоть оно и кошмар кошмаром. А то, как быстро мы все — вот прямо все, от Толи до Соколова — научились после такого удара не то что не сломаться, а ещё и позицию новую за одно утро выкопать, да ещё и с умом, с резервом. Три дня назад мы бы такое даже вообразить не смогли.

— Люди быстро учатся, если альтернатива — умереть, — заметил я.

— Это да. Но всё равно поразительно. — Панкратов покачал головой. — Я тридцать лет в армии, разное повидал, но такой скорости привыкания к аду — никогда.

Гаврилюк, устроившийся неподалёку, тихо хмыкнул.

— Может, дело не только в том, что альтернатива — умереть. Может, дело ещё и в том, кто именно нас всему этому учит. — Он посмотрел в мою сторону — не подозрительно, скорее с тем же любопытством, что уже мелькало во взглядах слишком многих людей за последние дни, — но развивать мысль не стал, а я предпочёл сделать вид, что не заметил этого взгляда вовсе.

Ночь опустилась быстро, без долгих сумерек, и я, устраиваясь на короткий отдых в углу подвала — новой, запасной позиции, которая, будем надеяться, никогда не понадобится всерьёз, — думал о словах Гриши насчёт двух орудий на весь периметр крепости. Два. Не десять, не сотня. Чудовищные, но всё же не бесконечные в своих возможностях.

Думал я и о словах Панкратова, о том, что вся эта маленькая община у Тереспольских ворот — Тимофей, Гриша, Марченко, Осокин, Гаврилюк, Толя, Витя, десятки других — за четыре дня прошла путь, на который в обычной жизни уходят годы военной выучки. Может быть, в этом и заключалась настоящая, пусть медленная и трудноуловимая, победа над той версией истории, которую я помнил: не в отдельных спасённых жизнях, взятых поодиночке, а в том, что сама эта группа людей стала чем-то большим и более устойчивым, чем сумма её частей.

Где-то там, за много раз обещанным горизонтом, две вражеские осадные машины продолжали свою медленную, неотвратимую работу, выбирая следующую цель среди десятков очагов сопротивления, разбросанных по всей крепости. Оставалось только гадать, куда именно они поползут дальше — и успеем ли мы, если очередь дойдёт до нас, применить на практике всё, чему научились за эти четыре нескончаемых дня.

Следующие несколько дней слились в подобие тяжёлого, вязкого распорядка, который я про себя называл уже не «новой нормальностью», а просто нормальностью — без всяких оговорок, потому что человеческая психика, как выяснилось, способна привыкнуть решительно ко всему, если давать ей на это хоть немного времени.

Мы отбили ещё три атаки — все обычной пехотой, без брони и без чудовищных осадных орудий, — и все три раза новая тактика с разделением позиций сработала исправно, без потерь с нашей стороны, если не считать пары лёгких ранений, которые Тимофей теперь перевязывал с ловкостью, которой позавидовал бы иной ротный фельдшер. Еда закончилась почти полностью — Панкратов организовал ещё одну вылазку за продовольствием, менее драматичную, чем поход за водой в первые дни, но не менее рискованную, — и рацион свёлся к тому минимуму, который позволял держаться на ногах, не более того.

Жара стояла всё это время невыносимая — конец июня редко бывает милосерден даже в мирное время, а уж среди раскалённого кирпича и постоянного дыма от пожаров и подавно, — и вода снова превратилась в вечную заботу, вечный список дел, требующий очередной вылазки к колодцу через день-два, снайпер у которого, по слухам от Клавдии Егоровны, так и остался неопознанным и всё ещё держал под прицелом злополучный двор.

Гаврилюк, несмотря на сломанные рёбра, начал понемногу вставать и помогать хотя бы советом, опираясь на тридцать лет службы. Осокин освоился настолько, что Соколов без колебаний ставил его на самые ответственные бойницы, доверяя меткости бывшего охотника больше, чем иным кадровым стрелкам. Толя и Витя, оба на костылях разной степени самодельности, взяли на себя роль своеобразных штабных писарей — считали патроны, вели учёт раненых, записывали от руки на обрывках бумаги всё, что могло понадобиться для будущих донесений.

Курт, судя по редким новостям от Брюннера, тоже прижился в Волынском — Дорохов, по слухам, использовал его не только как источник разовой информации, но и как постоянного консультанта по немецким порядкам, что было бы забавно, если бы не происходило на фоне продолжающейся войны.

Клавдия Егоровна, как рассказывал Панкратов при редких встречах, держалась — не бодрилась напоказ, но и не позволяла себе рассыпаться на глазах у остальных женщин, для которых, судя по всему, невольно стала кем-то вроде негласного морального стержня всего женского и детского контингента госпиталя.

Я всё это время выполнял роль, за которой уже прочно закрепилось неофициальное звание — связной по особым поручениям, как в шутку называл меня Тимофей, — курсируя между Тереспольскими воротами и Волынским чаще, чем кто-либо другой, отчего успел выучить безопасные маршруты между точками не хуже, чем когда-то знал маршруты в совершенно другом городе, в совершенно другой жизни. За эти дни я успел дважды заглянуть к Насте — оба раза мельком, на несколько минут между делами, но даже эти короткие встречи ощущались как маленький глоток нормальности посреди всего происходящего. Она неизменно спрашивала об одном и том же — жив ли, цел ли, ем ли хоть что-то, — и неизменно отвечала на мой встречный вопрос о госпитале одним и тем же усталым, но твёрдым «держимся», за которым угадывалось куда больше тяжести, чем она готова была озвучить вслух.

Ковалёв, при последней встрече, уже вовсю просился обратно в строй, демонстрируя руку, которая, по его утверждениям, «почти как новая», хотя Гриневич категорически не разделял этого оптимизма и держал его при госпитале ещё как минимум на неделю в качестве кого-то среднего между выздоравливающим и добровольным санитаром.

На пятый — или шестой, я уже сам сбился со счёта, — день этой изматывающей рутины Брюннер прибежал с новостью, от которой у меня похолодело внутри задолго до того, как он договорил до конца.

— Осадное орудие снова стреляло, — выпалил он, едва отдышавшись. — Вчера вечером, по участку у Инженерного управления. Там почти никого не было, по счастью, — Дорохов ещё позавчера велел рассредоточить и то направление, наслушавшись про Северные ворота, — но само орудие после выстрела не осталось на месте. Разведчики Дорохова заметили, что его снова потащили тягачами, медленно, но заметно ближе к центру.

— Ближе к центру — это в какую сторону конкретно? — спросил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

— Трудно сказать точно, но по направлению движения — либо к Кобринскому, либо… — Брюннер замялся, — либо в сторону Тереспольских. Дорохов просил передать, чтобы вы были готовы к худшему варианту.

Соколов, услышавший разговор, помрачнел мгновенно.

— Готовы к худшему — это, конечно, хорошо звучит на бумаге. На практике же готовность к прямому попаданию такого калибра означает готовность к тому, что готовиться, по большому счёту, без толку.

— Не совсем без толку, — возразил я. — У нас есть подвал, есть рассредоточение. Это не гарантия, но это лучше, чем ничего. А ещё у нас есть то, чего не было у Северных ворот, — время подумать заранее, а не постфактум.

— Думать заранее о чём? — уточнил Панкратов, подошедший ближе.

Я помолчал секунду, прежде чем озвучить мысль, которая крутилась в голове ещё с того самого разговора об уязвимости орудия несколько дней назад.

— О том, чтобы не ждать, пока оно доползёт до нас, а самим сходить и решить проблему, пока оно ещё не готово стрелять снова.

В каземате повисла та особая тишина, которая наступает, когда кто-то вслух произносит мысль, до этого существовавшую в головах присутствующих лишь как смутное, тщательно избегаемое предчувствие.

— Ты предлагаешь атаковать осадное орудие, — сказал Соколов медленно, не как вопрос, а как констатацию факта, который нужно было произнести вслух, чтобы оценить его вес.

— Не в лоб. Не как Северин с прорывом. Сначала — разведка. Посмотреть, где именно оно сейчас, сколько там охраны, какой распорядок у расчёта. Курт говорил, что после выстрела нужно несколько часов на охлаждение и подготовку следующего снаряда, — значит, есть окно, когда орудие максимально уязвимо, а расчёт занят техническими хлопотами, а не обороной.

— А если окно это слишком узкое, чтобы успеть хоть что-то предпринять? — спросил Марченко.

— Тогда мы хотя бы будем знать это точно, а не гадать, — сказал я. — Разведка — не самоубийство. Самоубийство — это идти сразу на штурм полусотней человек, как пытался Северин. Три-четыре человека, тихо, с одной целью — посмотреть и вернуться, — совсем другой уровень риска.

Гаврилюк, до этого молчавший, вдруг подал голос со своего места у стены:

— А если поймают кого из вас? Немцы такое орудие наверняка охраняют всерьёз, не только пехотным прикрытием, но и, может, секретами вокруг периметра. Три человека против такой системы обороны — тоже не прогулка.

— Риск есть, — признал я честно. — Но риск разведки несопоставим с риском ждать, пока эта махина сама решит, что мы следующие в очереди. Лучше знать врага в лицо, чем гадать вслепую.

Соколов долго молчал, обдумывая, и по его лицу было видно, что решение это давалось ему нелегко — не из-за недоверия ко мне, а из-за понимания, что любой выбор в подобной ситуации нёс в себе слишком много неизвестных переменных.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Разведка. Не больше. Возьмёшь, кого сочтёшь нужным, но помни — это не пятый твой поход за линию фронта, это будет уже, дай бог памяти, шестой или седьмой, и удача не бесконечна ни у кого, даже у тебя.

— Учту, — сказал я, хотя мысленно отметил, что не собираюсь ему рассказывать, насколько мало во всех предыдущих походах было именно удачи в чистом виде, и насколько много — расчёта.

Собирались в дорогу быстро, без лишних слов, — Осокин вызвался сам, аргументируя это тем, что уже видел орудие своими глазами и сможет опознать его быстрее любого новичка, а Тимофей, разумеется, отказался оставаться в стороне, невзирая на все мои попытки в очередной раз предложить ему остаться «за старшего».

— Три дня назад ты меня в последний момент от такой же вылазки отговорил, — сказал он твёрдо, проверяя снаряжённость подсумка с патронами. — На этот раз я иду, и точка. Хватит уже меня беречь, будто фарфоровую вазу.

Спорить с этим было нечем — он был прав, и я это знал, просто прежняя, въевшаяся привычка беречь ближайших людей от риска срабатывала автоматически, независимо от того, насколько разумной она оставалась в изменившихся обстоятельствах.

— Ладно, — сказал я. — Но в этот раз слушаешься меня беспрекословно, без обсуждений на месте. Разведка требует дисциплины, а не геройства.

— Есть слушаться беспрекословно, — Тимофей отдал шутливую честь, хотя за шуткой этой угадывалась вполне серьёзная готовность.

Гриша, узнав о готовящемся походе, набычился и попросился тоже, но на этот раз я отказал твёрдо — не потому что не доверял его храбрости, доказанной уже не раз, а потому что три человека были пределом разумного риска для чистой разведки, а четвёртый превращал бы вылазку в нечто более заметное и более уязвимое.

— В следующий раз, — пообещал я, и Гриша, насупившись, но не споря, остался с Марченко готовить оборону на случай нашего неудачного возвращения.

Вышли затемно, когда сумерки только-только начали сгущаться, — втроём, налегке, вооружённые ножами, парой гранат на брата и тем скудным запасом решимости, который ещё оставался после стольких дней непрерывного напряжения. Марченко, провожая нас до пролома, коротко пожал каждому руку.

— Возвращайтесь, — сказал он просто. — Мы тут привыкли уже, что вы возвращаетесь. Не хотелось бы разочаровываться в этой привычке.

Мы обещали, хотя обещание это, как и всякое обещание на войне, было куда больше выражением надежды, чем твёрдой уверенности в собственных силах.

Направление, в котором, по последним сведениям разведчиков Дорохова, могло находиться орудие, лежало через территорию, которую мы прежде не исследовали, — участок между Кобринским укреплением и центральной частью Цитадели, изрытый воронками и щедро усеянный обломками того, что раньше было хозяйственными постройками. Двигаться здесь предстояло вслепую, полагаясь больше на осторожность, чем на знакомые ориентиры, — и это отсутствие привычной уверенности тревожило сильнее, чем сама цель нашего похода.

— Как думаешь, далеко идти? — тихо спросил Тимофей, когда мы миновали первую линию завалов.

— Не знаю, — честно ответил я. — Но чем дольше идём молча, тем больше шансов, что дойдём вообще.

Он понял намёк и замолчал, и дальше мы двигались уже в той плотной, сосредоточенной тишине, которая на войне значит куда больше, чем любые слова.

Часа через полтора осторожного, петляющего движения Осокин вдруг замер, вскинув руку в останавливающем жесте, — и, проследив за его взглядом, я увидел то, ради чего мы, собственно, сюда и шли.

Орудие стояло в низине, частично замаскированное ветками и остатками какого-то навеса, — приземистое, чудовищное в своей нарочитой массивности сооружение на гусеничном ходу, именно такое, каким описывал его Осокин: короткий, но невероятно толстый ствол, торчащий из массивного, неуклюжего корпуса. Вокруг него суетились фигуры — человек десять, может, чуть больше, — и суета эта, при ближайшем рассмотрении, была не боевой, а скорее технической: кто-то возился с механизмом заряжания, кто-то проверял что-то у гусениц, кто-то просто курил, привалившись к борту машины с видом человека, закончившего смену и ожидающего следующей.

— Они не готовятся стрелять прямо сейчас, — прошептал Осокин, разглядывая сцену с профессиональным вниманием человека, уже видевшего однажды всю последовательность действий этого расчёта. — Слишком расслаблены. Наверное, ждут снаряд или приказ, куда бить дальше.

Я насчитал, помимо технического персонала у самого орудия, ещё как минимум два пулемётных гнезда, прикрывающих подступы, и несколько фигур, патрулирующих периметр неровными, но всё же не хаотичными маршрутами. Охраняли эту махину действительно всерьёз — не той небрежной уверенностью, с какой охраняли обычную полковую пушку в первые дни, а куда более методично, будто прекрасно понимали ценность того, что защищают.

— Ну как? — тихо спросил Тимофей, не отрывая взгляда от сцены внизу. — Реально нам туда соваться?

Я долго смотрел на открывшуюся картину, пытаясь просчитать хотя бы приблизительные шансы, — количество охраны, расположение пулемётных гнёзд, отсутствие сколько-нибудь надёжного пути отступления в случае, если что-то пойдёт не так, — и с каждой секундой этого расчёта первоначальный план, казавшийся разумным в тесноте нашего каземата, выглядел здесь, на месте, всё более и более рискованным.

— Не втроём, — сказал я наконец. — Втроём мы можем максимум посмотреть и уйти, что мы, собственно, уже и сделали. Для чего-то большего нужны люди, план и, вероятно, отвлекающий манёвр где-то в другом месте, чтобы оттянуть хотя бы часть этой охраны.

— Значит, возвращаемся? — уточнил Осокин.

— Возвращаемся, — подтвердил я. — С информацией, которая стоила похода, но без глупостей, на которые у нас сегодня нет ни сил, ни ресурсов.

Мы начали медленно, осторожно отходить от края низины, унося с собой картину, которая теперь будет определять все дальнейшие решения относительно этого орудия, — и я невольно подумал, что самая трудная часть этой истории, вероятно, ещё только начинается.

Соколов выслушал наш доклад о разведке с тем же тяжёлым, сосредоточенным вниманием, с каким слушал когда-то рассказ о кратере на месте узла у Северных ворот, — и по мере того, как я описывал пулемётные гнёзда, патрули и общую численность охраны, лицо его становилось всё более определённым в своём выводе.

— Втроём туда и правда не сунуться, — сказал он, когда я закончил. — Даже с гранатами, даже с фактором внезапности. Это не полковая пушка и не пара бронеавтомобилей — это укреплённая позиция с полноценным гарнизоном.

Тимофей, ещё не отдышавшийся после обратного пути, добавил свои впечатления:

— Там пулемётчики не расслаблены совсем, товарищ лейтенант. Настоящие вояки, судя по тому, как они сектора держат. Это не те новобранцы, что на нас в первые дни бегали.

— Значит, нужны ещё люди, — сказал я. — И, вероятно, отвлекающий манёвр где-то в стороне, чтобы оттянуть хотя бы часть этой охраны в момент атаки.

— Люди у меня есть, но не настолько много, чтобы разбрасываться ими на предприятие с неочевидным исходом, — заметил Соколов. — Это уже не решение уровня одного каземата. Это нужно обсуждать с Дорoховым, а может, и выше, если у Дорохова есть с кем это обсуждать.

Осокин, всё это время молчавший, вдруг подал голос:

— Товарищ лейтенант, а если это орудие всё-таки доползёт до нас раньше, чем мы что-то придумаем? Сколько у нас времени вообще?

— Не знаю, — честно признался Соколов. — Поэтому идём к Дорохову сегодня же, не откладывая до утра.

К Дорохову мы отправились в тот же вечер — я, Осокин как единственный, кто видел орудие своими глазами дважды, и сам Соколов, решивший, что дело настолько серьёзное, что требует его личного присутствия на совете, а не только пересказа через связного.

Волынское встретило нас непривычно людным для такого позднего часа — судя по всему, весть о передвижении осадного орудия растревожила куда больше народу, чем просто наш маленький гарнизон у Тереспольских ворот. Дорохов, увидев нас, сразу без предисловий повёл в тот же полутёмный подвал, где проходили предыдущие совещания.

— Рассказывайте, — велел он, и я, стараясь быть как можно точнее в деталях, повторил всё, что мы видели: расположение, охрану, примерное время между обслуживанием и следующим выстрелом.

Дорохов слушал, не перебивая, и когда я закончил, повернулся к невысокому, худощавому человеку в очках, до этого молча сидевшему в углу, — как оказалось, это был инженер-сапёр из соседнего подразделения, каким-то чудом уцелевший при разгроме своей роты и прибившийся к Волынскому несколько дней назад.

— Гончаров, что скажете? Реально ли вывести из строя подобную машину силами группы в десять-двенадцать человек?

Гончаров задумался, поправляя очки жестом, явно доведённым до автоматизма ещё в мирной, куда более спокойной жизни.

— Саму машину — вряд ли, если у вас нет противотанковых средств серьёзнее гранат. Броня у таких орудий рассчитана именно на защиту от подобных атак. Но расчёт — это специалисты, обученные годами, таких на фронте не готовят за неделю. Выбьете расчёт, повредите механизм заряжания или подорвёте склад снарядов рядом — и машина превращается в бесполезную железную тушу до тех пор, пока не пришлют замену, а замена такого уровня специалистов — дело не быстрое, особенно в разгар масштабного наступления.

— Значит, цель — не броня, а люди и снаряды, — заключил я. — Это, по крайней мере, укладывается в наши реальные возможности.

— Именно, — Гончаров оживился, будто разговор о технических деталях помогал ему самому отвлечься от общего ужаса происходящего. — У меня есть кое-какие расчёты, ещё с мирного времени, по минимально необходимому заряду для повреждения подобных механизмов. Могу набросать конкретный план закладки, если дадите на это хотя бы час.

— Час у нас есть, — сказал Дорохов и снова повернулся ко мне. — Хорошо. Даю четверых своих — все обстрелянные, все добровольцы, я уже примерно знаю, кого спросить. Плюс ваши трое. Итого семь человек на основную группу. Для отвлекающего манёвра организуем что-то вроде демонстративной вылазки у Кобринского, ближе к тому времени, когда, по нашим расчётам, орудие должно готовиться к следующему выстрелу, — если Курт прав насчёт расписания, это даст вам окно в несколько часов относительно ослабленного внимания.

— А если Курт ошибается или врёт? — тихо спросил Соколов.

— Тогда мы это узнаем на месте, и, вероятно, узнаем дорогой ценой, — ответил Дорохов без прикрас. — Но пока его информация подтверждалась дважды, и я не вижу причин считать, будто в этот раз он вдруг решил переметнуться на ложь.

Готовились два дня — на удивление долгий срок по меркам нашей обычной, лихорадочной поспешности, но операция такого масштаба требовала именно тщательности, а не скорости. Гончаров, вызвавшийся идти с нами лично, несмотря на очки и явно не боевое телосложение, объяснил, куда именно закладывать имевшиеся у нас взрывчатые вещества — небогатый набор из нескольких снятых с неразорвавшихся снарядов зарядов и связки гранат, — чтобы максимально повредить механизм заряжания при минимальном расходе материала.

— Я по образованию мостостроитель, — признался он со смущённой улыбкой, пока показывал расчёты на клочке бумаги. — Взрывное дело изучал факультативно, для сноса старых конструкций. Никогда не думал, что придётся применять эти знания против живого противника, а не против бетона.

— Жизнь полна сюрпризов, — заметил Тимофей философски, чем заслужил невольную улыбку даже от вечно сосредоточенного Гончарова.

Четверо бойцов Дорохова оказались людьми немногословными, но основательными — двое кадровых сапёров, представившихся просто Кузьмой и Ленькой, будто фамилии в данных обстоятельствах были излишней формальностью, один снайпер по фамилии Рогов с трофейной оптикой, снятой, по слухам, с убитого немецкого офицера, и один здоровяк по имени Фёдор с трофейным же пулемётом, предназначенным для подавления возможного сопротивления на путях подхода. Познакомились быстро, без долгих церемоний, — война не оставляла времени на постепенное сближение, только на скорую, вынужденную притирку людей, которым предстояло рисковать жизнью друг за друга уже через считаные часы.

Рогов, разглядывая свою винтовку с той спокойной сосредоточенностью, что отличает настоящих профессионалов от просто смелых людей, поинтересовался у меня деталями предстоящего маршрута с таким въедливым вниманием к мелочам, что я невольно проникся к нему уважением ещё до того, как мы вышли за пределы Волынского.

— Работал до войны в леспромхозе, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Белку в глаз бил с полсотни шагов. Человек побольше белки, да ещё и неподвижный технический персонал — задача попроще, если по-честному.

Фёдор, в свою очередь, оказался бывшим кузнецом — руки у него были размером с хорошую лопату, и трофейный пулемёт он таскал на плече с такой лёгкостью, будто это была не тяжеленная железная машина, а обычная удочка.

Настю я успел увидеть лишь на бегу, между приготовлениями, — она, узнав о готовящейся операции, ничего не сказала прямо, но взгляд её выразил больше, чем любые слова могли бы выразить.

— Возвращайся, — сказала она просто, повторяя то же самое слово, что уже говорил Марченко перед нашей разведкой, — слово, которое за эти дни успело превратиться в подобие ритуального прощания, произносимого перед каждым опасным делом.

— Всегда возвращаюсь, — ответил я, хотя статистика последних недель, если бы я вёл её честно, не давала особых оснований для подобной уверенности.

Выступили на исходе второго дня подготовки, когда солнце уже клонилось к закату, — семеро плюс мы трое, десять человек, растянувшихся цепочкой в вечерних сумерках, каждый со своей частью общего груза: взрывчатка, оружие, скудный запас воды и решимости, которого, надеюсь, должно было хватить на всех до самого конца этой длинной, изнурительной ночи.

Маршрут, знакомый уже мне и Осокину по разведке, дался группе тяжелее, чем нам вдвоём с Тимофеем несколькими днями раньше, — десять человек производят на порядок больше шума и оставляют на порядок больше следов, чем трое, как бы аккуратно ни старался двигаться каждый в отдельности. Кузьма с Ленькой, впрочем, оказались на удивление ловкими для сапёров — видимо, профессия приучила их к осторожности не хуже, чем разведчиков.

К условленной точке — небольшой возвышенности, поросшей уцелевшим ещё кустарником, откуда открывался вид на низину с орудием, — добрались уже глубокой ночью, с запасом времени, достаточным, чтобы отдышаться и в последний раз свериться с планом.

— Диверсия у Кобринского должна начаться через полчаса, — тихо сказал я, взглянув на часы, снятые в своё время с одного из убитых немцев и с тех пор служившие мне безотказно. — Как только там поднимется стрельба, часть охраны отсюда наверняка стянут туда, оценить обстановку. Это и будет наше окно.

Гончаров, устроившись рядом со своей сумкой инструментов, нервно облизнул губы.

— А если не стянут? Если сочтут это отдельной, не связанной провокацией?

— Тогда будем работать с тем, что есть, — сказал я. — План — это не гарантия, это просто лучшее предположение, с которого стоит начинать.

Рогов, залёгший чуть в стороне со своей винтовкой, тихо скомандовал молчание — и мы затихли, вслушиваясь в темноту, считая минуты до момента, когда где-то далеко, у Кобринского укрепления, должна была начаться отвлекающая перестрелка, которой предстояло решить, удастся ли нам сегодня выполнить задуманное или лечь костьми на подступах к машине, забравшей уже сорок жизней и явно не планировавшей на этом останавливаться.

Минуты тянулись мучительно медленно. Двадцать. Двадцать пять. Тимофей рядом со мной беззвучно шевелил губами, то ли молясь, то ли просто считая секунды вслух для самого себя.

А потом, ровно по расписанию, далёкий горизонт на востоке осветился всполохами, и через несколько долгих мгновений докатился и звук — приглушённый расстоянием, но безошибочно узнаваемый грохот полноценного боя.

— Началось, — выдохнул я. — Ждём реакции охраны, потом идём.

Реакция не заставила себя ждать. Минут через десять со стороны низины донеслись возбуждённые голоса, и в бинокль, снятый ещё с одного из убитых немецких офицеров, я разглядел, как от орудия в сторону Кобринского действительно отделилась группа — не весь гарнизон, но человек пять, не меньше, включая одного из пулемётчиков, оставившего позицию ради, видимо, приказа выдвинуться на подмогу.

— Пять ушли, — тихо доложил я остальным. — Осталось человек семь-восемь плюс один пулемёт вместо двух. Это не идеально, но это наш шанс.

— Тогда не будем его упускать, — сказал Кузьма, поправляя мешок с зарядами.

Мы начали спускаться к низине короткими перебежками, от укрытия к укрытию, стараясь двигаться в те редкие секунды, когда внимание оставшихся часовых было обращено в сторону далёкого зарева, а не на непосредственные подступы к позиции. Тимофей шёл рядом со мной, тяжело, но ровно дыша, и я видел, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих винтовку, — не от страха, скорее от того предельного напряжения, которое требуется, чтобы страх этот не выплеснулся раньше времени наружу.

Оставшийся пулемётчик — тот, что не ушёл к Кобринскому, — маячил силуэтом на фоне чуть более светлого неба, методично поводя стволом вдоль сектора, и Рогов, не дожидаясь команды, аккуратно устроился поудобнее, беря его на прицел.

— Как только начнём, первым делом сниму его, — прошептал он. — Пулемёт молчащий стоит десяти винтовок противника.

До орудия, до его тёмного, приземистого силуэта, оставалось метров сто пятьдесят открытого, ничем не защищённого пространства — расстояние, которое предстояло преодолеть на нервах, на удаче и на том тщательном, выстраданном за долгие дни планировании, которое теперь должно было либо сработать, либо стоить всем нам куда больше, чем мы были готовы заплатить.

— На счёт три, — прошептал я, оглядывая застывшие в ожидании лица. — Раз. Два…

— Три!

Выстрел Рогова прозвучал почти одновременно с командой — резкий, сухой щелчок, потонувший в отдалённом грохоте у Кобринского, — и силуэт пулемётчика на фоне светлеющего неба переломился и осел, не издав ни звука. Одна угроза устранена ещё до того, как мы вообще начали открытое движение.

Мы рванули вперёд всей группой, петляя между редкими кустами и воронками, — сто пятьдесят метров открытого пространства внезапно показались бесконечными, растянутыми в отдельную, самостоятельную вечность, где каждый шаг отдавался в ушах громче любого выстрела. Тимофей бежал рядом, чуть позади, Фёдор со своим трофейным пулемётом — слева, тяжело, но на удивление быстро для человека такой комплекции.

Первый из оставшихся часовых заметил нас, когда до укрытий у самого орудия оставалось метров сорок, — заорал что-то предупреждающее и вскинул винтовку, но Осокин, не сбавляя бега, снял его короткой, почти небрежной очередью, будто это было не человеческое существо, а мишень на давно знакомом стрельбище.

— Слева! — крикнул Кузьма, и я развернулся вовремя, чтобы увидеть, как из-за ближайшего укрытия появляются ещё двое, уже стреляя на бегу, не целясь толком, скорее пытаясь просто создать плотность огня, способную остановить нашу атаку.

Плотность эта оказалась недостаточной. Фёдор, упав на колено, дал короткую, но убийственно точную очередь из трофейного пулемёта, и оба стрелка исчезли из поля зрения — не знаю, убиты ли были насмерть или просто залегли, но огонь с их стороны прекратился, и этого хватило, чтобы группа продолжила рывок вперёд без дальнейших заминок.

Ленька вскрикнул коротко — пуля чиркнула его по плечу, разорвав ткань гимнастёрки и оставив кровавую полосу, — но не упал, продолжая бежать вместе со всеми, будто боль от ранения решил обдумать как-нибудь потом, в более подходящее время.

Мы достигли первой линии импровизированных укрытий вокруг орудия — мешков с землёй, наспех сваленных брёвен — практически одновременно, и здесь бой на несколько секунд превратился в то, что можно было бы назвать рукопашной, если бы рукопашная вообще поддавалась описанию словами, а не просто ощущалась как хаотичный вихрь ударов, криков и звериного, безмозглого инстинкта выживания.

Я столкнулся с одним из технического персонала — не солдатом даже, судя по замасленному комбинезону, скорее механиком, — и тот, к его чести, не растерялся, попытавшись огреть меня разводным ключом, оказавшимся неожиданно тяжёлым и опасным оружием в отчаянных руках. Увернулся, ушёл в сторону, и финка, привычно оказавшаяся в руке, закончила это короткое, некрасивое столкновение быстрее, чем я успел о нём толком подумать.

— Чисто у меня! — крикнул Тимофей откуда-то справа, и голос его звенел тем особым, звонким напряжением, которое приходит от чистого, неразбавленного выброса адреналина.

— Чисто здесь! — откликнулся Осокин.

Оставшиеся защитники — их набралось от силы двое-трое, судя по тому, как быстро стихла стрельба, — не выдержали натиска и бросились бежать в сторону, противоположную Кобринскому, явно рассудив, что геройская смерть на боевом посту не входит в список их непосредственных желаний на сегодняшнюю ночь.

— Не преследовать! — крикнул я, видя, как Кузьма было рванул за одним из беглецов. — Нам нужно время у машины, а не трофеи!

Сама махина, вблизи оказавшаяся ещё более чудовищной, чем виделась издалека при разведке, — приземистая, покрытая пылью и копотью, с коротким, невероятно толстым стволом, — стояла молчаливым, безучастным свидетелем всего произошедшего, будто произошедшее её вовсе не касалось.

— Гончаров! — позвал я. — Твой выход.

Гончаров, до этого державшийся позади основной группы — не из трусости, а потому что мы сами так решили, слишком ценным был его единственный набор инженерных знаний, чтобы рисковать им в первых рядах штурма, — торопливо подбежал к орудию, на ходу вытаскивая из сумки свёртки с зарядами.

— Нужно минут пять, — бросил он, уже опускаясь на колени перед механизмом заряжания. — Может, семь, если руки будут дрожать так же, как сейчас.

— Даю вам эти семь минут, — сказал я и повернулся к остальным. — Периметр, живо. Кто-то наверняка уже поднял тревогу, и те пятеро, что ушли к Кобринскому, могут вернуться быстрее, чем нам хотелось бы.

Рогов и Фёдор заняли позиции на флангах, Осокин с Тимофеем — у единственного разумного пути подхода со стороны форштадта, а я остался рядом с Гончаровым и раненым Ленькой, который, несмотря на кровоточащее плечо, наотрез отказался покидать позицию раньше времени.

— Жгут наложить успеешь? — спросил я его.

— Успею, — буркнул он, уже сам разматывая бинт здоровой рукой. — Не в первый раз.

Гончаров работал быстро, но методично, бормоча себе под нос какие-то технические термины, явно служившие ему способом сосредоточиться, а не сообщением, адресованным кому-либо ещё. Первый заряд лёг у основания механизма заряжания, второй — чуть глубже, в узел, который, по его словам, отвечал за подачу снаряда из хранилища в казённик.

— Ещё минуты три, — сказал он, не отрываясь от работы, и в голосе его прозвучало напряжение человека, прекрасно осознающего, что каждая из этих трёх минут может стать последней в его жизни.

Где-то в темноте, со стороны, откуда ушла часть охраны, послышался отдалённый, но безошибочно приближающийся звук множества бегущих ног.

— Возвращаются! — крикнул Осокин от своей позиции. — Человек пять, бегут сюда бегом!

— Гончаров, время! — крикнул я.

— Полторы минуты, может, две! Быстрее не могу, не рискуя тем, что заряд вообще не сработает!

Полторы минуты в подобных обстоятельствах ощущались как отдельная, мучительно растянутая эпоха. Тимофей и Осокин открыли огонь первыми, стараясь задержать возвращающуюся группу на подступах, не подпуская её к нашей и без того уязвимой позиции у самого орудия. Рогов, сменив позицию, бил по вспышкам выстрелов противника с тем же холодным профессионализмом, с каким снял первого пулемётчика в начале штурма.

— Кузьма, к Гончарову, прикрой его! — скомандовал я, сам разворачиваясь навстречу приближающейся угрозе с ножом в одной руке и трофейным пистолетом, подобранным у одного из убитых техников, в другой.

Немцы, судя по всему, поняли, что происходит, — не просто возвращение на пост, а полноценная попытка отбить позицию любой ценой, — и атаковали с отчаянием людей, осознающих, что промедление будет стоить им куда больше, чем сама атака. Один из них добрался почти до самого орудия, прежде чем Ленька, превозмогая раненое плечо, не свалил его точным выстрелом в упор.

— Готово! — заорал вдруг Гончаров, отползая от механизма на четвереньках. — Заряды заложены, шнур подожжён, у нас есть где-то минута до взрыва!

— Отходим! Все, живо! — скомандовал я.

Отступление получилось хаотичным, некрасивым, далёким от любых уставных стандартов — мы просто бежали, отстреливаясь через плечо, туда же, откуда пришли, унося на себе Леньку, у которого от повторного напряжения снова сильно закровило плечо. Фёдор прикрывал отход длинными очередями из трофейного пулемёта, экономить патроны в такой момент означало бы не дожить до возможности их экономить в будущем.

Погоня, впрочем, оказалась не такой упорной, как можно было опасаться, — то ли уцелевшие немцы решили, что дело того не стоит, то ли сама мысль о скором взрыве заставила их держаться на безопасном расстоянии от места, где вот-вот должно было полыхнуть. Мы успели преодолеть добрую половину обратного пути, прежде чем стрельба позади стихла окончательно, сменившись лишь отдалёнными, бессвязными криками, не сулившими нам, впрочем, ничего хорошего, если бы мы вдруг решили сбавить темп.

Взрыв застал нас метрах в семидесяти от орудия — не оглушительный, как можно было бы ожидать от произведения профессионального сапёра, а скорее глухой, утробный удар, за которым последовал звук рвущегося металла и, чуть погодя, ещё один, вторичный взрыв — судя по всему, сдетонировало что-то из хранившихся рядом снарядов.

Я обернулся на бегу и увидел, как из корпуса машины вырывается сноп огня, а следом — густой, чёрный дым, поднимающийся в ночное небо тем самым столбом, который, наверное, будет виден на многие километры вокруг, включая, хотелось надеяться, и наши собственные позиции у Тереспольских ворот.

— Получилось! — выдохнул Тимофей рядом со мной, в его голосе смешались изумление и что-то похожее на дикий, почти истерический восторг.

— Получилось, — согласился я, хотя праздновать было решительно некогда — позади всё ещё слышались отдельные выстрелы, и как минимум часть немецкого гарнизона, судя по всему, продолжала преследование, невзирая на уничтожение того, что они должны были охранять.

Обратный путь дался тяжелее, чем путь туда, — не только физически, хотя и это тоже, учитывая, что мы практически несли на себе ослабевшего от кровопотери Леньку, — а морально, тем особым выматывающим напряжением, которое приходит после успешного, но крайне рискованного дела, когда организм наконец получает право немного расслабиться и тут же мстит за это волной запоздалой дрожи.

— Все живы? — спросил я, когда мы наконец оторвались от возможного преследования достаточно, чтобы позволить себе короткую остановку.

Перекличка показала: все десятеро, с которыми мы выходили, действительно вернулись — потрёпанные, раненые в лице Леньки, вымотанные до предела, но живые, что после всего пережитого казалось едва ли не большим чудом, чем сам факт уничтожения орудия.

— Кузьма чуть без уха не остался, — доложил Фёдор с мрачным юмором, кивая на товарища, у которого действительно через щёку и мочку уха тянулась свежая, но, по счастью, неглубокая царапина. — На вершок бы левее — и стриг бы теперь исключительно с одной стороны головы.

Кузьма беззлобно огрызнулся, и этот короткий обмен репликами, каким бы неуместным он ни казался посреди ночного отступления с поля боя, неожиданно разрядил повисшее было напряжение, вернув всей группе хотя бы минимальное подобие обычного, человеческого равновесия.

Гончаров, всё ещё бледный от пережитого, тем не менее не удержался от профессиональной гордости.

— Механизм заряжания уничтожен полностью, я слышал по звуку взрыва. А вторичная детонация — это, судя по всему, склад снарядов рядом сдетонировал. Такую машину теперь чинить будут неделями, если вообще решат чинить, а не спишут как безнадёжную.

Известие это, произнесённое сухим, профессиональным тоном инженера, тем не менее отозвалось во мне волной облегчения, куда более сильной, чем можно было бы ожидать от простой технической констатации факта. Сорок человек на Северных воротах, чудовищный кратер, недели тревоги о том, куда именно эта машина поползёт дальше, — и вот теперь, силами десяти человек с самодельными зарядами и отчаянной решимостью, угроза эта оказалась если не полностью устранена, то как минимум отложена на очень долгий срок.

До Волынского добрались уже на рассвете, вымотанные настолько, что даже Дорохов, выскочивший навстречу при первых же вестях об успехе операции, не решился засыпать нас вопросами сверх самого необходимого.

— Орудие уничтожено? — спросил он напрямую.

— Механизм заряжания и склад снарядов рядом — да, — доложил я. — Саму броню не тронули, но, по словам Гончарова, чинить это будут неделями, если вообще станут чинить.

Дорохов на мгновение прикрыл глаза — не театрально, а с тем самым, уже знакомым мне жестом человека, позволяющего себе долю секунды чистого, невыразимого облегчения, прежде чем снова взяться за неотложные дела.

— Хорошая работа, — сказал он просто. — Очень хорошая работа. Раненых — к Гриневичу немедленно, остальным — отдых, вы его заслужили как никто за последние дни.

Настю, узнавшую о нашем возвращении, казалось, вынесло к дверям госпиталя едва ли не раньше, чем мы успели дойти до самого крыльца, — и то, что она сделала в следующую секунду, застало меня врасплох сильнее любого выстрела за всю прошедшую ночь: обняла крепко, прямо на глазах у Дорохова, Гончарова и половины гарнизона, будто ей было решительно всё равно, кто и что об этом подумает.

— Я же просила возвращаться, — сказала она сдавленным голосом, — а не устраивать мне сердечный приступ за одну ночь.

— Я вернулся, — сказал я тихо. — Как обещал.

— В следующий раз, — она отстранилась, вытирая глаза тыльной стороной ладони, но взгляд её оставался твёрдым, — в следующий раз бери меня хотя бы в число тех, кто знает подробности плана заранее, а не просто волнуется вслепую, пока ты пропадаешь неизвестно где.

Тимофей, стоявший рядом, деликатно отвёл взгляд, изображая внезапный интерес к состоянию собственных сапог, а Гончаров и вовсе поспешил отойти под предлогом необходимости доложить о судьбе своих инженерных инструментов — редкий в последние дни момент, когда кто-то из нашей маленькой, измотанной войной компании тактично предоставил двум людям несколько секунд уединения посреди всеобщей суеты.

Пообещать ей это оказалось значительно проще, чем всё, через что нам довелось пройти этой ночью, — и, устраиваясь на короткий, но безмерно заслуженный отдых в относительно безопасном уголке волынского госпиталя, я впервые за много дней позволил себе мысль о том, что, возможно, эта странная, невозможная война всё же поддаётся хоть какому-то подобию контроля, если действовать сообща, с умом и без лишней спешки.

Гриневич, осмотревший всех раненых по очереди, вынес вердикт на удивление обнадёживающий: Ленька потерял немало крови, но жгут наложили вовремя, и рана, по счастью, не задела ничего жизненно важного; Кузьма отделался тем самым порезом уха, который ему обещали не давать забыть до конца войны; остальные, включая нас с Тимофеем, могли похвастаться разве что ушибами и общим, вполне ожидаемым истощением.

— Второй раз за неделю принимаю у себя людей после операций подобного масштаба, — заметил Гриневич, туго перебинтовывая плечо Леньки. — Начинаю подозревать, что вы, молодой человек, — он кивнул в мою сторону, — собираетесь сделать это регулярной практикой.

— Только по действительно веским поводам, — сказал я. — Осадные орудия сами себя не разминируют.

— Хотелось бы, чтобы поводов таких больше не находилось, — сухо заметил Гриневич, но в глазах его читалось нечто похожее на уважение, пусть и тщательно спрятанное за привычной профессиональной сухостью.

Чудовище с Северных ворот было мертво, или как минимум надолго обездвижено. Оставалось только гадать, что за новый кошмар придумает противник взамен — потому что в одном я уже не сомневался ни секунды: пауз на этой войне не бывает, есть только промежутки между одной бедой и следующей.

Проспали мы в Волынском от силы часа три — не потому что этого хватало для восстановления сил после такой ночи, а потому что дольше нельзя было оставлять Марченко и Гришу без вестей о нашей судьбе, да и позицию у Тереспольских ворот без командира на неопределённый срок.

Соколов, оказывается, всё это время держал связь через Дорохова, но подробностей о самой операции до утра не знал — и когда мы наконец объявились в Волынском живыми, кто-то из связных Дорохова уже успел умчаться с короткой, но самой главной вестью: орудие выведено из строя, все вернулись.

— Идём обратно, — сказал я Тимофею, потягиваясь и чувствуя, как каждая мышца отзывается тупой, честно заслуженной болью. — Марченко там небось уже все ногти сгрыз от беспокойства.

— Настя не обрадуется, что мы снова куда-то идём буквально через три часа после возвращения, — заметил Тимофей с лёгкой ухмылкой.

— Настя поймёт, — сказал я, хотя не был до конца в этом уверен. — Служба есть служба, даже для героев дня.

Осокин вызвался идти с нами — сказал, что после такой ночи сидеть в Волынском без дела всё равно не сможет, а вот вернуться туда, где его уже привыкли считать своим, кажется правильным решением. Гончаров, напротив, остался — Дорохов, узнав о его инженерных талантах, тут же нашёл ему ещё дюжину применений, от укрепления слабых мест обороны до консультаций по обезвреживанию неразорвавшихся снарядов, которых после стольких дней обстрела на территории крепости скопилось изрядно.

Путь до Тереспольских ворот в это раннее, ещё прохладное утро дался на удивление легко — то ли немцы, потрясённые ночной диверсией, временно ослабили бдительность на подступах, то ли просто удача, которую я старался не искушать излишним доверием, снова оказалась на нашей стороне.

Издалека, ещё на подходе, донёсся знакомый уже голос — не громкоговоритель с пропагандой, а самый обычный, взволнованный человеческий крик, в котором я не сразу, но узнал голос Гриши.

— Идут! Это они, точно они!

Марченко, показавшийся в проломе следом за Гришей, выглядел так, будто не спал все эти сутки напролёт, — и, наверное, действительно не спал, судя по тёмным кругам под глазами и той особой, лихорадочной энергии, с которой он бросился нам навстречу.

— Живы! Все живы! — Он оглядел нашу немногочисленную, потрёпанную процессию, пересчитывая по головам. — А орудие?

— Орудие — всё, — сказал я. — Механизм заряжания уничтожен, склад снарядов рядом сдетонировал. Неделями чинить будут, если вообще станут.

Марченко издал звук, средний между смехом и всхлипом, — облегчение, копившееся, судя по всему, всю ночь, наконец нашло выход, — и крепко, до хруста в костях, обнял сначала меня, потом Тимофея, потом даже Осокина, с которым знаком был всего несколько дней, но, видимо, успел проникнуться той особой, ускоренной войной близостью, которая связывает людей крепче иных десятилетий мирной дружбы.

— Тут, пока вас не было, — начал он, отпуская наконец Осокина, — тоже кое-что случилось.

Тон, каким это было сказано, заставил меня насторожиться мгновенно, вся усталость на секунду отступила перед вспышкой чистого, ледяного внимания.

— Что случилось?

— Не паникуй раньше времени, — Марченко примирительно поднял руки, заметив моё лицо. — Живы все, просто гости у нас были незваные, часа через два после вашего ухода. И гости эти, скажу я тебе, оказались весьма неожиданными.

— Немцы? — уточнил Тимофей.

— Не немцы. Наши. Целая группа, человек пятнадцать, вышли прямиком из-под земли — в буквальном смысле, честное слово. Оказывается, под крепостью тянутся какие-то старые подземные ходы, ещё дореволюционной постройки, о которых даже Панкратов с его тридцатилетним стажем знать не знал. Группа эта неделю плутала там, отрезанная от остального гарнизона после первого же дня, и вышла аккурат к нам, на свет, полуживая от голода и жажды.

Новость эта, при всей своей неожиданности, отозвалась во мне странной смесью изумления и осторожной, ещё не до конца оформившейся надежды. Если под крепостью действительно существовала сеть неизвестных подземных ходов, это могло означать не просто спасение одной заблудившейся группы, а нечто значительно большее — возможность передвижения, скрытого от вражеских глаз, между точками обороны, которые прежде считались разделёнными непреодолимым открытым пространством.

— Где они сейчас? — спросил я.

— Внутри, отдыхают. Один из них, кстати, всё расспрашивал про какого-то ефрейтора Волкова — говорит, наслышан уже даже там, под землёй, о вашей репутации. — Марченко хитро усмехнулся, несмотря на явную усталость. — Слухи у нас, оказывается, распространяются быстрее, чем мы могли предположить, даже сквозь метры кирпича и земли.

Группа, вышедшая из-под земли, оказалась пёстрым сборищем людей из самых разных подразделений — кто-то из связи, кто-то из хозвзвода, двое или трое настоящих строевых бойцов, отбившихся от своих ещё в первые часы обстрела. Возглавлял их пожилой старший сержант с намертво въевшейся в лицо угольной пылью — представился Кондратьевым, из инженерно-сапёрной роты, знавшей подземные коммуникации крепости лучше прочих просто в силу профессии.

— Мы туда спрятались в первое утро, когда всё началось, — рассказывал он, жадно допивая уже третью кружку воды подряд. — Думали пересидеть самый ад, а потом выход завалило где-то поблизости, и пришлось искать другой. Плутали, если по-честному, не неделю, а все пять дней с хвостиком, пока не наткнулись на боковой лаз, который вывел нас аккурат сюда.

— А куда ещё ведут эти ходы? — спросил я, стараясь не выдавать голосом того, насколько важным казался мне этот вопрос.

Кондратьев на секунду задумался, явно прикидывая, сколько именно можно и нужно рассказать первому встречному ефрейтору, но, видимо, решил, что после недели под землёй подобная осторожность потеряла всякий смысл.

— Система старая, дореволюционная ещё, часть коммуникаций проложена ещё при царе для сообщения между фортами. Часть завалена, часть затоплена грунтовыми водами, но, по моим прикидкам, если расчистить пару завалов, можно пройти минимум до Кобринского, а может, и до Волынского, если повезёт с сухими участками.

Эта информация, произнесённая буднично, без всякого драматизма, ощущалась в тот момент как одна из самых ценных новостей за всю неделю боёв. Скрытый, защищённый от обстрела и вражеских глаз путь между основными точками обороны означал не просто удобство для связных — он означал возможность быстрой переброски людей, боеприпасов, раненых, минуя открытые, простреливаемые участки, которые уже стоили нам стольких жизней.

Соколов, подошедший к концу разговора, слушал с тем же напряжённым вниманием, с каким слушал когда-то доклад об осадном орудии.

— Вы уверены насчёт направления на Кобринское? — уточнил он.

— Уверен процентов на семьдесят, — честно признался Кондратьев. — Карт с собой, разумеется, нет, ориентировался по памяти и по тому, куда вода стекает — обычно это неплохой ориентир для подземных ходов. Но чтобы знать наверняка, нужно разведать заново, теперь уже целенаправленно, а не в панике убегая от обстрела.

— Разведаем, — сказал я, уже прикидывая в уме, кого можно послать на подобную задачу и когда. — Это может быть самым важным, что случилось с нами за последние дни, важнее даже осадного орудия.

— Громкое заявление, — заметил Соколов с намёком на улыбку.

— Осадное орудие было угрозой, которую мы устранили, — сказал я. — Тоннели — это, возможно, инструмент, который поможет устранять будущие угрозы значительно эффективнее, чем мы делали это до сих пор. Разница существенная.

Кондратьев, наблюдавший за этим обменом репликами, вдруг усмехнулся — устало, но вполне доброжелательно.

— Так это вы, значит, тот самый Волков, о котором вся крепость гудит? Даже до нас, под землёй, слухи доходили — то бронемашины бутылками жжёт, то пушки взрывает, то ещё что придумает. Признаться, ожидал увидеть кого-то… постарше, что ли.

— Богатый опыт не всегда измеряется годами, — сказал я уклончиво, привычно уходя от темы, способной завести разговор в опасные для сохранения тайны дебри.

— Как скажете, — Кондратьев не стал настаивать, слишком вымотанный для лишних расспросов. — В любом случае, рады, что прибились именно сюда. Наслышаны, что у вас тут порядка больше, чем в иных местах покрепче на вид.

Марченко, слушавший разговор, довольно хмыкнул — репутация гарнизона у Тереспольских ворот, судя по всему, начинала работать сама на себя, притягивая новых людей уже не только волей случая, но и осознанным выбором тех, кто ещё сохранял способность выбирать.

— Куда их расселять будем? — спросил он практично, кивая на пятнадцать новоприбывших, разбредшихся по каземату в поисках хоть какого-то свободного угла. — У нас и своих-то едва помещается, а тут ещё полтора десятка голодных ртов.

— Разместим, — сказал я. — Потеснимся. После того, что мы сегодня ночью провернули, лишние рабочие руки нам понадобятся куда больше, чем лишнее свободное место.

Соколов, обдумывавший что-то своё, вдруг заговорил:

— Если тоннели действительно ведут туда, куда предполагает Кондратьев, нужно сообщить Дорохову немедленно. Это меняет всю логику обороны — не отдельные, изолированные точки, а связанная между собой система, способная перебрасывать резервы куда угодно, минуя простреливаемые участки.

— Отправлю сообщение с утра, — сказал я, чувствуя, как сквозь навалившуюся усталость пробивается что-то похожее на настоящий, давно забытый азарт. — А ещё лучше — сам схожу, заодно и участок разведаю по пути, раз уж мне всё равно скоро туда бежать с докладом.

— Ты хоть выспаться сегодня планируешь? — поинтересовался Тимофей с плохо скрываемым сарказмом.

— Планирую, — сказал я. — Просто не прямо сейчас.

Ночь, впрочем, всё же взяла своё раньше, чем я успел организовать хоть что-то из задуманного, — усталость последних суток обрушилась разом, стоило только позволить себе присесть на минуту в относительно тихом углу, и я провалился в сон настолько глубокий и настолько лишённый сновидений, что проснулся лишь на исходе следующего утра, впервые за долгое время не будучи разбуженным ни обстрелом, ни тревогой, ни собственными беспокойными мыслями.

Проснулся я с ощущением, забытым, казалось, ещё в прошлой жизни, — не с рывком, не от толчка или крика, а просто открыл глаза, обнаружив, что тело больше не гудит от беспросветной усталости, а голова впервые за долгие дни способна мыслить яснее, чем сквозь плотную пелену недосыпа.

— Наконец-то, — Тимофей, сидевший неподалёку и, судя по всему, дожидавшийся моего пробуждения, отложил в сторону винтовку, которую чистил уже, наверное, в третий раз за утро от нечего делать. — Спал часов двенадцать, если не больше. Я уже думал будить или пусть отсыпается, пока немцы позволяют.

— Немцы позволили? — уточнил я, садясь и разминая затёкшую шею.

— Тихо было всё утро, на удивление. То ли зализывают раны после нашей ночной выходки, то ли перебрасывают силы туда, где мы им ещё не успели насолить.

Кондратьев, узнав, что я наконец проснулся, сам подошёл с картой — не настоящей, а наспех начерченной углём на куске штукатурки, где неровными линиями были обозначены известные ему участки подземных ходов.

— Вот здесь мы вышли, — он ткнул в отметину недалеко от края. — А вот сюда, по моим расчётам, можно пройти, если расчистить один завал, — и он провёл линию, тянущуюся в сторону, где на настоящей карте крепости должно было находиться Кобринское укрепление.

— Сколько нужно времени на расчистку? — спросил я.

— С хорошими лопатами и парой крепких спин — часа три-четыре, не больше. Завал несерьёзный, я специально проверял вчера вечером, пока вы спали, не удержался от любопытства.

Решение организовать разведывательный поход по тоннелям созрело быстро — Соколов, выслушав план, дал добро без долгих колебаний, справедливо рассудив, что подобная возможность не терпит промедления, особенно пока немцы действительно временно ослабили натиск. Отряд собрали небольшой: я, Кондратьев как единственный, кто хоть немного ориентировался под землёй, и двое крепких бойцов из числа вчерашних подземных скитальцев, вызвавшихся помочь с расчисткой.

Спуск в тоннель дался неожиданно тяжело морально, хотя физически представлял собой всего лишь узкий, полуразрушенный лаз, уходящий вниз под острым углом. Темнота там, внизу, оказалась абсолютной, плотной, совершенно непохожей на любую ночную темноту на поверхности, — и первые несколько метров я двигался, сверяясь с этим ощущением полной, всепоглощающей слепоты, острее, чем за все предыдущие дни боёв под открытым небом.

— Не самое приятное место, — согласился Кондратьев, будто прочитав мои мысли, зажигая скудный самодельный факел из пропитанной остатками керосина тряпки. — Но своё дело делает — сверху не видно, не слышно, если, конечно, не обвалится что-нибудь совсем уж неудачно.

Расчистка завала заняла ровно столько времени, сколько и обещал Кондратьев, — тяжёлая, потная работа в тесном, душном пространстве, но не сравнимая по риску ни с одной вылазкой предыдущих дней. Когда последние камни были оттащены в сторону, тоннель открылся дальше, уходя, судя по направлению, именно туда, куда указывала самодельная угольная карта.

— Дальше я не ходил, — признался Кондратьев. — Но направление верное, а судя по тому, что тянет сквозняком, где-то впереди есть ещё один выход на поверхность.

Мы прошли ещё метров триста, прежде чем действительно наткнулись на боковой лаз, ведущий вверх, — и, осторожно выбравшись на поверхность через узкую, заросшую бурьяном щель, я обнаружил, что мы оказались на окраине территории, которая, по всем ориентирам, действительно принадлежала уже Кобринскому укреплению.

Радость от этого открытия смешалась с острым, почти болезненным осознанием масштаба: если бы мы знали об этом пути на второй день осады, а не на восьмой, сколько жизней могли бы сохранить, перебрасывая подкрепления и припасы в обход простреливаемых открытых участков?

Впрочем, предаваться подобным сожалениям сейчас означало тратить время, которого и без того катастрофически не хватало. Я отправил одного из бойцов назад с докладом Соколову, а сам вместе с Кондратьевым и вторым бойцом двинулся вглубь позиций Кобринского — искать хоть кого-то из командования, кто мог бы оценить находку по достоинству и включить её в общую систему обороны, которую мы так старательно выстраивали последние дни.

Кобринское встретило нас картиной куда более тяжёлой, чем всё, что мы видели у себя, — разрушений здесь было значительно больше, защитников значительно меньше, но те немногие, что оставались на позициях, держались с той же самой упрямой, невероятной стойкостью, что и весь остальной гарнизон крепости.

Человек, встретивший нас первым, — небритый, измождённый капитан с рукой на грязной самодельной перевязи, — выслушал новость о найденном подземном пути с таким выражением лица, будто ему только что вручили не просто полезную информацию, а настоящий подарок судьбы, в существование которого он уже почти перестал верить.

— Тоннель, значит, — повторил он медленно, будто пробуя эти слова на вкус. — Ефрейтор, если вы говорите правду, вы только что, возможно, спасли остаток моего гарнизона от полного истощения. У нас тут неделю как кончились почти все боеприпасы, а связь с остальной крепостью держится на чистом везении редких связных.

— Значит, будем налаживать снабжение через тоннель, — сказал я. — И, если получится, эвакуировать раненых тем же путём, минуя открытые участки.

Капитан долго тряс мне руку, повторяя слова благодарности, которые я, признаться, слушал вполуха, — усталость снова начинала наваливаться, теперь уже смешанная с тем особым, спокойным удовлетворением человека, который только что своими глазами увидел, как маленькое, случайное открытие способно изменить судьбу целого участка обороны.

Два следующих дня прошли под знаком тихого, почти невероятного благополучия — тоннель заработал в полную силу, связные и небольшие группы снабжения теперь курсировали между Тереспольскими воротами, Кобринским и, как выяснилось после дополнительной разведки Кондратьева, даже частично Волынским, минуя простреливаемые открытые участки, стоившие нам прежде стольких жизней. Раненых начали эвакуировать тем же путём, боеприпасы и остатки продовольствия распределялись куда равномернее, чем когда-либо с начала осады.

Я позволил себе на короткое время поверить, что самое страшное осталось позади, — опасная, как оказалось, иллюзия, которую разрушило появление Брюннера утром третьего дня, взмокшего и без обычной своей ироничной ухмылки.

— Дорохов просил срочно предупредить, — выпалил он, едва отдышавшись. — Немцы стягивают силы. Много. Разведка со стороны Волынского засекла как минимум два свежих батальона, прибывших со стороны Бреста за последние сутки, плюс артиллерию — не осадную, обычную, но в куда большем количестве, чем мы видели раньше.

— К чему именно готовятся? — спросил Соколов, уже подобравшийся, весь превратившийся в внимание.

— Неясно наверняка, но Дорохов считает — это ответ на уничтожение осадного орудия. Слишком точное совпадение по времени, чтобы быть случайностью. Похоже, командование у них решило, что раз точечные удары не работают, нужно давить массой, причём массой сосредоточенной, а не размазанной по всему периметру.

— И куда именно они собираются эту массу сосредоточить? — уточнил я, уже понимая, что ответ мне не понравится.

Брюннер помедлил, прежде чем ответить, — тот самый жест, который я уже научился распознавать как предвестник действительно скверных новостей.

— По всем признакам — сюда. Тереспольские ворота стали слишком заметной занозой: сначала бронемашины, потом рейд на пушку. Дорохов считает, что немцы решили покончить с этой конкретной точкой раз и навсегда, показательно, чтобы другие очаги обороны не вдохновлялись нашим примером.

В каземате повисла тишина — не паническая, мы все слишком привыкли к постоянной угрозе, чтобы поддаваться панике по первому сигналу, но тяжёлая, наполненная быстрыми, безмолвными подсчётами того, что у нас есть и чего катастрофически не хватает против батальонов при поддержке полноценной артиллерии.

— Сколько времени до атаки? — спросил Панкратов практично.

— Дорохов думает — сутки, может, чуть больше. Подготовка такого масштаба не делается за час.

Сутки. Достаточно, чтобы хоть что-то предпринять, катастрофически мало, чтобы подготовиться по-настоящему к тому, что, судя по всему, надвигалось.

— Значит, используем то, что у нас есть, — сказал я, заставляя голос звучать увереннее, чем ощущал себя внутри. — Тоннель. Если мы можем перебрасывать людей и снаряжение скрытно, значит, можем и подкрепление подтянуть, и, если совсем прижмёт, организовать отход, не подставляя людей под открытый огонь.

Соколов кивнул, обдумывая.

— Отправлю сообщение Дорохову с просьбой о подкреплении через тоннель — сколько сможет выделить. А здесь начинаем готовить оборону по новой схеме — с учётом того, что противник теперь знает про рассредоточение и наверняка постарается это как-то компенсировать массой огня.

Следующие часы слились в лихорадочную, но на удивление организованную суету — за неделю с небольшим осады наш маленький гарнизон превратился из горстки растерянных людей в нечто вроде отлаженного механизма, где каждый знал свою задачу и выполнял её без лишних напоминаний. Марченко распределял боеприпасы, выделяя резерв на самый критический момент боя. Осокин и Рогов, оставшийся у нас после рейда на орудие вместе с Фёдором и Кузьмой, — Дорохов, узнав об эффективности этой временной команды, махнул рукой и разрешил им остаться, раз уж сработались, — облюбовывали лучшие позиции для стрельбы, спорили о секторах обстрела с той профессиональной въедливостью, что приходит только после десятков часов совместного боевого опыта.

Гончаров, вызвавшийся прийти лично, несмотря на занятость у Дорохова, притащил с собой несколько дополнительных зарядов взрывчатки — не для орудия на этот раз, а для минирования подступов, что, по его словам, могло серьёзно проредить наступающую пехоту ещё до того, как она приблизится на дистанцию ружейного огня.

— Расставим фугасы вдоль наиболее вероятных маршрутов подхода, — объяснял он, раскладывая на земле остатки своего скудного инженерного арсенала. — Не остановит батальон полностью, но заставит их продвигаться осторожнее, терять темп, а темп в такой атаке — едва ли не главное их преимущество.

Кондратьев тем временем занимался собственной, не менее важной частью подготовки — проверял тоннель на предмет скрытых путей отхода, на случай, если позицию всё же придётся оставить.

— Нашёл ещё один боковой лаз, — доложил он ближе к вечеру, — узкий, но проходимый, ведёт в сторону, противоположную той, откуда наверняка пойдёт основной удар. Если совсем прижмёт — сможем вывести раненых и часть людей этим путём, пока остальные держат позицию сверху.

— Держим в уме как последний резерв, — сказал я. — Не как план по умолчанию.

Панкратов, весь вечер молчаливо готовивший позиции вместе с новоприбывшими из-под земли бойцами, вдруг остановился рядом со мной, вытирая пот со лба.

— Знаешь, — сказал он, — тридцать лет в армии, а такого масштаба готовящейся атаки видеть не доводилось. Даже на финской, при всей её паршивости, такого не было.

— Значит, будем первыми, кто это переживёт, — сказал я, стараясь, чтобы в голосе прозвучало больше уверенности, чем ощущалось внутри.

К вечеру подготовка была в целом закончена — насколько вообще можно закончить подготовку к бою, исход которого зависел от стольких неизвестных переменных одновременно. Тимофей, проверяя в последний раз пулемётную ленту, вдруг посмотрел на меня с тем особым выражением, которое я уже научился распознавать как предвестник серьёзного разговора.

— Максим, — сказал он тихо, впервые за долгое время используя моё настоящее имя вместо привычного уже Андрея. — Если завтра что-то пойдёт совсем не так, я хочу, чтобы ты знал — эти дни, все эти безумные, страшные дни, были лучшим, что случалось со мной за всю службу. Не из-за войны, разумеется. Из-за того, кем мы все стали благодаря тому, как ты нас всех этому научил.

Слова эти, произнесённые буднично, без всякого пафоса, тем не менее тронули меня сильнее, чем любая торжественная речь могла бы тронуть.

— Ничего не пойдёт не так, — сказал я, хотя оба мы прекрасно понимали цену подобных обещаний на войне. — А если пойдёт — будем разбираться по факту, как разбирались всё это время.

Ночь перед ожидаемым штурмом выдалась неестественно тихой — та самая тишина, которая давит сильнее любого грохота, потому что каждый в каземате знал: это не мир, не передышка, а просто пауза перед бурей, которая по всем признакам должна была стать самой серьёзной за всё время осады.

Я лежал без сна, глядя в темноту, и думал о цифрах — о двух батальонах при поддержке артиллерии против неполной роты защитников, растянутой вдоль позиции, которую эти же защитники называли домом уже вторую неделю. По любым разумным военным расчётам, шансы выглядели неутешительно. Но я успел усвоить за эти дни один важный урок: разумные расчёты хороши для планирования, но реальность войны слишком часто отказывается им подчиняться, в обе стороны — и в лучшую, и в худшую.

Рассвет девятого дня осады встретил нас первыми, ещё далёкими раскатами артиллерийской подготовки — методичными, тяжёлыми, куда более плотными, чем всё, что мы слышали прежде, — и я, поднимаясь на ноги и занимая место у бойницы рядом с Тимофеем, понял со всей отчётливостью: то, что мы построили за эти дни, тактику, команду, саму эту хрупкую, невероятную стойкость, — всё это предстояло проверить сегодня на прочность так, как не проверяло ничто прежде.

Артподготовка длилась почти час — против обычных пятнадцати-двадцати минут прежних атак, — и к её концу каземат наш выглядел так, будто пережил не артобстрел, а небольшое землетрясение: часть потолка обрушилась в дальнем углу, пыль стояла такая плотная, что дышать приходилось через мокрую тряпку, и я всерьёз опасался, что позиция не выдержит ещё одного подобного часа, даже без единого пехотинца на горизонте.

Когда обстрел наконец стих, сменившись зловещей, будто выжидающей тишиной, я выглянул в бойницу и увидел то, чего опасался с самого начала: пехота шла не жидкой цепью и не привычными группами по двадцать человек, а плотными, эшелонированными порядками, растянувшимися, казалось, на весь видимый горизонт.

— Сколько их… — прошептал кто-то из новеньких, не в силах закончить фразу.

— Достаточно, чтобы не считать, — сказал я. — Считаем только то, что можем сделать. Гончаров, фугасы готовы?

— Готовы, — донёсся голос инженера с позиции, откуда тянулись провода к заложенным накануне зарядам.

Подпустили первую волну на расстояние, тщательно вычисленное Гончаровым ещё вчера, — и когда он дёрнул за шнур подрыва, земля перед наступающими порядками вздыбилась серией разрывов, куда более организованных и предсказуемых, чем случайные попадания артиллерии. Первые ряды атакующих буквально смело, а задние заминались, ломая и без того шаткий темп наступления.

— Огонь! — скомандовал я, и весь наш скромный арсенал заговорил разом — пулемёт, винтовки, редкие, но метко пущенные выстрелы Рогова и Осокина, безошибочно находившие командиров и пулемётчиков в наступающих порядках.

Первая волна захлебнулась, откатившись назад с потерями, куда более серьёзными, чем мог рассчитывать любой командующий подобной атакой. Но это было только начало — за первой волной, буквально по пятам, накатывала вторая, а немецкая артиллерия, воспользовавшись паузой, снова заговорила, теперь уже целясь точечно по обнаружившим себя огневым точкам.

Снаряд лёг в опасной близости от пулемётного гнезда, и меня швырнуло взрывной волной на пол каземата, на несколько секунд оглушив настолько, что мир превратился в мешанину искажённых звуков и вспышек света.

— Тимофей! — прохрипел я, с трудом поднимаясь.

— Живой! — откликнулся он откуда-то сбоку, весь в пыли, но, судя по голосу, действительно невредимый. — Пулемёт заклинило от удара, разбираюсь!

Вторая волна атакующих тем временем подобралась значительно ближе, и без пулемётного огня наша оборона держалась исключительно на винтовках и отчаянии, — а этого, судя по стремительно сокращающемуся расстоянию до наступающих порядков, откровенно не хватало.

— Держим позицию! — заорал я, хотя сам уже видел: ещё одна такая атака без работающего пулемёта, и позицию не удержать при всём желании.

Тимофей, в кровь раздирая пальцы, всё же справился с заклинившим механизмом секунд через десять — вечность в масштабах разворачивающегося боя, — и пулемёт снова заговорил, срезая наступающих буквально в последний момент, когда расстояние до них сократилось до пугающе близкого.

Именно тогда, когда казалось, что вторую волну удержать всё же удастся, из глубины позиции, из того самого бокового лаза, что вёл в тоннель, показались новые фигуры — не враги, а долгожданное подкрепление, присланное Дороховым через подземный путь, о существовании которого немцы, по всей видимости, до сих пор не подозревали.

— Подкрепление! — заорал Марченко радостно, и в голосе его прозвучало столько неприкрытого облегчения, что даже вымотанные до предела защитники нашли в себе силы на короткий, яростный всплеск нового воодушевления.

Дюжина свежих бойцов, вооружённых и, что немаловажно, не измотанных многочасовым напряжением, заняла позиции вдоль фланга, и вторая волна атаки, столкнувшись с неожиданно возросшим сопротивлением именно там, где рассчитывала на лёгкий прорыв, дрогнула и начала откатываться, как откатывалась и первая.

Но радость эта оказалась преждевременной. Немецкая артиллерия, скорректировав огонь, начала методично утюжить именно тот фланг, где появилось подкрепление, — и один из снарядов лёг прямо на позицию, которую только что заняли присланные Дороховым бойцы.

Крики оттуда донеслись даже сквозь общий грохот боя, и я, не раздумывая, рванул туда — не потому что от меня требовалось именно это, а потому что тело среагировало раньше разума, повинуясь инстинкту, отточенному за долгие дни подобных решений.

Картина на месте оказалась тяжёлой — трое из присланных подкреплений лежали неподвижно, ещё двое были ранены, но, по счастью, не смертельно. Гаврилюк, каким-то образом оказавшийся неподалёку несмотря на всё ещё не до конца сросшиеся рёбра, уже оттаскивал раненых в укрытие с той спокойной решимостью человека, для которого подобная работа давно перестала быть чем-то необычным.

— Держите фланг! — крикнул я оставшимся бойцам подкрепления. — Потеряем эту позицию — потеряем весь смысл сегодняшней обороны!

Третья волна атаки, начавшаяся буквально через несколько минут после провала второй, оказалась последней — не потому что немцы решили отступить окончательно, а потому что даже самая упорная атака рано или поздно упирается в предел собственных возможностей, особенно когда обороняющиеся, вопреки всем разумным ожиданиям, продолжают держаться с упрямством, не поддающимся никакой военной логике.

Когда стрельба наконец стихла, а немногочисленные уцелевшие атакующие откатились обратно к своим позициям, я обнаружил, что стою посреди каземата, весь в чужой и, кажется, немного своей крови, не до конца понимая, сколько времени прошло с начала этого боя — казалось, минуты, а на деле, судя по солнцу, уже перевалило далеко за полдень.

— Отбились, — сказал Тимофей рядом со мной, голос его дрожал от истощения, но в глазах читалось нечто похожее на благоговейное изумление перед самим фактом произошедшего. — Два батальона, Максим. Мы отбили два батальона.

— Не без потерь, — сказал я, оглядывая позицию, где санитары уже занимались ранеными, а тела погибших — не только присланных Дороховым, но и двое из наших, — укладывали в стороне с той горькой, привычной уже деловитостью, с которой на войне обращаются со смертью, когда оплакивать её по-настоящему пока просто нет ни времени, ни сил.

Соколов, подошедший с докладом от соседних позиций, выглядел так, будто постарел за этот день на несколько лет разом, — но держался прямо, и голос его, пусть и охрипший, не дрожал.

— По всей линии похожая картина, — сказал он. — Атака захлебнулась везде, где успели подготовиться. Дорохов передаёт — потери у немцев, по предварительным оценкам, исчислялись сотнями. Батальоны эти теперь небоеспособны как минимум неделю, если не больше.

— А у нас? — тихо спросил я, хотя часть ответа уже видел собственными глазами.

— Пятеро погибших, включая троих из присланного подкрепления. Дюжина раненых разной тяжести. — Соколов помолчал. — Тяжело, но могло быть значительно хуже. Если бы не тоннель, если бы не минирование, если бы не вся та система, которую мы выстроили эти дни, — здесь сегодня могло не остаться вообще никого.

Я опустился на землю рядом с остывающим пулемётом, впервые за весь бесконечный день позволив себе просто посидеть, ничего не делая, — и почувствовал, как накопившееся за день напряжение выходит из тела мелкой, предательской дрожью в руках.

Тимофей опустился рядом, протянул флягу с остатками воды.

— Пей. Заслужил.

Я выпил, глядя на закатное солнце, красневшее сквозь дымную пелену над разрушенной, но выстоявшей позицией, и думал о том, что сегодняшний день, при всей его чудовищной цене, стал, возможно, самым красноречивым доказательством того, что вся эта долгая, отчаянная работа последних дней имела смысл. Два батальона. Артиллерийская подготовка, какой мы прежде не видели. И мы выстояли — не идеально, не бескровно, но выстояли, и это само по себе значило больше, чем я готов был выразить словами в эту минуту предельной, вымотанной усталости.

Хоронили погибших на закате того же дня — пятерых, включая троих из присланного Дороховым подкрепления, имена которых я толком успел узнать только сейчас, читая их по обрывкам документов, найденных в карманах гимнастёрок. Одним из троих оказался Ленька — тот самый сапёр, что чиркнул щекой о пулю ещё во время рейда на осадное орудие и тогда отделался лёгким ранением, а сегодня не отделался вовсе.

— Пережил ту ночь, чтобы не пережить эту, — глухо сказал Кузьма, стоя над свежей могилой товарища. — Как так вообще бывает?

Ответа на этот вопрос, разумеется, ни у кого не нашлось — война вообще редко утруждает себя логикой, понятной живым, предпочитая собственную, куда более безжалостную и куда менее справедливую арифметику потерь.

Двое наших — из тех, что пришли с последним пополнением уже после падения Кобринского, — легли в ту же неглубокую братскую траншею у стены, ставшую за эти дни привычным, страшным в своей обыденности местом последнего упокоения для всех, кому не повезло дожить до следующего рассвета.

Панкратов, руководивший похоронами с той же деловитой, отработанной скорбью, с какой хоронил уже не первого павшего товарища за эти дни, в какой-то момент подошёл ко мне.

— Знаешь, что меня больше всего пугает? — сказал он тихо, чтобы не услышали остальные. — Не то, что они гибнут. Это, к несчастью, часть войны, я это давно принял. Пугает, что я перестаю каждый раз испытывать то потрясение, что испытывал в первый день. Привыкаю. А привыкать к смерти — это, мне кажется, самое опасное, что может случиться с человеком на войне.

— Привыкание — это не то же самое, что безразличие, — сказал я, хотя сам не был до конца уверен в справедливости собственных слов. — Ты всё ещё скорбишь. Просто скорбь эта теперь умещается в расписание, а не занимает собой всё пространство сразу. Это не бесчувственность. Это выживание.

Панкратов посмотрел на меня долгим, изучающим взглядом.

— Философ ты всё-таки, ефрейтор. Никогда не спрашивал — откуда в тебе это всё? Не про имя даже, бог с ним, про имя я давно перестал гадать. Просто откуда в тебе столько… — он замялся, подбирая слово, — столько понимания того, как устроена вот эта конкретная, чудовищная сторона жизни?

— Долгая история, — сказал я привычно уклончиво. — Может быть, однажды расскажу целиком.

Следующие несколько дней прошли под знаком относительного затишья — то ли немцы, потеряв два батальона за один день, действительно нуждались в паузе для перегруппировки, то ли где-то в их штабах шли споры о дальнейшей стратегии в отношении упрямой, не желающей сдаваться крепости. Тоннель продолжал работать исправно, снабжение более-менее наладилось, раненые получали помощь быстрее и эффективнее, чем когда-либо с начала осады.

Именно в это относительное затишье до нас впервые долетели по-настоящему конкретные новости о происходящем за пределами крепости — не обрывки слухов и не пропаганда через громкоговоритель, а нечто похожее на достоверную информацию, добытую разведчиками Дорохова у очередного пленного, захваченного при неудачной попытке немцев прощупать нашу оборону разведкой боем.

Брюннер, вернувшийся с этими новостями, выглядел непривычно мрачным даже для человека, чья работа последние недели состояла в основном из передачи скверных известий.

— Фронт, — сказал он, — уже далеко на востоке. Минск взят, это подтверждается уже несколькими независимыми источниками, не только пропагандой. Немцы продвинулись на сотни километров вглубь страны, пока мы тут держим один-единственный участок границы.

Новость эта, произнесённая буднично, тем не менее ударила ощутимее, чем можно было ожидать. Мы столько дней жили в рамках собственного, замкнутого мирка обороны — Тереспольские ворота, Волынское, Кобринское, тоннель между ними, — что почти забыли о существовании куда более масштабной, куда более трагичной картины, разворачивающейся далеко за пределами крепостных стен.

— Значит, наша оборона… — начал Тимофей и осёкся, не находя слов, чтобы закончить мысль.

— Наша оборона по-прежнему имеет смысл, — сказал я твёрдо, хотя внутри что-то болезненно сжалось при мысли о масштабах происходящей катастрофы. — Может быть, даже больший смысл, чем мы предполагали. Если фронт так далеко, значит, каждый батальон, застрявший здесь вместо того, чтобы двигаться на восток, — это батальон, которого не хватает где-то там, где решается судьба куда более важных сражений.

Соколов, слушавший разговор, покачал головой — не в знак несогласия, а с тем видом человека, вынужденного взвешивать слишком много противоречивых мыслей одновременно.

— Хорошо, если ты прав. Плохо то, что при таком раскладе рассчитывать на скорую деблокаду больше не приходится вообще. Если фронт в сотнях километров отсюда, никто не придёт нас выручать в ближайшее время. Возможно, вообще никогда.

Эта мысль, произнесённая вслух впервые за все дни осады, повисла в воздухе тяжестью, куда более весомой, чем любая канонада. Мы все, кажется, интуитивно догадывались об этом и раньше, но одно дело — смутное, невысказанное подозрение, и совсем другое — прямое, безжалостное признание факта.

— И что тогда? — тихо спросил Гриша, до этого молча слушавший разговор из своего угла. — Держимся тут вечно, пока не кончимся все до единого?

Вопрос этот, заданный без всякой драмы, простым, усталым голосом восемнадцатилетнего парня, повидавшего за эти недели больше смерти, чем иной старик за всю долгую жизнь, требовал ответа — но ответа честного, а не утешительной сказки, которую всем так хотелось бы услышать.

— Не знаю, — сказал я, и в кои-то веки это была чистая, невыдуманная правда, не имеющая ничего общего с моим особым, странным знанием будущего, которое здесь, на этом рубеже, исчерпало себя почти полностью. — Но вечно держаться и не планируем. Мы держимся, пока это имеет смысл, и одновременно думаем, что делать дальше — не только обороняться, но и, возможно, когда придёт время, попытаться выйти к своим. Организованно, не так, как пытался Северин.

Соколов посмотрел на меня с новым, внимательным интересом.

— Ты уже думал об этом? О прорыве?

— Начал думать, — признался я. — Особенно теперь, когда у нас есть тоннель, которого не было у Северина. Скрытый путь если не до самих советских позиций, то хотя бы значительно ближе к ним, минуя открытые, простреливаемые километры.

— Это не разговор на сегодня, — сказал Соколов после долгой паузы. — Но это разговор, который нам предстоит вести уже скоро. Спасибо за честность.

Ночь опустилась быстро, как это часто случалось в последние дни, и я, устраиваясь на короткий отдых, думал не о прошлом и не о том, что я знал или не знал об истории, — а о будущем, о котором отныне никто, включая меня самого, не мог сказать ничего определённого.

Следующие четыре дня прошли в том самом призрачном, тревожном равновесии, которое я уже научился распознавать как затишье перед очередной переменой, — немцы ограничивались редкими вылазками разведки боем, которые мы отбивали теперь почти рутинно, а мы, в свою очередь, использовали передышку для того, чтобы наконец всерьёз обдумать идею, брошенную мною тогда, в разговоре с Соколовым, почти случайно.

Совет по этому поводу собрался в Волынском, в том же полутёмном подвале, что видел уже не одно судьбоносное решение за последние недели, — Дорохов, Соколов, я, и, по особому приглашению, Кондратьев, чьё знание тоннелей делало его мнение едва ли не решающим для всего последующего разговора.

— Идея понятна, — начал Дорохов без предисловий. — Организованный прорыв через тоннель, минуя открытые участки, туда, где, по последним сведениям, всё ещё держится хоть какое-то подобие фронта. Вопрос в деталях, а детали, боюсь, окажутся куда сложнее самой идеи.

— Сколько человек мы вообще сможем провести через тоннель? — спросил я у Кондратьева.

Тот задумался, что-то прикидывая в уме.

— Технически — сколько угодно, тоннель достаточно широкий на всём протяжении, что мы разведали. Но практически — вопрос времени и тишины. Группами по десять-пятнадцать человек, с интервалом, чтобы не создавать толчею и шум, который может привлечь внимание, если немцы вдруг обнаружат один из выходов. Если считать всех, кого мы хотим вывести, — а это не только боеспособные бойцы, но и раненые, и женщины, и дети из госпиталя, — счёт может пойти на сотни, и на это уйдёт не одна ночь, а несколько, минимум.

— Несколько ночей — это несколько шансов быть обнаруженными, — заметил Соколов мрачно.

— Именно поэтому это не решение на скорую руку, — согласился Дорохов. — Это операция, которую нужно планировать так же тщательно, как мы планировали удар по осадному орудию, только на порядок сложнее и с гораздо большими ставками.

Разговор этот, длившийся, казалось, целую вечность, постепенно раскрыл масштаб проблемы во всей его пугающей полноте. Тоннель, при всех своих преимуществах, обладал ограниченной пропускной способностью. Раненые, особенно тяжёлые, не могли передвигаться быстро даже по ровной поверхности, не говоря уже об узких, местами полуразрушенных подземных ходах. А куда именно вести людей после выхода на поверхность — за пределами крепости, среди занятой немцами территории, — оставалось вопросом, требующим отдельной, не менее тщательной разведки.

— Мне нужно знать, — сказал я наконец, — что происходит непосредственно за периметром крепости. Насколько плотно немцы контролируют территорию вокруг, есть ли там партизанские отряды или разрозненные группы отступающих красноармейцев, к которым можно было бы примкнуть, если мы всё же решимся на подобный шаг.

— Это означает ещё одну разведывательную вылазку, — заметил Соколов, посмотрев на меня с тем выражением, которое я уже привык видеть каждый раз, когда речь заходила об очередном опасном предприятии с моим непосредственным участием. — Причём куда более протяжённую и рискованную, чем всё, что мы делали прежде, — не в пределах крепости, а за её пределами, на территории, полностью контролируемой противником.

— Значит, значит быть, — сказал я, хотя внутри что-то сжалось при мысли о масштабе подобной задачи.

Кондратьев, до этого молчавший, вдруг подал голос:

— Есть один выход из тоннеля, который мы разведали, но не использовали, — он ведёт куда-то в сторону леса, за пределы непосредственного периметра немецких позиций. Я сам не ходил дальше самого выхода, не было причины, но, судя по карте местности, которую я помню ещё по довоенным учениям, там должен начинаться довольно густой лесной массив, тянущийся на много километров на восток.

Это была именно та информация, в которой я нуждался, — конкретная, осязаемая отправная точка для планирования, а не абстрактные рассуждения о принципиальной возможности прорыва.

— Значит, вот с чего начнём, — сказал я. — Разведаю этот выход, посмотрю, что там, за периметром, — насколько там опасно, есть ли шанс на что-то большее, чем просто голое, отчаянное бегство в неизвестность.

Дорохов кивнул, но тут же добавил, посуровев:

— Прежде чем мы примем окончательное решение о масштабном прорыве, нужно очень чётко понимать одну вещь: не все захотят уходить. Есть люди, которые считают долгом держаться здесь до конца, какой бы этот конец ни был, — и есть те, для кого прорыв означает шанс потерять последнюю возможность организованной, коллективной обороны в пользу неопределённого, куда более опасного индивидуального выживания за пределами укреплений.

— Значит, решение не будет единым для всех, — сказал Соколов. — Кто-то уйдёт, кто-то останется, и обе группы заслуживают уважения к своему выбору, каким бы он ни оказался.

Мысль эта, при всей своей практической мудрости, отозвалась во мне неожиданной тяжестью. Я так долго думал о спасении как о едином, всеобъемлющем решении — вывести всех, спасти каждого, кого только можно, — что не успел толком осмыслить сценарий, при котором часть людей, которых я успел узнать и полюбить за эти недели, сознательно предпочтёт остаться, разделив судьбу крепости до самого её финала, каким бы этот финал ни оказался.

Возвращаясь в тот вечер к Тереспольским воротам, я думал о Панкратове, чья привязанность к этому конкретному клочку земли, к памяти о погибшем здесь друге, могла оказаться сильнее любого рационального расчёта о шансах на выживание. Думал о Клавдии Егоровне, чья решимость держаться до конца ради других женщин и детей госпиталя уже проявила себя достаточно ясно. Думал даже о Курте, чья судьба в случае масштабного прорыва оставалась совершенно неопределённой величиной, не поддающейся никакому заранее составленному плану.

Тимофей, шагавший рядом со мной в вечерних сумерках, наконец нарушил повисшее между нами молчание:

— Ты уйдёшь? Если дойдёт до этого?

Вопрос застал меня врасплох — не потому что был неожиданным, а потому что я сам ещё не успел дать себе на него честный, до конца продуманный ответ.

— Не знаю, — признался я. — Часть меня хочет остаться до самого конца, разделить судьбу всех, кого я успел узнать здесь. А другая часть понимает: если появится реальный шанс вывести людей — тебя, Настю, всех остальных — к относительной безопасности, было бы преступлением этим шансом не воспользоваться, каким бы личным ни оказался связанный с этим выбор.

— А если придётся выбирать между тем, чтобы остаться с теми, кто остаётся, и уйти с теми, кто уходит?

Я не нашёл, что ответить, — вопрос этот, простой на первый взгляд, на деле упирался в такую глубину личных, ещё не до конца осмысленных противоречий, что любой скорый ответ прозвучал бы неискренне.

— Придётся решать, когда придёт время, — сказал я наконец. — Не раньше.

Тимофей кивнул, принимая эту уклончивость с пониманием человека, который и сам не знал точного ответа на собственный вопрос, — и мы продолжили путь в молчании, каждый погружённый в те неопределённые, тревожные мысли о будущем, которое ещё несколько недель назад ни один из нас не мог себе даже вообразить.

Марченко, встретивший нас у пролома, сразу почувствовал перемену в настроении и, не задавая лишних вопросов, молча кивнул на приготовленный скудный ужин — сухари и остатки вчерашней каши, растянутые ещё на один вечер благодаря строгой экономии.

— Что решили? — спросил он всё же, не удержавшись.

— Решили, что нужно разведать, что там, за периметром, — сказал я. — Прежде чем строить любые дальнейшие планы.

— Возьмёшь меня? — тут же спросил Марченко с той же готовностью, с какой вызывался на все предыдущие опасные вылазки.

— На этот раз, возможно, придётся звать добровольцев по-новому, — сказал я. — Вылазка эта не похожа на прежние — не бросок туда и обратно за одну ночь, а, вероятно, несколько дней разведки на территории, полностью контролируемой противником. Нужно тщательно продумать состав группы.

Гриша, услышавший разговор, тут же встрепенулся.

— Я пойду. Мне уже почти девятнадцать, я не первый месяц воюю, и я, между прочим, единственный, кто дважды уже успешно бегал с донесениями через опасные участки.

— Подумаю, — сказал я, не давая ни твёрдого согласия, ни отказа. — Решение по составу группы приму через день-два, когда взвешу все варианты как следует.

Той ночью, лёжа без сна в темноте каземата, я снова и снова прокручивал в голове разговор в Волынском — не столько технические детали тоннеля и пропускной способности, сколько тот самый, ещё не разрешённый вопрос о том, кто останется, а кто уйдёт, если и когда до этого действительно дойдёт дело.

Я думал об истории, которую когда-то знал по обрывкам школьных уроков, — истории, где организованного прорыва, судя по всему, не случилось вовсе, где большинство защитников крепости так и остались здесь до самого горького конца. Если сейчас, в этой изменившейся, отличающейся от той версии реальности, у нас появится реальный шанс вывести хотя бы часть людей к спасению, — разве это не станет самым весомым доказательством того, что все мои усилия, все эти недели постоянного, изматывающего балансирования на грани, имели смысл значительно больший, чем просто отсроченная на несколько дней смерть?

Состав группы я обдумывал два дня, взвешивая каждую кандидатуру с той тщательностью, какой не уделял, признаться, даже планированию удара по осадному орудию, — там ставки были высоки, но здесь, за пределами знакомых, изученных до последнего кирпича стен, неизвестных переменных оказывалось на порядок больше.

— Осокин, — сказал я наконец, собрав тех, кого рассматривал всерьёз. — Ты идёшь. Охотничий опыт и хладнокровие мне понадобятся там больше, чем что-либо ещё.

Осокин молча кивнул, без всякого удивления, — он, судя по всему, догадывался о своём участии ещё до того, как я успел произнести это вслух.

— Гриша.

Гриша просиял так, что на секунду забыл о собственной подчёркнутой суровости, которую в последние дни старательно на себя напускал, желая казаться взрослее своих неполных девятнадцати лет.

— Не подведу, товарищ ефрейтор.

— Знаю, что не подведёшь. Именно поэтому беру.

Тимофей, не попавший в список, воспринял это на удивление спокойно — то ли научился за эти недели доверять моим решениям без лишних споров, то ли сам понимал: кто-то должен остаться и держать оборону, пока мы будем плутать неизвестно где за много километров от дома, который успел стать нам домом настолько, что я сам иногда ловил себя на этой мысли с некоторым удивлением.

— Пригляди за Настей, — сказал я ему тихо перед самым выходом. — Она не признается, но волноваться будет так, что сама себя изведёт.

— Пригляжу, — пообещал Тимофей. — А ты там… постарайся вернуться на этот раз без лишних приключений сверх необходимого.

Спускались в тоннель уже глубокой ночью — втроём, налегке, с тем минимумом снаряжения, который позволял двигаться быстро и бесшумно: ножи, по паре гранат на брата, скудный запас сухарей и воды на несколько дней, компас, снятый в своё время с убитого немецкого офицера и с тех пор ставший едва ли не самой ценной вещью в моём личном арсенале.

Неразведанный участок, ведущий, по словам Кондратьева, к лесному массиву за периметром, оказался куда более сырым и труднопроходимым, чем основной, хорошо утоптанный за недели использования маршрут, — приходилось местами пробираться едва ли не ползком, задевая плечами влажные, осыпающиеся своды, и я невольно подумал о том, насколько неприятно было бы застрять здесь в случае обвала, в кромешной темноте, за много метров под землёй.

— Дальше вроде посуше, — прошептал Осокин, шедший впереди с самодельным факелом. — И тянет свежим воздухом, значит, выход недалеко.

Выход действительно обнаружился минут через двадцать — узкая, заросшая кустарником щель, выводившая на поверхность посреди густого, нетронутого войной леса. Ночной воздух снаружи ощущался почти шокирующе чистым после спёртой, пропахшей сыростью и порохом атмосферы тоннеля, — и на несколько долгих секунд я просто стоял, вдыхая этот воздух полной грудью, будто не выходил на поверхность, а заново рождался в некоем ином, почти забытом мире.

Лес вокруг молчал той особой, глубокой тишиной, какая бывает только вдали от передовой, — ни привычного уже гула канонады, ни дальних всполохов, только шелест листвы и редкие, вполне мирные звуки ночной живности, которой не было никакого дела до войны, разворачивающейся в нескольких километрах отсюда.

— Странно, — тихо заметил Гриша. — Как будто войны и вовсе нет. Только мы трое да лес.

— Война есть, — сказал я. — Просто здесь она пока не оставила таких же явных следов, как там, откуда мы пришли. Не расслабляйся раньше времени.

Двинулись на восток, ориентируясь по компасу и редким просветам в кронах, где угадывались звёзды, — медленно, с частыми остановками для прослушивания местности, поскольку неизвестность вокруг требовала куда большей осторожности, чем любой, даже самый опасный участок внутри знакомой уже крепости.

Часа через два пути Осокин вдруг замер, вскинув руку, — и через секунду я тоже уловил то, что насторожило его чуткий, охотничий слух: где-то впереди, между деревьев, мелькнул слабый, но безошибочно рукотворный отблеск света.

— Костёр, — прошептал Осокин. — Небольшой, тщательно замаскированный, но костёр.

Мы залегли, наблюдая издалека, — и минут через десять терпеливого, напряжённого ожидания смогли разглядеть у огня три или четыре фигуры, чья форма, при всей нашей осторожной отдалённости, показалась мне пугающе знакомой по крою и силуэту.

— Немцы? — одними губами спросил Гриша.

Я присмотрелся внимательнее, и что-то в моей груди на мгновение сжалось от предчувствия, которое я пока не решался облечь в слова, — потому что если моя догадка верна, встреча эта могла изменить всё, ради чего мы вообще предприняли эту рискованную вылазку.

— Не немцы, — сказал я наконец, чувствуя, как голос предательски дрожит от смеси надежды и настороженности одновременно. — Форма другая. Наша форма.

Осокин прищурился, вглядываясь ещё пристальнее.

— Красноармейцы? Здесь, в немецком тылу?

— Похоже на то. Либо окруженцы, отбившиеся от своих ещё в первые дни, либо уже настоящий партизанский отряд, сколоченный из таких же отбившихся.

Гриша, до этого напряжённо замерший, вдруг подался вперёд, будто собираясь тут же броситься к костру с радостным криком, — и я едва успел удержать его за плечо.

— Тихо. Даже если это свои, выскакивать из темноты на людей с оружием, да ещё ночью в лесу, — верный способ словить пулю от испуга, а не радушный приём. Подойдём осторожно, окликнем издалека, дадим им время рассмотреть, что мы тоже свои.

Мы приблизились короткими, выверенными перебежками, останавливаясь через каждые несколько метров, чтобы дать возможность привыкшим к темноте глазам разглядеть нас получше и, что немаловажно, не спровоцировать нервный, инстинктивный выстрел на любое резкое движение.

— Свои! — крикнул я наконец, остановившись на безопасном, по моим расчётам, расстоянии. — Красноармейцы из Брестской крепости! Не стреляйте!

У костра произошло мгновенное, настороженное движение — кто-то вскочил, кто-то схватился за оружие, — но выстрелов, по счастью, не последовало.

— Подходите медленно, руки на виду! — донёсся в ответ хриплый, настороженный голос.

Мы подчинились, и через несколько напряжённых минут, наполненных перекрёстными, отрывистыми вопросами и такими же короткими, осторожными ответами, я наконец стоял у чужого костра, разглядывая пятерых измождённых, заросших щетиной бойцов, чьи глаза светились той же смесью недоверия и робкой, едва смеющей проявиться надежды, какую, наверное, отражало сейчас и моё собственное лицо.

— Сержант Волошин, — представился старший из них, крепко, до боли в пальцах, пожимая мне руку. — Вторая неделя, как от своих отбились, пробираемся на восток, к линии фронта, если она вообще ещё существует там, куда мы идём.

— Существует, — сказал я. — Хотя и далеко. Но, кажется, у нас с вами, сержант, может найтись тема для очень долгого и очень важного разговора.

Волошин слушал мой краткий, но достаточно подробный рассказ о положении дел в крепости с нарастающим изумлением, которое, впрочем, быстро сменилось профессиональным, деловым интересом человека, привыкшего оценивать любую информацию с точки зрения её практической пользы.

— Три недели держитесь, — повторил он, качая головой. — Мы-то думали, крепость давно пала, слухи разные ходили, один другого мрачнее. А вы там, оказывается, ещё и осадное орудие умудрились подорвать.

— Умудрились, — подтвердил я. — А у вас какие новости с этой стороны? Куда движется фронт, что происходит вообще?

Волошин помрачнел, и по тому, как он не сразу начал отвечать, я понял: новости эти дадутся ему нелегко, даже пересказанные постороннему человеку.

— Плохо движется. Отступаем, если по-честному. Наша дивизия попала в окружение ещё в первые дни, большую часть перебили или взяли в плен под Волковыском. Мы впятером прорвались, с тех пор пробираемся к своим — где перебежками, где отсиживаясь по лесам, питаясь тем, что найдём. Немцы, надо отдать им должное, здесь, в тылу, не особо усердствуют — основные силы гонят вперёд, к Москве, а тылы держат небольшими гарнизонами, патрулями да местными полицаями, будь они прокляты.

— Полицаи? — переспросил Гриша с явным недоумением.

— Есть, к сожалению, и такие, — Волошин сплюнул с нескрываемым презрением. — Из местных, кто решил, что новая власть сулит больше выгоды, чем верность старой присяге. Не все, разумеется, большинство местных нам, наоборот, помогают, чем могут, — но встречаются и такие, и от них порой опаснее, чем от самих немцев, потому что знают местность и людей куда лучше любого пришлого гарнизона.

Эта информация — о немногочисленных, разрозненных немецких гарнизонах в тылу, о переменчивом, но в большинстве своём сочувствующем местном населении — складывалась в моей голове в нечто похожее на первый набросок реального плана прорыва, куда более конкретный, чем всё, что мы успели обсудить в Волынском.

— Сержант, — сказал я, — а вы согласились бы провести группу людей из крепости через эти места, если дело дойдёт до организованного прорыва? Вы знаете местность, знаете, где безопаснее, знаете, куда двигаться дальше.

Волошин задумался, обмениваясь быстрыми взглядами с остальными четырьмя бойцами своей группы.

— Группу — это сколько человек примерно?

— Возможно, несколько сотен. Включая раненых, женщин, детей из госпиталя.

Он присвистнул тихо, впечатлённый масштабом.

— Задача не из лёгких, врать не буду. Но местность я действительно знаю прилично, до войны здесь в этих краях с геодезической партией работал, каждую тропинку, считай, изучил. Помочь смогу, чем смогу.

Разговор этот, обещавший продлиться ещё долго, был прерван резким, предупреждающим шипением Осокина, до этого молча сидевшего у края освещённого костром круга и, судя по всему, не терявшего бдительности даже во время самой оживлённой беседы.

— Тихо! Кажется, кто-то идёт!

Все разом замолчали, вслушиваясь в ночной лес, и через несколько секунд я тоже уловил то, что насторожило чуткий слух Осокина, — далёкий, но безошибочно узнаваемый хруст веток под множеством ног, доносящийся с северного направления.

— Патруль, — тихо определил Волошин, уже без всякой суеты забрасывая землёй остатки костра. — Немецкий, судя по ритму шагов — они всегда ходят слишком размеренно для наших мест, будто на плацу маршируют, а не по лесу крадутся.

— Сколько их обычно в таком патруле? — спросил я, уже прикидывая варианты действий.

— Человек шесть-восемь. Не самая серьёзная сила, но и не та, с которой стоит связываться без крайней необходимости, особенно если можно просто разойтись в темноте.

Разойтись, впрочем, не получилось. Патруль, судя по всему, двигался прямиком к тому месту, где мы только что сидели у костра, — то ли что-то заметили издалека, то ли просто их обычный маршрут проходил именно здесь, и никакого умысла в этом не было, — но факт оставался фактом: избежать столкновения не удавалось при всём желании.

— Рассредоточиться, — скомандовал я тихо, чувствуя, как многолетний, въевшийся в новое тело инстинкт уверенно берёт руководство ситуацией на себя. — Огонь только по моей команде, и только если нас точно обнаружат. Если получится разойтись тихо — расходимся тихо.

Восемь силуэтов действительно показались между деревьев спустя пару минут — двигались настороженно, с оружием наизготовку, будто и впрямь что-то почуяли неладное. Мы замерли, вжавшись в землю и в тени ближайших стволов, и несколько долгих, невыносимо растянутых секунд решали, заметят нас или нет.

Не повезло — один из немцев, проходя совсем рядом с местом, где укрылся один из бойцов Волошина, вдруг остановился, вглядываясь в темноту с явным подозрением, и в следующее мгновение выкрикнул что-то предупреждающее, вскидывая винтовку.

— Огонь! — крикнул я, понимая, что тишина исчерпала себя окончательно.

Короткий, яростный бой в темноте, среди деревьев, оказался совершенно не похож на всё, что мы переживали внутри знакомых стен крепости, — никаких заранее пристрелянных секторов обстрела, никаких надёжных укрытий, только хаотичные вспышки выстрелов, крики и звериный, всепоглощающий инстинкт, толкающий двигаться, стрелять, выживать любой ценой.

Осокин, действуя с той же холодной, отточенной эффективностью, что и всегда, снял двоих почти сразу же, ещё до того, как они успели толком сориентироваться в направлении угрозы. Волошин со своими людьми, обстрелянные куда основательнее нашей троицы, дрались с деловитой, лишённой всякой паники методичностью людей, для которых подобные стычки давно перестали быть чем-то необычным.

Гриша, оказавшийся неожиданно близко к одному из немцев, среагировал быстрее, чем я успел хоть как-то ему помочь, — уложил противника точным выстрелом в упор, и в свете едва тлеющих углей костра его лицо на мгновение исказилось не страхом даже, а какой-то новой, отстранённой сосредоточенностью, будто где-то там, за прошедшие недели, порог, отделяющий испуганного мальчишку от закалённого бойца, оказался пройден окончательно и без возможности возврата.

Бой закончился так же внезапно, как начался, — из восьми немцев в живых не осталось никого, что, при всей неприятности подобного исхода, было, по крайней мере, куда предпочтительнее альтернативы, при которой в живых не остались бы мы.

— Все целы? — спросил я, оглядывая наш небольшой, но потрёпанный отряд.

Целы оказались все, если не считать царапины на предплечье одного из людей Волошина, — удача, куда более щедрая, чем мы, наверное, заслуживали после подобной, совершенно незапланированной стычки.

— Уходить надо, — сказал Волошин мрачно. — Если этот патруль не вернётся вовремя на базу, за ним пошлют других искать, а находить нас в такой компании — последнее, чего я хотел бы дождаться.

Мы разошлись в разные стороны — Волошин со своими людьми на восток, к линии фронта, которую они продолжали упрямо искать вот уже вторую неделю, а мы трое, унося с собой куда больше информации, чем рассчитывали получить изначально, — обратно к тоннелю, к крепости, к тому трудному, но теперь хотя бы отчасти проясневшемуся будущему, которое ждало всех, кто продолжал держаться в её разрушенных, но не сломленных стенах.

Перед самым расставанием Волошин задержал меня ещё на минуту, отведя чуть в сторону от остальных.

— Знаешь, ефрейтор, — сказал он тихо, — я много кого повидал за эти недели скитаний по тылам. Дезертиров, паникёров, людей, потерявших всякую волю сопротивляться. А вот таких, как ты и твои двое, — редко. Что бы у вас там в крепости ни происходило, вы делаете что-то правильное, раз держитесь до сих пор и при этом не превратились в отчаявшихся, потерянных людей.

— Стараемся, — сказал я просто, не находя других слов, способных вместить в себя всё пережитое за эти недели.

— Если надумаете прорываться — ищите нас в этих же местах, через неделю-две мы, вероятно, ещё не успеем далеко продвинуться, сами видите, как оно тут неспешно получается. Оставлю знак — сломанную ветку определённым образом на этом самом дереве, — он кивнул на приметную старую сосну неподалёку, — если решим задержаться в округе дольше обычного.

Мы пожали друг другу руки, и Волошин со своей группой растворился в темноте леса с той бесшумной, отработанной сноровкой людей, для которых подобные расставания давно стали печальной, но привычной частью выживания.

Обратный путь до тоннеля дался легче, чем можно было ожидать после ночного боя, — усталость навалилась только теперь, когда непосредственная опасность осталась позади, и последние сотни метров до знакомого лаза мы преодолевали уже на чистом упрямстве, не позволяющем телу сдаться раньше времени.

— Как думаешь, — спросил Гриша, когда мы наконец нырнули в спасительную темноту подземного хода, — получится у нас всё это устроить? Прорыв, я имею в виду. С такой оравой людей, через тоннель, мимо немецких патрулей?

— Не знаю, — честно признался я. — Но теперь у нас, по крайней мере, есть с чего начинать план, а не просто голая, ничем не подкреплённая надежда. Волошин знает местность, немцы в тылу немногочисленны, местное население по большей части сочувствует. Это не гарантия успеха. Но это куда больше, чем у нас было ещё вчера.

Осокин, всё это время молчавший, вдруг заговорил, и в голосе его прозвучало нечто похожее на несвойственную ему прежде мечтательность:

— Если получится — увижу снова родную деревню. Не знаю уже, цела ли она, но хотя бы буду знать точно, а не гадать.

Эти простые, тихие слова напомнили мне, ради чего вообще стоило продолжать все эти отчаянные, изматывающие усилия, — не ради абстрактных стратегических выкладок и не ради собственного, всё ещё до конца не осмысленного места в чужой истории, а ради вот этих конкретных, живых людей, каждый из которых хранил в себе собственную, глубоко личную причину бороться за возможность увидеть дом снова.

Мы продолжили путь к крепости в молчании.

Добрались до тоннеля на рассвете, вымотанные до предела, но с тем особым чувством выполненного, важного дела, которое перевешивало любую физическую усталость, — и первым делом, едва отдышавшись, я настоял на немедленном созыве совета в Волынском, невзирая на то, что сам едва держался на ногах после бессонной ночи, боя и долгого обратного пути.

Дорохов выслушал полный отчёт — про Волошина, про немногочисленные немецкие гарнизоны в тылу, про сочувствующее местное население, про короткий, но яростный бой с патрулём — с тем напряжённым, сосредоточенным вниманием, с каким слушал уже не первое судьбоносное известие за последние недели.

— Значит, план обретает реальные очертания, — сказал он, когда я закончил. — Не просто мечта о прорыве, а нечто, с чем действительно можно работать.

— Волошин обещал помочь с проводкой через лес, если мы решимся, — добавил я. — И оставил знак, по которому его можно будет найти через одну-две недели, если задержится в тех местах.

Соколов, всё это время что-то прикидывавший про себя, вдруг заговорил:

— Значит, нужно решать не абстрактно, а конкретно: когда, кто, в каком порядке. Это не вопрос одного дня обсуждений — это вопрос, требующий участия всех, кого касается решение, а касается оно, по сути, каждого человека в крепости.

Дорохов кивнул, соглашаясь.

— Соберём общий совет через два дня — время, которое действительно нужно, чтобы люди успели обдумать собственный выбор, а не принимали решение под давлением одной-единственной ночи разговоров. А пока — начнём готовить логистику на случай, если большинство всё же выберет прорыв.

Два следующих дня прошли в состоянии странного, тревожного ожидания, отличавшегося от привычного уже военного напряжения тем особым качеством неопределённости, которое приходит, когда судьба зависит не от вражеского натиска, а от собственных, ещё не принятых решений.

Я использовал это время, чтобы поговорить с теми, чьё мнение имело для меня особое, личное значение, — не как ефрейтор, отдающий распоряжения, а просто как человек, проживший бок о бок с этими людьми несколько недель, показавшихся длиннее иных десятилетий мирной жизни.

Панкратов, когда я затронул с ним эту тему, ответил не сразу — долго молчал, глядя куда-то в сторону свежей могилы Мельникова, которую сам же и выкопал когда-то, кажется, целую вечность назад.

— Не знаю, ефрейтор, — сказал он наконец. — Тридцать лет в армии, и вот впервые за всю службу не знаю, что делать. Часть меня хочет уйти, увидеть снова мирную жизнь, если она вообще ещё где-то существует. А другая часть — та, что осталась здесь вместе с Мельниковым, — не хочет бросать это место, будто уход означал бы предательство его памяти.

— Мельников не хотел бы, чтобы ты погиб здесь из чувства вины, — сказал я тихо. — Он хотел бы, чтобы ты жил, если появится такая возможность.

— Может, и так, — Панкратов вздохнул тяжело. — Дай мне ещё подумать. Решение это не на пять минут.

Клавдия Егоровна, к которой я подошёл с тем же вопросом чуть позже, ответила куда решительнее, без всяких колебаний.

— Уйду, разумеется. Не ради себя — ради тех детей и женщин, за которых я отвечаю с самого первого дня. Им нужен шанс на нормальную жизнь, и если этот шанс появился, было бы преступлением его не использовать.

— А как же Мельников? — спросил я осторожно, вспоминая давнюю боль этой утраты.

Она посмотрела на меня долгим, спокойным взглядом, в котором читалась сила, куда более глубокая, чем можно было предположить по её скромной, неприметной внешности.

— Мельникова я похоронила здесь, в своём сердце, ещё в тот день, когда узнала о его смерти. Уход не отменит этой памяти, ефрейтор. А вот выживание тех детей, за которых он, по сути, тоже отдал жизнь, — это единственный смысл, который я ещё способна найти во всём произошедшем.

Разговор с Настей дался мне тяжелее всех прочих — не потому что её ответ вызывал сомнения, а потому что сама мысль о расставании, о том, что путь этот, вероятно, разведёт нас в разные, весьма вероятно, безвозвратные стороны, отзывалась внутри болью, которую я предпочитал не анализировать слишком пристально.

— Ты пойдёшь с эвакуацией, — сказал я, не спрашивая даже, а констатируя то, что казалось мне единственно разумным выбором для человека её профессии и её ценности для раненых, которых предстояло вывести.

Настя посмотрела на меня с тем особым, изучающим прищуром, каким смотрела ещё в самые первые дни нашего знакомства, когда пыталась понять, что скрывается за моими странными, несвойственными обычному ефрейтору манерами.

— А ты? — спросила она напрямую.

— Не знаю ещё, — признался я честно. — Возможно, потребуется, чтобы кто-то остался прикрывать отход остальных, пока основная масса людей не окажется в достаточной безопасности за пределами немедленной досягаемости противника.

— Значит, ты останешься, — сказала она, и это тоже прозвучало не вопросом, а печальной, но твёрдой констатацией факта, который она, судя по всему, предвидела задолго до того, как я сам успел это для себя окончательно решить.

— Ещё ничего не решено, — сказал я, хотя в глубине души уже понимал: логика ситуации, моя собственная роль во всём произошедшем за эти недели, делала подобный исход практически неизбежным.

Настя не стала спорить, не стала умолять остаться в живых любой ценой, — просто взяла мою руку и держала так долго, в полном, наполненном тяжёлым, невысказанным смыслом молчании, что я почувствовал: слова здесь были бы попросту излишни, неспособны выразить и десятой доли того, что происходило между нами в эту минуту.

Общий совет, собравшийся через два дня в самом большом уцелевшем помещении Волынского, оказался куда более многолюдным и куда более эмоционально насыщенным, чем любое из предыдущих совещаний, — здесь собрались не только командиры, но и представители всех групп защитников, включая гражданских, чьё мнение впервые за всю осаду учитывалось на равных с военным руководством.

Дорохов, открывая совет, изложил план максимально прямо, без прикрас:

— Через тоннель, известный нам путь до леса за периметром. Оттуда, с помощью сержанта Волошина и его группы, знающей местность, — движение на восток, в направлении линии фронта, пусть и значительно удалённой. Идти будем группами, начиная с раненых и гражданских, растягивая процесс на несколько ночей, чтобы не создавать излишнего шума и подозрений у противника. Те, кто решит остаться, продолжат удерживать позиции здесь, обеспечивая прикрытие для уходящих на первых, самых опасных этапах операции.

Вопросов и обсуждений оказалось множество — от практических деталей маршрута до куда более глубоких, экзистенциальных сомнений тех, кто разрывался между желанием выжить и чувством долга перед местом, ставшим за эти недели куда большим, чем просто позицией на карте.

Кондратьев подробно объяснил логистику самого тоннеля — сколько человек можно провести за одну ночь, какие меры предосторожности необходимо соблюдать, чтобы не привлечь внимания к используемым выходам. Гончаров, специально прибывший на совет, предложил заминировать основной вход в тоннель после того, как последняя группа его покинет, — чтобы противник, даже обнаружив систему постфактум, не смог воспользоваться ею для собственных, куда менее благородных целей.

К концу долгого, изматывающего обсуждения общая схема действий обрела достаточно чёткие очертания: первая группа, состоящая преимущественно из тяжелораненых и детей, выступает уже следующей ночью, при минимальном сопровождении, чтобы максимально сократить риск обнаружения на самом критическом, первом этапе операции. За ней последуют новые группы, каждую следующую ночь, пока не будут выведены все желающие. Финальную, самую малочисленную группу составят те, кто до последнего удерживал позиции, обеспечивая безопасность всего процесса эвакуации.

— А сколько всего человек решило остаться? — спросил кто-то из зала, и вопрос этот, произнесённый вслух, заставил меня осознать: решение это, при всей его судьбоносности для каждого в отдельности, уже принято множеством людей, чьи имена и лица я успел, а часто и не успел, толком узнать за эти долгие недели.

— Порядка сорока человек, по предварительным подсчётам, — ответил Дорохов. — В основном — те, кто считает своим долгом обеспечить прикрытие до самого конца операции, плюс небольшая группа, принципиально отказавшаяся покидать позиции по личным соображениям.

Панкратов, сидевший неподалёку от меня, поднял руку, привлекая внимание.

— Я остаюсь, — сказал он твёрдо, и в голосе его не было больше того сомнения, что звучало при нашем недавнем разговоре. — Решил окончательно. Мельников держался здесь до конца, и я, пожалуй, тоже.

Марченко, сидевший рядом с ним, неожиданно тоже поднял руку.

— И я с вами, старшина. Кобринское я уже потерял однажды. Второй раз бежать не буду, есть в этом какая-то неправильность, которую я сам для себя не могу толком объяснить, но чувствую очень ясно.

Гончаров вызвался остаться для минирования тоннеля после ухода последней группы — задача, требовавшая присутствия именно его, единственного специалиста подобного уровня среди всего гарнизона.

Список остающихся рос с каждой новой поднятой рукой, и в этом списке, к моему нарастающему, тяжёлому осознанию, оказывалось всё больше знакомых, дорогих мне за эти недели лиц — не потому что кто-то принуждал их к подобному решению, а потому что каждый из них, по собственным, глубоко личным причинам, ощущал этот выбор как единственно верный для себя.

Тимофей, всё это время молчавший, вдруг тоже поднял руку, и я, увидев это, ощутил острый, почти физический укол протеста.

— Тимофей, нет, — сказал я тихо, но достаточно твёрдо, чтобы он услышал сквозь общий гул голосов в зале. — Ты идёшь с эвакуацией. Это не обсуждается.

— А почему это ты решаешь за меня, кому оставаться, а кому уходить? — так же тихо, но не менее твёрдо возразил он.

— Потому что кто-то из нас двоих должен выжить и рассказать, что здесь произошло, — сказал я. — И потому что твоя мать заслуживает того, чтобы хотя бы один из нас двоих однажды написал ей письмо, а не похоронку.

Тимофей долго смотрел на меня, и в глазах его читалась целая буря чувств, которую он, судя по всему, не готов был озвучить прямо здесь, среди десятков посторонних людей.

— Поговорим об этом отдельно, — сказал он наконец, опуская руку, но не давая никакого окончательного согласия, — и я понял: разговор этот, каким бы тяжёлым он ни оказался, нам действительно ещё предстоит, причём куда раньше, чем хотелось бы.

Совет завершился далеко за полночь, оставив после себя не столько чувство облегчения от принятого решения, сколько тяжёлое, растянутое на дни вперёд предчувствие расставаний, которые многим из нас предстояло пережить уже совсем скоро, — расставаний, часть которых, как подсказывало мне мрачное, невысказанное вслух предчувствие, окажется окончательной.

Разговор с Тимофеем состоялся на следующий вечер, когда мы наконец остались вдвоём, вдали от посторонних ушей, — оба измотанные, оба прекрасно понимающие, что откладывать этот тяжёлый обмен мнениями дальше уже невозможно.

— Ты не имеешь права решать за меня, — начал он без предисловий, едва мы отошли достаточно далеко от остальных. — Два года мы с тобой в одной казарме, три недели — в одном аду. Я не какой-то там мальчишка, за которого нужно принимать решения.

— Я знаю, что не мальчишка, — сказал я. — Именно поэтому и говорю прямо: ты нужен там, снаружи, живым. Не здесь, в очередном последнем бою.

— А ты? Тебе, значит, положено умирать, а мне — жить с этим до конца собственных дней?

Вопрос этот, заданный с почти физической болью в голосе, застал меня врасплох сильнее, чем я готов был признать.

— Я не говорил, что собираюсь умирать, — сказал я осторожно.

— Не говорил, но думаешь именно это. Я слишком хорошо тебя знаю за эти недели, Максим, чтобы не видеть, как ты уже мысленно попрощался со мной там, на совете, произнося эти слова про мать и про похоронку.

Отрицать это было бы ложью, а лгать Тимофею, после всего пережитого вместе, казалось едва ли не худшим предательством из всех возможных.

— Кто-то должен прикрывать отход, — сказал я тихо. — И я лучше многих подготовлен для подобной задачи — по причинам, которые ты знаешь лучше остальных.

— Тогда я останусь с тобой.

— Нет. — Голос мой прозвучал резче, чем я планировал, и я тут же смягчил тон. — Тимофей, послушай меня внимательно. Если я не переживу это — а такой исход вполне вероятен, буду с тобой честен до конца, — мне нужно знать, что кто-то, кому я по-настоящему доверяю, донесёт всю эту историю дальше. Не сухую военную сводку, а настоящую историю — про Панкратова, про Гришу, про Настю, про всех, кто сражался здесь и заслуживает того, чтобы о них помнили не просто цифрой в донесении.

Тимофей долго молчал, борясь, судя по всему, с целым ворохом противоречивых чувств одновременно.

— Это нечестно, — сказал он наконец, и в голосе его звучали слёзы, которые он изо всех сил старался сдержать. — Нагружать меня подобной ответственностью, чтобы я не мог отказаться, не предав тем самым какой-то высший смысл.

— Знаю, что нечестно, — согласился я. — Прости за это. Но я не вижу другого способа убедить тебя выбрать жизнь, кроме как показать, что жизнь эта нужна не только тебе самому.

Он не ответил прямо, просто крепко, до боли, обнял меня — объятие, вместившее в себя, казалось, весь груз прожитых вместе недель, всю тяжесть предстоящего, ещё не до конца осознанного расставания.

— Ненавижу тебя иногда, — пробормотал он мне в плечо. — За то, что ты всегда прав в самый неподходящий момент.

— Взаимно, — сказал я, и в этом коротком, почти шутливом обмене репликами было куда больше настоящего прощания, чем в любых торжественных, заранее заготовленных словах.

Первая группа эвакуации выступила следующей же ночью, как и планировалось, — два десятка человек, преимущественно тяжелораненые на самодельных носилках и несколько детей, слишком маленьких, чтобы идти самостоятельно долгий, изнурительный путь. Гриневич лично сопровождал эту группу до самого выхода из тоннеля, тщательно проверяя состояние каждого раненого перед началом пути.

Настя стояла у входа в тоннель, готовясь сопровождать эту же группу, — и последний разговор перед её уходом дался нам обоим тяжелее, чем всё пережитое за прошедшие недели вместе взятое.

— Я буду ждать, — сказала она просто, без лишнего драматизма, но с той твёрдостью, что не оставляла сомнений в искренности сказанного. — Сколько потребуется, столько и буду ждать вестей.

— Если вестей не будет… — начал я, но она прервала меня резким, почти сердитым движением руки.

— Не смей. Не смей произносить это вслух, будто уже смирился заранее. Борись до последнего, слышишь меня? Обещай хотя бы это.

— Обещаю бороться, — сказал я, и это, по крайней мере, было обещанием, которое я действительно намеревался сдержать, независимо от того, каким окажется итоговый исход.

Она поцеловала меня коротко, отчаянно, будто вкладывая в этот единственный момент всё, что не успела или не решилась сказать за долгие недели нашего странного, вызревшего посреди войны чувства, — а потом развернулась и решительно шагнула в темноту тоннеля, не оглядываясь, потому что оглянуться, судя по всему, означало бы не найти в себе сил уйти вовсе.

Я смотрел ей вслед, пока последний отблеск факела не растворился в подземной темноте, и думал о том, что вот теперь, впервые за все эти недели, начался настоящий, необратимый отсчёт времени — не до следующей атаки, не до следующего кризиса, а до того самого, неизбежного финала, который ждал каждого из нас, оставшихся здесь удерживать позиции, каким бы этот финал в итоге ни оказался.

Тимофей, стоявший рядом со мной у входа в тоннель, тоже провожал взглядом уходящую группу — и я знал, хотя он не произнёс этого вслух, что где-то в глубине души он всё ещё боролся с решением, которое я, по сути, навязал ему силой собственной убеждённости, а не оставил свободным, ничем не отягощённым выбором.

— Через сколько дней очередь дойдёт до тебя? — спросил я его тихо.

— Соколов сказал — через неделю, может, чуть больше, вместе со следующей крупной партией. — Он помолчал. — Значит, у нас есть ещё неделя. Не так уж мало, если подумать.

— Не так уж мало, — согласился я, хотя оба мы понимали: неделя эта пролетит быстрее, чем хотелось бы, оставив после себя всё то же неотвратимое, неумолимо надвигающееся расставание.

Каждую ночь очередная группа собиралась у входа в тоннель, обменивалась короткими, часто неловкими словами напутствия с остающимися, и растворялась в темноте подземного хода, унося с собой частицу того маленького, отчаянного мира, который мы все вместе построили за эти недели.

Вторая группа ушла с Гончаровым во главе — не насовсем, он должен был вернуться после того, как проводит людей до безопасного, по его расчётам, участка и объяснит остающимся принципы минирования входа для финального этапа операции. Осокин ушёл с третьей группой, коротко, но крепко пожав мне руку на прощание.

— Если выживу, — сказал он, — назову в вашу честь что-нибудь. Собаку, может быть. Или новорождённого племянника, если у сестры получится обзавестись.

— Лучше собаку, — сказал я с невольной улыбкой. — Меньше ответственности перед человеком, растущим с таким именем.

Он усмехнулся, закинул на плечо винтовку и шагнул в темноту тоннеля вслед за остальными, оставив после себя ту особую, щемящую пустоту, которую оставляет каждый человек, чьё присутствие успело стать привычной, само собой разумеющейся частью повседневности.

Брюннер, узнав о готовящейся четвёртой волне эвакуации, попросился с ней, и я, признаться, не удивился этому решению.

— Оставаться здесь для меня становится всё рискованнее, — объяснил он честно, без обычной своей ироничности. — Немцы, если возьмут кого живым из наших, быстро выяснят, что я такое, а к этническим немцам, воюющим на другой стороне, отношение у них, мягко говоря, особое. Лучше рискну с эвакуацией, чем дожидаюсь подобной участи здесь.

— Ты заслужил право на этот выбор, — сказал я. — Спасибо за всё, что сделал для нас.

Гаврилюк, Толя и Витя — все трое, чьё выздоровление затянулось достаточно, чтобы сделать их менее полезными в качестве боевой силы прикрытия, но достаточным для самостоятельного передвижения, — тоже ушли одной из первых групп, унося с собой истории, которые, я искренне надеялся, ещё будут кому-то рассказаны в куда более мирные времена.

С каждой уходящей группой наш гарнизон у Тереспольских ворот заметно редел, обнажая пустоту там, где ещё недавно кипела энергичная, многолюдная жизнь маленькой, но упрямой общины защитников. Оставшиеся — тот самый костяк из сорока с небольшим человек, решивших держаться до самого конца, — держались друг друга ещё крепче прежнего, будто инстинктивно чувствуя: чем меньше нас становится, тем ценнее каждая оставшаяся связь.

Гришу я всё же попытался уговорить уйти с одной из групп — не как командир, отдающий приказ, а как человек, искренне желающий сохранить ему жизнь после всего, через что парню пришлось пройти за эти недели.

— Тебе всего девятнадцать, — сказал я ему прямо. — Ты уже доказал больше смелости, чем требуется от любого призывника твоего возраста. Никто не осудит, если ты выберешь жить.

Гриша посмотрел на меня с тем выражением лица, которое я уже видел у него не раз за последние недели, — упрямым, не по годам взрослым, лишённым всякого позёрства.

— А кто тогда будет бегать с предупреждениями, если не я? — спросил он резонно. — Осокин ушёл, вы с Тимофеем скоро тоже разделитесь. Кто-то должен остаться, кто быстро бегает и хорошо знает все ходы позиции. Это я. Простая арифметика, товарищ ефрейтор, а не геройство.

Спорить с подобной, обезоруживающе практичной логикой оказалось решительно нечем, и я, признав своё поражение в этом конкретном споре, лишь молча кивнул, чувствуя одновременно гордость и тупую, ноющую тревогу за судьбу мальчишки, которого встретил дрожащим от страха новобранцем, а теперь провожал взглядом как одного из самых надёжных бойцов оставшегося гарнизона.

Немцы, к нашему нарастающему беспокойству, словно почувствовали неладное. Патрули на подступах к крепости, прежде довольно предсказуемые в своих маршрутах, вдруг участились и стали куда менее регулярными, будто противник намеренно пытался нарушить привычную нам логику их перемещений.

— Не нравится мне это, — заметил Соколов на третий день подобной активности. — Слишком много патрулей для позиции, которую они, по идее, уже должны были счесть менее приоритетной после провала последнего масштабного штурма.

— Может, простое совпадение, — предположил я, хотя внутри уже нарастало то самое, знакомое по прежним кризисам ощущение надвигающейся беды.

— А может, и не совпадение, — мрачно отозвался Соколов. — Если хоть один из пленных, взятых нами за эти недели, проболтался о тоннеле под пытками, или если у них появились собственные, независимые подозрения…

Панкратов, слушавший этот разговор, вставил свои наблюдения, накопленные за долгие годы военной службы:

— У немцев так заведено — если что-то заподозрили, но не уверены наверняка, сначала усиливают патрулирование, присматриваются, а уже потом бьют наверняка, когда убедятся. Значит, если это действительно подозрение, а не совпадение, у нас есть ещё немного времени, прежде чем они решатся на что-то серьёзное.

— Немного — это сколько именно? — уточнил я.

— Дня три, может, четыре. Не больше, — Панкратов пожал плечами. — Я не пророк, ефрейтор, но за тридцать лет в армии кое-какие закономерности примечаешь помимо своей воли.

Договорить он не успел — в этот самый момент со стороны одного из наблюдательных постов донёсся тревожный, отрывистый свист сигнала опасности.

Мы бросились туда всей возможной скоростью, и то, что открылось нашим глазам, заставило меня похолодеть куда сильнее любого предыдущего кризиса за все эти недели: небольшая немецкая разведывательная группа, человек шесть, двигалась прямиком в направлении того самого, тщательно замаскированного выхода из тоннеля, которым мы пользовались для отправки очередной, четвёртой по счёту группы эвакуации, назначенной именно на эту ночь.

— Они не могут знать точно, — прошептал Марченко, залёгший рядом со мной у бойницы. — Может, просто патрулируют новый участок случайно.

— Не могу рисковать этим предположением, — сказал я, уже прикидывая варианты действий. — Если группа сегодняшней эвакуации ещё не вышла на поверхность, нужно перехватить её, задержать выход, пока эти немцы не уйдут в другую сторону.

Гриша, стоявший неподалёку с винтовкой наготове, вызвался бежать с предупреждением — самый быстрый и самый выносливый из оставшихся после нескольких недель постоянных, изматывающих переходов между позициями.

— Успею, — сказал он твёрдо. — Я знаю этот участок тоннеля лучше многих.

Он умчался в темноту раньше, чем я успел толком обдумать альтернативы, и следующие томительные, растянутые минуты дались мне тяжелее любого прямого боя: мы наблюдали за немецкой разведгруппой, не имея возможности ни атаковать её без риска демаскировать саму позицию, ни просто сидеть сложа руки, зная, что где-то там, под землёй, к опасному, ничего не подозревающему выходу приближаются люди, чья судьба зависела теперь исключительно от скорости Гришиных ног.

Немецкая группа, к нашему нарастающему ужасу, остановилась в опасной, пугающей близости от замаскированного лаза — один из солдат, судя по жестам, что-то заметил в кустарнике, скрывающем истинное назначение этого невзрачного, заросшего бурьяном участка местности.

— Приготовиться, — тихо скомандовал я остальным, уже понимая: если разведгруппа обнаружит вход, придётся вступать в бой здесь и сейчас, невзирая на все риски демаскировки, потому что альтернатива — позволить противнику узнать о существовании всей нашей подземной системы — была попросту немыслима.

Именно в эту секунду, показавшуюся мне самой длинной за все прошедшие недели, из-за поворота показалась знакомая, запыхавшаяся фигура — Гриша, каким-то чудом успевший добраться до выхода первым и, судя по всему, сумевший остановить группу эвакуации буквально в последний момент перед выходом на поверхность.

Немецкий солдат, привлечённый то ли шумом наших сдавленных, но всё же не до конца бесшумных перемещений, то ли простой случайностью, вдруг вскинул винтовку в направлении кустарника, и на мгновение мне показалось, что неизбежное вот-вот случится прямо у меня на глазах.

Но выстрела не последовало — командир немецкой группы, что-то резко скомандовав своим, вдруг развернул отряд в другом направлении, явно сочтя дальнейшее промедление на этом участке нецелесообразным по каким-то собственным, неизвестным нам соображениям. Мы наблюдали, затаив дыхание, как разведгруппа удаляется прочь, туда, откуда пришла, оставляя после себя лишь остаточное, медленно отступающее напряжение, будто вся округа только что выдохнула разом с нами вместе.

— Пронесло, — выдохнул Марченко, опуская винтовку, которую, как оказалось, держал на изготовку всё это время, сам того толком не заметив.

Гриша, вернувшийся к нам после того, как убедился в благополучном отступлении немецкой группы, выглядел так, будто постарел на несколько лет за эти несколько минут предельного напряжения.

— Успел, — сказал он, тяжело дыша. — Едва-едва, но успел. Группа пересидела в тоннеле, пока не стало ясно, что снаружи опасно.

— Молодец, — сказал я искренне, кладя руку ему на плечо. — Если бы не твоя скорость, сегодняшняя ночь могла закончиться совсем иначе для очень многих людей.

— Простая арифметика, — отозвался Гриша с усталой, но довольной полуулыбкой, явно припомнив собственные слова из недавнего спора. — Хорошо, что сегодня она сработала в нашу пользу.

Эвакуация той ночью всё же состоялась, хотя и с задержкой в несколько часов, — группа вышла на поверхность значительно позже запланированного, воспользовавшись окном, когда немецкая активность в округе временно стихла. Но происшествие это оставило после себя отчётливое, тревожное послевкусие: время, отпущенное нам на спокойное, поэтапное проведение всей операции, начинало стремительно, неумолимо сокращаться.

Той же ночью, собрав оставшихся командиров на короткое, но крайне серьёзное совещание, Соколов озвучил то, что, судя по всему, уже витало в воздухе, невысказанное вслух.

— Нужно ускоряться, — сказал он прямо. — Если немцы действительно что-то заподозрили, пусть даже не конкретно про тоннель, а просто про повышенную активность в этом секторе, у нас может не остаться времени на растянутый на много дней, осторожный график.

— Значит, следующие группы пойдут раньше запланированного? — уточнил я, уже понимая, к чему клонится этот разговор, и чувствуя, как внутри нарастает знакомое, неприятное предчувствие.

— Да. И, боюсь, это означает, что очередь Тимофея подойдёт значительно раньше тех самых семи дней, что мы ему обещали.

Слова эти, произнесённые буднично, деловым тоном человека, вынужденного принимать трудные решения под давлением обстоятельств, тем не менее ударили меня сильнее, чем я готов был показать перед остальными присутствующими. Неделя, которую я мысленно отвёл себе на то, чтобы попрощаться с ближайшим другом как следует, вдруг сжалась до считаных дней, а может, и часов.

Кондратьев, присутствовавший на этом же совещании, добавил ещё одну неприятную деталь:

— Если ускоряем темп, придётся выводить сразу по две группы за ночь, с разницей в час-полтора, вместо привычной одной. Риск возрастает — больше людей одновременно под землёй, больше шансов на случайную встречу с патрулём именно в момент выхода на поверхность.

— Альтернативы, впрочем, тоже не радуют, — заметил Дорохов, специально прибывший на это экстренное совещание. — Тянуть медленно и рисковать, что немцы найдут тоннель раньше, чем мы успеем вывести всех желающих, — не лучший вариант по сравнению с ускоренным, но более рискованным темпом.

Решение в итоге приняли компромиссное: ускорить график, но не бросаться в крайности, — по-прежнему одна основная группа за ночь, но с сокращённым интервалом между отдельными партиями внутри неё, чтобы сжать общее время нахождения людей вне укрытий.

Я нашёл Тимофея позже той же ночью, устроившегося на коротком отдыхе в углу поредевшего каземата, и, не тратя времени на предисловия, рассказал ему о новом развитии событий.

— Значит, завтра? — переспросил он, и в голосе его прозвучало не столько удивление, сколько усталое, почти обречённое принятие неизбежного.

— Возможно, послезавтра, если получится выкроить ещё немного времени. Но не больше.

Тимофей долго молчал, глядя куда-то в темноту, а потом вдруг тихо усмехнулся — той самой, узнаваемой усмешкой, которая сопровождала нашу дружбу с самого первого, ещё довоенного утра, показавшегося теперь бесконечно далёким, будто принадлежащим совсем другой, значительно более простой жизни.

— Помнишь, как ты вернулся в первый день, весь оглушённый, и я ещё думал — контузило парня не на шутку? — сказал он. — А оказалось, контузило-то как раз к лучшему, раз уж по итогу вон сколько всего успели.

— Успели, — согласился я, чувствуя, как к горлу подступает предательский, несвоевременный ком. — И ещё не всё успели, если получится.

— Получится, — сказал он с той твёрдой, почти яростной уверенностью, с какой люди иногда произносят вслух то, во что отчаянно хотят верить, независимо от реальных шансов на подтверждение этой веры. — Ты обязан выжить, слышишь? Не ради красивого финала твоей истории, а просто потому, что я, чёрт возьми, отказываюсь верить, что после всего пережитого судьба окажется настолько несправедливой.

Мы просидели так остаток ночи, почти не разговаривая, просто находясь рядом друг с другом в том особом, невысказанном единстве, которое связывает людей, прошедших вместе через невозможное, — и я старался запомнить каждую мелочь этого молчаливого прощания: звук его дыхания, случайные, обрывочные фразы, тепло плеча, прижатого к моему в тесноте каземата.

Утром, когда Соколов объявил, что группа Тимофея выступает этой же ночью, я не нашёл в себе сил на долгие, торжественные слова, — просто крепко обнял его на прощание, так же как обнимал уже не раз за последние недели, только теперь с полным осознанием, что обстоятельства этого прощания, весьма вероятно, окажутся последними.

— Пиши матери, когда доберёшься, — сказал я. — Расскажи ей всё, что сочтёшь нужным. И… спасибо. За эти недели. За то, что ты был рядом, когда мне это было нужно больше всего.

— Не смей прощаться со мной так, будто уже всё решено, — Тимофей отстранился, глядя мне прямо в глаза с яростной, почти отчаянной твёрдостью. — Я буду ждать. Мы все будем ждать. Не подведи это ожидание, слышишь?

Я кивнул, не в силах ответить что-либо словами, и смотрел, как он вслед за остальными скрывается в темноте тоннеля.

Тимофей ушёл, и тишина, наступившая после его ухода, оказалась совсем не той тишиной облегчения, какую я почему-то ожидал почувствовать.

— Не стой столбом, — сказал Панкратов, появившийся рядом со мной со своей обычной, немного нарочитой деловитостью, за которой, я знал уже, прятал он собственную тяжесть. — Работы у нас теперь только больше, а не меньше. Меньше людей — больше дел на каждого оставшегося.

Он был прав, разумеется, и я заставил себя оторваться от тёмного зева тоннеля, куда всё ещё смотрел, будто ожидая, что Тимофей вдруг вернётся, забыв что-то важное, и мы посмеёмся над этим коротким, нелепым недопониманием.

Оставшихся действительно было немного — я насчитал сорок два человека, включая себя, распределённых теперь на вдвое большем по площади участке обороны, потому что оставлять пустые бойницы означало приглашать противника проверить их на прочность лично. Соколов, взяв на себя перераспределение постов, работал с той методичной сосредоточенностью человека, который прекрасно понимает: любая ошибка в расчёте сил теперь обходится не парой лишних тревог, а буквально жизнями.

— Гриша, — позвал он, разворачивая наспех начерченную на куске штукатурки схему позиции, — берёшь северный сектор, тот, что раньше держал Осокин. Знаю, тяжело одному за двоих, но выбора у нас особо не осталось.

— Справлюсь, — сказал Гриша просто, без всякой рисовки, забрасывая на плечо винтовку с тем спокойствием, которое приходит только после того, как человек уже несколько раз проверил себя в настоящем деле и убедился: паника — не единственный доступный ему вариант реакции.

Марченко занял место у пулемёта, оставшегося теперь без второго номера, — Тимофей забрал с собой значительную часть той слаженности, что они выработали за недели совместной службы, и я видел, как Марченко несколько раз досадливо морщился, привыкая заново к темпу, требовавшему теперь одних его собственных рук там, где прежде хватало двух пар.

К вечеру от связного, добравшегося через тоннель от Дорохова, пришла весть, которую я ждал с той особой смесью надежды и страха, что накрывает человека, отправившего в неизвестность кого-то по-настоящему дорогого: группа Тимофея вышла на поверхность без происшествий, встретилась с проводником — не с Волошиным, тот, по последним сведениям, ушёл дальше на восток, а с одним из его людей, оставленным специально для подобных случаев, — и двинулась дальше, в сторону обещанного, но пока ещё призрачного фронта.

— Жив, — сказал я себе тихо, повторяя это слово, будто произнесённое вслух оно обретало какую-то дополнительную, охранительную силу.

— Жив, — согласился Панкратов, услышавший меня, хотя я не рассчитывал, что кто-то услышит. — И дальше будет жив, если вы оба хоть немного научились у судьбы не искушать её больше необходимого.

Следующие два дня прошли в том обманчивом, тревожном равновесии, которое я уже научился распознавать как самый неприятный вид передышки, — не потому что за ним обязательно следовала беда, а потому что неизвестность, скрытая за этим равновесием, давила сильнее любой предсказуемой опасности. Немецкие патрули продолжали вести себя странно, нерегулярно, будто прощупывая местность вслепую, не понимая до конца, что именно ищут, но твёрдо уверенные: искать всё же стоит.

На третий день после ухода Тимофея случилось то, чего я опасался с того самого момента, когда мы впервые заметили нездоровое оживление противника вокруг замаскированного выхода из тоннеля.

Началось это с далёкого, но безошибочно узнаваемого лая — не редких, случайных подвываний бродячих собак, которых развелось за недели войны в избытке среди разрушенных построек крепости, а того плотного, направленного, деловитого лая служебных псов, идущих по следу.

— Ищейки, — сказал Панкратов мрачно, вслушиваясь в этот звук с тем особым, тяжёлым вниманием человека, которому доводилось прежде иметь дело с подобными вещами. — Значит, все наши предположения насчёт подозрений оказались верны. Кто-то у них там, наверху командования, решил, что дело стоит специальных мер.

— Сколько собак, по звуку? — спросил я, уже прикидывая варианты, ни один из которых не выглядел особо утешительным.

— Две, может, три. Обычно больше и не нужно для подобной задачи.

Я поднялся на наблюдательный пост, устроенный в проломе стены, откуда открывался хотя бы частичный вид на территорию между нашей позицией и тем самым лесным выходом, куда каждую ночь исчезали очередные группы эвакуации, — и то, что я увидел, заставило внутренности сжаться в тугой, ледяной узел, куда более неприятный, чем всё, что я ощущал за последние дни относительного спокойствия.

Небольшой отряд — человек десять, вдвое больше обычного патруля, — двигался цепью через развалины, и впереди этой цепи действительно вели на поводках двух крупных, тёмных собак, чьи носы почти не отрывались от земли, а хвосты подрагивали той особой, целеустремлённой дрожью, которая безошибочно указывала: след взят, и след этот только крепнет с каждым шагом.

— Кондратьев здесь? — крикнул я, оборачиваясь.

Кондратьев, услышавший тревогу издалека, прибежал почти сразу, ещё на ходу застёгивая ремень, — и по его лицу, когда он тоже поднялся на пост и разглядел приближающуюся картину, я понял: инженер-сапёр, повидавший немало за недели скитаний по подземным коммуникациям, оценивал происходящее не менее мрачно, чем я сам.

— Собаки идут по запаху, — сказал он быстро, уже перебирая в голове варианты. — Значит, у нас есть время, пока они действительно доберутся до самого выхода, но не бесконечное. Пороховая гарь, керосин, кровь — всё это могло бы сбить след, если бы у нас было чем и когда это устроить.

— А сейчас?

— Сейчас у нас есть, дай бог, минут двадцать до того, как они окажутся прямо у лаза. — Он на секунду замолчал, что-то прикидывая. — Если группа эвакуации сегодняшней ночи уже готовится к выходу…

— Она готовится, — подтвердил я, чувствуя, как внутри нарастает то самое ледяное, лихорадочное ощущение, которое я уже научился распознавать как предвестник крайне неприятного, но необходимого решения. — Соколов!

Соколов подбежал секунд через десять, и я, стараясь говорить максимально быстро и максимально ясно, изложил ему всю картину целиком.

— Значит, выбор такой, — сказал он, обдумав услышанное с той стремительностью, которая приходит только после долгих недель постоянных, не терпящих отлагательства решений. — Либо мы задерживаем сегодняшнюю группу внутри тоннеля, рискуя, что немцы всё же обнаружат сам вход, либо разыгрываем какой-то отвлекающий манёвр, чтобы отвести собак в сторону.

— Второе, — сказал я. — Задержка группы в тесном, замкнутом пространстве при обнаружении лаза будет означать полную, безвыходную ловушку. Лучше рискнуть здесь, на поверхности, чем там, под землёй, где отступать попросту некуда.

Идея, родившаяся в моей голове почти мгновенно, была грубой, наспех слепленной из подручных средств и чистой необходимости, — точно такой же, какими были почти все наши решения за последние недели, — но лучшей альтернативы времени придумать не позволяло.

— Гончаров с нами? — спросил я у Кондратьева.

— Ушёл с третьей группой вместе с Осокиным, вернётся только через день или два.

Значит, придётся обойтись без инженерной точности, полагаясь на грубую, полевую импровизацию. Я быстро прикинул расстояние, направление ветра, расположение приближающегося немецкого отряда относительно самого выхода из тоннеля — и решение, при всей своей рискованности, обрело достаточно конкретные очертания, чтобы можно было немедленно приступать к действию.

— Марченко, Гриша, — окликнул я, и оба оказались рядом почти мгновенно, привычно готовые к очередной, требующей быстроты задаче. — Нам нужно отвлечь эту группу с собаками, увести её в сторону от выхода, дать группе эвакуации время либо выйти, либо укрыться поглубже.

— Как отвлечь? — уточнил Марченко практично.

— Шумом, стрельбой, всем, что заставит их решить, будто там, где мы устроим представление, происходит что-то более важное, чем случайный, ещё не подтверждённый след.

План, обретавший форму на ходу, требовал разделения: небольшая группа — я, Марченко, ещё двое бойцов — выдвигалась в сторону, противоположную выходу из тоннеля, чтобы устроить там шумную, но контролируемую стычку, способную переключить внимание немецкого отряда с собаками на что-то, требующее, по их мнению, немедленного реагирования. Гриша, в свою очередь, должен был спуститься в тоннель и предупредить готовящуюся к выходу группу о необходимости задержаться до полного прояснения обстановки.

— Опять я бегаю с предупреждениями, — заметил Гриша с той усталой, но не жалующейся усмешкой, которая уже прочно закрепилась за ним как своеобразная профессиональная привычка. — Простая арифметика, товарищ ефрейтор. Не в первый раз, не в последний, наверное.

— Именно, — сказал я, невольно тронутый тем, с каким спокойствием он принимал каждую новую опасную обязанность. — Иди. И, Гриша — будь осторожен именно там, у самого выхода. Если собаки окажутся ближе, чем мы рассчитываем, не рискуй понапрасну.

Он кивнул и умчался в темноту пролома, ведущего к тоннелю, а я, наскоро проверив снаряжение — нож, трофейный пистолет, пара гранат, — повёл свою маленькую группу в противоположном направлении, туда, где, по моим расчётам, мы могли создать достаточно убедительный, достаточно шумный повод для немецкого отряда сменить приоритеты.

Двигались быстро, пригибаясь между уцелевшими остатками стен, — и то напряжение, что нарастало во мне с каждым шагом, ощущалось иначе, чем прежние, уже привычные вылазки: не страхом за собственную жизнь, давно превратившимся в некий фоновый, почти обыденный спутник, а острой, почти физической тревогой за судьбу тех, кого мы оставили позади, в тесноте подземного хода, беззащитных перед возможностью быть обнаруженными в самый неподходящий момент.

— Здесь, — сказал я, останавливаясь у остатков разрушенного склада, откуда открывался достаточно широкий, достаточно заметный сектор обстрела в сторону, куда, по моим прикидкам, должен был приближаться немецкий отряд, если мы правильно рассчитали направление их движения. — Занимаем позиции, ждём, пока они окажутся на дистанции, достаточной для убедительного, но не самоубийственного огневого контакта.

Марченко расположился слева, двое остальных бойцов — справа, и я, устроившись за грудой обломков в центре, приготовился к тому самому ожиданию, которое я уже успел распознать как одну из самых мучительных составляющих любой подобной операции, — минуты, растянутые в бесконечность, наполненные единственным, неотступным вопросом: успеем ли мы вовремя, и какую именно цену придётся заплатить за этот успех, если он вообще случится.

Немецкий отряд, увлечённый следом собак, приближался медленнее, чем я рассчитывал, — то ли псы теряли след на отдельных участках, то ли сам маршрут оказался запутаннее, чем виделось издалека, — и я, вглядываясь в постепенно приближающиеся силуэты через щель в обломках, лихорадочно прикидывал, сколько именно времени мы могли позволить себе выждать, прежде чем открытие огня перестанет иметь смысл в качестве отвлекающего манёвра.

— Пора, — сказал я наконец, когда расстояние сократилось до того предела, за которым дальнейшее ожидание грозило либо превратить нашу позицию в цель для собственно немецкого отряда, либо, что было бы значительно хуже, позволить им всё же добраться до самого лаза прежде, чем внимание успеет переключиться.

Первый выстрел Марченко прозвучал резко, отчётливо, разрывая напряжённую тишину полуразрушенных развалин, — и почти сразу же отряд, шедший цепью за собаками, отреагировал именно так, как я и рассчитывал: остановился, залёг, начал разворачиваться в направлении неожиданного, показавшегося им, судя по всему, значительно более серьёзным источника угрозы.

Мы дали ещё несколько выстрелов, тщательно рассчитанных так, чтобы создать иллюзию присутствия куда более многочисленной группы, чем на самом деле, — и немецкий командир, обманутый этой иллюзией или просто рассудивший, что не собирается рисковать людьми ради ещё не подтверждённого следа, когда рядом появилась реальная, стреляющая цель, отдал команду, заставившую весь отряд, включая собак с их проводниками, развернуться и двинуться в нашу сторону.

— Сработало, — прошептал один из бойцов рядом со мной с тем нервным, облегчённым выдохом, который приходит, когда рискованный план начинает воплощаться именно так, как задумывалось.

— Сработало наполовину, — уточнил я, уже понимая: следующая часть плана, отступление без потерь под приближающимся давлением превосходящего по численности противника, требовала не меньшей точности расчёта, чем сама первоначальная приманка.

Мы отходили короткими, выверенными перебежками, стараясь удерживать между собой и наступающим отрядом достаточную дистанцию, чтобы огонь с их стороны оставался неточным, но при этом не позволяя разрыву стать настолько большим, чтобы противник заподозрил обман и решил вернуться к прежнему, куда более опасному для нас направлению поиска.

Немецкий отряд, разъярённый упорным, ускользающим сопротивлением, стрелял всё чаще, всё плотнее, и один из бойцов рядом со мной вдруг охнул коротко, зажимая простреленное предплечье, — рана, судя по тому, как быстро он справился с болью и продолжил движение, оказалась, по счастью, не смертельной, но достаточно неприятной, чтобы напомнить: даже отвлекающий манёвр, задуманный как минимально рискованное предприятие, на войне не гарантирует полного отсутствия потерь.

— Держись, — крикнул я ему, помогая на ходу, — уже почти добрались до нашей линии, там прикроют.

Действительно, впереди уже показались очертания нашей основной позиции, и Соколов, наблюдавший за развитием событий с бойницы, отдал команду открыть заградительный огонь, способный удержать преследующий отряд на почтительном расстоянии и позволить нашей группе достичь спасительного укрытия за собственными стенами.

Немцы, столкнувшись с плотным, организованным сопротивлением там, где рассчитывали лишь добить отступающую, малочисленную группу, залегли, а затем, после короткой, но ощутимой обменной перестрелки, начали отходить, унося, судя по всему, собственных раненых и явно рассудив, что цена дальнейшего преследования начинает превышать предполагаемую выгоду.

Мы добрались до знакомого пролома, вымотанные, с одним раненым, но всё же живые все до единого, — и первым, кого я увидел внутри, оказался Гриша, стоявший у входа в тоннель с тем особым, застывшим выражением лица человека, только что пережившего собственную, отдельную часть того же самого напряжённого испытания.

— Успел? — спросил я, хотя часть ответа уже читалась в самом его облегчённом, хоть и усталом виде.

— Успел, — подтвердил он. — Группа осталась внизу, ждёт сигнала, что наверху безопасно. Никто не вышел, никого не заметили.

Облегчение, разлившееся во мне при этих словах, оказалось настолько сильным, что на секунду я почувствовал, как подгибаются колени, — усталость последних часов, страх за судьбу всех тех, кто зависел сейчас от исхода этой рискованной, наспех слепленной операции, наконец получили выход, и тело, столько времени державшееся на чистом напряжении, вдруг напомнило о собственных пределах.

— Дадим сигнал, что путь свободен, через час, когда стемнеет окончательно, — сказал Соколов, подошедший к нам с тем же облегчением, тщательно скрытым за привычной деловитостью. — Не раньше. Рисковать второй раз за один вечер я не намерен.

Раненого бойца увели к тому скромному медицинскому уголку, что остался у нас в отсутствие Гриневича и большей части медицинского персонала, ушедшего с эвакуацией, — рана оказалась неглубокой, задевшей лишь мягкие ткани, и через пару недель, при должном уходе, он смог бы, вероятно, полноценно восстановиться, хотя пара недель на этой войне ощущалась порой значительно длиннее, чем в любой мирной жизни.

Панкратов, выслушавший подробный отчёт о произошедшем, покачал головой с той смесью уважения и тревоги, что я уже успел научиться распознавать у него в самые напряжённые моменты.

— Дважды за одну неделю мы вытаскивали людей буквально из-под носа у противника, — сказал он. — Удача такая штука, ефрейтор, которая рано или поздно устаёт улыбаться в одну и ту же сторону слишком часто.

— Знаю, — сказал я тихо, чувствуя, как эта мысль отзывается внутри неприятным, липким предчувствием, которое я не спешил облекать в более конкретные слова даже для самого себя. — Именно поэтому нужно ускоряться ещё сильнее, чем мы планировали. Каждый лишний день здесь — это ещё одна ставка против удачи, которую мы делаем без надёжной гарантии выигрыша.

Ночью группа, задержавшаяся в тоннеле на несколько тревожных часов, наконец вышла на поверхность и двинулась дальше, в сторону обещанного, всё ещё далёкого спасения, — и я, стоя у входа в подземный ход, провожал их взглядом с той же двойственной, разъедающей смесью надежды и страха, что сопровождала теперь каждое подобное прощание.

Рассвет выдался неправдоподобно ясным — небо, впервые за много дней не затянутое дымом, отливало холодной, безжизненной синевой, и эта ясность тревожила сильнее любой хмари, потому что означала одно: с самого утра нас будет видно как на ладони.

— Не нравится мне это небо, — сказал Панкратов, разглядывая горизонт через щель бойницы.

— Мне тоже, — ответил я. — Слишком удобное для авиации и слишком удобное для наблюдения. Готовимся к худшему.

Худшее пришло раньше, чем мы рассчитывали. Около семи утра со стороны форштадта донёсся гул, отличавшийся от привычной артиллерийской подготовки, — низкий, вибрирующий, нарастающий волнами, и я, вслушиваясь в него через бойницу, узнал звук, который слышал уже однажды, у самых Тереспольских ворот, в первый день войны.

— Танки, — сказал я. — Настоящие, не бронеавтомобили.

Марченко за пулемётом замер, вглядываясь в дальний берег.

— Сколько?

— Три. Может, четыре.

Соколов, поднявшийся на позицию, оценил обстановку одним быстрым взглядом.

— Против трёх танков у нас ничего, кроме гранат и упорства. Гончаров ушёл с эвакуацией, минные заряды я приказал не трогать до крайней необходимости — а сейчас, похоже, она наступила.

— Мины на подступах остались с прошлого раза, — напомнил я. — Гончаров закладывал их не только под пехоту, часть предназначалась именно для техники.

— Надеюсь, память у тебя точная насчёт разметки, — сказал Соколов. — Потому что второго шанса проверить у нас не будет.

Кондратьев, вызвавшийся остаться при минном поле, кивнул мрачно.

— Схему я помню. Но танки — не пехота, они могут пойти не по тому маршруту, что мы закладывали изначально.

За рекой уже разворачивалась пехотная цепь — плотная, эшелонированная, куда серьёзнее любой из прежних атак, — и за ней, чуть отставая, действительно показались приземистые, угловатые силуэты танков, ползущих медленно, но неотвратимо, будто сама неспешность их движения была рассчитана на то, чтобы вытянуть из защитников все нервы заранее, до самого начала прямого столкновения.

— Занять позиции! — крикнул Соколов, и весь наш поредевший, но не потерявший слаженности гарнизон рассредоточился по заранее оговорённым секторам с той механической быстротой, что вырабатывается только многими неделями смертельной практики.

Гриша занял северный фланг, Марченко остался у пулемёта, Панкратов взял на себя резервную группу у входа в подземный ход — на случай, если позицию придётся оставлять срочно, а я, вместе с двумя бойцами, вооружёнными гранатами и последними бутылками с керосином, устроился в воронке ближе к предполагаемому маршруту танков.

Артиллерийская подготовка началась минут через двадцать — короткая, злая, куда менее продолжительная, чем перед прошлым масштабным штурмом, что само по себе говорило о новой тактике противника: не измотать нас долгим обстрелом, а обрушиться внезапно, пока защитники ещё не успели опомниться.

— Ложись! — заорал Марченко, и вся позиция вжалась в землю за секунду до того, как первые снаряды легли вдоль периметра, вздымая фонтаны земли и кирпичной крошки.

Обстрел стих так же резко, как начался, и сразу же вслед за этим двинулась пехота — не осторожными перебежками, как в прежние разы, а сплошной, стремительной волной, будто командование решило одним махом покончить с точкой, слишком долго и слишком дорого стоившей их авторитету.

— Огонь! — крикнул я, и пулемёт Марченко заговорил первым, срезая передние ряды атакующих короткими, но убийственно точными очередями.

Гриша с северного фланга бил из винтовки размеренно, экономно, каждый выстрел на счёт, а я, вместе со своими двумя бойцами, ждал, вжавшись в воронку, того момента, когда танки окажутся достаточно близко, чтобы попытка с бутылками имела хоть какой-то смысл.

Первый танк подошёл к предполагаемой границе минного поля — и на несколько долгих секунд мне показалось, что Кондратьев ошибся с разметкой, что заряды, заложенные для другой цели, просто не сработают там, где нужно.

Потом земля под гусеницами вздыбилась взрывом, танк дёрнулся, замер, гусеница, разорванная в клочья, безвольно повисла на ведущем колесе.

— Есть! — заорал один из моих бойцов с диким, почти истерическим восторгом.

Радость эта, впрочем, оказалась короткой — второй и третий танк, объехав повреждённую машину, продолжили движение, теперь уже настороженно замедлив ход, но не останавливаясь.

— Приготовиться, — сказал я, чувствуя, как во рту разом пересыхает от напряжения. — Ждём, пока подойдут вплотную.

Пехота, тем временем, несмотря на плотный огонь с наших позиций, продолжала наступление, и я видел, как Гришин фланг начинает испытывать давление, слишком серьёзное для одного человека с винтовкой, — цепь атакующих подходила всё ближе, а резервов, способных его подкрепить, у нас оставалось катастрофически мало.

— Панкратов! — крикнул я через весь простреливаемый участок. — Гришу нужно подкрепить, немедленно!

Панкратов, услышав команду, метнулся со своим небольшим резервом к северному флангу, и я, оставшись со своими двумя бойцами один на один с приближающимися танками, понял: время на раздумья исчерпано полностью.

Второй танк оказался в тридцати метрах, когда я поднялся из воронки, поджёг тряпку в горлышке бутылки и метнул её в сторону смотровой щели, — бросок вышел не идеальным, бутылка разбилась о лобовую броню, и керосин, вспыхнув, растёкся по корпусу яркой, но не смертельной для машины полосой огня.

— Мимо! — крикнул один из бойцов рядом со мной.

— Не мимо, — возразил я, — просто недостаточно. Ещё раз!

Второй бросок, произведённый одним из бойцов, оказался точнее — бутылка влетела прямо в открытый десантный люк, оставленный, по всей видимости, для лучшей вентиляции душного нутра машины в летнюю жару, и почти сразу же оттуда повалил густой, чёрный дым, а следом донеслись сдавленные, панические крики экипажа.

Третий танк, увидев судьбу двух предыдущих, застопорился на месте, а затем начал медленно, неохотно разворачиваться, явно рассудив, что продвижение вперёд без поддержки повреждённых собратьев не входит в его непосредственные планы на это утро.

— Отходит! — крикнул я, чувствуя, как облегчение на мгновение перебивает всё остальное напряжение боя.

Радость эта, впрочем, продержалась ровно до того момента, когда со стороны северного фланга донёсся отчаянный, узнаваемый крик Гриши — крик, в котором звучала не боль даже, а нечто похожее на панику, прорвавшуюся сквозь всю его наработанную за недели выдержку.

Я развернулся и увидел то, что заставило кровь застыть в жилах куда сильнее любого танкового обстрела: часть немецкой пехотной цепи, обойдя основную линию нашей обороны с фланга, где резерв Панкратова только-только успел подойти, прорвалась почти к самому входу в тоннель — тому самому лазу, через который каждую ночь уходили группы эвакуации, и который, при всех наших предосторожностях, всё же оказался достаточно заметен для того, чтобы наступающие немцы обратили на него особое внимание.

— Панкратов! — закричал я, срываясь с места. — Прикрывай вход!

Он услышал, метнулся туда со своими людьми, и завязалась короткая, яростная схватка почти в упор — крики, выстрелы, звук сминаемого металла, — а я, спотыкаясь на обломках, бежал туда со всей возможной скоростью, понимая: если немцы доберутся до самого лаза раньше, чем мы успеем их остановить, вся наша тщательно выстроенная система эвакуации, все недели скрытной, кропотливой работы обратятся в пыль в считанные минуты.

Панкратов, обхватив одного из наступающих врукопашную, повалил его на землю, и в этот самый момент второй немец, оказавшийся позади старшины, вскинул винтовку, целясь ему точно в спину.

— Панкратов, слева! — заорал я, понимая, что не успею добежать вовремя, что расстояние между мной и разворачивающейся трагедией слишком велико для любого разумного вмешательства.

Выстрел прозвучал раньше, чем я успел закончить крик, — но не оттуда, откуда я ожидал: Гриша, оказавшийся ближе к месту схватки, чем я сам, всё же успел развернуться и выстрелить первым, снимая немца точным попаданием в тот самый момент, когда палец того уже начал давить на спусковой крючок.

Панкратов, не подозревавший, насколько близко подошла к нему смерть, поднялся с земли, тяжело дыша, и лишь потом, оглянувшись на упавшего противника, понял, что произошло.

— Спасибо, — выдохнул он, глядя на Гришу с тем выражением, которое трудно было описать словами, — смесью благодарности и того особого, отцовского недоверия перед фактом, что мальчишка, ещё недавно дрожавший от страха, оказался быстрее и точнее многих обстрелянных бойцов.

— Не время благодарить, — отозвался Гриша, уже разворачиваясь обратно к своему участку, где продолжали наступать оставшиеся немцы. — Держим позицию, потом поговорим.

Я, наконец добравшись до места схватки, увидел, что вход в тоннель по-прежнему оставался неприкосновенным — немцы, потерявшие двух человек в этой короткой, но яростной стычке, отступили на несколько метров, перегруппировываясь для новой попытки, но пока не решаясь на повторный прямой натиск.

— Гранаты! — крикнул я, доставая последнюю из своих. — Не подпускаем их ближе!

Марченко, услышав, что бой переместился к тоннелю, оставил пулемёт на одного из бойцов и, подхватив винтовку, бросился нам на помощь, — и его появление, пусть и немногочисленное подкрепление, оказалось решающим в тот критический момент, когда немецкая группа предприняла последнюю, отчаянную попытку прорваться именно к этому участку позиции.

Гранаты, брошенные почти одновременно мной и одним из бойцов Панкратова, легли точно в скопление наступающих, — взрыв разметал передние ряды, и то, что осталось от немецкой группы, окончательно отказалось от идеи прямого штурма, откатившись к основной линии своих войск, растерянно перестраивающейся после провала сразу двух направлений атаки.

Бой, впрочем, далеко не закончился. Северный фланг, лишившийся значительной части резерва, отправленного на помощь ко входу в тоннель, снова начал испытывать давление, и я, оценивая обстановку целиком, с нарастающей тревогой понимал: мы держались, но держались на пределе, растягивая и без того скудные силы по слишком широкому, для нашего малочисленного гарнизона, фронту.

— Гриша, как у тебя? — крикнул я, пробираясь обратно к северному сектору.

— Патроны заканчиваются! — донёсся ответ, и в голосе его, впервые за это утро, прозвучало нечто похожее на настоящую тревогу.

Я бросился туда, на ходу подхватывая брошенную кем-то из убитых немцев винтовку, — и то, что открылось моему взгляду по прибытии, заставило меня понять: ситуация на этом участке стала значительно серьёзнее, чем можно было предположить по одному короткому крику.

Немецкая пехота, воспользовавшись ослаблением нашего огня, подошла к самой линии обороны — метров тридцать, может, меньше, — и Гриша, отстреливаясь последними патронами, всё ещё держался, но держался уже на чистом упорстве, а не на реальной способности остановить наступающих исключительно собственными силами.

— Держись! — крикнул я, открывая огонь из подхваченной винтовки, стараясь выиграть хотя бы несколько драгоценных секунд.

В этот самый момент со стороны реки донёсся новый, тревожный звук — низкий, деловитый гул моторов, отличавшийся от привычного уже рёва танковых двигателей, и я, обернувшись на секунду, увидел то, чего опасался с самого утра, но на что отчаянно надеялся не увидеть: третий, повреждённый ранее танк, оказывается, не отступил окончательно, а лишь временно отошёл для перегруппировки, и теперь возвращался, ведя за собой ещё одну свежую пехотную цепь, которую мы прежде не замечали за дымом и хаосом основного боя.

— Соколов! — заорал я, разворачиваясь в сторону командного пункта. — У нас резервная волна с фланга реки!

Соколов, услышавший это сквозь общий грохот боя, метнулся к бойнице, оценивая новую угрозу с тем стремительным, лишённым паники хладнокровием, что уже не раз спасало нашу позицию от катастрофы в самые критические моменты.

— Патроны у Марченко на исходе, у Гриши почти нет, — доложил я, добравшись до него. — Ещё одна серьёзная волна — и северный фланг просто не выдержит физически, независимо от того, насколько отчаянно люди там будут держаться.

— Значит, нужно решать сейчас, — сказал Соколов, и по его лицу я видел: решение это давалось ему не легче, чем любое из прежних, но времени на долгие колебания больше не оставалось.

Он на секунду замер, глядя на приближающуюся новую волну атакующих, на дымящиеся, но всё ещё опасные остатки танковой группы, на измотанных, отчаянно держащихся людей, растянутых по всей линии обороны почти до предела человеческих возможностей, — и то, что он произнёс следующим, заставило внутри меня всё сжаться в холодный, тугой узел предчувствия.

— Кондратьев! — крикнул он в сторону минного поля. — Приготовь второй заряд, тот, что мы держали в резерве на самый крайний случай!

Кондратьев, услышавший приказ, побледнел заметно даже на расстоянии, но кивнул, начиная разматывать провода к тому самому, особому заряду, о существовании которого я до этой секунды даже не подозревал.

— Что за заряд? — спросил я, чувствуя, как тревога внутри меня переходит в нечто более острое, более конкретное.

— Объясню, если понадобится, — коротко ответил Соколов, не отрывая взгляда от приближающейся танковой группы. — Пока держим позицию всеми доступными средствами. Марченко, экономь патроны, бей только по офицерам и пулемётчикам!

Марченко, услышав команду, перестроил тактику огня почти мгновенно, выцеливая в наступающей цепи именно тех, чьи движения и жесты выдавали командование, — и эта смена подхода, при всей своей рискованности, начала приносить плоды: без чётких команд атакующая волна начала терять слаженность, распадаясь на отдельные, менее скоординированные группы.

Гриша, получивший от одного из отступивших к тоннелю бойцов дополнительную обойму патронов, снова открыл огонь, и северный фланг, хоть и продолжал испытывать серьёзное давление, всё же удержал минимальную, но достаточную линию сопротивления.

Танк, тем временем, приближался неотвратимо, и я, глядя на него через прицел подхваченной винтовки, понимал: пулей эту машину не остановить, а бутылок с керосином у нас на этом участке уже не осталось — обе последние были израсходованы на первую волну атаки.

— Кондратьев, время! — крикнул Соколов, и в его голосе прозвучало напряжение, какого я прежде не слышал даже в самые критические моменты предыдущих боёв.

— Почти готово! — донёсся ответ. — Ещё полминуты!

Полминуты в подобных обстоятельствах ощущались как отдельная, непозволительно растянутая вечность, — танк был уже метрах в двадцати от той точки, куда, судя по расположению проводов, тянулся заряд, о котором я до сих пор так и не получил внятного объяснения, и я, наблюдая за его неспешным, но неотвратимым приближением, чувствовал, как каждая секунда этого ожидания отдаётся в груди почти физической болью.

— Готово! — заорал Кондратьев наконец, и Соколов, не тратя больше ни секунды, рванул за спусковой шнур.

То, что произошло следующим, застало меня врасплох настолько, что я на мгновение забыл о продолжающемся вокруг бое: земля перед приближающимся танком вздыбилась не обычным взрывом заложенной ранее мины, а чем-то значительно более мощным, будто под этим конкретным участком скрывался целый склад боеприпасов, о существовании которого до этой секунды я даже не подозревал.

Танк, подброшенный этим чудовищным взрывом, буквально перевернулся набок, гусеницы бессильно вращаясь в воздухе, а сопровождавшая его пехотная цепь, застигнутая взрывной волной на открытом пространстве, оказалась разметана в разные стороны с той жестокой, безжалостной эффективностью, что оставляет после себя куда больше вопросов, чем ответов.

— Что это было? — крикнул я, поворачиваясь к Соколову с изумлением, смешанным с чем-то похожим на суеверный, невольный трепет.

Ответить он не успел — в этот самый момент со стороны Волынского донёсся отдалённый, но безошибочно узнаваемый гул новой, ещё более массированной канонады, и я, вслушиваясь в этот звук, понял с холодной, отчётливой ясностью: то, что случилось у нас сегодня утром, было лишь частью куда более масштабного, куда более скоординированного удара, который немецкое командование, судя по всему, решило обрушить одновременно на все ещё держащиеся точки обороны крепости разом.

— Волынское тоже под ударом, — сказал я тихо, чувствуя, как внутри всё холодеет при мысли о том, кто именно сейчас оказался там, в самом эпицентре этого нового, разрастающегося кошмара.

Настя ушла с эвакуацией несколькими днями раньше — но там, в Волынском, оставались Дорохов, Гриневич, десятки других людей, чью судьбу теперь решала одна-единственная, стремительно разворачивающаяся минута.

Немцы откатились от нашей позиции меньше чем за десять минут после взрыва, унёсшего с собой последний танк, — отход был не организованным, а паническим, тем самым бегством людей, которые только что увидели, как земля под их товарищами разверзлась чем-то, чего они не ожидали и не понимали.

— Что это было за заряд, Соколов? — спросил я снова, когда стрельба стихла достаточно, чтобы можно было говорить в полный голос.

— Склад боеприпасов, — коротко ответил он, стирая пот и копоть с лица. — Нашли его ещё три дня назад, когда расчищали новый ход для эвакуации, — немецкий, брошенный при отступлении в первые часы войны, никто из местных гарнизонов о нём, судя по всему, не знал. Решил приберечь как последний козырь, не рассказывая заранее, чтобы не искушать судьбу лишними разговорами.

— И правильно сделал, — сказал я, оглядывая дымящиеся, изломанные остатки того, что ещё недавно было немецким танком.

Радость от этой маленькой, но ощутимой победы, впрочем, продержалась ровно до того момента, когда со стороны Волынского донёсся новый, куда более тревожный звук — не одиночные разрывы, а сплошной, непрерывный грохот, будто там, за много сотен метров отсюда, разразилась настоящая, полномасштабная буря.

— Гриша, цел? — крикнул я, оборачиваясь.

— Цел, — донёсся ответ, хриплый от усталости, но твёрдый.

— Панкратов?

— Живой, спасибо этому мальчишке, — отозвался старшина, всё ещё тяжело дыша после недавней рукопашной.

Марченко, вернувшийся к пулемёту, коротко доложил о потерях: двое раненых, один тяжело, но угрозы жизни, по счастью, не было. Учитывая масштаб только что пережитой атаки, цена эта оказалась почти невероятно низкой, и я, подсчитывая её в уме, невольно подумал о том, что удача, о которой предупреждал Панкратов, всё же продолжает нам благоволить, хотя явно уже на исходе своего терпения.

Раздумывать над этим долго не пришлось — минут через пятнадцать в проломе показался запыхавшийся связной, пробравшийся через тоннель с той стороны, откуда доносился грохот, — молодой, незнакомый мне боец, весь в пыли и с окровавленной повязкой на руке, свидетельствовавшей о том, что путь его дался далеко не безболезненно.

— От капитана Дорохова! — выпалил он, едва восстановив дыхание. — Волынское под массированным ударом, огнемётные машины, две штуки, жгут всё на подступах. Дорохов просит любую помощь, какую можете выделить, — своих резервов у него не осталось совсем.

— Огнемётные машины, — повторил Соколов мрачно. — Значит, они решили выжигать нас в буквальном смысле слова, раз обычные методы не срабатывают достаточно быстро.

— Насколько всё плохо? — спросил я связного напрямую.

Он помедлил, явно не желая озвучивать то, что видел собственными глазами, но, судя по всему, посчитал, что скрывать правду в такой момент было бы преступлением.

— Госпитальное крыло горит. Гриневич выводит раненых, кто может ходить, остальных тащат на носилках через задний двор, но там простреливаемый участок, и огнемёт уже дважды бил именно туда.

Слова эти ударили меня сильнее любого выстрела, прозвучавшего за это утро, — не потому что я знал этих людей лично так же близко, как знал своих товарищей у Тереспольских ворот, а потому что госпитальное крыло означало раненых, беспомощных, неспособных даже на минимальную самостоятельную защиту людей, оказавшихся в буквальном смысле в огненной ловушке.

— Сколько людей мы можем выделить? — спросил я у Соколова, уже понимая, что ответ мне не понравится.

Он оглядел позицию — измотанный, потрёпанный после только что пережитого боя гарнизон, — и на его лице отразилась вся тяжесть того расчёта, который ему предстояло произвести за считанные секунды.

— Пятеро, максимум семеро, если рискнём оставить собственную оборону практически без резерва. Ты понимаешь, что если немцы решат повторить атаку здесь прямо сейчас, пока основные силы будут в Волынском, мы просто не удержимся?

— Понимаю, — сказал я. — Но если мы сейчас не поможем, там сгорят люди, которых мы могли спасти.

Соколов долго молчал, взвешивая две одинаково мучительные альтернативы, — и я видел, как на его лице отражается та самая, уже знакомая мне борьба между холодным военным расчётом и человеческим состраданием, которая преследовала нас обоих с самого первого дня этой войны.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Бери пятерых. Не больше. И возвращайся, как только сможешь, — я не собираюсь терять эту позицию только потому, что ты решил спасти весь мир сразу.

Собирались быстро, без лишних слов, — Марченко вызвался идти, невзирая на усталость после только что пережитого боя, Гриша, разумеется, тоже, и я, оглядев оставшихся, взял ещё троих бойцов, чья выносливость, судя по последним неделям, была проверена достаточно многократно, чтобы доверить им подобную задачу.

— Панкратов остаётся здесь, за старшего, — сказал я. — Если атака повторится, держитесь тем же способом, что и сегодня утром. Мины и решительность — вот всё, что у нас есть.

Панкратов кивнул, коротко пожав мне руку на прощание, — жест, ставший за эти недели почти ритуальным перед каждой новой опасной вылазкой.

Спуск в тоннель дался быстро, привычно, — мы уже слишком хорошо знали этот путь, чтобы тратить время на осторожность, оправданную лишь в первые, неизведанные дни его использования, — и через двадцать минут стремительного, почти бегущего движения по подземному ходу оказались у выхода, ведущего непосредственно на территорию Волынского укрепления.

То, что открылось нашим глазам на поверхности, превосходило самые мрачные ожидания, сформированные словами связного.

Госпитальное крыло действительно горело — не локальным, контролируемым пожаром, а сплошным, ревущим пламенем, охватившим уже большую часть кровли, и чёрный, маслянистый дым поднимался столбом, видимым, наверное, за много километров вокруг. На заднем дворе, том самом простреливаемом участке, о котором предупреждал связной, действительно металась группа людей, пытавшихся вынести носилки с ранеными под непрекращающимся огнём немецких позиций.

— Туда! — крикнул я, и вся наша небольшая группа рванула к этому двору, стараясь двигаться перебежками, от укрытия к укрытию, насколько позволяла открытая, простреливаемая местность.

Гриневича я увидел почти сразу — он, невзирая на возраст и очевидное истощение, лично помогал тащить одни из носилок, и лицо его, покрытое копотью и потом, выражало ту особую, отчаянную сосредоточенность человека, для которого спасение каждой конкретной жизни в данный момент значило больше, чем собственная безопасность.

— Волков! — крикнул он, увидев нас. — Хоть какая-то помощь, слава богу!

— Сколько ещё людей внутри? — спросил я, подбегая.

— Человек пятнадцать, все лежачие, огонь распространяется быстрее, чем мы успеваем их выносить!

Огнемётная машина, о которой предупреждал связной, показалась в поле зрения почти сразу же после этих слов, — приземистая, неуклюжая, с характерным резервуаром и толстым стволом-распылителем, из которого периодически вырывалась струя густого, обжигающего огня, направленная сейчас на дальний край здания, ещё не полностью охваченный пламенем.

— Марченко, прикрывай эвакуацию огнём! — крикнул я. — Гриша, со мной, внутрь, за оставшимися ранеными!

Внутри здания жара стояла невыносимая, дышать приходилось через мокрую, наспех сорванную с чьей-то повязки тряпку, а видимость сократилась до нескольких метров плотного, разъедающего глаза дыма.

Первого раненого мы нашли почти сразу — немолодой боец с загипсованной ногой, беспомощно пытавшийся ползти к выходу самостоятельно, поскольку санитаров, способных помочь ему, попросту не осталось в этой части здания.

— Держись за меня, — крикнул я, подхватывая его под мышки, и Гриша, подхватив с другой стороны, помог дотащить его до относительно безопасного выхода, где уже ждали руки готовых принять его санитаров.

Возвращаясь за следующим, мы услышали крик из глубины коридора — не отчаянный, скорее умоляющий, — и, пробравшись через завалившиеся, дымящиеся обломки, обнаружили женщину, зажатую упавшей балкой, придавившей её ногу настолько, что самостоятельно выбраться она не могла при всём желании.

— Толкай! — крикнул я Грише, и вдвоём, упершись плечами в горящее дерево, мы всё же сдвинули балку достаточно, чтобы вытащить пострадавшую, — женщина, несмотря на очевидную боль, не потеряла сознание и, оказавшись на свободе, вцепилась в мою руку с той судорожной, отчаянной силой, что приходит только после самых близких столкновений со смертью.

— Спасибо, — прошептала она, пока мы тащили её к выходу. — Я уже думала, что всё, конец.

— Не конец, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем ощущалось внутри. — Пока дышишь — не конец.

Огнемётная машина, тем временем, развернулась в сторону того самого крыла, где мы всё ещё работали, и Марченко, заметивший этот манёвр, открыл по ней прицельный огонь, целясь в резервуар с горючей смесью, — попадание в подобную цель, при должном везении, могло вызвать эффект куда более разрушительный для самой машины, чем для нас.

Пуля, впрочем, не вызвала желаемой детонации — резервуар, судя по всему, оказался прочнее, чем мы рассчитывали, — но экипаж машины, встревоженный самим фактом плотного огня, отвёл её назад, за пределы прямой видимости, дав нам ещё несколько драгоценных минут для завершения эвакуации.

Мы вытащили ещё пятерых, прежде чем крыша над той частью здания, где оставались последние раненые, начала угрожающе трещать, обещая обрушиться в любую секунду.

— Сколько там ещё осталось? — крикнул я Гриневичу, вернувшись за очередным подходом.

— Троих, — ответил он мрачно. — В дальней палате, самой тяжёлой части здания. Туда почти не подобраться, огонь уже перекрыл единственный доступный проход.

— Есть другой путь? — спросил я, лихорадочно прикидывая варианты.

— Через окно, если снаружи, но там простреливаемый участок, худший из всех.

Я обернулся на дымящееся здание, на огнемётную машину, готовую, судя по всему, к новому заходу, на измученных, но не сдающихся людей вокруг, — и то решение, которое сформировалось в моей голове за считанные секунды, требовало риска, куда более прямого и куда более личного, чем всё, чем я рисковал этим утром до сих пор.

— Гриша, прикрой меня отсюда, — сказал я. — Марченко, держи огнемётную машину под огнём, не давай ей приблизиться. Я иду через окно.

— Один? — переспросил Гриша с явной тревогой в голосе.

— Втроём там просто не развернуться в узком проходе, — сказал я. — А время у нас сейчас — самый дефицитный ресурс из всех.

Я обогнул здание короткими, стремительными перебежками, ориентируясь на дальнее окно, указанное Гриневичем, — и когда добрался до нужной стены, увидел то, что заставило внутри всё сжаться от нового, острого предчувствия: огнемётная машина, вопреки прежнему отступлению, снова разворачивалась, теперь явно нацеливаясь именно на эту, ещё не охваченную огнём часть здания, где оставались последние трое беспомощных раненых.

— Марченко, огнемёт разворачивается на дальнее крыло! — заорал я, надеясь, что голос долетит через весь простреливаемый двор. — Держи его на прицеле, не давай подойти ближе!

Ответом мне послужила короткая, плотная очередь, ушедшая в сторону приближающейся машины, — недостаточная, чтобы остановить её полностью, но достаточная, чтобы заставить экипаж замедлить продвижение, оценивая новую угрозу с той настороженностью, что свойственна людям, управляющим оружием, опасным прежде всего для них самих в случае прямого попадания.

Я разбил оставшееся стекло рукоятью пистолета и, стряхнув осколки с рамы, забрался внутрь через узкий проём окна, оказавшись в задымлённой, но пока ещё не охваченной прямым огнём палате.

Трое раненых, о которых говорил Гриневич, лежали в дальнем углу — двое явно без сознания, третий, пожилой мужчина с обгоревшей рукой, пытался сам подняться, но безуспешно.

— Помогите, — прохрипел он, увидев меня. — Остальные не приходят в себя, боюсь, надышались дыма слишком сильно.

— Сейчас вытащу всех, — сказал я, оценивая ситуацию с той стремительностью, что не оставляла места сомнениям. — По одному, начнём с тех, кто без сознания, — тебе хотя бы хватит сил дождаться своей очереди самостоятельно.

Первого, лёгкого, юного бойца с обожжённым лицом, я поднял на плечи и потащил к окну, — стекло уже полностью отсутствовало, но сама рама оставалась узкой, и протискиваться сквозь неё с бесчувственным грузом на плечах оказалось значительно сложнее, чем забраться внутрь налегке.

— Держите его! — крикнул я снаружи, и один из бойцов, подоспевших к тому моменту, принял раненого с рук на руки, тут же уносясь с ним в сторону относительно безопасного укрытия.

Второй раненый, женщина средних лет с перевязанной грудной клеткой, оказалась значительно тяжелее, и, вытаскивая её через тот же узкий проём, я почувствовал, как рама, треснувшая от жара уже основательно ослабленного пожаром здания, начинает угрожающе крениться, грозя обрушиться прямо на нас обоих.

— Быстрее! — крикнул кто-то снаружи, и я, поднажав всей оставшейся силой, всё же протолкнул её через окно за секунду до того, как оконная перемычка действительно рухнула, осыпав меня градом горячих обломков.

Оставался последний, тот самый пожилой мужчина с обгоревшей рукой, — и путь назад через окно теперь, после обвала перемычки, оказался значительно уже, чем прежде, требуя куда более рискованного, куда более медленного протискивания.

— Идти сможешь? — спросил я его, помогая подняться.

— Смогу, — сказал он, стиснув зубы от боли. — Только помедленнее, рука совсем не держит.

Мы двинулись к оконному проёму, и в этот самый момент здание вокруг нас отозвалось новым, зловещим гулом — не обвалом, а чем-то похожим на приближающийся, нарастающий рёв, который я не сразу, но узнал: огнемётная машина, преодолев сопротивление Марченко, всё же подобралась к самой стене здания, и следующая струя пламени, судя по звуку двигателя и характерному шипению, готовилась ударить именно в эту, ближайшую к нам стену.

— Скорее! — крикнул я, буквально толкая раненого к окну, понимая: секунды, отделяющие нас от этого нового удара огня, могли решить всё.

Он протиснулся, тяжело, неловко, оставляя клочья обожжённой кожи на острых краях расколотой рамы, но выбрался наружу, и руки бойцов снаружи тут же приняли его, оттаскивая в сторону.

Я последовал за ним, ощущая, как жар за спиной становится почти невыносимым, — и в тот самый момент, когда я перекидывал ногу через оконную раму, огненная струя ударила в стену здания буквально в паре метров от того места, где я находился секунду назад, обрушив внутрь помещения сноп искр и раскалённых обломков.

Выпрыгнув наружу, я откатился в сторону, чувствуя, как жар опалил спину даже через плотную ткань гимнастёрки, — но боль эта, острая и мгновенная, показалась почти незначительной по сравнению с облегчением от того факта, что все трое оставшихся раненых были теперь в относительной безопасности.

— Все живы? — крикнул я, поднимаясь на ноги и оглядываясь на свою группу.

— Все, — отозвался Гриша, помогавший укладывать последнего спасённого на носилки. — Ты как?

— Спину немного прижгло, — сказал я, стараясь не показывать, насколько неприятной оказалась эта, казалось бы, незначительная деталь. — Переживу.

Огнемётная машина, израсходовавшая, судя по всему, значительную часть горючей смеси на этот последний, впустую потраченный залп, начала медленно отходить, а вместе с ней отступала и сопровождавшая её немецкая пехота, явно рассудившая, что затянувшаяся операция по выжиганию Волынского обходится им дороже, чем предполагалось изначально.

Гриневич, подбежавший к нам, оглядел спасённых с тем облегчением, что читалось на его усталом, покрытом копотью лице яснее любых слов.

— Все пятнадцать, — сказал он, качая головой, будто до сих пор не веря в подобный итог. — Ни одного потеряли, несмотря на этот кошмар.

— Не время радоваться раньше срока, — заметил я, хотя внутри и сам чувствовал ту же самую, тщательно сдерживаемую волну облегчения. — Здание всё равно не спасти, а Дорохову, судя по всему, ещё предстоит держать оборону дальше.

Дорохов, к которому я направился сразу же после того, как убедился, что последний раненый доставлен в безопасное место, встретил меня со смесью благодарности и той же самой, уже привычной за эти недели тяжестью человека, вынужденного постоянно взвешивать невозможные решения.

— Спасибо, ефрейтор, — сказал он коротко. — Не знаю, как бы мы справились без вашей помощи именно сейчас.

— Как обстановка в целом? — спросил я, откладывая любые дальнейшие разговоры о благодарности на потом.

— Отбили основную атаку, но потери серьёзные — не столько людьми, сколько зданиями. Госпиталь, считай, потерян полностью. Придётся размещать оставшихся раненых в подвалах, там, где мы уже готовили резервные позиции на случай подобного развития событий.

Он замолчал на секунду, а потом добавил то, от чего у меня внутри снова похолодело, несмотря на всю недавнюю радость от успешного спасения раненых.

— И ещё одно, Волков. Пленный немец, тот самый механик с осадного орудия, которого мы держали здесь последние недели, — он сбежал во время всей этой суматохи. Никто заметить не успел, слишком было не до того.

Обратный путь через тоннель дался тяжелее, чем путь туда, — не физически, хотя усталость после спасательной операции в Волынском давила на плечи не хуже полного боевого снаряжения, а тем тревожным, неотступным осознанием, что новость о сбежавшем механике меняла всё, о чём мы успели договориться за последние недели.

— Он знает про тоннель? — спросил Марченко, пока мы пробирались по знакомому уже подземному ходу.

— Знает достаточно, чтобы навести немцев на след, — ответил я. — Слышал разговоры про эвакуацию, про то, что мы держим людей через какой-то скрытый путь. Может, точное расположение выходов ему и не известно, но общее направление поисков он подскажет наверняка.

— Значит, времени у нас теперь совсем немного, — заметил Гриша с той рассудительной, недетской интонацией, что давно перестала удивлять меня в его словах.

Мы добрались до Тереспольских ворот перед закатом, и я, едва отдышавшись, сразу же собрал Соколова и Панкратова для короткого, но крайне серьёзного разговора.

— Пленный сбежал во время атаки на Волынское, — сказал я без предисловий. — Он знает достаточно о тоннеле, чтобы навести немцев хотя бы на общее направление поисков.

Соколов, услышав это, помрачнел мгновенно.

— Значит, следующая атака здесь будет не случайной вылазкой, а целенаправленной операцией по обнаружению и уничтожению системы.

— Именно, — подтвердил я. — Нужно ускорять эвакуацию оставшихся до предела, а параллельно готовиться к тому, что немцы придут с сапёрами, собаками и, возможно, куда более серьёзными силами, чем раньше.

Панкратов, слушавший разговор молча, покачал головой.

— Сколько у нас времени, по-твоему?

— Не знаю точно. Может, сутки, может, меньше. Зависит от того, насколько быстро механик доберётся до своих и насколько быстро его информация дойдёт до нужного командования.

Решение приняли быстро: ускорить темп эвакуации до предела, выводя оставшихся гражданских и раненых в ту же ночь, невзирая на риск более плотного, менее осторожного графика, а параллельно готовить оборону обоих известных выходов из тоннеля на случай, если немцы действительно нанесут удар раньше, чем мы успеем закончить.

— Кондратьев, — позвал я, — сколько человек ещё осталось для вывода?

— Двенадцать, — ответил он, быстро прикинув в уме. — Плюс те тридцать девять, что решили остаться до конца обороны.

— Значит, эту дюжину выводим сегодня же, немедленно, — сказал Соколов. — А потом заминируем оба известных выхода, оставив только тот путь, что связывает нас непосредственно с Волынским для случаев крайней необходимости.

Ночь опустилась быстро, и последняя группа гражданских, включая двух детей, найденных ещё несколько дней назад в одном из разрушенных подвалов Кольцевой казармы, ушла в тоннель под моим личным присмотром, — я довёл их до самого выхода в лес, убедился, что дальнейший путь свободен, и вернулся обратно, оставляя позади себя то самое, уже привычное чувство щемящей пустоты, сопровождавшее каждое подобное прощание.

Немцы напали на рассвете, раньше, чем кто-либо из нас ожидал.

Началось это не с обычной артиллерийской подготовки, а с тихого, почти незаметного движения на подступах — небольшие группы сапёров, сопровождаемые собаками, двигались короткими перебежками именно в направлении того самого выхода из тоннеля, который мы больше всего опасались рассекретить.

— Тревога! — заорал часовой, первым заметивший приближение, и весь наш поредевший гарнизон, привыкший реагировать на подобные сигналы почти мгновенно, бросился по заранее оговорённым позициям.

— Они идут не по фронту, а прямо к выходу, — сказал Панкратов, разглядывая приближающиеся фигуры через щель бойницы. — Значит, механик сдал нас точно, не просто в общих чертах.

— Значит, держим этот участок любой ценой, — сказал я. — Если они доберутся до выхода и заминируют или обвалят его, мы теряем не только путь для будущей эвакуации, но и возможность быстрой переброски резервов между позициями.

Марченко занял пулемёт, Гриша — свой привычный северный фланг, а я, вместе с Панкратовым и тремя оставшимися бойцами, выдвинулся прямиком к тому самому участку, где, по всем расчётам, должен был развернуться главный удар.

Немецкие сапёры, обнаружив, что позиция вокруг выхода охраняется плотнее, чем предполагали, отступили на несколько метров, а затем, по всей видимости, дали сигнал основным силам, потому что уже через несколько минут со стороны форштадта донёсся привычный, но от этого не менее тревожный гул артиллерийской подготовки.

— Началось по-настоящему, — сказал Панкратов, пригибаясь за укрытием.

Обстрел продолжался около десяти минут — короче обычного, но плотнее, будто немецкое командование решило не тратить время на измор, а сразу перейти к решительным действиям, — и когда он стих, на нашу позицию двинулась пехота, куда более многочисленная, чем во время предыдущей, отбитой нами танковой атаки.

— Огонь! — крикнул я, и весь наш скудный арсенал заговорил разом, стараясь максимально проредить наступающие ряды прежде, чем те подойдут на дистанцию, где преимущество численности начинает решать всё.

Немцы, впрочем, действовали иначе, чем в прежние разы, — не сплошной волной, а разделёнными группами, одна из которых продолжала методичное продвижение к самому выходу из тоннеля, невзирая на потери, а другая связывала боем основные силы нашего гарнизона, не давая перебросить резервы туда, где они действительно требовались.

— Они жертвуют людьми ради этого выхода, — сказал Панкратов мрачно, наблюдая за упорным, почти самоубийственным продвижением первой группы. — Значит, приказ у них конкретный — уничтожить именно этот участок, чего бы это ни стоило.

Я развернул огонь именно на эту группу, стараясь остановить её прежде, чем она доберётся до самого лаза, — но плотность обороны на этом участке, ослабленная необходимостью сдерживать основную атаку, оказалась недостаточной для полной остановки продвижения.

Один из немецких сапёров, пригибаясь под огнём, всё же добрался до самого края замаскированного входа и, не тратя время на осмотр, метнул внутрь связку гранат.

— Нет! — заорал я, понимая, что взрыв внутри тоннеля может обрушить своды на любую расстоянии от него на десятки метров, но было уже поздно.

Глухой, утробный взрыв донёсся из глубины лаза, и земля вокруг выхода задрожала, обрушив часть маскировочного кустарника внутрь ямы, а вместе с ним, судя по звуку, и часть самой земляной кладки, укреплявшей потолок подземного хода на этом участке.

— Обвал! — крикнул Панкратов, бросаясь к лазу, невзирая на продолжающийся вокруг огонь.

Я последовал за ним, и то, что мы увидели, заглянув в дымящийся, частично засыпанный проём, заставило внутри всё сжаться от нового, острого ужаса: тоннель на этом участке оказался частично завален, а изнутри, из темноты, донёсся слабый, но безошибочно узнаваемый крик.

— Там кто-то есть! — сказал Панкратов. — Кто-то из наших мог остаться внизу, если проверял состояние маршрута перед новой отправкой!

— Кондратьев! — крикнул я, оборачиваясь. — Кто сегодня спускался в тоннель?

Кондратьев, подбежавший на крик, побледнел мгновенно.

— Двое бойцов, я отправлял их проверить, не появилась ли сырость на дальнем участке после вчерашнего дождя. Должны были уже вернуться, но, возможно, задержались именно здесь.

Немецкая группа, увидевшая результат собственного взрыва, начала отходить, явно посчитав задачу выполненной, — тоннель, по их мнению, был выведен из строя, а значит, дальнейшее продвижение под плотным огнём не имело смысла.

— Прикройте нас! — крикнул я Марченко и Грише. — Мы идём внутрь, вытаскивать тех, кто застрял под завалом!

Панкратов, не дожидаясь дальнейших распоряжений, уже спускался в дымящийся проём, разгребая обломки руками с той же лихорадочной поспешностью, с какой мы когда-то разгребали завал на месте разрушенного узла у Северных ворот.

— Держись, ребята, идём! — крикнул он в темноту, и слабый крик изнутри, хоть и приглушённый, ответил ему с новой, отчаянной силой.

Я присоединился к нему, и вдвоём мы начали расчищать проход, отбрасывая в стороны обломки земли и подпорок, — работа шла медленно, каждое движение грозило вызвать новый, более серьёзный обвал, но останавливаться сейчас означало обречь застрявших там людей на медленную, мучительную смерть под многотонной толщей земли.

— Осторожнее, — предупредил Кондратьев, спустившийся следом за нами. — Этот участок и без взрыва был не самым надёжным, ещё одно неверное движение — и может рухнуть всё сразу.

Мы продолжали разгребать завал с той аккуратностью, что позволяло крайне ограниченное время, — и минут через десять напряжённой, почти невыносимой работы наконец пробили достаточное отверстие, чтобы разглядеть в свете тусклого факела двух бойцов, придавленных обрушившимися подпорками, но, по счастью, живых.

— Тащим! — крикнул я, и мы, вдвоём с Панкратовым, начали вытягивать первого из застрявших, стараясь не задеть повреждённые, судя по стонам, конечности.

Первого мы вытащили относительно легко — перелом руки, но в остальном относительно целый, — а вот второй, зажатый более крупной подпоркой, придавившей ему грудную клетку, требовал куда более осторожного подхода.

— Дыши, — сказал я ему, пытаясь оценить степень повреждения. — Медленно, по чуть-чуть, мы тебя вытащим.

Панкратов, обхватив подпорку с одной стороны, я — с другой, мы попытались сдвинуть её достаточно, чтобы освободить зажатого бойца, — и в этот самый момент, когда усилие достигло своего пика, свод тоннеля над нами отозвался новым, тревожным гулом, предвещавшим то самое, окончательное обрушение, которого мы так старательно избегали всё это время.

— Уходим! — крикнул Кондратьев. — Немедленно, всё рушится!

— Ещё секунду! — заорал Панкратов, продолжая тянуть подпорку изо всех сил, невзирая на нарастающий гул, потрескивание земли над головой, все те признаки надвигающейся катастрофы, которые любой разумный человек воспринял бы как сигнал к немедленному отступлению.

Подпорка наконец сдвинулась, и зажатый боец, хрипло вскрикнув от боли, освободился настолько, чтобы мы могли выдернуть его наружу, — но в тот самый момент, когда я, подхватив его под плечи, начал отступать к выходу, часть свода над самым Панкратовым действительно обрушилась, засыпав его целым потоком земли и обломков в тот самый момент, когда он ещё не успел последовать за нами.

— Панкратов! — заорал я, оборачиваясь так резко, что чуть не выронил раненого бойца, которого только что вытащил.

Тишина, ответившая мне из-под свежего завала, оказалась страшнее любого крика, — ни звука, ни движения, только медленно оседающая земляная пыль, клубящаяся в тусклом свете оставшегося факела.

— Кондратьев, помогай! — крикнул я, передавая раненого одному из подоспевших бойцов и бросаясь обратно к тому месту, где секунду назад стоял старшина.

— Свод может рухнуть весь целиком! — предупредил Кондратьев, хотя сам уже опускался на колени рядом со мной, начиная разгребать землю голыми руками.

— Значит, работаем быстро, — сказал я, отбрасывая в стороны обломки с той же лихорадочной поспешностью, с какой недавно вытаскивал раненых из горящего госпиталя в Волынском.

Гриша, услышавший крики, спустился следом, невзирая на продолжающийся снаружи бой, и присоединился к раскопкам, не тратя время на вопросы.

— Как долго он там? — спросил он, тяжело дыша от напряжения.

— Меньше минуты, — ответил я, хотя эта минута ощущалась куда длиннее любого часа, прожитого за предыдущие недели. — Копай!

Земля поддавалась медленно, и каждая горсть, отброшенная в сторону, казалась недостаточной перед тем количеством грунта, что обрушилось на старшину, — но мы продолжали, не позволяя себе остановиться даже на секунду, потому что остановка сейчас означала бы окончательное признание того исхода, который никто из нас не готов был принять.

— Есть! — крикнул Кондратьев, наткнувшись рукой на что-то твёрдое под слоем земли. — Здесь, нашёл!

Мы удвоили усилия, откапывая всё быстрее, и через несколько долгих, мучительных секунд наконец разглядели плечо, а затем и голову Панкратова, покрытые слоем земли настолько плотным, что на мгновение мне показалось: слишком поздно, слишком много времени ушло на расчистку.

— Дышит! — крикнул Гриша, наклонившись ближе и уловив слабое, но безошибочное движение груди старшины. — Он дышит!

Облегчение, разлившееся во мне при этих словах, оказалось настолько сильным, что руки на мгновение задрожали, отказываясь продолжать работу, — но я заставил себя собраться, понимая: полностью откопать его ещё предстояло, и каждая секунда в этом деле продолжала иметь значение.

Мы вытащили Панкратова наружу — без сознания, с разбитой в кровь головой и, судя по неестественному положению ноги, серьёзным переломом, — и понесли его к выходу, стараясь двигаться максимально осторожно, невзирая на продолжающийся снаружи бой.

— Свод рушится дальше! — крикнул Кондратьев, когда мы уже почти достигли выхода. — Весь этот участок теперь непроходим, надо запечатывать его окончательно!

— Сначала люди, потом тоннель, — отозвался я, не оборачиваясь.

Наверху бой уже начинал стихать — немецкая группа, добившаяся, по их мнению, желаемого результата и, к тому же, встретившая неожиданно упорное сопротивление на других участках позиции, отходила, унося своих раненых и оставляя после себя изрытую воронками, задымленную землю у бывшего выхода из тоннеля.

Марченко, увидев, что мы выносим Панкратова, бросился навстречу.

— Что с ним?

— Голова, нога, — коротко ответил я, укладывая старшину на импровизированные носилки, спешно сооружённые из обломков подпорок. — Дышит, но состояние тяжёлое. Нужен врач, немедленно.

— Гриневич в Волынском, — напомнил Марченко. — А тоннель туда теперь наполовину завален.

— Значит, понесём через оставшийся, обходной путь, — сказал я, чувствуя, как внутри нарастает та самая, уже привычная за эти недели смесь отчаяния и стремления не сдаваться, невзирая ни на что.

Соколов, подошедший к нам с докладом об исходе боя, увидел Панкратова на носилках и застыл на секунду, прежде чем взять себя в руки и вернуться к необходимой в такой момент деловитости.

— Атаку отбили, — сказал он. — Но выход из тоннеля они всё же уничтожили, а вместе с ним мы потеряли и старшину, которого, будем надеяться, ещё можно спасти.

— Будем, — сказал я твёрдо, хотя внутри, глядя на неподвижное, покрытое кровью и землёй лицо Панкратова, я сам не был уверен в том, насколько это «будем» соответствует реальным шансам.

Гриша, стоявший рядом, тихо спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Он ведь не может умереть, правда? Не сейчас, не после всего, через что мы прошли вместе?

Никто не ответил ему прямо — потому что честный ответ на этот вопрос, произнесённый вслух в подобный момент, показался бы всем нам куда более жестоким, чем сама тишина, повисшая над носилками старшины, лежащего теперь между жизнью и смертью с той же неопределённостью, что преследовала всех нас каждый день этой затянувшейся, изматывающей войны.

Мы понесли его в сторону единственного оставшегося прохода, ведущего в Волынское, — и с каждым шагом этого пути я всё яснее понимал: время, отведённое на организованное, поэтапное завершение всего того, что мы построили за эти недели, только что сократилось до пугающе, катастрофически малой величины.

На полпути к Волынскому, там, где обходной путь сужался особенно резко, вынуждая нести носилки почти вертикально, Панкратов внезапно застонал — первый осознанный звук с момента обрушения, — и на мгновение его веки дрогнули, будто пытаясь приоткрыться.

— Держись, старшина, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал увереннее, чем ощущалось внутри. — Мы почти дошли.

Он не ответил — то ли не услышал, то ли сознание, едва вернувшееся, снова ускользнуло в темноту, — но само это движение, сама эта попытка отозваться на происходящее, вселила в меня толику надежды, куда более сильную, чем позволяли любые разумные, взвешенные расчёты.

Мы продолжили путь в молчании, и где-то впереди, в темноте подземного хода, уже начинали различаться первые проблески света — тот самый выход, ведущий к Волынскому, к последней надежде на спасение старшины, к тому единственному оставшемуся у нас пути, целостность которого теперь становилась вопросом не просто удобства, а самого выживания всех, кто ещё держался внутри разрушенных, но не сломленных стен крепости.

Гриневич принял Панкратова у самого входа в Волынское, ещё не до конца отдышавшись от собственных, недавно пережитых потрясений, — и то, с какой стремительностью он перешёл от усталого, вымотанного врача к сосредоточенному, деловитому специалисту, оценивающему состояние нового пациента, напомнило мне, что профессиональная выучка иногда пробивается сквозь любую усталость, если того требует момент.

— Голова, — сказал он, ощупывая рану быстрыми, точными движениями. — Трещина в черепе, судя по всему, не сквозная, но достаточно серьёзная. Нога сломана в двух местах. Жить будет, если не разовьётся заражение и если организм выдержит ближайшие сутки.

— Сутки, — повторил я, чувствуя, как это слово отзывается внутри новой, тяжёлой волной тревоги. — А потом?

— А потом узнаем больше, — ответил Гриневич без особого утешения в голосе, но и без напрасного драматизма. — Медицина, ефрейтор, не пророчество, а работа с тем, что есть в наличии. У меня в наличии — сломанные кости, трещина в черепе и очень скудный запас медикаментов, если ты об этом спрашиваешь.

Панкратова уложили в один из немногих уцелевших уголков подвального лазарета, устроенного взамен сгоревшего наземного госпиталя, — и я, глядя на его неподвижное, покрытое свежими повязками лицо, впервые за долгое время почувствовал ту особую, беспомощную тяжесть, которая приходит, когда человек, привыкший решать проблемы действием, оказывается лицом к лицу с ситуацией, где действие бессильно, а остаётся только ждать.

Дорохов нашёл меня там же, у изголовья старшины, и, судя по выражению его лица, новости, которые он принёс, не собирались облегчить и без того тяжёлое утро.

— Волков, нужно поговорить, — сказал он тихо. — Не здесь.

Мы отошли в соседнее, относительно уединённое помещение, и Дорохов, не тратя времени на предисловия, изложил суть дела с той же прямотой, что уже стала для него привычной за недели совместной обороны.

— Тоннель у Тереспольских ворот наполовину разрушен, — сказал он. — Остался только один путь, связывающий вашу позицию с нашей, и, судя по последним разведданным, немцы уже подбираются к нему тоже.

— Насколько близко? — спросил я, ощущая, как внутри всё холодеет от этой новости.

— Разведчики докладывают об усиленном патрулировании в направлении оставшегося участка. Пока это только патрули, но после сегодняшнего утра я не думаю, что они остановятся на этом.

Я молчал несколько секунд, обдумывая масштаб проблемы, — единственный оставшийся путь, связывавший нас с Волынским, а через него, теоретически, и с внешним лесом, оказывался под угрозой уничтожения, точно так же, как несколько часов назад был уничтожен другой выход.

— Сколько людей у нас осталось для эвакуации? — спросил я наконец.

— У меня — восемь, все раненые, требующие переноски. У вас, на Тереспольских, — тридцать девять, если считать всех, кто изначально решил остаться держать позицию до конца.

— Значит, нужно решать, — сказал я. — Либо мы выводим всех, кого ещё можем вывести, немедленно, пока путь остаётся открытым, либо теряем и эту возможность тоже.

Дорохов долго молчал, обдумывая варианты, а затем произнёс то, что, судя по всему, вертелось у него в голове ещё до этого разговора.

— Есть третий вариант, куда более трудный, — сказал он. — Вывести тех восемь раненых, что у меня остались, сегодня же ночью, а затем самим заминировать этот последний путь, отрезая себя от возможности дальнейшей эвакуации, но и лишая противника шанса воспользоваться тоннелем в собственных целях.

— Отрезать себя, — повторил я медленно, понимая всю тяжесть подобного решения. — Значит, те тридцать девять, что остались держать оборону у Тереспольских ворот, окажутся полностью изолированы.

— Именно, — подтвердил Дорохов. — Как и все, кто останется здесь, в Волынском, ради того же самого дела.

Решение это, произнесённое буднично, деловым тоном человека, вынужденного считать с холодной, беспощадной точностью, тем не менее ударило меня с той силой, что заставляет по-настоящему осознать масштаб происходящего, — мы говорили не абстрактно о какой-то дальней перспективе, а о конкретном, необратимом шаге, отделявшем нас от последней возможности организованного, безопасного отступления.

— Кто решает, минировать или нет? — спросил я.

— Ты и Соколов, что касается вашей позиции. Я — что касается своей. Решение это не может быть общим просто потому, что мотивы у людей на разных участках разные.

Я кивнул, чувствуя, как внутри нарастает то самое, уже знакомое мне тяжёлое, но необходимое понимание: время абстрактных дискуссий и осторожных, растянутых на недели планов закончилось, а началось время конкретных, необратимых решений, каждое из которых теперь имело цену, измеряемую не абстрактными цифрами, а живыми, знакомыми лицами.

Возвращаясь в тот же вечер к Тереспольским воротам через тот самый, всё ещё уцелевший, но уже обречённый на скорое минирование тоннель, я думал о словах Дорохова, о цене окончательного, бесповоротного решения остаться, — и, добравшись до знакомого пролома в стене, сразу же собрал Соколова и оставшихся ключевых людей для того самого разговора, который, я знал, откладывать дальше было бы преступлением перед всеми, кто зависел от его исхода.

— Волынское предлагает минировать оставшийся тоннель после последней волны эвакуации, — сказал я, изложив суть предложения Дорохова. — Это отрежет нас от какой-либо дальнейшей возможности отступления или пополнения, но и лишит немцев возможности использовать этот путь против нас, если они всё же его обнаружат.

Соколов слушал внимательно, обдумывая каждое слово с той тяжестью, что уже стала для него привычной за последние недели постоянных, изматывающих решений.

— У нас осталось тридцать девять человек, — сказал он наконец. — Все они уже сделали свой выбор, зная риски. Вопрос теперь не в том, минировать или нет, — этот выход всё равно рано или поздно найдут, если мы его не запечатаем сами, — а в том, когда именно это сделать, чтобы не оставить кого-то отрезанным на неправильной стороне в неподходящий момент.

— Значит, сегодня же ночью, — сказал я. — Выводим последнюю группу тех, кто ещё хочет и может уйти, а затем закладываем заряды.

Марченко, слушавший этот разговор молча, вдруг спросил тихо:

— А если кто-то из оставшихся передумает в последний момент? Учтём такую возможность?

— Спросим ещё раз, прямо сейчас, — сказал я. — Никто не обязан оставаться из чувства ложной гордости. Решение это должно быть свободным до самого последнего момента, когда его вообще можно изменить.

Мы собрали всех оставшихся тридцать девять человек в главном каземате, и я, глядя на их измождённые, покрытые копотью и въевшейся усталостью лица, произнёс то, что, наверное, следовало произнести значительно раньше.

— Через несколько часов мы заминируем последний путь, связывающий нас с внешним миром, — сказал я. — Это значит, что дальше отступления не будет ни для кого. Если кто-то хочет уйти сейчас, пока путь ещё открыт, — самое время сказать об этом прямо, без всякого стыда.

Тишина, повисшая после этих слов, длилась несколько долгих секунд, — и я видел, как некоторые из присутствующих обмениваются быстрыми, изучающими взглядами, будто заново взвешивая решение, принятое, казалось бы, уже давно и окончательно.

Один из бойцов, молодой парень по имени Стёпа, присоединившийся к нам всего неделю назад после падения одного из соседних участков, поднял руку неуверенно.

— Я, — сказал он тихо, явно стыдясь собственных слов. — У меня мать в Гомеле, совсем одна. Если я погибну здесь, никто ей даже не скажет, что случилось.

— Никто не осудит тебя за это решение, — сказал я твёрдо, стараясь, чтобы голос звучал без малейшего намёка на укор. — Иди с последней группой, дойди до матери, если получится. Это не трусость, а разумное, честное решение.

Больше рук не поднялось, и в этом молчаливом, коллективном подтверждении прежнего выбора я почувствовал одновременно гордость за этих людей и почти невыносимую тяжесть ответственности за судьбу, которую они, по сути, добровольно вручали в мои руки.

Последняя группа — восемь раненых из Волынского, к которым присоединился Стёпа, — собралась у входа в тоннель уже в глубоких сумерках, и Кондратьев, лично сопровождавший её до самого выхода в лес, вернулся спустя несколько часов с коротким, но исчерпывающим докладом.

— Все вышли, — сказал он. — Путь свободен, немцы, судя по всему, ещё не успели подобраться к самому выходу.

— Значит, время, — сказал я, чувствуя, как внутри что-то тяжело, необратимо переворачивается.

Гончаров, ушедший ранее с одной из групп эвакуации, но вернувшийся несколько дней назад для помощи с минированием тоннеля, разложил на земле последние оставшиеся заряды взрывчатки и, поправив очки тем самым, уже знакомым жестом, повернулся ко мне.

— Готов, когда скажете, — сказал он.

Я обернулся на Соколова, на Марченко, на Гришу, стоявшего чуть в стороне с тем особым, застывшим выражением лица, что читалось на многих присутствующих в эту минуту, — и, не найдя в себе сил на долгие, торжественные слова, просто кивнул.

— Закладывай, — сказал я.

Гончаров начал работу быстро, но методично, устанавливая заряды в тех местах, где, по его расчётам, обвал получился бы наиболее полным и наиболее необратимым, — и я, наблюдая за этим процессом, думал о всех тех, кто прошёл через этот тоннель за последние недели: Тимофей, Настя, Осокин, Гончаров сам, десятки других лиц, чьи имена и истории я успел узнать за это невозможное, растянувшееся на целую вечность время.

— Готово, — сказал Гончаров наконец, отходя от заложенных зарядов и разматывая провод к безопасному, отдалённому месту подрыва. — Как только скажете, взрываю.

Я посмотрел в темноту тоннеля последний раз — туда, куда ещё несколько часов назад вели все наши надежды на организованное, безопасное отступление, а теперь вёл лишь глухой, безвозвратный тупик, отрезающий нас от какой-либо дальнейшей возможности выбора.

— Взрывай, — сказал я тихо.

Гончаров дёрнул за шнур, и взрыв, донёсшийся из глубины подземного хода, прозвучал глухо, приглушённо толщей земли, — куда менее эффектно, чем взрыв осадного орудия или брошенных когда-то бутылок с керосином, но от этого не менее окончательно перечеркнувший последнюю нить, связывавшую нас с внешним миром.

Тишина, наступившая после взрыва, ощущалась иначе, чем любая прежняя тишина этой войны, — не передышкой перед новым боем, а чем-то куда более фундаментальным, отмечающим границу, за которой не оставалось больше вариантов, кроме как держаться здесь до самого конца или не держаться вовсе.

— Готово, — сказал Гончаров тихо, сматывая остатки провода. — Тоннель полностью завален с обоих концов. Ни мы к ним, ни они к нам.

— Панкратов остался там, — сказал Марченко, и в этих трёх словах прозвучало осознание, которое, судя по всему, только сейчас начинало доходить до каждого из нас в полной мере: старшина, раненый, без сознания, находящийся в лазарете Волынского, теперь оказался отрезан от нас той самой стеной земли, которую мы только что обрушили собственными руками.

— Знаю, — сказал я тихо, чувствуя, как эта мысль отзывается внутри новой, острой болью. — Гриневич о нём позаботится. Больше мы для него сейчас ничего сделать не можем.

Гриша, стоявший неподалёку, спросил тихо, ни к кому конкретно не обращаясь:

— Значит, мы теперь совсем одни? Никакой связи ни с Волынским, ни с Дороховым, ни с кем вообще?

— Совсем одни, — подтвердил Соколов, и в его голосе прозвучала та особая, тяжёлая честность человека, который решил больше не смягчать неприятные истины ради ложного утешения. — Тридцать восемь человек, считая всех нас, на одной, изолированной позиции, без возможности пополнения, без возможности отступления через тоннель, без связи с остальной крепостью, кроме той, что мы, возможно, ещё сумеем наладить через открытую местность, если найдутся смельчаки для подобного риска.

Мы разошлись по позициям в ту ночь в состоянии странного, тревожного спокойствия — не облегчения, но и не паники, а того особого, устоявшегося принятия неизбежного, которое приходит после того, как последнее возможное решение наконец принято и не подлежит дальнейшему пересмотру.

Я нашёл несколько минут для короткого, тихого разговора с Гончаровым, прежде чем тот вернулся к своим прочим обязанностям.

— Спасибо, — сказал я ему. — За всё, что ты сделал за эти недели. Без твоих знаний мы бы не продержались и половины того, что продержались.

— Мог бы уйти с последней группой, — сказал он, пожимая плечами с той же смущённой улыбкой, что я уже знал за ним. — Но кто-то должен был заминировать этот тоннель правильно, а доверить такую работу непрофессионалу означало бы рисковать, что заряды не сработают как надо.

— Значит, остался из профессиональной добросовестности, — заметил я с невольной, усталой улыбкой.

— Отчасти, — согласился он. — А отчасти просто не смог заставить себя уйти, зная, что вы все останетесь здесь без меня. Мостостроитель я по образованию, ефрейтор, но мосты, оказывается, бывают не только из камня и бетона.

Утро следующего дня встретило нас той самой, уже знакомой тишиной, что неизменно предшествовала очередному кризису, — и я, поднявшись на наблюдательный пост даже раньше обычного, вглядывался в горизонт с той тревогой, что успела стать почти постоянным фоновым состоянием за последние недели.

То, что я увидел, заставило внутри всё окончательно похолодеть.

За рекой, там, где прежде разворачивались отдельные, локальные атаки, теперь скапливалось нечто значительно более масштабное — колонны техники, растянувшиеся насколько хватало обзора, пехотные подразделения, разворачивающиеся в порядки, каких мы не видели даже во время самого крупного из прежних штурмов.

— Соколов! — крикнул я, оборачиваясь. — Тебе нужно это увидеть.

Он поднялся на пост, и по его лицу, когда он оценил открывшуюся картину, я понял: то, что мы видели перед собой, было не очередной локальной операцией по уничтожению тоннеля или прощупыванию обороны, а чем-то значительно более серьёзным — финальным, решительным ударом, собранным против единственной, теперь полностью изолированной точки сопротивления, которую немецкое командование, судя по всему, решило стереть с лица земли раз и навсегда.

— Это не разведка боем, — сказал Соколов тихо. — И не очередная попытка нащупать слабое место. Это генеральный штурм, Волков. Всё, что у них есть на этом направлении, брошено сюда, против тридцати восьми человек.

Я молчал, чувствуя, как внутри нарастает то особое, ледяное спокойствие, что приходит только перед лицом окончательного, неотвратимого испытания, — не страх, хотя страх, разумеется, присутствовал где-то на самой периферии сознания, а нечто вроде окончательного, освобождающего принятия того, что должно произойти, независимо от того, готов ты к этому или нет.

— Значит, это конец, — сказал Марченко, поднявшийся на пост вслед за нами и оценивший масштаб приближающейся угрозы одним быстрым, профессиональным взглядом.

— Возможно, — сказал я честно, не находя в себе сил на привычную, ободряющую ложь. — Но конец, который мы встретим стоя, а не на коленях. Собирай людей, Марченко. Всех, до последнего человека. Нужно решить, как именно мы намерены провести этот, вероятно последний для многих из нас, день.

Гриша, услышавший эти слова, подошёл ближе, и в глазах его, вместо привычного уже спокойствия, промелькнуло что-то похожее на короткую, почти мальчишескую растерянность, прежде чем он взял себя в руки и расправил плечи с той решимостью, что давно перестала быть для него чем-то наигранным.

— Тогда пойду собирать людей, — сказал он просто. — Раз уж это последний день, надо хотя бы встретить его подготовленными, а не растерянными.

Он умчался выполнять поручение, и я, оставшись на несколько секунд один у бойницы, смотрел на разворачивающиеся за рекой немецкие порядки — бесконечные, растянутые колонны, готовые обрушиться на нашу маленькую, но не сломленную позицию всей своей накопленной, безжалостной силой, — и думал о том, что вся эта долгая, изматывающая история, начавшаяся однажды утром в чужом теле, среди разрывов и хаоса первого дня войны, подходила теперь к тому самому рубежу, миновать который, судя по всему, не удастся никому из тех, кто решил остаться до конца.

Артиллерийская подготовка началась в восемь утра и не прекращалась почти два часа — куда дольше любого обстрела, что нам доводилось переживать прежде, — и к тому моменту, когда снаряды наконец стали ложиться реже, часть нашей позиции превратилась в нечто, уже с трудом напоминавшее оборонительное сооружение: обвалившиеся стены, воронки там, где ещё утром стояли бойницы, тонны кирпичной пыли, оседающей на всём, включая лёгкие тех, кто пытался дышать через мокрые тряпки.

— Все живы? — прохрипел я, поднимаясь с земли, куда меня отбросило близким разрывом.

— Живы, — донёсся ответ Марченко откуда-то из дыма. — Пулемёт цел, чудом.

Гриша появился рядом, весь в пыли, с кровоточащей царапиной на лбу, но на ногах и с винтовкой в руках.

— Началось, — сказал он просто.

— Началось, — согласился я, вглядываясь через то, что осталось от бойницы, в приближающуюся, растянувшуюся на весь видимый горизонт немецкую пехоту, за которой снова, теперь уже без всякого сомнения, ползли танки — не три, как в прошлый раз, а как минимум шесть, поддерживаемые бронетранспортёрами и той самой пехотной массой, что должна была решить исход этого дня раз и навсегда.

Соколов, добравшийся до нас через разрушенный переход, оценил обстановку одним быстрым взглядом.

— Отходим на вторую линию, — сказал он. — Здесь мы продержимся минуты, не больше. В подвале хотя бы есть шанс встретить их организованно, а не на открытом пространстве.

Мы отступали короткими перебежками, унося раненых, полученных ещё во время обстрела, — и я, оглядываясь на бегу, видел, как немецкая пехота, не встречая пока серьёзного сопротивления, уверенно продвигается вперёд, занимая позиции, которые мы держали столько долгих, изматывающих недель.

Вторая линия, тот самый подвал, вырытый ещё много дней назад по моей же инициативе после уничтожения узла на Северных воротах, встретила нас относительным укрытием от прямых попаданий, но и куда более узким, стеснённым пространством для маневра, — и Кондратьев, занявший позицию у самого входа, коротко доложил обстановку.

— Танки на подходе, — сказал он. — Минут через пять будут здесь.

— Мин у нас больше нет, — заметил Гончаров мрачно. — Все израсходованы на прошлые атаки и на минирование тоннеля.

— Значит, будем работать тем, что осталось, — сказал я, проверяя последние гранаты в своём подсумке — три штуки, не больше.

Немецкая пехота, ворвавшаяся на первую линию нашей обороны, не задержалась там надолго, быстро сообразив, что защитники отошли на подготовленные заранее позиции, — и уже через несколько минут её передовые группы начали прощупывать подходы ко второй линии, той самой, где мы теперь держались всеми оставшимися силами.

— Огонь! — крикнул я, когда первые силуэты показались в узком проходе, ведущем к подвалу, и Марченко, развернув пулемёт в этом направлении, открыл огонь с той же самой, отработанной за недели точностью, что уже не раз спасала нашу позицию от прорыва.

Бой в тесноте подвального помещения оказался иным, чем всё, что мы переживали прежде, — не привычным обменом огнём на расстоянии, а почти непрерывной, лишённой пауз схваткой, где каждый метр приходилось отстаивать буквально в упор, среди дыма, криков и того особого, животного напряжения, что охватывает людей, знающих: отступать больше некуда.

Первая волна атакующих, ворвавшаяся в узкий проход, была остановлена почти полностью — Марченко, Осокин, вернувшийся к нам с последней группой добровольцев ещё несколько дней назад, и я сам, орудуя ножом там, где расстояние сокращалось до полной невозможности использовать огнестрельное оружие, отбили этот первый натиск с потерями, куда меньшими, чем можно было ожидать.

— Танки прорвались через первую линию! — крикнул Кондратьев, выглянувший на секунду наружу. — Идут прямо на нас!

Я развернулся к остаткам нашего арсенала, ища хоть что-то, способное противостоять броне, — и обнаружил, к своему растущему отчаянию, что бутылок с керосином, использованных в прежних боях, больше не осталось, а гранаты, при всей их эффективности против пехоты, были почти бессильны против танковой брони без точного, крайне рискованного попадания в наиболее уязвимые узлы машины.

— У меня есть идея, — сказал Гончаров, вдруг оживившись тем самым, уже знакомым мне энтузиазмом инженера, увидевшего техническую задачу посреди хаоса. — Оставшиеся заряды, те, что мы готовили для минирования, но не использовали, — если заложить их прямо здесь, у входа, можно устроить направленный взрыв, способный остановить сразу несколько машин одновременно.

— Сколько времени нужно? — спросил я.

— Минуты три, может, четыре.

— У нас нет трёх минут, — сказал Соколов мрачно, вслушиваясь в приближающийся гул моторов. — Танк будет здесь через минуту, максимум через полторы.

Я оценил ситуацию с той стремительностью, что приходит только в моменты, когда любое колебание означает верную гибель, — и решение, сформировавшееся в голове, потребовало той самой, окончательной ясности, что я уже испытывал однажды, стоя на краю дымящегся кратера у Северных ворот.

— Гончаров, закладывай, я прикрою вход столько, сколько потребуется, — сказал я. — Остальные — отходите глубже, ко второму выходу, тому, что ведёт к резервной позиции.

— Один? — переспросил Гриша с тем же протестующим тоном, что я уже слышал от него не раз за эти недели.

— Не один, — возразил я. — Марченко останется со мной, прикрывать фланг. Остальным нужно увести раненых и подготовить резервную линию, пока мы держим этот проход.

Марченко, не тратя времени на споры, занял позицию рядом со мной у самого входа, и вместе мы встретили первую пехоту, прорвавшуюся вслед за отступающими остатками наших передовых позиций, — огонь, гранаты, короткие, отчаянные рукопашные схватки в тесноте прохода, где каждая секунда промедления могла стоить жизни не только нам, но и всем тем, кто отходил сейчас в глубину позиции, унося раненых и последние остатки боеприпасов.

— Гончаров, время! — крикнул я, отбивая штык очередного наступающего немца рукоятью ножа и заканчивая схватку тем же движением, что уже стало почти рефлекторным за эти недели непрерывных боёв.

— Почти готово! — донёсся ответ. — Ещё минуту!

Танк, о котором предупреждал Кондратьев, показался в проёме прохода именно в эту минуту — приземистый, покрытый пылью и копотью силуэт, чей короткий, толстый ствол медленно разворачивался в нашу сторону с той неотвратимой, механической угрозой, что не оставляла места для иллюзий насчёт исхода прямого столкновения.

— Ложись! — заорал Марченко, и мы оба вжались в остатки стены за секунду до того, как танк, не дожидаясь дальнейших препятствий, дал выстрел прямо в узкий проход, обрушив на нас град кирпичной крошки и осколков.

— Гончаров! — крикнул я, чувствуя, как звон в ушах после близкого взрыва почти полностью глушит собственный голос. — Время истекло, взрывай что есть!

— Готово! — заорал он в ответ, и почти сразу за этим последовал взрыв, куда более мощный, чем всё, что мы использовали в прежних, локальных схватках, — заложенные заряды сдетонировали одновременно, обрушив на приближающийся танк и следовавшую за ним пехоту всю накопленную разрушительную силу.

Танк, подброшенный этим взрывом, замер, дымясь, а пехота, застигнутая на открытом пространстве прохода, оказалась разметана с той же безжалостной эффективностью, что я уже видел однажды, стоя на позиции у Тереспольских ворот в момент подрыва трофейного склада.

— Получилось! — крикнул Марченко, поднимаясь на ноги, весь покрытый пылью и копотью.

Радость эта, впрочем, продержалась недолго. Обвал, вызванный взрывом, засыпал не только проход, ведущий снаружи, но и часть того пути, что вёл к резервной позиции, куда отступили остальные, — и я, оглядываясь на завал, отделивший нас теперь от собственных товарищей, понял: путь назад, в глубину подвала, оказался перекрыт с той же безвозвратностью, что путь наружу для наступающих немцев.

— Марченко, — сказал я, чувствуя, как внутри что-то окончательно, спокойно перестраивается, готовясь к тому, что уже начинало обретать неизбежные очертания, — расчистка займёт слишком много времени. Немцы найдут другой путь окружения раньше, чем мы успеем пробиться к остальным.

Он посмотрел на меня долгим, понимающим взглядом.

— Значит, будем держаться здесь, — сказал он, не как вопрос, а как окончательное, спокойное принятие.

— Значит, будем, — подтвердил я.

Немцы, обнаружив, что прямой проход завален, не стали тратить время на его расчистку — судя по звукам, доносившимся сквозь завал, они уже искали обходной путь, и я понимал: время, которое у нас оставалось, измерялось теперь не часами и даже не десятками минут, а той короткой, непредсказуемой величиной, что зависела исключительно от скорости, с какой противник найдёт способ добраться до нас с другой стороны.

— Патроны? — спросил я у Марченко, проверяя собственный, катастрофически скудный остаток.

— Обойма и немного россыпью, — ответил он. — У тебя?

— Примерно так же. И одна граната.

Мы устроились за остатками обрушенной стены, там, где хоть немного укрытия давало хоть какой-то шанс продержаться дольше нескольких секунд после того, как немцы всё же найдут дорогу к этому изолированному, тупиковому карману позиции, — и в наступившей, относительной тишине я вдруг почувствовал странное, неожиданное спокойствие, будто все накопленные за эти недели тревоги, расчёты и сомнения наконец улеглись, обретя ту самую окончательную ясность, что приходит только на самом краю.

— Знаешь, — сказал Марченко, привалившись спиной к обломку кладки, — я ведь так и не спросил тебя толком, откуда в тебе всё это. Пушки взрывать, тактику придумывать, будущее вроде как знать наперёд — Панкратов как-то обмолвился, что подмечал за тобой странности с самого первого дня.

— Панкратов слишком наблюдательный для собственного же спокойствия, — сказал я с невольной, усталой улыбкой.

— Так расскажешь или нет? — Марченко посмотрел на меня прямо, без всякой издёвки, просто с тем спокойным, честным любопытством человека, для которого этот вопрос, судя по всему, давно перестал быть праздным.

Я помолчал секунду, прислушиваясь к отдалённым звукам поисков, которые вели снаружи немцы, — и решил, что если для подобного признания и существовало подходящее время, то оно наступило именно сейчас, на самом краю всего, чем стала моя жизнь за эти невозможные недели.

— Меня зовут Максим, — сказал я. — Не Андрей. Я не знаю точно, как это объяснить так, чтобы это не звучало как бред контуженого, но однажды утром, в теле Волкова, я открыл глаза уже здесь, в этой крепости, с памятью о будущем, которого для вас всех пока не случилось. Знал про Москву, что она не падёт. Знал про осадные орудия. Знал многое из того, что помогло нам продержаться дольше, чем, наверное, случилось бы без меня.

Марченко слушал, не перебивая, и на его усталом, покрытом копотью лице отражалось не изумление даже, а нечто вроде спокойного, уже давно предполагаемого подтверждения.

— Странно, — сказал он наконец. — Я думал, услышав что-то подобное, испугаюсь или решу, что ты действительно контужен сильнее, чем казалось. А вместо этого чувствую только благодарность, что ты выбрал именно нас, чтобы потратить это своё странное знание.

— Я не выбирал, — сказал я тихо. — Просто оказался здесь, а дальше делал то, что казалось правильным.

— Может, в этом и есть весь смысл, — заметил он. — Не важно, выбирал ты или нет. Важно, что ты сделал с тем, что получил.

Снаружи, из-за завала, донеслись новые голоса — приближающиеся, уверенные, — и я понял: время разговоров закончилось, и то, ради чего мы здесь остались, требовало теперь не слов, а последних, решительных действий.

— Они нашли обходной путь, — сказал я, поднимаясь и проверяя оружие. — Марченко, слушай меня внимательно. Если у тебя появится хоть малейший шанс отступить — используй его. Не ради геройства, ради того, чтобы кто-то мог рассказать потом, что здесь произошло.

— А ты? — спросил он, хотя, судя по голосу, уже знал ответ.

— Я прикрою, — сказал я просто. — Столько, сколько потребуется.

Он не стал спорить — то ли понял бесполезность любых возражений в подобный момент, то ли просто устал бороться с неизбежным так же, как устал я сам, — и мы заняли позиции у того самого прохода, откуда, судя по нарастающему шуму, должна была появиться первая группа наступающих немцев.

Они появились через несколько минут — трое, потом ещё двое, продвигающиеся осторожно, ощупывая путь через частично расчищенный ими же завал, — и мы встретили их огнём, экономным, точным, растягивая последние патроны настолько, насколько позволяла критическая необходимость.

Первая группа отступила, оставив двоих неподвижными на земле, но за ней, я знал, последуют новые, и новые, пока либо патроны не иссякнут полностью, либо численное превосходство не решит исход этой затянувшейся, безвыходной схватки.

— Марченко, — сказал я, когда наступила короткая пауза между волнами атакующих, — пора.

— Пора что? — переспросил он, хотя по глазам было видно: он понимал, о чём я говорю.

— Пробиваться к остальным через боковой лаз, тот, что мы не успели полностью завалить. У тебя ещё есть шанс.

— А у тебя?

— Кто-то должен держать этот проход, пока ты добираешься, — сказал я. — Иначе они догонят тебя раньше, чем ты успеешь предупредить остальных о численности противника.

Марченко долго смотрел на меня, и в этом взгляде читалась вся тяжесть понимания того, что я, по сути, предлагал ему в обмен на собственную жизнь.

— Я вернусь с подкреплением, — сказал он наконец. — Держись, сколько сможешь.

— Держусь всегда, — сказал я с той же самой, уже привычной за эти недели усталой улыбкой. — Иди, Марченко. Не трать время на прощания, которые никому из нас сейчас не по силам.

Он кивнул, крепко, до боли сжал моё плечо ладонью — жест, вместивший больше, чем любые слова могли бы вместить, — и скрылся в боковом проходе, оставляя меня одного у того самого рубежа, который, я знал, станет последним в этой долгой, невозможной истории.

Следующая волна атакующих не заставила себя ждать. Я встретил её последними патронами, последней гранатой, а когда и это закончилось, тем самым ножом, что служил мне безотказно с самого первого утра этой войны, — и в какой-то момент, когда счёт минут окончательно потерял всякий смысл, растворившись в чистом, отчаянном сопротивлении, я понял: тело, начинавшее это утро полным сил, теперь держалось на одной лишь воле, истощённое ранами, о которых я даже не успевал толком задуматься в разгар схватки.

Последний удар, пришедший откуда-то со стороны, которую я не успел прикрыть, оказался не болезненным даже — скорее странно, отрешённо тёплым, будто тело наконец получило право перестать бороться после всех этих недель непрерывного, изматывающего напряжения.

Я упал на колени, чувствуя, как силы стремительно покидают тело, и в этот последний, растянутый миг перед глазами прошли не эпизоды прошлой, другой жизни, а лица этих недель — Тимофей, спорящий и обнимающий одновременно; Настя, державшая мою руку в молчании более выразительном, чем любые слова; Гриша, повзрослевший на моих глазах от испуганного мальчишки до надёжного бойца; Панкратов, оплакивающий друга и остающийся до конца из верности его памяти.

Крепость держалась. Не благодаря одному человеку, знавшему обрывки чужого будущего, а благодаря десяткам людей, превратившим страх в решимость, а разрозненные точки обороны — в нечто, действительно достойное называться сопротивлением.

Последней мыслью, промелькнувшей перед тем, как темнота окончательно сомкнулась, была не о собственной, теперь уже неотвратимой судьбе, а о Тимофее, идущем сейчас где-то далеко на восток, унося с собой не сухую сводку потерь, а настоящую, живую историю — о людях, которые держались до конца не потому, что верили в чудо, а потому, что каждый час их сопротивления действительно что-то значил в масштабах куда большей, куда более долгой войны.

Крепость эта не должна была продержаться так долго. Она продержалась. И этого, пожалуй, было достаточно.