Долго раздумывать я не стал, и решительно принялся спускаться.

Трап подо мной ходил ходуном. Хотя возможно это меня водило после долгого лежания в лазарете. Я спускался в полутьму, на крик, и голова работала холодно и быстро. Совсем как перед сложными операциями в прошлой жизни.

С трапа я увидел всю картину. Фёдорова уже оттащили от места, где его накрыло бочкой, и уложили на рогожу между ящиками. Молодой парень, лет двадцати, лицо белое, губы искусаны. Правая штанина ниже колена была тёмная от крови, из разрыва сукна торчал осколок кости.

Вокруг него толклись человек пять, и все пятеро больше мешали, чем помогали.

— Не давай резать, братцы!.. — Фёдоров хрипел и рвался из держащих его рук, и от каждого рывка осколок в ране ходил ходуном. — Христа ради!.. Куда я об одной ноге!.. У меня ж мамка в деревне!..

Просьба у людей перед ножом во все века одна.

— Держи его! Да не за ногу, дурья башка, за плечи! — Иван Иванович отдавал отрывистые команды, а руки его выполняли привычные манипуляции. — Жгут крепче! Нож где?

Я смог подойти ближе, меня никто не остановил. Точнее, кто-то окликнул «Вам же не велено!», но оклик потонул в новом стоне Фёдорова.

Быстро осмотрел парня. Открытый перелом, торчит отломок кости, кровь идёт слабыми толчками. Крупные сосуды целы. Зато жгут накрутили с перепугу так, что стопа уже наливалась сизым.

Отпиливать ногу здесь было нельзя, и Иван Иванович сам это понимал. Темнота, тесное помещение, грязь кругом.

Кровопотеря умеренная, болевой шок, но парень в сознании и орёт, стало быть, резерв есть. Кость я отсюда видел одним отломком, перелом косой, такие сходятся хорошо. В моём отделении эту ногу собрали бы за час и через полгода забыли бы о ней. Здесь её собирались отнять целиком.

— Наверх его! — распорядился Иван Иванович, поднимаясь с колен. — В лазарет! Стол готовьте!

Вот мой шанс. К больному мне прикасаться запрещено. Но переносить раненого не запрещено никому.

Только переноска с такой ногой, не прихваченной к доске, доконает его на первом же трапе.

— Дозвольте помочь перенесть, ваше благородие, — громко сказал я. — Растрясут ведь. Ногу к доске прихватить надобно, тогда донесём целым.

Лекарь обернулся. В свете фонаря я видел, как в нём сцепились два желания, послать меня к чёрту и довезти больного живым. Второе пересилило, всё-таки в первую очередь он был лекарем.

— Доску, — бросил он. — Прихватывайте. Только прихватывать, Вершинин, слышите?

— Слушаюсь.

Доску выломали из ящика, который нашёлся неподалёку. И я принялся за дело.

Со стороны это выглядело обычным делом. Подлекарь подложил доску, обернул ногу чьей-то рубахой, потянул для ровности и прикрутил ремнями. На деле мои пальцы легли на отломки, поймали ось, и я потянул голень на себя до мягкого щелчка, который отдался мне прямо в ладони. Кость ушла под кожу. Фёдоров заорал в голос и обмяк, потеряв сознание. И хорошо, самое сложное он проспит. Я прижал рану свёрнутой чистой холстиной, примотал, ослабил на два пальца жгут, и стопа порозовела. Вот и всё.

— Готово, — сказал я. — Подымайте.

Несли Фёдорова четверо, я шёл рядом и придерживал доску. Одним простым действием перелом из открытого стал закрытым, и жгут больше не пережимал ногу. Теперь надо просто держать чистоту и покой. И никакой пилы.

Наверху, в лазарете, при хорошем свете, Иван Иванович размотал мою повязку и принялся рассматривать ногу. Он щупал и поворачивал голень, подносил свечу к самой ране. Фёдоров к тому времени очнулся и тихо скулил.

— Кость на месте, — проговорил лекарь наконец, ни к кому не обращаясь. — И кровь унялась.

— Знать, довезли правильно, — сказал я.

Он поднял на меня глаза. Дураком Иван Иванович не был, и это я понимал хорошо.

— Отнимать покуда не стану, — объявил он, оборачиваясь к сгрудившимся у двери матросам. — Но запомните и ему передайте. Антонов огонь ждёт три дня. Займётся нога, отниму по колено, и уж тогда на бога не пенять.

Фёдоров, услыхав про три дня, беззвучно заплакал. Я отвернулся. Утешать его при лекаре я не имел права, да и нечем мне было утешать. Тут надо было помогать делом.

Три дня. Лекарь сам назначил срок моей работе, того не ведая. Либо за три дня я сохраню ногу Фёдорову, либо её всё-таки отнимут.

Наверх я выполз уже в сумерках, насквозь мокрый. Затылок гудел, руки мелко дрожали, но эту дрожь я знал и любил. Так дрожат руки после работы, от схлынувшего напряжения. К тремору эта дрожь никакого отношения не имеет.

На палубе меня ждали.

У грот-мачты кучковался народ, и разговор при моём появлении дружно стих. Первым отделился боцман, кряжистый, высокий, я его заприметил ещё днём.

Наверняка имя его я тоже знал, но пока что не помнил.

— Ты, что ль, Фёдорову ногу правил? — спросил он, глядя на меня сверху вниз.

— Переносить помогал, — ответил я.

— Угу, переносить. — Боцман хмыкнул, оглянулся на своих и уставился обратно. — Фёдоров у меня марсовый, из лучших. Ежели отходит ногу… — он не договорил, крякнул и полез в карман. — Табачку не желаете, господин подлекарь?

«Марсовый» — всплыло в голове короткое пояснение из прочитанных когда-то, в прошлой жизни книг, по истории флота. Элита парусных кораблей, верхолазы высшего класса. Парни, которые работают на марсовых площадках, на головокружительной высоте, укрощая многопудовые паруса в шторм, шквал и ледяной ветер. Туда брали только самых сильных, ловких и отчаянных, у которых напрочь отсутствовал страх высоты. Потерять хорошего марсового для боцмана — всё равно что для заведующего отделением лишиться единственного толкового старшего реаниматолога перед тяжелой сменой. Заменить его попросту некем.

Табак я никогда в жизни не курил. Но протянутый кисет в этом веке, судя по лицам вокруг, весил поболе иной награды.

— Благодарствую, — я взял щепоть, размял в пальцах, вернул. — Добрый табак. Отходит твой Фёдоров, ежели слушаться станет. Звать-то его как по-людски?

— Лаврентий, — ответил боцман. — Лаврентий Фёдоров он. Ты уж, того… Догляди, что ль.

Догляди. Легко сказать человеку, которому к больному подходить запрещено на шаг. Разумеется, вслух я сказал другое.

— Догляжу.

Боцман кивнул и отошёл, за ним разошлись и остальные. По кораблю начал распространяться новый слух. Ещё с утра я был подлекарем, что валится с ног при виде крови. Сейчас же меня явно начали уважать. Прогресс.

— Отменно вы это проделали, господин подлекарь!

Голос был молодой и звонкий. Возле меня стоял мичман лет девятнадцати, высокий, с живыми глазами. Форма сидела на нём щеголевато, а пальцы были в чернилах, и это мне отчего-то понравилось.

— Я с юта в трубу смотрел, как вы ногу к доске вязали, — продолжал он безо всякого чванства. — Ловко и быстро. Дозвольте спросить, где же вы этак выучились кость править? Сказывали, вы больше по книжной части.

Вот он, вопрос. Первый из длинной череды, это я понимал ясно. Отвечать на него мне предстоит всю дорогу до Камчатки и обратно.

Но перед ответом я проанализировал всё сказанное им. К речи моряков я ещё не привык.

«Ют» — кормовая часть верхней палубы, место для офицеров, откуда они ведут наблюдение. А сам этот парень — мичман. Первый офицерский чин во флоте. В девятнадцатом веке это вчерашние гардемарины, мальчишки, которые уже несут огромную ответственность за вахту и команду, но ещё не успели обрасти спесью и суровым капитанским цинизмом. Проще говоря — интерны от морской службы. Любопытные, дерзкие и готовые совать нос во всё необычное.

— Батюшка мой уездным лекарем служил, — ответил я с поклоном. — Под Тверью. Мужики там с крыш да с лошадей падают исправно, я при батюшке с малолетства к костям приучен. А в академии оно… по книжной части вышло, ваше благородие, тут не соврали.

— Занятно. — Мичман поглядел на мои руки с откровенным интересом, безо всякой брезгливости. — А в госпитале, сказывали, вы при ампутации сомлели. Как же так выходит, при костях тверды, а при ноже нет?

Вопрос был задан прямо в лоб. Врать я не стал, полуправда держится дольше лжи.

— Сам дивлюсь, ваше благородие. С той поры многое передумал. Может, и голову себе для того разбил, чтобы дурь вышла!

Он рассмеялся, легко и звонко, ничуть не по-начальственному.

— Литке, Фёдор Петрович, — вдруг представился мичман. — Стало быть, практика прежде теории? Нынче вы это доказали. Поправляйтесь, Вершинин.

И он ушёл от меня лёгкой походкой.

Литке. Я проводил его взглядом. Фёдор Литке, будущий адмирал, будущий глава Географического общества, человек, чьим именем назовут и мыс, и залив, и ледокол. А пока что это просто любопытный мичман девятнадцати лет.

Так, ответ про моего отца его в принципе устроил. Правда, ответ этот родился в моей голове раньше, чем я успел его обдумать. Вместе с тем я не знал, правда ли отец Вершинина был лекарем. Память об том молчала, и ежели это окажется не так — придётся снова выкручиваться. Но пока что всё прошло ровно.

Но спрашивать меня явно будут и дальше, и люди позлее, чем Литке. Батюшкой я прикрою умение рук. А вот чем прикрыть знание про заразу и про чистоту, когда до него дойдёт, я пока не придумал.

Всему своё время! Разберусь и с этой бедой.

Разбор мне устроили тем же вечером.

Иван Иванович сидел в лазарете за откидным столиком при двух свечах и писал. Прошка стоял у переборки и одними глазами показывал мне на дверь. Дескать, бегите, покуда целы. Бежать я не стал, разумеется.

— А, Вершинин, — лекарь даже головы не поднял. — Кстати пожаловали. Я тут дополнение к бумаге сочиняю. Извольте послушать, оцените слог, вы ведь у нас по книжной части.

Он отложил перо и прочёл с выражением, смакуя обороты.

— «Сверх прежде изложенного, подлекарь Вершинин сего числа, пренебрегши прямым моим запрещением, самовольно приступил к лечению больного матроса Фёдорова, прикрываясь переноскою оного». — Он поднял глаза. — Ну как? Точно ли изложено?

— Точно, Иван Иванович.

— Рад, что не спорите, — он присыпал лист песком, стряхнул. — Теперь о больном. К Фёдорову не подходить ни на шаг. Лечить его стану сам. Перевязки с бальзамною мазью дважды в день. Поутру отворю кровь, дабы отвести воспаление от раны.

Внешне я не выказал ни одной эмоции. Но внутри эмоции бушевали.

Мазь из сундука, которой здесь мажут всё подряд, ляжет прямо на открытую рану. Кровь пустят человеку, который и так её потерял. Каждое назначение по отдельности вредно, вместе они добьют парня вернее той самой бочки. И возразить я не мог. Любое моё слово легло бы третьей строкой в ту самую бумагу. И подшили бы её уже завтра.

— Дозвольте идти? — спросил я.

— Ступайте, — лекарь снова взялся за перо и уже в спину мне добавил. — А за Фёдорова не тревожьтесь, Вершинин. Три дня отсчитываю я сам. И нога эта, и вы при ней… поглядим, что раньше загниёт.

Я вышел, притворил дверь и постоял в тёмном коридорчике. Из-за парусиновой занавески сипло дышал Фёдоров, и я слушал его дыхание, как слушал когда-то мониторы из ординаторской. Ровное.

Задача складывалась изящная, любой из моих учителей оценил бы. Больного у меня отняли. Лечение ему прописали такое, что убьёт вернее болезни. Сроку три дня, а по истечении его ждёт пила. Значит, лечить Фёдорова я стану ночами, тайно, чужими руками.

Руки звались Прошкой.

До ночи оставалось время, и я потратил его на ревизию собственного имущества. Врач обязан знать свой инструмент, даже если он достался от предыдущего владельца тела.

Сундучок мой, кованый, с висячим замочком, стоял под койкой, а ключ сыскался в кармане. Я откинул крышку и начал опись своего имущества.

Сверху лежало бельё, штопаное, но чистое. Под ним книги, и на книгах я остановился надолго. Анатомический атлас, зачитанный до бахромы, и поля сплошь исписаны мелким старательным почерком. Выписки, вопросы к самому себе на полях. Лекарский учебник с закладками. Тетрадь конспектов, почерк тот же, ровный, прилежный.

Между страниц учебника лежало письмо, истёртое на сгибах до дыр. Я развернул его не сразу, ведь оно было не моё. Но всё-таки решил прочесть. Почерк крупный, стариковский, с нажимом. «Молись, Андрюша, и рук не жалей, из жалости к себе лекаря не выходит. А выйдешь в лекари, помни, с кого спрос». Ниже дата пятилетней давности и подпись. Отец, Илья Вершинин.

Письмо я сложил по старым сгибам и убрал, где лежало. Ни разу не видел Илью Вершинина. Да и сына его самого не знал. А неловкость осталась, точно я живому человеку в глаза поглядел. Ладно. Долги мальчика теперь мои, все разом. И вот этот, отцовский, единственный из всех, который мне будет приятно отплатить.

Похоже, с легендой я угадал, отец и в самом деле был лекарем.

Я листал и знакомился с прежним хозяином тела ближе, чем хотел бы. Мальчик учился страстно. Он хотел быть врачом сильнее всего на свете. Ему не хватило одного, живой крови перед глазами.

В моём времени из таких людей выходили отличные диагносты. Этому времени такие лекари оказались попросту не нужны.

Под книгами лежал инструмент. Тупые ланцеты, иглы тронуты ржой. На дне сундука россыпью лежала корпия. Так называли в этом веке перевязочный материал.

А под корпией я нашёл главное.

Свёрток в тряпице. В свёртке лежали ассигнации, сто двадцать бумажных рублей. И сложенная вчетверо записка, три строки писарским почерком.

«Трактиръ „Якорь“, что у Купеческой гавани. Спросить Евграфа Саввича. Долгъ платежомъ красенъ».

Сто двадцать рублей. Много это или мало, я прикинул по обеду в кронштадтском трактире, о котором днём обмолвился Прошка. Обед там шёл по полтине. Выходило, что в сундучке у меня лежит годовое жалованье подлекаря, а то и больше. Просто так таким деньгам взяться у подлекаря было неоткуда.

Евграф Саввич. Тот самый статский с мягким взглядом и белоснежными манжетами.

Едва я дочитал записку, как нахлынуло новое воспоминание. Трактирный кабинет. Бумага, рядом ложится стопка ассигнаций, куда толще моего свёртка. И мягкий голос, слов не разобрать, кроме одного.

«Услуга».

От слова этого прежнего хозяина заливает липким страхом, страх мешается с радостью от денег, и на этом воспоминание обрывается.

Я сложил записку и посидел над сундучком.

Деньги взяты. И вот их остаток. Бумага подписана, память меня не обманывает. Взамен обещана услуга, от которой прежнему Вершинину было страшно уже тогда, за столом.

И этот человек с мягким взглядом дважды приходил глядеть, скоро ли я очнусь, а вчера велел сыскать его на берегу.

Что бы там ни подписал Вершинин, расхлёбывать выпало мне. Но идти в трактир вслепую, не зная, что было написано в бумаге, всё равно, что оперировать, не заглянув в рану. Значит, сперва надо узнать. Только теперь осталось придумать, как узнать до отплытия, ведь времени всё меньше.

Ужинать я выбрался наверх, к артельному котлу, хотя Прошка рвался принести мне ужин в лазарет. Мне нужно было к людям. Врачу, которому команда не верит, на корабле делать нечего. А доверие не заработать, если лежишь в койке.

Ужинали на баке артелями, вокруг общих баков с варевом. Над каждой артелью стоял свой пар и свой гогот. Мне, как чину лазаретному, полагалось место с краю, у котла кока. Сухари здесь не грызли, их размачивали в вареве до мягкости. Делали это обстоятельно, не торопясь.

Кашевар плюхнул мне в миску горохового варева с солониной. Я сел на бухту каната и отхлебнул из кружки. Вода была из бочки, вчерашняя, с лёгким душком. Пить это нельзя, но выделяться сейчас тоже нельзя.

Первый же глоток я задержал во рту, определяя состав. Дерево, ил, лёгкая гнильца. По моим меркам эту бочку следовало опечатать, а камбуз закрыть до полной чистки. По здешним меркам вода считалась свежей, её всего месяц как налили.

Солонина в вареве попалась жилистая, пересолённая. Сухари были твёрдыми. Я ел и видел перед собой карту будущих болезней на два года вперёд. Вода зацветёт через месяц-другой, и по кораблю пойдут поносы. Солонина и сухари составят основной рацион месяцами, и к экватору дёсны у половины команды поплывут. Про цингу в этом веке уже кое-что знают: Кук показал, как её не пускать на борт. Знает ли про Кука наш Иван Иванович, вот этот вопрос пока что без ответа.

И вот что занятно. К больным меня не подпускают. А до воды, до бочек, до камбуза и трюмной сырости никакому лекарю дела нет. Здесь распоряжаются боцман, баталер да ревизор, и им моя наука не соперница. Вот где мой шанс проявить себя, пока не сняты прочие запреты. Кто выучится беречь корабль от хвори раньше самой хвори, тот на кругосветном вояже станет нужнее якоря. Осталось заслужить допуск. А заслуживают его тут только одним способом — делом.

— Чего в кружку глядите, вашбродь? — хохотнул пожилой матрос напротив. — Никак утопло что?

Вашбродь. Я мысленно хмыкнул. Вообще-то, прежний Вершинин был из мещан, да и чин подлекаря — по сути фельдшерский, нижний — права на дворянское «Ваше благородие» не давал. По уставу мне полагалось сухое «господин подлекарь». Но для неграмотного матроса-рекрута любой, кто носил форменный сюртук, не гнул спину на реях и умел писать, автоматически становился барином и «благородием». Поправлять ветерана я не стал — на флоте свои неписаные правила. Назвали начальством, значит, нужно держать марку.

— Гляжу, не завелось ли чего, — ответил я. — В воде, братец, такая живность водится, что глазом её не видать, зато брюхо наизнанку вывернет.

— Энто верно, — неожиданно поддержал он. — У нас на «Соколе» опосля гнилой воды полэкипажа с гальюна не слазило, считай, до самого Ревеля.

— А сухарь на что в кашу топите? — спросил я. — Зубы бережёте?

— Дык он же об колено не ломится, вашбродь! — щербатый усмехнулся и постучал сухарём. — Его сперва утопить надобно, а опосля кусать. Морская наука!

Кругом заржали, и я рассмеялся со всеми.

Смех оборвал голос со стороны.

— Ишь, расселся… Мебель.

Мебелью, как я уже понял, меня однажды обозвал Иван Иванович. А точнее не меня, а моего предшественника. Потому что роли он никакой не играл. Просто стоял в комнате, как старый диван — и всё тут.

Сказано это было вполголоса, но с расчётом, чтобы я услышал. Говоривший, молодой жилистый матрос, смотрел на меня в упор. Кругом все притихли.

Прозвище, выходит, уже разошлось по кораблю.

— Мебель, — согласился я. — Только ты, братец, запомни, какая именно. Я мебель вроде верстака. Об меня нынче Фёдорову ногу починили.

Секунду висела тишина, потом снова раздался дружный смех. Жилистый матрос побагровел и отвернулся. Я доел и поднялся. Добавился новый противник. Надо бы узнать его фамилию.

На всякий случай. Опасаться пока что стоит всех. И дворян, и мещан, и простых матросов.

Ночью я выждал, пока корабль устоится в ночной вахте, и поднял Прошку.

Спал он у аптечного шкафа и подскочил раньше, чем я договорил его имя.

— Андрей Ильич, вы чего?..

— Тихо. Слушай меня, Прошка, и слушай внимательно, — я присел рядом, чтобы говорить в самое ухо. — Фёдорову под здешней мазью рану разъест. Загниёт нога, и её отпилят. Хочешь, чтоб Фёдоров к Рождеству на обеих ногах плясал?

Прошка сглотнул и торопливо закивал.

— Тогда делаем так. За сундук отвечаешь ты, стало быть, ты и берёшь нужное. Хлебное вино и корпии чистой воды. Той, что ввечеру кипела, кашевар нацедит, скажешь, полы в лазарете мыть надо.

— Дык… — Прошка захлопал глазами. — Это ж вы Фёдорова лечить сами удумали? Иван Иванович узнает, он ж меня…

— Не узнают, ежели сам не скажешь, — я взял его за плечо. — Гляди сюда. Руками к Фёдорову прикасаться буду не я. Ты будешь. Я рядом постою да подскажу. С тебя какой спрос? Служитель прибрал у больного, повязку поправил. А я тебя за это выучу так, что любой лекарь от зависти удавится. Ну?

Вербовка выходила честная, почти как у Евграфа Саввича, только наоборот. Этот Евграф Саввич покупал моего предшественника страхом, а я предлагал ремесло. К слову, на что подписался бывший Вершинин, я так до сих пор и не узнал.

Но скоро это выясню. Уж больно мутным типом казался мне этот Евграф. Вряд ли он предложил предшественнику сто двадцать рублей за какое-то доброе дело.

Прошка сопел, и страх у него на лице боролся с чем-то ещё, похожим на гордость.

— Выучите? — спросил он наконец шёпотом.

— Выучу. Начнём прямо сейчас. Перво-наперво, руки надо вымыть.

— Дык чистые у меня! — он обиделся и растопырил пятерню.

Я поднёс свечу поближе. Под ногтями у него была чёрная грязь.

— Чистые, говоришь. Вот с этого у нас с тобой наука и начнётся. Мой до локтя, три с золой, опосля ополосни кипячёной водой. И так всякий раз перед больным, хоть трижды за ночь придётся так делать.

— Да на что?..

— А на то, что на руках живёт зараза, которую глазом не увидеть. С рук она в рану может попасть, а из раны антонов огонь. Понял? Вижу, что не понял. Делай пока, потом поймёшь.

Прошка покряхтел, но послушно пошёл тереть руки золой. Я только что прочитал первый в этом веке урок гигиены.

Дальше мы работали вдвоём при одной свече. Я командовал вполголоса, Прошка делал. Старую повязку с мазью он снял. Мазь я велел смыть кипячёной водой. Сам осмотрел рану, и она мне понравилась. Края ровные, отёк умеренный, плохого запаха нет. Пульс на стопе бился ровно, пальцы были тёплые.

Прошка напоил больного с ложки, тёплой водой с каплей рома. Я проверил ладонью жар на лбу и на груди. Лихорадки не было, отлично.

— Теперь корпию в спирт… не жалей, казённое… и на рану. Легче, легче. Вот так. Учись, Прошка, пальцы у тебя верные.

Работал он и правда хорошо. Я подсказывал действия и ловил себя на давно забытом чувстве. В прошлой жизни я вот так же стоял за спинами ординаторов, учил их оперировать. Только тогда мои собственные руки уже никуда не годились. Нынешние руки же хоть сейчас могли провести операцию.

За занавеской я задержался и послушал грудь Фёдорова ухом. Стетоскопа тут ещё нет, а если где и есть, то не на этом шлюпе. Дыхание чистое, хрипов нет.

Фёдоров очнулся в середине перевязки и поглядел на нас мутным взглядом.

— Вашбродь… — громко прошептал он. — Ногу-то… оставят?

Ему стоило бы говорить потише. Потому я шикнул, а потом добавил:

— Не отдадим мы твою ногу. Ежели лежать будешь смирно и пить всё, что Прохор подаст. Спи, братец.

Он послушно закрыл глаза. Доверие больного, самое старое лекарство из всех, что я знаю, работало и в этом веке исправно.

И тут за переборкой скрипнула палуба.

Мы с Прошкой замерли разом, он со склянкой на весу, я с поднятой рукой. Шаги, неспешные и тяжёлые, раздавались в коридоре. Под дверью дрогнула полоска фонарного света. Я успел прикинуть, что говорить, если войдёт лекарь, и понял, что говорить нечего. Эту сцену не объяснить уже никакой переноской.

Шаги помедлили у самой двери. Постояли.

И двинулись дальше. Вахтенный просто обходил корабль.

Прошка громко выдохнул.

— Готово, — шепнул я. — Пойдём спать.

Разбудил меня громкий стук в дверь, когда за бортом только серело.

— Вершинин! — рявкнули снаружи. — К капитану! Живо!

Я сел на койке, мгновенно проснувшись. Вот и бумага дошла. Вместе со вчерашним дополнением про Фёдорова.

Странное дело, страха у меня не было. Была только злость. Меня будут судить по бумаге человека, который вчера прописал раненому кровопускание. Что ж. Поглядим, чем судит Головнин, бумагой или делом. По книгам его выходило, что делом. Но вот как будет обстоять дело вживую — другой вопрос.

Я одевался, одновременно думая про Фёдорова. Кровопускание ему назначено на утро. Утро вот оно, уже наступило. Ежели меня продержат у капитана час, Иван Иванович успеет отворить парню кровь, и вся моя ночная работа пойдёт насмарку.

У трапа меня ждал вахтенный гардемарин, совсем ещё мальчишка, и глядел на меня с жадным любопытством.

Мы вышли на палубу. Команда уже всё знала, новости на корабле разлетались быстро. Кто-то смотрел с ухмылкой, кто-то с сочувствием, а щербатый матрос у борта перекрестил меня вслед.

Мы прошли мимо шканцев, и я посмотрел на выдраенную до белизны палубу. Невольно провёл аналогию с операционной. Если в операционной такой же порядок, значит, заведующий своё дело знает. С кораблём так же: отвечал за это один человек — капитан.

И капитан тут — человек великий.

Сам Головнин.

У кормовой надстройки гардемарин остановился и понизил голос.

— Вы уж там покороче отвечайте, господин подлекарь. Василий Михайлович с утра гневаться изволил.

Я посмотрел на дверь.

Сейчас я встречусь со значимой исторической личностью. И этому человеку решать, быть ли мне на этом корабле.

Что ж, вперёд!

Гардемарин постучался в дверь, дождался глухого «Войдите» и посторонился, пропуская меня вперёд.

Я перешагнул комингс, высокий порог, поклонился и доложился, собрав слова из того, что успел наслушаться на палубе.

— Честь имею явиться, ваше высокоблагородие!

Капитан сидел за столом у кормовых окон. На столе было полно бумаг. Поверх ближней стопки лежал лист, исписанный густым почерком Ивана Ивановича. Я уже знал его по аптечным ярлыкам, так что узнал сразу. Рапорт дошёл по назначению.

Головнин что-то писал, и пока что даже голову не поднял. Я стоял и по привычке осматривал его. Столько читал про Головнина, а тут выпал шанс увидеть его вживую. Ему лет сорок с небольшим, плотный, шея короткая и крепкая. Лицо тёмное от ветра, у глаз белые лучики морщин. Как у людей, которые привыкли много щуриться. Дышал он ровно, двигался скупо. Здоров, вынослив и запас прочности у этого организма такой, что дай бог каждому.

Я видел много его портретов. Ещё в прошлой жизни, в книгах по истории, которые глотал залпом. Гравюра, мундир, подпись мелким шрифтом под ней.

А теперь этот человек сидел в трёх шагах от меня. И от него зависело, останусь ли я на корабле.

Сердце у меня застучало сильнее, и я поймал этот сбой с усмешкой. Раз волнуется тело, значит, я живой.

— Подлекарь Вершинин, — Головнин отложил перо, сесть мне не предложил. — Читаю о вас, сударь, второй день. Занятное выходит чтение.

Он поднял на меня глаза. Взгляд был очень похож на взгляд строгого экзаменатора. Когда тот смотрит и ждёт, где студент ошибётся.

— Лекарь пишет, вы больным сказались. Слабость, мол, кровопускания не снесёте, — он указал на лист бумаги. — А ввечеру того же дня вы матросу перебитую ногу к доске правили. Откуда же силы взялись, господин подлекарь?

Врать этому человеку было нельзя. Такие как он враньё чуют кожей. Правда у меня имелась одна на двоих с прежним Вершининым, и я выбрал из неё ту половину, которая была моей.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Лекарю я сказался слабее, чем был. Кровопускание после ушиба головы свалило бы меня совсем, вот я и уклонился, как сумел. А к Фёдорову встал, потому что рядом другого умеющего не случилось.

— Стало быть, старшему вы солгали.

— Стало быть, солгал, — я выдержал его взгляд. — Больному от моей лжи вышла польза, казне сбережён работник. Взыскание готов нести любое.

Головнин внимательно оглядел меня. Повисла тишина. В кормовые окна било солнце, где-то над головой громко топали и волокли что-то тяжёлое. Я стоял ровно и молчал. Кто первым заговорит, тот и слабее. Это правило я вывез ещё из прошлой жизни, из кабинетов начальства.

— Некомплект у меня, Вершинин, — сказал Головнин наконец, и в голосе впервые прорезалась усталость. — Тридцати душ не хватает до штата, сроки государевы, припасы идут с задержкой. А я четверть часа читаю бумаги про одного подлекаря. Чувствуете, как дорого вы мне обходитесь?

Ответа он не ждал, я и не стал отвечать. Капитан вытянул из стопки другой лист.

— Иван Иванович просит вас списать. На ваше место зовёт Скородумова Владимира из морского госпиталя. Человек, пишет, проверенный, в службе давно, нрава смирного. Да я и сам его знаю — он со мной на «Диане» ходил, — он аккуратно положил лист перед собой. — Госпиталь отдаст его по первому слову. Он конечно фельдшер, но Завалишин пишет, что в плавание этого и хватит. Мне довольно черкнуть две строки, и всё будет решено. Назовите мне одну причину сего не делать.

Вот, значит, как экзаменуют по-капитански. Меня не обвиняли и не защищали. Просто выложили всё как есть и ждали, что я на это отвечу. Голова заработала быстро и холодно. Учёность показывать нельзя. Заступников у меня нет. Прошлое этого тела целиком играет против меня. Оставалось единственное, что я умел лучше всех на этом корабле. Дело.

— Нога Фёдорова, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Извольте поглядеть её сами через два дня. Ежели нога живая и идёт на поправку, вот вам причина, надёжнее бумажной. Ежели антонов огонь, спишите меня тем же часом, и прав окажется Иван Иванович.

Секунду мне казалось, что сейчас меня выставят вон. Потом в углах капитанского рта шевельнулась сухая усмешка.

— Два дня, значит, — он придвинул к себе чистый лист. — А лекарь три ей давал. Будь по-вашему. Послезавтра в полдень погляжу. При лекаре и при вас.

Я обдумал его слова. Отныне моё испытание держалось на капитанском слове. Такое слово здесь весило больше любой бумаги.

— Ступайте, — Головнин уже писал дальше. — И запомните, Вершинин. На моём шлюпе всякий человек должен быть надобен. Кто не надобен, тот сходит на берег. Послезавтра узнаем, который вы из двух.

Я сделал шаг назад, поклонился, и вышел. Краем глаза я поймал довольный взгляд Головнина. Всё-таки дисциплина говорила о многом. Если бы я сейчас показал расхлябанность, разговор точно пошёл бы по другому сценарию.

Два дня, значит. Что ж, уложусь.

И тут я понял. Кровопускание Фёдорову назначено на утро, а оно давно перевалило за половину.

Я слетел вниз по трапу так быстро, как мог. Если Иван Иванович уже сделал кровопускание, ослабленное тело легко подхватит любую лихорадку. И вся моя ночная работа пойдёт прахом.

Воевать оказалось не с кем.

Иван Иванович стоял посреди лазарета, и в руке у него поблёскивали щипцы. На сундуке перед ним сидел юнга, мальчишка лет тринадцати, с раздутой левой щекой. Он цеплялся пальцами за край сундука так, что белели ногти. Я застыл у двери.

Явный флюс. Чуть ли не с порога видно, как раздулась десна. Гной нашёл себе дорогу, и зуб этот надо было вырывать.

— Шире, шире открой, — проворчал лекарь. — Чего трясёшься, я и не начинал ещё… Маменька-то тебе пишет, Ванька?

— Пишет… — просипел юнга с разинутым ртом.

— И чего пишет?

— Тёлку купили…

— Ишь ты, тёлку, — щипцы легли в рот коротко и точно. — Славное дело. А звать-то её как?

Юнга набрал воздуху отвечать, в этот миг лекарь дёрнул, и раздался хруст. Взвыл Ванька уже после того, как гнилой зуб стукнул о подставленную плошку.

Сделано было чисто. Захват верный, ось верная, и главное, выдернул на вдохе, пока мальчишка думал про тёлку. Выходит, милосердие у всякой школы своё, а приёмы у него общие.

Лекарь наклонился к юнге глядеть лунку, и света ему не хватало. Рука моя сработала раньше головы. Я взял со столика свечу и поднёс ближе, сбоку, чтобы не слепить пациента. Иван Иванович повернул голову мальчишки к огню, оттянул губу, глянул и кивнул сам себе.

— Кровью не изойдёшь. Ступай, дитя, и сухарей покуда не грызи.

Юнга сполз с сундука и убрался, прижимая к щеке тряпицу. И только тут мы оба поняли, что работали вдвоём. Иван Иванович выпрямился и посмотрел на свечу в моей руке. Я поставил свечу на место. Секунду мы постояли молча.

— Фёдорова нынче отворять не стану, — сказал лекарь в сторону. — Слаб. Отворю, как окрепнет.

Под «отворю» он, разумеется, имел в виду кровопускание.

Он собрал инструмент и вышел, не взглянув на меня больше ни разу.

Я остался стоять у столика. Кровопускание откладывалось само собой, воевать не пришлось. Слабого накануне капитанского решения он резать не станет, покойник ему сейчас не надобен вовсе. Считать Иван Иванович умеет. И зуб он тянул толково, да мальчишку жалел по-своему, по-стариковски. Врач своей школы, и человек он явно неглупый.

Тем страннее его злость ко мне. Обморока при ампутации для такой злости мало, тут что-то ещё. Ну, всему своё время, разберусь и с этим.

После полудня с берега подошёл ялик, небольшая корабельная шлюпка, и вахтенный весело гаркнул на весь шкафут, что подлекарю Вершинину прибыл гостинец с берега. Палуба в этот час была людная, грузили припасы, и головы повернулись ко мне разом, десятка два.

Посыльный сунул мне в руки корзину. Она оказалась тяжёлой, крышка была обвязана холстиной. Я откинул холст при всех, прятаться было поздно и глупо. Сверху лежал белый хлеб, под ним тёмное стекло двух бутылок и сахарная голова в синей бумаге. Дорогой подарок. На такой гостинец простой матрос копил бы не один месяц.

Под хлебом белела записка. «Жду завтра ввечеру въ „Якоре“. Долгъ платежомъ красенъ».

Почерк был мне знаком. Евграф Саввич не грозил мне. Он слал сахарные головы на виду у всей команды, и в этом я расчёт его понял сразу. Рядом со мной боцман принимал бочки и, увидев мой подарок, нахмурился. За спиной у него кто-то хмыкнул, я узнал голос жилистого матроса.

— Прикормили мебель, вишь. С барского стола.

Вот и весь его замысел. Бить он будет по моим связям с командой, которые я с таким трудом налаживал. Барский любимчик на корабле хуже вора.

Я быстро раскусил его методы. И быстро придумал, что делать с таким подарком.

— Прохор! — окликнул я. — Прими. Хлеб и сахар снесёшь в лазарет, больным для укрепления сил. Фёдорову первому. Вино туда же, на лекарское дело пойдёт, раны омывать.

Прошка принял корзину, крякнув от её веса. Боцман едва слышно хмыкнул. Обе бутылки ушли в люк запечатанными, и это он явно отметил для себя.

— А сам-то чего ж, вашбродь? — не выдержал щербатый матрос. — Хоть бы хлебца отломили.

— Мне, братец, нельзя, — сказал я. — Я нынче на службе. У меня больной со сломанной ногой лежит.

Кругом усмехнулись, уже по-доброму, и все вернулись к своим делам. Жилистый смолчал, боцман отвернулся к талям.

Убыток вам, Евграф Саввич, подумал я, увязывая холстину. Гостинец ваш съедят мои больные, а команда запомнит, что подлекарь барских подачек не ест. Только радоваться рано. Если это не сработало, он явно попробует что-то ещё. Завтра в «Якоре» всё и решится.

Вечером меня окликнули со шканцев. Так назывался самый важный и почётный участок верхней палубы на военном парусном корабле, место официальной жизни экипажа.

— Подлекарь Вершинин!

Никаких «Андрей Ильич» — морской этикет этого века суров. Офицер, даже такой юный и открытый, как Литке, не станет называть мещанина-подлекаря по имени-отчеству перед всей палубой. Но сам факт того, что меня, нижнего чина, добровольно звали на шканцы — территорию господ офицеров — говорил о многом. Вчерашнее спасение ноги Фёдорова явно приподняло мой статус.

— Спускайтесь в кают-компанию, — заговорщицки понизил Литке голос, когда я подошёл к трапу кормовой надстройки, держась на положенном расстоянии. — Вы человек учёный, вам поглядеть надобно. Такая красота с берега приехала. Я над ней второй час сижу.

В кают-компанию нижнему чину хода нет — только по зову.

В кают-компании половину стола занимал ящик красного дерева. В ящике, в медных кольцах подвеса, покоились часы с широким белым циферблатом. Рядом лежал прибор из меди и чёрного дерева, дуга с зеркальцами и трубкой. Секстан, — вспомнил я картинку из книг прошлой жизни. Угломерный снаряд, которым берут высоту солнца над горизонтом.

— Хронометр, — Литке произнёс это слово особым тоном. — Английской работы. Он гринвичское время хранит, понимаете? В любой точке океана. Сличим его полдень с нашим полднем по солнцу, разница даст долготу. Вот вам и место корабля, верное, хоть посреди пустого океана.

Он говорил с восхищением. Я слушал и молчал, хотя очень хотелось это прокомментировать. Видал я машины, которые долготу узнают сами. Помещалась такая машина в кармане, и заведовал ею любой мальчишка.

— Точная машина, — проговорил я.

— Точнее не бывает, — с гордостью подтвердил Литке и развернул на столе, подле ящика карту. — А вот, глядите, наша прокладка.

Он начал показывать мне маршрут от Кронштадта через датские проливы к Портсмуту. Дальше вниз, через весь лист, наискось через пустой океан, к Рио-Жанейро. Оттуда к мысу Горн, в самый низ карты. И вверх, уже другим океаном, к Камчатке и берегам Русской Америки.

Я смотрел на этот пунктир и уже видел себя там. Про каждое из этих мест я кое-что помнил из прошлой жизни. И про Рио, и про Горн, и про то, чем станет через век эта самая Русская Америка. Кое-где на этом пунктире нас ждали вещи поинтереснее штормов. Но обо всём этом думать пока что рано. Дойти бы туда живым и при должности.

А ведь моряком я не был ни единого дня. Качку я знал по речному парому, море видал с берега. Как поведёт себя в океане этот молодой организм, я не знал. Морского дела не знаю вовсе, только кое-что помню из книг. Страшно? Я прислушался к себе. Пожалуй, нет. Медицину я знаю, знания из прошлой жизни сохранились. Болеют люди одинаково на любой широте и в любом веке. Значит, справлюсь.

— … Фердинанд к отходу поспеет, — долетел до меня голос Литке, и я понял, что прослушал начало. — Врангель то бишь, приятель мой, тоже мичманом идёт. И волонтёр с нами будет, Матюшкин, из лицейских. Стихи пишет. Сказывают, ему сам Пушкин товарищ. Я читал кое-что из стихов Пушкина. Его восходящей звездой нынче считают.

Врангель, Матюшкин. Все эти фамилии были мне знакомы. Мальчишки, чьими именами в будущем назовут моря и мысы. А пока что я буду проверять у них пульс и лечить от морских болезней.

Пушкин, надо же! В тысяча восемьсот пятнадцатом году после чтения «Воспоминаний в Царском Селе» перед Державиным он действительно был признан «восходящей звездой». Так что его имя уже кое-что значит для людей читающих.

— Богатый у нас корабль на людей, — сказал я вслух чистую правду.

— То-то же! — просиял Литке и вдруг глянул на меня искоса с любопытством. — Вершинин, а правду сказывают, вы Фёдорову кость на место через рубаху вправили? Одним разом?

Снова он про этот случай и снова честный, открытый вопрос. Слух, выходит, гуляет уже и по офицерским каютам, обрастая подробностями.

— Ногу к доске прихватывал, только и всего, — сказал я. — Кость сама встала, так бывает.

— Жаль, — вздохнул он совершенно по-мальчишески. — Красивее сказывали.

— Что ж, занятно было поглядеть, — проговорил я. — Пойду, пожалуй. Спасибо, что показали.

— Ступайте, Вершинин. Заходите ещё, когда время будет.

Я поклонился, неглубоко, как младший старшему, но без подобострастия, сделал шаг назад, развернулся и вышел в узкий коридор.

На палубе стояли ранние сумерки. От воды тянуло холодом, и я задержался у борта. Огни Кронштадта дрожали на рейде. Где-то там, среди этих огней, ждал завтрашнего вечера человек, купивший моего предшественника. Ну и пусть ждёт. У меня до следующего вечера были ещё сутки.

Ночью меня разбудил Прошка. Тряс за плечо и шептал в самое ухо.

— Андрей Ильич… Андрей Ильич, беда. Фёдоров горит. Я водицы подал, а он мне про сваты какие-то, про овин… Не в себе он!

Склянки недавно отбили середину ночи, вокруг было темно. Я сел, и голова сразу же начала работать. Горит. Вот оно, то самое слово, которого я боялся эти двое суток.

В лазарете при одной свече я первым делом просто посмотрел на больного. Лицо красное, губы ссохлись, дышал он часто и мелко. Фёдоров водил глазами по потолку и бормотал про сваты да про какую-то Настёну. Жар сильный, на глаз за тридцать девять градусов. В прошлой жизни я бы сунул ему градусник и через минуту знал бы цифру. Здесь термометры уже придумали, только на шлюпе их нет и не будет. Мерить придётся ладонью.

Так, думай, Вершинин. До капитанского осмотра оставались сутки с небольшим, но до утреннего обхода куда меньше. Придёт Иван Иванович, положит ладонь на этот лоб, и никакого полудня ждать не станут. Жар при свежей ране для здешней школы один ответ имеет — антонов огонь и пила. Мне мало было вылечить парня, нужно ещё и убрать жар.

— Свети, — сказал я Прошке. — И разматывай ногу. Руки мыл?

— Мыл, с золой, как учено! — обиделся он.

Повязка сошла. Я наклонился к ране вплотную и повёл носом. Дурного запаха нет, края раны спокойные, отёк противу вчерашнего не вырос, дурной черноты нет. Я тронул пальцами стопу. Она была тёплой, пульс ровный. Нога заживала, гангрены здесь не было и близко.

Откуда же тогда жар? Я приложил ухо к его груди, послушал справа и слева. Дыхание жёсткое, но чистое, хрипов нет. Живот мягкий. Я оттянул ему веко, поднёс свечу, велел Прошке подержать голову и заглянул в горло. Вот оно что. Зев был красным, с набухшими миндалинами.

— Прошка, — спросил я, не оборачиваясь. — Фёдорова до бочки, днём, не знобило?

— Дык знобило, вашбродь! — зашептал он с готовностью. — Сказывал, у борта его окатило с утра. Он весь день в мокром простоял, продрог. Я ему ещё говорю, поди переоденься…

Вот и вся загадка. Фёдоров простыл ещё до этой истории с бочкой, вот на третий день и началась температура. Обычная простуда. В моём веке это легко бы вылечилось за неделю. Только здесь это была не просто болезнь, а повод, чтобы отрезать ногу.

— Слушай меня, — я повернулся к Прошке. — Нога у него чистая, жар этот от простуды. Наше дело — до утра жар сломать. Неси хлебного вина и воды тёплой. У кашевара с вечера в котле оставалась.

— Уже нацедил! — Прошка мотнул головой в угол, и я разглядел там ведёрко, прикрытое доской. — С вечера ещё, как вы учили, про запас.

Я поглядел на него. Впервые он сделал то, что нужно раньше моей команды. И это был хороший признак, так и получаются хорошие фельдшеры.

— Молодец, — сказал я, и тот залился краской.

Дальше мы работали молча. Прошка развёл хлебное вино водой пополам и обтирал Фёдорову грудь и шею, раз за разом, пока мокрая ткань не начинала парить. Я поил больного с ложки тёплой водой, велел пить через силу, сколько влезет. Мокрую от пота рубаху Прошка сам сменил на сухую, сам же и догадался, я только кивнул. Фёдоров пил, бормотал про свою Настёну и проваливался в сон, потом просыпался и снова пил.

Часа через два его прошибло крупным потом. Дыхание выровнялось, красные пятна со скул сошли. Я держал пальцы на его запястье и считал. Пульс спадал, выравнивался, жар уходил. Успели.

Под утро Фёдоров открыл глаза.

— Вашбродь… — тихо сказал он. — А плясать-то я смогу?.. На одной ноге какая пляска… У нас в деревне без пляски и свадьбу не играют…

— Невеста у него под Рязанью, — шёпотом доложил Прошка. — Настёной звать. Он сказывал, осенью воротимся, тогда уж…

Осенью. Воротимся мы года через два, но знать ему про то пока рано. А вот плясать он у меня будет.

— Сможешь, — сказал я. — Обе ноги твои при тебе останутся. Спи, братец. Настёне твоей хромой жених ни к чему, вот и лежи смирно.

Он улыбнулся и уснул. Я разогнулся, хрустнул затёкшей спиной. За переборкой уже серело, но жар у пациента мы всё-таки убрали.

Иван Иванович пожаловал с обходом, едва отбили восьмую склянку. Я стоял у аптечного шкафа и глядел, как он идёт к койке Фёдорова. Сон у меня за эту ночь не случился вовсе, так что спать хотелось сильно. Но я держался.

Лекарь первым делом положил ладонь больному на лоб. Держал долго, дольше нужного. Я смотрел на его лицо и видел, как он ищет жар и не находит. Бровь его дрогнула. Он взял запястье, пошевелил губами над песочными часами, хмыкнул. Потом откинул одеяло и принялся разматывать повязку.

И замер.

Узлы. Повязку этой ночью вязал Прошка, и вязал по-своему, накрест, как я показывал. У Ивана Ивановича узел шёл вдоль, плоский, уставной. Разница была совсем мелкая, и другой бы её даже не заметил. Но не Иван Иванович.

Лекарь молчал и смотрел на эти узлы, и в лазарете стало очень тихо. Потом он поднял голову. Взгляд его прошёлся по мне и остановился на служителе. Прошка побледнел и шагнул вперёд.

— Мои узлы, ваше благородие, — выговорил он. — Оправлял ночью. Сползла повязка, я и перевязал.

Пять секунд Иван Иванович смотрел на него. Одно его слово, и вся ночная работа оборачивалась для меня вторым рапортом, теперь уже с сообщником.

Лекарь молча отвернулся. Размотал повязку до конца, оглядел рану, ощупал край, поднёс свечу. Нога говорила сама за себя, и Иван Иванович это прекрасно видел. Потом он перевязал ногу заново, своими узлами, вдоль, один к одному.

У двери он задержался.

— Скородумов узлы вяжет уставные, — заявил он.

И вышел.

Прошка выдохнул. А я поглядел на закрывшуюся дверь. Кричать Иван Иванович не стал, в бумагу ничего не внёс. Но явно не простил и не забыл.

Вечером я постучал в лазаретную переборку, за которой Иван Иванович вёл свои записи. Он сидел при свече за откидным столиком и что-то писал.

Отпрашиваться на берег мне полагалось у него. У человека, который меня списывал.

— Дозвольте увольнение на берег, Иван Иванович. К вечеру обернусь.

Он ответил не сразу. Пришлось стоять и ждать, хоть это было и унизительно. Стерпим. Мне от него нужна была подпись, всё остальное я выдержать мог.

— Извольте, — сказал он наконец, не поднимая головы. — Нынче вам на берегу самое место.

Он дописал строку, взял песочницу и посыпал лист песком, а я всё стоял.

— Только не задержитесь, — добавил он. — Осмотр ноги Фёдорова завтра в полдень. При Василии Михайловиче.

— Буду к сроку, — сказал я.

— Непременно будьте, — он всё-таки поднял глаза и посмотрел на меня. — Капитан ждать не станет.

Я коротко, как предписано уставом, поклонился, благодаря за увольнение. Сделал шаг назад, развернулся и вышел. Спину держал прямо, поклоны поклонами, а гнуться перед этим человеком я не собирался.

Ялик отвалил от борта в ранних сумерках. Гребец попался молчаливый, и я был ему за это благодарен.

Кронштадт зажигал огни. У стенки Купеческой гавани теснились купеческие борта, и меж ними сновали ялики вроде моего. Обычный портовый вечер этого века.

Я шёл по гавани и обдумывал всё, что имел. Сто двадцать рублей в моём сундучке, взятые прежним Вершининым. Записка с писарским почерком. Бумага, которую он подписал в трактирном кабинете, и страх, который я так ясно помнил. Что стояло в той бумаге, я не знал. Про услугу, купленную за эти деньги, знал и того меньше. А чем ещё, кроме денег, этот человек держал моего предшественника, оставалось только гадать.

В прошлой жизни я не любил оперировать вслепую. Но случалось всякое. Привозили ночью, когда ни снимка, ни анализа взять неоткуда, и тогда оставалось одно. Вскрываешь и разбираешься на месте, по тому, что видишь. Руки при этом должны быть спокойны, голова холодна.

Я прислушался к рукам. Руки были спокойны.

Вывеска висела над низким крыльцом, тёмная доска с якорем. Изнутри глухо гудели голоса и брякала посуда. Где-то там, в этом гуле, сидел человек с мягким взглядом и белоснежными манжетами и ждал меня.

И сейчас я узнаю, что он купил за сто двадцать рублей.

Я открыл дверь и зашёл в «Якорь». Зал был полон. Вдоль стен тянулись длинные столы, на них стояли сальные свечи, а за столами плотно сидели люди. Стучали кружки; у дальней стены бранились над костями. Я стоял у порога и оглядывался, пока ко мне не подлетел половой, здешний слуга при столах, в белой рубахе и с полотенцем через плечо.

— Вам кого, сударь?

— Меня ожидает Евграф Саввич.

— Как же, как же, — он согнулся и повёл рукой в глубину зала. — Пожалуйте наверх, в кабинете ожидают.

Кабинет — отдельная комната для чистой публики. Это слово я тоже знал по книгам прошлой жизни. Прятаться от общего зала за отдельной дверью во все времена любили одни и те же люди.

Два века спустя эта же привычка никуда не денется.

Я двинулся за половым, и тут меня окликнули.

— Вашбродь! Андрей Ильич!

За угловым столом сидели трое наших, с «Камчатки». Щербатого я узнал сразу, двух других помнил в лицо. Видел их на палубе. Им выдали отпускные, так что они были при деньгах. Перед ними стоял штоф и дымились миски с чем-то съестным. Щербатый матрос смотрел на меня весело и удивлённо, и в этом удивлении читался весь его немудрёный вопрос. Подлекаря, стало быть, наверх зовут, к барам.

Я кивнул им, а они мне. Половой уже поднимался по лестнице, и я пошёл следом, спиной чувствуя три взгляда до самой верхней ступени.

Как это назовут завтра на баке, я понял ещё на середине лестницы. Но поздно уже что-то менять, остаётся дальше идти.

На третьей ступени я замер. Тело помнило эту лестницу. Я вдруг поймал новое воспоминание своего предшественника. Тот же подъём, свеча полового впереди, хмель в голове и холодок под ложечкой. Прежний Вершинин здесь бывал и не раз. Ладони у меня вспотели. Я вытер их о сюртук и пошёл дальше. Хоть какая-то польза от прежнего хозяина тела.

Подобной реакцией он подсказывает мне дорогу.

Кабинет оказался невелик. Стол под белой скатертью был накрыт на двоих, в шандале горели свечи, у окна стояла конторка. Евграф Саввич поднялся мне навстречу. Я обратил внимание на его дыхание. Короткое, прерывистое. Ему явно тяжело давались резкие движения.

— Андрей Ильич, — он улыбался мягко, по-домашнему. — Радость-то какая. А я, признаться, гадал, придёте ли.

— Пришёл, Евграф Саввич.

— И славно, что пришли. Садитесь, голубчик. Отужинаем.

Я сел напротив и, пока он усаживался, быстро его осмотрел. Веки у Евграфа Саввича набрякли, кожа отдавала землистым цветом, а правая рука привычно легла на бок, чуть ниже рёбер. Сердце у него работало плохо. Я сразу это определил. В прошлой жизни я отправил бы его из этого кабинета прямиком в кардиологию. Здесь я молча положил себе на тарелку кусок пирога.

Он разлил вино по двум рюмкам, а свою отставил в сторону. К ней он за весь вечер так и не притронулся. Это я отметил про себя особо. Пить ему было нельзя, он про то знал.

— За знакомство, Андрей Ильич.

— Я на службе, Евграф Саввич. Прощения прошу.

— Экой вы строгий стали, — он с удовольствием покачал головой. — А ведь это славно, голубчик. Мне человек строгий и надобен. Пьяницу я бы и звать не стал.

Он принялся за еду, ел неторопливо, аккуратно, и говорил о пустяках. Про погоду и про кронштадтскую дороговизну. Про гостинец он вспомнил ровно тогда, когда я потянулся за квасом.

— Корзинку мою, сказывают, вы больным отдали. — Евграф Саввич поднял на меня глаза. — До последнего сухарика. Похвально, Андрей Ильич. Сердце у вас доброе.

Сказывают. Донесли уже, хотя это только с утра было. Я отметил это для себя и промолчал. Кто донёс, значения не имело, важно было, что доносят быстро.

— Вы ведь не корзинку обсуждать меня звали, Евграф Саввич.

— Не корзинку, — он легко согласился, отёр губы салфеткой и потянулся к конторке. — Дело у меня к вам маленькое. А допрежь дела поглядите вот на это, чтобы разговор наш шёл ровнее.

На скатерть передо мной лёг лист. Я развернул его к свече.

Писано было вкривь, спотыкливо, и руку эту я узнал. Той же рукой в моём сундучке была надписана тетрадка с лекарскими прописями.

«Я, нижеподписавшийся, подлекарь Андрей Ильин сын Вершинин, получил от подателя сего сто двадцать рублей ассигнациями.»

А ниже, тем же спотыкливым почерком, было написано главное.

«Обязуюсь доставлять означенному подателю уведомления о делах и лицах, кои укажет он сам, а буде не исполню, волен он взыскать с меня долг по всей строгости закона.»

Подпись. Июнь месяц сего года.

Я прочитал внимательно, не торопясь. Страшна была не расписка, страшен был второй абзац. Прежний Вершинин продал не долг, он продал себя в службу этому человеку.

Взыскать по всей строгости, это я сам для себя перевёл легко. Долговая яма. Про неё я тоже читал ещё в прошлой жизни. Несостоятельного должника сажали под замок, и сидел он там, покуда кредитор исправно платил за его прокорм. Кормовые деньги были невелики, и человек с достатком мог держать должника в яме годами. Евграф Саввич мог платить долго.

— Узнаёте руку? — ласково спросил он.

— Узнаю.

— Вот и славно. — Лист вернулся в конторку, и ключик повернулся дважды. — Стало быть, и толковать нам просто. Услуга моя маленькая, Андрей Ильич. Вы человек при лазарете, грамотный, глаза у вас на месте. Ведите себе тетрадочку. Что Василий Михайлович о Компании говорить изволит. Кто к нему с берега жалует и с чем. О чём господа офицеры в кают-компании толкуют, когда про колонии речь заходит. В портах к вам подойдут, скажут от меня поклон. Тетрадочку отдадите, новую заведёте.

Вот и вся его услуга. Соглядатай при капитане, купленный в рассрочку, за сто двадцать рублей чужого мне долга.

— Я под запретом, Евграф Саввич, — ровным тоном сказал я. — К больным меня не допускают. К капитану тем паче. Писать мне будет нечего.

— Полно вам, голубчик, — он даже руками всплеснул. — Запрет ваш, сказывают, не сегодня-завтра снимут. Завтра у вас, слышал я, день значительный. В полдень.

Он знает и про это. Откуда я выяснять не стал. Вопросом я показал бы, что укол дошёл, — ему же того только и надобно.

— А ежели писать всё одно будет нечего? Капитан со мной о Компании говорить не станет. Я ему не собеседник, я подлекарь.

— Пишите, что есть, — он подвинул мне блюдо с пирогом, с обманчивой заботой. — Мне, Андрей Ильич, и малое годится. Из малого большое складывается. А чтобы дело наше не откладывать, начнём нынче же. Скажите мне, голубчик, о чём вас вчера Василий Михайлович расспрашивал. Вы ведь у него в каюте побывали, эдакая честь для подлекаря.

И про каюту знал. Я смотрел на его аккуратно сложенные руки и одновременно решал в уме новую задачу. Соврать нельзя. Враньё он проверит и поймает меня на нём, поэтому и спрашивает о том, что знает сам. Промолчать тоже нельзя, это приведёт к долговой яме. Оставался третий вариант, и я его выбрал.

— О матросе расспрашивал, которому ногу перебило. Лекарь меня списать просит, а капитан положил поглядеть ногу сам. Тем и кончилось. Грозил, что второй раз на меня времени тратить не станет.

Я сказал правду до последнего слова. И эта правда мне ничего не стоила, потому что к вечеру её знала уже половина рейда.

— Вот видите, как оно просто, — Евграф Саввич кивнул. — И язык не отсох, и душа цела. Так и станем жить, Андрей Ильич.

Я смотрел, как он кивает, и понимал, что экзамен я сейчас сдал. Только вот кому и на что разбирать предстояло уже не здесь.

— А расписку когда назад получу?

— Экой вы скорый, — Евграф Саввич засмеялся тихим смехом и тут же посерьёзнел. — Послужите, голубчик. Компания добро помнит. И худо, к слову сказать, тоже помнит, так уж у неё память устроена.

Я глядел на него через стол и видел разом двоих. Ласкового старика, который подкладывает пирог. И человека, который будет платить кормовые деньги столько лет, сколько понадобится. Оба смотрели на меня светлыми спокойными глазами, и оба никуда не торопились.

И при этом я знал, что оба пытались меня использовать.

— Мне подумать надобно, Евграф Саввич.

— Думайте, Андрей Ильич, думайте, — он поднялся проводить меня, и дыхание его опять поспевало за ним с трудом. — Думать я никому не запрещаю. Мне ведь от вас, голубчик, и подписи новой не надобно.

У самой двери он приостановился и договорил тем же ласковым голосом.

— Ваша подпись у меня уже есть.

Я шёл вниз по скрипучей лестнице и думал про запертую конторку. А ещё думал про болезнь Евграфа Саввича, которую я сегодня увидел. Когда-нибудь это знание может оказаться дороже его бумаги.

Гребец дремал у причала, уронив голову на грудь, и проснулся, едва я ступил на сходни. Обратно мы шли уже в темноте. Вода стояла чёрная, гладкая, огни Кронштадта уходили за корму, а впереди понемногу вырастали мачты «Камчатки» с якорными огнями.

Я сидел на банке и обдумывал разговор, как в прошлой жизни обдумывал собранный анамнез. Чего он хочет? Уведомлений. Чем держит? Бумагой и ямой. Чего у него нет? Спешки. Он будет ждать и подкладывать пирог, покуда я сам не понесу ему злополучную тетрадку.

Значит, тетрадка будет.

Я поймал эту мысль и хорошенько её обдумал. Тетрадь я вести стану, и стоять в ней будет чистая правда. Что капитан о Компании говорит редко и скупо. Что офицеры толкуют о жалованье и о бабах, а про колонии вспоминают в неделю раз. Что о делах Компании на шлюпе говорят то же самое, что кричит вся кронштадтская набережная. Такой правды можно отсыпать хоть пуд, убытка от неё никому. Пусть читает.

Но предавать капитана и команду я точно не стану. Пока лишь буду делать вид, подыгрывать. А дальше — будет видно.

У трапа я доложился вахтенному, явился, мол, из увольнения в срок. Тот зевнул и махнул рукой.

Одно я понимал ясно, спускаясь на жилую палубу. Малым Евграф Саввич не наестся. Сегодня это была просто тетрадка. А вот что попросят в портах, узнаю уже в портах. Однако до портов ещё дожить надо было. Всему своё время.

На жилой палубе все спали. У трапа коптил фонарь, и в его свете я видел ряды подвесных коек. Я шёл к своему углу медленно, пригибаясь под койками, и впервые глядел на этот корабль так, как мне и положено было глядеть.

Глазами врача, который останется с этими людьми один на один посреди океана.

Вода в бочках, которую я пробовал днём, уже отдавала деревом и затхлостью, а мы ещё стояли на рейде. Через месяц она зацветёт. Солонина в трюме, твёрдые сухари, теснота и сырость кругом. Поветрия ходят по такой палубе, как огонь по сухой траве. Сначала — гнилая горячка с кровавым поносом, а на долгом переходе — и цинготная болезнь. В моей прошлой жизни у каждой из них было своё имя, и почти против каждой было средство. Здесь средством был я один, но мне было запрещено прикасаться к пациентам.

Под настилом что-то прошуршало. Крысы, разумеется. Полный набор любого судна.

И тут же, между двумя рядами коек, ко мне пришла простая мысль. Евграфу Саввичу нужна тетрадка. Что ж, тетрадок будет две. Одну я буду писать ему, с правдой, которая ничего не стоит. А вторую себе, и вот в ней я стану писать то, что вижу на этой палубе. Воду, солонину, сырость, тесноту, каждого больного и каждого, кто болезнь свою прячет. У такой тетради цены пока нет. Но я знал по прошлой жизни, чем заканчиваются плавания, где подобных записей не вёл никто.

Со второй тетради я и начну. Сегодня же.

Я добрался было до своего угла, и тут в глубине палубы закашлялся человек.

Я замер с сюртуком в руках и вслушался. Кашель шёл из самой глубины груди, глухой, долгий, с надрывом на конце. Такой кашель за неделю сырости не наживают, его копят в себе месяцами. Ко всему прочему кашлял он в тряпку или в рукав. Глушил себя нарочно, не хотел, чтобы его слышали.

Кашель оборвался разом, на половине толчка, и резко стало тихо. Только храп с соседних коек и крысиная возня под настилом. Я стоял и ждал, но больше из темноты не донеслось ничего.

Разглядеть кашляющего было нельзя. Койки висели одна к одной, фонарь остался у трапа, дальний угол тонул в темноте целиком. Я запомнил само место, у смолёной бухты каната, и сосчитал койки от борта, сколько сумел.

До подъёма оставалось часа три. Я лёг, закрыл глаза, и почти сразу уснул.

Поднялся я ещё до побудки. Трёх часов сна мне вполне хватило, в прошлой жизни частенько довольствовался ими на дежурствах.

Обнаружил, что бухту каната за ночь перетащили, и теперь было не узнать, кто в темноте кашлял. Буду наблюдать дальше.

Добрался до лазарета и первым делом велел Прошке отдраить решётку люка. Свежий воздух пошёл вниз вместе с утренним холодком, и Фёдоров на койке завозился и открыл глаза. Жар не вернулся, отлично.

— Резать не будут, вашбродь? — спросил он первым же делом.

— Не будут. Лежи и шевели пальцами, как учил. Склянки отобьют, начинай счёт, по сту раз.

Он засопел и стал шевелить пальцами. Прошка таскал воду, и мы умыли больного и сменили рубаху на чистую. Под спину я велел подложить скатанную парусину, чтобы сидел повыше. Пальцы на больной ноге ему было велено держать поверх одеяла, на виду.

За этим занятием нас и застал Иван Иванович.

— Балаган строите, Вершинин. — Он стоял у трапа и глядел на гребень в руках Прошки. — Капитану нога надобна, а вы ему рубаху чистую кажете.

— Рубаха делу не помешает, Иван Иванович.

Он не ответил и прошёл к своему столику. А я про себя усмехнулся. Половина врачебного дела во все века строилась на внешнем виде больного. Чистый, прибранный, глядящий смело больной кажется судье вдвое здоровее. В прошлой жизни перед комиссией из министерства у нас драили отделение ровно так же, до гребня и свежих наволочек. Комиссии менялись, порядок оставался.

Прошку я отвёл к аптечному шкафу и спросил тихо, как при капитане стоять положено. В прошлый раз я разговаривал с капитаном, нахватавшись знаний из разговоров на палубе. Сейчас важно было не опозориться.

Прошка гордо поднял нос, довольный, что ему задали столь важный вопрос.

— Наперёд капитана не говорить, вашбродь. Спросят, тогда отвечайте, коротко и во весь голос. Руки по швам, глядеть смело, в глаза. Мяться пуще всего нельзя, Василий Михайлович мятых страсть не любит.

Так я и поступал во время нашего первого разговора. Просто теперь я знал больше.

— Понял, Прошка, спасибо.

— Ещё кой-чего есть, — тот оглянулся. — Сказывают, в прошлом плавании капитан так списывал кого-то на берег уже. Строг он, Андрей Ильич.

Запомним. Во весь голос я хорошо умел говорить. Остальное принял к сведению. Порядок здешний я учил, у кого придётся, и Прошка в этой школе был у меня первым учителем.

Ровно в полдень над головой ударили склянки, и по трапу застучали шаги.

— Смирно у меня тут, — негромко сказал Головнин, и лазарет замер.

Он спустился, пригнувшись под бимсом, за ним сошёл Иван Иванович. Два фонаря я с утра велел подвесить над койкой, и свет ложился на больного ровно. Капитан огляделся, отметил и фонари, и чистую рубаху, и Прошку со сжатыми по швам ладонями, и ничего на это не сказал.

— Докладывайте, Иван Иванович.

— Матрос первой статьи Фёдоров, — лекарь говорил ровно, как положено. — Перелом голени, вправлен и уложен в лубки, нынче четвёртый день. Рана чиста, гнилого духа не имеет, отёк спадает. — Он помолчал и договорил тем же голосом. — В ночь на вчерашнее был у больного сильный жар. К утру сошёл потом. Нынче жара нет.

Честно. До последнего слова, включая жар. Откуда он узнал, было мне неизвестно, но факт оставался фактом. Другого я от него и не ждал.

— Жар, стало быть. — Головнин повернулся ко мне, и взгляд у него был вчерашний, экзаменаторский. — А вы мне живую ногу сулили, Вершинин.

— Нога живая, ваше высокоблагородие. Извольте поглядеть сами.

Иван Иванович размотал повязку, свои вчерашние узлы, один к одному. Под лубками и корпией открылась нога, и я глядел на неё вместе со всеми. Отёк спал заметно. Кровоподтёк отцветал по краям в жёлтое, рана лежала сухая, с чистыми спокойными краями.

— Пошевели пальцами, — велел я Фёдорову.

Пальцы зашевелились, все пять, розовые и тёплые. Фёдоров старался так, что дрожало одеяло. Я тихо выдохнул через нос.

Головнин наклонился к самой ноге. Поглядел близко, долго, потом потянул носом, не побрезговал. Человек, который один раз уже обошёл весь свет, гнилую рану знал не хуже лекаря.

— Антонов огонь я видал, — сказал он, разгибаясь. — Дух от него иной. Откуда же жар был, коли нога чиста?

— От простуды, ваше высокоблагородие. Фёдорова в день увечья окатило у борта, и он до вечера отстоял в мокром. Грудь застудил, оттого жар и поспел на третий день, а к утру сошёл потом, как простудному жару и положено. Антонов огонь так не отпускает. При нём жар, что ни час крепчает, рана чернеет, дух от неё тяжёлый. Ничего этого здесь нет.

— Так ли, Иван Иванович?

Лекарь немного помедлил с ответом.

— Жара нынче нет, — повторил он. — Рана чиста.

Больше он не прибавил ничего. А ведь мог. Про чужие узлы на повязке, про то, кто ходил за больным ночами. Он явно всё это знал. Один такой вопрос при капитане, и полдень мой повернулся бы совсем иначе. Я ждал этого вопроса, стоя у шкафа. Вопроса не последовало. Иван Иванович глядел на рану и молчал, и молчание это я приметил отдельно.

— Ходить когда станет?

— Недель через шесть, коли срастётся ровно, — ответил лекарь.

— Служить хочешь, Фёдоров? — вдруг спросил капитан, наклонив голову к больному.

— Рад стараться, ваше высокоблагородие! — гаркнул Фёдоров лёжа, во всю грудь, так что Прошка вздрогнул у шкафа.

На лице Головнина мелькнула короткая улыбка на один миг.

— Познания ваши, Вершинин, откуда? — Он выпрямился и снова глядел на меня сверху. — Лекарь пишет, курса вы не кончили и от ножа чувств лишались.

Вопрос этот я ждал со вчерашнего дня и легенду собрал заранее, из полуправды, которую не поймать.

— При госпитале служил, ваше высокоблагородие, покуда учился. К ножу слаб оказался, правда. За то в лекари и не выпущен. А глядеть за больными и ходить за ними слабость не мешала. Ну и книги читал, какие мог достать.

— Книги, — уронил Иван Иванович себе под нос, и презрения в этом слове поместилось на целый рапорт.

— Книги делу не помеха, коли при них руки есть, — сказал Головнин, и лекарь смолк. — Слушайте оба. Ногу оставить. Фёдорова лечить до полного выздоровления. Вас, Вершинин, к лазаретной работе допускаю. Под началом и надзором Ивана Ивановича, всякое лечение с его ведома. Самовольства не потерплю. Раз узнаю, спишу тем же днём. — Он повернулся к лекарю. — А вы его к делу употребите. Впереди океан, больных на всех достанет.

— Слушаюсь, — сухо сказал Иван Иванович.

У трапа Головнин задержался и договорил, уже не оборачиваясь.

— Испытание ваше кончилось, Вершинин. Началась служба.

Шаги простучали вверх и стихли. И я позволил себе перевести дух. Прошка сиял во весь рот и тёр ладони о штаны. Иван Иванович молча собрал инструмент, молча перевязал ногу заново и у выхода бросил через плечо.

— Балаган свой приберите.

И вышел. Фёдоров глядел ему вслед, потом на меня, и губы у него поехали.

— Вашбродь…

— Отставить, — сказал я. — Лежи и шевели пальцами. С тебя счёт, по сту раз.

Полдень мы выстояли. Слово «допускаю», сказанное при лекаре и при больном, весило больше всех бумаг, какие обо мне написали за эту неделю. Об остальном я решил думать после.

К вечеру про ногу знал весь шлюп. Как расходится слух по кораблю, я уже понимал. Очень быстро, если говорить кратко.

Началось с малого. Фёдоров, отсчитав свои сто раз, замялся и попросил, глядя мимо меня.

— Вашбродь… Грамоте я не разумею. Настёне бы отписать, покуда стоим. С оказией уйдёт.

Я достал лист и перо, сел на сундук и принялся за письмо. Диктовал Фёдоров мучительно, с передышками, кланялся по очереди всей родне и под конец совсем завяз во вранье.

— Пропишите… — он поглядел в потолок. — Пропишите, что хожу в мундире. И что кормят тут сытно.

В мундире так в мундире. Захочет, доживёт и до мундира. Я дописал, прочёл ему вслух, и он внимательно выслушал.

Потом, уже на палубе, ко мне подошёл боцман. Встал рядом у борта, поглядел на воду и тихо проговорил:

— Дозвольте слово, Андрей Ильич.

По имени-отчеству. Я отметил это про себя. По всем неписаным правилам флота суровый унтер-офицер из бывших рекрутов должен был назвать меня либо сухим «господин подлекарь», либо вовсе по-простецки. То, что Евдокимов перешёл на имя-отчество — высочайшая степень уважения, которую только мог выказать флотский ветеран за ногу своего марсового.

На этот раз я вспомнил, как его зовут. В записках Головнина он значился как Герасим Евдокимов. Главный боцман шлюпа, хозяин палубы и всей матросской артели. Человек, отвечавший за такелаж, паруса, дисциплину и, по сути, за то, чтобы эта трёхмачтовая махина не развалилась в шторм.

Неясно только, чего это он вдруг решил ко мне так по-особенному обратиться? Вероятно, помощь какая-то нужна.

— Плечо у меня, правое. — Он повёл этим плечом, скупо, привычно пряча движение. — Кости к погоде ноют, дело стариковское. А тут рука по ночам мертветь стала, до локтя. Тали тяну, и пальцы не чуют. Поглядели бы, коль время будет. Только Иван Иванычу про то знать без надобности, у него своих забот полно.

Я поглядел, как он держит руку, как бережёт замах. Плечо, заношенное за сорок лет талей и непогоды. В моё время такое легко можно было вылечить теплом, растираниями и упражнением, и всё это имелось у меня и здесь.

Первый больной пришёл ко мне сам. В обход нового порядка, тихо, чтобы никто другой про это не прознал.

— После вечерней зари приходи в лазарет. Погляжу.

Он кивнул, не поворачивая головы, и пошёл к своим талям. А через десяток шагов, у грот-мачты, меня ждали последствия вчерашней встречи. Там кучкой сидели матросы за починкой парусины, и щербатый матрос говорил нарочно в голос, на всю кучку.

— В «Якоре» вчерась наш лекарёныш с купцом сидел. В кабинете, вишь. Мебель-то кабинетная пошла, с барского стола кушает.

— Корзину-то он больным отдал, — пробурчал второй матрос, не поднимая головы от иглы. — Чего брешешь, Елизар?

— То-то и оно, что отдал. — Щербатый матрос сплюнул за борт. — Хитёр.

Меня они видели, и говорилось всё это тоже для меня. Я прошёл мимо ровным шагом, не поворачивая головы. Останавливаться и оправдываться было хуже всего, оправдываться на палубе значит проиграть вдвое. Прошка, увязавшийся следом, тут же зашептал мне в спину.

— Елизар Наумшин это, вашбродь. Он завсегда так, поперёк всех. Вы не слушайте.

Наумшин, значит. Я запомнил фамилию. Не для счётов, а для полной картины. Евграфу Саввичу вчерашний вечер обошёлся даром, а я работал на него до сих пор. Корзину я отдал, в кабинет сходил сам, и теперь одно тянуло вниз то, что вытянуло вверх другое. Признание и подозрение пришли ко мне в один час, и с этим предстояло жить.

Отвечать я собирался, как отвечал всегда. Делом и временем. Другой монеты у меня на этом корабле пока что не было.

Вечером, когда лазарет затих и Фёдоров уснул, я выменял у баталера, корабельного раздатчика припасов, две чистые тетради. Разложил их на сундуке, при свече, рядом.

Одна для Евграфа Саввича. Правда, которая ничего не стоит.

Вторая моя. Правда, которой здесь пока не видит никто. Вода в бочках, сырость и теснота, и глушёный кашель из дальнего угла жилой палубы.

Я обмакнул перо, но написать не успел ни строчки. Дверь лазарета дёрнулась, и внутрь юркнул матрос. Хотя ожидал я увидеть боцмана. Тот, видать, ещё не дошёл.

Лица его я с ходу вспомнить не смог — из тех молодых рекрутов, что держатся в тени, таскают канаты и боятся каждого взгляда офицера. Вот только выглядел он странно: бледный, как полотно, с безумными глазами, втянув голову в плечи.

— Ты чего тут шмыгаешь? — я отложил перо. — Заболел, что ль? Садись.

Он не сел, остался стоять, дико оглядываясь на занавеску.

— Господин подлекарь… — зашептал он, подавшись вперёд и судорожно цепляясь за край стола. — Вы меня за дурака не сочтите. И Иван Иванычу не сказывайте! И капитану пока не сказывайте… Но «Камчатке» плыть нельзя!

Он сделал паузу, переволакивая дух. Я видел, как у него дёргается жила на шее, и счёл про себя: пульс частил, ударов сто десять, не меньше. Парень был напуган по-настоящему, прямо до панической атаки.

— Не дойдёт она, — выдохнул он. — Мы утонем.

Первым делом я поглядел ему в глаза.

Зрачки ровные, одинаковые, на свет реагировали как надо. Лицо бледное, лоб в испарине, но жара явно нет. Речь связная, руки трясутся. Здоровый парень, напуганный до полусмерти.

— Садись, — сказал я. — Не в дверях же говорить.

Он оглянулся на занавеску и сел передо мной на край сундука, вцепившись в него пальцами.

— Воды выпей.

Кружку он взял двумя руками и послушно отпил, стуча зубами о край. Я не торопил. В прошлой жизни ко мне такие приходили в приёмный покой сотнями. Правда отличие было в том, что там у меня были медикаменты, а здесь только разговоры и вода.

— Теперь давай по порядку. Кто сказал, что «Камчатке» плыть нельзя?

— Бабка, — выдохнул он. — Устинья. Что за слободой живёт, у ручья.

Вот оно что.

— Ты когда у неё был?

— Вчерась ввечеру, в увольнении, — он говорил торопливо, глотая концы слов. — Мужики сказывали, она верно кладёт. Я и пошёл, спросить хотел, воротимся ли. У меня матушка одна осталась, вашбродь, и сестра малая.

— А она что?

— Она воск на воду лила, — парень сглотнул. — И говорит: воск-то вон как лёг. Судно вижу, а возврату не вижу. Не быть, говорит, вашему шлюпу дома.

Интересное выходит гадание. Хитрое. Если судно не вернётся, значит, всё верно увидела. Если вернётся — то отмолили или сама заговорила. Такую беду можно повесить на что угодно — от шторма до простуды.

— Как звать тебя?

— Дроздов Семён, вашбродь. Из последнего набора.

Имени этого я не помнил и лица его на смотре не отметил тоже. Молодых рекрутов на палубе было десятка полтора, и держались они одинаково: в тени и подальше от офицерского глаза.

— Ко мне ты почему пришёл, Семён?

Он замялся так, что стало ясно, тут и есть главное.

— Так к кому же ещё? К их благородиям с эдаким делом не сунешься, засмеют или на бак поставят. А вы… — он поглядел на меня и договорил тише. — Вы ведь и сами к ней хаживали.

В лазарете было тихо. Фёдоров посапывал за занавеской, поскрипывало корабельное дерево. А я обдумывал только что услышанное.

Прежний Вершинин, выходит, ходил к бабке этой, Устинье. Судя по тому, как парень это мне сказал, Вершинин ходил не раз, и на палубе об этом хорошо знали.

— Кто тебе сказал?

— Дык сама Устинья и сказала. Как узнала, что я с «Камчатки», так и говорит: лекаришка ваш ко мне хаживал, — Дроздов испугался ещё больше. — Я не в укор, вашбродь! Я к тому, что вы человек знающий и не осудите.

Значит, в слободе за гаванью живёт человек, который знает о моём предшественнике то, чего не знаю я. И у этого человека я имею полное право появиться, потому что ходил к ней сам.

Это будет полезно. Но это всё потом, а сейчас надо разобраться с Семёном.

— Слушай меня, Семён. Ты крещёный?

— А как же, — он даже руку поднял ко лбу.

— Тогда объясни мне вот что. Кому про судьбу твою знать положено: Господу или бабе из слободы, что за пятак воск в воде топит?

Он открыл рот и закрыл. Довод этот бил вернее всех прочих. Я понял это сразу по его лицу.

— Гадание есть грех, и всякий поп тебе то скажет. Ты пошёл выспрашивать судьбу у бесовского дела и принёс с собой оттуда страх. Он твой собственный. Ты его купил за пятак и притащил на корабль в кармане.

— А воск-то…

— Воск в холодной воде всегда рваный выходит, — сказал я. — Он в любую фигуру ляжет, какую тебе назовут. Она тебе назвала судно — ты его и увидел. Вспомни, много ли там было похожего на шлюп.

Дроздов честно попытался вспомнить, и по глазам его я увидел, что похожего было немного.

— И ещё запомни, — добавил я. — Слова её так сложены, что при любом исходе она права. Дойдём мы до Камчатки, она скажет, что отвела беду. Не дойдём, скажет, что предупреждала. Ей проигрыша нет ни в каком случае, а тебе один убыток и бессонная ночь.

Он молчал и думал, и постепенно его страх проходил. Дыхание выровнялось само, пульс стал пореже.

— Никому больше про это не говори, — добавил я. — Ни на баке, ни в кубрике. Пойдёт слух перед выходом, что судно обречено, и виноватым назначат тебя. За такое можно и линьков схлопотать, и чего хуже.

— Не скажу, вашбродь. — Он поднялся, вытер ладони о штаны и вдруг поклонился мне в пояс. — Благодарствую. Полегчало.

Я уже думал, что всё закончилось. Он дошёл до двери, взялся за косяк и обернулся.

— Только вот всё одно… — Дроздов поглядел мимо меня, в переборку. — Не отпускает меня, вашбродь. Может, оно и не про корабль было. Может, я один потону.

Дверь дёрнулась, и в лазарет пригнувшись вошёл Евдокимов.

Я успел только моргнуть. Слышал он последние слова или не слышал, по его лицу разобрать было нельзя. Да и потом Евдокимов ничего мне не говорил про это.

Дроздов вытянулся, как на смотре.

— Доброго здоровья, боцман!

— Ступай, — уронил Евдокимов, не глядя на него.

Парень мгновенно скрылся за дверью.

Главный боцман снял шапку, огляделся и остался стоять посреди лазарета. Головой он доставал мне почти до бимсов, и лазарет от этого сразу сделался теснее.

— Дозволите, Андрей Ильич?

Ко мне он опять обратился по имени-отчеству, и я опять отметил это себе особо. По всем неписаным правилам флота главный боцман, унтер-офицер из старых служак, хозяин палубы и всей матросской артели, мог звать подлекаря из мещан хоть «господином подлекарем», хоть просто по фамилии. Такому человеку кланяться подлекарю было незачем.

— Садитесь. Рубаху долой и к свету.

Он разделся до пояса, и я увидел спину и плечи человека, который сорок лет тянул снасти. Мышцы у него лежали неровно: правое плечо стояло выше левого и чуть вперёд.

— Прежде чем погляжу, ответьте мне на один вопрос, — сказал я, обходя его кругом. — Иван Иванович — лекарь опытный. Отчего вы к нему не пошли?

Евдокимов помолчал, глядя в переборку.

— Оттого и не пошёл, что опытный. — Он повёл шеей. — Иван Иваныч не лечит, Андрей Ильич. Иван Иваныч свидетельствует. Что углядит, то и в тетрадь свою запишет, а тетрадь его к капитану пойдёт. И выйдет, что главный боцман перед двухлетним походом рукой не владеет.

— И спишут на берег.

— И спишут, — спокойно согласился он. — Дом у меня тут, в Кронштадте, а служба моя — вон, на палубе. Я эту палубу с закладки знаю. — Герасим поглядел на меня. — А вы Фёдорову ногу оставили, когда её всем миром резать собрались. Мужики про то говорят. Вот я и пришёл к тому, кто людей в строю держит.

Ответ был честный, и в нём для меня лежала целая карта корабля. Лекарь тут работал инстанцией, врачом его никто и не считал. Люди прятали от него хвори, опасаясь, что тот доложит всё капитану и тот спишет на берег. И это значило, что настоящую картину здоровья команды по лазаретным тетрадям не понять.

Я взялся за дело.

Сперва я хорошенько расспросил Евдокимова. Оказалось, что плечо ноет к погоде давно, лет пять. Мертветь по ночам рука стала месяца три назад: до локтя и в два пальца — мизинец и безымянный. Тянет тали, и хват срывается. Спит на правом боку, руку кладёт под голову.

Потом я перешёл к осмотру. Вперёд руку он поднял свободно. В сторону выше плеча повёл уже с натугой, и на середине пути лицо у него дёрнулось. Я велел ему медленно поворачивать голову вправо и клонить её к плечу, а сам держал пальцы на его запястье и слушал удар.

При наклоне головы к больному плечу удар под моими пальцами ослаб, и рука у него поплыла.

— Что вы делаете-то? — с подозрением спросил Евдокимов.

— Слушаю, откуда идёт. — Я отпустил его запястье. — Держите оба моих пальца и жмите. Крепче. Теперь левой.

Правая жала заметно слабее, причём слабее именно теми двумя пальцами, что немеют.

Картина у меня сложилась. Плечо заношено сорока годами талей и непогоды, и это половина беды. Вторая половина сидела выше — у шеи и под ключицей, где пучок нервов и сосудов проходит в тесноте между мышцей, ключицей и первым ребром. Годы работы с поднятыми руками эту теснину затянули, и по ночам, когда он клал руку под голову, проход перекрывался окончательно. Оттого и мертвела рука до локтя, оттого и слабели два пальца.

В моё время такому человеку сделали бы снимок и отправили к неврологу. Здесь у меня были руки, глаза и голова, и, надо сказать, для этой болезни их вполне хватало.

— Рука ваша не в плече отнимается, а выше, у шеи, — сказал я. — Там жила проходит, что руку питает. Вы её сами себе по ночам и пережимаете.

— Как это сам?

— Спите на больном боку и руку под голову кладёте на всю ночь. — Я показал на нём, как это выглядит. — Восемь часов кряду пережато, вот к утру и мертво.

Он поглядел на свою руку так, как глядят на чужую.

— Слушайте, что делать станете. Первое. На правом боку спать бросьте, спите на левом или на спине. Руку за голову не закидывайте. Под правую лопатку кладите валик из ветоши в два пальца толщиной, чтобы плечо не заваливалось вперёд.

— Валик, — с сомнением повторил Евдокимов.

— Валик, — подтвердил я. — Второе. Перед сном мешочек с солью, прогретой на камбузе, кладите на плечо и на шею, покуда не остынет. Соль держит тепло долго. Третье. Растирайте на ночь камфорным спиртом, до жара под ладонью, у меня в шкафу есть, дам склянку. Четвёртое и самое главное.

Я велел ему встать и наклониться вперёд, опершись здоровой рукой о сундук, а больную свесить свободно.

— Качайте. Вперёд-назад, потом кругами. Считайте до тридцати в каждую сторону. Мышцу не напрягайте вовсе, пусть висит и качается сама. Делать так утром и вечером каждого дня.

Евдокимов качнул рукой раза три, выпрямился и посмотрел на меня с откровенным недоверием.

— Больную-то руку беречь надобно, Андрей Ильич. Всякий знает.

— Всякий знает неверно. — Я говорил спокойно, потому что спорить тут было бесполезно, а показать можно. — Беречь станете, она через полгода вовсе подниматься перестанет. Плечо от покоя костенеет. Ему движение нужно, только не через силу и не с грузом. Качните ещё, до тридцати, и скажите мне, как оно.

Он качал, считая губами, и на двадцатом счёте лицо у него переменилось.

— Отпустило, — сказал он с удивлением. — В самой середине отпустило.

— Вот вам и ответ. И последнее. Лямку и тяжесть носите на левом плече, а на талях меняйте руки, не тяните всё правой. Тянуть будете по-старому, я вам хоть весь шкаф изведу, толку не станет.

Евдокимов молча оделся. Потом достал из-за пазухи кисет и положил на сундук.

— Сколько с меня?

— С вас ничего. — Я подвинул кисет обратно. — Мне за это жалованье платят, боцман. А вот вам моя цена. Через две недели придёте и покажете руку, обманывать меня не станете. Ежели легче не станет, будем думать иначе.

Он поглядел на меня, забрал кисет и надел шапку.

— Приду, — сказал он и вышел.

За переборкой Фёдоров уже не спал и молчал слишком старательно.

Наутро мне объявили мою настоящую цену.

— Ведомость перепишете, Вершинин, — сказал Иван Иванович и брякнул на стол кипу листов. — Набело, по чинам и по статьям. Почерк у вас, сказывают, есть.

Работа эта была писарская, и поручалась она мне нарочно. Допуск к лазаретной работе капитан дал, и лекарь этот допуск исполнял буквально, ставя меня к тому, что при лазарете полагалось делать.

Спорить я не стал и сел писать. А через полчаса благодарил его мысленно от всей души.

Потому что благодаря этим записям я мог узнать весь корабль. К тому же помогал мне в этом Прошка.

— Это штурман наш, штабс-капитан Григорий Никифоров, вашбродь, — тыкал он пальцем в лист. — Не путайте его с мичманами, ради Христа. Мичманы у нас господа молодые, вон мичман Литке, вон мичман Врангель, они при офицерах ходят, курс кладут. А штабс-капитан Никифоров — штурман опытный, из Корпуса, за всю навигацию в ответе. А помощником у него подпоручик Пётр Ильин значится.

Я писал и слушал, и одновременно окончательно разбирался в корабельной иерархии.

Наверху надо мной стоял капитан 2-го ранга Головнин, и к нему обращение «ваше высокоблагородие». Под ним господа офицеры, лейтенанты и мичманы, и к ним «ваше благородие». Особняком стояли штурман и шкипер, у них своя, особая служба, отличная от флотских офицеров. Ниже унтер-офицерский состав, и на самом его верху главный боцман, а под ним боцманматы и квартирмейстеры. Ещё ниже марсовые, лучшие из матросов, те, что работают на реях в любую погоду. Матросы первой и второй статьи, и разница между ними в выслуге и в умении. В самом низу служители, юнги и мальчики.

А я стоял сбоку от всей этой лестницы.

Подлекарь на военном шлюпе состоит при медицинской части, чин имеет нижний и классный, из мещан, и в строевой иерархии не значится вовсе. Матросы тянут мне «вашбродь» по привычке к белому воротнику, хотя права на такое обращение у меня нет никакого. Офицеры зовут по фамилии, и правильно делают. Место моё оказалось неудобным до крайности, потому что я не свой ни наверху, ни внизу.

— А это кто? — я ткнул в строку, где значился марсовый первой статьи.

— Елизар Наумшин, — Прошка сморщился. — Тот самый, что про вас брешет. Марсовый, лихой, спору нет, на грот-марсе первый. Только язык у него поперёд ума.

К каждой второй фамилии Прошка присобачивал историю, и половина этих историй была чистая сплетня. Кто пьёт, кто женат вторым браком, у кого брат в бегах. Я отделял сведения от вранья привычным движением, как отделяю жалобы больного от того, что он сам себе придумал.

Многие фамилии я помнил из книг, но лично в лица их ещё предстояло научиться различать. Хотя два года плавания очень тому поспособствуют.

На третьем листе я нашёл то, что искал. Дроздов Семён, матрос второй статьи, из рекрутов тысяча восемьсот шестнадцатого года, девятнадцати лет. Тот самый, кто сказывал мне про гадания у бабки.

А заодно я понял кое-что неприятное. По этой ведомости мне кашлявшего не вычислить никогда. Сто тридцать строк, и все здоровы. Ни у кого ничего не записано, потому что никто ничего лекарю не говорит, и Евдокимов вчера объяснил мне, отчего.

Насколько я понял, такая ситуация типична для флота. Люди прятали болезни, боясь списания, и от этого настоящая картина здоровья команды всегда искажена.

Будем с этим разбираться по ходу.

К полудню ведомость была готова. Иван Иванович просмотрел её, не нашёл, к чему придраться, и от этого раздражился заметнее прежнего.

— Ступайте на берег, — сказал он, доставая другой лист. — Аптечный припас надобно добрать перед выходом. Корпия, камфора, кора хинная, посуда стеклянная, что в списке. Деньги у баталера возьмёте, счета принесёте все до единого. И не вздумайте где застрять.

Список был длинный и составлен человеком, знающим своё дело.

Я взял его, поклонился и пошёл собираться. У меня накопились дела на суше, и аптека в этом списке была далеко не главным делом.

Слобода за гаванью лежала в стороне от порта, у ручья, и домов там стояло десятка три. Дорогу мне указали с первого раза, и указали так охотно, что я понял, к бабке Устинье ходит вся слобода и половина гарнизона.

Изба стояла последней, на отшибе. Ни черепов, ни трав по стенам, ни прочей ярмарочной страсти. Обыкновенный двор, поленница, коза на привязи. Я постучал и вошёл.

Устинья оказалась женщиной лет шестидесяти, сухой, чистой, в тёмном платке. Она сидела у стола и перебирала сушёный сбор, и на меня подняла глаза не сразу.

Я быстро её осмотрел. Держится прямо, руки не дрожат, глаза ясные. Здоровее половины офицеров с нашего шлюпа.

— Проходи, батюшка. Садись.

Я сел на лавку и молчал, давая ей заговорить первой. Она поглядела на мои сапоги, на руки, на сюртук и на то, как я сел, и лицо у неё сделалось внимательным.

— С корабля, — сказала она. — Не матрос. Из лекарских, руки чистые и ногти стрижены. Молодой, а сидишь как старик, спину бережёшь. Не бедный, да и не богатый, сукно доброе, а обшлага потёрты.

Я внимательно слушал. Она читала меня ровно тем же способом, каким я читаю больного, входящего в кабинет. Одежда и руки, походка, посадка на лавке. Каждый вывод её был верным, и каждый вывод она добыла наблюдением. Тридцать лет я учился этому ремеслу, чтобы ставить диагноз. Она выучилась тому же, чтобы продавать людям их судьбу по пятаку.

— Ты сам ко мне хаживал, — сказала она вдруг и прищурилась. — Вершинин, подлекарь. Так ведь?

— Так.

— Ну садись, коли пришёл, — она отставила сбор. — Что на сей раз?

Я решил, что скажу всё прямо. Так у меня было больше шансов услышать её собственные слова, а не то, что она сочтёт нужным мне подложить.

— Хочу знать, о чём мы с тобой в прошлые разы говорили. Голова у меня после падения повреждена, Устинья. Многое из памяти вышло.

Она посмотрела мне в глаза.

— Дважды ты был. Первый раз пришёл за средством от трясения рук. Тебе тогда не помогло.

— А второй раз?

— А второй раз ты приходил в конце июня, — Устинья сложила руки на столе. — И просил у меня зелья для храбрости.

— Для храбрости?

— Для неё, — она усмехнулась одними губами. — Плакался, что при крови сомлеваешь. Что ножа не сносишь, и лекари над тобой смеются.

Вот оно.

Я сидел на лавке в чужой избе и наконец увидел своего предшественника целиком. Не бежать он собирался, а стоять. Он знал за собой эту слабость, стыдился её до слёз и искал средство, чтобы её пересилить.

— И что ты ему дала?

Слово «ему» выскочило само, и я тут же поправился.

— Что ты мне дала?

Устинья встала, порылась в углу и поставила передо мной тёмную склянку.

— Настой. Вино крепкое, а в нём корень да травы. Дурман-трава там, батюшка, и белена малость, и зверобой для духу, — она поглядела на меня спокойно. — По три капли на чарку велено было. Три, не боле. Так и сказала.

Я вынул пробку и понюхал.

Потянуло спиртом, горечью и сладковатой дрянью, которую я узнал сразу. Дурман и белена. В моё время этими алкалоидами лечили спазмы и от них же травились дети, наевшись семян в огороде. Во рту сохнет, зрачки расходятся во всю радужку, сердце частит. Дальше дурнота, спутанная речь и обморок, а при хорошей дозе бред и остановка сердца.

Три капли на чарку. А тот, кто до смерти боялся опозориться, стоял наутро перед операционным столом и держал в руке вот эту самую склянку. Я знал, что было дальше, лучше всех на свете.

— Он выпил больше, — снова сказал я вслух.

— Кто?

Да тьфу ты! Я аж мысленно выругался.

— Я выпил больше, я. Сколько взял, помнишь? — спросил я и закрыл склянку.

— Так всю и взял, батюшка. Такую же вот, — Устинья глядела на меня, не мигая. — С неделю как. А после сказывали, ты прихворал чем-то. Упал что ли?

Всё сошлось.

Предшественник хлебнул своего снадобья, чтобы крови больше не пугаться. Видать, решил, что это страх у него уберёт раз и всегда. Сердце у него заколотилось, во рту пересохло, в глазах поплыло. Вот и упал случайно с трапа.

Позор вышел вдвое против прежнего, и рапорт лёг капитану, и репутация досталась мне вместе с телом.

Ударился головой и умер, и я открыл глаза в его теле на койке при лазарете.

Странная получилась история. Человек искал храбрости и добился своего, только сам её уже не увидел. Никакой судьбы и никакого промысла тут не было, обыкновенное отравление беленой и неудачное падение. Но храбрость в это тело всё-таки въехала, и въехала вместе со мной.

— Не жалеешь, что дала? — спросил я.

— А чего жалеть, — Устинья пожала плечами. — Я меру сказала. Меры не держат, батюшка, вот и вся беда. И вино я никому не наливаю, они его сами покупают.

Тут я и перешёл ко второму делу.

— Матрос от нас у тебя вчера был. Молодой, с последнего набора.

Лицо у неё осталось прежним.

— Ходят ко мне многие.

— Ты ему воск лила и сказала, что шлюп домой не воротится, — тихо и вежливо сказал я. — Слушай меня, Устинья. Шлюп государев, идёт по высочайшему повелению, и на нём сто тридцать душ. Ты им перед выходом сулишь гибель.

— Я, батюшка, что вижу, то и говорю.

— А теперь погляди, что из этого выйдет, — я подался к ней. — Парень пойдёт на бак и расскажет одному. Тот другому. Через неделю половина команды знает, что судно обречено. Матрос, который верит, что потонет, работает хуже, спит хуже и на рее держится хуже. Капитан узнает, откуда идёт, а капитан наш человек крутой. Дальше пойдут не ко мне, а к тебе. И придут не с пятаком.

Она молчала.

— Про попа я и не говорю. Гадание есть грех, и духовному начальству тут довольно одного доноса, а доносить у нас умеют все. Ты старуха умная, Устинья, я это вижу. Так вот тебе моя просьба. С «Камчатки» больше никому ничего не лей. Придут, гони. Скажи, что перед государевым делом не гадаешь, страшно. Тебе это дешевле обойдётся, чем всё прочее.

Устинья долго смотрела на меня через стол. Потом кивнула.

— Не стану, — сказала она просто. — Мне свара с флотом ни к чему.

Я поднялся и положил на стол монету за склянку. Она монету не тронула.

— Слышишь, лекарь…

Я остановился у двери.

Она рассматривала моё лицо, долго, как рассматривают человека, которого силятся припомнить.

— Ты не тот, что прежде был.

В избе было тихо. Коза за стеной дёргала привязь, в печи потрескивало.

— Тот же самый, — сказал я. — Только головой ударился.

— Оно и видно, — согласилась Устинья и снова взялась за свой сбор. — Ступай с Богом.

Я вышел на двор, и спина у меня под сюртуком была мокрая.

В аптеке я провозился до вечера, вытряс из провизора всё по списку, взял счета на каждую позицию и добрал сверх списка две склянки камфорного спирта за свои деньги. Обратно шёл гружёный, как коробейник.

На рейд меня доставили в темноте. У трапа стоял шум, палуба была освещена фонарями, и людей наверху толклось куда больше обычного для этого часа.

Прошка кинулся ко мне и вцепился в короб.

— Вашбродь! Смотр объявили!

— Какой смотр?

— Генеральный! — он тащил короб и захлёбывался. — Капитан велел. Всю команду свидетельствовать перед выходом, всех до последнего, кто здоров, а кто нет. Иван Иваныч с утра начинает, а вам при нём быть и писать.

Я остановился посреди палубы с фонарём в руке.

Всех до единого. Сто тридцать человек, раздетых до пояса, по одному, у меня перед глазами и в один день.

Того, кто прячет кашель, я увижу тоже.

Это хорошие новости.

Начали рано утром, на верхней палубе под тентом.

Порядок Иван Иванович завёл простой. Люди подходили артелями, по десятку, раздевались до пояса и становились в очередь вдоль борта. Лекарь смотрел каждого, задавал два-три вопроса и говорил мне, что писать. Я сидел за откидным столом с ведомостью, той самой, что переписывал накануне, и заполнял графы.

Смотрел он быстро и по своему порядку. Глаза и язык, потом дёсны и зубы, потом грудь с животом, а напоследок ноги, старые раны да грыжи. Для своей школы толково, и цингу он ловил по дёснам не хуже меня. Половину того, что видел я, он не видел вовсе, потому что не искал.

А я сидел с пером и смотрел на всё сразу.

Мне открылась вся команда, и открылась разом. Худоба у двоих из последнего набора. Скверные зубы едва ли не у трети команды. Застарелая грыжа у пожилого квартирмейстера, которую тот прятал и от лекаря, и от меня. Елизар Наумшин прошёл мимо стола, играя плечами, и на меня даже не глянул. Евдокимов, дойдя до лекаря, повёл правой рукой свободно и с явным удовольствием, и я записал против его фамилии «здоров», потому что так оно и было.

Дроздов Семён стоял в очереди бледный и тихий, но, поймав мой взгляд, кивнул и даже попробовал улыбнуться.

К третьему часу я стал уставать. Строки поплыли, фамилии смешались, и я поймал себя на том, что пишу, не поднимая головы.

Тогда-то я его и увидел.

Точнее, увидел я движение с краю, у самой мачты, где очередь загибалась. Человек в этой очереди стоял, а потом пропустил вперёд соседа. Потом ещё одного. Он двигался против общего хода, потихоньку сползая к хвосту, и делал это ровно так, как делают люди, не желающие попасться на глаза.

Я стал следить, не поворачивая головы.

Он был жилистый и невысокий, лет сорока, с обветренным лицом. Держался в самой гуще, за чужими спинами, и придерживал рубаху у горла, хотя все вокруг давно разделись. Артель его подошла и прошла. Он остался и приткнулся к следующей.

Потом сосед сказал ему что-то, и он засмеялся, а сразу за смехом отвернулся к борту и коротко, глухо, в кулак кашлянул. Я это услышал даже за столом.

Я узнал этот кашель мгновенно.

Перо у меня остановилось на середине фамилии.

Вот он. Тот самый, из дальнего угла жилой палубы, у смолёной бухты каната. Стоит в десяти шагах, придерживает ворот и ждёт, когда смотр кончится, чтобы уйти на этот шлюп с тем, что у него в груди. А через три недели мы снимаемся с якоря и уходим на два года.

Сказать Ивану Ивановичу, и человека спишут на берег в тот же час. Со мной он больше никогда не заговорит, и все, кто это видел, тоже. А ведь Евдокимов вчера объяснил мне ясно, отчего люди прячутся от лекарской тетради.

Смолчать, и через месяц посреди океана у нас на борту окажется чахоточный. А спать с ним в одном кубрике будут сто тридцать человек.

Я поднял голову.

Иван Иванович уже глядел на меня поверх голов, и в глазах у него стоял вопрос.

— Что там, Вершинин?

Соврать я не мог, а промолчать было ещё хуже.

— Человек в очереди кашляет, Иван Иванович, — сказал я и поднялся из-за стола. — Третьего дня слышал его ночью на жилой палубе. Извольте посмотреть.

Лекарь повёл глазами вдоль борта, и очередь передо мной сама расступилась. Одним взглядом он заставил расступиться всех людей.

— Который?

Я показал. Тот, на кого я показал, не дёрнулся и не побежал. Он вышел из-за чужих спин сам, стянул рубаху через голову и стал перед лекарем, опустив руки.

Лет сорока, невысокий, сложён крепко. Плечи и предплечья бугристые, как у людей, которые всю жизнь работают молотком и с железом. Ладони я разглядел даже издали. Широкие, в застарелых мозолях.

— Никита Федотов, конопатчик, — доложил он.

Конопатчик, это слово я вспомнил из книг прошлой жизни. Человек, который забивает паклю в пазы между досками обшивки и заливает их смолой, чтобы корабль не тёк. В двухлетнем плавании такой человек нужен не меньше плотника.

Иван Иванович взялся за дело, и я следил за каждым его движением. Оттянул веко, велел показать язык, сунул пальцы под челюсть и прошёлся по шее. Потом положил ладонь на грудь и приказал дышать глубоко.

— Кашляй.

Федотов кашлянул. Один раз — для приличия. Потом его повело всерьёз, и он согнулся, зажимая рот кулаком. Кашель шёл глубокий, тяжёлый, с надрывом на конце, и вокруг меня сразу стало очень тихо.

Я слушал вместе со всеми, только слышал не то, что остальные. Этот кашель я успел услышать до этого, и хорошенько обдумать. Ни свиста, ни того сырого хлюпанья, которое даёт застой в лёгких. Сухой и надсадный кашель, идущий из крупных дыхательных путей, а вовсе не с самого дна. И заканчивался он ничем, скудным серым комочком, который Федотов сплюнул за борт.

— Давно кашляешь? — спросил лекарь.

— С зимы, ваше благородие.

— С зимы, — повторил Иван Иванович.

Он выпрямился и посмотрел на конопатчика долгим взглядом, тем самым, которым смотрел на меня в первое утро. И я понял за секунду до того, как он открыл рот, что сейчас будет.

— Грудная болезнь, — объявил лекарь. — Кашель зимний, длится месяцами, а он его от начальства прячет. Прячут то, что знают за собой. К дальнему плаванию не годен. Списать на берег.

Он сказал это спокойно, и по его школе он был совершенно прав.

Тут мне надобно быть честным. Иван Иванович не злодействовал и не сводил счётов. Он видел человека, который кашляет полгода и таится. А таких он на своём веку насмотрелся довольно, и половина из них потом умирала от чахотки. Отправить чахоточного в закрытый деревянный ящик, где сто тридцать человек два года дышат одним воздухом, — значит убить не его одного. Лекарь рассуждал добросовестно. Ему просто нечем было проверить себя.

А Федотов не заплакал и не бросился в ноги.

— Здоров я, ваше благородие, — сказал он. — Двадцать лет хожу. Работу свою знаю. Пойду с вами.

— Это уж не тебе решать.

— Так точно. — Конопатчик поднял рубаху с настила. — А только я пойду.

И вот тут, из середины очереди, негромко и совершенно отчётливо раздался знакомый голос.

— Донёс, вишь. Мебель.

Голос я узнал. Елизар Наумшин стоял через несколько человек — полуголый, играя плечами, — и на меня даже не смотрел.

По очереди прошло движение. Не ропот. Ничего такого, за что можно взыскать. Просто люди чуть повернули головы, и я поймал на себе с десяток взглядов разом. В них не было ни злобы, ни угрозы. Там стояло кое-что похуже.

Меня разглядывали и делали вывод.

Я сел за стол и взялся за перо. Руки у меня не дрожали, и это было единственное хорошее в ту минуту. Всё, что я скопил на этом корабле за неделю, всё, что дала мне нога Фёдорова, только что обнулилось одной фразой из очереди. И крыть мне было нечем, потому что со стороны выглядело оно ровно так, как выглядело.

Смотр шёл до вечера. Я писал фамилии, ставил отметки и перебирал в голове одно и то же.

Евдокимов перехватил меня у трапа, когда я нёс ведомость в лазарет.

— Дозвольте слово, господин подлекарь.

Господин подлекарь.

Я остановился. Два дня назад этот человек звал меня по имени-отчеству, и я тогда долго сам себе объяснял, чего это стоит. Теперь он вернул меня туда, откуда взял, и сделал это одним обращением, оставаясь при этом безукоризненно вежливым. Флот вообще умеет наказывать вежливо.

— Слушаю вас.

— Никиту списывают. — Главный боцман смотрел мимо меня, на воду. — Он у меня двадцать лет. Конопатчика такого на Балтике поискать. А вы его лекарю показали.

— Показал.

— Я про кашель знал, — сказал Евдокимов. — И покрывал. Некомплект у нас — тридцать душ, а вы мне ещё одного вынули.

Оправдываться я не стал. Оправдываться было бы вернейшим способом окончательно всё испортить, да и не в чем мне было оправдываться. Я сделал единственное, что мог сделать врач, увидевший кашляющего в строю. Другой вопрос, что на этом я останавливаться не собирался.

— Боцман. — Я обратился так, как и следовало. Официально, как и он ко мне. — Слушайте меня внимательно. Я не думаю, что у Федотова чахотка.

Боцман наконец повернул голову.

— Иван Иваныч сказал: грудная болезнь.

— Иван Иванович сказал то, что видел. Он видел кашель и укрывательство. — Я переложил ведомость под другую руку. — А я третью ночь этот кашель слушаю и вижу другое. Чахоточный тает. У него ночами рубаха мокрая, у него кровь в мокроте, у него лицо в кулак и рёбра наружу. Гляньте на Никиту. Плечи — как у кузнеца, ест исправно, мяса на нём довольно. Такого чахотка за полгода обглодала бы до костей.

Евдокимов молчал и слушал. Мне показалось, что слушает он всерьёз, и я договорил.

— Кашель от чего-то другого. Мне надо знать, где он был зимой и что делал. Всё до мелочи. Не заступничества у вас прошу, а сведений.

Главный боцман поглядел на меня ещё немного, потом сдвинул шапку и почесал висок.

— Зимой, стало быть… — Он стал размышлять вслух. — Зимой команда по домам да по работам. Никита к семье уходит, у него в Стрельне баба и детей трое. А чтобы кормиться, подряжался… — Он остановился. — На канатный завод он подряжался, вот куда. Второй год кряду. Пеньку трепал.

Пеньку трепал.

У меня в голове всё окончательно встало на места.

Канатный завод. Пеньковая пыль — столбом, зимой при закрытых воротах, и человек в этой пыли — по двенадцать часов. Труха набивается в грудь месяцами. Такие лёгкие я видал у ткачей и у мукомолов, и назывались они у нас по-разному, но суть везде одна. Дыхательные пути раздражены годами пыли и отвечают на неё кашлем и спазмом. Зимой в цеху хуже, летом на воздухе легче.

И вот что для меня было главным. В море пеньковой пыли нет: там солёный ветер и открытая палуба.

Списать Федотова на берег означало вернуть его на тот же завод, потому что кормить своих чем-то надо. Через год-другой он выкашлял бы себе настоящую беду. Берег его убивал, а плавание могло вылечить.

— Боцман, — сказал я. — Дайте мне два часа и приведите его в лазарет. Дальше — моя забота.

Евдокимов посмотрел на меня, и в глазах у него ничего не переменилось. Такие люди авансов не выдают.

— Приведу, — сказал он. — Господин подлекарь.

Ивана Ивановича я нашёл в лазарете, где он переносил дневные отметки в свою тетрадь.

Вот тут мне следовало быть очень осторожным.

Капитан допустил меня к работе под его началом: всякое лечение с его ведома, и самовольства он обещал не потерпеть. Отменить решение старшего лекаря я никак не мог. Больше того, всякая попытка отменить его в лоб кончилась бы для меня скверно и заслуженно. Приговор должен был остаться за ним. Мне оставалось одно — дать ему повод передумать самому.

— Иван Иванович, дозвольте просьбу.

— Нет, — сказал он, не отрываясь от тетради.

— Не по службе просьба. По книжной части.

Он остановился. Один врач на весь корабль, он редко имел возможность с кем-то поговорить о ремесле.

— Ну?

— Читал я об одном способе. — Я говорил, как говорят о прочитанном, а не о выученном. — Немецкий врач Ауэнбруггер придумал выстукивать грудь пальцем, как выстукивают бочку: полна она или пуста. Лет пятьдесят назад придумал, и лежало это без внимания, покуда француз Корвизар не перевёл его книгу и не пустил в ход. Лейб-медик Бонапартов, тот самый.

— Слыхал я про такое, — недовольно проворчал лекарь. — Немецкие затеи.

— Может, и затеи, — легко согласился я. — Только там сказано, что здоровая грудь отзывается ясным звуком, а где в лёгком беда, там звук глухой, как по бревну. И начинается чахотка сверху, под ключицами. Дозволите на Федотове попробовать? Мне для себя любопытно.

Иван Иванович смотрел на меня, и я видел на его лице чистую борьбу.

С одной стороны, лез к нему подлекарь-недоучка, которого он сам в рапорте назвал негодным. С другой стороны, я предлагал ему ремесленную новинку, о которой он слыхал краем уха и не пробовал ни разу.

Врач в нём победил. Я на это и рассчитывал.

— Зовите, — буркнул он. — Погляжу на ваши немецкие затеи.

Федотова привёл ко мне Евдокимов и остался у двери, привалившись к косяку. Выгонять его лекарь не стал.

— Раздевайся, — велел Иван Иванович. — Садись. Ну, Вершинин, показывайте.

Я подошёл, прижал левую ладонь к его груди под ключицей и коротко ударил по среднему пальцу пальцем правой руки. Звук вышел ясный и полный.

— Извольте слушать, Иван Иванович. Тут ясно.

Я перешёл ниже, потом на другую сторону, потом за спину, простукивая сверху вниз. Всюду шёл один и тот же звук, кроме положенных мест над печенью и над сердцем.

— А теперь, ежели дозволите, — ваша рука. Слух у вас на такое вернее моего.

Лекарь фыркнул, но встал.

И вот теперь-то всё пошло по плану.

Он приложил ладонь, ударил пальцем и замер. Ударил ещё раз. Прошёл сверху вниз с одной стороны, потом с другой, вернулся к ключицам и постучал там особенно долго. Лицо у него на моих глазах сделалось внимательным и совершенно другим, каким оно бывает у человека за настоящей работой.

— Гляди-ка, — сказал он себе под нос. — И впрямь отзывается по-разному.

— Под ключицами глухого нет, — тихо сказал я.

— Сам слышу. — Иван Иванович выпрямился и нахмурился. — Это ещё ничего не доказывает. Чахотка и в глубине сидеть может.

— Может, — согласился я. — Оттого и спросить бы его надобно.

Спрашивал он сам. Я только подкидывал ему вопросы, и подкидывал так, чтобы каждый выглядел моим любопытством, а ответ доставался ему.

Крови в мокроте у него не бывало ни разу. Ночами не потеет, рубаха сухая, спит спокойно. Не худеет, весной даже прибавил. Жара не бывает, лба горячего жена не примечала. Ест хорошо и работает полный день. Я слушал этот перечень и понимал, что каждый факт был против чахотки.

А потом Федотов сам сказал то, что и требовалось.

— Оно, ваше благородие, местами берёт, — объяснил он. — В трюме дерёт хуже всего, особливо где пенька старая лежит. И на заводе зимой драло. А на палубе которую неделю почти и не кашляю.

— На каком заводе? — Лекарь поднял голову.

— На канатном, ваше благородие. Зимой подряжаюсь. Пеньку треплем.

Иван Иванович помолчал.

— Пеньку, — повторил он. — Пыль там, стало быть.

— Пыль, — подтвердил конопатчик. — Столбом стоит. К вечеру плюёшь серым.

Дальше я предложил последнее, и предложил опять как просьбу.

— Иван Иванович, дозвольте его на ванты послать. До марса и обратно. Ежели в лёгких беда, он спустится синий и отдышаться не сможет.

— Загоняете совсем, — нахмурился Завалишин.

— Чахоточный сам не согласится, а коли пойдёт — надобно задуматься.

Лекарь поглядел на Евдокимова. Тот пожал плечами и вышел следом за нами.

Федотов пошёл наверх по вантам. Я вспомнил, что так зовутся верёвочные лестницы, которые тянутся от борта к мачтовым площадкам. Шёл он ровно, не спеша, как ходит человек, которому не двадцать лет и для которого это дело привычно. Наверху постоял и двинулся вниз.

Я стоял с песочными часами Ивана Ивановича в руке и глядел ему в лицо.

Спустился Федотов, тяжело дыша. Губы розовые, ногти розовые, синевы нигде. Я считал вдохи. К концу первой минуты дыхание пошло реже, ко второй он дышал уже почти ровно и вытирал лоб рукавом.

Так чахоточный не может. Я их повидал достаточно, и после такого подъёма такой человек сидит на палубе серый и четверть часа хватает воздух ртом.

Лекарь всё это видел не хуже меня. Он стоял, заложив руки за спину, и долго молчал.

— Уверенности нет, — сказал он наконец.

Вот этой фразы я и ждал. Никакой правоты подлекаря он признавать не собирался, да и не надо мне было его правоты. Мне нужно было, чтобы он перестал быть уверенным.

— И у меня нет, — сказал я чистую правду.

Иван Иванович пожевал губами.

— Списать человека всегда успеем, — проговорил он в пространство. — А конопатчика взамен где взять? Некомплект и без него.

Он повернулся ко мне, и в голосе у него снова прорезалась привычная сухость.

— Запишете так. Годен, с отметкой о зимнем кашле. Наблюдение особое, еженедельное. Наблюдать станете вы, Вершинин, коли вам это столь любопытно. Всякую перемену докладывать мне немедля. — Он выдержал паузу. — А ежели в море ему станет худо, спишем в Портсмуте на первое подвернувшееся судно. И спрос будет с вас.

— Слушаюсь.

— И вот что ещё. — Лекарь двинулся к трапу и обернулся уже с первой ступени. — Книгу вашу немецкую, ежели попадётся, мне покажете.

Он ушёл. Федотов натягивал рубаху и глядел на меня.

— Благодарствую, вашбродь.

— Рано благодаришь, ещё лечиться надо. — Лечение я продумал заранее. — Отвар солодки и алтея дважды в день, тёплое питьё; дышать паром над горячей водой на ночь; в трюме с пенькой работать с мокрой тряпкой на лице; а всякий раз, когда станет хуже, идти ко мне в тот же час. И самое главное. От меня ты теперь не прячешься. Спрячешься — спишу сам.

— Не спрячусь.

Евдокимов стоял в стороне и слушал. Когда конопатчик ушёл, Евдокимов подошёл ко мне и постоял молча, глядя на воду.

— Андрей Ильич, — сказал он наконец.

И этим всё было сказано.

Хорошо, когда человек умеет извиняться, не произнося лишних слов. Ещё лучше, когда за это извинение никто из нас двоих не должен благодарить.

Наумшин подошёл ко мне сам ближе к вечеру, у шкафута.

Марсовый первой статьи, лучший на грот-марсе; за ним артель. По уставу он мне никто, я ему — тоже. Власти друг над другом у нас не было ровно никакой, и оттого весь разговор держался на одной вежливости.

— Дозвольте, господин подлекарь.

Уже смешно. За неделю на этом корабле меня успели назвать и мебелью, и лекарёнышем, а нынче я вдруг сделался господином подлекарем, и произнесено это было так, что лучше бы уж назвал мебелью.

— Слушаю.

— Никиту, сказывают, оставили.

— Оставили.

Наумшин помолчал, катая во рту какую-то мысль.

— Стало быть, вытащили, — проговорил он. — Сперва в очереди на него указали, а после вытащили. Ловко.

Я слушал и не отвечал. Ему нужно было, чтобы я начал объясняться, и он ждал именно этого.

— Указал, потому что кашель услышал, — сказал я. — Вытащил, потому что разобрался. Иначе не умею.

— Иначе не умеете, — повторил Наумшин.

И вот тут он посмотрел мне в лицо. До этой минуты он на меня толком не глядел, всё поверх плеча да в сторону, а теперь поглядел прямо, и я увидел в его глазах не обычную неприязнь марсового к лазаретной крысе.

Там стояло нечто старое.

— Вы, господин подлекарь, о том, что умеете, поменьше говорите, — сказал он тихо и очень спокойно. — Вы ведь уже раз разобрались. Помните?

Спрашивать, о чём речь, я не стал.

Стоило мне открыть рот и сказать: «Не помню» или «О чём ты?», как я тут же оказался бы виноватым и оправдывающимся. Человек, который спрашивает: «Что я тебе сделал?», уже наполовину признал, что сделал.

Так что я стоял и держал его взгляд.

— Помню я мало, Наумшин, — сказал я наконец. — Голову я разбил крепко, и половина всего из неё вышла. Врать тебе, что помню, не стану.

— Ловко устроились.

— Может, и ловко. — Я не отвёл глаз. — Только вот что запомни. Ежели за мной есть долг, я его отдам. А судить об этом станем по делу, а не по разговорам у мачты. Захочешь спросить прямо — спрашивай прямо, я отвечу. Кричать на меня при всём строю себе больше не позволяй.

Мы стояли друг против друга, вокруг работали люди, и никто в нашу сторону не смотрел, а слушали, я думаю, все.

Наумшин усмехнулся уголком рта.

— Долг, — повторил он. — Ишь ты.

Он тронул шапку, отдал мне вежливость, какая полагалась, и ушёл к своим на ванты. Наверх он взлетел так, что я поглядел ему вслед с невольным уважением. Лихой матрос, тут Прошка не соврал.

А я остался стоять и разбирать, что сейчас узнал.

За прежним Вершининым водилось перед этим человеком что-то весомое. Настолько весомое, что Наумшин носит это при себе неделями и не забывает. И вот что скверно. Я про это ничего не знаю, а спросить у него самого не могу, потому что первым же вопросом отдам ему всё преимущество.

Ну ничего, узнаю по-другому.

Наутро я спустился в носовую часть трюма, где хранится провизия.

Воду и солонину я пробовал ещё в первую свою неделю, за артельным котлом, и понял тогда довольно. Теперь мне надобно было увидеть не то, что подают, а то, откуда берут. Место, где эта еда лежит месяцами.

Провизионная встретила меня темнотой и запахом подмоченной муки.

Я поднял фонарь.

Бочки стояли в несколько рядов, притянутые к переборкам. Мешки с сухарями были сложены штабелем, и нижние ряды лежали прямо у самого борта. Я протянул руку и потрогал мешковину. Влажная. Борт в этом месте отпотевал, а до океана мы ещё не дошли.

Сухарь из нижнего мешка я вытащил и оглядел при фонаре. Пока целый. Через два месяца он позеленеет, и вслед за ним пойдёт весь ряд.

Дальше я осмотрел бочки. Одна из солонинных подтекала по нижнему обручу, рассол сочился на настил. Мясо в такой бочке протухнет первым, а с ним и та беда, которая на языке эпохи зовётся поносом, а на моём языке кладёт на койки половину палубы за неделю.

Ещё я поглядел, чего в этом трюме нет. Нет кошки. Зато под настилом кто-то деловито шуршал.

— Это чего ж вы тут шастаете?

Я обернулся с фонарём. В люке стоял баталёр — корабельный раздатчик припасов. Немолодой, с большими рыжими бакенбардами и связкой ключей на поясе. Смотрел он на меня хмуро.

— Арсений Любушин я, — представился он, заметив, что я не знаю, как к нему обратиться. А затем повторил: — Так чего вы тут?

— Вершинин, подлекарь. — Я опустил фонарь. — Гляжу, чем нас кормить станут два года.

— Гляньте, гляньте, — с явной обидой сказал баталёр. — Всё по описи принято, всё сходится. У меня, господин подлекарь, всякий сухарь считан. Ежели что не так, извольте к шкиперу.

Тут я допустил бы большую глупость, начав ему объяснять про плесень и про грызунов.

Любушин отвечал головой за счёт, за вес и за сохранность казённого добра. И всякий человек с фонарём, лезущий в его трюм, был для него угрозой. Ему я мог сколько угодно рассказывать о болезнях. У него был свой начальник, своя опись и свой спрос.

Значит, разговаривать с ним следовало на его языке.

— К шкиперу мне незачем, — сказал я. — У вас недостачи не будет, Арсений. Наоборот.

Он насторожился.

— Это как?

— А вот так, — я показал фонарём на штабель. — Нижние мешки у вас к борту прижаты. Пощупайте мешковину.

Баталер нехотя подошёл и пощупал. Потом ещё раз.

— Отпотевает, — признал он.

— Отпотевает. А в океане отпотевать станет вдвое. К Рио у вас нижние ряды позеленеют, и списывать их придётся вам. Отодвиньте штабель от борта на ладонь и подложите под нижний ряд рейки. Воздух пойдёт понизу, и мешки останутся сухими.

Любушин поглядел на штабель, потом на меня, и лицо у него сделалось задумчивым. Про болезни он бы меня слушать не стал. А про списание казённого добра из собственного жалованья он слушал очень внимательно.

— Рейки-то найдутся, — проговорил он. — А что с бочкой?

— Течёт по нижнему обручу. Ту, что течёт, надобно в расход первой, покуда мясо в ней доброе.

— Это без вас знаю, — проворчал баталёр, но проворчал уже совсем иначе.

Я поднялся наверх и понимал, что систему я тут не переломил и не переломлю. Провизией распоряжается шкипер, порядок заведён до меня, и подлекарь в этом деле никто. Зато штабель отодвинут, и этим делом я доволен.

Из таких деталей всё и складывается.

Вечером в лазарете я достал вторую тетрадь и записал день целиком. Федотова с его пенькой и назначениями. Сухари у борта и подтекающую бочку. Худобу двоих из последнего набора, грыжу квартирмейстера, которую тот прячет от всех. Словом, всё, чего на этом корабле, кроме меня, пока не видел никто.

Потом я отложил перо и посчитал.

Нынче у нас двадцать шестое июля. Выходим двадцать шестого августа, к годовщине Бородинского сражения, и капитан считает это доброй приметой. Стало быть, ровно месяц.

Что будет в этот месяц, я примерно представлял, наслушавшись за неделю чужих разговоров. Догрузка провизии и воды идёт денно и нощно и кончится в последние дни. Потом примут порох и артиллерийский припас, и на время пороховой погрузки все огни на шлюпе велят гасить. Команду станут добирать до штата партиями до самого конца, тридцати душ ещё нет. Будет пробный выход на рейд, чтобы проверить рангоут и обтянуть такелаж. А напоследок приёмка начальством, когда всё разом должно быть в порядке.

Месяц. Много это или мало?

Для здешнего лекаря месяц не значит ничего. Иван Иванович дозаказал корпии, пересчитал ланцеты, и на том его подготовка кончилась. Всё остальное эпоха предлагает встречать по мере поступления. Заболел человек — отворим кровь. Загнила рана — отнимем ногу.

А я этот месяц собирался прожить не как лекарь тысяча восемьсот семнадцатого года.

Я стал думать, как врач моего времени готовился бы к двум годам в замкнутом деревянном ящике на сто тридцать душ. Что он знает такого, чего не знает никто вокруг. И главное — что из этого знания можно превратить в вещь. В настоящую вещь, которую можно купить в Кронштадте на свои деньги, поднять на борт своими руками и пустить в дело так, чтобы никто не спросил лишнего.

Я сидел над раскрытой тетрадью, и месяц из бесполезного ожидания на глазах превращался в срок.

И тут я понял, что могу пронести с собой на борт.

Свеча оплыла наполовину, а я всё сидел над раскрытой тетрадью.

Начал я, по своей старой привычке, с рассуждений о том, что может убить людей и в каком порядке.

Первым пунктом шла цинготная болезнь. Она приходит не сразу, ей нужно недели три на солонине и сухарях, и на долгом переходе через океан она возьмёт своё непременно. Про причину цинги я знал то, чего здесь не знал никто. Только знание это ничего не стоило, пока в наличии не было зелени и кислых продуктов, а на корабле это распределяет вовсе не подлекарь.

Вторым пунктом шёл кровавый понос. Вода в бочках, которую я пробовал, солонина в подтекающей бочке, немытые руки над артельным котлом, крысы под настилом. Это придёт куда раньше цинги и положит людей десятками.

Третьим пунктом я записал гнилую горячку. Сто тридцать человек на одной палубе, теснота, сырость, спёртый воздух.

Четвёртым я записал всякую мелкую рану: ссадины от троса, порезы, занозы под ноготь. В моём времени такое мазали и забывали, а здесь любая из них может кончиться антоновым огнём и пилой. Собственно, с этого я на «Камчатке» и начал — с ноги Фёдорова.

Напротив каждой строки я писал причину. И вот что скверно. Знание причины не лечит. Знание становится делом только тогда, когда его удаётся превратить в вещь, которую можно взять в руки.

Я тщательно принялся обдумывать тот век, в котором я оказался.

Искал я не то, что здесь изобретут через сто лет. Мне нужно было ровно обратное. То, что существует прямо сейчас, продаётся в лавке за деньги и лежит у всех на виду, а применить его к делу никто не догадался.

И почти сразу я вспомнил про белильную известь.

Придумал её англичанин Теннант ещё на рубеже веков, и придумал, насколько я помнил, вовсе не для медицины. Полотняные мануфактуры белят ею холст, и это самый обыкновенный промышленный товар, дешёвый и грубый. А через тридцать с лишним лет один венгерский врач в Вене догадается мыть руки в её растворе перед тем, как идти к роженицам, и смертность в его палатах упадёт в разы. Его за это затравят коллеги, и умрёт он в сумасшедшем доме. А потом прославится на весь мир. Земмельвейс! Всё это будет через тридцать лет, а известь продаётся уже сегодня.

Голова лихорадочно работала, я только и поспевал за потоком мыслей. Сердце принялось стучать быстрее от предвкушения.

Раствор для рук перед перевязкой. Раствор для инструментов. Обмыть настилы в лазарете, обмыть гальюны, обмыть трюм после больного. Одна дешёвая дрянь для отбелки холста закроет мне половину того списка, который я только что написал.

Потом я записал древесный уголь. Обжечь изнутри бочки под воду, и вода будет цвести куда позже. Толчёный уголь внутрь при поносе, он свяжет то, что не свяжет ничто другое. Про уголь в этой эпохе уже знали, об этом писал академик Ловиц, лет тридцать тому назад.

Дальше пошло простое, чего в океане уже не купишь. Полотно на корпию и повязки. Шёлк и вощёная нить. Мыло, много мыла. Уксус. И свой инструмент, собственный, а не из сундука Ивана Ивановича, потому что чужой сундук у меня отберут в тот день, когда захотят.

Список получился длинный.

Я подвинул свечу и полез в свой сундучок за деньгами.

Сто двадцать рублей ассигнациями лежали там, где я их нашёл в первый день. Деньги Евграфа Саввича. Долг прежнего Вершинина, выкупленный человеком Компании, и единственная моя наличность на этом свете.

Но тут я замер.

Пока эти бумажки лежат в сундучке, у меня остаётся выход. Дурной, унизительный, но выход. Прийти, положить деньги на стол и сказать, что ничего я ему не должен. Он не возьмёт, конечно, у него в конторке лежит подписка, которой деньгами не закроешь. Но, пока эти бумажки целы, я могу хотя бы попробовать.

Потрачу их, и последняя дверь захлопнется. Я стану должником окончательно и навсегда, и платить придётся тем, чего он от меня хочет.

Я сидел над этими деньгами и думал.

Сто тридцать человек. Два года. Океан, где до ближайшего берега месяц пути. Цинга, понос, горячка и всякая ссадина, которая тут кончается пилой. С одной стороны весов — это. С другой — моя личная свобода, которую я всё равно потерял в июне, ещё до того, как открыл глаза в этом теле.

Думать больше не о чем.

Я отсчитал деньги, сложил их и убрал за пазуху. И странное дело: мне сразу стало легче. Всякий раз, когда решение уже принято, дышится ровнее, это я знал по себе давно.

Оставалась мелочь. Меня с корабля никто просто так не отпустит, да и мешок с бочонками на борту придётся как-то объяснять.

Значит, нужен повод. Законный, скучный и такой, чтобы Ивану Ивановичу самому захотелось меня отправить.

И повод нашёлся быстро.

— Ревизию? — Завалишин поднял голову от тетради. — Это вы к чему клоните, Вершинин?

— К тому, что шлюп уходит на два года, а лазаретное имущество считано в последний раз неведомо когда, — я стоял перед ним и говорил самым скучным голосом, каким только умел. — Извольте велеть, я всё пересчитаю по описи до последней склянки. Недостачу докупим, покуда стоим у берега. В море аптеки нет.

Он смотрел на меня и выискивал подвох. Найти его лекарь мог, только искал он совсем в другом месте.

— Дело вы говорите, — нехотя признал лекарь. — Считайте. Прохор вам поможет.

Считали мы весь день.

Опись была старая, писанная ещё в июне, Прошка читал вслух, а я вынимал и раскладывал. Корпия, полотно, бинты. Ланцеты, пила, крючки, зонды. Банки для кровопускания, склянки, ступка. Мазь, спирт камфорный, спирт хлебный, уксус, кора хинная, ревень, опий.

К третьему часу я понял, что дело неладно.

Хлебного спирта по описи значилось семь штофов, а на полке у меня стояло пять. Опия было прописано на две унции, а на дне склянки болталось меньше половины. Ревень сошёлся. Кора сошлась. Полотно сошлось до аршина.

Не сходилось только то, что дорого стоит и легко уходит.

Я поднял глаза на Прошку и увидел, что он резко побледнел.

— Прохор.

— Вашбродь, я не брал, вот вам крест! — Он затряс головой так, что мотнулись волосы. — Я и в сундук-то без Иван Иваныча не лазаю. У него ключ, у меня ключ, а брать…

— Погоди. Я тебя не виню. Я спрашиваю, давно ли не сходится.

Прошка помолчал и сказал тише.

— Дык всегда, вашбродь. Сколько я тут, столько и не сходится.

Ага.

— Иван Иванович знает?

Служитель посмотрел на меня и промолчал. Такой ответ иной раз внятнее всякого другого.

Я пошёл к лекарю с бумагой в руке.

— Иван Иванович, разночтение по описи. Хлебного спирта два штофа, опия больше унции.

И вот тут я увидел то, ради чего, пожалуй, стоило считать целый день.

Он не удивился.

Всякий, у кого в хозяйстве обнаружилась недостача, сперва удивляется, потом сердится, а после начинает искать виноватого и трясти служителя. Так было при мне десятки раз. Иван Иванович не сделал ничего из этого. Он взглянул на бумагу, отвёл глаза и заговорил быстрее обычного.

— Усушка. Спирт летуч, склянки худые, за год утекает. Опий расходуется, я его не считаю по каплям, у меня больные. — Он придвинул к себе чистый лист. — Что вам надобно докупить, пишите, дам увольнение.

— Записать бы разночтение в тетрадь, для порядка.

— Не надобно ничего записывать! — Голос у него сорвался, и он это услышал сам. Помолчал, взял себя в руки и договорил ровно. — Докупите, и сойдётся. К чему бумагу марать.

Я поклонился и вышел, а на трапе сложил воедино всё, что только что узнал.

Он испугался. Именно испугался, причём не самой пропажи, а бумаги, в которую её собирались вписать. Значит, недостача эта старше меня и знает о ней он один. И объяснять кому бы то ни было, откуда она взялась, ему не хочется.

Ну что ж, Иван Иванович. Ваша тайна пока останется в сохранности.

А увольнение на берег у меня в кармане, и казённый список за подписью Ивана Ивановича при нём. А что сверх списка, то за свои.

Ялик, небольшая шлюпка, высадил меня в Купеческой гавани к девяти утра, и Кронштадт встретил меня стуком и криком.

Аптеку я нашёл на первой же улице. Провизор оказался сухой немолодой немец, говоривший по-русски чисто и с той особой аккуратностью, с какой говорят люди, выучившие язык взрослыми. Казённый список он прочёл, поглядел на меня поверх очков и разложил мой день по полкам, как раскладывают порошки.

— Корпия у меня добрая, берите. Ревень берите, скоро подорожает. А хинной коры вам, сударь, отпущу половину, больше нет и до осени не будет.

— Мне бы всё же поболее. Мы в тёплые широты идём, там лихорадка.

— Идёте вокруг света, — уточнил провизор. — Про вас весь Кронштадт говорит.

Он ушёл за перегородку и вернулся с двумя банками, одну поставил передо мной отдельно.

— Вот эта из старого запаса. Отпущу по прежней цене, для дальнего плавания. Только счёт выпишу общий, чтобы у вас в конторе вопросов не было.

Я поблагодарил его и запомнил лавку, в которой закупался.

Со счетами и с корзиной я вышел на улицу к полудню и тут понял, что с утра ничего не ел.

Пироги продавали с лотка у самого канала.

Я взял пирог с рыбой, отсчитал медь и сел на причальную тумбу, потому что сидеть больше было негде. Пирог оказался жирным, горячим и очень хорошим, а рыба в нём свежей.

И я стал смотреть по сторонам.

Мимо меня шли люди. Матросы с мешками, чиновник в вицмундире, две бабы с корзинами, солдат гарнизонной роты, мальчишки, гнавшие обруч по мостовой. Проехала водовозка, роняя воду из бочки. Пахло смолой, рыбой, лошадьми и печным дымом.

По-моему, за неделю на корабле я впервые смотрел на этот век просто так, а не через свои задачи.

Люди тут были мельче моих. Не хилее, именно мельче ростом. Это бросалось в глаза сразу, стоило встать среди толпы. Зубы у половины прохожих я бы описал одним словом, и слово это было бы нехорошее. Мимо прошла женщина лет тридцати, и я по походке отметил у неё старый перелом бедра, сросшийся криво и сам собою. Мальчишка с обручем был кривоног, а таких кривых ног у детей в моё время не видали уже давно, потому что научились лечить их рыбьим жиром и солнцем.

И при всём том они были живые, шумные и веселились куда громче моих современников.

Я доедал пирог и думал одну простую вещь. Мне досталось время, где человек умирает от занозы, где половина детей не доживает до пяти лет и где никто про это даже не горюет, потому что так было всегда. И вот я сижу тут на тумбе, знаю причину доброй половины этих смертей, и в кармане у меня список из лавок.

Странное у меня вышло чувство. Больше всего оно походило на злой рабочий азарт, какой поднимается перед тяжёлой сменой.

Ну что ж, подумал я, отряхивая руки. Смена, так смена. Пошли работать.

Следующую лавку я искал долго и нашёл в конце концов у пеньковых складов, где торговали всем, что нужно полотняному делу.

Внутри за прилавком стоял молодой приказчик.

— Белильная известь у вас есть?

— Есть, сударь, — он посмотрел на меня и на мой сюртук. — Сколько прикажете отпустить холста?

— Холста мне не надобно. Мне надобна известь.

Приказчик поморгал.

— Одна известь?

Вот он, первый вопрос, а их сегодня будет много.

Заранее я приготовил для этого объяснение и теперь решил его озвучить.

— Я лекарь с военного шлюпа, — спокойно пояснил я. — Идём в дальнее плавание. Надобно перед выходом вымыть трюм и жилую палубу, дабы перебить дурной воздух. От гнилых испарений на кораблях, знаешь ли, идёт горячка.

И приказчик закивал.

Он закивал прежде, чем я договорил, потому что сказанное мною было общим местом. Весь этот век твёрдо знает, что болезни родятся из дурного воздуха и гнилых испарений, и всякое средство перебить дурной дух почитает делом разумным и похвальным. Мой хоть уксусом, хоть можжевельником, хоть известью.

Я стоял у прилавка и внутренне посмеивался. Всю мою прошлую жизнь неверные теории мешали работать. Здесь неверная теория впервые в жизни работала на меня. Я собирался бить по невидимой заразе, а прикрывался тем, во что тут верят все, и никто у меня ничего не спросит.

— Тогда пудами брать надо, — деловито сказал приказчик. — Но я столько не держу, товар дорогой, импортный. Есть полпуда от английской партии, остальное надо выписывать из столицы.

Я сторговался в цене на имевшиеся полпуда, а остальное мы договорились заказать. До выхода в плавание время есть, оставалось надеяться, что привезти успеют.

Он поглядел, как я укладываю деньги, и добавил от себя.

— Вы, сударь, её сухой держите. Отсыреет, силу потеряет. И руками не хватайте, разъедает.

— Знаю, братец. Спасибо.

Уголь я взял у угольщика на той же улице, три мешка, и переплатил, потому что на торг с угольщиком у меня не хватило ни времени, ни умения. Мыло взял простое, серое, пудами. Полотна взял на корпию. Уксусу взял бочонок, деньги были ограничены.

А инструментом закупиться не получилось.

У слесаря нашлись зонды и крючки, но за полный набор он запросил слишком большую цену. Оставалось у меня к тому часу немного, а на борт ещё надо было довезти всё купленное.

Я взял два зонда, крючок и иглы. Пинцет и ножницы оставил лежать.

Никогда не любил уходить из лавки с половиной необходимого. Но врач, который потратил всё на своё удобство и не купил мыла для команды, мне и в прошлой жизни не нравился.

Возчик уже грузил моё добро на телегу, когда сзади меня ласково окликнули.

— Андрей Ильич. Вот радость-то.

Я обернулся не сразу, потому что успел взять себя в руки.

Евграф Саввич стоял в трёх шагах от меня, в том же статском платье и с теми же безукоризненными манжетами, и глядел на бочонок с известью с добродушным любопытством.

— Хозяйничаете, голубчик?

— Аптечный припас добираем перед выходом.

— Дело доброе. — Он подошёл ближе и посмотрел на телегу внимательнее. — А известь-то белильная зачем? Холста, никак, не белите?

Смотрел он на меня спокойно, и вот тут я в первый раз за день порадовался, что заранее придумал ответ.

— Трюм мыть, Евграф Саввич. Дурной воздух перебивать перед плаванием.

— А-а. — Он покивал. — Разумно. Гнилые испарения могут навредить, оно верно.

Пока он кивал, я быстро его осматривал.

За те несколько дней, что мы не виделись, ему стало хуже. Одышку я слышал теперь и здесь, на ровной мостовой, между двумя фразами. Кожа отдавала желтизной. И, самое главное, он стоял, чуть переваливаясь с ноги на ногу, как стоят люди, у которых к вечеру наливаются ноги.

Сердце у него сдавало быстрее, чем я думал. Год, может, полтора. И он об этом либо не знает вовсе, либо знает и молчит.

Ничего я, разумеется, не сказал. Но одну строчку в свою вторую тетрадь этим вечером я записал.

— Я ведь к вам с малым делом, Андрей Ильич. — Евграф Саввич взял меня под локоть и неторопливо повёл вдоль телеги. — Тетрадочка-то у вас заведена?

— Заведена.

— И что же в ней?

Вот он, экзамен. Второй заход, и на сей раз с меня спрашивали уже работу.

— Записано, что Василий Михайлович про Компанию при мне не говорил ни разу, — сказал я. — Что офицеры в кают-компании толкуют о жалованье, о некомплекте и о том, скоро ли выйдем. Про колонии речь заходила однажды, и говорили, что путь до Ситхи долог. Записано, что с берега к капитану на этой неделе никто не жаловал, кроме портовых с бумагами. И что шлюп берёт провизии на два года.

Всё сказанное было чистой правдой. И правда моя не стоила ни копейки, потому что-то же самое знал всякий, кто неделю постоял на кронштадтской набережной.

Евграф Саввич слушал, склонив голову.

— Складно у вас выходит, — сказал он наконец. — Ровно как приказный пишет. Мало, да складно.

— Что вижу, то и пишу.

— Ну, пишите, голубчик, пишите. — Он похлопал меня по локтю. — Из малого большое складывается, я вам говорил.

Похоже, сошло. Или он сделал вид, что поверил, но для меня сейчас это почти одно и то же, покуда ему выгодно.

И тогда я решил спросить сам. Раз уж он держит меня за своего, пусть как своему и отвечает.

— Евграф Саввич, а вы ведь с нами не идёте?

Он засмеялся тихим смехом.

— Куда мне, голубчик, с моими годами вокруг света? Мне и в Кронштадте дел довольно.

— Стало быть, и тетрадку в портах отдавать некому.

— Отчего же некому. — Евграф Саввич поглядел на меня спокойно. — И в Портсмуте есть кому поклон передать, и в Рио есть. Да и на шлюпе вашем свет клином на вас не сошёлся, Андрей Ильич.

Сказал он мне это между делом, а после сразу заговорил о том, что нынче дороги дурны.

А я стоял и слушал уже вполуха, потому что мне только что сказали главное.

На «Камчатке» будет ещё один человек Компании.

Кто он, я не знал. Может, из команды, может, из пассажиров, может, из тех, кого только предстоит принять на борт. Может, Евграф Саввич просто пугает меня, чтобы я не расслаблялся, и это тоже было бы совершенно в его духе.

Прощаясь, он придержал мою руку в своей.

— Вы, голубчик, деньгами-то моими распорядились, я гляжу.

— Распорядился.

— И на казённое дело извели, не на себя. — Он покачал головой почти с уважением. — Хороший вы человек, Андрей Ильич. Хорошим человеком быть накладно.

Он приподнял шляпу и пошёл своей дорогой, а я слушал вслед, как тяжело он дышит на ровном месте.

На борт я поднялся с последней шлюпкой, и подъём этот оказался самой трудной частью дня.

Вахтенный офицер прочёл увольнение, поглядел на бочонки и спросил, что это.

— Аптечный припас и всё для мытья лазарета, ваше благородие.

Любушин, оказавшийся тут же, полез было со своей описью, но я его успокоил разом.

— Арсений Кузьмич, это не казённое. Это моё, за свои куплено. По твоей части ничего не прибавится.

Баталёр посмотрел на меня с искренним изумлением, но спорить не стал. Человека, который тратит своё жалованье на казённое дело, в его картине мира просто не водилось. А чего не водится, то и в опись не попадает.

Хуже всего дался Евдокимов.

Главный боцман подошёл, когда мы с Прошкой волокли бочонок к люку, постоял и спросил безо всяких предисловий.

— Что за отрава, Андрей Ильич?

— Известь белильная.

— На кой?

Ему я мог бы сказать про дурной воздух, и он бы тоже в это поверил. Только врать Евдокимову мне не хотелось. Объяснить правду было нельзя тоже.

Так что я сказал ровно столько, сколько мог.

— Раствором её мыть будем. Лазарет, руки, инструмент. Ту грязь, что глазу не видна, она берёт. Мне для перевязок надобно.

— Грязь, что глазу не видна, — повторил боцман.

— Она самая. От неё раны и гниют.

Он подумал. Потом наклонился, поднял мой бочонок и легко понёс его к люку.

— Куда ставить?

— В лазарет, у переборки. И сухо чтоб.

Больше он ничего не спросил. Я шёл за ним и думал, что вот так, пожалуй, и выглядит доверие в этом веке. Ничего он не понял и ни во что не поверил. Просто взял и решил помочь с бочонком.

Развели мы раствор в тот же вечер, и лазарет тут же провонял так, что Прошка закашлялся и полез отдраивать люк.

— Ой, вашбродь, дух-то какой злой!

— Злой, — согласился я. — Мочи тряпку и мой настил. От двери к койкам, не наоборот. Потом руки — под рукомойник и в раствор, до счёта двадцать.

— Да у меня руки-то чистые!

— Руки у тебя грязные всегда, — сказал я. — И у меня грязные. Мой.

Он мыл, кряхтел и косился на меня так, как косятся на человека, у которого начинается тихое помешательство. Я вымыл настил у койки Фёдорова, обмыл раствором столик, ланцеты и зонды, а под конец прошёлся по дверной скобе, за которую тут хватается всякий входящий.

Ждать пришлось недолго.

Иван Иванович явился на запах, встал в дверях и потянул носом.

— Что за вонь?

Вот сейчас, подумал я. Или будет очередной скандал, или мне повезёт.

— Известь белильная, Иван Иванович. Раствором вымыли лазарет. Перед плаванием надобно дурной воздух перебить, покуда стоим.

Лекарь шагнул внутрь, потянул носом ещё раз и оглядел мокрый настил.

Я знал, что он ответит, раньше, чем он сам. Дурные испарения были родной территорией его школы, догмой, которую он выучил тридцать лет назад и в которой не усомнился ни разу. Возразить мне он мог только одно.

— Переусердствовали, — проворчал Завалишин. — Тут дышать нечем. Больного мне так уморите.

— Люк отворили, к ночи выветрится.

— То-то же. — Он поглядел на бочонок у переборки. — Своё?

— Своё.

— Ну и дурак, — сказал лекарь без всякой злости и вышел.

Я постоял среди мокрого хлорного духа, и настроение у меня было преотличное.

Он назвал меня дураком и ушёл. А это значило, что завтра я вымою здесь всё снова, и послезавтра тоже, и никто мне слова не скажет, покуда я буду говорить про испарения. Я собирался два года воевать с тем, о чём в этом веке никто не догадывался, и прикрытием мне стала ошибка, в которую тут верят все до единого.

Тетрадь я раскрыл поздно, когда Фёдоров уже спал.

Записал свой расход до копейки, а следом и то, что известь на борту — полпуда — стоит сухо у переборки. Записал про одышку Евграфа Саввича на ровной мостовой и желтизну кожи. Записал отдельной строкой, что на шлюпе будет ещё один человек Компании, и подчеркнул эту строку дважды.

Тут по трапу загрохотали сапоги, и в лазарет ввалился Прошка.

— Вашбродь! — Он держался за косяк и дышал так, что не мог договорить. — Там… с берега… прибыл!

— Кто прибыл?

— Дык подлекарь! — выпалил Прошка. — С сундучком, с бумагами. Скородумов Владимир, из морского госпиталя. Сказывает, в плавание с нами идёт, назначен.

Я медленно отложил перо.

Скородумов. Тот самый, кого Иван Иванович просил у капитана мне на замену. Тот, которого капитан не взял, потому что оставил меня. Это было сказано вслух — при лекаре, при больном и при Прошке, — и с того дня прошло всего ничего.

Место при лазарете одно.

Так отчего же он приехал?

Ответа мне никто не дал. И ночью я его так и не увидел. А наутро он сам пришёл в лазарет.

— Скородумов Владимир Гаврилович, — представился он с порога и поклонился ровно так, как кланяются равному. — Фельдшер четырнадцатого класса. Мне бы к вам, Андрей Ильич, за наукой. Где у вас тут что лежит, я ведь корабля не знаю вовсе.

Фельдшер. Вон оно как.

Чин у него мой — четырнадцатый класс, тут мы вровень. А вот дорога у нас разная. Экзамен я провалил, но пересдать могу, и тогда я лекарь. Он фельдшерской школы, и ему в лекари ходу нет.

И вот тут я понял, зачем Иван Иванович его просил.

Завалишин много раз упоминал, что хочет Скородумова взять на мою замену. Теперь это было ещё понятнее: Скородумов — фельдшер, значит, никогда не подсидит Завалишина и не станет спорить о методе как равный по образованию.

Я оглядел вошедшего.

Лет тридцати, роста среднего, сложен плотно. Руки я отметил первым делом: крупные, ногти стрижены коротко и чисто. На левой кисти от большого пальца к запястью шёл старый рубец, белый и широкий. Лицо обветренное. Держался он свободно и не суетился, как суетился бы всякий, приехавший отбивать чужое место.

— Проходите. Вот аптечный шкаф, сундук под ним, ключ у Ивана Ивановича и у меня.

Показывал я ему хозяйство, а он глядел и хмыкал, и по этому хмыканью я довольно быстро понял, что дело своё он знает.

— Пилу-то заточить надобно, — сказал он, взвесив её в руке. — Тупой пилой кость не берёшь, а рвёшь. Человек лишнюю минуту под ней лежит.

— Согласен. Отдам слесарю на берегу.

— Да я сам подточу, ежели дозволите. У меня и брусок с собой. — Он повернул пилу к свету. — На «Диане» я её сам всегда правил, Иван Тимофеич меня приучил.

Интересный момент. Об этом я не знал. «Диана» — шлюп, на котором Головнин совершил своё первое кругосветное путешествие. Сейчас же на «Камчатке» мы готовимся уже ко второму.

— Вы на «Диане» с Василием Михайловичем ходили?

— Ходил. — Скородумов положил пилу и присел на сундук. — И в плену сидел, ежели вы про это. Не с капитаном, я на шлюпе оставался, но два года всё это видел.

И он стал рассказывать.

Говорил он мне про своё, про лекарское, плена почти не касался. Как в тропиках у них пошёл понос по всей команде, и он двое суток не спал. Про то, как в шторм у Камчатки марсовому оторвало три пальца и они с лекарем шили при двух фонарях, а шлюп клало так, что держались ногами. Про то, как у них кончилась корпия, и рвали рубахи.

Я слушал и ловил себя на том, что мне было интересно его слушать.

Передо мной сидел человек, у которого за спиной была та самая полевая практика, какой у здешних госпитальных лекарей нет и быть не может, и рассказывал он про неё просто, как рассказывают о работе. В прошлой жизни я таких брал к себе в отделение не глядя на бумаги.

Возненавидеть его не выходило.

— А сюда вас как определили, Владимир Гаврилович? — спросил я ровно.

— Через Медицинскую экспедицию. — Он полез за пазуху и достал сложенный лист. — Вот, извольте. Мне велено явиться и следовать в дальний вояж при шлюпе.

Я взял бумагу и внимательно прочитал.

Писано было казённо и коротко. Фельдшер четырнадцатого класса Владимир Скородумов назначается на шлюп «Камчатка» для следования в дальнее плавание. Ниже я разглядел подпись, дату и печать.

По спине пробежал холодок.

Передо мной фельдшер, который уже ходил в кругосветное плавание и знает своё дело. У него на руках бумага. С печатью и с подписью, из Медицинской экспедиции, которая и распоряжается всеми нами, медицинскими чинами.

А у меня что? У меня слово капитана, сказанное вслух в этом самом лазарете при лекаре, при Прошке и при лежачем Фёдорове. Это слово на «Камчатке» весит много. Только Медицинская экспедиция сидит в Петербурге и капитанских слов не слышала.

— Хорошая бумага, — сказал я и вернул лист.

— Обыкновенная. — Скородумов сложил её и убрал. — Андрей Ильич, я ведь вижу, о чём вы думаете.

— И о чём же?

— О том, что нас двое, а место одно. — Он поглядел на меня прямо и спокойно. — Я про то же думаю со вчерашнего вечера. Только решать не нам, а начальству. А покуда решают, работать всё едино надобно. Так что вы мне лучше покажите, где у вас корпия.

Ответ был честный, и мне он понравился. Именно это меня и беспокоило.

Уже у двери, когда он потянулся за шапкой, я заметил одну вещь.

Рука. Та самая, со шрамом. Когда он брал шапку с гвоздя, пальцы у него прошли мимо и ухватили со второго раза, и мизинец при этом мелко дрожал.

Мелочь. Человек мог отлежать руку. Я бы и не отметил, но привык отмечать всё подряд.

Надо запомнить.

Ивана Ивановича я застал уже в шинели.

Он собирал бумаги со стола, складывал их в кожаную папку и делал это быстро, не глядя ни на меня, ни на Прошку.

— Уезжаете?

— На берег, — коротко сказал лекарь. — По делу.

Я подождал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Надолго ли, Иван Иванович? Мне бы знать, ежели больные появятся.

— Не знаю. — Он щёлкнул застёжкой. — Может, к вечеру, может, завтра.

Он оглядел мой лазарет, задержался взглядом на бочонке с известью у переборки, поморщился и договорил уже у трапа.

— Лазарет оставляю на вас. Вы подлекарь, а Скородумов фельдшер. Так что отвечать вам.

Красиво сказано. Если что случится, виноват буду я один. А если обойдётся, то распоряжался всё равно он.

Шинель мелькнула в люке, и на палубе застучали сапоги.

Прошка вынырнул из-за занавески и посмотрел на меня.

— Уехал.

— Вижу. Часто он так?

— Дык. — Служитель поскрёб в затылке. — На неделе третий раз. И всё бумаги с собой берёт.

Третий раз на неделе. Ну что ж, у всякого свои дела на берегу. Особенно у того, кто дёргается при слове «записать».

К полудню задуло с запада.

Большой рейд, как я уже знал, лежал открытым, и ветру там было где разгуляться. Шлюп на якоре стало забирать боком, и по палубе пошла та мелкая злая качка, при которой ничего страшного не делается, зато работать неудобно решительно всем.

Наверху шла обтяжка такелажа. Люди Евдокимова разносили тали, где-то стучали по железу, и в этом стуке я услышал крик.

Кричали коротко, одним голосом, как кричат от неожиданной боли.

Наверх мы взлетели вдвоём, я и Скородумов, и почти одновременно.

Матрос сидел на палубе, зажимая правый глаз ладонью, и раскачивался. Двое держали его за плечи, а третий отнимал руку от лица, и вот это мне не понравилось сразу.

— Не тронь! — гаркнул я, ещё не добежав. — Руки убрал!

— Михей Исаков, вашбродь, — доложил кто-то сбоку. — Окалиной ему в глаз стрельнуло, зубилом били.

Мы опустились рядом с ним.

— Веди в лазарет, — сказал Скородумов. — Тут и не разглядишь ничего.

С этим я спорить не стал.

Внизу мы усадили Исакова на сундук у самого света, под люком. Он тянул руку к лицу всякий раз, как её отпускали, и я в конце концов велел ему сесть на кисти.

— Слушай меня, братец. Тереть нельзя. Разотрёшь, и мы тебе ничем не поможем.

— Дык жжёт, вашбродь! — Он замотал головой. — Ровно уголь в нём сидит.

Скородумов уже налил в плошку тёплой воды и скручивал жгутик из корпии.

— Промоем да выберем, — сказал он деловито. — Я эдакого добра с полсотни повытаскивал. Верхнее веко выверну, там она и сидит, у самого хряща.

Он говорил спокойно и уверенно, и уверенность эта была заработанная. Он действительно повытаскивал их с полсотни, и я это слышал.

— Промоем непременно, — согласился я. — А после дозвольте мне поглядеть прежде, чем брать.

— Да чего там глядеть.

— А вот того, Владимир Гаврилович, что окалина не соринка.

Он поднял на меня глаза.

Я говорил тихо, потому что орать тут было незачем. Мы были равные по чину. Приказать друг другу не могли.

— Соринка сверху лежит и катается. А окалина летит горячая и острая. И она втыкается. Ежели она села в самой роговой оболочке, а мы её станем корпией сгонять да ланцетом поддевать, при качке и при свече, то мы ему глаз проткнём. И останется он на всю жизнь одноглазым, а мы с вами оба под ответом.

— На «Диане» я ланцетом брал, и ничего.

— И слава богу. — Я не отвёл глаз. — А ещё бывает, что её под веком нет вовсе. Вышла сама, а резь осталась от царапины. И тогда мы с вами будем полчаса ковырять здоровое веко и наковыряем беду на пустом месте. Или бывает, что их две.

Скородумов помолчал.

— Две, — повторил он. — Это как же вы наперёд знаете?

— Не знаю. Я предлагаю поглядеть.

Вот тут был самый тонкий момент. Ежели бы он упёрся, мне бы пришлось спорить при матросе, а это хуже всего.

— Ну поглядите, — сказал он наконец и отставил плошку. — Погляжу и я, что вы такое умеете.

Сперва мы промыли глаз.

Я лил тёплую воду от наружного угла к внутреннему, велев Исакову держать глаз открытым сколько может. Вода текла вместе со слезой, матрос дёргался, а Скородумов держал ему голову.

Потом я взял свечу.

— Владимир Гаврилович, свечу держите не перед лицом, а сбоку. Ближе и чуть снизу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что прямой свет плоско ложится и на роговице ничего не разберёшь. А косой луч всякую неровность показывает тенью.

Он повёл свечу вбок, и я наклонился.

И увидел.

На роговице, чуть ниже и правее середины, я разглядел тёмную точку, и от неё в косом свете тянулась крохотная тень. А вокруг точки лежал тонкий мутноватый венчик.

Венчик этот я знал хорошо. Железо в глазу ржавеет быстро, и ободок вокруг него ясно мне говорил, что окалина въелась крепко.

В моё время её бы убрали за пять минут — с щелевой лампой, каплями и бором. Здесь у меня качка, свечка и ланцет для кровопускания. Значит, не сейчас. А сейчас — покой, повязку и ждать берега или штиля.

— Держите свечу. Теперь — веко.

Верхнее веко я вывернул, как положено, велев Исакову смотреть вниз. Отогнул край, завернул до самой складки и провёл взглядом по всей внутренней поверхности — от угла до угла.

Вторая была там.

Чёрная крупинка сидела в бороздке у самого верхнего края хряща, куда всякая дрянь и забивается; и с первого взгляда я её не разглядел бы вовсе.

— Вот она, ваша, — сказал я. — Владимир Гаврилович, снимайте. У вас рука вернее.

Он коротко взглянул на меня, свернул жгутик потоньше и снял крупинку с первого касания, чисто и мягко, не задев ничего вокруг.

Работа была хорошая. Я бы так не сумел, у меня нет его тысячи повторений.

— Полегчало? — спросил он матроса.

Исаков поморгал, помедлил и помотал головой.

— Легче, вашбродь, а всё едино сидит. Ровно песчинка под самым зрачком.

— Она и сидит, — сказал я. — Только вторая, и не под веком, а в самой роговице. Вот её мы трогать не станем.

Скородумов выпрямился.

— Как это не станем?

— А вот так. Она вошла неглубоко, вокруг неё уже ободок. Через день-два оболочка сама её вытолкнет с отёком. Они почти всегда выходят сами, ежели глаз держать в покое. А ежели полезем ланцетом на качающейся палубе, то дырка в оболочке останется навсегда, через неё пойдёт нагноение — и глаза не будет.

Соврал я наполовину. Ободок сам не уйдёт: его придётся снимать, и снимать чисто. Но не здесь и не сегодня.

— А ежели не выйдет?

— Тогда поглядим через два дня и станем думать при Иване Ивановиче. Он к тому времени воротится.

Он отошёл к переборке и потёр подбородок.

— Покой, стало быть, — сказал он. — А как вы его держать станете, покой этот?

— Повязкой. На оба глаза.

— На оба⁈

— На оба, — подтвердил я. — Глаза ходят вместе. Он здоровым поведёт — больной пойдёт следом, и всякий раз это будет проворачивать крупинку в оболочке. Один глаз завяжешь, толку не будет.

И вот тут он возразил мне по существу, и возражение было сильным.

— Андрей Ильич. — Скородумов заговорил тише и жёстче, — вы понимаете, что делаете? Мы через месяц без дня уходим. Всякие руки на счету, некомплект в тридцать душ, как мне Евдокимов сказал. А вы здорового мужика на два дня совсем выключаете. С завязанными глазами он не то что тали тянуть, он до гальюна сам не дойдёт. И спросят с нас, отчего у нас человек лежит, когда мог бы работать одним глазом.

Ответ у меня был готов, и я ответил в его же счёте, потому что одной медициной тут ничего не решить.

— Спросят непременно. Тогда посчитайте со мной, Владимир Гаврилович. Два дня работы одного матроса — это два дня. А матрос, ослепший на один глаз, списывается на берег, и вы теряете его на два года вместе со всей его выслугой. И взамен вам никого не дадут, потому что мы уже будем в море.

Он молчал.

— И ещё одно. — Я подошёл ближе и договорил вполголоса, чтобы Исаков не слышал. — Иван Иванович на берегу. Ежели мы с вами сейчас проткнём ему глаз, отвечать придётся перед ним, и сказать будет нечего. А ежели мы обождём два дня и глаз уцелеет, то нам с вами скажут спасибо. Осторожность оправдать можно всегда. Дырку в оболочке нельзя.

Скородумов долго смотрел на меня.

— Ловко считаете, — сказал он наконец.

— Так вы согласны?

— Я не согласен. — Он взял с полки полотно и стал отмерять на повязку. — Я уступаю и подчиняюсь. Это, господин подлекарь, разные вещи.

Повязку мы накладывали вдвоём, и он накладывал её ловчее меня.

Исакова мы уложили в тёмный угол, а Прошке велели кормить его с рук и водить, куда потребуется.

Уже когда мы всё прибрали и мыли руки моим раствором, Скородумов вдруг спросил, не поворачиваясь.

— Про косой свет вы где вычитали?

Я подставил ладони под воду и ответил, что где-то читал у немцев, а где именно, не упомню, потому как книг перечёл много.

— У немцев, — повторил Скородумов.

Больше он ничего не сказал.

К вечеру за мной прислали из кают-компании.

— Господина подлекаря просят вниз, — доложил вестовой. — У гардемарина Лутковского палец нарывает, а лекаря нету.

Кают-компания на шлюпе, вспомнил я, — это общая офицерская каюта в корме, столовая и гостиная разом, единственное место на корабле, где господа офицеры сидят у себя, а не по службе. Подлекарю там делать нечего, и зовут его туда ровно тогда, когда он зачем-нибудь нужен.

Я взял свой ящичек и пошёл.

За длинным столом сидели четверо, пятый стоял. В нос мне ударило табаком, свечным салом и чаем. На столе лежали карты, стояли стаканы, и посреди всего этого валялась раскрытая книга корешком вверх.

— А, Вершинин! — Литке вскочил первым. — Заходите, заходите. Вот, извольте видеть нашего мученика.

Мученик сидел на конце скамьи и держал руку на весу.

Феопемпту Лутковскому было лет четырнадцать. Он изо всех сил старался, чтобы это было незаметно. Ещё от двери я разглядел указательный палец правой руки: распухший до половины и багровый у ногтя.

— Ваше благородие, дозвольте руку.

Я взял его пальцы в свои. Кожа горячая, под ногтем сильное напряжение, ноготь синеет с краю. Мальчишка дёрнулся, но не пикнул.

— Занозили?

— Третьего дня, — сказал он сквозь зубы. — Тросом ободрал, а после под ноготь щепку загнал. Выковырял сам иглой.

— Иглу калили?

— Чего? — Он моргнул. — Нет.

— Вот оттого и нарывает.

За столом хмыкнули.

— Слыхал, Феопемпт? — Крупный офицер, сидевший ближе всех к окну, оторвался от книги и поглядел поверх страницы. — Иглу калить надобно. Век живи.

Этого лейтенанта я уже видел мельком на палубе, а вблизи разглядел впервые. Крупный, лет тридцати, с добродушным сонным лицом. Двигался он неохотно и говорил медленно.

— Муравьёв Матвей Иванович, — представился он, не вставая. — Режьте его, Вершинин, режьте. Он второй день ноет, а нам слушать.

— Я не ною! — вскинулся гардемарин.

— Ноешь, брат. Молча, но всем видно.

За столом смеялись легко и необидно, и мне сразу стало понятнее, как тут всё устроено.

— Резать буду, — сказал я. — Иначе оно само прорвётся ночью, и хуже. Больно будет коротко, ваше благородие. Терпеть придётся молча, тут дам полно.

Мальчишка вспыхнул. Дам не было ни одной, и он это понял через секунду, а секунды мне хватило.

Я разложил своё на краю стола. Ланцет, обмытый раствором. Корпия. Плошка. Свеча.

— Фёдор Петрович, свечу подержите.

— С радостью! — Мичман подскочил и встал так близко, что я его отодвинул локтем.

Пока я работал, за столом разговаривали.

— Вершинин, а правду сказывают, вы конопатчика от списания отбили? — спросил Муравьёв, вернувшись к своей книге.

— Правда, ваше благородие. Иван Иванович сам его оставил, я только глядел вместе с ним.

— Скромничает, — вставил Литке. — А ногу Фёдорову он через рубаху…

— Ваше благородие, извольте не под руку, — попросил я. — Мне сейчас руку держать.

Литке хватило ненадолго.

Нарыв я вскрыл коротким разрезом сбоку от ногтя, и гной пошёл сразу и обильно. Феопемпт задержал дыхание и не издал ни звука — только побледнел до синевы, и я про себя поставил ему за это высший балл.

— Всё, ваше благородие. Худшее позади.

— И это всё? — недоверчиво спросил он.

— Всё. Промою и завяжу. Два дня руку беречь, повязку менять у меня. И воду грязную не пускать под неё.

— А палец сгибаться будет?

— Будет. Ежели бы вы ещё двое суток погеройствовали, я бы вам этого не обещал.

Вот тут-то в разговор и вступил тот, кого я до сих пор только слушал.

Он сидел с торца, немолодой уже лейтенант с приятным открытым лицом и ровным пробором. Всё это время он молчал и глядел на меня доброжелательно.

— Никандр Иванович Филатов, — представился он мягко. — А вы, Вершинин, ловкий человек. Приятно поглядеть на дело в хороших руках.

— Благодарю, ваше благородие.

— Трудно вам, я думаю. — Он покачал головой с искренним сочувствием. — Один при двух больных, лекарь в строгости… Да ведь теперь и полегче станет, фельдшера же прислали. Скородумов, кажется? С «Дианы» человек, свой.

— Прислали, — согласился я.

— Оно и славно. — Филатов помолчал. — Правда, штат один, и в нём подлекарь и фельдшер могут не поместиться. Ну да начальство разберётся, кому идти, а кому на берегу остаться.

Сказал он мне это тепло и с полным участием, и всякий за столом услышал бы только заботу.

Я завязывал палец гардемарину и молчал.

— А скажите, Вершинин, — так же спокойно продолжал Филатов. — Что это к вам на той неделе с берега корзину привозили? Вся палуба видела. Хлеб белый, вино. Родня, что ли, богатая?

Вот оно.

Спросил он между делом, глядя в стакан, и в кают-компании при мне стало на полтона тише. Литке перестал переминаться. Муравьёв не поднял головы от книги, но и страницы не перевернул.

Врать было нельзя. Отмолчаться тоже.

— Родни у меня нет, ваше благородие, — сказал я, затягивая узел. — Корзину прислал купец, знакомец покойного батюшки. Я её тем же часом отдал в лазарет больным. Боцман Евдокимов при том был, и полкоманды тоже.

— Знаю, знаю, — покивал Филатов. — Похвально. А купец-то из каких?

— Не спрашивал.

— Как же так. — Он улыбнулся. — Человек вам гостинец шлёт, а вы его и не знаете.

И вот тут я сделал то, что задумал ещё на трапе.

Я выпрямился, оставил руку гардемарина и заговорил обстоятельно, деловито и очень скучно.

— Ваше благородие, я третьего дня был на берегу по казённой надобности: аптечный припас добирал перед выходом. Извольте, доложу. Корпии взято двенадцать фунтов, по рублю сорок. Полотна на бинты сорок аршин. Ревеня два фунта, дорожает. Хинной коры отпущено вполовину списка: больше в Кронштадте нет и до осени не будет. Я об этом Ивану Ивановичу докладывал, и надобно бы писать в Петербург, потому как в тёплых широтах без хинной коры лихорадка нас положит. Уксусу бочонок. Мыла серого два пуда. Извести белильной полпуда — трюм мыть, а остальное заказано и ещё не пришло…

— Постойте, — слабо сказал Филатов.

— Виноват, я не досказал про счета. Они все при мне, с каждой лавки отдельно; и по ним выходит…

— Вершинин, — вмешался Муравьёв, не отрываясь от книги. — Помилосердствуйте. Никандр Иванович уже раскаялся.

За столом засмеялись, и смеялись громче, чем стоило бы.

Филатов улыбался вместе со всеми, хорошо и открыто, а глаза у него были совершенно спокойные.

Он вопрос не снял, но отложил. Я это увидел ясно и запомнил.

— Я вам, Вершинин, зимой отдам, — сказал Феопемпт, разглядывая свою повязку. — Жалованье выйдет, и отдам.

— За что же?

— Ну как. Вы резали.

— Мне за это жалованье платят, ваше благородие. — Я укладывал ящик. — А ежели непременно хотите отдать, отдайте иначе. Вы гардемарин, вас люди слушают. Скажите на палубе, чтобы всякий, кто загонит занозу под ноготь, шёл ко мне в тот же день, а не на третий. Мне это дороже вашего жалованья.

Мальчишка посмотрел на меня очень серьёзно и кивнул.

Я уже собирался откланяться, когда заметил его.

У переборки, в самом дальнем углу, я увидел молодого человека, который старался быть незаметным. Сидел он прямо и глядел в одну точку перед собой. Лицо у него было бледным.

Шлюп качнуло, и он сглотнул.

— Матюшкин Фёдор Фёдорович. — Литке проследил мой взгляд и понизил голос. — Коллежский секретарь. По Адмиралтейству к нам определён, волонтёром идёт. Третий день так сидит, сам только из Лицея.

— На якоре качает, — сказал Муравьёв со своего места, и в голосе у него не было насмешки. — Скверное дело.

— Ничего, — выговорил Матюшкин. — Пройдёт.

Он сказал это ровно и вежливо. Я услышал в его голосе всё, что нужно.

Парня, как я понял, выворачивало третьи сутки; над ним смеялись, и оттого он забился в угол вместо того, чтобы выйти на воздух. Он сидел в духоте, вниз головой к качке, ничего не ел и держался на одном упрямстве, и с каждым часом ему делалось хуже.

Лечить его тут, при всех, было нельзя. Не для того меня позвали.

Но я сказал одно, коротко, как говорят между делом.

— Ваше благородие, ежели совсем прижмёт — приходите ко мне. Не в укор. Знаете, кто всю жизнь морской болезнью мучился? Адмирал Нельсон.

Матюшкин повернул голову, и в его лице что-то дрогнуло.

— Нельсон?

— Он самый. И флоты водил.

Я поклонился и вышел.

В лазарете меня встретила тишина. Исаков спал в своём тёмном углу, Фёдоров посапывал, Прошка сопел на рундуке.

Я зажёг свечу и раскрыл вторую тетрадь.

Записал я Исакова с обеими окалинами, указав, где какая сидела и что предпринято, и отдельно пометил день, когда снимать повязку. Записал нарыв у гардемарина. Записал, что Иван Иванович на неделе в третий раз уехал на берег с бумагами.

Потом подумал и записал ещё одну строку.

Лейтенант Филатов. Спрашивает меня ласково и при всех, причём всегда не прямо, а вокруг нужного ему. Отступает легко, потому что не отступает вовсе.

Я подчеркнул эту строку и добавил сбоку, что он опаснее Ивана Ивановича вдесятеро.

За переборкой скрипнула дверь.

Я поднял голову. В проёме стоял Матюшкин — тот самый друг Пушкина. Серый, с фуражкой в руках, он держался за косяк.

— Андрей Ильич, — сказал он. — Помогите. Иначе я потеряю всё.

— Садитесь, ваше благородие.

Матюшкин сел на сундук и замолчал.

Он сказал в дверях всё, на что его хватило, а теперь сидел, комкая фуражку, и глядел в настил. Я знал эту минуту. Человек уже решился, дошёл, постучал, а выговорить не может, потому что стыдно. И чем дольше он собирается, тем труднее ему будет начать.

Так что я не стал его расспрашивать. Я взял его руку и стал считать пульс.

С руками оно у меня всегда шло проще. Человек глядит на свою руку, в лицо смотреть не надо, от этого говорить ему легче.

— Ели нынче?

— Нет.

— Вчера?

— Немного.

Пульс частил, кожа была сухая, губы потрескались. Я оттянул ему нижнее веко, поглядел язык и ущипнул кожу на тыле кисти. Складка расправлялась медленно.

Обезвоживание. Слишком уж сильно его укачивает. Ничего опасного, но человек третьи сутки не пьёт и не ест. От этого ему делается вдвое хуже, а из-за того, что хуже, он ещё меньше пьёт.

— Ну что ж, — сказал я самым лёгким голосом, каким только умел: — дело житейское, ваше благородие. Все через это проходят. Обвыкнетесь через недельку, и всё пройдёт.

Он выдернул руку.

— Через недельку!

Вот теперь пошло.

— Мне все это говорят! — Матюшкин вскочил, его повело, и он схватился за переборку. — Фёдор Петрович говорит, Матвей Иванович говорит, вестовой — и тот говорит! Обвыкнетесь, сударь, обвыкнетесь! А у меня нет недельки, понимаете вы это? У меня её нет!

— Сядьте, — сказал я. — Упадёте.

Он сел. Дышал тяжело, и в глазах у него стояли злые слёзы, которых он стыдился больше самой рвоты.

— Теперь говорите толком. Отчего у вас нет недельки? — спросил я.

И он заговорил.

Говорил он торопливо, глотая концы, и в первые минуты я не столько слушал, сколько давал ему выговориться, потому что человеку это надобно не меньше, чем лекарство.

Отца у него не стало давно. Мать служит классной дамой в Екатерининском институте, живут они на её жалованье. И за спиной у Матюшкина нет ни имени, ни денег, ни родни при должностях.

Из Лицея он вышел этой весной с чином коллежского секретаря и с назначением по департаменту. Место в столице и семьсот рублей в год, посчитал я про себя.

— Мне маменька так и сказала: ' Федя, ты чиновник, у тебя чин и жалованье, чего тебе ещё'. А я…

Он махнул рукой.

— А вы в море захотели.

— Я с малых лет о том мечтал! — он поглядел на меня, проверяя, не смеюсь ли я. — Все смеются. А я карты читал, когда другие играли. Крузенштерна знаю наизусть.

Дальше пошло то, ради чего он и разоткровенничался.

Просился он, как я понял, долго и получал отказ за отказом. Головнин отвечал ему прямо и сухо, что в господине Матюшкине не имеет ни малейшей нужды и что волонтёров ему на шлюп не надобно. Хлопотал за него Егор Антонович Энгельгардт, директор Лицея, и писал письма, и наконец добился. Письмо это Матюшкин привёз капитану сам, в конце июня.

— Он его прочёл при мне, — сказал волонтёр глухо. — Прочёл, поглядел на меня и говорит: «Коли уж просят, извольте. Штатного места вам нет, пойдёте волонтёром на положении гардемарина. Определяю вас на ют под начало мичмана Литке». И более ничего не сказал.

Он помолчал.

— Вы понимаете, Андрей Ильич? — продолжил Матюшкин. — Он меня брать не хотел. Он прямо писал, что я ему не нужен. Меня взяли из милости, по чужой просьбе. А теперь я третий день на глазах у всего шлюпа блюю, как последний… — Голос у него сорвался. — И выходит, что он был прав. Он с самого начала был прав, а я это каждый день доказываю. Всякий раз, как меня выворачивает, я ему доказываю, что он был прав.

Вот теперь картина сложилась целиком.

Я сидел напротив и смотрел на этого молодого человека, а в голове у меня было своё.

Лицей. Первый выпуск. В моё время о нём знал всякий, кто учился в школе, и знал по одному-единственному имени. Один из его товарищей писал стихи, которые через двести лет будут учить наизусть дети, а потом напишет несколько строк и про этого самого Матюшкина — про то, как он рвался в дальние моря.

Спросить хотелось до зуда в языке.

Но спрашивать было нельзя. Подлекарь из мещан, недоучка, ничего не знающий о лицейских делах, вдруг спрашивает волонтёра о его товарище по выпуску. С чего бы мне об этом спрашивать? Откуда бы я это узнал? Один такой вопрос стоит десяти неосторожных слов о медицине.

Успею ещё. Впереди два года.

— Фёдор Фёдорович, — сказал я. — Теперь послушайте меня. Только слушайте внимательно, потому что говорить я стану не утешения, а дело.

Он поднял голову.

— Первое: вы здоровы. Совершенно здоровы. То, что с вами делается, не болезнь и не слабость натуры. Этим мучились люди покрепче вас.

— Нельсон, — тускло сказал он.

— И Нельсон, и многие. Второе — и вот тут слушайте особенно. Вы сами себе делаете хуже, причём каждый день и по всем статьям.

— Как это сам?

Я объяснил как умел, здешними словами.

Что глаза наши и внутреннее чутьё равновесия всегда работают вместе и всегда сходятся. Что при качке глаза говорят одно, а нутро — другое, и голова мечется между ними, не понимая, чему верить, и от этой-то маеты и делается дурнота.

— А теперь поглядите, где вы сидите. В каюте, внизу, лицом в переборку. Стоит она перед вами неподвижно: глаза видят покой, а тело мотает. Хуже места не придумать.

Матюшкин моргнул.

— А наверху?

— А наверху — горизонт. Глаза видят, что мир качается, а нутро с ними соглашается. Спор кончается. Оттого на палубе легче всем и всегда.

Он слушал, наклонившись вперёд.

— И третье. Что вам давали?

— Рому давали. Матвей Иванович велел выпить, сказал, лучшее средство.

— Ещё?

— Капли какие-то, кисленькие. Вестовой принёс.

— Так вот, — сказал я. — Рому больше не пейте ни капли. И капель никаких не берите, ни от кого. Всё это вам живот сажает окончательно, а голове не помогает ничем.

— Отчего же все дают?

— Оттого, что помогает на четверть часа, а после хуже. Люди просто хорошо запоминают эту четверть часа.

Дальше я разложил ему по пунктам. Матюшкин слушал очень внимательно.

Наверх, на воздух, выходить всякий раз, как станет худо. Глазами — в горизонт или на далёкий берег, а палубу со снастями из виду выпустить. Работать руками, чем угодно, лишь бы работать, потому что за работой голове некогда прислушиваться к себе. Есть сухое и понемногу: сухарь, корку — каждый час. Пить малыми глотками и часто, а не залпом. Не читать. Спать на спине, а не свернувшись.

— И самое главное, Фёдор Фёдорович. Не прятаться.

Он вскинулся.

— Меня и так уже…

— Знаю. Смеются. — Я поглядел ему в лицо. — А теперь считайте сами. Вы прячетесь внизу, потому что стыдно. Там вам делается хуже. Оттого вас выворачивает чаще, и стыдно становится сильнее, и вы прячетесь ещё глубже. Круг замкнулся, и вы в нём ходите третьи сутки.

Матюшкин молчал долго.

— И что же, наверх? При всех?

— При всех. И работать. Через два дня смеяться перестанут, потому что смеются над тем, кто прячется, а над тем, кто зелёный, но стоит на вахте, не смеются нигде и никогда.

Он потёр лицо ладонями.

— А качка? Она-то пройдёт?

Вот тут я мог соврать и сказать ему приятное, но не стал.

— Пройдёт. Только не за неделю. Обыкновенно человек обвыкается недели за три: кто-то раньше, кто-то позже. Это не я придумал, так у всех устроено.

— Три недели, — повторил он.

— Считайте вместе со мной. Нынче тридцатое июля. Выходим двадцать шестого августа. До Портсмута идти недели три. Ваши три недели истекают где-то в море, на подходе к Англии.

Он поднял на меня глаза, и я увидел, как до него доходит.

— Стало быть, я успею.

— Стало быть, успеете. Ежели с нынешнего дня станете делать по-моему, а не по-своему.

Матюшкин встал. Постоял, держась за переборку, и вдруг поклонился мне неожиданно низко.

— Ваше благородие, вы что?

— Андрей Ильич, — сказал он. — Вы первый человек на этом корабле, который говорил со мной не как с дитятей.

— Ступайте спать. И сухарь возьмите вон там, в жестянке. Погрызите, прежде чем лечь.

Он взял сухарь и ушёл, а я ещё посидел над свечой.

Успеет он или не успеет, я не знал. Морская болезнь — дело такое, что гарантий не даёт никто. Зато я твёрдо знал другое.

Он перестал быть один, и это уже половина успеха.

Наутро ветер лёг совсем.

Рейд стоял как зеркало, шлюп не шевелился, и я поднял Скородумова затемно. Иван Иванович был на берегу, а штиль ждать не станет.

— Владимир Гаврилович, палуба стоит. Пойдёмте глаз доделаем.

Он поднялся сразу и слова поперёк не сказал, что мне понравилось.

Исакова мы вывели на свет под люк, размотали повязку и усадили. Глаз за два дня успокоился, краснота сошла, а окалина, как я и рассчитывал, вышла вместе с отёком. Осталось то, чего я Скородумову не досказал: ободок ржавчины на роговице.

Вот его-то и надо было снять чисто.

Работали мы вдвоём и хорошо. Он держал веки и свечу, я скоблил, и оба молчали, а когда говорили, то в полслова. За два дня мы притёрлись друг к другу так, будто работали вместе год.

— Ловко, — сказал Скородумов, когда я закончил. — Вы этому где учились?

— Много читал.

— Ну-ну, — сказал он и хмыкнул; и хмыкнул весело, а не зло.

Утро вообще вышло славное. Он рассказывал, как на «Диане» варили мазь из того, что нашлось. Я слушал, а Прошка подавал воду и таращился на нас обоих. К завтраку мы отпустили Исакова с наказом беречься неделю. И матрос кланялся нам обоим сразу.

Хороший он человек, Скородумов. Толковый, весёлый, руки во многом лучше моих. Просто опыт у нас разный. Я работал всю жизнь в больнице, а он на корабле.

Однако по вечерам Скородумова будто подменили.

Заметил я это ещё за несколько дней до того и всякий раз откладывал разговор, потому что придраться было решительно не к чему. Но вечером Скородумов делался другим человеком. Отвечал односложно. Уходил куда-то на нижнюю палубу и подолгу не показывался. Взгляда не держал, глядел мимо и говорил медленнее, тщательнее выговаривая слова, как говорят люди, которые следят за собственной речью, чтобы не оступиться.

Один раз он прошёл мимо меня в темноте, и мне почудился знакомый запах.

Всего лишь почудился, потому что в лазарете стояли и уксус, и камфорный спирт, и моя известь, и хлебное вино в склянке. Тут вечно чем-нибудь тянуло.

Я стоял и смотрел ему вслед, и в голове у меня медленно возникла мысль, которую я тут же и отбросил.

Оснований у меня не было. Человек работает лучше многих, ни разу не подвёл, ни одного упрёка. Мало ли отчего люди к вечеру устают и мрачнеют.

Отбросил и пошёл спать.

Но заметку в тетради сделал.

Пять дней прошли в работе, и прошли они быстро.

Матюшкин делал по-моему. Первые два дня было мучительно смотреть, как он стоит на юте, серый, вцепившись в поручень, и глядит на кронштадтские берега. Литке, надо отдать ему должное, всё понял с полуслова и стал грузить волонтёра работой. На третий день Матюшкин съел сухарь и не отдал его обратно. На пятый он сам подошёл ко мне и сказал, что вчера продержался до вечера.

Смеяться над ним действительно перестали.

С берега шли партии добора. Людей присылали по десять, по пятнадцать, из экипажей и из рекрутских, и всякую партию полагалось свидетельствовать. Иван Иванович смотрел их бегло, а я стоял рядом с ведомостью и смотрел внимательно, потому что мне этих людей потом два года наблюдать и лечить от самых разных болезней.

Известь из Петербурга не пришла.

А Завалишин ездил на берег. При мне ещё дважды за эти пять дней, и всякий раз с папкой, и всякий раз ничего не объясняя. Вернувшись, запирался со своими тетрадями и был мрачен.

Что он там делает, я не понимал совершенно. Своих дел у человека может быть сколько угодно, но человек, который перед двухлетним плаванием мотается на берег через день с бумагами, чем-то занят всерьёз.

И среди всего этого я наконец-то разобрался в главном.

Разбирался я долго и по крохам. Кое-что услышал в кают-компании, куда меня опять позвали менять повязку гардемарину. Кое-что вытянул из Литке, который про Компанию говорил охотно и с жаром. Кое-что сказал Прошка, знающий всё и всегда. А остальное я вытащил из собственной памяти, из книг прошлой жизни, которые читал когда-то ради удовольствия.

И картина сложилась такая, что мне стало нехорошо.

Российско-Американская Компания оказалась вовсе не купеческим домом и не артелью промышленников, как я поначалу думал. Это монополия с государевой привилегией, дарованной ещё при покойном императоре Павле. Ей одной дано право промысла, торговли и всякого владения на северо-западных берегах Америки, на Алеутских островах и на Курилах. Со своими кораблями, со своими крепостями, со своей властью и со своим войском.

Акции её держат люди, которых в Петербурге называть вслух не всегда удобно, и от этого было совсем неуютно. Вельможи, сановники, лица при дворе. Государь, сказывают, тоже пайщик.

Управляет колониями Александр Андреевич Баранов. Сидит он в Ново-Архангельске почти тридцать лет, и власть у него там такая, какой ни у одного губернатора в России нет. До Петербурга оттуда год пути в один конец, и всё это время Баранов сам себе и закон, и суд, и казна.

Колонии держатся на промысле морского зверя, и промышляют главным образом алеуты; о том же, как их к этому склоняют, до столицы доходят слухи один хуже другого. Я эти слухи слышал ещё в прошлой жизни, только в книгах они назывались иначе. Хлеба там своего нет, всё привозное. Колонии сидят на подвозе. А подвоз то приходит, то не приходит.

И вот сюда идёт «Камчатка».

Официально мы везём грузы и провиант в Петропавловск и Охотск и должны описать острова по пути. А сверх того капитану велено осмотреть колонии Компании и донести, что там делается на самом деле.

Тут я и сложил всё вместе. Меня ведь решили сделать шпионом от Компании. И я долгое время пытался понять, на что же меня толкают? На предательство?

Но теперь понял.

Шпион против России Компании не нужен вовсе. Учреждение это законное, под покровительством государя, и никакой измены тут нет и в помине. Нужно ей совсем другое.

Ей нужно заранее знать, что именно капитан увидит. О чём спрашивает, куда собирается, кому пишет и что пишет. И с чем он вернётся в Петербург.

Всё это ей нужно затем, чтобы успеть подготовиться.

Подчистить, встретить как надо, собрать нужных людей и убрать с дороги ненужных. Всё это я представил себе очень ясно. Ревизия, о которой знают заранее, перестаёт быть ревизией и превращается в представление.

Вот для чего Евграфу Саввичу понадобились глаза при капитане. И вот почему эти глаза должны быть незаметные. Офицер не подойдёт: офицер человек чести и в такое не полезет. А подлекарь ходит всюду, слушает всех, никому не интересен и по уши в долгу.

Я сидел в лазарете со второй тетрадью и думал обо всём этом.

Формально я не изменник. Компания под привилегией, я не в сговоре с чужой державой, и то, что я пишу в первую тетрадь, любой прочтёт и зевнёт.

А по существу всё просто. Государь послал капитана узнать правду. Я помогаю тем, кто хочет эту правду встретить причёсанной.

Значит, играть я буду и дальше, иначе меня сожрут раньше, чем мы выйдем из Финского залива. Писать в тетрадку правду, которая ничего не стоит, буду тоже. А капитана не сдам, что бы мне за это ни посулили и чем бы ни пригрозили.

И записывать во вторую тетрадь я буду всё. Всё, что увижу в колониях, и всё, что услышу по дороге.

Может быть, когда-нибудь эти записи пригодятся не Компании, а кому-то другому. Ведь быть их пешкой я не намерен.

Но могу ею притворяться и дальше.

Четвёртого августа объявили выход на пробу. Недолгое отплытие с целью оценить судно.

Шлюп поднялся на уши.

Суть дела объяснил мне Прошка. «Камчатку» заложили и построили быстро, спустили на воду весной, и под парусами она не ходила ни разу. Всё, что моряк знает о своём корабле, он знает только на ходу. Как ложится на борт, как слушается руля, как держится на волне, не течёт ли, не ползут ли снасти. И весь этот шлюп со всеми его мачтами до сих пор был для команды красивой загадкой.

Боцман Евдокимов свирепствовал с рассвета, и досталось всем. Разносили снасти, проверяли тали и брасы, обтягивали такелаж, гоняли людей по вантам. Шкипер с плотником лазали по трюму. Пробовали помпы, и на палубу пошла вода, а с ней и ругань.

Крепили всё. Вообще всё. Бочки, ящики, койки, посуду. Я в первый раз увидел, как корабль превращается из плавучего дома в машину.

В лазарете я занимался тем же самым.

Аптечный шкаф закрепили клиньями. Склянки переложили ветошью и увязали. Мою известь притянули к переборке двумя концами так, что её и топором было не отодрать. Инструмент увязали в холст. Всё, что могло поехать, поехало бы непременно; опыта у меня по этой части не имелось никакого, зато у Прошки имелся.

— Вашбродь, вы плошку-то на полке оставили. Она первой и полетит.

— Убирай, — попросил я.

С больными вышло сложнее.

Фёдоров с ногой в лубках лежать при качке спокойно никак не мог. Мы обложили его скатками и притянули двумя ремнями поперёк, а он смотрел на нас и приговаривал, что его вязать не надо, он и так лежать умеет.

— Умеешь, — согласился я. — А как шлюп качнёт, поедешь вместе с койкой и ногу свою заново сломаешь.

Со Скородумовым мы уговорились просто. Он внизу при больных, я наверху при команде. Он согласился сразу и даже с охотой.

А вечером накануне выхода я сидел на рундуке и думал о невесёлом.

Я никогда не был в море.

Ни единого дня. В прошлой жизни я плавал разве что на речном пароме и на прогулочном катере. Качки там не бывало вовсе. Про морскую болезнь я знал всё, что о ней знает медицина моего века, и недавно читал по ней целую лекцию волонтёру. А как поведёт себя в море вот это тело, я не знал совершенно.

Тело чужое, молодое, двадцати с небольшим лет. Как оно держит качку, память предшественника мне не сообщила, потому что предшественник, кажется, тоже нигде дальше Кронштадта не бывал.

И картина рисовалась паршивая. Подлекарь, который учил волонтёра, как надобно переносить качку, назавтра сам висит на борту зелёный, и вся команда это видит. После такого мне на этом корабле веры не будет ни в чём.

Я пошёл к Евдокимову.

Боцмана я нашёл на баке, где он в темноте что-то выговаривал двоим из последней партии. Дождался, покуда те уйдут.

— Герасим Иванович, дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю.

— Я в море не хаживал. Совсем.

Он повернулся ко мне, и в темноте я скорее почувствовал, чем увидел, что он усмехнулся.

— Догадывался, Андрей Ильич.

— Что делать, чтобы завтра не опозориться?

Евдокимов подумал, как думают о серьёзном.

— Первое: внизу не сидите. Многие лезут в кубрик отлежаться, и там их и накрывает.

— Наверх, стало быть.

— Наверх. Второе: глядите вдаль, на берег или на воду, а на палубу не глядите и в трюм не спускайтесь без нужды. Третье: не стойте столбом. Стойте при деле, руками чего-нибудь делайте. Оно отвлекает.

Я слушал и внутренне усмехался.

Это было ровно то, что я прописал Матюшкину. Слово в слово, только моими словами про горизонт, а его словами про палубу.

Значит, столетия проходят, наука меняется, а средство остаётся одно и то же, потому что человек устроен одинаково при всяком веке.

— Благодарю.

— И вот ещё, — сказал Евдокимов мне в спину. — Ежели прижмёт, вы, Андрей Ильич, не терпите и не гордитесь. Отойдите к подветренному борту и делайте своё дело. Тут все через это прошли, никто не осудит. Осудят того, кто на наветренный побежит.

Я поблагодарил ещё раз, уже искренне.

Пятого августа, едва пробило семь склянок, «Камчатка» снялась с якоря.

Я стоял у грот-мачты, там, где мне велели стоять и не мешать, и смотрел, как это делается.

Свистали всех наверх. По вантам пошли люди, и пошли так быстро, что я не успевал следить. Загремел шпиль, выбирая якорный канат. Наверху захлопало, поползло, развернулось, и полотно вдруг разом набрало ветер и встало тугой белой стеной.

Шлюп качнулся, накренился и пошёл.

И тут я почувствовал под ногами то, чего никогда не чувствовал.

Палуба подо мной перестала быть полом. Она сделалась живой, поднималась и опускалась, шла вбок, и всё это разом. И вся эта громада из дерева, пеньки и полотна двигалась оттого, что на неё дул ветер.

За кормой пошла белая полоса. Кронштадт стал отодвигаться.

Наверху орал Евдокимов, орали офицеры, где-то на юте стоял капитан, и мне было решительно всё равно, потому что я в первый раз в жизни шёл под парусами.

Что до качки, то она началась, едва мы вышли на чистую воду, и оказалась она вовсе не такой, как я думал.

Никакого швыряния. Шлюп шёл с креном, тяжело и мерно, и вместе с ним ходило вверх и вниз всё мироздание. Желудок мой отметил это движение сразу и высказался вполне определённо.

Под ложечкой потянуло, во рту набралась слюна. Я взялся за снасть, уставился на дальний берег и стал считать вдохи, и через какое-то время сделалось терпимо.

Матюшкина я нашёл глазами на юте. Стоял на своём месте, серый, но стоял, и что-то делал руками с концом. Молодец.

Часа полтора я так и провёл, приглядывая за людьми и понемногу привыкая. Дважды спускался вниз, к Фёдорову. Один раз пришлось отойти к борту, и я отошёл, и никто на меня даже не оглянулся.

Работа для меня нашлась к третьему часу плавания. Марсовому прищемило палец, из новых кто-то расшиб колено о комингс, и человек шесть из последних партий лежали вповалку у подветренного борта в том состоянии, в котором люди желают одного: чтобы их наконец убили. Этих я поднимал, выводил на воздух, поил и уговаривал.

Ивана Ивановича я обнаружил у трапа, с недовольным лицом. Качку он переносил ровно и глядел вокруг с раздражением человека, которого оторвали от бумаг.

— Вершинин.

— Слушаю, Иван Иванович.

— Скольких развезло?

— Десятка полтора, из последних партий больше всего. Тяжёлых нет.

Он покивал и осмотрел палубу.

— Ну хоть у вас там внизу порядок… — Он вдруг остановился. — Кстати. А где Скородумов?

Я открыл рот и обнаружил, что ответить мне нечего.

И правда, где?

Я стал вспоминать, и с каждой секундой мне становилось всё интереснее. Утром я его не видел. Ни на подъёме, ни при съёмке с якоря, ни внизу, когда дважды спускался к Фёдорову. При спусках я видел лазарет мельком, а Прошка на мой вопрос ответил, что Владимир Гаврилович велел его не искать: ушёл на нижнюю палубу, к больным из последней партии.

Мы уговорились, что он будет при больных, и я весь день был спокоен именно потому, что он при больных.

А видел я его в последний раз вчера вечером.

— Он внизу, — сказал я. — Мы так уговорились.

— Так поглядите, — проворчал лекарь. — Полшлюпа блюёт, а фельдшера нет.

Он ушёл, а я остался стоять у трапа.

Неужто мы его на берегу оставили? Такое бывает, отпустили человека с последней шлюпкой, а тот не вернулся к сроку, и шлюп ушёл своим путём. Только тогда его хватились бы на перекличке, и хватились бы громко.

Я поглядел вниз, в тёмный квадрат люка.

И охватило меня очень нехорошее предчувствие.

Вниз я спускался, держась обеими руками.

Трап при качке оказался штукой подлой. Ступени уходили из-под ног в самый неожиданный момент, и я пожалел, что не научился этому раньше. Внизу было темно и душно.

Нижняя палуба при первом выходе выглядела одинаково во всяком веке. Люди из последних партий лежали вповалку между бимсами, кто в койке, кто прямо на настиле. Пахло рвотой и трюмной водой. Кто-то стонал, кто-то молчал, а один сидел, привалившись к борту, и глядел в одну точку с тем выражением, с каким глядят на собственные похороны.

— Владимир Гаврилович! — крикнул я.

Никто не отозвался.

— Фельдшера кто видел?

— Был, вашбродь, — просипел кто-то снизу. — Утром был. Воды давал.

— А после?

— А после не видал.

Я пошёл дальше, вдоль борта; с каждым шагом мне делалось всё хуже, и не от качки.

Человек не может пропасть на корабле. Тут всё закрыто и тесно, тут всякий на виду. Значит, он или наверху, чего быть не может, потому что наверху я его не видел, или лежит там, где его не видно.

А лежат там, где не видно, обычно те, кто упал.

Я стал прикидывать на ходу, и прикидки выходили одна другой краше. Трюмный люк открыт, а при качке в открытый люк улететь проще простого, и внизу человек ломает себе всё разом. Или ударился головой о бимс, отошёл в сторону, сел и потерял память. Или сердце — что в тридцать лет случается реже, но случается.

Я обошёл кубрик, заглянул в трюмный люк, окликнул сверху. Ничего.

И только тогда сообразил заглянуть за канатный ящик.

Там я и нашёл закуток. Тесный тёмный угол между ящиком и бортом, куда днём не заглядывает никто, потому что делать там было нечего.

Скородумов лежал на боку, поджав колени.

Я встал на колени рядом, ещё не понимая, что с ним, и взял его за плечо.

— Владимир Гаврилович.

Он не отозвался. Голова у него мотнулась от толчка вместе с креном, как у человека, который себе не хозяин.

Дальше я работал руками и головой, а всё остальное отключил.

Пульс я проверил первым делом: частый, слабый, наполнение дурное. Кожа холодная и мокрая, лоб в липком поту. Дыхание поверхностное, но ровное. Рядом на настиле натекло; его рвало, судя по всему, не один раз.

Я оттянул ему веко и наклонился к самому лицу, чтобы поймать хоть какой-нибудь свет из люка.

И вот тут, наклонившись вплотную, я всё понял.

Запах. Тот самый, который мне уже чудился в темноте лазарета неделю назад и от которого я тогда отмахнулся. Только теперь ни уксус, ни камфора его не объясняли. Перегар.

Я сел на пятки и с минуту просто дышал.

Ну вот оно, стало быть.

Никакая это была не усталость по вечерам. И глядел он мимо вовсе не от стеснения. И слова выговаривал тщательно ровно затем, чтобы на них не оступиться. А я, старый дурак, пятьдесят лет в прошлой жизни глядевший на людей, всё это видел и отбрасывал, потому что мне не хотелось в это верить.

Шлюп качнуло, и по настилу поехала пустая склянка. Я её поймал не глядя.

А потом я сел поудобнее и стал думать, потому что думать тут было о чём.

Место одно. Это сказано всеми и на все лады, и Филатов проговорил это вслух при всей кают-компании. Подлекарь и фельдшер в один штат не поместятся, и кому-то из нас придётся сойти на берег.

И вот сейчас, вот в эту самую минуту, вопрос решается сам собой.

Мне ничего не надо делать. Ровно ничего. Достаточно подняться наверх, найти Ивана Ивановича и сказать ему чистую правду. Скородумов внизу, я его нашёл, извольте посмотреть сами. Никакого доноса. Никакой подлости. Лекарь спустится, посмотрит, и на этом всё кончится, потому что пьяный фельдшер в первый же выход, при некомплекте, при капитане, который команду выбирал лично, — это конец разговору.

И я останусь один. Единственный медицинский чин при лекаре. Незаменимый по факту.

Я сидел на корточках в вонючем углу за канатным ящиком и честно взвешивал.

А потом отбросил, и вовсе не оттого, что я такой хороший.

Первое. Передо мной лежал человек в тяжёлом состоянии, и я был единственным, кто мог его вытащить. Уйти отсюда и оставить его лежать значило перестать быть врачом. А если я перестану быть врачом, то всё остальное теряет смысл целиком, потому что больше у меня в этой жизни ничего нет.

Второе, и оно ещё вернее. Место, полученное таким манером, ничего не стоит. Сегодня я его получу. А через полгода в океане мне понадобятся руки, и я вспомню, что своими собственными выбросил за борт пару лучших рук на этом шлюпе. Я собираюсь остаться тут надолго и по праву, а не потому, что кому-то не повезло.

Ну и третье, до кучи. Я в этом веке уже сколько раз ловил себя на мысли, что тут человека проще списать, чем лечить. Вот и поглядим, кто я тут такой.

— Прошка! — заорал я в люк. — Ко мне, живо!

Прошка скатился по трапу через минуту.

Я ощупал Скородумову голову. Над ухом нашлась свежая ссадина, но кость была цела, а зрачки — ровные. Стало быть, приложился при качке, а не разбился всерьёз.

— Вашбродь, — зашептал Прошка, разглядев наконец, кто перед ним и в каком виде. — Вашбродь, дык он же…

— Он больной, — сказал я. — Держи голову.

— Дык, может, ему рому дать? Мужики сказывают, оно…

— Ещё раз про ром скажешь, вылетишь отсюда. Поворачивай.

Мы уложили его на бок, на левый, подтянув правое колено вперёд, чтобы не перевернулся. Под голову я подложил его же сюртук так, чтобы лицо смотрело вниз, а не в подволок. Человек в таком состоянии умирает не от алкоголя, а от того, что захлёбывается собственной рвотой, лёжа на спине. Это простое правило я знал из прошлой жизни твёрдо.

— Прошка, воды. Тёплой, не кипятку. И сахару выпроси у баталера, скажи, для больного.

— А он даст, вашбродь?

— Даст. Скажи, я после сам приду и распишусь.

Мальчишка убежал, а я сел рядом на настил и стал ждать.

Ждать — это всё, что я мог. Вливать в человека, который не глотает, нельзя ничего — ни воды, ни сладкого, ни бульона. Всё, что войдёт ему в рот, пойдёт не туда, куда я хочу, а туда, куда само захочет, и тогда я его не отравление стану лечить, а воспаление в лёгких, которое здесь лечить нечем.

В моём веке ему поставили бы иглу в вену, и через час он сидел бы и разговаривал. Здесь у меня были руки, тряпка и терпение.

Так что я делал, что умел. Держал его на боку. Считал пульс. Он частил, но был ровным. Считал дыхание, двадцать, потом восемнадцать. Обтирал ему лицо мокрой ветошью и всякий раз, как его начинало выворачивать, придерживал голову ниже плеча и пальцем выгребал, что осталось во рту.

Прошка принёс воду и сахар, и я велел ему держать кружку в тепле и молчать. Он и молчал, только смотрел так, будто ждал от меня чего-то и не дожидался.

— Вашбродь, а вы что же, ничего делать не станете?

— Я и делаю.

— Так вы сидите.

— Вот это и есть самое трудное, — сказал я.

Полтора часа я так и просидел, и за эти полтора часа не сделал ровным счётом ничего, кроме того, что не дал ему захлебнуться. Дважды это едва не случилось.

Потом веки у Скородумова дрогнули.

— Пить, — сказал он, не открывая глаз.

Вот теперь можно было.

— Прошка, кружку.

Я приподнял ему голову и дал первую ложку. Он проглотил, я подождал и дал вторую. Через четверть часа он пил уже сам, мелкими глотками, держась за кружку обеими руками.

Два часа. Ложка, глоток, кружка и терпение — вот вся моя аптека на этот случай.

Затем Скородумов поглядел на меня, и я увидел, как он вспоминает.

Хуже всего в такие минуты бывает, когда человек понимает, где он и кто над ним стоит.

Он попробовал сесть, и его повело.

— Лежите.

— Который час? — сипло спросил он.

— Четвёртый пополудни. Мы на ходу с утра.

Скородумов закрыл глаза и полежал.

— Доложите Ивану Иванычу сами, — сказал он наконец, глядя в бимс. — Я подтвержу всё. Отпираться не стану.

Вот за это я его, пожалуй, и не смог бы возненавидеть при всём желании. Он не просил. Он даже не начал ничего объяснять.

— Пейте, — сказал я и поднёс кружку.

— Андрей Ильич.

— Пейте, Владимир Гаврилович. Разговоры после.

Он выпил. Потом ещё. Через полчаса я поднял его, и он смог стоять, держась за меня и за борт.

Ни одного вопроса я ему не задал.

Ни сколько. Ни где взял. Ни давно ли это с ним. Ни что было на «Диане». Все эти вопросы у меня были, и все они были важные, и все до одного могли подождать. Человека, которого только что подняли с настила, не допрашивают. Толку от такого допроса нет никакого, а сломать всё можно намертво.

Спрошу непременно. Потом, после пробного плавания, когда он будет трезвый и у себя в лазарете. И спрошу так, чтобы получить ответ, а не отговорку.

— Слушайте, что мы наверху скажем, — сказал я, ведя его к кормовому трапу. — Вы весь день были при больных на нижней палубе. Это чистая правда, мы так уговорились, Иван Иванович про это знает. Я спускался вас сменить. Больше ничего.

Скородумов остановился и посмотрел на меня.

— Зачем вам это?

— Затем, что мне через месяц идти на два года в океан, и я предпочитаю идти туда с фельдшером, который умеет снимать окалину. Идёмте.

Одно я себе отметил, покуда мы поднимались, и радости мне это не прибавило.

Ежели у него это не разовое, в чём я почти не сомневался, то через день-другой начнётся другое. Дрожь, бессонница, страх, а при худшем раскладе — и такое, чего в этом веке лечить не умеет никто. И случится это уже в море.

Но об этом я решил подумать потом.

У кормового трапа стоял Филатов.

Вышел подышать, надо полагать. Вахтенный офицер в свежий ветер у кормового трапа. Хотя нет… Вахтенному офицеру у кормового трапа делать нечего вовсе.

— Вершинин, — приветливо сказал он. — А я гляжу, кто это там внизу возится.

Скородумов стоял у трапа и держался за поручень обеими руками.

Со стороны это могло сойти за качку. Всякий на палубе в тот час за что-нибудь да держался. Но я видел, как побелели у него костяшки, и знал, что поручень тут работает не от волны.

— Владимиру Гавриловичу нехорошо стало, ваше благородие.

— Экая беда, — посочувствовал Филатов. — Вас, батюшка, укачало?

— Так точно, ваше благородие, — хрипло сказал Скородумов.

— Бывает и с бывалыми. — Лейтенант покивал. — Ну, поправляйтесь.

Он ещё постоял, поглядел на нас обоих доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался стоять с прескверным ощущением. Меня только что описали и подшили к делу.

Вот он, тот самый лейтенант из кают-компании. Тот, что при всех и очень ласково спрашивал меня, отчего это подлекарю с берега возят корзины с белым хлебом. Тот, что отступил тогда легко и весело, а вопрос свой положил в карман.

Он и сейчас ничего у меня не спросил. И не спросит. Он вообще, кажется, никогда ничего не спрашивает всерьёз с первого раза.

Скверно тут другое. Теперь у меня появилось то, чего вчера ещё не было. У Скородумова передо мной долг, а у Филатова есть кое-что и на него, и на меня. Покрывать пьяного фельдшера — это уже не медицина, а служба.

И самое паршивое, что я не знаю, увидел он что-нибудь или ничего не увидел.

Такие вещи выясняются потом. Обыкновенно тогда, когда уже поздно.

Ветер к пятому часу засвежел, и шлюп пошёл резвее.

Скородумова я усадил в лазарете при Фёдорове, велел пить и не вставать. Сам поднялся наверх и пошёл по палубе поглядеть, что делается с людьми.

Дела обстояли скверно.

У подветренного борта лежало и сидело человек десять из последних партий. Одного я поднял, отвёл к снастям и заставил держаться за них стоя. Другому дал сухарь и велел грызть. Третий смотрел на меня мутно и просил его убить, и я сказал, что убью непременно, но после вахты.

А на баке в это время начиналось другое.

Услышал я это раньше, чем увидел. Голоса шли на подъём, и по тому, как они нарастали, было понятно, чем кончится.

Когда я добежал, там уже свалились.

Дралось человек шесть, вокруг стояло вдвое больше, и никто не разнимал. Кого-то держали за ворот, кого-то приложили о комингс. Матрос из молодых лежал у самой мачты, зажимая лицо, и между пальцами у него текло.

Дроздова я узнал сразу по вихрам, хотя лица видно не было.

Того самого Семёна Дроздова, рекрута прошлогоднего набора, который две недели назад приходил ко мне ночью с гаданьем и со своим страхом потонуть.

— Разойдись! — заорал я и полез в самую середину.

Соваться в матросскую драку глупо, и я это понимал прекрасно. Только у меня было одно преимущество, которого у прочих не имелось.

— Кровь! — заорал я во всю глотку. — Кровь, дурачьё! Ему башку раскроили! Держи его, не давай вставать! Проходу мне дайте!

И это сработало.

Драка живёт на азарте, а азарт ломается, когда посреди неё кто-то вроде меня начинает громко и деловито делать дело. Двое обернулись. Потом ещё трое. Потом чей-то кулак остановился на полдороге.

Я упал на колени рядом с Дроздовым, отнял его руки от лица и поглядел.

Бровь рассечена, кровь идёт густо, но кость целая, глаз цел, зрачки одинаковые. Через минуту он сам сказал, как его зовут и какой нынче день, и я выдохнул.

— Дай тряпицу. Любую. Прижми вот тут и держи, не отпускай.

Тряпицу подал кто-то из тех, кто минуту назад дрался.

— И вот что, братцы, — сказал я, не поднимаясь с колен и не повышая голоса, потому что тут уже надо было наоборот. — Сюда сейчас придёт офицер. Драка на выходе, да ещё при капитане на юте. Пороть будут всех. И дианцев тоже.

Вот тут стало тихо по-настоящему.

А ведь я, пожалуй, соврал. Головнин, по всему, что я о нём читал, драть людей не любил и на этом шлюпе, может, и не стал бы. Но проверять они не захотели.

Я поднял голову и увидел Наумшина.

Он стоял в двух шагах от меня, полуголый, тяжело дыша, и на щеке у него набухало. Драка была его, тут и гадать не приходилось.

— А чего он лезет, — сказал кто-то из-за его спины. — Мы тут третий год, а он…

— Мы ходили, когда вас на свете не было! — рявкнул другой. — Присылают всякую шваль и в артель пихают!

— Мы не просились! — крикнул кто-то из молодых. — Нас прислали!

— Вот то-то и оно. Вас прислали. А нас Василий Михайлович звал поимённо.

И вот в этой фразе сидело всё.

Я слушал, зажимая Дроздову бровь, и картина у меня складывалась окончательно.

Капитан набирал команду сам. Это право он выпросил себе особо и в первую голову звал тех, с кем ходил на «Диане», с кем сидел под арестом у мыса Доброй Надежды и с кем перенёс японский плен. Этих людей на шлюпе десятка три, и они здесь хозяева не по чину, а по праву. А остальных прислали из экипажей и из рекрутских, по разнарядке, как присылают мешки.

Месяц стоянки это тлело тихо, а я и не замечал. Сегодня половину новичков вывернуло у всех на глазах, и вот оно вспыхнуло.

— Тихо, — сказал я. — Все тихо. Ты, — я ткнул в ближайшего, — воды принеси. Ты держи ему голову.

Наумшин смотрел, как я работаю.

Смотрел долго, и я чувствовал этот взгляд затылком. А когда я стал промывать бровь и потянулся за корпией, он заговорил.

— Ишь как вы его.

— Что?

— Лечите, говорю, — процедил Наумшин. — Прямо тут, на палубе, при всех. Не поленились.

Я поднял голову.

Он стоял и глядел на меня сверху вниз, и в лице у него не было ни насмешки, ни злобы, а было что-то куда хуже.

— А то ведь, господин подлекарь, бывает и по-другому, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только я. — Бывает, что человек лежит и зовёт, а к нему не идут. Всю ночь не идут. Вы-то этого не помните, да?

Он подождал секунду, а потом добавил:

— А я помню.

И отошёл.

Я остался сидеть на палубе с корпией в руках.

Вот оно, значит, что.

Никакого доноса. Никакой подлости, никакого рапорта и никаких счётов. Всё оказалось и проще, и хуже, чем я думал. Теперь, кажется, я понимал, почему с Наумшиным отношения так паршиво сложились.

Прежний Вершинин не пошёл на помощь. Кто-то лежал и звал всю ночь, а подлекарь, в чьём теле я теперь нахожусь, не пришёл. Не смог. Или побоялся — крови, темноты, того, что придётся что-то делать, а он ничего не умел и валился в обморок от одного вида раны.

И кто это был, и что с ним сталось, я не знаю до сих пор.

А Наумшин знает.

Я домотал повязку Дроздову, велел ему сидеть тут и не вставать и поднялся с колен.

Драки больше не было. Люди расходились по своим делам с той поспешностью, с какой расходятся, когда понимают, чего избежали. Двое из наумшинской артели остались помочь мне довести Дроздова до трапа, и один из них, ни на кого не глядя, взял у меня из рук жестянку с водой и понёс её сам.

Помирились они, конечно, ни на грош. Зато сегодня никого не выпороли.

За мной пришли через полчаса.

— Вершинин. К капитану.

На ют я поднимался и думал, что вот сейчас и спросят про драку.

Головнин стоял у наветренного борта, заложив руки за спину, и смотрел вверх, на паруса. Рядом с ним я увидел вахтенного офицера и Литке.

Я стал в стороне, как положено, и с полминуты меня попросту не замечали.

За эти полминуты я насмотрелся довольно.

Капитан на ходу оказался совсем другим человеком, чем тот, что принимал меня в каюте. Он почти не говорил. Он глядел вверх, потом на воду за бортом, потом опять вверх, и по этому взгляду палуба приходила в движение сама.

— Грота-брас.

Одно слово. И наверху уже бежали, и уже тянули, и через минуту парус встал иначе, и шлюп пошёл ровнее. Я никакой разницы не углядел вовсе. Он же углядел её с юта.

Потом к нему подошёл Филатов с докладом.

— Ваше высокоблагородие, по бакштагам плотник полагает…

— Плотник мне сам доложит, — сказал Головнин, не оборачиваясь и не повышая голоса. — Вы, Никандр Иванович, отвечайте за свою вахту. У вас на баке нынче люди дрались.

Филатов на секунду замер.

— Виноват, ваше высокоблагородие. Разобрались своими силами.

— Разобрались, — повторил капитан. — Без вас.

И всё. Больше он ему не сказал ни слова, и, по-моему, это было хуже любого разноса, какой я слыхал в своей жизни. Филатов постоял, поклонился и отошёл, и лицо у него оставалось совершенно спокойным, а вот шею над воротником залило краской.

Вот тебе и покровительство, подумал я. Сосед, друг, спаситель из плена — кто он там ему такой. А получил при всех так, что помнить будет неделю.

Значит, слухи не врут. Своих он держит крепче чужих.

Я слышал, как устроена власть Головнина.

Она тут абсолютна. Настолько абсолютна, насколько это вообще возможно. И, как мне кажется, капитан и должен быть таким.

— Вершинин, — вдруг позвал меня он.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

Головнин повернулся ко мне, и я в первый раз увидел его вблизи на ходу. Ветер, солнце, прищур, и глаза те самые, экзаменаторские.

Про драку он не спросил вовсе.

— Сколько у меня людей нынче не годны?

Вот тут я собрался.

— Лежачих на палубе десять, ваше высокоблагородие. Ещё десятка полтора держатся, но работать толком не могут. Почти все из последних партий.

— К походу выправятся?

— Почти все, ваше высокоблагородие, — я говорил быстро, потому что понимал, что второго такого случая может не быть. — Дозвольте пояснить, отчего я так полагаю.

Он молча качнул подбородком.

— Морская дурнота проходит у человека сама, по мере привыкания, обыкновенно за две-три недели, и это не зависит ни от крепости человека, ни от его старания. Кто послабее, обвыкнется раньше, кто здоровее — позже. Единицы не привыкают никогда, и вот их надобно распознать в первый месяц и не тащить с собой вокруг света.

— Как распознаете?

— По еде и по питью, ваше высокоблагородие. Опасен не тот, кого рвёт. Опасен тот, кто перестал пить и есть. Такой за неделю высыхает, слабеет, а после хватает всякую болезнь, какая мимо идёт. С них и мрут.

Головнин слушал, глядя на меня в упор.

— Что предлагаете?

— Гнать наверх. Всех до единого, кто может стоять. Внизу, в духоте, человеку вдвое хуже, а на воздухе легче. И заставлять работать руками. И следить, чтобы каждый ел сухарь и пил воду, хоть по глотку, хоть силой. Жалеть их сейчас, ваше высокоблагородие, значит терять их через месяц.

Он молчал долго.

— Литке, — сказал он наконец.

— Я, ваше высокоблагородие.

— Слышали?

— Так точно, ваше высокоблагородие.

— Передайте по вахтам. Лежачих с нижней палубы гнать наверх, ставить к делу. Кормить и поить всех с рук, кто не может сам, — Головнин снова поглядел на меня. — Вершинин, к вечеру подадите мне поимённый список: кто нынче не годен и кого вы считаете негодным вовсе.

— Слушаюсь.

Он уже отвернулся к парусам, и я собрался идти, когда он договорил, не поворачивая головы.

— И вот что. Драку на баке кончили вы?

— Я, ваше высокоблагородие. Там раненый был, я его подобрал, а прочие разошлись сами.

— Разошлись сами, — повторил Головнин совершенно тем же голосом, каким минуту назад говорил с Филатовым.

И ничего не прибавил.

Я поклонился и пошёл вниз.

Он видел. Он видел всё с самого юта: и драку, и то, кто её остановил. И я думаю, знает даже то, как я тащил Скородумова по кормовому трапу. Просто он не считает нужным говорить о том, что и так знает.

Страшноватый человек. И, пожалуй, единственный тут, кого я пока понимаю до конца.

К закату мы легли на обратный курс.

Кронштадт вырастал из воды медленно. Люди устали и подобрели, как всегда добреют после первого трудного дня. Матюшкин прошёл мимо меня и кивнул, и был он серый, но на своих ногах, и продержался целый день.

Список для капитана я написал под фонарём, стоя, и отправил с вестовым.

Скородумова я нашёл в лазарете: он спал сидя, привалившись к переборке, и лицо у него было спокойное.

А на подходе к рейду меня остановил Прошка.

— Андрей Ильич, гляньте, чего у нас на помпах-то.

Глядеть я ни на что не собирался. Просто шёл мимо, а у помп стояли шкипер с плотником, и разговор у них был такой, что я замедлил шаг.

Плотника Качанова, немолодого мужика с корявыми руками, я знал в лицо. Он тыкал пальцем в мокрый настил и говорил недовольно:

— Не по-людски это. Мы нынче качали трижды, а надо бы единожды.

— Так течь ищи, — сказал шкипер.

— Искал. Нету течи. Нету, понимаешь? Ни в пазах, ни в подводной части, кругом сухо. А в льяле вода прибывает.

Льяло, вспомнил я слово из книг, — это углубление в самом низу, куда стекает вся вода, попавшая в корпус, и откуда её берут помпы.

— Стало быть, где-то потеет.

— Стало быть, — согласился Качанов. — Судно новое, дерево ещё не разбухло. Обшивка притрётся, и станет сухо.

— К осени?

— Может, к осени. Может, и раньше.

Шкипер похмыкал и ушёл, и плотник ушёл следом, и оба, я думаю, забыли про этот разговор через четверть часа.

А я остался стоять у помп.

Объяснение было хорошее. Оно даже, скорее всего, было верное, и спорить мне тут не с чем. Новый корпус действительно набирает воду, покуда дерево не разбухнет, и всякий корабельщик это знает.

Только проверить его нельзя никак.

И «Камчатку» строили быстро. Заложили и спустили в одну зиму, и об этой спешке я слышал уже от троих.

А через двадцать один день мы уйдём на два года.

Я стоял, держась за мокрый брус, и вдруг поймал себя на очень странном спокойствии, за которое сам себя и одёрнул.

Чего это я, собственно, испугался?

Я ведь знаю, чем всё кончится. Знаю твёрдо, из книг прошлой жизни. «Камчатка» обойдёт вокруг света и вернётся в Кронштадт осенью тысяча восемьсот девятнадцатого года. Головнин напишет об этом плавании книгу, а Литке и Врангель станут великими мореплавателями, и всё это уже случилось, и никуда оно не денется.

Шлюп дойдёт. Он не может не дойти.

И вот тут у меня похолодело в груди по-настоящему, потому что мысль пошла дальше, и остановить я её не успел.

А почему, собственно, я так уверен?

Ведь в тех книгах не было ни подлекаря Вершинина, ни белильной извести, ни человека Компании, купившего шпиона. Меня в тех книгах не было вовсе.

Я тут уже месяц. Я спас ногу, которую должны были отрезать. Я оставил на корабле конопатчика, которого должны были списать. Я поднял с настила фельдшера, которого сегодня иначе нашли бы пьяным.

И всякий раз выходило не так, как вышло бы, не окажись меня рядом.

Так с чего я взял, что всё остальное пойдёт по написанному?

Спать я в ту ночь не лёг.

Вместо этого я взял фонарь, выпросил у Прошки сухую рейку в аршин длиной и полез в трюм.

— Вашбродь, да чего вы там забыли-то? — прошипел он мне вслед с трапа. — Ночь на дворе.

— Ты спи. Я скоро.

Соврал, конечно.

Внизу меня встретила чернота и тишина. Шлюп стоял на рейде, вода за бортом тихо бормотала, и в этом бормотании корабль поскрипывал сам с собой, как поскрипывает всякое дерево.

Я добрался до льяла, встал на колени и опустил рейку до самого дна.

Вынул. Поднёс к фонарю. Мокрый след на дереве отчётливый, я отметил его ногтем и на всякий случай процарапал крестик перочинным ножом.

Потом я прислушался к склянкам над головой, потому что смотреть тут было не на что. Считать склянки пока что не выучился и мерил по-своему: спустился, когда пробили конец вахты, и после того спускался ещё дважды.

Я поднялся наверх, посидел на рундуке, послушал, как храпит Фёдоров, и спустился снова, когда за полночь на палубе сменились.

Второй след оказался выше первого.

Я мерил в третий раз, уже под утро, и процарапал третий крестик. Сидел над этой рейкой с фонарём, как сидят над результатом анализа. Следы легли примерно через равные шаги.

Стало быть, вода прибывает всё время, безо всяких рывков после волны, а прочее сочтём потом. Так я себе и записал.

Много это или мало, я не знал совершенно, потому что не корабельщик и понятия не имею, сколько воды имеет право набирать новый корпус за ночь. Зато я знал другое.

Теперь у меня есть число. А с числом уже можно идти к людям и разговаривать с ними.

Качанова я нашёл утром у грот-люка, где он тесал что-то из дубового обрезка.

— Никанор Иваныч, доброго утра.

Плотник поднял голову, поглядел на меня, потом на рейку у меня в руке, и лицо у него сделалось скучным.

— Вам чего, господин подлекарь?

— Разговор есть.

— Так у меня работа.

— Вот и делайте её, я не помешаю, — я присел на корточки рядом. — Вчера вы шкиперу сказывали, что качали трижды, а надо бы единожды.

Топор остановился.

— Ну, сказывал.

— Течи вы не нашли.

— И не найду, — сердито сказал Качанов. — Потому как нету её. Обшивка нова, пазы конопачены плотно, дёгтем залито. Я сам ходил, сам щупал.

— Верю.

— А коли верите, так и не лезьте, — он снова взялся за топор. — Лазаретное ваше дело, вы им и занимайтесь. А тут корабельное.

Вот тут была самая тонкая минута, и я это понимал.

Соваться в чужое ремесло — это был вернейший способ нажить себе врага на целых два года. Тем более что я и правда в корабельном деле не разбирался. Значит, лезть надо не с ремеслом, а с тем единственным, что я умею лучше него.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Я в вашем деле ничего не смыслю и спорить с вами не собираюсь. У меня к вам вопрос из моего дела.

Топор опять остановился.

— Это какой же?

— Скажите, вы сколько раз в сутки качаете?

— Как придётся, — он пожал плечом. — Как в льяле накопится, так и качаем.

— А сколько накапливается в час?

Качанов посмотрел на меня непонимающе.

— Дык кто ж его меряет.

— Вот и я о том.

Я положил перед ним рейку и повернул её к свету, чтобы видны были три зарубки.

— Нынче ночью я опустил её в льяло трижды. Раз перед сменой вахты, другой к середине ночи, третий под утро. Вот следы. Промежутки видите? Равные.

Плотник наклонился и стал разглядывать рейку. Потом взял её в руки. Потом посмотрел на меня уже иначе.

— И что с того?

— А то, Никанор Иваныч, что в моём деле есть одно правило, и оно, я думаю, годится и в вашем. Когда не знаешь, что с больным, перестань гадать и начни считать. Не «много ли крови», а сколько. Не «сильный ли жар», а какой и когда спал. Само по себе число ничего не значит. А вот два числа подряд уже кое-что говорят.

— Хитро, — с сомнением сказал Качанов.

— Ничуть не хитро. Я вам вопрос задам, а вы мне ответьте. Вода прибывает ровно, помалу и всё время или её больше становится, чем вчера?

Он задумался.

— А пёс её знает, — признался плотник.

— Вот и я говорю. И никто на шлюпе не знает, потому что никто не считал. А ежели дерево притирается, как вы полагаете, то с каждым днём должно течь помалу меньше. А ежели где-то шов расходится, то больше. И разницу эту вы увидите не глазом и не рукой, а только числом, за неделю.

Качанов сел на свой обрезок и потёр щетину.

— Складно говорите, — проворчал он. — А только я вам вот что скажу. Лес-то у нас сырой шёл.

Ага. Важный момент.

— Сырой?

— Ну а какой, — он махнул рукой куда-то в сторону берега. — Шлюп в одну зиму строили, торопились. Дуб брали, какой был. Иной прямо с воды на стапель шёл, ему бы годика три сохнуть, а его в дело. Такое дерево, господин подлекарь, оно сохнет уже в корпусе. Ссыхается, ведёт его, и пазы играют.

— И что тогда?

— А тогда конопатить заново, — Качанов сказал это так буднично, что стало ясно: дело обыкновенное. — На переходе и станем. Никита Федотов на что у нас.

Я помолчал, укладывая это в голове.

Значит, никакой беды тут нет, сказал я себе. Обыкновенное сырое дерево, обыкновенная работа для конопатчика, и все всё знают.

И всё-таки.

— Никанор Иваныч, — сказал я. — Просьба у меня к вам. Пустая, вам она ничего не стоит.

— Ну?

— Велите мерить льяло. Дважды в сутки, в одно и то же время, вот этой самой рейкой. И записывать. Хоть мелом на переборке, хоть в вашу книгу.

— Это ещё зачем?

— Затем, что через неделю у вас будет четырнадцать чисел. И вы, поглядев на них, скажете мне сами, притирается корпус или расходится. И скажете не наугад, а точно. И ежели расходится, то узнаете вы это не в океане, а покуда мы стоим у берега и покуда рядом верфь.

Качанов долго глядел на рейку.

Он был неглупым мужиком. То, что я предлагал, ему решительно ничего не стоило, зато пользу он в этом углядел.

— Кто мерить-то станет?

— Да хоть Прошка мой. Ему всё равно делать нечего, а считать он умеет.

— Ладно, — сказал плотник. — Пущай мерит. Только я его сам обучу. Ставить надобно всякий раз в одно место, у самой мачты, а не куда рука придёт. Иначе намеряет он вам с креном заодно.

Мы ударили по рукам, и наверх я пошёл с ощущением маленького, но собственного выигрыша.

И только на палубе я сообразил, что промежутки-то у меня вышли разные: четыре часа и два. А следы — равные. Стало быть, за вторые два часа набралось столько же, сколько за первые четыре. Ежели это не случайность, то дело у нас не в притирке, а в чём-то похуже. А ежели случайность — я это узнаю только к субботе.

Евдокимова я поймал на шкафуте.

— Герасим Иванович, дозвольте спросить. Ежели на шлюпе завёлся какой-нибудь порядок, которого прежде не было, кому про это докладывают?

Боцман поглядел на меня с подозрением.

— Это какой же порядок?

Я рассказал. Про рейку, про два раза в сутки и про то, что записывать станет Прошка.

Евдокимов выслушал, помолчал и вдруг усмехнулся в сторону.

— А вы, Андрей Ильич, тихой сапой-то работать умеете.

— Это как понимать?

— А так, что дело вы затеяли доброе, а Никанор нынче будет всем сказывать, будто сам придумал, — он поглядел на меня в упор. — И правильно.

Пущай сказывает. От плотника капитан такое примет, а от подлекаря может и не принять.

Я и не собирался спорить. Пусть придумал Качанов, мне не жалко.

Главное, что мерить будут.

Вечером я сел со второй тетрадью и задумался.

Началось всё с того, что я честно выписал, что знаю про это плавание, и в первый раз посмотрел на список со стороны.

Знаю я, оказывается, немало. Не зря читал записки Головнина в прошлой жизни. Выйдем мы двадцать шестого августа. Портсмут, Рио, мыс Горн, Камчатка, Русская Америка. Головнин вернётся в тысяча восемьсот девятнадцатом и напишет книгу, которую я когда-то держал в руках. Литке станет великим мореплавателем и президентом Академии. Врангель тоже станет великим, и его именем назовут остров. Матюшкин доживёт до глубокой старости в адмиральских чинах.

Все важные места я знаю твёрдо.

А потом я стал перечислять то, чего не знаю, и список вышел куда длиннее.

Я не знаю, что было с матросом Фёдоровым. Читал ли я про него хоть строчку? Нет, конечно. В книгах, которые я глотал в прошлой жизни, писали про широты и про открытия, а не про то, кому в Кронштадте бочкой перебило голень.

Я не знаю, шёл ли конопатчик Федотов в это плавание или его списали за неделю до выхода. Никто про это не напишет никогда.

И про фельдшера Скородумова я не знаю ровным счётом ничего. Может, я вчера действительно переменил его судьбу. А может, он и сам по себе пропьянствовал всю кругосветку, и никто про это в книгах не помянул, потому что… кому оно интересно?

Вот и получается, что я знаю дорогу и знаю, чем кончат несколько человек, о которых после напишут книги.

А вот сто тридцать человек знаю только по имени, да и то не всех, и что с ними сталось, мне неизвестно.

Я сидел над тетрадью, и мне делалось всё яснее и всё неуютнее.

Я не мог сказать, много ли я уже изменил. Не мог сказать, изменил ли я вообще хоть что-нибудь. Оно ведь как получается. Если Фёдоров и сам по себе остался бы с ногой, то я тогда просто сделал свою работу. А если нет, то человек ходит по этой палубе только потому, что я в тот вечер нарушил запрет.

И проверить это нельзя никогда и никак.

Знать бы точно, где история идёт по-старому, а где я уже наследил. Так вот этого мне и не дано.

Ну хорошо. Раз проверить нельзя, нужно перестать проверять и заняться делом. Что я знаю такого, что можно поставить себе целью?

И вот тут я вспомнил единственное число, которое помнил твёрдо.

Из ста тридцати человек за два года плавания умерло трое.

Я отложил перо и подумал про это число.

Тот, кто не жил в этом веке, не поймёт, что это такое. А я жил и уже насмотрелся. В эти годы дальние плавания косят команды десятками. Цинга кладёт половину людей, поносы выкашивают палубу за месяц, а горячка в тропиках берёт столько, сколько захочет. Уходят сто тридцать, возвращаются девяносто, и это считается удачным плаванием.

Трое из ста тридцати за два года.

Никакая это не удача. Это чья-то очень хорошая работа. Штаб-лекарь и капитан, который гоняет людей и следит за пищей.

Планку мне поставили, и поставили высокую. И поставил её не я.

Я сидел над раскрытой тетрадью и вдруг совершенно ясно понял, чего хочу.

Не выслуги. Не чина. Не лекарского экзамена, хотя всё это мне тоже нужно и я от этого не откажусь.

Я хочу, чтобы их было ноль.

Вот и вся моя задача на два года. Не повторить то, что и так вышло хорошо, а сделать лучше. Я не знаю, какие мелочи уже сдвинул своими руками, но твёрдо знаю, какой мелочью хочу стать сам.

Трое. Мне известно, что их будет трое, и я даже примерно понимал, отчего это обыкновенно случается. Двое скрывают болезнь при поступлении, третьего берёт то, чего никто не ждал.

Один из этих двоих, может быть, уже спит сейчас через палубу от меня и глушит свой кашель в кулак.

Я обмакнул перо и написал вверху чистого листа одно слово.

«Ноль».

А ниже я стал выписывать всё, что для этого понадобится, и писал долго.

Со Скородумовым я поговорил через день, когда он совсем отошёл.

Выбрал я утро и выбрал лазарет, где нас никто не слышал, кроме спящего Фёдорова. И начал с того, с чего начинал бы всякий врач моего века.

— Владимир Гаврилович, я вас про тот случай спрашивать не стану. Мне другое надобно знать. Сколько вы обыкновенно берёте?

Он сидел на сундуке и заново вправлял ремешок на своём бруске.

— Это к чему вы?

— К делу. Сколько?

— Как все, — сказал он, не поднимая головы. — Чарку за обедом, чарку ввечеру. Матросам казённую дают, и мне тою же мерой.

— А сверх казённой?

Скородумов поднял голову.

— Андрей Ильич, вы меня лечить, что ли, собрались?

— Хочу понять, с чем имею дело. Отвечайте, будьте добры. С какого возраста пьёте?

— С флота. Как в службу пошёл.

— Бывает, что день не пьёте вовсе?

— Бывает.

— И как оно тогда?

Вот тут он замолчал, и молчал долго, и я по этому молчанию понял довольно.

— Руки трясутся? — спросил я тихо. — Поутру. И сон дурной. И на душе, как перед казнью, а отчего, непонятно.

Скородумов отложил брусок.

— Вы это откуда взяли?

— Оттуда, что видал такое сто раз.

И тут его прорвало.

— Сто раз он видал! — Он встал, и сундук отъехал. — Мне тридцать лет, я четырнадцать лет во флоте, я в плену два года просидел! Я работу свою знаю получше многих! Хоть раз я вам её испортил? Хоть раз больной от меня пострадал? Ну?

— Ни разу.

— Так чего вам от меня надобно⁈

— Того, что вчера вы едва не захлебнулись в трюме собственной рвотой, — сказал я ровно. — И ежели бы я вас не нашёл, то нашли бы холодного.

— Ах вот как. — Скородумов усмехнулся нехорошо. — Вот оно что. Ну говорите прямо, чего уж.

— Я и говорю прямо.

— Нет, вы не прямо. — Он подался ко мне, и лицо у него стало тёмным. — Вы вокруг ходите. А прямо оно вот как. Место одно, а нас — двое. И вам, господин подлекарь, надобно, чтобы я сам себя перед вами разложил, а вы бы это всё запомнили и в нужную минуту предъявили. Чтобы не самому доносить, а чтобы я, значит, добровольно.

Он выпрямился.

— Вы меня вытащили и теперь на этом строите. Ловко. Только я, Андрей Ильич, четырнадцать лет во флоте и не таких видал.

Меня обожгло.

И обожгло потому, что попал он в самое яблочко, в то самое место, где у меня было пусто и стыдно. Я ведь ровно об этом и думал тогда, внизу, сидя на корточках у канатного ящика. Место одно. Достаточно ничего не делать.

Я вдохнул и сосчитал до трёх, как считал перед разговорами с начальством в прошлой жизни.

А потом сказал ему чистую правду, потому что ничего другого у меня не нашлось.

— Вы правы, Владимир Гаврилович. Я именно об этом и думал.

Он остановился.

— Что?

— Об этом самом. Я сидел над вами в трюме и размышлял. Достаточно было подняться наверх и сказать Ивану Ивановичу, что фельдшер лежит внизу, извольте поглядеть. Ни доноса, ни подлости — чистая правда. Через полчаса всё решилось бы само, и я остался бы один. Я это обдумал от начала до конца.

Скородумов молчал.

— А потом не стал, — сказал я. — И вот вам обе причины, обе некрасивые. Первая: я лекарскому ремеслу обучался, и оставить лежать человека, которого могу поднять, я не умею, а если научусь, то на этом кончусь весь. Вторая: мне через двадцать дней идти на два года в океан, где сто тридцать человек и никакой помощи, и я не желаю остаться там без единственной пары рук, которая умеет то, чего не умею я. Вот и вся моя доброта, до дна.

В лазарете было тихо.

Скородумов сел обратно на сундук, уставился в настил и долго возился с ремешком бруска.

— Виноват, — сказал он наконец. — Наговорил лишнего.

— Забудем, ничего.

— Нет, вы послушайте. — Он потёр лицо ладонями. — Вы думаете, я не понимаю? Я всё понимаю, Андрей Ильич. Я себя знаю получше вашего. Я и на «Диане» так же… Там у нас в плену чего только не было. Люди мёрли, и лекарь мёр, и я один остался при больных, а сделать ничего не мог. Вот тогда и повелось.

— И не кончилось.

— И не кончилось, — согласился он. Потом поглядел на меня. — Вы меня вылечить хотите?

Соврать тут было бы легче всего. Только с этим человеком врать мне было нельзя, он бы и почуял, и после уже не поверил бы ни в чём.

— Не вылечу, — сказал я. — Такое лечится долго и плохо, и не всякого выходит вылечить вовсе. Врать вам не стану.

— Ну вот. А говорите.

— Я не про то говорю. — Я сел напротив. — Вылечить не берусь. А продержать вас два года на ногах и в деле берусь. Вот об этом и уговоримся.

Дальше мы уговаривались как деловые люди, и на том, я думаю, всё и вышло.

Первое: Иван Иванович и никто другой про тот случай на пробном выходе на рейде не узнает. Я не докладываю.

Второе: бросать разом он не станет. Тут я объяснил ему по-своему, здешними словами. У человека, который пьёт долго, тело к этому притерпелось, и ежели отнять разом, будет ему хуже, чем от самого пьянства, а в океане такое кончается плохо. Сокращать станем понемногу, и следить буду я.

— Это как же следить?

— А просто. Ключ от аптечного шкафа, где хлебный спирт, теперь у меня и у Ивана Ивановича. У вас его нет и не будет. И это не в обиду, Владимир Гаврилович, а условие.

Скородумов поглядел на меня и усмехнулся.

— Шкаф-то вы заперли, Андрей Ильич. А корабль не запрёте.

— Знаю, — сказал я. — Мера половинчатая. Другой у меня нет.

Третье, и последнее. При первом же случае, ежели он выйдет к больному в непотребном виде, я докладываю сам, в тот же час и никаких разговоров. Потому что человека, который в таком виде берётся за ланцет, я покрывать не стану ни за какие блага.

— Согласны?

— По рукам, — сказал Скородумов и вдруг протянул мне ладонь.

Я её пожал.

Никакой я тут победы не одержал, и обольщаться было нечем. Через неделю, через месяц или в Рио всё может начаться заново, и, скорее всего, начнётся. Впереди у нас два года, а лечить это я толком не умел даже в своём веке, где были и лекарства, и врачи, и целые больницы для таких, как он.

Зато со мной на этом корабле стало одним врагом меньше и, кажется, одним трезвым человеком больше.

К обеду в лазарет пришёл незнакомый мне человек.

На вид я дал бы ему лет тридцать. Худой, сутулый, в статском платье не по росту. Он постучал в переборку костяшками и остановился на пороге с таким видом, с каким останавливаются люди, не уверенные, что имеют право войти.

— Прощения прошу. Мне бы… к лекарю бы.

— Лекарь на берегу. Я подлекарь, Вершинин. Проходите.

Он вошёл и протянул мне обе руки ладонями вверх.

Я взял их и повернул к свету.

Пальцы у него были в трещинах, кожа на подушечках сходила лоскутами, а между большим и указательным на правой руке краснело и мокло. И всё это я, надо сказать, увидел вторым делом.

А первым делом я увидел, что у него под ногтями. Ярко-синее, зелёное и охристое.

— Красками пишете?

Он вскинул на меня глаза, обрадовавшись, что не надо объяснять.

— Пишу. Тиханов Михаил, художник при экспедиции.

Вот, значит, как. Художник.

— И чем же вы их так?

— Дык всяким. — Он сам поглядел на свои руки с недоумением. — Скипидаром больше. Кисти мыть надобно, а чем же ещё. И глаза у меня, господин подлекарь. Резь. К вечеру, как посижу при свече, так и текут.

Тут работы было на десять минут и никакой загадки.

Скипидар и краски съедают кожу у всякого, кто с ними возится помногу, а глаза текут оттого, что человек по полночи вглядывается в мелкое при одной свече. В моём веке ему велели бы работать в перчатках и при хорошем свете, а тут перчаток не сыщешь, зато сыщется другое.

— Слушайте, что делать станете. Кисти после мытья не вытирайте о ладонь, а обтирайте ветошью. Руки после работы мыть мылом, тёплой водой, и досуха. Мазь я вам дам: свиное сало с воском, будете на ночь толстым слоем класть. И вот тут, — я показал на мокнущее место, — покуда не заживёт, скипидар руками не берите вовсе, лейте в плошку.

— А глаза?

— А глаза — оттого, что вы при одной свече работаете. Ставьте две, причём с одной стороны, чтобы тень от руки не падала. Ежели вам две свечи жечь не дозволят, просите фонарь с отражателем. И через каждый час глядите вдаль, хоть в окно, хоть на воду. Глаз, Михаил, устаёт не от работы, а от того, что всё время глядит на одно расстояние.

Тиханов слушал, наклонив голову, и вдруг сказал совершенно не по делу:

— А вы со мной говорите как с человеком.

— А как надобно?

— Да по-разному бывает, — он невесело усмехнулся. — Тут ведь как. Господа офицеры со мной не говорят вовсе, я им не ровня. Матросы тоже не говорят, я им барин. А я, господин подлекарь, ни то и ни другое. Я сам не знаю, кто я тут такой.

Я поглядел на него внимательнее.

Ну надо же.

— Художник при экспедиции, — сказал я. — Это как?

И он рассказал.

Выходило у него коротко и отрывисто, с извиняющейся интонацией. Что родился он дворовым человеком у князя Голицына. Что мальчишкой его отдали в Академию художеств, потому что заметили способность, и учился он там по классу исторической живописи двенадцать лет. Что вольную ему дали два года назад, и он с ней ходил как с иконой. Что взяли его сюда рисовать всё, что увидим: народы, берега, зверей и растения. Что вышел он из Академии, как сам выразился, с одним талантом, а всё прочее ему справила казна, потому что своего у него не было: ни платья, ни обуви, ни денег.

— Мне и денщика дали, — сказал он с удивлением. — Мне, представьте. Я сам полжизни при чужих людях был.

Я слушал и думал.

Вот человек, у которого положение на этом корабле точно такое же, как у меня. Не офицер, не матрос, не служитель. Чина нет вовсе, и оттого места нет. Свой ни наверху, ни внизу.

Разница только та, что он про это говорит вслух, а я молчу.

— Покажете, что рисуете?

Тиханов посмотрел на меня недоверчиво, потом сбегал к себе и принёс папку.

И вот тут я, надо признаться, забыл про руки, про мазь и про всё остальное.

Он рисовал команду. Матроса, спящего у бухты каната, с открытым ртом и вывернутой ладонью. Евдокимова со спины, и это был Евдокимов, ни с кем не спутаешь, хотя лица нет вовсе. Прошку, вылезающего из люка. Старика квартирмейстера, и на этом листе я разом увидел то, что искал глазами две недели, потому что художник, сам того не зная, нарисовал, как человек стоит, оберегая правый бок.

— Михаил, — сказал я. — Вы это откуда взяли?

— Что взял?

— Вот это, — я показал на квартирмейстера. — Как он стоит.

— Дык он так и стоит, — удивился Тиханов. — Я как вижу, так и пишу.

Как вижу, так и пишу.

Я сидел с его листами в руках и понимал, что передо мной человек той же породы, что и я, только инструмент у него другой. Всю мою жизнь моё ремесло состояло ровно в этом. Смотреть и видеть. Девять десятых диагнозов ставятся глазами, покуда больной идёт от двери до стула; научиться этому нельзя, можно только натаскать себя за десятилетия.

А он это делает от рождения и даже не понимает, что делает.

— Приходите ко мне, — сказал я. — Не только с руками. Просто так приходите.

Тиханов посмотрел на меня, и лицо у него сделалось совсем другим.

— Приду, — сказал он.

Он ушёл, а я ещё посидел.

Что-то я про этого художника помнил. Что-то мелкое, вычитанное давным-давно и, кажется, нехорошее. Не про плавание, а про то, что было после.

Вспомнить я не мог, как ни тужился, и в конце концов бросил.

Вспомню или не вспомню, но приглядывать за ним стану.

А вечером в лазарет заглянул юнга.

Не тот, которому вырывали зуб. Того звали Ванькой.

Их на шлюпе было двое; этого я знал только в лицо, но ни разу с ним не говорил. Тонкий, невысокий, лет пятнадцати на вид. Ермаков его фамилия.

Он принёс от кока жестянку с горячей водой, поставил на сундук и повернулся уходить.

И вот тут я заметил у него ссадину.

Правую кисть он разбил обо что-то ребристое. Содрано было широко, края уже подсохли грязной коркой; я это разглядел от своего сундука.

— Стой-ка. Руку покажи.

Юнга остановился в дверях.

— Ничего, вашбродь.

— Как это ничего? Иди сюда, промою. Загниёт, потом наплачешься.

— Само пройдёт.

Сказано это было вежливо и очень твёрдо, и он тут же вышел.

Я остался стоять с корпией в руке.

Странно.

За месяц на этом корабле я усвоил твёрдо: матрос от лекаря бегает, а мальчишка от подлекаря не бегает никогда. Юнги ходят в лазарет по всякому поводу и просто так, потому что в лазарете тепло, тихо и никто не гоняет. Ванька с флюсом ревел тут в голос и после ещё дважды приходил показывать пустую лунку.

А этот не дал промыть ссадину.

Я поймал Прошку и спросил как бы между делом:

— Прохор, ты Ермакова знаешь?

— Илюху-то? Знаю. Юнга старший.

— Что за парень?

— Да чудной он, — Прошка охотно понизил голос. — Тихий. Ни с кем не якшается, всё один. И спит, вашбродь, в одёже.

— Как это в одёже?

— А так. Не раздевается вовсе. Мы уж и смеялись над ним.

Я хмыкнул.

Ну, положим, это ещё ничего не значит. Про капитана нашего вся команда с уважением сказывает, что он в море вовсе не раздевается, спит в кресле одетым, а поднимается раньше всех. Мало ли какая у человека привычка.

— А на смотре он был?

Прошка подумал.

— Дык не было его на смотре, вашбродь. Он тогда с берега припас возил, я помню, его Арсений Кузьмич гонял весь день.

Не было на смотре.

Я стоял и катал это всё в голове, и мне делалось всё непонятнее.

Ссадину мне не дал промыть. Спит одетым. На смотре не был. В лазарет за месяц не заходил ни разу, а нынче явился впервые, да и то по чужому делу.

По отдельности любая из этих мелочей для меня ничего не значила. Мальчишка стеснительный, мальчишка дикий, мало ли таких.

А вместе они мне решительно не нравились.

Первое, что приходило в голову, — это болезнь. Прячет что-нибудь на теле, чего показывать нельзя, вот и не даётся, и на смотр не пошёл, и спит одетым. Такое я уже видел, и совсем недавно, у смолёной бухты каната.

Только вот беда.

Не сходится у меня эта болезнь. Мальчишка ест, не кашляет, работает целый день, бегает по трапам быстрее меня. Лицо чистое, глаза ясные. Ничего в нём нет от больного, ровным счётом ничего.

Была у меня и ещё одна догадка, до того нелепая, что я даже про себя её не произнёс.

И всё-таки что-то с ним не так.

Не так до такой степени, что у меня зачесалось между лопаток. А этому чувству я за много лет практики привык доверять больше, чем собственным рассуждениям.

Что-то в этом юнге неправильно, а что именно, я не понимаю.

И завтра же я выясню, в чём тут дело.

Охоту я начал с рассветом и к полудню понял, что охотник из меня дрянной.

Первый раз я подловил Ермакова у камбуза. Он нёс бак и шёл прямо на меня, и деваться ему было решительно некуда.

— Стой-ка. Руку покажи.

— Не могу, вашбродь, — сказал он, не сбавляя шага. — Герасим Иванович велел нести, ждут.

И прошёл мимо. Вежливо, спокойно, не убегая.

Второй раз я взял его на шкафуте, где он сматывал конец. Тут уж отговорки не было никакой, и я сел рядом на комингс.

— Ссадина твоя как?

— Заживает.

— Дай гляну.

Он размотал тряпицу и показал руку, и я даже растерялся. Показал он, я думаю, потому что рана уже выглядела прилично. Отказать вторично было бы приметнее, чем показать.

Ссадина у него заживала, и заживала правильно. Промыта, края чистые, корка ровная. Более того, промыли её чем-то путным, а вовсе не морской водой, и повязка лежала так, как её кладут люди, знающие толк.

— Кто перевязывал?

— Сам.

— Складно у тебя вышло.

— Чего тут складного, — он уже сматывал тряпицу обратно. — Тряпицу помочил да обвязал.

— А откуда чистую ветошь взял, если в лазарет не заходил?

— Да по случаю. Дозвольте идти, вашбродь, боцман хватится.

И ушёл. «По случаю» — единственный ответ за день, который прозвучал не гладко. Да и промывное на корабле бывает в двух местах, в лазарете и у баталёра, а в лазарет он не заходил. Стало быть, у баталёра. А баталёр у нас Арсений Кузьмич, и с ним я поговорю.

Третий раз я ловить его вовсе не стал. Просто пошёл следом и поглядел, как он живёт.

Работал он споро. Бегал по трапам легче меня втрое. С матросами говорил коротко и по делу, ни с кем не задерживался. Голос тонкий, мальчишеский, и на всякую шутку в свой адрес отвечал ровно так, чтобы разговор кончился.

И ни разу за весь день никто не хлопнул его по спине.

Вот это я отметил особо. Юнгу на корабле треплют, толкают, дают подзатыльники, и он от этого уворачивается со смехом, потому что так тут заведено. А этого никто не трогал, и я не понимал отчего, покуда не сообразил.

Он держал расстояние. Всё время, со всеми, ни на минуту не забывая.

Я стоял у грот-мачты и глядел ему вслед, и в голове у меня складывалось скверное.

Пугливый мальчишка прячется, я таких навидался. Он забивается в угол, отводит глаза, врёт неумело и попадается на втором же вопросе. А этот не прятался ни разу. Он уклонялся, и уклонялся мастерски. Всякий его ответ был вежлив, короток и правдоподобен. Всякий уход был по делу.

Так себя ведёт не робкий мальчишка.

Так ведёт себя человек, который держит оборону и знает, что ему есть что терять. И я это отчётливо видел.

И тут мне в голову пришла мысль, от которой я даже остановился.

А не от Компании ли он?

Евграф Саввич ведь сказал мне прямо, у телеги с известью, ласково и между делом. Что свет клином на мне не сошёлся, и на шлюпе есть кому передать поклон. Я тогда решил, что он меня попросту стращает.

А если нет?

Юнга ходит везде, я сам это наблюдал целый день. Носит воду в кают-компанию, таскает баки, бегает с поручениями. Его никто не замечает, потому что юнга есть предмет вроде ведра. Лучше не придумаешь, ежели тебе надо слушать.

Я стоял и раскручивал эту мысль дальше, и она мне нравилась всё больше, покуда я не поймал себя за руку.

Стоп, доктор.

Я сейчас подозреваю пятнадцатилетнего мальчишку в том, чем занят сам.

У меня в сундучке лежит тетрадь, куда я пишу для человека Компании. У меня есть бумага с подписью, по которой я обязан доставлять уведомления. Я уже сдал одно, пусть и пустое, и собираюсь сдавать дальше.

Я и есть тот самый человек, которого ищу.

Я постоял ещё немного, глядя, как Ермаков исчезает в люке, и пошёл вниз.

Хватит. С юнгой я разберусь позже, никуда он с корабля не денется. Сперва надо разобраться с собой.

Вечером я сел с тетрадью и стал размышлять над собственным положением, как раскладывал бы историю болезни.

Что имеем.

Сто двадцать рублей, взятых предшественником, я потратил до копейки на известь, мыло, уксус и полотно. Возврату они не подлежат, потому что их больше нет.

Бумага с моим обязательством доставлять уведомления лежит в запертой конторке трактира «Якорь».

Одно уведомление сдано. Пустое, но сдано.

Мы уходим двадцать шестого августа. Нынче седьмое.

И вот тут я обнаружил то, что не давало мне спать третью ночь.

Всё дело в сроке.

Сегодня, покуда мы стоим на Кронштадтском рейде, я могу пойти к Головнину и рассказать всё. Меня вербуют. Вот кто, вот чем держит, вот бумага, вот что я им сдал. Я не служил им ни дня и служить не собираюсь.

И как бы капитан ни рассудил, я в этом разговоре буду человеком, который пришёл сам. Худшее, что мне грозит, это списание на берег и долговая яма. Скверно. Но это ещё жизнь.

А теперь возьмём двадцать седьмое августа. Мы в море, берега нет, и я тот же самый человек с той же бумагой, только молчавший.

И вот тогда всё переворачивается.

Тогда я уже не признаюсь. Тогда я попадаюсь. Тогда каждый день моего молчания работает против меня, и любой донос, чей угодно, обращает подозреваемого в изобличённого. Списать меня некуда, оправдаться нечем, а два года в закрытом деревянном ящике с капитаном, который считает тебя предателем, это, я думаю, хуже долговой ямы.

Покуда признание можно сделать добровольно, оно чего-то стоит. Через двадцать дней моё будет стоить ровно ничего.

Я это записал и подчеркнул.

В прошлой жизни у меня было одно правило, которое я вбивал ординаторам годами. Есть операции, которые сегодня делаются легко, а через месяц не делаются вовсе. И когда такая перед тобой, ты не ждёшь удобного случая. Ты берёшь и делаешь, потому что удобного случая не будет.

Ну вот. Стало быть, идти.

Только идти надо не с пустыми руками.

Я расписал себе три задачи и честно признал, что решения нет ни у одной.

Первая. Деньги. Явиться к капитану и сказать, что я должен человеку Компании сто двадцать рублей, которых у меня нет, значит остаться должником и после разговора. Долг никуда не денется, Евграф Саввич никуда не денется, и всё, чего я добьюсь, это перестану быть тайным должником, а стану явным. Деньги надо вернуть.

Вторая. Бумага. Даже если я принесу деньги, расписку он мне не отдаст, потому что в его конторке лежит подписка на уведомления, а вовсе не долговое обязательство. Он мне про это сказал прямо и с удовольствием. Значит, надо придумать, как сделать её бесполезной.

Третья. Разговор. Что именно сказать Головнину, в каком порядке и чего просить.

Над третьей я сидел дольше всего и понял, что просить, пожалуй, ничего не стану. Просить у такого человека есть вернейший способ проиграть.

Ладно. Сперва деньги.

Добывать их я начал с восьмого числа, и добывал их так, как добывает всякий врач, оказавшийся на мели.

Кронштадт для этого дела оказался местом благодатным.

Тут стояли купеческие суда, работала верфь, шли артели, а госпиталь я насчитал один, казённый, и попадали в него либо служивые, либо те, кому совсем худо. А между этими двумя краями оставалась целая толпа народу, которому лекарь нужен, а идти некуда, некогда и не по карману.

Ко мне пошли мастеровые с ушибами и порезами. Купеческие матросы, которых в казённый госпиталь не берут. Трактирная прислуга и лавочники с их вечными животами.

Первый мой заработок вышел смешным.

Кузнец с верфи третью неделю ходил с гвоздём в ноге. Вернее сказать, с тем, что от гвоздя осталось. Наступил, вытащил, а ранка закрылась поверху, и под ней копилось. Нога у него распухла, ходил он на пятке, и лечили его до меня хлебным мякишем с солью.

Я вскрыл, выпустил, промыл и велел ходить ко мне три дня подряд.

— Сколько с меня, господин лекарь?

— Полтину.

Он поглядел на меня с недоверием, потому что цена была вдвое ниже всякой разумной, и заплатил, и на другой день привёл товарища с рукой.

Вот так оно и пошло.

Брал я дёшево нарочно, потому что мне нужно было число, а вовсе не цены. Лечил быстро, объяснял коротко, повязки клал такие, что держались. И через неделю ко мне стали приходить сами, потому что в порту слухи ходят быстрее, чем на корабле.

Кроме денег я получил ещё две вещи, о которых не думал заранее.

Первое это руки. Я работал каждый день, помногу и диагнозы были всякие. Мои молодые руки набирали навык, которого у них до сих пор не было. Тот самый, который у меня в прошлой жизни отняли вместе с дрожью.

Второе это люди. К одиннадцатому числу в Кронштадте меня знал десяток человек, и, что важнее, эти люди знали друг друга.

Про мою береговую практику на шлюпе прознали быстро, и первым явился художник Тиханов.

— Андрей Ильич, а правда, что вы в порту лечите?

— Правда. А вам зачем?

— Я к тому… — художник помялся. — Я бы с вами сходил разок. Поглядеть.

— Чего же там глядеть?

— Людей, — сказал он просто. — Мне лица нужны, а на шлюпе всё одни и те же. Я тихонько посижу в уголке.

Я подумал и взял его с собой. У него не было чина, а значит и вахты, потому и берег ему свободнее.

О своём решении я не пожалел ни разу, потому что он в тот день сидел в углу кузнечной артели и нарисовал мне такое, чего я сам не разглядел бы и за неделю. Как человек бережёт больную руку. Как стоит, перенося вес. Как держит плечо, у которого что-то не в порядке.

— Михаил, — сказал я ему на обратной барке. — Вы себе цены не знаете.

— Я? — искренне удивился Тиханов. — Да мне цену казна положила. Полторы тысячи на всё снаряжение, и то не мои, а казённые.

Матюшкина я в те дни видел мельком и всякий раз наверху. Он держался, работал и на четырнадцатое число сказал мне, что вчера впервые за две недели поел в полную силу.

— Считаю дни, Андрей Ильич, — сказал он. — Вы мне три недели положили. Половина прошла.

А вот с деньгами выходило скверно.

К четырнадцатому числу я насчитал у себя двадцать два рубля с копейками.

Я сидел над ними и считал, и счёт получался безрадостный. Двенадцать дней до выхода, и в лучшем случае я наскребу рублей сорок. Треть.

Значит, полтинами тут не наберёшь. Нужно что-то другое.

Что именно, я пока не знал.

А тем временем шлюп грузился.

Барки с провиантом подходили по две и по три в день, и с восьмого числа палуба у нас не пустела вовсе. Тали скрипели с рассвета, Любушин охрип, Евдокимов охрип тоже, и по всему шкафуту стоял тот особенный крик, который бывает, когда сто человек торопятся.

Я ходил и смотрел, потому что теперь это было моё дело.

Сухари в мешках, солонина в бочках, крупа, горох и масло. И вода, бочка за бочкой, потому что воды на два года нужно столько, что мне делалось страшно.

А потом я увидел, как поднимают бочки, от которых потянуло кислым.

Я подошёл ближе, поглядел на клеймо и на минуту онемел.

Квашеная капуста.

Не бочка и не две. Целый ряд, и за ним катили ещё.

— Арсений Кузьмич, — окликнул я баталёра. — Это чего у вас?

— Капуста кислая, — буркнул Любушин, не отрываясь от своей описи. — Не мешайте, господин подлекарь.

— А много ли берут?

— Много. Ещё две барки придут.

Я отошёл к борту и, признаться, постоял там дольше, чем следовало.

Ай да Василий Михайлович. Капитан наш, Головнин, просто молодчина, иначе и не скажешь.

Я ведь готовился воевать. Я в первый же вечер после того, как разобрался в своём положении, написал во второй тетради целый лист про цингу и приготовился ходить и просить, и объяснять, и получать отказы, и обходить сбоку.

А капитан уже всё продумал, всё взял.

Дальше пошло ещё лучше. За капустой я разглядел бочонки с сушёными кореньями, кадки с кислой закваской, вязанки хрена, бочонки с патокой и, отдельно, в соломе, штофы с лимонным соком.

Всё, что этот век знал против цинготной болезни, было тут.

И знал это капитан не от меня и не от лекаря. Он ходил вокруг света, он читал англичан, он помнил Кука, у которого за первое плавание не умер от цинги ни один человек, и это в те времена считали чудом. Головнин просто взял и повторил, потому что был не дурак и своих людей терять не собирался.

Стало быть, вот откуда трое из ста тридцати.

Я стоял у борта, глядел на бочки и заново обдумывал свою задачу. Планка, которую я себе поставил, оказалась выше, чем я думал вчера. Тут не надо было прибавлять к пустому месту. Тут надо было прибавлять к хорошо сделанной работе, а это куда труднее.

Ну и славно. Значит, поищем, где у неё дыры.

Дыры нашлись, и нашлись быстро, потому что я знал про эту капусту то, чего не знал никто на рейде.

К вечеру я подловил Любушина, когда он присел на кнехт с описью на коленях.

— Арсений Кузьмич, дозвольте три слова про капусту.

— Ох, — сказал баталёр. — Я так и знал.

— Три слова, и ухожу.

— Ну?

— Первое. Как её выдавать станете?

— Как положено, — он пожал плечами. — Коку в котёл, кок в щи, щи на артель.

Вот оно. Первая дыра, и самая большая.

— Арсений Кузьмич, часть надобно выдавать сырой.

Любушин поднял на меня глаза.

— Это как сырой?

— А так. Холодной, из бочки, с рассолом. И рассол не сливать, он тоже в дело.

— Кто ж её сырую есть станет?

— Станут, ежели дать, — я присел рядом. — Слушайте, тут вот какая штука. В кислой капусте сила против цинготной болезни есть, покуда её не варили. А в котле она эту силу теряет почти всю. Сваренная капуста нам живот набьёт, а от цинги не убережёт.

Баталёр посмотрел на меня, как смотрят на человека, сказавшего явную глупость.

— Откуда ж вы это взяли?

Вот это был правильный вопрос, и заранее я на него ответа не приготовил.

— В книгах писано, — сказал я. — Англичане про то давно знают. Оттого у Кука в первое плавание от цинги не помер ни один человек, и на флоте про то знают все. Он капусту кислую возил бочками и велел её команде есть всякий день.

Тут я не рисковал ничем. Про Кука на флоте знал всякий, кто хоть раз слышал разговор офицеров.

— Гм, — сказал Любушин. — А второе слово?

— Второе. Есть её надобно с самого начала. С первого дня, как выйдем.

— Так на кой? — искренне удивился он. — Её беречь надо. В море-то оно всякое бывает, а как до Горна дойдём, тогда и…

— Вот к Горну она и станет пустой.

— Как пустой?

— А так, — я показал на бочки. — Сила из неё уходит со временем, а в тепле уходит вдвое скорее. Мы через два месяца в тропики придём, там в трюме будет жара. И то, что вы бережёте на Горн, доедет до Горна кислой водой, от которой пользы ноль. Есть надо теперь, покуда крепка.

Любушин задумался.

Он был человек не глупый и в своём деле дотошный, и я видел, что он всё это укладывает по своим полкам.

— И третье слово, — сказал я. — Самое важное. Надобно, чтобы её ели.

— Коли дадут — съедят. Сами же сказали.

— Дать надо с умом. Так просто не съедят, Арсений Кузьмич, — я поглядел на него. — Матрос траву не любит. Матрос любит солонину, кашу и хлебное вино. Дайте ему миску кислой капусты, он половину вывалит за борт, а вам скажет, что съел. У вас в описи всё сойдётся, а в море дёсны поплывут.

Вот тут баталёр наконец нахмурился по-настоящему, потому что я заговорил на его языке.

— Это как же тогда?

— Выдавать в артель наравне с прочим довольствием. Не «кто хочет», а положено. И чтобы боцманматы глядели, что съедено.

— Так это не моя часть! — вскинулся Любушин. — Порядок раздачи не мною ставится!

— Знаю, — я поднялся. — Оттого я к вам и пришёл, а не к капитану. Вы скажете шкиперу, шкипер скажет старшему офицеру, а те уж как рассудят.

— А мне-то в этом какой интерес?

— А вот какой. Ежели мы к Горну придём с полными бочками нетронутой капусты, которая перекисла и стала негодна, кто её списывать будет?

Любушин открыл рот.

— Я, — сказал он мрачно.

— Вы. И за борт её выкинете вы, и в книгу запишете вы. А ежели её съедят по дороге, то в книге у вас будет расход по норме, а не порча. Вам же и спокойнее.

Баталёр посидел, поскрёб бакенбарду и вдруг усмехнулся.

— Ох и хитёр вы, господин подлекарь.

— Я не хитёр. Я просто считаю хорошо.

— Про сырую скажу шкиперу, — решил он. — И про то, чтобы с самого начала, тоже. А насчёт того, чтобы глядели, кто съел, — это уж вы сами. Я в артельные дела не полезу.

— И на том благодарствую.

Вышло великолепно.

Я шёл к трапу и был вполне доволен собой. Наука тут ни при чём. Тут всё дело в том, чтобы найти человека, которому твоя правда чем-нибудь выгодна.

Пятнадцатого числа мне понадобилось на берег, а увольнение давал Завалишин.

Собирался он сам, я застал его уже в шинели. Он перекладывал бумаги в свою кожаную папку и мыслями был уже не здесь.

— Иван Иванович, дозвольте на берег после полудня. К вечеру ворочусь.

Он замер.

— Опять?

— Так точно.

— Вы, Вершинин, на берегу третьего дня были. И до того были, — он не поднимал головы. — У вас в лазарете двое лежачих, а вы всё по гаваням шляетесь.

— Больные под присмотром, Владимир Гаврилович при них.

— Владимир Гаврилович, — повторил лекарь.

И вот тут он поднял на меня глаза, и я увидел то, чего раньше не видел так ясно.

— А скажите мне, любезный, — сказал Завалишин очень спокойно. — Вы к экзамену готовитесь?

Вопрос был неожиданным, и я на секунду растерялся.

— К какому экзамену?

— К лекарскому, к какому же ещё, — ответил он. — Вы ведь подлекарь. Вам курс кончить да экзамен сдать, и будете лекарь. Через год-другой, а то и раньше, коли за плавание выслужитесь.

— Об этом покуда рано говорить.

— Рано, — согласился он. — А только вы об этом думаете, я вижу. И книжки ваши немецкие, и выстукивание, и ревизии эти ваши, и рейка эта в трюме. — Он усмехнулся, и усмешка вышла нехорошая. — А курс-то вам где кончать, Андрей Ильич? — спросил он вдруг совсем мягко. — В Петербурге. При Медико-хирургической академии. Год, а то и два, и всё на берегу.

Я поглядел на него.

— Я на берег не собираюсь.

— Мало кто собирается, — сказал Завалишин. — Владимир Гаврилович двадцать лет фельдшер и фельдшером помрёт, у него другой дороги нет. А у вас есть.

Так вот в чём дело…

Я стоял и наконец понимал то, что должен был понять ещё месяц назад.

Всё это время я думал, будто он меня презирает за прежнего Вершинина. За обморок при ампутации, за проспанный смотр. Мне так и говорили, и я так и принял.

А дело было проще и куда неприятнее.

Он звал сюда Скородумова вовсе не за то, что тот лучше работает. Он звал его потому, что фельдшер ему не ровня и никогда ровней не станет. Фельдшер не сдаст лекарского экзамена, не получит чина, не сядет на его место и не станет спорить с ним о методе как равный.

А подлекарь может. Я стою на той же дороге, что и он сам, только на двадцать лет позади.

Отсюда и рапорт. И «мебель». И запрет прикасаться к больным.

— Ступайте, — сказал Завалишин, придвигая к себе лист. — До вечерней зари. Опоздаете, доложу капитану.

Он писал увольнение, а я стоял и думал уже о другом.

Ежели он меня боится как соперника, то боится давно и всерьёз. И тогда объясняется его рапорт.

А вот его лицо, когда я предложил записать недостачу в тетрадь, этим не объясняется никак.

Часть загадки я разгадал. Но многое до сих пор остаётся неясным…

На берег я ушёл с провиантской баркой, которая возвращалась пустой, и Любушин мне это устроил в четверть часа.

День вышел удачный. Кузнец привёл ещё двоих, я вскрыл нарыв приказчику из мучной лавки и получил рубль с полтиной, а под вечер меня позвали к купеческому боцману, у которого третий день держался живот.

Освободился я поздно.

Солнце село, над гаванью стоял тот сизый августовский свет, при котором ещё всё видно, но уже никого не узнать в лицо. Я шёл к пристани вдоль пакгаузов, считая в кармане выручку и прикидывая, сколько получится к двадцать шестому.

И тут увидел его.

Завалишин стоял у стены пакгауза, шагах в пятнадцати от меня, в стороне от фонарей.

Я остановился за углом раньше, чем подумал, отчего останавливаюсь.

Был он не один. Рядом с ним я разглядел человека в тёмном сюртуке, немолодого, с непокрытой головой, и по тому, как они стояли, было ясно, что видятся они не впервые.

Лекарь достал из-под шинели свёрток.

Я стоял и глядел, и всё во мне тихо становилось на свои места.

Свёрток развернули. Внутри блеснуло стекло.

Штоф. Аптечный, гранёный, из тех, что стоят у меня в шкафу, и рядом с ним ещё один.

Штофы я запирал сам, и ключ у Завалишина был по должности, а не по моей милости. Я заперся от фельдшера, который пьёт свою чарку, и оставил открытым тому, кто вывозит спирт на берег коробами. Хороша ревизия!

А следом лекарь вынул то, ради чего, я думаю, всё и затевалось. Маленькая тёмная склянка, которую он держал бережно, двумя пальцами, и от которой человек в сюртуке не отвёл глаз, покуда не взял её в руки.

Опий.

Я видел эту склянку каждый божий день. Держал её в руках пару недель назад, когда считал по описи и обнаружил, что там недостаёт унции.

Дело было вовсе не в редкости. Опий стоит недорого, и купить его может всякий, у кого есть рубль. Дело было в том, что казённое идёт без бумаг и вполовину дешевле, а перепродаётся по своей цене, и вся разница остаётся в кармане.

И тут я сообразил, кто перед ним стоит. Не пьяница, не курильщик и не барыга. Человеку в сюртуке нужен был не опий, а припас. Всякий, какой дадут, и понемногу от всего.

Так закупается тот, у кого своя лавка.

И тут Завалишин извлёк ещё одну склянку, и я узнал и её. Хинная кора. Та самая, которую я выпрашивал у аптекаря, потому что без неё в тропики идти нельзя.

Вот эта была дорога. Опием он покупателя приваживал. Хиной брал деньги.

Человек в сюртуке сунул склянки за пазуху и полез в карман. Я видел, как он достал деньги и стал отсчитывать их в ладонь.

А Завалишин стоял и глядел, как тот считает.

И считал вместе с ним, я это видел по его лицу.

Вот, значит, куда вы ездите третий раз в неделю, Иван Иванович. И вот отчего у вас голос сорвался, когда я предложил записать разночтение в тетрадь. Не пропажи вы испугались.

Вы испугались бумаги.

А недостача, которую я нашёл, оказалась ваша и совсем свежая. И пополняли вы её из казённого припаса, который сейчас грузят на шлюп бочками и коробами перед двухлетним плаванием. Списывать в море легко. Лихорадка в тропиках спишет что угодно, а мёртвые не спорят.

Человек в сюртуке додал последнюю монету, а лекарь деньги в кошель не сунул. Он отделил часть и убрал отдельно, за пазуху, к бумагам.

Так откладывают не выручку. Так откладывают то, что кому-то уже обещано.

Я наблюдал за своим начальником и понимал, что держу в руках его судьбу. Могу прямо сейчас добыть доказательства того, что он обворовывает наш лекарский склад.

И как же в этом случае поступить?

Не успел я ответить себе на этот вопрос, как в ту же секунду я почувствовал спиной, что стою тут не один.

Ощущение было ясное. Не звук и не движение. Просто кто-то был сзади, близко, и стоял так же тихо, как я.

И тогда я обернулся.

За моей спиной стоял Илья Ермаков. Тот самый юнга, за которым я так тщательно старался следить.

И дальше я стал действовать на чистых инстинктах.

Первое, что я сделал, — это схватил его за плечо и уволок за угол.

Сделал я это раньше, чем сообразил, кого держу, потому что в тот миг важно было одно. Если Завалишин повернёт голову и увидит нас двоих, плохо будет обоим, и мне, пожалуй, хуже.

Мы вжались в стену пакгауза. Я держал его за плечо и чувствовал под пальцами, какое оно тонкое.

— Тихо, — шепнул я.

Он и не думал шуметь. Стоял неподвижно, дышал ртом и смотрел мимо меня, туда, где у стены заканчивался расчёт.

Шагах в пятнадцати от нас хлопнула дверь, потом на камне звякнула подкова, и всё стихло.

Я выждал ещё немного и отпустил плечо.

— Ты как тут оказался?

— По делу, вашбродь, — сказал Ермаков ровно. — Арсений Кузьмич посылал.

Ответ у него был готовый и, я думаю, правдивый. Только вот пакгаузы стоят в стороне от всякого дела, и человек, посланный за припасом, тут не задерживается.

— По делу, — повторил я. — А стоял ты за моей спиной четверть часа.

Юнга помолчал.

— Я вас на пристани приметил, — сказал он наконец. — Вы за угол свернули и притаились. Я и пошёл поглядеть.

— Зачем?

— Затем, что вы за мной третий день ходите, вашбродь.

Вот тебе и мальчишка.

Голос у него был спокойный, и ни вызова, ни страха я в нём не услышал. Лица его в темноте я не разглядел. По голосу же выходило, что он просто излагает мне мои собственные действия.

Врать тут было глупо, и я взял ту половину правды, которая мне годилась.

— Хожу, — согласился я. — И скажу тебе, отчего. У тебя рука вторую неделю не закрыта, а в лазарет ты не идёшь. Мне за здоровье команды отвечать, а не тебе. Загноится, и ты у меня ляжешь, а через одиннадцать дней мы уходим на два года. Вот и вся моя слежка.

Ермаков молчал.

Он не поверил, я это чувствовал. Но объяснение было такое, что придраться не к чему, и, главное, оно оставляло ему выход.

— Заживает у меня, — сказал он.

— Знаю. Видел. Хорошо перевязано.

— Да чего тут…

— Складно, я говорю, — я поглядел в темноту, где было его лицо. — Ладно. Теперь про другое.

— Про что?

— Про то, что мы с тобой оба сейчас видели.

Он опять замолчал, и молчание вышло долгим.

— Иван Иваныча, — выговорил он.

— Его. Ты знаешь, что он там делал?

— Не слепой.

— И что скажешь?

— А ничего не скажу, — спокойно ответил Ермаков. — Я юнга, вашбродь. Кто меня слушать станет? Скажу, а после сам и виноват буду.

В этом он был совершенно прав, и прав по-взрослому.

— Вот и славно, — сказал я. — Тогда уговоримся так. Ты никому не говоришь, что видел лекаря. А я никому не скажу, что видел тебя тут.

— Уговорились.

Мы пошли к пристани вместе, молча, и на полдороге я заметил одну вещь, о которой потом думал всю ночь.

Он шёл справа и чуть позади и всю дорогу держал между нами шаг расстояния, ни разу его не сократив. Когда нам пришлось обходить сложенные брёвна, он не протиснулся мимо меня, а обошёл кругом.

А потом я машинально сделал то, что делаю всю жизнь. Он оступился на мокром камне, я подхватил его под руку и тут же поймал пальцами запястье, чтобы заодно сосчитать пульс, потому что у меня руки жили своим умом.

Ермаков вырвал руку так, будто я его ножом ткнул.

— Не надо!

— Тише ты. Я пульс хотел послушать.

— Не надо, — повторил он глуше. — Я здоровый.

Дальше мы шли молча.

Я глядел ему в спину и складывал по одному. Не даётся осматривать. Не даётся трогать. Держит расстояние даже в темноте, где никто не видит. Спит одетым, на смотре не был.

Здоровый мальчишка, который шарахается от чужой руки на запястье. У меня снова на долю секунды мелькнула мысль — и тут же пропала. Нет.

Уже у самых сходней я сказал ему в спину:

— Слушай, Ермаков. Ежели тебе когда понадобится лекарь, а в лазарет идти не захочешь, приходи ко мне на берег. Я в порту лечу, у кузнечной артели меня всякий знает. Там ни лекаря, ни лишних глаз.

Он остановился. Постоял секунду, не оборачиваясь.

— Благодарствую, — сказал и полез в шлюпку.

Ночь я просидел с тетрадью и разложил своё положение на три пути.

Путь первый. Идти к капитану и доложить про лекаря.

Тут всё чисто и по уставу. Только я собирался идти к капитану совсем с другим делом, со своим собственным. И вот тогда выходит скверная картина. Подлекарь является с повинной и заодно приносит начальству чужую вину. Как это выглядит со стороны? Как торговля. Я вам голову лекаря, вы мне снисхождение.

Головнин такое прочтёт с первого взгляда, и после этого мне на его корабле веры не будет никогда.

Путь второй. Молчать.

Тогда через одиннадцать дней человек, который вывозит на берег хинную кору, уходит с нами на два года. И в тропиках, где лихорадка съест половину палубы, он будет списывать наш припас на покойников. А мёртвые не спорят.

Этот путь я вычеркнул сразу.

Оставался третий путь, и над ним я думал дольше всего.

Пойти к нему самому.

Грозить я не стану, торговаться тоже и денег не попрошу. Выложу ему всё, что знаю, и предложу единственный выход, при котором он уходит из этого дела на своих ногах.

И вот тут я сообразил, чего мне не хватает.

Я не знаю, зачем ему деньги.

Человек двадцать лет отслужил лекарем, и я за месяц не приметил в нём ни игрока, ни пьяницы. И вдруг он стал таскать казённое коробами, да ещё перед самым выходом, когда риск наибольший. Так себя ведёт не жадный человек. Так себя ведёт человек, которому припёрло.

А с тем, кому припёрло, можно разговаривать.

Я задул свечу под утро, так и не додумав до конца.

Пошёл я к нему на другой день, после обеда, когда в лазарете никого не было.

Иван Иванович писал. Я подошёл, стал у его столика и сказал ровно то, что заготовил.

— Иван Иванович, вчера ввечеру я был у пакгаузов на Купеческой.

Он даже голову не поднял.

— И что же?

— И видел, как вы передали человеку в тёмном сюртуке два штофа хлебного спирта, склянку опия и склянку хинной коры. И как он вам за это отсчитал деньги.

Вот тут он замер.

Завалишин не поднял головы и не пошевелился, и я стоял и глядел на его макушку, на седину в редких волосах, и считал про себя. На пятом счёте он сделал едва уловимое движение.

— Показалось вам, — сказал он.

— Иван Иванович.

— Показалось, — он поднял лицо, и лицо было пустое. — Темно было. Мало ли кто на кого похож.

— Свидетель есть.

Вот это его достало.

— Какой ещё свидетель?

— Такой, что стоял рядом со мной и видел то же самое. Имени не назову, и допытываться не советую.

Молчал он долго. Потом откинулся к переборке и усмехнулся мне усталой усмешкой.

— Ну и что вы теперь станете делать, Вершинин? К капитану пойдёте?

— Нет.

— Отчего же нет?

— Оттого, что я пришёл к вам.

И вот тут его прорвало.

— Ах, вы пришли ко мне! — он поднялся, голос его стал громче. — Вы только поглядите, какой честный! А что же вы про себя не расскажете?

— Про что?

— Про корзину с берега! Или про купчика вашего, который вам эту корзину прислал! Думаете, я слепой? — он шагнул ко мне. — Вся палуба видела. Подлекарь из мещан, а к нему с берега барин ездит. Зачем бы это?

Я стоял и молчал.

— И вот ещё что, — уже тише сказал он. — Вы тут людей судить принялись. А сами каковы? Спросите у Наумшина, какой вы человек. Он вам напомнит.

Удар пришёл точно в цель. Что там произошло, я до сих пор не выяснил. Знал только, что кто-то лежал и звал всю ночь, а подлекарь Вершинин не пришёл. Это мне теперь и припоминает Наумшин.

Оплошность моего предшественника.

— Верно, — сказал я.

Завалишин осёкся.

— Что верно?

— Всё верно. За мной долг перед Наумшиным есть, и я его отдам. Про корзину я вам объясню в другой раз, — я поглядел ему в глаза. — Только это, Иван Иванович, к делу не относится. Мои грехи ваших не отменяют, а ваши — моих. Мы сейчас про хинную кору говорим.

— Да что вам эта кора!

— То, что мы через десять дней идём в тропики. — Я говорил ровно и негромко. — Там лихорадка. От неё, кроме коры, у нас ничего нет и не будет. Аптекарь мне её отпустил вполовину списка, потому что в Кронштадте её больше нет и до осени не будет. Я эту половину выпрашивал, а вы её выносите на берег по склянке.

Он отвернулся.

— Вы не казну обворовываете, Иван Иванович. Казна переживёт. Вы обворовываете сто тридцать человек, с которыми сами же и пойдёте.

— Не пойду я, — сказал он.

Сказал глухо, в переборку, и я не сразу понял.

— Как не пойдёте?

Завалишин сел на сундук и потёр лицо ладонями.

И заговорил, и говорил долго, а я слушал и не перебивал, потому что наконец-то узнавал правду.

Сын у него. Двадцати шести лет, кончил курс в Медико-хирургической академии, вышел лекарем и третий год сидит дома. Мест нет, а которые есть, те идут по протекции и за деньги. Отец писал, ездил, кланялся. Нашли наконец место в губернии, при заводском госпитале, и человек, который его нашёл, назвал цену.

Двести рублей.

— Двести, — повторил Завалишин и посмотрел на меня. — А у меня жалованья в год триста, из них половина уходит. Я эти двести рублей уже три месяца собираю. Вот и всё, любезный. Вот вам вся моя корысть.

Я стоял и молчал.

Сто раз я видел это в прошлой жизни. Обличье другое, а суть та же самая. Честный человек двадцать лет тянет службу, а потом упирается в стену, которую нельзя обойти по правилам, и начинает по чуть-чуть. Один раз, второй, и всякий раз он себе объясняет, что это в последний.

— Отчего же не пойдёте? — спросил я.

— Оттого, что мне сорок девять лет, и ноги у меня отекают, и одышка. — Он усмехнулся. — Куда мне два года вокруг света? Я и сюда-то попал временно, при вооружении корабля. Мне бы до места сына дотянуть, и на покой.

Вот оно что.

Стало быть, он на шлюпе постоялец, а вовсе не хозяин, и я этого целый месяц не понимал. Оттого он так торопился сдать лазарет в порядке и оттого хватался за бумаги.

А я целый месяц воевал с человеком, который всё равно сойдёт на берег.

— Тогда слушайте меня, Иван Иванович, — сказал я.

И выложил ему то, что придумал ночью.

— Вы подаёте рапорт о болезни и просите уволить вас от похода. Это не позор. У вас в самом деле отёки и одышка, я это вижу отсюда, и всякий лекарь освидетельствует и подтвердит. Никто не удивится, что немолодой человек не идёт на два года вокруг света.

— Для увольнения от похода нужно свидетельство от Кронштадтского морского госпиталя, — ответил тот. — Его не так просто получить.

— И о чём мы сейчас говорим? Вы же всё равно плыть не собираетесь. Сами сказали. Значит, свидетельство получить сложно, но всё же можно?

— Можно.

— Тогда второе. До выхода вы восполняете недостачу. Всю, по описи. Хинную кору в первую очередь, и достанете её где хотите, хоть в Петербурге. Из вашего кармана, разумеется.

— А ежели не найду?

— Найдёте. У вас неделя и знакомый лавочник.

Завалишин коротко хмыкнул.

— Третье. Больше вы отсюда не выносите ничего. Ни склянки. Я опись сверю сам перед выходом и сверю при Владимире Гавриловиче.

— А вы?

— А я молчу. Про пакгаузы, про склянки, про всё. И свидетель мой молчит.

Он поднял голову.

— И что вы с этого имеете?

— Ничего.

— Так не бывает.

— Ещё как бывает, — я пожал плечами. — Ежели я вас выдам, вас отдадут под суд, и лет вам будет столько, что сын ваш до места так и не дойдёт, потому что никто к себе не возьмёт сына вора. А хинной коры от этого у меня на шлюпе не прибавится. Мне надобно, чтобы кора была на борту двадцать шестого августа, а не чтобы вас судили.

Завалишин смотрел на меня долго и странно.

— Сколько вам лет, Вершинин?

— Двадцать четыре.

— Врёте вы всё, — сказал он утомлённо. — Двадцать четыре ему. Зато рассуждаете-то как хитро!

Согласился он не сразу. Сперва торговался со мной за сроки, потом за то, чтобы про опий не поминать в описи отдельно, потом махнул рукой.

А когда я уже уходил, он окликнул меня от столика.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вам ведь деньги нужны.

Я обернулся.

— Не мне. За известь остаток доплатить, из Петербурга пришла.

— Один чёрт, — он поморщился. — Есть тут человек один. Купец, Аникеев Пров Данилович, у него склады на Цитадельской. Хворает третий месяц и лекаря к себе не пускает, потому что боится. А хворает крепко, я его видел мельком.

— Чего же он боится?

— А того, что купец, — Завалишин впервые за весь разговор поглядел на меня почти по-человечески. — Ежели по Кронштадту пойдёт, что Аникеев при смерти, ему завтра же по всем счетам предъявят, и кредиту конец. Он потому и лежит один, и знахарок к себе водит тайком.

— Отчего вы мне это говорите?

Лекарь пожал плечами.

— Оттого, что вы всё едино узнаете. И оттого, что мне нынче противно за себя. Раз уж так вышло… Это единственное, что я могу сделать для вас. За молчание. Сам я туда не пойду. Меня он знает и не станет показываться. А вот вы… Может быть, вас послушает.

И эта плата за молчание оказалась для меня тем, что я так долго искал.

Пациент, который может мне заплатить. Ведь именно в деньгах я нуждаюсь больше всего.

Что ж…

Хоть за это Ивану Ивановичу Завалишину я готов сказать «спасибо».

Аникеевские склады я нашёл на другой день к вечеру.

Дом стоял тут же, при складах, каменный, солидный, с крыльцом под навесом. Приказчик впустил меня не сразу и провёл через двор, оглядываясь.

Купец лежал в жарко натопленной комнате, хотя на дворе стоял август.

Я увидел его и сразу отбросил половину своих догадок.

Передо мной лежал крупный человек, по которому ясно читалось, что ещё недавно он был вдвое крупнее. Кожа висела. Лицо серое, губы сухие, и он всё время их облизывал. На столике возле кровати стоял большой жбан с квасом, а рядом — второй, пустой.

— Садитесь, — сказал он хрипло. — Только уговор: что тут увидите, то меж нами и останется.

— На том стою всегда.

Я подсел и начал спрашивать.

Пьёт он много, и всё ему мало. К утру жбан пустой, а во рту суше прежнего. Встаёт ночью по нужде по три-четыре раза, и мочи идёт много, а не мало. Худеет с весны: кафтан пришлось перешивать дважды, и это при том, что ест он за двоих, а иной раз и за троих.

Жалуется на слабость, ноги гудят. Зрение стало садиться, буквы в счетах плывут, и он уже месяц счета не читает, отчего у него в делах беда.

— И вот ещё, — сказал Аникеев и с трудом отвернул одеяло. — Погляди-ка.

На бедре у него я увидел чирей величиной с яйцо, багровый и с ободком, а рядом два зарубцевавшихся следа от прежних.

— Третий за лето. Как один пройдёт — другой вскочит. И заживает подолгу, месяцами.

Я осмотрел его всего.

Кожа сухая, шелушится. Расчёсы на голенях, потому что чешется, а отчего, он не знает. Стопы холодноватые. Дыхание было с особым, чуть сладковатым душком; я уловил его, наклонившись близко, — и у меня всё встало на места.

Диагноз сложился сам, и никаких затруднений он не представлял.

В моё время такому больному взяли бы каплю крови из пальца, и через минуту прибор показал бы цифру, и цифра эта была бы страшная. Здесь у меня не было ничего, кроме глаз, носа и рук. И этого хватало, потому что болезнь была старая, как мир, и описана ещё греками.

Сахарная болезнь. Мочеизнурение, как её тут называют.

А в моём времени звалось это сахарным диабетом.

Тело не умеет взять из пищи сладкое, и оно ходит в крови, отравляя всё подряд. Человек ест и худеет. Пьёт и не может напиться, потому что вода уходит с мочой, унося с собой сахар. Раны не заживают, потому что в такой крови всякая зараза живёт как в бане, а чирьи садятся один за другим. И глаза садятся тоже.

Одно мне надо было проверить, и проверить это я мог только собственным носом.

— Пров Данилович, дозвольте послушать вам грудь. Дышите ровно и не спешите.

Он послушно задышал, а я наклонился близко и не столько слушал, сколько нюхал.

И вот тут я его поймал.

Тот сладковатый душок, что я уловил сперва мельком, теперь почуял яснее. Не слишком яркий, но чувствовался. Ни на что он не похож, и всякий, кто хоть раз его встретил, узнает после хоть с закрытыми глазами. В моё время его сравнивали с прелыми яблоками, и сравнение это вернее прочих.

Дальше я прошёлся носом там, где никто не нюхает.

Понюхал рубаху под мышками. Понюхал расчёсы на голенях и повязку, которой был обмотан чирей.

Всюду стоял тот же дух — слабее и глуше, но он.

— Скажите, Пров Данилович, а на дворе, куда выливают, мухи вьются?

Купец вытаращил на меня глаза.

— Вьются, как же. Мне и приказчик про то говорил, дивился: «Ты, говорит, Данилыч, чем таким мочишься, что на него мошкара идёт, как на мёд?»

— Как на мёд, — повторил я. — Вот вам и весь ответ.

Больше мне ничего и не требовалось.

Древние греки эту болезнь знали и дали ей имя за то, что вода в таком человеке протекает насквозь. А сладкой её назвали много позже, и назвали ровно за то, что вокруг больного всё пахнет и сластит. И дыхание, и пот, и то, что он выливает во двор.

Вот вам и вся моя диагностика: нос да мухи, и ни единого прибора.

— Ну? — сказал Аникеев.

Я вымыл руки, сел напротив и стал говорить:

— У вас мочеизнурение, Пров Данилович. Болезнь известная, лекарям знакомая, и от неё в вашем возрасте живут долго, ежели знать, как жить. От неё же и умирают за год, ежели не знать.

Он сглотнул.

— Что делать-то?

— Слушайте внимательно, потому что всё лечение будет в том, что вы едите.

И вот тут я выложил то единственное, что этот век может против его болезни и что тут известно от силы десятку человек.

— Хлеб. Сколько вы едите хлеба?

— Каравай в день. Может, и поболее.

— Хлеб долой. Сколько можете, столько и убавьте, а лучше вовсе. Каша долой. Кисели, сбитень, мёд, варенье, пироги, всё сладкое долой начисто. Квас ваш тоже, он сладкий.

— Так, а пить-то что⁈

— Воду. Чистую воду, сколько захотите, хоть ведро. И чай без мёда.

Аникеев глядел на меня с ужасом.

— А есть чего?

— Мясо. Рыбу. Яйца. Сало, масло, сметану. Щи мясные, только без крупы. Капусту, огурцы, репу, грибы. Ешьте досыта, я вас голодом не морю. — Я подался вперёд. — Пров Данилович, тут вот какая штука. Ваша болезнь берёт своё именно от хлебного и сладкого. Уберёте их, и вам станет легче через неделю. Не через год, через неделю. Пить станете меньше, ночью вставать перестанете.

— А кто это выдумал?

— Англичанин один, лекарь военный, лет двадцать назад. Ролло его звали. Он двух своих больных так лечил и обоих выходил.

Про Ролло я не соврал ни единым словом. Он и вправду был военным хирургом, и вправду лечил диабет мясной диетой, и вправду напечатал об этом книгу в конце прошлого века. Другое дело, что до Кронштадта эта книга не доехала.

Дальше я расписал ему прочее.

Велел ему ходить каждый день, хоть по двору, хоть по складу, покуда ноги носят. И мыть их тёплой водой, и осматривать всякий вечер, а ногти стричь прямо и коротко, и не запускать ни единой ссадины. Сапоги носить просторные, чтобы внутри ни складки, ни шов не давили.

— Ноги-то на что?

— На то, что у вас на ногах всякая царапина будет заживать плохо, а вы её не почуете, потому что чутьё в стопах у вас уже садится. Оттого люди с вашей болезнью и теряют ноги.

Он поглядел на меня и побелел.

— Не потеряете, ежели станете глядеть.

Чирей я вскрыл там же, промыл раствором из своей склянки и наказал перевязывать дважды в день и звать меня всякий раз, как вскочит новый.

Аникеев проводил меня до двери сам, держась за стену.

— Сколько с меня, лекарь?

Вот тут я секунду поколебался и назвал сумму, которую в другом случае постыдился бы назвать.

— Сто рублей.

Купец даже не моргнул. Человек он был обеспеченный, и я это знал. А деньги мне сейчас нужны. И ради себя, и ради команды.

Сто рублей ассигнациями — цена немалая, за эти деньги можно стадо овец купить или доброго коня. Но купец явно понимал, что прошу я честно.

Смертную «сахарную болезнь» простые знахари не лечат, тут нужен книжный ум, знание заморских диет да аптекарских порошков, которые стоят как золото. К тому же за жизнь и здоровье гильдейского торговца и плата должна быть купеческая, а не мещанская.

Я ведь не просто микстуру даю, но ещё и своё имя на кон ставлю. Нажитое добро без здоровья в могилу не унесёшь, так что грех тут торговаться.

— За что столько? — поинтересовался он. Но без упрёка, спокойно.

— За то, что я к вам стану ходить до самого отплытия всякий день. За то, что научу вашего приказчика вязать вам ногу. И за то, что от меня по Кронштадту ничего не пойдёт. Никакой слух.

Он посмотрел на меня, потом кивнул и крикнул приказчика.

Деньги мне отсчитали в тот же вечер.

Я шёл к пристани с сотней рублей за пазухой и, признаться, шёл быстрее обычного.

На другой день с барки сгрузили мою известь из Петербурга — полтора пуда, и я отдал за неё остаток — четырнадцать рублей с полтиной.

Осталось у меня сто семь рублей с копейками.

Тринадцать рублей до свободы.

А уж этот остаток мне теперь набрать не составит труда.

К капитану я пошёл девятнадцатого августа, за семь дней до выхода.

Ждал приёма долго. Головнин был занят с утра до ночи, и в каюте у него сидели то шкипер, то Филатов, то береговые с бумагами. Меня впустили в шестом часу.

Он писал. Не поднимая головы, велел говорить.

Я положил на стол тетрадь.

— Ваше высокоблагородие, я должен доложить о деле, которое касается меня лично.

И я рассказал всё, с начала до конца, ничего не приукрашивая.

Что долг прежнего Вершинина в сто двадцать рублей выкуплен человеком Российско-Американской компании. Что человек этот зовётся Евграфом Саввичем, фамилии его я не знаю, и он держит подписку, по которой подлекарь Вершинин обязан доставлять уведомления о делах и лицах. Что уведомления эти суть сведения о том, что говорит и делает капитан «Камчатки». Что от меня требовали тетрадь и что я её веду. Что одну я уже сдал.

— Вот она, ваше высокоблагородие. Извольте прочесть.

Головнин тетрадь не взял.

Он смотрел на меня и смотрел так, что мне захотелось проверить, стою ли я прямо.

— Когда вас завербовали?

— В июне подписку дал.

— В июне, — повторил капитан. — Стало быть, два месяца назад.

— Так точно.

— И вы молчали всё это время.

— Молчал.

— Отчего?

Вот он, вопрос, на который хорошего ответа не было.

И вот тут мне пришлось решать быстро.

Правда состояла в том, что струсил не я. Подписку дал прежний Вершинин, дал от страха перед долговой ямой, и он же таскал бы им уведомления до конца дней своих, потому что этот человек всю жизнь боялся всего. Я же, если так вообще можно выразиться, в тот момент ещё лежал в реанимации собственной больницы и умирал от отёка лёгких.

Только сказать я этого не мог никому и никогда.

Значит, чужой страх придётся взять себе. Отпираться и валить на обстоятельства перед таким человеком было бы вернейшей глупостью, потому что он это читает с первого слова. А признать за собой малодушие и тут же показать, что ты его пересилил, стоит дороже любых оправданий.

— Оттого, что струсил, ваше высокоблагородие, — сказал я. — Тогда меня самого списывали на берег. Я решил, что сперва удержусь, а после доложу, и всякий раз находил, чем себя оправдать. Так срок и дотянул. Виноват.

— Струсили, — сказал Головнин.

— Так точно. А нынче перестал.

— А нынче отчего пришли?

— Оттого, что считал.

Он поднял бровь.

— Извольте пояснить.

— Покуда мы стоим на рейде, я могу прийти сам, и это будет мой приход. Худшее, что вы можете со мной сделать, — это списать на берег. Через семь дней мы выйдем в море, и тогда всякий, кто про это узнает и донесёт, обратит меня из человека, который молчал, в человека, которого поймали. Списать меня будет некуда. Оправдаться нечем. Я решил, что признание надо делать, покуда оно ещё чего-то стоит.

— Ловко считаете, — сказал капитан.

Он был вторым за месяц, кто говорил мне эти слова, и оба раза это не было похвалой.

— Стало быть, испугались, что вас разоблачат в море. И прибежали.

— И это тоже, ваше высокоблагородие. Не стану врать, что пришёл из одной честности.

Головнин молчал.

Потом взял тетрадь.

Читал он её долго, страницу за страницей, и лицо у него было каменное. Я стоял и разглядывал переборку за его плечом.

Наконец он положил тетрадь на стол и посмотрел на меня.

И вдруг усмехнулся.

— Это что же такое?

— Что записано, ваше высокоблагородие.

— «Капитан о Компании при мне не говорил». «Господа офицеры толкуют о жалованье и о некомплекте», — он постучал пальцем по странице. — «Шлюп берёт провизии на два года». Вершинин, да это на всякой набережной в Кронштадте задаром рассказывают.

— В том и был расчёт.

— Какой расчёт?

— Такой, ваше высокоблагородие, что отказать я не мог, а служить не хотел. Я решил писать одну чистую правду, но такую, которая не стоит ни копейки. Отказ поставил бы меня в долговую яму, а от этих записей никакого вреда никому нет. Ежели угодно, я объясню про каждую строку.

Капитан откинулся в кресле.

— Не угодно.

Он побарабанил пальцами по столу и сказал совсем другим тоном:

— Я этого ждал.

Я, признаться, не понял.

— Ждал, — повторил Головнин. — Я иду с поручением осмотреть дела Компании. Там про это знают, потому что в Петербурге ничего скрыть нельзя. Стало быть, они непременно должны были завести при мне глаза. Я бы удивился, ежели бы не завели.

Он поглядел на меня почти весело.

— Одного не ждал: что они полезут к подлекарю.

— Отчего же не полезть? Подлекарь ходит везде и никому не интересен.

— Вот именно, — капитан кивнул. — Оттого я и говорю, что не ждал. Я думал, они возьмут кого-нибудь из чинов повыше. Ну да им виднее.

Он поднялся и прошёлся по каюте, пригибаясь под бимсом.

— Скрывать мне нечего, Вершинин. Дела мои будут таковы, что их хоть в газете печатай. А по тому, кто с чем ко мне придёт и кто про что смолчит, я людей своих узнаю лучше, чем по любому аттестату.

Он остановился надо мной.

— Тетрадь ведите дальше.

Я вскинул голову.

— Ваше высокоблагородие…

— Ведите, — повторил Головнин. — Сдавайте, как сдавали. А что писать, я вам укажу сам, когда надобность будет. Покуда пишите то же самое.

И вот тут я понял, что произошло.

Я пришёл сюда развязаться. А меня оставили при том же самом деле. Только сдавать я теперь буду капитану, а Евграф Саввич получит от меня ровно то, что капитан сочтёт нужным ему передать.

Из подневольного человека я стал человеком при капитане.

— Слушаюсь, — сказал я.

— Теперь про долг, — Головнин сел обратно. — Сто двадцать рублей. Отдать намерены?

— Непременно. Сто семь у меня собрано.

— Откуда?

— Заработал на берегу, ваше высокоблагородие. Лечу в порту в свободные часы.

Капитан посмотрел на меня с любопытством.

— И много ли берёте?

— По-разному. С кузнеца полтину, с купца сто.

Он хмыкнул.

— Отдавайте непременно, — сказал он затем. — И вот что запомните, Вершинин. Подписка ваша чего-нибудь стоит, покуда за вами долг. Читали вы её сами?

— Читал. Там сказано, что ежели не исполню, он волен взыскать долг по всей строгости.

— Вот именно, — Головнин наставил на меня палец. — Тем он вас и держит. Не подпиской, а долгом. Отдайте деньги при свидетелях, возьмите расписку в получении, и вся его бумага обращается в клочок. Обязательство есть, а взыскивать нечего. В суд с ней не пойдёшь, ибо там придётся объяснять, за какие такие уведомления. Понимаете?

А Головнин хорош. Дошёл до всего, о чём я мыслил, и даже более того.

Я думал об этом три ночи и не додумался. А человек, который, вероятно, отродясь не держал в руках долговых бумаг, разобрал всё за полминуты.

— Понимаю.

— То-то. Свидетелей возьмите не своих. Чужих, из посторонних, и лучше грамотных.

— И ещё, ваше высокоблагородие… Существует вероятность, что на шлюпе есть и другой человек от Компании.

— Об этом я уже догадываюсь, — спокойно ответил он и придвинул к себе бумаги.

Я решил, что разговор кончен, но капитан тут же добавил%

— Вершинин.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Вы поступили правильно.

Сказано это было ровно тем же тоном, каким он говорил про грота-брас, и оттого пробрало меня до самых пяток.

— Дурак бы промолчал, — прибавил Головнин, уже глядя в бумаги. — И через полгода я бы сгноил его в кандалах и сдал в Петропавловске. Ступайте.

Я вышел на палубу и постоял, держась за поручень.

Долго я носил это в себе, с тех пор как твёрдо решил не предавать капитана. И вот всё кончилось.

Наутро я спустился в лазарет позже обыкновенного, потому что с рассвета был у Аникеева.

И остановился на трапе.

В лазарете было людно. Кто-то сидел на сундуке, кто-то стоял, а посреди всего этого спиной ко мне работал человек, которого я никогда в жизни не видел.

Увидел я сюртук из хорошего сукна, невысокий рост, крепкие плечи и коротко стриженный затылок. Он держал руку матроса Исакова и что-то говорил Прошке через плечо, а Прошка бегом подавал ему корпию.

Никто на меня не оглянулся.

Незнакомый человек делал мою работу в моём лазарете и делал уверенно, как у себя дома.

Я не спешил представляться и знакомиться. Эта привычка у меня была ещё с прошлой жизни. Когда в отделение приходил новый человек, я никогда не начинал со знакомства. Я сперва смотрел, как он работает, и уже через четверть часа знал о нём больше, чем узнал бы за час разговора.

Так что я стоял и глядел.

Незнакомец сидел спиной ко мне. Исаков держал его лицо в ладонях, повернув к свету из люка.

— Гляди вверх. Теперь вниз. Теперь на меня.

Голос низкий и негромкий. Матрос слушался.

— Больно?

— Не, ваше благородие. Чешется только.

— Чешется — это хорошо, — он отпустил лицо и отступил на шаг. — Отойди к переборке и погляди на меня оттуда. Что видишь?

— Дык вас.

— Ясно видишь или мутно?

— Маленько мутно, — признался он. — Ровно паутинка.

— Где она у тебя? Посередине или с краю?

— Сбоку, ваше благородие. Пониже.

— Ну и славно. Значит, на самом зрачке чисто, а рубчик сбоку и останется. Для жизни и службы это не будет не помехой.

Я стоял и слушал, и, признаться, мне становилось всё интереснее.

Он не просто осматривал его, отметил я себе. Он разговаривал с больным, и разговаривал так, чтобы вытащить из него то, чего человек сам не скажет. Про паутинку матрос за две недели не обмолвился ни мне, ни Скородумову, потому что она его не беспокоила. А спросили правильно — и он выдал.

Иван Иванович при мне за полтора месяца ни у одного больного ничего не спросил, кроме «где болит».

Дальше незнакомец повернул голову и, не глядя на меня, заговорил:

— Подлекарь Вершинин, я полагаю. Долго вы там стоять намерены?

Ну что ж. Заметил меня он давно, а виду не подавал.

— Подлекарь Вершинин, Андрей Ильич. Так точно, — представился я.

— Новицкий Антон Григорьевич, штаб-лекарь. С нынешнего дня медицинская часть на «Камчатке» за мной.

Ростом он оказался чуть ниже меня, но вдвое шире. Лет сорока с небольшим. Лицо гладкое, тяжёлое, с тем спокойным выражением, какое бывает у людей, привыкших, что им отвечают. Руки крупные, чистые, ногти в порядке.

И вот что я отметил сразу. Он не смотрел на меня ни сверху вниз, ни как-либо ещё, а просто смотрел.

— А где Иван Иванович? — спросил я.

— Подал рапорт по болезни, уволен от похода, — Новицкий сказал это ровно, как читают ведомость. — Нынче забирает вещи.

И всё. Ни вопроса, ни любопытства, ни малейшего желания обсуждать.

Пока он мыл руки, я стоял и складывал у себя в голове то, что знал про выбор лекарей на эту экспедицию.

Сейчас я вспомнил уже больше, чем в первые дни своего попадания. Тогда меня смутила фамилия Завалишин, но раздумывать об этом подробно времени не было.

А сейчас я вспомнил, что читал. Лекаря на «Камчатку» искали дольше, чем кого бы то ни было. Медицинская экспедиция предлагала одного за другим, а Головнин отказывал. Одного отверг потому, что тот запросил тысячу двести рублей жалованья и отдельную каюту, и капитан счёл это чрезмерным. Другого не взял потому, что ни от кого не смог узнать, годен ли тот к дальнему плаванию. А брать кота в мешке на два года не пожелал. Дошло до того, что он жаловался морскому министру на врачей, которые желают идти не иначе как на своих условиях, выторговывая чины и жалованье, тогда как служить обязаны там, куда назначат.

Нужен ему был, как он сам писал, лекарь искусный и хорошего поведения. Только это и больше ничего.

И вот этот человек, стоящий передо мной, через всё это сито прошёл.

Стало быть, он чего-то стоит. Уже одно это заслуживало уважения.

— Ну-с, — сказал Новицкий, вытирая руки. — Показывайте хозяйство.

Дальше он повёл меня по лазарету так, будто это я тут гость.

Открыл аптечный шкаф. Оглядел полки, не трогая. Взял опись, пролистал.

— Кто считал?

— Я, ваше благородие. Три недели назад и вчера повторно.

— Сходится?

— Всё до склянки.

— А три недели назад?

Я на секунду задержался с ответом, и он это заметил.

— Была недостача. Восполнена.

— Кем?

— Иваном Ивановичем.

Новицкий поглядел на меня. Лицо у него было ровное и пустое. Он молчал с полминуты, а я стоял и понимал, что он сейчас сложил у себя в голове рапорт по болезни, восполненную недостачу и мою заминку.

— Понятно, — сказал он и отвернулся к шкафу.

Больше ни слова. И этого «понятно» мне хватило, чтобы усвоить главное: врать ему нельзя ни в чём, потому что он всё равно поймёт, а второго случая не даст.

Ещё я понял, что Новицкий к этому разговору вернётся, ведь я прикрыл бывшего лекаря.

— Это что?

Он показал на бочонок у переборки, притянутый двумя концами.

— Известь белильная. Полтора пуда с четвертью.

— Зачем?

— Раствором мыть лазарет и руки, ваше благородие; протирать настилы, очищать инструмент и перебивать дурной воздух.

— Казённая?

— Своя. За своё жалованье куплена.

Вот тут он повернулся ко мне впервые с интересом.

— За своё жалованье, — повторил Новицкий. — Известь. Полтора пуда.

— Так точно.

— И кто вас надоумил?

— В книгах читано, ваше благородие. Что от гнилых испарений на кораблях родится горячка, а известь дух перебивает.

Он смотрел на меня и молчал. По его лицу я видел ясно, что он мне не поверил.

Заподозрил он не враньё, и я это сознавал. Он прекрасно понял одну простую вещь. Человек не тратит своё жалованье на полтора пуда извести оттого, что где-то что-то прочёл про испарения.

— Мойте, — сказал он наконец. — Вреда не вижу. Только чтоб больным дышать было чем.

— Слушаюсь.

— Это что за тетрадь?

— Журнал наблюдения за конопатчиком Федотовым. У него зимний кашель, оставлен с отметкой, наблюдение еженедельное. Тут записано, как дышит, как кашляет, сколько раз на неделе брало и после чего.

Новицкий взял тетрадь и стал читать. Читал долго, страницу за страницей, а я стоял и разглядывал переборку.

— Кто велел вести?

— Никто, ваше благородие.

— Сами завели?

— Сам.

Он закрыл тетрадь и положил её на место, именно туда, откуда взял.

— Одевайтесь, — сказал он. — Пойдёмте, я вам покажу человека.

Больной лежал в кубрике, на нижней палубе, и я его знал.

Матрос второй статьи Чекрыгин. Он был из тех, кого прислали с последней партией добора. Парень здоровый, крепкий, двадцати восьми лет. Я его свидетельствовал сам десять дней назад и записал годным.

Теперь он лежал на боку, подтянув колени, и лицо у него было серое.

— Вторые сутки, — сказал Новицкий, останавливаясь у койки. — Живот. Ну-с, Вершинин, извольте.

Вот оно.

Аттестация, и настоящая. Тетради и разговоры про известь были присказкой, а сказка вот она, на койке. Он привёл меня сюда и отступил в сторону, и теперь будет смотреть, чего я стою.

Я и не подумал обижаться. На его месте я поступил бы точно так же.

Присел на корточки и начал.

— Как звать?

— Павел, вашбродь, — прошептал матрос. — Чекрыгин.

— Где болит, Павел?

Он повёл ладонью по всему животу.

— Тут вот. Везде.

— А сперва где болело? Когда началось?

Чекрыгин подумал.

— Дык вот тут, — он ткнул себе под ложечку. — Сперва тут ныло, к вечеру туда пошло. — Ладонь съехала вправо и вниз.

Вот теперь мне сделалось очень интересно.

— Рвало?

— Ввечеру рвало разок.

— Ел нынче?

— Не могу, вашбродь. И глядеть не могу.

— Ходил по нужде?

— Не хожу вторые сутки. И ветры не идут.

Я положил ладонь ему на лоб. Тепловат. Не жар, но тепловат, и это уже кое-что.

Дальше пошло то, ради чего всё и затевалось.

Я велел ему лечь на спину, вытянуть ноги и стал щупать живот. Начал с левой стороны, подальше от беды, тёплой ладонью, плашмя, глубоко и медленно. Слева мягко. Сверху мягко. И только когда я дошёл до правой подвздошной области, под моей рукой мышцы взяли и напряглись сами, а Чекрыгин дёрнулся.

— Ай!

— Тихо. Ещё разок.

Я нажал, отпустил резко, и он вскрикнул громче, чем когда я нажимал.

— Больнее, когда давлю или когда отпускаю?

— Как отпустите, вашбродь. Как ножом.

Всё.

Дальше я мог не щупать вовсе, потому что картина сложилась целиком и никаких сомнений не оставляла.

Аппендицит. Боль началась под ложечкой и через несколько часов сползла вправо и вниз. Рвота один раз в начале. Аппетита нет вовсе. Живот напряжён местно, а не весь. И та самая боль при отпускании, которую в моё время знал всякий фельдшер, но здесь её должны были описать лишь лет через девяносто от нынешнего года.

В моё время я бы этого человека через час взял на стол, через сорок минут избавил бы от аппендицита, а на четвёртые сутки отпустил бы домой.

Здесь у меня не было ничего: ни наркоза, ни зажимов, ни подходящего шва, чтобы надёжно закрыть культю, ни ниток. И самое главное — не было права резать живот. В этом веке вскрытие брюшной полости — верная смерть, и всякий, кто на это пойдёт, будет прав только в одном случае из десяти.

Я поднялся.

— Ну-с? — сказал Новицкий.

— Дозвольте сперва вас послушать, ваше благородие. Вы его видели вчера, я нынче.

Он чуть склонил голову. Кажется, ответ ему понравился.

— Извольте. Засорение кишок либо заворот. Живот вздут, ветры не идут, вторые сутки нет стула. Полагаю очистить кишечник. Каломель внутрь, а после клистир, и коли пойдёт, к утру ему полегчает.

Слушал я его и не мог придраться. По здешней науке и по здешним книгам он рассуждал безупречно.

И это убило бы Чекрыгина за сутки.

Потому что при таком животе слабительное гонит содержимое кишки, давление на воспалённое место растёт, и в итоге кишка может разорваться, а её содержимое — вылиться в брюшную полость. Я такие исходы видел в прошлой жизни у тех, кого до меня успели «прочистить» дома. Их привозили уже никакими.

Значит, спорить надо. Только диагноза я назвать не могу, стало быть, спорить придётся тем, что видно руками.

— Ваше благородие, дозвольте не согласиться.

Новицкий не переменился в лице.

— Дозволяю. Только с основанием.

— Извольте. Первое: при завороте и при засорении живот болит весь и вздут весь. А у него боль пришла отсюда. — Я показал под ложечкой. — И за полдня сползла вот сюда, вправо и вниз. Так засорение не ходит.

— Дальше.

— Второе: живот. Извольте сами положить руку слева. Мягко. А теперь справа внизу.

Он сел на край койки и стал щупать сам.

Щупал он долго и правильно, тёплой рукой, плашмя. Я стоял и молчал, потому что тут всякое слово было бы лишним.

Когда он дошёл до правой подвздошной, рука Чекрыгина сама пошла отталкиваться.

— Гм, — сказал Новицкий.

— И вот ещё что. Нажмите и отпустите резко.

Он нажал и отпустил, и матрос закричал.

Штаб-лекарь выпрямился и посмотрел на меня.

— Отпускать больнее, чем давить, — сказал он.

— Так точно.

— Я про такое слыхал.

Он поднялся и отошёл от койки, я пошёл за ним.

— Хорошо, Вершинин. Положим, у него не засорение, а воспаление в самом кишечнике, местное, вот в этом углу. Такое бывает, я видал два раза, и оба раза кончилось скверно. Что вы предлагаете?

Ну вот. Теперь самое трудное.

— Ничего не предлагаю, ваше благородие.

— То есть как?

— Так, что всякое лечение тут повредит, — я говорил медленно, потому что тщательно подбирал слова. — Слабительного не давать ни в коем случае, оно содержимое кишки гонит, и затем рвётся то, что воспалено. Клистира не ставить по той же причине. Ничего внутрь не давать вовсе: ни пищи, ни питья — разве что смачивать губы.

— Голодом уморите.

— Двое суток человек проживёт. А кишка при пустом животе успокаивается скорее.

— Ещё?

— Холод на правый бок. Мокрую тряпицу, её необходимо менять почаще, а лучше бы льду, да где его взять. Покой полный, не подниматься. И глядеть его каждые три часа. Днём и ночью.

— Чего глядеть?

— Не переменилось ли. Ежели боль расползётся по всему животу и живот станет твёрдым, как доска, а лицо заострится, то дело кончено, и тут уже ничего не поможет. А ежели за сутки боль соберётся в один угол и станет глуше, то он выкарабкается сам.

Новицкий молчал.

Он стоял и глядел куда-то в переборку, и я видел, как он это взвешивает. Не как начальник, которому дерзит подлекарь, а как врач, у которого на руках больной и два пути.

— Опия дать? — спросил он наконец.

Хороший вопрос, и задал его человек, который думает своей головой, а не вспоминает вычитанное.

— Не дал бы, ваше благородие. От опия ему полегчает, и мы перестанем видеть, что с ним делается. А нам сейчас надобно видеть.

Он повернулся ко мне.

— Ловко.

— Виноват?

— Ловко рассуждаете, — повторил Новицкий. — И, что мне занятнее всего, вы ведь сами не знаете, отчего оно так. Знаете только, что оно так, и всё на этом.

Я промолчал, потому что сказать мне было нечего.

— Ладно. — Он поглядел на койку. — Делаем по-вашему. Внутрь ничего, холод на бок, покой. Глядеть станем оба: вы с вечера до полуночи, я после. И вот что, Вершинин.

— Слушаю.

— Ежели к завтрашнему утру ему станет хуже, я поставлю клистир и дам каломель, потому что иного у меня нет. И отвечать за это буду я, а не вы. Уяснили?

— Так точно, ваше благородие.

Мы поднялись наверх.

И вот тут я не выдержал.

— Дозвольте вопрос не по службе, Антон Григорьевич.

— Дозволяю.

— Отчего вы пошли сюда?

Он остановился.

— Что значит отчего?

— Того значит, что вы штаб-лекарь. Чин, место, практика. А идёте на два года вокруг света, где ни чина не прибавится, ни денег, зато можно и не воротиться вовсе. И, сколько я слышал, вызвались вы сами.

Новицкий поглядел на меня долго.

— А вы-то сами, Вершинин, отчего пошли? — спросил он.

— Меня определили.

— Ну а меня не определяли, — сказал он. — Вот и вся разница.

И пошёл дальше, а я остался стоять.

Ответ мне достался такой, что ответом его назвать нельзя было никак. Он не соврал ни в одном слове и не сказал ровно ничего.

Хорошо. Я не спрашиваю.

Только человек, который бросает место и практику и уходит на два года туда, откуда половина не возвращается, обыкновенно от чего-то уходит. Так было в моё время, так, я думаю, и в это.

Работать с ним будет тяжело. Он умён, спокоен, ничего не принимает на веру. Меня он уже прощупал до дна, а сам не открылся ни на волос.

Зато он слушает доводы. И этого мне достаточно.

Завалишина я встретил у трапа, когда он уже уходил.

Он стоял со своим сундучком у борта и ждал шлюпку, и был в дорожном платье, а не в мундире, и оттого показался мне меньше ростом.

Мимо пройти я не мог.

— Иван Иванович.

Он обернулся.

С минуту мы стояли и молчали, и было это неловко до крайности.

— Кору доставил, — сказал он наконец. — Полный список. Проверьте по описи, там всё.

— Проверил. Всё сошлось.

— Ну и добро.

Он поглядел на воду.

— Свидетельство мне дали в госпитале, — сказал он. — Отёки, одышка, сердце. Освидетельствовали и написали, что к дальнему вояжу не годен. Что смешнее всего, Вершинин, я ведь и правда не годен. Я думал, они мне это из милости напишут, а оказалось, по правде.

— Про сына что?

Он посмотрел на меня с удивлением.

— А вам зачем?

— Затем, что спрашиваю.

Завалишин помолчал, и я видел, что ему хочется отделаться одним словом и что одним словом не выходит.

— Не взяли, — сказал он наконец. — Опоздал я. Место обещали до Успенья, а деньги я собрал к Успенью. Там теперь другой мальчик, из податных, и за него внесли разом.

— Сколько недостало?

— Восьмидесяти рублей, — сказал он ровно. — Восьмидесяти, Вершинин. Я два месяца перекладывал казённое в своё и не добрал восьмидесяти рублей.

Он поглядел на воду.

— Буду искать иначе. Прошение подам, свидетельство при мне, служба тридцать лет. Может, и выйдет что-нибудь.

— Выйдет, — сказал я.

— Не выйдет, — спокойно ответил он. — Но искать буду. Мне ведь больше нечего делать.

Шлюпка подошла, стукнулась о борт, и матросы взялись за его сундучок.

И уже спускаясь, держась за поручень, лекарь вдруг окликнул меня:

— Вершинин.

— Слушаю.

— Про Новицкого. — Он поднял на меня глаза. — Человек он достойный. Куда достойнее меня. Ежели хотите чего-то достигнуть, сработайтесь с ним.

Он помолчал. А затем добавил:

— Потенциал у вас есть. Я в вас ошибался.

И полез вниз.

Я стоял у борта и глядел, как шлюпка отваливает.

Полтора месяца этот человек был моим главным врагом. Он подал на меня рапорт, запретил мне подходить к больным, обозвал мебелью и звал на моё место другого.

Я долго с ним боролся и старался обыграть.

А теперь он уплывал к берегу со своим сундучком, и осталось мне от него всего ничего: восполненная опись, недобранные восемьдесят рублей и вот эти две фразы напоследок.

Странная штука жизнь. Что в том веке, что в этом.

Вечером ко мне пришёл художник Тиханов с папкой.

— Андрей Ильич, я к вам с делом. Только вы не серчайте.

— С каким делом?

— Я вас нарисовал.

Он развязал тесёмки и стал раскладывать листы на сундуке, а я подсел ближе.

Первым лёг кузнец с верфи. Тот самый, у которого я вскрывал ногу, сидящий на чурбаке с вытянутой ногой, и лицо у него было такое, что я его сразу узнал.

Вторым лёг мальчишка из мучной лавки.

А третьим лёг я сам.

Я сидел на корточках спиной к художнику, склонившись над чьей-то рукой, и правое плечо у меня было поднято выше левого.

Я взял лист и стал разглядывать.

— Погодите-ка. У меня что же, плечо криво?

— Задираете, — виновато сказал Тиханов. — Вы, как работать начинаете, правое плечо задираете и голову набок кладёте. Всякий раз.

Вот те раз.

Сколько лет я простоял у хирургического стола и не знал этого про себя. И никто мне не говорил.

— Ещё что заметили?

— Дык много чего, — он оживился и полез в папку. — Вы, когда слушаете больного, глядите ему не в лицо, а на руки. Всегда. Я сперва думал, случайность, а после проверил, вы завсегда так.

Я поглядел на него.

— Михаил, а вам ведь берега заказаны.

— Они самые, — вздохнул художник. — Берега, народы, звери и растения. Я и рисую, у меня уж полпапки одних берегов.

— Так зачем людей?

Тиханов помолчал.

— А берега мне скучны, Андрей Ильич, — признался он вдруг. — Вот вам как на духу. Берег — он берег и есть, лежит себе. А человек всякую минуту иной.

Он собрал листы и вдруг сказал совсем другим голосом.

— Я, знаете, чего боюсь?

— Чего?

— Что не сдюжу, — он глядел в свою папку. — Два года ведь. Ни родни, ни угла своего, ни единого человека, с кем поговорить о своём деле. Господа офицеры со мной про живопись не станут, им не о чем. Матросы тем паче. А я так не умею, я привык, чтобы кто-нибудь глядел и говорил.

Я слушал и отмечал себе.

Отмечал я себе вовсе не жалобу. Отмечал то, чего он сам про себя не знает. Человек работает от рассвета до свечи, сидит один и держит внутри всё, что видит. И боится этого заранее.

И снова у меня мелькнули смутные воспоминания. Что-то я про этого художника помнил. Что-то нехорошее, вычитанное давным-давно.

Никак не вспоминалось.

— Слушайте, Михаил, — сказал я. — Давайте так уговоримся. Как что нарисуете, несите ко мне. Всё несите, и берега тоже.

— Так вам же неинтересно.

— Мне интересно. — Я поглядел на него. — И вот вам моё слово: глядеть буду всякий раз и говорить буду честно. Хоть один человек на этом корабле, а глядеть станет.

Тиханов посмотрел на меня и кивнул.

— Благодарствую, — сказал он.

Двадцатого августа, к вечеру, я закрыл свой счёт.

Чекрыгину за сутки стало легче. Боль собралась в один угол, живот обмяк, лоб остыл, и к полудню он попросил пить. Новицкий пришёл, пощупал, помолчал и сказал только: «Продолжаем по-вашему». Ни слова более, но я и этого не ждал.

А после обеда я ушёл на берег и работал до темноты.

Кузнец привёл шурина с рукой, из мучной лавки прибежал мальчишка, а под конец меня позвали к жене подрядчика, у которой третью неделю не заживал палец после занозы.

Домой, то есть на шлюп, я вернулся с тринадцатью рублями серебром и медью.

В лазарете, когда все улеглись, я вытащил свой мешочек и пересчитал всё, что в нём было.

Сто двадцать рублей. Ровно. Копейка в копейку.

Я сидел над этой кучкой при свече и, честно скажу, посидел намного дольше, чем следовало бы взрослому человеку.

Полтора месяца назад я нашёл эти самые сто двадцать рублей в чужом сундучке и понял, что купили за них меня самого. С тех пор я их потратил на известь и мыло для команды, заработал заново своими руками и теперь верну тому, кто их дал.

Ну что ж, Евграф Саввич. Пора.

Только вот тут начиналось самое трудное.

Отдать деньги мало, это мне сказали прямо. Подписка держится на долге, а долг держится на том, что его можно взыскать. Отдай при свидетелях, возьми расписку в получении, тогда бумага обращается в клочок, потому что взыскивать станет нечего.

При свидетелях.

И свидетели мне нужны чужие. Капитан особо на этом настоял, и настоял верно. Своего с корабля Евграф Саввич в грош не поставит, а при случае повернёт так, что подлекарь привёл дружка и оба врут.

Нужен чужой. Грамотный. Такой, чьё слово в Кронштадте что-нибудь весит. И такой, кто после не побежит рассказывать по гаваням, потому что огласка мне нужна не больше, чем ему.

Я стал перебирать и вычёркивать.

Аптекарь-немец. Человек хороший, ко мне расположен, грамотный. И робкий до крайности. Такой сядет писать расписку и трижды спросит, не выйдет ли ему беды.

Кузнец с верфи. Пойдёт хоть завтра и в огонь за меня полезет. Только неграмотен вовсе, крест ставит.

Приказчик из мучной лавки. Грамотен, да сам себе не хозяин, за спиной у него купец, которому это всё ни к чему.

Скородумов. Свой. Отпадает.

Литке. Офицер, дворянин, чистейший человек. Но его я в это дело не потяну ни за что на свете, потому что офицерская честь тут пострадает вернее всего.

Оставалось перебрать весь Кронштадт.

Я его перебрал и понял, что человек такой в этом городе есть.

И он только один. Осталось только придумать, как привлечь его к этому делу…

Утром я сразу же отправился к этому человеку. Купец Аникеев встретил меня в дверях сам, стоя, и это уже было новостью.

— Ну, лекарь, — сказал он вместо приветствия. — Ты мне объясни.

— Что объяснить, Пров Данилович?

— А вот что. — Он прошёл к столу и хлопнул ладонью по жбану. — Гляди. Вчера налили с вечера, и по сию пору половина стоит. А раньше я к утру два таких выпивал и лежал с сухим языком.

Я сел и стал слушать его доклад о своём здоровье.

Ночью встаёт раз, иногда два, а раньше бывало по четыре. Чирей на бедре закрылся, и новых нет. Кафтан, который перешивали дважды, третьего дня сел как надо. Голова прояснилась, и он вторую неделю сам читает счета.

Ходил он, кстати, тоже сам, без стенки.

— Ты мне вот что скажи. — Пров Данилович остановился передо мной. — Я пять лет по знахаркам да по аптекарям хожу. Чего я только не пил. И травы, и капли, и порошки по три рубля золотник. И всё без толку. А ты мне велел хлеб не есть, и оттого польза. Как это понимать?

Вопрос был законный, и объяснять надо было так, чтобы он понял и, главное, продолжал делать.

— А вот так, Пров Данилович. Ваша болезнь берёт своё прямо из вашей миски. Хлеб, каша, мёд, кисель. Всё это в теле обращается в сладкое. У здорового человека оно идёт в дело, а у вас в дело не идёт и остаётся гулять по крови. Оттого и жажда, и мочи много, и раны не заживают, и глаза садятся. Оттого вы и худеете, хотя едите за двоих.

— Стало быть, я сам себя травил?

— Каждый день, три раза. — Я поглядел на него. — А порошки ваши по три рубля золотник поправить этого не могли никак, потому что не в них дело. А покуда вы по караваю в день ели, хоть всю аптеку скупите — толку не будет.

Купец сел напротив и потёр щёку.

— Складно, — сказал он. — Ну а теперь говори, чего пришёл. Ты, лекарь, нынче не за тем явился, чтобы мне брюхо щупать. У тебя лицо просительское.

Вот тут я и понял, отчего этот человек нажил склады на Цитадельской.

— Верно. Пришёл просить.

— Денег?

— Свидетелем быть.

И я рассказал ему всё.

Про долг в сто двадцать рублей, который я взял. Про подписку с обязательством доставлять уведомления. Про то, что деньги я собрал и намерен вернуть, а бумага останется у него, и с ней надо что-то делать.

Аникеев слушал, не перебивая, и лицо у него делалось всё более мрачным.

— Нет, — сказал он, когда я закончил.

— Отчего?

— Оттого, лекарь, что я тебе жизнью обязан, а глупость делать не стану. — Он развёл руками. — Ты пойми. Я купец второй гильдии. У меня векселя по всему порту, у меня подряды. А ты меня зовёшь подписаться в чужой бумаге, да ещё против человека из Компании. У них рука знаешь докуда достаёт? Он завтра слово скажет, и мне товар на таможне месяц продержат, а я на этом разорюсь.

Возразить было нечего, потому что говорил он чистую правду.

— Понимаю, — сказал я. — Тогда вот вам последний вопрос, и я уйду. Ежели бы вы сами оказались на моём месте, вы бы как поступили?

Купец задумался, а затем полез в стол за бумагой.

Он и сам не заметил, как втянулся. Так бывает со всяким мастером, когда при нём начинают неумело делать его работу.

— Дурак ты, лекарь, — сказал он с досадой, макая перо в чернила. — Ты бы и вправду пошёл да отдал деньги в руки.

— А как надо?

— А надо расписку, и не абы какую. — Он придвинул мне лист. — Пиши. «Я, нижеподписавшийся такой-то, получил от подлекаря Андрея Ильина сына Вершинина сто двадцать рублей ассигнациями в полное погашение долга, каковой долг был мною за него уплачен в августе месяце сего года». Сумму цифрами и прописью, слышишь? И число проставь, и место.

— И этого довольно?

— Нет, не довольно. Дальше пиши: «И более никаких претензий по сему долгу к нему не имею». Вот это главное. А то отдашь сто двадцать, а он завтра скажет, что было сто восемьдесят с процентами.

Я записывал, а он диктовал и злился на мою финансовую неграмотность. А что ж поделать? В болезнях я силён, они из века в век не меняются. А вот бумаги в разные эпохи отличаются.

— Пиши в двух списках. Один ему, один тебе. И на твоём чтоб он расписался своей рукой, а не приказчик его какой-нибудь. На простом писать не станем, у меня лист есть гербовый.

— А ежели не станет подписывать?

— А вот тут я тебе и надобен, — Аникеев откинулся и впервые усмехнулся. — Ежели он деньги взял, а расписки не дал, то я, посторонний человек второй гильдии, при том присутствовал и это видел. И слово моё в Кронштадте кое-что весит. Так что ему проще подписать.

Я удивлённо поглядел на него.

— Стало быть, идёте?

— Иду, — сказал купец. — Только не за твою доброту, ты не подумай. Просто дело больно ловко складывается, а я до ловких дел охоч. — Он ткнул в меня пальцем. — И вот ещё что. При нём ты молчи больше, чем говоришь. Ты, лекарь, лечить умеешь, а торговаться нет.

На шлюп я вернулся к полудню, и первым, кого я встретил, был Новицкий.

Он стоял над койкой Чекрыгина и щупал ему живот.

— Вершинин. Извольте сюда.

Я подошёл.

— Глядите. Слева мягко. Справа внизу? — Он надавил, и Чекрыгин даже не поморщился. — Второй день ничего. Стула не было, ветры пошли вчера. Просит есть.

— Давать?

— Вот я вас и спрашиваю.

Так. Вот оно опять.

Он не переспрашивал и не проверял меня по мелочи. Он просто взял и передал мне решение, и в этом было куда больше уважения, чем в любой похвале.

— Дал бы, ваше благородие. Только бульон и понемногу, ложек по десять и часто. Ежели к вечеру живот останется мягким, завтра кашу на воде.

— Отчего не сразу кашу?

— Оттого, что кишка две недели будет как выздоравливающий человек. С виду цела, а нагрузки не держит. Наляжет на кашу, и всё вернётся.

Новицкий кивнул и записал что-то в свою тетрадь.

— Вершинин.

— Слушаю.

— Вы, я гляжу, всё знаете наперёд, — сказал он ровным тоном. — Откуда, спрашивать не стану. Покуда не стану.

И ушёл.

Я постоял и подумал, что этот человек будет складывать про меня свои вопросы месяцами, а однажды выложит их все разом.

Ну и пусть складывает. Мне бы до вечера дожить.

Скородумова я нашёл в лазарете. Он сосредоточенно тёр пестиком в ступке.

— Владимир Гаврилович.

— Чего?

Голос был не его. Я обошёл кругом и поглядел ему в лицо. Веки красные, под глазами тёмное, губы сухие. Пестик он держал слишком крепко, и от этого рука мелко ходила.

Двенадцатый день, как мы убавляем ему винную порцию.

Нас по-прежнему было двое на одно место помощника штаб-лекаря, но победить я хотел честно, а потому и помогал сопернику.

— Спали нынче?

— Спал.

— Сколько?

— Слушайте, Андрей Ильич, — он бросил пестик. — Вы меня будете каждый день пытать?

— Буду.

— Так я работаю! — Он повернулся ко мне, и голос стал злым. — Я тружусь, я в срок, я ни разу не отлучился. Чего вам ещё?

— Того, что вы вторую неделю не спите и злитесь на пустом месте. Это не оттого, что вы дурной человек. Это тело просит.

— Знаю я, чего оно просит.

— И я знаю, — я подвинул табурет и сел напротив. — Слушайте. Мы уговорились убирать алкоголь не разом, а помалу, и на том стоим. Только надо ещё две вещи, а вы их не делаете.

— Какие ещё?

— Есть. Вы третий день на одних сухарях, я видел. Голодному вдвое хуже. И спать днём, ежели ночью не выходит.

Скородумов посмотрел на меня исподлобья.

— И это всё ваше лечение?

— Всё, — честно сказал я. — Больше у меня ничего нет. Ни здесь, ни, скажу вам по правде, нигде.

Он помолчал.

— Двенадцать дней, — сказал вдруг. — Я считаю, Андрей Ильич. Я, знаете, с четырнадцати лет столько не проходил.

— Знаю, что считаете, — я поднялся. — Идите к коку и скажите, что я велел вас накормить горячим. И ложитесь до вечерней склянки, я подежурю.

Он посидел, потом встал и пошёл.

Уже у трапа обернулся.

— А сколько мне ещё так?

Вот тут я мог соврать и не стал.

— Долго. Может, всегда.

— Ну хоть не врёте, — сказал Скородумов и полез наверх.

На палубе я налетел на Ермакова.

Он тащил из люка бухту линя и тащил её левой рукой, прижимая к боку. Правая висела вдоль тела.

— Стой.

Юнга остановился.

— Руку.

— Некогда, вашбродь. Боцман ждёт.

— Покажи руку, я сказал.

Он подал левую.

— Другую.

И вот тут между нами всё стало ясно без единого слова. Он поглядел на меня снизу вверх, коротко и очень взросло, а после у него за спиной кто-то грохнул бухтой троса о настил, и юнга исчез.

Просто исчез. Шагнул за шпиль, оттуда в люк, и всё.

Я постоял, поглядел в пустой квадрат люка и пошёл следом, чувствуя себя при этом очень глупо. Подлекарь четырнадцатого класса гоняется по шлюпу за мальчишкой.

В трюме было темно и полно народу. Грузили провизию, катали бочки, орали друг на друга, и в этой каше можно было спрятать полк, не то что юнгу.

Я нашёл боцмана у крюйт-камеры.

— Герасим Иванович, Ермаков где?

— Ермаков? — боцман поглядел на меня удивлённо. — На берегу Ермаков. Послал за скобяным вместе с Лебедевым.

— Давно?

— Да с четверть часа как отвалили.

Вот так.

Он не соврал. Мальчишка и правда был послан, и правда отвалил. Только послан он был, я думаю, минуту назад, и попросился сам, и Герасим Иванович его отпустил, потому что мальчишка расторопный и просить умеет.

— Как воротится, не составит ли вам труда ко мне его позвать?

— Посмотрим, Вершинин, — сказал боцман, и я понял, что не пошлёт. Не до того ему.

Дальше день у меня разошёлся так, что вспоминать стыдно.

Я поднялся наверх и стал ждать шлюпку. Шлюпка пришла через два часа, и Ермакова в ней не было. Лебедев, здоровый рябой матрос, объяснил мне обстоятельно и с удовольствием, что мальчонку оставили при подводе, потому как скобяное не всё выдали, и он там караулит.

Я сходил на берег сам. Подводы у пакгауза не было.

Я вернулся, поймал его у камбуза около четырёх и потерял снова, потому что меня в ту же минуту позвали к Федотову, у которого зашёлся кашель, и когда я через двадцать минут вышел, у камбуза стояла одна пустая бадья.

К шести я поймал себя на том, что уже который час хожу по шлюпу, высматриваю и понимаю, что это смешно. А потом меня взяла злость на себя.

Потому что я весь день гонялся за мальчишкой вместо того, чтобы сделать единственную правильную вещь. У него под коркой на кисти сидел гной. Я это знал с полудня. И я, вместо того чтобы пойти к Новицкому и сказать одно слово, играл в догонялки, потому что мне, видите ли, не хотелось выдавать его начальству.

Я сидел в лазарете, глядел на свечу и очень отчётливо понимал, чем это кончается. Кончается это тем, что через несколько суток мы уходим, а у меня на борту мальчишка, у которого зараза пошла в кровь, и списывать его будет уже некуда, потому что мы будем в море.

Записку Евграфу Саввичу я отправил ещё в третьем часу с береговой шлюпкой и написал коротко: буду нынче ввечеру в «Якоре» по нашему делу, к семи.

Впервые за полтора месяца место и час назначал я, а не он.

К семи я отправился в «Якорь».

В кабинет я поднялся первым и сел так, чтобы дверь была передо мной, а свеча сбоку.

Аникеев сел справа, положил на стол свою книжицу и стал ждать с совершенно скучающим видом.

Евграф Саввич вошёл через четверть часа.

— Андрей Ильич! — Он раскинул руки. — Голубчик, вот радость-то. Сами позвали, я даже удивился.

На четырёх ступенях лестницы он дважды брал воздух ртом.

— Садитесь, Евграф Саввич.

— Сяду, сяду, — он опустился и с любопытством поглядел на купца. — А это у нас кто?

— Аникеев Пров Данилович, купец второй гильдии.

— Очень приятно, — Евграф Саввич улыбнулся чересчур добродушно. — Только вот незадача, Андрей Ильич. Дело-то у нас с вами приватное. К чему тут посторонние?

— К тому, что при расчёте нужен свидетель.

— Ах, при расчёте, — он покивал. — Голубчик, да мы с вами по-родственному, без чинов. Отпустите вы Прова Даниловича, чего ему тут сидеть.

Вот он, первый ход. Убрать свидетеля.

— Свидетель останется, — сказал я.

— Ну зачем же так сухо…

— Иначе расчёта не будет.

Евграф Саввич поглядел на меня, и в его светлых глазах впервые за всё знакомство мелькнул интерес.

Аникеев зевнул в кулак и стал разглядывать потолок.

— Ну как угодно, — сказал Евграф Саввич. — Извольте.

Я достал деньги. Накануне поменял серебро и медь на ассигнации у менялы.

— Сто двадцать рублей ассигнациями. Мой долг, выкупленный вами в июне. Извольте пересчитать.

Он не притронулся.

— Голубчик, — сказал он мягко. — Ну кто же так делает? Спрячьте, спрячьте.

— Отчего же?

— Оттого, что деньги эти ничего не решают, — Евграф Саввич сложил ладони на скатерти. — Вы, Андрей Ильич, кажется, вообразили, будто я вас за сто двадцать рублей купил, а теперь вы их отдадите и станете вольным казаком. Так нет же. У меня в конторке лежит не долговая расписка. У меня лежит подписка, а в ней сказано, что вы обязуетесь доставлять уведомления. Про деньги там одна строчка, а про уведомления весь остальной лист.

Он говорил и глядел на меня с искренним сочувствием, как объясняют ребёнку.

— Читал я эту подписку, — сказал я. — И вот что там сказано в конце. Что, буде я не исполню, вы вольны взыскать с меня долг по всей строгости закона.

— Именно так.

— Стало быть, вся сила вашей бумаги в том, что вы можете взыскать долг. Это и есть ваш кнут, других там нет. А ежели долга не станет, то и взыскивать нечего.

Я подвинул к нему деньги.

— Долга не станет через минуту.

Это была штука тонкая, и я сам додумался до неё не сразу. Точнее, подсказал мне капитан Головнин.

Всякая бумага сильна не тем, что в ней написано, а тем, что за ней стоит. Написать можно что угодно. Обязать человека доставлять уведомления нельзя ни по каким законам, такое обязательство ни один суд и слушать не станет. Держалось оно на одном: не станешь доставлять — посажу в яму за долг. Долг настоящий, яма настоящая, и вот на этом всё и стояло.

Убери долг — и остаётся лист бумаги, по которому взыскать нечего.

Более того, в суд он с ней не сунется никогда, потому что там первым делом спросят: а за какие такие уведомления вы, милостивый государь, платили сто двадцать рублей подлекарю с военного шлюпа? И объясняться придётся уже ему.

Евграф Саввич молчал.

Он глядел на деньги и, я думаю, соображал не хуже меня.

— Складно вы рассудили, — сказал он наконец. — Кто научил?

— Сам.

— Врёте, голубчик, — он улыбнулся. — Ну да ладно.

И тут он выложил свой козырь.

— А ведь тетрадочку-то вы мне уже отдавали, Андрей Ильич. Своей рукой писанную. И не одну.

— Одну.

— Пусть одну, — он подался вперёд, и голос сделался ласковым до приторности. — А теперь представьте. Приходит к Василию Михайловичу человек и говорит: «А известно ли вам, что ваш подлекарь Компании тетрадки носит?» И тетрадочку показывает. Вы там, голубчик, много чего понаписали. Про кают-компанию, про капитана, про провизию.

Он откинулся, довольный.

— И что вы тогда делать станете? С распиской вашей, при свидетеле, отдав долг честь по чести?

Вот теперь стало по-настоящему интересно.

Ответить мне надо было так, чтобы отбить угрозу и при этом ни в коем случае не проговориться, что Головнин всё знает и тетрадь читал. Потому что капитан велел мне сдавать её и дальше, а канал, о котором догадался противник, не стоит ничего.

Значит, отбивать надо не правдой, а его же логикой.

— Хорошо, — сказал я. — Пойдёмте по порядку. Приходит человек к капитану. Кто?

— Найдётся кто.

— Найдётся. И приносит тетрадь, писанную моей рукой. И первое, что у него спросят, это откуда она у него взялась.

Евграф Саввич промолчал.

— А как он объяснит, я не знаю, — я говорил спокойно, потому что спешить тут было некуда. — Тетрадь-то не потерянная. Её я отдал в руки, в трактире, человеку, который дал за неё деньги. Стало быть, чтобы предъявить капитану мою вину, надобно сперва рассказать, кто её у меня требовал и зачем.

Я поглядел на него, понаблюдал за реакцией Евграфа Саввича, а затем добавил:

— И тогда получается вот что. Есть подлекарь, который сдуру писал в тетрадку то, что и на набережной болтают. А есть люди, которые нарочно, за деньги, заводили глаза при капитане, идущем с государевым поручением. Как по-вашему, кем из нас двоих Василий Михайлович займётся прежде?

В кабинете стало тихо.

Аникеев перестал разглядывать потолок и с интересом поглядел на Евграфа Саввича.

— Занятно, — сказал тот. — Занятно, голубчик. Вы за полтора месяца сильно переменились.

— Пришлось.

Он побарабанил пальцами по скатерти, и я видел, что он считает.

И вот тут я сделал то, ради чего, собственно, всё и затевал.

— Евграф Саввич, давайте начистоту. Вы мне не враг, и я вам не враг. Я вам был должен, а теперь не должен. Только это не значит, что мы с вами больше не знакомы.

Он поднял бровь.

— Это как понимать?

— А так, что я к вам заходить не перестану, — я пожал плечами. — Мы уходим на два года. Воротимся, и я, может, снова буду в Кронштадте, и вы тут будете. Люди мы знакомые. Ежели я в дороге увижу что-нибудь любопытное про дела Компании, отчего бы мне вам про это не рассказать? По-приятельски.

— Задаром? — прищурился он.

— Задаром. Денег ваших мне больше не надобно, и бумаг тоже. А поговорить с умным человеком я всегда рад.

Капитан просил, чтобы я продолжал передавать тетради. И, скорее всего, спрашивать с меня их будут в ближайших портах. Именно поэтому и пришлось сохранить эту связь. Если бы не просьба Головнина, я бы сейчас окончательно разорвал отношения с Компанией.

Он смотрел на меня долго.

Тут я, признаться, рисковал. Он мог почуять подвох и упереться. Только я рассчитывал на одну простую вещь, которую усвоил ещё в прошлой жизни. Люди вроде него больше всего на свете верят, что всякого можно купить, а сразу после этого верят, что даром служат из тщеславия.

И он купился.

Не потому, что дурак. А потому, что подлекарь, отдавший долг и всё равно готовый служить, в его картине мира куда надёжнее должника. Должник служит из страха, а страх кончается. Этот, стало быть, служит из уважения к Компании, из желания выслужиться, из чего угодно.

Ему это было лестно.

— Ах, Андрей Ильич, — сказал он почти нежно. — Вот за это я вас и приметил. Умеете вы себя поставить.

— Стало быть, подпишем?

— Подпишем.

Расписку он читал долго и придирчиво, дважды переспросил про «более никаких претензий по сему долгу не имею» и один раз поглядел на Аникеева.

Купец глядел в стену с непроницаемым лицом.

Подписал. Оба списка. Аникеев расписался ниже, крупно и разборчиво, и поставил число.

Один список я сложил вчетверо и убрал за пазуху.

— А бумагу мою не отдам, — вдруг сказал Евграф Саввич, будто прочтя мои мысли.

— Она вам без надобности.

— Без надобности, — согласился он. — А пусть полежит. Мне так спокойнее, голубчик.

И вот на этом мне сделалось не по себе.

Всё вышло по-моему. Долг отдан, расписка при свидетеле, бумага мертва. А он сидел и улыбался, и уступил слишком легко для человека, который потерял свой единственный крючок.

Уже прощаясь, когда он встал и мы пошли к двери, я в последний раз поглядел на него как лекарь.

И то, что увидел, мне не понравилось совсем.

За две недели он сдал заметно. Одышка теперь была не только на лестнице. Лицо желтоватое, веки набрякли. А главное, он стоял, переваливаясь с ноги на ногу, и, когда шагнул, я разглядел, как туго сидят на нём сапоги.

Ноги отекли настолько, что он в свою обувь еле влезал.

Сердце сдаёт быстро. Что-то я и в самом деле начинаю сомневаться, что доживёт он до нашего возвращения.

И вот тут во мне на секунду поднялось нехорошее.

Смолчи, доктор. Он тебя полтора месяца за горло держал.

Но я всё же не смолчал. Не в моих принципах.

— Евграф Саввич.

— Что, голубчик?

— Сядьте на минуту. Я вам скажу как лекарь, а вы делайте что хотите.

Он сел, глядя на меня с интересом.

— У вас сердце больное, — я говорил коротко и по-деловому, потому что жалеть его я не собирался. — Оно не гонит кровь как должно, оттого вода собирается в теле. Ноги ваши отекают, оттого и сапоги жмут. Оттого и одышка, и лестница вам тяжела. Это не старость.

— И что же делать?

— Соль долой. Совсем. Ни солёного, ни копчёного, ни рыбы солёной. Спать с двумя подушками, высоко, а не плашмя, иначе ночью станет душить. Ноги на ночь класть повыше. Пешком ходить помалу, но всякий день. И вина не пейте вовсе, хоть вы его и так не пьёте, я заметил.

— Заметили, — тихо сказал он.

— Заметил в первый же вечер. И то, что вы к рюмке не притрагиваетесь, тоже.

Евграф Саввич помолчал.

А потом сказал такое, чего я не ждал.

— Мне про сердце ещё в Петербурге сказывали, — проговорил он спокойно. — Года полтора назад. Лекарь был хороший, немец, дорогой. Сказал, что жить мне года три, ежели буду беречься, и год, ежели нет.

Он поглядел на меня.

— Так что вы, Андрей Ильич, ничего нового мне не открыли. Я это всё знаю получше вашего.

— Тогда отчего не бережётесь?

— А затем и не берегусь, — он вдруг усмехнулся, и усмешка вышла совсем другая, живая. — Мне, голубчик, надо успеть. Дела свои устроить. У меня, знаете ли, тоже не всё в жизни просто.

— А порошки он вам не прописывал?

— Как же, прописал. Только бросил я: тошно от них стало.

Наперстянка, стало быть. И бросил, потому что тошнило, а тошнило оттого, что дозу ему дали лошадиную. Здесь их всегда дают лошадиную.

Он поднялся, взял шляпу и уже у самой двери обернулся.

— А за совет благодарствую. Про подушки я запомню.

Гребец вёз меня к шлюпу в темноте, и я сидел на банке и считал.

Долг отдан. Расписка в двух списках, одна за пазухой, подписана его рукой при постороннем свидетеле второй гильдии. Взыскивать с меня нечего. Подписка обратилась в лист бумаги, который годится разве что печку растопить.

Наконец-то разобрался с долгом прежнего Вершинина.

Только радости отчего-то не было.

Во-первых, я по-прежнему не знал, кто на шлюпе второй человек Компании. Евграф Саввич обмолвился про него в июле и с тех пор не поминал ни разу, а я не спрашивал, потому что спросить значило показать, что мне это важно.

Во-вторых, тетрадь я буду вести и дальше. Так велел капитан, и в этом теперь мой прямой интерес. Покуда Компания думает, что у неё есть глаза при Головнине, глаза эти будут показывать ей ровно то, что нужно нам.

А в-третьих, он отпустил меня слишком легко.

Человек, который два месяца плёл вокруг меня сеть, за один вечер потерял деньги, крючок и остался этим доволен. Так не бывает.

Разве что у него есть что-то ещё, о чём я не знаю.

Вот только размышлять об этом времени нет. Ещё несколько дней, и мы выходим в море.

На шлюп я в тот вечер вернулся не сразу.

Мне надо было забрать из каморки при кузнечной артели свои склянки и корпию, потому что послезавтра станет уже не до того. Каморку эту мне уступил кузнец, я принимал в ней больных две недели, а нынче пришёл сворачивать хозяйство.

Свеча горела на бочонке. За стеной остывала кузня, и потрескивало.

В дверь стукнули, когда я увязывал последний узел.

— Открыто.

Ермаков вошёл и остановился у порога.

Он был без шапки, в одной рубахе, и я с одного взгляда понял, что дело плохо.

Лицо блестело от пота. Стоял он, ссутулившись и прижав правую руку к животу, придерживая её левой. И его знобило, я видел, как ходят плечи.

— Вашбродь… — голос сел. — Вы сказывали, коли что, приходить. Я в лазарет не могу, там народ.

— Сказывал. Садись к свету.

Он сел на чурбак, и я подвинул свечу.

Правая кисть распухла вдвое. Ссадина, которую я хвалил четыре дня назад, вздулась под коркой и стала лиловой, а по тыльной стороне кисти кожа лоснилась и была натянута.

Я снял корку зондом, и оттуда пошло.

— Терпи.

Он не издал ни звука.

Я выпустил всё, промыл раствором, и вот тут увидел то, от чего внутри у меня похолодело.

От запястья вверх по предплечью тянулись красные полосы. Не пятна, а именно полосы, узкие, идущие ровными дорожками к локтю.

Я тронул их пальцем. Горячие и болезненные по всей длине.

Для здешних людей это была просто краснота. Для меня приговор с отсрочкой.

— Мне надо поглядеть под мышкой.

— Чего под мышкой-то? — он поглядел на меня с недоумением. — Рука вот она.

— А зараза уже не в руке. Гляди сюда, — я провёл пальцем вдоль полосы, не касаясь. — Видишь дорожки? Она по ним идёт вверх. И упрётся под мышкой в железы.

— И чего?

— А то, что железы её покуда держат. Это последняя застава. Покуда держат, ты жив.

Ермаков молчал, разглядывая свою руку.

— Раздевайся, — сказал я. — Рубаху долой.

Он не двинулся.

— Не надо, вашбродь.

— Ежели зараза дошла до желёз, у нас с тобой два дня. Может, три. А после ты сгоришь, и я тебя не спасу ничем. За три дня сгорает и сорокалетний мужик, а ты не мужик.

— Так вы её выпустили.

— Выпустил из кисти. А что ушло выше, того не выпустил. И покуда не пощупаю, не узнаю.

Юнга сидел и молчал, прижимая к себе больную руку.

— Вашбродь, вы завяжите как есть, — сказал он наконец. — Я потерплю. Пройдёт.

— Не пройдёт.

— Пройдёт, — упрямо повторил он. — Я крепкий.

Меня начало это злить.

— Слушай сюда, — я говорил тихо, потому что кричать тут было нельзя. — Мы скоро уходим в море. На два года. Там нет ни госпиталя, ни лекарской, ни берега. Ежели с тобой это случится там, я буду держать тебя за руку и смотреть, как ты помираешь, потому что больше мне делать будет нечего. Понял ты меня?

Он поднял на меня лицо, и я увидел, что он смертельно напуган, только пугало его вовсе не то, о чём я говорил.

— Не могу я, — сказал он совсем тихо.

— Отчего?

Он молчал.

— Ермаков, я лекарь. Я за месяц пересмотрел сотню с лишним человек догола. Мне на тебя глядеть не любопытно, мне надо пощупать одно место, и всё.

— Не могу.

И вот тут я разозлился по-настоящему.

Я вымотался за этот день до последней нитки, у меня на руках был мальчишка, который через двое суток мог умереть от заражения крови, и мальчишка этот упирался в какую-то дурь.

— Хорошо, — сказал я и встал. — Тогда сделаем так: я иду на шлюп, докладываю господину Новицкому, и завтра тебя смотрит он. При Прошке, при Скородумове и при ком велит. И списывают тебя на берег, потому что негодных мы в плавание не берём.

Он вскинулся.

— Не надо!

— Тогда рубаху.

Мы смотрели друг на друга через свечу, и я видел, как он сдаётся.

Он сдавался медленно, страшно. Так сдаются, когда идти уже некуда. Опустил голову. Посидел. Потом здоровой левой рукой стал развязывать ворот, и пальцы у него не слушались.

— Вы… — выговорил он и остановился.

— Что?

— Вы дверь притворите.

Я притворил дверь и вернулся к свече.

Он стянул рубаху через голову. И тут, признаться, я увидел совсем не то, что ожидал.

Он стянул рубаху через голову и остался сидеть, ссутулившись, прижав её к животу здоровой рукой. Лицом к свече. Смотрел в пол.

Я взял свечу и обошёл его.

Первое, что я отметил, было пустым и служебным. Мальчишка. Худой, костлявый, ключицы наружу, грудь плоская, как доска. Полторы недели я держал в голове дурацкую свою догадку, и нынче её похоронил, и хорошо.

А потом я поднёс свечу ближе. И увидел его спину.

В первую секунду мне показалось, что на нём надета какая-то другая рубаха, тёмная и рубчатая. Потом свеча качнулась, и до меня дошло.

Рубцы шли от лопаток до самой поясницы. Старые, белые и плоские лежали вдоль и наискось, а поверх них тянулись другие, помоложе, розовые и ещё выпуклые. Местами они ложились крест-накрест, потому что били по уже битому. Слева, ниже лопатки, кожа сходилась стянутым узлом, будто там рвали, а после заживало само и как попало.

Я стоял с зондом в руке и молчал.

Такую спину я в прошлой жизни видел единственный раз, и то в атласе, и подпись под картинкой была про телесные наказания в старину.

А тут живой пример сидел передо мной, дышал и был не старше лет пятнадцати.

Ай да доктор!

Полторы недели я ходил за этим мальчишкой, складывал улики и был совершенно уверен, что понял, в чём дело. Не даётся щупать. Спит одетым. На смотре не был. От руки на запястье шарахается, как от ножа.

И всё это я сложил в одну-единственную догадку, до того нелепую, что не позволял себе её додумать. Точнее, думал и сразу отметал.

А глядеть надо было не туда.

Ладно. Это всё потом.

— Руку подними. Вот так, в сторону. Держи.

Я сделал то, ради чего его и раздевал.

Пальцы мои легли в подмышечную впадину, снизу вверх. Он дёрнулся, но я держал его крепко.

Железы взялись. Прощупывались две, каждая с крупную горошину, болезненные.

Только вот что важно: они были подвижные. Катались под пальцами, не спаянные ни между собой, ни с кожей. И это меняло всё.

Значит, застава держит. Зараза дошла до неё и упёрлась, а дальше не пошла.

— Больно?

— Терпимо.

— Опусти.

Я вернулся к кисти, промыл ещё раз, заложил корпию с раствором и стал бинтовать, оставляя выход для гноя.

— Слушай, что делать станешь. Руку носить на перевязи, не опускать. Ежели опустишь, кровь притечёт и станет хуже. Тряпицу мочить тёплым и менять четырежды в день. Ко мне приходить утром и вечером, покуда не скажу.

— На шлюпе?

— На шлюпе, — сказал я. — И вот тут мы с тобой дошли до главного.

Он потянулся за рубахой.

— Погоди. Не одевайся ещё, я не досмотрел.

Смотрел я спину долго и щупал её всю, а он сидел и терпел, и терпел так, как терпят люди, привыкшие, что чужие руки трогают их когда захотят.

— Кто тебя так?

— Барин, — сказал он.

И всё. Одно слово.

— Много раз?

Юнга помолчал.

— Дык кто ж считает, вашбродь.

— А ты посчитай.

— С семи годков, — он глядел в пол. — Как в дворовые взяли, так и пошло. Первый раз за что — уж и не упомню. Потом, стало быть, за всё.

— За что за всё?

— За что придётся, — сказал Ермаков просто. — Барин у нас такой был. Не злой даже, а так… вспыльчивый. Как чего не по нему, так и велит. У него для того человек особый держался, Фрол. Он и порол всех.

Я слушал и складывал у себя в голове картину, от которой мне делалось нехорошо.

Не злой, а вспыльчивый, повторил я про себя. То есть человек не мучил и не наслаждался. Он просто велел выпороть мальчишку, как велят вынести мусор, и после садился обедать. И это, если разобраться, хуже всякого злодейства, потому что со злодеем можно хотя бы спорить.

— А последний раз?

Тут он поднял голову.

— За чашку.

— За какую чашку?

— За барынину чашку. — Он вдруг заговорил быстро, будто прорвало. — У них сервиз был привозной, аглицкий, синий с золотом. Двенадцать чашек. Барыня его страсть как берегла, а на именины велела подавать. Я нёс, а половица возьми и хрустни. Я и оступился.

— И что?

— И всё. — Ермаков пожал плечом и поморщился, потому что плечо было больное. — Чашка вдребезги. Барыня в слёзы. Барин велел Фролу дать мне сорок розог.

Вот тут я, признаться, переспросил, потому что решил, что ослышался.

Я, конечно, не Фрол и в этом деле не знаток, но кое-что про телесные наказания в этом веке читал. Даже двадцать розог здоровому мужику уже серьёзно.

— И дали?

— Дали. — Он смотрел мимо меня. — На конюшне. Фрол насчитал десять и руку опустил, а барин из окошка кричит: «Считай дальше». Ну он и досчитал.

— А после?

— А после я до людской полз. — Юнга сказал это без всякого выражения. — Ноги не шли. Матрёна меня подобрала, ей потом за это тоже досталось.

Я молчал.

Сказать мне было решительно нечего. Всякое слово вышло бы либо глупым, либо лживым.

— И вот тогда я и решил, — сказал Ермаков.

— Бежать?

— Не бежать. — Он поднял на меня глаза, и в них наконец появилось что-то живое, злое и упрямое. — Бежать я и раньше мог. Куда убежишь? Поймают да выпорют, и всё.

— Тогда что?

— Стать таким, чтоб нельзя было.

Он сказал это, и я понял, что ничего не понял.

— Как это нельзя?

— А вот так, вашбродь. — Он подался вперёд. — Барину моя спина принадлежит. Он её купил вместе со мной, ещё до того, как я родился. Он с ней что хочет, то и делает, и никто ему слова не скажет, потому что по закону так и есть. — Он перевёл дыхание. — А матроса пороть нельзя ни за что ни про что. Матрос государев. Его и высечь могут, да только по суду и за вину, а не оттого, что барин с утра не в духе. Он присягу дал. У него служба, у него жалованье, у него имя в списке записано.

Я не стал ему говорить, что линьки на флоте гуляют не хуже барских розог и что боцман спрашивать суда не станет. Он и сам это увидит, а может, уже видел. Только разница всё-таки была, и он её нащупал верно. Там его драли за то, что он чей-то. Здесь же могут драть за то, что он плохо служит. И это, как ни поверни, другая жизнь.

К тому же Головнин, как я знал, был не сторонником телесных наказаний.

Юнга поглядел на свою забинтованную руку.

— Я, вашбродь, когда лежал после той конюшни, всё думал. И надумал вот что: барину моя спина принадлежит, а морю — нет.

Я сидел на бочонке и молчал.

Пятьдесят лет я слушал, как люди объясняют, отчего они сделали то, что сделали. И девять раз из десяти выходило, что человек чего-то испугался или чего-то захотел.

А этот в пятнадцать лет сообразил такое, до чего я и к старости не додумался.

Бежал он вовсе не от боли. Он бежал за тем, чтобы стать человеком, которого нельзя выпороть по прихоти. И вычислил единственное место в Российской империи, где это возможно для дворового мальчишки.

— Бумаги откуда? — спросил я.

Он посмотрел на меня, раздумывая, говорить или нет.

— Скажешь мне всё, — сказал я. — Иначе я тебе помочь не смогу, даже если захочу. Мне надо знать, чего ждать.

— Дык… — Он поёрзал. — Три года копил, вашбродь. Господа приезжали, когда и сунут гривенник. Барин на именины давал. И…

Он оборвал себя на полуслове.

— И воровал.

— И воровал, — сказал он, не подымая глаз. — Не у своих. У проезжих, кто на постой вставал. Стыдно, а куда денешься. Ещё продал кое-чего с барского двора, чтобы хватило.

— Дальше.

— В уездном городе человек был. Отставной, из подьячих. Ему за такие дела платят.

— Что выправил?

— Что я мещанский сын, Ермаков Илья, — сказал юнга. — Только тут, вашбродь, не так просто вышло. Подьячий сказал, что на пустое место бумагу писать нельзя, всякую бумагу проверить можно. Надо, говорит, чтоб за тобой человек стоял.

— Какой человек?

— А вот он и нашёл. Вдова там жила, Ермакова Аграфена, мещанка ямбургская. У неё сын был, Илья, годами вроде меня. Ушёл он от неё третий год как, в бурлаки нанялся, да и сгинул. То ли утоп, то ли ещё где живёт, а только вестей нету и по сей день.

— И она тебя назвала сыном.

— Назвала. — Он смотрел в пол. — Я ей все деньги отдал, что скопил. Сорок два рубля. Она пошла и сказала, что сын, мол, воротился, и в бумагах его отметить. Приложила руку. Подьячий свидетелей привёл, двоих, тоже не задаром. И от общества увольнительное выправил, за то отдельно взял.

Я сидел и молчал, потому что это было куда хуже покойника.

Покойник ничего не скажет. Покойника надо искать по спискам, и никто искать не станет. А тут живая баба в Ямбурге, и двое свидетелей при ней, и всякий из троих может завтра проговориться, продать или просто испугаться.

— Она хоть на тебя глядела? — спросил я. — Похож ты на её Илью?

— Не больно, — сказал Ермаков. — Он рыжий был. Я слыхал, как она соседке говорила, что сын с дороги переменился.

Прекрасно. Просто прекрасно.

— А сын её ежели воротится?

Юнга поднял на меня глаза, и в них было такое взрослое спокойствие, что мне стало не по себе.

— Так я потому и в дальний поход просился, вашбродь. Два года. За два года оно всё либо уляжется, либо нет, а меня тут не будет.

Понятно всё.

— Ты давно ли бежал?

— О Егорьи, вашбродь. Скотину в поле выгнали, суматоха, я и ушёл.

Апрель, стало быть. Четыре месяца.

— И всё это время где?

— По-разному. В Ямбурге при постоялом дворе жил, там и бумаги справил. После в Питере, после сюда. — Он повёл плечом. — Сюда я в июле пришёл. Услыхал, что на дальний поход людей добирают, ну и пришёл.

— Погоди, — сказал я. — В июле, говоришь?

— В июле, вашбродь.

И тут у меня похолодело второй раз за вечер.

Я вспомнил тот день очень хорошо, потому что был он бестолковый и длинный. Иван Иванович отбыл по делам, а команду добирали, и людей ко мне гнали партиями. Я сидел у трапа с ведомостью и смотрел моряков. Зубы, глаза, грыжа, ноги. Годен, годен, не годен.

И привели мальчишку.

Боцман его брать не хотел. Мелкий, сказал, соплёй перешибёшь, куда его на два года. А я поглядел зубы, послушал грудь, велел присесть десять раз и посчитал, как он дышит после.

Он дышал хорошо.

— Костью мелок, а нутром здоров, — сказал я тогда Герасиму Ивановичу. — Через год вытянется. Берите.

И написал в ведомости «годен», и подписался. Подлекарь Вершинин.

Мальчишка тогда для меня был двадцать второй за день, и я его лица не запомнил. Я запомнил только, что он после моих слов постоял секунду лишнюю, будто ждал ещё чего-то, и его увели.

Только сейчас понял, что тогда впервые Ермакова и увидел.

— Это я тебя писал, — сказал я.

— Вы, вашбродь. — Он поднял голову и в первый раз за весь вечер посмотрел мне прямо в глаза. — Боцман сказал, не возьмём. А вы сказали, берите. Я потому и пришёл нынче к вам, а не в лазарет.

— Оттого, что я тебя записал?

— Оттого, что вы за меня слово сказали, а вас послушали. — Он проговорил это медленно, будто сам додумывал. — Я такого допрежь не видал никогда, чтоб за меня сказали и послушались. У нас за такое рядом кладут.

Я сидел с зондом в руке и очень отчётливо соображал, что натворил.

В июле мне казалось, что я просто не дал забраковать здорового парня из-за роста. Я даже собой был доволен, помнится. А вышло, что я своей рукой провёл на государев шлюп беглого крепостного с купленным именем и подписался под ним: «годен».

И он теперь мой. Не потому, что я добрый, а потому, что я его вписал.

Вот, стало быть, как оно работает.

И тут я себя одёрнул.

Ничего я не переменил. Взяли бы его и без меня. Боцман поворчал бы да и махнул рукой, потому что людей добирали и брали всех, кто на ногах стоит. Мальчишка был бы на этом шлюпе так или иначе.

Только вот подпись под ним стоит моя. И для него, и для закона это одно и то же.

Выходил у меня мальчишка на военном шлюпе под чужим именем, купленным у вдовы за краденые гривенники и оформленным пьяным подьячим. Формально всё чисто. В списке он есть, бумага при нём законная, за бумагой стоит живой человек, приложивший руку. А по существу довольно, чтобы в Ямбурге кто-нибудь один раскрыл рот, и вся конструкция рассыпается.

И тогда его вернут владельцу.

Что бывает с беглым дворовым, которого возвращают, я представлял себе довольно ясно. Особенно с тем, кто копил и подделал бумаги. Тут уже не сорок.

— Никому не сказывал?

— Никому, — сказал Ермаков. — Вы первый.

Он помолчал.

— Вашбродь, а вы… — Голос у него всё-таки дрогнул. — Вы доложите?

Вот он, вопрос.

И врать я ему не собирался.

— Не знаю, — сказал я.

Он закрыл глаза.

— Погоди. Я тебе объясню, чтоб ты понимал, а не гадал. — Я поставил свечу ближе. — Ты на военном корабле под чужим именем. Ежели я об этом смолчу, то я не просто добрый человек, я укрыватель, и мне за это по закону тоже кое-что полагается. Мне надо это обдумать, а не ляпнуть тебе сгоряча.

— Понимаю, — сказал он глухо.

— И вот ещё что. Помимо всего этого есть рука. Я не знаю, годен ли ты будешь через четыре дня. Может статься, что решать придётся не мне.

Он кивнул.

— Одевайся.

Он потянулся за рубахой, и вот тут я его остановил снова.

— Погоди-ка. Руку подними ещё раз. Ту, здоровую.

Он поднял. Я смотрел, как идёт лопатка.

— Теперь до уха достань. Через голову.

Он попробовал и не достал. Локоть у него остановился на полпути, и всё плечо пошло вверх целиком, вместе с лопаткой.

— Тянет?

— Ага, — сказал он с удивлением. — Слева тянет. Оно завсегда так.

— Не завсегда. Оно у тебя с той поры так.

Я объяснил ему просто, как смог.

Кожа, когда заживает большими рубцами, стягивается и делается короче, чем была. И ежели рубец лёг поперёк того места, где тело сгибается, он мешает движению. Мешает не мышца и не кость. Мешает вот эта самая стянутая кожа, которая срослась накрепко и не пускает.

— И что же теперь?

— А теперь слушай. Вот в этом самом месте, — я тронул стянутый узел под лопаткой, — я могу кое-что сделать. Не сразу и не быстро. Мазать салом с воском на ночь каждый день. Разминать пальцами, я покажу как. И тянуть руку понемногу, всякий раз чуть дальше, чем нынче. Через полгода будешь доставать до уха. Через год забудешь, что тянуло.

Ермаков смотрел на меня и молчал.

— Чего? — спросил я.

— Дык… — Он моргнул. — Меня же никто отродясь не лечил, вашбродь. Меня драли, а после я сам отлёживался. Матрёна маслом мазала, и всё.

— Теперь будут лечить.

Он вдруг отвернулся и стал очень старательно продевать голову в рубаху.

М-да, ну и ситуация… Честное слово, лучше бы и в самом деле оказался женщиной, как я думал изначально! Проблем с таким юнгой, боюсь, может быть ещё больше.

Обратно я шёл пешком через всю гавань и шлюпку взял последнюю.

Думать я начал сразу, потому что тянуть тут было нельзя.

Первое. Ежели я доложу.

Тогда мальчишку снимут с корабля в тот же час, дело пойдёт в суд, а после его вернут владельцу, потому что по закону иначе никак. И этот вспыльчивый барин, у которого для порки держится особый человек, получит назад дворового, который украл деньги и подделал бумаги.

Убивать он его не станет, разумеется. Он просто велит выпороть, Фрол опять досчитает до сорока, и на этот раз мальчишка до людской не доползёт.

Второе. Ежели смолчу.

Тогда я два года хожу с чужой тайной. И, что хуже, не я один. Всякий, кто узнает, окажется в том же положении. А узнать могут в любом порту, где сверяют команду по спискам, и от меня это не зависит вовсе.

И третье, и вот оно самое неприятное.

Рука.

Через четыре дня мы уходим. Ежели зараза пойдёт дальше, юнгу придётся списывать, и списывать по-настоящему, потому что негодного я в море не потащу ни за какие тайны. И тогда всё решится само собой, и решится худшим образом. Он сойдёт на берег, а через месяц кто-нибудь справится о мещанском сыне Ермакове.

Стало быть, начинать надо с руки, а решать после.

К этой мысли я и пришёл, покуда шлюпка стучала о борт.

Сперва вылечить. После решать.

Наутро я пошёл к лекарю Новицкому и доложил.

Не всё, разумеется. Но и врать ему было нельзя, я это усвоил в первый же день.

— Антон Григорьевич, дозвольте доложить о больном.

— Докладывайте.

— Юнга Ермаков. Нагноение на тыле правой кисти, вскрыл вчера ввечеру, вышло обильно. По предплечью красные полосы до локтя. Железы в подмышечной впадине взялись, две, с горошину, подвижные, между собой не спаяны. Жар был вчера, нынче поменьше. Лечу сам, докладываю по форме.

Новицкий выслушал внимательно.

— Вчера ввечеру, — повторил он. — Это где же?

— На берегу, ваше благородие. Я там, в каморке при кузнечной артели, больных принимал. Он туда и пришёл.

— А в лазарет отчего не пришёл?

— Стеснительный, — сказал я.

Он поглядел на меня.

— Стеснительный, — сказал он.

— Так точно.

— Хорошо. — Он поднялся и стал закатывать рукава. — Ведите, посмотрю.

Вот этого я и боялся.

Тут надо понимать, что человек он не подозрительный и не придирчивый. Он просто смотрит всё сам, всегда, и в этом весь Новицкий. Ему не пришло бы в голову поверить мне на слово, как не пришло бы в голову поверить на слово самому себе.

— Ваше благородие, дозвольте я его сам приведу. Он на палубе при боцмане.

— Ведите.

Ермакова я нашёл у грот-люка. Отвёл в сторону и сказал коротко:

— Штаб-лекарь будет смотреть руку. Слушай меня внимательно. Рукав я тебе закатаю сам, до плеча. Рубаху не снимай ни при каких обстоятельствах. Говорить буду я. Понял?

Он побледнел, но кивнул.

Смотрел Новицкий обстоятельно.

Он размотал повязку, оглядел рану, понюхал, надавил по краям и остался доволен тем, что вышло. Провёл пальцем вдоль полос, сравнил с левой рукой. Потом велел поднять руку и полез в подмышку.

Юнга закаменел.

— Тихо, тихо, — сказал Новицкий. — Больно, нет?

— Терплю, ваше благородие.

Штаб-лекарь щупал долго.

— Подвижные, — сказал он наконец, ни к кому не обращаясь. — И правда две. Ну, стало быть, держат.

Он выпрямился и вытер руки.

— Рубаху с него снимите. Хочу поглядеть, нет ли ещё где.

И вот тут мне надо было сработать чисто, потому что второй такой минуты не будет.

Соврать нельзя. Отказать нельзя. Заслонить мальчишку собой тем более нельзя.

Значит, оставалось мне одно. Дать ему причину не смотреть, причём такую, которую он примет как врач.

— Ваше благородие, — сказал я. — Дозвольте доложить. Я его вчера осматривал всего, догола, при свече. Ничего иного нет ни на груди, ни на спине, ни в паху. Всё чисто.

Новицкий поглядел на меня.

— Вы смотрели?

— Догола.

Это была чистая правда, я на неё и рассчитывал.

Он молчал секунды три, и за это время я успел прожить довольно много.

— Ладно, — сказал он и опустил рукава. — Верю. Ежели вы смотрели, значит, смотрели.

Ермаков громко выдохнул.

Дальше пошло по делу. Новицкий распорядился так: перевязь, покой руке, промывать раствором дважды, а через сутки доложить ему, стали железы мельче или нет.

— И вот что, Вершинин. Ежели к завтрашнему вечеру железы срастутся между собой либо кожа над ними покраснеет, немедля ко мне. Тогда придётся резать, и резать буду я.

— Слушаюсь.

Юнга ушёл, а мы остались стоять у шкафа.

И Новицкий, не поворачиваясь ко мне, заговорил совершенно ровным голосом:

— Он вас боится меньше, чем меня.

— Так я его вчера лечил, ваше благородие.

— Не оттого. — Штаб-лекарь взял свою тетрадь и раскрыл её. — Впрочем, это дело ваше.

И стал писать.

Я поднялся наверх, и настроение у меня было препаршивое.

Он всё заметил.

Не то чтобы понял, но заметил непременно. И что юнга окаменел, и что рубаху я снимать не дал, и что предупредил его заранее. Ничего он мне не сказал и, я думаю, не скажет ещё долго.

Он просто положит это к прочему.

У меня уже набралось в его тетрадке порядочно. Недостача, восполненная Завалишиным. Известь за своё жалованье. Журнал наблюдений, который никто не велел вести. Больной с животом, про которого я знал наперёд. И вот теперь стеснительный юнга.

Однажды он выложит всё это разом и спросит.

И, честно сказать, я до сих пор не придумал, что стану отвечать.

К полудню на шлюпе погасили огни.

Пришёл черёд пороха.

Его на военном корабле принимают в последнюю очередь и принимают особо, потому что шутить с ним никто не намерен. Барка с пороховыми бочонками подошла к борту в первом часу, и по всему шлюпу разнеслась команда, от которой корабль весь подобрался.

Огни — погасить до единого. Камбузную печь — залить. Трубок не курить, огнива не высекать под страхом чего угодно.

И «Камчатка» погасла.

Я такого ещё не видал и, признаться, впечатлился.

Днём-то ничего, свет из люков идёт. А вот в трюме и на нижней палубе сделалось черно и тихо, и в этой черноте у нас работали люди. Бочонки принимали в парусиновых чехлах, передавали из рук в руки цепочкой, и цепочка эта тянулась от борта до крюйт-камеры, порохового погреба в самом низу.

Разговаривали вполголоса, и это показалось мне страннее всего. Сто человек работают, а слышно только шарканье и дыхание.

Боцман Евдокимов стоял у люка и командовал шёпотом, и шёпот этот был мне слышен дальше, чем иной крик.

Матросы шли в чулках, и я не сразу сообразил, отчего. Сапоги с подковками при погрузке пороха не носят, потому что подковка о железо даёт искру, а одной искры тут достаточно.

Мне от всего этого была своя забота, и забота невесёлая.

У меня в лазарете лежали двое. Чекрыгин с животом, который третий день выкарабкивался, и Фёдоров с ногой в лубках. И к ним теперь нельзя было прийти со свечой.

Часа четыре я просидел в темноте, щупая пульс на ощупь и разговаривая, чтобы они не пугались.

— Вашбродь, а долго ещё? — шёпотом спросил Фёдоров.

— К вечеру кончат.

— А ежели рванёт?

— Не рванёт. Оттого и в темноте сидим.

— А вы, вашбродь, боитесь?

Я подумал.

— Боюсь, — сказал я честно. — Только пользы от этого никакой, потому мы и сидим смирно.

Фёдоров посопел.

— А я, вашбродь, ноги дождаться не могу, — сказал он вдруг. — Пятую неделю лежу. Мне бы встать до отхода-то. Я бы уж как-нибудь.

— Встанешь.

— Правда?

— Верное слово. Через день сниму лубки и попробуем. Только чтоб без геройства. И так, как я скажу.

Он замолчал, и я понял, что он улыбается в темноте.

Наверху прошли шаги, кто-то остановился у люка, и Литке шёпотом спросил, тут ли подлекарь.

— Тут.

— Андрей Ильич, вы после погрузки не заняты? Тут вот какое дело. Фердинанд прибыл.

Барон Фердинанд Врангель оказался худым и длинным.

Он стоял у фальшборта в мичманском мундире, который висел на нём свободно, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, которому только что подарили целый мир, а он не знает, куда его девать.

— Врангель, — представил Литке, сияя. — А это Андрей Ильич, подлекарь наш.

Барон повернулся, и я увидел, что ему лет двадцать, не больше.

— Вершинин, — сказал я.

— Очень рад. — Он поглядел на меня внимательно. — Мне Фёдор писал про вас.

— Что же он писал?

— Что вы матросу ногу спасли, которую все резать собрались. — Врангель сказал это совершенно серьёзно. — Я, признаться, хотел бы про это послушать. Мне такое любопытно.

Тут я мысленно себе напомнил, кто он был такой, потому что за этим тощим мичманом стояла история, от которой у меня, когда я её вспомнил, зачесались руки.

Врангель, насколько я помнил, сирота. Родителей лишился мальчишкой, отдан был в Морской корпус, оттуда выпущен и служил на Балтике, как служат сотни таких же.

А потом он услышал, что снаряжается кругосветная экспедиция.

И он сделал такое, за что во флоте кладут под суд. Самовольно оставил свою команду, взял, что было денег, и уехал в Петербург. Явился к Головнину, которого знать не знал, и стал проситься. Не на должность, не на чин. Он просился хоть кем, хоть простым матросом, лишь бы взяли.

За самовольную отлучку его ждало разбирательство и, при худшем повороте, суд.

Головнин его выслушал, поглядел и взял. А с отлучкой как-то уладилось.

Стало быть, вот кто стоял передо мной. Двадцатилетний мальчишка, который поставил на кон всю свою карьеру ради того, чтобы попасть на этот корабль.

И тут я поймал себя на очень нехорошем сходстве.

Один сирота ради моря бросил службу и рисковал судом.

А другой, пятнадцати лет, ради того же самого моря украл гривенники и купил себе документы.

Разницу между ними я видел ровно одну. У барона Врангеля за спиной стояли Морской корпус, дворянство и фамилия, и оттого дело замяли. А у дворового мальчишки Ермакова за спиной не стояло ничего, и оттого дело не замнут.

Вот тебе и весь этот век в двух людях, подумал я.

— Ну, идёмте вниз, — суетился Литке. — Фердинанд, тебе показать надо, где что.

— Погоди, — Врангель потёр шею и поморщился. — Слушай, Фёдор, у меня третий день шея не ворочается. Я в возке трое суток трясся и уснул на боку, а после встать не мог.

Он повернулся ко мне.

— Андрей Ильич, а это ваше по части?

— Моё. Дайте гляну.

Ничего страшного я там не нашёл. Мышца слева от шеи стояла жгутом, твёрдая и болезненная, голова поворачивалась вправо свободно, а влево на треть. Обыкновенное дело у людей, которые уснули не в том положении и застудили на сквозняке.

— Долго вы в возке ехали?

— Трое суток. И с открытым окном, жарко было.

— Вот вам и ответ. Продуло и свело. Ничего опасного, само пройдёт дней за пять, а мы ускорим.

Я назначил ему сухое тепло на ночь, велел не спать на этом боку и показал, как самому тянуть шею понемногу и плавно, всякий раз чуть дальше.

— И не крутите головой резко. Ежели надо посмотреть вбок, поворачивайтесь всем корпусом.

— Хитро, — сказал Врангель. — У нас в Ревеле лекарь на корабле велел бы кровь отворить.

— И стало бы вам хуже, ваше благородие. Кровь отворите, а шея как стояла, так и станет, зато сами ослабеете. А нам с вами в море идти.

Барон засмеялся.

Мы стояли втроём у борта, погрузка внизу кончалась, и по палубе уже разносили фонари, потому что порох был убран. Литке рассказывал Врангелю про хронометры, Врангель слушал и кивал.

А я стоял и думал про своё.

Завтра надо решать по Ермакову. Железы к вечеру должны пойти на убыль. Ежели пойдут, я скажу ему, что решил, и мы станем жить дальше с этой тайной на двоих.

И тут Врангель, ни к кому не обращаясь, вспомнил:

— Да, господа. А вы слыхали, что сюда перед отплытием комиссия прибудет?

Литке обернулся.

— Какая ещё комиссия?

— А вот слушайте, — оживился барон. — Мне в Петербурге сказывали…

И я, ещё не услышав ни слова, понял, что новость мне не понравится.

— Сказывали, будто прибудет комиссия, — закончил свою мысль Врангель. — Перед выходом. Приёмная.

Литке присвистнул.

— Так это ж дело обыкновенное. Осмотрят шлюп, да и всё.

— Не всё, — барон покачал головой. — Мне ещё в Петербурге сказывали, что нынче велено строже. Из-за прошлого года.

— А что в прошлом году?

— А в прошлом году с одного транспорта, что шёл в Архангельск, полкоманды слегло, и оказалось, что провиант принимали по бумагам, а бумаги писали, не глядя в бочки. Дошло до министра. С тех пор велено поверять не бумаги, а то, что за бумагами.

Он сделал важную паузу.

— И людей тоже.

— Как это людей? — спросил я.

— Поимённо, — Врангель развёл руками. — По списку. Выкликают, человек выходит, и всё сходится либо не сходится. Кто таков, откуда, по каким бумагам взят.

Литке засмеялся.

— Ну, у нас-то сойдётся.

— У вас сойдётся, — согласился барон и вдруг усмехнулся невесело. — Про меня, я думаю, тоже спросят.

Тут он был прав, и я это понимал.

А сам я в эту минуту стоял, кивал и считал.

Выходило у меня две беды, и обе скверные.

Первая беда: это Ермаков. Мальчишка под чужим именем, по бумагам пропавшего мещанского сына, за которым стоит купленная за деньги вдова из Ямбурга. Покуда никто не спрашивает, всё держится. А комиссия именно спрашивает, и спрашивает поимённо, и делает это не из злобы, а по должности.

Вторая беда: это я сам.

Об этом я, признаться, до сих пор не задумывался. И зря.

Числюсь я подлекарем, взят на шлюп в июне, курса не кончил, лекарского экзамена не сдавал. На меня в июле подан рапорт о списании, и этот рапорт лежит где-то в бумагах. Старший лекарь, который его подавал, третьего дня сам уволен по болезни. А медицинскую часть, которую придётся показывать комиссии, полтора месяца вёл человек, у которого в лазарете стоит полтора пуда купленной на своё жалованье белильной извести, лежат журналы наблюдений, никем не предписанные, и заведён учёт расхода, какого на этом шлюпе отродясь не водилось.

Всё это можно объяснить. Только объяснять придётся долго, и объяснять человеку, который приехал проверять, а не разбираться.

— А спрашивать станут строго? — спросил я.

— Как повезёт, — Врангель поглядел на меня с любопытством. — А вам-то что, Андрей Ильич? Вы человек при должности.

— Я человек при должности, у которого в лазарете заведено многое сверх устава.

— Так это же хорошо.

— Это, ваше высокоблагородие, смотря кто смотрит.

Врангель подумал и вдруг кивнул с полной серьёзностью.

— Верно. Начальству новое всегда подозрительно.

И вот тут я поглядел на него внимательнее.

Барону было двадцать лет, он был двумя чинами выше меня и на две сословные ступени выше и разговаривал со мной так, будто ничего этого нет.

Он не снисходил и не заискивал. Он просто разговаривал, и разговаривал по делу.

А потом стал расспрашивать про Фёдорова.

Расспрашивал он меня всерьёз. Как кость встала, отчего лубки держат шесть недель, а не три, отчего нельзя раньше, что будет с ногой, когда снимем. И задавал вопросы, каких офицеры не задают, потому что офицеру довольно знать, годен человек или не годен.

— А почему шесть? — допытывался он. — Кто сосчитал?

— Никто не считал. Проверено на многих.

— Стало быть, всё едино не знаете отчего?

— Не знаю, — честно сказал я. — Знаю только, что раньше нельзя, а после можно.

Врангель поглядел на меня с удовольствием.

— Люблю, когда человек говорит, что не знает. Редко слышу.

Дружить нам с ним нельзя, разумеется. Он барон и мичман, я мещанин и подлекарь, и всякая попытка сойтись ближе кончится тем, что мы оба будем неловко себя чувствовать.

А вот узнать его поближе я бы хотел.

Через десять лет его имя будет стоять в тех же книгах, что и имя Головнина, а по мне, так и повыше. И сейчас оно принадлежит тощему двадцатилетнему мальчишке, который стоит рядом со мной, потирает застуженную шею и спрашивает, почему кость срастается шесть недель.

Ермакова я вызвал в лазарет тем же утром, на перевязку, и заодно сказал ему то, что решил.

Железы за ночь подались, я это нащупал сразу. Стали мельче, катались свободнее, и кожа над ними была обыкновенная. Рана очищалась. Полосы на предплечье побледнели.

— Ну вот, — сказал я, разматывая. — Застава удержала.

— Стало быть, жить буду?

— Будешь. Только руку носи на перевязи ещё дня четыре, а то опять нальёт.

Я стал закладывать корпию и заговорил, не поднимая головы.

— Теперь про то, что ты вчера спрашивал.

Он замер.

— Я решил, — сказал я. — Докладывать не стану.

Юнга молчал так долго, что я поднял глаза. Он сидел и смотрел в переборку, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который не смеет поверить своему счастью.

— Погоди радоваться. Слушай, что именно я решил, чтобы не вышло после недоразумения.

— Слушаю.

— Первое: я не говорю, что ты прав. Ты украл деньги, продал чужое и подделал бумаги, и по закону тебе за это положено такое, что лучше не поминать. Всё это правда, и ты сам её знаешь.

— Знаю, — сказал он тихо.

— Второе: я не считаю нужным губить человека за то, что он хотел перестать быть вещью. Спину я твою видел. Ежели тебя вернуть, тебя добьют, и добьют по закону, потому что барину твоему за это ничего не будет. Вот на этом я и стою.

Он кивнул.

— И третье: запомни это крепко — я не обещаю молчать вечно.

Ермаков поднял голову.

— Как это?

— А так. Ежели твои бумаги вскроются, я врать за тебя не стану. Скажу, что знал, и отвечу за то, что знал и молчал. Но врать не буду, потому что мне на этом корабле два года жить, и стоит мне соврать один раз, я после уже никому ничего не докажу. Уяснил?

— Уяснил, — сказал он. — Это честно.

— Вот и добро.

Я завязал последний узел и сел напротив.

— Теперь про завтрашнее. Ты знаешь, что будет комиссия?

— Слыхал.

— Людей станут выкликать по списку. Слушай меня внимательно, потому что от этого зависит всё.

И я стал ему объяснять, потому что мальчишка, оставленный со страхом наедине, непременно натворит глупостей.

— Первое: не прячься. Никуда не уходи, не заболевай, не отпрашивайся. Как выкликнут, выйди и стань. Прячется тот, у кого рыльце в пуху, и это видно за версту.

— А ежели спросят, откуда я?

— Отвечай, как в бумагах. Мещанский сын из Ямбурга, мать вдова Аграфена Ермакова. Отвечай ровно, коротко и не прибавляя ничего. Самая частая ошибка у таких, как ты, это лишние подробности. Начнёшь расписывать, где жил да чем мать кормится, и непременно где-нибудь споткнёшься.

— А ежели про мать станут пытать?

— Скажи, что мать в Ямбурге, что виделись весной. И всё. Больше ничего.

Он слушал и кивал.

— Второе: руку держи на виду.

— Зачем?

— Затем, что ты у нас нынче раненый, — я показал на повязку. — Ежели кто на тебя и поглядит, то поглядит на руку, а не на лицо. Человек с повязкой понятен. Про такого думают, что ушибся, а не то, что он беглый.

Ермаков посмотрел на свою перевязь так, будто увидел её впервые.

— И третье: рубаху при них не снимай ни за что. Ежели, в худшем случае, велят раздеться, ты не спорь и не упирайся, а гляди на меня. Я скажу, что ты мой больной и что смотрен мною третьего дня. Это правда, и её проверить нельзя.

Юнга сглотнул.

— Вашбродь.

— Что?

— А отчего вы это всё для меня делаете?

Вопрос был законный, и отвечать мне надо было честно, иначе он не поверит и станет искать подвох.

— Оттого, что мне так надобно, — сказал я. — Я лекарь. Мне за двадцать лет до тебя ни один человек не сделал столько мерзости, сколько тебе сделали за пятнадцать. И ежели я после этого пойду и сдам тебя, чтобы самому спокойнее было, то я не лекарь, а половая тряпка.

Он промолчал.

— И вот ещё что. Спину твою я начну лечить нынче же.

— Дык её чего лечить-то? Зажило давно.

— Зажило скверно, — я поднялся и достал банку. — Говорил уже: вот тут, под лопаткой, у тебя рубец стянут в узел, и оттого рука не идёт. Мазать станешь всякий вечер, а разминать я тебя научу сам. И тянуться будешь, как я покажу.

Ермаков взял банку и покрутил в пальцах.

— Полгода, значит.

— Полгода. Мы к тому времени за Рио будем.

Он вдруг усмехнулся, впервые за всё наше знакомство.

— Далеко, — сказал он с непонятным удовольствием.

Лубки с Фёдорова мы сняли в тот же день, вдвоём со штаб-лекарем.

— Железы у юнги подались, — сказал я. — Мельче стали и катаются.

— Добро, — сказал Новицкий и взял ножницы.

Он распустил повязку, а я держал ногу.

Голень срослась. Ощупью выходило ровно и гладко, только в месте перелома под пальцами прощупывалось утолщение, как это всегда и бывает. Кожа под лубками была бледная, шелушилась хлопьями, и вся нога оказалась заметно тоньше здоровой.

— Шевели пальцами, — велел Новицкий.

Фёдоров пошевелил.

— Тяни носок на себя. Теперь от себя. Согни в колене.

Нога согнулась на треть и встала.

— Отчего? — спросил штаб-лекарь.

— Оттого, что шесть недель не гнулась, — сказал я. — Разойдётся.

Мы подняли его вдвоём, и Фёдоров встал на обе ноги, держась за наши плечи.

И тут же побледнел.

— Вашбродь… — он смотрел вниз, на свою ногу, и в голосе у него был настоящий ужас. — Она чужая.

— Тихо, тихо. Стой.

— Не держит она! Я на неё жму, а она…

— Держит, — сказал я твёрдо. — Кость целая, я тебе ручаюсь. Нога у тебя не сломалась заново. Она разучилась.

— Как разучилась?

— А так. Мышца, ежели ею шесть недель не двигать, усыхает и слабеет. Тут не кость виновата, а вот эта самая слабость. И она проходит, только медленнее, чем срастается кость. Месяца два тебе ходить учиться.

Фёдоров постоял, подышал и сделал шаг.

Шаг вышел кривой, на прямой ноге, но вышел.

— Ох ты, — сказал он.

Новицкий смотрел на всё это, скрестив руки.

— Годен? — спросил он у меня.

Вот это был вопрос по существу. От моего ответа зависело, останется человек на шлюпе или сойдёт на берег за три дня до выхода.

А Новицкий то и дело меня проверял. Спрашивал и спрашивал. При любом удобном случае давал мне возможность решать самому.

— Годен, ваше благородие. Тяжёлого носить и по вантам лазить ему месяца два нельзя. А сидячей работы на шлюпе довольно: парусину чинить, концы сплеснивать, при кашеваре быть. К Рио разойдётся, а к Горну будет как новый.

Евдокимов, стоявший у трапа, хмыкнул.

— Работу ему найду, — сказал боцман.

— Тогда идёт с нами, — сказал Новицкий и пошёл записывать.

Фёдоров сел на койку и вдруг стал тереть лицо ладонями.

— Ты чего?

— Дык я думал, спишут, — сказал он в ладони. — Я, вашбродь, третью неделю думал, что спишут. И Настёне уж не знал, чего писать.

— Напишем, — сказал я. — Вечером сядем и напишем.

— А чего писать-то?

— Правду. Одновременно добрую и горькую. Что ходишь, и что в плавание идёшь. И что увидитесь вы теперь нескоро.

На берег я отпросился после полудня, и отпустили меня легко, потому что Новицкий понимал, что дни последние.

Надо было сделать три дела.

Досмотреть тех, кого я лечил, и передать двоих аптекарю-немцу, потому что бросать людей на полдороге я не люблю. Забрать заказанное. И, наконец, купить хлебного вина за свои деньги.

Последнее было важно.

Хлебное вино в лазарете было казённое, и его отпускали по надобности. Только надобность моя была особая. Я мыл руки и инструмент раствором извести, а рану промывал разведённым вином и делал это всякий раз, а не когда придётся, как здесь заведено. Расход у меня выходил втрое против всякого разумного, и объяснять этот расход Новицкому по описи я не хотел.

Может, когда-нибудь смогу объяснить. Но пока что…

Проще было купить.

Взял я штоф, потом подумал и взял второй, и с этими двумя штофами под мышкой пошёл к пристани, потому что вечерняя шлюпка отходила в шесть.

И по дороге завернул в трактир, потому что с утра ничего не ел.

Трактир был обыкновенный портовый, из тех, где обедают мастеровые, и «Якорю» он не чета. Народу в этот час было немного. Я взял щи и сел у окна.

А через два стола от меня сидел Наумшин.

Сидел он один, перед ним стоял штоф и лежал кусок хлеба, и я сразу увидел, что сидит он тут не первый час. Только пьяным он не был. Такие пьют долго, ровно и не хмелеют до самого конца.

Я поглядел на него и стал есть свои щи.

Вот, значит, как оно вышло. Две недели я собирался с духом, чтобы пойти к этому человеку и спросить, а теперь он сидел в двадцати шагах, и деваться было некуда.

А через два года мы вернёмся, и всё это время он будет рядом.

Я доел, встал и пересел к нему.

Наумшин поднял на меня глаза, и в них ничего не было.

— Господин подлекарь.

— Разговор есть, — сказал я.

— Разговаривайте.

Он спокойно взял ложку и стал есть, и ел не торопясь, как человек, у которого нет никакого дела до стоящего над ним.

— Не тут. Выйдем.

— А мне и тут ладно.

— Елизар, — сказал я.

Вот тут он поднял голову.

— Идите, господин лекарь, — сказал он ровно. — Щи у вас стынут, поди. У таких господ, как вы, щи получше.

Я стоял и молчал.

Он ел ещё с полминуты, и по всему выходило, что я могу стоять хоть до утра. Прикажи я ему, и он бы встал и вышел, и стоял бы навытяжку, и отвечал бы «так точно», и я не узнал бы ничего.

Приказывать было нельзя. Оставалось одно.

— Что я тебе сделал?

Ложка остановилась.

Он положил её очень аккуратно, вытер рот и только после этого посмотрел на меня.

— Не помните, — сказал он.

— Не помню.

— Вот оно как, — он усмехнулся, и от этой усмешки мне стало худо. — Вы, значит, головой приложились и всёзабыли. Удобно.

— Удобно, — согласился я.

— Я вот не приложился, — сказал Наумшин, и голос у него сорвался. — Мне бы тоже. Я бы, ей-богу, тожеприложился, кабы забыть дали.

Он поднялся, задел скамью, и она проехала по настилу.

— А вы знаете, вашбродь, чего мне про вас известно? Что ничего вы не знаете. Вы ходите тут, известь покупаете, ноги спасаете, все на вас глядят и радуются. Хороший, говорят, лекарь стал. А я гляжу и помню.

В трактире стало тихо. Половой у стойки перестал протирать.

— Так напомни, — сказал я.

Он дышал тяжело, и я видел, что он сейчас либо скажет, либо не скажет никогда.

— Выйдем, — сказал он наконец.

Вышли мы на улицу и стали у стены, и там он заговорил, глядя в сторону рейда.

— Митька. Брат мой двоюродный. С одного двора росли, я его на флот и привёл. Матрос второй статьи. Я за него поручился и его к делу приставил.

— Дальше.

— В июне. Не то седьмого, не то восьмого, путаюсь я. Балласт перекладывали в трюме. Его и придавило.

— Чем?

— Чугунной чушкой. Сорвалась с укладки.

— Куда пришлось?

Он повернулся ко мне.

— А вам зачем?

— Затем, что я из лекарской стези, — сказал я. — Мне надо знать, было ли что делать. И ежели было, я тебе так и скажу.

Наумшин смотрел на меня долго.

— По ноге, — сказал он. — Выше колена. Кость наружу, и кровь пошла. Мы его вытащили и наверх понесли, а он кричал.

— Кровь как шла?

— Толчками, — сказал он. — Толчками, вашбродь. Я рубаху рвал и вязал, а она проступала насквозь.

И вот тут я понял всё, и понял точно, и очень пожалел, что понял.

— За мной послали?

— Послали, — он опять отвернулся. — Мальчонку послали, Прошку. Тот сбегал и воротился, говорит: подлекарь сказал, чтоб к лекарю несли, к Ивану Ивановичу. А Иван Иванович на берегу был. За ним тоже послали.

— А я так и не пришёл?

— А вы не пришли, — сказал Наумшин.

Он сказал это без крика и без злобы, и это было хуже всякого крика.

Я догадывался, отчего тот подлекарь не пошёл. Не подлость это была, а страх, тот, что человек знает за собой и скрыть не умеет. Он знал про себя, что при крови сомлеет, и сомлел бы непременно, и мальчишку это не спасло бы никак. Он это понимал и оттого не пошёл.

— Он четыре часа лежал, — сказал Наумшин. — Звал. Сперва меня звал, после мать, после уж и не разберёшь кого. А мы над ним сидели и вязали, и жгли ему тряпки, и ничего не умели. Иван Иванович к ночи приехал и ногу отнял, а через два дня он и помер. Восемнадцать лет. Схоронили на Кронштадтском.

Я стоял и считал.

Считал я вот что: перелом бедра с наружной костью и кровью толчками. Бедренная артерия либо её ветвь. Такой человек истекает не за четыре часа, а много скорее, и то, что он дожил до ночи, означает только, что рвало не главный ствол.

И означает ещё одно.

Жгут выше раны, туго, на палку, с отметкой времени. Одна минута работы. И после этого его можно было нести, укладывать и ждать Ивана Ивановича хоть до утра.

— Было что делать, — сказал я.

Наумшин повернулся.

— Что?

— Он до лекаря дожил, — сказал я. — Только дожил пустой. Из него четыре часа текло, и Иван Иванович резал не человека, а то, что от человека осталось. Оттого он и не встал.

Наумшин смотрел на меня.

— А если бы вы всё-таки помогли ему?

— А если бы помог да жилу правильно пережал, он бы к вечеру лежал целый, и крови в нём было бы вдвое больше. Тем самым, чем ты рубаху вязал, только выше раны и туже, и на палку закрутить, — я показал руками. — И нож бы он тогда выдержал. Вот и вся разница, Елизар. Одна минута против четырёх часов.

Он молчал.

— Вы это к чему говорите? — спросил он тихо.

— К тому, что ты прав.

— А отчего ж вы не пришли? — И вот тут голос у него всё-таки сел. — Вы ж рядом были. Вам десять шагов было.

Врать я не стал.

— Не знаю, — сказал я. — Знаю только, что за это отвечать мне, потому что больше некому. Того подлекаря нет.

— Как это нет? Вот вы стоите.

— Стою, — сказал я. — И буду стоять. Ты гляди, что делать буду.

Наумшин вытер лицо ладонью, коротко и злобно, будто отгонял муху.

— Ловко говорите, — сказал он. — Складно.

— Складно, — согласился я. — Ты мне не верь. Верить нечему покуда. За два года посмотришь и решишь.

Он постоял, глядя под ноги.

— Он на «Диане» не был, — сказал он вдруг. — Митька-то. Молодой. Его и не помнит никто, кроме меня.

— Как звали полностью?

Наумшин посмотрел на меня.

— Зачем?

— В журнал запишу.

— Дык он помер, вашбродь. Чего его в журнал?

— Затем и запишу, что помер, — сказал я. — Как звали?

Он сказал.

И пошёл к пристани, не спросив дозволения, и я его не окликнул.

Грех этот висит не на мне, а на моём предшественнике. Но исправлять его репутацию всё же буду я.

И спорить с этим я не собирался.

На шлюп я вернулся к семи, и на палубе меня перехватил плотник Качанов.

— Господин подлекарь! Я вас с обеда ищу.

— Что стряслось?

— Да ничего не стряслось, — плотник был доволен собой чрезвычайно. — Числа я вам принёс. По льялу.

Он вытащил замусоленную бумажку, и я развернул её у фонаря.

Четырнадцать чисел, писанных Прошкиной рукой: по два на день.

Я стал считать, и картина вышла ясная.

Первые дни приток держался ровно, я это видел по числам. Потом стал понемногу спадать и спадал по чуть-чуть, всякий день. За последние двое суток он упал против первых почти вдвое.

— Ну? — сказал Качанов. — Что я вам говорил?

— Притирается.

— А то! — Он хлопнул себя по бедру. — Дерево набухло, пазы сошлись, и всё тут. Я вам сразу сказал, а вы со своей рейкой.

— Рейка-то и показала.

— Ну показала, — нехотя согласился плотник. — Ладно. Мерить-то дальше будем?

— Непременно. И в море будем, всякий день.

— Это ещё зачем? Сказано ж, притирается.

— Затем, Никанор Иваныч, что покуда мы мерим, мы знаем. А как перестанем мерить, так и узнаем в последнюю минуту.

Он подумал, крякнул и ушёл довольный.

А я стоял с бумажкой у фонаря, и с меня будто сняли мешок с плеч.

Течи нет. Есть новое судно, которое пропускало воду, покуда дерево не набухло, и перестало пропускать, как ему и положено. Всё, чего я боялся, оказалось обыкновенным делом, про которое всякий корабельщик знает с ученических лет.

Иногда привычная врачебная тревога ничего не стоит. И это самый лучший исход. Лучше уж перестраховаться лишний раз, как по мне.

На баке в этот час сидели свободные от вахты, и, проходя мимо, я услышал разговор, ради которого потом задержался.

А обсуждали матросы один известный факт: говорили они о капитане Головнине и его невесте Лутковской.

— … а невесту-то не берёт, — говорил кто-то из темноты. — Братьев её взял, обоих, а её оставил.

— Так на что баба на шлюпе?

— Дык венчаться-то надо было. Обвенчался бы да и шёл. А он два года ждать станет.

— Он и не такое выждет, — хохотнул третий. — Он у японцев два года сидел и не помер.

— Ты гляди, — сказал первый обиженно. — Младшой Лутковский, ему годов-то четырнадцать, и того взяли. А её нет. Стало быть, не больно люба.

Тут я и вмешался, чего делать, конечно, не следовало.

— Ей на этом шлюпе жить два года, — сказал я. — Ты подумай, где.

Матросы обернулись.

— Дык мы же живём.

— Ты живёшь. Тебе на роду написано. А ей?

Я стал перечислять и перечислял не для них, а больше для себя, потому что впервые об этом подумал.

Вода в бочках к третьему месяцу зацветает, и её пьют, зажмурившись. Свежего нет, солонина да сухари, а оттого зубы шатаются и кровь идёт. Воздух в каюте сырой, платье не сохнет неделями. Качает так, что человек лежит и не встаёт по четыре дня, а после встаёт и снова ложится. И жара, и стужа, и переход из одного в другое в три недели.

— Ну и что, — сказал матрос. — Мы ж не помираем.

— Не помираете, — сказал я. — Только вы работаете.

— Дык и что?

— А то, что от работы человек крепнет, а от сидения слабеет. Вы каждый день на воздухе, тянете снасти и лазите по вантам. Она сидеть будет. Дальше. Мы пойдём из осени в лето и обратно, из жары в холод и снова в жару, и всякая такая перемена валит непривычного человека с ног. Всякий раз, как заштормит, ей будет страшно, а страх, братцы, тоже болезнь, и от него люди тают.

Я поглядел на них.

— А теперь главное, — сказал я. — Обвенчайся он, как вы говорите, и повёз бы он с собой не невесту, а молодую жену.

Они не поняли.

— Понесёт она, — сказал я. — Не нынче, так через полгода. И вот тут я вам скажу как лекарь: рожать ей надо будет в каюте, при качке, в тёплых водах, а принимать будем мы с лекарем. И ежели пойдёт не так, помочь ей будет некому, потому что берега рядом не окажется. Ни лекаря другого, ни бабки, ни свежей воды.

Стало тихо.

— А тут-то бабы рожают, — сказал кто-то неуверенно. — Моя на барже рожала, и ничего.

— Твоя на барже рожала в двух верстах от деревни, — сказал я. — А ей рожать посреди океана.

Матрос почесал в затылке.

— Стало быть, он её пожалел.

— Он её посчитал, — сказал я.

Они этого не поняли, и я не стал объяснять.

А сам пошёл в лазарет и всю дорогу думал об одном.

Я только что перебрал по пунктам всё, отчего женщине на этом шлюпе жить нельзя: вода, воздух, теснота, харчи, качка, роды. Всё то же самое, и всё это я вывел из своего ремесла.

И у меня не было ни малейшего сомнения, что Василий Михайлович перебрал то же самое. Без ремесла, без книг и без атласов. Просто сел и посчитал, и вышло у него ровно то же, что вышло у меня.

А после отложил свадьбу на два года и никому не сказал ни слова.

К лазарету я подошёл в девятом часу и увидел на трапе Прошку.

Он сидел на ступеньке и явно поджидал меня, и по его виду я сразу ускорил шаг.

— Вашбродь!

— Что?

— Вашбродь, там это… — он вскочил и зачастил: — Я и не знал, кому сказать-то. Думал, вы придёте.

— Толком говори.

— Пьют они.

— Кто пьёт?

— Дык эти, — Прошка оглянулся и понизил голос. — Господин Матюшкин, господин Тиханов и Владимир Гаврилыч. Фельдшер наш. Втроём. В художниковой каюте сидят, я туда воду носил.

Я остановился.

— Давно?

— С обеда, вашбродь. Господин Тиханов вино с берега привёз, две бутылки, а после Владимир Гаврилыч ещё принёс. Они это… прощаются, что ли. Господин Матюшкин говорит: последние вечера на земле стоим.

Я стоял на трапе и очень быстро считал.

Матюшкин. Три недели привыкания к качке у него истекают уже в море, на подходе к Англии, и от этого зависит, ссадят его в Портсмуте или нет. Я ему сам, своей рукой, велел не брать ни капли ни от кого, потому что вино сажает живот и всё возвращает к началу. Он держался две недели. Через пару дней ему станет худо, потом мы выйдем в море, и всё, что он выстроил, посыплется в первый же день качки.

Скородумов. Тринадцатый день, как мы сокращаем его тягу к хмельному. Тринадцать дней он не спит, злится и держится на одном упрямстве, и я ему за эти дни ни разу не соврал. Один вечер — и всё насмарку. А впереди у него два года, где берега не будет вовсе.

И Тиханов.

Вот тут мне сделалось совсем нехорошо. С ним что-то было не так. И всякий раз, как я об этом думал, у меня оставалось одно ощущение, и ощущение это было скверное.

Человек, который боится, что два года ему будет не с кем поговорить о своём деле. Который сидит один и держит внутри всё, что видит.

Такие спиваются первыми. Это я знал по прошлой жизни твёрдо.

— Прошка.

— Я!

— Свечу возьми. Идём.

И я пошёл вниз. Разбираться с этой тройной бедой.

Дверь в каюту художника была притворена неплотно, и оттуда шёл свет.

Я толкнул её и вошёл, не постучавшись. Штофы свои я поставил у двери, за порогом.

Каморка у Тиханова была шага четыре в длину, и трое взрослых мужчин помещались в ней с трудом. На откидном столике стояли свеча, две пустые бутылки и одна початая. Матюшкин сидел на рундуке, привалившись к переборке. Скородумов — на сундуке, спиной ко мне. Пришёл за чем-то по делу, да остался, и я догадывался зачем.

Сам художник устроился прямо на полу, с оловянной кружкой в руках.

— Андрей Ильич! — обрадовался Матюшкин. — А мы вас поминали.

— Добром или худом?

— Добром, ей-богу, добром! Садитесь, у нас ещё есть.

— Некуда мне садиться, Фёдор Фёдорович. Я постою.

Скородумов не обернулся.

Он сидел, опустив голову, и вертел в пальцах кружку, и я знал почему.

Тринадцать дней. Мы считали их вместе. Я его кормил и укладывал спать, отобрал у него ключ от шкафа и всякое утро спрашивал, как он. И вот тринадцать дней лежали на этом столике в виде початой бутылки.

— Владимир Гаврилович.

— Слышу, — сказал он в пол.

— Сколько выпили?

— А вам не всё равно?

— Не всё.

Он наконец поднял голову. Глаза были мутноватые, но говорил он ещё внятно.

— Две чарки, — сказал он с вызовом. — Считайте, ежели угодно. Две.

Врал он или нет, я не разобрал, да это и не имело значения.

— Прошу прощения, господа, — сказал Тиханов снизу. — Это я виноват. Я вино с берега привёз.

— Ничего вы не виноваты, — вмешался Матюшкин. — Мы прощаемся! Андрей Ильич, вы поймите: завтра последний день, а послезавтра мы уйдём. На два года, Андрей Ильич! Как же не выпить?

Вот тут я и начал.

Кричать на них было бесполезно и попросту глупо. Я им не начальник, они мне не подчинённые, и всякая попытка распорядиться кончилась бы тем, что меня вежливо выставили бы за дверь и после налили ещё.

— Отчего же, — сказал я. — Дело хорошее. Только позвольте прежде спросить у каждого по одному вопросу. По одному, и я уйду.

— Спрашивайте! — Матюшкин обрадовался игре.

— С вас и начну, Фёдор Фёдорович. Скажите мне: сколько дней до Портсмута?

Он моргнул.

— Так… недели три, я думаю. Фёдор Петрович говорил, дней двадцать при хорошем ветре.

— Двадцать. А сколько я вам положил на то, чтобы обвыкнуться с качкой?

Матюшкин замолчал.

— Три недели, — сказал он тихо.

— Три недели. А вы у меня две уже прошли, и прошли хорошо, — я поглядел на него. — Вы третьего дня сказали, что впервые в полную силу поели. Я это запомнил.

— Так я же…

— Погодите. Вопрос-то мой ещё не задан, ваше благородие, — я подождал. — Скажите мне, Фёдор Фёдорович: вы помните, что бывает с непривычным желудком от вина?

Волонтёр открыл рот и тут же закрыл.

— Вы говорили, оно живот сажает.

— Оно живот сажает. А теперь считайте сами: завтра вам будет худо, послезавтра мы снимаемся, и качать начнёт в первый же день. И придёте вы к качке не с двумя неделями за спиной, а с пустым брюхом и с больной головой.

В каюте стало тихо.

— Я не думал, — сказал Матюшкин.

— Знаю, что не думали, — я перевёл дух. — И вот теперь самое главное, и это уже не вопрос. Капитан вам срок положил до Англии. Ежели к Портсмуту вас будет выворачивать, вас там и оставят, и поедете вы домой на первом купце. Вы это знаете лучше моего.

Матюшкин побледнел так, что стало видно даже при свече.

— Знаю, — выговорил он.

— Ну и славно. Идите спать, и утром я к вам приду.

Он поднялся сразу, как будто ждал от меня разрешения, и стал протискиваться к двери. У порога обернулся.

— Андрей Ильич, я…

— Утром, Фёдор Фёдорович. Всё утром.

Говорил я с ним дерзковато для своего положения. По-другому никак.

Он ушёл, и я повернулся к Скородумову.

— Теперь вы, Владимир Гаврилович. Мой вопрос такой: что вы станете делать в океане?

Фельдшер поднял на меня глаза.

— Чего?

— Того. Здесь у вас берег. Захотелось — сошли, купили, выпили, наутро я вас отпоил, и живём дальше, — я говорил ровно, потому что кричать на этого человека было последним делом. — А через двое суток берега не будет. Ни завтра, ни через месяц. И ежели вас прижмёт в океане, вы полезете в аптечный шкаф.

— Не полезу.

— Ещё как полезете. Не оттого, что подлец, а оттого, что тело потребует. И вот тогда мне придётся выбирать: или доложить и вас списать в первом же порту, или молчать и глядеть, как вы спиваетесь при больных.

Аргумент был слабый, и я это знал. Он уже плавал на «Диане» с тем же Головниным в прошлом кругосветном путешествии. И там уже, скорее всего, находил хитрые способы, как бы добраться до выпивки.

Но достучаться я до него пытался всеми возможными способами.

Скородумов молчал.

— А потому мой вопрос вот какой, — сказал я. — Вы нынче на две чарки отступили. Не беда, я вам это в упрёк не ставлю. Я спрашиваю: завтра вы со мной считаете сначала или нет?

Он долго смотрел в свою кружку.

Потом поставил её на столик и встал.

— Считаем, — сказал он хрипло.

— Тогда идите. И перед сном воды выпейте, много.

Он вышел, задев меня плечом, и не поглядел на меня вовсе.

Мы остались вдвоём.

Тиханов сидел на полу и глядел на меня снизу вверх, и глаза у него были совершенно ясные.

Вот это меня и насторожило больше всего.

— А мне какой вопрос? — спросил он.

— А вам, Михаил, я вопросов задавать не стану.

— Отчего же?

Я подвинул к себе освободившийся сундук и сел, потому что разговор предстоял не короткий.

— Оттого, что я на вас смотрю четверть часа и уже всё понял. Вы сколько выпили?

— Столько же, сколько они.

— И сидите трезвый.

Художник усмехнулся.

— Я не пьянею почти. С Академии ещё.

— Знаю, что не пьянеете. Я про другое, — я поглядел на него. — Скажите-ка, Михаил Тихонович, вы за весь вечер сколько раз говорили?

Он не понял.

— Как это сколько?

— А вот так. Я вошёл, и вы за четверть часа сказали три фразы, и все три впопад и складно. А третьего дня я вас в кают-компании видел: вы там час просидели и не сказали ничего.

Тиханов замолчал.

— Ну и что же? — выговорил он наконец.

— А то, что вы вино пьёте не для веселья. Матюшкину оно для радости, Владимиру Гавриловичу — для забвения, а вам — для языка. Вы выпьете, и вам делается легко говорить.

Художник поглядел на меня долгим взглядом, и я увидел, что попал в точку.

— Так и есть, — сказал он тихо. — Я, Андрей Ильич, с людьми говорить не умею вовсе. Всю жизнь. Мне у себя в углу за работой хорошо, а как выйду к людям, так язык колом. И думаю, что сказать, а покуда думаю, разговор уже ушёл.

— А с вином?

— А с вином говорится, — он поднял кружку и посмотрел на неё. — Оттого я и держу.

Вот в чём дело.

Я сидел на сундуке и раскладывал у себя в голове то, что видел не раз и не два в прошлой жизни.

Пьёт он вовсе не от беспутства. Человек нашёл себе средство от собственной беды, и оно помогает. Помогает ровно до тех пор, покуда однажды не начнёт требоваться всякий раз, а там и просто так. И тогда лечить его будет уже нечем и некому.

А впереди у него два года взаперти, среди людей, которым он не ровня и с которыми ему не о чем говорить.

— Михаил Тихонович, — сказал я. — Давайте уговоримся.

— О чём?

— Я вам вина запрещать не стану: я вам не нянька и не поп. Я вам предложу другое.

Тиханов ждал.

— Приходите ко мне. Всякий вечер, когда вам захочется поговорить. С листами, без листов, всё равно. Я вас слушать буду, и говорить с вами буду, и вам для этого вина не понадобится.

— Так вам же неинтересно.

— Мне интересно, я вам это ещё в прошлый раз сказал. — Я поднялся. — И вот что, Михаил. Вы сейчас думаете, что я вас жалею. Я вас не жалею. У меня на корабле есть человек, который умеет глядеть, а на всём шлюпе таких больше нет. Мне с вами разговаривать выгодно.

Художник посидел, потом поставил кружку на столик и накрыл её ладонью.

— Приду, — сказал он.

Наутро я обошёл всех троих, и обошёл до побудки, покуда шлюп ещё не проснулся.

Матюшкин лежал в своей каюте, и вид у него был такой, что я даже не стал спрашивать, как он.

— Пейте, ваше благородие.

— Что это?

— Вода с солью и патокой. Пейте малыми глотками, всю кружку.

Он выпил, морщась.

— Андрей Ильич, вы вчера… — он потёр лицо. — Я всю ночь думал.

— И что надумали?

— Что я дурак.

— Это полбеды. Дураком вы стали бы, ежели бы завтра повторили. — Я забрал кружку. — А нынче вы просто человек, которому двадцать лет и которому предстоит кругосветное плавание. Такое всякому в голову ударит.

Он поглядел на меня с надеждой.

— Стало быть, не всё пропало?

— Не всё. Две недели ваши при вас, их никто не отнял. Нынче отлежитесь, а с завтрашнего дня опять наверх и опять глазами в горизонт.

Скородумова я нашёл в лазарете. Он уже стоял за столом и работал зло, с той особенной тщательностью, с какой человек делает дело, чтобы не думать.

— Доброго утра, Владимир Гаврилович.

— Доброго.

Он ждал разноса. Я это видел по спине и по тому, как он держал плечи.

Так что я подошёл, взял с полки свою тетрадь и открыл её на нужной странице.

— Двадцать четвёртое августа, — сказал я и записал. — День первый.

Скородумов обернулся.

— Что вы пишете?

— То, что вижу. Тринадцать дней прошли, вчера вы отступили, нынче начинаем сначала. Вот и всё.

— И это всё, что вы мне скажете?

— А что мне вам говорить? — я закрыл тетрадь и принялся говорить откровенно и жёстко, ведь по-другому такую проблему не решить. — Сказать, что вы слабый человек? Вы это без меня знаете. Что вы меня подвели? Вы меня не подводили, вы себя подвели. Что я вас накажу? Я вам не начальник.

Он стоял и молчал.

— Я вам скажу одно, — продолжил я. — Тринадцать дней вы прошли. Это было, этого не отнять, и я это записал. Стало быть, можете. Вчера сорвались, а нынче первый день, и он у вас тоже будет.

Фельдшер отвернулся к столу.

— Лучше бы вы наорали, — сказал он глухо.

— Знаю.

К Тиханову я не пошёл вовсе.

Воды ему не требовалось, а разговора и утешения тем более. Ему надо было, чтобы уговор держался, а держаться он станет с вечера.

К полудню я взялся за бумаги.

Новицкий велел готовить медицинскую часть к комиссии, а это означало, что все ведомости и списки надо было привести в такой вид, чтобы посторонний человек нашёл в них то, что искал, за минуту.

Мы со Скородумовым сели за это вдвоём и просидели три часа.

И вот тут, переписывая набело списки, я наткнулся на графу, о которой до сих пор не задумывался вовсе.

Оспопрививание.

Напротив фамилий стояли отметки. Я стал считать и считал долго, потому что не поверил сразу.

Из ста тридцати человек непривитых оказалось семнадцать.

— Владимир Гаврилович, — сказал я. — Это верно?

— Что верно?

— Оспа. Тут почти у всех отметка.

— А как же, — Скородумов пожал плечом. — Где прививают при приёме, там и отметка. А где присутствие ленивое, там и нет ничего.

Это была хорошая новость.

Оспа на закрытом корабле страшнее цинги и поноса. Это конец всему. Она летит по воздуху, она валит здоровых мужиков за неделю, и от неё умирает всякий третий, а кто выживает, у того лицо на всю жизнь остаётся в оспинах. В замкнутом деревянном ящике на сто тридцать душ, где люди спят вповалку на одной палубе, одного заболевшего довольно, чтобы через месяц половина команды лежала, а треть этой половины умерла.

И вот от этой беды нас уже уберегли, почти всех. Причём ни я, ни Новицкий тут ни при чём. Уберёг безвестный лекарь в рекрутском присутствии, который поцарапал матросам плечо и втёр туда коровью оспу.

Прививка эта была тут делом новым, я это знал. Англичанин Дженнер напечатал про неё лет двадцать назад, в России её завели при вдовствующей императрице, и первого привитого мальчика для примера велено было наименовать «Вакциновым». И вот двадцать лет спустя дело дошло до рекрутских присутствий и до флота. Работает. Не везде, но работает.

Иногда этот век меня радует.

— А эти семнадцать? — спросил я.

— Дык поглядите, кто, — Скородумов заглянул через плечо. — Из последнего набора почти все. И один вон, Дроздов.

— Семён?

Дроздов Семён, помню такого. Парень, который наслушался предсказаний бабки Устиньи и бил тревогу, мол, потонет наш шлюп!

— Он из рекрутов прошлогодних, а тут писано: «отметки нет». Может, потеряли, может, не делали.

Я поставил себе на полях крестик.

Семнадцать. С ними надо было что-то делать, и решать это не мне и не сегодня, потому что коровьей оспы в лазарете нет, а до выхода полтора дня.

Доложу Новицкому. Пусть у него голова болит, у него на то чин.

И вот тут я, потянувшись за пером, зацепил рукав и машинально почесал плечо.

И остановился.

Я закатал рукав и повернул руку к свету.

На левом плече, повыше локтя, я разглядел маленький круглый рубчик величиной с мелкую монету. Бледный, вдавленный, с крохотными точками по краю.

Я смотрел на него и не знал, как мне на это реагировать: смехом или как-либо иначе.

Полтора месяца я живу в этом теле и, кажется, знаю про него всё. Я знаю, что оно левша по натуре, хотя пишет правой. Я знаю, где у него старый шрам на голени и как оно держит качку. А вот этого рубчика я до сих пор не видел, потому что рукава закатывают редко, а в зеркало я гляжусь и того реже.

Прежний Вершинин был привит.

Кто-то его привил: в госпитале или ещё мальчишкой. И этот человек, у которого я не нашёл ни одного доброго дела, кроме желания однажды перестать бояться крови, оставил мне в наследство хоть что-то полезное.

Спасибо, брат. Хоть за это.

К вечеру начали травить крыс.

Дело это, как я узнал, делают перед самым выходом и делают всерьёз, потому что в море крыс выводить уже поздно.

Я спустился в трюм поглядеть, а там уже распоряжался Качанов.

— Осторожнее, господин подлекарь, — сказал он. — Не надышитесь.

— А чем травите?

— Чем придётся, — плотник показал на бочонок. — Мышьяк с салом, вот это. Раскладываем по углам. А ещё серой окуриваем, вон в тех горшках. Серный дым их из щелей гонит, они и лезут наверх, а наверху их бьют.

— И много выходит?

— Как повезёт. За два дня, бывает, сотню возьмём. А всех никогда не выведешь, о таком уж и не мечтайте.

Я походил по трюму, поглядел на то, как раскладывают приманку, и стал считать про себя.

Для Качанова крыса означала порчу припаса. Прогрызенный мешок и недостачу, за которую спросят с баталёра.

А я знал про них другое, и знал такое, чего в этом веке не знает ни один человек на свете.

Крыса ест сухари, и это меньшая из бед. Она носит на себе блох, а блоха переносит чуму. Она гадит в припас, и от этого идёт понос, который выкашивает палубу за месяц. Она разносит по кораблю такую заразу, от которой у человека отнимаются ноги и желтеют глаза, и никто не понимает, откуда она взялась.

Сказать я этого не мог. Про блох и заразу тут никто и слушать не станет, объяснять некому и незачем.

Зато я мог добиться конкретного.

— Никанор Иваныч, а на жилой палубе травить будете?

Качанов удивился.

— Дык на кой? Там припасу нет.

— Там люди спят.

— Ну и что?

— А то, что крыса ночью по человеку бегает, — я поглядел на него. — У меня в июле матрос приходил с укушенным пальцем. Спал, свесил руку, и его за палец. Место после нагноилось, я две недели с ним возился.

Плотник почесал в затылке.

— Оно верно, бегают.

— Вот и разложите там тоже. По углам, у бухт каната, вдоль борта. И вот ещё что.

— Ну?

— Дохлых собирайте всех до одной и за борт.

— Дык куда ж их девать-то?

— Куда придётся, лишь бы не под настилом, — я объяснил как мог понятнее. — Ежели она сдохнет в щели и там останется, через неделю пойдёт дух, а через месяц в этом месте заведётся такая гниль, что вы её вовек не выведете. И спать над этим людям.

Качанов подумал и кивнул.

— Про дух это верно. У нас на «Кротком» под баком крыса издохла, так мы её три недели искали.

— Ну вот. Значит, велите людям смотреть. И вот что, Никанор Иваныч. У бочек и мешков не кладите. Кладите вдоль борта и по углам, где припасу нет.

— Дык они у припасу и ходят.

— Они везде ходят. А мне мышьяк в крупе не надобен.

Согласился он охотно, потому что я говорил ему про запах и про порчу, а не про то, чего он не поймёт.

А вечером к борту подошли баркасы с живностью.

Я поднялся наверх на шум и остался поглядеть, потому что зрелище того стоило.

На моих глазах подымали клетки с курами, и куры орали так, что перекрывали боцмана. Подымали свиней в сетках, и они орали ещё громче. Потом пошли две козы, и их подымали отдельно, на растяжках. Одна висела в воздухе с таким выражением на морде, что даже Евдокимов отвернулся.

Палуба в четверть часа сделалась похожа на скотный двор.

— Это надолго? — спросил я у баталёра.

— Куда там надолго, — отмахнулся Любушин. — До тропиков дай бог довезти. Птица первая дохнуть начнёт, как жара пойдёт. Свиней недели на три хватит.

— А козы?

— Козы дольше живут. Их берут для молока.

Вот тут я и насторожился.

— Кому молоко?

Любушин посмотрел на меня как на дитя.

— Известно кому. Господам в кают-компанию.

— А больным?

— Каким больным?

— Тем, что у меня в лазарете лежат.

Баталёр развёл руками.

— Господин подлекарь, я тут ни при чём. Так заведено. Козье молоко идёт к капитанскому столу и в кают-компанию, а лазарету положено что положено.

Я постоял и подумал.

Спорить с ним было бесполезно, он и правда ни при чём. А вот дело того стоило, и я это понимал ясно.

Тут надо знать вот что: в плавании тяжелого больного нечем кормить. Солонина ему не годится, сухарь он грызть не может, а каша на воде силы не даёт. А человек, который две недели лежит с горячкой или после отнятой ноги, должен что-то есть, иначе он не выздоровеет, а истает.

И на корабле в этом веке я вижу ровно один продукт, который такой больной примет и который его вытянет — молоко.

Две козы на два года, конечно, курам на смех. Но покуда они живы, каждая кружка чего-то стоит.

— Арсений Кузьмич, я к вам с просьбой не пойду, — сказал я. — Я к штаб-лекарю пойду.

— Идите, — благодушно согласился Любушин. — Оно и правильно, это по его части.

Новицкого я поймал у трапа и изложил дело в трёх фразах.

— Молоко? — он поднял бровь. — Вы понимаете, что просите отнять у офицерского стола?

— Понимаю, ваше благородие. Я не прошу отнять. Я прошу, чтобы при больном молоко шло в лазарет, а как больных нет, так и в кают-компанию.

— Основание?

— Извольте. Тяжёлому больному в море есть нечего. Солонина не идёт, сухарь не грызётся, каша не держится. А молоко идёт всегда и у всякого.

Новицкий смотрел на меня и молчал.

— И вот что ещё, — прибавил я. — Ежели человек после горячки или после ножа две недели пролежит на одной воде, он у нас помрёт не от болезни, а от истощения. И это будет в вашей ведомости.

Вот последнее и решило дело: я это увидел по его лицу.

— Пишите рапорт, — сказал он. — Коротко, в три строки. Я подпишу и подам старшему офицеру.

— Слушаюсь.

— И, Вершинин.

— Да?

— Вы всегда так? — он поглядел на меня почти с любопытством. — Вам до всего дело есть. Известь, крысы, льяло, теперь козы.

— Так это всё одно дело, ваше благородие.

— Какое же?

— Чтоб никто не помер.

Новицкий помолчал.

— Ну-ну, — сказал он и пошёл наверх.

Врангель нашёл меня уже в сумерках, когда я шёл от Новицкого. Рапорт я написал в три строки и отдал, а ответа ждать было к утру.

— Андрей Ильич! Постойте-ка. Глядите, — и он повертел головой в обе стороны.

— Ну-ка, к плечу наклоните, ваше благородие. Теперь к другому.

Шея у него ходила свободно.

— Отлично, — сказал я. — Быстрее, чем я думал. Вы тепло клали?

— И тепло клал, и не спал на том боку, и тянул, как вы показали, — Врангель довольно потёр шею. — Вы, Андрей Ильич, сказали пять дней, а вышло три.

— Значит, вы прилежный больной. Такие редко попадаются.

— Мне тут иначе нельзя, — он засмеялся. — Слушайте, у меня к вам дело, и я о нём второй день думаю.

— Слушаю.

Барон помялся, что при его открытом нраве выглядело странно.

— Научите меня.

— Чему?

— Ну вот этому всему, — он неопределённо повёл рукой. — Малому какому-нибудь. Как кровь остановить. Как перевязать. Что делать, ежели человек с рангоута упадёт.

Вот это было любопытно.

— Отчего же вы ко мне, ваше благородие? У нас штаб-лекарь есть.

— А что штаб-лекарь? — искренне удивился Врангель. — Антон Григорьевич человек занятой, у него больные. Неловко его от дела отрывать эдакой малостью.

Ну да.

Я стоял и внутренне посмеивался, потому что понял всё сразу и понял точно.

Штаб-лекарь — это чин восьмого класса, персона. Фельдшер при нём человек нужный, при деле. А подлекарь есть существо среднее, ни то ни сё, вроде мебели при лазарете. Отвлекать такого не жалко и не страшно, к нему можно подойти запросто, и он не обидится.

Барон вовсе не хотел меня обидеть. Ему такое и в голову не пришло, потому что для него это в порядке вещей.

И я не обиделся ничуть.

Потому что передо мной стоял двадцатилетний мальчишка, чьё имя через десяток лет узнает вся Россия, а через два века им назовут остров. И этот мальчишка просил меня научить его останавливать кровь.

Отчего бы и не научить.

— Научу, — сказал я. — Только уговор.

— Какой?

— Учиться станете всерьёз, а не для забавы. Я вас буду спрашивать, и ежели забудете, повторим.

— Согласен!

— Тогда начнём нынче же, — сказал я, огляделся и подошёл к бухте линя. — Садитесь. Первый урок будет короткий, зато самый нужный.

Врангель сел на бухту и приготовился слушать.

— Слушайте. Из всего, что бывает с человеком на корабле, скорее всего убивает кровь. Не перелом, не удар по голове, не ожог, а кровь.

— Отчего?

— Оттого, что у человека её всего с полведра. И ежели порвана большая жила, она вытечет за четверть часа, а иногда и скорее. За это время вы никого не позовёте и никуда не добежите.

Барон стал серьёзнее.

— И что делать?

— Зажать, — сказал я, взял его руку и показал. — Первое, что делаете всегда: давите прямо на рану ладонью, тряпкой, рукавом, чем угодно, и давите крепко. Не гладите, не примачиваете, а давите и держите.

— Долго?

— Покуда не придёт лекарь. Хоть полчаса. Руку сведёт, а вы держите.

— А ежели не помогает?

— А ежели не помогает и кровь идёт толчками, вот тогда второе, — сказал я и показал у него на плече и на бедре. — Перетягиваете выше раны. Ремнём, концом, парусиной, чем есть. Туго, чтобы кровь встала.

— И всё?

— Нет, не всё, и вот это запомните крепче прочего, — сказал я и поглядел ему в глаза. — Как перетянули, тотчас заметьте себе время. По склянкам, по солнцу, как угодно. И скажите вслух всякому, кто рядом: перетянуто тогда-то.

— Зачем?

— Затем, что перетянутая рука или нога живёт часа два. После она умирает, и её придётся отнять. И бывает, что человека приносят с перетяжкой, а никто не помнит, когда её наложили, а лекарь стоит и гадает.

Врангель слушал очень внимательно.

— Записать бы, — сказал он.

— Записывайте. И вот вам на нынче всё, больше не дам, потому что вы забудете.

— А завтра?

— А завтра переломы. Ежели время будет.

Он поднялся и вдруг протянул мне руку.

Я поглядел на эту руку секунду дольше, чем следовало.

Мичман, барон, подавал руку подлекарю из мещан. По здешним понятиям пустяк, а всё же кое-что.

И я пожал.

В лазарет я вернулся в девятом часу. Ещё с трапа я услышал, как наш лекарский слуга Прошка с кем-то разговаривает.

Голос был его, а слов я не разобрал. Говорил он тихо и ласково, как говорят с малым дитятей.

Я спустился, и разговор оборвался.

Прошка стоял посреди лазарета спиной к моему сундуку, руки за спиной, и глядел на меня с такой радостной готовностью, какой я за ним отродясь не замечал.

— Андрей Ильич! А я вас жду.

— Ждёшь?

— Жду! Тут вот… это… Фёдоров ногу разрабатывал, я ему считал. Сто раз.

— Ну и хорошо.

Я снял сюртук и повесил его на гвоздь, а сам смотрел.

Фёдоров лежал на своей койке и давно спал, я это слышал по его сопению.

— С кем ты говорил?

— Я? — Прошка вытаращил глаза. — Дык ни с кем, вашбродь. Сам с собой. Я, знаете, привычку взял сам с собой разговаривать. Глупость такая.

— Давно взял?

— Дык… сызмальства.

Врал он скверно, как врут люди, которые редко это делают.

Я прошёл к своему сундуку, и Прошка немедленно очутился между мной и сундуком, причём проделал это так проворно, что я даже позавидовал.

— Вашбродь, а вы ужинали? Я вам принесу!

— Не хочу.

— Дык вы с утра ничего! Я мигом сбегаю.

— Прохор.

— Я!

— Отойди от сундука.

Он не отошёл.

Он стоял, вцепившись руками за спиной в крышку, и лицо у него на моих глазах сделалось несчастным.

И вот тут из сундука раздался звук.

Тихий, короткий и совершенно отчётливый.

В сундуке, поверх моей запасной рубахи, сидел кот.

Чёрный, с драным ухом и наглыми жёлтыми глазами. Кот поглядел на меня снизу вверх, зевнул во всю пасть и принялся умываться с самым невозмутимым видом.

Я закрыл крышку и обернулся к служителю.

— Прохор.

— Я не виноватый, вашбродь!

— Кот в моём сундуке, лежит на моей рубахе. Объясняй.

Прошка засопел и стал разглядывать настил.

— Дык ведь… Дымок это, — сказал он наконец. — Он корабельный. Мы его подкармливаем.

— Отчего же он у меня в сундуке?

— Дык нынче мышьяк раскладывать начали!

И вот тут я понял, что напрасно на него насел.

— Погоди-ка. Ты его от отравы прячешь?

— А то! — Прошка обрадовался, что его наконец поняли, и зачастил. — Крыса-то мышьяку наестся и подыхать полезет, а Дымок её и словит. И сам подохнет, вашбродь. У нас на прошлом судне так и вышло: двух кошек потравили, а после год крыса гуляла как хотела.

— А что ж ты его в трюм не отнёс?

— Дык в трюме и травят, — служитель развёл руками. — А наверху боязно. Нынче комиссия придёт, глядеть станут. Начальство приезжее лишнюю животину увидит, велит за борт, и вся недолга.

Я сел на койку и потёр лицо.

Стыдно мне было, если говорить честно.

Второй месяц я хожу по этому кораблю, лезу в трюм с рейкой, спорю с плотником про крыс и объясняю всем подряд, отчего дохлую крысу надо выкидывать за борт. И за всё это время мне ни разу не пришло в голову спросить, есть ли на шлюпе кошка.

А малограмотный служитель, которого я же и учу второй месяц, сообразил, что мышьяк опасен коту, а кот дороже мышьяка.

— Прохор.

— Чего?

— Ты молодец.

Он вытаращился на меня так, что я засмеялся.

— Я? Дык я ж…

— Ты сделал верно, а я не догадался, — я поднялся. — Только держать его в сундуке не годится. Он там задохнётся и рубаху мне испортит. Найди ему место, где сухо и есть воздух. И покуда травят, наружу не выпускай.

— Так, а комиссия?

— С комиссией я улажу.

И была у меня причина, отчего я взялся за это всерьёз, а не махнул рукой.

Кошка на корабле дальнего плавания — это вовсе не забава. Это работник, и заменить его нечем. Крысу на судне вывести нельзя никакими средствами, её можно только держать в узде, и никакой мышьяк с этим не справится, потому что мышьяк кончается, а крыса плодится. А кот работает два года кряду, жалованья не просит и, самое главное, не оставляет отравы в крупе.

К тому же я про крыс знал такое, чего тут не знал никто. Что они таскают на себе заразу и что от неё бывает то, чего этот век лечить не умеет вовсе. Сказать этого я не мог. Сделать кое-что мог.

И потому я пошёл к боцману Евдокимову.

Боцмана я нашёл у грот-люка и изложил дело четырьмя фразами.

— Дымок-то? — Евдокимов даже не удивился. — Знаю такого. Он от кока кормится.

— Он у нас в списках есть?

— Андрей Ильич, — сказал боцман с укоризной. — Какие ж на кота списки.

— А ежели комиссия углядит?

— А чего ей глядеть? Кот на судне — дело обыкновенное, на всяком корабле живёт. Не то что не выкинут — а ещё и спросят, отчего у вас всего один.

Такого ответа я не ожидал.

— Стало быть, не выкинут?

— Да кто ж кота с корабля гонит! — Евдокимов покачал головой. — Это, Андрей Ильич, дурная примета, хуже нет. Кота с судна согнать — всё равно что удачу за борт выбросить. У нас на «Диане» кота одного кормили всей командой, а как он в шторм пропал, так после два месяца всякую беду на это списывали.

Вот тебе и раз.

Я переваривал это с полминуты.

Оказывается, кот на этом шлюпе числился лицом заслуженным. И знали про него все, кроме меня. Прошка прятал его не от комиссии даже, а от собственного страха, потому что мальчишке всякое приезжее начальство кажется угрозой.

— Тогда вот что, Герасим Иванович. Покуда травят, пусть он посидит взаперти. А после травли выпустим, и я велю приглядывать, чтобы он дохлых крыс не таскал.

— Это дело, — боцман подумал. — Я скажу кашевару, чтоб кормил его посытнее эти дни. Сытый кот дохлятину не тронет.

И вот это была совершенно правильная мысль.

Комиссия прибыла в девять утра, и шлюп наш встретил её так, как встречают начальство во всяком веке.

Всё, что можно было надраить, у нас надраили с рассвета, а чего надраить нельзя, то убрали с глаз. Люди стояли по местам, Евдокимов ходил зверем, и даже куры в клетках притихли.

Мы со Скородумовым держались у трапа в лазарет и глядели, как они поднимаются.

Приехало трое. Капитан первого ранга, немолодой и с брюшком, с усталым лицом человека, которому эта поездка решительно не нужна. Худой чиновник от Адмиралтейства в очках и с папкой под мышкой. И третий, в статском, которого я сперва не разобрал.

— От Медицинской экспедиции, — сказал мне Скородумов вполголоса. — Как пить дать.

— Откуда знаете?

— Дык по сумке. У них сумки такие.

Начали с корабля.

Ходили они по палубам и лазали в трюм, смотрели помпы, велели показать порох и артиллерийский припас. Я держался в стороне. Чиновник писал, капитан первого ранга задавал вопросы, Головнин отвечал коротко, а шкипер с плотником ходили следом.

Продолжалось это часа полтора, и за эти полтора часа я успел изрядно взмокнуть, хотя мне не задали ни единого вопроса.

Потом дошли до нас.

В лазарете сразу стало тесно.

Новицкий показывал хозяйство, и показывал так, что я невольно залюбовался.

Он не суетился и не выкладывал всё подряд, я это отметил сразу. Он вёл их по порядку, от главного к мелочам, и всякий раз выкладывал бумагу на полсекунды раньше, чем её успевали спросить. Опись. Ведомость больных. Список припаса с отметкой, что и когда добрано.

Человек, который тридцать лет служит, знает про начальство одну простую вещь, и я её знал не хуже: оно успокаивается, когда видит порядок в бумагах, а такое принимается за порядок в деле.

— Больные есть? — спросил капитан первого ранга.

— Двое, ваше высокоблагородие. Матрос Фёдоров: перелом голени, шесть недель в лубках, лубки сняты третьего дня, к работе допущен с ограничением. Матрос Чекрыгин: воспаление в кишечнике, поправляется, к выходу будет годен.

— Оба идут?

— Оба идут.

Чиновник в очках что-то отметил и вдруг поднял голову.

— А это у вас что?

Он показывал на бочонок у переборки.

Вот и до моих дел добрались.

— Известь белильная, — спокойно сказал Новицкий.

— Зачем на шлюпе известь?

— Раствором обмывать лазарет, настилы и гальюны. И руки перед перевязкой.

Чиновник моргнул.

— Руки?

— Руки.

— По какому предписанию?

И вот тут я приготовился отвечать, потому что известь была моя, куплена на моё жалованье и заведена моей волей, и врать за меня штаб-лекарю было не за что.

Только он меня опередил.

— По моему распоряжению, — сказал Новицкий.

Говорить в такую минуту было последним делом, и я промолчал.

— Основание? — спросил чиновник.

— Основание такое, милостивый государь. Мы идём на два года, и болезни у нас будут не от неприятеля, а от гнилого воздуха и нечистоты. Всякое средство, которое перебивает дурной дух, в дальнем плавании полезно. Извести взято полтора пуда, за неё казна не платила ни копейки.

— А кто платил?

— Приобретена на счёт медицинской части сверх табели, — сказал штаб-лекарь.

Чиновник поглядел на него, подумал и записал что-то в свою папку.

Больше про известь не спросили.

Дальше пошла оспа.

Человек от Медицинской экспедиции взял мою ведомость и стал считать. Губы у него шевелились, и я по лицу видел, что он досчитал.

— Семнадцать без отметки, — сказал он.

— Семнадцать, — согласился Новицкий.

— Это как понимать?

— Так и понимать. Из последнего набора почти все. В присутствии не привили либо привили и не записали.

— И вы их берёте?

— Беру.

— Отчего же не привили здесь?

Вот тут я и вмешался, потому что молчать дальше было нельзя.

— Дозвольте доложить, ваше благородие. Оспенной материи в Кронштадте нет. Я справлялся вчерашнего дня в аптеке и в госпитале. Прививать нечем.

Он повернулся ко мне.

— Вы кто?

— Подлекарь Вершинин.

— Справлялись, стало быть?

— Справлялся, ваше благородие. И вот что доложу ещё: ежели прививать нынче, то у привитого через неделю поднимется жар и станет он на неделю негоден. А мы завтра выходим. Стало быть, мы получили бы семнадцать больных в первые же дни плавания.

Человек от Медицинской экспедиции посмотрел на меня внимательнее.

— А в плавании?

— В плавании оспе взяться неоткуда, покуда мы не пристанем к берегу. А как пристанем, тогда и надобно, ежели найдём материю.

Он помолчал, кивнул и записал.

Скородумов рядом со мной громко выдохнул.

А потом чиновник в очках раскрыл свою папку на нужном месте, и начался тот самый разговор, которого я боялся полтора месяца.

— Штат медицинской части, — сказал он. — Штаб-лекарь один. Младший чин один. У вас двое.

В лазарете стало тихо.

— Фельдшер четырнадцатого класса Скородумов и подлекарь Вершинин, — прочёл чиновник. — Кого списываете?

Я глядел в переборку и молчал.

Полтора месяца мне это твердили все и на все лады. Завалишин твердил, Филатов сказал при всей кают-компании, а сам Скородумов выложил мне это в первый же день, когда пришёл знакомиться. Место одно, а нас двое.

И вот время пришло, сейчас всё решится, у меня на глазах, за полминуты.

— Никого, — сказал Головнин.

Капитан стоял в дверях, пригнувшись под бимсом, и я даже не заметил, когда он вошёл.

Чиновник обернулся.

— Ваше высокоблагородие, штат утверждён.

— Знаю, — невозмутимо ответил Головнин.

— Стало быть, одного надобно списать.

— Не надобно.

Головнин прошёл в лазарет, и все посторонились.

— Извольте выслушать, — сказал он ровно. — Я иду на два года. Со мной сто тридцать человек. Медицинская часть у меня — один штаб-лекарь. Ежели с ним что случится, а случиться может всякое, я останусь без лекаря посреди океана, и людей моих лечить будет некому.

— На то и положен младший чин.

— Один младший чин, который тоже может слечь, — капитан говорил без всякого нажима, и оттого это звучало тяжелее крика. — На «Диане» я лекаря терял. И знаю, что это такое.

Чиновник поправил очки.

— Так ведь жалованье, ваше высокоблагородие. Штат утверждён, и на второго не положено.

— Про жалованье со мной говорить не надобно, — сказал Головнин. — Ежели казна не находит денег на второго медицинского чина при кругосветном плавании, я найду. Отпишу морскому министру и объясню, отчего я это сделал.

Он поглядел на чиновника.

— И вот ещё что, — добавил капитан. — Я недавно лишился судового лекаря, который подал по болезни. Заменили мне его быстро и заменили хорошо, тут я не в претензии. А только я некоторое время прожил с одним подлекарем на сто тридцать душ и повторять этого не намерен.

Молчание тянулось долго.

Потом капитан первого ранга, за всё утро почти не раскрывший рта, вдруг махнул рукой.

— Да пишите вы им обоих, Пётр Ильич. Пишите. Головнин через два года воротится и сам за всё ответит.

— Ворочусь и отвечу, — согласился Головнин.

Чиновник вздохнул, обмакнул перо и записал.

У переборки я постоял ещё немного, стараясь дышать ровно.

Тут надо сказать честно: я в эту минуту не почувствовал ни торжества, ни облегчения. С меня словно сняли мешок, который я так долго носил, что перестал его замечать.

А после у меня в голове само собой сложилось совсем другое.

Я стал припоминать то, что читал в прошлой жизни про эту экспедицию, и припомнил наконец.

Медиков на «Камчатке» было трое. Штаб-лекарь и при нём двое фельдшеров, я это точно помнил, потому что удивился ещё тогда: на прочих судах медицинскую часть держали куда скупее.

И только теперь я понял, что это значило.

В штате их было двое. Трое их стало потому, что кто-то стоял вот здесь, под этим бимсом, и говорил вот эти самые слова. Про сто тридцать душ, про два года и про лекаря, потерянного на «Диане».

Стало быть, я не увидел ничего нового. Я увидел то, что уже случилось однажды, один в один, и в тех книгах на моём месте стоял второй фельдшер.

Кто он был, куда его дели и отчего он не попал сюда, я не узнаю никогда. Может, заболел. Может, назначили в Свеаборг.

А только графа была выбита под него. И этот разговор был выбит под него.

История не сдвинулась ни на волос. Она подставила в готовую строку другую фамилию и пошла дальше, как шла.

Выходит, всё идёт по плану. Вопрос только в том, сходится ли мой план с тем, который уготовила нам сама история.

Поимённую поверку делали на верхней палубе, после полудня.

Команду построили, чиновник встал у стола со списком, и пошло.

Выкликали фамилию, человек выходил и называл себя, откуда взят и по каким бумагам. Чиновник сверял и кивал, и человек возвращался в строй. Я слушал и считал про себя, сколько осталось. На сто с лишним душ дело небыстрое, и к третьему десятку все уже маялись.

Стоял я с краю, при Новицком.

Ермакова выкликнули пятым или шестым от конца.

Он вышел, стал перед столом и поднял голову.

— Ермаков Илья.

— Звание?

— Юнга старший, ваше благородие.

— Откуда взят?

— Мещанский сын, из Ямбурга.

— Мать, отец?

— Мать вдова, Аграфена Ермакова. Отца нет.

Отвечал он ровно и коротко, не прибавляя ни слова, как я его учил. Правая рука на перевязи была на виду, и чиновник на неё поглядел.

— Что с рукой?

— Ушиб, ваше благородие.

— Нагноение на кисти, — сказал Новицкий из-за моей спины. — Вскрыто, идёт на поправку. Годен.

Чиновник кивнул и провёл пером.

— Следующий.

И всё.

Мальчишка вернулся в строй, и у меня отпустило где-то под рёбрами.

Вся эта поверка, понял я, от начала до конца была работой канцелярской, и никакого розыска в ней не водилось. Чиновнику надобно было, чтобы против всякой фамилии стояла отметка, а бумаги были в порядке. Никого он не ловил и не собирался, потому что ловить тут некого и незачем.

Ловят тогда, когда есть донос.

А доноса нет.

Покуда нет.

Филатов подошёл ко мне, когда поверка кончилась и палуба стала расходиться.

— Вершинин.

— Ваше благородие.

— Поздравляю вас, — он улыбнулся так же тепло и открыто, как улыбался в кают-компании месяц назад. — Идёте с нами. А я, признаться, полагал, что списать придётся вас.

— Отчего меня?

— Оттого, что Владимир Гаврилович с «Дианы», человек проверенный, — Филатов развёл руками. — Ну да капитан рассудил иначе, и слава богу.

Он помолчал ровно столько, сколько нужно.

— А я всё вспоминаю, — сказал он затем. — Купец-то ваш, знакомец покойного батюшки. Вы ведь так и не узнали, из каких он купцов?

Вот оно опять.

Полтора месяца прошло, а он не забыл ни слова. Ни одного. Тогда он пытался выяснить, кто приносил мне гостинец. И я солгал, сказав, что это знакомый купец, хотя на деле то была посылка от Евграфа Саввича.

Но теперь ситуация изменилась. С Евграфовыми деньгами я больше не связан, а у меня и в самом деле есть знакомый купец. Так что отделаться от недоверчивого Филатова мне не составит труда.

— Отчего же, узнал, — сказал я. — Аникеев Пров Данилович, второй гильдии, склады на Цитадельской.

Филатов поднял брови.

— Гляди-ка. Стало быть, справились.

— Я его лечу, ваше благородие. Второй месяц. Оттого и корзина была.

Сказал я частичную правду, и проверить её можно было с двух шагов. Любой в Кронштадте подтвердил бы, что подлекарь с «Камчатки» ходит к купцу Аникееву.

А что корзину прислал вовсе не Аникеев, я говорить не стал, потому что меня об этом не спросили.

— Лечите, — повторил Филатов задумчиво. — Это хорошо. Это очень хорошо, Вершинин.

Он ещё постоял, оглядел меня доброжелательно и пошёл к юту.

А я остался с прескверным ощущением.

Он ведь так и не спросил меня напрямую. Ни единого разу. Спрашивает вокруг, слушает и уходит, и всякий раз кажется, что разговор кончился ничем.

Только он ничем не кончается. Он откладывается.

И что ему от меня нужно, я пока что так и не понял.

И узнаю это, вероятно, уже вдали от берегов.

К Аникееву я ушёл сразу после обеда, и это был мой последний съезд на берег.

Купца я застал во дворе. Он стоял и распоряжался погрузкой; стоял сам, ни на что не опираясь, и голос у него был такой, что грузчики шевелились втрое живее.

— А, лекарь! — Он обернулся и пошёл ко мне навстречу. — Прощаться?

— Прощаться, Пров Данилович.

— Ну пойдём.

Мы сели в той самой комнате, где я его смотрел в первый раз. Только теперь в ней было прохладно, окно стояло открытым, и на столике вместо двух жбанов с квасом стоял один кувшин с водой.

Я осмотрел его в последний раз.

Кожа стала живая. Расчёсов на голенях нет. Стопы тёплые, чувствительность в них есть, я проверил тупым концом зонда в пяти местах. Чирьев нет ни одного. Вес встал и держится.

— Ну?

— Хорошо, Пров Данилович. Я вам, честно скажу, такого за две недели не обещал.

— То-то же, — он был доволен, как ребёнок. — Я уж и приказчику велел, чтоб в лавке моего не покупали. Ни пряников, ни кренделей, ничего. У меня теперь в доме ничего сладкого нет, хоть шаром покати.

— И правильно.

— Только вот что, лекарь, — он поставил кружку. — Ты мне два года будешь нужен, а ты уплываешь. К кому мне идти?

Об этом я подумал заранее.

— Я вам всё написал. — Я вытащил свёрнутые листы. — Тут по порядку: что есть, чего не есть, как ноги смотреть, что делать, ежели чирей вскочит. Написано просто, чтоб и приказчик прочёл.

— А лекарь?

— А лекаря я вам назову одного, и вы к нему ходите. Аптекарь на Господской улице, немец, Карл Иванович. Человек он честный, и, что важнее, он вам не станет ничего выдумывать. Я с ним говорил и оставил ему бумагу.

Аникеев взял листы и стал разбирать, шевеля губами.

И тут я решился на то, ради чего и сел.

— Пров Данилович, я вам ещё одно скажу. И скажу честно, чтоб потом не вышло недоразумения.

— Ну?

— Я вам в первый раз запретил кашу вовсе. Помните?

— Помню. Ты сказал: кашу долой.

— Так вот. Я вам тогда солгал наполовину.

Купец медленно поднял голову.

— Это как?

— А вот так. Есть вам кашу можно. Не всякую и не всякий день, а можно. Я вам запретил вовсе потому, что человеку, который начинает лечиться, нельзя давать сложных правил. Он их непременно перепутает и станет есть то, что ему нравится, а вам это стоило бы ноги.

Аникеев поглядел на меня, крякнул и вдруг засмеялся.

— Ах ты. Ну ловок, ловок.

— Виноват.

— Да чего там виноват. Я б на твоём месте так же сделал, — он вытер глаза. — Ну говори теперь, коли можно.

И я стал объяснять, а он слушал так внимательно, как слушают только те, кому это вправду нужно.

— Крупа крупе рознь, Пров Данилович. Чем зерно целее и грубее, тем от него меньше вреда. Ячмень цельный, гречка, овёс нераздавленный — вот это ещё куда ни шло. А чем крупа белее, мельче и разваристее, тем хуже. Манная размазня, рис белый, кисель на крахмале — это вам вроде сахара, только виду не подаёт.

— Отчего же так?

Тут мне надо было объяснить понятно, теми словами, какие он знает.

— Оттого, что грубое зерно тело разбирает долго, и сладкое из него сочится помалу, а тело успевает с ним справляться. А белую размазню оно разбирает вмиг, и сладкое ударяет разом, как ежели бы вы мёду ложку съели.

— Гляди ты, — сказал купец. — А я-то думал: каша и каша.

— И вот ещё три правила, запомните их.

— Говори.

— Первое: никогда не ешьте кашу одну. Всегда с маслом, со сметаной или с мясом. Жирное и мясное тело разбирает медленно, и оно придерживает сладкое, будто уздой.

— Ишь.

— Второе: мера малая. Полмиски, не больше, и один раз в день. И лучше поутру, а не на ночь, потому что днём вы ходите и работаете, а ночью лежите.

— Третье?

— А вот оно самое важное, — я поглядел ему в глаза. — Пробуйте на себе. Поели каши — глядите два дня. Ежели жажда не вернулась, ночью встаёте раз и голова ясная, значит, вам такая каша идёт. А ежели опять потянуло к воде, значит, не идёт, и эту крупу долой навсегда.

Аникеев сидел и качал головой.

— Хитро у тебя всё. Не как у прочих.

— Оттого, что у прочих одно средство на всех, а у вас болезнь ваша собственная. И мерка к ней ваша.

Он проводил меня до самых ворот.

— Слушай, лекарь. Ты через два года-то воротишься?

— Должен.

— Вот и ворочайся, — он вдруг взял меня за плечо. — Я тебя, знаешь, ждать буду. Не для лечения даже. Так, поговорить.

— Пров Данилович, вы меня переживёте, ежели правил держаться станете.

— Типун тебе на язык.

Он постоял, помолчал и сказал уже совсем другим голосом:

— Ты, главное, живой оттуда приди. Слышишь?

Вечер двадцать пятого августа вышел суетливый и очень длинный.

С берега везли последнее. Уходила последняя почта, и вся команда писала или диктовала, а грамотных на шлюпе мало, и потому мы с Прошкой и обоими гардемаринами Лутковскими писали до темноты за всех подряд.

Чего я только не написал в тот вечер.

Написал я матери в Тверскую губернию, что сын жив, здоров и идёт вокруг света, а к какому сроку воротится, того не ведает. Жене в Ямбург — что деньги посланы, а больше слов не будет, потому что сказать больше нечего, и это тоже надо было записать. Брату — что ежели не воротится, то дом пусть отойдёт племянникам.

Всякий диктовал мне своё, и я писал, а после читал вслух, и человек слушал и кивал.

Фёдоров диктовал мне своей Настёне длинное и путаное, а в конце велел приписать, что нога ходит и что он в мундире.

Скородумов подошёл ко мне уже в темноте, когда я складывал письма.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Первый день, — сказал он.

И всё, и отошёл.

Я записал это себе в тетрадь, потому что обещал записывать.

А в девятом часу, когда я стоял у борта и глядел на кронштадтские огни, ко мне подошёл Наумшин.

Он подошёл сзади и стал рядом, и я его не сразу заметил.

— Господин подлекарь.

— Елизар.

— Собрались бы вы, Андрей Ильич. На берег надо.

Я обернулся.

— Куда на берег? Мы завтра выходим.

— Оттого и надо, — Наумшин глядел не на меня, а на огни. — Долг пора отдавать. Долг берегу.

От авторов: Уважаемые читатели, мы вводим рубрику нерегулярно (но постараемся чаще) будем выкладывать в конце главы короткие интересные факты, связанные с нашим циклом и историей в целом.

Итак, первый факт: Владимир Скородумов — фельдшер на шлюпе «Камчатка» действительно служил, участвовал в первом кругосветном путешествии Головнина на «Диане», и действительно страдал от алкоголизма. Головнин осознанно взял его в тяжелейшее кругосветное плавание исключительно из личной привязанности как ветерана шлюпа «Диана».

Питейный дом стоял в двух шагах от Купеческой гавани и никак не назывался.

Вывески я на нём не нашёл вовсе. Был фонарь над дверью и такой шум изнутри, что фонарь дрожал.

Наумшин вошёл первым, я за ним.

Внутри сидело человек сорок, и половину я знал в лицо. Наши. Марсовые, матросы обеих статей, кто-то из плотницкой артели, двое канониров. За дальним столом я разглядел Дроздова. Он был трезвым и сидел тихо.

— Господин подлекарь! — заорал кто-то от стойки.

— Пришёл! — обрадовался другой.

Меня усадили и придвинули кружку.

— Погодите, братцы. Я объяснений хочу.

— Каких таких объяснений? — не понял один из матросов.

— Таких, что меня привели, а я не знаю зачем. — Я поглядел на Наумшина. — Что за долг берегу?

За столом надо мной засмеялись, и смеялись необидно, как смеются над человеком, который спрашивает, отчего снег белый.

— Дык деньги надо спустить, — объяснил другой матрос, кажется Степан. — Все.

— Как все?

— А так, до копейки. — Он вывернул карман и потряс им перед моим носом. — Гляди. Пусто. Мне завтра на воду идти, а у меня в кармане ветер.

— Зачем?

И вот тут они переглянулись, и я понял почему. Объяснять такое трудно, а не объяснять неловко.

— Деньга, она тяжёлая, вашбродь, — сказал Наумшин.

— И что?

— А то, что она на дно тянет.

Он сказал это ровно и спокойно, как говорят про вещь очевидную, и я вдруг понял, что он не шутит.

— Елизар, ты серьёзно?

— Куда серьёзнее. — Наумшин повернулся ко мне. — Вот уходишь ты в море на два года, и на кой-там деньги? Купить нечего, отдать некому. Лежат они без толку, мёртвым грузом, а мёртвое на корабле держать нельзя.

— А ежели долг за тобой остался, — вставил кто-то, — так и вовсе беда. Берег тебя назад потянет.

— Как потянет?

— А вот так. Утопнешь.

Я сидел и слушал, и в голове у меня всё это раскладывалось довольно быстро.

Никакой мистики я тут не увидел. Передо мной была простая и здравая вещь, которую люди облекли в примету, потому что иначе объяснять не умели.

Человек уходит на два года. И всё, что осталось у него на берегу, в течение этих лет будет его тянуть. Недоплаченный кабатчик, невыкупленный заклад, несдержанное обещание. И в море такому человеку тяжелее вдвое, потому что думает он не о деле, а о том, что осталось.

А обычай велит разом от этого отвязаться. Спусти всё, раздай, отдай и выходи налегке. По мне, так разумно.

Пожалуй, разумнее многого, что я слышал от здешних лекарей.

— А ежели человек денег не спустит? — спросил я.

— Так его самого спустят, — сказал один из матросов, и все опять засмеялись.

Я вытащил кошелёк.

Там оставалось четыре рубля с мелочью. Всё, что у меня было на свете после расчёта с Евграфом Саввичем и последних закупок в аптеке.

— Ну, братцы. Тогда пейте за моё здоровье.

Хохот поднялся такой, что задрожали стёкла.

Дальше пошло то, что я в прошлой жизни назвал бы корпоративом, а тут это называлось иначе и было куда честнее.

Пили за шлюп. Пили за капитана. Пили за тех, кто воротится, и это была единственная минута за весь вечер, когда стало тихо. Потом за баб, потом за Кронштадт, потом за что-то ещё, чего я уже не разобрал.

Я выпил две чарки и больше не стал, и никто на меня за это не наседал, потому что с лекаря спрос особый.

Дроздов подсел ко мне часа через полтора.

— Вашбродь.

— Что, Семён?

— А я денег не спустил, — сказал он тихо. — У меня матери отсылать надо. Я, стало быть, с деньгами иду.

Он поглядел на меня с надеждой, и я понял, чего он ждёт.

— И правильно делаешь.

— Правда?

— Верное слово. — Я поставил кружку. — Деньги матери отослать — это не долг берегу, а правильное дело. Кто говорит, что деньги на дно тянут, тот о матери твоей не подумал.

Дроздов посидел, переваривая.

— Вашбродь, а вы в приметы верите?

Вопрос был хороший, и врать на него не следовало.

— Не верю, — сказал я. — А в то, что человеку легче идти, когда за спиной ничего не висит, верю крепко. И вот в этом ваши приметы правы.

— Мудрёно.

— Проще некуда. Ты матери отослал?

— Послал. Нынче с почтой.

— Ну вот. Стало быть, за спиной у тебя чисто, и никакая старуха тебе не страшна.

Он вздрогнул.

— Какая старуха?

Кажется, он и забыл, что мне про неё рассказывал.

— Никакая. Спи спокойно, Семён.

Наумшин довёл меня до шлюпки под утро.

Довёл молча, и я всю дорогу гадал, скажет он что-нибудь или нет.

— Господин подлекарь.

— Слушаю.

— Вы там пили мало.

— Мало.

— И правильно. — Он поглядел на воду. — Только вы, ежели что, к нам приходите. Не по лекарскому делу, а так.

— Приду.

— Ну и ладно.

Больше он ничего не сказал, и попрощались мы кивком.

А я сидел в шлюпке, и мне было хорошо, чего я, признаться, за собой давно не помнил.

Долг берегу, значит. Ну что ж. Я его отдал ещё несколько дней назад, и отдал по всей форме, с распиской и при свидетеле. И долг мой был Евграфу Саввичу.

Теперь можно и выходить.

Духовенство прибыло рано утром. Спал я часа полтора, и голова у меня была лёгкая и пустая, как после дежурства.

Их было трое. Старший, отец Гавриил, оказался немолодым священником с широким красным лицом и с голосом такой силы, что молебен слышала вся гавань.

Команду построили на верхней палубе. Офицеры стали справа, нижние чины по местам, и начали. Я встал в своём углу, при Новицком и Скородумове. И смотрел на всё это во все глаза.

Не оттого, что я такой уж набожный. За пятьдесят с лишним лет прошлой жизни я в церкви бывал считаные разы, и то по чужим поводам. А оттого, что передо мной делалось то, чего я никогда не видел и больше не увижу.

Служили молебен о путешествующих по водам.

Молитва эта старая, и слова в ней такие, что их не выдумаешь. О плавающих. О тех, кто в море. О сохранении от бури. От потопления и от всякой напасти. Я слушал и не пропускал ни слова.

Сто тридцать человек стояли передо мной и слушали, и стояли совсем иначе, чем на смотру.

Тут не было ни одного равнодушного. Все стояли одинаково серьёзно: и молодые из последнего набора, и старики вроде Евдокимова, обошедшего уже полсвета, и Наумшин с его окаменевшим лицом, и Фёдоров, опиравшийся на самодельный костыль.

Все они нынче уйдут туда, откуда возвращаются не все. И все они это знают лучше меня.

Потом стали святить.

Отец Гавриил пошёл по палубе с кропилом, и за ним двинулись остальные. Окропили шканцы и штурвал. Потом дошли до компаса, и я заметил, как рулевой при этом наклонил голову.

Потом спустились вниз.

К лазарету я сбежал по трапу вперёд них, потому что мне вдруг очень захотелось быть там, когда это случится.

Отец Гавриил вошёл, пригнувшись, оглядел моё хозяйство и стал кропить.

Он окропил обе койки: и ту, где лежал Чекрыгин, и пустую. Окропил аптечный шкаф. Окропил стол, где я разбирал и считал инструмент перед выходом, и я увидел, как капли легли на разложенное полотно.

Ланцеты. Зонды. Пила.

И я смотрел, как святой водой кропят то, чем я буду резать людей, и в голове у меня было пусто и тихо.

Он окропил Новицкого, потом Скородумова и что-то им тихо сказал.

— Господин подлекарь, — сказал отец Гавриил, оборачиваясь. — Подойдите.

Я подошёл, и он окропил меня.

— Вам тут более всех потребуется, — сказал он вдруг совершенно обыкновенным голосом, тихо. — Вы уж не серчайте, что я к вам особо. Лекарские люди на корабле после капитана первые.

— Не серчаю, батюшка.

— Ну и с Богом.

Он вышел, а я остался стоять посреди мокрого лазарета.

За спиной кто-то шумно выдохнул. Я обернулся и увидел Прошку, который стоял в дверях и крестился.

— Ну вот, — сказал он с невероятным облегчением. — Теперь и поветрия не будет.

И вот тут мне надо было бы объяснить ему, что от поветрия защищает вымытый настил, кипячёная вода и то, что мы будем мыть руки известью, а не то, что палубу окропили.

Я открыл рот и ничего не сказал.

Толку от такого объяснения я бы не добился никакого, а вреда вышло бы много. Человек, который верит, что беда отведена, работает спокойно и спит крепко. Человек, у которого веру отняли, а взамен дали известь, работать станет хуже.

Да и кто из нас двоих прав, покажут только два года.

— Теперь не будет, — сказал я. — Только настил всё равно мой раствором, как учил.

— Дык обязательно!

А после я затворил дверь, разложил инструмент на чистом полотне и перетёр каждую вещь винным спиртом из аптечного шкафа. Молча.

Икону я разглядел уже после, когда все разошлись.

Я нашёл её в кормовой части, в застеклённом киоте, и перед ней теплилась лампада. Николай Чудотворец, тёмный от старого лака, с поднятой рукой.

Возле киота стоял пожилой квартирмейстер Михеев и что-то поправлял.

— За лампадой ходите? — спросил я.

— Хожу, Андрей Ильич. Мне поручено. — Он обернулся. — Виноват, господин подлекарь.

— Ничего. И как, трудное дело?

— Дык самое трудное и есть. — Михеев поглядел на огонёк. — Она гаснуть не должна. Ни в шторм, ни в качку, никогда. У нас на «Диане» она раз потухла, в первые дни, так весь корабль ходил чёрный. И ведь вправду после худо вышло.

— Отчего же худо?

— Дык арестовали нас у мыса, и год с лишним мы там простояли.

Я поглядел на лампаду и не стал объяснять, от чего именно случился арест «Дианы».

Вместо этого я спросил другое.

— А масла на два года хватит?

Михеев уставился на меня, будто я сказал что-то неприличное.

— А ведь и правда, — сказал он растерянно. — Я, ваше благородие, о том и не думал.

— Так подумайте нынче, покуда мы у берега. Потому что ежели она погаснет оттого, что масло кончилось, а не оттого, что беда, это, я полагаю, будет вдвое обиднее.

Квартирмейстер постоял и вдруг сорвался с места.

— Пойду к шкиперу!

Я поглядел ему вслед и подумал, что вот так с этим веком и надо. Не спорить, а достраивать.

Снялись мы ближе к восьми утра.

Погода стояла славная. Ветер шёл ровный, от норд-веста, и солнца на рейде было столько, что вода слепила мне глаза.

Место мне было у грот-мачты, где велено стоять и не мешать. Оттуда я и глядел.

— Свистать всех наверх!

По палубе прошло движение, и шлюп ожил. Люди побежали по вантам, и побежали так, что я опять не успевал следить. Загремел шпиль.

И вот тут я заметил, что вокруг сделалось тихо.

Кричали-то как раз изрядно. Тихо мне показалось оттого, что все, кто не был занят делом, смотрели в одно место.

Смотрели на канат.

Я не понимал, в чём дело, покуда рядом не оказался Наумшин.

— Глядят, — шепнул он.

— Что глядят?

— Как пойдёт. Ежели канат чисто выберут и якорь чистый выйдет, стало быть, море отпускает. А ежели заест или канат перетрётся, тогда…

Он не договорил.

Шпиль щёлкал. Канат шёл из воды тяжёлый и чёрный, а матросы ходили по кругу у меня перед глазами, налегая грудью на вымбовки.

И он вышел чисто.

Якорь вышел из воды весь в бурой донной дряни. С него текло, и висел на нём кусок водоросли. Боцман заорал, кто-то ещё заорал, и по всей палубе разом отпустило.

— Слава те, — сказал Наумшин и перекрестился.

Наверху захлопали.

Паруса развернулись, набрали ветер, и «Камчатка» пошла.

Кронштадт стал отодвигаться.

Я смотрел, как он уходит, и было это совсем не то, что при пробном выходе.

Тогда мы вышли и вернулись. А нынче мы уходили насовсем, и всё, что оставалось на этом берегу, оставалось на два года.

Аптекарь на Господской улице. Кузнец с верфи, чью ногу я вскрывал. Аникеев со своими складами и со своей сахарной болезнью. Каморка при кузнечной артели, где я принимал больных две недели и где узнал про спину Ермакова.

И где-то там, за слободой у ручья, изба Устиньи.

Про неё я вспомнил не сам.

— Вашбродь, — сказал Дроздов, оказавшийся у борта рядом со мной. — Гляньте-ка.

Он показывал на берег.

Народу я разглядел изрядно, потому что на выход кругосветной экспедиции собирается полгорода. Стояли у стенки и на бастионе, махали шапками.

А поодаль от всех, на самом краю, стояла тёмная фигура.

Далеко, и лица мне было не разобрать. Женщина в тёмном платке, и стояла она совсем иначе, чем провожающие. Те машут шапками. А эта просто стояла и смотрела.

— Она, — сказал Дроздов.

— Кто она?

— Устинья. Бабка та. Я её платок знаю.

Я вгляделся, но берег уже отходил, и разобрать было нельзя ничего.

— Мало ли баб в платках, Семён.

— Она это, вашбродь, — он не отрывал глаз. — Вы ей тогда сказали, чтоб она нашим не гадала. А она вон пришла. Глядит.

— Ну и пусть глядит.

— А ежели она нас проклясть пришла?

Вот тут я повернулся к нему и взял его за плечо.

— Семён. Слушай меня внимательно, потому что второй раз я этого объяснять не стану. Старуха твоя живёт тем, что людям страх продаёт. Она уже раз тебя напугала, и я тебя от того страха отчищал два часа. Хочешь опять?

— Не хочу.

— Тогда отвернись от берега и иди работать. — Я развернул его за плечи. — И вот что запомни. У нас на борту сто тридцать человек, и всякому из них может стать худо в дороге. И ежели с кем-нибудь что случится, ты не смей вспоминать эту бабку. Потому что помрёт человек не от бабки, а от того, что не берёгся.

Дроздов пошёл, оглядываясь.

А я остался у борта, и, честно говоря, мне это тоже не понравилось.

Не оттого, что я поверил в проклятие. В проклятия я не верю и в прошлой жизни не верил.

А оттого, что я знал одну вещь, которой не знал Дроздов.

Устинья умеет читать людей. По одежде и по рукам, по походке, по тому, как человек садится. Она это делает не хуже меня, только выводы свои продаёт как судьбу.

И вот такой человек пришёл к воде и стоит, глядя на уходящий корабль.

Зачем?

Салют мы отдавали, проходя рейд.

Я как раз спустился в лазарет, когда наверху ударило так, что я присел.

Потом ударило ещё раз. И ещё.

— Честь отдаём, — сказал Скородумов, не поднимая головы от ступки. — Флагу.

Я поднялся наверх.

Пушки били с правого борта, ровно, с расстановкой, и после каждого выстрела дым сносило ветром вперёд по ходу. С берега нам отвечали, и белый дым висел над водой длинными полосами.

На палубе стояли люди и смотрели.

И вот тут я увидел то, ради чего стоило подняться.

Они не радовались. И не грустили тоже. Они просто глядели на берег, вся команда разом, и на лицах у них было одно и то же выражение, которому я не подберу названия.

— Всё, — сказал кто-то рядом со мной. — Отгуляли.

— Теперь до Портсмута, — отозвался другой.

Матюшкина я разглядел на юте, серого, но на ногах и при поручне. Тиханов пристроился у борта с папкой на коленях и рисовал быстро, как рисуют, когда боятся не успеть. Литке с Врангелем о чём-то спорили у гакаборта, и оба размахивали руками.

Берег уходил.

И вот теперь, подумал я, это началось.

Два года. Сто тридцать человек. Океан, Рио, мыс Горн, а после Камчатка и Русская Америка. Всё то, что я читал в книгах в прошлой жизни, сидя в кресле после смены.

И моё собственное слово, записанное во второй тетради месяц назад одним словом.

Ноль.

Красную Горку мы проходили позже, и её уже никто не провожал. Низкий берег, лес, две-три крыши. Просто место, после которого Кронштадт кончился. Хотя я знал, что здесь ещё будут строить, и не раз.

А за Толбухиным маяком открылось. Ветер остался тот же, ровный, зато пришла зыбь от норд-веста, и «Камчатка» стала на неё валиться с боку на бок, мягко и без остановки. Ничего страшного в этом не было. Только я поглядел на молодых из последнего набора, которые ходили по палубе, старательно расставляя ноги, и понял, что дела у меня будут ещё до вечера.

— Андрей Ильич!

Прошка бежал ко мне от кормового трапа, и в руке у него было письмо.

— Вам!

— Откуда?

— Дык не знаю, — он сунул мне конверт. — Оно в сундучке лежало, среди корпии. Я его нынче нашёл, когда укладывал.

Я взял его и оглядел.

Обыкновенный конверт серой бумаги, запечатанный сургучом. Печать была гладкая, никакого оттиска на ней я не разглядел, будто сургуч придавили пальцем.

Ни имени. Ни адреса. Ничего.

Только сверху поперёк чужой рукой было выведено четыре слова:

«Вскрыть по отходе от берега».

— Прохор.

— Я!

— Кто его дал?

— Дык не знаю, вашбродь! — служитель развёл руками, и я видел, что он не врёт. — Я корпию последний раз перекладывал третьего дня, и не было там ничего. Стало быть, после положили.

Третьего дня.

А за эти двое суток у нас побывали комиссия, духовенство, береговые с бумагами и человек тридцать посторонних, которые везли последнее. И кто-то из них знал, где у нас лежит корпия.

Конверт лежал у меня в руках, берег уходил за корму, и возвращаться было некуда.

И вот тут по палубе прошло движение.

Ни крика, ни суеты я не услышал. Именно движение, какое бывает, когда сто человек разом поворачивают головы.

Я поднял глаза.

И понял, что отплытие далось нам не так просто, как я полагал.

Наверху, на грот-марсе, что-то случилось.

Наверху кричали.

Я задрал голову и в первую секунду не понял, на что смотрю.

Грот-мачта уходила вверх, к марсу, и там, где ванты сходятся к площадке, я разглядел что-то висящее. Это был не человек, который куда-то лез. Что-то именно висело, и висело как-то неправильно.

Потом оно закричало снова, и я разобрал слова.

— Держи-и-и!

Марсовые уже бежали по вантам снизу, и бежали быстро, как бегают люди, которые понимают всё раньше слов.

Я сунул письмо за пазуху и рванул к мачте.

— Кто?

— Дык из молодых, — выдохнул Прошка, задрав голову. — Их наверх послали, паруса ставить. Ох ты господи…

Теперь я разглядел.

Матрос, как я понял, сорвался с площадки и упал вниз, но не долетел. Правая рука его застряла между вантами, и висел он на этой руке, а ноги болтались в пустоте.

От палубы до него было саженей восемь.

Это метров семнадцать, если на мой лад прикинуть. С такой высоты человек падает на палубу и остаётся лежать, и лекарь ему нужен уже не для лечения.

— Не тяните! — заорал я вверх, вложив в это всё, что было.

Не знаю, услышали меня или нет.

Наумшина я разглядел уже там. Он поднялся первым, обогнав своих, и свесился с путенс-вант, а его держали за пояс.

— Слышишь меня⁈ — снова заорал я.

Марсовый глянул вниз.

— Слышу!

— За руку не тяни! Не дёргай и не выкручивай! Снимайте вместе с рукой, как есть, понял? Сперва под мышки возьмите и подымите!

— Понял!

Началось то, что я запомнил на всю оставшуюся жизнь.

Внизу, задрав голову, я не мог сделать ровным счётом ничего.

Всю мою жизнь, обе мои жизни, дело обстояло иначе. Больной лежал передо мной, и мои руки делали то, что надо. Даже здесь, в чужом веке, где у меня отняли лекарства и приборы, руки оставались при мне.

А теперь я торчал на палубе, мой больной висел на высоте семнадцати метров, и работали за меня чужие руки.

Полезть я не мог, и вовсе не от страха. Подлекарь на вантах при качке — это второй пострадавший, и снимать пришлось бы уже двоих.

Оставалось кричать.

— Ноги ему подставьте! Пусть встанет!

Наверху возились, а я стоял и слушал. Кто-то подлез снизу, кто-то принял вес. Матрос заорал так, что чайки шарахнулись от воды.

— Тише! — крикнул я. — Тише работайте!

— Да тише некуда! — рявкнул сверху Наумшин.

Часов у меня не было, и я считал по себе: сто двадцать своих ударов на минуту напряжения, стало быть, тысяча двести ударов и есть мои десять минут. Пульс частый, потому как момент волнительный.

Потом сверху пошло движение вниз, и я увидел, что его спускают вдвоём. Правая рука у него висела совершенно отдельно от всего остального.

Вот тут я уже понял, что там.

Его положили на палубу, и вокруг стало тесно.

— Расступись! — гаркнул Евдокимов. — Дай пройти!

Я опустился на колени.

Было ему лет двадцать, и я его прежде не видал. Лицо серое, губы белые, и дышал он часто и мелко, как дышат люди от сильной боли.

Правое плечо выглядело не так, как должно.

Округлость, какая бывает у здорового плеча, пропала. Вместо неё под кожей выпирал плечевой отросток лопатки, а ниже, под мышкой, я нащупал бугор, которого там быть не должно. Рука висела, чуть отведённая от тела, и прижать локоть к боку он не мог.

Вывих плеча, передний и самый обыкновенный. Таких я в прошлой жизни вправил, наверное, сотни две.

— Звать как?

— Ми… Михей, — выговорил он. — Ваш… вашбродь, руку…

— Рука на месте. Слушай меня и не дёргайся.

Я сделал то, чего здесь не делает никто и на что у меня ушло полминуты.

Взял его за запястье и нашёл пульс. Ровный, наполнение хорошее.

— Пальцы чувствуешь? — спросил я.

— Чую… — простонал он.

Я тронул кожу на плече снаружи, где идёт ветка нерва, которую при таком вывихе рвёт чаще всего.

— Тут чуешь?

— Чую… колется.

— А тут?

Я прошёл по предплечью, по кисти, по каждому пальцу отдельно. Всё живое.

Для стоящих кругом я просто зачем-то щупал руку. Но всё было куда сложнее.

При вывихе головка кости уходит вниз и вперёд и ложится ровно туда, где проходят нерв и сосуды. И бывает, что она их пережимает или рвёт. Вправишь такому плечо, а он останется с рукой, которая не поднимается и ничего не чувствует, и виноват будет лекарь, потому что до вправления никто ничего не проверял.

А ещё бывает, что это вовсе никакой не вывих. Бывает перелом шейки кости, и выглядит он почти так же. Вправишь такой перелом как вывих и доломаешь человека окончательно. Я это проверил тоже.

Я прошёлся пальцами по ключице и лопатке, а после по самой кости сверху вниз. Хруста нет, боль только в суставе.

Вывих. Чистый.

— Ну, слава богу.

— Что, вашбродь? — прошептал Михей.

— То, что рука твоя останется при тебе. Лежи.

— Держите его, ребята, — сказал кто-то за моей спиной. — Я вправлю.

Я обернулся.

Скородумов уже снимал сюртук, и по лицу его я видел, что он знает, что делает.

— Владимир Гаврилович, погодите.

— Чего годить? — Он присел рядом. — Дело нехитрое: двое за туловище, я за руку, и рванём. Я на «Диане» так троих вправлял, и все ходят.

— Знаю, что вправляли. И знаю, как.

Он не дурак и не костоправ с базара, и делал ровно то, что делают на всяком флоте и во всяком госпитале этого века. В трёх случаях из четырёх оно и выходит.

Вопрос был в четвёртом случае.

— Владимир Гаврилович, — сказал я тихо, чтобы не слышал матрос. — Ежели вы рванёте, а мышца у него сведена, вы её порвёте. А то и ключицу сломаете, я такое видал. И станет у нас в первый же день плавания калека.

— Так что же, оставить как есть?

— Нет. Вправлять. Только не силой.

— А чем же ещё?

— Временем, — сказал я.

Скородумов посмотрел на меня, как смотрят на человека, сказавшего глупость.

Вокруг собралась вся вахта, и Новицкий стоял тут же, скрестив руки, и молчал. Он не вмешался ни разу, и я после понял, что он нарочно смотрел, чем это кончится.

— Ваша воля, Андрей Ильич, — сказал Скородумов. — Только ежели через четверть часа не выйдет, дозвольте по-своему.

— Согласен.

Дальше я работал медленно и аккуратно.

Первым делом я велел его посадить.

Именно посадить, а не уложить и не держать на весу. Я велел привалить его спиной к бухте каната и подложить под локоть свёрнутую куртку так, чтобы рука ни на чём не висела, а лежала.

Покуда рука висит, мышца тянет и держит кость снаружи, а как только вес снят, она начинает отпускать.

— Михей. Слушай меня. Я тебя сейчас не трону.

— Как не тронете?

— Так. Мы с тобой посидим.

Он вытаращился на меня. Кругом зашумели.

— Дышать умеешь?

— Дык…

— Не умеешь. Слушай. Вдох носом на четыре счёта и выдох ртом на шесть, длинный, как будто свечу тушишь. И так, покуда не скажу. Считать буду вслух.

И мы стали дышать.

Я сидел на палубе рядом с матросом, среди вахты, в виду низкого финского берега, и считал вслух, как считал прежде сотни раз. Раз, два, три, четыре. Выдох.

Кругом стояли и смотрели, и я спиной чувствовал, что половина считает меня помешанным.

Плечо, знал я по прошлой жизни, не вправляется потому, что мышца, сведённая от боли, держит кость мёртвой хваткой. Она не может отпустить, покуда человеку больно и страшно. И всякий, кто пытается перебороть её силой, борется вовсе не с суставом. Он рвёт живое мясо.

А если дать телу успокоиться, снять вес с руки и заставить человека дышать ровно, мышца, я знал, начинает уставать. И через десять минут она отпускает сама, и тогда кость становится на место сама собой.

Никакого чуда. Просто в этом веке никто не может позволить себе ждать четверть часа, когда человек орёт.

На восьмой минуте Михей перестал дрожать.

На двенадцатой он вдруг заговорил.

— Легче стало, вашбродь.

— Знаю. Дыши дальше.

Я тронул его плечо, и мышца под пальцами была уже не камень.

— Владимир Гаврилович, помогите. Возьмите простыню и обведите ему вокруг груди, под мышкой, вот так. И тяните в свою сторону, ровно, без рывка. Ваше дело — держать его на месте.

Скородумов взял конец простыни и упёрся.

— Михей, гляди на меня. Что ты вчера ел?

— Чего?

— Что ел, спрашиваю.

— Дык… кашу…

Я взял его за предплечье и локоть и повёл руку от себя, вниз по оси, плавно и всем весом, безо всякого рывка.

— С маслом кашу-то?

— С… с маслом…

И, продолжая тянуть, я стал разворачивать его руку наружу.

Медленно. Так медленно, что со стороны, наверное, казалось, будто я вовсе ничего не делаю.

Михей охнул.

— Терпи. Ещё немного. А хлеба много дают?

— Дык…

Кость встала на место.

Она встала с тем самым коротким мягким стуком, который слышит всякий, кто стоит рядом, и который я в своей жизни слышал столько раз, что узнаю его во сне.

Стало очень тихо.

Михей сидел, хлопал глазами и молчал.

— Ну? — спросил я.

Он поглядел на свою руку, а потом медленно и недоверчиво прижал локоть к боку. Я следил за этим движением.

Локоть прижался.

— Ох ты, — сказал Михей.

Палуба взорвалась.

А потом пошла работа, которую никто уже не разглядывал.

Я снова проверил пульс и чувствительность, потому что кость иногда цепляет нерв именно при вправлении, и лекарь обязан это знать сразу, а не через неделю.

Всё было цело.

Потом мы со Скородумовым примотали ему руку к туловищу косынкой, локоть согнув, кисть на груди, и я объяснил обоим, ему и фельдшеру, что теперь три недели никакой работы этой рукой, а после ещё месяц ничего тяжёлого.

— Это отчего же так долго?

— Оттого, что сумка суставная порвана, кости держать нечему. Пошевелишь раньше срока, и она выскочит опять. А плечо, вылетевшее раз, любит вылетать снова, всю жизнь.

Михея увели вниз.

Скородумов задержался, сматывая простыню.

— Андрей Ильич.

— Слушаю.

— Вы это где видали?

— В книгах читал.

— Ну да, — сказал он. — В книгах.

Он помолчал.

— А ведь ловко. Я думал, вы дурака валяете, когда его дышать заставили.

— Не валял.

— Вижу теперь, что не валяли. — Фельдшер закинул простыню на плечо. — Я, коли позволите, поучусь.

Новицкий не сказал мне ни слова.

Он постоял, поглядел, а когда я поднял глаза, его на палубе уже не было.

А вот Наумшин, спустившийся с марса, прошёл мимо меня и, не останавливаясь, обронил:

— Складно вы его.

И пошёл дальше.

Я сунул руку за пазуху и упёрся в конверт. Ничего. Полежит ещё. Сейчас дела.

Шёпот пошёл по кораблю к вечеру.

Я его услышал у камбуза, где стоял с миской. Услышал обрывками, как такие вещи и слышат.

— … первый же день, вишь…

— … восемь сажен, и на руке повис. Кабы не рука, лежал бы…

— … а старуха-то стояла…

Я поставил миску и пошёл искать Дроздова.

Нашёл я его на баке, где он сидел с иглой над чьей-то рубахой, и вид у него был самый несчастный.

— Семён. Пойдём-ка отойдём.

Мы отошли к борту.

— Ты рассказал.

Он опустил голову.

— Дык не я один, вашбродь! Её многие видали…

— Видеть видели, а имя её называл ты один. И кто ей сказал, что она нам гадала, тоже ты один знал.

Дроздов молчал.

Я стоял и, честно говоря, соображал, как с ним говорить, потому что орать на мальчишку было бесполезно, а спускать нельзя было тем более.

— Слушай меня внимательно, — сказал я. — Я на тебя кричать не стану. Я тебе объясню, что ты нынче сделал, а ты уж сам решай.

— Слушаю.

— Ты не языком потрепал. Ты сто тридцать человек напугал в первый день двухлетнего плавания.

— Дык я…

— Погоди. — Я поднял руку. — Теперь всякий раз, как у нас кто-нибудь заболеет, сломается или упадёт, а это будет и будет часто, полкоманды станет вспоминать твою старуху. И через месяц выйдет так, что она нас прокляла, а мы обречены.

Дроздов сглотнул.

— И вот теперь самое главное, — сказал я. — Ты думаешь, беда от того, что она глядела?

— Дык…

— А я тебе скажу, отчего Михей нынче упал. Он в первый раз полез на высоту при качке. Внизу палуба ходит, наверху вдвое, а он к высоте не привык вовсе. Вот и вся тебе старуха.

Мальчишка молчал.

— И самое скверное впереди, — договорил я. — Человек, который ждёт беды, её и дожидается. Он на вантах думает не про руки, а про то, что его прокляли. И оттого срывается. Ты своим языком вернее всякой бабки работаешь.

Дроздов поднял на меня глаза, и в них стояло такое, что мне стало его жаль.

— Что ж теперь делать, вашбродь?

— Молчать. И ежели при тебе кто про неё заговорит, скажи, что подлекарь сказал: врут.

— А скажут, что вы не знаете.

— Скажут. — Я хлопнул его по плечу. — Тогда пусть придут ко мне, и я им объясню.

Первые сутки в море я запомнил лучше многих дней прошлой жизни.

Корабль на переходе — это машина, которая не останавливается. Она работает и днём, и ночью, и, покуда я сплю, половина её бодрствует, чтобы я мог спать.

Команда делится на две вахты, и сменяются они каждые четыре часа. Отбивают склянки, играет дудка, и одна половина корабля идёт наверх, а другая вниз. И так двадцать четыре часа в сутки, два года подряд, и воскресенье тут отличается разве что чистой рубахой.

Спали в подвесных койках, и к ним я привык ещё на рейде, хотя первую неделю вылезал не с той стороны.

А вот к тому, что теперь их вешают и скатывают по склянкам, привыкнуть было труднее. На стоянке человек ложится, когда захочет. На переходе он ложится, когда велят склянки, и подымается тоже по ним, и койка его к утру должна быть скатана и снесена в сетку, хотя бы он в неё лёг четверть часа назад.

Матросы ели из общего бака, артелью по восемь человек. Кок раздаёт, артельный делит, и всякий ест своей ложкой, которую носит при себе, за поясом или в шапке.

Гальюн у нас на носу, и устроен он так, что в свежую погоду туда идут с опаской. Хотя офицерам и чиновным полагался отдельный, кормовой.

А на рассвете началось то, чего я не ожидал вовсе.

По приказу капитана боцман велел окатывать матросов забортной водой.

Их построили на палубе, и марсовые ходили с вёдрами и обливали всех подряд. Вода была та самая, балтийская, от которой у меня свело дыхание с одного взгляда.

Люди орали и приплясывали.

— Это зачем? — спросил я у Евдокимова.

— Береговую дурь сбивать, Андрей Ильич.

— Какую дурь?

— А всякую. — Боцман поглядел на меня. — Человек с берега приходит квёлый. Спал на печи, ел с бабой, пил в кабаке. Его надо в чувство привести, чтоб он проснулся и вспомнил, где он.

И я был с этим согласен.

Не со словами, конечно, а с существом. Холодная вода поутру для здорового человека — вещь полезная, а главное, вот эта общая работа на палубе делает из ста тридцати разных людей одну команду быстрее всяких приказов.

— А больных обливать не станете?

— Не станем. Скажете, кого не трогать, того и не тронем.

— Михея не трогайте. И Фёдорова покуда тоже.

— Сделаем.

К полудню я обошёл весь корабль сверху донизу и составил себе картину.

Укачало примерно сорок человек, и это было куда лучше, чем я боялся. Тяжело маялось десятка полтора, все из последних партий. Я поднимал их наверх, поил и заставлял стоять при деле, ровно как учил Матюшкина, и повторял одно и то же по двадцать раз.

Сам Матюшкин, к слову, держался.

Он был зелен, но стоял на юте, работал и на мой вопрос ответил, что нынче ему вдвое лучше, чем в первый день на рейде.

— Считаю дни, Андрей Ильич.

— Считайте. Осталось меньше.

И вот к вечеру, обойдя всё это, я сел на рундук и понял одну вещь, от которой мне стало не по себе.

Я впервые увидел эту машину целиком.

Сто тридцать человек в деревянном ящике длиной в полсотни шагов, и я среди них. Спят вместе, дышат одним воздухом, едят из общих баков, пьют из одних бочек и ходят в один гальюн. Между ними нет ни стен, ни расстояний, и всё, что попадёт к одному, за неделю обойдёт всех.

Два года.

Глядя на это, я думал не про цингу и не про горячку.

Я думал про то, что эта машина непременно где-нибудь сломается. Не сегодня и не завтра. А через месяц или через полгода, у мыса Горн или в тропиках.

И моё дело — угадать, где именно, раньше, чем она сломается.

Письмо я вскрыл поздно вечером, при свече, когда всё улеглось.

Сургуч отошёл легко.

Внутри я нашёл один лист, исписанный убористым почерком, аккуратным до последней буквы.

Писал профессор Медико-хирургической академии.

Начиналось всё с того, что этому профессору из Кронштадта написал аптекарь Карл Иванович, человек, давно известный и ему, и мне. И написал обо мне.

Тут я остановился и попытался всё обмозговать.

Аптекарь-немец с Господской улицы. Который отпустил мне хинную кору по старой цене. Которому я передал двух своих больных перед выходом и оставил бумагу по Аникееву.

Я и не знал, что он кому-то писал.

Дальше шло по существу, и написано было сухо.

Профессору сообщили, что подлекарь Вершинин, не имея законченного курса, лечит в порту людей всякого звания и лечит с успехом. Что о нём говорят на верфи и в купеческих домах. Что он в двух случаях распознал болезни, которые до него распознать не сумели. И что человек с такими способностями, оставленный в звании подлекаря, есть потеря для лекарского сословия.

Ниже стояло главное.

Профессор писал, что, как только я возвращусь из кругосветного плавания и представлю одобрительную аттестацию своего начальства и свидетельство об усердной службе, он готов ходатайствовать о допущении меня к лекарскому экзамену.

Минуя обычный порядок и вторичное прохождение курса. То есть минуя тот год или два на берегу, которыми меня пугал ещё Иван Иванович Завалишин.

Я дочитал до конца и остался сидеть. Читать про себя такое было странно.

За переборкой у меня скрипела пенька, наверху ходили, а Фёдоров посапывал на своей койке.

Вот, значит, как.

Я всё это время считал, что дорога у меня одна и очень длинная. Отслужить два года, вернуться, сойти на берег, добывать деньги, сидеть в Академии год или два и уже потом, если повезёт, сдавать.

А теперь мне писали, что можно иначе.

Я поглядел на надпись поперёк конверта.

«Вскрыть по отходе от берега».

Теперь понял, отчего так.

Прочти я это в Кронштадте, за день или за два до выхода, у меня в голове завелось бы одно: а не остаться ли? Ведь ходатайство уже есть, профессор меня заметил, и, может, оно и так сойдёт.

А человек, который написал эти четыре слова, был неглуп.

Условие в письме стояло ясно, я перечёл его дважды. Одобрительная аттестация начальства и свидетельство об усердной службе. Ни того ни другого не выдают тому, кто остался на берегу.

Значит, мне надо идти. Мало того, пройти эти два года так, чтобы Новицкий, который меня до сих пор изучает и молчит, в конце написал бумагу.

Я сидел над письмом, и меня разбирал самый настоящий, давно забытый азарт.

Полтора месяца я цеплялся за это место зубами. Меня списывали, меня покупали, мне грозили, и меня жалели. Я отбивался, выкручивался и считал каждый шаг, и всё это ради того, чтобы просто остаться.

А нынче мне впервые показали, куда я иду.

Я достал вторую тетрадь и открыл её на первой странице, где сверху стояло одно слово, написанное мною месяц назад.

«Ноль».

Ну вот. Теперь у него появилась цена.

Я не должен потерять ни одного человека.

Постучали в переборку, когда я уже задувал свечу.

Вошёл Прошка, и в руках у него была рейка.

Та самая, аршинная, с моими зарубками, которой мы третью неделю мерили воду в льяле.

— Андрей Ильич.

Я поглядел на его лицо и поднялся.

— Что?

— Никанор Иваныч прислал, — служитель протянул мне рейку. — Велел вам показать нынче же.

Я взял её и поднёс к свече.

Свежий мокрый след стоял высоко.

Гораздо выше, чем я привык видеть на рейде. Выше, чем позавчера, и выше, чем следовало бы при том, как оно шло всю последнюю неделю.

— Когда мерили?

— Дык только что, вашбродь. И перед тем в полдень мерили.

— И что в полдень?

Прошка сглотнул.

— А в полдень пониже было. Вот тут вот.

Он показал пальцем.

Я взял рейку и стал считать.

Между полуднем и полуночью прошло двенадцать часов. И за эти двенадцать часов воды у нас набралось больше, чем набиралось прежде за сутки.

От авторов: 22 августа в России отмечается День Государственного флага. Символично, что именно сегодня, в полночь после этого праздника, публикуется глава, в которой «Камчатка» отдаёт салют флагу, уходя в кругосветное плавание.

Под Андреевским флагом русские моряки уходили в океан, открывали земли и возвращались домой. Этот флаг — не просто полотнище, а знак чести, верности и мужества. Наш шлюп под таким флагом идёт вокруг света, и мы рады, что этот момент совпал с праздником.

А впереди ещё одна памятная дата: 26 августа, годовщина Бородинского сражения. Дата выхода «Камчатки» из Кронштадта совпала с пятилетней годовщиной этого события, и для экипажа это стало знаковым совпадением.

Поздравляем всех читателей с Днём флага! Пусть на вашем горизонте всегда будет попутный ветер, а под ногами — твёрдая палуба. С праздником!

Качанова я нашёл в трюме, при фонаре. Он сидел на корточках у льяла, искал протечки.

— Ну? — спросил я вместо приветствия.

— Баранки гну, — огрызнулся плотник. — Прошу прощения, господин подлекарь. Нету протечек. Второй раз лазаю.

— Совсем нет?

— Совсем, — он с трудом поднялся. — Я вам не мальчик. Я тридцать лет по трюмам ползаю. Пазы сухие, конопать держит, дёготь целый. Подводную часть щупал руками до самого киля. Нету течи.

— А вода? — спросил я.

— А вода прибывает, — сказал Качанов. — Вот вам и весь мой сказ.

Мы постояли и помолчали.

В любом веке это самый скверный разговор, какой я знаю. Есть беда, она растёт, и она не там, где её ищут.

— Никанор Иваныч, а шкиперу вы сказывали?

— Докладывал. Он велел глядеть дальше, — плотник хмыкнул. — А как я дальше гляну, ежели я уже везде глядел?

В прошлой жизни я слышал такое от коллег раз двести. Больной болеет, анализы чистые, и всё, что можно посмотреть, просмотрено дважды. Дальше врач начинает злиться и говорить, что больной симулирует.

А правда состоит в том, что смотреть надо было в другом месте.

— Дайте-ка мне ваши записи.

— Какие?

— Все за три недели. Прошка ведь мерил и писал?

— Записывал, куда денется, — Качанов порылся за пазухой и вытащил свёрнутые листы. — Вот. Мелом на переборке начинали, а после я велел ему на бумагу переносить.

Я взял бумаги и полез наверх.

В лазарете при свече я разложил всё перед собой и стал переписывать в столбик.

У меня были замеры за три недели, по два на день. Все они были выписаны в столбик, и всякий раз, когда я прежде на них глядел, я смотрел только на итог: прибывает воды больше или меньше.

А нынче я стал считать разницу между соседними числами.

Не сколько воды стало, а сколько её набралось между двумя замерами. И вот эти разницы я выписал отдельно.

И картина сделалась совсем другая.

На рейде приток шёл ровно и понемногу и убывал день ото дня, как и обещал плотник. Дерево набухало, пазы сходились, и всё тут было честно.

А вот с двадцать шестого числа, как мы вышли, началось иное.

Приток стал скакать.

За одни двенадцать часов набиралось столько, что мне впору было хвататься за голову. За другие двенадцать почти ничего, меньше даже, чем в лучшие дни на рейде.

Я пересчитал дважды, потому что не поверил.

Ровно та же картина, какую я видал у больных, которые жалуются, что им то худо, то ничего. Молодой врач в таком случае говорит, что больной путается. А старый спрашивает, что тот делал в те часы, когда было худо.

И вот тут я задал себе вопрос, которого на этом корабле не задал никто.

Что делал шлюп в те часы, когда прибывало?

Я сидел над своими столбиками и понимал, что ответа у меня нет.

Ветер, курс, галс, крен и погода. Всё это записывается по часам и лежит в одном месте.

В вахтенном журнале.

Куда подлекарю Вершинину ходу нет ровно никакого.

Мичмана Врангеля я перехватил утром у трапа, когда он сменился с вахты.

— Ваше благородие, дозвольте на два слова.

— Хоть на десять, — он обрадовался мне совершенно искренне. — Я, признаться, вас искал. Вы мне про переломы обещали рассказать.

— Помню. Покажу нынче же. Только у меня к вам сперва дело, и дело странное.

— Тем лучше.

Я изложил в четырёх фразах: вода прибывает, течи нет, числа скачут. И мне нужно знать, что делал корабль в те часы.

Врангель перестал улыбаться.

— Погодите. Вы хотите сличить воду в льяле с вахтенным журналом?

— Хочу.

— Зачем?

— Затем, что ежели приток зависит от того, как идёт шлюп, то течь не там, где её ищут.

Барон постоял, глядя на меня.

А потом сделал такое, чего я не ждал. Он вытащил из кармана огрызок карандаша и записную книжку.

— Диктуйте числа.

— Прямо сейчас, ваше благородие?

— А чего ждать? — искренне удивился он.

Мы просидели на бухте каната минут двадцать, и за эти двадцать минут я понял про этого человека больше, чем за все прежние разговоры.

Он не спросил меня, зачем это подлекарю, и не удивился, что медицинская часть лезет в корабельные дела. Он взял задачу и стал её решать, потому что задача была интересная, а прочее его не занимало вовсе.

— Так, — сказал он наконец. — Двадцать седьмого с полудня до полуночи много. С полуночи до полудня мало. Двадцать восьмого опять много.

— Именно, — кивнул я.

— И вы полагаете, дело в галсе?

— Я ничего не полагаю. Я хочу поглядеть.

Врангель захлопнул книжку.

— Журнал у вахтенного офицера, и мне его никто не даст. Я мичман, третий день на вахте. Если приду и попрошу, меня сразу спросят: с какой стати?

— А ежели попросить старшего офицера?

— Пойдёмте.

Он пошёл так решительно, что я едва поспевал за ним.

Старший офицер выслушал нас на шканцах и, как я и ожидал, ничего не понял.

— Вода в льяле? — он посмотрел на Врангеля, потом на меня. — Барон, это по плотницкой части.

— Плотник докладывал шкиперу и течи не нашёл, ваше высокоблагородие.

— Так пусть ищет дальше.

— Он искал дважды, — сказал Врангель.

Старший офицер перевёл взгляд на меня, и взгляд этот был холодный.

— А вы, Вершинин, тут при чём?

Вот это был вопрос по существу, и врать на него не следовало.

— Я мерил воду, ваше высокоблагородие. Три недели, дважды в сутки, по уговору с плотником. У меня есть все числа.

— Отчего лекарь меряет воду в льяле?

— Оттого, что в трюме мокро, а мокрый трюм есть первейшая причина болезней в дальнем плавании.

Сказал я правду, хотя и не всю, и звучала она достаточно скучно, чтобы её приняли.

— Гм, — сказал он.

И вот тут за моей спиной раздалось знакомое, ласковое:

— А я, признаться, дивился, отчего господин подлекарь у нас по трюмам ходит.

Филатов стоял в трёх шагах, приветливый и совершенно спокойный.

— Никандр Иванович, — обернулся старший офицер. — Вы что скажете?

— Да ничего дурного не скажу, — лейтенант развёл руками. — Человек радеет. Только вот занятно, Вершинин. Вы у нас и в трюме, и в провизионной, и на смотре при списках, и вот теперь в вахтенном журнале. Экой вы вездесущий.

Он сказал это с теплотой, и всякий услышал бы похвалу. Но не я.

— Такая должность, ваше благородие, — сказал я. — Мне за сто тридцать человек отвечать, а хворают они от того, что едят, пьют и чем дышат. Оттого и хожу.

— Резонно, — согласился Филатов и улыбнулся.

И отступил, потому что своё он уже сделал. Он вслух, при старшем офицере, перечислил все места, где меня видели.

— Ладно, — сказал старший офицер, которому всё это надоело. — Барон, выпишите ему из журнала что нужно. Под вашу ответственность. Сам журнал из рук не выпускать.

— Слушаюсь!

Переломы я показывал Врангелю в тот же день после обеда, и показывал на нём самом.

— Первое. Как отличить перелом от ушиба.

— По боли?

— Нет. Боль бывает страшная и при ушибе, — я взял его за предплечье. — Глядите, ваше благородие. Первое это вид. Ежели кость сломана и сдвинулась, рука или нога выглядит не так, как должна. Изгиб не там, где сустав, укорочение, вывернутая стопа.

— А ежели не сдвинулась?

— Тогда второе. Нажимайте вдоль кости пальцем, помалу, от здорового места к больному. При ушибе болит всё вокруг, а при переломе есть одна точка, на которой человек взвоет.

Врангель немедленно стал давить себе на голень.

— Не на себе.

— А как же учиться?

— На мне, — сказал я и подставил руку.

Он давил, а я объяснял, и это был первый раз за две жизни, когда я работал наглядным пособием.

— Третье, и самое важное. Что делать нельзя.

— Ну?

— Вправлять. Никогда, ни при каких обстоятельствах, покуда нет лекаря.

— Отчего же? — удивился мичман.

— Оттого, что вы не видите, куда пошёл осколок, — я показал у него на предплечье. — Кость ломается косо, и обломок острый. Рядом с ним идут жила и нерв. Вы дёрнете, чтобы поставить всё как было, и загоните этот обломок в жилу. И человек истечёт кровью изнутри, а вы этого даже не увидите, потому что снаружи целая кожа.

Барон помрачнел. Прозвучало это серьёзно.

— А что тогда?

— Обездвижить как лежит и не выпрямлять. Привязать к чему-нибудь прямому и жёсткому по всей длине, и обязательно захватить сустав выше и сустав ниже перелома.

— Отчего оба?

— Оттого, что ежели захватить только один, кость будет ходить при всяком движении, и обломки станут пилить мясо всю дорогу, покуда его несут.

Врангель молчал, и я видел, что он это себе укладывает.

— А ежели кость наружу? — спросил он.

— Тогда не трогать вовсе и не вправлять обратно, даже если очень хочется, — объяснил я. — Прикрыть чистым, обездвижить и звать меня бегом.

— Отчего не вправить-то? Она же торчит.

— Оттого, что вы вместе с ней загоните внутрь грязь. И через три дня начнётся антонов огонь, и придётся отнимать ногу, которая могла бы срастись.

Он подумал.

— Андрей Ильич, а откуда вы всё это знаете?

Вопрос этот мне задавали уже раз двадцать, и всякий раз я отвечал про книги. Только Врангелю врать не хотелось.

— Из опыта, — сказал я. — И из книг. И из того, что видел, как делали неправильно.

— Хороший ответ, — сказал барон.

Выписки из журнала Врангель принёс мне вечером, и переписаны они были чисто и разборчиво, с указанием часа.

Мы разложили их вместе с моими столбиками прямо на койке.

И картина стала понятна сразу.

Она вылезла так ясно, что я даже не поверил, и мы пересчитали заново.

— Правый борт, — сказал Врангель.

— Правый.

— Всякий раз, как мы идём левым галсом и кренимся на правый борт, воды прибывает вдвое, — он водил пальцем по своим строчкам. — А как перекладываемся, приток падает. Гляньте, вот тут. Двадцать восьмого перекладывались в шесть пополудни, и с шести до полуночи почти сухо.

— Сходится.

— Андрей Ильич, — сказал он медленно. — Так это выходит…

— Выходит, — сказал я.

И тут мы поглядели друг на друга, потому что оба поняли одно и то же и оба обрадовались, как дети.

Всё это время мы искали течь внизу, под водой. И искали правильно, потому что где же ей ещё быть.

А выходило, что она выше.

Есть у корабля полоса борта, которая на стоянке стоит сухая, над водой. Но стоит шлюпу лечь на борт, и эта полоса уходит в воду. И покуда он так идёт, она под водой, и через неё сочится. А ляжет на другой борт, и она снова над водой и сухая.

Оттого Качанов и не нашёл. Он ползал по трюму, щупал подводную часть и киль, и всё было честно сухо.

Он искал не там.

— Пойдёмте к плотнику, — сказал Врангель, вскакивая.

— Погодите, ваше благородие, — остановил его я. — Пойдём мы к нему вдвоём, и говорить будете вы.

— Отчего я? — удивился мичман.

— Оттого, что вы мичман, а я подлекарь. Ежели я приду и стану объяснять корабельщику, где у него течь, он меня выслушает и после возненавидит.

Врангель поглядел на меня с удивлением.

— А вам не обидно?

— Мне надо, чтобы дырку заткнули, — сказал я. — А чья это будет заслуга, дело десятое.

Плотник Качанов слушал барона Врангеля молча, и лицо у него делалось всё мрачнее.

Потом взял выписки, поднёс к фонарю и долго водил по ним пальцем.

— Батюшки светы, — сказал он наконец.

— Что? — спросил я.

— Так я ж и правда… — он поднял голову. — Я ж под водой глядел. Я выше и не смотрел вовсе. Кто ж выше-то глядит.

— Стало быть, поглядите теперь.

Мы отправились с плотником вдвоём — Врангелю это было не по чину. Искали довольно долго, на палубе к нам присоединился боцман Евдокимов и пара матросов.

Наконец, при фонарях, нашли паз в правом борту между шпангоутами.

Я полез туда вместе со всеми и ничего бы не разглядел, если бы не показали. Обыкновенная щель между досками обшивки, конопаченная, как и прочие. Только конопать в ней сидела дурно.

— Гляньте-ка, — Качанов ковырнул её ногтем, и оттуда выкрошилось. — Пакли мало положили. И дёгтем сверху замазали, чтоб не видно.

— Отчего так? — спросил я.

— Оттого, что торопились, — плотник сплюнул за борт. — Судно в одну зиму строили, я вам говорил. Конопатчиков нанимали кого попало, подённо. Вот кто-то и схалтурил, а сверху залил, чтоб приёмка не заметила. Оно ж сухое стоит, покуда корабль ровно идёт.

Он поднялся и вытер руки.

— Никиту сюда зовите.

Конопатил Никита Федотов.

Я стоял и смотрел, как он работает, и работал он красиво, как всякий человек, знающий своё дело двадцать лет.

Он разгонял паз железкой, выбирая гнилую паклю. Свивал новую прядь и загонял её конопаткой, слой за слоем, ударяя мушкелем, и всякий удар выходил одинаковой силы. Потом заливал горячей смолой.

Работал он с мокрой тряпкой на лице, как я велел в августе, и снимал её только затем, чтобы сплюнуть. Раза три его повело, но откашлялся он быстро и в лице не переменился. Это я отметил особо: месяц назад на этом самом месте его согнуло бы вдвое.

— Ну вот, — сказал Качанов, когда всё кончилось. — К утру возьмётся.

И тут заговорил боцман Евдокимов, стоявший у меня за спиной, у переборки, и следивший за всем процессом.

— А хорошо, что Никита с нами.

Все обернулись.

— Ты чего, Герасим Иваныч? — не понял плотник.

— Ничего, — боцман поглядел на Федотова, потом на меня. — Его ведь списать хотели. На смотре. Иван Иваныч грудную болезнь объявил и на берег его писал.

Он помолчал.

— Ежели б списали, кто бы нам нынче паз забил? Ты, что ли?

Качанов не нашёлся с ответом.

Федотов вытирал руки паклей и молчал, и на меня не смотрел вовсе.

А я стоял и честно испытывал то нехорошее удовольствие.

Оттого что приятно, когда твоя правота выходит наружу сама, и объявляет её кто-то другой, а ты стоишь в стороне.

Штаб-лекарь Антон Новицкий поймал меня уже ночью, когда я шёл из трюма.

— Вершинин, — коротко сказал он.

— Слушаю, ваше благородие.

— Который час?

— Не могу сказать.

— Второй час пополуночи, — сказал штаб-лекарь. — Пойдёмте.

Мы спустились в лазарет, и он сел на сундук, а мне показал на другой.

— Садитесь. Я вас нынче считал.

— Как это считали?

— А вот так, — ответил он. — Утром вы были при обливании. После у трапа с бароном. После на шканцах у старшего офицера, я это видел. После учили барона переломам, час без малого. После сидели с бумагами. После полезли в трюм и сидели там до полуночи. И в промежутках дважды обошли больных.

Он поглядел на меня.

— Спали вы сколько? — строго спросил он.

— Часа четыре, — признал я.

— А накануне?

Накануне я не спал вовсе, потому что вправлял плечо и после сидел над письмом.

— Меньше, — сказал я.

— Меньше, — повторил Новицкий.

Я, признаться, ждал другого разговора.

Весь месяц ждал, что однажды он выложит всё, что у него накопилось. Известь. Журналы. Недостача, восполненная уволенным лекарем. Живот Чекрыгина, про который я знал наперёд. Стеснительный юнга, которого я не дал раздеть. Косой свет, вычитанный у немцев.

А он считал, сколько я сплю.

— Ваше благородие, я справляюсь, — проговорил я.

— Знаю, что справляетесь, — он положил ладони на колени. — Вы, Вершинин, работаете за троих, и работаете хорошо. Оттого я вам и не мешаю.

— Тогда в чём дело?

— В арифметике. Мы идём два года. Двадцать четыре месяца. Первые дни плавания, и вы уже спите по четыре часа. А теперь скажите мне, что будет через полгода, когда мы пойдём вокруг Горна, и качать станет так, что вы стоять не сможете, и половина команды сляжет разом.

Я молчал.

— Скажу за вас, — сказал он. — Через полгода вы сляжете первым. И выхаживать вас буду я, а работать за вас будет Владимир Гаврилович, который работник прекрасный, но знаний ваших ему недостаёт. Вот и вся моя забота.

Тут он был совершенно прав, и я это знал.

Больше того, я это знал в обеих жизнях. Я сам говорил это ординаторам, которые оставались на вторые сутки и гордились этим. Я гнал их домой, отбирал истории болезни и объяснял ровно то же самое.

А сам оставался. Всегда.

— Слушайте распоряжение, — сказал Новицкий, и голос у него переменился. — С завтрашнего дня заводим очередь. Сутки при больных вы, сутки Владимир Гаврилович. Кто не при больных, тот спит и в лазарет не суётся.

— Ваше благородие, он…

— Он фельдшер с четырнадцатилетней службой, — перебил штаб-лекарь. — Он справится с обходом и с перевязкой, а ежели не справится, разбудит вас или меня. Дальше. Ночью к больным ходит тот, чья очередь. Не оба.

— Слушаюсь.

— И ещё. Ваши труды в трюме и по провизии я не запрещаю, потому что вижу в них смысл. Но они идут после сна, а не вместо.

Он поднялся.

И вот тут я решился.

— Антон Григорьевич.

Он остановился.

— Дозвольте вопрос не по службе.

— Дозволяю, — сказал он.

— Отчего вы это делаете?

— Что именно?

— Считаете, сколько я сплю, — объяснил я. — Прикрыли меня перед комиссией с известью. Не спросили ни разу про то, про что всякий на вашем месте спросил бы уже трижды.

Новицкий постоял у трапа, глядя в сторону.

— Оттого, что я один раз уже потерял хорошего человека из-за того, что вовремя не сказал ему спать, — проговорил он. — Хватит с меня.

Я ждал, что он скажет дальше. Продолжения не было.

— Спокойной ночи, Вершинин, — сказал штаб-лекарь и полез наверх.

Я остался сидеть на сундуке.

Он опять сказал мне ровно столько, чтобы я понял, что за этим что-то есть, и ни словом больше. В первый раз это было про то, отчего он пошёл добровольно. Теперь про человека, которого он потерял.

Два кусочка, и оба ни к чему не приставишь.

Ну что ж. Впереди два года.

Художник Тиханов пришёл на другой вечер, как мы и уговаривались.

Он принёс папку и мялся у порога, покуда я не усадил его силой.

— Я, Андрей Ильич, ненадолго. Я знаю, вы заняты.

— Я нынче не при больных. У меня очередь.

— Как это?

— Так это, что мне велено спать, — я подвинул ему свечу. — Показывайте.

За эти дни в море он нарисовал восемь листов, и все восемь были про людей.

Вот матрос спит в подвесной койке, и койка эта висит под бимсом, а из неё торчит одна нога. Вот кок раздаёт из бака, а вокруг восемь голов, и все восемь смотрят в бак. Вот марсовый на вантах, нарисованный снизу, и оттого похожий на паука.

А на последнем листе была палуба того первого дня в море.

Михей сидел у бухты каната, с рукой, примотанной к телу. Над ним стоял Скородумов со свёрнутой простынёй. А сбоку на коленях сидел человек, в котором я себя узнал не сразу. Он держал больного за локоть, а смотрел куда-то мимо.

— Отчего мимо? — спросил я.

— Дык вы туда и смотрели, — сказал Тиханов. — Вы, Андрей Ильич, когда работаете, вы на больного не глядите вовсе. Вы в сторону смотрите. Я думал, показалось, а после проверил.

Я взял лист и стал разглядывать.

Он был прав. Я и сам это за собой знал, только никогда не видел со стороны. Когда руки делают тонкую работу, глаза мешают, и хирург в такую минуту смотрит в пустоту, потому что смотрит он на самом деле пальцами.

— Михаил, а вы отчего людей рисуете, а не берега?

— Дык берегов ещё нет, — резонно сказал художник. — Берега в Портсмуте начнутся.

— А после?

Тиханов помолчал.

— А после я не знаю, — признался он. — Мне велено писать народы, зверей и растения. Я и буду. Только мне люди интереснее.

Он собрал листы.

— Я вчера напился бы, — сказал он вдруг, не поднимая головы.

— Отчего же не напились?

— Оттого, что помнил, что нынче к вам иду.

Он это сказал, застеснялся и стал завязывать тесёмки быстрее, чем нужно. Я сделал вид, что не заметил.

Ничего я такого не делаю. Сижу вечером час и гляжу на его листы. А человек второй день не пьёт, потому что ему есть куда прийти.

Эх, если бы всё в медицине лечилось так дёшево!

За эти дни я успел ещё кое-что.

Юнгу Ермакова смотрел утром и вечером, и рука его шла на поправку. Отёк спал, полосы побледнели совсем, железы под мышкой прощупывались едва. Я снял с него перевязь и велел разрабатывать пальцы.

Про рубцы он мне ничего не говорил. Мазь, впрочем, брал.

Матюшкин на другой день сам подошёл ко мне и доложил, будто по службе.

— Девятый день, Андрей Ильич. А от выхода четвёртый. Ел трижды, всё удержал.

— Наверху стоите? — спросил я.

— Стою. Фёдор Петрович меня к делу приставил, я теперь с секстаном учусь.

— Вот и славно, — улыбнулся я. — Через две недели забудете, что маялись.

Скородумов держался третий день, а на новую очередь дежурств поглядел мрачно и не сказал мне ничего. Я боялся, что он решит, будто его проверяют.

А он вечером принёс мне список больных, переписанный своей рукой, и сказал только одно.

— Я тут отметки поставил. Кого завтра глядеть.

Фёдоров ходил.

Плохо, приволакивая ногу, и большую часть дня сидел с парусиной. Зато сам, и по трапу спускался, держась за поручень.

Работа шла ладно и я уже привык. С каждым днём трудиться на шлюпе «Камчатка» мне было всё интереснее и проще.

Правда… я понимал, что все трудности ещё ждут впереди.

Тридцать первого числа к вечеру я спустился в лазарет за своей тетрадью.

Мне надо было записать за эти дни всё разом. Паз в правом борту, руку Ермакова, восьмой день Матюшкина и то, что Федотов в трюме кашлял втрое меньше прежнего, а это стоило отметить особо.

Я спустился по трапу и остановился.

В лазарете горела свеча.

Новицкий сидел на моём сундуке, спиной к трапу, и читал.

На коленях у него лежала раскрытая тетрадь.

И вот тут у меня всё внутри похолодело, потому что тетрадей у меня было две.

Одна для Евграфа Саввича, куда я писал правду, которая ничего не стоит. Другая моя, куда я писал всё.

И обе они лежали в этом сундуке.

Я стоял на трапе и соображал очень быстро.

Тетрадей у меня две, и лежат они в одном сундуке. Первая для Евграфа Саввича, вторая моя. Обе в чёрном переплёте, обе одного размера, и с трёх шагов, при одной свече, различить их нельзя никак.

Значит, надо было спуститься и посмотреть, что у него на коленях.

И спуститься так, чтобы он не подумал, будто я опасаюсь этой ситуации.

— Антон Григорьевич.

Новицкий не вздрогнул и не захлопнул тетрадь. Он поднял голову и поглядел на меня совершенно спокойно, будто читать чужие записи из чужого сундука было делом обыкновенным.

— Явились, — сказал он. — Садитесь.

Я спустился и сел напротив, и краем глаза увидел то, что мне было нужно.

Страница была исписана короткими строчками.

Это первая.

В моей медицинской тетради строчки идут длинные и с обрывами, потому что я пишу наблюдения, а их коротко не запишешь. А для Евграфа Саввича я писал списком, по пунктам, как пишут донесения.

Ну и слава богу.

Впрочем, легче мне стало ненамного, потому что вторая лежала в том же сундуке, дюймах в трёх от его локтя.

— Я взял вашу тетрадь, — сказал Новицкий. — Без спроса. Знаю, что нехорошо.

— Отчего же взяли?

— Оттого, что искал журнал наблюдений за Федотовым. Вы мне его обещали к нынешнему дню, а сами полезли в трюм и пропали. — Он положил ладонь на страницу. — Открыл первую попавшуюся тетрадь и стал читать. И, признаться, не сразу понял, что читаю.

Он поглядел на меня.

— Вершинин, что это?

Я помолчал пару секунд.

Врать ему нельзя. Это я усвоил в первый же день и с тех пор ни разу не отступал, потому что он чувствует очень хорошо и второго случая не даёт.

Сказать правду про Компанию тоже нельзя. Капитан велел мне вести эту тетрадь дальше и сдавать её, если потребуют в портах. А канал, о котором знает третий человек, перестаёт быть каналом. Побежать к Головнину за разрешением я не могу, потому что Новицкий ждёт ответа сейчас.

Оставался только один вариант, и я его выбрал.

— Ваше благородие, я вам на этот вопрос отвечать не стану.

Новицкий поднял бровь.

— Вот как.

— Так, — кивнул я. — И объясню отчего, чтобы вы не подумали дурного.

— Объясните.

— Это не моя тайна.

Он молчал.

— Я вам не солгу и выдумывать не буду, — сказал я. — Дела в этой тетради не лекарские и вашей части не касаются вовсе. Вреда от них нет ни кораблю, ни команде, ни вам. Ежели вы прикажете, я пойду к Василию Михайловичу и спрошу у него дозволения вам рассказать. А сам, без его слова, не скажу.

Новицкий смотрел на меня долго.

— Стало быть, капитан знает.

Лишнего я не сказал ни слова, а он всё равно вытащил. Из одной моей фразы про дозволение он вытянул то, чего я говорить не собирался.

— Я этого не говорил.

— Вы сказали, что пойдёте спрашивать у него, — штаб-лекарь усмехнулся уголком рта. — Ежели бы он не знал, вы бы к нему не пошли. Вы бы ко мне пошли и стали врать.

Возразить было нечего.

Он закрыл тетрадь и положил её на сундук.

— Ладно, Вершинин. Я вам верю.

— Отчего?

— Оттого, что человек, который врёт, отвечает сразу, а вы молчали, — Новицкий поднялся. — И оттого, что вы могли соврать красиво и не стали. Это дороже. Только вы имейте в виду одну вещь.

— Какую?

— Я служу уже много лет, — он повернулся ко мне. — И я видел, чем кончают люди, у которых на военном корабле есть тайны, о которых не знает их начальник. Кончают они скверно, и не оттого, что злодеи, а оттого, что однажды им приходится выбирать между двумя долгами.

Я молчал.

— Ежели вам когда-нибудь придётся выбирать, — сказал он, — приходите ко мне прежде, чем выберете. Не после.

И полез наверх.

А я остался сидеть, и в лазарете было очень тихо.

Он не спросил меня ни про известь, ни про журналы, ни про юнгу, ни про косой свет. Опять ничего не выложил из того, что копил месяц.

Зато он сделал другое, и, я думаю, сделал нарочно.

Он положил мне на плечо руку и показал, что уже догадывается о моих тайнах.

Наутро вторая тетрадь переехала.

Я вынул её из сундука, завернул в промасленный холст и убрал в аптечный шкаф, за банки с ревенем, куда не залезешь, покуда его не отопрёшь.

Ключ от шкафа был у Новицкого, у меня и у Скородумова.

От такой предосторожности толку было немного, и я это понимал прекрасно. Зато я хотя бы перестал держать обе тетради в одном месте, а это первое правило всякого человека, который что-нибудь прячет.

Первого сентября Балтика пошла к концу.

Не в один час, разумеется, но именно первого числа я заметил, что вода за бортом переменилась.

Цвет у неё стал другой. На рейде и в заливе я видел серо-зелёную и мутноватую, а тут пошла беспокойнее, и волна двинулась иначе.

Я стоял у борта и глядел на это, когда рядом оказался мичман Литке.

— Дивитесь? — весело спросил он.

— Дивлюсь, ваше благородие. Вода другая.

— И будет ещё другая, — мичман облокотился рядом. — Мы с вами скоро в проливы войдём.

— В какие проливы?

Он обернулся ко мне с тем особенным выражением, которое бывает у человека, готового рассказывать про своё дело хоть до утра.

— Пойдёмте-ка. Покажу.

Он потащил меня вниз, в свою каморку, где я уже бывал в июле и куда мог попасть только по приглашению, и развернул карту.

— Вот. Глядите.

Я наклонился поближе.

— Балтийское море, — Литке провёл ладонью. — Оно, Андрей Ильич, есть море закрытое. Кругом суша, и выход из него один: вот тут, между Данией и Швецией.

Палец его ткнул в узкое место на карте.

— И этот выход — не один пролив, а целых три. Вот Большой Бельт, вот Малый Бельт, а вот Зунд.

— Который наш?

— Зунд, разумеется, — он сказал это так, будто иначе и быть не могло. — Зунд, или по-датски Эресунн, самый ходовой из трёх. Через него весь свет ходит, потому что он прямее и лучше промерен.

— А отчего тогда есть другие два?

— А оттого, что Зунд узок, — Литке показал пальцами. — В самом узком месте, у Эльсинора, там от берега до берега мили две, а то и меньше. А у Копенгагена он шире, зато мельче, и там-то и садятся.

Я поглядел на карту внимательнее. Для меня всё это было в новинку и в высшей степени любопытно.

В прошлой жизни я знал эти места по школьному учебнику и по картинкам. Дания и Швеция, узкий пролив, паром, а над ним мост. В моё время через этот пролив построили переход чуть не в десять вёрст: сперва мост, а после тоннель под водою, и по нему шли поезда.

А тут через него ходили под парусами, и ходили с опаской.

— И что же, всякий корабль там проходит?

— Всякий, кто хочет из Балтики выйти, — Литке постучал по карте. — И оттого место это самое хлопотное во всей Европе. Тут тебе и мели, и теснота, и купцов сотнями. Датчане там четыреста лет без малого пошлину брали. И на этой пошлине полстраны кормилась.

— И берут?

— А как же. И нынче берут. Мы, слава богу, военные, с нас не берут.

Он поглядел на меня.

— А вот лоцмана возьмём непременно, — серьёзно добавил он.

— Кого?

— Лоцмана. Человека с берега, который эти воды знает наизусть, — мичман свернул карту. — Тут, Андрей Ильич, всякая мель на своём месте, и каждый год они чуть двигаются. Наш штурман хорош, а лоцман тут родился и ходит тут всю жизнь. Дороже выйдет самим сесть на мель, чем ему заплатить.

Я вышел на палубу и посмотрел на воду совсем другими глазами.

Мы шли к тому месту, где через двести лет встанет мост. Не здесь, где узко, а южнее, у Копенгагена.

А покуда мне доставались мели, пошлина и человек с берега, который знает, где что лежит.

Первого числа я взялся за воду.

Это было то самое, ради чего я в августе покупал уголь на своё жалованье, и с тех пор три мешка лежали в трюме мёртвым грузом.

Порядок с водой у нас был заведён строго. Бочки расходовали по счёту, по порядку налива, а не какая ближе. Палубы велено было держать сухими и проветривать жилую, и за этим следили злее, чем за чистотой мундиров. К обеду в воду шёл уксус. И всё это шло не от Новицкого и не от шкипера, а сверху: Василий Михайлович на «Диане» просидел два года в плену и три в море и про воду знал больше, чем весь девятнадцатый век.

Так что чинить мне тут было нечего. А вот достроить было что.

Начал я с того, что спустился и попробовал.

Вода на корабле пугала меня куда сильнее солонины. Наливают её на берегу, и стоит она в дереве месяцами. Через две-три недели в ней заводится жизнь: она мутнеет, идёт слизью, начинает пахнуть тухлым, а на поверхности встаёт плёнка. И вместе с ней в человека идёт всё, что там завелось.

Половина поносов в дальнем плавании оттуда.

Я зачерпнул из ближней бочки и понюхал.

Пахло деревом и чем-то ещё: слабо, но отчётливо. А ведь эту наливали в августе, недели три назад, и была она из тех, что грузили последними, в спешке, денно и нощно.

— Арсений Кузьмич!

Баталёр Любушин пришёл и был мрачен.

— Опять вы.

— Опять я, — согласился я. — Понюхайте.

Он понюхал. И, к моему удивлению, не поморщился.

— Ну так и должно, — сказал он. — Она нынче перебродит. Ей срок такой.

— Как это перебродит?

— Дык обыкновенно, — Любушин поглядел на меня уже с тем снисхождением, с каким глядят на человека, который первый раз в море. — Всякая вода в бочке сперва загуляет. Завоняет, замутится, слизь пойдёт. А после отстоится и станет чистая, и стоять будет год. Оно завсегда так. Вы бы, ваше благородие, у любого спросили, вам бы сказали.

Вот тут я на минуту растерялся.

Потому что он был прав.

Я это, оказывается, знал и сам, только знал по-книжному, а он — руками, за двадцать лет. Вода в бочках действительно перебраживает и потом делается годной, и по этой примете моряки её и пили спокойно, и триста лет ходили вокруг света.

Только вот перебраживала не всякая.

Вслух я этого говорить не стал, а сперва посчитал.

— Арсений Кузьмич, а вот скажите: сколько бочек вы за прошлое плавание выкинули?

— Дык… — Он почесал бакенбарду. — Бочек десять было. Совсем зацвели, хоть выливай.

— И списывали их вы?

— Я, кто ж ещё, — мрачно сказал баталёр.

— Ну вот, — сказал я. — Отчего же те десять не отстоялись, а прочие отстоялись? Вода одна, налив один, стояли рядом.

Тут была вся суть, и он это почувствовал раньше, чем понял. Человек не станет чинить того, что, по его мнению, портится от природы. Зато он охотно чинит то, что портится не у всех.

— Дык… бочка виновата, — сказал он наконец медленно. — Оно и правда. Иная бочка воду держит, а иная нет. Мы их так и знаем, худые-то.

— А отчего одна держит, а другая нет?

— А кто её знает.

— Вот и я не знаю досконально, — честно сказал я. — А знаю, что в старом дереве остаётся то, отчего портится новая вода. Промой её хоть трижды, а в щелях сидит. И покуда сидит, вода в такой бочке не отстоится никогда, а будет цвести до самого Рио.

— И чего с ней делать?

— Обжигать изнутри. Не мыть, а обжигать. Тогда старое выгорит, и бочка станет как новая.

Любушин думал долго. Он вообще думал не быстро, но, подумав, держался за своё крепко.

— Это к плотнику, — сказал он. — И это работа.

— Работа. Зато вы к Рио придёте с полными бочками, а не с десятью пустыми и списанными.

Он усмехнулся.

— Ну а второе у вас чего? — спросил Любушин. — Вы ведь с двумя вопросами пришли, я вас знаю.

Я усмехнулся. За полтора месяца он меня и вправду выучил.

— Второе — это уголь.

— Какой уголь?

— Древесный, толчёный. Кладём его в бочку в холщовом мешке. Он вбирает в себя всё, отчего вода портится, и тогда она и перебродит скорее, и слизью не пойдёт.

— Это кто ж такое выдумал?

Вот тут я приготовился заранее и назвал имя.

— Академик Товий Егорович Ловиц, в Петербурге. Он лет тридцать назад доказал, что уголь очищает и воду, и вино, и всё что угодно. Про это в Академии наук печатано.

Тут я не соврал ни в одном слове. Ловиц открыл это в восьмидесятых годах прошлого века, открыл в Петербурге и печатал об этом.

Другое дело, что Товия Егоровича тринадцать лет как нет на свете, а труды его до баталёра Любушина не дошли и дойти не могли.

Зато слово «академик» и слово «Петербург» произвели ровно то действие, на которое я рассчитывал.

— Академик, — с уважением повторил баталёр. — Ишь ты. А много его надо, угля-то?

— Много, — сказал я. — Столько, сколько у меня нету. У меня три мешка, а бочек у вас полтораста. Поэтому положим в те, что похуже, и в те, что пойдём пить первыми.

Он поглядел на меня внимательно.

— Свой, что ли, уголь?

— Свой.

— На жалованье брали?

— На жалованье.

Любушин помолчал.

— Чудно, — сказал он. — Ну ладно.

И тут же сделался деловым, будто у него отняли повод спорить и стало легче.

— Только вы, ваше благородие, вот чего имейте в виду. Я вам этого сам не сделаю.

— Отчего?

— Оттого, что вода казённая и бочка казённая, — ответил он. — Ежели я в казённую бочку суну мешок, а бочка после протечёт, отвечать мне. И обжигать я плотнику велеть не могу, он мне не подчинён. Тут надобен приказ.

— Чей?

— Известно чей. Я доложу шкиперу, шкипер понесёт к Петру Ивановичу, а Пётр Иванович — к капитану. И ежели Василий Михайлович велит, так хоть все полтораста обожжём, и я первый пойду.

— А ежели не велит?

— А ежели не велит, так и не надо, значит, — спокойно сказал баталёр. — Он про воду знает.

Он ушёл, а я остался стоять у бочек и думать, что дела свои я тут вести научился, а вот шагать через голову так и не выучился, да и не выучусь.

Через два дня по шлюпу был приказ.

Бочки, которые пустеют, велено было не мыть, а вычищать и выжигать изнутри, о чём плотнику Качанову иметь особое попечение. В бочки с водою, идущие в расход первыми, класть толчёный уголь в холщовых мешках. Баталёру о состоянии каждой бочки вести особый счёт и по нему докладывать.

Про подлекаря Вершинина в приказе не было ни слова.

Я прочёл его дважды и, признаться, был доволен как никогда в этой жизни.

Потому что это и значило, что сделано правильно.

И третье дело я устроил в тот же день. Оно далось труднее всего.

Возле каждой бочки на палубе висела кружка.

Одна на всех, и я на неё глядел вторую неделю. Матрос подходит, черпает, пьёт, вешает обратно. Следующий берёт ту же кружку и пьёт из неё же.

Сто тридцать человек из одной кружки.

Для них это было так же естественно, как дышать. Никому и в голову не приходило, что тут что-то не так, и объяснить мне это, не поминая заразы, было почти невозможно.

Но всё-таки почти. Я подошёл к боцману.

— Герасим Иванович, дозвольте вопрос.

Евдокимов обернулся.

— Дозволяю.

— Ежели у нас на палубе кто-нибудь занеможет животом, много ли времени пройдёт, покуда занеможет вся артель?

Боцман подумал.

— Дык быстро. День, много два.

— А отчего, как полагаете?

— Так известно отчего, — он пожал плечами. — Один захворал, и пошло по артели. Так завсегда.

— А ежели я вам скажу, что оно идёт через вот эту кружку?

Евдокимов поглядел на кружку, висящую на бочке, потом на меня.

— Через кружку?

— Через неё. Больной попил, кружку повесил. Здоровый взял и попил после него. И на другой день здоровый лежит.

Боцман потёр подбородок.

Я говорил вещь, которую в этом веке доказать нечем.

— Мудрёно, — сказал он наконец.

— Мудрёно. А вы вспомните, Герасим Иванович: когда у вас на «Диане» шёл понос, кто заболевал первым?

— Так ведь… — Евдокимов задумался всерьёз. — Артелями и шло. Одна артель ляжет, после другая.

— А отчего не весь корабль разом? Едят-то все одно и то же.

Боцман открыл рот.

И закрыл.

— А ведь верно, — сказал он медленно. — Артелями и шло. Я про это и не думал.

— Вот и я про то.

Он ещё подумал.

— И что вы предлагаете?

— Малость. Чтобы у всякой артели была своя кружка, а не одна на всех. И чтобы больной пил из отдельной, а после её кипятком обдавали.

— Это можно, — сказал Евдокимов. — Кружек хватит. С Арсением сговоримся.

— И вот ещё что. Ежели у кого понос, пусть не лезет к бочке. Пусть ему носят.

— И это можно. — Он помолчал. — Андрей Ильич, а вы это откуда взяли?

Я устал отвечать на этот вопрос честно, потому что честного ответа у меня не было.

— Наблюдал, — сказал я. — Долго.

Юнгу Ермакова я позвал в тот же вечер, потому что подошёл срок.

Рука его зажила окончательно. Ссадина затянулась розовым, отёка не было, железы под мышкой не прощупывались. Я снял последнюю повязку и велел сжимать и разжимать кулак, покуда не устанет.

— Ну, всё. Больше не приходи с этим.

— А со спиной? — спросил он тихо.

— А со спиной приходи. Раздевайся.

Он разделся и сел спиной ко мне, и я взялся за тот самый узел под левой лопаткой.

Работа была тихая и долгая. Мазь, потом разминание пальцами, потом растяжка. Рубец надо продавливать поперёк волокон помалу, покуда терпимо, и всякий раз чуть глубже.

— Больно?

— Терпимо.

— Скажешь, когда станет нетерпимо. Мне надо, чтобы ты терпел, а не геройствовал.

Он молчал, и я работал.

За эти дни я к мальчишке привык, а он ко мне. Он приходил, раздевался и садился спиной, и мы молчали, и молчание это было спокойное, какое бывает между людьми, которым не надо друг друга занимать.

И вот в это спокойное молчание я и вложил свой вопрос.

— Илья, я тут посчитал.

— Чего посчитали? — не понял он.

— Твои деньги.

Спина у него под моей рукой напряглась, и я это почувствовал сразу.

— Не дёргайся, я работаю, — я нажал чуть глубже. — Так вот. Три года по гривеннику на именины и что перепадёт от гостей. Это, ежели считать щедро, рублей десять. Пусть двенадцать.

— Ну.

— Подьячему заплатить. Вдове заплатить. От вашей губернии до Кронштадта доехать, а это не близко. И кормиться в дороге, — я перешёл на другое место. — У меня, Илья, не сходится. У меня втрое не сходится.

Он молчал долго.

— Я продал кой-чего, — сказал он наконец.

— Знаю. Ты мне это в августе говорил, — я не отпускал его лопатку. — А теперь скажи мне другое. Ты дворовый мальчишка пятнадцати лет. Ты снёс с барского двора вещь. Кому ты её продал?

— Дык… человеку.

— Какому? — Ермаков дёрнулся, и я его придержал. — Сиди. Я тебе объясню, отчего спрашиваю, а после сам решишь, говорить или нет.

— Ну?

— Ты снёс краденое, — я говорил ровно, продолжая работать. — И пошёл с ним к скупщику, потому что на базаре барскую вещь не продашь: тебя за неё и возьмут. А скупщик, Илья, человек тёртый. Ему приходит мальчишка в холщовой рубахе с барским серебром. — Я помолчал. — И вот теперь думай: что он с тобой сделает?

Юнга не отвечал. Я уже догадался, что он от меня что-то скрывает. Рассказал мне правду, да не всю. А потому я продолжил расспрос:

— Я тебе скажу что: он отберёт вещь и даст тебе гривенник. А после пойдёт к твоему барину и скажет: у тебя, батюшка, дворовый ворует, вот доказательство, дай награду. И получит и вещь, и награду, а тебя выпорют насмерть.

Он сидел неподвижно. Отвечать мне пока что не решился.

— А с тобой этого не случилось, — сказал я. — Больше того, тебе не только заплатили, но и подьячего сыскали, и вдову нашли. А это уже не скупщик. Это человек, у которого есть связи и который на тебя потратил труд.

Тишина.

— Илья.

— Не могу ответить, вашбродь, — глухо сказал он.

Я остановился и убрал руки.

— Не можешь или не хочешь?

— Не могу, — повторил он. — Я слово дал.

Я сел на сундук и поглядел ему в затылок.

Ни на волос он мне не соврал. Всё, что он рассказал в августе, было правдой. И подьячий был, и вдова, и гривенники он копил три года.

Только это была правда с изъятием.

Он вынул из неё одного человека и рассказал мне всё остальное так, чтобы дыра не бросалась в глаза. И проделал он это в пятнадцать лет, ночью, перед человеком, который мог его сдать наутро.

Ай да юнга.

— Хорошо, — сказал я. — Не говори.

Он обернулся, и на лице у него было недоверие.

— Не станете спрашивать?

— Не стану. Слово есть слово, а я тебя за язык тянуть не намерен, — я взял банку с мазью. — Только одно скажи, и это я спрошу по-лекарски, а не из любопытства.

— Что?

— Ты сделал что-то плохое, чтобы заработать эти деньги?

Ермаков молчал долго.

— Не знаю, — сказал он.

И вот это было хуже всякого «да».

Скажи он «да», и я бы понимал, что он натворил. А «не знаю» означало, что мальчишка ушёл в двухлетнее плавание, оставив на берегу массу проблем, о которых, возможно, даже сам не догадывается. Или боится говорить.

Я домазал ему спину, велел одеваться и отпустил.

А после сидел и думал, что храню слишком уж много чужих тайн.

Второго сентября было воскресенье.

Тут надо сказать, что праздников в дальнем плавании я насчитал немного. Воскресенья, дни тезоименитства государя и государыни да день святого, чьё имя носит корабль. И всё.

В воскресенье команду от тяжёлых работ освобождают, читают молитву, дают чарку и кормят лучше обыкновенного. Это я усвоил в первое же воскресенье.

Молитву читал сам капитан.

Служить у нас было некому, священника на шлюпе нет, и потому Головнин стоял с книгой на шканцах и читал сам, и читал негромко, а слышно было до бака.

После разошлись, и палуба у нас сделалась похожа на деревенскую улицу в праздник.

Я стоял и глядел на это с большим интересом.

Кто-то спал прямо на палубе, подложив свёрнутую куртку. Двое чинили рубахи. Один резал что-то из кости и, судя по лицу, резал уже давно. Артель играла в кости на щелчки, потому что денег ни у кого не осталось: все спустили на берегу.

Тиханов сидел на бухте с папкой и рисовал играющих.

Матюшкин нашёл меня сам.

— Двенадцатый день, Андрей Ильич. И восьмой от выхода.

— Как оно?

— Странно, — сказал он и задумался. — Меня уже не мутит. То есть совсем. Я нынче обедал и даже не вспомнил.

— Вот и славно. Тело привыкло.

— Так неужто всё? — он посмотрел на меня с надеждой.

— Не всё, — я решил его не обнадёживать. — Тут, ваше благородие, вот в чём штука. Балтика есть море закрытое, волна тут короткая и невысокая. А как выйдем в Северное, там будет иначе, и вас может прихватить снова.

— Да как же так… — он сник.

— Погодите унывать. Прихватит слабее и ненадолго, потому что привычка уже наработана, и она никуда не денется. Просто не пугайтесь, когда качнёт по-новому.

Матюшкин подумал и кивнул.

— Благодарствую, что не соврали.

Я походил ещё и постоял у борта.

Нынче восьмой день, и все веселы, я это видел кругом. Люди отдыхают, играют и поют, и всё это оттого, что плавание для них ещё внове.

А впереди два года.

Через месяц эти же самые люди будут знать друг про друга всё, и я вместе с ними. Кто как храпит, кто как ест, у кого какая привычка и кто чего сказал в июле. И вот тогда начнётся то, чего в лекарских книгах нет.

Драки от тесноты. Тоска. Люди, которые перестанут разговаривать.

Я стоял и думал, что от этого у меня нет ни одного средства.

Третьего сентября с рассвета стало людно.

Мы вошли в Зунд, и я впервые в жизни увидел, что такое тесная вода.

Берега встали с обеих сторон от нас: слева датский и справа шведский, и оба близко, так что видно домики, поля и мельницы. Вода между ними лежала гладкая и полная парусов.

Я насчитал за четверть часа восемнадцать судов.

Купцы шли и туда, и обратно, расходились в двух кабельтовых, и всё это в одном проливе, ширина которого, по словам Литке, мили две с половиной.

Шлюп наш убавил парусов и пошёл осторожно.

— Лоцмана ждём, — сказал мне Прошка, глазевший на всё это разинув рот.

Ждали недолго.

От датского берега отвалила лодка и пошла к нам наперерез, и на ней сидели двое на вёслах и один на корме.

— Вон он.

Лодка подошла к нашему борту, спустили штормтрап, и человек с кормы полез наверх.

Он поднялся на палубу, снял шляпу и поклонился офицерам, и я в первый раз в этой жизни увидел вблизи иностранца. Если не считать немцев, которых в Российской империи — пруд пруди.

Немолодой, лет пятидесяти, с обветренным красным лицом и седыми бакенбардами. Синий кафтан и добротные сапоги. Он огляделся по палубе быстро и цепко, как оглядывают то, что видели тысячу раз.

Головнин вышел к нему сам.

Заговорили они по-английски, и я, к своему удивлению, разобрал отдельные слова, потому что в прошлой жизни читал на этом языке статьи и кое-что помнил. Лоцман вставлял немецкие слова, и это тоже было слышно.

Он говорил про ветер и про мели и показывал рукой вперёд, а Головнин слушал и кивал.

А потом лоцман сказал что-то ещё.

Сказал он это уже другим тоном, тише и не про мели, и я не разобрал ни слова.

Зато я разобрал другое.

Головнин перестал кивать.

Он выпрямился, и лицо у него стало то самое, экзаменаторское, каким он глядел на меня в июле. Он что-то переспросил коротко. Лоцман ответил и развёл руками.

Капитан постоял, глядя на воду.

Потом обернулся и сказал вахтенному офицеру одну фразу, и по палубе побежали.

— Господ офицеров ко мне. И штаб-лекаря.

Новицкий, стоявший в десяти шагах от меня, удивлённо поднял голову.

— Меня-то зачем?

Он пошёл к трапу, а я остался стоять у борта.

Вокруг меня было солнце, шведский берег с мельницами и восемнадцать чужих парусов на гладкой воде.

И мне до зуда захотелось узнать, что сказал этот датчанин.

На совет меня не позвали.

Оно и понятно. Капитан собрал господ офицеров и штаб-лекаря, а подлекарь Вершинин есть человек, при котором ничего не решают. Так что я стоял на палубе вместе со всеми и глядел на закрытую дверь.

Стояли мы уже на якоре, на Копенгагенском рейде, с раннего утра.

Рядом переминался Прошка.

— Вашбродь, а чего это они?

— Не знаю.

— А чего лекаря-то позвали?

Я и сам задавал себе этот вопрос.

Ежели бы дело было в мелях или в датских порядках, штаб-лекарь на совете не понадобился бы вовсе. Его зовут тогда, когда речь про людей.

Новицкий вышел через полчаса и пошёл прямо к трапу, не глядя по сторонам. Я двинулся за ним.

В лазарете он сел на сундук и молчал, потирая переносицу, а я ждал.

— Оспенная материя, — сказал он наконец. — Нам её велено довезти до колоний.

— Куда?

— На Кадьяк и на Уналашку, а сверх того на Камчатку. Материю и наставление о прививании, — он поглядел на меня. — Это в инструкции, Вершинин. Отдельным пунктом, наравне с ревизией. Капитан нынче про то и говорил.

Я сел напротив.

Про это я не знал ничего, и в той книге, которую я изучал в прошлой жизни, про это, кажется, не было ни строчки. А между тем вещь была громадная.

Оспа для алеута и для камчадала не то, что для нас. У нас она ходит из века в век, и всякий второй переболел ею ребёнком, и потому она берёт своё понемногу, каждый год. А там её не бывало. И у нас она берёт одного из семи, потому что болеют дети. А там она берёт половину селения разом и берёт взрослых, промышленников, кормильцев.

— А материя где? — спросил я.

— Вот про это и был разговор.

Новицкий развёл руками.

— В Кронштадте её не дали. Обещали и не дали, а ждать капитан не стал, потому что пора было уже выходить. И теперь выходит, что взять её надобно здесь.

— В Копенгагене.

— В Копенгагене. Датчане прививают лет пятнадцать, а по закону семь, и материя у них есть всегда, — сказал он. — Стоим двое суток. Пятого числа с рассветом капитан поднимает якорь и ждать никого не станет.

Двое суток. Те самые двое, которые мы потеряли на переходе и которые потеряли, вероятно, из-за моего вмешательства в историю. Я это уже посчитал и считать заново не хотел.

— Есть ещё одно, — сказал Новицкий. — На рейде, мачты через четыре от нас, стоит бременский бриг. Пришёл третьего дня, и у него на борту оспа. Двое лежат, один помер.

— Датчане знают?

— Знают. Оттого он и стоит на отшибе, и к берегу его не пускают, — штаб-лекарь вздохнул. — В городе-то у них тихо, у них прививают по закону, и оспе там взяться негде. А вот на кораблях она ходит, и ходит постоянно, потому что матросов никто не спрашивает: привит он или нет.

Оспа в этом веке есть вещь бытовая, вроде плохой погоды. Только у датчан её из города вывели законом, а на кораблях она ходит по-прежнему. И вон он стоит, четыре мачты вправо, и на нём оспа. И к нему нынче ходят шлюпки с водой и с провизией, а те же лодочники после идут к нам. Датчане его к берегу не пускают, а от нашего борта его никто не отгородил.

Сто тридцать человек спят у нас вповалку на одной палубе и дышат одним воздухом. Одного заболевшего довольно, чтобы через три недели лежала половина, а из этой половины треть не встала.

А у нас семнадцать непривитых. И хотя в истории не было сказано ни слова про вспышку оспы в плавании, история уже идёт по другому сценарию. И здесь уверенным ни в чём быть нельзя.

— И вот что ещё, ваше благородие, — добавил я. — Наши семнадцать теперь не просто прореха в ведомости.

— А что же?

— А то, что материю велено довезти живой. Живая материя сидит только на человеке, у которого прививка идёт. Стало быть, всякий непривитый у нас на борту не только опасность, но и запас.

Новицкий поглядел на меня так, будто я сказал непристойность.

— Вы их что, в бочки записали? Вроде провизии?

— Я их записал в цепь, — сказал я. — Это разные вещи, и я на этом настою.

Новицкий махнул рукой, как машут на спор, который лучше отложить.

— Капитан велел мне к вечеру представить предосторожности, а он объявит их приказом, — ответил он.

— И что вы подадите?

— То, что подают всегда. Провизию принимать через шлюпки, торговцев дальше шкафута не допускать. — Штаб-лекарь развёл руками. — Больше ничего сделать нельзя.

— Можно.

Он поглядел на меня и спросил:

— Ну? И о чём речь?

— Ваше благородие, того, что вы перечислили, мало.

— Отчего же?

— Оттого, что мы будем принимать на борт провизию, воду и людей, которые её везут, — объяснил я. — Оспа сидит на всём подряд: на платье, на мешках, на верёвках. Довольно, чтобы торговец с ней постоял у нашего борта.

Новицкий помолчал.

— Положим, — сказал он. — И что вы предлагаете? Не пускать никого?

— Пускать можно, — сказал я. — Только не просто так.

И я выговорил свои условия. Всякий, кто вернулся с берега, обмывается на палубе и платье своё сдаёт, а платье это до утра висит на ветру, на юте, и никто в нём вниз не идёт. К шлюпкам не подходить, у лодочников с того брига ничего не брать. А семнадцать непривитых спят эти двое суток не на общей палубе, а под парусом на баке, и я их держу отдельно.

— Мелочно, — сказал Новицкий.

— Может и так. А только оспа переносится платьем, и я лучше буду мелочен, чем после буду хоронить. Я предлагаю сделать то, ради чего эта стоянка вообще имеет смысл.

— Провизия, вода и хронометры, — сказал он. — Вот ради чего она имеет смысл. Господа офицеры повезут хронометры в обсерваторию выверять по датским, и это дело поважнее нашего с вами.

— Дозвольте мне сойти на берег вместе с ними и найти материю.

Вот тут он выпрямился.

— Вы забываете, что мне то же самое велено.

— Не забываю. Я прошусь с вами.

Новицкий поднялся и прошёлся по лазарету, пригибаясь под бимсом.

— А отчего вам, Вершинин? Я подлекаря могу оставить при лазарете и взять фельдшера.

— Оттого, что мне надобно поглядеть, как они это делают, — сказал я. — Не бумагу их прочесть, а глазами увидеть. У кого берут, на какой день, чем берут, как хранят. Ваше благородие, мы эту материю повезём десять месяцев. Мне довольно один раз не то увидеть, и мы привезём на Кадьяк пустое стекло.

Он остановился.

— Десять месяцев, — повторил он.

— Десять. Считайте сами: Портсмут, Рио, мыс Горн, Перу, после океан. Павловская гавань будет летом восемнадцатого года, и то ежели без починок.

Новицкий смотрел на меня долго.

— Вы понимаете, что можете привезти её на себе?

— Понимаю. Я привит.

— А тот, кто с вами пойдёт?

— Пойдут привитые.

— Ладно, — сказал он наконец. — Я доложу капитану. Только имейте в виду, Вершинин, я вам это разрешаю не оттого, что вы меня уговорили.

— А отчего?

— Оттого, что вы правы, и другого случая не будет, — он поглядел на меня. — Мне это не нравится совершенно. Но нравится оно мне или нет, дела не меняет.

Город я разглядел ещё до совета, покуда нас вводили на рейд.

Копенгаген лежал низко, у самой воды, и над ним стояли шпили.

Шпилей я насчитал много, и все они были не такие, как у нас. Один вился спиралью, покуда он не застыл. Другие стояли зелёные от старой меди.

Сам я стоял и думал.

«Камчатка» стояла в Копенгагене с первого числа по третье. Это я помнил твёрдо, без всяких «кажется», потому что рядом с этими числами были в книге хронометры и Круглая башня.

А мы пришли третьего.

И ни в один порт не заходили: ни в Ревель, ни в Свеаборг, ни к Гогланду. Шли обыкновенно, вахта за вахтой, ветер был не хуже и не лучше обещанного, и никакого случая, о котором стоило бы написать в журнале, не было. Просто шли и пришли на двое суток позже.

Я всю дорогу от Кронштадта не мог этого понять, а понял только на шестые сутки, у самого Драгёра, и не сам, а с чужой помощью.

Штурман Никифоров сказал при мне, ни к кому не обращаясь, что ход у шлюпа против расчёта хуже на четверть узла и что виноват дифферент, потому что корму осадило и она тащит.

Четверть узла.

Корму осадило, потому что в Кронштадте трюм перекладывали. Перекладывали по моему настоянию: я требовал отнести солонину и мокрые бочки от борта, а под лазаретом освободить место, чтобы было куда положить больных и чем их проветривать. Место нашлось, а груз, который оттуда вынули, пошёл в корму, потому что в носу его девать было некуда. Пудов триста, а может, и более. Я этого груза своими руками не касался и даже не видел, куда его уложили. Я только сказал, что так надобно, и мне уступили, потому что довод был правильный.

А четверть узла на шесть суток пути — это полсуток. Всего полсуток, и я бы про них не вспомнил.

А остальное сделали за меня эти полсуток. К лоцманской станции у Драгёра мы подошли вечером вместо полудня и подошли не первыми, а за караваном купцов, которые перед осенью идут сплошняком. Лоцманский бот взял нас через сутки и на рейд ввёл только к нынешнему утру. Приди мы в полдень — прошли бы первыми и не потеряли ничего.

Вот и всё.

Я думал, что двинуть историю можно только поступком. Что для этого надобно кого-нибудь спасти, кому-нибудь возразить, что-нибудь переменить. А оказалось, довольно быть на борту и занимать место. Триста пудов казённого груза, переложенных в корму, и экспедиция опаздывает на двое суток.

Здесь это ничего не значит. Двое суток в Балтике — вода да ветер.

А у мыса Горн в январе двое суток — это другой лёд.

А между шпилями и водой шли крыши, и я заметил кое-что интересное.

Часть города была новая.

Не старая, потемневшая от времени, какая стоит вокруг, а именно новая, с чистой черепицей и свежей кладкой. И стояла она пятном посреди старой, как стоит заплата на кафтане.

— Гляньте, Андрей Ильич, — сказал подошедший Литке. — Видите, где новое?

— Вижу. Отчего так?

— Оттого, что тут англичане были.

И он рассказал, а я слушал и вспоминал то, что читал в прошлой жизни, и постепенно всё сходилось.

Десять лет назад, в тысяча восемьсот седьмом, англичане подошли к этому городу с флотом и потребовали отдать датские корабли на сохранение. Датчане отказались, потому что были нейтральны и ни с кем воевать не собирались.

Тогда англичане начали бомбардировать город.

Стреляли трое суток, и стреляли по кварталам, а вовсе не по крепости. Зажигательными снарядами, нарочно, чтобы горело.

Выгорели целые кварталы вокруг Богоматерней церкви, и сама она осталась без шпиля, и погибло, по разным счётам, от нескольких сотен до двух тысяч жителей. Большая часть их были обыкновенные горожане, женщины и дети.

После этого датчане сдались и отдали весь свой флот, до последнего судна. Англичане увели его к себе.

— И зачем это им было, ваше благородие? — спросил я, хотя знал ответ.

— Затем, что боялись, как бы флот не достался Бонапарту, — сказал Литке. — Вот и взяли первыми.

Я стоял и смотрел на новую черепицу.

В моё время это назвали бы одним коротким словом, которого тут ещё не придумали. А по существу всё было просто: сильный испугался, что чужая вещь достанется его врагу, и забрал её сам, а чтобы отдали побыстрее, сжёг город.

— Датчане не забыли, — прибавил мичман. — Они на англичан и по сию пору смотрят волком. А к нам ничего, сносно. Мы англичанам тогда войну объявили, из-за этого самого.

Этого я не знал.

— Мы?

— Мы. Александр Павлович, император наш, тогда за датчан вступился и Англии войну объявил, — Литке усмехнулся. — Оно, конечно, не только из-за Копенгагена было, там своя политика. А датчане помнят.

Я поглядел на город ещё раз.

Десять лет. Ровно десять лет, и ровно в эти самые дни сентября.

Странная штука. Через сто с лишним лет по этим улицам будут ходить чужие солдаты в серых мундирах, и датчане будут прятать у себя людей и вывозить их через тот самый пролив, который мы вчера прошли.

Другими словами, во времена Второй Мировой войны случится то, о чём я сейчас размышляю. Тогда немцы готовили депортацию датских евреев, но об этом стало известно заранее. Датчане прятали людей по домам, больницам и церквям, а потом рыбаки на лодках перевозили их через Эресунн — тот самый Зунд — в нейтральную Швецию.

Мысль моя на том закончилась.

А к полудню капитан позвал господ офицеров, и я стоял у закрытой двери, и город был у меня за спиной.

Приказ объявили к вечеру, как Новицкий и обещал.

На берег никого не пускать, кроме тех, кому велено по службе. Провизию принимать шлюпками, торговцев к борту допускать, но дальше шкафута ни шагу.

По палубе прошёл ропот.

Не бунт и даже не возмущение вслух. Просто по сто тридцати человекам разом прокатилось то, что я в прошлой жизни назвал бы разочарованием, а тут это выглядело общим тяжёлым вздохом.

Боцман Евдокимов нашёл меня через четверть часа.

— Андрей Ильич, дозвольте.

— Слушаю, Герасим Иванович.

Он оглянулся и заговорил тише.

— Это всерьёз?

— Куда серьёзнее.

— Люди неделю в море, — сказал боцман. — Многие за границей отродясь не бывали и не будут более никогда. Тут земля, тут кабаки, тут бабы. А им велено на неё глядеть с борта. Да ещё двое суток всего, и уйдём.

— Знаю.

— Я приказ исполню, — он поглядел мне в глаза. — Мне не про то. Мне бы знать, за что.

Вопрос был честный, и ответить мне надо было так, чтобы он унёс ответ в артель.

Говорить ему про заразу, которой не видно, было бессмысленно. Про то, что оспа летит по воздуху, тут не поверит никто, потому что никто её не видел.

Значит, надо было иначе.

— Герасим Иванович, скажите мне вот что. Вы рябых людей видали?

Боцман удивился.

— Каких?

— У кого лицо в ямках. Будто дробью посекло.

— Видал, — он пожал плечами. — Много таких. У нас в деревне мужик был, у него всё лицо. И баба одна.

— А отчего они такие, знаете?

— Оспой болели.

— Верно, — я кивнул. — А теперь считайте вместе со мной. Из десяти человек, которые оспой заболели, трое помирают. Это не я придумал, так везде считают. А из семерых, что выжили, половина остаётся рябой на всю жизнь.

Евдокимов молчал. А я добавил:

— Теперь возьмите наших. У нас на шлюпе семнадцать человек не привиты. А вон тот бриг, что на отшибе стоит, он оттого и на отшибе, что на нём двое лежат, а третьего уже похоронили. И лодочник, который к нему нынче подходил, после подойдёт к нам.

— И что будет?

— А будет вот что, — я поглядел на него. — Пятеро помрут, и мы их спустим за борт где-нибудь в океане. А ещё пятеро сойдут в Кронштадте через два года с лицами, на которые дома глядеть не станут.

Боцман потёр подбородок.

— Крепко вы говорите, — признал он.

— Так оно и есть.

Он подумал ещё.

— А привитые? — спросил он.

— А привитые не заболеют.

— Так их-то отчего не пускать?

Тут он был прав.

Мы с Новицким думали про запрет как про одно целое, а надо было думать иначе. Из ста тридцати человек привиты сто с лишним, и они защищены. Запирать их незачем.

— Герасим Иванович, — сказал я. — Дайте мне полчаса.

Новицкого я убедил не сразу, а капитан решил быстро.

Приказ переменили в тот же вечер, и переменили по-моему.

На берег пускать привитых, партиями и с офицером, а к бременскому бригу шлюпкам не подходить вовсе. Семнадцать остаются на борту и спят до самого выхода на баке, отдельно, и платье с берега сушится на юте.

Ропот утих, а семнадцать сделались на весь шлюп предметом жалости.

— Оно и лучше, — сказал мне Евдокимов. — Пущай их артель жалеет, чем на вас злится.

На берег мы сошли втроём.

Штаб-лекарь Новицкий, я и мичман Врангель, которого штаб-лекарь выпросил у капитана нарочно.

Шли двумя шлюпками. В первой господа офицеры с хронометрами, обёрнутыми в шерсть и уложенными в ящик, и с почтой в Россию, — им было в обсерваторию, к датским астрономам. Во второй уже плыли мы.

— Отчего барона взяли? — спросил я Новицкого по дороге к шлюпке.

— Оттого, что для него немецкий свой. Он и по-английски говорит, а я по-латыни и кое-как по-немецки, — сказал Новицкий. — А вы, Вершинин, как я понимаю, по-английски читаете, а говорить не умеете.

— Не умею.

— Вот и молчите. Будете смотреть.

Копенгаген я запомнил.

Улицы узкие и мощёные, дома стоят вплотную, стена к стене, а крыши у них крутые, черепичные. Каналы идут прямо между домами, и у самых стен стоят баркасы, с которых торгуют.

Я шёл, вертел головой и понимал одну простую вещь. В первый раз за две жизни вижу Европу.

В прошлой жизни я никуда не ездил. Всё, что я видел, помещалось между больницей и квартирой, и однажды была командировка на юг, откуда я запомнил палатку и генератор. А потом стало поздно. Сперва не было денег, после времени, а после уже и здоровья.

И вот я иду по Копенгагену, и мне двадцать четыре года.

Смешно.

Аптеку мы нашли на второй улице, и там нас не поняли.

Аптекарь попался молодой, испуганный и говорил только по-датски. Врангель попробовал по-немецки, тот замотал головой. Новицкий сказал латинскую фразу, и аптекарь просветлел, но ответил такое, из чего мне стало ясно одно. Материи у него нет и не бывает.

Дальше он замахал руками и стал показывать вдоль улицы.

— Он говорит, в госпиталь, — перевёл Врангель. — Или к городскому лекарю.

Городского лекаря мы искали ещё час.

Звали его Расмуссен, и было ему лет пятьдесят.

Он принял нас в комнате, заваленной бумагами. Выслушал Врангеля, после Новицкого, а после сказал по-латыни одну фразу и поглядел на меня.

— Он спрашивает, кто из вас лекарь, — перевёл барон.

Новицкий шагнул вперёд и ответил ему сам, на латыни, старательно выговаривая слова.

Дальше они заговорили втроём, мешая латынь с немецким и английским, и Врангель едва поспевал переводить, а через четверть часа перестал, потому что мне и так всё было понятно.

Расмуссен, как я понял, занимался оспопрививанием пятнадцать лет.

Он объяснил, и я слушал во все уши, а Новицкий кивал, потому что для него в этом нового было мало.

В Дании, объяснил он, прививать велено законом уже несколько лет. Без свидетельства о прививке никуда не допускают и даже в школу детей не берут. А после и под венец не пустят. И оттого в стране прививают всех подряд, а материю развозят по городам.

Я слушал и завидовал.

У нас в России прививают, и прививают немало, я это видел по нашим ведомостям. А только у нас это шло само собой, где как выйдет, оттого и семнадцать человек стоят в ведомости пустые. А тут это было заведено законом, и потому в маленькой Дании привиты почти все.

Про бременский бриг он тоже сказал, коротко и без всякого волнения. Такие приходят, сказал он, каждый месяц. В городе оспе взяться негде, а на приезжих её привозят постоянно, и потому у них закон, а не карантин. Карантином порт не запрёшь, а законом заперли всю страну.

— Спросите, есть ли у него материя, — сказал Новицкий.

Расмуссен ответил и полез в ящик.

Он вынул два стёклышка, сложенных вместе и залитых по краю воском.

— Есть, — перевёл Врангель. — Только он спрашивает, надолго ли нам.

— На два года.

Датчанин выслушал и покачал головой.

И объяснил, а я слушал и понимал, что это самое главное, и что я этого не знал.

Материя на стекле есть лимфа, взятая из оспенного пузырька и высушенная. Живёт она недолго. Недели три, а в тепле и меньше, и всякий раз есть риск, что она уже мертва и прививка не примется.

Я стоял и считал.

Три недели. А до Кадьяка десять месяцев, и в них два тропика, и трюм, в котором под экватором гаснет свеча.

Стало быть, всё то, что нам велено довезти, помирает где-то между Портсмутом и Рио. И мы привозим в Павловскую гавань бумагу, наставление и два пустых стекла, и колем алеутов мёртвой водой, и она не берётся, и они видят, что русский лекарь колол их без толку.

И второй раз к нему не придёт никто и никогда.

— А как же тогда возят? — спросил я.

— С руки на руку, — сказал Новицкий, не дожидаясь перевода. — Это и я вам скажу, Вершинин, тут датчанина спрашивать нечего. Так и у нас в губерниях возят: привили одного, через восемь дней с него взяли и привили другого.

Расмуссен закивал, поняв без перевода.

И вот тут у меня зашевелились волосы, потому что я наконец сообразил, чего никто в этой комнате не сообразил.

Всё, что они называют «возят», есть дорога на неделю. Из уезда в уезд, из города в город. Три звена, четыре звена.

А мне надобно сорок.

Прививают одного, объяснял датчанин. Через восемь дней у него на плече вызревает пузырёк, полный живой лимфы. Из этого пузырька берут материю и прививают следующего. Через восемь дней от того прививают третьего. И так цепочкой, покуда не довезут.

— Он говорит, испанцы так возили в Америку, — переводил барон. — Лет пятнадцать назад. Целая экспедиция была, и везли они с собою два десятка сирот, чтобы прививать по очереди всю дорогу.

Про эту экспедицию я читал в прошлой жизни.

Испанский король снарядил корабль, и на нём повезли через океан двадцать два мальчика из приюта. Всю дорогу их прививали по цепочке, от одного к другому, чтобы довезти живую вакцину до Мексики и Перу. И довезли. И после повезли дальше, на Филиппины и в Китай.

Я тогда подумал, что это одновременно и подвиг, и вещь довольно чудовищная.

А сейчас я стоял в Копенгагене и понимал, что мне предстоит сделать то же самое. Только у меня нет двадцати двух сирот, а есть сто тридцать взрослых мужиков, приписанных к вахтам и к пушкам, и дорога у меня вдвое дольше испанской.

— Антон Григорьевич, — сказал я. — Я знаю, как быть.

Новицкий обернулся.

— Ну?

— Мы берём стёкла на всякий случай. А сверх того прививаем нынче же двоих, от живой материи, прямо тут, у него.

— Зачем двоих?

— Затем, что у одного может не приняться, — я говорил быстро, потому что боялся, что он не согласится. — Двое пойдут первыми. Через восемь дней у них вызреют пузырьки, и от них я привью остальных пятнадцать. Это будет уже в море, за Данией.

Штаб-лекарь молчал.

— А ежели не примется ни у одного? — наконец просил он.

— Тогда у нас останутся стёкла. И тогда мы попробуем ими, и, может, они ещё живы будут.

Новицкий поглядел на Расмуссена, потом на меня.

— Толково, — сказал он.

— И вот что ещё, ваше благородие. Пятнадцатью она не кончится.

— Как не кончится?

— А так, что на Кадьяке она должна быть живая, — сказал я. — Стало быть, цепь идти должна всю дорогу. Каждые восемь дней человек, до самой Америки, без единого разрыва. Порвётся один раз, и взять её будет негде до конца плавания.

Новицкий поглядел на меня очень внимательно.

— Вы соображаете, что просите?

— Соображаю.

— Не соображаете, — сказал он тихо. — Вы просите распоряжаться здоровой командой десять месяцев подряд. Это не лазарет, Вершинин. Это приказ по кораблю, и не мне его подписывать.

— Стало быть, надобно к капитану.

— Стало быть, надобно, — он помолчал. — Только не нынче. Нынче берём материю и колем двоих. А про цепь вашу я подумаю до Портсмута.

Я согласился, потому что до Портсмута была ещё неделя, а перед капитаном мне надо было явиться с ведомостью, а не со словами.

Двоих привили в тот же час, у датчанина, от материи, взятой при нас из пузырька на плече у четырёхлетнего мальчика.

Мальчик этот был из бедного дома по соседству, привитый восемь дней назад, и его привели нарочно. Глядел он на нас с любопытством и не боялся вовсе, а мать его стояла в дверях и объясняла ему что-то по-датски.

Материи он дал сколько нужно и получил за это медовый пряник.

А привили мы Врангеля и меня.

Я собирался предложить кого-нибудь из команды, но решили мы так.

Непривитых на берег не пустили, и это было моё же решение. У Расмуссена прививать надо было при живом источнике, а источник тут, в Копенгагене. И мы с бароном оба привиты в детстве, а повторная прививка вреда не делает и берётся у иных заново.

— А ежели у нас не примется? — спросил Врангель, разглядывая свою руку.

— Тогда мы с вами просто здоровы, а материю возьмём со стекла.

— И это всё?

— Всё.

Барон засмеялся.

— Знаете, Андрей Ильич, я думал, будет страшнее.

Было ещё одно, о чём я барону не сказал.

У привитого прививка идёт не так, как у чистого. Она вскакивает раньше, сохнет быстрее и пузыря даёт мало, а бывает, что не даёт совсем. Я это знал и всё равно колол нас двоих, потому что чистых на берег не пустили моим же приказом.

Стало быть, у меня в запасе восемь дней и две руки, на которых может не вырасти ничего.

На прощание Расмуссен сказал длинную фразу, и Врангель перевёл её мне не сразу.

— Он говорит… — мичман нахмурился. — Он говорит, что коллеге из России желает довезти, и что если довезёте, напишите ему.

— Как напишем? Мы через два года будем.

— Он говорит, он подождёт.

Я поглядел на этого немолодого датчанина среди его бумаг и подумал, что вот, стало быть, оно как.

Второй месяц я живу в этом веке и второй месяц объясняю всем подряд то, что для меня очевидно, а для них ересь. Спорю с фельдшером, уговариваю баталёра, подбираю слова для боцмана.

А тут я полчаса разговаривал с человеком, которому ничего не надо объяснять.

Строил я их четвёртого, после полудня, когда последние партии вернулись с берега.

Семнадцать человек выстроили на палубе, и лица у них были такие, с какими идут не к лекарю, а к палачу.

— Не пойду, — сказал первый же.

Я поглядел. Матрос второй статьи, лет двадцати пяти, здоровенный.

— Нынче никто никуда не идёт. Нынче я вас гляжу и пишу. Колоть буду на восьмой день, считая с нынешнего, и хочу, чтоб вы про то знали заранее, а не с утра.

— Дык вы мне оспу втереть хотите, — сказал он. — Я здоровый. С чего мне оспу-то?

И вот тут вся моя учёность оказалась ни к чему.

Объяснять этому человеку про коровью оспу и про то, что, переболев ею, он не заболеет настоящей, было всё равно что объяснять про бактерии. Слов таких он не знает, и верить мне у него нет никакой причины.

Стало быть, заходить надо было с другой стороны.

Я снял сюртук и закатал рукав рубахи до плеча.

— Гляди сюда.

Семнадцать человек вытянули шеи.

На левом плече у меня сидел тот самый рубчик, круглый и вдавленный, величиной с мелкую монету, с точками по краю.

— Видишь?

— Вижу.

— Это оспенная отметина. Мне её поставили, когда я был мальчишкой, — я повернул руку, чтобы видели все. — Мне её втёрли ровно так же, как я нынче собираюсь втереть тебе. И я жив, стою перед тобой, и лицо у меня чистое.

Матрос смотрел на моё плечо.

— Ваше?

— Моё. И вот у их благородия такое же, — я кивнул на Врангеля, который стоял тут же и уже закатывал рукав на другой руке. — И у боцмана вашего есть, спросите.

— И у меня, — сказал Евдокимов.

— И у меня, — прибавил Прошка неожиданно.

По строю пошло движение. Люди стали заворачивать рукава и разглядывать друг друга, и я услышал, как кто-то сказал: «И правда, вон у Кузьмы».

— Их сто тринадцать человек с отметиной, и они все живы. А оспой болеют те, у кого её нет. Вы, — сказал я.

Матрос помолчал.

— Ну, коли так, — сказал он и стал закатывать рукав.

Дальше пошло быстро.

Прививать было ещё нечем. Мои с бароном руки покуда чисты, и раньше чем через неделю на них ничего не будет. А стёкла я решил приберечь на крайний случай.

Так что нынче я не прививал. Я объяснял и назначал.

Семнадцать человек я осмотрел поимённо, каждого записал в отдельный лист и каждому сказал одно и то же.

— На восьмой день приходишь ко мне. Не на седьмой и не на десятый. На восьмой. Придёшь позже — материя перезреет, придёшь раньше — не поспеет.

— А ежели забуду?

— Я не забуду.

И самое важное я сказал им всем разом, поставив в две шеренги.

— Слушайте меня внимательно, потому что от этого зависит, будет у нас беда или нет.

Строй притих.

— Когда я вам это втру, через неделю у вас поднимется жар. Голова заболит, ломать станет, и на плече вскочит пузырь. Может, вырвет кого. Дня три-четыре будете хворать.

— Дык это ж…

— Это так и должно быть, — перебил я. — Это не оспа, и не отрава, и не порча. Так оно и идёт у всякого. Кто мне не верит, спросите у тех ста тринадцати, у кого отметина. Они все через это прошли, только по малолетству забыли.

Я оглядел строй.

— А теперь запомните вот что. Ежели кто из вас начнёт после говорить, что подлекарь его отравил, я с ним разговаривать не стану. Я нынче, при всех, вам сказал заранее, что так будет. И боцман слышал, и господин фельдшер слышал.

— Было такое, — сказал Евдокимов.

Дроздова я оставил напоследок нарочно.

Он подошёл сам, бледный, и молча закатал рукав.

— Боишься?

— Боюсь, — честно сказал он.

— Правильно боишься, — сказал я. — Прививать нынче ещё не буду. Но когда буду, потом тебе станет худо, и ты вспомнишь бабку. Так вот, вспомнишь и молчи. Понял?

Дроздов посмотрел на меня и вдруг улыбнулся.

— Понял, вашбродь.

Снялись пятого числа, с рассветом.

Копенгаген уходил за корму, шпили его понемногу тонули, и я стоял у борта и разбирал, что мы отсюда увезли.

Провизию, зелень и воду.

Выверенные по датским хронометры и письма, ушедшие в Россию.

Два стёклышка, залитые воском, которые, может, живы, а может, и нет, и до Кадьяка не доедут наверное.

Две наколотые руки, на которых через неделю или вырастет, или нет, и в них семнадцать человек, а за ними Уналашка, Павловская гавань и Камчатка.

И знание, которое я получил даром, от немолодого датчанина, пожелавшего мне довезти.

Неплохо для двух суток.

Скородумов подошёл ко мне, когда стемнело.

— Андрей Ильич.

— Слушаю, Владимир Гаврилович.

— Я тут перекличку сверял по своему списку, — сказал он. — По вашим семнадцати.

— И что?

— Один не сходится.

Я обернулся.

— Как не сходится?

— А так, — фельдшер поглядел на меня. — Я его вчера в лист вписывал. Сам ему рукав закатывал, сам руку глядел, чисто, отметины нет. А третьего вечером, когда вторая партия на берег шла, я его на палубе не видел.

— И что с того?

— А то, что Прошка сказывал, будто видел его в шлюпке.

Я стоял и чувствовал, как у меня холодеет затылок.

— В какой шлюпке?

— В той, что на берег шла. Второй партией.

— Так туда только привитых пускали!

— По списку пускали, — согласился Скородумов. — По списку. А кто там в темноте разбирал, чья морда в списке, а чья нет.

А вот это может обернуться катастрофой. Кто-то нарушил приказ. Правда, всё же это не столь большая проблема. Подцепить оспу в Копенгагене было практически невозможно.

Однако…

— Проблема в том, Андрей Ильич, — добавил Скородумов, — что мне только сейчас передали. Матросы увидели у этого человека сыпь.

Значит, несмотря на прямой приказ, кто-то из семнадцати человек всё-таки побывал на берегу.

— Где он? — сразу же спросил я.

— На баке, — ответил Скородумов. — Там уже человек пятнадцать собралось. Пленков его фамилия. Павел.

Я взял фонарь и отправился туда.

Пленков сходил на берег третьего вечером. Нынче пятое, и мы снялись с якоря на рассвете.

Двое суток.

Оспа не берёт человека за двое суток, это я знал твёрдо. Она сидит внутри дней двенадцать, и всё это время человек здоров и весел. А после начинается жар, и держится он три или четыре дня, и только потом выступает сыпь.

Стало быть, это никак не может быть оспой.

Но доказать этого я не смогу никому, потому что срокам тут не поверит ни один человек.

На баке горел фонарь, и вокруг него стояли люди.

Полукругом и молча, и в этом молчании было то, чего я на корабле ещё не слышал.

Пленков сидел на бухте каната, голый по пояс, и держал руки на коленях.

— Расступись.

Меня пропустили, и пропустили быстрее, чем мне бы хотелось.

— Павел. Гляди на меня.

Он поднял лицо.

Лицо у него было чистое. Я оглядел его при фонаре. Ни узелка, ни пятнышка, ни на лбу, ни на щеках.

— Свети сюда, — я передал фонарь Прошке и принялся за осмотр.

Сыпь у него шла по груди и по бокам, забиралась под мышки и спускалась к поясу. Мелкие пузырьки, с булавочную головку, налитые прозрачной жидкостью. Сидели они густо и местами сливались, а кожа под ними была красноватая.

Я потрогал. Пузырьки поддавались под пальцем и лопались, и под ними оставалась влага.

— Чешется?

— Сил нет, как чешется, вашбродь. Жжёт даже.

— Жар был?

— Не было.

— Точно не было? Голова болела? Спину ломило?

— Не ломило, — сказал Пленков. — Я и не хворал вовсе. Нынче проснулся, а оно вот.

Я разогнулся. Оспы тут не было.

Оспенная сыпь идёт совсем иначе, это я знал. Она начинается с лица, со лба и с висков, и уже потом сходит на руки и на туловище, а на груди её меньше всего. Узелки при ней твёрдые, сидят глубоко в коже, будто дробинки под пальцем, и все они одного возраста и одного размера, потому что высыпают разом.

А передо мной было ровно наоборот. Лицо чистое, всё на туловище. Пузырьки мягкие и поверхностные, лопаются от прикосновения, и все разного калибра.

И жара не было.

Это потница.

Самая обыкновенная, какая бывает у всякого, кто преет в мокром и не может просохнуть, и какую я в прошлой жизни видел у грудных детей, у лежачих больных и у солдат в жару.

Я снова взял фонарь у Прошки и оглядел бак.

Парусина, натянутая от борта к борту. Под ней я разглядел тюфяки и одеяла, и всё это лежало на палубе, которую вторые сутки поливает дождём. Семнадцать человек спали тут вповалку и вплотную третью ночь, потому что иначе не помещались, и грели друг друга.

Тепло, тесно и мокро.

Лучшего места для потницы не выдумаешь.

Я продержал эту мысль недолго и отложил, потому что сейчас было не до неё.

Сейчас передо мной стояло человек пятнадцать. Все они смотрели на меня и ждали, что я скажу.

— Ну? — спросил кто-то из темноты. — Оспа?

Я поставил фонарь.

— Нет.

По полукругу прошло движение, и я понял, что мне не поверили ни на грош.

— Вашбродь, — сказал другой голос, и я узнал Наумшина. — Вы уж не серчайте. Только он на берег ходил тайком, а нынче у него по всему брюху сыпь. Люди говорят.

— Люди говорят, — согласился я. — А я гляжу.

— И что видите?

Вот тут мне надо было работать, и работать без промаха, потому что от этих десяти минут зависело, что будет на корабле дальше.

Ежели они решат, что у нас на борту оспа, бед будет сразу три. От Пленкова шарахнутся, и он останется один. Всякий, у кого через неделю зачешется что угодно, станет это скрывать до последнего. А привиться из семнадцати не пойдёт больше никто, потому что все решат, что подлекарь их обманывает.

И потому объяснять надо было не словами. Объяснять надо было тем, что они увидят сами.

— Подойдите, — сказал я. — Все подойдите, кто хочет. Ближе. Тут заразы нет, я вам ручаюсь.

Никто не двинулся.

Тогда я сел рядом с Пленковым на бухту, взял его за плечо и положил ладонь ему на грудь, прямо на сыпь.

Вот это подействовало.

Люди подошли.

— Гляди сюда, — я поднёс фонарь. — Оспа, братцы, начинается с лица. Всегда. Сперва лоб, виски, щёки, потом руки. А на брюхе её меньше всего.

Я повернул фонарь к его лицу.

— Гляньте на него. Есть у него что на лице?

Молчание.

— Нету, — сказал наконец кто-то.

— Нету. Дальше. Оспенная сыпь твёрдая. Она сидит глубоко, будто дробинку под кожу засадили, и пальцем её не раздавишь.

Я нажал на пузырёк на груди у Пленкова, и он лопнул.

— А эта лопается. Вода в ней. Кто хочет, потрогайте сами.

Нашёлся один смельчак, и это оказался, к моему удивлению, Дроздов.

Он подошёл, тронул пальцем и отдёрнул руку.

— И правда лопнула.

— То-то же, — я оглядел всех. — Третье. Перед оспой человека три дня ломает и жжёт жаром так, что он лежит пластом. И только после того высыпает. Павел, ты лежал?

— Не лежал, вашбродь. Я вчерась на вахте стоял.

— Верно, стоял, — подтвердил кто-то. — Я с ним стоял.

— Ну вот.

И тут я выложил четвёртое, самое главное для меня и самое непонятное для них.

— И последнее: он был на берегу третьего дня. Оспа, ежели её подхватить, сидит в человеке двенадцать дней и ничем себя не кажет. Двенадцать, братцы. Не двое.

— А почём вы знаете? — спросил Наумшин.

Вопрос был законный.

— Оттого, что так у всех и всегда. Это, Елизар, не я придумал. Это лекари считают сотни лет.

Он поглядел на меня.

— Так, а что тогда у него?

— Потница.

— Чего?

— Потница, — я поднялся. — Оттого, что вы под этим парусом третьи сутки преете. Мокро, тепло, лежите впритирку. Кожа не просыхает, и на ней вскакивает вот такое. У детей малых бывает, у больных, которые лежат подолгу.

— Дык мы ж не дети, — хмыкнул один из матросов.

— А коже вашей всё равно, — заметил я.

Наумшин остановил меня, когда я уже шёл к трапу.

— Господин подлекарь.

Я остановился.

— Вы уверены? — спросил он тихо, чтобы не слышали.

— Уверен.

— А ежели нет?

Тут я мог сказать, что уверен вполне, и он бы, может, отстал.

Только это была бы неправда, а Наумшину врать я не собирался.

— Я уверен настолько, насколько человек может быть уверен, — сказал я. — Всё, что я вижу, говорит про потницу. И ничего не говорит про оспу.

— А ежели всё-таки?

— А ежели всё-таки, то мы это узнаем к завтрашнему вечеру.

— Как?

— А вот так, — сказал я. — Ежели это потница, то от сухости она за сутки пойдёт на убыль. А ежели оспа, то за те же сутки она полезет на лицо и он сляжет с жаром.

Наумшин подумал.

— Стало быть, завтра поглядим.

— Завтра поглядим.

— Ну ладно, — сказал он и пошёл.

А я постоял и подумал, что это был лучший мой ответ за весь вечер.

Потому что я не стал их убеждать. Я назначил срок и сказал, чего ждать.

Человеку куда легче потерпеть сутки с ясным условием, чем поверить мне на слово.

Дальше я пошёл распоряжаться, и распоряжения мои были простые.

Велел парус с бака снять и просушить. Тюфяки поднять с палубы, положить на решётки и на бухты, чтобы под ними ходил воздух. Одеяла вытрясти и вывесить.

Самих семнадцать человек я велел развести.

Держать их вместе имело смысл ровно до тех пор, пока была угроза с берега. Мы стояли в Копенгагене, к нам ходили шлюпки, и всякий с берега мог принести оспу на платье. Оттого я и загнал их спать отдельно.

А нынче мы в море, берега за кормой, и приносить оспу неоткуда.

Стало быть, держать их скученными больше незачем.

— Развести по артелям, — сказал я Евдокимову. — Пусть спят, где спали, в койках.

— А как же карантин ваш?

— Кончился карантин. Мы в море.

Боцман почесал бороду.

— А ежели у кого всё-таки?

— А ежели у кого всё-таки, то они уж двое суток с ним под одним парусом дышали, и разводить их поздно. Держать их вместе я мог только от берега, а от него не могу. К завтрашнему вечеру тот, кто занемог, сляжет, и мы его отделим. Одного, а не семнадцать.

Пленкова я обмыл сам, тёплой водой с мылом, вытер насухо и велел ему до утра сидеть в рубахе нараспашку под тентом у грот-люка, где сухо и есть воздух.

— И не чеши, — сказал я. — Хоть тресни, но не чеши. Расчешешь, загниёт, и тогда у нас правда будет беда.

— Вашбродь.

— Что?

Он поглядел на меня снизу.

— Я ведь виноватый.

— Есть такое, — согласился я.

— Меня выпорют?

Я поглядел на него.

— Не знаю, — сказал я честно. — Я тебя не сдавал и сдавать не собираюсь, но слух по кораблю пошёл, и теперь его не остановишь. Дойдёт до офицеров, и решать станут они.

— А вы за меня словечко…

— За тебя я скажу одно, — перебил я. — Что ты пришёл ко мне и не соврал ни в чём. Это в твою пользу, и это всё, что у меня для тебя есть.

Он опустил голову.

— И вот что запомни, Павел. Ты нынче на весь корабль страху нагнал. Не оттого, что ты дурной человек, а оттого, что скрыл. Ежели бы ты сразу пришёл и сказал, я бы тебя поглядел четвёртого, и всё это кончилось бы в лазарете, и никто бы ничего не узнал.

Наутро сыпь пошла на убыль.

Разбирали его у мачты, при всей команде.

Пленков стоял без шапки и глядел в палубу.

Старший офицер доложил коротко: ушёл со второй партией не по списку, был на берегу, вернулся со всеми, скрыл.

— Врал? — спросил капитан.

— Не врал, ваше высокоблагородие, — сказал Пленков. — Как спросили, так и сказал.

— Подлекарю сам явился?

— Сам.

Головнин помолчал.

— Пороть я тебя не стану, — сказал он наконец, и по строю прошло движение. — Не оттого, что ты того не стоишь. А оттого, что мне через два года надобно привести в Кронштадт сто тридцать человек, а не сто тридцать спин.

Он поглядел на команду, а не на Пленкова.

— На берег ты более не сойдёшь. Ни в Портсмуте, ни в Рио, ни на Камчатке. Нигде до Кронштадта. Будешь глядеть на землю с борта, покуда все ходят. И при жаровнях внизу ночная вахта твоя, все ночи, покуда их жгут.

— Слушаюсь, — выговорил Пленков.

— И прививаться пойдёшь первым из команды, — прибавил капитан. — Ежели тебе так надобно было на берег, стало быть, тебе и материю везти.

Я стоял у трапа и понимал, что видел сейчас работу лучше своей.

Капитан не наказал его телом. Он поставил его на два года в такое место, где всякий раз, как шлюпка пойдёт к берегу, Пленков будет об этом помнить сам, без боцмана.

А сверх того он сделал то, о чём я сам не догадался попросить: поставил виноватого первым звеном в цепи. Теперь Пленкову некуда деваться — ему надобно быть здоровым, потому что спрашивать начнут с него.

Зунд мы прошли до конца ещё пятого, а в Каттегат вышли к ночи. И корабль сразу пошёл иначе.

Волна сделалась короткой и злой, а шлюп перестал качаться и начал дёргаться подо мной. По палубе поехало всё, что не было закреплено.

— Мелко, — объяснил мне Врангель, оказавшийся рядом. — Тут глубины меньше, чем в Балтике, оттого волна такая.

— А отчего от глубины зависит?

Барон обрадовался вопросу.

— А вот почему: волна движется не только по поверхности, но и в глубину. Пока под ней много воды, ей есть где развернуться, поэтому она катится длинной и пологой. Но стоит воде обмелеть — волне уже не хватает глубины, она поднимается торчком и обрушивается.

Я поглядел за борт.

Он был прав, я это видел сам. Волна тут шла частая, с белыми гребнями, и била в скулу коротко, как молотком.

— А дальше что?

— А дальше Скагеррак, — Врангель показал вперёд. — Это, считайте, ворота. С одной руки Дания, с другой Норвегия, а впереди Северное море. И вот там уже глубоко.

— Стало быть, качать станет меньше?

— Качать станет иначе, — сказал барон. — Там волна пойдёт длинная, и корабль на ней будет ходить вверх-вниз, будто на качелях. Оно, я вам скажу, для брюха хуже.

Про Матюшкина я вспомнил ровно в эту минуту.

И оказался прав.

Нашёл я его на юте, зелёного и вцепившегося в поручень, и вид у него был такой, что мне стало его жалко.

— Одиннадцатый день, Андрей Ильич, — выговорил он. — И всё насмарку.

— Ничего не насмарку.

— Да как же не насмарку! — он повернулся ко мне, и в голосе стояло отчаяние. — Меня три дня не мутило вовсе. Я обедал!

— Фёдор Фёдорович, я вас предупреждал. Я вам говорил, что в другом море качнёт по-новому и вас прихватит снова. Помните?

— Помню, — глухо сказал он.

— Ну так вот оно и есть. Тело ваше привыкло к балтийской волне, а тут волна иная, и привыкать надо заново.

— Опять три недели?

— Дня три-четыре, самое большее — неделю, — я поглядел на него. — Привычка никуда не делась, она при вас. Её нужно лишь перестроить, а не вырабатывать заново.

Матюшкин подумал.

— Наверх и глазами в горизонт? — спросил он с кислой усмешкой.

— И работать руками. И есть сухое.

— Знаю уж.

Он отвернулся к горизонту, и я оставил его в покое.

А сам постоял, поглядел, как уходит за корму последняя земля.

Слева далеко тянулся низкий берег, и это была Дания. Больше берегов не будет, кроме норвежского, а после него — до самой Англии.

Скагеррак мы прошли седьмого, ночью, и я его так и не увидел.

Учебные тревоги начались шестого.

Первую объявили в четвёртом часу пополудни, посреди спокойной работы, и объявили так, что я чуть не сел.

Забарабанили. По палубе загрохотало. Люди побежали мимо меня, и всякий побежал на своё место, и через минуту шлюп ощетинился.

— Пожарная тревога! — орал Евдокимов. — Помпы! Вёдра!

Я торчал посреди этого и не понимал, куда мне деваться.

Сто тридцать человек знали, куда бежать, и один я не знал. Всякий имел своё место при пожаре и при шлюпках, при парусах и при пушках, и всё это было расписано и заучено.

А медицинская часть стояла и хлопала глазами.

Потом всё кончилось так же внезапно, как началось. Капитан поглядел на песочные часы, сказал что-то старшему офицеру, и по палубе прошло: «Отбой». Я так и простоял столбом.

Я пошёл к штаб-лекарю Новицкому.

— Антон Григорьевич, дозвольте вопрос.

— Ну?

— Где наше место при тревоге?

Он поглядел на меня.

— В лазарете, где ж ещё.

— А ежели пожар в лазарете?

Штаб-лекарь помолчал.

— Гм, — только и сказал он.

— И второй вопрос: у меня внизу двое лежачих. Ежели прикажут покидать нижнюю палубу, кто их выносит и куда?

— Дык… — Новицкий нахмурился. — Вынесут.

— Кто?

Он молчал.

— И третий, — продолжил я расспрос. — Ежели человека придавит на баке, а перевязочное у нас внизу, в сундуке, сколько времени пройдёт, покуда я до него добегу?

— Минуты три.

— Три минуты, ваше благородие, — я поглядел на него. — А кровь из крупной жилы вытекает за четверть часа. Стало быть, пятая часть его времени уходит на то, что я бегаю по трапам.

— Вы к чему клоните?

— К тому, что нам надобно расписание.

И я изложил, а он слушал всерьёз, надо отдать ему должное за это.

Первое: расписать по тревоге нас троих. Кто где стоит, кто чем занят, кто кого замещает.

Второе: держать наверху малый перевязочный запас, отдельно от лазарета. Корпия и полотно, жгуты и ланцет, склянка с раствором, чтобы мне не бегать вниз.

Третье: назначить мне двоих из команды для выноса лежачих, и назначить поимённо, чтобы знали заранее.

— Место где? — спросил Новицкий.

— Под шканцами, в рундуке. Оттуда до бака полминуты и до юта полминуты.

Скородумов, слушавший с порога, подал голос:

— Андрей Ильич, а не блажь ли?

— Отчего блажь?

— Дык мы на «Диане» два года ходили, и ничего. Как случится что, так и бежали.

— И сколько человек у вас на «Диане» померло?

Фельдшер помолчал.

— Двое, — сказал он. — Один сорвался, а второй… — Он остановился. — Второй кровью изошёл, — договорил он тише. — Покуда лекаря звали.

В лазарете стало тихо.

— Вот и я про то, — сказал я.

Новицкий поднялся.

— Пишите, Вершинин. Я подам старшему офицеру.

К вечеру шестого я нашёл у Пленкова только розовость и шелушение, а к седьмому не осталось ничего. Больше меня про оспу никто не спрашивал.

Северное море встретило нас дождём.

Дождь этот начался ещё на копенгагенском рейде и шёл, не переставая, шестые сутки, мелкий и косой. Всё промокло.

Палубы, снасти, одежда — всё было мокрым. Люди сходили с вахты, спускались вниз и ложились в койки прямо в сыром: просушиться было негде.

А хуже всего было на жилой палубе.

Я спустился туда вечером восьмого и остановился.

С бимсов капало.

Не текло, а именно капало, ровно и мелко. Тёплый воздух от ста тридцати дышащих людей подымался вверх, упирался в холодное дерево и оседал на нём водой, и я дышал вместе со всеми.

Настил был сырой. Одежда была сырая. Койки были сырые.

В этой сырости я понял, что вот оно и что это куда опаснее, чем кажется.

Сырость сама по себе никого не убивает. От неё человек не заболевает и не помирает.

А вот сырость ворота для болезни отпирает — это я знал ещё по прежней жизни. Человек, который третью ночь спит в мокром, слабеет: у него стынут ноги, он мёрзнет, не высыпается. И тогда всякая зараза, что прежде прошла бы мимо, берёт его легко.

Половина простудных горячек в дальнем плавании идёт оттуда, и половина того, что здесь называют ломотой, тоже.

Я поднялся наверх, чтобы идти к Новицкому и говорить про проветривание, и не дошёл.

Потому что навстречу мне уже несли жаровни.

Их тащили двое, и это были обыкновенные железные жаровни на ножках, каких я на шлюпе прежде не видел вовсе.

— Куда это?

— Вниз, вашбродь. Велено.

— Кем велено?

— Дык Василием Михайловичем.

Я пошёл следом.

Жаровни расставили на жилой палубе и в трюме, засыпали древесным углём и разожгли. Через час воздух внизу переменился, и с бимсов перестало капать, я это сам проверил.

Уголь при горении даёт сухое тепло, и тут всё просто. Оно подымается и прогревает дерево, и вода на нём больше не оседает, а уходит с воздухом наружу.

Я смотрел на это, и настроение у меня было сложное.

Опять он меня опередил.

Я месяц вожусь с водой и с крысами, с известью и с кружками, а он молча велел жечь уголь и высушил жилую палубу.

И тут я подумал вот о чём.

Головнин делает это, потому что знает, что так помогает. Он видел на «Диане», как люди хворают в сырости, и видел, как в сухости не хворают. Это опыт, и опыт замечательный.

А я знаю, отчего это помогает. И оттого я могу увидеть то, чего он не увидит.

Я походил между жаровнями, потрогал воздух и нашёл.

— Прохор!

— Я!

— Люки на этой палубе кто закрывает?

— Дык на ночь задраивают. Дождь же.

Вот оно что!

Я развернулся и пошёл искать штаб-лекаря Новицкого, и на этот раз дошёл.

— Ваше благородие, беда.

— Какая опять? — вздохнул он.

— Жаровни, — я сел напротив. — Дело доброе, и палуба высохла. Только их нельзя жечь при задраенных люках.

— Отчего?

Пришлось объяснять теми словами, какие тут знают.

— Оттого, что горящий уголь съедает добрый воздух и выпускает взамен дурной. Покуда есть приток, дурной уходит и ничего не делается. А ежели палубу задраить, он копится.

— И что тогда?

— А тогда люди уснут и не проснутся, — сказал я. — Голова заболит, потом в сон потянет, потом человек уснёт, и всё. И заметить это нельзя, потому что дурной этот воздух не пахнет ничем и не виден вовсе.

Новицкий смотрел на меня.

— Вы такое видали?

В прошлой жизни я такое видал не однажды, и всякий раз это была печка в закрытом доме и целая семья на полу.

— Читал, — сказал я. — И слыхал про случаи. Ежели в избе печь закрыть рано, семью наутро находят мёртвой.

Тут я не рисковал ничем, потому что угорелых в России находят сотнями каждую зиму.

— Угар, — сказал Новицкий.

— Он самый.

— Стало быть, это и на корабле бывает?

— Ещё вернее, чем в избе. У нас потолок низкий, людей много, и все спят.

Штаб-лекарь поднялся сразу.

— Идёмте к капитану.

Головнин выслушал нас на шканцах и не перебил ни разу.

— Что предлагаете? — спросил он в конце.

Отвечал Новицкий, и отвечал по-нашему.

— Три правила, ваше высокоблагородие. Первое: жаровни жечь только при отдраенном хоть одном люке, чтобы шёл приток. Второе: всякую жаровню оставлять при человеке, и человеку этому вменить в обязанность за ней глядеть. Третье: на ночь, когда все спят, жаровни либо гасить, либо ставить вахтенного при них.

Капитан подумал.

— Кто это придумал?

— Подлекарь Вершинин, ваше высокоблагородие.

Головнин перевёл взгляд на меня.

— Опять вы.

— Так точно.

— Известь, крысы, вода, теперь угар, — он смотрел на меня без всякого выражения. — Вы, Вершинин, чего-нибудь боитесь?

Я не сразу нашёлся.

— Многого боюсь, ваше высокоблагородие.

— Например?

— Того, что мы вернёмся в Кронштадт не все.

Головнин молчал секунды три.

— Исполнять, — сказал он старшему офицеру и отвернулся.

Уже когда мы отошли, он окликнул меня в спину:

— Вершинин.

— Слушаю, ваше высокоблагородие.

— Про материю вашу мне штаб-лекарь докладывал, — капитан не обернулся. — В Портсмуте явитесь ко мне с расчётом. С бумагой, а не с разговорами.

— Слушаюсь.

Восьмого числа я в первый раз попал на урок.

Я шёл мимо шканцев с тетрадью и увидел, что там стоят четверо.

Капитан, а при нём Литке, Врангель и Матюшкин.

Головнин что-то объяснял, водя рукой по небу, а те трое слушали. Я остановился поодаль, за бизань-вантами, чтобы не мешать.

Меня не прогнали.

Слушал я с восторгом, потому что понимал едва половину, и половина эта была прекрасна.

Он объяснял, как берут высоту светила, и объяснял так, что даже я, отродясь не державший секстана, начал что-то соображать.

Потом заговорили про хронометры.

— Фёдор Петрович, ваши что показывают?

— Расхождение полторы секунды за сутки, ваше высокоблагородие, — доложил Литке. — У первого. У второго секунда с четвертью.

— Проверяли по чему?

— По полуденной высоте, третий день кряду. И в Копенгагене по датским выверили.

Головнин кивнул.

— Ведите таблицу. И помните, что вся наша долгота держится на этих ваших полутора секундах.

Девятнадцатилетний мичман отвечал за то, чтобы весь наш корабль знал, где он находится.

Секунда ошибки в хронометре даёт четверть морской мили в долготе. Тридцать секунд дают уже восемь миль. А восемь миль в тумане у чужого берега означают камни и судьбу ста тридцати человек.

Эту ответственность капитан положил на мальчишку у меня на глазах.

Не оттого, что больше некому. А оттого, что мальчишку надо превращать в мужчину.

Из-за вант я смотрел на этих троих.

Литке в будущем опишет Новую Землю, а затем сделается президентом Академии наук.

Врангель пройдёт по льдам туда, куда до него не ходил никто, и его именем после назовут остров, который я видел на картах.

А Матюшкин, которого нынче выворачивает наизнанку и который стоит передо мной с мокрой тетрадью, дослужится до адмирала.

И вот сейчас, на мокрых шканцах Северного моря, их делают практически с нуля.

И делает их не судьба и не гений. Делает их человек в мокром плаще, который вместо отдыха второй месяц стоит с ними на вахте и объясняет, как брать высоту светила.

Я постоял ещё и пошёл к себе.

И по дороге поймал себя на мысли, от которой сделалось пусто.

Меня учить некому.

Все свои знания я привёз с собой из прежнего времени. Их много — хватит и на два года, и на двадцать. Но новых больше не становится.

Здесь мне негде взять нового. Ни книг, ни коллег, и всякий раз я остаюсь со своим незнанием один.

За два месяца я встретил ровно одного человека, с которым говорил как с равным, и это был датчанин Расмуссен, у которого я просидел полчаса.

Девятого числа к вечеру я закатал рукав.

Шестой день пошёл. Рано ещё, я это знал, а всё равно поглядел.

На левом плече, где мне поставили две царапины крест-накрест, было почти чисто.

Одна царапина зажила совсем, а на месте второй я нашёл едва заметное розовое пятнышко, плоское и сухое.

Пузыря не было.

Я опустил рукав и постоял.

Ничего это ещё не значило. Восьмой день выпадал на одиннадцатое, и до одиннадцатого могло ещё вырасти.

Только я знал, как это бывает у привитых в детстве, и чаще всего вот так оно и кончается. Тело узнаёт старого знакомца и гасит его, не дав подняться.

Хорошо для меня. Скверно для дела.

Оставался Врангель, и его я нарочно не проверял, чтобы не сглазить. Барон и сам мне доложил бы, ежели что.

Стало быть, ждём до одиннадцатого.

А в эти дни, даже с нашей задержкой, мы уже будем в Портсмуте.

Прошку я нашёл на юте, и нашёл в неудобном месте.

Он стоял, вцепившись в бакштаг обеими руками, и глядел за борт так, как глядят в колодец.

— Прохор.

Он вздрогнул и обернулся.

— Я, вашбродь.

— Ты чего тут?

— Дык ничего, — сказал он и рук от бакштага не отнял.

Я поглядел за борт вместе с ним. Волна шла длинная и серая, и до земли было миль полтораста в любую сторону.

— Плавать умеешь?

— Не умею, вашбродь.

— Совсем?

— Совсем, — он помолчал. — У нас в деревне речка была, так в ней мальчонка утоп, при мне. Мне пять лет было. С тех вот пор.

— А в шлюпке ходил?

— Никогда, — сказал Прошка твёрдо. — И не пойду. Меня хоть режьте. Я на корабле-то ничего, покуда под ногами доска. А как борт низкий и вода рядом, у меня в ногах силы нет.

Вот оно как.

Человек, которого одна чужая смерть напугала на всю жизнь, второй месяц ходит по морю и никому про это не сказал.

— Стало быть, на берег ты в Копенгагене не сходил.

— Не сходил.

— А в Портсмуте?

— И в Портсмуте не сойду.

Я поглядел на него по-новому.

На этом корабле сто тридцать человек, и почти всякий из них когда-нибудь окажется на берегу, в шлюпке, в партии, в караване. А этот не окажется никогда. Он будет при мне и при лазарете от Кронштадта до Кронштадта, и не будет ни дня, когда его нет.

Я достал тетрадь.

В Кронштадте Прошка читал мне опись вслух весь день, а в последний вечер писал письма за матросов до темноты, наравне с Лутковскими. Грамотных на шлюпе мало, и он из них.

— Прохор. Ты за Фёдорова его Настёне писал?

— Писал.

— Вот и тут писать станешь. Заводи ведомость. По прививанию. Тут будет всякий человек, кого мы уколем: имя, число, с кого взята материя и на какой день сел пузырь. Всякий вечер ты обходишь привитых и пишешь. Не я, а ты. Я гляжу и подписываю.

Прошка смотрел на тетрадь.

— Вашбродь, а я ведь при вас служитель. Мне такое не по чину.

— По чину, — сказал я. — Оттого, что цепь эту вести два года, а меня могут в любой день положить с горячкой, и тогда её вести некому. А ты с корабля не сойдёшь и в шлюпку не сядешь.

Он подумал.

— Стало быть, оттого, что я воды боюсь?

— Стало быть, оттого, что ты всегда на месте.

Он взял тетрадь двумя руками и от бакштага наконец отцепился.

Врангель нашёл меня в тот же вечер, часу в девятом.

— Андрей Ильич. Пойдёмте-ка.

— Что случилось, ваше благородие?

— Пойдёмте.

Мы вышли на палубу, и он показал рукой на запад.

Небо там было странного цвета.

Не тёмное и не грозовое. Жёлто-серое и ровное, будто его затянуло грязной пеленой. И горизонт под ним сделался нерезким.

— Красиво, — сказал я.

— Некрасиво, — ответил Врангель. — Барометр за четыре часа упал на четыре линии.

Я поглядел на него.

— Это много?

— Это очень много, Андрей Ильич.

По палубе за нашими спинами прошли шаги, и я обернулся.

Головнин стоял у гакаборта и смотрел туда же, куда и мы, и лицо у него было спокойное.

— Крепить всё по-штормовому, — сказал он.

От авторов: Новый интересный факт! В штат «Камчатки» включили официального художника Императорской Академии художеств Михаила Тиханова. Его главной задачей на старте и протяжении всего пути было создание точнейших акварельных портретов и пейзажей, что сделало эту экспедицию одной из самых визуально задокументированных для своего времени.

Вот пример его работы, Старшины острова Воагу на шлюпе «Камчатка». (Взято из интернета)

До первого удара оставалось часа четыре, и эти четыре часа я запомнил лучше самого шторма.

Потому что корабль в них переменился весь.

Началось с парусов: их стали убирать, и убирали совсем не так, как на ночь, оставляя на мачтах самую малость. Люди пошли по вантам вверх. Наумшин пошёл первым.

Потом взялись за палубу.

Крепили шлюпки, и крепили втрое против обыкновенного. Задраивали люки и били в них клинья. Пушки, и без того стоявшие на найтовах, обтягивали заново, потому что сорвавшаяся с места пушка в шторм убивает вернее самой волны.

Натянули штормовые леера от носа до кормы, чтобы нам было за что держаться.

Я стоял у грот-мачты, смотрел на происходящее, и вдруг мне вспомнилось что-то из совершенно иной, давно минувшей жизни.

Так больница готовится к тому, что через час привезут много людей.

Тот же самый порядок и та же тишина между командами. И та же особенная деловитость людей, которые знают, что сейчас будет плохо, и оттого делают всё заранее.

Только тут готовились не помогать. Тут готовились выстоять, и это была совсем другая работа.

— Андрей Ильич! — штаб-лекарь Новицкий стоял у трапа и махал мне рукой. — Идёмте, надо уговориться.

Уговаривались мы втроём в лазарете, и заняло это четверть часа.

— Значит, так, — сказал Новицкий. — Я внизу, при лазарете. Вы, Владимир Гаврилович, при мне. Вершинин наверху.

— Отчего Вершинин? — спросил Скородумов.

— Оттого, что он расписание писал, вот пусть по нему и стоит.

Три дня назад мы сидели вот в этом самом лазарете, и я объяснял, зачем нам расписание по тревоге и малый перевязочный запас наверху. Скородумов называл это блажью. Новицкий слушал и соглашался, я думаю, больше из уважения к моей настойчивости.

Приказ по шлюпу вышел седьмого числа.

А нынче девятое.

— Прохор.

— Я! — отозвался Прошка.

— Твоё место в лазарете. Никуда не выходишь, при больных сидишь и держишь всё. Ежели что полетит, ловишь.

— Понял, вашбродь.

— Ермаков?

Юнга шагнул вперёд.

— Ты при мне наверху. Будешь свет держать и подавать.

Дальше пошло хозяйство, и его оказалось много.

Аптечный шкаф мы заклинили. Склянки перевязали ветошью. Бочонок с известью притянули третьим концом.

Фёдорова мы привязали к койке двумя ремнями поперёк, и он терпел, хотя ему это было унизительно. С Чекрыгиным вышло проще, он и сам понимал.

А наверх мы вынесли то, ради чего всё и затевалось.

Малый запас лежал в рундуке под шканцами, в холщовой суме, и я проверил его при Ермакове вслух, как проверяют перед операцией.

Корпия. Полотно, нарезанное полосами. Три жгута и ланцет. Игла с вощёной нитью. Залитая воском склянка с раствором извести. Ножницы.

— Запомнил, где лежит?

— Запомнил.

— Ежели меня рядом не будет, а тебе скажут нести, ты знаешь, что нести.

Ударило в седьмом часу.

Под шканцами, держась за леер, я в один момент понял, что до сих пор моря не видел вовсе.

То, что случилось в августе во время пробного выхода, и то, как нас бросало в Каттегате, по сравнению с этим было сущей детской забавой.

Сперва пропал свет. Не стемнело, а именно пропал, как гаснет свеча, и сделались сумерки посреди дня. Потом пришёл ветер, и дул он не порывами, а сплошной стеной, и в нём нельзя было стоять прямо.

А потом пошла вода.

Она била через борт целыми полосами и шла по палубе так, что сбивала с ног. Я в первый раз получил такой полосой в грудь, и меня отбросило на леер, и я повис на нём, хватая воздух.

Дышать было трудно. Ветер выбивал воздух изо рта.

И громче всего оказался звук.

Я думал, что шторм ревёт. Но он не ревёт. Он воет высоко и тонко в снастях, стонет низко где-то в корпусе, и всё это на фоне непрерывного грохота воды, и от этого звука нельзя укрыться нигде, потому что он идёт по дереву, по ногам, по костям.

Простоял я так минут десять и понял скверную вещь: тут я совершенно бесполезен.

Все вокруг делали дело. Марсовые работали наверху, где я не удержался бы и трёх секунд. Люди на палубе тянули, крепили и бегали, и всякий знал куда. Рулевые стояли у штурвала вчетвером.

А я держался за верёвку и старался не улететь.

За два месяца я привык, что на этом корабле от меня есть польза. Я вправлял и резал, считал и спорил, и всякий раз добивался своего. И вдруг оказалось, что бывают часы, когда всё моё знание не стоит ровно ничего, потому что нужны руки, ноги и умение стоять на мокром дереве.

Оставалось ждать своей работы.

Ждать пришлось недолго.

Первого принесли через полчаса.

Матрос из плотницкой артели шёл по палубе, и его приложило о комингс. Бровь рассечена, кровь заливала лицо. Он ничего не видел и оттого решил, что умирает.

— Ермаков! — крикнул я подвернувшемуся юнге. — Свет!

Работали мы прямо там, под шканцами, притиснувшись к переборке.

Рассечение оказалось пустяковым — длиной с палец. Я зажал его, промыл и стянул края. Шить при такой качке я бы ни за что не стал: иглой там всё равно не попадёшь куда нужно, а вот проткнуть человеку веко — запросто.

— Голову ушиб?

— Дык об комингс, вашбродь.

— Тошнит?

— Нет.

— В глазах двоится?

— Нет.

— Ступай работать. И повязку не сдирай.

Дальше пошло одно за другим, и шло не переставая.

Сорванный ноготь. Придавленные пальцы. Вывернутая кисть, которую я вправил там же — на месте. Ушибленное колено. Ещё одна голова, разбитая о трап. Ссадина через всю спину у человека, которого протащило по палубе водой.

В шторм калечились не так, как я себе представлял.

Я ждал переломов и падений с высоты. А оказалось, что главная беда есть множество мелкого. Люди на мокрой ходящей палубе бьются обо всё подряд, и всякий раз это ерунда, а к концу суток из этой ерунды набирается два десятка человек.

Вот зачем нужен был рундук под шканцами. Я ни разу не спустился вниз.

А ежели бы я всякий раз бегал в лазарет по трапу, я бы половину этого времени провёл на трапе.

Ермаков работал молча и хорошо. Рубаха на нём вымокла и облепила спину, и я один на корабле знал, что там под ней. Он этого не замечал, потому что держал фонарь. И это было хорошо, потому что человек, которому дали дело, о себе не помнит.

Он держал фонарь так, чтобы свет падал куда надо, и держал его при качке ровно, упираясь спиной. Подавал раньше, чем я успевал сказать. Раз или два он придержал человека, когда шлюп кидало.

— Илья.

— Чего?

— Ты откуда знаешь, куда светить?

— Дык я гляжу, куда вы смотрите, — сказал он.

И в этом он справлялся хорошо. Понимал, как я работаю.

Проблема лишь была в том, что я пока что не понимал его. Ведь он хранил тайну. Но думать мне об этом не было времени.

Шторм продолжался.

Матюшкина я увидел не на юте, а внизу, у хронометрового ящика.

Он держался при Литке, у ящика с хронометрами, вцепившись в него обеими руками, и лицо у него в свете фонаря было цвета мокрой парусины.

Хронометры у нас висели в медных кольцах на подвесе, и подвес этот держал их ровно при всякой качке.

Только при такой качке не держало ничего.

Литке кричал Матюшкину что-то в самое ухо, и тот кивал и держал ящик.

Я подошёл ближе, придерживаясь за подволок.

— Фёдор Петрович! Помощь нужна?

— Не нужна! — заорал Литке. — Держим!

— Он у вас зелёный совсем!

— Знаю! Он и держит!

Матюшкин повернул ко мне лицо.

— Андрей Ильич! Я в порядке!

Тут его согнуло пополам и вырвало в подставленное ведро.

Он разогнулся, вытер рот рукавом и снова взялся за ящик.

Я поглядел на него и ничего не стал говорить. Потому что говорить тут было нечего.

Человека выворачивало наизнанку, и он стоял, потому что уйти было некуда, и держал руками то, от чего зависела наша долгота. И всякое слово, какое я мог бы сказать, вышло либо жалостью, которую он не просил, либо похвалой, а похвала посреди шторма звучит глупо.

Так что я просто хлопнул его по плечу и полез обратно наверх, к своему рундуку.

Ближе к полуночи мне принесли того, из-за кого началась настоящая ссора.

Марсовый первой статьи из наумшинских. Спускался с вант, шлюп кинуло, и он сорвался с последних футов и упал боком, ударившись головой.

Принесли его двое, и он был в сознании.

— Как звать?

— Антон, вашбродь.

— Какой нынче день?

— Дык… — он подумал. — Девятое.

— Что делал перед тем, как упал?

— С марса шёл. Крепили мы.

Всё помнил. Я оглядел голову. Шишка над ухом, кожа цела, и крови нет. Зрачки одинаковые, на свет отзываются оба.

— Терял память?

— Нет.

— Врёшь, — сказал один из тех, кто его принёс. — Он лежал.

— Долго лежал?

— Дык, покуда мы добежали. Считай, вздохнуть успел раз пять.

Это мне не понравилось.

— Антон, ты помнишь, как упал?

Матрос помолчал.

— Дык нет, вашбродь. Помню, шёл. А после я уж на палубе лежу, и Митька надо мной.

Ну вот.

— Слушай меня. Нынче ты не работаешь.

Он вытаращился.

— Как не работаю?

— Так. Спускаешься вниз и лежишь.

— Вашбродь, вы что! — Он даже привстал. — Там наши! Там людей не хватает!

К нам подошёл Наумшин.

Он подошёл, поглядел на своего человека, потом на меня, и лицо у него было такое, какого я у него ещё не видел.

— Господин подлекарь. У меня на марсе трое.

— Знаю.

— Трое на всю мачту. И вы у меня четвёртого забираете.

— Забираю.

— Он на ногах стоит! — Наумшин повысил голос, прежде он никогда этого не делал. — Он говорит, что помнит всё! Чего вам надо?

— Елизар. Он памяти лишался на несколько вздохов.

— И что?

— А то, что от удара по голове кровь идёт внутрь черепа. Медленно. Час, два, три.

Наумшин молчал.

— Человек после такого удара ходит и говорит, и всё у него хорошо, — я говорил громко, потому что иначе он бы не услышал. — А через два часа у него начинает болеть голова, потом его рвёт, потом он валится и уже не встаёт. И тогда сделать ничего нельзя.

— Так, а ежели он вниз пойдёт, чего изменится?

— То, что я его буду глядеть каждые полчаса. И ежели начнётся, я это увижу вовремя.

— И спасёте?

Вот тут я мог соврать.

— Может, и не спасу, — сказал я. — Тут как повезёт. А ежели он на марсе будет, я даже не узнаю, что началось. Он оттуда просто упадёт.

Наумшин смотрел на меня, и вода шла по его лицу.

— Антон, — сказал он наконец, не поворачивая головы. — Вниз.

— Елизар Кузьмич!

— Вниз, я сказал.

Матроса увели.

Наумшин постоял ещё секунду.

— Ежели он завтра встанет здоровый, я вам это припомню, — сказал он.

— Припоминайте.

Он криво усмехнулся и полез обратно на ванты.

В первом часу ночи снизу пришёл плотник Качанов, и по его лицу я понял всё раньше слов.

— Господин подлекарь! Штаб-лекаря вашего нету наверху?

— Внизу он. А что?

— Течь, — сказал плотник. — Правый борт. То самое место.

Я полез за ним. В трюме было черно, мокро и страшно.

Внизу шторм слышался мне иначе. Наверху он бил и хлестал, а здесь давил. Корпус стонал вокруг, доски работали, и слышно было, как это громадное деревянное сооружение выгибается на волне.

Качанов поднёс фонарь к борту.

— Гляньте.

Я поглядел и увидел, как из паза выступает вода.

Не струёй, а именно выступает по всей длине шва, будто дерево потеет.

— Это тот самый?

— Соседний, — сказал плотник. — Тот держит, я его щупал. А этот пошёл.

— Отчего?

— Дык борт работает, — Качанов показал ладонями. — На волне корпус играет весь, доски ходят одна против другой, и конопать выбивает. Оно всегда так, на всяком судне. Только у нас конопачено дурно, вы сами видели.

— Помпы что?

— Качаем без остановки, — ответил он. — Только не поспеваем. Прибывает быстрее.

Вот это было плохо.

— Насколько быстрее?

— На глазок — вершка на два за вахту.

Я стал считать.

Два вершка за четыре часа. Шторм идёт седьмой час и кончится, дай бог, к утру. Стало быть, ещё вершков четыре, а ежели паз пойдёт дальше — и восемь.

От этого мы не утонем. А вот вода в трюме подмочит припас и утяжелит корму, отчего шлюп станет хуже слушаться. А ежели дойдёт до крюйт-камеры, будет вовсе скверно.

— Чинить можно?

— Отчего ж нельзя, — сказал Качанов. — Конопатить на ходу дело поганое, но можно. Никиту звать надо.

— Зови.

Конопатчик Федотов пришёл через десять минут, и с ним пришли двое подручных.

Работали они при двух фонарях, и работа эта была из тех, на какие смотреть тяжелее, чем делать их самому.

Плотник разгонял паз железкой, выбирая старую конопать. Федотов свивал прядь и загонял её конопаткой, ударяя мушкелем. А шлюп ходил под ними так, что всякий третий удар приходился мимо.

Мокрая тряпка была у Федотова на лице. Кашлял он мало.

— Никита!

— Чего, вашбродь?

— Долго?

— Часа два, — прокричал он через тряпку. — Ежели держаться будет.

Два часа.

А помпы всё это время должны качать, иначе вода поднимется быстрее, чем он успеет.

Я наконец нашёл себе работу, которую не сделал бы никто другой.

К помпам я перебрался в начале третьего.

На каждой стояло по четыре человека, и качали они коромыслом, стоя в воде, которая ходила по настилу от борта к борту.

Я поглядел на них минуту и всё понял.

Люди выдыхались. Я это знал по своей прошлой жизни отлично, потому что видел, как работают спасатели и как работают на непрямом массаже сердца.

Человек, качающий помпу, выкладывается за первые десять минут. Дальше он качает всё медленнее и через полчаса делает вдвое меньше, чем в начале, хотя ему кажется, что он старается так же. А через час он вообще перестаёт быть полезным и просто занимает место.

И самое скверное, что он этого не замечает. Ему кажется, что он молодец, и он будет стоять, пока не свалится.

— Кто тут за старшего?

— Я, вашбродь!

Квартирмейстер, весь мокрый.

— Давно эти стоят?

— Дык… — Он подумал. — Часа полтора.

— Меняй.

— Дык некем менять! У меня и так все при деле!

Я взял его за плечо и притянул к себе, чтобы он слышал.

— Слушай меня внимательно. Ты стоишь и глядишь, как они качают. Погляди на того, крайнего. Он опускает руки до конца?

Квартирмейстер поглядел.

— Дык… не до конца, — ответил он.

— И тот не до конца, — показал я. — И вон тот. Они качают половину хода. Ты понимаешь, что это значит?

— Чего?

— Что четверо у тебя качают, как двое. Ты держишь на помпе четверых, а толку от них на двоих. А ежели взять свежих, они первые четверть часа накачают больше, чем эти за час. И ты за то же время выкачаешь вдвое.

— Дык где ж я свежих возьму? — спросил квартирмейстер.

— А вот это уже к боцману.

Боцмана Евдокимова я нашёл на палубе.

Изложил я ему всё в четырёх фразах, и боцман понял.

— Сколько вам людей?

— Не людей, Герасим Иванович. Мне порядок.

— Какой порядок?

— Смена каждые четверть часа. Не «покуда свалится», а по времени. Отработал четверть часа, отошёл, сел, отдышался, выпил воды. Через полчаса опять на помпу.

— Так это ж втрое больше народу надо!

— Не втрое, — я показал на пальцах. — Ежели у вас на помпе четверо и трое отдыхают, то это семеро на одну помпу. А качать они будут вдвое больше, чем двенадцать человек без смены.

Евдокимов подумал.

— А ежели не хватит? — спросил он.

— Тогда берите тех, кто на палубе стоит без дела. Их немного, а есть.

— И кого?

— Тиханова возьмите, — предложил я.

Боцман уставился на меня.

— Художника?

— Его самого, — кивнул я. — Он здоровый мужик лет под тридцать, и он третий час сидит внизу и трясётся от страху. Ему работа полезнее всякого лекарства.

— А он умеет?

— Помпу качать всякий умеет. Тут ума не надо.

Евдокимов ещё подумал.

— Ладно, — сказал он. — Только вы сами ему скажите. Мне с этим возиться некогда.

Художника Тиханова я нашёл в его каморке.

Он сидел на койке, вцепившись в неё обеими руками, и глядел в переборку, и глаза у него были такие, что мне стало нехорошо.

— Михаил.

Он не сразу меня увидел.

— Андрей Ильич… — Голос у него сел. — Мы потонем?

— Не потонем.

— Оно ведь трещит всё. Оно ведь ходит.

— Оно и должно ходить, — сказал я. — Ежели бы не ходило, оно бы сломалось.

Он поглядел на меня.

— Правда?

— Верное слово. Дерево гнётся, оттого и держит. Вставайте.

— Куда?

— Со мной. Вы мне нужны.

Это подействовало сразу. Он поднялся и пошёл за мной, и по дороге я объяснял, а он слушал и кивал.

Внизу у помп я поставил его в очередь.

— Четверть часа качаете, потом отходите. Вон квартирмейстер вам покажет.

— Я не умею.

— Тут и уметь нечего.

Он взялся за коромысло, и я постоял и поглядел, как он качает. Первые минуты он работал неловко и невпопад, а после поймал ритм и пошёл ровно.

Когда он через четверть часа отошёл в сторону и сел, лицо у него было другое: красное, злое и живое, а вовсе не бледное и пустое. Он тяжело дышал и разглядывал свои ладони.

— Андрей Ильич.

— Что?

— А оно, знаете, легче, когда делом занят.

— Знаю, — сказал я. — Оттого и позвал.

Про воду я сообразил не сразу, и это была моя недоработка.

Люди на помпах потели вёдрами, и потели в мокрой одежде, оттого я и не разглядел этого сразу.

А через два часа такой работы человек высыхает изнутри и начинает слабеть от жажды, а вовсе не от усталости. Жажды он при этом не чувствует, потому что кругом холодно и мокро.

Я послал юнгу Ермакова к коку.

— Тёплой воды. И соли туда, щепоть на кружку. И чуть сахару или патоки, ежели есть.

— На кой-соли?

— Оттого, что человек с потом соль теряет. Вернёшь воду без соли — толку мало.

Юнга умчался, и через четверть часа у помп стояло ведро, и всякий отходивший пил кружку.

Пили сперва с недоверием.

— Солёная, вашбродь!

— Пей.

— Дык её после пить захочется!

— Пей, я сказал.

Головнина я увидел в четвёртом часу ночи.

Я спускался вниз доложить Новицкому и на секунду задержался на юте, потому что кормовой фонарь осветил его лицо.

Капитан стоял у гакаборта.

Стоял он там с семи часов вечера, то есть девятый час подряд, и уходить, судя по всему, не собирался.

Плащ на нём я разглядел мокрый насквозь. Он держался за поручень одной рукой и смотрел вперёд, в темноту.

И вот что меня поразило.

Он ничего не делал.

Не кричал и не бегал, не отдавал команд каждую минуту. За те три минуты, что я стоял, он сказал одну фразу вахтенному офицеру, и фразу короткую.

Всё, что можно было сделать, сделали за четыре часа до шторма: паруса убраны, люки задраены, пушки закреплены, люди расписаны. Дальше кораблём управляли рулевые, а вахтенный офицер распоряжался работой.

А капитан стоял.

И вот в этом стоянии и была вся его работа. Сто тридцать человек знали, что он там. Что он не ушёл вниз, не лёг и не спрятался. Что он стоит на юте под той же водой, что и они, девятый час подряд.

Я в прошлой жизни знал одного заведующего, который в тяжёлую ночь никогда не уходил домой. Он ничего особенного не делал, сидел у себя и пил чай. А отделение работало вдвое лучше, потому что все знали, что он тут.

Головнин делал то же самое, только девять часов и под водой.

Дроздова привели в пятом часу — другой матрос вёл его под руку.

— Вашбродь, вон, гляньте. Он у меня в смене был, а после сел и сидит.

Я глянул.

Дроздов был белый и мокрый, и трясло его вовсе не от холода.

— Семён. Что с тобой?

Он поднял на меня глаза.

— Вашбродь, — сказал он тихо. — А ведь она правду сказала.

Ну вот.

Я взял его за плечи и повернул к себе.

— Кто сказал?

— Она. Устинья, — он говорил быстро, и губы у него не слушались. — Она мне тогда сказала, что судну домой не воротиться. И потом ещё, помните, я вам говорил. Может, оно и не про корабль было. Может, я один.

— Семён.

— Я нынче на вантах был, — не слушал он. — И меня чуть не снесло. Вот прямо чуть. Я за что-то ухватился, а за что — не помню. И я тогда понял, вашбродь. Оно меня ищет.

Медицина тут была ни при чём.

Человек, который решил, что его ищет судьба, перестаёт беречься, и я это видел не раз. Он не хватается вовремя, не глядит под ноги и не отскакивает. Не оттого, что хочет умереть, а оттого, что внутри у него всё уже решено и он ждёт.

И такой человек в шторм гибнет непременно.

— Слушай меня, — сказал я. — Гляди в глаза и слушай.

Он поглядел.

— Тебя нынче чуть не снесло. Верно?

— Было такое.

— А знаешь, скольких нынче чуть не снесло? — Я тряхнул его. — Меня самого об леер приложило так, что я дышать не мог. У Антона шишка с кулак. Двоих протащило по палубе. Тут, Семён, всякого сегодня чуть не снесло. Оттого и шторм.

Он моргнул.

— Это не тебя ищет, — сказал я. — Это всех кидает.

— Дык она…

— А теперь про неё, — я не отпускал его. — Ты крещёный?

— Крещёный.

— Так на кого ты нынче полагаешься? На Господа или на бабу, что за пятак воск топит? Ты помнишь, что я тебе в июле объяснял? Как она это делает?

Дроздов помолчал.

— Что она так говорит, чтоб на всякое годилось.

— Верно. Дойдём мы домой — скажет, что отвела. Не дойдём — скажет, что предупреждала. Ей проигрыша нет.

— Помню, — прошептал он.

— И вот тебе последнее, — я поглядел ему в лицо. — Ежели ты сейчас пойдёшь на палубу и станешь думать про неё, ты за что-нибудь не ухватишься. И тогда она окажется права, только не потому, что нагадала, а потому, что ты сам себя не сберёг.

Он молчал.

— Понял ты меня?

— Понял, — сказал Дроздов.

Я налил ему той самой солёной воды, велел выпить всю кружку и посидеть под шканцами четверть часа.

— И вот что. Как отдышишься, пойдёшь на помпы.

— На помпы?

— На помпы. Там людей не хватает, и там качают все подряд. И работай, покуда я тебя не отпущу.

Он посидел, выпил и пошёл.

А я тут же выкинул это из головы, потому что снизу опять звали.

Я не поглядел, куда он пошёл, и не сказал ни слова квартирмейстеру. Просто отпустил человека и занялся следующим.

Течь заделали к шести утра.

Федотов вылез из трюма чёрный от смолы, с трясущимися руками, и сел прямо на мокрую палубу, и я дал ему воды.

— Держит, — сказал он. — Покуда держит.

Помпы качали ещё два часа и выбрали воду до нормы.

А к семи стало светлеть, и я, поднявшись наверх, увидел, что ветер упал.

Именно упал, а не кончился. Волна ещё шла высокая, и шлюп ещё кидало, но это уже была та качка, которую можно вынести стоя.

Шторм уходил.

На мокрой палубе, держась за леер, я глядел, как светлеет. Корабль был разбит и цел.

Одну шлюпку смяло, часть фальшборта унесло, снасти висели как попало, и чинить нам это неделю. Люди спали там, где сидели, прямо на палубе, привалившись к чему придётся.

Головнин всё ещё стоял на юте.

Он простоял двенадцать часов.

К восьми я обошёл весь корабль сверху донизу и сосчитал. Двадцать два человека.

Рассечения, ушибы, сорванные ногти, одна вправленная кисть, одно колено, которое будет болеть месяц, и три головы. Антон спал внизу, и я глядел его каждые полчаса всю ночь, и ничего у него не началось, и наутро он был здоров, зол и рвался наверх.

Ни одного перелома. Ни одного тяжёлого пациента.

И никого не потеряли.

Я записал это во вторую тетрадь и, признаться, посидел над этой строчкой дольше, чем следовало бы.

Двадцать два человека битых, и ни одного потерянного. Ноль, чёрт возьми.

Наверху закричали, и я вылез посмотреть.

По правому борту, далеко, в утренней дымке лежала полоса земли.

— Англия, — сказал кто-то рядом.

Я смотрел на неё, и мне было очень хорошо. Через день, может, два, мы войдём в Портсмут, где я сделаю одно дело, которое давно загадал. И, ежели терпения не хватит, осмотрю плечо Врангеля на день раньше срока.

По книгам мы должны были стать в Портсмуте уже десятого. Но опоздание в два дня так и продолжало быть.

Ко мне подошёл Скородумов.

— Андрей Ильич, я больных переписывал по вашему листу.

— И что?

— Дроздова нету.

Я обернулся.

— Как нету?

— А так. На помпах его не было, я спрашивал. Квартирмейстер сказывает, что тот к нему и не подходил вовсе. — Фельдшер помолчал. — И на палубе его давно никто не видел.

Дроздов исчез.

— Кто его видел последним? — спросил я.

Скородумов пожал плечами. Я пошёл к квартирмейстеру.

Квартирмейстер у помп стоял чёрный от смолы и слегка покачивался от усталости.

— Дроздов? Не было, вашбродь. Я бы приметил, у меня всякий на счету.

Пошёл спрашивать дальше. Прошка нашёлся в лазарете, при бадье и тряпке.

— Дык видал я его, вашбродь, — сказал он. — Ночью. Он к люку шёл, к трюмному. Я подумал, послали его.

— В котором часу?

— Дык кто ж его знает. Темно было.

Я взял фонарь. Трюм после шторма стоял мокрый и вонючий: сырое дерево, застоявшаяся вода на дне. Помпы её выбрали, но настил был скользкий, и по всему настилу лежала тонкая слизь.

— Дроздов! — позвал я.

Ответа не было.

Я пошёл вдоль правого борта, поднося фонарь то к пазам, то под ноги. Обошёл до кормового схода и повернул обратно другим проходом, между грузом и бортом.

Тут я и увидел.

Бочка стояла косо. Её сдвинуло на волне, и она сдвинула соседнюю, и между ними и обшивкой открылась щель шириной, может, в аршин. На настиле перед щелью был след: мокрая полоса, будто по настилу протащили мешок.

Я присел и опустил фонарь. В щели лежал сапог.

— Семён!

Ничего. Я поставил фонарь на настил, лёг на живот и полез в щель боком, упираясь локтями.

Дроздов лежал на боку, подтянув колени к груди. Правая рука подвёрнута под голову, левая свисала. Лицо было в тени, и я посветил на него фонарём.

Глаза были приоткрыты. Сердце моё пропустило пару ударов. Нет…

Я приложил два пальца под угол челюсти.

Пульс был — редкий, вялый. Я насчитал сорок пять ударов, может, сорок восемь. Дыхание поверхностное, с долгими промежутками. Одежда промокла насквозь и была холодной. Я тронул его руку, и рука не отозвалась.

Он пролежал тут всю ночь.

Я оглядел голову, не двигая её. Над правым виском вздулась шишка, кожа над ней была цела, крови не было ни капли.

— Прошка! — заорал я в трюм. — Людей сюда! Двоих! И одеял!

Люди пришли не сразу.

Я лежал в щели на боку, у самой обшивки, и держал пальцы под челюстью Дроздова, потому что мне надо было знать, не пропадёт ли этот пульс совсем. Он не пропадал. Шёл редко, с провалами, и в каждом провале я успевал подумать, что вот и всё.

Сверху загремели.

— Здесь! — крикнул я. — Между бочками, у борта!

Первым сунулся Наумшин. Он опустился на колени, заглянул в щель, и я увидел его лицо снизу, в свете фонаря, поставленного на настил.

— Живой?

— Живой, — сказал я. — Слушай меня и делай ровно то, что скажу. Бочку отвалить надо: она левее, за ней вторая — её крепление сорвало.

— Отвалим.

— Не спеши. Если она пойдёт на нас, я тут останусь с ним вместе.

Он ушёл, и я услышал, как он позвал ещё двоих и как в трюме заскрипел ганшпуг о настил. Бочка тронулась с тяжёлым звуком, и в расширившуюся щель упал свет.

Дроздов лежал всё так же. Я тронул его плечо.

— Семён, слышишь меня?

Веки дрогнули. Он не открыл глаз, но веки снова дрогнули, и я обрадовался этому больше, чем всему, что было со мной в эту ночь.

— Вашбродь, — сказал сверху Прошка. — Одеяла принёс. Три.

— Сухие?

Он замолчал.

— Прошка.

— Дык они все сырые, вашбродь. Всё сырое. Я из капитанского запаса не смею брать.

— Смеешь. Беги к баталёру, скажи от меня: нужны сухие одеяла, сколько есть. И к коку. Пусть греет воду, и пусть дадут мне четыре бутылки и шесть кирпичей на плиту. Кирпичи, не железо. Понял?

— Дык понял. Кирпичи и бутылки.

— Бегом.

Он загрохотал по сходу.

Я перевернулся на живот и выбрался из щели, обдирая локти о настил. Наумшин с двумя матросами стояли над Дроздовым и смотрели на него как на покойника.

— Перенесём на парусине, — распорядился я. — Расстелите вдоль его, вот тут. Теперь слушайте главное, и это не пустое слово: держать ровно. Голову, спину и ноги одной колодой. Не сгибать, не встряхивать, не хлопать по щекам, не тереть.

— Так его растереть надо, вашбродь, — сказал один — кажется, Степанов. — Он стылый весь. Мы всегда растираем, и рому в него.

— Растирать не будем и рому не дадим. Ни капли.

— Отчего же? Ром греет.

Я не мог им объяснить: кровь, застоявшаяся в стылых руках и ногах, холоднее всего остального в человеке. Если погнать её растиранием к сердцу, сердце этого не выдержит. Вино и ром раскрывают жилы под кожей, и тепло уходит наружу, а человеку кажется, что стало горячо. Таких людей губит не холод, а первое неосторожное движение.

— Оттого, что он мне после этого умрёт на руках, — сказал я. — И я подам о том рапорт с вашими именами. Довольно тебе?

Степанов замолчал.

— Берём.

Мы переложили его на парусину вчетвером. Я шёл у головы и держал её обеими ладонями. На сходе пришлось поднимать почти стоймя, и я всё время говорил вслух:

— Ровнее. Ещё ровнее. Не роняйте.

Наверху ударил свет.

— В лазарет? — спросил Наумшин.

— В лазарет.

Мы принесли его в лазарет.

Дроздова уложили. Я обрезал на нём куртку ножом, не снимая через голову, разрезал рубаху и штаны по швам и стянул всё мокрое разом. Кожа под платьем была белая, с восковым отливом, и на ощупь холодная. Ногти синие. Он не дрожал.

Это было хуже всего. Дрожащий человек ещё держит свой огонь. А этот свой огонь уже не держал.

— Сухое! — сказал Прошка, вваливаясь с ворохом. — Вот, вашбродь. Баталёр сам дал, ругался, а дал.

— Обтирай насухо, не жёстко. Аккуратно промокай, начиная с груди.

Мы обтёрли его, завернули в сухую холстину, потом в шерстяное одеяло, потом ещё в одно, и я подоткнул края под него так, чтобы не было щели у шеи. Голову обвязал шерстяным платком, а под затылок подложил скатанное полотенце, чтобы голова лежала чуть выше груди, но шея не сгибалась.

— Кирпичи? — спросил я.

— Греются.

— Бутылки наполни горячей водой, но не кипятком. Такой, чтобы рука терпела. Обмотай каждую в два слоя. Если его кожу обжечь, он этого не почувствует, а мы узнаем только через сутки, когда пойдёт пузырь.

Прошка кивал и делал.

По бутылке я положил Дроздову под мышки, ещё одну — на грудь, между одеялами. Кирпичи, обмотанные в парусину, я поставил по бокам туловища, а один — в ноги, так, чтобы он не касался ступней. К рукам и к ногам я не приложил ничего.

— А ноги-то, вашбродь? Ноги-то стылые.

— Ноги пусть греются последними. Нам надо согреть в нём середину, а не края.

В лазарет вошёл Скородумов.

— Нашли, Андрей Ильич? — спросил он.

— В трюме. Всю ночь пролежал в воде, у борта. Владимир Гаврилович, мне нужен человек, который будет считать пульс каждую четверть часа и записывать.

— Я сяду.

— Сядьте.

Он сел на рундук у койки и начал считать.

— Сорок шесть, — объявил он.

Я осмотрел голову Дроздова.

Шишка на голове. Крови не было ни в ухе, ни в носу. Я провёл пальцами по своду черепа, по швам, по затылку. Вдавления нигде не нашёл, и это было первое доброе известие за утро.

Потом я поднял ему веки и поднёс фонарь, отведя его в сторону и снова приблизив.

Зрачки сузились от света, оба одинаково.

Я перевёл дух.

Один шире другого означал бы, что под костью собирается кровь и что он умрёт к вечеру, а я не смогу сделать ничего, кроме того, чтобы стоять рядом. Одинаковые означали, что у него сотрясение, что мозг ушибся о свою же костяную коробку и оглушён, и что при тепле и покое, может быть, он вернётся.

Я ощупал шею, ключицы, рёбра, руки и ноги, разгибая и сгибая по одному суставу и глядя на лицо. На левом плече и по левому боку лежал широкий синяк, уже налившийся, с отпечатком в виде дуги, и я понял, что это обруч бочки. Она ударила его и подвинулась, а он попал в щель между ней и бортом, там его и заклинило.

Переломов я не нашёл.

— Пятьдесят один, — сказал Скородумов.

— Хорошо.

Штаб-лекарь Новицкий пришёл примерно через полчаса. Он остановился на пороге, оглядел койку, бутылки, кирпичи, разрезанное платье на палубе и не сказал ни слова о том, кто здесь распоряжался без него.

— Доложите, — кратко сказал он.

— Матрос Дроздов, второй статьи. Найден в трюме, у обшивки, за сдвинутой бочкой. Ушиб головы, вдавления нет, зрачки равны. Переломов не нахожу. Главная беда не голова, Антон Григорьевич, а стужа. Он пролежал в воде часов девять и остыл до того, что перестал дрожать.

— Пульс?

— Был сорок пять при находке. Сейчас пятьдесят один.

Новицкий подошёл, положил пальцы Дроздову на шею, постоял, считая, и посмотрел на бутылки.

— Отчего под мышки?

— Оттого, что там жилы близко к поверхности, и оттого, что нам надо гнать тепло к сердцу, а не в пальцы.

— А растирание?

— Убьёт.

Он поднял на меня глаза.

— Кровь пустить, — сказал он, — вы, я полагаю, тоже не советуете.

— Не советую. Ему нечего терять: у него и так в жилах мало что ходит.

— Это против всех правил, Андрей Ильич, — заметил Новицкий.

— Знаю.

— И против моего мнения тоже. — Он помолчал. — Но человек ваш, и вы его нашли, и я не стану мешать. Ведите, как ведёте, и записывайте всё. Если он умрёт, я подпишу, что всё делалось с моего согласия.

Я не ждал последней фразы и не нашёл, что на неё сказать.

— Благодарю.

Он снял с крюка мою мокрую куртку, посмотрел на неё и повесил обратно.

— Переоденьтесь. Вы сами мокрый до нитки, а второго подлекаря у меня нет.

Дроздов согревался четыре часа.

Сначала ничего не менялось. Пульс держался на пятидесяти с чем-то.

Потом Дроздов задрожал.

Это началось с челюсти. Зубы у него застучали мелко и часто, потом задрожали плечи, потом всё тело, и одеяла на нём заходили. Прошка перепугался и сунулся поправлять их.

— Не трогай.

— Дык бьёт его, вашбродь!

— Пусть бьёт. Это он греется сам. Это первое доброе, что он сделал за нынешний день.

— Шестьдесят четыре, — сказал Скородумов, и голос у него дрогнул.

К полудню Дроздов открыл глаза. Взгляд его остановился на мне.

— Семён. Слышишь?

Он пошевелил губами. Ничего не вышло.

— Не говори. Кивни, если слышишь.

Он не кивнул, но опустил и поднял веки, и я счёл это за ответ.

— Пить, — через минуту еле слышно сказал он.

— Дам. Тёплое, немного и медленно. Прошка, сбитень, чуть тёплый, и ложку. Ложкой, а не из кружки, иначе он поперхнётся.

Мы влили в него ложек десять. Он проглотил одну порцию, остановился, потом проглотил следующую, и на седьмой ложке лицо у него сделалось живым, недовольным.

— Как звать тебя? — спросил я.

— Дык… Семён Дроздов.

— С какого года на службе?

Он думал долго.

— Не помню, ваше благородие.

— Что делал ночью в трюме?

— В трюме?

Он смотрел на меня без всякого испуга. Не помнил ни того, как шёл, ни того, зачем.

— После скажешь, — сказал я. — Спи.

Он закрыл глаза и уснул. Дрожь его понемногу утихла, а лицо порозовело у скул.

Я вышел за дверь и постоял в проходе, держась за скобу.

Двадцать два ушибленных. Один найденный. Ни одного мёртвого.

Я вышел на палубу и пошёл искать Врангеля. Было уже одиннадцатое число, стало быть, пора.

Врангеля я нашёл на шканцах. Он стоял у борта, глядя на горизонт.

— Барон, покажите руку, — сказал я, подойдя к нему.

Он обернулся и, не сказав ни слова, стал расстёгивать мундир.

— Я сам глядел утром, Андрей Ильич, — сказал он, стягивая рукав с плеча. — Только я не знаю, хорошо это или дурно.

— Сейчас узнаем.

Я взял его за локоть и повернул к свету. На левом плече, в двух вершках ниже верхушки, сидел пузырёк.

Он был круглый, налитой и приподнятый, с ровным валиком по краю и с той самой вдавленной серединой, а внутри стояла прозрачная, чуть желтоватая жидкость. Гноя не было. Красных полос от него в сторону подмышки не шло.

На восьмой день — как по книге, ровно так, как объяснял датчанин.

Правда, реакция слишком полная для привитого в детстве. Стало быть, детская прививка барону либо не удалась, либо была сделана дурной материей, и все эти годы он был не защищён, а сейчас болеет настоящей коровьей оспой. Ему этого говорить не стану.

— Что же? — спросил Врангель.

— Полная. Как надобно.

Лимфа прозрачна нынче, а к десятому дню замутится и станет негодна. Значит, брать надо сегодня.

— Как надобно, — повторил он и заглянул себе на плечо сбоку, вывернув шею. — А я думал, будет больше. Я, признаться, ждал, что распухнет вся рука.

— У привитого в детстве больше и не бывает. Болело?

— Нисколько. Чесалось. Ночью я на него лёг и проснулся.

— Больше на него не ложитесь, — предупредил я. — Дурно вам не было? Жара, ломоты, головной боли?

— Побаливала голова, я счёл, что от шторма. Все ходили с больной головой.

— Аппетит есть?

— Ел за двоих, — ответил Врангель.

— Под мышкой пощупайте. Есть желвак?

Он послушно проверил рукой.

— Как будто есть. Маленький.

Я пощупал сам. Железа прощупывалась, была подвижна и не болела. Всё шло так, как и должно было идти.

Тогда я закатал свой рукав. На моём левом плече сидело розовое пятно величиной с копейку — плоское, чуть шершавое. И больше на нём не было ничего.

Восьмой день, а брать с этого места было нечего и не будет ни завтра, ни через три дня.

— Не приняло, — сказал Врангель.

— Не приняло.

Он помолчал.

— Стало быть, всё на мне одном, — сказал он наконец, и голос у него был не испуганный, а торжественный.

— Стало быть, на вас, — подтвердил я. — Пока что идите отдыхать, ваше благородие. Берегите этот пузырёк.

Я спустился к себе и сел на рундук. Просидел так минуты три.

Осталась одна рука. Одна на всё, и та не матросская, а офицерская. Мне надобно было, чтобы у него на плече в целости сохранялся пузырёк с прозрачной каплей, чтобы я эту каплю снял целой и перенёс на двух человек и чтобы у них она принялась.

Если у Врангеля пузырёк сорвёт или он его расчешет во сне, у меня останутся стёкла, залитые воском в Копенгагене. Три недели живут, как сказал датчанин, а в тепле и меньше. Стало быть, они, может, живы теперь, но будут мертвы к Рио.

И семнадцать пустых строк в ведомости.

Я взял чистый лист и стал считать: числа, дни, имена. Восьмой день у Врангеля нынче. Двое первых. Через восемь дней от них — следующие двое, и от каждого звена — запас, чтобы цепь не держалась на одной руке.

И я пошёл к капитану.

Головнин тем временем писал.

Он сидел без мундира, в одной рубахе, а на столе перед ним лежали два вахтенных журнала и опись повреждений. Каюта была сырая, как и весь корабль, а в углу висела на крюке мокрая шинель.

— Подлекарь Вершинин, — проговорил он.

— Ваше высокоблагородие, — поклонился я. — Прошу выслушать по прививочному делу. Коротко.

— Говорите.

— На восьмой день у мичмана Врангеля прививка принялась. Пузырёк полный, чистый, я его нынче смотрел. У меня не принялась и не примется. Стало быть, живая материя на корабле есть в одном месте — на его плече.

Головнин поднял голову.

— Дальше.

— Прошу разрешения нынче же снять с него материю и привить двоих из семнадцати, — сказал я. — Первым — Пленкова, по вашему приказу. Вторым — добровольца, а ежели такого не будет, назначу сам: того, кто не стоит на вахте вместе с первым, чтобы не оголить одну вахту.

— Отчего двоих, а не одного?

— Оттого, что на одном цепь висит на волоске. У одного может не принять, как не приняло у меня, и я останусь ни с чем. Двое — это два шанса вместо одного.

Капитан помолчал.

— Стёкла, — сказал он. — Вы привезли из Копенгагена стёкла. Что с ними?

— Они живут три недели, ваше высокоблагородие, а в тепле меньше. Датчанин прямо сказал. Девятый день, как они у меня. А сколько они лежали у датчанина, я не спросил, и это моя вина. К тропикам они будут мертвы. А до Кадьяка нам десять месяцев.

— Мне не нравится, — сказал Головнин, — что вы просите у меня офицера.

— Понимаю.

— Не думаю, что понимаете. — Он остановился. — У меня после шторма двадцать два человека в лазарете и в кубрике, а вахты я держу на тех, кто остался. Мичман Врангель стоит на вахте и стоит хорошо. Ежели я нынче отдаю его вам под ланцет, я должен знать, что завтра получу его назад.

— Получите.

— На чём вы стоите?

— На том, ваше высокоблагородие, что он привит в детстве. У привитого повторно болезнь идёт легко: пузырёк на плече, чесотка, желвак под мышкой, иной раз день с больной головой. У него это уже прошло, и он этого даже не заметил: полагал, что голова болит от шторма. Из строя он не выйдет.

— А ежели выйдет?

— Тогда я доложу вам в тот же час, а не после.

Капитан сел, придвинул к себе лист и посмотрел на меня.

— Знаете, чего я опасаюсь более всего? — сказал он. — Не пузыря на баронском плече. Я опасаюсь, что вы затеваете дело, которое нельзя бросить на половине. Шлюп идёт вокруг света. У меня будет и штиль, и вода на убыль, и потеря людей, и дела, которых я нынче не предвижу. А у вас каждые восемь дней должен быть человек. Восемь дней, Андрей Ильич, — это не мой счёт, это ваш, и он не станет ждать ни погоды, ни моей воли.

— Так и есть.

— И вы всё же просите.

— Прошу. Оттого, что если цепь не начать нынче, её не начать никогда, а сорок звеньев начинаются с одного.

Головнин помолчал.

— Разрешаю, — сказал он. — С условиями. Первое: мичман Врангель с вахты не снимается, покуда я сам того не велю. Второе: вы его смотрите ежедневно и о всяком ухудшении докладываете мне немедля, а не когда сочтёте нужным. Третье: если цепь даст перебой хоть в одном звене, вы в тот же день являетесь ко мне, и мы пускаем в дело стёкла, не дожидаясь, покуда они окончательно сгниют. Четвёртое.

Он посмотрел на меня.

— Журнал прививок вести особый: имя, число прививки, от кого взята материя, что было на восьмой день, был ли жар. Раз в неделю — ко мне на стол. Я его подпишу и приложу к своим бумагам.

— Слушаюсь.

— Это не для порядка, — сказал он. — Это для того, чтобы после, ежели кто помрёт, было видно, что делали и в каком часу. Вам это нужнее, чем мне.

— Понимаю, ваше высокоблагородие.

— Ступайте.

Врангеля я перехватил у сходного люка: он всё ещё не ушёл спать.

— Разрешил, ваше благородие, — сказал я.

— Нынче?

— Нынче, после полудня. Возьму с вас материю и привью двоих.

Он выпрямился, и лицо его посветлело.

— Стало быть, я и есть тот источник.

— Вы и есть.

— Знаете, Андрей Ильич, — сказал он, — я всю ночь на вахте про то думал. Литке через двадцать лет будет описывать берега, и его напечатают. В нём я уверен! А я, выходит, буду славен только плечом.

А Врангель молодец. Мало кто видит, что Литке многого добьётся. Только я знаю, что так будет. Но Врангель уже сам понял, что этот человек пойдёт вверх, и быстро.

— Не смейтесь, — попросил я. — Готов поклясться чем угодно, что и вы многого добьётесь, ваше благородие.

И это правда.

— Я не смеюсь. Мне это нравится. — Он засмеялся всё-таки. — Что мне велено?

— Спать на правом боку. На левое плечо не ложиться, снастью не задевать, рукавом не тереть. Не мыть его и не чесать, а если станет чесаться нестерпимо, придёте ко мне, я вам дам примочку. Мундир надевать бережно: левую руку сперва.

— И это всё?

— И приходить ко мне утром и вечером, каждый день, покуда я не скажу, что довольно. Не как офицер к лекарю, а как пациент. Опоздаете один раз — и я доложу капитану.

— Не опоздаю.

— И ещё одно. Если у вас поднимется жар или заболит под мышкой, вы не станете говорить, что это от шторма и что вам ничего не делается. Вы скажете мне. Я не за вашу гордость отвечаю, а за сто тридцать человек, которые пойдут за вами по цепи.

Он перестал улыбаться и кивнул.

— Понял.

В лазарете было душно, и от бутылок ещё шло тепло.

Дроздов спал на спине, повернув голову набок. Лицо у него было живое, с румянцем. Руки были тёплые до самых пальцев.

— Пятьдесят восемь, — сказал Скородумов. — Пульс ровный. Дышит хорошо. Мочился в исходе десятого часа, я записал.

— Тошнило?

— Один раз, чуть не выворачивало.

— Владимир Гаврилович, теперь так. Пульс считать раз в час. Зрачки я гляжу сам: утром, в полдень и на ночь. И самое важное: ежели он начнёт вдруг засыпать не в час и его будет трудно разбудить или примется говорить чепуху — ищите меня, где бы я ни был, хоть у капитана.

— Он же поправляется.

— Он поправляется. А у таких ушибов бывает светлый промежуток: человек оживает, разговаривает, ест, а через сутки его гасит. Я хочу быть в лазарете за час до того, а не после.

Скородумов кивнул.

— Прошка, — позвал я.

— Тут я.

— Не поить его ромом, если кто из своих принесёт. Ни ложки. И не пускать к нему больше двух за раз: ему говорить много вредно. Кто про бабку Устинью при нём заговорит, того выведешь за дверь и скажешь, что я велел.

— Дык выведу, — сказал Прошка. — А ежели унтер?

— Тогда позовёшь меня.

Я сел к столу, отодвинул бадью и достал чистую тетрадь, ту, которую держал для настоящих записей.

Разлиновал первый лист на шесть столбцов и надписал их: имя и чин; число прививки; от кого взята материя; восьмой день; жар и худо; кто смотрел.

И в первой строке написал:

«Мичман барон Ф. П. Врангель. Привит в Копенгагене третьего числа материей, взятой у четырёхлетнего мальчика при нас городским лекарем Расмуссеном. Осмотрен одиннадцатого утром. Пузырёк полный, чистый, лимфа прозрачна. Жара не отмечено, голова болела один день. Годен к взятию материи».

Строка вышла короткая.

Материю я снимал в лазарете при двух фонарях.

Прошка вынес бадьи и вымыл стол. Я вымыл руки известковой водой до локтей и вытер своим полотном. Обваренные ланцеты, два стёклышка, воск и свечка легли на холстину.

— Барон, садитесь на рундук и обопритесь плечом на свет.

Врангель сел и стянул рукав. Он был спокоен, но я видел, что он положил правую руку на колено и держит её там нарочно, чтобы не шевелить.

— Больно будет?

— Меньше, чем вы себе представили, ваше благородие, — успокоил его я. — Слушайте, что я делаю: вам будет легче. Я не стану колоть в самый пузырёк.

— Отчего? Он же и есть источник.

— Оттого, что, если проткнуть его посередине, он опорожнится весь, осядет и станет мне не годен ни нынче, ни через три дня. Я подниму его край с одного боку, у самого валика, вот здесь. — Я показал кончиком ланцета, не касаясь. — Выйдет капля, а остальное останется под кожей и снова наберётся. Тогда я смогу взять с вас во второй раз.

— И часто вы будете так брать?

— Столько, сколько он мне даст. Не двигайтесь.

Я натянул кожу двумя пальцами и вошёл кончиком у края, вкось и на самую малость, приподняв оболочку. Врангель втянул воздух через зубы, но плечо держал ровно.

Капля вышла сразу: прозрачная, чуть желтоватая, она села на кончик ланцета выпуклой бусиной.

— Стекло.

Прошка подал. Я перенёс каплю, потом снял вторую и посадил на второе стекло, накрыл её, обвёл края воском от свечи и положил стекло в жестянку. Третью каплю я оставил на ланцете и не стал ждать.

— Пленков.

Он вошёл и стал у стола. Он был хмур, молчал и глядел не на меня, а на мою руку.

— Рукав. Левое плечо. Сядь.

Он сел. Плечо у него было тёмное от загара и жилистое, и держал он его так, будто ждал плети, а не ланцета. Сыпь от потницы сошла на нет, новых высыпаний не было.

Я обмыл ему кожу известковой водой и промокнул.

— Три царапины, вот тут, каждая с ноготь. Не глубже. Крови будет капля.

— Делайте, вашбродь.

Я провёл первую, вторую, третью и втёр в них лимфу плоскостью ланцета. Держал его руку, покуда всё не подсохло. Он не дрогнул ни разу.

— Отработаю, — сказал он вдруг.

— Не надо мне ничего отрабатывать.

— Капитан велел мне первым.

— Велел. И ты первый, и на этом твоя вина кончилась. — Я отпустил его руку. — А надобно мне от тебя другое: не содрать повязку и не чесать, хоть будет зудеть нестерпимо. И прийти ко мне на восьмой день, девятнадцатого числа, самому, без напоминания.

— И всё?

— И всё. Ежели ты мне этот пузырь сохранишь, ты сделаешь для шлюпа больше, чем если год простоишь без порицания. От тебя пойдут следующие двое.

Он поднял на меня глаза.

— Понял, вашбродь.

— Ступай. Тяжёлого нынче не поднимай.

Вторым был Степанов, тот самый, что хотел растирать Дроздова ромом.

— Не гляди на плечо. Гляди в переборку и говори мне, что ел нынче.

— Дык… солонину… сухари были…

Я провёл царапины и втёр лимфу.

— Уже? — сказал он.

— Уже. Условия те же, что Пленкову: не чесать, не мыть, повязку не сдирать, на восьмой день ко мне.

— Дык это и всё? — Он посмотрел на своё плечо и засмеялся коротко, с облегчением. — Я думал, оспа-то она…

— Оспа она. Только эта — коровья, и она тебя не тронет, а от той оборонит. Ступай.

Я вымыл руки и сел к тетради.

Во второй строке я вывел: Матрос Пленков Павел. Привит 11-го числа, материя от мичмана барона Врангеля, взята сего числа, свежая. Три насечки, левое плечо. Смотрел Вершинин.

В третьей: Матрос Степанов Герасим. Привит 11-го числа, материя оттуда же, взята в тот же час. Три насечки, левое плечо. Смотрел Вершинин.

И в конце листа приписал: Два стекла залиты воском сего числа, положены в жестянку, в холодное место, в запас.

Дроздова придётся ставить в цепь позже.

Я присыпал написанное песком и стряхнул песок.

— Вашбродь, — сказал Прошка. — А ежели у обоих не примется?

— Тогда возьму с барона ещё и привью других двоих. И буду брать, покуда он мне даёт.

Дроздов спал. Дыхание было глубокое, без храпа. Руки тёплые.

— Пятьдесят девять, — сказал Скородумов. — Ровный, ваше благородие. Полтора часа ровный. Пил сам, из кружки, не поперхнулся.

Я сел на рундук у стола. Спину ломило после вчерашней работы в трюме, ладони саднили, и в голове стоял тот ровный гул, какой бывает у человека, вторые сутки не спавшего.

В дверях стал штаб-лекарь Новицкий.

— Начали?

— Начали, Антон Григорьевич. Двое.

— Покажите после журнал, мне любопытно. — Он поглядел на меня внимательнее. — Идите спать, Андрей Ильич.

— Мне надо барону вечером плечо смотреть.

— Вечер будет через шесть часов. Я вас сам разбужу через четыре, и это не любезность. У меня двадцать два больных и один подлекарь, и я не желаю остаться без него оттого, что он строит из себя жернов. Ступайте.

Я встал и пошёл и уже в проходе, держась за скобу, подумал, что цепь наконец существует.

Восемь дней. Девятнадцатого числа я узнаю, был ли в этом смысл.

Спал я, кажется, минуты. Разбудил меня Прошка, и не через четыре часа, а раньше. Я это понял по свету: в люк над проходом лился ещё тот же серый день.

— Вашбродь. Вашбродь!

— Что? — встрепенулся я.

— Дроздов проснулся и в себе, говорит складно. Пить просит.

Голова была тяжёлая, сна было явно недостаточно.

— Пить дал?

— Дал полкружки. Медленно, как велено.

— Иду.

Дроздов лежал, повернув голову к свету, и глаза у него были открыты и осмыслены.

Я сел на табурет у койки.

— Меня знаешь?

— Знаю. Андрей Ильич, подлекарь.

— Число какое нынче?

— Дык… — Он подумал. — Одиннадцатое, что ли.

— Одиннадцатое. Голова болит?

— Гудит. И вот тут, — он тронул за ухом, — колет, как шилом.

— Тошнит?

— Мутит малость.

Пульс шёл ровно, пятьдесят девять ударов в минуту. Я поднял свечу и повёл ею в сторону: оба зрачка сузились одинаково.

— Пальцем моим следи. Не головой, одними глазами.

Он следил. Глаза двигались ровно, без подёргивания.

Я сам дал ему ещё воды, придерживая кружку. Он выпил и откинулся.

— Много не говори. Я спрошу, ты отвечай коротко.

— Спрашивайте, вашбродь.

— Ты как в трюме-то оказался? Помнишь? Утром не помнил.

Он не ответил сразу. Отвёл взгляд к переборке, помолчал.

— Я после вас, — сказал он наконец. — Я поверил. Вправду поверил, ваше благородие. И хотел идти помогать квартирмейстеру.

— И?

— Но оно не ушло. — Он повернул голову. — Казалось, что она стоит у трапа. И я подумал, что надо уйти, чтобы никто не видал. Внизу переждать. Думал: схоронюсь, где потемнее, отсижусь — оно и отпустит, и никто не узнает.

— И полез за бочки.

— Полез. Дальше и дальше, покуда узко не стало. Там тихо, вашбродь. Волна бьёт, а голосов нет. Я сел и, должно быть, задремал.

— А потом?

— А потом качнуло. И сверху пошло. Не помню, вашбродь. Стукнуло в голову, я ткнулся, и меня зажало. Помню, что дышать было нечем, потому что в грудь давило. И холодно было. Потом ваш голос слыхал, будто сквозь воду, а сказать ничего не мог.

Он не оправдывался. Здоровый матрос полез в трюм спрятаться от того, чего нет, и его чуть не убило бочкой.

— Дурень я, — сказал он. — Скажите: дурень.

— Дурень, — сказал я. — Оттого, что не пришёл ко мне. Второй раз тебе не повезёт. Ежели опять так будет — идёшь в лазарет хоть ночью, хоть на вахте и говоришь Прошке одно слово: страшно. Не тихого места ищи, а меня. Понял?

— Понял.

— Спи.

Я встал и хотел уйти, но тогда он взял меня за рукав.

Взял слабо, но не отпустил.

— Вашбродь… я там видел. В трюме.

— Что видел?

— Ящик. — Он облизнул губы. — Не наш. Не казённый.

Я сел обратно.

— Какой ящик?

— Я лежал за бочками, когда сел-то. Гляжу вглубь, а там, за солониной, за бочонками, стоит что-то, парусиной прикрыто. Старой. Я думал, снасть какая, ветошь. А как меня тащили, меня боком развернуло, и я угол увидал. Близко, вот как вас.

— Какой угол?

— Ящик. Дерево крепкое, и по углам медью оковано. — Он поглядел на меня, проверяя, верю ли я. — Наши сундуки не такие, вашбродь. И казённые ящики не такие. Тот стоял… ровно стоял. Нарочно. Будто его поставили и задвинули, чтоб не видать было.

— Кому говорил?

— Никому. Я после того и не помню ничего.

— И не говори. Спи, Дроздов.

Я взял фонарь и пошёл один.

Нашёл щель, из которой мы тянули Дроздова. Она была узкая, и я всё-таки не понимал, как он в неё влез.

Дальше и правее, за рядом бочонков с солониной, палубный настил уходил в нишу между шпангоутами.

Я поставил фонарь на бочку и присел.

Ящик. Две петли, два запора, и в каждый продето по кольцу, а в кольцах — замочки. Углы окованы не для красоты: так оковывают ящик, который повезут через сходни, шлюпку и мокрую пристань и которому нельзя раскрыться.

По низу ящик стоял не на палубе: под ним были подложены два обрубка бруса, чтобы вода из льяла до него не доставала. И задвинут он был в нишу так, что снаружи, если не лечь на настил, видна была только ветошь.

Я провёл ладонью по крышке. Пыли нет, а на брусе дерево натёрто до светлого, и в трухе — след узкого каблука. Там могло быть что угодно.

Опий. Часы. Шёлк. Вино. Серебряная посуда. Английское сукно. Всё, что стоит в Петербурге сотню, а в Новоархангельске или в Калифорнии — пятьсот, и всё, что помещается в дубовый ящик с медными уголками и двумя замочками. Частный груз. Не казённый, потому что казённый лежал бы в описи, а не под ветошью на брусьях.

И стоял он в трюме военного шлюпа, идущего вокруг света, — значит, кто-то из тех, кто имел право спускаться сюда, велел его тут поставить.

Стало быть, безгласный груз.

Впереди был Портсмут. А в трюме, за бочонками с солониной, под старой парусиной, лежало то, о чём, может быть, не знал и капитан.

И теперь судьба этого груза зависела только от меня.

Проклятье… Да если в этом ящике хранится что-то не то… От этого может зависеть судьба всей экспедиции!

Дорогие читатели! Спасибо, что дочитали первый том до конца! Надеемся, вы останетесь с нами и дальше! Впереди Вас ждёт много нового!

Второй том уже можно читать здесь: https://author.today/reader/644195/6163886

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.