Сотни блестящих в сумерках глаз смотрели на меня не мигая, и от этого всеобщего молчания у меня внутри начало стремительно расползаться противное склизкое чувство. Сердце ухнуло куда-то вниз, в самый желудок, а затем принялось колотиться о ребра с такой силой, что удары отдавались прямо в барабанных перепонках.

Знал я такое молчание еще по прошлой жизни. Так молчала деревенская сходка, когда спрашивали про ушедшего в тайгу и не вернувшегося. Никто ничего, естественно, не знал, и от того все становилось яснее некуда.

Лось тяжело переступил копытом. Птицы на ветвях притихли. Я обвел взглядом темную толпу еще раз, вглядываясь до рези под веками, искренне надеясь, что гигантский шатун просто затерялся в задних рядах или прилег отдохнуть за широким стволом.

Но медведя на поляне не наблюдалось.

Холодный пот выступил на лбу вопреки ледяной стуже. Перед глазами снова промелькнули воспоминания прошедших дней: Миша; черная туша; кожаный нос у самой пасти, и мой запоздалый окрик про слюну. Тяжелый медвежий вздох, с которым он поднялся и потопал охранять Наиру.

Я выпрямил спину, скользнув взглядом по притихшим реликтам, по стае прыгунов, по лисицам и огромным волкам.

Мне требовалось сказать, причем говорить так, чтобы до каждой звериной души дошло с первого раза. Лешрака больше нет. Лес остался на мне, и перекладывать эту ношу было не на кого.

Рука сама нашарила в кармане разгрузки сухую веточку — все, что осталось мне от старого сморчка. Пальцы стиснули ее сквозь плотную ткань. Береги этот лес, егерь. Так он сказал.

— Слушайте меня все, — произнес я громко. Голос прозвучал хрипло, но твердо, разлетаясь над заснеженными макушками елей. — Слушайте и запоминайте каждое слово. В наш лес пришла хворь. Страшная хворь, от которой нет спасенья. Зверь, который ее подхватит, теряет всякий разум.

По рядам прокатился тревожный шепоток. Василиск сухо зашуршал чешуйчатым хвостом о поваленное бревно. Я сделал шаг вперед, продолжая.

— Больной зверь не ведает страха. Он не чует боли. У него наступает помрачение рассудка, и единственное, чего он желает — убивать. Рвать на куски любого, кто попадется на пути. Он не узнает ни брата, ни мать, ни вожака. Вчера я своими глазами видел, как больная белка сначала задрала всю свою родню, а затем загрызла ворону, которая была вдвое больше нее, растерзав на мелкие клочки.

Птицы на ветках тревожно захлопали крыльями. Прыгуны испуганно прижали длинные уши к головам и сбились в серые кучки поплотнее.

— Узнать больных легко, — я поднял руку в толстой перчатке, загибая пальцы. — У них из пасти идет густая пена. Глаза наливаются дурной кровью. Они кидаются на вас сразу. Если вы увидите такого сородича или любого иного зверя со странной повадкой, не вздумайте к нему подходить. Не пытайтесь заговорить. Не смейте нюхать! Уносите лапы так быстро, как только способны. И запомните главное правило: зараза передается через укус и слюну. Любая царапина, оставленная клыками или когтями, на которых есть слюна, заражает.

Я перевел дух и добавил, обводя взглядом ряды.

— Заметили хворого — шлите весть мне. Птицы сыщут меня быстро. Сами не геройствуйте. Ваше дело — углядеть и упредить остальных. Останавливать хворых буду я.

Я ожидал, что кто-нибудь спросит, каким образом я их буду останавливать, но никто не подавал голоса, и мне оставалось сказать самое сложное.

— И вот еще что, — я опустил руку и посмотрел на огромного Волка Мрака, восседающего впереди своей стаи. — Мне нужна ваша помощь. Миша, как вы успели заметить по моему вопросу, пропал. И я очень боюсь, что он встретил эту заразу. Мне нужно найти его. Найти до того, как случится непоправимое.

Воцарилось молчание. Лисицы опустили морды к снегу. Лось перевел взгляд в сторону, шумно втягивая ноздрями морозный воздух. Росомаха заворчал что-то себе под нос и попятился в тень. Никто не хотел добровольно идти искать огромного медведя-реликта, который, вполне возможно, прямо сейчас обезумел и готов разорвать любого встречного на лоскуты. Инстинкт самосохранения брал свое.

Винить их у меня не поворачивался язык, ведь своя шкура ближе к телу, тут ничего не попишешь. Просить зверя идти на бешеного реликта было все одно что просить прыгнуть с высотки без парашюта. Я и не просил бы, будь у меня хоть один другой выход.

Внезапно в рядах черных волков началось движение.

Вожак-Реликт поднялся на лапы и шагнул вперед, оставляя в снегу отпечатки. Он остановился в трех шагах, глядя желтыми глазами прямо на меня.

— Стая слышала тебя, егерь, — пророкотал волчище. — Мы помним долг. Ты уберег нашего щенка от железной удавки и не дал ему замерзнуть. Ты не лгал нам тогда, и мы не станем прятаться теперь. Наши носы чуют след лучше всех в этой тайге. Мы пойдем с тобой.

Стая позади него дружно поднялась, встряхнулась и ощетинилась. Где-то в задних рядах азартно тявкнул знакомый голос, и на него тут же шикнула мать. Клык. Живой, наглый, при стае, и я не мог за него на мгновение не порадоваться.

Полтора десятка матерых хищников готовы были идти в кромешную тьму искать возможную смерть. Слово Волка Мрака, данное мне у бункера, звучало просто. Придем. Хоть днем, хоть ночью, хоть против кого. Я коротко кивнул Вожаку, выказывая благодарность.

Остальным зверям на поляне я велел разбегаться по норам и сидеть тихо, кроме птиц. Этим наказал летать и искать Мишу, ведь до них-то он добраться точно не смог бы даже при большом желании.

Оттащив гравиборд под разлапистую ель, я поправил ремень автомата, и мы выдвинулись в сторону медвежьей берлоги, откуда, как мне казалось, начинать поиски было самым верным решением.

Я шагал впереди, а черные волки бесшумными тенями скользили слева и справа.

Ночной лес обступил нас мрачными стенами. Мороз крепчал с каждой минутой. Ледяной ветер забирался под куртку, кусал за щеки и старался отобрать тепло. Я дышал тяжело, втягивая обжигающий воздух ртом, и чувствовал, как легкие горят огнем. Бедра наливались свинцом от постоянного вытаскивания ботинок из высоких сугробов.

Никогда не любил заниматься самокопанием, но сейчас банально не мог остановиться.

Почему я не пошел искать его сразу? Почему отложил дело на вечер? Старый дурак, надеялся на медвежье благоразумие. Решил, что Миша просто гуляет по своим медвежьим надобностям. Засел в теплом бункере, сортировал пустые ящики, перекладывал бумажки, подметал полы. Полы, будь они прокляты! В то время как лохматый товарищ, быть может, корчился в горячке где-то под корнями сосны.

И ведь про слюну я ему сказал. Про морду сказал, окрикнул, заставил нос оттереть. А про самое простое не подумал. Миша сидел в кровавой каше, горевал над дружком, и кровь Василя впитывалась в его шкуру. А что зверь делает со своей шкурой перед сном? Правильно. Вылизывает дочиста языком. Вот этого я, старый дурень с тридцатью годами тайги за плечами, не продумал. Углядел нос и проморгал бок.

Я споткнулся о скрытый под настом валежник, рухнул на колено и больно ударился чашечкой о мерзлое дерево. Боль прострелила ногу до самого бедра. Я зашипел сквозь зубы, опираясь ладонями о снег и подводясь.

А что бы я сделал один? Что бы я сделал в глухой чаще? Нашел бы безумную гору мышц весом в полтонны… и? Что дальше, Егор Дмитропалыч?

Мозг подкидывал логичные аргументы, объяснял все по науке и по правилам выживания. Разум говорил, что я поступил единственно верно. Опрометчивость в лесу убивает, но сердце отказывалось слушать сухие доводы. Сердце ныло от потери верного друга, который понимал шутки, таскал меня на загривке и готов был порвать любого за остроухую дозорную лишь по одной моей просьбе.

Я с трудом поднялся на ноги, отряхнул заледеневшие штанины и упрямо пошагал дальше. Волки шли молча, не задавая вопросов.

Вскоре между черных стволов показался вывернутый корень огромной ели. Мы подошли к самому лазу в берлогу. Я остановился, утирая рукавом взмокший лоб.

— Ищите, братцы, — хрипло выдохнул я, обращаясь к стае.

Черные носы опустились к снегу. Волки рассыпались веером, втягивая воздух с громким сопением.

Опустившись на корточки у самого входа в берлогу, я стал всматриваться в следы. На истоптанном снегу вспыхнули светящиеся отпечатки. Следов было много, они накладывались один на другой, переплетались и путали картину. Я щурился, выхватывая взглядом детали, и анализировал интенсивность свечения. Вскоре нужная цепочка нарисовалась кристально ясно. Яркие, свежие вмятины от огромных когтистых лап уходили от берлоги в сторону густого малинника.

Пассивка честно доложила и давность. Вчерашние сумерки. Аккурат тот час, когда порядочные шатуны отходят ко сну, а моего куда-то понесло из теплого дома.

Я указал рукой на дорожку.

— Эти. Вот эта цепочка, смотрите. Он пошел туда, — произнес я, тяжело поднимаясь.

Вожак метнулся к указанному месту. Он опустил голову, шумно втянул морозный воздух и замер. Шерсть на его загривке вздыбилась. Зверь поднял желтые глаза на меня и глухо зарычал.

— След свежий, — пробасил он. — Но пахнет скверно. Запах дурной. Пахнет горячкой и порченой кровью.

Я скрежетнул зубами.

— Веди, — коротко приказал я, перехватывая автомат.

Стая рванула по следу. Волки шли уверенной рысью, прорезая снежные заносы. Я бежал следом, стараясь не отставать. Дыхание сбилось на первых ста метрах. Грудь ходила ходуном, в правом боку болезненно закололо. Ноги гудели, но я заставлял себя передвигать ботинки, игнорируя усталость.

Можно было бы включить Звериную Силу, но она действует всего пять минут, а затем на меня такой откат навалит, что я просто рухну в сугроб и усну посреди леса. И дай бог, чтоб волки догадались меня обложить со всех сторон и не дать замерзнуть.

Мы углублялись в незнакомую часть леса. Следы Миши шли ровно, шаг был широким и уверенным. Покуда ровно.

Я смотрел на отпечатки и ловил себя на глупой надежде. Может, он здоров? Может, ворочался-ворочался, пытаясь хоть как покемарить, но затем, не найдя сна, встал и побрел куда-то? Сейчас мы выскочим на поляну, а он сидит на пне, чешет толстое пузо и басит удивленно: «Братцы, а чевой вы это такие переполошенные, аки белены объелися?»

Надежда эта грела душу ровно до того момента, пока между деревьями не показался пологий берег незамерзающего лесного ручья.

Волки резко затормозили, рассыпавшись по обледенелому краю. Я вывалился из кустов следом за ними, тяжело опираясь на ствол молодой осины и судорожно хватая колючий воздух ртом. Я вытер пот, заливающий глаза, и посмотрел на снег перед черной бегущей водой.

Картина на берегу заставила застыть на несколько долгих секунд.

Снежный покров у самой кромки льда был изрыт до мерзлой земли. Глубокие рваные борозды говорили о том, что огромный зверь отчаянно вгонял когти в почву. Ближайшие кусты оказались сломаны, а на стволе растущей рядом ольхи зияли свежие следыт того, что в кору кто-то яростно вгонял когти.

Миша был здесь. Был и явно боролся с тем, что очень часто настигает пораженных бешенством зверей, а именно с гидрофобией. Шатун топтался на месте, рвал землю когтями и пытался пересилить собственный организм, который отчаянно требовал воды.

Страшный диагноз, известный каждому леснику, подтвердился окончательно. Самый верный и самый поганый признак зрелого бешенства. Видал я такое в прошлой жизни, когда кобель сутки стоял над полной миской, выл от жажды в голос и не мог заставить себя сделать ни одного глотка. Гортань запирает намертво, и никакая воля тут не подмога, потому что мозг уже поражен, и мышцами управляет зараза.

Отметил я, холодея, и другое. От момента, когда Мишаня испачкался на тракте до этого изрытого берега прошло всего двое суток, не больше. В моем прежнем мире такая хворь зрела в звере неделями, в крупном и вовсе бы месяцами тлела. А здесь… Не по земным правилам работала зараза, ох не по земным.

В груди у меня начали скрести не то, что кошки, а целые, мать их, тигры, разрывая душу на части. Я представил, как он стоял здесь, изнывая от чудовищной жажды, смотрел на спасительную влагу и задыхался от спазмов.

Я стиснул зубы так сильно, что челюсти заныли.

Нет. Пулю в лоб верному другу я пускать не стану. Мы навалимся на него толпой и повалим в снег. Паракорда в моих подсумках метров тридцать, хватит стянуть намертво и лапы, и морду, и каждый сустав в придачу. Притащу его в бункер, свяжу так, что и когтем не поведет, и глаз с него не спущу. А дальше пусть впрягается наука. Белка моя уже лежит в столичной лаборатории, пробы Василя крутят в склянках эльфийские алхимики. Умные головы грызут эту дрянь с разных сторон, и я им устрою третью. Ольгу подниму со всеми ее связями, из канцелярских ученых ответы клещами вытяну, а понадобится, так и два государства поставлю на дыбы. Но этой мохнатой горе сгинуть не дам ни за что.

Я поднял полный решимости взгляд на Вожака.

— Дальше, — хрипло скомандовал я, махнув рукой.

След от ручья изменился разительно, потому что больше не было ровной медвежьей походки. Отпечатки стали плутать и вилять из стороны в сторону. Шатун явно начал терять контроль над телом. Он заваливался на бок, волочил лапы, пропахивая в снегу кривые глубокие борозды.

Мы ускорили темп. Волки перешли на бег. Я рванул следом, игнорируя резь в легких и горящие огнем мышцы. Ветер свистел в ушах, колючие ветки хлестали по лицу, оставляя саднящие царапины.

Высоко над кронами елей раздался резкий, гортанный крик ворон. Черные птицы закружили над местом, хлопая тяжелыми крыльями и подавая сигналы.

Вожак мрачных волков вскинул морду, поймав запах прямо из воздуха и сорвался в галоп.

— Близко! — прорычал он на ходу. — След совсем горячий!

Собрав остатки сил, я рванул следом. Лес мелькал где-то на периферии. Сердце колотилось под горлом.

Мы вывалились из густого малинника на небольшую поляну. Я чудом не упал, зацепившись ботинком за очередной скрытый корень, и остановился, уперев ладони в колени.

Место оказалось до боли знакомым. Густые кроны вековых исполинов, старые узловатые корни, выпирающие из-под снега. Мы находились на самой границе тех дебрей, где некогда жил и проводил свой последний ритуал Лешрак.

Из всех углов бескрайней тайги хворого шатуна принесло аккурат сюда, к порогу мертвого хозяина.

В центре поляны, прямо посреди сугроба, замерла гигантская бурая гора.

Миша стоял спиной к нам. Его плечи были опущены, голова свесилась к самой груди. Густая шерсть висела грязными сосульками. Он не двигался, лишь мерно покачивался из стороны в сторону, с трудом удерживая равновесие на подгибающихся лапах.

Волки Мрака мгновенно обступили полукругом вокруг Миши. Они крались бесшумно, припадая животами к снегу и скаля белые клыки.

Во рту у меня стояла сплошная сушь. Я опустил автомат стволом вниз и сделал осторожный шаг вперед. Снег под подошвой громко скрипнул.

Над понурой башкой висела знакомая строка. [МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ]. Цвет ее покуда держался желтым, только успокаивал он меня слабо. Я слишком хорошо помнил, как быстро эти буквы умеют менять окрас. Быстрее, чем зверь успевает прыгнуть.

Козырь у меня оставался ровно один. «Друг зверей» переводил звериную речь, и это была лишь видимая его половина. Вторая умела понимать чужие чувства, уговаривать, усмирять. Возьмет ли эта ласка мозг, выеденный хворью, не знал ни я, ни, подозреваю, сама Система.

— Миш, — хрипло позвал я. — Миш, ты меня слышишь?

Ветер стих. Ветви замерли.

Медведь вздрогнул. Бурая туша замерла. Огромный зверь медленно, невероятно медленно начал поворачиваться в мою сторону.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: поздравляю с завершением первого этапа скрытой цепочки задач. «Беда на тракте» завершена. Активирована задача «Спасти рядового Мишу».]

Движения Миши выходили рваным и неровным. Шатун переставлял лапы тяжело переваливаясь. Я невольно стиснул цевье автомата, а в горле пересохло.

Миша повернул морду в мою сторону и вперился взглядом.

Густая и мутная слюна пузырилась на брылях, тянувшись длинными нитями к самой земле, и волоклась по снегу. От желтых глаз зверя, которые я привык видеть умными, проницательными и почти человеческими, почти ничего не осталось. Белки налились багровой кровью, зрачки расширились до предела, затопив почти всю радужку чернотой.

Светящаяся строка над его косматой башкой дрогнула. Желтые буквы, складывающиеся в слова [МЕДВЕДЬ-ШАТУН], пошли рябью и стали наливаться тревожным оранжевым цветом.

И как бы внутренне я не пытался нащупать нашу с Мишей связь, попытаться остановить изменение цвета, но ничего не откликалось. Цвет планомерно изменялся и дальше.

В прошлой жизни мне доводилось провожать товарищей. Я приходил в больничную палату, сидел на шатком стуле возле койки, смотрел, как болезнь неумолимо выедает из человека жизнь. Но там все шло своим чередом, по капле. Человек угасал, терял силы, разум затуманивался медленно, давая время попрощаться и свыкнуться с неизбежным.

Здесь же болезнь корежила мудрое существо, превращая моего лохматого друга в обезумевшую машину для убийства прямо на моих глазах. От могучего шатуна валил густой пар. Шкура его взмокла насквозь, показывая всем вокруг, что жар сжирал его изнутри.

Шатун зажмурился до глубоких складок на переносице. Он резко мотнул головой вправо, затем влево, разбрасывая вокруг себя ядовитую пену. Здоровая когтистая лапа взмыла вверх и тяжело ударила по круглому уху. Миша бил сам себя, отчаянно пытаясь вытряхнуть из могучего черепа невидимую заразу и заглушить стук в висках.

Зверь захрипел. Звук рождался глубоко в его широкой груди, клокотал в горле и вырывался наружу жутким надрывным сипом. Когти на передних лапах с хрустом вонзились в мерзлую землю, оставив глубокие борозды. Миша вспарывал промороженную почву, выворачивая земляную крошку вперемешку со льдом. Бурая туша содрогалась от чудовищных мышечных спазмов.

Он боролся. Боролся изо всех оставшихся сил. Я видел это страшное противостояние. Могучий житель леса не желал сдаваться невидимому врагу. Мышцы на его загривке перекатывались буграми, челюсти сжимались с таким жутким скрежетом зубов, что звук отчетливо долетал до меня через всю поляну.

Вспомнился мне тот самый соседский кобель из детства. Сперва он сутки стоял над полной миской и выл от жажды, а после начал рвать цепь и кидаться на всякую тень. Добрый был пес, мы с ним хлебом делились. Я, мальчишка, глядел тогда через забор в его пустые стеклянные глаза и не находил в них ни капли узнавания. Вопрос тот в деревне решила картечь, и решала она его во дворе, при мне. Нынче я смотрел в такие же глаза у существа, способного одним ударом переломить пополам вековую сосну. И картечь в этот раз в судьи не годилась.

Волки Мрака по бокам от меня начали нервно переступать лапами. Вожак припал брюхом к снегу, черная шерсть на его хребте встала дыбом. Звери чуяли исходящую от медведя смертельную опасность, а чувствительные носы ловили густой запах испорченной крови и ярости.

Миша снова поднял тяжелую голову. Из его разинутой пасти вырвался стон, полный невыносимой и всепоглощающей муки. Рыка в этом звуке не осталось вовсе.

— Е… егерюшка, — выдавил из себя медведь.

От этого надломленного голоса у меня внутри все сжалось. Бас шатуна растерял всю свою былую мощь и основательность и теперьиз его гортани лилась одна сплошная агония. Слово далось ему невероятным усилием.

— У… ух… ха… ди…

Оставалось гадать каким только чудом ему удавалось сдерживать себя и продраться сквозь пожирающую мозг болезнь, чтобы сказать эти два слова из последних сил. И тратил он их на то, чтобы уберечь меня. Пока в звере остается такое донышко, за зверя дерутся до конца и это мне было ясно без всяких системных подсказок. Бьются, как за лучшего друга.

Миша снова мотнул головой, разбрызгивая из пасти свежую порцию розово-пенящейся слюны. Он попытался сделать шаг назад, прочь от меня. Хотел уберечь, спрятаться, уйти в самую глухую чащу и сдохнуть там в полном одиночестве. Огромная лапа поднялась, зависла в морозном воздухе и тяжело опустилась обратно.

Болезнь не пускала, намертво сковав его волю и приказывала атаковать.

— Бе… ги… — просипел медведь, и из его пасти на белый снег упала крупная, густая капля крови.

Он с силой прокусил собственный язык, намеренно причиняя себе боль, лишь бы удержать челюсти сомкнутыми и не броситься вперед.

Холодный пот покатился по моему лбу, заливая глаза и заставляя часто моргать. Дыхание со свистом вырывалось из горящих огнем легких. Руки сами, на вбитом двумя жизнями рефлексе, вскинули автомат к плечу.

Миша зарычал. Коротко, глухо, захлебываясь собственной кипящей кровью. Багровая пелена в его глазах окончательно затопила последние проблески ясного сознания, заставляя зверя припасть на передние лапы, скаля длинные пожелтевшие клыки.

Светящаяся строка над его макушкой резко вспыхнула. Оранжевый цвет исчез, мгновенно сменившись насыщенным, кроваво-красным оттенком. Буквы замерли, перестав дрожать.

Больше никаких иллюзий. Прежнего лохматого товарища на этой поляне не осталось. Передо мной стоял лютый, беспощадный враг, готовый рвать живую плоть на кровавые куски.

Внутри медвежьего черепа варилось жгучее варево. Густая, непрекращающаяся боль давила на толстые кости изнутри, грозя разорвать лоб на мелкие щепки. Глаза резало так невыносимо, словно лихой человек засыпал под самые веки горсть колотого льда вперемешку с битым стеклом и теперь безжалостно проворачивал эту дрянь.

Миша тяжело переступал по истоптанному снегу. Огромные лапы ощущались чужими. Когти цеплялись за ледяную корку, пытаясь найти хоть какую-то опору для слабеющего тела.

Хворь говорила не по-лесному. Она била набатом прямо в основание затылка, отдаваясь тупыми, пульсирующими толчками в самом позвоночнике.

ПОРВАТЬ.

УБИТЬ.

Житель тайги отчаянно мотал башкой, силясь вытряхнуть жуткое наваждение. Вся медвежья суть, копившая лесную мудрость не один десяток зим, противилась злому дурману. Он грузно осел на задние лапы, царапая когтями мерзлую землю. Шатун пытался найти спасение в привычном холоде, пытался прижаться пылающим брюхом к спасительному снегу, но стужа больше не приносила облегчения.

— Изыди, напасть окаянная, — билась слабеющая мысль под толстой костью.

Миша пытался задавить заразу, протолкнуть ее в самую глубину желудка, вытошнить прямо на сугроб вместе с ядовитой пеной. Болезнь упрямо ползла выше, цепляясь за воспаленные нервы раскаленными крючьями. Она выжигала нутро, требуя немедленного выхода для накопившейся ярости.

КУСАТЬ. КРОВЬ. РВАТЬ.

Сквозь мутную пелену, застилающую взор, шатун с трудом разглядел двуногую фигуру на поляне. Ветер донес знакомый до боли запах. Дух старой брезентовой куртки, прогорклого оружейного масла, крепкого заваренного чая и человеческого пота. Этот запах намертво сплелся в медвежьей памяти с теплым уютом бетонной норы, шкворчащей на плите сковородой и тяжелой, но очень ласковой рукой на жестком загривке.

Напротив стоял егерюшка. Его верный товарищ. Человек, своими руками отстроивший разоренную рогатым бесом берлогу. Двуногий, который разумел звериное слово, кормил его со сковороды и ради которого шатун готов был порвать любого чужака в мелкие клочья. Медведь потянул носом воздух, пытаясь зацепиться за этот родной аромат, как за спасательную веревку в бушующем потоке.

РАСТЕРЗАТЬ. СМЕРТЬ. ЯД.

Глухой приказ ударил по натянутым нервам хлыстом, и острая боль прошила хребет от копчика до самой шеи. Мышцы на медвежьих скулах судорожно дернулись, повинуясь чужой безжалостной воле. Огромные челюсти начали медленно расходиться в стороны, готовясь выпустить наружу оглушительный охотничий рев и сомкнуться на теплом горле добычи. Тело больше не принадлежало медведю, оно сдавало позиции, отходя во власть кипящей в венах заразе.

Понимал косолапый, что стремительно уходит в беспросветную тьму. Знал и то, что лапы вот-вот сами бросят его вперед, на верного друга. Остатки разума вспыхнули в последней отчаянной попытке защитить егеря от самого себя.

Миша собрал всю свою оставшуюся волю в единый тугой кулак. Массивные челюсти резко захлопнулись. Длинные пожелтевшие клыки с влажным чавканьем вонзились в собственный толстый язык, пробивая жесткую плоть насквозь.

Рот мгновенно наполнился горячей солоноватой жидкостью. Густая кровь потекла по чувствительному нёбу, обильно смешиваясь с ядовитой пузырящейся пеной. Острая, прошивающая мозг вспышка боли в прокушенном языке на краткий миг прояснила мутный разум шатуна. Зверь успел выдавить из перехваченного спазмом горла жалкий, булькающий хрип, вкладывая в него последнюю осознанную просьбу уходить прочь и спасать свою жизнь.

Но проклятой хвори до прокушенного мяса не было абсолютно никакого дела. Жалости она не ведала. Ей требовалось свежее, живое тепло. И чтобы все живое вокруг перестало дышать.

РВАТЬ. МЯСО. НЕСТИ. ЯД.

Новый чудовищный спазм скрутил широкую грудную клетку. Легкие обожгло крутым кипятком вместо морозного таежного воздуха. Сопротивляться стало попросту нечем. Разум медведя окончательно рассыпался в труху, исчезая в ревущем пожаре слепого безумия.

Непроглядная багровая мгла хлынула из самого затылка, стремительно затапливая глазные яблоки. Белый истоптанный снег, черные стволы вековых деревьев, напряженные силуэты волков и фигура человека с автоматом окрасились в сплошной темно-красный цвет. Физическая боль мгновенно растворилась и вместо нее пришло только одно: желание убивать и рвать плоть когтями. Рвать клыками. Раскидывать внутренности. А затем — бежать дальше и искать новую жертву.

Миша взревел. Клокочущий звук разорвал морозную тишину и ударил по ушам. Огромная туша сорвалась с места, рванув в мою сторону, выбрасывая под себя пудовые комья снега и земли с листвой.

Стрелять я не стал. Палец так и не лег на спусковой крючок, рука попросту не поднялась. Я сам сдернул ремень с плеча, и автомат глухо плюхнулся в сугроб. Выход у меня оставался ровно один, и пользоваться им следовало незамедлительно.

«Сила Зверя».

Мысленный приказ сработал мгновенно. Кровь ударила в виски, мышцы спины и бедер натянулись до звенящей боли. Ледяной воздух ворвался в легкие, принеся с собой невероятно острый запах звериного пота, старой хвои и ржавой крови. Мир вокруг вязко замедлился.

Я набрал полную грудь воздуха и гаркнул во всю глотку.

— Взять его! Шкуру рвать! За горло не хватать! Прижать к земле!

Волки одновременно взвыли да так сильно, что я обостренным слухом услышал, как где-то метрах в двухстах с веток сорвалась стая ворон.

Где-то вдали закричал испуганный козодой.

Странно выходило. Когда-то слышал я такое народное поверие, что кричат эти птицы только тогда, когда провожают кого-то в последний путь.

И сегодня я собирался доказать, что эти суеверия ничего для меня не значат.

Черные тени сорвались с места единой волной. Волки Мрака бросились на обезумевшего шатуна.

Вожак прыгнул первым, впиваясь длинными клыками в огромное медвежье бедро. Остальная стая повисла на боках, вгрызаясь в густой бурый мех. Шатун зарычал и отчаянно замотал огромной башкой. Зверь встал на дыбы, раскидывая стокилограммовых волков в разные стороны, как детей. Двое хищников отлетели в глубокий сугроб, жалобно заскулив от мощного удара. На поляне клацали челюсти, снежная пыль стояла непроглядным столбом.

Я рванулся в самую гущу побоища. Магический жар внутри требовал немедленного выхода, ноги пружинили, отталкиваясь от земли с невиданной мощью.

Медвежья когтистая лапа мелькнула сбоку. Острые когти со свистом рассекли воздух в волоске от моего правого уха, ударив порывом ветра по обветренной щеке. И если бы он попал, то располосовал бы меня на четыре части от макушки до самого паха, как пить дать.

Я пригнулся, уходя от второго смертельного замаха, шагнул вплотную к ревущей горе меха и навалился на широкую шею.

Навык давал мне все то, что было у Миши и других зверей. Но в данный момент мой вес превосходил человеческий в несколько раз, что позволяло бороться с полутонным зверем. Мы рухнули в снег клубком, под ребрами ощутимо ходило ходуном гигантское, пышущее жаром тело. Волки тут же навалились сверху, придавливая дергающиеся лапы шатуна к земле.

Пальцы лихорадочно выдернули из бокового подсумка моток зеленого паракорда. В деревне на ветеринарных уколах мы валили быков втроем, с веревками и по счету. Наука та самая, только бык не метил тебе в глотку. Первым делом следовало обезопасить клацающую пасть. Я перекинул скользящую петлю под нижней челюстью, накинув на верхнюю. Медведь захрипел, мотая башкой и пытаясь достать меня клыками. Густая слюна брызнула мне прямо на воротник куртки. Я до хруста стиснул зубы, навалился локтем ему на скулу и с силой затянул прочный узел, стягивая синтетическим узлом челюсти намертво.

— Лапы держите! — прохрипел я, перехватывая моток веревки, прекрасно понимая, что сковать медвежьи жевалки это только одна пятая работы, потому что лапы… ох эти лапы… ЛАПИЩИ! Упаси господь под них попасть.

Волки послушно вцепились в бурые конечности всей стаей, став живой дыбой, не давая Мише ими размахивать. Я обхватил левую переднюю лапу, зафиксировал узел, после чего скаканул ко второй и проделал тоже самое. Узел был специфическим и самозатягивающимся.

Отойдя на шаг, я сделал несколько мотков себе на предплечье, ухватившись за паракорд.

— Насчет три бросайте передние и заскакивайте ему на спину! Я буду стягивать. Держите задние! Раз, два… ТРИ!!!

Волки отпустили передние лапы, и я дернул со всей силы, стягивая.

Суставы зверя жутко трещали, мышцы бугрились под шкурой, отчаянно сопротивляясь насилию. Веревка врезалась мне в ладони, обжигая кожу сквозь ткань перчаток.

Волки навалились всей стаей на Мишу сверху, прижимая его к земле. Миша ревел. Ревел яростно и отчаянно, мотая связанной мордой, выпучив обезумевшие глаза.

Я сделал несколько плотных витков, стягивая медвежьи запястья, после чего перекинул длинный шнур и потянул к задним лапам.

— Держите! Вяжу!

Продев очередные петли на правой задней и затем левой, я стал стягивать Мишу, чтобы все его четыре лапы были собраны друг к другу.

Медведь глухо замычал сквозь связанную пасть. Он отчаянно бился в путах, выгибал спину дугой и рыл снег перетянутыми лапами. Подняться он был совершенно не в силах.

Магический жар в моей груди погас для меня крайне внезапно. Во всей этой суматохе я даже не успел заметить, как обычные и невероятно долгие пять минут пролетели со скоростью пули.

Откат ударил по организму так сильно, что в глазах мгновенно потемнело. Колени подогнулись, отказываясь держать вес тела. Я рухнул на бок, привалившись лицом к колючему снегу. Икры и бедра скрутило судорогой, желудок подкатил к самому горлу, разлив по полости рта желчную горечь.

Второй раз за три дня я гонял ультимативку через это тело, и телу это очень не нравилось.

Молодой организм стонал от дикой перегрузки, требуя долгого отдыха. Разум гнал эти жалкие желания прочь. Расслабляться в зимнем лесу запрещалось категорически. Безумный зверь лежал связанный, а тайга ошибок и слабости не прощала.

Я оперся дрожащими руками о землю и заставил себя сесть. Холодный ветер немедленно пробрался под мокрый от пота свитер, вызывая крупную дрожь.

— Ты как, егерь? — встал возле меня вожак, глядя сверху-вниз. — Дурно выглядишь.

— Стеречь его, — выдохнул я стае, с трудом ворочая пересохшим языком.

Пальцы непослушно расстегнули ножны, и я вытянул охотничий нож, после чего побрел к ближайшим кустам молодого осинника.

Острое лезвие принялось рубить упругие стволики. Дерево поддавалось крайне неохотно. Вскоре на снегу лежали четыре ровные длинные жерди, а следом я нарезал толстых еловых лап. И что не говори, а смолистый запах вдыхать куда приятнее, чем гнилостный от зараженной слюны.

Я сложил жерди крестом и туго перевязал их остатками паракорда. Волокушу я вязал по науке деда Тимофея. Старый лесничий на таких вытаскивал из чащи подраненных лосей и приговаривал, что худая волокуша хуже худого коня. Сформировав широкую раму, я густо устелил ее нарубленным лапником, искренне надеясь, что эта конструкция сможет уволочь пятисоткилограммового медведя.

Погрузка отняла у нас последние крохи сил. Вожак и самые крупные волки вцепились зубами в бурую шкуру, упираясь задними лапами.

Мы тянули, скользили на льду, падали на колени и снова тянули. Огромная туша медленно наползла на деревянную раму.

Медведь глухо ворочался, рычал сквозь стянутую пасть и пытался развалить нашу спасительную конструкцию.

Я нарезал из свободных строп прочные лямки. Широкие петли легли на мощные груди Вожака и еще четырех крупных волков. Себе я оставил самую толстую веревку. Шнур лег через левое плечо, врезаясь в натруженную ключицу.

— Пошли, братцы, — хрипнул я, налегая на лямку. — Отволочем его к моему бункеру.

Волки сначала не могли понять, что я от них хочу, но когда я стал тянуть, то они быстро сообразили, что стали теперь стаей для упряжки.

А там глядишь и никакой гравиборд мне не нужен будет… Стану рассекать по лесу, как самый настоящий Леший, катаясь на Волках Мрака. От такого вида сюда ни один браконьер больше в жизни сунуться не посмеет.

Снег натужно заскрипел под деревянными полозьями, и волокуша медленно сдвинулась с места.

Дорога назад превратилась в одну бесконечную пытку. Темнота скрывала ухабы и поваленные стволы. Мы тащили полутонный мычащий груз сквозь густые лесные дебри. Веревка натирала кожу сквозь плотную ткань куртки. Холодное дыхание обжигало гортань. Гравиборд мой так и остался зарытым в сугробе у поляны схода. Ну да железке в снегу ничего не сделается, а крюк за ней стоил бы нам лишнего часа. Потом зайду.

Волки шли рядом, низко опустив головы. Бока зверей тяжело вздымались, с высунутых длинных языков капала горячая слюна. Шатун на волокуше не прекращал свою бессмысленную борьбу. Медведь дергался, раскачивая самодельные сани из стороны в сторону, усложняя нашу задачу вдвое. Каждый его мышечный рывок отзывался острой болью в моем левом плечевом суставе, и я прекрасно понимал, что увижу, когда зайду в дом и гляну в зеркало.

Сплоховал я что-то… надо было взять с собой Бу, он бы смог Мишу немного «приподнять» своей магией, как мне кажется. Ведь У-ука-то он смог «придавить» к земле? Вот и Мишу, думаю, смог бы немного нам облегчить. И тогда быстрее бы дело пошло.

Эх, Егор Павлодмитрич, дурья твоя башка.

Соленый пот катился по лицу, тут же замерзая на бровях мелкими сосульками. Я смотрел исключительно себе под ноги. Ботинок опускается в рыхлый снег. Толчок. Второй ботинок. Толчок. Лес тянулся монотонно тянулся, очень долго не меняясь вообще. Сколько часов сожрала эта дорога, я сказать бы не взялся. Небо над макушками елей начало едва заметно сереть.

Впереди забрезжил долгожданный свет дежурной лампы, а следом из темноты вынырнул бетонный козырек бункера.

Упряжка выкатилась на расчищенную площадку перед металлическим входом. Я скинул натершую плечо лямку, сделал неаккуратный шаг, нога подкосилась, и я тяжело осел прямо на холодную бетонную ступеньку крыльца. Хорошо, что головой не прислонился со всего размаху.

Вожак медленно подошел ко мне. Огромный волк стряхнул с себя веревочную шлею, сел напротив и внимательно посмотрел в мои уставшие глаза. Желтые радужки тускло мерцали в свете электрического фонаря.

— Мы донесли его, егерь, — пророкотал волчище, тяжело переводя дух. — Что будет с косолапым дальше? Хворь сожрала его разум. Он не ведает своих.

Я вытер мокрый лоб грязной перчаткой.

— Буду делать все, чтобы его спасти, — ответил я тихо. — Покуда дышит, надежда остается.

Мой взгляд переместился на остальных тяжело дышащих в снегу волков.

— Вы свой долг передо мной закрыли. Теперь слушай мой наказ, Вожак. Разбейте стаю, прочешите каждый угол этого квадрата. Бдите все лесные тропы. Ежели кто из зверей подает похожие признаки бешенства, в драку не лезьте. Сообщайте мне, как и было сказано на сходе. Я приду и разберусь.

Волк Мрака медленно кивнул массивной головой.

— Твое слово услышано. Стая будет смотреть в оба.

Зверь развернулся, глухо рыкнул своим собратьям, и черные тени одна за другой растворились в ночной тайге. Начавший падать свежий снег очень скоро скроет их следы. Я остался на бетонной площадке совершенно один.

Тишину нарушало только мычание связанного медведя.

Миша лежал на нарубленных еловых лапах, медленно покрываясь блестящим инеем. Глаза безумно вращались, налитые дурной кровью. Мутная пена проступала сквозь плотные витки паракорда на морде, замерзая грязными сосульками на жесткой шерсти. Зверь дергал связанными лапами, пытаясь порвать путы, и глухо, утробно рычал.

Я уперся ладонями в обледенелый бетон и заставил себя встать. Колени отчаянно дрожали. Подойдя к волокуше, я тяжело опустился на корточки прямо в снег. Мороз мгновенно пробрался сквозь теплые штанины, кусая суставы.

Я стянул рукавицу и протянул ладонь, положив ее на дергающееся медвежье плечо.

— Ну и что мне с тобой делать, друг? — спросил я в пустоту зимней ночи.

Лекарств у меня не имелось совершенно. Белка моя только нынче в обед улетела в столичные лаборатории, и покуда ученые головы разберут заразу по косточкам, пройдут дни, а то и недели. Пробирки эльфийских алхимиков крутились где-то в резервации с тем же неспешным сроком. А у Миши в запасе не было и одной ночи. Сердце шатуна попросту не выдержит такого бешеного ритма и постоянного мышечного напряжения.

Мысль пришла внезапно, ударив в уставшую голову яркой вспышкой.

А что… что, если попробовать? Вдруг, если не вылечит, то хотя бы отсрочит неизбежное? Ведь и терять-то нам обоим было абсолютно нечего.

Я перенес вес вперед, положил обе обнаженные ладони на широкую, часто вздымающуюся медвежью грудь и закрыл глаза, полностью сосредоточившись.

«Исцеление».

Мягкое и едва уловимое поначалу тепло зародилось где-то глубоко в груди. Оно скользнуло по моим рукам вниз, собираясь в ладонях. Я приоткрыл веки и увидел, как из-под пальцев начинает пробиваться зеленоватое свечение. Свет потек, плавно просачиваясь сквозь грязный бурый мех прямо в пылающее нутро огромного зверя.

На себе я эту силу гонял не раз и знал ее повадку. Работала она приятно, снимала напряжение, придавала сил и унимала боль.

Ладони ощущали, как под толстой шкурой бьется загнанное сердце медведя. Удары следовали один за другим с пугающей скоростью и такой силой толчка, словно в следующий момент проломят грудную клетку. Я стиснул зубы до скрипа, посылая магическую энергию все глубже, стараясь залить светом каждую воспаленную жилу шатуна.

Давай, родимая, вытягивай. Я мысленно подгонял лечилку, словно это может как-то повлиять. Молиться я отвык еще в той жизни, а тут поймал себя на том, что губы сами шевелятся, перебирая что-то беззвучное и очень старое.

Светящаяся строка над башкой зверя начала меняться прямо на моих глазах.

Кроваво-красный оттенок букв, кричащий о смертельной угрозе и полном безумии, вдруг мелко задрожал, и по краям надписи проступили более светлые пятна. Я вглядывался в системный маркер, не веря своим глазам. Красный цвет неохотно начал выцветать, приобретая оранжевый оттенок.

Зеленое свечение под руками разгоралось все ярче. Оранжевые буквы над головой шатуна подернулись рябью в очередной раз и наконец налились желтым цветом. Цветом моего прежнего лохматого товарища.

Жуткие мышечные судороги, сотрясавшие полутонную тушу, начали отступать. Миша перестал мотать связанной мордой и пытаться скрести снег перетянутыми лапами. Бурые бока расслабились, тело грузно осело на еловый лапник волокуши. Зверь медленно прикрыл налитые дурной кровью глаза, а злобно клокочущий сип в гортани перешел в протяжный выдох.

Губы сами собой растянулись в слабой и вымученной улыбке. Получилось?.. Кажется, получилось…

Усевшись на задницу, я потер влажный лоб рукавом куртки, и мое внимание привлекла неестественная тишина.

Только что Миша ерзал, суетился, пытался разорвать путы, скреб землю, а сейчас… сейчас было тихо. Слишком тихо.

Я невольно покосился на Мишину грудную клетку.

Она не двигалась.

Улыбка мгновенно сползла с лица; я резко подался вперед, прижимая ладонь к мохнатым ребрам.

Ни одного удара.

Загнанного стука огромного сердца больше не было. Дыхание, еще секунду назад вырывавшееся из ноздрей шатуна белыми клубами пара, исчезло полностью.

Желудок мгновенно скрутило, холод пробрал от копчика до самой макушки.

Нет. Только не это!

Я лихорадочно переставил ладони выше, пытаясь нащупать хоть какую-то пульсацию на толстой шее. Пальцы дрожали так сильно, что я едва мог удержать их на месте.

Ни удара, ни дрожи.

Руки сами дернулись было к его грудине по старой людской науке. В той жизни я дважды качал утопленников на речном берегу, до хруста ребер, до седьмого пота, и одного даже выкачал. Только наука та писана под человека. Против этой мохнатой горы мои ладони годились разве что для почесывания за ушком. А лечилка ушла вся, и новый заряд Система выдаст лишь через шесть часов.

Шесть часов…

Светящаяся строка над лобастой головой мигнула. Желтые буквы поблекли, истончились и погасли, как гаснет уголек.

— Нет… нет нет нет нет нет НЕТ! МИША, НЕТ! — голос сорвался на хрип.

Отчаяние захлестнуло с головой, заставляя вцепиться обеими руками в бурое плечо и со всей дури толкнул тяжелую тушу. Огромная голова мотнулась в сторону, связанные лапы безжизненно стукнулись друг о друга.

— Вставай, косолапый! Очнись! — заорал я в ночную темень, тряся его за шкуру.

Горло стянуло жестким узлом, перекрывая кислород. Я колотил кулаками по могучей груди, пытался раскачать неподъемное тело, отказываясь верить в случившееся.

Я убил его. Вот этими самыми руками. Хотел выжечь заразу, а выжег последние силы из загнанного сердца. Измочаленный хворью организм моего чуда попросту не вынес. Болезнь ушла и утащила хозяина следом, как тонущий утаскивает спасателя.

Пальцы судорожно скребли промерзшую землю под волокушей. Горькие рыдания рвались наружу, сотрясая плечи.

За семьдесят лет прошлой жизни я разучился реветь при виде мертвых зверей. Но терять друга… терять друга всегда тяжело. Особенно так.

На этом загривке я ездил через тайгу, держась за колтуны. Про эти самые лапки он шутковал, когда мы ремонтировали берлогу. Этой мордой тыкался мне в плечо на рыбалке, приговариваю «чу, егерюшка, клюет я тебе говорю!».

Но Миша не дышал.

Тайга вокруг молчала.

Миша плыл в густом и вязком киселе.

Его сознание оказалось наглухо заперто внутри собственного тела. Вокруг колыхался сплошной багровый туман, что обволакивал липкими щупальцами, забивался в глотку и обжигал внутренности. Жар стоял невыносимый. Казалось, кто-то развел огромный костер прямо внутри медвежьего черепа, и теперь толстая кость медленно плавилась от чудовищной температуры.

Медведь лежал на невидимом дне, свернувшись плотным калачиком и закрыв лапами морду. Он проиграл. Хворь оказалась сильнее древней таежной породы. Зараза выела разум, выпила силы и оставила после себя лишь бесконечную боль. Миша ждал конца и молил старых лесных хозяев поскорее прибрать его к себе. Молил, хоть и видел своими глазами, как последний из хозяев осыпался трухой и валежником на снег. Больше просить в этом лесу было некого.

Время здесь не имело никакого смысла, потому что ощущалось иначе.

И внезапно глухую тишину багрового кошмара разорвал странный звук.

Что-то зашипело совсем рядом, словно кто-то пролил воду на раскаленные камни. Миша с трудом приоткрыл тяжелые веки, пытаясь сквозь пелену жара разглядеть причину шума.

Густая кровавая мгла прямо перед его мордой пришла в движение. Багровый туман неохотно начал расступаться, расползаясь в разные стороны густыми хлопьями. В самом центре этого жуткого морока образовалась узкая светлеющая брешь. Стенки кровавого тумана закручивались спиралями, расступаясь в стороны перед ползущим зеленоватым свечением.

Шипение становилось громче. Багровый дурман расступался все шире, образовывая длинный тоннель.

Миша с трудом пошевелил передней лапой, ощущая неимоверную слабость. В этот миг из глубины образовавшегося прохода потянуло сквозняком. Тонкая струйка спасительной прохлады коснулась пылающего медвежьего носа.

Шатун жадно втянул воздух.

Холод принес с собой запахи. Острый аромат промерзшей еловой хвои. Легкий дух сгоревшего пороха. Привкус домашнего очага. И еще один запах: старой брезентовой куртки, машинного масла и человеческого пота. Запах егерюшки.

Запах друга.

Теплое чувство слабо шевельнулось где-то под огромным сердцем. Миша оперся на дрожащие лапы и сделал первый неуверенный шаг в сторону зеленоватого тоннеля. Багровый морок пытался цепляться за бурую шерсть, тянул назад в удушливую яму, но запах морозного леса звал за собой слишком настойчиво.

Шатун брел по образовавшемуся коридору, тяжело переставляя лапы. С каждым пройденным метром жар в затылке понемногу спадал. Светлеющий выход становился все больше, маня медведя выйти из бесконечного кошмара в настоящий живой мир.

Миша сделал последний тяжелый шаг, окунувшись в спасительную прохладу.

Зверь с трудом приподнял тяжелые веки. Глаза открывались неохотно, ресницы слиплись от замерзшей влаги.

Мутная пелена постепенно рассеивалась. Прямо перед собой шатун разглядел расчищенную заснеженную площадку, освещенную тусклой желтоватой лампой. Сбоку маячила знакомая серая бетонная стена. Холодный ветер приятно ласкал онемевший нос.

А самое главное заключалось в том, что рядом пахло человеком.

Миша ощутил на своем боку чужой горячий лоб. Кто-то сильно и отчаянно тряс его за плечо, толкая в ребра с такой силой, словно пытался разбудить от вековой спячки. Медведь попробовал пошевелить передней лапой и тут же почувствовал неестественную стянутость. Крепкая веревка намертво впилась в суставы, не позволяя сделать ни единого движения. Челюсти тоже оказались накрепко связаны, причиняя боль в прокушенном языке.

Огромное тело пылало собственным жаром вернувшейся жизни.

Перед глазами все еще немного плыло, контуры бункера двоились. Медведь сглотнул вязкую слюну, заставил связанные челюсти чуть приоткрыться, напряг горло и издал глухой, слабый звук.

— Е… евевюфка? — пробасил он, вкладывая в это слово все вернувшиеся крупицы разума, с трудом ворочая распухшим языком в связанной пасти.

Человек на его груди мгновенно замер, перестав сотрясаться от глухих рыданий.

Шатун тяжело вздохнул, пустив пар из ноздрей, скосил глаза на прижавшуюся к его боку фигуру и добавил заплетающимся языком.

— А… а фде мы?

Я сидел на промерзшей земле, наплевав на все меры предосторожности. Тело само подалось вперед, я уткнулся лбом в медвежью шерсть и молча содрогался всем существом. Ледяной ветер забирался под расстегнутый воротник куртки, выстуживал вспотевшую спину, но я совершенно не чувствовал мороза. Внутри разлилась горечь потери, и края ей не было не видать.

Плечи мелко вздрагивали, челюсти сжались до ноющих корней зубов. Я вдыхал запах мокрого меха, пропахшего лесом и кровью, пытаясь удержать в себе рвущийся наружу тяжелый ком.

Я ведь видел все собственными глазами. Светящаяся системная надпись над косматой башкой мигнула, поблекла и пропала насовсем. Огромная грудная клетка под ладонями замерла, перестав подниматься.

Пальцы правой руки намертво вцепились в колтуны на загривке зверя. Гортань саднило от подавленных глухих хрипов. Весь жизненный опыт и таежная закалка оказались пустым местом перед лицом утраты верного лохматого друга.

Голова тем временем работала сама по себе, отдельно от всего прочего. Так уж она у меня устроена, паскуда старая, что даже над мертвым другом принимается прикидывать порядок дел. Землю по зиме не возьмешь ни лопатой, ни ломом. Значит, костер. Дров надо возов пять, а то и шесть. Волокушу под низ пустить, лапника сверху набросать.

— Е… евевюфка?

Звук донесся откуда-то снизу.

Я застыл. Дыхание перехватило на половине вдоха, а грудь болезненно сдавило. Руки сами собой разжались, выпустив медвежий мех.

Морок? Почудилось от переутомления и горя?

Я медленно оторвал лицо от мокрой шкуры и поднял голову.

Миша лежал на боку, тяжело втягивая морозный воздух ноздрями. Запутанная в синтетические веревки морда чуть приподнялась над волокушей. Зверь моргнул, прогоняя налипший на ресницы иней, и посмотрел прямо на меня.

Темные, глубокие и совершенно осмысленные медвежьи глаза с легким непониманием оглядывали бетонный козырек бункера, заснеженный двор и мою замерзшую физиономию. Над башкой снова тускло мерцала знакомая желтая строка восьмого уровня.

Мигнула, вернулась и горит ровнехонько.

— А… а фде мы? — просипел шатун, с трудом ворочая прокушенным языком в туго стянутой пасти.

— Миша! Мишка! Родной мой! — выкрикнул я хриплым голосом.

Я снова привалился к гигантской туше, обхватив руками мохнатую башку, зарывшись пальцами в шерсть, с силой трепля круглые уши. Медведь тихо засопел, уткнувшись мокрым кожаным носом мне прямо в плечо, пачкая куртку, но мне до этой грязи не было совершенно никакого дела.

Друг живой. Дышит. Разговаривает.

Я поспешно отстранился и потянулся к поясу, вытащив из ножен охотничий нож.

— Сейчас, погоди немного, сейчас ослаблю, — забормотал я торопливо, придвигаясь к морде шатуна.

Острое лезвие аккуратно подцепило тугой зеленый узел под нижней челюстью. Синтетический шнур поддался с треском, лопнул, и я стянул с медвежьей пасти остатки веревки, при этом огромные когтистые лапы я оставил намертво связанными. Доверие доверием, радость радостью, однако в лесу рисковать понапрасну нельзя категорически. Зверь только-только вынырнул из жуткой горячки, а значит, требовалось перестраховаться и поглядеть на его дальнейшее поведение.

Резать веревку под клыками я и вовсе бы не стал, будь моя воля. Только связанная пасть у зверя после такой горячки означала верную смерть от жажды или удушья, а разговор с товарищем через путы выходил и вовсе издевательский. Лезвие я вел медленно, а лицо держал в стороне от челюстей.

Миша шумно выдохнул, широко зевнул, обнажив пожелтевшие клыки, и с громким клацаньем сомкнул челюсти. Шатун потерся мордой о край самодельной волокуши, счесывая с усов намерзшую ядовитую пену.

— Ох, егерюшка, — пробасил он, и голос его постепенно обретал привычную лесную глубину. — Чего ж вы меня так скрутили-то дюже крепко? Лапы ажник затекли, и не чую я их. Я ж пошевелиться не могу. И яко мы тут оказалися, вразуми меня?

Я сунул нож обратно в ножны, чувствуя, как начинают дрожать колени от спадающего напряжения. Опустившись прямо на затоптанный снег рядом с волокушей, я посмотрел на медведя.

— У моего бункера мы, Миш. Мы тебя на волокуше привезли.

Шатун удивленно пошевелил ушами, попытался приподнять связанную переднюю лапу и со стуком уронил ее.

— До бункера твоего? Энто как же так вышло? Я помню, пошел к ручью водицы испить… В горле пересохло, сил терпеть вовсе не было. Подошел к бережку, водицу светлую увидал… И все. Потемнело в глазах. Дальше мгла сплошная, жар кипучий. Ничавошеньки не помню.

Я почесал шершавую щетину на подбородке, вспоминая жуткую картину на обледенелом берегу и тяжелый бой.

Про то, как он выл и просил меня уходить, я решил умолчать. Ни к чему зверю знать, каким усилием он держал собственные челюсти сомкнутыми. Такое помнить незачем, а вот грызть оно будет долго.

— Плохо дело было, друг мой. Ты заразу подцепил от Когтереза на тракте, хворь тебе разум задурманила. Воды у ручья ты испугался, а потом пошел в самую чащу. Мы тебя нагнали аккурат у жилища старого Лешрака. Ты кидаться на нас удумал, ревел страшно, пену пускал. Пришлось мне стаю натравить да самому на твою шею навалиться. Скрутили мы тебя, связали по лапам, чтобы ты никого не задрал и сам не сгинул.

Медведь слушал очень внимательно. Его желтые глаза округлились, отражая свет дежурной лампы над дверью шлюза. Он тяжело вздохнул, уныло опустив голову.

— Знамо дело, — покладисто прогудел Миша, смиряясь с фактом своего пленения. — Коли я сдурел вконец, то правильно вы меня увязали. Наворотил бы я дел… Ох, наворотил бы, вовек бы прощенья не нашел бы. Спасибо тебе, егерюшка. И волкам поклон передай при встрече. Век их добро помнить стану.

— Как ты себя чувствуешь сейчас? — спросил я, пристально разглядывая его массивную тушу. — Голова не кружится? Жар ушел?

Медведь насупился, прислушиваясь к собственному организму. Он глубоко вдохнул, шумно выдохнул, дернул могучими плечами внутри стягивающих пут.

— Чудно мне как-то, егерюшка, — басовито протянул он. — Мозги вроде прояснилися. И мороз по шкуре идет, как и надобно по зиме. Да только чую я, сидит в нутре моем некая хвороба потаенная. Словно уголек под золой тлеет, но наружу не лезет, спит. Вроде и не грызет нынче, а вроде и тяжелит шибко.

Я нахмурился, обдумывая услышанное.

Видимо, исцеление ослабило острую фазу болезни и вернуло зверю рассудок, однако вирус оказался хитрым и невероятно живучим. Он ушел в спячку, спрятался глубоко в крови, дожидаясь подходящего момента или ослабления медвежьего иммунитета.

От такого расклада на душе у меня заскребло. Уголек этот мог тлеть неделю, месяц, а мог полыхнуть завтра поутру. Никаких сроков мне не подскажет ни один справочник, потому что справочников на иномирную дрянь не пишут. Заряд лечилки Система вернет мне через шесть часов. Стало быть, всякий раз, как в косолапом начнет разгораться вирус, я буду обязан к этому времени иметь навык готовым к использованию.

Расслабляться было рано. Мише требовалась полноценная помощь столичных ученых и эльфийских лекарей, мощная сыворотка или лекарство, способное выгнать заразу из тела окончательно, потому что мой навык давал нам лишь небольшую отсрочку.

— Будем лечить тебя дальше, косолапый, — произнес я твердо. — Вытравим из тебя эту заразу. Не знаю пока как, но поверь, найду способ.

— И то ладно, — Миша прикрыл глаза, успокаиваясь.

Затем он приоткрыл левый глаз, посмотрел на меня с некой звериной заминкой, пошевелил черным кожаным носом и тихо добавил.

— Слухай… — начал он.

— М? Что такое?

— Жрати хочецца, егерюшка… — виновато выдал Миша. — Есть чего?

Таежную ночь нарушил мой внезапный хохот, который вырвался абсолютно неконтролируемо.

Я смеялся до слез, запрокинув голову к небу.

Вот же морда медвежья!

Только что умирал у меня на руках, чуть до инфаркта не довел, заставив оплакивая товарища. Аистоило прийти в себя, продрать глаза, как он первым делом интересуется про пожрать!

Голодный он, видите ли!

— Жрати ему хочется, — буркнул я, не прекращая смеяться и рассекая ножом стягивающий лапы паракорд. — Пошли, найдем чего- нибудь…

Я вынес на крыльцо деревянный стул, поставил его у входа и опустился на сиденье, скрипнув сидушкой. Впервые за весь день лес дышал спокойствием, а мне сейчас именно этого не хватало, чтобы унять гудящую голову за бесконечные сутки.

С кухни я прихватил еду. Себе на скорую руку отварил макароны, шлепнул туда половину банки тушенки и перемешал прямо в алюминиевой миске. Жир от мяса расплавился, обволакивая рожки, и от горячего варева повалил густой пар.

А вот для лохматого товарища я расстарался отдельно. Открыл банку тушенки целиком и вывалил весь этот холодец в широкий таз.

Расстарался, ага. Пятнадцать банок стояло у меня в кладовой с момента последней поставки, нынче осталось тринадцать с половиной. А при таком соседстве этот запас закончится к завтрашнему обеду, а значит, надо чтобы Миша сам себе пищу добывал, как и раньше, а то никаких запасов не напасешься.

Но для начала надо определиться, как быстро болезнь возобновляет свое действие.

Миша примостился рядом со мной, опустил морду к самой земле, втянул запах ноздрями, и широченный розовый язык принялся аккуратно слизывать мясные куски. Ел он бережно, левой стороной пасти, обходя прокушенное место.

— Вкуфно, — проплямкал он, за что я похлопал медведя, как ручного пса, по боку.

— Ешь, ешь. Набирайся сил.

Я зачерпнул ложкой макароны по-флотски и отправил в рот, наслаждаясь вкусом. Вот, вроде бы тушенка как тушенка, но высушенное магическими откатами и нервотрепкой тело восприняло неказистое блюдо как какой-нибудь деликатес с десятью мишленовскими звездами.

Мы сидели молча, уплетая поздний ужин. Я жевал, постепенно расслабляясь, видя, что Миша сейчас в порядке. И все бы хорошо, но вот именно эта мысль и грызла меня изнутри.

Разобраться с хворью раз и навсегда у меня покуда возможности не имелось. Значит, надо будет позвонить Ольге и узнать, как идут дела с анализом заразы и попробовать поторопить ученые головы. Хорошо бы было еще Наиру попросить поторопить эльфийских алхимиков, но лишний раз отправлять ее в Резервацию мне не хотелось, ведь кто знает, на что еще способны Даздраил и его помощники.

Я проглотил очередную порцию, вытер губы рукавом и посмотрел на медведя. Дурную новость я держал за зубами весь ужин, потому что портить зверю первую еду после горячки последнее дело. Только тянуть дальше было некуда.

— Послушай меня внимательно, косолапый, — начал я негромко.

Миша оторвался от вылизанной до блеска миски, шумно вздохнул и повернул ко мне морду. На его усах застыли крошечные капельки мясного жира.

— Я тебе сейчас вещь одну неприятную скажу. Только ты не серчай, а пойми правильно.

Медведь навострил круглые уши и часто заморгал.

— Мне придется тебя снова связать до самого утра.

Шатун удивленно фыркнул, переступив передними лапами и царапнув когтями лед.

— Придется, Миш. Ты сам сказал, что чувствуешь, что зараза никуда не делась. Я не знаю, как быстро эта гниль снова ударит тебе в голову. Может, через неделю, а может, через два часа. Сила моя, которой я тебя лечил, возвращается ко мне не сразу. Ей время нужно. Покуда она не вернется, я перед твоей хворью совершенно бессилен.

Я поставил наполовину пустую миску на колени, согревая озябшие сквозь ткань ладони.

— Если мы выясним срок, через который хворь просыпается, и если мое лечение будет поспевать быстрее, то тогда станешь ходить свободно, только ко мне наведываться надо будет регулярно. Но жить тебе придется где-то тут, у меня под боком, чтобы я мог за временем следить и лечить тебя вовремя. А покуда мы этого не знаем, рисковать нельзя. Захвораешь снова, побежишь в лес и порвешь кого.

Шатун понурил голову, желтые глаза посмотрели на собственные гигантские лапы. Зверю свободная жизнь дороже всего, а тут веревки, путы да неволя. Не зря ж говорят, что дикие звери в неволе не живут долго.

— Эхе-хе-хе… — горько и протяжно выдохнул Миша. — Штош, раз надобно, значит надобно, егерюшка. Сделаем.

От этого покорного согласия у меня в груди неприятно кольнуло. Поверил он мне всецело, доверил свою жизнь и свободу.

Легло бы мне на душу полегче, начни он спорить, ворчать и торговаться. Так оно у зверя привычнее и здоровее. А это тихое «сделаем» означало, что косолапый и сам все про себя понял. Понял, кем может обернуться к утру и каких дел наворотить способен, и держал эту думку при себе.

Я отставил миску на край крыльца и потер переносицу. Возникла другая задача, чисто практическая — куда мне его девать?

Связать медведя — дело нехитрое, благо паракорда у меня хватало. Только оставлять его на улице нельзя, мороз ночью придавит так, что зверь без движения до утра закоченеет насмерть. Затащить в бункер? В тамбуре места не хватит, он там и половиной туши не поместится. В оружейной комнате яблоку негде упасть от ящиков с патронами.

Оставалась кухня.

Я представил себе эту картину и невольно скривил губы. Улыбка вышла кривой, потому что смеяться сил уже не оставалось.

Лежит у меня, значит, посреди кухни связанный медведь. Огромный, пахнет лесом и псиной. А тут внезапно нагрянет очередная проверка из Канцелярии. Приедет та же Ольга Владимировна с инспекцией.

Откроет она дверь на кухню, посмотрит на линолеум и спросит: «дозорный Багрицкий, а что это у вас на кухне такое лежит?»

А я ей так серьезно и отвечу: «Медведь.»

Она брови поднимет.

«И что он тут делает?»

А я, как ни в чем не бывало, с каменным лицом буду на него смотреть и врать как в тот раз с колготками.

«Лежит».

И смех и грех. Только инспектору будет не до смеха, когда она увидит у холодильника связанного зверя с бешенством в крови. Меня за такие дела по голове точно не погладят. А самого Мишу заберут в столицу вместе с его драгоценной кровушкой, и обратно он оттуда не вернется никогда. Место требовалось надежное, теплое и скрытое от любых любопытных глаз. Чтобы никто связанного зверя не потревожил и не обидел, пока он лежит без защиты.

— Слушай, — я поднялся со стула, ощутив, как суставы недовольно щелкнули. — А пойдем-ка мы к тебе в берлогу.

Шатун поднял морду.

— В хату мою?

— Именно. Там тепло, земля от мороза укрывает. Я тебя там увяжу крепко, но аккуратно. Вход лапником заложу густо, чтобы дух твой перебить и скрыть от чужих носов. Никто к тебе не сунется. А как рассветет, я сразу приду проверять. Если в уме останешься, развяжу. А ежели горячка вернется, так у меня уже сила восстановится, вылечу заново.

Медведь шумно выдохнул, соглашаясь. Выхода у нас все равно иного не имелось.

Мы двинулись в ночную тайгу. Я прихватил из бункера мощный фонарь и два мотка прочной веревки. Миша шел рядом, переваливаясь через сугробы.

Дорогой я приглядывал за ним украдкой, не поворачивая головы. Шагает ли ровно, держит ли башку, не заваливается ли на бок. Ровно шагал. Только я все одно считал про себя шаги до берлоги и прикидывал, успею ли отскочить, если болезнь внезапно проснется.

Путь до берлоги занял минут пятнадцать. Огромный вывернутый корень старой сосны чернел в полумраке на манер распахнутой пасти. Из земляного лаза слабо тянуло спертым теплом и мускусным звериным духом.

Миша протиснулся внутрь первым, грузно опустился на сухую подстилку из хвои и мха и свернулся клубком.

Я залез следом, освещая тесное пространство лучом фонаря и опустился на колени.

— Давай лапы, друг, — произнес я негромко.

Медведь послушно вытянул передние конечности.

Я размотал паракорд. Вязать живую плоть — наука тонкая. Перетянешь, кровь остановишь, и к утру лапы отомрут. Недотянешь, зверь в горячке путы порвет. Я делал узлы широкие, захватывая больше шерсти, оставляя зазор ровно в один палец. Петли ложились крест-накрест. Задние лапы стянул также, примотав их к передним, чтобы шатун не смог подняться даже при огромном желании. Последней зафиксировал пасть, обмотав морду так, чтобы Миша мог дышать носом, но не смог бы распахнуть челюсти.

Зверь тяжело вздохнул, его бока мерно вздымались. Желтые глаза покорно смотрели на меня.

— Терпи, косолапый, — я похлопал его по загривку. — Утром буду.

Я выбрался наружу, отряхнул колени от налипшей трухи, нарезал еловых лап с соседнего дерева и плотно заложил ими земляной вход. Иголки кололи пальцы, смола пачкала перчатки, но я не обращал внимания, закрывая на совесть, так что и щели не осталось.

Отходя, я обернулся и глянул на заваленный лаз. Со стороны — обычный сугроб под корнем, каких в тайге тысячи. Хорошо спрятал. Только на душе от этой хорошей работы было премерзко. Живого друга я запер в темной яме, связанного, с кляпом на морде, и ушел спать в тепло.

А с другой стороны, какие у нас еще варианты?

Когда я наконец вернулся и провернул штурвал входной двери, ввалившись внутрь, меня начало крупно колотить.

Я скинул обледенелые ботинки, бросил куртку на пол и прямиком направился в душевую. Горячая вода ударила по замерзшему телу, а саднящие костяшки на правой руке нещадно щипало. Я стоял под струями, уперевшись ладонями в кафельную стену, и чувствовал, как остатки сил стремительно утекают в водосток с водой.

Кое-как вытершись полотенцем, я доковылял до спальни, где рухнул на матрас лицом вниз, даже не добравшись до подушки. Сознание отключилось быстрее, чем я успел закрыть глаза.

Сон обрушился жуткими и рваными образами.

Я стоял посреди темной незнакомой поляны. Ноги по щиколотку утопали в ледяном снегу, ступни обжигало жутким холодом. Я опустил взгляд, с ужасом понимая, что стою абсолютно голый. Кожа покрылась крупными мурашками, мороз впивался тысячей иголок. На мне болталась лишь жалкая тряпка на манер набедренной повязки, подпоясанная куском сыромятной кожи. Прямо как у какого-нибудь Конана-варвара с обложки старой видеокассеты.

Пальцы рук окоченели, я не чувствовал собственных кистей.

Напротив меня, разрывая снег чудовищными когтями, стоял Миша.

Глаза его полыхали кровавым огнем, из пасти лилась густая ядовитая пена. Медведь зарычал так, что завибрировала земля, поднялся на задние лапы и бросился на меня.

Я пытался убежать, но ноги увязли в снежной каше намертво. Я поднял руки, пытаясь защитить горло от сверкающих клыков. Горячее, зловонное дыхание обдало мое лицо. Острые как бритва когти вонзились в мои обнаженные плечи, разрывая кожу. Я закричал, пытаясь оттолкнуть полутонную гору мышц, чувствуя, как хрустят мои собственные кости. Медведь навалился всем весом, вдавливая меня в ледяную могилу.

«Сила Зверя».

У меня не оставалось выбора, пришлось подключить ультимативный навык, чтобы остаться в живых. Саданув Мишу кулаком в район шеи, я заставил его отпрыгнуть назад с хриплым рыком.

Следующие пять минут превратились в настоящее сопротивление человеческого ума со звериной силой и настоящим лютым и яростным зверем. Сцепив зубы, я бил Мишу, ощущая себя настоящим извергом, что избивает друга.

Моральная дилемма, через которую проходили многие герои в книжных романах и фильмах: друг ли тебе тот, кто потерял разум, а напротив стоит оболочка.

И не всяк решается переступить эту черту.

Когда навык стал заканчиваться, Миша кинулся на меня в очередной раз. Я попытался прыгнуть в сторону, но звериная ловкость закончилась. И я видел только как желтые длинные клыки в распахнутой пасти, способной вместить мою голову целиком, летели в район горла.

Я отчаянно забился на постели, ударив коленом о железный каркас кровати, зацепился нервом и от прострелившего «тока» резко распахнул глаза.

Грудь судорожно вздымалась, сердце колотилось в самом горле, а по лбу катился холодный пот.

Ночес сидел в ногах кровати и глядел на меня янтарными плошками, не мигая, нервно дергая хвостом. Видать, я во сне орал в голос.

Полежал я так с полминуты, унимая колотящееся сердце, и понемногу успокоился. Дурной сон дело понятное. Не всякий близкий друг сначала кидается на тебя с пеной у рта, помирает на руках, а затем воскресает и задает вопрос «а шо случилося?». Вот мозг и переваривал всю эту белиберду, как мог.

За окном смотровой комнаты уже начинал сереть рассвет. Я тяжело выдохнул, стирая испарину со лба дрожащей рукой.

Пора было вставать и идти проверять лохматого товарища. И покуда я натягивал штаны, скребся во мне один поганый вопросик. Что я увижу, разгребя тот лапник? Друга своего или красную строку над башкой.

Утро Антона Валерьевича начиналось всегда одинаково. Вода в душе смывала ночной пот, после растираясь махровым полотенцем до красноты. Затем стакан воды и чашка кофе, чей вкус оставлял на языке горечь. И никакой еды.

Завязывая галстук перед зеркалом, Антон Валерьевич наблюдал за собственным лицом. Ни одна мышца на нем не выдавала истинной сути хозяина. Вся его жизнь подчинялась строгому ритму. Пуговицы черного пиджака застегнулись привычной очередностью, сверху вниз, и подошвы туфель застучали по лестничному пролету.

Морозный ветер цеплял открытые участки кожи. Антон Валерьевич шагал по расчищенным гранитным плитам площади, ощущая через подошву каждый неровный стык. Впереди серой подавляющей глыбой нависало монументальное здание Министерства внутренних дел. Ручка портфеля оттягивала левую руку. В вестибюле на него обрушился поток густого тепла, замешанного на запахах обувного крема, влажной шерсти от сырых шинелей и дешевого растворимого кофе.

У рамки металлоискателя пальцы в тонкой черной перчатке выудили прямоугольник пропуска, замок турникета щелкнул, пропуская внутрь. Дежурный прапорщик скользнул по вошедшему взглядом и лениво козырнул. Антон Валерьевич ответил легким наклоном головы. В этом здании трудились сотни людей, и ни один из них не запоминал его в лицо. Стандартный черный пиджак, темный галстук, брюки со стрелками. Ровный нос, тонкие губы, гладко выбритый подбородок с легким раздражением после утренней бритвы. Обычный функционер среднего звена, каких в министерстве десятки. Годы ушли у него на то, чтобы выстроить эту незапоминаемость, и ею он гордился едва ли не больше, чем всем остальным.

Лифт поднял его на четвертый этаж. Войдя в кабинет, Антон Валерьевич повесил пальто, провел ладонями по пиджаку, разглаживая невидимые складки, и опустился в кресло.

Обе ладони легли на столешницу. Стопка утренних сводок сдвинулась на пару миллиметров вправо, пока ее край не встал строго параллельно краю стола. Взгляд зацепился за канцелярский стакан. Синяя ручка торчала под неправильным углом. Пластиковый корпус послушно занял место в общем строю. Антон Валерьевич привык, что везде должен быть идеальный порядок, ведь жизнь обязана течь ровно, предсказуемо и чисто. Всякая аномалия отзывалась в Антоне Валерьевиче раздражением и болью в висках.

Чистота стояла во главе его картины мира. Челюсти сжались до хруста при воспоминании о вчерашнем ресторане. Меню там подавала молодая эльфийка, и от ее одежды тянуло прелой листвой и древесной корой. Сколько они уже живут в империи, и почему от них до сих пор так смердит?

Горький ком желчи встал тогда поперек горла.

Антон Валерьевич терпеть не мог инородцев. Треклятые остроухие и низкорослые бородачи ползали по улицам имперских городов, занимали должности, дышали человеческим воздухом. Империя гнила изнутри, покрываясь струпьями инородчины. Слабые умы в просторных кабинетах обсуждали квоты, торговлю с резервациями и гуманитарные поставки, поощряя болезнь вместо лечения. Империя по праву рождения принадлежала людям. Инородная популяция подлежала полной, тотальной санации. Само это слово нравилось Антону Валерьевичу своей медицинской чистотой.

Он открыл верхнюю папку и повел пером по бумаге. Чернила ложились гладко. Ячейка, к которой он принадлежал, не болтала на трибунах. Она работала в глубокой тени, годами вживаясь в важнейшие артерии государства подобно невидимому паразиту. И она приготовила лекарство.

Время текло незаметно. К исходу пятого листа в суставах указательного и большого пальцев поселилась легкая ломота. Антон Валерьевич отложил ручку и посмотрел на наручные часы. Стрелка отсекла половину одиннадцатого. На корне языка проступил знакомый кисловатый привкус, требующий никотина. Он поднялся, одернул полы пиджака и покинул кабинет.

Внутренний двор министерства встретил его хлестким зимним ветром. Дворик окружали высокие кирпичные стены, глушившие гул столичного транспорта. У дальней стены курили двое следователей, пуская густые клубы пара и дыма. Антон Валерьевич прошел к противоположной урне, соблюдая привычную дистанцию. Толпы он не любил в любом ее размере. Зажигалка чиркнула, опаляя край сигареты. Первая затяжка наполнила легкие дымом, и никотин побежал по крови.

Серый дым таял в морозном воздухе, мешаясь с мелкими снежинками.

Внутренний левый карман пиджака мелко завибрировал. Антон Валерьевич замер. Рабочий аппарат лежал в кабинете на зеленом сукне. Дрожал другой телефон. Дешевая кнопочная трубка, купленная на подставное лицо, чей номер знали пятеро человек на всю Империю. И ни один из этих пятерых не имел права звонить без крайней нужды.

Сигарета упала мимо урны и коротко зашипела на снегу. Рука в черной перчатке нырнула за борт пиджака. На монохромном экране светилась одинокая буква. Звонил его человек из центральной биологической лаборатории Канцелярии. Старший лаборант, сидевший там тише мыши четвертый год.

Антон Валерьевич нажал зеленую кнопку и поднес трубку к уху.

— Слушаю, — произнес он, тщательно контролируя связки. Голос вышел ровным, с легкой хрипотцой.

— Они узнали быстрее, чем мы планировали.

Я подошел к вывернутому корню, взялся за присыпанные снегом еловые лапы, и потянул колючие ветви на себя, откидывая их в сторону, заглянув затем внутрь земляного лаза.

Ночной кошмар все еще сидел у меня под кожей, и подходил я к берлоге, честно говоря, с холодком между лопаток. Всю дорогу от бункера в голове крутился один и тот же поганый вопрос. Кого я найду под этим корнем: друга или разъяренного зверя в бешенстве.

Первые несколько секунд я щурился и совершенно ничего не видел во мраке берлоги. В груди мгновенно похолодело, а сердце ухнуло куда-то к желудку.

Память ясно держала вчерашнюю картину, в которой Миша оставался здесь. Неужели я плохо завязал узлы и шатун вырвался наружу? Но зачем ему это?

Глаза постепенно привыкли к скудному свету. Зрачки расширились, и из мрака берлоги медленно проступил огромный бурый силуэт. Медведь лежал ровно там, где я его оставил с вечера.

— Миш, ты тут? — спросил я.

Голос мой прозвучал хрипло от долгого молчания на морозе. Я переступил с ноги на ногу, не спеша подаваться вперед. Упаси господь оказаться в тесном пространстве рядом с разъяренной тушей в полтонны весом, задавит и не заметит.

— Угу, — раздалось из глубины сдавленное мычание сквозь путы. — Куда ж мне дефатфа…

Я шумно выдохнул и протиснулся в берлогу, из которой по-прежнему несло медвежьим мускусом. Первым делом я вскинул взгляд над косматой башкой. Надпись горела желтым цветом, не предвещая беды.

Отлегло. Ей-богу отлегло. Я ощутил, как мышцы во всем теле немного расслабились. И ворчит, отметил я про себя с удовольствием. Хворый зверь молчит или рычит, а этот с первого слова язвит про «куда ж мне деваться». Стало быть, в башке у косолапого сейчас мозг, а не кисель.

Я достал охотничий нож, нащупал толстый шнур на морде зверя и аккуратно разрезал синтетическую ткань. Острие скользнуло легко, освобождая стянутые челюсти.

— Ну как ты тут? — спросил я, убирая клинок обратно в ножны.

— Лапы затекли, егерюшка, — проворчал шатун, шумно втягивая воздух освобожденным носом. — Ох как затекли. Мы можем выйти отсель?

Я принялся распутывать узлы на огромных лапах. Окоченевшие на морозе пальцы гнулись плохо, веревка поддавалась неохотно. Приглядевшись, я отметил важную деталь. Синтетический шнур не врезался в плоть до крови, узлы не затянулись мертвой хваткой. Выходило так, что Миша стоически терпел мытарства связывания и лишний раз не пытался дергаться или вырваться. Сидел смирно всю долгую ночь, доверяя моему слову.

От этого осознания под ребрами стало тепло.

Смотав паракорд в моток, я сунул его в карман разгрузки. Два мотка на связывание в лесу, моток на волокушу, моток на ночь. Придется дописать СоВе в заказ.

Мы по очереди выбрались наружу.

Миша вывалился из лаза, встал на все четыре лапы и принялся сладко потягиваться по-собачьи. Он вытянул передние конечности, прогнул лохматую спину дугой и стал глубоко, с наслаждением вдыхать лесную свежесть.

— Ох как хорошо, егерюшка, ты бы знал… — протяжно и довольно промычал зверь. — Как затекли косточки, ох-хо-хо-о-о-о…

Он вытянулся во весь свой исполинский рост, громко хрустя суставами. Звук этот разнесся по тихой поляне, подняв сидевших на ветках птиц. Затем шатун подошел к огромной вековой сосне, поднялся на задние лапы и принялся с остервенением драть кору длинными когтями, точь-в-точь здоровенный домашний кот у любимой деревяшки.

Толстые куски коры полетели на снег с громким треском. Смолистые щепки разлетались во все стороны, оголяя светлую древесину ствола. Я стоял в пяти шагах, смотрел на эту мощь и чувствовал, как по позвоночнику пробегают колкие мурашки. Я живо представил себе собственную грудную клетку на месте этого ствола. Позавчерашняя ночь всплыла в памяти, и в горле снова пересохло. Полосни он меня тогда своими когтями в горячке, и собирали бы егеря по всему лесу.

— Размялся? — спросил я, прогоняя дурные видения.

— Дыа, — довольно ответил косолапый, опускаясь обратно в сугроб.

— Тогда постой, я полечу тебя, — сказал я, стягивая рукавицы и засовывая их за пояс. — Раз зараза не вернулась, лучше оттягивать не стану. Сейчас тебя полечим, чтобы потом не стало внезапно поздно.

Заряд лечилки вернулся ко мне еще на рассвете, я проверил его первым делом, едва продрав глаза. И порядок на ближайшую жизнь выстраивался простой и жесткий, как армейский распорядок. Каждые шесть часов сила восстанавливается, и каждый раз я вливаю ее в косолапого, придавливая заразу. А так как лапка У-ука уже заживала и без моего вмешательства, то и тратить, стало быть, будем ее на косолапого, которому она теперь нужна была как воздух.

Шатун переступил с лапы на лапу. Желтые глаза внимательно посмотрели на мои голые руки.

— Больново будешь делать, егерюшка?

— Ни в коем случае, — ответил я уверенно. — Просто стой смирно.

Я сделал два шага, приблизился к медведю и положил ладони прямо на его широкий лохматый бок. Шерсть под пальцами ощущалась жесткой и ледяной, но от самой кожи исходил плотный живой жар. Я прикрыл глаза.

«Исцеление».

Теплое зеленоватое свечение окутало мои кисти. Плотная энергия полилась сквозь медвежью шкуру, проникая глубоко в мышечные ткани и вены зверя.

Медведь громко сопнул и медленно прикрыл глаза. Огромная туша обмякла, полностью отдаваясь процессу.

— Што енто воно такое, егерюшка? — пророкотал Миша расслабленным, тягучим тоном. — Приятно-то как… Аки в теплый пруд залез и так томно-томно мне, аж спати захотелося.

Свечение погасло. Я отнял руки, ощущая легкую пульсацию в кончиках пальцев, и ласково потрепал шатуна за ухом.

— Никаких спать, Мишаня, — сказал я строго. — Все равно не уснешь, природа твоя шатунная спать не велит. Так что по лесу гулять гуляй, но далеко не забредай. Приходи к моему дому почаще, чтоб я твое состояние контролировал, пока не найдем лекарство от этой проклятой заразы.

Шатун открыл глаза и мотнул тяжелой башкой, соглашаясь.

— Как скажешь, егерюшка. Я ж только тебе одному теперь доверять могу в этом деле. Боле никто не сдюжит мне так помочь.

— Вот и договорились, — я спрятал руки обратно в теплые рукавицы. — А теперь пошли. Надо доску мою найти, которую я вчера где-то в сугроб закинул.

Мы двинулись обратно по вчерашнему следу. Я торил дорогу, а медведь грузно брел позади, оставляя после себя широкую траншею. Вскоре между деревьями показался пологий берег ручья, где мы настигли обезумевшего зверя.

К ручью я вывел нас не случайно, хоть и промолчал об этом. Доска моя лежала в стороне, крюк выходил приличный. Только лучшей проверки для косолапого я выдумать не мог. Захочет пить, попьет, и я увижу все своими глазами. Не захочет, и я узнаю об этом раньше, чем узнает его хворь.

Ледяная вода журчала, перекатываясь по темным камням. Миша спокойно подошел к самой кромке, опустил морду и принялся жадно лакать воду. Вода капала с его губ обратно в ручей.

Я смотрел на пьющего медведя и на душе становилось спокойнее. Двое суток назад он корчился здесь от жажды и рвал когтями землю, не в силах сделать и глотка из-за парализующего спазма. А теперь пьет ровно и помногу, и даже прокушенный язык ему не помеха. Выходит, проклятая болячка действительно задремала в его крови. Хороший знак. Очень хороший знак для нас обоих.

Утолив жажду, Миша фыркнул, отряхнул мокрую морду, и потрусил дальше, вынюхивая мой вчерашний маршрут. Звериный нос работал лучше всяких радаров. Буквально через десять минут шатун остановился возле густого кустарника и уверенно ткнул лапой в снежный надув.

Я подошел, разгреб белый пух и вытащил замерзший гравиборд, отряхнул, встал на платформу и запустил двигатель. Доска загудела, приподнимая меня над тропой и снимая нагрузку с уставших коленей.

Дальше мы совершали утренний обход периметра вместе. Я неспешно летел над укатанным настом, вглядываясь в контрольные нити и датчики, а полутонная бурая гора трусила рядом. Миша смешно перебирал лапами, порой забавно проваливаясь в ямы, ворчал себе под нос и рассказывал лесные байки. Про хитрых лисиц, про толстых глупых барсуков и про старые рыбные заводи. Я слушал, изредка вставлял свое слово и улыбался обветренными губами.

Тараторил он нынче заметно больше обычного, и я его прекрасно понимал. Так болтает человек, вышедший из больницы после тяжелой операции. Взахлеб, обо всем разом, лишь бы говорить и слышать собственный живой голос. Пусть болтает. Мне его гудящий бас под ухом был нынче милее любой музыки.

В мыслях моих промелькнула смешная картина. Увидал бы кто из городских эту процессию, егеря, прогуливающегося в компании огромного дикого медведя и ведущего с ним светскую беседу. Точно бы сказали, что дозорный в тайге умом тронулся. Счастье заключалось в том, что никто такой байке не поверит, сочтут за пьяные бредни и попросту засмеют.

За байками я прикидывал и дневные дела. Висела на мне встреча у старого алтаря с больным гостем. Мужик шел ко мне через ночной лес на последнем издыхании, такие визиты просто так не наносят. Да и Наиру следовало проведать, доложить про Мишу и глянуть на лапку мелкого. Список выходил длинный, а день напротив короткий.

К полудню мы вышли к моему бункеру. Серая бетонная коробка выглядывала из-за елей. Миша остановился на краю поляны, шумно втянул воздух носом и потопал в сторону густого подлеска.

Шатун справедливо рассудил не маячить на переднем плане, поэтому облюбовал себе местечко под раскидистой вековой елью, плотно занесенной снегом. Медведь принялся усердно утаптывать сугробы, сгребать под себя сухие лапы и вымащивать удобное лежбище.

Смекалистый зверь, что тут скажешь. Никто его не учил, а сам сообразил, что чужим глазам на этой поляне его видеть не надобно, пускай эти глаза тут и так крайне редки. С крыльца поглядеть, так сугроб и сугроб, каких тысяча. А для меня под тем сугробом дежурил лучший сторож на всю тайгу, и от этой мысли жить делалось чуток спокойнее.

Я смотрел, как он крутится на месте, уминает снег, и одобрительно кивнул собственным мыслям. Пусть отдыхает. Он на виду, под моим присмотром. Случись что, я сразу услышу его тяжелые шаги или рев.

Развернув доску, я подлетел к крыльцу, спешился и потянул на себя штурвал, заходя внутрь. Закрыв створку, я провернул штурвал до упора и, развернувшись, едва не подпрыгнул на месте.

В двух шагах от меня, посреди слабо освещенного коридора, возвышалась угловатая гранитная глыба.

— Егор, — ровно прогудел Бу.

— Хоспаде Иисусе, — выдохнул я, судорожно хватая ртом воздух. — Ты где все это время пропадал и почему так резко появился?

В тайге я привык ждать опасности из-за каждого куста, но в собственном доме, за бронированной дверью, организм расслабляется, и всякое внезапное вызывает закономерный испуг.

— Я думал, — обстоятельно ответил картарианин, переступая лапами по линолеуму.

— Мы же, кажется, договаривались, что ты будешь думать в пределах бункера или хотя бы в пределах сектора, — я стянул шапку, вытер взмокший лоб рукавом куртки и уставился на каменного гостя.

— Мне надо было проверить теорию, — Бу качнул монолитным корпусом. — Я прошелся до того места, где пропал караван. Затем сходил к тому месту, где У-ук телепортировал отряд остроухих…

В голове моей тут же всплыл возмущенный голос Наиры, твердящей, что никакая она не остроухая, и губы сами собой растянулись в улыбке.

— … а затем продолжал думать над взаимосвязью между вашим миром, моими ослабевшими магическими способностями и тем, почему У-ук не выпрыгнул в другое пространство, — закончил мысль Бу. — Ты же заметил, что он уже делал так несколько раз, но до сих пор остается в этом мире, Егор?

Я перестал улыбаться, нахмурился и потер подбородок.

А замечание ведь действительно хорошее, толковое. В круговерти последних дней, между схватками с реликтами и лечением медведя, я про эту странность как-то позабыл. У-ук действительно от злости и боли телепортировался несколько раз, а один из них на моих глазах.

Но тогда возникал нехороший вопрос. Где же имперский конвой и эльфийские рейнджеры?

Если малой прыгал только в пределах нашей реальности, перебрасывая себя и врагов на сотню метров в сторону, почему ни одна машина из каравана и ни один ловчий из отряда Даздраила до сих пор не нашлись? Лес большой, спору нет, но караван в сугробе не спрячешь, либо живые вышли бы на тракт, либо каким другим способом уже б нашли. У них рации были, в конце-то концов.

От этой арифметики у меня заскребло под ложечкой. Полсотни имперских душ с техникой и трое эльфийских ловчих. Слишком много народу, чтобы вот так растаять. И слишком много, чтобы я мог позволить себе про них забыть.

— Теперь заметил, — хрипло отозвался я, стягивая куртку и вешая ее на крючок в прихожей. — И какой ты вывод сделал?

— Никакого, — признался Бу. — Я не понимаю, что могло его здесь сдержать и куда исчезли пропавшие.

Замечательно. Просто прелестно.

Я стянул промерзшие ботинки и вопросительно посмотрел на иномирца.

— К сожалению, я ловчий, пускай и обладаю магией, но моих знаний недостаточно, чтобы разгадать эту тайну, — добавил картарианин, в голосе которого мне почудились виноватые нотки.

Что ж, ловчий есть ловчий. В прошлой жизни я знал отменных охотников, способных по сломанной веточке выследить подранка через два болота, но спроси их про устройство радиостанции или химический состав пороха, так они только руками разведут.

Кесарю кесарево, ничего не попишешь.

— А что с Разломом? — спросил я, проходя на кухню.

— На сегодня я могу только сказать, что он обладает магическим происхождением, как и существа, что лезут из него, — Бу потопал следом за мной, занимая половину узкого прохода. — Для того, чтобы его закрыть, нужно уничтожить саму структуру сидящего там тумана, которая теоретически должна обладать ядром.

Я остановился у кухонного стола, оперся ладонями о пластиковую столешницу и посмотрел на него.

— То есть чем-то, благодаря чему этот туман живет?

Бу приложил руконогу к корпусу, изображая глубокую задумчивость.

— Можно сказать и так.

Я покивал.

Ежели у Разлома есть сердце, стало быть, его можно остановить. А ежели его можно остановить, то рано или поздно найдется тот, кто спустится вниз. И я слишком хорошо знал, кому в этом лесу такое дело выпадет.

— Ясно, — ответил я. — Но спускаться туда это что-то сродни самоубийству.

— Туда нельзя спускаться, — Бу резко качнулся вперед. — Категорически. Нет.

Каменный гость замахал передними конечностями с такой невиданной экспрессией, что я даже отшатнулся от него на шаг, ударившись бедром о столешницу.

За все наше знакомство камень отмерял слова по граммам, а тут заголосил и замахал руконогами.

— Я пока еще думаю, что с этим сделать, но результаты таковы, — уже спокойнее добавил он. — Но лезть туда нельзя. Нет.

В целом ничего нового я не услышал, хотя мысль насчет ядра показалась мне крайне интересной и полезной на будущее. Только оставлять его своевольство без внимания я не собирался. В тайге порядок держится на дисциплине, а одинокие прогулки иномирных каменных глыб по пограничной зоне сулили нам всем крупные неприятности.

— Ясно, — произнес я строго. — Но пожалуйста, объясни почему ты нарушил наш договор и пошел бродить в самоволку.

— Всамо… что? — переспросил Бу, замерев.

— У нас был договор, Бу. Ты по своему решению пошел без моего ведома бродить по тайге. А если бы тебя кто-то увидел?

— Егор, — ответил Бу такой интонацией, будто объяснял несмышленому ребенку самое очевидное на свете правило. — Я слышу все, что происходит вокруг на множество десятков метров вокруг себя. Если бы я кого-то услышал, то обошел бы десятой дорогой. К нашему счастью, меня окружала лишь местная фауна.

Про фауну он сказал зря, и я тут же за это зацепился. Фауна у нас нынче ходит по лесу с пеной на клыках. Объяснять камню, что бешеный волк на его слух наплюет и кинется без всяких предупреждений, я не стал. С другой стороны, очень сомневаюсь, что хоть какому-то зверю удастся прокусить его корпус, скорее клыки сломает. Но какой-нибудь Олежа или Василь, наверное, убить его все же смогли бы. А мне этого крайне не хотелось.

— Пожалуйста, больше так не делай, — я сложил руки на груди. — Ты уже попался один раз в ловушку к эльфам и мне не хочется, чтобы ты оказался там второй раз.

— Я осторожен, — упрямо прогудел камень.

— Пообещай, что больше не будешь шастать, не предупредив меня куда ты пошел.

Камень переступил с лапы на лапу.

— Обещаю, — он вытянул конечность, сжав три пальца в кулачок.

Я вытянул свой кулак, и мы стукнулись.

— Вот и договорились, — я выдохнул, довольный закрытым вопросом. — Ночеса не видел?

— Симбионт подавляющее большинство времени обитает на гудящем агрегате возле окна, — отозвался Бу. — В данный момент он находится там же.

Холодильник. Ясно.

Я повернулся и действительно на самой макушке агрегата, свесив черный пушистый хвост, восседал Ночес. Янтарные глаза кота внимательно следили за каждым моим движением. Я протянул руку и почесал зверя по плотному бедру, на что кот тихонько затарахтел, вибрируя всем телом, но с насиженного места даже не подумал сдвинуться.

В желудке протяжно заурчало, напомнив про пропущенный обед.

Я достал из холодильника кастрюлю с гороховым супом, сваренным еще третьего дня на мясной тушенке, и поставил ее на плиту. Чиркнула спичка, синий огонек газа лизнул холодное дно.

Налив себе полную тарелку, я сел за стол и принялся есть. Мысли мои тем временем уже перескочили на предстоящий вечер.

В полночь меня ждала встреча у старого алтаря Лесной Матери. Хворый эльф, пришедший к Наире из последних сил, назначил это время не просто так. Мои торговые партнеры явно хотели передать нечто крайне важное, раз гонец рискнул шкурой и засветился перед официальной дозорной.

Идти туда следовало во всеоружии, но тихо.

Мыслишка о том, чтобы упредить Наиру и позвать ее с собой, мелькнула и была задавлена сразу. Девка и без того знала теперь про мою контрабанду больше положенного. Втягивать ее в это дело не имело ни смысла, ни практической пользы.

Покончив с супом, я вымыл тарелку, вытер руки полотенцем и отправился отдыхать. Несколько часов сна перед ночной вылазкой явно не повредят, тем более что этой ночью спал я крайне паршиво.

Заведя будильник, я упал на матрас и провалился в дремоту, в которой не было ни сновидений, ни звуков.

Ретранслятор молчал, датчики не пищали, лес давал мне короткую передышку.

Разбудил меня резкий писк часов. Я открыл глаза, посмотрел на темное окно смотровой и понял, что время подошло. На часах светилось половина двенадцатого ночи.

Сборы заняли ровно десять минут. Все привычно: термобелье, свитер, штаны, разгрузка, пара магазинов и дополнительный светодиодный фонарь в карман.

Перед выходом я сунул в подсумок две пары резиновых перчаток и марлевую повязку из аптечки. Иду к эльфам, которых хворь уже глодает, и подхватить заразу у меня желания не имелось никакого.

Выйдя на улицу, я прошел к погребу, где спустился вниз и подошел к заложенному проходу.

Про прежнего хозяина этого тела я думал всякий раз, спускаясь сюда. Молодой дворянин, лучший стрелок, три года у Разлома. И тайный лаз под собственным домом, вырытый неведомо когда и неведомо зачем. И память, сволочь такая, до сих пор молчала.

Потянув за рычаг за кирпичом, я дождался, пока механизм раскроет створки и после этого шагнул в тоннель, держа автомат в правой руке стволом вниз.

Я шел размеренным шагом, считая про себя метры и контролируя дыхание. Холод пробирался под одежду, кусал за щеки, пар вырывался изо рта короткими белыми струйками в луче фонаря.

В юности мне доводилось лазить по старым фортам под Калининградом. Там стены дышали такой же сырой древностью и чужими тайнами. Только там я искал мальчишкой ржавые гильзы да каски, а здесь шел на встречу с контрабандистами, которые явно хотели обсудить что-то такое, чего хотели скрыть от СоВы.

Впереди показался тупик, оканчивающийся уже знакомой дверью, обитой потемневшим от времени железом.

Я остановился за два шага до выхода. Погасил фонарь, погружая пространство в кромешную тьму, и прислушался.

Снаружи доносился лишь протяжный вой ночного ветра, гуляющего среди руин старого храма. Ни шороха шагов, ни скрипа снега, ни человеческого дыхания.

Я переложил автомат удобнее, освободил левую руку, медленно потянул на себя тяжелый железный засов, и толкнул створку плечом.

Дверь со скрипом отворилась наружу.

В лицо ударил ледяной морозный ветер, несущий с собой запахи хвои и чистого снега. Я шагнул через порог, выходя из подземного лаза прямо на заснеженную поляну, окруженную обломками древних каменных колонн и поваленными плитами.

Прикрыв за собой дверь тоннеля, я остановился у полуразрушенной стены храма и внимательно осмотрелся по сторонам.

Тусклый свет луны пробивался сквозь высокие кроны елей, падая на широкий гранитный алтарь Лесной Матери, возвышающийся в центре поляны. Снег вокруг лежал ровным и нетронутым покрывалом. Ни единого силуэта, ни тени между деревьями. Поляна казалась абсолютно пустой и вымершей.

Вот эта нетронутость мне и не понравилась. К полуночи гость должен был уже прийти и натоптать у камней, а снег лежал чистехонький, как скатерть. Или он опаздывает, или ждет меня давно и стоит там, где следов не оставляют.

Я потянул носом воздух, напрягая слух до предела, и крепче сжал рукоять оружия, чувствуя, как пульс слегка участился на шее.

— Я здесь, — раздался хриплый голос из мрака.

Я медленно развернул корпус в сторону голоса, удерживая автомат на уровне бедра, опустив палец рядом с флажком предохранителя. Лунный свет падал сквозь голые кроны узкими бледными полосами, выхватывая из темноты раскрошенные каменные плиты да заиндевелый угол старого алтаря. В густой тени между двумя вывороченными соснами едва угадывался силуэт.

Приближаться я не стал. Держал дистанцию шагов в пятнадцать, давая себе пространство для маневра и укрытия. Тот ли самый это доходяга, что выходил к бункеру Наиры, или его уже прикопали в овраге, а навстречу мне выставили новую приманку имперские ищейки из отдела по борьбе с контрабандой, я наверняка знать не мог. В прошлый раз они чуть не взяли нас тепленькими, и повторять ту пробежку по сугробам мне совершенно не улыбалось.

— Кто таков? — спросил я спокойно, стараясь не повышать голоса.

— Ты сам сказал, что нам надо… — силуэт качнулся вперед, но договорить не сумел.

Его скрутило пополам. Из горла незнакомца вырвался булькающий кашель, от которого морозный воздух вокруг него заполнился плотным белым паром. Звук был скверным. Он уперся ладонью в шершавый ствол сосны и часто, мелко задышал.

— … что нам надо встретиться и обстоятельно поговорить, — закончил он наконец сипло, с явным усилием протолкнув слова через забитое горло, после чего шумно сплюнул в снег.

Голос я узнал. Старший из группы, которому я действительно сам предложил этот разговор во время последней суматохи, когда на хвост нам сели канцеляристы. Уже тогда их отряд хрипел на всю округу. За прошедшие дни лучше ему явно не стало, скорее даже наоборот.

— Давай отойдем дальше отсюда, — предложил я, кивнув в сторону густого ельника. — Не хочу повторения прошлых приключений.

— Хорошо, — глухо согласился эльф.

Мы двинулись вглубь леса, подальше от древней каменной кладки. Пришлось сбавить шаг, чтобы мой спутник не отстал окончательно, поскольку волочил ноги он тяжело, кренясь на правый бок, а каждый вдох давался ему с протяжным сипом.

В полусотне метров от развалин нашлась подходящая лощина, укрытая лапами вековой ели. Снега под ее широким шатром почти не лежало, земля была усыпана толстым слоем сухой бурой хвои. Рядом темнели два старых замшелых пня, на которые мы и опустились. Автомат я положил себе на колени стволом в сторону.

Какое-то время мы сидели молча. Тишину зимней ночи нарушало только хриплое, надсадное дыхание эльфа. Он сидел сгорбившись, спрятав руки в рукава засаленного маскхалата, и мелко дрожал. Из-под натянутого на самые брови капюшона блестели воспаленные глаза.

В моей прошлой жизни в таежном поселке таких персонажей хватало. Нагляделся я на лесорубов, которые по глупости перехаживали простуду на ногах где-нибудь на дальних делянках. Матерь божья, у него же внутри все горит огнем, судя по звукам, там запущенный бронхит, перешедший в воспаление легких. Человек в таком состоянии должен лежать пластом под тремя одеялами и получать лошадиные дозы уколов, а этот отмахал несколько километров по сугробам в двадцатиградусный мороз. Двигался он исключительно на чистом упрямстве, потому что других резервов в этом исхудавшем теле в моем понимании просто не оставалось.

— Тех запасов, что вы поставляете, категорически мало, — нарушил молчание эльф, выговорив фразу на одном хриплом выдохе.

Как по мне, начало для делового разговора вышло так себе, но я не стал перебивать.

— И я говорю это не для того, чтобы выбить из вас скидку или попросить срочную новую партию, нет, — продолжил он, покачивая головой. — В таком случае я бы передал весточку твоему подельнику. Нам нужна помощь иного порядка. В резервациях что-то происходит, дозорный. Очень нехорошее происходит.

— Конкретнее, — сказал я сухо, стараясь говорить ровно, потому что под размытую формулировку про нехорошие события можно было подогнать все что угодно, вплоть до послеродовой горячки у мужчин.

— Медикаментов мало, — эльф судорожно сжал пальцы на ткани рукава. — Болезнь, что приходила каждую зиму, в этом году особо лютует. Раньше она тлела внизу, а сейчас добралась даже до средних этажей. У нижних эшелонов Резерваций все совсем плачевно. Здоровых практически нет. Сам понимаешь, в тесноте и сырости укрыться от заразы негде. Если слег один, через три дня кашляет весь ярус.

— Но ведь к вам идут официальные грузы от Империи, — возразил я, вспоминая имеющуюся в голове информацию. — Провизия, лекарства, инструменты, бытовые товары. Разве не таким был уговор между нашими государствами после подписания перемирия?

— Я не знаю, какой там был уговор у верхов, меня на тех переговорах не было, — он снова зашелся тяжелым кашлем, отвернув лицо в сторону сугроба.

Тело эльфа сотрясали крупные конвульсии, он давился мокротой, пытаясь протолкнуть воздух в спазмированное горло. Когда приступ немного отпустил, он вытер губы рукавом и повернулся ко мне.

— Но знаю точно, что на нижних ярусах нам приходится выкарабкиваться своими силами. Медики и алхимики валятся с ног, самые опытные не смыкают глаз по трое суток подряд, перевязывая тяжелых и пытаясь удержать в них жизнь хоть какими-то отварами. Так что, как видишь, в наших с тобой картинах концы с концами не сходятся. Тебе говорят, что поставки в резервации идут регулярно и полными эшелонами, а я своими глазами вижу, что внизу таблеток не хватает. Поэтому я и пришел к тебе, дозорный. Нашему народу нужна помощь.

Он замолчал, жадно втягивая ледяной воздух носом.

— Пускай многие из моих сородичей считают, что просить людей о подмоге нельзя, мол, сами справимся, гордость не велит. Я считаю это непроходимой глупостью. Раз уж мы пошли с Империей на мировые соглашения, то ради спасения жизней не стыдно и обратиться напрямую.

— Почему через меня? — спросил я, разглядывая его бледное и осунувшееся лицо. — Почему ваше руководство не может официально выйти на Канцелярию или министерство и заявить о гуманитарной катастрофе? Это же самое простое и логичное действие. Если на дворе мор, дипломаты обязаны решать такие вопросы в первую очередь.

Эльф невесело хмыкнул, скривив тонкие потрескавшиеся губы, и снова сплюнул темный сгусток на снег.

— Думаешь, мы не докладывали наверх? Думаешь, наши лорды не в курсе того, что творится на нижних ветвях? Очень сомневаюсь. Они сидят высоко, воздух там чище, а до проблем черни им дела нет, пока подати платятся вовремя. А вот если имперский пограничный дозорный отправит официальный рапорт о поветрии на рубеже, глядишь, шестеренки в столице закрутятся и дело сдвинется с мертвой точки.

— Ты же понимаешь, что я обычный дозорный у Разлома, и не могу тебе ничего гарантировать? — прямо обозначил я границы своих возможностей.

Контрабандист устало развел руками.

— Я это прекрасно понимаю. Вся просьба заключается только в том, чтобы ты передал правдивую информацию в столичный штаб. О том, что хворь просто выкашивает жителей резервации одного за другим. А если вымрут нижние ярусы, то некому станет добывать древесный экстракт, который мы поставляем, и из которого ваши ученые варят лекарства от онкологии. Благородные лорды пальцем о палец не ударят, чтобы лезть в мерзлую чащу и собирать смолу своими ручками, а ваши генералы и министры быстро останутся без ценного лекарства. Пусть подумают об этом.

А вот это он выложил не зря и, судя по всему, приберегал напоследок. Умирающий мужик сообразил, что жалостью имперский штаб не проймешь. Зато отними у столицы редкое сырье, и там забегают. Ход я оценил и мысленно снял перед ним шапку.

Но удивило меня и то, что хваленое эльфийское братство на поверку оказалось обычной кастовой пирамидой с высшими господами на верхушках дубов и бесправными работягами в сырых корнях. Сословия, чванство знати и глухота власти к собственному народу. Картина для меня, прожившего прошлую жизнь в двадцатом веке, была до боли знакомая. А ведь раньше казалось, что у лесного народа под сенью их священных рощ дела обстоят справедливее.

— Я тебя услышал, — произнес я негромко.

Мысль полечить его прямо здесь мелькнула и была задавлена сразу. Заряд «Исцеления» был расписан по минутам для Миши, лежащего под елью у моего бункера. Упусти я срок, вирус в крови шатуна проснется, и я получу неуправляемую бешеную гору мышц, которую придется останавливать своими руками. Да и толку выйдет немного, честно говоря. Тут нужен полноценный курс антибиотиков, капельниц, покоя и сухого теплого помещения.

Нет, теоретически, оставь я его у себя в бункере и начни лечить каждые шесть часов, так он очень быстро вскочит на ноги и будет здоров. Но Миша…

Я сжал челюсти, понимая, что оказался в вилке выбора, ведь спасая одну фигуру, однозначно теряю другую.

— У вас есть доступные антибиотики? — спросил я, пытаясь нащупать медицинскую сторону проблемы.

— Тот объем, что нам удается достать с вашей помощью, расходится быстрее, чем успевает подействовать, — ответил эльф, прижав ладонь к ребрам. — Лекарство нужно принимать полным курсом хотя бы неделю, а достается пилюль на один, максимум на два дня, и запасы кончаются. Сами делим поштучно, чтобы хоть как-то сбить жар у детей. Логично, что…

Он снова зашелся сухим, надсадным кашлем, согнувшись почти до самой земли. Я отчетливо разглядел, как на белоснежную корку между его сапогами брызнули темные алые капли.

— … логично, что никому на нижних ярусах толком не удается закончить лечение, — закончил он, сплевывая кровь.

— Но с чем это связано? Какова природа этой дряни? Должна же быть конкретная причина.

Любая хворь в природе берет свое начало либо от вируса, либо от бактериального заражения. В моем мире каждую осень обычный грипп мутировал и заново накатывал на человеческий иммунитет. Отсюда и брались сезонные вспышки, перетекающие у слабых здоровьем стариков и работяг в тяжелые бронхиты, двусторонние пневмонии, дикую температуру и забитые лазареты.

А здесь что происходит? Лес вроде чистый, воздух смолистый, экология такая, что городским жителям и не снилась.

Эльф медленно покачал головой, глядя в темноту между стволами.

— Точно никто не знает, — ответил он с тяжелым вздохом. — Эта хворь приходила и раньше, но никогда не носила такого повального характера. Болели единицы, в основном те, кто с самого рождения был слаб телом или покалечен на промысле. А сейчас валятся с ног даже молодые, которые по всем законам природы должны жить не один десяток веков без единой болезни. И ломаться все стало с тех самых пор, как из мира ушла магия.

Слова царапнули память. Выброс Тьмы. Я уже не раз натыкался на это словосочетание в разговорах, собирался подробно почитать архивы, но текучка и вечная беготня по тайге так и не дали добраться до старых документов.

Лешрак говорил о том же. Магия исчезла в один день — утром была, а к вечеру не стало. Лешие после этого начали усыхать и рассыпаться в труху, пока не сгинул последний из них. Он сам мне так и объяснил, простыми словами. Мы из леса сделаны и лесом держимся, а магия нам вроде как тебе кровь.

И Ольга тоже упоминала что-то такое, что последствия Выброса и выжгли магию.

А ведь эльфы испокон веков были завязаны на силу леса и природные потоки. Что если исчезновение магии подкосило их внутренний барьер? Лишившись привычной опоры, их долгоживущие организмы просто перестали справляться с сезонной заразой, которую раньше их нутро даже не замечало. Лешие рассыпались в первую же зиму, а эльфы усыхают потихоньку, ярус за ярусом.

От этой мысли мне стало по-настоящему худо. Ежели догадка верна, то никакими антибиотиками эту беду не остановишь. Пилюли будут сбивать жар и глушить бактерию, а дыра, через которую утекает их здоровье, останется не залатанной. Лечить надо причину, а еслипричина эта сгинула сорок лет назад вместе с магией, и никто в двух государствах толком не знает куда.

Мысль выглядела чертовски логичной, но требовала серьезной проверки. Тут нужны были глубокие анализы, исследование крови, работа с нормальными микроскопами и иммунологами, а не гадание на кофейной гуще посреди ночного леса. А для этого действительно требовалось выводить проблему на уровень столичных институтов и Канцелярии, как бы мне ни хотелось лишний раз привлекать к нашему сектору внимание высокого начальства.

— Я тебя понял, — подытожил я, поднимаясь с пня и поправляя ремень автомата на плече. — Всю информацию я передам по официальным каналам при первой же возможности. Постараюсь составить рапорт так, чтобы в штабе не смогли отмахнуться от проблемы.

Эльф тоже с трудом поднялся на ноги, придерживаясь рукой за шершавую еловую лапу.

— И вот еще что, — добавил я, глядя ему прямо в лицо. — Скажи своим, чтобы к зверью в лесу нынче не подходили. Ежели встретите скотину, которая ведет себя не по уму, лезет на людей или пену пускает, обходите за версту и в драку не лезьте. Особенно ребятню держите подальше.

Он прищурился, соображая. Соображал он даже в таком состоянии быстро.

— Спасибо, дозорный. Буду ждать вестей. Береги себя.

Он развернулся и, тяжело ступая, растворился в черной густой тени вековых деревьев.

Я постоял еще с полминуты, вслушиваясь. Фигура эльфа окончательно растворилась в чащобе, не оставив после себя ничего, кроме тяжелого запаха болезни и нескольких темных пятен на сугробе.

Поправив автомат за спиной, я двинулся обратно к руинам. Луна поднялась к самому зениту, заливая холодным серебром разбитые чаши потухших лампад.

У двери я еще раз огляделся по сторонам. Никаких чужих теней поблизости не мелькало. Надавив плечом на створку, я перешагнул порог и очутился в темноте земляного тоннеля.

В подземелье было заметно теплее, чем наверху. Я прошагал по знакомой земляной тропе, ощупывая ладонью шершавые подпорки, затем миновал «склад» и шел, пока не уперся раскрытую кладку подвала.

Отыскав нужный рычаг, я потянул, внутри стены тихо щелкнула скрытая пружина, и тяжелая секция плавно встала на место.

Задерживаться дома я не стал. Таймер в голове отсчитывал часы для Миши, но разговор с контрабандистом оставил слишком много острых углов, которые требовалось обсудить немедленно. Я подхватил стоявший у выхода гравиборд и поехал к соседнему бункеру по ту сторону.

Слева клубилась черная бездна, откуда временами доносился слабый потусторонний шелест тумана, но сегодня твари сидели смирно.

У бетонного козырька бункера Наиры я заглушил двигатель, прислонил доску к стене и тяжело постучал кулаком в бронированную створку.

За дверью послышалась какая-то возня, негромкое ворчание, затем лязгнули запорные ригели. Створка приоткрылась, выпуская наружу волную теплого воздуха, пахнущего сушеными травами, смолой и заваренными настоями.

На пороге стояла Наира. Волосы цвета спелой пшеницы были взъерошены на макушке, забавные заостренные уши слегка подрагивали, а сама она яростно терла правый глаз кулаком.

— Ты чего… — она широко зевнула, не прикрыв рот рукой, отчего на щеках проступили смешные складки, — так поздно? Я только спать улеглась.

Она переступила босыми ногами по порогу, и я невольно окинул ее взглядом. Девушка выскочила на мороз в одной короткой домашней майке. Тонкая светлая ткань облепила фигуру, и от резкого перепада температур ее тело отреагировало мгновенно, не оставляя сомнений в том, что под майкой ничего больше.

Кровь в молодом теле Багрицкого тут же предательски ударила в виски и устремилась строго в сторону пола.

ГОРМОНЫ, МЕСТО! ФУ!

Мысленно я осадил бунтующую физиологию крепким дедовским окриком, возвращая контроль над разумом. В мои-то года на такие глупости реагировать было несолидно, пусть даже сейчас мне по паспорту едва перевалило за двадцать.

С другой стороны… было бы время и возможность, то я бы был и не против разделить ложе с такой красивой женщиной, ведь она и сама проявляла взаимный интерес. Чего только стоил поцелуй.

— Надо поговорить, — сказал я, заходя внутрь, не дожидаясь отдельного приглашения.

Наира, все еще не понимая, что происходит, захлопнула за моей спиной дверь и повернула рычаг запора. Я быстро разулся, бросил рукавицы на полку и зашагал прямо по коридору на кухню, где весело потрескивала дровами печка.

— Бесшерстны-ы-ы-ы-ый! — раздался звонкий визгливый крик из глубины жилой комнаты.

Из-за перегородки пушистым снарядом вылетел У-ук и с размаху заскочил мне прямо на грудь, цепляясь цепкими лапками за куртку. Большие стоячие уши хлопали на бегу, а круглые карие глаза сияли от восторга.

— Ты пришел!

— Пришел-пришел, дитё, — я машинально придержал мохнатый комок под упитанный зад. — Но ты спать ложись обратно, мне с ушастой поговорить надо. Дело срочное.

— Да не ушастая я, — сонно буркнула эльфийка, прошаркав следом за мной на кухню, но прозвучало это вяло и совершенно не сердито. Былого задора в ее голосе не наблюдалось. — Так чего приперся-то? Я тебя рада видеть, конечно, но не в час же ночи. Случилось чего у Разлома?

Я осторожно снял малыша со своей груди и усадил его на кухонный стол рядом с собой. У-ук тут же устроился на столешнице, свесив пушистые задние лапки, и с любопытством уставился на меня, навострив локаторы.

Сам я опустился на табурет, положил тяжелые ладони на край стола и посмотрел на заспанную хозяйку бункера предельно серьезно, отбросив любые шутливые интонации.

— Расскажи мне все, что ты видела в Резервации.

Еще совсем недавно Наира готовилась ко сну. Предварительно она проверила все датчики, хотя прекрасно знала, что их настроение может измениться в любое мгновение, поэтому сделала это скорее по привычке. Тем не менее, на данный момент приборы молчали.

Лента сейсмодатчиков выводила ровную линию, охранный контур горел зеленым по всему периметру, а локатор лениво чертил круги по пустому экрану.

Эльфийка накормила пушистого иномирного карапуза, поиграла с ним, словно с ребенком, покидала шарик, который он приносил и просил кинуть снова, подкинула десяток раз к потолку, от чего У-ук задорно взвизгивал, а затем покачала, словно младенца, пока тот, сунув большой палец лапки в рот, не уснул.

Уложив дите у печи, эльфийка отправилась в душ.

За три года службы тело ее сделалось жилистым и сухим. Плечи окрепли от винтовки, на левом бедре белел тонкий след от осколка, а ладони загрубели так, что дома, на верхних ярусах, ни одна тетушка не признала бы в них руки высшей девы. Наира усмехнулась этой мысли и полезла под воду.

Вода зашуршала по трубам, после чего упала на кожу остроухой. Первые секунды остывшая в трубах вода заставила ее покрыться мурашками и вздрогнуть, но затем до кожи добрались теплые струи. Наира расслабилась, мерно выдохнув.

Бойлер держал сотню литров и грел неторопливо, поэтому мылась она всегда с оглядкой на время. Нынче эльфийка на этот счетчик наплевала.

Уперевшись ладонями в кафель, эльфийка с минуту стояла неподвижно, просто слушая как вода стучит по макушке, опускается по волосам и голове к плечам, обволакивает грудь, спину и затем уходит в водосток.

Еще недавно мир был привычным: утренний подъем, завтрак, затем обход по своему сектору. Украдкой глянуть на парня по ту сторону Разлома, что даже не смотрел на нее, обойти периметр, убедиться, что никаких нарушителей на ее территории не было, а их тут не бывало никогда, затем вернуться к себе и заниматься домашними делами.

И так три года. День в день. Час в час.

Что пошло не так? В какой момент ее жизнь прекратила обладать размеренностью и превратилась в сущий хаос, где вместо привычного распорядка балом стал править кавардак? И почему-то ей казалось, что вся катавасия крутилась вокруг одного человека, чье имя на человеческом языке звучало как «Егор».

В первый день, когда парень нормально пришел в себя, она сразу удивилась, что у него частично пропала память. Списала это на шок, обморожение, удар головой, ведь такое бывало в медицинской практике. И хотя Наира и не была медиком, о ретроградной амнезии она слышала.

Но затем события, словно маховик, стали раскручиваться быстрее и быстрее. Разлом выплюнул тварей, затем пропавший конвой, который исчез без следа, появление Бу, охота за У-уком, который вообще оказался младенцем, странный кот, всем своим видом напоминавший разломную тварь, огромная сколопендра, леший и многое другое…

А теперь еще и хворь в звериных жилах. Растерзанный патруль на тракте, пена на брылях мертвого реликта, стеклянные колбы в руках лекаря и умирающие ярусы под корнями родных дубов. За короткий промежуток времени на нее вывалилось больше, чем за прошлые девяносто пять лет.

Наира встряхнулась, осознавая, что все это время пялилась в точку на кафеле. Тряхнув головой, эльфийка сбросила с себя наваждение и капли с ресниц, после чего схватилась за мочалку и принялась тереть тело, стараясь не думать.

Но не думать не получалось. Почему-то мысли то и дело возвращались к прежним размышлениям, добавляя все больше вопросов.

Почему Егор понимает животных?

Почему он не сразу вспомнил свое имя, но назвал себя «пускай пока побуду Егор»?

Каким образом ему удалось проломить череп монстру-реликту одним ударом кулака?

Почему он связан с контрабандистами, и она ранее даже не заподозрила и не заметила этого?

…И почему…

…почему Лесная Матерь перестала помогать ей? Она же сама обратилась к ней во сне и вела за руку по местам предков, помогая вернуть магию лесу. В чем Наира ошиблась? Чем разочаровала? Эльфийка не понимала.

И как она не старалась приходить к алтарям, читать заветные слова до сухости в горле — и ничего.

Столько вопросов и ни одного ответа.

И спросить не у кого. Разве что у самого дозорного, который всякий раз ловко переводил разговор на погоду, бутерброды и состояние турелей.

— Да твою ж мать, — выругалась она, ощутив боль и наконец обратив внимание, что голень стала красной как помидор от продолжительного трения мочалкой по одному и тому же месту.

Наира тяжело вздохнула, собираясь с мыслями, а вернее более не давая им свободно шастать по черепной коробке, напрочь выбивая концентрацию.

Выдавив из тюбика шампунь, Наира быстро вспенила его, помассировала кожу головы и стала смывать с себя средства.

Мыло у нее было свое, домашнее, сваренное на хвойном отваре по бабкиному рецепту. Пахло оно смолой и горькой корой, а пена от него шла скупая. Зато после такого мытья кожа дышала, и Наира ни за какие деньги не променяла бы этот запах на городскую отдушку.

Пар в душевой заполнил все пространство, напоминая густой туман. Одернув шторку, эльфийка поставила ногу на бортик, протерла полотенцем, чтоб не мочить коврик у ванной, и только после этого опустила ее на кафель, который несмотря на то, что помещение прогрелось, оставался холодным даже под ковром.

Зеркало запотело напрочь.

Протерев его рукой, Наира промокнула волосы, сплетя их в небрежную косу, перекинула через плечо и только после этого вытерлась насухо.

Открыв дверь душевой, эльфийка прошествовала в спальную комнату, перекинув полотенце через плечо, где надела чистую светлую майку и длинные штаны.

Хотя была бы ее воля, она бы спала вообще без одежды. То майка перекосится, то штаны закрутятся, то еще что-нибудь, что не дает толком выспаться.

Но на краю Разлома вещи были самой последней проблемой в списке тех, что мешали как следует отдохнуть.

Тревога могла завыть в любую минуту, и выскакивать по ней голышом на мороз эльфийке не хотелось совершенно. Три года назад она усвоила это правило накрепко, в первую же свою ночь на посту.

Пройдя по бункеру, Наира выключила свет на кухне, проверила еще раз на автопилоте датчики в смотровой, быстро глянула по ту сторону Разлома, надеясь увидеть силуэт Егора, но, разочаровавшись, проверила двери у входа и после этого направилась в койку.

По дороге она сняла с проигрывателя пластинку, убрала ее в потертый конверт и поставила на полку. Игла крутилась вхолостую, наверное, с самого вечера, а она и не заметила.

Улегшись на спину, эльфийка еще несколько минут лежала с закрытыми глазами, но сон не шел. Перед глазами по неизвестной причине появилось лицо Егора, который стоял на улице и протягивал ей сверток.

Воспоминание повторялось в деталях. Она видит у него небольшие мимические морщинки под нижними веками, трехдневную щетину и искреннюю улыбку.

Вот она берет сверток в руки, не понимая, что происходит. Вот медленно распаковывает, а затем, догадавшись, начинает жадно разрывать черный целлофан, добираясь до содержимого. Сердце с каждым мгновением ускорялось, пока не достигло пиковых ста двадцати ударов в минуту, отчего руки у эльфийка мелко подрагивали, хотя для Егора это могло быть признаком, что она промерзла.

Гравиборд.

Теперь у нее будет собственная доска, на которой она сможет рассекать по тайге!

Чувства нахлынули из живота до самой макушки и заполнили ее всю. Она помнит, как завизжала от восторга, подпрыгнув на месте. Помнит, как гладила доску и разглядывала ее со всех сторон, не веря собственным глазам.

Затем, повернувшись к мужчине, поддавшись эмоциям, Наира подошла к нему и поцеловала. Она как сейчас помнила запах обычного армейского мыла, имперского шампуня, который уловила впервые в жизни, и то, как от него пахло природой, хотя он и был человеком. Но самое главное — вкус его губ.

Уши у нее тогда полыхнули так, что впору было прикладывать снег. Хорошо, что дело было в сумерках, и разглядеть этот позор он никак не мог.

Глупо ли? Безрассудно? Она не знала. Ей просто этого захотелось. Остро. Внезапно. Необходимо.

Внизу живота возникло легкое тянущее тепло. Наира закрыла глаза, снова представляя его рядом. Его лицо. Улыбку. Запах мыла и шампуня. И самое главное — поцелуй.

На несколько минут она позволила забыть себе обо всем на свете.

Было жарко. Очень жарко. Ей хотелось снова оказаться рядом с этим мужчиной. Почему? Этого она тоже не знала. Сказалось ли одиночество? Вряд ли. Но объяснить, почему ее так сильно тянуло к представителю другой расы, как ни к одному из своих сородичей, она не могла.

По крайней мере точно не сейчас.

Через десять минут эльфийка сладко спала, прикрывшись одеялом и зажав его между колен.

Стук. Стук. Стук.

Наира недовольно вздохнула. Нега все еще не отпустила, и разлеплять глаза абсолютно не хотелось. Но она заставила себя открыть веки и посмотреть на часы у прикроватной тумбы. Без пяти час ночи.

Опустив ноги на пол, эльфийка встала и поправила перекрутившиеся как на зло штаны. Поспать она успела от силы максимум полчаса.

— Кого там еще лешие принесли, aen arse, — буркнула она, шлепая босыми ногами ко входу. Тем более что в такой глуши посетители бывали нечасто. Хотя… последнее время к ней-таки зачастили, особенно посланники Даздраила. Скинуть бы их всех разом в Разлом.

Повернув штурвал, Наира толкнула створку, потирая правый глаз, хотя руку стоило бы положить на рукоятку пистолета, что висел в кобуре справа от входа.

На пороге стоял Егор. Слегка переполошенный и взъерошенный, явно очень торопившийся, чтобы как можно быстрее добраться к ее бункеру.

Ничего внутри эльфийки не оборвалось. Стыд не захлестнул ее до кончиков ушей. Она продолжала сонно стоять и протирать глаз.

— Ты чего… — Наира широко зевнула, не прикрыв рот рукой, — так поздно? Я только спать улеглась.

И ведь действительно улеглась. И заснула так сладко-сладко и спокойно, как не засыпала уже давно. В глубине души она даже немного обиделась на мужчину, ведь мог бы и не портить такой момент. Тянувший с улицы холодный воздух прокрался по ногам, лизнул по босым стопам и закрался под майку, заставив кожу покрыться мурашками.

Егор пытался держать взгляд на ее глазах, но Наира уловила это мимолетное движение зрачков, которые едва-едва дернулись вниз и вернулись обратно к ее глазам. Сколько же сил стоило эльфийке, чтобы не улыбнуться.

— Надо поговорить, — бросил он и вошел без разрешения. Наира не сопротивлялась. Продолжая зевать, она закрыла двери и проследила за тем, как мужчина разулся, после чего делово прошагал на кухню. Спящее доселе иномирское дите проснулось и с непонятными воплями кинулось к Егору, залетев одним прыжком на руки, как к самому родному.

Наира умилилась, но особого виду не подавала, идя по пятам.

От его одежды тянуло сырым камнем, старой плесенью и землей. Так пахнет глубокий погреб, куда заглядывали крайне редко. И остроухая отметила это про себя, но виду не подала.

— … мне с ушастой поговорить надо. Дело срочное, — долетело до слуха.

— Да не ушастая я, — сонно буркнула эльфийка, заходя на кухню и поставив чайку на электрическую конфорку. — Так чего приперся-то? Я тебя рада видеть, конечно, — и она не врала, — но не в час же ночи. Случилось чего у Разлома?

Дозорный пристально посмотрел в глаза, и на этот раз его сосредоточенное выражение лица вызвало легкое напряжение.

— Расскажи мне все, что ты видела в Резервации.

Вот как. Значит, как она его просила все рассказать, так «Наира не сейчас», «Наира потом», «Наира в другой раз», а как он пришел, то сразу все на блюдечке с голубой кайомочкой выложить? Фигушки!

Скрестив руки под грудью, эльфийка посмотрела на мужчину.

— Нет.

Егор опешил. Впервые в жизни она видела, как на его лице отразилось одновременно непонимание, недоумение и обескураженность.

— В смысле «нет»?.. — спросил он так, будто всю жизнь до того он только и получал на все вопросы положительные ответы.

— Вот так — нет и все. Я устала тебя упрашивать рассказать мне что с тобой происходит, почему ты понимаешь зверей, откуда ты знаешь лешего, почему реликты слушают тебя как полководца и много чего еще. И, если честно, я только заснула, сейчас проснулась, и у меня нет ни малейшего желания об этом говорить. Веришь, нет?

Несколько секунд Егор молчал. Затем не то крякнул, не то откашлялся, поерзав на стуле.

— Так. Я правильно понимаю, что тебе все равно на то, что происходит у тебя дома?

— Этот «дом» хотел меня насильно выдать замуж за мужчину, которого я не люблю, и даже больше скажу — ненавижу, а мое мнение им вдоль женского детородного органа, уж извини за прямоту речи.

— Ничего страшного, — тут же ответил он.

— И как бы горестно мне не было за сородичей, которые гибнут от поветрия на нижних ярусах, я ни слова не скажу до тех пор, пока ты мне все не объяснишь.

Голос ее на слове «поветрие» дрогнул, и Наира это услышала сама. Перед глазами тут же встали ряды под навесами, дым от жаровен и белые рясы у святилища. Она стиснула зубы и загнала картинку обратно. Не сейчас. Сперва ответы.

— Я объясню… — начал было Егор, но Наира перебила его.

— … но потом? — эльфийка вздернула брови в вопросительном жесте. — Нет, дорогой мой сосед, никаких «потом», — она оперлась ладонями о стол, привстала со стула и наклонилась к мужчине, чуть нависая над ним. Да, она прекрасно понимала, что вырез ее майки слишком откровенен для такой позы, но в данный момент Наиру это волновало меньше всего. — Сейчас, Егор, — упрямо повторила она. — Я ясно выражаюсь?

У-ук переводил взгляд с девушки на мужчину и обратно, слегка подергивая ушами.

— У-а-и-и. И-ик, у-ук?

— Нет, ушастая не зл…

Наира очень тяжело вздохнула. Ну за что ей все это? Она снова скосила глаза на часы. Каких-то пятнадцать минут назад она сладко спала, этот мужчина казался ей просто лучшим, самым желанным вообще на всей планете, а сейчас хотелось огреть его сковородкой по затылку.

— Еще раз назовешь меня ушастой, и я тебя очень больно укушу за язык, — она провокационно наклонилась еще ниже к нему, практически касаясь кончиком носа его. — И поверь, в отличие от предыдущего раза, тебе не понравится.

Она видела, как дернулся его кадык, и с каким трудом ему удавалось не сводить глаз с ее лица.

С этого расстояния эльфийка разглядела и другое. Под глазами у него залегли тени, белки глаз покраснели явно от усталости и недосыпа, а на правой руке белел свежий бинт, намотанный поверх костяшек. И она прекрасно знала, чей череп этот кулаки проломил пару дней назад.

— Сядь, пожалуйста, на место, — сказал он настолько ровным голосом, насколько был способен. — Или мне стоит повторить лекцию об одиночестве, какую я уже проводил?

— Я эту лекцию хорошо усвоила и теперь применяю на практике, — тут же отозвалась эльфийка. — По-моему, отлично работает. Так что, мы поняли друг друга, и я наконец-то получу от тебя ответы?

На кухне могла бы повиснуть тишина, если бы не закипевший чайник, который начал выплевывать мелкие струи пара еще в начале борьбы взглядами.

Наира не отводила взгляда, не обращая внимания на свист.

— Наира… — подал голос Егор. — Там это…

— Я. Получу. Ответы?

— …

Чайник продолжал назойливо и противно свистеть. Наира продолжала смотреть дозорному четвертого имперского пункта прямо в глаза.

Босые ступни на холодном линолеуме уже начали неметь, а пар от чайника оседал на стекле мелкой испариной. Отступать эльфийка не собиралась. Три года она стояла на посту в тридцатиградусный мороз, и уж пару минут на своей же кухне как-нибудь выстоит.

— Но чайник… — попробовал он снова уйти от ответа.

— Егор, — чуть ли не прорычала эльфийка. — Ты испытываешь мое небезграничное терпение.

Он шмыгнул носом.

И эльфийка категорически не понимала, что такого он может скрывать, что ему не хочется даже банально попытаться ей рассказать.

Ну не может же там быть нечто необъяснимое, во что она никогда не поверит. Ведь не может же?

За минувший месяц она своими глазами видела, что он говорит с медведем, и они прекрасно друг друга понимают, ходячий и тоже говорящий камень с иного мира, Лешего из бабкиных сказок и дитя, которое оборачивается рогатым чудовищем. После такого поверить она была готова во что угодно.

— Хорошо, — выдохнул он наконец, отведя взгляд в сторону и сев вполоборота, закинув ногу на ногу. Наира встала во весь рост, отметив его движение, и прекрасно поняла почему он так сделал. Смущение. Это то, чего она от него тоже ни разу не видела. Пускай он не покраснел и ни единым мускулом не выдал, но все равно деликатно скрыл обычную мужскую реакцию, которую она намеренно и вызывала.

— Вот и договорились.

Она развернулась, довольная эффектом, после чего сняла чайник с подогрева, а затем достала кружки с верхней полки-сушилки, расставила на столе и насыпала заварки. Выждав пару минут в тишине, эльфийка успела отнести заснувшего детеныша обратно к печи, прикрыть покрывалом и вернуться к столу, чтобы затем залить чай горячей водой.

Заварку она сыпала щедрую, крепкую, на две ложки с горкой. Ночь обещала быть длинной, а слушать этого человека эльфийка собиралась до самого рассвета, сколько бы он ни тянул кота за все причинные места.

Усевшись напротив Егора, она снова широко зевнула, взяла чашку в руки, грея об нее пальцы, и пристально посмотрела на мужчину.

— Ну, можешь начинать. Я вся твоя, как бы это сейчас провокативно в очередной раз не звучало.

Ох и чертовка, вы только посмотрите! Подловила меня, подловила. Каких же сил мне стоило смотреть ей прямо в глаза, сдерживая бунтующее молодое тело. А ведь строила из себя непойми что, ушами краснела, глаза отводила, а теперь… теперь, спрашивается, это что еще такое, а⁈

Тело-то молодое, а голова старая, и голова эта прекрасно понимала, что девка меня переиграла вчистую. Наклонилась, сиськами нагло провоцирует, а я сижу и ногу на ногу закидываю. Тьфу.

Выжав из меня обещание услышать всю правду и ответы на вопросы, Наира выпрямилась, выключила чайник, уложила дите и уселась напротив с видом победителя.

— Замечательно, что ты вся моя, — ответил я, откашлявшись. — И с чего ты хочешь начать?

— С самого начала, — сказала эльфийка.

Замечательное уточнение, красота ушастая. И с чего мне начинать-то теперь, спрашивается, м? С того, что я попал в капкан в своем мире, затем переродился в этом и крайне иронично в теле с таким же именем в точно такой же ситуации? За исключением парой отличий, среди которых возраст и удар головой, у нас многое в этой сцене было идентично.

Оба егеря? В наличии.

Оба Егоры? Пожалуйста, тоже на месте.

Капкан? Капкан.

Совпадений столько, что впору задуматься, а совпадения ли это вовсе.

А дальше что? Представляешь, дорогая Наира, я жил в параллельном мире, где магии отродясь не было, российская империя развалилась, на ее место пришло иное государство, которое в последствии тоже развалилось на множество других. И я жил в одном из оных, прожил семьдесят человеческих лет, а затем на старости бесславно помер в тайге, истекши кровью, но затем попал каким-то неведомым образом в это тело.

Если бы я услышал такую байку от сидящего на против за одним столом, то с беспристрастным лицом сначала покивал, а затем отлучился в соседнюю комнату и очень спешно позвонил бы санитарам в Канатчикову дачу.

Но, допустим, я это расскажу, допустим она поверит в то, что я жил в альтернативном историческом витке, ведь у нас есть и другие примеры — Бу и У-ук. И они такие же заложники ситуации, как и я. А дальше?

«Представляешь, у меня есть такая штука, как Система! Вот, даже Бу может подтвердить!».

Бу, естественно, прогудит, что все так, у них в мире тоже такая штука существует, но что услышит Наира? УууУУУ. УуУ?

Прелестно, лучше аргумента, думаю, не сыскать.

Может она вообще сочтет, что я все выдумываю и никого из них не понимаю, а ее вожу за нос. Безусловно были другие факторы, которые подкрепляли мою способность к пониманию животных, но…

Я тяжело выдохнул, подбирая слова.

Нет, про перерождение я говорить пока что не буду. И, наверное, не в ближайшее время так точно.

Зато все остальное выложу честно. Врать девке в глаза после всего, что она для меня сделала, я не собирался. Просто отмерю ту часть правды, которую она нынче сумеет унести, а остальное придержу до срока.

— Давай ты лучше задашь интересующие тебя вопросы, а я на каждый отвечу. Так мне будет проще построить логичный ответ, чтобы не запутать.

— Почему ты… нет, как… — она замялась и задумалась. — Короче, как так вышло, что ты понимаешь животных и они понимают тебя. Вы общаетесь, как люди. Причем не только наших, но еще и из иных миров! — она ткнула пальцем в сторону У-ука. — Как это вообще возможно?

Вопрос, на который у меня внятного ответа не было. Ладно, будем объяснять понятными терминами, без привлечения Системы.

— Так. Ты же знаешь, что магия в нашем мире исчезла?

Она поджала губы и вздернула брови, держа руки скрещенными и показывая всем своим видом, что для нее это совершенно не новость.

— А, ну да, тебе ж девяносто пять. Погоди, так ты ж должна была застать и знать, что тогда случилось! — осенило меня.

— С темы не съезжай, — ответила она. — Знаю, что магия исчезла. Причин не знаю. Продолжай.

Поглядите-ка, важная какая стала.

А ведь ей тогда было пятьдесят пять, по эльфийским меркам совсем девчонка. Мне в пятьдесят пять до пенсии оставалось всего ничего.

— Я об этом особо никогда не задумывался, так как это все произошло после моего рождения и совсем до недавно эти события были для меня просто строчкой в книге по истории. Но после того, как я попал в капкан и очнулся, я стал кое-что видеть.

— Призраков? — насмешливо спросила она, не скрывая скепсиса.

— Нет. Помнишь, как мы шли с тобой от твоего бункера к моему. Я еще тогда ковылял с костылем и завис посреди пути над следами.

— Допустим, — она кивнула. — И что? Встал отдышаться. Ты тогда совсем слабый был.

— Ты просила дать тебе ответы — я даю. Вот и слушай внимательно, — сказал я серьезно. — Наира, я говорю максимально откровенно и прямо. Я остановился тогда потому, что увидел следы волков мрака. И мало того, они для меня словно подсветились и стали обладать контуром. Внутренне я понимаю, как давно они здесь были вплоть до часов. И это не егерская чуйка или опыт. Я буквально могу сказать, что они были тут, например, ровно три часа назад. Но тогда для меня это было чем-то непонятным, и я смахнул это на последствия удара головой.

Эльфийка молчала, продолжая сохранять бесстрастное лицо, хотя скепсис исчез.

Я говорил и краем глаза следил за ее руками, которые из скрещенного положения просто опустились на бедра, а затем стали теребить край скатерти. Стало быть, дошло. Стало быть, вспомнила ту дорогу и то, как я стоял столбом, смотря на отпечатки.

— Можно сказать, что у меня открылись магические способности, — подвел я первую черту, чтобы не называть навыки тем, чем они являлись на самом деле. — И вкупе с тем, я могу их развивать.

— Во-первых, ты сам сказал, что магия исчезла. Многие не знают причин, но говорят, что это случилось из-за Выброса Тьмы. Во-вторых, магию умели развивать все, кто был ей наделен в той или иной мере. В старые времена людям и имперским эльфам присваивали ранги в зависимости от резерва их души, но это все лирика. Пока что ничего нового я не услышала кроме того, что ты стал обладать магией вопреки тому, что в мире все ее лишились. Продолжай.

Выходит, до Выброса магию тут мерили и раскладывали по полочкам, как у нас разряды у спортсменов. Девка сказала это между делом, а для меня в этой обмолвке было очень много информации.

— Да, вот только моя магия не завязана на… — я попытался подобрать слова, потому что досконально не знал, как здесь все работало. И тут мозг сам подкинул информацию. — На Мировой Энергии. Я и мои способности независимы от нее. Например, сконцентрировавшись я могу стрелять точнее, чем ты из своей снайперской винтовки. Помнишь недавно одна из разломных тварей смогла обойти тебя во время последнего Прорыва, и я ее убил, когда она летела в твою сторону.

— Да.

— Наира, я убил ее целясь при помощи коллиматора. Как много ты знаешь стрелков, которые могут убить летящую цель с такой дистанции без кратника?

Мышцы лица у эльфийки слегка дрогнули. Кажется, что только сейчас она осознала каким образом я убил ту тварь. Для нее это не составляло труда, ведь регулируемая оптика позволяла провернуть такие выстрелы, лишь умело владея оружием и взяв правильно упреждение. Да, это навык, но это куда проще, чем выстрелить, целясь из коллиматора. И уж тем более из механического прицела.

— Я не верю, что ты способен выстрелить метче, чем я.

Видимо тут уже была профессиональная гордость.

— Я готов поспорить с тобой на что угодно, что смогу попасть в цель из мушки точнее, чем ты, — ответил я без всякого бахвальства. — Только давай не пойдем это проверять прямо сейчас, зная твою импульсивность, ладно? Давай разберемся хотя бы с этим.

— Хорошо. Продолжай.

Я набрал воздуха в грудь.

— Я могу лечить. Ты же заметила, что мои синяки на шее, — я оттянул ворот свитера, демонстрируя покрытую щетиной кожу, — исчезли очень быстро. Хрипота ушла. Для таких увечий они прошли слишком быстро, не так ли? А то, что я хожу без костыля и бегаю, как молодой сайгак, тебя не удивляет? Сколько времени прошло с того момента, как я встал на ноги после ужасной травмы? Две недели? Три? Непропорционально мало, чтобы я позволил себе рысачить по тайге без костыля, даже не хромая. Хочешь покажу ногу? — я наклонился, не дождавшись ответа, и рывком задрал штанину вместе с подштанниками, демонстрируя голень, на которой после дичайшей травмы остались только гладкие шрамы, которым навскидку можно было бы дать несколько лет. — Смотри, — я поднял глаза. — Похоже на шрамы от раны, которой от силы три недели, а?

— Нет, — сдавлено ответила она.

Она эту ногу две недели выхаживала. Промывала, бинтовала, шину ладила и сама же считала, сколько мне лежать пластом. Такому свидетелю доказывать ничего не требовалось. Она глядела на гладкие рубцы и явно прекрасно понимала, что вместо него там должны были быть уродливые и припухшие куски плоти.

— Я вижу намерения животных. Могу сказать как они настроены к нам с большого расстояния: доброжелательно, нейтрально или враждебно. Я понимаю животных, и они понимают меня. Но то, что Миша тогда пошел с тобой не значит, что я могу ими повелевать. Мы просто… друзья, — подобрал я самое верное слово, потому что Миша действительно был для меня другом. И, к слову, мне надо было бы к нему как можно быстрее вернуться, чтобы наложить исцеление.

— А реликт? Как ты… как это возможно?

— Это моя особая сила. Я на пять минут становлюсь невероятно быстрым, сильным и ловким. Ты сама это видела, когда мы дрались с У-уком. Видела, как я прыгал, как я боролся с ним вместе с другими животными. Правда платой за это становится невероятная усталость организма на следующие несколько часов. И да, я пробил Когтерезу череп ударом кулака. Это ужасно, но у нас не было выбора.

Несколько секунды мы молчали.

— Послушай, — обратился я к ней, начав внутренне переживать за шатуна, — мне надо проверить Мишу. Хочешь — пошли со мной, я покажу тебе как лечу, чтобы подтвердить слово делом.

— Лечить? От чего? — она на секунду задумалась и лицо ее исказилось. — Только не говори…

— Он заболел тем же, чем болел тот реликт. Не знаю как конкретно, но, наверное, или нализался крови, измызгавшись, или в слюну вляпался, там уже поди разбери. Фактически это бешенство, но прогрессирует оно в организме значительно быстрее. Мне с волками мрака и другими реликтами по мою сторону пришлось объединить усилия, чтобы найти его и усмирить, чтобы затем связать и наложить исцеление. Я не знал поможет ли это, но… к счастью, помогло. Одна загвоздка — зараза все еще в его крови и никуда не делась. Просто крепко спит и в ближайшее время обязана проснуться, так что мы должны торопиться.

Я не стал ей рассказывать, как он выл и просил меня уходить, как мы вязали его впятером и как я оплакивал его на снегу у собственного крыльца. Такое пересказывать нельзя, такое надо просто пережить, но не до сентиментов было мне в данный момент.

— И ты все это время сидишь тут и со мной лясы точишь вместо того, чтобы проверять как он там⁈ — подскочила эльфийка на месте. — Собирайся немедленно, я с тобой!

Вот же ж… Остроухая! Только что грозилась язык откусить, если ответов не будет, а как услышала про больного медведя, так сама меня из-за стола гонит.

Я тоже встал с места.

— Это все вопросы, на которые ты хотела услышать ответ?

— Нет, но раз ты говоришь, что медведь болен и ему нужна твоя помощь, то это первостепенно! Заодно покажешь, как ты «магией», — она пальцами обозначила кавычки, — владеешь.

Собиралась она так, что я едва успевал следить за руками.

Наира сгребла с крючка куртку и накинула ее прямо поверх домашней майки, даже не подумав переодеться. Штаны на ней остались тонкие, в которых она укладывалась спать и встретила меня, зевая, у порога. Ноги эльфийка сунула в ботинки на босу ногу, шнурки затянула через две дырки и рванула к оружейному шкафу, где рывком отворила дверцу, сняла винтовку и небрежно закинула через плечо.

— Ты бы оделась по-человечески, — сказал я, выходя в коридор, принимаясь одеваться. — На улице за двадцать. Пока долетим, застудишься к чертям собачьим, а мне потом тебя выхаживать. У меня нынче и без того полон лес больных.

— Некогда, — отрезала она, застегивая молнию до подбородка. — Ты сам сказал, что ему нужна помощь. Так чего мы стоим? И вообще, я тебя выхаживала, и ты меня понянчишь, не раскиснешь.

— Термобелье хотя бы натяни. Две минуты делов.

— Егор.

Она глянула на меня так, что я понял: спорить бесполезно. Ну и ладно. Насильно на девку штаны натягивать я не собирался, а время и вправду поджимало. Я только сдернул с вешалки ее шарф и сунул ей в руки, покуда она возилась с ботинком, который упрямо не поддавался шнуровке.

— Хоть горло замотай, снайпер.

Шарф она взяла. И даже намотала, что я счел маленькой победой.

Дите мы оставили спать у печи. У-ук на всю нашу возню даже ухом не повел, только перевернулся на другой бок и засопел громче. Наира на секунду задержалась над ним, поправила покрывало, проверила заслонку у печки и только после этого шагнула к выходу.

Упор, поворот, лязг.

Мы выскочили наружу друг за другом, толкнули дверь и, едва не падая на скользких ступенях, скоро спустились.

Доски стояли у крыльца рядышком, ее и моя. Мы вскочили на них почти одновременно. Турбины взвыли, поднимая пластик над сугробом.

— Держись за мной, — бросил я через плечо. — Пойдем поверху, вдоль оврага. Так короче.

Летели мы ходко. Луна стояла высокая, чистая, и снежная равнина под нами отливала синим, как в редкие январские ночи, когда в тайге видно не хуже, чем днем.

Я поглядывал на нее краем глаза. Эльфийка шла чуть позади и правее. Мороз однозначно лез ей под воротник, под майку и ботинки, выхолаживая все до основания. Я знал это точно, потому что сам такое проходил. И знал, что она не скажет ни слова.

Своих не бросают. Даже если свой весит полтонны и ходит на четырех лапах. Он же пошел ее оберегать, когда я попросил и, видимо, Наира чувствовала некоторое обязательство перед шатуном, и поэтому сорвалась так резво.

Знакомая бетонная коробка вынырнула из темноты, подсвеченная тусклой дежурной лампой над крыльцом. Турели на периметре стояли молча, стволами к Разлому.

Я сбросил тягу, спрыгнул с доски и, не глуша ее, сразу двинулся в обход бункера. Наира соскочила следом, придерживая винтовку.

— Куда?

— За дом. Он там устроился, под елью.

Мы обогнули серую стену. Снег с этой стороны лежал нетронутый, только моя вчерашняя тропка вела к поленнице да к дровяному навесу. Я замедлил шаг, вслушиваясь.

Тайга молчала. Ни хруста, ни сопения, ни тяжелых шагов. Ничего.

А ведь я должен был услышать его еще от крыльца. Такая туша во сне сопит на пол-леса. А если и не спит, то должен был бы ворчать чего-нибудь и как-то себя развлекать. Но вместо этого стояла тишина, и от этой тишины у меня внутри все смерзалось в ледяной ком.

Я поднял руку, останавливая Наиру, и пошел дальше один, ступая мягко, с пятки на носок.

С момента последнего применения исцеления прошло больше, чем шесть часов. Я гнал по этому лесу как мог, торопился, но между делом успел и супу похлебать, и в тоннель залезть, и с эльфом на пне посидеть, и с девкой на кухне лясы поточить, а зараза в мишке все это время только и делала, что ждала, когда сможет вырваться из клетки.

Старый ты дурень, Павлодмитрич. Потратил бы пять минут на обратном пути и не серчал бы сам на себя сейчас, да не занимался самоедством.

Вот правду говорят, век живи, век учись, а все равно дураком помрешь, ей-богу.

Раскидистая ель выступила из темноты. Под ее широким шатром белело утоптанное лежбище, аккуратное, вымощенное сухими лапами, как он и настелил себе накануне.

И было оно пустое.

Я замер над лежбищем, и в груди у меня сделалось совсем нехорошо. Снег вокруг был перепахан вдоль и поперек. Глубокие борозды уходили в стороны, будто зверь шатался тут кругами. С нижних веток ели была содрана кора, и светлые щепки валялись прямо на насте.

— Егор, — тихо позвала Наира сзади. — Что там?

Ответить я не успел.

Из темноты, шагах в двадцати от нас, донеслось тяжелое сопение.

Кто-то в глухой черноте под соседними елями дышал. Дышал так, словно пробовал воздух на вкус и пытался разобрать кто пришел к спальнику, врал али друг.

Я медленно, очень медленно повернул голову на звук. Наира за спиной у меня перестала дышать вовсе.

Снег скрипнул под тяжелой лапой.

Я вгляделся в темноту до рези под веками, отыскивая взглядом то место, где над косматой башкой должна была висеть светящаяся строка.

Я замер на месте, вперив взгляд в темную прогалину между двумя вековыми елями. В голове крутилась только одна скверная мысль про просроченные часы, про остывшее лежбище и про то, какую беду я сейчас рискую получить на свою голову.

За спиной едва слышно звякнул предохранитель на снайперской винтовке. Эльфийка застыла позади меня, боясь даже вздохнуть лишний раз.

Пальцы сами собой сжались и разжались. Ежели он выйдет с красной строкой, стрелять я ей не позволю. Только вот девка стояла у меня за спиной с крупным калибром и с собственной головой на плечах, и слушаться моих окриков в такую минуту была вовсе не обязана.

В ельнике протяжно хрустнула мерзлая ветка, послышался выдох, и из дремучего сумрака наконец выплыла знакомая светящаяся строка.

[МИША, МЕДВЕДЬ-ШАТУН, 8 УРОВЕНЬ]

Ого, раньше имени я тут не видал. Что-то новенькое.

Буквы же мерцали желтым, но по их нижнему краю уже начинала виться неприятная рыжеющая рябь. Но то, что Миша был сейчас нейтрален — уже хорошо. Значит я опоздал всего немного, хворь пробудилась, но не успела захватить власть.

Следом за надписью из кустов на свет луны вывалилась косматое туловище.

Медведь отряхнулся всем телом, с шумом втянул носом воздух и вдруг сердито заворчал, переминаясь с лапы на лапу.

— Тьху ты, егерюшка, напужал меня! — пробасил он хрипло, усевшись на зад и принявшись почесывать загривок задней лапой. — А я слушаю, свои это али не свои.

У меня внутри отлегло так резко, что колени на долю секунды сделались мягкими. Я выпустил из легких застоявшийся воздух.

Это я его напугал. Мужик с автоматом крался по ночному лесу к полутонному хищнику, у которого в жилах спит бешенство, и напугал в итоге он. Это кто кого тут пугать-то должен, Михаил Медведьевич, а?

— Так откуда ж тут не своим-то взяться, Миш! — удивился я, подходя на пару шагов ближе и разглядывая мохнатую гору.

Медведь насупился, шумно шмыгнув кожаной розеткой.

— А откель мне знать, ты-то это аль не ты, а? — проворчал он с явной обидой в голосе, поглядывая на меня из-под нависших бровей. — Тутачки вона давеча тоже ваши эти самые гудели, так я потому и ушел поглубже, чтобы на глаза не попастися.

Услышанное мне не понравилось. Ну, во-первых, учуять меня косолапый мог и по запаху, хотя если ветер дул в другую сторону, то тут возникали определенные трудности, однако… «ваши эти самые гудели»?.. Кто ваши и эти самые еще?

— То есть кто-то приезжал? — переспросил я, понизив голос и машинально окинув взглядом темную стену леса за спиной шатуна.

— Да, я ж и говорю, намедни были, только смеркатися стало.

— К моему бункеру?

— Не-а, — Миша мотнул башкой, отчего свалявшаяся шерсть на его загривке колыхнулась тяжелой волной. — Я шибко не высовывался, просто слушал, но кружили тута рядом. Искали поди шось.

— Много их было? — уточнил я, чувствуя, как по хребту тянет холодком.

Шатун наморщил лоб, шевеля ушами.

— Дык кто ж их считал. Гудело в двух местах разом, енто точно.

Новость мне эта не понравилась. Учитывая, что мой дозорный пункт стоял на отшибе, от главного тракта далеко, и случайные гости сюда редко забредали по собственной воле, окромя недавних браконьеров. Остальных вела нужда.

Либо это дотошные ищейки из отдела по борьбе с контрабандой продолжали рыть носом землю после сорванной передачи у старых руин, либо следователи из Канцелярии решили навестить четвертый сектор с внезапной проверкой. Но если последние, то почему к бункеру не подъехали?

Не нравилось мне это все еще и по той причине, что если бы Мише стало худо и хворь снова мозги заняла, то вместо катавшихся на гравибордах я, вероятно, смог бы найти растерзанные трупы и опознать их смогли бы только по тесту ДНК в лаборатории.

А что бы я тогда написал в рапорте? Простите, ваше высокоблагородие, тут у меня медведь бешеный ваших людей на ленты порвал, покуда я на чужой земле с контрабандистами беседовал.

Ладно, с незваными визитерами я стану разбираться поутру, когда рассветет и можно будет спокойно изучить оставленные следы. Сейчас на повестке стояла беда куда более спешная.

Я подошел к медведю вплотную, положив руки на шкуру. Горячий он, что ни говори.

Даже сквозь толстые перчатки этот жар пробивался ясно, а под ладонью частил и колотился пульс, вдвое быстрее того, каким ему полагалось быть у здорового зверя.

— Сам-то как себя чувствуешь, Миш? — спросил я тихо, заглядывая в его воспаленные глаза.

Шатун тяжело вздохнул, опустил морду почти к самым моим сапогам и жалобно забухтел.

— Худо становится мне, егерюшка, — признался он, ворочая в пасти прикушенным языком. — Чую я, зараза эта окаянная в нутре просится наружу, ровно червь какой нутряной гложет. В голове будто шмели дикие гудят, а в жилах кровушка горячей смолой закипает. Еле сдерживаюся, чтоб на деревья не бросаться да не рычать на весь белый свет.

Вот тебе и ответ, откуда борозды у лежбища и содранная кора на ветках. Сидел тут один в темноте, чуял, как в нем поднимается дурная волна, и в одиночку с ней боролся, покуда его человек лясы точил за чужим столом.

Глаза зверя и впрямь слегка подернулись мутной пленкой, а системные буквы над косматой головой вспыхивали желтым все слабее, норовя окончательно сорваться в опасный оранжевый. Срок я все-таки слегка подзатянул, и проклятая хворь в его крови начала медленно оттаивать, стремясь вернуть власть над рассудком шатуна.

— Ну-ка, давай ложись на брюхо, нечего надо мной выситься, — скомандовал я, похлопывая зверюгу по боку.

Шатун покорно опустился на сугроб, поджав под себя лапы.

Я обернулся через плечо и махнул рукой эльфийке.

— Наира, подойди ближе.

Эльфийка, все это время стоявшая поодаль со вскинутой к плечу снайперской винтовкой, неслышно шагнула. На ее лице застыла смесь крайнего изумления и глубокой настороженности. Она переводила взгляд с меня на огромный шатун, который мирно укладывался на мерзлую подстилку у моих ног, и явно отказывалась понимать, каким образом свирепый таежный хищник слушается человека словно дворовый пес, пускай уже один раз он ее и сопровождал до Резерваций.

Ствол она все же опустила к земле. Медленно, нехотя, но опустила.

— Смотри внимательно, — сказал я ровным голосом, стягивая рукавицы и бросая их прямо на снег. — Сейчас лечить его буду. Как раз своими глазами увидишь то, о чем я тебе на кухне рассказывал.

Ледяной воздух моментально обжег обнаженную кожу, но я отмахнулся от этого ощущения. Сделав глубокий вдох, я мысленно произнес.

«Исцеление».

Из ладоней наружу мягко толкнулась теплая пульсирующая волна.

Сначала пальцы согрелись изнутри, прогоняя прочь уличную стужу, а следом сквозь поры пробилось зеленое свечение. Оно мягко разливалось вокруг, напоминая оттенок молодой весенней хвои под ярким солнцем. Сияние окутало кисти и неспешно потекло прямо в густую медвежью шерсть, уходя глубоко внутрь.

Наира за моей спиной судорожно втянула воздух. Изумленный вздох сорвался с ее губ, и эльфийка окончательно замерла на месте.

Я отчетливо слышал, как дрогнуло ее дыхание. Скосив взгляд, заметил, что она смотрела на мои светящиеся руки широко распахнув глаза, в которых отражались зеленые отсветы.

Сорок лет в этом мире не видали живой магии. Ни она, ни ее ровесники, ни целые поколения, выросшие после Выброса. А тут посреди ночной тайги у нее на глазах светились человеческие ладони. Я на секунду задумался, каково ей сейчас, и решил, что понять этого мне все одно не дано.

Зеленый свет проникал все глубже, растекаясь по крупным сосудам шатуна.

Я чувствовал, как под пальцами опадает напряжение в жилах зверя, как жар в теле медленно отступает, приобретая обычную норму. Покрывшиеся пеленой глаза, вновь обрели осознанность. Но самое главное, что начавшая было рыжеть строка, успокоилась и даже из желтого оттенка, стала окрашиваться зеленоватыми тонами.

Тоном мира и дружбы. Тоном доверия.

Прежде я такого цвета над зверьем не видал ни разу, хоть и глядел на десятки меток. Выходит, Миша и вправду меня начал считать тоже своим другом. Первый таежный Тарзан, честное слово.

Миша шумно и сладко выдохнул через ноздри, с видимым наслаждением уронил тяжелую морду прямо на лапы и тихонько заурчал, подрагивая круглыми ушами.

— Ох, благодать-то какая разлилась… — пробормотал он заплетающимся языком, окончательно обмякая в сугробе. — Ровно ключевой водицы в душный полдень испил, егерюшка. Отпустило нутро, полегчало голове-то моей беспутной.

Свечение в ладонях начало постепенно меркнуть, пока окончательно не растаяло. Я убрал руки с медвежьей шкуры и подобрал с земли рукавицы.

Пальцы после этого дела мелко подрагивали, будто я битый час работал отбойным молотком. Я сжал кулаки и подышал в них, отгоняя дрожь, а затем повернулся к Наире.

Эльфийка продолжала неподвижно стоять, глядя на меня так, словно увидела человека из пророчества, или будто бы я только что сошел с небес.

— Ну… — ответил я, разводя руками. — Как-то так. И не смотри на меня так, умоляю.

Она встрепенулась, наверное, догадавшись, как сейчас выглядит.

— Это… это невероятно, — прошептала она, делая несколько аккуратных шагов в мою сторону. — Я могу подойти?

— Миш, ей можно?

— Можно конешно, пошто такие дурные вопросы задаете, — ответил он блаженно, не раскрывая глаз.

— Подходи, — я подозвал эльфийку рукой.

Наира все также осторожно ступая, подошла к Мише и встала рядом. Очень аккуратно, будто боясь, что шатун ее хватанет за руку, она протянула кисть и медленным движением опустила на загривок. А затем стала гладить, словно котенка.

— О-о-о-о… — протянул Миша, от чего Наира отдернула руку. — Э-э-э… — возмутился шатун. — Верни аки было. И за ушком. За ушком гладий.

Я прыснул, не сдержавшись.

— Что такое? Что происходит? — эльфийка металась глазами то на меня, то на Мишу, который уже приоткрыл один глаз и недовольно буровил им Наиру. И от этого мне сделалось еще смешнее.

— Чеши, говорит, за ушком и активнее.

— А?.. — она удивленно уставилась на меня, затем снова на Мишу.

— Ну чево она, — буркнул Миша. — Чай никада медведя не ласкала за ухом. А еще эльфийкой себя считает… Ее деды на моих предках каталися, как мы давеча с тобою, а она руку протянути боицца.

— Смелее, — сказал я, взяв ее за руку, не прекращая смеяться, — гладь, а то он бурчит уже недовольно.

Пальцы у эльфийки оказались ледяными, тонкая кожа сплошь покрылась крупными мурашками от пробирающего ночного холода. Мои же ладони после применения системного навыка еще хранили глубокое внутреннее тепло, словно я только что держал их над углями. Я мягко потянул девушку на себя и положил ее дрожащую кисть на густую медвежью шерсть за ухом.

Наира вздрогнула от непривычного ощущения, попыталась отдернуть руку, подчиняясь инстинкту самосохранения. Я удержал ее ладонь на месте и начал плавно перебирать пальцами мохнатую шкуру, показывая пример.

Миша шумно выдохнул, заерзал башкой по сугробу и блаженно прикрыл глаза.

— О-о-о-о, да-а-а… — протянул медведь раскатистым басом, от которого мерзлая земля под нашими ногами едва заметно завибрировала. — Да-а-а… Туточки… Чутка левее, егерюшка… М-м-м… Да-а-а…

Девичья ладонь под моей рукой дрогнула и расслабилась. Эльфийка уже сама перебирала медвежью шерсть, с замиранием глядя на сомлевшего полутонного хищника. В ее широко распахнутых глазах плескался детский восторг пополам с трепетом. Еще бы, почесать за ухом таежную смерть, которая одним ударом когтистой лапы способна переломить хребет взрослому лосю, доводилось далеко не каждому жителю этого мира.

Убедившись, что дело пошло на лад, я убрал свою руку и отступил на полшага назад, давая им пространство. Постоял немного, глядя на эту умиротворяющую картину, затем кашлянул, привлекая к себе внимание.

— Ты вот что, Миш, слушай меня внимательно, — сказал я строгим командирским голосом. — Бродить по лесу я тебе запретить никак не могу, дело твое хозяйское. Ходи где вздумается, разминай лапы, дыши воздухом. Но накрепко запомни мое условие. Ежели почувствуешь, что внутри опять худо делается, ежели муть в голове поднимется или жар по жилам пойдет, сразу дуй ко мне. Бегом беги, понял меня? Никаких засиживаний в кустах и попыток перетерпеть в одиночку.

Медведь приоткрыл один глаз и посмотрел на меня снизу вверх с деланной серьезностью.

— Понял я, не дурень чай, — проворчал он, шевеля носом. — Буду тутачки поблизости бродити, далеко не уйду. А ежели шо не так в нутре повернется, так я сразу к тебе, егерюшке родному, прибегу.

Ночной мороз уже начал пробираться под мою куртку, покусывая взмокшую спину. Я кивнул эльфийке, развернулся и зашагал в сторону своего бетонного жилища. Наира в последний раз погладила зверя по загривку, подхватила винтовку и поспешила следом.

Над головой висело прозрачное звездное небо, со стороны черной расщелины Разлома тянуло стылым пронизывающим сквозняком. Мы обогнули высокую глухую стену и зашли под козырек четвертого дозорного пункта. Я повернул штурвал, пропуская девушку вперед, шагнул внутрь и задвинул запорные ригели штурвалом.

Я щелкнул настенным выключателем. Тусклый желтый свет залил тесный бетонный коридор, отгоняя тени по углам.

Стянув куртку, я повесил ее на крючок и устало потер заросшее щетиной лицо обеими ладонями. Глаза слипались от недосыпа, а в висках пульсировала тупая монотонная боль от накопившегося за день напряжения.

— Третий час ночи на дворе, — произнес я, глянув на циферблат наручных часов. — Нам спать пора. Если у тебя остались какие вопросы или мысли умные появились, давай отложим их на утро. То же самое касается и твоей резервации. Завтра я хочу знать все, что ты видела там для рапорт. Желательно в мельчайших подробностях.

Наира замерла прямо посреди коридора, вцепившись в край расстегнутого ворота куртки.

— Какого еще рапорта? — спросила она напряженно, сузив глаза. — Для чего? Зачем тебе это?

Я стянул сапоги, аккуратно поставил их под горячую батарею и выпрямился.

— Затем, Наира, что ежели там действительно случилась такая беда и начался эльфийский мор, то Империя просто обязана вклиниться в ситуацию. Мы должны прислать официальную помощь, медикаменты, квалифицированных врачей. Иначе там все вымрут, пока ваши лорды будут делать вид, что ничего не происходит.

— Не вымрем! — выпалила она звонко, упрямо вздернув острый подбородок. — Не в первый раз такое поветрие приходит. Выкарабкаемся сами. Нам чужого вмешательства не нужно.

Упертость в ней взыграла. Дурная гордость, из-за которой простые работяги в сырых корнях загибались целыми семьями, лишь бы не бить поклон соседям. В моей прошлой жизни такие начальники тоже встречались, которые скрывали аварии на производстве ради красивой статистики, пока люди в больницах умирали. Меня это ослиное упрямство резануло по живому.

— Так, Наира, — жестко прервал я ее, глядя в упор. — Мы это обсудим утром. В этом вопросе ты меня совершенно точно не переубедишь. А сейчас марш в душ и иди спать в мою комнату.

Она хлопнула светлыми ресницами, явно сбитая с толку моей резкостью и внезапной сменой темы. Взгляд ее растерянно забегал по коридору.

— А ты? — спросила она совсем тихо.

— Мне есть где спать, — отрезал я, указывая рукой в сторону игровой комнаты. — Так что давай, топай.

— Я вообще-то мылась уже, — пробурчала эльфийка, скрестив руки на груди.

— Ага, — усмехнулся я, оглядывая ее стройную фигуру с ног до головы. — А еще только что бегала по ночному лесу в одной тонкой майке под курткой, потела, пачкалась в сугробах и наглаживала благоухающего мокрой псиной медведя. Так что давай, бегом, топ-топ. Полотенце чистое там есть в шкафу на второй полке.

Наира недовольно засопела, сверкнула на меня сердитыми глазами, но спорить больше не решилась. Скинула ботинки прямо на середине прихожей, стянула куртку и, громко топая голыми пятками по холодному линолеуму, скрылась за дверью санузла. Вскоре из-за тонкой перегородки донесся шум включенной воды.

Я тяжело опустился на табурет в кухне, с наслаждением вытягивая гудящие от долгой ходьбы ноги.

Из-под кухонного стола раздалось тихое ритмичное царапанье. На свет потолочной лампы медленно выкатился Бу. Каменный панцирь картарианина тускло поблескивал, перебирающие по полу трехпалые конечности издавали привычный цокающий звук. Иномирец остановился ровно в метре от моих ступней.

— Как наш косолапый друг, вопрос? — прогудел он.

— Порядок, — ответил я с тяжелым вздохом. — Ему не хуже. Но, увы, и не лучше. Эта дрянь дремлет в нем, и мой навык ее попросту сдерживает, загоняя в спячку. Совершенно неясно, сможет ли зараза его перебороть или он будет постоянно находиться в таком подвешенном состоянии до конца своих дней.

Я помолчал, вслушиваясь в монотонный плеск воды за стенкой, и поделился своей главной тревогой.

— Очень опасаюсь, что со временем она начнет вести себя как мутирующий вирус. Приспособится к моему лечению, найдет лазейку и начнет просачиваться сквозь барьер все быстрее и быстрее. Тогда интервал сократится до трех часов, затем до часа, и в один прекрасный момент я просто не успею добежать до лежбища.

Бу замер на месте, а затем медленно покачал корпусом вверх-вниз.

— Такое возможно, — произнес картарианин со спокойной рассудительностью. — Но при этом не факт, что так и будет.

Я горько усмехнулся, глядя на прагматичного каменного философа.

— Спасибо, — сказал я саркастично. — Утешил.

— Пожалуйста, — совершенно искренне отозвался Бу, развернулся на месте и деловито потопал обратно под тень кухонного стола.

Щелкнул дверной замок. Створка санузла приоткрылась, и в коридор выскользнула Наира. От нее густо тянуло влажным горячим паром и запахом моего дешевого армейского мыла. Она быстро юркнула в спальню, плотно прикрыв за собой дверь.

Я поднялся с табурета, сбросил с себя пропахшую сыростью одежду и отправился под душ. Горячая вода смыла липкий пот, накопившийся страх за жизнь шатуна и остатки таежного мороза. Забитые мышцы немного расслабились, хотя поясницу продолжало неприятно тянуть.

Вытершись полотенцем насухо, я натянул чистые спортивные штаны и прошел в игровую комнату. Большая плазма на стене тускло отсвечивала серым глянцевым прямоугольником, отражая блики дежурного освещения. Я достал из шкафа старый клетчатый плед, бросил его на диван, подсунул под голову небольшую подушку и втопил в нее щекой, мгновенно закрыв глаза.

И снилось мне черт знает что.

То мурчащие летающие коты.

То топающие по коридору говорящие камни.

То мостящаяся под бок светловолосая эльфийка.

Я проснулся оттого, что нос уловил до одури знакомый домашний запах. Где-то совсем рядом громко и невероятно аппетитно шкворчало раскаленное масло. Открыв отяжелевшие спросонья веки, я уставился в серый прямоугольник выключенной плазмы на стене. Первые несколько секунд сонный мозг напрочь отказывался сопоставлять картинку с реальностью. Какого дьявола я сплю на диване в игровой комнате? Затем картинка стала потихоньку вырисовываться. Тяжелый разговор с эльфом у руин древнего храма, беседа с Наирой и поиск больного шатуна.

Я приподнялся на локтях, ощущая, что шея затекла от сна в неудобной позе. Тусклый желтоватый свет из коридора падал прямо на край небольшой подушки. На темной наволочке отчетливо выделялся длинный светлый волос.

Я нахмурился и задумчиво потер уже конкретно заросший подбородок. В голову немедленно полезли обрывки странных ночных видений. Летающий крылатый кот плавно кружил под потолком. Каменный иномирец деловито топал по линолеуму в коридоре. Следом вклинился совсем уж нелепый образ того, как остроухая девка тихо пробралась в комнату, нырнула под клетчатый плед и прижалась горячим телом к моему боку.

Я сердито мотнул головой, прогоняя наваждение. Совсем чердак протекать начал и сны дурные снятся от постоянного недосыпа и нервов. Волос этот стопроцентно прицепился к рукаву еще вчера вечером во время нашей поездки на гравибордах, а ночью благополучно отвалился на постель. Или еще каким-нибудь образом, иного толкования просто и быть не могло.

Поглядев на этот еще секунду, я все-таки смахнул его с наволочки на пол.

Отбросив плед в сторону, я поднялся на ноги, натянул спортивные штаны с теплой рубахой и вышел в коридор. Густой аромат жареного мяса манил, как рукой в мультиках, на кухню.

По дороге я мельком глянул на панель в смотровой. Датчики молчали, лампа вызова не мигала. Часы показывали половину десятого. Стало быть, до следующего лечения оставалось часа три с небольшим, и на этот раз я твердо решил не тянуть до последнего.

— Утра, — сказал я, переступая порог и щурясь от яркого света потолочной лампы.

— Доброго, — привычно отозвалась Наира.

Эльфийка стояла у газовой плиты все в той же домашней майке. Она проворно орудовала деревянной лопаткой по чугунной сковороде, где громко шипели крупные куски ветчины по соседству с тремя разбитыми яйцами. Края белка уже успели покрыться хрустящей золотистой корочкой, пузырясь от высокой температуры. В пустом желудке моментально и очень жалобно заурчало.

Хозяйничала она у меня так, будто прожила тут полжизни. Знала, в каком шкафу лежат тарелки и где стоит соль. А ведь заходила в этот бункер она от силы раз десять. Наблюдательная девка, ничего не скажешь.

— Садись, сейчас наложу, — сказала она, ловко подхватывая сковороду с решетки.

Я опустился на стул, придвинув к себе кружку с заваренным горячим чаем. Эльфийка сгрузила шкворчащую массу на две тарелки, поставила одну порцию передо мной и нарезала пару толстых ломтей хлеба.

Завтракали мы в полном молчании. Я отправлял в рот соленые куски ветчины, макал хлебный мякиш в растекающийся горячий желток и запивал все это чаем. Жизненная энергия медленно возвращалась. Готовила Наира отменно, это я запомнил еще по прошлым разам, но даже такая простая еда из-под ее рук выходила больно вкусной.

А может это я просто проголодался за адреналиновую ночь.

Уничтожив порцию до последней крошки, я отодвинул пустую тарелку, понимая, что как раз под остатки чая можно завершить начатый ночью разговор.

— А теперь давай выкладывай, — произнес я, глядя ей прямо в глаза. — Рассказывай подробно все, что ты видела в резервации. Информацию от твоего сородича у алтаря я получил крайне тревожную, ситуация мне совершенно не нравится.

Наира замерла с недопитой кружкой у губ. Лицо ее мгновенно утратило расслабленное домашнее выражение, и она медленно опустила посуду на стол, затем поднялась с места и отвернулась к раковине.

— Это не имеет ровным счетом никакого значения, Егор, — глухо ответила эльфийка, пустив тонкую струйку воды из крана. — Любое официальное вмешательство со стороны Империи приведет к масштабной катастрофе. Хрупкий мирный договор висит на волоске и если ваши солдаты или инспекторы перейдут границу под видом спасателей, правитель воспримет этот шаг как прямое вторжение. Снова развяжется кровопролитная война.

Я потер ладонью лоб, поражаясь политической наивности этой долгоживущей расы. В моей прошлой жизни кабинетному начальству тоже нравилось пугать простых работяг внешним врагом ради сохранения собственных теплых кресел.

— Сомнительно мне это слышать, — отрезал я, заставив девушку обернуться. — Никто воевать из-за больных эльфов не станет. Империя заинтересована в сохранении ваших жизней куда сильнее, чем все вышестоящие лорды ваших земель.

Она скрестила руки на груди, недоверчиво вздернув светлые брови.

— С какой стати людям переживать о низших сословиях Резервации?

— С такой, что ваш народ добывает в глухой чащобе редчайший древесный экстракт, — принялся я загибать пальцы, поясняя очевидные вещи. — Из этого самого сырья империя производит мощнейшее лекарство от онкологических заболеваний, аналогов которому в мире попросту не существует. Растет нужная флора исключительно на ваших землях. Стоит рабочему люду на нижних ярусах вымереть от заразы, поставки драгоценной смолы полностью прекратятся.

Я выдержал паузу, глядя ей в глаза.

— Понимаешь, о чем я? Как ни крути, а высшее сословие хоть эльфийское, хоть людское, руки марать не станет. Нет поставок — нет единственного препарата от злокачественных опухалей в мире, а значит нет и баснословного дохода. Следовательно, все руководство страны ради сохранения огромного и постоянно растущего капитала, а к тому же еще и ради своего здоровья, проглотят старые распри и гордость. Они пригонят сюда мобильные госпитали, пришлют лучших столичных врачей и вагоны медикаментов, потому что торговая выгода всегда побеждает дурные политические амбиции.

Наира медленно опустила руки вдоль туловища, после чего шаркнула ногами по холодному линолеуму, вернулась к столу и опустилась на табурет.

— Там творится сущий кошмар, — прошептала она и руки эльфийки непроизвольно потянулись к лицу, прижавшись пальцами к вискам. — Подобная хворь навещала нас каждую зиму. Жители кашляли несколько недель, принимали горячие целебные настои и благополучно поправлялись. Мы считали это привычной сезонной трудностью. Но в этому году… в этому году что-то пошло не так.

Я не вклинивался, давая возможность выговориться и получить максимум информации.

— Я ведь три года дома не была, — продолжила Наира, глядя в одну точку на деревянной столешнице. — Три года мне на пост приходили сводки, две строчки казенным слогом. Сезонное поветрие, положение стабильное, повода для беспокойства нет. А позавчера, когда я летела за лекарями для наших раненых, я в первый раз за три года увидела нижние ярусы своими глазами, — она судорожно сглотнула. — Лазареты переполнены больными. Свободных коек нет даже в узких проходах. Ослабленных укладывают на стылую землю прямо под худыми навесами. Вдоль всей тропы горят жаровни, в них жгут полынь со смолой, и от этой вони слезятся глаза. Целые рабочие семьи лежат вповалку друг на друге. Лихорадка сжигает их изнутри, а кашель стоит такой, что в голове гудеть начинает через пять минут прибывания там. А у малого храма стоят на коленях жрецы в белых рясах и поют старый распев, к которому еще с моего детства, наверное, не обращались.

Про распев она сказала совсем тихо, и мне этого хватило с лихвой. Когда народ начинает молиться богам, которых сам же схоронил тысячу лет назад, дело плохо.

— Лекари истощены до предела, — она вытерла ладонью глаз и продолжила. — Тот, которого я привезла к нашим раненым, третьи сутки не смыкал глаз. Я ему пистолет в грудь уперла, чтобы он поднялся и пошел. А он не то, что не обиделся. Он мне кивнул на прощание, как своей.

Я отставил кружку. Про эту подробность она мне рассказывать была вовсе не обязана, и от того, что рассказала, у меня в груди сделалось тесно.

— Зелья совершенно не работают, — продолжила Наира, стиснув пальцы в замок. — Лихорадка неизбежно возвращается с новой силой и добивает больного. Самое ужасное кроется в том, что гибнут даже молодые, которые должны были жить еще много-много лет.

Эльф у алтаря сказал мне слово в слово то же самое. Мрут молодые охотники, которым по всем законам жить и жить. Стало быть, краски он явно не сгущал.

— А правители чем заняты? — спросил я.

— Они делают вид, что ситуация находится под полным контролем, — она криво и очень горько усмехнулась. — Верхние ярусы наглухо изолированы от низов.

— А высшие болеют? — спросил я прямо. — Хоть один из ваших лордов слег?

Наира подняла на меня глаза и медленно покачала головой.

— Я не слышала ни об одном, хотя не сказать, что у меня было время у кого-то расспрашивать. Но наверху окна светятся, музыка играет. Все, как всегда, в общем.

«Все как всегда…»

Казалось бы, разные миры, разная культура, раса иная вообще, а повадки… повадки у элиты почему-то всегда были одинаковыми. Пир во время чумы, так говорили и писали в моем мире. Пока бедные слои населения страдали, высшая каста утопала в золоте, наживалась на бедных и делала максимум, чтобы насладиться моментом, потому что неизвестно, что будет завтра.

— Мне очень жаль это слышать, — сказал я искренне. — Правда.

Наира отмахнулась, снова проведя рукой по скуле.

— Что ты собираешься делать с этой информацией? Нам же нельзя контактировать, а ты собираешься писать в рапорте, что в эльфийских резервациях хворь.

— А кто проверит, что я контактировал? — я вздернул брови. — Мы с тобой не общались, но у меня есть глаза и бинокль. Мало ли что я видел по ту сторону? К тому же, у меня есть проверенные люди, с которыми я могу поговорить и лоббировать процесс проверки так, чтобы ни у кого не вызвать лишних вопросов.

— Что сделать? — уточнила она.

— Можно сказать, тайно повлиять. Не думай, что все люди ненавидят эльфов. Сама же знаешь, что многие из ваших уже много лет живут в империи и даже занимают определенные должности в государственном аппарате.

Эту информацию я получил из памяти, а еще из интернета, когда была свободная минута. И действительно, десятки лет назад империя открыто призывала эльфов к миру, максимально защищала их внутри страны и всячески пресекала шовинистические настроения.

Ясное дело, что это не спасло положения, потому что в маленьких городах, где имперский кулак не мог дотянуться быстро и где оседали эльфы, местные воспринимали их в штыки, но со временем все сгладилось.

Правда сейчас, когда между государствами возник мир, скорее похожий на перемирие, так просто эльфов пускать в империю перестали, ведь в силу вступала юрисдикция. И кто не успел вскочить в страну, тот опоздал. Теперь будьте добры получать ВНЖ и так далее. В общем, возникла классическая бюрократическая волокита, которую, как мне кажется, не любили ни в одном из измерений.

Пока я все это перебирал в голове, у меня складывалась и другая, куда более важная мыслишка. Про то, как беседовать с Ольгой.

А вернее с Ольга Владимировна, которая звонит мне по неофициальному каналу и советует беречь себя. Она сидит в Канцелярии, у нее ходы к научному отделу, и она уже в курсе истории про бешенство. Толкнуть через нее вопрос о проверке дело реальное. Вот только Ольга умна как сто чертей и лишний вопрос задаст непременно. Откуда, мол, Багрицкий, у тебя такие подробности про нижние ярусы. С биноклем, значит, сидел? А чего же он у тебя, милый, сквозь три версты леса и вековые дубы видит?

Поэтому прежде, чем подавать информацию, мне надо сформулировать все это так, чтобы максимально сгладить углы. И говорить не про ярусы, а про шатающихся умирающих эльфов по ту сторону. А еще лучше будет сказать, что нашел одного такого в своем квадранте.

Тут у меня в голове щелкнула лампочка.

Окак… а я ведь могу действительно его «найти» на своей территории и это сработает гора-а-аздо лучше других бумаг.

Остается только надеяться, что как только я запрошу медиков, мне не скажут «выпихни его за границу обратно. Нету тела — нету дела».

Но тут я как-нибудь распетляю, чай не в первой выкручиваться из тяжелых ситуаций.

— К тому же, — продолжил я, — у меня есть неопровержимые доказательства того, что по лесу бродят больные животные, а откуда они взялись — надо уточнять. Поэтому можно пропихнуть еще и вопрос совместных поисков с привлечением и эльфов и людей, что позволит нам на время убрать этот дурацкий и неизвестно кем придуманный набор правил.

Вот на это я и рассчитывал крепче всего. Бешеная белка лежала в столичной лаборатории, пробы с Василя крутили эльфийские алхимики, и обе стороны нынче ковыряли одну и ту же дрянь порознь, каждая в своем углу. А в тайге ей никакая граница не указ, зверье через кордоны бегает свободно. Стало быть, и ловить эту заразу придется сообща, хотят того лорды с генералами или не хотят.

Про эльфийский мор в этой же бумаге я упомяну отдельной строкой, как сопутствующее наблюдение с пограничного поста. Первое просят сами обстоятельства, второе прицепится следом.

— Не представляю как ты будешь этого добиваться, но буду рада, если выйдет, — она шмыгнула носом. — В резервациях действительно беда и… — она замялась, — зная моих сородичей, они будут помирать пачками, как мухи, но фиг попросят помощи.

Я пожал плечами.

— Гордость штука скверная. С одной стороны гордецы обладают часто стержнем в характере, с другой стороны имеем побочные проблемы. Вот, например, как сейчас.

— Угу… — она печально кивнула головой, после чего встала из-за стола. — Так, ладно, я засиделась у тебя. Мне малого кормить надо.

— Я провожу, — я встал вместе с эльфийкой, попутно отправив тарелку в раковину. — Я уберу, не заморачивайся.

В прихожей я снял с крючка ее куртку и подал, придержав за плечи, покуда она попадала в рукава. Наира на секунду замерла от такого обращения, но говорить ничего не стала.

— Стой смирно, — велел я, взявшись за концы шарфа.

Я обмотал ей горло в два оборота, заправил свободный край под воротник и застегнул молнию до самого подбородка. Затем снял с полки собственную шапку, и натянул эльфийке на голову, аккуратно обойдя острые уши.

— Вот теперь порядок. А то вчера в одной майке скакала по морозу, снайпер.

— Мне не холодно было, — буркнула она из-под шапки.

— Ага. Видел я на крыльце, как только приехал, как тебе не холодно было, чуть глаза мне не выколола.

Наира сначала не поняла, что я имел ввиду, а затем смущенно отвела глаза в сторону.

Вот прожил семьдесят лет, а женщин все равно иногда с трудом понимаю. То сама грудью в глаза лезет так, что прям чуть ли не в упор подставляет вырез, то об одном упоминании про реакцию женского организма на холод смущается.

Точно также как увидеть девушку в купальнике и в нижнем белье. В первом случае она будет красоваться, а во втором, если вы незнакомы, визг будет на всю околицу, а казалось бы, в чем разница… но нет, «это другое».

Возился я с Наирой и ловил себя на том, что руки делают это сами. Точно так же я когда-то заматывал Игорька перед школой, придерживая за плечи и приговаривая всякую ерунду. Тело помнило движения лучше головы.

— У тебя еще есть вопросы? — спросил я.

— Да. Но на большую часть из них ты ответил. Однако я до сих пор не знаю, как ты получил магию, которая работает как-то неправильно. Ты хоть сам понимаешь?

— Не-а, — ответил я честно наполовину. — Оно просто есть, и я просто понимаю, как им пользоваться.

И ведь это было почти правдой. Откуда она взялась, эта сила, я и сам не знал ни бельмеса. Кто мне ее выдал, за какие такие заслуги и на кой-ляд, оставалось загадкой почище Разлома. Ежели когда-нибудь встречу того, кто раздает старикам чужие тела с магией в придачу, я ему пару вопросов задам с большим удовольствием.

— Ясно, — она вздохнула. — Ладно.

Я провернул штурвал и толкнул створку. Морозный воздух ввалился в тамбур белым паром, оседая на теплом металле мелкой изморозью. Утро стояло ясное, солнце уже поднялось над макушками елей, и снег на поляне слепил глаза.

Наира вышла на крыльцо, подхватила прислоненную к стене доску и стала спускаться по обледенелым бетонным ступеням. На третьей она остановилась, повернулась ко мне и окликнула, хотя я никуда еще не ушел.

— Егор?

— Да, — ответил я.

— Спасибо.

Я удивленно посмотрел на нее.

— За что?

— За то, что рассказал и наконец-то ответил на мои вопросы. Честно, мне тебя огреть чем-нибудь хотелось за то, что ты постоянно от ответов уходил, но… я рада, что мы поговорили и… Спасибо, что хочешь помочь. Это ценно.

Стояла она на ступеньке в моей старой шапке, из-под которой выбилась светлая прядь, и глядела снизу вверх. Уши у нее заметно порозовели, и списать это на мороз при всем желании не выходило, потому что горло я ей замотал на совесть.

Больше не говоря ни слова, она вскочила на гравиборд и умчалась в сторону своего бункера.

Я постоял на крыльце, глядя, как оседает снежная пыль на месте ее старта.

Ответил на вопросы, значит. Ценно, значит.

Совесть моя от этих благодарностей заворочалась и заскребла. Ответил я ей ровно на ту половину, которую сумел выложить, а вторая половина осталась при мне. Про старика, помершего в чужой тайге. Про Систему, которая гудит у меня в голове и раздает очки за убитых тварей. Про то, что человек, с которым она вчера сидела на кухне и которого целовала до того, ей вовсе не знаком.

Рассказать ли? Стоит ли того?

Но зачем?

Думать об этом сейчас совершенно не хотелось, потому что забот хватало и без того. Я зашел в тамбур, закрыл двери, после чего направился в смотровую, где открыл рабочий ноутбук и принялся составлять рапорт.

И составить мне надо было его идеально, чтобы не было лишних вопросов.

Итак, рапорт… рапорт-рапорт-рапорт… пу-пу-пу… а как его составлять-то в нынешних реалиях?

Память не торопилась мне помогать, хотя я и пытался выудить эту информацию из недр головы, но быстро ничего не всплывало. Напрашивалось несколько предположений: либо предыдущий Егор рапорты не составлял, либо память мне досталась такая же ехидная, как и Система.

Работала она у меня по своему разумению. То выдаст термин, о котором я слыхом не слыхивал, вроде Мировой Энергии, а то на простейшем деле упрется рогом и молчит. Будто сидит в голове ленивый архивариус, который сам решает, какую папку мне сегодня подать, а какую придержать до лучших времен.

Не мудрствуя лукаво, я решил, что самым простым способом будет поковырять рабочий ноутбук. Открыв браузер, я не очень быстро, поскольку в своей жизни с цифровой техникой был не супер-мастак, но вполне уверенно нашел почтовый ящик и, немного поковырявшись в оном, мне удалось найти отчеты, которые Егор Багрицкий отправлял в Канцелярию.

В основном они выглядели как очень краткие пересказы «как я провел лето», только с информацией о том, как прошел месяц на посту.

«Октябрь. Обстановка штатная. Зафиксировано пятнадцать прорывов. Рубеж сохранен, твари за периметр не вышли».

Я кликнул по следующему письму.

«Июнь. Двадцать два прорыва. Одна тварь смогла прорваться через первую линию заграждений. Цель ликвидирована из стрелкового оружия до подхода к зоне сейсмодатчиков. Повреждений имущества нет».

Пролистав еще несколько месяцев, я убедился, что все документы писались под копирку, менялись лишь цифры да названия месяцев.

«Август. Активность в пределах нормы. Десять мелких прорывов. Расход боеприпасов соответствует уставным нормативам».

«Февраль. Обильные снегопады. Восемь прорывов из Разлома. Проведено плановое обслуживание нагревательных элементов на поворотных механизмах турелей. Рубеж под контролем».

«Апрель. Двенадцать прорывов. Все цели уничтожены автоматикой. Личного вмешательства не потребовалось».

Три года службы уместились в три десятка коротеньких строчек. Двадцать две твари за июнь, и ни слова о том, каково это, когда они лезут из тумана всю ночь напролет. Ни жалобы, ни просьбы, ни живого человеческого слова. Парень отписывался так, будто заполнял бланк на выдачу валенок.

И ведь я его прекрасно понимал. Сам тридцать лет строчил в район бумажки про количество обходов и поголовье лося. Начальству нужна цифра. Начальству не нужен человек за этой цифрой.

Я откинулся на спинку стула, побарабанив пальцами по столешнице. Такие сухие сводки годились исключительно для замыливания глаз штабным писарям, которым важно было подшить бумажку в папку и забыть о ней до следующей квартальной проверки. Мою нынешнюю проблему подобная писулька сдвинуть с мертвой точки совершенно точно не могла, а значит требовался увесистый бюрократический пинок, способный пробить толстую шкуру кабинетных генералов.

Открыв поисковик в браузере, я вбил запрос на поиск официальных форм и бланков для рапортов об эпидемиологической угрозе. Пришлось повозиться минут десять, продираясь сквозь ссылки на устаревшие ведомственные приказы, покуда я не выудил на свет божий вполне солидный шаблон военного донесения.

Скопировав форму в текстовый редактор, я принялся заполнять пустые графы, тщательно подбирая слова. Писать я решил сразу на имя старшего следователя Канцелярии Дорофеевой Ольги Владимировны. Во-первых, она уже плотно занималась нашим сектором, а во-вторых, сто процентов имела выходы на вышестоящие чины, с которыми можно будет приступить к работе, а не мурыжить бумажки полгода.

В том, что Ольга прочтет эту бумагу и сразу учует неладное я ни грамму не сомневался. И все равно даст ход проверкам. Я почему-то был в этом уверен настолько же крепко, насколько в том, что она мгновенно мне позвонит, как только откроет письмо и увидит форму заполнения.

Пальцы застучали по клавишам, выбивая на белом поле экрана черные буквы.

'Рапорт.

Довожу до Вашего сведения, что на территории вверенного мне четвертого смотрового пункта зафиксирована вспышка неизвестного инфекционного заболевания среди дикой фауны. Симптоматика указывает на атипичную форму бешенства с ускоренным инкубационным периодом. Зараженные особи демонстрируют крайнюю степень агрессии, полное отсутствие инстинкта самосохранения и гидрофобию. Биологический образец пораженного животного упакован по протоколу химической защиты и передан спецкурьерами для доставки в столичную лабораторию Канцелярии'.

Я пробежался по первому абзацу. Пока что, вроде бы, все выходило нормально.

Про Мишу я писать не собирался вообще, потому что это значит сразу сдать друга с потрохами на анализы, откуда он уже точно не выберется ни под каким предлогом. Пусть уж лучше в бумагах будет одна дохлая белка.

Теперь следовало привязать сюда эльфийскую проблему, сделав это так, чтобы комар носа не подточил к моим источникам информации.

«Дополнительно сообщаю, что при осуществлении визуального контроля сопредельной территории Свободных Эльфийских Резерваций с использованием штатной оптики, мною неоднократно фиксировались факты перемещения тяжелобольных представителей эльфийского населения вблизи государственной границы. За последние двое суток выявлено несколько инцидентов непреднамеренного пересечения демаркационной линии больными эльфами, находящимися в состоянии глубокого бреда и сильной лихорадки. Наблюдаемые симптомы включают надсадный кашель, обильное кровохарканье и потерю пространственной ориентации».

Тут я, конечно, приврал, но приврал с умом и в нужную сторону. Больного эльфа вблизи границы я и вправду видел собственными глазами, вот только не в оптику и не через линию, а на расстоянии вытянутой руки, сидя с ним рядышком на замшелом пне. И кровью он харкал не в бреду, а вполне себе в трезвом рассудке, растолковывая мне беду своего народа.

Господь простит. А ежели не простит, так у меня к нему тоже накопилось пара вопросов насчет капкана в тайге. И вообще это отдельный теологический вопрос, следит ли Он за мной в этом мире или нет? А ежели нет, то все взятки гладки.

Глоток остывшего чая помог смочить пересохшее горло. Я размял затекшую шею и перешел к самому главному аргументу, ради которого вся эта бумага и затевалась.

«Основываясь на визуальных данных, можно сделать вывод о начале масштабной эпидемии на территории Резерваций. Болезнь носит массовый характер и стремительно распространяется среди трудового населения. Считаю своим долгом предупредить, что неконтролируемое вымирание рабочей силы в СЭР в кратчайшие сроки приведет к полной остановке сбора и поставок уникального древесного экстракта. Прекращение импорта данного сырья вызовет немедленную остановку производственных линий Империи, выпускающих препараты для лечения онкологических заболеваний, что создаст прямую угрозу национальной безопасности и здоровью граждан страны, а также ударит по экономической составляющей».

Я прищурился, вчитываясь в светящиеся строчки. Вот так. Бьем прямо по кошельку и по стратегическим запасам. Ни один граф или министр не рискнет отмахнуться от бумаги, в которой черным по белому написано про угрозу срыва поставок самого ценного лекарства в мире.

Можно сколько угодно кричать про умирающих детей, будут создавать видимость работы, собираться собрать собрание для собрания по утверждению планового собрания, но воз останется и ныне там.

А напиши про срыв поставок сырья, и на другой день полетят гравиходы.

'В связи с вышеизложенным, настоятельно прошу инициировать формирование межведомственной санитарно-эпидемиологической комиссии для совместной работы на приграничных территориях. Прошу рассмотреть вопрос о направлении гуманитарного медицинского конвоя в зону бедствия для локализации очага инфекции до момента его перекидывания вглубь имперских земель.

Дозорный егерь РИ-И-003478-Б, Багрицкий Е. Д.'

Я перечитал бумагу от начала до конца, потом еще раз, придирчиво, как перечитывал когда-то протоколы перед отправкой в район. Убрал одну лишнюю запятую, поправил номер пункта.

Курсор мигал над кнопкой отправки, а я все сидел и медлил.

Вот сейчас нажму, и эта писулька уйдет в столицу, и обратной дороги не будет. Тихой жизни у четвертого сектора не станет. Понаедут комиссии, инспекторы, врачи с чемоданчиками, а следом за ними любопытные глаза, которым захочется поглядеть на ушастого мальца в соседнем бункере и на каменного философа под кухонным столом, а также на летающего кота без зрачков, всем своим видом и формой напоминающего уменьшенную копию Разломной Твари.

Только вот на другой чаше лежали переполненные лазареты, жаровни с полынью и жрецы в белых рясах, поющие мертвым богам.

Некоторые люди любят говорить, что это выбор без выбора, где я остаюсь заложником ситуации и под давлением принимаю такое решение. А я считаю, что это осознанный выбор ответственного человека, потому что мне до экстрактов никакого дела нет. Вернее сказать, что это невероятно здорово, что в империи научились вырабатывать такое уникальное лекарство и теперь мир не знает проблем в лечении онкологии, однако лично я считаю, что ежели вопрос касается выживания целого государства с остроухими, пускай и с крайне вредными характерами, я делаю принял правильное решение.

Пускай приукрашенное и донесенное в виде полуправды, но решение чистое по совести и морали.

Я нажал на левую клавишу мышки, отправив письмо конкретному адресату.

Значок отправки крутанулся раз другой и на экране выскочило уведомление, что сообщение было отправлено. Оставалось дождаться, пока Ольга его откроет, прочтет, затем выдохнет, выйдет покурить… почему-то я очень красочно себе представил как она видит мою фамилию на почте, напряженной рукой открывает письмо, а затем, читая, кладет себе руки на лицо.

«Багрицкий, какая проверка, ты что там, с дуба рухнул во время обхода⁈»

Кхе.

Я покосился на ретранслятор, который молчал, но что-то мне подсказывало, что через пару минут он обязательно оповестит меня о входящем вызове. Однако у меня до этого времени было еще чем заняться, раз уж я добрался до ноутбука.

Но первым делом — наведаться к Мише.

Я поднялся из-за стола и накинул куртку. Оттягивать время до крайнего срока совершенно не хотелось. Выйдя в холодный тамбур, я сунул ноги в сапоги, натянул шапку и толкнул створку, после чего спустился по ступеням, обогнул бетонную стену бункера и подошел к разлапистой ели, чьи ветви почти касались земли.

Лежбище встретило меня живописной картиной лежащего шатуна, что, уткнув косматую морду в вытянутые передние лапы, сопел в две дырочки. Бока медведя мерно вздымались, выпуская из ноздрей клубы пара.

Я стянул рукавицы, сунул их в карманы и опустился на одно колено прямо в сугроб. Приложив озябшие ладони к шкуре, я мысленно активировал навык.

Зеленое свечение мягко пробилось сквозь мои пальцы, и волна тепла потекла от кистей внутрь медвежьего тела. Миша во сне чавкнул, повел правым ухом и лениво приоткрыл один глаз.

— Чегось пришел-то, егерюшка? — пробасил он хрипло и вязко, будто пережевывал слова. — Рано ж ишо. Али случилось чего дурное?

— Спи, Миш, все в порядке, — ответил я, продолжая вливать тепло в его жилы. — Решил пораньше процедуру провести.

Шатун довольно заурчал, снова закрыл глаз и расслабленно вытянул заднюю лапу, едва не задев ствол дерева. Когда свечение угасло, я растер ладони друг о друга, поднялся с колен и зашагал обратно в тепло.

Очередная задача выполнена. Косолапый получил еще порцию времени с нормальной жизнью, а я на это же время получил спокойную совесть.

Вернувшись в смотровую, я стянул верхнюю одежду, повесил ее на крючок и снова устроился перед экраном. Письмо ушло, рапорт мой пробивал себе дорогу по канцелярским инстанциям, и в эту минуту я вдруг отчетливо понял одну простую вещь. Служу этому государству который день, ношу казенный жетон на шее, отправляю депеши в столицу, а сам ни черта не знаю о том, как устроена здешняя власть.

Память прежнего владельца тела выдавала информацию рваными обрывками и отдельными фактами, которые требовалось склеивать вручную, что мне очень не нравилось.

Я пододвинул к себе мышку, открыл новую вкладку и полез в местный аналог энциклопедии. Пальцы неуклюже застучали по клавиатуре, вбивая запрос за запросом.

Первым делом следовало узнать имя главного начальника. Страница загрузилась быстро, выдав портрет седого мужчины в темном мундире с золотыми эполетами. Правил здешней страной Государь Император Годунов Федор II Борисович. Глаза у самодержца смотрели с фотографии цепко и властно. А вот дата рождения заставила меня хмыкнуть и почесать подбородок.

Императору стукнуло ровно семьдесят пять лет.

А ведь почти ровесники, а. Один правит половиной земного шара из столичного кабинета, двигает армии и подписывает указы. Второй сидит в бетонной коробке на краю Разлома, тайком прячет больного медведя под елкой и кормит иномирного ребенка докторской колбасой. Зато мы оба точно знали, как ноют поясницы по утрам и как скрипят колени перед переменой погоды. Эта мысль меня изрядно позабавила и в очередной раз напомнила, что какую бы должность человек не занимал, хоть император, хоть фараон или царь-батюшка, а один фиг в крови у него течет точно такая же кровь и нужду справляет идентично всем остальным.

Следом я углубился в министерства и ведомства. В структуру МВД входили привычные мне департаменты охраны правопорядка, а заодно и совсем незнакомые отделы.

Рядом в иерархии стояла СБРИ. Служба безопасности Российской Империи. Ребята в неброских костюмах, о которых даже открытая энциклопедия писала протокольным языком. Три строчки общих фраз про защиту государственных интересов и борьбу с внутренними угрозами. В моем родном мире тоже водились подобные конторы, и попадать в область их интересов строго не рекомендовалось никому.

Дальше пошли чудеса. Я кликнул по ссылке, ведущей к департаментам по делам инородцев. В Империи официально действовал Комитет по правам эльфов. Изучив пару абзацев, я выяснил, что чиновники этого ведомства занимались интеграцией длинноухих граждан в людское общество, выдавали разрешения на работу в столице и решали имущественные споры, а также отстаивали их интересы и защищали от расизма.

Строчкой ниже располагался Комитет по правам дварфов.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и уставился в монитор. Дварфы. Значит, подгорные бородачи тут тоже имеются в наличии. Причем из той информации, что я успел почерпнуть, оказалось, что последние четыре десятка лет империя и дварфийское общество очень плотно и крайне дружно занимались развитием науки. Например, гравиходы, гравиборды и в целом очень многие «грави» были созданы при поддержке и на основании дварфийских наработок.

О как!

Картина складывалась невероятная, а держалась при этом на удивление стройно, так что я только крякнул. Когда-то Игорек оставлял на кухонном столе книжки в ярких обложках про гномов и эльфов. Теперь эти выдумки превратились в юридическую реальность с печатями и подписями.

Внимание мое привлек последний пункт в списке государственных структур.

Министерство Магических Парадоксов.

Я щелкнул по строчке и принялся жадно читать. Ведомство основали ровно через два года после Выброса Тьмы. Как раз тогда, когда из мира исчезла почти вся магия, оставив после себя тлеющие крохи да медленно сходящих с ума лесных духов.

Возглавляли структуру два человека. Министр и граф в одном лице Громов В. А. и Ш. альк'Шатир.

Я вчитался в уставные документы министерства, пытаясь разобраться чем же таким они тут занимаются. А занималась структура изучением любых магических всплесков на территории Империи. Ученые фиксировали аномалии, измеряли их в старых рангах, выезжали на места парадоксов и собирали образцы грунта.

Главной целью ведомства значилось изучение природы магии и поиск способов вернуть ее в мир.

Я поскреб пальцами по щеке.

Вернуть магию в мир? Интересная у них, однако, задача. И непростая, судя по всему, раз они так суетятся и создали целое ведомство. Теперь понятно, почему ученые перерыли на месте пропажи каравана всю вокруг. Это не дает им права там устраивать свинарник, однако стало немного более понятно откуда растут ноги в такой жажде рыть носом землю.

Я сидел перед экраном и переходил по ссылкам, погружаясь все глубже. Мир раскрывался передо мной с новой стороны. За время своего короткого сидения на границе я видел лишь верхушку айсберга из неизвестного Разлома, автоматических турелей, наглых браконьеров и прущих из тумана монстров. А ниже скрывалась занимательная история с дворцовыми интригами, департаментами и комитетами по правам сказочных рас.

И от этого стало немного не по себе. Ежели вся столичная свора корпит в поисках любого магического следа, то мой сектор нынче слаще меда. Тут тебе и всплеск, и пропавший караван, и мужик, у которого ладони светятся зеленым. Рапорт свой я отправил, чтобы позвать сюда врачей, а вместе с ними могут нагрянуть ох как много других инстанций.

И вопросы они начнут задавать в первую очередь мне.

Ох-хо-шеньки хо-хо…

Стар я для всего этого. Очень стар! Но тут уж назвался груздем, полезай в лукошко.

Ретранслятор на стене ожил, замигав желтой лампочкой вызова, отбрасывая на серую штукатурку отсветы.

Я оторвал уставший взгляд от экрана, поднялся со стула и подошел к железному ящику связи. Сняв с крючка казенные наушники, я натянул их на голову и щелкнул тумблером.

— Четвертый дозорный пункт, старший следователь Дорофеева, — раздался знакомый женский голос.

Голос Ольги звучал строго и подчеркнуто официально. За этой канцелярской маской я отчетливо слышал тщательно скрываемое напряжение.

Я невольно расплылся в улыбке, глядя на мигающую лампу.

Знал, что она позвонит. Конечно же знал. А куда ж ей деваться-то с подводной лодки?

— Слушаю вас, Ольга Владимировна, — ответил я в микрофон самым спокойным и усталым голосом, на какой был способен в эту минуту. — Багрицкий на связи.

— Дозорный, доложите обстановку словами.

Я хмыкнул. Сидел тут, слова выверял, перечитывал все по три раза. А выходит, что, не словами описывал ситуацию, что ли?

— Коротко или обстоятельно? — спросил я в микрофон.

— Обстоятельно, только воду не лейте. Что вы видели своими глазами?

— Больных эльфов и зараженное зверье, — ответил я, глядя на желтую лампу ретранслятора. — Две хвори, и между собой они, похоже, никак не связаны. Обе идут со стороны Резерваций. Рассуждаю я так: эльфийская к нам, может, и не переберется, а дикому зверью границ никто не рисовал, оно уже ходит по нашей стороне. В столичной лаборатории по моей посылке что-нибудь узнали?

— Давайте сначала закончим с моими вопросами, если вы не возражаете, дозорный.

Голос у Ольги Владимировны сделался резче и жестче.

Привычку отвечать на вопрос и тут же цеплять к нему свой я нажил еще в прошлой жизни, и нахальства в ней не было ни грамма. И вообще, хорошо, что не вопросом на вопрос отвечаю.

Память у меня к семидесяти стала слабовата, вот раз вопрос возник, значит спрашиваю сразу, получаю ответ и иду дальше своими делами заниматься. В быту я жил по тому же уставу. Заметил, что у шкафа болтается ручка, иду за отверткой сейчас же, иначе она будет болтаться до скончания века и однажды оторвется вместе с дверцей.

— Спрашивайте, — примирительно отозвался я и почесал заросший подбородок.

— Много ли больных эльфов вы видели?

— Тех, что забредали в горячке на нашу сторону, или вообще? — уточнил я.

— Вообще.

— Семь или восемь, если считать вместе с теми, что прибыли в мой квадрант.

Ольга замолчала.

— Допустим, — произнесла она наконец. — Откуда у вас вывод, что болезнь повальная?

— С того, что я сам провожал этих болезных на их сторону, — соврал я гладко, но ладонь у меня все-таки взмокла. — Делал я это ради того, чтобы они не померли в наших сугробах, и чтобы их потом не растащили по кустам лисы. Пока вел, слушал горячечный бред, а в бреду были мольбы о помощи и упоминались нижние ярусы, где, по их словам, ложатся целыми семьями.

Правду ей сказать я не мог. Правда начиналась у меня в погребе, шла подземным лазом к старому алтарю и упиралась в людей, которых Канцелярия точно по голове не погладит. Меня определили бы туда же, третьим с краю. Поэтому углы приходилось сглаживать, как только выходило.

— Вы же сами сказали, что это горячечный бред, Егор.

— А бред теперь автоматом идет за неправду? — я поправил взмокшую и липнувшую к уху амбушюру. — Ольга Владимировна, один случай я бы списал на случайность, второй назвал бы совпадением. То, что повторяется третий раз и четвертый, обычно зовется закономерностью, и за такую арифметику платить придется всем. Сначала начну я, затем гарнизон, а потом близлежащие города.

Она молчала долго. Я слышал, как в динамике потрескивает и как шуршат у нее на столе бумаги.

— Вы понимаете, что, если мы начнем раскручивать это официально, последствия выйдут тяжелыми для всех сторон.

— Прекрасно понимаю, — я сглотнул вязкую слюну. — Понимаю и то, что кое-кто по ту сторону зажрался властью и на собственный народ смотреть перестал. Я не призываю вводить войска и бряцать оружием, но надо хотя бы попытаться понять, что там творится, и помочь больным. Прислать врачей, добавить гуманитарной помощи, доискаться до причины. Потому что, если вымрет целая резервация, Империи от этого лучше не станет.

Она вздохнула прямо в микрофон.

— Не станет, конечно, — сказала она. — Я потому и звоню, чтобы понять, действительно ли там все настолько скверно. Если ваши сведения подтвердятся, мне непонятно одно: почему молчит наместник.

— Как обычно, — я пожал плечами, хотя видеть меня она не могла. — Нет ему дела до челяди в корнях деревьев, покуда в бокале плещется вино, постель чистая и брюхо набито. История такие случаи знала много раз, и всякий раз после удивлялись, откуда взялся мор.

— Ладно. Я инициирую рассмотрение вопроса наверху. Лекарство из древесного экстракта для Империи ресурс критический. Да и для всего мира тоже.

Милосердием наверху дела не решались уже давно, я это понял еще в той жизни, стоя в очереди за справкой. Зато личная выгода умела двигать людей быстрее любых воззваний, и такому рычагу я был только рад. Пусть спасают эльфов ради своего экстракта, лишь бы спасали.

— Я свяжусь с тобой позже, Багрицкий. Мне потребуются подробности. Обсудим, как ты будешь встречать медицинский конвой и пойдешь ли с ним на территорию резерваций. Будь на связи.

На «ты» она переходила в самом конце, когда следователь Канцелярии в ней заканчивался и оставалась просто Ольга. Границу эту я давно вычислил и всякий раз ждал ее с мальчишеским удовольствием, что в моем возрасте, если считать по-честному, довольно смешно.

— Принято, — ответил я. — Но остался еще один вопрос.

— Какой? — удивилась Ольга, словно уже выкинула из головы белку вместе с лабораторией. Но через мгновение исправилась. — А. Да, точно. В общем, информации пока мало, но из того, что успели передать и объяснить, потому что в медицине я не сильна, так это то, что это действительно вирус бешенства, только изрядно мутировавший и крайне агрессивный.

— Это одновременно и чудесная и отвратительная новость, — отозвался я. — Хорошо, что мы минимально знаем с чем имеем дело, но ужасно что мои опасения подтвердились. У ученых голов есть хоть какие-то мысли как нам с этим бороться?

— Пока что нет. Они сейчас бьются над выяснением мутации.

Я чуть себе по лбу ладонью не стукнул.

— Да какое нам дело как эта мутация случилась⁈ Нам надо выяснить как ее остановить! И самое главное — откуда она взялась в тайге?

— Это тоже очень интересный вопрос и нам предстоит его выяснить в том числе. Но на сейчас возьмем паузу и подождем. Отбой.

В наушнике щелкнуло, и связь оборвалась. Я снял наушники и недовольно отбросил их в сторону.

«На сейчас возьмем паузу и подождем». А Миша ждать будет? А другие звери? В какой-то мере я злился и на Ольгу, потому что она могла мы отвесить «нагоняй» ученым в киселе моченым, и на лабораторных крыс тоже, поскольку их интересовала природа вируса больше, чем жизни живых существ, которые могли заболеть в ближайшее время.

В горле у меня пересохло от долгого разговора. Я прошел на кухню, налил из графина кружку воды и выпил ее в три глотка.

Теперь мне оставалось ждать гостей из столицы и готовить участок к их приезду. Столичных гостей я не любил еще в прошлой жизни. А тех, что с бумагами и с правом всюду сунуть нос, не любил вдвойне.

Заодно требовалось посчитать время. До следующей лечилки Мише оставалось часа четыре, и счет этот я вел в голове постоянно.

А еще предстояло сообразить, куда девать на время визита полутонного медведя, которого Канцелярии видеть никак нельзя. Придется отвести в берлогу и туда к нему ходить.

Но прежде всего следовало убедиться, что по моему лесу не бродит лишняя зараза.

Я вернулся в коридор, стянул с вешалки куртку, влез в задубевшие сапоги и подхватил прислоненный к стене ШВ-47. Быстро проверив магазин, я перекинул ремень и следом, толкнув железную створку, вышел на крыльцо.

Мороз взял меня за лицо сразу, и я вдохнул полной грудью, до покалывания под ребрами. Солнце перевалило за середину неба и заливало поляну светом. Ветра почти не было, только с ели у забора сыпалась снежная крупа.

Я спустился по обледенелым ступеням и пошел за бункер, где под старой елью валялся Миша. Медведь лежал на лапнике, уткнув морду в передние лапы. На мои шаги он приоткрыл один глаз и потянул носом. Над башкой у него тускло горела зеленоватая системная строка, и я, подходя, всякий раз первым делом смотрел именно на нее.

— Евевюфка, пришоу? — пробасил шатун, не поднимая головы от снега.

Я похлопал его по загривку.

— Пришел, Миш. Пойдем пройдемся по периметру. Мне надо голову проветрить, тебе полезно лапы размять. Заодно поглядим, не шастает ли по нашим тропам кто чужой.

— Ох, — он завозился и засопел. — А может, ну ее, енту прогулку? Лежу я себе тихонько.

— Належишься еще, — я хлопнул его чуть жестче по боку. — А сейчас вставай.

Шатун закряхтел, перевалился на бок и поднялся на все четыре лапы. Встряхнулся по-собачьи, а потом зевнул во всю пасть. Я увидел желтые клыки и прокушенный сбоку язык, который затягивался медленнее, чем мне хотелось.

Выкатив гравиборд, я встал обеими ногами на платформу и выжал педаль. Турбины тихо завыли и оторвали доску от земли. Вот сколько раз уже езжу, а все не перестаю удивляться. Дивная штука, слов нет.

Мы двинулись вдоль охранного контура. Скорость я держал среднюю, на поворотах переносил вес плавно, потому что доска эта прощает многое, но не дурь. Миша трусил слева, размеренно шагая рядом со мной, похрустывая снегом.

Лес стоял тихий. Мороз щипал мне щеки, а в носу стыло пахло хвоей, корой и звериной шерстью.

— Слушай, Миш, — обратился я к шатуну. — Я все спросить хотел, да руки не доходили. Расскажи, как оно у тебя начиналось.

Медведь покосился на меня на бегу.

— О чем ты, егерюшка?

— О хвори. Как ты себя ощущал в первые дни? Быстро ли помутнело в голове после того, как ты дрянь подхватил?

Шатун сбавил ход, перешел на тяжелую рысь и долго шлепал губами. Я сбросил скорость, выровнялся с ним и ждал. Торопить его я не стал, потому что вспоминать про павших товарищей и уж тем паче говорить всегда нелегко.

— Тяжелая енто, егерюшка, — проворчал он наконец. — Трудно сказать в точности. Сперва ничавошеньки не было. Почесалося в нутре чутка, да и прошло. С чего оно почалось то вообще. Я ж тогда в кровушке Василя изгваздался, а потом, как к себе в берлогу воротился, так по привычке шубу вычищать стал.

Ясно. Как я и предполагал.

Он замолчал, подбирая слова.

— Опосля жажда пришла, — сказал он глухо. — Пью студеную водицу из ручья, пью, а напитися никак не могу. А потом в брюхе огонь занялся. Жгло так, ровно я живых шершней наглотался.

— А с головой что делалось?

— С головой беда пришла скоро, — медведь мотнул башкой. — Ровно туман багровый на глаза пал. Гляжу на лесину, а она красная. Гляжу на снег, а он кровею залит. И злоба такая берет, шо сил нетути. Рвати хочется, кусати, крушити все кругом. И голос чужой в голове орет, повелевает. Порвати. Убити.

Он выпустил облако пара и потряс головой еще раз.

— Скоро енто накатило. Может, день, может, два. Я время в горячке потерял. Ничавошеньки не помню, окромя того, как потом пришел в очередной раз к ручью жажду утолить, а мне горло сомкнуло и ни туды и ни сюды. А затем совсем худо стало и забылся я.

— Понятно, — кивнул я. — Значит, по мозгам зараза бьет почти сразу за жаром. Буду иметь в виду.

Мы проехали еще с полкилометра, и я все прикидывал, чем это знание мне поможет. Выходило, что времени у меня в запасе почти нет. Если завтра сляжет росомаха или лисий выводок, кинуться туда я успею только в первые сутки. А лечилка у меня одна и заряжается шесть часов и на всех разом уж точно не хватит.

— Егерюшка, — сказал вдруг Миша. — Ты веревки-то не выбрасывай.

— Это еще зачем? — удивился я, потому что, как мы уже выяснили, если на ночь прикладывать руки к Мише, то до раннего утра он спокойно спит себе и не ерзает.

— Вяжи меня на ночь. Покудова совсем не пройдет. Я ж себя во сне не слышу.

— Свяжу, раз просишь, — сказал я. — Только веревка тут не лекарство, Миш. Лекарство я тебе в бок вливаю каждые шесть часов и вливать буду, покуда эта дрянь не выдохнется совсем. А веревка так, для твоего спокойствия.

— И для твоего, — пробасил шатун.

Я пожал плечами.

Старый ельник встретил нас плотной стеной. Деревья тут стояли часто, ветви переплетались над головой, и солнце сюда почти не пробивалось, отчего мне на минуту показалось, что уже вечер.

Метки я увидел раньше, чем движение.

На границе видимости, между двумя стволами, вспыхнули желтые системные строки. Я перенес вес на пятки, доска клюнула носом и встала. Миша замер рядом.

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

[ВОЛК МРАКА, 5 УРОВЕНЬ]

Из тени на прогалину вышли три зверя, и снег под ними почти не скрипнул. Глаза горели ровным желтым огнем, и никакой кровавой мути я в них не увидел.

Руку я на всякий случай положил на цевье, но предохранитель трогать не стал. Эти трое ходили по моей земле по уговору и держали данное мне слово Волка Мрака. Самого Вожака с ними не было.

— Доброй охоты, — сказал я. — Что скажете, волчаты? Как сами? Никто пену не пускает?

Средний волк шагнул вперед. Ростом он взял выше прочих, и я разглядел широкую грудь и седые подпалины на морде.

— Мы здоровы, человек, — ответил зверь. — Стая держит запрет. Чужой крови не пьем, палой дичи не трогаем. Хворых промеж нас нет.

Уже легче. Отрадно слышать, что следят за своими и уговору следуют, потому что потерять сейчас союзную стаю означало ослепнуть и оглохнуть на добром куске леса.

Молодой волк, что стоял слева, все это время держался вполоборота к Мише и близко его к себе не подпускал. Шерсть на загривке у обоих при этом немного топорщилась.

Вот не зря мне говорил Лешрак, что звери на то и звери, что слово-то они ему дали, а один фиг будут грызться между собой.

— Видели чего чудного на квадрате? — я обвел рукой чащу. — Бешеные лисы, белки, прочая мелочь?

Волки переглянулись, и я заметил, как разом дернулись у них уши.

— На твоей земле тихо, егерь, — снова заговорил старший. — Двух чужаков мы прогнали за реку, они были чистые.

— Чужаков? — уточнил я. — Опять, что ли, браконьеры повадились?

— Нет. Молодец с девицей были. Чего забыли неясно, но мы на них выскочили, оскалились, облаяли, как могли, они деру и дали. Но вожак велел передать иное.

— Говори.

— Вожак ходил по ту сторону, — волк повел черным носом на запад, в сторону оврагов, за которыми начинались Свободные Эльфийские Резервации. — Туда, где живут двуногие с длинными ушами. Он чуял там дурную кровь. Много дурной крови. И видел то, чего в лесу отродясь не водилось.

— Конкретнее, — сказал я, ощутимо напрягшись.

— Нам он того не сказал, — волк приоткрыл пасть и показал белые клыки. — Велел, чтобы ты пришел сам. До заката. Ждет у Кривой Сосны.

— Один приходи, — добавил старший, поглядев куда-то мимо меня.

— Это чье слово, твое или Вожака? — спросил я, и голос у меня сел.

— Вожака.

— И с чего вдруг? — уточнил я. — Какая разница-то?

— Нам то неведомо. Таково слово вожака. Бывай, егерь.

Волки развернулись и ушли в ельник, и ни одного сучка под их лапами я не услышал.

Я остался стоять на доске и слушал, как ходит ветер в кронах. Дело закручивалось скверно. Вожак углядел у эльфийской границы такое, о чем не стал говорить даже своим бойцам. Для зверя с его норовом это много значит, потому что молчат они обычно из двух причин, от стыда и от страха. Стыда я за ним отродясь не замечал.

— Шош делать будем, егерюшка? — подал голос Миша и почесал бок задней лапой.

— Поеду к Кривой Сосне, — сказал я, глядя в ту сторону, куда ушли волки. — Один поеду, Миш. У стаи нюх честнее нашего с тобой, спорить я с ним не стану. А ты пойдешь домой и ляжешь. К темноте я вернусь и веревки принесу, как обещал.

Медведь ничего мне не ответил, только шумно потянул носом воздух.

Я надавил ногой на педаль тяги, развернул доску, и турбины снова наполнили гулом морозный воздух. Миша потрусил следом за мной и через полкилометра мы разминулись. Я к сосне, а он к бункеру.

И когда я поворачивал, отводя взгляд, заметил, как зеленоватая строка над медвежьей башкой мигнула и на мгновение пошла рыжиной.

Я выжал педаль тяги до упора, заставив турбины взвыть на полтона выше. Гравиборд послушно рванул вперед и тайга замелькала по обе стороны узкой просеки сплошной зелено-белой стеной.

Мне пришлось слегка пригнуться и перенести вес на пятки, закладывая плавный вираж между двумя широкими елями. Мышцы на бедрах напряглись, удерживая равновесие.

Гнал я быстро, торопясь сберечь драгоценное время. Тот мимолетный рыжий отблеск над косматой башкой шатуна, который я успел заметить перед самым расставанием, крепко засел у меня в памяти и совершенно не давал покоя. Хворь внутри зверя боролась, искала лазейки и сдаваться не собиралась. Мне нужно было обернуться к Кривой Сосне и обратно до того, как эта дрянь снова возьмет верх над рассудком моего друга.

Попутно я размышлял о Вожаке. Он позвал меня на личную встречу, отослав прочь свою стаю. Звери такого ранга и возраста пустым трепом не занимались, и ежели он решил обговорить находку с глазу на глаз, значит, дело принимало совсем скверный оборот.

Просека вильнула вправо, местность пошла на подъем, и впереди показалась знакомая прогалина.

Кривую Сосну на этом участке периметра знали абсолютно все, потому что росла она в полном одиночестве на невысоком заснеженном пригорке, заметно возвышаясь над окружающим низким подлеском.

Ствол у нее выглядел совершенно неестественно, словно кто-то ради забавы ухватил молодое деревце за комель и макушку, скрутил его винтом, да так и оставил расти дальше. Кора на сосне давным-давно лопнула, образовав глубокие спиральные борозды. Хвоя на этих изогнутых, переломанных ветвях казалась темнее и гуще, чем у обычных деревьев, а на ветру сосна издавала глухой надрывный скрип.

Я сбросил скорость, плавно отпуская педаль. Гул турбин сменился низким рокотом, скорость упала до скорости неспешного пешехода. Заложив широкую дугу, я направил гравиборд к подножию пригорка.

В густой тени под самыми нижними, раскидистыми лапами сосны лежала массивная темная гора.

Вожак стаи Волков Мрака отдыхал на снегу, положив голову на вытянутые лапы.

Он лежал совершенно неподвижно. В том, что реликт услышал меня еще за версту, я ни капли не сомневался, поскольку слух у таких зверей улавливал малейший шорох, недоступный человеческому уху. Однако ни единым мускулом, ни дрогнувшим ухом волк не выдал своего интереса до тех пор, пока я не подъехал вплотную.

Стянув с лица заиндевевший воротник куртки, я поправил висящий на плече автомат.

— День добрый. Твои передали, что ты что-то нашел.

Я произнес это спокойно, глядя прямо в оранжевые глаза реликта, которые вспыхнули в тени под еловыми лапами.

— Нашел, — ответил волк, медленно поднимаясь на лапы и отряхивая шкуру от налипшего снега. — Идем, надо пройтись.

Доску гравиборда пришлось оставить у самого подножия заснеженного пригорка. Я закинул ремень автомата за спину поудобнее, проверил фиксацию магазинов в разгрузке и зашагал следом за огромным черным зверем.

Мы шли в полном молчании. Тайга вокруг стояла насупившаяся под шапками снега. Мороз крепчал, пощипывая щеки и вымораживая колкую влагу на усах. Я дышал ровно, стараясь соизмерять шаг, однако идти по снежной целине за лесным реликтом оказалось делом крайне непростым, но куда деваться.

Шли мы примерно с полчаса. Я давно потерял счет привычным ориентирам. Местность пошла овражистая, кругом громоздились глухие буреломы и вывороченные с корнем гигантские стволы. Я прикидывал в уме маршрут и понимал, что мы забрались куда-то на самую границу секторов. Чья тут нынче пролегала земля, имперская или относящаяся к эльфийским резервациям, разобрать было невозможно. Столбиков с орлами здесь не ставили.

Впереди показалась небольшая прогалина, плотно зажатая между стволами сухих мертвых берез. Вожак остановился и мотнул башкой, указывая мне путь.

Я сделал еще несколько шагов, и в нос мне резко ударил густой медный запах. Запах свежей крови мешался с резкой вонью вспоротых внутренностей, отчего у меня в горле моментально встал ком.

На белом нетронутом снегу расплылось огромное бурое пятно. Вокруг валялись выдранные с корнем клочья серой шерсти, расколотые мелкие косточки и разбросанные куски требухи. Выглядело все это месиво так, словно тут сошлись в рукопашную два свирепых хищника, только масштабы бойцов оказались поменьше.

Я опустился на корточки и стал рассматривать. Кровь уже успела схватиться плотным льдом, но под ней, на самом дне снежной ямки, еще угадывалось слабое остаточное тепло.

Прищурившись, я всмотрелся в истоптанный снег. Система в голове отозвалась, вывесив перед глазами тусклые желтоватые строчки.

[Заяц, 2 уровень, 15 часов назад]

[Еж, 2 уровень, 15 часов назад]

[Полевка, 2 уровень, 15 часов назад]

Я повел глазами правее, разбирая путаницу мелких следов на окраине кровавого пятна, и прочитал еще одну системную цепочку, от которой у меня брови сами собой поползли на лоб.

Вмятины принадлежали ежу и крупной полевке. Я сидел на корточках, переводил взгляд с клочьев заячьей шкуры на окровавленные иголки, раскиданные по всему краю прогалины, и отказывался верить своим глазам. В лесу валялись три маленьких изодранных трупика, превращенных в сплошное кровавое месиво.

Бред какой-то. Ушастый травоядный зверь, который при малейшем виде опасности должен сверкать пятками в кусты, сцепился насмерть с колючим клубком и грызуном. И самое дурное заключалось в том, что еж в эту морозную пору обязан крепко спать в глубокой норе под корнями, а не шастать по сугробам в поисках драки.

Либо законы природы в этом мире не работали по аналогии с моим прошлым, либо я откровенно не понимал почему еж проснулся посреди зимы и стал шататься по лесу, где ему еды найти было физически негде.

Но размышлять об этом сейчас было не время. Выполз и выполз, фиг с ним, уже ничего не исправить. Но как он умудрился подцепить заразу, раз решился сойтись с другими мелкими тварями?

Я тяжело выдохнул облачко пара, соображая суть произошедшего. В итоге они просто искромсали друг дружку когтями и зубами, и последний выживший околел тут же от полученных рваных ран и потери крови.

— Хорошо, допустим, ты это нашел, — произнес я, поднимаясь на ноги и отряхивая налипший снег с колен. — Но к чему такое таинство? Задрались мелкие лесные звери, дело понятное, хворь по тайге гуляет. Зачем было уводить меня от стаи ради кучки заячьей шерсти и ежиных иголок?

Волк глухо рыкнул, и звук этот поразительно напомнил мне человеческий саркастичный хмык.

— Это не все, — ответил зверь, брезгливо отвернувшись от кровавого пятна.

Он снова неслышно двинулся в чащу, увлекая меня за собой.

Я поправил съехавший ремень автомата и зашагал следом, проваливаясь по колено. Мы продрались сквозь плотный обледенелый кустарник, с которого мне за шиворот посыпалась колкая снежная пыль. Холодные иголки впились в разгоряченную кожу шеи, заставив передернуть плечами.

Пройдя еще метров двести вглубь ельника, я вдруг ощутил неладное.

Уши уловили странный звук, которому в зимнем промерзшем лесу делать было совершенно нечего. Тихое, размеренное журчание живой воды. Я даже потряс головой, думая, что мне почудилось с усталости. При нынешних суровых минусах любая влага обязана заледенеть напрочь.

Однако мы вышли к неглубокому распадку, и я увидел все собственными глазами.

Из-под заледенелого валуна пробивался тонкий ручеек. Он весело журчал, перекатываясь по черной донной гальке, тянулся ровной блестящей змейкой метров на десять и точно так же уходил обратно под мерзлую землю, теряясь в толстых переплетенных корнях мертвой ольхи. Вода густо парила на морозе, но совершенно не думала замерзать.

Я подошел вплотную, опустился на одно колено у самой кромки и присмотрелся. Воздух над ручьем обдал мое лицо сыростью и на удивление заметным теплом.

— Только не пей, — веско сказал Вожак, останавливаясь у меня за спиной и втягивая носом воздух.

— Да ясен-красен, — хмыкнул я, внимательно разглядывая бережок.

Я опустил взгляд ниже и изучил притоптанный снег у кромки воды. К самому краю ручья тянулись глубокие свежие борозды. Вот знакомый вытянутый заячий след, вот мелкие ямки от коротких ежиных лап. Они приходили прямо сюда, лакали теплую странную воду, а затем то ли сразу, то ли через несколько часов или дней сошлись на полянке и размотали друг дружку в клочья.

— И, как мне кажется, ты не просто так меня сюда привел, — я поднял голову и посмотрел на огромного реликта, ощущая нарастающую тревогу в груди.

— Естественно, — отозвался зверь, шевеля черными ноздрями. — От этой воды и заразились другие. От нее дрянью веет едва-едва. Запах очень тонкий, и потому, думаю, не все звери смогли распознать отраву. Но у меня нюх крайне острый. Наверное, самый острый во всем лесу. И я могу тебе сказать, что пить ее нельзя никому, иначе станет…

— Козленочком… — перебил я волка задумчиво, продолжая разглядывать струящийся белый пар над водой.

Зверь непонимающе моргнул оранжевыми глазами и по-собачьи наклонил голову вбок. Уши его удивленно дернулись.

— Каким еще козленочком?..

Я усмехнулся в усы, чувствуя всю нелепость ситуации. Русские народные сказки в этом альтернативном мире длинноухим эльфам и разумным реликтам никто на ночь не читал. Шутка моя улетела в пустоту.

— Присказка есть такая в моем краю, — пояснил я. — Не пей из копытца, козленочком станешь. Ты продолжай свою мысль, волче, это я так, размышляю вслух о былом.

Вожак недовольно фыркнул, явно не оценив моего юмора в такой ситуации.

— Загадками говоришь, егерь. Но я тебя привел сюда потому, что этот ручей имеет свой главный источник в другом месте. Вода берется из земли и уходит дальше по своим протокам. Сам я туда идти не хочу. Я не боюсь, но опасаюсь.

Я оперся руками о стылые колени и поднялся на ноги.

— И правильно делаешь, волче, — сказал я, отряхивая рукавицы. — Сейчас надо держать уши востро и лишний раз на рожон не лезть. Геройствовать будем потом, когда поймем в точности, с чем дело имеем.

— Я могу тебя провести к самому источнику, — продолжил реликт, и в глубоком рыке его прорезалась первобытная звериная мощь. — Но туда нужно взять других сильных зверей. Своих младших я туда не пущу. Слишком опасно. Моя стая должна держать рубеж и беречь молодняк.

Рассуждал он грамотно, как настоящий вожак и отец семейства. Рисковать своими он не желал, и я безмерно уважал его за эту ответственность. Подставлять молодняк под неизвестную отраву самое истинное безрассудство.

— Понимаю тебя, — кивнул я, прикидывая в уме наши скудные бойцовские резервы. — Можем взять с собой росомаху и Мишу. Как считаешь, сгодятся они для такого дела?

Волк обнажил длинные желтоватые клыки и недовольно зарычал, переминаясь с лапы на лапу.

— Миша болен. Думаешь, он справится?

— Справится, — ответил я твердо, глядя волку прямо в пылающие глаза. — Я ему помогаю всеми силами. Он сейчас в полном порядке, рассудок у него чистый и ясный. Главное лечение не пропускать, и он будет крепко держаться на лапах. Я за него ручаюсь головой.

Вожак замер, пристально изучая мое обветренное лицо. Не сказать, что мы «бодались» характерами, но волк, кажется, испытывал меня на прочность. Уверен ли я в своих словах? Или стыдливо отведу взгляд, проявив слабость и подтвердив то, что я не уверен.

Я выдержал о испытание, не сморгнув и не отведя глаз ни на миллиметр. Мое честное егерское слово в этом лесу значило многое, и реликт это прекрасно помнил со дня, когда я вернул им щенка в полном здравии.

Он снова переступил с лапы на лапу, успокаиваясь.

— Я тебе верю, егерь. Давай возвращаться обратно. Я схожу за росомахой, а ты иди за Мишей. Пойдем на дальнюю разведку вчетвером. И нам еще нужно решить, что делать с ручьем, чтобы другие звери прекратили из него пить.

Мы развернулись и пошли по своим же следам обратно к Кривой Сосне. Шагал я размеренно, экономя дыхание, а в голове у меня наперебой вертелись мысли.

Вопрос волк задал абсолютно верный и своевременный, поскольку открытую воду надо было срочно прятать от лесной фауны. Только вот как провернуть такое дело посреди зимы? Мерзлую каменную землю ковырять саперной лопаткой являлось делом совершенно безнадежным, я бы только ладони в кровь стер и черенок сломал в первые же пять минут.

Оградить водопой заборчиком из веток? Курам на смех. Заяц легко подкопает лапами, белка перепрыгнет по веткам, а для кабана эти гнилые палки вообще не послужат преградой, он их снесет и не заметит.

Нужно будет спросить совета у Бу. Картарианец умел возводить какие-то защитные системные пиктограммы и ловко управлялся с магическими силовыми потоками. Возможно, он сможет придумать, как надежно запечатать ручей или перекрыть его невидимым прочным барьером, чтобы мелкая дичь не могла добраться до отравленной воды.

Заодно у меня возникла дельная мысль притащить к этому ручью пару пустых чистых колб, чтобы набрать отравленной водицы для столичных умников. Пусть изучают состав в своих лабораториях, раз уж мы сами наткнулись на первоисточник распространения этой мерзости по тайге. Ольге образец будет лучшим аргументом в любых кабинетных спорах.

Желудок недовольно стянуло голодным спазмом, и я сглотнул скопившуюся слюну. Хворь шагала по лесу широким шагом, заражая всех без всякого разбора на виды и уровни. Ежи, зайцы, огромные реликтовые хищники. И если Вожак оказался прав, и у этой воды где-то существует главный глубинный источник, нам предстоит прогуляться туда, где зараженных животных может быть троекратно больше.

Значит и твари должны быть сильные. Хотя любой укус зараженного зверя у моих соратников мгновенно станет точкой отправления в прекрасное путешествие «сойди с ума от бешенства». И всех их залечить я не смогу.

Нужно для них сделать какую-то броню. Что-то наподобие конского барда, который надевали на лошадей в средневековье. Только где ж ее взять и подручный материал найти посреди зимы?

С волком мы условились снова встретиться у Кривой Сосны через пару часов, как только соберем нашу ударную группу. Вожак растворился в густой тени кустарников так же бесшумно, как и появился, оставив меня один на один с белой заснеженной тишиной.

Я подошел к оставленному гравиборду, смахнул снег с деки, встал на платформу и выжал педаль, выезжая обратно к бункеру. Время начало утекать сквозь пальцы слишком быстро, и мне следовало действовать на опережение, покуда лес окончательно не сошел с ума.

Гул турбин послушно стих, стоило мне отпустить педаль тяги у самого крыльца жилища. Платформа мягко просела на снег и я сошел с доски, разминая затекшие от долгого стояния икроножные мышцы.

Обогнув угол бункера, я зашагал к разлапистой ели, где Миша лежал на своем привычном месте, раскинув огромные лапы поверх настеленного сухого лапника. Зеленая системная строка ровно светилась над косматой головой, не подавая признаков опасной рыжины. Услышав мои шаги, шатун приподнял морду и шумно втянул воздух черным кожаным носом.

— Здрав будь, егерюшка.

Я подошел вплотную и опустил голую ладонь на жесткую медвежью шерсть на загривке.

— Слушай меня, Миш, — произнес я, глядя в умные звериные глаза. — Дело у нас образовалось спешное. Волк нашел в лесу дурное место. Надо нам с тобой, Вожаком и росомахой туда прогуляться, поглядеть на источник этой заразы.

Медведь повел правым ухом, шумно выдохнул, обдав мою руку горячим паром, и неспешно поднялся на все четыре лапы.

— Погуляти так погуляти, егерюшка, — пробасил он хрипло, переминаясь с ноги на ногу. — Я завсегда готов с тобою идти кудой скажешь. Скушно мне тутачки лежать пнем. Да и лапы размять опосля хвори зело полезно будет. Вопросов нету. Эх, раззудись плечо, размахнись лапа, — выдал он.

Я похлопал его по крутому боку, чувствуя под ладонью мощь полутонного хищника. В голове у меня крутилась одна крайне циничная, но очень прагматичная мысль, от которой на душе становилось чуточку легче.

С шатуном в предстоящей вылазке мне будет работать гораздо проще, чем с остальными реликтами. Звучало это дико, но факт оставался фактом. Ежели в лесу на нас выскочит стая зараженных белок или дурной секач пустит в ход клыки, Мише укус уже ничем не навредит. Дрянь и так текла по его венам, усыпленная лечением. Подцепить бешенство во второй раз невозможно, вирус уже занял свою нишу в организме медведя. И коли случится так, что его ранят, то я просто обработаю увечья и на том порешим. А вот Мрак и росомаха…

Судьба этих двоих висела тяжким грузом прямо у меня на шее. Морозный воздух обжег пересохшее горло, когда я представил последствия случайного укуса для союзных реликтов.

Я отнял озябшую руку от медвежьей шкуры и сунул ее в карман теплой куртки, согревая пальцы.

Лесная хворь передавалась через кровь и слюну мгновенно. Ежели бешеный заяц умудрится тяпнуть волка за лапу, или зараженный еж пропорет иглами брюхо росомахе, я получу огромные проблемы в виде двух гигантских обезумевших монстров, готовых рвать все живое на своем пути.

Вытянуть такое лечение я физически не смогу, ведь навыка мне на одного Мишу едва хватало. в этот график еще двух реликтов, и все — пиши пропало.

А что это значит? Значит, что реликтов требовалось защитить. Одеть в какую-нибудь броню, способную выдержать укус мелкой твари или удар клыка.

В прошлой жизни бывалые охотники часто шили для своих лаек широкие брезентовые ошейники с войлочной подкладкой, чтобы кабан не вспорол собаке горло секачом. На медвежью охоту псов наряжали в плотные жилеты.

Мне предстояло соорудить нечто подобное, только размеры бойцов отличались разительно.

Я мысленно перебрал содержимое казенного склада в бункере. Видел я там пару плащей-палаток и запас бронепластин для своей разгрузки, которые я не использовал по ненадобности. Но это уже излишек. Мне бы какого-нибудь поролона побольше или что-то такое, чем набить пространство и не дать дотянуться до тела.

И, естественно, вторая проблема крылась в исполнении. Проткнуть толстый брезент цыганской иглой я смогу, но сшить из кусков надежную конструкцию, которая не развалится на волке при первом же рывке, мне не по силам. Тут требовалась женская рука, умеющая кроить, подгонять по размеру и накладывать крепкие швы.

Динь.

Над головой, словно в мультфильме, зажглась лампочка

Я развернулся на пятках, хрустнув настом, и скорым шагом направился обратно к гравиборду.

Вскочив на платформу, я до упора выжал педаль тяги и доска рванула вперед, набирая скорость.

Я гнал прямо по дороге, игнорируя уставные инструкции и правила патрулирования, пролетев мимо пограничных красно-белых столбов, разделяющих сектора.

Мне было абсолютно плевать, если кто и заметит. Угроза, исходящая от незамерзающего отравленного ручья, перекрывала любые бумажные выговоры от столичного начальства. Ежели хворь прорвется дальше, никакие регламенты нас не спасут.

Серый бетонный силуэт соседнего пункта вынырнул из-за еловых крон.

Я сбросил тягу, плавно осаживая доску у самого крыльца, после чего спрыгнул на землю, пробежав несколько шагов по инерции.

Наира обнаружилась тут же. Эльфийка размеренно прохаживалась вдоль глухой стены своего бункера, видимо, проверяя внешние контуры проводки или просто разминая ноги. Нынче она оделась по уму и по погоде

Услышав скрип моих шагов, она обернулась и остановилась, заложив руки за спину.

— О, привет, — сказала она ровным голосом, внимательно оглядывая мою взмокшую фигуру и висящий на плече автомат. — Что за спешка посреди белого дня? Не боишься, что нас засекут?

Дыхание у меня сбилось, грудная клетка ходила ходуном. Я сделал глубокий вдох, пропуская мороз через ноздри, и шагнул ближе к девушке.

— Засекут и хрен с ним, тут вопрос поважнее, — ответил я хрипло, утирая выступившую на лбу испарину тыльной стороной рукавицы. — Скажи мне, ты шить умеешь?

Она хлопнула длинными светлыми ресницами. Лицо эльфийки вытянулось, брови удивленно поползли вверх, а губы приоткрылись.

— Э-э-э?.. Э?

— Егор…

— Да…

— Я надеюсь, это шутка?

Стоя по правую руку от эльфийки, я заложил руки за спину и покачивался с пяток на носки и обратно, словно маятник, глядя перед собой.

— Не-а.

Минуло примерно сорок минут с того мгновения, как я огорошил эльфийку неожиданным вопросом про навыки шитья. Бросив ей лаконичное «отлично», я запрыгнул на доску и рванул обратно в тайгу. Собрав всех участников будущей экспедиции у кривой сосны, я привел их к эльфийскому посту.

Наира стояла рядом со мной, держа в руках гибкий портняжный метр. Желтая лента мелко дрожала. Девушка сглотнула скопившуюся слюну так громко, что даже я, стоя в полуметре от нее, услышал. Одно дело — подкармливать иномирного карапуза колбасой на уютной кухне, и совсем иное — стоять вплотную к таежным монстрам, способным перекусить человека пополам.

Да, она их уже видела ранее, мы даже сражались вместе, но опасения Наиры мне были понятны, ведь не каждый день приходится смотреть на диких хищников, которые послушно сидят, словно питомцы на выставке.

Миша сидел на заднице, иногда лениво почесывая за ухом задней лапой. Мрак лежал в паре метров от него, вывалив язык и активно дыша после забега, а росомаха рыскал вокруг поста, обнюхивая снег, деревья и кусты.

— Смелее, — я кивнув в сторону зверей. — Начинай с Вожака.

Остроухая сделала робкий шаг вперед, на что волк тут же настороженно повел ухом. Я шагнул следом, готовый перехватить руку или успокоить зверя при малейшей угрозе, потому что пахло от Мрака, мягко говоря, дурно. Шерсть у пасти слегка лоснилась от крови добычи, которую он, видимо, не так давно поймать и съел, а дух мокрой псины и крови в смеси давали то еще амбре.

— Только пускай он пасть не разевает, — пискнула снайперша, останавливаясь в метре от черной морды.

Я перевел тяжелый взгляд на волка.

— Волче, сиди смирно. Это нужно для вашей безопасности. Не делай резких движений и не пугай мне мастера.

Мрак закатил глаза, всем своим видом показывая свое отношение к текущей ситуации, но подобрался и сел смирно, правда активно дышать через рот не прекратил.

Наира потянулась к шее, коснувшись пальцами черного меха и торопливо обвела ленту вокруг звериного горла, прищурилась на напечатанные цифры и мгновенно отдернула ладони, словно боялась обжечься.

— Еще нужна ширина груди, — подсказал я, контролируя процесс. — В целом бери все самые необходимые замеры, чтобы мы могли его упаковать словно в чулок.

— Мне не нравится, как звучит твое предложение, — отозвался волк.

Хотелось сказать ему «терпи, волче, вожаком станешь», однако он и без того уже им являлся, а значит, и умничать нечего.

Наира шумно выдохнула, вытягивая метр и обхватывая волка под ребрами. Мрак стоически терпел процедуру, лишь изредка подергивая влажным носом. Полный замер занял у эльфийки минут пятнадцать, после чего она психанула и ушла в бункер, откуда вернулась через минуту с тетрадью и карандашом, после чего повторила все с самого начала, делая записи.

Настала очередь росомахи.

— Эй, Росо, иди сюда, — обратился я к реликту по сокращенному варианту его вида, потому что имени по сей день не знал.

— Это ты мне? — поднял он морду от земли.

— Тебе, кому ж еще. Топай сюда. Твоя очередь.

Реликт скалился, демонстрируя частокол белых клыков, не прекращая демонстрировать наглость морды и поведения.

— Чего она меня путает, егерь? — заворчал хищник, нетерпеливо переступая когтистыми лапами. — Тоньше прутика, а лезет своими веревками меня крутить.

— Потерпи, — ответил я жестко, упирая руки в бока. — Она снимает замеры, чтобы ты не пошел с нами без защиты против потенциальных больных зверей воевать.

— Я ничего не боюсь! — фыркнул он.

— А я и не говорю, что ты боишься. Это скорее для нашей безопасности, потому что, если ты подхватишь бешенство, то сражаться с тобой у меня нет никакого желания.

— Боишься? — зыркнул он на меня, на что Миша и Мрак одновременно заворчали, оскалившись.

— Здраво оцениваю свои силы, — ответил я спокойно, чуть нахмурившись. — Но испытывать мое терпение не рекомендую, потому что стреляю я метко, а ты от очереди из тридцати патронов вряд ли увернешься.

А если я еще включу «зоркий глаз», то ни шанса у тебя не будет, зубастый мой друг, но вслух я этого говорить не стал.

Росомаха недовольно фыркнул, но спорить дальше не продолжил, покосившись на ворчавших соратников.

Наира присела на корточки, стараясь не смотреть в глаза опасному зверю, и обмерила туловище. Затем перекинула ленту через холку, фиксируя габариты будущего доспеха. Несмотря на то, что пальцы у эльфийки покраснели от холода, работала она на удивление споро.

Миша сам подставил мохнатый бок. Медведь откровенно жмурился от удовольствия, когда лента щекотала его шкуру.

— А можно ишо талию померяти? — пробасил шатун, поворачивая ко мне косматую голову. — А то я похудел с вашей хворью, егерюшка. Вся стать медвежья прахом пошла. Хочу знать, скока наедать обратно придется.

Я перевел его просьбу эльфийке, на что та хмыкнула, но просьбу медведя выполнила. В итоге на Мишу мы тоже решили сделать доспех, чтобы защитить от потенциальных лишних ран. Незачем нагружать и без того больной организм.

Неведомо каким чудом, но тяжелая железная створка приоткрылась, и в образовавшуюся щель просунулся влажный кожаный нос, следом выскочили огромные розовые локаторы. У-ук выкатился на снег пушистым колобком, радостно попискивая.

События развернулись в одну секунду.

Вожак взвизгнул, поджав хвост. Черный зверь отскочил на пять метров назад, взрывая снег с землей когтями. Росомаха упала на брюхо, вжался в сугроб, по-пластунски отползая в кусты. Миша глухо рявкнул, попятился и уперся толстым задом в сосну, испуганно таращась на выскочившего малыша.

Наира вскрикнула, рефлекторно дернувшись рукой к кобуре на бедре, видимо, решив, что таежные монстры нацелились сожрать ребенка, и приготовилась защищать подопечного.

— Стоять! — рявкнул я, перекрывая поднявшуюся суматоху.

Я шагнул между эльфийкой и реликтами, широко раскинув руки.

— Отставить панику. Свои! Наира, ствол не трогай.

Звери прекрасно помнили, чем являлся маленький проказник, и что он сотворил с Олежей, а затем как разбрасывал нас в стороны, словно игрушки. Инстинкты диких животных буквально вопили об опасности, заставляя могучих хищников скалиться и жаться по углам.

— Угомонитесь вы, — объяснил я предельно спокойным голосом. — Он больше опасности не представляет.

У-ук тем временем радостно запрыгал по снегу. Он подкатился к остолбеневшему волку, вытянул передние лапки и звонко пискнул.

— О-о-о-о! — протянул малыш. — Я тебя помню!

Вожак скосил на меня полыхающие глаза, шумно втянув морозный воздух ноздрями, и осторожно обнюхал макушку карапуза. Шерсть на зверином загривке медленно улеглась. Росомаха перестал изображать сухопутную камбалу, поднялся на лапы и недоверчиво фыркнул.

Миша шумно выдохнул, тяжело оседая на снег.

— Енто шо за зверь такой диковинный, егерюшка? Удалось-то вам разузнать? — спросил шатун, вытягивая шею. — Пахнет от него чудно, ровно грозой и полынью разом, с примесью дитяти. Да и поверить никак не можу я, што он Олежку-то так разворотил на кусочки…

— Долго и тяжело объяснять. Звать его У-ук, живет с нами, так что вы привыкайте, господа звери, к нему, поскольку вернуть его домой пока не является возможным.

Малой тут же развил кипучую деятельность. Он носился между лап Вожака, хватал его за когти. Затем попытался поймать росомаху за куцый хвост, получив в ответ лишь обреченное сопение. Следом полез обниматься к медведю. Реликты стоически терпели суету, дергания за хвосты, брыли, уши и молчали.

Наира же, поняв, что опасность миновала, убрала руку от кобуры и громко рассмеялась, глядя на нелепую картину.

Закончив с замерами, мы приступили к делу. Я вытащил из рюкзака рулон плотного брезента, прихваченный со склада, и бросил его на доски крыльца.

Торопиться нам было некуда, поскольку отравленный ручей журчал под землей не один день, и пара лишних часов погоды совершенно не делала, как ни крути. С этим я, можно сказать, смирился, принимая, что всех в лесу уберечь не смогу. Да и куда важнее было сберечь шкуры союзников от заразных клыков, чем нестись сломя голову в опасную чащу неподготовленными.

Наира притащила из дома огромные портняжные ножницы и стала ловко кромсать ткань, раскраивая материал на широкие полосы. Я придерживал края, слушая громкий хруст разрезаемого полотна.

Реликты разлеглись на снегу. Миша добродушно бухтел, позволяя У-уку ползать по мохнатой спине и дергать себя за круглые уши. Волк положил массивную морду на лапы, прикрыв глаза. Росомаха увлеченно грыз еловую шишку, выплевывая горькие чешуйки.

Вооружившись толстой иглой, Наира принялась протыкать брезент, с усилием стягивая куски капроновой нитью. Пальцы ее мелькали быстро и очень уверенно.

— Где научилась? — спросил я, разглядывая ровный плотный шов.

— На нижних ярусах все умеют, — отозвалась Наира, не отрывая взгляда от работы. Игла снова нырнула в ткань. — Одежду новую там выдают редко, поэтому приходится латать старое, перешивая из кусков. Матери-одиночки по ночам заказы берут, чтобы детей прокормить. Вот и я насмотрелась в детстве, да и наработалась, когда подросла.

Пальцы мои тем временем ощутимо заледенели. Я растер ладони друг о друга, пытаясь разогнать стылую кровь, и критически оглядел первый готовый жилет, который эльфийка примеряла на свою коленку.

Так как обычные накидки нас совершенно не устраивали, то доспехи требовалось сшить наподобие глухих чулок, которые полностью обхватят массивные туловища реликтов от самой шеи до хвоста. Между двумя слоями брезента мы решили плотно набить синтепон, куски войлока и толстый поролон. Такая вязкая многослойная подушка обязана была увязнуть в зубах любой мелкой твари, не дав зараженной слюне добраться до звериной шкуры и кровеносных сосудов.

На морды и лапы хищников я постановил скроить отдельные чехлы на тугих ремешках.

Снимать мерки пришлось заново, и когда с цифрами в очередной раз было покончено, мороз окончательно пробрался мне под куртку. Зубы против воли выбили мелкую дробь.

— Так, нет, давай внутрь, иначе мы тут околеем. А вы, мохнатые, побродите тут пока по периметру.

Оставив зверинец караулить снаружи, мы сгребли рулоны ткани, поролон и ножницы в охапку, после чего перебрались внутрь теплого эльфийского бункера.

Сбросив верхнюю одежду, я повесил куртку на крючок и с наслаждением прислонился спиной к теплому кирпичному боку печи.

Наира развернула бурную деятельность прямо на кухонном столе. Девушка кроила брезент широкими ножницами, отмеряла куски синтепона и справно сшивала. Я стоял рядом, внимательно наблюдая за алгоритмом ее движений. Петля, прокол, натяжка, фиксация. Техника оказалась не такой уж заумной, как могла показаться на первый взгляд.

К середине работы я окончательно согрелся, взял со стола запасную иглу, вдел в ушко толстую нить и уселся на табурет напротив. Поначалу игла выскальзывала из непослушных пальцев, и я даже умудрился болезненно уколоть подушечку указательного, выпустив немного крови.

И очень скоро навык из прошлой жизни егеря, привыкшего чинить прорванные палатки и брезентовые рюкзаки при тусклом свете керосинки, проснулся. Я приноровился к тугому материалу, методично протыкая слои войлока и ткани.

Дело пошло быстрее.

Мы шили молча, сосредоточенно сопя носами и хмуря брови. На полу росла гора готовых деталей будущей звериной брони. День за толстым стеклом смотрового окна померк, переходя в сумрак.

Из-за долгого сидения в одной позе спина начала ощутимо ныть в районе поясницы, а шея и плечи затекли, а работы оставалось еще непочатый край. Туловища у реликтов оказались огромными, и обшивать их вручную было сущим наказанием.

От работы нас отвлек стук во входную дверь.

Я отложил недошитый намордник для росомахи, поднялся с табурета и шагнул в коридор, где без задней мысли о том, что мы вообще-то у эльфийки на посту, открыл створку как у себя дома.

На входе стоял Бу.

Картарианец без разговоров вошел и протопал в прихожую, стряхивая крупу снега с плоских пальцев.

— Я зафиксировал монотонные ритмичные звуки. Мой интерес потребовал визуального подтверждения вашего занятия, — прогудел он, переводя корпус с меня на гору брезента.

Я задвинул ригели и кивнул гостю.

— Броню шьем для наших пушистых товарищей, чтобы защитить их. Можно сказать, делаем панцири наподобие твоих.

Бу медленно прошел на кухню, цокая руконогами. Наира подняла голову от работы, удивленно хлопнув длинными ресницами.

— О, — выдала она. — Привет.

— Привет, — ответил ей Бу, хотя я понимал, что эльфийка его не поняла, но, очевидно, догадалась. — Чем она занята?

— Шитьем.

Наира тем временем вернулась к работе.

— Никогда такого не видел.

— Что он говорит? — поинтересовалась эльфийка.

— Говорит, что никогда подобного не видел и не занимался.

Камень остановился у самого края стола и минут пять неподвижно наблюдал за ее пальцами, сканируя процесс.

Затем он повернул корпус ко мне.

— Могу ли я получить схожий инструмент для оказания содействия, вопрос?

Я хмыкнул и поделился с Бу запасным шилом, цыганской иглой и мотком капроновой нити.

Умостившись поудобнее на полу, Бу зажал правой руконогой инструмент, а левой конечностью прихватил край брезента.

И тут началось нечто невообразимое.

Трехпалые руконоги превратились в размытое пятно. Игла прошивала слои толстого брезента, поролона и войлока со скоростью швейной машинки. Капроновая нить натянуто свистела в воздухе, разрезая пространство, выводя ровный и идеально симметричный шов, который бежал по краю ткани с такой скоростью, что я не успевал следить глазами за его продвижением.

Камень шил с точностью и мощью заводского станка.

Наира выронила свои ножницы, лязгнув ими о столешницу. Ее челюсть отвисла, а глаза распахнулись от шока и удивления.

— Да как ты… — выдохнула она, хватая ртом воздух. — КАК ТЫ ДЕЛАЕШЬ ЭТО ТАК БЫСТРО⁈ Ты же сам мне говорил через Егора, что впервые в жизни видишь это занятие!

Бу остановил работу на долю секунды, зафиксировал нить идеальным узлом и повернул ко мне корпус.

— Егор, просьба, переведи, — ровно загудел он, в то время как его левые конечности уже подхватывали новый кусок выкройки. — Скажи этой особи, что данный процесс очень прост, монотонен и не является для моего вида каким-то трудоемким и сложным занятием. Наши потомки в первые полгода жизни осуществляют пространственную сборку вещей, многократно превосходящих эту примитивную операцию по степени сложности.

Я поперхнулся воздухом и глухо откашлялся в кулак, скрывая подступившую улыбку. Зачитывать этот высокомерный монолог дословно означало нанести эльфийке глубочайшую душевную травму и обесценить все ее детские страдания на нижних ярусах. Дипломатия требовала срочного вмешательства.

Я повернулся к остолбеневшей Наире, напустив на лицо максимальную серьезность.

— Он сказал, что благодаря их врожденным природным навыкам и совершенно иной работе мозга, процесс обучения механическим вещам происходит у них в десятки раз быстрее. Следственно, и сам моторный навык нарабатывается тоже намного проще и эффективнее, чем у нас.

Эльфийка ничего мне не ответила, но откровенно надула губы, сурово нахмурила светлые брови, затем схватила отложенную иглу и с остервенением принялась протыкать брезент. Она явно попыталась догнать Бу по скорости, устроив негласное соревнование. Нить в ее руках замелькала быстрее, но до пулеметного ритма картарианца ей было как до луны пешком.

Я перевел взгляд на Бу. Иномирец продолжал строчить чехлы для лап.

— Я сказал не это, — тихо прогудел камень, не прекращая работы.

Я пожал плечами, натягивая край брезента на свою половину стола.

— Зато морду друг другу бить не будете, — буркнул я себе под нос едва слышно, но четко понимал, что он это услышит.

Бу остановился на миллисекунду.

— Но ты прав, — добавил картарианец задумчиво. — Твоя вербальная конструкция звучит значительно мягче.

Втроем дело полетело вперед с сумасшедшей скоростью. Время смазалось в единый поток из шуршания брезента, щелканья ножниц и шороха нити.

Стрелки на настенных часах неумолимо ползли к полуночи, а значило это ровно то, что мне надо была проведать Мишу. Я отбросил в сторону готовый нагрудник, встал из-за стола и потянулся до хруста в позвонках.

— Я скоро вернусь, швеи-мотористки, — бросил я увлеченным напарникам. — Пойду проверю нашего косолапого друга.

Выйдя на морозное крыльцо, я вдохнул студеный ночной воздух. Миша лежал в тени в десяти метрах от бункера. Зеленая строка мерцала над его головой стабильным цветом. Подойдя к нему, я опустился на колени, положил горячие от работы ладони на жесткую шкуру и активировал навык. Зеленое свечение привычно впиталось в звериное тело, на что шатун довольно потянулся, выставив бок для почесываний. Похлопав косолапого, я встал и направился обратно.

Вернувшись в бункер, я обнаружил, что работа завершена полностью. На полу возвышалась гора готовых толстых чулок, массивных чехлов для морд и пузатых мешочков для лап.

Мы сгребли всю эту текстильную амуницию в охапку и вывалились наружу.

— Подъем, гвардия! — скомандовал я, бросая тяжелые свертки на снег. — Строиться на примерку.

Первым делом я взялся за шатуна. Медведь послушно поднялся на задние лапы, смешно переминаясь с ноги на ногу. Я накинул гигантский брезентовый чулок ему на голову и принялся натягивать эту броню на мощное туловище. Синтепон и поролон скрипели, ткань сопротивлялась. Пришлось упереться коленом в медвежий бок, чтобы просунуть толстые лапы в специальные прорези.

— Вот так, не вертись, — пыхтел я, затягивая кожаные ремешки на широкой груди зверя.

— Тесновато мне, егерюшка, — пожаловался шатун, опускаясь на все четыре лапы и неуклюже переступая обутыми в чехлы ступнями. — Оно точново намо надобно? Я ровно гусеница в коконе спеленан. Почесаться и то несподручно.

— Надобно-надобно, Миш, — отвечал я, проверяя фиксацию намордника, оставляющего свободной только пасть и глаза. — Зато будете в целости и сохранности. Любая бешеная мышь зубы об этот поролон обломает и до шкуры не доберется. Потерпи.

Вожак облачался в свою броню молча. Эльфийка помогала ему просунуть морду в чехол, ловко затягивая шнуровку на затылке. Черный реликт теперь походил на рыцарского коня в турнирной попоне. Зверь мотнул головой, привыкая к обмундированию, и глухо клацнул зубами.

Самая уморительная сцена развернулась у Бу. Картарианец взялся наряжать росомаху. Вечно недовольный, агрессивный хищник, готовый порвать любого за косой взгляд, сейчас сидел на снегу неподвижной статуей. Росомаха таращила круглые желтые глаза на гладкий каменный панцирь иномирца, совершенно не понимая, что за неведомая тварь перед ним находится.

Зверь не рычал и не дергался. Бу методично запихивал когтистые лапы хищника в толстые брезентовые валенки, затягивал шнурки плоскими пальцами и поправлял нагрудник. Росомаха лишь обреченно сопел.

Когда с экипировкой было покончено, я отошел на пару шагов и критически оглядел наш боевой отряд.

Выглядело это воинство комично. Огромные лесные монстры превратились в ходячие стеганые матрасы грязно-зеленого цвета. Движения их стали скованнее, лапы смешно косолапили в толстых чехлах, а из-под объемных намордников блестели только недовольные звериные глаза, однако свою защитную функцию этот наряд выполнит на все сто процентов.

— Ну, двинули, — сказал я, поворачиваясь к Вожаку. — Веди, волче, к тому ручью, а дальше пойдем по воде.

Бронированные реликты неуклюже развернулись. Миша зашаркал обмотанными лапами по насту.

Фить-фить. Фить-фить. Фить-фить. Как в детстве зимой шли в садик, потираясь штанинами друг о друга. Фить-фить.

Мы сделали несколько шагов в сторону темной кромки леса.

— Егор! — звонко окликнула меня Наира.

Я остановился и повернулся через плечо.

Девушка стояла на крыльце. Она повернула штурвал, намертво блокируя вход в бункер. Спрыгнув на снег, эльфийка поправила ремень снайперской винтовки на плече, перехватила оружие поудобнее и твердым шагом двинулась прямо в мою сторону, глядя упрямо и решительно.

— Я с вами, — отрезала снайперша, останавливаясь в метре от меня.

Слева раздался знакомый ритмичный стук каменных руконог по мерзлой земле.

— И я, — добавил иномирец.

Отряд у нас подобрался нелепее некуда. Впереди шел Мрак и торил тропу по глубокому снегу, следом переваливался Миша, шаркая перемотанными лапами, а замыкал звериную часть росомаха.

Если бы кто-нибудь увидел нас издали, то подумал, что идут два прямоходящих, а вместе с ними набитые тюки левитируют по воздуху.

Позади зверей шли мы с Наирой и Бу.

Ориентироваться в глухомани с эльфийской стороны у меня не получалось из-за незнания местности, поэтому Волк вел нас по своим меткам, петлял между обмерзшими оврагами и валежником, а мне оставалось переставлять ноги и поглядывать, чтобы эльфийка не отстала на подъемах.

Брать ее с собой я не хотел и сказал ей об этом прямо. В ответ услышал, что дозорная резервации на своей земле мне никак не обуза, и спорить дальше не стал, да и не за чем было, поскольку на своей земле она явно знала куда больше, нежели я.

Вскоре деревья расступились, и мы вышли к прогалине меж мертвых берез. Железом мне ударило в ноздри еще на подходе, и я поморщился. С последнего раза картина не изменилась ни на грамм: клочья шерсти, иголки, заледеневшая кровь.

Наира встала у меня за спиной, осматривая место происшествия.

— Ну и жуть, — сказала она. — Поверить не могу, что мелкие звери могут так рвать друг друга.

— Как оказалось, очень даже могут…

Побоище мы обошли стороной и спустились в распадок.

Оттуда донеслось знакомое журчание. Я отвел рукой еловую лапу и прошел вперед. Ручей бежал по-прежнему, перекатывался по гальке и уходил под мерзлые корни ольхи.

Я опустился на колено у самой кромки. Снег на бережке истоптали гуще прежнего, свежие следы легли поверх старых, и за неполные сутки сюда наведались еще ряд мелких животных, что сулило дополнительные проблемы.

Улик у меня набиралось уже на три стороны. Тушка бешеной белки уехала в столичную лабораторию, пробы с Василя лежали у эльфийских алхимиков, и третьей уликой ложилась вода. Если все три сойдутся в одну точку, спорить со мной станет некому, ни в Канцелярии, ни на нижних ярусах.

Первым делом я достал из кармана колбу и зачерпнул парящей воды. Стекло у меня в пальцах сразу запотело, я плотно закрутил резиновую пробку и убрал колбу в разгрузку.

Одна закавыка вырисовывалась уже сейчас. Про ручей доложить я мог, он тек по спорной земле у самой границы секторов. Про главное место доложить я не мог никаким образом, потому что лежало оно в глубине чужих владений, и объяснить, как меня туда занесло, вышло бы только через чистосердечное признание.

— Вот она, наша беда, — сказал я, поднимаясь и оборачиваясь к своим. — Закрывать надо сегодня. Иначе мелочь будет ходить сюда и дальше, и через неделю мы получим бешеных белок по всему лесу. А дальше все пойдет по нарастающей и нам придется сидеть в бункере, как во время зомби-апокалипсиса, только вместо разлагающихся трупов некогда умных двуногих, за нами будут гоняться звери.

Всю дорогу я перебирал в уме, как это сделать, и ничего толкового не придумал. Мерзлую землю лопаткой не взять. Валун сидит в грунте намертво, его и Миша с Мраком вдвоем не своротят.

Бу вышел вперед и замер у воды.

— Есть идеи как от него избавиться? — обратился я к камню.

— Что конкретно ты хочешь получить? — прогудел он.

— Крышку, — ответил я. — Такую, чтобы зверь ее не подкопал и не прогрыз.

Бу немного погудел, изображая задумчивость.

— Могу кое-что попробовать.

Он приподнялся на задних руконогах и вытянул передние над паром. В воздухе занялось свечение, синие искры сорвались с каменных пальцев и опустились на воду. Я почувствовал, как в распадке разом упала температура еще сильнее, заставляя поежиться.

Вода под валуном забурлила у меня на глазах. Синий свет разгорался и сплетался над руслом в узор, лед пополз от берегов к середине, утолщался и лез вверх, а Бу сводил конечности медленно, и корка повторяла каждое его движение.

Через минуту над ручьем встал ледяной купол, и я увидел, как он врос краями в промерзший грунт и в камни. Синее свечение мигнуло напоследок и погасло.

Я подошел и постучал костяшками по крышке. Прозвучало глухо и достаточно толстостенно. Даже если кто-то попробует прогрызть из мелких тварей, то это займет у него очень много времени. Проще снегом утолить жажду будет.

Бу опустился на четвереньки.

— До первых теплых сезонов простоит, на дольше у меня не хватает сил. Вернее, в этом мире не хватает энергии, чтобы позволить мне сделать что-то более мощное.

— И на том спасибо, — сказал я и похлопал его по корпусу, после чего повернулся к Мраку. — Ну, волче, — сказал я. — Веди к главному месту. Поглядим, откуда эта зараза берет начало.

Мрак рыкнул, потянул ноздрями и зашагал вверх по склону распадка, а Миша с росомахой двинулись следом.

Лес менялся с каждой верстой. Ельник поредел, пошли сосны в два обхвата, сугробы стали глубже. Я проваливался до середины бедра и тратил на каждый шаг силы, которых к ночи у меня оставалось немного.

На ходу я нагнал Мишу и посмотрел на строку над его башкой. Все такая же зеленая и без лишних охровых вкраплений. Шел он тяжело, косолапя еще сильнее из-за «брони»

— Долго еще? — проворчала росомаха. — У меня в этих онучах лапы преют.

— Потерпишь, — отозвался Миша. — Мне вон тоже не сахар. Терплю ведь.

Волк держал нос по ветру и все забирал на запад.

Я прикинул в уме карту. От границы мы ушли давно и топали теперь по землям Свободных Эльфийских Резерваций. Места тут глухие, а значит имперцев мы тут не встретим однозначно, но утешало меня это ровно наполовину.

Если нас накроют, объясняться будет тяжко. Имперский дозорный с автоматом на чужой земле, при нем эльфийская дозорная, медведь, волк, росомаха и каменный иномирец. Наире по уставу за такое положена смертная казнь, и хоть на деле все давно свелось к строгому выговору, проверять я не рвался. Себе я статью подобрал бы легко, и не одну.

Одно меня грело. Если мы найдем начало заразы и предъявим его обеим сторонам, про статьи никто не вспомнит. А если не найдем, то и вспоминать будет некому.

Впереди поднялся крутой склон, заросший подлеском. Звери полезли наверх, цепляясь обмотками за скрытые под снегом корни. Я ухватился за мерзлую ветку орешника, подтянулся, почувствовал, как тянет плечевой сустав, и подал руку эльфийке.

Мы выбрались на ровное плато. Деревья тут стояли редко и двумя рядами, и получалась широкая аллея. Стволы до половины заросли темным мхом.

Наира встала и ухватила меня за рукав, очень крепко сжав пальцы.

— Егор, — прошептала она. — Я знаю это место.

Я повернул голову. Лицо у нее побледнело, глаза бегали по стволам, и говорила она тихо-тихо.

— Это старая тропа паломников, — сказала эльфийка. — По ней ходили к древним купальням. Давно. Меня сюда бабушка водила, один раз в детстве.

Слово это мне сразу не понравилось. В купальню ходят лечиться, стало быть, вода тут когда-то считалась целебной, и народ шел к ней пешком за десятки верст ради одной цели. И если это окажется правдой, то очень скоро мы напоремся на зараженную воду, вот только… с какого перепугу целебный источник внезапно стал своим полным антиподом?

Мрак дошел до края опушки и дальше не пошел. Он оглянулся на меня, и оранжевые глаза его вспыхнули в темноте. Миша прижался боком к сосне и переступал задними лапами в брезентовых чулках.

Мы вышли из-за густого ельника на край обширной поляны. Я остановился, упер приклад автомата в бедро и шумно выдохнул.

Передо мной открылась картина, совершенно не вязавшаяся с мрачными ожиданиями. Я-то нафантазировал себе булькающее болото, зловонный котел или ядовитую топь, извергающую миазмы. Но ничего подобного здесь не наблюдалось.

В самом центре поляны покоился широкий каменный бассейн. Выглядело это древнее сооружение основательно и строго. Края водоема были выложены массивными гранитными блоками, плотно подогнанными друг к другу. Камень давно потемнел от времени, покрывшись плотной коркой коричневого замерзшего мха. Вода внутри стояла абсолютно прозрачная и поразительно спокойная. Поверхность напоминала идеальное темное зеркало, в котором отражались редкие тусклые звезды и черные верхушки окружающих сосен.

Я сделал несколько шагов вперед, подошел к самому краю каменного бортика и осторожно заглянул внутрь. Дно терялось в неестественной темноте, но сама влага казалась чистейшей. Бассейн как бассейн, ничего удивительного, окромя того факта, что в лютый зимний мороз эта огромная масса воды даже не думала покрываться льдом.

Я втянул воздух носом, пытаясь уловить хоть какой-то дурной дух. Пахло морозной хвоей, старой коро и влагой. Все.

— Волче, ты уверен? — спросил я, оборачиваясь к черному реликту.

Мрак переступил закованными в толстый брезент лапами и яростно потряс массивной мордой. Волк забавно изогнул шею и попытался передней лапой убрать что-то с носа, словно отгонял назойливую муху, но защитный чехол только мешал ему это сделать. Выглядел грозный хищник в этот момент донельзя комично.

— Да, — ответил зверь, прижимая уши к затылку. — Смердит так, что дышать тяжело.

Я нахмурился, снова повернувшись к воде. Странное дело выходило. Обоняние у Вожака сомнениям не поддавалось, однако я ничего такого не улавливал.

— Низнай, я ничево не чую, — пробубнил Миша.

Шатун топтался в паре метров от меня, смешно косолапя в своих пухлых валенках. Медведь громко втягивал носом воздух, но на его мохнатой морде отражалось лишь полное непонимание. То ли дремлющая внутри него хворь наглухо притупила обоняние, то ли запах этот могли уловить только избранные хищники с идеальным чутьем.

Росомаха тем временем выкатился из-под ветвей сухой ольхи. Зверь недовольно покрутился на месте, елозя брезентовым пузом по рыхлому снегу. Он задрал массивную голову, попринюхивался, смешно шевеля короткими ушами, и сделал несколько осторожных шагов вперед, поближе к кромке бассейна.

— Есть что-то, — прохрипел хищник, скаля острые зубы. — Да, чую, но слабо. Волк прав, здесь явно что-то есть.

Я растер озябшие пальцы рук, и принялся обходить каменный бортик по кругу, выискивая взглядом любые зацепки.

С левой стороны, где деревья подступали к самой воде почти вплотную, снег оказался густо истоптан. Подойдя ближе, я присел на корточки.

На снегу отчетливо виднелись огромные вмятины. Следы эти принадлежали крупному и очень тяжелому зверю. Глубокие ямы от широких подушечек соседствовали с длинными, серповидными бороздами. Такие специфические отметины оставляли только исполинские костяные когти, способные вспарывать мерзлую землю играючи. Я провел указательным пальцем по краю обледенелого отпечатка.

— Когтерез?.. — недоумевая спросил я вслух.

Глаза упорно искали привычную желтую системную подсказку. Я ждал появления светящихся букв, надеясь получить точный ответ, но воздух над следами оставался девственно чист. Видимо, отпечатки оставили тут очень давно, сроки вышли, и навык следопыта пасовал перед таким большим промежутком времени.

Однако визуально следы выглядели крайне схожи с теми, что оставлял после себя наш покойный броненосный знакомый.

— Миш, ходь сюда, — позвал я, поднимаясь на ноги. — А ну взгляни, но мне кажется, что это следы Василя как пить дать.

Шатун послушно зашаркал ко мне, переваливаясь с боку на бок. Медведь подошел вплотную к краю бортика, опустил косматую голову к самому снегу и стал крайне шумно внюхиваться. Его мощное дыхание выдувало в сугробе небольшие снежные воронки. Миша топтался на месте долгую минуту, тщательно изучая каждый бугорок, втягивая воздух, как пылесос.

Затем он поднял морду, грузно осев на задние лапы.

— Да, егерюшка, — пробасил шатун глухо. — Василькины енто следы. Выходит, он шо, сюда приходил?

Я перевел взгляд с глубоких отпечатков на гладкую поверхность воды. Значит приходил. Василь обитал не на нашей стороне и, видимо, ареал находился за несколько десятков километров от этого места. Чтобы оказаться здесь, Когтерезу пришлось проделать немалый путь. Но зачем ему понадобилось тащиться в такую невероятную даль ради простого глотка воды? Они ж с Мишей и без того собирались пойти порыбачить, а там и воды нахлестаться вдоволь можно было.

— Выходит что так, — ответил я, чувствуя, как в горле моментально пересыхает от накатившего напряжения. — Да еще и, видимо, отсюда воды и напился.

Я тяжело выдохнул.

Не нравилось мне это все. Ужас как не нравилось. Вдуматься только, старый источник, который стал рассадником заразы. Именно отсюда берет начало дрянь, что сейчас гуляет по нашим лесам. Вода отравлена, но при этом выглядит кристально чистой и безопасной. Зверье приходит сюда, пьет отраву, а потом разносит бешенство по всей округе, заражая других через укусы и смешение крови. Ручей, который Бу перекрыл ранее, являлся лишь малым подземным оттоком от этого основного резервуара.

Я повернулся к стоящему неподалеку иномирцу. Картарианец застыл темным изваянием, повернув корпус в сторону бассейна.

— Бу, у тебя выйдет его запечатать? — спросил я с надеждой, кивнув на широкую каменную чашу.

Камень пару секунд молчал, словно производил внутри себя сложные математические вычисления.

— Нет, — прогудел он наконец. — Слишком большая площадь. Моих сил будет недостаточно.

Ответ не стал для меня сюрпризом, но я все равно досадливо скрипнул зубами. Затянуть льдом маленький ручеек — это одно дело, а возвести прочный купол над таким гигантским бассейном требовало совершенно иных магических резервов, которых у ослабленного в этом мире гостя попросту не имелось.

— Зараза, — процедил я тихо.

Пальцы намертво впились в ремень висящего на груди автомата.

Мы оказались в тупике. Уничтожить отравленную воду я физически не мог. Закопать такой огромный резервуар лопатами зимой не получилось бы даже у роты крепких солдат. Теперь оставалось только возвращаться домой и выдумывать очень складные сказки для руководства. Мне предстояло сочинить легенду, благодаря которой удастся надавить на Ольгу. Она должна прислать сюда тяжелую строительную технику. Мне требовались толковые столичные медики и ученые. Пусть умники из министерств ломают головы над этой аномалией, а я свою прямую егерскую часть работы я выполнил честно.

В голове моментально созрел предельно циничный план. Мне нужно выйти на связь с больным контрабандистом. Придется вытащить его на имперскую территорию, оказать ушастому первую медицинскую помощь, а после этого мы заключим крепкий взаимовыгодный договор. Для следователей Канцелярии история будет звучать просто и обыденно: я делал ночной обход территории и случайно нашел бредущего в лихорадке эльфа, который пересек границу в поисках спасения от верной смерти. Во время допроса спасенный признался в существовании отравленного древнего источника. Он сам решил раскрыть эту страшную тайну ради спасения леса и своего гибнущего народа, у которого и без бешеных животных хватало поветрия.

Теоретически, никто не задаст лишних неудобных вопросов. Ольга получит не шитый белыми нитками рапорт, а многострадальная тайга получит долгожданное исцеление от повального мора.

Стоять на одном месте и пялиться в воду мне быстро наскучило и я решил досконально осмотреть прилегающую территорию.

Снег у самого гранитного бортика превратился в грязное месиво. Десятки лесных обитателей приходили сюда напиться. Почва раскисла от теплых испарений незамерзающего бассейна.

Обход начался с западной стороны. Я двигался предельно осторожно, осматривая белую поверхность между толстыми сосновыми стволами. Перед глазами то и дело вспыхивали тусклые желтоватые строки. Система подсвечивала недавние визиты лесной фауны. Зайцы, дикие кабаны, стая лисиц.

Я прошел еще метров двадцать и остановился у огромной поваленной колоды, зацепившись взглядом за странную геометрическую вмятину.

Ровный контур плоской подошвы. Четко выраженная линия жесткого каблука. Слегка заостренный кожаный мысок. А так как дикие звери в лесу обуви не носили, то вывод напрашивался сам собой.

Над самым следом пространство пошло легкой рябью, сформировав в темноте светящиеся буквы.

[Эльф,??? неделю назад]

Желтоватые символы висели в воздухе.

Система не смогла определить личность этого таинственного гостя, как и его уровень, но полученной информации хватало вдоволь.

Я стянул перчатку с правой руки и коснулся кончиками пальцев обледенелого края отпечатка. Холод мгновенно впился в подушечки, заставив меня поморщиться. След вмерз в наст очень давно. Неизвестный визитер приходил сюда намеренно. Шаг был ровный. Никаких признаков слабости или горячечного шатания. Этот длинноухий гость точно знал дорогу и конечную цель своего визита.

Логика начала строить теорию.

Итак, Наира четко сказала мне полчаса назад совершенно важную вещь — старая тропа паломников давно заросла, и древние священные купальни заброшены. не ходили с тех самых пор, как снайперша была маленькой девочкой. Восемь десятков долгих лет это место оставалось скрытым от посторонних глаз, а значит случайный путник зимой в такую глушь никогда не забредет.

Тогда кому понадобилось тащиться через непролазные буреломы к старому источнику в самый разгар лютых февральских морозов?

Больной контрабандист? Отпадает. Неделю назад его физическое состояние наверняка уже не располагало к долгим таежным прогулкам. Оставленный здесь след принадлежал абсолютно здоровому и полному сил организму.

Краем глаза я заметил быстрое и смазанное движение.

Мрак, стоявший в нескольких шагах от меня, резко дернул левым ухом. Черный волк мгновенно припал к мерзлой земле. Уши зверя навострились в сторону темной чащи, откуда мы недавно пришли. Черные губы медленно приподнялись, обнажив ровные ряды длинных желтоватых зубов.

Глухое клокотание зародилось в широкой волчьей груди.

— Егерь. У нас гости, — рыкнул Вожак едва слышно.

Мрак утробно зарычал. Я мгновенно снял палец со спусковой скобы и щелкнул флажком предохранителя.

Из-за заснеженных сосновых стволов начали отделяться массивные тени, беря каменный бассейн в плотное кольцо. Сперва я заметил только смутные контуры, но вскоре лунный свет выхватил жуткие морды. Зверье разительно отличалось от привычной имперской фауны.

Из кустарника вывалился кабан размером с хорошую легковушку, с длинными изогнутыми клыками, торчащими далеко за пределы рыла. С соседней ели мягко спрыгнула кошка, сильно смахивающая на рысь, только в холке она достала бы мне до пояса, а лап у нее оказалось целых шесть штук. Следом показался матерая смесь оленя с буйволом, потому что иначе не описать, и необычно темной шерстью.

Над лохматыми и рогатыми головами тут же вспыхнули системные строки.

[Эльфийский Вепрь, 14 уровень]

[Шестилапая Рысь, 12 уровень]

[Бык-олень, 13 уровень]

Ну все, приплыли.

Цвет рамок горел густым оранжевым светом, подтверждая, что лесная гвардия испытывала к нам крайнюю враждебность. Что ж, хотя бы не красный. Как минимум можно предположить, что звери не больны бешенством и обладают здоровым рассудком.

Нас обложили со всех сторон крупные и явно невероятно опасные твари. Попробуй мы дернуться или открыть огонь, нас порвут на ленточки за десяток секунд. Как минимум потому, что их уровни были выше, чем мой, Миши, росомахи и Мрака. А еще это значит, что наши хоть и были Реликтами, а тягаться с этими ребятам явно бы не решили.

Наира за моей спиной судорожно втянула воздух, скрипнув ремнем винтовки.

— Чужаки, — прорычал кабан, роя мерзлую землю огромным копытом. — Вам здесь не место.

— А где енто написаново, а? — тут же задал вопрос Миша, выпячивая перетянутую брезентом грудь, и качнулся вперед, заслоняя меня своим телом. Мрак утробно заклокотал, росомаха припал на передние лапы, скаля острые зубы из-под неуклюжего намордника. Не смотря на разницу в уровнях, мои союзники сдавать позиции не собирались, за что я был им искренне благодарен, а еще горд и удивлен одновременно.

— Это мы тебе говорим, — подал голос бык-олень с противоположной стороны поляны.

Огромный рогач недовольно ударил передней ногой по земле. Шестилапая рысь угрожающе зашипела, прижимая уши к плоскому черепу. Кольцо хищников сделало синхронный шаг к краю каменного бассейна. Я перенес вес на пятки, готовый вскинуть ствол при малейшем рывке.

— Егор, кажется, ситуация становится напряженной, — констатировал Бу совершенно спокойным и ровным тоном, стоя у самой кромки воды.

— Тебе не кажется, — пошептал я сквозь сжатые зубы.

Ситуация накалилась до предела. Звери подобрались, мышцы под толстыми шкурами перекатывались, готовые рвануть вперед при малейшей провокации.

Умные лесные твари резерваций просто защищали свою территорию от незваных гостей, я это прекрасно понимал, но их враждебному настроению должна быть и другая объяснимая причина. Ведь Василь же ходил сюда воду пить? Ходил. А с чьих он земель был? А вот это загадка для меня. Вполне вероятно, что он местный был и с Мишей, как это говорится, «кентовался», но остальные же могли об этом не знать.

К моему удивлению и разочарованию, кусты зашуршали со всех сторон второй раз и из темноты стали появляться новые и новые морды. Где только что, казалось, стояло трое зверей, в итоге обнаружилось больше десятка. Пробежавшись глазами по вспыхивающим табличкам, стало ясно, что тут были как совсем мелюзга первого уровня, так и матерые до десятого.

И если в схватке трое против пятерых мы еще могли как-то попробовать пободаться с тремя эльфийскими реликтами, то вот против такой гурьбы уже не попрешь. Даже я с ультимативной способностью вряд ли выживу.

Стрелять в разумных зверей мне совершенно не хотелось, поэтому я принял решение медленно опустить ствол автомата вниз и попытаться в срочном порядке погасить конфликт словами.

Шагнув из-за широкой медвежьей спины, выставил пустую левую руку ладонью вперед.

— Успокойтесь! — сказал я в полный голос, направляя взгляд прямо в черные глаза кабана.

Вепрь удивленно замер, перестав рыть копытом грязь. Остальные звери тоже остановились, прислушиваясь к человеческой речи.

— Мы пришли сюда по делу, — продолжил я уверенным тоном, показывая, что не боюсь нежданных гостей. Бояться-то я их и вправду не боялся, но вот поджилки слегка тряслись. Но дать им этого понять было нельзя. Совсем нельзя, иначе увидят, что дрогнул и ни во что ставить не станут. — Никакой драки нам не надо. Мы пришли по своим делам, которые и вас тоже касаются.

Бык-олень презрительно фыркнул, выпустив густое облако пара из широких ноздрей.

— Знаем мы ваши дела. Ходил сюда один такой тоже. На двух лапах.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. Взгляд моментально метнулся к оставленному у бортика ровному отпечатку ботинка.

— А после него вода стала зверей дурманить, — продолжил рогач, и в голосе его прозвучала глубокая звериная тоска. — Попьют наши братья, забывают своих близких и кидаются на всех без разбора. Мор пришел в наши земли аккурат после двуногого гостя.

Шестилапая кошка утробно заурчала и хищники снова подались вперед, сужая круг. Палец у спускового крючка напрягся.

— Послушайте меня! — я повысил голос, стараясь перекрыть нарастающий звериный гул. — Эта беда пришла не только к вам.

Я широко обвел рукой застывших реликтов, указывая на своих спутников.

— На мою землю тоже пришла эта дрянь. Зараза косит и моих лесных соседей. Мы пришли сюда, чтобы найти первопричину и выяснить откуда начинается зараза, что несет смерть. Вода из вашего источника течет к нам под землей, неся отраву, так что нравится вам или нет, но мы в одной лодке.

Вепрь недоверчиво хрюкнул, разглядывая обмотанного зеленым брезентом Мишу.

— Зачем они носят тряпки? — спросил кабан, подозрительно прищурившись.

— Потому что мой косолапый друг уже отравлен этой водой, — ответил я, чувствуя неприятную сухость на губах. — Я сдерживаю болезнь своими силами, вылечивая его каждый день. А тряпки мы надели, чтобы ваши больные собратья не прокусили им шкуры и не заразили остальных моих товарищей. Мы готовились к бою с безумными, а встретили вас.

Звери на поляне замерли. Олень наклонил массивную голову, внимательно изучая нашу группу. Я ощущал, как пот собирается на лбу, скатываясь неприятной холодной каплей по виску.

— Значит, вы ищете того, кто испортил воду, — задумчиво пробасил секач.

— Именно так, — я утвердительно кивнул. — След у края бассейна я уже нашел и осмотрел. Теперь мне нужно понять, чем именно этот двуногий отравил источник. Если мы не договоримся и сцепимся здесь насмерть, тайга вымрет по обе стороны границы. Вашим детенышам тоже негде будет укрыться от болезни.

Про потомство я сказал не просто так, ведь что может быть ценнее для зверя, нежели его дети? У родителей всегда так, хоть у зверей, хоть у людей. Да, не без того, что некоторые представители фауны, как например черепахи, оставляют кладку, а дальше, дитё, вперед и с песней в одиночку в этот огромный и жестокий мир, но иное большинство… все они переживали за потомство.

Как-то раз я видел, как змея схватила бельчонка и стала его душить, чтобы затем поужинать и на моих глазах его мать, кинулась на змею и принялась ее грызть и рвать когтями со всех сил. Отбить детеныша ей удалось, по итогу.

Так что и здесь я придерживался такой же логики. Звери всеми силами попытаются сохранить безопасность для своих детей.

Оранжевые строки над головами хищников вдруг медленно моргнули. Густой цвет рамок начал тускнеть на глазах, плавно переходя в спокойный желтоватый оттенок, уменьшая градус опасности.

Умные твари эльфийского леса взвесили мои аргументы и признали правоту. Никто из них не желал верной смерти своим стаям и семьям.

Я позволил себе выдохнуть и расслабить плечи, которые успели начать ныть от напряжения.

— Мудро, — произнес олень, делая небольшой шаг назад и опуская рогатую голову в знак согласия. — Мы не тронем вас, человек. Ищи свою причину. Но если вздумаешь обмануть, из этого леса вы уже не выйдете.

— Договорились, — ответил я, убирая палец со спусковой скобы.

Кольцо хищников расступилось, образуя широкий коридор, после чего звери расселись на снегу, продолжая внимательно наблюдать за каждым нашим движением.

— Вот и славно, — произнес я, оглядывая мохнатые морды. — Раз уж мы решили друг друга не рвать, давайте поговорим по делу. Вы живете в этом лесу давно. Скажите мне прямо, кто сюда приходил до того, как вода испортилась? Кого вы видели у этого источника?

Звери переглянулись.

— Ходил тут один, — прогундел рогач. — Из поселения наведывался. Двуногий.

— Опиши, — потребовал я, подавшись вперед.

— Обычный двуногий, — вмешалась рысь, раздраженно дернув ухом. — С длинными ушами. Местный он был. Приходил несколько раз. Топтался на берегу, смотрел в воду, руками махал, колдовал чего-то. Лес от его колдовства малость гудел. Мы за ним следили из кустов, думали, что он молиться ходит. Старые двуногие раньше часто сюда ходили.

— Это мне и так ясно, что он местный, — прокомментировал я, — потому что мои сюда ходить не могут. И далеко и закон запрещает. Детальнее, пожалуйста.

Олень опустил рогатую голову.

— В один из вечеров он пришел снова. Постоял у края. А затем опустил в воду какие-то блестящие склянки. Бросил их на дно и ушел прочь. Больше мы его не видели. А на третий день вода стала нести заразу.

Я провел рукой ото лба, закатывая веки, до самого подбородка.

Великолепно. Выходит, зараза действительно имела неприродное происхождение. Но зачем? Кому это нужно?

Я массировал переносицу, пытаясь унять пульсирующую боль за глазами. Для чего понадобилось травить старый заброшенный бассейн, куда уже сотню лет никто не ходит, кроме зверей? Какая могла быть цель, а уж тем более у местного жителя, которому оно добавляет проблем к и без того имеющимся? Хворь выкашивает их собственные резервации, нижние ярусы задыхаются от кашля, а тут какой-то ушастый диверсант намеренно травит таежную фауну.

Я категорично не понимал мотивов. Что-то тут не сходилось и не билось.

— Значит, слушайте, нам надо договориться. Я могу передать информацию другим людям…

— Никаких других людей! — рыкнула рысь, обнажив частокол желтых клыков.

Мрак, Миша и росомаха тут же ощетинились. Медведь угрожающе подался вперед, волк припал к земле, издав глухое предупреждающее клокотание. Росомаха топнул обмотанной лапой, готовый в любую секунду броситься в драку.

— Да дослушай ты, торопыга, — сказал я с нажимом, выступая из-за медвежьего плеча. — Хочешь, оставлю все как есть. Плевать я хотел на тебя и твое потомство в таком случае, если мы не будем сотрудничать. Вымрете тогда все здесь к лешиной бабушке. И, поверь, когда твой рысенок вцепится в бешенстве тебе в глотку клыками, я уверен, что ты тысячу раз пожалеешь, что не решилась со мной договориться.

Да, звучало жестко. Я бы даже сказал жестоко. Скажи мне кто-нибудь подобное в прошлой жизни, я бы посчитал, что говоривший полный подонок, но ситуация была крайне паршивой и я просто обязан был донести местной живности насколько важно сотрудничать. Пускай и ценой очень едких высказываний.

Рысь прижала уши к черепу. Кошка еще несколько секунд ворчала, переминаясь на своих шести лапах, после чего недовольно буркнула:

— Говори.

— Значит так, я передам информацию своим людям, тогда сюда придет группа ученых и мы начнем разбираться как победить вирус. Для этого мне будет необходимо, чтобы вы им не мешали, НО! — я поднял указательный палец вверх, приковывая звериное внимание. — Если они будут вам вредить, лезть к лежбищам или ареалам обитания, отгоняйте. Если совсем будут наглеть, передайте мне весточку через птиц или самых ваших быстрых зверей, я примчусь как только смогу и защищу вас. В обиду не дам, можете мне верить.

Кабан громко хрюкнул.

— С чего вдруг? — спросил секач подозрительно. — Верить на слово незнакомому двуногому не в наших правилах. Ты вообще для нас загадка, поскольку речь нашу понимаешь и общаешься.

Загадка, это уж точно подмечено.

— Я и сам для себя загадка, — тихо пробурчал я, откашлявшись, и посмотрел прямо в поросячьи глазки. — Верить вы мне можете с того, что рядом со мной стоят такие же Реликты, как и вы. Медведя я поддерживаю лечением от бешенства, потомка волка спас от смертельной удавки, а росомаха… ну, он тут просто за компанию. Да, Росо?

Зверь пробурчал что-то совершенно невнятное, но вид продолжал держать предельно грозный. Хищник всем своим существом демонстрировал остальным, мол, ничего не знаю, но я с этим двуногим до конца.

Я обвел рукой своих мохнатых союзников.

— Видите? Пошли бы они за мной, если бы не верили? Доверились бы мне, если бы я нес им беду? Сомневаюсь. Поверьте, я пытаюсь вам помочь не меньше, чем себе. И если бы у меня была возможность, я бы привел с собой последнего лешего, что именовался Лешраком. Ему, думаю, вы бы поверили охотнее, чем мне.

— Лешрак? — почти по-человечески ахнул бык-олень. — Его никто не видел уже множество лет!

— И больше не увидит, — горько выдохнул я. — Погиб старик в отважном бою против ненашенского зверя, отдав все силы до конца.

— Так вот почему весь лес гудел… — прошипела рысь. — Помните, три дня все вибрировало и ходуном ходило. У меня тогда шерсть на спине торчком постоянно стояла…

— Он взял с меня клятву, — веско добавил я, сунув руку в карман разгрузки и вытянув оттуда веточку Лешрак. — Попросил, чтобы я следил за лесом. Просил, чтобы оберегал его.

Я кинул веточку под лапы рыси.

— На, обнюхай, если не веришь. Думаю, его запах еще остался.

Рысь недоверчиво покосилась, но затем опустила морду, принюхиваясь и в следующую секунду ее уши дернулись.

— Это… это он! Точно он! — выдала она, глядя то на вепря, то на бык-оленя.

На поляне повисла долгая тишина. Эльфийские реликты переглядывались между собой. Бык-олень шумно жевал губами, рысь нервно била коротким хвостом по снегу, а я чувствовал, как за моей спиной неровно дышит Наира.

— Нам надо подумать, — выдал наконец бык-олень, топнув копытом. — Мы посовещаемся и дадим знать.

— Как долго? — спросил я, растирая озябшие пальцы рук.

— До рассвета нам хватит времени.

Я кивнул, соглашаясь с условиями. Времени у меня оставалось в обрез, но торопить лесных владык было чревато.

— Встретимся здесь же?

— Да, — рыкнула рысь, сверкнув желтыми глазами.

— На рассвете я буду занят на своей земле. К тому же из Разлома могут полезть твари и я не смогу прийти, так что давайте договоримся, если я не приду, то приходите сюда к середине дня три дня подряд. Ежели не приду, стало быть, и уговора никакого нет и поступайте как знаете.

Олень мотнул рогатой головой, недоверчиво прищурившись.

— С чего бы тебе не прийти? — уточнил он. — Передумать можешь? Звучит крайне подозрительно.

Я хмыкнул.

— Работа у меня не сахар, рогатый. Будучи егерем-дозорным, что стережет Разлом, погибнуть там проще пареной репы.

Реликт задумался, переваривая услышанное.

— Ладно, — прогундел он примирительно. — Тогда до встречи.

Звери начали отступать. Тени молча растворялись в густом подлеске, сливаясь с темнотой. Оранжевые рамки над их головами медленно гасли одна за другой, пока поляна не опустела окончательно.

Я стянул шапку и вытер рукавом взмокший лоб, после чего подошел и подобрал палочку от Лешрака.

— Ушли, — тихо сказала Наира, опуская винтовку.

Эльфийка подошла ближе, встала рядом и заглянула в темную воду, немного прижавшись ко мне, слегка дрожа всем телом.

Я приобнял ее за плечо, переведя взгляд на Мишу, который шумно шмыгнул носом.

— Чудные они какие-то… белены, шоль, объелися. Чавой было гомону наводить, никак в розум не возьму. Вот ты понимашь, егерюшка?

Косолапый опустился на снег, почесывая передней лапой по затылку.

— Себя вспомни, когда тебе мелкий берлогу разворотил.

— У-у-у-у… — пробасил он. — Не напоминай. Как вспомню, аж зубы скрипят и очи кровию наливаюцца.

Я нервно хохотнул.

— Ладно, пошлите отсюда. Пробу я взял, а больше мы тут пока ничего сделать и не сможем. Думаю, местные и без нас к бассейну никого больше не пустят.

Обратный путь до поста вышел выматывающим.

Ехали мы молча. Говорить никому не хотелось, да и незачем было, потому что все увиденное каждый из нас пережевывал про себя.

Но думал я на ходу об одном: источник лежит на чужой земле, и закрыть его в одиночку у меня не выйдет ни с Бу, ни с волками. Поэтому самым правильным решением было привлекать обе стороны, пускай они и говорили друг с другом последние лет сто, наверное, через забор, да и то с матюками.

Но уж лучше так, чем лить кровь почем зря.

В любом случае, как минимум с лесными тварями я договорился, а значит коридор открыт для того, чтобы привести исследователей и начать процесс обеззараживания. Или, как минимум, разработать вакцину, которая позволит спасти зверей.

Доска сбросила ход у самого крыльца, где я спрыгнул и немного постоял, дыша свежим воздухом.

Волк с росомахой встали рядом.

— Дальше дело за мной, — сказал я Мраку. — Главное мы сделали, источник нашли. Вы стерегите участок, а если заметите чужое движение, зовите меня сразу, через воронье.

Мрак кивнул башкой.

— Обмотки-то снимать? — буркнул росомаха. — У меня в них лапы третий час преют.

— А, да, иди сюда, — сказал я, после чего потратил пару минут, развязывая узелки и освобождая зверя. Наира и Бу тем временем помогли освободиться от «брони» Мише и Мраку.

— Тихой ночи, — сказал Мрак, после чего они с росомахой развернулись и растворились в ночной чаще.

Миша вздохнул, почесал ухо, и побрел под свою ель. Я проводил его взглядом, в который раз непроизвольно бросая взгляд на надпись над головой. Переживал я за него, что ни говори. Ох, как переживал. Все мерещилось, что сейчас зеленоватый свет превратится в оранжевый, а там сразу в алый, и мой мохнатый друг кинется на меня в попытке порвать на кусочки. Но то, что сейчас табличка оставалась зеленоватой, меня определенно радовало.

— Пошли внутрь, — сказал я Наире и Бу.

Приложив карточку, провернул штурвал, и мы ввалились в тамбур, где я тут же стянул шапку и почувствовал, как уши тут же стали гореть от перепада температуры. Куртка отправилась на крючок, эльфийка молча разделась следом, а Бу зацокал руконогами по линолеуму.

На кухне я сел на табурет, вытянул гудящие ноги под стол и потер переносицу, а затем и веки, пытаясь отогнать сон, потому что глаза слипались.

Молодость молодостью, но отдыхать телу все равно надо давать.

Первым делом достал из кармана разгрузки пробирку с жидкостью и поставил на стол, поближе к стене. Стекло мгновенно покрылось испариной, а внутри при движении вода колыхнулась, так и не замерзнув за весь путь.

Обыкновенная вода, каких я на своем веку выпил не одну бочку. По виду ее никто и никогда не отличил бы от колодезной или той же воды из-под крана.

Наира села напротив, принялась теребить край скатерти, и я разглядел, что пальцы у нее до сих пор белые от холода.

— Егор, — сказала она тихо. — Меня вся эта затея беспокоит.

— Что именно? — я налил себе и эльфийке остывшего чаю.

Глоток прошел по пересохшему горлу, смачивая его. Несмотря на то, что чай был вчерашним, остывшим и настоявшимся, мне он за весь день показался лучшим чаем в мире.

— Твой рапорт, — сказала она. — Подашь бумагу, и сюда съедется народ. Комиссии, следователи, лаборанты. Канцелярия начнет проверки, и вопросов будет столько, что мы от них не отговоримся.

— Пускай проверяют, — я поставил кружку на стол. — Нам нужен результат и лекарство. Как для зверей, так и для жителей резерваций.

Сказал я это, а в голове у меня в это время шел свой счет. Рапортом я звал на порог людей, от которых прятал разом малолетнего звереныша, благодаря которому пропал конвой и отряд рейнджеров, каменного иномирца, медведя с вирусом и контрабандистский лаз к чужому алтарю. Любой из этих четырех статей хватило бы, чтобы меня увезли в столицу и обратно уже не привезли.

Но все мои секреты просто ничто на фоне того, какая масштабная проблема нас может ждать в ближайшем будущем, если не избавиться от зараженного бассейна, не найти лекарство от бешенства и не помочь эльфам в резервациях.

Заодно я прикинул, как написать об этом в рапорте. Напишу так. Ручей я вычислил по журчанию воды и по звериным тропам, которые все до одной сходятся к оному, и воды в пробирку набрал оттуда же. А затем в ход пойдет мой больной контрабандист, который всем расскажет про бассейн и тогда все шито-крыто, комар носа не подточит.

— А куда мы денем У-ука? — не унималась Наира, вцепившись пальцами в столешницу. — Он на месте не усидит. Выскочит прямо под ноги какому-нибудь столичному проверяющему и тогда все, пиши пропало.

Я почесал подбородок, скребя ногтями по щетине.

— Пристрою его к зверью на пару дней. Попрошу белых лисиц, они в норах у оврага сидят. Дело за тем, чтобы с ними договориться. Или к Мише в берлогу запихнем.

— Думаешь косолапый его примет?

Я вздохнул.

Права была Наира. Права. Но спрос не ударит в нос, спрошу и у него про всякий случай, авось подсобит. Да и лисицы хоть и благодарны мне, но на чужого детеныша смотреть косо будут и не факт, что станут защищать, как своего. Может Мрак и его стая? Там и зверье покрупнее, и ладу дать смогут мелкому, если зарываться начнет. Да и жрут волки явно мяса больше, чем лисы с их мышкованием зимой.

В общем, предстоит задачка со звездочкой, но эльфийке о нем думать в данный момент не надо. Лишняя суета только проблем больше создаст.

Наира перевела взгляд на иномирца.

— А Бу куда?

Картарианец послушно замер посреди кухни.

— Бу встанет в спальне шкафом, — ответил я. — Он это умеет.

— Опять шкаф? Может что-нибудь другое придумаем? — прогудел камень.

— Можешь в погреб уйти и там сидеть, но сомневаюсь, что тебе понравится в трех квадратных метрах, где толком ничего не слышно.

— Лучше шкаф…

— Вот и я так думаю.

Наира тяжело вздохнула.

— Как же меня бесит, что я ни единого слова не понимаю, о чем они все говорят. Знаешь, у нашего народа у некоторых родов была способность понимать зверей.

— Да? — удивился я.

— Да. Но не так точно, как ты. Они скорее понимали их, как если бы ты знал эльфийский ровно наполовину и вторую половину угадывал по контексту.

— Ну, это тоже неплохо, — пожал я плечами.

— Да нифига подобного! Вот когда говоришь, как ты, со зверьем, словно с человеком, вот это круто! Прям невероятно круто! Я бы столько у них спросила…

— Например? — не удержался я, после чего поднялся со стула и поставил чайник на плиту.

— Да что угодно. Просто узнала бы, что они видели сегодня. Как зимуют, что любят, чем интересуются. Тебе вот никогда не было интересно, о чем шепчутся бабочки?

— Что, прости? — я аж брови приподнял, глядя на Наиру, а она прям светиться начала, когда мне это рассказывала и после вопроса тут же сникла.

— Забудь, — буркнула она. — Глупость сказала.

— Нет-нет, продолжай. Причем тут бабочки, мне интересно.

— Нет, ты издеваешься и тебе не интересно. Я по лицу увидела! Так что забудь.

Женщины…

Мне не оставалось ничего, кроме как просто вздохнуть и отпустить ситуацию. Она явно хочет, чтобы я из нее начал вытягивать это дальше, но тянуть клещами не буду. И тут возникает дилемма: промолчу, сочтет, что мне действительно плевать, а начну выпрашивать без интереса, тоже обидеться, мол, я спросил только для того, чтобы ее не расстраивать.

Чайник свистнул. Я выключил плиту, залил свежую заварку и протянул эльфийке.

— Спасибо, — сказала она примирительно.

Иногда простая забота лучше всяких слов. Наира взяла чашку озябшими руками, поднесла ко рту и подула, после чего сделала мелкий глоток.

— А что твои тропы?

Я сел на место, скрипнув спинкой. И слава богу, что спинкой стула, а не своей. До чего же хорошо иметь молодое тело, все никак не нарадуюсь.

— О них никто не узнает, — ответил я.

— С чего ты взял?

— Лаз в погребе замаскирован намертво. Кто бы туда не вошел, а простым глазом никогда в жизни не догадается. Им как минимум понадобится ультразвук или целенаправленно ходить простукивать каждый кирпич, а для этого там тоже очень хитро все оборудовано, что по звуку отличить они с наскока не смогут. Да и ходить проверяющие будут там, где вода, потому что нужны им ключи да ручьи, а к моим тропам вода не выходит, искать там нечего.

Пока говорил, я мысленно прошел их дорогу от крыльца. От бункера они двинутся к ручью, оттуда вдоль русла на закат, до самой границы секторов. Погреб же лежит в другой стороне, и воды под ним отродясь не было, иначе бункер давно бы поплыл по весне.

Наира откинулась на спинку, не имея больше желания спорить, хотя складка между бровей осталась на месте.

— Тебе домой пора. Полночь давно прошла, — сказал я ей, когда чай был допит и нам удалось немного отдышаться.

— Угу, — ответила она устало.

Наира оделась в коридоре и замотала шею шарфом. Я открыл дверь, выпусти ее наружу, где эльфийка бросила доску на снег, встала на платформу и через минуту умчалась на свой пост.

Я проводил взглядом ее силуэт, пока тот не пропал за деревьями, потом закрыл створку и провернул штурвал, после чего развернулся и прошел в смотровую комнату, не включая верхнего света.

Усевшись за рабочий стол, я откинул крышку ноутбука, экран которого тут же мигнул, залив лицо голубоватым свечением. Глаза на секунду резануло, заставив поморщиться.

Открыв почтовую программу, я создал новое письмо для Ольги и опустил пальцы на клавиатуру. Разводить долгую писанину я не стал, решив оставить только конкретику, чтобы спровоцировать ее вновь позвонить.

Я набрал текст, в котором сообщил старшему следователю, что сумел вычислить первичный источник зараженной воды. Указал факт забора образцов. Написал, что готов передать пробирку в любую минуту. Добавил требование прислать людей для изучения находки на месте. Отдельной строкой я зафиксировал самую важную деталь, что на данный момент никаких новых зараженных особей на вверенной мне территории не обнаружено.

Я перечитал короткий рапорт, убедившись, что основной смысл донесен, после чего нажал мышкой на кнопку «отправить».

Откинувшись на спинку стула, я помассировал тяжелые веки, которые по всем законам природы должны были уже слипаться, однако сон упрямо отказывался приходить. Видимо, виной тому была лишняя чашка свежезаваренного чая.

Раз уж заснуть не выйдет, следовало потратить время с пользой. Я придвинулся ближе к экрану, чувствуя интерес к неразгаданным загадкам этого места.

Словосочетание «Выброс Тьмы» давно вертелось у меня в голове. Лешрак рассказывал про уход лесной магии. Контрабандист у алтаря упоминал эту катастрофу как точку отсчета эльфийских бед. Я решил покопаться в интернете, чтобы узнать подробности того дня.

Я открыл поисковик и вбил запрос. Браузер задумался на долю секунды, а затем выдал ворох исторических статей. Я кликнул по первой объемной ссылке, устраиваясь поудобнее.

Текст начинался с описания осеннего дня. Сорок лет назад жители Империи занимались привычной рутиной. Я скользил взглядом по строчкам, вчитываясь в факты.

В один момент небо внезапно затянуло тучами. Статья гласила, что небосвод почернел за считанные минуты. Плотная мгла закрыла солнце, погрузив империю во тьму. Следом в этой черноте начали вспыхивать красные молнии.

Я живо представил себе эту картину и выглядела она гротескно. В прошлой жизни случались жуткие грозы, когда небеса раскалывались над тайгой, только вот красных молний из черных туч мне наблюдать не доводилось. Кожа покрылась легкими мурашками от представленного зрелища.

Сразу после грозы с неба посыпалась пыль. Белесая субстанция падала на землю, напоминая снегопад.

Я опускался ниже по странице и от прочитанного по спине медленно побежали мурашки. Текст описывал последствия контакта с этими осадками.

Каждое разумное существо, вдохнувшее пыль, начинало меняться. Пыль медленно лишала зараженных рассудка. Память стиралась, сознание угасало, и спустя короткое время жертва превращалась в пустую оболочку. Тело продолжало дышать, сердце гоняло кровь, но внутри черепной коробки оставался вакуум, делая разумное существо куклой, лишенной мыслей и эмоций.

Ужас этого катаклизма пробирал до костей. Погибнуть от пули или в медвежьем капкане являлось понятным исходом. Потерять собственное «я», превратившись в мясной мешок, пугало многократно сильнее. Я представил, как этот пепел оседает на моих волосах, и передернул плечами.

Медицинского обоснования этой реакции найти так никто и не сумел. Я читал отчеты тех лет. Ученые исследовали пострадавших, проводили опыты, искали химические соединения в осевшей пыли. И все бестолку — никаких результатов. Физиология зараженных оставалась нетронутой. Мозг не имел физических повреждений. Наука развела руками и пожала плечами.

Следующий абзац заставил меня нахмуриться еще сильнее. Авторы статьи утверждали, что этот парадоксальный катаклизм имел пугающую закономерность. Исследователи подняли древние хроники, выяснив, что подобный выброс уже происходил в далеком прошлом. Катаклизм случался непрогнозируемо. Цикл повторялся раз в несколько сотен лет, но никто не знал, откуда берется пыль.

Дальше мне попалось текстовое интервью с неким Архиепископом Игнатиусом, который говорил, что благодаря слаженной работе империи, эльфийского народа и дварфийских родов, случившийся «Выброс Тьмы» стал последним, поскольку, приняв неравный бой в центре столицы, сплотившись перед общим врагом, люди, эльфы и дварфы смогли отбросить врага, который бежал.

Были еще какие-то нечеткие фотографии, явно сделанные в спешке на телефон из окна дрожащей рукой, где смазанные силуэты людей сражались с какими-то непонятными чудовищами, похожими на тех, что лезли из Разлома.

Наверное, мне только так казалось, потому что твари на фото тоже были черными, угловатыми кракозябрами, ведь иначе их не назовешь. И как я не старался всмотреться в снимки на экране, точного визуального подтверждения найти не удалось.

Ну и дела конечно…

Я листанул дальше, перейдя на страницу, которая пестрела архивными вставками. Я прокрутил текст, разглядывая прикрепленные фотографии сорокалетней давности.

Мой взгляд зацепился за один исторический снимок.

На просторной площади возвышалась трибуна. Перед микрофонами стоял молодой человек в строгом мундире. Подпись под фотографией гласила, что это Император Годунов Федор II Борисович.

Я всмотрелся в черты правителя. Сорок лет назад монарх выглядел решительно. Жесткий подбородок, прямой взгляд, расправленные плечи. В тексте приводилась цитата из его тогдашнего выступления. Молодой император обращался к народу. Он давал громкое обещание, убеждая напуганную толпу, что больше такой катаклизм никогда не случится, ведь проблема решена раз и навсегда. Император давал свое слово.

Я покачал головой, ощущая на губах кривую усмешку. Политики умеют обещать, это правда. Гарантировать защиту от природного явления, чья суть осталась неразгаданной, мог только отчаянный лидер, желающий спасти страну от паники. Но, кажется, им это действительно удалось.

Мне стало любопытно. Я же совсем недавно изучал политическое устройство Империи и прекрасно знал, что этот смелый правитель благополучно дожил до наших дней.

Я навел курсор на архивную фотографию императора, палец опустился на кнопку мыши просто интереса ради.

Браузер отреагировал мгновенно, открыв новую вкладку.

Система перенаправила меня на страницу со свежими новостями, касающимися монарха.

И самая первая ссылка в ленте была набрана крупным шрифтом, датировавшаяся сегодняшним днем.

ИМПЕРАТОР ФЕДОР II ГОДУНОВ СКОНЧАЛСЯ.

Я так и не понял, что должен был при этом почувствовать. Вроде бы империя потеряла государя, а я как сидел перед экраном, так и продолжал сидеть, и пульс у меня даже не сбился.

Император был для меня чужим. Мы никогда не встречались, и лично мне он ничего не сделал и ничего не отнял.

Уважать людей за чин я так и не научился. К нам в леспромхоз раз в год приезжала комиссия из области, в дубленках, с папками, и старший ходил по делянке в туфлях, разговаривая через губу. Смотреть на него было смешно. А через месяц поставили нового мастера, тихого мужика из местных, и он за одну зиму наладил порядок среди подчиненных, ни разу не повысив голоса. Вот его я уважал.

Так что корона на макушке или звезды на погонах сами по себе для меня пустой звук. Человека видно по делам, и другого способа я оценивать не нашел.

Я потер глаза, которые начало саднить от усталости, продолжая крутить колесико мыши да открывая соседние вкладки с биографией покойного.

В наши дни про власть имущих писали горы грязи, а тут выходило странно. Писаки старались, выдумывали слухи один нелепее другого, и все это выглядело жалко. Грубо говоря, занимались натягиванием совы на глобус, так как, видимо, мазать человека было не за что.

И выходило одно из двух: либо государь и правда был чист, либо чистильщики у него работали очень хорошо, поскольку исторически сложилось так, что самодержцы не любили критики и за кривое слово стирали в порошок. А этот… этот позволял газетенкам тявкать и делал свое дело дальше.

На глаза попался список достижений усопшего, и послужной список впечатлял. Школы он строил по всей стране сотнями. Удалось достичь перемирия с лесными эльфами после столетий грызни. Подтянул к работе подгорных, и дварфы с людьми затеяли вместе целую кучу строек.

Школы… Я снова удивился, находя расхождение логичности в имперском строю. Не в обиду местным самодержцам, но, снова-таки, история моего мира показывала, что императоры старались держать подчиненных необразованными, поскольку такими проще было управлять.

Не все были таковыми, но подавляющая масса империй воспринимали своих подднных как скот.

Так что, выходило, что Федор II не только не боялся интеллигенции, а активно подталкивал развитие образования и инвестировал государственные средства в науку и развитие во всех сферах. Похвально.

После Выброса Тьмы государь собрал общий научный институт. Тут брови у меня поползли вверх. По тексту выходило, что гравиборды сделали по дварфийским чертежам, на магнитных катушках, и двигатели внутреннего сгорания просто канули в Лету.

Дышится в этом мире легко, и теперь мне стало понятно, почему. Сначала я подумал, что это от того, что я в глубокой тайге, где никаких выхлопов в помине нет. У нас зимой лесовозы заводили паяльной лампой, а солярка воняла так, что к обеду начинало подташнивать и голова раскалывалась.

Страница дернулась вниз, и загрузилась большая цветная фотография.

На снимке была разбитая столичная площадь. Мостовая щетинилась вывороченными булыжниками, куски асфальта лежали вперемешку с бетонным крошевом. На фоне выщербленных кирпичных стен и лопнувших стеклопакетов, окруженные разношерстной толпой, стояли трое.

Подпись внизу шла перечислением имен, и я прочитал их дважды. Император Федор II Годунов посередине, слева мужчина по имени Виктор Громов, справа женщина, Шаянин альк'Шатир. Все трое стояли с поднятыми в приветственном жесте руками.

Вокруг толпился народ, какого я в одном месте отродясь не видел. Коренастые дварфы в кольчугах, имперские эльфы в обычных человеческих пальто, рядом с ними остроухие в просторных одеждах. Лица у всех были вымотанные, перепачканные сажей, но у всех в глазах сияло торжество победы.

Жирный шрифт под фотографией описывал событие пафосной фразой: «День, когда Выбросам Тьмы пришел конец».

Громов и альк'Шатир… Я подпер подбородок рукой, хмуря брови, потому что фамилии показались знакомыми, словно я видел их где-то совсем недавно.

Пальцы застучали по клавишам, вбив в поисковой строке первое имя, и ответ пришел сразу. Громов Виктор Андреевич, руководитель Министерства Магических Парадоксов.

Ха, ясно. И Шаянин альк'Шатир сидела в том же ведомстве соруководителем, и оба они ходили в ближайших соратниках покойного императора.

Я откинулся на спинку, погрузившись в размышления.

Если события тех дней случились сорок лет назад, то Громову сейчас под семьдесят, то есть мы с ним почти ровесники, если считать по старому паспорту. Не мальчик, но и не развалина, которому к земле пора привыкать и коситься в сторону погоста.

С эльфийкой выходило сложнее. Основываясь на том, что мне рассказывала Наира про долголетие остроухих, то госпоже альк'Шатир могло быть как девяносто, так и двести девяносто. На лицо один хрен ничего не разберешь, поскольку все эльфы без морщин, будто вечные восемнадцатилетние.

Что-то как следует пнуло меня в щиколотку, выведя из размышлений.

Я вздрогнул и опустил глаза. Из тени под столом вылез Ночес, боднул меня лбом еще раз и с нажимом потерся щекой о штанину. Шерсть у него лоснилась, а свет монитора отблескивал в янтарных глазах.

— Чего тебе, хвостатый? — спросил я.

— Мр, — ответил кот.

Он развернулся и мелкими шажками посеменил к коридору, оглядываясь на меня через плечо. И требовательно так оглядывался. По-кошачьи требовательно.

— Спать зовешь, что ли?

— Мр, — снова ответил он.

Я встал из-за стола, опустив крышку ноутбука и двинулся следом за котофейкой.

Ночес дошел до спальни первым, и когда я оказался в дверном проеме, он уже сидел на матрасе, обернув себя хвостом.

Часы на прикроватной тумбе показывали время, когда все нормальные люди обычно третий сон видят, а я все шастаю туда-сюда.

Быстро приняв душ, я вернулся в спальню и рухнул на койку, накинув покрывало. Мохнатый тарахтелкин тут же перебрался мне на грудь, включив мурчальник на полную мощность, и я сам не заметил, как очень быстро стал проваливаться в сон, хотя еще недавно казалось, что заснуть не смогу до утра.

Последним я успел додумать о том, что двое существ с фотографии сорок лет назад чем-то остановили «Выбросы Тьмы». Они оба живы и работают в министерстве, куда однозначно попадали рапорты и про пропавший конвой и про магические всплески, которые случались из-за прыжков У-ука. И, думаю, трехдневные колебания во время набирания сил Лешраком они тоже заметить успели.

Значит, из круга лиц, которые могут знать, куда делась магия, как минимум двое мне теперь известны.

Прорыв застал меня за завтраком.

Я сидел на кухне в одних подштанниках и доедал хлопья, залитые разведенным сухим молоком, которое я на дух не переносил. Раньше мне этот концентрат выдавали в банке на зиму, и на вкус оно всегда отдавало мелом. Тут банка красивее, но мел никуда не делся.

Сперва по бетону пошла дрожь, и ложка тихо звякнула о край тарелки. Потом наверху заработала правая турель, следом левая, и в раму смотрового окна ударил первый близкий разрыв.

Перед глазами у меня развернулась знакомая строчка.

[ВРАЖЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ. ДЛЯ ПОВЫШЕНИЯ УРОВНЯ СЛЕДУЕТ ПРИНЯТЬ УЧАСТИЕ.]

Достигнув десятого уровня, я заметил, что опыта с этих тварей капает сущие крохи, так что предложение Системы я оставил висеть и сунул очередную ложку. Чтобы прокачиваться дальше, необходимо было либо выполнять более сложные задания, либо искать противника покрупнее. Но так как убивать почем зря зверей я не собирался, только и оставалось, что делать «квесты». Но вот как на зло, последний квест «спасти рядового Мишу» у меня почему-то не зачелся. Наверное, из-за того, что зараза в нем сидит по сей день, а значит, и задача не решена.

Я снова покосился на строчку.

В первые дни она поднимала меня со стула, заставляя выскакивать чуть ли не в исподнем, хватаясь за автомат дрожащими руками. Сердце тогда колотилось в горле часа полтора после отбоя тревоги, а грохот в ушах полночи стоял.

Но человек такое существо, что привыкает ко всему. Когда еще с Нинкой жили, то недалеко от нас железная дорога пролегала, и летом спать с открытыми окнами было невозможно. Потом привык. А как через год колею на ремонт поставили, то проснулся посреди ночи от того, что не слышал привычного стука колес об рельсы.

В смотровую я прошел с тарелкой в руках и встал напротив окна, откуда открывался почти что обычный утренний вид. Со стороны Разлома по отвесным стенам перла черная масса угловатых существ, по которым турели вели огонь короткими очередями, разбирая крупным калибром на куски. Взорвалась контактная мина, за ней вторая, и над проволокой поднялось облако снежной пыли пополам с дымом.

Считать я их начал скорее по привычке. Штук двадцать в первой волне, идут в лоб, темп ровный. Значит, до колючки не дойдет никто. А если один и доползет, его встретит минная паутина. Помощь моя тут была нужна примерно как корове седло.

Быстро кинув взгляд на датчики скорее для внутреннего спокойствия, я оценил уровень угрозы и лишний раз убедился в правоте.

— Ме, — лениво прокомментировал я и сунул в рот очередную ложку.

Хлопья за это время раскисли в кашу, и вот это меня действительно огорчило. Я вернулся на кухню, вылил остатки в раковину и вымыл тарелку, поставив ее в сушилку.

Потом оделся. Штаны, свитер, куртка, сапоги. Автомат я закинул за спину, проверил магазин на ощупь и снял с крючка рукавицы.

Ночес выбрался из-под батареи, зевнул во всю пасть и одним движением взлетел мне на плечи, где устроился воротником вокруг шеи, свесил хвост на грудь и засопел в ухо, а так как возражений этот кот не принимает, то и спорить с ним было себе дороже. Захотел — ушел, захотел — пришел. Я уже привыкнуть успел даже, что он пропадает в Никогде и возвращается примерно оттуда же.

На пальбу же он реагировал примерно как я. Ухом дергал только на близкие разрывы мины, да и то одним левым.

На крыльце грохот навалился со всех сторон разом. Лязг механики шел через бетон и отдавался в подошвы, воздух пах горелым порохом и едкой дрянью, в которую твари превращаются после смерти. Ветер, спасибо ему, тянул этот дым обратно к Разлому.

Я толкнул гравиборд на снег, встал на платформу и двинулся вдоль кромки леса прогулочным ходом. Слева от меня работали турели, справа стояли ели в снегу, словно два абсолютно противоположных мира, где с одного края война, кровь, кишки, твари, смерть, а с другой тишь, да гладь, да божья благодать.

Обход тоже превратился в рутину. Столбики охранного контура, датчики, проволока. Все стояло на месте. Продолжая зевать, я вернулся обратно к бункеру, где Прорыв постепенно сходил на нет, но внимание привлекло то, что правая турель к возвращению запела на полтона выше обычного.

Остановившись, я послушал ее с полминуты. Стала греться, зараза. Наверное, после того, как три дня молотила почти без перерыва, что-то поизносилось. Придется после обеда лезть наверх с ключами, разбирать кожух и смотреть, что там с охлаждением случилось. Хоть бы не полетели подшипники в помпе, или не пробило где прокладку…

Хотя, если бы пробило, то, думаю, она бы уже свое точно отстреляла.

За бункером я заглянул под ель, где Миша валялся на спине, лапами кверху, грея пузо под солнечными лучами и даже ухом не повел на пальбу.

Дальше пошел квадрат вдоль оврагов. Чужих следов на снегу мне не попалось, зайцы прошли своей тропой, лисьих отпечатков поверх заячьих не было. Тихо, и никакой бешеной мелочи, что за последние сутки уже само по себе праздник.

К бункеру я подъехал, когда турели замолчали. Над Разломом еще висел дым, снег почернел полосами, а туман перестал бурлить и снова равномерно колыхался у краев.

Я загнал доску под навес, обмел сапоги веником у крыльца и провернул штурвал.

В первые дни, когда я здесь очнулся и столкнулся с Прорывами, я возвращался, садился на стул со звоном в ушах и ждал, пока он пройдет.

Теперь я снял куртку, стряхнул с плеч кота и, пока закипал чайник, решил взглянуть на рабочую почту.

И из всего утра меня беспокоила одна только правая турель.

Ответа Ольги я ждал с самого утра, поскольку письмо она получила ночью, почту читает по ощущениям раньше, чем умывается, и по всем прикидкам должна была позвонить к восьми.

Прогадал. Почта была пустая. Ни звонка, ни ответа.

Я посидел перед экраном с пару минут и сообразил, в чем дело. Вчера умер император. К утру вся Канцелярия стоит на ушах, телефоны раскалены, начальство пишет соболезнования и заодно прикидывает, кто теперь займет какой кабинет, а рапорт про отравленную воду в лесу лежит сейчас в самом низу стопки, и лежать ему там суток трое, пока наверху не разберутся, кому теперь докладывать.

Может, кому бы настроение это и подняло, что начальство в ближайшее время не нагрянет, а вот мне сделалось тошно, потому что пока будут устраивать поминки императору, хворь разгуляется еще сильнее.

Дальше выходило и вовсе скверно. Поскольку перемирие с резервациями подписывал Федор II, престол в ближайшее время должен занять его наследник, если таковые есть, потому что я не интересовался. И, соответственно, у преемника взгляды на соседей могут быть абсолютно противоположными его отцу, и тогда никакого конвоя с медиками и учеными мне не светит.

Но что толку гадать, ежели решить я тут ничего пока что сам не в состоянии.

Я налил себе чаю, постоял с кружкой у окна и допил стоя. До обеда дел никаких, а раз так, значит, самое время лезть на турель.

Оделся обратно, вышел на мороз и завернул в пристройку с патронами и инструментом. Переносной ящик я еще с похода к Наире оставил у самой двери, чтобы не лазить всякий раз в глубину.

Поднявшись на постамент к турели, я поставил ящик на площадку и принялся за работу. Кожух сошел туго, по кромке его успело прихватить растаявшим до воды снегом, а держался он на шести защелках и еще шести винтах, которые прикипели намертво. Защелки подцепил плоской отверткой, придерживая кожух коленом, чтобы не улетел с площадки в Разлом, а затем с нажимом принялся раскручивать винты, которые, мать их за ногу, активно сопротивлялись.

Через минут двадцать натужного пыхтения и проворачивания инструмента в перчатке мне все же удалось добраться до внутренностей, где до сих пор хранилось тепло и неприятно попахивало перегретым металлом.

Панель управления я открыл ключ-картой, нашел в меню тестовый прогон охлаждения и запустил.

Внутри зашуршало. Я наклонился ближе и послушал как следует. Помпа. Тогда я перевел прогон в ручной режим и погнал ее до максимальных оборотов, и шорох перешел в ровное жужжание, от которого брови сошлись у переносицы.

— Так и знал, зараза, — проворчал я, — Этого мне еще не хватало.

На всякий случай я запустил самоанализ. Машина подумала секунд десять и выдала на табло, что все параметры в пределах нормы.

Меня-то не обманешь. Какая там норма, железяка ты стоеросовая! Жужжит же, паразит, на весь постамент. Такая штука сперва жужжит, потом воет, потом разлетается на куски в самый неподходящий момент, и вот тогда перегрев мне обеспечен как пить дать.

Водяной насос на моем стареньком уазике гудел точно так же, и точно так же проходил по всем приборам как исправный. Механик в гараже разводил руками и говорил, что все в допуске. Потом этот насос встал посреди трассы, в сорока верстах от ближайшего жилья, и допуск я вспоминал недобрым словом всю дорогу пешком.

Напишу-ка лучше СоВе. Пусть подберет мне помпу и кинет ее в ближайшую поставку.

Заодно надо будет занести это в амбарную книгу. У прежнего Егора там три года записей мелким почерком, всякая мелочь по хозяйству расписана до последнего гвоздя, а про помпы в этих записях нет ни строчки. Выходит, парень тоже под кожух не заглядывал. Но почему тогда турели сносно были чистыми? Я попытался покопаться в памяти и кое-как нашел осколки воспоминаний, где к нему приходил гравиход с мастерами, что проводили техосмотр. Ясно. А эльфам, выходит, поставили оборудование, а дальше, выходит, разбирайтесь сами, вот вам мануал? Мда.

— Эй! Ты че там делаешь⁈ — пронесся над Разломом голос Наиры.

Я разогнулся и глянул на ту сторону. Она стояла у самого края в белой куртке, такая маленькая и аккуратная с такого расстояния.

— Осматриваю турель! — крикнул я в ответ.

— Зачем⁈ — спросила эльфийка, сложив руки рупором.

— Техосмотр называется! Не нравится, как она гудит при стрельбе!

Ветер снес мои слова в сторону, и она помолчала. Я успел подуть на пальцы и сунуть их под мышку.

— А их что, осматривать надо⁈ — выдала она.

— Е-мое… — выдохнул я себе под нос. — Ты че, родная… ни разу за все время их не осматривала?..

— Че ты там бормочешь? Не слышно ничего!

После услышанного настроение у меня сделалось ворчливое. Мало того, что помпа гудит, а машина показывает норму, и деталь мне раньше следующей поставки взять неоткуда, так еще и эльфийка «обрадовала».

Запаковав обратно турель, я сложил инструменты в ящик и зашел в бункер, где хлебнул чаю и сказал коту, что ушел по делам. Ночес никак не отреагировал.

Наира встретила меня у крыльца, где подметала ступеньки от снега, удивившись визиту.

— Ты о чем думала, женщина? — начал я с ходу, поставив ящик в снег. — Это тебе не железяка во дворе, которую можно раз в год пнуть из-под ног, чтоб не мешалась, а первый и самый главный инструмент! За ним же глаз да глаз нужен. А у тебя две таких дуры стоят, и в один прекрасный день от них будет зависеть, доживешь ты до утра или нет!

— Я вообще-то не механик! — возмутилась Наира, вскинув подбородок. — Я здесь по договору, если ты не забыл. Сказали патроны заряжать и мины вешать, я заряжаю и вешаю. Про чистку мне никто ни слова не говорил!

Я закатил глаза и взялся за голову обеими руками.

Сказали заряжать, значит заряжает. Не сказали чистить, и не чистит. Господь милосердный, какова же ее логика, просто не подкопаешься. То, что она первоклассный стрелок и кладет пулю в монету за триста шагов, это невероятно круто, но никто ж не отменял обязанности.

— Ну ты за своим постом следишь? — спросил я.

— Слежу, — кивнула она.

— Дома убираешься? Вещи стираешь?

— Ну, — упрямо продолжала она.

— Ну так, а это что, не хозяйство, что ли⁈ — ткнул я руками в турели.

— Егор, еще раз — я не механик! Я понятия не имею, как они работают, кроме того что стреляют!

— Не-не-не, — осадил я ее. — Погоди. Ты свою винтовку чистишь и смазываешь?

— Конечно! — воскликнула она.

— Вот именно! Да я на сто процентов уверен, что если тебе завязать глаза, то ты ее наощупь сможешь разобрать по деталям, протереть и собрать обратно.

— Смогу, — гордо заявила она. — Я так делала, когда совсем скучно было, и не один раз.

Я сделал вдох-выдох, успокаиваясь.

— А здесь, — продолжил я, снова ткнув в турель, — все тоже самое. Нихрена тут не отличается, кроме пары десятков элементов!

— ПАРЫ ДЕСЯТКОВ⁈ — округлила Наира глаза. — А если я полезу и все сломаю, ты не подумал? Уж лучше пусть работает пока работает!

Нет, так дело не пойдет. Надо наглядно показывать и объяснять. Хотя за три года могла бы уже техническую документацию почитать, потому что я уверен, что она у нее точно была, если не улетела в печь для растопки.

— Показывай хозяйство, — сказал я, подобрав ящик и направившись к орудию.

Первую турель я вскрыл через пять минут.

Мама родная!

Радиатор зарос так, что сот в нем было не разглядеть вовсе. Пыль, паутина в два пальца толщиной, клочья какой-то шерсти, хвоя. Поверх всего этого добра лежал слой рыжей грязи, спекшейся от жара в корку. Для полноты картины не хватало какой-нибудь дохлой и высохшей до состояния мумии крысы, что забралась погреться и тут осталась навеки.

— Иди сюда, полюбуйся, — позвал я.

Наира поднялась на площадку, встав рядом, заглянула через плечо и ахнула.

— Значит, смотри сюда и запоминай. Это элементарно и ничего сложного в этом нет, справишься.

— А может это… может, ты мне просто помогать будешь?

— Наира, — сказал я строго. — Завтра меня пришибет какая-нибудь тварь, укусит зараженный волк, и я помру. Кто тогда тебе будет с этим помогать, м? — задал я вопрос, посмотрев в упор.

— Не говори так, — буркнула эльфийка.

— Мы живем и работаем в суровых условиях, — смягчился я. — Нужно быть реалистом и трезво оценивать свои шансы на выживание, а у нас они, к сожалению, далеки от идеала. Так что смотри, запоминай и задавай вопросы, что неясно.

Я снял кожух, затем добрался до радиатора, отвернул четыре болта и вынул его целиком. Пройдясь кисточкой по сотам, я согнал верхний слой из сухой травы и трухи, потом взял щетку пожестче и снял корку по краям.

— Принеси горячей воды полведра, — сказал я, не оборачиваясь. — И тряпку прихвати. И фен!

— Фен?.. — удивилась она.

— Ну ты ж волосы сушишь после душа?

— Ну иногда да…

— Ну вот считай, что мы будем радиатор сушить. Неси давай, я пока дальше чистить буду.

Мыть радиатор на морозе — дурная затея, потому что он схватится льдом прямо в сотах, и вся моя работа пойдет насмарку, а через пару часов металл разопрет и все, конец турельке будут при длительном огне.

Наира притащила ведро с горячей водой, из которого я стал осторожно сливать воду. Промывал я долго, пока с решеток не перестала течь черная дрянь, после чего сходил с ним к бункеру, где через удлинитель подключил фен и продул как следует.

Собрать в обратном порядке вышло бодрее, так как последовательность я запомнил хорошо. Дальше все по классике — запуск автоматической проверки.

Помпа зашуршала и вышла на режим. Я перевел прогон в ручной, погнал до максимума и наклонился ухом к самому кожуху.

Гудит как новенькая.

У меня внутри чисто, хоть ешь с радиатора, и жужжит. У нее в радиаторе зверье три года гнездо вило, и хоть бы хны. Недаром говорят, коль работает, то не трогай.

— А часто их так надо? — спросила она, подавая мне ключ.

— После каждого прорыва загляни под кожух. Раз в месяц вынимай радиатор и мой. И смазку проверяй по инструкции, если ты ею печь не разводила.

— А она синенькая такая? — осторожно осведомилась эльфийка.

— Кто? — спросил я, спускаясь с постамента.

— Ну, инструкция. Книжечка.

— Да. А почему ты спрашиваешь?

— Значит разводила… — сдавлено выдала она, и я тут же припечатал ладонь ко лбу.

— Свою принесу. Или сама зайдешь, если свободна будешь, — сказал я и двинулся к следующему орудию.

Со второй турелью повторилось все от начала до конца. Грязи там оказалось даже больше, шерсти я выгреб на добрую рукавицу, и после чистки помпа запела ровно.

Закончив сборку, я вытер взмокший лоб рукавом.

— С тебя причитается, — сказал я.

Наира молча смотрела на меня, и от этого взгляда становилось неловко.

— Егор… ты… ты такой рукастый… Где ты всему этому научился? Ты ж дворянин, насколько я знаю.

— А тебе это откуда известно-то, а, ушастая? — спросил я, прищурившись.

— Да так… — пошаркала она ножкой, — слушок прошел один.

— Птички напели еще скажи, только я знаю, что ты их не понимаешь. Колись, небось читала что-то, пока я в отключке у тебя валялся.

— Да читала-читала, не бурчи. Интересно ж было, кто ты, что ты. Вот и узнала по вещам и фотографиям, что дворянин. А теперь вот интересно, откуда ты все знаешь и умеешь, словно не с золотой ложкой в зубах родился.

Про золотую ложку я промолчал. Руки у меня от отца, и первую железку я разобрал еще в пеленках, и не ударом о пол, а маленькими пальчиками и пытливым умом. А дальше как у многих пацанов. Гараж, батины жигули и бесконечные ремонты по мануалу, который к машине прилагался. А с временем как-то и сам втянулся. Как в двадцати годам у самого первые жигули появились, так из-под капота почти не вылазил. Сходил в институт на учебу, затем домой пообедать и в гараж, а позже за лекции, и так по кругу.

— Ты еще мало обо мне знаешь, — ответил я, подхватывая чемоданчик. — Ладно, я погнал, потому что неровен час должны из штаба звонить.

— Егор, — обратилась она ко мне, когда я уже встал на доску.

— Да?

— Спасибо. Это было… любезно с твоей стороны.

— Любезно, — согласился я. — А еще это может спасти нам жизни в неожиданный момент. Ладно, до встречи.

Турбины подхватили доску, и я полетел вдоль края обратно к себе.

Дома меня встретила мигающая лампочка на ретрансляторе.

Руки после турелей были в масле по самые запястья, так что сперва я отмыл их в санузле, и только после этого подошел к столу. Кот увязался следом и сел на подоконник, с гордым видом взирая на Разлом.

Запись я включил стоя.

— Дозорный, добрый день, я не могу до вас дозвониться, возможно, вы на обходе. Свяжитесь со мной как прослушаете это сообщение по высланным на почту частотам.

Щелчок, конец записи.

На «вы» и на «дозорного» Ольга Владимировна переходила в двух случаях. Либо она на меня сердится, либо в кабинете у нее посторонние уши, но так как пока что поводов сердиться я вроде бы не давал, то, второй вариант.

Открыв ноутбук, я открыл почтовый ящик, где лежало письмо с подписью Дорофеевой. Тема пустая, и в нем всего две строчки цифр.

Я щелкнул и принялся крутить вертушки. Тридцать семь пятьдесят два на первом, сто двадцать девять ноль-ноль-ноль четыреста сорок шесть на втором.

В эфире шуршало. Я стоял и слушал этот шорох с полминуты, разглядывая мелкие цифры на лимбе.

Потом щелкнуло.

— К сожалению, у нас тут переполох в связи с кончиной государя, если было время новости почитать, — сказала Ольга без «приветствий». — Преемника собираются короновать в ближайшее время, все бегают как ужаленные. Но новый десница получил твои данные, встревожился и распорядился снаряжать группу, невзирая на траур. Что там за образцы у тебя?

— Образцы воды из ручья, который не замерзает даже в такой мороз, хотя его размеры крайне малы. Ну и у него много следов, а рядом было побоище мелких зверей, которые в обычное время никогда бы в жизни друг с другом не сцепились. А что за десница, могу узнать?

— Почитай новости на досуге, там скоро все будет, — ответила она. — И готовься к прибытию группы завтра, но имей ввиду, на территорию СЭР пока ни ногой. Еще не получено разрешение от руководства, так как с той стороны что-то не выходят на связь.

Я оперся ладонью о край стола.

— Ясно. Конвой надо встретить? — уточнял я, поскольку в лесу сейчас стало опаснее прежнего, лучше было лишний раз переспросить.

— Нет необходимости. Они прибудут к твоему посту. Только, пожалуйста, выгляди подобающе, потому что там будут представители руководства.

Ну началось… Этих мне важных тут еще не хватало.

— Да, хорошо.

— Спасибо. Будем на связи, и до встречи.

— Пока.

Наушники я повесил обратно на крючок и постоял, растирая вспотевшее под поролоном ухо.

Про десницу я полез смотреть сразу же. Правительственный портал держал все ту же черную страницу с одной строкой, ниже висели соболезнования и порядок траурных дней. Ни про преемника, ни про того, кто теперь стоит по правую руку от трона, там не было ни слова.

Завтра. Не через четверо суток, как я себе вчера нарисовал по всем правилам казенной арифметики, а завтра. Десница, кто бы он ни был, оказался мужиком резким. За это ему спасибо, только мне от его резвости легче не стало ни на грамм.

Я сел за стол, взял огрызок карандаша и стал писать по пунктам, потому что в голове такие вещи держать бесполезно, обязательно что-нибудь выпадет.

Медведь. Мишу однозначно в берлогу, потому что шатающийся возле бункера медведь вызовет массу вопросов. Я, конечно, могу рассказать, что приручил медведя, нашел его совсем малышом, и теперь он тут скрашивает мое одиночество, как Пятница с Робинзоном, но лучше не рисковать, потому что болячка никуда не делась, и не пытается ли она прогрызть мою лечилку, я по сей день не знаю.

Малец. У-ук на месте не усидит, и лисьи норы у оврага я до сих пор не обошел. Но раз на эльфийские территории нам покуда ходить нельзя, то и волноваться пока не будем, но выпускать из виду тоже не стану.

Бу. Каменного жильца надо ставить в спальню рядом со шкафом, чтобы все было в точности как было ранее на случай, если Ольга нагрянет вместе с конвоем. Эх, надо было спросить, приедет она или нет. Хотя ее «до встречи» могло намекать как раз на это.

Пробирку с водой я отдам первому же, кто предъявит бумагу, и чем скорее, тем лучше.

Потом я дописал последний пункт и скептично посмотрел на него.

Побриться.

Борода у меня к этому дню отросла такая, что впору было чесать ее гребнем. Вроде и теплее теперь лицу, не так на ветру мерзнет, а вроде и без надлежащего ухода, укладки и стрижки, растительность напоминала растрепанную мочалку.

А вот насчет одежды у меня было много вопросов, потому что парадных кителей моя служба однозначно не предрасполагала, так что если маскхалат будет просто чистым — этого уже будет достаточно, а иначе столичное руководство приедет глядеть на имперского дозорного, а хозяин поста у нас похож на лешего из сказки.

Хотя нет. Лешрак и то выглядел приличнее.

Что ж, значит, начнем с первого пункта и пойдем отводить мишку домой.

Или… или, все же создать видимость для всех, что он у меня ручной? Так и видеть я его рядом буду, и ситуацию контролировать лучше…

Вопрос, конечно, хороший.

Я накинул куртку, выходя на улицу, и все те сто метров, которые шагал до Миши, размышлял как же мне поступить.

Несколько дней назад. Личная палата императора имперской больницы.

Эту палату в клинике держали пустой годами. Раз в неделю сюда заходили менять фильтры и проверять аппаратуру, раз в месяц перестилали постель, которую никто не мял, и никто из младшего персонала вслух не произносил, для кого все это стоит наготове. Достаточно было того, что окно занимало целую стену, а дверь имела толщину, какой в обычных отделениях не бывает.

Теперь же палата работала по назначению.

Свет приглушили до вечернего, шторы задернули наполовину, и на паркете лежала светлая полоса, ползущая вместе с солнцем к изножью кровати. Пахло внутри, несмотря на то, что палата напоминала апартаменты люксового отеля, типично по-больничному. Цветов не было, открыток тоже, потому что протокол не допускал в помещении лишней органики. Единственным звуком оставался писк датчика пульса с промежутками, которые за последние сутки заметно растянулись.

На кровати лежал семидесятипятилетний старик.

Одеяло было подтянуто ему до груди, руки лежали поверх, и кожа на этих руках истончилась до того, что вены проступали синими полосами. В носу держались кислородные трубки, закрепленные на скулах пластырем. Глаза он держал прикрытыми, и человек посторонний решил бы, что старик спит. Но он не спал, экономя силы и распределяя их ровно так же, как всю жизнь распределял бюджеты и раздавал указы.

За дверью в коридоре ждали врачи, которые все, что могли сказать, сказали еще вчера, и охрана, которой не нашлось работы. Ждали помощники с бумагами, которым уже некуда было спешить.

Внутри, на простом больничном стуле, сидел один человек.

Он был в черном пиджаке, который не снял ни разу за четыре часа. Черты лица у него были строгие, в темных волосах лежала легкая проседь, и на вид ему нельзя было дать больше пятидесяти. Люди, видевшие его впервые, обычно ошибались лет на двадцать пять, и поправлять их он давно перестал. Причина, по которой годы обходили его стороной, лежала далеко в стороне от медицины, и обсуждать ее он не любил.

Кресло, которое ему предлагали, он отодвинул сам. Кресло располагает к дремоте, а дремать он тут не собирался. Последние часы он ловил себя на том, что считает промежутки между сигналами монитора и сравнивает их с теми, что были утром.

Старик открыл глаза.

— Послушай меня, — тихо сказал император. — Мы с тобой много лет с того дня прошли рука об руку.

Тот день оба называли просто днем, потому что уточнений тут и не требовалось.

Старик зашелся сухим и мелким кашлем, потому что на настоящий сил уже не хватало. Мужчина поднялся, взял со столика стакан, подвел ладонь под затылок и приподнял голову больного, поднося воду к обескровленным губам. Он делал это не в первый раз за день и успел приноровиться к весу головы, который был меньше, чем должен быть у взрослого человека.

— Ты знаешь устройство империи не хуже меня, а местами, может быть, даже лучше.

Мужчина тихо хмыкнул и вернул стакан на место.

— Это уж вряд ли, ваше императорское величество.

— Прекрати паясничать, — тоже хмыкнул император. — Во мне от величества видишь, что осталось? Кожа да кости с трубками в носу, без которых я задыхаюсь.

Он помолчал, выравнивая дыхание.

— Мы с тобой многое прошли, и очень много сделали для этой державы. Поэтому, пожалуйста, проследи, чтобы все развивалось и дальше. Мой сын… он…

Император замялся, и мужчина в черном пиджаке понял, что тот подбирает слово помягче, и не находит его.

— Ты и без меня знаешь, что он обладает несколько радикальными взглядами касательно наших друзей по ту сторону границы.

Мужчина покивал.

— Знаю.

Он знал куда лучше, чем следовало. Он учил этого мальчика считать, читать карты и разбирать чужие доводы с четырех лет, он же учил его позже вещам, о которых в дворцовых расписаниях занятий не пишут. Мальчик схватывал быстро и запоминал накрепко, и вместе со всем прочим он крепко запомнил, что империя однажды пошла на уступки тем, кто отказался от очень лояльных предложений. Более чем лояльных. Объяснить ему, что лояльность была ради мира, наставник пробовал многократно, и всякий раз упирался в вежливое согласие, за которым не менялось ничего.

— Моим последним указом, который еще не опубликовали, было назначить тебя его десницей, — продолжил старик. — А так как ты с самого младенчества был ему и наставником и учителем то, думаю, он противиться не станет. Тем более что я его очень об этом убедительно попрошу, если доживу до нашей сегодняшней встречи.

— Куда тебе деваться, Федь, — сказал мужчина. — Доживешь.

Император слабо дернул рукой, отмахиваясь от сказанного, потому что чувствовал угасание. Пульс с каждой минутой шел медленнее, промежутки между ударами делались шире, и в эти промежутки успевала протиснуться тишина. Дыхание замедлялось само, помимо его воли, и приходилось напоминать себе о вдохе. Краски в палате садились. Светлая полоса на паркете еще держалась, но желтого в ней оставалось все меньше, и он не сразу сообразил, что дело тут не в солнце.

Страха не было.

Потому что приходил он к нему давно, лет пять назад, когда врачи впервые заговорили полунамеками, отводя глаза, и приходил потом еще несколько раз, по ночам. Теперь он весь вышел, так как осознание грядущего было очевидным, но думать раньше о том было недосуг. Пока голова работает, жизнь летит вперед, забивая расписание дня кучей задач, про memento mori думаешь только тогда, когда костлявая рука ложится на плечо.

Смерть стоит впереди у каждого, кто родился, и договориться с ней так никто и не удосужился за тысячи лет.

Он лежал и думал о том, что в приемном покое этой же клиники сейчас, вероятно, умирает кассир из бакалейной лавки, и умирает точно так же. Так же исчезают краски, также растягиваются промежутки. Титул к этому делу не прибавляет ничего и не убавляет. Казна, флот, школы, построенные по всей стране, договоры и войны, которых он не допустил, остаются по эту сторону и дальше порога не проходят.

Уходил он налегке, как уходят все.

— Забавно вышло, не так ли? — продолжил император, немного помолчав.

— Ты о чем?

— Мы с тобой почти ровесники без пары лет, только ты выглядишь как мужчина в самом расцвете сил, а я вот, — он потянул себя за кислородную трубку. — Вот он я, в общем.

— Меня ждет тоже самое, — прагматично отметил мужчина. — Часом раньше, часом позже, но все равно ждет. От этого никуда не деться, и философского камня тоже никто не выдумал. Жизнь скоротечна, ваше величество.

Сказал сугубо по-медицински. Многие знакомые люди, стоявшие рядом с ним, старели, и наступал час, когда они так или иначе уходили. Привыкнуть к этому он так и не сумел, но держать лицо и себя в руках научился. А еще у него была работа и обязанности, которые хороши тем, что ее можно делать даже тогда, когда все остальное валится к чертям.

— Еще раз назовешь меня «ваше величество», и я, честное слово, задушу тебя этими трубками.

Федор II приоткрыл глаза, скосил их на мужчину и слабо улыбнулся. Мужчина улыбнулся в ответ, и на пару секунд в палате стало почти так же, как двадцать лет назад в кабинете за полночь, когда оба они были моложе.

— Я рад, что жизнь свела нас, и что мы проделали такой путь. И поэтому я тебя прошу.

Он протянул слабую руку, и они взяли друг друга за предплечья.

— Сделай все, чтобы он не наделал глупостей.

— Ты же знаешь, что я не могу этого обещать, но…

— … но постараешься, — закончил за него император. — Знаю.

— А воно точно надо, егерюшка? — переспросил у меня Миша неуверенно. — Может я тойво… все ж в берлогу к себе пойду? Не люблю я людей незнакомых…

— Да кто ж их любит-то? Не нервничай, Миш, все нормально будет. Ты со мной говорить можешь, только я тебе отвечать в привычном ключе не смогу. Помнишь, как мы с тобой первый раз столкнулись, и как я с тобой разговаривал? Вот примерно также, потому что никто знать не должен, что я тебя понимаю. Понял?

Медведь пожевал губами и почесал ухо.

— А ежели они лезть удумают? Гладить там, али щупать? Мне ж от чужих рук свербит.

— Не полезут. А если полезет, то ты ему понять дай, что ненадобно того делать. Рыкни там, оскалься. Сам знаешь, как лучше донести.

— Уразумел, егерюшка, аки ясный день.

— Вот и хорошо.

Остаток вечера я потратил на подготовку.

Борода моя, если честно, требовала хорошего парикмахера с образованием. Я подстриг ее как умел, ровняя на глаз, потом вымыл и посмотрел на результат. Вышло непрофессионально, но аккуратно. Маскхалат я вытряхнул, очистил от лишнего мусора щеткой, застирал на локтях и повесил сушиться к батарее.

Утром я поднялся в шесть, применил Мише лечилку, поставил чайник и стал ждать.

К девяти никого. К одиннадцати никого. К полудню я допил третью кружку и вспомнил, что на моей памяти руководство редко приезжает к назначенному времени, а уж тем более когда срок прибытия озвучивается как «завтра». Завтра могло быть как утром, так и после обеда или вообще к вечеру.

Раз группы нет, значит, есть обход. Я закинул автомат за спину, встал на доску и пошел по контуру.

Обход вышел пустой. Туда и обратно получилось часа полтора.

Добравшись домой, я вспомнил, что мне придется вести группу к ручью, который мы с Бу благополучно закрыли ледяной коркой. А значит, надо сходить с ним и расколдовать, потому что представьте картину, прихожу я с группой ученых, а ручей замерзший и их реакция:

«Дозорный Багрцкий, а как так вышло, что вы докладывали про незамерзающий ручей, от которого травятся все звери, и вот мы тут, а он… застывший?»

Вот и пришлось бегом мчаться к Бу, чтобы вместе с ним метнуться к месту и снять барьер.

— Егор.

— Да.

— А зачем мы закрывали его, если теперь надо снять лед?

— Чтобы мелкие звери не напились, пока мы ждем группу ученых.

— Но ведь они еще не пришли, и я не слышу, чтобы кто-то ехал.

Я вздохнул.

— Ты безусловно прав, но они в ближайшее время могут нагрянуть, и тогда, что мы будем делать?

Бу помолчал.

— Резонно.

Приложив руконоги, Бу сделал несколько пассов, после чего моргнуло синее свечение, завертелись руны и ледяной барьер растаял и мы воротились назад.

И на обратном пути я еще с просеки увидел, что от охранного контура к бункеру тянется цепочка пеших следов, которая начиналась от раздувов гравиходов.

Приехали, все же, значит.

— Бу, стань где-нибудь рядом возле бункера и притворись просто булыжником. Гости пожаловали.

Картарианец молча кивнул корпусом, после чего принялся пятится по своим следам и затем скрылся в кустах.

Следы я читал на ходу, по привычке. От тропинки, что вела к тракту, спешились и дальше шли человек семь. Возле контура стояли две крытые платформы с заглушенными турбинами.

Переведя взгляд от следов дальше к бункеру, глазам представилась картина, которую до конца жизни я не забуду.

Миша сидел на нижних ступенях моего крыльца, перегородив собой подход, и скалился. Напротив него полукругом стояли три солдата и держали его на прицеле. Позади солдат, за их спинами, топтались люди в белых куртках, прижимая к груди сумки и стараясь не высовываться.

Я спрыгнул с доски и тут же закричал.

— Но-но-но-но! Не троньте медведя и стволы опустите! Он домашний!

Видеть лица людей, услышавших «домашний медведь», стоило того.

Они разом повернулись ко мне, вытаращив глаза.

— Как это «домашний»? — выкрикнул один из них. — Он же вон сидит и скалится! Щас бросится на нас!

— Да ни на кого он без команды не бросится. Миш, прекрати рычать, — обратился я к другу. — Свои это. Свои.

Миша перестал скалиться, но ворчать не прекратил. Ворчал он на низкой грудной ноте, и по этому ворчанию я слышал все, что он думает про гостей, про их стволы и про мою затею с ручным медведем.

Солдаты стволы опустили, только не до конца. Держали они их так, чтобы поднять обратно за полсекунды, и я про себя отметил, что люди грамотные.

— Вы дозорный Багрицкий? — спросил один из охранников.

— Он самый, — я вытащил ключ-карту и жетон, показав бойцам. — Меня предупреждали, что вы будете.

Пока старший разглядывал мой жетон, я успел осмотреть остальных.

Солдат трое, все с постными лицами людей, которых сорвали из теплой казармы в тайгу по чужой прихоти. Белых курток четверо, и держатся они кучно, как держатся горожане в незнакомом лесу. Сумки одинаковые, с ремнями через плечо, и одну такую сумку хозяин прижимал к себе обеими руками.

Ольги среди приехавших не было. Ее «до встречи» вчера я истолковал по-своему, и вот теперь выяснилось, что истолковал неправильно.

Зато выяснилось и другое, и вот это меня порадовало по-настоящему.

Приехали они, судя по натоптанному, никак не меньше часа назад. Целый час группа простояла во дворе, потому что полтонны бурой шерсти уселись на ступеньки и внутрь никого не пустили.

А еще радовало, что господина Власова среди них не было. С ним у нас не задались отношения с первой встречи на поляне прыгунов, где они развели свинарник. И, если честно, видеться с ним не хотелось, потому что говорить с людьми, что отвечают через губу — желания ноль. А вот оплеуху звонкую вмазать и сказать «да общайся ты уже нормально, как мужик» очень даже.

Старший вернул мне жетон, и я решил начинать с главного дела, покуда никто не начал задавать вопросы про медведя.

— Мне велено сопроводить вас до источника зараженной воды, — сказал я. — Только сперва отдам образцы, которые взял сам. Заодно и вы посмотрите, ради чего ехали.

— Это правильно, — отозвался один из белых курток, тот, что прижимал сумку обеими руками. — Давайте с образцов и начнем.

Я поднялся по ступеням, обошел Мишу и толкнул створку. За мной шагнул было один из солдат, но я обернулся и придержал дверь.

— В бункер посторонним нельзя. Устав почитайте на досуге.

Солдат посмотрел на старшего, который едва заметно качнул головой, и парень остался на крыльце. Устав тут был, конечно, ни при чем, просто пускать чужих в свой дом мне не хотелось. Их семеро, я один, и лишние глаза мне в доме сейчас ни к чему.

Не разуваясь, я протопал по дому, забрал пробирку со стола на кухне, после чего вынес ее на ладони и передал белой куртке.

Дальше началось то, ради чего эти люди, судя по всему, и учились по многу лет. Он взял склянку двумя пальцами, поднял к свету и повертел, потом кивнул сам себе и полез в сумку. Оттуда явился контейнер, серый и с ребрами по бокам, внутри которого лежала мягкая форма под стекло. Склянку он уложил в эту форму, прижал сверху вкладышем, защелкнул крышку и продел через ушки две пломбы, поверх которых наклеил ярлык с черным трилистником в круге, вписал в него номер, дату и время, расписался и дал расписаться второму. Только после этого контейнер отправился в отдельный чехол, а чехол в сумку.

— Далеко идти? — спросил старший белой куртки, когда процесс по упаковке биологической угрозы был окончен.

— Часа полтора вам, — прикинул я, глядя на их городские ботинки. — Мне сорок минут, но я один и на доске.

Вел я их к ручью, что бежит по спорной земле у границы секторов, и вел с чистой совестью, потому что в рапорте у меня так и было написано. Настоящее начало этой пакости лежало в трех верстах дальше, в бассейне посреди эльфийской поляны, но повести я смогу туда людей только тогда, когда договорятся наверху. Да и то это первой пойдет Наира, так как это их территория.

— Миша, я пошел, — сказал я громко, для гостей. — Стереги дом.

Шатун глянул на меня, вздохнул и лег поперек ступеней. Люди в белых куртках проводили его взглядами и полезли в снег.

— Уводи ентих окаянных ужой отсель подальше, — буркнул он. — Совсема белены объелися. Я им «драсьте гости дорогие», а они мне «Ааа! Медведь! Там медведь! Стреляйте в него!»… тьху, — сетовал Миша.

Шли мы гуськом. Я впереди, за мной солдаты, ученые в середине и замыкающий боец сзади. Доску я тащил под мышкой, потому что ехать за мной они все равно не могли, а встань я на оную, так запыхались бы через десять минут.

Городские в тайге сразу видны. Идут они, глядя себе под ноги, шаг ставят коротко и часто, и через сотню метров начинают дышать ртом. Все как я и предполагал. Самый молодой из ученых провалился в занесенную яму по пояс, и его вытаскивали вдвоем. После этого я сбросил темп еще и повел их низом, вдоль оврага, где снега поменьше.

До прогалины между мертвыми березами добрались за час с лишним.

Место побоища за двое суток припорошило, и сверху лежала ровная белая корка. Я нашел его по березам и по своим же старым следам, обмял ногой границу и показал рукой.

— Тут звери друг друга порвали. Вон, смотрите, замерзшая кровь под порошей видна.

Дальше я отошел в сторону и просто смотрел, чтобы не мешать.

Работали они молча. Сняли верхний снег широкими лопатками, слой за слоем, добрались до бурого. Один фотографировал каждый этап, второй писал в блокнот номера, третий брал пинцетом и складывал в пакеты. Клочья заячьей шкуры пошли отдельно, ежиные иголки отдельно, промерзший снег с кровью нарубили в жестянку и тоже запечатали. Пакеты получали номера, ярлыки, подписи, и отправлялись в сумки.

Самый молодой поработал минут десять, потом отошел за березы и постоял там, подышал. Я его не осуждал. Одно дело читать про это в отчете, другое дело брать пинцетом.

— Дозорный, — окликнул меня старший. — Вы говорили про трех животных.

— Заяц, еж и полевка, — ответил я.

— Откуда такая точность?

— По шкуркам же и останкам ясно, — ответил я, даже не поморщившись от того, что соврал. Но, с другой стороны, любой опытный егерь по останкам определит животное без труда.

Он записал и больше вопросов не задавал. Про ежа, которому зимой положено спать в норе, я говорить не стал. Захотят — сами сообразят. Это уже не моего ума дело.

Еще через двадцать минут мы спустились в распадок, и я услышал воду.

Ручей бежал как ни в чем не бывало. Пар над ним стоял столбом и относился ветром вбок, галька на дне чернела, обмываемая ленивым потоком.

А вот тут наших ученых прорвало.

Они бросили сумки прямо в снег и полезли к воде все четверо разом. Охали, ахали, перебивали друг друга и тыкали пальцами в пар.

— Это же феномен! Двадцать градусов мороза! — восклицал один.

— При таком сечении русла он обязан промерзать за ночь до дна! — поддерживал второй.

— Термометр сюда. Быстро!

Термометр они воткнули в снег рядом, потом в саму воду, посмотрели и загалдели пуще прежнего. Достали приборы, каких я в жизни не видел, с короткими антеннами и с экранчиками, водили ими над паром, писали цифры. Фотографировали ручей сверху, снизу, с обоих берегов и с камнем для масштаба. Набрали еще три пробирки, одну прямо из-под валуна, где вода выходит.

Стоял я в сторонке, опершись на доску, и слушал этот детский восторг.

Феномен, конечно. Только феномен ваш, ребята, в трех верстах, и вокруг него сотни звериных следов в теплой грязи, и рядом лежит свежий отпечаток чужого сапога. И рассказать я вам про это не могу, потому что за такой рассказ мне полагается статья.

Молчал я и грел руки в рукавицах, сунув их подмышки.

Провозились они у ручья часа полтора. Потом старший распрямился, ткнул рукой в свои сумки и объявил, что материала собрано достаточно, и можно выдвигаться обратно к посту.

Обратная дорога вниз по своим же следам вышла бодрее. Да и грелись теперь ученые не только от ходьбы, но и от мыслительного процесса, продолжая бурно обсуждать и на ходу выдвигать теории.

К бункеру мы вышли, когда солнце уже спряталось за ельник. Аккурат к нашему приближению, с тракта к посту подъехал третий гравиход.

Эта машина к двум крытым платформам никакого отношения не имела. Длинная, черная, покрытая сверху лаком, в котором отражался снег, и турбины у нее работали так тихо, что я услышал их только шагов с двадцати. Она мягко осела на землю.

Дверь открылась, и с водительского места вышел мужчина средних лет, одетый в куртку «аляску» нараспашку, под которой оказался черный костюм. Он закрыл дверь, поправил галстук и посмотрел прямо на меня.

С пассажирского сиденья вышла Ольга.

Вот и разъяснилось вчерашнее «до встречи».

— Вы, наверное, дозорный, — обратился ко мне мужчина. Лицо у него было строгое, глаза серые и холодные.

— Все так, — кивнул я.

Мужчина скосил взгляд на сидевшего у крыльца медведя, но даже бровью не повел.

— Прошу прощения за опоздание, — сказал он, подходя ко мне и протягивая руку. — Позвольте представиться, Виктор Громов.

Аккурат к середине дня, когда солнце поднялось достаточно высоко и достало наконец до дна поляны, звери на эльфийской стороне пришли к бассейну.

Место это было старое. Каменную чашу вкопали здесь так давно, что мох на ее краях успел смениться несколько раз, а тропа, ведущая сюда через плато между двумя рядами сосен, зарастала уже второй век. Когда-то по этой тропе поднимались паломники в поисках чуда и исцеления, шли пешком, снимали обувь у последних деревьев и опускали в теплую воду больные руки. Про то, чем все это кончилось, теперь не помнил никто, кроме самой воды.

Пар над водой сегодня стоял такой плотный, что верхушки ближних сосен размывались, и на плато тянуло кислым.

Снег вокруг чаши стаял на несколько шагов и обнажил размякшую грязь, истоптанную вдоль и поперек.

Они рассаживались молча и по одному.

Первым пришел вепрь, обошел чашу по сухому и лег у корней, положив морду на передние копыта. Следом явилась кошка и устроилась выше, на камне, откуда просматривалась вся тропа. Пришли и те, кто помельче, десятка полтора, и разместились по кустам, стараясь держаться подальше от воды и поближе друг к другу. Последним поднялся на плато Рурк, огляделся и встал у восточного края, там, где начинался спуск к границе.

Никто из них не подошел к воде ближе, чем на три шага.

Вепрю было тяжелее прочих. Он пил отсюда всю свою жизнь, с того первого раза, когда мать привела его сюда сеголетком, и вкус этой воды помнил лучше вкуса желудей. Прошлой осенью он пил тут в последний раз, и через день его младший брат бросился на своих. Пахло от чаши знакомо и хорошо, а горло у вепря пересыхало от одного этого запаха, и приходилось отворачивать морду. Он злился на воду, злился на свою жажду и злился на двуногого, из-за которого сидел тут и терпел.

Кошка пришла по другой причине. Ее угодья лежали в паре верст отсюда, и до прошлого месяца ей до этой поляны не было никакого дела. А потом в ее угодьях начали умирать белки, и умирали они дурно, с пеной и с криком, и та же дурная вода, как выяснилось, добиралась под землей и туда. Кошка была не из тех, кто верит двуногим, но, пересчитав все возможные варианты, и не нашла ни одного.

Рурк держал слово, потому что на него смотрело стадо.

Он знал, о чем сейчас думает каждый на этой поляне, и знал, что ждать они будут ровно столько, сколько он им скажет. Внутри у него самого веры в это оставалось немного. Двуногие менялись, как меняется погода в конце зимы, и договор для них значил куда меньше, чем для тех, кто договаривался у воды. Показывать это он не собирался никому.

Час шел за часом.

Тени от сосен поползли через плато, вытянулись и легли поперек тропы. Пар над чашей поднимался и относился в сторону, стихал и поднимался снова. Кошка сменила позу трижды, вепрь ни разу.

Солнце клонилось к закату, и очень скоро наступили сумерки.

Ни один из зверей не шелохнулся, продолжая смотреть в сторону, откуда должен был прийти двуногий, что понимал их речь, и с которым они договорились о встрече.

— Может не придет? Али передумал, — сказал вепрь.

— У нас был договор, — спокойно заметил бык-олень. — У него есть три дня.

— Ну а как нам понять, что он не передумал?

— Никак, — вздохнула кошка. — Но Рурк прав. У нас был уговор, и мы его должны выполнить со своей стороны.

Мелкое зверье в кустах зашевелилось. Кто-то в темноте уже прикидывал, успеет ли добраться до своих нор до полной темноты.

Бык-олень, которого свои звали Рурком, поднялся на ноги, после чего прошелся вокруг бассейна, недоверчиво покосился на воду, затем поднял голову и снова глянул в сторону границы.

— Уходим. У него есть еще два дня. Дальше будем охранять территорию сами.

Поднявшись, они стали расходиться.

Порядок был тот же, в каком они приходили. Мелкие звери рассыпались первыми и растворились в подлеске, кошка ушла верхом, по камням, а вепрь тяжело поднялся, отряхнулся и напоследок все-таки оглянулся на воду, от которой шел пар.

— Странные эти двуногие, — хрюкнул вепрь, семеня за Рурком.

— Странные, — кивнул Рурк. — Но мы вынуждены с ними сосуществовать.

Руку я пожал, а вот сказать сразу ничего не смог.

Ночью я разглядывал этого человека на архивном снимке, где он стоял на разбитой столичной площади по левую руку от императора. Снимку сорок лет. И вот он передо мной, в двух шагах, в аляске поверх костюма, и разница между ним тогдашним и нынешним практически незаметна.

Черты сделались суше, у глаз легли морщины, появилась заметная седина в темных волосах, и на этом, пожалуй, все, что я сумел углядеть.

Сперва я решил, что это его сын. У больших людей дети часто идут лицом в отца, и на трибуне сорок лет назад мог стоять родитель. Мысль эта продержалась недолго. Ольга не привезла бы сюда сына, и сама она смотрела бы на него иначе.

Как такое возможно? По моим прикидкам ему должно быть под семьдесят. Себя в семьдесят я помню прекрасно, до последней подробности. Спина, колени, одышка на подъеме, и мужик в зеркале по утрам все реже узнает того парня, который когда-то таскал бревна. А этому человеку я дал бы пятьдесят, и то с натяжкой.

— Приветствую на моем участке, — сказал я. — Рад встрече, Виктор Андреевич.

Отчество я добавил на всякий случай, чтобы однозначно убедиться, что не ошибаюсь. Вдруг это… Виктор Викторович?

— О как. Вы меня и по отчеству знаете, — он улыбнулся уголками губ.

Значит… значит это действительно он.

Просто невероятно.

— Читал новости на фоне кончины монарха, и попалась статья с вашим участием, — сказал я спокойно, пожимая его руку.

— Понятно. Но лучше просто по имени.

Я кивнул.

Просто по имени. Люди его положения так с незнакомым дозорным обычно не разговаривают. Либо он и правда не носится со своим чином, либо пытается показать, что он простой человек из народа, чтобы я размяк и разговорился. Какой из двух вариантов верный, покажет сегодняшний вечер.

Ольга стояла у машины и на меня не смотрела, делая абсолютно правильный вид, что мы знакомы лишь как руководитель-подчиненный. И только по тому, как она держала папку, прижав ее к груди обеими руками, было понятно, что день у нее вышел тяжелый.

— Вы здесь закончили? — обратился он к ученым.

Тут их прорвало во второй раз за день. Они заговорили наперебой, перебивая и дополняя друг друга, и в этом гвалте разобрать можно было только про образцы.

— Да, Виктор Андреевич! Столько образцов!

— Столько образцов, вы не представляете!

— Это невероятно, это просто нонсенс!

— Хорошо. Тогда направляйтесь в гарнизон и дожидайтесь моего прибытия.

Ученые тут же утихли и принялись готовиться к отбытию.

Собирались они минут десять. Пересчитали сумки, переписали их по номерам, потом еще раз пересчитали, погрузились на платформы вместе с солдатами. Последние в свою очередь, явно устав от суетливых ученых голов, едва заметно вздыхали и закатывали глаза. Турбины взвыли, платформы поднялись и потянулись гуськом к тракту, оставляя за собой полосу поземки.

Я проводил их взглядом, продолжая молча размышлять, зачем же пожаловало высшее руководство.

Не мог же он приехать за тридевять земель сам за рулем, без охраны, свиты или какого иного сопровождения. Ольга вон в прошлый раз своих архаровцев отправила домой, чтобы лишних глаз и ушей рядом с нами не находилось.

Значит, дело у него такое, которое он не хочет показывать лишним людям.

— Дозорный, — сказал Громов, застегивая аляску. — У меня к вам просьба. Проводите меня к месту, где пропал конвой.

А-а-а-а. Поня-я-я-ятно. А ларчик просто открывался.

Ну, да, логично. Министр магических парадоксов приезжает на край империи не ради незамерзающего ручья, воду из которого набрать могут и подчиненные, и потом предоставить образцы в лаборатории.

Вот и выходило, что после того, как здесь побывал профессор, собрали образцы, перетоптали моим прыгунам харчи, а затем передали результаты, Виктор Андреевич явно заинтересовался. А как возникли и другие поводы в виде трехдневных колебаний магического фона и активности Разлома, после которых он и решил собственными глазами взглянуть, что ж там за лес-то такой чудаковатый.

— Проведу, — сказал я. — Тут недалеко, пятнадцать минут, если верхом.

— Сейчас спокойно?

Я не удержался, слегка хмыкнув.

— Как вам сказать… У меня тут бешенство разгуливает по лесу, поэтому сейчас здесь нигде не безопасно. В идеале, конечно, с собой было бы взять пару бойцов с винтовками, но если сильно хотите, то меня с Мишей должно хватить. Вы при оружии? Стрелять умеете?

— Умею, — он отодвинул полу «аляски», показав кобуру на поясе.

— Хорошо. Только на вашем гравиходе туда трудно добраться будет. Увязнет в сугробах.

Громов обошел машину, открыл багажник и вытащил оттуда две доски явно последней модели и, смею предположить, гораздо дороже тех, что я подарил Наире. Одну из них он передал Ольге, после чего опустил вторую возле себя.

Посмотрев на гравиборд, затем на Виктора Андреевича, я деликатно поинтересовался.

— Виктор Андреевич, вы уверены?

Он снова улыбнулся уголками губ.

— Вы, Егор, может и молоды, но я готов поспорить, что на дистанции, и даже с крутыми поворотами на доске сделаю вас в два счета.

Ишь ты какой. С тебя песок сыпаться должен, дедушка, а ты на досках левитирующих рассекать по лесу собрался и со мной тягаться? Я человек не азартный, но меня, признаю, это немного задело. Будь у меня доска поновее, может и согласился бы на провокацию, но адекватно оценивая состояние своего борда, я лишь пожал плечами, после чего сходил в пристройку, взял оттуда из ящика фонарь и запасной магазин, потому что к темноте на юго-восточном направлении лучше иметь и то и другое.

— Возьмите с собой еще фонари, — добавил я, после чего Громов нажал на какую-то едва заметную педаль на гравиборде, и перед ним тут же вспыхнул длинный и яркий луч света.

Это не совсем то, что я имел ввиду, но так тоже неплохо. Весит она немного, при желании можно взять в руки и светить как фонарем.

— Пойдем, Миш, — окликнул я друга. — Прогуляемся.

— Егерюшка, ты уверенный? Может я лучше тут посижу?

— Пойдем-пойдем, не бурчи. Ноги разомнешь, — ответил я на его ворчание.

Шатун поднял на меня башку, поглядел на чужих, потом на меня, и с неохотой поднялся, встряхнувшись.

— Интересный у вас медведь, — сказал Громов. — С малолетства его приучали что ли? На вид ему явно не первый год…

— Прибился как-то. Сначала просто приходил рыбы из пруда поклянчить, когда летом ловил. А зимой как-то шел, смотрю, а он слоняется без дела, кору дерет, а как меня заметил, то давай реветь и как попер. Я уж думал все — кранты. А он подошел и давай мне лицо облизывать. Тогда я и понял, что бедолага с голоду помирает. Накормил его, напоил, вот и ходит со мной с тех пор. Я и сам-то не знаю сколько ему лет, да и неважно это. Главное, что умный и понимает все как человек. Только провоцировать не стоит. Он хоть и слушается, но иногда сам себе на уме.

— Кто ж в здравом уме будет медведя провоцировать, — хохотнул Громов. — Ладно, поехали, а то скоро темно будет, хоть глаз выколи.

Встав на доску на доску, я поднялся над землей.

— Поеду первым, вы за мной. Если заприметите опасность — открывайте огонь, но в диких животных, что стороной бредут, не стреляйте. Только в тех, что на нас прут, пуская пену изо рта. Все понятно?

Оба кивнули.

Поскольку эти двое на моей территории, то неважно, какой у них чин, поскольку я здесь главный и знаю лес лучше, чем кто-либо другой. А значит и инструктаж проводить обязан, чтобы исключить лишние потенциальные проблемы.

— Ну, поехали.

Доехали мы за четверть часа.

Место это узнается издалека даже теперь. Снегом его засыпало, только под настом угадываются бугры и провалы там, где землю взрыли огромные когти. По краям торчат сосны, вывернутые с корнем, и корни эти обледенели, став похожими на узловатые пальцы.

Мы спешились у самой кромки. Я поставил доску на ребро и воткнул в сугроб, чтобы не искать потом.

Миша встал рядом со мной.

Ольга отошла к краю и остановилась там, где кончалась взрытая земля. Дальше она не пошла. Похоже, за эти недели она изучила тут каждый бугор, и смотреть на них ей давно опротивело.

А Громов пошел.

Он расстегнул аляску, сунул руки в карманы и двинулся вглубь, глядя себе под ноги. Шел он медленно, и через каждые десять-пятнадцать шагов останавливался. Постоит, посмотрит на снег, качнет головой и идет дальше. Лицо у него стало хмурое.

Я ожидал чего угодно, только не этого. По моим представлениям, министр магических парадоксов должен был вылезти из машины со чемоданом железа, расставить по поляне треноги и снимать показания до утра. А человек просто ходил по снегу, руки в карманах, и смотрел под ноги, словно грибы ищет. Только откуда им взяться-то посреди зимы?

Обошел он поляну сначала по краю, потом забрал внутрь и пошел сужающимся кругом. Раз наклонился, зачерпнул горсть снега, растер между пальцами, стряхнул. Другой раз постоял у вывернутой сосны и потрогал обледенелый корень.

Я стоял, держал ремень автомата и следил за тем, как он планомерно приближался туда, куда мне и не хотелось — к самому пятачку в середине, где в тот день отпечатались огромные лапы, и где Система выдала мне три вопросительных знака подряд.

Он вышел на этот пятачок и встал.

Постоял, поворочал носком снег, огляделся вокруг себя, будто примеривался к чему-то невидимому. Потом вынул руки из карманов, опустил их вдоль тела и закрыл глаза.

Когда-то Виктор Андреевич Громов мог взглянуть на мир иначе, чем другие.

Дар его был уникальным и позволял взаимодействовать с психеей — энергией души. В том мире, где родился и вырос Егор Рязанцев, душу принято было считать вещью условной, о которой спорят на кухнях и в семинариях. Здесь же четыре десятка лет назад она имела вполне видимую сущность.

Виктор Андреевич умел смотреть на нее, мог прикоснуться и умел ею управлять, влияя на физиологию человека. Излечить ножевое ранение? Пожалуйста. Расщепить сильнодействующие яды? Тоже. Убить? Вполне.

Сорок лет назад все кончилось за один день.

После того как он, император, Шая и еще некоторое количество людей и нелюдей избавили мир от Выбросов Тьмы, магия из этого мира ушла.

Вышла она и из тела Виктора Андреевича.

Дальше вышло скучно и буднично, как обычно и выходит после больших событий.

Героя торжеств и человека с фотографий на площади ждала прежняя работа, и он к ней вернулся. Громов служил коронером в Феодосии.

Первые месяцы после возвращения дались тяжелее всего.

Прежде, стоя над столом, он видел, что человек ушел, и видел, как именно. Иногда душа держалась в теле сутки, иногда таяла на глазах, поскольку подходило ее время. Теперь перед ним лежало ровно то, что видели все остальные. Ткани, кости, следы. И ничего сверх.

Он честно писал заключения, честно передавал их в полицию, а по вечерам садился у окна и пробовал вернуть магию.

Занятие это растянулось на полгода.

Механика была знакома, поскольку мужчина проделывал это множество раз. Вдох, сосредоточение, выдох. Раньше мир просто менялся по щелчку пальца, но теперь… теперь не происходило ничего, кроме того, что после того, как закрывались веки — мир темнел.

Получилось совершенно неожиданно в кафе на набережной летним днем, где он и Шаянин остановились перекусить во время отпуска.

Виктор Андреевич обещал себе бросить эту затею, только попробовать один раз. Один последний раз, и все. Словно обещал себе бросить курить.

Забрав у официантки чашку с кофе, Громов улыбнулся девушке, после чего поднес чашку ко рту и попытался переключить зрение на магический спектр.

И у него получилось.

Но радости после того вышло меньше, чем он рассчитывал. Дальше этого дело не пошло ни через месяц, ни через год, ни через десять лет. Резерв усох до того, что сил хватало ровно на одно короткое включение, и никакие тренировки его больше не растили. Он перестал ждать и научился обходиться тем, что дают.

Через год после Выброса к нему приехали из столицы.

По империи то тут, то там начали происходить вещи, которые никто не мог объяснить. Огни над болотами, вода, начавшая идти вспять, внезапный холод на чердаке и картины, ворующие души. Явления эти назвали магическими парадоксами, потому что назвать их иначе значило признать, что магия никуда не делась. Собирать под это дело ведомство поручили тому, кто знал предмет лучше всех живущих.

И одним из таких парадоксов, который империя не решилась уничтожить, были Разломы.

Они появились от несгоревших в атмосфере метеоритов, что рухнули на землю вместе с токсичной пылью, образовав в земле огромные кратеры, где обосновался черный туман, и откуда лезли твари.

Их оцепили, поставили охрану, надеясь рано или поздно разгадать загадку: если магия не ушла целиком, то как вернуть ее назад, но избежать возвращения Выбросов Тьмы?

Так коронер из Феодосии сделался министром, а все бывшие инквизиторы, что потеряли работу, вновь обрели смысл жизни.

За сорок лет он привык к кабинетам, к докладам, к тому, что подчиненные ходят с приборами и приносят ему цифры. Приборы у ведомства были хорошие. Только сам он давно понял простую вещь, которую в отчете не напишешь. Все, что удавалось намерить железу, он в лучшее время видел глазами, и никакая шкала этих глаз не заменяла.

И вот теперь, сорок лет спустя, Виктор Андреевич стоял на поляне у самой границы империи, на пятачке взрытой и заново засыпанной снегом земли, и концентрировался.

Он сделал вдох, закрыв глаза. Постоял так, отпуская все лишнее, ветер, скрип снега под чужими ногами, ворчание медведя за спиной. Потом выдохнул и распахнул веки.

Мир смазался и поблек. Все обрело серые оттенки. Где-то темнее, где-то светлее, и ели по краю поляны стояли ровным пепельным частоколом.

Взгляд мужчины приковался к земле, где он стоял.

Прямо под ним во все стороны расходились энергетические полосы, похожие на трещины в промерзшей земле. Они вспыхивали и меркли, вспыхивали и меркли, и ритм этот шел откуда-то из глубины.

Виктор Андреевич затаил дыхание.

Такого сильного места с остаточной энергией он не видел очень давно. Очень.

Голова начала невыносимо гудеть, подсказывая, что время на «дар» заканчивается, и что резерв опустошен, а значит, дальше сила будет браться из организма. Но Громов хотел еще, потому что не верил тому, что видел.

Столько энергии. Столько силы.

Откуда?

Виктор Андреевич растягивал «зрение» ценой собственного здоровья, чтобы убедиться, что ему не чудиться. А затем перевел взгляд на егеря, что стоял в стороне, держа ремень автомата…

…чтобы взглянуть на его душу.

И как много лет назад, он ее увидел.

С одним исключением.

Душа дозорного Егора Багрицкого не имела цвета и была такой же монохромной, как весь мир вокруг, словно он смотрел на огненный шар в физическом мире, а не в магическом спектре. И это было странно, поскольку все души имели цвет. Все, без исключения.

Но не эта.

И было кое-что еще, заставив брови Виктора Андреевича сойтись над переносицей еще сильнее.

В монохромном шаре человеческой души, что находился аккурат под солнечным сплетением у дозорного Егора Багрицкого, мелькнули две едва различимые цифры.

0.

1.

Простоял он так недолго, секунд сорок, может минуту. Я считал про себя, потому что стоять и глазеть попусту мне надоело уже на десятой секунде.

Ветер тянул поземку через поляну. Ольга у кромки переступила с ноги на ногу.

Миша рядом со мной сначала сопел и косился в сторону ельника, куда ему хотелось уйти с самого приезда. Потом сопеть перестал и просто лег рядом.

За все время нашего с ним знакомства медведь на людей так не смотрел ни разу.

Я тем временем прикидывал вещи сугубо житейские. Если этот человек сейчас ляжет тут на снег, объясняться мне придется до конца дней. Министр помер на участке дозорного, свидетелей трое, один из них медведь. Акты, комиссии, вопросы про то, зачем я его вообще сюда повел.

Потом Громов распахнул глаза.

И тут я увидел то, чего до конца жизни объяснить себе не смогу.

Зрачки у него в этот миг разошлись во всю радужку, залив ее черным до самого края. Держалось это долю секунды, а потом они собрались обратно и стали обыкновенными.

Вроде бы ничего удивительного, глаз привыкает к свету, зрачок ходит туда-сюда, любой человек это на себе замечал сто раз. Только я, стоя довольно близко, приметил это и не смог себе объяснить.

Зрачок расширяется в темноте, а свет на поляне за эту минуту не поменялся ни на йоту, солнце ушло за ельник еще до нашего приезда, и серо было ровно так же, как пять минут назад. Расширяться ему было не с чего.

Я на своем веку насмотрелся в чужие глаза, и в человеческие, и в звериные. Так глаз ведет себя, когда человека резко выдергивают из темноты на свет. Еще так бывает, когда в вену вводят что-нибудь серьезное.

Громов между тем смотрел себе под ноги.

Смотрел он в землю так, словно там было что-то такое, чего в этом месте быть не должно. Голова чуть склонилась набок, брови сдвинулись, и я разглядел, как он повел взглядом от своих сапог в сторону, потом дальше, потом еще. Выходило, что он прослеживает что-то, расходящееся от него по снегу во все стороны.

Я тоже посмотрел туда.

Снег. Самый обыкновенный снег, и ничего сверх этого.

Тогда я обратился к пассивке, что читает следы, но и она мне ничего не показала, кроме следов Громова.

А Виктор Андреевич видел. По лицу мне было понятно, что видел, и что увиденному он не верит.

Потом он поднял голову и посмотрел на меня.

Вот тут мне стало по-настоящему нехорошо.

Хмурился он странно. Злости в его лице я не заметил, и настороженности тоже, но вот недоумение… недоумения в нем было с лихвой.

И смотрел он мне в лицо от силы полсекунды. Дальше взгляд его опустился ниже, куда-то под грудину, и остался там.

Я стоял, держал ремень автомата и чувствовал, как под курткой по спине пошел холод, никак не связанный с морозом.

А дальше Виктор Андреевич поморщился.

Лицо у него перекосило разом. Он зажмурился, поднял руку и прижал пальцы к виску, и я услышал, как он коротко выдохнул сквозь зубы.

Ольга у кромки подалась вперед на полшага и остановилась.

Я шагнул к нему, потому что человеку под семьдесят посреди зимнего леса за двадцать верст от врача становится плохо один раз, и второго может не быть. В голове у меня уже щелкнуло, что лечилка ушла утром в медвежий бок, и раньше вечера рассчитывать на нее нечего.

Громов выставил перед собой руку, останавливая меня.

— Все в порядке, — сказал Виктор Андреевич.

Теперь пришел мой черед хмуриться.

— Вы уверены? — спросил я.

— Вполне, — ответил Громов, вновь открыв глаза, но все еще слегка щурясь от явно внезапного приступа головной боли.

Стоял он ровно, руку опустил, дыхание выровнял. Со стороны, может, и правда показаться, что все в порядке. Только я его лицо разглядывал в упор последние двадцать минут и разницу видел.

— Я бы так не сказал, — ответил я ему.

Он слегка приподнял одну бровь.

— С чего вы взяли?

— У вас кровь идет из носа.

Виктор Андреевич провел пальцами под носом, отвел руку и посмотрел на кожаную перчатку. На кончиках пальцев поблескивало алым в свете луны. Сунув руку во внутренний карман аляски, он достал оттуда пачку одноразовых салфеток, и я успел разглядеть, что пачка распечатана и наполовину пуста. Вытащил одну, промокнул под носом, посмотрел, вытащил вторую. Смятые салфетки он сунул в тот же карман.

Вот это мне и не понравилось больше всего.

Человек, у которого кровь из носа идет впервые, хватается за платок, за рукав, за горсть снега и озирается по сторонам. А этот достал салфетки из внутреннего кармана так, словно делает это, если не каждый день, то с завидной регулярностью. И значит, лежат они там всегда.

— Ничего страшного, — сказал он, отвечая на вопрос, которого ему никто не задавал. — Со мной такое случается. Сосуды с возрастом слабее стали.

Ольга у кромки кивнула. Я тоже кивнул.

Возраст, конечно. У человека, которому по бумагам под семьдесят, а на вид я дал бы пятьдесят, сосуды вдруг подводят ровно в ту минуту, когда он постоял на пятачке с закрытыми глазами. Конечно бывает. А как же.

Дальше развивать тему не стал, потому что умный человек всегда знает, когда лучше не задавать лишних вопросов.

Обратно поехали в темноте.

Фары на досках оказались хорошие, били далеко и ровно, и снег в этих лучах шел белыми искрами. Я вел, Громов держался в двух корпусах позади, Ольга замыкала. Миша трусил сбоку, вне света, и один раз я его чуть не потерял, потому что черная гора на черном ельнике видна плохо.

У крыльца Громов сошел с доски и первым делом стряхнул с рукавов снежную пыль, а я тем временем загнал свою доску под навес. Аляску он застегнул до горла.

— Спасибо вам за содействие, дозорный, — сказал он. — Опыт вышел интересный. Я сюда еще вернусь, и, скорее всего, скоро.

— Милости прошу, — ответил я. — Мое дело маленькое, показать да проводить.

— Место, где пропал конвой, дает мне широкое поле для анализа. Такой парадокс на пустом месте не случается, и разбирать его придется долго. — Он помолчал. — А вам за это время удалось выяснить что-нибудь новое?

То, как он спрашивал, тоже заставляло обращать внимание. Обычно люди про такие вещи интересуются дотошно и пытаются углядеть в мимике говорящего не скрывает ли он чего. А Виктор Андреевич вопрошал так, словно интересовался у меня погодой. Но я нутром чуял, что все это не с проста. Не может возглавляющий целое министерство человек, можно сказать, правая рука почившего императора, приехать на край империи и беседовать с простым егерем праздного интереса ради.

— К сожалению, ничего, — сказал я. — Как в прошлый раз доложил, так все и осталось.

Правда моя тут была ровно наполовину, ведь нового про то, куда делся конвой я не выяснил ни крупицы, но вон виновник торжества сидел через Разлом и, наверное, либо бесновался по бункеру, либо сопел в две дырочки у печи.

— А по лесу? Что конкретно вам удалось заметить в последнее время?

— Бешеное зверье, — сказал я. — Белка одна, из тех, что первыми пошли, ее тушку я передавал в столицу еще раньше. Место побоища на прогалине, там заяц с ежом и полевкой друг друга искромсали. Все, что нашел, сегодня передал вашим ученым, они и снег оттуда забрали, и остатки, и воду из ручья.

— А на ручей вы как вышли?

Вот тут я и подобрался.

— По следам, — ответил я. — Звериные тропы к нему сходятся со всей округи и его оказалось нетрудно найти, если знать куда смотреть.

Громов посмотрел на меня секунду дольше, чем требовалось для такого ответа.

— Логично, — сказал он.

Ольга все это время стояла рядом и молчала, изображая из себя руководителя участка из Канцелярии, который явно опасался, что может получить по шапке, если министру что-то не понравится.

А затем, как это обычно бывает, по шапке получу я.

— Еще раз благодарю, — Громов протянул мне руку. — Я подожду вас в машине, Ольга Владимировна.

Мы обменялись рукопожатиями, после чего он развернулся и пошел к гравиходу, не оглядываясь. Дверь открылась и закрылась мягко, мужчина сел внутрь, после чего в салоне загорелся тусклый желтый свет.

Мы с Ольгой постояли, глядя ему вслед, и подождали еще секунд десять, пока он там устроится.

— Я, признаться, нервничала, — сказала она тихо. — Все прошло нормально. Боялась, будет хуже.

— А чего ты ждала-то? — спросил я.

— Он редко выезжает сам. За последние годы я такого и не помню, — она нервно поправила папку. — Когда министр едет лично, обычно это сулит потенциальный разнос.

Она посмотрела на меня и качнула головой.

— Егор, он не какой-то там обычный министр, а крайне проницательный человек и видит куда больше, чем кажется со стороны. Он ведь раньше был настоящим магом S ранга. Теперь это все в прошлом, конечно, но опыт и привычки никуда не делись.

Магом S ранга? Вот оно что. Становилось понятно, почему он приехал с пустыми руками, не взяв ни единого прибора и почему зрачки во всю радужку расширялись.

И, конечно же, салфетки в кармане.

«Сила зверя» приносила капитальный откат, после которого я ощущал себя выжатым, как лимон. И, видимо, Виктор Андреевич хранил скелетов в шкафу не меньше, чем у меня.

Но виду не подал.

— Учту, — сказал я.

— Учти. И еще. Оставайся на связи. Если я оставлю голосовое, то реагируй по возможности быстро. Никто не говорит, что ты должен бросить свои обязанности, но имей ввиду, что запросы пойдут не только из Канцелярии, а еще из министерства, и ждать ответа по многу часов не будут.

— Вопросов нет, — ответил я. — Буду содействовать по мере сил. Все равно ведь без меня тут никто ничего не найдет.

Ольга впервые за весь долгий вечер мягко улыбнулась уголками рта.

Мы кивнули друг другу, и она пошла к машине.

Гравиход, качнувшись, выровнялся и поднялся над снегом. Вспыхнули фары, и черный кузов плавно потянулась к тракту, разворачиваясь на ходу. Свет ушел за деревья, гул стих, и наконец-то стало тихо-тихо.

Ни тарахтящих наперебой ученых, ни пускай и приятных на вид, но проницательных министров, ни солдат с оружием.

Я постоял еще пару минут, слушая эту тишину, чтобы наверняка.

— Бу! — крикнул я в сторону кустов. — Выходи, все уехали.

Сперва ничего. Потом со стороны леса донесся скрип снега, треск сучьев и характерное топанье. Кусты качнулись, посыпалась снежная шапка, и каменный увалень выбрался на свет, цокая руконогами к крыльцу.

— Опасность миновала?

— Ага. Заходи уже, все разъехались.

Бу качнул корпусом, после чего стал подниматься к бункеру.

Я повернулся к Мише, который так и сидел у ступеней и всем своим видом показывал, что он тут вообще ни при чем.

— Иди к себе, Миш. На сегодня хватит с тебя гостей.

— Наконец-то, — выдохнул косолапый. — Я уж мыслити начал, што они никогда отсель не уберутся восвояси.

Я тихонько хмыкнул. Не хватало еще, чтоб он добавил «слава богу» из моего мира. Было бы еще смешнее.

Шатун поднялся, потянулся всем телом, зевнул и побрел за угол к ели, продолжая ворчать на нерадивых басурман, что винтовками в него тыкали и на меня в том числе, что «нет бы лежать себе на лежаночке еловой, так угораздило понянути меня на приключеньица!».

Слушал я его бурчание и качал головой, улыбаясь.

Вот же морда медвежья! Я его к социуму приучаю, других людей показываю, да пекусь о его здоровье, чтоб, упаси боже, не прошляпить момент с болячкой, а он на меня дуется.

Поднявшись по ступеням, я приложил ключ-карту, после чего потянул створку на себя и вошел внутрь, где разделся-разулся, и потопал по коридору с намерением написать коллеге-контрабандисту за официальной поставкой без «левака».

В игровой я первым делом открыл ноутбук, затем развернул зашифрованный мессенджер и написал:

«Привет. Нужно три помпы охлаждения на радиаторы турельных установок, модель по моей прошлой накладной. Внеплановое техническое обслуживание выявило отклонения в работе узла, что может привести к плачевным последствиям».

Три штуки я запросил с умыслом, так как одну заменю сразу, а левая рано или поздно запоет так же, как правая. Поэтому две запасные положу в ящик, поскольку запас в лесу иногда дороже денег.

Была тут и вторая причина, о которой писать в мессенджере я не стал.

Через Разлом у нас живет одна ушастая, у которой турели три года стояли с радиаторами, забитыми шерстью. Помпы у нее пока гудят ровно, я слышал сам, но чудес в природе…

А, нет, стоп.

В этом мире чудеса в природе бывают, только техника, что была на постах, работала на чистой механике, и вот она, как раз, имеет свойство накапливать усталость в материале, что впоследствии ведет к поломке.

И никаким чудом ее не починить.

Отправлять заявку через гарнизон в такой обстановке было делом безнадежным. Пока наверху хоронят государя и делят кабинеты, моя бумажка про какую-то помпу пролежит в канцелярии до весны, и ответят мне на нее уже после того, как турель встанет посреди прорыва, меня разорвут на части и на гарнизон поступят сигналы с датчиков о нарушении внешнего периметра.

Ответа от СоВы я дожидаться не стал, потому что он мог ответить как через минуту, так и глубокой ночью.

Ощутив урчание в пустом желудке, я поднялся и направился на кухню, где поставил кастрюлю на плиту и залез в холодильник.

Ужин вышел простой. Макароны, пара кусков мяса и половина луковицы. Лук я порезал и бросил на сковородку, следом отправил мясо. Посолил-поперчил. Пока все это дело доходило до готовности, я стоял и смотрел в темное окно, где отражалась моя же кухня.

Хлеба же, как выяснилось, не осталось ни куска, и это открытие огорчило меня сильнее всего за весь вечер.

Бу к тому времени ушел в дальний угол коридора и встал там, где обычно. Каменный народ, как я понял, отдыхает стоя, и разговоров на ночь не заводит.

После ужина я пошел мыться.

Руки у меня за этот день изрядно потрескались. Сначала я ковырялся в турели голыми пальцами на морозе, потом промывал радиатор горячей водой, потом снова мороз, поездки, туда-сюда… Кожа на костяшках задубела и полопалась, и под горячей водой это дело защипало так, что я зашипел вслух.

Выбравшись, растерся полотенцем, натянул чистое белье, после чего пошел к спальной комнате, но по пути выяснилось, что спать я совершенно не хочу.

Вроде бы день выдался такой, что должно валить с ног. Подъем в шесть, обход, гости, поход к ручью и обратно, потом поляна, потом снова дорога. Ноги гудели, поясница ныла, а голова работала как заведенная.

Крутилось в ней одно и то же. Как он ходил по снегу сужающимся кругом. Как посмотрел на меня и как опустил взгляд ниже. Магом был, S-ранга. Салфетки в кармане.

Лежать с такими мыслями в темноте я не собирался. Проверено еще в прошлой жизни, что от этого делается только хуже, а значит надо занять голову чем-нибудь пустым, и она сама успокоится.

Я вернулся в игровую и включил консоль.

Пылью на ней успело затянуть верхнюю крышку, потому что последний раз мы ее гоняли с Наирой, и было это давно. Помнится, она тогда просидела у меня полночи, вцепившись в джойстик, и ругалась на эльфийском так, что половину слов при своем великолепном знании, я не понял, а вторую половину и понимать не хотелось.

Я протер крышку рукавом и упал на диван.

Телевизор проснулся, помигал и выдал мне список доступных игр.

С того раза я лучше разбираться в этих приблудах лучше не стал, только одну «драчку» освоил, но благо, что молодое тело с отзывалось с готовностью, опытно управляя клавишами геймпада.

Названия поехали одно за другим, и понятнее от них не становилось.

Про космос. Про машинки. Что-то про ферму, где надо сажать репу, отчего я чуть не заплакал, потому что репы я и в жизни насажался. Гонки на гравибордах с красивой картинкой и с названием, которое я прочитать не сумел, потому что писали его вензелями. Стрелялка, где кто-то в шлеме бежал через горящий город и «Русская рыбалка».

Вот от последнего хохотнул прямо в голос. Вот честно, Егорчик, тезка мой, слышишь ты меня или нет, но ответь мне на вопрос: ну какая, нахрен, рыбалка на экране, когда у тебя у самого под задницей была и река, и пруд, и снасти — иди хоть обловись.

Ан-нет… с экрана, видимо, геморроя меньше было и никуда ходить не надо.

Но в голове все равно не укладывалось — как же так? Рыбалка это ж не просто удочку туда-сюда бросать, а целый процесс. Моцион, можно сказать. Подготовка к самой поездке, прикормка, с собой еще горячительного взять обязательно надо, затем, как приехал, разложиться, удочки закинуть, пивка баночку открыть, ножки закинуть и наблюдать да слушать.

Э-э-эх… надо будет еще на рыбалку сходить, как потеплеет. Аж внутри зудеть начало.

Ну да ладно.

Дальше я долистал до обложки, на которой остановился.

Буквы были выкованы из стали, тяжелые, с зазубринами по краям, и складывались в надпись «Монстроборец 3». Поверх этих букв на меня глядел мужчина с длинными белыми до молочного волосами, в кольчуге. В руках он держал меч. За спиной у него торчала рукоять второго.

— И нафига ему два меча? — удивился я. — Хрена у него тоже два, что ли?

Сказал я это вслух, в пустую комнату, и сам же хмыкнул.

Ночес на диване приоткрыл один глаз, посмотрел на меня и закрыл обратно. Ему мои вопросы, как я успел уже выяснить, были глубоко безразличны.

Однако, так как делать мне сегодня уже категорически было нечего, я нажал «играть» и попытался расслабиться.

Окна, выходившие на восток и откуда ранее был прекрасный вид на нижние ярусы в покоях лорда Даздраила были задернуты наглухо. Ранее он любил стоять там на балконе, дышать свежим воздухом на уровне верхушек деревьев, но в последние дни даже мысль о том, чтобы высунуть нос наружу вызывали у него приступ тошноты, не говоря уже о том, чтобы смотреть на сизый смог, что накрыл собой всю низину.

Даздраил сидел за рабочим столом, подперев голову рукой, и держал глаза прикрытыми. Бумаги лежали перед ним разобранными по стопкам: слева входящие, справа решенные, посередине те, по которым он еще не определился. Средняя стопка за месяц выросла втрое.

Чаша с горячим вином стояла у локтя и давно остыла.

Началось все с мелочи, на которую он махнул рукой, но очень скоро точивший внутри червячок сомнений выгрыз себе путь к сердцевине и теперь… теперь эльфийскому лорду было неспокойно.

Сперва запершило в горле, и он списал это на жаровни. Слуги топят сухо, воздух в покоях к вечеру делается как в кузнице, и всякий, кто ведет разговоры целыми днями, к ночи хрипит. Потом пошло покашливание по утрам, и объяснение нашлось само собой. Бумажная пыль. Свитки в его архиве лежат по двести лет, и в них труха.

Теперь же он начал просыпаться среди ночи от того, что не мог набрать воздуха полной грудью, садился на постели и часто дышал, пока не отпускало. На это тоже нашлось слово. Магия. А вернее ее отсутствие. С того момента, как сорок лет назад она исчезла — поветрие у корней с каждым годом становилось только сильнее.

Так он объяснял себе все, одно за другим, пытаясь успокоить нервы.

Он убеждал себя, что высшие не болеют. Вернее… не так сильно, как болеют низшие. Это знал каждый в резервациях, это знал он сам, и правило подтверждалось всю его жизнь. Мор проходил по нижним домам и обходил ветви. Так было при его отце, так было при деде.

Четыре дня назад правило дало трещину.

Он кашлянул в чашу с вином, привычно, между двумя строками отчета, и когда поднял ее, увидел на поверхности розовые нити. Даздраил тогда вылил вино в жаровню и приказал принести новое.

С того дня он отменил малые приемы, стал говорить короче и держал собеседников дальше от стола. Лекарей он к себе не звал, поскольку все они сейчас до единого были заняты на нижних ярусах. И всякий, кто позовет лекаря к себе на ветвь, к вечеру даст всем пищу для разговоров.

Разговоров лорд Даздраил допустить не мог.

Дом держится на нем, потому что держаться ему больше не на ком.

Кольцо на безымянном пальце за неделю стало болтаться, и он передвинул его на указательный.

Вот об этом он и думал, сидя с прикрытыми глазами.

И еще о том, что лекарства из-за стены нужны теперь не только нижним домам.

В дверь постучали.

— Войди, — сказал Даздраил и выпрямился в кресле настолько, насколько мог.

Вошел Иллиандр. Прикрыв за собой дверь, он встал у стола на положенном расстоянии и сложил руки.

Даздраил тяжело закашлялся, согнувшись над столом в три погибели, прижав кулак к губам. Кулак он потом опустил под стол.

Иллиандр за это время не шевельнулся и глаз не отвел. Он давно все понял, и понял, пожалуй, раньше самого господина. Распорядитель дома видит хозяина чаще, чем хозяин видит себя в зеркале, и знает, сколько тот съел за неделю и как часто зовет слугу с водой.

Говорить об этом было нельзя. Поэтому Иллиандр смотрел прямо и молчал, пока лорд не отдышался.

— Есть хорошие новости, господин, — сказал он.

— И какие же? — тяжело распахнул веки Даздраил.

Эльф посмотрел на своего господина прямо, выдержав паузу.

— Мне удалось выяснить кто из низших занимается контрабандой.

От услышанного Даздраил выпрямился в кресле.

Ну наконец-то…

О том, что с той стороны в резервации тягают медикаменты, лорд знал. И с одной стороны лежала возможность вынести дело правителю и получить награду, но с другой… с другой стороны лежали лекарства, которые по этой тропе идут, и которых в резервациях категорически не хватает.

Не так давно чаши весов стояли ровно.

Теперь же, когда щеки впали, при кашле вырывалась кровь, а сам лорд ощущал, что умирать ему, в общем-то, еще как-то не хочется, он сказал:

— Договорись о встрече.

Церемониальный зал не перестраивали двести лет.

За стенами стояли сороковые годы двадцать первого века, по стране левитировали гравиходы, гоняли магнитные монорельсы, что доставляли за считанные минуты из точки А в точку Б, и была разработана сыворотка от онкологических заболеваний.

Под сводами зала все оставалось так, как заведено при прапрадедах. Тот же порфировый помост в три ступени, те же хоругви по обе стороны, тот же запах воска, который не выветривался отсюда со времен, когда электричество считалось новинкой.

Единственной уступкой веку были камеры, которые понаставили по углам на кронштейнах, за которыми стояли операторы в темных костюмах. Трансляцию смотрела вся империя.

Новый государь принял регалии в сорок два года.

Он стоял на верхней ступени помоста в порфире, и держал спину так, как его учили с семи лет.

Объективы камер запечатлели момент, как корона опустилась на черноволосую голову нового император.

Александр Федорович успел подумать о вещи совершенно посторонней — корона оказалась холодной и весила прилично, от чего держать голову ровной сделалось значительно труднее.

Скипетр подали ему в правую руку, державу в левую.

Потом наступила тишина, в которой было слышно, как потрескивают свечи, и государь произнес то, что произносят государи.

Он поклялся хранить державу, врученную ему отцом, оборонять ее рубежи и подданных ее от всякого врага, внешнего и внутреннего. Поклялся судить по правде, невзирая на род и достаток. Поклялся приумножать добро империи и не тратить его на пустое. Поклялся не искать в этом служении своей корысти и нести его до последнего дня, покуда достанет сил.

Речь он произносил наизусть, потому что заучил их еще осенью, когда отец слег во второй раз.

Дальше полагалось объявить первое повеление, и в этом месте чин допускал вольность. Одним государи начинали с милостей, другие с повелений.

— Первым указом нашим, — сказал Александр Федорович, — назначаем Виктора Андреевича Громова десницею нашей, дабы стоял он по правую руку от престола и держал в порядке дела державы. И просим принести положенную клятву.

По залу прошло движение.

Громов вышел из первого ряда, одетый в черный парадный костюм, и поднялся на нижнюю ступень помоста, где положил руку на поднесенное Уложение и произнес клятву десницы.

Обещался и клялся служить престолу и державе верно и нелицемерно. Обещался обо всяком ущербе интересу государя доносить благовременно и всякими мерами отвращать его. Обещался вверенную тайну хранить крепко и до конца дней. Обещался в делах державы не поступать ни для своей корысти, ни для свойства, ни для дружбы, ни для вражды. И обещался говорить государю правду, невзирая на то, желает ли государь ее слышать.

Последнее в клятве десницы стояло с давних времен, и вставили его туда, надо думать, не от хорошей жизни.

Громов произнес все это ровно и ни разу не запнулся. В конце он склонил голову.

Аплодисменты начались с задних рядов и покатились к помосту.

После этого, граф Громов покинул залу.

Александр Федорович постоял под рукоплесканиями положенное время, ответил на ряд вопросов от журналистов, после чего сошел с помоста и двинулся к выходу. Присутствующие в зале провожал его стоя. Улыбался Александр Федорович больше для камеры.

За высокими дверями его встретили четверо гвардейцев и повели служебными коридорами.

Изнанка резиденции в корне отличалась от залы для коронаций. Крашеные стены, кабельные лотки под потолком, потертый линолеум, лампы дневного света. Корону государь отдал распорядителю еще у дверей и всю дорогу растирал шею.

Комната для малых совещаний находилась в конце коридора.

Громов ожидал его уже там и все это время думал о человеке, которого хоронили несколько дней назад.

Федор II в этой комнате сорок лет назад втихую курил в форточку и уверял, что бросит после сорока. Бросил он в шестьдесят три, и то потому, что врачи поставили ультиматум.

Дверь открылась и в нее вошел Александр Федорович, оставив гвардейцев снаружи, после чего прошел к столу и сел во главе.

— Не люблю я всю эту суету, — сказал он, разминая плечо. — Провести бы все в скромном формате, тихо, без хоругвей и трех тысяч приглашенных. Так ведь нельзя.

— Традиции требуют, ваше величество, — отозвался Громов. — Но услышь ваш отец это желание, однозначно бы порадовался.

Новоиспеченный Император коротко усмехнулся и опустил взгляд на стол.

— До сих пор не могу поверить, что он ушел.

Громов скупо пожал плечами.

— Это было неизбежно, к сожалению. Искренне соболезную вашей утрате.

С момента похорон Виктор Андреевич повторил эту фразу не менее сотни раз и каждый раз произносил ровным голосом. Но для сына своего друга ни капли лжи в словах не было.

— Хотя бы в искренности ваших слов я не сомневаюсь, Виктор Андреевич, — сказал он, посмотрев на Громова. — Ладно. Вы сказали, что хотите срочно обсудить нечто, что не требует отлагательств.

— Верно, — кивнул Громов. — Я хотел бы обсудить вопрос экстренного вмешательства и оказания помощи эльфийским резервациям.

Лицо у Александра Федоровича переменилось на долю секунды и вернулось обратно.

— Резервациям? С чего бы вдруг? Насколько мне известно, с момента перемирия у нас был уговор, что мы не суемся к ним, они к нам, ведем взаимовыгодные торговые отношения и все. Это какой такой повод, что мы должны, как вы выразились, экстренно вмешаться в деятельность остроухих?

— В резервациях, насколько мне стало известно, разгулялось поветрие. Об этом сообщил четвертый смотровой пункт. К тому же там разошлась болезнь среди зверья, судя по всему, новый тип бешенства, но этим вопросом уже занимаются. А вот болезнь среди эльфийского народа… С ней нужно что-то делать, иначе могут возникнуть проблемы с поставками экстракта.

Про экстракт Громов сказал намеренно.

За тридцать пять лет он выучил, что этому мальчику бесполезно говорить про умирающих. Мальчик выслушает, покивает и отложит. А вот про поставки, про сырье и про статью в бюджете он слушает всегда.

Император потарабанил пальцами по столу.

— Последнее время я помогал отцу в работе. Он готовил меня к передаче дел и вводил в курс происходящего в империи. В том числе он много времени посвящал тому, чтобы объяснить мне, в чем важность работы с нелюдями.

Виктор Андреевич сдержался, чтобы не поморщиться.

Нелюбовь новоиспеченного императора к представителям иной расы была ему известна с младенчества. Он видел, как она заводилась, как крепла и как обрастала доводами. Ломать ее пробовали и отец, и он сам, и Шая, которая просидела с этим мальчиком над картами и языками не одну сотню часов. Ничего не вышло. Мальчик выучил все, что ему давали, поблагодарил, и остался при своем.

— Я осведомлен об этом, ваше величество, — спокойно отметил Громов.

— Иначе и быть не могло, Виктор Андреевич, — хмыкнул император. — Так вот, я хочу вам сказать одну любопытную вещь: отец показывал мне папку, в которой находились запросы от эльфийских резерваций, в числе которых должны были быть запросы про поставки медикаментов, сельхозпродукции и так далее. Знаете, сколько в папке было дел?

— И сколько же? — деликатно уточнил Громов.

— Практически ноль. Не совсем ноль, но практически. За сорок лет.

Виктор Андреевич смотрел на императора, не дрогнув ни единой мышцей на лице.

Практически ноль.

— Занимательно, — сказал Громов. — И все же, прошу вас рассмотреть запрос. Моя личная настоятельная рекомендация как десницы, сделать это как можно скорее хотя бы сугубо из коммерческих целей.

— Виктор Андреевич, — ответил ему император, — я доверяю вам как самому себе, и раз вы считаете, что это остро необходимо, то я не стану препятствовать. Подайте бумагу, я ее подпишу и разворачивайте процесс. Но, — он сделал паузу, выставив указательный палец, — не позволяйте этим лесным засранцам нам сесть на шею. Их и так уже рассадили на важных местах в империи везде, где только можно.

Громов поднялся со стула.

— Прошение будет оформлено в течение получаса, — сказал он. — Вы хотели бы что-нибудь еще обсудить касательно правления в стране?

— На сейчас нет. Хочу отдохнуть от этого балагана, а мне еще выслушивать тонну звонков и поздравлений от правителей других стран. На этом все, Виктор Андреевич.

Он кивнул и удалился.

Спускаясь по лестнице из императорской резиденции, Виктору Андреевичу не давала покоя цифра запросов от резерваций.

Ноль…

Прожив в новом мире не один десяток лет, Виктор Андреевич успел кое-что понять.

Да, эльфийский народ очень горд и свободолюбив, он это помнил по своему опыту работы с ними. Однако не подать ни одного запроса, когда в их стане происходит мор?

Что-то не сходилось.

Либо наместник сошел с ума и не видит, что у него творится под носом.

Либо дело в чем-то другом.

На нижней площадке он остановился у окна. Внизу, во дворе, разбирали ограждения после церемонии, и рабочие в оранжевом складывали секции в грузовик.

Он сунул руку во внутренний карман пиджака и выудил оттуда телефон, нажав на клавишу быстрого вызова.

— Алло. Шаянин, у меня есть просьба. Узнай у своих коллег по старой дружбе в МВД из отдела по правам эльфийского народа, сколько запросов поступало в императорскую резиденцию из СЭР за последние сорок лет.

Поднял меня будильник в половине седьмого, и поднял он не ради службы.

Я оделся и пошел к медведю.

Миша дремал под елью, свернувшись так, что от него виднелась одна бурая спина в снежной пыли. Я присел рядом, стянул рукавицу и положил ладонь ему на бок.

Навык сработал с небольшим запозданием, но как всегда: сперва закололо ладони, потом по руке пошло тепло, и ушло в зверя.

Шатун приоткрыл один глаз, буркнул мне что-то про раннюю побудку и про то, что нормальные медведи в эту пору вообще спят до весны, и сунул морду обратно подмышку.

Вернувшись в дом, я сообразил завтрак из бутербродов и чая, а затем оделся и пошел на обход.

Сегодня я пошел широко, взяв западный сектор и часть южного и нашел очередное подтверждение плохим мыслям.

Стояла на снегу знакомая картина: белка и куница, оба разодраны, оба замерзли в той позе, в которой упали. Куница белку задрала бы и в полном здравии, дело обычное. Только тут они рвали друг друга, пока хватало сил, и белка успела вцепиться зубами в горло, а куница вспорола ей брюхо.

Система дала мне восемнадцать часов.

Второе место я нашел километрах в двух от первого, у поваленной осины. Там были три белки.

К моему сожалению, зараза продолжала шириться. Еще вчера я на обходе не видел ни одного нового побоища, а сегодня целых два. И это те, что мне попались на глаза, а таковых, вероятно, если поискать как следует, можно найти еще и еще.

Но дальше по кругу было тихо. Заячьи тропы, лисий след, у оврага прошел кабан. Обыкновенный зимний лес, если не считать двух прогалин, на которых зверье грызло само себя.

Домой я вернулся к десяти и первым делом увидел, что на ретрансляторе моргает лампочка.

Сообщение оказалось короткое. Ольга Владимировна ровным голосом просила меня зайти на почту, и все. Ноутбук я открыл, не снимая куртки.

Письмо лежало с пометкой служебное. Читал я его дважды, потому что с первого раза не поверил.

Запрос об экстренной помощи Свободным Эльфийским Резервациям одобрен на высшем уровне. Формируются группы. Медики, оборудование, гуманитарный груз. Отдельным пунктом шло, что вопрос по источнику заражения принят в работу и что к нему будет направлена специальная команда.

Я откинулся на спинку и минуту сидел, глядя в экран. Невероятно… так быстро?

Радовался я, признаться, тихо и с недоверием, потому что прекрасно помнил, как в своем мире на подобные проблемы уходили месяцы разбирательств, согласований, а затем согласование на согласование согласования и так по кругу. И не факт, что по итогу одобрили бы.

А тут я отправил письмо пару дней назад и мне уже пришел положительный ответ. Я просто не верил в то, что видел. Или… неужели это там Виктор Андреевич постарался, заинтересовавшийся областью с паранормальными магическими всплесками?

Посидел я еще немного, допил остывший чай и от возникшей в голове мысли аж со стула подскочил.

Звери.

Уговор у нас с ними был на три дня. Первый день прошел, второй шел прямо сейчас и подбирался к середине, а я за эти дни успел провести по лесу целую экспедицию, свозить министра на поляну и поиграть в монстроборца.

Можно было бы вместо игрищ съездить к ним, да только какой смысл, если у меня не было готово ответа? А теперь он есть, стало быть, пора выдвигаться.

Одевался я быстро, решив реликтов со своей стороны в этот раз не брать, а вот эльфийку… ее надо.

Я выскочил наружу, запрыгнул на гравиборд и газанул к остроухой подруге во всю прыть на какую был способен агрегат.

Она как раз вышла на крыльцо с тазом, собираясь вылить парующую воду в снег.

— Собирайся, — сказал я, тормозя у ступеней. — Надо ехать к бассейну, у меня есть новости.

— Хорошие или как обычно? — спросила она, даже не глянув в мою сторону, опорожнив содержимое.

— Первый раз за месяц хорошие.

Скептично взглянув на меня, эльфийка вытряхнула таз, затем ушла внутрь и вышла ко мне через две минуты в куртке и с винтовкой за спиной.

Про мальца я спросил уже на ходу.

— Как там пушистый разбойник?

— Наелся и спит, — она встала на доску. — Так что времени у меня есть до темноты, а потом снова начнет носится по комнатам.

Ехали мы тем же путем, что и в прошлый раз, только днем и налегке.

Плато с двумя рядами сосен я узнал издалека. Мох на стволах, широкая аллея, старая тропа паломников под снегом. Днем место выглядело обыкновенным лесом, и от этого делалось только хуже, потому что обыкновенный лес не должен пахнуть кислым за двести шагов.

На поляне нас ждали.

Сидели они полукругом, поодаль от каменной чаши, шагах в трех от кромки черной грязи. Первым я разглядел вепря, потом кошку на камне, потом мелких по кустам, десятка полтора. Бык-олень стоял у восточного края, там, где начинался спуск, и смотрел прямо на нас.

Пар над чашей поднимался и относило его в сторону.

Мы сошли с досок, и я поднял руку.

— Благодарю за ожидание, — сказал я спокойно. — У меня есть, что вам сказать.

Вепрь хрюкнул что-то себе под нос, кошка на камне дернула ухом. Бык-олень подошел ближе и остановился.

— Мы ждали, — сказал он. — У тебя оставался день.

— Знаю. И еще раз благодарю. Люди согласились помочь, а значит очень скоро сюда прибудут ученые и начнут обеззараживание.

От услышанного звери оживились.

Мелкие в кустах зашевелились и загалдели. Кошка на камне встала, потянулась и села обратно, но сделала это с таким выражением морды, что я понял, что веры мне у нее нет ни на грош. Вепрь поднял морду и высказался коротко.

— Опять двуногие придут топтать. Много.

— Придут, — согласился я. — Но уговор же в силе, верно? Мы обсудили, что никому не хочется, чтобы потомство страдало, а значит вам ничего не остается, как довериться мне.

Бык-олень выслушал все и кивнул один раз.

— Хорошо, — сказал он. — Твое слово исполнено, и наше исполнено. Только у нас есть что тебе еще показать. Пошли за нами.

Не люблю я вот это «пошли за нами». В прошлый раз мне так Мрак сказал и привел к месту побоища, а затем к отравленному ручью. А я, признаться, ехал сюда с мыслью отдать долг и вернуться к обеду. Про то, что мне тут покажут что-то еще, уговора не было.

— Далеко? — спросил я.

— Далеко.

Я тяжело вздохнул и встал на доску.

Повели нас на запад, вглубь, и очень скоро тропа кончилась совсем.

Сначала шел сосняк, потом пошли ели, и чем дальше, тем гуще они стояли. Снег под ними лежал рыхлый, доски пришлось нести в руках, потому что между стволами на них не протиснуться. Ветви смыкались над головой так, что дневной свет садился до сумеречного, и я сбился со счета времени минут через двадцать.

Мест таких я на своем участке не видел, а тут была настоящая глушь. Валежник в три наката, вывороченные корни, ни одной затески на стволах, ни одного старого пня. Сюда не заходили с топором никогда. От части напоминало место, куда ушел Лешрак, только не хватало тумана и хихикающих силуэтов.

Наира шла молча и держалась ко мне ближе, чем обычно.

Звери шли ходко и на нас не оглядывались. Вепрь пер напролом, кошка уходила поверху и появлялась то справа, то слева, бык-олень шел первым и ни разу не остановился, чтобы выбрать дорогу.

Шли мы, по моим прикидкам, часа полтора.

А потом ельник начал редеть, и впереди между стволами показался просвет.

Свету там было больше, чем полагается лесной поляне, и шел он ровно, сверху. Я прибавил шагу.

Мы вышли на открытое, и я стал как вкопанный.

Посреди этого места стоял дуб. И вместо златой цепи из сказок на нем было кое-что другое.

— Ешкин кот… — тихо произнес я.

На дубе висел эльф.

Тело покачивалось на нижней ветви, и висело оно метрах в трех над снегом, так что смотреть мне пришлось снизу вверх. Одежды на нем были белые и длинные, до самых щиколоток, и ветер шевелил подол, покачивая его всего, как маятник.

Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда.

Картина завораживающая и одновременно леденящая душу.

По одежде я сделал предположение, что это не какой-то рядовой эльф, а что-то наподобие священнослужителя, жреца или паломника, потому что никто другой в подобные рясы бы не одевался. Тем более зимой.

Наира встала рядом и замолчала, побледнев, и стояла она так, глядя вверх, все то время, пока я работал.

Я снял доску с плеча, воткнул ее в сугроб и пошел смотреть.

Первым делом на след, потому что это моя работа.

След к дубу я насчитал один. Шел он с северо-запада ровной цепочкой, шаг короткий, борозд по сторонам тоже нет. Человек шел сам, и шел не спеша, ни разу не оступившись и ни разу не встав передохнуть.

Обратного следа не было.

Дальше я обошел дуб по кругу шагов на двадцать, потом еще на сорок. Чисто. Снег лежал целиком, ни единого чужого отпечатка, ни примятой полосы, ни месива, которое характерно для волоченого тела.

Под самим телом снег тоже был нетронутый.

Присел я и осмотрел толстенный ствол, на котором едва заметно было видно, что повешенный карабкался сам, поскольку кора кое-где ободралась и измазалась грязью и снегом.

М-да… как ни крути, а выходило так, что пришел он сюда пешком, залез, привязал веревку и прыгнул с ветки. Никто его сюда не приволок и даже на плече не принес, чтобы затем закинуть и сделать вид, что он наложил на себя руки.

Дальше я поднял глаза выше.

Ноги у него висели прямо надо мной, и на подошвах лежал снег. Сапоги были мягкие, шитые, с невысоким каблуком, и подошва у них шла узкая, с ровной прямой пяткой.

Такой отпечаток я видел в грязи у бассейна.

Стоял я и смотрел вверх, прикидывая. По памяти все сходилось. Только память — вещь ненадежная, а идти сейчас обратно к бассейну, чтобы сравнивать снова по памяти протектор — такая себе затея. Опустив взгляд, я посмотрел на отпечатки в снегу. Рисунок сходился, но я все же не криминалист, который мог сравнить два отпечатка при помощи специальных метрик.

«Слышишь, железяка внутриголовая, ты тут?» — обратился я к Система.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: к сожалению, всегда тут.]

«Сделай доброе дело и побудь полезной, пожалуйста. Залезь там в мою память, выуди оттуда отпечаток следа у бассейна в грязи и сравни с тем, что я сейчас вижу на подошве и на снегу. Можешь?».

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: Возможно.]

— Ну так сравни, — сказал я шепотом, не сдержавшись.

Перед глазами повисло на пару секунд, и следом развернулась вторая строка.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: совпадение 80 процентов. Причина — расхождения, размытость протектора в грязи]

Восемьдесят процентов — это очень много. Очень. Даже при условии, что протектор размыт в грязи и припорошен снегом. И что-то мне подсказывало, что в лаборатории мне ответили бы примерно также.

[СИСТЕМНАЯ ПОДСКАЗКА: на будущее, пользователь, вы можете провести этот анализ сами при помощи логических умозаключений и вашего пассивного навыка.]

Ах ты язва бесплотная… ну погоди, я с тобой еще пообщаюсь, как домой вернемся…

Звери тем временем подошли ближе.

Подошли они, впрочем, не вплотную, а остановились шагах в пятнадцати от меня, и вепрь долго тянул носом воздух, задрав рыло. Кошка забралась на валежину повыше и нюхала оттуда. Бык-олень постоял, повел ноздрями и опустил голову.

— Это тот самый, — сказал он. — Тот, что приходил к воде и бросил туда склянку.

Я провел ладонью ото лба до подбородка.

Складывалось скверно.

Эльф пришел к источнику с колбой и бросил ее в воду. От той колбы вода сделалась отравой, и от этой отравы пошло по лесу бешенство, которого тут отродясь не водилось. Значит, зараза не завелась сама и не приползла из Разлома, а ее просто принесли в колбе и выпустили в воду. Это первое. Я не Шерлок Холмс, но тут не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы сложить два и два.

Что дальше? Дальше возникали вопросы, на которые у меня ответа не было.

Зачем травить лес, в котором сам живешь? Кому от этого прибыль? И заразу на основе обычного бешенства он не на кухне в пробирке сварил. Это где-то надо было достать исходный материал, затем заняться его преобразованием и мутацией, проводить клинический анализ, чтобы подтвердить работоспособность сыворотки. Кто этим занимался?

И по итогу: отчего он полез на дуб?

Если человек делает подлость по приказу, он потом идет отчитываться и получает свое. Если он делает ее из убеждения, то живет дальше и делает следующую. А этот сходил, отравил воду, дошел пешком до самой глухомани, залез на дерево и повесился. Сам. Без чужого следа на сорок шагов кругом.

Отчаяние настигает любое разумное существо по многим причинам, но одной из них являются муки совести. Неужто он осознал, что натворил, и решил свести счеты? Тогда выходило, что он не знал, на что шел? А если знал, то что… осознание, что как только собратья догадаются кто является виновником, то линчуют без суда и следствия, пришло слишком поздно?

— Наира, — обратился я к эльфийке.

Она продолжала стоять и таращиться на повешенного.

— Наира!

Эльфийка встрепенулась и перевела взгляд на меня.

— Ты должна сообщить об этом в резервации.

— Егор…

— Ты обязана уведомить об этом. Наира, у нас тут происходит какой-то локальный трындец, ты понимаешь это? Кто-то искусственно заразил источник, чтобы звери в вашем регионе намеренно заразились. К тому же в резервациях с твоих же слов гуляет поветрие, уровень которого просто беспрецедентен. Тебя не смущает, что вам не помогают? Не кажется парадоксальным, что столько проблем сошлись разом? Мне кажется, что да. Поэтому прямо сейчас дуй в резервацию, а я замету следы, и мы с реликтами уходим отсюда. И еще — найди контрабандистов.

— Но как⁈ — взорвалась она. — Я их в лицо не видела!

— Спроси у простых людей, — я запнулся. — То есть эльфов. Допроси медиков, я думаю, они точно знают, кто им поставляет из-под полы лекарства.

Она поджала губы и уперлась в меня взглядом, демонстрируя и мимикой, и позой, что затея ей не нравится абсолютно.

И я ее понимал. Дозорная приходит в лазарет и начинает спрашивать у своих же, кто им возит запрещенное. Еще сочтут, что не помогать собирается, а копает под них. После такого с ней не то что могут перестать здороваться, а еще и палками побить с перепугу. Ну так, чисто теоретически, потому что шанс не был нулевым.

Только выбора у нас с ней уже не осталось.

Она кивнула, повернулась и молча пошла к доске, после чего, высоко задирая ноги, пустилась по сугробам к своим.

А я взялся за работу.

— Отойдите все назад, — сказал я зверям. — Шагов на полсотни, и стойте там. Мне нужно, чтобы тут остались только ваши следы.

Звери отошли и встали.

Работал я еловой лапой, наломав их с дальней ветки, чтобы тот, кто пришел, не заметил сразу. Сперва прошел по своей цепочке от дуба и до места, где мы вышли на прогалину, заметая широко, снизу вверх, как заметает ветром. Потом то же самое проделал со следом Наиры. Потом вернулся к дубу и убрал отпечатки досок, которые торчали в сугробе, и место, где я приседал у ствола.

Тело я не трогал.

Оно тут висело на чужой земле, и было оно теперь уликой. Резать веревку и снимать его я права не имел. По их обрядам, может, и вовсе полагалось вести себя иначе.

След того, кто пришел сюда сам, я оставил как есть.

Пусть найдут и прочитают его так же, как прочитал я. Одна цепочка, ровный шаг, и никого рядом.

Когда дело было сделано, я развернулся и, заметая за собой, пятясь, вышел прочь и пустился со зверями к бассейну, где мы все и остановились.

— Ты сделал, что обещал, — сказал мне бык-олень, тяжело дыша. — Мы сделали свое.

— Сделали, — согласился я. — Приглядывайте тут. Придут люди, шумные и с железом. Не лезьте к ним, уходите заранее.

Он кивнул и увел своих на запад.

Домой я гнал в потемках, и последний участок шел с включенной фарой.

Ехал я и думал про восемьдесят процентов, и про белые одежды, и про то, что в этом лесу за последние сутки стало на одного мертвого больше.

Огни бункера показались из-за ельника, и я сбросил скорость.

— Дозорный! — раздался оклик откуда-то из лесной гущи.

Густой сизый смог окутывал нижние ярусы эльфийских поселений тяжелым и удушливым покровом. Турбины гравиборда тихо гудели, разрезая мутную пелену. Наира сбросила скорость, вплывая в ядовитую дымку, от которой мгновенно перехватило дыхание. Эльфийка натянула край шарфа на самый нос, заставляя себя дышать реже и через рот.

Внизу горели костры, освещая переплетенные корни древних деревьев. Пламя выхватывало из полумрака длинные ряды плотно сдвинутых навесов, под которыми копошились изможденные тени. До слуха долетал непрерывный, рвущий глотки кашель сотен больных. Эпидемия выкашивала рабочие семьи ярус за ярусом, забирая жизни вопреки всем древним законам долголетия.

С прошлого раза ничего не изменилось. Возможно, стало даже хуже.

Наира направила доску в сторону временного лазарета. Решение прийти именно сюда родилось у нее на подлете, потому что выспрашивать незнакомцев в настолько накаленной обстановке означало навлечь на себя как минимум подозрения. Обозленная толпа могла разорвать любого слишком любопытного чужака, пускай и с поста у Разлома.

И поэтому единственным контактом дозорной на нижних ярусах оставался старый медик, которого она выгнала на тракт под дулом пистолета, чтобы спасти патрульных.

С ним они хотя бы были знакомы. Не очень приятно, но знакомы.

Спрятав гравиборд в густом кустарнике, эльфийка накинула на голову капюшон и скользнула в обход главных стоянок, чавкая размокшей землей.

Внутри лазарета стояла страшная духота. Пациенты лежали на узких дощатых настилах, укрытые рваными одеялами и количество их заметно прибавилось. Санитары носились между рядами, стирая пот со лбов и меняя компрессы.

Старый лекарь обнаружился у дальнего дощатого стола. Эльф сортировал стеклянные колбы дрожащими от переутомления руками. Сколько он не спал — Наира боялась представить.

Мышцы спины старого эльфа ныли, веки слипались, а кожаный фартук покрывали бурые застарелые пятна чужой крови. Врач просто выполнял свой долг, зная, что большинство из лежащих здесь обречены. Травы лишь сбивали температуру на короткий срок, после чего лихорадка возвращалась с удвоенной яростью.

Наира подошла ближе и откинула капюшон.

Лекарь обернулся на скрип шагов. Зрачки его мгновенно расширились, упершись в знакомое лицо. В уставшем мозгу эльфа тут же всплыло воспоминание о направленном в грудь черном стволе оружия. Поставив колбу на столешницу, медик сделал быстрый выпад навстречу, преграждая дозорной путь к больничным койкам, исказившись в лице.

— Уходи прочь, — прошипел эльф прямо в лицо Наире. — И без тебя проблем хватает. Если достанешь ствол снова, я тебя поколочу, и просто так в этот раз не сдамся.

На одно короткое мгновение Наире стало противно от самой себя, но длилось оно недолго. Да, она наставила оружие на лекаря, который просто делал свою работу. И она ее делала тоже.

— Угомонись, — шикнула эльфийка в ответ, глядя прямо в воспаленные глаза врача. — Мне нужно поговорить.

Врач с силой скрипнул зубами, сжав пальцы в кулак. В голове медика вспыхнули недавние образы двух патрульных, которых с подачи этой сумасбродной они притащили с тракта.

— Не о чем нам с тобой разговаривать, — выплюнул лекарь, с трудом сдерживая желание вытолкать девку взашей. — Те двое тоже померли, явно заразу подцепили от твари и чуть мне санитаров не покусали. Бились, привязанные к койкам, как сумасшедшие. Мне что, по-твоему, проблем мало?

Наира продолжала смотреть на него, сохраняя суровое выражение лица. Новости о смерти сородичей больно кольнули под ребрами, подтверждая самые мрачные опасения Егора. Звериное бешенство передавалось разумным существам и убивало их также неотвратимо. Мутации вируса не оставляли зараженным ни единого шанса на выживание.

— Я сделала свое дело и пыталась их спасти. Ты тоже пытался. Увы, — процедила Наира сквозь зубы. — Но сейчас мне нужна другая помощь. И без чужих ушей.

Последнюю фразу эльфийка произнесла шепотом, наклонившись к самому уху старого лекаря.

Медик тяжело сглотнул. Взгляд его заметался по сторонам, оценивая скудное пространство лазарета. Никто из вымотанных помощников внимания на их перепалку не обращал. Лекарь посмотрел на Наиру, оценивая степень ее решимости, и понял, что пришла она точно не ругаться. Лекарь вытер влажные ладони ветошью, сжал ткань до побеления костяшек и резким движением отбросил ее в сторону.

— Идем.

Они вышли через узкий проход, отодвинув плотный полог шатра. Задний двор встретил их пронизывающим морозным ветром. Воздух здесь казался чище, хотя запах гари продолжал висеть под серым небом. Лекарь засунул руку во внутренний карман потрепанного камзола и вытянул измятую пачку сигарет, после чего чиркнула серная головка спички. Эльф глубоко затянулся, выпуская густой сизый дым изо рта. Предлагать курево дозорной медик не стал, да и Наира в любом случае ответила бы отказом.

— Что ты хотела? — спросил он, прищурившись сквозь пелену дыма.

Осмотревшись по сторонам и убедившись в отсутствии лишних глаз, Наира подошла к собеседнику почти вплотную.

— Мне нужны контрабандисты.

Мышцы на скулах лекаря слегка дрогнули. Старый эльф прекрасно знал всех, кто проносил медикаменты мимо официальных постов, потому что иначе здесь было не выжить, и сдавать поставщиков означало перекрыть единственный ручеек настоящих лекарств для гибнущего яруса.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил лекарь совершенно ровным тоном.

— Знаешь, — скрипнула Наира зубами, подавляя вспышку гнева. — Послушай, я знаю, что они возят сюда лекарства. Они сами ко мне приходили, но я не знаю их лиц. Это очень важно.

Лекарь смотрел на нее искоса, держа тлеющую сигарету двумя пальцами. Он затянулся еще раз, выдохнул дым прямо в морозный воздух и продолжил хранить молчание.

Эльфийка поняла, что простые уговоры здесь не сработают. Требовалось выложить на стол правду, способную пробить броню недоверия. Она заглянула в самые глубины чужих воспаленных глаз.

— Послушай. Ты помнишь старый бассейн, куда ходили паломники?

Медик нахмурил светлые брови. Память его хранила сказания о святых водах, затерянных глубоко в чаще.

— Допустим, — коротко обронил он.

Наира сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями.

— Там заразили воду. По нашему лесу теперь бродят зараженные бешенством звери, и ты успел уже убедиться по погибшим. Чуть глубже в лесу от него висит повешенный эльф. Нижние ярусы умирают от поветрия, но никто нам не помогает. Я хочу докопаться до правды.

Лекарь замер на месте. Сигарета в его руке дрогнула, роняя серый пепел на затоптанный снег.

Он тяжело вздохнул, и грудная клетка его медленно опустилась. Старик сомневался до последнего мгновения, пытаясь оценить последствия своего признания, но этим горьким вздохом медик выдал собственную осведомленность.

— Говорят, дорд Даздраил вышел на них, — сказал лекарь надломленным голосом.

И внутри у Наиры все похолодело.

— И неизвестно, что с ними будет дальше.

Лорд Даздраил молча скинул с плеч бархатный халат. Распорядитель Иллиандр стоял рядом и держал на вытянутых руках стопку самых неприметных вещей, какие только удалось разыскать в бездонных кладовых поместья. Властелину верхней ветви приходилось мириться с дискомфортом. Шерстяные брюки неприятно кололи нежную кожу. Грубая холщовая рубаха стягивала грудь, затрудняя и без того тяжелое дыхание. Даздраил натянул старую потертую куртку, поморщившись от кислого запаха чужого пота, намертво въевшегося в суконную подкладку.

Последним штрихом стала плотная тканевая маска, которую лорд натянул на лицо, тщательно закрывая нос и рот. Маска надежно скрывала известную всему дому личность аристократа от любопытных глаз, а также защищала окружающих от его собственного надсадного кашля.

Даздраил коротко кивнул распорядителю. Иллиандр шагнул к книжному шкафу, надавил на резной деревянный корешок, открывая узкий потайной ход, что вел в обход парадных лестниц и постов личной охраны прямо в низины резервации.

Винтовая каменная лестница дышала тысячелетней сыростью. Лорд спускался медленно, придерживаясь рукой за склизкую стену. В легких неприятно заклокотало, но эльф стиснул челюсти и заставил себя проглотить подступивший к горлу ком. Он понимал, насколько сильно рискует, покидая безопасные покои.

Ступив на уровень нижних ярусов, Даздраил сразу ощутил невыносимый смрад горящей полыни. Темные кривые переулки кишели худыми тенями, повсюду раздавались глухие стоны и плач. Никто из местных жителей не обращал внимания на сутулую фигуру в натянутом на самые глаза капюшоне. Аристократ передвигался вдоль обледенелых стен, увязая подошвами сапог в грязи, стараясь максимально слиться с убогим окружением. Внутри него боролись брезгливость и страх того, что болезнь может убить его. И чем больше он смотрел на окружение и нюхал горчащую полынь, тем сильнее страх накрывал душу.

Местом встречи служил глухой тупик за давно покосившимся амбаром. Даздраил остановился, тяжело опираясь спиной о шершавые деревянные доски, чувствуя, как гулко бьется сердце о ребра. В паре шагов от него неподвижно стоял контрабандист. Неизвестный эльф тоже кутался в бесформенное тряпье, а нижнюю половину его лица надежно скрывал плотный шерстяной шарф. Иллиандр заранее обговорил условия встречи, не называя имен, дабы обе стороны сохранили инкогнито. Высшего лорда подобный формат устраивал полностью, гарантируя безопасность политической репутации и неприкосновенность жизням тех, кто пошел вразрез с высшими.

— Я не желаю вам зла, — прохрипел Даздраил, и тут же согнулся пополам, зайдясь в приступе удушающего кашля.

Спазм разорвал грудную клетку изнутри. Стоявший напротив незнакомец лишь криво усмехнулся под шарфом. Взгляд воспаленных глаз безразлично скользнул по фигуре задыхающегося аристократа.

— Еще бы, — прохрипел контрабандист в ответ, вытирая мокрый лоб грязной перчаткой. — Мы все теперь в одной лодке.

Собеседник попытался горько рассмеяться, но звук мгновенно перешел во влажный, клокочущий хрип. Они кашляли абсолютно синхронно. Два эльфа из совершенно разных социальных миров стояли друг напротив друга в темном ледяном переулке, сотрясаясь от совершенно одинаковых конвульсий. Приступ отпустил их одновременно. Даздраил и контрабандист развернулись в разные стороны и сплюнули на снег темные кровавые сгустки.

Лорд вытер губы тыльной стороной ладони, ощущая стойкий металлический привкус на пересохшем языке.

— Отложим разбирательства, — сказал Даздраил, выпрямляясь и тяжело глотая морозный воздух. — Откуда вы берете лекарства?

Незнакомец смерил его долгим и подозрительным взглядом. В уме контрабандиста быстро просчитывались возможные варианты и подвохи. Выдавать канал поставок первому встречному больному он категорически не собирался.

— Какая разница? — уточнил эльф, пряча озябшие руки в карманы куртки. — Это не твое дело.

— Я хочу помочь, — Даздраил сделал уверенный шаг вперед, вкладывая в сорванный голос остатки прежних властных ноток. — Не буду врать, в первую очередь себе, но и всем остальным тоже. Возможно, мое положение сможет повлиять на то, чтобы мы получили больше.

Контрабандист нахмурился. Уставший мозг отчаявшегося эльфа цеплялся за прозвучавшее слово «положение». Простой житель нижних ярусов никогда не произнес бы такую самонадеянную фразу. Незнакомец в маске явно обладал серьезными скрытыми ресурсами, реальной властью или прямым доступом к городской казне. Деньги и влияние сейчас требовались как никогда для расширения спасительных поставок из соседней Империи. Своими скудными силами лекари резервации давно не справлялись.

Какое-то время контрабандист мешкал, взвешивая риски и потенциальную выгоду. Он почесал впалую щеку поверх грубого шарфа, слушая гул ветра в узком проходе.

— Идти можешь? — спросил он наконец, нарушив тягучее молчание.

Даздраил расправил затекшие плечи, чувствуя ноющую тупую боль в суставах и позвоночнике.

— Могу, — ответил лорд твердо.

— Тогда пошли.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.