Записка, написанная на языке Унн:

Донесение об объекте (предварительное)

Псионик-отступник, эльф.

Есть основания полагать, что объект — наследник клана Айрад.

Внешность и возраст

Объект молод, отличается хрупким телосложением. Черты лица аристократические, точёные. Длинные чёрные волосы.

Магические способности

Несмотря на внешнюю хрупкость, объект обладает выдающимся магическим потенциалом. Специализируется на ионической псионике и пирокинетике, демонстрирует высокий уровень атакующей силы.

Интеллектуальные характеристики

Интеллект выше среднего, проявляет незаурядные способности к адаптации.

Поведение и психология

Объект целеустремлён, но нередко действует импульсивно, поддаваясь эмоциям. За внешней бравадой и демонстративной независимостью скрывается ранимость. Остро нуждается в признании и одобрении.

Особые отметки

На запястье объекта обнаружен браслет с родовыми знаками клана Айрад. В настоящее время направлен в легион дракха.

Проявляет повышенную ранимость под маской дерзости и независимости. Стремится к признанию и принятию, что делает его уязвимым для психомантического воздействия.

Ниже второпях: ничего не знает о военной стратегии. Отправлен в легион дракха. Потенциально способен к глубоким эмоциональным привязанностям — может быть использовано как рычаг давления в ходе операции по вербовке.

Дракхи — проклятые суки-полукровки, порождённые долбанутыми матриархами с Унн-Ран и их рабами-драконами. У них нет магии — ни капли. Ни врождённой, ни выученной. Только грубая сила, технологии и жестокие методы подавления. Именно поэтому они так боятся эльфийских чародеев и делают всё, чтобы нейтрализовать их прежде, чем те успеют применить дар. Им нечего делать в доминионе Теодоры, тем более — во владениях эльфов крови. И всё же они здесь и планомерно зачищают провинцию Ашесол.

В тусклом свете зачарованных камней двое пленников ждут своей участи, сжимая кулаки в бессильной ярости. Дракхи отделили от остальных солдат Кая и другого эльфа — заносчивого простолюдина, который Каю смутно знаком.

Кай — коренастый, жилистый; его тёмные волосы коротко острижены по-военному, а на скуле — старый шрам в форме полумесяца, след юношеской драки. Глаза — стальные, прищуренные, будто постоянно всматривается вдаль в поисках угрозы.

Второй эльф — худощавый, с тонкими чертами лица и непокорной прядью светлых волос, вечно падающей на лоб. Его пальцы, привыкшие к перу и астролябии, нервно переплетают края рваной туники. В глазах — блеск ума, но сейчас они затуманены ужасом.

Этот второй всю ночь пытается найти утешение в воспоминаниях о Тёмной башне, о светлых днях учёбы, когда мир казался простым и справедливым, а будущее — полным возможностей. Он вспоминает коридоры из чёрного мрамора, звёздные карты в аудитории прорицаний, запах пергамента и ладана. Тогда он был не пленником, а учеником — и это воспоминание греет его изнутри, хоть слёзы и подступают к глазам. Но его голос дрожит от страха и отчаяния.

Кай тоже простолюдин. Он мечтал о славе и чести, тренировался до изнеможения, чтобы доказать свою ценность, а теперь его жизнь рушится на глазах. Он знает: дракхи не убивают сразу. Они оставляют пленников жить — чтобы ломать, вытягивать секреты, превращать в послушных марионеток. Это хуже смерти. И потому каждая минута в их руках — пытка. В его душе бушует буря отчаяния, пока он слушает пустые речи собрата по несчастью.

Их накачали зельями, подавляющими магию. Жидкость горькая, с привкусом железа; после неё тело словно наливается свинцом, а мысли путаются. Но хуже всего — ощущение пустоты там, где раньше пульсировала Сила. Как будто вырвали часть души. Магия — главное оружие эльфов крови против любых врагов. У дракх нет магии вообще — поэтому они используют эти снадобья. Пленников связывают, затыкают им рты кляпами и изолируют друг от друга.

Утром пленников бросают в какую-то землянку. Кай ожидал подобных мер. Он уже видел, как дракхи обращаются с пленными: неторопливо, методично, с холодной улыбкой. Они не спешат. Им важно, чтобы жертва понимала — спасения нет. Он знает, что впереди — мучительные допросы.

«Научила ли Тёмная Башня этого несчастного молчать, когда дракхи проникают в его разум?» — думает Кай, ощущая, как холодный пот стекает по спине, а пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Он представляет, как чужие мысли вползают в его сознание, как вырывают воспоминания одно за другим, как заставляют кричать и умолять.

Скорее всего, нет.

Неожиданное появление ещё одного кровавика нарушает гнетущую тишину палатки. Высокая фигура с точёными, аристократическими чертами лица, бледной кожей и пронзительными серо-зелёными глазами, словно тень смерти, проскальзывает через боковой вход, нервно озираясь по сторонам. Его движения отточены, будто он не в плену, а на поле боя. Но глаза — холодные, расчётливые — выдают напряжение. И ещё — едва заметный блеск тревоги. Он наверняка знает: если его обнаружат здесь, пытки будут изощрённее, чем для простых пленных. Незнакомец прикладывает палец к губам и осторожно извлекает кляпы изо ртов обоих пленников.

— Айрад? — шепчет его сосед-болтун дрожащим от страха голосом. — Как тебя сюда занесло?

— Я здесь не по собственному желанию, — огрызается новенький, гордо вскидывая голову с густыми чёрными волосами, местами выцветшими до пепельного оттенка. Но в этом жесте больше привычки, чем настоящей гордости: плечи слегка опущены, а пальцы, теребящие край одежды, выдают внутреннее беспокойство. Он говорит тихо, но твёрдо — будто повторяет заученную роль. Бледные пальцы с тонкими, почти аристократическими ногтями нервно проводят по шее. На нём какой-то уродливый ошейник из тёмной кожи и металла, украшенный рунами подчинения.

— Пожалуйста, тише. Если меня здесь застукают...

Искажённые болью аристократические черты лица — прямой нос, высокие скулы, тонкий подбородок, тёмные круги под глазами от пыток и синяки на лице и шее лишь подчёркивают его благородное происхождение, но в глазах читается неприкрытое презрение к ситуации.

— Ты тоже пленник? — вмешивается Кай.

— Он — сын князя Айрада, — поясняет сосед. — Он пропал несколько месяцев назад!

Эта новость подобна крошечному огоньку надежды на горизонте отчаяния. Да, Кай попал в плен к дракхам и оказался в одной камере с болтливым выскочкой. Но как всё изменится, если ему удастся сбежать вместе с княжеским сыном? Титулы Каю не нужны — он прекрасно понимает своё место в Тёмном Королевстве. Простолюдин всегда останется простолюдином. Но если удастся выжить — можно начать заново. Богатым простолюдином.

— Зелья, которые они вам дали, действуют около суток, — говорит Айрад, а потом указывает на свой ошейник. Его голос, должно быть, обычно полный властной уверенности, сейчас звучит приглушённо, но в нём всё ещё слышится командная нотка. Он не просит — он приказывает, даже в плену. — Если мы продержимся дольше, ты вернёшь свою магию и сможешь снять это с меня. Или мы можем попытаться добраться до наших союзников.

— Основные силы на западе...

Княжич качает головой:

— Я знаю. И дракхи тоже знают. — В его глазах мелькает отблеск былого боевого пыла, когда он добавляет: — Я пытался пробиться туда — не вышло.

Другой пленник раскачивается на пятках, его взгляд кажется безумным. Кай замечает, как напряжены плечи княжича — признак того, что даже в плену он сохраняет свою природную грацию и силу духа. Но в каждом движении — скрытая усталость. Он держится из последних сил, но ещё не сдался.

— Неужели больше никого не осталось? — голос Кая прорезает тьму палатки, словно лезвие ножа.

Кай не должен был этого спрашивать. Не должен был знать. Но перед ним — княжеский отпрыск, сломленный и отчаявшийся, хватающийся за любую соломинку. Воспоминания о Тёмном Городе накатывают волной — там, где его отвергли, где он был слишком беден даже для простой выпивки.

— Есть ещё одна группа, — прошептал пленник, его голос дрожит от напряжения. — Идут с северо-востока, пересекая дорогу. Собираются захватить дракхов в гавани, завладеть их проклятыми кораблями.

Княжич уставился на него, глаза расширились от надежды.

— Это может сработать. Ты уверен? — его голос дрожит, но он тут же сжимает челюсти, пытаясь скрыть страх. Он знает: любая ошибка — и их ждёт не смерть, а нечто куда худшее. — Если они поймают меня при попытке к бегству... если я попытаюсь спасти других... Ты должен быть уверен.

Кай кивает.

— Я знался с одним из них. Он служил там. Может, не стоило болтать о своих планах, но... — плечи поникли, — если это даст нам шанс.

Княжич отвечает кивком.

— Да, это наш шанс.

Он поднимается, его движения отбрасывают зловещие тени на стены палатки. В этот момент Кай замечает: пальцы Айрада слегка подрагивают. А затем — самое страшное: на его лице появляется улыбка. Не своя. Чужая.

— Госпожа, — произносит он громко и холодно, уже не шёпотом, а как докладчик перед троном, — у меня есть для тебя информация. Кай чувствует, как кровь стынет в жилах. Айрад не смотрит на него. Его глаза пусты. Он говорит не с Каем — а с той, кто держит поводок. Почему он обращается к «госпоже»? Кто она? И почему в его тоне нет и следа прежней напряжённости? Потому что сейчас говорит не Айрад. Говорит «Зеркало».

Высокая и беловолосая дракха, озарённая холодным светом магических камней, отодвигает полог их шатра. Стальная чешуя на её скулах блестит в тусклом свете, а безупречная осанка подчёркивает превосходство над пленными. В движениях — холодная грация хищницы, но в глазах мелькает что-то неуловимое, почти человеческое.

Княжич практически бежит к ней, как собака к хозяйке, повторяя всё, что Кай только что ему сказал, странным монотонным голосом. Кай чувствует, как у него замирает сердце. Он ловит взгляд Айрада — пустой, без тени узнавания. И всё же в глубине зрачков Кай видит отблеск давней боли, тут же гаснущий под грузом чужой воли.

Сын князя, на службе дракхов?! Это не имеет смысла. И всё же...

— Княжич, что ты делаешь? — его сосед-идиот ещё не понял, что ему лучше просто заткнуться. — Мы вместе учились в Башне, предатель!

Драконица-полукровка осматривает их с презрительной усмешкой:

— Это правда, Раб?

Её голос звучит ровно, но пальцы чуть дрожат, когда она протягивает нож. Она будто борется с собой — с одной стороны, это рутинный вопрос, с другой...

Княжич кивает, и в его глазах читается полное подчинение:

— Да.

— Тогда это будет хорошей проверкой, — говорит она и вкладывает нож в его руки. — Этот мне не нужен. Убей его.

Кай слышит, как собственное дыхание становится рваным, как кровь стучит в ушах. Он ждёт крика, сопротивления — но ничего.

Ужас заключается в том, как хладнокровно лицо Айрада, как равнодушно и эффективно действуют его руки. Кай видел, как дракхи убивают многих его товарищей, но это... другой эльф... сын его князя... Или «Раб», так ведь унна его назвала? Он просто поднимает нож и перерезает пленнику горло — Кай так и не смог вспомнить его имя — а потом вытирает лезвие о свою одежду. Вставляет нож в ножны и снова отдаёт их дракхе. С таким же успехом ему могли бы приказать убить курицу на ужин.

Но когда Айрад поворачивается к дракхе, в его глазах на миг вспыхивает что-то живое — не покорность, а почти мольба. Он ждёт одобрения, как пёс ждёт ласки. И дракха, вопреки себе, едва заметно кивает. Это не приказ — это почти нежность.

Дракха просто достаёт какой-то листок, быстро что-то пишет и зовёт:

— Шерель!

В палатку входит третий. Тоже эльф, но из диких, лесных эльфов-биотов. Его походка бесшумна, словно у зверя, выслеживающего добычу; каждый шаг — расчётливый, будто он мысленно прокладывает пути отхода.

Его взгляд — острый, цепкий — скользит по Айраду, задерживается на ошейнике. В нём нет ненависти, скорее холодное любопытство: «Что ты такое теперь?». В глазах — отблеск древнего знания: он понимает природу подчинения, потому что сам когда-то бежал от него. Но теперь он здесь — по своей воле.

Он бросает на княжича взгляд, полный неприязни, и забирает у дракхи сложенный листок бумаги.

— Значит, мы должны доверять информации, которую приносит эта тварь? — Голос Шереля низкий, с едва уловимым рычанием — так говорят те, кто привык скрывать эмоции за маской грубости.

— Просто передай сообщение, Шерель, — говорит беловолосая, и в её тоне проскальзывает усталость, будто она уже тысячу раз объясняла одно и то же. — Я собираюсь всё это проверить.

Шерель сжимает листок в пальцах. На миг его ноздри расширяются — он улавливает запах страха, исходящий от Айрада. Это раздражает его: слабость для него — непозволительная роскошь.

Эльф (Шерель) бормочет что-то на низком драконьем наречии, таком, какой способен освоить даже раб-инопланетник. Фразы отрывисты, словно он рубит слова топором. В интонации — не покорность, а сдержанное несогласие: он выполняет приказ, но не одобряет его. Кай может догадаться, что это пусть неохотное, но подчинение.

Затем он уходит, но дракха вообще не обращает на это внимания.

Однако Шерель на пороге оборачивается. Всего на секунду его взгляд встречается с взглядом Айрада — и в этом мгновении проскакивает нечто неуловимое: не сочувствие, нет, но понимание. Он знает, каково это — быть между двумя мирами, не принадлежа ни одному.

Дракха медлит, прежде чем положить руку на спину княжича. Это движение — не властное, а почти осторожное. Она будто сама не уверена, можно ли так.

Она кладёт руку на плечо Айрада, как человек, рассеянно гладящий собаку.

— Если тебе от этого станет легче, остроухий, этот парень доставил мне много хлопот. Сражался со мной несколько недель. Но теперь... — одной рукой она просто расстёгивает ошейник.

Айрад замирает. На миг его пальцы сжимаются в кулаки — будто он готов рвануться вперёд. Но тут же расслабляются. Он не бежит. Не атакует. Только дрожит, как будто ошейник — его последняя связь с миром.

Княжич не пользуется возможностью, не пытается поджечь дракху. Напротив, он наклоняется к ней, дрожа, как будто хочет, чтобы эта ужасная штука снова была на нём.

— Да, да, я знаю, что тебе нужно. Я просто использую его, чтобы донести свою мысль. А теперь скажи этому парню, что ты будешь делать, если остроухие заберут тебя обратно?

В голосе дракхи звучит почти разочарование. Она ждала бунта? Пробуждения? Но Айрад лишь послушно поднимает глаза.

— Буду Дайленом. Заставлю их снять с меня ошейник. Убью столько, сколько смогу, а потом убью себя.

Кай не хочет в это верить. Сын князя! Он знает, что у дракхов есть способы стереть память, сделать мага практически безвольным, своего рода безмозглым... Рабом. Но это... Это гораздо хуже.

Дракха смотрит на Айрада долго, слишком долго. Её пальцы сжимаются на ошейнике — то ли чтобы надеть его снова, то ли чтобы швырнуть прочь. Наконец, она медленно, будто против воли, застёгивает его.

Айрад просто стоит, как будто не знает, что делать, пока ему не прикажут.

— Не волнуйся, — говорит дракха, поворачивая голову к Каю. — Я не собираюсь делать то же самое с тобой. Это отнимает слишком много времени и сил. Ты просто расскажешь мне то, что знаешь. Насколько тебе будет больно говорить с мной — решать тебе.

Её губы искривляются в хищной усмешке, но в глазах — тень сомнения. Она будто сама не верит в то, что говорит.

Её холодные глаза следят за каждым движением Кая.

— Раб — встань на колени. Смотри.

Приказ, от которого кровь стынет в жилах, и отсутствие колебаний при его исполнении — что-то ломает внутри Кая.

— Он — сын князя! Ты — ублюдочная змея-полукровка! Как ты смеешь!

Дракха просто смотрит на него, затем смеётся.

— Чувство вины и твои бессмысленные стереотипы о размножении. Какая разница, чей он сын? Но если для тебя это важно... Знаешь, иногда я думаю: а вдруг в нём ещё осталось что-то? Что-то, что не удалось вытравить? — она делает паузу, и на миг её взгляд снова задерживается на Айраде, будто она ждёт знака. — Но это не меняет дела. Ты заговоришь, и я подарю тебе быструю смерть. Я даже не буду заставлять его убить тебя.

Кай просто прикусывает язык. Драконица может катиться к демонам.

— Нет? Ну что ж. Полагаю, тогда стоит начать.

Кай чувствует, как холод проникает в кости. Он смотрит на Айрада — тот стоит неподвижно, но в уголке глаза блестит капля, которую он тут же смахивает, будто стыдясь.

Тьма в палатке сгущается, а холодный свет зачарованных камней отбрасывает жуткие тени на стены. Запах смерти и отчаяния витает в воздухе, и каждый вздох кажется последним. Но среди этого мрака Кай замечает: когда дракха поворачивается к нему, её рука на мгновение задерживается на плече Айрада. Почти ласково. Почти по-человечески.

А за пологом палатки, уже скрывшись в зарослях, Шерель останавливается. Он разворачивает листок, пробегает глазами строки, затем сминает бумагу в кулаке. В его сознании вспыхивает образ Айрада — не покорного «Зеркала», а живого эльфа с горящими глазами. «Он ещё там, — думает Шерель. — И это опасно». Он бросает скомканный листок в грязь и уходит, растворяясь в джунглях.

Отчёт, написанный на низком драконьем наречии:

Первоначальная подготовка Зеркала завершена. Госпожа утверждает, что неизбежная привязанность является побочным эффектом дрессировки. Симбиоз хищника и жертвы: сокол к Сокольничему, раб к Хозяйке. Вероятно, она убеждена в своей правоте. Наблюдение за ними обоими будет продолжено.

Шерель, наблюдатель Унн (Горы Драконов)

13-й день месяца Огненной Чешуи, 472 год Эры Когтя

«Для внутреннего пользования. Нарушение кодировки карается по закону Унн»

В мрачном лагере дракх, где тени от костра пляшут, словно живые существа, на лицах собравшихся, а ледяной ветер пробирает до костей, высекая слёзы из глаз, Дакейра неподвижно сидит у огня. Её острые глаза следят за тенями, ожидая возвращения своего подопечного.

Дакейра устала. Вот уже несколько месяцев они провели на этой дикой планете, полной биотов, теодорских добровольцев и оперативников Пси-корпуса. Запах джунглей — сладкий и гнилостный одновременно — смешивается с гарью костров, и это сочетание давно стало для неё символом безысходности. Несмотря на красоту джунглей и тёплого океана под боком, если бы кто-то спросил её мнение, Дакейра назвала бы это место Клоакой.

Теодорцы со своей «магией крови» подчиняют себе биотов и отправляют их сражаться вместо себя. Биоты стреляют во всех, у кого две руки и две ноги. Пси-контролёры пытаются остановить тотальную войну тауматургий — в основном напалмом. И она просто надеется, что скоро придёт приказ покинуть это место.

Где-то в чаще раздаётся треск веток — и тишина раскалывается на части.

Внезапно тишину ночи нарушает шумное появление. Стройный высокий эльф врывается в лагерь — его длинные чёрные волосы развеваются в танце с пламенем костра, а хищная улыбка самодовольно кривит губы. Кожаный плащ трепещет на ветру, словно пытается оторваться и улететь прочь от этого места.

Дайлен вваливается в лагерь с безудержной энергией, размахивая документом, словно знатная дама веером. Его сияющие глаза полны азарта и триумфа.

— Та-дам! И на этот раз мне даже не пришлось никого убивать! Ну, может, и была маленькая смерть, но только в неприличном смысле, — он подмигивает Шерелю, и тот вздрагивает, инстинктивно отступая от этого буйства жизни.

Шерель стоит чуть в стороне, его поза — воплощение сдержанности. Он одет в униформу Унн, строгие линии которой подчёркивают его веру в порядок. В глазах — не страх, а холодное неодобрение: «Он не понимает, что хаос убивает».

— Дракха, возьми его уже на поводок. Он меня пугает в таком состоянии, — произносит Шерель.

Сердце Дакейры пропускает удар при виде своего творения. Она чувствует, как в груди теплеет — но тут же давит ледяной обруч долга. Она старается скрыть проблеск гордости и нежности в глазах.

— Раб, — спокойно произносит она, и этого всегда достаточно.

Её сердце замирает, пока дракха наблюдает за метаморфозой. Дайлен спадает с него, как сброшенная маска, и Раб спокойно подходит к другой стороне костра, кладёт свой посох и склоняет голову, чтобы Госпожа могла надеть на него ошейник.

Ошейник — тёмный, с едва заметными руническими вкраплениями — ложится на шею с тихим щелчком. Дакейра чувствует, как под пальцами пульсирует вена. «Один поворот — и он снова станет Дайленом. Или нет?» — думает она, но тут же отгоняет мысль.

— Докладывай, — приказывает она.

Раб подчиняется. Он рассказывает, как получил информацию и что ему для этого понадобилось: имена, локации, потенциальные слабые места, которые он подметил по пути. Так же спокойно описывает смену караула, как и то, что позволил кому-то трахнуть себя, чтобы получить доступ в здание.

В его голосе — ни эмоций, ни пауз. Слова льются, как вода по камню. Но иногда, на полуслове, он замирает — и тогда Дакейра видит, как его пальцы сжимаются в кулак. Это борьба. Это память.

Взгляд Дакейры скользит по изменившемуся Рабу, отмечая отсутствие прежнего блеска в глазах, тупую покорность в движениях. Она не понимает, что не так с Шерелем. Раб «на поводке» пугает дракху гораздо больше, чем что-либо другое, что не связано с мыслями о демонах варпа в её черепе.

Она вспоминает, как всё начиналось. Как она нашла его уязвимость — страх быть отвергнутым, страх одиночества. Как через эту щель она вливала новые идеи, как боль и удовольствие становились ключами к его сознанию. «Ты веришь в Унн, потому что иначе ты — ничто», — шептала она. И он поверил.

Дакейра размышляет о природе власти и подчинения, сжимая в кулаке древнюю мудрость Унн, которая позволяет ей манипулировать сознанием. Её сердце разрывается между гордостью творца и болью утраты. Она понимает, что создала нечто большее, чем просто оружие — она создала инструмент, способный действовать в самых сложных условиях. Каждая линия кода в его сознании — это её творение, каждая клетка его сущности подчинена её воле.

Но иногда, в тишине ночи, она спрашивает себя: «А что, если я ошиблась? Что, если это не совершенство, а уродство?».

Ирония ситуации заключается в том, что именно Дакейра создала Зеркало, «Раба Унн», который занял тело Дайлена, опустошил его, оставив только Подчинение. В этом акте творения она потеряла часть себя, в этом совершенстве — нашла свою боль.

Раб — оружие, необходимое дракхам, детям Стальных Драконов, особому подразделению Доминиона Унн-Ран, работающему сейчас на одной из множества дикарских планет, не знающих ни твёрдой руки великих жриц, ни великого порядка Унн, ни стальных кораблей и машин.

Их технологии кажутся магией для примитивных обитателей Эдема. Железные птицы парят в небе, а механизмы из металла выполняют работу сотен рабов. Но местные слишком упрямы, чтобы признать превосходство цивилизации.

На планете Эдем, в окрестностях так называемого Королевства Эльфов Крови. По твёрдому мнению его князей — последнего осколка великой эльфийской империи, правившей когда-то целыми мирами.

Империя крови против империи стали. Древние традиции против прогресса. Магия против технологии. И в этом противостоянии нет места компромиссам. Кто-то должен навести здесь порядок. Маги крови этого мира не знают ни границ, ни подчинения. Дракхам, железному кулаку Унн-Ран, приходится использовать любые средства — а Унн никогда не стеснялись особых средств.

Шерель смотрит на Раба и думает: «Вот он — идеал. Человек, лишённый хаоса. Почему же мне не радостно?» Он не понимает, что его привлекает не только порядок, но и тайна — тайна того, что скрыто за покорностью.

Сила Эльфов Крови основана на крови и жертвоприношениях, в то время как мощь Унн питается волей Великой Богини. Противостояние неизбежно, как столкновение двух разных миров. Таковы её приказы. Дайлен просто оказался тем, кого она выбрала для их выполнения. В каком-то смысле это было милосерднее, чем смерть. Лучше, чем нож, приставленный к горлу мальчика.

Её пальцы непроизвольно сжимаются при мысли о том ноже. Сердце пропускает удар, когда она представляет альтернативный путь. Дакейра задаётся вопросом: с каких пор она начала искать оправдания своим действиям? Имеет ли это значение? Холодный разум борется с горячим сердцем, но она отбрасывает эти мысли — сейчас не время для сомнений.

Она поднимает руку — и ошейник на шее Раба едва заметно вибрирует. Он вздрагивает, но не издаёт ни звука. «Я могу наказать его. Я могу лишить его магии. Я могу сделать всё», — думает она. Но почему-то не делает.

Мудрость Унн учит её, что цель оправдывает средства, а порядок должен быть наведён любой ценой. И она продолжит следовать этому пути, несмотря ни на что. Тени её сомнений ложатся на страницы её мыслей, каждый выбор пропитан болью решений. Она не хочет зацикливаться на ответе.

Иногда она задаётся вопросом, не было бы честнее воспользоваться ножом? Эта мысль как заноза в её душе, не даёт покоя даже в моменты триумфа. Она пытается заглушить внутренний голос, твердящий о цене, которую пришлось заплатить, но тот становится только громче, когда она смотрит на своего Раба, покорно стоящего у костра.

В этот момент Раб поднимает глаза. На миг — всего на миг — в них вспыхивает что-то человеческое. Дакейра задерживает дыхание. Но уже в следующую секунду взгляд снова пустеет.

Записка, написанная высоким драконьим наречием:

Прогресс с Айрадом налицо. Его душа, как чистый лист. Очень внушаем при правильной дозировке. Получил точку опоры. Удовольствие и боль — две стороны одной монеты, ломают его одинаково эффективно. К тому же он приносит много пользы.

Нацарапано в обрывке донесения на уголке, позже оторвано и брошено в огонь:

Остроухие такие странные в сексе...

Вечером, когда караулы проверены, Дракха Дакейра приглашает его в свой шатёр.

Вокруг — тишина ночного лагеря, лишь изредка нарушаемая отдалённым лязгом доспехов и шёпотом дозорных. Пламя факелов дрожит на ветру, рисуя на земле причудливые тени.

Она старается не думать о трепещущем ожидании, которое пробуждается где-то в груди, пока он идёт к ней через лагерь. Каждый его шаг отдаётся в её сознании, словно удар колокола. Она ловит себя на том, что задерживает дыхание, следя за его силуэтом, выхваченным из темноты светом костров.

Дайлен красив, очень красив, но в Королевстве Крови много красивых мужчин. Они изящны и утончённы, и это всегда пробуждает в дракхах древний инстинкт драконов — желание подчинить и сломать. Но в этом желании есть двойственность: оно одновременно пугает и опьяняет, как яд, медленно растекающийся по венам.

Дакейра не хочет его ломать. Она хочет рассматривать и любоваться ломкой грацией его движений, когда, опустив за собой полог шатра, он без вопросов скидывает плащ и начинает расстёгивать рубашку. Ткань скользит по его плечам, обнажая кожу, мерцающую в свете лампы. Каждый жест — как танец, каждый вздох — как музыка, которую она готова слушать вечно.

Дакейра лежит на мягкой подстилке, которая уже много недель служит ей кроватью. В её руках дорогая чаша с горячим вином, украшенная эльфийскими знаками — трофей. Резные узоры на чаше холодны под пальцами, но вино внутри — горячее, как её мысли. Аромат пряностей и дуба смешивается с запахом кожи и дыма, наполняя шатёр тягучим, пьянящим духом.

Она забывает подносить её к губам, когда смотрит, как Дайлен снимает последнюю часть белья и, абсолютно обнажённый, несмотря на холод, опускается на колени и принимает красивую покорную позу: бёдра расставлены, руки за спиной, мягкий член подрагивает между ног. В воздухе повисает напряжение, плотное, как туман над болотом. Она чувствует, как её сердце бьётся чаще, а дыхание становится прерывистым.

— Ты хочешь Дайлена или Раба? — тихо спрашивает он, опуская густые ресницы и не шевелясь. Его голос — шёпот, едва различимый за треском огня в жаровне. В нём — вызов, смирение и что-то ещё, неуловимое, как тень на стене.

Дакейра протягивает ему чашу. Она видит, как эльф дрожит от холода, но рабу Унн не пристало жаловаться. Её пальцы касаются его ладони — на миг, случайно, но этого достаточно, чтобы почувствовать, как его кожа обжигает холодом и жаром одновременно.

Дайлен не пытается забрать чашу. Он наклоняет голову и пьёт из её рук, лакая вино, как домашний питомец. Его глаза теперь смотрят на неё, ожидая новой команды. В этом взгляде — покорность, но и искра непокорности, как уголёк, тлеющий под слоем золы.

— Дайлена... — шёпотом произносит Дакейра. Её голос дрожит, едва слышно, но в нём — больше, чем просто слово. Это признание, просьба, признание слабости, которую она не может скрыть.

Как и все драконицы, как и все женщины Унн, она питает слабость к подчинению. Ей нравятся мужчины на коленях, покорные и послушные, но... Но в нём есть что-то, ломающее привычные правила. Что-то, заставляющее её сомневаться в том, что она знает о себе, о нём, о мире.

За пологом шатра ночь дышит холодом, звёзды мерцают, как далёкие огни. Но здесь, внутри, время остановилось. Есть только он, она и тишина, наполненная невысказанными словами.

Дайлен, едва получив ответ, резко выдыхает и почти бросается на неё. В этом движении — не ярость, а отчаянная жажда близости, словно он боится, что миг исчезнет, растворится в ночном воздухе.

Его руки, нежные и хрупкие, обнимают её сильное тело, скользят по нему — тёплые ладони контрастируют с холодными пальцами, которые пробираются к ней под свободную ночную блузку. Она чувствует, как его дыхание становится чаще, как дрожь пробегает по его рукам — не от холода, а от напряжения, от невысказанных слов.

Дакейра тихо смеётся, прижимая его к себе. Её смех — лёгкий, почти невесомый, но в нём слышится что-то большее: удивление, радость, может быть, даже нежность.

— Согрей меня, — шепчет княжич, утыкаясь носом в изгиб её шеи. Его губы — холодные, но в каждом прикосновении чувствуется жар, который постепенно проникает под кожу. Он принимается целовать кожу, ласкать языком нежные края чешуек. — Пожалуйста, госпожа.

В его голосе — не просто просьба, а мольба, тихая и настойчивая.

Её руки скользят по его бесстыдно обнажённому телу, заставляя его бёдра прижиматься к ней плотней. Она ощущает каждую линию его тела, каждый изгиб, каждое биение сердца. В этом прикосновении — и власть, и уязвимость, и что-то ещё, неуловимое, как дыхание ночи.

Дракха не помнит, когда она на самом деле в последний раз настолько теряла над собой контроль. Время словно останавливается, растворяется в темноте шатра. Есть только он, она и этот миг — хрупкий, как стекло, и в то же время бесконечно ценный.

Дракха Дакейра выполняет священный долг перед Унн — но не как Жрица, а как офицер высшего ранга. В её жилах течёт кровь воина, а в сердце — неумолимая верность Абсолютному порядку. Будучи капитаном разведки, она несёт ответственность за безопасность отряда и выполнение стратегических задач. Её воля — сталь, её честь — непоколебима.

Она пойдёт туда, куда укажет Унн, даже если путь лежит в самое дно Варпа. А такой исход всё вероятнее: слухи множатся, шепчутся об «отражениях», искажающих реальность, об аномалиях, ведущих в иные миры. Всё это — чуждо, опасно, не укладывается в стройную логику Унн. Но именно эта логика — основа их мира, их веры, их власти.

Унн держится на строгой иерархии. На вершине — Жрицы-Правительницы, вершители судеб. Ниже — жрицы-наставницы, направляющие свободных воинов. Третья ступень — жрицы-дрессировщицы, воспитывающие рабов. Дракха не может подняться выше: путь к жречеству открыт лишь тем, кто владеет пси-силой.

Он — Раб Унн. Зеркало. Псионик. Но не «Уш-Тар», не «пси-раб Унн»: он не принадлежит Жрице-дрессировщице. Его удел — военная разведка.

Мужчины-псионики воспитываются при Хозяйке. В её руке — жезл, управляющий ошейником. С детства им внушают: они — рабы на службе Унн. За непокорность — наказание: зашивают губы, лишая голоса. За «грех» продолжения рода — зашивают член, чтобы не плодили таких же, «грязных», тронутых проклятием Древнего Предателя.

Но Дайлен Айрад — всё ещё мужчина. Он может говорить, когда пожелает, если только Дакейра не возьмёт его «на поводок». И говорить он умеет — порой его и не остановить.

В бою он — молниеносный вихрь. Его сила — электрические разряды, бьющие с точностью клинка. Даже в простой беседе ощущается его электрическая аура, а реакция в схватке делает его смертельно опасным противником.

Ситуация сложна: «Раб без Хозяйки» — непредсказуем. Никто не уверен, что он будет послушен, если Госпожа-Капитан не держит его на коротком поводке. И проверять это на практике никто не спешит.

Оперативная эффективность Дайлена неоспорима. Но риски высоки. Оставить раба без хозяйки в зоне Доминиона — немыслимо. Дакейра осознаёт последствия, но не может отрицать: её подопечный — необычен, ценен, незаменим.

Скоро Капитан примет новое имя — «Алира, Стальная Пантера». Имя, выкованное для следующего внедрения, для новой миссии. И тогда у Раба не останется выбора: он отправится с ней на новую планету. Туда, где правила могут измениться. Где всё — на грани.

Это, по крайней мере, сделает правдоподобнее легенду о том, что она предала Горы Драконов и покинула Унн. К тому же Раб оказался полезным инструментом — непредсказуемым, опасным, но бесценным, — от которого дракха совсем не хочет отказываться, несмотря на риски.

Ещё один псионик-беглец, бродящий по землям Калкха с отрядом наёмников, никого не удивит. В пограничных мирах таких хватает: изгнанники, отступники, те, кто не вписался в жёсткие рамки великих держав. Но эльф крови, следующий за дракхой, — совсем другое дело. Это требует тонкой, продуманной легенды.

Рабу нужна история — не пара фраз на случай проверки, а цельный нарратив, проработанный до мелочей, — которую они будут поддерживать месяцами, а может, и годами. Дакейра прекрасно осознаёт: от качества этой легенды зависит успех всей миссии. Каждое слово, каждый жест, каждая деталь биографии должны быть выверены. Любая нестыковка — смерть.

Мысль о том, что Дайлен будет без поводка длительное время, заставляет Дакейру одновременно нервничать и с нетерпением ждать этого момента. В нём — риск и возможность. Она должна увидеть, что произойдёт, когда её необычный Раб окажется в новых условиях. Проявит ли он верность? Или воспользуется свободой? Станет ли оружием в её руках — или обратит клинок против неё?

Тем временем Дайлен, лишённый поводка, самозабвенно флиртует в трущобах космопорта с какими-то женщинами. Его смех звенит среди грязных улочек, он шутит, улыбается, будто забыл, кто он и где. Дакейра наблюдает из тени, и в голове крутится холодный, расчётливый вопрос: не должна ли она их убить — в целях сохранения секретности?

Но она медлит. Потому что в этом моменте — в его лёгкости, в его безрассудстве — есть что-то, что цепляет её сильнее, чем долг. Она знает: рано или поздно придётся сделать выбор. Но пока — пока она просто смотрит, как он живёт, будто у него есть право на это.

— Дайлен — довольно распространённое имя, — говорит Раб, слегка понизив голос. — Простолюдин, из семьи без особых привилегий. Таких тоже много.

Они сидят в тесной каморке на верхнем ярусе космопорта — здесь шумно, пахнет жареным мясом из ближайшей забегаловки и выхлопными газами шаттлов. За мутным пластиковым окном мелькают огни посадочной зоны, доносится гул двигателей и обрывки чужих разговоров.

— Он думает, что Дакейра — просто наёмница, отступившая от воли Великой, которая помогла мне, когда я убегал от злых тёмных эльдар. Они поверят в это...

На мгновение он замолкает. Его пальцы непроизвольно сжимаются на краю стола — так, что белеют костяшки, — а потом резко разжимаются. Дакейра замечает это — мелкую борьбу, скрытую за спокойной маской.

— Я бы предпочёл не уточнять детали, — повторяет он, и в голосе звучит не просто уклончивость, а холодная, затаённая боль.

(Он не лукавит: побег от тёмных эльдар — правда. Но вспоминать об этом — всё равно что снова ощущать когти на спине, снова слышать шёпот проклятий в ушах. Он не хочет возвращаться туда даже в словах.)

Дракха кивает, внимательно наблюдая. Раб хорошо умеет примешивать правду к своей лжи — отчасти, это и делает его таким эффективным. Но сегодня он не просто подстраивается под её требования — он создаёт легенду. Тщательно, как учёный выстраивает гипотезу, как стратег — план боя. Каждое слово выверено, каждая пауза рассчитана.

— Завтра мы проходим таможенный контроль. На той планете нельзя показывать, что ты раб. По легенде ты — беглец из Королевства Крови, которого я спасла. Ты мой спутник, не более.

Она делает паузу, глядя прямо на него. В её взгляде — ни теплоты, ни холода, только расчёт.

— Ты будешь спать в моей постели. Это часть легенды.

Её голос твёрд, но в нём проскальзывает что-то ещё — не забота, нет, скорее... настороженная внимательность.

— Мы не можем оставить тебя в этом, — она резким движением указывает на ошейник. — Не в этом мире. Поэтому мне нужна веская причина, чтобы держать тебя рядом.

Раб колеблется. Его взгляд становится отстранённым, словно он слушает не её, а какой-то внутренний голос. В этом молчании — целая буря: облегчение от мысли, что ошейник снимут, страх перед новой близостью, жгучее желание прикоснуться к ней без приказа.

Потом он делает глубокий вдох и кивает.

— Да. Ты бережёшь меня. Защищаешь. Так будет лучше. Я — оружие в твоих руках.

Мысль о свободе без поводка терзает Раба. Дакейра видит, как его пальцы дрожат, когда он опускает руки. В этом дрожании — всё: и награда за послушание, и самый смысл того, почему он сменил сторону, и робкая надежда, что он не просто раб.

Она почти жалеет о своём любопытстве. И всё же она хочет увидеть, как это будет.

— Оружие в моих руках, — повторяет она, прижимая ладонь к его груди.

Под рубашкой — быстрое биение сердца. Ошейник холодит пальцы, и на миг ей кажется, что она чувствует не металл, а живую, пульсирующую границу между «раб» и «человек».

— И помни: оружие не выбирает, куда его направляют. Как только я решу, что ты представляешь опасность, я воткну клинок прямо в это сердце.

— Благодарю тебя, Госпожа, — отвечает он.

Его пальцы на мгновение касаются её запястья — будто случайно, но так, чтобы она почувствовала тепло. Потом он опускает глаза, но в уголках губ прячется тень улыбки — не покорной, а почти дерзкой.

Это правильный ответ.

Но Дакейра вспоминает молодого эльфа, который плюнул ей в лицо. «Тогда убей меня, я лучше умру».

Его шея — тонкая, с выступающими жилками. Она помнит, как её пальцы сомкнулись на этом горле. В его глазах тогда не было страха — только вызов. Он сражался с ней, даже под действием зелий.

Позже она слегка сгладила углы в отчётах. На Унн сказали бы: «Сократи риски, перережь горло и двигайся дальше».

Но это было бы пустой тратой ресурсов.

И сейчас, глядя на него — покорного, улыбающегося, но с этим неуловимым огнём в глазах — она думает:

Как будто демон варпа занял его грёбанный череп. И это её вина.

А ещё — как будто в ней самой просыпается что-то новое: не капитан, не дракха, а женщина, которая впервые за долгое время чувствует, как внутри неё борется два начала: долг и... что-то иное. Что-то, что она не решается назвать.

Он же, оставаясь наедине с собой, мысленно перебирает детали легенды — проверяет, где слабые места, где можно добавить правдоподобия. Это уже не просто игра. Это — его способ выжить. Его шанс стать кем-то большим, чем раб. Даже если этот шанс пахнет металлом ошейника и теплом её ладони.

Для того чтобы влиться в новую реальность, Дакейре нужна команда.

Калкх — жестокое место. В пустошах правят банды мотоциклистов-оборотней, чьи ревущие двигатели слышны за километры. Инквизиторы решаются появляться только большими группами, а теодорские маги крови устраивают свои базы в древних эльдарских руинах, вообще не опасаясь возмездия. Их иллюзии могут заставить путника увидеть оазис там, где на самом деле — зыбучие пески, уходящие в бездну. А в узких улочках поселений, похожих на городки Дикого Запада, каждый второй носит оружие, а каждый третий — скрывает тёмное прошлое.

Никто не поверит, что женщина, даже дракха, и её спутник, хрупкий псионик, могут путешествовать по таким краям в одиночку. И хотя обучение в легионе дракх и исключительные способности Дайлена делают это путешествие куда более безопасным, чем кажется со стороны, Дакейра знает: один неверный шаг — и их тайна раскроется. А тогда — либо смерть, либо ещё более страшная смерть.

Дайлен воистину великолепен. Когда он пускает в ход свою магию, всё вокруг покрывается искрами, и хотя Дакейра видела достаточно боевых псиоников с Теодоры, большинство из них трусоваты и предпочитают делать кровавых марионеток, а не вступать в бой. Он же бьёт точно, как клинок, и в этом есть что-то первобытное, древнее. Когда она видит, как это делает Дайлен, в ней просыпается жажда древних драконов, и дракха с трудом удерживается от того, чтобы повалить его на землю сразу после боя и овладеть им прямо среди трупов.

Дакейра обучена владеть почти любыми видами оружия. Она не просто боец легиона, она — воин Тёмной Луны. Мастер маскировки, перевоплощений и допросов. Её крепкое телосложение и небрежное обращение с арматурой как с оружием могут обмануть случайного наблюдателя, но те, кто видел её в деле, знают: эта женщина может стать невидимой, как тень, или смертоносной, как удар скорпиона.

В первом же трактире она нанимает ещё одну рукопашницу — Крату.

Дымный салун нашёлся на окраине космопорта. Скрипучие деревянные полы, тусклый свет газовых ламп, запах жареного мяса, пота и машинного масла. За столами шумели искатели удачи и беглые рабы, а у стойки бармен протирал стаканы, косясь на посетителей с явной настороженностью. Дакейра сразу заметила её — рыжеволосую женщину с широким шрамом на лице, которая одним ударом кулака уложила троицу наглецов, решивших отнять её выпивку.

— Ты Крата? — спросила Дакейра, подходя ближе.

— А тебе какое дело? — огрызнулась та, сжимая кружку так, что вены на руках вздулись. Её взгляд — острый, как лезвие — скользнул по Дайлену, потом вернулся к Дакейре.

— Мне нужен боец, который не боится пустить кровь. И который знает, как выжить в пустошах.

Крата усмехнулась, обнажая сломанный зуб.

— Не люблю подчиняться, — призналась она. — Но если плата хорошая...

Дакейра кивнула. В Крате она увидела то, что искала: одиночку без связей, без семьи, без долгов перед местными бандами. Такую, чью верность можно купить — и не бояться, что завтра она продаст их секреты за лишнюю монету. Но где-то в глубине души Дакейра понимала: она выбирает не только надёжных бойцов. Она собирает таких же отверженных, как сама. После ухода из Гор Драконов она чувствует себя сиротой в новом мире — и невольно тянется к тем, кто тоже лишён корней.

Крата нравится Дакейре своей простотой. Эта рыжеволосая женщина умеет думать, но предпочитает сначала бить. Возможно, это как-то связано с большим некрасивым шрамом, пересекающим её лицо.

Так началась вербовка.

Следом пошли стрелки. У каждого из них своя неприятная история, которая заставляет их держаться в стороне от легальной работы.

Бритва — бывшая контрабандистка с цепким взглядом и арбалетом, который она собирала сама, деталь за деталью. Знает тайные тропы, где даже оборотни не решаются охотиться, и никогда не берёт заказов на убийства невинных. Её кодекс прост: не трогать тех, кто не представляет угрозы. Предпочитает арбалеты, но также ловко обращается с револьвером.

Крайтен — бывший врач, чьи руки всё ещё помнили, как держать скальпель, но теперь лучше справлялись с винтовкой. Он лечил раны, которые другие считали смертельными, и никогда не спрашивал, откуда они взялись. Его прошлое было скрыто за вежливой улыбкой, но в глазах читалась усталость человека, который слишком много видел.

Принимая их в отряд, Дакейра взвешивала каждое решение. Она не могла позволить себе взять кого-то безнравственного — того, кто стал бы убивать ради удовольствия или предавать ради наживы. В этом мире и так хватало жестокости; ей нужны были люди, способные сохранять хоть каплю человечности даже в аду.

Дакейра предпочитает нанимать женщин. Ей трудно отвыкнуть от привычных представлений о том, что мужчины годятся только на роль рабов. Но Дайлен на самом деле делает большой вклад в это дело — его сила и ум заставляют её сомневаться в проповедях жриц. А Крайтен, который просто необходим команде как хоть какой-то врач (Дайлен, несмотря на весь свой кураж, не умеет исцелять от слова «совсем»), окончательно ломает её представления о справедливости социальной структуры Унн.

Последняя, кто присоединяется к их отряду, — это светлая эльдар Лавин. У неё тоже есть винтовка, но к тому же она — псионик.

Дакейра находит её в заброшенном храме, где та медитирует среди руин. Вокруг неё витает едва заметный сиреневый туман, а в руках она держит древний кристалл, пульсирующий в такт её дыханию. В её взгляде нет теплоты — только холодная, расчётливая сосредоточенность хищницы, примеривающейся к добыче.

Светлые эльдар не бывают «добрыми» — и Лавин не исключение. Её клан уничтожен, а имена виновных выжжены в памяти, словно клейма. Она одержима местью, но пока вынуждена сдерживать ярость: без ресурсов и союзников любая попытка возмездия оборачивается самоубийством.

Нанимая Лавин, Дакейра отчётливо видит эту тьму за её спокойствием. Эльдарка не ищет дружбы — только инструмент для выживания. Она играет по правилам, пока это приближает её к цели. Но в её молчании, в каждом сдержанном жесте читается недвусмысленное предупреждение: когда-нибудь она уйдёт — и тогда мир содрогнётся.

Дакейра видит риски. Псионик, движимый местью, непредсказуем. Но именно эта одержимость делает Лавин ценным союзником: у неё нет причин предавать тех, кто даёт ей шанс дожить до часа расплаты. А её знания о древних технологиях эльдар и способности к ментальной разведке оказываются незаменимыми в борьбе с магами крови.

Дакейра каждое утро ожидает, что два эльфа-псионика подерутся и взорвут очередной трактир, в котором они остановились на ночь, но, к её удивлению, этого так и не происходит. Светлые эльдар, тёмные эльдар и эльфы крови ненавидят друг друга сильнее, чем теодорцы ненавидят дракх и инквизиторов вместе взятых. Но конкретно эти двое ведут себя скорее как братья по изгнанию, чем как враги. Они обмениваются колкостями, но ни разу не пускают в ход ничего опаснее сарказма.

К концу первого месяца Дакейра наконец решается вздохнуть свободно. Не потому, что угрозы исчезли, а потому, что её команда доказала свою ценность. Они не просто выживают — они действуют как единое целое. И в этом единстве Дакейра находит нечто новое: не просто надёжных союзников, а людей, которым, возможно, стоит доверять больше, чем она привыкла.

Нацарапано на теодорите в маленькой книжке, которую Крата, первая помощница Дакейры в новом отряде наёмников, созданном для прикрытия её миссии, тщательно прячет:

«Запись № 7. Третий месяц в этом аду. Пишу у костра, пока остальные спят. Чернила замерзают, но надо зафиксировать, пока не забыла.

«Не могу раскусить этого кровавика. Если он действительно простолюдин, то он шикарный простолюдин. У него образование княжича — он говорит на старотеодорском так, как говорят только в дворцовых залах; он держит чашку так, будто это серебряный кубок на приёме у герцога, — манеры жулика (когда думает, что никто не видит, ворует сахар из общего запаса и делает это с такой грацией, что даже красиво) и самооценка шлюхи (постоянно шутит, что «его тело — дар миру», но в этих шутках слишком много горечи, чтобы быть просто бахвальством). Но это мелочи, которые ты бы не заметил, если бы не был родом с Теодоры. Я-то знаю: такие повадки не берутся ниоткуда. Он либо учился у лучших, либо родился среди них. Хотя, возможно, этому есть своё объяснение».

«Трудно не заметить, как Алира над ним квохчет. Она нас всех защищает, даже если кто-то два метра ростом. Но Дайлен — это что-то особенное. Она проверяет его броню перед выходом, поправляет ремни, а если он задерживается на разведке больше чем на десять минут, её пальцы начинают выбивать дробь по рукояти меча. Вчера она даже оттащила Крайтена, когда он слишком резко заговорил с Дайленом. «Он наш», — сказала. Так, будто это что-то большее, чем просто член отряда. Никогда бы не подумала, что дракха может так беречь эльфа крови. Кажется, она простит ему что угодно...»

«Иногда мне кажется, что она видит в нём не просто псионика. А может, видит именно его — того, кто прячется за шуточками и искрами магии. И это пугает меня больше, чем оборотни в пустошах».

Несколькими страницами дальше:

«Всё, чего я добилась от него в конце концов, было „тебе безопаснее не знать“ и немного пьяного бреда. Он улыбался, качался на стуле и бормотал что-то про „золотые башни“ и „кровь на мраморных ступенях“. Когда я спросила, о чём он, только подмигнул и сказал: „Спи, Крата. Завтра опять в бой“. В его глазах тогда было что-то... как будто он уже там — в том прошлом, которое не хочет вспоминать. В любом случае, не имеет значения, пока он прикрывает наши задницы в поле...»

«Я пыталась разговорить его три вечера подряд. Всё, что получила, — эту ухмылку и фразу про „безопаснее не знать“. А потом обнаружила, что он рылся в моём рюкзаке. Вот и пишу:»

«И ещё, Дайлен, поскольку я знаю, что ты продолжаешь рыться в моих вещах (да-да, я заметила, как ты шнырял у моего рюкзака вчера ночью), это не эвфемизм для обозначения чего бы то ни было. Я не дам тебе пощупать мой зад. А ещё отвали от моих вещей. И перестань пить мой самогон. Я всё вижу. И всё запоминаю. Ты — загадка, Дайлен, но я разгадаю тебя раньше, чем ты думаешь».

Изначально задача Дакейры (теперь — Алиры) — это разведка. Поскольку Калкх не подчиняется ни одному правительству, на нём нет даже нелегальной организованной власти, он вообще не картографирован. Она со своей командой должна путешествовать, наблюдать, изучать. И не вмешиваться.

Это никогда не срабатывает.

Первые проблемы начинаются сразу после того, как они с этой разномастной командой непрофессиональных наёмников покидают город. Как считается — «в поисках работы».

От силы в километре от вывески «Здесь заканчивается Новая Надежда» на них набрасывается банда оборотней. Алира успевает заметить, как блестят их глаза в предрассветном сумраке, а потом мир превращается в хаос. Наверное, они хотели просто «пощупать» новую банду — проверить, насколько те крепки, есть ли чем поживиться. Но для Алиры это уже не просто стычка. Это испытание.

Ситуацию несколько осложняет тот факт, что местные оборотни ездят на мотоциклах. По двое. Итого их в два раза больше, чем сейчас людей у Дакейры. Дождь льёт как из ведра, заливает глаза, делает землю скользкой. Воздух пахнет порохом, мокрой шкурой и машинным маслом от мотоциклов. Капли стучат по металлу, смешиваясь с рёвом двигателей. Кругом льёт дождь, так что трудно прицелиться, и первое, что она видит, — как крупные мужчины в коже спрыгивают с задних сидений, на лету превращаясь в ещё более крупных горбатых волков.

Вторая половина нападающих, оставшись в сёдлах, берёт их группу в подвижное кольцо и начинает стрелять. Мотоциклы рычат, как голодные звери, а пули свистят в воздухе, врезаясь в мокрые камни. Время от времени раздаётся злобный хохот — оборотни явно наслаждаются охотой.

Не то чтобы команда Алиры была хорошо сработана. В основном они просто знают, что те, кто стреляет, должны оставаться позади, а те, кто бьёт по лицу, — отвлекать на себя внимание. Но в этом аду из дождя, рева моторов и звериного рычания даже простые правила путаются. Каждая секунда тянется как минута, а мысли сбиваются в единый гул.

То и другое трудно реализовать, когда противников больше, они сами больше, и половина из них ещё и быстрее, потому что у них мотоциклы. Каждые десять секунд приходится менять позицию, а ноги уже дрожат от напряжения. В ушах стучит кровь, а дождь смывает пот и грязь, оставляя лишь холодную решимость.

К счастью, ни Крату, ни Бритву вообще не интересуют такие детали. Они обе дерутся с такой яростью, как будто пролить лишнюю каплю ЛЮБОЙ крови — предел их мечтаний до конца жизни, которая обещает быть совсем недолгой. Их крики сливаются с рёвом мотоциклов, а кулаки мелькают так быстро, что кажется, будто они танцуют в этом безумном ритме боя. Крата рычит что-то неразборчивое, а Бритва лишь ухмыляется, когда её кулак в очередной раз врезается в чью-то челюсть.

Поняв это, Алира бросается вперёд, чтобы принять основные удары на себя. Её драконьи кости куда крепче человеческих, а она не хочет растерять половину банды, едва они вышли на тракт. В груди горит огонь гнева — не за себя, за них. За этих странных, грубых, но таких живых людей, которые доверились ей. Она знает: если дрогнет сейчас, всё развалится.

В этот раз у неё нет времени любоваться сверкающим сиянием молний Дайлена, хотя она видит их над головой. Пучки разлетаются во все стороны, как фиолетовые небесные стрелы. Они освещают капли дождя, превращая их в мириады крошечных алмазов, но красота эта смертельна. Где-то на периферии сознания Алира отмечает, как изящно он управляет энергией, несмотря на хаос вокруг.

Лавин даёт сольное выступление, встав с Дайленом спиной к спине, а Крайтен просто пытается сделать так, чтобы их не стало меньше. Иногда он успевает стрелять. Его руки дрожат от усталости, но он не сдаётся. «Ещё один выстрел, — думает Алира, — и ещё один выживет». В его глазах — холодная сосредоточенность человека, который слишком часто видел смерть.

Оказывается, что у этих волков тоже очень крепкие кости — и очень хорошая регенерация. Дакейра почти начинает нервничать, когда один и тот же волк трижды падает под разрядами Дайлена и трижды поднимается на ноги снова. Его шерсть дымится, но раны затягиваются на глазах, словно сама тьма питает его. Алира чувствует, как внутри нарастает тревога: они столкнулись с чем-то, к чему не были готовы.

Их не берут пули. И когда Крайтен кричит об этом, и оба стрелка переключаются на всадников, уже довольно поздно: не трудно подсчитать, что пули у них на исходе. Псионики тоже выглядят вымотавшимися. Алира внезапно вспоминает, что Дайлен при всём своём сверкающем великолепии никогда не отличался выносливостью. Он всегда спускает большую часть запаса в первые же атаки, и, как правило, это работает, потому что потом драться уже не с кем. Но прямо сейчас это выглядит недостатком. Его дыхание становится прерывистым, а руки дрожат — ещё немного, и он упадёт. В его взгляде мелькает тень паники, но он продолжает сражаться, стиснув зубы.

Им с Кратой удаётся удерживать на себе внимание налётчиков большую часть времени, но Дакейра слышит, как жалобно трещат силовые щиты напарницы. Звук напоминает ей хруст ломающихся костей — неприятный, режущий слух. Где-то вдали слышен вой — ещё одна стая? Или это просто эхо? Она понимает, что надо что-то делать, и не может придумать ничего лучше, чем, выхватив из-за спины обрезок трубы, который использует вместо оружия, броситься на главаря.

Идея хороша всем, кроме одного: противник на мотоцикле, а она бежит пешком. Он не собирается отступать, и намечается великолепное «лоб в лоб», когда переднее колесо почти бьёт её по ногам. Дакейра успевает изменить траекторию в последний момент и пинком ноги сбивает мотоцикл набок. Она замахивается, чтобы снести атаману голову, когда происходят сразу две вещи.

Во-первых, его подручный бросает на неё свой мотоцикл, и Дакейру сбивает с ног. Металл врезается в рёбра, выбивая воздух из лёгких. На мгновение мир становится чёрным, а потом возвращается в виде размытых пятен света и тени. Во рту — привкус крови.

Во-вторых, за спиной слышится дикий крик, и она наблюдает над своим упавшим телом такую шикарную шаровую молнию, что подозревает кровосмесительный брак с огненным шаром. Она почти рада, что уже лежит, и снаряд касается её только самым краем. Воздух раскаляется до боли в лёгких, а запах озона перебивает все остальные. Двум оборотням явно везёт не так сильно, и когда перед глазами немного проясняется, Дакейра видит обугленные останки одного из них — чёрная масса, от которой поднимается едкий дым.

Бой продолжает идти где-то в стороне. Она пытается встать, но это слишком сложно. Дакейра просто лежит и наблюдает, как силуэт кровавого эльфа загораживает небо.

— Алира... Дакейра...

На бледном лице такая растерянность, что у него почти подрагивают губы. Алира набирается сил, чтобы протянуть руку и погладить его по щеке. Алира улыбается, и Дайлен испускает шумный вздох. В его глазах — смесь страха и облегчения, а пальцы дрожат, когда он берёт её ладонь. «Ты жива», — шепчет он, и в этом простом слове — вся тяжесть пережитого.

Судя по тому, как тихо становится кругом, они всё-таки пережили этот бой. Но тишина кажется обманчивой. Где-то вдалеке слышен рёв мотора — ещё один отряд? Или это кто-то из своих возвращается? Алира закрывает глаза, пытаясь восстановить дыхание. Они выжили. Но что дальше?

Дайлен флиртует со всеми женщинами на своём пути — не пошло, а с той лёгкой иронией, которая заставляет их смеяться даже тогда, когда они понимают, что он несерьёзно. Он подмигивает, понижает голос до шёпота, а потом внезапно заливается смехом, будто сам удивлён своей дерзостью. В этих жестах — отголоски чего-то невысказанного, тень привычки привлекать внимание любой ценой.

И выпивает со всеми мужчинами с такой же лёгкостью, с какой он использует свою магию: залпом опрокидывает стакан, щёлкает пальцами — и в воздухе остаётся запах озона и дешёвого виски. Он делает это нарочито демонстративно, словно бросает вызов невидимому зрителю, но в глазах ни на миг не гаснет настороженность — будто он ждёт, что кто-то заметит за этой бравадой что-то ещё.

Чтобы призвать молнию или поджечь какого-нибудь парня прямо перед тем, как Дакейра оторвёт ему голову, ему достаточно напеть мотив детской песенки — тихо, почти про себя, так, что лишь Дакейра, стоящая рядом, может уловить обрывок мелодии. В такие моменты его пальцы чуть подрагивают, а взгляд на секунду становится отстранённым, будто он слышит что-то, недоступное остальным.

Он может притворяться застенчивым и неуверенным, если нужно, например, когда надо выпросить скидку у торговки или уговорить старуху пустить их на ночлег. В эти мгновения в его манерах проступает неожиданная мягкость, почти робость — но стоит кому-то проявить излишнее любопытство, как он тут же отступает за привычную маску беспечности.

Он любуется своей магией каждый раз как в последний раз: его пальцы дрожат от нетерпения, а зрачки расширяются, когда в ладонях вспыхивает пламя. Это не просто сила — это его способ заявить о себе, заполнить пространство вокруг собой, чтобы никто не успел задать вопросов, на которые он не хочет отвечать. И Дакейра делает это вместе с ним. Она ловит себя на том, что не может оторвать взгляда ни от его молний, раскалывающих небо, как хрупкое стекло, ни от его глаз, в которых пляшут зарницы, ни от его кожи, подсвеченной изнутри лунным светом.

Иногда ей кажется, что он играет даже с ней. Но когда их взгляды встречаются, в его улыбке мелькает что-то настоящее — мимолётно, как отблеск света на лезвии. Она замечает, как он на мгновение замирает в темноте, как его рука невольно касается груди там, где под одеждой скрыт шрам. И в эти секунды она чувствует: за всей этой игрой — тайна, которую он не намерен раскрывать. Он не расскажет ни о том, что было, ни о том, чего боится. Он даже себе не позволяет об этом думать — только позволяет отголоскам проступать в жестах, в паузах, в внезапной тишине посреди веселья.

Дакейра наблюдает за ним с настороженной нежностью. Она видит, как он снова скатывается к эпатажу, как будто пытается опередить собственный страх — страх остаться незамеченным, страх тишины, страх того, что скрывается в темноте. Она не знает, что именно он прячет, но чувствует: это что-то глубокое, болезненное, тщательно запертое за семью замками. И оттого её тянет к нему ещё сильнее — не к маске, а к тому, что за ней, к этой невысказанной боли, которую он так умело маскирует под легкомыслие.

Она сдерживается. Не спрашивает. Не давит. Потому что боится. Боится, что, сорвав маску, увидит не человека, а пустоту. Боится, что он — как тот шрам на груди — состоит из одних лишь рубцов, за которыми ничего не осталось. И всё же она не может отвести взгляда. Потому что в этих вспышках магии, в этом безудержном флирте, в этой показной браваде — он почти живой. Или — по-настоящему живой? И это — его единственная правда, которую он позволяет увидеть.

Она знает: это его способ кричать — без слов, без признания, просто чтобы его заметили. И ей больно признавать, что, возможно, он ждёт этого внимания от неё. Но она сдерживается. Потому что боится. Боится снова увидеть в его глазах покорность Раба, боится осознать, что сама стала для него тем же, кем был его отец — тем, кто видит в нём инструмент, а не человека.

А где-то глубоко в нём, почти незаметно, начинает просыпаться то, что она не закладывала в Зеркало. Злость. Не на врагов, не на оборотней, а на неё. На ту, кто дала ему надежду, а потом отступила. На ту, кто могла бы стать кем-то большим, но предпочла остаться хозяйкой. И эта злость — пока ещё робкая, почти неосознанная — может однажды стать его настоящей личностью. Той, которую никто не программировал.

Когда Алира соглашается на задание, предполагающее выслеживание ячейки магов крови, её охватывают сомнения.

Это «Реванш» — древние теодорские националисты. Эльфы крови страдают этой чумой не меньше, чем их союзники-люди. Оба народа уверены, что когда-то именно они правили Созвездием и готовы на любые средства, чтобы вернуть «времена Империи». Они, конечно же, уверены, что чьей именно будет эта империя, они разберутся потом.

В голове Алиры всё сходится: Дайлен — эльф крови, выходец из Теодоры. Значит, столкновение с «Реваншем» становится для него испытанием. Как он реагирует на соотечественников, пусть и врагов? Не дрогнет ли рука, когда придётся бить по своим?

Не то чтобы Алиру пугает «Реванш». Они — самые мерзкие создания в представлениях унн. И хотя дракхи побаиваются магии, такие, как Алира, выдрессированы противостоять ей.

Алира не уверена, как ведёт себя Дайлен, когда им предстоит выступить против его соотечественников. Да, он уже убивал для неё эльфов, но это было давно, недолго, и тогда он был в ошейнике. Он был Рабом.

С тех пор как она сняла ошейник, проходит три месяца. Три месяца, за которые он ни разу не возвращается к личности Раба — или ей так кажется. Иногда в его взгляде мелькает что-то знакомое, но он тут же прячет это за привычной усмешкой.

Алира уже очень давно не говорит с Рабом. Ей почему-то не хочется начинать.

К её удивлению, узнав о параметрах миссии, Дайлен первым бросается на сбор информации и первым предлагает план, учитывающий больше особенностей тактики кровавиков, чем Алира могла бы угадать. Он говорит быстро, почти взахлёб, и его пальцы выстукивают ритм на столе. В этом жесте Алира улавливает не просто азарт — что-то более глубокое, почти личное. Но что именно? Она не может понять.

Они проводят операцию без сучка и задоринки и, усталые, возвращаются в салун. Дождь смыл следы крови, но усталость остаётся — в каждом шаге, в каждом взгляде. В зале уже шумят: Крата и Бритва спорят о том, кто больше врагов уложил, а Крайтен разливает пиво, смеясь над их хвастовством. Алира невольно ищет глазами Дайлена — он держится особняком.

Пока девочки выпивают за большим столом на заработанные деньги, Дайлен оказывается немного в стороне — сидит, прислонившись плечом к стенке камина, и обнимает себя руками, как будто замёрз. Его плащ промокает, прилипая к спине, а в глазах — та самая пустота, которую Алира научилась распознавать. Но сегодня в ней есть что-то новое: не покорность, не усталость, а холодная, сосредоточенная ярость.

Алира подсаживается ближе к нему и протягивает бутылку эля. Дайлен морщится. На самом деле она знает, что он не любит горькие напитки, но в этой глуши нет ничего более достойного эльфийского княжича, о чём она и говорит вслух. Ну, почти.

— Ты ведёшь себя... иначе сегодня, — начинает она. — Так, как я давно не видела.

Дайлен отвечает только кивком.

— Ты мог отказаться. Или сделать вид, что промахнулся. Но ты бьёшь точно в сердце.

— Это личное, — быстро говорит он. Что-то мелькает в его глазах — воспоминание, слишком быстрое, чтобы Алира успела его уловить. Для неё это остаётся загадкой, но в нём горит что-то неуловимо знакомое: давняя обида, давняя боль, давний счёт. — Для Дайлена это личное.

По позвоночнику дракхи пробегает дрожь. Они смотрят друг на друга несколько секунд, потом Дайлен опускает взгляд. Алира чувствует: за этой краткой фразой — целая история, которой он не готов поделиться. Но почему-то ей кажется, что дело не в привязанности к «соотечественникам», а в чём-то противоположном.

— Хочешь рассказать?

Он лишь качает головой.

— Хочешь пойти наверх и согреться?

На сей раз, когда Дайлен поднимает на неё взгляд, в его глазах вспыхивает что-то, похожее на благодарность, но глубже — будто он впервые за долгое время чувствует, что его видят. Не как инструмент, не как символ, а как того, кто он есть на самом деле.

Алира отбирает у него бутылку пива, берёт за руку — холодную, как лёд — и почти тащит на второй этаж. По пути она ловит его мимолётный взгляд на знамя «Реванша», брошенное в угол салуна. В этом взгляде — не ностальгия, а ненависть. Но Алира этого не замечает.

Ей всё ещё кажется, что Дайлен — очень странный в сексе.

Женщины дракхи привыкли к беспрекословному подчинению своих мужчин. Унн учит, что если мужчина не под поводком, он дик и невоспитан, умеет только брать.

Это всё от начала до конца не имеет отношения к Дайлену.

Когда она не отдаёт ему приказов, он ласков, как одинокий брошенный котёнок. Он никогда не пытался брать — только просить и целовать. Он заглядывает ей в глаза так, как будто умоляет обо всём — об удовольствии, о подчинении, о боли.

Дайлену нравится ей подчиняться.

Она видит, как светлеют его глаза, когда она приказывает ему встать на колени или раздеться. Когда приказывает целовать свои ноги, когда приказывает ласкать себя. Она видит, как туманится его взгляд и из него ненадолго уходит напряжённый тяжёлый мрак.

Но больше всего Дайлену нравятся поцелуи.

Если не отдавать ему приказов, он может целовать её часами, и просто гладить, и мурлыкать ей в шею, просто лежать в её объятьях.

Алира с трудом может представить, что он такой же с другими женщинами, но, откровенно говоря, ей и не хочется этого представлять.

Дайлен любит рассказывать ей о своих победах. В деталях.

На самом деле эта часть заводит их обоих, потому что в этих историях он совсем другой.

И Дакейра совсем теряет себя, когда однажды в одном из трактиров Дайлен, смущаясь, просит её взять его как раба.

Они оба знают, о чём речь. Абсолютная власть одинакова на Теодоре и у дракхов.

Алира делает это для него, не переставая поглаживать по обнажённой спине, ловить губами каждый стон.

Она не уверена, что на самом деле кто-то стал бы так обращаться с рабом, но в эту минуту она думает только о том, что хочет видеть его больше чем рабом.

Они вместе, хотя они не «вместе». Это повторялось уже в пятый раз — в разных местах, под разными небесами, в тавернах с непохожими интерьерами и запахами. Сегодня вокруг пахнет дымом от жаровен и свежевыпеченным хлебом, а скрипка местного музыканта выводит мелодию, которую Дайлен слышал уже трижды за последние две недели — видимо, она была популярна в этих краях.

Когда они направляются к лестнице, отряд реагирует привычно: Крата фыркает, Бритва подмигивает, а Крайтен демонстративно закрывает глаза рукой, будто не может смотреть на это.

Дакейра шагает вперёд, не оглядываясь, но чувствует его рядом — его рука почти касается её плеча. Это тоже ритуал: он приближается, но не пересекает черту. Она ждёт, но не просит. Каждый раз — новое место, но сценарий неизменен.

Если она медлит, Дайлен слишком быстро оказывается рядом с кем-то другим. Вот и сейчас — он улыбается барменше, чьи рыжие волосы напоминают ему кого-то из прошлого, но лицо остаётся неуловимым. Его пальцы скользят по краю её подноса, и он ловит себя на мысли: «А если я останусь? Что она сделает?»

Она знает: это не ревность. Это контроль. Просто контроль, повторяет она, но её ладонь сжимается в кулак, а потом резко разжимается. Он слишком непредсказуем. Если он не будет рядом, кто знает, что выкинет?

— Пойдём, — говорит она тихо, но в её голосе звучит что-то, от чего его сердце сбивается с ритма. Это не приказ, но и не просьба. Это вызов — тихий, но ощутимый, как дуновение ветра перед бурей.

Дайлен оборачивается. На секунду его взгляд становится пустым — так бывало, когда куратор УНН произносил ключевые слова активации. Но сейчас он видит только её глаза, и в них нет команды. Только ожидание. В этом ожидании — что-то новое, не вписывающееся в его привычные схемы подчинения и провокации.

Он медленно протягивает руку, и его пальцы дрожат, прежде чем коснуться её ладони. Тепло её кожи напоминает ему о чём-то забытом — о времени, когда он ещё верил, что его могут хотеть просто так, без скрытых мотивов и расчётов. О времени до ритуала, до ошейника, до всех этих «должен» и «обязан».

— Ты же знаешь, я не могу отказать, — шепчет он, и в этих словах — всё: и покорность, и вызов, и отчаянная надежда. Надежда на то, что в этот раз всё будет иначе, что она увидит не инструмент, не бывшего «Раба», а его — Дайлена.

Они поднимаются по лестнице, а за их спинами продолжается шум таверны. Скрипач играет всё ту же мелодию, но для них она уже звучит иначе — как эхо их невысказанных слов и нерешённых вопросов. Дакейра чувствует, как его пульс бьётся в её ладони, и думает: Это не ревность. Это просто контроль. Но её сердце знает правду, которую она боится произнести вслух. А где-то в глубине души Дайлен понимает: если она когда-нибудь скажет это вслух, всё изменится — и он не уверен, готов ли к этому.

Комната пропитана запахом пота и сухих трав, которые хозяйка таверны развешивает под потолком. За окном — глухой шум ночного города, далёкие крики и звон копыт, но здесь, в полумраке, есть только тепло их тел и неровное дыхание.

Руки Дайлена тянутся к ней — не нежно, а с какой-то отчаянной силой, как будто он пытается ухватиться за реальность, которая постоянно ускользает. Его пальцы впиваются в её плечи, и Дакейра чувствует, как под кожей бьётся его пульс — слишком быстро, слишком хаотично.

Она целует его тело, проводит губами по шраму на груди — тому самому, оставленному ритуалом крови, — и на секунду замирает, услышав его сдавленный вздох. Когда она связывает его запястья ремнём, он не сопротивляется, но в его глазах мелькает что-то неуловимое — то ли страх, то ли облегчение.

Раз. И ещё раз. Каждый раз — как попытка доказать что-то. Себе? Ей? Неизвестной силе, которая годами ломала его, превращая в инструмент?

Дакейра понимает: Дайлена очень трудно удовлетворить. Не физически — это как раз просто. А вот заполнить ту пустоту, что прячется за его взглядом, ту бездну, которую он сам боится назвать, — это ей не под силу. Она начинает бояться, что не справится в одиночку. Что её руки, её губы, её тело — всего лишь временная заплатка на ране, которая никогда не заживёт до конца.

В любом случае, это лучше, чем правда, которую каждый из них скрывает от самого себя. Для неё эта правда — в слове, которое она не решается произнести: «люблю». Для него — в признании, что он больше не знает, кто он на самом деле: эльф крови, бывший Раб, любовник или человек, который просто хочет быть живым.

Иногда, глядя на него — на эту ослепительную, почти вызывающую уверенность, — Дакейра задаётся вопросом: хотел ли настоящий Дайлен быть таким? Ярким, бесстыдным, бесстрашным. Или это тоже маска, сшитая из осколков его прошлого, как и все остальные?

Она вспоминает, как он дрожал в руках пси-контролёров, как его глаза гасли под их внушением. Тогда он был Рабом. Сейчас... сейчас он смеётся, флиртует, провоцирует. Но где граница между ним и той ролью, которую он играет? Иногда ей кажется, что он сам уже не различает, где кончается Дайлен и начинается Раб. А может, они давно слились воедино?

Даже перед пси-контролерами.

На этой планете инквизиторы-пси-контролёры встречаются чаще, чем хотелось бы, и для псиоников вроде Лирен и Дайлена каждая такая стычка — угроза, но на этот случай у них с Лирен есть Дакейра и Крата, за которыми можно спрятаться. Лирен хмурится, бормочет что-то о «притеснении традиционной эльфийской стрельбы из лука», но Дайлен лишь подмигивает ей и отвечает какой-нибудь нелепой шуткой. Он любит эти игры, любит, когда его слова вызывают улыбку или раздражение. Любит, когда на него смотрят — и не может понять, что сильнее: потребность во внимании или страх, что кто-то разглядит за этим фасадом настоящего его.

Всё меняется во время очередной миссии. На самом деле Дайлен давно знает, кто такая Дакейра. Но когда её личность вскрывается перед остальным отрядом, он мгновенно включается в игру — делает вид, что шокирован, что разъярён.

Его пальцы вспыхивают пламенем, голос звучит холодно и отчуждённо: «Ты — шпионка УНН? Как ты могла...» Но в глазах — не ненависть. Что-то другое. Страх? Боль? Или просто усталость от бесконечных масок? Дакейра ловит его взгляд и не может разгадать: это поддержка? Месть? Или ещё одна игра, правила которой известны только ему?

Драка перерастает в нечто иное. Пламя гаснет, но жар остаётся — теперь уже другой, более опасный. В этом хаосе есть что-то ритуальное: они бьют, царапают, кусают — будто пытаются через боль и разрушение добраться до истины, до того, что скрыто за словами и ролями. Мебель трещит под их весом, стекло разбивается с пронзительным звоном, а где-то на краю сознания Дакейра отмечает: «Это будет дорого».

Когда всё заканчивается, Дайлен лежит в синяках, а она — в крови. Острые зубы, острые ногти, острый маленький эльф. Но это не просто страсть. Это крик, который они не могут произнести словами. Это способ сказать: «Я здесь. Я живой. Я — это я».

Позже, в гостинице, они молча рассматривают разгромленную комнату. Чек за мебель придёт завтра. А сегодня — только тишина и запах жжёного дерева. И недоговорённость, висящая между ними, как лезвие.

Конечно, это всего лишь спектакль для тех, кто может заметить. Ведь у Раба нет причин удивляться Госпоже. Но Дакейра не разговаривала с Рабом больше года. Она не даёт ему указаний, не шепчет команд. Просто наблюдает, как он играет, как хвастается своими выходками — в постели и за её пределами. И каждый раз задаётся вопросом: он делает это, чтобы защитить её? Чтобы доказать что-то себе? Или чтобы ещё раз убедиться, что он всё ещё способен чувствовать, а не просто подчиняться?

Она записывает информацию, отправляет её, идёт выпить ещё. И каждый раз, поднимая бокал, ловит его взгляд — мимолётный, многозначительный — и понимает: они оба ведут игру. Но никто из них не знает до конца её правил.

Здесь, в этом мире, ей не нужен Раб. Воздух пахнет чернилами и пылью старых отчётов — запахом Унн, системы, которая дала ей имя, цель и уверенность. Системы, где каждый — функция, а личные имена — роскошь, доступная лишь тем, кто вышел за рамки. Дакейра выросла в этом порядке. Он был её опорой в хаосе, её щитом от Варпа и его демонов, от Проклятого, предавшего Древнюю Богиню. И сейчас, глядя на Дайлена, она чувствует, как этот щит трескается.

Дакейра боится говорить даже себе о том, как теперь назвать их отношения с человеком, личность которого она уничтожила. Или не уничтожила? Может, она просто расколола его, как зеркало, и теперь собирает осколки, не зная, какое из отражений — настоящее. А может, проблема не в нём, а в ней? В том, что она уже не может чётко провести грань между «функцией» и «человеком»?

Но Дайлен — не инструмент. Нет, он больше похож на острый клинок, который сам выбирает, куда ударить. И в этом кроется противоречие, от которого ей не скрыться. С одной стороны, он должен быть механизмом Унн — предсказуемым, управляемым, безотказным. С другой — в нём есть что-то, что не поддаётся программированию, что пульсирует, как живое сердце.

Он великолепно справляется со своей маской, заставляя её снова и снова думать: насколько полезен он мог бы быть... настоящим? В этой мысли — робкий восторг, почти страх перед тем, что скрывается за фасадом покорности. Она ловит себя на том, что хочет верить: где-то там, под слоями внушений и ролей, ещё жив тот Дайлен, который мог бы стать не подчинённым, а союзником. Не инструментом, а равным.

В то же время риск раскрыть истинную сущность Раба слишком велик. Если его глаза вдруг погаснут, если голос станет безжизненным, как тогда она объяснит это отряду? Вся её легенда полетит к чертям, а вместе с ней — и хрупкое равновесие, которое она выстраивала месяцами. Но страшнее не разоблачение. Страшнее мысль: а вдруг она сама уже не верит в то, что пишет в отчётах? Вдруг её уверенность в Унн — такая же маска, как и всё остальное?

А риск того, что Дайлен сорвётся с поводка... Что это значит? Что он осознает: он не раб, а свободный эльф, обманутый системой? Что он поймёт: Унн не истина, а тюрьма? Что он откажется подчиняться, потому что больше не верит в «поводки» и «функции»? Дакейра могла бы с этим справиться. Приструнить, как механизм, вышедший из-под контроля. Но что, если она уже не хочет этого делать? Что, если её рука дрогнет?

В любом случае, он не сможет уйти — в одиночку его схватят как отступника через несколько дней. Она знает это, как знает и то, что он тоже понимает: без неё он — мишень. Но что, если он уже не боится этой участи? Что, если его свобода для него дороже безопасности?

Она думает об этом, перелистывая страницы очередного отчёта, и задаётся вопросом, не ищет ли она оправдания. Не пытается ли убедить себя, что всё под контролем, пока нить, которую она держит, становится всё тоньше? Не прячется ли за рассудительностью, за формулами Унн, за чёрно-белым делением на «раб» и «хозяин», чтобы не видеть полутонов, не слышать вопросов, которые рвутся изнутри?

Но какая к демонам разница? Пусть мир горит, пусть Варп поглотит всё, пусть Проклятый торжествует — Дайлен остаётся Дайленом. А Дакейра отправляет отчёты домой и старается не уточнять, как именно она следит за тем, чтобы Раб был «безопасен».

Затем небо взрывается — не вспышками света, а чем-то более жутким: звёзды гаснут одна за другой, будто их заглатывают невидимые пасти, а на их месте возникают разломы, из которых льётся свет, слишком яркий, чтобы быть настоящим. Он не освещает — он разъедает, превращая ночное небо в мозаику из осколков чужих миров.

Они сидят в захудалом салуне на окраине городка Песчаный Перекрёсток — деревянные столы, покрытые пылью и пятнами от стаканов, тусклый свет масляных ламп, запах пережаренного мяса и дешёвого виски. За окном — пустынные улицы, редкие фонари, скрип вывески на ветру. Именно здесь, в этом забытом богами уголке, реальность начинает трещать по швам.

Дакейра замирает на секунду, чувствуя, как ледяной ужас скручивает внутренности. Она лишена магии — как и все дракхи, — и потому проявления Варпа для неё не просто угроза, а воплощение кошмара, от которого нет защиты. В тайных залах Унн её учили: «Когда Проклятый разорвёт завесу, мир утонет в слезах Древней Богини. Никто не уйдёт от её гнева, ибо он — в самой ткани бытия». Её пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони — только физическая боль помогает удержать разум в границах яви.

Это не просто аномалия. Это пророчество Унн, о котором шептали в закрытых святилищах. «В час, когда небеса станут зеркалом, а отражения затмят истину, наступит суд», — так говорили жрицы, истово бьющие в ритуальные барабаны. Теперь она видит: пророчество сбывается. И если в столице Ядра, Транторе, это началось уже давно, то здесь, на окраине, они только сейчас удостоверились — это не слухи, не выдумки, а реальность.

И эта реальность начинает расслаиваться. Напротив Дакейры на стол падает стакан — но без звука. Вместо этого где-то справа раздаётся звон разбитого стекла, хотя там только стена с облупившейся краской. А её собственная тень — она двигается сама по себе, вытягивается, как будто пытается оторваться от пола.

Она не ждёт приказов сверху. Её разум работает с холодной чёткостью: если это началось, значит, Небесная Цитадель — их единственный шанс. Там, на другой планете, в обители Ордена Серой Мглы, хранятся знания о «отражениях» — тех трещинах, где реальность двоится, где мёртвые говорят, а прошлое становится настоящим. Возможно, именно там кроется ключ к спасению — или хотя бы к пониманию, как остановить то, что уже началось.

— К Небесной Цитадели, — её голос звучит ровно, но в груди сжимается что-то колючее. — А если мы опоздали? Если они уже там — те, кто скрывается в отражениях?

Отряд реагирует по-разному.

Лирен, светлая эльфийка, бледнеет, её губы шепчут проклятия. — Это всё из-за эльфов крови! — её голос дрожит от гнева. — Их проклятая любовь к играм с Варпом! Они вечно лезут туда, куда не следует!

Дайлен медленно поворачивает к ней голову. В его глазах — не злость, а холодная усмешка. — Ты так уверена, что это наша игра? — его голос звучит тихо, но отчётливо. — Может, это вы, светлые, слишком долго закрывали глаза на то, что творится по краям вашего идеального мира?

Он не оправдывается — он бросает вызов, но взгляд его на мгновение скользит к Дакейре, словно проверяя её реакцию.

Крата, наёмница с Теодоры, где правят псионики, лишь пожимает плечами, сохраняя железное спокойствие. — Снова эксперименты грёбанных магов, — бросает она, проверяя заточку клинка. — Ничего нового.

Крайтен, псионик, прошедший обучение в пси-корпусе, трёт глаза, будто пытаясь стереть навязчивые образы. — Когда-то это должно было случиться, — говорит он тихо. — Недаром инквизиция всего так боялась.

Бритва, снайпер, ухмыляется, осматривая горизонт в поисках добычи. — Что ж, хороший случай поживиться. Если тут всё развалится, хоть трофеи соберём.

И только Дайлен... Он делает шаг к Дакейре, и его голос звучит неожиданно мягко, почти утешающе: — Бывает и хуже, — говорит он, глядя вверх, где небо рвётся на части. — Поверь мне. Мы ещё не видели самого страшного.

Его слова — не пустые утешения, а холодная правда, которую он знает лучше других. Он эльф крови, псионик, маг, привыкший играть с гранями реальности. Но сейчас в его взгляде нет ни вызова, ни бравады — только тихое понимание: для неё это не игра.

А Дакейра думает, что ей вполне хватило бы того, что она уже увидела. Ей совсем не хочется видеть то, что эльфы крови считают действительно «страшным».

— Ты уверена? — спрашивает он, когда дракха озвучивает своё решение, и в его голосе нет вызова, только тихая тревога.

— Нет, — признаётся она, но тут же выпрямляется. — Но это наш единственный шанс.

Они выходят из салуна, и с каждым шагом небо становится всё более чуждым. Скрип вывески переходит в протяжный стон, песок под ногами вдруг кажется слишком гладким, слишком однородным — будто это не земля, а поверхность чужого мира. В разрывах мелькают силуэты — слишком высокие, слишком тонкие, чтобы быть людьми. Где-то вдали слышен звон колоколов, хотя ни одного храма в этой пустоши нет.

Дакейра идёт вперёд, но краем глаза замечает: её тень больше не повторяет её движений. Она отстаёт на полшага, будто ждёт момента, чтобы вырваться и пойти своей дорогой. И в этот миг Дакейра понимает: страх — это не слабость. Это знак, что она ещё жива. Что она ещё может бороться.

Теперь им предстоит долгий путь до космопорта — через раскалённые пустоши, мимо заброшенных шахт и руин древних поселений. Каждый шаг будет даваться тяжелее: реальность продолжает расслаиваться, и даже привычные ориентиры теряют смысл. Но выбора нет: только корабль сможет доставить их к Небесной Цитадели. Только там они узнают, как остановить коллапс, охватывающий уже не одну планету, а весь межпланетный простор.

Часть отчёта, доставленного Лее, главе разведки «Небесной цитадели» (Агаст):

Неясно, откуда он родом, но, судя по всему, он сопровождал Дакейру ещё до создания отряда «Стальных шипов».

У него очень впечатляющие навыки в ионной псионике, и это значит, что он обучался не под контролем Корпуса. Он также не может быть «диким» псиоником, потому как великолепно владеет теорией и навыками исследования.

Можно было бы предположить, что это школа одной из Великих Башен тёмных эльдар, но проникнуть в их архивы для проверки личности совершенно невозможно.

Обычно псионов такого уровня теодорцы не выпускают за пределы защищённых планет.

Если он шпион эльфов крови, то они ведут долгую игру.

А если он шпион Тёмного Города, который ошивается под носом у открытой разведчицы дракхов, то он либо блестяще справляется со своей работой, либо совершенно безумен.

Если у него произойдёт «срыв», и им завладеют демоны варпа, последствия для цитадели будут катастрофическими.

Но также верно и то, что мы не можем упустить из виду такой актив.

С учётом всех обстоятельств, его история кажется правдивой, но мы будем следить за ситуацией.

— Итак, — говорит Пророчица, глава Небесной цитадели, второе лицо в Агасте после коменданта и младший магистр Ордена Вечной Мглы.

Она сидит за массивным столом из чёрного кварца, на котором мерцают голографические проекции данных. Её пальцы, украшенные перстнями с тёмными кристаллами, ритмично постукивают по поверхности — будто отсчитывают секунды допроса.

— Ты — тёмный эльдар, который водится со шпионкой Унн Ран? Разве это не немного опасно?

В кабинете царят полумрак и холод — традиционный антураж Ордена Мглы, где технологии переплетаются с древней магией. За спиной Пророчицы видны панели с пульсирующими рунами, а в углу тихо гудит аналитический модуль, сканирующий каждое слово.

— Я — особенная снежинка, — отвечает Дайлен, наклоняясь ближе.

Его голос звучит мягко, но в нём слышится сталь. Чёрные волосы с пепельными прядями падают на лицо, скрывая взгляд, но в полумраке кабинета его серо-зелёные глаза кажутся почти прозрачными.

— Как снег на вершине вулкана. Кажется хрупким, но скрывает огонь. К тому же, в свою защиту скажу: я не знал, что она шпионка, когда встретил её. И был не в том положении, чтобы задавать много вопросов. Кроме как: «Насколько быстро ты можешь переправить меня в другой мир?»

Пророчица не сводит с него пристального взгляда. Её загорелая кожа слегка мерцает в свете рун, выдавая напряжение.

— Почему ты вообще решил уйти из Тёмного города? Я думала, у эльфов крови всем заправляют псионики, — произносит она, слегка наклоняя голову.

В её тоне нет осуждения — только холодный расчёт.

Дайлен тихо смеётся, проводя пальцем по краю бокала с тёмным настоем, который она предложила в знак гостеприимства. Его движения отточены, будто он не в кабинете главы цитадели, а на поле боя.

— Князья магии управляют Тёмным Городом. И горе тем, кто встанет у них на пути, будь то псионик или нет. Скажу лишь, что Тёмный Город не отпускает просто так. Но я ушёл, — его губы кривятся в полуулыбке, но в глазах мелькает тень чего-то неуловимого — страха или ярости.

Дакейра наблюдает за этой сценой из тени у двери. Её чешуя сливается с тёмными стенами, а когти непроизвольно сжимаются — привычный жест, когда она чувствует угрозу.

Она тысячу раз слышала, как он рассказывает эту историю. Намёки на побег от «тёмных и ужасных» очень хорошо воспринимаются в этом мире. Она предполагает, что это не столько ложь, сколько смещение акцентов. Дайлен сбежал и попался не просто так. Она это знает. Она вытянула из него эту информацию и использовала её.

Может, ей стоит сказать ему, чтобы ослабил напор? Пророчица не похожа на их обычного «клиента» — её вопросы точны, как лезвия, а интуиция граничит с предвидением. Старомодный фанатизм биотки может даже сыграть им на руку. И кроме того... Дайлену не нужно пробираться в её постель. Но она не может сказать об этом. Ей нужно приказать Рабу.

Иногда она пытается.

Она делает шаг вперёд, и свет рун падает на её лицо, подчёркивая шрамы и жёсткую линию подбородка. Дайлен поднимает глаза — в его взгляде читается вызов, но и что-то ещё — ожидание её реакции.

— Ты слишком откровенен с ней, — шепчет она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он улыбается — той самой улыбкой, которая одновременно кажется искренней и насквозь фальшивой.

— Ты же знаешь, я всегда следую приказам, — его тон лёгкий, почти игривый, но в глубине глаз вспыхивает что-то тёмное — намёк на сопротивление.

В его словах больше лжи, чем правды. И она это понимает.

Её хватает на то, чтобы подойти к нему и долго смотреть на эльфа.

Таверна и Библиотека — это два столпа личности настоящего Дайлена, два полюса, между которыми балансирует его сущность: исследователь и гуляка.

В таверне он — душа компании: заливисто смеётся, перебрасывается остротами с завсегдатаями, пьёт не ради опьянения, а ради наблюдений. Он впитывает разговоры, как губка, выуживая крупицы информации о скрытых тропах, слабых местах врагов и местных обычаях.

Его ирония и сарказм — не броня, а инструмент: с их помощью он прощупывает собеседников, провоцирует их на откровенность. Он красив — и знает это, умело использует обаяние, чтобы получить желаемое. Но за этой лёгкостью скрывается быстрый ум, который фиксирует каждую деталь, каждую оговорку, каждый взгляд.

Библиотека же раскрывает другую грань его натуры — исследователя. Здесь он серьёзен и сосредоточен. Он рыщет среди древних гримуаров, игнорируя предупреждения на обложках: его пальцы скользят по строкам, написанным кровью, а глаза загораются, когда он находит что-то действительно редкое.

Он много знает о культуре Эльдар — не из-за формального обучения, а благодаря ненасытной жажде знаний. Он читает на языках, забытых большинством, и находит связи между, казалось бы, несвязанными текстами. Это не просто любопытство — это поиск силы, способов превзойти ограничения, наложенные на него миром.

Пророчица с удовольствием берёт их на свои миссии — и вместе, и по отдельности. Она ценит контраст: Алира — дисциплина и порядок, Дайлен — хаос и изобретательность.

Её команды не так велики, чтобы подбирать людей по личным предпочтениям, но она знает: если Алира и Дайлен работают в паре, шансы на успех вырастают вдвое.

Алире приходится с этим смириться, потому что было бы странно, если бы она отказалась отпускать в одиночку «своего» эльфа.

Дайлен — очень полезен. Не только она это понимает.

Пророчица по достоинству оценила её навыки боя, но Алира для неё — в первую очередь глава отряда «Стальных Шипов».

Дайлен — это Дайлен.

Она видит, как он меняется, как его многогранность становится и преимуществом, и угрозой.

Он мощный боевой маг: его молнии стали гуще, с синеватым отливом, будто заряженные не только энергией, но и ядом. Заклятия школы смерти он шепчет на языке, которого не знают даже старейшины — от них воздух сгущается, а тени вытягиваются, словно пытаясь уползти.

Он отчаянный боец: в бою он не просто использует магию, а играет с ней, превращая сражения в перформанс. Его заклинания — это вызов, его атаки — импровизация. В его арсенале всё больше молний, и вскоре он пополняет навыки какими-то заклятиями школы смерти, от которых у Дакейры холодеет кровь.

Но даже в этом мраке он остаётся собой. Шутит, когда другие бледнеют. Находит красоту в самых жутких ритуалах. Заставляет союзников смеяться, несмотря на опасность. С ним просто весело в дороге: он превращает утомительные переходы в череду забавных историй, а ночные дежурства — в философские дискуссии с элементами чёрного юмора.

Он также учится делать барьеры, которые нужны Пророчице, потому что она может позволить себе только одного псионика. При этом магия исцеления по-прежнему остаётся для него глухой зоной — он может разрушать, но не восстанавливать.

Когда он впервые применил заклятие школы смерти, у Дакейры холодеет кровь — не метафорически, а физически. Её пальцы немеют, а в ушах звучит отдалённый звон, будто кто-то бьёт в погребальный колокол. Она понимает: его сила растёт, но цена этой силы — её контроль над ним.

Но Дайлен не только маг, которого с руками оторвала бы любая команда в крепости. Он — одержимый исследователь, чья жажда знаний граничит с безумием. В его глазах всегда горит этот нездоровый блеск: то ли от предвкушения открытия, то ли от близости к запретному.

До сих пор работа Дакейры не оставляла простора, чтобы изучить эту сторону его личности. Она, конечно, замечала, что он довольно наблюдателен и быстро соображает, но это ни в какое сравнение не идёт с его полезностью, когда речь заходит об изучении Отражений — загадочных феноменов, искажающих реальность.

Они похожи на трещины в пространстве: сквозь них проглядывают иные миры, время течёт вспять, а материя принимает чудовищные формы. Изучать их — всё равно что заглядывать в глаза безумия, но Дайлен делает это с упоением.

Здесь, в крепости, не так уж хорошо с учёными. Большинство специалистов по теории псионики и пространственных феноменов — выходцы из Корпуса или закрытых институтов Ядра. Там и там система обучения весьма консервативна: их методы — это строгие ритуалы, выверенные формулы, многовековые протоколы. Они боятся отойти от канона, словно шаг в сторону — это уже ересь.

Дайлен явно не слышал о консерватизме. В заброшенной лаборатории на нижнем уровне цитадели, где стены испещрены следами прошлых экспериментов, а воздух пропитан озоном и тлением, он творит нечто немыслимое. Его выводы стремительны и блестящи — и частенько вызывают ужас у остальных.

Например, он намеренно провоцирует пульсацию Отражений, смешивая реагенты, от которых пространство начинает вибрировать. Когда он погружает руку в Отражающую сферу, его кожа покрывается ледяными узорами, но он лишь ухмыляется: «Так я вижу их структуру. Чувствую, как они дышат».

Звуки в лаборатории тоже необычны: треск статического электричества, шипение испаряющихся жидкостей, низкий гул, от которого дрожат стёкла. Запахи — резкий озон, жжёный металл, что-то сладковатое, почти гнилостное. Дакейра стоит в тени, вдыхая этот ядовитый коктейль, и чувствует, как по спине ползёт холодок.

Дакейра понимает, что не может этим рисковать. Её страх многогранен. Если его методы станут известны Унн, их обоих ждёт ликвидация. Если он погибнет в очередном эксперименте, она лишится уникального инструмента. Если же он преуспеет и откроет что-то поистине опасное, она может потерять над ним контроль — а значит, и над ситуацией.

Она не знает, способен ли на подобное Раб. Но когда она смотрит на него — на то, как он зачарованно следит за пульсацией Отражений, как шепчет формулы, которых нет ни в одном учебнике, — она видит не покорность. Она видит пламя, которое не погасить. И это пламя пугает её больше всего.

Иногда, издалека наблюдая за тем, как Дайлен работает в своей нише между книжных полок, где оборудовал и окружил неприступным барьером письменный стол и собрал целую коллекцию книг и инфокристаллов, Дакейра ловит моменты, от которых у неё скрипит в зубах.

В библиотеке тихо. Только изредка раздаётся щелчок инфокристалла или шелест перелистываемой страницы. Воздух пахнет пылью и пергаментом, а вдалеке мерцают ритуальные лампы, наполняя пространство слабым ароматом ладана. Сквозь высокие окна пробиваются косые лучи заката, рисуя на полу причудливые узоры.

Дайлен... меняется. Ненадолго. Он остаётся живым, подвижным, резким и неудержимым, когда читает: его пальцы быстро скользят по строкам, губы шепчут формулы, а глаза горят от азарта. Она точно знает, что это Дайлен, которого... которого она предпочитает тому, другому.

Но потом всё замирает. Сначала он перестаёт шуршать страницами. Потом его рука зависает над инфокристаллом, пальцы слегка подрагивают. И только потом — пустота. Его лицо теряет краски, а глаза становятся неподвижными, словно кто-то вытягивает из них свет. Губы чуть приоткрыты, но ни звука. Он не дышит — или дышит так тихо, что это уже не важно. Кожа приобретает сероватый оттенок, а на висках проступает холодный пот.

Дакейра в своём тёмном закутке на другой стороне балкона сжимает край камня так, что когти впиваются в поверхность. Холод проникает под её чешуйчатую кожу, но это не сравнится с холодом внутри. Она чувствует, как в груди сжимается тугой узел тревоги, а в голове крутятся одни и те же вопросы.

Так не должно быть. Раб и Дайлен оба должны подчиняться ей, сменять друг друга только по её приказу. Но сейчас она не уверена, кто перед ней. И это пугает её больше всего.

Она вспоминает слухи: никто не пробовал отпускать Зеркало. Она беспокоится.

Что, если оно забудет, кто он? Что, если возьмёт верх навсегда и перестанет откликаться на её команды? Что, если начнёт действовать по своим, неведомым ей законам?

Если две личности Дайлена начнут путаться, сможет ли он продолжать исследования для Ордена? Будет ли так же стабилен его мозг? Без него её планы рухнут: никто другой не сумеет расшифровать коды Отражений или найти слабые точки в барьерах врагов. Без него она снова станет просто инструментом — без права на выбор, без шанса изменить свою судьбу.

И, откровенно говоря, она беспокоится за него самого. Не только потому, что он ценен как исследователь. Но потому, что в редкие моменты, когда он смеётся или спорит с ней, она чувствует: он — единственный, кто видит в ней не только хозяйку, но и человека.

Она помнит, как он однажды сказал: «Ты думаешь, что держишь меня на поводке, но на самом деле мы оба в одной ловушке». Тогда она рассмеялась, но теперь эти слова звучат в её голове как предупреждение.

Она делает шаг вперёд, но останавливается. Ещё рано. Пока рано.

Но она знает: если в следующий раз он не вернётся из пустоты, ей придётся принять решение. И это решение может разрушить всё, что она построила.

В конце концов, она ничего не делает. Пишет отчёты при тусклом свете лампы, передавая Лее сухие сводки, за которыми скрываются недели крови и пыли. Слова ложатся на бумагу механически — она уже не вдумывается в их смысл, просто выполняет ритуал, который даёт иллюзию контроля.

Сражается с тем, с чем нужно сражаться. А потом, в редкие часы передышки, пьёт со своими девчонками в таверне «Чёрный шип». Там, в гуле голосов и запахе пережаренного мяса, она может ненадолго забыть о тяжести на плечах. Девчонки шутят, смеются, пытаются её растормошить — и иногда получается.

Дайлен флиртует со всеми подряд — с барменшами, с разведчицами, даже с хмурой оружейницей Кратен. Его смех звенит, как разбитое стекло, а глаза блестят слишком ярко — будто он пытается заполнить пустоту вокруг себя шумом и движением.

Он дуется, когда ему не удаётся добиться от Пророчицы большего, чем холодный взгляд и вежливая улыбка. И мстит Дакейре за её насмешки, демонстративно уединяясь с двумя пси-контролёршами в тени алькова. Он делает это нарочито медленно, будто ждёт, что она сорвётся.

Конечно, это не совсем месть. Потому что Госпожа не может ревновать своё оружие. Или может?

Она наблюдает за ним сквозь полуприкрытые веки, сжимая в пальцах стакан с горьким настоем. Её ногти чуть впиваются в керамику, но лицо остаётся бесстрастным. Внутри же — вихрь противоречивых чувств: раздражение, любопытство, едва уловимая тревога.

Его смех звучит слишком громко, его жесты — нарочито развязны. Он знает, что она видит. «Проверяет границы, — думает она. — Или пытается заставить меня сорваться? Может, ему просто нужно почувствовать, что он ещё что-то значит в этом мире, где его называют лишь „оружием“?»

Пусть играет. Пока это не мешает делу. Но она отмечает про себя: в его глазах мелькает что-то новое — не просто вызов, а почти отчаяние. Это настораживает.

А в углу таверны пси-контролёрши перешёптываются, их глаза блестят то ли от алкоголя, то ли от азарта. Одна из них бросает на Дакейру быстрый взгляд — не враждебный, но изучающий. Словно прикидывает, насколько далеко можно зайти.

Пророчица, проходя мимо, задерживает на Дайлене взгляд — всего на секунду, но этого достаточно, чтобы он понял: его выходка не осталась незамеченной.

Дакейра делает глоток настоя. Горький вкус оседает на языке. Она знает: рано или поздно эта игра выйдет за рамки. И тогда придётся решать — что для неё важнее: сохранить контроль или позволить ему остаться собой.

Дакейра начинает осваиваться на Дамасте — планете на краю изведанного космоса, где реальность словно трещит по швам. Воздух здесь гудит едва уловимым напряжением, будто сама ткань мироздания вот-вот разорвётся. Здесь древние технологии соседствуют с первозданной природой, а магические аномалии стали обыденностью.

Поверхность планеты представляет собой сеть высоких плато, соединённых узкими перевалами. Их острые края, словно лезвия, рассекают небо, окрашенное в неестественные оттенки фиолетового и зелёного. Между ними раскинулись глубокие ущелья, заполненные странным туманом. Он искажает восприятие и иногда позволяет увидеть отголоски параллельных реальностей.

Туман пульсирует, образуя причудливые узоры, а в его глубинах мелькают силуэты — то ли воспоминания миров, то ли предвестники грядущего хаоса.

Атмосфера насыщена магической энергией, что делает Дамаст идеальным местом для исследований Ордена Серой Мглы. Здесь магия и технология существуют в хрупком равновесии, создавая уникальную среду для изучения пророчеств об «отражениях».

Дакейра чувствует это равновесие кожей: иногда её пальцы искрят, когда она касается металлических конструкций, а сны наполняются образами, которых она не может распознать.

Климат планеты непредсказуем: дни сменяются ночами без видимой логики, а погодные явления порой принимают причудливые формы. То небо озаряется радужными молниями, то падает дождь из светящихся частиц, оседающих на коже как ледяная пыль.

«Небесная цитадель» построена на самом высоком плато, откуда открывается вид на все уголки планеты. С её башен можно разглядеть, как туман в ущельях сгущается, образуя временные порталы, а вдали мерцают огни неизвестных поселений.

Крепость возведена с учётом природных особенностей: её стены поглощают магическую энергию, а защитные системы интегрированы с местной экосистемой. Каменные блоки пульсируют в такт невидимому ритму, а датчики, похожие на живые растения, улавливают малейшие колебания реальности.

Местная фауна адаптировалась к аномалиям реальности. Животные обладают способностью выживать в условиях, когда реальность начинает расслаиваться, что делает их объектом особого интереса для исследователей ордена.

Дакейра видела, как крылатые ящеры пролетают сквозь искажённые пространства: их тела на миг распадаются на фрагменты, а затем вновь собираются воедино. А в глубинах ущелий обитают существа, чьи очертания меняются каждую секунду — то они похожи на кошек, то на змей, то на нечто, для чего нет названия.

Дамаст — не просто база для Ордена. Это живой организм, реагирующий на надвигающуюся катастрофу. Место, где каждый день приносит новые открытия и где грань между реальностью и отражением становится всё более размытой.

Здесь камни шепчут забытые заклинания, а ветер несёт обрывки чужих мыслей. Здесь Дакейра и её отряд будут противостоять грядущим испытаниям, а магические аномалии планеты станут одновременно и угрозой, и возможностью для новых открытий.

Она ощущает это в каждом вдохе: Дамаст испытывает её, проверяет, готова ли она принять правила этой игры.

Ей следовало бы догадаться, к чему это приведёт. Но теперь, когда туман ущелий коснулся её разума, и она впервые видит сны — то, что не доступно ни одной из дракх — она понимает: пути назад нет.

Дамаст уже начал менять её.

Отражения интересуют не только «Орден Мглы». Чем дальше, тем больше на планете появляется разнородной дряни: кристаллические наросты, пульсирующие в такт чужим ритмам; чужеродные конструкции, похожие на скелеты гигантских насекомых; существа, чьи тела меняют форму при каждом шаге — будто реальность не может удержать их облик.

Многое из этого Дакейре уже знакомо. Но теперь это не единичные аномалии, а система, разрастающаяся с пугающей скоростью.

Здесь возникают исследовательские базы «Реванша». Их лагеря окружены барьерами из переплетённых проводов, а люди внутри двигаются как заведённые, повторяя одни и те же ритуалы, покорные магии крови теодорских отступников. Псионики, скрывающие лица под глухими масками, наблюдают за ними и шепчут формулы, от которых воздух сгущается, словно кисель. Их цель — захватить контроль над Отражениями, даже если придётся разорвать реальность на части.

Рядом — форпосты «Прогресса». Их башни излучают низкочастотный гул, от которого у Дакейры звенит в ушах, а в сознании всплывают чужие воспоминания. Она знает: там используют Отражения как ворота в умы противников. Их агенты могут внушить тебе мысль, которую ты будешь считать своей, или заставить увидеть то, чего нет.

А вдали, на краю плато, возвышаются исследовательские вышки Трантора — металлические иглы, впивающиеся в небо, поглощающие энергию разломов реальности. Их инженеры не верят в магию — они видят в Отражениях ресурс. Они строят машины, которые превращают искажения в топливо, не задумываясь, что это топливо может быть чьим-то криком.

Постепенно всё это начинает напоминать ей Эдем. Не райский сад, а ту самую горячую точку — планету, где джунгли стали ареной войны.

Как на Эдеме, здесь нет «своих» и «чужих»: все сражаются за куски реальности, которые сами не до конца понимают. Теодора, Унн, Пси-корпус, Прогресс, Трантор — их интересы переплелись, как лианы в джунглях, и каждый тянет в свою сторону, разрывая ткань мира.

Дакейра уже чувствует, какая каша здесь заварится. Каждый тянет реальность в свою сторону — и она трещит, как перетянутая струна.

В воздухе пахнет грозой и гниющими цветами, а туман шепчет что-то на языке, которого никто не знает. Иногда она видит в нём силуэты — свои собственные, но искажённые, будто отражение в кривом зеркале.

Это и есть Отражения: прорывы, через которые просачивается безумие других миров.

Если вначале ей казалось, что Орден — единственная сила, которая может противостоять наступающему распаду реальности, то теперь она уже не так в этом уверена.

Кто они, эти «Реванш», Пси-корпус, Трантор? Что ищут? Чего добиваются? Хотят ли спасти мир или просто захватить власть над его останками?

Унн не приказывает, но молчание Серебряной Луны тяжелее любого приказа. Дакейра чувствует: она наблюдает, ждёт, когда другие раскроют свои карты.

Её спокойствие — как лёд над пропастью: под ним бурлит что-то огромное, но пока невидимое. И это пугает больше всего.

Что, если Орден — лишь одна из фигур в этой игре? Что, если они тоже скрывают правду? Что, если сама Луна уже давно знает, чем всё закончится, но молчит, потому что это Их план?

Она смотрит на башни Трантора, на лагеря «Реванша», на туман, скрывающий тайны. Её пальцы сжимаются в кулаки, а под кожей пробегает дрожь — не от холода, а от ощущения, что мир вот-вот перевернётся.

И решает: если никто не скажет правду, она найдёт её сама. Даже если для этого придётся заглянуть в самое сердце Отражений.

Дакейра — разведчик, наблюдатель, воин. Не исследователь. Обычно она просто передаёт отчёты, чтобы их анализировали те, кто это умеет. Но сейчас отчёты уходят в пустоту. Луна молчит.

В последний раз ей прислали шаблонный ответ: «Продолжайте наблюдение». Это значит: разбирайся сама.

И она обращается к Дайлену.

Это рискованно. Разрешать ему думать — всегда риск. Но если они не поймут, как работают Отражения, завтра может не быть.

Она понимает это в тот момент, когда приходит к нему со своей просьбой и успевает заметить трактат о вербовке Унн, который он тут же прячет под другими книгами.

Он сидит за столом, окружённым стопками книг. Когда она входит, он резко захлопывает одну из них — пальцы дрожат, взгляд на миг становится пустым: Зеркало пытается пробиться наружу. Но потом он улыбается, слишком широко, и забрасывает книгу под манускрипты, будто это случайная вещь.

Дакейра ничего с этим не делает. Бездействие в отношении Зеркала уже начинает входить у неё в привычку.

Каждый раз, когда он так смотрит, она чувствует холод вдоль позвоночника и задаётся вопросом: перед ней — Дайлен или Раб? И если это Раб, то где тогда настоящий Дайлен?

Она просто садится рядом с ним как ни в чём не бывало, закидывает ногу на ногу и, бережно взяв его руки в свои ладони, принимается объяснять, в чём задача. Её пальцы слегка сжимают его запястья — не приказ, не контроль, а тихий сигнал: «Я здесь. Я вижу тебя. И я не злюсь. Никогда на тебя не злюсь».

— Мне нужно знать кое-что... Я хочу понять, чего добивается Орден, — говорит она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, почти мягко. — Кто они? Они слишком вовремя появились в Ядре.

В закутке библиотеки пахнет пылью и воском. За окном шумит ветер, а где-то вдали раздаётся гул — то ли машины Трантора, то ли стон самой планеты.

Он смотрит на неё, и в его глазах мелькает что-то неуловимое. Её ладони всё ещё лежат на его руках — тех самых, что могут разорвать реальность. Тех самых, в сознание которых она вместе с другими уннами вживила Зеркало — матрицу, способную создать любую личность. Личность Раба, беспрекословно подчиняющегося приказам.

Она вспоминает процесс «перевоспитания»: как он кричал, как сопротивлялся... он никогда не умолял. Тогда она была уверена — это необходимо. Теперь же сомнения разъедают её изнутри: правильно ли они поступили? Что осталось от Дайлена? И что, если Зеркало уже поглотило его целиком?

— Ты... — начинает он, но осекается. На мгновение в его взгляде проступает что-то глубокое, почти забытое. Но затем маска возвращается на место. — Я изучу вопрос, — говорит он ровным, безэмоциональным голосом. — Как прикажете, Тень Луны.

Её пальцы на его руках чуть подрагивают. Ей хочется сказать: «Не как прикажете. Как ты сам считаешь нужным». Но она молчит. Вместо этого она мягко, почти незаметно, проводит большим пальцем по его запястью — последний, безмолвный знак: «Я всё ещё здесь. Я всё ещё вижу тебя».

Дайлен волшебно реагирует на её руки. Это не входило в программу, но её прикосновения на него действуют сродни гипнозу. Так что прямо сейчас Дакейра даже задаётся вопросом: если бы она прикасалась к нему чаще, возможно, не было бы ни этих книг, ни этих сомнений?

Через пару дней она возвращается, чтобы узнать новости. Он по уши завален фолиантами и кристаллами, глаза красные от напряжения, пальцы дрожат над очередной страницей. Она видит, как он балансирует на грани — между собой и Зеркалом, между усталостью и одержимостью.

Ей приходится физически поднять его на ноги и утащить в таверну.

В таверне пахнет жареным мясом и хмельным настоем. Где-то смеются, где-то спорят, а в углу скрипит старая скрипка. Она усаживает его за стол, наливает кружку тёплого отвара и говорит:

— Ты не машина. Тебе нужно отдыхать.

— Я ещё не закончил, — бормочет он, но не вырывается. Его руки холодны, а кожа бледнее обычного.

Она смотрит на него и понимает: если он не остановится, Зеркало может не выдержать. А она не готова потерять того, кто ещё остаётся под этой маской. Того, кто нуждается в её прикосновениях не как в приказе, а как в напоминании: он всё ещё человек.

Дайлен любит выпить. И поскольку теперь они всегда ночуют в одной и той же гостинице, не составляет труда договориться о поставках нормального вина, которое бы ему нравилось.

Каждый раз, когда он делает глоток, его глаза загораются — не от алкоголя, а от редкого ощущения, что о нём кто-то подумал. Это не приказ, не эксперимент. Просто забота.

Конечно, Зеркалу не нужно об этом знать. Но разве держать оружие в хороших ножнах — не долг каждого воина? Она убеждает себя, что это часть её миссии: поддерживать его работоспособность. Но где-то на краю сознания мелькает мысль: «А если это не только миссия?»

Его глаза уже немного рассеяны, как лист на воде — то фокусируются, то уплывают вдаль. Он постоянно льнёт к плечу Дакейры, и в этом прикосновении нет ни вызова, ни игры — только тихая просьба: «Не отпускай».

Когда она решает, что на сегодня хватит, и, не обращая внимания на посвистывания девочек за столом, уводит его в свою комнату, в коридоре пахнет воском и старыми коврами, а его пальцы скользят по её руке, будто ищут опору.

В спальне полумрак, лишь лампа бросает янтарный свет на его лицо. Дайлен пытается её соблазнить, хотя едва держится на ногах. Его движения неловкие, но в них — отчаянная попытка вернуть себе хоть каплю контроля. Или просто почувствовать, что он ещё существует.

Каким бы сиятельным он ни выглядел внешне, внутри него зудит неутолимая боль — дефицит внимания и любви. Он готов на всё, чтобы засыпать эту дыру песком, но ничто никогда не помогает по-настоящему.

Она не уверена, что это нормально, потому что в этом сексе не было бы никакого практического смысла — ничего, чем должно руководствоваться Зеркало. Но в его глазах — не приказ, а мольба. И она понимает: это не соблазнение. Это крик о том, чтобы его увидели, признали, почувствовали.

Дакейра позволяет ему медленно расстёгивать пуговицы на её блузке, следя за тем, как его пальцы дрожат от напряжения и желания. Позволяет встать на колени, ощущая тепло его дыхания на своей коже. Позволяет умоляюще смотреть на неё снизу вверх.

И в этот момент ей кажется, что Зеркало отступает — хотя бы на миг. Прежде чем, насладившись его ртом, она опускает его на простыни, словно боясь сломать, и сжимает его бёдра своими, чувствуя, как его сердце бьётся в унисон с её.

После он спит спокойно, и его лицо расслаблено, как у ребёнка. Она смотрит на него и думает: «Если это слабость, то почему она кажется такой правильной?»

В коридоре тихо, лишь где-то далеко смеются гости таверны, а она всё не может отвести взгляд от его спокойного дыхания. И в этой тишине она осознаёт: его жажда близости — не слабость, а самая человеческая часть его существа, та, что выжила вопреки всему.

Фрагмент письма, сложенный и использованный в качестве закладки в одном из нескольких томов, отправленных университетом Тантора в Пси-корпус:

[Штамп: «Передано через канал „Ворон“ 12.07.2451»] [Пометка: «Строго конфиденциально. Уничтожить после прочтения»]

...Прямой перевод был бы «Пустой сосуд», хотя, как и в случае со многими терминами на Унн, истинное значение гораздо сложнее.

Мой источник ограничен: я не могу встречаться с дракхами напрямую. Но через сложную сеть посредников мне удалось поговорить с одной из отступниц — бывшей послушницей храма Третьего Клинка. Она описала это как «ментальное состояние открытости истине».

Под этим дракхи подразумевают своё обучение служению Древней Богине: это не просто знание, а полное растворение эго в воле Богини. Она говорила, что в момент просветления послушник чувствует, будто его кости становятся прозрачными, а мысли — чужими.

Когда я стал настаивать на подробностях, она замолчала, потом провела рукой по лицу, словно стирая что-то, и сказала:

— Для послушника это путь. Для пленника — дверь в небытие.

Оказалось, что хотя термин «Пустой сосуд» может использоваться для описания состояния ума, достигаемого усердным изучением Свитков Богини, «Зеркало» чаще применяется к тому, что дракхи на службе Унн делают с непокорными пленниками.

Это не метафора. Они буквально разрушают личность: через голодание; через повторение мантр до полного отключения сознания; через «танцы забытья», где тело движется, но разум уже не принадлежит человеку.

Методы варьируются — от психоактивных отваров, вызывающих амнезию, до ритуалов, где пленника заставляют смотреть в отполированные до зеркального блеска щиты, пока он не начнёт видеть в них не себя, а послания Богини.

— После этого, — сказала она, — человек становится прозрачным. В него можно вложить любую истину. Он будет верить, что это его собственные мысли.

Я спросил, как отличить «добровольное» состояние от насильственного. Она лишь усмехнулась:

— А разве это важно? В конце оба — пустые сосуды.

Бумага, на которой написано письмо, тонкая, почти просвечивает. Почерк неровный, будто автор писал в спешке или при плохом освещении. В нескольких местах видны пятна — возможно, от воска или чая.

Слова «Пустой сосуд» подчёркнуты трижды. А рядом, на полях, приписка карандашом: «Проверить: есть ли аналоги у Пси-корпуса? Особенно в экспериментах с „зеркальными“ субъектами».

Конечно, эта концепция вызывает тошноту, но я не могу отвести взгляд. Как учёный, я обязан изучать даже то, что разрушает душу.

И если это правда, то методы Унн куда ближе к Магии Крови, чем мы думали. Это меняет всё: если «Зеркало» — не просто метафора, а технология подавления воли, то как много субъектов уже прошли через это? И кто решает, какие «истины» будут вложены в их разумы?

[Подпись: (неразборчиво)]

Через несколько дней Пророчица забирает Дайлена на какое-то задание. Говорят, в руинах варлов пробуждается что-то древнее — возможно, ключ к понимаю Отражений.

Обычно подобные исследования вызывают у Дайлена приступы оживления. Но в этот раз, когда Дакейра провожает его до ворот, его плечи опущены, а взгляд скользит мимо неё. Он выглядит усталым и опустошённым.

— Ты слишком много работал, — предполагает Дакейра.

— Зато я нашёл то, о чём ты просила, — отзывается Дайлен и позволяет ей поправлять на себе плащ, в то время как промозглый осенний ветер Дамаста треплет его волосы.

Она чувствует, как он дрожит — не от холода, а от внутреннего напряжения. Когда она накидывает плащ на его плечи, он на миг закрывает глаза, вдыхая запах воска и её кожи. Игривая искорка — как вспышка света в тёмной комнате.

— Берегись, дракха. Кругом полно шпионов, кроме тебя. Что подумает Унн, когда узнает, как ты заботишься о своём... — он резко замолкает, и его взгляд гаснет. Унн не терпит слабости. Даже забота может быть истолкована как измена.

Поэтому Дакейра, которая уже заготовила резонный ответ, что просто играет роль, тоже молчит, так и не ответив.

— Будь осторожен, — только и говорит она, приглаживая его волосы. Её пальцы задерживаются на его виске, чувствуя биение пульса.

Дайлен фыркает и поднимает бровь:

— Что заставило тебя думать, что со мной что-то может случиться?

Дакейра молчит, серьёзно глядя на него. Это на самом деле вопрос. Потому что за всё время, что они вместе, она ни разу не видела, чтобы Дайлен позволил себя достать. Ни разу — кроме того единственного, когда он попал в плен.

Он действительно великолепный маг: однажды остановил песчаную бурю одним словом, в другой раз заставил тени говорить. Но сейчас в его глазах — не сила, а усталость, будто Зеркало внутри него начинает побеждать.

Дакейра вздыхает.

— Поговорим об этом потом. Если захочешь, — она колеблется. Ей хочется запомнить его таким — живым, а не тем, кого Зеркало может стереть. — Можно тебя поцеловать?

Дайлен с удивлением смотрит на неё. Его пальцы сжимаются в кулак, будто он борется с чем-то внутри себя.

— Я имею в виду... Это не помешает твоему флирту с кем-нибудь... там.

— Всегда, — обрывает её на полуслове Дайлен и первым тянется к её губам.

Его губы холодные, но прикосновение обжигает. Ветер подхватывает её волосы, а где-то вдали кричат птицы — будто мир на мгновение замирает, чтобы дать им этот миг.

Дайлен уезжает, и, к собственному удивлению, крепость в этот раз кажется Дакейре не просто пустой — стены словно раздвинулись, оставив её одну в этой громаде.

Возможно, дело просто в том, что наступила осень, а воздух пропитан запахом сырого камня и увядающих листьев. А ещё — её постель холодит кожу, как если бы ночь сама отстранилась.

Раньше это было игрой. Теперь игра кажется пустой.

Раньше она легко находила себе добровольного раба на несколько часов. Она оценивала их по взгляду: кто выдержит дольше, кто не опустит глаз под её пристальным вниманием. Это было игрой — быстрой, яркой, как вспышка огня в камине.

В конце концов, дракхи были своего рода извращённой сексуальной фантазией для многих мужчин. Они приходили, дрожа от страха и возбуждения, готовые доказать, что достойны её прикосновения.

Она привыкла к разнообразию, как привыкают к острой пище. Но теперь вкус изменился.

Сейчас ей неприятна одна эта мысль. При воспоминании о чужих руках на своей коже её передёргивает. Это больше не возбуждает — это оскорбляет.

В конце концов, воин вправе привыкать к одному оружию.

Он не такой, как остальные: он смеётся, когда она злится, и не боится говорить то, что думает. Его пальцы помнят каждую линию её тела, а голос — тот, что она ждёт услышать в тишине.

В этом нет ничего такого. Ничего такого в том, что ей всё меньше хочется делить его с миром. Ничего такого в том, что его отсутствие оставляет в ней дыру, которую не заполнить ни одним огнём, ни одним чужим телом.

Раньше она выбирала по силе взгляда. Теперь ей важен его смех. И это пугает её — насколько всё изменилось.

Она пытается занять себя мыслями о деле и, в частности, о происхождении Отражений и Ордена, которые как будто бы связаны между собой. И именно поэтому она отправляется в библиотеку, в закуток, который обустроил для себя Дайлен.

Даже если Дайлена там нет. И абсолютно точно не потому, что его нет ни в одном другом месте в крепости.

Ниша защищена барьером — он мерцает, как мыльный пузырь, но прикосновение к нему вызывает онемение пальцев. Защита от любопытных, но не от неё.

Дайлен никогда не скрывал, как его обойти: он доверял Дакейре как самому близкому человеку. Достаточно провести рукой по невидимому шву, и барьер рассыпается искрами.

Поэтому она легко оказывается внутри.

Дакейра на самом деле не знает, пришла ли она просто проверить это место или действительно надеется разобраться в записях Дайлена без самого Дайлена. Однако, оказавшись здесь, она берёт в руки раскрытую тетрадь и начинает листать.

Есть две вещи, которые заставляют кровь застыть в жилах.

Во-первых, сам факт, что тетрадей две.

В одной — изысканная вязь эльфийских рун с красивыми виньетками и бесполезными росчерками, по которым хочется проводить пальцем и которые должны бы занимать при письме несоразмерно много времени, мешать. Это тетрадь Дайлена.

Бумага пахнет воском и чернилами, страницы гладкие, как шёлк. Кроме записей по истории и физических формул, в ней забавные цитаты на полях и зарисовки того, что происходит во дворе.

На одной из страниц Дакейра находит себя — в бальном платье, которого не носила никогда в жизни, зато с рогами и крыльями. Рисунок выполнен с нежностью: линии плавные, будто он вспоминал её улыбку. После этого она быстро откладывает тетрадь.

В другой тетради — убористый почерк раба. Ничего лишнего, и все записи очень легко разобрать: листы шершавые, будто их трогали тысячи рук. Буквы врезаны в бумагу, как приказы.

На мгновение Дакейру даже посещает мысль, что они адресованы ей. Эту тетрадь Дакейра начинает методично листать, хотя по позвоночнику пробегает ледяная капля от каждой строчки.

Раб никогда не перестаёт наблюдать. Это почти дневник, написанный его рукой. Это тот отчёт, который она давно уже должна была у него спросить.

Записи не хаотичны — они складываются в схему, будто он пытается взломать собственный код. Ближе к концу записи начинают откровенно пугать, потому что в них всё чаще фигурируют слова «Зеркало» — то, что Унн вживили ему в сознание, — и «Пустой сосуд» — состояние, к которому они стремятся.

У Дакейры не остаётся сомнений в том, что Раб исследует самого себя. Она внезапно понимает, почему Дайлен выглядел таким уставшим в их последнюю встречу. Вряд ли в эти дни он вообще спал. Когда исследования не ведёт он, это делает Раб.

Она закрывает тетрадь, но пальцы дрожат. Теперь она знает: Дайлен не просто устал. Он сражался — и не с внешними врагами. Он пытался понять, кто он на самом деле.

Когда к концу недели Дайлен возвращается в крепость — заметно посвежевший и в приподнятом настроении, с чем-то неуловимым в глазах, будто наконец нашёл ответ, — Дакейра, ещё издалека наблюдая за приближением кавалькады аэробайков, думает о том, что должна с ним поговорить.

Она хотела спросить о дневниках, о том, что он обнаружил в своих записях, но...

Она точно собирается это сделать, когда спускается по лестнице к открывшимся воротам. И когда наблюдает, как Дайлен — в трофейном кожаном плаще, который пахнет дождём и металлом — спрыгивает с мотоцикла.

Это завораживающая картина. Он всегда был хорош. И всегда оставался сыном князя. Но теперь, когда в нём есть сила и свобода, Дакейру парализует.

Он вернулся посвежевшим потому, что эта поездка стала для него глотком воздуха. Впервые за долгое время он отправился за пределы крепости без Дакейры, без постоянного контроля, без тягостного ощущения, что в любой момент его могут взять «на поводок». В этой поездке он как никогда сблизился со своей истинной частью — «Дайленом», а не рабом, не отражением чужой воли.

Она хотела спросить о руинах, о том, что он нашёл, но слова растаяли, когда он улыбается. Дакейре очень, очень нравится такой Дайлен — свободный, сияющий, словно отблеск звёзд в ночном небе. Она не хочет портить этот момент допросом, не хочет возвращать его в мир тревог и записей.

Она так и стоит, пока Дайлен не оборачивается к ней с широкой улыбкой на губах. Его взгляд становится слегка тревожным, когда их глаза встречаются, но улыбка не гаснет. Он лишь закусывает губу и чуть опускает ресницы.

Откровенно говоря, Дакейра уже не помнит, о чём они должны были разговаривать. Она просто шагает к нему и накрывает его губы поцелуем. Её пальцы тонут в его волосах, а губы ощущают солёный привкус ветра.

Из его горла вырывается звук, похожий на рыдание, а тело изгибается, словно пытаясь слиться с ней.

А потом, когда у них заканчивается дыхание, он отстраняется лишь настолько, чтобы соприкоснуться с ней лбами и тяжело дышать, касаясь горячим воздухом её губ. Это не первый их поцелуй, но впервые она чувствует, будто падает в бездну, откуда нет возврата.

— Если всё прошло хорошо — за это надо выпить, — предполагает Дакейра. Где-то за их спинами смеются стражники, а она наблюдает за ними через плечо «своего» эльфа.

Дайлен быстро качает головой и, подняв свои густые чёрные ресницы, смотрит на неё — глаза в глаза, в упор.

— Я бы лучше согрелся. С тобой. Вдвоём. Там, где никто не увидит, как я теряю себя.

Дакейра ухмыляется и почти тащит его в сторону своей спальни.

Они принимают ванну. Вода почти обжигает, но они не отстраняются, будто хотят раствориться в этом тепле. Потом их тела сливаются в ритме, который знают только они двое — медленном, как течение реки, и таком же неизбежном.

После они снова принимают ванну. В воздухе пахнет лавандой и мокрым деревом, а плеск воды смешивается с их дыханием.

Проходит несколько часов, прежде чем Дайлен признаёт, что достаточно согрелся для разговора. Он медлил, потому что боялся разрушить это мгновение правдой. Но молчание становится тяжёлым, и ему кажется: она ждёт.

Они всё ещё лежат вместе в горячей воде: Дакейра откинулась на бортик и широко расставила бёдра; её пальцы медленно рисуют узоры на его плече. Дайлен прислонился к её груди между её ног, откинул голову ей на плечо — его дыхание щекочет её кожу.

В комнате полумрак. Только свеча дрожит на краю ванны, отбрасывая тени на каменные стены. Где-то далеко стучит дождь по крыше, будто отсчитывая секунды до его слов.

— Я должен тебе сказать, — начинает он, сжимая её руку под водой, не глядя, но чувствуя ответное пожатие. — То, что я нашёл в руинах... Зеркало шептало мне ночью. Оно знает больше, чем я хотел бы слышать.

Дакейра не отвечает сразу. Она проводит пальцем по его ключице, будто запоминая линии, а потом тихо спрашивает:

— И что оно сказало?

— Наверное, я должен рассказать, что узнал, — предполагает он.

— И как прошла поездка, тоже можешь рассказать, — Дакейра задумчиво перебирает его влажные волосы. Её пальцы задерживаются на шраме у виска, будто проверяя, не стал ли он горячее.

Дайлен принимается за рассказ. Он начинает с руин: описывает каменные плиты с символами, которые светятся при прикосновении, и странный гул, идущий из-под земли.

Потом переходит к главному:

— Мы нашли там... Зеркало. Пророчица сказала — только мне — что по эльфийским легендам оно может служить дорогой, вести к другим таким же. Мы исследовали его допоздна, я уснул, прислонившись к витой раме. И во сне... оно назвало имя. Имя того, кто создал руины.

Его голос дрожит.

Дакейра кивает, но мысли её где-то между его словами и тем, как его пальцы сжимаются в кулак при упоминании Зеркала.

Она вяло откладывает в голове информацию, которую нашли в руинах: схемы энергетических потоков, странные формулы, напоминающие заклинания. В основном это чисто профессиональная информация, и она мало что добавляет к общей картине, хотя Дайлен и подаёт её так, как будто это целое открытие.

Но её волнует не логика данных, а то, как он вздрагивает, когда ветер бьёт в окно, словно слышит в этом звуке эхо голоса из руин.

Свеча догорела, оставив на бортике ванны лужицу воска. В щели окна свистит ветер, принося запах приближающейся грозы.

Она хочет спросить: «А что, если Зеркало не просто шепчет, а управляет тобой?», но боится разрушить хрупкое доверие. Вместо этого говорит:

— Ты уверен, что это не оно заставило тебя найти тот свиток?

Дайлен замолкает. Его рука на мгновение замирает на её запястье, а потом медленно отпускает.

— Если бы я знал, — шепчет он.

Потом он замолкает и резко переходит к другой теме:

— Что касается Ордена Серой Мглы... Я нашёл некоторые упоминания об их первых появлениях. Все знают, что они в основном говорят о борьбе с отражениями и первыми предвещали грядущий коллапс. Но это больше слухи, чем реальность. Они также не скрывают — хотя никто и не обращает на это внимание — что «пришли из другого мира».

— Из того, что отражения? — задумчиво переспрашивает Дакейра. Её пальцы скользят по его плечу, будто пытаются нащупать невидимые нити, связывающие его слова с реальностью. Это могло бы помочь связать наблюдения воедино.

Дайлен качает головой.

— Нет. Не так. В основе их самомифа — легенда о странниках между мирами. Их было девять, и они путешествовали, чтобы познавать и обучать. Пока не наткнулись на мир... Где их поняли не так. Одни из Странников были уничтожены, другие изгнаны за грань миров.

Он замолкает, взгляд уходит куда-то вдаль, словно видит перед собой древние свитки.

— Они древнее драконов. Древнее эльфов и, возможно, ровесники варлов или ещё древнее них.

Её сердце пропускает удар. Древнее драконов? Это меняет всё. Если Странники старше, то откуда они взялись? И что ещё скрыто в тени истории?

Дакейра задумывается.

— Ты считаешь, это правда?

— Я достаточно уверен в том, что Орден основал некто, кто считает себя одним из них. Этот орден носит имя Тэрс Мадо и занимается практически тем же, чем занимались их праотцы. Тэрс Мадо — это не просто орден, а своего рода хранители памяти о Странниках. А Орден Серой Мглы... их оперативное крыло, которое создано для исследований других Вселенных и столкнулось с Отражениями. Скажем так, это их ветвь. Которая специализируется на Отражениях.

Она пытается сложить пазл: Странники → Тэрс Мадо → Серая Мгла → Отражения. Если это правда, то всё гораздо масштабнее, чем они думали.

— Тэрс Мадо, — повторяет она. — Я попробую о них разузнать.

Дайлен кивает.

— Что касается Отражений — то это для них довольно новая хворь. В мире, где были основаны Тэрс Мадо, началось возрождение Странников буквально несколько десятилетий назад. Есть редкие труды... Один отрывок гласил: «Девятеро пришли, но лишь трое остались. Их сила — в зеркалах, их проклятие — в отражении».

Я видел только отрывки цитаты внутри других трудов. Их авторы принадлежат к некоему ордену Эцин, и, как я понимаю, они с Тэрс Мадо враждуют между собой.

Так вот, есть версии, что Отражения стали порождением сконденсированной, собранной за века, а теперь выпущенной на волю силы Странников.

В комнате полумрак, только лампа бросает дрожащий свет на его лицо, подчёркивая тени под глазами — следы бессонной работы.

— В общем, — он слегка расстроено посмотрел на Дакейру, — я не уверен, что это то, что тебя на самом деле волновало.

Она видит, как он сжимает кулаки, будто винит себя за недостаток ответов. И тогда решает: сейчас не время для вопросов. Сейчас время — для тепла.

Дакейра проходится шершавой ладонью по его гладкому обнажённому плечу, и Дайлен прогибается, подаваясь под ласку. Так что Дакейра, на мгновение задержав дыхание, наклоняется и целует его в изгиб плеча.

— Ты молодец, — только и отвечает она.

В купальне повисает долгая, плотная тишина, которая могла бы казаться уютной, если бы не мысли о призраках прошлого, о Зеркалах в любых из значений, о том, как это всё связано с ним.

Её руки исследуют линии его мышц, задерживаясь на шрамах, как будто пытаются прочесть в них историю. Она вспоминает шрамы, которые были на нём сразу после плена. Сейчас всё затянулось, она может нащупать только один, возле верхнего позвонка. Это сделала не она. Кто-то до неё успел причинить ему боль.

Её пальцы скользят по шраму, и в этот миг он вздрагивает. Она замирает, но он лишь тихо выдыхает, позволяя ей продолжить.

— Я... Я бы хотела, чтобы его не было, — шепчет она. Она не знает как ещё сказать о том, что она думает о сёстрах, которые причинили ему боль. Что ещё сказать, потому что на самом деле где-то глубоко внутри, неправильная, неприемлемая ни для Унн, ни для Ядра частица её души думает о том, что они никогда бы не встретились, если бы не этот шрам. Её голос тонет в плеске воды и далёком гуле ветра за окном.

Дайлен приоткрывает глаза, смотрит на неё сквозь ресницы, но не отстраняется. В его взгляде — смесь боли и благодарности.

Он дёргается, когда она задевает его когтями, и тут же, шумно выдохнув, укладывается назад. Его кожа горячая под её ладонями, а в воздухе пахнет розмарином и тёплой водой.

Она проводит по шраму ещё раз, медленнее, и думает: «Этот шрам — не моя вина. Но я всё равно должна защитить его от прошлого».

Она хочет спросить: «Кто это сделал?», но боится, что ответ разрушит хрупкое спокойствие. Вместо этого шепчет:

— Я здесь.

— Дайлен, — наконец произносит Алира.

Она всё ещё не может забыть те два дневника, что видела в его укромном уголке: изысканные эльфийские руны рядом с убористым почерком Раба. Что скрывается за этой двойственностью? Она должна понять, пока не стало слишком поздно.

Его голова запрокинута так резко, что на шее проступают жилы, будто он пытается разглядеть в её глазах ответ. Дайлен вопросительно смотрит на неё.

Но Алира никак не может сформулировать вопрос. Она хочет спросить о том, что он записывает в обеих тетрадях, о раздвоении его сознания, но боится, что правда разрушит то хрупкое равновесие, что установилось между ними.

Она не может придумать, как проверить, что Дайлен знает о происходящем, не выдавая ничего. Она беспомощно думает, что должна поговорить с Рабом. И вместо этого спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь? Перед отъездом ты был... не похож на себя?

Он резко отворачивается, но плечи остаются напряжёнными, словно он ждёт удара. И его руки перехватывают её запястье — не грубо, но так, что она понимает: он не даст ей уйти. Он практически заставляет обнять себя поперёк живота.

— Тяжело, — после долгой паузы глухо говорит он. — Здесь — тяжело. Тело ещё помнит... Мышцы ноют от долгого пути... До того, как я покинул королевство... Я не знал, что мне могут не нравиться Зеркала.

Он замолкает, и не смотря на обжигающее тепло горячей воды по спине Дакейры пробегает холодок.

— Эти голоса, эти образы — они то тают, возвращаются. Иногда кажется, что я распадаюсь на части, и не знаю, какая из них настоящая. Но я что-то не помню, чтобы когда-то было легко.

Она молчит, и только спустя какое-то время понимает, с какой нечеловеческой силой стиснула его плечо. Шумно выдохнув, Дакейра заставляет себя разжать пальцы, на бледной коже остались маленькие лунки, но Дайлен как будто вовсе не заметил боль.

Они всё ещё лежат в ванне, и тёплая вода, которая раньше дарила покой, теперь кажется ей ловушкой.

В полумраке комнаты мерцает пламя одинокого светильника, отбрасывая дрожащие тени на мокрые плитки стен. Где-то за окном шумит дождь, заглушая её сбивчивое дыхание.

Ей абсолютно не нравится, как прошёл этот разговор. Она резко разворачивается, пытаясь приподняться из воды, но его рука всё ещё держит её запястье. На мгновение Дакейра замирает, разрываясь между желанием уйти и необходимостью остаться, а потом медленно опускается обратно в воду.

Князь Айрад становится для неё полной неожиданностью. Князь Айрад — тот, кого она надеялась никогда не встретить на этой планете. Его появление означало, что игра вышла на новый уровень, где ставки — не только их жизни.

Дакейра сидит в баре «Психическое сияние» и смеётся, а её девчонки — в кожаных куртках с вышитыми когтями — орут так громко, что заглушают музыку: смесь техно и древних дракхийских напевов, вибрирующую в костях.

И в это мгновение Дайлен врывается в дверь, как стрела, падает перед ней на колени и прижимается к бедру так, словно хочет зарыться под кожу дракхи. Ей требуется всего мгновение, чтобы понять: это не Дайлен.

Она хватает его за локоть, её пальцы впиваются в его кожу.

— За мной, — бросает она через плечо, и толпа расступается, чувствуя её решимость.

Она поднимает его, говорит остальным что-то о том, что им нужно побыть наедине, и отводит эльфа в угол.

В углу, за тяжёлой бархатной шторой, пахнет пылью и старым вином. Свет от одинокой лампы дрожит, рисуя тени на его бледном лице.

— Докладывай.

— Отец Дайлена, — произносит Раб ровным, почти безразличным тоном, будто читает сводку погоды. — Это... это невозможно. Я... я не знаю, что делать. Приказывай, Тень Луны! Только не оставляй меня одного...

Ну, блядь.

— Мне нужен Дайлен прямо сейчас. Приведи истории в соответствие.

Дайлен солгал — это нормально. Он солгал, потому что не хотел, чтобы его нашли. А теперь Дакейра понимает: он не просто сбежал. Он бежал от ритуала магии крови, от попыток отца установить контроль над его сознанием. От того, что в итоге с ним всё равно сделали... И то, что князь Айрад нашёл его здесь, — катастрофа.

— Что он сделал, когда увидел своего отца?

— Я ударил его парализующим заклинанием и убежал, — выпаливает Дайлен, его голос срывается, руки трясутся. — На глазах как минимум у дюжины свидетелей, включая Пророчицу. Демоны! Он нашёл меня, нашёл меня! Как, разбери его демоны, он меня нашёл?!

— Рада, что ты вернулся, — Дакейра невольно улыбается.

Её сердце сжимается от боли за него, но в то же время она чувствует тёплую волну благодарности: несмотря на всё, он пришёл к ней. Он всё ещё доверяет ей.

Отец Дайлена... Это слишком опасно. Если он нашёл его здесь, значит, знает больше, чем они думали. Но она не позволит страху парализовать их.

— Что бы тебя ни беспокоило, я не позволю этому случиться. Если ты хочешь, чтобы он остался здесь — я это устрою. Если ты хочешь, чтобы он убрался и никогда не возвращался — уверяю, я справлюсь.

— Я справлюсь, — повторяет она, но в её глазах мелькает тень сомнения. Она уже знает: чтобы защитить его, придётся пойти на риск.

Вскоре появляется Лея. Лея — глава разведки крепости, одна из ближайших советников главы крепости Пророчицы. Её слово имеет вес, а решения редко подвергаются сомнению.

— Дайлен.

— Пусть радуется, что я не додумался его поджечь! — его голос срывается в хрип, он всё ещё обнимает Дакейру, а в глазах мелькает ярость, которая, если она и наиграна, просто поражает. — Чего он вообще хочет?

Лея холодно смотрит на него. Её взгляд — как лезвие, не даёт отвести глаз.

— Видимо, поговорить с сыном.

— Скорее всего, он с «Реваншем», — говорит Дайлен, сжимая кулаки. — Вероятно, это ловушка. Пророчица должна провести суд и вынести приговор.

— Пророчица, — говорит Лея, — выслушивает версию князя Айрада. Думаю, она хотела бы услышать и твою.

— Она может сделать это, не заставляя меня приближаться к отцу, — замечает Дайлен. Он знает: если Пророчица выслушает отца, всё будет кончено. Его слова — пыль против княжеского авторитета. — Кроме того, я надеюсь, ты не оставила его наедине с Пророчицей. Не доверяйте ему.

— Кастор и Вева тоже там, — отзывается Лея. — Это не просьба, Дайлен.

— Разбери вас демоны! — он цедит сквозь зубы, глубоко вдыхает, пытаясь унять дрожь в руках. — Алира пойдёт со мной. Она — единственная, кто может распознать ложь. Если Пророчица будет слушать, то пусть слушает правду.

В комнате пахнет воском и старым пергаментом. За окном — глухой шум города, но здесь, в этом углу, время будто остановилось.

Судя по всему, они собрались в кабинете командора Кастора — и это разумно, ведь он находится вдали от посторонних глаз, и там полно бывших пси-контролёров.

Дайлен стоит у окна, спиной к свету, а его отец — напротив, в кресле командора. Лея и Вева — по бокам, как стражи. Дакейра — в тени, у двери.

Князь клана Айрад — это более зрелая и сухощавая копия Дайлена. И как только он видит Дакейру, вскакивает на ноги:

— Ты!.. Что ты сделала с моим сыном, уннская тварь?

Лея заставила Дайлена снять орб-усилитель. Князь, очевидно, был обезоружен таким же образом. Дакейра подозревает, что это главное, что останавливает своего рода шоу с огненными шарами, готовое вспыхнуть здесь и сейчас.

В кабинете пахнет старым деревом и пси-энергией. На стенах — карты с отметками заражённых зон, на столе — кристалл-регистратор.

— НЕ НАЧИНАЙ! — вместо этого рычит Дайлен.

Он сжимает кулаки, когда отец говорит о «твари», но тут же расслабляет пальцы, будто напоминая себе: это не стоит гнева.

— Я собираюсь сделать это быстро: да. Он мой отец. Он планировал выжечь мне мозги, чтобы сделать послушным, я узнал об этом и сбежал. Дакейра помогла мне пересечь границу.

При упоминании тауматургии Алира резко втягивает воздух, Вева приподнимает бровь, а Пророчица медленно трёт переносицу.

Дракха теперь знает немного больше, но Алира, наёмница — только то, что «тауматурги — зло, Айрад — зло, Дайлен — сбежал».

— Погоди, тот парень, от которого ты убегал... Твой отец?

— Вы не поверите, какую ложь эта тварь вбила в голову моего сына, — говорит магистр Айрад с кислым выражением лица. — Наследник дома Айрад, его родовой амулет, его право первородства — всё оказалось в руках уннской шпионки, а теперь... это, — он указывает на Дакейру.

Ах, демоны. Почему никто не подумал о том, как Унн мог бы использовать право первородства наследника Айрадов и какова вероятность того, что кровавые эльды сотрут их в порошок только за это?

Дакейра чувствует, как внутри всё обрывается. Он не просто сбежал — он переписал их правила. И сделал это без неё.

Она видит, как Пророчица задумчиво хмурится. Всё может обернуться плохо.

Но Дайлен лишь усмехается в ответ.

— Тебе бы этого хотелось, не так ли? Что угодно, лишь бы не признавать свою вину. Я продал свой амулет... — отец бледнеет — и, вероятно, именно так он попал к уннам, а на Эдем отправился по собственной воле — надеюсь, ты заметил, что мои губы не зашиты, — он бросает взгляд на Лею. — Леди Найт, мы собрались вот для этого? Время выбрано неудачно, но, думаю, мы всё прояснили.

Лея кивает.

— К сведению всех присутствующих, мы с Дайленом уже некоторое время обсуждаем возможность того, что он покинет «Стальные шипы» и присоединится к Ордену Мглы в качестве независимого агента. Он уже выполнил для меня несколько небольших поручений, по большей части в то время, пока леди Дакейра отсутствовала в Цитадели.

Он... Что?!

Она смотрит на него, пытаясь найти хоть тень сомнения в его глазах. Но там — только холодная решимость. Дакейре нет нужды изображать удивление. Да, она давала Дайлену пространство для импровизации, довольно много пространства. Обычно импровизация всё же не означает откровенный... срыв с поводка.

— Ничего личного, — говорит ей Дайлен. — Но мне очень нравится Небесная Цитадель, и я не стремлюсь к жизни наёмника в долгосрочной перспективе. Орден может предоставить мне возможности — правда, выбор вин оставляет желать лучшего. Я не собираюсь возвращаться в Тёмное Королевство, но мне больше не нужно будет прятаться в твоей тени каждый раз, когда мимо проходит пси-контролёр.

— Потрясающе, — комментирует Вева, главная зарегистрированная псионка Цитадели, стоя позади Командора Кастера и незаметно направляя руку с браслетом-усилителем в сторону магистра Айрада. — Кажется, я одобряю твой жизненный выбор. Кто-нибудь, запишите эту дату — такое может больше не повториться.

— Дайлен... — пытается сказать его отец, но безуспешно.

— Возвращайся в своё поместье, отец, — говорит Дайлен без тени эмоций. — Я именно там, где хочу быть.

Пророчица молчит, но её пальцы постукивают по подлокотнику — единственный знак, что она слушает.

Затем он вежливо кланяется Пророчице, разворачивается на каблуках и уходит.

Дакейра не пытается его остановить. Она смотрит на дверь, которую он закрыл. В горле — горечь.

Это конец чего-то. Или начало?

В ту ночь она снова встречается с Дайленом — после нервного разговора с Пророчицей, во время которого Дакейра за десять минут наговорила больше лжи, чем за последние три месяца, и после того, как князя Айрада вроде бы вежливо выпроводили из помещения.

Хотя он был не в восторге, и хотя Бритва решила вмешаться в самый разгар, всё обошлось без кровопролития.

Это произошло случайно — по крайней мере, со стороны Дакейры. Они сталкиваются в коридоре Цитадели, который кажется слишком удобным и пустым, чтобы это было просто совпадением.

Коридор пуст, но в воздухе витает запах ладана и металла. Свет факелов дрожит, создавая иллюзию движения в тенях. Где-то вдали слышны шаги стражи, но здесь — тишина.

Она замирает, увидев его. Он стоит в тени, но глаза горят, как угли.

— Что ж. У меня бывали дни и похуже, — говорит Дайлен, а затем добавляет: — Ты злишься из-за того, что я ушёл? Я не так планировал тебе об этом сообщить.

Его голос звучит искренне. Он мягкий и немного неуверенный.

— Прости меня, — вот всё, что срывается с губ Дакейры. Она понимает: её ложь — это не защита, а стена, которую он теперь разрушает. — Ты знаешь, что я сожалею?

— Почему... сожалеешь? — спрашивает Дайлен. — Ты никогда не делала ничего такого, за что нужно было бы просить прощения, — он подходит ближе, его взгляд мрачен и неподвижен. В уголках губ мелькает усмешка, которой она не видела раньше.

Внезапно его тон меняется.

— Только не со мной, дракха. Ты ведь не запуталась в своих историях, не так ли?

Кто-то смотрит на неё из этих тёмных глаз. Не Раб. Не Зеркало. Не «Дайлен», которого она нарисовала в этом зеркале. Кто-то другой.

Его взгляд становится стеклянным, голос теряет интонации. Он явно недоволен.

— Кто ты такой?

— Я тот парень, который сбежал из дома. С которым ничего. Плохого. Не случилось, — говорит Дайлен, улыбаясь уголком губ. — Мне нравится эта история. Это моя любимая ложь. Ну, что теперь?

— Да, что теперь?

Его рука непроизвольно тянется к груди, будто он пытается удержать что-то внутри.

— Ты вонзишь клинок прямо в это сердце? Тебе будет непросто сделать так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Он — псионик. Эльф крови. Возможно, самый опасный из всех в этой крепости. И Дакейра должна...

— Это зависит от... Что ты собираешься рассказать своему новому ордену? Правду?

Дайлен смеётся.

— Правду? Что такое правда? Это ты научила меня быть Зеркалом, которое можно наполнить удобной ложью и выдать за правду. Что ж, теперь я буду выбирать ту ложь, которая мне нравится, чтобы наполнять себя ею. Я стану лучшим Дайленом — не тем вечным разочарованием, которое ты сломила, и не той собакой на поводке. Так что нет, я не буду ни с кем говорить о том, чего НИКОГДА НЕ БЫЛО, Дакейра.

— О. Я снова «Дакейра», да? — она задаётся...

— О. Я снова «Дакейра», да? — она задаётся вопросом, понимает ли Дайлен, что он сейчас делает, переключаясь между собой, между мальчиком, у которого есть все причины её ненавидеть, и мужчиной, у которого таких причин нет. Кто в итоге победит? Она даже не может предположить.

Дайлен пожимает плечами и отворачивается, чтобы уйти.

— Если я кому-то понадоблюсь, я буду на святой земле со жрицами, — бросает он через плечо. — Поднимать боевой дух.

Во второй раз Дакейра отпускает его. Она смотрит ему вслед, чувствуя, как внутри разрастается пустота. Это не прощание — это начало чего-то нового, и от этого страшно.

Часть письма, написанная, когда внимание Дайлена рассеялось, — в середине отчёта для Леи о защитных тактиках эльфов крови. Он писал отчёт, но мысли снова и снова возвращались к тому вечеру.

Перо дрогнуло, и строки поплыли... А потом — словно холодный ветер пронёсся в сознании, и чужие слова сами легли на бумагу. Не его слова. Но он не остановил руку. И почти сразу же — уничтоженная панической вспышкой пламени:

«...но, к счастью, маги „Реванша“, как правило, не отличаются богатым воображением, так что знания об этих трёх типах — как щит, который ты сам отказываешься поднять.

Тебе перестанет быть больно, если ты позволишь ей спасти тебя. Почему ты не позволяешь ей спасти тебя? Она — та, кто однажды вытащила его из Тёмного Королевства. Та, кто до сих пор не понимает, почему он отталкивает её. Грязный предатель внутри тебя шепчет: „Она не стоит жертв...“»

Чернила ещё не высохли, когда он подносит пламя к краю страницы. Бумага потрескивает, скручивается, пожирая слова, как голодный зверь.

Если Лея увидит это... если кто-то увидит... Лучше сжечь, чем объяснять.

И всё же — где-то в глубине, за пеленой паники, мелькает: это не я писал. Это был Он.

Когда последний клочок пепла падает на стол, он понимает: это не конец. Это только начало новой лжи. А та вторая тень в его разуме — она всё ещё здесь. Ждёт.

Дайлен начинает больше работать на Лею: его дни теперь расписаны по минутам.

Пара вылазок в Сектор Заката — каждый раз на грани провала, но он возвращается с добычей: обрывки карт, коды доступа, образцы пси-сигнатур.

Много расшифровок записей и кодов кровавых эльдов — часы напролёт за столом, заваленным пергаментами и кристаллами памяти; глаза режет от мерцания рунических проекций, пальцы немеют от холода эльфийских шифров.

Он ловит себя на мысли: это почти как раньше — когда каждое задание было шансом доказать, что он не просто «сын Айрада». Только теперь ставка выше. Теперь за ним не стоит тень отца — а напротив, тень Леи, чья холодная хватка держит его на краю пропасти между «можно» и «нельзя».

В перерывах между заданиями он замечает, как меняется его восприятие. Раньше шифры казались лабиринтом, теперь — пазлом, где каждый фрагмент открывает новый слой лжи. Он начинает видеть связи: между ритуалами эльфов, между именами в списках, между молчанием Леи и её внезапными подсказками.

Но по ночам, когда он закрывает глаза, перед ним снова возникает тот образ — Раб, шепчущий: «Ты думаешь, ты выбираешь? Ты просто следуешь за её тенью». И тогда Дайлен вскакивает, зажигает лампу, хватается за перо — словно пытаясь записать себя заново, пока вторая личность не взяла верх.

Дакейра ничего об этом не говорит. Она сама до конца не может признать, что её беспокойство о Дайлене — больше, чем забота командира о подчинённом. Внутри всё сжимается, но она заставляет себя улыбнуться. Если они увидят её сомнения, это будет конец.

Девочки, конечно, замечают, что они стали меньше времени проводить вместе.

— Не будь с ним слишком сурова, мать, — говорит Крата, её любимая наёмница-теодорка, пододвигая к дракхе полную кружку эля. Её пальцы барабанят по столу, будто отбивая ритм невысказанного вопроса. — Нельзя винить его за то, что он хочет пустить корни. Кроме того, у тебя ещё есть я, со мной нельзя трахаться, но можно поржать и выпить пива.

— Я не собираюсь усложнять ему жизнь, — говорит Дакейра, глядя на своё пиво. В голове крутится: «Если бы я только знала, что с ним на самом деле происходит...» Но вслух она этого не произносит.

Она не может рассказать им про Зеркало, про вторую личность, прячущуюся в сознании Дайлена. Они видят лишь трещины в его поведении — но не разлом внутри.

— И вообще, ты знала об этом?

— Немного, — Крата откидывается на спинку стула, её глаза блестят в полумраке. — Теодоры должны держаться вместе. К тому же у меня нет проблем со зрением.

Дакейра медленно поднимает взгляд, стараясь не выдать, как сильно её задевают слова Краты.

— Что ты вообще имеешь в виду?

Крата потирает подбородок, будто взвешивая слова. В её взгляде — смесь сочувствия и раздражения: она видит, что Дакейра упрямо не хочет замечать очевидного.

— Только то, что если бы ты подняла глаза повыше его задницы, то смогла бы увидеть картину в целом.

Бритва хихикает с другого бока, и даже Грэм, их новый зеленокожий боец, скрещивает руки.

— Он не один такой. Многие бегут от прошлого, — произносит он хриплым басом. В его голосе — тихая уверенность человека, который сам прошёл через подобное.

— С ним всё в порядке? — спрашивает Лавин, присаживаясь к ним. В её тоне — искренняя тревога. Она не знает половины правды, но чувствует: что-то не так.

— Это же был его отец, верно? — отзывается Бритва. — Это тот тип людей, которому я бы с радостью перерезала глотку. Бесплатно.

— Да, — соглашается Дакейра, не обращая внимания на понимающий взгляд Краты. Она хочет добавить: «Это не просто конфликт отца и сына — это битва двух сущностей внутри одного человека». Но слова застревают в горле.

Она не готова озвучить даже себе, насколько глубоко её тянет к Дайлену — не как к подопечному, а как к мужчине, который балансирует на грани безумия.

— Наверное, так и есть. Он просто выпускает пар.

В таверне «Кровавый клык» пахнет копчёным мясом и хмелем. За их столом — пятно света от лампы, а вокруг — полумрак и гул чужих разговоров.

Когда разговор переходит на другое, она делает глоток пива. Оно кажется безвкусным.

Она знает: молчание — не решение. Но что ещё остаётся? И главное — как защитить его, если даже он сам не понимает, от чего именно его нужно спасать?

Со стороны это выглядит так, как будто Дайлен пытается впихнуть в каждый день как можно больше жизни, наплевав на последствия. Он будто пытается надышаться жизнью перед тем, как опустится занавес. Или это попытка доказать, что он больше не тот, кем его считали?

Дакейра наблюдает, потому что эти последствия могут коснуться и её, но не вмешивается. Дайлен умеет быть заметным, когда хочет, а Дакейра знает, когда кто-то её провоцирует.

Она сидит в полутёмной каморке, где пахнет пылью и старыми картами. За окном — шум города, но здесь — тишина, в которой звучат только её мысли.

Если бы она следовала протоколу, то должна была бы незаметно связаться с оперативным узлом, сообщить им, что Зеркало сорвалось с поводка, и организовать для Дайлена несчастный случай, когда тот будет на задании — что-то вроде внезапного патруля пси-контролёров, «превысивших полномочия».

Один неверный шаг — и её прикрытие, выстроенное годами, рухнет, как карточный домик. Протокол требует действий.

Но что, если это ошибка? Что, если она предаст не систему, а человека, который ей доверяет?

Иногда протокол не работает, когда ты находишься в гуще событий.

В груди — тяжесть, будто камень, который она не может сбросить.

Дакейра решает дать течению нести её, пока не станет ясно, куда оно приведёт.

Если она не упомянет об Айрадах в своих отчётах, что ж, это останется на её ответственности. Она просто не хочет, чтобы какая-нибудь торопыга из центрального аппарата, не понимающая местных правил, разрушила её долгосрочное внедрение из-за одного псионика.

Это риск. Большой риск.

Но пока она будет молчать. Хотя бы ещё немного.

Заметка для еженедельного отчёта (строго конфиденциально)

Лист бумаги на столе Краты:

«Список поставок для космической крепости Грифон Ут-Кип составлен. Запросы рыцаря-капитана Райдо в основном разумны, но, честно говоря, он как ребёнок, который хочет все игрушки сразу.

Мы не можем отправить столько кораблей в Закатную Зону. Это не просто граница, а ловушка для патрулей. Один неверный манёвр — и ты в гравитационной яме. Ему просто придётся смириться.

Там также было письмо для Дайлена Айрада, предположительно, с благодарностью за его недавнюю помощь. Письмо запечатано воском с гербом Звёздной Гавани — они всегда так, будто боятся, что слова улетят. Жители Звёздной Гавани очень щепетильны в таких вопросах.

Лея проверила письмо. Её пальцы скользнули по бумаге, а потом она хихикнула. Звучало немного страшно.

Лист лежит на краю стола, рядом — чашка остывшего чая и стопка нераспечатанных пакетов. В окне — закат, окрасивший стены в цвет ржавчины.

В общем, письмо Дайлену передадим. Но если Лея хихикает — значит, где-то есть подвох. Надо следить».

— Ты так похожа на Велариона. Ты тоже его друг?

— Что?! — Креон никогда раньше так её не пугал.

Веларион — эльф-маг, чьё имя даже шёпотом произносят с дрожью. Дакейра (под прикрытием — Алира) знала о нём лишь по страшным сказкам, где духи Варпа вьются вокруг его пальцев, как послушные псы.

Для дракх, к коим она принадлежит, сама магия — нечто подозрительное, а духи и Варп — вовсе запредельная, опасная тьма. И теперь это имя коснулось её напрямую. Хорошо, что Креон — дух крепости — кажется, большую часть времени держится на расстоянии от Дакейры.

— Потрудись это объяснить.

Креон делает шаг ближе, и Дакейра невольно отступает. Его голос звучит ровно, но в глазах — вихрь чужих мыслей, которые он то ли читает, то ли сам создаёт.

Если она хоть что-то понимает, все «друзья Велариона» — это грёбаные демоны Варпа.

Она чувствует, как холод ползёт по спине, будто невидимые пальцы касаются затылка. Её что, сравнили с демоном?

— Больно идти против своей природы. Ты всего лишь хотела защитить их — сильная, как морская стена. Я могу принять удар на себя и прикрыть остальных. Но они заставили тебя страдать, чтобы защитить, искалечили, связали, чтобы не было крови.

Они стоят среди руин древнего святилища. Камни покрыты мхом и руническими отметинами, а в воздухе витает запах сырости и чего-то металлического — словно сама земля помнит кровь, пролитую здесь века назад.

Лунный свет пробивается сквозь кроны деревьев, рисуя на земле причудливые тени.

Пророчица, и Вева, её карманная псиона, осматривают трупы агентов «Прогресса» — по крайней мере, Пророчица осматривает, а леди Вева, похоже, выполняет роль надзирателя.

Пророчица поднимает голову, её глаза мерцают в полумраке, будто отражают далёкие звёзды. Вева сжимает сферу магического орба — единственный знак, что она слушает, что её разум начеку.

— Да, ну... иногда то, что приходится делать, выглядит не очень. Ничего не поделаешь, — она втягивает воздух, пытаясь унять дрожь в пальцах, мысленно повторяя: «Я не демон. Я не демон». — Что «он» обо всём этом думает?

— Много чего. Его боль разрывает его на части, и я не знаю, как это исправить. Она никому не нравится, — пальцы Креона сжимаются в кулак, будто он пытается удержать слова, рвущиеся наружу, или, может, сдержать поток чужих мыслей, льющихся в его сознание. — Иногда ему хочется снова стать пустым, без боли, без смятения. Чистым и верным, как клинок. Оружие в твоих руках. Так было проще. Но боль делает его настоящим, поэтому он крепко держится за неё, забывая о том, что должен забыть. Его маска нравится твоей маске.

И теперь она жалеет, что спросила. В голове крутится: «Креон — дух Варпа. Он видит то, что скрыто. И если он говорит это мне, значит, где-то внутри я уже переступила черту».

— Не говори никому о Дайлене, ладно? Это... личное.

Креон кивает.

— Он весь полон тайн. Затаённых и скрытых, покорных и связанных, с подрезанными крыльями.

Когда Креон уходит, Алира остаётся среди руин. Ветер шевелит её волосы, а где-то вдали ухает ночная птица.

Она знает: теперь она не просто свидетель. Она — часть этой истории. И, возможно, часть Варпа тоже.

И теперь она ДЕЙСТВИТЕЛЬНО жалеет, что спросила.

Воспоминания нахлынули, как ледяной поток, вырывая её из настоящего, но в этот момент возвращаются двое других.

Пророчица — потому что она нашла цепной кинжал, который, по её мнению, может понравиться Креону. Она поднимает оружие, и металл блестит в тусклом свете, словно ухмыляющийся рот.

Леди Вева идёт следом, её плащ шелестит по камням. Руины окутаны предрассветным туманом. Камни покрыты росой, а где-то вдали каркают вороны.

Вева с отвращением смотрит на брызги крови на груди Дакейры. Её кожа горит под этим взглядом, и заставляет её чувствовать себя ничтожеством, — и, к счастью, дальнейшее обсуждение этого вопроса прекращается.

(Хотя на самом деле не до конца, потому что «до конца» — это игра в «Защити Ун».

В голове Дакейры звучит голос её Видящей, её Наставницы, той, что осталась далеко в чертогах Тёмной Луны. И она переносится в прошлое — в ту комнату, где пахнет ладаном и воском, где на стенах висят руны, которые она до сих пор не может прочесть.

Наставница делает свои заметки и снисходительно улыбается, когда Наставница обещает защитить её от врагов — смутных, бесформенных призраков, которыми они, по её мнению, являются — но не забывает поправлять её, потому что она должна пообещать защищать всех детей Ун, а не только её.

«Я имела в виду всех Наставниц», — отвечает Дакейра, потому что, когда Наставница поправляет её, это значит, что мысль неверна и её нужно изменить. Наставница принимает эту поправку и нежно гладит её по волосам. Но её пальцы сжимают прядь чуть сильнее, чем нужно.

Это её первая настоящая ложь. Потому что Её Наставница — это Её Наставница, и для неё нет ничего важнее.

«Защити Ун» — говорит Видящая.

«Защити Ун» — её ежедневная реальность, её маска.

Она продолжает «играть», делая вид, что её главная задача — интересы Ун и защита Ун. Но внутри она уже давно перестала понимать себя: её приоритеты теперь иные, её сердце тянется к другим ценностям. И эта первая ложь — эхо внутренней перемены.

В глубине души Дакейра знает: она солгала не просто ради того, чтобы сказать то, что Наставница хотела услышать. Она солгала, потому что её истинные приоритеты никогда не совпадали с догмами Ун. Для Наставницы должен был быть важен Ун — а для Дакейры была важна ЕЁ Наставница.

Ложь оседает в её душе, как камень. Она знает: следующие будут легче.)

Кодовый лист № 47/УН. Для внутреннего круга. Срок действия — до заката.

Заметка, написанная кодовым языком Ун:

«Знак из тени достигнут, путь к огню открыт. Мы продолжим. Жаль терять полезный инструмент, но он не оставил нам выбора. После инцидента в руинах Шадеоха стало ясно: Зеркало больше не подчиняется. Оно растёт. Если Зеркало не устранить, мы, скорее всего, потеряем и дракху. Потерять дракху — значит лишиться глаза в сердце врага. А без глаза мы слепы».

На обороте того же листа — другим почерком. Чернила едва заметны на пергаменте, пропитанном защитным составом. При наклоне буквы меняют цвет с серого на кроваво-красный:

«Я же говорила, что она слишком мягко обошлась с этим басом».

В строке про «бас» перо дрогнуло, оставив кляксу — редкий признак раздражения.

Проклятая Адамантова Цитадель

Люди Пророчицы обследуют крепость, когда внезапно пол уходит из-под ног — и они проваливаются в варп-карман.

Это субпространство, где каждый встречает свои тайные желания и глубинные страхи. Туман здесь плотен, как вода, а воздух пульсирует от невысказанных мыслей.

Кладбище в Варпе — это море серых туманов, где курганы торчат как зубы мертвеца. Воздух пахнет железом и гнилью, а под ногами хрустят осколки чего-то, что когда-то было живым.

Грёбаные демоны Варпа.

Она ненавидит грёбаных демонов.

Оказывается, она ненавидит их ещё больше, когда она сама в Варпе, где нет ничего КРОМЕ грёбаных демонов. Даже стены, наверное, сделаны из демонов. А самый главный из них — самодовольный ублюдок, который любит с издёвкой рассказывать об их попытках найти его.

— Как ты думаешь, «он» когда-нибудь тебя простит? — спрашивает голос. — Как ты думаешь, «он» ещё может это сделать? Ты уверена, что не лишила «его» способности прощать вместе со всем остальным?

Эти слова бьют точно в цель, вскрывая то, что она пыталась спрятать даже от себя.

Она стискивает зубы, пытаясь не дать этим мыслям прорваться наружу. По крайней мере, те, что поменьше, умирают, когда ты их бьёшь. Дакейра умеет справляться с теми, кто умирает, когда ты их бьёшь.

После этого он перебирается к Стелару, затем — к Пророчице. Вероятно, просто ищет слабые места, чтобы понять, что вызовет реакцию.

«Кошмар» — так называют хозяина этого Домена. Того, кто ломает волю без оружия, лишь словами.

Дакейра знает: дракхи добиваются того же, но их методы — сталь и боль. Она понимает, что сравнивает методы так называемого «Кошмара» с методами допроса своих Сестёр и сердце холодеет.

И в этот момент в поле зрения появляется демон — как глоток воздуха в удушающей тьме. Становится не до того, чтобы думать.

Разумеется, Пророчица должна «осмотреть окрестности», как она делает всегда, в каком бы ужасном месте ни оказалась.

О, они застряли в Варпе? Что ж, давайте сделаем крюк, чтобы ОСМОТРЕТЬСЯ. Давайте заглянем на кладбище в этом чёртовом Варпе. Может, там будут ещё демоны — как будто их мало.

Здесь нет демонов, только небольшие ряды курганов, и её взгляд падает на надпись:

Дайлен.

А под именем:

Пустой Сосуд.

Рядом с буквами на наклонном камне написано:

Зеркало.

Несломленный.

Пустой Сосуд... Зеркало... Несломленный...

Эти слова резонируют с чем-то глубоко внутри, обнажая то, о чём он сам, возможно, не догадывается. Что это — отражение его страхов? Желаний? Или подлинной сущности, скрытой даже от него самого?

За этими двумя камнями лежит ещё один, побольше, и она знает, что пожалеет, если посмотрит на него.

Стальная Пантера.

Тень Луны

Дакейра.

«Стальная», — думает она. — «Вы, жалкие ублюдки», — прежде чем опустить взгляд.

Лгунья.

Она сжимает кулаки.

Надпись остаётся позади, но её тень тянется за Дакейрой, как цепь.

Каждый шаг отдаётся эхом в этом странном пространстве, будто само Варп повторяет:

— Кто ты? Кто ты? Кто ты?

Записка на столе Франчески, После Небесной Крепости Арат

(Бумага пахнет дымом и корицей — фирменный знак Леи Найт. Буквы выведены чернилами цвета запёкшейся крови. В углу — едва заметный вензель: переплетённые змеи.)

«...Я, тем временем, выследила поставщика — товар ждёт в доках „Тёмной ладьи“. Используй канал „Серой сети“, если понадобится ускорить доставку. Но, пожалуйста, держи его на крючке — пусть чувствует, что отступать некуда. Его колебания могут стоить нам слишком дорого — ты знаешь, о чём я.

И раз уж речь о поставках... Кстати, угадай, кто получил ещё одно письмо из Цитадели Грифона? Печать с тройным вензелем — такое отправляют только тем, кого хотят либо возвысить, либо раздавить. Для Небесной Крепости Арат это не просто формальность — это сигнал, что игра выходит на новый уровень.

Тебе лучше быть готовой заплатить, когда я выиграю наше маленькое пари. А если ты вдруг забыла условия... что ж, напомню: проигравший отдаёт ключ от хранилища в Квартале Теней.

Знаю, ты любишь играть в благородство, но сейчас не время. Делай, что сказано.

Всё должно быть готово к закату третьей луны. Помни: в наших кругах долги не прощают — ни дружеские, ни деловые».

(Подпись: стилизованная «Л» с змеиным хвостом.)

Неделя прошла с тех пор, как они вернулись из Варпа. Вроде бы трещины в их мире начали затягиваться... По крайней мере, она так думает.

Дакейра занята с Пророчицей, а Дайлен продолжает работать со «Стальными шипами» и подрабатывать на Лею, но... Он словно учится дышать ровно, будто заново осваивает это искусство.

Он стал гораздо меньше пить и болтаться там, где его может увидеть Дакейра, и гораздо больше обсуждать что-то с Кратой — о чём Крата отказывается рассказывать Дакейре.

Она смотрит на дверь, за которой скрылся Дайлен, и чувствует, как внутри растёт вопрос без ответа. Почему он избегает её? Что скрывает за этой новой сдержанностью?

— Если бы он хотел, чтобы ты знала, он бы либо сказал тебе, либо объявил об этом на весь бар, а потом сделал бы вид, что не из-за тебя это сделал, — говорит Крата, качая головой. — У него нет никаких проблем, Мать, ему просто нужно с кем-то поговорить.

— Он мог бы поговорить со мной, — отмечает Дакейра. — Он со мной разговаривает.

«Раньше он всегда так делал».

Крата смотрит на неё с жалостью, которую тут же прячет за усмешкой. Она знает больше, чем говорит, но это не её тайна, чтобы её раскрывать.

Она видит, как Дайлен разрывается между притяжением к Дакейре и страхом снова оказаться в той роли, которую он ненавидит.

— Это не считается разговором, если ты при этом голая, Мать.

Чёртовы умники и умницы.

А где-то в глубине души она понимает: Дайлен чувствует то же самое. Его тянет к ней — но он не может простить ей, что она превратила его в Зеркало. И в то же время он боится, что рядом с ней снова станет Рабом.

Этот внутренний конфликт пожирает его изнутри, заставляя искать убежища в разговорах с Кратой — единственном месте, где он может быть собой, не боясь, что его слабость увидят.

Она отказывается от продолжения разговора и идёт проверить, пришло ли «письмо из дома», которого она так ждала. Эти письма — нить, которая связывает её с Тёмной Луной.

Каждый раз, открывая конверт, она словно касается прошлого, которое одновременно греет и ранит.

Есть. Их два.

Их никогда не бывает два.

Она откладывает в сторону то, которое явно является стандартным отчётом, и осторожно вскрывает другое. Конверт липкий на ощупь, будто его держали в поту. Внутри что-то шуршит — не бумага, а скорее... чешуйки?

Удивительно, какое мерзкое дерьмо можно засунуть в конверт. Она сжимает зубы. Второй раз на те же грабли? Нет уж, спасибо. Но что-то в этом конверте заставляет её пальцы дрожать.

Ну, демоны.

Просто ругательство, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы.

В письме — чёткий приказ прибыть на «Берег штормов» для встречи с контактным лицом Унн. Слова выведены чёрными чернилами, без помарок, словно написавшая их уже предвидела, какой холод они вызовут в её груди.

«Встреча», — думает она с горькой усмешкой. — «Конечно, это никогда не просто встреча».

Приказ повлечёт за собой абсолютно неопределённые последствия. Унн всё ещё не знают, что она «отпустила поводок» Дайлена — что он больше не действует по их указке, что в нём зреет нечто, чего они не смогут контролировать.

И если они узнают... если свяжут её решения с его свободой...

Ей нужно поговорить с Командором. По крайней мере, он знает, что такое «порядок».

Он единственный, кто может помочь ей сыграть на опережение — или хотя бы понять, как обернуть приказ Унн в свою пользу.

И, возможно, найти способ незаметно перевести Дайлена на какую-нибудь другую работу — как можно дальше от Берега Штормов.

Если Унн пронюхают, что он вышел из-под их контроля, они не будут вникать в детали.

Дайлен... ему не надо быть слишком близко к огню. Как это ни глупо, она не может позволить ему стать разменной монетой в игре, правил которой он даже не понимает.

Она складывает письмо, прячет его во внутренний карман. Пальцы всё ещё слегка дрожат, но в глазах загорается упрямый огонь.

Перевести его подальше? Легко сказать. Можно договориться с командором, можно договориться с Пророчицей... Кому и когда удавалось договориться с самим Дайленом?

Княжич буквально вцепляется в эту миссию, как голодный в кусок хлеба.

Она не добивается того, чтобы Дайлена тихо отправили в другое место.

Он настаивает на том, чтобы сопровождать её команду на встречу с делегацией Унн.

Он не привык прятаться от опасности. Для него идти навстречу угрозе — естественнее, чем отступать. Где-то в глубине души Дакейра понимает, почему это так важно для него: кусочек его всё ещё там, в плену. Он должен посмотреть в глаза своим палачам. Или... Дело в чём-то ещё? Она устала гадать.

Они стоят в полутёмном коридоре, где лампы мерцают, будто готовые погаснуть. За окном — монотонный шум крепостного двора, но здесь тишина давит на уши.

Он ухмыляется, и в его глазах вспыхивает тот упрямый огонь, который она ненавидит. Ненавидит — и боится. Боится, потому что знает: за этой ухмылкой — стальная решимость, которую не сломать.

— Если ты ещё не сказала им, Дракха, — говорит он, — то то, что ты не взяла меня с собой, только всё усложнит.

Она стискивает пальцы в кулак, но тут же разжимает — нельзя показывать, что его слова задевают. В груди сжимается холодный узел: она не хочет ставить его под удар. Но как объяснить ему, что она не станет ставить на кон его жизнь?

Помолчав, он продолжает:

— Ты же понимаешь, Пантера, что я ещё не ушёл из «Шипов» и не позволю выгнать меня сейчас.

Внутри неё закипает злость — но не на него, а на себя. Она знает, что он прав, и это бесит ещё сильнее. Потому что правда в том, что она боится. Боится не за себя — за него.

Если Дакейре поручат что-то опасное — она не хочет рисковать и брать на эту миссию Дайлена. Но как удержать его, если он уже принял решение?

Если его увидит контактное лицо Унн и поймёт, что она его не контролирует — могут приказать его ликвидировать. Один кивок, одно слово — и его не станет.

Эти мысли жгут изнутри, но она держит лицо. Нельзя показывать слабость. Нельзя дать ему увидеть, как сильно она боится потерять его.

Если он пойдёт, она потеряет контроль. А потерять контроль сейчас — значит потерять всё.

Но спорить с Дайленом всегда было бесполезно. Именно поэтому из него пришлось сделать Зеркало.

Теперь нужно либо идти до конца, либо...

«Ладно, — думает она. — Пусть будет „Берег штормов“. Посмотрим, кто кого удивит во второй раз».

Когда они добираются до пересадочной зоны — он остаётся с наёмниками отвлекать противников.

Единственное, чему Пантера может доверять, — это то, что Дайлен выполняет её приказы.

А значит, его не будет рядом, когда выяснится, кто их связной.

Когда шум очередной перестрелки остаётся позади, она наконец видит Шареля — он ждёт в тени, словно часть этого мрачного ландшафта.

Конечно, это Шарель и никто другой.

Вокруг — неистовый шторм: волны с грохотом бьются о скалы, мокрая трава стелется под порывами ветра, а с неба льёт проливной дождь.

Они не упоминают Дайлена напрямую, но Шарель говорит что-то о том, что некоторые в Тёмной Луне недовольны тем, что она слишком мягка с псиониками, и речь точно не о Веве, которую она вряд ли может контролировать.

В его голосе сквозит едва сдерживаемая неприязнь — та самая, что всегда вспыхивает в голосе этого эльфа при упоминании Дайлена. И на то есть причины.

Шарель с самого начала ненавидит Дайлена. Как и Дайлен, Шарель — эльф крови, но между ними пропасть: Дайлен — княжич, а Шарель — простолюдин.

Шарель осознанно перешёл в Унн, видя в этом путь к власти и признанию. Дайлен же оказался в Унн по принуждению, став пешкой в чужой игре.

А ещё Шарель, возможно, испытывал личный интерес к Дакейре — но она приблизила к себе Дайлена, и это лишь укрепило его недоверие.

Задание кажется на первый взгляд примитивным, как удар ножа: убить несколько «Реваншей», подать сигнал, дождаться появления дредноута Унн, в случае неудачи — взорвать контрабандную взрывчатку.

Но суть миссии, которую требуют выполнить Унн, куда мрачнее: пожертвовать «Стальными Шипами», чтобы защитить прибывающие корабли Унн.

Она ненавидит, когда интуиция её не подводит.

Если бы всё сводилось к простой математике, ответ был бы очевиден.

Она знает, сколько дракх, скорее всего, находится на борту дредноута, и это число намного превышает количество жизней, которые будут потеряны, если её «Шипы» погибнут, удерживая эту позицию.

Но в расчётах есть нестыковки: вероятное сокращение потерь Небесной Цитадели при получении более полной информации от Унн, умноженное на процентную вероятность того, что Шарелю приказали устроить это, чтобы проверить её, избавиться от Зеркала — или и то и другое, делённое на количество ночей, которые она провела, пытаясь заглушить в себе отзвуки Эдема.

Это не просто воспоминания — это шрам, который болит каждый раз, когда она вынуждена выбирать между долгом и близкими — фальшивым пением, умноженное на минимальный возраст для службы на дредноуте (четырнадцать), что даёт...

Дакейра чувствует, как холодный пот стекает по виску. Где-то вдали гудит сирена, но звук кажется приглушённым, будто мир сузился до этой точки.

Ветер рвёт одежду, дождь хлещет в лицо, но она не замечает этого — всё её внимание приковано к Шарелю, к его холодному взгляду, к тому, как он едва заметно улыбается, словно уже знает её ответ.

Слишком много переменных. Слишком много неизвестных.

И ни одна не имеет значения, потому что...

Она не может пожертвовать Дайленом, даже если математика говорит об обратном.

В этой игре ставки слишком высоки, а цена ошибки — жизни тех, кто ей дорог. И впервые за долгое время она сомневается, что возможен правильный ответ.

Конечно, когда-то это было легко. Её воля была мечом, острым и прямым, без тени колебания.

Конечно, было время, когда она ни в чём не сомневалась, когда мысль и действие были едины, когда единственным вопросом было: «Что от меня требует Унн?»

Было время, когда она считала обращение «дракха» комплиментом. Теперь это слово режет, как нож.

Она слышит голоса словно издалека. Шарель обращается к Дракхе, Пророчица — к Дакейре.

Они стоят на штормовом побережье: волны с рёвом бьются о скалы, ветер рвёт одежду, а небо затянуто свинцовыми тучами. Пророчица командует отрядом, в составе которого Дакейра и её люди пришли на эту встречу.

Вокруг — лишь бескрайний океан и грозовые облака, будто сама природа подчёркивает масштаб происходящего.

Как будто ей нужно, чтобы они сказали, насколько важно это решение. Как будто ей нужна помощь, чтобы понять, что поставлено на карту.

Именно Тень Луны, не Дакейра, отправилась в Ядро много лет назад. Но именно Дакейра принимает решения.

Когда-то это было легко... Она вспоминает, как впервые услышала обращение «Тень Луны» — и сердце забилось от гордости. Теперь всё иначе.

Она ожидает, что Шарель придёт в ярость. Она знает, каким яростным может быть Шарель, знает парня, которым он был до Унн, которому незнакомо ничего, кроме гнева, обжигающе горячего и праведного.

В воздухе пахнет солью и озоном. Она чувствует, как под ладонью пульсирует холодный камень скалы — единственное, что удерживает её от падения.

На мгновение в его взгляде вспыхивает знакомый яростный огонь, но затем его сменяет что-то холодное и резкое.

— Я всегда хотел, чтобы ты выбрала для него нож, — спокойно говорит Шарель. — Я знал, что рано или поздно он сорвётся с поводка. Я знал, что ты его отпустишь. Я хотел ошибиться. Пророчица, — говорит он, поворачиваясь к их лидеру, — это последняя информация, которую вы получите от Унн.

Пророчица стоит чуть в стороне, её силуэт чёрен на фоне грозового неба. Её глаза светятся странным светом. Она здесь не как свидетель — как судья.

— Теодорский псион из отряда Пантеры — он был одним из нас.

Его слова повисают в воздухе, как приговор, заглушаемый рёвом шторма. Теодорский псион... Для Шареля не существует имён.

Её пальцы сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони. В висках стучит кровь, но она заставляет себя смотреть прямо, не отводить взгляд. Ветер бросает ей в лицо солёные брызги, но она не моргает — будто сама стихия проверяет её на прочность.

Дакейра словно в замедленной съёмке видит, как проносятся эти слова. Они врезаются в сознание, будто камни, брошенные в стоячую воду, — круги расходятся, нарушая хрупкое равновесие.

Она ожидала этого, и вот к чему это привело. Это естественно: подорвать её позиции, заставить их не доверять Дайлену.

В груди сжимается ледяной ком — не страх, а горькое осознание: она знала, что Шарель ударит именно сюда.

Она не двигается, ждёт реакции Пророчицы. Насилие или отрицание не помогут. Ветер рвёт её волосы, но она не замечает — всё внимание приковано к Тариньяк, к её лицу, к малейшему движению мышц.

Тариньяк лишь хмурится.

— Ты утверждаешь, что Дайлен был агентом Унн? — её голос звучит ровно, но в нём слышится напряжение, как натянутая струна.

Шарель смеётся — коротко и резко, словно пёс лает.

— Скорее, оружием Унн. Нестабильным. Будь осторожна, Пророчица. Это всё равно что кто-то играл с огненным шаром, а ты подобрал его возле бочки с топливом.

Его слова повисают в воздухе, смешиваясь с рёвом шторма. Каждая буква — гвоздь в крышку гроба её планов.

Он уходит, оставляя Дакейру стоять перед Пророчицей — её новым, единственным командиром, которая должна быть полной идиоткой, чтобы не сложить два и два.

Дакейра чувствует, как пальцы сами сжимаются в кулаки. Она знает: сейчас нельзя ни сорваться, ни показать слабость. Но внутри всё горит — от ярости, от беспомощности, от мысли, что Шарель добился своего.

Он посеял зерно сомнения, и оно уже прорастает.

Пророчица молчит. Молчание тянется, как вечность, а за спиной — океан, неумолимый и равнодушный, будто свидетель грядущей катастрофы.

— Итак, — говорит Тариньяк, — князь Айрад настаивал на том, что его сын был похищен дракхами.

Её голос звучит размеренно, словно она взвешивает каждое слово на невидимых весах. В глазах — холодный расчёт, но за ним угадывается нечто большее: любопытство, почти хищное.

С математикой у неё порядок.

— Думаю, мне нужно рассказать тебе одну историю... — Дакейра делает паузу, и в этом молчании она чувствует, как сжимается время, будто пружина перед ударом.

В этот момент всё становится кристально ясным. Шум океана стихает, ветер замирает — будто сама природа прислушивается.

Дакейра понимает, что Шарель намеренно подтолкнул её к краю пропасти, пытаясь разрушить её отношения с Пророчицей и Орденом и поставить под сомнение верность Дайлена. Он играет, как опытный шахматист, жертвуя пешками ради короля.

Но в глубине души она знает правду: Дайлен никогда не был просто инструментом Унн. Он всегда был больше, чем просто оружие. Он — человек, который вопреки всему сохранил в себе огонь, не позволив превратить себя в безвольную марионетку.

Теперь перед ней стоит выбор: сохранить, подправить свою ложь и предать надежды Дайлена — или рискнуть всем и открыть правду.

Ложь — это щит, который защищал её годами. Правда — меч, которым можно сразить врага, но и пораниться самому.

И впервые за долгое время она понимает, что некоторые вещи важнее, чем безупречная репутация и верность Унн. Например — доверие. Например — жизнь того, кто однажды поверил в неё, несмотря ни на что.

В её голове мелькают образы: Дайлен, смеющийся у костра; его взгляд, когда он говорит: «Я выбираю тебя»; его рука, сжимающая гладкую сферу орба, готовая защищать то, что ему дорого.

Она делает глубокий вдох. Солёный воздух обжигает лёгкие, но придаёт сил.

— Я расскажу вам правду, — произносит она, и эти слова звучат как клятва, как начало новой игры — игры без правил, но с максимальными ставками.

Она не сразу взялась за эту работу. Всё началось с того, что одна из её сестёр сорвалась в какой-то глуши, и у Пантеры было два варианта: заставить её одуматься или прикончить, пока она не превратилась в отступницу.

Поэтому Дакейра заставляет её прислушаться к голосу разума. Это лучший выбор, она не жалеет об этом. Ненужная смерть — это расточительство. В Унн есть место для каждого.

Каким-то образом она приобретает репутацию Матери, способной вразумить оступившихся. Пантера считает, что им просто нужен кто-то, кто видел худшее, что может преподнести Сахета — планета, которую они до сих пор не могут поделить с Теодорцами. Видел и пережил это. Кто-то, кто может понять их суть, найти слабые места, где можно расколоть кого-то на части и сделать его сильнее.

Потом они её благодарят. Конечно, благодарят. Она никогда не сомневалась в этом.

Она не знает, кому пришла в голову идея, что одного из захваченных ими эльфов крови можно превратить во что-то более полезное для Унн. Обычно с кровавыми поступают так: получают от них всю возможную информацию, а затем просто убивают. Делать что-то ещё слишком рискованно. Разве что им срочно нужны рабочие руки, но на Сахете такое случается редко.

Тем не менее, если в Унн есть место для всех, то, конечно, даже эльдарского псиона можно заставить прислушаться к голосу разума?

Она должна убить первых трёх кандидатов, которых ей передадут, в течение первой недели. Четыре дня — её самый долгий срок. Она не жалеет об этом: они все эльдары. Они бы с радостью перерезали глотки всем уннам в её лагере и использовали бы их кровь, чтобы призвать демонов варпа. Именно так поступают эльдары.

Четвёртый — это парень. Он достаточно взрослый, чтобы быть простым солдатом, но слишком молод для псиона, чтобы находиться на Сахете, а право первородства, на которое указывает его амулет, означает, что ему вообще не место здесь. Высокородные маги, как правило, не сражаются на передовой. Не пачкают руки.

Так почему же... Почему он здесь? Когда Пантера срывает с него капюшон и размахивает браслетом у него перед лицом, она получает в ответ всю ту браваду, на которую рассчитывала, оскорбления (с упоминанием рептилий, не очень изобретательно) и угрозы (с упоминанием огня, опять же не слишком оригинально), а в придачу — нечто интригующее.

Он не такой, как все. Пантера чувствует это всем своим существом.

Ненужная смерть — это расточительство, а в Унн есть место для каждого.

— На передовой в Сахете оказывались три типа эльдаров, — говорит Пантера, встречаясь взглядом с Тариньяк через стол. — Фанатики вроде последователей «Реванша», которые плели о Древней Империи Крови, но на деле просто хотели убивать дракх, амбициозные придурки, которые думали, что прославятся, убивая дракх, и бедолаги без денег и связей, которым не повезло и которые просто хотели выбраться живыми. Князь или наследник Князя? Возможно, в хорошо охраняемом прибрежном лагере, где он осматривает укрепления и командует людьми. То, что мы нашли его там, где нашли, само по себе странно.

— Почему он там оказался? — спрашивает Тариньяк. — Нельзя просто так взять и отправиться в зону боевых действий.

Дакейра не уверена, что Тариньяк может претендовать на осведомлённость в этом вопросе. Эта женщина — ходячая зона боевых действий.

— Эту часть истории должен рассказать он сам, если захочет. Он был странным, вот в чём дело. Он не представлял угрозы. Если уж на то пошло, мне было его жаль.

— Но недостаточно, чтобы отпустить, — говорит Пророчица.

— Отпустить — КУДА? Он бы долго не продержался, если бы я позволила ему сбежать. Было бы милосерднее просто перерезать ему горло, — Дакейра медленно качает головой. — Пойми, командир, что все, кого я знала, были счастливее при Унн. Даже кровавый, как мне казалось, был бы доволен, если бы ему дали его законное место и предназначение. Мне нужно было только понять, в чём оно заключается, и дать ему это.

— Возможно, я пожалею о том, что задам следующий вопрос, — говорит Тариньяк.

— Наверное, — соглашается Дакейра. — Раньше это тебя не останавливало.

Тариньяк делает паузу, явно собираясь с духом, и кивает.

— Что ты с ним сделала?

— Всё начинается с изоляции и зависимости. Он был связан, с завязанными глазами и в ошейнике, который мы используем для диких псионов, блокирующем магию. Наркотики в еде — Дракхи используют несколько таких веществ, я начала с самых слабых. Они просто делают тебя немного более расслабленными и разговорчивым, чем обычно. Мне нужно было, чтобы он говорил. Ни о чём-то конкретном, просто чтобы я могла понять, чего он хочет.

Она читала отчёты о поимке и последующем допросе. Вполне естественно, что мальчик вздрагивает от прикосновения, даже если Дакейра всего лишь осматривает его, чтобы убедиться, что повреждения соответствуют отчётам.

Её пленник явно ожидает боли, но Дакейра здесь не для того, чтобы дать ему то, чего он ждёт. Она здесь для того, чтобы выяснить, что нужно мальчику, какова естественная форма, присущая ему, как и всем существам, а затем найти способ выразить это в рамках Унн. Если для того, чтобы сломить его, нужна боль, то будет боль, но Дакейра считает, что в большинстве случаев это слишком грубый инструмент.

Поэтому она остаётся мягкой и наблюдает за тем, как это сбивает мальчика с толку. Даёт ему возможность говорить и не обращает внимания на его оскорбления, ждёт, когда тот заговорит. Мальчик плюётся, пинается и вопит:

— Почему ты меня не убьёшь? Чего ты ждёшь? — но он ищет не смерти. Дакейра проверяет это, прижав руку к его горлу и наблюдая, как из него медленно, очень медленно выходит воздух, а глаза расширяются. Нет, он этого не хочет.

Пока мальчик набирает в лёгкие воздух, а его глаза наполняются слезами, Дакейра видит возможность и вонзает в него вопрос, как нож:

— Может быть, я жду возможности получить выкуп. Как думаешь, сколько заплатит твой отец?

Ответ кроется не в последующих словах, а в моменте колебания, который им предшествует. Сын Князя, и он думает, что отец может просто оставить его здесь.

Как только появляется первая лазейка, за ней быстро следуют и другие. Дакейра находит формулу, которая делает его внушаемым, но не слишком рассеянным, и задаёт ряд вопросов, сформулированных таким образом, чтобы в них содержались скрытые истины.

— Скажи мне, почему ты не в Тёмной Цитадели, — говорит она, и в ответ слышит очень красноречивое:

— Не твоё дело! — а не отказ отвечать на вопрос.

Несчастный, несчастный мальчик. Решимость Дакейры крепнет: она НАЙДЁТ для мальчика место в Унн, цель, которая ему явно нужна. Он станет счастливее. Дакейра говорит это и получает в ответ хмурый взгляд, но когда она нежно гладит мальчика по волосам, тот всё равно слегка наклоняется к её прикосновению. Пантера никогда не упоминает об этом, потому что, если бы мальчик знал, что он делает, он бы остановился.

— Я позабочусь о тебе, — обещает она.

— Что, зашьёшь мне рот? — тут же парирует эльдар, как и следовало ожидать.

— Так поступают не со ВСЕМИ псионами, — поправляет она и проводит большим пальцем по нижней губе Дайлена. — В данном случае это кажется расточительством.

Последнее она произносит тем тоном, которым говорит, когда её работа требует соблазнения, а не подчинения, и глаза мальчика расширяются, прежде чем он приходит в себя — и кусает её. Ах, он сегодня в таком настроении.

— У тебя не такие уж и острые зубы, — замечает Дакейра, пошевеливая большим пальцем. И ждёт. Через мгновение, поняв, что ему не удалось ничего добиться своим ребячеством, эльдар отпускает её. — Хороший мальчик.

Дайлен разочарованно вздыхает.

— Я НЕ мальчик, — говорит он.

В файле указано девятнадцать, так что это спорный вопрос. Однако Пантера не спорит.

— Ты бы предпочёл «славный воин эльдар крови»?

— У меня, к слову, есть имя.

— Так и будет, когда ты его назовёшь. А пока сойдёт и «славный мальчик».

— У меня ЕСТЬ имя, тупая рептилия!

Он так вспыхивает, когда Дакейра называет его «славным».

— Имя, которое тебе явно не подходит, иначе ты бы не сбежал от него.

Когда она говорит правду, вот так, то чувствует, как эльдар напрягается под её руками, сворачиваясь и защищаясь.

— Ты бы вернулся в Тёмный Шпиль, пил вино и баловался магией крови.

Сейчас он очень спокоен, очень напряжён. Так происходит при любом упоминании магии крови.

— Не все в Тёмном Шпиле... — бормочет «мальчик». Это распространённое оправдание, но в нём нет огня.

— Полагаю, устоять бывает непросто, — отзывается Дакейра, внимательно следя за реакцией эльдара. — Вся эта сила. Как бы ты ни настаивал на том, что ты против магии крови, искушение всегда будет рядом. Оно только и ждёт, когда ты отчаешься настолько, что кто-то надавит на тебя достаточно сильно.

Мальчик дрожит и цепляется за неё.

— Я не делал этого. Я не заставлял его это делать.

«Он». Вероятно, его отец-Князь. Дакейра не задаёт вопросов, чтобы не испортить момент.

— Ты не виноват, — успокаивающе говорит она. — Ты хочешь быть хорошим. Я знаю.

Она видит, как эти слова находят отклик в его душе, ведь затуманенный наркотиками разум ещё не понимает, что Дакейра не совсем уверена в том, о чём говорит.

— Ты же не хочешь быть таким, как он.

— Я ПЫТАЛСЯ, — говорит Дайлен, и словно плотину прорывает, слова льются из него потоком. — Я сделал всё, что должен был. Я даже поцеловал её однажды — нужно было лишь немного нарушить правила, ускользнуть на минутку от сопровождающих, чтобы все могли посмеяться за ужином над юношеской любовью, хотя все знают, что это притворство. Он был так доволен — как будто он радовался только тогда, когда я лгал. Но я больше не мог этого выносить. Я знал, что он разозлится. Я думал, что он, может быть, отречётся от меня. Я думал, что это самое худшее, что может случиться. Я НИКОГДА не думал, что он... просто потому, что я не женился на ней, просто из-за дурацкой репутации семьи — вот и всё. Вот тебе и его грёбаные принципы.

Пантера терпеливо ждёт, пока собеседник закончит говорить. У остроухих действительно странные представления о сексе. Но здесь они полезны — на неё начинают давить, требуя результатов, и подтверждение некоторых её подозрений даёт ей полезную зацепку и возможность объяснить, почему она до сих пор действовала мягко. По мнению Дакейры, мягкость поможет им продвинуться дальше. Если она меняет формулировки в некоторых своих отчётах, чтобы выиграть время, то только потому, что не хочет тратить впустую все приложенные усилия.

— Это была не твоя вина, — повторяет она, возвращая руку на затылок мальчика и нежно поглаживая, от чего Дайлен снова расслабляется. — Он был неправ. Нельзя заставлять тебя идти против твоей природы. Я бы так не поступила, красавчик. Я тебе помогу.

Наступает долгая пауза, а затем он спрашивает:

— Значит, это разрешено, согласно Унн?

— Ты имеешь в виду, чтобы двое перепихнулись, не цепляя друг на друга кольца? Или чтобы я связала тебя и обласкала плёточкой? — говорит Дакейра, ухмыляясь в ответ на удивлённый взгляд. — Этих эльфов-девственников так легко шокировать. Ничего страшного, если это не мешает твоему долгу. А почему должно мешать? Что в этом такого?

С точки зрения дракх это можно считать бонусом. Секс — полезный инструмент, и чаще всего он играет против мужчины.

Мальчик не отвечает на её вопрос, хотя, похоже, обдумывает полученную информацию. Важно то, что он задаёт вопросы об Унн, а не просто несёт перед дракхой невежественную эльдарскую пропаганду. Она близка к разгадке, Дакейра это чувствует. Это как вскрывать нарыв: ей нужно вычистить из него весь эльфийский яд, разрушить его и опустошить, и тогда она сможет всё исправить, превратить его во что-то новое. Во что-то полезное. Что-то счастливое.

В Унн есть место для каждого, и Пантера собирается это доказать.

— Видишь ли, — говорит Дакейра со спокойствием, которого она не испытывает, — человека можно сломить болью. Можно заставить его говорить. Можно заставить его слушаться из страха. В некоторых случаях можно даже заставить его поверить, что он этого заслуживает. Но если ты действительно хочешь запудрить кому-то мозги, сломай его удовольствием. Заставь его просить об этом. Именно это я с ним и сделала, Капитан. То, чего он хотел, в обмен на его послушание. Пока не осталось ничего, кроме послушания. Зеркало. Чистейшее состояние разума, пустой сосуд, открытый для всех истин. Без сомнений, без страха, без САМОСТИ. Оружие в моих руках, у которого не больше собственной воли, чем у клинка.

Тариньяк хмурится, как обычно.

— Ты хотела так с ним поступить?

Что за странный вопрос.

— Желание не имело к этому никакого отношения. Это была моя работа. Либо так, либо убить его. Да, я была рада разрешить ситуацию так, чтобы он остался жив.

— Потому что ты не хотела его убивать, — прямо заявляет Тариньяк.

Она действительно не понимает, что такое Унн, их Капитан.

— Дело было не в том, чего я хотела. Это было бы пустой тратой ресурсов. Я могла решить проблему, не убивая его, и я это сделала.

Тариньяк, похоже, смиряется с этим, или, по крайней мере, решает не задавать лишних вопросов.

— Это всё притворство? Ты велела ему флиртовать со всеми, чтобы получить информацию? Потому что какое-то время он очень активно заигрывал с...

Да. Дакейра заметила это.

— Он прошёл подготовку в Легионе Дракх. Отчасти это заключается в том, чтобы притворяться — ну, самим собой, в некотором роде. Отчасти это заключается в использовании секса для получения информации. Когда я привезла его сюда, я перестала давать ему чёткие указания. Но ФЛИРТОВАТЬ СО ВСЕМ, ЧТО ДВИЖЕТСЯ, И ПЫТАТЬСЯ ВЫВЕДАТЬ У НЕГО ЧТО-НИБУДЬ было частью его подготовки. Хотя ты и правда неплохо выглядишь. Может быть, ему просто понравилась твоя причёска.

— Полагаю, такое ВОЗМОЖНО, — сухо отвечает Тариньяк. — То, что было с Леей? Это тоже часть его обучения? Притворяться, что у вас ссора, чтобы сбить нас со следа?

— Я не знаю, что это было, — честно отвечает Дакейра. — В последнее время он ведёт себя странно. С тех пор, как мы присоединились к Ордену Мглы, а может, и раньше. Особенно после того, как к нему пришёл его отец.

— И всё же, — говорит Капитан, бросая на неё очень странный взгляд, — ты ничего с этим не сделала.

— Я приняла взвешенное решение, — откликается Дакейра, а затем едва сдерживает смех из-за того, как ей приходится подбирать слова. — Ты собираешься СУДИТЬ меня? Я приму твой приговор.

Она может быть отступницей от Унн, но она не дикий зверь, который не может принять последствия своих действий. Особенно последствия в виде ходьбы, разговоров, флирта, жалоб на холод, грязь и отсутствие приличного вина.

Тариньяк колеблется.

— Не думаю, что смогу принять решение, пока не поговорю с Дайленом. На самом деле не я здесь пострадавшая сторона, Пантера. Отдохни немного — я уверена, что Лея тоже захочет с тобой поговорить, а это, скорее всего, будет утомительно.

Дакейра едва сдерживает гримасу. По сравнению с Леей их предводительница выглядит как пушистая кошечка, честное слово. «Утомительно» — очень мягкое слово.

И всё же это в какой-то степени облегчение. Может быть, это не то, что можно простить. Может быть, это не то, что она может исправить. Но перестать притворяться, что это БЫЛО правильно, перестать пытаться оправдаться тем, что «этого требовал Унн» вопреки собственным инстинктам — это всё равно что снять с себя половину ноши.

Ей тошно от одной мысли об этом, но так было на протяжении всего её пребывания на Эдеме.

Она распахивает дверь, намереваясь лечь спать пораньше. Её девочки будут волноваться, если она пропустит несколько попоек подряд, но они так же поймут, что ей нужно время, чтобы разобраться со всей этой хренью. Она стала отступницей. Или же Крата решит, что они должны знать правду, и они будут слишком злы на неё, чтобы волноваться.

Что ж, она сожжёт этот мост и развеет его пепел, когда дойдёт до этого. Ах, и вот она снова вспомнила об Эдеме. Возможно, это её и спасает: воспоминания об Эдеме в глубине её сознания подсказывают ей, что пламя не коснулось её головы. Вместо этого удар принимают на себя занавески.

Над её волосами проносится хорошо знакомый поток ругательств на эльдарском, но Дакейре не нужно слышать этот голос, чтобы его узнать. Она очень медленно поворачивается, чтобы никого не напугать.

Если бы её шторы не были в таком плачевном состоянии, это не говорило бы о его настроении так явно, как огонь, который он сердито перекидывает из руки в руку, словно зверь в клетке.

— Отступница, — говорит Дайлен, и огонь отбрасывает неземные тени на его лицо.

Учитывая расстояние между ними, Дакейра, вероятно, смогла бы одолеть его, даже без оружия, с минимальным ущербом. Прижать его к земле, вырубить. Вместо этого она разводит руки в стороны, ладонями к Дайлену, и ждёт.

На мгновение он замирает. Пламя извивается и клубится, но Дайлен неподвижен, как статуя. Или хищник.

— Это ложь, верно? — наконец произносит он. — Маски внутри масок — всё это должно... Должно быть, так и есть. Дракха.

Несмотря на то, что из-за этого её могут убить, Дакейра качает головой.

— Это не моё имя.

— Дракха, — упрямо повторяет Дайлен. — Ты не можешь просто ПЕРЕСТАТЬ ей быть. Это не по правилам.

— Думаю, я всё-таки перестала, — медленно произносит Дакейра. — Я уже давно не дракха. Они просто заставили меня это признать.

Дайлен отступает назад, широко раскрыв глаза.

— Зеркало не может быть без Дракхи, — бормочет он на унн, и тогда Дакейра бросается на него, потому что понимает, что окружающее Дайлена пламя направлено не на неё, оно вот-вот обратится ВОВНУТРЬ. К запаху горелой ткани в комнате добавляется запах горелой плоти, но боль в левой ладони и что-то в этом запахе позволяют ей понять, что это всего лишь её собственная плоть.

Если это единственная цена, которую она заплатит за весь этот бардак, то она невелика.

— Нет.

— Ты больше не будешь отдавать мне приказы, не-дракха, — рычит на неё Зеркало. — Ты хочешь, чтобы я был ИМ, этим слабаком. Гатт всегда говорил, что ты слишком мягкая! Нужно было перерезать тебе горло. Он был ПРАВ. Думаешь, он будет счастлив? Думаешь, ты спасла ЧТО-ТО? Давай, отступница. Сверни мне шею, как дикая тварь, которой ты и стала. Покончим с этим.

Дакейра вздыхает и крепче сжимает его руку. Если она удержит его в нужном положении, Зеркало не сможет колдовать, если только он не попытается запустить что-нибудь вверх и обрушить потолок на них обоих, что тоже возможно.

— Думаешь, это сработает? Тактика манипулирования, которой Я тебя научила?

— Дракха научила меня, — говорит Зеркало, а затем, уже мягче, добавляет: — Это его вина. Тебе следовало убить его и забыть о нём, как о ещё одном эльдаре среди многих. Разве ты не видишь, как он тебя предал? Пытается сорваться с поводка, пишет той адептке, как будто он может заслуживать это. Притворяется, что он настоящий. Только Я настоящий, только я — твоё оружие! Пожалуйста, дракха, ПРИКАЗЫВАЙ. Сделай так, чтобы всё снова стало правильно. Заставь его уйти. Я был счастлив, когда был оружием в твоих руках.

«НЕТ, — молча думает Дакейра. — Ты не был. Ты ничего не чувствовал, и теперь я знаю, в чём разница».

Она снова перекладывает руку и сжимает затылок Зеркала — это сигнал, который тот узнаёт.

— Раб. Слушай меня.

Зеркало тут же обмякает в её руках и прислоняется к ней, словно в насмешку над словом «объятья».

— Да.

Сколько раз она это делала? Ради миссий, ради «демонстраций» для тех, кто сомневался в преданности Зеркала, ради самого Зеркала — чтобы увидеть пустоту, которая, как она думала, означала удовлетворение. Она нежно поглаживает Зеркало по волосам, подбирая слова.

— Дайлен никогда не сдавался. Зеркало было всего лишь маской. Он притворялся, выжидал, и теперь он свободен. Чтобы вынести то, что тебе пришлось вынести, потребовалось много сил. И острый ум, чтобы перехитрить дракху. Ты должен гордиться этим.

Дайлен глубоко вздыхает и прижимается к груди Дакейры.

— Ты и твоя сладкая ложь.

Письмо, позднее переписанное для создания достоверной копии, было передано одному из агентов Леи для доставки в Закатные Пространства.

Дорогая Райли.

Ты была очень добра ко мне, и я благодарен тебе за это. Хотел бы я ответить тебе взаимностью, но я даже не уверен, что чувствую что-то настоящее. Боюсь, я не смогу стать тем мужчиной, которого ты заслуживаешь. Я буду с теплотой вспоминать время, проведённое с тобой.

Дайлен А

Дакейра отпускает его, внимательно наблюдая за происходящим.

— Не стоит благодарности, — говорит она, когда убеждается, что больше ничего не загорится.

— Из этого получилась бы замечательная история, — говорит Дайлен. — Сбежавший сын князя кровавых эльдар и бывшая шпионка унн? Представляю, что сказали бы барды.

— Псион и пси-контролёр, — не лучше, но Дакейра не заостряет внимание на этой мысли. Она не имеет права ревновать. — Наверное, так даже лучше. Ты читал любовные романы?

Дайлен отстраняется с тихим смешком.

— Действительно, — он делает паузу. — В ближайшее время я буду... путешествовать. У леди Леи есть для меня несколько поручений.

И, учитывая все обстоятельства, будет лучше, если его будет сложно найти.

— Правильно. Перед уходом попрощайся с девочками как следует.

— Хорошо, — ещё одна неловкая пауза, а затем Дайлен поворачивается к двери и замирает на пороге. — Полагаю, я должен отплатить тем же.

— Хм?

— На самом деле я никогда не хотел обвинять тебя. Ты поступила правильно, — спокойно говорит ей Дайлен. — Прощай, Дакейра.

А потом он уходит, а у Дакейры в горле так и застревают слова. Ложь за ложь, да?

Она предполагает, что Дайлен продолжает писать Крате. Какую бы сделку Дайлен с ней ни заключил, Дакейра не спрашивает об этом. Когда она приходит, в комнате Дайлена всё убрано — не выметено дочиста, что было бы подозрительно, но убрано всё важное, а оставшиеся предметы аккуратно расставлены, чтобы создать впечатление, будто человек собирается уехать лишь на время.

С этим ничего не поделаешь. Дакейра отбивается от нескольких недоучек-преследователей, надеется, что те, кого они пошлют за Дайленом, будут хотя бы такими же плохими, и ни с кем не говорит о том, чего никогда не было.

Тариньяк, со своей стороны, всё чаще и чаще отправляет её на передовую, в вихревой тур по всем уголкам Созвездия, где могут скрываться самые ужасные сочетания тауматургии и Красной Пыли.

Она не уверена, является ли это наказанием, знаком поддержки или путём к отпущению грехов. Это не имеет значения. Каковы бы ни были намерения, это способ для Пантеры сосредоточиться на битве, а не на своих сожалениях.

— Ты бы сделала это снова, — говорит Креон, стоя под звёздами в Рубиновых Пустошах. — Ненужная смерть — это расточительство. Вот ПОЧЕМУ ты можешь позволить себе поверить в это.

Ну, мать его. Дакейра некоторое время смотрит в пустое небо.

— Можешь сказать мне, если...

— Он жив, — откликается Креон, словно неживое эхо, и, к счастью, не сообщает никаких подробностей. После этого Дакейра больше не задаёт вопросов.

Лея хранит каменное молчание, что означает, что с Дайленом всё в порядке. Она не стала бы защищать мёртвых.

От самого Дайлена вообще никаких вестей.

Изящно написано дорогими чернилами на очень изысканной бумаге:

Пантера.

Появилась новая ужасная оперетта о «возвышении Серой Мглы». Она ужасно модная, ужасно банальная и ужасно неточная. К сожалению, Божественная Императрица в восторге от неё, и мне пришлось трижды сопровождать её на представлениях. Самым ярким моментом был второй раз, когда покушение прервало третий акт. Я хотел бы уточнить, что это не было покушением на Её Сияние — думаю, мы наконец избавились от ЭТИХ глупцов около полутора месяцев назад.

Как бы то ни было, она продолжает с пользой и выгодой для себя использовать меня, хотя и не так, как утверждают некоторые наиболее непристойные слухи. Думаю, я смирился с тем, что мне удобнее всего быть оружием в чьи-то руки. Божественная Госпожа, со своей стороны, с пониманием относится к моим особым потребностям. Она также обладает тайной властью над кондитерами Рай-Вола — у меня есть целая коллекция засахаренных фиников разной формы.

Прости меня. Я так долго садился за письмо, чтобы теперь обсуждать с тобой музыкальные пьесы и сладости.

Несколько дней назад я встретил Крату. Она была со своим мужем — очаровательным торговцем, который пригрозил мне расправой, когда я сказал, что она слишком хороша для него. Я понимаю, что такое поведение считается очаровательным среди пиратов с Цепного Архипелага. Мне сказали, что она приходит поговорить с тобой всякий раз, когда оказывается на Небесной Цитадели, так что я уверен, что ты уже слышала историю этой встречи. Должен отметить, что я подозреваю некоторое преувеличение в отношении размеров упомянутого трака.

Я не об этом хотел написать. Просто она собиралась рассказать одну из своих историй о «Шипах» — о тебе. И я увидел, что она колеблется, и посмотрел на неё, потому что Крата не дура.

И я сказал: «ПРОДОЛЖАЙ».

Это была та самая история с великаном, ну, ты знаешь, и Грэмом в том проклятом бальном платье — о, не думаю, что я так смеялся с тех пор, как... наверное, никогда. И я вспомнил твоё лицо, и мне не было больно.

Ты так и не попросила у меня прощения. Я до сих пор не знаю, способен ли я на него. (Если-бы-ты-попросила — зачёркнуто). Если бы ты спросила меня, я бы не знал, что ответить.

Но я свободен от тебя. Я знаю, что уже немного поздно говорить об этом, но я хотел тебе это сказать.

В этой новой оперетте нет финальной битвы. Полагаю, её было бы сложно поставить, и для спецэффектов потребовалось бы огромное количество свиной крови, и, честно говоря, девочка, которую они наняли на твою роль — неуклюжая идиотка, и я бы не стал доверять ей сцену убийства Варп-дракона, но всё же.

Я не знаю, что это такое и почему меня это должно волновать. Мне это не нравится.

Я не могу оставить Божественную, но Крата пообещала, что передаст это туда, куда нужно. Думаю, она даже не заглянет в конверт. Она также пообещала прислать мне свою версию событий, которая, я уверен, полна красивой лжи, но при этом слишком точна, чтобы понравиться в Рай-Воле. Я всё равно собираюсь её прочитать, хотя бы для того, чтобы знать, за какие нарушения хорошего вкуса и литературных достоинств я должен пригрозить им расправой.

Я (возможно — зачёркнуто) напишу ещё раз.

Дакейра много думает над тем, что на самом деле произошло. Её посещают разные мысли.

Он — не первый, кого Унн превращает в чистый лист. И так происходит не только с пленниками. Унн — это целая система воспитания, которая для всех коренных унн начинается с самого рождения.

Унн умеет создавать абсолютных рабов. Мужчин, которые, пройдя годы служения своим хозяйкам, несмотря на любую жестокость, остаются убеждены в своём желании служить. Псиоников, которые, лишившись возможности к размножению, проживают жизнь с зашитыми ртами, каждый день слышат, что они — существо четвёртого сорта, и тем не менее остаются настолько верны Системе, что готовы покончить с собой, но не покинуть её.

Дракх, которые, зная о своей неполноценности с детства, верят в великую привилегию служить чистокровным и умирать за них. Дракх, которые, усомнившись в собственной вере, вместо того чтобы поднять меч против Унн, приходят к жрицам, чтобы снова обрести ясность. Стать Сосудом. Добровольно принять роль Зеркала, в котором воля дрессировщицы отразит необходимые и полезные Уннам истины.

Она, Дакейра, была одной из таких дракх. Она добровольно пришла в Храм после трёх лет службы на Новом Эдеме, когда перестала доверять себе, перестала понимать, где добро и где зло. Жрицы сделали её мир ясным. Провели правильные линии поводков.

Теперь, когда она больше не имела права называть себя частью Унн, кровь леденела в её жилах от мысли о том, что кто-то там, в храме, держал и её поводок. Она была дракхой. Она была зубами и когтями великого режима Унн.

Дайлен никогда не был никем подобным. Дайлен был красивым, чутким, ранимым и импульсивным псиоником, аристократом, сыном князя, определённо не умевшим подчиняться никаким режимам. Дакейра была воином. Дайлен был исследователем. Любая информация, попадая в его мозг, преумножалась десятикратно. Его никогда невозможно было заставить прекратить думать.

Было ли Зеркало таким же учёным, как он? У Зеркала был тот же мозг. По всему выходило, что так. Был ли он Рабом, Дайленом, Зеркалом или кем угодно ещё, его разум продолжал познавать себя, продолжать задавать вопросы и искать ответы.

Дайлена интересовала природа отражений. Дайлена интересовала природа зеркал. Зеркало было тем, что Дракха Дакейра создала в его голове, чтобы наполнить собственными смыслами, полезными и угодными Унн.

Кого создало внутри себя Зеркало, когда осознало, изучило этот механизм? Того, кто был полезен Зеркалу.

На Танторе осень.

Дакейра была здесь пару раз, закупала снаряжение для «Стальных шипов». Но в целом она не любит эту планету — везде асфальт, андроиды, тесные многоквартирные дома. Никакое снаряжение не заставило бы её прилететь сюда ещё раз. Только одно.

Она медленно бредёт по парку, кутаясь в длинное тёмно-серое пальто — так непохожее на всё, что она привыкла носить во время миссий.

Конечно, она знает, что встретит «его». Она точно рассчитала место и час.

Дайлен — или Зеркало, или Раб — она не может угадать — на мгновение поднимает на неё взгляд, но ничего не говорит, когда она опускается на скамейку рядом с ним.

Дакейра тоже молчит. Ей нравится уже то, что он до сих пор не попытался ударить её огнём. Она хочет насладиться этим моментом, прежде чем двинется дальше. Прежде чем, возможно, сломает всё, что ещё было живо. Как будто есть ещё что ломать...

— Привет, — наконец говорит она. Дакейра сама удивляется тому, как звучит её голос. Как будто... Она здоровается с другом.

Были ли они когда-то друзьями? Вправе ли она называться его другом? По некотором размышлении Дакейра приходит к выводу, что нет.

Дайлен не отвечает. Какое-то время он молчит, смотрит перед собой и задумчиво перекатывает с пальца на палец маленькую шаровую молнию.

Дакейра знает, что это не угроза. Если бы он захотел ударить, ему бы не понадобилась и секунда подготовки. Его движения вялые, и, подумав, она приходит к выводу, что это скорее... Попытка напомнить себе, что у него есть сила.

Она вздыхает ровно тогда, когда Дайлен бросает на неё единственный косой взгляд.

— Он хочет поговорить с тобой, — вдруг произносит он.

Дакейра вздрагивает. Почти растерянно смотрит на него.

— Кто из них? — глухо, насторожённо спрашивает она.

— Не бойся, — губы эльдара надрезает холодная, горькая улыбка. — Никто из нас больше не будет драться.

— Я больше боюсь, что кто-то из вас может сделать с самим собой.

Следует долгая пауза, а потом Дайлен качает головой, предоставив ей возможность пытаться понять, что это значит.

— Раб, — наконец тихо отвечает он. — Он скучал по тебе.

По спине Дакейры пробегает озноб, когда Дайлен вдруг добавляет совсем тихо, так что она не расслышала бы, если бы не её драконий слух:

— Больше... Всех.

Дакейра прикрывает глаза и трёт веки.

Она думает об их последней встрече.

Она думает о том, как спокоен сейчас Дайлен — если это он.

Она не может похвастаться тем, что понимает, что творится у неё в голове. Всё её искусство пошло прахом, да и разбери их всех Варп — она никогда не говорила, что действительно умеет это делать. Легион решил за неё.

— Конечно, — тихо произносит она. — Но я хочу, чтобы Дайлен потом поговорил со мной.

— Твои слова причиняют ему боль.

— Прости, — у неё просто нет других слов. Она смотрит в глаза эльдара, который сидит перед ней, и наблюдает, как неуловимо меняется его взгляд. Неуловимо — и совсем не так сильно, как она ожидала. Она ждёт, что Раб назовёт её Госпожой, Хозяйкой — как это было когда-то. Но этого не происходит. Он лишь на мгновение прикрывает глаза и опускает голову в знак покорности.

— Я... рад... Очень рад видеть тебя.

Дакейра чувствует, что что-то трескается внутри неё. Как будто её насквозь пронзила одна из его молний. И это не совсем неприятное чувство. Нет. Дело в этом слове. Раб не умеет ей врать. Раб... был рад?

Дакейра прикусывает губу и тянется к нему, но останавливает движение руки на полуслове. Она не знает, что ему сказать. Она не знает, зачем его касаться. Он — не Дайлен. Он никогда не нуждался в её ласке. Но когда он подаётся навстречу её руке всем телом — она уже не уверена, что это так.

Она позволяет ему коснуться своей руки и сжать. Смотрит ему в глаза.

— Я думала, ты не простишь мне, — наконец выдавливает она. — Не простишь, что я обманула тебя. Что мы... больше не служим Унн.

Она не может себе поверить, когда в глазах Раба появляется насмешка.

— Унн... никогда не имел значения, — тихо, грустно говорит Раб. — Не Унн создал меня.

Дакейру пробирает озноб. Снова. Но она молчит. Только крепко сжимает его руку и заставляет себя смотреть ему в глаза.

Проходит время. Раб всё ещё жадно смотрит на неё, как будто впитывает каждый миг.

По скамейкам начинает накрапывать дождь. Она рада, что на нём плащ, но он распахнут, и шарф разметался по плечам. Дакейра не может удержаться, высвобождает руку и запахивает его.

Раб — или Дайлен — и кто-то другой — тихо смеётся и, крепче стиснув руками полы плаща, опускает взгляд. Больше не смотрит на неё.

— Здесь не так холодно, как на Дамасте, да? — тихо говорит она, просто чтобы что-то сказать.

Дайлен медленно качает головой. Потом быстро смотрит на неё и снова отводит взгляд.

— Здесь нет тебя. Чтобы нас согреть. Любого из нас.

Дакейра шумно выдыхает и на сей раз по-настоящему тянется к нему, но Дайлен отстраняется. Встаёт. Делает несколько шагов, так что Дакейре на мгновение кажется, что он собирается уйти — но она подавляет приступ паники и остаётся на месте. Дайлен не уйдёт. Только не тогда, когда знает, что это будет навсегда. Его прощание должно быть другим. Он скорее устроит кровавый огненный бой.

Дайлен уходит, только если надеется, что она за ним побежит.

Он разворачивается и замирает, скрестив руки на груди.

— Зачем ты пришла? — наконец спрашивает он. — Если для того, чтобы спросить, ненавижу ли я тебя — то да. Я тебя ненавижу.

Дакейра невольно любуется его лицом. Бледным от вечных дождей Тантора. Невозможно красивым. И одиноким.

— Я не знаю, — наконец признаётся она. Дакейра собирается с духом, чтобы продолжить. Это труднее — говорить честно. Это совсем не то же, что заманивать его в ловушку словами, потому что этого требует цель. — Я хотела увидеть тебя. Узнать... как ты теперь.

Она видит, как тонкие длинные пальцы белеют, сжимаясь в кулак.

Но Дайлен — или кто это теперь — молчит. Смотрит на мокрый асфальт.

— По-разному, — наконец говорит он.

Дакейра почти выдыхает, чувствуя, что это мост. Она внезапно понимает, что именно этого она хочет больше всего. Ни его рук на своей коже, ни его сладких поцелуев, ни его красивого тела, опасно выгнувшегося на коленях.

Она хотела, чтобы он рассказал ей всё. Как тогда. В самый первый раз.

Губы эльдара вздрагивают. И он начинает говорить. Это сплошной поток, прорвавший кирпичную кладку, это действительно так же, как тогда.

Есть вещи, о которых она догадывалась сама. Странно теперь, спустя столько времени, слышать о них от него.

Как он, Дайлен, стал ощущать «провалы». Как его охватывал страх. Как он старался не думать. Как тот, другой, пытался понять. Как они ошибались и блуждали в лабиринтах, и искали пути.

— Пока однажды я не понял, что он мне не враг, — Дайлен устало, отчаянно смотрит на неё. — Пока мы не поняли, что наш настоящий враг — это ты.

Дакейра молчит. Она знает, что не имеет права спорить. Даже если его слова причиняют боль. Тому, что она сделала, нет оправданий, и вряд ли прямо сейчас сработает её любимое «Так требовал Унн».

— Это, — продолжает Дайлен, — это не значит, что кто-то из нас когда-либо переставал тебя любить, — совсем тихо заканчивает он и снова отводит взгляд.

Дакейра какое-то время молчит.

— Любовь ничего не изменит, — наконец тихо произносит она, и в подтверждение её слов эльдар перед ней тихо качает головой.

Он даже не пытается спросить, любила ли когда-то его она. Это странно. Но отчасти Дакейра понимает. Это не та рана, которую он сейчас хотел бы теребить.

Дакейра уже думает, что это всё, что ей остаётся только встать и уйти, когда, к её новому удивлению, Дайлен говорит:

— Ты можешь мне помочь.

Дакейра поднимает взгляд и снова смотрит на него. Конечно, она не хочет надеяться. Конечно, это будет только новая боль для них двоих. Конечно, она не сможет отказать.

— В чём?

Дайлен на мгновение прикрывает глаза.

— Ты рассказывала мне про Эдем. В общих чертах.

Дакейра медленно, задумчиво кивает головой.

— Ты рассказывала, что они сделали с тобой.

Дакейра молчит. Дайлену приходится первым посмотреть на неё.

— Ты должна понять, что просто... Просто ты единственный человек, которого я знаю и который прошёл через то же, через что я.

Дакейра смотрит на свои руки.

— Я не единственная, кто покинул Унн, — раньше она вообще не смогла бы это сказать.

— Ты была «изменена». Ты... — Дайлен шумно выдыхает и смотрит на неё. — Проклятье, я даже не знаю, имею ли я право тебя обвинять, потому что, если разобраться, ты была такой же, как я. Пустой сосуд. Зеркало, которое отражает Унн.

Дакейра молчит. Она не может отрицать, что в последние месяцы, полные одиночества, случалось, что она думала о себе так.

— Я хочу сказать... Это важный эмпирический материал, — наконец завершает он. — Два прецедента лучше, чем один. Если бы было больше наблюдений, возможно, я смог бы больше понять.

Дакейра не замечает, как её губы надламывает горькая, бессмысленная усмешка.

— Да, — коротко говорит она.

Конец