Учиться в школе мне никогда не нравилось. Мне нравится смотреть телевизор. Во-первых, по телеку всегда показывают что-то интересное. «Ох уж эти детки!», например. Передаю привет всем девочкам, которые фанатеют от Анжелики Пиклз. Да что говорить, даже субботнее «Слово пастыря» лучше урока русского языка. Во-вторых, телевизор никогда на меня не кричит, ничего от меня не требует и ничего мне не запрещает. Бывает, конечно, что по самым лучшим каналам страны показывают полную ерунду типа футбола или тенниса, но это, к счастью, случается редко.

Я заканчиваю шестой класс, и, если кто-то посмотрит мой школьный дневник, он никогда не догадается, что учёбу я ненавижу так же сильно, как профилактические работы на телевизионных каналах. Мои оценки – сплошные пятёрки, но это липа. Если бы можно было их не получать – я бы с радостью, честное слово. Или, если получать оценки всё-таки необходимо, лучше уж за контрольные по фильму «Паспорт в Париж». Я без всякой подготовки напишу изложение по диалогу Мэлани и Элиссон:

Мэлани: Это наша школа, где мы проводим примерно 30% времени нашего бодрствования… и 4% нашего сна. Только не думайте – мы изучаем кучу важных предметов.

Элиссон: Например, естествознание. Смотри сама. Точно. У Келли волосы секутся!

Бабушка не одобряет четвёрки так же, как я не одобряю товарищеский матч «Сборная России – сборная Словакии», который покажут 31 мая по ОРТ. Лучше бы «Форд Боярд» показывали, это тоже своего рода соревнования.

Последний день в шестом классе прекрасный и ужасный одновременно. Лучшее в этом дне – то, что после него каникулы. Худшее – урок по русскому языку и литературе, на котором Ольга Алексеевна Хашина, она же Хашиха, выставляет оценки за четверть и год.

Мне чаще всего на записи в дневнике наплевать, а вот бабушка переживает так, будто учителя оценивают её, а не меня. Слушать причитания просто невыносимо. К сожалению, я не могу сказать:

Бабуль, ну что ты начинаешь?! Вот я вырасту и где эта школа будет? А Ольга Алексеевна где? Ольга Алексеевна влюбится в физрука и станет с ним выпивать. Физрук потом от неё уйдёт, с горя она будет хлебать «Молоко любимой женщины» из картонной коробки, так много, что сама станет вином и прольётся в коробочек. Так её и закопают.

Во-первых, я этого ещё не знаю, только предчувствую, во-вторых, бабушка всё равно не поверит. Поэтому мне приходится плакать. Не то чтобы я очень хочу рыдать, но когда бабушка кричит:

Ворона! Куда ты смотрела, когда писала диктант? Мы же эти слова с тобой наизусть учили! Ну кто пишет «боли или мение»?! Это что вообще за слово такое, у тебя что-то болит?!

слёзы текут сами по себе.

По русскому задали написать финальное сочинение на свободную тему. Я решаю, что если мне не интересно заниматься тем, чему учат в школе, надо сделать что-то такое, чему в школе не учат. Например, написать сочинение в стихах.

Всё складывается удачно. Обычно бабушка проверяет каждую мою домашнюю работу, даже по ОБЖ (!), но в этот раз ей не до меня. У бабушки на работе новый начальник, и всю неделю она, как говорит дедушка, лебезит перед шефом, чтобы её не уволили и дали отпуск в июле. Поэтому, когда я говорю, что буду писать стихи, бабушка, не отвлекаясь от телевизора, переспрашивает:

Про дельфинов? Очень необычно!

Слышит моё «Угу!» и продолжает смотреть «Сегодня».

Зато, когда я прихожу домой с неудом за сочинение, четвёркой за последнюю четверть и пятёркой за год, бабушка ругается так, будто это не Ольга Алексеевна нацарапала мне красной ручкой двойку, а бабушкин новый начальник лишил её отпуска, премии и отобрал у неё «Рижский бальзам», который бабушка добавляет в кофе на работе по утрам.

Каждую оценочную ссору мы с бабушкой играем в словесный пинг-понг: она мне одно слово, я ей в ответ, а потом она кричит:

Ты как с бабкой разговариваешь?!

0:1 в пользу бабушки. Я не сдаюсь и отбиваю, сдерживать слёзы всё труднее:

Так же, как и ты со мной!

Бабушка, как она про себя говорит, не пальцем деланная:

Ты мне тут не это! Ты с матерью так разговаривай или с подружками своими!

Всё, сдерживаться больше не выходит, слёзы текут сами по себе. Перед тем как с упрёком сказать:

Ну что ты нюни распустила опять, а?

Бабушка вздыхает:

Аня, ты где видела, чтобы сочинения в стихах писали?! Особенно контрольное в конце года! Я же тебе сколько раз рассказывала, как шла на медаль, а мне директриса припомнила трояк по математике в седьмом классе. И что? И всё!

Из последних сил трясущимся от истерики голосом я отвечаю:

Да даже если бы у тебя трояка не было, а медаль была, ты бы к деду в Якутию всё равно сбежала и бросила бы свой Кулёк!

Легче мне от моего реванша не становится, потому что единственная медаль, о которой я действительно мечтаю, – шоколадная. Желательно не из тёмного шоколада.

Если бы Ольга Алексеевна была нормальным человеком, мы бы сейчас с бабушкой не скандалили. Я верю – все люди изначально нормальные, а потом вдруг становятся гадинами. Быть гадиной – это личный выбор каждого. Надеюсь, нашей учительнице русского и литературы пришлось его сделать не в тех обстоятельствах, о которых обычно не рассказывают. Хотя какая разница – результат, в целом, один.

Вместо того чтобы просто раздать тетрадки с домашкой, Ольга Алексеевна устроила показательные чтения. Одной рукой она держит книгу, пальцем второй растягивает верхнее веко. После этого у Ольги Алексеевны на одном глазу чёрная стрелка, а на втором какая-то мазня. Моя школьная подружка Оля, видя это, говорит:

Хашиха реально крот-урод!

Другая подружка Наташка отвечает:

Ты дура, что ли?! Ольга Алексеевна просто плохо видит, а очки у неё не для чтения, а для смотрения.

Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем Ольге Алексеевне очки, ведь каждый урок она орёт:

Вы дебилы!!! Я на вас всё зрение потратила, глаза б мои вас не видели!!!

Не хочешь – не смотри, делов-то. Я фильмы с Джеки Чаном просто ненавижу, вот и не смотрю. Иногда обидно, конечно, что фильмы с Джеки Чаном мне не нравятся, ведь если бы нравились – я бы с удовольствием смотрела «Час пик» или «Разборку в Бронксе», когда они по телеку идут. А так приходится терпеть и ждать, пока этот Джеки Чан закончится.

В общем, Ольга Алексеевна берёт мою тетрадку, пальцем тянет веко и начинает читать вслух. А лицо у неё такое, как будто её продавщица на базаре обманула: сказала, что кукуруза сладкая, а она на самом деле кормовая. Да, вот с таким лицом учительница читает мои стихи.

Дельфины, куда же вы, куда?Ведь в море тёплая вода!И где рассвет встречает горы,Там я вернусь к тебе ручьём:Ты наберёшь меня в ладони —И мы всё заново начнём.И лето будет длится* вечно.И в нашем маленьком прудуКувшинки тянутся за солнцем,А я к тебе сквозь тьму бегу.Жара, июль, гул старого трамвая.Большая бабка проезжая в нём,Окно не открывает —Мы все зажаримся живьём.Но наше лето будет с нами,И мы, к дельфинам уезжаяМашиной, поездом, такси,Закроем двери дома глухо,И лето будет как из пуха:Ты подожжёшь его —Оно сгорит за три секунды!А мы уже стоим и ждём,Когда начнётся дождь и осень.Потом зима, весна – и сноваДождёмся пуха мы с тобою —И всё нам будет нипочём!

Вроде бы никакого криминала. Я знаю авторов, которые и во взрослом возрасте на серьёзных щах вещи похуже выдают, но в классе все начинают ржать. Бульба, Зиппер, Наташка с Олькой – все просто покатываются, даже мой сосед по парте Кирилл, который, вообще-то, танцует со мной медленные танцы на Днях Именинника. Мне хочется встать и уйти, но потом же нужно возвращаться. Ещё хуже! Лучше сидеть, пока уроки не закончатся и все эти дураки домой не пойдут. Хорошо, последний день перед каникулами. И как говорит дедушка:

Не доставлю удовольствия вашим рожам на меня смотреть.

Я бы в эту школу больше никогда не возвращалась, но кроме неё есть только 21-я, а 21-я ещё хуже. Бабушка говорит, что если у нас бедные учатся, то там вообще нищета мясокомбинатская. Так что выбирать мне не из чего.

Все ржут три вечности, а потом Ольга Алексеевна как всегда орёт:

Я на вас всю молодость потратила, зрение отдала, а вам пднки только смеяться! Свлчи! Слава тебе, господи, год закончился!

Думаю, не одна она рада. После своих криков Ольга Алексеевна говорит:

Ты, Фёдорова, снова отличилась не в лучшую сторону. Весь класс нормальное сочинения написал, а ты – в стихах. Я даже Буторскому на четвёрочку натянула! А он у нас – не то чтобы блещет! Тебе, кроме неуда, поставить ничего не могу. Комиссия такое увидит – пришьёт меня. Поэтому за четверть ты получаешь четыре, а за год, так и быть, пять. Это тебе авансом. Но ты мне при всём классе дай обещание, что в сентябре вместе со всеми принесёшь мне сочинение на тему «Как я провёл это лето». И оно будет нормальным, а не в стихах! Иначе ни о каких пятёрках речи быть не может!

Сад – это что такое? Это место, где что-то цветёт. Цвести может всё: и деревья, и кусты всякие. Даже детсадовский борщ – вот он точно может цвести, особенно когда его в большой кастрюле смешают с кашей и отдадут на корм свиньям.

Ещё, по словам моего деда, сад может гореть. Дед с кухни кричит:

Гори твой сад синим пламенем!

Бабушка отвечает:

Володя, чего ты начинаешь, там делов-то часа на два. На базар к Гале заедешь, она там пару ящиков с перцами отложила, ты их заберёшь, за нами заедешь, потом за Ленкой с Иваном. В сад нас отвезёшь, лунки выкопаешь, мы быстренько перцы раскидаем – и домой. А потом иди ты на все четыре стороны играть в преферанс.

Дед встаёт, машет рукой, бурчит:

Да ну вас…

Идёт натягивать штаны, потом – в гараж. Заводит машину Мусю и едет на базар за рассадой.

Мне очень хочется улететь на край земли прямо из окна моей комнаты вместе с Питером Пэном или Карлсоном. Сложно определиться, с кем из этих двух лучше скрыться. Скорее всего, с Питером: жить на острове, обсыпаться волшебной пыльцой, летать туда-сюда, драться с пиратами. С Карлсоном далеко не улетишь – только на крышу своего же дома.

Я мечтаю найти в нижнем ящике встроенного шкафа дверцу, которая открывает тайный мир, скрытый от нравоучений. Я представляю этот мир как рай, в котором дети шатаются где хотят, и купаются в речке до синих губ.

Я мечтаю иметь свой сад с домиком. Отгородиться от всех одиночеством. На обед можно к бабушке, а всё остальное время сидеть под крышей и наблюдать за миром вокруг.

Я прошу бабушку купить мне деревянный дом и поставить его в палисаднике около нашего подъезда. Бабушка смеётся: если каждая девочка захочет поселиться в собственном домике у подъезда, места на всех не хватит, и случится настоящая девочковая война за территорию.

Мне не хочется ни с кем воевать, но отказываться от мечты я не собираюсь. Я снова и снова говорю, что хочу домик в палисаднике около подъезда. Так же всем будет удобнее: я всегда на виду, бабушка может приходить ко мне пить чай с конфетами «Винни-Пух», а я – ходить к ней на обед, только если она не будет готовить борщ.

Наконец бабушке надоедает придумывать шутки про моё великое переселение, она сдвигает брови, между ними появляется вертикальная впадинка:

Ты, в конце концов, не бомж, чтобы жить на улице. У тебя уже есть домик Барби. Вынеси его в палисадник и играй там сколько тебе захочется. Дай новости послушать, говорят, второго тура не будет, коммуняки проиграли!

Мама за сад двумя руками, но без домика. Зачем даром занимать землю, если в неё можно сажать картошку, капусту, баклажаны? По мнению мамы, возделывать сад – как минимум полезно для здоровья, а как максимум – зимой будут огурцы для оливье. Мама вообще топит за всё своё, а когда бабушка на базаре покупает у тёти Люды соленья для праздничного стола, мама говорит, что эта тётя Люда в рассоле ноги моет. Бабушку это не останавливает, ведь за своими банками надо идти в гараж, спускаться в погреб, а им с дедом лень.

Мне кажется, мама с бабушкой хуже, чем мы с братом. Если мы с Иваном дерёмся только в особых случаях, например, когда он хочет порисовать моими фломастерами, то мама с бабушкой находятся в вечном противостоянии. Они не спорят только по двум вопросам. Первый – жить нужно по правилам. Второй – у меня красивые брови. То есть учиться на пятёрки – это по правилам. Поэтому если я буду круглой отличницей с монобровью, для бабушки и мамы это будет наивысшее наслаждение. Это, я надеюсь, они смогут обсудить без ругани. Всё остальное, как говорит дед:

Дебаты хуже, чем в программе «Процесс»!

Мама утверждает:

Чем больше у тебя контакта с землёй, тем меньше тебя будет обсыпать после мандаринов!

Бабушка говорит:

Ешь, ешь мандарины, витамины сами в тебе не вырастут!

По словам мамы, трудиться – самое правильное из занятий. В учебном году мой труд – учёба. Здесь у них с бабушкой противоречий нет. Летом – внеклассное чтение, уборка и помощь взрослым по саду. Нельзя делать всё кое-как, нужно тщательно и правильно. Полы мыть нужно правильно, пыль вытирать – правильно. Клубнику в саду полоть тоже нужно правильно. Есть клубнику с грядки – неправильно, но, если делать это, пока мама не видит, считай ничего не было.

Тому, кто всё делает правильно, Бог помогает!

Это уже бабушкины слова. Моя мама в Бога не верит, да и бабушка, если честно, тоже. Мама честно пыталась, но что-то у них там не срослось. Она даже в церковь ходила, хотела все-все свои грехи замолить. Пришла в храм, встала в углу, начала зевать. К ней какая-то бабка в платочке подошла и говорит:

Ох, ты глянь на неё! Бесы лезут!

После этого мама больше в церковь ни ногой. Зато мама всё лето работает у бабушки в саду. Бабушка так ей и говорит:

Это, Леночка, у тебя искупление такое!

Маринка, моя подружка со двора, говорит, что у нас не сад, а огород. Потому что в саду растут деревья – яблони, например, – а у нас картошкой всё пересажено. Но я думаю так: сад – это место, где что-то цветёт. Картошка тоже цветет, значит, никакой у нас не огород, а настоящий сад.

Если бы мне было с кем дружить, я бы с Маринкой не дружила. Просто другие девочки во дворе ещё хуже – например Наташка-Бомжиха. Вообще, это странно – почему все во дворе Наташу дразнят Бомжихой? Она, конечно, неприятная, с грязью под ногтями, но квартира-то у неё есть. Обзывать Наташу Бомжихой мне не очень нравится, я это делаю без удовольствия. С другой стороны, жизнь во дворе устроена так, что, если ты никого не бьёшь, все бьют тебя.

Я бы могла дружить с девочками из класса, но мы подружки только в учебном году, потому что у меня можно списать домашку, после школы ко мне можно прийти поиграть в Барби, а на день рождения у меня есть и торт, и газировка, и салат с сухариками и колбасой, подарки. Им же приходится выбирать между собираем тебе гостей, покупаем подарок и одеваем тебя на базаре.

На каникулах одноклассницы не хотят со мной дружить, потому что бабушка не отпускает меня далеко от дома. Я у бабушки как на поводке. Гав-гав. Если я иду к ним во двор, бабуля сразу начинает нервничать, обрывает одноклассницам телефоны, накручивает их мам. В итоге по шее получают все, а не только я.

Бабушка разрешает ходить только в Мага́зин и только если предупрежу – нужно подойти к подъезду и начать орать:

Бабуууль!

Бабушка выглянет в открытое окошко, я крикну:

Иду в Мага́зин!

Бабушка в ответ крикнет:

Только аккуратнее с дорогой!

Всё, засекайте 10 минут. Если в Мага́зине очередь, то с вероятностью в сто процентов на обратном пути я встречу бабушку:

Куда пропала?

Я отвечу, что в Мага́зине была очередь, Маринка рядом будет хихикать, а мне станет стыдно – за Маринкой-то мама никуда не ходит. Потому что, как говорит бабушка:

Её матери наплевать на дочь!

Важное уточнение. Мы называем наш магазин Мага́зин, потому что его настоящее название – «Магазин». На нём так и написано красными буквами: МАГАЗИН. Нам это не нравится, потому «Магазин» – это какое-то скучное название. Веселее говорить Мага́зин. Просто обхохочешься.

В субботу мы идём в сад жарить шашлык в честь окончания учебного года. Если бы в саду, пока мама и бабушка дёргают траву, можно было просто сидеть под яблоней, я бы с большей радостью туда ходила. Но ведь они как начнут:

Смотри, у тёти Кати внучка вместе с ней перцы сажает! А ты сидишь, мечтаешь!

Приходится им помогать. Мне даже иногда нравится.

Самое приятное в походах в сад:

1. Шашлыки

2. Сладкий чай из термоса и бутерброды с колбасой

3. Когда тётя Катя угощает конфетами

4. Когда мама говорит: «Не трогай, я сама»

5. Когда идёт дождь, и в сад можно не ходить

Ещё в сад хорошо ездить с дедом – на машине. А с бабушкой как выйдешь из дома, так начинается: тут здравствуйте, там здравствуйте, и так со всеми встречными. Язык отсохнет.

Дед и в этот раз хочет везти нас на машине туда и обратно, но бабушка ему запрещает. Говорит, что выпьет, а потом за руль. Они долго спорят, считается ли рюмка водки за выпивку или нет, но деду надоедает, как говорит бабушка, перечить, и он сдаётся. Белую эмалированную кастрюлю с мясом дедушка ставит в брезентовый рюкзак, заматывает свою бутылку водки в тряпку и суёт туда же.

Тоже мне сокровище!

Так бабушка про дедушкины бутылки говорит, но он уже этого не слышит, потому что надевает кеды, берёт камуфляжную кепку с вешалки, открывает дверь, со всей дури ею хлопает и пешком идёт в сад разводить костёр. Бабушка только и отвечает в никуда:

Придём, а он уже готовенький там сидит…

1 июня – День защиты детей. Кто нас защитит и от кого? В школе, в новостях говорят, что надо защищаться от террористов: быть внимательными и всех подозревать, особенно замотанных чеченских женщин. В целом это очень похоже на поведение нашей математички Олеси Васильевны – только она начала всех подозревать ещё до того, как у нас появились террористы. Она на каждого пристально смотрит, особенно во время контрольной, а потом подозревает весь класс, что мы опять всё списали. Только чеченцами нас не называет, но вот рычащее:

Террористы! Кто снова бумажками доску оплевал?!

Это она с радостью выкрикивает.

Когда меня лупит брат, кто меня защитит? Я жалуюсь маме, она говорит:

Не выдумывай!

Я бабушке жалуюсь, она говорит:

Сами разбирайтесь!

От меня вот никого защищать не нужно, потому что если я кого-то и обидела, то это всегда за дело – просто так у меня никогда ничего не бывает.

Или вот Маринкин отец: три дня дома не был, потом пришёл в грязных штанах с синей шеей. Тогда Маринкина мама и на него наорала, и на Маринку. Получается, Маринку надо защищать и от папы, и от мамы. Если бы отец не пропадал, никто бы не ругался. Но даже если мама ругается на пропавшего папу – при чём тут Маринка? Она же дома сидела и штаны не пачкала.

По бабушкиному мнению, ни от кого помощи и защиты ждать не нужно. Женщины должны защищать себя сами. Поэтому бабушка каждый вечер стоит у окна и смотрит во двор – чтобы никто чужой там не шастал, никакие газели к подвалу не подъезжали, никто по подъезду не ходил.

Бабуля складывает руки на груди крест-накрест, обнимает себя ладонями и смотрит в темноту, как заворожённая. Утром, когда она собирается на работу, я вижу на её плечах синенькие точки – по размеру как подушечки пальцев – и царапки около них, еле-еле заметные. Когда я спрашиваю у бабушки, что это такое, она говорит:

Ничего там нет! Тебе, как обычно, всё кажется!

Я, если честно, не понимаю, кажется мне что-то или не кажется. Когда бабушки и дедушки нет дома, я боюсь, что кто-то нас ограбит или взорвёт. Я смотрю «Зов джунглей», о плохом не думаю, но вдруг слышу шорох – и уверена: за дверью кто-то стоит. Дверного глазка у нас нет, поэтому я не могу подкрасться и заглянуть, приходится прислушиваться. Хотя даже если бы у нас был глазок, я бы всё равно в него не смотрела. Маринка сказала:

Один мой знакомый так вот решил посмотреть в глазок, а с той стороны стояли бандиты с пистолетом и… что, что, ты что дура, что ли? Ну, выстрелил он в глазок, прямо в упор, представляешь?! Насмерть!

Теперь я боюсь бандитов с пистолетом, что неудивительно. Пока нам в школе не рассказали про террористов, я про них даже не думала.

Утром 1 июня на площади около ДК «Восход» конкурс детских рисунков на асфальте. Главный приз – мороженое. Бабушка не очень верит в мою победу, поэтому даёт мне с собой пять рублей: два пятьдесят на мороженое, два пятьдесят на сок или газировку. И я, конечно, не выигрываю. Просто все нарисовали цветы, а я – тигра. Цветы смогут хоть кого-то защитить?! Вот тигр – другое дело…

После конкурса мы с Маринкой идём за мороженым. Мама Маринки в неё верит, поэтому денег ей с собой не дала. Напрасно. Пришлось потратить свои пять рублей на два мороженых и ноль лимонадов.

Маринка вздыхает и говорит, что если бы с нами была Ира, делить мои жалкие пять рублей на двоих не пришлось бы. Ира бы всем купила и лимонад, и мороженое, так ещё и денег осталось бы на вечер – чтобы купить кулёк жареных семечек и клубничную жвачку на базаре.

Иногда мне кажется, что детство находится далеко от меня: мы живём на четвёртом этаже, а оно – в подвале.

Бабушка называет меня Малыш. Я ей отвечаю:

Если я Малыш, ты мне обязана купить собаку. Или хотя бы построить домик – если не на крыше, то в палисаднике, около нашего подъезда.

Бабушка смеётся:

Как только увижу у тебя на подоконнике мужика с кнопочкой на пузе, так сразу и куплю тебе и домик, и собаку.

Ещё бабушка говорит:

Не торопись ты стать взрослой. Ничего интересного там нет, посмотри на меня – интересная у меня жизнь?

Я не знаю, что ей ответить, ведь бабушка не взрослая, а старая. Это большая разница. Мама вот взрослая: она носит белое кружевное боди с голой спиной – только ради этого стоит вырасти. С другой стороны, ещё мама работает на двух работах: медсестрой и сторожем, торчит в саду, ходит в гараж, до синеватого скрипа кипятит свои больничные халаты и готовит брату вермишелевый суп. Мама, в отличие от меня, не ходит гулять во двор, бабушка не даёт ей деньги на лимонад и мороженое. Поэтому, если бы можно было носить такую же красивую одежду, как носит мама, но не делать всего остального – я бы с радостью выросла. Хотя мне и так придётся.

Теперь к действительно важным новостям:

1. Маринка не захотела выходить замуж за Ивана

2. Я кое-что узнала про подвал

У нас есть две СИИ – то есть самых интересных игры:

1. «Фирма»

2. «Свадьба»

Как по мне, «Фирма» – лучшая игра. Во-первых, для игры в «Фирму» мальчишки не нужны, во-вторых, физической деятельности игра не предполагает. «Фирма» – это бизнес для таких, как я: одиноких и не любящих потеть. Для игры в «Фирму» нужен только подъезд, немного чистых листов, много цветных ручек. Самое сложное – убедить девочек, что директором должна быть я. Тут на помощь приходят конфеты, которые бабушке дарят на работе. Иногда конфеты не помогают, тогда приходится быть замом. Когда я сдаюсь, роли в «Фирме» мы распределяем с помощью демократии (играем в камень-ножницы-бумага – смухлевать там совсем легко).

Директор «Фирмы», то есть я, сидит на пятом этаже нашего подъезда и с важным видом пишет что-то в бумагах. К нему по очереди приходят разные сотрудники (Ира, Маринка, Лена, Иван) и отчитываются о том, что они сделали. Получается, тот, кто сидит на втором этаже (в счёт идут только лестничные площадки с окном), постоянно ходит на пятый этаж, чтобы сдать отчёт. Директор «Фирмы» вниз спускается только если играть надоедает.

Другое дело – «Свадьба». Для «Свадьбы» нужен жених, а с этим у нас напряжёнка. Мальчишки в свадьбу играть не очень хотят, и, кажется, это не изменится даже через двадцать лет. Поэтому приходится искать подставных женихов – как говорит бабушка, выйти замуж по дурочке.

Зачем мы играем в «Свадьбу», я понять никак не могу, ведь жених всегда один и тот же – мой брат Иван. Ему семь лет, и он просто не может от нас убежать: старшие мальчики считают его соплёй. Настоящие друзья брата живут во дворе его дома, то есть маминого, а в нашем дворе – в моём дворе, то есть бабушкином – живём только я, Маринка, Ирка и Лена, и то когда она приезжает из Саратова.

Детство тесное, как гроб*. Для меня оно чужеродное, как горб: если бы все всегда были горбатые, ничей горб бы не выделялся. Но так как горб – это скорее исключение, чем правило, то все, кто с ним ходит, – те чужеродные. Дети тоже чужеродные: они вырастают во взрослых, которые вечно всё помнят совершенно не так, как было.

Во дворе всегда есть тот, кто знает больше, чем знаешь ты.

Ты что, не слышала? У мужчин есть головастики, они живут в слюне, и, если кто-то тебя поцелует, в животе у тебя поселится ребёнок!

Ты что, не слышала? Если потрогать лягушку, покроешься бородавками!

Ты что, не знаешь? Если намочить манту – отсохнет рука!

Ты что, не слышала, что, если вызвать Матерного гномика и открыть глаза, когда он придёт, – ослепнешь!

Ты что, не глотай косточки от вишни! У тебя дерево вырастет в лёгких! А прямо из самого пупка ветки будут торчать!

Ты что, не знала, что в подвале твоего дома живёт мужик, который ест кошек?! Ну ты вообще! Это Бомж Толян! Блиииин, Анчоус, ты что, вообще ничего не знаешь?!

В одном маленьком-маленьком посёлке был большой-большой мясокомбинат. В этом мясокомбинате было девять этажей сверху и девять снизу. Папа одной девочки рассказывал, что над землёй этажи как этажи, нормального размера, а под зёмлей они очень большие – десять метров потолки, как в квартирах у богатых. И вот эти этажи такие большие, что достают до конца земли. Это практически ад.

Два раза в год на мясокомбинат привозят больше коров, чем обычно. Маринка говорит, что это для жертвоприношений – чтобы кровь коров стекала по трубам с первого этажа на минус девятый и питала чертей в аду. Но как-то раз один водитель решил украсть корову, и коров приехало на мясокомбинат не сто миллионов, а девяносто девять! Никто коров пересчитывать не стал, поэтому их забили как обычно: мясо отправили на колбасу, кости – на клей, шкуры – на дублёнки, а зубы и рога – на вставные челюсти в дом престарелых.

У чертей же в аду строгий подсчёт. Они стояли с кружками около трубы и пили всё до последней капельки: сначала самый главный чёрт, потом чёрт помладше, потом ещё помладше, потом совсем маленький. И так – семьдесят две категории, а всего их было семь миллионов. И вот последнему, семимиллионному чёрту, не досталось ни капельки! Он так разозлился, что решил водителю грузовика отомстить!

Тёмной-тёмной ночью чёрт семьдесят второго класса пришёл к водителю грузовика и говорит: «Если ты у меня украл еду, я тоже у тебя украду еду, только сделаю тебе в семьдесят два раза хуже! Теперь ты никогда не сможешь есть мясо – только кошек! Теперь ты никогда не сможешь жить в своей квартире – только в подвале! Теперь у тебя никогда не будет имени! И никто тебя не будет любить, и все тебя забудут, и ты будешь всеми забыт!».

А потом стукнул копытом, махнул ногами – и провалился мужик под землю. Его и дочка искала, и жена искала, и корову пришлось разрубить и по частям продать на взятки милиционерам. Никто не мог найти водителя – он как под землю провалился. Жена сошла с ума, дочка перестала есть мясо – и у неё выпали все зубы и волосы. А мужик этот сидел в подвале и ел кошек, потому что нормальная еда в рот не лезла, и звали его теперь все Бомж Толян!

Вот так, оказывается, в нашем доме живёт Бомж Толян, который ест кошек. Но если он ест кошек, значит ли это, что и от детей не откажется? Если он на самом деле живёт в подвале, значит, и про головастиков правда?

День свадьбы Маринки с Иваном мы отмечаем как следует, даже несмотря на то, что это ненастоящая свадьба. За чипсы Lay’s и «Радугу» со вкусом «Байкал» Маринка согласилась побыть женой Ивана. Брак по расчёту. Что в этом союзе получает мой брат? Теперь он может с нами играть – думаю, этого достаточно.

Мы устраиваем церемонию около пушистого тополя, рядом со входом в подвал. Из бабушкиного шкафа с бельём я стащила короткую кухонную занавеску – это Маринкина фата. В палисаднике нарвали белые цветы акации. В нашей вселенной они называются бананами, и, если бы не традиция осыпать молодожёнов цветами, мы бы их съели. Ира ещё взяла семена вязов, которые мы называем капустой. Это типа конфетти. Кульминация свадьбы – поцелуй. Он скрепит намерения и сделает Маринку и Ивана мужем и женой на это лето или хотя бы июнь.

Маринка, по мнению бабушки, недомытая. Поэтому я решила аккуратно уточнить, чистила ли она зубы. Маринка спрашивает:

Тебе какое дело? Просто интересно знаешь у кого бывает?

Маринка не хочет целовать Ивана в губы, мы сторговываемся на щёку. Иван и на это не согласен, но я говорю, что, если он сбежит из-под венца, я расскажу бабушке, что он ради экспериментов льёт в её кактус йод. Хотя на самом деле это делаю я! Ничего личного – это брак по расчёту!

Я рассчитываю, что этот хлипкий, как дом из подушек, союз оградит меня от дразнилок. Мы же с Маринкой станем типа родственницами, а мама говорит, что родню не обижают. Я, правда, не очень в это верю, потому что мамина сестра постоянно говорит ей, что мама неправильно живёт, что зря она разрешила бабушке меня забрать, что мой отец алкоголик. Она говорит это с таким видом, будто не знает, что мама вообще-то в курсе и не питает никаких иллюзий.

Я принимаю правила игры. Свадьбы устраивают летом, значит, мы поженим Маринку и Ивана; в частном секторе через дорогу надо воровать груши – окей, правила есть правила; Наташку нужно дразнить Бомжихой – ну что поделать, это жизнь. Чем больше задаёшь лишних вопросов, тем меньше ты получаешь неудобных ответов, меньше огорчаешься. Да, я живу у бабушки при живых родителях, но это, как говорят у нас во дворе, так карта легла.

О том, что все вопросы копятся внутри, в тайной скляночке где-то между сердцем и животом, я узнала, когда в этой скляночке вопросы забродили, она не выдержала напряжения, вздулась и лопнула. Куски скляночки разлетелись по телу – и получилось одно большое осколочное ранение. А дальше что? А дальше – сплошная чёрная тоска, от которой никуда не деться.

Мы стоим около тополя и кидаем друг в друга семена вяза. Маринка говорит, что у неё сегодня свадьба и без подарков как-то не очень прилично её играть. Интересно, как слово прилично может менять значение в зависимости от того, о чём идёт речь. Например, во время ссоры дразнить меня Черножопой, по мнению Маринки, прилично, а вот на игрушечную свадьбу приходить без подарка – неприлично. Мне непонятно, какие ещё Маринке нужны подарки, ведь она и так получила и чипсы, и лимонад, а свадьба так, в довесок. В качестве праздничного угощения я уже вынесла коробку конфет из дома. То есть традиции соблюдены. Но Маринка хочет большего. Кроме чипсов и «Байкала» ей подавай пакет «Анакома»* с грибным вкусом и сок с трубочкой.

Подарок на свадьбу молодым!

– говорит Ира и достаёт из кармана пять рублей с заломом посередине. Она спасёт меня от ссоры. Непонятно, почему Ира такая щедрая, но если она хочет, кто ж ей запретит. Пять рублей – это целое состояние. Мне даже обидно, что замуж сегодня выхожу не я.

Мы так увлечены дебатами о денежно-семейных отношениях, что не замечаем, как к подвалу медленно идёт Бомж Толян. Перед тем как посмотреть на него, я чувствую запах, который от энгельсской жары усиливается и тарабанит по носу. Я оборачиваюсь, Маринка кричит:

Бомж, Бомж Толян!

Она срывается первая, бежит быстро, слышно, как по её пяткам шлёпают подошвы тапочек. За Маринкой несутся Ира, мой брат, Лена.

Когда мне страшно, я замираю. Становлюсь прозрачной, чтобы опасность прошла сквозь меня, чтобы ей не за что было бы зацепиться. Но опасность всегда хитрее: она всегда замечает тех, кто её боится, или тех, кто не успел убежать. И в первом, и во втором случае – это я.

Анчоус, беги!

– кричат подруги. Я не могу им ответить, губы прилипли друг к другу, как будто бы одна губа – это турник, а вторая – мой язык. Я стою, жмурю глаза, мысли мельтешат, пугая меня с каждым разом всё сильнее и сильнее:

Только бы Бомж Толян не нёс с собой кошку, только бы он был сыт… Ведь там, где кошка, – там может быть и 12-летняя девочка. Только бы это была не я.

Чем ближе ко мне подходит этот осунувшийся старик с рыжей бородой, тем сильнее я чувствую его запах. Мне кажется, что я вдыхаю и самого Толяна – человека с бездомностью. Чем чаще я делаю вдохи, тем больше во мне этого мужчины, тем меньше во мне дома.

Я решаю набрать больше воздуха и не дышать. У меня кружится голова, меня рвёт конфетами «Птичье молоко» из нарядной коробки. Мои ноги, фиолетовые шлёпки на платформе, земля с лепестками акации, которыми мы кидали в молодожёнов – всё в коричнево-зеленоватой каше из конфет и щавелевого супа. Я падаю в обморок.

Что было дальше, я, конечно, не помню, но девочки говорят, что Толян хотел отнести меня к себе в подвал, чтобы там съесть. И если бы они не закричали, если бы они не спугнули его – меня бы уже не было в живых. То есть, получается, Маринка и Ира спасли мне жизнь.

На самом деле всё, конечно же, по-другому. Бомж Толян подходит ко мне и, прокашлявшись, кричит:

Девочке плохо!

Услышав крик Толяна, рыжая тётя Маша из квартиры напротив и вечно хмурый дядя Витя с первого этажа подрываются с лавочки. А мой брат дёргает к бабушке. Приходит мой дедушка, берёт меня на руки и относит домой.

Правда – простая и часто неприятная вещь. То ли дело враньё: оно как арбузный сахар. Поэтому каждый раз, когда Маринка и Ира пересказывают историю моего падения, в ней появляются новые подробности. А то, что Маринка и Ира оставили меня одну перед надвигающейся угрозой, они не говорят никому. Каждый новый вариант истории «надевает» на Толяна что-то мерзкое и отвратительное: драную шубу, ожерелье из кошачьих голов, посох с черепом ребёнка:

Не веришь? А что ты вообще можешь помнить – ты же лежала в отключке!

Каждый раз, когда я пробую протестовать, девочки намекают:

Вокруг тебя была не только лужа блевоты, но и сама знаешь чего.

Может быть, он и правда был в шубе, поверх которой гремело ожерелье из кошачьих черепов – я же его не успела разглядеть. Я не знаю… Наверное, так и было.

Наш двор – это как будто Форт Боярд, только из пяти пятиэтажек. Наш двор – потерявший лоск, но не силу Форт Боярд, который защищает меня, по мнению бабушки, от опасного мира. Если раздать роли в нашем форте, то моя бабушка – мудрый старец Фура, а баба Нюра, соседка с первого этажа, – её Паспарту. Ни первая, ни вторая не хочет, чтобы я покинула стены крепости, ни первая, ни вторая не смогут меня остановить.

С одной стороны за домами трасса и, как говорит наш обэжэшник Лопата, нерегулируемый перекрёсток. Летом по трассе наперегонки ездят фуры, гружённые арбузами. Иногда гонки эти ничем хорошим не заканчиваются – грузовики трутся боками друг о друга или врезаются во встречные машины, переворачиваются и падают набок, арбузы рассыпаются и трескаются, пацаны из нашего двора бегают собирать то, что от них осталось. Когда во дворе становится совсем скучно и играть в «казаки-разбойники» пацанам надоедает, они идут бегать через дорогу. Пацаны перебегают трассу туда-обратно, их задача – пробежать как можно ближе к едущей машине, но так, чтобы она не сбила. Удача улыбается не каждому, тогда его друзья просто глазеют на кишки. Тоже, можно сказать, развлечение.

С другой стороны дома́ служат преградой на пути к вечернему базару – коварному месту. Вечером, когда продавцы одежды, мяса, хлеба и сладостей уходят домой, на их места приходят бабушки с лицами говорящего камня из «Пещеры золотой розы». Они продают Dirol и Orbit поштучно, жвачки с голыми девушками на вкладыше, шоколадные и обычные сигареты и, конечно, семечки. Из всего меня интересуют семечки, хотя девушки в мокрых майках очень красивые.

Пятьдесят копеек – маленький стаканчик, полтора рубля – большой. Блестящие чёрные скорлупки, иногда солоноватые на вкус. Бабушки вполне могут солить семечки слезами.

Почему они плакали? Моя бабушка вот никогда не плачет, мне кажется, она просто не умеет. Может, в жизни женщины есть ограниченное количество слёз, которое можно пролить? Может, моя бабушка уже всё выплакала, и у неё ничего не осталось? Может, тогда и мне стоит поднажать: если много плакать сейчас, то дальше слёзы кончатся?

Ещё одна стена нашей крепости защищает двор от карусели соседнего двора. По мнению бабушки, карусели равно опасность. Груда железяк, с которой сыплются краска и дети.

Мальчик из параллельного класса как-то ослушался свою бабушку, сел на карусели, попросил закружить его до головокружения, закрыл глаза, отпустил руки от поручней, поднял ладони вверх, чтобы почувствовать ветер – и выскользнул из гладкого металлического сиденья на прибитую к земле пыль. Ему кричат:

Только не поднимай голову! Только не поднимай голову!

Он лежит на земле, ему ничего не слышно, он чуть-чуть привстаёт на локти и, сдерживая слёзы, говорит:

Чего, блин?!

Карусель даёт ему подзатыльник, чтобы не повадно было. Приезжает скорая, увозит мальчика в больницу. В ту же больницу через полчаса доставляют его бабушку. Мальчик попадает в больницу из‑за удара, бабушка попадает в больницу из‑за удара. Так карусель за один раз укладывает двоих.

Бабушку откачали, мальчика откачали. Только после того случая мальчик сделался дурным. Первое время он продавал билеты на карусели: листочек акации – один круг, подорожник – безлимитный абонемент. Потом у мальчика появился автомат, деревянный, он его носил на брезентовом шнурке через плечо. Мальчик выходил с автоматом во двор, прицеливался, и, зажмурившись, расстреливал пустую карусель:

Тра-та-та-та-та-та-та-та!

Мир за пределами двора – просто кошмар. Но и внутри небезопасно. Наш дом ещё ничего:

1. В третьем подъезде на третьем этаже живёт наркоман

2. Во втором подъезде на первом этаже – тётка, которая торгует самогоном

3. Во втором подъезде на первом этаже обитают души убитых, которых бандиты зарезали накануне их отъезда на ПМЖ в Израиль

4. Подвал около четвёртого подъезда занимает Бомж Толян

Вот в Ирином доме – целых пять подъездов криминальных, как говорит моя бабушка, личностей:

1. В первом подъезде на втором этаже живёт мент – гаишник, который берёт взятки

2. На пятом этаже второго подъезда снимают квартиру девушки с арбузной трассы

3. В третьем подъезде на втором этаже квартира Наташки-Бомжихи

4. В четвёртом подъезде на третьем этаже сплошные наркоманы

5. На третьем этаже пятого подъезда живёт Ира. Ирин дедушка пьёт по-чёрному и бьёт бабушку Иры

Я знаю, что Ира знает, что я знаю, и моя бабушка тоже. Ирина бабушка знает, что и я, и Ира, и моя бабушка знаем, что дед Иры пьёт и бьёт её. Все всё знают, но делают вид, что ничего не происходит. И в их квартире ничего не происходит, и в их подъезде ничего не происходит, и в нашем доме ничего не происходит, и в нашем дворе тоже ничего не происходит, и в Энгельсе, и в Саратовской области, и даже в Саратове.

Мы ходим друг к другу в гости. Ко мне – по будням, когда бабушка и дедушка на работе. К Маринке – когда её мама на заводе. К Ире можно когда угодно, кроме дней, когда её дед уходит в запой. К Лене, которая приехала из Саратова на лето, мы в гости никогда не ходим. Потому что её бабушка и тётя считают нас необразованной шпаной. По их мнению, приличные девочки из хороших семей учатся в классе с углублённым английским, играют на скрипке, их родители руководят своей фирмой и возят детей в Диснейленд. Лена раз в неделю учит немецкий, Микки Мауса смотрит по телевизору, а её родители получали зарплату консервами. Но Лена живёт в Саратове, а значит, по мнению её бабушки и тёти, она на порядок выше, чем мы.

Больше всего мне нравится у Иры дома, потому что её бабушка жарит пампушки с хрустящей корочкой, пирожки с луком и яйцами, печёт торты с голубым мятным кремом и разрешает разводить в трёхлитровой банке пакетик Yupi c ананасовым вкусом. Моя бабушка не любит жарить пирожки с луком и яйцами, она говорит:

Малыш, ты же знаешь, я тебя люблю сильнее всех на свете, но этот лук с яйцами – это не начинка, а мазня, резать – только ногти портить! Ирина бабушка не работает, вот пусть она тебя угостит.

После этих слов бабушка берёт нарядный пластиковый пакет с клубничками, достаёт кошелёк, вынимает из него пять рублей и вкладывает потрёпанную бумажку в мою ладонь, чуть-чуть щекоча её своими алыми наманикюренными ногтями.

Пять рублей для меня не стопроцентная замена пирожкам, пампушкам и тортам с голубым мятным кремом, но всё лучше, чем ничего. У Маринки вот вообще нет ни пирожков, ни денег, ни бабушки.

Ирина бабушка – председательница дачного кооператива на общественных началах. Ирина бабушка собирает взносы, ищет непьющего сторожа, придумывает новое средство от медведки и составляет расписание поливных дней. Если у кого-то в саду украдут всю редиску или потопчут картошку, именно она бежит в милицию.

Летом расписание нашего дня следующее:

Утром – мы на улице.

В обед – у меня дома едим конфеты из бабушкиных запасов.

Вечером – у Иры или Маринки. Приходим поглазеть на их чайные грибы, нам быстро надоедает, и мы выходим во двор.

Когда мы дома, мы смотрим «Зену» или «Геракла», слушаем «Вкусные истории». Телек – наш собеседник: монотонный, с резкими криками рекламы, гнёт свою линию в любых разговорах. На улице мы слышим обрывки передач, звуки которых доносятся из открытых окон. Когда мы не рядом с телевизором, мы обсуждаем то, что по нему показывали:

Ты вчера смотрела «Дикого Ангела»?

По новостям сказали, что Юра Хой разбился!

А ты знаешь, что в выходные по телеку – КВН?

Мне бабушка кассету «Каспера» подарила!

Пойдём ко мне смотреть «Титаник»?

Единственное место на всём белом свете, где не слышно и не видно телевизора, – маленькая комната в квартире Иры, её называют темнушкой. В ней нет окон, а вместо двери – занавеска. Ирин дедушка, поделив спальню пополам, превратил двухкомнатную квартиру в трёхкомнатную. Часть спальни – для Иры: небольшая кровать и письменный стол. Вторая – для её родителей. В темнушке, кроме кровати, ничего нет, потому что поставить некуда. До развода Ирины родители жили в темнушке – это было их собственное королевство.

Темнушка – сказочная пещера, как будто мой маленький домик в палисаднике, только внутри квартиры. Портал из Десятого королевства в волшебное Девятое*. Идея разделить комнату на две части кажется мне фантастической, я прошу бабушку:

Если не хочешь строить мне домик в палисаднике, поставь хотя бы стену с дверью в нашей комнате! Ирин дедушка же смог!

Смог он, как же. Её дед – алкоголик и безвольный человек. Это во-первых. Во-вторых, были бы у них деньги – у каждого была бы своя комната, как у нас, как у твоих родителей. А Ирина се́мья живёт в своём чулане, как мыши!

Можно ли купить дружбу? Нет? А если за упаковку Pringles с паприкой? Что ты тогда на это скажешь?!

Дружбу купить нельзя – так мне кажется. Купить можно Bounty. Ещё можно купить деньги. Дедушка ходит на завод конструировать фильтры для счётчиков. Получается, он продаёт свои знания и покупает деньги. Каким-то таким мне кажется устройство этого мира.

Получается, я тоже продаю своё время, правда, мне за него не платят, а дают ещё больше работы – домашней. Работу я эту делать не хочу, она мне не нравится. Кто будет по доброй воле торчать в школе и взамен получать оценки за задачи по математике на дом? То есть я хожу учиться, трачу время, а взамен получаю ещё больше временных трат.

Смотреть телевизор – другое дело. Я отдаю телеку час и получаю взамен кое-то лучше денег, например, новую серию «Пещеры золотой розы». Или мы сидим вместе с бабушкой вечером на диване и с удовольствием смотрим новости. Это время только наше: моё, бабушкино и Кирилла Клейменова. Вот такая у меня экономика.

У Иры – другая экономика. Она покупает нам конфеты, за это требует полного подчинения. То есть не будет конфет – не будет Маринки, потому что она в кредит ни с кем не дружит. Я-то, может быть, с Ирой дружить буду, потому что меня не купишь. Но я не уверена, что Ире моей дружбы будет достаточно.

Откуда у Иры столько денег на конфеты и свадьбу Маринки с Иваном, я не знаю. Может быть, ей присылает деньги отец? Я слышала, что некоторые отцы так делают, когда не живут со своими детьми, а Ирин отец с ней не живёт. Может быть, её дед даёт ей деньги, когда приходит домой пьяный? Про такое я тоже слышала. Если это так, то я бы на месте Иры брала деньги только от отца, потому что он далеко и не сможет забрать их назад. В отличие от деда. Ведь дед живёт с ней в одной квартире, а значит, протрезвеет и стребует всё до копеечки.

Дома у Иры пахнет жареным маслом, удушающей Kobra в бордовом флаконе, корвалолом и скисшим молоком. Окна её квартиры выходят на теневую сторону – в них никогда не видно солнца целиком, только кусочек на закате. Перед тем как упасть в Волгу, кусочек солнца проскальзывает между тополей перед домом, сквозь захламлённый балкон в зал и бликует на полированных ручках старого кресла.

Ванная в квартире Иры совмещена с туалетом – и это кажется мне самым странным изобретением человечества. Страннее только квартира наших дальних родственников, у которых чугунная ванна стоит прямо на кухне, между газовой плитой и холодильником.

Мы пришли к Ире, чтобы наполнить бутылки из-под шампуня и продолжить битву мокрых штанов. У меня рыжая бутылка Elseve, моё фантастическое оружие. У Иры – какой-то шампунь на репейниках. Брызгаться из её бутылки так же эффективно, как и из моей, но репейники выглядят не круто.

Ира залезла в ванну грязными ногами и набирает воду в бутылки. Теперь ванная вся в следах. Ира спрашивает, хочу ли я мороженое. Я говорю, что очень, но денег у меня нет. Тогда Ира поднимает указательный палец вверх и говорит:

Бабки не проблема!

Она бросает наши бутылки из-под шампуней в ванну, не выключает воду, не вытирает мокрые ступни, просто перешагивает бортик и шлёпает в гостиную. Ира подходит к креслу, встаёт на четвереньки и залезает под него, как в нору. Я ожидаю увидеть, например, переносной холодильник с мороженым – с таким ходят торговцы на сочинском пляже. Но Ира достаёт белый пакет-маечку, набитый деньгами. Я никогда раньше не видела столько денег. Мне кажется, там миллионов восемь. Ну или хотя бы пять.

Ира поднимает пакет, как Рафики Симбу на Скале Предков. Она долго рассматривает купюры за белым целлофаном, а потом просто засовывает в пакет руку и вынимает несколько пятирублевок. Я смотрю на неё и этот пакет с деньгами как на чудо. Я не понимаю, откуда у неё деньги, ведь сезон кукурузы, которую они воруют с Маринкой с поля, а потом продают на вечернем базаре, ещё не начался. Я не могу поверить, что её отец настолько чувствует себя виноватым. Может быть, Ире за уборку дома и хорошие оценки платит бабушка? Может быть, их семья – подпольные миллионеры? Моя бабушка говорила, что есть люди, которые наворовали и сидят на мешках. Ира отвечает на мой вопрос, хотя я его вслух не задавала. Она говорит, махнув рукой:

А… это бабушкины…

И как будто ничего не случилось, снова залезает под кресло, чтобы положить мешок на место. Потом Ира подходит ко мне очень близко, я чувствую её дыхание и запах съеденных пышек со сметаной. Она упирается в мой лоб своим лбом и говорит:

Мы же подруги?

Я выдавливаю:

Угу.

А дальше Ира берёт мою руку и вкладывает в неё две пятирублёвые бумажки. Мне очень стыдно. Как будто это я делаю что-то плохое. Как будто это я нашла тайник с деньгами и разграбила его. Получается, всё это время я была соучастницей её воровства? Или это в первый раз?

Слышали ли вы когда-нибудь выражение: «деньги жгут карман»? Обычно так говорит моя бабушка про моего отца, своего сына. Потому что, когда отец получает зарплату, он не отдает её, как все нормальные люди, своей жене, то есть моей маме. Отец идёт в бар «Лель», который открыла мама моего одноклассника, и отмечает там получку.

Все говорят, что мама моего одноклассника открыла бар, чтобы собирать деньги с поселковых алкоголиков. Но я считаю её порядочной, ведь, когда мой отец, как говорит бабушка, совсем нахрюкался, она отправляет его домой или звонит моей маме.

Теперь и мне деньги жгут карман, но по-другому. Эти десять рублей, которые Ира типа инвестировала в нашу дружбу, прожигают мою ногу до кости. Они огненной меткой лежат в моих шортах. Если бы я могла краснеть со стыда, я была бы как Синьор Помидор из «Чиполлино», но на моём смуглом лице ничего такого никогда не видно.

Эти десять рублей – как клеймо, как раскалённая кочерга, как уголёк костра. Десять рублей – две потрёпанные бумажки, которые, кажется, весят тонну. Это раскалённый утюг, камень, паяльник в кармане. Плавильный станок на сталелитейном заводе.

Я теперь не обычная девочка в джинсовых шортах, белой майке с Ди Каприо и двумя косами до самой поясницы – теперь я воровка, соучастница преступления. Если бабушка узнает, она перестанет меня уважать.

А бабушка узнает.

На следующий день утром она решит постирать мои шорты, начнёт вытряхивать карманы и из них грохнутся две купюры, каждая в тонну весом. Бабушка поднимет эти бумажки с пола и засунет их в карман своего тигрового халата. Как хищница, она будет ждать момент.

Долго ждать ей не придётся. Я как обычно проснусь в своей комнате и пойду в зал, валяться на разложенном диване. Там я включу телевизор и, пока бабушка готовит завтрак, от нечего делать буду смотреть «Слово пастыря». Обычно бабушка кричит:

Малыш, приходи!

Я ей всегда отвечаю:

Бабуль, я проснулась, приходи ты.

Бабушка приходит в зал, садится на край дивана и щекочет мою руку своими вишнёвыми ногтями. Но в этот раз бабушка с кухни кричит:

Чай готов!

Я повторяю:

Приходи!

Бабушка не идёт. Мне кажется это странным, я начинаю прислушиваться: бабушка не стучит тапочками о линолеум, на кухне не шумит вода, не скрипят дверцы ящиков и не гремит посуда. Бабушки как будто бы нет, как будто бы она пропала.

Я захожу на кухню и плюхаюсь на свой стул. Бабушка сидит напротив. Я смотрю на бабушку, улыбаясь, а она смотрит на меня без улыбки. Я опускаю глаза и вижу рядом с чашкой чая блюдце, на котором вместо бутербродов лежат две пятирублёвки. Честно, я бы их с радостью съела. Только бы не пришлось объяснять, откуда у меня деньги.

Врать мне не нравится, если честно. Точнее, вру я много, но без удовольствия. Я, скорее, с радостью фантазирую, а это совсем другое. Есть люди, которые такое насочиняют – азарт в глазах видно. Так вот, это не я. С враньём у меня получается, может быть, и хорошо, но только когда в этом вранье есть половина правды. Например, во дворе я рассказываю, что состою в клубе Pen Friends*, и у меня есть Бренна Анатоне и Шарлота Дуглас – мои друзья в Америке, и я пишу им английские письма. Про друзей из США – правда, только на английский мои письма переводит репетитор, усатый Михаил Сергеевич. А вот бабушке я выдумывать половину правды не умею вообще. Бабушка видит меня насквозь. Она так и говорит:

Я тебя как облупленную знаю.

Но я каждый раз вру и думаю: может, прокатит?

Бабушка продолжает смотреть на меня и молчать. В этом молчании – вопрос:

Откуда деньги?

Я плачу. Мне не хочется, но слёзы сами капают в чай, ударяются о половинку лимона. Откуда-то из бабушкиной глубины поднимается голос:

Чего ревёшь?

Нашла…

Да ладно? Откуда у тебя деньги?

Это не мои…

Знаю, что не твои, поэтому и спрашиваю!

Ирины…

Что у тебя делают Ирины деньги?

Она мне их дала на сохранение…

У Ириной матери в школе зарплату не платят, деда за пьянку без сдельных оставили, бабушка на пенсии, а она тебе дала? Ты мне тут не это!!!

Я плачу и одновременно размышляю, что хуже потерять – уважение бабушки или Ирину дружбу. Выбор у меня один, и он очевидный. Я говорю бабушке, что Ира достала пакет с деньгами из-под кресла, взяла оттуда тридцать рублей и зачем-то дала мне десять. Мне пришлось сочинить, что она мне дала их подержать, а потом забыла забрать, теперь нужно ей вернуть. Бабушка в это, конечно, не верит. Она берёт с блюдечка десять рублей и встаёт из‑за стола со словами:

Воровок не обслуживаем!

Я в отчаянии, кричу:

Бабуля, прости меня и только не рассказывай её бабушке! Я буду всегда-всегда с тобой ходить в сад и там полоть перцы!

Бабушка после завтрака молчит, а потом уходит на базар и оставляет меня одну дома. Мне очень хочется на улицу, но если я выйду, это значит, Маринка увидит моё грустное лицо, сразу расскажет Ире. Так вся правда и вскроется.

А я боюсь злую Иру. Когда мы были совсем маленькими, она сказала, что в песочнице есть драгоценные камни и мы должны собрать их и принести ей. За это она даст нам по барбариске, но я попросила конфету вперёд. Я положила её в рот и пошла за камнями. Нашла один зелёный, отнесла Ире, Ира завизжала, что это не камень, а стекло. Потом своими грязными пальцами она залезла мне в рот и достала конфету.

Мне так хочется на улицу, сорвать ивовый прутик и как следует отлупить траву. Мне хочется встретить Наташу и закричать ей что есть сил: БОМЖИХА. Но единственное, что мне остаётся, – прыгать по ТВ-каналам, как в классики, до жестяного привкуса во рту жевать щёки, ждать, пока придёт бабушка и надеяться, что её настроение будет немного лучше.

Бабушка приходит ещё злее. На базаре она встретила бабушку Иры и всё ей выложила. Оказалось, мешок с деньгами – взносы за садовые участки, которые ей как председателю сдают заводчане. Получается, Ира ворует не у бабушки, а у людей, с которыми она работает, у людей, которыми руководит моя бабушка. Это не просто кража, а кража с отягчающими обстоятельствами – кража, совершённая группой лиц по предварительному сговору. Оказалось, Ирина бабушка уже заметила недостачу, но решила, что ворует её муж – на водку.

Иру сажают под домашний арест без возможности смотреть телевизор и говорить по телефону. Мне, как будто специально, разрешают выходить на улицу. Всю неделю, что Ира не гуляет, мне приходится врать девочкам, что я не знаю, куда она пропала. Потом Ира появляется, и тогда пропадаю я.

Когда я слышу слово «четверг», мне хочется назвать его четве́риком, потому что так его называет бабушка Нюра, моя соседка с первого этажа.

Бабушка Нюра круглая, она похожа на неваляшку – всегда в платке, красном платье, не ходит, а переваливается мягко-мягко с боку на бок.

Бабушка Нюра – главная агентка моей бабушки. Окна её однокомнатной квартиры выходят на хоккейную коробку за домом. Бегать в коробке мне, конечно же, строжайше запрещено.

Там стекло, трава по пояс, пыль, клещи!

Вообще, несмотря на то что баба Нюра сдаёт меня, как говорит дед, с потрохами, я её уважаю. Она моя первая подруга, после моей бабушки, конечно. Когда я родилась, баба Нюра уже была старая, уже не работала на почте и уже нюхала табак. У неё всегда был платок, кружевная белая скатерть на круглом столе, пирамидка из подушек на кровати и разноцветные сладкие камушки в прозрачной вазочке. Она живёт так, будто всё знает, но никому ничего не рассказывает (кроме как про меня моей бабушке). Она всё видела, везде была, на своих ногах носила поселковую пыль, выжила в войну, родила детей, похоронила мужа, купила цветной телевизор, ничего никогда не боялась.

Если бабушка Нюра на лавочке у подъезда – можно улизнуть в коробку, если на лавочке бабы Нюры нет, то идти за дом опасно. Бабушка Нюра любит смотреть в окно, меня она точно заметит и на следующий день, когда моя бабушка будет забирать у неё газеты, оставленные для нас почтальоном, бабушка Нюра ей всё выложит как на духу.

На самом деле коробка интересует меня меньше всего, а вот большое дерево за ней – просто нет сил как! Мы зовём его Утконосом, потому что одна из широких веток, отходящих от ствола, похожа на утиный клюв. Сидеть на Утконосе – это как будто быть победительницей по жизни, это как будто забраться на самую высокую точку в мире и смотреть на всех сверху. Сидеть на Утконосе может только та, кто умеет лазать по деревьям, и с ней никто не может сравниться. Ну, это чисто моё мнение.

Когда сидеть на Утконосе становится скучно, мы перепрыгиваем бортик коробки и там играем в «Сифу». Это, конечно, не игра в «Фирму», но, если отказаться – «Сифой» будут называть просто так. Если не хочешь просто так стать этим вонючим словом, нужно играть – бегать и уворачиваться от носка. Правда, бегаю я медленнее всех, поэтому «Сифа» всё равно в меня прилетит, рано или поздно. Можно, конечно, сдаться и стать «Сифой» без потных подмышек, но я считаю, что у человека всегда должен быть шанс.

Мы залезли на турник напротив нашего подъезда и ждём, когда баба Нюра выйдет посидеть на лавочку, чтобы мы могли убежать на Утконоса, а потом шататься в коробке.

Сейчас получишь!

И я, и Маринка, и мой брат, и Лена – мы все оборачиваемся. Но только я знаю, кому этот крик обращён и что происходит.

Я могла бы подготовиться к освобождению Иры заранее, но не придумала как. Я знала, что Ира будет мстить. В моих мечтах она просто придумывала мне новое обзывательство – например, что-то вроде Япошка-в жопе-пряник, так Ира меня дразнила, когда я не поделилась с ней пирогом с паслёном. Но в этот раз у меня выходит, как говорит мой папа, двойное попадалово. Я бы это назвала «двойной облом».

Драться с Ирой вообще не входит в мои планы. После первого удара Ира входит в раж: её глаза-бисеринки проваливаются в лицо, ноздри надуваются, губы белеют и сжимаются в нитку. Ира жестенеет и становится как кузнечный молот – забить, расплющить, уничтожить. Она выше меня на голову и использует запрещённые приёмы, например, царапается. У неё ногти как пианино: под каждым вторым – чёрная грязь. Ира бьёт в живот, хватает за волосы, тянет за щёку, но самое мерзкое – она умеет плеваться. Я же никогда не буду бить первой. Я как зеркало – могу только отражать удары. Обзываться – это пожалуйста. Слова не оставляют синяков и ссадин на теле, после них появляются отметины на душе. Поэтому, если бы можно было просто обозвать Иру за её длинные распущенные наэлектризованные волосы, вечно лезущие всем в рот, – русалочка-обоссалочка, услышать в ответ Федора – гнилая помидора, — я бы с радостью. Честно. Жаль, что это невозможно.

Я спрыгиваю с турника, Ира уже рядом. Я убираю с лица волосы, руки пахнут железом. Ира пахнет пышками со сметаной. Маринка, сидя на одной перекладине и опершись ногами на другую, спрашивает:

Ирк, а чё она сделала?

Ира щурится и отвечает:

Тебя не колышет, это наши разборки!

А потом смотрит мне в глаза и говорит:

Пойдём в коробку!

Ты знаешь, мне нельзя, баба Нюра меня точно увидит и сдаст!

Вы слышали? Она ссыт! Ссыкло!

Маринка хохочет. Мой брат давит смешок. Он вроде должен за меня заступиться, но Ира – оппонентка, с которой лучше не связываться. Её можно потом исподтишка атаковать зелёной рябиной из самострела. Потом, не сейчас.

Ира знает, что больше всего на свете меня ранят такие слова, как ссыкло, потому что это стопроцентная правда. Мне всё равно, когда меня дразнят Черножопой, потому что это неправда, всё равно, когда мне кричат Япошка, потому что это тоже неправда, я даже не обращаю внимания на Жиропуху в свой адрес!

Ссыкло ранит меня, как стекляшка. Я правда боюсь Иру. Я боюсь, что бабушка узнает, что я была в коробке, узнает про драку, что я снова гуляю с Ирой – с девчонкой, которая ворует деньги у всех в дачном кооперативе. Я боюсь быть оплёванной, боюсь разбитых коленок и порванных блестящих чёрных лосин со звёздами. Но главное – я боюсь слова ссыкло, оно некрасивое, жужжит, как оса.

Ссыкло для меня – вызов, как лазерная указка для нашей кошки Фроси: стоит появиться пятнышку на ковре, она тут же срывается с места. Я кричу Ире, кричу всем: кто последний до коробки – тот дурак! И бегу что есть сил. Я толкаю воздух локтями, шлёпки стучат по пыльной тропинке. У меня есть фора, я должна хотя бы сейчас прибежать первой. Во рту вкус железа – такой же, как когда я прикусываю щёки. В боку – невидимые иглы. Я слышу, как Ира кричит:

Я тебя урою!

Маринка забегает в коробку первой, потом Ира, дальше – Лена. Я оборачиваюсь и вижу своего брата, который смотрит на меня, сбавляя темп. Он пропускает меня вперёд, чтобы я не была последней. Он обязательно припомнит мне этот широкий жест дома, когда я сяду перерисовывать в альбом Флинстоунов, а ему срочно понадобятся мои фломастеры.

Ира молчит, за что она меня решила урыть, за что она мне хочет врезать. Никто, правда, кроме Маринки, и не спрашивает. Ни у меня, ни у неё. У Иры кишка тонка рассказать, почему она в разгар лета пропала со двора и почему её не выпускали из дома и не разрешали говорить по домашнему. Ведь если бы она сказала правду, то все бы узнали, что она воровка. Быть воровкой – это почти так же плохо, как быть Чубайсом. Но Чубайс, как говорит бабушка, не только вор, он ещё и рыжий. У Иры чёрные длинные волосы, поэтому она просто воровка. Если бы все узнали, что ели конфеты, купленные на украденные деньги, они бы поняли, что всё это время были соучастниками преступления. А выплюнуть шоколадки, купленные на краденое, уже невозможно.

Но и у меня сказать правду кишка тонка. Потому что моё слово против слова Иры – это как бой медведя против акулы. Акула всегда сильнее, ей всё нипочём – на месте выпавших зубов у неё вырастают новые. Ира хитрая, она меняла Dr. Pepper на дружбу. На моей стороне только брат, но и на него надежды мало, ведь он не какой-то отдельный воин, он – моя младшая копия. Слова семилетнего мальчишки никто в расчёт брать не будет.

Ира бьёт первой – в ключицу. Я в ответ шлёпаю её по плечу. Я готовлюсь отразить ещё один удар, но баба Нюра кричит из окна:

Анука, нарви мне лопухов, раз уж ты в коробке!

Ну вот и подрались, так сказать. Ира отступает на шаг, но не сдаётся. Она говорит:

Свезло тебе! Но за свой базар надо отвечать! Поэтому, чтобы мы тебя не называли ссыклом, иди к Бомжу Толяну в подвал и проверь, ест ли он кошек. Марин? Ты что думаешь? Времени – до конца лета.

Что может думать Маринка? Эта идея ей нравится. Она съест всё, что даст Ира, тут без разницы – Nuts или тупое предложение. Лена, конечно, молчит – ей всё равно скоро уезжать назад в свой Саратов, зачем ей лишние проблемы на сдачу лета?

Только Иван говорит:

Я с ней!

Ты смотри, Толян и детей схватить может. Тем более таких, как вы!

Ира смеётся, как будто у нас тут не разборки, а «Аншлаг и Ко». Ничего-ничего, пусть ты заставляешь меня спускаться в страшный подвал с объедками Толяна, зато кто знает, что будет через десять лет? Где будешь ты, а где буду я? Я уеду, построю на краю земли дом и буду в нём жить, как всегда мечтала. Ты – останешься. Врастёшь в землю. Будешь, как в моём самом страшном сне, неприкаянная бродить, как в лабиринте, по нашему посёлку. Ты потеряешь себя между первым и восьмым кварталом и никогда-никогда не найдёшь. А я буду знать, где ты, но никому-никому не скажу. Вот такая будет моя месть. Вот такое будет моё проклятие для тебя: где родиться – там и пригодиться.

Я боюсь: темноты, лестниц, высоты, открытых пространств, Матерного гномика и Пиковую даму, мертвецов, ада, терактов, смерти. Смерти и терактов – сильнее всего. Теракты совершенно точно ведут к смерти, поэтому между ними можно поставить знак равно.

Жизнь всё-таки удивительная штука. Ты не боишься того, чего ты не знаешь. Я не боюсь наступить на иголку и заразиться СПИДом, пока по РЕН ТВ не расскажут, что какой-то мужчина раскидывает заразные шприцы по песчаному пляжу.

Или вот до прошлого сентября я не знала, что такое теракт и кто такие террористы. Их просто не было. А потом они взяли и появились. Теперь бабушка только и говорит, что про белые мешки с сахаром и грузовики.

Бабушка не ограничивается мешками, она боится всего, куда можно положить взрывчатку и «нечаянно» её там оставить: нарядные пластиковые пакеты с клубничками, чёрные сумки, сшитые из лоскутов дерматина, коричневые мешки с картошкой и белые с сахаром. Да она даже школьных ранцев боится!

Когда во второй четверти выпадает снег, мы оставляем портфели около школьного крыльца, чтобы играть в снежную битву. Дорога от завода до дома идёт через нашу школу, я всё отлично посчитала: когда бабушка идёт мимо, я уже вся в снегу и ничем не отличаюсь от других. Но у бабушки свои просчёты – просчёты безопасности. Однажды после пятого урока второй смены бабушка шла с работы. И вот она идёт мимо школьного крылечка, мимо кучи снежных детей и вдруг видит гору портфелей. Конечно, она решает, что это подрыв. Она кричит на детей, гонит их из школьного двора, зовёт на помощь, машет учителям, требует вызвать пожарных и милицию.

Если бы бабушка не была авторитетной фигурой на посёлке, её бы все – от технички до последнего двоечника – засмеяли, типа она посёлковская сумасшедшая. Но все считают, что смеяться над бабушкой равно получить проблемы на заводе. Если честно, я не верю, что бабушка надумает мстить, но имидж есть имидж, и он подпорчен. Поэтому все начинают смеяться надо мной.

С подвалом этим теперь тоже выходит, как с террористами: пока я не знаю, что в подвале кто-то живёт и, возможно, поедает кошек, я не боюсь ходить мимо, не боюсь заглядывать в подвальные окошки. Мне даже как-то любопытно: может быть, там лежит что-то интересное? Например, как у бабушки Зои и дедушки Владика, которые живут в Ростове-на-Дону. У них в подвале хранятся старые игрушки их сына Фёдора, моего дяди: железная дорога с разноцветными вагончиками, пластиковая мозаика с деревянным основанием, жёлтый плюшевый кот, металлический конструктор. А ещё – полосатая скрипучая раскладушка. Все эти вещи дедушка Владик, мой однорукий бандит (это не шутка, вторую руку у него отнял поезд) – достаёт из подвала, когда мы с бабушкой приезжаем в гости.

Я спрашиваю бабушку, почему мы не храним в подвале мои старые игрушки, а отдаём их другим детям или относим в детский сад. Бабушка говорит, что её сестра с мужем фиговы интеллигенты и живут в таком же интеллигентском доме рядом с библиотекой в центре Ростова, а мы живём в центре посёлка рядом с базаром, поэтому если что-то в подвал унесём, то это – с концами. Бабушка как будто не понимает, что отнести в детский сад мою рыжую медведицу Машу – это тоже – с концами.

После того как я узнала, что Толян переселился в наш подвал, я боюсь смотреть в окошки – мне страшно увидеть в них подтверждение всего, о чём рассказывают девочки, например, половину кошки. Подвал дедушки Владика – как сундук с сокровищами; а наш – источник угроз. Бабушка говорит:

Этот чёртов погребок наш дом когда-нибудь потопит!

Вода, которая течёт из прорванных труб пару раз в год, рано или поздно подмоет фундамент. Я не понимаю, почему их нельзя починить раз и навсегда, – и спрашиваю об этом у бабушки каждый «прорыв». Она только отмахивается и говорит:

Ну и чего ты как маленькая? Не понимаешь, что ли? Ты же читаешь со мной «Известия»!

Странный аргумент, потому что в «Известиях» я люблю только три вещи:

1. Астрологический прогноз, и то если звёзды сулят Овнам что-то хорошее

2. Кроссворд, но только когда знаю какие-нибудь ответы и могу подсказывать деду

3. Статьи про звёзд, но они появляются в «Известиях» реже, чем мне хотелось бы

Всё остальное время я просто беру газету и рассматриваю её, иногда что-то читаю, а иногда делаю вид. Про прорыв труб на посёлке Приволжский там не писали ни разу, поэтому бабушкин ответ мне не подходит. Возможно, если бы у нас во время аварии из подвальных окошек не валил белый пар, как в бане, а в квартире не отключали бы воду, мне бы до этих прорывов, как говорит дед, было бы как до едрени фени.

Без воды что летом плохо, что зимой. Ладно бы её не было часа два, а то ведь пока аварийные сантехники не придут, а идти на вызов они могут три вечности, пока заплатку на трубу не поставят, пока кипяток из подвала не выкачают – они воду не включат. Целый день без воды – настоящая пытка. Если это учебное время, то придётся идти в школьный туалет, а я его стараюсь избегать по понятным причинам: там ужасно пахнет, нет кабинок и девочки из старших классов смотрят на меня с подозрением. Если авария летом, то я просто хочу отрубить себе ладони, потому что мне кажется, что на них собралась вся грязь мира: руки становятся потными и липкими, а бабушка говорит не тратить воду из бака, который дед принёс с колонки, почём зря.

Трубы – не единственная опасность для фундамента нашего дома. Есть ещё и ледяная гора, которая по законам природы может образовываться только зимой. Эта гора – снег, который убирают из коробки за домом, чтобы сначала залить каток, а потом поддерживать его чистоту. За всю зиму гора вырастает до второго этажа, а с первыми лучами мартовского солнца начинает таять, ручьями стекая к нашему дому. Бабушка говорит, что горка добавит очков к подтоплению подвала и краху нашего дома. Я поддакиваю, но кататься с горки или играть в «Царя горы» мне нравится. Я обожаю столкнуть противницу с самого верха, а потом вслед за ней покатиться колбаской.

Обещание не быть ссыклом не стереть из памяти, такое не забывается. Тем более что все слышали слова Иры, как уж тут забыть. Чтобы это обещание не нарушить, мне нужно спуститься в подвал, но когда именно это сделать – здесь вот решать только мне. Ира сказала только одно – до конца лета. Как ни в чём не бывало мы с ней шатаемся по двору.

Если честно, я не понимаю, как Ира может делать вид, что ничего не случилось, когда случилось такое. Но так бывает после каждой нашей ссоры: мы ругаемся, а потом Ира делает вид, будто всё нормально. Я нахожу это очень странным, но соглашаюсь на её правила. Когда мы ругаемся с бабушкой, она молчит днями, как будто меня нет, как будто я пропала и, самое страшное, как будто бабушку это устраивает. Я же чувствую себя ни живой, ни мёртвой. И это чувство мне не нравится. Так что пусть Ира меня дразнит Япошка-в жопе-пряник.

Единственное, что меняется в нашей дружбе – Ира больше не приходит ко мне в гости, а я не хожу в гости к ней. Если честно, приходить домой к Ире мне не хочется, как и звать её к себе. Я боюсь встречи с Ириной бабушкой. Как смотреть ей в глаза? Ведь я соучастница, это как-то стыдно. Интересно, боится ли Ира смотреть в глаза своей бабушке? А моей? Кажется, мою бабушку она боится больше, чем свою. Хотя мою бабушку вообще все боятся больше, чем любую другую.

Я не хочу звать Иру в гости, потому что боюсь двух вещей: их встречи с моей бабушкой и того, что Ира что-то у меня стащит. Денег у нас, конечно, дома нет – бабушка хранит их в рабочем сейфе. Зато дома есть моя коллекция бегемотов на каникулах из киндера, журнал «Все звёзды», кусочки янтаря, бабушкины красные лаки для ногтей, дедушкины фигурки из оленьего рога, которые он привёз из Якутии, окаменелость, которую я нашла на берегу Волги, кукла по имени Барбузюка и весы для пороха – мы с дедом им заправляем патроны для охоты на уток.

Иногда мне кажется, что жить, когда за тебя всё решают, – правильно и удобно. Например, моя вторая бабушка, мамина мама, живёт по строгим правилам: четверг – банный день; в воскресенье нельзя убираться дома, потому что даже галка гнезда не вьёт; целую курицу нельзя есть сразу, её нужно разделать по частям и растянуть удовольствие на месяц, а то и на два; из красивых тарелок можно есть только по праздникам, шоколадные конфеты тоже только по праздникам. Для серых будней есть морские камушки и стеклянные сосачки с повидлом внутри, Дунькина радость, как называет их моя бабушка, папина мама. Я же хочу есть шоколадные конфеты не только на Новый год, Рождество, день рождения и Пасху, а каждый день. К счастью, моя бабушка в такую штуку не верит, поэтому шоколада у нас завались.

И всё равно бабушка любит решать за меня. Например, в прошлом году они с мамой сказали, что мне срочно нужно исправить зубы. Чтобы, когда я стану девушкой (хоть бы не скоро), у меня была красивая улыбка. И чтобы, как мою двоюродную сестру, никто не дразнил меня Клыком. Но меня и так никто не дразнит Клыком. У нас во дворе есть: Бомж или Бомжиха, Ссыкло, Жадоба, Черножопая, Чмо, Лохушка, Чувырла. Клыком никто никого не называет. Может быть, если бы не за что было зацепиться, Ира или Маринка придумали для меня прозвище Клык, но Черножопая их вполне устраивает. Ну и то, никто из них не будет обзывать меня в открытую, мы же подруги. Ира науськивает пацанов, и они, когда меня увидят, орут:

оооо, Черножопая идёт!

Сначала меня везут к ортодонту, потом мама ведёт меня в заводскую поликлинику, там вырывают здоровый зуб – врачи считают его лишним клыком. Через два дня меня снова везут к ортодонту, который упаковывает оставшийся клык в серебряный колпак с крючками, выдаёт пластинки и говорит, что снимать их можно только во время еды. Пока зуб был на старом месте, никому до него не было дела, но как только его стали двигать, все сразу этот зуб заметили и начали меня дразнить. Хорошо, что это было в прошлом году – в этом и так проблем выше крыши.

К обзывательству нельзя привыкнуть, его можно только игнорировать и придумать максимальное количество контробзывательств. Например, на Черножопую я отвечаю: бледные поганки. Держать удар – моя суперспособность, которой нет у Наташи-Бомжихи. Ведь, когда меня обижают, я обижаю в ответ. Но если совсем в голову ничего не идёт, я просто кричу:

Сами такие!

Наташа плачет, а слёзы – первый признак поражения. Поражение делает тебя раненой куницей, поэтому все начинают над тобой измываться ещё сильнее. Чем быстрее Наташа бежит домой, тем больше Бомжих летят в её спину. Мне не очень нравится смотреть, как Наташа плачет, но, когда мы стоим все вместе, наши голоса превращаются в большой молоток из клипа Pink Floyd. Мне хочется побежать за Наташкой и даже, несмотря на её недомытую шею, обнять её и сказать:

Наташ, никакая ты не Бомжиха, просто бедная. Как и все в нашем дворе! Во всех дворах на посёлке! Но никто в этом никогда не признается! Поэтому они выбирают кого-то одного, чтобы дразнить что есть сил. Вот, выбрали тебя, но это ничего не значит, Наташ. Наташ, это просто невезение, на твоём месте может быть кто угодно.

Но я не бегу за Наташей, не останавливаю её, ничего ей не говорю. Я такая же, как и все остальные.

Вначале было имя. И имя это было Кирилл. Так звали тёмненького из Иванушек. На посёлке я знаю только одного Кирилла – ушастого одноклассника, моего соседа по парте. Пришлось влюбиться в него. То есть я люблю не какого-то конкретного Кирилла, а, выходит, всех Кириллов в мире, но в доступе у меня только один. Ему, конечно, достаётся сильнее всего. Он отдувается за всех Кириллов нашей и других, ещё не открытых учёными, галактик.

За двенадцать лет своей жизни я научилась добиваться всего, чего хочу. А я хочу, чтобы никто никогда не подумал, что я ссыкло, а ещё гулять с мальчиком. В пятом, шестом и седьмом классе нет никакого встречаться, есть только гулять.

Ты будешь со мной гулять?

Вот что хочет услышать каждая девочка. Ну ладно, может, и не каждая, но мне очень хочется. Потому что у всех мальчик есть. Ладно, не у всех, а только у Наташки и Ольки из моего класса, ещё у Катьки из параллели. Но так даже обиднее! Когда у всех твоих подружек, как и у тебя, ничего нет, вы на чужое есть смотрите как на то, что не очень-то вам и надо, или в открытую коллективно завидуете и убеждаете себя, что такая чмошница, как она, этого не достойна. Когда же что-то есть у твоих подруг, а у тебя этого нет, ты становишься объектом насмешек (как будто я переставала им быть).

Ой, Фёкла, ты не понимаешь просто, ЭТО МАЛЬЧИКИ! Хотя куда тебе понимать, тебе бабушка на Новый год дом из конфет подарила, как маленькой!

Вот здесь, кстати, непонятно, кто кому должен завидовать. Конфеты хотя бы вкусные. Насчёт мальчиков – не уверена.

Я для Кирилла – ужас на крыльях ночи, он для меня – любовь по расчёту. Тот, кто сделает так, чтобы во время медляка на Дне Именинника я не стояла в самом нарядном платье в самом одиноком углу. Да, Кирилл не хочет со мной танцевать, но его никто и не спрашивает. Я приглашаю его сама, и он не может никуда убежать, потому что у меня железная хватка.

Кирилл конопатый, у него торчат уши. И вообще он сын учительницы младших классов, то есть не авторитетный человек, он скорее что-то из разряда неудачников. Конопатый Кирилл, вечно лохматый Егор, рыжий Сашка и Колька с соплями – мальчики, которые после уроков стоят у коробки за школой и ждут, когда НЛО выйдет на контакт, они фанатеют по «Секретным материалам», только без агента Скалли. Вместо пришельцев прилетают пиздюля от старшаков, которые идут в вечерний детский сад на Зону пить пиво и курить сигареты.

Я не теряю время зря. В конце четвёртой четверти на последнем уроке я поворачиваюсь к Кириллу и прямо, без намёков, говорю: Вечером мы идём гулять. Зайдёшь за мной в семь.

Он отказывается. Меня это возмущает настолько, что приходится его колотить линейкой. В ответ он бьёт меня учебником биологии. После чего я называю его придурком, он отвечает:

Федора, ты дура! Никогда никуда я с тобой не пойду.

Видит Бог, лучше бы ему помолчать, потому что после этих слов простой интерес пойти с ним гулять и желание быть как другие девочки, у которых есть мальчики, превращается в смысл жизни.

Я пишу ему записки. Это не помогает. Он не сдаётся и говорит, что с дурами никуда не ходит и вообще летом едет в деревню, ему нужно к этому готовиться, учиться играть в ножички. Я луплю его всем, что попадается под руку. Это не работает. Я осаждаю третью парту на втором ряду. Кирилл третью парту на втором ряду превращает в крепость. И только когда мне надоедает выдумывать изощрённые ходы, например, звонить ему на домашний и бросать трубку, он сдаётся. Его крепость повержена. Он в моей власти. У нас роман.

Мы ходим гулять, сидим на лавочках. Мне с ним очень скучно. Кирилл всё время молчит. Я показываю ему на все, что вижу:

Смотри, машина проехала, смотри, воробей купается в пыльной луже, смотри, мужик в окне показывает нам голое пузо, смотри, ветер несёт пластиковый пакет, смотри, облако похоже на слона…

Он отвечает:

Угу, да, вот это извращуга, ага, да, вижу, ага, ну давай, я пошёл, мне нужно тренироваться в ножичках.

Это очень обидно, даже несмотря на то, что я хочу сбежать первой, но мне не хватает смелости.

Сейчас бы мне мальчик не помешал, но где же его возьмёшь в середине лета?

Если бы у меня был мальчик, например, тот же Кирилл, он бы за меня заступился. Наверное. Ну или не заступился, но спустился со мной в подвал. А так, получается, опора у меня одна – брат, но кто из нас больше боится идти в подвал – это ещё вопрос. Конечно, не факт, что Кирилл бы не побоялся. Скорее всего, он бы боялся сильнее, чем мы с братом вместе взятые. Я почему так думаю: если он даже меня боится, что говорить про мужика, который живёт в подвале, пьёт водку в прикуску с кошками и детьми. Я не очень верю, что Толян делает это на самом деле, но в жизни всякое может случиться.

Подвальные муки разрывают меня. Я не знаю, идти в подвал прямо сейчас – сделала дело и гуляй смело, или к подвальному спуску нужно подготовиться. Но это же как готовиться к смерти. Баба Нюра вот говорит, что готова: купила себе похоронные трусы, платье и тапочки, но умирать она всё равно боится и каждый день говорит:

Будем живы – не помрём!

Очень странное выражение, страннее только слышать от деда:

Ох, что ж я маленький не сдох…

Когда он, сидя на диване, разгадывает кроссворд и чешет лысину.

Я прочитала в энциклопедии «Я познаю мир», что древоточцы – вредители, а взрослые особи живут не больше двух месяцев. У личинок жизнь подольше – лет пять в среднем, но кто хочет быть личинкой? Это мне не подходит. Я хочу быть бабочкой или, в крайнем случае, жуком.

Я думаю, поход в подвал – может быть, даже самое важное дело этого лета. Важнее даже того, что это лето нужно как следует запомнить. Потому что школа с этим сочинением никуда не денется, а вот ссыкло – клеймо на всю жизнь. Даже Ирка пусть горит синим пламенем, вместе с Маринкой, Леной, всем двором, да школой заодно. И осень пусть горит синим пламенем, а не костром рябин. Я вообще возьму и отменю осень! Лето будет навсегда. Я всегда буду ходить в шортах и над всем прикалываться.

Без шуток, я считаю себя очень умной. Бабушка, когда такое слышит, смеётся и говорит, что я не умная, а дофига умная.

Я не понимаю разницу, даже горжусь и, выходя во двор, прямо так и говорю:

Я не умная, а дофига умная!

Все смеются, я не очень понимаю, почему, потом, конечно, понимаю. Вообще я многое не понимаю и часто попадаю в такие ситуации. Один раз моя школьная подруга на уроке музыки в песенке «Вот идёт по свету человек-чудак» поменяла чудака на мудака. И пела тихо-тихо, себе под нос. Я спрашиваю, а что такое мудак, она говорит, то же самое, что и чудак, это альтернативная версия. Слово «мудак» мне понравилось, и я тоже стала петь с мудаком, только громко. Учительница музыки подходит ко мне и просит повторить, не показалось ли ей. Я громко и чётко пою «Вот идёт по свету человек-мудак». Учительница орёт, что я бессовестная хулиганка, и под ржач одноклассников выгоняет меня из кабинета. Потом другие девочки мне сказали, что мудак – это ругательство, но смысл его я так и не поняла.

Тем не менее, моего мнения о себе это вообще не меняет. Кто из моих друзей или одноклассников смотрит все новости по телеку? Кому вообще родители разрешают смотреть новости? Никому! Мне родители точно не разрешают, но я с ними и не живу, я живу с бабушкой. У нас с ней свои правила.

На самом деле, бабушка, как и любая другая нормальная взрослая, считает, что телевизора у меня должно быть поменьше, а книг побольше. Именно поэтому у нас дома всего два телевизора и три шкафа книг. Но! Новости – это вообще другое дело, ещё общественно-политические передачи. «Что? Где? Когда?», «Умники и умницы» – это без конкуренции.

Бабушкина мечта – увидеть меня на красной дорожке. Здесь, правда, есть одно противоречие: чтобы пройти по красной дорожке, надо уехать в Москву. Но, если бабушка не отпускает меня в соседний двор, как она отпустит меня в Москву? Она даже в лагерь меня не отпускает, а это совсем рядом с домом, не то что Москва.

Я хочу поехать в лагерь, потому что девочки, которые ездили в лагерь, возвращались из него другими. Как будто у девочек после лагеря есть что-то такое, чего нет у обычных девчонок, которые в лагерь не ездят. Как будто они съели шоколадную конфету с вишней в водке или, пока взрослые на балконе, засунули язык в бокал с шампанским. А теперь прыгают в резиночки и красят губы шариковым блеском. Губы их стали стеклянными, как будто они пили кисель и не вытерли рот. Странно, конечно, но, может быть, в лагере такие правила: прыгать в резиночки и красить губы, если хочешь поехать в него на следующий год. Я там не была, поэтому не знаю.

У девочек, вернувшихся из лагеря, больше секретов, больше заполненных анкет, текст «Батарейки» в тетрадке на 96 листов, у них больше друзей. Пусть они с этими друзьями никогда в жизни не увидятся, ведь их, о боже, разделяет непреодолимое расстояние (дорога из посёлка в центр Энгельса), но мечтать о том, что это дружба на всю жизнь, им не запретишь.

Лагерь – легальный побег из дома, возможность скрыться, если не в целой стране без взрослых, то в каком-то из её анклавов. Но как бы я бабушку ни просила взять путёвку в профкоме, она никогда не соглашается. Бабушка говорит:

Малыш, ты моя свободная птичка! Успеешь ты ещё по расписанию обедать, зачем тебе это нужно?! Хочешь бутер из духовки?

Честно сказать, я не знаю, зачем мне это нужно. Может, мне и совсем не нужно, а я только думаю, что очень. С желаниями же так и бывает. Мне эти сопливые блески для губ с клубничными вкусами были не нужны, пока девочки не начали ими обмазываться. Меня, честно сказать, от запаха клубничного блеска немного тошнит. Но с блеском ты как будто прикасаешься к миру, где нет контроля и есть свобода выбора – хотя бы можно выбрать вкус блеска для губ, если не клубничный, то апельсиновый или ананасовый. Но это так, самоуспокоение, большая иллюзия.

Взрослые – сжатые в тиски люди. Чем больше они хотят освободиться, тем сильнее их эти тиски сдавливают. Так работает физика взрослого мира. Я не могу этого знать наверняка, ведь я ещё не выросла окончательно, я только улавливаю сигналы, которые пробиваются сквозь атмосферу моего детства. Например, однажды я сижу на Утконосе и слышу, как проходящий мимо мужик в жилетке с сотней карманов разговаривает со своей мамой, которая переваливается как утка и только вздыхает:

Мама, ну дай денег со сберкнижки, я же скоро останусь без трусов. Потому что на трусы у меня денег нет.

Ага, на водку есть, на трусы нет!

От водки мне хорошо, а в трусах тесно. Да, мама, тесно!

Все те, кто в итоге вырос, наверняка пожалели об этом, но назад они уменьшиться не могут. Быть взрослым – заковать себя добровольно и проглотить ключ. С другой стороны, никто не хочет оставаться ребёнком навсегда. Бабушка одним выражением стыдит, что меня, что моего папу:

Ну как ребёнок, ей богу!

Быть ребёнком навсегда стыдно, поэтому мне кажется, что я хочу в лагерь.

Моя бабушка говорит, что в нашей семье все женщины – ведьмы, у нас мочки ушей приросли к голове, а значит, мы умеем колдовать. Про себя я, честно сказать, не уверена, но бабушка точно умеет. Она как-то наколдовала мне синюю жестяную коробку печенья.

Бабушка кричит из тёмной спальни:

Малыш!

Я захожу, она стоит около шкафа, из‑за загара в темноте видно только её белые зубы:

Малыш, прилетела фея!

Бабушка показывает на открытую форточку деревянного окна. Я вижу, как, напоминая блестящую пыльцу феи Динь-Динь, жёлтым цветом горит фонарь.

Смотри, она принесла тебе подарок!

Бабушка поднимает покрывало с кровати и достаёт коробку. Волшебство реально, и моя бабушка понимает в нём как никто другой.

В этот раз бабушка приходит с работы и говорит:

Малыш, танцуй!

Я думаю, что бабуля принесла мне слойку с грибами, но она достаёт из пакета бумажную папку и протягивает мне. Я открываю, а там две путёвки в лагерь. Одна моя, вторая – Маринкина. Дата отъезда – через неделю.

Есть выражение – бойся своих желаний. Я не понимала, что это значит, до тех пор, пока у меня в руках не появилась треклятая путёвка.

Лагерь был бы легальным побегом от необходимости спускаться в подвал. Точнее, легальной отсрочкой на три недели – справкой-освобождением-от-физкультуры. Но оставить дом на несколько недель – возможно, ещё хуже подвального спуска. Я никогда так не делала и не знаю, сколько ночей я могу выдержать без бабушки.

Я говорю бабушке, что ехать в лагерь мне как-то уже и не хочется, тем более с Маринкой. Зачем она вообще взяла ей путёвку, ведь Маринина мама её может не отпустить. Но бабушка, как обычно:

Да она только рада будет, если Маринка на три недели пропадёт из дома!

Ну что ж. Я говорю бабушке, что тогда прямо сейчас мне нужно сообщить Маринке радостную весть. Бабушка говорит:

Давай-давай, а Ирка пусть одна во дворе остаётся!

Иногда мне кажется, что из нас двоих двенадцать лет не мне, а бабушке.

Детство хоть и кровоточит, но это так, скорее ранка в уголке губы, болячка, покрытая корочкой: сковырнёшь, а внизу розовая кожица; потом ранка зарастает – и остаётся пятнышко на всю жизнь. Оно не болит, но его видно.

На первом этаже время течёт медленнее, чем на седьмом или четвёртом. Так работает гравитация. Именно поэтому я, к сожалению, расту быстро, за мной не успеть, а бабушка Нюра уже сто лет старая, как будто никогда не кончится. Это я тоже прочитала в энциклопедии. Я говорю бабушке, что если ей так не хочется, чтобы я скорее выросла, то нам нужно срочно переехать на первый этаж, а то, может быть, и в подвал. Она смеётся и говорит:

В подвале уже занято!

Эта шутка меня не смешит. А действие гравитации я могу доказать опытным путём. Например, урок математики в кабинете на первом этаже тянется мучительно долго, а урок труда, где мы вяжем крючком цыплят и готовим бутерброды с сыром, на четвёртом пролетает за секундочку.

Гравитацией даже смерть можно объяснить! А смерть – это когда ты до конца вырос и дальше уже некуда. Ведь смерть – это навсегда, а навсегда – это когда ничего не меняется, всё, время остановилось. Это правда: иногда мне хочется подстричь ногти раз и навсегда, но я понимаю, что, если мои ногти перестанут расти, то я всё, того, сыграла в ящик, умерла то есть. Получается, когда человека закапывают в землю, он ещё ниже, чем если бы жил в подвале. А это значит – всё, вечность начинается здесь, гравитация добила его окончательно и бесповоротно.

Когда я говорю Маринке, что бабушка взяла нам с ней путёвку в пионерский лагерь Гагарина, она прыгает, как Тигра из Винни-Пуха. Только у него хвост пружинкой, а Маринка как будто до этой новости вся была сжатая, а теперь распрямилась и устремилась ввысь.

Я, если честно, надеюсь, что Маринка скажет, что её мама будет против таких дорогих подарков, как путёвка в лагерь. Или папа, как любой нормальный отец, который не хочет, чтобы с дочерью целовался за столовой плюгавый шкет, не отпустит. Но правда в том, что Маринкины родители только и хотят, что отдохнуть от неё несколько недель. Когда мы приходим к Маринке домой сообщить её маме благую весть, она вскрикивает:

Ань, ну бабушка у тебя просто волшебница! Марин, возьмёшь спортивную сумку отца!

Я говорю, что вообще-то нам надо пройти медкомиссию, и так как путёвка появилась у нас совсем неожиданно, может быть, мы не успеем этого сделать. Но на это у Маринкиной мамы есть ответ:

Ань, ну ты чего! Если Валентина Ивановна вам путёвки достала, значит, и медицинские справки – не проблема.

Не проблема. Ну конечно, медицинские справки – не проблема, проблема – это сказать Ире, что мы едем с Маринкой в лагерь. Вдвоём. То есть без неё. А ещё проблема – сказать, что спуск в подвал переносится на несколько недель. А Ира каждый день напоминает, что лето тает как вафельный брикет, и, если я до конца каникул не спущусь в подвал, значит, я – ссыкло. Каждый раз она добавляет, что вообще-то можно было пойти в подвал и пораньше, но так уж и быть, она даст мне ещё немного времени собраться с силами, ведь она великодушна. Мне на это хочется ответить, что великодушие есть у того, у кого есть душа, а если ты свою подругу заставляешь спускаться в подвал, то у тебя нет или души, или подруги. Но так я, конечно же, ей не скажу, потому что новые проблемы мне не нужны. Всё-таки в подвал так и так придётся спускаться. Я себе пообещала, это важнее.

В лагерь нам уезжать через неделю. За это время нужно как следует подготовиться. Выбрать лучшие наряды и купить всё необходимое:

1. Дезодорант

2. Гель для душа

3. Запас чипсов со сметаной и луком

4. Конфеты «Бон Пари»

5. «Анаком» с грибным вкусом

6. Лимонад

7. Шариковый блеск для губ с клубничным вкусом

Справка для бабушки и правда не проблема. Она говорит, что в понедельник нам с Маринкой нужно взять три коробки шоколадных конфет с верхней полки книжного шкафа и пойти в регистратуру. Маринка – ну как обычно. Стоит ей переступить порог моего дома, она выдаёт:

А давай мы одну коробку съедим, а две отнесём в регистратуру? Они же всё равно не знают, сколько им коробок твоя бабушка передала.

Маринкина арифметика мне не нравится, воровства нам и так хватает. Я отвечаю, что если она будет говорить глупости, то моя бабушка отзовет её путёвку, и в лагерь она со мной не поедет. Власть – сладкое чувство, слаще конфет «Птичье молоко». Наверное, такое же чувство испытывает Ира, когда командует нами после раздачи батончиков в шоколаде. Я не хочу быть такой же, как Ира, потому добавляю:

Марин, не придумывай, в больнице наверняка знают, сколько стоят две справки. Если бабушке расскажут, что не все коробки до регистратуры доехали, в лагерь не поедет никто.

Маринка пожимает плечами:

Это я так, прикалываюсь…

Вечером мы выходим во двор. Наша главная задача – рассказать Ире, что мы с Маринкой едем в лагерь. Мы висим на турниках: Маринка вниз головой, я с поджатыми коленями. Ира появляется неожиданно со словами:

Ну чё, какие дела, дракулито-вампирёныши? Погнали на базик за жвачкой и шоколадными сижками?

Мы переглядываемся с Маринкой и молчим. Кто-то из нас должен это сказать, но ни я, ни Маринка не хочет быть первой. Поддакивать всегда проще. Маринка делает кувырок и оказывается рядом со мной. Она толкает меня локтем в бок и говорит так, чтобы было не громко, но Ира точно услышала:

Ну, говори…

Что говори?

Сейчас Анчоус скажет!

Я опускаю ноги вниз, чтобы хоть на что-то опереться, и быстро, почти неразборчиво говорю:

Ну, это, бабушка взяла нам две путёвки в лагерь. В субботу уезжаем.

С бабушкой? А Маринка тут при чём?

Ира говорит так, будто я обязана перед ней отчитываться.

Ну, мы с ней едем… вдвоём…

Маринка, как будто репетировала эту фразу перед зеркалом, выкрикивает:

То есть без тебя!

Я быстро придумываю оправдание:

Ир, бабушка подумала, что тебя мама не отпустит, она же у тебя строгая, поэтому на тебя не взяла.

Ира щурит глаза, сжимает кулаки. Но вместо того, чтобы ударить, она смотрит мне в глаза и говорит так, будто кроме нас во дворе нет никого:

А ко мне как раз отец приедет, и мы с ним будем ездить в Саратов каждый день, есть пиццу, хот-доги и ходить на Крытый за одеждой. А ещё он мне купит большой розовый тамагочи!

Мне хочется ей сказать:

Да ты гонишь!

Но меня опережает Маринка:

Вау! Видишь, значит, тебе тут не будет скучно. Дашь потом поиграть? Погнали на базик!

Асфальтированный пятачок у ДК «Восход» – центр нашего посёлка. Зимой там ставят ёлку, вешают на неё выкрашенные в жёлтый и зелёный лампочки. А летом на «Восходе» стоят автобусы – они переправляют детей в лагерь и обратно.

Я прошу бабушку и маму не провожать меня до самого лагеря и не преследовать автобус на нашей машине. У меня один аргумент – все родители придут на площадь, но в лагерь поедут только дети. Через полторы недели будет родительский день, вот на нём точно нужно отметиться, чтобы привезти чипсы и, если у бабушки получится, беляши. Бабушка ехидничает:

Как с бабушкой попрощаться нормально – это тебе бабка не нужна, а как беляшей напечь – так это бабушка, пожалуйста, привези к чёрту на кулички.

Я знаю: бабушка просто ворчит и набивает беляшам цену. Была бы бабушкина воля, она бы заселилась со мной в один деревянный домик и ходила бы за мной хвостиком. Или приехала бы в лагерь с какой-нибудь инспекцией от завода, нашла бы там ужасные нарушения и закрыла эту лавочку к чёртовой матери.

Мы с Маринкой приходим на площадь первыми, потому что боимся, что автобус уедет без нас. Внутри у меня всё дрожит – так же, как когда я зову Кирилла со мной танцевать или когда Фантагиро целует злодея Тарабаса, чтобы спасти своего возлюбленного Ромуальдо.

Когда старый пазик подъезжает, мы перед его дверьми становимся первыми. За нами очередь-змейка, у кого-то такая же клетчатая сумка, как у меня, у кого‑то спортивная, как у Маринки. Бабушка с мамой стоят около нас и просят быть острожными, то есть думать головой. Как будто думать можно ещё чем-то. Но бабушка и мама делают ударение на слово голова, переглядываются и говорят:

Ань, давай посерьёзнее.

Я слышу голос тёти Веры, бабушкиной подруги с завода, начальницы профкома:

Дети, достали путёвки и справки. Сейчас я вас пересчитаю по головам!

Бабушка выкрикивает тёте Вере:

Вер, ну не баранов везёшь!

Все смеются, я мечтаю испариться.

Тётя Вера стучит в лобовое стекло и жестом командует водителю открой дверь. Меня обдаёт жаром и запахом бензина. Я, отказавшись от помощи, затаскиваю сумку сама. Мы выбираем место в начале, потому что Маринку укачивает. Под этим же предлогом она садится у окна, а я болтаюсь с краю.

Мне не хочется смотреть в окно на бабушку с мамой, потому что, если я на них посмотрю – я заплачу. Не знаю, почему, но слёзы вот-вот польются из глаз. Страх и радость перемешиваются во мне: я первый раз уезжаю одна из дома. Я не хочу, чтобы во мне что-то изменилось – как в тех девочках, которые возвращаются из лагеря. Я даже готова подарить свой блеск для губ Маринке. Но мои желания ничего не изменят: двери автобуса закрываются, в салоне пахнет чипсами со сметаной и сыром, в гул мотора прорывается шипение газировки. Я всё-таки смотрю в окно и машу бабушке рукой, стараюсь не дышать, чтобы не заплакать. Бабушка машет мне в ответ и улыбается. Бабушка никогда не плачет, она сделана из железки, не то что я. Мама тоже не плачет, потому что отпускает меня не в первый раз. Наверное, если бы в лагерь ехал мой брат, она бы затопила слезами всю площадь, и автобус пришлось бы выталкивать из озера, но брат остался дома.

Первая остановка – повторная медкомиссия. Автобус подъезжает к Красной больнице, тётя Вера говорит, что нужно снова приготовить путёвку и справку. Мальчики идут налево, девочки – направо, сумки можно оставить в автобусе. Маринка не доверяет водителю, поэтому вытаскивает пустой пакет и перекладывает в него плеер, кассету Алсу, флакончик духов и упаковку Chupa Chups – все свои сокровища. Мне своё носить с собой лень, тем более, если что-то исчезнет, тётя Вера найдёт пропажу в два счёта и надаёт ворюге по шее.

В коридорах больницы прохладно, можно прислониться к синим стенам и немного остыть. Очередь двигается медленно, я слышу, как девочки впереди нас обсуждают, какие наряды они взяли с собой и кто готов меняться, у кого какая косметика и какого цвета блёстки для тела и волос. Если бы Маринка не копалась со своим пакетом, мы бы уже вышли от врача, сидели в автобусе и ели чипсы. Мы заходим в кабинет вместе. Первой осматривают Маринку. Женщина в белом халате устало говорит ей сесть на стул и показать справку. Потом врач просит открыть Маринку рот и высунуть язык, потом закрыть рот. Следом она кладет ей указательные пальцы на скулы, а большими – что-то ощупывает под ними. Потом снова просит открыть рот и высунуть язык. Вдыхает – и вместе с воздухом выдыхает:

Девочка моя, у тебя лимфоузлы размером с грецкие орехи, езжай-ка ты домой. Мне такого добра на смене не надо, у нас вода по утрам ледяная.

Мне бы расстроиться от этих новостей, как-то огорчиться. Вместо этого я выпаливаю:

Если Марина не едет, значит, я тоже никуда не еду!

Врач смотрит на меня поверх очков:

Уверена? Хозяин – барин!

Маринка плачет. Врач встаёт из‑за стола, подходит к двери, приоткрывает её и кричит:

Вер Санна!

Тётя Вера заглядывает в кабинет, спрашивает, в чём дело, а когда узнаёт, хочет наорать, но сдерживает себя, поэтому её голос дребезжит:

Аня, ты уверена? Я за эти путёвки знаешь, что сделала?! Марина заболела, это ещё куда ни шло. Но ты-то здоровая! Знаешь, сколько детей хотят оказаться на твоём месте во всех смыслах? Но не у всех есть такая вот Валентина Ивановна…

Меня не сломить: если я что-то решила по-настоящему – я не передумаю. Я говорю, что Маринка моя подруга, и если она не едет, то я тоже никуда не еду. Везите меня, тётя Вера, домой.

Из больницы автобус едет обратно на «Восход», чтобы высадить нас и уже точно поехать в лагерь. На прощание тётя Вера говорит:

Дальше сами. Валентине Ивановне – привет!

Мы вылезаем из пазика и, не провожая его взглядом, поднимаем свои тяжеленные сумки и тащимся домой через школьный сквер. Эта ноша невыносимо тяжёлая, но, когда я вижу впереди Толяна, который медленно шагает нам навстречу, мне становится ещё и страшно. Из-за слёз Маринка не замечает наш дворовый кошмар, я же стараюсь делать вид, что ничего такого не происходит. Когда мы равняемся с Толяном, мне кажется, он – приведение, дядюшка Стинки из «Каспера». И Толян проходит сквозь меня.

Маринка продолжает хлюпать и говорит, что никогда не забудет такого поступка с моей стороны. Я ей подыгрываю:

Да-да, подруги только так и поступают.

Наш подъезд встречает меня влажной прохладой. Я отдыхаю на каждом лестничном пролёте, трогаю шершавые стены, вдыхаю запах дома. Я стучу в дверь нашим с бабушкой секретным стуком, но мне долго не открывают.

Когда распахивается дверь, бабушка вскрикивает:

Малыш?!

Её глаза блестят, она обнимает так крепко, как будто меня не было не полдня, а целых три вечности.

Я пересказываю бабушке всю историю, но не говорю правды: мне страшно уезжать из дома. Ни в какой лагерь я больше никогда в жизни не поеду – я вообще больше никогда никуда не уеду.

Когда тебе двенадцать, всё предельно понятно: есть суп на обед – хорошо, не есть суп на обед – плохо. Щавелевый суп или кислые щи – это ещё терпимо, но если борщ, в котором плавают кусочки варёной помидоры, – это абсолютное, непереносимое зло. Взрослые, конечно, думают по-другому. Поэтому в обед я плачу над борщом, потому что, пока я не съем всё до последней ложечки, бабушка из‑за стола не выпускает. Для моего же блага.

В будни бабушка приходит на обеденный перерыв. Она никогда не остаётся есть борщ на работе, кто-то же должен за мной следить. За час бабушка успевает дойти до базара, купить свежие овощи, прийти домой, надеть свой тигровый халат, разогреть борщ, поесть сама, накормить деда и проследить за тем, чтобы борщ съела я. Иногда она успевает немного поспать под «Добрый день» на ОРТ, а потом снова переодеться в костюм начальницы и вернуться на завод.

Когда тебе двенадцать, расстояние меньше километра кажется непреодолимой дистанцией. Когда вырастаешь, восемьсот километров до дома – всего лишь полтора часа на самолёте. Однажды я приеду домой на новогодние каникулы, и наша квартира покажется мне крошечной. Как будто съела половинку пирожка и увеличилась в десятки тысяч раз.

Когда тебе двенадцать, мир делится только на две половины – хорошую и плохую, любое расстояние – огромное, а тот, кто тебе не друг – твой враг.

Наш двор из пяти домов в четыре подъезда – планета, всё, что за его пределами – вселенная. Дорога на остановку делит двор на две части. И если в открытый космос бабушка меня ни за что не отпустит, то на вторую половину двора я могу ходить при одном условии: если бабуля крикнет из окна Аня и я прибегу показаться.

На вторую половину двора я хочу всегда, потому что там, в отличие от нашей половины, есть качели. И на нашей планете идёт за них война. Своему войску мы придумали название – Умнятики. Наши противники – самые жалкие существа на нашей планете, они для нас примерно как Бомж Толян. Мы называем их Лохматиками, потому что они – лохи. Наше оружие – прутики ивы. Новая неделя – новая битва. Мы редко выигрываем, поэтому на качелях я почти не катаюсь.

И так каждое лето до наступления осени, которая остужает вражеский пыл буквально, – на железных качелях становится холодно сидеть. Новый учебный год – перемирие.

Вернувшись из «лагеря», мы выходим во двор. Там Ира – без новых вещей с Крытого рынка и без хот-догов с пиццей, без большого розового тамагочи на шее. Я спрашиваю, когда приедет её отец и может ли она привезти нам пиццу. Ира только отмахивается и смеётся над Маринкой, называя её Лимфой. А потом говорит, что сегодня будет сражение, нужно приготовить оружие, нарвать прутиков ивы. Мы начинаем собираться на войну.

Потерять дом – такое же непонятное, а может, и абсурдное словосочетание, как и слово «война», как и контртеррористическая операция или кампания. Потерять можно пять рублей. Теряют то, что выпало из кармана и ты не знаешь, где же оно теперь лежит. Потерять дом – совершенно невозможно.

В обеденный перерыв и вечером бабушка с дедом обсуждают очередь к её кабинету. Люди просят, чтобы бабушка устроила их на завод хоть кем-нибудь. Эти люди, сидящие на откидных дерматиновых стульях в очереди, знают, где их дома или то, что от них осталось. Они ничего не теряли; бабушка говорит: всё, что у них было, у них отняла война. И теперь они не просто люди, все они одно слово – беженцы.

Я знаю, что бабушка старается помочь всем – так было всегда, на посёлке каждый это знает. Беженцев очень много, всем работы точно не хватит, одна бабушка им не поможет. Но есть женщина, которая чаще других пробивается в бабушкин кабинет. У неё копна медных волос, переливающихся на солнце, её зовут Тамара, и у неё двое детей – сын и дочь. Больше всего она боится, что её сокровище, её мальчик окажется на войне.

Бабушка тоже боится, что её сын, её мальчик, её сокровище – мой папа – окажется на войне. Сначала она боялась, что он окажется в Афганистане, поэтому поехала за ним на Алтай – забирать из военной части, где он после срочной службы решил остаться и подышать свободой. Бабушка забрала его домой и устроила на работу в милицию – своих не сдают. Теперь она не может забрать его из милиции, она может только надеяться, что его отдел не отправят в командировку в Чечню, а ещё перед сном шептать:

Господи, помилуй наши души грешные, не дай забрать Серёжу.

Я слышу её молитву в темноте, потому что мы спим на одном диване. Она никогда не начинает просить Бога, пока я не засну. А я притворяюсь спящей и жду, пока заснёт она – в темноте слушаю сначала её молитву, потом её дыхание. Я не боюсь войны, потому что не знаю, что это такое. Я боюсь только смерти: бабушкиной или своей. Хотя война, наверное, это и есть смерть.

Моё лето – вечное, поэтому даты у спуска в подвал нет, но Ира-то ждёт. Выжидает, я бы сказала. После нашего однодневного путешествия в лагерь так вообще – она сорвалась с катушек. Она не задаёт вопрос когда? вслух – нет. Просто при любом удобном случае (то есть каждый вечер) она шевелит губами:

Ссыкло…

Ты что-то сказала?

Да нет, это я так…

Я-то всё понимаю, хотя делаю вид, что не понимаю. Ничего нового, всё как обычно.

Сначала на нашем посёлке все жили в общежитиях или бараках. Потом начали строить многоквартирные дома и школы. Их возводила специальная заводская строительная бригада. Когда рабочих не хватало, к ним отправляли сборщиков, инженеров и упаковщиков из других цехов. В первую очередь в квартиры селили по блату или начальников. Наверное, очень обидно – строить чужой дом, когда у тебя нет своего и ты живёшь в общежитии.

Наш кирпичный дом улучшенной планировки построили девятнадцать лет назад. Бабушка получила в нём трёхкомнатную квартиру. Как начальница отдела кадров, туда она поселила дедушку.

Бабушка говорит, что перед тем, как получить эту квартиру, она, во-первых, отработала на заводе, во-вторых, они пожили как скворцы под крышей вчетвером в двухкомнатной хрущёвке. Получается, что под крышей, как и в подвале, жить не очень хорошо. Но если ты живёшь, допустим, на пятом этаже, тебя за это не будут обзывать Карлсоном. Карлсон – это даже не обзывательство. А вот если ты живёшь в подвале – ты Бомж Толян.

Когда живёшь в подвале, тебе нужно выбраться из нижнего мира, но даже когда ты выходишь – ты всё равно один. Никто не позовёт в гости – ты житель тёмного подземелья. Когда люди видят таких, как Толян, сторонятся, как будто бездомность – заразная, хуже гриппа, ветрянки, желтухи и краснухи вместе взятых. Я болела желтухой и ветрянкой одновременно, ничего в этом страшного нет – меня просто закрыли на месяц в палате, а бабушке разрешили жить со мной. В целом карантин от домашнего ареста из‑за тройки по математике не сильно отличается.

Подвал бабушки Зои и дедушки Владика из Ростова – это память дома*. Подвал дома номер три – это место, о котором точно никто не хочет помнить, а если там и хранятся вещи, то только те, которые больше не нужны. Анатолия, например, предали забвению – засунули в самый дальний подвальный угол, стёрли его имя, а взамен дали новое – Бомж Толян.

Наш подвал разделён на две части. Я никогда не видела, как там всё устроено, и не понимаю, зачем делить подвал. Как будто там кто-то будет жить и этому кому-то нужна своя комната. Иногда я смотрю в жёлтое окошечко подвала – кто-то зачем-то там включает лампочки. В части, где живёт Толян, свет нужен, это понятно, но в той, где никто не живёт, – зачем? Ещё страннее, что из нашего подъезда лампочки воруют, а из подвала – нет. Возможно, не я одна боюсь спускаться в подвал. Просто других ссыклом никто называть не будет.

За преступлением всегда следует наказание. Наказание может случиться не сразу, но когда-нибудь уж точно. Я, например, верю, что за все мои грехи меня рано или поздно ждёт расплата. Конечно же, грешить от этого я не перестаю, просто каждый раз во время своего очередного вранья бабушке или маме я думаю: ну всё, в аду для меня греют местечко.

Последнее время я часто думаю про ад, мне кажется, он похож на подвал нашего дома. Там одиноко и нечем дышать от тепла и влаги. Никто не хочет оказаться в аду, точно так же никто не хочет оказаться в подвале. С другой стороны, подвал, как и ад, – вещи неотвратимые. Мёртвые грешники попадают в ад, живые могут легко очутиться в подвале. Никто бы не желал рая, если бы не было ада, никто бы не желал дома, не существуй бездомье.

Мой прижизненный ад складывается из:

1. Нестандартных задач по математике, над которыми я плачу от бессилия, а дедушка, когда пытается мне их объяснить, краснеет и орёт:

Как ты не понимаешь! Включи мозги!

2. Варёной помидоры в борще, которая плавает красной медузой, толкаясь о стенки тарелки

3. Профилактики по телевизору

4. Походов в школьный туалет-ручеёк

5. Тёртых яблок, которые любит есть баба Нюра

6. Разговоров с мамой про переходный возраст:

У Светкиной дочки месячные уже начались, а ей тоже двенадцать!

7. И, самое главное, необходимости ходить на Зелёный ко второй бабушке.

Бабушка мне ничего плохого не сделала, как и я ей. Я знаю, что она меня любит, как может, а я её люблю, как могу. Наверное, если бы они с дедушкой жили не так далеко от дома, я бы визиты к ним не воспринимала как расплату за грехи и любви во мне было бы больше. Может быть, не читай они мне нотаций о том, что жить с бабушкой недопустимо и я должна вернуться к маме, я бы с большей радостью к ним бегала. Всё-таки сложно добровольно ходить туда, где тебя постоянно попрекают колбасой. Честное слово, вторая бабушка так и говорит:

Ты у свёкров живёшь, потому что они тебе копчёную колбасу покупают!

Я, конечно, колбасу люблю, но слова эти – ложь. Просто, когда я удаляюсь от своей бабушки, я чувствую, что дедова рыбацкая леска, соединяющая моё сердце с бабушкиным, натягивается сильно-сильно, вот-вот лопнет. Натяжение не зависит от расстояния, я могу уйти к маме, а чувствовать, как будто удалилась от дома на сто тысяч километров, хотя она живёт в семи минутах ходьбы. А могу поехать с классом в саратовский ТЮЗ на «Маленькую Бабу-ягу», а лесочка размотается как будто из бесконечной катушки. Вот такая у меня физика.

Ночёвка на Зелёном – что-то вроде доказательства, что хорошая внучка любит вторую бабушку. Но ведь, чтобы вторая бабушка знала, что я её люблю, не обязательно оставаться. На самом деле я думаю, что никто из взрослых просто не хочет забирать меня с Зелёного, им всем лень тащиться в такую даль.

Когда у меня есть силы спорить и сопротивляться походу на Зелёный, я говорю маме, которая приходит к бабушке, чтобы отвести меня ко второй бабушке:

А давай, если ты меня догонишь на улице, то я пойду к бабушке, а если не догонишь – не пойду!

Мама никогда не соглашается, дует губы и говорит:

Хватит придуриваться!

Зелёный – отдельный посёлок на окраине нашего посёлка. Дом второй бабушки стоит на самом краю Зелёного. Это как матрёшка в матрёшке. Если идти через сады, железную дорогу, частный сектор, весь Зелёный, попадёшь к пятиэтажке второй бабушки. Через дорогу от бабушкиного дома уже не Зелёный, а военная часть, которую видно с балкона пятого этажа.

Заборы – странная штука. Их строят по двум причинам: чтобы защитить от посторонних глаз то, что за ними находится, или защитить внешний мир от того, что находится внутри. Но стоит только подняться выше забора, например, на балкон пятого этажа, – совсем не сложно увидеть всё то, что должно быть скрыто. Я люблю стоять на балконе, когда бабушка разрешает на него выйти, и смотреть, как солдаты разгружают вагоны или маршируют туда-сюда. То есть, получается, кто-то хотел, чтобы никто не видел, что же там такого делают зелёные человечки, но я всё вижу, от меня ни один секрет не скроешь.

Забор не работает и с другой стороны. Он должен защищать Зелёный от солдат, но они то и дело выбираются из части, чтобы шататься по улице Щорса или, как говорит мой дед, водить обезьяну. Солдаты эти должны нас защищать, так говорят и в школе, и по телевизору. А на деле их все боятся, потому что они покупают водку в кооперативном магазине на первом этаже дома второй бабушки, напиваются и хулиганят.

Когда я прихожу на Зелёный, обязательно происходят две вещи: ванная с хвойным порошком перед сном и обсуждение наследства, которое бабушка распределила ещё сто лет назад.

Горячая вода размягчает кожу, запах хвои впитывается в меня, выдавливая запах моего настоящего дома, пар жжётся, на лбу проступают капельки пота. Я сижу в жёлтой воде и думаю, что хуже этого может быть только горчичный порошок, который мне насыпают в носки после того, как я парю ноги во время простуды.

После бабушка даёт мне махровый халат, который пахнет шкафом, и говорит:

Пора ложиться спать!

Ночь пугает меня темнотой. Рядом с моей бабушкой темнота страшит не сильно, без неё – до слёз. Вторая бабушка стелет мне перину в отдельной комнате, угол которой сдался чёрной плесени. Это она заколдовала квартиру. Я боюсь, что эта чернота в ночи залезет глубоко-глубоко в меня. Я и так не самый лучший на свете человек, а плесень сделает меня ещё ужаснее.

Перед сном я прошу вторую бабушку разрешить мне потрогать её украшения в шкатулке. Блестящее золото пахнет кремом «Балет» вперемешку с терпкими духами. Я рассматриваю каждую серёжку, катаю её между кончиками пальцев. Бабушка говорит, что, когда она умрёт, все серьги достанутся поровну: мне, моей двоюродной сестре и моему брату. Я говорю, что если золото можно обменять на её бессмертие, то я никогда-никогда в жизни не притронусь ни к одному золотому украшению. Хотя одни из серёг с розовыми камнями я бы с радостью забрала себе прямо сейчас.

Иногда компанию у второй бабушки мне составляет брат, а с июня по сентябрь – двоюродная сестра, которую родители привозят отогреваться с Севера, где они служат в воинской части. Но брат и сестра не спасают меня от страха и одиночества, наоборот – рядом с двоюродной сестрой я ощущаю себя как сорняк на грядке с клубникой.

Сейчас лето, а значит, двоюродная сестра тоже у второй бабушки. Она высокая и худая, её руки кажутся мне слишком длинными, локти слишком острыми, волосы слишком густыми. Её глаза – орехового цвета. Она очень похожа на мою маму, только выше её раза в два. Я же на свою маму, кажется, вообще не похожа. Ну, может быть, только носом – он торчит вверх. Между мамой и двоюродной сестрой, которую ещё, как назло, зовут так же, как меня, существует особая леска – правда, она тоньше, чем дедушкина, я её чувствую и завидую сразу им обеим.

Если солдаты из части не сбегали и если мы идём гулять втроём, вторая бабушка готова отпустить нас куда угодно. Двоюродная сестра старше меня на пять лет, а брата, выходит, вообще на десять. Она уже взрослая и, если что, решит наши уличные проблемы. Но никаких проблем на Зелёном быть не может, потому что там никто не хочет с нами гулять. Мы для местных – чужаки, люди с большой земли, а двоюродная сестра так вообще с Севера. Поэтому единственное наше развлечение – ходить в поля и набивать сумку початками кукурузы.

Мы ходим по кромке кукурузного моря и никогда не заходим вглубь. Однажды брат находит лягушку, сжимает её в руках и носится с криками:

Поцелуй для твоего принца!

Потом мы набиваем сумки кукурузой и идём купаться в пруд. Так проходят летние дни на Зелёном. Ничего особенного в них не случается, просто душно, жарко и мокро.

Мы никогда не берём больше, чем можем съесть. Воровство для еды – не воровство. Мои подружки по настоящему двору – других правил. Ира и Маринка бегают за кукурузой, чтобы сначала её сварить, а потом продать на вечернем базаре. Конечно, я никогда с ними не хожу торговать. Бабушка говорит:

Ещё чего, подумают, что мы бедные!

Бедность – главный порок. Мы никогда не делаем на праздники салат из крабовых палочек, никогда не покупаем колбасный сыр или ливерную колбасу, мне нельзя меняться одеждой с подругами и, тем более, ночевать у них. Всё это, по мнению моей бабушки, – признак бедноты, нищеты, оборванства.

Когда я возвращаюсь домой из зелёной ссылки, Ира и Маринка выглядят грустными. Я спрашиваю:

Что случилось?

Они говорят:

Кое-что ужасное!

Ира выставляет руку перед Маринкой и, захлёбываясь, говорит:

Прикинь, мы пришли на поле и начали рвать кукурузу, как откуда-то изнутри вышел пацан и как закричит: «Воруете, да?». Мы чуть в штаны от страха не наложили, но сказали, что мы ничего не воруем. Этот придурок посмотрел на нас и сказал, чтобы мы ему пакеты отдали, потому что он внук сторожа и, если что, у него есть ружьё, которым он расстреляет наши жопы. Мы отдали пакеты и убежали. Не надо было, конечно. Это до меня уже сейчас дошло, что поле только по ночам охраняют. И вот мы сейчас на базар пошли посмотреть, какие там жвачки сегодня бабки продают, а за одним из прилавков знаешь, кто стоит? Внук сторожа! И продаёт нашу кукурузу! Жопошник!

Я прищуриваюсь и качаю головой. Ира и Маринка думают, что это я так выражаю им сочувствие и поддержку. Но я изо всех сил напрягаю челюсти, кусаю щёку до железного вкуса, терплю, лишь бы не вылетело:

Так вам и надо… за всё!

Когда мы играем в прятки, наш кон находится напротив палисадника около моего подъезда – это торец бойлерной части. Стена исписана всякими словами типа: «Катюха, ты супер», «Козёл», «Мясик – отстой, Заводская – сила». От некоторых фраз остаются обрывки и отдельные буквы, например: «отстой», «сила», «завод», «юха».

Неизменный и переходящий по наследству от одних детей к другим – алтарь пряток. Каждую весну, после великого таяния снегов, на старом месте мы чертим новый круг, а в центре пишем слово «Кон». Если бы я верила в уличную магию, я бы считала, что каждая ладонь, которая хлопает по шершавому бетону, каждый выкрик «Стуки, я за себя», или «Чур не вада» – оставляют энергетический след. С самого первого поколения детей, выросших в нашем дворе, копится энергия хлопков и выкриков. И в один прекрасный день её сила станет такой мощной, что она откроет портал в другое измерение. Хотя… Я скорее поверю в другое. Однажды от шлепка очередной ладони стена бойлера рухнет, и все мы провалимся в подвал, что в моём понимании равно аду.

Для меня прятки – возможность просто посидеть в кустах, размышляя о своём. Моё укромное место – куст сирени за домом. Вообще-то за дом мне убегать нельзя, но куст сирени растёт прямо под нашим балконом. То есть я просто сижу с обратной стороны квартиры и всё – никакого криминала. Вада никогда за дом не ходит, максимум – до угла, а там обязательно кто-то, вжавшись в стену, стоит. Иногда соседка с фиолетовыми волосами с первого этажа развешивает бельё и, когда видит, что в ограждение её балкона вжимается ребёнок, громко кричит:

Только не ссы мне тут!

Как назло это, конечно, совпадает с тем самым моментом, когда вада выискивает свою жертву. А когда жертва обнаруживается, остаётся делов-то – просто быстрее добежать до кона и стукнуть в центр белого круга со словами Стуки-стуки.

Мне из моего сиреневого укрытия всё слышно, поэтому я иногда просто сижу в кустах и жду, когда вада устанет искать. Тогда я просто бегу к кону и кричу:

Стуки, я за себя!

Про мой куст никто не знает, потому что я про него никому не рассказываю. Меня, правда, никто и не спрашивает. Один раз Ира сказала, что я не прячусь, а просто бегу в Мага́зин за булочкой с подвидом, быстро запихиваю её в себя, а потом бегу к кону. Это чистое враньё, потому что бегаю я не так быстро, чтобы успеть до Мага́зина, там съесть булку и вернуться назад. Но всем так нравится Ирина версия, что они всегда над ней смеются, будто первый раз про булку слышат.

Куст растёт, прямо там, где стоит стена, разделяющая подвал. Я думаю, что будет неплохо заглянуть в одно окошко, прикинуть, с какой стороны подвала лучше в него зайти. Страшно, конечно, но что поделать. Ира же не сказала, что я должна зайти именно с той стороны, с которой в подвал спускается Бомж Толян. Мой гениальный план рождается внезапно, как и любые другие идеи в моей голове. Вот я ни о чём не думала, а вот мне уже хочется прочитать все умные мысли великих людей античности, сплести бисерного крокодильчика или съесть беляш. Так и с моим гениальным планом: спуститься в подвал можно с любой стороны. То есть я спущусь в пустую часть подвала и из неё загляну в Толянову комнату, скажу ему Здрасьте! – и быстро убегу.

Я сижу в кустах и рассуждаю. У меня есть выбор: сидеть в сиреневом кусту и ждать, пока прятки закончатся, а в окошко заглянуть в другой раз или выйти из укрытия, не боясь быть рассекреченной, и посмотреть в это окно.

Выражение сложный выбор – полная лажа, выбор не может быть простым, даже дети это знают. Чтобы ты ни выбрала, что-то другое ведь останется невыбранным. И сразу же понятно, жалеть о своём решении или нет!

Я вот один раз думала, что делать: сразу потратить тридцать рублей, которые бабушка дала мне на неделю, когда ложилась на операцию, или разделить их если не на семь дней, то хотя бы на четыре. Но потом я пошла на базар и увидела там маленький синий лаковый рюкзак. Он как настоящий, только такого размера, чтобы носить в нём ключи. Точно такой же у Иры – она кладёт в него ключи, надевает на шею и машет головой так, чтобы рюкзачок мотался вокруг шеи. В общем, отличное орудие в драке. Я стою на рынке и не знаю, что ждёт меня впереди, поэтому решаю купить рюкзак за десять рублей, а остальные деньги оставить на потом. Но когда я покупаю рюкзачок, продавщица говорит:

Смотри, какие я резиночки привезла из Москвы, пушистые. А заколки в виде бабочек не хочешь? Переливаются! У тебя такие красивые волосы!

Вот так и получается, что выбираю я потратить ещё десять рублей – итого двадцать. С десяткой далеко не уедешь, поэтому на неё я покупаю мороженое и сок с трубочкой. Жалкие пять рублей сдачи одной бумажкой я кладу в рюкзачок.

Вот и с поглядеть в окошко подвала так же. Пожертвовать кустом сирени или подготовиться к спуску в подвал? Я решаю действовать – вылезаю из своего куста. И, упираясь руками в колени, заглядываю в окошко не-Толяновской части подвала.

А там на стенах ровными рядами висят белые мешки – в таких мы покупаем на зиму сахар и муку…

Вот ты и попалась!

Я поворачиваюсь и прижимаю указательный палец к губам, второй рукой зову Иру к себе. Ира закатывает глаза, но подходит. Мы вместе заглядываем в окошечко, а потом одновременно поворачиваемся друг к другу. Ирины, как говорит бабушка, поросячьи глазки становятся ещё темнее, чем обычно. Я не знаю, что думает Ира, но я понимаю: новости она, может, и не смотрит, но слышит, что говорят взрослые. Нас хотят взорвать, уничтожить, разнести в щепки, выбить фундамент из-под ног!

Я смотрю на Иру, Ира смотрит на меня – от гляделок нас отрывает Баба Нюра, которая кричит из её натёртого до блеска окошка с антикомариной сеткой:

Анука, раз уж ты там, нарви мне лопухов!

Я кричу (хотя зачем я кричу, ведь она хорошо меня слышит – я же стою под её окошком), что обязательно нарву. А потом уже тихо-тихо добавляю:

Блин, теперь влетит от бабушки…

В этот момент Ира толкает меня в плечо и кричит:

Нашла!

И убегает – от меня, моего сиреневого куста, наших подвальных окон и опасности, которая кроется за ними.

Я знаю, что Ира умеет молчать только о своих секретах, до сохранности чужих тайн ей нет дела. Поэтому, как только она подбегает к кону, она орёт:

Анькин дом взлетит на воздух!

Мне кажется, в её голосе есть какое-то счастье и восторг. Хотя я бы на её месте так не радовалась. Она же смотрела «Крепкий орешек», а значит, Ира хоть как-то должна понимать: если наш дом взлетит на воздух, её дом снесёт взрывной волной. Может быть, не весь, но Ирин последний подъезд – точно. Но расстраивать её я не буду, пусть будет сюрприз.

Что мы знаем о соседях? Бабушка думает – вообще всё. Она говорит:

Да я всех насквозь вижу!

Я бы на её месте не была так уверена, ведь когда ко мне в гости пришла одноклассница Катька Лущина и стащила мою куклу Шелли, бабушка не просканировала её злонамерения. С другой стороны, по телефону бабушка может определить, что именно выпил мой папа и сколько. Но как ни крути, не получается, что бабушка всевидящая.

Лично я знаю всех соседей из нашего подъезда, из второго – Маринку и Лену из Саратова. Точнее, я знаю почти всех, кто живёт в нашем доме. Точнее, я знаю, как выглядят, где работают, с кем живут те, кто живёт в нашем доме. Но кто они такие и можно ли им доверять – здесь не уверена. С другой стороны, можно ли доверять Маринке или Лене – я тоже не знаю.

Что соседи знают про меня? Я думаю, что они думают, что знают про меня всё: я живу с бабушкой, но они скорее знают мою бабушку, а я так, вкладыш от батончика «Рот-Фронт». Они, например, не знают, что дома у меня лежит блокнот с замочком. Они не знают, что уже год я пишу в него стихи и посвящаю их своему возлюбленному Кириллу, и, конечно, они не знают, где я храню ключ. То есть в их доме живёт поэтесса, фантазёрка, а может быть, даже писательница, но никто и не догадывается.

Так вот, если на самом деле я не знаю, кто такие мои соседи, а соседи не знают, кто такая я – значит: во-первых, мы все под подозрением; во-вторых, нельзя рассказывать взрослым про мешки, подвешенные с не-Толяновой стороны подвала.

Когда бабушка узнает, что у нас в подвале бандитский притон, что она сделает? Прежде чем позвонить в милицию, она будет кричать и ругаться. Первая в очереди на раздачу – я, ведь за дом мне ходить нельзя, совать свой нос в подвальные дела – тем более. Лучше разузнать всё самой, проследить за этими негодяями, а потом уже решить, что делать. Тем более, мешками увешана только половина половины подвала. Вывод: у меня есть время.

Я буду действовать так, как поступил бы Эраст Петрович Фандорин – нужно оглядеться по сторонам и всё хорошенько расследовать. Маскироваться я не буду, у меня есть только мой клоунский грим. Точнее, грим этот не клоунский – это чемоданчик детской косметики с тенями и липкими румянами, который мне подарила мама на Новый год. Краситься просто так – отстой, поэтому я нашла ему лучшее применение – делаю себе клоунский макияж и внушаю брату, что это я не я, а клоун! Он в это верит и выдаёт мне все секреты.

Страшные тайны! Например, как Иван получил двойку за поведение, очень боялся рассердить родителей, ведь они запретят ему играть на папином рабочем компьютере в «Аладдина». Поэтому Иван решил спрятать дневник под ковром, а чтобы никто дневник не нашёл – прибить ковёр гвоздями к полу! Идеальное преступление, если бы не одно но!

Каждый преступник думает:

1. он умнее всех

2. его никто никогда не раскроет

И первый, и второй пункты – туфта! Ни один преступник, даже Иван, не учитывает какую-то деталь или случайное совпадение. На этом строится весь уголовный розыск – это мне так папа говорит. Странно, что он не рассказывает это своему сыну!

Так как Ивана никогда не заставляют убираться (он же мальчик!), Иван не знает, что раз в неделю мама пылесосит не только ковёр, но и под ним. Всегда, при любых обстоятельствах, в любых комнатах. Так, как говорит дедушка, его афера и погорела, а я даже не успела применить к нему шантаж.

Но мешки со взрывчаткой – это тебе не дневник под прибитым к полу ковром. Всё серьёзнее. Учитывали ли террористы, что до конца лета я обязана спуститься в подвал и поэтому рассекречу их план? Маскироваться я точно не могу: в клоунском гриме и дедовом сером халате я выгляжу экстравагантно. Водить за нос брата – это одно, но хождение по улице с размалёванным лицом обречёт меня на прозвище похуже, чем Черножопая или Япошка-в-жопе-пряник.

Сидеть без дела, зная, какие тёмные дела творятся в нашем подвале, я не могу. Фандорин множество раз рисковал собственной жизнью, однажды – своей любовью. Кирилла звать на помощь бесполезно. Точнее, пока я буду его уговаривать, наш дом взлетит на воздух – и я, скорее всего, вместе с ним. Поэтому я тоже рискну жизнью, пожалуй, потому что я не ссыкло. Ира смеётся над моим желанием вывести этих террористов на чистую воду. Она говорит:

Слушай, можешь не стараться, мы всё равно не верим. Ведь к Бомжу Толяну ты так и не спустилась. А лето-то заканчивается…

Она не понимает: не будет подвала – не будет моего дома, не будет бабушки, не будет меня. Это только в Якутии из‑за мерзлоты, говорит бабушка, дома стоят на сваях. У нас мерзлоты нет, поэтому сваи не нужны. Я бы с ней поспорила: у нас минус тридцать каждую зиму, в лисьей шапке ничего не слышно и потеет шея, но домов на сваях у нас всё равно нет. Поэтому подвал – основа всего. Чтобы построить дом, нужно вырыть котлован – основу основ.

Мне, конечно, Ире ответить нечего, да и она не поймёт. Но факт остаётся фактом: Толян никуда не денется, наш подвал – его дом. Кстати, учитывая, что подвал – основа основ, то Толян, выходит, тоже основа. Да, минус первый этаж – не его дом, он его просто взял и занял. Но если подумать, у Маринки тоже нет дома, у неё квартира съёмная. Бабушка говорит, что они живут на таких же птичьих правах, что и те, кто живёт в подвале.

Я наблюдаю за подвалом дважды в день. Каждое утро, перед тем как зайти за Маринкой или просто начать, как говорит дедушка, водить обезьяну, – и каждый вечер, когда мы играем в прятки. Там не перестаёт гореть свет, но никогда никого не бывает. Мешков становится больше, но ими увешана ещё не вся половина. Время есть. Каждую ночь я даю себе обещание: не поворачиваться к ковру лицом, только спиной. Если повернуться к стене с ковром – я ничего не смогу изменить, наш дом взорвётся. Точнее – его взорвут. Я засыпаю на правом боку, уткнувшись в бабушкину спину, и повторяю начало и конец молитвы – единственные позывные сигналы к Богу, которые я знаю. Сначала я говорю: Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя… А потом сразу: Да не введи нас в искушение и избавь нас от лукавого, Аминь. Возможно, Бог меня слышит: в одну из ночей мне снится тёмный угол квартиры второй бабушки, он светился золотым ровным светом, плесень исчезла, а на её месте появился Иисус, который подмигнул мне и сказал:

Всех спас и тебя спасу!

Теперь прятки – моя любимая вечерняя игра. Чем чаще я стучу ладонью о кон, тем чаще я бегаю за дом наблюдать за окошком. Вечером я могу заглядывать в подвал и со стороны своего подъезда, но делать так – значит получать смешки от Иры и Маринки. Хорошо, что Лену гулять с нами выпускают не каждый вечер, а скоро она вообще уедет в свой Саратов – на один ядовитый писк меньше. Вот поэтому я и бегаю за дом, там тихо, можно посидеть в сиреневом кусту и потом сколько влезет наблюдать за окошком. Быть вадой мне теперь даже нравится. Можно ходить за дом и делать вид, что ищешь кого-то, а на самом деле инспектировать территорию и собирать улики. Я запоминаю, на сколько мешков растёт опасность, а когда прихожу домой, записываю всё в свой красивый блокнот со стихами.

Не хочется, конечно, портить стихи этими подсчётами, но блокнот – единственное место, которое в моём доме закрывается на ключ.

Когда я подбегаю к своему кусту, я вижу в окошке бабу Нюру. Она подмигивает мне и просит нарвать лопухов, которые она прикладывает к ногам, чтобы те не болели. На третий день моего расследования она кричит через сетку от комаров:

Анука, ты чего всё в подвал глядишь? Там раздают, что ли, чего? Может, и мне надо?

Я отвечаю, что мне просто интересно, и убегаю, чтобы она не успела крикнуть про лопухи.

Если у меня будет по-настоящему только своя комната, которая закрывается на ключ, я сделаю из неё Музей Всех Вещей. Ариэль собирала коллекцию из мира людей и складывала в свою подводную пещеру вилки, часы, очки, подсвечники, заводные статуэтки и другие сокровища. Я, в отличие от Русалочки, уже человек, мне не нужно мечтать о ногах и отвлекаться на принцев. Просто мне очень хочется петь, если не как Ариэль, то хотя бы как Алсу.

Когда я попросила бабушку записать меня в хор, она воспользовалась связями, то есть сходила на пятый этаж к Тамаре Леопольдовне Лимоновской и попросила взять меня к ней в ученицы. Всё бы ничего, только Тамара Леопольдовна не учительница пения, она преподаёт игру на фортепиано, а пение так – дополнительная нагрузка. Я эту Тамару Леопольдовну очень боялась и боюсь до сих пор. Дедушка про неё всё время говорит, что она не женщина, а чёрт в юбке:

Она Лимоновского до белого каления довела, на цепь мужика посадила! Теперь и нам своим пианином жизни не даёт! Пальцами своими брынчит по клавишам что не зря! Чтоб ей крышка на пальцы грохнулась, прости, Господи!

Я бабушке сказала, что только петь хочу, а играть на пианино и учить ноты как-то не очень. Бабушка ответила, что Алсу училась в музыкальной школе, поэтому и поёт хорошо, а если я хочу петь, как она, то нотная грамота не помешает. Но бабушке я говорю, что так-то папа Алсу владеет нефтяным заводом, а учится она в Англии. Мой же папа владеет только мастерством прикола, и учусь я в школе на посёлке Приволжский. Бабушка на это выдаёт:

Ну, Фёдоровская порода, что с тебя, барана, взять!

Когда мы приходим к Тамаре Леопольдовне, как она сказала, на прослушивание, я всё время осматриваюсь по сторонам и пытаюсь найти следы мужа в её доме. Всё интереснее, чем пялиться на этот гроб на колёсиках, до которого мне вообще-то до лампочки. И это, кстати, по мне видно.

Тамара Леопольдовна, в свою очередь, сразу поняла, что её огромной любви к сольфеджио должно хватить на нас двоих. Естественно, ей это не понравилось, но бабушке обычно никто не отказывает. Ну, если только дедушка, да и он потом берёт свои слова обратно и делает так, как хочет командирша. Поэтому моя пианиномучительница согласилась взять меня в ученицы. Они договорились с бабушкой, что с 1 сентября меня зачислят в музыкальную школу, и я буду учиться нотной грамоте и, так уж и быть, ходить на хор. Это было год назад. Осенью я пошла сразу в две школы: свою обычную, как обычно, и в музыкалку – по блату. Больше всего я ждала, конечно, хора. И вот мы пришли в концертный зал, всех начали распределять – кто альт, кто тенор, кто сопрано. Тамара Леопольдовна, которая сидела за пианино в чёрном костюме и размалёванная фиолетовыми тенями, не сказала, какой у меня голос. Я решила уточнить, а она ответила:

Анечка, не мешай искусству случиться, лучше стой за пианино и молчи.

Так вот Тамара Леопольдовна лишила меня голоса – прямо как Урсула Русалочку. А я лишила её покоя, потому что каждое занятие на хоре и сольфеджио, каждое занятие у неё дома я делала то, что у меня получается лучше всего – всё по-своему. Если нужно было молчать, я разговаривала, если нельзя было смотреть на пальцы, когда играешь по нотам, я не отрывала взгляда от клавиш. Однажды Тамара Леопольдовна ударила меня по рукам, а я взяла и что есть силы ударила её по рукам в ответ. Тогда она схватила меня за плечо, завизжала, выволокла из своей квартиры и спустила на четвёртый этаж. Когда бабушка открыла ей дверь, она завизжала ещё громче:

Если вы завтра не заберёте документы из музыкальной школы, я отчислю её с позором!

Знала, конечно, на что давить. Позора в нашей семье не смогли бы вынести точно.

Самый лучший пример Музея Всех Вещей, который я когда-либо видела, – подвал однорукого дедушки Владика в Ростове. Кроме подвала с раскладушкой и железной дорогой у дедушки Владика есть ещё свой кабинет, а в кабинете – шкаф. И то и другое закрывается на ключ, мне о таком можно только мечтать, потому что в нашем доме даже не во всех комнатах есть двери, не то что замки. В шкафу на полках стоят какие-то невообразимые вещи, например, статуэтка Девы Марии, которая светится зелёным в темноте. А ещё в кабинете живёт попугай Гога, которого дедушка выпускает из клетки. Но Гога не летает по квартире, он садится дедушке Владику на голову и сидит там до тех пор, пока тот его не отправит обратно. У меня, конечно, нет своего подвала, свой подвал в нашем доме есть только у Толяна, да и то условно. Своей-своей комнаты у меня тоже нет, потому по ночам я делю комнату с бабушкой. Своего шкафа у меня тоже нет, точнее, он есть, но я знаю, что бабушка не прочь провести в нём ревизию и найти мой блокнот со стихами и дневник с секретами. Бабушка Зоя, бабушкина сестра и жена дедушки Владика, вот никогда не проводит ревизию в его Музее Всех Вещей. Ему можно держать там что угодно:

1. Солдатиков их сына дяди Фёдора

2. Фосфорную Деву Марию

3. Старый синий пластиковый бубен с медными монетками

4. Пальчиковых куколок: медведя, царя, царицу и шута

5. Синюю, красную, жёлтую и зелёную железные машинки, которые заводятся ключиками

6. Пупсов с выпавшими волосами

7. Коллекцию спичечных коробков с советскими картинками

8. Разноцветные марки стопочкой: с птицами, городами, картинами знаменитых художников

9. Сахарные пакеты из кафе

10. Банки из-под кофе и печенья, в которых он хранит шурупчики, гвозди, гайки и другие полезные вещи

11. Железных механических куриц, которые клюют стол, если их завести

12. Морские камушки

Он же как ребёнок, что с него взять, говорит бабушка Зоя. Моя бабушка тоже так говорит про моего отца, её сына. Но в отличие от моей бабушки, в голосе которой я слышу осуждение, бабушка Зоя говорит с лёгкостью, как будто даже немного гордится тем, что у её мужа есть свой шкаф с Мадоннами и заводными курицами. Бабушка моя говорит, что дедушка Владик такой странный, потому что он католик. Она злится на него, потому что он увёл Зою в свою веру, а ещё она злится на него, потому что он вегетарианец и латыш. То есть с какой стороны ни посмотри, он не такой, как мы. Ну, не такой, как бабушка, точно.

Бабушка говорит, что они едят суп без мяса, потому что они нищие, а не потому, что им нравится вода с фасолью и ботвой. Но для меня этот суп, как и полки с сокровищами деда Владика, как и его подвал с детской железной дорогой, – целое состояние, которое он скопил за семьдесят один год своей жизни.

Сейчас в моём Музее Всех Вещей не так много экспонатов (коллекция бегемотов на каникулах из Kinder Surprise, журнал «Все звёзды», кусочки янтаря, бабушкины красные лаки для ногтей, дедушкины фигурки из оленьего рога, которые он привёз из Якутии, окаменелость, которую я нашла на берегу Волги, кукла по имени Барбузюка, весы для пороха – мы с дедом им заправляем патроны для охоты на уток, железнодорожный гвоздь, бархатный медвежонок с руками-прищепками, лунный камень от маминой подвески и музыкальная открытка от Кирилла), но у меня, как ни крути, впереди пятьдесят девять лет. Моя американская подруга по переписке Бренна Анатоне прислала мне из Америки фиолетовый пластиковый конверт с конфетами: Bounty, Snickers, разноцветные Skittles. Это всё продаётся у нас в магазине, ну, кроме арахисовой пасты, но это всё американское, а значит, как говорит бабушка, не пальцем деланное. Чтобы конфеты не испортились, мы кладём их в морозилку, бабушка разрешает брать не больше одной в день. Фиолетовый конверт, на котором нарисованы печенья с шоколадными кусочками сверху, я прячу в ящик письменного стола к остальным посланиям от Бренны.

Каждый раз, когда мне приходит письмо, я рассказываю о нём во дворе, чтобы быть не просто Аней, а Аней с заграничными друзьями. Девочки не верят, что у меня в Америке могут быть друзья, и просят вынести письма во двор и показать разноцветные конверты, открытки с Винни-Пухом, наклейки с Микки Маусом из Диснейленда. Я никогда не соглашаюсь, никогда ничего не показываю.

Когда Ира или Маринка приходят ко мне домой, я боюсь, что они будут трогать мои экспонаты своими недомытыми руками, я боюсь, что они украдут мои сокровища. Каждый раз я придумываю новые небылицы, типа, что бабушка положила в стол деньги, закрыла его на ключ и забрала ключ с собой на работу. Маринка говорит:

А вот Ксюша из первого подъезда свой розовый тамагочи во двор выносит и всем даёт его потрогать!

На что я отвечаю, что у Ксюши папа гаишник. Во-первых, если кто-то украдёт у Ксюши игрушку, у него будут проблемы в милиции, а во-вторых, папе Ксюши будет лень искать преступника – он же такой толстый, легче просто купить дочери новый тамагочи, денег со взяток у него навалом. Маринка фыркает, а я думаю, что даже если бы я решила продавать билеты в Музей Всех Вещей, всем людям посёлка, а особенно Маринке вход туда был бы строго воспрещён.

У нас с бабушкой есть летняя традиция – по пятницам я прихожу к ней на работу. В обеденный перерыв мы идём на базар, и она покупает мне киндер или что-то вкусное: черешню, персики, булочки с маком или воздушную конфету «Винни-Пух». Пятница – наш с ней день, так повелось ещё с тех пор, когда я ходила в садик. Только когда я была маленькая, всю пятницу я проводила у неё на заводе: нажимала на кнопку вызова секретарши Лены, каталась на турникетах проходной, бегала по отделу кадров и собирала конфеты от бабушкиных подчинённых. Однажды я зашла за бабушкой на завод, и мы пошли за булочкой, а в итоге купили мне юбку с запахом – чёрную и в подсолнухах. Теперь меня это всё не интересует: с утра до обеда по телеку «Симпсоны», «Беверли-Хиллз, 90210» и другие передачи.

Сегодня пятница, и я иду за бабушкой. По пути на базар бабушка спрашивает, читала ли я что-то из списка книг на лето, вещего Олега, например. Я говорю, что читала, а сама за спиной скрещиваю указательный и средний пальцы. За чтение вещего Олега я получаю варёную кукурузу и пять рублей на мороженое и лимонад, которые смогу купить вечером. Мы приходим к подъезду и перед тем, как подняться на наш этаж, стучим Бабе Нюре, чтобы забрать газеты. Баба Нюра долго не открывает, как будто у неё не однокомнатная квартира, а дворец со ста дверьми, и, чтобы открыть нам, ей нужно пройти сто километров. Ждать бабу Нюру скучно, забираю у бабушки пакет и бегу наверх разбирать продукты. Хорошо, что на обед сегодня не борщ, а щавелевый суп. Не пятница – а именины сердца.

Вечером, как обычно, я отпрашиваюсь в Мага́зин, чтобы потратить свои пять рублей. А когда возвращаюсь, вижу, как к нашему дому подъезжает патрульная машина. Может быть, всё-таки нашего подъездного наркомана Илью наконец-то арестуют и мне не придётся со скоростью света пробегать третий этаж?

У белой «Нивы» уже крутится Маринка. Но она говорит, что близко к машине подходить нельзя, потому что в ней возят трупы, а это значит, что там живут духи умерших от рук преступников. Эти души только и ждут, чтобы забрать наши тела и устроить переселение душ.

Может ли это быть правдой? Если это правда, значит, мой папа против своей воли уже обменялся с кем-то душой. Ведь он работает криминалистом и каждое дежурство ездит на места преступлений – даже на трупы. Если в папе не его душа, то это многое объясняет. Мой папа постоянно прикалывается и уходит в запой, потому что в нём чужая душа! Я решаю, что после того, как все эти подвальные дела закончатся, я начну новое расследование – операцию SOS.

От мыслей о спасении души меня отвлекает ужасное зрелище. Из первого подъезда выходит моя бабушка, за ней идёт наша фиолетовая соседка с первого этажа. Неужели они с бабушкой в сговоре? Что случилось? Что могло пойти не так? Я кричу:

Бабуль!

Бабушка поворачивается и говорит:

Иди домой, там дед! Я скоро!

И садится на переднее сиденье «Нивы». Милиционер провожает фиолетовую к заднему сиденью, а фиолетовая почему-то по сторонам не смотрит, только себе под ноги. Когда милиционер садится за руль, я в слезах мчу домой.

Дед в зале, включил «Роковые яйца» на ОРТ – фильм, над названием которого я смеюсь громче грома, когда изучаю программу на неделю и выделяю то, что буду смотреть. Программу передач я, конечно, знаю наизусть, но проверить, на месте ли «Беверли-Хиллз, 90210», никогда не помешает.

Перед дедом, как обычно, стоит табуретка, на ней – блюдце с котлетой, зелёным луком, чёрным хлебом и бутылка пива «Волжанин». Я сажусь рядом и уже не плачу – рыдаю. Дед не выносит слёз – моих точно. Он говорит:

Зайчуха, кто тебя обидел?! Соберись!

И протягивает мне кусочек котлеты на хлебе. Я говорю, что видела, как нашу бабушку забрала милиция. Дед подмигивает мне и говорит:

Так может, это самое, мы от неё отдохнём тут, а? Как на курорте! На рыбалку хочешь завтра, а потом за грибами?

Я возвращаю ему котлетный бутерброд и говорю, что от предателей подачек не беру. Дедушка отвечает:

Молодец, с железкой растёшь – наша школа!

Очень жаль, что контору фиолетовой спалила не я. Фиолетовая незаконно сдала в аренду половину подвала грибным фермерам. Они принесли в подвал мешки с шелухой от семечек, подвесили их к потолку и собирались выращивать на них вешенки. Раскрыла аферу Баба Нюра. Она заметила, что в подвал постоянно ходят какие-то мужики и несут туда какие-то мешки. Как настоящая агентка под прикрытием, она сразу рассказала об этом куда следует. То есть моей бабушке, а она уже позвонила в милицию и попросила проверить обстановку.

Пока милиция ехала, бабушка пошла к подвалу и там встретила фиолетовую соседку с первого этажа. Бабушка спросила её, замечала ли та что-то необычное. Соседка, как неопытная преступница, замялась. Бабушка её просканировала своим рентген-взглядом и сказала:

Врёшь, да?!

Соседка начала говорить, что не врёт, чем сдала себя, как говорит дед, с потрохами! Так что к приезду милиции у бабушки на руках уже было чистосердечное признание.

Это мне всё бабушка рассказала, когда пришла домой, а потом она повернулась ко мне, подмигнула так же хитро, как дед, и выдала:

Всё тайное всегда становится явным! Если Бог и отворачивается, то всегда есть тот, кто присмотрит. У нас это Баба Нюра, мы с ней как у Христа за пазухой, да простит Господь наши души грешные за такое сравнение.

У меня четыре самых любимых месяца, ни больше ни меньше.

. Потому что 31 марта у меня день рождения, а это значит, что можно готовиться к самому большому празднику в жизни, загадывать, какой салат бабушка приготовит на торжество, заказывать подарки, наряжаться. Ещё в конце марта почти весь снег тает, мы наконец-то переводим часы – день становится длиннее, темнота колючей зимы отступает. В конце марта всегда каникулы, как будто их придумали специально для меня в подарок на день рождения.

. Потому что 31 декабря – Новый год. Это значит, что Дед Мороз принесёт нам с братом огромный картонный дом, внутри которого будет сто килограммов конфет, не меньше. Каждой конфеты – по две штуки, чтобы мы с Иваном высыпали эти роскошества на красный ковёр и сидели делили конфеты. Кроме конфет, Дед Мороз, конечно, приносит подарки. Он идёт по списку из моего письма, но всегда добавляет что-то ещё, от себя. Например, в позапрошлом году я просила Lego, а он ещё положил под ёлку: деревянный конструктор, из которого можно собрать бабочку, картину по номерам с масляными красками и набор сказок про принцесс с картонными фигурками. Бабушка, конечно, последнему подарку вообще была не рада, потому что ей все праздники пришлось смотреть представления про Золушку, Принцессу на Горошине и Белоснежку.

Ира и Маринка говорят, что никакого Деда Мороза не существует, что это всё бабушка меня балует. Ну конечно-конечно, просто к ним Дед Мороз не захаживает, потому что они ему никогда не пишут письма. Я ещё ни одного года не пропустила с тех пор, как научилась писать. Да и бабушка всегда говорит, что дураков слушать – себя не уважать, а чудеса случаются только с теми, кто в них верит.

. Каникулы, а ещё на каждое Рождество уже бабушка, не Дед Мороз, дарит мне и брату троллей с разноцветными волосами. Это наша с ней традиция. В моей коллекции уже есть Пляжный Тролль, Тролль Львёнок, Тролль Художник, а у Ивана – Тролль Котёнок, Тролль Ниндзя и какой-то Тролль с голой попой. Ещё 22 января родилась моя бабушка. Бабушкин праздник мы делим на двоих. На работе ей дарят корзины цветов и коробки конфет, потом за ней заезжает дед и они привозят всё домой – наша квартира превращается в оранжерею и магазин конфет одновременно. В выходные к нам приезжают гости из Саратова: бабушкина дочь, её муж и их дети. Приходят мои мама и папа, брат, вторые бабушка и дедушка, бывает, заглянет бабушкина подруга, которая живёт в центре Энгельса.

Я обязательно наряжаюсь, из кухни обязательно приносят большой стол. Я непременно сижу справа от бабушки, и, само-собой, после горячего и перед тем, как на стол поставят фарфоровый электрический самовар, я встану на стул и буду для всех читать стихотворение – своё или из сборника «Песнь любви», зависит от настроения. Например, в том году я написала «Когда придёт любовь» и рассказала его на дне рождения.

«Когда придёт любовь»Когда придёт любовьИ мы не знаем сами.Но только посмотрев на небеса,Мы видим жадными глазамиТу радость, боль и даже, может быть, печаль…Но где та светлая любовь?Она таится в сердце!И, может быть, придёт и к нам та светлая любовь,Которую мы ждали месяцами, годами и векамиОткуда и когда? А мы не знаем сами…

В этом я выучила «Таиах» Максимилиана Волошина:

Тихо, грустно и безгневноТы взглянула. Надо ль слов?

И после того, как я слезла со стула, папа пошутил, что не зря всё-таки называет меня царевной Будур.

. Я не сразу поняла, что же такого волшебного в этом августе, до меня, бывает, долго доходит – это правда. Но если я что-то понимаю, я делаю это полностью – то есть я понимаю всё. Август – это самая вкусная конфета. Если бы лето было набором из трёх коробок конфет, всё самое лучшее – с орехами, зефиром, молочным шоколадом – всё это лежало бы в августе. Август – это арбузы, дыни, кукуруза, тёмные ночи, полные звёзд, неуловимое предчувствие, что вот-вот случится какое-то волшебство. Август – это как ночь накануне дня рождения и Нового года одновременно, только она длится не один день, а тридцать один!

В августе, кстати, ещё грибы растут – это тоже, как по мне, большое волшебство. Найти гриб – это как будто в новогоднем выпуске «Поля Чудес» Якубович из сотен тысяч писем вытягивает твоё письмо с желанием.

Грибы хорошо собирать в лесу или на волжских островах, недалеко от лодочной базы, где дед хранит наш катер. У деда есть машина и есть катер. Всем своим машинам он придумывал имена. Зелёный «Запорожец» был Кузнечик, фиолетовая пятёрка – Синенькая (в честь баклажанов), а сейчас у деда кремовая Муся. Но катер вот вообще никак не зовут, он просто катер.

Дед говорит, что пора нам ехать разметить камыши для будущей охоты на уток. Это очень ответственное занятие, абы кого на него дед не позовёт. Сначала я смотрю, как дед чистит своё двуствольное ружьё, которое его отец привёз с войны как трофей. На нём есть гравировка двух уток, которые взлетают с воды. Помогаю деду заряжать патроны: наблюдаю, как на весах он отмеряет порох и дробь, как нарезает пыжи, как топит воск, чтобы залить им готовый патрон. Я подаю ему сначала использованные гильзы, чтобы он выбил из них капсюли, а потом войлочные пыжи. Получается у нас с дедом патронный конвейер. Я, конечно, не поддерживаю охоту и не ем уток, которых дед приносит домой уже два года, но помогать деду – это вообще другое. Дед, конечно, сам как порох: стоит только искорке возмущения попасть в его сердце, как он взрывается:

Ну тупые! Какой же ты козлина! Придурок! Дебил! Сукин сын!

Но на меня дедушка никогда не кричит. Бабушка говорит, что это только потому, что он считает меня умнее других и видит во мне какую-то перспективу. Как ни крути, за такое отношение и в утку один разок стрельнуть не грех.

Утром, пока я ещё сплю, дедушка готовит нам колбасные бутерброды, заваривает в красном термосе с розовой розой чёрный чай с сахаром и складывает наш обед в пластиковую корзину. Когда просыпаюсь, он жарит яичницу с помидорами и кричит:

Зайчуха, кушать подано!

После завтрака мы выходим из дома и идём в гараж за машиной. Меня дедушка всегда сажает вперёд и говорит, что у меня ответственное задание – следить за провизией и быть штурманом. Мы выдвигаемся на лодочную базу «Буревестник». Я открываю окно машины и подставляю лицо ветру, дед сосредоточенно смотрит вперёд и крепко держит руль. Он никогда не слушает музыку за рулём, не включает радио – ничего не должно отвлекать его от дороги. Когда какая-то машина обгоняет нас на трассе, дед, конечно же, кричит:

Чтоб тебя черти драли, рожа ты недомытая!

А потом кивает в мою сторону и говорит:

Купят права – посмотри на них, безобразничают!

Я смеюсь над недомытой рожей и думаю, что могу использовать её в битве дворовых обзывательств.

На лодочной базе мы сначала заходим в домик сторожа. Сторож перекрикивает телевизор своим «Здорово, Сергеич!», а дедушка ему отвечает «Здорофчики».

Маршрут от домика сторожа до катера – это самый опасный участок пути. Катер подвешен над водой на тросах. Чтобы добраться до него и спустить на Волгу, нужно пройти по железным мосткам. Мостки похожи на позвоночник какого-нибудь саблезубого тигра, чей скелет стоит в краеведческом музее. Я боюсь высоты, боюсь упасть в воду, но больше всего я боюсь, что дедушка увидит мой страх и разочаруется во мне – что он больше не позовёт меня с собой ни в гараж, ни на базу, ни на разметку камышей для охоты. Я делаю вид, что мне вообще не страшно, и иду, стараясь не смотреть под ноги. Дед же как специально:

Зайчуха, смотри, внизу головастики плавают, смотри – толстолобики, смотри, водорослей сколько!

Он всему этому удивляется так, будто видит в первый раз, как будто он не живёт на этом свете целых шестьдесят три года. Когда я смотрю на дедушкино лицо, мне кажется, что в каждой его морщинке спрятано какое-то воспоминание о том, что его восхищает. Чтобы не улетели, сверху воспоминания запечатаны вечным загаром – зимой от зимней рыбалки, летом от поездок на катере, снова рыбалки, а потом охоты.

В конце мостков дед останавливается и уступает мне дорогу:

Только после дам!

Я перешагиваю пропасть между железным мостком и катером. Дед спускает меня на воду, запрыгивает в катер сам, открепляет тросы, заливает в мотор бензин, дёргает за верёвочку, мотор гудит – мы медленно, кормой отходим от пирса.

Моё сознание – мерцающая лампочка в школьном кабинете, в поликлинике, на заводе. Я помню, как иду в ванную, включаю горячую воду под большим напором и переключаю кран на душ. Я помню, как горячие капли стучат по спине, пар заполняет пространство, на синей плитке улыбается старая наклейка кота Леопольда, проступают капли конденсата. Я стою под душем и думаю, может ли моя кожа размякнуть настолько, чтобы потечь и смыть мой стыд. Не какой-то конкретный стыд, а стыд сразу и за всё. За всё, что я делаю и не делаю: за все разы, когда я кричу Наташе – Бомжиха!, вместо того, чтобы заступиться за неё; когда обманываю бабушку, выключаю телевизор, как только услышу в подъезде её шаги; когда говорю маме, что останусь ночевать у неё, но не остаюсь, потому что мне страшно. Я стою и размышляю, как всё-таки интересно выходит: почему некоторым никогда не стыдно, что бы они ни делали, а другим – постоянно, даже если они ничего не сделали. От размышлений меня отвлекает крик:

Ты что там застряла, до дыр, что ли, себя трёшь?

Я кричу в ответ:

Скоро выйду, бабуль!

Наша трёхкомнатная квартира – пространство нараспашку, мир без границ внутри. У нас нет замков в ванной и туалете, нет шпингалетов и других средств защиты от внезапного вторжения. В двух комнатах есть двери, но они не закрываются; в кухне дверь стеклянная, в зале вообще нет двери – её просто сняли с петель и сложили на балконе. Как и любая другая планета, наша квартира конечна – она заканчивается у входной двери, где есть один-единственный замок. Бабушке ничто не должно мешать вторгаться. Ничто и никто. Никогда. Меня это особенно бесит. Но бабушка говорит: мой дом – мои правила. Поэтому, если выбирать между:

1. выход из душа, как только бабушка меня позовёт

2. вторжение бабушки в ванную комнату, пока я там моюсь

Я, конечно, выбираю первое, потому что знаю: если задержаться, бабушка обязательно придёт проверять, жива ли я. Решаю выходить. Когда я наклоняюсь, чтобы вытереть ноги, меня начинает тошнить. Вместе с салатом из зелёных перцев с укропом и маслом из меня успевает вырваться:

Бабуль!

Лампочка моего сознания сбоит и отключается, перед этим меня снова тошнит. Темнота. Открываю глаза: я лежу на расстеленном диване, по подбородок укутанная в одеяло. Бабушка рядом, она плачет. К нам едет скорая. Врачи, как обычно, заходят в квартиру не разуваясь, бабушка шипит:

Могли бы и побыстрее!

Запахи валерьянки, спирта и сигарет выдавливают запах моего дома. Я ещё не в больнице, но всё указывает на то, что меня в неё сейчас повезут. Уставший доктор с серым лицом просит отодвинуть одеяло – ему нужно послушать меня. Вместе с одеялом я стараюсь отодвинуть свой стыд, ведь упала в обморок я голышом. Врач видит моё смущение и смотрит мне прямо в глаза. Бабушка стоит за спиной врача и причитает:

Школа на носу, начало учебного года, седьмой класс, а она свалилась! Ну хоть не померла!

Врач ухмыляется, вынимает из ушей слушалку. Он говорит, что признака инфекций нет, но, если я падаю в обморок второй раз за лето, голову проверить не помешает – так, на всякий случай. Ехать в Красную больницу, куда скорые помощи свозят из Энгельса всех без разбору, очень страшно. Я не смотрю на бабушку, она говорит:

Не жалеешь ты бабку совсем!

В Красной больнице мне выдают банку и говорят, что в неё нужно пописать. Когда я приношу банку с мочой, медсестра берёт у меня кровь из пальца и из вены. Через час мы получаем результат анализов. Уже другой врач, но с таким же серым лицом, говорит:

Анализы такие, хоть в космос лети!

А потом добавляет, что есть болезни, от которых падают в обморок, но анализы при этом в норме. Он просит бабушку зайти к нему в кабинет. Из кабинета бабушка выходит с бумажками и словами:

Допрыгалась, да?!

Меня кладут в больницу на обследование – это решено и не обсуждается. Я не хочу плакать, я никогда не хочу плакать, но слёзы текут сами по себе. Днём позже наша участковая говорит, что детская больница – это как лагерь, но просто с уколами. Лучше бы она молчала. Бабушка достаёт из своего нарядного пакета коробку конфет, протягивает врачу и спрашивает, можем ли мы рассчитывать на дневной стационар, чтобы я могла по вечерам делать уроки дома. Честное слово, я ещё ни разу в жизни не хотела так сильно сидеть над учебником по математике или пересказывать бабушке параграфы по истории и биологии! Я пропускаю школьный базар и закупку красивых тетрадей. Мама выбирает мне фиолетовый дневник с Алсу, бабушка – новую школьную одежду.

Детская больница граничит с Энгельсским политехническим институтом. Эти два здания хоть и не похожи друг на друга по смыслу, но выглядят как близнецы. Между ними нет забора, только ряд низких кустарников, поэтому окна палат выходят прямо во двор политеха, где студенты курят между парами или вместо них. Меня определяют в палату с другими девочками, которые развлекаются тем, что подходят к окну после того, как слышат звонок в соседнем здании, и задирают майки. Несколько раз они зовут меня с собой на своё представление, но я говорю, что в цирке не выступаю. За это, конечно же, получаю прозвище Синий носок. Я им отвечаю, что вообще-то правильно говорить Синий чулок, а они на это говорят, что чулок для такой, как я, звучит слишком круто.

Хорошо, что я только часть дня заперта в больнице, а с этими клоунессами и того меньше. Больничная неделя расписана по часам: сдавать кровь, сидеть в резиновой шапке с проводками, снова сдавать кровь – и так по кругу. Ещё из‑за обмороков мне назначают психолога – женщину в огненных кудряшках. Она спрашивает, чего я боюсь, я вру и говорю, что вообще ничего, а потом добавляю, что я боюсь змей и террористов. О том, что я боюсь умереть и попасть в ад, я решаю промолчать – мне кажется, если я расскажу правду, меня закроют в больнице навсегда. Она кивает и просит лечь на кушетку, закрыть глаза и представить себя белочкой на ветках. Я снова вру, что вижу свой пушистый хвостик и прыгаю с веточки на веточку в поисках желудей. Женщина говорит, что я молодец, просит открыть рот и кладёт в него сладкую белую горошину из коробки с надписью «Шалун». Упаковку с лекарствами она отдаёт мне с собой и предупреждает, что результата стоит ждать, только если я не буду пропускать приём пилюлек.

Бабушка заставляет папу взять отпуск, чтобы он мог брать Мусю, привозить и забирать меня из стационара. До этого я ни разу не проводила так много времени со своим отцом. Ведь единственное, что мне достаётся – шутки, которые он отпускает в мой адрес во время семейных обедов и праздников. А ещё редкие приступы стремления к воспитательной работе, когда папа запрещает смотреть телевизор, ставит на него пароль, выдаёт мне чистую тетрадь с щенками-далматинцами и говорит, что с этого дня каждое утро я должна переписывать «Детство», «Отрочество», «Юность» без ошибок и помарок.

Эти полчаса дороги из посёлка до центра Энгельса и обратно – наше с папой время наедине. Я сижу на переднем сиденье, он включает кассету Агутина, шутит, что после лета я особенно похожа на одного из героев его песен. А потом рассказывает историю, которую любит моя мама: если бы мама не сама меня рожала (что это значит?), она бы в жизни не поверила, что я её дочь, потому что я родилась вся чёрная, с синим пятном на попе. Всякий раз, когда мама и папа, каждый по-своему, рассказывают эту историю, мне кажется, что она – единственное, что их объединяет.

Пока меня лечат, я каждый день в пять часов вечера звоню своим одноклассницам и спрашиваю, что нам задали, и заодно послушать сплетни. Это такой ритуал. Но я не звоню одной и той же однокласснице, мне хочется узнавать новости из разных источников в разных вариациях: то от Оли, то от Наташи.

Оля, например, ничего не рассказывает – по её словам, в школе полная скукотища, а Наташа, наоборот, в подробностях передаёт про наряды наших одноклассниц. Причём её не интересуют фасоны белых блузок на линейке или джинсовые комбинезоны с широкими штанинами, она перечисляет всех девочек, у кого просвечивает лифчик, а у кого – обычная детская майка.

Детская майка – она произносит эти слова с особым презрением, хотя сама, наверняка, ходит именно в ней. Я, конечно, точно не знаю, мы не виделись всё лето. Но что-то мне подсказывает: если ты уже носишь лифчик, ты в другой касте и высматривать, у кого там что сверкает, не будешь. Наташа спрашивает:

А ты в чём собиралась приходить на линейку?

Я рассказываю, что бабушка купила мне красно-сине-зелёную сумку через плечо, на которой нарисован Микки Маус, возможно, она прямо из Диснейленда. Наташка на выдохе отвечает:

Понятно.

И я догадываюсь, что это понятно означает:

Значит, и ты в майке.

Больше, чем чужие прелести, меня интересует урок русского, на котором Ольга Алексеевна должна проверять наши сочинения «Как я провёл это лето». К тому же Оля сказала, что на первом уроке литературы Хашиха задала в рабочей тетради сделать разбор «Повести о вещем Олеге». Разбор я сделала, бабушка отнесла ей тетрадку и листочек с моим сочинением про лето. Я решила, что для Хашихи вся моя летняя история – как-то слишком жирно, и написала только небольшую часть про самый лучший летний день, который был без телевизора. Сочинение «Самая вкусная конфета называется „Август“».

Во время очередного звонка Наташа говорит:

Слушай, зря, конечно, твоя бабушка сочинение Хашихе передала, кроме тебя, никто не стал сдавать… теперь ты официально Федора-ботсад-по-самые-помидоры…

Я отвечаю, что это не самое ужасное прозвище, которое у меня когда-либо было, и спрашиваю, почему никто не сдал домашку. Выяснилось, что все решили «поддержать» Буторского и устроить Ольге Алексеевне бойкот. У Буторского нет рабочей тетрадки, потому что его мама ещё до бойкота Ольги Александровны решила бойкотировать школьные поборы. В итоге весь класс, кроме бабушки, воспользовался ситуацией и не сдал ни разбор, ни сочинение.

Я хоть в лагере не была, но итог один. Наша дружба с Ирой и Мариной закончилась, когда началась школа. Разница только в том, что девочки из лагеря в конце смены обещают писать друг другу письма и приезжать гулять в центр города, а Ира с Маринкой просто меня слили, причём не в обычное время, а когда я была на больничном. Конечно, Ире нельзя было ко мне домой, но и позволить «уйти по-английски», как это сделала Маринка, она не могла. Ира решила «попрощаться по телефону».

С первого дня, когда началась школа, по вечерам нам начал кто-то звонить. Сначала трубку брал дедушка, но на том конце провода была тишина. Потом ему надоело вставать с дивана, и он сказал, что кому надо, тот и ответит. Поэтому трубку начала брать бабушка, но с ней тоже никто не стал говорить. Она хитро на меня посмотрела и сказала:

Ушастый, что ли, твой одумался?

То есть бабушка думала, что звонил Кирилл. Я в это не сильно поверила, но говорят же: надежда умирает последней. Поэтому я решила думать, что Кирилл одумался и хочет наладить наши отношения. Всё-таки скоро День Именинника, и нам снова танцевать под Иванушек, а потом целый год вместе сидеть за одной партой.

На пятый день дневного стационара зазвонил телефон, бабушка крикнула:

Малыш, это тебя!

Я сказала в трубку «Привет!» так, будто я совсем не в шоке от того, что звонит Кирилл, будто это обычное дело. В ответ вместо голоса Кирилла я услышала Ирино «Ссыкло!», которое она прошипела, как змея. Подвальные звонки продолжались неделю, потом, видимо, ей или надоело, или её снова лишили телефона за какое-нибудь воровство.

Маринка тоже пропала. Во-первых, у них дома нет телефона, во-вторых, бабушка встретила её маму на базаре, и та сказала, что разрешила Маринке ходить в танцевальный кружок. Конечно, где я, а где Экспресс-Дэнс – там девочки старше Маринки года на два, уже носят стринги. Это, может быть, не баунти от Иры, но социальный капитал, который я ей дать не могу.

Больничный закончился в понедельник. Я вышла со справкой, в которой написано «Вегетососудистая дистония». ВСД, мой золотой билет, награда за мучения, моё освобождение от физкультуры. Теперь, пока одноклассники потеют на уроках физкультуры, я буду сидеть в пустом классе, есть булочки с повидлом, запивая их «Тархуном», рисовать гномиков и писать стихи.

Перед тем как вернуться в школу и снова страдать, я должна спуститься в подвал. Даже если бы Ира не звонила всю прошлую неделю и не шипела в трубку ссыкло, я бы всё равно не нарушила обещание, данное в начале лета.

Я отпрашиваюсь у бабушки на улицу под предлогом сходить в магазин за минералкой. Она даёт мне десять рублей и говорит, что сдачу я могу оставить себе. Я выхожу из подъезда одна – первый раз с больничного заточения. Мне хочется пересчитать все трещинки на асфальте, рассмотреть листья тополя: какие уже схватились жёлтым цветом, а какие ещё держатся. Любоваться на причудливые формы облаков и замечать в них танцующих свинок. Я кручу головой по сторонам и когда наконец-то смотрю прямо, вижу Толяна.

Я первый раз вижу его лицо так близко, из рыжей бороды торчат седые волосы, от глаз разбегаются морщинки, из-под шапки выбились пряди жёстких волос. Мне захотелось сказать ему извините. Но я стою перед ним и молчу. Толян улыбается мне, подмигивает и бодро говорит:

Ты только не падай!

А потом идёт как будто сквозь меня.

На обратной дороге из Мага́зина я иду к подвалу. Задерживаю дыхание, жмурюсь и, натянув рукав толстовки до пальцев, хватаю за ручку. Дёргаю за неё, но она не поддаётся, выдыхаю, дёргаю ещё сильнее. А потом открываю глаза и вижу висящий на двери замок. Моё лето всё-таки закончилось, хотя я рассчитывала, что осень не начнётся никогда.

Моё детство – камешек в ботинке,

капающий кран,

бензиновая плёнка на луже.

Моё детство – храм с алтарём из смородинового Stimorol,

кассеты Децла, джинсовых штанов,

записок на листочках в клетку, линию, точку.

Звонков:

телефонных,

школьных,

дверных,

домофонных.

Магнитофона

и лая собак за окном.

Моё детство – ресничка,

звёздочка в кулаке.

Кулёк семечек,

старая с трещиной ваза,

балерина в шкатулке без глаза,

дождевой червяк на крючке.

Моё детство – лето без края,

река без конца,

грузовик с арбузами,

жёлтая бочка с квасом.

Кстати, ты знала, на дне живут белые черви, такие же, как в земле! Да, они едят людей изнутри и снаружи. Да, пить квас опасно. Но ты просто об этом не думай, летом же хочется кваса!

Моё детство – горб.

Стенгазета на ватмане,

маркеры, банка с гуашью,

Дед Мороз, мокрая ватка,

льдинка в варежке,

сосулька в руке,

снежная битва,

дублёнка,

дом с конфетами,

беляш по кусочкам.

Моё детство – точка,

исправленная на двоеточие.

Я знаю, что наша семья живёт как-то не так. Не так, как все нормальные люди. Просто у нас так, а у других вот так. Что значит так и вот так, объяснить мне довольно сложно. Но можно показать, используя фотографическое приближение.

Если взять нашу семью общим планом, можно увидеть, что живём мы как все. Вот есть у меня мама и папа, ещё у меня есть младший брат. У мамы есть мама и папа, у папы есть мама и папа. Ещё есть прабабушка Люся, которая живёт вместе с бабушкой и дедушкой, родителями отца.

Если чуть-чуть повернуть объектив, можно разглядеть, что я тоже живу с бабушкой и дедушкой, родителями отца. Правда, живу я точно лучше, чем прабабушка Люся. Меня не запирают в комнате, разрешают ходить на кухню, и вообще, на меня бабушка ругается, только если я приношу из школы четвёрки, а на прабабушку Люсю – каждый день. Мой брат живёт с мамой и папой. А с бабушкой и дедушкой, родителями мамы, никто, кроме кошки, не живёт.

Ещё поворот – и видно, что папа как бы живёт с мамой и братом, а как бы и не живёт. У папы нет любовницы, которая бы воровала его у мамы. Папа сам себя ворует. Он сутками торчит на работе в милиции, напивается там, приходит домой и ложится спать. То есть, даже когда папа дома, он пьяный. Считай, нет никакого папы. Когда папа не пьяный и почему-то дома, он сидит закинув ногу на ногу, читает «Понедельник начинается в субботу», пьёт чёрный кофе и ест шоколадные конфеты, параллельно папа смотрит по телику какой-нибудь «Городок». Но это тоже, считай, папы дома нет. Дома есть только мама, которая если не убирается и не готовит, то ждёт, пока папа обратит на неё внимание.

Двукратный зум. Каждую субботу мы собираемся у бабушки дома. То есть мы собираемся у меня дома. Получается, мои папа, мама и брат приходят ко мне в гости каждую субботу. Не только ко мне, но и к бабушке, конечно. Иногда и по воскресеньям тоже. Пропускать нельзя, бабушка за такое может обидеться.

Наш обеденный стол на самом деле не обеденный, а журнальный. Торжества по субботам проходят в зале, тащить стол с кухни взрослым лень. Стол из кухни в зал носят только на чей-нибудь день рождения и по прочим праздникам типа Нового года или когда в гости приезжают родственники из Саратова или Сочи. Если приносить стол из кухни каждые выходные, тогда чем обычный обед отличается от дня рождения или Нового года? Вот именно поэтому мы сидим за прямоугольным полированным журнальным столиком на колёсиках.

Стол низкий, и сидеть на обычных табуретках за ним неудобно, поэтому мы переворачиваем табуреты набок, сверху на ножки кладём подушки, так и сидим. Один край стола придвинут к дивану, на котором сидят бабушка, мама и иногда прабабушка Люся. Бабушка не часто зовёт прабабушку на обед с нами. Но когда зовёт, её сажают на диван. У бабушки Люси всегда цветастое платье. Она, как кукла, которую надевают на чайник, только старая и пышная внизу без всяких подъюбников.

На столе стоит тёртая морковь с майонезом, может быть, курица, запечённая с гречкой, сок в коробке для нас с братом, водка для папы и деда, вино или коктейль «Казанова» со вкусом дыни для мамы и бабушки. Иногда на обед бешбармак, и мы едим его ложками прямо из общей эмалированной тарелки.

Обед, как обычно, заканчивается быстро, и папа с дедушкой забирают недопитую бутылку водки и уходят в фотостудию в доме культуры «Восход» играть в преферанс. Мама с бабушкой на них смотрят с неодобрением, может быть, бабушка даже говорит папе какую-то нравоучительную гадость. Мама папе ничего не говорит. Потом, когда захлопывается дверь, мама с бабушкой идут на кухню, камера следует за ними. Мама моет посуду, бабушка сидит за столом. Они обсуждают дела нашей семьи. Точнее, мама жалуется бабушке на отца, бабушка говорит, что он весь в отца, то есть моего деда. Это похоже на оправдание. Вроде бы и ничего. Можно потерпеть. Бабушка говорит: «Женщина обязана сохранить семью», делая ударение на букву Е. Мама кивает, как будто бы соглашается.

Камера перемещается в комнату. Там я дурю младшего брата Ивана. У нас с ним разница в возрасте пять лет. То есть мне, например, двенадцать, а ему всего семь. Целая пропасть! Камера ловит момент, когда из бабушкиного шкафа выходит клоун. У него красные кружочки на щеках и глаза обведены голубым. Он катается на радуге. Клоун очень весёлый, очень! Он легко входит в доверие к моему брату и выпытывает у него секреты, например что Иван спрятал дневник под ковром и прибил ковёр гвоздями к полу. Клоун настолько волшебный, что может вообще всё. Чтобы я не мешала его разговору с Иваном, он усыпил меня в шкафу. Если бы я не была этим клоуном, я бы сама ему поверила. Но никакого клоуна не существует. Как не существует у нас и нормальной семьи. Максимум как в «Симпсонах».

«Выбрала – терпи!» – говорила мне бабушка. «Выбрала – терпи!» – говорила бабушка, хмуря чёрные брови. «Выбрала – терпи», – говорила бабушке её мать. Бабушка говорила «Выбрала – терпи» моей маме.

Бабушка терпела вечную рыбалку своего мужа, его безразличие и отстранённость. При любом удобном случае дед сбегал из дому. Летом, осенью, зимой, весной и снова летом на рыбалку, осенью на охоту на уток, зимой – на зайца или кабана. Когда дед не пытался кого-то достать из воды или подстрелить, сидя в камышах или кустах, он пропадал в гараже, обыгрывал соперников в бильярд, преферанс, собирая яблочко раз за разом, уделывал друзей и учеников в тире. Дедушка куда-то нёсся, как валун, который катится с горы, – не остановишь. Даже если он был дома физически, это всё равно не считалось: он учил испанский по словарю, плёл сети, заряжал патроны, чистил ружьё, ругался с телевизором, шил чехлы на лодку, умножал трёхзначные числа в уме или пытался объяснить мне (безуспешно) решение логических задач. Бабушка же была той самой противокамнепадной сеткой. Остановить действительно большой камень сетка не может, так, придерживает слегка. Поэтому всё, что могла бабушка, – вечерами и в выходные сидеть дома, читать Пикуля или Фейхтвангера, смотреть новости, поглядывать на часы, волноваться, почему дед снова опаздывает, думать, что он попал под колёса машины или его зарезали в гаражах, ворчать, когда дед приходил домой позже на час.

Мама терпела алкоголизм отца, его нелюбовь и невзрослость. Мама говорила, что они познакомились на дискотеке и она полюбила отца сразу и полностью, а ему эта романтика не сдалась, но он с её любовью согласился. Отец, хоть и не имел такого же круга увлечений, как дед, дома тоже бывал редко. Работа в милиции, волейбол, фотостудия, пиво, фантастическая проза про покорителей других планет и волшебные миры, шоколадные батончики, крепкий кофе и комедийные передачи по телику – вот что занимало отца. Ни мамы, ни меня, а потом и моего брата в этом списке не было.

До четырнадцати лет я думала, что бабушка не умеет плакать. Есть какие-то другие женщины, которые плачут почём зря, а есть моя бабушка. Она сильная, она супит брови до вертикальной морщинки между ними, прожигает суровым взглядом, она говорит: «Главное, Аня, чтобы в человеке железка была! Без неё тебя можно взять и переломить через колено, а с железкой не сломаешь».

Была ли у меня тогда железка? Не знаю. В четырнадцать я себя чувствовала кочергой. У меня были зелёные джинсы клёш, плеер, который на день рождения мне подарили родители, и кассеты «Прости меня, моя любовь» и «25‑й кадр». На вопрос с продолжением «Кто ты, гопник или неформал?» я гордо отвечала: «Неформал!», сжимая в руке ключ от двери, как заточку.

В конце мая я стащила у отца кассеты Deep Purple и «Алисы», чтобы быть со Стасом из второго квартала, дом семнадцать, на одной волне. Стас предпочёл оседлать волну с моей подругой Каринкой. Поджарых рокеров сменили пухлые «Руки Вверх!». Я плакала ночи напролёт, проклиная и Deep Purple, и Стаса, и подружку. Тогда я придумала для Каринки, похитительницы сердец, самую жуткую месть, на которую была способна.

Деньги, как говорила бабушка, делают женщину независимой. А мне очень хотелось не зависеть от мыслей о Каринке и Стасе. Ещё в начале мая мы договорились подработать на бабулином заводе втроём: я, Карина и Наташа. Но после того, как Каринка украла у меня Стаса, я попросила бабулю, начальницу отдела кадров на заводе, устроить на летнюю подработку только меня и Наташу. Когда бабушка спросила, почему я прошу только за Наташу, я отвела глаза, демонстративно задумалась и сказала, что воровки бабушке на заводе не нужны. Бабушка спросила, что же такое Каринка украла, я ответила, так же не поднимая глаз, «тебе лучше не знать».

Когда Карина поняла, что, несмотря на наш договор, подработать летом у неё не выйдет, а мы с Наташкой будем стричь кусты на заводе два месяца за целых восемьсот рублей, она сделала то, чего я не могла предугадать, – нажаловалась своей маме. За мамой Карины тоже не заржавело, она пришла на работу к бабушке и пристыдила её за то, что она отказала самой трудолюбивой и честной девочке на свете. Больше вранья бабушка не любила, когда кто-то указывал ей на ошибки. Поэтому дома меня ждал неприятный разговор. Я плакала от досады, злости и неразделённой любви одновременно. Бабушка, с которой мы спали на одном, ободранном кошкой Фросей, диване, устала от всхлипов и взяла в профкоме путёвку в Кисловодск со словами «Придёшь на работу чуть попозже, я договорюсь».

Обычно в июне или июле мы ездили в Сочи, там жили дедушкин брат Юра и его жена Саша. Они терпеливо принимали нас у себя дома каждое лето, сколько я себя помню. Мы останавливались у них, когда на две, а когда и на три недели. Несмотря на то что я любила ездить в Сочи, каждый раз уезжать из дому было страшно. Я говорила, что не хочу на море, потому что во дворе без меня произойдёт что-то невероятно интересное. На самом деле я боялась, что подруги про меня забудут. Когда мы собирались в Кисловодск, такого страха у меня не было. Мне хотелось, чтобы Энгельс, мою неразделённую любовь, моих подруг, нашу школу – чтобы всё смыло и унесло. Осталась бы только я. Я – наконец-то наслаждающаяся возмездием. Я – начинающая новую жизнь.

Получилось всё ровно наоборот. Стоило поезду приехать на тупиковую станцию «Кисловодск», небо почернело. Сразу, как мы вышли из поезда, зарядил дождь. Это был июнь 2002 года, лето наводнений на юге России. Пути назад не было, его размыло водой. Поездка стала отвратительной, как варёная капуста из меню санаторской столовой. Проливные дожди повредили трубы лечебницы, их перекрыли, не стало горячей воды. У бассейна протекла крыша, его закрыли на ремонт. Из процедур работали только нарзанные ванны. У меня было две радости: кафе-мороженое, в которое мы ходили каждый вечер, и телеграф – единственное средство связи с дедом.

На четвёртый из четырнадцати дней нашего отдыха мы пошли заказывать звонок в Энгельс. Перед этим бабушка нагрела нам кипятильником, который выдала дежурная по этажу, таз, чтобы мы смогли искупаться. Половина таза бабушке, вторая половина – моя. Мне это казалось особенно нечестным, потому что я была девочкой, которой доставалось от бабушки всё самое лучшее. И всё самое лучшее – это точно не половина таза с кипятком, который нужно зачерпнуть ковшом и разбавить ледяной водой. Лучшее – это хотя бы две трети, идеально было бы получить весь таз, но бабушка не увлекалась моржеванием и второй раз кипятить воду не собиралась.

Мне вообще-то тогда не хотелось идти на телеграф, лучше сразу за мороженым, но бабушка сказала: «Я ни с твоим дедом, ни с отцом не говорила уже два дня. Имей совесть. Потом позвонишь Каринке». Наверное, мне и с Каринкой тогда говорить не хотелось, всё-таки я желала ей захлебнуться и утонуть. С другой стороны, разговор с Каринкой был лучше, чем ничего.

На телеграфе бабушка зашла в кабинку, а через минуту я увидела, как она сползает на пол с трубкой в руках, из её чёрных, потухших глаз текли слёзы. Я распахнула дверь кабинки с мыслью «Если прабабушка Люся умерла, значит, мне достанется её комната» и со страхом спросила: «Что случилось?» Никто не умер. Просто мои родители развелись.

Как бы я описала своего отца? Приколист и меломан. Думаю, было бы лучше, если бы он ассоциировался с поддержкой и опорой. Добротой, в конце концов. Но пап, как мы знаем, не выбирают.

Иногда мне кажется, что отец вдруг позвонит и скажет про всё, что было до: «Принцесса Будур, это был прикол!» А потом засмеётся, и я засмеюсь. Мы будем вдвоём хихикать в трубку, и я заплачу оттого, что всю жизнь, как Труман, жила в каком-то комедийном сериале. Злости во мне не будет совершенно, только облегчение – всё же было не по-настоящему.

Но пока этого не случилось. Каждый раз, когда что-то вроде бы начинает налаживаться и жизнь кажется уже не такой колючей, тревога скручивает меня снова. Как это происходит – непонятно, но чувство такое, будто я решила прокатиться на колесе обозрения и никак не могу с него сойти. Катаюсь на этом чёртовом колесе, как будто это моё самое любимое занятие в жизни. А мне и колесо не нравится, и высоты я боюсь. Зачем я притащилась сюда? Непонятно.

Мне снится один и тот же сон. Влажный, холодный подъезд. Я забегаю в него, быстро поднимаюсь, проглатывая ступеньки, где по две, а где и по три. Четвёртый этаж. Квартира номер сорок. Сначала деревянная дверь, отделанная вагонкой ёлочкой, потом – пухлая дверь, обитая дерматином, но так уже не модно.

Я что есть сил тарабаню по рейкам, слышу шлепки бабушкиных тапочек о линолеум. Шлепки заканчиваются у двери. Бабушка стоит и слушает. Бабушка выжидает. Бабушка никогда так не делает. Обычно бабушка открывает дверь сразу, она слишком давно живёт, чтобы спрашивать «Кто?», и слишком смелая, чтобы врезать в дверь глазок.

Бабушка стоит и ждёт. Она слушает, как я громко дышу и бормочу: «Да открой же мне дверь!» Наконец, она открывает со словами: «Ты кто?»

Я хочу убедить её, что я её внучка. Её Малыш, её Копеечка. Я говорю, что живу здесь, с ней. Бабушка смотрит сверху вниз, нависая надо мной своими золотыми кудрями и леопардовым халатом, и повторяет: «Ты кто?» У меня даже плакать сил нет, всё ушло на удивление. Я всматриваюсь в бабушкины чёрные глаза, они потухли. Смотрю на бабушкины ногти, они больше не тёмно-вишнёвые, как жвачка Love is. И у неё нет морщинки между бровей, а над уголками губ – разбегающихся от носа складочек. И видеть такую бабушку становится невыносимо, а уходить больше некуда.

Я рассматриваю подъезд. Три слоя краски на перилах, тянучка, которую я как-то прилепила на них перед тем, как зайти домой, следы от лизуна на белой штукатурке и три спички, свисающие с потолка (это уже не я, это Илья из тридцать седьмой квартиры). Этот подъезд мой, потому что хранит мои секреты. Я бабушкина, потому что храню её секреты.

Например, я храню секрет, который мы привезли из Сочи. Я с бабушкой иду по Ривьере, которая кутается в цветущие магнолии и пахнет мокрыми плавками. Напротив деревьев стоят три тонких мужика. У каждого из них сумка на поясе, сумки мужиков пухнут от денег. На столах перед мужиками разложены куклы с разноцветными волосами. Волосы у кукол блестят несмотря на то, что солнце уже село. Мне нужна кукла. Меня манит её сияние. Я уговариваю бабушку подойти и спросить, сколько же стоит это сокровище. Бабушка противится, то сдвигая, то раздвигая свои густые брови, я тоже шевелю бровями. Зеркальный ответ на действия бабушки. Это похоже на тактический бой. Я выигрываю. Бабушка подходит к столу и спрашивает, сколько стоит кукла. Я не дотягиваюсь до стола и держусь за бабушкин пакет. Перед глазами тонкие мужики в шесть рук начинают двигать колпачки. Бабушка водит пальцами по столу и переворачивает колпачки: два раза, три раза, четыре раза. Потом снимает с себя золотую цепочку с ажурным крестиком, отдаёт её как будто сразу трём мужикам. Бабушка дёргает ручку пакета, чтобы я посмотрела на неё, снова сводит брови и говорит: «Куклу купим завтра в магазине. Деду ни слова!»

Я рассказываю эту историю бабушке, держась за дверь, чтобы она не захлопнула её перед моим носом. Бабушка вспомнит меня, она поймёт, что это я, только мы знаем этот секрет.

Бабушка тянет подбородок вниз и откуда-то изнутри достаёт: «Моя Аня дома!» В этот момент из темноты квартиры выхожу я. Только красивая, без прыщей, в тех самых джинсах из журнала Oops! и клетчатой маминой рубашке. Я, то есть не я, а она, говорю бабушке: «Бабуль, пойдём!» Они берутся за руки, закрывают нашу деревянную, выложенную ёлочкой дверь, мне слышно, как их тапочки шлёпают по полу, звук становится тише, а потом пропадает. Я стою без дома, без мамы и бабушки, без джинсов и рубашки в пустом, холодном подъезде, пахнущем мокрым бетоном, и плачу.

Леска – жилка, натянутая от газовой трубы до гвоздя в косяке. В первый месяц после моего рождения дед повесил на кухне леску, на которую раньше ловил огромных сомов. Она висит до сих пор. Раньше на ней сохли мои пелёнки, сейчас бабушка вешает на неё кухонное полотенце. Как и раньше, ветхие полотенчатые нитки наматываются на леску и елозят по ней туда-сюда. Бабушка убирает их раз в год, аккуратно срезает ножницами. Изначально лесок было две, они разбегались в разные углы кухни от дверного косяка, но потом вторую дед обрезал, чтоб снова взять на рыбалку. Один угол – у газовой трубы, второй – у шкафа с кастрюлями.

«Видишь, ты уже совсем взрослая, а лесочка на трубе до сих пор висит, как жилка», – говорит дед. «Как жилка», – повторяю я за ним, но уже своим, внутренним голосом. Я сижу у них на кухне, натянутая внутри, как жилка. Смотрю на эту леску и вижу, как бабушка Люся стоит под ней около плиты, на леске висят мои голубые джинсы с бахромой. Бабушка Люся разделывает крякву, которую с охоты принёс дед, по её пальцам стекает утиная кровь, бабушка Люся поднимает руку и вытирает пальцы о мои голубые джинсы.

Когда отец водил машину, рядом всегда сидел дед и постоянно говорил ему, как нужно ехать. Я думала, что в этом и есть смысл вождения – кто-то сидит рядом и говорит, куда поворачивать, на какую скорость переключать, кого обозвать козлом, а кого придурком.

В нашей семье, как леска на кухне, были натянуты и отношения: между дедом и мамой; между бабушкой и прабабушкой; между мамой и маминой сестрой; между дедом и отцом; между мной и мамой; между мамой и бабушкой; между маминой сестрой и моим отцом. Все друг друга хотели научить жить правильно, хотя жить правильно никто не умел. Ведь когда правильно живёшь, других учить не хочется, до других дела нет. В нашей семье всем до всех было дело. Даже за пределами семьи до нас всем было дело. Как будто бы в посёлке, в Саратове, в целой стране было всем до всех дело, до всех, кроме себя.

Машины в нашей семье любили больше, чем людей. За несколько лет до моего рождения дедушка продал трофейный «Мерседес» своего отца, чтобы взять лучшую машину для рыбалки, зелёный «Запорожец», дед назвал его Кузнечиком. Я застала Кузнечика, «Запорожец» часто глох, двери у него были тяжёлые, и однажды бабушка прищемила мне одной из них палец.

Потом была Муся, «пятёрка» молочного цвета. На ней мы ездили в Ростов-на-Дону к бабушкиной сестре и в Сочи к дедушкиному брату. Папа тогда ещё работал в милиции и брал оттуда форму для себя и деда. Каждый раз, когда нужно было ехать дальше, чем до Саратова, они надевали синие милицейские рубашки без погон. И дед, и отец верили, что менты своих тормозить не будут.

В каждом нашем путешествии бабушка ехала на переднем сиденье, я болталась сзади. Мне нравилось кататься на машине, я закрывала глаза, и казалось, что мы двигаемся не вперёд, а назад. Мне было не скучно, наоборот, я обожала смотреть на мелькающую за окном степь, любоваться полями подсолнечника и обожала, когда мы останавливались в придорожных кафе, чтобы съесть шашлык.

Когда папа вёз нас в Ростов-на-Дону или Сочи, он был за рулём и всегда кричал: «Когда едешь на Кавказ, солнце светит в правый глаз, когда едешь ты в Европу, солнце светит прямо в жопу!» Каждый раз, когда нас обгоняла какая-нибудь «газель», он кричал ей вслед: «Москва – Воронеж – хрен догонишь!», я заливалась хохотом.

Дорога убаюкивала меня, унимая тревогу. Мне не было страшно ехать, потому что в машине всегда была бабушка. Мой личный талисман и оберег.

В девяностых застряло и никак не кончится моё детство. В девяностых я жила до одиннадцати лет, а после одиннадцати и до двадцати двух – в нулевые. Почему время после одиннадцати не имеет никакого для меня значения? Я цепляюсь за мысль, что на самом деле двухтысячных никогда не существовало.

Может быть, где-то в Москве нулевые начались с боя курантов в 00:00. В посёлке Приволжском, который все называли «Мясокомбинат», время остановилось. Часы есть у всех, но никто по ним не сверяет время. Бом-бом, трещины бегут по асфальту у нашего дома. Тик-так, падают кирпичи с башенки мясокомбината всесоюзного значения. Ку-ку, отсчитывает годы жизни кукушка сначала нашей семье, потом моей школе, следом парку около неё.

Наш дом стоял рядом со школой. На кухне были слышны звонки с урока и на урок, с лоджии бабушка могла следить за тем, как я катаюсь на коньках, и звать меня домой. Моя жизнь была связана со зданием школы, даже когда я там ещё не училась. Мимо школы мы ходили с бабушкой на базар, мимо школы бабушка водила меня в детский сад, мимо школы бабушка ходила на завод руководить отделом кадров.

Мой день рождения 31 марта, 30 марта 2004 года я должна была идти на дополнительное занятие по алгебре. Алгебру я не любила больше, чем школу. Во-первых, я её не понимала, а всё, что мы не понимаем, мы не любим. Здесь вопросов нет. Во-вторых, учительница алгебры и геометрии не любила меня. Почему? Потому что она меня не понимала!

Никакого урока 30 марта не было, потому что школа рухнула. Фактически школа осталась, обрушилось – в новостях говорили поехало – одно крыло. В этом крыле находился кабинет директора, учительская, библиотека, актовый зал, кабинеты труда для девочек и музыки, а ещё каморка для вожатых.

Школа, школа, школа, четырёхэтажное здание из красного кирпича. Буквой П, с широкими пролётами лестниц, со спортзалом на четвёртом этаже, кабинетом химии с лабораторией, кабинетом труда для девочек с кухней и рядом полированных швейных машин с ножным приводом, в подвале – кабинет труда для мальчиков с черенками от лопат, столярными станками, запахом перегара.

Высокие потолки, широкие окна, которые в декабре мы расписывали гуашью, противогазы в кабинете ОБЖ, мишени в кабинете ОБЖ, учебные гранаты в кабинете ОБЖ, пьяный Полковник, учитель ОБЖ, который говорил хулиганам «Вон бог, вон порог!» и выставлял их за дверь.

С пятого класса один раз в неделю мы толпились около двери в кабинет ОБЖ. Никто не любил заходить в класс первым, потому что на запах перегара можно было вешать портфель. Учитель основ безопасности жизнедеятельности совершенно точно вёл не безопасную жизнедеятельность – пил водку, играл в преферанс вместе с физруком, трудовиком и иногда моим дедом, дрался со старшеклассниками, если ему казалось, что они неуважительно себя с ним ведут.

Каждый урок мы начинали с повторения пройденного материала. Полковник, или Лопата, такие прозвища были у трудовика, говорил: «Если террористы решат напасть на Россию, мы будем первыми, кого они подорвут! У нас тут аэродром под боком, отсюда наши истребители летают их бомбить!» После этого переключался на рассказ о том, что если поранишь палец топором, то на него надо пописать. Парням такое сделать будет, понятно, легче. Следом шло восклицание «Вон бог, вон порог!» для тех, кто не слушает про террористов и обоссанные пальцы. За десять минут до конца урока Лопата отпускал нас со словами «Шуруйте, у вас свои дела тоже есть», а сам шёл курить в подвал к трудовику.

Зимой мы стреляли из пневматических винтовок прямо в классе. Полковник отодвигал первую парту, вешал мишень и, чтобы никто не смог зайти посреди стрельбы, блокировал собой входную дверь. Здесь не было никакой дискриминации, стрелять, в отличие от того, чтобы легко и быстро помочиться на рану, могли все. Когда наступала весна, мы шли в хоккейную коробку за школой учиться кидать гранаты. Я вспоминаю о винтовке как об одном из лучших школьных развлечений, в отличие от гранат, метала я их ужасно.

Ад однозначно открылся в июне 2002 года в Кисловодске, в номере пятьсот сорок три санатория имени Семашко. После разговора с моим отцом бабушкину железку как будто переломили через колено. Бабушка плакала чаще, чем я, когда Стас сказал, что не будет со мной встречаться. Но у меня-то вместо железки кочерга.

Бабушку как будто подменили. Она перестала разговаривать с соседями в столовой, больше не хулиганила, не пыталась меня познакомить с мальчиком из соседнего номера, не хотела со мной гулять и есть мороженое. Вместо всего этого она плакала и ругалась. Мне тоже хотелось плакать, потому что плакала бабушка и потому что всё резко изменилось. Я и так считала поездку в санаторий без моря странной затеей, это всё равно что отправиться на Крытый рынок за новыми джинсами и после базара не зайти в кафе «От Прачкина» за пирожными «Картошка» или пирожками с вишней. Но поездка вдвоём с бабушкой как ни крути – поездка вдвоём с бабушкой. Это походы в кафе и по магазинам, бабушкины шутки обо всём, что нас окружает, внимание бабушки, которое не нужно делить с её работой, дедушкой, телевизором, бабушкой Люсей, домашними делами и фразами «Первый раз за день прилегла на диван! Малыш, давай потом!».

Бабушка была огорчена новостью и поглощена мыслями про развод своего сына. Создавалось впечатление, что моя мама решила разводиться не с папой, а лично с ней. В один миг у меня просто взяли и забрали мою бабушку, я даже не успела с ней попрощаться. Оказалось, что без бабушкиных комментариев у нашего соседа по столу в столовой не озеро в лесу, а обычная стрёмная лысина, и соседка, что сидит напротив него, не курортная обольстительница, а женщина, которая перед лысым соседом тянет футболку вниз, чтобы была видна её грудь. Еда из лёгких закусок, которыми мы сейчас заморим червячка, превратилась в безвкусную кашу. Даже кафе-мороженое, которое, казалось бы, невозможно испортить, стало местом, где столы воняют мокрой тряпкой. После рокового звонка мы ещё два раза заказывали разговор с домом, но мне нельзя было говорить с дедушкой, а потом звонить Каринке. Все минуты, которые у нас были, бабушка спускала на моего отца, она кричала ему: «Серёжа, а мне всё равно, что вы решили, в нашей семье не разводятся!»

Дальше стало ещё хуже – бабушке всё начало казаться во мне неправильным и не таким. Я слишком много молчу и не хочу с ней разговаривать, нет, я слишком много болтаю лишнего и мешаю ей читать. Читать мне бы тоже не помешало, потому что я много смотрю телевизор, хотя нет, всё-таки я читаю, но делаю это при плохом освещении и рано или поздно ослепну.

Под конец нашего существования в санатории мы пошли в парикмахерскую обновить причёски и впервые за десять дней помыть голову в по-настоящему горячей воде. Дома у нас была своя парикмахерша. Её звали Ира для бабушки и тётя Ира для меня. Она работала в небольшом салоне, который располагался на первом этаже молодёжного общежития в центре посёлка. Тётя Ира так хорошо знала бабушку, что ей не нужно было объяснять, как именно стричь. Бабушка просто садилась к тёте Ире в кресло, смотрела в зеркало, улыбалась и говорила: «Ир, ну мне как обычно, чтобы я на обезьяну перестала быть похожа!», все, кто был в тот момент в салоне, громко хихикали, тётя Ира отвечала: «Ну Валентина Ивановна, ну что вы, ну какая вы обезьяна?! Вам ваш возраст никто не даст!» Бабушка всегда отшучивалась: «Ну конечно, все шешнадцать, все мои», коверкая слово «шестнадцать». Все снова смеялись, и тётя Ира принималась за работу. Про мои волосы тёте Ире тоже ничего не нужно было объяснять, потому что она знала: бабушка разрешает мне только подравнивать концы. В Кисловодске, понятное дело, никакой тёти Иры не было, а бабушка была так увлечена моими родителями, что подумала, что перед ней не какая-то Катя или Марина из салона «Мечта», а наша Ира, которая всё знает. В «Мечте» было два свободных кресла, поэтому нас с бабушкой стригли одновременно. Бабушка только и сказала про свою обезьяну, а про меня забыла совсем. Поэтому, когда парикмахерша спросила про стрижку, я тихо-тихо, чтобы бабушка не слышала, попросила отстричь побольше. В результате бабушку как-то умудрились подстричь под единичку, а мне обрезать косы под каре. Парикмахерши отсекли нашу прошлую жизнь. С тех пор я ненавижу Кисловодск.

Мне начало казаться, что родители разводятся из‑за меня. Я пыталась вспомнить, что же такого я могла сделать. Единственная версия, которая крутилась в голове, – я не хотела с ними жить. Как-то мама спросила у меня: «Какой сегодня день недели?», я, не задумываясь, ответила: «Самый счастливый!», мама изумлённо подняла брови, а я продолжила: «Я же иду ночевать к бабушке!» Мама опустила брови, вздохнула и сказала: «Вообще-то сегодня среда!» Потом я много раз обещала маме не ночевать у бабушки, но всё равно по пятницам отправлялась к бабуле.

Я бы, может быть, и не нарушала данное маме обещание, но в родительской квартире мне было страшно. Каждую ночь я смотрела на тополь за окном, и в темноте его ветки складывались в лицо ведьмы. Я была уверена, что ведьма прилетает из своей пещеры и садится на дерево, чтобы дождаться, пока я усну, а потом заколдовать меня или убить.

Я смотрела в окно на ведьму и старалась как можно дольше не засыпать. Я боялась умереть, но сильнее смерти я боялась ада. Никто из взрослых мне не говорил, что такое ад, никто меня им не пугал, я просто росла с ощущением, что ад однозначно существует, и там место для меня уже зарезервировано.

Спокойно мне было только рядом с бабушкой. Она была моей защитницей. Её смерти я боялась сильнее, чем своей. Каждый раз перед возвращением к родителям я открывала шкаф, брала бабушкин шёлковый платок и сильно-сильно прижимала его к носу. Я делала глубокий вдох, чтобы наполнить лёгкие запахом духов с полынью. Я пыталась запомнить бабушкин запах: вдруг её не станет, пока меня нет дома.

Чтобы оберегать себя от смерти и вечных страданий, я решила не спать с закрытой дверью, не засыпать, повернувшись лицом к ковру, не свешивать руку с кровати, не оголять во сне ноги, по возможности вообще не спать одной. Чем я становилась старше, тем выше становился забор из защит.

Я была жива и не украдена злой ведьмой с дерева только благодаря тому, что поворачивала зубные щётки в стаканчике щетинами друг к другу! Я перематывала песню «SMS-ная любовь» на фразе «Не доходят электронные письма, умирает SMS-ная любовь». Это правда! Когда у меня чесался правый глаз, я не трогала его руками, потому что это было к беде.

Я могла часами сидеть на диване и ждать дублей на электронных часах. Моргнуть и увидеть 11:11, 15:15 или 18:18 было хорошей приметой. Я читала молитву каждую ночь и просила боженьку простить меня за всё, что я натворила за день: слушала радио «Европа плюс» и списывала математику из решебника. Поскольку я знала только «Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твоё, да приидет Царствие Твоё, да будет воля Твоя», я сразу переходила к основной части, в которой каялась в грехах, и каждый раз как в первый обещала так больше не делать.

Моё сознание выхватывало из фильмов, песен, книг и разговоров на улице смертельные знаки. Однажды соседка со второго этажа стояла в подъезде и рассказывала какой-то женщине, что её свояченица умерла после того, как встретила на улице подругу с внучкой и трёхлетняя девочка вместо «Здравствуйте!» выдала «Ты умрёшь!», та женщина, конечно же, умерла. Слова «Пожалуйста, не умирай, или мне придётся тоже» из песни «Хочешь» крутились у меня в голове, а я перебирала в уме все проступки и оценивала, какие из них на какое наказание тянут. Вырвать листок с отметками за месяц, который вклеила в дневник классная руководительница, – это уже жариться на большой сковороде? или всё-таки то, на что в раю могут закрыть глаза? Мне было страшно каждый день.

Бабушке Люсе восемьдесят один год. В ней около двухсот килограмм. Она живёт в своей комнате, как в клетке. Она не выходит на улицу года три, а может, и все пять. Она шьёт на машинке «Зингер» цветастые халаты. Она варит из молока и сахара «Божью коровку». Она делает чак-чак из арахиса. Она печёт ёжики из тяжёлого маслянистого теста и варит в ковшике суп, который моя бабушка называет бурдой. Бабушка Люся, Людмила Печоркина, моя прабабушка, которая живёт с нами в трёхкомнатной квартире.

«Люсинда Николсон, Люсинда Николсон, Люсинда Николсон», – я пою эту ужасно обидную, как мне кажется, песенку, чтобы разозлить бабушку Люсю. Я её не люблю, не потому, что она мне не нравится, а потому, что с ней всё время ругается моя бабушка. Я очень хочу быть похожей на свою бабушку, поэтому тоже ругаюсь на прабабушку. При взрослых дразнить её нельзя, но когда мы остаёмся вдвоём и бабушка Люся хочет посмотреть телевизор, я прячу от неё пульт. Я прячу от неё конфеты. Я бабушкиным тоном запрещаю Люсинде пересекать границы зала и сидеть на моём диване. Иногда у нас наступает перемирие, и я захожу к ней в комнату, чтобы посмотреть на разноцветные ткани и изучить все пуговицы в её синей пластиковой коробке. Поговорить с ней, потыкать пальцем в её большой мягкий живот, посмотреть на неё снизу вверх и послушать истории о том, как она шила наряды для оперных певиц и жила в Намангане.

Моя благожелательность к бабушке Люсе заканчивается ровно в тот момент, когда бабушка входит в подъезд. Я умею различать бабушкины и дедушкины шаги на слух. Рука только подносит ключ к замочной скважине, а я уже знаю, кто там за дверью.

Если это бабушка, я вскакиваю с дивана или из‑за стола, вприпрыжку бегу в коридор и кричу: «Привет, бабуль!» Хватаю бабушкин пакет из плотного пластика, который она носит вместо сумки, и мчусь с ним на кухню, чтобы достать из него что-то вкусное.

Бабушкин пакет – волшебный и магический, в нём обязательно есть для меня сюрприз. Бабушка не признаёт дамские сумки так же, как не признаёт платья или разводы в семьях. Только брючные костюмы или длинные прямые юбки, только терпеливая любовь, только разноцветные вместительные пакеты с принтом в виде конфет, пейзажей или абстракций.

Она обожает свои нарядные пакеты и раз в пару месяцев пополняет их запас. В посёлке она покупает пакеты у женщины, которая продаёт ещё и лимоны поштучно. Один лимон – пять рублей, один пакет – пять рублей. Наверное, эта женщина бабушкина ровесница, но выглядит намного старше. Зимой она сидит у входа на базар в валенках, тулупе, укутанная в шаль. Её лицо всегда смуглое, но это не загар после поездки на пляж или в отпуск, она выглядит так, будто каждый день сражается за пакеты и лимоны с солнцем и ветром.

Большую часть времени в бабушкином пакете лежат только два предмета: кошелёк и косметичка с помадой AVON оттенка Chic, меньшую – что-то невероятно вкусное – две слойки с грибами, киндер-сюрприз, упаковка «Доширака» или палка сырокопчёной колбасы.

В 12:00 на заводе начинается перерыв на обед. Бабушка выходит в 11:55, потому что она начальница и её кабинет находится за территорией завода и ей не нужно отмечаться на проходной.

Она идёт на базар около дома культуры «Восход». Сначала бабушка проходит через стихийную часть – мимо женщин, которые продают квашеную капусту, вязаные носки, клубнику с огорода или солёные грибы, их иногда гоняет милиция. Потом бабушка сворачивает налево – там официальная часть базара: продукты, одежда, бытовая химия. Бабушка проходит между рядами, берёт колбасу к обеду, свежий хлеб, овощи, иногда для меня булочку с повидлом и лимонад. Все на базаре ей очень рады, бабушка сама про себя говорит: «Меня знает каждая собака». Это правда.

Бабушка – начальница отдела кадров на заводе. Все, кто работал на нём хотя бы раз в жизни, бывали в кабинете бабушки. Когда Союз распался и половина завода, выполнявшая оборонный заказ, стала не нужна, женщины перестали работать в цехах и пошли работать на базар. Где работали мужчины, я точно не знаю, наверное, они трудоустроились на своих диванах или в гаражах и пили водку.

Бабушка уважает базарных продавщиц, для неё они предпринимательницы. Женщины, которые крутятся как могут, чтобы прокормить семью. Бабушка помогает им в меру своих возможностей, устраивает числиться на завод в те цеха, которые ещё работают, чтобы у женщин с базара шёл трудовой стаж и была пенсия. За это продавщицы уважают бабушку и обращаются к ней только по имени-отчеству, а бабушка ко всем по-матерински обращается на ты.

Когда мои подружки спокойно пробовали свой первый яблочный Kiss, я стояла рядом и причитала, что, если кто-то меня увидит вместе с курящими девушками и расскажет об этом бабушке, она меня убьёт.

Бабушке докладывали обо всём. И о том, что я громко смеюсь, и о том, что у меня слишком короткая юбка, и о том, кто меня провожает ночью после дискотеки. Где я гуляю, с кем я провожу вечера, что я сказала, сидя на лавочке под окнами чьего-то дома. Глаза и уши были везде.

То же самое было с моим отцом. В посёлке все всегда всё знали про моего папу. Например, что он курит, бабушке стало известно не от него, не потому, что она его застукала, а потому, что ей об этом рассказала доброжелательница. Заводская сотрудница увидела семнадцатилетнего отца с сигаретой. После – записалась на приём к бабушке в отдел кадров, пришла и сдала отца с потрохами. Конечно, бабушка сказала этой женщине: «Не может быть!», но поблагодарила за бдительность, а потом дома устроила сыну взбучку.

Устроить взбучку. Так любит говорить моя мама. Когда я это слышу, представляю, как в большой деревянной бочке кто-то лупит по молоку руками, чтобы сделать из него масло.

Длинный коридор, стены которого обиты лакированными рейками и дерматином. На потолке мигает лампа, похожая на рыбий скелет. Свет от неё не доходит до пола, распадается ровно на середине пути. В конце коридора, справа, тяжёлая мягкая дверь, напротив неё кресла с откидными сиденьями. Я узнаю этот коридор, он ведёт к бабушкиному кабинету.

Я хожу к бабушке на работу каждую пятницу, у меня в этот день выходной от садика. Мне можно:

1) нажимать на кнопку звонка на стене, чтобы вызвать в кабинет секретаршу;

2) ходить на проходную и кататься на турникетах;

3) есть конфеты из бабушкиного сейфа;

4) бегать в паспортный стол;

5) играть там с пластиковыми разделителями личных дел.

Отдел кадров пахнет женщинами. Тяжёлый горький запах полыни – бабушка; душный цветочный – Света с химической завивкой; Лена с химической завивкой, которая сидит напротив Светы, не пахнет духами, её аромат – канцелярская замазка, замазкой она правит ошибки в документах Светы. Ира с невыговариваемой фамилией, её я называю Ира Баклажан, пахнет засохшими конфетами «Коровка», Люба пахнет солёным салом с чесноком. Есть ещё аромат чёрного чая, кофе с рижским бальзамом, денег, лежащих в бабушкином сейфе, праздничных тортов и будничных супов из полуторалитровых банок.

В этот раз отдел кадров не пахнет ничем, это делает его ни живым, ни мёртвым. Мы с бабушкой почему-то находимся в конце коридора. Сидим и ждём, сидим и ждём. Бабушка нервничает, заражая меня тревогой. Вдруг дверь открывается, и мы видим яркий, белый, божественный свет. Он льётся из бабушкиного кабинета. Строгий голос командует: «Входите». Мы встаём, сиденье глухо шлёпает о спинку кресла. Я хватаюсь за бабушкину руку, и мы шагаем в молоко.

Это Совесть. Она сидит за бабушкиным столом и жестом приглашает нас сесть. Мы садимся, не понимая, что происходит. Я оглядываюсь по сторонам, кабинет как будто бабушкин и как будто чужой. Он чище, строже, без моих рисунков, без конфет, без вазы для цветов. Он скрипит от стерильности. Совесть начинает говорить. Кажется, она решила устроить нам взбучку.

«Ты, Аня, очень много врёшь. Ты врёшь так много, что мы уже не знаем, где правда, а где нет», – говорит Совесть. Потом она поворачивается к бабушке:

«А вы, Валентина Ивановна, постоянно её прикрываете, но знайте, каждое враньё вашей внучки на вашей совести. Она грешница. И вы грешница. Обе – грешницы! Вы не попадёте в рай. В рай людей без совести не берут!»

Я плачу, мне страшно и стыдно одновременно. Что ужасного в том, чтобы сказать маме, что я больше не буду ходить ночевать к бабушке? Ведь я хочу говорить маме только то, что её обрадует.

Правда редко кого радует. Но и в рай мне тоже хочется. Поэтому я говорю Совести: «Конечно, конечно, я больше никогда-никогда не буду обманывать! Если я обману, тогда забирайте меня к себе на небеса и делайте там всё что хотите!» Совесть кивает и отпускает нас домой. Я просыпаюсь в слезах, обнимаю бабушку, которая спит рядом со мной, и обещаю себе больше никогда-никогда не обманывать, но уже вру даже в этом.

В детстве мне казалось, что в папиной фотостудии пахнет волшебством. Но на самом деле в наглухо зашторенных комнатах стоял запах застарелого табака и реагентов. По вечерам плёнка уступала место картам и к отцу присоединялся мой дед. Они расписывали пулечку преферанса и сидели над ней несколько часов подряд. Мама ругалась, бабушка ругалась, а им было всё равно, им нужно было своё место, свой второй гараж.

В промежутках между проявкой высокохудожественных снимков с изображением коряг и игрой в карты отец фотографировал маму. На этих фотографиях мама сияет. Чёрно-белые снимки ярче цветных. На них мама – девушка на сто миллионов долларов, нет, даже на двести. Счастье дорого стоит.

Я думала, у мамы две параллельные жизни. В первой отец смотрит на неё через видоискатель, а счастливая мама улыбается ему в ответ. В этом мире она самая красивая и любимая. Во второй маму не замечает никто, кроме моего младшего брата и маминого отца. Все от мамы постоянно что-то хотят. Например, бабушка хочет, чтобы она сняла занавески с окон, постирала их, погладила и повесила обратно, мамина мама хочет, чтобы мама беспрекословно следовала её советам, мамина подруга хочет, чтобы мама принесла ей с работы литр медицинского спирта.

Мы со второй мамой больше похожи, чем с первой. Конечно, мне бы хотелось быть всегда как мама номер один, но обстоятельства такие, что я росла рядом с мамой номер два.

Я примеряла на себя образ мамы номер два вместе с её красными штанами, которые сидят на мне так хорошо, как будто их сшили по моим меркам. Маме номер два жалко отдавать мне штаны, такие красивые нужны ей самой. Но мама живёт по правилу «Всё для других, ничего для себя», да и среди всех наших различий сходство в охвате бёдер девяносто сантиметров, а талии – шестьдесят – выглядит для неё самым большим комплиментом, который я могу ей сделать.

Я знаю, что я похожа на маму номер два, кровь же не водица. Всем от меня тоже что-то нужно, но, кроме бабушки, никто ничего мне не даёт. Подруги хотят, чтобы я разрешала им списывать домашку и угощала их конфетами из нарядных коробок, которые дарят бабушке, брат хочет рисовать моими карандашами, мамина мама хочет, чтобы я чаще бывала у неё в гостях, парень Андрей хочет, чтобы я перестала надоедать ему звонками на домашний, поселковские сплетницы хотят, чтобы я дала им какой-то повод для разговоров.

Мой отец днями и ночами пропадал в фотостудии. Она была его убежищем, его крепостью, его берлогой, его пристанищем, его волшебным театром, скрытым за дверью с нарисованным камином. Она была его капсулой времени, в которой он хранил свои артефакты: полбутылки водки, две тушки фотоаппаратов и десяток объективов от портретника до телевика, реагенты, катушки новых и отснятых плёнок, фотобумагу, сигареты, трубку, табак. Он даже забрал в фотостудию клетку с моим зелёным попугайчиком Пусей и научил его говорить ты жопа.

Фотостудия – две комнаты на втором этаже Дома культуры. В одной стоял свет, выезжали из‑за стены фоны, стояли разноцветные фанерные кубы как реквизит. Во второй была лаборатория для проявки плёнок и печати фотографий. Высокие окна в фотостудии были всегда закрыты чёрными шторами, которые не пропускали ни одного солнечного луча. Папа и Василий Алибабаевич, его коллега по фотоделу и их с дедом компаньон по игре в преферанс и опрокидыванию рюмашек, курили в фотостудии и никогда не проветривали помещение. Они не любили пускать в него ничего и никого лишнего. Я не помню, чтобы папа рассказывал, что кто-то приходил делать фотографии на паспорт или на память, я не помню, чтобы мама приводила меня к отцу в фотостудию, я не помню, чтобы туда хоть раз нагрянула с инспекцией бабуля. Отец и Василий Алибабаевич сами решали, когда и кому к ним можно прийти.

Папа и его друг как будто работали под прикрытием. Василий Алибабаевич был вообще никакой не Василий Алибабаевич. Это было прозвище, которое придумал мой дед. Как звали на самом деле этого усатого мужчину, который находился всегда в подпитии, никто и не помнил. У моего отца тоже было прозвище – Сержант.

Папа брал меня в фотостудию только один раз в год – на Ёлку. Сначала дети участвовали в конкурсе костюмов и получали сладкие подарки, потом шли смотреть новогодний спектакль в зрительный зал. Перед конкурсом папа приводил меня в фотостудию, копался в ящике с реквизитом, доставал настоящую шкуру лисы, накидывал её на меня, чтобы морда была на голове, лапы на плечах, а хвост свисал в районе копчика. После того как пакет шоколадных конфет получали Снежинка или Медвежонок, мы поднимались наверх, он отодвигал один из плакатов, висящих на стене фотостудии, там была маленькая дверца, а за ней – тайное окошко. Оно выходило в зрительный зал. Это было лучшее место, чтобы наблюдать за приключениями Деда Мороза.

Получается, фотостудия была тем самым местом, где папу никто не видит, но он может видеть всех. Но он не подсматривает, потому что ему это вообще не интересно.

Худой, с круглым лицом в оспинках, как после аварии на пороховом заводе, он сидит на диване по-турецки. От йога его отличает положение рук и скрюченная спина. Если бы бабушка увидела его сейчас, она бы уколола непременно: «Кто это у нас тут такой просветлённый… зек?»

Татарин заполняет собой всю комнату, хотя в нём от силы килограмм семьдесят. Это бесит меня особенно сильно. Куда ни посмотришь, везде он. На второй полке журнального столика, который мама натёрла до блеска, его Winston, его спина отражается в экране телевизора, который папа купил на кредитные деньги. Его рубашка накинута на подушку, которой я лупила пару месяцев назад своего брата. Он сидит на диване с недомытыми пятками и в уличных штанах. Мама бы за такое меня как минимум убила, как максимум – заставила тереться мочалкой.

Мамин зал, в котором по праздникам появлялся раскладной стол и салат из свёклы с орехами и черносливом, становится чужим, из другого измерения, из зазеркалья. Это не наша Земля, это какая-то другая планета. Третья. Со своей тайной. Маминой тайной. Нет, это ледяной Марс, на котором всё-таки обнаружилась жизнь. Нет, это новый мамин парень.

Если бы у меня был в кармане камень, я бы, не раздумывая, кинула его в Татарина. А потом бы подошла и пнула его ногой. Но всё, что у меня есть, – фотоальбомы, они оружие против мамы. Альбомы с моими детскими фотографиями, пахнущие одновременно клубничным суфле, реагентами из папиной фотостудии и мамиными духами – маленьким зелёным флакончиком Salvador Dali в форме губ. Мама хранит альбомы в нижнем ящике книжного шкафа.

Я отворачиваюсь от Татарина, падаю на колени и, уже не сдерживая слёз, дёргаю ручку ящика. Он не открывается, ручка остаётся в кулаке, она всегда напоминала мне церковную печеньку. Татарин визжит от смеха, мама багровеет и вопит: «Никуда ты их не заберёшь! Ты ничего не понимаешь, твой отец даже шкаф починить за пятнадцать лет не мог!» Я не слушаю маму, отбрасываю ручку и пытаюсь подцепить фасад полированного шкафа пальцами.

Ящик издаёт пилящий звук. Он как будто сопротивляется, потому что знает – с мамой лучше не спорить. Но я сильнее ящика, я могу спорить с мамой, у меня на это ушли годы тренировок. Наконец побеждаю и достаю три альбома, встаю и, как актёры на поклоне, выдаю: «Это точно не мой дом! Я забираю себя, мама!» Кажется, «мама» выходит не очень разборчиво, вместе с буквами изо рта вырывается крик.

В июле бабушка купила мне дурацкие клетчатые бриджи. Вообще, бриджи придумали, чтобы вокруг было ещё больше уродства.

Крытый рынок был завален разноцветными бриджами, как будто бог проклял Саратов и послал на город ливень из синих, розовых, фиолетовых подстреленных штанов. А потом добил кислотными топиками, шлёпками на платформе, заколками-бабочками и косынками с белыми орнаментами.

По мнению бабули, я была обязана от всех отличаться, быть эксклюзивной. Моя эксклюзивность заключалась в том, что мне запрещали гулять до 22:00, ходить к подружкам с ночёвкой и меняться с девочками нарядами. Я же, как говорила бабуля, не попрошайка, к тому же в эксклюзивных клетчатых бриджах, а не в однотонных, как у других.

Девочкам не нравилось, что я выделяюсь, потому что им покупали одежду такую же, как и у других. Мне не нравилось, что я выделяюсь, потому что им это не нравилось, и нашей и без того хрупкой дружбе мог прийти конец. Любитель рока Стас и так расшатал наш союз с Каринкой, но наша дружба и так была как в присказке к игре «Виселица». Один с хвостиком – ярко-жёлтая майка с блестящими буквами MTV, один с пипочкой – белое платье в мелкий цветочек, один на волосочке – красные замшевые кеды Carnaby, один на ниточке – вязаная сумка с короткой ручкой… клетчатые бриджи – всё, Анчоус, тебя повесили!

Бабушка говорила, что все мужчины дураки. Но, даже несмотря на это, их нужно терпеть. Бабушка говорила, что у женщин нашей семьи мочки ушей приросшие к голове, потому что мы умеем колдовать. Ведьмы то есть. Не все, но бабушка точно. Ведьма ли я? Этого я у бабушки никогда не спрашивала. Мне почему-то казалось, что не совсем. Или я просто плохо старалась.

Бабушка обладала магической способностью ругаться, не открывая рта. Каждый раз, когда я приходила с четвёркой в портфеле, бабушка как будто это знала заранее и прямо с порога смотрела на меня своими чернющими глазами, сдвигала брови. Я испытывала ужас. Её губы были плотно сжаты, но я слышала её голос: «Плохо старалась!»

Моего отца она видела насквозь. Например, всегда точно знала, что и когда выпил её сын, даже если не была с ним за столом, даже если просто говорила с ним по телефону. Если кто-то после этого не поверит в магию, ну я даже не знаю, с ним явно что-то не так!

Иногда, правда, бабушкины сверхспособности сбоили. Она давала отцу деньги на зимние ботинки, а он спускал их на пиво и жёлтого полосатика. Или вот про маминого татарина бабушка почему-то тоже не знала.

Все подъезды в посёлке похожи. Надписи «Здесь живут лохи!», одинаковые бело-зелёные стены, двери, обитые дерматином, сломанные почтовые ящики и деревянные перила.

В полумраке этажа с разбитой лампочкой случился мой первый поцелуй с Андреем. Мне было четырнадцать. Он учился на год старше и был на пять сантиметров ниже меня. В его шкафу висели пять одинаковых красных маек «Манчестер Юнайтед» с фамилией Бекхэм и номером семь. Он играл в футбол. Он провожал меня домой целых три дня.

В первый день я была влюблена, на второй день стало скучно, на третий я решила с ним порвать. Попросила поцеловать меня, а после сказала, что не могу быть вместе с человеком, у которого настолько шершавый язык. Андрей пожал плечами и сказал: «Ну ладно», развернулся и побежал вниз по лестнице. Ровно в тот момент я поняла, что влюбилась. Он, наверное, понял: нет девчонки – нет проблем, и больше никогда не брал трубку, когда его определитель номера электронным голосом проговаривал «Шесть, восемьдесят восемь, семнадцать».

Чтобы связаться с бабушкой и услышать её голос, когда я дома, а она в отделе кадров, нужно было позвонить ей на рабочий, он же заводской. С понедельника по четверг бабушка, уходя на работу, оставляла мне бутерброды с колбасой и чашку для чая, в которой лежал размятый лимон с сахаром. Это наша традиция номер один. Традиция номер два – позвонить бабушке после завтрака, сказать ей спасибо и спросить, что вкусного она принесёт мне, когда придёт домой на обеденный перерыв.

У мамы в заводской поликлинике тоже был телефон, только он стоял в регистратуре, и, чтобы поговорить с мамой, следовало набрать номер, послушать несколько гудков, а потом, когда дежурная медсестра возьмёт трубку, протараторить: «Фёдорову позовите, пожалуйста». Эту простую фразу из трёх слов я знала наизусть, но перед каждым звонком повторяла снова и снова, так боялась забыть.

Это как с поездками на маршрутках. Сначала нужно взять маршрутку штурмом, потом отсчитать без сдачи, набраться храбрости и выдавить серьёзным голосом: «Передайте за проезд, пожалуйста», передышка, концентрация на дороге из‑за страха пропустить свою остановку, снова отчаянная попытка подать голос и фраза, которую я ненавижу до сих пор: «Остановите на остановке, пожалуйста».

«Остановите на остановке» звучит так же жалко, как вопрос «Который час?», заданный симпатичному парню на улице. Чаще всего я не могла открыть рот от страха, смущения и тревоги, тогда я решала ждать, когда кто-то посмелее попросит остановить на остановке. Если никто «Заводскую» не просил, я ехала до следующей названной вслух. Вот и со звонками маме на работу так же, но, так как за меня набрать мамин номер и позвать её к телефону было некому, я предпочитала вообще ей не звонить.

По правде говоря, городской номер – такая же роскошь, как и заводской. У бабушки, понятное дело, домашний телефон был, а у мамы с папой, понятное дело, домашнего не было. Домашний телефон – это как выход в космос, только намного круче. В космос вышел и зашёл обратно, в нём никто не живёт. По телефону же можно разговаривать c Каринкой и Наташкой. Родители не разрешали девочкам принимать у себя гостей каждый день и уж тем более занимать линию на несколько часов, поэтому после школы мы всегда ходили ко мне и названивали мальчикам.

Сначала у бабушки стоял красный телефон с дисковым набором, потом красный телефон с кнопками, потом белый с определителем (но определитель не работал), потом опять телефон с кнопками, только синий. Моей первой мечтой был телефон-трубка, который можно унести к себе в комнату и не разговаривать в зале при всех. Второй – евроремонт в моей комнате как минимум, в квартире как максимум. Ни одна из мечт, кстати, не сбылась.

Хорошо, когда домашний есть у мальчика, который тебе нравится. Тогда в телефонном справочнике можно найти его фамилию и адрес, звонить и, когда кто-то ответит, бросать трубку.

Телефоны в квартирах у девочек и мальчиков имели свои рейтинги крутости, который придумали мы сами. В рейтинге крутости телефонов девочек было следующее деление:

1) телефон-трубка с определителем номера;

2) телефон-трубка без определителя номера;

3) телефон с кнопками с определителем номера;

4) телефон с кнопками без определителя номера;

5) дисковый телефон;

6) отсутствие телефона.

Рейтинг крутости телефонов мальчиков, кстати, работал наоборот. Чем менее навороченный аппарат, тем лучше. Ведь если у парня стоит определитель номера, значит, он быстро поймёт, кто ему звонит.

Домашний телефон в моих мечтах означал звонок от того самого парня. Поэтому каждый сигнал, исходящий из телефона, воспринимала как тот самый звонок.

Так мой 2002 год проходил в ожидании чудес. Я ждала:

1) романтические сообщения для абонента № …;

2) звонок от парня, который мне нравился, даже если мы не знакомы;

3) звонок от парня, которого я не знаю, но он очень красивый и хочет со мной познакомиться;

4) открытку, которую мне подкинет под дверь какой-нибудь классный парень;

5) приглашение на свидание от парня из старшего класса;

6) знакомство с классным парнем на улице, танцах (так мы называли дискотеку), катке, около подъезда, в подъезде.

Ожидание настоящей любви прерывалось, когда я ждала подарков на день рождения и Новый год, поездки на море, похода на выставку фотографий с папой. Иногда ещё я ждала, что бабушка купит мне новое платье или джинсы, но бабушку, в отличие от парней и отца, долго ждать не приходилось.

Телефон – маленькая коробочка, в которой было столько силы и надежды.

После школы мы шли с подружками ко мне домой, чтобы обзванивать всех интересных нам мальчиков. Мы выходили на линию в 13:00 и до 16:30 набирали разные номера без остановки. В четырнадцать у меня ещё не было сотового телефона. Зато был пейджер. Мне его подарил папа, потому что ему надоело с ним ходить и быть в зоне бабушкиного контроля почти круглосуточно. В моих мечтах пейджер, конечно, тоже означал сообщение от того самого парня. Я постоянно крутила пейджер в руках, гипнотизируя чёрно-белый экран с зелёной подсветкой. Иногда пейджер издавал обнадёживающий писк, я с предвкушением включала экран и видела там: «Фё, ты балбес!» Так прикалывались мои подружки.

Наши разговоры с мальчиками заканчиваются так и не начавшись, потому что мы бросаем трубку, как только на том конце провода кто-то говорит «Алло!». Но есть один парень, который никому из нас не нравится, мы на нём тренируем свои навыки общения. Это Олег, с ним болтает половина девушек из посёлка. Звонить Олегу безопасно – он живёт в Анисовке, это в пяти минутах езды от нашего посёлка, и учится в другой школе. Он некрасивый, в конце концов. Без страха мы можем говорить только с некрасивыми мальчиками. Почему Олег некрасивый, я не знаю, я его никогда не видела. Но Наташка, которая раздобыла его номер, говорит, что у Олега лошадиная челюсть. Чтобы говорить с Олегом было не так стрёмно, во время звонка я представляю, что говорю с Кентавром.

Олег постоянно говорит, что хочет встретиться. Это не эксклюзивное предложение, он зовёт на свидание всех девочек. Первые три раза я отказываюсь, а потом мы с Наташкой и Каринкой придумываем суперплан: я соглашусь, назначу встречу и не приду! В день Х Олег приезжает из своего посёлка Анисовка к ДК «Восход», понимает, что это развод, идёт на остановку, ждёт там маршрутку, которая ходит раз в час. Когда Олег возвращается в свою Анисовку, он звонит мне и пропевает: «Динамо-машина тебе отрежет ногу!», а потом говорит, что я стерва. Олег мне льстит.

Мне хочется быть стервой даже больше, чем быть с мальчиком. Само название мне не нравится, меня привлекает смысл. Стерва – это когда ты делаешь то, что хочешь, и отшиваешь парней (от них нет отбоя). В общем, живёшь свою лучшую жизнь и берёшь от неё всё.

Стерва не боится говорить с парнем после того, как сама позвонила ему. Стерва носит мини, а не клетчатые бриджи. Она шагает уверенно, одаривая презрительным взглядом прохожих, все хотят с ней встречаться, а ей ни до кого нет дела. Кроме того самого, конечно. Идеальный парень для стервы – бандит. Если что, стерве можно уводить чужих парней, но другим девушкам у стервы ничего уводить нельзя. Если всё-таки кто-то уведёт, то стерва причинит этой девушке боль и страдания, будет считать её врагиней и мстить. А мы знаем, что месть – это то блюдо, которое подают холодным. Ещё стерва может выбирать себе друзей и гнобить тех, кто ей не нравится. Кажется, у меня получился портрет Сары Мишель Геллар из «Жестоких игр», кассету с этим фильмом мы смотрим в перерывах между телефонными звонками. Закрываю глаза, и в голове появляется кадр из фильма про тайное общество Кэтрин и Сесиль. Позже моими иконами стали Реджина Джордж из «Дрянных девчонок» и её оппонентка Кэнди Хирон.

Я стану носить мини-юбки и ходить на каблуках с осени, когда перейду в восьмой класс. Мы начнём учиться в первую смену, и это будет шанс начать новую жизнь. Старая останется в седьмом классе, если что. У меня появятся голубые блёстки в баночке, купленные на базаре, и фиолетовые тени от Avon, духи Passion Dance. Пацаны из класса придумают для меня два прозвища: попугай или обезьяша. Но меня это не заденет, потому что стараться я буду не для них.

Среди всех страхов, что живут во мне, самый тёмный и необъяснимый – страх быть оставленной и забытой среди панелек.

Я всем сердцем ненавижу спальные районы. Громады из кирпича, которые горят мягким светом по ночам, заставляют мою душу сжиматься, наполняя живот тревогой. Я их неистово боюсь, в то же время они меня манят.

Мне страшно, что в один день наш посёлок пропадёт из геолокационных сервисов и я больше никогда не смогу приехать, пройтись от маминого дома до бабушкиного, услышать стук колёс поезда, вдохнуть запах талой весенней воды, которая капает с козырьков подъездов, посмотреть, как в посёлке застыло время.

Стены поселковских домов хранят мои воспоминания. Они впитали в себя моё детство и выплюнут его, только когда пойдут под снос. Если не будет посёлка, то моя память закончится.

Два, тридцать семь, пятьдесят пять – первая мамина квартира, это мой первый домашний адрес, больше похожий на номер телефона. Первая цифра – квартал, вторая – дом, третья – квартира. Два, тридцать семь, пятьдесят пять – это четыре окна, которые смотрели на трассу, частный сектор, Волгу и железнодорожный мост.

Два, тридцать семь, пятьдесят пять – это четыре комнаты, одна из которых была моей. Два, тридцать семь, пятьдесят пять – софа, которую мамина мама подарила мне на день рождения, хотя я просила двухъярусную кровать. Это ночник в форме гномика, который держит в руках открытый красный тряпичный зонт, это складной сервировочный столик на колёсиках, на котором любил кататься мой брат.

Это запах дактилоскопического порошка, который лежал в рабочем кейсе папы. Это диафильмы, раскладное кресло, это молочный суп с вермишелью, который варила мама. Это слёзы оттого, что отец закрывает дверь в мою спальню, слёзы оттого, что меня не пускают к бабушке прямо сейчас посреди ночи.

Два, тридцать семь, пятьдесят пять – это дом, в котором мне было страшно жить, но стало ещё страшнее, когда он в один день взял и закончился. Родители разменяли квартиру, отрезав мне доступ к детству, так, если долго не платить за коммуналку, отрезают свет.

После развода родители пять лет жили под одной крышей по разным комнатам. Только я ничего про это не помню, потому что после их развода мы не разговаривали с мамой и ждали, пока одна из нас сделает первый шаг. Я сердилась на маму за то, что она не выбирает меня, мама – за то, что я не выбираю её. Мы впервые заговорили, когда мне было двадцать лет. Это были похороны маминого отца – моего дедушки, он заболел раком и умер.

Когда четырёхкомнатную квартиру наконец разменяли, мама поселилась в трёх минутах ходьбы от старого адреса. Новая квартира располагалась на втором этаже дома, где раньше была школьная продлёнка, а по соседству с ней – «Клуб юного техника». Я бывала и на продлёнке, и в клубе в кружке по рукоделию. На занятиях мы делали бисерные картины и выжигали по дереву. Я любила выкладывать бисером щенят и Ариэль из «Русалочки». В свои двадцать лет я не жила с мамой, а только приходила к ней ругаться, есть требуху, поздравлять её или брата с днём рождения. Эта квартира хранит память о неудачных романах – каждого из своих мальчиков я приводила знакомиться с мамой. Квартира помнит наши скандалы, мамины обиды оттого, что я не хочу брать вот эти красивые блестящие колготки, мои обиды на маму за то, что она мне их снова предлагает.

Дом хранит память о моём дедушке, который делал ремонт в этой квартире. Зелёная плитка в ванной, красные обои на кухне, гипсокартонный потолок – дедушка живёт в каждом уголочке дома, он делал его с любовью и усердием для своей дочери.

Дом хранит воспоминания о маминых подругах, одна из которых, увидев мамин новый диван, с восторгом, совершенно не стесняясь меня и брата, сказала: «Ну и траходром!»

Дочь сержанта. Дочь мента. Дочь алкоголика. Дочь любителя Стругацких, шоколадных батончиков «Рот Фронт» и русского рока. Дочь человека с тремя неоконченными высшими. Дочь самого умного человека на свете. Дочь сына своей матери. Дочь своего отца.

Дочь, дочь, дочь. Наматываю слово «дочь» внутренним голосом на тугой барабан, повторяю его часто-часто. Дочь натягивается и, не выдерживая, рвётся. Теперь слово «дочь» кажется созвучным с английским словом «dot» – точка.

Если бы я знала, что заводской телефон прослушивают телефонистки на АТС, я бы вообще никогда им не пользовалась. Но я не знала. Не знала этого и мама, когда созванивалась со своим парнем, будучи женой моего отца. Получается, мы были как Джессика Симпсон и её красивый муж, которые снимались в реалити-шоу на MTV. Хотя нет, мы были как семейка Осборн из крипового шоу с властной женщиной во главе.

Телефонистка, которая подслушивала мамины романтические разговоры, встретила отца на улице и всё ему выложила. Это случилось, когда мы с бабушкой были в Кисловодске.

Я тысячу раз представляла себе, как тётка, которой есть до всего дело, караулит папу на улице и только с третьего раза решается к нему подойти, чтобы снять с него шляпу и показать, что под ней растут рога.

Как она выглядела в тот момент? Как сыщик? В бежевом тренче и шляпе? У неё были чёрные очки, закрывающие половину лица? Она вручила папе досье с расшифровкой всех звонков за полгода? Или просто выкрикнула «Твоя жена тебе изменяет!» и убежала?

Иногда я задаюсь вопросом, а почему она вообще рассказала это отцу? Могла бы шантажировать маму или настучать бабушке. Может быть, ей нравился папа? Хотя нет, таким людям обычно не нравится никто. И это, кстати, взаимно.

Татарин работал водителем скорой помощи в заводском медпункте вместе с мамой. Он приехал в посёлок из деревни, был младше мамы на четыре года. У него были жена и сын. Они снимали квартиру в подъезде, где жила мамина мама.

Мне не нравился Татарин, он был даже не симпатичный. Я только однажды оказалась с ним наедине, и тогда мне показалось, что меня посадили в банку с пауком. Он уже разобрался с моей мамой и теперь возьмётся за меня. Татарин, кроме мамы, не нравился никому. Мои подруги за глаза называли его деревенщиной, дед – утырком и мудазвоном, отец предпочитал делать вид, что Татарина не существует, бабушка – ненавидела в открытую.

Кроме того что Татарин похитил маму из нашей семьи, он игнорировал бабушкин гнев. Он не здоровался с бабушкой, когда встречал её на заводской проходной, он не говорил про неё ничего плохого, он был хитрее, чем злил бабушку ещё сильнее. Если бы Татарин решил составить список врагов, первым номером следовало бы вписать мою бабушку. А если бы бабушка составляла список врагов, она бы точно вписала туда Татарина.

Бабушка, используя всю свою власть, пыталась уволить Татарина с завода, но столкнулась с непреодолимым препятствием – никто не хотел работать водителем машины скорой помощи в заводском медпункте. Водителем заводского медпункта шёл только тот, кто умел крутиться и калымить, а таких мужчин всегда шиш да маленько. Поэтому единственное, что оставалось бабушке, – отнять у Татарина имя, оставив только пренебрежительную кличку. Бабушка называла Татарина Татарином, вкладывая в это слово столько злости и ненависти, сколько в ней было. Её даже не смущало, что на самом деле он был не татарином, а казахом. Но прозвище Татарин – было для бабушки самым последним оскорблением, обидным ругательством, которое определяло этого человека как вора, который украл бабушкину драгоценность – нашу семью. Я тоже ненавидела Татарина, которого на самом деле звали Сергей, но никогда не называла его по имени, потому что так зовут моего папу.

Я не знаю, поставила бы мама точку в отношениях с отцом, если бы её секрет не выдала заводская телефонистка. Решилась бы она подать на развод, если бы никто не узнал про её измену? Мне хочется верить, что да. Мне хочется верить, что способность рано или поздно переставать терпеть и уходить оттуда, где плохо, у меня от мамы. Ведь больше в нашей семье никто так не делал, а кровь, как говорит бабушка, не водица.

Мама подала на развод несмотря на то, что никто её не поддержал. Моя бабушка и мамина мама требовали забрать заявление. Мой дед и её отец не верили, что женщина сама сможет начать новую жизнь, быть без мужа. Мамина сестра запрещала ей разводиться, даже несмотря на нелюбовь к моему отцу.

Однажды мамина сестра со своей дочерью, моей двоюродной сестрой, приехала в гости с Севера и подарила нам с мамой билеты на концерт Дмитрия Маликова. Она хотела, чтобы мама увидела, какими на самом деле бывают мужчины: длинноволосыми, романтичными, богатыми. Не то что мой папа. Притом муж маминой сестры был седым, стриженным под двоечку, прапорщиком, читающим сборники анекдотов про поручика Ржевского. Никакой романтики от него ждать не стоило, но кто ж ей запретит мечтать. Тем более о звезде.

Мы поехали на концерт в саратовский цирк, мы сидели прямо под куполом. Лица Маликова нам не было видно, только силуэт и голос, который нёсся из динамиков, заполнял собой всё пространство от арены до купола, ласкал кожу. Я слушала романтические песни Маликова и думала, вдруг он заметит нас, заметит мою красивую маму, влюбится в неё и увезёт её с собой в Москву подальше от шуток отца. Когда мы вышли после концерта, мама сказала: «Голос, конечно, красивый, но волосы можно было бы и подстричь».

Мама позвонила, чтобы узнать, когда я прилечу домой, и между делом, совершенно без акцента на этом событии, сказала: «Кстати, у нас хотят построить ещё один мост через Волгу, а наш квартал снести».

Снести, разрушить, уничтожить, сровнять с землёй, закатать в асфальт, построить на месте жизни железобетонные конструкции, стереть мою память, освободить меня.

Запах вымытых полов в библиотеке. Мы пришли сдавать учебники. Запах ладоней после турника. Запах скошенной травы. Мы собрали её в огромную кучу и будем прыгать в неё с качелей. Запёкшейся крови на коленках. Мороженого «Ёжик», акации. Тела после речки, асфальта после дождя. Цветущего шиповника. Опавших липовых соцветий, они приклеились к пальцам. Жвачки Boomer, купе поезда. Рапана, я забыла его под подушкой, медузы, она прилипла к ноге. Горячего хычина, мокрого купальника. Школьного базара, новых тетрадей. Первого дня июня. Последнего дня августа.

Когда я боялась, что моё враньё вскроется, я боялась, что меня накажут. Я не знаю, появился ли этот страх раньше, чем страх смерти, или оба чувства поселились во мне в одно время. Возможно, они жили в соседних домах и страх смерти отправлял солнечные зайчики в окна страха быть рассекреченной. Возможно, это вообще один и тот же страх. Ведь если все узнают правду, узнают, какая я на самом деле отвратительная, это будет равно смерти. Ведь что такое смерть? Смерть – это когда с тобой больше никто не разговаривает вслух.

Когда бабушка на меня злилась, она всегда молчала. Она не разговаривала со мной несколько дней, наказывая меня своим невниманием. Я чувствовала себя выдуманной и несуществующей каждый раз, когда она на меня сердилась. Хотя мы и жили с бабушкой в одной квартире, в эти моменты меня рядом с ней не было. Она не звала меня к столу, не отвечала на мои вопросы, не смотрела в мою сторону. Единственное, что могло разжалобить бабушку, – моя болезнь. Мне приходилось притворяться больной, чтобы бабушка оттаяла и воскресила меня.

Я возвращала себе жизнь с помощью обмана, но мне было страшно, что бабушка рано или поздно раскусит меня и будет считать лгуньей.

Бабушка называла это слукавить, но я знала что это – большое враньё. Я обещала бабушке быть внимательной и не получать четвёрки, писать без ошибок, приходить домой вовремя и не уходить гулять за пределы двора. Каждый день проходил в обещаниях, которые я никогда не выполняла.

В мультике «Замок Лгунов» мальчишка, который только и делает, что врёт, оказывается в замке, где врут все. Ему там одиноко. Этот мультик во мне вызывал сильную тревогу, такую же, как заставка «Спокойной ночи, малыши», в ней безликая волшебница в огромной шляпе держит в руках солнце и луну. Я боялась смотреть и «Замок Лгунов», и эту заставку, но всё равно смотрела, одновременно испытывая страх, отвращение и удовольствие.

Я ждала, что меня заберёт человек в карете, увёзший мальчика в Замок Лгунов, или за мной придёт эта волшебница в шляпе. Я боялась, что меня украдут люди, которые будут знать про меня всё, которые не будут верить моей лжи. Их не получится обмануть, они будут знать, что я ужасный человек, который не достоин любви. Только презрения.

Суд пришёлся на август, на годовщину свадьбы моих родителей. Мне было четырнадцать, а их браку пятнадцать. Я ходила на дополнительные занятия перед началом учебного года, чтобы въехать в физику и геометрию. Безуспешно. С таким же усердием я пыталась въехать в любовь, но и это у меня тоже получалось плохо.

Бабушка сначала говорила: «Аня, не торопись ты встречаться с мальчиками, все они козлы», а потом: «Выбрала – терпи» и «Обязанность женщины – сохранить се́мью». Следом модные журналы противоречили сами себе «Не звони первой» или «Почему можно делать первый шаг». Противоречия наложились на странные мемы, которые я смотрела в двадцать пять лет, например – ты в моей власти, у нас роман или сладкие, как калина в ноябре, непотребства. Я мечтала о подвиге какого-то пацана (украсть розу с клумбы), а получала безразличие. Я думала, что настоящая любовь – это вечный бой двух противоположностей. Мне хотелось то максимально приблизиться к кому-то и спастись за его счёт, то бросить его и убежать. И так опять и опять.

Запах – это дом для памяти. Я безумно хочу и одновременно боюсь почувствовать запах своей детской комнаты. В португальском языке для этого желания есть слово saudade, которое переводится как «тоска», а на самом деле значит намного больше. Как в духах, в saudade смешаны разные ноты: утрата, любовь, грусть, отчуждение.

Я лежу в московской квартире и закрываю глаза, мне кажется, что весна просачивается в тёмную комнату через приоткрытую форточку. Воспоминания скачут наперегонки с мыслями. Вторые ставят первым подножки. И я начинаю задавать себе вопросы. Например: есть ли вообще сейчас в городских окнах форточки? Нет? Значит ли это, что если перед нами закроется дверь, то сбежать в форточку не выйдет? Форточка. С таким названием в односложном мире долго не протянешь.

Я снова представляю окно в старой родительской квартире. Железная дорога от нас километрах в трёх, над рекой, поэтому звуки разлетаются, как шайбы по льду. Чух-чух. Чух-чух. Когда ходили поезда, я слышала звук движения колёс. Мне до ужаса хочется снова оказаться в своей спальне. На той самой софе, которую мне подарила бабушка вместо двухъярусной кровати. Проснуться утром и почуять, как запах манки выгнал из комнаты запах весны. Перед кашей или сразу после неё мама включает нам с братом кассету про Чиполлино. Мы сто раз смотрим на побег принца Вишни из дворца, но всё равно в конце заливаемся смехом над тем, как жалок синьор Помидор в попытках убежать на лодочке от других овощей.

Заливаемся. Тоже странное слово. Когда я последний раз заливалась смехом? Кажется, тогда же, когда жила в доме с форточками. Могут ли вообще взрослые заливаться смехом?

Я всё-таки засыпаю, мне снится синопсис книги, которую хочет заказать издательство. История про девчонку, которая родилась избранной. Все хотят заточить её в своей башне, чтобы держать силу этой девочки под контролем. А она постоянно убегает от монстров, посланных поработителями, путешествует по вселенным с помощью самых ярких звёзд и жестяной банки. В каждой вселенной есть хотя бы одно окно с форточкой, это значит, что у неё есть шанс ускользнуть незамеченной и таким образом спастись.

Одноклассница назвала меня деревенщиной, потому что я ношу пуховый платок. Меня это очень расстроило, потому что красивый платок в сочетании с джинсами, пёстрой водолазкой и сумкой с Микки Маусом смотрится очень модно.

Я пришла домой в слезах и пожаловалась бабушке. Она усадила меня напротив и сказала, что побеждает в этой жизни тот, кто бьёт больнее. Но, так как девочки кулаками не машут, у меня есть только слова. Мне бы следовало докумекать до этого самой, но на первый раз бабка, так и быть, поможет.

Бабушка просит рассказать, какая это девочка. Я отвечаю, что Надя – обычная отличница, с каре, собранным в крошечный хвостик, в белой водолазке и джинсовке сверху, носит лосины и лакированные туфли с бантиками. На это бабушка делает предположение: «Мышь серая, значит! Подходит?!», я отвечаю, что так в классе у нас называют Олю. Бабушка не унимается и продолжает допрос: «Чёрт с этой Олей, значит, так ей и надо. Ну а эта твоя, Надька, она какая? Ну? Ты что, за ней не наблюдала? Какие у неё недостатки?» Я снова начинаю хлюпать, теперь уже не только от деревенщины, но и от осознания своей несостоятельности. Что же я за человек такой, что не умею наблюдать за врагом, а потом как следует нанести удар. Бабушка хочет меня подбодрить и говорит: «Не плачь! Щас бабка всё придумает!» Она сдвигает брови, на лбу проступает глубокая вертикальная морщинка. «Ань, да скажи ей, что она валенок сибирский, такая же глупая. Нет, не глупая. Тупая! Вот так и скажи. Подойди к ней в своём платке, только когда она будет не одна, и громко скажи: „Если я деревенщина, то ты тупая, как сибирский валенок!“ И не жди ответа, спокойно развернись и уходи».

Бабушкины карие глаза стали чертовски чёрными. Зачем ей с таким взглядом вообще что-то кому-то говорить, что-то придумывать. Когда делаю какую-нибудь глупость, она на меня смотрит так, что мне хочется умереть раз и навсегда.

Весь вечер я простояла перед зеркалом. Сначала пыталась засунуть в свой взгляд всю ненависть к Надьке, а потом стала заучивать ответный удар. Я хмурила брови, смотрела исподлобья и щурила глаза. Я репетировала и репетировала. Повторяла: «Ты тупая, как сибирский валенок!» Дошла в своих стараниях от робкого тупая до хладнокровного как сибирский валенок. А потом съела бутерброд с колбасой и легла спать.

На большой перемене, когда Надя стояла в окружении своих приспешниц и ждала, пока класс запустят в кабинет биологии, я подошла к ней и, как нож в спину, вонзила: «Ты тупая! Ты такая тупая, как сибирский валенок! Ты просто очень тупая! Ты самая тупая!» Я так разволновалась, что забыла сказать про деревенщину, а когда развернулась, чтобы победно удалиться, упёрлась в живот Татьяны Ивановны, учительницы биологии.

Прикол, кажется, я была nepo baby. По поселковским меркам, конечно. Внучка начальницы отдела кадров. Это почти так же круто, как быть дочерью Собчака. Собчак хотя бы знает, что она звезда, а мне было совершенно непонятно, кто я: внучка начальницы отдела кадров или девочка, которая может подраться за постер из журнала «Все звёзды» или кассету Децла. Во мне одновременно жило четырнадцать девочек:

Ангелина нам не понравилась сразу и совершенно справедливо: у неё больше красивых вещей, волосы лежат ровно и блестят на солнце, мама разрешила ей проколоть нос, а папа привёз приставку из Москвы.

Мы думаем, что если Ангелина куда-то вдруг исчезнет, то наша жизнь станет окончательно счастливой. Ангелина же никуда исчезать не собирается. Даже наоборот, назло нам заводит себе парня.

А потом открывают «Магнит». Первый в посёлке супермаркет, где можно разгуливать с корзиной или толкать тележку. В «Магните» продаются какие-то фантастические вещи. Точнее, это обычные вещи, такие же вещи, как и на базаре. Но то, что эти самые вещи стоят на новых металлических полочках, делает их лучше, полезнее, вкуснее и красивее.

Мы ходим в «Магнит» на экскурсию каждый день. Сухарики в ароматных приправах, разноцветные гели для душа и шоколадная паста – это то, что мы себе можем позволить. А вот белую стёганую куртку, которая висит ближе к кассе, мы себе позволить не можем. Она такая красивая, немного с фиолетовым отблеском. Простая, без надписей, страз, нашивок, рюшей и больших замков. Она такая же идеальная, как и Ангелина. Разве что Ангелина не продаётся, а эта куртка стоит двести рублей. Конечно, родители дают денег Ангелине на эту куртку.

Когда я рассказываю про куртку бабушке, она отвечает, что этот «Магнит» придумали для бедных, куртки за двести рублей носят тоже не от хорошей жизни, а если она ещё раз узнает, что я покупала в супермаркете «Доширак», надаёт мне по шее. Бабушка у меня строгая, не то что мама Каринки. Она разрешает ей испортить натуральный блонд зелёной прядкой, а потом покупает роскошную куртку. Я остаюсь со своим натуральным цветом, сухариками и шоколадной пастой.

Кроме «Магнита», у нас есть ещё одно место, где можно понтоваться – школьный гардероб. Он находится в подвале под защитой вахтёрши. Зимой, осенью и весной она сторожит одежду, как Смауг пещеры с золотом во «Властелине колец». И так же, как у дракона Толкиена, у неё есть слабое место – вахтёрша любит чаёвничать с чёрным хлебом и салом, колбаской и конфетами, сахарными кубиками и вареньем.

И всё у Карины с курткой было хорошо до того, как на этой куртке появилось пятно. Рыжее, безобразное. Как это произошло, Карина не знает. Вышла в четверг из дому в красивой куртке, пришла в школу в ужасной. Моя подруга плачет и сквозь слёзы говорит, что мама её за это пятно убьёт, что новую куртку, без пятна, ей уже никто не купит, что теперь она несчастна до конца жизни и ничего уже не изменить.

Слёзы подруги – твои слёзы, особенно в четырнадцать. Поэтому мы решаемся на большое преступление – поменять куртки. Забрать чистую куртку бесячей Ангелины и подсунуть ей нашу, с пятном. Операция должна состояться в пятницу, во время уроков, пока вахтёрша чаёвничает.

Всё проходит гладко, чики-пуки, как говорится. Ангелина остаётся с пятном, мы ликуем. Каринка перестаёт плакать и снова становится самой счастливой. Мы просто возносимся над Ангелиной до небес, а в понедельник падаем на землю, потому что ей купили новую куртку.

Я пришла домой и первое, что услышала от бабушки: «Порося, ты где так извазюкалась?» А я нигде не вазюкалась, просто подралась с Каринкой из‑за кассеты Децла. Кассета стоила на базаре десять рублей. У меня было пять, у Каринки тоже. Мы решили, что сложимся и будем слушать Децла по очереди. Единственное, о чём мы не подумали, – кто возьмёт кассету первой. Конечно, каждая из нас хотела послушать «Письмо» раньше другой. У нас не получилось договориться. Каринка спрашивала: «Почему ты?», я отвечала: «Потому что!», она повторяла свой вопрос, я говорила то же самое. Карина толкнула меня в плечо рукой, я отразила атаку. Карина подошла ещё ближе и толкнула меня уже двумя руками. Я не ожидала, что в моей худощавой подружке, которую все дразнили Палка, столько силы. Я упала на землю, она крикнула: «Сдаёшься?» Я крикнула: «Иди в жопу!» И ударила её ботинком в голень. А потом ещё раз пнула, так начался махач.

Два кармана здания детского сада, построенного буквой Н, крутые ребята называли «Зоной», теплотрассу, которая проходила рядом с детским садом, – «Трубами», лавочки с крышами, похожие на теремки, – «Гробами». Совсем взрослые и неимоверно классные тусовались на «Стоянке» – первой платной стоянке в посёлке. Тут совсем без фантазии в названии. У бандитов фантазии не бывает.

Мы с подругами были слишком правильными, чтобы сидеть на «Зоне» и «Трубах» по вечерам, слишком маленькими, чтобы проводить время на «Гробах», и слишком законопослушными, чтобы тусоваться на «Стоянке».

Нам с девочками оставалось сидеть на «Трубах» с обеда до вечера, пока остывшую теплотрассу не займут её настоящие владельцы. По-другому прикоснуться к этому большому, пахнущему сигаретами и джин-тоником миру не получалось.

Самое главное в «Трубах» – парни из старших классов, безнадёжные хулиганы и двоечники, которые ходили на уроки с одной тетрадкой для всех предметов, завёрнутой в чёрный полиэтиленовый пакет. Они казались такими же недоступными, как одежда из модного раздела журнала Oops!. Мы смотрели на них издалека, мы старались уйти с «Труб» раньше, чем они туда придут. Чаще всего мы встречались с ними у ворот детского сада, всегда опуская глаза, чтобы не пришлось смотреть в их юные красивые лица и краснеть, сгорая, кажется, от любви.

Мне бабушка рассказывала, что все мужики дураки, а мы – ведьмы. У Наташи бабушки не было, а магические способности были. Она коллекционировала тома Натальи Степановой, которая писала про заклинания, обряды, защиту от анчутки, хохлика и кикиморы. Наташа гадала на кофе, на картах таро (вырезанных из ещё одной книги и приклеенных на картонку), на игральных картах, делала расклады на любовь и объясняла необъяснимые вещи, например, почему он никогда не будет с тобой, тёмной магией, противостоять которой не могла даже она.

Я немного побаивалась Наташу и считала её особенной. Я училась у Наташи магическим обрядам, когда мы сидели у неё в комнате и читали книги. Принести домой томик Натальи Степановой я не могла. Бабушка презирала такую литературу, потому что считала её абсолютно бесполезной, хуже только сочинения Ленина. Поэтому мне приходилось всё заучивать.

Летом между седьмым и восьмым классами мы только и делали, что ходили на речку, сидели на «Трубах» и гадали. Странно, но меня никогда не интересовало, буду ли я богатой. Мне хотелось знать точно и окончательно – любит он меня или нет? Ну ладно, любить не обязательно, но я ему хотя бы нравлюсь?

Наверное, тогда мне никто не нравился по-настоящему, то есть искренне. Я любила парней за компанию с девочками, потому что если парень нравится твоей подруге, это значит, что парень высокого качества. Если какой-то парень нравится только тебе, значит, с ним что-то не так.

На самом деле Наташа колдовала не для того, чтобы однажды оживить швабру и больше никогда в жизни не мыть полы. Её цель была вполне конкретная – Сашка из 10‑го «Б».

Летом птицы прыгают с куста на куст. Летают между цветущими липами и пушистыми тополями. Щебечут о своём. Если что-то им не нравится, они просто улетают. Им не нравится зима, они сбиваются в клин и летят туда, где вода никогда не замерзает. Они летают от лета до лета и переливаются под ярким солнцем, смеясь над девчонками, которые колдуют на любовь хулиганов.

Мама любит напоминать нам с братом, что мы, как и наш отец, – Овны. Она постоянно напоминает: «Звёзды сложились не просто так, и ваши дни рождения с разницей в неделю – это знак!» 31 марта родилась я, 8 апреля – брат, 16 – отец. По восточному календарю мы с отцом Драконы, брат – Петух. У мамы же день рождения в феврале, и она Володей и Обезьяна. По мнению мамы, это что-то да значит, по моему мнению – в гороскоп стоит верить, только если он обещает что-то хорошее.

Несколько лет назад мама заказала у своей знакомой наши с братом натальные карты. Моя карта показала, что я буду богатой и знаменитой, там ещё были какие-то подробности, но их я не запомнила. В целом, когда ты богатая и знаменитая, этого достаточно. У брата в натальной карте тоже значился большой успех. Но деньги и слава не могли с нами случиться просто так, нужно было выполнить главное условие – мы оба должны переехать подальше от дома. Маме было приятно, что она родила двух потенциально успешных детей, но условие, при котором мы состоимся как личности, её не устраивало. Брат рассказывал, что когда мама пришла от астролога, она очень возмущалась, бубня себе под нос: «Ну что значит Энгельс – энергетическая яма?! Это наш дом!»

Мне не нужны были никакие предсказания, чтобы уехать из посёлка. Я не хотела пригодиться там, где родилась, не хотела работать на заводе, выходить замуж в двадцать лет и сразу рожать детей. Посёлок был для меня местом, где говорят: «Здесь ничего твоего нет» или «Пока ты здесь живёшь – подчиняешься нашим правилам». Поэтому единственным способом жить так, как хочется мне, было уехать.

Мне же хотелось чего-то такого, чего в посёлке не было. Единственное, что меня привлекало в том месте, где я выросла и жила, – дорога, по которой из посёлка можно было уехать. Я любила ездить на автобусе, меня это успокаивало. Во время ежедневных поездок в город можно было слушать «АукцЫон», смотреть в окно, размышлять и записывать всё в заметки телефона. Дорога давала мне свободу от бабушкиного контроля, от необходимости поддерживать разговор с подругами и от ощущения, что меня, как прабабушку Люсинду Николсон, заперли в комнате и никогда не откроют дверь.

Наташка спросила меня: «Когда тебя теперь заставят дёргать в саду траву?», – я не знала, потому что я такое старалась у бабушки не спрашивать: вдруг она забыла, а тут я с напоминанием. Наташку эта неопределённость не устраивала, ей нужна была точная дата. «Тебе зачем?» – я ответила вопросом на вопрос, точно так же, как любила делать Наташка. «Мне нужно яблоко, принесёшь?» – сказала она. «Я принесу, если ты скажешь зачем!» – я не хотела уступать Наташке. Она набрала воздуха в лёгкие, выставила нижнюю губу и выдохнула так сильно, что вверх подскочила её чёлка, а потом ответила: «Яблоки обладают приворотной силой!» Вот это был уже другой разговор. Я подумала, что пойти вечером с бабушкой в сад и дёргать траву в раскоряку не так уж и плохо. Я спросила Наташку, научит ли она меня привороту, если я принесу ей яблок. Она заулыбалась и спросила: «Лёшка, да?» Я ответила, что пока ещё не придумала кто.

Через пару дней мы сидели у Наташи дома перед музыкальным центром, переписывали альбом «Танцев минус» на мою кассету, а потом слушали на репите «Половинку». Перед нами лежали магическая книга, четыре яблока, нож, нитки, листы в клеточку и ручка. Всё колдовство заключалось в том, чтобы написать имя того самого парня на клочке бумаги, положить листок между двумя половинками яблока, перемотать их нитками в особом порядке: сначала по часовой стрелке, следом сверху вниз. Потом яблоки нужно было засушить на подоконнике с помощью энергии солнца и луны, а после того, как они скукожатся, закопать около подъезда мальчика, которого хочешь приворожить.

Я спросила у Наташи, точно ли это сработает, ведь мне нужно было знать наверняка. Я специально напросилась в сад, помогала бабушке, по-тихому засовывала яблоки в карманы. Ведь если бы бабушка увидела, пришлось бы придумывать, зачем они мне нужны, я-то их ненавижу и никогда не ем. «Если ты будешь верить и постоянно об этом думать, то всё получится. Так написано в книге. Книги не врут», – Наташка поправила ореховую прядь волос, которая лезла в лицо и мешала сосредоточиться, а потом уточнила: «Зачем тебе три яблока?» Я ответила, что не смогла выбрать между Лёшей и двумя Стасами. Наташа на это ничего не ответила, только посмотрела с осуждением, как будто она моя старшая сестра и знает, как лучше.

Три яблока лежали на окне дней десять. Хорошо, что моя комната располагалась на солнечной стороне, с двенадцати дня и до самого захода солнца в ней было такое пекло, что магические яблоки быстро сморщились. После того как наши с Наташкой яблоки высохли и потемнели, мы пошли закапывать их во дворах своих жертв. Дальше началось самое сложное – ожидание.

Днём мы сидели на «Трубах», вечером ходили мимо них. Чтобы немного облегчить магии её работу, мы наматывали круги вокруг садика. Ведь если мы не будем показываться на глаза нашим парням как можно чаще, то как же они поймут, что любят нас? Очевидно, если гулять в каком-то другом месте, никакого чуда не произойдёт.

Мы держались месяц. Не проводили никаких ритуалов на любовь, только гадали. Карты врали, как мой брат, который прибил ковёр гвоздями к полу и отрицал, что это сделал он. В сентябре, когда началась школа и наших парней мы стали видеть ещё чаще, стало понятно – яблоки не сработали. Я отказывалась в это верить и постоянно возмущалась: «Как так?! Мы всё сделали правильно!» Наташка отвечала, что замотала и засушила яблоки, как написано в книге, каждый день сидела и думала о Сашке.

Наташа укорила меня, что я написала три имени. «Как магическая сила должна была понять, на кого действовать?» Я ответила, что магия на то и магия, чтобы делать невозможные вещи возможными. Наташа задумалась и начала энергично расчёсывать ногтями прыщ, который вскочил у неё на лбу, и выдала: «Яблоки – туфта! Нам поможет окимоно!» Мне послышалось, что она говорит «кимоно», пришлось переспрашивать. «Ты дура? – Наташка подняла левую бровь, надула губы и, кажется, была очень расстроена, что ей приходится сидеть за партой с настолько глупым человеком. – Ну какое кимоно в „Лотосе“? Ты хоть раз видела, чтобы там кроме сувениров что-то продавали? Окимоно – японские статуэтки. Продавщица сказала, что они исполняют желания, если их об этом просить каждый день».

На выходных мы отпросились у родителей, чтобы съездить на маршрутке в город и купить себе статуэтки, которые исполняют желания. Сначала мы выбрали две одинаковые – змею, обвивающую пень. Но Наташа мне сказала купить другую. «Давай мы не будем её нагружать желаниями! Вдруг она исполняет только за одного!» Пришлось выбирать что-то ещё. Продавщица достала из‑за прилавка мятый целлофановый пакет с бумажками, что-то там долго искала, а потом выдала мне бабку, примотанную к листку канцелярской резинкой. Это была Фея Луны – старая резная бабка с веером в руках. Фея Луны лучше, чем змея. Я это точно знала, но Наташке об этом решила не говорить, потому что, если бы это звучало хоть сколько-то убедительно, мне пришлось бы с ней меняться.

Когда мы приехали домой, был почти вечер. Бабушка сказала, что я и так весь выходной шаталась не пойми где, поэтому никаких гуляний мне сегодня не будет. Я не стала с ней спорить, потому что на улицу идти мне не очень хотелось. Были дела поважнее – загадать желание.

Я поставила свою Фею Луны на стол, закрыла глаза и попыталась понять, чего же я действительно хочу. Сначала все желания крутились вокруг парней. Влюбить в себя Лёшку, потом одного Стаса, следом второго. Может быть, неплохо также попросить у Феи, чтобы в меня влюбился Сашка из 10‑го «Б». Да, это парень подруги, но это же колдовство.

Потом, когда кандидаты кончились, я поняла, что есть желание, которое, исполнившись, решит все мои проблемы, – лифчик. У этой мечты одни плюсы – если у меня вырастет грудь, мне не нужно будет умолять магические силы о любви. Всем нравятся девушки с большой грудью. Хоть с какой-то грудью. Я читала про это в журнале, я знала, как одну нашу одноклассницу дразнят доской, я была уверена – грудь станет моей магической силой.

Каждый вечер перед сном в течение месяца я сжимала в руках Фею Луны и твердила про себя: «Пусть у меня вырастет грудь. Пожалуйста, пожалуйста!!!» Наташа тем временем продолжала упрашивать свою змеюку о любви. Ещё она узнала, что Сашка ходит по утрам на секцию тхэквондо в спортклубе, и решила записаться на то же время в танцевальную шоу-группу «Блэкдэнс». Я тоже хотела ходить с Наташей на танцы, но бабушка сказала, что последнее занятие в жизни приличной девушки – учиться закидывать ноги за уши, а потом добавила: «Тем более это не спортклуб, а сборище уголовников!» Я не знаю, сработала змеиная магия или нет, но Сашка начал здороваться с Наташей. После этого сидеть за одной партой с ней стало невыносимо, каждый урок она твердила только одно: «Сегодня он со мной поздоровался по-необычному».

Я же каждое утро после пробуждения бежала к зеркалу, задирала пижаму, смотрела на своё тело и понимала, что за ночь ничего не выросло. Фея Луны как будто не подходила к телефону, ей не передавали, что я звонила.

В августе у бабушки Люси случился инсульт. Её парализовало, она лежала на своей кровати, не приходя в сознание. Я боялась её большого тела, которое покидала жизнь. Она была для меня как Дух Помоек Миядзаки: огромное существо, которое не остановится ни перед чем, чтобы запихнуть в себя ещё одну душу.

На третий день терапевтка, наблюдавшая бабушку Люсю, сказала: «Готовьтесь». Это очень странная фраза, подумала я тогда, потому что к смерти нельзя быть готовым. На следующий день бабушка Люся умерла.

Я помню, как пришла к Каринке и начала хохотать. Каринка сказала, что я сумасшедшая, потому что у меня умерла прабабушка, а я вместо этого смеюсь, а не плачу. Мне было стыдно, но я не могла сдержать хохот, который зарождался где-то внизу живота и с грохотом выходил из горла. Я смеялась и смеялась, у меня была истерика.

Мне было сложно поверить, что бабушка Люся, моя Люсинда Николсон, взяла и умерла. Как она могла так просто кончиться, в ней же было целых двести килограммов.

Когда я пришла от подружки, дверь в комнату бабушки Люси была, как обычно, закрыта. Только заперлась там не живая прабабушка, а мёртвая.

Бабушка не хотела жить в квартире с мёртвой свекровью три дня. Поэтому на следующий день в квартиру пришли четыре огромных мужика, подняли гроб с бабушкой Люсей на плечи и унесли во двор. Там она постояла немного на заранее приготовленных табуретках, а потом поехала в новый дом, где её тоже заперли, теперь уже навсегда-навсегда.

К сороковому дню бабушки Люси из Сочи приехал её младший сын со своей женой. Дедушкин брат, как говорила бабушка, пошёл конституцией в мать. То есть был двухметровым и двухсоткилограммовым человеком. Дядя Юра. Большой седой громкий мужчина. Мог внезапно закричать как ошпаренный, чтобы все испугались, а потом надрывал живот от смеха над тем, как всех надурил. Мог сварить немытую картошку в мундире и съесть её вместе с кожурой. Мог обожраться пельменями из кафе около парка «Ривьера», напиться водки, пойти на море купаться в шторм и потерять во время заплыва свои семейные трусы. Стоять по пояс в море, пока волны разбиваются о его спину, и ждать, пока ему принесут новые трусы. В эти моменты он был как настоящая скала. Его невысокая худощавая жена тётя Саша называла его Ласточкой, он называл её Ласточкой в ответ. Тётя Саша была камушком, любовью хулигана.

Начало восьмого класса как-то не задалось. Во-первых, Фея Луны не исполнила моё желание и грудь у меня не выросла. Во-вторых, откуда-то из последних строк классного журнала появилась Таня. До восьмого класса её никто не замечал, она была просто Танюшка-Финтифлюшка.

Таня съездила в лагерь с одной из девочек, которая гуляла на «Зоне», а когда вернулась, её приняли в компанию. За лето Таня поднялась на поселковском социальном лифте на девятый этаж (выше зданий на Мясокомбинате не было). Мы с подружками болтались где-то между пятым и шестым.

Таня вылезла и теперь мне не нравилась, это было взаимно. Она завидовала моей джинсовой юбке с разрезом спереди и туфлям на скале, которые я носила с вишнёвыми колготками. Я завидовала Тане, потому что она могла позволить себе курить сигареты, гулять сколько ей влезет, не делать домашку, тусоваться на «Зоне». Мне казалось, что я смогу украсть у неё свободу, а ей казалось, что она тоже сможет у меня что-нибудь стащить. Никто из нас не хотел уступать, тем более сдаваться. Одна должна была обхитрить другую.

Таня оказалась хитрее меня. Забрать мою юбку, мои вишнёвые колготки, мои туфли на скале она не могла, она решила устранить меня чужими руками. Идеальное преступление.

На вторую неделю учебного года Таня пришла к девятиклассницам с «Зоны» и сообщила им, что я говорю про них какие-то гадости. Она сказала, что одна девочка ей сказала, что я обзывала их мразями, шлюхами и тварями. После этого перечисления в моей четырнадцатилетней жизни прибавилось проблем. Девочки решили, что нужно заставить отвечать за базар – то есть потребовать извинений, а в противном случае – избить меня за гаражами или за беседкой детского сада.

На большой перемене ко мне подошла девятиклассница Даша. Даша приехала в посёлок с Сахалина, это же почти как из‑за границы, поэтому она сразу стала крутой и тусовалась на «Зоне». Даша курила «Капитан Блэк», носила лифчик пятого размера и, говорили, сама зажала в углу десятиклассника и поставила ему засос на шее. Рядом с Дашей стояла Таня. Даша посмотрела на меня с презрением и сказала, что через два дня, в среду, забивает мне стрелку за верандой детского сада. Я спросила за что, Даша кивнула в сторону Тани, и та, как по указке, выкрикнула: «А не надо базарить всякое». Я испугалась, но подумала, что они что-то напутали, поэтому снова спросила, что это значит, тут уже ответила Даша: «Пиздеть надо поменьше!», и они обе развернулись и ушли.

Если раньше я только боялась умереть, но до конца не верила, что это может произойти, то после того, как Даша забила мне стрелку, я поняла: мне конец. С адом нас разделяли понедельник, вторник и половина среды. То, что разборки мне назначили на сороковой день со смерти бабушки Люси, добавляло событию символизма. Дух Помоек кружил надо мной, был готов сожрать меня и выплюнуть только мою новую джинсовую юбку с глубоким разрезом.

Даша и Таня идут курить за угол школы, а я иду на математику. Впереди ещё два дня. Плакать от бессилия в это время нельзя. Враг не должен видеть слабость. До конца уроков я оглядываюсь со второй парты на последнюю, за которой сидит Таня, и смотрю на неё не моргая, хмуря свои чёрные брови. Я надеюсь, что смогу сжечь её взглядом, как это делает моя бабушка. Но у бабушки, я напомню, есть железка. Танька в ответ исподтишка показывает мне средний палец и шевелит губами: «Тебе пиздец».

После школы мы, как обычно, с Каринкой и Наташкой идём ко мне домой. Вместо привычного обзвона парней мы сидим на диване и обсуждаем, что можно сделать. Девочки говорят, что у них есть знакомая, у которой есть другая знакомая. И вот у этой знакомой есть подруга, которая всё может разрулить.

Ольга – спортивная блондинка, которая в нашем посёлке что-то вроде Справедливого Суда. Она решает, кому можно дать пизды, а кого простить. Чтобы Ольга помогла, нужно её выцепить на улице и сказать, от кого ты пришла. Потом Ольге нужно описать всю ситуацию и объяснить, что ты не виновата, а тебя хотят отпиздить.

Я не могу заставить себя произнести слово отпиздить или какое-то другое матерное. Но с Ольгой без мата разговаривать нельзя, она понимает только этот язык. Для меня это не вариант, потому что держаться надо уверенно и произнести отпиздить так, будто я говорю это слово по сто раз на день. А я не могу, мне стыдно говорить это слово вслух. Поэтому мне ничего не остаётся, как вступить в бой. Каринка предлагает порепетировать. Я не успеваю опомниться, как лежу на кровати, придавленная Каринкой. Она прижимает меня одной рукой, а второй – дерёт мои волосы. У меня нет сил отбиваться. Кажется, Карина предложила эту репетицию только для того, чтобы отомстить за то, что я попросила бабушку не брать её на работу. Получается, что защиты на стрелке у меня не будет, а защищаться сама я не умею. До разборок остаётся один день.

Во вторник про мою стрелку знает уже вся школа. По крайней мере, мне так кажется. Никто в классе не понимает, можно ли списывать у меня домашку, брать стёрку с запахом клубники или одалживать у меня журнал «Все звёзды». До этого я боялась, что меня вызовут к доске и заставят решать примеры, теперь алгебра не кажется такой страшной. Матеша не может меня убить, унизить и отобрать мои вещи.

По приезде к нам дядя Юра зашёл ко мне в комнату и похлопал меня по спине и сказал: «Не вешай нос, Нюра! Бабушка Люся за нами сверху присмотрит!», обниматься у нас не принято. Мне стало себя жалко, я заплакала. Наверное, он подумал, что это от грусти за бабушку Люсю. На самом деле я плакала от страха за свою душу. Я опять всех обманула, ведь грустно мне не оттого, что бабушка Люся предстала перед богом (или вот-вот это сделает), а потому что завтра у меня стрелка, на которой Даша отделает меня как котлету.

«Отделает как котлету» – что это за выражение такое? Скорее Даша переломит меня через колено, а потом попрыгает сверху, чтобы растоптать. Чтобы совсем ничего от меня не осталось. Потому что Даша – крутая девчонка, а я… А я даже не знаю, кто я.

На стрелку можно, конечно, не ходить, но я могу себе представить, что тогда будет. Она выцепит меня в школе и ударит с размаху, как ударила девочку из соседнего класса. Я упаду, как упала та девочка, а Даша будет бить меня ногами в живот, как била ту девочку. Все, кто в это время будет на этаже, будут стоять вокруг нас с Дашей, как стояли вокруг Даши и той девочки. Кто-то будет смотреть на меня не отрываясь, думая: «Если бьют, значит, за дело», кто-то с азартом выкрикивать: «Давай, давай, врежь ей! Да!», как будто это не настоящая девочка, которая лежит на коричневом школьном полу и корчится от боли, шевеля губами: «Помогите, не надо, больше не надо», а пластилиновый рестлер с MTV. Потом этот круг разорвёт какая-нибудь учительница, всё зависит от этажа, на котором будет драка. Учительница начнёт визжать: «Хватит! Хватит!» Потом Даша всё-таки услышит учительницу и перестанет бить девочку ногами. Дашу отведут к директору, девочку отправят домой. На следующий день Даша придёт в школу и будет хвастать новым приводом. Девочка в школу не придёт. Хвастать ей будет нечем. Теперь эта девочка для всех навсегда будет прокажённой, конченой или шлюхой.

Моя стрелка назначена на 19:00, в 17:00 поминальный ужин. За столом сидят дядя Юра и дедушка, они уже опрокидывают стопки одну за одной, а бабушка и жена дяди Юры, тётя Саша, носят с кухни еду. Вот-вот должны прийти мама с братом и папа. Дедушка и дядя Юра смотрят друг другу в глаза, и один брат отражается в другом. Хотя они ни капли не похожи. Дядя Юра, как всегда внезапно, начинает читать стихи:

Потом кричит бессмысленное ААААА, проводит ладонями по седым кудрям, медленно поднимает рюмку, подносит к губам и выпивает одним глотком. Я смотрю на дядю Юру и думаю о том, почему я его называю дядей, если на самом деле он мне дедушка.

В нашей семье всегда ели быстро. Обычно это играло мне на руку: застолье закончилось, можно уходить в комнату и не испытывать неловкость за то, что бабушка подтрунивает над отцом. Но в этот раз мне хочется, чтобы ужин не заканчивался, бабушка бы подкалывала отца и деда, дядя Юра читал стихи, а тётя Саша, выхватывала из его руки рюмку со словами: «Ласточка, тебе хватит». Дядя Юра возвращал себе водку, говорил: «Мамик, не лезь!», – и продолжал читать стихи. Дядя Юра – это Громозека из «Тайны Третьей планеты». Я начинаю думать, что было бы здорово прийти с ним на стрелку, чтобы он просто закричал как резаный и все разбежались. Но приходить на разборки с шестидесятитрёхлетним двухметровым дедом не лучшее решение. Старшим нельзя рассказывать про стрелки, тем более приходить на них с родственниками. Так можно навечно стать гнидой.

В 18:30 я встаю из‑за стола и говорю, что иду на улицу. Я специально не предупреждала бабушку, что пойду гулять, потому что надеялась: она меня не отпустит и как обычно скажет: «Мы только сели, а ты уже хвост намылила!» Но бабушка в этот раз добрее, чем обычно, наверное, потому что у нас в гостях Юрик.

В 18:40 за мной заходят девочки. Мы выходим из подъезда и идём в сторону базара. Ворота детского сада закрываются в 18:00, поэтому мы пролезаем в дырку в заборе. Мы подходим к месту стрелки, я вижу не только Дашу, Таню и других крутых девчонок с «Зоны», но и весь наш класс, даже Лёшку, Стаса и Сашку, которых мы привораживали яблоками. Ощущение такое, что на нашу стрелку собрался целый посёлок. «На концерты Бритни Спирс приходит меньше людей», – говорю я Наташке и смеюсь. Мне страшно.

Даша видит меня, сплёвывает и кричит: «Всё-таки пришла, бля!» Все начинают гудеть, мне тоже хочется сплюнуть, но рот сухой. Я встаю напротив Даши и дрожащим голосом говорю: «И зачем ты меня позвала?» Она смеётся, снова плюёт, достаёт из заднего кармана пачку яблочного Kiss, вытаскивает сигарету, вставляет её в рот, достаёт зажигалку, щурится, прикуривает, снова щурится, затягивается сигаретой, выдыхает дым мне в лицо и говорит: «А ты сама догадайся».

Я говорю, что не знаю, она говорит, что я знаю, я снова говорю, что не знаю, а она снова говорит, что я знаю.

И я на самом деле знаю. Даша, ты забила мне стрелку. Танины сплетни – просто повод, а ты считаешь, что я слишком выёбываюсь. То есть бабушка покупает мне новые вещи чаще, чем тебе и другим девочкам. Ещё я на самом деле не хочу гулять на «Зоне», потому что считаю это слишком тупым занятием, но так как все мои подружки хотят там оказаться, я стремлюсь на «Зону» за компанию. И я не считаю тебя авторитетом, как и любую другую девочку. У меня есть один авторитет – моя бабушка. И если я захочу, она сделает так, что у вас снова будет привод, а может, и не один. И мальчики твои мне на самом деле не нравятся. Мне просто хочется нравиться им. Я ищу их внимания, потому что считаю нечестным, что оно достаётся тебе, таким, как ты.

Но я так никогда не скажу. Ни Даше, ни кому-то ещё, даже себе. Даша начинает заводиться, она толкает меня. Не в полную силу, я могу устоять на ногах. Она толкает ещё раз и кричит: «Вставай на колени и проси прощения!» Меня пробивает дрожь. Я знаю, если я подчинюсь её словам, она не остановится никогда – ни завтра, ни послезавтра, ни через месяц. Она будет шпынять меня, я стану прокажённой. Ту, которая дала себя отпиздить, запишут в лохушки навсегда. Тело твердеет, Даша продолжает кричать: «Вставай, сука!», а я, сжав челюсти, говорю: «Нет». В ответ на очередной приказ просто молчу.

Я не знаю, сколько проходит времени. Может быть, минута, а может быть, час. Я не замечаю никого вокруг, в том числе Ольгу, которая вырастает у меня за спиной. Кто её позвал, почему она решила за меня заступиться? Ольга, высокая блондинка, стриженная под горшок, в спортивном костюме с тремя полосками. Она похожа на ангела – почти всесильная и такая же нелогичная.

Ольга низким голосом говорит: «Хватит!», – и Даша перестаёт меня толкать. Потом Ольга говорит, что за меня её кто-то попросил, и она этому человеку верит, а это значит, разборки можно заканчивать. Ольга кричит всем: «Можете уёбывать!», разворачивается к Даше и стреляет сигарету. Я спрашиваю, можно ли мне идти, Ольга без всякого интереса говорит: «Пиздуй в свою деревню».

Мои родители поженились в августе 1987 года, когда дедушкин отец, муж бабушки Люси, медленно умирал от рака. Бабушка говорила: «Уходят старые, на их место приходят новые». Получается, что на место своего прадеда в мир решила прийти я.

Кто пришёл в мир после смерти бабушки Люси? Может быть, её смерть закрыла ту историю, которая началась свадьбой родителей? Или открыла какую-то другую.

Какая у тебя мечта, Фёдорова?

Роман написать? А про что? Про любовь, да? Любовь спасёт мир, Фёдорова? Да? Обещаешь?

В 88‑м родилась? Точно? 31 марта, говоришь?