...«Я так же жила без призора, тоскуя, как дикий цветок на болоте... Была в мастерской моя мать на работе... Мы близки! За это, мой брат по страданью, тебя беззаветно люблю я!..»1. Такими строками оканчивается одно из весьма известных стихотворений Ады Негри — «Уличный мальчик» (Birichino di strada), проникнутое необыкновенно теплым, участливым отношением к судьбе детей из пролетарской среды, которые нередко вырастают заброшенными, не знающими ласки, лишенными ухода, потому что их родителям, удрученным с утра до вечера непосильною работою, поневоле приходится иногда оставлять их целыми днями на произвол судьбы.

Много истинно гуманных, дышащих сочувствием пролетариату и жаждою социальной справедливости рассказов и стихотворений найдется в современной итальянской литературе, вообще довольно чутко откликающейся, в лице наиболее отзывчивых своих представителей, на все нужды и запросы трудящегося класса, поставленного в иных частях Италии в особенно ужасные, гибельные условия... Достаточно вспомнить написанные частью на литературном итальянском языке, частью на различных диалектах стихотворения Сальвадоре ди Джакомо, Джованни Чезарео, Фучини, Бачелли и мн. других поэтов, переносящих нас в бедные, нездоровые, густо заселенные кварталы, воссоздающих быт фабричного люда, последствия забастовки, положение безработных, делающих иногда местом действия тюрьму, больницу, таверну, лотерейный зал или жалкую хижину крестьянина2.

В иных случаях современные итальянские поэты изображают и участь детей, выносящих голод, лишения, болезни, чахнущих и увядающих в тисках суровой, безрадостной доли, которая способна рано заглушить все истинно детское, непосредственное, бодрое в их молодых душах... Здесь невольно вспоминается, напр., стихотворение Пасколи «Покинутый» (L’abbandonato), где описывается грустная агония ребенка, который умирает, совершенно одинокий, в тесной и душной мансарде, и тщетно молит перед смертью о куске хлеба, в то время как за окном разражается гроза, и жалкая каморка утопает в зловещем мраке. Такие стихотворения могут быть смело поставлены рядом с лучшими созданиями других европейских литератур, изображающими страдания детей!

Но никто из итальянских поэтов наших дней не производит на читателя столь сильного впечатления своим заступничеством за неудачников и пасынков жизни и обрисовкою печальной участи голодных или заброшенных детей, как Ада Негри, которая своими не особенно многочисленными, но яркими и правдивыми стихотворениями заинтересовала и увлекла всю европейскую публику, включая сюда шведских, венгерских, русских и армянских читателей. Независимо от ее безусловного дарования, которое как нельзя более подходит к разработке подобных тем, в данном случае, несомненно, играет большую роль то обстоятельство, что Ада Негри сама является представительницей того мира, чьи интересы она хочет отстаивать, что не от общих мест, не во имя отвлеченных принципов, не на основании сведений, почерпнутых из книг или газет, а всецело опираясь на свой собственный опыт, говорит она о лишениях, несправедливостях и вопиющем неравенстве!

Демократическая окраска ее поэзии является вполне естественным результатом ее жизни, прежде всего — ее детских лет, протекших далеко не безмятежно... Она с большим правом, чем многие другие итальянские авторы наших дней, могла назвать заброшенного, подвергающегося всем опасностям и соблазнам уличного мальчика «своим братом по страданию»... Про Аду Негри часто говорили, что она, в полном смысле слова, дитя народа, — и это совершенно справедливо! Она родилась в семье пролетария, крестьянина, не имевшего своей собственности, нанимавшегося в работники к другим, более зажиточным поселянам или же к городским жителям; мать поэтессы должна была служить на фабрике, изнуряя себя работою, чтобы только поддержать хоть несколько благосостояние близких, точнее — избавить их от нищеты и голода, поневоле оставляя без присмотра свою дочь...

Отец Ады Негри умер в такое время, когда она была еще совершенно маленькою, — умер в миланской больнице, вдали от родных, на руках посторонних, безучастных людей. Будущая поэтесса не могла, конечно, сохранить его образ в своей памяти, но она всегда относилась к нему с большою нежностью и симпатией, видя в нем не только своего отца, но и типичного представителя того мира обездоленных и угнетенных, которому она решила посвятить свое дарование, — честного труженика, изведавшего в жизни только лишения и тревоги...

Посетив впоследствии ту больницу, где умер ее отец, Ада Негри написала прочувствованное стихотворение «В больнице», красноречиво указывающее на ее теплое, участливое отношение к судьбе близкого ей человека, которому не удалось стать свидетелем ее первых шагов на литературном поприще и первых попыток бороться с невзгодами жизни, трудиться, не зная усталости.

«Здесь вот, направо, в глубине палаты, на больничной койке № 20, — как раз она сегодня не занята, — на этой самой вот подушке умер отец мой!.. В то время я еще лежала в колыбели беспомощной, слабой малюткой, поэтому-то и не помню, ничего не помню о нем, об отце моем, боготворившем меня и в предсмертных муках проливавшем, при мысли обо мне, горькие слезы... О, отец мой, которого я не знала,— слышишь ли ты мой призыв? Та малютка, которую ты покинул на стужу, суровый ветер и несчастье, выросла, много вынесла и трудилась, — и часто плакала, вспоминая о тебе»3.

Что касается матери Ады Негри, честной, неутомимой, горячо любившей свою дочь труженицы, которая впоследствии получила все же возможность, благодаря поддержке со стороны юной поэтессы зажить несколько более спокойною и обеспеченною жизнью, то ее образ, несомненно, отразился до известной степени в стихотворении «Мать-работница» (Madre operaia), одном из тех произведений, в которых особенно определенно сказалось сочувствие Ады Негри трудящемуся, классу, ее любовь к скромным, незаметным людям, которые иногда совершают подвиги героизма и самоотвержения, остающиеся неизвестными посторонним лицам... Изнуренная работою мать, которая изо дня в день тянет ту же лямку и не допускает мысли об отдыхе, потому что она хочет дать образование сыну и твердо верит в его счастливую будущность, во многом напоминает ту незаметную, почти необразованную женщину, которая долгие годы трудилась на фабрике в городе Лоди, чтобы только дать образование своей любимой Аде, уже подававшей блестящие надежды...

«На прядильной фабрике, — так начинается это стихотворение, — где резкий шум оглашает высокие своды, и среди скрипучих колес истощается сила тысячи женщин, там изнуряет она себя работою уже в течение трех пятилетий... Ее нервная рука быстро двигается, руководя челноком. Громкие, оглушительные звуки той грозы, которая грохочет кругом нее, как будто не потрясают ее... Она так утомлена бывает подчас, — да, так утомлена и ослаблена!.. Что, если она когда-нибудь заболеет и ей, несчастной, не придется более вернуться на свое место? Нет, этого не должно случиться, не может случиться! Ее сын, единственный предмет ее гордости, скрашивающий ей нужду, сын, на высоком, задумчивом челе которого она угадывает печать гения, еще учится. И вот, она работает на фабрике; капля за каплей будет она истощать свою жизнь и, ослабевшая, изнуренная, будет жертвовать собою. Она принесет в жертву свою дрожащую, холодную старость, как некогда — свои молодые годы; отдаст для этого свое здоровье, отраду, доставляемую отдыхом (святая труженица!); но сын ее будет учиться!.. В будущем его увидят великим, всеми уважаемым человеком, и фортуна обовьет его черные волосы золотым или лавровым венком!..»

Когда впоследствии Ада Негри вспоминала свое детство, ей прежде всего должны были приходить на память черные дни, проведенные без хлеба, в тревожном ожидании того, что будет завтра, или в разлуке с матерью, уходившей из дому на целый день. Ей пришлось изведать на себе то преждевременное знакомство с тяжелыми, трагическими сторонами жизни, которое неоднократно изображали французские и немецкие романисты, обрисовывавшие печальную судьбу детей, никогда не знавших настоящего детства. Но образ матери навсегда остался в душе Ады Негри необыкновенно привлекательным и симпатичным; его точно окружает лучезарный ореол; он скрашивает поэтессе воспоминания о заре ее жизни, помогая ей относиться иногда не только без враждебного чувства, но даже с известною нежностью, к той поре, которая, в сущности, должна была убить в ней любовь к жизни, отравить прелесть ее первых грез...

В стихотворении «Я снова вижу вас...» Ада Негри с большою искренностью и душевною теплотою рассказывает о своем возвращении в тот скромный домик, где протекло ее детство, о том впечатлении, какое произвел на нее вид хорошо знакомых предметов, напоминавших ей о многих эпизодах прошлого. Вся эта обстановка, почти не изменившаяся за это время, — даже ее детские игрушки и маленькая кровать, на которой она спала, бережно сохраняются любящею матерью, — приводит ей на память ту пору, когда она еще не покидала этого домика, когда все было впереди, и столько мечтаний и порывов вдохновляло молодую, восторженную душу... И она посвящает две прочувствованных строфы своей матери, выражая пожелание, чтобы с этих пор они уже больше не расставались, и добрая женщина сделалась поверенною тайн, забот и надежд своей молодой, но уже разочаровавшейся во многом дочери...

Таким образом, воспоминания о минувших годах, отнюдь не безмятежных, с течением времени утратили для Ады Негри элемент горечи и раздражения, как это часто случается, когда человек вспоминает на известном отдалении о том, что когда-то огорчало и возмущало его, но теперь уже не может волновать его в такой степени, как прежде, и уже не кажется ему таким ужасным, каким представлялось раньше.

Но, если о своей собственной участи в пору детства поэтесса впоследствии могла говорить уже без всякого озлобления, воскрешая даже в своей памяти отдельные примиряющие, трогательные эпизоды и детали (отметим кстати ее стихотворение «Древний храм», в котором она вспоминает, как звуки органа в старинном, величественном храме когда-то растрогивали и потрясали ее детскую душу, желавшую молиться, верить и мечтать о будущем), то никогда не признала она нормальным и допустимым, чтобы другие дети проходили через то, что пришлось вынести ей самой! Напротив, у нее сложилось твердое убеждение, что следует стремиться к такому строю, при котором не будет голодных, заброшенных и тоскующих детей и рождение ребенка перестанет быть для его отца и матери, прежде всего, источником новых лишений, невзгод или изнурительной работы...

Если Ада Негри знала и по личному опыту, как живут дети, принадлежащие к пролетарским семьям, то с детским миром и всеми его отличительными особенностями ей пришлось, сверх того, близко ознакомиться и в ту пору, когда она сделалась — еще совершенно молоденькая, неопытная, мало подготовленная к такого рода деятельности, — народною учительницею в отдаленном от больших центров селе. Несколько десятков крестьянских мальчиков и девочек, с которыми ей пришлось иметь дело в этой сельской школе, помогли ей лишний раз заглянуть в детскую душу, доставили ей богатый материал для наблюдений и оценок. Вынося и в эту пору своей жизни если не прямо нужду, то все же лишения, так как она считала своим нравственным долгом помогать матери, подобно тому, как раньше та давала ей своим трудом возможность получать образование, Ада Негри все же, видимо, вкладывала свою душу в дело воспитания крестьянских детей. У нее есть стихотворение «Учительница», в котором, несомненно, много автобиографического; оно заканчивается печальною развязкою — смертью народной учительницы на своем посту; охваченная уже в ту пору пессимизмом, молодая девушка как бы предрекала себе эту участь, не зная, как сложится дальше ее жизнь.

В стихотворении говорится о сельской учительнице, которая «все детям отдает: и знания, и силы», живет в маленькой, холодной каморке, терпеливо переносит свою долю, но чувствует, как здоровье и бодрость постепенно изменяют ей. Автору невольно приходит в голову, что, быть может, именно в этой самой каморке она умрет, так и не изведав личного счастья, думая в момент разлуки с жизнью только о судьбе подрастающего поколения:

Впечатления детских лет, в соединении с тем, что она подметила в детском мире, занимаясь обучением крестьянских детей, естественно, должны были положить отпечаток на поэзию Ады Негри. Общий колорит этой поэзии достаточно известен нашей публике, благодаря многочисленным русским переводам произведений итальянской поэтессы; любовью к детям и сочувствием их участи далеко не исчерпывается, конечно, идейное содержание творчества Ады Негри, частью носящего чисто личный, субъективный, лирический характер, омраченного дымкою преждевременной тоски и пессимизма, частью заключающего в себе протест против социального неравенства и угнетения сильным слабого. Но защита детей, сетования при виде их преждевременного знакомства с жизнью, деморализации или хронических голодовок, все это является, тем не менее, весьма важным мотивом творчества автора «Fatalita».

Наконец, в новейшем цикле стихотворений Ады Негри, «Maternita», детям и их участи отведено первое место, — и это одно уже дает нам право рассматривать ее поэзию под совершенно особым углом зрения: как отражение судьбы «маленьких граждан будущего», печально начинающих свою жизнь, быть может, обреченных и впоследствии выносить только лишения и невзгоды, тщетно мечтая о той поре, когда не будет на свете «ни бескрестных могил, ни рабов, ни нужды, беспросветной, мертвящей нужды, ни меча, ни позорных столбов»...

«Я оплакиваю участь дрожащих, утомленных стариков, людей не имеющих хлеба; я плачу над хрупкими, худыми детьми, над тысячью никому неведомых страданий»... Так говорит Ада Негри в стихотворении «Без имени» (Senza nome). Немного выше она заявляет, что, наоборот, чувствует желание смеяться, — в виде протеста, — когда на пороге ее жилища появляется Несчастье, или когда она видит себя покинутою, гонимою, лишенною всякой отрады и утешения!.. Этот плач над «хрупкими, худыми детьми» придает своеобразную окраску многим стихотворениям Ады Негри.

Мы уже упоминали выше об ее «Уличном мальчике»; поэтесса изображает его красивым, ловким, предприимчивым, смелым, но отнюдь не хочет идеализировать его: она расскажет нам о том, что он уже, в значительной степени, деморализован, способен при случае бросить камнем в попавшуюся ему навстречу жалкую собаку или даже совершить мелкую кражу... Весьма возможно, что отец его сидит в тюрьме, мать целые дни проводит на фабрике, а он оставлен без всякого присмотра, рискует бесповоротно развратиться, не слыша ни от кого ласкового слова и доброго совета... Что выйдет из него впоследствии? выработается ли из него все же честный, неутомимый труженик, или отсутствие всякого воспитания приведет его с течением времени в тюрьму или на каторгу?..

Но, какие бы отрицательные, даже отталкивающие стороны ни сказывались у этого способного, бойкого мальчугана, поэтесса относится к нему с большим сочувствием и состраданием; она хотела бы прижать его голову к своей груди, приласкать, утешить его, поделиться с ним своими собственными невзгодами и воспоминаниями о печально проведенном детстве...

Сходная мысль отразилась и в весьма содержательном стихотворении, заглавием которого являются евангельские слова «Sinito parvulos»... Здесь Ада Негри выражает желание заменить мать какому-нибудь несчастному, заброшенному ребенку, в иных отношениях напоминающему «уличного мальчика», но свободному от его отрицательных, грубых черт. Ей хотелось бы передать этому ребенку все свои думы, мечты, верования, любовь к людям, приучить его к труду, подготовить к борьбе и отстаиванию своих прав. Если ей удастся сделать из него хорошего человека, она будет считать себя глубоко счастливою... Пусть же сбудется ее мечта, пусть явится возможность хоть в единичном, частном случае обнаружить на деле свою любовь к детям и сочувствие их участи!

В иных случаях Ада Негри не ограничивается выражением пожелания, чтобы ей удалось воспитать и подготовить к жизни чужого ребенка, привив ему свои взгляды и заветные идеалы: подчас в ней пробуждается «материнский инстинкт» (так и озаглавлено одно из ее стихотворений), потребность иметь своего собственного ребенка, вложить в его воспитание всю свою душу и добиться того, чтобы из него вышел честный труженик и боец за общее дело. Пышный расцвет материнского чувства, с которым мы встречаемся в новейшем сборнике стихотворений Ады Негри «Maternita», несомненно, был до известной степени подготовлен такого рода произведениями. К той же категории относится стихотворение «Сын», в котором поэтесса выражает надежду, что ее сын унаследует лучшие стремления и мечты матери, добьется заветной цели, которой ей самой не удалось достигнуть, будет стремиться к знанию, обнаружит истинное величие духа.

Вот еще несколько отголосков детского мира, взятых наудачу из сборников «Fatalita» и «Tempeste» и по большей части носящих не только мрачный, но прямо трагический характер. Вот несчастная вдова сидит в своей хижине, окруженная другими женщинами, но, повидимому, не обращая внимания ни на этих женщин, ни даже на своих детей, которые инстинктивно жмутся к ней.

Убитая горем, бледная, как бы не сознающая того, что происходит кругом, она думает о своем муже, которого только что лишилась: он утонул в реке, став жертвою несчастного случая. Семья потеряла своего кормильца, трудившегося в поте лица, не щадившего своих сил, чтобы только дать жене и детям возможность жить более или менее сносно, не страшась голодной смерти.

Что будет теперь с детьми? как спасти их от нищеты и гибели? Все эти мысли невольно проносятся в уме несчастной женщины в ту самую минуту, когда ей хотелось бы всецело отдаться своему горю, думать только о любимом человеке, которого она лишилась... Она чувствует, что теперь ей придется поддерживать своим трудом осиротевшую семью, брать самую тяжелую, изнурительную работу, чтобы только не дать своим детям умереть с голоду... В это время подходит тот час, когда нужно укладывать спать самого маленького ребенка; машинально поднимается с своего места грустная вдова и, произнося слова молитвы, кладет дитя в колыбель, по прежнему мрачная, подавленная горем, точно умершая для всего мира («La vedova»)...

Вот другая картина, в своем роде — не менее трагичная. В жалкой, окутанной мраком хижине, где все дышит бедностью и горем, лежит на полу тело рабочего, погибшего в цвете лет, в такую пору, когда он мог еще трудиться, выносить борьбу, поддерживать благосостояние семьи. Его жена, убитая своим несчастьем, даже не плачет, — до такой степени велики ее нравственные терзания! Но в той же хижине, возле безмолвного трупа и застывшей в немом отчаянии женщины, находится маленькое, ни в чем неповинное существо, которому, однако, придется, быть может, вынести много тяжелого и мучительного: это — крошечный ребенок умершего рабочего, который совершенно не понимает, конечно, что произошло, и беспечно смеется или разговаривает сам с собою — в этой страшной комнате, где все говорит о смерти, горе и нужде...

И в уме Ады Негри невольно зарождается та мысль, которая обыкновенно приходит ей в голову в подобных случаях: что будет с этим мальчиком, сыном пролетария, преждевременно скошенного смертью и невольно оставившего жену и детей на произвол судьбы? Выйдет ли из него крестьянин, работающий на своей пашне или на рисовых плантациях, где воздух заражен зловредными испарениями, вызывающими гибельную лихорадку? Примет ли он участие в борьбе слабых с сильными, отстаивая интересы рабочего класса, ведя своих братьев на бой с отживающим порядком вещей, стремясь к лучшему будущему, чего бы это ни стоило?.. Все эти вопросы точно замирают в сумрачной, холодной, словно предвещающей беду атмосфере той жалкой, утопающей во мраке хижины, где только что «апостол труда и терпенья, честный рабочий почил» («Наследник»)...

Наконец, в стихотворении «Рождение» описано появление на свет Божий ребенка, очевидно — внебрачного, в неприветливой, казенной обстановке тюремной больницы, где принуждена разрешиться от бремени его мать, загнанная несчастно сложившейся судьбою в эти мрачные, зловещие стены. Жалкий, слабый, точно молящий крик новорожденного оглашает больничную палату; вначале кажется, что он не выживет, что смерть похитит его при самом начале его жизни, быть может, избавив его этим от грозящих в будущем нищеты и позора... Но материнский инстинкт в особенно горячей, страстной форме пробуждается у отвергнутой обществом женщины; она крепко прижимает к своей груди маленькое, беззащитное существо, обязанное ей жизнью, словно желая защитить его от угроз неумолимой смерти, и в эту минуту ее лицо получает кроткое, просветленное выражение...

Так отражается в двух наиболее известных сборниках стихотворений Ады Негри ее любовь к детям, в особенности — сочувствие тем из них, которые лишаются близких, голодают, видят дурной пример, преждевременно плачут не детскими слезами.

К отмеченным нами стихотворениям можно было бы прибавить и некоторые другие, наприм., «Предсказание» (Vaticinio), «Без ритма», но думается, что сгруппированные выше факты достаточно красноречиво характеризуют отношение итальянской поэтессы к детскому миру. Можно смело сказать, что она свято исполнила завет несчастной, чахоточной женщины, — о которой говорится в стихотворении «Без ритма», — молодой, красивой матери, сознающей, что роковая развязка и разлука с любимым ребенком близка, изливающей свою скорбь в трогательных, хватающих за душу звуках рояля и призывающей юную поэтессу, хотя она одинока и не одарена властным словом, выступить на защиту тех, кто страдает, сделаться другом и покровительницей всех осиротевших...

Между появлением сборника «Tempeste» и новейшей книги Ады Негри — «Maternita» прошло лет восемь, в течение которых все ее почитатели с нетерпением ожидали выхода в свет нового произведения талантливой писательницы, успевшей за это время приобрести общеевропейскую известность. Иные испытывали при этом некоторую тревогу, опасаясь не встретить в новом томе стихотворений любимой поэтессы тех боевых, идейных мотивов и ярко выраженных демократических тенденций, которые придавали такую своеобразную и глубоко симпатичную окраску прежним ее произведениям. Эти опасения в значительной степени вызваны были тем фактом, что Ада Негри, проведшая, как мы видели, свое детство и раннюю молодость в очень стесненных обстоятельствах, которые помогли ей на опыте изучить всю тяжесть доли пролетария, впоследствии вышла замуж за одного богатого миланского фабриканта и получила возможность зажить совершенно по-другому.

«Замужество умиротворило ее, — писал в 1898 году Жан Дорни. — Теперь у нее, конечно, есть досуг для саморазвития, для изучения древних писателей, тщательной отделки своего стиля, изгнания из него всех неподходящих выражений, излишних эпитетов, неточных обозначений, портивших даже лучшие страницы ее первых двух книг... Ее друзья утверждают, что она готовит новый том стихов, который будет озаглавлен «Maternita»; конечно, теперь она уже не будет давать своим книгам таких названий, как «Fatalita», «Tempeste» и т. п. Очень возможно, что результатом этого превращения будут произведения более совершенные по форме; но позволительно сомневаться в том, может ли счастье у семейного очага, обеспеченная, легкая жизнь благотворно повлиять на ту поэтессу, которая когда-то восклицала с такою гордостью: «Я избрана судьбой, чтобы выносить страданье...»6.

Если Дорни, при всем его увлечении творчеством Ады Негри, допускал все же, что она может изменить своим прежним идеалам и пойти по совершенно другой дороге, обращая отныне больше внимания на отделку слога, чем на идейное содержание, то г-жа Ватсон в своей книжке, вышедшей в свет приблизительно через год после работы Дорни, обнаружила, наоборот, веру в то, что итальянская поэтесса, сама испытавшая когда-то столько невзгод и всегда отличавшаяся большою искренностью, не может забыть о прошлом, увлечься «буржуазным довольством», безмятежным, обеспеченным существованием. «Останется ли она и теперь, как прежде, знаменосцем плебейской Италии, будут ли ей, дочери народа, попрежнему милее всего дети народа, сумеет ли она отозваться с прежнею страстностью и воодушевлением на чужое горе и несчастье? Нам кажется, что да, так как душевный ее склад таков, что он навряд ли может измениться!»7.

Вышедший в 1904 году сборник «Maternita», который составлялся довольно медленно, определенно показал, что пессимистические предположения иных критиков отнюдь не были основательны. Ни о каком упадке или вырождении в данном случае не может быть речи. Конечно, не все произведения, вошедшие в состав этой книжки, одинаково хороши; в ней можно отметить отдельные более бледные или мало интересные вещи, без которых сборник, конечно, ничего бы не проиграл (таковы, напр., две вещи на злобу дня: «Сон Драги» и «Королева Наталия»). Но рядом с этим мы встречаем здесь и поразительно сильные, захватывающие стихотворения, которые вполне напоминают лучшие, более ранние образцы ее поэзии. «Буржуазное счастье» не помешало ей сохранить прежнюю отзывчивость к участи трудящегося класса, и в иных случаях она все так же призывает к социальной справедливости, оплакивает тех, кто пал жертвой в борьбе роковой, и мечтает о новой заре, о радостных днях единства и возрождения и о будущем торжестве идеалов братства и свободы... Достаточно вспомнить такие стихотворения, как «Братский привет», «Похороны во время забастовки» и нек. др.

На первом плане в новейшей книге Ады Негри8 мы находим, конечно, материнскую любовь, которая дала заглавие всему сборнику и является отличительною чертой того периода жизни, в который вступила несколько лет тому назад итальянская поэтесса, и раньше, как мы видели, мечтавшая о том, чтобы ей удалось когда-нибудь применить к делу таящийся в душе материнский инстинкт, грустившая при мысли, что у нее «нет ребенка», что ей не суждено, повидимому, изведать ту отраду, которая доступна другим женщинам, всецело отдающимся воспитанию родных детей...

Но материнское чувство, отражающееся в новейших произведениях Ады Негри, не заключает в себе ничего узкого, эгоистического, помогающего забывать о нуждах ближних! Автор «Tempeste» и в этом случае остался верен себе; любовь к своему ребенку не только не делает его равнодушным к судьбе чужих детей, поставленных в самые ненормальные условия, но, напротив, пробуждает чувства солидарности, сострадания и братской любви.

С другой стороны, тщетно стали бы мы искать в стихотворениях, изображающих только отраду материнства, навеянных теми приятными, счастливыми ощущениями, которые пережила поэтесса, сделавшись матерью, чего-либо приторного, слащавого или шаблонного. Есть что-то необыкновенно искреннее, непосредственное, правдивое и задушевное в тоне, каким Ада Негри говорит о своей девочке... В иных случаях естественное чувство радости или умиления омрачается мыслями о том, что будет с ее любимицей впоследствии, когда она выйдет на широкую дорогу жизни, и возле нее уже не будет любящей, заботливой матери, чтобы защитить или утешить ее.

Весьма своеобразны те стихотворения, в которых поэтесса старается передать свои мысли и ощущения в ожидании родов; более чопорные и педантичные критики, быть может, найдут эти вещи слишком смелыми, реальными и откровенными, хотя в них нет ни одной строчки, которая могла бы показаться неприличною и «неудобною», по сто́ит отнестись к подобным стихотворениям вполне беспристрастно, и мы должны будем признать их весьма оригинальными, занимающими совершенно обособленное место в современной европейской поэзии. Особенно своеобразно задумано стихотворение «Dialogo», в котором мы находим беседу молодой женщины с тем существом, которому она вскоре должна дать жизнь; ей представляется, что душа этого ребенка, которому суждено изведать все невзгоды и тревоги, связанные с несовершенною, непрочною и неприглядною земною жизнью, испытывает инстинктивную тоску при мысли о необходимости покинуть те неведомые людям, таинственные сферы, где она носилась до сих пор, не думая о земле... И молодая мать старается утешить своего первенца, который готов укорять ее, убедить его в том, что и на земле он увидит, на ряду с горем, злом, уродством, много привлекательного, приятного, ласкающего взор; пусть же он не страшится того, что она заставит его вскоре изведать светлые и темные стороны земной жизни, которая представляется ему издали такою мрачною, безотрадною, отталкивающею...

Этой беседе с неродившимся еще ребенком, равно как и всем вообще попыткам поэтессы воссоздать мировоззрение и думы беременной женщины, бесспорно, нельзя отказать в оригинальности и смелости замысла... Да и странно было бы ожидать, что из автора «Tempeste» выйдет шаблонная изобразительница детского мира, не свободная от сантиментальности, способная выступать с какими-нибудь идиллиями, создавать милые, симпатичные, но не глубокие и не отличающиеся оригинальностью картинки детской жизни и взаимных отношений родителей и детей!

Но всего ярче отразилось дарование Ады Негри, каким мы знали его до сих пор, в тех стихотворениях ее новейшего цикла, которые посвящены опять участи детей из трудящегося класса, а также их несчастных матерей, изможденных, подавленных нуждой, иногда готовых проклинать свою судьбу и отнюдь не радующихся своему материнству. В подобных случаях Ада Негри, более чем когда-либо, чувствует себя в своей настоящей сфере, и гуманные или боевые мотивы, всегда бывшие одною из отличительных особенностей ее творчества, находят себе новое, подчас не менее сильное и яркое, чем раньше, выражение... Вот несколько примеров ее заступничества за страдающих детей и тех, кто дал им жизнь.

«О, святое детство бедняка, — восклицает в одном случае поэтесса, — я всюду видела тебя страдающим или просящим милостыню... Я видела хрупкое тело, уже отравленное недугом; худые члены, уже израненные побоями; губы, созданные для беззаботного смеха, но раскрывающиеся для издевательства или произнесения неприличных слов; большие невинные глаза, устремленные на бездну порока; трепещущие души, жаждавшие красоты, полные нежности и молодых порывов, но изуродованные гнетом, пропитанные грязью, ненавистью, искаженные, убитые... Священное детство бедняка! я чувствую всеми фибрами моей души твой жалобный стон!.. Он доносится до меня из тесных улиц, дома которых знают историю темных преступлений, от раскаленных печей стеклянного завода, из лавок, гаваней, с больших дорог... из всех мест, где пламенная жизнь детей угнетается, подвергается медленным мучениям и развращается на тысячу ладов, под влиянием рабства и позора...»

В стихотворении «L’abbandonato» (Покинутый) изображена тяжелая, трагическая сцена. Ночью на тесной, грязной улице предместья появляется вдруг фигура неизвестной женщины, несущей какой-то сверток, боязливо оглядывающейся по сторонам и желающей остаться незамеченною. Убедившись в том, что за нею никто не следит, она быстро опускает свою ношу на землю и скрывается, не оборачиваясь, не произнося ни слова... В этом свертке — маленькое, хрупкое существо, явившееся на свет только для того, чтобы страдать, быть всем в тягость и умереть на грязной улице, вдали от матери, которая его бросила на произвол судьбы. Никто из людей не слышит жалобного стона, который доносится из того угла, куда положила свою ношу навсегда скрывшаяся женщина; но Ада Негри заставляет принимать участие в судьбе заброшенного, покинутого ребенка природу и неодушевленные предметы: так, низкое окно одного дома беседует об этом необычайном случае с красноватым пламенем уличного фонаря, ветер, проносящийся над этим мрачным местом, — со звездами и далеким небом...

«Там лежит ребенок, — шепотом говорит перекресток, обращаясь к водосточной трубе, — ребенок умирает на мостовой... Та, которая произвела его на свет, бросила его таким образом в гряз... Почему? Какие жестокие законы тяготеют, очевидно, над людьми, если голод или стыд могут победить материнский инстинкт!.. Какая повязка закрывает твои глаза, какие оковы вечно сжимают твое сердце, о, раба людей?» Постепенно жалобные звуки, доносящиеся из того страшного угла, переходят в громкие рыдания, потом в какое-то хрипение, и никому ненужный, тщетно звавший свою мать ребенок умирает на пустынной улице, точно смущенной при виде этих страданий и этой печальной развязки...

Отношение Ады Негри к страдающим, подавленным нищетой, изнурительным трудом или недугами матерям ярко и определенно отразилось в различных стихотворениях, входящих в состав «Maternita». Поэтесса считает женщин, которые, рождая детей, принуждены не только выносить неизбежные мучения, но и думать сейчас же о завтрашнем дне или терпеть голод, когда нужно кормить ребенка, мученицами, страдалицами, достойными глубокого уважения и симпатии.

Иные стихотворения, относящиеся к этой категории, выдержаны не только в сочувственном, но даже в каком-то восторженном, полном экстаза тоне. Такова, напр., «Голгофа матери», очень оригинальная вещь, представляющая собою как бы апофеоз материнства и написанная в стиле гимна, каждая строфа которого заканчивается молитвенным обращением: Ave! Здесь между прочим невольно бросается нам в глаза восхваление сердца любящей матери, израненного, истекающего кровью и все же полного любви, достойного поклонения, — cuore crocifisso, cuor benedetto, cuore sanguinante...

Поставленная теперь в совершенно другие условия, отнюдь не похожие на печальную долю матерей из пролетарской среды, Ада Негри, в достаточной степени изучившая положение последних в ту пору, когда ей самой приходилось выносить борьбу за существование, постоянно возвращается к вопросу о той «Голгофе», которая носит особенно мучительный, трагический характер в жизни вечных тружениц из рабочей или крестьянской среды. Иногда ей удается всего несколькими штрихами нарисовать целую картину, воссоздать настоящую драму, которая производит необыкновенно сильное, потрясающее впечатление при всей ее кажущейся простоте и обыденности...

Сколько неподдельного трагизма хотя бы в той краткой, лаконической истории несчастных родов молодой работницы, которую нам рассказывает поэтесса в стихотворении «Марта». Здесь описываются обыкновенные, ежедневно повторяющиеся страдания, к которым даже лица, их выносящие, относятся как-то пассивно, с тупою покорностью, быстро переходя затем к обычной лямке, точно ничего и не случилось.

«Она выносила приступы ужасной боли», говорит автор, «стоя, бледная и безмолвная, возле ткацкого станка. Когда работа была окончена, она побежала домой, страдая от холодного ветра, и упала на пороге. Там она стонала, не сдерживая себя больше, — а когда настало бледное утро, несчастная, с каким-то воем истерзанного животного, произвела на свет мертвого ангела... Маленький труп был унесен прочь с глаз матери,— и все замолкло. Три дня пролежала она в постели; ее лицо приняло неподвижное выражение, точно окаменело... Но на четвертый день — холодный ветер все еще дул — она захотела встать, истощенная, так как она потеряла всю свою кровь... В таком состоянии она вернулась к ткацкому станку!..»

Если в стихотворении «Святое Детство» Ада Негри говорила о том жалобном, хватающем за душу стоне гонимых или заброшенных детей, который доносится со всех концов земли и не дает ей покоя, то в другом случае она хочет передать такой же вопль матерей-страдалиц, которые словно просят ее поведать всему миру об их бесталанной участи, о том, при каких обстоятельствах приходилось им «дарить родной земле нового гражданина». Ведь она «пишет кровью павших братьев», отражает в своем творчестве стоны и рыдания недовольных; ведь она сама боролась когда-то с враждебным роком, и мать ее проливала также горькие, страдальческие слезы...

Пусть же она возвысит свой голос, и пусть ее призыв к справедливости и состраданию будет подобен крику дикой птицы, поднимающейся из гнезда, будет неукротим, как народ, стремящийся на бой, как пламя пожара, охватывающего лес... Она должна напомнить людям слишком часто забываемую истину: «не может быть спасения, пока унижено материнство, — salvezza non v’ha, se umiliata è la maternita!»

Стихотворение, о котором у нас идет сейчас речь, озаглавлено «Страдалицы» (Le dolorose), — и действительно, те женщины из народа, которые обращаются здесь к поэтессе с мольбой — вступиться за их права, напомнить об их участи, рисуют трагическую картину страданий и невзгод, выпавших им на долю. «Безрадостно зачали мы своих сыновей, образы которых обыкновенно представляются нам в мечтах ослепительно-светлыми, точно лилии... Мы носили в своей утробе наших детей, терпя усталость, голод и страх... На душных чердаках, на рисовых плантациях, зараженных малярией... всюду, где царит нужда и рабство, мы просили у Бога — дать нам силу и мужество; а когда наша добродетель начинала ослабевать, мы так молились: «о Боже, возьми к себе нашего сына, пока он еще не родился!» Мы рождали, совершенно больные, те жалкие существа, которые являются в мир только для того, чтобы плакать... Они получили от нас испорченную кровь, текущую в наших жилах, и всю тяжесть наших цепей! Мы очень хотели бы в течение дня быть с ними, — но день короток, а работа так длинна. Грубые когти работы крепко держат нас в своей власти, в то время как улица развращает наших сыновей. Мы стали матерями только для того, чтобы выносить тревогу и плакать, а не для того, чтобы петь колыбельную песню над розовою детскою постелькою».

Это упоминание о невозможности для матерей-работниц сколько-нибудь отдаться делу воспитания детей, с которыми они поневоле должны расставаться ежедневно является лишним отголоском детства самой поэтессы, которую родная мать, как мы уже говорили, также должна была по целым дням оставлять без призора, уходя на фабрику.

Изображая всю эту юдоль страданий, эту «Голгофу матери», эти мучения ни в чем неповинных детей, Ада Негри в иных случаях предается мечтам о будущем. Подобно тому, как Надсон, относясь с глубоким пессимизмом к современному положению человечества, верил все же, что, рано или поздно, «настанет пора, — и погибнет Ваал, и вернется на землю любовь», итальянская поэтесса не сомневается в том, что придет время, когда трудящийся класс вздохнет свободнее, когда матери не будут вынуждены до такой степени изнурять свои силы, трудясь на фабриках и в мастерских и отрываясь от своего главного назначения, когда рождение ребенка перестанет быть каким-то бедствием и вызывать проклятия, в виду невозможности прокормить лишнее существо.

Мечты об улучшении участи детей, о реабилитации материнства, которое должно приносить с собою не только заботы, но и радость, утешение, тесно связаны в миросозерцании и творчестве Ады Негри с более общими мечтами о наступлении новой эпохи, которая должна, наконец, дать измученным и обездоленным людям справедливость, свободу, равенство, мирное, обеспеченное существование.

Пусть в иных случаях поэтесса набрасывает, быть может, слишком радужную, почти идиллическую картину будущего благополучия, которое совершенно не имеет в ее изображении теневых сторон: в этих мечтах о новом социальном строе, который загладит прежнюю многовековую несправедливость и даст возможность пасынкам общества вздохнуть свободнее и почувствовать себя полноправными гражданами, — много симпатичного, благородного, вполне гармонирующего с общим колоритом поэзии Ады Негри. Стоит прочесть такие вещи из ее новейшего цикла, как напр., «Quel giorno», чтобы оценить ее грезы о той поре, когда каждая мать будет с радостью и верою в будущее кормить своих детей, не страшась того, что их непременно ожидают в жизни только невзгоды и страдания, как опасаются нередко труженицы нашего времени, проливающие слезы над колыбелью ребенка, которому, быть может, лучше было бы совсем не родиться...

В очень оригинальном стихотворении «Рождественская колыбельная песня» (Ninna-nanna di Natale) Ада Негри переносит нас в бедную комнату и выводит молодую мать, которая, укачивая ребенка, поет ему о рождении Спасителя, о Его светлом учении, которое до сих пор не было вполне воспринято людьми, так как война, угнетение, невежество, пороки царят, как прежде, и труженику слишком часто приходится встречать на своем пути кабак, больницу или каторгу! На другой день — праздник Рождества; ликующий, торжественный звон колоколов возвестит всем людям мир и счастие. «Но это будет ложью до тех пор, пока на любом чердаке, столь же мрачном, как наш, в каждой комнате с голыми стенами, где нет у людей надежды, каждый ребенок, выносящий такую же судьбу, как ты, мой сын, питающийся хлебом, смешанным со слезами, — не будет просыпаться в рождественское утро с душою Христа! Да, на каждом чердаке явится тогда гордый отрок, который сделает впоследствии свою мысль, закаленную в борьбе с невзгодами страдальческой жизни, непобедимым оружием... Придет день, — и миллионами восстанут эти пророки, потрясающие громами, и под влиянием их вдохновенного порыва рухнет старый мир, потрясенный до основания!».

Таковы мечты... Но Ада Негри не даром прошла суровую школу жизни, которая давно приучила ее трезво смотреть на различные житейские явления. Уносясь мыслями в более или менее далекое, будущее, веря в то, что когда-нибудь настанут лучшие дни, она не закрывает глаз на то, сколько преследований и страданий должны в данную минуту выносить те, кто борется за эти заветные идеалы, сколько крови должно пролиться, прежде чем восторжествуют идеи свободы и равенства...

Мы не можем не привести в заключение (в своем переводе) потрясающего сонета Ады Негри, воссоздающего именно неприкрашенную действительность, единичный эпизод из современной борьбы, которая еще очень далека от удовлетворительного, счастливого исхода, — и опять тесно связанного с участью ни в чем неповинных детей.

Ада Негри. „Стихотворения“. Переводы А. М. Федорова. Спб. 1900, стр. 7—8.

Общую характеристику современной итальянской поэзии см. в книге Jean Dornis, „La poésie italienne contemporaine“ (1898).

Перевод г-жи М. Ватсон. Заимствуем его из весьма интересной книжки этой писательницы: „Ада Негри. Критико-биографический очерк“ (Спб. 1899).

Перев. А. М. Федорова.

Перев. А. М. Федорова.

Jean Dornis, „La poésie italienne“ стр. 265—266.

„Ада Негри“, стр. 79.

Общую характеристику этой книги см. в нашей статье о двух итальянских поэтессах (Аде Негри и Виттории Аганур) в „Вестнике Самообразования” за 1905 год.