Первым ощущением было то, что я лежу на чем-то прохладном и твердом. Лопатки упирались в ровную поверхность, и холод уже начал пробираться сквозь тонкую ткань. Неудобная поза заставила поморщиться — правая рука неловко подвернулась, и теперь в ней покалывало от затекших пальцев. Но хуже всего была невозможность как следует вдохнуть. Меня не отпускало странное ощущение, будто грудную клетку сдавили невидимые тиски — каждый вдох я с трудом проталкивала в легкие, ребра ни в какую не хотели расправляться, словно их сдавило железным обручем.

— Бедная моя девочка! — надрывный женский крик острой иглой вонзился в сознание. — Какой позор!

Звук отдавался в голове глухим эхом, отражался от черепной коробки и возвращался обратно волнами боли. Что-то произошло в школе? Кажется, я вела урок… Или шла по коридору? Воспоминания ускользали, как песок сквозь пальцы. Середина весны, самая гололедица — наверное, поскользнулась по пути с работы.

Нужно встать. Нельзя лежать на холодной земле — эта мысль пульсировала где-то на краю сознания, но тело отказывалось подчиняться. Даже веки казались неподъемными, будто их налили свинцом. Я попыталась сориентироваться.

В носу защекотало от тяжелой смеси запахов: духов, косметики и какой-то гари, напоминавшей свечной воск. Слишком много и слишком насыщенно. От этих ароматов к горлу подступила тошнота.

Сквозь пелену я различала звуки музыки, доносившейся откуда-то издалека. Тягучие звуки вальса, приглушённые расстоянием, казались нереальными. Как и шорох тяжёлых тканей вокруг, стук каблуков и негромкое перешептывание десятков голосов.

Надо сосредоточиться! В последний раз, когда я точно помнила себя, был обычный рабочий день. Четверг. Я проверяла тетради в учительской, готовилась к контрольной… Что случилось потом? Память упрямо отказывалась подсказывать.

— Доктора! Немедленно пошлите за доктором! — снова раздался над головой взволнованный голос. От его пронзительных ноток в висках с новой силой запульсировала боль.

— От притворных обмороков ещё никто не умирал, — прозвучал где-то рядом холодный мужской голос, в котором сквозило плохо скрываемое раздражение.

Притворных? Возмущение придало сил. Да как он смеет! Я ведь действительно… В голове всё плыло, мысли путались, но одно я знала точно: никогда в жизни не притворялась и не разыгрывала спектаклей. Негодование заставило меня наконец разлепить непослушные веки. Я должна видеть, что это за грубиян позволяет себе подобные замечания.

Надо мной нависало круглое лицо немолодой женщины. Её щёки раскраснелись от волнения, а в тщательно уложенных локонах поблескивали нити седины и какие-то странные украшения — не то жемчуг, не то стразы. Она всплеснула пухлыми руками, увидев, что я открыла глаза.

С трудом опираясь на локти, я попыталась сесть. Голова всё ещё кружилась, но хотя бы не так сильно. Машинально поправила выбившуюся прядь волос — и замерла, уставившись на свою руку. На пальцах красовались тонкие кружевные перчатки, какие я видела разве что в исторических фильмах. Я перевела взгляд ниже. Платье… Господи, что на мне за платье? Тяжёлая ткань, похожая на шелк, струилась складками, расшитыми затейливым узором. Рукава, пышные у плеч, сужались к запястьям, а юбка… Да тут, наверное, несколько метров ткани! Талия была затянута так туго, что казалось, переломится — вот откуда эта странная стесненность в груди. Корсет, сообразила я. Самый настоящий корсет, как в музейных экспозициях или костюмированных драмах.

Мысли о грубом незнакомце мигом вылетели из головы. Я с изумлением рассматривала свой наряд, пытаясь понять — может, это всё-таки сон? Маскарад? Репетиция школьного спектакля?

Я попыталась сфокусировать взгляд на окружающих. Перед глазами всё плыло, лица собравшихся расплывались в неясные пятна — бледные овалы на фоне тёмных сюртуков и пестрых платьев. Люди теснились вокруг, не скрывая любопытства, перешептываясь и обмахиваясь веерами. Обрывки их разговоров долетали до меня, путаясь и накладываясь друг на друга:

— Какой скандал! В её возрасте и такой промах…

— Бедняжка леди Уилмор, как она это переживёт…

— Репутация безнадежно испорчена…

— В её положении только в монастырь…

Я не понимала, о чем они говорят, но даже сквозь туман в голове осознавала: что-то здесь не сходится. В прошлом месяце мы с третьим классом готовили постановку к весеннему концерту, и я прекрасно помню, как мы экономили каждую копейку, шили платья из старых штор и клеили картонные короны. А здесь… Я прищурилась, пытаясь разглядеть детали сквозь пелену перед глазами. Пышные платья из дорогих тканей, драгоценности, поблескивающие в полумраке… Нет, такое нашей школе точно не по карману.

К тому же эти люди… В их силуэтах, в том, как они держались, было что-то странное, непривычное. Совсем не похоже на наших учителей и родителей учеников. Голова снова закружилась, и я на миг зажмурилась, пытаясь справиться с подступающей тошнотой.

— Да помогите же ей подняться! — пронзительный возглас пухлой дамы вырвал меня из размышлений. — Не пристало молодой леди сидеть на полу!

Я услышала тяжелый вздох и шорох шагов. Краем глаза уловила движение — кто-то шагнул ближе, заставив расступиться перешёптывающихся зрителей. Сильные пальцы сомкнулись на моём локте, причиняя боль. Рывок вверх был таким резким, что в глазах потемнело. Я возмущенно зашипела и выдернула руку. По крайней мере, попыталась — хватка была железной.

— Не нужно… — начала я, но тут же осеклась.

Комната качнулась, пол поплыл куда-то в сторону. Ноги подкосились, и я покачнулась, теряя равновесие. Проклятые юбки спутались вокруг лодыжек, делая каждое движение неловким. Я уже приготовилась к позорному падению, но мужчина резко дернул меня на себя, и я врезалась в его грудь. От неожиданности едва не задохнулась — казалось, я налетела не на живого человека, а каменную стену. Под тканью сюртука перекатывались мышцы, твердые как камень. И что это такое? Может, накладки какие-то? Как-то наш трудовик играл Геракла в школьном спектакле, напихав под тунику поролона. Но нет, эта твердость была слишком… настоящей. Господи, неужели у этого невыносимого типа и правда под одеждой булыжники вместо мышц?

— Если вы сейчас же не прекратите вырываться, — прошипел он мне на ухо так тихо, что никто больше не мог услышать, — то окажетесь на полу. И поверьте, второй раз я не стану вам помогать.

Возмущение захлестнуло меня с такой силой, что я решила немедленно дать мужлану отпор, подняла взгляд на своего мучителя. И тут же пожалела об этом.

Его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от моего — точеный профиль, словно высеченный рукой умелого скульптора, темные волосы, небрежно падающие на лоб, и глаза… Серые, холодные, как предрассветный туман. Он был красив — этого нельзя было не признать. Та особенная, породистая красота, которую не портил даже злой прищур глаз. Скорее наоборот — резкие черты, волевой подбородок и эта надменная складка у губ придавали его лицу какое-то хищное очарование. Не будь в нём столько высокомерия и холода, он мог бы показаться притягательным. Но сейчас, ощущая его стальной захват и глядя в эти ледяные глаза, я испытывала только желание оказаться как можно дальше.

— Розали, милая, — пухлая дама взяла меня за свободную руку, и её голос стал укоряющим. — Я ведь предупреждала тебя, сколько раз говорила — нельзя оставаться наедине с мужчинами, даже если это сам герцог! Я знаю, как он тебе нравится, но репутация превыше всего…

Что еще за Розали? Меня зовут Ольга… и я понятия не имею, о каком герцоге идет речь! В висках застучало от абсурдности происходящего. Может, я просто брежу? Ударилась головой, и теперь мне чудится весь этот маскарад с герцогами и бальными платьями?

А может… В памяти всплыли любовные романы, которые я порой читала по вечерам, удобно устроившись на диване в своей маленькой, уютной квартирке. Они были увлекательными, волнующими и слегка порочными — не пристало же учительнице младших классов увлекаться подобной литературой. Так вот, в них героини частенько умирали и перерождались в других мирах. Я нервно усмехнулась собственным мыслям. Отлично, Ольга Сергеевна, докатились — ищем объяснения в бульварных романах. Хотя, если подумать, эта версия уже не кажется такой уж безумной на фоне происходящего…

Прямо над ухом, будто в ответ на мои мысли, раздался едкий смешок.

— Несчастная моя крошка! — толстушка, не замечая моей растерянности и ехидства мужлана, все еще державшего мой локоть, продолжала изливаться потоком причитаний. — Как теперь быть? Репутация погублена! Опорочена! В приличном обществе теперь…

Опорочена? О чем вообще речь? Я ведь просто упала в обморок… Хотя, если допустить безумную мысль, что я действительно каким-то образом оказалась в чужом теле, нужно хотя бы понять, что здесь происходит. Я медленно опустила взгляд, пытаясь оценить ситуацию.

И тут же заметила, что с моим внешним видом что-то категорически не так. Будто дурацкого платья и удушающего корсета было недостаточно! Тончайшее кружево на груди было изорвано в клочья, а через разошедшийся шов на рукаве виднелась бледная кожа. Горло перехватило от внезапной догадки. Кто-то… кто-то пытался…

Накатила тошнота. Обрывки фраз, перешептывания гостей, их осуждающие взгляды — всё вдруг обретало жуткий смысл.

— Я прекрасно понимаю свои обязательства, леди Уилмор, — процедил холодный незнакомец рядом со мной таким тоном, будто каждое слово причиняло ему физическую боль. — Завтра же пришлю своего поверенного, чтобы обсудить все детали.

— Какого… какого поверенного? — пробормотала я, с трудом выдавливая из себя слова. — Что обсудить?

Он повернул голову, и его серые глаза впились в меня, как острые льдинки.

— Нашу свадьбу, конечно же.

— О, ваша светлость! — глаза леди Уилмор моментально просияли. — Вы так благородны! Я и не сомневалась в вашей чести!

Её лицо, секунду назад искаженное страданием, теперь светилось неприкрытым торжеством. Она суетливо поправляла складки моего платья, не переставая щебетать о том, какая честь для нашей семьи породниться с родом Бельмонтов.

Я смотрела на неё в полном замешательстве. Как она может радоваться? Этот человек только что пытался… От одной мысли к горлу подступала тошнота. И теперь она готова отдать свою дочь тому, кто едва не обесчестил её?

— Но… — я попробовала что-то сказать, однако леди Уилмор словно не слышала меня.

— Милая, нам лучше отправиться домой, тебе нужно прилечь, ты так бледна! — щебетала она. — Позвольте, ваша светлость, я провожу…

— Я сам, — холодно оборвал ее герцог.

Его рука вновь до боли сжала мой локоть, он придвинулся ближе, делая вид, что поддерживает меня. Его дыхание обожгло шею, когда он прошептал так тихо, что только я могла слышать:

— Не думайте, что вы победили, дорогая. В конце концов, есть немало способов избавиться от нежеланной супруги. И поверьте, я найду самый… действенный.

Меня затрясло. В его голосе звучала такая неприкрытая ненависть, что стало трудно дышать. Но хуже всего было то, что никто, казалось, не замечал этого — или не хотел замечать. Леди Уилмор продолжала сиять, гости перешептывались с понимающими улыбками, а я… я оказалась в ловушке, из которой не видела выхода.

Герцог повел меня к выходу сквозь расступающуюся толпу. Гости кланялись, дамы приседали в реверансах. Я пыталась идти ровно, но предательская слабость в коленях и путающиеся юбки делали каждый шаг испытанием. К тому же его железная рука на моем локте не оставляла возможности замедлить шаг.

— Розали, дорогая! Ваша светлость! — голос леди Уилмор доносился откуда-то сзади. — Умоляю, не так быстро!

Герцог словно не слышал её. Он стремительно спускался по мраморной лестнице, практически таща меня за собой. Я спотыкалась, путаясь в складках платья, и только его безжалостная хватка удерживала меня от падения.

У парадного входа герцог наконец отпустил меня. Почти сразу же лакей накинул мне на плечи тяжелую накидку с меховой оторочкой. Я машинально запахнула её, радуясь возможности спрятаться от пронизывающего взгляда своего… жениха.

Боже, как странно было даже думать так об этом человеке!

— Прошу, — процедил герцог, указывая на распахнутую дверцу кареты.

Я замешкалась, глядя на высокую подножку. В обычной жизни я бы без труда запрыгнула на нее и забралась внутрь, но сейчас на мне было это невозможное платье с кринолином…

— Не заставляйте меня ждать, — в его голосе прозвучало столько раздражения, что я невольно вздрогнула.

Его рука неожиданно скользнула по моей спине, вторая подхватила под локоть, и через мгновение я уже оказалась внутри кареты. Прикосновение было таким… деловитым, словно он поднимал мешок с мукой, а не помогал даме. Но я была даже рада этому — после его угроз любая галантность пугала бы меня куда больше.

Леди Уилмор наконец догнала нас, тяжело дыша и прижимая руку к груди.

— Ваша светлость, — выдохнула она, — я думала… мы могли бы… обсудить…

— Завтра, — отрезал герцог. — Мой поверенный будет у вас в полдень.

Он подал руку леди Уилмор и, едва она устроилась рядом со мной, захлопнул дверцу с такой силой, что карета вздрогнула, развернулся на каблуках и, не прощаясь, стремительно зашагал прочь.

— Бедная моя девочка, — пробормотала леди Уилмор, когда карета тронулась. — Но всё к лучшему, вот увидишь…

Я собралась с духом. Нужно было хоть попытаться объяснить всю абсурдность ситуации.

— Леди… — начала я и тут же осеклась, — матушка, послушайте. Этот человек… герцог… он ужасен! Вы же видели, как он себя ведёт. Я не могу выйти за него замуж!

Леди Уилмор охнула, испуганно оглядываясь на окна кареты, словно боялась, что нас кто-то может услышать.

— Розали! Что ты такое говоришь? — она понизила голос до шепота. — Тебе двадцать четыре года, милая. Двадцать четыре! В твоем возрасте нужно благодарить небеса за такую партию. Герцог Бельмонт! Подумать только!

— Но он же… он… — я замялась, не зная, как объяснить очевидное.

— Он просто обескуражен, дорогая, — леди Уилмор похлопала меня по руке с покровительственной улыбкой. — Всё изменится, когда вы начнете жить вместе. Мужчины всегда так — сначала упираются, а потом не могут жить без жены.

Она заговорщически подмигнула.

— В конце концов, именно этого ты и добивалась, разве нет? Твой план сработал просто превосходно! Признаюсь, я сомневалась, что всё получится, но ты, как всегда, оказалась права.

Сквозь полудрему я услышала далекий перезвон часов. Шесть утра… Ещё немного можно полежать, но скоро надо вставать — до школы двадцать минут пешком, а перед занятиями нужно подготовить наглядные пособия для урока Окружающий мир. Вчера так и не успела вырезать карточки с названиями деревьев…

Я повернулась на другой бок, и в этот момент что-то странное коснулось моей щеки. Что-то мягкое, воздушное, совсем не похожее на мою привычную хлопковую наволочку. Тонкое, искусно сплетенное кружево… Господи!

Я резко села в постели, распахнув глаза. В предрассветных сумерках, пробивающихся сквозь неплотно задернутые портьеры, проступали очертания незнакомой комнаты. Вчерашний вечер не был кошмарным сном. Всё было реально: бал, герцог, эта ужасная помолвка…

Постель подо мной был непривычно мягкой: пуховая перина, атласное белье, подушки как произведение искусства. Я медленно осмотрелась. Комната поражала размерами — наверное, в ней поместилось бы два моих школьных класса. Массивная мебель из явно дорогого дерева, гобелены на стенах, и повсюду какие-то вазочки, статуэтки, безделушки.

У дальней стены стоял туалетный столик с огромным зеркалом. Я встала с постели, ноги утонули в пушистом ковре, и неуверенно подошла к нему. Столешница была уставлена множеством флаконов, баночек и шкатулок. Я взяла один наугад — какая-то розовая жидкость в изящном хрустальном пузырьке. Духи? Тоник? Яд для неугодных женихов? Я нервно хмыкнула и поставила флакон на место.

А потом наконец посмотрела в зеркало.

Светловолосая незнакомка уставилась на меня удивленными серо-голубыми глазами. Не писаная красавица, но, пожалуй, довольно миловидная: мягкие черты лица, чуть вздернутый нос, россыпь едва заметных веснушек на щеках. Совсем не похожа на мою прежнюю внешность.

Я машинально коснулась щеки, и девушка в зеркале повторила мое движение. Как это возможно? И главное — что теперь делать?

В голове вдруг всплыли вчерашние слова леди Уилмор в карете: «В конце концов, именно этого ты и добивалась… Твой план сработал просто превосходно!»

План. От этого слова внутри всё похолодело. Настоящая Розали специально подстроила эту ситуацию с герцогом? Но зачем? И главное: неужели теперь ничего нельзя изменить? Может быть, если объяснить матери, что это ошибка… Хотя, что именно объяснять? Что я — не ее дочь, а учительница из другого мира? Она решит, что я сошла с ума от потрясения.

Тихий скрип двери прервал мои размышления. В комнату проскользнула молоденькая горничная с охапкой свежего белья в руках. Заметив меня у зеркала, она испуганно охнула, едва не выронив свою ношу.

— Мисс Розали! — её глаза округлились от удивления. — Вы уже встали? С вами всё в порядке?

Я недоуменно моргнула, но тут же попыталась придать лицу равнодушное выражение.

— Да, Элис, я… — имя горничной всплыло в памяти само собой, — просто проснулась рано.

— Но вы никогда не встаете раньше полудня! — выпалила Элис и тут же прикрыла рот ладошкой, словно испугавшись собственной смелости. — Простите, мисс. Я просто беспокоюсь. После вчерашнего…

Я мысленно поморщилась. Привычка вставать в шесть утра, похоже, совсем не вяжется с образом леди Розали. Нужно срочно узнать о ней побольше, иначе мое странное поведение вызовет ненужные вопросы.

— Всё хорошо, — я попыталась изобразить легкую небрежность в голосе. — Мне… не спалось.

Элис с сомнением покачала головой, но спорить не осмелилась.

— Прикажете подать завтрак в будуар? Или, может быть, ванну?

Я замешкалась. В голове пронеслось паническое: «А будуар — это где?», но я тут же взяла себя в руки — не стоит нервничать по пустякам и выдавать свое замешательство. Лучше пока отдать предпочтение наиболее безопасному варианту, тем более утреннее купание и так входило в мои планы.

— Пожалуй, сначала ванну, — решила я, радуясь возможности отсрочить путешествие по незнакомому дому. — А завтрак… позже.

— Конечно, мисс, — Элис просияла, явно радуясь, что хоть что-то идёт привычным образом. — Прикажете добавить в воду лавандовое или розовое масло?

Новая загадка. Что предпочитает Розали? А, впрочем, какая разница…

— Лавандовое, — выбрала я наугад. Может, пока буду приводить себя в порядок, удастся придумать, как разобраться с остальными сюрпризами, которые наверняка преподнесет этот день.

Элис присела в лёгком реверансе и выпорхнула из комнаты. Через приоткрытую дверь донеслись её негромкие распоряжения другим слугам. Я прислушалась, пытаясь уловить хоть какие-то детали об устройстве дома, но разобрала только неясный шум голосов и звон посуды где-то вдалеке.

Через некоторое время она вернулась и подошла к неприметной двери в углу спальни, распахнула её, впуская остальных служанок. Я с любопытством заглянула в проем — просторное помещение, выложенное светлым кафелем, было залито светом, проникающим сквозь пару высоких окон. В центре стояла массивная медная ванна на изогнутых ножках.

Я с изумлением наблюдала, как служанки выстроились цепочкой, передавая дымящиеся ведра из рук в руки. Никаких тебе кранов с горячей водой… Интересно, существует ли здесь вообще водопровод?

— Вода готова, мисс, — доложила Элис, добавив в ванну несколько капель ароматного масла. — Позвольте помочь вам раздеться?

— Что? — я невольно отступила на шаг. — Нет, не нужно. Я… я сама справлюсь.

— Но мисс! — Элис всплеснула руками. — Я должна помочь вам, вы же не сможете сами помыть…

— Мне хочется побыть одной, — перебила я, стараясь, чтобы голос звучал достаточно властно. — Ты можешь пока приготовить платье.

Элис выглядела совершенно потрясенной, но спорить не посмела. Присев, она удалилась, бросая на меня обеспокоенные взгляды.

Оставшись одна, я с облегчением вздохнула и огляделась. Ванная комната впечатляла: большое зеркало в позолоченной раме, мраморный столик с различными флаконами, пушистые полотенца на резной подставке. Да, потом придётся смириться с помощью служанок — я уже поняла, что сама не справлюсь со всеми этими крючками и юбками. Но хотя бы сейчас можно побыть в одиночестве. Я стянула через голову свободную ночную сорочку из тонкого батиста и подошла к ванне.

После купания Элис помогла мне одеться. К моему облегчению, с будуаром тоже всё разрешилось просто — он примыкал к спальне с другой стороны. Небольшая уютная комната с мягкими диванчиками и изящным столиком у окна, где, как оказалось, Розали обычно завтракала.

Элис суетилась вокруг, раскладывая на столе салфетки и расставляя приборы. Я украдкой наблюдала за её действиями, пытаясь запомнить, что для чего предназначено.

— Что подать к чаю, мисс? — спросила горничная. — Булочки с корицей, как обычно?

— Да, пожалуй, — согласилась я, радуясь, что хоть в чём-то наши вкусы с Розали совпадают.

Позавтракав (и, кажется, не совершив при этом никаких вопиющих ошибок в этикете), я решила, что пора немного осмотреться в доме.

— Элис, — я постаралась, чтобы голос звучал непринужденно, — матушка уже встала?

— Леди Уилмор еще отдыхает, — понизила голос Элис. — Просила разбудить её в десять — к ней должен прийти важный гость.

Поверенный герцога, догадалась я. Что ж, это даже кстати.

— Тогда, пожалуй, немного пройдусь, — я поднялась из-за стола. — Голова всё ещё кружится после вчерашнего, может быть, прогулка поможет.

— Мисс, мне кажется, вам лучше прилечь. Или позвать доктора?

— Нет-нет, — я махнула рукой. — Напротив, мне нужно размяться.

Элис явно колебалась, но спорить не решилась. У меня будет время освоиться и, возможно, найти какие-то подсказки о жизни настоящей Розали. Главное — не заблудиться в этом огромном доме.

Второй этаж дома оказался ожидаемо большим. Я медленно шла по коридору, разглядывая многочисленные двери. Странно, но некоторые помещения казались смутно знакомыми — я точно знала, что за той дверью с бронзовой ручкой находится гостевая спальня, а вот эта комната с белой украшенной витиеватой резьбой дверью — будуар матушки… Воспоминания всплывали сами собой, словно обрывки чужого сна.

Но были и двери, о которых память Розали молчала. Что скрывается за тяжелыми дубовыми створками в конце коридора? Почему эта маленькая дверца, почти спрятана за гобеленом?

За дубовыми дверями обнаружилась библиотека. Толстый ковер заглушал шаги, а пыльный солнечный свет, падающий из высоких окон, создавал почти волшебную атмосферу. Я медленно шла вдоль полок, проводя пальцем по корешкам книг. Философия, поэзия, исторические хроники…

Стоп. Исторические хроники? Я вытащила увесистый том в тёмно-синем переплёте — «Родословные благородных семей королевства». Рядом обнаружилась «История правящих домов» и «Геральдика высшей знати». Вот это уже интересно! Если я собираюсь выжить в этом мире, нужно хотя бы знать его историю и понимать, с кем имею дело.

Собрав несколько книг, я устроилась в удобном кресле у окна. Нужно найти информацию о семье Уилмор, о роде герцога… Может быть, в этих страницах найдется что-то, что поможет мне разобраться в происходящем.

Я начала с «Родословных благородных семей». Страницы чуть потрескивали под пальцами — похоже, книгой никто ранее не пользовался. Раздел «У»… Уилмор. Вот оно.

«Семья Уилмор известна со времён правления короля Эдварда II. Получила титул баронов за заслуги в Северной войне…» Я пробежала глазами длинный список предков. Не то. Вот — последние записи: «Нынешний глава рода — лорд Джеймс Уилмор, старший сын покойного барона Джеральда Уилмора и леди Сесилии Уилмор, урожденной леди Ридли. Дети барона Джеральда: Джеймс Уилмор, Розали Уилмор, Маргарет Уилмор, Эдвард Уилмор, Элизабет Уилмор, Генри Уилмор.»

Я перечитала список несколько раз. Шестеро детей… Странно, имена младших братьев и сестёр не вызывали совершенно никакого отклика, словно я читала о посторонних людях. Но стоило взгляду снова наткнуться на имя Джеймса, как внутри шевельнулось смутное, но отчетливое чувство неприязни. Что же произошло между Розали и её старшим братом? Нужно будет осторожно выяснить подробности о наших отношениях.

С тяжелым вздохом я взялась за следующий том. Род Бельмонтов оказался куда древнее и могущественнее. Целых три главы были посвящены их истории, военным победам и политическим бракам. «Герцогский титул пожалован в 1650 году… Обширные владения в северных землях… Особое положение при дворе…»

Я перешла к нынешнему поколению. "Его светлость Родерик Бельмонт, седьмой герцог, наследовал титул в возрасте двадцати лет после скоропостижной смерти отца и старшего брата. Расширил семейное влияние, удачно вложив средства в морскую торговлю. Не женат. Единственная сестра — леди Софи Бельмонт, после смерти матери воспитывается под личной опекой брата. Отмечено слабое здоровье юной леди.»

Значит, холодный и высокомерный герцог не такой бесчувственный, если не отослал больную сестру в специальное учреждение, а сам заботится о ней? Это не вязалось с образом того человека, что я встретила вчера. Впрочем, сейчас не время размышлять о загадках его характера.

Между строк явно читалось, что герцог — одна из самых влиятельных фигур в королевстве. И я умудрилась… то есть, Розали умудрилась выбрать именно его для своей интриги?

Не знаю точно, сколько прошло времени, когда дверь библиотеки с шумом распахнулась. На пороге стояла раскрасневшаяся леди Уилмор, прижимая руку к груди.

— Розали! — выдохнула она. — Я обыскалась тебя по всему дому! — она осеклась, заметив раскрытые фолианты. — Ты… читаешь?

Не дожидаясь ответа, она буквально рухнула в кресло напротив меня и принялась судорожно обмахиваться кружевным платочком. Ее лицо пылало, и даже пудра не могла скрыть красных пятен, проступивших на щеках.

— Матушка? — я осторожно отложила книгу. — Что случилось? Как прошла встреча с поверенным герцога?

Леди Уилмор всплеснула руками.

— О, это была катастрофа! Полная катастрофа!

— Матушка, успокойтесь, — я подалась вперед, с тревогой глядя на ее побледневшее лицо. — Расскажите, что произошло?

Леди Уилмор сделала глубокий вдох, пытаясь совладать с собой.

— Поверенный герцога… этот ужасный человек! — она промокнула глаза платочком. — Такой холодный, такой… деловитый. Говорил о твоем будущем браке, словно о торговой сделке!

Я молча ждала продолжения, чувствуя, как внутри все сжимается от дурного предчувствия.

— Джеймс… — леди Уилмор поджала губы, и в ее голосе прозвучала горечь. — Твой брат даже не дослушал условия до конца. Сразу заявил, что согласен на все. Представляешь? На все! Даже не попытался… — она осеклась и снова принялась теребить платок.

— Какие условия? — тихо спросила я, хотя уже догадывалась, что ничего хорошего услышать не придется.

— Герцог… — леди Уилмор запнулась, словно подбирая слова. — Герцог настаивает на особом пункте в брачном контракте. Если в течение трех лет ты не подаришь ему наследника, брак будет расторгнут.

— И что тогда? — мой голос прозвучал хрипло.

— Монастырь святой Евфимии, — прошептала леди Уилмор. — Тот самый, в горах… О нем ходят ужасные слухи. Говорят, там почти весь год лежит снег, а в кельях нет очагов и даже одеял. По словам сестер — это закаляет дух. Службы начинаются еще до рассвета, а пост длится круглый год. А настоятельница… — ее глаза расширились от ужаса, — она когда-то служила в королевской тюрьме, пока не обратилась к вере. С тех пор её рвение в искоренении греха не знает границ. Практически никто из благородных дам, попавших в это место, не продержался и пары лет.

Она разрыдалась, уткнувшись в платок. А я сидела, оцепенев, и пыталась осознать услышанное. Три года… Либо я рожаю наследника человеку, который меня ненавидит, либо меня ждет медленная смерть в холодном горном монастыре.

— А Джеймс? — наконец выдавила я. — Что сказал Джеймс?

Леди Уилмор горько усмехнулась сквозь слезы.

— «Прекрасные условия», — процедила она, явно цитируя. — «Надеюсь, моя дорогая сестрица оценит такую… щедрость». И подписал. Даже не торгуясь о приданом!

Она снова всхлипнула.

— Ты же знаешь своего брата, милая, — леди Уилмор промокнула глаза. — Джеймс всегда был… слишком принципиальным. А ты… — она запнулась, подбирая слова. — Ты никогда не прислушивалась к его советам.

Я молчала, чувствуя, как в памяти всплывают обрывки чужих воспоминаний: гневные отповеди брата, его тяжелый взгляд.

— Когда свадьба? — спросила я механически.

— Через месяц, — леди Уилмор тяжело вздохнула. — Поверенный сказал, его светлость не видит причин затягивать с церемонией.

Я замерла, осмысливая все сказанное. Розали разыграла свой план, как по нотам, вот только цена оказалась слишком высока.

— Матушка, — проговорила я, поднимаясь из кресла, — мне нужно поговорить с братом.

Леди Уилмор оторвалась от своего платка и уставилась на меня так, словно я предложила станцевать на столе.

— С Джеймсом? — она нервно стиснула пальцы. — Милая, зачем? Ты же знаешь своего брата. Он не станет слушать…

— И всё же я должна попытаться.

— Розали, — в её голосе появились умоляющие нотки, — прошу тебя, не усложняй всё ещё больше. Джеймс в своём худшем расположении духа. Когда он такой…

Я не стала дослушивать и направилась к выходу из библиотеки, пытаясь достать из памяти хоть какую-то информацию о расположении кабинета брата Розали. В голове шумело от волнения, мысли путались. В памяти всплывали какие-то смутные образы: анфилады комнат, длинные коридоры, но всё расплывалось, стоило попытаться сосредоточиться.

В коридоре я остановилась и постаралась рассуждать логически. Весь второй этаж занимали спальни: хозяйские и гостевые. Вряд ли здесь стали бы устраивать кабинет. Должно быть, он на первом этаже — так удобнее принимать посетителей по делам поместья. Я пошла по коридору, пока не нашла лестницу и стала спускаться.

Оказавшись на первом этаже я явственно различила вдалеке голос брата. Резкий тон Джеймса откликнулся внутри глухой неприязнью.

— …в последний раз предупреждаю! Если подобное повторится…

Я пошла на звук, стараясь ступать как можно тише. В конце длинной галереи обнаружилась массивная дубовая дверь, приоткрытая на пару дюймов. Я замедлила шаг, не решаясь подойти ближе.

Из кабинета торопливо выскочил молодой лакей — бледный, с дрожащими руками. Он был так расстроен, что даже не заметил меня, почти бегом устремившись прочь по коридору.

Я остановилась в нерешительности, здравый смысл подсказывал, что сейчас далеко не лучший момент для разговора, но другого может и не быть.

Собравшись с духом, я постучала.

Джеймс сидел за массивным столом, заваленным бумагами, и даже не поднял головы, когда я вошла. В камине потрескивал огонь, отбрасывая неровные тени на его светлые волосы — такие же золотистые, как у меня… то есть, у Розали.

— Если ты пришла жаловаться на условия контракта, — проговорил он, не отрываясь от документов, — можешь не утруждаться. Решение принято.

— Я не жаловаться, — тихо сказала я. — Я хотела поговорить.

Он поднял голову, и его холодные голубые глаза впились в мое лицо.

— Поговорить? — в его голосе прозвучала насмешка. — О чем же? О том, как жестоко я с тобой обошелся? Или о том, что теперь весь свет будет судачить о твоем поспешном браке?

— О том, что ты был прав, — слова дались мне нелегко, но я должна была попытаться.

— Прав? — он резко поднялся из-за стола. — И в чем же я был прав, дорогая сестрица? В том, что ты ведешь себя как избалованная девчонка? В том, что твое тщеславие однажды погубит тебя? — Он издал короткий смешок. — Что ж, похоже, этот день наконец настал.

— Джеймс, я знаю, что вела себя неразумно…

— Неразумно? — он резко оборвал меня. — Ты опозорила нашу семью! Вся столица только и говорит о том, как старшая из дочерей Уилмор заманила герцога в ловушку. И теперь ты хочешь поговорить?

— Я понимаю…

— Ты ничего не понимаешь! — в его голосе прозвучала настоящая ярость. — Тебе ведь плевать на всех, кроме себя, не так ли? Плевать на то, что теперь никто не захочет свататься к Маргарет. А ведь ей уже восемнадцать, самое время подыскивать достойную партию. Но кто возьмет в жены сестру такой особы? — Он издал короткий злой смешок. — «Младшая мисс Уилмор? О нет, благодарю покорно. Мы наслышаны о её старшей сестре».

Он принялся расхаживать по кабинету.

— А Элизабет? Бедняжке через год выходить в свет. Но теперь, после твоих выходок, её дебют обещает стать настоящим кошмаром. Впрочем, — он остановился и пригвоздил меня ледяным взглядом, — тебя ведь это не волнует, не так ли? Ты всегда думала только о себе. О своих нарядах, о своих амбициях.

Я сделала шаг назад — его гнев был почти осязаемым.

— Я думала, может быть…

— Может быть что? — он подошел ближе, возвышаясь надо мной. — Думала, я смягчусь? Позволю тебе вернуться домой, если твой план провалится? — Он покачал головой. — Нет, дорогая сестра. Ты сама выбрала свой путь. Теперь у тебя есть только два варианта: либо ты рожаешь герцогу столько наследников, сколько он пожелает, либо отправляешься в монастырь. И поверь мне, — его голос стал совсем ледяным, — если ты окажешься в монастыре святой Евфимии, я лично прослежу, чтобы ты никогда оттуда не вышла.

— Но почему? — выдохнула я. — Почему ты так ненавидишь меня?

— Ненавижу? — его глаза полыхнули гневом. — Я пытался образумить тебя годами! Сколько раз я гасил твои долги модистке? Сколько раз улаживал скандалы после твоих выходок на балах? Весь высший свет судачит о том, как старшая из дочерей Уилмор флиртует с женатыми мужчинами и устраивает сцены ревности! Каждый твой новый наряд стоит как годовой доход с малого поместья. А эта история со скачками, когда ты проиграла все свои драгоценности? — Он стиснул кулаки. — Я предупреждал тебя, что такое поведение добром не кончится. Но ты… ты отвергла стольких достойных женихов, считая их недостаточно родовитыми. Тебе всё было мало — и денег, и титулов. Что ж, — он отвернулся, — теперь ты получишь свою герцогскую корону. Надеюсь, она того стоила.

— А если… если герцог откажется от брака? — спросила я, цепляясь за последнюю надежду.

Джеймс вновь взглянул на меня, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на злорадство.

— После вчерашнего скандала? Это было бы ещё хуже. Нет, милая. Ты либо станешь герцогиней Бельмонт, либо я лично доставлю тебя в монастырь. Третьего не дано.

Дорогие читатели,

с главными героями мы визуально познакомимся в следующей главе, а сейчас разрешите представить вам родственников Розали.

Мать семейства - Сесилия Уилмор (48 лет)

Глава семьи, старший брат Розали - Джеймс Уилмор (28 лет)

Я открыла глаза под звон колоколов. Сегодня — тот самый день. Месяц пролетел как один миг, и вот я лежу в постели Розали и пытаюсь смириться с мыслью, что через несколько часов стану герцогиней Бельмонт.

За этот месяц я успела понять, что возвращения в мой мир не будет. Это больше не казалось страшным сном, из которого можно проснуться. Теперь это была моя реальность: чужое тело, чужая семья и брак с человеком, в чьих глазах я видела только лёд.

Ночь прошла почти без сна. Я ворочалась, пытаясь найти выход из ловушки, в которую загнала себя настоящая Розали. Но выхода не было. Возвращение в родительский дом исключено — Джеймс дал это понять предельно ясно. Да и какой это дом? За время, проведенное в нем, я убедилась, что здесь Розали не особенно жалуют. Слуги, хоть и почтительны внешне, но в их взглядах сквозит плохо скрываемое осуждение. Младшие сестры и братья держатся отстраненно — похоже, выходки Розали порядком всем надоели. Только матушка пытается поддержать как может, но и она бессильна против решения старшего сына.

Я перевернулась на бок, разглядывая, как за окном медленно светлеет небо. Что ждет меня в доме герцога? Как я проживу эти три года под одной крышей с человеком, который видит во мне только досадную помеху своим планам? И что будет, если я не смогу родить ему наследника?

Мысль о предстоящей ночи заставила меня похолодеть. До сих пор я старательно отгоняла её, но сейчас, лежа в предрассветной тишине, уже не могла игнорировать очевидное: сегодня мне впервые предстоит оказаться с мужчиной в одной спальне.

Щеки вспыхнули от смущения. Будучи, как и Розали, двадцати четырех летней, я всё ещё оставалась невинной — не потому, что не было возможности или поклонников, а потому что ждала чего-то особенного. Мечтала о любви, о нежности, о взаимном доверии. Хотела, чтобы первый мужчина в моей жизни смотрел на меня с теплотой, чтобы заботился о моих чувствах…

Я до боли закусила губу. А теперь мне предстояло лечь в постель с человеком, который меня ненавидит. Который видит во мне только средство получить наследника. Который даже не пытается скрыть своего презрения.

Леди Уилмор накануне пыталась что-то объяснить, но ее туманные намеки и иносказания только усилили тревогу. «Ты должна быть покорной», «муж имеет свои права», «просто закрой глаза и думай о чём-нибудь приятном»… От этих фраз к горлу подступала тошнота.

В памяти всплыл холодный взгляд герцога, его жёсткая хватка на моем локте. Каким он будет наедине? Нежность и забота: последнее, чего стоит ждать от человека, который считает тебя корыстной интриганкой. Для него это будет просто исполнением супружеского долга, очередной неприятной обязанностью на пути к получению наследника.

Я натянула одеяло до подбородка, хотя в комнате было тепло. За окном совсем рассвело. Скоро начнутся приготовления к церемонии, а я всё ещё не знала, как переживу этот день. И особенно — эту ночь.

Дверь тихонько скрипнула, на пороге показалась Элис в сопровождении нескольких служанок. Поймав мой взгляд, горничная присела.

— Мисс Розали! Вы уже проснулись?

Я попыталась улыбнуться.

— Не спится.

— Ох, это от волнения, — затараторила она, бросаясь к окнам и распахивая шторы. — Еще бы, такой день!

Служанки засуетились по комнате, словно рабочие пчелки. Они сновали туда-сюда с ведрами горячей воды, от которой в воздухе клубился пар. Элис командовала процессом, то и дело взмахивая руками: «Осторожнее с платьем!», «Где флакон с лавандовой водой?», «Нужно больше света!».

Свадебное платье величественно возвышалось на деревянном манекене у окна. Две горничные хлопотали вокруг него с небольшим медным чайником, выпуская струи пара на подол. Тонкий шёлк и кружева трепетали от каждого их движения, словно это была не ткань, а живое существо. Жемчужная вышивка на лифе мерцала в утреннем свете, а длинный шлейф змеился по полу, как застывший водопад.

Я сидела в постели, подтянув колени к груди, и безучастно наблюдала за всей суматохой. Всё происходящее казалось каким-то театральным представлением, в котором мне отвели роль неподвижной статистки. Вокруг кипела жизнь: звенели склянки, шелестели юбки, звучали приглушенные голоса служанок, спорящих о том, какие ленты подойдут лучше. А я словно находилась под толщей воды, где все эти звуки становились далекими и нереальными. В голове билась только одна мысль: каждая минута этой суеты приближает меня к неизбежному.

Наконец Элис позвала меня мыться.

— Позвольте помочь, мисс, — она принялась расстегивать пуговички на моей ночной сорочке.

На этот раз я не стала спорить — была слишком подавлена, чтобы настаивать на самостоятельности. Горничная помогла мне забраться в ванну, и на какое-то время я просто прикрыла глаза, позволяя теплу хоть немного снять напряжение.

— Какой чудесный день для свадьбы, — щебетала Элис, намыливая мои волосы. — Ни облачка на небе!

Я едва слушала её болтовню. Вода остывала прискорбно быстро, и вскоре пришлось вылезать из ванны. Служанки укутали меня в простыни, усадили перед туалетным столиком.

Элис колдовала над моими волосами, укладывая их в сложную прическу. Пряди закручивались в локоны, собирались в замысловатый узел на затылке. Я смотрела в зеркало, но совершенно не видела собственного отражения.

— А теперь платье! — Элис просияла, подкатывая ближе манекен с роскошным нарядом.

Я покорно встала, позволяя служанкам обрядить меня в нижние юбки, затянуть корсет, расправить складки.

В дверь постучали.

— Прошу прощения, — на пороге появился чопорный пожилой слуга в ливрее с гербом Бельмонтов. В руках он держал шкатулку черного дерева. — Его светлость прислал это для будущей герцогини.

Элис приняла шкатулку и благоговейно открыла её. У меня перехватило дыхание: на черном бархате сверкали украшения такой красоты, что на миг закружилась голова. Тиара из белого золота напоминала затейливый морозный узор: бриллианты переплетались с темно-синими сапфирами. К ней прилагались серьги и колье в том же стиле — холодное, величественное великолепие.

— Фамильные драгоценности Бельмонтов! — ахнула Элис. — Их надевали все герцогини в день свадьбы! Какая честь!

Я смотрела на сверкающие камни и думала — насколько же горькой иронией было присылать эти украшения невесте, которую жених презирает. Словно ещё одно напоминание — ты получаешь титул и богатство, но не любовь.

— Позвольте, я помогу, — Элис бережно достала тиару. — О, мисс Розали, вы будете самой красивой невестой!

Холодный металл коснулся моих волос. В зеркале отражалась бледная девушка в белом платье, увенчанная сверкающей короной. Настоящая герцогиня. Вот только глаза выдавали правду — в них застыл плохо скрываемый страх.

— А теперь самое главное, — прошептала Элис почти благоговейно, доставая из коробки длинную вуаль из тончайшего кружева.

Она осторожно расправила воздушную ткань, почти невесомую в её руках, и принялась закреплять её серебряными шпильками у основания тиары. Полупрозрачная дымка заструилась по плечам, и на мгновение мне показалось, что это не вуаль, а туман, отделяющий меня от прежней жизни.

В комнату вошла леди Уилмор. Её глаза подозрительно блестели, но она держалась прямо и улыбалась.

— Карета уже ждет, милая.

Дорога до церкви прошла в молчании. Джеймс, который должен был вести меня к алтарю, сидел напротив, глядя в окно и не удостаивая меня даже взглядом. Леди Уилмор украдкой промокала глаза кружевным платочком.

Гул голосов из церкви был слышен даже на улице. Казалось, весь высший свет собрался посмотреть на это торжество… или на этот фарс.

— Пора, — коротко бросил Джеймс, подавая мне руку.

Тяжелые двери распахнулись. Орган грянул свадебный марш, и сотни лиц повернулись к нам. Я вцепилась в руку брата, молясь, чтобы не споткнуться.

А потом я увидела его. Герцог стоял у алтаря — высокий, невозможно красивый в темно-синем камзоле, расшитом серебром. Солнце из витражных окон падало на его тёмные волосы, отбрасывая загадочные тени на точеное лицо. Но его черты… они напоминали прекрасную мраморную маску, в которой не было ни капли тепла.

Церемония слилась в один бесконечный миг. Я слышала голос священника словно издалека, механически повторяла нужные слова. Холодные пальцы герцога коснулись моей руки, надевая кольцо, и я едва подавила дрожь.

— Объявляю вас мужем и женой.

Мы шли по проходу вместе — герцог и герцогиня Бельмонт. Гости улыбались, шептались, махали веерами. Я пыталась изобразить счастливую улыбку, но чувствовала, что она больше похожа на гримасу.

Внезапно герцог склонился к моему уху.

— Улыбайтесь шире, дорогая. Это ведь день вашего триумфа, не так ли? — в его голосе звенела сталь. — Наслаждайтесь им. Очень скоро вам придётся пожалеть о том, что вы решили поиграть со мной.

Я вздрогнула, чувствуя как подкашиваются ноги, но герцог лишь крепче перехватил мою руку, не давая споткнуться.

Украдкой я взглянула на его безупречно спокойное лицо, губы изогнутые в легкой светской улыбке. Ничто в нем не выдавало его чувств, только в серых глазах застыл холод, от которого перехватывало дыхание. В этот момент я поняла с пронзительной ясностью: этому человеку абсолютно всё равно, что станет со мной. Он уничтожит меня с той же небрежной легкостью, с какой сейчас раскланивается с гостями. И пойдет дальше, не испытывая ни тени сомнения или сожаления.

Едва мы оказались в карете, герцог отстранился, словно само прикосновение ко мне было для него невыносимо. Он сел напротив, небрежным жестом расправил манжеты и уставился в окно с таким видом, будто был единственным пассажиром в экипаже.

Дорога в поместье Бельмонт тянулась в гробовой тишине. Карета мягко покачивалась на рессорах, и каждое её движение отдавалось во мне нервной дрожью. Я пыталась смотреть в окно, но пейзаж за стеклом расплывался перед глазами. Один раз мы попали в выбоину на дороге, и меня качнуло вперед. Герцог даже не шевельнулся, чтобы поддержать меня. Он продолжал смотреть куда-то поверх моей головы с таким безразличием, словно рядом с ним сидел не живой человек, а предмет меблировки.

Это показное равнодушие пугало больше, чем его недавние угрозы.

Праздничный пир был похож на бесконечный калейдоскоп. Огромный зал был залит светом сотен свечей, от которого рябило в глазах. Музыка, смех, звон бокалов, шелест платьев — всё смешивалось в какофонию звуков, от которой к горлу подступала тошнота.

Я сидела за главным столом, чувствуя, как немеют щеки от фальшивой улыбки. Слуги меняли блюда, гости поднимали тосты за счастье молодых, а я не могла заставить себя проглотить ни кусочка. От аромата жареного мяса и пряных соусов к горлу подступала тошнота. Даже глоток вина казался опасным — я боялась, что он станет последней каплей для моего напряженного желудка.

Герцог, сидевший рядом, безупречно играл роль счастливого молодожена. Он улыбался, поддерживал светскую беседу, но ни разу не взглянул в мою сторону. Только его рука, державшая бокал, иногда чуть заметно сжималась, выдавая напряжение.

Гости кружили вокруг нас, как пестрые бабочки. Дамы щебетали о том, какая чудесная церемония, какое прекрасное платье, какая идеальная пара. Но за их улыбками я видела жадное любопытство: как же так вышло, что своенравная мисс Уилмор вдруг стала герцогиней Бельмонт?

С каждым часом, с каждым новым тостом, с каждым витком светской беседы моё напряжение росло. Я чувствовала, как постепенно немеют пальцы, сжимающие салфетку. Как всё труднее становится держать спину прямо. Как всё сильнее дрожат руки, и приходится прятать их в складках платья.

Наконец меня проводили в спальню. Служанки помогли переодеться в тонкую ночную сорочку, расплели волосы и удалились, оставив меня наедине с почти осязаемым страхом. Я стояла посреди огромной комнаты, не зная, куда себя деть.

Время тянулось мучительно медленно. За окном давно стемнело, и только огонь в камине отбрасывал причудливые тени на стены. Герцог не появлялся. Может быть, он решил не приходить? Эта мысль принесла странное облегчение.

Меня начала бить дрожь — то ли от волнения, то ли от прохлады, которая пробиралась под тонкую ткань сорочки. Я обхватила себя руками. Прошлась до окна и обратно. Села в кресло. Снова встала. Каждый шорох за дверью заставлял вздрагивать.

Минуты словно застыли в густой патоке. Где-то в доме пробили часы — я насчитала одиннадцать ударов. Внизу всё ещё слышались голоса гостей, музыка, смех. А здесь, в этой роскошной спальне, я была как в ловушке, не в силах ни уйти, ни остаться.

Постепенно напряжение начало отпускать. Возможно, он действительно не придёт. Проведёт ночь в другой комнате. Даст мне время привыкнуть…

Дверь распахнулась без стука, заставив меня подскочить на месте. На пороге стоял герцог, успевший переодеться в простую белую рубашку и темные брюки. В неверных отблесках камина его фигура напоминала скульптуру — идеальную, но такую же холодную, как и его взгляд. Расстегнутый ворот открывал шею и часть груди, закатанные рукава обнажали сильные руки. Он был красив той опасной красотой, от которой перехватывает дыхание — но не от восхищения, а от страха.

Дорогие читатели,

хочу наконец визуально представить вам наших героев

в самый важный день их жизни.

Розали Уилмор (Ольга) 24 года.

Родерик Бельмонт 29 лет

Герцог закрыл за собой дверь и прошел в комнату, не глядя в мою сторону. Остановился у камина и несколько секунд всматривался в пляшущие языки пламени.

— Ложитесь в постель, — наконец холодно произнес он.

Я только крепче вцепилась в спинку кресла, парализованная страхом и смущением. Тогда он медленно повернулся, и его взгляд наконец остановился на мне.

— Не заставляйте меня применять силу.

В горле пересохло. Я не могла двинуться с места, хотя понимала — он не шутит. Его взгляд стал жестче. Он шагнул ко мне, и этого оказалось достаточно — ноги сами понесли меня к широкой кровати. Шелест сорочки по простыням показался оглушительным в давящей тишине.

— Полагаю, вы знаете о традициях? — его голос звучал резко, без тени тепла.

Я обхватила себя руками и молча покачала головой, жалея, что тонкая сорочка не позволяет укрыться от тяжелого взгляда.

— Конечно, — он криво усмехнулся. — Как всегда, саму невинность разыгрываете. Что ж, просвещу — завтра служанки должны найти доказательства консумации брака. — Он смерил меня презрительным взглядом. — Надеюсь, вам хватило ума хотя бы сохранить невинность для этого момента. Было бы досадно испортить собственную грязную игру такой глупостью.

Щеки обдало жаром.

— Я не понимаю… — начала я, но он перебил.

— Довольно!

Он шагнул ближе, возвышаясь надо мной. В тусклом свете свечей его лицо оставалось непроницаемым — ни тени волнения или страсти, словно перед ним была не живая женщина, а одна из фигур на шахматной доске — пешка, которую нужно передвинуть для завершения партии. Даже его красота сейчас казалась чем-то неживым, искусственным. В глазах застыло выражение холодной решимости человека, которому предстоит неприятная, но необходимая обязанность, и чем быстрее он с ней разделается, тем лучше.

Я опустилась на белоснежные простыни, чувствуя, как дрожь пробегает по всему телу. От страха сводило живот, пальцы судорожно комкали простыню. Где-то на краю сознания мелькнула абсурдная мысль: какая красивая вышивка на белье, такие изящные лилии по краю… Наверное, мозг пытался зацепиться за любую мелочь, чтобы не думать о том, что сейчас произойдет.

Матрас прогнулся под его весом. Его руки были грубыми и холодными, когда он дернул сорочку вверх, задрав ее до самой груди. Ни нежности, ни тепла — только механические действия. Ночной воздух показался ледяным на обнаженной коже, или это был страх?

Я зажмурилась, чувствуя, как по щекам потекли слезы. Постыдная слабость — плакать перед ним, но я ничего не могла с собой поделать. Тело оцепенело, когда он навис надо мной, заслоняя свет от камина. От него пахло вином и дорогим парфюмом с нотками горечи.

— Расслабьтесь, — процедил он сквозь зубы. — Иначе будет больнее.

Боль оказалась резкой и неожиданной, куда сильнее, чем я могла себе представить. Я стиснула зубы, полная решимости не показывать ему свою уязвимость. Не доставлять удовольствия видеть мои страдания. Но когда с очередным толчком боль прошила тело острой вспышкой, крик сам сорвался с губ — высокий, отчаянный звук, эхом отразившийся от стен спальни.

Он замер. Я лежала, крепко зажмурившись, но чувствовала, как напряглось его тело, как изменилось дыхание — из размеренного оно стало прерывистым, словно ему вдруг стало трудно дышать. Несколько долгих мгновений мы оставались неподвижны, застыв в этой странной паузе, разделяя одно сбившееся дыхание на двоих.

А потом всё закончилось — так же внезапно, как началось. Я услышала шорох одежды, его шаги, стук двери. И только тогда осмелилась открыть глаза, потянула на себя одеяло, чтобы хоть немного унять бившую меня дрожь.

Я долго лежала неподвижно, глядя в темноту. Тело ныло, между ног саднило, но физическая боль казалась незначительной по сравнению с тем, что творилось в душе. Унижение жгло изнутри, подступая к горлу горячим комком.

В камине догорали последние угли, и холод начал пробираться под тонкое одеяло. Я с трудом заставила себя сесть, поморщившись от новой вспышки боли. На белоснежных простынях темнели пятна крови — доказательство консумации брака, которое так заботило герцога.

Пошатываясь, добрела до умывального столика. Кувшин с водой показался невероятно тяжелым, руки дрожали так сильно, что вода расплескалась. Но мне нужно было смыть с себя прикосновения этого человека, стереть следы его холодной властности.

А ведь это только первая ночь. Впереди их будет много — таких же холодных, безжизненных, наполненных молчаливым презрением. Каждый раз он будет приходить ко мне, пока не добьется своего — пока я не забеременею. Мысль о том, что придется носить ребенка от человека, который меня ненавидит, заставила похолодеть. Каково это — чувствовать, как внутри растет новая жизнь, зачатая без капли любви? Как в такой мерзлой пустоте может появиться что-то живое?

И что потом? Если я рожу наследника… В памяти всплыли его слова на балу: «Есть немало способов избавиться от нежеланной супруги». Что помешает ему отправить меня в тот же монастырь, когда я исполню свое предназначение и подарю ему сына? Или придумать что-нибудь похуже? От человека, способного так зло и расчетливо мстить, можно ожидать чего угодно.

До рассвета оставалось несколько часов, но я знала, что не смогу уснуть. Забралась в кресло у окна, завернувшись в плед. За стеклом простиралась незнакомая темнота чужого сада, а в голове билось осознание: что бы ни случилось, легкого пути не будет. Впереди меня ждут годы боли, страха и одиночества.

На миг мелькнула предательская мысль: может, стоило сразу выбрать монастырь? Там хотя бы не пришлось бы терпеть его прикосновения, его презрение… Я яростно тряхнула головой, прогоняя ее. Нет уж. Я не позволю какому-то герцогу, каким бы высокородным он ни был, загнать себя в могилу.

Нужно найти выход. Должен быть способ выжить здесь, построить какое-то подобие жизни, несмотря на все трудности. В конце концов, я уже оказалась в чужом мире и чужом теле — разве можно придумать испытание сложнее? А я справляюсь, учусь жить в новой реальности. Значит, справлюсь и с этим.

Я вглядывалась в очертания деревьев. Теперь это мой дом, нравится это герцогу или нет. И я найду способ сделать эту жизнь если не счастливой, то хотя бы достойной. Не позволю его ненависти сломать меня.

***

Стук в дверь разбудил меня на рассвете. В комнату проскользнула молоденькая горничная с подносом в руках — совсем юная, едва ли старше шестнадцати.

— Доброе утро, ваша светлость, — присела она в реверансе. — Я Грейс. Принесла ваш завтрак.

На серебряном подносе стояла одинокая чашка чая и тарелка с постной овсянкой. Рядом лежал сложенный вчетверо лист бумаги.

Я развернула послание. Почерк был резким, угловатым:

«Во избежание неудобств для обеих сторон:

Герцогиня будет принимать пищу в своих покоях

Для проживания герцогини выделяются три комнаты восточного крыла второго этажа: спальня, гардеробная и малая гостиная

Посещение сада допускается между 10 и 12 часами утра

Любые перемещения в иных частях дома и за его пределами возможны только с личного одобрения герцога

В распоряжение герцогини поступает младшая горничная Грейс. Прочая прислуга занята неотложными делами и не может быть отвлечена на обустройство комнат герцогини»

Пока я разглядывала этот впечатляющий список правил, Грейс принялась убирать постель. Я заметила, как она старательно отводит взгляд от пятен крови на простынях, ее щеки заливал румянец смущения.

— А где Элис? — спросила я, пытаясь отвлечься от неловкости момента. — Она должна была переехать вместе со мной.

Грейс замерла.

— Его светлость распорядился отправить её обратно в дом ваших родителей, миледи, — она потупила взгляд. — Сказал, что в замке достаточно своей прислуги.

Я молча кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна злости. Значит, и это он предусмотрел — лишил меня даже такой малости, как знакомое лицо рядом. Элис знала все мои привычки, была единственной связью с прежней жизнью. Но герцог позаботился о том, чтобы я оказалась в полной изоляции, окруженная только чужими людьми, которые подчиняются его приказам.

Я заставила себя сесть за столик. Есть не хотелось — после бессонной ночи желудок словно сжался в тугой комок. Но нужно было поддерживать силы, несмотря ни на что. В конце концов, слабость и голодные обмороки только порадуют герцога.

— Как мило со стороны его светлости так заботиться о моей фигуре, — произнесла я, помешивая ложкой водянистую кашу. — Видимо, опасается, что его супруга располнеет от праздности.

Грейс вздрогнула, едва не выронив подушку.

— Ваша светлость, я… — она совсем растерялась, комкая в руках наволочку и не находясь с ответом.

— Всё в порядке, Грейс, — я постаралась улыбнуться. — Я прекрасно понимаю, что это не твоя вина.

Я заставляла себя есть безвкусную кашу, рассматривая комнату, которая теперь должна была стать моим новым домом. При утреннем свете она оказалась совсем не такой, как вчера в полумраке свечей. Да, мебель была дорогой — массивные шкафы, изящный туалетный столик, кровать с витыми столбиками, — но всё это выглядело тусклым и заброшенным под толстым слоем пыли.

Мутный утренний свет с трудом пробивался сквозь окна, на стеклах которых виднелись серые потеки от многочисленных дождей. Тяжелая хрустальная люстра под потолком была затянута паутиной. В воздухе стоял затхлый запах давно нежилого помещения.

Я провела пальцем по подоконнику — на темной полированной поверхности остался четкий след.

Грейс, заметив это, снова залилась краской.

— Прошу прощения, ваша светлость, — пробормотала она, стиснув пальцы. — Это гостевые покои… Они долго стояли закрытыми… Его светлость только вчера распорядился разместить вас здесь, и мы… мы не успели как следует подготовить комнаты.

Только вчера. Значит, до последнего момента герцог даже не удосужился выделить место, где поселит собственную жену. Видимо, эти грязные затхлые комнаты показались ему достаточно хорошим вариантом для той, кого он считает самозванкой.

— Грейс, — я решительно отодвинула поднос с остатками завтрака, — принеси мне самое простое платье, какое найдешь. Без корсета. И фартук.

Она растерянно заморгала.

— Простое платье, миледи?

— Именно. Не могу же я заниматься уборкой в шелках и кружевах.

— Уборкой? — её глаза округлились. — Но ваша светлость...

— Грейс, — мягко перебила я её, — ты же видишь, в каком состоянии комната. И судя по списку правил его светлости, другой прислуги у нас не будет. Значит, придется справляться самим.

Она всё ещё колебалась, но я видела, как в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на облегчение — должно быть, ее пугала перспектива в одиночку приводить в порядок эти заброшенные покои.

Когда она вернулась с простым коричневым платьем и белым фартуком, я уже составила план действий.

— Первым делом — окна, — сказала я переодевшись. — Нам понадобится ведро воды, несколько чистых тряпок и уксус. Сможешь раздобыть всё это?

Грейс кивнула и поспешила к двери. Как только она вышла, я распахнула все окна настежь. В комнату ворвался свежий утренний воздух, и пылинки закружились в солнечных лучах. Теперь хотя бы можно дышать.

Когда Грейс вернулась, она охнула, увидев распахнутые окна.

— Ваша светлость! Что же вы... Такой холод, вы же можете простудиться!

— Моя бабушка всегда говорила, что в спертом воздухе заводятся болезни, — улыбнулась я, забирая у неё ведро. — И что проветривать комнаты нужно каждый день, даже зимой.

Грейс растерянно посмотрела на меня:

— Но все говорят, что от сквозняков...

— Мы просто плотнее закроем дверь, и сквозняка не будет, — ответила я, смачивая тряпку в растворе уксуса. — А свежий воздух поможет нам быстрее управиться с уборкой.

Грейс плотно закрыла дверь и нерешительно подошла ко мне. — Ваша светлость, позвольте, я сама...

— Вдвоем справимся быстрее, — я протянула ей вторую тряпку. — Ты начинай с того окна, а я возьмусь за это.

Она все еще выглядела смущенной — видимо, мысль о том, что герцогиня будет заниматься уборкой, никак не укладывалась у нее в голове. Но я уже принялась за работу, и ей ничего не оставалось, как последовать моему примеру.

Первые несколько минут мы работали в молчании. Серые потеки на стеклах поддавались с трудом, но раствор с уксусом действительно помогал — стекла понемногу начинали блестеть. Утреннее солнце, пробиваясь через очищенные участки, рисовало на полу причудливые узоры.

— Как странно пахнет, — пробормотала Грейс принюхиваясь. — Но грязь и правда отходит легче... Где вы научились так чистить окна, миледи?

Я замерла на мгновение. Нужно быть осторожнее с ответами — не хватало ещё вызвать подозрения своими познаниями.

— В книге по домоводству прочитала, — ответила я, старательно оттирая особенно упрямое пятно.

Грейс тихонько фыркнула, но тут же испуганно прикрыла рот ладонью.

— Простите, ваша светлость! Я не хотела... просто... — она замялась, но потом всё же решилась спросить. — Зачем благородной леди читать книги по домоводству?

В ее голосе звучало искреннее недоумение. Я улыбнулась, не прекращая работы:

— А вдруг однажды пригодится? Вот, как сейчас.

Грейс снова тихонько засмеялась, но на этот раз уже смелее. В её взгляде, который она бросила на меня, мелькнуло что-то похожее на одобрение.

Окна наконец засверкали, пропуская в комнату солнечный свет, который теперь безжалостно высвечивал плачевное состояние остальное комнаты. А в особенности тяжелых бархатных портьер, некогда темно-синих, а теперь казавшихся серыми от пыли.

Я задумчиво провела рукой по тяжелой ткани. С поверхности штор тут же взметнулось облачко пыли, заставив нас обеих чихнуть. В идеале их нужно было бы постирать, но на это потребуются огромные чаны с горячей водой, множество рук и целый день работы. Ресурсы, которыми я, увы, не обладаю.

— Придется хотя бы выбить, — решила я вслух. — Здесь не справиться, они слишком большие. Нужно вынести их во двор.

— Но... — Грейс замялась. — Его светлость разрешил вам гулять только в саду, и то после десяти...

— До десяти еще есть время. Как раз хватит, чтобы снять их и спустить вниз. А потом можно считать время во дворе моей утренней прогулкой.

Грейс выглядела неуверенной, но помогла мне справиться с непослушными шторами. Объемная груда ткани оказалась неожиданно увесистой.

— Через черную лестницу будет ближе, — шепнула Грейс, когда мы выглянули в коридор.

Я кивнула, и мы вместе с Грейс принялись сворачивать тяжелый бархат в плотный рулон. Он оказался неожиданно увесистым — ткань то и дело норовила выскользнуть из рук, пока мы пытались скатать её потуже. Наконец справились, и Грейс взялась за один конец свертка, я — за другой. Она пошла впереди, показывая дорогу к черному ходу, а я замыкала наше странное шествие, стараясь не уронить свой край ноши. Коридоры здесь были уже, потолки ниже, а вместо роскошных ковров — простые половики.

На повороте мы едва не столкнулись с горничной, которая испуганно прижалась к стене, пропуская нас. Её округлившиеся глаза красноречиво говорили о том, что новая герцогиня, собственноручно тащащая шторы по коридору, — зрелище из ряда вон выходящее.

Стоило нам пройти мимо, девушка отвернулась и быстрым шагом направилась прочь. Что-то подсказывало мне: пройдет совсем немного времени до того момента, как герцог узнает о своевольстве супруги. Интересно, у всех слуг в этом доме есть негласное распоряжение докладывать ему о каждом моем шаге, или эта служанка решила проявить личную инициативу?

Выбивание штор заняло почти час. Когда мы с Грейс, нагруженные теперь уже чистыми портьерами, вернулись в комнату, я замерла на пороге. У окна, заложив руки за спину, стоял герцог. Солнечный свет, теперь беспрепятственно льющийся сквозь чистые стекла, очерчивал его высокую фигуру резким контуром, превращая в темный, пугающе внушительный силуэт. Казалось, сама комната становилась меньше от его присутствия.

Он медленно повернулся, окидывая меня презрительным взглядом. Я вдруг с острым смущением осознала свой внешний вид: простое платье, выбившиеся из прически волосы, раскрасневшееся от работы лицо, следы пыли на руках и одежде.

— Оставь нас, — бросил он Грейс, не сводя с меня глаз.

Горничная присела в торопливом реверансе и выскользнула за дверь. В комнате повисла тяжелая тишина.

На миг внутри всё сжалось от страха — слишком свежи были воспоминания о прошлой ночи, о его ледяных прикосновениях и холодной ярости. Но я заставила себя выпрямиться и вздернуть подбородок. Если он думает, что я позволю запугать себя и буду жить в пыли и затхлости, он ошибается.

— Я смотрю, вы быстро осваиваетесь, — его голос сочился холодной иронией. — Уже изучаете окрестности поместья?

— Всего лишь пытаюсь привести в порядок комнату, в которой вы так любезно распорядились меня поселить.

— Вот как? — он приподнял бровь. — И для этого необходимо нарушать установленные правила? Насколько я помню, там ясно сказано: любые перемещения за пределы отведенных вам помещений возможны только с моего одобрения.

Возразить было нечего — он был прав. Я действительно нарушила правила, как бы ни пыталась оправдать это необходимостью.

— Не думал, что придется объяснять очевидное: герцогине не пристало выполнять работу служанки.

— В таком случае, возможно, стоило предоставить достаточно служанок, чтобы содержать покои герцогини в подобающем виде? — произнесла я с холодной учтивостью, в которой явственно сквозил вызов.

В два шага он оказался рядом. Я невольно отступила, но за спиной уже была стена.

— Вы находите условия неподобающими? — его голос стал тихим и от этого ещё более пугающим. — Думаете, заслуживаете большего?

Он оперся рукой о стену возле моей головы, нависая надо мной. От его близости перехватило дыхание, но я заставила себя не отводить взгляд.

— Позвольте напомнить — это вы навязали мне этот брак своей грязной игрой. Будьте благодарны, что я не поселил вас в хлеву, где вам самое место, — он говорил почти шёпотом, но каждое слово било, словно хлыстом.

Он резко отстранился и направился к двери. На пороге обернулся.

— И если еще раз нарушите мои правила — последствия вам не понравятся. Считайте это первым и последним предупреждением.

Как только дверь за ним закрылась, ноги подкосились, и я сползла по стене. Слезы хлынули сами собой — горячие, злые, неудержимые. Лицо горело, словно каждое его слово было пощечиной. В груди жгло от унижения и беспомощности. Да, я действительно нарушила его дурацкие правила. Но что мне оставалось? Жить в пыли и грязи, послушно принимая его месть? Сидеть в четырех стенах, боясь лишний раз шагнуть не туда?

Я с силой провела ладонями по лицу, стирая слезы. Нет. Я не доставлю ему такого удовольствия. Не стану кротко принимать любые унижения только потому, что ему хочется меня наказать. Пусть я в его власти, пусть у меня нет выбора, кроме как жить в этом доме, но я не позволю сломать себя.

В дверь тихонько постучали.

— Ваша светлость? — Грейс осторожно заглянула в комнату, явно не уверенная, стоит ли входить.

Я поспешно поднялась, украдкой вытирая последние следы слез рукавом платья. Нельзя, чтобы прислуга видела мою слабость — в этом доме, похоже, любое мое действие тут же становится известно его хозяину.

— Входи, Грейс, — я постаралась, чтобы голос звучал как можно более бодро и непринужденно. — У нас еще много работы. Нужно повесить шторы. А потом займемся люстрой — видишь, сколько на ней паутины?

***

День уборки вымотал меня настолько, что даже переживания отступили на второй план. После горячей ванны, которая немного уняла боль в непривычных к такой работе мышцах, я чувствовала только приятную усталость и удовлетворение от того, что комната наконец приобрела жилой вид.

Грейс помогла мне переодеться в ночную сорочку и заплела волосы в свободную косу. Я как раз собиралась забраться в постель, когда дверь распахнулась. Сердце рухнуло куда-то в желудок, когда я увидела на пороге герцога. Только не снова, пожалуйста, — взмолилась я про себя, отступая за высокую спинку кресла. Воспоминания о прошлой ночи накатили с новой силой.

Он неторопливо прошел в комнату, и я невольно проследила за его взглядом, скользящим по результатам нашей работы. Теперь это была совсем другая комната — не пыльные заброшенные покои, а уютное жилое помещение. Начищенные до блеска подсвечники отражали свет горящих свечей, в воздухе пахло лавандой, которую Грейс добавила в воду для мытья полов. На комоде в изящной вазе стояли свежие розы — горничная принесла их из сада, когда я посетовала на затхлый запах. Шторы, избавленные от пыли, снова обрели свой глубокий синий цвет и красиво струились от потолка до пола. Даже старинная мебель словно ожила после того, как мы натерли ее воском.

Герцог опустился в кресло у камина с той небрежной грацией, которая дается лишь с рождения. Его уверенные движения только подчеркивали мою нервозность — я так и застыла посреди комнаты, не зная, куда деться. Он казался здесь таким уместным, словно весь созданный уют не был результатом моих трудов, а случился лишь благодаря его появлению.

— Мне лечь в постель? — проговорила я, еле ворочая языком.

Его губы изогнулись в холодной усмешке.

— А вы так торопитесь укрепить свое положение? Боюсь, вам придется умерить свои амбиции. Вчерашняя ночь была первой и последней, когда я к вам прикоснулся.

Я замерла, не веря своим ушам. В его голосе звучала такая непоколебимая уверенность, что сомневаться не приходилось — он не шутит.

— Можете не надеяться на наследника, — продолжил он, внимательно наблюдая за моей реакцией. — И не рассчитывайте задержаться в моем доме дольше положенных контрактом трех лет. Впрочем, — он откинулся на спинку кресла с небрежной грацией, словно объявлял о погоде за окном, а не о моей судьбе, — я все равно буду навещать вас по вечерам. Проводить здесь положенное время... для видимости.

— Что... что я должна делать в это время? — я с трудом выдавила из себя этот вопрос.

— Мне абсолютно все равно, — он пожал плечами с царственным безразличием. В этом простом жесте было столько пренебрежения, что щеки сами собой вспыхнули от унижения. — Можете читать, вышивать, спать — делайте что хотите, только не докучайте мне разговорами.

Я посмотрела на его подчеркнуто расслабленную позу, небрежно закинутую ногу, на эту маску высокомерного равнодушия, и внезапно меня осенило: он ведь тоже пленник. Да, у него власть, титул, состояние, но даже всесильный герцог Бельмонт не может позволить себе выставить неугодную жену за дверь сразу после свадьбы. Слуги заметят, если он перестанет приходить в мои покои. Начнутся шепотки, сплетни поползут за пределы дома... "Говорят, молодая герцогиня спит одна", "Неужели его светлость не способен исполнять супружеский долг?". Нет, он не может допустить таких разговоров. Репутация для него — всё.

Поэтому он будет приходить. Каждый вечер изображать примерного супруга, тратить драгоценное время на эту комедию, сидеть в моей комнате, притворяясь, что всё в порядке. И от этого осознания мне вдруг стало чуточку легче. Пусть у него вся власть, пусть он может загнать меня в монастырь одним щелчком пальцев — но сейчас он так же связан условностями, как и я. Да, это слабое утешение, но хоть какое-то.

Видимо, облегчение на моем лице отразилось слишком явно — в его серых глазах мелькнуло что-то похожее на недоумение. Он явно ожидал другой реакции на известие о том, что его молодая жена никогда не станет матерью его детей. Возможно, слез, истерики или мольбы изменить решение.

Но для меня эта новость означала только одно: мне больше не придется терпеть его прикосновения, ложиться с ним в постель, притворяться покорной женой. Да, через три года мне придется покинуть этот дом, но за это время многое может измениться. Сейчас главное — то, что каждую ночь я смогу спать спокойно, не вздрагивая от каждого шороха за дверью, не боясь его прихода.

Странно, как быстро может измениться восприятие ситуации. Еще минуту назад я дрожала от страха, а теперь, когда худшие опасения рассеялись, даже его присутствие не казалось таким пугающим. Я подошла к прикроватному столику, где лежала приготовленная заранее книга — увесистый том в кожаном переплете, найденный сегодня в небольшой гостевой библиотеке. "Новые торговые пути: от Северных морей до Южных архипелагов" — гласило тиснение на обложке.

В прошлой жизни я всегда любила читать о дальних странах и путешествиях. Может быть, потому, что сама никогда не выбиралась дальше соседнего города. Книги открывали передо мной новые миры, позволяли бродить по незнакомым улицам, видеть чужие берега. Теперь же, оказавшись в буквальном смысле в другом мире, я испытывала еще большую жажду знаний. Какие земли лежат за пределами владений Бельмонтов? Как называются эти моря и архипелаги? Что за народы населяют дальние берега?

Пусть сейчас мой мир сузился до нескольких комнат в восточном крыле, но кто знает, что ждет впереди? Три года — долгий срок. За это время многое может измениться. А пока у меня есть возможность узнать как можно больше об этом мире — его географии, традициях, истории. В конце концов, знания всегда были моей опорой. Может быть, они помогут мне и здесь найти путь к свободе — или хотя бы к более сносной жизни.

Я поправила подушки, забралась в постель, стараясь, чтобы ночная сорочка не задралась неприлично, и устроилась, натянув одеяло до пояса. Мягкий свет свечей создавал достаточно света для чтения.

Некоторое время в комнате царила почти уютная тишина, нарушаемая только потрескиванием пламени да шелестом переворачиваемых страниц. Герцог, похоже, погрузился в свои мысли, глядя в огонь камина. Я как раз читала захватывающее описание нового пути в восточные земли, когда почувствовала на себе пристальный взгляд.

Подняв глаза от книги, я на миг встретилась с его взором — в нем читалось что-то странное, почти похожее на интерес. Но герцог тут же отвернулся к камину с таким подчеркнутым безразличием, словно пытался убедить не столько меня, сколько самого себя, что его совершенно не занимает ни моя книга, ни я сама.

На следующее утро мы с Грейс отправились исследовать гардеробную — небольшую комнату, примыкающую к спальне. Вчера руки до неё не дошли — уборка основных помещений отняла слишком много сил.

Здесь царил такой же беспорядок, как и в остальных комнатах восточного крыла: пыль толстым слоем покрывала полки, а в воздухе стоял затхлый запах давно нежилого помещения. Я распахнула узкое окно, впуская утреннюю свежесть, и огляделась.

Комната оказалась меньше, чем я ожидала. Вдоль стен тянулись ряды шкафов и высоких комодов. В углу виднелась ширма, а рядом с ней большое зеркало в потускневшей позолоченной раме.

Я поочередно распахнула дверцы нескольких шкафов и нахмурилась. На вешалках покачивались платья из добротной, но простой ткани — коричневые, серые, темно-синие. Никаких кружев, вышивок или сложных фасонов. Всё очень скромно и практично, словно гардероб небогатой провинциальной дамы, а не супруги герцога.

— Грейс, — я обернулась к служанке. — А где платья, которые прислали из дома моих родителей?

— Простите, миледи, — Грейс опустила глаза. — Но здесь с самого начала были только эти наряды. Я не знаю ничего о других платьях.

Я едва сдержала улыбку. Так вот как еще герцог решил меня наказать — лишить роскошных нарядов, к которым привыкла настоящая Розали. Должно быть, он ожидает моей бурной реакции при виде этого скромного гардероба. В памяти всплыли слова Джеймса о том, как его сестра тратила целое состояние на наряды от лучших модисток. Что ж, в этот раз его светлость ждет разочарование — меня куда больше волнует возможность свободно двигаться и дышать, чем количество кружев на подоле.

— Что ж, — я вытащила одно из платьев, рассматривая простой, но удобный фасон, — в таких нарядах гораздо комфортнее заниматься домашними делами. И не нужно бояться что-нибудь испортить или испачкать.

— Вы, наверное, очень расстроены, миледи? — осторожно спросила Грейс. — Из-за пропажи ваших нарядов?

Я посмотрела на нее, размышляя — доложит ли она герцогу о моей реакции? Наверняка доложит, у нее просто нет выбора. Любой слуга в этом доме должен держать ответ перед хозяином, иначе быстро окажется на улице. А Грейс явно дорожит своим местом.

— Знаешь, — я улыбнулась как можно беззаботнее, — я даже рада. Те платья были ужасно неудобными — столько нижних юбок, такие тугие корсеты, что не вздохнуть. А кружева! — я закатила глаза. — Вечно цепляются за всё подряд. В этих, — я кивнула на простые наряды, — хотя бы можно нормально двигаться.

Грейс растерянно моргнула, явно не ожидая такого ответа. Интересно, что именно она передаст герцогу? Что его наказание не достигло цели? Что его жена предпочитает простые платья роскошным туалетам? Ну и пусть передает — может быть, это заставит его задуматься, так ли хорошо он понимает характер своей супруги.

Я сняла с вешалки серое платье и поднесла к окну, разглядывая ткань в утреннем свете. Добротный шелк с едва заметным узором, приятный на ощупь. Такой не линяет и не теряет форму после стирки. Да, фасон явно вышел из моды, а подол придётся укоротить на добрых три дюйма, но в целом…

— Отличный материал, — пробормотала я, проверяя швы. — И работа очень качественная.

— Вы разбираетесь в шитье, миледи? — спросила Грейс.

— Немного, — я прикинула, какая переделка мне будет под силу. — Хотя с раскроем у меня всегда были сложности.

— О, я могла бы помочь! — Грейс тут же смутилась от собственной смелости. — То есть… если позволите… Просто моя матушка работает швеей в городе, и я с детства помогала ей. Особенно с раскроем — у меня хорошо получается определять, как лучше расположить выкройку, чтобы ткань не пошла в отходы.

Она говорила всё увереннее, явно воодушевившись темой.

— Вот это платье, например, можно укоротить, а из излишков сделать вставку на рукава — сейчас такие в моде. И если расшить их мелкими пуговками, будет выглядеть совсем по-новому.

Я внимательно осмотрела содержимое шкафов. Несмотря на очевидную простоту, некоторые платья выглядели довольно перспективно.

— Давай начнем с этих трех, — я отобрала наиболее интересные наряды. — Вот это, серое, из плотного шелка — если укоротить подол и немного изменить лиф, получится отличное повседневное платье. И ткань такая приятная на ощупь.

Второе было тёмно-синим, с изящной, хоть и немного устаревшей отделкой по вороту. — А здесь можно использовать эту тесьму для украшения рукавов, — я провела пальцем по узору. — Жаль только, что такой тускловатый оттенок… После мытья окон у нас осталось немного уксуса, можно попробовать прополоскать платье в нем, вдруг цвет станет ярче.

Третье было самым простым — светло-коричневое, без всяких украшений, зато с удобными карманами в складках юбки. — Это вообще идеально для работы в саду, — я улыбнулась, представив, сколько полезных мелочей можно будет носить в этих карманах. — Остальные можно будет привести в порядок позже.

Первым делом платья нужно избавить от пыли. Раз уж мне нельзя появляться на внутреннем дворе, придется это делать на балконе. Вернувшись в спальню, я распахнула стеклянные двери. Утренний воздух был свеж и прохладен. Настроение сразу поднялось и я вдохнула полной грудью.

— Грейс, — позвала я, — поможешь мне? Держи, а я буду выбивать.

Процесс оказался довольно трудоемким. С каждым ударом в воздух поднимались целые облака серой пыли, и вскоре мы с Грейс уже обе чихали и кашляли. Лёгкий ветерок, который ещё недавно казался таким приятным, теперь разносил пыль во все стороны, создавая в воздухе причудливые завихрения.

— Держи крепче, — попросила я Грейс, снова замахиваясь выбивалкой. — Кажется, этот рукав всё ещё…

— Ой! — тихий возглас Грейс прервал меня на полуслове.

Она застыла, вытянувшись как струна и уставившись куда-то поверх моего плеча.

— Кажется, его светлость не очень доволен нашим занятием, — пробормотала она еле слышно.

Я медленно проследила за ее взглядом, уже зная, что увижу. В широком окне, расположенном под углом к моим комнатам, отчётливо виднелась фигура герцога. Он стоял, сложив руки на груди, и даже на расстоянии можно было заметить, как между темных бровей пролегла глубокая складка. Выражение его лица не предвещало ничего хорошего.

Я устало вздохнула, мысленно готовясь к очередной выволочке. Интересно, что на этот раз? То, что я занимаюсь не подобающей герцогине работой? Или то, что порчу своей пылью прекрасный вид из его окна? А может, его просто раздражает сам факт моего существования?

Облако пыли, которое мы только что подняли в воздух, медленно плыло по ветру прямо к окнам герцогского кабинета. Он резко отвернулся и исчез из виду. Я замерла, все еще сжимая в руках выбивалку. Даже пыль, казалось, застыла в воздухе в ожидании неминуемой бури.

Его шаги в коридоре я услышала минуты через три — твёрдые, стремительные, заставляющие паркет жалобно поскрипывать. Дверь распахнулась без стука. Грейс, опустив голову, тут же выскользнула за порог, даже не дожидаясь приказа удалиться.

— Вы специально это делаете? — голос герцога звучал обманчиво спокойно, но я уже научилась различать признаки надвигающейся грозы: этот опасный блеск в глазах и едва заметное подрагивание желваков на скулах.

— Что именно, ваша светлость? — спросила я ровным голосом, хотя пальцы невольно стиснули рукоять выбивалки, как будто это примитивное орудие могло защитить меня от ярости герцога.

— Устраиваете это… представление прямо перед моими окнами, — он шагнул в мою сторону, и мне понадобилось все самообладание, чтобы не отступить, хотя каждый мускул в теле требовал держаться от него подальше.

— Я всего лишь пытаюсь привести в порядок платья.

— Именно сейчас? Когда я жду важных гостей? — в его голосе зазвучал металл. — У вас есть служанка, поручите ей эту работу.

— В одиночку с ней не справиться, нужны, как минимум, две пары рук, — объяснила я. — Если бы вы не запретили мне пользоваться внутренним двором, нам не пришлось бы делать это на балконе. В этот раз я ведь не нарушила ни одно из установленных вами правил?

Я видела, как его пальцы сжались в кулаки. На его лице отразилась борьба между яростью и пониманием безвыходности ситуации. Наконец, он резко развернулся к двери.

— Чёрт с вами! — рявкнул он, не оборачиваясь. — Можете пользоваться этим проклятым двором. Только немедленно уберите всё это, — он сделал неопределенный жест в сторону балкона, — с глаз моих долой!

Спустя десять дней после свадьбы, мы с Грейс наконец привели в порядок мои комнаты. Спальня, гардеробная и гостиная сверкали чистотой, мебель и шторы вернули свой исходный вид и повсюду стояли вазы со свежесрезанными цветами, которые источали приятный аромат, разгоняя застоявшуюся затхлость. С нарядами тоже дела шли неплохо, часть платьев мы постирали и подшили, а еще парочку распороли для переделки.

Герцог в эти дни появлялся редко. Если и приходил вечером, то располагался в кресле у камина с внушительной стопкой документов и погружался в работу, не обращая на меня никакого внимания. Впрочем, я не особенно страдала от недостатка его общества. Чем реже он замечал мое существование, тем спокойнее было на душе. Во время его визитов я обычно читала, устроившись на небольшом диванчике у окна, и тишину нарушал только шелест переворачиваемых страниц да поскрипывание его пера.

Сегодня, позавтракав, я решила наконец воспользоваться своим правом на утренние прогулки. В конце концов, его светлость в своей безграничной милости соизволил выделить мне целых два часа, когда я могу перемещаться по саду, не рискуя навлечь на себя его высочайший гнев. Сам он, должно быть, посещал сад в какое-то особое, герцогское время. Хотя, судя по его вечной занятости, вряд ли вообще знал, что у него под окнами есть что-то кроме подъездной аллеи. Что ж, самое время выяснить, что скрывается за высокой живой изгородью, которая виднелась из моего окна.

Для прогулки мы с Грейс выбрали самое просто из уже переделанных платьев, то самое: коричневое с удобными карманами. Я специально подшила подол чуть короче обычного, чтобы не мешал ходить.

Ровно в десять я спустилась по главной лестнице и вышла через боковую дверь. Утренний воздух был напоен ароматами трав и цветов. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри растет волнующее предвкушение: словно в детстве, когда приходишь в незнакомый двор, где видишь качели, «лазалки» и горки, непохожие на те, что стоят у твоего дома.

Сад оказался гораздо больше, чем представлялось из окна. Широкая центральная аллея, обсаженная старыми вязами, вела к большому фонтану. Струи воды весело поблескивали в лучах утреннего солнца, и в их шуме слышалась какая-то особенная, летняя музыка. По обе стороны от аллеи раскинулись цветники, пестрящие всеми оттенками розового и лилового. Я медленно шла вдоль клумб, пытаясь угадать названия цветов.

В детстве я каждое лето проводила в деревне у бабушки с дедом. Их сад, конечно, не мог сравниться с этим великолепием, но для меня он был настоящим раем — с кривоватыми яблонями, пестрыми клумбами и старой скрипучей калиткой, увитой диким виноградом. Бабушка выращивала там незатейливые цветы: астры, флоксы, золотые шары, но с какой любовью она за ними ухаживала! А дед всегда говорил, что его Машенька сама краше любого цветка, и смотрел на неё такими влюбленными глазами, словно они только вчера поженились, а не прожили вместе сорок лет.

Я остановилась, пораженная великолепием огромного куста роз. Бутоны были размером с мою ладонь, нежно-кремовые в центре и чуть розоватые по краям. От их аромата слегка кружилась голова. Бабушка умерла, когда мне было двенадцать. А дед… он просто не смог без неё. Угас за какой-то год, будто свеча. Я часто думала о них, мечтая встретить такую же любовь: простую, светлую, способную согреть даже самый хмурый день. Любовь, которая сильнее времени и даже самой смерти.

От нахлынувших воспоминаний защипало глаза. Я глубоко вздохнула, прогоняя непрошеные слезы и мрачные мысли о том, что мне, похоже, не суждено испытать ничего подобного. Нет смысла предаваться печали в такое чудесное утро. В конце концов, я здесь, чтобы исследовать сад, а не жалеть себя.

За розарием виднелась живая изгородь из самшита, аккуратно подстриженная в виде арок. Пройдя под одной из них, я оказалась в более укромной части сада. Здесь не было пышных цветников, только узкие дорожки, посыпанные гравием, и старые фруктовые деревья, создававшие над головой причудливый шатер.

Между деревьями я заметила несколько деревянных скамеек. На спинке одной из них грелась в солнечном луче полосатая кошка. При моем приближении она приоткрыла один глаз, но не шевельнулась, явно считая эту часть сада своей законной территорией.

— Доброе утро, красавица, — тихонько сказала я, присаживаясь рядом.

Кошка потянулась, выгнув спину, и вдруг запрыгнула ко мне на колени. Я осторожно погладила шелковистую шерсть. Животное довольно заурчало, прикрыв глаза.

— Вижу, вы уже познакомились с нашей Тэссой, — раздался вдруг скрипучий голос.

Я вздрогнула от неожиданности. Из-за деревьев показался высокий худой старик с садовыми ножницами в руках. Его выгоревшая на солнце рубаха и потёртый жилет были припорошены мелкими ветками и кусочками листвы.

— Простите, если напугал, — он добродушно улыбнулся из-под широкополой соломенной шляпы. — Я Винс, здешний садовник. А вы, должно быть, молодая герцогиня?

— Да, — я не знала, стоит ли вставать для приветствия или можно остаться сидеть, чтобы не потревожить задремавшую на коленях кошку. — А вы давно здесь работаете?

— О, с тех самых пор, как старый герцог, отец его светлости, только-только женился, — Винс прислонил садовые ножницы к краю скамейки. — Тогда этот сад был совсем другим. Это уже покойная герцогиня привела его в подобающий вид. У неё была особая страсть к розам — все эти кусты она сама выбирала.

Он кивнул в сторону розария.

— Вон тот кремовый куст, что вы разглядывали — её любимый сорт. «Лунный свет» называется. Она говорила, что его аромат напоминает ей духи её матери.

Я невольно подалась вперед, заинтересованная его рассказом. Тэсса приподняла голову и недовольно мяукнула, когда я пошевелилась.

— Да вы присаживайтесь, — спохватилась я. — Расскажите ещё про сад. Я никогда не видела таких красивых роз.

Винс опустился на скамейку, достав из кармана жилета потертую трубку.

— Вы позволите? Старая привычка… — он явно колебался, не зная, прилично ли курить в присутствии герцогини.

— Конечно, — я улыбнулась. — Мой дед тоже всегда курил трубку в саду. Говорил, что табачный дым отпугивает вредных насекомых.

Глаза старика потеплели.

— Ваш дед был мудрым человеком, миледи.

Он раскурил трубку, и горьковатый аромат табака смешался с запахом яблоневой листвы.

— Я рад, что кто-то наконец заинтересовался садом, — проговорил он, выпуская колечко дыма. — В последние годы сюда никто не заходит, кроме слуг. Его светлость все больше в кабинете да в разъездах, а молодая леди Софи слишком слаба здоровьем, бедняжка, давно не покидает своей комнаты.

Я замерла, пытаясь скрыть внезапно пробудившийся интерес. Сестра герцога… О ней я знала только то, что она больна, и брат очень печется о ее здоровье. Мне хотелось расспросить подробнее — что с ней? Почему она заперта в четырех стенах? Но я не решилась. Если герцог узнает, что я выспрашиваю о его сестре у слуг, он наверняка придет в ярость.

— Расскажите еще про розы, — попросила я, переводя разговор в безопасное русло. — Как часто их нужно поливать? Я слышала, что розы часто болеют после дождей.

— Розы, они, конечно, красавицы капризные, — Винс с видимым удовольствием пустился в объяснения. — Каждый куст свой характер имеет. Вот этот, «Лунный свет», любит, чтобы земля всегда была чуть влажной, но не мокрой. А тот пурпурный, что напротив, наоборот, засухи не боится…

Он говорил, а я слушала, впитывая каждое слово. Было что-то успокаивающее в его негромком голосе, в том, как уверенно его узловатые пальцы показывали нужный наклон срезания веток.

— А здесь раньше росли хризантемы, — вдруг вспомнил Винс, указывая на пустующую клумбу. — Покойная герцогиня сама их высаживала. Старый герцог ворчал, конечно, что это не дело для благородной дамы — в земле копаться, но она только смеялась. Говорила, что сад не терпит равнодушия, ему нужны заботливые руки, а не просто распоряжения слугам.

Он помолчал, разглядывая пустое место, словно все еще видел там пестрые соцветия.

— Потом, когда случилось несчастье с герцогом и молодым лордом… — он покачал головой. — Ее светлость тогда ждала ребенка. Все боялись, что не выживет — так ее подкосило горе. Но выстояла, хоть и очень ослабла. Может, поэтому и леди Софи родилась такой хрупкой…

Он вдруг осекся, явно смутившись своей откровенности.

— Простите, старому болтуну не следует трепать языком о таких вещах. Просто… здесь раньше было столько жизни. Ее светлость частенько сидела на этой скамейке с маленькой леди Софи. Девочка так любила плести венки из хризантем — выбирала цветы помельче, белые да розовые. У неё получались удивительно красивые венки, совсем как корона маленькой принцессы.

Он замолчал, задумчиво глядя куда-то вдаль.

— Но после смерти матери молодая леди больше сюда не выходит. — он тяжело вздохнул. — Я иногда передаю со служанками цветы для ее комнаты, чтобы хоть так порадовать. Его светлость очень бережет сестру, совсем не выпускает из дома.

Тэсса потянулась у меня на коленях и вдруг спрыгнула, заинтересовавшись пролетевшей мимо бабочкой.

— Вы знаете, — Винс проводил кошку взглядом, — иногда мне кажется, что сад скучает по ним. С тех пор он словно уснул. Цветет по-прежнему, конечно, но уже не так… — он покачал головой, подбирая слово. — Не так радостно, что ли.

Я огляделась по сторонам. Сад был огромным, и, несмотря на явную заботу, некоторые участки выглядели слегка запущенными — в розарии виднелись сорняки, а живая изгородь местами была неопрятной.

— Винс, а вам кто-нибудь помогает ухаживать за садом? — спросила я осторожно.

Старый садовник покачал головой.

— Раньше помощник был, да ушел в прошлом году, — Винс выбил докуренную трубку о край скамьи. — Его светлость вроде обещал подыскать кого-нибудь на замену, но… — он махнул рукой. — На том и закончилось. Видно, не до сада ему сейчас.

Беседа с Винсом оказалась настолько увлекательной, что я совсем потеряла счет времени. Вдруг со стороны подъездной аллеи донесся звук колес и цоканье копыт.

— Винс, вы не знаете, который час? — встревоженно спросила я.

Старый садовник прищурился, глядя на солнце.

— Да уж за полдень перевалило, миледи.

— За полдень? — я вскочила со скамейки. — Простите, мне нужно идти. Завтра утром можно снова прийти?

— Конечно, буду рад, миледи, — улыбнулся он.

Я поспешила к дому, досадуя на себя за то, что слишком увлеклась разговорами и не следила за временем. Осторожно приоткрыв боковую дверь, я оглядела холл. Никого не заметив, направилась к лестнице, намереваясь проскользнуть к себе незамеченной, когда услышала звук открывающейся парадной двери и голос дворецкого, приветствующего гостью.

Любопытство пересилило осторожность, и я обернулась. В дверном проеме, залитом ярким солнечным светом, стояла молодая женщина. Ее появление наполнило холл ароматом дорогих духов и шелестом тяжелого бархата. Темные волосы уложенные в сложную прическу, утонченные черты лица, подчеркнутые искусным макияжем, и глубокий бордовый цвет платья, идеально оттеняющий светлую кожу, все это создавало образ настоящей королевы, снизошедшей до визита к подданным. Она и держалась словно королевская особа, с особой грацией, которая прививается с самого детства.

— Его светлость в кабинете, леди Дарлингтон, — почтительно произнес дворецкий, принимая её перчатки.

Она скользнула по мне оценивающим взглядом темных глаз, и я вдруг остро осознала свой непрезентабельный вид. В другой ситуации я бы, возможно, только посмеялась над таким контрастом, но сейчас мне стало неуютно под этим изучающим взором.

Ее точеное лицо на мгновение исказила высокомерная гримаса, будто она увидела таракана на безупречно чистом ковре. Впрочем, она тут же отвернулась, явно сочтя меня недостойной даже презрения.

Виктория Дарлингтон (26 лет)

Почти месяц прошел с того дня, как я оказалась в этом доме. Странно, но размеренная жизнь, пусть даже опальной, герцогини начинала мне нравиться. Никакой утренней спешки, никаких душных вагонов метро, забитых хмурыми людьми, вечных очередей в магазине и наспех приготовленных ужинов. Теперь мои дни текли неторопливо, наполненные в основном приятными моментами: работой в саду с Винсом, чтением книг и рукоделием.

Единственное по чему я скучала — это мои ученики. По их звонким голосам, любопытным вопросам, даже по извечной проблеме с дисциплиной на последних уроках. Впрочем, мои учительские навыки могли пригодились и здесь: недавно я обнаружила, что Грейс не умеет читать. Это выяснилось случайно, когда я попросила её принести определенную книгу, а она долго перебирала тома, пытаясь найти нужный по цвету обложки.

Мысль о том, что такая смышленая девушка лишена возможности читать, не давала мне покоя. Я уже несколько дней обдумывала, как лучше попросить у герцога разрешения обучать её грамоте. Нужно было выбрать подходящий момент и правильные аргументы, возможно, упомянуть, что умение читать сделает Грейс более полезной служанкой, способной разбирать письменные распоряжения.

Мне никак не удавалось найти повод, чтобы начать нужный разговор, так как мы почти не общались. Обычно он приходил после ужина, устраивался в кресле у камина со стопкой документов и погружался в работу, не обращая на меня никакого внимания. В обычное время меня это нисколько не смущало. Наоборот, радовало, что я могу спокойно шить или читать в тишине без необходимости поддерживать разговор.

Сегодня вечером я была твердо намерена заговорить об этом, если он придет, но все пошло не по плану с самого начала. В этот вечер я занималась переделкой одного из старых платьев: сшивала детали раскроенные Грейс. За окном уже стемнело, и свечи в канделябрах отбрасывали на стены причудливые тени.

Когда герцог вошел, я подняла голову, отрываясь от шитья. Он скользнул равнодушным взглядом по моему лицу и, не поздоровавшись, положил что-то на столик рядом со мной. Письмо. Вскрытый конверт подписанный рукой леди Уилмор.

— От вашей матери, — холодно произнес Родерик.

— Вы читаете мои письма? — в моем голосе прозвучал невольный укор.

— Я читаю всё, что приходит в мой дом, — он произнес это таким тоном, словно удивлялся самой возможности сомнений в его праве.

Я развернула письмо. Леди Уилмор беспокоилась о моем долгом молчании, интересовалась, как я устроилась в новом доме, писала, о том, что очень скучает. В конце она выражала надежду навестить меня в ближайшее время.

Я подняла глаза на герцога.

— Чего вы от меня хотите?

— Напишите, что пока слишком заняты обустройством на новом месте и не можете принимать гостей.

— Значит, — я почувствовала, как внутри поднимается волна возмущения, — вы печетесь о собственной репутации и не хотите, чтобы в свете судачили о том, как вы держите жену взаперти, и ради этого я должна лгать матери?

Написать такое письмо не составило бы особого труда, но меня останавливали две вещи. Во-первых, почерк: я была уверена, что мой резкий учительский почерк сильно отличается от изящных завитушек настоящей Розали. А во-вторых… меня просто возмущала эта царственная самоуверенность, с которой герцог раздавал указания, даже не сомневаясь, что все вокруг должны безропотно им следовать.

— Послушайте, — я положила письмо на столик и вернулась к шитью, — если для вас так важно сохранить лицо в этой ситуации, почему бы вам самому не написать ответ? В конце концов, это ваше решение — не пускать на порог собственную тещу.

Его глаза опасно сузились.

— Это не обсуждается. Либо вы напишете письмо с отказом, либо я запрещу вам любую переписку.

— Что ж, запрещайте, — я чуть пожала плечами. — Мне всё равно нечего написать о своей жизни здесь, что не бросило бы тень на вашу безупречную репутацию.

Он на мгновение замер, явно не ожидав такого ответа. Затем его лицо потемнело от гнева.

— Прекрасно. В таком случае вы лишаетесь не только переписки, но и прогулок в саду.

Вот теперь я вздрогнула, и от неловкого движения игла глубоко впилась в палец. Сад… За последние две недели он стал для меня настоящим спасением. Физическая боль смешалась с душевной, и к глазам непрошенно подступили слезы. Я поднесла уколотый палец к губам, останавливая выступившую кровь. Этот момент дал мне несколько секунд, чтобы справиться с предательской слабостью.

— Знаете, ваша светлость, — наконец проговорила я ровным голосом, — унижение того, кто и так уже в вашей полной власти, не делает мужчину сильнее. Даже в тюрьмах заключенным полагается время на прогулки… — я помолчала, разглядывая вновь набухающую капельку. — У вас есть титул, состояние, положение в обществе — практически безграничная власть. И то, что вы находите удовольствие в том, чтобы раз за разом причинять боль женщине, которая не может дать отпор… это добавляет множество любопытных штрихов к вашему психологическому портрету.

— И что вы надеетесь этими псевдоинтеллектуальными рассуждениями добиться? — его голос сочился холодной насмешкой, но что-то в выражении лица дрогнуло, словно мои слова задели какую-то незащищенную струну. — Изменить мои решения? Заставить проникнуться жалостью к вашему положению?

— Нет, — я аккуратно промокнула кровоточащий палец платком, наблюдая, как алое пятнышко расплывается по белой ткани. Боль от укола уже утихла, но я продолжала рассматривать платок, избегая его взгляда. — Просто делюсь наблюдениями. Что вы с ними сделаете — решать вам.

Повисла долгая, тяжелая пауза. В камине потрескивали поленья, где-то за окном прокричала ночная птица. Я чувствовала на себе его пристальный взгляд, но упорно не поднимала глаз, словно на белом батисте с капелькой моей крови было написано что-то невероятно важное. Возможно, он ждал, что я начну умолять или оправдываться. Или разрыдаюсь. Но я молчала.

— Можете гулять в саду, — наконец процедил он сквозь зубы, и в его голосе звучала плохо скрываемая досада, словно его раздражала собственная уступка. — Но письма писать не смейте.

Он резко отвернулся и сел на своё привычное место у камина. Но на этот раз в его движениях не было ни обычной грации, ни подчеркнутой расслабленности. Жесты выдавали напряжение, которое он безуспешно пытался скрыть. Герцог взял в руки стопку документов, встряхнул их с таким усилием, что они угрожающе зашуршали, и проговорил, не глядя в мою сторону:

— Раз уж в вас неожиданно проснулся столь проницательный мыслитель, надеюсь, на завтрашнем банкете вы проявите не меньшую рассудительность. Хотя бы для того, чтобы не опозориться самой и, заодно, не утянуть меня за собой.

Я знала, что этот день настанет. Рано или поздно мне придется появиться в обществе в качестве герцогини Бельмонт — не может же герцог вечно прятать меня в восточном крыле особняка. Но когда накануне вечером он сухо сообщил, что завтра у нас банкет, я почувствовала, как внутри всё сжалось от волнения.

На мои вопросы он ответил лишь, что будет ждать меня в холле ровно в шесть. Ни слова о том, куда мы едем, кто будет присутствовать, насколько формален прием. Очевидно, по его мнению, мне необязательно знать подробности.

Грейс, когда я спросила у нее, тоже мало что могла рассказать.

— Слышала только, что едут к Рочестерам, миледи. Они давние друзья родителей его светлости, и господин Рочестер — один из основных торговых партнеров герцога.

Утром принесли несколько коробок. В первой оказалось платье — элегантное, без лишней вычурности, глубокого темно-синего цвета, как ночное небо. Во второй — изящные туфли на невысоком каблуке с такой удобной колодкой, словно их делали по мерке. В последней коробке лежал гарнитур: серьги и колье из белого золота с сапфирами, оттенок которых идеально подходил к цвету моих глаз.

Я не могла сдержать иронической усмешки — его светлость даже в мелочах не мог позволить себе быть менее чем безупречным. Но, положа руку на сердце, выбор был действительно великолепен — ни убавить, ни прибавить.

Весь день прошел в приготовлениях. После завтрака Грейс приготовила ванну с какими-то особыми солями и маслами — их аромат показался мне немного приторным, но кожа после них стала удивительно нежной. Потом явилась пожилая женщина, которая, как оказалось, занималась руками всех благородных дам в округе. Она долго хмурилась, разглядывая мои ногти, но после часа работы они стали выглядеть так, словно я никогда в жизни не прикасалась к садовым инструментам.

Всё это время я не могла отделаться от мысли, что в прежней жизни такой день показался бы мне бесконечно скучным — часами сидеть без дела, позволяя кому-то хлопотать над твоей внешностью. Но сейчас каждая процедура казалась важной частью подготовки к бою. В конце концов, я должна выглядеть безупречно — ради собственного спокойствия и чтобы не дать герцогу повода для новых упреков.

***

Вечером Грейс помогла мне одеться и уложить волосы в простую, но элегантную прическу. Никаких замысловатых локонов или сложных плетений — всё строго и со вкусом, как и подобает супруге герцога. Я невольно задумалась — сам ли он выбирал все эти вещи или поручил кому-то? Впрочем, зная его стремление держать всё под контролем, скорее первое.

Без четверти шесть я в последний раз взглянула в зеркало. Отражение показывало настоящую герцогиню — величественную и недоступную. Только в глазах пряталась тревога. Как принято себя вести в таком обществе? О чем говорить с женами важных господ? Что делать, если случайно выдам свое незнание каких-то светских тонкостей?

Часы в холле пробили шесть, когда я начала спускаться по лестнице. Герцог уже ждал внизу, как всегда безупречный в своем темном вечернем костюме. Он поднял голову на звук моих шагов, и я заметила, как на мгновение его взгляд потерял обычную холодность. В серых глазах мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с невольным восхищением. Впрочем, это длилось не дольше секунды — он тут же вернул себе привычное бесстрастное выражение, коротко кивнул и подал руку, помогая спуститься с последних ступеней.

Его рука оказалась на удивление твердой, когда он помогал мне забраться в карету. На миг наши взгляды встретились, и я снова заметила в его глазах тот странный отблеск, но он тут же отвернулся и сел напротив.

Карета тронулась. Некоторое время мы ехали в молчании, потом герцог все же счел нужным ввести меня в курс дела.

— Сегодня у нас встреча с моими торговыми партнерами и их женами. Кроме нас будет всего три пары.

Я почувствовала невольное облегчение — небольшой прием казался не таким пугающим, как полноценный светский раут.

— И еще, — он помедлил, словно подбирая слова. — Хозяйка дома, Хелена Рочестер — давняя подруга моей матери. Она… очень проницательна. Постарайтесь быть предельно сдержанной в ее обществе.

В его голосе прозвучало что-то похожее на беспокойство. Впервые я слышала, чтобы он говорил о ком-то с таким уважением.

Я кивнула, и остаток пути мы провели в молчании.

Поместье Рочестеров оказалось меньше, чем дом герцога, но в нем чувствовалось какое-то особое очарование. Подъездная аллея была обсажена старыми липами, их кроны смыкались над головой, создавая живой свод. У парадного входа нас встречала пара средних лет — хозяева дома.

Господин Рочестер оказался невысоким полным мужчиной с добродушной улыбкой и веселыми искорками в глазах — полная противоположность моему высокому и холодному супругу. А вот его жена… Хелена Рочестер, несмотря на седину в темных волосах, держалась с особым природным достоинством. Её темные глаза смотрели внимательно и цепко, словно видели человека насквозь.

— Родерик, мой мальчик! — она раскрыла объятия герцогу, и, к моему изумлению, он позволил себя обнять.

Затем её взгляд остановился на мне, и теплота во взоре сменилась едва заметной настороженностью.

— Леди Розали, — она слегка кивнула. — Рада снова вас видеть. Надеюсь, замужество… благотворно на вас повлияло.

В её голосе прозвучала такая смесь светской любезности и плохо скрываемого неодобрения, что я невольно напряглась. Очевидно, репутация настоящей Розали была хорошо известна давней подруге герцогини Бельмонт.

— Благодарю за приглашение, леди Рочестер, — я присела в реверансе, благодаря судьбу за то, что пышные юбки скрывают некоторую неуверенность моих движений.

Левая бровь женщины чуть заметно приподнялась — возможно, она ожидала менее сдержанного приветствия.

В просторной гостиной уже собрались остальные гости. Господин Рочестер по очереди представил всех присутствующих: чета Харрингтон — высокий седовласый мужчина с военной выправкой и его миниатюрная жена с добрыми карими глазами, и семейство Стэнфорд — молодой человек с рыжеватыми бакенбардами и его супруга, светловолосая красавица, чей округлившийся живот выдавал скорое прибавление в семействе.

После обмена приветствиями и положенных по этикету фраз мужчины удалились в кабинет хозяина дома. Герцог, уходя, бросил на меня предостерегающий взгляд, который я предпочла проигнорировать.

— Присаживайтесь к нам, дорогая, — леди Харрингтон указала на изящный диванчик рядом с собой. — Мы как раз обсуждали последние новости из столицы.

Молодая служанка неслышно скользила между нами, разливая ароматный чай в тончайшие фарфоровые чашки. Сквозь прозрачную золотистую жидкость просвечивал изящный цветочный узор.

— О да, — оживилась молодая леди Стэнфорд, поправляя кружевной воротничок. — Говорят, в этом сезоне в моду входят более приталенные силуэты и короткие рукава.

Я осторожно опустилась на краешек дивана, чувствуя на себе внимательный взгляд леди Рочестер. Она устроилась в кресле напротив, и в том, как она держала чашку с чаем, сквозила какая-то особая грация, присущая людям, абсолютно уверенным в себе.

— Что скажете о столичной моде, леди Бельмонт? — спросила она. — Насколько я помню, вы всегда очень живо интересовались последними тенденциями.

В её голосе прозвучала легкая ирония, и я поняла — это проверка. Очевидно, настоящая Розали была известной модницей.

— В последнее время мне, признаться, стало не до модных тенденций, — я позволила себе легкую улыбку. — Поместье герцога такое обширное, столько всего требует внимания. Особенно сад — он, конечно, немного запущен, видно, что давно им никто серьезно не занимался. Там столько работы: живую изгородь нужно подстричь, клумбы привести в порядок… — я чуть помедлила, делая глоток чая. — Мне бы очень хотелось вернуть ему прежнее великолепие.

Леди Рочестер внимательно наблюдала за мной поверх чашки. В ее взгляде промелькнуло что-то похожее на удивление.

— Признаться, не ожидала, что вас заинтересует садоводство. — леди Рочестер поставила чашку на столик с едва уловимым звоном, — Действительно, сад долгое время оставался в некотором запустении. После смерти Катарины… — она осеклась, но затем продолжила уже тверже. — У Родерика были другие заботы.

— А я слышала, там чудесная коллекция роз, — подала голос леди Стэнфорд. — Говорят, покойная герцогиня выписывала редкие сорта со всего континента.

— Да, у неё был особый дар, — на лице леди Рочестер появилась легкая улыбка. — Помню, как она часами могла рассказывать о каждом кусте. Особенно любила кремовые розы с розоватым краем — «Лунный свет», кажется, так назывался этот сорт.

— О, они до сих пор растут у входа в розарий, — я не удержалась от восхищенного возгласа. —Такие изящные бутоны, и аромат совершенно особенный. А рядом с ними бордовые «Черные принцы» — настолько темные, что в сумерках кажутся почти черными. И чайные в восточной части — их лепестки будто светятся изнутри, а аромат напоминает свежезаваренный чай с пряностями…

Леди Рочестер вдруг посмотрела на меня с неожиданным интересом.

— А вы, я смотрю, успели хорошо изучить сад.

В её голосе прозвучало что-то похожее на одобрение, и я поняла — возможно, первое испытание пройдено успешно.

Разговор неожиданно принял более непринужденный характер, когда леди Стэнфорд со смехом рассказала, как в первую неделю замужества перепутала все ключи от кладовых и едва не довела до истерики экономку. Леди Харрингтон тут же припомнила, как когда-то распорядилась подать к столу лучшее вино, не зная, что муж приберег его для особого случая. Даже леди Рочестер поделилась историей своих первых недоразумений с прислугой.

Час пролетел незаметно за этими забавными признаниями. Когда мужчины вернулись из кабинета хозяина дома и направились в столовую. Герцог, проходя к своему месту, окинул меня напряженным взглядом, но, увидев, как непринужденно я беседую с остальными дамами, заметно расслабился.

За столом разговор поначалу вертелся вокруг обычных светских тем, пока господин Харрингтон не заговорил о сложностях с новым торговым маршрутом через северные моря.

— Слишком опасный путь, — покачал головой господин Рочестер. — Особенно в период осенних штормов.

— А что если пустить корабли вдоль побережья? — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела подумать, насколько они уместны. — Путь займет больше времени, но зато суда смогут укрываться в бухтах во время непогоды.

Все вдруг замолчали, и я почувствовала, как щеки заливает румянец. Только сейчас я осознала, что, увлекшись разговором, забыла о приличиях — молодой женщине не пристало встревать в деловую беседу мужчин.

— Интересная мысль, — медленно проговорил господин Харрингтон. — Но для этого нужно хорошо знать лоцию тех мест.

Меня несколько приободрила его положительная реакция.

— В северных бухтах много отмелей, — проговорила я, вспоминая карты, которые изучала в книгах по географии. — Но если идти вдоль восточного берега, там есть три глубоководных порта, где корабли могут переждать шторм.

— А я что говорил? — господин Рочестер одобрительно кивнул. — Обойти опасный участок вдоль берега — не самая плохая идея.

— Но это значительно увеличит время в пути, — заметил господин Стэнфорд. — А время — деньги.

— Зато сохранит товары, — возразила я. — К тому же, если правильно рассчитать время отправления, можно использовать сезонные ветра. В начале осени они как раз дуют с юго-востока.

Повисла короткая пауза. Краем глаза я заметила, как герцог отложил вилку и внимательно смотрит на меня. Я не знала, как он отнесется к моему вмешательству, но раз не прервал, значит, не имеет ничего против.

— Откуда такие познания в морской навигации? — поинтересовался господин Харрингтон.

— В библиотеке его светлости прекрасная подборка книг о торговых путях, — я старалась говорить как можно более непринужденно. — Особенно заинтересовал трактат о северных маршрутах. Там подробно описаны все опасные места и указаны наиболее благоприятные сезоны для плавания.

— Надо же, — пробормотал господин Рочестер, — а я-то думал, молодых леди интересуют только романы да стихи.

— От романов тоже есть своя польза, — заметила я. — Они помогают отдохнуть голове после серьезных книг. Хотя, конечно, когда хочется узнать что-то новое, нужна более основательная литература.

— Слышали историю с леди Бервик? — оживилась леди Стэнфорд. — Оказалось, что популярные морские романы, которые все считали написанными капитаном Моррисом, на самом деле принадлежат ее перу.

— Какой скандал! — покачала головой леди Харрингтон. — Говорят, её супруг был в ярости.

— А по-моему, очень увлекательно, — заметил господин Рочестер. — Особенно описания морских сражений. Кто бы мог подумать, что их написала женщина?

— Хорошо начитанному человеку не обязательно быть свидетелем событий, чтобы описать их убедительно, — заметила я. — Достаточно живого воображения и знаний.

— О да, — мечтательно улыбнулась леди Рочестер. — В молодости я тоже мечтала написать какую-нибудь захватывающую историю. Что-нибудь о путешествиях в дальние страны…

***

Когда настало время прощаться, леди Рочестер задержала мою руку в своих ладонях.

— Знаете, дорогая, должна признаться — раньше вы производили совсем другое впечатление.

— Замужество помогает иначе взглянуть на жизнь, — ответила я, надеясь, что мой голос звучит достаточно искренне. — Появляются новые интересы, новые обязанности…

— Да, именно так, — она тепло улыбнулась и перевела взгляд на герцога. — Родерик, не пропадайте надолго. И привозите супругу — мне бы хотелось показать ей наш розарий.

Я заметила, как в глазах герцога мелькнуло удивление — видимо, такое радушие матушкиной подруги по отношению к нежеланной супруге оказалось для него неожиданностью.

В карете я прикрыла глаза, чувствуя, как навалилась усталость после долгого вечера. Каждая мышца в лице болела от необходимости всё время держать вежливую улыбку. Но даже сквозь опущенные веки я ощущала на себе пристальный взгляд герцога.

— Что-то не так? — спросила я, не открывая глаз.

— Пытаюсь понять, что за игру вы ведете, — в его голосе прозвучала странная смесь раздражения и любопытства.

— И как, получается? — я всё же взглянула на него. В тусклом свете фонаря за окном его лицо казалось непроницаемым.

— Пока нет, — он откинулся на спинку сиденья. — Сначала эта внезапная любовь к саду. Теперь познания в морской навигации. Вы как будто стали совершенно другим человеком.

— Может быть, вы просто плохо меня знали? — я снова закрыла глаза, чтобы не видеть его изучающего взгляда.

— Возможно, — в его голосе появились насмешливые нотки. — Или вы оказались гораздо более искусной актрисой, чем я предполагал.

— Разве не вы сами просили меня играть роль счастливой жены перед вашими друзьями? — я взглянула на него сквозь прикрытые ресницы. — Я всего лишь следую указаниям, ваша светлость.

Он отвернулся к окну, но даже в полумраке кареты я заметила, как вздулись желваки на его щеках.

После того памятного вечера у Рочестеров что-то неуловимо изменилось в наших вечерних встречах. Герцог по-прежнему приходил с документами и устраивался в своем кресле у камина, но теперь в воздухе не висело то тяжелое молчание, от которого звенело в ушах.

В этот вечер я, как обычно, читала, устроившись на диванчике у окна, когда вдруг услышала его голос.

— Что за книга вас так увлекла?

От неожиданности я чуть не выронила том. За месяц совместной жизни это был первый раз, когда герцог проявил интерес к моему времяпрепровождению.

Решив, что его необычно благодушное настроение — хороший знак, я собралась с духом. Вопрос об обучении Грейс давно не давал мне покоя, и, возможно, сейчас был подходящий момент его задать.

— «Путешествие за южные моря», — ответила я, показывая потертый том в кожаном переплете. — Записки миссионера о дальних землях.

— И что же интересного в этих записках? — в его голосе прозвучало неподдельное любопытство.

— История о том, как меняются жизни людей, получивших доступ к знаниям, — я невольно подалась вперед, увлеченная темой. — Автор описывает, как основал школу в маленькой прибрежной деревушке. Сначала местные жители отнеслись к этой затее с недоверием, но постепенно, когда дети научились читать и считать, всё изменилось. Они стали помогать родителям вести учет улова, считать прибыль, читать договоры с торговцами…

— И что же, это действительно помогло им? — в его тоне появились скептические нотки.

— Очень. Уже через год они перестали быть легкой добычей для нечестных скупщиков. А некоторые даже открыли собственное дело, — я перевернула страницу. — Здесь есть удивительная история одного мальчика, который благодаря этой школе смог поступить в городскую гимназию, а потом стал врачом и вернулся помогать своим землякам.

Я заметила, как что-то изменилось в его взгляде — словно он впервые увидел во мне собеседника, а не просто навязанную ему супругу.

— Вы, кажется, всерьез увлечены этой темой, — заметил герцог, откладывая в сторону свои бумаги.

— Знания открывают столько возможностей, — я старалась говорить спокойно, хотя сердце забилось чаще. Возможно, это мой единственный шанс. — Вот, например… простая служанка, научившись читать, может не только лучше выполнять свои обязанности — разбирать записки с поручениями, составлять списки для кухни… Она становится более полезной для дома.

Он чуть прищурился.

— К чему вы клоните?

— Я… — я сделала глубокий вдох. — Я хотела просить вашего разрешения обучить Грейс грамоте.

— Грейс? — его брови приподнялись. — Вашу горничную?

— Она умная девушка, — поспешила добавить я. — И очень старательная. Просто ей не выпало возможности учиться.

Герцог поднялся с кресла и прошелся по комнате. Я невольно следила за его движениями, пытаясь угадать настроение.

— И кто, позвольте спросить, будет ее учить? — в его голосе звучала насмешка. — Вы?

Он остановился напротив, сложив руки на груди, и смерил меня изучающим взглядом.

— А почему нет? — я постаралась, чтобы мой голос звучал уверенно. — Это займет всего час-два в день, когда она свободна от основных обязанностей. И никак не помешает работе.

Его брови сошлись на переносице.

— Не думал, что вам захочет тратить свое время на обучение прислуги, — он наклонился вперед, оказавшись непривычно близко ко мне, и внимательно вгляделся в мое лицо. — Разве это не… ниже вашего достоинства? Или, может быть, вам настолько скучно в моем доме, что вы готовы развлекать себя даже такими странными занятиями?

— Я не считаю, что делиться знаниями может быть ниже чьего-то достоинства, — спокойно ответила я, хотя сердце забилось чаще под его пристальным взглядом. — К тому же, разве не странно пренебрегать возможностью изменить что-то в лучшую сторону только из-за гордости?

Уголок его рта дернулся, словно он хотел улыбнуться, но сдержался.

— Надо же, какие возвышенные мысли, — протянул он.

В его голосе звучала издевка, но я заметила, как его пальцы рассеянно постукивают по руке — жест, выдающий невольный интерес.

— Не вижу ничего возвышенного в желании улучшить собственный быт, — я расправила складки на юбке, собираясь с мыслями. — Грейс, например, прекрасно разбирается в тканях и крое — её мать работает швеей в городе. Представьте, насколько ценнее станет её помощь, если она сможет сама читать каталоги тканей, записывать мерки, делать расчеты… Работник, имеющий профессиональные навыки, заведомо ценнее обычного чернорабочего. К тому же, это позволит девушке в будущем обрести профессию, которая сможет ее прокормить, или занять более выгодное положение в вашем доме. — Я помедлила секунду и добавила: — Не всю жизнь же ей работать горничной.

Взгляд герцога стал острее.

— Вот как? — он усмехнулся. — Что ж, похвальная забота о будущем прислуги. Боюсь только, что если все горничные вдруг станут модистками, некому будет убирать комнаты.

— О, не беспокойтесь об этом, ваша светлость, — я не смогла сдержать улыбку. — Пока в мире существует бедность, всегда найдутся люди, готовые работать горничными. Вопрос лишь в том, каких горничных вы предпочтете видеть в своем доме — тех, кто способен только махать тряпкой, или тех, кто может прочесть и понять ваши распоряжения с первого раза, составить опись вещей, заметить недостачу в счетах прачечной… — я сделала паузу. — К тому же, далеко не каждая горничная захочет или сможет стать модисткой. Но даже простая грамотность сделает любую работу эффективнее. Разве не в этом заключается искусство управления домом — извлекать максимальную пользу из имеющихся ресурсов?

Герцог поднял бровь, его пальцы перестали отбивать нервный ритм.

— Искусство управления домом? — в его голосе появились новые нотки. — И что же еще, по-вашему, входит в это… искусство?

Он склонил голову, глядя на меня с неожиданной внимательностью, словно впервые по-настоящему увидел. Я почувствовала, как учащается пульс — не от страха, а от волнения. Кажется, впервые с начала нашего брака герцог действительно хотел услышать мое мнение.

— Умение видеть потенциал, — ответила я после короткого раздумья. — В людях, в вещах, в… возможностях. Экономка жалуется, что счета из прачечной постоянно путаются. Горничные теряют записки с поручениями. Кухарка не может правильно рассчитать количество продуктов на неделю… Всё это мелочи, но они складываются в существенные потери времени и денег. А ведь достаточно научить нескольких ключевых слуг грамоте и счету, чтобы…

— Чтобы превратить мой дом в школу? — перебил он, но в его тоне уже не было прежней язвительности.

— Чтобы сделать его работу более… слаженной, — я пожала плечами. — Разве не этого хочет любой рачительный хозяин?

Герцог тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и его взгляд снова стал настороженным, хотя и не таким холодным, как прежде.

— А может, вы просто пытаетесь перетянуть слуг на свою сторону? — протянул он задумчиво. — Создать себе маленькую армию преданных сторонников?

В его словах все еще звучало недоверие, но уже не было той злости, что раньше. Это придало мне смелости.

— И что мне это даст? — я позволила себе еще одну легкую улыбку. — Думаете, меня порадует, если кто-то из грамотных слуг станет раньше вас узнавать новости из утренних газет или, не дай бог, начнет писать вам стихи? Представьте, ваша светлость, как однажды утром вы найдёте на своем столе акростих, посвящённый вашей величественной персоне, от горничной или прачки. «О, герцог, ваш взгляд — как предрассветный туман…» — я нарочно придала своему голосу пафосный тон, чтобы подчеркнуть абсурдность ситуации.

Герцог растерянно моргнул, а затем его губы дрогнули в едва заметной улыбке.

— Стихи от горничной? — в его глазах мелькнул искренний интерес. — Вы действительно считаете, что это возможно?

— Кто знает, может, среди ваших слуг скрывается непризнанный талант, — я пожала плечами. — И тогда, ваша светлость, вы сможете похвастаться, что именно в вашем доме была открыта новая звезда поэзии.

Он рассмеялся — коротко, но искренне. Это был первый раз, когда я слышала его смех, и он звучал неожиданно приятно.

— Хорошо, — наконец сказал он, возвращаясь к своему креслу. — Вы убедили меня. Обучайте Грейс грамоте. Но только следите, чтобы её стихи не стали слишком сентиментальными. Моя репутация не выдержит еще одного скандала.

В гостевой библиотеке мне удалось найти несколько чистых листов, очевидно забытых кем-то из прежних гостей между страницами книг. Находка оказалась как нельзя кстати — я провела все утро, готовя карточки для занятий с Грейс. На плотной бумаге я старательно выводила буквы. Рядом рисовала предметы, начинающиеся с этой буквы: «А» — апельсин, «Б» — булавка, «В» — веер… Грейс предстояло не только выучить алфавит, но и научиться соотносить буквы со звуками в словах. Найденных листов было немного, и я старалась использовать каждый бережно, расчерчивая его на несколько частей.

Грейс оказалась способной ученицей. Она схватывала всё на лету и занималась с таким рвением, что порой мне приходилось напоминать ей об основных обязанностях. Каждый день после обеда, закончив с уборкой, она прибегала в мою комнату, глаза ее горели от предвкушения новых знаний.

За время занятий неуловимо менялись и наши с горничной отношения. Поначалу робкая и немногословная, Грейс постепенно начала делиться историями из своей жизни. Я узнала о её младших братьях и сестрах, о матери, которая мечтала открыть собственное ателье, о том, как они с отцом когда-то жили в маленьком домике с огородом, пока болезнь не заставила их перебраться в город.

— Мама говорит, что грамота — это как ключ, — сказала однажды Грейс, старательно выводя буквы. — Открываешь им дверь, а за ней — целый мир.

Я смотрела, как она склонилась над листом бумаги, закусив от усердия губу, и думала о том, что, возможно, впервые за время пребывания в этом доме чувствую себя по-настоящему нужной. Не просто герцогиней Бельмонт, запертой в клетке из условностей и приличий, а человеком, способным изменить чью-то жизнь к лучшему.

В один из дней мы как раз закончили повторять уже выученные буквы, и я показывала Грейс, как они складываются в простые слова, когда дверь неожиданно открылась. На пороге стоял герцог.

— Ваша светлость! — Грейс вскочила, рассыпав карточки по столу.

— Сидите, — он небрежно махнул рукой и прошел в комнату. На его лице мелькнуло удивление, быстро сменившееся привычной маской сдержанности. — Так вы действительно… занимаетесь?

В его голосе явно слышалось недоверие. Я поняла, что он, должно быть, счел мою затею мимолетной прихотью, которая пройдет через пару дней. Очевидно, вид аккуратно разложенных карточек и сосредоточенной Грейс никак не вписывался в его представления о моих намерениях.

Герцог подошел ближе, с неожиданным интересом разглядывая разложенные на столе материалы. Он взял одну из карточек, внимательно её изучая. Провел пальцем по аккуратно выведенным буквам, задержался взглядом на рисунке.

— Любопытный метод, — произнес он наконец. — Напоминает то, как сестра училась читать. У неё были специальные книги с картинками…

Я заметила, как его взгляд скользнул по стопке исписанных листов, по старательно выведенным Грейс буквам.

— А вы, я смотрю, прилежная ученица, — неожиданно обратился он к девушке. В его голосе прозвучало что-то похожее на одобрение.

Грейс, все еще смущенная его внезапным появлением, зарделась, но в глазах ее мелькнула гордость.

— Я… я уже могу написать своё имя, ваша светлость, — она потянулась к стопке листов и достала один, исписанный неровными строчками. — Вот, смотрите.

Герцог взял протянутый лист, и я невольно затаила дыхание. Почерк Грейс все еще был неуверенным, буквы получались чуть угловатыми, но она действительно старалась.

— Неплохо, — кивнул он, внимательно изучая написанное. — Очень неплохо для начала.

Похвала, казалось, придала Грейс смелости.

— Миледи говорит, что если я буду так же усердно заниматься, то скоро смогу читать книги, совсем как… — она осеклась, явно смутившись собственной дерзости, и закончила почти шепотом: — Как ее светлость.

Герцог поднял бровь, но вместо ожидаемого недовольства в его взгляде промелькнуло что-то похожее на интерес. Он неторопливо подошел к окну, где на широком подоконнике лежала раскрытая книга — та самая, что я читала по вечерам. Солнечный свет падал на пожелтевшие страницы, подчеркивая мелкий, убористый шрифт.

— «Путешествие за южные моря»? — он взял книгу в руки, провел пальцем по кожаному корешку.

Прислонившись к подоконнику, герцог начал перелистывать страницы, иногда останавливаясь и пробегая глазами по строчкам. Его длинные пальцы рассеянно поглаживали уголок страницы.

— Для начального чтения это, пожалуй, сложновато, — произнес он наконец, возвращаясь к тексту. — Вот, посмотрите: «барометрический минимум», «экваториальное течение», «пеленгация по звездам»… Здесь каждое второе слово требует отдельного объяснения…

Он перевернул еще несколько страниц, хмыкнул, наткнувшись на особенно длинный абзац.

— А вот здесь описание шторма занимает целых три страницы. Боюсь, для человека, только начинающего читать, такой текст покажется непреодолимой преградой.

Я заметила, как Грейс, услышав сложные термины, растерянно моргнула. Её недавний энтузиазм заметно угас — должно быть, обилие незнакомых слов напугало ее.

Герцог тоже это заметил. Он помолчал, постукивая пальцем по обложке книги, словно что-то обдумывая.

— Знаете, — произнес он наконец, закрывая том, — я, кажется, знаю, что будет лучше. Те книги, по которым училась Софи, с понятными историями и крупными буквами… — он снова побарабанил пальцами по обложке. — Да, пожалуй, именно то, что нужно. Велю Джонсону их разыскать.

Лицо Грейс просветлело, а в глазах снова появился огонек надежды.

Он впервые заговорил о сестре при мне, и я, помедлив секунду, решилась спросить.

— Как сейчас чувствует себя леди Софи? — я постаралась, чтобы мой голос звучал мягко и ненавязчиво.

Герцог резко поднял голову, и я заметила, как его взгляд на мгновение стал острым, настороженным. Впрочем, он быстро справился с собой.

— Сейчас, когда потеплело, ей немного лучше, — ответил он после короткой паузы. В его голосе появились сдержанные, официальные нотки. — Благодарю за беспокойство.

Герцог аккуратно вернул книгу на подоконник, выровняв шелковую ленту-закладку точно по корешку. Этот простой жест неуловимо напомнил мне о десятках других: о том, как он поправляет манжеты, идеально раскладывает документы и письменные принадлежности на столе, требует абсолютного порядка во всем, что его окружает.

— Не буду мешать вашим занятиям, — произнес он, направляясь к двери. — Джонсон принесет книги завтра утром.

Когда шаги герцога стихли в коридоре, Грейс неожиданно произнесла.

— Его светлость так переживает…

— Переживает? — я удивленно посмотрела на неё. Лично я не заметила ничего особенного.

Впрочем, что я знала о его обычном поведении? Собранный и сдержанный, он двигался по комнате с той же уверенной грацией, что и всегда. Каждый жест выверен, каждое слово обдумано. Даже то, как он держал книгу, как поправлял закладку: во всем чувствовалась его обычная педантичность.

Я вспомнила, как он осматривал карточки с буквами: внимательно, методично, словно изучал важный документ. Как чуть заметно нахмурился, увидев неровный край одного из листов. Как выровнял стопку бумаг на столе одним точным движением. Ничего необычного: просто герцог, как и всегда, стремящийся к порядку и совершенству во всем, что его окружает.

Кто бы мог подумать, что за этой безупречной маской скрывается что-то ещё? Что-то настолько личное, что даже прислуга говорит об этом шепотом.

Еще меня поразило не столько замечание Грейс, сколько тон, которым оно было сказано — в нем слышалось искреннее сочувствие. Это было так непохоже на то, что я видела в доме Розали. Там слуги были словно тени: бесшумные, незаметные, занятые только исполнением своих обязанностей. Никто из них не осмелился бы даже подумать о том, что происходит в душе хозяев.

Я вспомнила, как однажды горничная леди Уилмор разрыдалась прямо во время утреннего одевания: ее мать была при смерти. «Если ты не можешь держать себя в руках, будь добра, найди другое место,» — только и сказала тогда леди Уилмор. К вечеру горничной уже не было в доме.

А здесь… Здесь все было иначе. И дело было не только в Грейс. Я вспомнила, как герцог говорил о ее успехах в учебе — в его голосе звучало неподдельное одобрение. Он мог бы просто кивнуть или вовсе проигнорировать ее старания, но вместо этого внимательно изучил написанное, нашел повод для похвалы. Более того, сам предложил книги, которые могли бы ей помочь.

Грейс придвинулась ближе и понизила голос почти до шепота.

— На прошлой неделе к леди Софи приезжал врач из столицы. Говорят… — она на мгновение замялась, словно сомневаясь, стоит ли продолжать. — Говорят, он настаивал на том, чтобы перевезти её в какое-то специальное лечебное заведение. Для более серьезного лечения.

— И что же герцог? — я невольно подалась вперед.

— Отказался наотрез, — Грейс покачала головой. — Марта — экономка, служившая здесь еще при старом герцоге, рассказывала… Покойная герцогиня, их матушка, умерла в похожем месте. С тех пор его светлость и слышать не хочет о том, чтобы отправить куда-то леди Софи.

Слуга принес книги рано утром: аккуратно перевязанную стопку в плотной бумаге. Развернув сверток, я с интересом принялась изучать учебники. Они разительно отличались от тех, с которыми я привыкла работать в школе: никаких четких блоков с заданиями разного уровня сложности, никакой системы «от простого к сложному», никаких специальных упражнений для развития фонематического слуха.

Первая книга, облаченная в мягкую кожаную обложку с золотым тиснением, называлась «Азбука для юных леди и джентльменов». На форзаце виднелась изящная надпись чернилами: «Софи Бельмонт, 5 лет».

Я осторожно перевернула первую страницу и невольно улыбнулась. Все буквы здесь представали как небольшое произведение искусства: «А» красовалась на алом яблоке, которое держала изящная дама в бальном платье, «Б» пряталась в букете белых роз, «В» вилась виноградной лозой по беседке. Конечно, современные буквари тоже используют картинки-ассоциации, но там все намного лаконичнее: яблоко, белка, ворона… А здесь каждая иллюстрация превращалась в целую историю.

Между страницами я то и дело находила засушенные цветы и листья, аккуратно заложенные промокательной бумагой. На полях встречались карандашные пометки: то звездочка около особенно понравившейся картинки, то неумело нарисованный цветок. Я невольно вспомнила, как мои ученики тоже любили рисовать на полях прописей, и как порой приходилось делать им замечания. А ведь, возможно, эти рисунки — часть естественного процесса освоения письма, попытка руки привыкнуть к движениям карандаша…

Вторая книга, «Первые истории для чтения», заставила меня задуматься о построении программы обучения. В современных учебниках тексты подбираются по принципу постепенного усложнения слоговой структуры: сначала простые открытые слоги, потом закрытые, затем стечение согласных… Здесь же истории, казалось, подбирались исключительно по содержанию: о благородных поступках, о дружбе, о важности быть внимательным к другим.

«Интересно, — подумала я, разглядывая витиеватые буквы, — как бы отреагировали мои коллеги на такой подход?» Методика, построенная на красоте и эмоциональной вовлеченности вместо строгой системы… И все же что-то в этом было. Ведь чтение — это не только техника складывания букв в слоги. Это ещё и радость от красивой истории, и удовольствие от самого процесса.

В третьей книге обнаружились прописи с заданиями для письма. Каждая страница представляла собой маленькое произведение искусства: буквы были вплетены в узоры из цветов и лент, образовывали затейливые орнаменты. «Слишком вычурно для Грейс, — подумала я, — ей нужно научиться простому, четкому письму. Но сам принцип перехода от простых элементов к сложным…»

Я достала чистый лист бумаги и начала набрасывать план занятий. Нужно было найти правильный подход — Грейс хоть и юна, но её не увлекут истории про кукол и бальные платья. В свои шестнадцать она больше интересуется практическими вещами.

Вместо изящных дам с веерами я могла использовать то, что ближе к её миру: кухонная утварь, швейные принадлежности, названия тканей… В конце концов, она помогает матери с шитьем и явно гордится этим умением. А истории для чтения… Я задумчиво перелистнула страницы сборника. Некоторые из них вполне подойдут — про честный труд, про то, как важно не сдаваться перед трудностями. Такие вещи находят отклик в любом возрасте, особенно когда сама жизнь уже научила их ценить.

Мой взгляд снова упал на детские пометки на полях. Интересно, поможет ли Грейс такой же творческий подход? В конце концов, взрослые тоже учатся лучше, когда процесс обучения затрагивает не только разум, но и чувства. Может быть, позволить ей тоже делать свои пометки, зарисовки, закладывать странички с важными словами?

В голове постепенно складывалась система. Утром мы могли бы заниматься письмом — когда руки еще не устали от работы. После обеда — чтением простых текстов. А вечером, когда дневные обязанности выполнены, можно практиковаться в написании тех слов, которые особенно нужны ей для работы.

Я уже представляла, как покажу Грейс эти книги. Нужно будет обязательно объяснить, что они — не просто старые детские учебники, а часть проверенной временем системы обучения. В конце концов, если по ним училась сестра герцога…

На дне свертка обнаружились еще книги — сборник сказок в тисненом переплете и несколько томов потоньше, с более сложными историями. А под ними — альбом для рисования в простой кожаной обложке, потертой по краям.

Первые страницы были заполнены цветами: розы, лилии, анютины глазки… Некоторые совсем простые, детские, с пятью острыми лепестками, другие — более сложные, с тщательно прорисованными тенями и оттенками. Я вспомнила слова Винса о том, как юная леди Софи могла часами разглядывать цветы в саду и плести из них венки. Но эти рисунки… Неужели она делала их по памяти?

Постепенно среди цветов начали появляться другие рисунки. Вот высокий мужчина в парадном камзоле — несомненно, герцог, хотя и изображенный с той особой детской манерой, где главное внимание уделяется деталям костюма, а черты лица намечены лишь несколькими штрихами. Но даже в этом наброске угадывалась его характерная прямая осанка. На следующей странице — служанка, склонившаяся над шитьем.

А потом я увидела её — женщину в темном платье, сидящую на садовой скамье. Рисунок был выполнен более уверенной рукой, чем предыдущие, но бумага казалась странно шершавой и волнистой, как будто на нее когда-то пролили воду. Или… упали слезы? Я всмотрелась внимательнее: спокойное лицо с легкой полуулыбкой, волосы, собранные в простой пучок, в руках — книга. Должно быть, это была их мать, Катарина Бельмонт.

Я осторожно провела пальцем по деформированной бумаге. Следующие страницы были пусты, если не считать нескольких незаконченных набросков в углах. Словно художница внезапно потеряла интерес к творчеству… или ее здоровье настолько ухудшилось, что она уже не могла продолжать рисовать.

От тягостных мыслей в груди стало тесно. Я отложила альбом и вышла на балкон. Лето уже потихоньку вступало в свои права, хотя по-настоящему жаркие дни еще не наступили. В саду пахло свежескошенной травой и цветущей сиренью. Я сделала глубокий вдох, пытаясь прогнать неприятное чувство.

И тут я услышала это — надсадный, глухой кашель, доносившийся из западного крыла дома. Там располагались основные герцогские покои, куда мне не было хода.

Кашель явно принадлежал ребенку. Софи. Это должна была быть она.

Приступ длился долго, словно девочка никак не могла остановиться. Я стиснула перила, борясь с желанием что-то сделать. Нельзя вмешиваться. Герцог не одобрит. Он ясно дал понять, что всё, что касается его сестры — не моё дело.

Кашель перешел в судорожные всхлипы.

«Это — не твоя забота, — твердил внутренний голос. — У девочки наверняка есть няня, лекарь… К тому же, тебе запрещено бывать в той части замка».

Новый приступ кашля, еще более мучительный. Всхлипы превратились в рыдания.

По спине побежал холодок, я знала, что навлекаю на себя неприятности, но не могла просто делать вид, что ничего не происходит.

Развернувшись, я быстро направилась к двери. Нужно хотя бы узнать, не требуется ли помощь. Если там есть кто-то из слуг, я просто уйду. В конце концов, я всего лишь проявляю участие к сестре мужа. Что в этом плохого?

Как выяснилось позже, в понимании герцога: абсолютно всё.

Я ожидала увидеть разницу между западным крылом и той частью дома, куда меня поселил герцог, но контраст оказался разительным. Вместо пыльных поверхностей и тусклых зеркал здесь были начищенные до блеска канделябры, свежие цветы в вазах, идеально натертый паркет. В воздухе пахло лавандой и воском для полировки: ни намека на затхлость заброшенных комнат восточного крыла, где мы с Грейс провели многие часы, пытаясь придать помещениям хоть сколько-нибудь жилой вид.

Впрочем, сейчас было не до этого.

Кашель раздавался где-то наверху. Я поднялась по широкой лестнице, стараясь ступать как можно тише. Звук то замолкал, то возобновлялся с новой силой, словно направляя меня. Второй этаж, потом длинный коридор с рядом высоких дверей.

В коридорах было пусто — и это одновременно радовало и тревожило. С одной стороны, не придется объяснять, зачем я здесь, в той части дома, куда герцог строго-настрого запретил мне появляться. С другой… Почему никого нет рядом, когда девочке так нужна помощь? Обычно в этот час дом полон звуков: скрип половиц под ногами прислуги, звон посуды, приглушенные голоса… Но сейчас стояла почти звенящая тишина, нарушаемая только мучительным кашлем и всхлипываниями.

Я прошла мимо нескольких дверей, пока не остановилась перед той, из-за которой явственно доносились звуки. Тяжелая, дубовая, с изящной бронзовой ручкой, начищенной до блеска. Кашель за ней звучал так близко, что сердце сжалось от жалости.

Первое, что я почувствовала, войдя в комнату — духоту. Тяжелый, застоявшийся воздух, пропитанный запахом лекарств. Все окна были плотно закрыты, шторы задернуты.

В полумраке я едва смогла разглядеть девочку, сидящую на огромной кровати. Она буквально тонула в перинах и одеялах, её маленькая фигурка казалась особенно хрупкой среди тяжелых складок роскошных тканей. Рядом на столике я заметила рассыпанные порошки и опрокинутый пузырек с какой-то темной жидкостью — похоже, сиделка в панике пыталась дать ей лекарства, но они не помогли.

Не раздумывая, я бросилась к окну и распахнула его. В комнату хлынул свежий утренний воздух.

— Так будет легче дышать, — я быстро подошла к кровати. — Давай-ка сядем по-другому.

Я помогла Софи выбраться из нагромождения подушек и одеял. Её ночная рубашка промокла от пота, а тугой воротник явно затруднял дыхание.

— Сейчас расстегну это, — мои пальцы быстро справились с пуговицами. — А теперь наклонись немного вперед… вот так.

Я помогла ей принять правильное положение — слегка наклонившись, опираясь на руки.

— Я знаю, страшно, когда тяжело дышать, — проговорила я спокойно, заметив панику в её глазах. — Но мы справимся. Сейчас будем дышать особенным способом.

Я села рядом, чтобы она могла видеть мое лицо, стараясь держаться так, чтобы не нависать над ней — напуганному ребенку важно чувствовать пространство вокруг себя.

— Смотри, как я это делаю, — мой голос звучал мягко, но уверенно. — Сложи губы, будто хочешь свистнуть или подуть на горячий чай. Вот так… — я показала, как именно. — Теперь медленно выдыхай через них. Выдох должен быть длиннее вдоха.

Софи попыталась повторить, но закашлялась. В её глазах снова мелькнул испуг — должно быть, она боялась, что приступ станет еще мучительнее.

— Ничего страшного, — я успокаивающе улыбнулась. — Это с первого раза редко получается. Попробуем еще раз.

Я осторожно взяла ее ладонь и положила себе на живот.

— Чувствуешь, как движется? Вдох — живот поднимается, будто внутри надувается шарик. Выдох — медленно опускается. Давай вместе. Можешь закрыть глаза, так легче сосредоточиться.

Я видела, как постепенно расслабляются ее плечи, как дыхание становится более ровным. Мы сидели так несколько минут, просто дыша, и я чувствовала, как ее маленькая ладошка согревается в моей руке.

Постепенно ее дыхание начало выравниваться. Кашель становился реже, а потом совсем прекратился. Софи устало откинулась на подушки и внимательно посмотрела на меня.

— Вы — Розали, жена Родерика?

Голос был слабым, но в нем слышалось любопытство.

— Да, — я мягко улыбнулась.

Я невольно замерла, изучая ее лицо с неменьшим интересом. Передо мной словно было отражение герцога, только более юное и хрупкое: те же темные волосы, те же бездонные серые глаза. Несмотря на болезненную бледность и худобу, она была удивительно красивой девочкой. Точеные черты лица смягчались какой-то особенной, почти эфемерной нежностью.

— Почему вы не приходили раньше? — спросила она.

Вопрос застал меня врасплох. Я замешкалась, подбирая слова.

— Родерик сказал, что ты болеешь… Не хотел лишний раз тебя беспокоить.

— Родерик слишком меня оберегает, — в её голосе послышалась горечь. — Даже в сад не пускает. Говорит, там слишком сыро и ветрено.

— Ты, должно быть, очень любишь цветы, — сказала я. — Судя по рисункам.

— Рисункам? — Софи удивленно приподняла брови. — Вы видели мои рисунки? Родерик показывал?

Я не успела ответить — в коридоре послышались торопливые шаги и взволнованные голоса. Дверь распахнулась, и на пороге появился герцог — встревоженный, с растрепанными волосами, словно бежал через весь дом. За его спиной маячила запыхавшаяся сиделка, ее чепец сбился набок.

Увидев меня рядом с сестрой, герцог на мгновение застыл. Его взгляд метнулся к открытому окну, затем вернулся ко мне, и я буквально увидела, как его лицо темнеет от ярости. Желваки вздулись на скулах, пальцы сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

Софи Бельмонт 9 лет

Когда дверь открылась и герцог шагнул через порог, я невольно вздрогнула, хотя и ждала его прихода. Он вошел неторопливо, словно явился с обычным визитом. От его недавней ярости не осталось и следа: безупречно прямая осанка, уложенные волосы, ни одной лишней эмоции на лице. И только глаза выдавали бушующий внутри шквал.

Он прошел в комнату и остановился напротив меня. Его тяжелый взгляд скользнул по моему лицу, и мне отчаянно захотелось вжаться в спинку кресла, спрятаться от этого пронизывающего взора. Но я упрямо расправила плечи. Нет, с меня хватит роли запуганной жертвы. Я не сделала ничего дурного и не стану бояться его гнева.

— Итак, — произнес он наконец, и его спокойный тон звучал опаснее недавней вспышки гнева, — расскажите мне, что именно вы сделали.

— Всего лишь то, что надлежало сделать вашим слугам, — злые слова сорвались с губ, но я не намерена была извиняться за них. Внутри все сжалось от собственной дерзости, но я заставила себя продолжить. — Я не собиралась вмешиваться, была уверена, что девочке помогут… Но её рыдания долетали даже до моего балкона.

Его глаза метнули молнии, но одновременно с этим в них промелькнуло что-то еще. Чувство вины?

— Я… помогла ей справиться с приступом удушья, — продолжила я чуть мягче, стараясь говорить спокойно, хотя сердце колотилось где-то в горле.

— Как именно? — его голос звучал приглушенно, но в нем все равно слышался металл.

— В комнате было слишком душно. Я открыла окно…

— Открыли окно? — он подался вперед. — В покоях больного ребенка?

— Свежий воздух необходим при… — я осеклась, едва не упомянув о микроорганизмах и застоявшемся воздухе как среде их размножения. В этом мире еще не знают о подобных вещах.

— Продолжайте, — нетерпеливо поторопил он. — Что еще?

— Постаралась успокоить ее и показала, как правильно дышать во время приступа: медленно вдыхая и протяжно выдыхая через сжатые губы.

Он сузил глаза.

— И откуда же вы, — в его голосе появились язвительные нотки, — знаете такие… методы?

Я лихорадочно соображала, пытаясь придумать ответ. Не могла же я сказать, что это стандартная первая помощь при приступах астмы, которую знает каждый учитель.

— Я читала, что испуг вызывает спазм и затрудняет дыхание, — проговорила я осторожно. — Поэтому прежде всего нужно успокоиться и…

— Читали? — он почти выплюнул это слово. — То есть вы не были уверены наверняка и решили поэкспериментировать со здоровьем моей сестры?

— Я не экспериментировала, — возразила я, чувствуя, как внутри поднимается волна возмущения. — То, что я сделала, помогло. Вы же видели — Софи стало легче.

— Вам просто повезло, — процедил он. — Но вы не имели никакого права вмешиваться. Вы не врач, вы ничего не смыслите в лечении.

— Да, я не врач, — мой голос дрожал от сдерживаемого гнева. — Но когда ребенок задыхается, нельзя просто стоять и ждать, иначе врач может просто не успеть…

— Молчать! — он резко наклонился ко мне, упираясь руками в подлокотники кресла. — Вы ничего не знаете! Думаете, ваши… ваши доморощенные методы что-то изменят?

Его лицо оказалось так близко, что я могла разглядеть каждую золотистую крапинку в его пылающих гневом глазах. Я понимала, что зашла слишком далеко, что по-настоящему разозлила его. Но в этот момент я впервые увидела в нем не просто высокомерного тирана, а человека, который отчаянно боится потерять контроль. Он привык управлять всем: своим домом, своими людьми, каждой мелочью в жизни. А болезнь сестры… она неподвластна его воле. Сколько бы денег он ни тратил на лучших врачей, какие бы методы ни пробовал — ничего не помогает.

— Я знаю, вы беспокоитесь о ней, — тихо сказала я, не отводя взгляда от его глаз. — Можете считать меня алчным чудовищем или кем еще похуже, но я никогда не причиню вреда ребенку. Мои действия никак не связаны ни с вами лично, ни с нашими отношениями. Софи нуждалась в помощи, и я просто не смогла остаться в стороне.

Он застыл. Моя прямота, похоже, застала его врасплох. На мгновение его маска безупречного контроля треснула, и я увидела в его глазах растерянность. Он несколько секунд всматривался в мое лицо, будто ища на нем признаки фальши. Я продолжала смотреть прямо, и он, видимо, не найдя искомого, первым отвел взгляд.

Наконец он отстранился и отошел к окну. Я видела, как его плечи поникли, словно с них на мгновение сняли груз привычного самоконтроля. Он провел рукой по лицу: таким простым, почти беспомощным жестом, который казался чужеродным для его всегда безупречного образа.

— Я не могу потерять ее, — его голос прозвучал глухо. — Она все, что у меня осталось.

Он произнес это так тихо, что я едва расслышала. И тут же, словно опомнившись, снова расправил плечи, возвращая себе привычную осанку.

Я молчала, боясь спугнуть этот момент откровенности. Герцог стоял у окна, глядя куда-то вдаль, его пальцы рассеянно постукивали по подоконнику — странная нервная привычка, которую я и раньше замечала за ним.

— Тем не менее, — наконец произнес он, и его голос снова зазвучал отстраненно, хотя и не так холодно, как раньше, — я не могу позволить вам…

— Я понимаю, — тихо ответила я.

Он хмыкнул, словно мои слова удивили его.

— Вы… понимаете? — в его голосе прозвучало что-то похожее на иронию, но без прежней злости.

— Понимаю, что вы не можете доверять мне. Особенно когда речь идет о Софи.

Он коротко взглянул на меня с тем же странным выражением, будто пытался разгадать загадку.

— Держитесь подальше от её комнаты, — наконец произнес он, вздохнув. Но теперь это прозвучало скорее как просьба, чем как приказ.

— Вы ведь сами понимаете, — мой голос был тихим, но уверенным, — что Софи нужно не только лечение. Ей нужно общение, нужно чем-то занимать свои мысли кроме болезни.

Его пальцы перестали отбивать ритм и стиснули край подоконника.

— За те несколько минут, что мы общались, я поняла, как сильно ей не хватает простого человеческого тепла, — я помедлила. — Девочке недостаточно просто сиделки, пусть даже самой заботливой. Вы постоянно в делах, это понятно, но у меня достаточно свободного времени. Я могла бы навещать её. Читать, рисовать… Под присмотром, разумеется. В любое время, какое вы сочтете удобным.

Его плечи заметно напряглись. Он молчал, но я видела, что мои слова попали в цель — он и сам понимал правоту сказанного, просто не хотел этого признавать.

— Зачем вам это? — проговорил он, не оборачиваясь, и в его голосе сквозило плохо скрываемое подозрение. — Какой вам прок заботиться о чужом ребенке?

Его вопрос заставил меня погрузиться в воспоминания о собственном детстве: бесконечные вечера в пустой квартире, когда мама работала на двух работах, чтобы нас прокормить. Я часами сидела у окна, вглядываясь в темноту и надеясь увидеть её силуэт. В школе я была тихой, незаметной девочкой: не самой умной, не самой красивой, не самой талантливой. Такие дети редко привлекают внимание учителей. Может, именно поэтому я и выбрала эту профессию, чтобы ни один ребенок не чувствовал себя одиноким и никому не нужным.

Я не могла рассказать ему об этом, но и врать не собиралась.

— В родительском доме, — начала я осторожно, — я не чувствовала… тепла. Матушку больше занимали балы и светские мероприятия, а с братьями и сестрами у меня не сложились близкие отношения. — Я помедлила, подбирая слова. — Я бы хотела, чтобы в детстве рядом со мной был кто-то, кому не все равно. Кто-то, кто читал бы со мной книги или кому я могла показать свои рисунки. Софи не должна чувствовать себя одинокой только потому, что больна.

Краем глаза я заметила, как он слегка склонил голову, внимательно вслушиваясь в мои слова.

— Психологическое состояние часто влияет на физическое, — добавила я тихо, понимая, что рискую снова вызвать его гнев. — У счастливых пациентов больше шансов на выздоровление.

Заинтересованность на лице герцога тут же сменился язвительной усмешкой.

— И это вы тоже вычитали в книгах? — в его голосе сквозило плохо скрываемое презрение. — Бросьте эти глупые теории, не имеющие под собой никаких реальных фактов.

Он резко развернулся и направился к двери, расправив плечи, словно желая показать, что разговор окончен.

— Не думайте, что вам удастся манипулировать мной с помощью сестры.

Я устало откинулась на спинку кресла. Его враждебность, похоже, не переломить, он скорее откажется от полезных перемен, чем признает мою правоту.

— Это ваш выбор, — проговорила я, глядя на его напряженную спину. — Если вы не хотите попробовать что-то новое только из-за своей гордости, я не стану настаивать.

Он застыл на пороге, его пальцы сжались на дверной ручке. Повисла тяжелая пауза, такая долгая, что я уже не ждала ответа.

— Я подумаю, — наконец буркнул он, не оборачиваясь.

Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.

Прошло чуть больше недели. Жизнь текла своим чередом: по утрам я помогала Винсу в саду, после обеда занималась с Грейс, вечера проводила за книгой. Герцог за это время ни разу не появился в моей комнате — даже его привычные вечерние визиты прекратились.

Я старалась занять себя делами, но мысли то и дело возвращались к Софи. Как она? Пересекая холл по пути в сад, я невольно замедляла шаг, прислушиваясь к звукам, доносящимся из западного крыла. Но все было тихо — то ли приступы больше не повторялись, то ли просто не были слышны в этой части дома.

Находясь в саду, я частенько поглядывала на окна её комнаты. Шторы всегда были задернуты, словно создавая преграду между девочкой и внешним миром. На четвертый день я заметила перемену: одно из окон было слегка приоткрыто. Совсем немного, но и это уже вселяло надежду, что хотя бы часть моих слов не пропала даром.

Тем утром, когда я занималась обрезкой разросшихся веток жасмина, сверху послышался тонкий детский голосок.

— Леди Розали!

Я подняла голову и замерла. В приоткрытом окне виднелось бледное личико Софи. Она улыбалась и махала мне рукой.

— Посмотрите, как расцвели розы! — в её голосе звучал неподдельный восторг.

Герцог запретил мне приближаться к её комнате, но я ведь сейчас была в саду, занималась своими обычными делами и никоим образом не нарушала его запрет. К тому же, элементарные правила приличия предписывают отвечать на приветствие.

— Доброе утро, Софи, — произнесла я с улыбкой, глядя вверх. — Розы и правда прекрасны в этом году.

Её лицо просияло от этого простого обмена любезностями. Она явно хотела сказать что-то еще, но в этот момент из глубины комнаты донесся встревоженный голос сиделки. Софи бросила на меня извиняющийся взгляд и поспешно отступила от окна, но всё же успела помахать на прощание, прежде чем исчезнуть в полумраке комнаты.

Несколько часов спустя, когда мы с Грейс уже заканчивали очередной урок, в дверь коротко постучали. На пороге стоял герцог.

— Грейс, оставьте нас, пожалуйста, — произнес он.

Та поспешно присела в реверансе и выскользнула за дверь. Я невольно напряглась, понимая, что его визит не был простым совпадением — ему наверняка уже доложили о моем утреннем разговоре с Софи.

Герцог неторопливо подошел к столу, разглядывая разложенные для занятий листы. Что-то изменилось в его поведении: он словно избегал смотреть на меня, хотя обычно не упускал возможности припечатать своим тяжелым взглядом. Его пальцы коснулись одной из карточек с буквами.

— Софи спрашивает о вас, — наконец проговорил он, все еще не поднимая глаз. — Просит о встрече.

Эта странная перемена в его манере держаться заставила меня нахмуриться. Куда делась его обычная властность?

— Вы знаете моё мнение на этот счет, — ответила я спокойно. — Решение за вами.

Герцог некоторое время молчал, рассеянно перебирая разложенные на столе листки и карточки для занятий. Его рука задержалась на одном из рисунков Грейс: простом наброске цветка. Он медленно провел пальцем по карандашным линиям, словно пытаясь почувствовать их шероховатость, проследить путь неумелой руки, выводившей эти штрихи. Что-то промелькнуло на его лице… Воспоминание? Тоска? Но он тут же отодвинул листок, будто отгоняя непрошеные мысли.

— Я против, — наконец произнес он решительно.

— Тогда зачем вы пришли? — мои брови взлетели в недоумении.

Он поднял голову, и я увидела в его глазах отражение внутренней борьбы. Было заметно, как тяжело ему говорить об этом.

— Я не хочу… — он запнулся, отвел взгляд и с явным усилием продолжил: — Не хочу, чтобы она привязывалась к вам. Софи и так слишком много потеряла. Что я скажу ей, когда вы покинете этот дом?

Как непринужденно он об этом говорит. Словно речь идет о чем-то неизбежном, вроде смены времен года, а не о его собственном решении отправить меня в отдаленный монастырь по истечении трех лет. Решении, которое он принял еще до нашей свадьбы, даже не дав мне шанса.

Я медленно расправила складки на юбке, давая себе время унять поднимающееся в душе негодование. Нужно ответить спокойно, не показывая, как задели меня его слова.

— Вы можете сказать ей правду, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Что не каждая встреча с человеком должна длиться вечно. Нужно ценить время с теми, кто рядом сейчас, не думая о боли, которую принесет расставание.

Повисла тишина. Я чувствовала, что он смотрит на меня, но мне не хотелось сейчас встречаться с ним взглядом.

— Вы… — он запнулся, и в его голосе прозвучало такое искреннее изумление, что я все же подняла голову.

Герцог внимательно разглядывал меня.

— Вы странная, — произнес он наконец, качая головой. — Порой я совершенно не понимаю, как при всей вашей легкомысленности вам удается говорить и действовать столь мудро.

Его слова неожиданно развеселили меня.

— Надо же, — улыбнулась я. — Кажется, это первый комплимент, который я от вас слышу. Пусть и довольно своеобразный.

Герцог хмыкнул в ответ, и я невольно залюбовалась им в этот момент. Без привычной бесстрастной маски его лицо казалось таким живым. В уголках глаз собрались мелкие морщинки, а на щеках появились небольшие ямочки. Я вдруг поняла, что он невероятно привлекателен, когда позволяет себе слегка ослабить контроль, но тут же прогнала эту мысль. О чем я только думаю? Это же герцог Бельмонт — человек, видящий во мне лишь навязанную ему супругу, которая обманом проникла в его дом, и жизнь которой он поклялся планомерно разрушать. Нельзя позволять себе заблуждаться на его счет. Нужно вернуться к сути разговора.

— И все же какова причина вашего визита? — спросила я, намеренно делая голос чуть более деловитым. — Если вы не намерены допускать наших встреч с Софи…

— Я думаю, вы могли бы повидаться с ней ненадолго в моем сопровождении, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Сейчас у меня как раз есть немного свободного времени.

В чем в чем, а в умении раздавать приказы ему не было равных. Удивительная способность всегда выглядеть так, будто все происходит исключительно по его воле.

— Но вы же только что сказали, что против нашего общения. Что не хотите, чтобы она привязывалась ко мне.

Герцог поморщился, словно мои слова причиняли ему физический дискомфорт.

— Я не изменил своего мнения, — проговорил твердо. — Но… я не могу отказать Софи.

Я с трудом сдержала улыбку. Кто бы мог подумать? Могущественный герцог Бельмонт, чье слово — закон для всех, от членов Королевского совета до последнего слуги, оказывается не в силах противостоять желаниям маленькой девочки. В этом был какой-то удивительный парадокс, делающий его… почти обычным человеком.

Перед дверью в комнату Софи герцог остановился и коротко постучал. Дверь открыла незнакомая мне пожилая женщина с поджатыми губами и строгим взглядом. Значит, за эту неделю что-то изменилось: прежняя сиделка, полноватая и суетливая дама средних лет, была заменена на более опытную и, судя по всему, куда более строгую особу.

— Миссис Харрис, — произнес герцог. — Позвольте представить вам мою супругу, герцогиню Бельмонт.

Сиделка сделала безупречный реверанс.

— Ваша светлость, — в её голосе звучала отработанная годами почтительность, но взгляд, которым она окинула меня, был холоден, как зимнее утро.

Я знала этот взгляд — так обычно смотрят на выскочек, посмевших подняться выше своего положения. Миссис Харрис, очевидно, была в курсе обстоятельств моего брака с герцогом и явно не одобряла подобный мезальянс.

— Рада познакомиться, миссис Харрис, — я ответила на её холодный взгляд вежливой улыбкой.

— Удалось ли Софи немного успокоиться? — спросил герцог, не замечая или намеренно игнорируя повисшее в воздухе напряжение. — Во время моего утреннего визита она была очень взволнована.

— Да, ваша светлость, — в голосе сиделки появились нотки неодобрения. — Хотя я бы не советовала слишком утомлять её снова. Излишние эмоции могут…

— Благодарю за заботу, миссис Харрис, — мягко, но твердо прервал ее герцог. — Я прослежу, чтобы визит не был слишком долгим.

Миссис Харрис продолжала стоять в дверном проеме, словно часовой на посту, не делая попытки посторониться.

— Ваша светлость, — она повернулась к герцогу, — я как раз собиралась закрыть окно. Сегодня довольно свежо, а вы знаете, как важно оберегать леди Софи от сквозняков.

А, вот оно что. Я невольно поморщилась, понимая причину её неприязни. Не только моё сомнительное происхождение вызывало её недовольство — я посмела усомниться в ее методах ухода за девочкой. Женщина явно гордилась своим опытом и положением доверенной сиделки в герцогском доме, а тут какая-то выскочка…

— Оставьте окно как есть, — спокойно ответил герцог и сделал шаг вперед. В этом движении не было агрессии, только спокойная уверенность человека, привыкшего к безоговорочному подчинению. — Софи говорит, что ей так легче дышится.

Миссис Харрис была вынуждена отступить, пропуская нас, но по её лицу пробежала тень явного неодобрения. Впрочем, она лишь склонила голову в почтительном поклоне.

Стоило нам переступить порог, как напряженная атмосфера рассеялась, словно туман под солнечными лучами.

— Родерик! Леди Розали! — Софи попыталась приподняться на подушках, её бледное личико сияло от радости.

— Тише, тише, — герцог быстро пересек комнату. — Не нужно так волноваться.

Я остановилась в нескольких шагах от кровати, давая брату и сестре момент единения друг с другом. Герцог присел на край кровати, и что-то дрогнуло в моем сердце, когда я увидела, как осторожно он поправляет подушки за спиной Софи, с какой нежностью убирает упавшую на лоб прядь её волос.

— Я так рада, что вы пришли! — Софи перевела сияющий взгляд на меня. — У меня столько новых рисунков! Вы посмотрите?

Миссис Харрис за моей спиной еле слышно фыркнула, но я сделала вид, что не заметила.

— Вот, глядите! — Софи потянулась к прикроватному столику, где лежал новый альбом для рисования. — Я снова начала рисовать.

Герцог помог ей достать альбом, и я заметила, как в его глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. Видимо, возвращение интереса к рисованию было хорошим знаком.

Софи принялась показывать рисунки — в основном цветы из сада: розы, которые я видела утром, пышные пионы, нежные колокольчики. Её рука стала увереннее, штрихи точнее. Было заметно, что ее мастерство шагнуло вперед в сравнении с теми набросками, что я видела ранее.

— А это… — она вдруг замялась, переворачивая последнюю страницу, — это вы.

Я удивленно склонилась над рисунком. Действительно — женская фигура среди цветущих кустов, склонившаяся над жасмином с садовыми ножницами в руках. Несколько быстрых, но точных штрихов передавали движение: легкий наклон головы, осторожное прикосновение к ветвям, даже складки платья, подхваченные утренним ветром.

— Софи, это… — я запнулась, искренне пораженная ее наблюдательностью. — Это просто великолепно!

— Правда? — её глаза загорелись. — Я несколько дней смотрела, как вы работаете в саду. Хотела нарисовать точно-точно.

Я почувствовала на себе внимательный взгляд герцога и украдкой взглянула на него. Он рассматривал рисунок с каким-то странным выражением лица: словно вдруг смог уловить что-то, что раньше ускользало от его внимания. Заметив мой взгляд, он едва заметно кивнул.

— У тебя отлично получилось передать движение, — произнес он, и в его голосе прозвучала неподдельная гордость.

— Мама тоже любила работать в саду, — вдруг тихо произнесла Софи, все еще глядя на рисунок. — Помнишь, Родерик?

Её голос дрогнул, и герцог мгновенно напрягся.

— Да, это так, — произнес он торопливо, явно пытаясь увести разговор от болезненных воспоминаний. — У тебя есть все необходимое для рисования?

Но Софи уже не слушала его. Её взгляд стал задумчивым, почти мечтательным.

— Когда мне станет лучше… я ведь снова смогу гулять в саду?

Повисла тяжелая пауза. Я видела, как пальцы герцога стиснули край одеяла.

— Конечно, — наконец произнес он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Когда ты поправишься, мы обязательно погуляем в саду. Ты сможешь рассмотреть все цветы в подробностях и нарисовать их с натуры.

Но в его глазах читался плохо скрываемый страх. Он явно не был уверен, что его обещание когда-нибудь исполнится.

— А что еще ты любишь рисовать, кроме цветов? — спросила я, стараясь отвлечь Софи от грустных мыслей.

Девочка тут же оживилась, словно и не было минуту назад той пронзительной тоски в ее глазах.

— О, я очень люблю рисовать птиц! — она потянулась к дальнему краю альбома, где виднелись какие-то наброски. — Вот, смотрите, это дрозд, который прилетает к моему окну. А здесь… — она на мгновение запнулась, — здесь наша канарейка. Была наша.

— Была? — я осторожно коснулась рисунка: птичка была изображена с удивительной точностью.

— Да, пришлось отдать её, — Софи вздохнула. — Почему-то, когда она была рядом, мне становилось трудно дышать. Чаще случались приступы…

Я нахмурилась. Птичье перо… Конечно, это могло быть простым совпадением, но…

Заметив, что Софи начинает говорить тише, а её глаза слегка затуманились от усталости, я мягко закрыла альбом.

— Думаю, на сегодня достаточно волнений.

— Но вы ведь придете еще? — в её голосе прозвучала такая надежда, что у меня сжалось сердце.

Я промолчала, не зная, что ответить. Это решение зависело не от меня.

— Конечно, придет, — неожиданно произнес герцог. — Но ненадолго, чтобы ты не слишком утомлялась.

Я искоса взглянула на него, но его лицо оставалось непроницаемым. За его спиной миссис Харрис поджала губы еще сильнее, если это вообще было возможно.

Когда мы вышли за дверь, герцог помедлил, словно собираясь с мыслями. Его пальцы рассеянно поглаживали дверную ручку.

— Вы правильно сделали, что предложили закончить визит, — наконец произнес он, глядя куда-то мимо меня. — Софи часто не замечает, как устает, а потом это может вылиться в новый приступ.

Он помолчал еще немного, затем добавил уже более официальным тоном.

— Думаю, вы могли бы навещать её. Два раза в неделю. Ненадолго.

Я молча кивнула, ожидая продолжения. Было очевидно, что это еще не все условия.

— Только прошу вас… — он наконец посмотрел мне в глаза, — не давайте ей пустых надежд. Никаких обещаний о прогулках в саду или других развлечениях. Ничего, в чем мы не можем быть уверены.

В его голосе звучала такая горечь, что мне захотелось сказать что-нибудь утешительное. Но я понимала: сейчас лучше просто согласиться с его условиями.

Часы в холле едва пробили десять, когда я вышла в сад. День обещал быть теплым, и солнце уже вовсю припекало макушку, пока я шла по дорожке. Винса я нашла в дальней части сада, где располагалась небольшая оранжерея. Он показал мне её на прошлой неделе, с гордостью рассказывая о редких растениях, которые удается выращивать здесь даже в холодное время года. Старый садовник как обычно начинал свой рабочий день с полива растений.

— Доброе утро, миледи, — он приветливо улыбнулся, отрываясь от работы. — Вы как всегда вовремя. Я собирался пересаживать молодые побеги. Поможете мне?

— Доброе утро, Винс, — я виновато улыбнулась. — К сожалению, сегодня не смогу задержаться. У меня назначена встреча с леди Софи. Но мне нужна ваша помощь — я хотела бы принести ей цветы. Только такие, которые почти не пахнут.

— Не пахнут? — удивился Винс. — Но ароматные цветы так освежают комнату леди Софи. У меня как раз расцвели чудесные лилии…

— Уверена, ваши лилии просто бесподобны, но понимаете, сильный аромат может затруднять ее дыхание. По возможности нужно избегать всего, что способно спровоцировать очередной приступ кашля…

— Вот как, — Винс задумчиво поскреб подбородок. — Я не подумал об этом. Тогда вы правы, нужно подобрать что-то красивое, но не слишком запашистое. В таком случае должны подойти альстромерии — прекрасные цветы и почти без запаха. А если добавить немного белой гортензии… Позвольте, я покажу вам.

Он провел меня вглубь оранжереи, где в лучах утреннего солнца нежно розовели изящные альстромерии.

— Они великолепны, — выдохнула я, любуясь тонкими лепестками.

— И совершенно безопасны для леди Софи, — заверил меня Винс, бережно срезая несколько стеблей.

Потом мы вышли на свежий воздух и направились вглубь сада. По пути Винс то и дело останавливался, срезая небольшими садовыми ножницами то веточку папоротника, то причудливый стебелек какой-то декоративной травы.

— А вот и гортензии, — он указал на пышные кусты в тенистом уголке. — Они совсем не пахнут, зато посмотрите, какие нежные соцветия. Белые будут особенно хороши.

Его руки ловко составляли букет, располагая цветы так, чтобы каждый был виден.

— Винс, это просто чудесно, — искренне поблагодарила я, принимая готовый букет. — Уверена, леди Софи будет в восторге.

— Надеюсь, визит пройдет хорошо, миледи, — улыбнулся он, и в его глазах я увидела искреннюю поддержку. — Леди Софи давно нуждается в добром друге.

Я кивнула, прижимая к груди букет. Впереди был важный день, и эти нежные цветы, казалось, придавали мне уверенности.

К комнате Софи я подошла, как и было условлено, ровно к одиннадцати часам. Постучав, я услышала шаги, и через мгновение дверь открыла миссис Харрис. При виде букета её лицо мгновенно помрачнело.

— Что это? — она поджала губы. — Миледи, вы же знаете, что любые сильные запахи могут вызвать у леди Софи приступ кашля.

— Эти цветы…

— Пусть войдет, — раздался из комнаты голос герцога. Я не ожидала, что он будет здесь. — Это всего лишь гортензии, миссис Харрис. Они не имеют запаха.

Сиделка явно хотела возразить, но под тяжелым взглядом герцога промолчала и отступила в сторону, пропуская меня.

— Разумный выбор, миледи, — сухо проговорила она.

Я переступила порог просторной светлой комнаты. Большое окно было распахнуто, впуская внутрь свежий воздух и солнечный свет. Возле него в глубоком мягком кресле сидела Софи, укутанная в теплый плед несмотря на теплый день. Герцог стоял рядом, опираясь одной рукой на спинку кресла — такой привычный жест, выдающий его заботу о сестре.

Его присутствие здесь заставило меня занервничать — я готовилась к встрече с Софи, но не с ним.

Девочка подняла на меня сияющий взгляд. Она была очень бледной, но её щеки чуть порозовели, когда она заметила букет в моих руках.

— Доброе утро, Софи, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Я принесла тебе цветы.

Миссис Харрис тут же встала по другую сторону от кресла своей подопечной, словно готовая в любой момент увести её от возможной опасности. Но Софи, казалось, совсем не разделяла опасений сиделки.

— Какие красивые, — тихо произнесла она, протягивая тонкие руки к букету. — Правда же, Родерик?

Герцог чуть наклонил голову, рассматривая букет.

— Да, очень красивые, — произнес он неожиданно мягко.

Я сделала несколько шагов вперед и опустилась на колени возле кресла Софи, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Краем глаза я заметила, как герцог слегка вскинул брови, явно удивленный моим поступком.

— Это гортензии. Они совсем не пахнут, так что не потревожат твое дыхание.

— Можно? — Софи вопросительно посмотрела на миссис Харрис, и та неохотно кивнула.

Девочка осторожно приняла букет, и ее бледное лицо озарилось улыбкой. Она провела пальцем по нежным лепесткам, любуясь их белизной.

— Они похожи на облака, — прошептала она. — Такие же воздушные и легкие.

Я невольно улыбнулась в ответ, тронутая её искренним восхищением.

— Цветам нужна вода. Миссис Харрис, принесите, пожалуйста, вазу, — произнес герцог тоном, не терпящим возражений.

Сиделка поджала губы, но спорить не посмела. Она вышла из комнаты, бросив на меня настороженный взгляд.

— Я всегда хотела, чтобы в моей комнате было много цветов, — задумчиво произнесла Софи, продолжая любоваться букетом.

Я промолчала, хотя слова Винса о том, что он регулярно передает цветы для Софи, эхом отозвались в памяти. Заметив, как потемнело лицо герцога, я поняла, что не мне одной пришла в голову мысль о том, скольких еще маленьких радостей была лишена эта девочка под предлогом заботы о ее здоровье.

— А чем ты обычно занимаешься в течение дня? — спросила я.

— Читаю… — Софи задумчиво погладила лепестки гортензии. — Иногда рисую, когда хочется. А еще играю с куклами.

— С куклами? — я улыбнулась. — Познакомишь меня с ними?

Глаза Софи загорелись, она даже немного подалась вперед в кресле.

— Правда хотите познакомиться? У меня есть Лили, она самая старшая, и Роза… — она осеклась и бросила неуверенный взгляд на брата, словно опасаясь, что он сочтет такое знакомство неподобающим для взрослой леди.

— Думаю, твои куклы будут рады новому другу, — произнес герцог с легкой улыбкой, и я заметила, как пропадает холод из его глаз, когда он смотрит на сестру.

Софи потянулась к прикроватной тумбочке, где сидели две фарфоровые куклы. Их платья, хоть и потрепанные, явно были сшиты из дорогих тканей — шелка и батиста, украшены тонким кружевом и вышивкой.

— Это Лили, — она бережно взяла куклу в голубом платье с оторванным кружевным воротничком. — А это Роза. У нее… — Софи смущенно провела пальцем по ряду пустых петелек на лифе второй куклы, где осталась всего одна перламутровая пуговичка.

— Они очень красивые, — искренне сказала я. — Знаешь, мы могли бы вместе привести их наряды в порядок. Пришить кружево, заменить пуговицы… А если захочешь, можем даже сшить новые платья.

— Правда? — глаза Софи загорелись. — Вы умеете шить?

Я кивнула.

— А меня научите? Моя гувернантка Мисс Эштон показывала мне простые стежки, но потом я заболела, и ее отослали…

Я заметила, как пальцы герцога стиснули спинку кресла при упоминании болезни сестры.

— К следующей встрече я подготовлю все необходимые материалы…

— А вы можете прийти завтра? — перебила меня Софи, тут же смутившись своей поспешности.

— Софи, — в голосе герцога послышалось предостережение. — Леди Розали может быть занята…

— Но, Родерик, — Софи умоляюще посмотрела на него, прижимая к груди куклу с оторванным кружевом. — Лили так давно мечтает о новом воротничке. И Розе нужны пуговицы…

Винс Гарднер (69 лет)

Чуть позже в тот же день я решила разобрать свои запасы для рукоделия. Выдвинув нижний ящик комода, я достала плетеную корзинку, в которой хранились остатки тканей после переделки старых платьев. Выложив содержимое на подоконник, я принялась перебирать лоскуты — отрезы плотного хлопка, куски шерстяной ткани, небольшие мотки тесьмы. Кроме того, нашлось несколько пуговиц и катушки ниток.

Грейс, сидевшая за столом и старательно переписывавшая текст из книги, подняла голову, привлеченная шорохом тканей.

— Миледи собирается что-то шить? — спросила она, с любопытством разглядывая разложенные материалы.

— Да, — я улыбнулась, откладывая в сторону очередной лоскут. — Хочу помочь леди Софи обновить гардероб её кукол. Но, боюсь, эти ткани слишком грубые. У тебя случайно нет чего-нибудь подходящего? Может быть, в мастерской твоей матери?

Грейс задумчиво покусала кончик пера.

— Я посмотрю, миледи, — наконец произнесла она. — Но у нас в основном шьют простые платья для горничных и белье для прислуги. Тонких тканей и красивых кружев почти не бывает.

Я кивнула, мысленно соглашаясь с ней: и правда, откуда у простой служанки взяться батисту или шелку? Перебирая в голове возможные варианты, я с досадой поняла, что, вероятно, придется обратиться за помощью к герцогу. Делать этого совсем не хотелось, он и так не восторге от нашего с Софи общения, но других вариантов достать все необходимое у меня не было.

После урока мы с Грейс занялись разработкой будущего кукольного гардероба. Если уж просить герцога о помощи, нужно тщательно подготовиться: набросать эскизы и составить список необходимых материалов.

— Для начала что-нибудь простое, — я быстро нарисовала платье с завышенной талией и свободно струящейся юбкой. — Такой фасон несложно сшить даже неопытной швее.

— Какой необычный крой! — Грейс с искренним интересом разглядывала эскиз. — Никогда не видела ничего подобного. Талия прямо под грудью, а юбка такая свободная… — она провела пальцем по рисунку. — В нашей мастерской все платья шьют с узкой талией и плотным лифом. Но этот фасон и правда выглядит намного проще в исполнении.

Я мысленно одернула себя: нужно быть осторожнее с идеями из моего мира. Но Грейс, явно ничего не заподозрив, уже увлеченно записывала:

«Платье с высокой линией талии. Необходимые материалы: тонкий батист для лифа, шелк или атлас для юбки, тесьма для пояса, три маленькие перламутровые пуговицы»

Следующим стало платье с крупным бантом на спинке и кружевом по краю подола. Мы старательно отметили все детали: где понадобится тонкое кружево для отделки, сколько нужно ткани на юбку, какие пуговицы лучше использовать для застежки.

К вечеру у нас получилось несколько эскизов с подробными списками материалов. Я сложила их аккуратной стопкой и вздохнула — теперь предстояло самое сложное: добиться поддержки герцога, убедив его, что я действую не из корыстных побуждений, а действительно хочу помочь Софи.

Когда он вошел в комнату, я все еще сидела за столом, в сотый раз перечитывая составленные списки. Обычно во время его вечерних визитов я никогда не заговаривала с ним первой. Поэтому, когда я обратилась к нему, на его лице мелькнуло едва заметное удивление.

— Ваша светлость, — я постаралась, чтобы голос звучал уверенно, хотя сердце предательски забилось чаще. — Мне нужна ваша помощь.

Он медленно приблизился и остановился у моего кресла. В комнате повисла тишина, нарушаемая только потрескиванием свечей. Когда он наклонился, чтобы взять листы, я уловила тонкий аромат его парфюма — древесные ноты с едва заметной горчинкой. Этот запах, такой мужской и притягательный, заставил меня затаить дыхание. По спине пробежали мурашки, и я невольно выпрямилась, стараясь не выдать своего волнения.

— Что это? — его голос прозвучал неожиданно близко, почти над самым ухом. Я почувствовала легкое движение воздуха, когда он перевернул первый лист.

— Эскизы платьев для кукол Софи, — я старательно следила за тем, чтобы мои пальцы не дрожали, когда указывала на детали рисунков. — К сожалению, у меня нет подходящих материалов…

— Вот как, — в его голосе мелькнули насмешливые нотки. Он взял следующий лист, внимательно изучая. — Вы основательно подготовились. Каждая деталь продумана, все рассчитано… — его взгляд скользил по строчкам. — Неужели так уверены в своем плане?

Я устало вздохнула, чувствуя, как его недоверие буквально давит на плечи.

— Нет никакого плана, милорд, — тихо произнесла я, глядя на свои сложенные на коленях руки. — Я просто хочу помочь вашей сестре почувствовать себя обычной девочкой, а не вечной пациенткой, в жизни которой есть только процедуры и лекарства. Вы же видели её глаза, когда она держала кукол… — я замолчала, подбирая слова. — Софи нужно что-то большее, чем просто забота о здоровье. Что-то, что заставит её улыбаться.

Он молчал, и я физически ощущала его присутствие за спиной: исходящее от него тепло, размеренное дыхание, легкий шорох одежды. От напряжения у меня начала кружиться голова.

— Завтра вам в любом случае не удастся повидаться с Софи, — наконец произнес он, и я почувствовала, как сердце тяжело опустилось. Конечно, он не поверил в искренность моих намерений. Глупо было надеяться…

— Утром мы уезжаем.

— Куда? — я вскинула на него удивленный взгляд.

— В столицу, — пояснил он, опуская листы на стол. — Король устраивает прием, на котором мы обязаны присутствовать.

— О, — только и смогла произнести я, пытаясь осмыслить эту новость.

— Впрочем, — он сделал паузу, и я затаила дыхание, — это отличная возможность приобрести все необходимое для шитья. В столичных магазинах, несомненно, самый богатый выбор тканей и галантереи.

Я не могла поверить своим ушам. Неужели он действительно одобрил мою затею?

Меня разбудил тихий стук в дверь. Я подняла голову и с удивлением взглянула на скользнувшую в комнату горничную, обычно она не приходила так рано — за окном едва занимался рассвет, комната тонула в сумерках.

— Миледи, пора вставать, — проговорила Грейс, зажигая свечи в нескольких канделябрах. — Его светлость распорядился подготовить вас к отъезду. Карета будет подана через два часа.

Я сонно потерла глаза, выбираясь из-под одеяла. Грейс накинула мне на плечи халат и усадила за туалетный столик.

— Я принесу завтрак, миледи, а потом подготовлю ванну, — сказала она, поправляя подушки в кресле.

Через несколько минут Грейс вернулась с подносом. Аромат свежей выпечки и горячего шоколада наполнил комнату. На серебряном блюде лежали ломтики поджаренного хлеба, яйца, приготовленные каким-то незнакомым мне способом, и тонкие полоски копченого мяса. Рядом стояла маленькая вазочка с джемом.

— Его светлость сказал, что путь предстоит долгий. — пояснила Грейс, поймав мой недоуменный взгляд. — Вам необходимо плотно поесть.

Я кивнула, стараясь не выдавать замешательства. Герцог, который до сих пор проявлял ко мне лишь холодное безразличие, вдруг озаботился моим завтраком? Это было так неожиданно, что я не знала, как реагировать. Возможно, он просто не хотел задерживаться в пути, если я проголодаюсь. Или… нет, вряд ли его забота имела под собой что-то большее.

Когда с завтраком было покончено, Грейс проводила меня в смежную комнату, где уже была приготовлена ванна с горячей водой. Несмотря на ранний час, девушка двигалась быстро и уверенно, помогая мне вымыть волосы и растирая спину мягкой мочалкой.

После ванны горничная усадила меня перед зеркалом и, тщательно высушив волосы полотенцем, принялась укладывать их в прическу. Её ловкие пальцы быстро заплетали пряди, закрепляя их заколками.

— В дорогу лучше сделать простую прическу, — пояснила она, собирая мои волосы в аккуратный пучок на затылке. — Так будет удобнее в карете.

Закончив с прической, Грейс вышла из комнаты и вернулась с несколькими коробками в руках. Она аккуратно разложила их на кровати и начала доставать содержимое.

— Его светлость распорядился подготовить для вас дорожный костюм, — сказала она, разворачивая шуршащую бумагу.

Я с любопытством наблюдала, как из коробок появлялись элементы наряда: изысканное платье глубокого серого цвета с узкой талией и слегка расклешенной юбкой, накидка в тон с серебряной застежкой, шляпка с небольшими полями и удобные кожаные ботинки с высокой шнуровкой.

Наряд был не просто дорогим символом статуса — он был элегантным и практичным одновременно, сшитым из мягкой ткани сдержанного оттенка, как и полагалось для путешествий. Укороченный подол позволял без труда садиться в экипаж и не собирал дорожную пыль.

Грейс помогла мне одеться. Платье сидело идеально, словно было сшито по моим меркам. Ботинки тоже оказались впору, хотя и немного жали в подъеме.

— Вы выглядите великолепно, миледи, — сказала Грейс, закрепляя последнюю шпильку в моей шляпке.

Я взглянула в зеркало и едва узнала себя. Строгий дорожный костюм придавал мне утонченность и уверенность, которых я раньше не ощущала. На мгновение мне показалось, что из зеркала на меня смотрит настоящая герцогиня.

В этот момент раздался стук в дверь. Дождавшись приглашения, герцог решительно вошел в комнату. Он был одет в темно-зеленый дорожный костюм, подчеркивающий его широкие плечи и стройную фигуру. Высокие сапоги для верховой езды были начищены до блеска. В утреннем свете его серые глаза казались светлее обычного, а длинные ресницы отбрасывали тени на безупречно выбритые щеки. Было что-то завораживающее в его внешности: строгой и аристократичной одновременно.

— Вы готовы? — спросил он, окидывая меня внимательным взглядом.

На мгновение мне показалось, что в его глазах мелькнуло что-то — удивление? одобрение? — но оно тут же исчезло, сменившись привычным бесстрастным выражением.

— Да, милорд, — ответила я, стараясь не выдавать волнения, вызванного его появлением.

— Тогда идемте, — он протянул мне руку. — Карета уже ждет.

Я осторожно вложила свои пальцы в его ладонь, чувствуя тепло сквозь тонкую ткань перчаток. Мы вышли в коридор, и я с удивлением отметила, что герцог не отпустил мою руку, положив ее на сгиб своего локтя.

Спускаясь по лестнице, я вдруг вспомнила о Софи.

— Жаль, что я не смогла попрощаться с вашей сестрой, — произнесла я, нарушая молчание.

Герцог бросил на меня быстрый взгляд.

— Мы не будем отсутствовать долго, — ответил он. — К тому же, Софи еще спит. Доктор прописал ей успокоительное на ночь.

В его голосе мне послышалась горечь, и я невольно сжала его локоть в знак поддержки. Он ничего не сказал, но и руку мою не отстранил.

В холле нас ждала экономка миссис Уилсон, державшая в руках небольшую корзинку.

— Я собрала немного еды в дорогу, милорд, — сказала она, протягивая корзинку герцогу. — Там фрукты, пирожки и бутыль с имбирным элем.

— Благодарю, миссис Уилсон, — кивнул герцог, передавая корзинку лакею, ожидавшему у дверей.

Мы вышли на крыльцо. Утренний воздух был свеж и прохладен, легкий туман стелился над садом. У подножия лестницы ждала строгая с виду карета, ничем не выдававшая высокого положения своего хозяина, запряженная четверкой гнедых лошадей. Кучер и грум стояли наготове, а лакеи заканчивали привязывать наш багаж.

Герцог подвел меня к карете и помог взобраться на подножку, поддерживая за локоть. Его прикосновение было легким, но уверенным, и я почувствовала, как вверх по руке побежали мурашки.

На контрасте с простым внешним видом, внутренняя часть кареты поражала роскошью. Она была отделана мягкой светлой кожей. Обивка сидений из темно-синего бархата выглядела дорого и одновременно уютно. По обеим сторонам располагались большие окна со шторами из плотного шелка, которые можно было задернуть, если пассажиры решат вздремнуть в пути. В углублениях дверей я заметила небольшие серебряные подсвечники для вечерних поездок. К моему удивлению, сиденья располагались только с одной стороны — по ходу движения. Они были достаточно широкими и удобными, с мягкими подушками и изогнутыми подлокотниками. Я устроилась у окна, расправляя юбку.

Через мгновение герцог забрался в карету и опустился рядом со мной. Места было достаточно для двоих, но его внушительная фигура, казалось, занимала все свободное пространство. Наши плечи оказались в опасной близости друг от друга, и я вдруг осознала, что всю дорогу нам предстоит провести бок о бок.

Карета тронулась, и от резкого толчка я качнулась в сторону, невольно наваливаясь на герцога. Его рука мгновенно оказалась на моей талии, удерживая от падения. Я почувствовала, как краска заливает щеки, и поспешно отвернулась к окну, делая вид, что любуюсь видом проплывающего за окнами утреннего сада. Сердце билось так громко, что, казалось, герцог непременно должен был его услышать.

Карета мерно покачивалась на дорожных ухабах. Я сидела, выпрямив спину и крепко сжимая подлокотник, чтобы не потерять равновесие при очередном толчке. Близость герцога смущала меня — его плечо почти касалось моего, и я чувствовала легкий аромат его одеколона. Чтобы скрыть неловкость, я старательно смотрела в окно, делая вид, что полностью поглощена проплывающими мимо пейзажами.

Герцог молчал, погруженный в свои мысли. Иногда я ловила на себе его взгляд, но он тут же отворачивался, словно был недоволен, что я заметила его внимание. Между нами повисло напряженное молчание, нарушаемое лишь скрипом колес и цоканьем копыт.

Постепенно мое внимание действительно переключилось на виды за окном. Мы покинули окрестности поместья и теперь ехали через живописную долину. Золотистые поля пшеницы колыхались под легким ветром, создавая впечатление бескрайнего моря. Кое-где виднелись аккуратные фермерские домики с черепичными крышами.

— Вам нравится? — неожиданно спросил герцог, заметив мой искренний интерес.

Я вздрогнула от неожиданности.

— Да, здесь очень красиво, — ответила я, слегка смутившись.

— Это земли Хартфорда, — пояснил он, кивнув на раскинувшиеся вокруг поля. — Они принадлежат моей семье уже пять поколений.

Я с новым интересом посмотрела в окно. Теперь пейзаж приобрел для меня особое значение — это была не просто красивая картинка, а часть истории семьи, к которой я теперь принадлежала, пусть и формально.

Потом мы проехали через небольшую деревушку с аккуратными домиками, выстроившимися вдоль единственной улицы. Жители останавливались и кланялись, узнавая герцогский экипаж.

— Гринфилд, — произнес герцог. — Здесь живут в основном фермеры и ремесленники. Каждую осень они устраивают ярмарку урожая.

— Вы бываете на этих ярмарках? — спросила я, не в силах представить надменного герцога среди простых крестьян.

Уголок его губ чуть дрогнул.

— В детстве мы с братом никогда не пропускали их. Мать считала, что нам полезно знать, как живут люди на наших землях.

Я знала о существовании старшего брата герцога из документов, которые читала в доме Розали. Знала и о его гибели вместе с отцом герцога. Но сейчас, услышав упоминание о нем из уст самого Родерика, я почувствовала странное волнение. Словно приоткрылась дверь в его прошлое.

Мы снова замолчали, но теперь тишина казалась не такой напряженной. Карета выехала на холм, и перед нами открылся вид на реку, извивающуюся серебристой лентой среди зеленых лугов.

— Мы можем остановиться здесь ненадолго, — неожиданно произнес герцог. — Думаю, самое время перекусить.

Я кивнула, радуясь возможности размять ноги. Несмотря на удобство сидений, несколько часов в карете утомили меня.

Карета остановилась на небольшой поляне у реки. Герцог первым вышел из экипажа и протянул мне руку, помогая спуститься. Его пальцы были теплыми и крепкими, и я невольно задержала дыхание от этого прикосновения.

— Осторожно, здесь неровно, — предупредил он, поддерживая меня за локоть, пока я балансировала на подножке.

Оказавшись на земле, я с наслаждением вдохнула свежий воздух. После нескольких часов в карете хотелось расправить плечи. Я медленно пошла к берегу, любуясь открывшимся видом. Река блестела на солнце, словно усыпанная бриллиантами. Вдоль берега росли ивы, чьи длинные ветви почти касались воды. Где-то вдалеке пели птицы.

Услышав голоса, я обернулась и увидела, что герцог разговаривает с кучером. Он что-то сказал, и карета тронулась, удаляясь по дороге. На мгновение в голове промелькнула тревожная мысль — мы одни, вдали от людей, у реки… Идеальное место для несчастного случая. Никто бы не удивился, если бы герцогиня, случайно поскользнулась и упала в воду…

Я тут же отбросила эту мысль, увидев, как герцог направляется ко мне с плетеной корзинкой в руках. Его лицо было спокойным, даже расслабленным — выражение, которое мне редко приходилось видеть.

— Надеюсь, вы не против немного прогуляться чуть позже, — сказал он, подходя ближе. — Город здесь недалеко, в получасе ходьбы.

— С удовольствием, — ответила я искренне. — После стольких часов в карете прогулка — это именно то, что нужно.

Он кивнул и огляделся, словно выбирая место.

— Давайте расположимся здесь, — наконец решил он, указывая на небольшую поляну под раскидистым деревом.

Я расстелила на траве плед, который нашла в корзинке, а герцог начал доставать еду. Миссис Уилсон постаралась на славу — в корзине обнаружились пирожки с мясом, холодная курица, сыр, фрукты и бутылка яблочного сидра.

— Позвольте, — герцог взял бутылку и ловко откупорил ее. Наполнив два стакана, он протянул один мне.

Я потянулась за пирожком и случайно коснулась его пальцев. По руке пробежала волна тепла, и я поспешно отвела взгляд, надеясь, что он не заметил моего смущения.

Некоторое время мы ели молча. Пирожки оказались восхитительными — с хрустящей корочкой и сочной начинкой. Я невольно облизнула пальцы, забыв о манерах, и поймала на себе взгляд герцога, но он тут же отвернулся.

— Здесь очень красиво, — сказала я, нарушая молчание.

— Да, — согласился он, оглядывая реку. — Я люблю это место. Мы всегда останавливались здесь, когда ездили в столицу всей семьей.

Его взгляд стал задумчивым, словно он видел не реку и деревья, а что-то из прошлого.

— Однажды мы с братом подрались прямо на этом месте, — неожиданно произнес он с легкой улыбкой. — Из-за пирожного.

— Пирожного? — я не смогла скрыть удивления.

— Да, — он усмехнулся. — Мне было двенадцать, и я был ужасным сладкоежкой. Пухлым мальчишкой со вспыльчивым характером. Филиппсъел последнее пирожное с кремом, которое я считал своим, и я набросился на него с кулаками.

Я невольно окинула взглядом его стройную фигуру. Герцог заметил это и приподнял бровь.

— Не могу в это поверить, — призналась я.

— Во что именно? — спросил он с легкой насмешкой.

Я почувствовала, как краска заливает щеки. Мысль о том, что я разглядывала его тело, смутила меня.

— Что вы могли вспылить из-за пирожного, — поспешно ответила я. — Вы всегда такой… сдержанный.

Он отвел взгляд, глядя на реку.

— Я не всегда был главой семьи, — задумчиво произнес он. — Когда-то меня вполне устраивала роль второго сына. Она давала много свободы. — Он помолчал, а потом добавил: — Но судьба сложилась иначе, чем я рассчитывал. Пришлось многому научиться.

В его голосе прозвучала горечь, и мне захотелось сказать что-то ободряющее, но я не находила подходящих слов.

— А чем закончилась история с пирожным? — спросила я, желая вернуть более легкую ноту в разговор.

Он слегка улыбнулся.

— Отец окунул нас обоих в реку, чтобы мы остыли. Прямо в одежде. Сказал, что настоящие джентльмены не дерутся из-за сладостей.

Я не смогла сдержать смех, представив эту картину.

— Вы смеетесь надо мной? — спросил он, но в его голосе не было недовольства, скорее, легкое удивление.

— Нет, — покачала я головой. — Просто представила, как ваш отец тащит двух мальчишек к реке. Должно быть, это было забавное зрелище.

— Для нас — не очень, — ответил он, но тоже улыбнулся. — Зато мы больше никогда не ссорились из-за еды.

Я заметила, что его лицо смягчилось, когда он говорил об отце. Кажется, мне еще не доводилось видеть герцога таким по-настоящему расслабленным.

Мы провели на поляне около часа, после герцог аккуратно собрал остатки еды обратно в корзинку, а я сложила плед. Этот неожиданный пикник подарил мне больше, чем просто отдых — я впервые увидела настоящего Родерика, скрывающегося за маской холодного герцога.

— Нам туда, — он указал на утоптанную тропинку, вьющуюся вдоль берега реки. — Миддлтон примерно в двух милях отсюда.

Мы пошли рядом. Тропинка была достаточно широкой, чтобы идти вдвоем, но иногда сужалась, и тогда наши руки случайно соприкасались. Каждый раз я чувствовала, как по коже пробегают мурашки.

— Будьте аккуратны, — герцог взял меня за локоть, когда мы проходили особенно крутой участок тропы.

Его прикосновение было легким, но уверенным. Когда опасный участок остался позади, он не сразу отпустил мою руку, а я не спешила ее отнимать.

Впереди показались первые дома городка, и я почувствовала странное сожаление. Мне хотелось, чтобы эта прогулка длилась дольше.

Миддлтон оказался уютным городком с мощеными улицами и аккуратными двух- и трехэтажными домами. Когда мы вошли в город, солнце уже клонилось к закату, окрашивая черепичные крыши в теплые оранжевые тона.

— Город основан почти триста лет назад, — рассказывал герцог, пока мы шли по главной улице. — Изначально здесь была просто переправа через реку, но постепенно поселение разрослось.

Я с интересом разглядывала витрины магазинов и прохожих, которые почтительно кланялись, узнавая герцога. Некоторые бросали на меня любопытные взгляды — видимо, новость о женитьбе герцога Бельмонта дошла и до этих мест.

— Вон там, — герцог указал на красивое здание с колоннами, — городская ратуша. А рядом — библиотека, основанная еще моим дедом.

— Вы хорошо знаете город, — заметила я.

— В детстве мы часто были в разъездах, — ответил он. — Отец считал своим долгом лично узнавать о проблемах в собственных землях, а не полагаться только на отчеты управляющих. А нас с братом брал с собой, чтобы мы набирались опыта.

В его глазах промелькнула та же тень, что я видела раньше. Я понимала, что управление этими землями должно было достаться его старшему брату, а не ему.

Мы свернули на боковую улицу, и перед нами появилось трехэтажное здание из светлого камня с вывеской «Королевский олень».

— Лучшая гостиница в городе, — сказал герцог. — Мы остановимся здесь на ночь.

Внутри нас встретил хозяин — полный мужчина с аккуратно подстриженными усами. Увидев герцога, он расплылся в улыбке.

— Ваша светлость! Мы уже подготовили ваши комнаты, — воскликнул он, низко кланяясь. — Надеюсь, прогулка была приятной?

— Добрый день, мистер Томпсон, — кивнул герцог. — Да, погода сегодня благоприятствует прогулкам.

Герцог представил меня, и мистер Томпсон снова поклонился, на этот раз еще ниже.

— Миледи, для меня большая честь приветствовать вас в моей скромной гостинице, — произнес он. — Позвольте проводить вас в ваши комнаты.

Мы поднялись по широкой лестнице на второй этаж. Мистер Томпсон открыл дверь в просторную комнату с большим окном, выходящим на главную улицу.

— Для герцогини, — сказал он с поклоном.

Комната была обставлена со вкусом: большая кровать с балдахином, туалетный столик с зеркалом, комод и пара кресел у камина. На столе стояла ваза с свежими цветами.

— Ваша комната рядом, ваша светлость, — мистер Томпсон указал на соседнюю дверь.

Герцог кивнул и повернулся ко мне.

— Отдохните после дороги, — сказал он. — Я пришлю горничную, чтобы помочь вам с ванной. Встретимся за ужином в семь часов.

Я кивнула, внезапно почувствовав усталость от долгого дня.

— Благодарю вас, — ответила я.

Когда он ушел, я подошла к окну и посмотрела на улицу. Город готовился к вечеру: в домах зажигались огни, прохожих становилось меньше. Я стояла у окна, глядя на затихающий городок, и мысленно возвращалась к событиям прошедшего дня. Они казались чем-то нереальным, словно сценой из чужой жизни, и в то же время оставляли в душе приятное тепло. Впервые с момента первой встречи с герцогом я чувствовала себя рядом с ним легко и свободно.

Стук в дверь прервал мои размышления. Вошла молодая горничная с полотенцами в руках.

— Миледи, я пришла помочь вам с ванной, — сказала она с реверансом.

Следующий час я провела, наслаждаясь горячей ванной и смывая с себя дорожную пыль. Горничная помогла мне вымыть волосы и подготовить платье для ужина. К моему удивлению, среди нашего багажа обнаружился целый гардероб нарядов для различных случаев. Очевидно, герцог позаботился о том, чтобы я была подобающе одета в любой ситуации. Я выбрала элегантное вечернее платье, более подходящее для ужина в гостинице, чем мой дорожный костюм.

Когда часы пробили семь, я спустилась в обеденный зал. Герцог уже ждал меня, стоя у камина. Он переоделся в темный костюм, который подчеркивал его статную фигуру. Увидев меня, он слегка поклонился.

— Вы выглядите отдохнувшей, — сказал он, подходя ближе.

— Горячая ванна творит чудеса, — ответила я с легкой улыбкой.

Он предложил мне руку, и я положила пальцы на сгиб его локтя. Мы прошли к столу, накрытому белоснежной скатертью. Мистер Томпсон лично проследил, чтобы все было идеально.

— Ваша светлость, миледи, — сказал он с поклоном, — сегодня наш повар приготовил для вас особенный ужин. Надеюсь, он придется вам по вкусу.

Герцог помог мне сесть, а затем занял место напротив. Официант налил в бокалы янтарный напиток, и герцог поднял свой.

— За приятный вечер, — произнес он, глядя мне в глаза.

Я подняла свой бокал, встречаясь с ним взглядом. В его серых глазах мелькнуло что-то такое, от чего мое сердце пропустило удар. Тепло разлилось по телу, а пальцы, держащие хрупкую стеклянную ножку, едва заметно дрогнули. Я чувствовала, как что-то неуловимо меняется между нами — словно лед начал таять, открывая новое и неизведанное. Это пугало и одновременно притягивало, как огонь в холодную ночь.

Ужин был превосходным: суп из лесных грибов, жареная форель с овощами, и на десерт — яблочный пирог с корицей. Мы говорили о городе, о его истории, о местных традициях. Рассказ герцога был интересный, и я слушала с искренним вниманием.

— Завтра мы продолжим путь рано утром, — сказал он, когда с десертом было покончено. — До столицы еще день пути.

— Я буду готова, — ответила я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, словно хотел что-то сказать, но передумал.

— Тогда позвольте пожелать вам хорошего отдыха, — наконец произнес он, вставая из-за стола.

Он проводил меня до дверей комнаты и слегка поклонился.

— Спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи, — ответила я, чувствуя странное разочарование от того, что день закончился.

Когда дверь за мной закрылась, я прислонилась к ней спиной и прикрыла глаза. Сердце билось слишком быстро, а в голове роились противоречивые мысли. Сегодняшний день изменил что-то между нами, и я не была уверена, радоваться этому или бояться.

Я медленно подошла к окну. В темном стекле отражалось мое лицо, но перед внутренним взором вдруг возник образ Родерика. Когда это началось? Когда я стала так отчетливо замечать каждую черточку на его лице, каждое изменение в выражении глаз?

Я перебирала в памяти моменты прошедшего дня. Вот он протягивает мне руку, помогая выйти из кареты. Вот легкая улыбка трогает его губы, когда он рассказывает о детской проказе — уголки рта чуть приподнимаются, а в глазах появляются искорки. А потом — задумчивый взгляд, устремленный вдаль, когда он говорил об отце. Морщинка между бровями, появляющаяся, когда он о чем-то беспокоится. Жест, которым он поправляет волосы, когда смущен. Низкий голос, звучащий мягче, когда он произносит мое имя.

Все эти детали, раньше ускользавшие от моего внимания, теперь словно высечены в памяти. Я помнила каждое слово, каждый взгляд, каждое случайное прикосновение.

Я резко мотнула головой. Нет, это опасный путь. Нельзя позволять себе никаких чувств. Нельзя привязываться к нему, нельзя доверять. Что я вообще о нем знаю? Несколько историй из детства не делают его другим человеком. Он все тот же герцог Бельмонт, который держал меня взаперти и поклялся превратить мою жизнь в ад.

Возможно, мне только кажется, что он стал лучше ко мне относиться. Возможно, он просто решил придать нашей жизни подобие нормальности на время этой поездки. Ему нужно представить меня ко двору, и будет странно, если мы будем держаться как чужие люди. Но его планы относительно меня от этого никак не поменяются.

Я прижала прохладные пальцы к горящим щекам. И все же… все же что-то изменилось. Я видела это в его глазах, когда он смотрел на меня за ужином. Слышала в его голосе. Чувствовала в его прикосновениях.

Отойдя от окна, я медленно начала расстегивать платье. Что бы ни происходило между нами, я должна оставаться настороже. Не могу позволить себе забыть, что я здесь чужая, что весь этот мир — не мой. И что герцог Бельмонт, каким бы человечным он ни казался сегодня, все еще остается загадкой для меня.

Но засыпая, я все равно вспоминала его улыбку и тепло его руки. Где-то глубоко внутри теплилась предательская надежда, что, может быть, не все так безнадежно, как кажется.

Мы въехали в столицу ранним вечером. Я сидела ровно, стараясь не выдать своего волнения, хотя сердце билось чаще обычного. Розали наверняка бывала здесь не раз, и проявлять чрезмерное изумление было бы подозрительно.

— Давно вы были в столице в последний раз? — спросил герцог, наблюдая за моей реакцией.

— Довольно давно, — ответила я уклончиво, стараясь не вдаваться в подробности, которых не знала.

— Многое изменилось за последние годы, — сказал он, глядя в окно кареты. — Особенно после того, как король решил перестроить центральную часть города.

— Вот как? — спросила я с интересом.

— Да, по проекту принца Альберта. Второй сын короля оказался не только ученым, но и талантливым градостроителем. Это его идея: широкие улицы с газовым освещением, общественные парки и новая система водоснабжения.

— Звучит впечатляюще, — заметила я, внимательно разглядывая проплывающие мимо дома и деревья.

— Говорят, у принца есть еще более смелые идеи, — продолжил герцог, — но многие при дворе считают их слишком радикальными.

— Какие, например? — спросила я, не в силах скрыть любопытство.

— Он предлагает открыть университет, где могли бы учиться не только мужчины, но и женщины, — Родерик произнес это таким тоном, словно сама мысль казалась ему абсурдной. — И еще какие-то проекты по использованию электричества вместо газа. Представляете?

Я кивнула, стараясь выглядеть удивленной, хотя внутри меня разгоралось настоящее восхищение. Младший сын короля явно опережал свое время. Теперь мне даже захотелось с ним познакомиться.

Вскоре карета остановилась перед трехэтажным особняком из серого камня. Герцог помог мне выйти.

Нас встретил пожилой дворецкий Паркер. После краткого знакомства герцог объяснил, что дом большую часть времени стоит пустым, и сейчас открыто только одно крыло.

— Я распорядился, чтобы нам подали ужин в малой столовой, когда вы будете готовы, — сказал герцог, когда экономка миссис Хилл собралась проводить меня в мои комнаты. — Буду ждать вас там через полтора часа.

Мои покои оказались просторными и элегантными, хотя чувствовалось, что ими давно не пользовались.

После освежающей ванны я надела простое платье цвета морской волны и спустилась вниз. Герцог ждал меня в небольшой уютной комнате, где был накрыт стол на двоих. Когда я вошла, он поднялся мне навстречу.

— Этот цвет вам необыкновенно идет, — сказал он, задержав на мне взгляд дольше обычного. — Ваши глаза кажутся глубокими, как море.

Я почувствовала, как щеки заливает румянец. Я не привыкла слышать от него комплименты, и совершенно не была к этому готова.

— Благодарю вас, — пробормотала я, опуская глаза.

Он отодвинул для меня стул, и я заметила легкую улыбку, тронувшую его губы, словно мое смущение доставило ему удовольствие.

Ужин был подан незамедлительно: нежный крем-суп из спаржи, запеченная телятина с розмарином и гарниром из молодого картофеля, а на десерт — воздушный шоколадный мусс с ягодами. Мы ели в молчании, пока я наконец не решилась задать вопрос, который беспокоил меня весь день.

— Мне нужно знать что-то особенное о предстоящем бале? — спросила я, отпивая глоток из бокала. — Не хотела бы поставить вас в неловкое положение своим незнанием.

Герцог внимательно посмотрел на меня.

— Королевский летний бал — одно из важнейших событий сезона, — начал он. — Там будет весь двор и знатнейшие семьи королевства. — Он помолчал, словно подбирая слова. — Наш брак вызвал… определенные разговоры. Многие будут наблюдать за нами с особым вниманием.

Я почувствовала, как внутри все сжалось. Конечно, брак герцога с девушкой сомнительной репутации должен был стать предметом сплетен.

— Я понимаю, — тихо сказала я.

— Но вам не о чем беспокоиться, — неожиданно добавил он. — Просто будьте собой… такой, какой я узнал вас за эти недели. Этого достаточно.

Его слова поразили меня. Неужели он действительно начал видеть во мне нечто такое, чего не было в настоящей Розали?

— Я попросил Леди Хелену посетить нас завтра днем, — продолжил он. — Она любезно согласилась пройтись с вами по магазинам и купить все необходимое для тех кукол, которых показывала вам Софи. — Он помолчал секунду. — И, разумеется, вы можете приобрести все, что вам самой может понадобиться — перчатки, ленты, шляпки… что бы то ни было. Не стесняйтесь в выборе.

Я не смогла скрыть удивления. Он одобрил мою идею совместного времяпрепровождения с Софи и даже обсуждал это с леди Рочестер?

— Это очень любезно с вашей стороны, — произнесла я, чувствуя, как теплеет на сердце. — Мне не нужны шляпки и перчатки, но, предлагая не ограничивать себя в выборе материалов для шитья, вы серьезно рискуете своим финансовым благополучием. Я тот еще хомяк, когда дело касается тканей и тесьмы.

Герцог изумленно приподнял брови.

— Хомяк? — переспросил он с недоумением.

Я мгновенно осознала свою оплошность и почувствовала, как кровь приливает к щекам. Из-за той легкости, которая неожиданно появилась в нашем общении я совсем потеряла бдительность и использовала словечко из своего мира.

— Я… это просто такое выражение, — пробормотала я, лихорадочно подбирая объяснение. — Так говорила моя няня о людях, которые любят собирать и хранить вещи… как хомяки запасают зерно за щеками.

К моему удивлению, герцог вдруг рассмеялся — искренне, открыто. Этот смех был настолько неожиданным и приятным, что я замерла, наслаждаясь им. Глубокий, бархатистым, он словно обволакивал меня, заставляя сердце биться чаще. Я поймала себя на мысли, что хотела бы слышать этот звук чаще — так редко Родерик позволял себе подобные проявления эмоций.

— Хомяк, — повторил он, качая головой. — Какое забавное сравнение. Что ж, думаю, мое состояние выдержит даже самого прожорливого хомяка с его аппетитом к тканям и тесьме.

Я улыбнулась в ответ, с облегчением выдохнув. Кажется, моя оплошность только развеселила его.

— Спасибо, Софи будет в восторге, — сказала я, возвращаясь к основной теме разговора.

Лицо герцога снова приняло серьезное выражение, но это была не та холодная маска, которую я привыкла видеть. В его глазах читалась задумчивость, даже нежность.

— Она очень привязалась к вам, — сказал он, и в его голосе я услышала нотки благодарности. — Никогда не думал, что так может случиться.

— Ну что вы, мы ведь едва познакомились, — возразила я, хотя сердце дрогнуло от его слов. Мысль о том, что маленькая Софи ждет наших встреч, наполняла меня радостью.

— Неважно, — покачал головой герцог. — Я давно не видел ее такой… живой. С тех пор как… — он замолчал, но я поняла, что он имел в виду смерть их матери.

Мы продолжили трапезу, обсуждая детали предстоящего бала и планы на завтрашний день. С каждой минутой я чувствовала, как напряжение между нами ослабевает, уступая место чему-то новому — взаимопониманию, которое еще недавно казалось невозможным.

Когда ужин подошел к концу, герцог предложил проводить меня до комнаты. Мы поднимались по широкой лестнице, и я украдкой наблюдала за его профилем, четко вырисовывающимся в свете настенных канделябров.

У дверей моих покоев мы остановились. Герцог повернулся ко мне, и на мгновение в его глазах промелькнуло что-то такое, чего я раньше не видела — какая-то внутренняя борьба, словно он решался на что-то.

— Спокойной ночи, — сказал он тихо.

А потом, к моему изумлению, он взял мою руку в свою. Его пальцы были теплыми. Не отрывая от меня взгляда, он медленно поднес мою руку к губам и легко коснулся кожи. Это не был формальный поцелуй руки, какой полагается по этикету — его губы задержались чуть дольше, чем следовало бы, а большой палец едва заметно погладил мое запястье.

— Спокойной ночи, — прошептала я, чувствуя, как перехватывает дыхание.

Он отпустил мою руку и, еще раз поклонившись, направился дальше по коридору. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за углом, а затем вошла в спальню, закрыв за собой дверь.

Внутри все дрожало, а кожа на руке, там, где ее коснулись его губы, словно горела. Я поднесла руку к лицу, почти ожидая увидеть на ней след от его поцелуя. Конечно, никакого следа не было, но ощущение его прикосновения не исчезало, словно отпечатавшись не на коже, а где-то глубже.

Утро выдалось солнечным и теплым. Я стояла у окна, наблюдая за экипажами и пешеходами на улице, когда услышала стук в дверь.

— Миледи, леди Хелена Рочестер прибыла, — сообщила миссис Хилл, заглянув в комнату.

Я поправила воротник своего светло-голубого платья и спустилась вниз. В холле меня ждала леди Хелена. Ее темные волосы, тронутые благородной проседью, были уложены в элегантную прическу, а темные глаза внимательно изучали меня, когда я спускалась по лестнице.

— Доброе утро, дорогая, — произнесла она с теплой улыбкой. — Вы выглядите очаровательно.

— Благодарю вас, леди Хелена, — ответила я, делая легкий реверанс. — Я так признательна, что вы согласились сопровождать меня сегодня.

— Ну что вы, это мне в радость, — она взяла меня под руку. — К тому же, Родерик так настойчиво просил меня показать вам лучшие магазины. Он, кажется, очень беспокоится, чтобы вы нашли всё необходимое.

Я почувствовала, как легкий румянец заливает щеки. Значит, герцог действительно обсуждал с леди Хеленой мои планы. Интересно, что еще он ей рассказал?

Мы вышли на улицу, где нас ждал элегантный экипаж с гербом Рочестеров.

— Я подумала, что мой экипаж будет привлекать меньше внимания, чем герцогский, — пояснила леди Хелена, когда лакей помог нам сесть. — Не хотелось бы, чтобы весь город обсуждал, куда и зачем направляется новоиспеченная герцогиня Бельмонт.

Я благодарно кивнула, оценив ее предусмотрительность. Экипаж тронулся, и мы поехали по широким улицам столицы.

— Родерик упоминал, что вы интересуетесь материалами для кукольных нарядов, — сказала леди Хелена, глядя на меня с легким любопытством. — Признаться, меня это удивило. Обычно молодые дамы вашего положения больше интересуются собственными нарядами, а не куклами.

В ее голосе не было осуждения, скорее искренний интерес. Я на мгновение задумалась, как лучше ответить.

— Я нахожу особое удовольствие в том, чтобы делать что-то своими руками, — ответила я честно. — Хотя, признаюсь, мои навыки шитья не настолько хороши, чтобы создавать взрослые наряды. Для кукольных платьев они вполне подходят. — Я немного смутилась от собственного признания. — К тому же, для совместного времяпрепровождения с Софи нужны спокойные занятия, чтобы она не утомлялась. Шитье кукольных нарядов позволит совместить приятное с полезным.

Леди Хелена внимательно посмотрела на меня, и в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Вы очень изменились, дорогая, — произнесла она тихо. — Когда Родерик сообщил о вашей свадьбе, я, признаться, была обеспокоена. Слухи о вас… — она замолчала, видимо, не желая быть бестактной.

— Я знаю, что обо мне говорили, — сказала я, опустив глаза. — Но людям свойственно меняться, не так ли?

— Безусловно, — кивнула она. — И я рада видеть эти перемены. Особенно то, как вы относитесь к Софи. Бедная девочка так нуждается в женской заботе после смерти матери.

Экипаж остановился у небольшого магазина с витриной, за которой были выставлены разнообразные ткани.

— Мы начнем отсюда, — сказала леди Хелена. — У мадам Дюбуа лучший выбор тканей в городе, а цены вполне разумные.

Лакей открыл дверцу, и мы вышли из экипажа. Колокольчик над дверью магазина мелодично звякнул, когда мы вошли внутрь. Нас встретила полная женщина средних лет с приветливым лицом.

— Леди Хелена! Какая радость видеть вас снова, — воскликнула она, делая реверанс. — Чем могу служить?

— Добрый день, Жозефина. Позвольте представить вам герцогиню Бельмонт, — сказала леди Хелена. — Мы ищем материалы для кукольных нарядов.

Мадам Дюбуа, явно впечатленная моим титулом, вновь присела в глубоком реверансе.

— Миледи, для меня большая честь, — сказала она. — Пожалуйста, следуйте за мной. У меня есть прекрасный выбор тканей, которые идеально подойдут для всех видов рукоделия.

Она провела нас в дальний угол магазина, где на полках были аккуратно разложены отрезы тканей всевозможных цветов и фактур.

— Вот, посмотрите, — мадам Дюбуа достала несколько образцов. — Этот тонкий батист идеален для кукольных платьев, а этот шелк прекрасно драпируется. А вот эта тесьма и кружево добавят изящества любому наряду.

Я с восхищением рассматривала ткани, представляя, какие чудесные наряды можно сшить для кукол Софи. Мои пальцы невольно потянулись к нежно-розовому шелку.

— Этот цвет будет прекрасно смотреться на кукле с золотистыми волосами, — заметила я.

— У вас отличный вкус, миледи, — одобрительно кивнула мадам Дюбуа. — Этот оттенок очень популярен в этом сезоне.

Следующий час мы провели, выбирая ткани, ленты, кружева и пуговицы. Я старалась быть экономной, но леди Хелена настаивала, чтобы я не ограничивала себя.

— Родерик специально подчеркнул, что вы должны взять все, что понравится, — сказала она, когда я колебалась, выбирая между двумя видами кружева. — Берите оба, дорогая.

Когда мы закончили с выбором, мадам Дюбуа аккуратно упаковала наши покупки.

— Куда прикажете доставить, миледи? — спросила она.

— В городской дом герцога Бельмонта, — ответила я. — И добавьте, пожалуйста, несколько катушек ниток разных цветов и набор игл.

Расплатившись, мы вышли из магазина и снова сели в экипаж.

— Теперь нам нужно найти что-нибудь для вас, — сказала леди Хелена. — Возможно, перчатки или украшение для бала?

— Я не уверена, что мне это нужно, — ответила я. — Родерик уже позаботился обо всем необходимом.

Леди Хелена внимательно посмотрела на меня.

— Знаете, — сказала она после паузы, — когда Родерик рассказал мне о вашей заботе о Софи, я была удивлена. Но теперь я вижу, что он не преувеличивал. Вы действительно искренне беспокоитесь о благополучии девочки, даже больше, чем о собственных нуждах. Это редкое качество в наши дни.

— Софи — чудесная девочка, — сказала я. — Она заслуживает немного радости в своей жизни.

— А вы? — спросила леди Хелена. — Разве вы не заслуживаете радости?

Я не знала, что ответить. Этот вопрос застал меня врасплох.

— Я… я счастлива, когда могу сделать что-то полезное, — наконец произнесла я.

Леди Хелена внимательно посмотрела на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли.

— Вы счастливы с Родериком? — спросила она неожиданно прямо. — Вы любите его?

Я почувствовала, как кровь приливает к щекам. Этот вопрос был еще более неожиданным, чем предыдущий. Что я могла ответить? Мне не хотелось лгать этой женщине, которая отнеслась ко мне с такой добротой. Но и рассказать правду о наших отношениях с герцогом я не могла.

— Мы… — я запнулась, подбирая слова, — мы еще привыкаем друг к другу. Наш брак был… несколько поспешным.

Я опустила глаза, боясь увидеть осуждение в ее взгляде. Но когда ее рука накрыла мою, я снова посмотрела на нее и увидела лишь понимание и что-то похожее на сочувствие.

— Это совершенно нормально, дорогая, — мягко сказала она. — Знаете, мы с лордом Рочестером тоже не сразу были влюблены друг в друга.

Я удивленно подняла брови.

— Правда?

Леди Хелена улыбнулась, и ее лицо вдруг стало моложе, словно она вспомнила что-то приятное.

— О да. Наш брак был устроен нашими семьями. Первые месяцы мы были как два чужих человека, живущих под одной крышей. Я даже подумывала сбежать обратно к родителям, — она тихо рассмеялась. — Но постепенно мы узнавали друг друга, находили общие интересы, учились уважать мнение друг друга. И в какой-то момент я поняла, что не представляю своей жизни без него.

Ее слова заставили меня задуматься. Могло ли нечто подобное произойти и с нами? Ведь герцог уже не казался мне таким холодным и отстраненным, как в первые дни нашего знакомства.

— Родерик — хороший человек, — продолжила леди Хелена. — Просто ему нужно время, чтобы открыться. Он многое пережил.

— Я знаю, — тихо сказала я. — Он рассказывал мне о своем брате и отце.

Леди Хелена выглядела удивленной.

— Он рассказал вам об этом? — она покачала головой. — Это… необычно. Родерик редко говорит о своей семье, особенно о брате.

Я почувствовала странное тепло внутри. Значит, то, что герцог поделился со мной своими воспоминаниями, было чем-то особенным?

— Дайте ему время, — мягко сказала леди Хелена, беря мою руку в свои. — И себе тоже. Настоящие чувства не возникают в одночасье. Но когда они приходят… — она улыбнулась, — они стоят ожидания.

Королевский дворец сиял тысячами огней. На подъезде к нему я невольно затаила дыхание. Величественное здание, украшенное флагами и гирляндами, казалось воплощением всего великолепия столицы.

— Впечатляет, не правда ли? — произнес Родерик.

Я кивнула, стараясь скрыть волнение. Розали наверняка приходилось бывать здесь раньше, и мне следовало вести себя соответственно. Но сердце предательски колотилось при мысли о том, что вскоре я окажусь среди сотен аристократов на королевском балу.

Наш экипаж остановился у парадного входа. Лакей открыл дверцу, и герцог помог мне выйти. Я нервно расправила складки своего платья.

— Не волнуйтесь, вы выглядите великолепно, — тихо сказал Родерик, предлагая мне руку.

Я благодарно кивнула и невольно залюбовалась им самим. В строгом вечернем костюме, с безупречно повязанным белоснежным галстуком и с волосами, аккуратно зачесанными назад, он выглядел еще более аристократичным и недоступным, чем обычно. Его серые глаза казались глубже в свете фонарей, а четко очерченные скулы подчеркивали благородство черт. Я вдруг осознала, что многие дамы сегодня будут бросать на него восхищенные взгляды. И по какой-то причине эта мысль вызвала во мне укол ревности.

Мы поднялись по широкой мраморной лестнице и вошли в просторный холл, где уже собирались гости. Повсюду сновали слуги в ливреях, разнося напитки. Дамы в роскошных платьях с перьями в высоких прическах и джентльмены в строгих вечерних костюмах или военных мундирах создавали пеструю, живую картину.

Церемониймейстер громко объявил наши имена, и я почувствовала, как десятки взглядов обратились к нам. Родерик, казалось, не замечал этого внимания. Он уверенно вел меня через толпу, изредка кивая знакомым.

— Герцог Бельмонт! Какая приятная неожиданность!

К нам подошла пожилая дама с властным лицом и пронзительными глазами.

— Леди Маркорт, — Родерик слегка поклонился. — Позвольте представить вам мою жену.

— Наслышана, наслышана, — произнесла она, окидывая меня оценивающим взглядом. — Весь город только и говорит о вашей… неожиданной свадьбе.

Я сделала реверанс, чувствуя, как напрягся Родерик рядом со мной.

— Для меня честь познакомиться с вами, леди Маркорт, — произнесла я с вежливой улыбкой.

— Хм, — только и сказала дама, прежде чем отойти, уступив место другим желающим поприветствовать нас.

Следующий час прошел в бесконечных представлениях и светских беседах. Я старалась запоминать имена и лица, но их было слишком много. Родерик держался рядом, изредка поясняя шепотом, кто есть кто среди гостей.

Внезапно я заметила знакомые лица. В нескольких шагах от нас стояли мать Розали, ее брат Джеймс и младшая сестра Маргарет. Они еще не заметили нас, но встреча была неизбежна.

— Родерик, — тихо произнесла я, — мои родные здесь.

Он проследил за моим взглядом и слегка нахмурился.

— Я знаю. Я видел их имена в списке приглашенных, — сказал он. — Давайте подойдем поздороваться.

Я кивнула, хотя внутри все сжалось от волнения. Мне не очень хотелось встречаться с семьей Розали, учитывая обстоятельства. Судя по тому, что вся забота о дочери ограничилась одним единственным письмом, они не слишком беспокоились о ее судьбе и были даже рады избавиться от неудобной родственницы. Джеймс практически продал сестру, лишь бы не тратиться на ее наряды и не краснеть за ее поведение.

В этот момент брат повернулся и увидел нас. Затем он наклонился к матери и что-то сказал ей. Она обернулась, и ее взгляд встретился с моим.

— Герцог Бельмонт, — произнесла баронесса с легким кивком. — Какая… неожиданная встреча.

— Баронесса, — Родерик холодно поклонился. — Лорд Уилмор, леди Маргарет.

— Сестра, — Джеймс обратился ко мне с некоторым удивлением. — Ты… хорошо выглядишь.

Я сделала реверанс, стараясь сохранять спокойствие.

— Рада видеть вас всех в добром здравии, — сказала я.

— Действительно, — подхватила Маргарет, разглядывая меня с любопытством, граничащим с бестактностью. — Ты выглядишь совсем не так, как раньше. Замужество тебя изменило.

— К лучшему, смею надеяться, — ответила я с легкой улыбкой.

— Мы получили ваше письмо, милорд, — сказала баронесса, обращаясь к Родерику. — Признаться, были удивлены вашим отказом принять нас.

Я бросила быстрый взгляд на Родерика. Значит, все же отправил им письмо.

— Мы были очень заняты, — ответил герцог спокойно.

— Конечно, — холодно улыбнулась баронесса. — Мы понимаем, что у новобрачных много… забот.

В этот момент раздались звуки фанфар, и церемониймейстер объявил о прибытии королевской семьи. Все разговоры стихли, и гости повернулись к главному входу в бальный зал.

Первым вошел король — пожилой мужчина с седыми бакенбардами и величественной осанкой. За ним следовала королева — миниатюрная женщина с добрым лицом. Далее шел принц — наследник престола, Фредерик, высокий и статный, с военной выправкой.

Я внимательно осмотрела процессию, ища глазами младшего принца Альберта, о котором ранее рассказывал Родерик. Его прогрессивные идеи и проекты по улучшению города заинтриговали меня, но среди входящих членов королевской семьи его не было.

— А где принц Альберт? — тихо спросила я у Родерика.

— Младший принц практически не участвует в официальных церемониях и балах, — ответил он, слегка наклонившись ко мне. — Он предпочитает более тихие развлечения — научные дискуссии, музыкальные вечера. Говорят, он может появиться позже, когда закончится официальная часть, но это не гарантировано. Многие считают его эксцентричным, но король позволяет младшему сыну такие вольности, поскольку Фредерик безупречно выполняет все обязанности наследника.

Я вспомнила наш разговор у реки, когда Родерик говорил, что вторым сыновьям дозволяется чуть больше свободы, чем наследникам. Сам Родерик, став главой семьи после смерти старшего брата, был лишен той свободы, которой, вероятно, мог бы наслаждаться, останься он вторым сыном. Интересно, думал ли он об этом сейчас, глядя на королевскую семью? Я украдкой взглянула на его лицо, пытаясь уловить изменение настроения. Но, как обычно, его чувства были надежно спрятаны за маской идеального спокойствия.

После официальных приветствий и речей начались танцы. Родерик извинился и отошел поговорить с какими-то джентльменами, а я осталась с семьей Розали.

— Расскажи, как тебе живется в поместье Бельмонтов? — спросила Маргарет с плохо скрываемой насмешкой. — Говорят, оно огромное.

— Да, поместье впечатляет, — ответила я. — Особенно сады.

— Сады? — хмыкнув, переспросила Маргарет. — С каких пор тебя интересуют сады? Ты всегда говорила, что ненавидишь природу и предпочитаешь городскую жизнь.

Я мысленно выругалась. Очередная деталь о Розали, которой я не знала.

— Люди меняются, — сказала я. — Особенно после замужества.

— Да, ты определенно изменилась, — пробормотал Джеймс, внимательно наблюдая за мной. — Почти не узнать.

К счастью, в этот момент к нам подошла леди Хелена с несколькими дамами.

— Герцогиня! — воскликнула она с теплотой, которая явно удивила мою семью. — Я так рада снова вас видеть. Я как раз рассказывала леди Парсонс о вашем интересе к образованию. Она, как и я, состоит в комитете по благотворительности.

Я с благодарностью улыбнулась леди Хелене, радуясь возможности сменить тему. Краем глаза я заметила, как Маргарет и мать обменялись недоуменными взглядами. Очевидно, их поражало, что я так легко общаюсь с одной из самых уважаемых дам высшего общества.

— Леди Хелена, какая приятная встреча, — произнесла я. — Леди Парсонс, рада с вами познакомиться.

— Дорогая, — продолжила леди Хелена, — я также хотела представить вас леди Бервик. — Она указала на элегантную женщину чуть за тридцать с умными глазами и тонкой улыбкой. — Я рассказала ей о вашей любви к литературе, и она очень заинтересовалась.

— Леди Бервик? — я не смогла скрыть своего удивления и восхищения. — Та самая леди Бервик, чьи… — я вовремя остановилась, вспомнив, что ее авторство романов, публикуемых под мужским псевдонимом, считалось тайной в обществе.

Леди Бервик улыбнулась еще шире.

— Леди Хелена упомянула, что вы необычайно разумны, — сказала она тихо. — Я буду рада побеседовать с вами о литературе… и, возможно, о некоторых моих скромных трудах.

— Это большая честь для меня, — искренне ответила я.

Джеймс откашлялся, явно сбитый с толку происходящим.

— Розали всегда интересовалась… чтением, — произнес он нерешительно, словно сам не верил своим словам.

— О да, — подхватила леди Хелена с энтузиазмом. — Герцогиня обладает удивительно острым умом и широким кругозором. Мы имели чудесную беседу о современной литературе во время ее последнего визита в наш дом.

Маргарет выглядела так, будто вот-вот потеряет сознание от изумления. Я едва сдержала улыбку, вспомнив, что настоящая Розали, по всей видимости, не проявляла особого интереса к книгам, предпочитая более легкомысленные развлечения.

— Да, я считаю образование крайне важным, — сказала я.

— Особенно для девочек, — добавила леди Парсонс, полная дама средних лет с добрыми глазами. — Мы как раз обсуждали новый институт для благородных девиц, который планируется открыть в следующем году.

— Это прекрасная инициатива, — согласилась я. — Хотя, на мой взгляд, стоило бы подумать и об образовании для детей из низших сословий.

Маргарет фыркнула.

— Зачем учить детей бедняков? Чтобы они забыли свое место?

— Напротив, — возразила я. — Чтобы они могли найти свое место в меняющемся мире. Образованные люди приносят больше пользы государству, независимо от их происхождения.

— Какая интересная мысль, — раздался мужской голос за моей спиной.

Я обернулась и увидела мужчину немного старше Родерика, который с интересом прислушивался к нашему разговору. Он был высок и строен, с тонкими аристократическими чертами лица, темно-каштановыми волосами и внимательными голубыми глазами. Его костюм, хоть и безупречно сшитый, был заметно проще, чем у большинства придворных — без лишних украшений и вычурности. Что-то в его манере держаться — спокойно, с достоинством, но без напыщенности — привлекло мое внимание.

Заметив, что леди Хелена и другие дамы присели в глубоком реверансе, я поспешила последовать их примеру.

— Ваше Высочество, — произнесла леди Бервик.

Только тогда я поняла, что передо мной принц Альберт — тот самый младший сын короля.

— Пожалуйста, продолжайте, — сказал принц с легкой улыбкой. — Вы говорили об образовании для низших сословий. Это тема, которая меня чрезвычайно интересует.

Я почувствовала, как краснею под его внимательным взглядом.

— Я просто считаю, что образование должно быть доступно всем, кто стремится к знаниям, — сказала я. — Это позволит выявить таланты, которые иначе могли бы остаться незамеченными.

— Совершенно верно, — кивнул принц. — Я давно продвигаю идею создания общедоступных школ. Но многие считают это… революционным.

— Потому что это и есть революционное предложение! — воскликнула Маргарет. — Простите, Ваше Высочество, но если мы начнем учить всех подряд, кто будет работать на фабриках и в полях?

— Те же люди, — ответила я, прежде чем принц успел возразить. — Но они будут делать это более эффективно, с пониманием процессов и возможностью их улучшить. Разве это не принесет пользу всем?

Принц Альберт смотрел на меня с явным одобрением.

— Вы выразили мои мысли лучше, чем я сам мог бы это сделать, — сказал он. — Позвольте узнать ваше имя.

— Герцогиня Бельмонт, Ваше Высочество, — представила меня леди Хелена.

— Ах, да, — кивнул принц. — Я слышал о вашем недавнем браке. Герцог Бельмонт — достойный человек.

— Благодарю, Ваше Высочество, — произнес Родерик, неожиданно появившийся рядом со мной. — Я вижу, вы познакомились с моей женой.

— И должен сказать, что восхищен ее умом и прогрессивными взглядами, — улыбнулся принц. — Вам повезло, герцог. Не каждый день встретишь женщину, которая так глубоко понимает важность образования для всех слоев общества.

Я заметила, как что-то промелькнуло в глазах Родерика.

— Да, мне действительно повезло, — сказал он, глядя на меня с непривычным выражением. — Моя жена полна сюрпризов.

Принц Альберт еще несколько минут беседовал с нами о своих будущих проектах и планах по улучшению городской инфраструктуры, затем извинился и отошел, чтобы поприветствовать других гостей.

— Вы произвели впечатление на принца, — заметил Родерик, когда мы остались одни. В его голосе звучала странная смесь гордости и чего-то еще, что я не могла точно определить.

— Надеюсь, это хорошо? — спросила я с легкой улыбкой.

— Да, конечно, — ответил он, но его взгляд на мгновение метнулся в сторону, где стоял принц Альберт. — Хотя его высочество, кажется, проявил к вам… особый интерес.

— Он просто заинтересовался моими взглядами, — пояснила я, внимательно наблюдая за реакцией Родерика.

— Разумеется, — произнес он с едва заметной ноткой сарказма. Затем, словно приняв какое-то решение, он выпрямился и протянул мне руку. — Позвольте пригласить вас на танец?

Предложение прозвучало так неожиданно, что я на мгновение потеряла дар речи.

— С удовольствием, — ответила я, вкладывая свою руку в его.

Родерик вывел меня в центр зала, где уже формировались пары для следующего танца. Это был вальс — танец, требующий близости партнеров, что заставило мое сердце биться чаще.

Когда зазвучала музыка, Родерик положил руку мне на талию и привлек к себе — чуть ближе, чем того требовали правила приличия. Я почувствовала тепло его тела и уловила легкий аромат одеколона. Его ладонь на моей спине была теплой и уверенной, а пальцы слегка сжимали мою руку. Эта неожиданная близость вызвала странное головокружение, словно воздух вокруг нас стал разреженным.

Мы начали двигаться в такт музыке, и я была удивлена тем, как легко мы вписались в ритм друг друга. Будто наши тела знали какой-то секрет, о котором не догадывались мы сами.

— О чем вы говорили с принцем Альбертом? — спросил Родерик, ведя меня в повороте. Его голос звучал небрежно, но я заметила, как внимательно он наблюдал за моей реакцией.

— Об образовании, — ответила я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно, несмотря на то, что его близость лишала меня способности ясно мыслить. — О том, что оно должно быть доступно не только аристократии.

— И принц разделяет эти взгляды? — В его тоне промелькнуло что-то похожее на напряжение.

— Да, вполне. Он даже упомянул о каких-то своих проектах, — я подняла глаза и встретилась с его взглядом. — Вас это беспокоит?

Родерик сделал вид, что не понял вопроса.

— Почему меня должны беспокоить образовательные проекты принца?

— Я имела в виду его внимание… ко мне, — уточнила я, сама удивляясь своей смелости.

Его рука на моей талии чуть напряглась, притягивая меня еще ближе.

— Принц известен своим интересом к умным женщинам, — сказал он после паузы. — Но вы — герцогиня Бельмонт. Моя жена.

В этих последних словах прозвучало что-то собственническое, отчего по моей спине пробежала дрожь.

Остаток бала прошел как в тумане. После нашего танца с Родериком что-то изменилось. Он больше не отходил от меня надолго, словно опасаясь, что принц Альберт может снова завладеть моим вниманием. Еще несколько раз герцог приглашал меня на танец, и каждый раз его рука на моей талии казалась чуть увереннее, а взгляд — теплее.

Я заметила, как некоторые гости с любопытством наблюдали за нами. Особенно выразительными были лица семьи — Маргарет не скрывала изумления, а Джеймс выглядел так, будто не мог поверить своим глазам. Очевидно, поведение Родерика не соответствовало тому, что они ожидали от нашего брака.

Леди Хелена, проходя мимо нас после очередного танца, тихо сказала мне.

— Вы покорили не только принца, дорогая. Я не видела Родерика таким… оживленным уже много лет.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но в этот момент к нам подошла леди Бервик.

— Герцогиня, — сказала она с теплой улыбкой, — я была бы рада, если бы вы навестили меня как-нибудь. У меня есть несколько книг, которые могли бы вас заинтересовать.

— С удовольствием, — искренне ответила я.

— Прекрасно, — кивнула она. — Я пришлю вам приглашение в ближайшие дни.

Когда она отошла, Родерик задумчиво посмотрел ей вслед.

— Леди Бервик редко приглашает к себе новых знакомых, — заметил он. — Вы действительно произвели на нее впечатление.

— Она необыкновенная женщина, — сказала я. — Писать такие книги и при этом сохранять тайну своего авторства…

Родерик слегка нахмурился.

— Вы помните наш разговор у Рочестеров, — заметил он. — Должен признать, леди Бервик несомненно талантлива и эрудирована, но я не вполне одобряю ее… методы. Женщине ее положения не следовало бы прибегать к подобным уловкам.

— Но разве у нее был выбор? — возразила я. — Издатели вряд ли приняли бы рукопись, подписанную женским именем.

— Возможно, — неохотно согласился он. — Но есть определенная… двусмысленность в том, чтобы вести двойную жизнь.

— Если леди Бервик хочет реализовать свой литературный талант, у неё просто нет другой возможности, кроме как держать своё авторство в секрете, — заметила я. — Общество готово восхищаться её умом в светских беседах, но вряд ли примет женщину-романиста.

— Это едва ли можно назвать секретом в полном смысле слова, — сухо ответил Родерик. — В высшем обществе большинство осведомлены о ее литературных занятиях, просто предпочитают не обсуждать это открыто. — Он понизил голос. — Особенно учитывая ее близость к принцу Альберту. Говорят, они… особенно дружны.

В его тоне было что-то такое, что заставило меня предположить, что «дружба» леди Бервик и принца была особого рода. Я не стала развивать эту тему — из уважения к леди Бервик и нежелания уподобляться салонным сплетницам. Какими бы ни были ее отношения с принцем, это не моё дело.

Бал продолжался до глубокой ночи. Когда мы наконец сели в экипаж, чтобы вернуться в городской дом, усталость навалилась на меня с неожиданной силой. Напряжение последних часов, постоянное внимание к каждому слову и жесту, танцы — все это вымотало меня.

— Вы устали, — заметил Родерик, глядя на меня с непривычной мягкостью.

— Немного, — призналась я, пытаясь подавить зевок.

— Отдохните, — сказал он. — Путь до дома неблизкий.

Я хотела возразить, что это неприлично — засыпать в его присутствии, но веки стали такими тяжелыми… Экипаж мягко покачивался, убаюкивая меня. Последнее, что я помню, — как моя голова непроизвольно склонилась к плечу Родерика, и он, вместо того чтобы отстраниться, осторожно обнял меня за плечи, позволяя устроиться удобнее.

Проснулась я от легкого толчка — экипаж остановился. Сонно моргая, я не сразу поняла, где нахожусь. Моя голова все еще покоилась на плече Родерика, а его рука обнимала меня, удерживая от падения.

— Мы приехали, — тихо сказал он.

Я выпрямилась, чувствуя, как краска заливает щеки.

— Простите, я не хотела…

— Все в порядке, — перебил он. — Вы очень мило спите.

Лакей открыл дверцу экипажа. Родерик вышел первым и подал мне руку. Когда я ступила на землю, прохладный ночной воздух заставил меня вздрогнуть. Не говоря ни слова, Родерик снял свой вечерний пиджак и накинул мне на плечи. Его тепло и запах окутали меня, вызывая странное чувство защищенности.

— Вам не будет холодно? — спросила я, глядя на его белоснежную рубашку.

— Не беспокойтесь обо мне, — ответил он с легкой улыбкой. — Пойдемте, вам нужно отдохнуть.

Мы вошли в дом, где нас встретил дворецкий, несмотря на поздний час. Родерик отпустил его и сам проводил меня до моей комнаты. У двери я остановилась и сняла его пиджак, чтобы вернуть.

— Благодарю вас, — сказала я, протягивая ему пиджак.

— Не стоит благодарности, — ответил он, принимая его. Когда он забирал пиджак, его пальцы коснулись моей руки и от этого мимолетного прикосновения по коже пробежали мурашки.

Мы стояли так близко, что я могла различить каждую черточку его лица. В полумраке коридора его глаза казались воплощением самой ночи, глубокими и непроницаемыми. Он забрал пиджак, но не торопился уходить, словно что-то удерживало его рядом со мной. Повисла странная пауза, наполненная каким-то невысказанным напряжением. На мгновение мне показалось, что он хочет что-то сказать или сделать. Его взгляд скользнул к моим губам, но тут же переместился выше, встретившись с моим, и что-то в этом взгляде — темное, жаркое, почти осязаемое — заставило мое сердце пропустить удар.

— Сегодня вы… блистали, — произнес он тихо.

— Спасибо за этот вечер, — ответила я. — И за танцы.

Он улыбнулся, той редкой, искренней улыбкой, которая преображала его лицо.

— Это мне следует благодарить вас, — сказал он. — Давно я не получал такого удовольствия от бала.

С этими словами он взял мою руку в свою. На мгновение наши взгляды встретились, и что-то в его глазах заставило меня затаить дыхание. Затем он медленно поднес мою руку к губам. Это не был формальный поцелуй руки, какой полагается по этикету. Его губы коснулись не перчатки и даже не тыльной стороны ладони, а внутренней стороны запястья — там, где кожа особенно нежная и пульс бьется сильнее всего.

Я почувствовала тепло его дыхания и мягкое прикосновение губ к чувствительной коже. Но вместо того, чтобы отстраниться, он задержался, его губы снова и снова касались моего запястья — легко, почти невесомо, но каждое прикосновение отзывалось во мне волной дрожи. Это было настолько интимно, настолько за гранью обычного этикета, что я не могла пошевелиться, завороженная этим моментом.

Когда он наконец выпрямился, его глаза потемнели, а дыхание стало заметно прерывистым. Казалось, он сам был удивлен своим порывом.

— Спокойной ночи, — произнес он хрипловатым голосом и, развернувшись, быстро удалился, оставив меня в полном смятении от этого неожиданно чувственного жеста.

На ватных ногах я вошла в свою комнату и с удивлением обнаружила миссис Хилл, которая дремала на небольшом диванчике у окна. Услышав мои шаги, она тут же вскочила, поправляя чепец.

— Прошу прощения, миледи, — произнесла она, делая реверанс. — Я позволила себе подождать вас, чтобы помочь с вечерним туалетом.

— Благодарю вас, миссис Хилл, — ответила я. — Это очень заботливо с вашей стороны.

Пока экономка помогала мне расстегивать крючки на платье и распускать волосы, я пыталась успокоить бешено колотящееся сердце. Её опытные руки быстро справились с многочисленными заколками и шпильками, освобождая мои волосы.

— Бал был удачным, миледи? — спросила миссис Хилл, аккуратно складывая мое платье.

— Да, весьма, — ответила я рассеянно.

Когда миссис Хилл закончила помогать мне и пожелала спокойной ночи, я забралась под одеяло, но сон не шел. Перед глазами стояло лицо Родерика, когда он смотрел на меня во время танца, звучал его голос, произносящий «Моя жена» с той особой интонацией, которая заставляла меня трепетать.

Утро после бала выдалось пасмурным. Небо затянули серые облака, и комната наполнилась тем особым рассеянным светом, который бывает перед дождем. Я проснулась позже обычного, чувствуя легкую усталость после вчерашнего вечера.

Спустившись к завтраку, я обнаружила Родерика уже сидящим за столом. Он был погружен в чтение газеты, и лишь слегка кивнул, когда я вошла. Что-то в его манере держаться заставило меня насторожиться. Он не был холоден, как в первые дни нашего знакомства, но определенно казался более сдержанным, чем вчера вечером.

— Доброе утро, — сказала я, занимая свое место.

— Доброе, — ответил он, не отрываясь от газеты. — Надеюсь, вы хорошо отдохнули?

— Да, благодарю, — я налила себе чай, украдкой наблюдая за ним.

Он выглядел безупречно, как всегда — идеально выглаженная рубашка, волосы аккуратно зачесаны назад. Но под глазами залегли едва заметные тени, словно он не спал большую часть ночи.

Мы завтракали в тишине. Я размышляла о вчерашнем вечере, о нашем танце, о том странном моменте у двери моей комнаты. Было ли это просто мимолетным порывом или чем-то большим? Судя по его нынешнему поведению, Родерик, похоже, сожалел о своей вчерашней несдержанности.

— Постарайтесь сегодня набраться сил, — наконец произнес он, складывая газету. — Завтра утром мы отправимся обратно в поместье.

— Хорошо, — согласилась я. — Софи, должно быть, скучает.

При упоминании сестры его лицо немного смягчилось.

— Да, она не любит, когда меня долго нет рядом.

Я задумалась, чем можно занять себя в течение дня.

— В доме есть библиотека? — спросила я. — Я могла бы почитать.

Родерик посмотрел на меня с легким удивлением.

— Да, конечно. Довольно обширная, хотя я давно там не был. — Он отложил салфетку. — Если хотите, я могу проводить вас туда после завтрака.

— Буду признательна, — улыбнулась я.

Закончив с едой, мы поднялись на второй этаж и направились в западное крыло дома. Родерик шел чуть впереди, и я невольно залюбовалась его прямой спиной и уверенной походкой.

— В этом крыле давно никто не бывал, — сказал он, когда мы свернули в длинный коридор. — После смерти матери я редко посещаю эту часть дома.

Коридор был широким и светлым, с высокими окнами по одной стороне и портретами на другой. Я рассматривала лица предков Родерика, пытаясь найти в них его черты, когда мой взгляд остановился на большом портрете в центре стены.

На нем был изображен мужчина, поразительно похожий на Родерика, только старше — те же серые глаза, тот же четко очерченный подбородок. Рядом с ним стояла красивая женщина лет тридцати с мягкой улыбкой и добрыми глазами. Перед ними — двое мальчиков в возрасте девяти-одиннадцати лет, оба темноволосые, но один с серыми глазами отца, а другой — с карими глазами матери.

Я невольно замедлила шаг, рассматривая портрет. Родерик, заметив мой интерес, остановился.

— Это мои родители, — сказал он тихо. — И мы с братом.

Я не собиралась расспрашивать его — это казалось слишком личным, но к моему удивлению, он заговорил сам.

— Отец очень любил этот портрет, — произнес Родерик. Его голос звучал ровно, но я заметила, как напряглись его плечи. — Он говорил, что художнику удалось запечатлеть нас такими, какими мы были на самом деле, а не парадными и чопорными. — Он помолчал, а затем продолжил: — Отец и Филипп погибли во время охоты, когда мне было двадцать. Лошадь отца испугалась выстрела и понесла. Филипп бросился на помощь, но… — он замолчал на мгновение. — Они оба упали с обрыва.

Я молча смотрела на портрет, на счастливые лица семьи, еще не знавшей о трагедии, которая произойдет много лет спустя.

— Мать была беременна Софи в то время, — продолжил Родерик. — Горе подкосило ее здоровье. После родов ей стало еще хуже. Она держалась ради нас, но когда Софи исполнилось шесть лет… — он не закончил фразу.

Я видела боль на его лице — не ту открытую боль, которая выражается в слезах или дрожи голоса, а глубокую, застарелую, которую он научился скрывать за маской спокойствия. Не задумываясь, я протянула руку и коснулась его ладони.

— Мне очень жаль, — тихо сказала я.

Родерик словно очнулся от транса. Он посмотрел на мою руку, затем перевел взгляд на мое лицо. На мгновение мне показалось, что он отстранится, но вместо этого он благодарно накрыл мои пальцы своими.

— Спасибо, — произнес он так тихо, что я едва расслышала.

Мы стояли так несколько секунд, глядя друг на друга. Затем Родерик мягко сжал мою руку и отпустил.

— Пойдемте, библиотека дальше по коридору, — сказал он, и мы продолжили путь.

Библиотека оказалась просторной комнатой с высокими потолками и стеллажами до самого верха. Большие окна пропускали достаточно света, чтобы можно было читать, не зажигая ламп. В центре стоял массивный стол, а у камина расположились два удобных кресла.

— Здесь собрана коллекция нескольких поколений, — сказал Родерик, обводя рукой помещение. — Конечно, она не сравнится с той, что хранится в поместье, но для городского дома библиотека достаточно интересная. Чувствуйте себя как дома.

Я с восхищением оглядывала ряды книг.

— Вы слишком скромны, — возразила я. — Эта библиотека восхитительна. Я могла бы провести здесь месяцы.

Родерик слегка улыбнулся, явно довольный моей реакцией.

— Моя мать тоже любила читать, — заметил он. — Она часто проводила время за книгами, особенно после… — он не закончил фразу, но я поняла.

— Она была красивой женщиной, — сказала я, вспоминая портрет.

— Да, — кивнул он. — И очень доброй. Все ее любили. — Он помолчал, затем добавил: — Софи очень на нее похожа. Не внешне, но характером.

— Я заметила ее доброту, — улыбнулась я. — Она удивительная девочка.

Родерик посмотрел на меня с благодарностью.

— Спасибо за то, что вы делаете для нее, — сказал он. — Я вижу, как она расцветает рядом с вами.

Его слова тронули меня до глубины души.

— Мне не нужно благодарности за это, — ответила я. — Я искренне привязалась к Софи.

Мы снова замолчали, но это было уютное молчание, не требующее слов.

— Я оставлю вас наедине с книгами, — наконец сказал Родерик. — У меня есть несколько дел, которые нужно завершить перед отъездом. Обед будет подан в час.

— Благодарю, — кивнула я.

Я подошла к ближайшему стеллажу и провела пальцами по корешкам книг. Многие из них выглядели старыми и ценными. Я выбрала томик стихов и устроилась в кресле у камина.

Но сосредоточиться на чтении было трудно. Мысли постоянно возвращались к Родерику, к его рассказу о семье, к тому, как он держал мою руку. Я пыталась понять, что происходит между нами. Еще недавно он едва замечал меня, а теперь…

Я вспомнила его взгляд вчера вечером, то, как он танцевал со мной, как поцеловал мою руку. Это не было поведением человека, равнодушного к своей жене. Но что это было? Зарождающееся чувство? Или просто физическое влечение?

И что чувствовала я сама? Когда я оказалась в теле Розали и узнала, что должна буду выйти замуж за герцога, то была в ужасе. Но теперь, узнав Родерика лучше, увидев его заботу о сестре, его боль от потери семьи, его редкие, но искренние улыбки… Я не могла отрицать, что он стал мне небезразличен.

Я закрыла книгу, понимая, что не прочла ни строчки. Возможно, нам обоим нужно время, чтобы разобраться в своих чувствах. И, может быть, возвращение в поместье, в привычную обстановку, поможет нам понять, что происходит между нами.

С этой мыслью я снова открыла книгу, решив все же попытаться отвлечься от размышлений о Родерике хотя бы на время.

Дорога домой прошла в относительном молчании. Родерик был погружен в свои мысли, а я не решалась нарушать тишину, опасаясь разрушить то хрупкое понимание, которое начало формироваться между нами. Иногда наши взгляды встречались, и он слегка улыбался мне, но разговор не клеился.

Мы прибыли в поместье вечером следующего дня. Дворецкий и несколько слуг встретили нас у входа. Я устала с дороги и собиралась сразу подняться в свои комнаты, чтобы отдохнуть.

— Я, пожалуй, пойду к себе, — сказала я, направляясь к лестнице, ведущей в восточное крыло.

— Подождите, — Родерик мягко коснулся моего локтя, останавливая меня. — Вам не нужно идти туда.

Я удивленно посмотрела на него.

— Я распорядился перенести ваши вещи в западное крыло, — пояснил он, и мне показалось, что в его голосе звучала легкая неуверенность. — Так вам будет удобнее навещать Софи. И... комнаты там гораздо комфортнее.

Я не знала, что сказать. Западное крыло — это та часть дома, где располагались хозяйские комнаты. Где жил сам Родерик.

— Позвольте, я покажу вам, — сказал он, видя мое замешательство.

Мы поднялись по главной лестнице и прошли по широкому коридору, устланному мягким ковром. Стены были украшены картинами и гобеленами, а из высоких окон открывался потрясающий вид.

— Вот ваши комнаты, — Родерик остановился у резной дубовой двери. — Надеюсь, они придутся вам по вкусу.

Он открыл дверь, пропуская меня вперед. Я сделала несколько шагов и замерла, пораженная увиденным. Просторная гостиная была оформлена в нежных тонах. Большие окна, элегантная мебель, свежие цветы в вазах — все выглядело изысканно и уютно одновременно.

— Спальня там, — Родерик указал на дверь справа. — А это ваша личная гостиная. Есть еще гардеробная и ванная комната.

— Это... прекрасно, — искренне сказала я, все еще не веря своим глазам.

— Мои покои находятся дальше по коридору, — добавил он, и мне показалось, что его щеки слегка порозовели. — Если вам что-то понадобится... — он не закончил фразу.

Повисла пауза, во время которой мы просто смотрели друг на друга.

— Я думаю, вы захотите освежиться после дороги, — наконец сказал Родерик. — А потом мы могли бы вместе навестить Софи. Она очень ждала нашего возвращения.

— Да, конечно, — кивнула я. — Я буду готова через полтора часа.

— Прекрасно, — он слегка поклонился. — Тогда я зайду за вами.

Когда дверь за ним закрылась, я медленно обошла комнату, все еще не веря в происходящее. Еще недавно я жила в заброшенной части дома, практически отрезанная от всех. А теперь...

— Миледи! — радостный возглас прервал мои размышления.

В дверях гардеробной стояла сияющая Грейс.

— Как я рада, что вы вернулись! — воскликнула она, приседая в реверансе. — Я так скучала!

— Здравствуй, Грейс, — улыбнулась я. — Я тоже рада тебя видеть.

— Ох, миледи, вы не представляете, какая тут была суета! — затараторила Грейс, помогая мне снять дорожное платье. — Когда пришло распоряжение герцога подготовить для вас комнаты в западном крыле, все были в таком волнении! Его светлость вызвал из столицы мистера Фентона — знаменитого декоратора интерьеров. Он прибыл с целой командой работников, и за три дня они буквально преобразили эти комнаты!

Я с удивлением слушала её рассказ.

— Они заменили абсолютно всё, миледи, — продолжала Грейс с восхищением. — Новые обои, шторы, ковры, даже некоторые предметы мебели. А постельное белье! Оно такое нежное, словно облако. — Она понизила голос. — И знаете что? Его светлость лично выбирал цвета для вашей гостиной и спальни. Представляете?

Я с трудом могла в это поверить. Родерик настолько озаботился моим комфортом, что вызвал специалиста из столицы и сам участвовал в выборе оформления?

Я позволила Грейс помочь мне раздеться и погрузилась в теплую ароматную воду. Пока я наслаждалась ванной, мысли кружились вокруг Родерика и его неожиданного решения переселить меня в западное крыло.

Внезапно меня осенило: если мистер Фентон и его работники прибыли несколько дней назад, значит, Родерик отдал распоряжение о переселении меня еще до бала. До того, как он пригласил меня на танец, до того, как так странно целовал мою руку на прощание... До всех этих перемен в его поведении.

Что это значило? Простая забота о моем комфорте? Или нечто большее? А может... это какая-то хитрость или проверка? Мелькнула непрошеная мысль. Возможно, он что-то задумал, и все эти перемены — лишь часть какого-то плана?

Я тряхнула головой, разбрызгивая капли воды, словно пытаясь физически отогнать эти подозрения. Нет, я не хотела сейчас думать о подобном. Не хотела портить этот момент неуместными сомнениями. Что бы ни стояло за решением Родерика, сейчас я просто позволю себе насладиться теплой ванной и новыми прекрасными комнатами. Время покажет, каковы его истинные намерения.

После ванны Грейс помогла мне одеться и уложить волосы. Когда она закончила, я взглянула в зеркало и была приятно удивлена своим отражением. Серо-голубое платье, которое выбрала горничная, гармонировало с цветом глаз, а прическа с несколькими локонами, обрамляющими лицо, подчеркивала его миловидный контур и смягчала черты.

— Вы выглядите восхитительно, миледи, — с гордостью сказала Грейс. — Его светлость будет очарован.

Я почувствовала, как краска заливает щеки.

— Спасибо, Грейс. Ты можешь идти.

Оставшись одна, я прошла в гостиную и села в кресло у окна. Вскоре раздался легкий стук в дверь, и вошла незнакомая мне служанка с подносом. Она была молода, с аккуратно убранными под чепец волосами и безупречной осанкой. Увидев меня, она присела в глубоком реверансе, но ее лицо осталось совершенно бесстрастным — ни тени удивления или любопытства по поводу моего неожиданного переселения в хозяйскую часть дома. Еще недавно мне разрешалось взаимодействовать только с Грейс, а теперь весь штат слуг должен был привыкать к новому положению вещей.

— Ваш чай, миледи, — произнесла она ровным голосом, расставляя на столике чашки и чайник.

Я кивнула в знак благодарности, и служанка так же бесшумно удалилась. Я с удовольствием сделала глоток горячего напитка, наблюдая, как последние лучи солнца окрашивают сад в золотистые тона.

Ровно в назначенный час раздался уверенный стук в дверь. Родерик был пунктуален, как всегда.

— Входите, — отозвалась я, чувствуя, как сердце начинает биться чаще.

Он вошел, и я невольно залюбовалась им. В домашнем костюме темно-синего цвета он выглядел более расслабленным, чем обычно, хотя его осанка оставалась безупречной.

— Вы готовы? — спросил он, окидывая меня внимательным взглядом.

— Да, — я поднялась с кресла. — Как Софи? Она здорова?

— Вполне, — кивнул Родерик, предлагая мне руку. — Хотя миссис Харрис говорит, что она была немного капризной в наше отсутствие.

Мы вышли в коридор и направились к комнате Софи. Идти рядом с Родериком, чувствовать тепло его руки было странно волнующе.

— Вам нравятся новые комнаты? — спросил он.

— Они прекрасны, — искренне ответила я. — Грейс рассказала мне о мистере Фентоне и его команде. Вы проделали огромную работу за столь короткий срок.

— Это было необходимо, — сдержанно ответил Родерик, но я заметила, как чуть разгладилась складка между его бровями. Ему явно была приятна моя похвала, хоть он и старался не показывать этого.

— Всё продумано до мелочей, — продолжила я. — Комнаты такие уютные и элегантные одновременно.

— Я рад, что вам нравится, — произнес он, и в его голосе промелькнула нотка удовлетворения. — Западное крыло всегда было самой комфортной частью дома.

Мы подошли к комнате Софи, и Родерик постучал.

— Входите! — раздался звонкий голосок.

Когда мы вошли, Софи сидела на кровати с книгой в руках, увидев нас, она поспешно отложила ее и с радостным возгласом протянула руки к брату.

— Родерик! Ты вернулся! — она обняла его за шею, когда он наклонился к ней. — Я так скучала!

— И я скучал, малышка, — ответил он, целуя ее в макушку.

Затем Софи повернулась ко мне, и ее лицо осветилось еще более яркой улыбкой.

— Розали! — она обняла меня за талию. — Я так рада, что вы вернулись!

Я рассмеялась, обнимая ее в ответ.

— Я тоже скучала по тебе, Софи.

Я присела на край ее кровати, а Родерик расположился в стоящем рядом кресле. Софи тут же засыпала нас вопросами о столице, о королевском дворце, о бале.

— А вы нашли материалы для кукольных платьев? — спросила она с надеждой. — Вы обещали, что мы будем шить вместе.

— Конечно, нашла, — улыбнулась я. — Мы с леди Хеленой посетили лучший магазин тканей в столице. У мадам Жозефины Дюбуа такой выбор! Шелк всех цветов, батист, кружева, ленты... — я с энтузиазмом описывала наши покупки, наблюдая, как загораются глаза Софи.

— А когда мы начнем? — нетерпеливо спросила она.

— Как только распакуют наши вещи, — пообещала я. — Может быть, уже завтра.

— Ура! — Софи захлопала в ладоши, а затем потянулась к прикроватной тумбочке и достала альбом для рисования в кожаном переплете. — Я покажу вам свои эскизы. Я нарисовала много разных платьев, пока вас не было.

Она с гордостью раскрыла альбом, и я с искренним интересом стала рассматривать аккуратные рисунки, выполненные цветными карандашами. На страницах альбома куклы были изображены в самых разнообразных нарядах — от простых домашних платьев с передниками до роскошных бальных туалетов с пышными юбками и замысловатыми декольте.

— Смотрите, это для прогулок в парке, — указала Софи на рисунок куклы в элегантном дневном платье с маленьким зонтиком. — А это для утреннего чая, — перевернула она страницу, показывая более простой, но изящный наряд. — А вот это, — ее голос стал торжественным, — бальное платье для королевского приема!

Последний рисунок изображал куклу в пышном платье с множеством оборок, расшитом, судя по обилию золотистых штрихов, золотыми нитями.

— Они прекрасны, Софи, — искренне восхитилась я. — У тебя настоящий талант.

— С нетерпением жду, когда мы начнем их шить, — сияя от удовольствия, сказала девочка.

— Кажется, я совершенно лишний в вашей компании, — со смехом заметил Родерик. — Я ничего не понимаю ни в шитье, ни в куклах.

— Не обижайся, Родерик, — Софи положила свою маленькую ручку на ладонь брата. — Ты можешь помогать нам по-другому! Тебе ведь нравится работать деревом... может, сделаешь для моих кукол маленький домик?

Глаза девочки загорелись от этой внезапной идеи.

— О, это было бы чудесно! — воскликнула она. — А мы с Розали сошьем для него шторы и крошечные одеяла, и коврики.

— Кукольный домик? — Родерик приподнял бровь, но в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес. Он задумался на мгновение, а затем неожиданно повернулся ко мне. — А что вы думаете об этой идее? Стоит ли браться за такой проект?

Его вопрос застал меня врасплох — раньше он редко интересовался моим мнением.

— Я думаю, это замечательная задумка, — искренне ответила я. — Софи будет счастлива, а нам всем будет приятно заняться чем-то вместе.

Родерик внимательно выслушал меня, и я заметила, с какой теплотой он воспринял мой ответ. Его взгляд смягчился, а уголки губ чуть приподнялись в едва заметной улыбке. Я и сама почувствовала неожиданную радость от перспективы совместного времяпрепровождения — чего-то, что объединило бы нас троих как настоящую семью.

— Пожалуй, я мог бы попробовать, — наконец сказал он, обращаясь к Софи, но продолжая смотреть на меня.

Дни после нашего возвращения из столицы потекли в новом ритме. Переселение в западное крыло изменило не только мое физическое местоположение в доме, но и, казалось, мое положение в семье Бельмонтов. Теперь я могла свободно перемещаться по поместью, не ограничиваясь двумя часами прогулок в саду. Слуги, прежде едва замечавшие меня, теперь почтительно склоняли головы при встрече.

Но главное — я могла видеться с Софи, когда захочу. Девочка была в восторге от этой перемены и каждое утро с нетерпением ждала моего прихода.

— Розали! — воскликнула она, когда я вошла в ее комнату на третий день после возвращения. — Я думала, вы никогда не придете!

— Я обещала, что приду после завтрака, — улыбнулась я, присаживаясь на край ее кровати. — И вот я здесь.

— Мы сегодня будем шить? — с надеждой спросила Софи.

— Конечно, — кивнула я. — Я принесла все необходимое.

Я показала ей небольшую корзинку с нитками, иголками и лоскутами ткани, которые мы выбрали для первого кукольного платья.

— Миледи, — раздался строгий голос от двери. — Мисс Софи еще не закончила свои утренние процедуры.

Миссис Харрис, сиделка Софи, стояла в дверях с подносом в руках. Высокая, худощавая женщина с поджатыми губами, она всегда смотрела на меня с едва скрываемым неодобрением.

— Доброе утро, миссис Харрис, — вежливо поздоровалась я. — Я могу подождать, пока Софи закончит.

— Это займет не менее часа, — отрезала сиделка. — И после этого мисс Софи нужен отдых.

— Но я не устала! — запротестовала Софи. — Я хочу шить с Розали!

— Мисс Софи, — голос миссис Харрис стал еще строже, — вы знаете, что доктор предписал строгий режим. Слишком много активности вредит вашему здоровью.

Я заметила, как погас энтузиазм в глазах девочки. Это было несправедливо — запирать ее в четырех стенах, лишая простых детских радостей.

— Я уверена, что шитье не слишком утомительное занятие, — мягко возразила я. — Мы будем сидеть спокойно, и я прослежу, чтобы Софи не переутомлялась.

Миссис Харрис поставила поднос на столик у кровати и выпрямилась, глядя на меня сверху вниз.

— При всем уважении, миледи, — сказала она, и в ее голосе не было ни капли уважения, — я ухаживаю за больными детьми уже много лет и лучше знаю, что для мисс Софи полезно, а что вредно. Его светлость доверил мне здоровье своей сестры не просто так.

Я почувствовала, как во мне поднимается волна раздражения, но сдержалась. Ссора с сиделкой не поможет Софи.

— Конечно, вы очень опытны, — согласилась я. — Но, возможно, мы могли бы немного изменить режим Софи? Я заметила, что она становится более энергичной, когда занята чем-то интересным.

— Моя обязанность перед его светлостью — следовать предписаниям врача, — отрезала миссис Харрис.

Я посмотрела на Софи, которая с тоской наблюдала за нашим разговором.

— Хорошо, — уступила я. — Я вернусь после обеда, когда Софи отдохнет.

— Обед тоже часть лечебных процедур, — возразила миссис Харрис. — После него мисс Софи должна отдыхать не менее двух часов.

— Тогда я приду в четыре, — сказала я, стараясь сохранять спокойствие.

Миссис Харрис поджала губы, но не стала возражать.

— Я буду ждать! — воскликнула Софи, и ее лицо снова просветлело.

Выйдя из комнаты Софи, я не пошла к себе. Вместо этого я направилась в сад, к розарию, где обычно работала с Винсом. Уход за розами стал для меня настоящей отдушиной — здесь, среди цветов, я чувствовала себя спокойнее.

— Доброе утро, миледи, — поприветствовал меня старый садовник, заметив мое приближение. — Снова к розам?

— Да, Винс, — улыбнулась я, надевая садовые перчатки. — Мне нужно проветрить голову.

Я взяла садовые ножницы и принялась за работу, аккуратно обрезая увядшие цветы и лишние побеги. Это занятие требовало внимания и точности, но в то же время позволяло думать.

— Знаете, миледи, — сказал вдруг Винс, наблюдая за моей работой, — с розами как с людьми — иногда им вредит то, что должно помогать.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, заинтересовавшись.

— Вот этот куст, — он указал на розу с бледно-розовыми цветами. — В прошлом году он чахнул, хотя я поливал его чаще других и подкармливал лучшим удобрением. А потом я понял — корни подгнивали от избытка влаги, а от богатой почвы листья желтели. Пересадил его в более сухое место, в обычную землю — и смотрите, как расцвел!

Я внимательно посмотрела на пышный куст, усыпанный нежными бутонами.

— Иногда, — продолжил Винс, — самые благие намерения приводят к худшим результатам. Особенно когда мы думаем, что знаем лучше, чем сама природа.

Его слова заставили меня задуматься о Софи. Может быть, и ей вредило то, что должно было помогать? Строгий постельный режим, душная комната, обилие лекарств и особая диета — все это считалось полезным для ее здоровья. Но что, если именно эти «полезные» вещи делали ее слабее?

— Винс, вы мудрый человек, — искренне сказала я.

— Просто старый садовник, миледи, — усмехнулся он. — Но я много лет наблюдаю за растениями и вижу, что им на самом деле нужно, а не то, что написано в умных книжках.

После обеда настало время моего урока с Грейс. За последние месяцы она уже научилась неплохо читать и писать, и каждый ее успех радовал меня не меньше, чем ее саму.

— Сегодня мы продолжим работу над письмом, — сказала я, ставя перед ней чернильницу и раскладывая листы бумаги. — Попробуем написать небольшое письмо.

Грейс старательно выводила буквы, иногда останавливаясь, чтобы обдумать следующее слово. Ее почерк становился все увереннее, хотя некоторые буквы все еще выходили неровными.

— Благодарю вас, миледи, — неожиданно сказала она, подняв на меня глаза.

— За что? — удивилась я.

— За то, что не оставили наши уроки после того, как ваше положение в доме изменилось, — ответила она тихо. — Я думала… многие дамы сочли бы это пустой тратой времени.

Я искренне удивилась ее словам.

— Грейс, я занимаюсь этим не из прихоти или скуки, — сказала я. — Мне действительно нравится учить, а ты очень способная девушка. К тому же, — добавила я с улыбкой, — каждый человек заслуживает возможности научиться читать и писать, независимо от своего положения.

После урока я стояла у окна своей комнаты. Слова Винса о розах, которым вредит избыточная забота, и искренняя благодарность Грейс за возможность учиться переплетались в моих мыслях, складываясь в единую картину.

Как странно устроен этот мир, где одним дают слишком много того, что им не нужно, а другим отказывают в самом необходимом. Софи окружена чрезмерной заботой, которая, возможно, только вредит ей, а таким как Грейс приходится бороться за каждую крупицу знаний, которые могли бы изменить их жизнь.

Ровно в четыре часа я постучала в дверь комнаты Софи. К моему удивлению, миссис Харрис открыла дверь почти сразу.

— Мисс Софи отдыхает, — сказала она, не пропуская меня внутрь.

— Но я обещала прийти в четыре, — возразила я. — Она ждет меня.

— Ей нездоровится, — отрезала сиделка. — Лучше прийти завтра.

Из-за двери послышался слабый голос Софи.

— Розали? Это вы?

— Да, Софи, — ответила я, стараясь говорить достаточно громко, чтобы она услышала. — Как ты себя чувствуешь?

— Я… — начала она, но ее прервал приступ кашля.

— Видите? — торжествующе сказала миссис Харрис. — Ей нужен покой.

Но я уже проскользнула мимо нее в комнату. Софи сидела в постели, прислонившись к подушкам. Ее лицо было бледным, а на щеках горели красные пятна.

— Что случилось? — спросила я, подходя к кровати.

— Просто небольшой приступ, — ответила Софи, пытаясь улыбнуться. — Ничего страшного.

Я заметила, что окна в комнате были плотно закрыты, несмотря на теплый день.

— Здесь очень душно, — сказала я, направляясь к окну. — Давайте впустим немного свежего воздуха.

— Ни в коем случае! — воскликнула миссис Харрис, преграждая мне путь. — Сквозняки вредны для мисс Софи.

— Но свежий воздух полезен, — возразила я. — Особенно когда в комнате так душно.

— Доктор строго запретил открывать окна, — отрезала сиделка. — Холодный воздух может вызвать воспаление легких.

Я посмотрела на Софи, которая наблюдала за нашим спором с беспомощным выражением лица.

— Хорошо, — уступила я, не желая расстраивать девочку. — Тогда давайте хотя бы займемся шитьем, как я обещала.

Миссис Харрис поджала губы, но не стала возражать. Я достала из корзинки ткани и нитки, и мы с Софи приступили к работе над платьем для ее любимой куклы.

Несмотря на первоначальный энтузиазм, Софи быстро утомилась. Ее руки дрожали, а дыхание стало прерывистым.

— Может быть, достаточно на сегодня? — предложила я, заметив, как она борется с усталостью.

— Нет, я хочу закончить, — упрямо сказала Софи, но в этот момент катушка ниток выскользнула из ее пальцев и покатилась по полу, остановившись у стены рядом с большим гобеленом.

— Я достану, — сказала я, поднимаясь.

Катушка закатилась за край гобелена, и мне пришлось его отодвинуть. То, что я увидела за ним, заставило меня замереть. На стене расползалось темное пятно плесени, скрытое от глаз тяжелой тканью.

— Что там? — спросила Софи, заметив мое замешательство.

— Ничего, — быстро ответила я, не желая ее волновать. — Просто катушка закатилась далеко.

Я подняла нитки и вернулась к кровати, но мысль о плесени не давала мне покоя. Могла ли она быть причиной постоянных недомоганий Софи?

В течение следующих дней я стала внимательно наблюдать за всем, что происходило в комнате Софи. Я заметила, что ее кашель усиливался, когда миссис Харрис взбивала перьевые подушки. Красные пятна на щеках появлялись после молочного супа или каши с медом. А в дни, когда мне удавалось настоять на проветривании комнаты, Софи дышала легче.

Я начала вести записи, отмечая все свои наблюдения. Каждый приступ, каждое улучшение или ухудшение состояния — все фиксировалось с указанием времени и обстоятельств.

Миссис Харрис заметила мой интерес и стала еще более настороженной. Она старалась не оставлять нас с Софи наедине, всегда находя предлог остаться в комнате или прервать наши занятия.

— Миледи слишком утомляет вас, мисс Софи, — говорила она, когда девочка начинала кашлять. — Вам нужен покой.

Но я видела, что Софи расцветала во время наших занятий, несмотря на физическую слабость. Ее глаза сияли, когда мы шили или читали вместе. И я была уверена, что причина ее болезни кроется не в активности, а в чем-то другом.

Однажды вечером, просматривая свои записи, я поняла, что у меня достаточно наблюдений, чтобы поговорить с Родериком. Но как убедить его, что традиционные методы лечения, которым он доверял годами, могут быть ошибочными?

Беспокойно расхаживая по комнате, я поглядывала на часы. Вечерело, и он скоро должен был прийти. За последние недели вечерние визиты Родерика изменились. Раньше он просто сидел, занимаясь документами, и требовал лишь одного — не беспокоить его разговорами. Теперь же он иногда сам заговаривал со мной, спрашивал о моем дне, о Софи.

Когда раздался стук в дверь, мое сердце подпрыгнуло, хотя я и ждала его.

— Входите, — отозвалась я, стараясь сохранить спокойствие.

Родерик вошел, как всегда элегантный даже в домашнем костюме. Его взгляд сразу упал на разложенные на столе бумаги.

— Работаете? — спросил он, подходя ближе.

— Не совсем… — я набрала воздуха в грудь. — Это касается Софи. Я заметила некоторые закономерности в ее недомоганиях.

Родерик нахмурился, но в его взгляде мелькнул интерес.

— Что вы имеете в виду?

— Посмотрите, — я указала на листы. — Я записывала все свои наблюдения за последние дни.

Он подошел к столу и наклонился над бумагами. Я осталась стоять рядом, указывая на важные детали. Он был так близко, что я чувствовала тепло его тела и легкий аромат одеколона.

— Вот здесь, — я указала на одну из записей, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно. — Каждый раз после молочного супа или каши с медом у Софи появляются красные пятна на щеках.

Родерик наклонился еще ближе, изучая запись. Его плечо почти касалось моего, и я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Я старалась сосредоточиться на разговоре, но близость Родерика отвлекала меня.

— А это, — продолжила я, указывая на другой лист и мысленно морщась от внезапной дрожи в голосе, — реакция на перьевые подушки. Кашель усиливается именно тогда, когда миссис Харрис взбивает их.

Когда Родерик повернулся ко мне, чтобы что-то сказать, наши лица оказались так близко, что я могла разглядеть золотистые крапинки в его серых глазах. На мгновение мир вокруг перестал существовать, и я забыла, как дышать.

— Вы очень наблюдательны, — сказал он тихо, и его дыхание коснулось моей щеки.

Я почувствовала, что краснею, но не могла отвести взгляд от его глаз.

— Софи действительно иногда жаловалась, что чувствует себя нехорошо после некоторых продуктов, — продолжил он, все еще не отстраняясь, — но врач настаивал, что молочные каши и мед укрепляют здоровье детей.

— Возможно, у нее особая реакция именно на эти продукты, — ответила я, удивляясь, как мне удается говорить связно, когда он так близко. — Мы могли бы попробовать сначала убрать из рациона мед, потом молоко, и проследить динамику.

Родерик задумчиво кивнул, его взгляд на мгновение остановился на моих губах, и я невольно подумала, что он… Но нет, Родерик снова склонился над моими записями, и я почувствовала одновременно облегчение и разочарование.

Когда я рассказала о плесени за гобеленом, Родерик выпрямился, и в его глазах мелькнуло беспокойство.

— Плесень? Вы уверены? — спросил он недоверчиво. — В комнате Софи постоянно делают тщательную уборку. Как там может быть плесень?

— Я видела ее собственными глазами, — твердо ответила я. — Из-за закрытых окон в такую жару плесень может образоваться очень быстро, особенно в скрытых местах.

Родерик нахмурился, явно удивленный моими словами.

— Закрытых окон? — переспросил он. — Но когда я прихожу к Софи, окна всегда немного приоткрыты. Я сам просил миссис Харрис об этом.

Я почувствовала, как краска заливает мои щеки. Должно быть, я выгляжу в его глазах как интриганка и лгунья. Но к моему удивлению, Родерик не стал меня обвинять.

— Я вновь обсужу этот вопрос с миссис Харрис, — сказал он решительно. — Если окна действительно закрываются в мое отсутствие, это недопустимо. Свежий воздух необходим для здоровья Софи.

Его реакция немного успокоила меня. Похоже, Родерик был готов прислушаться к моим доводам, несмотря на кажущееся противоречие с тем, что он видел сам.

Родерик повернулся ко мне, его взгляд был сосредоточенным. Он медленно взял мои руки в свои. Тепло его пальцев окутало меня, и я почувствовала необъяснимый трепет, который пробежал по всему телу. Его прикосновение было мягким, но уверенным, и я не могла отвести взгляд от его лица.

— Если благодаря вашим советам удастся хотя бы немного облегчить состояние Софи, — сказал он тихо, его голос звучал искренне, — я буду безмерно вам благодарен.

Он не торопился отпускать мои руки, его пальцы нежно поглаживали запястья, словно успокаивая или выражая благодарность. Я почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Это прикосновение казалось невероятно интимным, почти как обещание чего-то большего.

Я смотрела на него, стараясь не выдать своего волнения, но чувствуя, как учащается мое дыхание. Родерик был так близко, что я могла разглядеть каждую черточку его лица: напряженные линии у губ, мягкий блеск в глазах, едва заметную тень щетины на подбородке. Его взгляд, обычно сдержанный и холодный, сейчас казался теплым и глубоким, словно приглашая заглянуть в самую душу.

В этот момент я поняла, что внутри меня зарождается что-то новое, неизведанное ранее чувство. Оно было похоже на теплую волну, разливающуюся по всему телу, заставляя сердце биться чаще. Я ощутила странное, почти болезненное желание продлить этот момент, остаться в нем навсегда.

Мне хотелось прикоснуться к его лицу, провести пальцами по его скулам, почувствовать тепло его кожи. Эти мысли одновременно пугали и волновали меня. Я никогда раньше не испытывала ничего подобного, и это новое чувство было таким сильным, что у меня закружилась голова.

Я понимала, что происходит что-то важное и необратимое. Словно невидимая стена между нами начала рушиться. И хотя часть меня все еще сомневалась и боялась, другая часть жаждала узнать, что ждет нас за этой чертой.

Прошла неделя с того дня, как я поделилась с Родериком своими наблюдениями о здоровье Софи. Изменения в доме произошли быстрее, чем я ожидала. Уже на следующее утро слуги переносили вещи Софи в солнечную комнату западного крыла, расположенную всего в нескольких шагах от моих покоев. Родерик лично контролировал переезд, настаивая, чтобы все было сделано как можно быстрее.

— Я распорядился заменить все перьевые подушки на хлопковые, — сказал он мне, когда мы вместе наблюдали за перестановкой мебели. — И повар получил указания исключить молочные продукты и мед из рациона Софи.

Миссис Харрис наблюдала за происходящим с плотно сжатыми губами. Она не могла открыто выразить недовольство, но ее взгляды в мою сторону были красноречивее любых слов.

— Я надеюсь, что эти изменения пойдут на пользу мисс Софи, — сказала она с едва скрываемым сомнением в голосе. — Хотя доктор Ричардсон всегда настаивал на пользе теплого молока с медом для укрепления здоровья.

— Мы попробуем новый подход, — твердо ответил Родерик. — Если состояние Софи не улучшится, мы всегда сможем вернуться к прежнему режиму.

Но возвращаться не пришлось. Уже через несколько дней стало заметно, что кашель Софи стал реже, а красные пятна на щеках исчезли. Она стала бодрее и могла дольше заниматься нашими совместными проектами без утомления.

— Розали, мне кажется, я могу дышать глубже, — сказала она однажды, когда мы сидели у открытого окна ее новой комнаты, работая над очередным платьем. — Раньше в груди всегда было тяжело, а теперь нет.

Я улыбнулась, глядя на ее порозовевшие щеки. Солнечный свет, свободно льющийся в окно, искрился на ее темных как у брата волосах.

— Я очень рада, Софи. Думаю, скоро мы сможем вместе выйти на прогулку.

Родерик тоже заметил перемены. Он стал чаще заходить в комнату сестры и даже начал работать над обещанным кукольным домиком. Каждый вечер он приходил ко мне и рассказывал о своих наблюдениях, о том, как Софи становится сильнее. В эти моменты его обычно сдержанное лицо освещалось такой искренней радостью, что мое сердце замирало.

В один из дней, когда я вернулась от Софи в свои комнаты, Грейс встретила меня с конвертом на серебряном подносе.

— Для вас, миледи, — сказала она. — Прибыло с посыльным час назад.

Я взяла конверт и сразу заметила изящный герб Бервиков на печати. Внутри оказалось приглашение от леди Бервик посетить ее загородное поместье в следующую среду. «Буду рада возможности продолжить наше знакомство в более спокойной обстановке», — писала она своим элегантным почерком.

За ужином я показала приглашение Родерику. Он прочитал его с легким удивлением.

— Леди Бервик все же сдержала своё обещание, — он отложил конверт с легким смешком.

— Да, вы говорили — она не часто приглашает к себе гостей, — ответила я.

Родерик задумчиво постучал пальцами по столу.

— Леди Бервик… интересная женщина, — сказал он наконец. — С весьма прогрессивными взглядами.

В его голосе я уловила нотку настороженности.

— Вы против того, чтобы я ехала? — спросила я.

— Нет, — покачал головой Родерик. — Вы вольны выбирать себе друзей. Просто… — он помедлил, — леди Бервик известна своими необычными идеями и образом жизни.

— Вы о том, что она пишет романы под мужским псевдонимом? — уточнила я, следя за его реакцией.

— Верно, — продолжил Родерик. — Когда это обнаружилось, разразился немалый скандал. Ее муж был в ярости. Из-за этого они живут раздельно уже несколько лет. Он в столице, она — в загородном поместье.

— О, — только и смогла сказать я, удивленная этой новой информацией.

— Я не запрещаю вам ехать, — добавил Родерик мягче. — Просто хочу, чтобы вы были осведомлены о репутации леди Бервик.

— Спасибо за предупреждение, — искренне сказала я. — Но я все же хотела бы принять приглашение.

Родерик кивнул.

В среду утром я была готова к поездке задолго до назначенного времени. Я выбрала простое, но элегантное платье цвета лаванды и соломенную шляпку с лентами. Грейс помогла мне уложить волосы в простую, но изящную прическу.

— Вы выглядите прекрасно, миледи, — сказала она, закрепляя последнюю шпильку.

— Спасибо, Грейс, — улыбнулась я. — И за прическу, и за комплимент.

Когда я спустилась вниз, Родерик ждал меня в холле. Он окинул меня внимательным взглядом и слегка улыбнулся.

— Вы очаровательны, — сказал он. — Леди Бервик будет впечатлена.

— Надеюсь, что не разочарую ее, — ответила я, внезапно почувствовав волнение.

— Это невозможно, — сказал Родерик с неожиданной теплотой в голосе. Затем, словно смутившись своих слов, он добавил более деловым тоном: — Наш кучер ждет. Я распорядился, чтобы он вернул вас до наступления темноты.

Поместье леди Бервик находилось примерно в часе езды от нашего дома. Дорога шла через живописные холмы и рощи, и я наслаждалась видами из окна кареты. Когда мы подъехали к воротам поместья, я была приятно удивлена его обликом. Бервик-Холл был значительно меньше внушительного родового гнезда Бельмонтов, но в этом и заключалось его очарование. В отличие от строгого стиля дома Родерика с его обширными постройками и толстыми каменными стенами, поместье леди Бервик было построено в более современном стиле, с большими окнами и светлой отделкой. Оно выглядело не как холодный символ власти и древнего рода, а как настоящий дом — уютный, теплый, семейный. Даже сад вокруг казался более приветливым — не строго геометрический, а свободный, с извилистыми дорожками и живописно расположенными цветниками.

Карета остановилась у главного входа, и дворецкий помог мне выйти.

— Добро пожаловать в Бервик-Холл, миледи, — сказал он с поклоном. — Леди Бервик ожидает вас в саду.

Он провел меня через просторный холл, украшенный картинами и скульптурами, и через высокие стеклянные двери в сад. Там, под тенистой беседкой, увитой розами, сидела леди Бервик.

Она поднялась мне навстречу с улыбкой. В простом светло-голубом платье, с распущенными по плечам темными волосами, она выглядела значительно моложе, чем показалось мне на балу.

— Леди Бельмонт, я так рада, что вы приняли мое приглашение, — сказала она, протягивая мне руки.

— Благодарю, леди Бервик, — ответила я, принимая ее рукопожатия. — И, пожалуйста, зовите меня Розали.

— С удовольствием, Розали, — улыбнулась она. — А вы зовите меня Лидия. Здесь, вдали от столицы, мы можем позволить себе меньше формальностей.

Лидия пригласила меня сесть и предложила чай и легкие закуски.

— Как вам нравится жизнь в поместье Бельмонтов? — спросила она, когда слуга удалился, оставив нас наедине. — Я слышала, оно довольно внушительное.

— Оно… величественное, — дипломатично ответила я. — И очень красивое, хотя иногда кажется слишком большим для повседневной жизни.

— Ухаживать за таким огромным поместьем, должно быть, непросто, — заметила Лидия, отпивая чай.

— У нас достаточно квалифицированных слуг, — объяснила я. — К тому же практически половина дома стоит закрытой и не требует постоянного внимания. Мы в основном используем западное крыло, оно более светлое и уютное.

Лидия кивнула с пониманием.

— А чем вы занимаетесь в свободное время? — спросила она с искренним интересом. — В таком большом доме, полагаю, у вас есть возможности для разных увлечений.

— Я провожу много времени с Софи, младшей сестрой Родерика, — ответила я. — Мы вместе шьем, читаем и планируем, как обставить кукольный домик, который делает для нее Родерик. Еще я помогаю садовнику в уходе за растениями. И… — я замялась, не зная, стоит ли упоминать о моих уроках с Грейс.

— И? — подбодрила меня Лидия.

— Я учу свою горничную Грейс читать и писать, — призналась я. — Она очень способная и мечтает когда-нибудь стать модисткой.

Глаза Лидии загорелись интересом.

— Это замечательно! — воскликнула она. — Образование — ключ к независимости женщины. Даже в нашем обществе, где возможности женщин так ограничены, умение читать и писать может открыть многие двери.

— Вы правы, — согласилась я. — Грейс говорит, что если бы больше девочек умели читать, они могли бы найти лучшую работу, чем прислуга или фабричная работница.

— Верно! — кивнула Лидия. — Знаете, я и несколько других благородных леди каждую неделю собираемся для благотворительных вечеров. Мы организовали небольшую школу, где обучаем девушек из бедных семей чтению, письму и базовым навыкам арифметики.

— Это удивительная инициатива, — искренне восхитилась я.

— Ваша Грейс могла бы стать отличным примером для наших учениц, — продолжила Лидия с воодушевлением. — Показать им, что даже во взрослом возрасте не поздно начинать обучение. Многие из них уже взрослые, они не имели возможности получить образование в детстве, и теперь теряют надежду, думая, что время упущено. Живой пример того, что это не так, был бы бесценен.

— Было бы чудесно, — обрадовалась я. — Грейс будет в восторге. Она так гордится своими успехами и часто говорит, что хотела бы помочь другим девушкам, оказавшимся в подобной ситуации.

— Тогда решено, — улыбнулась Лидия. — Наша следующая встреча в эту субботу. Приезжайте с Грейс, если ваш муж не будет возражать. Думаю, это будет полезно не только для наших учениц, но и для вас. У вас явный талант к преподаванию, если вы смогли за такой короткий период успешно обучить свою горничную.

После Лидия предложила показать мне сад. Мы медленно шли по ухоженным дорожкам, и она рассказывала о редких растениях, которые собирала со всего мира.

— Многие считают, что женщине не пристало заниматься ботаникой, — сказала она с легкой усмешкой. — Но я нахожу в этом большое удовольствие. И, к счастью, я в положении, когда могу позволить себе игнорировать некоторые условности.

— Из-за вашего происхождения? — осторожно спросила я.

— Отчасти, — кивнула она. — Но в большей степени из-за моей финансовой независимости. Видите ли, Розали, деньги дают свободу. Даже женщине.

— Но разве женщина не зависит от мужа или отца в финансовых вопросах? — спросила я.

— Обычно да, — согласилась Лидия. — Но есть способы обойти эти ограничения. Например, писательство. — Она улыбнулась. — Мои романы, опубликованные под именем Эдварда Морриса, приносят мне достаточно средств, чтобы жить комфортно и независимо.

— Но разве ваш муж… — начала я и тут же осеклась, вспомнив, что Родерик говорил о их раздельном проживании.

— Мой муж предпочитает жить в столице, — спокойно сказала Лидия. — А я — здесь. Это устраивает нас обоих. Но я понимаю, что не каждая женщина может позволить себе такую… свободу.

Мы подошли к небольшому пруду, где плавали лебеди. Лидия бросила им крошки хлеба, который захватила с собой.

— Знаете, Розали, — сказала она задумчиво, — даже в рамках традиционного брака женщина может найти способы самореализации. Благотворительность, например. Или поддержка искусств. Или, как в вашем случае, обучение тех, кто в этом нуждается.

— Вы правы, — кивнула я. — Я никогда не думала об этом в таком ключе.

— Главное — найти то, что приносит вам удовлетворение, и не позволять условностям общества ограничивать ваши стремления, — сказала Лидия. — Даже если приходится действовать в рамках существующих правил.

Мы вернулись в дом, и Лидия показала мне свою библиотеку. Я никогда не видела такого количества книг разом. Полки от пола до потолка были заполнены томами по самым разным темам: от классической литературы до научных трактатов.

— Здесь мое убежище, — сказала Лидия с нежностью. — Когда я читаю, я могу путешествовать по всему миру, не покидая этой комнаты.

— Это восхитительно, — искренне сказала я, проводя пальцами по корешкам книг. — Я могла бы провести здесь годы.

— Приезжайте, когда захотите, — предложила Лидия. — Моя библиотека к вашим услугам. И, — она улыбнулась, — мое общество тоже, если оно вам приятно.

— Очень приятно, — заверила я ее. — Я давно не встречала никого, с кем могла бы так свободно говорить.

— Я тоже, — призналась Лидия. — В нашем обществе так мало искренности. Все эти светские беседы, полные недомолвок и скрытых смыслов… Иногда я устаю от этого.

Мы провели еще несколько часов, беседуя о книгах, искусстве и музыке. Лидия оказалась образованной и остроумной собеседницей. Она рассказывала о своих путешествиях, о встречах с известными писателями и художниками. Я слушала, зачарованная, и чувствовала, как расширяется мой мир.

Когда пришло время уезжать, Лидия проводила меня до кареты.

— Я надеюсь, вы приедете снова, — сказала она, пожимая мне руку. — Мне так редко удается встретить женщину, с которой можно говорить искренне, без светских условностей.

— С удовольствием, — ответила я. — Этот день был… освобождающим.

Лидия улыбнулась, понимая, что я имею в виду.

— Возьмите это, — она протянула мне небольшую книгу в кожаном переплете. — Думаю, вам понравится.

Я взглянула на обложку — «Размышления о положении женщин в современном обществе» Эдварда Морриса.

— Ваша книга? — спросила я с удивлением.

— Моя последняя работа, — кивнула она. — Официально она выйдет только через месяц, но у вас будет возможность прочесть ее первой.

— Я польщена, — искренне сказала я, бережно принимая книгу.

— И еще, — добавила Лидия, понизив голос, — если вам когда-нибудь понадобится помощь или совет… по любому вопросу… знайте, что мои двери всегда открыты для вас.

В ее взгляде было что-то такое, что заставило меня поверить: она действительно имеет в виду «любой вопрос». Я кивнула, чувствуя неожиданное тепло от этого предложения дружбы и поддержки.

— Благодарю вас, — тихо сказала я. — Это много значит для меня.

Всю дорогу домой я размышляла о нашем разговоре. Лидия открыла мне глаза на многие вещи, о которых я раньше не задумывалась. Возможность самореализации даже в рамках условностей, важность финансовой независимости, сила образования… Эти мысли кружились в моей голове, как осенние листья на ветру.

Когда карета подъехала к дому, уже начинало темнеть. К моему удивлению, Родерик ожидал меня на ступенях крыльца.

— Как прошел ваш визит? — спросил он, помогая мне выйти из кареты.

— Очень приятно, — ответила я. — Леди Бервик — удивительная женщина.

Родерик заметил книгу в моих руках.

— Что это? — спросил он с легким беспокойством.

— Книга, которую леди Бервик дала мне почитать, — ответила я, решив не скрывать. — Это еще не опубликованная работа Эдварда Морриса.

— Ее последний роман? — Родерик приподнял бровь.

— Не роман, а эссе о положении женщин в обществе, — пояснила я.

Родерик нахмурился, но ничего не сказал. Мы вошли в дом, и он неожиданно предложил:

— Не хотите ли поужинать вместе? Софи уже поела и легла спать, но я ждал вас.

Это приглашение удивило и тронуло меня.

— С удовольствием, — улыбнулась я.

За ужином Родерик расспрашивал меня о поместье леди Бервик, о чем мы говорили, что делали. Я рассказывала, стараясь не упоминать наиболее прогрессивные идеи Лидии, чтобы не вызвать его неодобрения. Но даже то, что я рассказала, заставило его задуматься.

Я помедлила, собираясь с духом, прежде чем продолжить.

— Родерик, леди Бервик рассказала мне о своей благотворительной деятельности. Она и несколько других дам организовали небольшую школу для бедных девушек, где обучают их чтению, письму и арифметике. Она пригласила меня посетить одно из их собраний в эту субботу… и я подумала, может быть, Грейс могла бы пойти со мной?

Родерик удивленно поднял бровь.

— Грейс? Ваша горничная?

— Да, — кивнула я. — Видите ли, многие ученицы этой школы — взрослые женщины, которые никогда не имели возможности учиться. Грейс могла бы стать для них примером того, что никогда не поздно начать обучение.

Родерик задумался на мгновение, потом медленно кивнул.

— Это… неожиданная просьба. Но если вы считаете, что это важно, я не возражаю. Только убедитесь, что это не помешает ее обязанностям.

— Конечно, — с облегчением выдохнула я. — Спасибо, Родерик.

Его губы тронула легкая улыбка, но она быстро исчезла и лицо Родерика снова приняло серьезное выражение.

— Леди Бервик необычная женщина, — задумчиво проговорил он. — Не такая, как большинство дам нашего круга.

— Да, — согласилась я. — И мне кажется, это делает ее еще более интересной.

— Возможно, — кивнул Родерик. — Но будьте осторожны, Розали. Не все идеи, которые кажутся привлекательными, безопасны для репутации.

— Я буду осторожна, — пообещала я, хотя в глубине души знала, что уже заинтересовалась идеями Лидии больше, чем следовало бы.

Когда я поднялась в свою комнату, то первым делом открыла подаренную книгу. На форзаце была надпись, сделанная изящным почерком: «Дорогой Розали. Пусть эти страницы станут началом вашего собственного пути к самопознанию. С теплом, Л.Б.»

Суббота наступила быстрее, чем я ожидала. Всю неделю я с нетерпением ждала благотворительного вечера у леди Бервик, представляя, как буду помогать женщинам, стремящимся к знаниям. Грейс тоже волновалась, хотя и пыталась это скрыть.

— Вы уверены, что я должна идти, миледи? — спросила она, помогая мне одеваться в субботу утром. — Я ведь всего лишь горничная.

— Ты гораздо больше, чем "всего лишь горничная", — возразила я, поворачиваясь к ней. — Ты умная, способная девушка, которая многого добилась за короткое время. Твой пример может вдохновить других.

Грейс покраснела от моих слов, но я заметила, как в ее глазах мелькнула искра гордости.

Мы прибыли в Бервик-Холл ровно в два часа пополудни. Лидия встретила нас в холле, одетая в простое, но элегантное платье темно-синего цвета.

— Розали, я так рада, что вы пришли, — она тепло обняла меня, а затем повернулась к Грейс, которая стояла чуть позади, явно чувствуя себя не в своей тарелке. — А вы, должно быть, Грейс. Розали рассказывала о ваших успехах.

— Благодарю, миледи, — пробормотала Грейс, делая реверанс.

— Здесь нет нужды в формальностях, — мягко сказала Лидия. — Сегодня мы все просто женщины, помогающие друг другу.

Она провела нас через дом в просторную комнату, которая, судя по всему, раньше была бальным залом. Сейчас она была переоборудована под учебный класс: несколько длинных столов с лавками, доска у дальней стены, полки с книгами и письменными принадлежностями.

В комнате уже собралось около двадцати женщин разного возраста. Некоторые были совсем юными, не старше шестнадцати, другие — женщинами средних лет с натруженными руками и усталыми глазами. Все они были одеты просто, но опрятно, и на их лицах читалось нетерпеливое ожидание.

Среди них я с удивлением заметила леди Парсонс, с которой познакомилась на королевском балу. Она оживленно беседовала с группой молодых женщин.

— Леди Парсонс! — воскликнула я, подходя к ней. — Не ожидала встретить вас здесь.

— Леди Бельмонт, — она тепло улыбнулась. — Я так рада, что вы присоединились к нам. Мы всегда нуждаемся в новых помощницах.

— Я привела с собой Грейс, мою горничную, — сказала я, подзывая Грейс, которая все еще держалась немного в стороне. — Она научилась читать и писать всего за несколько месяцев и делает удивительные успехи.

Леди Парсонс с интересом посмотрела на Грейс.

— Это замечательно, дорогая. Многие из наших учениц боятся, что уже слишком поздно начинать учиться. Ваш пример может быть очень вдохновляющим.

Лидия хлопнула в ладоши, привлекая внимание собравшихся.

— Дамы, давайте начнем. Сегодня у нас две новые помощницы — леди Бельмонт и ее горничная Грейс, которая сама недавно научилась читать и писать.

Все взгляды обратились к нам, и я почувствовала, как Грейс напряглась рядом со мной. Но Лидия продолжила:

— Мы разделимся на группы. Леди Парсонс будет заниматься с теми, кто только начинает осваивать буквы. Я возьму среднюю группу. А леди Бельмонт и Грейс, если вы не возражаете, могли бы поработать с теми, кто уже умеет читать простые тексты и хочет двигаться дальше.

Я кивнула, чувствуя легкое волнение. Одно дело учить Грейс один на один, и совсем другое — целую группу женщин. Но я была полна решимости сделать все возможное.

Наша группа состояла из шести женщин разного возраста. Самой молодой, Мэри, было около восемнадцати — она работала в пекарне и мечтала когда-нибудь открыть собственное дело. Самой старшей, миссис Коллинз, было за сорок — вдова с тремя детьми, она шила на заказ и хотела научиться вести счета, чтобы не зависеть от помощи соседей.

Мы начали с чтения простого текста — истории о женщине, которая благодаря образованию смогла улучшить свою жизнь. Каждая из учениц по очереди читала абзац, а затем мы обсуждали прочитанное. Я была поражена их стремлением к знаниям, их упорством, несмотря на все трудности.

Грейс поначалу держалась в стороне, но когда одна из женщин, Бетти, с трудом справлялась с чтением, она тихо подсела к ней и начала помогать, показывая, как правильно произносить сложные слова.

— Я тоже путалась в этих буквах, — услышала я ее шепот. — Но леди Бельмонт показала мне один трюк...

Постепенно Грейс освоилась и стала активнее участвовать в занятии. Я заметила, как менялось ее лицо — от неуверенности к воодушевлению, когда она видела, что ее советы действительно помогают.

После чтения мы перешли к письму. Я раздала всем листы бумаги и попросила написать короткий рассказ о том, почему образование важно для них. Пока женщины писали, я ходила между столами, помогая тем, кто затруднялся.

— Миледи, — тихо позвала меня миссис Коллинз, — я не уверена, что правильно пишу эти слова.

Я наклонилась, чтобы посмотреть на ее работу, и была тронута тем, что она написала: "Я хочу учиться, чтобы мои дети гордились мной. Чтобы они видели, что никогда не поздно стать лучше."

— Все верно, миссис Коллинз, — сказала я, сжимая ее руку. — И ваши дети уже могут гордиться вами за вашу решимость.

В другом конце стола Грейс помогала Мэри с правописанием, терпеливо объясняя правила, которые сама узнала совсем недавно.

Время пролетело незаметно. Когда Лидия объявила, что занятие подходит к концу, я с удивлением обнаружила, что прошло уже три часа.

— Прежде чем мы закончим, — сказала Лидия, — я хотела бы, чтобы Грейс рассказала нам немного о своем опыте обучения.

Грейс замерла, явно не ожидая такого поворота. Она бросила на меня испуганный взгляд, и я ободряюще кивнула.

— Я... я не знаю, что сказать, — начала она неуверенно, вставая. — Я всегда хотела научиться читать, но думала, что уже слишком поздно. Мне семнадцать, и многие говорили, что учиться нужно с детства, иначе ничего не получится.

Она сделала паузу, оглядывая комнату. Некоторые из женщин кивали, явно разделяя ее чувства.

— Но леди Бельмонт... она поверила в меня. Сказала, что никогда не поздно учиться. И знаете что? Она была права.

Голос Грейс окреп, и она продолжила с большей уверенностью:

— Сначала было трудно. Буквы путались, слова казались странными. Но каждый день становилось немного легче. И теперь я могу читать почти все, что угодно. Я могу писать письма своей семье. Я могу считать деньги и не бояться, что меня обманут.

Она посмотрела на женщин, многие из которых были старше ее.

— Если я смогла, то сможете и вы. Неважно, сколько вам лет. Важно только ваше желание.

Комната взорвалась аплодисментами. Я видела, как некоторые женщины украдкой вытирали слезы. Грейс, смущенная таким вниманием, быстро села, но на ее лице сияла улыбка.

После занятия, когда ученицы разошлись, Лидия, леди Парсонс, Грейс и я собрались в гостиной на чай.

— Вы обе были великолепны, — сказала Лидия. — Особенно ты, Грейс. Твоя речь тронула многих.

— Я не привыкла говорить перед людьми, — призналась Грейс, все еще немного смущенная. — Но когда я увидела их лица, то поняла, что должна рассказать свою историю.

— Именно такие истории и нужны нашим ученицам, — кивнула леди Парсонс. — Теория — это хорошо, но живой пример вдохновляет гораздо сильнее.

— Я бы хотела продолжать помогать, — неожиданно сказала Грейс, а затем, спохватившись, посмотрела на меня. — Если вы позволите, миледи.

— Конечно, — улыбнулась я. — Я думаю, ты могла бы многому научить этих женщин. И не только чтению и письму, но и тому, как важно верить в себя.

— Мы собираемся каждую субботу, — сказала Лидия. — И всегда рады новым помощницам. Особенно таким талантливым.

По дороге домой Грейс была необычно задумчива. Наконец она нарушила молчание.

— Миледи, я никогда не думала, что смогу кому-то помочь. Всю жизнь я была той, кто нуждается в помощи. А сегодня... сегодня я почувствовала, что тоже могу что-то дать другим.

— Это прекрасное чувство, не правда ли? — спросила я, тронутая ее словами.

— Да, — кивнула она. — И я благодарна вам за это. Если бы не вы, я бы никогда не узнала, на что способна.

Ее слова заставили меня задуматься. В моей прошлой жизни я всегда стремилась помогать другим. Это призвание было частью моей сущности. Испытания, выпавшие на мою долю после попадания в этот новый мир, на время отдалили меня от этой миссии, но желание учить и поддерживать других никогда не исчезало полностью. И вот теперь, в роли герцогини Бельмонт, я снова могла реализовать это стремление, пусть и в иной форме.

До замужества с Родериком жизнь Розали была предсказуемой и ограниченной. Она была дочерью, потом должна была стать женой и матерью — роли, определенные для нее обществом. Но теперь я начинала видеть другие возможности. Возможность не просто существовать в рамках, установленных другими, но и делать что-то значимое, что-то, что могло изменить жизни людей к лучшему.

Когда мы вернулись в поместье, Родерик вышел из кабинета, чтобы встретить нас, я заметила в его взгляде любопытство.

— Как прошел ваш благотворительный вечер? — спросил он.

— Замечательно, — ответила я, не в силах сдержать воодушевление. — Эти женщины так стремятся к знаниям, несмотря на все трудности. Это вдохновляет.

— А Грейс? — он перевел взгляд на мою горничную, которая стояла, опустив глаза, явно не привыкшая к тому, что герцог обращается к ней напрямую.

— Грейс была великолепна, — сказала я с гордостью. — Она помогала женщинам с чтением и даже выступила с речью, которая тронула всех присутствующих.

Грейс покраснела от моей похвалы.

— Это правда? — в голосе Родерика звучало искреннее удивление.

— Да, ваша светлость, — тихо ответила Грейс. — Я просто рассказала о том, как миледи помогла мне научиться читать и писать.

Родерик посмотрел на меня, и в его глазах я увидела странную смесь эмоций — интерес переплетался с настороженностью, которую я раньше не замечала. Его взгляд изучал меня, словно он пытался разгадать загадку.

— Вы полны сюрпризов, Розали, — сказал он с легкой полуулыбкой. — Каждый день я узнаю о вас что-то новое.

Его слова вызвали во мне противоречивые чувства. С одной стороны, мне было приятно, что он замечает во мне новые грани, с другой — я не могла понять, как он относится к этим переменам. Одобряет ли мое стремление к благотворительности или видит в нем угрозу тому образу жены, который, возможно, представлял себе? Я не могла расшифровать, что скрывалось за его сдержанной реакцией — зарождающееся уважение или растущее беспокойство.

Лето подходило к концу. Дни становились короче, но солнце все еще щедро дарило свое тепло, словно не желая уступать место осени. В саду цвели поздние розы, пышные георгины и яркие астры, наполняя воздух сладким ароматом.

Прошло почти три недели с моего первого визита к леди Бервик. За это время я прочитала подаренную ею книгу от корки до корки, а затем перечитала снова, делая пометки на полях. Мысли Лидии о положении женщин в обществе заставили меня взглянуть на многие вещи по-новому. Я чувствовала, как расширяется мой кругозор, как меняется мое понимание роли женщины в обществе. Все чаще я задумывалась о том, какой может быть моя собственная роль в этом мире, за пределами обязанностей герцогини. Действительно ли я так зависима от обстоятельств, в которые попала, или у меня есть возможность изменить свою судьбу? Эти мысли будоражили меня, открывая новые горизонты, о которых я раньше не смела мечтать. Однако я старалась не показывать этих перемен Родерику, опасаясь его реакции на мои новые взгляды.

Но главной радостью этих недель было улучшение здоровья Софи. С каждым днем она становилась все бодрее и сильнее. Ее кашель почти исчез, щеки приобрели здоровый румянец, а глаза сияли энергией, которой я раньше не замечала. Она могла дольше заниматься рукоделием, не уставая, и с нетерпением ждала, когда Родерик закончит кукольный домик, над которым он работал каждый вечер.

Миссис Харрис, хоть и не могла отрицать улучшения, стала еще более холодной и отстраненной. Она выполняла свои обязанности безупречно, но в каждом ее жесте, в каждом взгляде читалось неодобрение. Особенно когда Родерик начал проводить больше времени с Софи и со мной, часто ужиная вместе с нами и даже читая Софи перед сном.

В то утро я завтракала одна, когда в столовую вошел Родерик. Обычно он завтракал гораздо раньше, до того, как я спускалась.

— Доброе утро, — сказал он, садясь напротив меня. — Надеюсь, я не помешал вашей трапезе?

— Нисколько, — улыбнулась я. — Просто удивлена видеть вас так поздно.

— Я задержался в кабинете, разбирая корреспонденцию, — объяснил он. — И подумал... — он сделал паузу, словно собираясь с мыслями, — сегодня такой прекрасный день. Софи чувствует себя хорошо. Возможно, нам стоит совершить небольшую прогулку по саду? Всем вместе.

Я не могла скрыть удивления. За все время моего пребывания в поместье Родерик ни разу не предлагал совместную прогулку.

— Это было бы чудесно, — искренне ответила я. — Софи будет в восторге.

— Да, я уже сказал ей, — улыбнулся Родерик. — Она сейчас выбирает, какое платье надеть.

Я рассмеялась, представив, как взволнована должна быть Софи.

— Тогда и мне стоит подготовиться, — сказала я, вставая из-за стола.

— Встретимся через час у западного выхода, — кивнул Родерик. — Оттуда открывается самый красивый вид на сад.

В своей комнате я долго не могла решить, что надеть. В конце концов остановилась на светло-голубом платье из легкой ткани с белыми кружевами и соломенной шляпке с лентами в тон. Грейс помогла мне уложить волосы в простую, но элегантную прическу.

— Вы выглядите прекрасно, миледи, — сказала она. — Его светлость не сможет отвести глаз.

Я почувствовала, как краска заливает мои щеки.

— Это просто прогулка, Грейс, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал непринужденно.

— Конечно, миледи, — ответила она с легкой улыбкой, которая говорила, что она думает иначе.

Когда я спустилась к западному выходу, Родерик и Софи уже ждали меня. Софи, одетая в светло-розовое платье, подпрыгивала от нетерпения.

— Розали! — воскликнула она, увидев меня. — Наконец-то! Мы идем в сад! Все вместе!

— Да, дорогая, — улыбнулась я, поправляя ленту в ее волосах. — И погода просто идеальная для прогулки.

Родерик смотрел на нас с легкой улыбкой. В светлом летнем костюме он выглядел менее строгим, чем обычно.

— Готовы? — спросил он, предлагая мне руку.

Я кивнула и положила свою руку на его предплечье. Даже через ткань его пиджака и мою перчатку я чувствовала тепло его тела, и это вызвало странное волнение в груди.

Мы вышли в сад, залитый солнечным светом. Софи тут же побежала вперед по дорожке, восторженно указывая на каждый цветок, каждую бабочку, которую замечала.

— Осторожнее, Софи, — предупредил Родерик, но в его голосе не было строгости, только забота. — Не убегай слишком далеко.

— Она так счастлива, — сказала я, наблюдая, как девочка кружится среди цветов. — Я никогда не видела ее такой энергичной.

— Это благодаря вам, — тихо сказал Родерик, и я почувствовала, как его рука слегка сжала мою. — Вы сделали то, что не смогли сделать врачи.

— Я просто была внимательна, — ответила я, смущенная его похвалой.

— Вы были больше, чем просто внимательны, — возразил он. — Вы заботились о ней, по-настоящему заботились. Это то, чего ей не хватало все эти годы.

Мы медленно шли по дорожке, обсаженной розовыми кустами. Впереди Софи встретила Винса и теперь с увлечением слушала его рассказ о каком-то редком растении.

— У меня есть планы на осень, — неожиданно сказал Родерик. — Если Софи продолжит так же хорошо себя чувствовать, я думаю, нам стоит отправиться на ярмарку в Гринфилд.

— Ярмарку? — переспросила я с удивлением.

— Да, помните, я рассказывал о ней? Софи нужны новые впечатления и общение со сверстниками. Она слишком долго была взаперти, ей будет полезно увидеть мир за пределами поместья.

— Это прекрасная идея, — искренне одобрила я. — Софи наверняка понравится.

— И еще, — продолжил он, — я думал о поездке в столицу перед Рождеством для нас троих. Софи никогда не видела город в рождественские праздники.

Я посмотрела на него с удивлением. Внутри у меня все затрепетало от осознания, что Родерик строит планы на будущее, в которых есть место и для меня.

— Звучит замечательно, — сказала я, чувствуя, как сердце бьется чаще.

Родерик улыбнулся, и его лицо в этот момент казалось таким открытым, что у меня перехватило дыхание.

Мы подошли к небольшой беседке, увитой плющом и диким виноградом. Софи все еще была занята разговором с Винсом, рассматривая какие-то семена, которые он показывал ей.

— Давайте присядем на минуту, — предложил Родерик, указывая на скамью внутри беседки. — Отсюда открывается лучший вид на озеро.

Мы сели рядом, и я залюбовалась видом. Небольшое озеро, окруженное ивами, сверкало на солнце, как расплавленное серебро.

— Красиво, — выдохнула я.

— Да, — согласился Родерик, но когда я повернулась к нему, то увидела, что он смотрит не на озеро, а на меня.

Наши взгляды встретились, и что-то в его глазах заставило меня замереть. Там было тепло, которого я раньше не видела, и что-то еще, от чего мое сердце забилось быстрее.

— Розали, — тихо сказал он, и мое имя в его устах прозвучало как-то по-особенному, — я хочу поблагодарить вас.

— За что? — спросила я, чувствуя, как пересыхает в горле.

— За все, — ответил он. — За Софи. За то, что внесли свет в наш дом. За то, что были терпеливы со мной, хотя я не всегда этого заслуживал.

Я смущенно отвела взгляд, не зная, что ответить на такую искренность.

— Посмотрите на меня, — мягко попросил он.

Когда я не подняла глаз, он осторожно взял меня за подбородок и повернул мое лицо к себе. Его прикосновение было нежным, но уверенным. Наши глаза встретились снова, и в этот раз я не могла отвести взгляд.

— Вы изменили мою жизнь, — сказал он так тихо, что я едва расслышала. — И я только сейчас начинаю понимать, насколько.

Он медленно наклонился ко мне, давая мне время отстраниться, если я захочу. Но я не хотела. Мое сердце колотилось так сильно, что, казалось, он должен был слышать его стук.

Когда его губы коснулись моих, мир вокруг словно замер. Его поцелуй был нежным, почти невесомым, как прикосновение крыльев бабочки. Я замерла, не зная, как реагировать, никогда прежде не испытывая ничего подобного.

Но затем что-то внутри меня откликнулось на его нежность. Я подалась вперед, отвечая на поцелуй, и почувствовала, как его рука мягко обхватила мою талию, притягивая ближе.

Тепло разливалось по моему телу, начинаясь от губ и распространяясь до кончиков пальцев. Время остановилось, и в этот момент существовали только мы двое, наше дыхание, наши сердца, бьющиеся в унисон.

Я не знала, сколько длился поцелуй — секунду или вечность. Внутри меня боролись разум и чувства: разум напоминал, что наш брак — всего лишь формальность, а чувства... чувства говорили совсем другое.

— Родерик! Розали! Смотрите, что у меня есть!

Звонкий голос Софи вернул нас в реальность. Мы отпрянули друг от друга, и я почувствовала, как полыхнули щеки. Родерик выглядел немного смущенным, но в его глазах плясали искорки, и уголки губ подрагивали в легкой улыбке.

Софи подбежала к беседке, держа в руках какой-то необычный цветок.

— Винс сказал, что это очень редкий вид! — восторженно сообщила она, протягивая нам свою находку. — Он растет только в конце лета и только в тенистых местах.

— Очень красивый, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал нормально, хотя внутри все еще бушевала буря эмоций.

— Действительно редкий экземпляр, — согласился Родерик, бросив на меня быстрый взгляд, в котором читалось обещание продолжить наш разговор позже.

Мы продолжили прогулку, теперь уже втроем. Софи шла между нами, держа нас обоих за руки и болтая без умолку. Но я почти не слышала, что она говорит. Все мои мысли были о поцелуе, о тепле губ Родерика, о том, как изменилось что-то важное между нами.

Когда мы вернулись в дом, Софи убежала показать свой цветок миссис Харрис, а мы с Родериком остались одни в холле.

— Я... — начал он, но в этот момент появился дворецкий с письмами на подносе.

— Прошу прощения, ваша светлость, — сказал он с поклоном. — Срочная корреспонденция из столицы.

Родерик нахмурился, взглянув на конверты.

— Мне нужно заняться этим, — сказал он с сожалением. — Но мы поговорим позже, хорошо?

Я кивнула, не доверяя своему голосу. Он слегка сжал мою руку, прежде чем уйти, и этот жест сказал больше, чем могли бы выразить слова.

Вечером, сидя у окна в своей комнате, я размышляла о событиях дня. Поцелуй Родерика все еще горел на моих губах, и каждый раз, когда я вспоминала о нем, по телу пробегала дрожь.

Что это значило для нас? Для нашего брака, который начался с обмана и взаимной неприязни? Я знала, что начинаю испытывать к Родерику чувства, которых не ожидала. Но испытывает ли он то же самое? Или это был просто момент благодарности, порыв, который он уже мог сожалеть?

И все же... в глубине души теплилась надежда.

Я подошла к зеркалу и всмотрелась в свое отражение. Мои глаза сияли, щеки все еще хранили легкий румянец, а губы словно помнили прикосновение его губ. Я выглядела иначе. Я чувствовала себя иначе.

Меня переполняло счастливое предвкушение. И хотя разум предупреждал меня о возможном разочаровании, сердце отказывалось слушать. Оно уже сделало свой выбор.

В последующие недели субботние визиты в Бервик-Холл стали неотъемлемой частью моей жизни. Каждый раз я возвращалась домой с новыми идеями, с чувством, что делаю что-то важное и нужное. Грейс тоже расцветала на глазах, становясь все более уверенной в себе и своих способностях.

Однажды, после особенно удачного занятия, на котором одна из наших учениц впервые самостоятельно прочитала целую страницу текста, Лидия отвела меня в сторону.

— У тебя настоящий талант к преподаванию, Розали, — сказала она. — Ты умеешь находить подход к каждой ученице, видеть ее сильные стороны и помогать преодолевать трудности.

— Мне просто нравится видеть, как они прогрессируют, — ответила я. — Как меняются их лица, когда они понимают, что могут сделать то, что раньше казалось невозможным.

— Именно поэтому ты так хороша в этом, — кивнула Лидия. — Ты видишь не просто учениц, а людей с их надеждами и мечтами.

Она помолчала, словно обдумывая что-то, а затем продолжила.

— Я думаю, ты могла бы сделать гораздо больше. Не только учить базовой грамотности, но и помогать женщинам находить свой путь в жизни, свое призвание.

— Что ты имеешь в виду? — спросила я, заинтригованная.

— Школа, — просто сказала Лидия. — Настоящая школа для девочек и женщин, где они могли бы получить не только базовое образование, но и профессиональные навыки. Шитье, счетоводство, основы ведения бизнеса — все, что может помочь им стать независимыми.

Я замерла, пораженная масштабом этой идеи.

— Но... это огромное предприятие. Нужно помещение, учителя, средства...

— Все это решаемо, — уверенно сказала Лидия. — У меня есть связи, у леди Парсонс — опыт организации благотворительных проектов. И у нас есть ты — с твоим талантом и энтузиазмом.

Я не знала, что ответить. Идея была одновременно пугающей и захватывающей. Смогу ли я? Хватит ли у меня знаний, опыта, уверенности? И что скажет Родерик?

— Подумай об этом, — мягко сказала Лидия, видя мои сомнения. — Это не то решение, которое нужно принимать сразу. Но я верю, что ты способна на большее, чем просто быть герцогиней Бельмонт. У тебя есть дар, Розали, и было бы жаль его не использовать.

Всю дорогу домой я размышляла над словами Лидии. Школа для девочек и женщин... Это было нечто гораздо более серьезное, чем субботние благотворительные вечера. Это была бы настоящая работа, настоящая ответственность. И настоящий вызов обществу, которое считало, что место женщины — дома, а не за кафедрой.

Что сказал бы Родерик? Он был терпим к моим субботним визитам в Бервик-Холл, даже проявлял интерес к моим рассказам о прогрессе учениц. Но одно дело — благотворительность в свободное время, и совсем другое — основать школу.

Когда мы вернулись в поместье, я обнаружила, что Родерик уехал по делам и возвратится только к ужину. Это дало мне время собраться с мыслями.

С тех пор как здоровье Софи значительно улучшилось, она возобновила прерванное обучение с новыми силами. Теперь, когда она больше не была прикована к постели и могла свободно перемещаться по дому, ее образование стало более структурированными и разнообразными. Маленькая комната рядом с библиотекой была переоборудована в учебный кабинет, где мы проводили большую часть утренних часов.

Я взяла на себя преподавание основных предметов — арифметики, литературы, истории и естественных наук. К моему удивлению и радости, Софи оказалась способной ученицей, схватывающей новые знания с впечатляющей скоростью, словно пытаясь наверстать годы, потерянные из-за болезни.

Родерик, видя ее успехи, нанял нескольких преподавателей, которые приезжали в поместье два-три раза в неделю. Учитель музыки приходил по вторникам и пятницам, заставляя старое пианино в музыкальной комнате пробуждаться от многолетнего сна. По средам приезжала пожилая дама, обучавшая Софи рисованию и живописи. А в четверг дом посещал господин Феллоуз, строгий и педантичный учитель иностранных языков с безупречными манерами и смешным пристрастием к цветным жилетам.

Я провела остаток дня с Софи, помогая ей подготовиться к следующему уроку с господином Феллоузом. Мы повторяли спряжения глаголов и осваивали новые слова, но мысли мои были далеко.

За ужином Родерик заметил мою рассеянность.

— Вы сегодня необычно задумчивы, — сказал он, когда слуги удалились, оставив нас наедине. — Что-то случилось на вашем благотворительном вечере?

Я посмотрела на него, пытаясь угадать, как он отреагирует на мои мысли.

— Леди Бервик предложила мне... участвовать в создании школы для девочек и женщин, — сказала я наконец. — Настоящей школы, где они могли бы получить не только базовое образование, но и профессиональные навыки.

Родерик замер с бокалом на полпути к губам.

— Школы? — переспросил он. — Вы имеете в виду, благотворительное учреждение?

— Да, — кивнула я. — Место, где женщины могли бы научиться не только читать и писать, но и приобрести навыки, которые помогут им зарабатывать на жизнь. Шитье, счетоводство, основы ведения бизнеса...

— И какова была бы ваша роль в этом предприятии? — спросил Родерик, внимательно глядя на меня.

Я глубоко вздохнула.

— Я не знаю точно. Возможно, преподавать. Возможно, помогать с организацией. Леди Бервик считает, что у меня есть талант к обучению.

Родерик отложил вилку и откинулся на спинку стула. Его лицо стало задумчивым, почти отстраненным.

— Розали, — начал он после долгой паузы, — вы не находите, что это... слишком поспешное решение? Вы посещаете эти благотворительные вечера всего несколько недель.

— Но я вижу результаты, — возразила я. — Вижу, как меняются эти женщины, как растет их уверенность в себе.

— Я не сомневаюсь в вашем энтузиазме, — мягко сказал Родерик. — Но основать школу — это не то же самое, что проводить субботние занятия. Это огромная ответственность, требующая опыта, знаний, времени... — он сделал паузу. — Времени, которое вы будете проводить вдали от дома. От Софи. От... семьи.

Последнее слово он произнес с особым значением, и я почувствовала, как оно отозвалось во мне смешанными чувствами: теплом от осознания, что он считает меня частью своей семьи, и легким раздражением от того, что использовал это в качестве аргумента.

— Я понимаю вашу заботу о семье, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно. — Но разве я не могу совмещать и то, и другое?

Родерик вздохнул.

— Леди Бервик — необычная женщина с необычными взглядами, — сказал он, осторожно подбирая слова. — И я уважаю ее за это. Но вы должны понимать, что ее выбор имел свою цену. Ее брак фактически разрушен. Ее муж живет отдельно именно из-за ее... деятельности, которая не соответствовала его представлениям о роли жены.

Он наклонился вперед, глядя мне прямо в глаза.

— У вас есть семья, Розали. Есть Софи, которая привязалась к вам всем сердцем. Есть... я, — последнее слово он произнес тише, почти с неуверенностью. — И я не хочу, чтобы вы жертвовали этим ради идеи, которая может оказаться слишком амбициозной.

Я почувствовала, как внутри меня борются противоречивые эмоции. Разочарование от того, что он не разделял моего интереса, раздражение от его намеков на то, что я могу пренебречь семьей. Но в то же время — тепло от его слов о том, что я часть его семьи, что он дорожит мной.

— Я не собираюсь жертвовать семьей, — сказала я тихо. — Никогда. Вы и Софи слишком важны для меня. Но разве я не могу иметь и то, и другое? Разве я не могу быть хорошей женой и сестрой, и при этом делать что-то значимое для других?

Родерик смотрел на меня долгим взглядом, в котором читалось множество эмоций.

— Я не говорю "нет", Розали, — сказал он наконец. — Я прошу вас хорошо подумать. Взвесить все за и против. Понять, действительно ли это то, чего вы хотите, и готовы ли вы к последствиям такого решения. Не позволяйте энтузиазму леди Бервик увлечь вас слишком быстро.

Он протянул руку через стол и накрыл мою ладонь своей.

— Вы часть моей семьи, Розали. Часть меня. И я хочу, чтобы вы были счастливы. Просто убедитесь, что путь, который вы выбираете, действительно приведет вас к счастью, а не к разочарованию.

Его слова, его прикосновение смягчили мою досаду. Он не запрещал, не высмеивал мои амбиции. Он просто беспокоился, хотел защитить меня — возможно, не лучшим способом, но с добрыми намерениями.

— Я обещаю хорошо подумать, — сказала я, поворачивая руку ладонью вверх, чтобы сжать его пальцы. — И что бы я ни решила, семья всегда будет на первом месте.

Родерик кивнул, но в его глазах я все еще видела тень беспокойства. Он не был полностью убежден, и я знала, что этот разговор был только началом. Но я также чувствовала, что нашла в себе новую решимость. Решимость найти способ совместить обе стороны моей жизни: быть хорошей женой и сестрой, и при этом следовать своему призванию помогать другим через образование.

Сентябрь уже полностью вступил в свои права, окрашивая листву в золотистые и багряные тона. Утренний воздух стал прохладнее, но дни все еще радовали теплом и солнечным светом. В такое утро Родерик вошел в комнату Софи, где мы с ней занимались шитьем.

— У меня для вас новость, — сказал он с улыбкой, которая теперь появлялась на его лице гораздо чаще. — В Гринфилде, ближайшем городке, в эту субботу устраивают осеннюю ярмарку урожая. Я подумал, что нам стоит посетить ее. Софи никогда не была на таких праздниках.

Глаза Софи расширились от восторга.

— Ярмарка? С каруселями и сладостями? — воскликнула она, подпрыгивая на месте.

— И с каруселями, и со сладостями, и со множеством других развлечений, — кивнул Родерик, и его взгляд переместился ко мне. — Что скажете, Розали? Вам нравится эта идея?

С того дня в саду, с нашего первого поцелуя, прошло почти две недели. Мы не говорили о случившемся, но что-то изменилось между нами. Родерик стал чаще искать моего общества, его взгляд задерживался на мне дольше обычного, а иногда наши руки случайно соприкасались, вызывая во мне трепет.

— С удовольствием, — ответила я, встречая его взгляд. — Я думаю, это будет чудесный день.

В субботу утром мы отправились в Гринфилд. Софи не могла усидеть на месте в карете, постоянно выглядывая в окно и задавая вопросы о том, что нас ждет на ярмарке.

Когда мы прибыли, городская площадь уже была полна народу. Повсюду виднелись разноцветные палатки и киоски, украшенные осенними цветами и снопами пшеницы. В центре площади возвышался «Керн-Бэби» — кукла из последнего снопа пшеницы, украшенная лентами и цветами.

— Смотрите! — воскликнула Софи, указывая на группу музыкантов, играющих веселую мелодию. — Можно мы подойдем ближе?

— Конечно, — кивнул Родерик, предлагая мне руку.

Мы медленно шли по площади, останавливаясь у различных киосков. Софи была в восторге от всего: от сладостей и игрушек до представления кукольного театра. Родерик купил ей леденец на палочке и маленькую тряпичную куклу, а мне букетик осенних цветов от местной цветочницы.

— Вам нравится? — спросил он, когда Софи отвлеклась на выступление жонглера.

— Очень, — искренне ответила я. — Здесь так… живо.

Он улыбнулся, и на мгновение мне показалось, что он хочет что-то сказать, но в этот момент Софи потянула его за рукав, желая показать что-то еще.

Когда мы проходили мимо палатки с выпечкой, я услышала, как кто-то окликнул меня.

— Леди Бельмонт! Леди Бельмонт!

Обернувшись, я увидела Мэри, молодую девушку из пекарни, которая посещала наши субботние уроки. Она стояла за прилавком, ее лицо сияло от радости.

— Мэри! — я подошла ближе, увлекая за собой Родерика и Софи. — Какой сюрприз встретить тебя здесь.

— Я помогаю сегодня на ярмарке, миледи, — гордо сказала она. — Благодаря вашим урокам я теперь могу записывать заказы и считать выручку. Хозяин так доволен, что разрешил мне самой печь некоторые изделия и даже доверил продажу продукции.

Она достала из-под прилавка небольшую корзинку, покрытую чистой тканью.

— Это для вас, миледи. Я испекла их сама, по рецепту, который смогла прочитать благодаря вам.

В корзинке лежали аккуратные булочки с корицей, еще теплые и источающие восхитительный аромат.

— Мэри, это так мило, — я была тронута ее подарком. — Познакомься, это мой муж, герцог Бельмонт, и его сестра Софи.

Мэри сделала неловкий реверанс, явно смущенная присутствием герцога.

— Ваша светлость, для меня честь познакомиться с вами. Ваша жена — удивительная учительница. Она изменила жизнь многих из нас.

Я заметила, как Родерик с удивлением посмотрел на меня, а затем на Мэри.

— Рад это слышать, — сказал он с легкой улыбкой.

Мы еще немного поговорили с Мэри, а затем продолжили нашу прогулку. Не успели мы отойти и десяти шагов, как я услышала еще один знакомый голос:

— Миледи! Миледи, постойте!

К нам подбежала миссис Коллинз. Она держала в руках небольшой вышитый платок.

— Я научилась вышивать буквы, как вы показывали, — сказала она, протягивая мне платок. — И теперь беру заказы на именные платки. Это для вас, с благодарностью.

На платке были искусно вышиты мои инициалы, обрамленные маленькими розами.

— Это прекрасная работа, миссис Коллинз, — сказала я, рассматривая аккуратные стежки. — Я буду беречь его.

— Без вас я бы никогда не осмелилась начать собственное дело, — сказала она, бросая робкий взгляд на Родерика. — Ваша жена дала нам не только знания, но и уверенность в себе, ваша светлость.

Родерик кивнул ей.

— Я рад, что она смогла помочь вам, — сказал он.

По мере того, как мы продвигались по ярмарке, нас останавливали и другие женщины — мои ученицы. Каждая хотела поприветствовать меня, рассказать о своих успехах, представить своих детей или мужей. Некоторые дарили маленькие подарки — вязаные салфетки, домашнее варенье, букетики полевых цветов. Я была глубоко тронута их благодарностью и привязанностью.

Родерик молча наблюдал за этими встречами, и я не могла понять, что он думает. Его лицо оставалось непроницаемым, но в глазах появилось какое-то новое выражение, которое я не могла расшифровать.

Когда солнце начало клониться к закату, на площади расчистили место для танцев. Музыканты заиграли веселую мелодию, и несколько пар закружились в танце.

— Можно мне посмотреть? — попросила Софи, и мы подошли ближе к импровизированной танцевальной площадке.

Внезапно среди толпы я заметила знакомые лица. Принц Альберт и леди Бервик стояли неподалеку, беседуя с оживлением. Я была удивлена их присутствием, но еще больше меня поразил их внешний вид. Принц был одет гораздо проще, чем при дворе, в обычный сюртук и брюки, которые могли бы принадлежать любому зажиточному горожанину. Лидия же была в простом платье из практичной ткани, с минимумом украшений, и в удобных ботинках, совсем не соответствующих ее статусу, но явно подходящих для активного отдыха на ярмарке.

Как будто почувствовав мой взгляд, они обернулись, и Лидия помахала мне рукой. Они направились к нам, и я почувствовала, как напрягся Родерик.

— Леди Бельмонт, какая приятная неожиданность, — сказал Альберт, подходя ближе. — И герцог Бельмонт. — он слегка поклонился Родерику.

— Ваше высочество, — Родерик склонил голову в ответ, его лицо стало непроницаемым.

— Розали, как чудесно встретить тебя здесь, — Лидия тепло улыбнулась мне, а затем присела в легком реверансе перед Родериком. — Герцог, рада видеть вас в добром здравии.

— Я не ожидал встретить вас на сельской ярмарке, — продолжил принц, обращаясь ко мне с теплой улыбкой.

— Мы привезли сестру моего мужа, — объяснила я, указывая на Софи, которая смотрела на принца и Лидию широко раскрытыми глазами. — Софи, это принц Альберт и леди Бервик.

Девочка сделала неуклюжий реверанс, и принц улыбнулся ей.

— Рад познакомиться, мисс Софи, — сказал он, слегка поклонившись. — Вам нравится ярмарка?

— О да! — воскликнула Софи. — Особенно сладости и кукольный театр!

Принц рассмеялся, и его взгляд вернулся ко мне.

— Мы с Лидией как раз обсуждали ваш проект школы, — сказал он, понизив голос. — Это замечательная инициатива. Что вы решили?

Я бросила быстрый взгляд на Родерика, чье лицо стало еще более напряженным.

— Я… еще размышляю над этим предложением, — ответила я уклончиво. — Это серьезное решение, которое требует тщательного обдумывания.

— Конечно, — кивнул принц с пониманием. — Но знайте, что если вы решитесь, у вас будет моя поддержка.

— И моя, разумеется, — добавила Лидия, сжимая мою руку. — Мы могли бы сделать что-то действительно значимое.

— Музыка прекрасна, не правда ли? — сказал принц, меняя тему. — Не окажете ли мне честь, леди Бельмонт, и не присоединитесь ли ко мне в танце?

Я замерла, не зная, что ответить. Отказать принцу было бы невежливо, но я чувствовала напряжение Родерика рядом со мной.

— Я… — начала я, но Родерик прервал меня.

— Конечно, моя жена будет рада, — сказал он с вежливой улыбкой. — Софи и я подождем здесь.

— А я составлю вам компанию, — сказала Лидия Родерику. — Давно хотела поговорить с вами о некоторых идеях.

Принц предложил мне руку, и я, бросив последний взгляд на Родерика, позволила увести себя на танцевальную площадку. Музыканты играли простую деревенскую мелодию, и танец был незамысловатым, но я чувствовала на себе взгляды многих присутствующих. Не каждый день принц танцует с кем-то на сельской ярмарке.

— Вы выглядите прекрасно, леди Бельмонт, — сказал Альберт, когда мы кружились в танце.

— Благодарю, ваше высочество, — ответила я, стараясь сохранять спокойствие, хотя внутри все сжималось от мысли, что Родерик наблюдает за нами.

— Я заметил, что многие женщины здесь знают вас, — продолжил принц. — Они смотрят на вас с таким уважением.

— Это наши с Лидией ученицы, — подтвердила я. — Мы помогаем им учиться читать и писать.

— Лидия рассказывала мне об этом, — кивнул принц. — Она говорит, у вас настоящий талант к преподаванию. Именно поэтому она предложила вам участвовать в создании школы.

— Леди Бервик очень добра ко мне, — сказала я.

— Она редко ошибается в людях, — ответил принц с улыбкой. — Если она считает, что вы можете возглавить такой проект, значит, так оно и есть.

Танец закончился, и принц проводил меня обратно к Родерику, Софи и Лидии. Я заметила, что лицо Родерика стало еще более замкнутым, хотя он вежливо беседовал с Лидией.

— Благодарю за танец, леди Бельмонт, — сказал принц, целуя мою руку. — Надеюсь, мы еще увидимся.

Он предложил руку Лидии, и они удалились, смешавшись с толпой.

— Он настоящий принц? — восторженно спросила Софи, глядя им вслед.

— Да, дорогая, — ответила я, бросая обеспокоенный взгляд на Родерика.

— Уже поздно, — сказал он, не глядя на меня. — Нам пора возвращаться.

Всю дорогу домой Родерик молчал. Софи, утомленная впечатлениями дня, вскоре заснула, положив голову мне на колени. Я гладила ее волосы, не решаясь нарушить тяжелое молчание.

Когда мы прибыли домой, было уже совсем темно. Родерик осторожно взял спящую Софи на руки и понес в дом. Я следовала за ним, чувствуя растущую тревогу.

— Я отнесу ее в постель, — сказал он тихо, когда мы поднялись по лестнице. — А затем мне нужно заняться некоторыми делами в кабинете.

— Родерик, — начала я, но он прервал меня.

— Уже поздно, Розали. Мы поговорим завтра.

С этими словами он направился к комнате Софи, оставив меня одну в коридоре. Я стояла, глядя ему вслед, чувствуя, как холод разливается по моему телу. Что-то изменилось, и я боялась, что наша хрупкая близость, едва начавшая расцветать, может быть разрушена.

С тяжелым сердцем я направилась в свою комнату, гадая, что принесет завтрашний день.

Я вошла в свою комнату с тяжелым сердцем. Грейс дремала в кресле у камина, но тут же вскочила, услышав мои шаги.

— Миледи, вы вернулись, — сказала она, подавляя зевок. — Позвольте помочь вам переодеться.

Я посмотрела на ее заспанное лицо и покачала головой.

— Иди отдыхать, Грейс. Я справлюсь сама.

— Но, миледи…

— Правда, иди, — мягко настояла я. — Уже поздно, а я могу расстегнуть несколько пуговиц самостоятельно.

Грейс колебалась, но усталость взяла верх.

— Как пожелаете, миледи. Доброй ночи.

Когда она ушла, я медленно сняла шляпку и начала расстегивать платье. Пальцы дрожали, и я несколько раз сбивалась, но в конце концов справилась. Сняв корсет, я с облегчением вздохнула и надела простую ночную сорочку из тонкого батиста. Затем распустила волосы, позволив им свободно упасть на плечи.

Я подошла к окну и отодвинула штору. Ночь была ясной, и луна заливала сад серебристым светом. Где-то там, в саду, всего две недели назад Родерик поцеловал меня, и мир изменился. А сегодня… сегодня он едва смотрел на меня после танца с принцем.

Вздохнув, я отвернулась от окна и направилась к постели. В этот момент дверь моей комнаты распахнулась без стука, и на пороге появился Родерик.

Я замерла, не веря своим глазам. От его обычной элегантности не осталось и следа. Волосы были растрепаны, расстегнутая рубашка сбилась набок. Весь его облик казался всклокоченным и нервным, будто внутреннее смятение отразилось во внешнем виде. Его глаза блестели странным огнем, и когда он решительно шагнул в комнату, я ощутила слабый хмельной аромат.

— Родерик? — неуверенно произнесла я, инстинктивно прижимая руки к груди в защитном жесте.

Он остановился в нескольких шагах от меня, его взгляд скользнул по моим распущенным волосам, по тонкой ткани сорочки, и я почувствовала, как краска заливает мои щеки.

— Я не мог ждать до завтра, — сказал он хрипло. — Я пытался… работать, пить, думать о чем-то другом, но не мог.

Он сделал еще шаг ко мне, и я увидела, как его руки сжались в кулаки, словно он боролся с собой.

— Я запутался, Розали, — продолжил он, и от того, каким потерянным звучал его голос, у меня перехватило дыхание. — Когда мы поженились, я испытывал только злость. Я был уверен, что ты такая же, как остальные — охотница за титулом и состоянием.

Я хотела возразить, но он поднял руку, останавливая меня.

— Дай мне закончить, пожалуйста. Я должен это сказать, иначе просто сойду с ума.

Я молча кивнула, и он продолжил:

— Но чем больше я узнавал тебя, тем больше видел в тебе то, чего никогда не встречал в других женщинах. Твою доброту к Софи, твою искренность, твою силу… — он сделал паузу, подбирая слова. — И теперь во мне борются два чувства: страх, что ты снова играешь со мной, и… желание быть с тобой. По-настоящему быть с тобой.

Он сделал еще один шаг, и теперь мы стояли так близко, что я чувствовала тепло его тела.

— Я не могу так больше, Розали, — сказал он тихо. — Сегодня, когда я увидел тебя с принцем, что-то внутри меня оборвалось. Но дело не только в этом. В последнее время я чувствую, как ты отдаляешься. Твои благотворительные вечера, новые знакомства, эти планы о школе… Ты как будто строишь жизнь, в которой мне отведено все меньше места. — Он отвел взгляд. — Я не хочу лишать тебя того, что приносит тебе радость, но боюсь, что однажды ты поймешь, что семья, которую мы только начали создавать, значит для тебя меньше, чем новые горизонты. Я понял, что могу потерять тебя, даже не успев по-настоящему обрести.

Его глаза искали мои, в них читался вопрос, надежда и страх одновременно.

— Я знаю, что когда-то сам сделал всё, чтобы наш брак стал лишь формальностью, — произнес он тихо. — Я был уверен, что никогда не смогу доверять тебе, что все твои действия — лишь часть плана. Но эти месяцы… они изменили всё. Ты не такая, какой я тебя представлял.

Он сделал паузу.

— Когда я вижу, как ты увлеченно помогаешь другим, как строишь жизнь за пределами нашего дома… это пугает меня, но одновременно убеждает, что ты настоящая.

Его голос стал почти шепотом:

— Я хочу, чтобы наш брак стал настоящим, Розали. Не из-за контракта, не из-за обязательств. А потому что мы оба этого хотим. — Он на мгновение замолчал, а затем спросил: — Скажи мне правду. Ты хочешь этого? Есть у тебя чувства ко мне? Хоть какие-нибудь… Симпатия или, может быть, что-то большее?

В его вопросе было столько уязвимости, столько неприкрытого волнения, что мое сердце сжалось. В этот момент передо мной стоял не уверенный в себе герцог Бельмонт, а обычный мужчина, полный сомнений и страхов. Я поняла, что за его сдержанностью, за его беспокойством о моих новых интересах скрывался самый простой и человеческий страх — страх, что я не выберу его, когда у меня появятся другие возможности.

Я смотрела на него, и все мои сомнения растворились. В этот момент я поняла, что пришла пора признаться в том, что я так долго скрывала даже от самой себя. Чувства, которые я старательно прятала, боясь их силы и последствий, теперь требовали выхода. Я больше не могла и не хотела отрицать то, что происходило в моем сердце.

— Да, — прошептала я. — Я испытываю к тебе гораздо больше, чем просто симпатию.

Это простое признание словно сломало какую-то плотину внутри него. Родерик подался вперед, обхватил мое лицо ладонями и поцеловал — не нежно, как в саду, а страстно, жадно, точно умирающий от жажды, дорвавшийся до воды.

Я ответила на его поцелуй с таким же пылом, обвив руками его шею. Все мои страхи и сомнения отступили перед этой волной чувств, захлестнувшей нас обоих.

Его руки скользнули вниз, обхватили мою талию, и внезапно я почувствовала, что отрываюсь от пола. Родерик подхватил меня на руки, не прерывая поцелуя, и понес к постели.

Когда он осторожно опустил меня на покрывало, я внутренне сжалась, вспомнив нашу первую ночь — холодную, механическую близость, которая оставила лишь горечь и разочарование.

Родерик, словно прочитав мои мысли, отстранился и посмотрел мне в глаза.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — сказал он тихо. — Я был груб и бесчувственен тогда. Я не могу изменить прошлое, но обещаю, что сейчас все будет иначе. Если ты позволишь…

Вместо ответа я притянула его к себе для нового поцелуя. Его руки нежно скользили по моему телу, исследуя, лаская, пробуждая неведомые ранее ощущения. Каждое прикосновение было как откровение, каждый поцелуй — как обещание.

Когда он помог мне снять сорочку, я не почувствовала стыда или страха. В его глазах было столько восхищения, столько нежности, что я ощутила себя прекрасной и желанной.

— Ты совершенство, — прошептал он, глядя на меня с таким благоговением, что у меня перехватило дыхание.

Его собственная одежда вскоре последовала за моей, и когда мы наконец соединились, это было не просто физическое слияние. Это было соединение душ, признание в чувствах без слов, обещание будущего, которое мы только начинали создавать вместе.

Родерик был невероятно нежен и внимателен, его прикосновения были то легкими, едва уловимыми, то настойчивыми и страстными. Он шептал мое имя, и в его глазах я видела отражение собственных чувств — изумление, восторг, нежность.

Я отдавалась ему всем сердцем, всей душой, без страха и сомнений. В его объятиях я нашла то, чего никогда не знала прежде — полное принятие, безусловную близость, истинную страсть.

Когда волна наслаждения накрыла меня, я почувствовала, как все мое тело напряглось, а затем будто рассыпалось на тысячи мерцающих осколков. Никогда прежде я не испытывала ничего подобного — это было как прыжок с высоты и полет одновременно. Жар разлился от низа живота, поднимаясь выше, заставляя каждую клеточку моего тела трепетать в унисон с бешено колотящимся сердцем. Время, казалось, остановилось, растянувшись в бесконечность ощущений.

Я вскрикнула, не в силах сдержать этот звук, рожденный где-то в глубине души — смесь удивления, облегчения и чистейшего экстаза. Родерик поцеловал меня, словно желая впитать этот звук, сделать его частью себя. В этот момент границы между нами стерлись окончательно — я не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он.

Волны удовольствия продолжали накатывать, постепенно затихая, оставляя после себя поразительное ощущение невесомости и глубокой, почти мистической связи с мужчиной, чьи глаза сейчас смотрели на меня с таким теплом и нежностью.

Мое тело все еще подрагивало от затихающих импульсов наслаждения, а в голове царила блаженная пустота — ни мыслей, ни сомнений, только чистые эмоции и ощущение абсолютного доверия. Я никогда не чувствовала себя настолько живой, настолько присутствующей в моменте. Каждый нерв, каждая мышца отзывались на малейшее движение, как если бы мое тело обрело новую чувствительность.

И тут я почувствовала, как изменился ритм движений Родерика. Его дыхание стало прерывистым, глаза затуманились, а руки крепче сжали мои бедра. Я видела, как напряглись мышцы его шеи и плеч, как дрожь пробежала по всему его телу. Его лицо, обычно сдержанное и контролируемое, сейчас выражало чистейшую, ничем не сдерживаемую страсть. В этот момент он был полностью открыт, без масок и защитных барьеров, которые обычно отделяли его от мира.

А потом он сам содрогнулся в моих объятиях, и я держала его крепко, чувствуя, как наши сердца бьются в унисон. Я ощутила, как волна наслаждения прокатилась через его тело — такая же сильная и всепоглощающая, как та, что недавно испытала я сама. Низкий, гортанный стон вырвался из его груди, вибрируя через его тело в мое, соединяя нас еще сильнее в этот момент абсолютной близости.

Я чувствовала себя причастной к чему-то глубоко интимному и священному. Его удовольствие стало продолжением моего, усиливая и продлевая мои собственные ощущения.

После мы лежали, переплетясь телами, не в силах и не желая отпустить друг друга. Родерик нежно гладил мои волосы, а я прислушивалась к биению его сердца, постепенно замедляющемуся после бури страсти.

— Я боялся, что никогда не почувствую этого, — прошептал он, целуя мой висок. — Что никогда не найду женщину, которая заставит меня забыть обо всем, кроме нее.

— А я боялась, что ты всегда будешь холоден ко мне, а наш брак будет существовать только на бумаге.

— Нет, больше нет, — сказал он твердо.

Он притянул меня к себе и снова поцеловал, медленно и нежно, точно запечатывая собственное обещание.

Не знаю, когда мы уснули. Помню только, что Родерик держал меня в своих объятиях, а я чувствовала себя защищенной и любимой, как никогда прежде.

Утро застало нас вместе. Я проснулась от теплых солнечных лучей, падающих на лицо через неплотно задернутые шторы. Родерик все еще спал, его рука лежала на моей талии, а лицо во сне казалось таким молодым и безмятежным.

Я осторожно повернулась, чтобы лучше видеть его, и он, почувствовав мое движение, открыл глаза. Несколько секунд он смотрел на меня, словно не веря, что я рядом, а потом улыбнулся.

— Доброе утро, — сказал он, притягивая меня ближе.

— Доброе, — ответила я, прижимаясь к его груди.

Декабрь укутал поместье Бельмонт белым покрывалом. Снег лежал на ветвях деревьев, искрился в лучах зимнего солнца, превращая сад в сказочное королевство. Прошло три месяца с того вечера, когда мы с Родериком наконец признались друг другу в своих чувствах, и эти месяцы были самыми счастливыми в моей жизни.

Я стояла у окна, наблюдая, как Софи занимается с учителем верховой езды мистером Ридом. Ее звонкий смех доносился даже сквозь стекло, и я не могла не улыбнуться, глядя, как она уверенно держится в седле маленького пони. Трудно было поверить, что эта энергичная, полная жизни девочка — та же самая хрупкая, болезненная Софи, которую я увидела, впервые оказавшись в ее спальне.

Ее кашель полностью исчез, щеки приобрели здоровый румянец, а глаза сияли энергией и любопытством. Она могла часами находиться на свежем воздухе, несмотря на прохладную погоду, и с каждым днем все увереннее чувствовала себя на спине маленького пони, которого Родерик купил специально для нее. Мистер Рид не уставал восхищаться ее природной грацией и бесстрашием, когда она выполняла его указания, осваивая азы верховой езды.

— Любуешься нашей маленькой наездницей? — теплый голос Родерика прервал мои размышления. Он подошел сзади и обнял меня за талию, притягивая к себе.

— Она так изменилась, — ответила я, прижимаясь к нему.

— Всё благодаря тебе, — Родерик поцеловал меня в висок. — Ты принесла свет в этот дом, Розали. В ее жизнь. В мою жизнь.

Я повернулась в его объятиях, встречаясь с ним взглядом. За эти месяцы Родерик тоже изменился. Исчезла настороженность из его глаз, разгладились морщинки между бровями. Он стал чаще улыбаться, смеяться, и эти перемены делали его еще более привлекательным.

Он стал невероятно внимательным, не упуская возможности прикоснуться или поцеловать меня, когда никто не видел. Почти каждую ночь мы проводили вместе — то в моей комнате, то в его, исследуя друг друга, открывая новые грани близости. Иногда мы просто разговаривали до рассвета, делясь мыслями, мечтами, воспоминаниями. Я никогда не думала, что можно быть настолько близкой с другим человеком — не только физически, но и духовно.

— О чем задумалась? — спросил Родерик, заправляя прядь волос мне за ухо.

— О нас, — честно ответила я. — О том, как все изменилось.

Он улыбнулся и наклонился, чтобы поцеловать меня, и я растворилась в этом поцелуе, забыв обо всем на свете.

— Розали! Родерик! — звонкий голос Софи раздался из коридора, заставив нас поспешно отстраниться друг от друга.

Через мгновение она влетела в комнату, раскрасневшаяся от мороза и возбуждения, с растрепавшимися из-под шапочки темными локонами. От ее шерстяного пальто пахло морозным воздухом и конюшней.

— Розали, ты видела? Видела, как я держалась на Звездочке? — выпалила она, сияя от гордости. — Мистер Рид сказал, что я уже почти готова к настоящей рыси!

Я обняла Софи, отмечая, что ее прежняя болезненная худоба уступила место здоровой детской полноте.

— Конечно, видела, — улыбнулась я, глядя в ее сияющие глаза. — Ты держалась великолепно. Звездочка тебя слушается лучше, чем кого-либо другого.

— Это потому, что я всегда приношу ей яблоки, — доверительно сообщила Софи, понизив голос до заговорщического шепота. — Мистер Рид говорит, что нельзя баловать лошадей, но я думаю, что Звездочка заслуживает угощения, когда хорошо себя ведет.

Родерик рассмеялся и потрепал сестру по голове.

— Маленькая хитрюга, — сказал он с нежностью. — Но мистер Рид прав. Лошадь должна слушаться тебя из уважения, а не за лакомства.

— Но ведь можно и то, и другое? — Софи посмотрела на брата с таким искренним недоумением, что мы оба не смогли сдержать улыбки.

— Пожалуй, ты права, — уступил Родерик, обмениваясь со мной взглядом. — Иногда немного поощрения не повредит.

Софи довольно кивнула и подошла к окну, за которым медленно кружились крупные снежинки. Снегопад усиливался, укрывая сад белым покрывалом. В такие моменты поместье казалось отрезанным от всего мира — уютный островок тепла среди зимней стужи.

— До Рождества осталось всего две недели, — задумчиво произнесла Софи, прижав ладонь к холодному стеклу. Она повернулась к нам, и в ее глазах появился тот особый блеск, который всегда возникал, когда она была полна энтузиазма. — Мы ведь будем украшать дом к празднику, правда? В прошлом году мы почти ничего не делали, потому что я болела, но сейчас я совершенно здорова!

Она произнесла последние слова с такой гордостью, словно ее выздоровление было личным достижением, и в каком-то смысле так оно и было.

— Конечно, будем, — ответила я, чувствуя, как меня захватывает ее воодушевление. — Развесим гирлянды, поставим ель…

— И украсим ее свечами и игрушками! — подхватила Софи, подпрыгивая на месте. — И повесим чулки для подарков! А еще попросим миссис Купер испечь имбирные пряники!

Родерик рассмеялся, наблюдая за нашим растущим энтузиазмом.

— Я вижу, вы двое уже все спланировали, — сказал он с улыбкой. — Что ж, я полностью поддерживаю эту идею. Думаю, нам всем не помешает немного праздничного настроения.

— Значит, решено! — Софи хлопнула в ладоши. — Когда мы начнём?

Следующие дни прошли в приятных хлопотах. Мы с Софи вырезали бумажные снежинки, делали гирлянды из шишек, сосновых веток и красных ягод, собирали омелу для традиционных рождественских венков. Весь дом наполнился запахом хвои, корицы и апельсинов.

Родерик наблюдал за нашими приготовлениями с улыбкой, иногда присоединяясь, чтобы помочь повесить гирлянду повыше или принести новые материалы из сада. В такие моменты мы казались настоящей семьей, и мое сердце переполнялось счастьем.

В субботу я, как обычно, отправилась в Бервик-Холл на благотворительный вечер. Несмотря на счастье в личной жизни, я не хотела отказываться от этой деятельности. Помогать женщинам учиться читать и писать, видеть, как растет их уверенность в себе, стало важной частью моей жизни.

Лидия встретила меня в холле.

— Розали, — она обняла меня. — ты сияешь. Семейная жизнь явно идет тебе на пользу.

Я почувствовала, как краска заливает мои щеки, и Лидия рассмеялась.

— Не смущайся, дорогая. Любовь — это прекрасно. Я рада, что ты счастлива.

Мы прошли в комнату, где уже собрались женщины для занятий. Я заметила несколько новых лиц и обрадовалась — значит, наша работа приносит плоды, и все больше женщин узнают о возможности получить образование.

После занятий Лидия пригласила меня на чай. Когда слуги удалились, оставив нас наедине, она внимательно посмотрела на меня.

— Ты выглядишь счастливой, Розали, — сказала она с теплой улыбкой. — Но я заметила, что ты так и не дала мне ответ насчет школы. Ты уже решила, будешь ли участвовать в этом проекте?

Я отпила чай, наслаждаясь его тонким ароматом.

— Я все еще обдумываю твое предложение, — ответила я, глядя на изящную чашку в своих руках. — Сейчас я хочу сосредоточиться на родных. На Софи, на Родерике. Мы стали настоящей семьей, и это приносит мне огромную радость.

Лидия кивнула с пониманием.

— Я понимаю, дорогая. Семья важна. Но не забывай и о себе, о своих стремлениях. Баланс — вот что делает женщину по-настоящему счастливой.

— Я знаю, — я улыбнулась ей, чувствуя искреннюю благодарность за ее заботу. — И я ценю твое понимание. Возможно, позже, когда Софи подрастет и окончательно окрепнет… тогда я вернусь к идее школы.

— Конечно, — Лидия сжала мою руку. — Я никуда не денусь. И проект школы тоже никуда не денется. Он будет ждать, когда ты будешь готова.

По дороге домой я размышляла о нашем разговоре. Лидия была права — баланс важен. Но сейчас, после стольких месяцев неопределенности, недоверия, страхов, я наконец обрела счастье, о котором даже не смела мечтать. И я хотела насладиться им полностью, без отвлечений.

К тому же, в последнее время я всё чаще думала о ребенке. О маленьком существе, которое было бы частью меня и Родерика, плодом нашей любви. Эта мысль заставляла мое сердце трепетать от волнения и нежности.

За неделю до наступления Рождества мы отправились в столицу. Дорога, петляющая между заснеженными холмами, казалась волшебной, словно мы путешествовали по страницам зимней сказки. Софи, закутанная в меха, не отрывала восторженного взгляда от окна кареты, указывая на каждую усыпанную снегом ель, каждого встречного путника и каждое пробегающее мимо животное.

— Смотрите! Еще один олень! — воскликнула она, прижимаясь носом к стеклу. — Это уже пятый!

Родерик улыбнулся, глядя на сестру с нежностью.

— Ты ведешь счет? — спросил он, поправляя плед на ее коленях.

— Конечно! — важно кивнула Софи. — Я записываю все, что вижу, как настоящий путешественник.

Она достала маленькую записную книжку, которую Родерик подарил ей перед отъездом, и показала нам аккуратные строчки, написанные детским почерком. Там были перечислены все деревни, через которые мы проезжали, вся живность, которую она заметила, и даже разные формы облаков.

— Это замечательно, Софи, — сказала я, чувствуя, как сердце переполняется любовью к этой удивительной девочке. — Когда мы вернемся домой, ты сможешь нарисовать картинки к своим записям, и у тебя получится настоящий дневник путешествия.

Глаза Софи загорелись от этой идеи, и она тут же начала планировать, какие иллюстрации сделает.

Родерик, сидевший напротив меня в карете, взял мою руку в свою и легонько сжал. Затем он осторожно притянул меня к себе и поцеловал в щеку, думая, что Софи, увлеченная созерцанием заснеженных пейзажей, не заметит этого мимолетного проявления нежности. Я почувствовала, как краска заливает мои щеки, и смущенно отстранилась.

Софи повернулась и с лукавой улыбкой посмотрела на меня.

— Вы можете не прятаться, я всё видела. И всё понимаю. Поцелуи — это естественное проявление любви между мужем и женой.

Родерик удивленно приподнял бровь.

— И откуда у тебя, позволь спросить, такие познания? — поинтересовался он с легкой улыбкой.

Софи выпрямилась, явно гордясь своей осведомленностью.

— Я читала об этом в одной книге, — сказала она с важным видом. — Там еще говорилось, что когда муж и жена любят друг друга, у них появляются дети. — Она посмотрела на нас с неожиданной серьезностью. — А когда вы подарите мне племянника или племянницу? Я бы хотела девочку, чтобы играть с ней в куклы.

Мое лицо вспыхнуло еще сильнее. Родерик кашлянул, явно застигнутый врасплох.

— Кажется, кто-то читает книги не по возрасту, — сказал он, бросая на меня смущенный взгляд.

— Мы скоро приедем? — нетерпеливо спросила Софи, мгновенно переключив внимание. — Я так хочу поскорее увидеть столицу!

— Уже совсем скоро, — ответил Родерик. — Потерпи немного.

Я улыбнулась, но внутри вдруг шевельнулась странная мысль. За все это время, несмотря на нашу растущую близость, на все нежные прикосновения и страстные ночи, мы с Родериком ни разу напрямую не сказали друг другу, что любим. Конечно, все его действия, забота, взгляды указывали на то, что он питает ко мне настоящие чувства. Но почему-то эти три простых слова так и остались непроизнесенными между нами, словно невидимая граница, которую мы оба боялись пересечь.

И еще более странным было то, что мы никогда не говорили о детях. По условиям нашего брачного контракта я должна была родить наследника в течение трех лет, иначе брак будет расторгнут, а я отправлюсь в монастырь. Но с тех пор, как наши отношения изменились, мы ни разу не обсуждали этот пункт договора. Возможно, Родерик считал, что у нас еще достаточно времени. Или, может быть, как он однажды сказал, наш брак больше не был формальностью, и условия контракта уже не имели значения. Но все же, почему мы избегали этой темы?

За размышлениями я не заметила, как мы въехали в город. Только восторженный возглас Софи вернул меня к действительности.

— Смотрите! Смотрите, как красиво! — воскликнула она.

Я повернулась к окну и невольно ахнула. Центральная площадь столицы преобразилась до неузнаваемости. Огромная рождественская ель, установленная в самой середине, сияла сотнями свечей, заключенных в специальные стеклянные фонарики. Серебряные и золотые звезды, нити жемчуга и красные ленты обвивали ее величественные ветви. Вокруг ели расположился праздничный базар — десятки киосков, украшенных еловыми гирляндами и остролистом, предлагали рождественские сладости, игрушки и сувениры.

Улицы, ведущие от площади, были украшены не менее роскошно. Фонарные столбы обвивали гирлянды из вечнозеленых растений, перевитые красными и золотыми лентами. На каждом доме висели венки из остролиста с яркими ягодами и шишками, а в окнах мерцали свечи, создавая атмосферу уюта и праздника. Между домами были натянуты гирлянды из разноцветных флажков и бумажных фонариков, которые покачивались на легком зимнем ветру.

Но самое удивительное зрелище представляли собой люди. Несмотря на морозный вечер, улицы были полны гуляющих. Дамы в роскошных меховых манто и муфтах, с яркими шалями и капорами, украшенными перьями и лентами. Мужчины в элегантных пальто и цилиндрах, с тростями и в перчатках из тонкой кожи. Дети в ярких шапочках и шарфах, с раскрасневшимися от мороза и возбуждения щечками. Все они спешили на праздничные мероприятия, останавливались у киосков, чтобы купить горячий пунш или имбирные пряники, смеялись и поздравляли друг друга с наступающим праздником.

— Никогда не видела столько людей сразу, — прошептала Софи, не отрываясь от окна. — И все такие нарядные!

— В Рождество столица всегда преображается, — сказал Родерик с улыбкой. — Когда я был маленьким, родители всегда привозили нас с Филиппом сюда на праздники. Мама говорила, что нигде больше не чувствуется такой дух Рождества.

В его голосе звучала теплая ностальгия, и я подумала, что, возможно, эта поездка значит для него гораздо больше, чем просто визит на бал. Это было возвращение к счастливым воспоминаниям детства, которыми он теперь хотел поделиться с Софи… и со мной.

Я смотрела на радостное лицо Софи, на мягкую улыбку Родерика и чувствовала, как меня наполняет тихое счастье. Я так надеялась, что наш первый совместный праздник подарит всем троим только радость, станет началом новой семейной традиции, которую мы будем бережно хранить долгие годы.

Я проснулась от непривычных звуков: цоканья копыт по мостовой, отдаленных голосов и звона колоколов. Городской дом Бельмонтов располагался в тихом аристократическом квартале, но даже сюда доносилось дыхание столичной жизни. Потянувшись, я взглянула на соседнюю подушку — Родерик уже встал.

Спустившись к завтраку, я застала его изучающим утреннюю почту. Софи сидела рядом, с аппетитом уплетая булочку с джемом.

— Доброе утро, — улыбнулся Родерик, отложив письмо. — Выспалась?

— Да, хотя городские звуки непривычны, — я заняла свое место за столом и взглянула на письмо. — Что-то интересное?

— Приглашение от леди Хелены, — он протянул мне конверт с изящной печатью. — Она приглашает нас провести Рождество в их городском доме. Пишет, что её младший сын Ричард вернулся из-за границы.

Я удивленно подняла брови.

— Младший сын? Я даже не знала, что у леди Хелены два сына. Она говорила только о Томасе и Диане, когда мы встречались на благотворительных вечерах.

Родерик отпил чай, задумчиво глядя в окно.

— Ричард редко бывает дома. Последние несколько лет он много путешествовал. В основном по восточным странам. Его всегда увлекала их культура, языки и технологии, которые значительно отличаются от наших. Еще в школе он зачитывался книгами о путешествиях, изучал карты и мечтал однажды увидеть все своими глазами.

— И ему это удалось? — спросила я с искренним интересом.

— Более чем, — кивнул Родерик. — За последние годы он объехал весь Восток, от крупных империй до мелких деревушек на островах Южных морей. Но он не просто путешественник — Ричард построил весьма успешный торговый бизнес. Он установил прямые связи с местными купцами, минуя посредников, и теперь поставляет шелка, специи и чай напрямую от производителей.

— Звучит впечатляюще, — признала я.

— Так и есть. Его торговый дом процветает, несмотря на все сложности восточной деловой культуры. Ричард удивительно хорошо понимает местные обычаи и традиции ведения дел. Он говорит, что секрет успеха на Востоке — это терпение и уважение к их способу мышления.

— Ты, похоже, хорошо осведомлен о его делах, — заметила я, намазывая масло на хлеб.

Родерик улыбнулся, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на ностальгию.

— Мы учились вместе и были довольно близки в юности.

— А что случилось потом? — осторожно спросила я.

— Жизнь, — пожал плечами Родерик. — Я стал герцогом со всеми вытекающими обязанностями, а Ричард отправился строить свою торговую империю на Востоке. Наши пути разошлись.

В его голосе прозвучало легкое сожаление, и я снова задумалась о том, насколько тяжелым бременем стало для него неожиданное наследство.

— Но вы поддерживаете связь? — уточнила я.

Родерик кивнул.

— Мы обмениваемся письмами, хотя и не так часто, как хотелось бы. Ричард пишет о своих путешествиях, о диковинных обычаях восточных стран, о торговых сделках. Его письма всегда полны жизни и приключений.

— Тогда, думаю, нам стоит принять приглашение на праздник от леди Хелены, — улыбнулась я. — Это будет прекрасная возможность повидать старого друга.

Родерик посмотрел на меня с благодарностью, и я поняла, что попала в точку. За его сдержанностью скрывалось искреннее желание увидеться с Ричардом.

— Я тоже хочу на праздник! — вмешалась Софи, которая внимательно слушала наш разговор. — Вы ведь возьмете меня с собой?

— Конечно, — Родерик потрепал сестру по волосам. — Тем более, там будут внуки леди Хелены. У Томаса дочь примерно твоего возраста, ей около десяти лет, и у Дианы сын, которому, если не ошибаюсь, тоже девять. Вам будет весело вместе.

Лицо Софи просияло. Я видела, как сильно ей не хватало общения со сверстниками в поместье. Несмотря на все наши занятия и игры, ребенку нужны друзья своего возраста. В столице у нее появилась такая возможность, и я была рада, что Рождество она проведет не только среди взрослых.

— Я могу надеть новое платье? — спросила она с надеждой. — То голубое, с серебристыми лентами?

— Разумеется, — кивнула я. — Оно идеально гармонирует с цветом твоих глаз.

Софи захлопала в ладоши, а затем вдруг задумалась.

— А что мы подарим им на Рождество? — спросила она серьезно. — Нужно выбрать что-то особенное.

Я переглянулась с Родериком, тронутая ее заботой о подарках для людей, которых она даже не встречала. Наша маленькая Софи взрослела на глазах.

— Доедай скорее свой завтрак, — сказал Родерик, глядя на надкусанную булочку и остатки яичницы на тарелке сестры. — А потом посетим торговые ряды. Там выберем подарки для леди Хелены и всех членов ее семьи.

Софи тут же принялась за булочку с удвоенным энтузиазмом. Я улыбнулась, наблюдая за тем, как загорелись ее глаза при упоминании предстоящих развлечений.

После завтрака мы отправились на рождественскую ярмарку. Она раскинулась на большой площади в центре столицы, наполняя воздух ароматами жареных каштанов, корицы и хвои. Хоть время было раннее, вокруг уже кипела жизнь: торговцы зазывали покупателей, музыканты играли веселые мелодии, а между рядами сновали горожане всех возрастов и сословий.

Родерик рассказал, что первые подобные торжища появились несколько веков назад, когда горожанам нужно было запастись продуктами и необходимыми вещами перед наступлением холодов. Со временем они превратились в праздничные мероприятия, где можно было купить не только еду, но также подарки, игрушки и сладости для детей.

Мы медленно продвигались от одного прилавка к другому, разглядывая товары. Для леди Хелены я выбрала изящную шкатулку ручной работы, украшенную перламутровыми инкрустациями. Родерик долго выбирал подарок для ее мужа и в конце концов остановился на редкой книге о растениях, найденной у букиниста.

— Джордж Рочестер увлекается садоводством, — пояснил он. — Эта книга о выращивании экзотических цветов в нашем климате должна его заинтересовать.

Для Томаса мы приобрели элегантный серебряный портсигар, а для его жены — шелковый шарф с ручной вышивкой. Ричарду Родерик выбрал старинную карту, а Диане — набор духов в элегантных керамических флаконах.

Софи с особой тщательностью подошла к выбору подарков для детей. Для сына Томаса, тринадцатилетнего мальчика, мы выбрали шахматы с фигурами из полированного дерева и мраморной доской.

— Это интеллектуальная игра, достойная будущего джентльмена, — серьезно сказала Софи. — К тому же, в школе он сможет играть с другими мальчиками.

Для дочери Томаса Софи выбрала набор для вышивки с шелковыми нитками, а для сына Дианы — сборную модель миниатюрного корабля с парусами.

Ближе к обеду мы остановились перекусить у одного из многочисленных лотков с едой. Родерик купил нам горячие напитки и свежие булочки с корицей. Мы сидели на скамейке, наблюдая за праздничной суетой вокруг, и я чувствовала, как меня наполняет рождественское настроение.

Когда мы наконец вернулись домой, нагруженные покупками, уже начало смеркаться. Родерик помог нам разложить подарки, а затем неожиданно объявил:

— Мне нужно уйти на пару часов. Деловая встреча, которую я не могу отложить.

— В такое время? — удивилась я, взглянув на часы.

— Это касается торговых вопросов, — пояснил он, глядя в сторону. — Мой партнёр прибыл в город только сегодня и завтра уже уезжает. Это единственное возможное время для встречи.

— Конечно, иди, — кивнула я, стараясь не выдать своего замешательства. — Мы с Софи найдём, чем заняться.

— Я, возможно, задержусь допоздна, — сказал Родерик, надевая пальто. — Не ждите меня к ужину.

Когда он ушел, мы с Софи устроили свой собственный маленький праздник — пили горячий шоколад, играли в настольные игры и рассказывали истории. Но насыщенный впечатлениями день вскоре дал о себе знать, и глаза малышки стали слипаться.

Уложив Софи, я спустилась в гостиную и села у камина с книгой. Но мысли мои были далеко от текста. Я размышляла о Родерике и его внезапной деловой встрече. Что-то в его поведении заставляло меня чувствовать беспокойство, хотя я не могла точно сказать, что именно.

Часы пробили десять, потом одиннадцать, а его всё не было. Я начала волноваться, но убеждала себя, что Родерика просто задержали дела, в конце концов, он — герцог, и у него обширные связи и обязательства.

Когда наконец в холле стукнула входная дверь, было уже за полночь. Родерик вошёл в гостиную, и я притворилась, что увлечена чтением, не желая демонстрировать нервозность.

— Извини за задержку, — сказал он, снимая пальто. — Встреча затянулась дольше, чем я ожидал.

— Всё в порядке, — ответила я, поднимая глаза от книги. — Надеюсь, она была продуктивной?

— Да, весьма, — кивнул он, подходя к камину, чтобы согреть руки.

Я отложила книгу, встала с кресла и подошла к Родерику. Он обернулся и обнял меня. Прижавшись щекой к его груди, я вдруг уловила странный незнакомый аромат: что-то тяжелое и пряное, совсем не похожее на его обычный парфюм. Запах был едва различим, но определенно присутствовал.

— Софи уже спит? — спросил Родерик.

— Да, давно, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно. — Она очень устала после целого дня на ярмарке.

— Тогда и нам стоит отдохнуть, — сказал Родерик, отстраняясь. — Завтра нас ждет еще один насыщенный день.

Мы вместе поднялись в спальню. В постели Родерик легко поцеловал меня в щеку, пожелал спокойной ночи и, отвернувшись, почти моментально заснул. А я еще долго лежала без сна, глядя в темноту, снедаемая непонятным чувством тревоги.

Тот странный вечер посеял в моей душе массу сомнений. Я постоянно думала о том, где был Родерик и с кем он встречался. Но постепенно мои подозрения начали рассеиваться.

Следующие дни перед Рождеством Родерик полностью посвятил нам с Софи. Каждое утро он предлагал новые развлечения, словно стремился наполнить наши дни радостными впечатлениями. Мы посетили театр, где давали праздничное представление по мотивам старинных рождественских историй. Софи была в восторге от ярких костюмов и музыки, а я украдкой наблюдала за Родериком, который с улыбкой следил за реакцией сестры на происходящее на сцене.

Однажды утром он предложил отправиться на каток в городском парке. Я призналась, что стояла на коньках всего пару раз в детстве и совсем не умею кататься, и он, к моему удивлению, вызвался быть моим учителем.

— Держись крепче, — говорил Родерик, поддерживая меня за талию, пока я неуверенно скользила по льду. — Не бойся, я не дам тебе упасть.

Его руки были надежными и сильными, и постепенно я начала чувствовать себя увереннее. Софи, которая оказалась довольно способной ученицей, вскоре самостоятельно скользила по льду, заливаясь счастливым смехом.

— Смотрите, я умею! — кричала она, делая круг за кругом.

Родерик не отпускал меня ни на минуту, и в какой-то момент, когда я чуть не потеряла равновесие, он крепко прижал меня к себе. Наши взгляды встретились, и я увидела, с какой нежностью он смотрит на меня, потому все мои страхи и подозрения показались нелепыми.

Вечера мы проводили дома, у камина. Родерик читал нам вслух, а я занималась рукоделием, изредка поднимая глаза, чтобы встретиться с ним взглядом. Иногда мы просто разговаривали: о книгах, о музыке, о его детстве. Он рассказывал истории о своих родителях, о брате, и я видела, как постепенно оттаивает его сердце, когда он делится со мной воспоминаниями.

Софи тоже заметила перемену в брате. Однажды, когда я укладывала ее спать, она прошептала:

— Родерик стал совсем другим, правда? Таким… счастливым.

Я улыбнулась, поправляя ее одеяло.

— Думаю, ему просто нравится проводить с нами время.

— А мне нравится, когда мы все вместе, — сонно пробормотала она.

Ее слова тронули меня до глубины души. Действительно, эти предрождественские дни подарили счастье нам всем.

Спустя несколько дней, мои тревоги почти полностью рассеялись. Я убедила себя, что придала слишком большое значение той ночи. Возможно, у Родерика действительно была деловая встреча, а его задержка и странный запах имели самое невинное объяснение.

В Рождественский сочельник мы отправились к Рочестерам. Софи всю дорогу не могла усидеть на месте от волнения, предвкушая знакомство с детьми.

Дом Рочестеров оказался просторным особняком в одном из самых престижных районов столицы. Леди Хелена встретила нас в холле с распростертыми объятиями.

— Как я рада вас видеть! — воскликнула она, обнимая меня. — Софи, дорогая, ты так выросла с нашей последней встречи! Дети с нетерпением ждут знакомства с тобой.

Мистер Рочестер также тепло приветствовал нас. Затем мы поздоровались со старшим сыном Рочестеров — Томасом, дочерью Дианой и их супругами.

Но самым интересным моментом стало появление Ричарда. Он вошел в гостиную последним, и я сразу заметила, как просветлело лицо Родерика при виде старого друга.

— Ричард! — Родерик шагнул навстречу, и мужчины обнялись с искренней радостью.

— Сколько лет, сколько зим, — улыбнулся Ричард, похлопывая Родерика по плечу. — Ты совсем не изменился, разве что стал еще более чопорным.

Родерик рассмеялся, и я с удивлением отметила, что не замечала, чтобы он с кем-то вел себя столь же беззаботно.

— А ты все такой же дерзкий, — ответил он. — Позволь представить тебе мою жену.

Ричард повернулся ко мне, и я почувствовала на себе его внимательный, изучающий взгляд. Что-то в этом взгляде заставило меня смутиться.

— Очарован, — сказал он, целуя мою руку. — Наслышан о вас от матери. Она в полном восторге от новой герцогини Бельмонт.

Я почувствовала, как краска приливает к щекам. Было странно слышать, как меня называют герцогиней — я до сих пор не привыкла к этому титулу.

— Леди Хелена слишком добра ко мне, — ответила я.

В этот момент хозяйка дома позвала меня присоединиться к женской компании, и я с облегчением отошла, давая Родерику возможность поговорить с другом наедине.

Однако, уходя, я случайно услышала фразу, брошенную Ричардом:

— Признаться, я был удивлен, когда узнал о твоей женитьбе на старшей Уилмор. Думал, тебе не удастся вырваться из цепких коготков Виктории.

Я замерла на мгновение, но заставила себя продолжить путь, делая вид, что ничего не слышала. Виктория? Кто эта женщина, и что Ричард имеет в виду, говоря о ней в таком контексте?

Присоединившись к леди Хелене, Диане и жене Томаса, я постаралась включиться в разговор, но мысли мои то и дело возвращались к странной фразе.

Софи быстро подружилась с детьми Рочестеров, особенно с дочерью Томаса, и они вместе играли у елки. Родерик и Ричард оживленно беседовали, вспоминая юность, и я понемногу расслабилась, видя, каким непринужденным и радостным выглядит мой муж.

После праздничного ужина мы обменялись подарками. Все они оказались удачным выбором. А шахматы, которые мы купили для сына Томаса, были приняты с особым восторгом — оказалось, мальчик увлекается этой игрой и даже участвует в школьных турнирах.

Вечер завершился музыкальным представлением. Диана прекрасно играла на фортепиано, а ее муж обладал приятным баритоном. Они исполнили несколько рождественских гимнов, и все присутствующие им подпевали.

Когда пришло время прощаться, леди Хелена тепло обняла меня.

— Вы должны чаще бывать у нас, — сказала она. — Кстати, мы с Джорджем решили перебраться в столицу до наступления лета. В нашем возрасте начинаешь ценить каждый момент, проведенный с детьми и внуками. К тому же, в городе гораздо больше врачей, а это соображение становится все более важным с каждым годом.

Она улыбнулась, глядя на Софи, которая прощалась с новыми друзьями.

Я заметила, как Родерик слегка нахмурился при упоминании о постоянном переезде в столицу, но он вежливо кивнул и поцеловал руку леди Хелены.

— Мы будем рады навестить вас снова, — сказал он.

В карете на обратном пути Софи быстро заснула, утомленная впечатлениями и играми. Родерик сидел рядом со мной, задумчиво глядя в окно.

— Тебе понравился вечер? — спросил он тихо.

— Очень, — искренне ответила я. — Рочестеры — замечательная семья.

— Да, они всегда были добры ко мне, — кивнул он. — Особенно после смерти родителей.

— Вы с Ричардом, кажется, были весьма близки в юности, — заметила я, вспоминая, как душевно они беседовали весь вечер. — Он рассказывал о ваших общих приключениях.

Родерик улыбнулся.

— Да, мы были неразлучны. Тогда всё было проще…

Мне захотелось узнать больше о том периоде его жизни, о людях, которые были ему дороги. И особенно о Виктории, чье имя прозвучало так многозначительно из уст Ричарда. Но что-то удержало меня от расспросов. Возможно, не стоило портить этот прекрасный вечер разговорами о прошлом, которое, судя по всему, было непростым. Вместо этого я положила свою руку в его ладонь и почувствовала, как он сжал мои пальцы.

Мы ехали в молчании, каждый погруженный в свои мысли. Я смотрела на профиль Родерика, освещенный лунным светом, проникающим через окно кареты, и думала о том, сколько еще тайн хранит этот человек, который с каждым днем становится мне всё дороже.

Наконец наступил вечер королевского бала. Я провела несколько часов, готовясь к этому важному событию. Мое платье, сшитое специально для такого случая, идеально подчеркивало фигуру, а глубокий вырез открывал плечи и шею, на которой сверкало бриллиантовое колье — подарок Родерика на Рождество.

Когда я спустилась в холл, где ждал муж, его взгляд заставил меня почувствовать себя самой красивой женщиной на свете.

Софи, уже одетая в ночную рубашку, спустилась проводить нас.

— Ты как принцесса из сказки, — сказала она, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я присела перед ней и крепко обняла.

— Спасибо, моя дорогая, — сказала я, целуя ее в щеку. — Будь умницей и ложись спать вовремя.

— Обещаю, — кивнула она серьезно. — А вы обещайте, что расскажете мне всё-всё про бал завтра утром.

— Каждую деталь, — пообещал Родерик, поднимая ее на руки для прощального объятия.

Королевский дворец сиял тысячами огней, когда наша карета подъехала к главному входу. Ливрейные лакеи помогли нам выйти, и мы присоединились к потоку гостей, поднимающихся по широкой мраморной лестнице.

Бальный зал поражал своим великолепием. Хрустальные люстры отбрасывали мягкий свет на мраморные колонны и позолоченные зеркала. Оркестр играл вальс, и десятки пар уже кружились в танце.

— Герцог и герцогиня Бельмонт, — объявил церемониймейстер, когда мы вошли, и несколько голов повернулись в нашу сторону.

Родерик предложил мне руку, и мы вошли в зал. Я чувствовала на себе взгляды: любопытные, оценивающие, иногда завистливые. Но рядом с Родериком я ощущала себя уверенно и спокойно.

— Нервничаешь? — тихо спросил он, когда мы остановились у края танцевальной площадки.

— Немного, — призналась я. — Здесь столько людей.

— И все они сейчас завидуют мне, — улыбнулся он.

Не успела я ответить, как к нам подошел принц Альберт. Он выглядел элегантно в темном костюме.

— Герцог, герцогиня, — поприветствовал он нас с легким поклоном. — Рад видеть вас обоих.

— Ваше высочество, — ответили мы почти в унисон.

— Королева выразила желание познакомиться с вами, герцогиня, — сказал принц, обращаясь ко мне. — Если вы не возражаете, я представлю вас ей.

Я бросила взгляд на Родерика, и он ободряюще кивнул.

— Это большая честь, ваше высочество, — ответила я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее.

Принц предложил мне руку, и я последовала за ним через зал к небольшой группе людей, в центре которой находилась королева. Она была меньше ростом, чем я ожидала, но держалась с таким достоинством, что казалась выше всех присутствующих.

— Ваше величество, — сказал принц, когда мы приблизились, — позвольте представить вам герцогиню Бельмонт.

Я сделала глубокий реверанс, ожидая, когда королева заговорит.

— Встаньте, герцогиня, — сказала она голосом, полным спокойного авторитета. — Мы наслышаны о вас от нашего дорогого Альберта.

— Для меня честь быть представленной вашему величеству, — ответила я, поднимаясь.

Королева внимательно изучала меня своими проницательными глазами.

— Я слышала, вы проявили интерес к образовательному проекту, который курирует мой сын, — мягко начала она. — Но, кажется, сейчас ваши мысли заняты семьей?

Я чуть смутилась, но честно ответила:

— Да, Ваше Величество. Для меня сейчас важнее всего поддерживать мужа и заботиться о его младшей сестре. Я очень ценю инициативу Его Высочества, но пока не решаюсь принять участие.

Королева одобрительно кивнула.

— И правильно делаете. Семья — основа любого общества, а женщина — её сердце.

Она улыбнулась чуть теплее.

— Не позволяйте никому умалять значение домашнего очага и материнской заботы. Но и не забывайте: иногда именно женщины, чья сила проявляется во внимании к близким, способны менять мир вокруг себя — тихо, но неотвратимо.

Я благодарно склонила голову.

— Ваши слова для меня большая поддержка, Ваше Величество.

Королева коснулась моей руки кончиками пальцев — жест почти дружеский.

— Уверена, у вас впереди много важных дел, и когда придёт время, вы сами почувствуете, к чему готовы. А пока — храните свою семью. Это достойная миссия.

Мы поговорили еще несколько минут. Королева расспрашивала меня о жизни в поместье, о моих интересах, о планах на будущее. Она оказалась внимательной собеседницей, и я почувствовала, что ей действительно интересно то, что я говорю.

Когда аудиенция закончилась, и я сделала прощальный реверанс, принц Альберт проводил меня обратно к Родерику, который ждал неподалеку.

— Вы произвели впечатление на королеву, — сказал принц с улыбкой. — Это непросто.

— Она очень… чуткая, — ответила я. — Не такая, какой я ее представляла.

— За короной и титулом всегда стоит человек, — философски заметил принц. — Об этом легко забыть.

Родерик встретил меня с нескрываемой гордостью.

— Как прошло? — спросил он, когда принц откланялся.

— Волнительно, — призналась я. — Но королева была очень любезна.

— Ты удивительная, — тихо произнес Родерик. — Каждый раз, когда я смотрю на тебя, понимаю, что судьба была ко мне особенно благосклонна.

Я ощутила, как в груди разливается тепло. Родерик улыбнулся и, чуть склонившись, пригласил меня на танец.

— Герцогиня Бельмонт, не окажете ли вы мне честь?

— С радостью, — ответила я, вложив свою руку в его ладонь.

Оркестр заиграл вальс, и мы закружились среди других пар. Весь мир будто исчез, оставив только музыку, свет и нас двоих. Его рука уверенно поддерживала меня за талию, а взгляд был полон нежности.

Я ощущала каждый миг этого волшебного вечера. Всё казалось невозможным и прекрасным — как будто мы танцевали не на виду у сотен гостей, а в собственной сказочной реальности.

Я поймала его взгляд и, чуть смутившись, спросила:

— Ты счастлив?

Родерик посмотрел мне в глаза и ответил без колебаний:

— Безмерно. Сильнее, чем когда-либо смел надеяться.

От его слов горло перехватило в томительном спазме, а сердце забилось быстрее. Не доверяя голосу, я промолчала, но прижалась к нему чуть ближе, и в этот миг была уверена: рядом с ним я могу быть по-настоящему счастливой, несмотря ни на что.

Мы танцевали почти без перерыва, останавливаясь лишь изредка, чтобы выпить бокал шампанского или обменяться несколькими словами с другими гостями. Время летело незаметно и, когда часы пробили одиннадцать, я удивилась, что уже так поздно. Мои щеки пылали, а голова слегка кружилась. Зал был полон людей, и, несмотря на высокие потолки, воздух стал душным.

— Я выйду на балкон на несколько минут, — сказала я Родерику, когда мы закончили очередной танец. — Хочу немного охладиться.

— Я пойду с тобой, — предложил он, но в этот момент к нам подошел пожилой джентльмен, которого Родерик представил как своего давнего делового партнера.

— Герцог, простите за вторжение, — сказал он, — но мне необходимо обсудить с вами один важный вопрос. Это не займет много времени.

Родерик бросил на меня вопросительный взгляд.

— Ничего страшного, — улыбнулась я. — Я просто подышу свежим воздухом и вернусь.

— Я приду через несколько минут, — пообещал он, сжимая мою руку.

Я направилась к стеклянным дверям, ведущим на улицу. Выйдя наружу, я с наслаждением вдохнула прохладный ночной воздух. Балкон был пуст — большинство гостей предпочитали оставаться в тепле бального зала.

Я подошла к балюстраде и залюбовалась видом. Столица раскинулась передо мной, сверкая тысячами огней. Снег, выпавший накануне, покрывал крыши домов, придавая городу сказочный вид.

Неожиданно за спиной послышались тихие шаги. Обернувшись, я увидела женщину — высокую, стройную, с густыми темными волосами, уложенными в изысканную прическу. Её элегантное бордово-красное платье выгодно подчеркивало фигуру, а в манерах чувствовалась уверенность человека, привыкшего быть в центре внимания. Лицо показалось мне смутно знакомым, но я никак не могла вспомнить, где могла ее видеть.

Она остановилась, чуть склонив голову, и на её губах появилась холодная улыбка.

— Розали Бельмонт, — произнесла она, и в этих словах я уловила едва заметную насмешку.

— Да, — осторожно ответила я. — Мы знакомы?

— О нет, формально нас не представляли, — она сделала шаг ближе. — Но разве это важно? Мы обе знаем Родерика… только по-разному.

Она произнесла его имя с такой интимной интонацией, что у меня внутри что-то сжалось. И вдруг, когда она приблизилась, я почувствовала знакомый аромат: тяжелый, пряный запах духов. Мгновенное понимание пронзило меня, как удар.

— Вы, должно быть, Виктория? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Брови женщины слегка приподнялись в удивлении.

— Ты осведомлена обо мне? — спросила она с интересом.

Я кивнула, хотя понятия не имела кто она такая.

— Что ж, так даже проще, — она холодно улыбнулась.

— Вы хотели что-то мне сказать? — я пыталась говорить ровно, но внутри нарастало ощущение опасности, как будто я ступала по тонкому льду, не зная, где он треснет.

— Знаешь, я редко вмешиваюсь в чужие дела, — ее голос стал мягче, почти сочувственным, но от этой фальшивой мягкости мне стало еще тревожнее. — Но иногда не могу удержаться и не предупредить о надвигающейся на человека опасности. Бывают ситуации, когда одна из сторон уверена, что выиграла партию, а вторая лишь делает вид, что смирилась с поражением.

Она бросила на меня долгий, оценивающий взгляд, и я вдруг ощутила, насколько хрупка моя уверенность в себе. Выиграла партию? Делает вид? В ее словах звучало что-то, что касалось меня напрямую, и эта мысль пробирала до костей сильнее, чем ночной холод.

— Хоть ты и стала причиной того, что наша с Родериком свадьба отложилась, мне всё же просто по-женски тебя жаль. И я должна тебя предостеречь.

О чём она говорит? Свадьба? Между ней и Родериком. Я ощутила, как к горлу подкатывает дурнота. Значит, между ними действительно что-то было? Что-то серьезное, раз речь шла о браке.

Я постаралась сохранить невозмутимое выражение лица, хотя чувствовала, как холодеют кончики пальцев, а в груди разрастается странная пустота.

— Вряд ли я нуждаюсь в ваших предостережениях, — произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал холодно и отстраненно.

— О, я думаю, нуждаешься, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было ничего доброго, только лёд и превосходство. — Родерик бывает слишком упрям и даже жесток, когда дело касается его принципов.

Мне вспомнились первые недели нашего брака — его холодность, отчужденность, то, как он запер меня в восточном крыле, лишив комфорта и общения. Действительно, он проявлял жестокость. Но ведь потом всё изменилось?

— А ты нарушила, пожалуй, главный из них — его свободу выбора, — продолжила Виктория, внимательно изучая мое лицо, словно ожидая реакции на каждое своё слово.

Она сделала паузу, во время которой, казалось, слышала мои мысли и видела, как они путаются в клубок страха и сомнений.

— Он поклялся, что накажет тебя за то, что втянула его в нежеланный брак. Сначала он пытался унизить тебя, ограничить в правах, но это не сработало, верно?

Виктория рассмеялась, заметив, как я невольно вздрогнула. Её смех был словно звон хрустального бокала — красивый, но холодный.

— И тогда он решил действовать иначе. Сделать вид, что проникся к тебе чувствами, чтобы потом нанести последний удар.

Комок подступил к горлу. Перед глазами пронеслись последние месяцы, наполненные счастьем и вниманием Родерика. Я вспомнила его ласковые улыбки за завтраком, его внимательные взгляды, когда я что-то рассказывала, его нежные руки, ласкающие меня в постели. Неужели всё это могло быть притворством?

— Вы лжете, — произнесла я, но голос предательски дрогнул, выдавая мою неуверенность.

Виктория заметила эту дрожь и её глаза сверкнули удовлетворением.

— Неужели ты настолько наивна? — спросила Виктория, изучающе глядя на меня. — Не показалось ли тебе странным, что муж, который ненавидел тебя всей душой, вдруг резко изменил своё отношение?

Ее слова попали в цель. Я невольно вспомнила наш первый приезд в столицу. Родерик, который до этого был холоден и отстранен, внезапно стал проявлять ко мне несвойственное внимание. Его взгляды, слова, прикосновения — всё казалось новым и неожиданным. Тогда эта перемена наполнила меня надеждой и радостью, но сейчас, в свете слов Виктории, она выглядела подозрительной.

Я быстро отогнала эти мысли, убеждая себя, что он просто разглядел во мне то, чего не видел ранее в Розали. Может быть, я действительно была другой, и это объясняло его перемену.

— Вижу ты уже придумала для себя подходящее объяснение, — Виктория провела пальцем по перилам балкона, словно стирая невидимую пыль. — Ну тогда подумай еще вот о чем: Родерик сейчас занимается изменением вашего брачного контракта. Он хочет сократить срок с оговоренных трёх лет, в течение которых должен родиться наследник, до одного года.

Брачный контракт. Мне показалось, что земля уходит из-под ног. Откуда ей известны его подробности? И что значит сократить срок до года? Годовщина нашей свадьбы уже через несколько месяцев.

— Уже к весне он планирует… избавиться от тебя, — продолжила она, пристально наблюдая, как краска отливает от моего лица.

Я почувствовала, как холод пробирает меня до костей. Что-то внутри меня ломалось, крошилось, превращаясь в ледяную пыль.

— Почему я должна верить вам? — спросила я, пытаясь взять себя в руки, но пальцы, стиснувшие перила балкона, побелели от напряжения. — Вы явно не желаете мне добра.

— О, это не так, — Виктория слегка покачала головой. — Сначала я, конечно, злилась, но потом осознала, что могу тебя понять. В конце концов, Родерик поразительно красив, богат и титулован, мало кто сможет устоять перед таким мужчиной. Было ошибкой таким грубым образом польститься на чужое, но даже ты не заслуживаешь столь сурового наказания.

Её голос был полон фальшивого сочувствия, и это почему-то пугало больше, чем открытая враждебность.

— Кстати, — добавила она как бы между прочим, — он ведь отговорил тебя от участия в этом… проекте школы для женщин, не так ли?

Мое сердце болезненно сжалось. Она говорила о вещах, в которые не был посвящен никто из посторонних. Я вспомнила наши разговоры с Родериком о школе. Он никогда напрямую не запрещал мне участвовать в проекте, не приказывал отказаться от него. Вместо этого он мягко, почти незаметно подвёл меня к мысли, что это плохо скажется на нашем семейном благополучии. Говорил о том, как важно сейчас сосредоточиться на Софи, на нашем доме, на укреплении отношений. Его слова звучали так разумно, так заботливо… Я сама приняла решение отложить участие в проекте, считая, что поступаю правильно. Но что, если это была тонкая манипуляция? Что, если он намеренно изолировал меня от возможных союзников? Я невольно съёжилась, и Виктория заметила это, как хищник замечает слабость жертвы.

— Ты удивлена? — Виктория насмешливо приподняла бровь, и на её губах заиграла снисходительная улыбка. — Неужели ты действительно поверила, что его беспокоило благополучие вашей «семьи»?

Она произнесла слово «семья» с явным презрением.

— Он просто не хотел, чтобы ты приобрела себе влиятельных покровителей, — продолжала Виктория, словно читая лекцию несмышленого ребёнку. — Родерик всегда тщательно просчитывает каждый шаг… Одинокая женщина — более удобная жертва.

Я вспомнила, как настороженно Родерик относился к моему знакомству с леди Бервик и визитам к ней. Что, если Виктория права, и всё это была просто стратегия?

— Откуда вам это известно? — мой голос звучал тихо, почти испуганно, и я ненавидела себя за эту слабость.

— От самого Родерика, конечно, — она говорила так уверенно, что сомнения закрались в мою душу подобно ядовитым змеям. — Мы с ним видимся… довольно часто. Чаще, чем ты можешь представить.

Образ Родерика, возвращающегося домой поздно вечером с едва уловимым ароматом чужих духов, внезапно всплыл в памяти. Тогда я отогнала подозрения, но теперь…

Я молчала, не зная, что ответить. Мысли путались в голове, сердце билось так, что, казалось, Виктория должна была слышать его стук. Откуда она могла знать о о школе? Это было нашим личным делом, мы обсуждали это наедине. Если только…

— А его «ревность» к принцу Альберту? – продолжала Виктория, явно наслаждаясь эффектом, который производили её слова. – Ты, должно быть, приняла это за проявление чувств? Как трогательно… и как простодушно.

Она покачала головой, глядя на меня с фальшивой жалостью, от которой внутри всё переворачивалось.

— Это часть его плана – заставить тебя поверить в его привязанность.

— Довольно, – я выпрямилась, пытаясь придать голосу твёрдость. Что-то во мне сопротивлялось, не желало верить словам этой женщины. – Я не верю ни единому вашему слову.

— Как хочешь, – она пожала плечами с видом человека, выполнившего свой долг. – Я лишь хотела дать тебе возможность подготовиться. Либо начинай договариваться о возвращении в родительский дом, либо запасайся тёплыми вещами.

— Тёплыми вещами? — переспросила я, не понимая, к чему она клонит, хотя внутри уже зарождалось нехорошее предчувствие.

— Я слышала, в монастыре святой Евфимии довольно зябко, — пояснила она. – Родерик говорил, что это один из вариантов твоего будущего пристанища после расторжения брака.

Я почувствовала головокружение. Монастырь святой Евфимии — условие нашего брачного контракта с Родериком, о котором я почти забыла в последние счастливые месяцы. После развода я должна была отправиться туда, поскольку брат Розали Джеймс отказался принять сестру обратно в семью. У меня не будет другого выхода.

Унизительные условия контракта, которые я начала забывать, теперь с пугающей ясностью вспыхнули в памяти. Холодные стены, суровые правила, изоляция от мира — вот что ждало меня после того, как Родерик «избавится» от нежеланной жены.

Я стояла, оглушенная её словами, не в силах пошевелиться. В голове крутились обрывки мыслей, сомнений, страхов. Всё, во что я верила, всё наше сближение с Родериком — неужели это могло быть ложью?

— Ну что ж, мой добрый поступок на сегодня совершён, — она обворожительно улыбнулась. — Не буду больше отнимать твое драгоценное время. Оно у тебя и так на исходе.

Виктория развернулась, собираясь уходить, но остановилась и через плечо добавила:

— Он вернется ко мне, как только вышвырнет тебя из своей жизни. Так было предрешено с самого начала.

С этими словами она покинула балкон, оставив меня в оцепенении.

Я стояла, невидящим взором глядя на ночной город, и пыталась убедить себя, что всё это ложь. Что она просто пытается посеять раздор в нашем браке, разрушить то хрупкое счастье, которое начало зарождаться между мной и Родериком.

«Она лжет, — твердила я себе. — Должна лгать. Родерик не мог быть настолько хладнокровным, не мог так искусно притворяться всё это время. Улыбки, нежные слова, забота — неужели всё это было частью продуманного плана мести?»

А что, если мог?

Внезапно в памяти всплыл день нашей свадьбы. Холодная церемония, на которой Родерик стоял рядом со мной, словно изваяние — с застывшим лицом и ледяным взглядом. Я помнила, как дрожала моя рука, когда он надевал кольцо на мой палец. Не от волнения — от страха перед его молчаливой яростью.

А после его слова, произнесенные тихим, почти спокойным голосом, но от этого еще более пугающие: «Очень скоро вам придётся пожалеть о том, что вы решили поиграть со мной».

Тогда я списала это на гнев, на оскорбленную гордость. Верила, что со временем его ярость утихнет. И действительно, она словно утихла… Но что, если это была не перемена чувств, а лишь смена тактики? Что, если Виктория права, и его внезапная доброта – лишь изощренный способ сделать предательство еще болезненнее?

Я вспомнила, как он смотрел на меня в те первые дни — с холодной ненавистью, не скрывая презрения. А потом его взгляд изменился так внезапно… Слишком внезапно?

В этот момент я почувствовала тёплые руки на своих плечах. Вздрогнув от неожиданности, я обернулась и увидела Родерика. Он смотрел на меня с беспокойством, и от его прикосновения, ещё недавно такого желанного, теперь хотелось отшатнуться.

— Прости, я задержался, — сказал он, обнимая меня. — Боже, ты вся дрожишь! Совсем замёрзла.

Его объятия, которые раньше дарили чувство защищенности, теперь казались клеткой. Я невольно отстранилась, глядя на него с новым, болезненным подозрением. Его глаза выражали искреннюю заботу, в них читалось беспокойство. Но не была ли это искусная маска? Неужели он действительно мог быть таким блестящим актёром?

— Что случилось? — спросил он, заметив мое замешательство. — Ты побледнела. Тебе нехорошо?

Я смотрела на его лицо, ещё час назад казавшееся таким любимым и родным, и не могла произнести ни слова. В голове кружились сотни вопросов, которые я хотела задать: Правда ли, что ты видишься с Викторией? Планируешь ли ты изменить наш брачный контракт? Говорил ли ты с ней обо мне? Неужели всё это время ты лгал мне?

Но вместо этого я просто пробормотала:

— Ничего. Просто устала.

Родерик внимательно посмотрел на меня, словно пытаясь прочесть мои мысли. В его взгляде мелькнуло что-то: тревога? раздражение? досада? Мне показалось, что он не поверил моим словам.

— Если так, мы можем уехать домой, — предложил он. – Уже поздно.

— Да, пожалуйста, — быстро согласилась я, не желая оставаться на балу ни минутой дольше. Мне нужно было время подумать, разобраться в хаосе эмоций и сомнений.

Он взял меня за руку и повёл через бальный зал к выходу. Его ладонь была теплой и крепкой, но сейчас это прикосновение не дарило уверенности. Я шла рядом с ним, но чувствовала себя бесконечно далёкой, словно между нами внезапно выросла невидимая стена из слов Виктории, из моих сомнений, из его возможной лжи.

Когда мы уже подходили к выходу, перед нами возникла Виктория. Её глаза, встретившись с моими, блеснули холодным торжеством, а на губах играла лёгкая улыбка превосходства. Моё сердце пропустило удар — сейчас я увижу, как они ведут себя друг с другом.

— Родерик, дорогой, ты уже уходишь? — спросила она с нескрываемой фамильярностью, от которой у меня запершило в горле. – Так рано?

Я украдкой взглянула на Родерика, ожидая его реакцию. Его лицо оставалось непроницаемым, лишь челюсть слегка напряглась.

— Да, леди Дарлингтон, — сухо ответил он. – Нам с женой уже пора.

В его голосе не было ни намека на теплоту, ни капли того, что можно было бы принять за близость. Это немного успокоило меня, но сомнения всё равно терзали душу.

— Какая жалость, – она сделала вид, что разочарована, но в глазах плясали холодные искры. — Надеюсь, мы скоро снова увидимся.

— Доброй ночи, — коротко ответил Родерик, и мы вышли из зала.

Всю дорогу домой я молчала, погруженная в свои мысли. Слова Виктории эхом отдавались в моей голове, каждое воспоминание о Родерике теперь подвергалось сомнению.

Он несколько раз пытался завести разговор, спрашивал, понравился ли мне бал, что сказала королева, но, видя мою замкнутость, вскоре оставил эти попытки. Мы ехали в тягостном молчании, и я чувствовала, как растет напряжение между нами.

Когда мы уже подъезжали к дому, меня вдруг пронзило воспоминание. В один из дней в начале нашего брака, когда я только начала выходить в сад, тогда я впервые увидела Викторию, приезжающую в поместье. Я вспомнила высокомерную гримасу на ее лице, когда она скользнула по мне взглядом, словно по пустому месту. И слова дворецкого: «Его светлость в кабинете, леди Дарлингтон.»

Тогда я не придала этому значения, но сейчас… Сейчас эта сцена обретала зловещий смысл. Родерик действительно принимал её в поместье, даже после нашей свадьбы. Они встречались, разговаривали, и, возможно, планировали… что? Моё будущее? Конец нашего брака?

Поместье встретило нас тишиной и покоем после шумной столицы. Снег укрывал сад белым одеялом, деревья стояли в серебряном инее, и всё казалось таким знакомым и надёжным. Но для меня теперь даже родные стены выглядели иначе — словно декорации в театре, где разыгрывается пьеса, смысл которой мне неизвестен.

Слова Виктории не оставляли меня. Они звучали в голове снова и снова, отравляя каждую минуту: «Он поклялся, что накажет тебя… Сделать вид, что проникся к тебе чувствами, чтобы потом нанести последний удар… Он вернётся ко мне, как только избавится от тебя».

Я старалась отогнать эти мысли, убеждая себя, что всё это ложь, что Виктория просто хотела посеять раздор между нами. Но сомнения, однажды поселившись в сердце, пускали корни всё глубже.

В первые дни после возвращения всё казалось нормальным. Родерик был внимателен и нежен, как и прежде. Он читал Софи перед сном, помогал мне разбираться в управлении поместьем, и даже предложил весной расширить оранжерею, о чём я давно мечтала.

— Ты выглядишь встревоженной, — сказал он однажды вечером, когда мы сидели у камина. — Что-то случилось?

— Нет, просто день был длинным, я немного устала, — солгала я, не в силах смотреть ему в глаза.

Он взял мою руку и поцеловал кончики пальцев — жест, который раньше заставлял меня трепетать от счастья. Теперь же я невольно задавалась вопросом: искренен ли он? Или это часть его игры?

Постепенно я начала замечать новые детали его поведения. Родерик всё чаще отлучался из дома, иногда на несколько дней. Он получал письма, которые читал в уединении. Порой к нему приходили какие-то люди, с которым он запирался в кабинете.

— Куда ты уезжаешь так часто? — спросила я после того, как он объявил об очередной поездке.

— Деловые встречи, дорогая, — ответил он с лёгкой улыбкой. — Скоро начинается сезон интенсивных морских поставок, и мне нужно уделить бизнесу больше времени.

Это звучало разумно, но почему тогда раньше, до нашей поездки в столицу, он значительно реже покидал поместье? И почему эти «деловые встречи» всегда были окружены такой секретностью?

Дни шли, и я всё глубже погружалась в пучину сомнений. Я начала вести своеобразный дневник его отлучек, отмечая даты и продолжительность. Я прислушивалась к каждому слову, анализировала каждый жест, пытаясь найти доказательства его искренности или лжи. Это превращалось в наваждение.

Однажды в начале февраля, когда я шла по коридору к комнате Софи, чтобы пожелать ей спокойной ночи, я увидела, как из неё выходит Родерик. Он улыбнулся мне и быстро прошел мимо, сказав, что ему нужно разобрать накопившуюся корреспонденцию.

Март пришёл с тёплыми ветрами и первыми робкими цветами, пробивающимися сквозь тающий снег. Природа просыпалась, наполняясь новой жизнью и надеждой. Но для меня эта весна была омрачена страхами и сомнениями, которые с каждым днём становились всё сильнее.

Родерик почти всё время был занят делами. Он уезжал рано утром и возвращался поздно вечером, иногда настолько уставший, что едва находил силы поужинать. Мы с Софи видели его всё реже, и девочка часто спрашивала, почему брат так мало бывает дома.

— Он очень занят, милая, — отвечала я, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. — У него много важных дел.

Но в глубине души я задавалась вопросом: действительно ли всё его время занимали дела? Или, может быть, он проводил эти часы с кем-то другим? С автором той записки? С Викторией?

Однажды вечером, когда Родерик вернулся домой раньше обычного, я решилась заговорить с ним об этом.

— Ты почти не бываешь дома, — сказала я, стараясь, чтобы это не прозвучало упреком. — Софи скучает по тебе. И я тоже.

Он посмотрел на меня с усталой улыбкой, и на мгновение мне показалось, что я вижу в его глазах искреннее сожаление.

— Знаю, и мне очень жаль, — ответил он, потирая переносицу. — В последнее время я действительно занят делами больше обычного. Весенние поставки, новые контракты, проблемы с одним из кораблей… Но прошу, потерпи немного. Скоро я со всем разберусь.

Он подошёл ближе и обнял меня за плечи.

— Давай в эту субботу проведем вечер вместе, всей семьей. Я обещаю, что не позволю делам помешать.

Я кивнула, стараясь подавить радостный трепет, который возник в сердце от его слов. Может быть, я ошибалась? Может быть, все мои подозрения были лишь плодом воображения, отравленного словами Виктории?

Суббота наступила ясная и неожиданно теплая для середины марта. Снег почти полностью растаял, обнажая влажную землю, готовую к всходам. После благотворительных занятий я помогала Софи с уроками, одновременно планируя, чем мы займемся вечером. Родерик обещал быть дома к пяти, и я распорядилась подать чай и сладости в гостиной.

Когда часы пробили пять, я поднялась в свою комнату, чтобы переодеться. Уложила волосы в простую, но элегантную прическу, даже нанесла немного румян на щеки.

В половине шестого я спустилась в гостиную, ожидая увидеть там Родерика и Софи. Но в комнате была только девочка, сидевшая возле камина с книгой в руках.

— Софи, милая, Родерик ещё не появлялся? — спросила я, стараясь скрыть разочарование.

Она подняла голову и покачала головой.

— Он приходил, но потом снова ушел, — ответила она, перелистывая страницу. — К нему кто-то приехал, и он вышел, чтобы встретиться с гостем в саду.

— В саду? — переспросила я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Странное место для встречи, особенно в такое время.

Я подошла к окну и отодвинула тяжелую штору. Сумерки уже сгущались, и мне показалось неуместным принимать визиты так поздно. По правилам этикета, гости не должны приезжать без предупреждения, тем более вечером, когда семья собирается вместе. Родерик сам назначил это время для нашего семейного вечера, и теперь какой-то неизвестный посетитель нарушил наши планы.

— Может быть, его гость хотел посмотреть на наши цветы? — предположила Софи с детской непосредственностью. — Мистер Винс говорил, что наши крокусы самые ранние во всей округе.

Я попыталась улыбнуться, но внутри нарастало беспокойство. Кто мог приехать в такой час? И почему Родерик предпочел встретиться с ним в саду, а не пригласил в дом, как подобает хозяину? Что-то в этой ситуации казалось мне неправильным, нарушающим не только планы нашего вечера, но и привычный порядок вещей.

— Возможно, ты права. Прости, дорогая, но мне нужно отлучиться на несколько минут. Я скоро вернусь.

Я накинула шаль и вышла через боковую дверь в сад. На душе было гадкое чувство, будто я шпионю за мужем, но недоброе предчувствие толкало меня вперед. Я тихо шла по садовым дорожкам, стараясь ступать бесшумно.

Вечер был тёплым, воздух пах влажной землёй и первыми цветами. В другое время я бы наслаждалась этой прогулкой, но сейчас каждый шаг давался с трудом, словно я шла навстречу чему-то страшному и неотвратимому.

Внезапно я услышала голоса, доносившиеся из старой беседки у озера. Я замерла. Это была та самая беседка, увитая диким виноградом, где мы с Родериком впервые поцеловались в конце лета. Тогда мне казалось, что в этом поцелуе — начало нашего настоящего счастья.

Сердце забилось так сильно, что казалось, его стук должен был выдать мое присутствие. Я скрылась за густыми кустами рододендрона и осторожно выглянула.

В беседке, в нашей беседке, были две фигуры: Родерик и женщина в темном бархатном платье. Даже в сумерках я узнала её — Виктория. Она что-то говорила Родерику, слов было не разобрать, но тон был нетерпеливым, требовательным. Родерик качал головой, его поза выражала напряжение.

Горечь подступила к горлу. Как он мог привести ее сюда, в место, которое должно было принадлежать только нам? Это казалось не просто предательством, а каким-то изощренным издевательством, словно он намеренно осквернял наши воспоминания.

Виктория сделала шаг вперед, положила руку ему на грудь. Даже издалека я видела, как напряглись его плечи от этого прикосновения. Она подняла лицо, что-то сказала — ее губы двигались, но слов я не могла различить. Родерик замер, словно оцепенев. В его позе читалось странное колебание, будто он боролся с чем-то внутри себя.

Секундное промедление повисло в воздухе. Я затаила дыхание, надеясь, что он отстранится, оттолкнет ее. Но вместо этого Родерик медленно наклонился и поцеловал Викторию в губы. Не мимолетное прикосновение, а настоящий поцелуй — тот, что не оставляет сомнений. Ее руки скользнули вверх, обвивая его шею, притягивая ближе.

Время словно остановилось. Я смотрела на них, не в силах поверить своим глазам. Это был кошмар наяву.

Из моей груди вырвался сдавленный возглас, которого я не смогла сдержать — не крик даже, а звук разбивающегося сердца. Они отпрянули друг от друга. Родерик вскинул голову, его взгляд метнулся в мою сторону. На его лице отразился ужас и смятение.

— Розали! — крикнул он, выбегая из беседки. — Подожди! Это не то, что ты думаешь! Выслушай меня!

Виктория осталась стоять в беседке, и даже в сумерках я увидела торжествующую улыбку на ее лице. Она не выглядела ни смущенной, ни виноватой — лишь довольной, словно всё шло по её плану.

Но у меня не было желания разбираться в ее мотивах, и уж тем более выслушивать лживые оправдания Родерика. Я бросилась прочь. Пелена застилала глаза, но я знала верный путь. Эта часть сада была отрезана от основной высокой живой изгородью, и Родерику пришлось бы обегать её, чтобы догнать меня. Моей целью была незаметная калитка, укрытая за густым кустарником, которую когда-то показал мне Винс.

Я проскользнула через неё и оказалась за пределами поместья. Не останавливаясь, я побежала по узкой тропинке, ведущей к лесу. Я слышала, как Родерик зовёт меня, но его голос становился всё тише, пока не растворился в вечернем воздухе.

Я бежала, не разбирая дороги, движимая лишь желанием оказаться как можно дальше от того, что только что видела. От предательства, от лжи, от разбитых надежд.

Виктория не солгала. Всё, что она говорила в ту ночь на балу, было правдой. Родерик действительно встречался с ней, целовал её, возможно, планировал их будущее вместе. А я была лишь временным препятствием, от которого он собирался избавиться.

Я не знала, куда бегу и что буду делать дальше. В голове был лишь хаос из обрывков мыслей и острой, невыносимой боли. Всё, во что я верила, всё, что начала чувствовать к Родерику, — всё это рассыпалось в прах в одно мгновение.

Ноги скользили по влажной земле, шаль зацепилась за ветку и сорвалась с плеч, но я не останавливалась. Я бежала, пока лёгкие не начали гореть от недостатка воздуха, пока ноги не стали подкашиваться от усталости. В какой-то момент я поскользнулась и упала, больно ударившись коленями о землю и испачкав платье грязью.

Я осталась лежать, не находя в себе сил подняться. Слезы, которые я так долго сдерживала, наконец прорвались, и я зарыдала, давясь от боли и отчаяния. Все, во что я верила, все, что давало мне силы последние месяцы, оказалось ложью.

Родерик не любил меня. Никогда не любил. Все это было частью его плана мести. А я, глупая, поверила ему, открыла ему свое сердце, свою душу.

Внутри меня бушевал настоящий ураган эмоций — боль предательства смешивалась с яростью, унижение с отчаянием. Как он мог так искусно притворяться все это время? Каждый его нежный взгляд, каждое прикосновение, каждое ласковое слово — всё было ложью, частью хладнокровно продуманного плана. Я вспомнила, как он смотрел на меня во время танца на балу, как говорил о счастье, и эти воспоминания теперь жгли сильнее раскаленного железа.

Что хуже всего — я ведь чувствовала, что что-то не так. Все эти недели после бала, все эти странные отлучки, записка, найденная в комнате Софи… Я знала, но отказывалась верить, цеплялась за иллюзию, потому что слишком хотела, чтобы она оказалась правдой. Как я могла быть такой слепой?

Я не знаю, сколько времени пролежала там, в грязи, рыдая как ребенок. Но постепенно слезы иссякли, оставив после себя лишь пустоту и странное спокойствие. Я медленно поднялась на ноги, чувствуя, как ноют ушибленные колени, и огляделась.

Вместе со слезами уходило и тепло. Не физическое – внутреннее. Я чувствовала, как холод медленно растекается по моей душе, заполняя все уголки, где раньше жили надежда и любовь. Это не имело ничего общего с прохладным вечерним воздухом – это был холод осознания, холод решимости.

Я отряхнула платье механическим движением, хотя понимала, что оно безнадежно испорчено. Как и моя жизнь герцогини Бельмонт. Все мечты, которые я лелеяла последние месяцы – о семье, о доме, о будущем с Родериком и Софи – теперь нужно было оставить позади. Они были построены на песке, на лжи, и рухнули от первого же дуновения правды.

Что ж, пора было решать, что делать дальше. Одно я знала точно – я больше не позволю Родерику Бельмонту определять мою судьбу. Не позволю ему отправить меня в монастырь, когда он наиграется в свою жестокую игру. Не позволю ему видеть мои слезы и мою боль. Не позволю ему победить.

Я стояла посреди леса, промокшая и продрогшая, но с холодной решимостью в сердце. Ночь надвигалась быстро, принося с собой прохладу, которая после тёплого дня казалась особенно пронизывающей. Мне нужно было решить, куда идти дальше.

Вернуться в поместье Бельмонтов я не могла — эта мысль была невыносима. Родительский дом тоже не был вариантом — слишком далеко, да и вряд ли меня там ждали с распростертыми объятиями. Оставалось единственное место, где мне могли помочь — Бервик-Холл. Лидия, несмотря на нашу короткую дружбу, казалась мне человеком, которому я могла доверять.

Я попыталась сориентироваться. Поместье Бервиков находилось к востоку от владений Бельмонтов, примерно в часе езды в карете. Если я буду двигаться в правильном направлении, то смогу добраться туда к утру. Это был мой единственный шанс.

Я посмотрела на небо, пытаясь определить стороны света по звездам, как когда-то учил меня дед. Найдя Полярную звезду, я установила направление и двинулась в путь.

Идти было тяжело. С каждым часом температура неуклонно снижалась, и мартовская ночь становилась всё холоднее. Мое легкое домашнее платье совершенно не защищало от холода, а потерянная в лесу шаль теперь казалась непростительной роскошью. Тонкие туфли были хороши для хождения по паркету, а вовсе не по лесным тропам. Вскоре они совсем промокли. Земля, днём оттаявшая под тёплым солнцем, превратилась в скользкую грязь, и я то и дело теряла равновесие.

Вскоре тело начала бить крупная дрожь. Я обхватила себя руками, пытаясь сохранить хоть немного тепла, но это мало помогало. Ветки деревьев и кустов хлестали по лицу и рукам, оставляя царапины, но я упрямо шла вперед. Каждый шаг давался с трудом — ноги скользили, туфли увязали в грязи, в них противно хлюпало.

Несколько раз я слышала в отдалении голоса и шум — люди с фонарями прочесывали лес. Иногда мне казалось, что я слышу, как Родерик зовёт меня по имени. В такие моменты я замирала, прячась за деревьями или кустами, стараясь не выдать своего присутствия. Я не хотела, чтобы меня нашли, не хотела возвращаться в дом, ставший для меня чужим.

Один раз поисковая группа прошла совсем близко — я видела свет их фонарей сквозь ветви и слышала разговор. Они говорили обо мне, о том, что я могла заблудиться или пораниться, что ночью в лесу опасно. Родерик был с ними — его голос, отдающий приказания, я узнала бы из тысячи. Он звучал встревоженно, даже отчаянно, но я не позволила себе поверить в искренность этого беспокойства. Не после того, что видела.

Я затаилась, почти не дыша, пока они не ушли дальше. А потом продолжила свой путь, стараясь двигаться как можно тише.

Время тянулось бесконечно. Каждый шаг требовал всё больше усилий, ноги болели, голова кружилась от усталости и тревоги. Но я продолжала идти, ведомая лишь одной мыслью — добраться до Бервик-Холла, найти убежище, где Родерик не сможет меня достать.

Несколько раз я сбивалась с пути и была вынуждена корректировать направление по звездам. Один раз я упала в небольшой ручей, промокнув до пояса, и после этого холод стал почти невыносимым. Но я не позволяла себе останавливаться надолго, зная, что если сяду отдохнуть, то могу больше не встать.

К рассвету я была уже на грани своих сил. Тело онемело от холода, в голове туманилось, каждый шаг давался с невероятным трудом. Но когда первые лучи солнца пробились сквозь деревья, я увидела впереди просвет — лес заканчивался, и за ним виднелись ухоженные поля и сады Бервик-Холла.

Это придало мне последние силы. Шатаясь, спотыкаясь на каждом шагу, я вышла из леса и побрела по дороге к особняку, который виднелся вдалеке. Моё платье было изорвано и покрыто грязью, волосы растрепались, лицо и руки были исцарапаны ветками. Я больше не чувствовала ни холода, ни боли — только странное оцепенение и жар, разливающийся по телу.

Когда я наконец добралась до ворот Бервик-Холла, солнце уже полностью взошло. Охранник, дремавший у входа, вздрогнул, увидев меня, и не сразу узнал в грязной, растрёпанной женщине герцогиню Бельмонт.

— Боже милостивый! Леди Бельмонт? — воскликнул он, вглядываясь в мое лицо. — Что с вами случилось?

— Мне нужно… к леди Бервик, — прохрипела я, с трудом ворочая языком. — Пожалуйста…

Он поспешно открыл ворота и помог мне дойти до дома, поддерживая под руку. Я едва переставляла ноги, мир вокруг кружился, а в ушах стоял странный звон.

Дворецкий, открывший дверь, тоже не сразу меня узнал. Но когда понял, кто перед ним, тут же провёл меня в гостиную и побежал будить хозяйку.

Я опустилась в кресло, не заботясь о том, что пачкаю дорогую обивку. Силы окончательно покинули меня, и я могла только сидеть, глядя перед собой невидящим взглядом.

Через несколько минут в комнату вбежала Лидия — в ночной сорочке и легком халате, с растрепанными волосами. Ее лицо исказилось от изумления, когда она увидела меня.

— Розали! Боже мой, что случилось? — воскликнула она, подбегая ко мне и беря мои ледяные руки в свои. — Ты вся дрожишь! Ты ранена?

Я попыталась ответить, но губы не слушались, а в голове стоял туман. Я чувствовала, как жар разливается по телу, как комната начинает кружиться всё быстрее.

— Родерик… он… — только и смогла прошептать я, прежде чем мир окончательно померк перед глазами, и я провалилась в темноту.

Следующие дни слились для меня в один бесконечный кошмар. Я металась в горячке, то проваливаясь в забытьё, то ненадолго приходя в сознание. В эти короткие моменты ясности я видела обеспокоенное лицо Лидии, чувствовала прохладные компрессы на лбу, слышала тихие разговоры врача и служанок.

Мне снились кошмары — Родерик и Виктория в беседке, их поцелуй, её торжествующая улыбка. Я кричала во сне, пыталась бежать, но ноги не слушались. Иногда мне казалось, что я снова в лесу, одна, замерзающая, потерянная.

В один из таких моментов, когда сознание ненадолго прояснилось, я увидела Лидию, сидящую у моей постели. Она выглядела усталой, под глазами залегли тени, но она тут же подалась вперёд, заметив, что я очнулась.

— Розали, ты меня слышишь? — спросила она, наклоняясь ближе.

Я слабо кивнула, не в силах говорить.

— Не волнуйся, ты в безопасности, — сказала она, поправляя одеяло. — Доктор говорит, что кризис миновал. Тебе нужно много отдыхать.

Я облизнула пересохшие губы и с трудом прошептала:

— Родерик… он искал меня?

Лидия помедлила, словно не решаясь ответить.

— Да, — наконец сказала она. — Он присылал посыльного с письмом, спрашивал о тебе. Но я ответила, что не видела тебя. Я хотела сначала поговорить с тобой, выяснить, что произошло.

Облегчение затопило меня. Лидия не выдала меня, не отправила обратно к человеку, который предал меня.

— Спасибо, — прошептала я. — Пожалуйста… не говори ему… что я здесь.

— Не беспокойся об этом сейчас, — мягко сказала она, касаясь моего лба прохладной рукой. — Тебе нужно отдыхать. Мы поговорим, когда ты поправишься.

Я благодарно кивнула, чувствуя, как веки тяжелеют. Дрёма снова накрывала меня, но на этот раз это был не лихорадочный бред, а глубокий, исцеляющий сон.

Последнее, что я помню, прежде чем погрузиться в него, была мысль: «Я в безопасности. Он меня здесь не найдёт».

Я медленно возвращалась к жизни. Лихорадка отступила, оставив после себя слабость и странную пустоту внутри. Две недели я провела в гостеприимном доме Лидии Бервик, окружённая заботой и вниманием. Мне выделили светлую комнату на втором этаже, с окнами, выходящими в сад. Здесь было тихо и спокойно — именно то, что нужно израненной душе.

Доктор, которого пригласила Лидия, сказал, что мне повезло — ещё немного, и воспаление лёгких могло стать фатальным. Но молодость и крепкое здоровье сделали своё дело. Теперь мне предписывался покой, укрепляющие отвары и постепенное восстановление сил.

Я много спала. Сон был единственным убежищем от мыслей о Родерике, о его предательстве, о разрушенных надеждах. Во сне я не чувствовала боли, не мучилась воспоминаниями, не думала о будущем, которое теперь казалось таким неопределённым.

В то утро я проснулась от громких голосов, доносившихся снизу. Сначала мне показалось, что это часть сна — смутного, тревожного, в котором я бежала по бесконечному лабиринту. Но постепенно сознание прояснилось, и я поняла, что слышу голоса наяву.

Один из них заставил моё сердце болезненно сжаться. Родерик. Я узнала бы его голос из тысячи — глубокий, с характерными интонациями, сейчас звучащий напряжённо и требовательно.

— Я должен увидеть её, — донеслось до меня. — Я имею право знать, что с моей женой!

— Я уже говорила вам, герцог, — холодно отвечала Лидия, — мне неизвестно местонахождение леди Бельмонт. И я прошу вас покинуть мой дом.

Я приподнялась на подушках, прислушиваясь. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, заглушало их голоса. Он здесь. Он пришёл за мной. Страх и гнев смешались в душе, заставляя руки дрожать.

— Я знаю, что она здесь, — настаивал Родерик. — В округе у нее больше нет друзей. Куда ещё ей было идти?

— Это мне неизвестно, — в голосе Лидии звучал металл. — Вам лучше знать, герцог, где и почему вашей жене пришлось искать убежище вне стен поместья Бельмонт.

Наступила пауза. Я представила, как Родерик сжимает кулаки — он всегда делал так, когда злился, но пытался сдержаться.

— Это сложно объяснить, — наконец произнёс он, и голос его теперь звучал тише. — Но я никогда не хотел причинить Розали боль. Я люблю свою жену.

Горечь поднялась к горлу. Как легко ему давались эти слова! Как искусно он играл роль любящего мужа, когда это было нужно для достижения его целей.

— Словами о любви часто прикрывают самые ужасные поступки, — ответила Лидия с холодным достоинством. — Настоящая любовь не причиняет боль.

— Вы не имеете права вмешиваться в наши отношения! — в голосе Родерика прорвался гнев, который он, видимо, с трудом сдерживал. — Розали — моя жена!

— Розали — прежде всего человек, — ответила Лидия. — Человек с собственными чувствами и правом выбора.

Внизу повисла тишина, и я затаила дыхание, ожидая взрыва. Родерик не привык, чтобы ему перечили, особенно женщины. Но когда он заговорил снова, его голос звучал глухо, почти смиренно.

— Передайте ей, что я буду ждать её дома, — слова долетали до меня приглушённо, и мне пришлось напрячь слух. — Что бы она ни думала обо мне, что бы ни видела — это недоразумение. И я надеюсь, что она даст мне шанс всё объяснить.

— Если я увижу леди Бельмонт, то обязательно передам, — ответила Лидия тем же холодным тоном. — А теперь я прошу вас уйти.

Последовала ещё одна пауза, затем я услышала тяжёлые шаги и стук входной двери. Он ушёл. Я откинулась на подушки, чувствуя странную смесь облегчения и новой боли. Часть меня — глупая, наивная часть — хотела поверить его словам, хотела услышать это «объяснение». Но другая знала, что никакие объяснения не смогут стереть увиденное.

Через несколько минут дверь в мою комнату тихо открылась, и вошла Лидия. Она выглядела взволнованной, но старалась улыбаться.

— Ты не спишь, — сказала она, подходя к кровати. — Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Лучше, — ответила я, пытаясь улыбнуться в ответ. — Я слышала… голоса.

Лидия вздохнула и присела на край кровати.

— Да, твой муж был здесь, — сказала она прямо. — Он очень настойчиво требовал встречи с тобой.

— Спасибо, что не сказала ему, — прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Я бы никогда не выдала тебя против твоей воли, — Лидия взяла мою руку в свою. — Но, Розали… он был действительно обеспокоен. И, должна сказать, неважно выглядел.

Я отвернулась, не желая, чтобы она видела смятение на моём лице.

— Может быть, тебе стоит встретиться с ним? — мягко предложила она. — Выслушать, что он хочет сказать?

— Нет, — твёрдо ответила я, поворачиваясь к ней. — Я не хочу его видеть. Никогда.

Лидия внимательно посмотрела на меня, и в её взгляде читалась тревога.

— Розали, я не хочу давить на тебя, но… что произошло между вами? Ты ничего не рассказала о причинах своего побега.

Я глубоко вздохнула. Лидия заслуживала знать правду — хотя бы потому, что предоставила мне убежище, не задавая вопросов. Но говорить об этом было тяжело. Слишком свежи были раны, слишком болезненны воспоминания.

— Мой брак… не был таким, каким казался со стороны, — начала я тихо. — С самого начала это был союз по принуждению. Родерик женился на мне только потому, что был скомпрометирован.

Я рассказала ей всё — о том, как после свадьбы Родерик запер меня в дальнем нежилом крыле, не позволяя общаться ни с семьёй, ни даже со слугами, разрешая гулять в саду лишь пару часов в день. О жестоком условии в брачном контракте, по которому я должна была отправиться в горный монастырь, когда истекут три года нашего брака. О его странной перемене в отношении ко мне и нескольких месяцах «счастливой жизни».

— А потом я узнала правду, — голос мой дрогнул. — На балу в столице я встретила женщину, Викторию Дарлингтон. Она рассказала мне, что всё, что я принимала за счастливый брак, было лишь планом его мести. Что на самом деле он готовил почву для того, чтобы уже в ближайшие месяцы избавиться от меня.

Лидия слушала с нарастающим изумлением и неверием.

— Сначала я думала, что ее слова - лишь попытка уязвить меня, — продолжила я. — Но потом… я начала замечать признаки. Его постоянные отлучки без объяснений, внезапная скрытность. Он перестал рассказывать мне о своих делах, запирался в кабинете, когда приходила корреспонденция. А однажды… — я сделала глубокий вдох, — я нашла записку. Она была от Виктории, написана в таких выражениях, которые не оставляли сомнений в характере их отношений.

Лидия покачала головой, её лицо выражало потрясение.

— Я не могу поверить, что кто-то может так ужасно поступать, — сказала она тихо. — Но, Розали… ты уверена, что стоит верить словам миссис Дарлингтон? Ей явно на руку разрыв между вами.

Я посмотрела на Лидию с удивлением.

— Ты знаешь ее?

— К сожалению, да, — Лидия поморщилась. — Она имеет репутацию весьма неприятной, высокомерной особы. В обществе её терпят только из-за связей её семьи, но мало кто действительно желает её компании. Она известна своими интригами и способностью манипулировать людьми ради собственной выгоды.

— Возможно, я не придавала бы такого значения словам Виктории, — твёрдо ответила я, — если бы не увидела своими глазами, как Родерик целует её в нашем саду. Именно поэтому я и сбежала в ту ночь. Я просто не могла оставаться там ни минуты дольше, видеть его, притворяться, что ничего не произошло.

Лидия молчала некоторое время, обдумывая услышанное. Затем она пересела ближе и обняла меня.

— Это всё так ужасно, — сказала она с искренним сочувствием. — Мне так жаль, Розали.

Я прильнула к ней, чувствуя, как слёзы текут по щекам. Я наконец позволила себе по-настоящему оплакать всё, что потеряла — не только мужа, но и мечты, надежды, веру в будущее.

— Что мне теперь делать? — прошептала я, когда первая волна рыданий утихла.

Лидия отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Сейчас тебе нужно поправиться, — сказала она твёрдо. — А потом… Я наведу справки и сделаю всё возможное, чтобы помочь тебе. У меня есть связи, есть друзья, которые могут дать совет. Мы найдём выход, Розали. Обещаю.

Я кивнула, чувствуя странное облегчение. Впервые за долгое время я не была одна. У меня появился союзник, друг, готовый поддержать в трудную минуту.

— Спасибо, — прошептала я. — За всё.

Лидия улыбнулась и поправила одеяло.

— А теперь тебе нужно отдохнуть, — сказала она. — Я принесу чай и что-нибудь лёгкое на завтрак. И не думай о Родерике. Он больше не побеспокоит тебя.

Прошло почти три недели с момента моего прибытия в Бервик-Холл. Силы постепенно возвращались ко мне, и хотя душевные раны всё ещё болели, я начала привыкать к новой жизни. Каждый день я просыпалась с мыслью, что больше не принадлежу Родерику Бельмонту, и эта мысль приносила странное облегчение.

Мы с Лидией сидели в малой гостиной за послеобеденным чаем. Весеннее солнце заливало комнату теплым светом, и в другой ситуации я могла бы назвать этот момент идиллическим. Дворецкий вошел с серебряным подносом, на котором лежало несколько писем.

— Почта, миледи, — сказал он, протягивая поднос Лидии.

— Благодарю, Гаррисон, — она взяла письма и начала просматривать их.

Я наблюдала, как менялось ее лицо по мере чтения. Сначала лёгкое любопытство, затем сосредоточенность, и наконец, она нахмурилась, сжав губы в тонкую линию.

— Что-то не так? — спросила я, отставляя чашку.

Лидия подняла взгляд, словно только сейчас вспомнив о моём присутствии.

— Это сообщение от моего знакомого из столицы, — сказала она, помедлив. — Я просила его навести справки о твоём… положении.

Моё сердце пропустило удар.

— И что он пишет?

— Он узнавал насчёт брачного контракта между тобой и Родериком, — Лидия говорила осторожно, словно каждое слово могло причинить мне боль. — И действительно, герцог Бельмонт делал запрос на изменение условий контракта.

Я почувствовала, как что-то сжалось внутри. Боль была, но уже не такая острая, как раньше. В конце концов, это лишь подтверждало то, что я уже знала — Родерик хотел избавиться от меня. Виктория не солгала, по крайней мере, в этом.

— Мой знакомый не смог узнать подробностей, — продолжила Лидия, — что именно должно было быть изменено. Но сам факт…

— Всё в порядке, — прервала я её. — Я и не ожидала ничего другого.

Лидия внимательно посмотрела на меня, словно оценивая моё состояние, затем перешла ко второму письму. По мере чтения ее брови сдвинулись еще сильнее.

— Что там? — спросила я, чувствуя, как тревога нарастает.

— Это от моего поверенного, — ответила она, складывая письмо. — Он предупреждает, что герцог Бельмонт, не добившись результата при личном визите, теперь намерен прийти в Бервик-Холл с полицией. По его сведениям, Родерик усиленно ищет тебя и не остановится ни перед чем.

Я похолодела. Одно дело — скрываться от мужа, и совсем другое — подвергать опасности человека, который помог мне в трудную минуту.

— Мне нужно уйти, — сказала я, поднимаясь. — Я не могу подвергать тебя такому риску. Если Родерик придёт с представителями власти…

— Сядь, — мягко, но твёрдо сказала Лидия. — Никуда ты не пойдёшь. По крайней мере, не в лес и не на улицу.

— Но из-за меня у тебя будут проблемы!

— Розали, — Лидия взяла меня за руку, — куда ты пойдёшь? У тебя нет ни денег, ни связей. Твоя семья отвернулась от тебя.

Я опустилась обратно в кресло, чувствуя себя загнанной в угол. Она была права — мне некуда было идти.

— Но я не могу оставаться здесь, — прошептала я. — Не могу подвергать тебя опасности.

— И не будешь, — Лидия улыбнулась, и в её глазах появился хитрый блеск. — У меня есть решение.

Она отпила чай, словно наслаждаясь моментом.

— В столице у меня есть небольшая квартира, — сказала она наконец. — О ней никто не знает, даже мой муж. Я купила её на деньги, заработанные писательством, и оформила на постороннее лицо.

Я смотрела на неё с изумлением. Лидия Бервик, о которой в обществе ходило столько разговоров, имела тайную квартиру в столице?

— Не смотри на меня так, — рассмеялась она, заметив моё выражение лица. — Мой муж давно перебрался в столицу, оставив меня в поместье. Ему не нравилась моя писательская и… скажем так, общественная деятельность. А женщине иногда нужно место, где она может быть сама собой, без оглядки на чужое мнение.

Она на мгновение задумалась, а затем добавила с лёгкой улыбкой:

— К тому же, некоторые встречи лучше проводить вдали от любопытных глаз. Особенно если твой собеседник занимает определённое положение при дворе.

— И ты предлагаешь мне…

— Переехать туда, пока мы решаем вопрос с твоим разводом, — кивнула Лидия. — Там тебя никто не найдёт. Ты будешь в безопасности.

— Но как же ты? — спросила я. — Если Родерик придёт сюда…

— Я скажу ему то же, что и раньше, что понятия не имею, где ты, — она пожала плечами. — К тому же, у него нет никаких доказательств, что я помогала тебе скрыться.

План был рискованным, но лучшего у нас не было. В течение следующих нескольких дней мы готовились к моему отъезду. Лидия дала мне денег, организовала частный экипаж и снабдила всем необходимым для жизни в столице.

— Частный экипаж безопаснее, — объяснила она. — Никаких документов, никаких записей в журналах. Кучер — человек надёжный, он доставит тебя прямо к дому.

— Я останусь здесь ещё на некоторое время, — сказала она, когда мы прощались ранним утром у чёрного хода. — Нужно поддержать видимость, что всё идёт своим чередом. Но скоро я тоже приеду в столицу, и мы продолжим работать над твоим делом.

Я обняла её, чувствуя, как слёзы подступают к глазам.

— Я не знаю, как отблагодарить тебя за всё, что ты сделала, — прошептала я.

— Просто будь сильной, — ответила она, отстраняясь и глядя мне в глаза. — И помни, что теперь ты сама хозяйка своей судьбы.

Я кивнула, сжимая в руках небольшую дорожную сумку с вещами.

— Ключи у тебя? — спросила Лидия.

— Да, — я похлопала по карману платья.

— Хорошо. Экипаж ждёт за поворотом дороги. Клиф проводит тебя. Удачи, Розали.

Я вышла во двор, где меня уже ждал молодой конюх Клиф. Он провёл меня окольными тропами к месту, где был спрятан экипаж — элегантная, но неприметная коляска с задёрнутыми шторами. Кучер, пожилой мужчина с седыми усами, только кивнул, помогая мне забраться внутрь.

Когда экипаж тронулся, я оглянулась в последний раз. Бервик-Холл исчезал вдали, а вместе с ним и часть моей жизни. Впереди была неизвестность, но также и свобода.

Дорога в столицу заняла почти два дня. Я сидела в экипаже, наблюдая, как за окном сменяются пейзажи — сначала холмистые поля и леса, затем деревни и маленькие городки, и наконец, предместья столицы. Мысли мои были такими же переменчивыми, как виды за окном — страх сменялся надеждой, отчаяние — решимостью, а воспоминания о прошлом — смутными образами будущего.

На ночь я остановилась в небольшой придорожной гостинице, выбрав самую скромную комнату. Обедать предпочитала в маленьких тавернах на окраинах городков, стараясь держаться подальше от центральных улиц и фешенебельных заведений, где мы с Родериком останавливались во время наших путешествий. Я боялась быть узнанной — слухи о бегстве герцогини Бельмонт могли достичь и самых отдаленных уголков.

Кучер, молчаливый седоусый мужчина, почти не разговаривал со мной, лишь иногда спрашивал, не нужно ли мне чего. Это молчание было благословением — мне не хотелось ни объяснять, кто я такая, ни придумывать историю о том, почему еду в столицу одна, без сопровождения.

Когда мы въехали в город, я отодвинула штору и стала смотреть на улицы. Мы миновали знакомые мне аристократические кварталы с их роскошными особняками и ухоженными парками. Затем экипаж повернул на восток, и пейзаж начал меняться — дома становились скромнее, улицы уже, а прохожие выглядели менее изысканно.

Наконец, мы въехали в район, который я никогда раньше не видела. Здесь не было ни роскошных особняков, ни нищих трущоб — обычные аккуратные дома в три-четыре этажа, чистые улицы, небольшие лавки и кафе на первых этажах. Люди, спешащие по своим делам, выглядели прилично, но без показной роскоши.

— Приехали, миледи, — сказал кучер, останавливая экипаж у трехэтажнорго дома из красного кирпича. — Это здесь.

Я вышла, оглядываясь по сторонам. Улица была тихой, несколько прохожих скользнули по мне равнодушными взглядами и пошли дальше. Никто не узнал во мне герцогиню Бельмонт, да и с чего бы? В простом сером платье, без украшений и сопровождения, я выглядела как обычная горожанка среднего достатка.

Кучер достал мою сумку и проводил меня к двери. Он постучал условным стуком — три коротких удара подряд и потом еще один, чуть погодя. Через минуту дверь открыла пожилая женщина с добрым, но настороженным лицом.

— Это от леди Бервик, — сказал он, и женщина тут же расплылась в улыбке.

— Входите, входите, — она посторонилась, пропуская меня. — Я миссис Грин, экономка. Леди Бервик предупредила о вашем приезде.

— Пойдёмте, я покажу вам квартиру, — сказала она, поднимаясь по лестнице. — Третий этаж, окна выходят во внутренний двор, так что никто с улицы вас не увидит.

Мы поднялись по скрипучей, но чистой лестнице. Миссис Грин отперла дверь и пропустила меня вперёд.

Квартира оказалась небольшой, но уютной. Гостиная с камином и двумя креслами, маленькая столовая, спальня и кабинет — всё было обставлено просто, но со вкусом. Никакой роскоши, к которой я привыкла в поместье Бельмонтов, но и не убогость. Повсюду были книги — на полках, на столах, даже на подоконниках.

— Леди Бервик велела подготовить всё к вашему приезду и просила передать это, — сказала миссис Грин, протягивая мне запечатанный конверт. — В кладовой есть продукты, в спальне чистое бельё. Я живу на первом этаже, так что если вам что-то понадобится, просто спуститесь и постучите.

— Спасибо, — сказала я, чувствуя странную смесь облегчения и растерянности. — Это очень любезно с вашей стороны.

— Не стоит благодарности, — улыбнулась она. — Леди Бервик хорошо платит за молчание. Никто не узнает, что вы здесь.

Она ушла, оставив меня одну в незнакомой квартире. Я медленно обошла все комнаты, привыкая к мысли, что это теперь мой дом — хотя бы временно. Затем села в кресло и распечатала письмо от Лидии.

«Дорогая Р.,

Надеюсь, ты благополучно добралась до столицы. Эта квартира в твоём полном распоряжении. Миссис Грин — женщина надёжная, она не задаёт лишних вопросов и не болтает лишнего.

Я приеду, как только смогу, а пока постарайся освоиться. В ящике стола ты найдёшь деньги — этого должно хватить на первое время. Не бойся выходить на улицу, но будь осмотрительна. В этом районе тебя вряд ли кто-то узнает, но всё же лучше не привлекать внимания.

В соседнем доме есть книжная лавка, хозяин — мой хороший знакомый. Если тебе станет скучно, можешь зайти туда. Скажи, что ты моя кузина, он не будет задавать вопросов.

Будь сильной. Скоро всё наладится.

Л.»

Я сложила письмо и подошла к окну. Оно выходило во двор — небольшой, но ухоженный, с несколькими деревьями и скамейками.

Странное чувство охватило меня — смесь одиночества и свободы. Впервые за долгое время я была предоставлена сама себе, без чужого контроля, без необходимости играть роль. Это пугало и одновременно давало надежду.

Я разобрала свои немногочисленные вещи, приготовила чай и села у окна, наблюдая, как солнце клонится к закату. Завтра начнётся новый день — первый день моей новой жизни.

Первая неделя в столице прошла в тихом однообразии. Я постепенно привыкала к самостоятельности, к необходимости самой заботиться о себе. Готовила простые блюда, убирала квартиру, стирала бельё — всё то, что в поместье Бельмонтов делали для меня слуги. Для моего настоящего «я» — Ольги из другого мира — в этом не было ничего нового. В прошлой жизни я тоже жила одна в своей квартире, сама заботилась о себе и своем быте. Но отсутствие привычной техники — стиральной машины, пылесоса, микроволновки — конечно, усложняло процесс. Приходилось тратить гораздо больше времени и сил на то, что раньше делалось нажатием кнопки. И всё же эта простая работа приносила удовлетворение, возвращая меня к моей истинной сущности, напоминая, кто я на самом деле.

Постепенно я начала исследовать окрестности — сначала осторожно, боясь быть узнанной, но постепенно всё смелее. Район оказался именно таким, как я и предполагала — спокойным, респектабельным, но без претензий на роскошь. Здесь жили в основном семьи среднего достатка — мелкие торговцы, учителя, клерки. Люди были вежливы, но не любопытны, что меня вполне устраивало.

На углу улицы я обнаружила небольшой рынок, где можно было купить свежие продукты. Продавцы быстро запомнили меня и приветливо здоровались, но никто не пытался завязать разговор или выяснить, кто я такая.

В соседнем доме действительно оказалась книжная лавка — маленькая, но уютная, с запахом бумаги и типографской краски. Хозяин пожилой мужчина с добрыми глазами за толстыми стёклами очков, встретил меня с улыбкой, когда я сказала, что я кузина Лидии.

— Любая родственница леди Бервик — желанный гость в моей скромной лавке, — сказал он, показывая мне полки с книгами. — Чувствуйте себя как дома.

С тех пор я часто заходила туда, просто чтобы полистать книги или поговорить с хозяином о литературе. Он оказался образованным человеком с широким кругозором и никогда не задавал личных вопросов, что я очень ценила.

Через две недели после моего приезда пришло письмо от Лидии.

«Дорогая Р.,

Надеюсь, ты уже освоилась в квартире и в районе. Я задерживаюсь в поместье — Родерик действительно приходил с полицией, как и предупреждал мой поверенный. Они обыскали дом, но, конечно, ничего не нашли. Я сказала, что не видела тебя и понятия не имею, где ты можешь быть. Не думаю, что он поверил, но доказать ничего не смог.

Я начала процесс развода от твоего имени. Мой адвокат, мистер Милнер, скоро свяжется с тобой. Он человек надёжный и опытный в таких делах. Но должна предупредить — это будет непросто.

Держись, дорогая. Я приеду, как только смогу.

Л.»

Я перечитала письмо несколько раз, чувствуя, как сердце сжимается при мысли о Родерике. Что он сейчас делает? О чём думает? Ищет ли меня до сих пор? И что будет, когда он получит документы о разводе?

Но я отогнала эти мысли. Родерик Бельмонт больше не имел власти над моей жизнью. Я начинала новый путь, и оглядываться назад не имело смысла.

Через несколько дней после письма Лидии ко мне пришёл мистер Милнер — сухопарый мужчина средних лет с внимательными глазами и аккуратной бородкой. Он говорил мало, но по существу, объясняя сложности бракоразводного процесса.

— Вы должны понимать, леди Бельмонт, что закон в таких делах обычно на стороне мужа, — сказал он, раскладывая на столе бумаги. — Но у нас есть несколько аргументов, которые могут сработать. Жестокое обращение, например.

— Но Родерик никогда не поднимал на меня руку, — возразила я.

— Жестокость не обязательно физическая, — пояснил адвокат. — Эмоциональное насилие, изоляция, запугивание — всё это тоже можно считать жестоким обращением.

Я задумалась. Да, в начале нашего брака Родерик действительно изолировал меня, запер в восточном крыле, ограничил контакты с внешним миром. Но потом всё изменилось… или это была лишь видимость изменений?

— Я подготовил все необходимые документы, — продолжил мистер Милнер. — Вам нужно только подписать их. Но должен предупредить — процесс может затянуться. И будет лучше, если вы останетесь здесь, в безопасном месте, пока всё не закончится.

Я кивнула и подписала бумаги. Странное чувство охватило меня — словно я перевернула страницу книги, и теперь начиналась новая глава моей жизни.

После ухода адвоката я долго сидела у окна, глядя на внутренний двор, где играли дети. Их беззаботный смех напомнил мне о Софи, и сердце сжалось от тоски. Я скучала по ней, по нашим разговорам, по её улыбке.

Эти мысли причиняли особенную боль. В тот вечер, когда я убежала из поместья, я сказала ей, что скоро вернусь. А потом исчезла из её жизни без единого слова прощания, без объяснений. Девочка, которая уже пережила потерю родителей, которая боялась, что люди уходят и не возвращаются — и я поступила с ней именно так.

Я предала её доверие. Стала ещё одним человеком, который ушёл из её жизни без предупреждения. Сколько раз она, должно быть, спрашивала Родерика, когда я вернусь? Сколько раз смотрела в окно, ожидая увидеть меня?

Теперь уже ничего нельзя было поделать. Слишком много времени прошло, слишком много воды утекло. Я могла только надеяться, что когда-нибудь у меня будет возможность объясниться перед ней, попросить прощения. И что её сердце, такое открытое и доброе, сможет меня простить.

Дни складывались в недели. Я привыкала к новой жизни, к самостоятельности, к тишине. Но постепенно эта тишина начала тяготить меня. Мне не хватало цели, смысла, дела, которому я могла бы посвятить себя.

Однажды я заметила девочку лет шести, которая не участвовала в общих играх. Она сидела в стороне на скамейке, склонившись над книгой. День за днём я видела её в одном и том же месте, с одной и той же книгой. Что-то в её одиноком силуэте снова напомнило мне Софи и я решилась спуститься во двор. Девочка сидела на своём обычном месте, и я подошла к ней.

— Интересная книга? — спросила я, присаживаясь рядом.

Она подняла на меня настороженный взгляд и неуверенно кивнула.

— Можно посмотреть? — я протянула руку, и после секундного колебания она передала мне книгу.

Это был старый, потрёпанный экземпляр сказок с красивыми иллюстрациями и затейливо оформленными заглавными буквами.

— Какая твоя любимая сказка здесь? — спросила я.

Девочка опустила глаза.

— Я… я не знаю, — прошептала она. — Я не умею читать. Я просто смотрю на картинки и буквы. Они красивые.

Её признание тронуло меня.

— Хочешь, я научу тебя читать? — предложила я.

Глаза девочки расширились от удивления и надежды.

— Правда? Вы можете?

— Конечно, — улыбнулась я. — Меня зовут… — я запнулась, не желая называть имя Розали и ответ пришел естественно, будто сам собой, — …Ольга. А тебя?

— Меган, — ответила она. — Меган Пратт. Я живу вон в том доме, — она указала на одно из окон.

Так начались наши занятия. Каждый день, если позволяла погода, мы встречались во дворе. Я учила Меган буквам, складывать их в слова, читать простые предложения. Она оказалась очень умненькой девочкой — схватывала всё на лету и искренне радовалась каждому успеху.

Постепенно к нам стали присоединяться другие дети. Сначала младший брат Меган, потом соседская девочка, затем ещё несколько ребят. Они приходили с робким любопытством, оставались, привлечённые моими рассказами и играми, которые я придумывала, чтобы сделать обучение интересным.

Родители сначала относились с подозрением к незнакомке, учившей их детей, но со временем, видя результаты, стали благодарить меня. Кто-то приносил свежую выпечку, кто-то предлагал помощь по хозяйству. Я отказывалась от платы, говоря, что делаю это для собственного удовольствия, и это была правда.

Однажды вечером, когда я заканчивала занятие с детьми во дворе, меня окликнули. Я обернулась и увидела Лидию, стоящую у входа во двор.

— Вот ты где, — улыбнулась она, подходя ближе. — А я стучала в дверь квартиры.

Дети с любопытством смотрели на элегантную даму, и я поспешила закончить урок.

— На сегодня всё, — сказала я. — Завтра продолжим.

Они неохотно разошлись, а мы с Лидией поднялись в квартиру.

— Я вижу, ты нашла себе занятие, — сказала она, когда мы устроились в гостиной.

— Это получилось случайно, — я рассказала ей о Меган и о том, как постепенно сформировался наш маленький класс.

— У тебя настоящий талант к преподаванию, — заметила Лидия. — Дети тянутся к тебе, это видно.

Я кивнула.

— А как дела с… разводом? — спросила я, не в силах произнести имя Родерика.

Лидия вздохнула.

— Непросто, но мы движемся вперёд. Мистер Милнер — настоящий боец. И у нас есть… определённая поддержка.

— Какая поддержка? — не поняла я.

— Узнаешь в своё время, — загадочно улыбнулась Лидия. — А пока — расскажи мне ещё о своих уроках.

И я рассказывала, чувствуя, как с каждым словом всё больше отдаляюсь от прошлой жизни и всё увереннее ступаю по новому пути. Путь этот был непрост, но он был мой собственный, и это давало силы идти дальше.

Весна была в разгаре, и внутренний двор, где я проводила занятия с детьми, утопал в зелени. Моя маленькая школа росла — теперь ко мне приходили не только дети из нашего дома, но и из соседних. Мы занимались чтением, письмом, арифметикой, а иногда я рассказывала им истории о далёких странах и удивительных открытиях.

Лидия, приехавшая в столицу вскоре после меня, поселилась в той же квартире. Она была постоянно занята — писала письма, встречалась с разными людьми, часто возвращалась домой поздно вечером, уставшая, но полная решимости.

— Ты не обязана этим заниматься, — сказала я однажды, когда она вернулась особенно измотанной. — Это мои проблемы, не твои.

— Не говори глупостей, — отмахнулась она, наливая себе чай. — Это не только твоя проблема. Это проблема всех женщин. И если мы сможем добиться для тебя справедливости, это будет маленькой победой для всех нас.

Вечерами, когда мы обе были дома, мы обсуждали прогресс в деле о разводе. Точнее, отсутствие такового.

— Система выстроена против женщин, — говорила Лидия с горечью. — Мужчина может развестись с женой, просто доказав её неверность. А женщине нужно доказать не только измену мужа, но и жестокое обращение, или оставление, или ещё что-то столь же серьёзное.

— Но разве недостаточно того, что Родерик запер меня в нежилом крыле, ограничил контакты, — возразила я.

— Это было в начале вашего брака, — вздохнула Лидия. — А потом, по твоим же словам, всё изменилось. Он стал внимательным, заботливым. Суд скажет, что он исправился, и нет оснований для развода.

— Но это было притворство! — воскликнула я. — Часть его плана мести!

— Докажи это, — пожала плечами Лидия. — У тебя есть только слова Виктории Дарлингтон, которая сама заинтересованная сторона, и твои собственные подозрения.

Я опустила голову. Она была права. Доказать истинные намерения Родерика было невозможно. А без этого мои шансы на развод были ничтожны.

— Не отчаивайся, — Лидия положила руку на мою. — Мы найдём выход. У нас есть друзья в высоких кругах.

Она не уточняла, кого имеет в виду, а я не спрашивала. Часть меня не хотела знать, какие рычаги она пытается задействовать. Я просто была благодарна за её помощь и поддержку.

Однажды утром, когда я готовилась к занятиям с детьми, Лидия вошла в комнату с загадочным видом.

— Сегодня никаких уроков, — объявила она. — У нас важная встреча.

— Какая встреча? — удивилась я. — С кем?

— Увидишь, — улыбнулась она. — Надень своё лучшее платье и будь готова через час.

Я подчинилась, хотя любопытство разбирало меня. Лучшим моим платьем было тёмно-синее, с простым, но элегантным кроем, которое Лидия купила мне вскоре после приезда в столицу. Я уложила волосы в простую причёску, надела скромные серьги — единственное украшение, которое осталось у меня после побега из поместья Бельмонт.

Ровно через час мы вышли из дома. Экипаж ждал нас на углу улицы — не роскошный, но добротный, с задёрнутыми шторами.

— Куда мы едем? — спросила я, когда мы тронулись.

— В одно кафе в центре города, — ответила Лидия. — Там нас ждёт человек, который может помочь с твоим делом.

— Кто это? — не унималась я.

— Терпение, — улыбнулась Лидия. — Скоро узнаешь.

Мы ехали около получаса, пока не остановились у небольшого, но изысканного кафе на одной из центральных улиц. Я никогда раньше здесь не была, но слышала об этом месте — оно славилось своими десертами и было популярно среди представителей высшего общества.

Странно, но сегодня кафе казалось пустым. Когда мы вошли, я увидела лишь одного посетителя — женщину в простом, но элегантном платье и шляпе с вуалью, сидевшую за дальним столиком.

Лидия уверенно направилась к ней, и я последовала за ней, всё ещё недоумевая, кто это может быть. Когда мы подошли ближе, женщина подняла голову, и я увидела её лицо.

Моё сердце пропустило удар. Это была королева.

Я замерла на месте, не зная, что делать. Лидия сделала глубокий реверанс, и я поспешно последовала её примеру, чувствуя, как краска заливает лицо.

— Ваше Величество, — произнесла Лидия. — Благодарю вас за эту встречу.

— Леди Бервик, — кивнула королева. — Леди Бельмонт.

Королева жестом пригласила нас сесть, и мы опустились на стулья напротив неё. Я была так ошеломлена, что не могла произнести ни слова.

— Не нервничайте, дорогая, — сказала королева, обращаясь ко мне. — Это неофициальная встреча. Здесь нет ни королевы, ни герцогини — только три женщины, обсуждающие важный вопрос.

Её голос был мягким, но в нём чувствовалась сила и решимость. Я немного расслабилась, хотя всё ещё не могла поверить, что сижу за одним столом с королевой.

— Леди Бервик рассказала мне вашу историю, — продолжила королева. — И мой сын, принц Альберт, тоже говорил о вас. Я нахожу вашу ситуацию… интересной.

Я бросила быстрый взгляд на Лидию. Она никогда не рассказывала о своих отношениях с принцем Альбертом, хотя в обществе ходили слухи об их близости.

— Ваше Величество, я… — начала я, но королева подняла руку, останавливая меня.

— Я знаю все детали, — сказала она. — Нет нужды повторять их. Меня интересует другое — что вы планируете делать после развода?

Вопрос застал меня врасплох. Я задумалась.

— Я хотела бы продолжить преподавать, — сказала я наконец. — Возможно, открыть школу для девочек из небогатых семей. Дать им образование, которое поможет им стать самостоятельными.

Королева кивнула, словно мой ответ подтвердил что-то, что она уже знала.

— Благородная цель, — сказала она. — И совпадающая с некоторыми моими собственными интересами.

Она отпила чай и посмотрела на меня оценивающим взглядом.

— Знаете ли вы, что положение женщин в нашем обществе — одна из тех вещей, которые я хотела бы изменить? — спросила она. — Но даже королева не всесильна. Есть традиции, законы, общественное мнение… Иногда приходится действовать тонко, через отдельные случаи, создавая прецеденты.

Я начинала понимать, к чему она клонит.

— Ваш случай мог бы стать таким прецедентом, — продолжила королева. — Женщина, добившаяся развода не из-за скандала или порочащих обстоятельств, а из-за несовместимости и желания самореализации. Это… необычно.

— Но возможно ли это? — спросила я. — Лидия говорит, что закон на стороне мужей.

— Закон — это не только буквы на бумаге, — улыбнулась королева. — Это ещё и люди, которые его применяют. А на людей можно влиять.

Она произнесла это так просто, словно речь шла о погоде, но я почувствовала силу, стоящую за её словами.

— Я не могу открыто вмешиваться в судебные дела, — продолжила она. — Но я могу… выразить интерес к определённым вопросам. И когда королева интересуется чем-то, люди обычно обращают на это внимание.

— Ваше Величество, я не знаю, как благодарить вас, — прошептала я.

— Не благодарите меня раньше времени, — сказала она. — Я ничего не обещаю. Но я буду наблюдать за вашим делом с интересом. И если вы действительно откроете школу после развода, я могла бы… рассмотреть возможность патронажа.

Мои глаза расширились от удивления. Королевский патронаж для школы? Это было больше, чем я могла мечтать.

— Это было бы огромной честью, Ваше Величество, — сказала я.

— Посмотрим, — улыбнулась она. — А теперь, я думаю, нам пора заканчивать эту встречу. У меня ещё много дел сегодня.

Мы с Лидией поднялись и сделали реверанс. Королева кивнула нам и поднялась сама.

— Леди Бервик, — сказала она, — мой сын передаёт вам свои наилучшие пожелания. Он надеется увидеть вас на следующей неделе на благотворительном вечере.

Лидия слегка покраснела, но сохранила невозмутимое выражение лица.

— Передайте его высочеству, что я буду рада видеть его, — ответила она.

Королева улыбнулась, кивнула нам ещё раз и вышла через заднюю дверь, где её, вероятно, ждал экипаж. Мы с Лидией остались стоять, всё ещё не веря в то, что произошло.

— Ты могла бы предупредить меня, — сказала я, когда мы вышли из кафе.

— И лишить тебя возможности быть естественной? — усмехнулась Лидия. — Нет, так было лучше. К тому же, я сама не была уверена, что она придёт. Это была идея Альберта.

— Ты действительно… близка с принцем? — осторожно спросила я.

Лидия посмотрела на меня с лёгкой улыбкой.

— Мы разделяем некоторые интересы, — сказала она уклончиво. — В том числе интерес к образованию женщин и изменению их положения в обществе. Остальное… не имеет значения.

Я не стала расспрашивать дальше. У каждого есть право на свои тайны.

В следующие несколько дней ничего не менялось. Я продолжала заниматься с детьми, Лидия — своими таинственными делами. Но через неделю после нашей встречи с королевой к нам пришёл мистер Милнер.

— У меня хорошие новости, — сказал он, устраиваясь в кресле в нашей гостиной. — Судья Фелпс, который ведёт ваше дело, внезапно проявил к нему особый интерес. Он назначил слушание на следующую неделю и дал понять, что склоняется к положительному решению.

— Судья Фелпс? — переспросила Лидия. — Но разве наше дело не было у судьи Гриффина?

— Было, — кивнул мистер Милнер. — Но вчера произошла неожиданная перестановка. Судья Гриффин внезапно взял отпуск по семейным обстоятельствам, и дело передали Фелпсу.

Мы с Лидией переглянулись. Это не могло быть совпадением.

— И что это значит для нас? — спросила я.

— Это значит, что у нас появился шанс, — ответил мистер Милнер. — Судья Фелпс известен своими… прогрессивными взглядами. Он один из немногих, кто считает, что женщины должны иметь больше прав в вопросах брака и развода.

— А что насчёт герцога Бельмонта? — спросила Лидия. — Он будет присутствовать на слушании?

— Его адвокат будет, — сказал мистер Милнер. — Сам герцог… маловероятно. Мне сообщили, что у него некоторые проблемы со здоровьем, затрудняющие передвижение.

Я почувствовала, как внутри шевельнулось непрошеное беспокойство. Что с ним случилось? Но тут же подавила это чувство, мысленно одёрнув себя. Какая разница? Его здоровье больше не моя забота.

— Но должен предупредить, — продолжил мистер Милнер, — они будут сопротивляться. Развод не в интересах герцога.

— Почему? — удивилась я. — Разве он не хочет избавиться от меня?

Мистер Милнер посмотрел на меня с лёгким удивлением.

— Насколько я понимаю, герцог Бельмонт категорически против развода, — сказал он. — Его адвокат ясно дал это понять. Они будут использовать все возможные аргументы, чтобы предотвратить его.

Это было неожиданно. Я думала, что Родерик будет рад разорвать наш брак, особенно после моего побега. Зачем ему удерживать женщину, которая не хочет быть с ним?

— В любом случае, — продолжил мистер Милнер, — нам нужно подготовиться к слушанию. Я составил список вопросов, на которые вам нужно будет ответить…

Следующая неделя прошла в подготовке к суду. Мистер Милнер приходил каждый день, мы обсуждали стратегию, возможные вопросы, аргументы противоположной стороны. Я почти не спала, волнуясь о предстоящем слушании.

Наконец, настал день суда. Я надела строгое тёмное платье, которое Лидия купила специально для этого случая. Мы приехали в здание суда заранее и ждали в маленькой комнате, пока нас не вызовут.

— Не волнуйся, — сказала Лидия, сжимая мою руку. — Всё будет хорошо.

Я кивнула, не в силах произнести ни слова от волнения.

Когда нас наконец пригласили в зал суда, я почувствовала, как колени подгибаются от страха. Но я заставила себя идти с высоко поднятой головой. Это был мой шанс на свободу, и я не могла его упустить.

Зал был небольшим, но внушительным. Судья Фелпс, пожилой мужчина с проницательными глазами, сидел за высоким столом. По обе стороны от него расположились секретари, записывающие всё происходящее. Несколько скамей для публики были почти пусты — лишь несколько человек, вероятно, ожидающих своих дел, сидели там.

Мы с мистером Милнером заняли места за одним столом, адвокат Родерика — за другим. Самого Родерика, к моему облегчению, не было.

Судья открыл заседание, и мистер Милнер начал излагать наше дело. Он говорил о моём заточении в восточном крыле, об изоляции, о жестоком условии контракта, по которому я должна была отправиться в монастырь после трёх лет брака. Его голос был спокойным и уверенным, и я почувствовала благодарность за его профессионализм.

Затем слово взял адвокат Родерика, мистер Грей. Он был моложе мистера Милнера, с острыми чертами лица и холодными глазами.

— Ваша честь, — начал он, — всё, что вы только что слышали, относится к началу брака моего клиента с леди Бельмонт. С тех пор ситуация кардинально изменилась. Герцог Бельмонт осознал свои ошибки и сделал всё возможное, чтобы исправить их. Он освободил свою жену из восточного крыла, позволил ей участвовать в общественной жизни, окружил заботой и вниманием. Что касается брачного контракта — да, такое условие существовало, но мой клиент как раз собирался изменить его, когда леди Бельмонт внезапно исчезла.

Я сжала кулаки под столом. Какая наглая ложь! Родерик не собирался менять условия контракта в мою пользу — он хотел сократить срок до одного года, чтобы быстрее избавиться от меня!

Мистер Милнер, казалось, прочитал мои мысли.

— Ваша честь, — сказал он, поднимаясь, — у нас есть информация, что герцог Бельмонт действительно запрашивал изменение брачного контракта, но не в пользу своей жены, а против неё. Он хотел сократить срок с трёх лет до одного года.

Мистер Грей выглядел удивлённым.

— Это голословное утверждение, — сказал он. — У вас нет доказательств.

— Напротив, — спокойно ответил мистер Милнер. — У нас есть свидетельство человека, которому герцог Бельмонт лично сообщил о своих намерениях.

Он достал из папки лист бумаги и передал его судье.

— Это письменное показание леди Виктории Дарлингтон, в котором она подтверждает, что герцог Бельмонт говорил ей о своём намерении изменить контракт, чтобы быстрее избавиться от жены.

Я застыла от удивления. Виктория дала показания против Родерика? Но почему? Разве она не была на его стороне?

Судья прочитал документ и поднял глаза на мистера Грея.

— Что вы можете сказать на это? — спросил он.

Адвокат Родерика выглядел растерянным.

— Ваша честь, леди Дарлингтон — заинтересованная сторона, — сказал он. — Она… у неё были личные отношения с моим клиентом, которые закончились не лучшим образом. Её показания нельзя считать надёжными.

— То есть вы признаёте, что у вашего клиента была связь с другой женщиной во время брака? — уточнил судья.

Мистер Грей понял, что попал в ловушку.

— Я… это не то, что я имел в виду, — пробормотал он.

Судья кивнул и сделал пометку в своих бумагах.

— Леди Бельмонт, — обратился он ко мне, — скажите, почему вы хотите развода?

Я глубоко вздохнула, собираясь с мыслями.

— Ваша честь, я больше не могу жить в браке, основанном на лжи и манипуляциях, — сказала я. — Я не верю, что герцог Бельмонт когда-либо испытывал ко мне искренние чувства. Он женился на мне под давлением обстоятельств и с самого начала планировал избавиться от меня. Даже его внезапная перемена в отношении ко мне была частью плана — создать видимость счастливого брака, а затем нанести удар, когда я меньше всего этого ожидаю.

— У вас есть доказательства этого? — спросил судья.

— Я видела его с леди Дарлингтон, — ответила я. — Они были вместе в саду, в беседке. Он целовал её. Ради свидания с ней он отменил наши семейные планы.

Судья снова сделал пометку.

— Мистер Грей, ваш клиент отрицает эти обвинения? — спросил он.

— Мой клиент признаёт, что встречался с леди Дарлингтон в тот вечер, но отрицает, что между ними была романтическая связь, — ответил адвокат. — Он утверждает, что леди Дарлингтон сама инициировала этот… контакт, и он не успел отреагировать, когда его жена увидела их.

Я едва сдержала возмущённый возглас. Какая наглая ложь! Родерик не просто не сопротивлялся — он сам наклонился к Виктории для поцелуя!

Судья, казалось, почувствовал моё возмущение.

— Леди Бельмонт, вы хотите что-то добавить? — спросил он.

— Да, Ваша честь, — сказала я. — Я видела, как герцог Бельмонт сам наклонился к леди Дарлингтон для поцелуя. Это не было с его стороны неожиданностью или чем-то, что он не мог предотвратить.

Судья кивнул и повернулся к мистеру Грею.

— Есть ли у вашего клиента другие возражения против развода? — спросил он.

Адвокат Родерика выглядел неуверенно.

— Мой клиент считает, что его жена действует под влиянием… неверных представлений, — сказал он. — Он просит о возможности лично поговорить с ней, объяснить ситуацию. Он уверен, что это недоразумение можно разрешить.

— Леди Бельмонт, вы готовы встретиться с вашим мужем для разговора? — спросил судья.

Я почувствовала, как сердце забилось быстрее от одной мысли о встрече с Родериком. Но я знала свой ответ.

— Нет, Ваша честь, — твёрдо сказала я. — Я не вижу в этом смысла. Моё решение окончательно.

Судья внимательно посмотрел на меня, затем кивнул.

— В таком случае, я готов вынести решение, — сказал он. — Учитывая все представленные доказательства и показания, я нахожу основания для развода достаточными. Брак между герцогом Родериком Бельмонтом и леди Розали Бельмонт, урождённой Уилмор, объявляется расторгнутым.

Я почувствовала, как волна облегчения накрывает меня. Свободна. Я наконец-то свободна.

Мистер Грей вскочил на ноги.

— Ваша честь, мы будем подавать апелляцию! — воскликнул он. — Это решение противоречит всем прецедентам!

— Вы имеете на это право, — спокойно ответил судья. — Но я сомневаюсь, что апелляционный суд найдёт в моём решении ошибки. Заседание закрыто.

Он ударил молотком, и это был самый прекрасный звук, который я когда-либо слышала.

Мы с мистером Милнером и Лидией вышли из зала суда. Я всё ещё не могла поверить, что это произошло — так быстро, так… легко.

— Это невероятно, — сказала я, когда мы оказались на улице. — Я никогда не думала, что это будет так просто.

— Просто? — усмехнулся мистер Милнер. — Леди Бельмонт… это было что угодно, но не просто. Я никогда не видел, чтобы дело о разводе, инициированное женщиной, решалось так быстро и в её пользу. Обычно это занимает месяцы, если не годы, и часто заканчивается отказом.

— Что изменилось? — спросила я.

Мистер Милнер и Лидия обменялись взглядами.

— Скажем так, — осторожно сказал адвокат, — судья Фелпс внезапно проявил необычный интерес к вашему делу. И это совпало с… определёнными событиями при дворе.

Я вспомнила нашу встречу с королевой и её слова о том, что она не может открыто вмешиваться, но может выразить интерес. Видимо, её «интерес» имел большой вес.

— И что теперь? — спросила я. — Что будет дальше?

— Есть несколько формальностей, которые нам нужно обсудить, — сказал мистер Милнер. — Например, ваша фамилия. Вы хотите сохранить фамилию Бельмонт или вернуться к девичьей фамилии Уилмор?

Я задумалась. Фамилию Родерика я точно не хотела оставлять — слишком много болезненных воспоминаний было с ней связано. Но и Уилмор… Семья, носившая эту фамилию, отвернулась от меня. К тому же, это была фамилия Розали, не моя.

Внезапно меня осенило. Если я не могу физически вернуться домой, в свой мир, то почему бы не вернуть хотя бы своё настоящее имя? Ольга… Правда, фамилия Лебедева будет звучать здесь странно, вызовет лишние вопросы. Но можно было пойти на маленький компромисс.

— Ни то, ни другое, — решительно сказала я. — Я хочу взять новое имя. Ольга Свон.

Лидия удивлённо подняла брови, но ничего не сказала. Мистер Милнер кивнул, делая пометку в своём блокноте.

— Хорошо, — сказал он. — Я оформлю все необходимые документы. Это займёт некоторое время, но с сегодняшнего дня вы можете использовать это имя.

Мы попрощались с ним и сели в экипаж, ожидавший нас у здания суда.

— Ольга Свон? — спросила Лидия, когда мы тронулись. — Необычное имя. Почему именно оно?

«Ольга Свон,» — я мысленно усмехнулась — почти как героиня того фильма про вампиров, который был так популярен в моей прошлой жизни. Белла Свон, обычная девушка, попавшая в необычные обстоятельства, влюбившаяся в существо из другого мира.

Только в моём случае всё было наоборот — это я была существом из другого мира, попавшим в необычные обстоятельства. Я покачала головой, удивляясь, как быстро меняется восприятие реальности. Всего год прошёл с того момента, как я оказалась здесь, а кажется, что целая жизнь. Моя прежняя реальность — смартфоны, интернет, автомобили — всё это теперь казалось далёким сном, почти фантазией. А этот мир, с его корсетами, каретами и строгими правилами приличия, стал настоящим.

Ольга Свон. Новое имя для новой жизни. Для женщины, которая, как лебедь, сумела преобразиться и найти свою силу.

— Это… имя, которое всегда было близко моему сердцу, — сказала я. — Оно напоминает мне о том, кто я на самом деле. К тому же, — добавила я после паузы, — мистер Милнер передал мне письмо от Джеймса. Мой старший брат ясно дал понять, что в случае развода я могу не надеяться на возвращение в родительский дом. Так что фамилия Уилмор больше не моя.

— Он отрекся от тебя? — в голосе Лидии прозвучало возмущение.

— Для него развод — это позор семьи, — я пожала плечами. — Так что теперь я предоставлена сама себе.

Лидия кивнула, не требуя дальнейших объяснений.

— Что ж, Ольга Свон, — сказала она с улыбкой, — добро пожаловать в новую жизнь.

Свобода оказалась одновременно опьяняющей и пугающей. Впервые в этом мире я могла сама решать, как жить, что делать, куда идти. Я была предоставлена сама себе, и иногда это ощущение было почти невыносимым в своей новизне.

Через неделю после суда я съехала из квартиры Лидии, сняв небольшую комнату в том же доме, этажом ниже. Лидия предлагала мне остаться, но я чувствовала, что должна научиться жить самостоятельно. К тому же, её отношения с принцем Альбертом, какими бы они ни были, требовали определённой приватности.

Моя новая комната была маленькой, но светлой, с окном, выходящим во внутренний двор. Простая кровать, письменный стол, шкаф, книжная полка и кресло у окна — вот и вся обстановка. Но это было моё пространство, полностью моё, и я наслаждалась возможностью обустроить его по своему вкусу.

Я купила несколько растений в горшках, повесила на стену акварельный рисунок — пейзаж с морем, напоминавший мне о родных местах в моём прежнем мире. На книжной полке расположились учебники и детские книги, которые я использовала для занятий с детьми. Постепенно комната становилась отражением меня настоящей — не герцогини Бельмонт, не Розали Уилмор, а Ольги, учительницы из другого мира.

Я создала для себя маленькие ритуалы, которые помогали структурировать день. Утренний чай у окна, с книгой в руках. Прогулка перед занятиями с детьми. Вечерняя запись в дневнике.

Лидия часто заходила ко мне, приносила книги, делилась новостями. Однажды она пришла не одна — с ней был принц Альберт.

— Его высочество выразил желание лично обсудить проект твоей школы, — сказала Лидия с лёгкой улыбкой.

Я сделала реверанс, чувствуя себя неловко в своём простом домашнем платье перед членом королевской семьи.

— Не нужно церемоний, — сказал принц, жестом предлагая мне сесть. — Я рад видеть, что вы всё-таки решились заняться проектом школы. Лидия рассказала мне о ваших занятиях с детьми — похоже, обстоятельства изменились, и вы нашли в себе силы вернуться к этой идее. Это… весьма отрадно.

Он говорил сдержанно, но в его глазах я видела искренний интерес. Мы проговорили несколько часов. Я рассказала ему о своём видении образования для девочек — не просто чтение, письмо и рукоделие, но и математика, естественные науки, история, география. Знания, которые помогут им стать самостоятельными, думающими людьми, а не просто хорошими жёнами и матерями.

— Вы говорите почти как моя мать, — заметил принц с лёгкой улыбкой. — Она тоже считает, что женщины заслуживают лучшего образования.

— Её Величество очень мудрая женщина, — ответила я.

— И она выразила интерес к вашему проекту, — сказал принц. — Настолько, что готова предоставить патронаж и финансирование для вашей школы.

Я не могла поверить своим ушам. Это было больше, чем я могла мечтать.

— Я… не знаю, как благодарить Её Величество, — пробормотала я.

— Результатами, — просто ответил принц. — Докажите, что ваша школа действительно может изменить жизнь этих девочек к лучшему.

С этого дня всё закрутилось с невероятной скоростью. Лидия помогла найти подходящее здание — старый особняк на окраине аристократического района, граничащего с более скромными кварталами. Это было идеальное расположение — достаточно близко к домам наших будущих учениц, но при этом с той планировкой, которая требовалась для школы: просторные комнаты, которые можно было переоборудовать в классы, широкие коридоры, высокие потолки и, что особенно ценно, небольшой сад для прогулок детей во время перемен.

«В обычных домах этого района такого не найти,» — объяснила Лидия, когда показывала мне здание. — «Там комнаты маленькие, а дворы тесные. Здесь же дети смогут и учиться комфортно, и дышать свежим воздухом.»

Особняк нуждался в ремонте — он стоял пустым несколько лет после смерти владельца, и наследники были рады продать его за разумную цену. Принц Альберт предоставил средства на ремонт и обустройство, а также на зарплаты учителям.

Я полностью погрузилась в работу. Составляла учебные планы, основываясь на своих знаниях из прежнего мира, но адаптируя их к местным реалиям. Подбирала учебники и материалы. Проводила собеседования с потенциальными учителями — это оказалось непросто, так как многие с подозрением относились к идее серьёзного образования для девочек из небогатых семей.

Но постепенно команда формировалась. Мисс Рид, пожилая учительница с прогрессивными взглядами, согласилась преподавать математику. Мистер Картер из книжной лавки взялся за литературу. Молодая вдова миссис Белтон, оказавшаяся талантливой художницей, стала учителем рисования и музыки.

Первыми ученицами стали дети, с которыми я занималась во дворе — Меган, её брат Томми (единственный мальчик в школе, которого я не смогла отказаться принять), соседские девочки. Затем, по мере распространения слухов о новой школе с королевским патронажем, стали приходить и другие — дочери мелких торговцев, ремесленников, клерков. Родители, которые хотели для своих дочерей лучшей судьбы, чем у них самих, но не могли позволить себе дорогие частные школы.

Открытие школы было скромным, но значимым событием. Принц Альберт прислал официальное письмо с выражением поддержки, которое я зачитала на церемонии. Лидия была рядом, помогая с организацией и успокаивая мои нервы.

А на следующий день, когда начались занятия, произошло нечто удивительное — в школу инкогнито приехала сама королева. Она вошла без предупреждения, в простом платье и с минимальным сопровождением, представившись как «леди Грей». Но я едва не выдала ее своим поклоном.

Она провела в школе весь день, наблюдая за уроками, разговаривая с девочками, задавая вопросы. А перед уходом отвела меня в сторону.

— Вы делаете важное дело, мисс Свон, — сказала она тихо. — Продолжайте. И знайте, что у вас есть моя поддержка.

Эти слова придали мне сил и уверенности, которых так не хватало в первые дни. Работа была изматывающей — я приходила в школу с рассветом и уходила затемно, часто забывая поесть и отдохнуть. Но это была хорошая усталость, приносящая удовлетворение.

Дни складывались в недели, недели в месяцы. Школа росла, набирала учениц, завоёвывала репутацию. Мы ввели стипендии для особо одарённых девочек из бедных семей, организовали дополнительные занятия для взрослых женщин по вечерам. Я была так поглощена работой, что почти не оставалось времени думать о прошлом.

Почти.

Но иногда, когда школа пустела, и я оставалась одна в своём маленьком кабинете, воспоминания накатывали волной. Я вспоминала Софи — её улыбку, её умные глаза, её доверие ко мне. Вспоминала поместье Бельмонт — не как тюрьму, которой оно было в первые месяцы, а как дом, которым оно почти стало в те короткие счастливые дни.

И, как бы я ни сопротивлялась, я вспоминала Родерика. Не холодного, расчётливого и безжалостного человека, а того, другого — который читал Софи перед сном, который танцевал со мной на балу, который смотрел на меня с нежностью.

В такие моменты я злилась на себя за эту слабость. Напоминала себе о его предательстве, о планах разделаться со мной, о том, что вся наша «счастливая жизнь» была лишь его игрой. Но почему-то плохие воспоминания начинали тускнеть, а хорошие становились ярче.

Однажды вечером, когда я сидела в своей комнате, пытаясь сосредоточиться на проверке тетрадей, но постоянно отвлекаясь на непрошеные мысли о прошлом, ко мне зашла Лидия.

— Ты выглядишь измотанной, — сказала она, присаживаясь на край моей кровати. — Когда ты в последний раз отдыхала?

Я пожала плечами. Отдых казался мне роскошью, которую я не могла себе позволить. Работа была моим спасением, моим способом не думать о том, что я потеряла.

— Ты не можешь вечно убегать от своих мыслей, — мягко сказала Лидия, словно читая их. — Рано или поздно тебе придётся встретиться с прошлым лицом к лицу.

— Я уже сделала это, — возразила я. — Я получила развод. Я начала новую жизнь. Что еще нужно?

— Принять свои чувства, — просто ответила она. — Все свои чувства, даже те, которые тебе не нравятся.

Я отвернулась, не желая признавать, что она права. Было проще делать вид, что прошлое не имеет значения, что я полностью перевернула страницу.

— Знаешь, — продолжила Лидия после паузы, — иногда мне кажется, что ты слишком сурова к себе. Ты не позволяешь себе грустить, скучать, сомневаться. Ты хочешь быть сильной каждую минуту. Но это невозможно.

— А что ты предлагаешь? — спросила я с горечью. — Сидеть и плакать о том, что могло бы быть? Жалеть себя? Это не поможет.

— Нет, — покачала головой Лидия. — Но признать, что тебе больно, что ты скучаешь по некоторым аспектам прошлой жизни — это не слабость. Это честность перед собой.

Я молчала, не зная, что ответить. Часть меня понимала, что она права, но другая часть боялась открыть шлюзы для этих эмоций. Что, если они захлестнут меня? Что, если я не смогу справиться с ними?

— Я не говорю, что ты должна вернуться к нему, — сказала Лидия, словно читая мои мысли. — Я просто говорю, что ты имеешь право на все свои чувства — и хорошие, и плохие. Они делают тебя человеком.

После её ухода я долго сидела у окна, глядя на звёзды. Может быть, она была права. Может быть, я действительно пыталась убежать от своих чувств, погрузившись в работу. Может быть, настоящая сила была не в том, чтобы отрицать боль, а в том, чтобы признать её и жить дальше, несмотря на неё.

Я достала дневник и начала писать — честно, без обиняков, позволяя словам литься свободно. О том, как я скучала по Софи. О том, как иногда просыпалась среди ночи, думая, что я всё ещё в поместье Бельмонтов. О том, как часть меня всё ещё задавалась вопросом, что было бы, если бы я осталась и выслушала объяснения Родерика.

Это было больно, но в то же время освобождающе — признать наконец все эти чувства, дать им имя, позволить им существовать. Я плакала, выплёскивая на бумагу всё, что так долго сдерживала.

А когда слёзы высохли, я почувствовала странное спокойствие. Да, прошлое всё ещё имело власть надо мной. Да, я всё ещё скучала по некоторым аспектам той жизни. Но это не означало, что я сделала неправильный выбор. Это просто означало, что я человек, со всеми сложностями и противоречиями, которые это подразумевает.

Я закрыла дневник и подошла к окну. Ночь была ясной, звёзды яркими. Где-то там, под этими же звёздами, было поместье Бельмонт. Где-то там были Родерик и Софи. Повлиял ли на них мой уход? Вспоминали ли они обо мне иногда, как я вспоминала о них?

Я не знала ответов на эти вопросы. И, может быть, никогда не узнаю. Но впервые за долгое время я позволила себе задать их, не боясь ответов.

Жизнь продолжалась. Моя школа процветала, количество учениц росло. Мы расширили программу, добавив уроки естественных наук и иностранных языков. Я нанимала новых учителей, организовывала экскурсии для девочек в музеи и библиотеки, проводила открытые уроки для родителей, чтобы показать прогресс их дочерей.

Принц Альберт регулярно посещал школу, интересовался успехами, иногда сам проводил беседы со старшими ученицами о науке и искусстве. Его поддержка была неоценимой — не только финансово, но и морально. Благодаря его патронажу наша школа получила признание в обществе, и даже некоторые аристократические семьи начали интересоваться нашей программой.

Лидия тоже была постоянной гостьей. Она вела кружок литературы для старших девочек, учила их критическому мышлению и анализу текстов. Иногда она оставалась после занятий, и мы долго разговаривали — о школе, о книгах, о жизни.

— Ты изменилась, — сказала она однажды, когда мы сидели в моём кабинете после долгого дня. — Стала… спокойнее. Увереннее.

Я задумалась. Действительно ли я изменилась? Или просто вернулась к себе настоящей, к той, кем была до попадания в этот мир, до брака с Родериком?

— Я просто нашла свой путь, — ответила я. — Своё призвание.

— Это больше, чем призвание, — покачала головой Лидия. — Ты строишь что-то важное, что-то, что переживёт тебя. Эти девочки — они будут другими женщинами, благодаря тебе. Они будут знать, что у них есть выбор, что они могут быть больше, чем просто чьими-то жёнами и матерями.

Её слова тронули меня. Действительно ли то, что я делала, имело такое значение? Могла ли я, одна женщина, изменить хоть что-то в этом мире, где женщины были так ограничены в своих возможностях?

— Я просто делаю то, что считаю правильным, — сказала я.

— И это меняет мир, — улыбнулась Лидия. — Может быть, не весь мир сразу, но мир этих девочек — точно.

В тот вечер, возвращаясь домой, я думала о её словах. Может быть, в этом и был смысл — не в грандиозных планах изменить всё общество сразу, а в маленьких шагах, в повседневной работе, в том, чтобы дать возможность хотя бы нескольким девочкам увидеть, что жизнь может быть другой.

Я поднялась в свою комнату, чувствуя усталость, но и удовлетворение. На столе лежали тетради, которые нужно было проверить, планы уроков на завтра, письма от родителей учениц. Моя новая жизнь — полная, насыщенная, имеющая смысл.

Три месяца спустя после развода (полгода после побега из поместья Бельмонт)

Звонок возвестил о начале большой перемены, и класс наполнился шумом отодвигаемых стульев и радостными голосами учениц.

— Урок окончен, — сказала я, закрывая учебник. — Не забудьте прочитать третью главу к завтрашнему дню. А сейчас — все в сад, подышать свежим воздухом.

Девочки потянулись к выходу, а я села за стол и открыла журнал. Нужно было выставить оценки за сегодняшние ответы, пока впечатления были свежи. Обычно ученицы вихрем вылетали из класса, едва заслышав звонок, особенно когда впереди была большая перемена. Погрузившись в работу, я не сразу заметила, что сегодня они по какой-то причине столпились у двери, но не выходили.

— Что случилось? — спросила я. — Почему вы все стоите в дверях? Не толпитесь, выходите по одной.

— Мисс Свон, — прошептала Элли, самая бойкая из моих учениц, — кто этот красивый господин в коридоре?

Я нахмурилась, не понимая, о чём она говорит, и встала из-за стола. Девочки расступились, и я увидела… Родерика. Он стоял в коридоре, высокий, элегантный, в тёмном костюме, который подчёркивал его широкие плечи. А рядом с ним — Софи, заметно подросшая за эти месяцы.

Сердце рухнуло куда-то в желудок, а потом заколотилось так сильно, что, казалось, его стук должны были слышать все вокруг. Я застыла, не в силах отвести взгляд, не в силах пошевелиться.

— Девочки, не задерживайтесь, — наконец произнесла я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Идите во двор, скоро начнётся следующий урок.

Ученицы стали неохотно продвигаться на выход, с любопытством оглядываясь на Родерика и Софи. Когда последняя из них вышла, Софи бросилась ко мне.

— Розали! — воскликнула она, обнимая меня. — Наконец-то мы тебя нашли!

Я обняла её в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. Как же я скучала по этой девочке! Родерик остался в коридоре, тактично давая нам возможность поговорить.

— Софи, у меня теперь другое имя, — мягко поправила я. — Меня зовут Ольга.

— Ой, правда! — она хлопнула себя по лбу с улыбкой. — Родерик говорил, но я совсем забыла. Ольга… — она словно пробовала имя на вкус. — Мне нравится, звучит необычно.

— Милая, — прошептала я, гладя её по волосам. — Ты так выросла.

— Целых два дюйма за лето, — гордо сказала она, отстраняясь. — Родерик говорит, что скоро я буду выше него.

Я смотрела на неё, и сердце сжималось от чувства вины. Последний раз, когда мы виделись, я сказала ей, что отлучусь всего на несколько минут. А потом исчезла на полгода из её жизни, не оставив ни записки, ни объяснения. Она была всего лишь ребёнком, который уже пережил слишком много потерь.

— Софи, в тот вечер… — начала я, чувствуя, как голос дрожит. — Прости меня. За то, что исчезла тогда, не попрощавшись. Я не должна была так поступать с тобой.

Софи взяла мою руку в свои маленькие ладошки и посмотрела на меня серьёзным, почти взрослым взглядом.

— Всё в порядке, — тихо сказала она, слегка сжимая мои пальцы. — Родерик объяснил мне. Он сказал, что сделал тебе больно, и поэтому ты ушла. Иногда людям нужно уйти, чтобы перестать чувствовать боль. Я понимаю.

Я удивлённо моргнула. Не ожидала, что Родерик будет настолько честен с ней. Я думала, он скажет что-то вроде «твоя новая сестра оказалась неблагодарной и сбежала» или «она никогда по-настоящему не заботилась о нас». И уж точно не ожидала такой мудрости от десятилетней девочки.

— Ты стала такой взрослой, — сказала я, чувствуя, как глаза снова наполняются слезами.

— Мне скоро одиннадцать, — напомнила она с важностью. — Я уже не ребёнок.

— Конечно, нет, — улыбнулась я сквозь влажную пелену. — Как ты? Как поживаешь?

— Хорошо! — оживилась Софи. — У меня теперь новая гувернантка, мисс Мэллори. Миссис Харрис уволили. Родерик сказал, что она занималась каким-то… шпионажем, кажется? Я не совсем поняла, что это значит. Но это и неважно, ведь я теперь совсем здорова и мне не нужна сиделка. А ещё я помогаю мистеру Винсу собирать яблоки и груши в саду. У нас в этом году такой урожай!

Я замерла, услышав о миссис Харрис. Шпионаж? Что она имела ввиду? Впрочем, Софи, вероятно, что-то не так поняла. Дети часто искажают услышанное, особенно если речь идет о вещах, которые им непонятны. Должно быть, миссис Харрис уволили по какой-то другой причине, а Софи просто неправильно интерпретировала объяснения брата.

Она говорила быстро, перескакивая с одной темы на другую, словно боялась не успеть рассказать всё, что накопилось за эти месяцы. Я слушала её, не перебивая, наслаждаясь звуком её голоса.

— Пойдём, — сказала она наконец, потянув меня за руку. — Родерик ждёт.

Мы вышли в коридор. Родерик стоял у окна, глядя во двор, где играли девочки. Услышав наши шаги, он обернулся, и я впервые заметила трость в его руке. Он опирался на неё, и когда сделал шаг навстречу, я увидела, что он заметно хромает.

Софи посмотрела во двор, где резвились мои ученицы, потом перевела взгляд с меня на брата.

— Родерик, — сказала она, — можно мне пойти немного поиграть с девочками во дворе?

Родерик взглянул на меня, будто ожидая, что я могу запротестовать, затем кивнул.

— Конечно, иди.

Софи улыбнулась мне и убежала. Мы остались одни в пустом коридоре. Повисло неловкое молчание. Я смотрела в пол, не зная, что сказать, как себя вести. Часть меня хотела убежать, скрыться в классе и закрыть дверь. Другая часть желала узнать, как он жил эти месяцы, и почему он хромает.

После некоторого колебания я всё же решила вернуться в класс, но Родерик окликнул меня:

— Розали!

Я обернулась, чувствуя странную смесь раздражения и боли.

— Розали больше нет, — сказала я твёрдо. — Меня зовут Ольга Свон.

— Да, я слышал, — кивнул он. — Прости. Ольга… могу я поговорить с тобой минуту?

Я подошла ближе, но остановилась в паре метров от него, словно боясь приближаться.

— О чём ты хотел поговорить? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и отстранённо.

— Софи, — сказал он. — Она очень скучает по тебе. Я… я хотел попросить тебя не обрывать с ней связь. Позволить мне иногда привозить её для встреч. Она очень к тебе привязана.

Родерик помолчал, опираясь на трость, затем продолжил тише:

— Внешне она кажется жизнерадостной и счастливой. Смеётся, занимается своими делами. Но я вижу, как она тоскует. Иногда я застаю её в детской, когда она играет с куклами. Она переодевает их в наряды, что вы вместе шили, что-то напевает им тихонько. С тех пор я заказал много нарядов, сшитых профессиональными модистками, но все они лежат нетронутыми. Она хранит верность только тем платьям, что вы делали вместе. А по ночам… — он запнулся, — иногда она плачет во сне. Дети переживают разлуку иначе, чем взрослые. Им труднее защититься от боли утраты.

Его слова задели что-то глубоко внутри меня. Я вспомнила, как Софи однажды сказала, что боится, когда люди уходят и не возвращаются. А я сделала именно это — ушла без предупреждения, без объяснений.

— Я знаю, что не имею права просить тебя о чём-либо, — продолжил Родерик, — но ради Софи… Ей нужна стабильность, нужно знать, что не все привязанности заканчиваются потерей.

Это было не то, что я ожидала услышать. Я думала, он будет оправдываться, объяснять свои действия, пытаться убедить меня в чем-то. Но он говорил только о Софи, о её чувствах, о её привязанности.

— Конечно, — сказала я. — Я тоже скучала по ней. Она может приходить, когда захочет.

Между нами повисла пауза. Я не могла не спросить:

— Что с твоей ногой?

Родерик бросил короткий взгляд на трость.

— Повредил колено, — ответил он уклончиво. — Ничего серьёзного.

Он помолчал, словно решая, стоит ли продолжать разговор, затем окинул взглядом школьный коридор, классные комнаты с приоткрытыми дверями и двор, откуда доносились детские голоса.

— Ты создала удивительное место, — сказал он, и я могла поклясться, что слышу в его голосе восхищение.

Я не знала, что ответить. Было странно слышать от него такие слова — от человека, который когда-то был против моего участия в образовательных проектах.

— Многое изменилось, — произнесла я наконец.

— Да, — согласился он, и в его взгляде промелькнула тень грусти. — Многое изменилось.

Мы снова замолчали. Тишина между нами была тягучей, почти осязаемой.

— У тебя… всё в порядке? — спросил он наконец.

— Да, — ответила я. — Я теперь на своём месте.

Я обвела рукой школьный коридор, имея в виду не только это здание, но и свою новую жизнь, свою работу, своё призвание.

— Это хорошо, — сказал Родерик. — Я рад за тебя.

В этот момент в коридор влетела Софи, за ее спиной маячили несколько моих учениц.

— Родерик! — воскликнула она, подбегая к нам. — Я уже познакомилась с несколькими девочками! Ты знаешь, что у них здесь преподают настоящую географию? С картами и рассказами о разных странах!

Её глаза сияли от восторга. Она схватила брата за руку и продолжила с воодушевлением:

— Я тоже хочу изучать географию! Когда я вырасту, я стану капитаном корабля и посещу все страны мира. Мне нужно знать, где что находится и как туда добраться.

Родерик улыбнулся, глядя на сестру с нежностью.

— Капитаном корабля? — переспросил он. — Что ж, это амбициозный план. Думаю, мы что-нибудь придумаем насчет географии.

Я невольно взглянула на него и замерла. Его лицо преобразилось — в синих глазах вспыхнули искорки веселья, обычно холодное выражение уступило место живым эмоциям. Морщинки в уголках глаз, легкая улыбка, смягчившая строгие черты… Это был тот самый Родерик, в которого я когда-то влюбилась — открытый, с теплым взглядом, способный радоваться простым вещам.

Я быстро отвела взгляд, чувствуя, как сердце предательски сжимается. Нет, я не могла позволить себе снова поверить в эту иллюзию. Слишком больно было потом осознавать обман.

Софи обняла меня на прощание, а затем взяла Родерика за руку, и они пошли к выходу. Я смотрела им вслед, отмечая, как осторожно он ступает на правую ногу, как опирается на трость. Что же с ним случилось? И почему меня это волнует после всего, что было?

Звонок возвестил о начале следующего урока, и коридор начал заполняться ученицами. Я вернулась в класс, пытаясь сосредоточиться на предстоящем уроке, но мысли всё возвращались к этому неожиданному визиту, к словам Родерика, к его хромоте, к тому, как звучал его голос.

И вдруг с ужасом поняла — мне не всё равно. Несмотря на всё, что произошло, несмотря на предательство и боль. Я думала, что полностью освободилась от прошлого, что построила новую жизнь, в которой Родерику Бельмонту не было места. Я была уверена, что моё сердце надёжно защищено от него. Но достаточно было одной встречи, одного взгляда на его лицо, одной улыбки, чтобы все, что я так глубоко запрятала в своём сердце, всколыхнулось вновь.

Нет, я не могла позволить этому случиться снова. Не могла рисковать своим с таким трудом обретённым покоем. Слишком хорошо я помнила ту боль, то опустошение, которое испытала, увидев его с Викторией.

Я глубоко вдохнула, пытаясь успокоиться. Это просто неожиданность, говорила я себе. Просто шок от встречи. Это пройдёт. Должно пройти.

Утро вторника началось как обычно — с проверки домашних заданий перед началом уроков. Я сидела за столом в своём кабинете, когда в дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я, не поднимая головы от тетрадей.

Вошла миссис Джексон, наша школьная секретарь, с небольшим конвертом в руках.

— Мисс Свон, вам письмо, — сказала она. — Курьер доставил только что. Ждёт ответа.

Я с удивлением взяла конверт. Кто мог писать мне с курьером? Лидия обычно заходила лично или посылала записку через своих слуг. Принц Альберт общался через официальных представителей.

Конверт был из плотной бумаги высокого качества, с печатью, которую я узнала мгновенно — герб Бельмонтов. В груди екнуло.

— Спасибо, миссис Джексон, — сказала я ровным голосом. — Я сейчас прочитаю и подготовлю ответ.

Когда секретарь вышла, я несколько секунд просто смотрела на конверт, не решаясь открыть его. Прошла неделя с того дня, как Родерик и Софи неожиданно появились в школе. Неделя, в течение которой я старательно убеждала себя, что эта встреча ничего не значит, что прошлое осталось в прошлом, что мои чувства к Родерику давно умерли.

Наконец, я вскрыла конверт и развернула письмо.

«Мисс Свон,

Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии.

Софи не перестаёт говорить о Вас с момента нашего визита в школу. Она очень хотела бы продолжить общение. Если Вы не возражаете, я был бы признателен, если бы Вы назначили удобное для Вас время встречи.

С уважением,

Р. Бельмонт»

Письмо было коротким, формальным, почти деловым. Никаких личных ноток, никаких намёков на наше прошлое. Только вежливая просьба о встрече для Софи.

Я не знала, чувствовать облегчение или разочарование. С одной стороны, формальный тон письма делал ситуацию проще — никаких эмоций, только договорённость о встрече с Софи. С другой… часть меня, та самая предательская часть, которая всё ещё хранила воспоминания о счастливых днях в поместье Бельмонт, ожидала чего-то большего.

Я взяла чистый лист бумаги и написала ответ, стараясь выдержать такой же нейтральный тон.

«Герцог Бельмонт,

Благодарю за письмо. Я буду рада увидеться с Софи в эту субботу, если это удобно. Предлагаю встретиться в Центральном парке у фонтана в два часа пополудни.

С уважением,

О. Свон»

Запечатав конверт, я отдала его миссис Джексон для курьера и вернулась к проверке тетрадей, но сосредоточиться уже не могла. Мысли постоянно возвращались к предстоящей встрече. Я скучала по Софи, действительно скучала. Но встреча с ней означала и встречу с Родериком. Была ли я готова к этому?

Суббота выдалась на удивление тёплой для начала осени. Я пришла в парк немного раньше назначенного времени и села на скамейку у фонтана. Вокруг гуляли семьи с детьми, влюблённые пары, пожилые люди, наслаждающиеся погожим днём. Я наблюдала за ними, думая о том, как странно устроена жизнь — у каждого из этих людей своя история, свои радости и печали, свои тайны.

Ровно в два часа я увидела их — Родерик и Софи шли по главной аллее парка. Он опирался на трость, но двигался уверенно, лишь слегка прихрамывая. Софи что-то оживлённо рассказывала ему, размахивая руками, а он слушал с лёгкой улыбкой.

Когда они приблизились, Софи заметила меня и бросилась вперёд.

— Ольга! — воскликнула она, обнимая меня. — Я так рада тебя видеть!

— Я тоже рада, Софи, — ответила я, обнимая её в ответ.

Родерик подошёл медленнее, с достоинством кивнул мне.

— Мисс Свон, — сказал он.

— Герцог Бельмонт, — ответила я так же формально.

Софи переводила взгляд с него на меня, явно недовольная этой официальностью.

— Родерик, ты пойдёшь с нами гулять? — спросила она.

Он покачал головой.

— Нет, идите вдвоём. Я только буду вас задерживать, — он слегка постучал тростью по земле. — К тому же, вам наверняка есть о чём поговорить без меня.

Я поняла, что дело не только в его травме. Он не хотел смущать меня своим присутствием, давал нам с Софи возможность пообщаться свободно.

— Я буду ждать вас здесь, — добавил он, садясь на скамейку. — Не торопитесь.

Мы с Софи пошли по аллеям парка. Она держала меня за руку и без умолку болтала — о новой гувернантке, о книгах, которые читает, о визитах в дом Рочестеров и играх с их внучкой. Я слушала её, задавала вопросы, рассказывала о своей школе и ученицах.

— А ты правда теперь директор школы? — спросила Софи.

— Да, — ответила я. — Помнишь, я рассказывала тебе о проекте школы для девочек? Теперь это стало реальностью.

— И ты учишь их географии? — в её глазах загорелся интерес.

— Конечно. И истории, и математике, и естественным наукам.

— Родерик купил мне несколько книг о разных странах, кораблях и навигации, — сказала она с гордостью. — Но мне пока сложно в них разобраться. Там столько незнакомых слов и странных карт.

Она немного помолчала, а потом добавила решительно:

— Я хочу изучать географию. Когда я вырасту, я стану капитаном корабля и буду путешествовать по всему миру.

Я улыбнулась её энтузиазму.

— Это замечательная цель, — сказала я. — Но знаешь, настоящие капитаны изучают не только географию. Они должны хорошо разбираться в математике, чтобы рассчитывать курс корабля. Знать историю разных стран и народов. Владеть иностранными языками, чтобы общаться в портах.

Глаза Софи расширились.

— И всему этому учат в твоей школе? — спросила она с восхищением.

— Да, — кивнула я. — Мы стараемся дать нашим ученицам разносторонние знания. Чтобы они могли выбрать любой путь в жизни.

Лицо Софи приняло серьезное выражение. Я видела, что в её голове роятся какие-то мысли, но она пока не готова ими поделиться.

Мы гуляли около часа, потом купили мороженое у уличного торговца и медленно пошли обратно к фонтану. Родерик всё ещё сидел на скамейке, читая книгу. Увидев нас, он убрал её в карман и поднялся.

— Как прогулка? — спросил он.

— Замечательно! — воскликнула Софи. — Ольга рассказала мне о своей школе и о том, чему там учат девочек.

— Я рад, — сказал Родерик, и в его голосе действительно звучало удовлетворение. — Нам пора, Софи. Не будем злоупотреблять временем мисс Свон.

— Но мы ведь ещё увидимся? — спросила Софи, глядя на меня с надеждой.

Я посмотрела на Родерика. Он слегка кивнул, давая понять, что не возражает.

— Конечно, — сказала я. — Может быть, в следующую субботу?

Мы договорились о времени и месте встречи, и они ушли. Я смотрела им вслед — высокий мужчина с тростью и маленькая девочка, держащая его за руку. Что-то в этой картине заставило моё сердце сжаться от непрошеной нежности.

Так начались наши регулярные встречи с Софи. Каждую субботу Родерик привозил её в условленное место, а затем ждал, пока мы нагуляемся. Иногда это был парк, иногда — книжная лавка мистера Картера, который был в восторге от любознательной девочки, иногда — кондитерская, где мы пробовали разные десерты.

Родерик всегда держался на расстоянии — вежливый, сдержанный, ненавязчивый. Он никогда не присоединялся к нашим прогулкам, хотя Софи часто приглашала его. Всегда находил какой-нибудь предлог — то нога беспокоит, то есть дела, требующие внимания.

Я замечала, что его хромота то усиливалась, то становилась менее заметной. В хорошие дни он почти не опирался на трость, в плохие — заметно щадил правую ногу. Но он никогда не жаловался, не говорил о своей травме. Только однажды, когда погода резко испортилась во время нашей прогулки, и начался дождь, я заметила, как он поморщился, вставая со скамейки.

— Колено? — спросила я, не удержавшись.

— Ничего страшного, — ответил он. — Просто реагирует на перемену погоды.

Больше мы об этом не говорили.

Софи тем временем становилась всё более открытой. Она приносила показать свои рисунки, рассказывала о книгах, которые прочитала, делилась своими мечтами о путешествиях. Я видела, как расцветает её личность, как растёт её уверенность в себе, и это радовало меня.

В начале октября я организовала для своих учениц экскурсию в Естественнонаучный музей. Там была новая выставка, посвящённая великим географическим открытиям, с моделями кораблей, старинными картами и навигационными приборами — всё то, что могло заинтересовать девочку, мечтающую о путешествиях.

— Софи бы это понравилось, — подумала я вслух, планируя экскурсию.

И тут меня осенило — почему бы не пригласить её? Это было бы познавательно и интересно для неё, а также дало бы ей возможность пообщаться с другими девочками её возраста.

В следующую субботу я предложила эту идею Родерику.

— Я организую экскурсию для своих учениц в Естественнонаучный музей в следующую среду, — сказала я. — Там сейчас выставка о великих географических открытиях. Думаю, Софи было бы интересно. Если вы не возражаете, конечно.

Он выглядел удивлённым, но приятно.

— Это очень любезно с вашей стороны, — сказал он. — Я уверен, что Софи будет в восторге. Но не будет ли это… неудобно для вас?

— Нисколько, — ответила я. — Мы собираемся у музея в два часа дня. Вы могли бы привезти её туда, а я верну домой после экскурсии.

— Я сам заеду за ней, — сказал он. — В котором часу заканчивается экскурсия?

— Около пяти.

— Тогда я буду у входа в музей в пять.

Софи запрыгала от радости.

— Правда? Я смогу пойти с тобой и другими девочками? И там будут корабли и карты? О, Ольга, спасибо!

В среду Родерик привёз Софи к музею точно к назначенному времени. Она была одета в простое, но элегантное платье, волосы заплетены в косу.

— Веди себя хорошо и слушайся мисс Свон, — сказал Родерик, прощаясь с ней.

— Конечно, — кивнула Софи. — Я всегда её слушаюсь.

Он слегка поклонился мне и ушёл.

Экскурсия прошла замечательно. Софи быстро подружилась с другими девочками. Они вместе рассматривали экспонаты, задавали вопросы экскурсоводу, делились впечатлениями. Софи проявляла особый интерес к моделям кораблей и навигационным приборам, внимательно слушала рассказы о великих мореплавателях.

— Видите этот секстант? — говорил экскурсовод, показывая навигационный прибор. — С его помощью моряки определяют своё положение в море, измеряя высоту солнца или звёзд над горизонтом.

— А это сложно? — спросила Софи.

— Требует определённых навыков и знаний математики, — ответил экскурсовод. — Но любой может научиться, если приложит усилия.

Я видела, как загорелись глаза Софи.

После экскурсии мы вышли к главному входу музея, где нас уже ждал Родерик. Он стоял, опираясь на трость, и наблюдал, как дети выходят из здания.

— Родерик! — воскликнула Софи, подбегая к нему. — Это было так интересно! Там были модели кораблей, и карты, и секстант — это такой прибор для навигации по звёздам!

— Замечательно, рад, что тебе понравилось, — улыбнулся он, глядя на её воодушевлённое лицо.

— Мисс Свон, — обратился он ко мне, — благодарю вас за приглашение. Судя по реакции Софи, экскурсия была весьма познавательной.

— Не стоит благодарности, — ответила я. — Софи была очень внимательной и задавала интересные вопросы. Из неё получился бы отличный исследователь.

Мы попрощались с другими девочками и их родителями, и я уже собиралась уходить, когда Софи вдруг схватила меня за руку.

— Ольга, — сказала она серьёзно, — я хочу учиться в твоей школе.

Я удивлённо посмотрела на неё, затем на Родерика. Он выглядел таким же удивлённым, как и я.

— Софи, это… — начала я.

— Пожалуйста! — перебила она. — Я хочу учиться у тебя, как другие девочки. Хочу изучать географию, и историю, и математику — всё, что нужно знать капитану.

— Но, Софи, — мягко сказала я, — ты живёшь в поместье Бельмонт, далеко от столицы. Это было бы очень неудобно.

— Но мы сейчас живём в городе! — возразила она.

— Временно, — вмешался Родерик. — Мы вернёмся в поместье, когда…

— Когда закончится твоя реабилитация, я знаю, — кивнула Софи. — Но доктор сказал, что это займёт ещё несколько месяцев. Я могла бы учиться в школе Ольги всё это время!

Я с удивлением посмотрела на Родерика. Он не говорил, что они задержатся в столице надолго, и тем более не упоминал о реабилитации.

— Софи, это не так просто, — сказал Родерик. — Мисс Свон не может просто так принять тебя в школу. Есть определённые правила, процедуры…

— Но ты же герцог! — воскликнула Софи. — Ты можешь всё устроить!

Родерик выглядел смущённым. Он явно не ожидал такого поворота событий.

— Софи, — сказал он мягко, — давай обсудим это дома, хорошо? Сейчас не самое подходящее время и место.

Софи надула губы, но кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Но ты обещаешь, что мы обсудим это серьёзно?

— Обещаю, — сказал Родерик.

— И ты поговоришь с Ольгой об этом?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

— Если мисс Свон не возражает, — сказал он.

— Конечно, — ответила я. — Мы можем обсудить это.

Софи просияла, а затем обняла меня на прощание.

— До субботы! — сказала она.

— До субботы, — улыбнулась я.

Они ушли. Я смотрела им вслед, размышляя о неожиданной просьбе Софи.

Зачислить её в мою школу? Это создало бы множество сложностей. Профессиональных — нужно было бы оформить документы, включить её в программу, возможно, организовать дополнительные занятия, чтобы она догнала других девочек. И личных — регулярные встречи с Родериком, возможные сплетни…

Но с другой стороны, Софи была умной, любознательной девочкой. Ей пошло бы на пользу систематическое образование, общение со сверстницами. И если они действительно задержатся в столице на несколько месяцев из-за реабилитации Родерика…

Реабилитация. Значит, его травма серьёзнее, чем он показывал.

Я шла домой, погружённая в мысли о предстоящем разговоре с Родериком. Это будет не просто обсуждение возможности обучения Софи в моей школе. Это будет первый серьёзный разговор между нами после развода, первый шаг к… к чему? К примирению? К дружбе? Или просто к цивилизованному сосуществованию ради Софи?

Я не знала ответа на этот вопрос. Знала только, что ради Софи готова преодолеть свои страхи и сомнения. Она заслуживала лучшего образования, лучших возможностей. И если для этого мне придётся снова столкнуться с прошлым лицом к лицу — что ж, я была готова.

По крайней мере, я надеялась, что готова.

Всю неделю после разговора возле музея я готовилась к предстоящей встрече с Родериком. Составляла аргументы «за» и «против» обучения Софи в моей школе, продумывала возможные решения проблем, которые могли возникнуть. Я даже написала примерный план индивидуальной программы, учитывающей ее интерес к географии.

Суббота наступила неожиданно быстро. Мы договорились встретиться в небольшом кафе недалеко от парка, где обычно гуляли с Софи. Я пришла немного раньше, выбрала столик у окна и заказала чай, чтобы чем-то занять руки.

Когда дверь кафе открылась, я подняла глаза, ожидая увидеть Родерика с Софи. Но к моему удивлению, он был один.

Сердце пропустило удар.

Родерик подошёл к моему столику. Сегодня он хромал сильнее обычного — возможно, из-за перемены погоды. Осень вступала в свои права, и утро выдалось сырым и промозглым.

— Мисс Свон, — поздоровался он, слегка поклонившись.

— Герцог Бельмонт, — ответила я, стараясь придать голосу официальные нотки. — А где Софи?

— Я решил, что нам лучше обсудить этот вопрос наедине, — сказал Родерик, садясь напротив меня. — В спокойной обстановке, между двумя взрослыми людьми. Софи слишком эмоциональна в этом вопросе и может не понять всех практических сложностей.

Его лицо оставалось бесстрастным, голос — ровным. Никаких признаков того, что этот разговор для него что-то значит, кроме обсуждения образования сестры.

— Понимаю, — кивнула я, хотя внутри нарастало напряжение от необходимости разговора с ним наедине.

Подошла официантка, и он заказал кофе. Когда она ушла, между нами повисло неловкое молчание. Я смотрела в свою чашку, не зная, с чего начать разговор.

— Итак, — наконец произнёс Родерик, — Софи очень хочет учиться в вашей школе. Что вы думаете об этом?

Я подняла глаза, встречаясь с его взглядом. В нём не было ничего, кроме спокойного интереса — холодного, делового, отстранённого.

— Я считаю, что это хорошая идея, — ответила я, переходя на деловой тон. — Софи умная, любознательная девочка. Ей пойдёт на пользу систематическое образование и общение с другими девочками.

Родерик кивнул.

— Я согласен. Но есть некоторые вопросы, которые нужно решить.

— Да, — сказала я. — Прежде всего, нам нужно оценить её текущий уровень знаний. Я понимаю, что из-за болезни у нее могут быть пробелы в образовании.

— Именно так, — подтвердил Родерик. — Преподаватели, с которыми она занималась в поместье, делали всё возможное, но из-за длительного перерыва у нее не было возможности получить полные знания по некоторым предметам, хотя другие даются ей довольно легко.

— В таком случае, ей понадобятся дополнительные занятия, чтобы догнать программу, — сказала я. — Я готова взять это на себя.

— Вы очень добры, — сказал Родерик сдержанно. — Но где и когда могли бы проходить эти занятия?

Я задумалась.

— В школе по вечерам проводятся занятия для взрослых женщин, так что классные комнаты заняты, — сказала я. — А моя квартира слишком мала и не приспособлена для уроков.

Родерик помолчал, словно обдумывая что-то.

— В нашем столичном доме у Софи есть просторная учебная комната со всем необходимым, — сказал он, а потом вдруг осёкся, словно только сейчас осознав, что приглашает меня в свой дом.

— Я понимаю, что это может быть… неудобно для вас, — добавил он ровным тоном. — Но это было бы наиболее практичным решением.

Я колебалась. Посещать дом Родерика, пусть и для занятий с Софи, казалось шагом назад, в прошлое, от которого я так стремилась отдалиться. Но с другой стороны, это действительно было самым практичным решением. У Софи там были все необходимые книги и материалы, ей не пришлось бы лишний раз выходить на улицу в холодную погоду после школьных занятий.

— Я думаю, это приемлемо, — сказала я наконец. — Если мы будем относиться к этому как к обычным урокам.

— Разумеется, — согласился Родерик. — Чисто деловые отношения.

Его лицо оставалось непроницаемым, голос — ровным. Ничто не выдавало его мыслей или чувств.

— Как часто вы предлагаете проводить эти дополнительные занятия? — спросил он.

— Думаю, дважды в неделю будет достаточно, — ответила я. — По вторникам и четвергам, после основных занятий в школе. Если это вам подходит.

— Полностью, — кивнул Родерик. — Я буду следить, чтобы в эти дни Софи возвращалась домой сразу после школы и была готова к дополнительным урокам.

Мы обсудили ещё несколько моментов — учебники, которые понадобятся Софи, школьную форму, расписание. Родерик был внимателен к деталям, задавал уместные вопросы, проявлял интерес к методам обучения в моей школе, но всё это — с деловой, отстранённой вежливостью.

Когда все вопросы были решены, и мы допили свой чай и кофе, Родерик расплатился за нас обоих, несмотря на мои протесты.

— Позвольте мне хотя бы это, — сказал он. — В качестве благодарности за вашу готовность помочь Софи.

Мы вышли из кафе вместе. На улице моросил мелкий дождь, и я раскрыла зонт. Родерик остановился под козырьком кафе, глядя на дождь с некоторой неприязнью.

— Ваш экипаж далеко? — спросила я, заметив, как он поморщился, делая шаг.

— За углом, — ответил он. — Не беспокойтесь, я дойду.

Но я видела, что дождь усиливается, а Родерик сегодня хромает сильнее обычного.

— Позвольте мне проводить вас, — сказала я, поднимая зонт повыше, чтобы укрыть нас обоих. — У меня всё равно нет других планов на сегодня.

Он посмотрел на меня с лёгким удивлением, но потом кивнул.

— Спасибо.

Мы пошли рядом, под одним зонтом, стараясь держаться на расстоянии друг от друга, но неизбежно соприкасаясь плечами. Я чувствовала тепло его тела рядом с собой, слышала его дыхание, ощущала знакомый аромат одеколона. Воспоминания нахлынули с новой силой — о том, как мы гуляли вместе в саду поместья Бельмонт, как он держал зонт над моей головой, как смотрел на меня с нежностью, которую я тогда считала искренней.

— Вот мой экипаж, — сказал Родерик, указывая на элегантную карету, стоящую у обочины.

Мы остановились. Дождь усилился, барабаня по зонту, создавая вокруг нас своеобразный кокон из звуков воды.

— Благодарю вас, — сказал Родерик официальным тоном. — Позвольте подвезти вас до дома. В такую погоду непросто найти кэб.

— Нет, спасибо, — быстро ответила я. — Мне недалеко, и прогулка будет полезна.

Это была ложь — до моего дома было не менее получаса ходьбы, но мысль о том, чтобы оказаться с Родериком в тесном пространстве экипажа, заставляла меня нервничать.

Родерик не настаивал. Он только слегка поклонился и открыл дверцу экипажа.

— До встречи, мисс Свон, — сказал он, забираясь внутрь.

— До встречи, герцог Бельмонт, — ответила я, опуская зонт.

Экипаж тронулся, и я осталась стоять под дождём, глядя ему вслед и пытаясь разобраться в своих чувствах. Почему моё сердце до сих пор колотилось как безумное? И почему, несмотря на все мои усилия забыть прошлое, оно продолжало преследовать меня в образе синих глаз Родерика Бельмонта?

Я не знала ответов на эти вопросы. Знала только, что во вторник мне предстоит переступить порог его дома — и это пугало больше, чем я хотела признать.

В понедельник Софи пришла в школу в сопровождении Родерика. Она была в новой школьной форме – тёмно-синем платье с белым воротничком и манжетами — и выглядела одновременно взволнованной и гордой. В руках она держала новенькую сумку с книгами и тетрадями.

– Доброе утро, мисс Свон, — сказала она официально, делая маленький реверанс.

– Доброе утро, Софи, — улыбнулась я. — Рада видеть тебя в нашей школе.

Родерик стоял чуть в стороне, опираясь на трость. Его лицо, как обычно, было непроницаемым.

– Мисс Свон, — кивнул он. — Я заеду за Софи после занятий.

– Конечно, — ответила я. — Уроки заканчиваются в три часа.

Он ещё раз кивнул, сказал Софи вести себя хорошо и ушёл. Я проводила его взглядом, а затем повернулась к своей новой ученице.

– Ну что ж, Софи, — сказала я, — давай я покажу тебе твой класс и познакомлю с другими девочками.

Первый день прошёл лучше, чем я ожидала. Софи быстро освоилась, подружилась с несколькими девочками и проявила себя внимательной ученицей. Учителя отмечали её острый ум и любознательность, хотя и указывали на пробелы в знаниях, особенно в математике и естественных науках.

Во вторник после школы Софи отправилась домой, а я, закончив свои дела, последовала за ней для первого дополнительного занятия. Когда я подошла к двери, меня охватило странное чувство — смесь ностальгии и тревоги. Последний раз я была в столичном доме Бельмонтов после того памятного бала, ещё как жена Родерика. Теперь я приходила как учительница его сестры. Как изменились наши роли, наши жизни.

Дворецкий мистер Паркер открыл дверь. Его лицо хранило невозмутимое выражение.

– Мисс Свон, — сказал он с лёгким поклоном. — Мы ждали вас. Позвольте, я провожу вас в учебную комнату.

Он вёл себя подчёркнуто вежливо, без малейшего намёка на то, что когда-то я была хозяйкой этого дома. Никакого любопытства, никаких косых взглядов. Только безупречный профессионализм.

Учебная комната Софи оказалась просторным, светлым помещением с большим столом, книжными шкафами, глобусом и картами на стенах. Софи уже ждала меня, разложив книги и тетради.

– Я готова! — воскликнула она, когда я вошла.

Занятие прошло продуктивно. Мы сосредоточились на математике – предмете, в котором у Софи были наибольшие пробелы. Она схватывала всё на лету, но некоторые базовые концепции ей нужно было объяснять с самого начала.

Когда мы закончили, уже начинало темнеть. Софи проводила меня до двери, болтая о том, как ей понравилось в школе и как она рада, что может учиться у меня.

– А Родерик дома? — спросила я как бы между прочим, хотя сердце забилось быстрее.

– Нет, — покачала головой Софи. — У него какие-то дела в городе. Он сказал, что вернётся поздно.

Я почувствовала одновременно облегчение и… разочарование? Нет, это было абсурдно. Я должна была радоваться, что не встречусь с ним.

Так начался новый ритм моей жизни. Днём – школа, где Софи была одной из многих учениц. Вечерами по вторникам и четвергам — дополнительные занятия в доме Бельмонтов. Родерика я практически не видела. Иногда он формально здоровался со мной, если мы случайно сталкивались в холле, но чаще наши пути не пересекались. Он, казалось, намеренно избегал дома в часы моих визитов.

Прислуга продолжала вести себя безупречно вежливо и отстранённо. Никаких намёков на моё прошлое, никаких вопросов, никаких сплетен. Словно я всегда была только учительницей Софи, и ничем больше.

Три недели всё шло гладко. Софи делала успехи, быстро нагоняя пропущенный материал. В школе она стала одной из лучших учениц. Учителя хвалили её, одноклассницы любили за живой характер и готовность помочь.

А потом наступил тот четверг.

Я пришла на занятие как обычно. Софи была особенно воодушевлена — она только что получила отличную оценку за контрольную работу по географии и хотела показать мне свои успехи.

– Сегодня мы будем изучать основные торговые пути, — сказала я, доставая из папки большую карту мира. — Нужно повесить её на стену.

– А я хочу показать тебе новые книги по географии, которые Родерик купил мне! — воскликнула Софи. — Я оставила их в своей спальне, читала перед сном. Сейчас принесу!

Она выбежала из комнаты, а я подошла к стене, где обычно вешали карты. Стремянка стояла рядом – невысокая, всего три ступеньки. Я поднялась, пытаясь закрепить верхний край карты на крючке.

Услышав, как открылась дверь, я не обернулась, думая, что это вернулась Софи.

– Подержи, пожалуйста, нижний край, — попросила я, всё ещё возясь с креплением.

Стремянка слегка покачнулась, и я почувствовала, как теряю равновесие. Всё произошло так быстро, что я не успела даже вскрикнуть. Стремянка ушла из‑под ног, я взмахнула руками, пытаясь за что-нибудь ухватиться, но вокруг была только пустота.

И вдруг — сильные руки подхватили меня. Я не ударилась о пол, а оказалась прижатой к чьей‑то груди. Сердце колотилось от испуга, и мне понадобилось несколько секунд, чтобы осознать, что произошло.

Родерик. Он держал меня в своих руках, крепко, но осторожно, словно боялся сломать. Я чувствовала тепло его тела, слышала, как бьётся его сердце — так же быстро, как моё. Его лицо было так близко, что я могла рассмотреть каждую крапинку в синеве его глаз. Его дыхание касалось моей кожи.

Время остановилось. Мы смотрели друг на друга, не говоря ни слова, не двигаясь. Что‑то изменилось в его взгляде — холодная сдержанность исчезла, уступив место чему‑то глубокому, тёмному, почти болезненному.

Он крепче прижал меня к себе, и я почувствовала, как его сердце ускоряет ритм. Медленно, словно в трансе, Родерик склонился ближе. Я замерла, не в силах пошевелиться, когда он зарылся носом в мои волосы, глубоко вдыхая их аромат. Его губы оказались у моего виска, потом скользнули ниже, к шее. Я ощутила его тёплое дыхание на своей коже, и по телу пробежала дрожь, которую я не могла контролировать.

– Я скучаю по тебе, — прошептал он, его губы почти касались моей шеи, и каждое слово обжигало кожу. — Каждый день, каждую минуту.

Его голос был хриплым, надломленным, в нём звучала такая тоска, что у меня воздух застрял в лёгких. Я почувствовала, как его пальцы скользнули по моей спине, словно пытаясь убедиться в том, что я реальна и не растворюсь в воздухе от его прикосновения.

В коридоре послышались быстрые шаги Софи. Родерик вздрогнул и отступил, его руки всё ещё поддерживали меня, но уже не так близко, не так интимно. Выражение его лица изменилось, снова став сдержанным, почти отстранённым.

– Прости, — сказал он, отпуская меня полностью. — Я не должен был… это было неуместно.

Дверь распахнулась, и в комнату влетела Софи с книгами в руках. Она остановилась, переводя недоуменный взгляд с меня на брата.

– Что случилось? — спросила она.

– Ничего, — быстро ответил Родерик. — Мисс Свон чуть не упала со стремянки, я просто помог ей.

Он кивнул мне и быстро вышел из комнаты, оставив нас с Софи одних.

– Ты в порядке? — спросила Софи, подходя ближе. — Ты вся красная.

– Всё хорошо, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал нормально. — Просто испугалась. Давай продолжим урок.

Но сосредоточиться было невозможно. Слова Родерика, его прикосновения, его взгляд – всё это кружилось в моей голове, не давая думать ни о чём другом. Я механически объясняла задачи, проверяла решения, но руки мои дрожали, а мысли путались.

Когда занятие закончилось, я быстро собрала свои вещи и ушла, не задерживаясь. Родерика нигде не было видно – он, очевидно, снова покинул дом.

В пятницу Софи не появилась в школе. Я ждала сообщения от Родерика о причинах её отсутствия, но его не последовало.

Все выходные я думала о случившемся, пытаясь понять, что это значит. Были ли его слова искренними? Действительно ли он скучал по мне?

В понедельник утром, когда я готовилась к урокам, пришла записка. Я сразу узнала почерк Родерика – чёткий, с лёгким наклоном вправо.

«Мисс Свон,

Вынужден сообщить, что Софи временно не сможет посещать школу. Соответственно, дополнительные занятия тоже придётся на время отменить.

С уважением,

Р. Бельмонт»

Никаких объяснений, никаких подробностей. Только сухое уведомление.

Я почувствовала укол беспокойства. Что случилось? Софи заболела? Или… это из‑за того, что произошло в четверг? Родерик решил прервать наше общение, чтобы избежать повторения подобных ситуаций?

Я взяла лист бумаги и написала ответ:

«Герцог Бельмонт,

Получила Ваше сообщение. Всё ли в порядке? Не заболела ли Софи? Если есть что-то, чем я могу помочь, пожалуйста, дайте мне знать.

С уважением,

О. Свон»

На следующий день пришёл ответ — такой же краткий и формальный:

«Мисс Свон,

Всё в порядке. Благодарю за беспокойство.

Р. Бельмонт»

Опять никаких объяснений. Я не знала, что думать. Вопросы без ответов кружились в моей голове, не давая покоя.

Прошла неделя с тех пор, как я получила короткую записку от Родерика. Семь дней без новостей, без объяснений, без Софи. Семь дней, наполненных вопросами без ответов и воспоминаниями, от которых я не могла избавиться.

Я старалась вернуться к привычной жизни — преподавала в школе, проверяла тетради, встречалась с Лидией, читала по вечерам. Делала всё то, что делала раньше.

Но как бы я ни пыталась сосредоточиться на повседневных делах, мысли то и дело возвращались к моменту нашей близости. К теплу его рук, к его дыханию на моей коже, к тоске в его голосе. А потом — к его внезапному отстранению, к холодной записке, к необъяснимому молчанию.

Что произошло? Почему Софи перестала посещать школу? Почему Родерик прервал наше общение так резко, так безапелляционно? Если с девочкой всё в порядке, как он утверждал в своей записке, то в чём причина?

Я ловила себя на том, что смотрю на дверь класса во время уроков, ожидая, что Софи вот-вот появится. Что прислушиваюсь к шагам в коридоре школы, надеясь услышать стук трости Родерика. Что вздрагиваю, когда приходит почта, думая, что это может быть новая записка от него.

Но дни шли, а ничего не менялось. Софи не возвращалась в школу, Родерик не давал о себе знать. Жизнь продолжалась, но что-то внутри меня застыло в ожидании — чего, я и сама не знала.

В тот день я задержалась дольше обычного. Последний урок закончился несколько часов назад. Школа опустела, и только в моём кабинете всё ещё горел свет. Я сидела за столом, проверяя тетради и составляя план завтрашнего занятия по географии.

Стук в дверь вырвал меня из размышлений.

— Войдите, — сказала я, думая, что это, должно быть, миссис Джексон или кто-то из учителей, задержавшихся в школе.

Дверь открылась, и на пороге появился высокий мужчина с каштановыми волосами и дружелюбной улыбкой. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы узнать его.

— Мистер Рочестер? — удивлённо произнесла я.

— Вы помните меня, — он улыбнулся шире. — Не был уверен.

— Конечно, помню, — ответила я, вставая из-за стола. — Прошу, присаживайтесь.

Я указала на стул напротив своего стола. Ричард Рочестер, сын Хелены Рочестер и друг Родерика с юности. Что могло привести его ко мне?

— Чем обязана визиту? — спросила я, когда он сел.

Ричард помедлил, словно подбирая слова.

— Я хотел бы поговорить с вами о Родерике, — сказал он наконец.

Я напряглась. Значит, всё-таки Родерик. Неужели он послал друга, чтобы… что? Объясниться? Извиниться? Или, может быть, наоборот — попросить меня держаться подальше?

— Это он вас попросил прийти? — спросила я прямо.

Ричард покачал головой.

— Нет, — ответил он с лёгкой усмешкой. — Более того, он бы наверняка захотел задать мне трёпку, узнай, что я здесь.

Он помолчал, потом добавил с невесёлым смешком:

— Хотя теперь Родерик не самый выдающийся бегун, так что я легко сумею скрыться в случае чего.

В его смехе я уловила оттенок грусти, который заставил меня задуматься.

— Что всё-таки случилось с его ногой? — спросила я, не в силах сдержать любопытство.

Ричард вздохнул, откинувшись на спинку стула.

— Во время ваших поисков в лесу он поскользнулся и неудачно потянул колено, — начал он. — Ничего серьёзного, по словам врача. Пара недель покоя, и всё должно было восстановиться.

Он покачал головой, словно до сих пор не мог поверить в произошедшее.

— Но Родерик… он не дал себе времени на восстановление. Продолжил поиски, несмотря на боль. В те дни он вёл себя как безумный, твердил, что не успокоится, пока не найдёт вас.

Я слушала, затаив дыхание. Это не вязалось с образом Родерика, который сложился у меня — холодного, сдержанного, безупречно контролирующего свои эмоции.

— Он остановился, только когда его свалил сильный жар, — продолжил Ричард. — Ещё немного, и он мог потерять ногу из-за начавшегося воспаления.

Мне стало не по себе. Я не хотела таких последствий, когда убегала из поместья Бельмонт. Не хотела, чтобы кто-то пострадал из-за меня.

— Для чего ему было так упорствовать? — спросила я, пытаясь понять. — Он ведь сам хотел от меня избавиться.

Ричард посмотрел на меня долгим взглядом, словно оценивая, стоит ли говорить дальше.

— Родерик рассказал мне, при каких обстоятельствах вы поженились, — сказал он наконец. — Но на самом деле вы своей маленькой игрой спасли его от гораздо более ужасной участи.

Я почувствовала, как краска заливает лицо. Значит, Родерик рассказал другу о том, как Розали заставила его объявить о свадьбе, поставив в компрометирующую ситуацию. Хотя я не имела к этому отношения — это произошло до моего появления в теле Розали — мне всё равно было неловко.

— Что вы имеете в виду? — спросила я, стараясь скрыть смущение.

Ричард вздохнул.

— Это долгая история. Чтобы её понять, нужно вернуться лет на десять назад, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Тогда мы с Родериком были беспечными восемнадцатилетними повесами. Оба сыновья знатных родителей, оба не претендовали на титул — у него был старший брат, у меня до сих пор есть. Жизнь била ключом и была полна развлечений.

Он улыбнулся воспоминаниям.

— На одном из балов мы встретили шестнадцатилетнюю девушку, Викторию. Она была красива, но её взгляд… он словно пронизывал насквозь, оценивая каждого кавалера как племенную лошадь. Она сразу положила глаз на Родерика — он всегда привлекал женщин своей внешностью и манерами. Но, узнав, что он лишь второй сын герцога, она потеряла к нему интерес.

Ричард покачал головой.

— Вскоре Виктория вышла замуж за престарелого графа Дарлингтона. А через два года случилось несчастье с отцом и старшим братом Родерика.

Я вспомнила, как он говорил об этом — они погибли в результате несчастного случая на охоте.

— Родерику пришлось принять титул и все обязанности герцога, к которым он был не готов, — продолжил Ричард. — Мать, здоровье которой подкосила трагедия, мало чем могла ему помочь, да и он не хотел её беспокоить, постаравшись разобраться во всём сам.

Ричард вздохнул.

— Но неопытность и природное упрямство привели его к череде неверных решений, — продолжил Ричард, качая головой. — Он потерял значительную часть семейного состояния, вложившись не в те проекты. Для аристократа его положения это было не просто финансовой неудачей, но и угрозой семейной чести. Репутация и кредит в высшем обществе неразрывно связаны — потеря одного означала крах другого.

Я начинала понимать, к чему он ведёт.

— И тогда появилась миссис Дарлингтон и предложила свою помощь, — Ричард понизил голос. — Её семья и муж выдали Родерику кредиты и проспонсировали некоторые его проекты. На первый взгляд, обычная сделка, но условия… Условия были кабальными. Это помогло ему встать на ноги, но в то же время поставило в полную зависимость.

Он наклонился ближе.

— Все его удачные проекты по сути принадлежали семье Виктории, так как они владели его долговыми расписками. Вы понимаете, что это значило? Если бы Родерик отказался следовать их указаниям, они могли бы потребовать немедленного погашения всех долгов. А поскольку таких средств у него не было, это привело бы к публичному банкротству.

Ричард сделал паузу, словно собираясь с силами для самой трудной части истории.

— Для герцога банкротство — это не просто финансовый крах. Это полное унижение. По закону, при обнаружении недостаточности имущества, должник мог быть заключён под стражу. Представьте — герцог Бельмонт в долговой тюрьме! Это означало бы не только потерю всего имущества, но и полное разрушение репутации семьи, копившейся поколениями. Софи осталась бы без средств к существованию, поместье перешло бы в руки кредиторов. Весь род Бельмонтов был бы опозорен.

— Когда мистер Дарлингтон отошёл в мир иной, Виктория вознамерилась стать герцогиней. Она убедила Родерика, что после свадьбы семья простит все долги. И он… он собирался пойти на это, хоть ему и претила такая перспектива. Но потом появились вы и поломали все планы миссис Дарлингтон.

Я сидела, потрясённая. Всё начинало складываться в единую картину.

— Поначалу Родерик, вероятно, думал, что просто поменял одну проблему на другую, — продолжил Ричард с лёгкой улыбкой. — Но потом понял, что вы совершенно другая, нежели Виктория. Вы бы слышали, каким тоном он рассказывал о вас, когда я сидел у его постели, пока он не мог ходить. О том, какая вы добрая, умная и как заботитесь о Софи.

Ричард улыбнулся, и я почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Неужели Родерик действительно так говорил обо мне?

— Но эту перемену в нём почувствовала и Виктория, — голос Ричарда стал серьёзнее. — Она поняла, что ваш брак может оказаться не временным препятствием, и начала давить на Родерика. Он и раньше уже занимался тем, чтобы выйти из-под влияния семьи Виктории, но теперь ему пришлось действовать быстро, но тайно, чтобы не вызвать её подозрений и не спровоцировать действия, которые могли бы повредить его бизнесу.

Я вспомнила, как часто Родерик отлучался по делам, как много времени проводил в своём кабинете над бумагами. Те ночи, когда свет в его окнах горел до рассвета. Его постоянную озабоченность, напряжение, которое я списывала на нелюбовь ко мне. Его уклончивые ответы, когда я спрашивала о делах. Неужели всё это время он пытался освободиться от влияния Виктории? Выкупал долговые расписки, перестраивал финансы, искал способы защитить своё наследие, не подвергая опасности семью?

— В тот вечер, когда вы видели их вместе, — Ричард говорил теперь медленнее, подбирая слова, словно ступая по тонкому льду, — она пришла без предупреждения. Родерик был близок к тому, чтобы освободиться от её посягательств — оставалось подписать несколько важных контрактов, закрепить новые деловые союзы. Но Виктория что-то заподозрила.

Ричард провёл рукой по волосам, явно нервничая.

— Она пришла, чтобы потребовать подтверждения, что он верен своим словам и женится на ней, когда избавится от вас. Когда она увидела, что Родерик колеблется, то пришла в ярость. Заявила, что уничтожит его, если он попытается её обмануть. Что Софи останется без гроша, а имя Бельмонтов станет синонимом позора.

Он помолчал, давая мне осмыслить сказанное.

— А потом она потребовала доказательство приверженности его обещаниям. Немедленно. Сказала, что не уйдёт, пока не убедится в его верности.

Я вспомнила тот поцелуй в беседке, который разбил моё сердце. Вспомнила, как Родерик наклонился к Виктории. В тот момент я была уверена, что вижу его истинные чувства. Но что, если это была игра? Отчаянная попытка выиграть время?

— У него ещё не было готово всё, чтобы можно было не бояться гнева Виктории, — продолжил Ричард. — И он решился сделать то, что она просит, надеясь, что это не будет иметь значительных последствий. Но у Виктории всё было просчитано до мелочей. У неё был свой информатор в доме Родерика.

— Миссис Харрис, — выдохнула я, внезапно понимая.

Ричард кивнул.

— Виктория знала, как зародить сомнение в душе, и сделала всё, чтобы вы перестали доверять мужу.

Он помолчал, потом добавил:

— Я не пытаюсь выгородить Родерика. Он поступил глупо, но в тот момент, пожалуй, у него не было другого выхода. Я не буду просить вас простить его. Теперь вы хотя бы будете знать правду.

Мы сидели в тишине. Я пыталась осмыслить всё, что услышала. Если Ричард говорил правду — а у меня не было причин сомневаться в этом — то я неправильно понимала мотивы Родерика всё это время. Он не пытался избавиться от меня ради Виктории. Он пытался защитить свою семью, своё положение, свою сестру от последствий своих прошлых ошибок.

— Почему вы рассказали мне всё это? — спросила я наконец.

Ричард пожал плечами.

— Потому что Родерик никогда этого не сделает. Он слишком горд, чтобы оправдываться, и слишком благороден, чтобы перекладывать вину на других, даже если эти другие того заслуживают. Он скорее будет страдать молча, чем попытается объясниться.

— Ричард, — сказала я, вспомнив еще одну деталь, которая не давала мне покоя, — но ведь Родерик собирался изменить наш брачный контракт. Сократить срок с трех лет до одного года, чтобы быстрее избавиться от меня.

Ричард удивленно поднял брови.

— Кто вам это сказал?

— Виктория… — я запнулась. — На рождественском балу в столице она подошла ко мне, когда Родерика не было рядом и рассказала о его планах.

Лицо Ричарда изменилось, в глазах появилось понимание.

— Вот оно что, — медленно произнес он. — Видимо, именно тогда Виктория начала воплощать в жизнь свой план по разрушению ваших отношений. Она солгала вам.

Он покачал головой.

— Да, Родерик действительно инициировал изменения в контракте, но совсем не те, о которых вы думаете.

Он помолчал, потом продолжил.

— Он хотел убрать из контракта условия, ущемляющие ваши права — особенно пункт о монастыре. И внести новые положения, которые защитили бы вас в случае, если с ним что-то случится. Обеспечили бы вам финансовую независимость и право опеки над Софи.

Я смотрела на него, не веря своим ушам.

— Но почему он не сказал мне об этом?

— По той же причине, по которой не рассказал о Виктории, — вздохнул Ричард. — Он не мог распространяться об этом, опасаясь, что информация дойдет до нее. Она рассчитывала, что контракт будет сокращен с трех лет до одного года, чтобы ускорить ваш развод и её свадьбу с Родериком. Если бы она узнала о его истинных намерениях…

Он не закончил фразу, но я поняла. Это стало бы доказательством того, что Родерик не собирается выполнять свои обещания Виктории. И она бы немедленно привела в исполнение свои угрозы.

Он встал, давая понять, что разговор окончен.

— Что вы теперь будете делать с этой информацией — решать вам. Я просто хотел, чтобы вы знали, что не всё так однозначно, как кажется.

Я тоже поднялась.

— Спасибо, что пришли, мистер Рочестер, — сказала я. — Я… мне нужно подумать обо всём этом.

Он кивнул, понимая.

— Прощайте, мисс Свон. Надеюсь, мы ещё увидимся при более приятных обстоятельствах.

Когда за Ричардом закрылась дверь, я опустилась обратно на стул, чувствуя, как дрожат колени. Мой мир, все мои представления о Родерике и его мотивах — всё это снова рушилось, как карточный домик.

Горькая ирония ситуации не ускользнула от меня. Я убежала, потому что думала, что Родерик предал меня, а на самом деле это я предала его своим недоверием. Если бы я осталась, выслушала его объяснения… возможно, мы смогли бы вместе найти выход. Возможно, наш брак удалось бы сохранить.

Но теперь это уже не имело значения. Слишком много воды утекло. У меня была новая жизнь — школа, ученицы, работа, которую я любила. Родерик тоже, похоже, справлялся — занимался бизнесом, заботился о Софи, восстанавливался после травмы. Мы оба двигались дальше.

И всё же на душе было тяжко. Знание правды не приносило облегчения — лишь новую боль от осознания упущенных возможностей, от понимания, что я сама разрушила то, что могло быть между нами, своими поспешными выводами и недоверием.

Что мне теперь делать с этим знанием? Как смотреть Родерику в глаза, зная, что я ошибалась на его счёт? И главное — что делать с этими чувствами, которые, несмотря на все мои усилия забыть, продолжали жить внутри?

Я не спала всю ночь после разговора с Ричардом. Утром я пришла в школу раньше обычного, надеясь, что работа поможет мне отвлечься от мыслей, которые не давали покоя. Я просматривала планы уроков, когда в дверь постучали.

— Войдите, — отозвалась я.

Вошла миссис Джексон с конвертом в руках.

— Доброе утро, мисс Свон. Вам письмо, — сказала она, протягивая конверт. — Только что доставили.

Я взяла конверт, сразу узнав почерк Родерика. Сердце забилось быстрее. Неужели он решил возобновить занятия Софи? Может быть, у меня наконец появится возможность поговорить с ним, рассказать о том, что я узнала, объясниться?

— Спасибо, миссис Джексон, — сказала я, старательно сохраняя голос спокойным.

Когда секретарь вышла, я с волнением вскрыла конверт и развернула письмо.

«Ольга,

Я долго думал, стоит ли писать тебе, и решил, что должен хотя бы попрощаться.

Мои чувства к тебе слишком сильны. У меня больше нет сил находиться рядом с тобой и одновременно так далеко. Каждая встреча, каждый взгляд — и радость, и мучение.

Я знаю, что причинил тебе слишком много боли, и не смею надеяться на прощение. Но и бороться с собой я устал.

Мы с Софи отправляемся в путешествие заграницу. Я хочу показать ей мир, а сам попытаться смириться с тем, как бездарно распорядился подарком судьбы — встречей с тобой.

Я люблю тебя. Всегда любил и всегда буду любить.

Родерик»

Я перечитала письмо дважды, трижды, не веря своим глазам. Он любит меня? Всегда любил? И теперь уезжает, даже не дав мне шанса ответить?

Мои надежды на разговор, на объяснение рухнули в одно мгновение. Вместо возможности всё исправить я получила прощальное письмо. Родерик и Софи уезжают. Возможно, на месяцы, а может быть, и на годы. И я могу больше никогда их не увидеть.

Я сидела, оцепенев, не зная, что делать. Ехать в порт? Но я даже не знала, когда именно они отплывают. Сегодня? Завтра? Через неделю? В письме не было никаких деталей.

Но я не могла просто сидеть и ничего не делать. Не сейчас, когда я наконец узнала правду. Не сейчас, когда поняла, что мои чувства к нему никогда не умирали, просто были погребены под горой недоразумений и недоверия. И когда я наконец готова была признать их не только перед Родериком, но и перед самой собой.

Я вскочила со стула, сжимая письмо в руке. Я должна была найти их. Должна была поговорить с Родериком до его отъезда. Но как? Где искать? В их столичном доме? В порту? И что, если я опоздаю?

Мысли лихорадочно метались в голове, но одно я знала точно — я не могла позволить им уйти из моей жизни, не попытавшись всё исправить.

Порт кипел жизнью. Грузчики перетаскивали тюки и ящики, матросы сновали по палубам, торговцы зазывали прохожих к своим лавкам. Крики чаек смешивались с командами капитанов и скрипом такелажа. Запах соли, рыбы, смолы и дальних стран наполнял воздух.

Я стояла у входа в гавань, растерянно оглядываясь по сторонам. Что я здесь делаю? Какая безумная идея — искать их в этой толпе, не зная ни названия корабля, ни времени отплытия. Они могли уже уехать.

Порт был огромен, а людей — тысячи, но я не могла просто уйти.

Я шла вдоль причалов, разглядывая пассажиров, поднимающихся на корабли. Спрашивала у матросов и портовых служащих о кораблях, отплывающих сегодня. Получала противоречивые ответы, путаные указания.

Время уже перевалило за полдень, когда я, уставшая и разочарованная, остановилась у последнего причала. Здесь готовился к отплытию большой трёхмачтовый корабль. «Утренняя звезда» — гласила надпись на борту.

Я смотрела на пассажиров, поднимающихся по трапу, и чувствовала, как надежда покидает меня. Их здесь нет. Я опоздала. Или ошиблась местом. Или днём. Или…

И тут я увидела его.

Родерик стоял у трапа, опираясь на трость, и смотрел на корабль. Рядом с ним была Софи, держащая его за руку. Они были в нескольких десятках шагов от меня, но я узнала бы их силуэты из тысячи.

Моё сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я замерла, не в силах пошевелиться, не в силах отвести глаза.

И в этот момент, словно почувствовав мой взгляд, Родерик обернулся. Наши глаза встретились через толпу, и мир вокруг словно замер. Исчезли звуки порта, исчезли люди вокруг. Были только его глаза, смотрящие на меня с таким изумлением, с такой надеждой, что у меня сдавило в груди.

Я не помню, как преодолела разделявшее нас расстояние. Помню только, что внезапно оказалась перед ним, задыхаясь не столько от быстрой ходьбы, сколько от волнения.

— Ольга? — его голос был хриплым, неверящим. — Ты… ты здесь?

— Ольга! — воскликнула Софи, только сейчас заметившая меня. Из-за небольшого роста она не могла видеть меня, пока я не подошла ближе. — Ты пришла нас проводить?

Она бросилась ко мне, обнимая за талию. Я обняла её в ответ, но не отрывала взгляда от Родерика.

— Нам нужно поговорить, — сказала я.

Он кивнул, всё ещё глядя на меня так, словно не мог поверить в реальность моего присутствия. Софи стояла рядом, крепко держа нас за руки, её глаза были широко раскрыты от удивления и радости.

— Я слушаю, — сказал Родерик, и в его голосе я услышала то, чего никогда не замечала раньше — надежду, тщательно скрываемую за маской сдержанности.

— Ричард приходил ко мне, — сказала я. — Он рассказал мне всё. О Виктории, о её манипуляциях. О твоей травме. Об изменениях в брачном контракте, которые ты собирался внести.

Родерик выглядел удивлённым.

— Ричард? — он покачал головой. — Я не просил его…

— Я знаю, — перебила я. — Он сказал, что делает это по собственной инициативе.

Родерик помолчал, глядя на меня с непонятным выражением.

— Прости меня, — сказала я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Прости, что убежала, не дав тебе возможности объясниться. Что не доверилась тебе. Что поверила в худшее, вместо того чтобы поговорить.

Я опустила взгляд на его трость, на его правую ногу, которую он щадил даже сейчас, стоя неподвижно.

— И прости за это, — добавила я тише. — Если бы я не сбежала так необдуманно, ты бы не искал меня в лесу, не повредил бы колено… Ты страдаешь физически из-за моего решения, и я…

— Нет, — твёрдо прервал он меня. — Это я должен просить прощения. За всё, что заставил тебя пережить. За то, что не был с тобой честен с самого начала. За то, что позволил подумать, будто ты для меня ничего не значишь.

Он сделал глубокий вдох и что-то изменилось в его лице — словно внутренняя плотина, сдерживавшая его эмоции, наконец прорвалась.

— Когда ты исчезла, я понял, насколько был слеп, — начал он, и его голос звучал иначе — без привычной сдержанности, с болью и искренностью, которых я никогда раньше не слышала. — Я так бережно хранил свои тайны, так переживал за свою репутацию, что в итоге оттолкнул тебя. Позволил внешним силам влиять на наш брак. Когда я понял, что у Виктории есть информатор в моем доме, я допросил миссис Харрис. Она призналась, что шпионила за нами, и рассказала о записке, что передала тебе.

Его пальцы сжали рукоять трости до побелевших костяшек.

— Ольга, поверь, между мной и Викторией никогда ничего не было — ни до, ни после, ни тем более во время нашего брака. Тот поцелуй… — его голос дрогнул, — это был самый тяжёлый поступок в моей жизни. Я ненавидел себя за него каждую секунду. Видеть боль в твоих глазах, когда ты нас застала… это было невыносимо.

Он покачал головой, словно пытался стереть из памяти то, о чем говорил.

— Я искал тебя повсюду, — продолжил он. — В лесу, в соседних деревнях, в столице. Я посылал людей во все концы страны.

Он говорил быстро, словно боялся, что не успеет сказать всего, что я уйду, не выслушав его до конца.

— Каждый день после твоего исчезновения был пыткой, — его голос стал хриплым. — Я просыпался с мыслью о тебе и засыпал с ней же. Я видел тебя в каждой женщине на улице, слышал твой голос, чувствовал твое присутствие в пустых комнатах. Я молился только о том, чтобы ты не погибла в лесу из-за меня, из-за моей глупости, из-за моего малодушия.

Он сделал паузу, словно собираясь с силами для самого трудного признания.

— Когда я получил документы о разводе, я впервые за много лет не смог сдержать слёз, — сказал он так тихо, что мне пришлось наклониться ближе, чтобы услышать. — Я, Родерик Бельмонт рыдал как ребенок, потому что понял — ты жива, но больше не хочешь иметь со мной ничего общего.

Слёзы наконец пролились и потекли по моим щекам при мысли о том, что ему пришлось пережить.

— А потом я увидел тебя в твоей школе, — продолжил он, и его лицо смягчилось от воспоминания. — Ты была такой… живой, такой настоящей. Я увидел, что ты нашла свое место, свое призвание. И понял, что, возможно, всё к лучшему. Ты заслуживаешь большего, чем жизнь с человеком, который принес тебе столько горя.

Он провел рукой по волосам — жест, который я видела у него лишь в моменты наивысшего эмоционального напряжения, жест человека, который больше не заботится о том, как выглядит, что о нем подумают.

— Прости меня за всё, что тебе пришлось пережить по моей вине. Как в начале нашего брака, так и в конце него. Я действительно хотел, чтобы всё сложилось иначе, — продолжил он тише. — Понимаю, что, наверное, мне уже нет места в твоей жизни, но всё же…

Сердце болезненно защемило от его слов, я инстинктивно подалась ближе.

— Родерик…

Он сделал глубокий вдох будто перед прыжком в ледяную воду.

— Я не знаю, есть ли у меня право просить тебя о втором шансе. Но знаю, что не хочу провести остаток жизни, гадая, что могло бы быть. Не хочу уплыть сегодня, зная, что больше никогда не увижу тебя. Потому что где бы я ни был, что бы ни делал — моё сердце всегда будет с тобой.

Его голос дрожал от эмоций, которые он больше не пытался скрывать. В его глазах я видела всё — любовь, страх, надежду, раскаяние.

И тут, к моему изумлению, Родерик опустился на одно колено, прямо на пыльные камни причала. Я видела, как он поморщился от боли в травмированной ноге, но его взгляд оставался твёрдым, решительным.

— Ольга, — сказал он, протягивая мне руку. — Выходи за меня замуж. Не из-за компрометации, не из-за обстоятельств, а потому что я люблю тебя и хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь.

Я смотрела на него, не в силах поверить, что это происходит на самом деле. Родерик Бельмонт, гордый герцог, стоял передо мной на коленях посреди порта, на глазах у десятков людей, и просил меня вернуться к нему.

— Я… — начала я, но запнулась. — Я не могу бросить школу, Родерик. Не могу снова стать просто герцогиней Бельмонт. Это важно для меня — делать что-то своё, помогать моим девочкам.

— Тебе не придётся, — быстро сказал он. — Я понимаю, сколько сил ты вложила в этот проект и что он для тебя значит. Я буду рад поддержать тебя в этом. Мы можем жить в столичном доме, а в поместье приезжать на каникулах.

— Но ты ведь не любишь столицу, — возразила я.

Родерик улыбнулся — открыто, искренне, без тени сдержанности, которая всегда была его маской.

— Зато я люблю тебя, — просто сказал он. — И это гораздо важнее.

Я смотрела на его протянутую руку, на его лицо, открытое и уязвимое, как никогда прежде. Все мои сомнения, все страхи, вся боль прошлого — всё это вдруг показалось таким незначительным по сравнению с тем, что я чувствовала сейчас.

Я вложила свою руку в его.

Родерик поднялся и, не выпуская моей руки, притянул меня к себе. Его губы нашли мои, и весь мир вокруг перестал существовать. Был только он, его руки, его губы и его сердце, бьющееся в унисон с моим.

— Ура! — раздался рядом радостный возглас Софи — Значит, мы не уплываем?

Мы смущенно отстранились друг от друга, только сейчас осознав, что не одни — рядом с нами Софи и ещё толпа людей, которые замерли вокруг, наблюдая за пылкой сценой. Кто-то улыбался, кто-то аплодировал, кто-то украдкой вытирал слёзы.

Родерик рассмеялся — свободно, легко, как никогда раньше. Он притянул Софи ближе, обнимая нас обеих.

— Нет, Софи, — сказал он, глядя на меня с такой любовью, что у меня перехватило дыхание. — Мы остаёмся дома.

— Дома, — повторила я, и это слово обрело новый смысл. Дом — это не поместье Бельмонт, не моя маленькая комната в столице. Дом — это где мы вместе. Все трое.

Мы стояли на причале, обнявшись — Родерик, Софи и я. Позади нас был порт с его суетой и шумом, впереди — море с его бескрайними горизонтами. А между ними — мы, маленькая семья, готовая начать новую главу своей истории.

История, которая началась с взаимной неприязни и сомнений, но продолжится с любовью, доверием и надеждой.

И это будет прекрасная история.

Шесть лет спустя

Бальный зал сиял огнями сотен свечей, отражающихся в хрустальных люстрах. Музыка, смех, шелест платьев и приглушенные разговоры наполняли пространство. Я стояла рядом с Родериком, наблюдая за кружащимися парами.

— Он слишком близко к ней стоит, — процедил Родерик сквозь зубы, не отрывая взгляда от танцующей Софи и её кавалера — молодого виконта Хейвуда.

Я проследила за его взглядом. Софи, прекрасная в своем бледно-голубом платье, с волосами, уложенными в элегантную прическу, выглядела совсем взрослой. Трудно было поверить, что это та самая болезненная девочка, которую я встретила восемь лет назад. Теперь ей было семнадцать, и это был её первый официальный бал.

— Родерик, — я мягко положила руку на его плечо, — если ты будешь так нервничать на каждом балу Софи, тебя хватит удар ещё до конца сезона.

— Я не нервничаю, — возразил он, не отрывая глаз от пары. — Я просто наблюдаю.

— Конечно, — улыбнулась я. — И именно поэтому ты сейчас раздавишь свой бокал.

Он опустил взгляд на свою руку, где бокал с шампанским действительно находился в опасной близости от уничтожения, и немного расслабил хватку.

— А ведь впереди ещё много балов, — продолжила я невинным тоном. — И не только у Софи. Через несколько лет Кейт и Анита тоже будут выходить в свет.

Родерик издал звук, похожий на стон.

— Не напоминай, — сказал он. — Я надеюсь, что к тому времени мода изменится, и девушки будут танцевать в отдельной комнате, а молодые люди — в другой.

Я рассмеялась.

— Ты невыносим. Софи прекрасно справляется. Она умная девушка и знает, как себя вести.

И словно в подтверждение моих слов, Софи что-то сказала своему кавалеру, глядя ему прямо в глаза. Молодой человек заметно покраснел и слегка отстранился, сохраняя теперь безупречную дистанцию.

— Видишь? — сказала я. — Она сама может постоять за себя.

Родерик немного расслабился, но всё равно не сводил глаз с сестры.

— Возможно, — неохотно признал он. — Но это не значит, что я перестану беспокоиться.

Я прислонилась к его плечу, наблюдая за танцующими парами. Как многое изменилось за эти шесть лет. Наша жизнь сложилась совсем не так, как я могла бы представить, когда впервые оказалась в этом мире.

Проект школы для девочек разросся до трёх учебных заведений — в столице и двух крупных городах. Я теперь редко преподавала уроки, в основном занимаясь организационными вопросами, подбором учителей, разработкой программ. Совмещать семью и работу было непросто, но Родерик поддерживал меня во всём.

После рождения нашего сына Ричарда, названного в честь друга, который помог нам найти путь друг к другу, большую часть обязанностей по школе взяла на себя Грейс — моя бывшая горничная, которая выучилась и стала прекрасным преподавателем. Софи тоже помогала, занимаясь с самыми младшими ученицами и нашими дочерьми-близняшками, когда у неё было свободное время.

Мы с Родериком жили в основном в столичном доме, но на лето и праздники всегда уезжали в поместье Бельмонт. Родерик по-прежнему хромал, особенно в сырую погоду, но это не мешало ему быть прекрасным отцом, заботливым братом и любящим мужем.

— Ольга! Родерик! — раздался знакомый голос, и я обернулась, чтобы увидеть приближающуюся к нам Лидию.

Она выглядела великолепно в платье глубокого изумрудного цвета, которое подчеркивало её элегантную фигуру.

— Лидия, — я тепло обняла её. — Я не знала, что ты будешь сегодня.

— И пропустить первый бал Софи? — она улыбнулась. — Ни за что. К тому же, я хотела лично сообщить вам новость — наш законопроект о финансировании женских школ прошёл первое чтение в парламенте.

— Это замечательно! — воскликнула я.

— Поздравляю, — сказал Родерик, и в его голосе звучало искреннее уважение. — Ваша настойчивость впечатляет, леди Бервик.

Лидия улыбнулась ему.

— Ваша поддержка сыграла не последнюю роль, герцог. Без вашего влияния на некоторых консервативных членов палаты лордов нам было бы гораздо сложнее.

Я наблюдала за их обменом любезностями с тихой радостью. Как же изменились отношения между ними за эти годы! Когда-то Родерик считал Лидию эксцентричной и даже опасной женщиной, которая пренебрегает традиционными ценностями ради своих общественных амбиций. Её решение помочь мне с разводом и укрыть меня от его поисков только усилило его неприязнь.

Но и Лидия не питала к нему тёплых чувств. Для неё Родерик был воплощением всего, против чего она боролась — высокомерный аристократ, считающий женщин своей собственностью, не уважающий их стремление к независимости. Когда я впервые рассказала ей о нашем примирении, она была в ужасе.

«Ты возвращаешься к человеку, от которого сбежала?» — спросила она тогда, не скрывая своего недоумения. «Ты уверена, что он действительно изменился, а не просто говорит то, что ты хочешь услышать?»

Я помню, как она настояла на личной встрече с Родериком перед нашей свадьбой. Они провели больше часа наедине, и я до сих пор не знаю всего, о чём они говорили. Но после этого разговора Лидия сказала мне: «Он любит тебя. По-настоящему. И, возможно, я была не совсем справедлива в своих суждениях о нём».

Переломный момент в их отношениях наступил три года назад, когда один из благотворительных приютов Лидии оказался под угрозой закрытия из-за недостатка финансирования. Родерик не только пожертвовал значительную сумму, но и выступил на собрании попечительского совета, убедив других аристократов поддержать проект. Он говорил о важности образования для девочек из бедных семей, о том, как это может изменить их жизнь и жизнь их будущих детей.

«Я никогда не думала, что услышу такие слова от герцога Бельмонта,» — призналась мне потом Лидия. «Похоже, ты действительно изменила его, Ольга».

С тех пор их отношения постепенно переросли в уважительную дружбу, основанную на общих ценностях и целях. Они по-прежнему могли спорить до хрипоты о методах достижения этих целей — Лидия всегда была более радикальной в своих взглядах, чем Родерик — но теперь это были споры союзников, а не противников.

— Как поживает маленький Ричард? — спросила Лидия, возвращая меня к реальности. — Надеюсь, он не слишком изводит своих нянь?

— Он настоящий Бельмонт, — с гордостью сказал Родерик. — Упрямый и решительный.

— В два года? — рассмеялась Лидия. — Боюсь представить, что будет дальше.

Мы все рассмеялись, и я поймала взгляд Родерика — тёплый, любящий, с оттенком благодарности. Он знал, о чём я думаю. О том, как много изменилось. О том, как наша жизнь, когда-то разделённая недоверием и тайнами, теперь была наполнена любовью, дружбой и общими целями.

— Кстати, как там наша дебютантка? — спросила Лидия, находя глазами Софи. — Ох, она прекрасно выглядит. И, кажется, виконт Хейвуд совершенно очарован.

— Только не говори этого Родерику, — шепнула я достаточно громко, чтобы он услышал. — Он уже готов вызвать бедного мальчика на дуэль за то, что тот осмелился приблизиться к Софи на расстояние вытянутой руки.

Родерик закатил глаза, но не стал отрицать.

— Я просто забочусь о ней, — сказал он.

— Как и все мы, — мягко ответила Лидия. — Но Софи выросла удивительной молодой женщиной. Умной, сильной, знающей себе цену. Во многом благодаря вам обоим.

В её словах не было и тени того недоверия, с которым она когда-то относилась к Родерику. Теперь она видела в нём не врага женской независимости, а союзника, который, несмотря на свои консервативные корни, искренне поддерживал стремление женщин к образованию и самореализации. Человека, который не только позволил своей жене развивать собственное дело, но и активно помогал ей в этом.

Музыка сменилась, и теперь оркестр играл вальс — тот самый, под который мы танцевали на нашем первом балу.

— Потанцуем? — спросил Родерик, протягивая мне руку.

— А как же Софи? — поддразнила я его. — Кто будет следить, чтобы виконт держал дистанцию?

— Думаю, она справится сама, — сказал он, бросив быстрый взгляд на сестру. — Ты права. Она выросла.

— Идите, — улыбнулась Лидия. — Я присмотрю за молодёжью. У меня большой опыт в отпугивании слишком настойчивых кавалеров.

Я вложила свою руку в руку Родерика, и он повёл меня в центр зала. Когда его рука легла на мою талию, я почувствовала то же волнение, что и восемь лет назад. Некоторые вещи не меняются, подумала я, глядя в его синие глаза.

— Я люблю тебя, — сказал он тихо, только для меня.

— И я тебя люблю, — ответила я.

Мы закружились в вальсе, и на мгновение весь мир перестал существовать. Были только мы двое, музыка и любовь, которая преодолела все преграды — недоверие, гордость, страх, даже границы между мирами.