Весной Алёшкины родители получили новую квартиру. Хорошую, на пятом этаже. Из окна виден был весь квартал с большими домами, а дальше — старые домики в конце улицы. Улица называлась Планёрная.

Раньше на этом месте был спортивный аэродром. Летом он зарастал полевой кашкой, подорожником и всякой травой, у которой никто не знает названия. На краю лётного поля густо росла полынь. В полыни стоял грузовичок с мотолебёдкой. Лебёдка мотала на барабан тонкий трос и затягивала в небо разноцветные планёры. Так же, как мальчишки запускают на нитках воздушных змеев.

Про это Алёшке рассказывали ребята, которые жили здесь раньше, в старых домах. А Валерка Яковлев рассказал совсем удивительную историю: будто однажды на аэродром приземлился настоящий самолёт. Это был двухместный самолётик с оранжевыми крыльями, серебристым фюзеляжем и красными цифрами на борту. Видимо, что-то случилось в моторе, и надо было срочно опуститься, а лётчик не знал, где удобнее сесть. Он кружил, кружил над аэродромом.

Тогда Валерка выбежал на поле, упал на траву и раскинул руки буквой «Т». Буква «Т» — это посадочный знак. Валерка показал, как самолёту лучше зайти против ветра. Лётчик посадил машину, покопался в моторе, а потом спросил:

— Хочешь, прокачу?

Валерка сказал, конечно, что хочет, и лётчик посадил его в заднее кресло и сделал над полем три круга. Никто из ребят Валерке не верил, даже старожилы. Но Алёшка верил. Ему нравилось верить всему интересному и хорошему.

Он потом часто вспоминал этот рассказ и потихоньку завидовал. А один раз Алёшке даже приснилось что-то похожее. Не совсем похожее, но тоже самолёт и поле. Над полем висела тёплая ночь с большими звёздами, и только у самого горизонта светилась закатная полоса. На ней чёрным рисунком выделялись головки и стебли высокой травы. Там стоял маленький самолёт. И Алёшка бежал к нему по пояс в траве, спешил и очень боялся, что самолёт улетит без него.

Потом у Алёшки сложились такие стихи:

Домик стоял у самого откоса. Когда-то в давние времена он был неплох, но сейчас очень состарился и так глубоко ушёл в почву, что стёкла блестели у самой земли, узорчатые носы водосточных труб уткнулись в траву, а у двери вместо крыльца была выемка.

На стук вышла сухонькая остроносая старушка.

— Сонечка! — воскликнула Олимпиада Викторовна и устремилась к хозяйке дома. — Как я уада!

Но Софья Александровна, кажется, не была рада. Она смотрела так горестно, что Олимпиада Викторовна споткнулась на полпути.

— Сонечка, двуг мой! Что случилось?

— Ох, Липочка, — сказала Софья Александровна и всхлипнула. — Кузю украли…

— Не может быть!

Старушка развела руками.

— Не может быть, — решительно произнесла Олимпиада Викторовна. — Он где-нибудь гуляет, только и всего. Можно ли, Соня, так убиваться!

— Ах нет, он не гуляет! Он никогда этого не делал. Он всегда приходил домой вечером, а сейчас его нет уже третий день. Я звонила в милицию, но они не хотят искать и, кажется, даже смеются.

— Какое бессеудечие, — сказала Олимпиада Викторовна. — Но, Соня… Надо ли так мучить себя? Ведь у тебя ещё тви кота. Пвекуасные экземпляуы.

Софья Александровна слабо отмахнулась:

— Ах, эти экземпляры… Они всё время дерутся… Конечно, я их очень люблю, но Кузя был лучше всех. Такой ласковый, такой милый… Впрочем, входите, пожалуйста, — спохватилась она. — Что же это я…

В большой низкой комнате пахло нафталином, сыростью и кошками. В маленькие окна косо падало солнце и отражалось от жёлтого пола. Тускло поблёскивали запылившаяся хрустальная люстра под потолком и серебряные ложечки в старинном буфете.

— Садитесь, пожалуйста, — вздохнула Софья Александровна.

Но садиться было некуда. На стульях и в креслах лежали шляпы. И вообще шляпы были везде: выглядывали с полок, висели на гвоздях, громоздились на шкафах, пирамидой вздымались на старом пузатом комоде. Высоченные шёлковые цилиндры, треуголки суворовских времён, соломенные канотье, мексиканские сомбреро, тирольские шляпчонки с фазаньими перьями, мушкетёрские шляпы с плюмажами…

— С ума сойти, — шёпотом сказала Маша.

— У неё здесь, наверно, даже шапка-невидимка есть, — тихонько откликнулся Алёшка.

Олимпиада Викторовна подтолкнула Машу и Алёшку вперёд:

— Вот, Сонечка, два моих юных таланта. Мы к тебе по делу…

«Таланты! — сердито подумал Алёшка. — Принц у тебя талант, а я нужен, только чтобы шляпы таскать». Но вслух, конечно, ничего не сказал. Стоял и оглядывался.

Кроме шляп, в комнате были и другие интересные вещи: бронзовый подсвечник с синими стеклянными подвесками, старинный граммофон с огромной трубой-репродуктором, треснувшая фарфоровая статуэтка — разноцветный гном, который наполовину вылупился из яйца, похожего на гусиное.

Статуэтка стояла на комоде, рядом с грудой шляп, среди каких-то лоскутков и пожелтевших кружев. Алёшка шагнул поближе, чтобы как следует разглядеть гнома.

И неожиданно он увидел за шляпами угол стеклянного ящика. Вроде как аквариум.

«Неужели здесь рыбы живут, в такой темноте», — подумал Алёшка. Он осторожно отодвинул серую ковбойскую шляпу, чтобы разглядеть аквариум. И тут вся шляпная пирамида развалилась и посыпалась на пол.

Но Алёшка был не виноват! Из-под шляп выскочил встрёпанный рыжий кот. Он скачками перелетел комнату и катапультировал в окно.

— Батончик! — заохала Софья Александровна. — Что с тобой? Ох, батюшки, нет мне с вами покоя.

Алёшка и Маша бросились подбирать шляпы.

— Ничего, ничего, — приговаривала Софья Александровна. — Батончик, безобразник, развалил… Какие славные дети… Вот сюда эту шляпку, мальчик…

А на комоде, освобождённый из плена цилиндров, котелков и треуголок, блестел стеклянный ящик. Это был не аквариум. Это был прозрачный футляр, и в нём на бронзовых подставках стоял парусный корабль. Маленький, размером с ковбойскую шляпу, но совершенно как настоящий.

Алёшка грудью лёг на комод и позабыл про всё на свете.

Не думайте, что Алёшка мечтал стать капитаном или путешественником. Нет, у него была другая мечта. Но море Алёшка любил. В прошлом году он побывал в Крыму и не мог забыть с той поры синие горизонты, набег зеленоватых волн и громадные форштевни пароходов над пирсами. Ну, а ещё он любил, конечно, книжки про пиратов, про приключения и парусные корабли. И, глянув на модель, Алёшка сразу понял, что это клипер: у корабля был длинный бушприт над острым носом, три высокие мачты с прямыми парусами, узкий стремительный корпус. Он блестел ореховым лаком бортов и тонкою медной обшивкой днища.

От бортов к площадкам на мачтах бежали тугие плетёные лесенки (Алёшка знал, что они называются «ванты»). Крошечные якоря свисали с кран-балок, и каждая балка была толщиной со спичку. Точёный штурвал размером с гривенник прикреплён был на рулевой колонке перед штурманской рубкой.

— Ой, какой замечательный, — горячим шёпотом, у самой Алёшкиной щеки, сказала Маша. Алёшка и не заметил, как она подошла.

— Это клипер-фрегат, — тоже шёпотом сказал Алёшка. Он был рад, что Маше понравился кораблик.

Маша наклонилась так близко, что волосы её защекотали Алёшкино ухо. И сказала тихонько:

— Я, когда была маленькая, хотела стать моряком.

— А сейчас?

— Ну, сейчас… Я понимаю, что девочек не берут.

— Иногда берут. Я кино смотрел про это… И в журнале читал про женщину-капитана.

— Я знаю… — Маша вздохнула. — Но это трудно. Я, может быть, постараюсь… А тогда ведь я не знала, что это трудно, маленькая была.

Алёшка улыбнулся:

— А сейчас?

— Что сейчас? — удивилась Маша.

— Сейчас ты, что ли, совсем большая?

— Ну, всё-таки… Не в детском же садике. А тогда я ничего не понимала. Думала, что для моряка самое главное — матросский воротник. Прямо каждый день ревела, у мамы платье с таким воротником просила. Добилась всё-таки…

Алёшка сказал чуть задумчиво:

— А у меня и сейчас есть матросский костюм. Мама купила, когда мы на юг ездили. Воротник большой такой, будто синий флаг. Как захлопает на ветру, кажется, будто крылья. Даже летать хочется… Он лёгонький, этот костюм, и белый, как парус.

Они целую минуту молча смотрели на тонкие батистовые паруса клипера. Марсели, брамсели, кливера висели плоско и неподвижно.

— Ветер им нужен, — сказал Алёшка.

— Конечно, — шёпотом согласилась Маша. — И вообще я не понимаю. Он же корабль, а не шляпа. Как он здесь оказался?

Софья Александровна и Олимпиада Викторовна говорили о своих делах, перебивали друг друга:

— Ах, Сонечка, ты должна понять: тебе необходима новая кваутива…

— Нет-нет, Липа, я не могу, я привыкла…

Алёшка собрал всю свою вежливость, дождался передышки в разговоре и громко сказал:

— Софья Александровна, извините, пожалуйста. Не могли бы вы рассказать, откуда у вас эта модель?

Софья Александровна всплеснула ручками («Ах, какой славный мальчик!») и торопливо заговорила:

— Да-да, это интересная вещь. Правда, у меня она случайно. Много лет назад здесь жил квартирант, старичок, он её и сделал. Потом он умер, а кораблик остался у меня. Очень милая вещица, хотя я в этом, конечно, не разбираюсь. Телестудия хотела купить её для каких-то съёмок, но зачем мне деньги? Я предлагала поменять на два кивера наполеоновских гусар. Они согласились, но кивера оказались ненастоящие, сплошная подделка…

Скоро гости попрощались с хозяйкой. Алёшке дали высокую стопку шляп. Шляпы были рыжие от старости и едко пахли нафталином. Хотелось чихать.

— Ну, Сонечка, нам поуа. Не печалься из-за Кузи, будь умницей…

— Ах, Липа…

Алёшка вышел последним.

— Мальчик, — негромко позвала Софья Александровна.

Алёшка медленно развернулся на месте и выглянул из-за шляп.

— Мальчик… По-моему, ты очень славный и добрый. Я тебя хочу попросить. Если ты увидишь серого кота с белой шейкой и розовой царапиной на ухе, постарайся, пожалуйста, его поймать и принеси сюда… Конечно, это, может быть, кажется смешным, но я к нему так привыкла.

Алёшка не считал себя славным и добрым. У него даже в пятках покалывало от досады и неловкости, когда про него говорили такие слова. Но ему стало жаль Софью Александровну. Что поделаешь, если для неё глупый кот Кузя — самый дорогой и любимый. И Алёшка сказал:

— Ну что вы, это нисколечко не смешно. У меня в прошлом году щенок Джульбарс потерялся, так я целый день ревел. Я постараюсь. Если увижу вашего Кузю, обязательно притащу.

Про щенка он придумал. Кроме того, глупо было бы всерьёз сравнивать щенка с каким-то мяукающим Кузей. Но Алёшке хотелось утешить человека.

В тот день была репетиция. Каждому гвардейцу и придворному досталась шляпа. И Алёшке. Большая, с широкими полями и густыми перьями. Как у мушкетёра. Но из этой шляпы выпал таракан и угодил Алёшке за шиворот. Алёшка чуть не заорал, потому что, по правде говоря, до чёртиков боялся всякой мелкой нечисти.

Этот случай испортил Алёшке настроение. А ещё больше настроение испортилось, когда Олимпиада Викторовна решила репетировать последнюю сцену. В этой сцене принц находит Золушку. Ну, и начинает за ней, конечно, ухаживать. Чуть ли не целоваться лезет.

Прежде чем начать сцену, Олимпиада Викторовна предложила принцу снять берет и надеть шляпу с белыми перьями.

— По-моему, это будет очень изящно: чёвный костюм и севая шляпа из мягкого фетва с севебвом.

— Из чего шляпа? — шёпотом спросил Алёшка у Маши.

— Из фетра. Почти все шляпы делаются из фетра.

— Ага…

Началась репетиция. Принц падал перед Машей на колено, примерял ей туфельку и объяснялся в любви. Олимпиада Викторовна была недовольна:

— Нет-нет! Это всё не то. Мало чувства. Надо говоуить туогательно, очень туогательно, а у тебя выходит как-то легкомысленно. Получается, что у пуинца в голове ветев.

И тут Алёшка довольно громко сказал:

В головеПод шляпою из фетра Очень много пустоты и ветра. Свищут там Норд-осты и зюйд-весты, Для ума там не осталось места.

Наступила неприятная тишина. Олимпиада Викторовна медленно обернулась и сурово глянула на дерзкого нарушителя творческой дисциплины.

— У тебя оч-чень злой язык. Оч-чень. Ты мешаешь уаботать. Выйди, пожалуйста, ты не занят в этой сцене.

Алёшка ушёл за кулисы, сел на фанерный королевский трон, взял забытую кем-то из артистов рапиру и стал чертить на пыльном полу слово «Маша».

Репетиция кончилась.

Принц и Золушка появились за кулисами. Оба сердитые.

— Ничего не получается, — сказала Маша.

— Конечно! Из-за таких вот «поэтов», — огрызнулся принц и мотнул белыми перьями в сторону Алёшки. — Стихоплёт недорезанный. Лезет под руку…

— Ты полегче, — сказал Алёшка.

— А ты не указывай, — гордо возразил принц. — Раньше за такое стихоплётство человека прикалывали к стенке, как жука в коллекции.

— Ты меня на дуэль, что ли, хочешь вызвать? — спросил Алёшка и обрадовался в душе.

— Был бы ты не трус, вызвал бы.

— Я трус?! — Алёшка вскочил.

— Мальчики, вы с ума сошли, — как и полагается в таких случаях, сказала Маша.

Принц изящным движением отстегнул и бросил на пол плащ. Вынул шпагу.

Алёшка упёрся рапирой в пол и слегка согнул клинок.

Принц бросился в атаку. Алёшка закрылся от выпада и ответным ударом сбил перо со шляпы принца. Маша на всякий случай ойкнула. Принц отскочил на два шага. Потом красиво изготовился для нападения и опять ринулся в бой. Алёшка сделал шаг влево, пропустил принца под клинком, развернулся и вытянул противника по худому бархатному заду. Принц взвыл, отшвырнул шпагу и ринулся к Алёшке с кулаками.

В этот момент возникла Олимпиада Викторовна.

— Что здесь пвоисходит? — грозно произнесла она.

— А чего он лезет! — хнычущим голосом заявил бессовестный принц. — Размахался тут своей шпагой.

Олимпиада Викторовна с шипением вобрала в себя воздух и сказала:

— Вон!

Она устремила на дверь отточенный палец.

— Ну и пожалуйста, — сказал Алёшка.

Маша догнала Алёшку во дворе, и они тихонько пошли рядом.

— Я так растерялась, — сказала Маша. — Даже не успела объяснить ей, что ты не виноват.

— Да вот ещё! Больно надо объяснять! — весело откликнулся Алёшка.

Он был рад, что Маша идёт рядом и жалеет его. Но он не хотел, чтобы очень жалела.

— Что я, не проживу без этого кружка?

— Мне там тоже не нравится, — сказала Маша. — Да и времени не хватает. У меня ведь ещё музыка, гимнастика, английский язык. Но что делать? Если я уйду, не состоится премьера. Нельзя же срывать мероприятие.

— Конечно, нельзя!

Маша помолчала, вздохнула и спросила тихонько:

— А ты, значит, нисколько не жалеешь, что ушёл из кружка?

И Алёшка, покраснев и задохнувшись от собственной смелости, вдруг выговорил:

— Жалею. Немножко… Потому что теперь буду редко тебя видеть…

После этого он не посмел взглянуть на Машу и стал разглядывать свои сандалии. Он так и не понял, улыбнулась Маша или нахмурилась. Наверно, улыбнулась. Она сказала:

— У меня через три дня день рождения. Придёшь? В три часа.

— Приду, конечно! — обрадованно брякнул Алёшка. И тут же испугался: — Только… Кто ещё придёт?

— Ой, да совсем немного народу будет! Две девочки из нашего класса, мой двоюродный братишка-первоклассник да Андрейка Лапников. Ты его не знаешь, мы вместе в музыкальной школе учимся. Он смешной такой, толстый немножко, но зато на скрипке лучше всех играет. А то у нас магнитофон сломался. Он играть будет, а мы танцевать.

— Я не умею.

— А никто не умеет. Каждый будет как получится.

Алёшка спросил хмуро и нерешительно:

— А этот… принц? Он, что ли, тоже придёт?

— Да ну его, — сказала Маша.

Алёшкин отец был археолог. Он второй месяц жил в пустыне и раскапывал старинный город. Иногда он присылал письма, в которых рассказывал про удивительные находки. Алёшка и мама очень радовались этим письмам.

Когда Алёшка пришёл домой и увидел, что мама чем-то обрадована, он сразу спросил:

— Письмо от папы?

Но мама сказала:

— Нет, у меня другая новость. Завод посылает меня в Ленинград, в командировку на десять дней. Я решила взять тебя с собой!..

Мама удивилась, что Алёшка не заорал «ура» и не запрыгал от радости.

— Ты не рад?..

Разные бывают мальчишки. Кое-кто на Алёшкином месте стал бы изворачиваться и придумывать отговорки. А другие, решили бы, что никакая девчонка не стоит того, чтобы отказываться от поездки в Ленинград. Но Алёшка сказал:

— Понимаешь, мама, есть одна девочка. Через три дня у неё день рождения. Она меня позвала в гости.

Мамы тоже бывают разные. Алёшкина мама не обиделась и не рассердилась.

— Ну что ж… Придётся опять просить тётю Дашу, чтобы присмотрела за тобой.

Тётя Даша жила в соседней квартире. Она была на пенсии. Когда Алёшку приходилось оставлять одного на несколько дней, родители просили тётю Дашу «присмотреть». Она охотно соглашалась. Алёшка тоже соглашался, хотя про себя считал, что всё это зря — он сам не маленький.

К вечеру мама собралась на вокзал. Конечно, она дала Алёшке множество советов и указаний, как жить самостоятельно. Последний совет был такой:

— Когда пойдёшь на день рождения, постарайся выглядеть прилично.

— Это как?

— Сходи в парикмахерскую, постриги свои космы. Вымой как следует шею. Оденься как полагается.

— А как полагается? — озабоченно спросил Алёшка. До сих пор он об этом не думал. А в самом деле, что надеть? Школьная форма — слишком скучный костюм для праздника, да и досталось ей за год — пузыри на коленях, дырка на локте. В любимых потрёпанных джинсах и спортивной рубахе тоже не пойдёшь — это не футбол во дворе гонять.

— Надень матросский костюм.

— М-м… — с сомнением сказал Алёшка.

— А что?

— Ну… я в нём выгляжу моложе своих лет.

Мама засмеялась, поцеловала Алёшку и уехала.

А он задумался.

Вот ведь как осложняется жизнь, когда тебя зовут на день рождения. Надо думать о «парадной» одежде. Надо (Алёшка вспомнил!) заботиться о подарке. Ну, подарок — это ладно. Можно подарить, например, четырёхцветную авторучку. Можно, в конце концов, отдать свой самодельный пистолет с резинкой, который стреляет проволочными пульками — он с виду почти как маузер. А как быть с костюмом?

Когда первый раз идёшь в гости к девочке, в которую ты… ну, в общем, которая тебе нравится, хочется выглядеть солидно и мужественно. А матросский костюмчик — пожалуй, слишком детский… Однако он всё-таки самый красивый у Алёшки. Вот и решай тут.

Чтобы не решать вслепую, Алёшка отыскал в шкафу среди одежды плечики, на которых с прошлого года висела матроска и короткие штаны с голубым узким ремешком. Переоделся и встал перед зеркалом…

Утро было солнечное и влажное. На асфальте блестели лужи и валялись ветки клёнов, обломанные грозой. Налетал ветерок. И когда Алёшка вышел из подъезда, синий воротник у него за спиной встрепенулся и захлопал, как праздничный флаг. Алёшке стало весело и показалось, что сегодня обязательно случится необыкновенное.

Алёшка зашагал к Владику Василькову за шляпой трубочиста.

Но бывают события, из-за которых летят вверх ногами все планы. Алёшка прошёл два квартала и услышал мяуканье. Сиплое и протяжное. На большом тополе, почти у верхушки, сидел серый кот. Он был мокрый и поэтому казался очень тощим и несчастным. Наверно, злые собаки загнали кота на дерево ещё вчера, и бедняга сидел там всю ночь под грозой и ливнем. Забрался с перепугу, а слезть боится.

Алёшка прищурился и разглядел на кошачьем ухе здоровенную розовую царапину. Он чуть не взвизгнул от радости: «Кузя!» Теперь, пожалуй, не нужен был цилиндр трубочиста. Получив ненаглядного Кузю, Софья Александровна обязательно захочет наградить спасителя. А она ведь видела, как Алёшка не мог оторваться от клипера. И что, в самом деле, для неё этот клипер по сравнению с Кузей?!

Не надо думать про Алёшку плохо. Если бы не было никакого кораблика, он бы, конечно, всё равно не прошёл мимо несчастного кота. Но сейчас Алёшка особенно старался и спешил. Он скинул сандалии и с разбегу атаковал мокрый ствол тополя. Подъём начался хорошо. Ствол был наклонный, шероховатый, и Алёшка легко добрался до половины тополя. Правда, колени ободрал, а матроска на животе промокла и помялась, но это была чепуха.

Потом ствол разветвился, и до Кузи пришлось ползти по скользким сучьям. Алёшка дополз. Хотел аккуратно взять Кузю. Глупый кот зажмурился и протяжно завопил. Когтями он намертво вцепился в кору. Делать нечего. Алёшка ухватил Кузю за шкирку и стал отдирать от коры. Кузя отодрался, но тут же вцепился в Алёшкино плечо. Алёшка тихо взвыл и скатился с тополя почти кубарем.

Внизу ждали болельщики.

— Геройский парнишка, — сказал высокий дядька с усами.

— Намучился котик-то, — вздохнула тётушка в цветастой кофте. — И хозяев, поди, нет у бедняжки?

«Бедняжка», почуяв близость земли, ослабил когти, но всё ещё сидел, зажмурившись и прижав уши.

— Знаю я хозяйку, — буркнул Алёшка, нащупывая ногами сандалии. Исцарапанное плечо и колени болели.

«Ладно, — подумал он. — Зато есть доказательства, что я эту скотину с большим трудом достал, даже с риском».

И, шлёпая незастёгнутыми сандалиями, Алёшка потащил Кузю к домику Софьи Александровны.

Алёшка сразу поверил, что будет сказка. Ведь он был поэт, хотя и маленький. А все поэты — и маленькие, и большие — в глубине души верят в сказки.

Но улица, по которой он шёл, была очень обыкновенная. Проезжали мимо обыкновенные автобусы, шли навстречу обыкновенные люди, прокатила вдоль асфальта обыкновенная поливальная машина и обдала всех брызгами. Прохожие обыкновенно заругались ей вслед. И забор у стадиона был обычный, старый, из неструганых серых досок.

Одна доска оказалась оторванной, и Алёшка пролез в щель (тоже обыкновенное дело). Он отыскал проход под рассохшимися деревянными трибунами и вышел на поле.

Стадион был старый, давно уже на нём не проводились игры. Поле заросло высокой травой.

В траве паслись лошади. Белые, гнедые и вороные. Они бродили далеко, но едва Алёшка ступил в траву, как все они подняли головы. Будто по сигналу. И стали смотреть в Алёшкину сторону. Ему даже не по себе стало. Он задержал шаги. Тогда золотисто-коричневая лошадь, осторожно ступая, направилась к Алёшке и остановилась в трёх шагах. У неё была красивая гордая голова и добрые глаза. Лошадь посмотрела на Алёшку вопросительно и немного печально.

И он понял её. Не услышал, а именно понял. Она спрашивала:

— Простите, пожалуйста, вы не тот мальчик, который ищет коня, чтобы скакать в Тридевятое царство?

«Вот это да! Начинается», — с лёгким замиранием подумал Алёшка. А вслух сказал:

— Нет. Понимаете, у меня другая дорога.

— Извините, — вздохнула лошадь и медленно отошла.

Другие лошади сначала выжидательно смотрели на неё, а потом принялись щипать траву.

Над стадионом повисла тишина — стеклянная, звонкая. В ней прятались тайны и стрекотали кузнечики. Кузнечиков было множество. Они прыскали во все стороны, когда Алёшка раздвигал ногами шелковистую траву.

Алёшка перешёл поле, отыскал в заборе дыру и оказался на улице Полярных Капитанов. Улица была тихая, незаметная, с одноэтажными и двухэтажными домами.

Дом номер двадцать два тоже был старый. Его построил, наверно, в прошлом веке какой-нибудь купец. Вверху у купца было жильё, внизу — магазин.

Над парадной дверью, на чугунной решётке балкона, Алёшка увидел длинную голубую вывеску:

Улица Дальняя была совсем старая. Домики и заборы стояли по колено в лопухах. На заросшей дороге ярко желтели одуванчики, в канавах росли ромашки. Высокие травинки торчали в щелях деревянного тротуара. Тротуар был узкий и расшатанный, доски мягко прогибались под ногами. И никто не попадался навстречу.

Алёшка был одет по-походному: он натянул зелёную рубашку, старые спортивные брюки и взял с собой на всякий случай курточку, в которой ездил в лагерь. В задний карман он затолкал два бутерброда с маслом. А Зелёный билет Алёшка держал в руке, потому что положить вместе с бутербродами не решился: вдруг перемажется маслом.

Билет был зелёный, как свежий тополиный лист. По углам Алёшка разглядел бледно отпечатанные рисунки: самолёт, тепловоз, пароход и автобус. Вверху стоял чёрный номер:

Под номером красными маленькими буквами было оттиснуто:

В середине билета темнела крупная надпись:

А пониже:

В нижнем углу голубел квадратный штамп:

В общем, билет был самый настоящий. Даже не верилось, что заплатил Алёшка всего три копейки…

Улица кончилась. Вернее, кончились дома, а деревянный тротуар и канавы ещё тянулись. За канавами раскинулось покрытое травами поле. До горизонта. Потом оборвался и тротуар. Вместо него побежала заросшая тропинка. Зашелестела у ног трава.

Алёшке казалось, что он плывёт по зелёному морю. Только шума волн не было слышно. Шорох травы да неумолчный стрекот кузнечиков. Небо с маленькими белыми облаками будто слегка покачивалось над Алёшкой и плыло навстречу.

И вдруг Алёшка увидел реку. Но что это была за река! Маленькая, не шире обычного переулка. Сквозь тёмную воду просвечивало дно с золотистыми песчинками. Летали стрекозы. Росли по берегам кусты ольхи. Ну откуда здесь возьмётся пароход? Лодка и та еле проберётся в этом ручье.

«Посмеялись! — подумал Алёшка. — Обманули, сунули негодный билет за три копейки! А я, дурак, поверил!» Он сел у воды и горько задумался.

Но долго печалиться не пришлось. Алёшка услышал вдали странное пыхтение, будто в траве застрял паровоз. За поворотом, над высокими кустами, двигалась большая голубая труба с серебряными звёздами. Из трубы валил дым.

Алёшка вскочил.

Пароход выполз из-за поворота. Он был белый, двухэтажный и, видимо, очень старинный. Его плоское зелёное днище скребло по песчаному дну. Громадные гребные колёса не помещались в реке. Они нависали над берегом, упирались красными лопастями в землю, ломали кусты. Пароход не плыл, а ехал по реке, как трактор. Он был похож на морское чудовище, которое выбралось на сушу и прёт напролом.

Алёшка глядел во все глаза и не верил такому чуду. Но верь не верь, а пароход, отдуваясь, придвинулся вплотную, и пришлось отскочить, чтобы не прихлопнуло гребной лопастью.

Пароход вздохнул, как усталый кит, и остановился. Тут же с борта к Алёшкиным сандалиям шлёпнулся трап — две доски с поперечными брусками. У входа на борт появился очень большой и очень толстый человек в белом парадном кителе. У человека была светлая раздвоенная борода, седые космы и красно-коричневое лицо с носом, похожим на помидор. Морская фуражка на большущей голове казалась крошечной и торчала где-то на затылке.

Алёшка сразу понял, что видит Капитана.

— Молодой человек! — загудел Капитан таким голосом, что пригнулась трава. — Надеюсь, это вы — пассажир с Зелёным билетом? Если так, прошу пожаловать на борт моего судна!

Алёшка поднялся на пароход, всё ещё удивлённо моргая.

— Приветствую вас! — провозгласил капитан и протянул руку. — Оч-чень, оч-чень рад! Наконец-то у меня настоящий пассажир. Такой, для каких предназначен мой пароход. — Он понизил голос и продолжал: — Вы не поверите, как мне надоело возить всяких случайных личностей, командировочных нытиков и лодырей-туристов. Вот, полюбуйтесь.

Он скосил глаза в сторону носовой палубы.

Там в плетёных креслах расположились несколько мужчин в соломенных шляпах. Они сидели, как в автобусе: держали на коленях большие портфели и смотрели прямо перед собой.

Капитан язвительно хмыкнул:

— Просочились на судно всякими неправдами. По знакомству. А теперь недовольны, что я изменил рейс из-за пассажира с Зелёным билетом. Ничего, голубчики, подождёте…

— Неужели вы из-за меня влезли в эту речку? — удивлённо сказал Алёшка.

— А как же! Мы ещё два часа назад получили радиограмму, что вы будете ждать в этой точке.

— Но ведь… Пароход такой громадный, а речка совсем маленькая. Просто не верится.

Капитан довольно ухмыльнулся:

— Пустяки. Если будет необходимость, моя посудина прошлёпает даже через Сахару… Хотя, по правде говоря, Сахара — это совсем не море.

— Конечно, — поддакнул Алёшка. — В море пароходу гораздо привычнее.

Капитан посмотрел на него с одобрением.

— Чёрт возьми! Вы мне оч-чень симпатичны, молодой человек. Разрешите пригласить вас отобедать со мной, а потом я провожу вас в каюту.

Алёшка не спорил. Есть хотелось здорово! Капитан ему понравился, и вообще всё складывалось отлично.

Пароход, пыхтя и качаясь, двинулся в обратный путь. Кормой вперёд. А Капитан и Алёшка двинулись обедать.

В кают-компании сидел за накрытым столом худой моряк с длинным лицом и унылым носом. Он ковырял вилкой котлету.

— Знакомьтесь, — сказал Капитан Алёшке. — Мой Старший помощник.

— Здрасьте, — пробормотал Алёшка.

Старший помощник приподнялся и молча наклонил голову. Потом он опрокинул в себя стакан кефира и кислым голосом произнёс:

— С вашего позволения, я уже пообедал. Если вы не возражаете, я пойду и проверю вахты.

— Буду вам весьма признателен, — сказал Капитан.

Старший помощник согнулся и скрылся за дверью.

Глядя ему вслед, Капитан убеждённо сказал:

— Зануда. Никудышный работник. Я понимаю, что нехорошо выносить сор из избы, но нет сил молчать. Кстати, это он берёт на борт пассажиров по знакомству. А когда я возражаю, пишет на меня жалобы в контору пароходства.

Капитан вздохнул, снял фуражку, пригласил Алёшку за стол и втиснулся сам.

Обедали молча. Капитан был занят грустными мыслями. Иногда он вздыхал так, что на окне отходила занавеска, и Алёшка видел проплывающие мимо кусты. Ветки уже не скребли по стёклам, и колёса звонко хлопали по воде.

Перед концом обеда Капитан повеселел.

— Я могу предложить вам разные каюты, — сказал он Алёшке. — Есть первый класс, есть люкс, где ванна, телевизор и так далее. Но мне хотелось бы посоветовать вам занять каюту класса суперлюкс. Уверяю вас, это место — самое подходящее для тех, кто ещё не состарился. Многие просятся туда, но я не разрешаю.

Он повёл Алёшку на верхнюю палубу, где стояли вдоль бортов спасательные шлюпки. У одной из них Капитан расшнуровал и откинул брезентовый чехол.

— Вот! — сказал он торжественно. — Здесь вы можете жить под самыми звёздами, здесь можете любоваться водой и берегами. Тишина, покой, тёплый ветер. И… — он понизил голос, — никаких надоедливых личностей.

— Ой как здорово! — воскликнул Алёшка. — Значит, я могу здесь спать?

— Разумеется. Вам принесут надувной матрац.

…Вечер наступил быстро. Над водой заполыхал и быстро сгорел закат. Появились звёзды. Они дрожащими струнками отражались в воде. Река теперь была широкая — такая, что едва виднелись берега.

Алёшка улёгся в шлюпке. Над ним тихо качалось созвездие Малой Медведицы. Алёшка задремал под шум воды и ровное пыхтение парохода.

Он очнулся от шагов. Шаги были осторожные, но тяжёлые, будто крался гиппопотам. Алёшка торопливо сел.

У борта шлюпки стоял Капитан.

— Прошу прощения, — сказал он шёпотом, от которого колыхнулся шлюпочный брезент. — Надеюсь, я вас не потревожил? Дело в том, что… у меня к вам есть важный разговор. То есть предложение… В общем, не согласитесь ли вы поступить ко мне Старшим помощником?

Алёшка чуть не подскочил от изумления.

— Как?

— Очень просто. Старшим помощником. Это совсем неплохая должность.

— Но… Это же такое дело. Надо же уметь.

— Научитесь, уверяю вас! Было бы желание!

— Да… Но у вас же есть Старший помощник.

— Уволю! — заявил Капитан. — Или высажу на необитаемый остров. Пусть пишет там жалобы. Склочник он, а не Старший помощник.

Алёшка молчал. Согласиться он, конечно, не мог, а отказом боялся обидеть Капитана.

— Соглашайтесь, — сказал Капитан. — Вы никогда в жизни не пожалеете. Вы увидите столько дальних морей и удивительных островов, сколько не найдётся во всех морских романах. Я обещаю вам почти каждый день необыкновенные приключения. Между прочим, в устье реки Эль-Балдео до сих пор водятся настоящие пираты…

— Понимаете, — осторожно начал Алёшка, — это всё очень здорово. Но у меня такое важное дело, оно для меня самое главное. Нельзя же главное дело бросать ради другого.

— Да, — грустно сказал Капитан. — У каждого своя дорога. Я понимаю вас и ничуть не обижен. Хотя мне очень жаль. Спокойной ночи.

Проснулся Алёшка поздно. Вернее, он не сам проснулся, а его разбудил Капитан. Он пригласил Алёшку завтракать.

После завтрака они поднялись на мостик. Утро было безоблачное, и большая река сверкала солнечной чешуёй. Пароход повернул к берегу. Капитан сказал:

— Я мог бы доставить вас прямо в Ветрогорск, но рейс продлится много дней. Самолётом вы доберётесь быстрее. В получасе ходьбы от берега есть небольшой аэродром. Отметьте в кассе билет, и вас моментально посадят в самолёт.

Алёшке стало немного грустно. Он уже успел привыкнуть к пароходу и Капитану. Но его ждала своя дорога. И, когда пароход уткнулся носом в песок, Алёшка сказал:

— Прощайте. Счастливых плаваний.

— Счастливого пути, — сказал Капитан.

Пароход отвалил от берега и зашлёпал вниз по реке. Алёшка помахал ему вслед. Потом забросил на плечо куртку и зашагал по тропинке.

Тропинка прыгала по пригоркам, виляла среди громадных валунов. На валунах блестели крапинки слюды. Среди камней густо цвёл шиповник. Иногда его кусты закрывали тропинку, и приходилось продираться.

Алёшка прошагал с километр и выбрался на лужайку, жёлтую от одуванчиков. На лужайке стоял каменный столб. Он был четырёхгранный, могучий, похожий на основание старого памятника. В разных местах на столбе нарисованы были белые стрелы, а рядом с ними виднелись надписи:

И так далее. В общем, весь столб изрисован был белыми стрелами.

— Ну и ну, — сказал Алёшка. Но не очень удивился.

Внизу, у самых одуванчиков, он отыскал стрелу со словами

Слово «Чистое» было зачёркнуто, а сверху белела свежая надпись:

Алёшка прикинул направление и опять зашагал среди камней и шиповника.

Шёл он недолго. С пригорка увидел заросшее ромашками поле, а на дальнем его краю светло-коричневый домик с высокой антенной и ещё один домик — разрисованный в крупную шахматную клетку, красную и белую. Над клетчатым домиком висела на длинном шесте «колбаса» для указания ветра: длинный белый сачок с поперечными чёрными полосками. Ветер был слабый, «колбаса» повисла и еле качалась.

Через траву и ромашки пошёл Алёшка к домикам. То ли в этой траве, то ли в небе чвиркали птицы. И воздух был тёплый и ласковый, и солнце припекало. Всё было хорошо. Но странная тревога появилась у Алёшки. Он сперва не понял отчего. А потом догадался: на поле не было самолётов.

Ни одного самолёта, совсем пусто.

На чём же он полетит?

Лишь недалеко от домиков Алёшка увидел один самолёт. Но это был не пассажирский. Спортивный, наверно, или учебный. Маленький, лёгкий, весь какой-то полупрозрачный. Высокая трава наполовину закрывала самолёт, и Алёшка не разглядел его как следует. Он торопился найти людей и узнать, как добраться до Ветрогорска.

Рядом с коричневым домиком росли две берёзы. Между ними висели качели, и на качелях сидел мальчик. Светловолосый такой, слегка лохматый мальчишка. Небольшой, поменьше Алёшки. В белой футболке с голубой полоской у воротника. И сильно загорелый. На коленях он держал штурманскую сумку-планшетку, и эта коричневая планшетка была лишь чуть-чуть темнее худых и поцарапанных мальчишкиных ног.

«Ух какой обжаренный! — подумал Алёшка. — И волосы все выцвели. Наверно, он сын лётчика и прилетел с Юга. В наших краях только к концу лета можно так загореть, да и то, если очень постараешься. А в июне — ни за что».

Мальчик Алёшку не видел. Он сидел с опущенной головой и лениво качался: дотянется носком сандалии до земли, толкнётся — покачается немного.

«Может быть, спросить у него, как тут с самолётами до Ветрогорска?» — подумал Алёшка. Но в это время он заметил на двери домика две синие таблички. На одной было написано «Касса», на другой — «Диспетчерская».

Алёшка взбежал на крыльцо и толкнул дверь.

В коридоре он увидел окошечко кассы. Оно было закрыто. Алёшка нерешительно постучал. Касса не открылась. Алёшка повернулся к внутренней двери. На чёрной клеёнке белела фанерка с надписью:

Ну что тут делать? Идти спрашивать у мальчишки? Но он ведь не кассир и не диспетчер. Алёшка набрался смелости и потянул дверь.

В комнате, уставленной непонятными аппаратами, радиопередатчиками и телефонами, сидел за столом Диспетчер. Он был в белой рубашке. Его синий пиджак с нашивками висел на спинке стула, а форменная фуражка лежала на груде бумаг. Диспетчер сердито жевал яблоко и черкал красным карандашом в большой тетради. Алёшку он не заметил.

— Здравствуйте, — сказал Алёшка с порога, обращаясь к лысине Диспетчера.

Диспетчер перестал жевать, но черкать не перестал. И спросил:

— Что надо?

По всем правилам от такой нелюбезности Алёшка должен был растеряться. Но он не растерялся, а слегка рассердился.

— В город Ветрогорск мне надо! — громко сказал он.

— Вот как? А что ещё?

— Ну… и всё, — ответил Алёшка уже не так громко.

— Тогда при чём здесь я?

— Ну… я хотел отметить билет, а касса закрыта. Я хотел спросить у вас…

— Самолётов сегодня нет, — сказал Диспетчер. Поднял голову и надел фуражку. У него были густые брови и могучий квадратный подбородок.

«Суровый человек, — подумал Алёшка. — Наверно, бывший лётчик полярной авиации». В общем, лицо Диспетчера ему понравилось. Но слова не понравились.

— Нет самолётов. Ясно? Вот так.

— Как же быть? — жалобно спросил Алёшка.

— Вот уж не знаю.

— Но мне очень надо в Ветрогорск.

— Те, кому очень надо, приходят вовремя. И летят в соответствии с расписанием. У нас все рейсы — утренние.

— Я не знал. Мне сказали, что можно в любое время.

— Кто сказал такую чушь?

Алёшка хотел объяснить, что говорил это Капитан, но подумал: Диспетчера не убедишь. Что ему какой-то незнакомый Капитан.

— Нет самолётов сегодня, — повторил Диспетчер. — Ни одного.

Алёшке стало обидно, и он опять немного рассердился.

— Ну уж ни одного! Один-то я видел. Тут стоит, недалеко.

— Ишь ты! Видел. Этот самолёт специальный, для особых случаев.

— A y меня как раз особый случай!

— Надо же, — усмехнулся Диспетчер. — А какие у тебя есть доказательства?

— У меня есть билет, — смело сказал Алёшка. — Вот такой.

Он шагнул к столу и положил Зелёный билет перед Диспетчером.

— М-да… — сказал Диспетчер. И почесал карандашом левую бровь. Потом он округлил глаза и оглушительно крикнул: — Маша!

Из-за аппаратов появилась девушка в голубой пилотке.

— Слушаю вас, товарищ Диспетчер.

— Маша, — сказал Диспетчер строгим голосом, — пожалуйста, выйдите на поле и попросите кого-нибудь или постарайтесь сами найти и пригласить ко мне Лётчика для Особых Поручений.

«Ух ты!» — подумал Алёшка.

— Да? Хорошо, — растерянно сказала девушка. Застучала каблучками к двери, а у порога обернулась и вопросительно взглянула на Диспетчера. Тот возвёл брови под козырёк и слегка пожал плечами, будто хотел сказать: «А что я могу сделать?»

Девушка вышла.

«Вот это да! — думал Алёшка. — Значит, я полечу с Лётчиком для Особых Поручений!» Он представил, как сейчас войдёт в диспетчерскую высокий пилот в синей форме с золотыми нашивками, с большими перчатками в одной руке, с очкастым шлемом в другой. Войдёт и скажет: «Я готов. Где пассажир?»

А вдруг не скажет? Вдруг не согласится везти Алёшку?

Вошёл мальчик. Тот, которого Алёшка видел на качелях. В опущенной руке он держал планшетку на длинном ремешке, и она цеплялась за половицы.

Мальчик встал посреди комнаты, посмотрел на Диспетчера.

«Сейчас Диспетчер пошлёт его искать Лётчика», — подумал Алёшка.

Диспетчер сказал:

— Ветрогорск — это где?

Мальчик чуть улыбнулся, стал глядеть в сторону и вытянул в трубочку губы: то ли свистнуть хотел, то ли сказать «у-у…».

— Ясно, — сказал Диспетчер. — На карте есть?

— На моей есть, — звонко ответил мальчик.

— Я спрашиваю про нормальные карты, — раздражённо сказал Диспетчер.

— Не-а…

— Сколько времени надо лететь?

Мальчик толкнул ногой планшетку, и она закачалась, будто маятник.

— Кто же знает, сколько времени, — неторопливо ответил мальчик. — Это по-разному получается. Вы же понимаете…

— Ничего я не понимаю в этих ваших штучках… И вообще не хотел я тебя пускать. За все твои фокусы.

— А что я сделал? — невинно сказал мальчик и опять поддел ногой планшетку.

— А кто пикировал на грузовик? Может, я?

— А зачем они украли собаку у ребят?!

— Ты загнал грузовик в кювет.

— Туда ему и дорога.

— Дело могло кончиться несчастным случаем. Ты это понимаешь?

— Вот если бы ребята без щенка остались, это был бы несчастный случай. Это вы понимаете? — дерзко сказал мальчишка.

У Диспетчера стали краснеть уши и нос. А мальчик снова толкнул планшетку носком сандалии и внимательно смотрел, как она крутится на ремешке.

Он Алёшке понравился. Смелый такой мальчишка, хотя и небольшой. Славный. Но разговор его с Диспетчером был Алёшке непонятен. Ясно только, что мальчик что-то натворил, чуть-чуть не вляпался в аварию с каким-то грузовиком, и за это его не хотят куда-то пускать. Может, в кино? В конце концов, это не Алёшкино дело.

«Где же Лётчик?» — думал Алёшка.

Диспетчер сказал мальчику с лёгким рычанием:

— Пер-рестань лягать казённую сумку. И встань как следует, когда разговариваешь с дежурным Диспетчером.

— Есть! — быстро откликнулся мальчик. Ловко бросил на плечо ремень планшетки, сдвинул пятки, поддёрнул свои синие штанишки с клёпками на карманах и опустил руки.

— Вот так, — проворчал Диспетчер. — А то совсем разболтался.

Тихо, но отчётливо мальчик сказал:

— Я стою как следует. Пожалуйста, обращайтесь на «Вы», когда говорите с Лётчиком для Особых Поручений.

«Мамочка!» — ахнул про себя Алёшка.

А у Диспетчера нос и уши стали фиолетовыми. Со скрипом поднялся он из-за стола. Алёшке показалось, что он сейчас зарычит медведем. Но Диспетчер обиженным басом произнёс:

— Слушай-те задание.

— Есть! — сказал Лётчик для Особых Поручений.

— Вам… следует доставить в город Ветрогорск пассажира с Зелёным билетом. И вернуться… Когда… вы… сможете вернуться?

— Трудно сказать. Как получится.

— И вернуться при первой возможности. Понятно?

— Понятно, товарищ Диспетчер. Могу идти?

— Може-те…

Маленький пилот повернулся к Алёшке. Посмотрел серьёзно и сказал:

— Идём. Билет не забудь.

Они пошли к самолёту. Лётчик шагал впереди. Сбивал планшеткой головки ромашек. Алёшке было не по себе.

Лётчик обернулся, остановился и тихо спросил:

— Боишься?

— Да нет… Только я не ожидал. Не думал, что ты — Лётчик.

— Не бойся. У меня хороший самолёт. С ним никогда ничего не случится.

Лишь сейчас Алёшка разглядел как следует его лицо. Ну, обыкновенное лицо, чуточку даже знакомое. Большеглазый такой парнишка, смотрит ясно, без насмешки. Мог бы ведь ухмыльнуться или поглядеть снисходительно: «Что, струсил?» Мог бы погордиться перед испуганным пассажиром: ведь он — Лётчик. Но он ни капельки не задаётся.

— Не бойся. Вот увидишь, долетим нормально.

— Я не боюсь, — успокоенно сказал Алёшка. — Просто я удивился.

— А ты давно в дороге?

— Второй день.

Лётчик засмеялся:

— И всё ещё удивляешься?

— Ага, — сказал Алёшка и тоже засмеялся.

Самолёт был обтянут чем-то серебристым. Хвост и крылья блестели на солнце. А на корпусе тёмные рейки просвечивали сквозь обшивку.

«Игрушка, — подумал Алёшка. — Наверно, одной рукой поднять можно». Однако он уже не боялся. Почти.

На хвостовом стабилизаторе были нарисованы три голубые буквы:

— Это значит: Особая Служба Авиации, — объяснил Лётчик. — И все самолёт называют «Оса». Из-за этих букв. По-моему, глупо. Он и не похож вовсе.

— Конечно, не похож, — сказал Алёшка. — Оса вся полосатая и кусачая. А твой самолёт — красивый.

— Он у меня называется «Стрекозка», — смущённо сказал Лётчик.

Он откинул прозрачный колпак над кабиной, открыл дверцу.

— Садись в заднее кресло. Я мотор запущу.

Алёшка полез в кабину. Самолёт присел и пружинисто закачался под ним. Кресло оказалось жестковатым, пластмассовым, но ничего, сидеть можно.

Лётчик подошёл к носу самолёта. Подпрыгнул, ухватился за лопасть винта и повис, болтая ногами. Лопасть медленно опустилась к траве. Лётчик поднапрягся и качнул её в сторону. Пропеллер вдруг рванулся и сразу почти исчез — превратился в прозрачный круг, пересыпанный кое-где солнечными искрами. Лётчик отскочил и засмеялся. Трава под крыльями полегла и прижалась к земле. Кабина задрожала, наполнилась негромким шумом и стрекотом.

Лётчик подошёл к дверце. Воздух от винта рванул его волосы. Лётчик повернулся к домику, поднял руку. Потом прыгнул в кабину, хлопнул дверцей и опустил колпак.

— Поехали, — весело сказал он.

Самолёт взлетел почти без разбега, будто подпрыгнул. Аэродром косо ушёл вниз, и домики сделались крошечными.

Минут десять Алёшка привыкал к полёту. Он и раньше летал с мамой на юг, на «ИЛ-18». Но там было не так интересно и почти ничего не видно. Даже незаметно, что летишь. Только над морем и при посадке слегка покачало. А здесь, вверху, — небо с пушистыми облаками, внизу — зелёная земля с тёмным лесом и светлыми лугами. А по сторонам — горизонт: синий, туманный и такой громадный, что на земле и представить нельзя было.

Самолёт иногда клонился то на одно, то на другое крыло. Порой начинал проваливаться, будто с крутой горки скользил. Но это было совсем не страшно. Даже весело. Мотор стрекотал, как швейная машинка, за стёклами шумел встречный воздух.

Алёшка посмотрел на Лётчика. Пилотское кресло стояло ниже пассажирского и было сильно откинуто назад. Лётчик управлял самолётом почти лёжа. Алёшка видел над пластмассовой спинкой его затылок, плечи и высоко поднятые коленки. Они двигались, когда Лётчик нажимал на педали. Самолёт летел на юг, солнце светило почти навстречу. Волосы у Лётчика горели от лучей, а коленки блестели, как твёрдые коричневые каштаны.

— Лётчик! — окликнул Алёшка. — Ты где так загорел?

— Здесь, — отозвался Лётчик, не обернувшись. Поднял руку и щёлкнул по стеклу колпака. — Это органическое стекло, оно пропускает все лучи, не то что оконное. А ведь я летаю под самым солнцем.

— Ты часто летаешь?

— Приходится! — громко сказал Лётчик.

— Это ничего, что я с тобой разговариваю? — спросил Алёшка. — Может быть, во время полёта нельзя?

Лётчик повернул голову. Он улыбался.

— Можно! Только мне плохо слышно, мотор мешает. Если хочешь, иди сюда.

Между пилотским креслом и стенкой кабины был узкий промежуток. Алёшка протиснулся туда и сел на корточки.

Впереди покачивался горизонт. Прямо в лоб били солнечные лучи. Алёшка жмурился.

— Тебе не мешает солнце? — спросил он у Лётчика.

— Я привык.

И правда, его светлые серые глаза смотрели вперёд без прищура. В них блестели два крошечных солнышка.

— Далеко до Ветрогорска?

— В сумерках прилетим.

— Ой… А нельзя постараться, чтобы пораньше? Мне надо успеть в музей. Вечером его, наверно, закроют.

Лётчик покачал головой.

— Бесполезно стараться.

— Почему?

— Ну разве ты не понимаешь? Ты же в сказку попал. А в сказках много всяких правил. В Ветрогорск всегда прилетают после заката.

— А если на сверхзвуковом самолёте?

— Хоть на сверхзвуковом, хоть на ковре-самолёте, хоть на воздушном шаре, хоть на ракете… Надо, чтобы солнце село, иначе Лётчик не увидит город.

Алёшка помолчал, набрался смелости и задал самый главный вопрос:

— Послушай… А ты по правде лётчик? Самый настоящий? Ты только не обижайся.

Лётчик серьёзно сказал:

— Я нисколько не обижаюсь. Если бы ты перед полётом спросил, было бы обидно. А ты ведь не испугался лететь со мной.

— Я и сейчас не боюсь. Мне просто интересно. Ты так же работаешь, как взрослые пилоты?

— Почти так же… Ну нет, не совсем. У меня другие рейсы. Я — Лётчик для Особых Поручений.

— Но ведь это ещё главнее, чем простой лётчик, да? Ведь Особые Поручения — самые трудные?

— Не обязательно. Просто они — особые.

— А почему тебя на эту работу назначили? Ну… ты же ещё не взрослый. Ведь на важные дела всегда больших посылают.

Лётчик вздохнул:

— Больших нельзя. Часто приходится летать в сказки, а взрослые в них плохо разбираются. Они обязательно что-нибудь напутают.

— А разве нет взрослых, которые хорошо понимают сказки?

— Есть, конечно. Только они не умеют водить самолёты.

— А таких, кто умеет летать и в сказках разбирается, значит, нет?

— Не знаю… Я слышал про одного. Но он жил давно. Он был истребитель и погиб, когда дрался с фашистами. Упал в море…

Лётчик замолчал. И Алёшка тоже молчал. Он подумал, что Лётчику, наверно, грустно, и не решался его расспрашивать. Внизу потянулся щетинистый синеватый лес.

— Смотри, — сказал Лётчик. — Это Заповедный лес номер одиннадцать. Чего в нём только нет! Одних Красных Шапочек — больше десятка. До того вредные девчонки! Думают, что если про них сказка написана, значит, можно воображать, как знаменитым артисткам! И между собой спорят, визжат, чуть не дерутся по разным пустякам.

— Вот это да… — шёпотом сказал Алёшка. — А ещё кто там есть?

— Видишь дорогу? По ней каждый день в двенадцать часов Колобок катится. Хоть часы проверяй… Ну и Заяц ему встречается, и Волк, и Медведь…

— И каждый день его Лиса лопает? — с жалостью спросил Алёшка.

— Ну, где там! Сейчас колобки умные стали, сами в пасть не прыгают… А ещё в лесу есть два леших, пещера с гномами и восемь говорящих филинов. Двое даже грамотные…

Внизу на дороге что-то заблестело под солнцем.

— Серебряный Витязь едет! — обрадовался Лётчик. — Посмотри!

Алёшка пригляделся. Действительно, по дороге трусил на косматом жеребце воин в остром шлеме и серебристой броне. Он казался маленьким, как игрушечный всадник из коробки с солдатиками. На копье-соломинке трепыхался пёстрый флажок. Белый щит, как зеркальце, отбрасывал солнечные лучи.

— Однажды у него конь охромел, — сказал Лётчик. — Пришлось мне его на самолёте в Синее королевство везти. Витязя, конечно, а не коня. Такой он громадный, столько на нём железа! Хорошо, что самолёт неразбивающийся, а то бы мы обязательно загремели.

— А он правда неразбивающийся? — осторожно спросил Алёшка.

— Конечно! На нём хоть что можно делать! Хочешь, попробуем?

— Хочу, — очень неуверенно сказал Алёшка.

И в этот же миг самолёт провалился, земля и небо завертелись со страшной скоростью, а сердце у Алёшки прыгнуло в желудок.

«Вот и сказке конец», — подумал он. Зажмурился и сцепил зубы, чтобы не заорать во весь голос.

И тут полёт выровнялся. Алёшка открыл глаза. Они летели совсем-совсем низко, под самолётом проносилась жёлтая дорога. Потом промелькнул Витязь. Алёшка успел заметить, что он машет рукой в кольчужной рукавице.

Самолёт стал набирать высоту. Алёшкино сердце бухало, как большой оркестровый барабан.

— Ф-фу, — сказал Алёшка.

Лётчик весело посмотрел на него.

— А ты молодец. Я думал, ты испугаешься, а ты даже не крикнул… Вот Витязь два раза орал «мамочка!». Он такой тяжёлый, снижаться быстро пришлось, вот он и заголосил… Я ему говорю: «Как же вы со Змеем драться будете, если даже в самолёте боитесь?» А он: «Змей — это другое дело, привычное. А сюда меня больше никакими калачами не заманишь».

— Значит, он со Змеем дрался? — спросил Алёшка всё ещё дрожащим голосом.

— Они каждую неделю дерутся, с давних пор. Змей уже старый совсем, из девяти голов только пять осталось. На одной вместо глаза фара от машины. Он всё на пенсию просится, а ему не дают. Говорят: «В зоопарк — пожалуйста, на всё готовое, клетка с удобствами. А пенсию нельзя, вы всё-таки не человек…» Вот Баба-Яга добилась пенсии. За инвалидность. У неё нога костяная.

— Ты её тоже видел? — с уважением спросил Алёшка.

— Я её в город возил. Она там насчёт ремонта избы хлопотала… Вредная такая бабка. Всё время ворчала, что я не так самолётом управляю. Я ей тогда сказал: «Бабушка, это всё-таки самолёт, а не ступа». А она знаешь что? «Попался бы ты мне, когда у меня все зубы целы были…» Ничего себе, да? А потом ещё жалобу Диспетчеру написала, что с ней невежливо разговаривали.

— А за что он на тебя злится, этот Диспетчер? Тоже за какое-то сказочное дело?

— Нет. Если бы сказочное, он бы не вмешивался… У ребят щенок жил во дворе. В посёлке, недалеко от аэродрома. Какие-то люди проезжали на грузовике, увидали щенка на улице, подхватили — и в кузов. Себе забрать хотели. Ну, ребята закричали, догонять бросились, да разве машину догонишь? А я как раз увидел…

— Догнал?

— Ну да. Сзади зашёл на бреющем, над кузовом повис, на крыло выбрался, щенка — за шиворот и в кабину. А шофёр перепугался, в канаву съехал… Диспетчер не хотел потом к полётам допускать. — Лётчик вдруг улыбнулся, но без насмешки, а как-то грустно. — Всё равно допустил. Раз больше некого…

— Послушай… — нерешительно сказал Алёшка. — А как ты стал Лётчиком для Особых Поручений? Или это секрет?

— Не секрет. Я могу рассказать, если тебе интересно.

— Ещё бы!

— Только… Время ещё есть. Давай залетим сначала в Антарктиду.

Алёшка решил больше ничему не удивляться. Он лишь сказал:

— Там ведь, наверно, очень холодно.

— Нисколечко.

Они пролетели ещё немного, и самолёт стал вдруг снижаться над громадным зелёным пустырём. На краю городка. Приземлился и почти застрял в сорняках.

Лётчик откинул дверцу и прыгнул в заросли. Алёшка — следом. У него слегка затекли ноги, и он потоптался, чтобы разогнать кровь.

Потом деловито спросил:

— Вынужденная посадка?

— Прилетели, — тихо сказал Лётчик.

Алёшка сперва не понял. Потом оглянулся, поморгал и нерешительно произнёс:

— Какая же это Антарктида?

Кругом были репейники, конопля, полынь. От полыни горько пахло летним зноем. На горизонте в сизой дымке виднелся городок.

И была тишина.

Такая была тишина, что даже старательная трескотня трудолюбивого кузнечика не могла её поколебать. Наваливалась эта тишина отовсюду и словно в плен брала.

Недалеко от самолёта в зарослях торчали остатки дощатого забора и два столба с полуоторванной калиткой.

Лётчик подошёл к столбу, прислонился и шёпотом спросил:

— Слышишь, как тихо?

Алёшке даже страшновато сделалось.

— Как на другой планете, — сказал он.

— Или как в Антарктиде… когда её ещё не открыли.

— Но это… всё-таки ведь не Антарктида, — осторожно сказал Алёшка.

Лётчик не ответил. Он посмотрел вдаль и спросил:

— Видишь там город?

— Вижу.

— Это город Колокольцев. Мы там жили…

— Кто мы?

— Иди сюда.

Алёшка подошёл, а Лётчик отодвинулся от столба, и на старом дереве стали видны четыре имени. Их когда-то вырезали ножиком:

— Антон — это я, — сказал Лётчик. — А остальные — это были мои друзья.

— Были? — спросил Алёшка. — А теперь?

Лётчик поднял на Алёшку серьёзные глаза.

— Хочешь, расскажу?

Алёшке стало тревожно. И он торопливо кивнул.

— Мы здесь играли, — сказал Лётчик. — Ты же слышишь, какая тишина. Будто на далёких островах… Это была наша страна. Вот смотри: «Ант… Арк… Ти… Да…» Первые слоги имён вместе соединишь — и получается название… Конечно, это не настоящая Антарктида. В настоящую мы, наверно, даже на моей «Стрекозке» не добрались бы. Да нам и не хотелось. Нам хорошо было здесь…

Им было очень хорошо, когда они собирались вчетвером: большеглазый маленький Антон, который чаще всех говорил шёпотом и больше всех придумывал; коренастый деловитый Аркашка — это он догадался, как добывать с неба летние звёздочки: надо воздушный шарик сверху намазать начинкой от карамельки и отпустить на длинной нитке к небу — звёздочка прилипнет, и тащи её вниз (иногда звёздочка прожигала шарик, и он лопался, но это случалось не часто); был ещё худенький белобрысый Тима, который умел дрессировать кузнечиков, и веснушчатый золотоволосый Данилка — верный друг и весёлый художник. Это он нарисовал на заборе озорных зайцехвостов и хитрого зверя Крокопудру, которые потом удрали с досок и стали жить в зарослях.

Хорошо было на этом громадном пустыре, хотя кругом рос только всякий бурьян да стоял старый забор…

Стоило захотеть, и пустырь превращался в неизведанную страну. В чаще лесов прыгали и веселились зайцехвосты — полузайцы-полугномы с обезьяньими повадками, а хищный, но не лишённый юмора Крокопудра устраивал ловушки и приключения. В запутанных пещерах, где непонятным светом горели каменные сосульки, можно было открывать подземные города. А в Зелёном заливе всегда стоял наготове ледокол «Голубой кит»: плыви хоть на север, хоть на юг.

И всё это не придуманное, а по правде.

Потому что где-то здесь, на пустыре (может быть, под заросшим крапивой фундаментом кирпичного дома), жила старая-старая Сказка. Только никто из четверых друзей об этом не догадывался. Они просто играли, вот и всё.

Четверо друзей никогда не ссорились. И только один раз они поспорили. Тима хотел, чтобы малахитовые кузнечики, жившие на пустыре, превратились в маленьких скрипачей, а упорный Аркашка доказывал, что из них надо сделать конницу.

— Кому нужна эта скрипучая музыка! — возмущался он.

А Тима обиженно хлопал белыми ресницами и тихонько говорил:

— Ну послушайте, послушайте… Ну, какая же она скрипучая? Ну ведь нельзя же совсем без музыки.

— А без лошадей можно? — крикнул Аркашка и замахал руками. — Как мы догоним Чёрного Рыцаря? Как мы будем воевать с кенгулапами? Верхом на Крокопудре? А может, верхом на твоих скрипках?

— Ребята, да вы что! — вдруг звонко сказал Данилка. Вытащил из кармана кусок мела и на заборе нарисовал четырёх горячих коней. На том месте, где раньше сидел Крокопудра.

— Ух ты! — сказал Аркашка.

И они стали разглядывать лошадей. Не сразу спохватились: где Антон? А потом обернулись, и Аркашка удивился:

— Ты что?

— В глаз попало? — забеспокоился Данилка.

— Ты ушибся? — тихо спросил Тима.

Антошка неловко улыбнулся и отвернул лицо.

— Да ну вас… Я испугался. Я думал, вы сейчас поссоритесь…

— Ты, Антошка, чепуху какую-то выдумал, — сказал самый верный друг Данилка. — Как же мы можем поссориться? У нас же Антарктида.

Антошка улыбнулся:

— Я понимаю. Просто мне показалось…

Был уже совсем вечер. Старая-старая Сказка ушла на отдых, и волшебные заросли исчезли: кругом стояла обыкновенная конопля да репейники. Но тишина была всё такая же, как на неоткрытых островах. В этой тишине скользнули с забора и ушли в сумерки белые кони. А мальчишки не видели. Они сидели, обняв друг друга за обожжённые солнцем плечи, перепутавшись исцарапанными в джунглях ногами и склонив друг к дружке головы. Так близко, что волосы Тимы и Данилки касались Антошкиных щёк.

Антошка шёпотом сказал:

— Самое хорошее на свете знаете что? То, что мы живём в одном городе, все вместе. А то как бы мы жили на свете?

— Ну как… — задумчиво начал Аркашка и вдруг завопил: — Ой-ёй-ёй! — и вскочил.

У него в кармане лежал спичечный коробок, а в коробке — вечерняя звёздочка, которую они позавчера поймали шариком. Звёздочка наконец прожгла коробок, затем карман и клюнула Аркашку в ногу. Вот он и закричал!

Вскочил, вытряхнул звезду, и она засветилась в траве.

— Ух какая!.. — сказал Данилка. Поднял её и стал перекидывать в ладонях, как уголёк. Потом размахнулся и кинул в небо. Звезда улетела в вышину и затерялась среди других звёзд, которые уже проклюнулись в сиреневых сумерках…

Сквозь тишину протолкались круглые упругие удары главных городских часов. Десять раз.

— Ой-ёй-ёй, — сказал беспокойный Аркашка, всё ещё потирая обожжённую ногу. — Поздно уже. Как бы дома не влетело.

Они взялись за руки и побежали сквозь кусты к мигающим огонькам.

Они ни разу не поссорились. Случилось другое.

— Что же случилось? — обеспокоенно спросил Алёшка.

Лётчик сел и прислонился к сломанной калитке. Намотал на палец травинку и сердито дёрнул её. Поднял на Алёшку слегка виноватые глаза.

— Если бы я знал… — сказал он. — Я никогда, ну ни за что в жизни не согласился бы поехать в лагерь… Но я же не знал, что так выйдет… Родители уговорили. Отцу надо было в командировку ехать, мама сдавала экзамены в институте, а меня решили отправить в лагерь, чтобы забот меньше было. Я, конечно, сперва отбивался. Ну, упросили. Сказали, всего на три недели… Я, конечно, три недели не выдержал, вернулся через две. Только всё равно опоздал, их уже не было.

— Кого?

— Аркашки, Тимы и Данилки… Понимаешь, они разъехались по разным городам.

— Все враз? — удивился Алёшка.

— Я и сам не думал, что так может быть, — грустно сказал Лётчик. — Все враз. У Аркашки отца перевели работать на стройку в Голубые Холмы, Тимкиных родителей пригласили в новый театр, в Ясноград; они артисты. А Данилку мама увезла в деревню.

Маленький лётчик Антошка помолчал и стукнул кулаком по коленке.

— Нет, если бы я только знал!..

— А что бы ты сделал? — спросил Алёшка. — Ну, не уехал бы в лагерь. А ребят-то всё равно бы увезли.

Антошка покачал головой.

— Ни за что! Мы бы что-нибудь придумали. Просто взялись бы за руки, и никто бы нас не расцепил. Когда мы вместе, мы всё могли. А тут… Это я во всём виноват…

Алёшке показалось, что Лётчик сейчас заплачет, и он торопливо сказал:

— Ну что ты! Не так уж ты виноват.

Антошка глянул на него и вдруг задумчиво проговорил:

— Я знаю, что не так уж… Потому что потом я сделал всё, что мог.

Потеряв друзей, Антошка понял, что бесполезно лить слёзы. Хотя иногда они сами щипали глаза. Антошка очень тосковал по Данилке, Тиме и Аркашке, но у разных людей и тоска бывает разная. Одни просто сидят и готовы протяжно выть на луну, а другие ищут выход. Антон стал искать.

И Голубые Холмы, и Ясноград, и Данилкина деревня далеко от Колокольцева. Пешком вообще не дойдёшь, на поезде ехать — очень долго. Антошка понял, что нужен самолёт. И конечно, не простой самолёт, на котором летают пассажиры с билетами. На нём ведь не будешь летать каждый день туда и обратно. К тому же рядом с Данилкиной деревней нет аэродрома.

Нужен был свой самолёт: лёгкий, быстрый и маленький. Такой, чтобы мог приземлиться на заросшем пустыре, где лежала ребячья Антарктида.

Самолёт — не морковка, его не вырастишь на грядке. И не купишь в магазине, если даже всю жизнь будешь экономить на мороженом. Поэтому Антошка открыл папин шкаф и вытащил свёрнутые в трубки чертежи.

Антошкин отец — Иван Фёдорович Топольков — руководил в Доме пионеров кружком авиамоделистов. И маленькому сыну он иногда старался объяснить, что такое элероны, шасси, фюзеляж и угол атаки. Но Антошка до той поры не очень интересовался авиацией. А теперь пришлось.

Он выбрал чертёж самой красивой модели. Но всё-таки это была модель, а не настоящий самолёт. И Антон аккуратно, чёрной тушью, ко всем числам, где обозначались размеры, приписал ноль. Размах крыльев оказался уже не метр, а десять метров, длина фюзеляжа стала не шестьдесят сантиметров, а в десять раз больше. Над фюзеляжем Антошка старательно начертил прозрачный колпак кабины.

Обманывать, конечно, нехорошо. Антон это прекрасно понимал. Но что было делать? К тому же Антон считал, что его тоже обманули, когда не написали в лагерь про отъезд друзей.

Антошкин отец был в командировке, и занятия в кружке вёл староста Сеня Лапочкин, девятиклассник.

Антошка принёс чертёж в Дом пионеров и отдал Сене.

— Вот… Папа велел начать строить, пока он ездит по делам.

Сеня развернул лист и свистнул:

— Это же целый «ТУ-104», а не модель. Зачем такая громадина?

— Я не знаю… — Антон пожал плечами и покраснел. Врать было неприятно, тем более что Сеня ему нравился. Но что делать? — Я не знаю точно… Кажется, папа говорил, что этот самолёт понесут впереди колонны на физкультурном параде.

— Гм… — сказал Сеня. — Оригинальная идея. Только я не понимаю, зачем тут настоящий мотор.

— Ну… наверно, чтобы пропеллер крутился по-настоящему.

— И кабина. Даже два сиденья…

— А это… — Антошка покраснел ещё сильнее, — это потому, что папа обещал и меня посадить в самолёт, когда будет парад.

Сеня поскрёб затылок и поправил очки на длинном носу.

— Ну что ж… Ребята! Смотрите, какой заказ от Ивана Фёдоровича! Справимся?

Пришли ребята, большие и серьёзные. Посмотрели и сказали, что справятся.

Самолёт строили во дворе. Потому что если построить в комнате, то ни в окно, ни в дверь не вытащишь, а разламывать стену директор Дома пионеров не разрешит. Антошка все дни крутился рядом и смотрел, как идёт работа, а по вечерам, в постели, мечтал о полётах и встрече с друзьями. Перед сном он тыкался носом в подушку и шептал:

— Спокойной ночи, Тима; спокойной ночи, Аркашка; спокойной ночи, Данилка. Не грустите. Скоро я за вами прилечу…

Корпус и крылья самолёта собрали из твёрдых реек и обтянули серебристой плёнкой. Мотор и колёса взяли от старого мотороллера. Когда первый раз испытывали пропеллер, по двору помчался шелестящий ветер и самолёт приподнялся на пружинистом шасси.

— Как бы совсем не улетел, — сказал Сеня. И у Антона застучало сердце.

Перед самым физкультурным праздником вернулся из командировки Иван Фёдорович Топольков. Он очень удивился, когда увидел во дворе Дома пионеров серебристый самолёт. Ребята показали ему чертёж. Антошкины нули были написаны аккуратно, и отец ни о чём не догадался. Решил, что сам перепутал размеры, когда писал числа. Он побранил себя за рассеянность, но огорчаться не стал. В самом деле, было совсем неплохо вынести такую крылатую громадину на парад и удивить весь город!

А будущий лётчик Антошка Топольков очень волновался. Не надо думать, будто он боялся полёта! Он боялся, что не сумеет взлететь. Ведь поднять в воздух самолёт можно было только во время парада, когда колонна выйдет на площадь. Со двора не взлетишь: кругом заборы, а вверху провода.

Но утром, перед началом парада, Антон сжал зубы и приказал себе не волноваться. Он знал, что, если будет нервничать, у него ничего не получится.

Самолёт был такой лёгкий, что его подняли и понесли всего двенадцать человек. Правда, это были здоровые ребята-старшеклассники.

Антошка покачивался в кресле и трогал ручку газа. Сеня сказал ему в самом начале: «Когда подойдём к площади, поверни рукоятку. Но не сильно, только чтобы винт завертелся».

Полоскались на ветру большие разноцветные флаги, играли сверкающие трубы, бухали барабаны. Площадь приближалась.

Антошка поставил ноги на педали, правую ладонь положил на ручку управления, левую — на рукоятку газа. На секунду ему стало страшно. Однако он представил, как удивится Аркашка и обрадуется Тима, как засмеётся Данилка, когда он прилетит к ним. И страх ушёл. Антон опустил прозрачный колпак кабины. Дома расступились, и впереди открылся простор. Антон слегка повернул рукоять.

Ф-р-р-р! — пропеллер рванулся, зашумел, как большой вентилятор. «Давай», — приказал себе Антон и ещё на полоборота повернул рукоять. Самолёт приподнялся и задрожал.

— Эй-эй! — закричали снизу. — Кончай!

— Сейчас, — сказал Антошка и нажал ещё.

Самолёт рванулся, срезал кончиком крыла большую связку воздушных шаров над колонной и на бреющем полёте пошёл над головами. Антон потянул на себя ручку управления. Площадь стала быстро и плавно уходить вниз. Антон, конечно, не слышал криков. Он только видел, как люди машут руками. Они, наверно, решили, что полёт подготовлен специально ради праздника.

«Ох и будет мне дома», — мельком подумал Антошка и тут же забыл про это.

Вверху распахивалось праздничное тёмно-синее небо. Земля стала громадной и теряла свои края в дальних-дальних туманах. Где-то на севере за туманами лежали Голубые Холмы, и Антошка повернул самолёт. Он делал всё так; как читал в книжках про лётчиков. И самолёт слушался, нисколько не капризничал.

— Хорошая ты моя стрекозка… — сказал ему Антошка.

Самолёт летел над северной окраиной Колокольцева. Антошка увидел свой дом, школу, пруд, где мальчишки ловили окуней, белую башню музея со старинными часами. А за крайней улицей начиналось зелёное поле Антарктиды.

И вдруг отказал мотор.

Он стал работать всё тише, тише, взмахи пропеллера сделались редкими, словно кто-то перед кабиной вскидывал руки, прося о помощи. В баке кончилось горючее: ведь никто не готовил машину для дальнего полёта, а сам Антошка не подумал об этом.

Самолёт клюнул носом и пошёл к земле.

Антошка не испугался. То есть он испугался, но не того, что разобьётся, а что сейчас у него отберут самолёт и никогда-никогда он уже не полетит к ребятам.

Он довольно легко посадил свою послушную машину на пустырь. Под крыльями зашелестел бурьян, и стало тихо. Совсем тихо. Антошка прислонился лбом к холодному щитку с приборами и долго так сидел. Потом он услышал крики.

Это кричали испуганные люди. Они топтали заросли Антарктиды и спешили к самолёту. Среди них был Антошкин папа, директор Дома пионеров и завуч Антошкиной школы Вера Северьяновна Холодильникова. Впереди всех бежал милиционер. Он дул в свисток.

Антон вылез из кабины, опустил голову и стал ждать грозных слов, упрёков и наказания.

— Негодный мальчишка, — сказал запыхавшийся отец. — Ты меня чуть-чуть не довёл до инфаркта.

И это была правда.

— Это всем известный Топольков. Первый нарушитель дисциплины в третьем «Б», — грозным голосом произнесла Вера Северьяновна.

И это была неправда.

А милиционер стал доставать из сумки блокнот и авторучку. И это было очень неприятно.

И вдруг совсем рядом появился высокий строгий человек в голубой форме и белой фуражке. (Антошка так никогда и не понял, откуда он взялся.) Человек осторожно притянул к себе Антошку за локоть и негромко сказал:

— Очень прошу вас, граждане, успокойтесь. И не трогайте мальчика. Он находится под охраной Сказки.

— А потом? — спросил Алёшка, потому что Лётчик замолчал.

— Потом привёл меня этот человек в большую комнату. Там разные карты на стенах и всякие приборы. Посадил меня в кресло и спрашивает: «Яблоко хочешь?» Я подумал и говорю: «Хочу». Потому что правда есть захотелось. Стал я жевать яблоко, а он говорит: «Есть одно дело, Антон. Очень серьёзное. Заболела маленькая девочка, умереть может. Была она дома одна и съела что-то такое, чего есть нельзя. А что именно, никто не знает, и врач не может понять, от чего её лечить. Надо помочь».

Я, конечно, молчу, потому что я ведь тоже не врач. А он опять говорит: «Была там рядом с девочкой плюшевая обезьяна. Она всё видела, но ведь говорить-то она не умеет. Понял меня?»

А я ничего не понял. Он стал объяснять, что далеко на северо-западе есть волшебный лес и там живёт колдун, который умеет разговаривать с игрушками. Спрашивает меня: «Сможешь отвезти туда обезьяну, чтобы колдун поговорил с ней?»

Он спросил у Антона:

— Сможешь? — и очень серьёзно посмотрел ему в глаза. — Не боишься?

Антошка не боялся полёта и не очень боялся колдуна. Он только удивился:

— Разве нет взрослых лётчиков?

Человек в синей форме усмехнулся:

— Видишь ли… Чтобы лететь в сказочный лес, надо сначала поверить, что он есть на свете. Никто из взрослых лётчиков не верит в сказки.

— Вы думаете, я верю? — сказал Антошка.

— Я знаю. Иначе ты с друзьями не придумал бы свою Антарктиду.

— Хорошо, — сказал Антошка и больше не стал спорить. Вдруг девчонка и в самом деле умрёт? Тогда уж никакие сказки не помогут.

Он посадил на заднее сиденье плюшевую одноглазую обезьяну. Механики залили бак горючим. И Антошка отправился в свой второй полёт.

— Нашёл колдуна? — спросил Алёшка.

— Да не понадобился колдун. Эта обезьяна заговорила прямо в самолёте.

— Сама?!

— Ну да. Сказала, что девчонка съела два тюбика крема для бритья и её обезьяний стеклянный глаз.

— Вылечили?

— Конечно… Только мне тут же пришлось лететь на Тёмное озеро. Там в подводной школе у русалок дырка в крыше появилась, и они требовали водолаза.

— Ну и как они, русалки-то?.. — поёжившись, спросил Алёшка.

— Да как все девчонки. Хихикают да кривляются. Ещё хуже Красных Шапочек.

— Не щекотали?

— Я бы им пощекотал! Я на всякий случай вот такую палку взял…

— А дальше? — сказал Алёшка.

— Дальше? Главный Диспетчер записал меня в список лётчиков. Сказал, что буду летать по Особым Поручениям, потому что опыт у меня уже есть и машина очень надёжная… Выдали планшетку. Форму сшили, только я её не люблю: суконная, колючая, воротник шею надирает, как тёрка…

— Ты рад, что стал лётчиком?

Антон пожал плечами. Потом улыбнулся:

— Как когда… Один раз у нас контрольная по математике, а я — ни бум-бум. И вдруг дежурный в дверь кричит: «Тополькова к директору!» А там — пакет от Главного Диспетчера: срочно в полёт. Здорово получилось. Только Вера Северьяновна ворчала.

— А ты, значит, круглый год летаешь, не только летом?

— Круглый год… Но когда прилетаешь в Сказку, там почти всегда лето. Видишь, я поэтому и загорелый. — Лётчик засмеялся и вскочил.

— Подожди, — осторожно сказал Алёшка. — А самое главное? Ты летал к ребятам?

Антошка перестал смеяться.

— Летал…

Вот что было.

Он прилетел в Голубые Холмы и разыскал Аркашку. Круглое Аркашкино лицо расплылось в улыбке.

— Ух ты! Антон! Ты насовсем или в гости?

— Я за тобой, — сказал Антошка. — Летим к ребятам. У меня самолёт. Настоящий, честное слово!

Аркашка вроде бы не очень удивился.

— А откуда? В Доме пионеров построили? А у нас в техническом кружке роботов делают. Хочешь, покажу?

— Потом, — сказал Антон. — Аркашка… Ну, ты что? Давай скорее полетим к Тимке и Данилке.

Аркашка вздохнул:

— Понимаешь, у меня в два часа занятия в кружке.

— Аркашка… — тихо сказал Антон. — А как же Антарктида?

Аркашка ещё раз вздохнул и посмотрел на часы.

— Знаешь что? Ты слетай сначала к Тимке. Договоришься с ним, а потом прилетите за мной.

— Ну что ж… — сказал Антон.

Тима играл на скрипке. Музыка доносилась из окна. Ещё издалека слышно было, как хорошо Тима играет.

Он увидел в дверях Антона, опустил смычок и тихо спросил:

— Антошка… это по правде ты?

— Хочешь вернуться в Антарктиду? — сказал Антон. — У меня есть самолёт. Честное слово.

Тима посмотрел на него, потом на скрипку.

— А её можно взять с собой? С ней ничего не случится на высоте?

— Мы её завернём. И я полечу осторожно, — сказал Антон.

И тут в комнату вошёл знаменитый Тимин папа.

— Антоша, — сказал он, — я могу поговорить с тобой как мужчина с мужчиной? С глазу на глаз.

— Конечно, дядя Витя, — сказал Антошка.

Они вышли в коридор. Дядя Витя взволнованно поправил на круглом животе подтяжки и заговорил:

— Видишь ли… Я тоже понимаю, что такое дружба. Что такое любимые места, любимые игры и так далее. Да… Но Тима так увлечён музыкой. У него успехи. Он играл уже в настоящем концерте. Он не может отвлекаться. Занятия музыкой требуют ежедневного труда.

Антошке захотелось заплакать, но он сдержался и сказал:

— Ну что ж…

— Мы всегда будем рады тебя видеть! — крикнул ему вслед Тимин папа.

Антон посадил свой самолёт на лужайке за деревенскими огородами. Расспросил мальчишек и нашёл Данилкин дом.

Данилка сидел на крыльце и лепил из глины весёлого большого крокодила. Антошка не успел ничего сказать. Данилка встал, быстро обернулся, будто его окликнули. Он улыбнулся только чуть-чуть, но глаза у него и даже веснушки просто засияли.

— Ну вот, — сказал он. — Я ведь всем говорил. Я знал, честное-честное слово, знал, что ты приедешь. Даже мама не верила, а я всё равно знал… Ты на чём?

— На самолёте… Нет, правда! Я не шучу, Данилка, не думай. Есть маленький самолёт. Летим в Антарктиду!

Данилка всё ещё улыбался, но уже не весело.

— Если на самолёте, мне нельзя, — сказал он. — Не разрешат.

— Но это совсем безопасный самолёт!

— Не в этом дело. Врач не разрешит. Оказывается, у меня сердце… Ну, болезнь какая-то привязалась. Поэтому и в деревню переехали, здесь спокойней. Мне даже бегать не дают, а на высоту и совсем нельзя. Если буду режим нарушать, придётся операцию делать. Я операции не боюсь, да мама ужасно беспокоится.

Что тут скажешь? Если остановится сердце, не поможет никакая сказка. И Антошка, изо всех сил стараясь улыбаться, сказал:

— Ты не горюй. Я буду прилетать. Часто…

Он прилетал. И к Данилке, и к Аркашке, и к Тиме. И все ему были рады. Но появились у ребят там, на новых местах, новые друзья — те, что всегда близко, рядом. А лётчик Антошка Топольков долго быть рядом не мог. Потому что были на свете Особые Поручения.

…— Вот так и летаю, — сказал он Алёшке. — Уже целый год. Заповедные леса, тридевятые царства…

— Интересно, да?

— Бывает интересно. Бывает даже страшно, а иногда весело… Только всё равно…

— Что всё равно?

— Ну, понимаешь… не нужны никакие волшебные страны, если ты один. Скучно в них одному.

— Почему же ты один? — возразил Алёшка. — Ты же всегда летишь с пассажиром.

— Ну и что? Пассажир долетит до места и уйдёт. У каждого своя сказка, своя дорога. Я по чужим сказкам летаю, а своей у меня вроде бы и нет. Кончилась.

— Ты думаешь, кончилась?

— Конечно. Антарктиды уже нет, ребят я не собрал… А ведь самая хорошая сказка, когда находишь друга.

— Это верно, — сказал Алёшка. — Знаешь что, Лётчик? Тебе нужен второй пилот.

— Нет, — сказал Лётчик. — Пилот ни к чему. Для него второе кресло нужно, а куда пассажира усаживать? Вот если бы такой человек был рядом, как Данилка… или как Тима… Ну, или вообще… такой человек, чтобы он рядом мог быть, или даже в одном кресле… Нам бы тесно не было. Главное, чтобы вместе…

— Я понимаю, — сказал Алёшка.

Он понимал. Но солнце стояло уже невысоко, а у Алёшки была своя сказка, своя дорога. И, чтобы напомнить об этом Лётчику, он осторожно спросил:

— Обратно я тоже с тобой полечу? Или как?

— Обратно на поезде, — сказал Лётчик. — Так полагается. Удобнее и проще получится, вот увидишь… Ну, поехали.

Они летели, пока солнце не ушло за горизонт. Небо оставалось ещё светлым, а земля укрылась в сумерках.

Лётчик посадил самолёт в большом поле. Алёшка выпрыгнул из кабины. Трава была с мягкими листьями и шелковистыми метёлками. Пахло тёплой землёй, травяным соком и почему-то молоком.

На западе желтел над верхушками трав неяркий закат. Повыше заката, в зеленоватой полоске неба висела половинка луны. Она была выпуклая, ноздреватая и, кажется, пахла, как свежая горбушка. Выше луны-горбушки небо становилось сиреневым, и в нём проглядывали звёзды.

Лётчик тоже прыгнул из кабины и встал рядом с Алёшкой.

— Ну вот, — негромко сказал он. — Теперь уж совсем прилетели… Ты иди прямо на закат. Сначала будет просто трава, потом тропинка, а дальше — дорога. Пойдёшь по ней и увидишь город. Это недалеко.

— Спасибо, Лётчик, — сказал Алёшка. Он почему-то чувствовал себя слегка виноватым и стеснялся взглянуть Антошке в лицо. Но всё-таки взглянул.

В Антошкиных глазах золотыми точками отражались половинки луны.

— Прощай, Лётчик, — тихо сказал Алёшка и взял в руки маленькую Антошкину ладонь. Ладошка была твёрдая и тёплая.

— Прощай… — сказал Лётчик и опустил глаза.

Было неловко просто так уходить. Алёшка вздохнул и спросил:

— Сейчас полетишь обратно?

Лётчик покачал головой:

— Нет. Я здесь посижу. До утра.

Он отошёл к самолёту и сел у маленького колеса. Прислонился спиной к пухлой шине.

— Зачем? — встревоженно спросил Алёшка.

— Ну, просто так. Вдруг кто-нибудь придёт. Какой-нибудь пассажир.

— Тебя Диспетчер потеряет.

— Не потеряет, он привык. А я не люблю летать один.

— Лётчик… — нерешительно сказал Алёшка. — А мне, значит, никак нельзя с тобой обратно лететь?

— Нет. Понимаешь, не нужно рисковать. Твой путь на этом самолёте по Зелёному билету кончился. Если полетишь опять, закрутят, замотают нас всякие дела, неизвестные маршруты. Может, на неделю, может, на месяц. А может, и насовсем. А тебе ведь некогда, у тебя своя дорога.

— Да, — сказал Алёшка и выпрямился. Он вспомнил. И произнёс уже решительно: — Я пойду.

— Конечно. Пора, — сказал Лётчик.

И всё же Алёшка ещё не ушёл. Спросил:

— А ничего, что ты здесь один? Ночь ведь…

— Ну что ты, — сказал Лётчик. — Ничего со мной не случится. Я под охраной Сказки.

— Сказка сказкой, а ночью всё равно холодно, — ворчливо заметил Алёшка. — Ты возьми-ка мою куртку. С ней хорошо, она походная.

— Да не надо! Тебе же дома влетит.

— Ни капельки мне не влетит, даже не думай!

Алёшка скинул с плеча куртку и набросил на Лётчика. Тот сидел, съёжившись, и куртка накрыла его всего — от плеч до сандалий.

— Спасибо, — сказал Лётчик. — Ну, ты уж иди. Скоро совсем стемнеет.

Он протянул из-под куртки руку. Алёшка ещё раз пожал его твёрдую ладошку, повернулся и пошёл среди тёмной шелестящей травы. А когда оглянулся, за травой не видно было ни Лётчика, ни самолёта.

Алёшка и в самом деле вскоре вышел на тропинку, а затем — на просёлочную дорогу. Она вела прямо на закат. Там, на жёлтой полоске неба, проступали чёрные крыши и башни.

«Хоть бы успеть до закрытия музея», — подумал Алёшка.

И тут дорогу ему перешёл чёрный кот.

Кот был большой. И шёл не как все коты, а на задних лапах. Передние лапы он заложил за спину и шагал не торопясь, будто размышлял на ходу. Голова у кота была опущена, а хвост загнут вопросительным знаком.

Алёшка вообще-то не верил в приметы, но тут он остановился и от досады плюнул.

И кот остановился. Глянул через плечо на Алёшку и капризным тонким голосом сказал:

— Боже мой, как вы все мне надоели!

— Кто? — обалдело спросил Алёшка.

— Все, — решительно сказал кот. — Те, кто плюются и ругаются, когда меня видят.

Алёшка смутился.

— Это я просто так плюнул, — пробормотал он. — При чём здесь ты?

Но кот не поверил.

— Вот засунуть бы тебя в мою шкуру, — обиженно сказал он. — В эту самую шкуру, чёрную и лохматую. Тогда бы узнал…

Кот вдруг уселся на краю дороги, задней лапой почесал за ухом и уже спокойно продолжал:

— Куда ни сунешься — везде дороги. Улицы, тротуары, тропинки, аллеи, лестницы. И везде люди. Куда ни пойдёшь, обязательно у кого-нибудь поперёк дороги окажешься. И каждый шипит на тебя, как змея… Только в Ветрогорске и отдохнул немного.

— Отдохнул? Почему?

— Я там целую неделю прожил. В пустой бочке, на берегу. Хороший город, никто не ругается. Даже собаки не пристают.

— А зачем ушёл? — удивился Алёшка.

Кот горестно засопел.

— Не нашёл я там подходящей сапожной мастерской… Хочу сапоги заказать, а никто не берётся. Говорят: таких маленьких колодок нет… Ходил в кукольную мастерскую, а там сапоги не шьют. Всякие башмачки и туфельки — пожалуйста. Или даже босоножки. А зачем они мне? Мне сапоги нужны. Красные, с отворотами.

— Для чего тебе сапоги? — опять удивился Алёшка.

Тогда удивился и кот:

— Ты что, неграмотный? Сказку про Кота в сапогах не знаешь? Даже кино такое есть.

— Сказку я знаю, — слегка обиделся Алёшка. — Да она ведь не про всякого кота. Ты думаешь, надел сапоги — сразу стал Котом в сапогах?

Алёшка думал, что кот рассердится. Но он опять задумчиво поскрёб за ухом и сказал:

— А что ж… Тот кот был тоже обыкновенный, пока сапоги не раздобыл. Ничем не лучше других… Дело в том, что, если кот гуляет в сапогах, на него больше внимания обращают. Авторитет повышается. И легче отыскать своего маркиза Карабаса. Помнишь, как в кино? Он подружился с Жаном, который потом сделался маркизом Карабасом.

— Значит, ты ищешь маркиза? — спросил Алёшка чуть насмешливо.

Кот вздохнул протяжно и невесело:

— Не обязательно маркиза. По правде говоря, хоть кого. Лишь бы одному не мыкаться.

«Бедняга, — подумал Алёшка. — Видно, не сладко ему, хоть и страна сказочная, и сам он говорящий».

А кот словно угадал его мысли. Жалобно глянул зелёными глазами и спросил:

— Тебе попутчик не нужен? Я тут все места знаю. Такие могут быть приключения, пальчики оближешь.

Конечно, было бы здорово вернуться домой с говорящим котом. Но Алёшка вспомнил, что мамы нет дома, а тётя Даша терпеть не может кошек. А не познакомить ли кота с Софьей Александровной?

«Нет, — подумал Алёшка. — У него характер слишком самостоятельный. Не уживётся он там с её Кузями и Батончиками».

— Понимаешь… — смущённо начал он.

— Да понимаю, — перебил кот. — У каждого свои заботы. Я и не обижаюсь. Только если плюются вслед, зло берёт. Куда деваться-то? Не могу же я по воздуху летать…

— По воздуху? — переспросил Алёшка. И обрадовался неожиданной догадке. — Слушай, котик! Ты иди сейчас вон туда, всё прямо. Там среди травы стоит маленький самолёт, а у самолёта сидит мальчик. Это не просто мальчик, а Лётчик. Ему очень скучно летать одному. Ты скажи, что ищешь товарища. Он будет рад.

— Ты думаешь? — спросил кот и даже задрожал от волнения. — Он меня возьмёт?

— По-моему, возьмёт. Тебе ведь кресла отдельного не надо, ты маленький.

— Конечно! Я могу совсем в клубочек свернуться! Спасибо! Я побежал!

Кот опустился на четыре лапы, взмахнул хвостом и чёрной молнией метнулся в траву. Будто и не было его. Только верхушки травы качнулись.

Алёшка посмотрел ему вслед и зашагал к Ветрогорску. Несколько минут он чувствовал непонятную досаду: словно что-то сделал не так. Но потом стал думать о клипере и забыл обо всём остальном.

Почему Алёшка не догадался сразу, что это — Хранитель?

А вот почему.

Он думал, что Хранитель — старый, седой, важный. С бородой. А этот был ещё молодой. Стройный, сухощавый. Похожий на учителя физкультуры из Алёшкиной школы, только повыше.

У Хранителя были удивительные глаза. Даже при неярком свете видно было, что это очень светлые глаза: как морская вода, пробитая солнечными лучами. И в них не было ни капельки строгости. Алёшка перестал тревожиться.

— Значит, важное дело у тебя? — переспросил Хранитель.

— Да… Скажите, правда, что все модели кораблей, которые уплывают от хозяев или теряются, находят дорогу к вам?

Хранитель кивнул.

— Правда. Но только хорошие модели. Если их делали с любовью. Плохие гибнут в пути.

Алёшка оглянулся.

— Но я смотрел, смотрел… тут нет ни одного кораблика…

— А они не здесь. Пойдём.

Хранитель взял Алёшку за руку и повёл.

За маленькой дверцей была винтовая лестница с медным поручнем и гулкими железными ступеньками. Она уходила словно в глубокий круглый колодец. У Алёшки даже голова закружилась, когда они спускались.

Внизу была полукруглая дверь. Хранитель нажал на неё плечом и сказал:

— Входи.

В большом подвальном зале с могучими столбами и сводчатым потолком раскинулось корабельное царство. Сначала Алёшка увидел громадные модели фрегатов — они были размером с настоящую шлюпку. Их трёхметровые мачты почти касались больших судовых фонарей, которые на цепях висели под каменными сводами. За фрегатами тянулись столы и витрины с моделями поменьше. Среди бригантин и галеонов темнели узкие строгие крейсеры и эсминцы. Сквозь такелажную паутину брамсельных шхун и каравелл сверкали белой краской лайнеры и сухогрузы. Подводная лодка длиною с карандаш устроилась рядом с полутораметровым парусным корветом. Среди торосов из голубого стекла подымал могучий форштевень атомный ледокол. За ним пламенел крылатый парус малайского катамарана…

— Их тут, наверно, целая тысяча, — шёпотом сказал Алёшка. — Я и не думал, что их столько может быть на свете.

— На свете их гораздо больше, — отозвался Хранитель. — Но здесь собраны лучшие образцы малого флота.

Они медленно шли мимо витрин, тумбочек и полок с моделями. Шаги и голоса были приглушёнными: стены из ноздреватого камня поглощали звуки. Хранитель неторопливо говорил:

— Малый флот живёт на свете с тех же давних пор, что и большой. Когда человек выдолбил первую в мире лодку, он тут же сделал другую — маленькую. Может быть, он повесил её над очагом, чтобы умилостивить духов, а может быть, отдал играть сыну. Кто знает… Эти маленькие лодки сейчас находят в древних пещерах и курганах… Потом люди строили галеасы и каравеллы, и вместе с большими парусниками появлялись на свет другие, в сто раз меньшие. То же самое получилось с бригами и клиперами. А потом пришла очередь пароходов, стальных крейсеров, атомных кораблей… Старые корабли разрушались, гибли в бурях и боях, горели и разбивались о скалы. А их маленькие братья жили и жили… Скучные люди говорят: «Зачем всё это? Игрушки. Пустая трата времени». Ничего они не понимают, мальчик…

У маленьких кораблей большая служба. В детях они будят мечты о дальних островах и синих заливах, о штормах и пассатах. Они приносят иногда кусочек моря в такие края, куда ни разу не залетал морской ветер. Маленький мальчик возьмёт кораблик, проведёт пальцем по вантам, качнёт лёгонькие реи — и вот уже он не просто мальчик, а будущий штурман…

Маленькие корабли учат большому мужеству. Моряки с крейсеров и подводных лодок смотрят на модели боевых фрегатов и крепче помнят о грозной славе отцов и дедов…

А старым морякам эти модели дают радость и утешение. Они напоминают о прошлых плаваниях, о славных временах и не дают уснуть морской гордости в старых сердцах…

Вот так… А ещё есть примета, что модели кораблей приносят удачу.

Ты слышал про такой обычай: в портовых тавернах обязательно висят под потолком кораблики. Морякам, которые засиделись на берегу, такой кораблик напоминает: пора в океан. А тем, кто далеко от своей земли, он словно говорит: «Не горюй, дружище! Крепкий и надёжный корабль доставит тебя домой…»

Алёшка слушал, не перебивал. Всё было очень интересно. Алёшка подумал, что среди этих кораблей, в этом подвале, можно безвылазно прожить целый год и не соскучиться. Но он не мог жить здесь год, потому что завтра у Маши день рождения. И больше целого малого флота Алёшку интересовал единственный кораблик, трёхмачтовый клипер-фрегат с корпусом орехового цвета.

Хранитель вдруг замолчал. Внимательно взглянул на Алёшку. Потом сказал:

— Заговорился я, извини. Какое же у тебя дело?

Алёшка нерешительно вздохнул:

— Вообще-то долгая это история…

Хранитель, кажется, обрадовался:

— Долгая? Ну и отлично! Тогда пойдём.

Он привёл Алёшку в угол, отгороженный шкафами. Это была словно небольшая комнатка. Здесь горела обыкновенная лампа, стояли обыкновенные стул и стол. А ещё был узкий клеёнчатый диван: наверно, из каюты. На столе Алёшка увидел электроплитку и эмалированный чайник.

Хранитель включил плитку, поставил на неё чайник и сел на диван. Алёшку посадил рядом.

— Ну, давай рассказывай…

Алёшка никак не решался начать. От волнения он даже передёрнул плечами. А Хранитель забеспокоился:

— Холодно тебе? Тут у меня сыровато: подвал ниже уровня моря, вода кое-где просачивается сквозь стены. Вообще-то это не беда. Для кораблей морская влага только полезна. Я тоже привык. А вот ты как бы не продрог…

— Да нет, — сказал Алёшка. — Это я так…

И стал рассказывать.

Про Софью Александровну, про её шляпы и котов. Про клипер. И наконец, про Машу. А когда кончил, Хранитель смотрел на него серьёзно и даже строго.

— Значит, хочешь подарить модель? — спросил Хранитель.

Алёшка кивнул.

— Хорошая мысль… Но ведь дарить можно только своё. То, что сам сделал, или, скажем, купил, или заработал. А разве клипер твой?

— Ну… Всё-таки Софья Александровна хотела подарить его мне…

— Хотела, но не успела.

— Да, но раз он уплыл, он стал ничей. А я пошёл искать.

— Но не нашёл.

— А разве он не здесь?

— Наверно, здесь, — сказал Хранитель. — В том-то и дело, что здесь, а не у тебя. Он сам выбрал сюда дорогу.

Алёшка помолчал, потому что боялся заплакать от обиды. Потом тихо сказал:

— У вас здесь тысяча моделей. А мне нужна одна. Неужели вам жалко?

Хранитель пожал плечами.

— Если правду говорить, действительно жалко. Но не в этом дело. У нас в музее строгие правила. Не могу же я отдать модель, если нет у человека доказательств, что это его кораблик. Есть у тебя доказательства, что он должен быть твоим?

— Доказательства? Какие? Я же всё рассказал… Только вот ещё…

— Что?

Алёшка зажмурился от смущения и выпалил с отчаянной решимостью:

— Я про этот клипер стихи написал!

— Стихи? — переспросил Хранитель и забарабанил пальцами по колену. — Стихи — это серьёзное дело. Ну прочти.

— Я… сейчас…

Читать сидя было неловко.

Алёшка встал, прислонился к шкафу. Отвернул лицо и хрипловато начал:

— Жил-был старый корабельный мастер… В общем, это начало такое. А называются стихи «Песня о клипере».

Жил-был старый корабельный мастер, Молчаливый, трубкою дымящий.И однажды сделал он кораблик — Маленький, но будто настоящий.Был фрегат отделан весь как чудо — От бизани до бушпритной сетки… Но однажды старый мастер умер, И корабль остался у соседки.

Алёшка передохнул и стал читать спокойнее:

Что ж… Она его не обижала, Пыль сдувала, под стеклом держала. Только ей ни разу не приснился Голос шквала или скрип штурвала.Что ей море, якоря и пушки?Что ей синий ветер океана?.. Куковала хриплая кукушка, По стеклу ходили тараканы…

Алёшка вспомнил обшарпанные обои, маленькие окна, пронафталиненный комод в полутёмном углу, и от жалости к кораблику голос у него зазвенел:

Среди шляпок, старых и затасканных, Пыльных перьев и гнилого фетра, Как он жил там — парусная сказка, Чайный клипер — сын морей и ветра?..Что он видел тёмными ночами, Повернув бушприт к окну слепому? Ветра ждал упрямо и отчаянно?Или звал кого-нибудь на помощь?И проснулись влажные зюйд-весты, Закипели грозовые воды.Сдвинули потоки домик с места, Унесли кораблик на свободу.Он уплыл по золотым рассветам, По большим закатам ярко-красным.Пусть его хранит капризный ветер На пути далёком и опасном…

Вот… — сказал Алёшка. — Это пока всё. Конец я ещё не придумал.

Хранитель посидел, не говоря ни слова, щёлкнул пальцами, неторопливо поднялся.

— Что ж, Алёша… Конца ты ещё и не знаешь. Потом его допишешь. Больше спорить не будем. Клипер твой.

Алёшка молчал смущённо и обрадованно. Хранитель шагнул к столу, потрогал чайник.

— Согрелся. Давай поужинаем. Потом укладывайся. Переночуешь, а утром домой.

— Но я же могу опоздать!

— Вряд ли. Ну-ка, покажи билет… Нет, брат, с таким билетом никуда не опоздаешь. Садись к столу.

Алёшка был очень голодный. Он съел две булки с колбасой и маслом, выпил три стакана сладкого чая. Навалилась на него ватная усталость. И только одна мысль беспокоила Алёшку: «Где же кораблик?»

Хранитель принёс и развернул раскладушку. Дал Алёшке рыжее мохнатое одеяло.

— Ложись. Я сейчас… — и вышел.

Алёшка лёг. Над ним, высоко, было маленькое оконце, в которое смотрели две белые звезды. Пахло морем и мокрыми береговыми камнями — совсем не так, как обычно пахнет в подвалах.

Алёшка зажмурился и сразу представил, что лежит он среди скал, у самой воды.

«А маленьким кораблям кажется, наверно, что они стоят в гавани», — подумал Алёшка.

Вернулся Хранитель. Он принёс и поставил на стол модель клипера. Алёшка благодарно улыбнулся.

— Послушай, — сказал Хранитель, — а ты уверен, что у Маши ему будет лучше, чем в музее? Здесь он среди кораблей. Свой среди своих. Днём сюда приходят сотни мальчишек и моряков. Они радовались бы, глядя на него… А Маша будет радоваться? Будет его любить?

— Будет.

— Ты уверен, что не ошибся?

— Я уверен.

— Ну, спи…

Солнечный луч был тёплый и пушистый, как котёнок. Он прыгнул в оконце и разбудил Алёшку.

Хранителя не было. В углу стучали корабельные часы с медным ободком. Стрелки показывали семь.

Алёшка вскочил.

Клипер стоял на столе. Рядом лежал Алёшкин Зелёный билет. Красным карандашом твёрдыми буквами было написано на краю билета:

«Спасибо», — подумал Алёшка.

Тут же лежала половинка батона, стоял на плитке тёплый чайник. Но есть не хотелось. Алёшка взял клипер и по длинному, уходящему вверх коридору вышел на улицу.

Улица лежала в тени. Она была старинная и такая узкая, что небо вверху казалось щелью. В этой синей неровной щели между острыми треугольниками крыш пролетали жёлтые облака. Очень маленькие и быстрые.

«Значит, вверху есть ветер, — подумал Алёшка. — Но почему облака летят в разные стороны: одни туда, другие сюда, третьи вообще неизвестно куда?»

Небольшой ветерок пробежал и по улице. Паруса у клипера надулись, и он потянулся вперёд, будто улететь хотел. Но Алёшка держал кораблик аккуратно и крепко.

Он шагал мимо серых и розовых домов, мимо крылатых каменных львов, под скрипучими жестяными вывесками и старыми фонарями. Вспомнил Алёшка, что не спросил у Хранителя, как пройти на станцию, но не стал жалеть об этом. До сих пор дорога сама приводила его куда надо.

Улица была извилистая: за поворотом опять поворот, и всё дома, дома… И вдруг Алёшке показалось, что синяя щель неба упала до земли и надвое расколола город. Это в конце улицы сверкнуло море.

Алёшка вздрогнул, постоял секунду и рванулся навстречу синему блеску. От встречного ветра паруса кораблика надулись в другую сторону, прижались к мачтам. Алёшка думал, что улица приведёт его на берег. Но когда кончились дома, между ними и морем легла площадь. На площади стояли башни.

И Алёшка опять остановился. Ну, представьте себе такую картину: вверху громадное синее небо, впереди громадное синее море, у моря широкая-широкая площадь, а на площади — башни, будто собранные из сказок и морских романов. Они были очень разные: из серых глыб, из оранжевых кирпичей и даже из белого мрамора. Одни — глухие и суровые, как крепости, другие — праздничные, будто дворцы. То с зубцами наверху, то с острыми крышами, шпилями и флюгерами, с балконами и узорными окнами. А некоторые из них были просто большие маячные башни. Вокруг одной из них от земли до самого верха винтом взбегала лестница с трубчатыми медными перилами. На верхней площадке башни стояла корабельная мачта.

Алёшка так загляделся, что даже забыл про море. Он тихо пошёл по площади и был, как Гулливер, попавший в страну великанов. Великаны спали. На площади лежала тишина, только Алёшкины шаги щёлкали по плитам ракушечника да шумело море.

Квадратные плиты устилали площадь. В трещинах росла трава. Разная трава, но больше всего — жёсткие высокие кустики с мелкими розовыми цветами. Башни стояли далеко друг от друга, каждая сама по себе. Алёшка, запрокинув голову, обходил их одну за другой, и казалось, что башни чуть качаются. Блестели вверху линзы маячных фонарей, чернело кружево антенн, и полоскались на ветру пёстрые сигнальные флаги. В разные стороны, пересекая друг другу путь, бежали облака. А внизу ветра не было. Только всё громче делался набегающий шум.

И Алёшка увидел, что близко подошёл к морю.

Крупные волны бежали к берегу — белые гривы на синих гребнях. Берег был низкий, и площадь лежала почти вровень с морем. Плиты с незаметным уклоном уходили в воду. Волны накатывались на них и разбегались далеко по площади. У могучих фундаментов башен, у маленьких дубовых дверей в каменных нишах закипали водовороты. Потом вода нехотя отступала — вся в длинных полосах угасающей пены. Водоросли застревали в трещинах плит, а принесённые на площадь крабы торопились назад, за убегающей водой.

Алёшка пошёл по мокрому ракушечнику. Накатившаяся волна залила его сандалии, замочила брюки.

«Надо бы подвернуть штаны», — подумал Алёшка. Но не стал. Пришлось бы выпустить из ладоней клипер, а его могло унести водой.

Ближе всех к морю стояла серая башня-маяк. У неё было высокое крыльцо с перилами, похожими на поручни капитанского мостика. Худенький загорелый мальчик в красных плавках вышел на крыльцо. Он весело сощурился на солнце и с верхней ступеньки прыгнул на плиты. Волна тут же залила его ноги до колен. Потом она отбежала, а мальчик засмеялся и, шлёпая босыми ногами по камням, пошёл туда, где стоял Алёшка.

Сначала он не видел Алёшку. А потом заметил, остановился, стал серьёзным и подошёл ближе. Глядя то на кораблик, то Алёшке в лицо, он медленно сказал:

— Какой красивый…

Это он не с завистью сказал, а будто спрашивал Алёшку: «Ты рад, что у тебя такой замечательный кораблик?»

— Да, — сказал Алёшка. — Он всем нравится. Это клипер.

— Я знаю. Мне дедушка обещал сделать клипер, да всё некогда ему. Ну, я попрошу, чтобы поторопился.

Мальчик был ростом Алёшке до плеча, но не казался маленьким. Он был, видимо, смелый и весёлый мальчишка.

— А кто твой дедушка? — спросил Алёшка. — Моряк?

— Он исследователь полуночного норд-веста.

— Хорошая работа, — с уважением сказал Алёшка. — И вы с дедушкой живёте в этой башне?

— Дедушка живёт. А я прихожу к нему в гости. И ночую у него когда хочу. Мы вместе встречаем ветер.

Он глянул на Алёшку глазами, в которых отражалось море (ведь оно было рядом), и доверительно сказал:

— Знаешь, наш ветер совсем ручной. Где-то далеко он бури закручивает, а к нам прилетает добрый и спокойный…

— А что в других башнях? Там тоже исследователи живут?

— Конечно. Ведь у каждого свой ветер.

Всё интереснее делалось Алёшке, и он даже забыл, что надо спешить на вокзал. Он смотрел то на мальчика, то на башни и думал: «Так вот почему город называется Ветрогорск…» Но многое ему было непонятно.

— А как же… — начал он. — Ветры ведь разные. Они же прилетают со всех сторон. Разве они не сталкиваются над площадью?

Мальчик рассмеялся, но не обидно.

— Я сразу подумал, что ты нездешний. Потому что не знаешь. Ветры не сталкиваются. Видишь, у всех башен разная высота. И у каждого ветра своя высота, они её знают. Ну, понимаешь, они, как самолёты во время рейса. Каждый летит на своём уровне.

Он поднял прямые коричневые ладошки и плавно провёл одну над другой:

— Вот так…

И сразу же, будто толчок какой, вспомнил Алёшка Лётчика.

Но тут под ноги опять подкатила волна. Алёшка и мальчик отбежали подальше.

— Один раз меня краб за ногу тяпнул, — сказал мальчик. — Вот такой большущий… Можно, я подержу клипер?

— Подержи.

Мальчик взял его, покачал в ладонях.

— Совсем лёгонький. Его любой ветерок помчит.

— Да, — согласился Алёшка. — Только здесь совсем нет никакого ветра.

— Ветер вверху, — объяснил мальчик, и они взглянули в небо.

Алёшка сказал:

— Теперь я понимаю, почему облака над вашим городом бегут сразу во все стороны.

Мальчик отдал клипер и, весело глядя Алёшке в лицо, признался:

— Мы с ребятами один раз устроили шуточку… Забрались на башню зимнего пассата и подняли антенну на такую же высоту, как флюгер на башне сирокко. Что было-о… Сирокко и пассат слетелись да ка-ак сцепились! Ну, как тигры. У пассата характер вообще-то нормальный, но сирокко — отчаянный злюка… Тут и началось! На море смерч, над городом гроза, с крыш листы летят, калитки хлопают… В школе нам потом здорово влетело от завуча…

— С завучами лучше не шутить, — сказал Алёшка. — Им ведь ни до каких ветров дела нет, был бы порядок.

— Конечно, — рассеянно откликнулся мальчик и глянул на Алёшку нерешительно. — А знаешь что? Ну, если ты только хочешь… Я ведь не знаю, интересно тебе или нет… Если тебе хочется, можно сегодня ночью встретить наш норд-вест. Ты не думай, дедушка разрешит, он добрый. Знаешь, что он придумал? Он приделал к окну старую водосточную трубу. Ветер влетает в окно, забирается в трубу и сразу начинает петь. Ему там нравится. Он поёт всякие песни, которые слышал в разных странах… Хочешь послушать?

— Я очень хочу, — сказал Алёшка. — Очень-очень. Но я не могу. У меня важное дело, и сейчас мне обязательно надо идти на вокзал. А потом ехать… Ты не знаешь, как добраться до вокзала?

Мальчик ответил:

— До вокзала? Знаю. Вон за той острой башней начинается переулок. Он как раз и ведёт к вокзалу.

— Ну, тогда… прощай.

— Прощай, — сказал мальчик. Он постоял ещё чуть-чуть, качнул головой и пошёл по мокрым плитам в море. Когда вода докатила ему до пояса, он обернулся, махнул Алёшке рукой, потом прыгнул в волны и поплыл навстречу белым гребням.

— Да, — сказал Алёшка, — жалко. Ну ничего…

Он вышел с площади в переулок и по нему добрался до вокзала.

Вокзал был маленький и уютный: кирпичный домик с жестяными кораблями на башенках, круглые часы с розой ветров на циферблате.

В справочном бюро Алёшка узнал, что нужный поезд придёт через сорок минут.

Алёшка вышел на перрон и стал ждать.

Небо сделалось пасмурным, в станционном садике вздрагивали тополя. Это душный береговой ветер гнал к морю грозу.

На перроне было всего несколько пассажиров. К Алёшке подошёл пожилой моряк с квадратной золотой петлей и полосками на рукаве. Поглядел на клипер, на Алёшку, вздохнул почему-то и спросил:

— Твой?

Алёшка кивнул.

— Старинная работа, — сказал моряк. — Я о такой модели с детства мечтал.

Алёшке стало неловко, будто он в чём-то виноват перед моряком. А тот потоптался рядом и смущённо проговорил:

— Слушай, мальчик… Он тебе очень нужен, этот фрегат?

— Конечно! — удивлённо сказал Алёшка.

Моряк опять вздохнул.

— Я знаю, деньги за такую вещь смешно предлагать. Но у меня есть штурвал красного дерева. С английского капера «Ведьма». И бронзовые часы из кают-компании парового корвета «Рюрик». Может, поменялись бы, а? У меня эти вещи Корабельный музей со слезами выпрашивал…

— Понимаете, я никак не могу, — сказал Алёшка. — Модель уже почти не моя. Это подарок для одного человека.

— Да? Жаль.

Моряк постоял ещё минуту и отошёл.

Гроза была совсем близко. Загорались молнии, трахал за деревьями гром. На перрон ворвались и промчались вдоль путей пыльные спиральные вихри.

Неспокойно было Алёшке. Словно что-то важное забыл он, и, если не вспомнит, может случиться беда.

Но какая? Ведь всё у него хорошо. Клипер в руках, поезд скоро придёт. Откуда тревога?

Ветер крутил жестяные кораблики на башенках вокзала. Алёшка посмотрел на эти башенки и вспомнил большие башни на площади у моря. Вспомнил башню полуночного норд-веста. Загорелого мальчика, который звал его встречать ветер… А ведь мальчишка-то уплыл в море!

А ветер — с берега! Вдруг мальчик не успел вернуться? Разве он выплывет сейчас против ветра и волны?

В каждом человеке сидит словно кто-то другой, подсказывающий успокоительные мысли. Этот «другой» сразу зашептал: «Почему ты думаешь, что он не успел? Почему ты решил, что он не выплывет? Он прекрасный пловец. А чем ты можешь помочь? Ты сам-то едва-едва переплываешь речку Рябиновку…»

Эти мысли задержали Алёшку на четверть минуты. Потом он подскочил к пожилому моряку и протянул ему клипер.

— Пожалуйста, подержите немножко! Я сейчас вернусь!

И побежал.

Ветер подталкивал его, а крупные капли лупили в спину, как пули. Вот и конец переулка, вот и площадь.

Серое море кипит барашками. Башни, башни… Гранитная башня-маяк, в которой живёт исследователь полуночного норд-веста. Надо забарабанить в дверь, позвать старика, сказать о мальчишке. Может быть, рядом есть лодка или катер?

Алёшка подлетел к высокому крыльцу… Там у медных поручней стояли косматый седой старик и знакомый мальчик.

Мальчишка кутался в большую морскую куртку и что-то весело говорил деду. Алёшка остановился и от радости начал дышать так шумно, что его сразу заметили.

— Ты пришёл к нам? — обрадовался мальчик.

— Я на минутку, — сказал Алёшка. — Просто так забежал. По пути…

— Оно и видно, что по пути, — с усмешкой сказал косматый старик. Он, видимо, о чём-то догадался…

Было неловко стоять и молчать. И убежать сразу — тоже нехорошо. Алёшка сказал:

— Я хотел узнать. У вас в башне есть радио? Чтобы с кем-нибудь переговариваться.

— Есть передатчик, — сказал дед. — А как же?

— А вы сможете связаться с каким-нибудь самолётом? — спросил Алёшка и подумал: «Хорошо бы узнать, добрался ли до Антона кот».

— С каким самолётом? — поинтересовался старик.

— Есть такой Лётчик для Особых Поручений…

— Я знаю, — сказал старик. — Но у лётчика Тополькова в самолёте нет радио.

— Как же так? А если надо передать что-то важное?

— Как быть… Люди говорят, что этот парнишка сам как приёмник. Сердцем чует, где он нужен. И летит.

— Понятно, — сказал Алёшка. — До свиданья. Мне пора.

Ветер утих. Гроза слегка задела город крылом и ушла в море. На каменных плитах темнели следы редких капель, похожие на разбившиеся звёзды. В расщелине между плитами Алёшка заметил небольшую круглую раковину. Снаружи она была серая и бугристая, а внутри розовая. Алёшка положил раковину в карман и побежал на вокзал.

— Ну, приятель, устроил ты мне пять минут переживаний. Вот-вот поезд подойдёт, а тебя нет. Куда бы я делся с твоим кораблём?

— Спасибо, — проговорил запыхавшийся Алёшка. — Понимаете, было очень важное дело.

Подошёл поезд. Алёшка забрался в вагон и устроился в мягком кресле у окна. Замелькали кусты, последний раз показалось за домами море.

«Вот и сказке конец, — подумал Алёшка. — Странная сказка: ни опасностей, ни препятствий. Всё как по маслу. Разве так бывает?» Эта мысль даже встревожила его. Но плавный ход поезда стал убаюкивать Алёшку, и он уснул.

Когда Алёшка проснулся, за окнами мелькали знакомые места: привокзальные улицы, водокачка, мост. И через три минуты поезд встал у перрона.

Вокзальные часы показывали без двадцати три.

«К Маше успею, — подумал Алёшка. — А домой забежать — ни за что».

Над улицей недавно прокатился короткий дождик. Небо уже прояснилось, и солнце жарило, но лужи на асфальте ещё не высохли. В одну лужу Алёшка погляделся, как в зеркало.

Тётя Даша сказала бы: «Боже, что за вид! Ты похож на беспризорника». Рубашка была мятая, пуговица у ворота оторвалась, брюки — будто крокодил жевал, и внизу на них — белые разводы морской соли.

Алёшка весело подумал: «Ну и пусть!»

Зато в руках у него блестящий стремительный клипер с празднично белыми парусами — лучший подарок для девочки Маши, которая наверняка мечтает стать капитаном. И везёт он этот подарок из далёкого и чудесного путешествия. А путешественники, когда возвращаются, не похожи на юных скрипачей в белых рубашках с бантиками.

Алёшка шлёпал по солнечным лужам, спешил к Машиному дому, и было ему хорошо. По лестнице Алёшка взбежал к Машиной двери.

За дверью слышались голоса и пиликала скрипка.

«Опоздал? Ну, не беда, чуть-чуть…»

Ему не хотелось так сразу, при всех, отдавать Маше клипер. Хотел Алёшка, чтобы они стояли вдвоём и он протянул бы ей кораблик, а она медленно взяла бы его и тихо сказала: «Ой, Алёшка… Ой, какое чудо. Спасибо».

Алёшка оглянулся. В стене был шкафчик для пожарного крана. Алёшка потянул дверцу — она открылась. Он осторожно поставил в шкафчик модель (места едва хватило) и прикрыл дверцу. Потом позвонил.

Маша открыла сразу. Весёлая, в каком-то блестящем платье, с красными бусами, будто из Ягод костяники. Она обрадовалась:

— Ой, Алёшка! — И удивилась: — Ой, какой ты… взъерошенный…

— Здравствуй, — сказал он. — Если бы ты знала, где я был! Я привёз тебе такой подарок!

— Спасибо… Ну, заходи же скорей.

— Подожди.

Он хотел вернуться за корабликом, но тут через Машино плечо увидел в комнате гостей. Двух девчонок с большими бантами, толстого мальчика в клетчатом костюме (мальчик держал скрипку) и — кого бы вы думали? — длинноногого принца!

И Маша поняла, что он его увидел. И решила, что поэтому он и сказал «подожди».

— Ну, Алёшка, — заговорила она. — Ты не обижайся. Я решила его пригласить, потому что всё-таки мы в одном коллективе.

— Конечно… — шёпотом сказал Алёшка.

— Ты, по-моему, зря на него злишься. Он совсем неплохой. Я думаю, вы должны помириться.

— Я нисколечко на него не злюсь. Вот ни капельки, — равнодушно сказал Алёшка. И он не обманывал: все эти дни он просто не вспоминал про принца.

— Ну, тогда пойдём. Что же ты?

Алёшка усмехнулся:

— Куда же я такой? Вы вон какие… красивые. А я весь помятый.

— Ну и что… — Маша нерешительно оглянулась на гостей. — А ты, значит, только что приехал? А знаешь что? Ты ведь можешь сбегать домой. Приведёшь себя в порядок. Мы подождём. Ладно?

«Даже не спросила, где я был», — подумал Алёшка.

И стало ему не то чтобы грустно, а как-то скучно.

— Ладно, — сказал он. — Я пойду.

— Постой…

«Может быть, спросит?» — обрадовался он.

— А что за подарок ты принёс? Ты не думай, что я жадная. Ты ведь сам сказал. А мне интересно.

Не мог Алёшка сейчас отдать ей клипер. Ну просто руки не поднимались. И он вынул из кармана раковину.

— Вот. Я нашёл её на дальнем берегу. В ней всегда гудит прибой.

— Ой, какая замечательная! У папы есть такая, только поменьше. На письменном столе. Он в неё окурки толкает.

Алёшка тихо сказал:

— Но ты, я думаю, не будешь толкать в неё окурки?

— Что ты! Неужели ты думаешь, что я курю? Я никогда в жизни даже не пробовала. И когда вырасту, не буду, хотя и считается, что девушкам курить — это модно.

«Ну что же это такое? — подумал Алёшка. — Ведь пять минут назад всё было так хорошо…»

— Маша…

— Что?

— Послушай. Там такой берег… Такие плиты громадные. У самых волн. По ним ползают крабы. И раковины лежат в траве. И башни стоят. У самого моря…

— Это где? В Сочи? Мы с мамой и папой в этом году обязательно поедем.

— Нет, это не в Сочи… А ты слушала когда-нибудь, как шумит море в раковине? Ну, в той, что у отца?

— Я хотела. Папа не дал. Он говорит, что в ней просто всякий посторонний шум отражается, а насчёт моря — это всё сказки.

«Что твой папа понимает в сказках!» — подумал Алёшка. И сказал:

— Я пошёл.

— А ты придёшь?

— Я постараюсь.

— Нет, ты дай слово, что придёшь.

— Ну… честное слово. Если ничего не случится.

Он опустился до нижней площадки, подождал, когда Маша закроет дверь, на цыпочках взбежал опять и достал из шкафчика клипер.

Потом Алёшка пошёл домой.

— Боже! Что за вид! — сказала тётя Даша, когда встретила его на пороге. — На кого ты похож! Чем ты занимался на даче у своего приятеля?

— Мы играли. Лазали по деревьям. Гоняли футбол. Спали на сеновале.

— С ума сойти! И неужели нельзя при этом выглядеть прилично?

— Сейчас буду выглядеть, — пообещал Алёшка и пошёл переодеваться.

— А я обед разогрею, — сказала тётя Даша вслед.

— Не надо. Я сейчас пойду на день рождения. Там будут кормить пирогами и тортом.

Алёшка поставил на подоконник модель и достал матросский костюм. Сейчас Алёшку не заботило, годится ли эта одежда, чтобы идти в гости. Якоря и синий воротник напоминали ему о ветрах над башнями, о блеске моря — и это было самое главное.

Костюм был помят (ведь Алёшка лазил в нём на тополь за Кузей). Пришлось включить утюг и гладить. Потом Алёшка взял у тёти Даши жёлтые нитки и накрепко пришил к рукаву полуоторванный якорь. Он всё делал не торопясь и почти машинально. А думал о другом: «Всё равно она красивая. И хорошая».

А потом ещё: «Она же не виновата. Она не видела стадиона с говорящими лошадьми, шелестящих трав, парохода с серебряными звёздами на трубе. Она не была в Ветрогорске и не смотрела на облака над башнями. Она не слышала о Лётчике и его Антарктиде… Она не знает, что такое Дорога».

Так он впервые подумал о своём путешествии: «Дорога».

…И с этой секунды начал тихонько звучать Голос Дороги.

С чем его сравнить?

Может быть, это похоже на еле слышный звон гитарной струны. Кто-то щиплет её неторопливо, вспоминает песню. Песня грустная: ведь Дорога кончилась. Но песня ещё и тревожная. А почему? Ведь Дорога уже кончилась.

Но пока струна звучит очень тихо — и тревога маленькая. И тот, кто услышал Голос Дороги впервые, не знает ещё, что звук струны может оборваться, а у горизонта заиграют трубы…

Алёшка натянул штаны и матроску. Костюм был тёплый от утюга и чуть-чуть пах жжёным: Алёшка, задумавшись, подпалил рукав.

Всё, что было в карманах старых брюк, Алёшка перегрузил в карманы костюма — чтобы больше нигде и никогда не попасть впросак, как тогда, перед кассой. Он переложил деньги, ножик, мятый платок. И взял в руки Зелёный билет.

Билет был уже потёрт, уголки помялись и разлохматились. Но он ещё годился для путешествий. Он был годен ещё (Алёшка взглянул на будильник) целых одиннадцать минут! До четырёх часов.

И отчаянная мысль вспыхнула у Алёшки:

вбежать к Маше,

схватить её за руку,

вытащить на улицу —

и помчаться к реке!

Если бежать изо всех сил, можно успеть — успеть до четырёх часов. А ведь пароход обязательно придёт, лишь бы не был просрочен билет!

А на бегу он всё Маше объяснит: про леса, где под каждым деревом сказка, про город, где в каждом переулке приключения. Про Лётчика, который знает путь в волшебные страны…

А Маша побежит? Будто наяву он услышал Машин голос:

«Ой, Алёшка! Ведь неудобно. У меня же гости».

«Ну и пусть! Они и без тебя съедят пирог».

«Что ты! Ведь я их пригласила. Так не полагается».

«Но потом будет поздно!»

«Я всё равно не могу. У меня завтра музыка и бассейн».

Где-то в соседней квартире несколько раз пикнуло радио: четыре часа. Будильник отставал на восемь минут.

Идти в гости не хотелось. И во дворе Алёшка заспорил с собой:

«Ну зачем я пойду в гости? Там и без меня обойдутся».

«Но ты дал слово».

«Я сказал: если ничего не случится».

«А что случилось?»

Однако тут же он почувствовал: случилось.

Хотя ничего особенного: просто потянул ветерок. Приподнял паруса клипера, хлопнул матросским воротником. Алёшка вспомнил, как позавчера утром (неужели позавчера, а не целый год назад?) он так же вышел из подъезда и так же налетел ветер. Весёлый тогда был ветер, он обещал Дорогу, хотя Алёшка ещё и не знал об этом. А сейчас…

Сейчас ветер звал не Алёшку. Он звал кораблик. Паруса надулись, и клипер тянулся из ладоней. Не к Машиному дому — далеко, за ворота…

До сих пор Алёшка считал, что кораблик надо всё-таки подарить Маше. Но сейчас подумал: «А куда она его поставит?»

Может быть, она поставит клипер на полку рядом с аквариумом, где живут ленивые круглые рыбы, которые вывелись в стеклянной банке и никогда не видели даже маленького пруда, а не то что моря. А может быть, на стол, где лежит раковина с торчащими окурками?

Как он будет жить там — отважный фрегат, знающий Ветер и Дорогу? Шёпотом Алёшка сказал:

— Эх ты, Машка-ромашка…

И зашагал на улицу. Он знал, куда идти.

Домик Софьи Александровны ещё больше покосился за эти дни. Угол совсем навис над оврагом. Окна были крест-накрест забиты досками. От размытой завалинки убегало в овраг высохшее русло потока.

По этому руслу Алёшка стал спускаться к ручью. Хватал его за локти репейник, зло кусались колючие травы, глина острыми комками набивалась в сандалии. Но Алёшка поднял над головой кораблик и мчался вниз без задержки, как пущенный с откоса камень. И наконец оказался на берегу.

Он встал коленями прямо в воду и подтолкнул к середине ручья кораблик.

— Плыви. Ты ведь знаешь путь.

Клипер вздрогнул и побежал в журчащей струе. А у поворота, за кустом смородины, его подхватил ветер.

Алёшка поднялся и сел на корягу — она валялась у воды. Ему стало немного спокойнее: он исправил одну ошибку.

Но как быть с другими ошибками? Ведь он столько наделал их во время путешествия. На каждом перекрёстке, на любой тропинке, во всех переулках Ветрогорска его ждали сказки. Все, кого он встречал (даже кот!), обещали ему приключения. И старик в будке говорил: «От непонятных случаев, от загадок не беги, сказка без них не обходится». А он прошёл мимо, не послушался Голоса Дороги.

Этот Голос теперь не давал ему покоя — звенела тревожная струна. Но что мог сделать Алёшка?

«Я не виноват, — сказал он сам себе. — Я же не знал, что неправильно выбрал путь».

«Нет, виноват».

«Почему?»

«А ты не знаешь?»

«Нет!»

«А почему тебя грызёт совесть?»

«Я не знаю… Я ошибся, но от этого никто не пострадал. Мне одному плохо. Да ещё кораблику. Но кораблик я отпустил».

«При чём здесь кораблик…»

«Тогда я не знаю».

«Врёшь».

«Нет!»

«А Лётчик?»

Да, Алёшка. А Лётчик? Ты сейчас даже вспомнить боишься, как он сидел у колеса, закутавшись в твою куртку. И вслед смотрел. Ему очень нужен был в полётах постоянный спутник. И не просто спутник. Ты это знал, но повторял одно и то же: «У меня другая дорога».

Только никакой доро́гой, даже самой правильной, нельзя проходить мимо того, кому нужен друг. А ты…

«А я послал ему вместо себя бродячего кота», — горько подумал Алёшка. И в досаде трахнул себя кулаком по колену. Колено было мокрое, кулак срикошетил и ударился о корягу. Красные капельки выступили на ссадине, и Алёшка вспомнил Машины бусы. Те, что видел на ней недавно. И подумал: «Наверно, всё ещё ждёт, что приду. Ну и пусть. А может, думает, что обиделся из-за принца?»

Но ведь если бы вообще не было никакого принца, и если бы Маша встретила Алёшку как героя, и если бы она удивлённо и радостно слушала его рассказ про Дорогу, и если бы, как самое большое сокровище, взяла в руки кораблик, разве смог бы Алёшка сказать себе: «Всё хорошо»? Ведь в глубине души он всё равно помнил: «Лётчик… Лётчик… Лётчик…»

Что же случилось? Или там, в поле у Ветрогорска, Алёшка выбрал не ту дорогу? Лётчику нужен был друг. Но не только Лётчику. Алёшке — тоже. Смелый, весёлый, добрый — маленький лётчик Антошка.

Алёшка встал и сказал себе:

«Я пойду».

«Куда?»

«Пойду. По ручью. Вслед за корабликом. Раз он уплыл, значит, есть Дорога. Я дойду до Ветрогорска, встречу Хранителя и узнаю, как отыскать Лётчика».

Алёшка, не снимая сандалий, зашёл в воду и зашагал вниз по течению. Но скоро ноги стали вязнуть в иле. А потом скрытая под водой проволока зацепила сандалию и оторвала подошву.

Алёшка выбрался из воды и стал пробираться по берегу. Но колючие кусты и ядовитая трава переплелись в такую чащу, что даже неба не стало видно. Только гудели в душном воздухе сытые шмели да под ногами шастали скользкие лягушки.

Алёшка продрался наверх, на край оврага, и пошёл по кромке откоса. Но тропинку загородил серый косой забор. Алёшка перелез. Дальше были ещё заборы, какие-то гряды, битые стёкла и колючая проволока.

Алёшка выбрался в переулок. Здесь уже непонятно было, где овраг, где ручей, куда надо идти.

«То ли дело с Зелёным билетом, — вспомнил Алёшка, — Все дороги были открыты. А сейчас любой забор — как гора на пути».

Но ведь Зелёный билет — не один такой на свете! Почему Алёшка раньше не догадался? Билет даётся тому, у кого Очень Важное Дело! А разве сейчас у Алёшки оно не важное? В тысячу раз важнее, чем кораблик для Маши! Он ищет друга. Лётчик сказал: «Самая лучшая сказка — когда найдёшь друга». Но ведь Алёшка ещё не нашёл Лётчика. Значит, сказка не окончена.

«Посоветуюсь в справочном бюро у дедушки», — решил Алёшка. И, щёлкая оторванной подошвой, помчался на знакомый перекрёсток.

Сапожная будка была открыта. Но сидел в ней не старичок, а розовощёкий парень. Стучал молотком и посвистывал.

— А где же дедушка? — спросил запыхавшийся Алёшка. — Он здесь работал.

— Привет! Дедушка? Дедушка на пенсию ушёл.

— На пенсию? — глупо повторил Алёшка.

— Угу. А ты его знакомый?

— Знакомый… — тихо сказал Алёшка.

— Ну, не беда. Я тебе не хуже дедушки помогу.

Не успел Алёшка мигнуть, как парень сдёрнул с его ноги сандалию, раз-два — и подмётка оказалась на месте. Как новенькая.

— Вот и всё. Гуляй, не горюй.

— Спасибо, — шёпотом сказал Алёшка. И отошёл.

Но скоро он подумал, что не всё потеряно. Можно добежать до Транспортного агентства и всё объяснить кассирше. Наверно, она поймёт и выдаст новый Зелёный билет.

И Алёшка опять побежал.

Через дыру в заборе он пролез на стадион.

«Если не достану билета, вернусь сюда и попрошу лошадей, — подумал Алёшка. — Пусть отвезут к тому аэродрому. Они ведь знают все волшебные дороги».

Но лошадей не было. А на трибунах плотники разбивали дощатые скамьи и лесенки. Один из них сказал Алёшке:

— Нечего тут ходить…

Алёшка не оглянулся.

Он пересек поле, вышел на улицу Полярных Капитанов и заспешил к агентству. Агентство было закрыто.

Синюю вывеску сняли и торчком прислонили к стене. На запертых дверях мелом было написано:

«РЕМОНТ».

Вот и всё. Что оставалось делать?

Вернуться домой?

Пойти к Маше на день рождения?

Сесть прямо здесь на штакетник и заплакать?

Алёшка повернулся и зашагал прочь.

Запутанными переулками, мимо старой церкви и нового кинотеатра, он вышел на улицу Дальнюю.

И всё было как раньше. Сначала деревянные домики по краям улицы, потом одинокий дощатый тротуар среди заросших канав. Так же трещали кузнечики и цвели одуванчики в канаве. И разбитые стёкла разбрасывали солнечные вспышки. Шагать бы да радоваться. Но Алёшка знал, что идёт он зря.

Не будет парохода.

А сам он не найдёт и не осилит дорогу на аэродром. И всё-таки Алёшка шёл. Потому что Голос Дороги звучал в нём настойчиво и беспокойно: «А помнишь? А помнишь?..»

Сейчас ничего другого и не оставалось — только идти и вспоминать. Но это было всё-таки лучше, чем сидеть дома.

Тротуар оборвался, и побежала тропинка. Зашелестела у ног трава, и опять показалось Алёшке, что плывёт он по зелёному морю. И качалось над ним небо с маленькими белыми облаками. Тропинка тянулась и тянулась. В прошлый раз она показалась Алёшке гораздо короче, а сейчас он шёл больше часа и не видел реки.

«Что случилось? — подумал Алёшка. — Дедушка ушёл на пенсию, Транспортное агентство закрыли на ремонт, но куда девалась река? Не могла же она уйти под землю».

Ему очень хотелось дойти до реки. Отыскать на берегах следы пароходных колёс, постоять в том месте, где упал трап, вспомнить всё, как было. Ведь когда вспоминаешь о хорошем, делается легче. А кроме того, Алёшка всё-таки надеялся немного. Чуть-чуть, самую капельку. Вдруг пароход придёт? В сказках бывают всякие чудеса.

Он прошагал ещё не меньше часа. Город едва был виден сзади у горизонта. Колыхалась кругом трава. И не было реки.

«Значит, её не будет совсем», — понял Алёшка.

И тут Алёшке стало так плохо и обидно, что дальше некуда. Он остановился и (будем говорить честно) почти заплакал. Почти — потому что слёзы не упали, а закипели в глазах и каплями повисли на ресницах. Солнце зажгло в них серебряные точки. Алёшка сердито мигнул — сбросил капли с ресниц. Точки погасли. Кроме одной. Одна блестящая звёздочка никак не гасла. Повисла в ярко-синем небе.

Алёшка моргнул ещё и ещё. Но белая искра горела в вышине. И делалась ярче. Потом Алёшка услышал стрекот. Это был очень тихий, но отчётливый звук. Он пробился сквозь звон тишины, трескотню кузнечиков и шорохи трав.

У Алёшки ухнуло сердце. Он побежал к этой искре, остановился, побежал опять. Серебристая точка росла, у неё появились узкие стрекозиные крылья.

— Лётчик… — сказал Алёшка ликующим шёпотом. — Товарищи, это же Лётчик!

Самолёт вырастал на глазах, он шёл прямо на Алёшку.

«Как хорошо, что я надел матроску, — подумал Алёшка. — В зелёной рубашке Лётчик не увидел бы меня среди травы…»

И тут Алёшка очень испугался: а вдруг Лётчик не узнает его в отутюженном костюме!

Тогда он бросился навстречу самолёту, выбрал место, где трава пониже, упал на спину и раскинул руки буквой «Т».

Над лицом его качались травинки, били в глаза солнечные лучи. Но сквозь траву и солнце он видел, как с высоты прямо к нему пикирует, почти падает большая узкокрылая птица — самолёт маленького лётчика Антошки Тополькова.

Детство я провёл в северном городке на берегу большой реки. Городок был деревянный, с дощатыми тротуарами вдоль тесовых заборов, с хитрыми узорами на древних, покосившихся воротах. За воротами скрывались просторные дворы. Они зарастали мягкой травой и одуванчиками, а по краям — непролазным репейником и крапивой. Во дворах стояли сараи и возвышались длинные поленницы сосновых и берёзовых дров. От поленниц пахло лесной чащей и грибами.

Здесь было такое раздолье для игр! Даже для футбола хватало места, если только никто не развешивал на верёвках бельё.

Конечно, были в городе и новые кварталы — крупноблочные пятиэтажные дома, будто сложенные из цветных кубиков. Встречались старинные кирпичные здания — с колоннами и узорными балконами. Но главным образом на улицах стояли одноэтажные и двухэтажные деревянные дома. Были они, впрочем, совсем не деревенские — большие, с окнами двухметровой высоты.

Улицы выходили к речному обрыву. На обрыве поднимался каменный монастырь, построенный по приказу царя Петра. Это был не просто монастырь, а крепость — с высокими стенами, с башнями, у которых темнели узкие прорези бойниц.

Над стенами и башнями, над церковными куполами возносилась белая колокольня с чёрными круглыми часами. Часы были громадные — метра три в диаметре. Жаль только, что они стояли.

Остановились они давным-давно, в девятнадцатом году, когда был бой между красными и белыми. Говорят, что на верхнем ярусе колокольни засел белогвардейский пулемётчик и держал под обстрелом полгорода. Никак его не могли выбить. Наконец из-за Каменного мыса выполз буксирный пароход, переделанный в канонерскую лодку «Мировая революция». С «Мировой революции» по колокольне шарахнула трёхдюймовка.

Что там стало с пулемётчиком, никто не знает. А часы остановились, прощально позвенев колоколами. Их потом и не пытались чинить. Деревянные перекрытия и лестницы обгорели и рухнули. Попробуй доберись до часов. А если и доберёшься, то как разгадать хитрости механизма? Его вручную точил и ковал из меди ещё при Екатерине Второй какой-то мастер-самоучка. Чертежей-то он не оставил.

Да и до часов ли было? В тридцатых годах кто-то хотел вообще взорвать и разобрать на кирпичики весь монастырь, как взорвали несколько церквей. До этого, правда, не дошло, но и о ремонте никто не думал, были дела поважнее: строили судоверфь и новый порт. Потом началась война, а после войны хватало других забот.

Вот так и получилось, что целых сорок лет на большущем циферблате, который висел над городом, как чёрная луна, стрелки показывали без пяти минут час.

Но даже и с такими часами колокольня была красива и знаменита. Особенно любили её капитаны. Все теплоходы, которые шли вниз по реке, держали от Каменного мыса курс на колокольню. Она была на всех лоцманских картах.

Теплоходы проходили часто. Я и Виталька засыпали и просыпались под их протяжные, немного печальные гудки.

Мы с Виталькой жили вместе. По крайней мере, летом. С тех пор как подружились. А подружились мы целую вечность назад — за два года до случая с ковром. Мне тогда не было и восьми лет, а Виталькины годы едва подтягивали к девяти. Он спас меня тогда. Это целая история, которая началась печально, а кончилась хорошо.

Когда меня ещё не было на свете, мой отец воевал с фашистами. Он вернулся живой, но с пробитыми лёгкими. Сначала болезнь его не очень мучила. Он стал работать учителем физики, женился. Затем родился я. Годы шли спокойно. А потом вдруг болезнь открылась, и врачи ничего не смогли сделать.

Почти три года мы с мамой прожили вдвоём. А когда я кончал первый класс, у нас дома появился дядя Сева. Всеволод Сергеевич. С пятилетней Ленкой. Он работал в управлении речного порта и носил фуражку с якорем.

Но ни эта фуражка, ни сам он мне не понравились. Всё не понравилось. Даже то, что говорил он почти как папа — глуховато и с прикашливанием.

У него было худое лицо с бородкой, две прямые морщины над густыми бровями и большие коричневые глаза. Если не придираться, то вполне нормальное лицо, даже симпатичное. И глаза не сердитые, а наоборот. Он смотрел этими глазами на маму, как Данила-мастер на каменный цветок. А на меня смотрел как-то виновато.

Ну и пусть! Мог бы и вообще не смотреть!

Не думайте, что я скандалил или дулся открыто. По утрам я говорил ему «здравствуйте», а вечером — «спокойной ночи». Я даже стал звать его не «Всеволод Сергеевич», а «дядя Сева». По маминой просьбе. Но когда дядя Сева пытался тронуть меня за плечо или погладить по голове, я шарахался, как от крапивы. Ничего не мог поделать с собой. Да, по правде говоря, и не хотел.

А тут ещё Ленка! Сразу прилепилась к маме. Будто бы век была её дочерью! И говорить стала «мама». Я каждый раз вздрагивал, будто мне за шиворот падал таракан. Мама однажды взяла меня за локти, поставила перед собой и тихо сказала:

— Олежка, Олежка… Она же маленькая. А свою маму она и не помнит. Разве ты не понимаешь, как плохо без мамы?

Я понимал. Это я прекрасно понимал! Ещё бы! В детском саду, даже в старшей группе, если мама задерживалась и вовремя не приходила за мной, я готов был удариться в слёзы. А если мама вечером уходила в кино, я с головой, как в холодную воду, погружался в печаль.

Поэтому я проглотил комок и кивнул. Но хоть сто раз кивни, а ничего не поделаешь, если не проходит обида.

Ленку я не обижал. Иногда приходил даже в детский сад за ней. А один раз показал, как делают из бумаги двухтрубные пароходики. Но когда Ленка взяла без спросу моего фарфорового котёнка и нечаянно грохнула о половицы, я не выдержал. Молча давясь слезами, я собрал осколки в газету (может, потом склею) и достал из-под дивана заброшенный школьный ранец.

Кроме осколков котёнка, я уложил в ранец свитер, книжку «Снежная королева», бутылку с водой, полбуханки хлеба, нарезанную ломтиками колбасу, спички и папину медаль «За победу» на чёрно-оранжевой ленточке. Потом вытащил из шкафа школьную форму: штаны с аккуратной заплаткой на левом колене, гимнастёрку с пуговками, похожими на военные, только без звёздочек, и ремень с латунной пряжкой. На пряжке — веточки, книга и буква «Ш». Форма эта, неуклюжая и тяжёлая, как доспехи рыцаря, осточертела мне за долгие месяцы школьной жизни. Но что делать? Без тёплой одежды в дальней дороге пропадёшь.

— Ты в школу пойдёшь? — подавленно спросила Ленка.

— Дура, — мстительно сказал я. — Кто это ходит в школу, когда каникулы?

Я вытер глаза, щёлкнул пряжкой и сунул ноги в мамины резиновые сапоги. Сапоги были велики. Я отогнул голенища, и получились отвороты, как у охотников или мушкетёров. В правое голенище я сунул свой узкий тонкий кинжал, сделанный из ножовки для металла. У него была рукоятка, обмотанная изолентой, и перекладинка из медной проволоки. В левое голенище я опустил детскую лопатку.

А ещё я взял самодельное ружьё с тугой резинкой. Оно стреляло скобками из алюминиевой проволоки. С десяти шагов такая скобка пробивала навылет плотный лист бумаги. Если попадёшь зверю в глаз — тому сразу капут.

Не сказав больше Ленке ни слова, я ушёл из родного дома. Ушёл, грохоча сапогами и прощаясь с детством.

Я решил пойти за реку, в дальние леса. Там среди корней старого дерева я вырою землянку. Буду спать на подстилке из пахучей лесной травы, охотиться на зайцев, а по вечерам сидеть у маленького уютного костра, беседовать с верной собакой и читать ей сказку про Снежную королеву.

Целый квартал я шагал довольно бодро. Потом решительность моя пропала.

В глубине души я прекрасно понимал, что едва ли сумею выкопать настоящую землянку, годную не только для летней жизни, но и для зимовки. Чувствовал, что одному у ночного костра будет жутко. А кроме того, мне ужасно жаль было убивать симпатичных добрых зайцев, про которых я знал целую кучу сказок.

Но больше всего (чего уж скрывать-то!) мне жаль было покидать маму.

Верная собака Джулька (не моя, а общая, уличная) предательски бросила меня, как только я скормил ей последний ломтик колбасы. Я растерянно остановился на перекрёстке. Как же быть, в самом деле?

Я был бы просто счастлив, если бы сейчас меня увидели мама и дядя Сева: они как раз должны были возвращаться из кино. Мама крепко взяла бы меня за руку, привела домой, отругала как следует и, может быть, поставила бы даже в угол за умывальник. Ну и пусть! Я оказался бы схваченным, но не побеждённым. А прийти домой сам я не мог. Такой позор, такое поражение!

Но мамы и дяди Севы не было. Оставалось лечь в канаву рядом с тротуаром и умереть от горя. Однако умирать здесь было неудобно. Во-первых, меня увидели бы прохожие, во-вторых, несмотря на вечернее время, стояла жара, и я совсем измучился в походном снаряжении. Попробуйте лежать, дожидаясь смерти, когда такая духота! Долго пролежите?

Ничего не оставалось, как продолжать путь. И я побрёл.

А когда я прошёл ещё полквартала, судьба послала мне навстречу Витальку. Он неторопливо шёл по кромке тротуара и толкал перед собой обруч от бочки. Недалеко от меня он остановился и крутнул обруч вокруг оси. Тот завертелся на месте, превратившись в прозрачный шар. Виталька засмеялся, хлопнул «шар» по макушке и остановил вращение. Поднял глаза и увидел меня.

— Э, Олега! Ты куда?

Мы были знакомы, но никогда не дружили. Просто иногда играли в одной компании. Я даже не знал, где он живёт.

Но случилось так, что именно он встретился на моём горьком пути.

— В лагерь? — спросил он.

Я чувствовал, что, если начну говорить, разревусь. И покачал головой. Виталька перестал смеяться. Уже другим голосом поинтересовался:

— В лес?

Я кивнул. Виталька стал серьёзным. Зачем-то надел через плечо обруч, осмотрел меня от сапог до ранца, торчавшего над плечами, и тихо спросил:

— Насовсем?

Я даже не удивился, как он догадался. Главное было удержать слёзы. Я снова кивнул.

Виталька обошёл меня вокруг, осторожно потрогал ранец. Затем снова встал передо мной. Я впервые увидел близко его глаза. Виталькины.

Он был мудрый человек, даже в те годы. Он сказал:

— Чего тебе в лесу делать одному? Айда ко мне.

Если бы я не боялся говорить, я заспорил бы. Ну чего я пойду к нему, к почти незнакомому? Ему, наверно, влетит. Скажут: что за бродягу привёл с улицы?

Но разговаривать я не мог, а молча стоять было глупо. И я, понурившись, зашагал рядом с Виталькой.

Он привёл меня в старый дом. Из прихожей, по скрипучей лесенке, мы поднялись в невысокую комнатку. Там была лежанка на чурбанах, косоногий стол и старинное кресло с завитками и вылезшей из сиденья пружиной. А на стенах какие-то картинки — я тогда их не разглядел.

Виталька стащил с меня ранец и сказал:

— Гляди-ка, ты весь мокрый. Вылезай из своей шкуры, и айда умываться.

Я с облегчением выбрался из походных доспехов. Виталька дал мне вместо сапог свои старые тапочки и повёл вниз, к умывальнику.

Умывальник оказался в точности такой же, как у нас: голубой, эмалированный, с длинным болтиком вместо крана. Надавишь болтик снизу — и в руки бьёт струйка.

Такой знакомый, просто родной был умывальник, что я поспешил уткнуть лицо в ладошки с водой.

Когда умылся, стало легче.

«Может, всё ещё наладится в жизни?» — подумал я.

Виталька, видно, почуял, что я ожил. Он припечатал свою мокрую ладонь к моей спине в круглом вырезе майки и бодро сказал:

— Топаем!

Мы «протопали» в комнату с хрустальной люстрой. Люстра горела, хотя вечер за окнами был совсем светлый. Только это стеклянное сверкание я и заметил в первый момент.

— Тётя Валя, это Олег. Ты нас покорми. Ладно? — сказал Виталька.

И я увидел тётю Валю.

— Здрасьте… — перепуганно пискнул я.

Тётя Валя смотрела на нас поверх очков. Она была высокая, горбоносая, в синем платье с воротничком, стоячим как у офицерского кителя. Волосы у неё были гладкие, собранные сзади в тугой валик. Таких дам, худых и строгих, я видел в английском фильме про мальчишку, по имени Давид Копперфилд, когда мы ходили с мамой в клуб речников. А в жизни мне такая тётенька ни разу не встречалась.

В ответ на моё «здрасьте» она кивнула, а Витальке сказала:

— Покормить? Гм… А руки мыли?

Виталька вытянул вперёд растопыренные ладошки и повертел ими. А я не решился. Тогда он взял мои руки и тоже протянул тёте Вале.

— Ничего не поделаешь, — сказала она. — Ступайте на кухню.

Потом мы ели сосиски с горячей картошкой и пили холодное молоко. Я помнил мамины уроки, как держать себя в гостях, и сидел прямо, локти на стол не ставил, старался аккуратно орудовать ножом и вилкой.

А Виталька болтал ногами и шумно втягивал в себя молоко.

— Ты поучился бы у мальчика вести себя за столом, — заметила тётя Валя.

— Он просто стесняется, потому что первый раз, — бесстрашно возразил Виталька. (Увы, будущее показало, что он был прав.)

— Ты издалека? — обратилась ко мне тётя Валя.

— Да что ты! — торопливо вмешался Виталька. — Он с нашей улицы, из дома номер четырнадцать, где собака Джулька. Знаешь?

Я ожидал, что тётя Валя возмутится: с чего это она должна помнить всяких Джулек? Но она кивнула.

— Он у нас переночует, — как-то очень уж обыкновенно сказал Виталька.

Тётя Валя слегка подняла брови.

«Сейчас начнётся», — с замиранием подумал я и приготовился к расспросам. Тётя Валя глянула на Витальку, опустила брови и сказала:

— Унеси наверх вторую подушку.

…Мы улеглись на Виталькином топчане. Было тесновато, но ничего…

— Рассказывай, — велел Виталька.

Я не стал притворяться и спрашивать: «А чего рассказывать?» От разговора всё равно не уйдёшь. Только, как объяснить про всё, я не знал.

— Насовсем ушёл из дома? — прошептал Виталька.

Я вздохнул.

— Отлупили? — понимающе спросил он.

— Да что ты! Меня никто никогда пальчиком даже не тронул!

— Без битья обижают?

Я опять проглотил комок.

— Да не обижают… Из-за Ленки. Ну, не из-за Ленки, а вообще. Из-за котёнка…

Я всё-таки начал рассказывать. Сперва просто так, а потом, конечно, разревелся. Виталька не успокаивал, только переспрашивал иногда, если я замолкал. Выслушал всё и мудро сказал:

— Ну ладно. Это бывает…

«Да, бывает! — подумал я. — А как же там, дома?» — и отбросил одеяло.

— Ты куда?

— Домой я. Мама ищет, наверно…

Виталька натянул на меня одеяло.

— Мама знает. Тётя Валя сходила и сказала. Завтра пойдёшь.

Я почувствовал, что измучился до полусмерти. Благодарно уткнулся носом в острое Виталькино плечо и тут же уснул.

Рано-рано я проснулся, оставил спящего Витальку, осторожно спустился в прихожую и отодвинул на двери щеколду.

Ух как мчался я домой! Мама ждала меня у калитки. Она взяла меня за плечи. Ладошки у неё были сухие и горячие.

Я глупо улыбнулся и стал смотреть на свои ноги в Виталькиных тапочках.

— Олежка, — сказала мама, — давай договоримся. Не отправляйся больше в дальние экспедиции без предупреждения. Ладно?

— Угу… — сипло сказал я. И ткнулся лицом в мамину кофточку.

В тот же день я побежал к Витальке. Наверно, он ждал меня. Сидел на крыльце под узорным навесом и нетерпеливо смотрел, как я подхожу.

— За вещами пришёл? — спросил он.

— Да нет. Я так… Можно?

Он заулыбался и сразу стал не старшим, а таким же, как я.

— Полезли ко мне на вышку!

…Вечером мы уговорили маму, чтобы я опять ночевал у Витальки.

— У него подзорная труба есть, мы будем на луну смотреть, — умоляюще говорил я и даже пританцовывал.

— И солдатики у нас не доделаны, — вторил Виталька.

Мама почему-то вздохнула и согласилась.

…Вещи мои так и остались у Витальки. Даже мамины сапоги. Даже папина медаль. И ружьё, и кинжал. И котёнок. Его склеил Андрей Николаевич, Виталькин отец, когда вернулся из рейса. А потом он сколотил второй топчан — напротив Виталькиного. Натянул мне на уши свою фуражку (такую же, как у дяди Севы) и сказал:

— Живите, люди…

Андрей Николаевич Городецкий был капитаном грузового теплохода «Тобольск» и плавал по рекам от нашего города до самого моря. А иногда и по морю. Вместе с ним плавала и Виталькина мама — не то поваром, не то буфетчицей. Они отправлялись в плавание на месяц и больше, потом появлялись дома на несколько дней и снова уходили в рейс. И так от весны до ледостава. Виталька и тётя Валя в это время жили вдвоём. (А потом прибавился я.)

Жили в просторном старом доме. Его ещё в годы своей молодости купил тёти Валин дед. Тётя Валя рассказывала, что дед вовсе не хотел связываться с покупкой, но его назначили директором гимназии, а директору было неприлично жить в казённой квартире: в маленьком городке он считался очень важным лицом. Потом деда прогнали из директоров, потому что в доме его стали собираться польские повстанцы, сосланные царём на север. А дом до самой революции всё равно назывался «директорский». Власти считали его «опасным гнездом».

В доме было много старинных вещей. Висели фотографии в рамках — с них без улыбок смотрели на нас с Виталькой бородатые дядьки в длиннополых мундирах и тётеньки в платьях до пят. В буфете с разноцветными стёклышками блестели хрустальные рюмки и вазочки. Тётя Валя ими очень дорожила. Был шкаф с толстенными книгами и журналами, где каждое слово то с буквой «ять», то с твёрдым знаком на хвосте. Книги нам казались нудными, а журналы «Нива» мы с Виталькой иногда разглядывали.

Были у тёти Вали и часы с кукушкой. Кукушка — большая, в настоящих перьях — каждые полчаса не выпрыгивала, а вываливалась из окошечка, повисала на тонкой пружине и хрипло орала не то «ку-ку», не то «кваква». От этого нечеловечьего крика мы с Виталькой иногда просыпались по ночам. А тётя Валя не просыпалась, хотя спала в комнате с часами. У неё был очень крепкий сон. Это, кстати, часто спасало нас от неприятностей.

На кухне царствовал большущий самовар с медалями, выбитыми на медном брюхе. Андрей Николаевич, когда бывал дома, любил «раскочегарить эту систему», и тогда всем делалось весело и мы до самой ночи сидели у стола, а самовар шипел, пыхтел и притворялся сердитым.

А граммофон с большущей трубой был совсем безработный. Тётя Валя даже любимые старые пластинки с Шаляпиным и Собиновым крутила на обычном проигрывателе «Рекорд». А граммофон дремал в углу на тумбочке, под вязаной салфеткой. Конечно, ему было обидно! Ведь его механизм с могучей пружиной ничуть не ослабел за долгие годы.

Когда тёти Вали не было дома, мы ставили граммофон на пол, отцепляли трубу, закручивали до отказа пружину и по очереди садились на оклеенный малиновым бархатом диск. Граммофон раскручивал нас. Вначале медленно, потом быстрее, быстрее…

Ух и здорово было! Комната вертелась вокруг нас, и всё сливалось в разноцветные полосы! Главное, не бойся и держи равновесие, чтобы не слететь с диска. Ну, а слетишь — тоже не беда. Шлёпнулся, посидел, пока голова не перестанет кружиться, — и вставай. Виталька, вставая, всегда деловито щупал сзади штаны: не провертел ли дырку штырёк для пластинок? И говорил:

— Ну, тренировочка! Будто у лётчиков-испытателей!

Сейчас бы любой мальчишка сказал: «Как у космонавтов». Но тогда космонавтов ещё не знали. Мы с Виталькой познакомились за три месяца до запуска первого спутника.

Тётя Валя, по-моему, догадывалась о наших проделках с граммофоном. Она вообще о многом догадывалась и многое прощала, потому что лишь на вид была строгой.

Кстати, Витальке она приходилась не тётей, а двоюродной бабушкой. Виталькин отец был её племянником. Он рано стал сиротой, и тётя Валя его воспитала. А потом воспитывала Витальку и заодно меня, потому что в летние месяцы я пропадал у них днём и ночью.

Впрочем, как воспитывала? Тётя Валя считала, что мальчики не должны курить, играть на деньги и говорить нехорошие слова. Вот и всё.

Курить? Ну что ж, мы один раз попробовали. Я нашёл в канаве нераспечатанную пачку «Памира», мы укрылись за сараем и задымили… Ой-ёй-ёй! Весь день я ходил потом с таким чувством, будто выпил таз мыльной воды, и всё вокруг было в отвратительном жёлто-зелёном тумане. Витальке тоже было не лучше. С тех пор я ни разу не брался за сигареты и папиросы. Даже когда стал большим. Однажды я спросил у Витальки, тоже взрослого уже, не научился ли он курить. Он ответил, как в детстве: «Что я, чокнутый?»

На деньги мы тоже не играли. Чаще всего их у нас не было. А если были, то общие. Какой смысл выигрывать друг у друга?

Ругательные слова мы говорили. Но тётя Валя их не понимала. Мы придумывали их сами, на ходу, если что-нибудь случалось. Иногда эти слова походили на иностранные пиратские ругательства или марсианские заклинания.

В общем, тётя Валя считала нас вполне нормальными детьми. А если уж мы очень ей надоедали вознёй и проделками, она говорила:

— Виталий и Олег! Вы совершенно невозможные люди.

Это означало, что тётя Валя сердится всерьёз. Пора, значит, притихнуть и обдумать своё поведение. А если мы всё-таки не притихали, тётя Валя заявляла:

— Я выставлю вас из дома, и ночуйте на дворе, пока не станете приличными людьми.

Но ни разу в жизни она не намекнула мне, что её дом — это вовсе не мой дом и что я не должен про это забывать. И я, по правде говоря, забывал.

Мама тревожилась и огорчалась. Ей казалось, что я убегаю из дома из-за дяди Севы и Ленки. Но теперь уже не в этом было дело. Мы с Виталькой просто не могли друг без друга. Не могли, вот и всё.

Мама наконец поняла это. Но её беспокоило и другое. Плохим аппетитом я не страдал, а обедал, завтракал и ужинал у тёти Вали чаще, чем дома.

— Как она кормит вас на свою пенсию? — волновалась мама.

Моё сообщение, что, кроме пенсии, есть зарплата Виталькиных родителей, её не успокоило. Я узнал потом, что мама пыталась даже предложить тёте Вале деньги за моё «содержание», а тётя Валя с улыбкой, но твёрдо сказала:

— Оставим это.

Тётя Валя вообще была немногословна. Если жизнь текла без особых происшествий, мы знали заранее, какие фразы когда от тёти Вали услышим. Утром она стучала шваброй в потолок и сообщала:

— Граждане! Солнце встало! Вставайте и вы!

Перед завтраком она обязательно спрашивала:

— Надеюсь, вы умылись, хотя бы символически?

А вечером, когда мы возвращались с улицы после многотрудного дня, она неизменно говорила:

— Боже мой! На кого вы похожи!

Солдатики — это была наша любимая игра. Мы её затеяли в то лето, когда подружились. А через два года у нас в больших коробках из-под обуви накопились громадные армии — тысячи три пехотинцев, конников, артиллеристов и разведчиков. Храбрые солдаты ростом с мизинец. Мы рисовали их на картоне и вырезали маникюрными ножницами.

Вернее, рисовал Виталька. Он уже тогда был почти настоящий художник. И главное, он придумывал здорово! Столько разноцветных мундиров, шлемов с перьями, барабанов, знамён…

Зато я изготовил всю артиллерию для обеих армий. Тётя Валя отдавала нам катушки от ниток, и они сразу превращались в орудийные стволы и колёса. Стреляли пушки горохом, сухой рябиной и стеклянными шариками от бус, которые тоже отдала тётя Валя. Бусинки считались тяжёлыми, особо опасными снарядами.

Когда за окном моросил дождик и улица не манила, мы устраивали на полу поле сражения. Развёртывали широким фронтом конный строй драгунских и гусарских полков, рассаживали по укромным уголкам разведчиков-наблюдателей, строили в каре разноцветных пехотинцев и егерей. Ставили батареи. У каждой пушки укладывали в пирамиду ядра, натягивали на стволы боевые резинки…

Артиллерия безжалостно косила картонные войска, и пришлось для защиты возводить брустверы, ставить редуты и бастионы.

А однажды Виталька укрыл свою армию за высоченной стеной из ватмана. Стена была разрисована под кирпич и выглядела совершенно непрошибаемой крепостью.

Мои разукрашенные генералы в малиновых и голубых мундирах приуныли вместе со мной, а потом устроили военный совет, укрывшись от вражеского огня за перевёрнутой табуреткой. (Виталькина артиллерия вела из бойниц методическую стрельбу.) Через пять минут мы сказали противнику:

— Ха-ха! Нам не страшен серый волк!

Укрепили колёса на подставках — так, что стволы оказались задранными вверх, — и открыли мортирную стрельбу. Навесом! Ядра сначала летели «в небо», а потом сыпались на головы врага. За крепостной стеной началась паника. Падая в гущу солдат, снаряды отскакивали от пола и рикошетом обязательно сшибали кого-нибудь.

Главнокомандующий Виталька вступил в переговоры и обвинил нас в нарушении благородных правил ведения войны. Он придрался к тому, что наши ядра отскакивают от потолка и это делает их удары сильнее.

— Вот и хорошо! — беспощадно сказал я. — Это нам как раз и надо.

— А не имеешь права. Если по правде, то никакого твёрдого неба нет, значит, снаряды отскакивать не могут.

— А мы в старинную войну играем. Тогда ещё люди не знали, что твёрдого неба не бывает. Они, наоборот, говорили: «Небесная твердь»!

— Ну и что! На самом-то деле тверди и тогда не было, — разбил мои хитрости Виталька.

Я не знал, что сказать, и поэтому брякнул:

— Откуда ты знаешь? Может, была. Никто ведь не летал, не проверял!

Виталька поморгал. Видно, не мог придумать, что возразить. Потом нахально заявил:

— Откуда ты взял, что не летали? Может, летали!

— Ха-ха-ха! — сказал я. — На чём?

— Хе-хе-хе, — мрачно ответил Виталька, понимая, что проиграл спор. — На коврах-самолётах.

Я сочувственно посмотрел на него и вздохнул.

Если бы мы знали тогда…

Но мы ничего ещё не знали, нас волновало сражение.

— Убирай стену, тогда опущу пушки, — предложил я.

— Фигушки-фиг! — изящно ответил фельдмаршал Городецкий и стремительно перестроил войска в длинные колонны с большими интервалами. Потери его сразу уменьшились. Потом он открыл крепостные ворота и вывел в атаку кирасир в панцирях из фольги.

Чтобы уберечь от разгрома левый фланг, я спешно кинулся строить редут из костяшек домино…

Вот так мы и воевали.

Пол в мезонине сколочен был из могучих плах какого-то нездешнего дерева. От времени мягкая древесина источилась и выветрилась, и сверху осталось лишь переплетение твёрдых жил. Ползать на четвереньках по ним было больно. Однако в боевом азарте мы не думали о себе. Меняя позиции, кидаясь от пехоты к пушкам, от фланга к флангу, мы всеми суставами грохались об пол — так, что внизу у тёти Вали звенел в буфете старинный хрусталь, а на наших локтях и коленках глубоко отпечатывались красные древесные узоры.

Эти отпечатки и ссадины мы считали боевыми ранениями и даже гордились ими. А тётя Валя, разглядывая нас после очередного сражения, покачивала головой и жалостливо щурилась. Женщины всегда жалеют тех, кто пострадал в боях. Кроме того, я думаю, тётя Валя жалела свои хрупкие рюмки и графинчики. И однажды она сказала:

— Уважаемые полководцы! Я хочу спасти вас от увечий, а дом от разрушения.

Мы переглянулись. Неужели мы довели бедную тётю Валю до такого отчаяния, что она решила нас выселить с вышки?

— В чулане у меня есть ковёр, — сообщила тётя Валя. — Конечно, не очень новый, но… Если выбить из него пыль, почистить, можно постелить у вас наверху. Тогда будет гораздо меньше грохота и синяков.

Ковёр? Ура! На ковре можно устраивать соревнования по классической борьбе (и по неклассической тоже). Можно просто лежать рядышком друг с другом и болтать про всё на свете. Можно вытащить ковёр на крышу и загорать там, не боясь расцарапать пузо о кровельные листы. Можно сделать из него чум или кибитку и жить, будто кочевники!

Это взрослые думают, что ковры нужны только, чтобы вешать на стенку или класть на пол. А мы-то знали настоящую цену вещам!

Ковёр, свёрнутый в большую трубу, стоял в самом углу чулана. Мы, конечно, бывали здесь не раз, но не обращали на него внимания: он был полузавален всякой рухлядью. Пока мы добрались до ковра, я успел поцарапаться о сломанную птичью клетку, а Витальке на голову упал дырявый шёлковый абажур.

«Труба» выглядела внушительно. Я похлопал по плетёной изнанке ковровой материи. Она была жёсткая и шероховатая.

— Тяжеленный, наверно, — вздохнул я.

— Это точно. Свалится — придавит, как мышат, — «утешил» Виталька. — Ну, взялись…

Ковёр оказался поразительно лёгким.

— Как из пенопласта! — изумлённо сказал Виталька.

Мы без труда выволокли ковёр в коридор. Потом взвалили на плечи и торжественно понесли на двор. Виталька шагал впереди, и рыжий шёлковый абажур качался на его голове, будто колокол.

— Выбейте пыль как следует, — сказала вслед тётя Валя.

Мы развернули ковёр на траве. Он был большой: длиной метра три, а шириной — около двух. Грязно-серый. Пахло от него кладовкой, плесенью и старыми мешками.

— Жуть, — сказал Виталька и выдернул у забора могучий стебель прошлогоднего репейника. А я отыскал у крыльца палку от швабры.

Мы врезали по ковру с двух сторон, и пыль поднялась, словно дым над вулканом. Ковёр пружинил и подпрыгивал, как живой. Мы чихали, хохотали, а тётя Валя с крыльца уговаривала нас пылить не так сильно, иначе соседи вызовут пожарную машину.

Наконец мы выдохлись. Прочихались. Ветерок унёс пыльное облако. И тогда мы разглядели узор на ковре. Ну, узор как узор. Ничего особенного. Какие-то зубчатые треугольники по краям и угловатые загогулины, а в середине — два больших квадрата, положенных друг на друга так, что получилась восьмиугольная звезда. А в этой звезде была другая, похожая на шестерню. Ковёр после чистки остался серым, а рисунок был красновато-коричневый, выцветший и расплывчатый. Чуланный запах мы выбили из ковра не до конца. А ворс, там, где он не вытерся от старости, стал после наших ударов ершистым и колючим на вид.

Не всё ли равно! Мы так устали! Мы посмотрели друг на друга и разом бухнулись на ковёр. Я падал зажмурившись. Поэтому первое ощущение было особенно удивительным. Казалось, я упал не на старый ковёр. На что-то другое — мягкое, шелковистое, тёплое. Живое.

Я изумлённо открыл глаза и сел. Мои ладони скользили по ковровой щетине, которая выглядела жёсткой и кусачей. А казалось, что я глажу ласкового зверя с короткой, но пушистой шерстью. Виталька сидел на корточках и обалдело смотрел на меня.

Я ему ничего не сказал. Я лёг ничком и прижался к тёплому ковру голыми руками, ногами, щекой. Я купался в этой ласковости. И вдруг почувствовал, что от ковра пахнет не только плесенью и мышами. Пробивался запах чего-то незнакомого, южного, загадочного. Словно кто-то втёр в ковровую ткань семена заморских трав.

Вздохнул я и открыл глаза. И увидел, что Виталька лежит, как и я. Носом ко мне.

— Вот это да, — сказал он, улыбаясь и не отрывая щеки от ковра.

Я промолчал, потому что в самом деле «вот это да».

— Наверно, его тёти Валин дед из какой-нибудь Персии привёз, — проговорил Виталька. — Тётя Валя говорила, что он путешествовал, когда молодой был.

— Наверно, его делали старые мастера, а теперь этот секрет утерян, — сказал я.

— Наверно… — сказал Виталька.

Мы медленно перевернулись на спину.

— А тётя Валя? — спросил я. — Разве она не знала, что он… такой?.. В чулан запихнула.

— Может, знала, да забыла, — откликнулся Виталька. — Она же… ну, в общем, не молодая уже. Пожилые люди про многое забывают.

— Память у неё хорошая, — заступился я.

— Ну, хорошая… А может, она и не понимала, какой это ковёр. Она ведь на нём не валялась, как мы.

— Почему? — удивился я.

Виталька хмыкнул:

— А ты видел её фотокарточку, когда она девчонкой была? Платье чуть не до пяток, кружева всякие, бант на спине, ботинки высоченные с пуговицами. Попробуй поваляйся.

Я пожалел тётю Валю, которая лишена была такого удовольствия, сладко вытянулся на ковре и опять погладил его.

— Как живой, да? А мы его, бедного, палками…

— Ничего, — утешил Виталька. — Зато чистый стал… А мы с тобой — наоборот.

Он согнул потемневшую от пыли руку и подул на неё. А я увидел на его локте красную капельку.

— Смотри, поцарапался, — сказал я.

Виталька улыбнулся и тронул каплю мизинцем. Она разломилась пополам, выпустила прозрачные крылышки и улетела в густую траву.

— Божья коровка, улети на небо… — запоздало сказал Виталька.

— А по правде, они могут на небо улететь? Высоко, как самолёты? — спросил я.

— Не-а, — сказал Виталька. — Им зачем? Они же травяные жители.

— Ну, а если захочет? Вдруг захочет?

— Она не захочет, — сказал Виталька. — Это ты, может, захочешь, потому что ты человек. А она же просто так, божья коровка.

Я лежал раскинув руки. Левая ладонь оказалась в траве, и между пальцами попал высокий стебелёк одуванчика. Я машинально теребил его, а сам думал вот о чём: если бы я даже был божьей коровкой, всё равно попробовал бы лететь выше и выше. Конечно, там на высоте давление другое, холод, воздуха мало, но я летел бы, пока хватит дыхания.

Я представил, что вот так, лёжа на спине, начинаю медленно подниматься к одинокому облаку, насквозь просвеченному июльским солнцем.

Показалось мне, что шевельнулась под ковром земля, а всё пространство слегка сдвинулось. Так бывает, когда голова на миг закружится. Стебель одуванчика, который я держал, скользнул вниз, пушистая головка проскочила между пальцами, растеряв семена. Потом я увидел, что уходит вниз рассохшаяся бочка, стоявшая неподалёку.

— Мама! — заорал я и бухнулся в траву.

Крепко бухнулся. Потому что от ковра до земли было уже метра полтора…

Мы постелили ковёр у себя на вышке, между топчанами. Затем испугались: а вдруг он больше не станет летать? Сели и попробовали подняться к потолку.

Поднялись! Ура!

Тётя Валя стучала в потолок:

— Воины! Обед остывает!

Увидев нас, она ахнула, велела набрать воды в корыто и отмывать друг друга. Мы безропотно подчинились.

За столом в этот раз мы вели себя так примерно, что тётя Валя заволновалась: может быть, мы в пыли наглотались микробов и скоропостижно заболели? Потрогала наши лбы, успокоилась и велела после обеда отправляться на рынок за картошкой. Это было самое нелюбимое дело — тащить через весь город, по жаре, тяжёлую корзину. Однако мы с радостью ухватились за него.

Лишь бы скорее бежало время!

Лишь бы скорее пришла ночь!

Только ночью ковёр-самолёт можно испытать как следует. А если днём — представляете, какой шум поднимется в городе!

Конечно, мы не ждали полной темноты. В середине лета ночи у нас серебристые, словно в воздухе рассеяна алюминиевая пыль. Иногда можно даже книжку читать, особенно если буквы крупные. Однако ночью пустеют улицы и меньше риска, что нас увидят.

Я проснулся с улыбкой и жалостью. С улыбкой — потому что целую ночь снился чудесный сон про ковёр-самолёт. А с жалостью — потому что сон кончился.

Пока не забылись все подробности, надо рассказать его Витальке.

Виталька тихо посапывал, лёжа носом к стене. На его заросшем затылке сидел пушистый солнечный зайчик.

Я скрутил в тугую муфту подушку, взвесил её в руке и прицелился. А для верности левой рукой упёрся в пол.

Ладонь легла на что-то шелковистое и удивительно мягкое. Я вздрогнул и уронил подушку. Она упала на шерстяной серовато-коричневый узор.

Ковёр лежал на полу между нашими топчанами!

Я, замирая, сполз на него и… захотел подняться до потолка. Поднялся.

Потом осторожно приземлился на прежнее место.

Значит, сон продолжается? Не бывает таких снов!

Вот разлохмаченный угол на старом Виталькином одеяле.

Вот похожие на клочки папиросной бумаги чешуйки кожи на Виталькином плече, шелушащемся от загара. Вон идёт по стене маленький чёрный жук, и на его круглой спине блестит солнечная точка. Разве во сне увидишь всё с такой точностью?

Я лёг щекой на ковёр и стал смотреть снизу вверх. На Витальку. Чтобы разбудить его взглядом. Но он не будился.

— Да вставай же! — заорал я. — Это не сон! Понимаешь? Это не сон!

Когда я начал писать эту историю, меня так и подмывало что-нибудь сочинить. Рассказать, например, что однажды мы с Виталькой поссорились и ковёр перестал нас понимать. Можно было даже придумать, что, поссорившись, мы разрезали ковёр пополам — каждый для себя. И он, разумеется, не стал летать. И мы поняли, что из-за глупой ссоры погубили сказку своего детства. И конечно, помирились, но было уже поздно…

Это был бы поучительный конец.

Но это была бы неправда.

Мы с Виталькой никогда не ругались. Ну, в крайнем случае, поспорим немного, обзовём друг друга жабохвостами или ещё как-нибудь. Разве это ссора?

И с Веткой мы ни разу не ссорились.

Она оказалась отличной девчонкой. С виду такая тихая, даже испуганная немного, а на самом деле ничуть не боязливая, и характер твёрдый.

…В тот день мы показали ей ковёр-самолёт, а в полночь прилетели за ней.

— Ой, я так волнуюсь, — шёпотом сказала она, когда выбралась из окна.

— Не пугайся, — успокоил Виталька. — Мы сперва не будем высоко летать, а потом привыкнешь.

Она махнула рукой.

— Я не про это. Вдруг мама проснётся…

Мы засмеялись: не полёта боится, а мамы.

Она посмотрела на нас по очереди, поворачивая по-птичьи голову на тонкой шее, и тоже засмеялась…

Мы взлетели от Веткиного палисадника прямо в ясное небо. Высоко! И опять мчался мимо нас шелестящий воздух — то тёплый-тёплый, то колючий от свежести. И опять разворачивался внизу город, опоясанный светлой рекой. Чёрные кораблики на реке мигали красными и зелёными огоньками. На телевизионной вышке горели большие рубиновые огни. А в домах, где ещё не спали, и на улицах — огни неяркие, жёлтые.

Мы остановили полёт. Воздух перестал шуметь и трепать наши рубашки. Ласковый и мягкий, он окутывал нас и согревал. И было тихо-тихо.

Мы взяли Ветку за горячие ладошки, и она встала рядом с нами.

— Какая красивая земля, — сказала она. — И небо. Небо даже лучше…

На севере, за рекой, над тёмным туманом лесного горизонта, светила жёлтая зорька. Над ней повисло прозрачное облако, а чуть в стороне от него — еле видный, похожий на серебряную нитку месяц. А выше, где небо было синевато-серым, полыхали две белые звезды.

Мы медленно-медленно поплыли к северу.

— А я учила для праздника танец «Звёздочка», — вдруг шёпотом сказала Ветка. — Знаете, почему я вспомнила? Потому что эти звёзды увидела.

— А ты станцуй, — серьёзно сказал Виталька. — Если «Звёздочка», значит, это танец для неба.

Она не стала по-девчоночьи отнекиваться и стесняться. Только сказала:

— Как же без музыки?

— А ты вспомни, — посоветовал я, — и представь, будто играет.

— Я-то представлю… А вы?

— Мы тоже.

— А… вы это по правде? Смеяться не будете?

— Ты что! — сказал Виталька.

Мы отодвинулись на самый край ковра-самолёта. Ветка встала на другом краю. Он сразу же заботливо приподнялся.

Конечно, ей было страшно с непривычки на такой высоте. Пока мы держали её за руки — ещё ничего, а сейчас она одна оказалась среди пустоты. Огоньки да небо… Но она была храбрая девчонка. И может быть, она в самом деле представила себя звездой. Или ей подумалось, что это сон, а во сне страх высоты иногда пропадает.

Сначала Ветка постояла, обняв себя за плечи, а потом вскинула руки и закружилась. Я не знаю, хорошо ли она танцевала. И музыки никакой я представить не мог. Ветка была в жёлтом платьице, и казалось, что громадная светлая бабочка трепещет над кромкой ковра-самолёта…

Ну, бабочка так бабочка. Всё равно я на всю жизнь запомнил, как в негаснущем небе летней ночи, высоко-высоко над уснувшей землёй, танцует девчонка…

Слегка запыхавшись, она села рядом с нами.

— Ты молодец, — сказал Виталька.

И я тоже сказал, что Ветка молодец. И было заметно, что она обрадовалась. Она отдышалась и весело заговорила:

— Если буду большая и сделаюсь балериной, всем буду рассказывать, что танцевала «Звёздочку» в настоящем небе… Ой! — Она испуганно посмотрела на меня и на Витальку. — Не буду, честное пионерское. Я только на минутку забыла, что это тайна.

— Рассказывай, — разрешил Виталька. — Тогда уже будет можно… А ты правда будешь балериной?

Ветка шевельнула остреньким плечом.

— Я понимаю: про это почти все девчонки мечтают. Только это ведь очень трудно. Это на сцене кажется, что легко и красиво, а на самом деле такая работа… Каждый день… Я не знаю, получится ли…

— Получится! — сказал Виталька.

Мы летали каждую ночь. Иногда с Веткой, иногда одни. Ветка всё-таки боялась, что дома узнают про её ночные приключения. Отец у неё был спокойный и добрый, а мамаша — сердитая. Даже не верилось, что Ветка — дочь этой крикливой краснолицей тёти.

Мы понимали, что Ветке может крепко влететь, и поэтому не каждый раз брали её в полёты.

Не думайте, что мы просто катались над городом, на высоте. Мы испытывали ковёр-самолёт. Во-первых, на быстроту. Мы ложились ничком, крепко хватались за передний край ковра и наращивали скорость. Скорей, скорей, скорей! Встречный воздух становился обжигающим и холодным. Он пытался содрать с нас одежду, а самих нас оторвать от ковра и сбросить на землю. Виталька называл такую быстроту «ухоотрывательная скорость».

Долго с такой скоростью мы лететь не могли — захлёбывались ветром и уставали. Начинали болеть уши.

Один раз мы предприняли высотный полёт. Натянули свитера, лыжные брюки, зимние шапки и рванули с крыши прямо в зенит.

Сначала было всё, как раньше. Но мы уходили выше и выше. Мы не боялись, потому что верили в полную надёжность ковра-самолёта, но всё же сердце стучало у меня чаще и чаще. Может быть, потому, что воздух становился реже?

Не знаю, высоко ли мы поднялись. Ведь приборов у нас не было. Город с высоты выглядел почти как и в прежних полётах, только огни телевышки ушли далеко вниз и смешались с другими огоньками. Горизонт сделался совсем расплывчатым и начал выгибаться вверх, словно край громадной чаши. Над этим туманным краем невозмутимо висел тонкий месяц, такой же, как всегда.

Стало трудно дышать, и воздух сделался холодным, даже зимой запахло. Ледяной холод стал просачиваться сквозь свитера. Несколько минут мы ещё упрямо летели вверх, потом Виталька выдохнул:

— Хватит… Ковру-то что! Он, наверно, и до Луны долетит, а мы…

— Если бы высотные скафандры достать… Тогда хоть в космос… — пробормотал я и стукнул зубами.

— Где их взять…

Высотный скафандр — не маскарадный костюм. Из картона не склеишь. Мы это понимали.

Ну что же, ковёр был не виноват. Мы сами не могли дальше подниматься. Даже у лётчиков есть свой потолок.

И мы круто пошли вниз: в тёплый воздух, к ласковым деревьям, к огонькам в домах, к доброй земле, без которой мы не могли жить…

Несколько раз мы встречали в небе восходы.

Горизонт был размытым и сливался с небом, по краям которого лежали слоистые облака. Они сначала были светло-серыми и сизыми, а потом делались разноцветными — золотистыми, оранжевыми, бордовыми. А некоторые наоборот — темнели и становились густо-лиловыми. Потом из-за самого нижнего облачного слоя вырастала малиновая горбушка солнца. Она быстро светлела, делалась ослепительной и выбрасывала в середину неба прямые белые лучи. И незаметные облака в зените сразу наливались солнечным светом.

И к нам прилетали лучи.

— Ура! — кричали мы, а потом Виталька вскакивал и начинал петь.

Он сам, тут же, придумывал песню:

Мы летаем над городом, и никто нас не достанет!Потому что мы летаем выше всех! Да здравствует солнце, потому что мы его увидели самыми первыми!Мы летучие бродяги, потому что умеем догонять ветер! У нас уже солнце, а в городе ещё темно!А здесь уже утро!

Город и в самом деле ещё спал в предрассветных сумерках. Лучи не касались крыш, и даже высокая колокольня была в тени.

А у нас было солнце!

Виталька, оранжевый от лучей и загара, стоял на краю ковра, махал руками и пел свою песню.

Один раз я подумал, что Виталька похож на весёлого петуха, который раньше всех встречает песней рассвет. Я это не с насмешкой подумал, а с радостью. У Витальки горели от солнца волосы.

Виталька — Золотой петушок…

Тётя Валя изумлялась:

— Сколько можно спать? Я не могу вас добудиться!

Ещё бы! Мы засыпали на рассвете.

Если даже мы летали недолго и укладывались пораньше, то всё равно не могли сразу уснуть. В каждой жилке у нас звенела радость полёта. Каждая клеточка кожи, обдутая тёплым ветром, была словно прошита электричеством. Закроешь глаза — и начинает опять поворачиваться перед тобой громадная земля с огоньками, рекой и тёмными лесами по краям. Зашуршит сверчок — и кажется, что тихонько смеётся Ветка…

Во время завтрака мы чуть не падали головами в тарелки, и тётя Валя опять пугалась:

— Что с вами происходит?

Один раз Виталька мотнул головой, чтобы отряхнуть с волос крупинки гречневой каши, и строго спросил:

— Тётя Валя, а что бы ты сказала, если бы у нас появился ковёр-самолёт?

Я обмер.

Тётя Валя усмехнулась:

— Я сказала бы: не забывайте чистить его. Вы ужасные неряхи…

— Нет, я серьёзно, — сказал Виталька, не обращая внимания на мои пинки под столом. — Ты сильно испугалась бы?

Тётя Валя внимательно посмотрела на Витальку и задумчиво сказала:

— Я не испугалась бы. В детстве у многих бывает свой ковёр-самолёт. У тех, кто сумеет найти…

— А у тебя был?

Тётя Валя засмеялась, нажала Витальке на нос указательным пальцем и вышла из комнаты. Виталька повернулся ко мне:

— Ну вот. А ты лягаешься.

— Всё-таки не стоит ей пока говорить, — сказал я. — Это она сейчас так рассуждает, пока не знает. А увидит нас в полёте и перепугается.

— Это я и сам понимаю, — согласился Виталька.

Сначала мы боялись улетать от города, но дальние леса манили нас. И один раз мы решились. Пролетели над рекой (в ней проплыло наше чёрное отражение), скользнули над лугами низкого берега и пошли над верхушками совершенно тёмного молчаливого леса. Внизу было непроглядно и тихо, но казалось, что кто-то большой спит и еле слышно дышит под ветвями. Самые старые сосны и ели поднимались над лесом, как башни заколдованного города. Среди этих башен плыла слева от нас жёлтая половинка луны.

Один раз под нами прошумел крыльями филин.

Наконец мы разглядели внизу свободное от деревьев место и опустились на траву. Тёмные стволы и кустарники обступили нас. Виталька включил фонарик и смело шагнул в неизведанное. Он тут же ойкнул и опять заскочил на ковёр. Обиженно сказал:

— Стоило лететь из дома! Крапивы и на дворе хватает.

Откуда здесь крапива? Это не лесное растение, оно жмётся ближе к домам.

Мы поводили фонариками и разглядели среди деревьев странную круглую постройку. Перелетели ближе. Это была полуразрушенная эстрада над прогнившей танцевальной площадкой. Видимо, недалеко был дачный посёлок, а мы попали в уголок заброшенного лесного парка.

— Вот тебе и джунгли, — разочарованно сказал я.

Мы перелезли через перила. Площадка была устроена не на возвышении, как обычно, а прямо на земле. Сквозь гнилые доски проросла трава. А в одном месте поднимался на тонком стебельке маленький пунцовый цветок — пять зубчатых лепестков с тёмными крапинками. Это была, наверно, дикая гвоздика, а мы такие цветы называли «часики». Ходили слухи, что можно по ним узнавать время, но как — никто не знал.

«Часики» нас обрадовали. Нам казалось, что это не простой цветок, а загадочный аленький цветочек из сказки. Правда, никакого чуда не случилось. Мы просто вернулись в город и бросили цветок в форточку Ветке. Пусть удивится…

— Путешествовать надо днём, — сказал Виталька. — Ночью всё равно ничего не видать.

— Точно, — согласился я. — И можно к чёрту на рога залететь, а не то что в крапиву.

Мы стали думать, как быть.

Проще всего, конечно, улететь к лесу до восхода, пока город спит. А как встанет солнце — отправляться в путешествие по лесам. Там уж никто не увидит, а если и увидит — не поверит своим глазам.

Но попробуйте исчезнуть до завтрака. Тётя Валя постучит в потолок, а нас нет. Ого!

Виталька придумал. Он сказал, что можно летать и днём. Надо только выбирать переулки, где меньше людей, и лететь над самой землёй, по верхушкам травы. Если кто окажется близко, надо плюхнуться на траву — будто просто сидим на ковре. А если спросят, можно сказать: понесли в химчистку и решили отдохнуть по дороге.

А может, и не спросят.

Ведь никто нас не заметил, когда мы летали выручать Веткин велосипед.

Мы решили рискнуть и попробовать. После завтрака стартовали с нашей крыши, махнули через забор и полетели по Якорному переулку. Ниже палисадников, над самыми одуванчиками, растущими вдоль тротуаров.

Несколько раз и правда приходилось «отсиживаться» на траве. Прохожие не обращали на нас внимания. Ну в самом деле, что особенного? Сидят у калитки двое мальчишек на старом ковре. Наверно, мать велела вытащить на улицу и почистить, а они балуются…

Потом переулок совсем опустел, мы осмелели и полетели к перекрёстку прямо над дорогой.

Тишину резануло милицейским свистком. От неожиданности мы остановились. Откуда он взялся, этот милиционер?

— Нарушаем? — не совсем уверенно сказал он.

Мы сперва втянули головы в плечи. Но милиционер был молодой и, кажется, не очень строгий. Виталька довольно нахально спросил:

— Как это нарушаем? Мы по правой стороне двигались.

— А права у вас есть?

— Какие права? Это же не автомобиль!

— А что это? — язвительно спросил милиционер. — Телега? Тогда где лошадь?

— А если автомобиль, тогда где колёса? — сказал Виталька.

Мы висели в полуметре от земли. Милиционер заглянул под ковёр, выпрямился и заморгал. Тихо спросил:

— Как это вы, парни? А?

— На воздушной подушке, — нашёлся Виталька.

— И ещё эта… антигравитация. Которая против тяжести, — добавил я.

— Разве изобрели уже? — с уважением спросил милиционер. — Я думал, это пока фантастика… Вы из Дома пионеров?

— Ага, из кружка юных техников, — бойко сказал Виталька. — Пробную модель испытываем.

— Ну… вы осторожнее… На проезжей-то части не болтайтесь зря.

— Ладно, не будем! — весело крикнули мы и устремились к дому. А милиционер остался на углу, полный уважения к современной науке.

— Нет, уж лучше на высоте летать, — сказал Виталька. — Если повыше забраться, может, и не заметят. Взрослые вообще редко в небо глядят, у них на земле забот полно.

— А ребята? — сказал я.

— Ну и что… Ну, подумаешь, летает что-то квадратное… Может, змей запустили!

— Без хвоста?

— Ну, сделаем хвост! Долго, что ли?

Это была мысль!

Мы разодрали на полосы старый мешок и соорудили хвост, как у правдашнего воздушного змея, только громадный: метров пятнадцать длиной. Пришили его к углам ковра толстыми нитками.

Было страшновато: вдруг ковёр-самолёт обидится на уколы толстой иголки или мы его нечаянно повредим. Поэтому шили, взлетев над полом. Мы думали, что если ковру не понравится наша выдумка, он сразу приземлится. Но ковёр перенёс операцию не дрогнув.

Я оставил Витальку на крыше, а сам взлетел и поднимался, пока Виталька не сделался крошечным, как солдатик из картона. Из-за лесов шёл тёплый плотный ветер. Он подхватил хвост из мешковины, развернул его и заполоскал.

Я впервые оказался на такой высоте под солнечным небом. Громадная зелёная земля распахивалась на тысячи километров. Она была яркая и весёлая. Мне всё-всё хотелось рассмотреть. Но Виталька-лилипутик скакал на нашей крошечной крыше и махал руками: спускайся скорей!

Пришлось спускаться.

— Здорово! — крикнул он. — Как настоящий змей! Только зачем ты уселся на край? Разве на змеях кто-нибудь сидит?

Мы решили позвать Ветку и отправиться в первый большой полёт при свете дня.

Но Ветка прикатила сама. Она позвякала у калитки велосипедным звонком и крикнула:

— Видели, какой змей летает?!

Мы расхохотались. «Змей»! Вот потеха! Значит, правда, похоже.

— Вы чего? — удивилась Ветка.

— Это не змей! — радовались мы. — Не змей! Понятно?

— Как это не змей? Смотрите сами. Да не туда смотрите! Вон там!

Мы озадаченно повернулись.

На фоне кучевых солнечных облаков парил пёстрый прямоугольник с тонким раздвоенным хвостом.

Бумажный змей в небе — вещь обычная. Многие ребята у нас этим делом увлекались. Поэтому Виталька и я не удивились. А Ветка сказала:

— Здорово, да? Красивый какой…

Змей и правда был красивый. Большой, с красными и жёлтыми узорами. И держался в небе он ровно, без рывков. Почти неподвижно.

Ну и что? Мы, если бы захотели, не хуже могли сделать.

Но Ветка сказала опять:

— Давайте посмотрим, кто запустил.

— Зачем? — слегка ревниво спросил Виталька.

— Ну… интересно же.

— Чего интересного? Не всё ли равно кто…

Но у меня мелькнула тревожная мысль:

— Слушайте, а если он видел, как я взлетал? Он же сидит и в небо смотрит.

Виталька растерянно посмотрел на меня.

— Верно… А что делать?.. Ну и пусть! Если видел, то подумал, будто это тоже змей. А может, и не видел: он в другую сторону смотрит.

— Вот и надо разведать: видел или не видел, подумал или не подумал!

Разведать — это дело. Это похоже на приключение. И Виталька сразу согласился.

— Бежим! — обрадовалась Ветка и прыгнула к своему велосипеду.

— Хитрая, — сказал Виталька. — Сама на колёсах, а мы — бежим? Пошли лучше на вышку, у нас телескоп. Лезь сюда.

Ветка по лестнице забралась на крышу, а потом через окно мы влезли в нашу «каюту».

В телескоп казалось, что змей рядышком — прямо за окном. Даже подтёки акварели и капельки клея были видны. Даже узелки на уздечке из суровых ниток…

— Правда ведь красивый? — сказала Ветка. — Дай, я тоже посмотрю.

Потом стал смотреть Виталька. Он разглядывал змей недолго. Шевельнул трубу и плавно повёл её в сторону и вниз. Я понял, что он скользит объективом по нитке.

Труба остановилась, шевельнулась, замерла. Виталька смотрел несколько секунд, потом почему-то заулыбался и, улыбаясь, сказал:

— Вот он… Незнакомый какой-то. Ага?

Я глянул в окуляр.

Конечно, я помнил, что в телескопе всё наоборот, но в первый миг всё-таки вздрогнул: на перевёрнутой крыше стоял вниз головой и смотрел в опрокинутое небо желтоволосый мальчишка. Мне показалось, что сейчас он ухнет в голубую пропасть. Но перевёрнутый мальчик стоял прочно, словно его старенькие полукеды примагнитились к тесовому скату.

Он шевелил пальцами и локтями, перебирая нитку, и, кажется, что-то шептал. На нём была ярко-зелёная расстёгнутая рубашка-распашонка. Ветер прижимал её к спине мальчишки, а свободные края полоскались в потоках воздуха.

Мальчик был похож на зелёный флажок или маленькое деревце под ветром. А ростом он казался вроде нас.

Телескоп наш был хотя и старенький, но сильный. Он выхватил незнакомого мальчишку из километровой дали и придвинул к нам почти вплотную. Я смог разглядеть даже родинку на мочке уха и царапину на щеке. Только глаз его я не видел, потому что он стоял к нам боком и чуть затылком.

И вдруг он оглянулся. Наверно, его окликнули. Он улыбнулся и что-то ответил. Мне показалось, что у него очень славное лицо, но как следует разглядеть я не мог, потому что всё, что мы видели, было опрокинуто. А мне отчаянно захотелось разглядеть!

Раз нельзя перевернуть изображение, я решил перевернуться сам. Опёрся о Виталькино плечо, прыгнул на подоконник и повис над телескопом вниз головой.

Голова перетянула. Я не удержался и загремел на пол вместе с телескопом. Брякнулся о доски лбом. Так, что в глазах целый салют вспыхнул.

Мотая головой, я сел на полу.

— Ой… — тихо сказала Ветка.

Я молча взял медную трубу и приложил к шишке на лбу. Но Виталька отобрал у меня телескоп. Сказал, что от шишек не помирают. Он опять установил наш прибор на подоконнике и стал наблюдать сам.

— Смотрите-ка! — сказал он (хотя мы, конечно, не могли смотреть). — Он нитку к антенне привязал, а сам спускается…

— Значит, обедать пошёл, — подала голос Ветка. — Он в это время всегда обедает.

Я забыл про шишку. Виталька оторвался от телескопа.

— Откуда ты знаешь? — спросили мы хором.

— A… — начала Ветка и покраснела так, что мы тут же отвернулись. — А я… — сказала она. — Ну… я один раз… шла и видела… Он с крыши самолёты пускал. А его позвали.

Мы с Виталькой переглянулись. «Один раз!» А сама говорит: «Всегда в это время обедает»…

Можно было припереть Ветку к стене двумя-тремя вопросами. Но мы опять посмотрели друг на друга: «Зачем?» И, хотя стало нам грустновато, мы не подали вида. Виталька лишь спросил:

— А как его звать?

— Саня… или Саша. Ну я не знаю! — опять спохватилась она. — Я же только чуть-чуть слышала.

Виталька тряхнул заросшей головой и весело взглянул на меня:

— А давайте узнаем! Давайте все вместе познакомимся с этим человеком, Сперва удивим, а потом познакомимся!

Ветка, конечно, познакомиться очень хотела. Я тоже. Мне с первого взгляда этот мальчишка понравился. Но зачем его удивлять? И как?

— Пока он дома сидит, давайте слетаем к змею и записку к хвосту привяжем, — объяснил Виталька.

— Давайте! — обрадовалась Ветка.

— А вдруг он увидит? — сказал я.

— «Вдруг-вдруг»! —досадливо сказал Виталька. — Если бояться, то всю жизнь в темноте просидим.

Я пожал плечами. Я ведь просто так спросил. В конце концов, пускай видит. От хорошего человека чего прятаться?

На половинке тетрадного листа мы нацарапали вот что:

Из этой записки и нитки мы сделали бантик — вроде тех, какими играют с кошками.

Ветку мы попросили следить за крышей в телескоп, а сами выбрались из окна, улеглись на ковре и рванули в солнечное небо. К змею.

Мы совсем забыли, что ковёр-самолёт тоже должен изображать бумажный змей. Если бы кто-то увидел нас, то страшно изумился: змеи не летают с такой бешеной скоростью. Но мы спешили, мы думали только об одном: лишь бы незнакомый мальчишка раньше времени не увидел нас.

С высоты мы не могли отыскать его крышу и не знали, там он или нет. Да и некогда было разглядывать землю. Мы подлетели к змею. Большой, красно-жёлтый, горящий на солнце, он почти неподвижно стоял в воздухе и лишь слегка шевелил хвостом. Виталька ухватил мочальный конец с грузиком из камешка, проволочным крючком прицепил к нему записку. Змей дёрнулся, возмущённо вырвал хвост и опять замер в потоках ветра. А мы понеслись вниз.

— Всё в порядке! — крикнула из-за телескопа Ветка. — Он не появлялся!

Мы стали ждать.

Мальчик в зелёной рубашке выбрался на крышу минут через двадцать. И спокойно уселся рядом с шестом антенны, к которому была привязана нитка змея. Мы даже рассердились: неужели он не видит записку. Ведь клочок бумаги горел, как белая искра на хвосте у змея.

— Ага! — обрадованно сказал Виталька.

Он как раз наблюдал в телескоп. Я тут же отжал его в сторону и приник к окуляру.

Мальчик стоял и торопливо сматывал нитку.

— Змей спускается, спускается! — заволновалась Ветка и оттёрла меня от телескопа. — Ой, спустился… Большой какой… Ой, он записку отвязывает…

— Перестань ойкать и рассказывай толком, — велел Виталька.

— Он читает… Ой, он удивился! Смотрит кругом, будто нас ищет… Ой, опять читает. Опять смотрит… А теперь с крыши слезает вместе со змеем…

— А вдруг он испугался? — встревоженно сказал Виталька.

— Вот ещё! — слегка обиженно откликнулась Ветка.

И я был с ней согласен. Я лишь мельком видел этого мальчишку, но сразу понял, что он ни капельки не боязливый. И мне всё больше хотелось с ним познакомиться.

Он был такой же, как мы…

— Посмотрим, — сказал Виталька.

И мы стали смотреть. Ждать.

Ждали полчаса.

Змей поднялся опять. Он взлетел ровно и быстро, словно у него был двигатель. Мы снова стукнулись головами у окуляра.

На жёлто-красных узорах змея чернели крупные буквы:

Саша Ветряков

— А теперь что? — нетерпеливо спросила Ветка. — Опять, что ли, записку к хвосту привязывать?

Виталька задумался:

— Нельзя два раза одно и то же… Давайте ему ночью письмо оставим.

— У, это долго, — заспорил я, и Ветка посмотрела на меня с благодарностью.

Но Виталька сказал:

— До завтра подождать — это недолго. Зато интересно будет.

Мы сочинили такое послание:

Если хочешь познакомиться, приходи в двенадцать часов дня на угол Якорного и Первомайской.

Летучие Бродяги.

Ночью мы с Виталькой отправились в полёт и отыскали дом, где жил хозяин змея. Наше письмо было привязано к старой лыжной палке. Палка с шелестом ушла вниз и воткнулась в деревянную крышу рядом с антенной.

Мы были уверены, что мальчик придёт. А он не пришёл. И мы расстроились. Особенно Ветка. Мы брели к дому и хмуро молчали.

Вдруг Ветка обрадованно сказала:

— Какие мы бестолковые! А вдруг он сегодня на крышу даже и не лазил и палку не видел? Не каждый же день он змей запускает!

Правильно! Как мы не подумали?

Мы разом глянули в небо, чтобы убедиться, что нет никакого змея.

Змей был. Только не такой, как вчера. Белый, с чёрными точками.

Мы бросились домой, к телескопу.

На просвеченной солнцем бумаге змея чернели слова:

Я ХОЧУ, НО НЕ МОГУ.

Мы переглянулись.

— Раз не может, идём сами, — сказал Виталька.

Дом стоял на улице Лесосплавщиков. Обыкновенный старый дом со ставнями, покосившимися воротами и овальной жестянкой старинного страхового общества на этих воротах. А над домом трепетал зелёный флажок — это дежурил на крыше маленький хозяин змея. Он нас не видел, потому что стоял к нам спиной и смотрел на змея.

Мы встали шеренгой на краю дороги. Мы с Виталькой по бокам, а Ветка посередине. Вопросительно глянули друг на друга: дальше что? Ветка почему-то отвернулась и засмеялась. Тогда Виталька отчётливо сказал:

— Саша Ветряков!

Тот сразу повернулся, и рубашка взлетела у него за спиной, как зелёные крылья.

Он улыбнулся. Сперва чуть-чуть, потом сильней, потом ещё сильней. И стало сразу видно, что хороший он человек.

— Это вы? — сказал он и шагнул к самому краю. И отпустил нитку.

Змей, кувыркаясь, пошёл к земле.

— Это мы, — серьёзно сказал Виталька. — А зачем змея-то бросил?

— Пускай, — сказал Саша Ветряков. — Теперь всё равно, раз вы пришли… Это вы — летучие бродяги?

По хлипкой приставной лестнице, стоявшей у крыльца, мы забрались к нему на крышу. Саша сказал, что ему на землю нельзя.

— Почему нельзя, Саня? — спросила Ветка, забравшись наверх.

Она сразу повела себя с ним, как со знакомым. И звать его стала Саней, а не Сашей. Наверно, ей казалось, что это имя ему больше подходит.

Он за весельем постарался скрыть смущение. Сморщил переносицу и беззаботно объяснил:

— Такая жизнь получилась… Я у бабушки полиэтиленовую плёнку изрезал, думал — она ненужная, а она для теплицы. Бабушка даже и не ругалась, а мама говорит: будешь три дня дома сидеть, и с крыльца — ни шагу. Вот я на крыше и живу. На крыльце какая жизнь?

Ветка осторожно глянула во двор и отодвинулась от края.

— А нам не попадёт от твоей мамы и бабушки? Скажут: чего забрались на чужую крышу?

— Во-первых, не скажут. А во-вторых, их нет, они на два дня к другой бабушке в деревню уехали.

— А тебя одного оставили? — спросила Ветка.

— А чего? Я привык. Я в Ленинграде часто один жил.

— А если один, то чего сидишь взаперти? Никто же не видит, — опять заговорил Виталька.

Саня посмотрел на нас нерешительно, будто боялся: вдруг засмеёмся?

— Ну, понимаете… Раз уж так вышло… Понимаете, я как будто слово дал…

— Понятно, — торопливо сказал Виталька. — Это я так просто спросил… А на крыше тоже жить можно.

На крыше было неплохо. Нас обдувал тёплый ветер и крепко жарило солнце. На крутом скате, у печной трубы, устроена была скамеечка. От крыши пахло прогретым деревом, от кирпичной трубы — извёсткой и сажей, но сильнее всего были запахи мокрого песка и тёплой полыни — они прилетали с ветром от речного берега.

Саня сидел между мной и Веткой и по очереди поглядывал на нас. Наверно, не знал, как начать разговор.

— Почему мы тебя раньше не видели? — спросил я. — Мы на здешних улицах всех знаем. Ты из Ленинграда приехал?

Саня Ветряков кивнул.

Он приехал из Ленинграда. Он там с родителями жил, пока они учились в институте. В этом году они кончили учиться и приехали работать на нашу судоверфь. Но отец у Сани, едва начав работать, опять уехал: его послали на соревнования. Он был мастер спорта, мотогонщик.

— Он и в Ленинграде больше ездил, чем учился, — весело сказал Саня. — Мама говорит, что он диплом писал в седле мотоцикла…

Так мы сидели и болтали, но в нас росло удивление. Виталька наконец нагнулся вперёд и глянул на меня озадаченно и нетерпеливо. Я его понял.

— Слушай, Ветерок, — сказал я. — А почему ты даже не спрашиваешь, как мы записку к змею прицепили?

Я не знаю, как у меня вырвалось это имя. Про себя-то я его Ветерком сразу назвал, когда первый раз увидел. Потому что весь он трепетал в потоках ветра, летучий был и тонкий, и круглое имя Саша ему не подходило. Но назвать его придуманным именем вслух я не решался. Это само собой получилось.

У Ветерка были чуть приподнятые брови, словно он всё время немного удивлялся и спрашивал: а вы со мной не шутите? А теперь он распахнул глаза и удивился изо всех сил.

— Почему… ты так сказал?

Я от неожиданности засмущался, как девчонка, и что-то забормотал. Саня улыбнулся и признался:

— Меня в школе звали Ветряк.

— Какой же ты «ветряк»? — сказал Виталька. — Ветряк — это вот! — Он встал и замахал руками, изображая мельницу. — Олег лучше придумал.

С тех пор мы с Виталькой всегда звали его Ветерком.

— А про записку я сразу догадался, — сказал Ветерок. — У вас такая управляемая модель есть, да? Со специальным приспособлением. Да?

Мы втроём переглянулись и закусили губы, чтобы не расхохотаться. И Виталька торопливо согласился:

— Ну да. Управляемая.

— Мы тебе скоро покажем, — пообещала Ветка.

— Я тоже модели делал, — сказал Ветерок и вздохнул. — Только с крыши их пускать плохо, они не возвращаются. А змей возвращается… А иногда на больших змеях люди летают, я в кино видел. Вы видели?

— Мы ещё и не такое видели… — гордо начал я, но замолчал под недовольным взглядом Витальки. Он решил, что я хвастаюсь.

Ветерок оторвал от крыши плоскую щепку, подбросил и смотрел, как её крутит ветер. Потом осторожно сказал:

— Я думаю… Если построить большую модель… Ну, совсем большую, метров пять длиной! Наверно, можно взлететь на ней, как на самолёте?

— Тогда это и будет самолёт, а не модель, — сказал я.

— Самолёт построить трудно. А модель можно, даже большую… А потом приделать сиденье и ручку управления…

Он слегка прищурился, глядя перед собой, поджал ноги, поставил пятки на скамейку и на высоко поднятые коленки положил сжатые кулаки — словно взялся за рогатый штурвал самолёта…

Всё было понятно. Потому что каждый из нас тоже о чём-то мечтал, тоже хотел кем-то быть. Ветка — балериной, Виталька — художником. Я — только моряком или, в крайнем случае, морским десантником.

А Ветерок хотел водить самолёты.

Я подумал, что каждый из моих друзей старается, чтобы мечта сбылась. Ветка занимается в кружке и разучивает танцы, Виталька рисует картины, Ветерок строит модели. Только я бездельничаю и даже толком не знаю, как готовятся в моряки. Всё откладываю на потом. Нет, пора! Завтра же начну делать зарядку и учить морские узлы.

От беспокойных мыслей отвлёк меня Ветерок. Он стал рассказывать, как в прошлом году записался в кружок юных лётчиков в районном Доме пионеров.

— Говорили, что там всё настоящее… Ну, там правда настоящие костюмы для высотных полётов. И кабина в комнате сделана, как в настоящем самолёте. Но только это всё на земле. А летать никому не дают, даже старшим.

— Маленьким не разрешают управлять самолётами, — сказал Виталька.

— А почему?! — вскинулся Ветерок. — Разве это нельзя? Помните кино «Последний дюйм»?

Ещё бы! Мы его три раза смотрели. Это фильм про мальчишку вроде нас. Он был сыном лётчика и сам вёл самолёт, потому что отец его оказался ранен, когда дрался в море с акулами. Но это — кино…

— Я его тоже три раза смотрел, — признался Ветерок. — И ещё могу сто раз…

— А давайте! — предложила Ветка. — Сегодня вечером. Он в Зелёном театре идёт, этот фильм. У меня мама сегодня как раз во вторую смену работает, я свободная.

— На вечерний сеанс не пустят, — сказал я.

Ветка с сожалением глянула на меня и крутнула пальцем у виска.

— Там же кино без потолка. А кругом берёзы. За ветками нас не увидят.

— Мне всё равно нельзя, — грустно сказал Ветерок.

— Тебе можно, — решительно сказала Ветка. — Тебе что говорили? Не ступать с крыльца на землю. Ты и не ступишь, не бойся!

Сначала он не верил. Ну, а кто поверил бы?

Даже когда мы принесли свёрнутый в трубу ковёр и расстелили среди одуванчиков, которыми порос двор, Ветерок улыбался понимающе и чуть виновато. Он словно говорил: «Я вижу, что вы шутите, вы хотите меня развеселить. Но зачем уж так сильно стараться? Даже ковёр притащили…»

— Садись, — сказал Виталька.

Ветерок неловко улыбнулся, шагнул с крыльца на ковёр и сел.

— Не пугайся, — предупредил я.

Мы поднялись на полметра и пошли бреющим полётом, поднимая за собой вихрь из семян одуванчиков. Ветерок не крикнул, не бросился с ковра. Только ресницы у него распахнулись широко-широко, и он крепко взял меня за локоть.

Это был замечательный день. Это был праздник в честь того, что у нас появился новый друг. Праздничными казались трава, солнце, пухлые облака и шумливые кусты рябины у забора. И всё на свете. В нас кипела радость. Мы летали над широким двором, выписывали сложные фигуры, несколько раз взмывали с крыши в высоту, прошитую горячими лучами. Ковёр-самолёт неутомимо носил на себе нас четверых.

Лишь одно слегка огорчало нас: у Ветерка не получалось управление ковром-самолётом. У Ветки это тоже не получалось, но она и не горевала нисколечко, а Ветерок расстраивался. Он снова и снова пытался заставить лететь ковёр как надо, но тот или скользил куда-то вбок, под забор, или просто едва приподнимался и падал.

— Ничего, — утешали мы с Виталькой Ветерка. — Привыкнешь и научишься.

— Научусь.

Налетавшись, мы опять устроились на крыше и завели разговоры. Про что? Про жизнь: про самолёты и пароходы, про бумажных солдатиков и австралийских кенгуру, про марки и атомную энергию, про школу и спутники…

Потом наступил светлый вечер.

Это, наверно, красиво звучит: «светлый вечер». Но нам хотелось, чтобы он был потемнее. Нам нужно было добраться до городского сада и устроиться среди густых берёзовых крон позади эстрады. Оттуда мы отлично посмотрим весь фильм.

Того, что среди веток могут оказаться другие зрители, мы не боялись. Стволы берёз были прямые и гладкие, с земли по ним не заберёшься.

— Пора лететь, — сказал Виталька.

Мы уселись на ковре. Ветка строго следила, чтобы Ветерок не нарушил запрета и не ступил случайно на землю. Он не нарушил: как и днём прыгнул со ступеньки прямо на ковёр.

Пришлось лететь над самой землёй, выбирая тихие переулки. Хвост мы свернули и уложили на ковре, чтобы не цеплялся за траву. Несколько раз при виде прохожих мы приземлялись и делали вид, что просто играем. Прохожие пожимали плечами: что за игры на ковре посреди улицы? Наконец мы ловко взлетели на крышу трёхэтажного дома, который стоял через дорогу от сада. Оттуда, выбрав момент, стремительно пронеслись над мостовой, над чугунной решёткой, кустами, клумбами и врезались в чащу берёзовых веток.

Мы оказались как в зелёном шалаше. Землю не было видно сквозь заросли. А вверху между листьями светлело небо. Экран закрывали от нас ветви, но мы слегка продвинулись вперёд, пару веток обломили, и всё получилось, как надо. Начался фильм…

Опять над жёлтой пустыней и синим морем качался маленький самолёт. Опять распахивались на экране голубые глубины моря с яркими стаями тропических рыб и злыми силуэтами акул. Опять десятилетний мальчик Дэви, надрываясь, тащил к самолёту раненого отца, а беспощадная песня об одиночестве гремела над равнодушными песками.

Мальчик этот был наш товарищ. Мы всей душой были вместе с ним, каждый шаг его отдавался в нас то болью, то радостью. Мы знали наизусть каждый кадр, но снова нас охватило счастье, когда Дэви поднял в воздух самолёт…

Мы не заметили, что стало темно. Так темно, как не бывает у нас летом самой поздней ночью. И лишь когда капля, похожая на холодную виноградину, шлёпнула меня по шее и покатилась за воротник, я вздрогнул.

Налетел неожиданный дождь. Он защёлкал по листьям, пробил их шелестящую крышу и ударил по нашим плечам и спинам. По ковру.

Стеклянные дождевые нити вспыхнули в луче кинопроектора. В открытом кинозале поднялся шум. Экран погас.

Виталька первым почуял беду.

— Летим!

Мы вырвались из мокрых веток, косо пронеслись над улицей, едва не зацепив заборы.

— Выше надо, выше! — крикнул я, думая, что Виталька нарочно прижимается к земле.

Но нас прижимал дождь. Намокший ковёр-самолёт отяжелел и плюхнулся посреди какого-то двора, вымощенного гранитными плитами.

— Приехали, — с тихим отчаянием сказал я. — Что теперь делать?

— Пешком дойдём, — сказала Ветка. — Не размокнем.

Разве я размокнуть боялся? Я на дождь и внимания не обращал! Я думал про одно: что будет с ковром? А вдруг он больше не сможет летать? Но это была такая страшная мысль, что я даже побоялся сказать о ней вслух.

Ковёр лежал плоско и мёртво. Мы сошли с него на каменные плиты. Все, кроме Ветерка.

— Тебе нельзя, — строго сказала Ветка. — Ты же слово давал.

— Что же делать? — спросил он.

— Он же слово давал, — повторила Ветка, требовательно глядя на меня и на Витальку.

Виталька вздохнул и подставил Ветерку спину, облепленную мокрой рубашкой.

— Садись.

— Да вы что, ребята… — жалобно сказал Ветерок. — Я же…

— Садись, — повторил Виталька. — Дотащим. Ты же из-за нас влип.

— Я из-за себя.

— Садись, — сказал я.

Через минуту Ветерок ехал на Витальке, а мы с Веткой тащили на плечах свёрнутый в трубу ковёр. Он был страшно тяжёлым от впитавшейся воды. И всё-таки не этот груз угнетал меня, а всё та же мысль: «Будет ли ковёр летать?»

Ветерок время от времени требовал опустить его.

— Сиди, — кряхтя, говорил Виталька.

Дождь прошёл. За крышами прокатывался дальний гром. Мы молча шлёпали по мокрым тротуарам, пока не подошли к Веткиному дому. Ветка вывела велосипед. Она велела Ветерку сесть на багажник и сказала, что довезёт его до самого крыльца. А мы дотащим ковёр до дома.

— Вы придёте завтра? — торопливо спросил Ветерок.

— Придём, — пообещал я. И подумал, что, если даже ковёр вышел из строя, одна радость у нас всё-таки ещё осталась: новый хороший друг.

Следующий день был полон переживаний. Ковёр лежал на крыше под солнцем, и от него шёл пар. У этого пара был запах, как у тумана в тропических лесах (так нам с Виталькой, по крайней мере, казалось). Высыхал ковёр медленно, и, когда мы попытались взлететь на нём, он даже не шелохнулся.

Виталька глянул на меня тоскливыми глазами.

— Неужели всё?

Я пожал плечами. По правде говоря, у меня слёзы в горле скреблись. Но я мужественно сказал:

— Он такой сильный, такой волшебный. Не может быть, чтобы от дождика совсем испортился.

Приходила Ветка и жалостливо гладила влажную шкуру ковра. Несколько раз мы навещали Ветерка.

— Ну как? — спрашивал он с крыши.

— Пока не высох. Подождём, — бодро говорили мы. — Может, к вечеру высохнет.

Но и вечером ковёр не хотел летать…

Зато утром нас ждала радость! Мы проснулись одновременно. Враз кинулись к окну, выбрались на крышу и сразу поняли, что ковёр стал прежним — лёгким, шелковисто-мягким, летучим. Он лежал так, словно дожидался нас!

Мы плюхнулись на его ласковую тёплую шкуру и взмыли к зениту. Было раннее утро. Во дворах радостно орали петухи.

Дом был непохож на деревенскую избу. У него были широкие окна, точёные перильца у крыльца, двери с деревянными украшениями. Они были приоткрыты, эти двери. И мы осторожно шагнули через порог.

В дощатых сенях было пусто, лишь на рассохшейся кадушке сидела коричневая бабочка. Когда мы вошли, она вылетела в солнечную щель. Мы шагнули в кухню. Здесь разевала тёмную пасть русская печь, выложенная поверху зелёными изразцами. В углу валялись некрашеные табуретки. На широком столе сидел серый зверёк. Мы не успели его разглядеть — он стрелой вылетел в разбитое окно. На столе осталась шелуха каких-то семечек.

Мы на цыпочках обошли комнаты. Их было две. Половицы мягко прогибались под ногами. На них желтели под солнцем остатки краски. В комнатах сохранилась кое-какая мебель: ржавая кровать, облезлые стулья, книжный шкаф с побитыми стёклами. Шкаф был на полметра отодвинут от стены, будто его пытались унести из дома, а потом бросили.

Я хотел заглянуть за шкаф, но в это время за окнами прокатился железный гул. Нервы у нас были слегка натянуты, и мы вздрогнули. Гул донёсся опять, и в окнах потемнело. В углах на паутине погасли золотые точки.

Мы выскочили на крыльцо. Из-за деревьев накатывала синяя туча. Она проглотила солнце, и только узкие прямые лучи его вылетали из-за облачного гребня. Гребень золотился. Он был косматый и быстро двигался.

— Ковёр! — крикнул я.

Мы стремительно скатали ковёр-самолёт и втащили в дом. И правильно сделали. По верхушкам травы, по крыльцу и стёклам защёлкали крупнокалиберные капли, а затем ударил ливень. Он грянул о крышу, и в доме загудело, как в барабане. Потом сквозь темноту ливня пробилась розовая вспышка и грохнуло так, что мы схватились за уши и тихо присели у стены.

— Вот это попались, — прошептал Виталька.

— Может, скоро кончится? — неуверенно сказал я. И присел ещё ниже, потому что грохнуло сильнее прежнего.

Было неуютно и зябко. В разбитые окна летели колючие брызги, а в двери прорывался сырой ветер. Закрыть двери было нельзя: они давно осели на петлях и заклинились. Да и жутковато было отрываться от стены и подходить к дверям, за которыми такая буря.

Гроза бесновалась долго. Нам казалось, что сто часов прошло. Можно было подумать, что не одна гроза, а все на свете грозы собрались над старым домом, чтобы залить дождями, ослепить, оглушить двух мальчишек…

Наконец раскаты стали глуше, а шум дождя ровнее.

— Уходит, — облегчённо вздохнул Виталька.

Но напрасно он обрадовался. Дождь стал монотонным, спокойным и не хотел кончаться.

— Вот чёрт, — уныло сказал Виталька. — А если он на несколько дней зарядит?

Что тогда будет, можно и не говорить. Пешком нам и за неделю не добраться до дома. Да и где дорога? Бедная мама, бедная тётя Валя, которые будут искать нас и мучиться от страшных предположений! И бедные мы, конечно! Потому что влетит нам, как никогда ещё в жизни не влетало. И бедный ковёр-самолёт, который у нас наверняка отберут…

— А может, и не зарядит на несколько дней. Он, по-моему, не затяжной, голос у него не такой, — более бодрым тоном сказал Виталька. — Чего раньше времени страдать?

Я не хотел при нём раскисать и заметил, что сами мечтали о приключениях, вот и заработали.

— В конце концов, нам повезло, что дом нашли, — сказал Виталька. — Если бы нас в лесу прижало, что тогда?

В самом деле! Старый неуютный дом сразу показался мне добрым. Я с благодарностью посмотрел на облезший потолок, за которым слышался плеск дождя.

— Можно и заночевать, — предложил я. — Домой и завтра успеем. Хлеб ещё есть…

За окнами темнело. В углах что-то стонало и поскрипывало. Делалось страшновато. И продрогли мы. Но всё-таки мы были вдвоём, и с нами — наш ковёр-самолёт.

Мы расстелили его напротив шкафа, у стены, легли на одну половину, а другой накрылись. С головой. Ковёр окутал нас шелковистой теплотой, мы прижались друг к другу. Правда, в ноги поддувало, но это — пустяк. Всё равно было хорошо. И даже шум дождя, который отдавался в пустом доме, был теперь нестрашным и уютным.

Интересный дом. Кто в нём жил? Лесники, или охотники, или геологи? Или просто человек, который любил тишину и одиночество?

Почему люди ушли? И давно ли? Непонятно. Может, год назад, а может, давным-давно, когда нас на свете не было…

Мы с Виталькой немного пошептались об этом и заснули.

Я не знаю, почему проснулся. Виталька тепло дышал мне в щёку. Дождь кончился, и за окном, над чёрными деревьями, быстро летели клочковатые облака. Иногда из них мячиком выпрыгивала яркая луна, и в комнате делалось светло.

Стояла странная тишина. Неполная. Сквозь неё пробивалось тиканье — ровное и звонкое.

Я толкнул Витальку. Он поворчал, почмокал губами и проснулся.

— Слушай, — велел я.

Тик-так, тик-так… — доносилось откуда-то из-за шкафа.

Капли? Сверчок? Нет…

Мне стало страшно. Не знаю почему, но здорово страшно. Витальке, кажется, тоже. Но ещё страшнее — лежать и не знать, что там: или тихие шаги, или чьё-то сердце стукает…

Виталька медленно откинул ковёр. Встал. Я тоже встал. Пробежали мурашки — ночной воздух был сырой и зябкий.

Мы крепко взялись за руки и на цыпочках двинулись к шкафу. Луна выкатилась опять и добросовестно светила в окно. А половицы, как и полагается в таинственном доме, поскрипывали. Мы заглянули за шкаф.

Там была ещё одна дверь.

Дверь в третью комнату, которую мы раньше не заметили. Тикало в той комнате.

Мы вместе, плечом к плечу, протиснулись в дверь. Комната была маленькая, с одним окном. Окно было тёмным, потому что луна светила с другой стороны. Виталька включил фонарик. Жёлтый круг пополз по стене, и в этом круге мы увидели ходики.

Это они бросали в тишину своё тик-так. Ровно качался маятник.

Мы прижались друг к другу. Если бы мы увидели привидение или разбойника, то и тогда испугались бы не больше.

Ходики шли!

Дом был пуст, давно заброшен, а они тикали так же мирно и обыкновенно, как у нас на кухне!

Кто здесь живёт? Что за невидимка подтягивает гирю? Кто подвесил к гире для дополнительного веса большой старинный ключ? (У нас дома тоже была подвешена к такой же гире добавочная тяжесть — сломанные плоскогубцы. Старые ходики часто в этом нуждаются.)

Днём, наверно, мы так не испугались бы. Но сейчас эти живые часы в заброшенном доме показались нам жуткой загадкой. Мы тихо отступили от них и прижались плечами друг к другу, а лопатками к стене у окна. Виталька продолжал держать часы в светлом круге фонарика. Он словно боялся, что, если выпустит их из света, может случиться что-то страшное.

— А может, кто-нибудь до нас приходил сегодня? — спросил я жалобным шёпотом. — Пришёл и пустил их, а?

У Витальки досадливо шевельнулось плечо: он отвергал моё предположение. В самом деле, никаких следов не было ни в доме, ни в траве у крыльца.

— А может… — начал я опять, сам не зная, что скажу…

Виталька толкнул меня локтем.

В тиканье часов пробились другие звуки: лёгкое постукивание по половицам, словно кто-то на лёгких каблучках подходил к нашей комнате.

Это были тихие, но уверенные шаги.

Виталька выключил фонарик. Мы перестали дышать и сели на корточки.

Мои глаза ещё не привыкли к сумраку, но всё-таки я различал проём открытой двери, карнизы, белый циферблат ходиков, большие щели на стене. Стена была мутно-серой. И вот на этом сером фоне возник силуэт пришельца.

Это был зверь.

Постукивая когтями по полу, он вошёл в комнату и настороженно остановился.

Виталька включил фонарик. Не знаю, нарочно или с перепугу. Свет метнулся по комнате и упал на зверя.

Зверь был собакой. Большой рыжей собакой с висячими ушами! Собака мотнула головой, замигала от света, но не отпрыгнула, не оскалилась, не зарычала. Она молча подошла и ткнулась мне в колени мокрым носом.

Это было так неожиданно и так хорошо, что страх пропал в одну секунду. Я сразу понял, почувствовал, что это добрая собака и что она рада нам. И, ничуть не боясь, обнял её за шею, потрепал её длинные уши и, радуясь счастливому исходу страшного приключения, сказал ей:

— Ух ты, собака. Ух, как ты нас перепугала. Ух ты, моя хорошая.

Хвост у собаки заметался так, что по ногам у нас прошёл ветер.

Виталька притиснулся вплотную и спросил у собаки:

— Ты кто? Где твой хозяин?

А она мотала хвостом, толкала мне голову под мышку, прижималась косматым боком.

А правда, где её хозяин? Он, наверно, придёт сейчас следом? Что он за человек? А вдруг он не такой добрый, как собака?

Короткий гудящий толчок заставил нас вздрогнуть. Однако ничего страшного не было: это гиря часов рывком опустилась на несколько сантиметров и теперь вместе с тяжёлым ключом покачивалась у самого пола.

Но собака насторожилась. Она высвободила голову у меня из-под мышки, прислушалась. А потом сделала такое, что мы притихли от изумления.

Она подошла к часам, встала на задние лапы, передними упёрлась в стену, а зубами ухватила цепочку. Тр-р-р! — гиря и ключ поехали вверх. А собака встала на четыре лапы, махнула хвостом и оглянулась на нас.

— Ух ты, умница! — сказал я.

— Нет у неё хозяина, — с облегчением сказал Виталька. — Все уехали, а она одна осталась. И сама заводит часы.

— А зачем?

— Кто же знает? Наверно, привыкла, что в доме обязательно часы идут. Наверно, ждёт, что люди вернутся, и думает, что часы — это очень важно. Может, она их и при людях заводила, а сейчас не хочет бросать…

Жаль мне стало эту собаку и захотелось сделать ей что-то хорошее, приласкать, помочь чем-то.

— Иди сюда, собака, — позвал я. — Тебя бросили, да?

Она опять подошла и положила мне голову на колени. К морде у неё прилипли шерсть и мелкие пёрышки.

— Слопала кого-то, — сказал Виталька.

Мне совсем не хотелось думать, что такая хорошая собака может кого-то слопать. Но Виталька опять заговорил:

— Конечно. Что ей делать? Раз бросили, надо самой кормиться, вот она и охотится.

Бросили! Такую собаку оставили! Что это за люди?!

— Разве можно бросать собак? — возмущённо сказал я. — Она здесь, наверно, не один год живёт и всё ждёт…

— Откуда мы знаем, что здесь было? — рассудительно откликнулся Виталька. — Может быть, никто не виноват…

Но я не хотел думать, что никто не виноват. Как это? Собака брошена, живёт одна и ждёт, ждёт, ждёт. И заводит часы, чтобы дом не был совсем мёртвым. Она бережёт этот дом для людей, которые про неё забыли. А люди ни при чём?

— Какая она худая, — прошептал Виталька, поглаживая собачью спину.

Мы скормили собаке почти все наши запасы. Она ела жадно и виновато оглядывалась на нас. Извинялась, что не может удержаться.

Потом мы притащили в маленькую комнату ковёр. Она казалась нам теперь самой уютной. По-домашнему тикали часы, ходила рядом с нами собака — хозяйка этого дома, и все страхи развеялись.

Мы завернулись в ковёр, а собака легла у нас в ногах и стала ровно дышать.

— Хороший пёс, — сказал я громким шёпотом.

В ответ собака постучала хвостом.

— Рада, что люди пришли, — сказал Виталька.

— Завтра возьмём с собой? — спросил я.

— Конечно.

Мы ещё немного поговорили о собаке, о старом доме, о тех, кто здесь жил. Почему ушли люди? Почему осталась собака? Кого ждала? Мы потом ещё не раз будем придумывать про это всякие истории. А правду так и не узнаем.

Я проснулся от горячего солнца. Оно било вдоль промытых дождём стёкол и рикошетом залетало в комнату. У Витальки на ресницах загорались золотые точки. Виталька поморгал и улыбнулся. Откинул край ковра и сел. Сразу стало зябко. Я тоже сел и обнял себя за плечи.

Тикали часы. Они показывали половину шестого, но мы не знали, конечно, точно ли они идут. Собака спала у нас в ногах. Её рыжая шерсть местами слиплась в сосульки и казалась грязно-бурой. Сквозь шкуру проступали рёбра.

— Голодная, наверно, — пожалел её Виталька.

Собака открыла глаза и посмотрела на нас. У неё была грустная и добрая морда. И очень умная.

— Собака, хочешь с нами? — сказал Виталька. — Тётя Валя не прогонит, не бойся.

Собака медленно поднялась и шевельнула хвостом.

— Хочет! — обрадовался Виталька. — Пойдём!

Мы вынесли ковёр из дома. Собака вышла за нами. Высокая трава ещё не высохла и хватала нас за ноги будто холодными пальцами. Чтобы ковёр не промок, мы развернули его на просохших досках крыльца. Сели.

— Иди, собака, — позвал я.

Она послушно села рядом с нами. Я осторожно обнял её за шею.

Мы взлетели очень тихо и плавно, чтобы не пугать собаку. И она не испугалась. Сидела совсем спокойно, поглядывая с высоты. Но когда мы отлетели метров на сто, она забеспокоилась. Освободила из-под моей руки голову, завертела ею, встревоженно глядя то на меня, то на Витальку.

— Не бойся, — ласково сказал я.

Но собака и не боялась. Она просилась назад. Она поползла к самому краю ковра, заскулила и негромко гавкнула.

— Не хочет, — сказал Виталька.

— Нельзя её одну оставлять! — сердито сказал я.

— Это её дом. Раз не хочет бросать, что поделаешь? Она всё равно сюда уйдёт.

Я и сам это понимал. Просто жаль было оставлять собаку. Но делать нечего. Мы опустились недалеко от дома. Собака сошла с ковра и оглянулась: звала нас с собой.

— Мы не можем, — сказал Виталька. — Ты не можешь, и мы не можем. Понимаешь?

Собака смотрела печально. Понимала.

— Мы тебя навестим, — пообещал я.

По западному краю неба опять проходила гроза. Громоздила горы чёрных и лиловых облаков. В их толще загорались ветвистые молнии, а потом, с большим опозданием, к нам подкатывал ворчливый, уставший по дороге гром.

От того, что светило солнце, тучи казались особенно мрачными, а молнии — тусклыми, чуть заметными. Это выглядело зловеще. Но мы не боялись грозы. Дул восточный ветер и отодвигал её за горизонт, подальше от нашего пути.

Потом гроза у горизонта пролилась дождём и стала рассеиваться. Загорелась большая радуга. Она, как ворота великанского дворца, упиралась двумя концами в леса, и зелёная лесная шкура просвечивала сквозь её разноцветную толщу.

— Летим к ней! — крикнул Виталька.

— Летим! — крикнул я и задрожал от радости и от страха, что не успеем. Мы успели! Мы влетели в радугу! Я слышал от взрослых, что к радуге приблизиться нельзя — она будет убегать, а потом рассыплется, растает, как мираж.

Не верьте! Подойдите к шумному фонтану — там в брызгах висит множество маленьких радуг. В них можно погрузить руки. Радуги затанцуют на ваших ладонях. Почему же нельзя коснуться большой радуги?

Конечно, если бежать по земле, трудно успеть. А мы летели, и нам помогал попутный ветер.

Когда мы подлетали к радуге, нам показалось, что с неба рухнул на лес разноцветный водопад — прозрачный и бесшумный. Потом всё вокруг — вся земля, и облака, и мы сами — сделалось лиловым, синим, голубым, и рядом с нами засверкали огоньки — тоже голубые и синие. Они вспыхивали, как стеклянная пыль, и чуть заметно покалывали кожу.

Потом всё сделалось ласковее, теплее, и на нас накатила зелёная волна. В ней тоже трепетали огоньки — ярко-зелёные. Словно дрожали под ветром и солнцем листики крошечных деревьев, омытые дождём.

А затем листики превратились в солнышки. Эти солнышки горели на ворсинках ковра, на незаметных волосках нашей кожи и просто в воздухе. Виталька сидел напротив меня и смеялся. Его рубашка из голубой превратилась в светло-зелёную, а в волосах его были перемешаны огненные точки.

Жёлтый воздух стал гуще, набрал красноту, и нас будто жаром обдало — мы пролетели сквозь оранжевый туман. И сразу словно зазвучала музыка — таким празднично-красным стал весь белый свет. Весёлым, пересыпанным малиновыми огоньками.

Мы прошли разноцветную толщу радуги насквозь и влетели под её светящуюся арку.

Но радуга звала нас обратно.

Мы снова окунулись в неё и, ныряя в цветных волнах, пошли по дуге — по всей длине радуги. А она была громадная, и путешествие получилось длинным-длинным. Мы купались в ласковой радуге, как в реке, а она словно взмахивала перед нами цветными крыльями. И у каждого цвета было своё тепло и даже свой запах. Мне казалось, что жёлтый воздух пахнет свежими сосновыми щепками, оранжевый — мандаринами, зелёный — мокрой травой…

Сейчас в это трудно поверить, но тогда я ничуть не удивлялся. Я был уверен, что так и должно быть. В те годы каждой клеточкой тела, каждым незаметным волоском я ощущал жизнь земли и воздуха — их дыхание, свет, шорохи и тепло. Я мог плечом почувствовать мелькнувшую тень от пролетевшей птицы, мог на ощупь выбрать в разнотравье нужный стебелёк, знал, как пахнут разные ветры, и, просыпаясь, по стуку капель сразу определял — тёплый или холодный идёт дождик. Если я брёл по ручью, то легко мог сосчитать, сколько прохладных и тёплых струек, похожих на стеклянные шнуры, вьётся у моих ног. Я умел на целую секунду удерживать в ладони солнечный зайчик, а когда он проскальзывал между пальцами и садился мне на костяшки, я кожей чувствовал его пушистое шевеление.

Я мог с закрытыми глазами узнать, какие в небе облака. И Виталька всё это мог тоже…

— Ты в самом деле собираешься в цирк? — спросила мама непонятным голосом.

— Д-да… А что? — сказал я.

— Посмотри на свои колени.

Я посмотрел краем глаза и коротко вздохнул.

— Вот именно, — сказала мама и добавила, что ляжет костьми у дверей, но не выпустит меня больше из дома с такими ногами. Тем более в цирк, где масса людей — в том числе знакомых.

Когда мама говорила таким тоном, я знал, что лучше не спорить.

Через минуту я стоял в большом тазу, по щиколотку в горячей воде, и протяжно стонал. Мочалкой, сплетённой из капроновой лески, мама обрабатывала мне коленки. Надо сказать, что работа ей досталась немалая. Попробуйте отодрать спрессованные наслоения: уличную пыль, ржавчину с Виталькиной крыши, землю с лесных полян, въевшиеся в кожу песчинки и зелёный сок растений, который пропитал и спаял все слои.

Мама быстро устала и начала сердиться. А тут ещё этот таз! Он вёл себя просто подло. Дно у него было слегка выпуклое, и он вертелся подо мной. Когда мама давила на левую коленку, таз поворачивался влево, когда на правую — он сразу начинал обратное вращение.

— Не вертись! — сказала мама.

— Это не я, это таз…

— Ты мне поговори! — пригрозила мама и так дёрнула мочалкой, что я взвыл, будто кошка с прижатым хвостом.

И жалобно спросил:

— Можно, я лучше сам?

— «Сам»! — сказала мама. — Если бы ты мог что-нибудь делать сам, я была бы счастливейшим человеком.

Но, совсем измучившись, она отдала мне мочалку и ушла из кухни.

Коленки горели, будто я только что ползал по раскалённым железным листам. Надо было дать им отдых. А пока коленки отдыхают, я решил попробовать: сколько оборотов сделает вместе со мной таз, если я крутнусь как следует?

Я ухватился за край стола и крутнулся…

Таз успел сделать всего пол-оборота, а потом выскользнул из-под меня и, как марсианская летающая тарелка, ушёл по косой линии в угол. Там он с медным грохотом грянулся об умывальник, выплеснув на стенки воду. Я, в свою очередь, тоже грохнулся, крепко треснувшись о половицы.

Я здорово перепугался. В первую же секунду я представил, как влетит сейчас на кухню мама и какой мне будет нагоняй. Вместо цирка. И я заревел от страха и боли.

Первым вбежал дядя Сева.

Он подхватил меня, прижал к суконному кителю и громким шёпотом сказал:

— Олеженька! Ты что, малыш?

Раньше он так никогда не говорил. А может, и говорил, да слова отскакивали от меня, как горошины от потолка. Но сейчас, перепуганному, мокрому и ревущему, мне было не до гордости и обид. Тем более, что тут же появилась мама с грозными словами:

— Я так и знала!

— Подожди, подожди, — сказал дядя Сева. — Что ты знала? Человек ударился, даже до слёз. Понимать надо.

Мама несколько секунд изумлённо смотрела, как я повис на дяде Севе, облапив его за плечи, — будто единственного защитника и спасителя. Потом, уже с притворной сердитостью произнесла:

— «Понимать надо»! Интересно только, почему меня никто не хочет понимать?

Она принялась затирать воду, заявив при этом, что окончательно убедилась, какие нелепые и беспомощные люди все мужчины. И самое удивительное, что, сделав какую-нибудь глупость, они тут же спешат друг другу на выручку! И тогда уж к ним не подступись!

А я понимал, что она рада. Она устала видеть мою молчаливую войну с дядей Севой. И я, оказывается, сам устал от этой войны.

Сквозь мокрые ресницы я нерешительно посмотрел дяде Севе в лицо, и он чуть-чуть улыбнулся мне. И я тоже улыбнулся.

Он унёс меня в комнату. Сел на диван, а меня посадил на колени.

— Сильно стукнулся? — негромко спросил он.

— Не… не очень, — прошептал я.

— Прошло уже?

— Ага…

Большая пуговица с якорем давила мне сквозь майку на ребро, но я не шевелился. Пускай давит! Всё равно мне хорошо.

Ленка таращилась на нас так удивлённо, что мне захотелось показать ей язык. Но я поступил благородно и умно: не показал. Медленно поднял голову и снова глянул в лицо дяде Севе. И мы опять улыбнулись.

Пришла мама и принялась гладить мой праздничный костюм. Потом проверила мои колени. Оказалось, что с них уже соскоблено всё, кроме болячек и ссадин, которые никуда не денешь.

— Одевайся, герой.

От костюма пахло горячим утюгом и праздником. Он был голубой и лёгонький, как шёлковый игрушечный парашютик для запуска из рогатки. С золотистыми пуговками, похожими на новые копейки, с погончиками и пряжками; со звёздочкой, вышитой на нагрудном кармане. Такие костюмчики для нашего брата, похожие на юнармейскую форму, в то время только входили в моду, и мама весной привезла его из Ленинграда вместе с белыми гольфами и синей испанкой. Кроме этого, мама выдала мне новые скрипучие сандалии. Они пружинили и просто заставляли куда-нибудь бежать.

Шёлковая кисточка испанки щекотала мне левую бровь. Я весело поглядел из-под неё на маму, дядю Севу, Ленку, крутнулся на пятке, помахал всем с порога и, счастливый, отправился к Витальке. Двое встречных мальчишек обозвали меня стилягой, но и это не испортило мне настроения.

Я думал о дяде Севе и, понимал, что теперь у меня в жизни появилась ещё одна радость.

А кроме того — цирк. Это тоже здорово!

Однако жизнь устроена сложно: не успеешь порадоваться — и нате: какая-нибудь неприятность.

Когда мы пришли к цирку и, потоптавшись в очереди, добрались до входа, контролёр — седой старичок — не пустил нас. Повертел билеты, посмотрел на них с двух сторон и сказал тёте Вале:

— У вас, гражданочка, билеты на завтрашнее представление, не на сегодня.

— Как же так? — строго и обиженно спросила тётя Валя. — Где это написано?

— Вот здесь и написано. Видите, штампик…

Тётя Валя принялась теребить кружевные манжеты.

— Я не понимаю… Значит, это кассир… Я же просила…

Старичок сочувственно вздохнул:

— Бывает… Только сейчас билетов уже нет, и касса не работает.

— Безобразие, — сказала тётя Валя и виновато посмотрела на нас.

Мы повесили носы.

Сзади напирал народ и слышались голоса:

— Что там? Тётенька, не загораживай, всем проходить надо!

— Что значит «всем надо»? — вдруг рассердился старичок. — Все и успеете. Им — тоже надо.

Он посмотрел на нас и предложил:

— Я, конечно, могу пропустить. Понимаю, ребятишки… Только ведь стоять придётся, места заняты. Им-то ничего, а вам, гражданочка, при вашем возрасте…

— Нет, благодарю вас, — весьма сухо отозвалась тётя Валя. — Мы подождём до завтра. Идёмте, дети…

Мы выбрались из циркового сквера и совсем невесело побрели к дому.

— Ничего страшного, — неуверенно сказала тётя Валя. — Зато завтра нас ждёт представление.

Завтра! А сегодня что? Всё было так хорошо и вдруг — бац!

Виталька шёл, глядя под ноги, уныло наматывал на палец свой шёлковый поясок и сердито его дёргал.

Мне-то было не так грустно. Я вспоминал про дядю Севу и думал, что сегодня дома у меня будет хороший вечер. У своей калитки я сказал, что пойду ночевать домой.

Но и дома ждало меня огорчение: мама и дядя Сева пригласили старую соседку тётю Любу, чтобы Ленка не боялась одна сидеть дома, а сами ушли в кино.

Тут я подумал, что Витальке грустно в одиночестве. Решил взять книжку «Снежная королева» и побежать к нему. Сядем на лежаке и будем читать вслух. Это была моя любимая сказка, и Витальке она тоже нравилась, но вместе, вслух, мы ни разу её не читали. Наверно, будет интересно.

Я стал искать книгу на полке. Её не было!

— Ленка! — грозно сказал я. — Ты брала «Снежную королеву»?

Она заморгала:

— Брала…

— Куда девала?

— Девочке дала почитать.

У меня дыхание перехватило от такой наглости. Девочке! Мою! «Снежную королеву»!

Когда дыхание перестало перехватываться, я прищурился и спросил:

— Я твоих кукол даю играть мальчикам?

Ленка заморгала сильнее и, видимо, приготовилась пустить слезу.

— А мама… говорила, что книжки общие.

Если бы это вчера ещё было, я бы сказал ей про «общие» книжки. Но сегодня, когда мы с дядей Севой… В общем, я только предупредил:

— Если вздумает порвать или потерять…

— Она не вздумает, — поспешно пообещала Ленка.

Я, ворча для порядка, достал «Тома Сойера». Тоже подходящая книжка для вечернего чтения.

— Нашим скажи: я у Витальки, — предупредил я Ленку, обалдевшую от моего великодушия.

Даже став большим, я часто удивляюсь, как много меняют в жизни пустяковые случаи. Не попадись нам тогда в руки «Том Сойер», ничего бы, наверно, не случилось.

Всё сначала шло как надо. Мы уселись на топчан, включили настольную лампочку, раскрыли на середине читанную много раз книжку…

— «В жизни каждого нормального мальчика наступает момент, когда ему хочется найти клад…» — прочитал я. И удивлённо посмотрел на Витальку. А он на меня. Мы были нормальными мальчиками. Почему же до сих пор нам в голову не приходила эта мысль?

Наверно, потому, что не было ковра-самолёта. А на ковре можно добраться до таких мест, где и в самом деле вдруг зарыт какой-нибудь клад!

— А где? — спросил я.

— Старый дом, — задумчиво сказал Виталька.

Правда! Старый дом, как и в «Томе Сойере», — самое подходящее место! Может, его таинственные хозяева, уходя, оставили в погребе золото и оружие? А собака охраняет. Но нас-то собака знает!

Беда только, что далеко. А поисками хорошо бы заняться скорее. Может, даже сегодня, раз уж не попали в цирк.

И вдруг Виталька приключенческим шёпотом сказал:

— Колокольня…

Вот это да! Как мы раньше не подумали? Как мы, летая над городом, вообще ни разу не догадались заглянуть на колокольню? Туда, где никого не было целых сорок лет!

На радостях мы с Виталькой обнялись, забарахтались и бухнулись с топчана. Хорошо, что на ковёр.

Но, хлопнувшись, я засомневался:

— Клады под полом прячут. А нам в нижнюю часть не добраться, только наверх сможем. А наверху что?

— А наверху — часы. А может, скелет того пулемётчика…

Я поёжился и спросил, на кой шут нам скелет.

— Мало ли на кой… Возьмём череп, вставим свечку, чтоб глаза горели, потом повесим у окошка Иван Иваныча Разикова. Знаешь, как он… развеселится!

Я представил себе «веселье» Ивана Иваныча. И всё-таки встречаться со скелетом, да ещё в сумерках, в таинственной башне почему-то не очень хотелось.

— Да нет никакого там скелета, — успокоил Виталька. — Если и был, то рассыпался, а кости вниз попадали… А пулемёт, наверно, остался. Пулемёты ведь крепко устанавливают… Там, наверно, и патроны остались. Найдём — притащим, сюда, и, если кто полезет, мы: «ды-ды-ды-ды»!

— Кто полезет? А если и полезут, попробуй «дыдыкни» хоть одним патрончиком! Тебя знаешь сразу куда «ды-ды»?

— Да я так просто… Он всё равно сломан, наверно. А играть-то можно!

Конечно, настоящий пулемёт для игры, пускай даже сломанный, это вам не хуже любого клада! Не то, что скелет…

Тут и спорить нечего!

И мы стали готовиться к поискам и приключениям.

Что нужно искателям клада? Мы вытащили из-под лежаков моток верёвки, фонарики, ящик с нашим оружием.

Переодеться нам, конечно, и в голову не пришло.

Я только снял испанку, чтобы не сбило ветром, а Виталька сдёрнул поясок, чтобы не зацепился за что-нибудь. В новенькие белые гольфы я засунул оружие — как десантники суют его за голенища сапог. Слева — длинноствольный пластмассовый револьвер, справа — свой длинный нож из лезвия слесарной пилки.

Револьвер Виталька заставил меня убрать: заявил, что это игрушка, а мы на серьёзное дело идём. Зато про нож сказал, что это хорошо.

Я и сам знал, что хорошо. Оплетённая изолентой рукоятка мужественно торчала у колена, а тонкое лезвие плотно прилегало к ноге и приятно холодило кожу. Это ощущение придавало силу и уверенность. Если даже скелет…

Мы стартовали с крыши незадолго до полуночи, когда тётя Валя уже крепко спала.

Был конец июля, и самые светлые ночи лета были позади. Но всё же настоящей темноты пока не наступало. Небо оставалось голубовато-серым, и только самые крупные звёзды пробивались сквозь серебрящийся воздух. На востоке ртутным блеском отливали узкие облака, а среди них застряла тускло-розовая луна.

Мы шли на малой высоте — чуть выше проводов, обходя чёрные пихты и ели и тонкие антенны телевизоров. Потом Витальке надоел бреющий полёт, и он поднял ковёр метров на сто. Заиграли под нами стаи огоньков среди тёмных крыш и деревьев, распахнулся на краю города светлый изгиб реки с чёрными, будто нарисованными судёнышками. Цветные огоньки на судах, казалось, живут отдельно, как случайно слетевшие туда звёзды.

А колокольня на фоне ясной воды темнела, словно башня таинственного замка. В полукруглых проёмах верхнего яруса чётко рисовались уцелевшие колокола. Издалека они были похожи на колокольчики для удочек.

— Красиво, да? — сказал Виталька.

Я кивнул. Но тут же стало не до красоты: мы влетели в полосу холодного воздуха и моментально продрогли. Пришлось опять снижаться до крыш.

Наконец под нами мелькнула крытая железом стена монастыря, проплыла слева острая верхушка угловой башни с флюгером и вплотную придвинулась к нам колокольня. Словно великан шагнул навстречу.

Мы повисли у стены колокольни метрах в десяти от земли. Весь день эта стена впитывала солнечные лучи, и теперь от неё веяло теплом, как от остывающей печки. Пахло нагретыми кирпичами, извёсткой и полынью с земли.

Мы стали медленно подниматься к верхнему ярусу. Стена заскользила вниз. Я приложил к ней ладошку, и кожу обожгло стремительным шероховатым движением. На руке осталась известковая пыль. Я хотел привычно вытереть её о штаны, однако вспомнил вовремя про новый костюм и просто почистил одну ладошку о другую.

— Ты чего аплодируешь? — спросил Виталька. — Мы ещё ничего не нашли.

— Найдём, — сказал я.

Мне и вправду верилось, что в такой старинной таинственной башне обязательно есть что-то интересное. Лишь бы не скелет, конечно…

Сверху надвинулся громадный циферблат часов, и мы остановились прямо в центре — у оси, на которую насажены были могучие стрелки. Минутная была почти с меня ростом. От стрелок знакомо пахло медью — так же, как от нашего телескопа. А от железного циферблата — ржавчиной.

— Вот это будильничек! — уважительным шёпотом произнёс Виталька.

Я кивнул и поднял ковёр к верхнему краю циферблата.

Обе стрелки смотрели вверх. Минутная чуть-чуть не дошла до двенадцати, а часовая остановилась на единице. Снаряд с канонерки ударил около часа дня.

Я потрогал узорный наконечник минутной стрелки. Он был холодный. Медь, видимо, остывает быстрее железа.

— Ну цифрищи! — всё тем же шёпотом сказал Виталька.

Медные римские цифры были размером с большую книгу. Я хотел их тоже потрогать, но ковёр плавно пошёл вверх: Виталька повёл его на колокольный ярус.

Мы остановились у арки, перегороженной перилами из метровых точёных столбиков и толстой балки. Высоко над перилами висел тёмный колокол, под которым запросто могли бы спрятаться я, Виталька, Ветка и Ветерок.

Арка только издали казалась обычным полукруглым окном с колокольчиком. На самом деле она была как высоченные ворота. Мне вдруг подумалось, что, если крикнуть, голос разнесётся под сводами, ударится о колокол, и эхо пойдёт над городом. От такой мысли сделалось почему-то жутковато.

Но пока я размышлял об этом, Виталька смело перебрался с ковра на перила и сел на них верхом.

— Давай, — сказал он. — Я держу ковёр.

Я тоже перебрался на балку. Она оказалась шершавая и колючая — того и гляди, заработаешь занозу. Мы подтянули ковёр, сложили пополам и повесили на перила.

— Ну вот, приехали, — сказал Виталька.

Он задрал свой вышитый подол, повозился и вытащил из кармана фонарик. Щёлк…

— Смотри-ка, здесь пол!

У меня фонарик висел на шее, на шнурке. Я добавил света.

В самом деле, под нами был дощатый пол.

Но какой!

Он был в чёрных пробоинах: видимо, от осколков. А в середине площадки темнел провал, в котором торчали обугленные балки.

Взрослые говорили, что снаряд чиркнул о боковую стенку арки и взорвался среди колоколов. Два маленьких колокола выбросило на монастырский двор, а большой — тот, что висел под куполом, — сорвался и ухнул вниз, пробив перекрытия. Остальные жалобно погудели и остались висеть.

Я опасливо обшарил фонариком все углы, убедился, что скелета не видать, и приободрился.

— Здорово шарахнуло, — сказал я.

— Наверно, пулемётчика взрывной волной сбросило. И пулемёт заодно, — огорчённо откликнулся Виталька.

— Можно клад поискать, — неуверенно предложил я, хотя не представлял, где здесь может оказаться клад.

— Сперва разведаем, — решил Виталька.

Он храбро спустил ноги с перил и прыгнул на доски. Они чуть-чуть задрожали, но не провалились. Я тоже прыгнул.

Мы скатали ковёр, уложили на пол у стены. Ещё раз осмотрелись.

Здесь, на верхней площадке, искать было нечего. Самое интересное — это колокола. Но в колоколах клады не прячут, а разглядеть их мы всегда успеем.

Я на четвереньках подобрался к чёрному провалу и посветил вниз. Там было темно и пусто.

Я чувствовал себя неловко от того, что Виталька всё время первый, а я вроде побаиваюсь. И храбро потребовал:

— Давай верёвку. Спущусь.

Но Виталька ответил, что глупо лезть в такую дыру, когда рядом нормальный спуск.

В самом деле, у стены был небольшой квадратный люк с лесенкой. Я всё-таки опередил Витальку и торопливо спустил ноги на ступеньку.

Взрыв лесенку пощадил, и она даже не шаталась подо мной. Фонарик выхватил из тьмы половицы, и я смело прыгнул, хотя в животе у меня что-то ухнуло! Ещё бы! Рядом чернел такой же провал, как на верхней площадке.

Виталька торопливо спустился за мной.

Здесь было всё не так, как наверху. Глухо и таинственно. Только одно окошечко неясно светилось в толстенной стене. Отовсюду торчали треснувшие, поломанные и обугленные балки. Лучи наших фонариков заметались по этим балкам, кирпичным стенам, половицам, ступенькам. И вдруг…

Я не помню, кто из нас крикнул первый. Может быть, оба разом:

— Вот это да! Часы!

Точнее, это был механизм часов. Нагромождение зубчатых колёс из тёмной, местами позеленевшей меди. Одни колёса — размером с таз, другие — с тарелку, третьи — с блюдце…

— Смотри-ка, а они целые, только остановились, — сказал Виталька.

Сказал так, как говорят про большого доброго зверя: «Смотри-ка, он живой, только спит…»

— Наверно, тряхнуло взрывом и что-нибудь отскочило, — заметил я.

— А что?

Мы внимательно и осторожно, как задремавшего слона, разглядывали старую медную машину.

Я неправильно сказал вначале: «Нагромождение колёс». Это лишь в первый момент показалось, а на самом деле нагромождения не было. Была в механизме стройность и красота: зубчик к зубчику, валик к валику — всё на месте, всё точно.

Кажется, часы не пострадали от взрыва.

Дело вот в чём. На многих башнях циферблаты часов смотрят на четыре стороны. А на нашей колокольне был один циферблат — с запада. В давние времена монастырь построили к востоку от города и часы повернули к городу лицом: чтобы каждый мог их видеть. И чтобы на судах, идущих вверх по течению, домой с дальнего моря, тоже издалека видели часы… Ну, а раз циферблат один, то и механизм стоял не посреди башни, а в стене — в глубокой нише. И тяжёлый колокол, когда летел вниз, пробивая этажи, не затронул ни одну шестерёнку.

— Давай залезем, — прошептал Виталька. — Поглядим хорошенько.

И стал пробираться к механизму.

Я — за ним.

Тёмный провал, как назло, в этом месте подходил к самой нише, и добраться туда можно было только по наклонной балке — пыльной и слегка обугленной.

Витальке-то что! У него штаны чёрные — сажу не заметишь. Он подобрал подол рубашки, сел на балку, будто на гимнастического коня, и, упираясь руками, добрался до ниши.

Я же — в новом голубом костюме — сесть не мог. А тут ещё эти белые гольфы, чёрт бы их побрал! А что делать?

Замирая от ужаса, я встал на балку. Она была широкая и не качалась, но всё равно… Сам не помню, как я прошёл над жуткой чёрной дырой. Я знал, что эта глубина — до нижнего этажа колокольни. Метров сорок! Хорошо, когда под тобой ковёр-самолёт, а когда просто так, то ноги слабеют.

Чуть живой, прыгнул я рядом с Виталькой. Он смотрел на меня с уважением. Я сразу возгордился: хоть и с перепугу, но всё равно совершил геройство. А чтобы Виталька не подумал, будто хвастаюсь, я обыкновенным голосом спросил:

— Ну и что здесь интересного?

Мы очутились словно внутри великанских часов-ходиков. Медные шестерни и рычаги окружали нас, а прямо перед нами оказались два зубчатых вала. Через них перекинуты были могучие цепи. Они уходили вниз — сквозь отверстия в кирпичной кладке.

— Как брашпили у папы на «Тобольске», — прошептал Виталька.

И я тоже вспомнил якорные барабаны с цепями — они стояли на носу теплохода.

— А здесь они зачем?

— Как зачем? Гири!

— Одна цепь для гири. А другая?

— Другая, наверно, тоже для гири. Одна гиря для стрелок, другая для колоколов. Как в тёти Валиных часах для кукушки. Забыл, что ли?

Тьфу, какой я недогадливый…

Я представил, как в глубине башни дремлют на цепях могучие чугунные болванки — каждая по сто пудов. А .если надоест им так просто висеть, и они потянут цепь посильнее? Мне стало жутковато и весело.

— Виталька! — страшным шёпотом сказал я. — А вдруг эти часики ка-ак тикнут! А эти колёсики ка-ак перемелют нас на пельмени…

— Не тикнут, — хладнокровно откликнулся Виталька. — Смотри, балка маятник держит.

Балка, по которой мы сюда забрались, острым обломанным концом влезла, оказывается, в нижнюю часть механизма. Она зацепила и наклонно держала железный брус. Под балкой, на конце бруса, виднелся медный диск, похожий на тарелку из духового оркестра. Маятник!

— Вот почему они остановились… — задумчиво сказал Виталька.

И мы разом глянули друг на друга.

Потому что разом пришла в наши головы мысль: если убрать балку…

— А как? — спросил я.

— Отпилить ножовкой.

— Где ножовка?

— Где! Дома, конечно!

— Значит, лететь ещё раз?

Виталька пожал плечами. В самом деле, что мы, рассыплемся, если слетаем за ножовкой? Зато завтра утром проснутся люди — а над городом идут часы!

Виталька опять оседлал балку и, как лягушка, допрыгал до пола. Потом снял верёвку — она висела у него через плечо. Кинул мне конец.

— Обвяжись, а то вдруг загремишь…

Я послушался. Чего зря акробатничать?

Мы выбрались на верхний ярус и через арку, прямо с площадки, стартовали к дому.

Добрались мы быстро, потому что не любовались луной и огнями. В доме стояла тишина, тётя Валя спала. Осторожно, чтобы не загреметь, Виталька выволок ящик с инструментами, достал пилу.

— Тупая… Ну ничего. А который час?

Мы посмотрели на часы тёти Валиного дедушки. Было половина первого.

— Ого! — сказал Виталька. Снял часы с гвоздика и опустил в карман, а цепочку пристегнул к поясу.

— Зачем они нам?

— На тех часах сколько? — спросил Виталька.

— На тех? Без пяти час… Или без трёх…

— Ну вот! По этим сверим и без трёх минут пустим. Только надо успеть. А если не успеем, как стрелки будем переводить? Ты знаешь?

Я не знал. Вручную, конечно, такие махины не повернёшь, а в механизме мы не разбирались.

— Жмём! — скомандовал Виталька.

Обратный полёт был стремительным, и нас крепко прохватило ветром. Зато колокольня теперь показалась привычной и уютной.

Мы опять пробрались к механизму. Надо было спешить, и, забыв об аккуратности, мы бесстрашно собирали на коленки и локти старую сажу, паутину, извёстку, кирпичную пыль и медную зелень — слои, по которым было бы можно потом прочитать все наши приключения.

Виталька сказал, чтобы я держал его за рубаху, и взял ножовку.

Пила и правда была тупая, а дерево оказалось твёрдым. Виталька быстро взмок и стал говорить сердито и сипло. Я сменил его.

Дерево зажимало ножовку, приходилось дёргать, и несколько раз я со злости сказал слова, от которых тётя Валя грохнулась бы в обморок. Виталька сочувственно сопел надо мной и время от времени напоминал:

— Шесть минут осталось… Три… Две минуты.

А я что? Разве я не работал? Я уже хотел сказать Витальке, чтобы он отправлялся в ту самую дыру, которая мрачно темнела перед нами. В этот миг балка хрустнула! Тяжесть маятника надавила на почти отпиленный конец. Он отломился и с шумом полетел вниз, а там грохнул о плиты первого этажа. Гул пошёл по башне.

Я отшатнулся, чтобы не загреметь вслед за обрубком.

И тут что-то звонко стукнуло над нашими головами. И ещё раз!

Дзынь-бух! Дзынь-бух!

И пошло!

Это маятник ушёл в сторону и медным крючком зацепил колёсико, похожее на подсолнух с острыми лепестками. А «подсолнух» повернул другую шестерню.

— Ура… Тикают… — шёпотом сказал Виталька.

— Ура! — гаркнул я.

— Ура!! — заорали мы оба.

Мне очень хочется написать, что, испуганные нашим криком, взлетели стаи птиц, но правда есть правда: никто не взлетал. Птицы почему-то здесь не селились. Только эхо пошло по башне. Ну и пусть! Мы сами были как птицы! Как летучие волшебники! Мы оживили старые часы, и они весело грохали медными колёсами, словно говорили спасибо.

— Почти точно пошли, — сказал Виталька, вытянув часы из кармана. — Смотри, без пяти час.

Без пяти час! Середина ночи!

— Давай-ка домой, Виталька. Тётя Валя если проснётся да узнает… будет нам «без пяти».

— Давай, — весело согласился он. — Мы своё дело сделали.

Он хотел перебраться на балку и удивился:

— Эй, а ты чего меня держишь?

— Я?

— А кто? — Он хотел повернуться и не смог.

Я заглянул ему за спину.

Виталькина длинная рубашка попала в шестерни. Два зубчатых колеса, медленно поворачиваясь, «заглатывали» его вышитый подол.

— Рубаха… — слабым шёпотом сказал я.

Виталька оглянулся через плечо и понял. Дёрнулся.

Попробуй вырвись!

А колёса вращались не так уж медленно. Они всё глубже затягивали острыми зубцами материю. Ещё две-три минуты — и подберутся к самому Витальке.

— Ну сделай что-нибудь! — отчаянно сказал Виталька и опять дёрнулся. — Рубашка-то новая!

Он ещё о рубашке думал!

Я перепугался по-настоящему. И впервые в жизни почувствовал, как от страха крупно дрожат ноги. Сильно-сильно, будто под полом работает большой мотор.

Нельзя трусить! Чтобы унять эту дрожь, я сердито переступил и почувствовал, как у правого колена шевельнулась рукоятка ножа. Как я мог забыть про него!

Выхватив кинжал, я одним махом отсек кусок Виталькиного подола.

— Ты что, псих? — жалобно взвыл он.

— Сам ты псих! Смотри!

Виталька посмотрел, как лоскуток уходит под острые зубцы, и вытер локтем вспотевший лоб.

— Да… Откусили часики… Ну ладно, зато идут.

— Летим, — сказал я.

В это время где-то среди колоколов бухнул и раскатился поразительно громкий удар. Мы даже присели. Я выпустил нож, и он улетел вниз.

— Бьют, — радостно и торжественно сказал Виталька. — Ай да мы!

Дома наша радость поубавилась. Мы подсчитали потери и прикинули возможные неприятности.

Ссадины — это не в счёт, заживут. А вот нож было жалко. Но и это не самое главное. Поглядев на себя, я крепко задумался. Стало ясно, что, если я срочно не займусь хорошей стиркой, завтра будет мне цирк… Костюм у меня чудом уцелел, но белые гольфы… Боже мой!

— Давай добывать горячую воду и таз, — отчаянно сказал я.

— Это что, это ерунда, — откликнулся Виталька. — А с рубахой как быть? Полподола отрубил…

— Елки-палки, — сочувственно сказал я.

Сзади на рубашке был выхвачен кусок, будто за Виталькой охотилась акула. Всё-таки Виталька был крепкий человек. Он сначала помог мне согреть на плитке воду, а потом уже отдался своему горю.

— Может, зашить как-нибудь? — спрашивал он и сам безнадёжно отвечал: — Фиг, зашьёшь.

— А если складку сзади сделать? — предложил я, бултыхаясь в тазу. — Знаешь, как у гимнастёрок?

— Ага, складку! — язвительно откликнулся он. — Какой складкой закроешь такую дырищу? Не мог уж поменьше кусок оттяпать!

— Поменьше не мог, — уверенно объяснил я, выплёскивая в окно воду. — Ещё чуть-чуть, и тебя бы перемололо.

— Завтра тётя Валя меня и так перемелет, не хуже часов, — обречённо сказал Виталька.

— Ну уж… Завтра утром что-нибудь придумаем.

Виталька вздохнул и развесил рубашку на спинке стула — так, чтобы не видно было отрезанного края.

Над городом разнёсся удар часов: половина второго.

Утром ничего мы не придумали. Проспали. Тётя Валя не достучалась в потолок и пришла наверх.

От её голоса и шагов мы проснулись. Сразу всё вспомнили. Виталька с размаху прыгнул в штаны, бодро крикнул «доброе утро» и постарался загородить стул с рубашкой.

— Доброе утро… Что же это вы так спите опять? — с лёгким подозрением спросила тётя Валя.

— Зачитались вчера. Про Тома Сойера, — торопливо сказал я.

Тётя Валя покачала головой. Это значило, что мальчикам не следует засиживаться за книжкой до ночной поры, даже если это очень интересная книжка, но что она, тётя Валя, ничего по этому поводу говорить не станет, так как надеется, что мы сами осознаем неправильность своего поведения и больше так поступать не будем.

— Умываться и завтракать, — сказала она.

— Есть умываться и завтракать! — чересчур усердно гаркнул Виталька.

Тётя Валя прижала кончики пальцев к вискам и заспешила вниз.

Виталька и я в это утро старались быть послушными и воспитанными. Но излишнее усердие к добру не приводит: Виталька, торопясь к завтраку, забыл вынуть из кармана часы. Карманы у него были протёртые и ветхие. А часы тяжёлые. Когда мы вышли к завтраку, они окончательно продавили карман и скользнули вниз. Повисли на пристёгнутой к ремешку цепочке. Цепочка была длинная, а штаны короткие, и часы заболтались ниже колена.

— Виталик! — удивилась тётя Валя. — Зачем ты носишь с собой дедушкины часы? Да ещё таким странным образом! Это хотя и старая, но ценная вещь.

Виталька путано забормотал, что это «просто так, на минуточку…». Вообще-то он был хитроумный человек, но врать тёте Вале не умел и не любил.

Я понял, что надо спешить на помощь.

— Мы, тётя Валя, хотели их сверить с теми, что на колокольне! Знаете, ночью мы сидим и вдруг слышим — часы бьют. Стояли, стояли и вдруг пошли! Интересно, да?

— Интересно… — озадаченно согласилась тётя Валя. — Однако я не понимаю…

В это время через открытые окна долетел до нас колокольный бой. Раз! Два! Три!.. Десять! (Ничего себе, поспали мы сегодня!)

— Удивительно, — сказала тётя Валя. — Я и не обратила внимания. Значит, городские часы отремонтированы…

— Мы хотели сбегать и проверить, — пробормотал Виталька. — Из окна-то не видно.

У тёти Вали была, однако, привычка докапываться до самой сути.

— Зачем же вам видеть часы? Можно установить время по бою.

Виталька растерянно заморгал.

— А ведь бывает, что бой отстаёт, — вывернулся я. — Или наоборот. Как ваша кукушка. Время — ещё без пяти минут, а она уже выпрыгивает.

Тётя Валя любила умные объяснения.

— Ну-ну, — сказала она. — Только сначала позавтракайте, а потом ступайте. И берегите часы.

На улице Виталька загрустил:

— Что с рубашкой-то делать?

Я не знал. Спросил нерешительно:

— Может, не очень заругает?

— При чём тут «заругает»? Выспрашивать начнёт, что да как получилось! И узнает, где мы ночью были. По-моему, она и так уже про что-то догадалась.

— А если сказать, что просто зацепился и порвал?

— А кусок-то где? Его пришить можно было бы.

— Ну, потерялся. Ночью ведь…

— Вот именно! «А где же вы, голубчики, ночью гуляли?»

Я тоже загрустил. Виталька мрачно хмыкнул:

— «Порвал»! Видно ведь, что ножом отхвачено… Всё равно докопается, я ей ещё ни разу соврать не мог толком. А тебе, думаешь, она поверила про часы? Ха-ха…

— Давай, Виталька, признаемся, — сказал я.

Он покрутил головой и вздохнул:

— А ковёр?

— Что ковёр? Думаешь, отберёт?

— Мы ведь обещали, что больше не будем с ковром приключений устраивать… Она не отберёт, она добрая, сам знаешь. Только скажет, чтобы без её присмотра никуда не летали. Потому что боится за нас. Или честное слово возьмёт, что будем только во дворе летать. Вот тогда и покатайся!

Да, будущее нам казалось не очень радостным… Но день был солнечный, до вечера оставалась масса времени, и мы решили, что совсем падать духом пока не надо. А решив так, побежали к Ветерку. Ведь после нашего путешествия и приключений в старом доме мы его и Ветку ещё не видели.

Ветерок и Ветка сидели на крыльце и чинили велосипед. Рама и переднее колесо были порядком покорёжены.

— Всё-таки испытывали, — укоризненно сказал я.

Ветка и Ветерок нам обрадовались. И наперебой рассказывали, что их летучий велосипед удачно стартовал с бугра, но потом клюнул носом и врезался в кусты рябины. Ветерок после этого целый день хромал, а Ветка ходила с поцарапанным носом. Но это не беда, потому что они поняли, в чём ошибка. Они сделали крылья, но забыли про стабилизатор. В следующий раз не забудут.

Мы тоже рассказали о своих приключениях. Ветерок и Ветка огорчились, что их не было с нами, особенно на колокольне. Почему мы их не позвали?

— Дело было срочное, ночное, — объяснил Виталька. — Ничего, ещё полетаем вместе… если всё хорошо будет.

— Почему если? — встревожилась Ветка.

Виталька печально рассказал про рубашку.

Мы стали думать вчетвером, как помочь горю. Придумал Ветерок:

— А зачем тебе её навыпуск носить? Спрячь подол в штаны, под ремень, даже лучше будет! В цирк сходишь и уберёшь подальше. А потом видно будет.

Виталька поскрёб ногтем переносицу и задумчиво сказал:

— Идея…

Хочешь не хочешь, а утром пришлось идти на свидание с Крючконосым.

Виталька шёл и ворчал, что милиции, наверно, нечего делать, раз она занимается старой колокольней. Лучше бы ловили жуликов, которые недавно обокрали промтоварный магазин и два киоска на рынке. Весь город про это говорит, а милиционеры, видать, и не почешутся…

Часы на колокольне ударили девять раз, но теперь эти звуки нас не радовали.

— Интересно, а как милиция до механизма добралась? — спросил я.

— Может, никто и не добирался…

— А лоскуток?

Виталька сердито сказал:

— Что лоскуток? Наверно, проскочил шестерню, а потом спланировал через все дыры до самого низа… Не мог уж зацепиться где-нибудь…

Крючконосый ждал нас на скамейке. Рядом с ним был ещё один парень. Тоже с длинным носом, но не с загнутым, а с прямым и очень тонким, будто его долго с двух сторон давили ладонями. Казалось, что этот нос просвечивает на солнце. Волосы у парня были белобрысые, редкие, и сквозь них виднелась розовая кожа.

— Опаздываете, граждане, — упрекнул Крючконосый. — Нехорошо… Ну, время — деньги, терять его не будем. Садитесь и рассказывайте всё начистоту. Откровенность — благородное качество.

И тогда Виталька сделал неожиданное. Он стал перед Крючконосым и храбро сказал:

— Если вы из милиции, то, пожалуйста, покажите ещё раз ваше удостоверение.

Крючконосый растерянно мигнул. Его приятель вдруг порозовел, а тонкий нос его покрылся мелкими капельками.

— Ты это… кончай, — негромко потребовал Белобрысый.

А Крючконосый вдруг добродушно засмеялся:

— Опытный народ… Молодцы! Только мы не из милиции. Мы из городского музея. Знаете? Я — младший научный сотрудник, а Федя — слесарь и монтёр. Технический специалист широкого профиля.

Специалист почему-то вздохнул и стёр с носа капли.

У нас отлегло от сердца. Музей — это всё же не милиция.

— Меня, между прочим, Эдиком звать, — сообщил Крючконосый. — А вас?

Мы назвались.

— Дело-то вот какое, — объяснил Эдик. — Наш музей задумал отремонтировать колокольню и пустить часы. Сами понимаете — городская достопримечательность. А как внутрь попасть, никто не знает. Замок там старинный, ценный, ломать жалко. А ключ потерян… Пока думали, гадали, часы-то пошли! Думаем, кто их починил? Что за герой нашёлся? И вдруг вчера смотрю — этот юноша в рубашке, от которой лоскуток…

— Если вы ни разу в колокольне не были, откуда у вас лоскуток? — перебил Виталька.

Эдик опять засмеялся, даже головой замотал.

— Ну, ты даёшь! Прямо следователь по особо сложным делам! Кто сказал, что мы не были? Вот он побывал! — И Эдик посмотрел на молчаливого Федю. — Когда часы пошли, он по наружной стене до верха добрался. Федя у нас верхолаз и разрядник по альпинизму.

Не похож был хлипкий белобрысый Федя на разрядника по альпинизму, ну да кто его знает…

— А теперь, сеньоры, давайте к делу, — сказал Эдик. Обнял нас за плечи и посадил рядом с собой. — Ключ принесли?

— Какой ключ? — глупо спросил я.

— Тьфу ты! — слегка рассердился Эдик. — От колокольни, конечно. Или вы пальцем замок отпирали?

— Ключом, — торопливо сказал Виталька и посмотрел на меня. — Мы его в кладовке у тёти Вали нашли. У неё там всяких старых вещей просто уйма.

— Ключик-то придётся отдать, — сообщил Эдик. — Сами понимаете, колокольня — это филиал музея, мы за неё отвечаем. А если там лазать будут да шеи себе сломают… Ну ладно, вы не обижайтесь, главное не в этом. Ключ для пользы дела нужен. Во-первых, ремонт. Во-вторых, часы-то заводить надо. Сколько они ещё протянут? Цепь кончится, поднимать гири некому. Так?

Это верно. Насчёт цепей и гирь мы не подумали.

— Обидно, если часы остановятся… — задумчиво сказал Эдик.

А верхолаз Федя неожиданно добавил:

— Я это… больше не полезу. Чуть не загремел. И это… начальство ругается.

— Мы понимаем, — откликнулся Виталька. — Но ключа у нас нет. Потеряли.

Я испугался, что он запутается, и торопливо вмешался:

— Если по правде говорить, то даже не потеряли… Понимаете, там страшно было, в башне. Мы чуть не сорвались. И темно… Ну и… вдруг скелет пулемётчика где-нибудь… Мы часы пустили, а потом, когда внизу оказались, решили; что больше лазить никогда не будем. И ключ выбросили.

— Куда выбросили?

Виталька опередил меня:

— На улице, в траву куда-то.

— А может, найдёте?

Виталька пожал плечами.

— Темно было. Ну, может, найдём. Хотя вряд ли…

— Вы постарайтесь, братцы, — почти жалобно попросил Эдик. — Сами понимаете, работа. Поищите не в службу, а в дружбу. Идёт?

— Поищем, — сказал Виталька.

Я бросил на него сердитый взгляд.

— Если найдёте, несите завтра сюда же, — сказал Эдик. — В это же время. Договорились?

Мы сказали, что договорились, и отправились домой.

— Здорово ты придумал про ключ, — с уважением сказал Виталька. — Правдоподобно. Я так врать никогда не научусь. Ты, наверно, писателем будешь.

Я ответил, что, во-первых, писатели не врут, а только фантазируют, а во-вторых, он, Виталька, дырявый мешок с опилками. Зачем сунулся? Надо было сказать, что бросили ключ в реку — тогда и дело с концом.

— А вдруг найдём ключ? — сказал Виталька.

Я даже остановился.

— Где? Если его не было!

— Ну, какой-нибудь ключ. Вдруг подойдёт к замку?

— Зачем?

— А часы? Все люди уже говорят: хорошо, что отремонтировали. Если остановятся, хорошо будет?

Верно. Про часы я не подумал. Но где взять ключ?

— Сначала надо замок посмотреть, — объяснил Виталька. — По скважине можно определить, какой примерно ключ нужен.

— Правильно!

На обратном пути я невесело задумался и не сразу заметил, что летим мы не очень быстро. А когда заметил, хотел разогнать ковёр-самолёт. Но он слушался неохотно: видимо, Виталька прочно управлял им.

— Скорее, — сказал я. — Зря теряем время…

— Ты же раздетый. Тебя ветром просквозит.

— Не просквозит, воздух тёплый. Давай…

— Ага, «давай»! — ворчливо откликнулся он. — Ты и так уже сипишь от простуды.

Но я сипло говорил не от простуды. У меня от слёз в горле скребло. Витальку я не стеснялся и честно объяснил:

— Это потому, что зареветь хочется.

— Ну и пореви, — понимающе сказал Виталька.

У меня глаза уже были мокрые, но я сдержался и даже улыбнулся:

— Не буду. Ковёр намокнет.

Я знал, что Виталька тоже улыбнулся, хотя и не видел его лица. Он сидел впереди, свесив ноги, а я лежал за ним и затылком упирался в его спину. Спина была худая, и даже сквозь толстый свитер я чувствовал острые Виталькины позвонки. Густой лесной воздух обтекал меня, как река, и только по его движению можно было ощутить скорость. Белые июльские облака были надо мной неподвижны. Солнце зажигало у меня на мокрых ресницах радужные круги, и я часто моргал, чтобы они не мешали смотреть на облака. Но скоро ветер высушил ресницы.

— Жалко собаку, да? — не обернувшись, сказал Виталька.

— Ага, — прошептал я.

Если разобраться, то велика ли беда? Ну, умерла собака. Старая, почти незнакомая. Чего тут горевать? Плакать можно, когда настоящее горе. А такое горе у меня было: когда в больнице сказали про отца…

Я тряхнул головой: улетайте прочь все горькие мысли!

— Не дёргайся, — сказал Виталька. — Ты мне затылком всю поясницу раздолбил.

— Бедная поясница, — вздохнул я и сел по-турецки. Положил перед собой ключ, который до этого не выпускал из ладоней.

Ключ был сантиметров двадцать длиной. Шестигранный, как у толстого карандаша, стержень, кольцо с завитушками, и бородка со сквозным узором. И рыжие, как веснушки, пятна ржавчины.

Тяжёлый ключ. Недаром его рядом с гирей повесили…

У измученной собаки, наверно, не хватило сил в последний раз подтянуть эту тяжесть — гирю и ключ. Собака легла под часами и не поднялась… А часы молчали. И сейчас молчат в совершенно пустом и никому не нужном доме.

Это плохо, если дом никому не нужен. Пока он был нужен собаке, это всё-таки был дом, а сейчас неизвестно что…

И плохо, когда часы не идут, хотя могут идти…

Опять! Чтобы разогнать тоскливые мысли я стукнул себя ключом по ноге. Виталька опять оглянулся.

— Дай-ка, я его в карман суну. А то уронишь.

— У тебя карманы всю жизнь продырявленные, — сумрачно сказал я. Расстегнул пряжку и надел ключ на поясок. — Так надёжнее.

— Ой, какие мы балбесы! — воскликнул Виталька. — Мы же не проверили!

Он вытащил серебряную бумажку с оттиском скважины.

Мы приложили конец ключа к отпечатку.

— Вроде бы подходит, а? — удивлённым шёпотом сказал Виталька.

— Ну и что? Это он снаружи подходит. А думаешь, внутри повернётся?

Да, они стояли и смотрели вверх…

Надо признать: в сложных обстоятельствах Виталька вёл себя умнее и храбрее, чем я. Оказалось, что и в этот раз мы думаем о разном.

Я думал, как бы унести ноги.

А Виталька — совсем о другом.

Он вдруг встал на краю провала и беззаботно, будто своим приятелям, крикнул:

— Здрасьте! А мы уже здесь!

Крючконосый Эдик вздрогнул, зыркнул по сторонам, потом запоздало заулыбался. А Федя заморгал и сказал:

— Вы там это… чего?

— Часы заводили! — весело объяснил Виталька. — Ух и умаялись! Жалко, что вы поздно пришли…

Он дёрнул меня за воротник, чтобы я поднялся с четверенек. Пришлось встать.

— Ага! — с натянутой улыбкой воскликнул Эдик. — Ранние птички! Раньше нас прилетели! Ну, спускайтесь, поговорим.

— А зачем? — дерзко сказал Виталька. — У вас ведь ключ-то есть. Чего вы нам мозги пудрили?

Эдик вздохнул и опять деревянно посмеялся:

— Ну, вы лихой народ. Всё замечаете, как разведчики. Ключ мы нашли. Сегодня утром в музейном подвале рылись — и повезло.

Виталька подбородком показал на Федю:

— А он чем вчера дверь запирал? Пальцем?

Эдик перестал смеяться. Негромко, но уже с угрозой он потребовал:

— Спускайтесь. Тогда и поговорим.

— Успеем, — дурашливо ответил Виталька. — Тут ещё надо порядок навести: кто-то ваши ящики рассыпал.

— Кто рассыпал?! —заорал Федя и бросился к каменным ступеням.

Виталька дёрнул меня за локоть, и мы по шаткой деревянной лесенке взлетели на третий этаж.

Там Виталька опять подтащил меня к провалу.

Я чуть не плакал — не столько от страха, сколько от Виталькиной глупости.

— Зачем ты сказал про ящики? Теперь они нас не выпустят.

Виталька сердито и весело глянул на меня.

— А зачем нам выпускаться? Надо, чтобы их не выпустить! А то утекут, и не найдёшь!

— А как… — начал я.

Но Виталька заглянул в дыру и довольно издевательски произнёс:

— Напугались, бедненькие? Да не трогали, не трогали мы ваши товары. Пусть их милиция трогает.

Эдик и Федя яростно смотрели на нас. У Феди на прозрачном носу опять блестели капельки. У Эдика шевелились скулы.

— Гады, — хрипловато сказал Федя. — Настучать хотите? Я вам это сейчас… кишки на шею намотаю.

Мы не стали ждать, когда они доберутся до наших кишок, и снова бросились к лестнице. Здесь она была разбита. Сохранились только отдельные балки и верхние ступеньки. Виталька подпрыгнул, вцепился в перекладину и крикнул:

— Подсади!

Я ухватил его за ноги и изо всех сил толкнул вверх. Виталька подтянулся, сел на ступень и протянул мне руки:

— Давай!

Ух, как бухало у меня сердце! Мне показалось, что Эдик и Федя сию секунду ухватят меня за щиколотки. Отчаянно дрыгая ногами, я кое-как забрался к Витальке. Потом мы ухватились за кромку люка и оказались на четвёртом этаже.

— Берись! — приказал Виталька и, нагнувшись над люком, ухватился за обугленный брус, на котором держались хлипкие ступени.

Я понял! Мы дружно расшатали балку, и она рухнула, чуть не придавив Эдика и Федю, которые лезли за нами.

— Ну, детки, это вам будет стоить дорого, — пообещал Эдик.

— Сколько? — бесстрашно спросил Виталька.

— Столько, сколько заработали… Слушайте, парни, спускайтесь сами, а то хуже будет.

— Зачем это нам спускаться? — спросил Виталька. — Мы высоту любим.

— Вы с этой высоты сейчас… Ни в одной мастерской не склеят…

— Сперва поймайте!

Эдик и Федя стали прислонять к стене балку, чтобы по ней добраться до нас.

— Так-так, — сказал Виталька. — Работайте. Привыкайте. Там, куда вас посадят, всё равно придётся работать.

Федя коротко всхлипнул и поглядел на нас так, что у меня зубы застучали.

— Не трусь, — сказал Виталька.

— Вовсе и не трушу, — из последних сил сказал я. А на самом деле трусил так, как никогда в жизни.

Я не мог понять, чего хочет Виталька. Зачем он дразнит этих бандитов? Куда мы денемся? Может, он забыл, что у нас нет с собой ковра-самолёта?

Эти мысли прыгали у меня в голове без всякого порядка. Да и какая разница теперь? Вниз всё равно не пробьёшься. Сейчас — только вверх и вверх, чтобы не попасть в лапы к разъярённым жуликам.

Сопя и ругаясь, Эдик и Федя стали карабкаться к нам по балке.

— Молодцы, — сказал Виталька. — Физкультура полезна всем. Эдик, не наступи Феде на нос, а то он станет совсем прозрачный.

— Давай толкнём балку, — торопливо предложил я.

— Успеется, — сказал Виталька шёпотом. — Надо, чтобы им потом спускаться было трудно. Айда наверх!

Мы стали забираться на пятый ярус. Здесь лестницы совсем не было. По правде говоря, я не помню, как мы лезли. По каким-то брусьям, кирпичным выступам и доскам, от которых отскакивали обугленные щепки. Виталька сначала подталкивал меня, а потом оказался впереди и выволок меня в люк за шиворот.

Над нами, на шестом этаже, гулко стучал механизм часов. Туда вели крепкие ступени, только самый низ лестницы был разломан и не доставал до пола.

Мы забрались на лестницу.

— Держи меня крепче, — велел Виталька и лёг животом на ступень. А ногами крепко ударил в пол. Разрушенные доски и балки закачались, затрещали. Виталька ударил ещё раз. Остатки пола крякнули и стали проседать — видимо, они едва держались. Потом раздался треск, и старое дерево посыпалось вниз.

Оттуда послышались вопли и слова, которые трудно передать.

— Хорошо, — с чувством произнёс Виталька.

— Что хорошего-то? — чуть не плача, сказал я. — А мы как спустимся?

— Как-нибудь спустимся. Нам пока наверх надо. Пошли!

Мы без остановки проскочили этаж с механизмом и выбрались на площадку с колоколами.

Солнце и синий воздух кругом! И облака, и зелёная земля, и река! Неужели внизу копошатся какие-то бандиты? Неужели здесь, при ярком радостном свете, с нами может случиться что-то плохое?

Виталька торопливо расстегнул на мне ремешок и сдёрнул ключ. Потом подскочил к перилам и перегнулся через них.

— Ветка-а!

Верно, ведь там Ветка! А я и забыл с перепугу!

Я видел с высоты, как замелькало на монастырском дворе пёстрое Веткино платьице. Она выскочила из лопухов и остановилась, задрав голову.

— Слу-шай! — громко и отчётливо прокричал Виталька. — Лови ключ! Запри дверь! Обязательно запри дверь! И беги в милицию! В колокольне жулики!

Ключ, посвистывая, ушёл вниз и звонко запрыгал на камнях. Ветка схватила его.

Внизу под нами раздалась ругань, загремели доски. Видно, преследователи остались целы и, услышав про милицию, торопились вниз, к двери.

— Запирай скорей! — заорал Виталька. — Не спрашивай ничего, запирай!

Мы оба перегнулись вниз до отказа, но трудно было понять, справилась ли Ветка с дверью.

Внизу что-то грохотало и сыпалось, а что делает Ветка, мы даже не видели — она была скрыта дверной нишей. Кажется, сто лет прошло! И наконец она выскочила на солнце, замахала ключом:

— Го-то-во!

— Беги в милицию! — крикнул Виталька.

— А вы?!

— Мы продержимся! К нам они не доберутся!

Я не знаю, что там думала Ветка и какие переживания отражались у неё на лице — с высоты не разглядишь. Но она без лишних слов рванула с места и помчалась к монастырским воротам. До нас пулемётным стуком долетело щёлканье её подошв.

Внизу раздались гулкие удары. Это Эдик и Федя лупили по двери.

Мы легли на пол и заглянули в провал. После яркого солнца ничего нельзя было разглядеть в тёмной глубине. Но удары не смолкали, и слышались голоса:

— Открывайте! Гады! Хуже будет!

Я усмехнулся. Страх ушёл, и я был уверен, что хуже не будет. Что они сделают? Сюда не доберутся, потому что мы поломали перекрытия. А если бы и добрались, разве посмели бы нас тронуть? Им тогда ещё больше достанется! А сбежать им некуда: такую дверь только из пушки можно разбить. Виталька здорово всё рассчитал!

Я весело поглядел на него. Виталька улыбался. Его веснушки на переносице сияли, как начищенная медь. Правда, на той же переносице была ссадина, на щеках сажа, а на рубашке — дыра, сквозь которую проглядывало поцарапанное пузо.

— Хорош! — сказал я.

— Ты тоже ничего, — радостно сообщил он. — Тётя Валя нам даст!

Я сел на краю провала, бесстрашно опустил в него ноги и засвистел песенку мальчика Дэви из фильма «Последний дюйм»:

В далёкой северной стране, Где долгий зимний день, В холодной плещется волне Ма-лень-кий тю-лень!

— Свистите? — громко донеслось снизу. — Ну, обождите, паразиты!

Мне снова стало нехорошо от страха. А Виталька деловито заметил:

— Кажись, опять сюда собираются…

Он подошёл к перилам, ухватился за балясину и пошатал её. Балясина была, видно, гнилая. Она поддалась и затрещала.

— Помоги, — сказал Виталька.

Я торопливо помог, и мы выдернули из гнёзд точёный столб, который был мне по плечо. Потом выдернули ещё два. А больше не смогли.

Виталька взвесил балясину в руках и задумчиво произнёс:

— Ничего дубинушка.

Снизу донеслись приглушённые голоса и сопение. Мы опять заглянули в провал. На четвёртом этаже Федя и Эдик мастерили из упавших балок лестницу.

Эдик поднял лицо. На него упал из бойницы луч, и мне стало совсем не по себе. Страшное было лицо, что и говорить.

— Ну, детки, вам не жить. Салатик будем делать, — хрипло сказал он. И я увидел у него длинный, тонкий нож. Мой нож! Тот, что я уронил в провал ночью.

Виталька впервые взглянул на меня с открытой тревогой. Дело было скверное. Видно, жулики дошли до такого отчаяния, что им на всё теперь наплевать.

Самое было время зареветь во весь голос от страха. До сих пор горжусь, что не заревел. И Виталька тоже. Он вскочил, схватил балясину и, как торпеду, пустил её в жуликов.

«Торпеда» не зацепила Эдика и Федю. Она отскочила от балки и с грохотом полетела вниз.

Они даже не посмотрели на нас. Молча продолжали карабкаться. Я взял вторую балясину.

— Подожди. Экономь снаряды, — серьёзно сказал Виталька.

Мы сделали ошибку. Надо было спуститься на пятый этаж и отбиваться от врагов, пока они ползут по балкам и едва держатся. А мы остались на верхнем ярусе. Мы ждали, что вот-вот, как в хорошем фильме, ворвётся на монастырский двор синий милицейский фургон.

Но там было пусто и тихо. Лишь на окрестных улицах мелькали крошечные фигурки пешеходов. Не докричишься, не позовёшь на помощь…

Сколько прошло времени? Совершенно не представляю. Наверно, немного, потому что с тех пор, как в башне появились наши враги, ни разу не били часы. Но нам казалось, что мы здесь целый день.

Эдик и Федя выбрались на пятый этаж, и мы потеряли их из виду под грудой рухнувших брусьев и половиц. Только было слышно, как они шёпотом ругаются.

Этот шёпот наводил на меня ужас.

Наконец белобрысая Федина голова показалась над краем люка. Я метнул в неё свою «торпеду». Федя завопил и пропал, внизу что-то загремело.

— Хорошая будет шишка! — восторженно заметил Виталька.

Но тут же нам стало не до веселья: сквозь доски яростно протолкался в люк Эдик. Исцарапанный, оборванный, злой до беспамятства. С моим ножом в кулаке.

Теперь между нами был только один этаж и крепкая лестница — такую не разломаешь.

Виталька встал над люком, расставив ноги, и поднял свою балясину. Тонко сказал:

— Попробуй сунься, бандюга…

Я оглянулся в поисках оружия. Палку бы или камень… Ничего нет! А внизу по-прежнему пусто!

А если закричать изо всех сил, может, услышат?

Но, несмотря на опасность, кричать я почему-то не мог. Не мог заставить себя заорать над всем городом «помогите»!

А если ударить в колокол? Я вскочил на перила и хотел дотянуться до колокола, который висел в арочном проёме. Это был самый большой из тех, что сохранились. Громадный! И звон у него, конечно, могучий…

Но как дотянешься? В проушину чугунного языка была вплетена толстая верёвка, но от неё остался лишь гнилой обрывок. А до обрывка — метра два пустоты.

Я балансировал на перилах, держась за кирпичный выступ. И вдруг кирпич шевельнулся у меня под пальцами. Видно, выступ сорок лет назад расшатало взрывом.

Я испугался, что потеряю равновесие, и прыгнул на пол. Кирпич свалился к моим ногам и развалился на три куска.

Я схватил обломок!

Размахнулся и пустил его в край колокола! Изо всех сил!

Дон-н!..

И ещё раз!

Дон-н!..

Уши заложило. Я видел, что Виталька что-то говорит мне, но не понимал. Удары прозвучали так, что казалось, будто колокол упал и накрыл меня своим гудящим куполом. Я присел, помотал головой, нащупал на полу третий кусок…

Дон-н-н!..

Нужны были ещё камни! Я опять прыгнул на перила и, срывая ногти, стал выламывать кирпич. Тот не поддавался. Пальцы сорвались, и я чуть-чуть не полетел с колокольни. Мучительным напряжением мускулов я восстановил равновесие и выровнялся. С отчаянием посмотрел вниз…

Снизу стремительно поднимался к нам ковёр-самолёт. А на ковре бесстрашно стоял Санька Ветерок, и его зелёная рубашка трепетала на ветру.

— Виталька! Ковёр! — заорал я, не слыша себя.

Ковёр-самолёт с Ветерком повис на уровне перил.

Виталька оглянулся и просиял. Потом швырнул в люк своё оружие, почему-то захохотал и кинулся к нам.

Мы стремительно спустились вдоль колокольни к самой земле, пронеслись над булыжниками двора, перемахнули через стену, скользнули под обрыв и там приземлились на уступе, укрытом со всех сторон высокой полынью и бурьяном.

У меня в ушах ещё не утих гул, и я не сразу понял, что говорит Ветерок. Он говорил возбуждённо и быстро:

— …на стекло наступила и хромает… И говорит: «Беги в милицию!» А я подумал: вдруг эти вас там схватят? И скорей за ковром!

— Значит, у тебя получилось! — радостно сказал Виталька.

Ветерок заулыбался.

— Я и не думал, получится или нет. Надо же было выручать. Я через крышу к вам на вышку забрался, вытащил, расстелил и как крикну: «Вперёд!» И будто сам полетел, без ковра даже… А потом смотрю — он подо мной.

— Кто-нибудь видел? — спросил Виталька.

Ветерок покачал головой.

— Я же не прямо. Я сперва к реке и вдоль обрыва. Я же понимаю.

— Что ты понимаешь! — сказал Виталька. — Ничего ты не понимаешь! Какой ты замечательный человек, ты нисколечко не понимаешь!

Он облапил Ветерка за плечи и, радостно хохоча, повалил на ковёр. Я тоже захохотал и повалился на них, и получилась куча мала. И так мы вопили от счастья и барахтались, пока не съехали с ковра в бурьян. Тогда мы успокоились и притихли. И вспомнили, что у Ветки порезана нога.

— Сильно порезана? — спросил Виталька.

— Не очень, — сказал Ветерок. — Просто бегать быстро не может… Что это? Вон там, наверху. Слышите?

Наверху нарастали гудки и сирены. К башне мчались автомобили.

Мы так и не узнали точно, что стало с Эдиком и Федей. По городу расползались фантастические слухи. Кто-то говорил даже, что на колокольне свила гнездо целая банда, у которой хранились громадные запасы золота и оружия. Многие утверждали, что была перестрелка между бандитами и милиционерами. Бабки шептали, что большой колокол ударил сам собой, чтобы люди наконец вспомнили про грехи, а заодно изловили воров на колокольне.

Виталька, Ветка, Ветерок и я слушали эти сказки и украдкой хохотали. Правда, порой нам делалось страшновато: вдруг узнают про ковёр-самолёт? Но никто не узнал.

Хорошо, что тётя Валя и мама не любили слухов и сплетен. А то бы они быстренько догадались, что на колокольне без нас не обошлось.

А Эдика и Федю нам было даже чуточку жаль. Мы представляли, как они в милиции рассказывают про двух мальчишек, забравшихся к самым колоколам и пропавших неизвестно куда. А им никто не верит! Обидно, когда говоришь правду, а тебе не верят.

Прошло несколько дней, и слухи стали утихать, город постепенно забывал таинственную историю. А часы шли…

После приключений на колокольне мы долгое время не летали: пошли дожди. Сначала это были тёплые дождики — от них поднимался пар над булыжными мостовыми, а по лужам весело прыгали всплески, похожие на маленькие стеклянные короны. Потом дожди стали монотонными, лужи потемнели, и на них стали появляться пузыри — словно всплывали со дна электрические лампочки. Это означало, что ненастье затягивается.

Мы не очень скучали. Снова развернули в боевой порядок свои картонные армии и устраивали такие бои, что тёти Валина люстра бренчала всеми подвесками. Несмотря на ковёр.

Прибегали мокрые весёлые Ветерок и Ветка и тоже включались в наши сражения.

Потом Ветерок притащил книгу «Три мушкетёра». Книга была новая, корочки её негромко хрустели и пахли клеем и коленкором. На них блестел позолоченный узор и темнели скрещённые шпаги. А внутри книги таились такие приключения, что мы по нескольку часов не могли оторваться. Усядемся в кружок на ковре, будто кочевники на кошме, и читаем по очереди, позабыв про всё на свете. Однажды после такого чтения попробовал я быстро встать — и бухнулся на пол: ноги затекли, а я и не заметил.

По вечерам Виталька рисовал картину из мушкетёрской жизни. На картине были тёмные дома с жёлтыми окошками, большая луна, горбатый мостик и всадники в шляпах с летящими по ветру перьями. Лошади у Витальки не очень получались — они были похожи на больших собак. А всё остальное выходило здорово.

Я выстругивал из досок тонкие мушкетёрские шпаги и приделывал к рукояткам щитки из консервных банок.

А ковёр-самолёт мирно дремал на полу между нашими топчанами — будто простой ковёр.

К середине августа дожди стихли, но тепло не наступало. Было солнечно и ветрено. С севера бежали небольшие тёмные облака с золотистыми косматыми краями. Это было красиво, но в такое холодное небо лететь не хотелось.

Лишь в самом конце месяца вернулось лето — с безветренным теплом, с плывущими по воздуху пушистыми семенами и паутинками, с запахом перезревших трав. Эти дни совпали с первыми школьными заботами.

Тридцать первого августа у нас в школе было собрание. Нас построили во дворе по классам, и завуч Вера Северьяновна сказала с крыльца речь. Она сообщила, что в этом году мы должны особенно хорошо учиться. Так она говорила в начале каждого учебного года. Всем было непонятно, почему всякий наступающий учебный год она объявляет особенным, и почему в прошлом году можно было учиться хуже, чем сейчас. Однако никто Веру Северьяновну об этом не спрашивал. Опасались.

Нельзя сказать, что Вера Северьяновна была очень сердитая. Но она всё время казалась недовольной. Большая, грузная, с белой причёской (не седой, а просто белой), в пуховой шали на плечах, она двигалась по коридорам, как большая снежная баба, и ловила нарушителей. Любого школьника она считала нарушителем. Ей казалось, что если человек ещё ничего не натворил, то всё равно натворит, а если пока не получил двойку, то обязательно получит. Нарушителей она ставила на всю перемену у стенки, а «особо опасных» уводила в кабинет, уныло ругала там и вызывала родителей.

Зато с учителями нам повезло. Начальных классов тогда было не три, а четыре, и меня по-прежнему учила Мария Васильевна. Она с первого класса с нами возилась, и, по-моему, добрее её не было на свете учительницы. А у Витальки были теперь разные учителя, и самая главная из них — классная руководительница. Молодая, весёлая, похожая на вожатую из пионерского лагеря. Она преподавала историю и рисование. Виталька с первого дня в неё просто влюбился.

Из-за этого у нас и получилась неприятность. Но это потом. А первые дни сентября были счастливыми.

Уроки кончались быстро, на дом задавали немного, на дворе по-прежнему стояло лето. Правда, светлые ночи кончились, и к девяти часам вечера уже становилось темно. Однако это были уютные добрые сумерки. Потом над крышами всплывала круглая луна.

Мы летали в зелёных от луны воздушных слоях, и летучие семена, похожие на пушистых насекомых, щекотали нам лица.

Мама знала про ковёр-самолёт. Не знаю, как она проведала о наших приключениях, но однажды спросила:

— На чём это вы летаете?

Пришлось признаться и показать ковёр-самолёт. Мама вздохнула и покачала головой. Я стал её успокаивать и говорить, что это ни капельки не опасно. А мама сказала:

— Меня не опасности огорчают, а то, что ты стал такой… неоткровенный. Не мог мне рассказать… Не хотел, да?

— Ну… я думал, что тётя Валя тебе говорила, — попробовал я выкрутиться.

— Тётя Валя… — усмехнулась мама. — Вот и грустно, что про своего сына я всё от других узнаю.

— Мам, я больше не буду, — сказал я уже не для выкручивания, а искренне.

— Ладно уж… Только шеи себе не сломайте, летуны.

Подошёл дядя Сева и заметил, что в детстве летают многие, а шеи никто не ломает. Пусть мама не тревожится…

Теперь мы не очень прятали ковёр-самолёт. Многие про него уже знали. По крайней мере, мальчишки. Они приходили к нам, даже незнакомые, оглядывались и шёпотом просили покатать. Мы для порядка предупреждали, что это тайна. Они клялись молчать всю жизнь. И правда, ни один не нарушил клятву.

Иногда мы по вечерам устраивали катания с речного обрыва. Сажали на ковёр человек семь и бросались на нём с берега. Ковёр со свистом шёл вниз, шелестя по верхушкам зарослей. Лунный искрящийся воздух летел навстречу. Друзья вопили от страха и восторга. Пересыпанная зелёными бликами река стремительно двигалась на нас…

Над самой водой мы выравнивали полёт, разворачивались и садились на песчаной прибрежной полосе.

Вверх столько пассажиров ковёр-самолёт не тянул. Они карабкались на откос по заросшим тропинкам, но никто не обижался. Это было похоже на катание со снежных гор. Только вместо зимы обнимал нас тёплый вечер, полный густой зелени, лунных облаков и смеха товарищей.

А через несколько дней случилась беда. Виталька сломал ногу. Не из-за ковра-самолёта, совсем по-дурацки. Ступня у него попала в широкую щель деревянного тротуара.

Виталькину ступню заделали в гипс на три недели. Это не мешало летать, но в школу он ходить не мог. Два дня Виталька не горевал, но потом сообразил, что в субботу урок рисования, и очень расстроился. Он вспомнил, что обещал показать учительнице свои картины.

Он так ворчал и капризничал, что я не выдержал:

— Ты как маленький! Не можешь потерпеть!

— Да, не могу! Я по ней соскучился! —дерзко сказал Виталька.

Я проникся уважением к его чувствам и пошёл к своему соседу, девятикласснику Климу. Клим был лихой наездник-велосипедист и целыми днями не слезал с седла. Я объяснил ему, что Веткин велосипед после очередного летательного испытания чинится, а Витальку надо увезти в школу и после уроков привезти обратно. Клим отговорился тем, что у его велосипеда слабые шины и не вынесут перегрузки. Я напомнил, что свою одноклассницу Галку он возит на раме, не боясь перегрузок. Клим без всякого смущения объяснил, что Галку он не возит, а носит на крыльях любви. Он разговаривал со мной, как с маленьким, и я разозлился. Я заметил, что такую тётю, как Галка, не выдержат никакие крылья. Это слегка обострило наши с Климом отношения, и я торопливо вернулся к Витальке.

Мы думали-думали и решили рискнуть.

Рано утром я отвёз Витальку к школе и высадил прямо в окно его класса на втором этаже. А после уроков забрал его и умчал домой.

Утром нас никто не видел, но днём мы улетали под радостные и завистливые крики множества зрителей.

А в понедельник на первом уроке Мария Васильевна спросила:

— Олег, давно уже про тебя всякие сказки рассказывают. Это правда? Ты в самом деле на чём-то летаешь? Как это?

— Обыкновенный ковёр-самолёт, — сказал я. — Ничего особенного. Мы с Городецким сперва тоже удивлялись, а потом привыкли.

— Кто бы мог подумать! — сказала Мария Васильевна.

Она удивилась, но не очень. За три года мы удивляли её разными штуками столько раз, что она ко всему привыкла.

— Вы мне покажете ваш ковёр-самолёт? — спросила она.

— Пожалуйста! Даже покатать можем.

Класс развеселился.

— Тихо, дети, тихо, — сказала Мария Васильевна. Потому что чудеса чудесами, а дисциплина прежде всего.

После этого разговора я стал думать, что всё обошлось. И ошибся.

Был уже почти вечер. Я у себя во дворе ждал, когда прибегут Ветерок и Ветка, чтобы идти к Витальке. А пока их не было, я воевал с крапивой. Это были гвардейцы кардинала Ришелье. Мы дрались честно, на равных: у меня была новенькая деревянная шпага, у «гвардейцев» — ядовитые жала и кусачие листья, похожие на зелёные ладони. Руки и ноги у меня были красными от жгучих укусов, а клинок зеленел от вражеской «крови».

Сквозь плотный строй врагов я прорубился к кардинальскому капитану — самому высокому кусту с седой от старости верхушкой.

— Эй, вояка! Шагай сюда! — услышал я.

В калитке стояли Клим и Галка.

— Чего надо?

— Нам ничего, — ехидно сказал Клим. — А вот завучу надо чего-то. Велела тебя доставить живого или мёртвого. И сию минуту.

Видно было, что он не врёт.

От ожидания неприятностей мне стало грустно и тревожно. Конечно, я не подал вида. Воткнул клинок в землю и храбро зашагал к калитке. Даже заметил вскользь, что уроки кончились и завуч могла бы человека не беспокоить, когда он занят своими делами.

Галка посмотрела на меня сочувственно. А Клим хмыкнул:

— Ничего. Подождёт твой сенокос.

Он посадил Галку на раму, мне велел сесть на багажник, и мы покатили к школе.

Чем ближе мы подъезжали, тем сильнее я нервничал.

— Сиди, не брыкайся, — сказал Клим. — Что она, съест тебя, что ли?

Съест не съест, а хорошего я тоже не ждал. Но не убегать же, в самом деле.

Клим и Галка доставили меня в школьный вестибюль. Клим сказал:

— Ну, шагай. Знаешь небось, где её кабинет.

Разумеется, я знал. Приходилось бывать. Не по своей воле, конечно.

На лестнице я почувствовал себя неуютно. И не только потому, что боялся неприятностей. В школу я всегда приходил в форме — упакованный в серое сукно от шеи до ботинок, а сейчас меня «взяли» прямо на улице, будто перенесли сюда на машине времени из каникул. Растрёпанный, исцарапанный, в шелушащихся пятнах загара, я совершенно не подходил школе — её строгим стенам, плакатам, портретам Гоголя и Пушкина и большим «Правилам для учащихся», в такой же, как у портретов, раме. О ненавистной жёсткой гимнастёрке и кусачих штанах до пят я сейчас вспоминал, как о надёжной броне. Будто эта броня могла защитить меня от колючих глаз Веры Северьяновны, от её гнева и вообще от всяких бед.

Увы, от всей формы на мне был только чёрный лаковый ремень с латунной пряжкой, а за ремнём легкомысленно торчал деревянный кинжал. Разве такой кинжал — защита от бед? И я чувствовал себя так, будто меня в летней моей одежонке выставили в нетопленные зимние сени.

С нехорошим холодком в животе я постучал в дверь кабинета. Голос Веры Северьяновны сказал «войдите», и я — что делать! — вошёл. Пробормотал:

— Здрасьте…

Вера Северьяновна сидела за громадным своим столом. Она отражалась в настольном стекле, как айсберг в квадратной полынье. Сбоку у стола сидел незнакомый мужчина — в очках и с бородкой. Он смотрел на меня нормально, по-доброму. А Вера Северьяновна — как на виноватого.

— Подойди, — сказала Вера Северьяновна.

Я дошёл до середины комнаты, а дальше как-то не получилось.

— Ну вот. Этот самый, — сказала Вера Северьяновна мужчине и снова стала смотреть на меня. Словно хотела сказать: «Полюбуйтесь, что за красавец».

Я почувствовал себя совсем незащищённым. Незаметно передвинул на животе рукоятку кинжала, чтобы закрыть дырку на футболке, спрятал под мышки перемазанные землёй ладони, но спрятать ободранные и зелёные от травяного сока локти было некуда. Ещё мне хотелось втянуть в себя, как шасси, пыльные изжаленные ноги, но это тоже было невозможно. Я только беспомощно переступил кедами.

— Встань как следует. Перестань танцевать и опусти руки, — потребовала Вера Северьяновна.

Я вздохнул и встал как следует.

— Вот что, Лапников, — сказала Вера Северьяновна. — О твоём поведении мы побеседуем позже. А пока расскажи, как вы это устраиваете. Все эти ваши полёты.

Я слегка пожал плечами. Что я мог рассказать?

— Просто летаем…

Вера Северьяновна рассердилась:

— Не дёргай плечами! И отвечай, когда спрашивают. Василий Матвеевич специально пришёл из института, чтобы разобраться в ваших фокусах. И будь уверен, разберётся. Василий Матвеевич — кандидат физических наук.

«Физик, — подумал я. — Теперь будет допытываться, как мы убираем силу тяготения и всё такое…»

— Ты долго будешь молчать? — сурово спросила Вера Северьяновна.

Физик посмотрел на меня, на неё и вдруг сказал:

— Можно, мы побеседуем с глазу на глаз?

Завуч обиделась и возмутилась. Я сразу это понял, потому что она покраснела и стала дёргать шаль на груди. Но сердитых слов она физику не сказала — это ведь не со мной разговаривать. Она даже улыбнулась:

— Хотите поговорить по-мужски? Ну что ж…

И она вышла из кабинета.

— Иди-ка сюда, Олежка, — тихо сказал Василий Матвеевич. И я вдруг увидел, что он очень похож на дядю Севу. Он поставил меня между колен, потрогал кончиками пальцев рукоятку кинжала, увидел дырку на майке, чуть-чуть усмехнулся и поднял глаза.

— Ты расскажи по порядку, как и что. И ничего не бойся.

Я рассказал. Как нашли ковёр, как летали. Только про историю с колокольней не стал говорить: это для науки неважно.

Физик не перебивал. А когда я кончил, он спросил:

— Значит, вы никак не командуете? Никаких слов ковру не говорите? Захотели — и полетели?

Я кивнул.

Физик почему-то улыбнулся. И задал странный вопрос:

— А ковёр-то новый?

— Нет. На вид совсем старый… Но ещё крепкий.

Физик вдруг засмеялся, крепко сжал мои локти, а потом взъерошил мне волосы. А мне было совсем невесело.

— Вы теперь заберёте ковёр? — прошептал я и понял, что могу разреветься.

Всё ещё смеясь, он покачал головой.

— Не бойся.

Я поверил и перестал бояться.

Появилась Вера Северьяновна.

— Ну, товарищи мужчины? Я уже могу присутствовать?

Физик вежливо сказал, что присутствовать она может: мы уже всё выяснили.

— Вот как! — удивилась завуч. — Так быстро?

— Да. Видите ли, Вера Северьяновна, физика не занимается такими проблемами.

— Да? Странно… А какая же наука занимается?

Физик улыбнулся и развёл руками.

— Боюсь, что никакая. Может быть, поэзия? Но это, по-моему, не наука… Что касается науки, то она такие явления не берётся объяснять. Это с одной стороны. А с другой стороны, здесь особой загадки и нет. В детстве многие летают. Кто на коврах-самолётах, кто просто так…

— И… что же теперь будет? — слегка испуганно спросила Вера Северьяновна. А потом посмотрела на меня так, что я опять ушёл на середину кабинета.

Физик проводил меня взглядом.

— Ничего не будет. Детство, к сожалению, быстро проходит.

— Да, но… пока оно пройдёт, вы представляете, что они успеют натворить? К тому же, Василий Матвеевич, я не понимаю главного: как они летают?

— Ну как… Видимо, силой воображения.

— Что значит «силой воображения»? — с досадой произнесла Вера Северьяновна. — Воображение у всякого есть, а ведь никто в небеса не прыгает. Я вот точно знаю: сколько ни воображай, а полететь всё равно не смогу.

— Охотно верю, — вежливо сказал физик.

Вера Северьяновна долгим взглядом посмотрела на него, потом на меня, потом в окно. Постучала пальцами по столу. И опять взглянула на меня — уже обычным своим взглядом: как на виноватого.

— Ты можешь идти, Лапников. Завтра придёшь с мамой.

Вот тебе и на!

— А чего я сделал? — по привычке сказал я.

— Не рассуждай, пожалуйста! — раздражённо прикрикнула Вера Северьяновна. — Сказано: привести мать, вот и всё. Приведёшь, а там разберёмся, что ты сделал.

И тут я рассердился. Не заметно, не громко, а так, про себя. И понял, что больше не боюсь. Потому что зачем она зря кричит? Разве я стёкла бил, или стенки царапал, или курил на переменках, или двойками зарос? Ничего подобного. Подумаешь, летал с Виталькой на ковре-самолёте! Это наш ковёр, а не её.

Надоела, мне вся эта история, и захотелось её закончить поскорее. Ясными глазами глянул я на Веру Северьяновну, почесал левым кедом правую щиколотку и независимо сказал:

— Мама завтра занята. Если хотите, я её сегодня позову.

Физик чуть-чуть улыбнулся мне.

— Зови сегодня! — сердито откликнулась Вера Северьяновна.

— Хоть сейчас?

— Можешь сейчас.

— Вот и хорошо, — сказал я. Поправил за ремнём деревянный кинжал и ушёл из кабинета.

Дома я сообщил маме, что её вызывает завуч, но я ни в чём не виноват, а всё дело в ковре-самолёте.

— Так я и знала, — сказала мама.

Она оставила на кухне свои дела, ушла к себе в комнату и через минуту появилась в платье, которое надевала, чтобы в гости идти или в театр. Красивая и строгая.

Мама мельком глянула на меня и сказала:

— Хотя бы рубашку переодел. На чучело похож.

Но я торопливо объяснил, что всё равно уже был сейчас в школе в таком «чучельном» виде и что дело не в рубашке, а в том, что нам с Виталькой хотят запретить летать. Мама только рукой махнула. И мы пошли.

Мы пошли рядом — красивая решительная мама и её непутёвый сын в полинялой футболке, жёваных шортиках, с деревянным кинжалом за ремнём.

Я видел, что мама слегка сердилась, но я не понимал: на меня или на кого-то другого.

Когда мы появились в кабинете завуча, физика там уже не было.

— Садитесь, — сказала Вера Северьяновна маме.

Мама села, а я так и остался у двери. Но теперь я не чувствовал себя беззащитным. Потому что мама тут и вообще… Я стоял и ждал. А мама сидела и тоже ждала.

— Я хочу поговорить о вашем сыне, — начала Вера Северьяновна, — должна сказать, что он меня беспокоит.

— Да? — сдержанно сказала мама и внимательно посмотрела на меня.

— Да. Насколько я помню, в прошлом учебном году он был ударником. Боюсь, что в этом году он им не будет.

— Но ведь год только начался, — заметила мама.

— Плохо он у него начался! — не выдержала Вера Северьяновна. — До чего додумались с Городецким! По воздуху летают!

— Так ведь дети же… — осторожно сказала мама.

— Вот именно, что дети! Пусть сперва окончат школу, а потом летают. Мы и на земле-то с ними едва справляемся, а что будет, если все дети по воздуху носиться станут?

— Все не станут, — вмешался я. — Не у каждого же есть ковёр-самолёт…

Вера Северьяновна глянула на меня так, будто лишь сейчас заметила.

— Выйди, Лапников, в коридор, — скучным голосом сказала она.

Вот так фокус! О моём ковре-самолёте речь идёт, а я — выйди! Я растерянно посмотрел на маму.

— Иди, Олег, — строго сказала мама.

Я шагнул в коридор, обиделся и встал у окна. Из-за двери доносились голоса: тихий — мамы и громкий — Веры Северьяновны. Но разобрать слова я не старался. Больно надо подслушивать!

Потом голоса умолкли, и мама вышла из кабинета.

— Пошли, — тихо сказала она.

И мы молча пошли рядом. По коридору, по лестнице, по школьному двору.

На улице мама положила мне руку на плечо и непонятно как-то сказала:

— Ну что, Олежка…

Я поднял глаза.

— Что?

Мама помолчала ещё и серьёзно спросила:

— Значит, никак вы не можете не летать?

— Не можем, конечно, — торопливо сказал я. — Ну как же, мама, не летать, если ковёр-самолёт…

Мама сказала:

— Ну и летайте.

И мы летали. И в этом тёплом сентябре, и на будущий год, когда снова пришло лето, и ещё через год…

Потом стали мы летать реже. Старше стали, и появились у нас другие интересные дела. Виталька в восьмом классе начал влюбляться каждый месяц и парил в небесах без всякого ковра-самолёта. А я увлёкся писанием стихов и всё время ходил огорчённый, потому что городская газета не хотела эти стихи печатать.

Ковёр опять перекочевал в чулан, а в мезонине тётя Валя стала хранить сломанную мебель.

Мы кончили школу и незаметно стали взрослыми. Не всё получилось так, как мы мечтали. Ветка стала не балериной, а детским врачом. Она очень хороший врач, живёт в Ленинграде, и её знают все ребятишки в районе. Ветерок добился, чего хотел: стал штурманом полярной авиации. У него есть сын Алёшка, трёхлетний карапуз. Здоровый, толстый и пока ничуть не похожий на Ветерка-мальчишку.

У меня врачи в приёмной комиссии морского училища послушали сердце и посоветовали подумать о сухопутной профессии. Я стал писать книжки для детей и теперь, по правде говоря, очень рад, что выбрал такую работу.

Виталька, то есть Виталий Андреевич, живёт в Подмосковье, и работает учителем рисования. Ведёт уроки, ходит с ребятами в походы, учит их рисовать радуги, закаты, месяц над озёрами, рощи, синие реки — всю красоту земную.

Но не только этим он занят. Недавно Виталий прислал мне толстый журнал «Искусство», и там на вклейках напечатаны картины молодых художников, которые получили премии на всесоюзной выставке. Есть там картина художника В. Городецкого «Воспоминание о детстве».

Над зелёной землёй с разноцветными крышами и грудами деревьев, под светлыми утренними облаками плывёт ковёр-самолёт. На нём двое мальчишек. Один сидит на краю, свесив загорелые ноги (одна нога босая, с другой сандалия тоже вот-вот свалится). Мальчишка запрокинул лицо, смеётся и смотрит на облака. Под облаками горит на солнце пёстрый прямоугольник воздушного змея. Другой мальчишка лежит на животе, подняв пятки, и глядит вниз. Там, внизу, у крылечка, жёлтого от свежих досок, стоит девчонка. С высоты она кажется совсем маленькой. Да и на самом деле не большая.

Девчонка не смотрит на ковёр-самолёт. Она глядит на крышу, где мальчик в бьющейся на ветру зелёной рубашке тянет нитку змея. На картине буйное лето. Такое, что кажется, будто пахнет лебедой, полынью, речным песком и нагретыми досками заборов.

Я смотрел на картину, и было мне радостно и грустно.

Радостно — потому что картина радостная.

Грустно — потому что словно распахнулось на миг окошко в детство — в ту страну, куда нет возврата.

И ещё я почувствовал зависть к Витальке. Он так здорово рассказал в картине про сказку нашего детства! А я? Чем я отблагодарю ковёр-самолёт? И я решил написать про него книжку. Вот эту, которую вы прочитали. Но чтобы написать эту книжку, мне надо было съездить в родной городок. Всё вспомнить.

А я боялся ехать. Мне казалось, что город окажется не таким, каким запомнился. Дома будут низкими и старыми, улицы — узкими, река — неширокой и мутной.

Но я ошибся. Город был прежним. Деревянные дома стояли как высокие терема и сверкали большими окнами. Дворы остались просторными и зелёными. Там, как и раньше, словно праздничные флаги, хлопало по ветру бельё и шумно играли мальчишки. Меньше стало деревянных тротуаров, больше многоэтажных домов, а на реке гудели новые белые теплоходы. Но так же пахло с берега сырым песком, просмолёнными лодками и мокрыми брёвнами. Такие же высокие травы стояли вдоль заборов в переулках.

Дом, в котором я жил с мамой, дядей Севой и Ленкой, снесли, и на его месте строился девятиэтажный корпус. А тёти Валин дом был цел. И тётя Валя жила там, как в давние годы. Она стала вся седая, но характер её ничуть не изменился. Мы полдня просидели с тётей Валей, вспоминали те дни, когда я и Виталька жили в мезонине. Я несколько раз собирался спросить, где ковёр-самолёт, но не решился. Мне начинало казаться, что это была просто сказка.

Тётя Валя достала Виталькины детские рисунки, наших бумажных солдатиков и даже пушку, сделанную из катушек от ниток. Пушка была в исправности, даже с резинкой. Хоть сейчас стреляй.

— Какие ужасные сражения вы устраивали! — воскликнула тётя Валя. — Весь дом качался. Всё-таки вы были настоящие сорванцы.

— Мы были невозможные люди, — со смехом сказал я. — Нас надо было выставить во двор и не пускать в дом, пока не научимся вести себя прилично.

— А что вы делали с граммофоном! И наверно, думали, что я не знаю…

Я вздохнул. Граммофон, укрытый вязаной салфеткой, стоял на прежнем месте. И часы с кукушкой висели где положено. Кукушка обезголосела, но каждые полчаса добросовестно вываливалась из своего окошка и разевала клюв…

От тёти Вали я пошёл бродить по улицам. В квартале от нашего дома я заглянул на широкий двор. Там, в траве, у дровяных сараев играли ребята. Они устроили не то цирковое представление, не то соревнования по вольной борьбе.

Кажется, всё-таки соревнования. Пара за парой выходили на лужайку, и начиналась схватка. Борцы старательно сопели, падали, поднимались, опрокидывали друг друга, а зрители, сидя на поленницах и в траве, галдели и свистели, как все болельщики на свете. Я подошёл. В первую минуту меня не заметили, а потом громкоголосый мальчишка с сердитой тёмной чёлкой на лбу оглянулся и спросил:

— Вам кого?

Я не стал ничего придумывать и притворяться. Сказал, что раньше жил в этих местах, а теперь хожу и вспоминаю детство.

— Можно посмотреть, как вы играете?

Мальчишка пожал плечами, а потом согласился:

— А чего ж! Смотрите!

Я шагнул ближе. И увидел, что они борются не на траве.

Ребята боролись на ковре. И я сразу узнал его.

Нет, я ничего не сказал в первый момент. Я просто смотрел на знакомые узоры, по которым катались два девяти-десятилетних борца: круглоголовый рыжий мальчик с весёлыми глазами и его соперник — щуплый и большеглазый, с редкими конопушками на скулах, в синей майке-безрукавке.

«Знают они или не знают, какой это ковёр?» — думал я, и меня слегка знобило от волнения.

Они не знали. Они катались по ковру, переплетаясь коричневыми в белых царапинах руками и ногами, колотили по нему пятками, утыкались в него носами и даже не догадывались, какое чудо под ними!

А ковёр спокойно лежал, дожидаясь, когда кто-нибудь откроет его тайну. А может быть, уже и не ждал?

…Рыжий мальчишка прижал своего худенького соперника к ковру лопатками и вскочил. Зрители захлопали, но жидковато. Девочка с растрёпанной косой сердито сказала:

— Конечно! У них весовые категории разные.

— А я виноват? — сказал рыжий мальчик и заморгал.

Его противник молча поднялся и тихо отошёл в сторону. Девочка внимательно смотрела ему вслед.

— Ребята, — сказал я. — Послушайте… А откуда у вас этот ковёр?

Мальчишка с сердитой чёлкой подозрительно глянул на меня:

— А что?

— Да так. Интересно.

— Тётенька одна отдала, — объяснил рыжий победитель. — Вот ему. — Он кивнул на проигравшего мальчика. — Мы цирк устраивали у него во дворе, а она рядом живёт, вот и подарила… Это хороший ковёр. На вид старый, а зато мягкий такой…

— Я знаю, — сказал я и понял, что делаю решительный шаг. — Когда-то это был мой ковёр. Наш с товарищем… Это был ковёр-самолёт.

Они сдержанно засмеялись. Они приняли мои слова за неудачную шутку взрослого человека, который заигрывает с ребятами.

— Не верите, — проговорил я и понял, что ничего не смогу доказать. — Ну ладно… А мы на нём летали.

— А вы сейчас попробуйте, — насмешливо сказал мальчик с чёлкой.

«А что!» — подумал я. Но тут же понял, что не решусь. Я представил, как большой, взрослый, в отглаженном костюме, сижу посреди двора на старом ковре, а кругом язвительно хохочут мальчишки.

Неловко улыбнувшись, я сказал:

— У меня не выйдет. Я уже большой.

— А как на нём летают? — вдруг требовательно спросила девочка с растрёпанной косой.

— Очень просто. Надо представить, что летишь, и он полетит…

— Ура! Я представил! — дурашливо заорал мальчишка с чёлкой и животом бухнулся на ковёр.

— И я! Ура! Мы тоже представили, — закричали остальные, и на ковре тут же выросла куча мала. Даже девочка с косой кинулась в свалку.

Только худенький мальчик в синей майке остался в стороне. Он сидел на деревянной колоде, обняв коленки и упершись в них подбородком. На миг мы встретились взглядами, но он тут же отвёл глаза.

— Эй, кончайте! Мне шею отдавили! Отпустите ногу! — раздавалось из кучи.

Потом кто-то самый находчивый крикнул:

— Сейчас мультики по первой программе! В шестнадцать двадцать!

Куча рассеялась. Бывшие борцы и болельщики кинулись по домам, к телевизорам. На меня они даже не оглянулись, только девочка на бегу крикнула:

— До свиданья!

Мне стало грустно. Я поглядел им вслед, а потом опять повернулся к ковру.

И увидел, что я не один.

Мальчик в синей майке не убежал со всеми. Он стоял у края ковра, тоненький и побледневший так, что его конопушки казались тёмными зёрнышками.

— Скажите… — начал он, и голос у него был какой-то виноватый и в то же время требовательный. — Скажите, пожалуйста… Вы пошутили? Да?

Я переглотнул от волнения и тихо сказал:

— Нет. Я не пошутил.

— Но так не бывает, — проговорил он негромко, но почти сердито. И глаза у него потемнели.

— Бывает, — сказал я, не отводя глаз.

Мы помолчали. Во дворе нарастала непонятная тишина.

— Не бывает… и всё-таки бывает? Да? — спросил он шёпотом.

— Да, — сказал я.

— И надо… просто представить, что летишь? — спросил он почти беззвучно.

Было тихо-тихо кругом, только еле слышный звон доносился из травы. Может быть, это звенели солнечные лучи или само лето.

Не отрывая от меня глаз, мальчик медленно встал на ковёр коленями. Потом сел. Отвернулся от меня, зачем-то погладил ковёр. Потом плавно вытянул над ним ладонь.

Ковёр приподнялся, замер на секунду в полуметре от земли и тихо заскользил над верхушками травы.

Мальчик негромко вскрикнул, скатился на землю, вскочил и со всех ног бросился ко мне. Он обхватил меня, прижался всем телом, и я почувствовал, как прыгает под майкой его сердце. Словно упругий мячик, с разгона влетевший в тесный угол и заметавшийся между стенок. Он отчаянно смотрел на меня, запрокинув лицо, и в тёмной глубине мальчишкиных глаз перемешались испуг и восторг.

— Не бойся, — сказал я. — Поверь мне, это не страшно.

Он улыбнулся, словно говоря: «Я понимаю. Но я ещё не привык».

— Смотри, он ждёт тебя, — сказал я мальчику.

Ковёр и правда ждал, опустившись на траву.

Мальчик вздохнул и толчком оторвался от меня.

— Шагай, не бойся.

Он постоял, кивнул. Заправил выбившуюся из-за пояска майку. И, оглядываясь на меня, пошёл к ковру-самолёту. Он шёл медленно, однако ни разу не остановился.

Я смотрел, как он идёт. Я немного завидовал: вся сказка была у него впереди.

Будь счастлив, мальчик.