Обычно весна в Италии – счастливое время: дожди смывают снег и зимние морозы, все вокруг зеленеет и распускается, а первый урожай ароматной земляники заполняет открытые рынки. В этом году все было иначе. Со стороны Сицилии на север пронеслась череда мрачных облаков, окутав страну густой пеленой.

23 мая был жестоко убит прокурор Джованни Фальконе, непримиримый борец с мафией. Бомба, заложенная на автостраде рядом с аэропортом Палермо, разворотила дорогу, по которой ехал Фальконе. В результате взрыва погибли также его жена и трое полицейских. Об этом кричали во всех новостях, писали в газетах. Об этом говорили везде, даже в Фаволе, захолустном городке, центр которого состоит из ратуши шестнадцатого века, маленькой барочной церкви, табачной лавки и бара-ресторана, Даже в этом крошечном городке на холмах Пьемонта, с населением менее трехсот человек, все говорили о позоре правительства, которое лишь беспомощно стояло в стороне, пока криминальная банда сицилийских головорезов сеяла вокруг хаос.

Все, кроме девятилетнего Луки Тавиано. Он был слишком поглощен своим собственным несчастьем. Марио Северезе заразил насморком и резким сухим кашлем почти весь третий класс. И если обычно простуда длилась несколько дней, в этот раз организм Луки не мог справиться с болезнью довольно долго. Его бабушка заволновалась.

– Я в порядке, Nonna[1], – попытался он ее успокоить. Но она все равно позвонила доктору Руджеро. Этого Лука боялся больше всего. Доктор Руджеро, девяностолетний старик, был единственным врачом в городе. Если не возникало срочной или чрезвычайной ситуации, все по-прежнему стучали в его дверь. Nonna считала его возраст доказательством компетентности врача – он явно знал, как прожить столько лет и оставаться здоровым. Лука не соглашался с этим утверждением. Он не проводил глубокой аналитической работы, а принимал внимание преимущественно только разлохмаченную шевелюру и пятнистую кожу доктора. Дом Руджеро тоже внушал страх. В нем всегда было темно, независимо от времени суток, повсюду висела паутина, и он просто кишел кошками. Они сидели везде – на стойках, на мебели. Франко Морелли утверждал, что в последний раз видел там дикого кабана. Марио Северезе клялся, что в доме водятся летучие мыши, возможно даже вампиры.

Поэтому, пока вся Италия оплакивала потерю своего мужественного прокурора, Лука пытался придумать, как бы избежать поездки к доктору Руджеро в дом с привидениями. План созрел в школе, после напряженной дискуссии с Франко и Марио во время перемены.

Следующим утром, когда бабушка вошла в комнату, Лука притворился спящим. Краем глаза он видел, как Nonna потирает руки, слышал ее тихое дыхание. Когда она положила ладонь на его лоб, Лука замер в ожидании. Обычно он молился о температуре, означавшей освобождение от школы. Но не сегодня. Сегодня ему хотелось бы, чтобы его тело было настолько холодным, насколько это возможно. Накануне вечером, когда все уснули, он прокрался вниз и спрятал пару носков на дне морозилки. На рассвете, едва услышав доносящиеся из ванной шаги бабушки, вынул носки, которые к тому времени уже замерзли. Лука держал их на лбу, пока кожу не защипало так, что стало невозможно терпеть. Потом сунул их под подушку.

Каким бы горячим ни было его тело, лоб теперь стал ледяным. Лука чувствовал его под бабушкиной ладонью и был так уверен в победе, что уже предвкушал, как поделится хорошей новостью с друзьями. Но в то утро бабушка сделала нечто неожиданное. Ее рука скользнула вниз по щеке внука, потом по шее и наконец, юркнув под одеяло, добралась до левой стороны груди. Сердце мальчика колотилось так, что он боялся, как бы оно не выпрыгнуло сквозь кожу и не взорвалось в ее ладони.

– Жар! – таков был вердикт.

– Нет, Nonna! – Лука резко выпрямился. – Это невозможно!

Она покосилась на него.

– Я думала, ты спишь.

Лука пожал плечами, жалея, что не послушал Марио, когда тот предложил не просто сунуть носки в холодильник, а залезть туда целиком. Сделай он это, не оказался бы в такой ситуации.

– Одевайся. После завтрака мы отправляемся к доктору Руджеро.

Когда солнце встало из-за горизонта и осветило соседний Ронделло, оказалось, что Лука Тавиано не единственный, у кого случился плохой день. Это был большой город с населением около десяти тысяч человек, с государственным футбольным стадионом, небольшим музеем, в котором хранились экспонаты, связанные с древней римской историей, и больницей, обслуживавшей большую часть провинции. В то же утро в своей квартире в доме на узкой улочке, взлетающей по крутому склону к центральной площади, Нина Вочелли проснулась с острой головной болью. Накануне вечером, получив отвратительное письмо от Маттео Креспи, она выпила две бутылки вина. У этого ублюдка даже не хватило духу сказать ей все лично.

Тон послания был таким официальным, словно его писал адвокат. Маттео с сожалением сообщал, что их отношения больше не могут продолжаться, поскольку его дочь обо всем узнала и рассказала своей лучшей подруге, дочери главного врача «Санта-Кристины». Как только новость дошла до шефа, тот дал понять, что ничего подобного не потерпит, и пригрозил уволить его или даже обоих, если они немедленно не прекратят встречаться. Поэтому теперь ради благополучия своего единственного ребенка и собственной карьеры Маттео должен на время помириться с женой. Он ужасно раскаивается и надеется, что Нина поймет.

Поймет?

Последние десять лет – десять лет! – Маттео говорил, что его брак развалился, что его жена давно завела себе любовника. И как только его дочь уедет в университет, он разведется и сможет жить вместе со своей Нинеттой. Он твердил это снова и снова.

Оказалось, то была ложь. Все это время он врал!

Как можно быть такой глупой?! Подруга Карла неоднократно предупреждала ее, что неразумно доверять онкологу, имеющему репутацию бабника. Но Нина ничего не могла с собой поделать. Он притягивал ее своим внушительным ростом, серебристыми прядями в волосах, быстрой уверенной походкой, лимонным запахом лосьона после бритья. Конечно, дело было не только во внешности, но и в том, как он общался с пациентами и их семьями. Маттео наблюдал самые тяжелые случаи – людей с неизлечимыми онкологическими заболеваниями. Тем не менее ему всегда удавалось найти нужные добрые слова, подбодрить и успокоить. Она никогда не забудет, как доктор подолгу сидел с синьором Бонинно, владельцем гастронома, где готовили лучшие аранчини[2] в городе. Крупный краснощекий мужчина, неизменно лучившийся жизнерадостностью, был просто разбит, когда узнал что у него прогрессирующий рак печени. Он был настолько подавлен и напуган, что отказался от любого лечения, настаивая на том, чтобы его оставили в покое и позволили умереть. Каким-то образом Маттео удалось образумить его и вселить надежду. В итоге Бонинно прожил еще пять лет, достаточно для того, чтобы увидеть, как его сын-подросток управляется в магазине, и научить того секретному рецепту рисовых шариков.

Да, Маттео был прекрасным и чутким врачом. Но, пожалуй, больше всего Нину поражало то, что он мог смотреть прямо на ее лицо, на ее ужасное лицо, и говорить ей, как она прекрасна.

Она не знала, смеяться ей, плакать или кричать, и лихорадочно искала в аптечке аспирин. Увидев свое отражение в зеркале, Нина внутренне съежилась. На нее смотрели глаза тридцатидевятилетней женщины, налитые кровью, под которыми начинали проступать темные круги. Родимое пятно, во всю правую сторону ее лица, тлело, как угли догорающего костра. В детстве оно было ярко-красным, но с годами цвет потемнел и стал насыщенно-фиолетовым. Большой баклажан закрывал половину ее лица. Melanzana[3] – так называли ее одноклассники в школе. Прекрасна?! Кто в здравом уме мог бы подумать такое?

Доктор Руджеро жил на северной окраине Фаволы, в нескольких метрах от главной дороги, пересекавшей город. Его двухэтажный дом, как и у всех, был покрыт красной черепицей, но на этом сходство заканчивалось. Он выглядел так, словно здесь уже много лет никто не жил. Жжено-оранжевая краска выцвела и облупилась, окна потрескались, водосточные желоба свисали под странными углами, из каждой щели торчали сорняки и полевые цветы. Дом казался настолько хлипким, что создавалось ощущение, что сильный ветер может опрокинуть его в любой момент.

Когда доктор не ответил на звонок, Лука потянул бабушку за пальто, умоляя уйти. Однако после третьего звонка дверь открылась. На пороге стоял Руджеро, худой и хрупкий, скособоченный, как и его жилище, с морщинистым покрытым пятнами лицом. При этом он был одет так, словно собирался в оперу: белая рубашка с воротничком, красный свитер с V-образным вырезом и твидовый пиджак. Коричневые замшевые туфли в тон к пиджаку.

– О, что же тут у нас? – улыбнулся он, принимая фруктовый пирог, который испекла для него Летиция Тавиано. Так многие горожане платили своему врачу – корзиной свежих фруктов из сада или блюдом собственного приготовления. – Как раз к завтраку. Проходите.

Они последовали за доктором, когда он, шаркая по полу, направился на кухню. Nonna практически тащила Луку по узкому коридору – темному, сырому и жуткому, каким мальчик и помнил его.

– Значит, – спросил доктор, не оборачиваясь, – мальчик все еще болен?

– Нет, – огрызнулся Лука. – С мальчиком все отлично!

– Лука! – ахнула Nonna.

– Все в порядке, синьора. Дерзость – хороший знак. Пожалуйста, садитесь, – указал он на маленький деревенский стол на кухне. – Я как раз пил утренний кофе, и мне очень хотелось чего-нибудь сладкого.

Руджеро достал из кармана брюк маленький перочинный ножик и, невзирая на дрожь в руке, принялся разрезать пирог точными движениями хирурга. Он предложил посетителям по кусочку, но Летиция настаивала, что они уже позавтракали. Они терпеливо ждали, пока он потягивал кофе и ел один кусок пирога за другим.

– Ну и как Джованни? – спросил доктор. Крошки падали с его губ и цеплялись за ворсинки свитера.

– Хорошо, – неуверенно ответила Nonna.

Глаза Руджеро сузились.

– Лучше убедить его, чтобы он пришел. Ему необходимо пройти обследование.

Nonna кивнула. Как бы она ни беспокоилась о муже, ей не верилось, что доктор может помочь. В свои семьдесят семь лет Джованни был силен как бык и работал на ферме от рассвета до заката, по будням и выходным. Его проблемы были больше связаны с головой, чем с телом. Он был очень строг к себе, когда что-то шло не так в семье или на ферме, да и в любой ситуации. Ему бы только научиться больше расслабляться, видеть в жизни и хорошие моменты.

– Это было восхитительно! – сказал Руджеро, вытирая рот и освобождая место на кухонном столе. – Пора заняться делом. Поднимайся сюда, мальчик.

Ожидая, что в любой момент из-за угла может выскочить дикий кабан, Лука покачал головой и вцепился в бабушкину руку. Летицию тоже удивила странная просьба доктора.

– В моем кабинете нет света, – объяснил Руджеро. – Так что не заставляй меня ждать, мальчик, прыгай прямо на стол.

– Лука, – с вызовом сказал ребенок. – Меня зовут Лука.

– Ну конечно. Как можно забыть Луку Тавиано и его прекрасные рыжие кудри? – с улыбкой ответил доктор. – В нашей стране не так уж много мальчиков с такими волосами. Верно, синьора?

Это была правда, и Летиция гордилась шевелюрой внука, как когда-то гордилась цветом волос Паоло – его отца, их приемного сына. В самый разгар войны Джованни отправился в Геную, чтобы усыновить ребенка из приюта сестер Святейшего Сердца. Он сказал жене, что монахини ничего не знают о происхождении малыша, однако ее это ничуть не волновало. Главное, что Пресвятая Дева ответила на ее молитвы и дала ей дитя, о котором Летиция всегда мечтала, но сама родить не могла.

– Давай, Лука, раздевайся и начнем осмотр.

После недолгих уговоров мальчик неохотно подчинился. Когда Руджеро поднялся и подошел ближе, его стариковский запах стал невыносимым. У него осталось всего несколько зубов цвета гнилых бананов. Пока Лука, закрыв глаза, пытался задержать дыхание, Руджеро осматривал ноги и руки пациента, ощупывал лимфатические узлы, заглядывал в рот и уши, а под конец послушал легкие. Затем доктор отступил назад, несколько раз потер подбородок большим пальцем и вынес свой вердикт.

– «Санта-Кристина».

– «Санта-Кристина»? – слабо повторила Летиция. Одно упоминание об этом месте заставило ее содрогнуться. Ей сразу вспомнилась ужасная ночь, худшая в ее жизни, та, которую последние десять лет она изо всех сил старалась стереть из памяти.

– Похоже, это острый бронхит.

В то время как бабушка с ужасом думала о посещении больницы в Ронделло, Лука ощущал себя абсолютно счастливым. Ведь осмотр закончился и он скоро вырвется из лап отвратительного старика и его диких животных.

– Вам не о чем беспокоиться, синьора. Мальчик получит антибиотики, и ему сделают несколько анализов крови.

– Анализы крови?

– Просто чтобы убедиться, синьора, просто чтобы убедиться, – успокаивал Летицию Руджеро, с интересом наблюдая, как его явно довольный пациент с большим желанием спрыгивает с кухонного стола.

Через минуту Лука уже носился по улице, весло подскакивая в ожидании, когда Nonna выйдет от доктора. Был прекрасный весенний день, ему удалось ускользнуть из этого ужасного дома, от этого ужасного человека. На самом деле мальчик был так взволнован, что не сразу спросил бабушку о «Санта-Кристине».

– Это место, куда люди приходят, когда им плохо, – объяснила Nonna, глядя в сторону.

– О, – выразил свое удивление Лука, глотая как можно больше свежего воздуха. – Но это же не такой дом, как у доктора Руджеро, правда, Nonna?

– Правда, малыш.

– Вот и хорошо.

– Там будут и другие дети. И большие комнаты с красивыми чистыми кроватями.

– Кроватями?

– Иногда людям приходится оставаться там какое-то время.

– Ты хочешь сказать, что это похоже на больницу? – разочарованно произнес Лука, все еще не до конца понимая ситуацию.

– «Санта-Кристина» – это больница, Лука.

Радость испарились мгновенно. Глаза Луки расширились от испуга. «Санта-Кристина» оказалась больницей в Ронделло, куда отвезли Марио, когда тот сломал ногу. Туда же отправилась и его сестра Франко, когда у нее была инфекция в мозгу. «Санта-Кристина» была плохим местом. Просто ужасным местом! Гораздо хуже, чем дом доктора Руджеро. По словам Марио, сестра провела там целую неделю, не сомкнув глаз, потому что все плакали ночи напролет.

– Я не хочу туда, Nonna.

Они миновали центральную площадь, где, как и каждое утро по вторникам и четвергам, стояли в ряд тележки и столики, заполненные фруктами и овощами, мясом и сыром из Фаволы и окрестных городов.

– Смотри, Лука, fragoline di bosco[5] в самом разгаре. Твоя любимая. Почему бы нам не купить немного?

– Ненавижу землянику! – крикнул мальчик.

– Не расстраивайся, – уговаривала Nonna, прижимая его к себе. – Все будет не так плохо, обещаю, и я останусь там с тобой.

Лука ей не поверил. Образы кричащих, плачущих детей заполонили его сознание. Скоро он станет одним из них. Он бросился на булыжную мостовую, закрыл лицо руками и отказался двигаться с места.

– Ты в порядке? – Нина услышала в трубке голос Карлы.

Нет, она не в порядке. Она была далеко не в порядке.

– Я забеспокоилась, когда ты не пришла на кофе, – продолжала подруга.

Каждое утро перед работой, ровно в семь часов они встречались в кафе напротив квартиры Карлы. Увидев их, бариста по имени Лоренцо сразу же начинал готовить капучино для Карлы и экспрессо для Нины. Корнетто с шоколадной глазурью и бисквит они делили на двоих. Но сегодня утром Нина не появилась.

– Не могу поверить, как глупо…

– Это не твоя вина. Парням вроде Креспи наплевать на всех, кроме самих себя. Ты справишься! А сейчас поторопись: уже девятый час, и Джулия ищет тебя. Ты не можешь еще и работу потерять. К нам только что поступил ребенок с температурой, который закатил жуткую истерику. Она решила, что ты единственная сможешь с ним справиться.

– Хорошо, я скоро буду, – ответила Нина, вешая трубку.

Она и не подозревала, что уже так поздно, и это еще больше ее расстроило. Нина гордилась тем, что всегда приходит на работу вовремя. Даже когда не чувствовала себя на все сто процентов, она натягивала бодрое лицо и четко, без нытья выполняла все свои обязанности. Но этим утром продолжала медлить, чистила зубы до тех пор, пока десны не начали кровоточить, потом испортила макияж. Мозг сверлила мысль о том, что ее в таком состоянии увидят коллеги – люди, которые знают о ней и Маттео, которым наверняка скоро станет известно об их разрыве. Она превратится в посмешище.

К тому времени, когда Нина села в автобус на Пьяцца Гольдони и оказалась зажатой между толстым билетным контролером и группой шумных студентов, ее страх и стыд уступили место растущему гневу.

«Санта-Кристина» находилась в двух кварталах от железнодорожного вокзала. Уродливая в своей современности кирпичная больница высотой в четыре этажа стояла рядом с барочной церковью семнадцатого века, в которой вроде бы хранилась важная реликвия, кусок дерева от креста Христова. Пациенты и их семьи ходили сюда молиться в тяжелые для них времена. Войдя в двери больницы, Нина решила направиться прямо в комнату отдыха врачей и встретиться с ним лицом к лицу. Этот ублюдок хочет помириться со своей женой. Ха! Может быть, по дороге захватить скальпель и перерезать ему горло? Он это заслужил!

Но у лифта ее перехватила Карла.

– Слава богу, я нашла тебя, – заговорила она. – Ребенок, о котором я тебе рассказывала, просто взял и укусил санитара. Ты нужна им прямо сейчас. Он устроил такую сцену в приемном покое, что его сразу отправили в палату. Мы поднимемся по лестнице.

Нина чувствовала, что ее голова вот-вот взорвется от похмелья, от мыслей о письме и о том, что Маттео ускользнет со своими трусливыми извинениями, как вор в ночи. Она с трудом соображала. Ах, если бы только было время для глотка кофе!

Карла и слышать об этом не хотела и практически летела вперед, пока они не добрались до педиатрического отделения. Кровать номер шесть стояла в дальнем углу палаты, занавески вокруг нее были задернуты. Рядом на стуле сидел мальчик с рыжими вьющимися волосами, тряс головой и вызывающе смотрел на санитара. Пожилая женщина, опустившись перед ним на колени, умоляла:

– Они просто пытаются помочь тебе, любовь моя. Ты не должен двигаться. Nonna здесь, рядом с тобой. Пожалуйста, Лука!

Несмотря на пульсирующую в голове боль, Нина сразу оценила ситуацию. К некоторым детям можно достучаться только через маленькое окошко, позволяющее провести простую процедуру вроде взятия крови или установки капельницы. Если не действовать быстро, оно закрывается, и независимо от того, сколько вы потом объясняете или уговариваете, беспокойство ребенка только усиливается, и вскоре задача становится вовсе невыполнимой. Лучший вариант в такой момент – отступить и вернуться позже.

Нина повернулась, чтобы уйти, охваченная неконтролируемой волной гнева. Особенно раздражала старушка в цветастом платье, с мягким, рыхлым лицом и плаксивым голосом, убеждающая мальчика протянуть руку, а в следующую минуту вставшая между ним и санитаром, мешая тому приблизиться к Луке.

– Не уходите, – сказала она, умоляюще глядя на Нину.

Эта нерешительность привела Нину в бешенство окончательно, и по причинам, которых она тогда не понимала и, вероятно, не поймет никогда, Нина восприняла мольбы женщины как вызов.

– Отлично, – сказала она. – Отойдите, синьора.

Когда старуха не двинулась с места, Нина оттолкнула ее.

– Давай, малыш, – произнесла она и буквально схватила мальчика за запястье. – У меня нет времени.

– Нина, – выдохнула Карла, – что ты…

– Я беру кровь у этого пациента, разве вы не этого хотели? – огрызнулась Нина.

В висках стучало, правая сторона лица приобрела темно-бордовый оттенок. Ярость захлестнула ее изнутри, готовая обрушиться на любого, кто встанет у нее на пути: на плаксивую старушку, на упрямого мальчишку, на Маттео Креспи – особенно на Маттео Креспи! – на весь мир.

– Мы сделаем это сейчас, понимаешь? Хочешь ты этого или нет, – выдала Нина ледяным тоном. Лука истошно прокричал «Нет!» и попытался высвободить руку. Когда он понял, что Нина не собирается ее отпускать, он плюнул ей в лицо.

– Сопляк, – прошипела Нина. – Карла, иди сюда. Возьми его за руки – сядь на него, если придется. А ты, – обратилась она к санитару, который выглядел так, словно собирался бежать в горы, – хватай его за ноги.

Лука извивался и кричал, потом оскалил зубы и попытался кинуться на медсестру, но Нина вовремя сунула ему в рот кусок марли.

– Ты больше никого не укусишь в мое дежурство, малыш, – усмехнулась она. – Держите его крепче.

И когда ребенок успокоился, она перетянула ему предплечье, резко шлепнула по вене на сгибе руки и вонзила иглу в кожу так, будто хотела наказать его. Наполнив кровью одну пробирку, потянулась за другой, закончила процедуру и спокойно сняла резиновый жгут.

– Готово, – проговорила Нина, хмуро глядя на мальчика. – И заметь, ты все еще дышишь.

Все присутствующие словно застыли в молчании, увидев, как безжалостно Нина подавила сопротивление Луки. Дрожа, он бросился к бабушке и разрыдался. Старая леди обняла мальчика. Она была в таком же смятении, казалось, что сама вот-вот расплачется.

Стоя среди беспорядочно разбросанных вокруг перчаток и бинтов, глядя на потрясенное выражение лица у Карлы и санитара, Нина осознала, что произошло. В палате вдруг стало душно. Не говоря ни слова, она отдернула занавеску, затем выбежала в коридор, спустилась по лестнице и выскочила через парадные двери «Санта-Кристины».

Ее руки дрожали, когда она доставала сигарету из пачки, лежавшей в переднем кармане. Боже, что же она натворила! Она работала медсестрой почти двадцать лет, отличалась состраданием и терпением, оставалась спокойной даже в те мгновения, когда всем казалось, что рухнут небеса. И вот всего несколько минут назад они рухнули. Она вела себя совершенно непозволительно, жестоко, совсем как ее отец в тот ужасный день на кухне. Раздвинув занавеску у шестой кровати, она увидела не испуганного ребенка, которого необходимо успокоить, а дикого зверя, которого нужно укротить. Непостижимым образом она сама превратилась в дикое животное, изливая на мальчика свое разочарование и ярость. Она так глубоко затянулась сигаретой, что ей обожгло горло. «Как тебе не стыдно!» – сказала она себе. Как после случившегося смотреть в глаза своим коллегам? Как смотреть в глаза мальчику и его бабушке? Она прикрыла веки и покачала головой, сожалея, что не может ничего вернуть назад и изменить.

Джованни Тавиано всегда был тихоней. В детстве он слегка шепелявил и научился читать последним в классе. Он познакомился с Летицией Моратти в старших классах. Не обращая внимания на его застенчивость, Летиция болтала и шутила без умолку. Возможно, они и ладили так хорошо именно потому, что уравновешивали друг друга.

Когда Луку положили в «Санта-Кристину», Джованни еще больше замкнулся. Он не мог спать, мало ел и стал пренебрегать своими обязанностями на ферме. Единственным, что у него работало нормально или даже слишком активно, оставался его мозг, постоянно воспроизводящий события прошлого и настоящего, пока у него не начинала кружиться голова и не спазмировало желудок. А единственным, что его отвлекало, были прогулки, поэтому он много ходил пешком. Утром – вдоль одной стороны пшеничного поля, обратно вдоль другой, потом вокруг загона для скота. Он бродил по ночам из одного конца города в другой, минуя главную площадь, церковь с кладбищем, где был похоронен Паоло, минуя покосившийся дом Руджеро и осыпающуюся древнюю каменную стену, которую Лука и его друзья называли Замком. Он ни с кем не разговаривал, и никто не заговаривал с ним.

После очередной прогулки Джованни вернулся домой незадолго до восьми утра и стал ждать звонка Летиции из больницы. Сидел в пустой кухне, пытаясь остановить поток мыслей. Наконец зазвонил телефон.

– Пока никаких новостей, – сообщила его жена. – Но, Джованни, приезжай. Лука хочет тебя видеть.

Отправиться туда было совершенно невозможно, особенно после вчерашнего. К счастью, он пропустил первый день Луки в «Санта-Кристине». Летиция же рассказала о нем лишь в самых общих чертах, опасаясь его реакции на инцидент с медсестрой. Однако Джованни появился на второй день и с ужасом наблюдал, как доктор достал большую иглу и воткнул ее прямо в позвоночник Луки. А Джованни мог лишь беспомощно стоять рядом, слушая, как кричит его внук, пока доктор заполняет пузырек спинномозговой жидкостью. Джованни казалось, что игла вонзается в его спину, и он хотел, чтобы это было именно так. Нет, сегодня он туда не поедет.

«Прости», – хотел сказать он Летиции, но из его горла вырвался лишь хрип.

Кроме того, он уже знал, что произойдет. Результаты анализов будут плохими.

Он знал это так же точно, как и десять лет назад, когда стоял на этой самой кухне с вымытыми деревянными столешницами и белыми кафельными полами, с разноцветными кастрюлями и сковородками на крючках над раковиной, с изображением Девы Марии над столом. На этой самой кухне, в которую они заходили каждый день уже полвека, десять лет назад он стоял, сжимая в руке тот же телефон, по которому тогда сообщали новости. Будут сообщать их и сегодня, и они снова могут принести в их дом беду.

Той ночью десять лет назад он понял все еще до того, как доктор из отделения неотложной помощи успел произнести хоть слово. Что-то случилось с их сыном Паоло и его женой на пути в Милан. Что-то плохое. Джованни и Летиция легли спать через несколько часов после того, как Паоло и его жена, приехавшие в гости со своим новорожденным сыном Лукой, отправились назад. Он был их первым внуком, и чтобы отпраздновать это событие, Летиция приготовила любимое блюдо Паоло – оссо буко[6]. Супруги жили в квартире неподалеку от Миланского университета, где Паоло преподавал экономику. Они казались счастливыми и полными надежд, связанных с рождением ребенка.

Ноги Джованни подкосились, и он рухнул на один из стульев у кухонного стола. Телефон, по-прежнему прижатый к уху, хотя связь давно оборвалась, выскользнул из его руки и с глухим стуком упал на пол. Он даже не потрудился поднять его.

Нет, правда была в том, что он знал еще задолго до звонка десять лет назад. Он знал, что беда неминуемо обрушится на их семью. Еще во время войны, в сорок третьем году, в одну из ночей конца декабря, жутко холодную даже для этого времени года, из леса появился человек в изодранном пальто и с узлом в руках. Он говорил на языке, которого Джованни не понимал, возможно, на немецком или польском. И все же Джованни догадался, о чем его просят, когда принял сверток и сложенный листок бумаги, который мужчина сунул ему в руку, прежде чем броситься обратно в лес. Вскоре раздались выстрелы, эхом отозвавшиеся в морозном воздухе – хлоп, хлоп, хлоп. Джованни поспешил прочь, надвинув шляпу на уши, чтобы заглушить звуки. Он уже тогда смутно сознавал, что когда-нибудь каждая капля надежды и радости, исходящая от спеленутого младенца, которого он держал в руках, будет уничтожена.

Пока образы зигзагами проносились у него в голове, Джованни разглядывал темное пятно, проступившее на брюках на левом бедре. На ощупь оно было теплым и влажным. Он давил на него до тех пор, пока острая боль не пронзила его ногу и не ударила в пах. Это заставило его улыбнуться. Он никогда не был таким религиозным, как Летиция с ее изображениями Девы Марии и распятиями по всему дому. И все же нельзя было не заметить сходства: Иисус на кресте с кровоточащими ранами, искупающий грехи мира.

Семена были посеяны в ту холодную зимнюю ночь в лесу, а может быть, и несколько поколений назад. Он знал о них, когда строил свою жизнь с Летицией; когда они воспитывали своего сына, которого назвали Паоло в честь отца Джованни; когда они расширяли ферму и процветали. У Тавиано было одно из самых крупных и успешных хозяйств в округе: кукуруза, пшеница, домашний скот. Люди уважали их. Но Джованни было наплевать на мнение других; главное – обеспечить семью и оставить Паоло то, чем сын сможет гордиться.

Питаемые плодородной почвой Фаволы, плохие семена пустили корни и проросли рядом с хорошими. Мимолетные образы – теплый сверток и человек в изодранном пальто, записка, выскользнувшая из рук и пропавшая в снегу, звуки выстрелов – хлоп, хлоп, хлоп! – терзали его, заставляя и его терзать. Все началось с боли в верхней части бедра, терпеть которую было трудно, но необходимо. Он сообразил – если он будет продолжать ковырять струп и отрывать только что образовавшуюся розовую кожицу, то рана не заживет. И она росла, постепенно распространяясь по поверхности. Он раздирал края, пока она не начинала кровоточить. Он ощупывал центр, добирался до нерва, так, что из глаз летели искры. Это был его стигмат.

Здесь, на кухне, под пристальным взглядом Богородицы, он наблюдал, как на его штанине расползалось темно-красное пятно. Кровь просачивалась сквозь ткань и капала на белый кафельный пол.

После смерти Паоло рана стала навязчивой идеей. Теперь сомнений не оставалось – он был проклят. Его сын всегда был хорошим, осторожным водителем. Невозможно, чтобы авария произошла по его вине, несмотря на заявление водителя грузовика, будто бы Паоло был пьян и поэтому вылетел на встречную полосу. О нет, то была работа мстительной силы. Джованни расплачивался за свои грехи.

Рана стала для него чем-то вроде друга, с которым можно поговорить, которому можно довериться. Временами он беспокоился о ней и заботливо ухаживал, как за пшеницей на своем поле. Порой спорил с ней и злился. Он выдергивал струпья, колол рану, но однажды задел артерию и кровотечение не получалось остановить. Летиция потащила его к старому Руджеро, где доктор методом проб и ошибок сумел-таки залатать поврежденный сосуд. Летиция знала, что ее муж постоянно ощущал беспокойство и неизменно винил себя. И если дожди заливали его поля, и если зима длилась дольше, чем ожидалось, и если семья Паоло отправилась в Милан после обеда с большим количеством вина. Летиция не могла даже представить, чтобы он намеренно причинит себе вред. Она поверила ему, когда он сказал, что все произошло случайно, что, работая в поле, он задел ногу косой. Жена ничего не знала о его новом друге. Это был секрет, который Джованни твердо решил утаить.

Доктора Руджеро было не так-то легко одурачить.

– У мальчика чудесная рыжая шевелюра, – шепнул ему Руджеро, когда пятьдесят лет назад они принесли к нему Паоло еще младенцем. – Из монастыря в Генуе, да? Не представляю, чтобы там было много похожих на него малышей.

Джованни пожал тогда плечами, впоследствии всегда реагируя так на подобные вопросы и намеки. Когда Руджеро остановил кровотечение, он спросил своего пациента:

– Когда ты в последний раз был на исповеди, Джованни? Сходи, пока не покончил с собой в один из подобных дней.

Со временем, питая свое клеймо, Джованни научился обходить крупные сосуды. Хоть медленно и мучительно, но тьма все же рассеивалась. Да, им пришлось похоронить Паоло на кладбище Сан-Стефано, но у них еще оставался внук, о котором нужно было заботиться. Лука был точной копией своего отца, рыжеволосый и веснушчатый. Он был таким же умненьким, говорить и читать начал раньше большинства мальчишек своего возраста, сочинял истории со сложными поворотами сюжета.

Дед пришел в восторг, когда Лука стал проявлять интерес к ферме и заявил, что хочет стать buttero – ковбоем. Джованни осмеливался думать, что, возможно, худшее уже позади, что проклятие снято и ему дают еще один шанс. Он говорил внуку, что тот будет его правой рукой. И собирался подарить ему лошадь на десятый день рождения.

Мужчина рассмеялся над собственной глупостью. Теперь он знал, что второго шанса не случится. Проклятие никогда не будет снято, просто он и вся его семья когда-то будут уничтожены. Джованни схватил нож, который всегда держал в кармане, и стал разрезать штанину вокруг красного теплого пятна, обнажил рану, затем атаковал ее, царапая и ковыряя, пока кровь не пошла сильнее и жгучая боль не пронзила его тело. Сегодня, подобно врачу в больнице, воткнувшему иглу в позвоночник Луки, он не проявит милосердия.

«Санта-Кристина» оказалась еще хуже, чем представлял себе Лука. Палата, заставленная кроватями с больными детьми всех возрастов, была размером со школьный спортзал. Воняло аммиаком и другими противными химикатами. Медсестры и санитары обращались с ним строже, чем учителя. Еда была отвратительной, особенно суп-минестроне, который на вкус напоминал тину. Его голова была занята поисками способов побега. Если бы только ему удалось связаться со своими друзьями, они помогли бы ему найти выход. А если у них все же не получится, он всегда может рассчитывать на Орландо, который поймет, что что-то не так, раз Лука не появился в Замке. Слава богу, Nonna оставалась с ним по ночам, охраняла его, сидя на стуле рядом с кроватью, хотя мальчик считал, что она слишком часто уходит в кафетерий пить кофе.

Больше всего он боялся возвращения ужасной ведьмы. Его руки все еще были в черных и синих пятнах от ее объятий. Доктор Руджеро был отвратителен, с его шелушащейся кожей и банановыми зубами, но ведьма была злой, а ее фиолетовое лицо шипело, когда она сердилась. Может быть, она дьявольский дух, который нужно изгнать? Марио знал бы, что делать; он был алтарным служкой в Сан-Стефано. Лука позвонит ему позже, когда закончатся занятия в школе. А пока найдет крест и будет держать его под матрасом.

Ведьма вошла в палату как раз в тот момент, когда он собирался расспросить о ней мальчика постарше, лежащего на соседней кровати. В панике Лука попытался найти, где бы спрятаться, но деваться было некуда. Он лег и накинул одеяло на голову, молясь, чтобы она его не увидела.

– Ты еще спишь? – произнес ее голос. Он доносился откуда-то сверху и казался не таким жестоким, каким запомнился мальчику. –  Я кое-что принесла, – продолжала она, – думаю, тебе понравится. Понимаю, ты злишься. Я бы тоже разозлилась. Но, поверь, я очень сожалею. У меня действительно был плохой день. Как думаешь, сможешь меня простить? Поверь, единственное, чего я сейчас хочу, это чтобы тебе стало лучше и ты поскорее вернулся домой. Ты ведь хочешь вернуться домой, не так ли?

Лука старался не двигаться, даже задерживал дыхание, чтобы одеяло не шевелилось и ведьма решила, что он спит.

– Конечно, ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. – Нина улыбнулась, заметив на постели легкое шевеление. – В «Санта-Кристине» мы сможем использовать такого сильного мальчика, как ты, для помощи другим детям…

– Ты сумасшедшая?! – выпалил он.

– Можно и так сказать, – рассмеялась она. – Я рада, что ты не спишь. Это тебе – книга про лошадей со всего мира, с картинками. Если, конечно, ты интересуешься лошадьми.

Лука высунул нос из своего убежища, чтобы увидеть, о чем она говорит. Ведьма придвинула стул поближе к его кровати и держала в руках большую книгу.

– Здесь много интересного о лошадях толфретано, мареммано и хафлингер. Есть даже раздел, посвященный ковбоям из Лацио. Эй, знаешь, что? – резво переключилась она на другую мысль и даже подалась вперед, чтобы получше рассмотреть его лицо. – Ты и сам мог бы сойти за одного из этих ковбоев.

Он юркнул обратно под одеяло. Должно быть, это какой-то трюк. Как только он ослабит бдительность, она набросится на него, возможно, даже убьет. Он ни за что не предоставит ей такой возможности.

– Понимаю, ты сейчас хочешь отдохнуть. Это прекрасно. Оставлю книгу у твоей кровати. Может быть, позже мы посмотрим ее вместе.

«Никогда!» – подумал он, изо всех сил стараясь оставаться неподвижным.

На следующий день он нашел у своей кровати пакет с мармеладными мишками. Он поблагодарил бабушку, но та объяснила, что их принесла медсестра. Что она очень сожалеет о случившемся и хочет загладить свою вину перед ним.

– Она ведьма.

– Нет, Лука, она просто потеряла самообладание. Такое случается даже со мной и иногда с Nonno.

Лука ей не поверил. Всякий раз, завидев медсестру, он отворачивался. Если она пыталась заговорить – игнорировал ее. Однако на третий день его пребывания в больнице она застала его врасплох, когда он листал книгу о лошадях.

– Как насчет перемирия? – спросила она. Мальчик не ответил. Медсестра продолжила: – Должно же быть что-то, чем я могу загладить свою вину? Что-нибудь. Пожалуйста.

Не отрывая глаз от страницы, он скривил рот, помолчал и наконец указал на лошадь на обложке.

– Вот эта, с толстой длинной шеей, – проговорил он. – Это мареммано.

– Она прекрасна!

Лука тоже так считал.

– И очень сильная. Лучшая пастушья лошадь. Nonno обещал, что купит мне такую, когда мне исполнится десять. Когда вырасту, я хочу быть ковбоем.

– Ух, ты! Я и понятия не имела.

Нина говорила неправду. Прежде чем она покинуть больницу в день отвратительного инцидента со взятием крови, она долго беседовала с бабушкой мальчика. Успокоившись, она вспомнила эту женщину и, отчаянно желая извиниться, разыскала Летицию Тавиано. Нина пообещала сделать все возможное, чтобы облегчить пребывание в больнице ей и ее внуку.

– Да, я ее помню, – призналась она дежурной медсестре после того, как получила выговор за несдержанность. – Я была здесь, в больнице, в ту ночь почти десять лет назад, когда привезли тела ее сына и невестки. Они были так искалечены после аварии на шоссе, что их практически невозможно было узнать. Лобовое столкновение с грузовиком, так сказали в полиции. Всю переднюю половину машины расплющило, но каким-то образом малышу, закрепленному сзади в автокресле, удалось выжить.

Она до сих пор видела это в ночных кошмарах. И вместо того, чтобы утешить Летицию, снова оказавшуюся в «Санта-Кристине» с тем самым ребенком, Нина повела себя безобразно. Ей хотелось пнуть себя, гораздо сильнее, чем это сделала старшая медсестра.

– Все, что тебе сейчас нужно, – сказала Нина Луке, – это ковбойская шляпа. Возможно, это то, что я могу для тебя сделать.

Он покачал головой и сказал, что у него уже есть целых три. Затем Лука осторожно поднял глаза от книги. Ведьма сидела, повернув голову вправо. Таким образом он мог видеть только левую сторону ее лица, где кожа была гладкой и выглядела нормально. Он вытянул шею, чтобы разглядеть другую сторону.

– Ты ищешь мою метку красоты? Ха, какое глупое название для пятна портвейна, – рассмеялась она. – Метка красоты. Но если хочешь, – продолжала она, ерзая на стуле и слегка разворачиваясь, – милости прошу. Довольно уродливо, тебе не кажется?

Вчера, да, вероятно, еще и несколько минут назад он сказал бы «Да» и скорчил бы злую гримасу, чтобы причинить ей такую же боль, какую она причинила ему. Но сейчас он вспомнил, как Nonna говорила, что медсестра очень сожалеет о случившемся.

– Ну… – Лука замялся и помедлил. – Нет… не совсем. Все не так уж плохо.

– Все нормально, я к этому привыкла. В школе меня дразнили melanzana, а еще faccia bruta[7] и rossa[8].

– Ух ты! В школе меня тоже называют rosso – из-за моих рыжих волос.

– Значит, у нас есть что-то общее. Не знаю, как тебя, а меня больше не беспокоят клички.

Лука не мог отвести глаз от странного пятна на лице женщины. Единственным известным ему человеком с такой отметиной был молодой рыцарь из серии комиксов, которыми они с друзьями увлекались. Но у Теобальдо это было маленькое, едва заметное пятнышко, совсем не такое, как у медсестры.

– Хочешь потрогать? – спросила Нина. – Она не кусается.

Она придвинулась ближе и положила его руку на свою правую щеку.

– Она теплая, – проговорил Лука, – и подожди… под ней что-то шевелится?

– Это кровеносный сосуд, расположенный близко к коже. Ты чувствуешь, как по нему течет кровь.

– Круто! – Луке не хотелось убирать руку. – Ты когда-нибудь пыталась от нее избавиться?

Она покачала головой.

– Сейчас существует специальный лазер, но он может помочь только в детском возрасте. Когда я была ребенком, его еще не придумали – по крайней мере, в Неаполе.

Внезапно Луке пришла в голову мысль, и он выдал:

– Эй, у меня есть друг, который мог бы помочь.

– Твой друг врач? – поинтересовалась Нина, которая меньше всего сейчас нуждалась в помощи врача.

– О нет, он гораздо лучше врача! Его зовут Орландо.

– Вот как? Чем же занимается этот Орландо? – спросила Нина и внутренне съежилась, увидев его посиневшее предплечье. Она знала, что жестоко обошлась с бедным мальчиком, но никак не ожидала, что синяки будут такими обширными – во всю левую руку. Старшая медсестра была права, заставив ее остаться дома на следующий день. Она была бы права, если бы отстранила ее на неделю. Людей увольняли и за меньшие проступки.

– Он ковбой с особыми способностями, который любит помогать людям. Когда мой друг Марио слетел на велосипеде в ров, никто не знал, где его искать. Он бы застрял там на всю ночь в холод и дождь, если бы Орландо не присматривал за ним.

– Понятно.

– Он сказал мне, где искать, привел меня в то самое место, где свалился Марио. И это было хорошо, потому что Марио сломал ногу и очень страдал. Пришлось отвезти его в больницу и наложить гипс.

– Бедный Марио. Похоже, Орландо – хороший человек. Кстати, я собираюсь в кафетерий выпить кофе. Пойдешь со мной? Возьмем тебе горячий шоколад, если захочешь, и ты расскажешь мне подробно об этом ковбое с особыми способностями.

– Конечно, – согласился Лука, спрыгивая с кровати и следуя за ней.

Нина видела, как Карла и Джулия вполголоса беседуют на сестринском посту. Прошло пять дней с тех пор, как она получила письмо, четыре дня с момента инцидента со взятием крови и три дня после суточного отстранения от работы. Она знала, что женщины говорят о ней, потому что, заметив ее, они тут же замолчали.

– Что? – спросила она Карлу, когда Джулия ушла.

– Плохие новости, – ответила подруга. – К Тавиано вызвали Креспи.

Нина поморщилась. За последние несколько дней она испытала массу эмоций – шок от того, что Маттео внезапно бросил ее, злость из-за того, что он трусливо избегал ее, и ужасающее отчаяние от понимания, что все это время она ждала напрасно, а теперь ее жизнь разрушена. Но в эту минуту она забыла о собственных проблемах, недоумевая, для чего Маттео вызвали к Луке Тавиано. Креспи был онкологом.

– Ты слышала что-нибудь из того, что я говорю? – Карла положила руку на бедро, а другой листала ответы из лаборатории. – Все анализы крови не в порядке. У него высокий уровень лейкоцитов и почти нет тромбоцитов.

Нина была удивлена. Несмотря на субфебрильную температуру, Лука не выглядел очень уж больным. С другой стороны, это объясняло ужасные черные и синие пятна на его руке. Ей подумалось даже, что, возможно, это все-таки не ее вина. Ну, по крайней мере, не совсем. Если у мальчика проблема с тромбоцитами, конечно, у него будут синяки. Знала ли об этом старшая медсестра? А синьора Тавиано?

– Хочешь, я поменяюсь с тобой сменами? – спросила Карла. – Не думаю, что тебе стоит сейчас находиться рядом с этим придурком Креспи.

Видит бог, меньше всего Нине хотелось видеть Маттео и общаться с ним. Но она дала обещание синьоре Тавиано. Она поклялась, что всегда будет рядом и присмотрит за Лукой. И она не собиралась изменять своему слову. Рано или поздно ей все равно придется иметь дело с доктором Креспи.

– Со мной все будет в порядке, спасибо.

– Дай мне знать, если передумаешь, – сказала Карла. – И не забудь о завтрашнем вечере. В восемь у Да-Лючии. Будь сногсшибательна. Друг Джакомо – это находка, помяни мое слово.

Нина покачала головой. Они дружили почти двадцать лет, еще со времен учебы в школе медсестер в Турине. Нина училась уже два года, когда по настоянию родителей туда поступила Карла. Ее отец был врачом, а мать – школьной учительницей. Впервые девушки встретились в библиотеке, где Карла сидела вся в слезах. Она считала, что совершила большую ошибку. Помимо того, что ей не давались науки, оказалось, что ее мутит при виде крови. Нина солгала, сказав, что чувствовала то же самое, когда только начинала, и убедила девушку немного потерпеть. Она взяла Карлу под свое крыло, показала ей, как избежать тошноты, зажимая нос и дыша через рот. Вскоре ее новой подруге стало нравиться ухаживать за больными. Когда Карла закончила учебу, Нина помогла ей найти работу в «Санта-Кристине» и приютила в своей квартире. Теперь роли полностью поменялись. Карла вышла замуж, родила троих детей и опекала Нину. Как же это случилось?

– Послушай, я просто не готова встречаться с кем-либо прямо сейчас.

– Извини, столик уже заказан. Ты пойдешь, даже если мне придется тащить тебя, – сказала Карла, погрозила подруге пальцем и ушла, прежде чем та успела возразить.

Нина взяла карту Луки и прочитала последнюю запись. Анализы крови, должно быть, пришли вчера поздно вечером, после того как она вышла из больницы. Карла права: это не просто вирусная инфекция. Она видела запрос на консультацию, но никаких пометок от Маттео пока не было. Нина посмотрела на часы – десять утра.

Пока она настраивалась на встречу с Креспи, послышался его голос – глубокий и сильный, с легкой хрипотцой, напоминающий ей о Клаудио Бальони, римском певце, от которого сходили с ума все школьницы. Маттео стоял в коридоре у лифтов за сестринским постом. Похоже, он разговаривает с семьей пациента.

Закрыв глаза, Нина напрягла слух. Несмотря на все случившееся, она все еще хотела слышать его голос. Он возвращал ее в то время, когда все казалось безоблачным и она была счастлива. Маттео говорил с ней, когда они занимались любовью, шептал ей что-то на ухо. Да, именно так: они занимались любовью, ее глаза закрыты, а за спиной раздавался его голос. Она ничего не могла с собой поделать – несмотря ни на что, она все еще хотела его.

– Сестра! – требовательным тоном позвал Креспи.

Что?!

– Сестра Вочелли, – повторил он.

Тон стал еще резче, потерял теплоту и уже практически стер все, что она чувствовала минуту назад. Нина встала и подошла к Маттео. Он стоял с Летицией и Джованни Тавиано.

– Сестра, я как раз разъяснял синьору и синьоре Тавиано результаты анализов.

Сестра?!

– Доктор Руджеро не ошибся, направив Луку сюда, – продолжал Маттео, сочувственно кивая. – Не исключено, что у него была просто простуда, которая сейчас буквально бродит вокруг. Я и сам немного кашляю… Однако, мне кажется, в организме нашего пациента происходит что-то более серьезное.

Летиция отшатнулась. Если бы не стена, к которой она прислонилась, женщина могла бы рухнуть на пол.

– Не расстраивайтесь так, синьора. – сказал Креспи и успокаивающе положил руку ей на плечо. – Что бы мы ни обнаружили, нас ждет лечение, хорошее лечение, а Лука – сильный, здоровый мальчик. Я уверен, что вместе мы справимся. Вот увидите.

Летиция Тавиано была коренастой, с полными руками и ногами, но вместе с тем пухлое лицо и хлопковое платье в цветочек делали ее мягкой и уязвимой. А ее муж, Джованни Тавиано, выглядел крепким. Долговязый и высокий, с угловатыми чертами и глубокими морщинами на лбу и вокруг глаз. Он стоял молча и неподвижно, как дерево, непоколебимо вросшее в землю.

– С вами все хорошо, синьор Тавиано?

«Правильно, что Маттео спросил», – подумала Нина. Мужчины, с которыми она сталкивалась на протяжении многих лет, иногда могли внешне казаться сильными благодаря суровому виду, но в подобных ситуациях они редко держались стойко и почти всегда менее стойко, чем женщины. Джованни и правда ответил каким-то мычанием.

– С нами все хорошо, – ответила Летиция, приходя в себя. Она взяла мужа под руку. – Пожалуйста, позаботьтесь о нашем Луке. Он все, что у нас есть.

– Обещаю, – сказал Креспи. – Мы еще раз поговорим позже, после анализа костного мозга, и придумаем план.

Когда Тавиано направились к выходу, Нина последовала было за ними. Ей хотелось успокоить Летицию и как можно скорее уйти от Маттео. Но он удержал ее, схватив сзади за халат.

– Нина, подожди.

Она снова услышала за спиной этот голос, низкий и нежный. И обернулась:

– Значит, теперь Нина, а не сестра Вочелли.

– Прости меня, – произнес он и подался к ней.

– Не прикасайся ко мне.

Маттео огляделся, чтобы убедиться, что их никто не видит.

– У меня не было выбора, Нина, – объяснил он. – Я никогда не видел главврача в таком бешенстве. «Вот почему у нас есть правила, – кричал он. – И ты знаешь, что происходит, когда правила нарушаются». Он имел в виду случай, когда Роберто и Франку застукали в любовных объятиях друг друга в ординаторской в тот момент, когда у их пациента случилась остановка сердца.

Нина прекрасно понимала, о чем говорил шеф.

– Он сразу четко определил – если мы немедленно не покончим с этим, у него не будет другого выбора, кроме как уволить тебя.

Уволить меня? В своем послании этот ублюдок представил все иначе. С другой стороны, чему удивляться? Она всего лишь медсестра, женщина в мире, где правят мужчины. Если бы одного из них пришлось уволить, это был бы точно не Маттео.

– Естественно, с шефом я все уладил. Сказал, что это была ошибка, и заверил, что с этого момента наши отношения будут строго профессиональными. Пока мы придерживаемся этой версии и хорошо играем свои роли здесь, в больнице, мы – в безопасности.

– Мы?

– Да, мы. Но не прошло и недели, а я уже схожу с ума. К черту шефа, он не может нас разлучить! – произнес он с мольбой в глазах. – Мы созданы друг для друга. Уверен, ты чувствуешь то же. Через три года, когда Франческа поступит в университет, мы с Марией разведемся. Я обещаю.

– Лжец, – хрипло прошептала она.

В отгороженной зоне в задней части лаборатории крови располагался небольшой письменный стол, на котором стояли старый, простой микроскоп и шкафчик, заполненный предметными стеклами. Прямо над ним висела полка, заставленная учебниками по гематологии. Маттео Креспи положил предметное стекло на полочку микроскопа. Глядя сквозь линзу, он настраивал фокус до тех пор, пока не начали материализовываться клетки крови: красные, синие и всех оттенков этих цветов, всевозможных форм и размеров, различного происхождения и стадий развития. За долгие годы работы он не перестал удивляться этому великолепному пестрому морю костного мозга, постоянно регенерирующему и восполняющему себя в непрерывном, поддерживающем жизнь цикле – красные клетки несут кислород к тканям, белые борются с инфекцией, тромбоциты предупреждают кровопотерю.

Великолепное зрелище. Маттео знал, что в этом бурлящем море он найдет незваного гостя – врага жизни – и ответ на вопрос, почему так затянулась простуда Луки Тавиано, почему не проходят обширные синяки. Каким-то образом несколько дней назад он ускользнул от доктора, но теперь будет обнаружен здесь, на мазке вещества костного мозга.

И действительно – перед его глазами появилась ненормально большая фиолетовая клетка. С бледно-голубым ободком и плотным делящимся ядром, она выглядела великолепно и… смертельно опасно. То был лимфобласт. Образовавшийся в результате мутации в генах, остановивший процесс созревания и продолжающий размножаться, злокачественный клон будет расти и расти, пока не вытеснит нормальные клетки костного мозга и они больше не смогут выполнять свои функции. Тело будет лишено кислорода, окажется бессильно перед бактериями и другими патогенами и неспособно остановить кровотечение, что неизбежно приведет к смерти.

Картина под микроскопом подтвердила предположение Маттео, что у малыша Тавиано лейкемия. Тем не менее открытие не удручило доктора. Прошли времена, когда детская лейкемия была приговором и уносила десятки жизней, сейчас она поддавалась лечению. То, с чем не справлялись в шестидесятые годы, когда он только поступил в медицинский, теперь в основном излечимо. В сущности, в двадцатом веке это был самый впечатляющий прорыв в борьбе с раком, а возможно, и во всей медицине. Да, в Луке Тавиано засела смертельная болезнь, однако Маттео Креспи теперь вооружен средствами, способными ее уничтожить.

Врач вскочил из-за стола и вылетел из лаборатории в эйфории, как спринтер, только что выигравший большую гонку. Вся «Санта-Кристина» болела за Луку. Несправедливо, если семье Тавиано придется пережить еще одну трагедию. Они хорошие люди. Дедушка, похоже, немного странноват, но это вполне объяснимо в сложившихся обстоятельствах. А его жена такая милая! Все время приносит Маттео и медсестрам пирожные и фрукты, иногда по два раза на дню. Рыжеволосый, веснушчатый мальчишка, будущий ковбой Фаволы, тоже полюбился доктору. Не то чтобы Маттео не догадывался о маленьких шалостях Луки, о том, как тот приглаживал волосы и постукивал пальцем по носу. Так маленький озорник пародировал его, насмешничал за спиной, давая свои лучшие представления, когда Нина была рядом. Глядя на него, было трудно не улыбаться.

Маттео знал, что будет сражаться за этого ребенка и за его семью. В его арсенале есть все необходимое для этого оружие. Он уничтожит все злокачественные лимфобласты до последнего, станет героем «Санта-Кристины» и вернет любовь Нины.

Было очевидно, что она готова расшибиться в лепешку ради мальчика. Она, вне всякого сомнения, чувствовала себя виноватой после инцидента со взятием крови. Но явно было что-то еще. На днях он почти полчаса наблюдал за ними с сестринского поста: Лука сидел на кровати, подавшись вперед, Нина – на стуле в нескольких дюймах от него, эти двое были совершенно поглощены друг другом. Лука вертел головой из стороны в сторону, изучая родимое пятно Нины.

– Хочешь потрогать? – спросила она. – Оно не кусается.

Он осторожно протянул руку, затем нежно провел пальцами по фиолетовому пятну на коже.

– Теплое, – заметил он, широко раскрыв глаза от восторга. – Под ним что-то шевелится?

Нина засмеялась и объяснила, что это кровеносный сосуд. Затем они говорили о лошадях, о лучших друзьях Луки – Марио и Франко, о квартире Нины в Ронделло, об аранчини в салумерии синьора Бонинно. Вскоре Лука уже потирал руки и рассказывал историю о том, как Орландо спас Марио жизнь, когда тот упал в глубокий ров, а Нина очень внимательно слушала. Маттео не мог не ревновать к близости, возникшей между ними.

Стряхнув с себя воспоминания, он кивнул медсестрам на посту и взял с полки карту Луки. Он вписал результаты исследования мазка костного мозга и написал подробный план действий, последовательную комбинацию химиотерапевтических препаратов, которые должны были атаковать рак.

Подняв глаза, он увидел, как Нина раздвигает занавески вокруг кровати Луки. Если бы только он мог подойти и обнять ее, извиниться за то опрометчивое письмо, убедить ее в том, как сильно он ее любит! Но сейчас это совершенно недопустимо. Они должны соблюдать осторожность, пока все не уляжется. Только так они могут продолжать работать в «Санта-Кристине» и получить шанс на совместное будущее.

– Сестра Вочелли, – сказал он, стараясь сохранять хладнокровие, – давайте начнем лечение малыша Тавиано как можно скорее.

– Да, доктор, – ответила она, избегая его взгляда.

В субботу Летиция захватила в больницу друзей Луки. Прошло почти четыре недели, а состояние внука оставалось нестабильным. Мальчику предстояла вторая инфузия химиотерапевтических препаратов. Первая прошла не очень удачно; ему нужно было немного взбодриться.

– Я хочу подготовить вас, ребята, – сказала она Марио и Франко, когда они сели в машину. – Лука выглядит совсем не таким, каким вы видели его в последний раз. Он очень похудел. И волосы сильно поредели. Постарайтесь не придавать этому большого значения.

Говоря это, женщина не смогла не отметить, что у двоих мальчишек, сидящих на заднем сиденье, было в избытке того, чего сейчас не хватало ее внуку. Пухлый Марио, вероятно, весил ненамного меньше, чем сама Летиция, а вьющиеся черные волосы Франко доходили ему до плеч. Они оба неуверенно кивнули.

– Я не хотела вас напугать. Он все тот же Лука, с которым вы играли в школе, и он будет очень рад вас увидеть.

Когда они вошли в палату, Летиция просунула голову через занавеску, натянутую вокруг кровати Луки, и объявила, что у нее есть сюрприз. Лука безучастно смотрел на миску с супом минестроне, которую только что поставили на его поднос. Но как только он увидел Марио и Франко, его глаза загорелись.

– Ребята, я спущусь выпить кофе и на некоторое время оставлю вас одних. Обещайте, что, пока меня не будет, не случится никаких неприятностей, – проговорила она, шутливо грозя указательным пальцем.

– Конечно, – заверил Лука, отодвигая суп и жестом приглашая друзей подойти поближе. – Парни, надеюсь вы принесли мне что-нибудь вкусненькое? Я умираю с голоду.

Марио медленно вытащил бумажный пакет, который прятал под рубашкой, и наклонил его в сторону Луки, чтобы тот мог увидеть конфеты, лежащие внутри. Но при этом стоял у занавески как вкопанный. И Франко тоже.

– Чего застыли-то? Тащите его сюда.

Марио в ужасе уставился на голову друга.

– Я не думал, что все настолько плохо.

– Ты про волосы, что ли? – уточнил Лука и постучал по своей голове, на которой остались только редкие пряди.

– Ты был прав, когда говорил нам по телефону, что она дьявол, – прошептал Франко. – Но чтоб настолько…

– Кто?

– Ведьма. Надеюсь, этого варева хватит, – сказал Франко, доставая из кармана небольшой контейнер. – Мы нашли рецепт в библиотеке. Это смесь порошка из сушеных ножек ящерицы и разных специй. Тебе нужно заставить ее это съесть. Тогда она лишится всех своих сил.

– Сестра Вочелли? – спросил Лука. – Нет-нет, я ошибался насчет нее. Мы подружились.

– С ведьмой, которая тебя избила?! С той, у которой пятно на лице дымится и шипит?! Это ведьминское отличие, точняк. Как только такая на тебя посмотрит, твои волосы тут же выпадают. От нее нужно избавиться!

– Расслабьтесь, парни. Говорю же, я ошибся. Она скоро будет здесь, и вы сами все увидите, – заверил Лука. Оба его друга отступили на шаг, готовые в случае необходимости бежать, спасая свои жизни, а он продолжил: – Обещаю, что все будет нормально. А теперь давайте сюда свои конфеты.

Друзья осторожно приблизились к кровати Луки. Марио высыпал содержимое пакета, и каждый схватил то, что больше всего понравилось. Лука спросил об учительнице физкультуры, наклоняется ли она по-прежнему так, что всем видны ее сиськи? И груб ли все еще Бернардо с ребятами на школьном дворе? Какие фильмы показывали в «Национале» в Ронделло? Nonna обещала сводить его туда, когда он поправится, и они тоже могли бы приехать. Были ли они в Замке и слышали ли что-нибудь от Орландо? Есть ли у него для них новые задания?

Они болтали, набивая рты конфетами, когда в палату вошла сестра Вочелли. Увидев ее, Марио и Франко спрыгнули с кровати и попятились к занавеске.

– Не волнуйтесь, рагацци, я не кусаюсь, особенно когда меня угощают такими мармеладными мишками, – подмигнула она Луке. – Мне придется украсть вашего друга на некоторое время, чтобы он мог продолжить запланированное лечение. Он не задержится надолго.

Пока медсестра выводила Луку, Франко то и дело кивал в сторону лежавшего на кровати средства против ведьм, пытаясь привлечь его внимание. Теперь, увидев багровую отметину на ее лице, Франко окончательно убедился, что медсестра – зло, даже если она обманула Луку, заставив его ей поверить. Ее нужно было устранить, прежде чем она заставит выпасть все их волосы.

– Они боятся тебя, – улыбнулся Лука, подойдя к инфузионному центру на втором этаже, маленькой комнате с четырьмя креслами и телевизором на стене.

– Лучше бы так оно и было, – отозвалась сестра Вочелли, оскалив зубы. Лука рассмеялся, а она похлопала его по плечу и продолжила: – Но поскольку они твои друзья, обещаю проявить милосердие.

Одна из медсестер жестом указала им на кресло у окна, рядом с которым она уже положила пакет с препаратами для Луки, и приветливо произнесла:

– Присаживайтесь, молодой человек.

Лука отрицательно покачал головой. Он ничего не имел против нее лично – у нее было доброе лицо, и эта пожилая женщина даже немного напоминала ему бабушку, но с тех пор, как мальчик подружился с сестрой Вочелли, он доверял только ей.

– Я позабочусь о нем, – сказала Нина. – Ложитесь и положите руку на боковую панель, синьор Тавиано, – улыбнулась она ребенку, затем закатала ему рукав и наложила тонкий жгут выше локтя. Пощупала кожу на его руке и очень мягко ввела иглу в вену.

– Как ощущения?

– Ничего не почувствовал, – небрежно бросил он, глядя в телевизор на стене. Передавали последние новости с Сицилии. Полиция произвела несколько арестов по делу Фальконе. Все задержанные были связаны с организованной преступностью. Появилась надежда, что глава сицилийской мафии Тото Риина вскоре предстанет перед судом.

– Ты что-нибудь об этом знаешь? – спросила Нина.

Лука почувствовал покалывание под кожей, когда Нина включила капельницу и желтоватая жидкость потекла по трубке в его руку. Не совсем боль, но и не слишком приятные ощущения. Он попытался сосредоточиться на экране, на фотографии неуловимого босса мафиози – невысокого коренастого мужчины с квадратным лицом и глазами-бусинками.

– Страшный дядька, – произнес Лука в ответ на ее вопрос. Нина сразу разделила его мнение и добавила:

– Да, он ужасный человек. Приказал убить двух очень храбрых судей, и я надеюсь, что он заплатит за это. Уверена, что твой друг Орландо согласился бы со мной.

Лука кивнул:

– Орландо всегда наказывает плохих людей. Таких, как Бернардо. Это хулиган в нашей школе, который задирает малышей. Однажды в спортзале, когда он выпендривался перед девчонками, Орландо заставил его споткнуться. Так ему и надо!

– Вот как? – с широкой улыбкой на лице удивился вошедший в комнату доктор Креспи. Его белый халат был тщательно отглажен, волосы зачесаны назад, галстук завязан идеально.

– Buongiorno[9], синьор. Как поживает мой любимый пациент?

Лука показал ему поднятый вверх большой палец.

– Очень рад. Лекарство, которое вы получаете сегодня, самое сильное. Не так ли, сестра Вочелли?

Нина поправила капельницу, делая вид, что не слышит его. Креспи продолжал поглядывать на Нину, но снова заговорил с Лукой:

– Помнишь, что я говорил тебе об этом препарате?

– Да, помню. Оно убивает плохие клетки в моей крови, которые опасны, потому что растут слишком быстро и мешают другим клеткам выполнять свою работу. Вот почему у меня поднялась температура и появились синяки. Но лекарство может убить и хорошие клетки в моем теле, поэтому какое-то время мне будет плохо. Особенно моему желудку.

– Совершенно верно, – восхитился Креспи и даже зааплодировал. – Наш пациент очень умен, не правда ли, сестра Вочелли?

Лука почувствовал в воздухе сильный запах лимона. Похоже, он исходил от доктора Креспи.

– Ты пользуешься духами? – поинтересовался мальчик. Аромат напомнил ему о Летиции, так от нее пахло в тот день, когда ходили обедать в ресторан.

– Мужчины не пользуются духами, Лука, они предпочитают одеколон. Носят его, чтобы произвести впечатление на девушек, – ответил доктор и подмигнул. – Я принесу тебе, когда зайду в следующий раз.

Как только Креспи ушел, Нина перестала возиться с капельницей и села рядом с Лукой. Он обратил внимание, что она вздохнула с облегчением, озорно улыбнулся и постучал пальцем по носу, подражая врачу.

– Ты очень смешной, знаешь?

– Доктор Креспи тоже, а он ведь даже не старается.

Нина засмеялась.

– Он прав насчет того, что ты умный парень, – заверила она и похлопала мальчика по спине. – Как ты себя чувствуешь?

– Прекрасно, – ответил он, хотя его уже начало подташнивать. В первый раз во время процедуры тошнота была такой сильной, что его вырвало. Nonna была с ним и испугалась. Она пыталась скрыть свое волнение, но Лука слишком хорошо ее знал. Он терпеть не мог, когда она так расстраивалась, и поклялся, что в следующий раз будет терпеливее.

– Я в порядке, – повторил он. – Скажи бабушке, что сегодня все прошло гораздо лучше.

Май перешел в июнь, а июнь – в июль. Раньше это было любимое время года Маттео Креспи. Он катался на велосипеде по сельской местности, ездил в своем кабриолете, опустив верх, пил кофе в уличном кафе на центральной площади. Сейчас этот период стал временем тяжелых испытаний. До сих пор Маттео плыл по жизни без помех и невзгод. Он был единственным ребенком; его родители, принадлежавшие к высшему слою среднего класса Турина, души в нем не чаяли. Он был красив, атлетически сложен, нравился всем еще со школьных лет, хорошо учился в университете и с отличием окончил медицинский факультет. И пусть «Санта-Кристина» – всего лишь маленькая сельская больница, он здесь заведующий отделением.

Однако со временем удача, похоже, изменила ему. Когда Маттео впервые встретил Марию – красивую задумчивую девушку с глубокими черными глазами, ему захотелось погрузиться в них и никогда не выныривать.

Шли годы, и его жена постепенно превращалась в холодную, эгоцентричную примадонну, которую он едва узнавал. Все ее не устраивало – захолустный городок, в котором они жили, слишком маленький дом, отпуска, которые совмещались с медицинскими конференциями. И сам он тоже никогда не был достаточно хорош.

Маттео не представлял, что влюбится в женщину с «пятном портвейна» на лице. Однако родимое пятно Нины словно заворожило его, и особенно то, как оно меняло цвет в зависимости от ее настроения, пульсировало жизнью, скрывая правую часть ее лица, слегка скошенный нос и полные, округлые губы. Он привык думать о метке как о маске, под которую она позволяла заглядывать только ему, как о своего рода тайне, их тайне. Нина была молодой, веселой и страстной; он делал с ней то, чего никогда не делал со своей женой. Только теперь, когда он без боя уступил требованиям главного врача и поспешил с этим дурацким письмом, Нина, казалось, больше не замечала его, несмотря на все его попытки привлечь ее внимание.

На работе тоже все начинало разваливаться. В прошлом Маттео всегда находил утешение в медицине. Он был увлечен анатомией тела и заболеваниями с тех пор, как отец впервые показал ему рентгеновские снимки легких своих пациентов. То был новый мир, существующий под кожей, о существовании которого Маттео даже не подозревал. На медицинском факультете он еще больше углубился в изучение человеческого организма – на клеточный уровень и еще дальше, к генам, которые отвечали за рост клеток, тканей и органов. К тем самым генам, изменения в которых вызывали рак, способный разрушить все, что они когда-либо создали.

Маттео привлекала не только наука. Будучи социальным существом, владеющим искусством медицины, он был способен объяснить пациентам значение профессиональных терминов простым языком, сочувствовал им, мотивировал и вселял надежду. Вот где он действительно преуспел! Персонал «Санта-Кристины» был убежден, что его подопечные выздоравливают во многом потому, что верят в него.

Тем не менее, просматривая во вторник утром таблицы еженедельных совещаний в онкологическом отделении, Маттео терзался сомнениями: возможно, его время вышло и он исчерпал и свою удачу, и свои способности. Особенно его мучила ситуация с Тавиано – хрестоматийный случай лейкемии. Как он и обещал бабушке и дедушке мальчика, тот получал прекрасное лечение. Девять из десяти детей излечились – излечились! – благодаря хорошо зарекомендовавшему себя коктейлю химиотерапевтических препаратов. Но Лука в их число не входил. После шести недель терапии положительной реакции не последовало.

Маттео читал и перечитывал записи и назначения в карте Луки, перепроверял вес мальчика и дозировку лекарств. Все это выглядело точным. Он вернулся к микроскопу, стоявшему в дальнем углу лаборатории, и стал рассматривать мазки, гадая, не пропустил ли он чего-нибудь. Но все подтверждалось. Где же он ошибся?

– Я удивлен, – признался Маттео своим коллегам, когда во вторую неделю июля началось совещание по онкологии. – Обычно нам удается достичь хотя бы временной ремиссии. И в случае Тавиано сомнений не появлялось, но рак не сдвинулся с места.

Они сидели в конференц-зале на четвертом этаже за длинным овальным столом, вокруг которого собрались все, кто имел отношение к онкологическому отделению в «Санта-Кристине»: врачи, медсестры, социальные работники и духовенство.

– Есть ли какие-то основания для перехода на другой режим? – спросил Леонардо Франкони, коллега по онкологическому отделению. – Или для варьирования текущей дозировки?

– Именно так я и собираюсь поступить, – ответил Маттео. – Хотя, опираясь на свой опыт, подозреваю, что это ничего не изменит.

Он видел разочарование на лицах коллег, которых еще недавно заверял, что лечение даст результаты. Он сам был раздосадован и высказал опасение, что прогноз все равно будет не очень хорошим. В комнате повисла неловкая тишина. В попытке отвлечься от мрачного доклада Маттео люди смотрели в пол, в потолок, в окно, на старую барочную церковь по соседству, куда угодно.

– Есть еще какие-нибудь соображения? – спросил главврач Джанкарло Романо. – Уже почти восемь, а нам нужно обсудить еще нескольких пациентов. Пойдем дальше?

В дальнем конце комнаты послышался дробный звук: Нина Вочелли постукивала ручкой по деревянной поверхности стола.

– Сестра, какие-то проблемы? – спросил главврач.

Нина выразительно посмотрела на него, ее лицо покраснело, а родимое пятно стало темно-фиолетовым. Было очевидно – она не хочет, чтобы они переходили к другим пациентам, все еще надеется услышать альтернативное мнение и едва сдерживается.

Романо нахмурился, бросив на Креспи взгляд, намекающий, что это его вина и что им придется побеседовать еще раз, как только совещание закончится.

– Кто следующий пациент?

– Подождите! – все-таки выпалила Нина. – Должно же быть что-то еще, что можно попробовать.

Присутствующие замерли. Старшая медсестра протянула руку и крепко сжала ладонь Нины. Никто не имел права прерывать шефа во время обсуждения, тем более медсестра.

Откашлявшись несколько раз, Маттео повернулся к Нине.

– Как я уже сказал, из моего опыта…

– Тогда, может быть, пришло время изучить другой опыт?

У Креспи отвисла челюсть. Нина усомнилась в его компетентности перед всем онкологическим отделением! Как унизительно и обидно слышать это от любимого и, как он полагал, любящего его человека.

– Вы должны помнить Антонио Тости, – продолжала Нина, обращаясь к врачам, сидящим за столом. – Он работал в «Санта-Кристине» несколько лет назад, прежде чем переехать в Институт онкологии в Генуе. Это идеальный кандидат для дополнительной консультации…

– Довольно, сестра Вочелли, – резко оборвал ее Романо, понимая, что Креспи слишком нервничает, чтобы сделать то же самое. – Мы продолжим обсуждение в моем кабинете после совещания.

Маттео чувствовал, как дрожат его руки. Краем глаза он видел, что Нина кипит от злости, не испытывая ни малейшего раскаяния за свое поведение. Возможно, она была права: он не был героем, каким себя вообразил, уж точно не в случае с Лукой Тавиано. Возможно, существуют парни и покруче.

Было около полуночи, когда Нина услышала детское бормотание. В палате было темно и тихо, остальные пациенты крепко спали. На шестой кровати лежал Лука Тавиано. Он что-то шептал, не сводя глаз с окна, словно разговаривал с кем-то или чем-то снаружи – может, с луной или с высоким дубом, чьи изогнутые ветви касались оконного стекла.

Он приходит из далекой страны, преодолевая горы и долины, моря и океаны.

Она стояла в темноте у тележки с лекарствами, прислушиваясь и колеблясь. Если она сейчас пойдет туда, то пути назад уже не будет. Но она ничего не могла с собой поделать, ее тянуло к мальчику.

– Разве вы не должны спать, синьор? – прошептала она, похлопав его по плечу. Он обернулся и улыбнулся, а она добавила – Я обещала твоей бабушке, что загляну к тебе.

– У Nonno опять болит нога, – объяснил ребенок. – Поэтому ей пришлось остаться с ним.

– Тогда хорошо, что я здесь.

Обычно Нина не бывала в больнице так поздно, но сейчас главврач назначил ей наказание. Он был в ярости после ее выходки на совещании неделю назад. Он уже во второй раз менее чем за два месяца вызывал Нину в свой кабинет. Шеф назначил ей месяц ночных смен и предупредил – если она еще раз выкинет что-нибудь подобное, то будет отстранена от своих обязанностей навсегда.

– Ты храбрый человек, Лука Тавиано, – высказала Нина.

Ей нравилось проводить рукой по копне вьющихся рыжих волос. Сегодня придется довольствоваться поглаживанием его голой головы. Кожа была мягкой и гладкой, но местами болезненной. Нина увидела, как он поморщился.

– Я рассказывал тебе о моем друге Орландо, сестра Вочелли?

– Нина, – поправила она. – Теперь, когда мы друзья, ты должен называть меня Ниной.

– Он идет издалека и должен пересечь горы и долины, моря и океаны, чтобы добраться сюда.

– Это прямо настоящее путешествие.

– У него длинная мохнатая борода, в которой он прячет драгоценные камни и золото. Он носит черную ковбойскую шляпу и ездит на большой лошади, самой быстрой лошади в мире, мареммано.

– На твоей любимой, верно?

– Да, верно. Мы встречаемся с ним в Замке перед тем, как стемнеет.

Замок располагался на окраине Фаволы и, как стало известно Нине от Луки и его бабушки, представлял собой остатки древней стены времен Римской империи. Теперь она походила на неровные ряды осыпающихся, размытых дождями каменных блоков. Очевидно, у мальчика было живое воображение.

– Орландо дает мне и моим друзьям знать, когда кто-то в беде и нуждается в нашей помощи. Синьора Перелли, например. У нее собирались забрать корову, потому что она не могла заплатить долг.

– Вот даже как?

– Странная она, эта синьора Перелли, вечно что-то бормочет себе под нос и сплевывает на землю. Но нам было жаль ее, потому что она бедная. Поэтому ночью, накануне того дня, когда пришли бы забрать корову, мы выгнали это животное из сарая и спрятали за домом доктора Руджеро, где никто никогда не стал бы искать.

– Отличная мысль.

– Через несколько дней после того, как мы вернули корову обратно, синьора Перелли нашла под дверным ковриком достаточно денег, чтобы вернуть долг. Nonna думает, что это подарок от кого-то из соседей. Но я в это не верю.

– Почему нет?

– За этим стоял Орландо, я уверен. Я же рассказывал тебе, как он богат.

– Да, рассказывал.

– Когда меня отпустят домой, ты приедешь навестить меня, и сходим к Замку.

– Мне бы этого хотелось.

– Я ведь скоро смогу вернуться домой, правда? – спросил Лука, слегка поерзав.

– Скоро, – ответила она и прикусила нижнюю губу. Если бы только это было правдой.

Она вспомнила тот день, когда Луку привезли в «Санта-Кристину», и то, как она вышла тогда из себя.

– Господи, Нина, что, черт возьми, ты имеешь против этого бедного ребенка? – пытала ее потом старшая медсестра.

Неделю спустя Карла заметила маленькие подарки, которые Нина каждое утро приносит Луке, и спросила, помогают ли они ей справиться с угрызениями совести. Поначалу ею и правда двигало только чувство вины. Но сейчас все изменилось. Она полюбила Луку за непокорность и пылкость – качества, которые она пыталась подавить в тот первый день и которые продолжали нервировать персонал. Он заставлял женщину смеяться, когда изображал, как Маттео поправляет свои волосы, дабы убедиться, что выглядит идеально.

Постепенно между ними образовалась связь, о которой она много думала, но не могла до конца объяснить. У мальчика, как и у нее, не было родителей. И точно так же, как она, он был rosso: отличался от других своими рыжими волосами, как она – своим «пятном портвейна». Оба были объектом насмешек. Предательство Маттео, должно быть, тоже сыграло свою роль. Внезапно она осталась одна, в море бурлящих эмоций, в коих больше не было смысла. Они безостановочно кружились подле нее, пока не наткнулись на Луку и не облюбовали место у его кровати в дальнем конце палаты.

Сила чувств к этому мальчику, которого она знала всего два месяца, пугала Нину. Ничего похожего она раньше не испытывала ни к другим пациентам, ни к лучшей подруге Карле, ни даже еще в детском возрасте к своей матери. Это почти как влюбиться, но и такое объяснение было бы неверным. Разумеется, здесь не было физического влечения. Только странное желание действовать от его имени, почти неосознаваемое яростное стремление сделать для него все, даже пожертвовать собой, если понадобится. Разве не это лежит в основе любви?

– Постарайся уснуть, – прошептала она, накрывая Луку одеялом. – Тебе понадобятся силы.

– Ладно, – согласился он. – Ты ведь не волнуешься за меня, правда?

– Конечно же нет. Как можно волноваться за такого храброго ковбоя, да еще с таким другом, как Орландо?! Ни в малейшей степени.

Нина смотрела, как он закрывает глаза, и ждала, прислушиваясь к его дыханию, чтобы убедиться, что он заснул. В действительности она очень волновалась. Вид невинно-невозмутимого, ничего не подозревающего Луки убивал ее.

На следующее утро, вопреки приказу главврача, Нина проявила инициативу и связалась с онкологом в Генуе. Доктор Тости, выслушав подробности истории болезни Луки, согласился, что прогноз действительно мрачный. Это агрессивная лейкемия, которая не поддается стандартной химиотерапии, и она наверняка станет смертельной, если быстро не найти альтернативного лечения. Институт онкологии был крупным академическим исследовательским центром, постоянно разрабатывавшим новые протоколы и экспериментальные методы лечения. И там имелись возможности, недоступные в «Санта-Кристине».

– Пусть доктор Креспи пришлет карту пациента и образец крови, – предложил Тости. – И мы посмотрим, что можно сделать.

Нина согласилась и поблагодарила его, понимая, что нельзя терять времени, пытаясь убедить Маттео действовать. Ей придется сделать все самой и тайно. Она незаметно скопирует карту Луки, украдкой возьмет у него кровь, а потом сама отвезет все в Геную. И к черту последствия!

За многие километры от высокого дуба, растущего у больницы Луки Тавиано, за горами и долинами, морями и океанами, раввин Иосиф Нейман и его жена Сара вошли в актовый зал «Поли Преп»[10] в Бруклине, штат Нью-Йорк. Несмотря на большое расстояние, жизнь по ту сторону Атлантики все же не сильно отличалась. Потому что в Америке, как и в Италии, тоже болели дети, и, подобно итальянцам, американцы вели войну против мафии. Кстати, 23 июня их собственный capo di tutti capi[11], Джон Готти, был, наконец, приговорен к пожизненному заключению. Но столь значимая победа справедливости не особо занимала мысли родителей, стремящихся в тот вечер в аудиторию. Они хотели посмотреть на выступление своих детей.

Супругам удалось найти свободные места в третьем ряду. Сара села прямо, скрестив руки на коленях, не выказывая особого желания вступать в разговор с другими родителями. Она никогда не чувствовала себя комфортно в частной, считавшейся внеконфессиональной, школе в районе Бей-Ридж.

– Это не зрительный зал, Иосиф, – ворчала она всякий раз, когда они посещали школьные мероприятия, – это часовня со скамьями и органом, где поют гимны и молятся Иисусу Христу.

Решение Иосифа отдать сына в «Поли» стало источником разногласий между супругами. Сара хотела остаться в религиозной общине Флэтбуша, где выросла и познакомилась со своим мужем. Она хотела, чтобы Самуил продолжал учиться в иешиве[12], той самой, в которой учились они, где все были похожи на них. Ребе Иосиф, напротив, с годами пересмотрел некоторые свои взгляды. Он был убежден, что значительная часть проблем в мире проистекает из племенного менталитета «мы-против-них», который противопоставляет одну группу людей другой – иудеев христианам, израильтян арабам, белых черным – и становится причиной бесчисленных других разногласий. Ортодоксальная еврейская община была особенно замкнутой, и раввин медленно, но верно отходил от ее жестких, вызывающих клаустрофобию правил, при этом не теряя своей приверженности Торе. Еще будучи в школе раввинов, он попытался следовать по наименее консервативному пути. Позже нашел работу в смешанной общине Бей-Риджа, участвовал в межконфессиональных службах: с отцом Лаззаро в церкви, расположенной через дорогу, и имамом Хусейном в мечети двумя кварталами ниже. И в конечном итоге отправил своего сына в светскую школу.

– Нуссбаумы опаздывают, – отметила Сара, вытягивая шею в поисках единственной еврейской семьи в классе Самуила.

Сара согласилась на «Поли Преп» только потому, что она было недалеко от их нового дома, и потому, что Самуил не преуспевал в иешиве. Он пренебрегал домашними заданиями, нарушал порядок в классе и приобрел репутацию возмутителя спокойствия.

– Я больше не хочу ходить в иудейскую школу, – заявил он родителям после наказания за драку с одноклассником. – Я бы предпочел учиться в Бей-Ридже со своими новыми друзьями.

Так же, как и Сара, Иосиф был расстроен, услышав такие слова, но тем не менее убедил жену, что перевод по крайней мере даст Самуилу шанс начать все сначала, с чистого листа.

– Нам лучше занять для них места, – предложила Сара.

Но было уже слишком поздно. Хорошо одетая пара села рядом с Иосифом, прежде чем он успел открыть рот. Женщина сильно пахла духами, ее руки были унизаны браслетами. Сара ущипнула мужа за бок.

К сожалению, поступление в «Поли» ничего не изменило в поведении Самуила. Всего через несколько недель ребе Иосифа вызвали в кабинет директора.

– Самуил рассказал вам, что случилось? – спросил директор. Иосиф покачал головой и напрягся. – Мы считаем, что ваш сын украл деньги из благотворительной кассы в приемной. Он последним выходил из комнаты непосредственно перед тем, как деньги пропали. Конечно же никто не видел, как он их брал. Однако мы не можем допустить подобное в «Поли»… Если что-то похожее повторится, Самуил будет отчислен.

От запаха духов сидевшей рядом женщины Иосифа затошнило. Те же ощущения он испытывал, когда выходил из кабинета директора, подавленный и сбитый с толку. Возможно, он ошибался; возможно, расширение кругозора Самуила только подпитывало его мятежный дух. Как же с ним справиться? Он знал, что сделал бы его отец в подобной ситуации. Просто жестоко избил бы и надолго запер. Но времена изменились, и Самуил прекрасно это понимал.

– Я могу делать все, что захочу! – кричал он Иосифу.

Боже упаси, чтобы Иосиф когда-нибудь посмел сказать такое своему отцу.

Пока он терзался невеселыми мыслями, учитель театрального кружка вышел на сцену. Он взмахнул рукой, и светильники в зале погасли один за другим. Когда поднялся занавес, Иосиф краем глаза заметил, что Сара наконец расслабилась. Он сжал ее руку. Сейчас, здесь, в полумраке и тишине, ничто не имело значения, кроме их сына, играющего в школьной пьесе. Не было никакой необходимости беспокоиться о том, что он попадет в беду и разочарует их. Они для разнообразия могли просто наблюдать, как он блистает.

Первой появилась Эмили Нуссбаум в голубом платье с накрахмаленной белой рубашкой под ним. Ее вьющиеся каштановые волосы были стянуты сзади лентой.

– Как мило! – прошептала Сара Иосифу.

Они оба любили Эмили, и не только потому, что дружили с ее родителями и вместе молились в одной синагоге. Не по годам рассудительная двенадцатилетняя девочка отличалась скромностью и трудолюбием. По непостижимым причинам она подружилась с Самуилом, который был полной противоположностью и практически ни к чему не относился серьезно. Родители надеялись, что дети останутся близкими друзьями и пример Эмили в конечном итоге поможет направить их сына на правильный путь.

– Тебе не кажется, что девочка немного побледнела? – спросила Сара. – Ее мать говорила, что в последнее время она плохо себя чувствует.

Иосиф прищурился, чтобы лучше разглядеть сцену. Лицо Эмили покрывал толстый слой белой пудры. Возможно, поэтому Саре показалось, что она бледна. Раввин отрицательно покачал головой.

В этот момент показался Самуил. Родители были удивлены тем, как аккуратно и элегантно он выглядит. Сын даже надел красный галстук-бабочку и разделил волосы пробором. Теперь настала очередь Сары сжать руку Иосифа.

– Такой красивый! – прошептала она. – Совсем как его отец.

Иосиф вздернул брови: «Совсем как его отец?!» Он был не слишком уверен в своей привлекательности. И все же Сара права: внешне они похожи. Самуил был таким же высоким, почти шести футов ростом, с такими же большими карими глазами на круглом детском лице. Для полного сходства с отцом не хватало только торчащей густой бороды. И у него была та же неторопливая походка, чуть вразвалочку.

– Лучше бы он походил на тебя, – прошептал в ответ Иосиф.

– Тише! – возмутилась сидевшая слева женщина. Она обернулась и строго посмотрела на него, звякнув браслетами на запястьях. Иосиф виновато поднял руки.

Если от отца Самуил унаследовал внешность, то энергичность и уверенность достались ему от матери. Во время выступления он не выказывал ни малейшего страха. В этом была вся Сара, которая, несмотря на изящность, обладала властным характером и успешно проявляла его независимо от того, возглавляла ли она местное отделение «Бней-Брит»[13] или твердой рукой управляла своим домом. «Мой маленький генерал» – называл ее муж. Сам он всегда отличался скромностью и сдержанностью и никогда бы не вызвался участвовать в школьном спектакле.

Иосиф был счастлив, что Самуил пробовал себя на сцене и строго следовал графику репетиций. Возможно, театр – то место, где раскроется его талант. Может быть, это придаст ему уверенности и сын станет лучше учиться. Он хотел поделиться своими мыслями с Сарой, но боялся рассердить женщину слева.

В пьесе Самуил играл Джорджа, а Эмили – Эмили. Ребе наблюдал, как Джордж и Эмили вместе ходят в школу, становятся друзьями, а потом влюбляются. Если бы только это случилось в реальной жизни!

– Что-то не так, – прошептала Сара ему на ухо. – Она сама не своя.

– Кто? – спросил он как можно тише.

– Эмили. Неужели ты не видишь?

Иосиф нарисовал в своей голове такую красивую картину – Эмили Нуссбаум сочетается браком с его сыном. И ему не хотелось портить ее, замечая какие-то неприятности. Но после слов жены ему показалось странным то, как голова девочки наклонена вбок.

– Она даже вспотела!

Иосиф подался вперед. По лбу Эмили стекали капельки, размазывая макияж. На ее щеках появились черные полосы, а глаза смотрели ошеломленно. Если он заметил это с третьего ряда, разве актеры на сцене не должны были увидеть то же? И все же они продолжали играть как ни в чем не бывало. Он повернулся налево, чтобы посмотреть на реакцию сердитой женщины с лязгающими браслетами.

И тут Сара громко ахнула. Она уже стояла, указывая рукой на сцену. В зале зажегся свет. Остальные зрители тоже вскочили с мест и растерянно наблюдали за суматохой. Слышались вздохи и крики. Кто-то позвал врача. Все это время Эмили лежала неподвижно. Самуил опустился рядом на колени и поддерживал ее голову.

Месяц спустя в синагоге в Бей-Ридже раввин Иосиф Нейман стоял перед своей паствой. Закрыв глаза, он слушал пение кантора, а волна жара поднималась от основания шеи к его лицу. Он попытался стряхнуть ее и вернуться к прекрасной мелодии. Сегодняшняя утренняя часть Торы была посвящена странствиям еврейского народа в пустыне, великому обетованию в конце их путешествия. Однако жара продолжала отвлекать его. В какой-то момент он открыл глаза и внимательно осмотрел все вокруг.

Синагога была практически пуста, около двадцати верующих сидели на первых скамьях. Ковры выцвели и местами порвались, краска на стенах облупилась, когда-то красивое витражное окно было заколочено. Иосиф попытался уловить звук стареющего кондиционера, но не услышал знакомого дребезжания. Вот потому и так жарко.

Больше всего его потряс вид Зеэва Саферштейна, который сидел в первом ряду и сосредоточенно молился, покачивая головой и покусывая большой палец. Это рассердило Иосифа. Момент спокойствия, даже ликования, который принес с собой отрывок из Книги Левит, был стерт, мрак и сомнения снова нахлынули на него. Не то чтобы в прошлом у него их не было совсем, но в последнее время они стали слишком острыми и угнетающими. Как можно продолжать верить в сотворенный Богом мир, если он так глубоко порочен? Ему было трудно найти приемлемые ответы. Казалось, божественный свет тускнеет у него дома, за пределами дома и в остальных домах.

Он потянулся назад, чтобы поправить таллит. Льняная ткань легко двигалась под его пальцами и в то же время давила на его плечи.

Совсем недавно Самуил снова попал в переделку: на этот раз он был обвинен в краже денег из школьной шкатулки для цдаки[14]. Как мог мальчик, готовящийся к своей бар-мицве[15], совершить такое?

– Почему, Самуил? – спросил его Иосиф после встречи с директором.

– Я этого не делал! – поклялся сын.

Как мог отец поверить ему после массы подобных случаев?!

– А что насчет драки?

Самуил только пожал плечами. У него никогда не было объяснений, а если бы и были, то он не пожелал бы делиться ими с родителями.

Иосиф не стал рассказывать Саре об этом инциденте. Он боялся ее реакции, боялся обвинений, что зря забрал сына из иешивы, что вырастил такого мальчика, который постоянно разочаровывает. Но вместе с тем держать ее в неведении было неправильно.

А еще бедная дочь Нуссбаумов, оказавшая в больнице после того, как потеряла сознание на сцене. Двенадцатилетний ребенок с такими перспективами! И вот теперь ее жизнь висит на волоске.

Кантор продолжал петь благословения, моля Бога даровать мудрость, простить грехи, помочь тем, кто живет в изгнании…

Так много ужасных событий давило на сознание ребе. На прошлой неделе парадные двери синагоги были измараны свастикой. За два месяца до этого произошел взрыв в израильском посольстве в Аргентине, в результате которого от рук террористов погибли почти тридцать ни в чем не повинных людей. На горизонте маячила угроза еще большей ненависти и экстремизма. Как такое возможно после всего, что произошло в этом проклятом столетии?! Неужели страданиям не будет конца?!

Пока раввин стоял на помосте, качая головой, кантор и небольшая группа прихожан вместе просили Бога исцелить больных, восстановить Иерусалим, помиловать…

Даже здесь, среди них, таилось зло: благочестивый Зеэв Саферштейн тряс головой и грыз большой палец. Синагога с трудом выживала, несмотря на недавний приток эмигрантов. Их было много, но они почти ничего не жертвовали, а если и давали, то ничтожно мало. Поэтому, чтобы удержаться на плаву и восстановить разрушающуюся синагогу, приходилось рассчитывать только на состоятельного Саферштейна, владельца сети успешных продуктовых магазинов.

– Вы не представляете, как я сожалею, ребе, – признался он в прошлом месяце после службы. – Столько стресса вокруг, – оправдывался он, поглаживая свой ободранный и покрасневший большой палец. – Управление бизнесом, моя мать умирает, дети выкидывают всевозможные мишиги[16]. С Джудит я просто вышел из себя. На самом деле я совсем не такой!

Чтобы не упасть, раввин оперся локтями о биму[17]. В помещении было душно. Глядя, как Бенни Левин, служитель синагоги, идет по левому проходу, он попытался привлечь его внимание. Ты можешь включить кондиционер?

Джудит Саферштейн пришла к Иосифу через неделю после его разговора с Зеэвом.

– Он бьет меня, – прошептала она, хотя в его кабинете, кроме них, никого не было.

«Нет! – хотел крикнуть рабби Иосиф. – Такое невозможно, особенно после того, как этот человек поклялся своей умирающей матери!»

– Вы мне не верите? – усомнилась женщина, и ее глаза нервно блеснули.

Она закатала рукава, чтобы показать ему синяки. Иосиф молча смотрел на них, потому что не знал, что сказать. Очевидно, что это не было минутной вспышкой, отклонением, как утверждал Саферштейн. Нет, для него это была норма. Откуда в нем столько жестокости?!

Однако раввину пришлось улаживать ситуацию, не принимая во внимание этот вопиющий факт. Глава синагогального совета настоятельно призвал его разобраться в этом деле, не забывая о благе прихожан. Поэтому, вместо того чтобы посоветовать Джудит немедленно уйти от мужа, он пообещал поговорить с ним снова, утверждая, что все еще можно найти способ восстановить их отношения. Какой позор!

Мы благодарим Тебя, Господи, за то, что Ты наш Бог, наша опора и защита, неизменно во веки веков. Мы благодарим Тебя и воздаем Тебе хвалу…

Колени Иосифа подгибались от жары, таллит врезался ему в плечи и спину. Ему пришлось крепче ухватиться за биму, чтобы не упасть. Так много зла и страданий в мире! И что Бог делает с этим?! А что лично он сам с этим делает?! Он – раввин, находящийся в середине своей карьеры, проживший половину своей жизни, которому в марте исполнилось пятьдесят три года. Разве он не должен был сделать мир лучше? Раньше он думал, что его личная миссия – быть понимающим и открытым для всех. Когда-то эта миссия дала ему цель и силу. Теперь она начинала казаться ошибочной, он уже ни в чем не был уверен.

Ты – Бог, Твои милости бесконечны…

Слова отразились от стен синагоги и эхом прозвучали в его ушах. Ему хотелось верить этим добрым словам, хотелось, чтобы они снова наполнили его, указали путь.

Ибо доброта Твоя никогда не заканчивается: от вечности мы уповали на Тебя. И за все это да будет имя Твое благословенно и возвеличено всегда и во веки веков…

Кантор закончил молитву и вернулся на свое место. Он поправил мантию и посмотрел на биму. «Аминь!» – произнесли прихожане. Все замерли, глядя на раввина.

Однако Иосиф едва держался на ногах, почти ничего не видел, потому что перед глазами стоял тяжелый туман. Ему оставалось провести лишь небольшую часть службы. Нужно было помолиться за юную Нуссбаум. Но тревоги продолжали накапливаться, терзали его, высасывая силы. В какой-то момент он явно понял, что нет, сегодня он не в состоянии закончить службу, и махнул рукой кантору.

Бей-Ридж – один из самых многоликих районов Бруклина. Он расположен на западной оконечности Лонг-Айленда и первым встречает корабли из далеких стран, когда они входят в нью-йоркскую гавань. Большую часть его населения составляют итальянцы – мост Веррацано-Нарроуз назван в честь тосканского путешественника, владевшего когда-то большим замком, находящимся близ Флоренции. Однако здесь также проживают норвежцы и ирландцы, арабы и турки, греки и албанцы, русские и китайцы – представители практически всех уголков земного шара. Можно увидеть, как, стоя бок о бок на пирсе напротив Оулс Хед Парк, они ловят полосатого окуня, бегают трусцой, катаются на велосипедах по Шор-роуд и Белт-Паркуэй, торгуются в дисконтных магазинах на 86-й улице.

Кроме того, в Бей-Ридже жила горстка евреев, которые молились в захудалом Иудейском центре на углу 86-й и 4-й авеню. Храм занимал первый этаж здания, а цокольный этаж предназначался для общественных мероприятий, бар-мицв, торжественных обедов, лекций и заседаний комитетов. В этот воскресный день здесь был организован марафон по поиску донора костного мозга для Эмили Нуссбаум.

Команда специалистов из банка крови устроила в центре помещения импровизированную площадку для взятия крови и маркировки пробирок. Тут же находился стол с закусками и фруктами, рядом с которым в огромном кресле с подушкой за спиной сидел раввин Иосиф. Сара и другие прихожане суетились вокруг него, но ему хотелось, чтобы они оставили его в покое.

– Я не инвалид, – сказал он жене.

– Не вставай! – велела она. – Ты болел всю неделю и вообще не должен сегодня здесь находиться.

Спорить было бессмысленно. Сара командовала с тех пор, как в старших классах они начали встречаться. Она выбирала ему еду в школьной столовой, ходила с ним по магазинам одежды, организовывала их светский график. Он никогда не возражал. На самом деле он даже восхищался ее способностью принимать решения, поскольку сам немного терялся в повседневной жизни.

Тем не менее сегодня днем он страстно желал принять участие в борьбе за Эмили и не хотел, чтобы его состояние помешало процессу. Не то чтобы его не беспокоило, как он чувствует себя в последнее время, эти мрак и тревога, раздражающая пелена перед глазами. В понедельник, после того как он не смог закончить службу в синагоге, ребе отправился к доктору Сокелю. Тот провел тщательный осмотр, но не нашел ничего подозрительного.

– Может, ты чем-то расстроен? – предположил он. – Почему бы тебе не отдохнуть и не позвонить мне, если у тебя появятся другие симптомы?

Иосиф знал, что никакой болезни нет, но решил сделать вид, что у него грипп.

Лучше винить в ситуации что-то определенное и физическое, а не смутные, не поддающиеся диагностике признаки, которые лишали его сил. Таким образом, для всех у Иосифа был грипп, и поэтому он сидел чуть в стороне.

– Я рада, что вы чувствуете себя немного лучше, ребе, – сказала Пенни Берстейн, подруга его жены. – Вы же знаете, как мы за вас беспокоимся. Слава богу, Сара здесь, чтобы поддержать и подменить вас. Мероприятие получило огромный отклик.

Они наблюдали, как Сара уговаривает подростка, испугавшегося большого шприца, вернуться на свое место.

– Пойдем, Питер. Меньше чем через минуту у тебя на счету будет мицва[18], – говорила она, мягко подталкивая его. И продолжала отвлекать его вопросами о школе и летнем лагере, пока процедура не закончилась, затем одобрительно погладила его по голове.

Сара, как обычно, оказалась на высоте, она не только объединила их прихожан, но и координировала свои действия с общиной по всему Бруклину. В течение двух часов собрали сотни образцов, и Сара была в своей стихии, потому что именно здесь и сейчас ощущала преимущество того, чтобы быть частью сплоченного сообщества евреев – помощь друг другу.

– Мы должны сами заботиться о себе, – напоминала она Иосифу, – потому что никто другой этого не сделает.

Это заставило его задуматься о том, сумел бы он убедить своих прихожан явиться в таком же количестве для человека другого вероисповедания, например, из церкви отца Лаззаро? Вряд ли. И как ни больно ему было признавать, но отношение было бы еще хуже, если бы больной был из мечети имама Хусейна.

И все же он был доволен. В синагоге любили Эмили Нуссбаум и были потрясены драматическим поворотом событий. Шесть месяцев назад в этой самой комнате они праздновали ее бат-мицву, а теперь она боролась за свою жизнь, лежа на больничной койке. В тот вечер, когда девочка упала на сцене, все решили, что это обморок, потому что в зале жарко и она ничего не ела весь день. Но анализы крови показали высокий уровень лейкоцитов, низкий уровень эритроцитов и тромбоциты на самой грани. Миссис Нуссбаум заметила, что последние несколько недель Эмили выглядела уставшей, но до злополучного вечера не было никаких признаков, указывающих на что-то серьезное.

Все прояснилось после биопсии костного мозга. У Эмили диагностировали лейкемию, агрессивный тип, который, по словам врачей, часто бывает устойчив к химиотерапии. Предполагали, что девочке понадобится пересадка костного мозга. Поскольку ни один из ее братьев и сестер не подошел в качестве донора, пришлось искать его на стороне. Оказалось, что при переливании крови достаточно простого анализа, а вот пересадка костного мозга требует гораздо более сложного генетического тестирования. И пока ни в одном из регистров доноров костного мозга по всей стране и за рубежом не удалось найти совместимого материала для Эмили.

Раввин покачал головой. Как такое могло случиться? В голову пришло стихотворение Уильяма Блейка, где червь пробирается в ложе из светящихся красных роз.

Как и все остальное в Иудейском центре Бей-Риджа, кабинет раввина, с его обшарпанными темными панелями, облупившейся краской на стенах и пожелтевшими гравюрами в рамках, нуждался в ремонте. Но, несмотря на это, ему здесь нравилось. В окружении книг Иосиф чувствовал себя уютно. Всегда. И когда читал, сидя в большом мягком кресле, и когда размышлял в тишине об утренних службах и дневных встречах.

Иосиф взялся за Экклезиаст, одну из частей еврейской Библии, и не мог оторваться. Он, как и многие его коллеги, всегда считал эту книгу вызывающей, предпочитая обращаться к ней лишь в случае крайней необходимости. Содержание было столь сомнительным, что кое-кто даже утверждал, будто оно граничит с богохульством. Теперь же, после стольких ужасных событий, слова царя Соломона взывали к нему. Сам древний патриарх находился в середине жизни, в равной степени обеспокоенный тем, что Божье обещание смысла может не исполниться:

Суета сует! Все суета! Что пользы человеку от всех трудов его, которыми трудится он под солнцем? Род проходит – и род приходит… Восходит солнце – и заходит солнце… не может человек пересказать всего…

Неужели все напрасно? Еврейское слово хевел было переведено одним из толкователей не как суета, а как пелена перед глазами. Именно это происходило с Иосифом в последнее время – легкий белый туман словно отделял его от внешнего мира. Когда несколько месяцев назад это случилось в первый раз, он решил, что с его глазами что-то не так, и отправился к офтальмологу. Доктор заверил, что зрение у него отличное.

Появление пелены сопровождалось ощущением непомерной тяжести, давящей на него сверху вниз, от макушки до шеи и плеч, сжимающей легкие так, что становилось трудно дышать. Доктор Сокель уверял, что проблем с сердцем нет. Порой, и не всегда из-за того, что случилось что-то плохое, Иосиф вдруг начинал плакать. Он понимал, что, несмотря на вполне физические симптомы, проблема заключена больше в сознании, чем в теле. Может, у него кризис среднего возраста? Или того хуже – депрессия? Стоит ли ему обратиться к психиатру? Что скажет Сара – Сара, которая ни разу в жизни не болела? Или его покойный отец – добросовестный, трудолюбивый владелец обувного магазина на Ностранд-авеню, проживший жизнь абсолютно уверенным в себе человеком?

– Вставай, Иосиф! – рявкал он на рассвете. – Не время бездельничать, когда есть школа и работа.

Именно этого ему сейчас не хватало: энергии и убежденности, которые двигали вперед его отца и Сару. Конечно, в какой-то момент они были присущи и ему, но куда же они делись? Кресло, обитое мягким красным бархатом, вдруг стало не слишком удобным. В горле пересохло. «Вставай, Иосиф!» – рявкнул отец из могилы. Раввин выполз из комнаты в коридор, где бил фонтан, и плеснул водой себе в лицо.

Он попытался не поддаваться унынию, перечисляя в уме все положительные моменты своей жизни. Помимо небольшого избыточного веса и нескольких незначительных проблем вроде шума в сердце и высокого уровня холестерина его здоровье не вызывало опасений. По меньшей мере три раза в неделю он бегал трусцой и ездил на велосипеде по Шор-роуд. Раввин был женат на прекрасной сильной женщине и после двадцати пяти лет брака все еще был очарован тем, как она щурится, делаясь при этом строгой и соблазнительной одновременно.

Он любил своего сына Самуила, несмотря на всю боль, которую тот причинял. Мальчик был незрелым, безрассудным. Он делал глупости. «Как и многие дети его возраста, – объяснил школьный психолог. – Они экспериментируют и изучают пределы возможного, пытаясь понять, кто они, и в процессе совершают ошибки, некоторые больше, чем другие». Самуил в конце концов вырастет. Достаточно вспомнить, как он появился на мероприятии в поддержку Эмили с восемью одноклассниками из «Поли».

– Восемь, Сара, – тихо ликовал он, говоря об этом жене, – и я готов поспорить, что ни один из мальчиков даже не был евреем.

Став взрослым, Самуил не станет воровать или бить свою жену. Это невозможно!

Находясь в храме, в своем убогом кабинете, читая, откинувшись в кресле, раввин ощущал себя счастливым. Возможно, у него была не самая престижная и прибыльная должность, не такая, как у коллег в роскошном Вестчестере и Лонг-Айленде, но это его устраивало. Здесь почти не было известных личностей и всезнаек, с которыми приходилось бы подолгу общаться, что позволяло ему тратить время на чтение текстов вроде Экклезиаста. Нет, в его жизни не было ничего плохого, абсолютно ничего.

Стоило ему прийти к такому выводу, как на глаза опять навернулись слезы, будто было недостаточно того, что все в порядке и что, несмотря на такое обилие положительных моментов, чего-то все еще не хватает. Возможно, проблема была в том, что он слишком много думал. «Просто переставляй одну ногу за другой, – услышал он, как отец кричит на клиента. – Тебе не нужно об этом думать».

– Иосиф?

Он вздрогнул, услышав свое имя. Его жена стояла в дверях и выглядела больше суровой, чем соблазнительной. Он быстро смахнул слезы, чтобы она не заметила.

– Так вот что ты здесь делаешь весь день – спишь? – съязвила Сара.

– Я читал, – ответил он, поднимая упавшую на пол книгу.

Она покачала головой.

– Почему ты не рассказал мне о неприятностях с Самуилом?

Он покраснел. Они давным-давно поклялись ничего не скрывать друг от друга, после того как он заподозрил, что у мужа Пенни роман с другой женщиной, и не сказал об этом Саре. Она так разозлилась, что не разговаривала с ним целую неделю.

– Я сегодня заехала за ним в школу, – сказала она. – Он был наказан.

– Мне очень жаль, Сара.

Она просто влетела в кабинет и встала над ним.

– Ты знаешь, почему он взял деньги?

Иосиф не имел представления, он лишь покачал головой.

– Я надеюсь, что он не делал этого.

– О, я уверена, что сделал, – парировала она. – У них был план, у него и у тех сорванцов, с которыми он общается.

Иосиф закрыл глаза, боясь того, что последует дальше.

– Они использовали деньги в массажном салоне на Бруклин-Хайтс.

Массажный салон?

– Я нашла карточку в его комнате. Но я не думаю, что это на самом деле был массаж. Я думаю, они пошли туда, чтобы заняться сексом с проститутками. Нашему сыну, Иосиф, двенадцать лет, у него скоро бар-мицва.

Это невозможно!

Сара ходила взад и вперед, качая головой.

– Вечно беспокоишься обо всех, кроме собственного сына, а теперь выясняется, что он, возможно, спит с проститутками. Это отвратительно. Что дальше?

Иосиф был в растерянности.

– Не могу поверить, что Самуил…

– Поверь! И это твоя вина! Ты выбрал этот район, отправил его в эту гойскую школу! – Сара замолчала и придвинула к нему стул. Она глубоко вздохнула, пытаясь взять себя в руки. – Я знаю, ты считал, что поступаешь правильно, – сказала она уже более мягким тоном, – когда отказался от традиционного воспитания в пользу современной позиции, которой ты придерживался в колледже, проповедуя плюрализм и терпимость между различными религиями и расами. Я знала, как много это значит для тебя, и хотела поддержать. Но разве ты не видишь, что она никуда не ведет? Когда все и вся меняется, нет никаких реальных ценностей, нет определения правильного и неправильного. Наш сын заблудился в этом!

Раввин почувствовал, как на глаза снова наворачиваются слезы.

Сара наклонилась вперед и обхватила его лицо ладонями.

– Только не говори мне, что у тебя нет сомнений. Я вижу, ты тоже расстроен. Ты сам не свой. Пора прекратить все это безобразие.

Иосиф очень не хотел в это верить.

– Иначе, боюсь, с Самуилом случится что-нибудь плохое.

Собрав волю в кулак, он попытался возразить:

– Я поговорю с ним.

– Поговоришь?! Он больше не нуждается в разговорах. Он должен быть наказан. Ты должен установить правила. Обещай мне, Иосиф!

В этот момент в дверях появился бидл Бенни Левин.

– Здравствуйте, миссис Нейман, – сказал он. – Извините, что врываюсь, но дело срочное.

– Все в порядке, – ответил раввин, благодарный за то, что неприятный разговор прерван. – Что случилось?

– Я не уверен, что могу…

– Пожалуйста, я ничего не скрываю от своей жены.

Иосиф почувствовал пристальный взгляд Сары.

– Джудит Саферштейн…

– Что с ней?

– Она в приемном покое больницы «Маймонид», – сказал Бенни. – Боюсь, ее избили. Она заявила, что на нее напали соседские дети.

– Это ужасно! – воскликнула Сара. – Как она?

– Врачи считают, что все обойдется.

– Детей поймали?

– Судя по тому, что мне известно, никто ничего не видел.

Иосифу пришлось схватиться за край стола. Он чувствовал, что задыхается. Потолок и стены комнаты сжимались вокруг него, словно пытались раздавить.

Раввин Иосиф всегда с нетерпением ждал вторника. В этот день он отправлялся в закусочную «Мост» на встречу с друзьями – отцом Лаззаро и имамом Хусейном. Ему было приятно сознавать, что он не сидит сложа руки, пока уродство и ненависть правят миром. По крайней мере, он вносил свою лепту, демонстрируя добрую волю. Его всегда восхищали периоды в истории человечества, когда благодаря терпимости и мирному сосуществованию люди разных рас и религий уживались и даже процветали: Испания в пятнадцатом веке, Голландия в семнадцатом, еще совсем недавно город Сараево, пока несколько месяцев назад сербские националисты не сошли с ума. Почему бы Бей-Риджу не последовать этой впечатляющей традиции, раз уж он тоже представляет собой плавильный котел рас и религий?

Его приятные собеседники – настоятель церкви Святого Петра и духовный наставник из соборной мечети Масджид Аль-Фарук – высказывали схожие мысли. Втроем они взяли на себя обязательство возвести мосты между тремя великими религиями Книги. Они проводили дискуссии и дебаты, спонсировали совместные мероприятия в школах и социальные проекты в общинах. Они верили, что их работа наряду с усилиями местных политиков и газет принесет свои плоды. В закусочной этих троих – одного в мантии, другого в церковном воротничке, третьего в ермолке – принимали как знаменитостей и провожали к особому столику у окна в глубине зала.

Однако в нынешний вторник, прибыв на встречу, раввин Иосиф выдавил улыбку с трудом.

– Что случилось? – спросил имам Хусейн. – Надеюсь, вы не собираетесь снова читать мне лекции о статусе Палестины или праве на возвращение? В прошлый раз нам пришлось отказаться от обеда.

Раввин покачал головой.

– Значит, до сих пор болеете гриппом? – уточнил священник.

– Нет, – ответил Иосиф. – Просто чувствую себя немного подавленным.

– Это хорошо. Потому что с телесными недугами я помочь не могу, а с этими… – произнес имам и указал на свою голову. – Вот над ними мы определенно можем поработать.

Иосиф не слишком в это верил. Он все больше и больше ощущал, что тонет в своих душевных терзаниях.

– Начнем с маленьких радостей жизни, – меж тем продолжил Хусейн, поднимая указательный палец. – Слышите этот чудесный запах?

Как по команде, появилась официантка с дымящимся кофейником.

– Я в точности следовала вашим инструкциям, – заверила она священнослужителя.

– Отлично, – улыбнулся имам. – Я заказал эти кофейные зерна из Йемена, у лучшего производителя во всей стране, на небольшой ферме в горах Хараз на севере. Прекрасная, темная арабика. Чувствуете насыщенный шоколадный запах? – поинтересовался он и сделал глубокий вдох. – И немного горечи – все как в жизни. Пейте, ребе. Это лекарство от всех ваших болезней.

– Salute[19], – произнес священник.

Раввин пил черный шоколадный кофе, ощущая горечь, которая обжигала ему горло. Обычно, встречаясь, они были откровенны друг с другом, но сегодня он не мог поделиться тем, что сверлило ему мозг. Джудит Саферштейн оказалась в отделении неотложной помощи в значительной степени из-за него, потому что он ничего не предпринял для ее защиты. Какой лицемер! Он был полным, прямо абсолютным неудачником – и как раввин, и в попытках навести мосты между людьми, и даже его вера в Бога начала ослабевать. Ему было неловко и очень стыдно. Особенно сейчас, когда он смотрел через стол на своих друзей, излучающих ту самую силу и убежденность, которых так не хватало ему.

– И как только мы закончим с маленькими прелестями, – продолжал Хусейн, – мы сможем заняться более трудными темами, такими как сектор Газа и Западный берег. А если вы настаиваете, раввин, то и ролью женщин в духовенстве. Вот, возьмите инжир, мой друг. Он из Египта. Сладкое хорошо сочетается с горьким кофе, – объяснил имам и положил на стол пластиковую коробку с плодами. Иосиф взял одну смокву.

– Заболела девочка, – сказал он, помолчав. – Эмили Нуссбаум, подруга моего сына. Ей нужна пересадка костного мозга. Мы организовали марафон среди членов нашей общины и нескольких других конгрегаций в Бруклине. Мне только что сообщили – из этого ничего не вышло. Подходящего донора не нашлось.

– Мне очень жаль! – произнес священник, поставив чашку с кофе.

– Если бы только мы могли что-нибудь сделать, – заговорил имам.

– У меня идея, – произнес отец Лаззаро и поднял указательный палец. – Почему бы нам не увеличить вероятность? Мы можем организовать еще один марафон, более масштабный, более разнообразный. Я обращусь к своим прихожанам и поговорю со священниками из других церквей. Имам…

– Конечно, отличная идея! Я сделаю то же самое в мусульманской общине.

– Очень любезно с вашей стороны, – поблагодарил раввин, – но, боюсь, это не поможет. Как мне стало известно, найти себе пару за пределами своей этнической группы практически невозможно. Эмили, как и большинство наших прихожан, еврейка-ашкенази.

– Но это не значит, что мы не должны попытаться, – возразил имам. – Разве не в этом смысл наших встреч? Солидарность между различными религиями. Наши вторничные сессии по наведению мостов в закусочной «Мост», я прав? – улыбнулся он. – Это прекрасная возможность. Кто откажется помочь больному ребенку?

– Да, вы правы, – согласился Иосиф. Он глотнул кофе и откусил инжира, как только что показал имам. Это было правильно – уравновесить горькое сладким. Вспоминая о длинном списке горечи в мире, раввин попытался обнадежить себя, позволяя сладости задержаться на языке. И стараясь это сделать, он внезапно понял, что второй марафон позволит ему реализовать возможность, упущенную в первый раз. Он тоже пройдет проверку, как и все остальные прихожане. Иосиф еще раз откусил инжир и позволил сладости проникнуть в горло.

Через три дня после того, как главный врач сделал ей выговор, Нина ехала в машине Карлы в сторону Генуи. Когда она выжимала педаль газа, «Чинквеченто» ужасно дребезжал и жутко хрипел, как старый астматик. Было приятно оказаться на свободной дороге с опущенным окном, ощущать ветер, бьющий в лицо. Было приятно стремительно двигаться к ясной цели с медицинской картой Луки и образцом его крови, находящимися рядом на пассажирском сиденье.

К тому времени она уже простила себя за то, что уступила Маттео после его звонка в прошлый четверг. Это было неизбежно, с учетом того, какой потерянной она себя чувствовала. Не осталось предвкушения дурацких шуток в больничных коридорах, ужина в их особом месте за пределами Ронделло, ощущения тепла его тела рядом. Только леденящая пустота вокруг. Поэтому, когда он сказал, что ему отчаянно нужно поговорить, Нина согласилась – несмотря на все произошедшее, несмотря на едва скрываемый гнев, несмотря на обещание самой себе больше не попадаться на его уловки.

Маттео ждал ее на вокзале, в трех кварталах от больницы, вдалеке от посторонних глаз. С того момента, как она села в машину, он постоянно твердил, что больше не может жить без нее, что это убивает его и ему все равно, узнает ли главврач. Ему уже не важно, что его могут уволить и он никогда больше не найдет работу, – он просто должен быть с ней. Когда они выехали из города, Маттео остановился на обочине и обнял Нину, в его глазах блестели слезы.

Однако каким бы искренним он ни казался, как бы сам ни верил в свои слова, она видела его насквозь. Нина была неглупой. И все же после стольких лет неистового влечения к этому мужчине с его темными глазами и хриплым голосом она не могла не чувствовать образовавшуюся между ними связь. И сопротивляться этому не имело смысла. Она хотела того же, что и он.

Они перебрались на заднее сиденье. Он целовал ее метку красоты, губы, подбородок, грудь, пупок. Он прижался к ней всем телом, одной рукой держа ее запястья над головой, двигаясь сначала медленно, потом чуть быстрее, потом еще быстрее.

Женщине хотелось закрыть глаза и снова пережить это прямо сейчас, на автостраде. Ей было приятно чувствовать его внутри себя, даже когда он становился немного грубым, хватая ее и сжимая слишком сильно, порой причиняя боль.

– Basta! – закричала Нина себе и своим воспоминаниям, сворачивая на обочину, опасаясь потерять управление и попасть в аварию. Она закрыла лицо руками и заплакала.

За все это время она ни разу не задумывалась о его грубости, собственно, ни о чем не задумывалась, просто подчинялась ему. Как онколог Маттео изо дня в день имел дело с тяжелобольными и умирающими пациентами; он нуждался в выплеске эмоций. Нина тоже. Возможно, как раз физическая боль от грубости Маттео способствовала этому выплеску. Это было своего рода наказанием за неточный диагноз или проведение недостаточного количества процедур химиотерапии. Наказанием за те случаи, когда она все портила, слишком надолго оставляя капельницу или забывая дозу антибиотиков. Почему бы им не почувствовать хотя бы долю тех страданий, которые испытывают их пациенты?

– Никогда не оставляй меня, Нина, – произнес Маттео и со стоном рухнул на сиденье рядом с ней. Она была странно спокойна и лишь попросила отвезти ее домой.

– А как же ужин? – удивился он. – Я заказал столик в «И-Рампиканти».

– Пригласи кого-нибудь другого, – сказала она тогда.

Пока автомобиль Нины стоял на обочине автострады, мимо со свистом проносился легковой и грузовой транспорт. Справа виднелись виноградники и большое открытое поле, на котором паслись коровы. Одна из них подняла голову и уставилась на женщину, не прекращая жевать большой пучок травы.

«Жизнь проста и сложна одновременно», – подумала Нина, ощущая во рту легкую горчинку. Были причины, по которым люди совершали какие-либо поступки, невзирая ни на что. Существовали и менее веские поводы ничего не делать и просто принимать свою судьбу. Ее отец был прав, когда говорил, что Нина не создана для нормальной жизни. Она была шлюхой – шлюхой Маттео Креспи.

– Basta! – повторила она, вцепившись в руль. Пришло время что-то изменить, взять ситуацию под контроль. Она протянула руку и постучала по медицинской карте Луки на пассажирском сиденье. Вот на чем она сосредоточит свое внимание.

За последние несколько недель Лука сильно похудел. Несмотря на то, что его глаза все еще сверкали, когда он рассказывал о последних подвигах Орландо, мальчик казался заторможенным. Разительная перемена в сравнении с его состоянием двухмесячной давности, когда огненно-рыжий сорванец храбро отбивался от всего персонала больницы. Ах, если бы она обладала хоть частицей его дерзкого духа, будучи ребенком, когда терпела прозвища и насмешки своих одноклассников, или даже еще совсем недавно, в своих однобоких отношениях с Маттео Креспи!

– Впереди еще столько всего! – сообщил ей вчера Лука. Поначалу она не поняла, о чем идет речь. Он пояснил: – В рассказе про Орландо. Я тебе о многом не рассказал.

Нина слабо улыбнулась.

– Ты беспокоишься, – сказал он. – Я вижу это по твоим глазам. Но лекарство, которое мне дают, очень сильное. Доктор Креспи говорит, что против него у плохих клеток нет ни единого шанса. И Орландо поможет.

– Конечно, – ответила она со всей убежденностью, на какую была способна.

Но теперь действительно появилась надежда, что Луке можно помочь, и пусть это будет не сказочный Орландо, а доктор Антонио Тости из Института онкологии в Генуе. И Нина Вочелли, конечно. Женщина бросила последний взгляд на корову, включила передачу и вырулила обратно на шоссе. Меньше чем через час она будет в Генуе.

Через неделю сразу после работы Нина заехала на ферму Тавиано. У нее была информация, которой она хотела лично поделиться с бабушкой и дедушкой Луки. И ей не терпелось увидеть мальчика. Креспи решил, что ребенку нужно отдохнуть от больницы, поскольку тот провел в ней два месяца. Поэтому на несколько дней между процедурами его отпустили домой.

Подъехав, женщина сразу увидела Летицию, расхаживающую взад-вперед перед домом. Встревожившись, она поспешила выйти из машины.

– Все в порядке?

– Да, – ответила Летиция, глядя в сторону полей. – Лука крепко спит. Сегодня днем мы ходили посмотреть на новых пони синьора Фаббио. К обеду он так устал, что задремал в кресле. Мне пришлось отнести его в комнату.

– Тогда что случилось?

– Джованни. Он ушел на прогулку несколько часов назад и до сих пор не вернулся. Ему невыносимо видеть Луку больным, – объяснила она, – с выпавшими волосами, обессиленным. Поэтому муж уходит. А мне не нравится, когда он отсутствует в такое позднее время.

– Может, нам поискать его? – забеспокоилась Нина.

Летиция покачала головой.

– Надеюсь, он скоро вернется. А пока пойдемте, я вас угощу, и мы поговорим.

Нина села за дубовый кухонный стол с толстой изрезанной столешницей и тяжелыми ножками, устойчиво основавшимися на белом кафельном полу. Пахло свежеиспеченным хлебом. На стене напротив висело изображение Пресвятой Богородицы.

– Она дает мне силы, – объяснила Летиция, наполняя кофеварку водой.

Нина кивнула. Ее мать также была религиозной женщиной и регулярно беседовала с образами Пресвятой Девы. Речь и жилье у Летиции Тавиано и Марии Вочелли очень сильно различались – фермерский дом был намного просторнее тесной квартиры на третьем этаже на Виа Гольдони в Неаполе, и никто из этих мест не понял бы диалекта ее матери, а в остальных аспектах у этих двух женщин было столько похожего, что они казались сестрами. Обе они были невысокие и полные, суетились на кухне в фартуках и платьях с сердечками на рукавах. Как бы ни нравилась ей Летиция, Нина почти не испытывала чувств к матери и считала, что никогда не сможет ее простить. Мария Вочелли, возможно, и не вышвырнула дочь из дома, но, по мнению Нины, все-таки бросила ее. О посещении подпольной клиники на Виа Кавур никогда не упоминалось, однако мать узнала об этом и после смотрела на Нину холодно, словно на чужую.

– Я встречалась с доктором Тости в Институте онкологии, – заговорила Нина, когда Летиция поставила на стол тарелку с булочками чиабатта и сыром таледжо.

В этот момент открылась входная дверь и вошел Джованни. Он заметно прихрамывал и выглядел измученным. Летиция бросилась к нему, чтобы взять куртку, и пододвинула ему стул, чтобы он мог сесть.

– Наконец-то, Джанни, я так волновалась! Проходи к столу, у Нины есть вести из Генуи.

Он что-то пробормотал и посмотрел на Нину недоверчиво, без намека на теплоту или благодарность. Какой странный человек, подумала Нина. Мог разговаривать с внуком самым нежным голосом, а потом невнятно бормотать что-то, как сумасшедший, подозрительно глядя на медсестру. Смущенная поведением мужа, Летиция принялась рассеянно гладить его по волосам, надеясь, что это его успокоит.

– Да, – сказала Нина. – У меня хорошие новости.

– Слава Богу, – прошептала Летиция, осеняя себя крестным знамением.

Нина объяснила, что доктор Тости привык иметь дело с самыми трудными случаями, которые не поддавались обычному лечению, наподобие того, которое они пробовали с Лукой.

– И поскольку в Генуе есть возможности, недоступные в Ронделло, он многого достиг.

В глазах Джованни блеснула надежда.

– Он считает, что у Луки есть хорошие шансы, если попробовать новый метод – пересадку костного мозга. Его суть – уничтожение плохого костного мозга, в котором живут раковые клетки, и замена его костным мозгом здорового донора. Это рискованная процедура, которая была разработана в Соединенных Штатах всего около двадцати лет назад, но с тех пор она постепенно совершенствуется, особенно в Сиэтле. Тости провел там год, изучая эту методику. Сейчас он занимается пересадками в Генуе и добился отличных результатов.

Летиция сложила руки, словно в молитве.

– Видишь, Джованни? В конце концов появилась надежда. Когда можно начать?

– Я понимаю ваше рвение, синьора, но вот тут-то все и усложняется. Не так просто найти подходящего донора костного мозга. Идеальные доноры – родственники, например брат или сестра, которые имеют много общих генов с пациентом. Видите ли, когда гены не совпадают, трансплантат обычно отторгается.

Тавиано выглядели растерянными.

– К сожалению, – продолжила Нина, – у Луки нет ни братьев, ни сестер.

– О, Санта Мария! – выдохнула Летиция.

– Нет-нет, не расстраивайтесь, синьора. Есть и другие возможности. Успешные трансплантации были проведены и благодаря другим членам семьи.

– Пусть это буду я, – выпалил Джованни, поднимаясь на ноги. – Я бы отдал ему свое сердце, если бы мог. Все что угодно для моего мальчика!

– Конечно, синьор Тавиано, мы обязательно проверим вас и вашу жену, – заверила Нина, сознавая, что они не совсем поняли ее; поскольку Тавиано на самом деле не были родственниками Луки, у них, вероятно, не было общих генов. – Но даже если это не сработает, – продолжала она, стараясь сохранять бодрость духа, – есть еще один вариант. Мы можем искать донора вне семьи. Три года назад в Италии начали регистрировать людей, желающих пожертвовать костный мозг таким пациентам, как Лука.

– Так скажите нам, что делать, – попросила Летиция.

– Разумеется, – ответила Нина, хотя еще какое-то время не могла собраться с духом, чтобы продолжить, прекрасно понимая, что следующая часть разговора будет самой трудной. Она глубоко вздохнула. – Есть кое-что, о чем я должна упомянуть. Это стало для нас неожиданностью, но генетические маркеры Луки… они не вписываются в обычный итальянский профиль.

– Не понимаю, – удивилась Летиция. Она явно все больше расстраивалась.

– Гены Луки обычно встречаются у людей восточноевропейского происхождения. В частности, они показывают еврейскую этническую принадлежность. Как если бы он был ашкеназским евреем.

Джованни заерзал на стуле.

– Евреем? – переспросила Летиция. – Как это может быть? Мы даже не знакомы ни с одним евреем, правда, Джанни?

– Тест был повторен и подтвержден. Лука мог унаследовать эти гены либо от матери, либо от отца.

Летиция покачала головой.

– Я уже говорила, Нина, мы взяли Паоло из приюта сестер Святейшего Сердца. Все дети там от хороших итальянских матерей. Скажи ей, Джанни.

Джованни ничего не ответил.

– Это правда, – продолжала Летиция, – что он не был похож на других…

– Заткнись! – крикнул Джованни. – Ни слова больше!

Нина быстро встала перед Летицией, чтобы защитить ее от мужа, настолько она была потрясена жестокостью в голосе Джованни и испугалась, что он может ударить жену. Очевидно, этот человек был сумасшедшим.

Тем временем Летиция тяжело опустилась в кресло. Нина видела, как она смущена и расстроена. «Где же обещанные хорошие новости?» – должно быть, думала она.

– Я понимаю, что это трудно переварить, – сказала Нина Летиции, опасливо поглядывая на Джованни. – Но таковы факты. Если мы хотим помочь Луке, мы не можем их игнорировать. А как насчет матери Луки? Возможно ли, что у нее были еврейские предки?

– О нет, она из богатого старого миланского рода, – ответила Летиция. – Они обвенчались в Миланском соборе. Епископ был близким другом семьи. Ее родителей уже нет в живых, но я почти уверена, что ее брат все еще здесь, в Италии. Он никогда не хотел иметь ничего общего со своими родственниками, но я могла бы попытаться разыскать его.

Джованни схватился за ногу.

– Хорошо. Очень важно, чтобы все, кто связан с Лукой, прошли проверку. И, конечно, вы вдвоем.

– Мы могли бы сделать это прямо сейчас, – сказала Летиция, протягивая руку.

– В свое время, синьора. Помните, если мы не найдем совпадений, мы можем поискать неродственных доноров в регистре. Такие же регистры есть и в других странах, они тоже совсем недавно начали координировать свои действия. Хорошая новость заключается в том, что у доктора Тости связи по всему миру. Он пообещал отправить генетический профиль Луки коллегам в США и Израиле. В этих странах, скорее всего, смогут найти ему пару.

– Пожалуйста, Нина, обещайте нам, что вы это сделаете! – буквально с мольбой в голосе попросила Летиция, после чего Нина приветливо обняла ее.

– Можете не сомневаться, синьора. Вы же знаете, как я люблю вашего внука. Я сделаю для него все, что смогу.

– Не знаю, как вас благодарить… Джанни, пожалуйста, скажи что-нибудь Нине, – произнесла женщина, но Джованни продолжал молчать, выглядел очень сурово и не сводил глаз со своей ноги, в которую вцепился мертвой хваткой.

Когда в дверях появился Бенни Левин, раввин Иосиф полулежал в красном кресле в своем кабинете, читая о тщете жизни в Экклезиасте, и чувствовал себя безутешным.

– Звонит кто-то из регистра доноров костного мозга, – сказал он. – Она кажется взволнованной.

Иосиф поднял глаза. Регистр доноров костного мозга? Они звонят по поводу марафона? Верные своему слову, отец Лаззаро и имам Хусейн поговорили со своей паствой об Эмили Нуссбаум, и две недели назад в спортзале средней школы «Форт-Гамильтон» был организован очередной забор крови. Это был большой успех: более пятисот человек сдали кровь на анализ. Естественно, раввин был тронут и высоко оценил усилия своих друзей. То была победа в его усилиях по наведению мостов, благодаря чему количество мусульман и католиков в национальном регистре доноров костного мозга увеличилось. Но, учитывая все вероятности, скорее всего среди них донора для Эмили не найти.

– Ребе, вы не хотите ответить на звонок?

– Конечно, Бенни. Соедините, – сказал он, поднялся и подошел к своему столу.

– Я говорю с Иосифом Нейманом? – произнес женский голос, который, как и предупреждал Бенни, звучал взволнованно. – Что ж, у меня для вас хорошие новости.

Неужели это возможно?

– Не могу передать, как меня радуют подобные звонки, – продолжала женщина. – Так трудно найти совпадение костного мозга, учитывая многочисленные и к тому же изменяющиеся этнические особенности. Шансов меньше, чем…

– Да, мисс, мне все это известно. Но, пожалуйста, скажите, вы нашли совпадение?

– Я рада сообщить, что ответ – да, мы действительно нашли совпадение. Идеальная пара. Совпадение трех аллелей из трех.

Раввин с трудом верил услышанному. Месяц назад он мрачно беседовал в закусочной «Мост» со своими друзьями, объясняя сложные способы генетического тестирования костного мозга (насколько он сам это понимал), и выражал свои сомнения по поводу их очень щедрого, но, вероятно, бесполезного предложения. Теперь оказалось, что он ошибался, а они были правы. Ему хотелось, чтобы имам и священник сейчас находились рядом, в этой в комнате, чтобы он мог немедленно их поблагодарить.

– Это действительно замечательно, мистер Нейман, когда есть кто-то с такими же маркерами в клетках крови. Кто-то, кто может быть спасен вашим костным мозгом.

Неожиданно Иосифу пришла в голову мысль, от которой он даже непроизвольно дернулся назад. И произнес: «Простите, вы только что сказали вашим мозгом?»

– Вы, кажется, удивлены. Разве вы не Иосиф Нейман, родившийся двадцать второго мая сорокового года в Бруклине, штат Нью-Йорк?

– Да.

– И вы проходили тестирование в средней школе «Форт-Гамильтон» десятого августа девяносто второго года?

Да, так оно и было. Просто он соредоточился на 499 мусульманах и католиках, которые пришли в тот день, и совершенно забыл, что у него тоже взяли кровь.

– Тогда позвольте мне первой поздравить вас, мистер Нейман.

Не сразу, даже можно сказать медленно, но фантастически чудесно пришло осознание замечательности всей этой ситуации. Сам Иосиф станет донором для Эмили! Он спасет жизнь худой, бледной девочке, которая лежит на больничной койке, опираясь на подушки. Он вспомнил, как ее мать без умолку говорила и говорила ни о чем, снова и снова убираясь в палате; как ее отец молча стоял рядом, глядя на свою дочь, которая с каждым днем все больше таяла. Раньше во время своих визитов раввин Иосиф чувствовал себя таким же беспомощным. Что он мог дать, кроме слабого утешения? Но скоро все изменится! С помощью относительно простой операции – извлечения пинты или около того костного мозга из его тазовой кости – он сможет вернуть здоровье этому ребенку. Не словами, не советами, а реальным действием!

– За долгое время это лучшая новость из всех, что я слышал, – сказал он женщине из регистра доноров костного мозга.

– Рада этому, мистер Нейман.

«Лучшая новость за последние годы», – подумал Иосиф, обводя взглядом кабинет, отмечая облупившуюся краску на стенах, стопки бумаг на столе, красное кресло для чтения, потрепанный экземпляр Экклезиаста. До него дошло, что больше всего его беспокоит путь, который он выбрал для себя, его бессилие, его неспособность реально изменить ситуацию. Работа раввина была скорее концептуальной, чем деятельной; она включала в себя больше чтения, изучения, консультирования, чем создания, построения, изготовления, реализации. Он завидовал людям, меняющим мир.

Именно чувство беспомощности и привело его к отцу Лаззаро и имаму Хусейну, к попыткам навести мосты между различными общинами. Реальная перспектива стать донором костного мозга – отдать часть своего тела, чтобы спасти жизнь юной Эмили Нуссбаум! – была возможностью совсем другого уровня.

– Мистер Нейман, вы еще здесь?

Его разум был настолько поглощен новостью и ее последствиями, что он совершенно забыл, что все еще держит трубку в руке.

– Да, да, я здесь, – ответил раввин. – Не могу выразить, как я счастлив…

– Мистер Нейман, мне очень жаль, но я вынуждена поставить вас на удержание. Сейчас ко мне пришли.

– Конечно. Я знаю Эмили Нуссбаум всю ее жизнь. Мой сын учится с ней в одном классе в «Поли», – торопливо заговорил Иосиф и вдруг понял, что женщина уже отключилась. Неважно! С такими новостями Иосиф чувствовал, что владеет всем временем на Земле. Он откинулся на спинку кресла, высоко подняв голову, чувствуя покалывание в кончиках пальцев.

Бенни Левин просунул голову в дверь.

– Я был прав?

Иосиф улыбнулся и подумал:«Больше, чем ты можешь себе представить». Туман перед его глазами начал рассеиваться, давящая на него тяжесть ощутимо уменьшилась. Жизнь вот-вот должна была сделать резкий поворот.

Летиция проснулась среди ночи. Включив свет, она увидела, что Джованни нет, а на постели расползлось огромное пятно крови. Бросилась вниз и увидела мужа, сидящего за кухонным столом с окровавленным кухонным полотенцем, прижатым к левой ноге.

– Санта-Мария! – воскликнула она. – Что случилось? – Джованни не ответил. –  Здесь повсюду кровь! – продолжила она, указывая на красную дорожку, ведущую вниз по ступенькам, через холл и на кухню.

– Ничего особенного, – резко ответил он.

– Ты бледен как привидение, Джованни! Давай я отвезу тебя в больницу!

– Перестань кричать, а то проснется…

Но было уже слишком поздно. В дверях кухни в пижаме стоял Лука, разбуженный шумом. Все еще полусонный, он явно встревожился видом окровавленного полотенца.

– Видишь, что ты наделала! – крикнул Джованни. – Разбудила мальчика. Я говорил тебе…

– Nonno, с тобой все нормально? – спросил Лука.

– Я в порядке, дитя мое, – ответил он. Тон Джованни изменился, когда он заговорил с внуком, голос сделался тише и мягче. – Опять болит нога, та самая, которую я повредил в поле. Но сейчас я чувствую себя лучше. Мы же с тобой ковбои! Мы можем отбиться от чего угодно, я прав?

Лука осторожно взглянул на бабушку, которая изо всех сил старалась улыбнуться, потом снова повернулся к деду со словами «Да, прав».

– Тогда возвращайся в постель. Растущие ковбои нуждаются в отдыхе. Я сам скоро лягу. Иди, – сказал он Джованни, подталкивая мальчика к лестнице.

Едва услышав над головой скрип кровати Луки, Летиция подняла трубку телефона.

– Если ты не поедешь в больницу, я позвоню доктору Руджеро. Я не смогу заснуть, пока не буду уверена, что тебе ничего не угрожает.

– Уже за полночь. Ты не можешь беспокоить человека в такой час, – устало проговорил он.

Но Летиция не слушала. Она просто не могла этого делать. Только после того, как доктор наконец ответил и согласился приехать, она облегченно вздохнула.

– Я не понимаю, Джованни, – сказала она, повесив трубку. – При всем том, что у нас сейчас происходит, ты отказываешься от помощи. В этом доме уже есть один больной. Со вторым я не справлюсь.

– Я же сказал, со мной все в порядке.

– Нет, это не так. Ты уже давно не в порядке. Ты слишком тяжело воспринимаешь все плохое и винишь себя. Ради бога, ты должен остановиться.

Джованни, казалось, хотел что-то сказать, но только покачал головой.

– Это правда – на нашу долю выпало много несчастий, – снова начала Летиция и взяла его руку. – Но ведь и счастья тоже! Мы думали, что нам не суждено иметь ребенка, – напомнила Летиция и взглянула на картину на стене. – Но Пресвятая Богородица послала нам Паоло. Помнишь, как он научился водить трактор, махал нам рукой, проезжая мимо? Играл в футбол в школе, лучше всех в команде! Мы стояли на бровке и болели, глядя, как он забивает голы. Окончил Миланский университет. Женился на красивой девушке. Ну же, Джанни, ты же не можешь сказать, что не гордился им!

– Долго ли? – хриплым шепотом спросил Джованни.

– Он умер слишком молодым, это правда, и это убило часть меня. Но он подарил нам нашего Луку, красивого, как его отец, с такими же рыжими волосами и веселым нравом, придумывающего истории об Орландо, герое из Замка, спасающем людей, попавших в беду.

Яростная боль пронзила ногу Джованни, заставив его вздрогнуть.

– Это моя вина.

– Нет, это не так, Джанни! Ты – хороший человек. Я знала это с самого начала, потому что ты всегда помогал матери по дому, а отцу – на ферме. Перед смертью мама позвала меня и сказала, что лучшего выбора я и сделать не могла. Она была права.

– Нет!

– Ты должен быть сильным, – сказала она. – Надежда есть всегда. Просто послушай рассказы своего внука. И верь в Пресвятую Деву. Как раз в тот момент, когда все кажется самым мрачным, внезапно появляется свет – такой, как эта медсестра, которая ухаживает за Лукой, бегает по всей стране, чтобы проконсультироваться с врачами. Она нам поможет, вот увидишь.

Женщина поцеловала мужа в лоб, и в тот же момент прозвенел звонок. Сеньор Руджеро стоял в дверях, держа свой медицинский саквояж. Когда он вошел, легкий ветерок проник в открытую дверь и зашелестел тканью ночной рубашки Летиции. Она почувствовала себя голой, стоя рядом с доктором, который, несмотря на свой возраст и глубокую ночь, был одет как обычно – пиджак, свитер с V-образным вырезом и галстук.

– Мне так жаль, что вам пришлось…

– Не стоит извиняться. Я всегда забочусь о своих пациентах, синьора, – заверил Руджеро, вошел в кухню и увидел Джованни с окровавленным полотенцем на ноге. – Возможно, вы захотите оставить нас, синьора. Просто принесите мне миску с горячей водой и что-нибудь постелите на пол, чтобы я его не запачкал.

– Что ты натворил, Джованни? – спросил Руджеро, как только Летиция ушла. В помещении не было никакой двери, поэтому доктор говорил тихо. Он расстелил полотенце на белом кафельном полу и разложил на кухонном столе медицинские принадлежности – марлю, ножницы, щипцы, зажим, хирургическую нить и кровоостанавливающие средства, придвинул стул, положил на него ногу Джованни и стал осматривать открытую рану.

– Я уже говорил – в один прекрасный день ты убьешь себя. Это случится либо от кровотечения, либо от инфекции, которую ты туда занесешь. Ты ведь понимаешь это, да?

Джованни пожал плечами. Доктор налил немного йода в горячую воду, окунул в смесь марлю и приложил ее к ране. Он использовал кровоостанавливающее средство, но это не помогло. Руджеро покачал головой.

– Придется зашивать, – заметил доктор, снял пиджак, ослабил галстук и закатал рукава свитера до локтей. Несмотря на дрожь в правой руке, он работал спокойно и методично. Закончив с разорванным сосудом, он промыл и перевязал рану. – Тебе нужно болеутоляющее?

– Боль, – усмехнулся Джованни, – не беспокоит меня совсем.

– Я это вижу, и это именно то, о чем я хочу поговорить с тобой, – прошептал доктор. – Вчера мне звонила сестра Вочелли. Она очень настойчивая женщина, устроила настоящий бунт в «Санта-Кристине». Но все ради благого дела. Мне кажется, ей что-то удалось. Я знал Антонио Тости, когда он работал в той же больнице, и могу заверить, что это один из самых грамотных врачей, которых я когда-либо встречал. И вообще очень умный человек. Вам очень повезло, что он предложил свою помощь.

Джованни хмыкнул.

– С другой стороны, – продолжал врач, мрачнея, – все будет напрасно, если ты не поможешь ему. Я говорю о генетических тестах, о которых вам рассказала медсестра.

Джованни отвел взгляд.

– Не могу сказать, что я удивлен. Помнишь, я осматривал Паоло, когда ты привез его якобы из приюта в Генуе. Со своими рыжими волосами и бледной кожей он совсем не походил на тех младенцев, которых я наблюдал все эти годы. Естественно, мне стало любопытно, и я проверил гениталии ребенка. Я хотел посмотреть, обрезан ли мальчик; оказалось – нет. И все же я понимал – что-то не так, поэтому написал сестрам Святейшего Сердца. И они, разумеется, подтвердили мои подозрения.

Джованни вздрогнул.

– Но, покопавшись еще немного и ничего не найдя, я остановился. Я никогда никому не рассказывал о твоей фальсификации. Война была сумасшедшим временем в этой стране – люди нападали друг на друга, голодали, их расстреливали как фашистов или антифашистов, как коммунистов или анархистов. В ту пору везде оставался слишком глубокий след из сломленных мужчин, вдов и сирот. Che casino questa guerra![20] Когда я увидел, как вы с Летицией счастливы, какие условия вы создали ребенку, я решил, что не имеет значения, как ты заполучил Паоло.

Джованни молчал.

– Но все эти годы, пока я хранил твою тайну, я видел, что она пожирает тебя, еще до несчастного случая с Паоло и этой твоей раны. Ты всегда был тихим человеком, но после гибели твоего сына все изменилось. Я понимал, что вместе с ощущением счастья, которое принесла твоя новая семья, в тебе нарастает чувство вины.

Джованни тихо выругался.

– Сейчас самое время признаться, Джованни. Не только для того, чтобы облегчить свою совесть. У тебя есть обязательства перед внуком. Бедная медсестра попусту потратит время и силы, пытаясь разыскать родственников жены Паоло. Я уверен, что у мальчика еврейские гены со стороны отца. Где ты взял ребенка, мой друг?

Ответа не последовало.

– Ты меня слышишь? Твой внук умирает. У тебя не так много времени.

– Вы еще здесь, мистер Нейман?

Раввин точно не знал, сколько времени он держал в руке молчащую трубку: несколько минут или целый час. Все это время он мысленно танцевал и раз за разом прокручивал новость в голове, как Тевье из «Скрипача на крыше»[21].

– Определенно здесь, – улыбнулся он. – Скажите, а вы уже известили ее родителей? Если нет, то я хотел бы сделать это сам. Я знаю эту семью много лет, и мой сын Самуил – близкий друг Эмили. Они как раз вместе играли в школьном спектакле…

– Эмили?

– Ну да. Эмили Нуссбаум. Отец Лаззаро и имам Хусейн организовали марафон для девочки…

– Позвольте мне остановить вас, мистер Нейман. Боюсь, вы не понимаете, как работает этот процесс. Если вы не член семьи, донорство костного мозга – анонимно. Мы не можем разглашать какую-либо информацию о получателе и, разумеется, его имя. Единственное, что я могу вам сказать, это то, что совпадение было найдено не в Соединенных Штатах. Запрос поступил из-за рубежа.

– Из-за рубежа?

– Да, пациент проживает за пределами нашей страны.

Эти слова высосали из него весь воздух. Все это время он думал, что речь идет об Эмили, что из всех испытуемых именно он спасет девочку, спасет всю ее семью. Как же так?! Каждый раз, когда возникало нечто хорошее, его тут же забирали, просто выхватывали из рук!

– Я не понимаю! – воскликнул он с ноткой истерики в голосе. – А как же Эмили?

– Не могу сказать, мистер Нейман. Надеюсь, женщина, о которой вы говорите, когда-нибудь найдет себе донора. Но я могу утверждать наверняка, что марафон по костному мозгу, который организовали вы и ваши друзья, – это прекрасный жест, благодаря которому увеличится число потенциальных доноров для большого количества больных людей во всем мире.

– Понятно, – почти прошептал он.

– Мистер Нейман, я вижу, вы расстроены, тем не менее попробуйте взглянуть на это иначе. На Земле есть некто, страдающий от того же заболевания, что и ваша знакомая, и его семья тоже в отчаянии. Вы сможете помочь этому человеку, этой семье своим костным мозгом. Именно вы, мистер Нейман, понимаете?

«Да», – хотел сказать он, но во рту у него настолько пересохло, что он едва смог выдавить это слово.

– Возможно, вам необходимо какое-то время, чтобы переварить новость? А я пока отправлю вам дополнительную информацию о процессе, контрольный список того, что еще нужно сделать, включая формы согласия и освобождения по медицинским показаниям. Если вы все-таки решите пожертвовать свой костный мозг, а я надеюсь, что вы это сделаете, вам придется пройти освидетельствование у вашего врача. Естественно, мы не хотим подвергать вас никакому риску. Всего хорошего, мистер Нейман, я вам перезвоню в ближайшие дни.

Повесив трубку, Иосиф вышел из кабинета. Ему нужен был воздух, прогулка, чтобы проветрить голову. Он отправился к своему любимому месту у пролива Нарроус под мостом Веррацано. Проходя мимо собора Святого Петра, раввин подумал было навестить отца Лаззаро. Но решил, что это не поможет. Он точно знал, что скажет священник, и был абсолютно уверен – то же самое повторит имам Хусейн. Щедрый дар представителю не своего народа – прекрасный поступок, именно в этом и заключалась их работа. Однако первая реакция раввина была совершенно иной. Вспомнив это, Иосиф внутренне сжался. Он просто эгоист! Нет, то не мир сговорился уничтожить его – он сам постоянно себя подводит!

Раввин шел по 4-й авеню, опустив глаза, быстрее, чем обычно, словно пытался сбежать от самого себя. В душном летнем воздухе, под палящими лучами солнца его накрыл шум машин и автобусов, а также запах выхлопных газов. Но он ничего не замечал. В ушах все еще звучали слова женщины из регистра: «Попробуйте взглянуть на это с другой стороны, мистер Нейман. В мире есть человек, который болен, как и ваша знакомая. Вы сможете помочь этому человеку».

Почему Иосиф сам сразу этого не понял? Конечно, он был застигнут врасплох, разочарован. Ему предоставили прекрасную возможность не просто говорить и проповедовать, а помочь кому-то действием, отдав частичку себя. И нужно было принять это безо всяких сомнений и возражений, ведь он так долго стремился стать по-настоящему полезным.

– Привет, – услышал Иосиф. Он поднял глаза и, увидев машущего ему с заправки китайца, помахал в ответ. Такой милый человек! Хотя раввин приезжал сюда редко, мужчина хорошо помнил его. В соседнем квартале находился кальян-бар, тускло освещенный флуоресцентными фиолетовыми лампочками, располагавшимися на стенах под странными углами, а также норвежская пекарня, увешанная рекламными плакатами с потрясающими фьордами и причудливыми рыбацкими деревушками. Иосиф миновал ресторан «Иль Букатино», с которым его познакомил отец Лаззаро и который с тех пор стал одним из любимых заведений раввина в округе. Входная дверь была открыта, и он заглянул внутрь, надеясь уловить запах баклажанного парамеджано. Если бы только в один прекрасный день он смог убедить Сару приехать сюда! Но как он ни старался, она отказывалась есть в итальянском ресторане. «Никогда!» – говорила она с вызовом в глазах после того, что во время войны случилось с ее отцом в Италии.

К тому времени, когда он дошел до Веррацано, ему полегчало. На пешеходной дорожке было немноголюдно – несколько бегунов и рыбак, лениво облокотившийся на черные металлические перила. Раввин наблюдал за птицами, кружащими в небе, следил за течениями, неуклонно стремящимися по проливу Нарроус в сторону Атлантики. Прямо на него двигалось большое грузовое судно, заставленное яркими контейнерами.

Иосиф с наслаждением втянул соленый морской бриз и медленно выдохнул. Он смотрел, как крошечные пылинки поднимаются в голубое летнее небо и опускаются на сверкающую внизу воду. Конечно, он поделится своим костным мозгом с незнакомцем из другой страны. Он представил себя сидящим во вторник днем в закусочной «Мост» с отцом Лаззаро и имамом Хусейном за их особым столиком в дальнем углу, пьющим йеменский кофе и поедающим египетский инжир. Конечно, он поделится своим костным мозгом. Никогда еще он не был так уверен.

Подойдя к своему дому, Иосиф обнаружил Сару в саду на заднем дворе выдергивающей сорняки.

– Ты рано вернулся, – заметила она, поднимая взгляд. – Все в порядке?

Он рассказал, что не смог усидеть на месте после телефонного звонка из регистра доноров костного мозга. Рассказал о том, как поначалу расстроился, о прогулке к Нарроус, о том, как постепенно изменил свое мнение. Сара безучастно смотрела, как слова слетают с губ ее мужа.

– Я не понимаю, Иосиф. Представители регистра ясно дали понять, что нельзя проходить тестирование, если у тебя грипп. Но ты все равно это сделал?

– Меня тестировали не в храме, – объяснил он, – а во время второго марафона, который организовали отец Лаззаро и имам Хусейн. Тогда мне уже стало лучше.

– Значит, ты согласовал свои действия с регистром?

– Нет. Я не думал…

– А с доктором Сокелем? Ты все-таки болен. Ты консультировался с доктором Сокелем?

– Вряд ли можно назвать шум в сердце серьезным заболеванием.

Иосиф догадывался, что, скорее всего, куда больше Сара расстроилась не из-за того, что он не посоветовался с врачом, а из-за того, что он не посоветовался с ней.

– Даже если это может привести к образованию тромбов? Разве не поэтому ты должен принимать препараты, разжижающие кровь?

– Я всегда могу на несколько дней прервать прием лекарства.

Повисла долгая пауза, потом она строго посмотрела на него и произнесла:

– Тогда мне больше нечего сказать.

С этими словами Сара отвернулась и продолжила расчищать сорняки вокруг помидоров. Иосиф был ошеломлен.

– Больше нечего сказать? – повторил он. – В каком смысле?

– В том, что ты не можешь согласиться на это, пока я не получу заверения от доктора Сокеля, что с тобой ничего плохого не произойдет, – ответила она, проводя маленькими граблями по земле.

– Я позвоню ему прямо сейчас, – предложил он.

– Будет лучше, если мы вдвоем поговорим с ним. При личной встрече.

Иосиф расхаживал взад и вперед по двору.

– Сара, в твоих словах нет никакого смысла. Ты расстроена, потому что я не рассказал тебе о тестировании в «Форт-Гамильтоне»? Я просто предположил, что ты знаешь, и не думал, что это станет проблемой.

Сара молчала.

– Или это потому, что мой костный мозг не подошел Эмили? Сначала у меня была такая же реакция. Я был расстроен, даже зол, пока не понял, что, как бы мне ни было жаль Нуссбаумов, есть еще одна семья, страдающая точно так же, как и они.

– Это еврейская семья?

Голова раввина дернулась назад:

– Так вот в чем дело! По-твоему, мы должны жертвовать только ради своего собрата-еврея?

Сара не ответила, продолжая заниматься прополкой. Закончив, она встала и сняла перчатки.

– Я знаю, что ты желаешь добра всем, Иосиф, но ты ничего не продумываешь. Ты же слышал, как на марафоне обсуждали риски, связанные с донорством: общая анестезия, инфекция. И у людей с больным сердцем эти риски выше. У тебя есть семья, о которой ты обязан думать. Твоя жена. Твой сын.

– Сара, послушай меня.

Он взял ее за руку, посмотрел в глаза и попытался объяснить, почему он хочет это сделать, почему ему это нужно. Особенно в этот момент его жизни, когда он чувствовал себя подавленным из-за всех этих ужасов, творящихся в мире, хотя и боялся раскрыть жене масштабы нисходящей спирали своего настроения. Кроме того, он бы объяснил, что решение стать донором костного мозга согласуется с миссией, которую он взял на себя вместе с отцом Лаззаро и имамом Хусейном. Именно в такого рода поступках нуждался их раздробленный и разделенный мир.

– Не вижу смысла обсуждать это, – покачала головой Сара, – пока мы не поговорим с доктором Сокелем.

Голова Джованни гудела от шума, особенно в темные ночные часы. Стоило закрыть глаза, появлялись ужасные видения. Он встал с постели и, поскольку обещал Летиции не выходить в столь поздний час, прошелся по дому из одной комнаты в другую и обратно.

Хлоп, хлоп, хлоп. Выстрелы в холодной ночи.

Каждый раз воспоминания заставляли его вздрагивать. Раньше он мог приглушить эти образы и звуки другими, успокаивающими и внушающими надежду – детским кряхтением из-под свернутого одеяла, выражением лица Летиции, когда он вернулся домой с их ребенком.

Он держал в руке сложенный листок бумаги. О чем думал этот человек в холодную, промозглую ночь, доверяя хлипкую бумажку с именем своего сына и адресом швейцарской конспиративной квартиры, куда они направлялись? И вот бумага вылетает из его руки, повисает в воздухе, потом падает в снег, истекая чернилами в белую пропасть.

Но нет, все было не так! Джованни разжал руку и выпустил записку. Он сделал это нарочно!

Он видит ее сейчас, катящуюся по снегу, слышит сейчас завывание ветра, которое не услышал тогда. В тот момент он мог блокировать звуки и образы другими, более успокаивающими и внушающими надежду. Теперь он слышит, как выстрелы эхом разносятся по лесу, заставляя его вздрагивать. Они грохочут так, что он боится, как бы не лопнули его барабанные перепонки.

Джованни продолжает блуждать: из одной спальни в другую, затем вниз на кухню и обратно.

Если бы только он смог вернуться и достать из снега записку, прежде чем чернила растекутся и слова невозможно будет разобрать. Имя. Адрес. Ключ, который может спасти Луку.

Джованни хлопнул ладонью по дверце холодильника. Невозможно! На самом деле он тогда возвращался, на следующий же день. Весь город был перебудоражен, узнав о бойне в лесу. На взводе действительно были все, кроме них двоих – Летиции, поглощенной появлением ребенка, и Джованни, который вздохнул с облегчением, когда понял, что больше не нужно беспокоиться о том, что родители вернутся за своим малышом. Да, он почувствовал облегчение, стыдно сказать, даже тайное счастье. Но он должен был убедиться, что никто не найдет листок бумаги и не свяжет его с ним и его младенцем. Поэтому он вернулся и обыскивал место, где бросил записку, пока не убедился, что та исчезла. Пока не уверился, что никто никогда не узнает.

Но сейчас он хотел знать, должен был узнать, ради Луки. «Идиот», – ругал он в мыслях человека в изодранном пальто за то, что тот был так беспечен. «Идиот», – мысленно ругал он себя за то, что выпустил бумагу из рук.

Потом раздались выстрелы. Это Ламбертини и его шайка фашистских головорезов. Хлоп, хлоп, хлоп. Те люди, они были легкой добычей там, в лесу. Как Ламбертини так быстро их нашел? Видел ли, как Джованни взял сверток у человека в изодранном пальто? Видел ли, как он днем разговаривал со священником возле заброшенной мельницы? Может быть, поэтому так странно посмотрел на Джованни, когда столкнулся с ним на площади позже тем же утром и узнал, что тот едет в монастырь в Генуе.

– Конечно, Джованни, но предупреждаю, – проговорил Ламбертини, – если увидишь или услышишь что-нибудь подозрительное, дай мне знать.

Выстрелы звенят в воздухе. Снег чернеет, краснеет.

Красный. Красный. Красный.

Образы и звуки повсюду – окружают его, колотят, топят.

Его нога пульсировала, Джованни рухнул на кухонный пол, отчаянно пытаясь переключить свои мысли на что-то другое.

Летиция укачивает ребенка на руках. Она поверила рассказу Джованни о том, что в монастыре ему сообщили о ребенке, которого можно усыновить, и он, не раздумывая ни минуты, помчался в Геную, чтобы забрать его. Почему нет? Она так долго молилась об этом, и наконец Пресвятая Богородица ответила. Как она сможет отблагодарить Ее? Воспитывая ребенка христианином, вот как! Мальчиком, ничем не отличающимся от других ребят в деревне, который играет в футбол, ест макароны, становится алтарным служкой в Сан-Стефано. Хорошим итальянским мальчиком. Их хорошим итальянским мальчиком.

Ни у кого не могло возникнуть никаких сомнений. Доктор Руджеро мог бы заподозрить, что Джованни лжет, но он никогда не доставлял никаких хлопот. А подлый Пьетро Ламбертини – единственный человек, который мог связать все с событиями той ночи в лесу, – был убит партизанами через три дня после бойни. Он исчез в снегу вместе со сложенным листком бумаги и мертвыми телами.

Они усыновили сироту из приюта сестер Святейшего Сердца. Он принял эту ложь всей душой и мирно жил с ней до тех пор, пока не начались беды – сначала смерть Паоло, а потом болезнь Луки. Тогда ему уже не удавалось заглушать звуки и образы. Они колотили его, давили, топили. Теперь, Руджеро прав, у него не осталось другого выбора, кроме как открыть правду. Он должен пойти к властям и рассказать им, что случилось много лет назад. Сложенный листок бумаги исчез, но, возможно, существовали люди, организации, которые могли сложить два и два и выяснить, откуда взялся ребенок, кто были его родители и остались ли в мире родственники, у которых могли быть те же гены и которые могли бы помочь сыну этого ребенка, внуку Джованни, его драгоценному Луке.

– Сейчас самое время признаться, Джованни, – утверждал Руджеро. – Неважно, насколько это будет тяжело и каковы будут последствия.

Доктор был прав. Неважно, даже если они назовут Джованни преступником и посадят в тюрьму. Или Летиция узнает о содеянном и никогда больше не сможет смотреть ему в глаза. И его жизнь закончится.

Все это не имеет значения. Единственное, что важно, – это Лука. Джованни пойдет к мэру и сознается.

Неделю спустя в дверях кабинета Иосифа появилась Сара. Она стояла уперев руки в бока, с суровым выражением лица.

– Что случилось? – забеспокоился он.

Последние несколько дней, после визита к доктору Сокелю они словно ходили по лезвию бритвы. Сара принесла брошюру, выпущенную регистром доноров костного мозга, в которой перечислялись сердечные заболевания, при наличии которых донорство становилось большим риском.

– А что, если, как только он откажется от препаратов, разжижающих кровь, – волновалась жена, – у него образуется тромб или случится инсульт? Не забывайте, что это мой муж и ваш раввин!

Доктор Сокель заверил, что очень хорошо это понимает, пообещал поговорить с хирургом и анестезиологом и посоветовал пока обсудить все между собой. С тех пор они только этим и занимались. И если обычно Сара одерживала верх в их спорах, то на этот раз Иосиф был необычайно настойчив и считал, что жена вот-вот сдастся. Однако, увидев ее стоящей в дверях с выражением лица, не сулящим ничего хорошего, усомнился.

– Я только что разговаривала с женщиной из регистра доноров костного мозга, – сказала Сара. – Она сообщила мне, что ты собираешься это сделать. Я не понимаю. Мы же пока не давали согласия!

– Все не так, – объяснил раввин. – Я только заполнил некоторые предварительные документы.

– Это неправильно, Иосиф, – опять возмутилась Сара. Ее голос дрожал. – Наш сын вышел из-под контроля. Он почти ничего нам не говорит, а половина из того, что говорит, – ложь. Теперь еще и ты принимаешь решения за моей спиной?

– Пожалуйста! – взмолился раввин, увидев, как она расстроена, взял ее за руку и подвел к своему креслу. – Я ничего не стану предпринимать без твоего одобрения, обещаю.

Она достала из сумки салфетку, чтобы промокнуть глаза. Женщина смотрела то в пол, то на потолок, старательно отводя взгляд от мужа.

– В чем дело, Сара?

– Ты не можешь быть донором, – произнесла она наконец.

– Но ты же слышала, что сказал доктор Сокель. Пока они контролируют…

– Твое сердце тут ни при чем, Иосиф, – покачала она головой.

– Тогда что?

– Мне стало кое-что известно о реципиенте. И это в корне меняет дело.

«Что?» – удивился он про себя, вспомнив, что донорство костного мозга процесс конфиденциальный.

– Пациент из Италии, Иосиф.

Раввин смутился и спросил жену, откуда ей это известно.

– От женщины из регистра.

– Не понимаю. Она ничего мне не сообщила, утверждая, что это запрещено. Так почему же она сказала тебе?

– Потому что я настояла. Я сказала, что если она не даст мне никакой информации о пациенте, то ей придется вычеркнуть твое имя из регистра. Сначала она подумала, что это шутка. Но когда поняла, что я совершенно серьезно, что ты ни за что не станешь рисковать своей жизнью без моего согласия, сделала исключение.

Иосиф не верил своим ушам. Сара всегда была упрямой, но это было уже слишком даже для нее.

– Она не назвала мне ни имени, ни возраста, мужчина или женщина, еврей или язычник. Только то, что пациент из Италии.

Он поднял глаза, но ничего не сказал.

– Ты слышал меня, Иосиф?

Он нерешительно кивнул.

– Ты же знаешь, как я отношусь к этой стране.

Он знал это очень хорошо. Как бы ему ни хотелось иного, Сара так и не смогла избавиться от своей давней горькой обиды на Италию. Она поклялась никогда не появляться в этой стране, не есть в итальянских ресторанах и не покупать итальянских вещей. Она испытывала к Италии такое же отвращение, какое многие выжившие узники концлагерей и их дети испытывали к Германии.

– Конечно, я знаю. С ней связаны ужасные воспоминания, особенно о твоем отце. Но зачем думать об этом сейчас? Это было так давно и ничего…

– Неужели? – процедила она, ее голос стал жестче, глаза сузились в щелочки. – Это были мои бабушка и дедушка, которых я так и не узнала. И мой отец, который провел год в грязном итальянском лагере, где с ним обращались как с животным. Мой отец, который видел, как его родителей избивали за то, что они прятали для него хлеб, а потом отправили в Освенцим умирать. Ему до сих пор снятся кошмары. Для него итальянцы – хуже немцев.

– Сара, мы говорили об этом миллион раз. Несправедливо судить…

– Говоришь – несправедливо?! Муссолини был союзником Гитлера во время войны. Он подписывал расовые законы, ничем не отличающиеся от немецких, и столь же страстно желал собрать евреев и отправить их в концентрационные лагеря. Как итальянских евреев, так и беженцев, прибывших из других европейских стран, таких, как мой отец, бабушка и дедушка. Я несправедлива?!

– Нельзя винить всю страну из-за нескольких плохих людей.

– Тебе отлично известна история моей семьи – там не несколько плохих людей.

Да, он знал. Отец Сары был сдержанным человеком, предпочитавшим не ворошить прошлое, особенно болезненное. Но несколько лет назад они убедили его поделиться историческими фактами о себе и своих родителях для документального фильма, который снимался музеем Холокоста в Нижнем Манхэттене.

– Мы покинули Венгрию до начала массовых депортаций в сорок четвертом году, – рассказывал он интервьюеру спокойным, почти отстраненным голосом. На нем была старая шерстяная плоская шапка, которую он никогда не снимал, независимо от времени года, ни летом, ни зимой. – У моего отца был план. Он слышал, что итальянцы более терпимы, чем другие наши европейские соседи, и скорее всего помогут нам. Если бы нам удалось добраться до Генуэзского порта, у нас появился бы хороший шанс выехать в Испанию или Соединенные Штаты. Но мой отец ошибался. Как только мы пересекли границу Италии, нас стали преследовать, за нами охотились немцы, итальянская полиция и фашистские ополченцы. В маленькой деревушке неподалеку от Турина меня мучила жажда, и я пошел выпить воды из фонтана на главной площади. Несколько мальчишек моего возраста – мне тогда было двенадцать – стали ругаться и плеваться в меня. В той же деревне милая старая итальянка дала нам хлеба и показала, где спрятаться на ночь. На следующее утро мы наблюдали, как она указала на нас властям и положила в карман денежное вознаграждение.

После просмотра фильма Иосифа постоянно преследовал образ мягкого человека в шерстяной шапочке, когда-то невинного мальчика, пытающегося глотнуть воды из фонтана на деревенской площади.

– То, что пришлось пережить твоим родным, – медленно произнес Иосиф, – ужасно. Непростительно. Но ты должна помнить, что это было пятьдесят лет назад, в совсем другие времена. И это не имеет никакого отношения к моему донорству. Речь идет о таком же больном человеке, как Эмили Нуссбаум, которому нужна помощь.

– Нет, Иосиф, этот больной не похож на Эмили. Он или она итальянец, а не американец. И католик, а не еврей.

– Ты этого не знаешь.

– Италия – католическая страна, где слово Папы имеет такой же вес, как и слово премьер-министра. Того самого Папы, который, заметь, встречается с Арафатом, арабским террористом, но не с Шамиром или Рабином.

– Это еще и страна, – парировал он, – с самыми древними еврейскими общинами в мире, в Венеции и Риме.

– Ты не заставишь меня передумать. Для меня это личное. Я не позволю тебе рисковать жизнью ради кого-то, кто, возможно, отправил моих бабушку и дедушку в газовую камеру.

Иосиф покачал головой.

– Не могу поверить, что это говоришь ты. Ты же видела, как страдает Эмили и ее родители. Сейчас только это имеет значение. Не события прошлого и не то, к какой религии принадлежит человек. А если бы заболел Самуил? Ты бы хотела, чтобы тот, кто может помочь, задавал подобные вопросы?

– Мне очень жаль, Иосиф.

Раввин увидел решимость в глазах жены. Он не собирался убеждать ее. Правда заключалась в том, что в своих моральных рассуждениях он зашел даже дальше, чем показывал. Для него не имело значения, хорошим или плохим человеком был реципиент. Он отдал бы свой костный мозг и Зеэву Саферштейну, избивающему свою жену, если бы это могло спасти тому жизнь.

– Мне очень жаль, – повторила Сара. – Человеку из Италии придется поискать кого-то другого.

В тот вечер Нина вошла в больницу с понурой голову. Она принесла коробку своих любимых аранчини, потому что когда-то угостила ими Луку и мальчику они тоже понравились. И о чем она думала? Было достаточно поздно, обед давно закончился, и Лука сегодня точно не будет есть, учитывая его состояние.

Все казалось беспросветным. Прошло три недели с тех пор, как, полная надежд после встречи с доктором Тости, она посетила ферму Тавиано. Сейчас ситуация зашла в тупик. Они проверили Летицию, Джованни и почти всех сотрудников «Санта-Кристины», включая Нину, которая для верности сделала это дважды. Совпадений не обнаружили. Они связались с дядей Луки по материнской линии, который рассмеялся, когда его спросили, есть ли у него еврейские родственники. Тем не менее после отчаянных просьб и угроз Летиции явиться к нему на порог миланский аристократ согласился сделать анализ. Ничего! Нина даже связалась с несколькими синагогами в Северной Италии и смогла убедить их протестировать некоторых своих прихожан. И снова ничего. Международные регистры, на которые Тости возлагал большие надежды, оказались беспомощны.

– Мне очень жаль, Нина.

Войдя в палату, она увидела Маттео, который, стоя у кровати Луки, наблюдал за спящим пациентом.

– Я знаю, ты привязалась к мальчику. Мы все привязались, но…

– Что – но? – резко спросила она, отметив унылое выражение его лица. – Ты хочешь сказать, что сдаешься? – В ответ Маттео едва шевельнулся. – Мы найдем ему донора. Кто-нибудь где-нибудь появится, вот увидишь!

– Дело не только в этом, – ответил врач. – Пришли результаты посева. У мальчика грибковая инфекция. Ситуация становится критической, учитывая ослабленную иммунную систему и плохие показатели. Я сомневаюсь, что он сможет пережить это.

Новость поразила ее, как удар в живот. Она судорожно глотнула воздух.

Маттео потянулся, чтобы утешить ее, но она оттолкнула его руку.

– Я понимаю, ты расстроена, – начал он мягко. – Но ты сделала для этого ребенка все, что могла. Надо признать, больше, чем я. Меня разозлило, когда во время совещания ты усомнилась в моем профессионализме. Я был почти взбешен, узнав, что ты за моей спиной ездила к Тости. Хорошо, что тебя не было рядом в тот день, когда он позвонил мне, чтобы все подробно обсудить.

– У меня не было выбора.

– Согласен. Эта ситуация застала меня врасплох. Поначалу казалось, что в ней нет ничего необычного. Все указывало на положительный исход – я бы поставил на это свою жизнь. Но организм мальчика почему-то не реагировал на лечение. Я все еще не понимаю.

Что-то застряло у Нины в горле.

– Мне следовало подумать об альтернативах. Надо было самому связаться с Тости. Но я человек гордый и не хотел признавать своего поражения. До последнего надеялся, что все образуется. Это было глупо. Мальчику повезло, что ты оказалась рядом и взяла все в свои руки. Ты позаботилась о том, чтобы у него появился шанс.

Нина не сопротивлялась, когда он потянулся к ней во второй раз; у нее не было сил. Маттео мягко улыбался, без малейшего намека на высокомерие. Он давно не брился и выглядел усталым, почти побежденным.

– Прости меня, Нина. За все.

Неужели это снова тот самый мужчина, в которого она когда-то влюбилась? Не скользкий эгоист, заботящийся лишь о себе, а чуткий и добрый человек? Или два в одном?

– Может, хочешь чего-нибудь выпить? – спросил он.

Выпить? Сейчас ей не помешали бы два бокала или даже четыре.

– Нет, – покачала она головой. – Я обещала бабушке Луки, что останусь здесь на ночь. Ее сумасшедший муж тоже болен, и она боится оставить его одного. Почему бы тебе не забрать эти аранчини из салумерии Бонинно-младшего? Они такие же вкусные, как у его отца. Уверена, ты его помнишь. Одна из твоих многочисленных историй успеха, – заметила Нина, когда Маттео кивнул. – Бонинно-младший спрашивает о тебе каждый раз, когда я туда захожу.

– Спасибо, что напомнила, – с благодарной улыбкой произнес он.

Глядя вслед Маттео, покидающего палату, она подумала, что это будет долгая, мучительная ночь. Затем на цыпочках обошла кровать, чтобы не разбудить Луку. Несмотря на тяжесть состояния и смертельный грибок, циркулирующий в его крови, бледное и очень осунувшееся лицо мальчика казалось умиротворенным. Неужели он не дотянет до конца года? Этот ребенок, в котором когда-то было столько жизни?

Она чувствовала себя слабой и истощенной, словно у нее тоже не осталось сил пережить этот год. Нина достаточно долго работала медсестрой. Медсестра не единожды видела, как умирают пациенты, и это всегда было болезненно. Но она и представить не могла, насколько невыносимо это будет теперь. Женщина сблизилась с Лукой, привязалась к нему так, как никогда не была привязана ни к одному ребенку. Для нее это точно даром не пройдет.

Она вспомнила о преданности Летиции образу Пресвятой Девы, такой же, как у матери Нины. Сколько в этих женщинах убежденности и веры! Нина всегда считала это глупостью. Но сейчас ей так хотелось ухватиться за что-то незыблемое, за что угодно!

Ладонь Луки выскользнула из-под одеяла и свесилась с кровати. Его пальцы стали такими тонкими, что походили на веточки. Она вспомнила ряды камней на окраине Фаволы. Остатки того, что когда-то было грозной римской стеной, а теперь превратилось в руины. Для Луки стена была Замком, который посетил герой из-за океана по имени Орландо. Нина положила руку Луки обратно на кровать и накрыла ее одеялом.

Как ей хотелось верить в этот Замок, в Орландо! Верить в истории, которые Лука по ночам рассказывал ей в палате… Ей была просто невыносима мысль о том, что они могут закончиться.

С самого детства Нина удивлялась, почему Бог создал такой несовершенный мир, полный страданий, боли и зла. Многие католики, такие, как ее мать, считали причиной парадокса грех – il segno del diavolo, Нина же склонялась к варианту: sbagli – ошибка.

Ее пятно портвейна было именно такой ошибкой. Врожденная аномалия случилась в процессе морфогенеза – развития эмбриона в зрелое человеческое существо. Из-за неправильной координации между растущими клетками группа кровеносных сосудов беспорядочно мигрировала в верхние слои кожи, оставаясь отрезанной от нормальных сигналов, благодаря которым сосуды расширяются и сжимаются. Отсюда и фиолетовое пятно, покрывающее правую сторону ее лица.

Ясно, что это не было запрограммировано, просто каприз природы. То же самое можно сказать и о раке. В случае Луки Тавиано проблема заключалась в ДНК стволовой клетки в его костном мозге: во время деления произошло неправильное расхождение и обмен участками хромосом. В результате транслокации активировался онкоген, непрерывно производящий мутантное потомство, которое вытеснило нормальные клетки его костного мозга.

Раввин Иосиф Нейман не смог завершить утреннюю службу в своей синагоге в Бей-Ридже, поскольку ранняя стадия депрессии овладела его разумом. Эта проблема, как полагали, вызывалась дисбалансом нейромедиаторов – недостаточным количеством серотонина и дофамина, что делало человека слабым и апатичным.

Те sbagli, которые происходят внутри нашего тела, мы не в состоянии контролировать, но существуют и такие, за которые мы несем определенную ответственность. Школьный учитель истории с мягким голосом, в очках с толстой черной оправой, казался Нине хорошим человеком. Как-то он отвел ее в сторону после неудачного промежуточного экзамена, сказал ей, что она слишком умна, чтобы провалить этот курс, и добавил: «Если мы с тобой позанимаемся дополнительно и ты приложишь усилия, все получится».

Еженедельные занятия определенно помогли, и Нина была так благодарна, получив итоговую оценку, что не возражала, когда учитель обнял ее, и не сразу поняла, что происходит, когда он пошел дальше… Следом была клиника в сыром подвале на Виа Кавур, где в нее воткнули длинный тонкий инструмент, и с тех пор она чувствовала себя чужой в своем собственном доме.

После случившегося ей следовало быть осмотрительной. Но много лет спустя, уже начав работать медсестрой в больнице «Санта-Кристина», однажды, измеряя давление пациентке, она увидела стоящего в дверях Маттео Креспи с внешностью кинозвезды и была мгновенно сражена. Одно из негласных правил, которому учат в школе медсестер: никогда не влюбляйся в доктора, с которым работаешь, тем более в женатого, потому что это неизбежно ведет к катастрофе. Почти десять лет ей казалось, что ее случай – исключение. Потом пришло мерзкое письмо, после которого у нее произошел нервный срыв во время взятия крови у Луки Тавиано.

Вслед за этим Нина нарушила еще одно важнейшее правило своей профессии: никогда не привязываться к пациенту. Риск был очевиден, и она лично наблюдала примеры ошибочных действий, когда врач или медсестра, ослепленные любовью к больному, позволяли ему преждевременно покинуть больницу, либо давали слишком много лекарств, либо слишком мало. Если эмоциональные инвестиции продолжались достаточно долго, существовал риск выгорания и саморазрушения. Все в «Санта-Кристине» знали историю доктора Риккарди. Прекрасный хирург был настолько предан своим пациентам, что работал и в выходные, оставался в больнице на всю ночь, если возникало осложнение. В результате он начал странно себя вести, говорил сам с собой, забывал о важных вещах, плакал в столовой и однажды утром не пришел на работу. Жена нашла его лежащим на полу в ванной, со жгутом на руке и шприцем, торчащим из вены.

Казалось, Нина теперь идет по тому же пути, что и Риккарди весной 1992 года. Она появлялась в больнице, невзирая на время суток, только чтобы увидеться с Лукой Тавиано, приносила ему угощения и подарки, а вскоре начала путешествовать по стране от его имени, вопреки прямому запрету администрации больницы. Она ничего не могла с собой поделать.

Но в спектре человеческих sbagli были варианты много хуже, чем Нина с ее безрассудством. Например, мужья, избивавшие своих жен, как Зеэв Саферштейн, или мужчины, которые убивали других мужчин, как мафиози, жестоко расправившиеся с судьями на Сицилии. Была старая итальянка, сдавшая бабушку и дедушку Сары Нейман за несколько сотен лир. И даже итальянские фашисты, наконец, которые сотрудничали с нацистами, задерживали евреев и отправляли их в концентрационные лагеря. Мать Нины объясняла более ужасные sbagli притягиванием вселенского зла, и в этом они в кои-то веки были солидарны.

Как можно жить в мире, где sbagli накапливаются без конца? Летиция и мать Нины утверждали, что нужно верить в Иисуса Христа, Который прощает наши грехи в этом мире и готовит нас к лучшей, более совершенной жизни после смерти. Нина никак не могла смириться с таким ответом. Казалось, проще всего сдаться, но сила заключалась в том, чтобы научиться признавать sbagli и действовать вопреки им, невзирая на риск: осуждать мафию вместе с магистратами Фальконе и Борселлино, беззаветно заботиться о пациентах, подобно докторам Руджеро, Креспи и даже Риккарди. Делиться костным мозгом с теми, кто в нем нуждается.

Маршрут «R» связывает Бей-Ридж с Манхэттеном и Квинсом. Раввин Иосиф нашел место в вагоне с кондуктором. Напротив него сидел подросток в наушниках и шевелил губами в такт музыке, которую Иосиф не слышал. Над мальчиком висел плакат, рекламирующий дерматолога с Парк-авеню: «У вас тоже может быть чистая и красивая кожа» – гласил он. Кто-то нацарапал под ним непристойность.

Раввин никак не мог прийти в себя из-за наглости Сары, от того, как она ухитрилась выудить информацию из регистра доноров костного мозга, а затем попыталась вычеркнуть его имя из списка доноров. На следующий день он позвонил туда, и, конечно же, у них возникли проблемы с поиском его документов. Но он настаивал, что совсем недавно и очень долго беседовал с очаровательной женщиной, которая сама ему звонила.

– Мне очень жаль, мистер Нейман, – ответил не слишком любезный мужчина, явно не горевший желанием помочь. – Если хотите, я могу дать вам имя и номер моего начальника.

Трогаясь со станции на 59-й улице, состав накренился, и Иосиф врезался в металлический поручень сиденья. На подростке же, сидевшем напротив, это резкое движение никак не отразилось; он спокойно откинулся на спинку и слушал музыку, будто ничего не произошло.

Конечно, Иосиф понимал, насколько глубоки раны, нанесенные семье Сары. Ее отец напрягался всякий раз, когда кто-нибудь упоминал о войне. Он никогда не мог ни забыть, ни простить людей, которые плевали на него, морили голодом и убили его родителей. Но при этом он никогда не пылал ненавистью и злобой, как Сара. Для него это была скорее невыносимая печаль, которая захлестнула его и лишила дара речи. Может быть, именно это и подпитывало гнев Сары: кто-то должен был заступиться за ее отца, за те потери, которые он понес.

Раввин крепче вцепился в боковые поручни, когда поезд набрал скорость. Он не мог понять, почему Сара не хочет смотреть на вещи с его точки зрения. В душе он тоже страдал. Все больше и больше ему хотелось зарыться в книги и никуда не выходить. Он чувствовал себя ужасно беспомощным, словно проваливался в глубокую темную яму. Донорство казалось веревкой, спущенной в эту дыру, выходом наружу. И вдруг веревку выдернули.

Подросток с наушниками вышел на Де-Калб-авеню. Когда состав тронулся, Иосиф ощутил, что ему не хватает музыки, хотя бы даже в таком проявлении, как шевеление губ мальчика.

Лука проснулся после восьми вечера, когда началась ночная смена. Последняя доза противогрибкового лекарства истощила его так, что он проспал весь день. Открыв глаза, полусонный, он разглядел бабушку, сидевшую в кресле у кровати. Мальчик почувствовал слабость, ломоту в руках и ногах, с трудом дышал и впервые испугался, что у него не хватит сил подняться в постели и показать ей, что с ним все в порядке. Может быть, он действительно настолько болен, насколько сильно беспокойство в глазах Нины? Насколько болен? Лука задумался. Достаточно болен, чтобы умереть? Но умирают только старики. А ведь он еще даже не окончил среднюю школу, и ему так много хотелось сделать! Ах, если бы это лекарство подействовало так, как обещал доктор Креспи! Может, попросить чего-нибудь покрепче?

Глядя, как бабушка шепчет молитву, он сумел улыбнуться и заверил, что после сна чувствует себя лучше.

– Я рада, – ответила Nonna. – Во сне ты беседовал со своим другом.

– Мы с Орландо обсуждали лошадей синьора Фаббио. Мы договорились, что мареммано с белой полоской на морде подойдет мне идеально. Скажи Nonno.

– Обязательно, – ответила она, поглаживая его лоб. – Ты горячий, кажется, у тебя начинается лихорадка.

– Нет, просто в комнате жарко. Нет никакой лихорадки, – запротестовал он. – Поверь, я чувствую, когда у меня жар.

Его глаза налились тяжестью, такой тяжестью, что было больно держать их открытыми. Если бы только Орландо приехал со своим мареммано, самым быстрым конем в мире, и увез его отсюда!

Нина глубоко затянулась сигаретой. Она была рада выйти за пределы больницы. Ей казалось, что она могла бы потерять рассудок, если бы провела еще минуту в палате, где Летиция плакала над спящим Лукой. Она чувствовала себя взвинченной, издерганной, как будто потерявшей всякий контроль над собой. Это пугало.

– Нина! – Карла припарковала машину на больничной стоянке и теперь направлялась к ней. – Ты в порядке? По телефону у тебя был ужасный голос.

– Я облажалась, – прошептала Нина, заливаясь слезами. Карла взяла из ее рук сигарету, растоптала этот непотребный объект, спросила у подруги, о чем это она, и предложила тут присесть.

– Я сказала им, что все будет хорошо. Я обещала.

– Это не твоя вина.

– Я дала им надежду, когда уже ничего не оставалось.

– Успокойся, Нина. Ты вся дрожишь.

– Маттео был прав на совещании по онкологии. Мальчик обречен. О чем я только думала?!

Карла крепко обняла подругу.

– Ты, в отличие от прочих, думала на два шага вперед, и благодаря тебе у ребенка появился шанс. Не твоя вина, что ничего не получилось.

– Ты ошибаешься. Все, к чему я прикасаюсь, летит к чертям. Одна ошибка за другой, я ничего не могу с собой поделать. Лучше держись от меня подальше, Карла! – почти прокричала она. – Или ты тоже пойдешь ко дну вместе с кораблем.

– Чепуха. Мы справимся.

Нина покачала головой. «Нет, – подумала она. – Не в этот раз». В прошлом случались ошибки, после которых ей каким-то образом удавалось оправиться, но сейчас это было выше ее сил.

В пятый раз за день Джованни открыл дверь муниципального здания в центре Фаволы, решившись поведать мэру свою тайну. Безрезультатно.

– Его нет, синьор, – сказала Флавия Витуччи. Она и ее муж Бартоломео владели баром по соседству. Она подметала перед домом и увидела растерянно стоявшего на площади Джованни. – Он уехал в Милан и вернется только в пятницу.

Джованни тихо выругался.

– Как Лука? – поинтересовалась Флавия. Как и все в городе, она беспокоилась о мальчике. – Я молюсь за него, синьор, и надеюсь, что он поправится. Этот малыш был полон жизни и энергии. Теперь, когда он не гоняется за своими друзьями по площади, здесь стало так скучно.

Джованни усмехнулся. Скучно, да? Два года назад ее муж пришел на ферму в ярости, потому что Лука стащил конфету из его магазина. Этот эгоистичный осел Бартоломео Витуччи оставался вовлеченным в местную политику только потому, что во время войны был антифашистом и участвовал в Сопротивлении, а после занял правильную позицию.

С другой стороны, возможно, Витуччи мог бы помочь. В конце концов, именно он и его отряд той зимней ночью нашли в лесу тела и позже отомстили Ламбертини и другим фашистам, ответственным за бойню.

– Ваш муж где-нибудь поблизости? – спросил он.

– Нет, он поехал в Турин к своему поставщику.

«Понятно», – подумал Джованни, хотя отъезд Витуччи огорчал его не так сильно, как отсутствие мэра. Добродетельный Бартоломео Витуччи всегда смотрел на него свысока за то, что во время войны Джованни не принял ничью сторону. Он мог только представить себе, что сказал бы этот человек, узнав, что Джованни не ездил в монастырь в Генуе, который рекомендовал Витуччи. Что ребенок, которого они с Летицией вырастили, принадлежал одному из беженцев, прятавшихся в лесу. Что имя этого ребенка было написано на сложенном листе бумаги, который он нарочно бросил в снег.

– С вами все в порядке, синьор? – спросила Флавия. – Выглядите бледным. Может, вам лучше присесть и отдохнуть?

Джованни отмахнулся. Он размышлял над тем, как могло случиться, что как раз в тот момент, когда он был готов раскрыть подробности старой тайны, хранимой почти полвека, мэра и Витуччи не оказалось в городе. А Луке с каждым днем становится все хуже… Как, черт возьми, он узнает о семье Паоло, если, конечно, где-то на земле остались его родственники, которые могли бы помочь его внуку?

– Это кровь на вашей штанине? – заволновалась Флавия, глядя на его ногу. – Dio Mio[22], да! Я лучше позвоню доктору Руджеро.

Джованни почувствовал теплое влажное пятно над левым коленом. Рана, должно быть, открылась, но ему было наплевать. Он сядет на ближайший поезд до Милана и там отыщет кого-нибудь, кто сможет ему помочь. Он сильно надавил на ногу, торопясь, счастливый, что может извлечь каждую каплю боли, не обращая внимания на кровь, которая начала сочиться вниз по брючине. Если он не найдет нужного человека, то не вернется в Фаволу. Под мышцей на одном конце раны есть толстый сосуд. Он разорвет его и позволит крови литься до тех пор, пока в его теле не останется ни капли.

Летиция смотрела, как спит ее внук, слушая его жесткое дыхание. Она с ужасом сознавала, что этот звук мало чем отличается от того, который издавала ее мать за несколько дней до смерти. Джованни, благослови его Господь, поставил тогда кровать внизу, чтобы больной теще не приходилось подниматься по лестнице. Летиция все время сидела рядом с ней. В последний день звук превратился в ужасное бульканье, от которого самой Летиции становилось трудно дышать.

Но ее матери было за восемьдесят. Как такое могло случиться с маленьким мальчиком, которому всего девять лет? Хороший, порядочный умный мальчик. Как это возможно?!

Она крепче сжала четки. Всю свою жизнь она была набожной католичкой, регулярно ходила в церковь, молилась каждый день. В прошлом Пресвятая Дева столько раз отвечала на ее молитвы. Почему не сейчас?

Лука поерзал на кровати, повернувшись на бок, спиной к ней.

Неужели она чем-то огорчила Пресвятую Деву? В прошлом доктор Руджеро часто делал ей непонятные замечания по поводу рыжих волос Паоло и Луки, по поводу странного поведения ее мужа, но она всегда приписывала их эксцентричности доктора. Может быть, она ошибалась и в них был смысл? Иначе с чего бы Деве Марии отвернуться от нее?

– Следующая остановка – «Таймс-сквер», – раздалось из громкоговорителя.

Иосиф глубоко вздохнул. Он чувствовал себя подлым мальчишкой, который знает, что делает что-то неправильно. Так, должно быть, чувствовал себя Самуил, когда ходил в массажный салон со своими друзьями.

Здание Международного регистра доноров костного мозга располагалось на 44-й улице рядом с театром «Беласко».

– У меня назначена встреча с Нэнси Уэллс, – сообщил он секретарю.

Нэнси Уэллс была пожилой женщиной в очках и с седыми волосами. Говоря по телефону, он представлял себе кого-то значительно моложе.

– Я рада, что вы приехали, мистер Нейман.

Иосиф назвал случившееся большой ошибкой и заверил, что он не передумал, что его жена просто беспокоилась о его безопасности.

– У меня шумы в сердце.

– Мне очень жаль это слышать.

– В детстве у меня был ревматизм, но это никогда не доставляло особых проблем. Кроме того, я советовался со своим врачом, и у меня есть все подтверждающие документы. Я готов продолжить, как только вы скажете. Я прошу только, чтобы отныне вы общались непосредственно со мной. Я дам вам свой рабочий номер.

– Спасибо, мистер Нейман, спасибо, – произнесла Нэнси Уэллс, буквально сияя. – Знаете, – продолжала она, – я уже три года работаю волонтером в регистре, и у меня никогда не было лучшей работы. Мне так приятно встречаться с такими людьми, как вы.

Улыбаясь в ответ, Иосиф думал только о Саре, о том, как она рассердится на него за то, что он действует у нее за спиной, за то, что причиняет ей боль. Раввин не делал ничего подобного за двадцать пять лет их брака, но сейчас у него не было выбора. Ему нужно было отдать свой костный мозг так же, как больному в Италии необходимо было его получить. Эта пересадка спасла бы их обоих. Он просто надеялся, что, когда все закончится, Сара поймет и простит его.

Выйдя из здания, Иосиф купил у уличного торговца крендель.

– Сотри соль. Тебе это вредно, – будто услышал он шепот жены. Однако с наслаждением провел языком по белым крупинкам и откусил большой кусок. Теперь, когда он встал на этот путь, не было причин сдерживать себя. Продолжая жевать, Иосиф думал, что через день или около того он сядет рядом с Самуилом и расскажет ему, что собирается сделать. Мальчику нужно было понять, что есть вещи поважнее, чем посещение массажных салонов на украденные деньги, есть вопросы жизни и смерти. Если бы только удалось заставить его осознать это, тогда, конечно, он изменил бы свои привычки.

Иосиф доел остатки кренделя, вытер рот салфеткой и спустился в подземку. Перед процедурой оставалось сделать еще одно – найти Джудит Саферштейн и уговорить немедленно уйти от мужа, чтобы тот больше никогда и пальцем не смел ее тронуть. Раввин не мог больше держать это на своей совести.

Маттео Креспи когда-то ходил по коридорам «Санта-Кристины» уверенной походкой с высоко поднятой головой. В последнее время он сутулился и еле передвигал ноги. Ничего не получалось ни на работе, ни дома, ни с Ниной. Поэтому он попытался сосредоточиться исключительно на своих больных. Его бы взбодрило, добейся он хоть какого-то успеха на этом фронте.

Он заглянул в окуляр микроскопа, чтобы отсмотреть мазок костного мозга нового пациента. Маленькая девочка, которую госпитализировали вчера, жаловалась, как и Лука Тавиано, на постоянно образующиеся на коже синяки и сильную усталость. И как в случае с мальчиком, он ожидал найти в великолепном пестром море костного мозга смертельно опасного нарушителя – большую фиолетовую бластную клетку. Однако это море выглядело пустынным, с небольшим количеством нормальных клеток, что означало аплазию, при которой подавляется кроветворная функция костного мозга. И это было хорошей новостью для девочки, поскольку лечить ее заболевание было намного проще, чем рак Луки.

– Доктор Креспи, – услышал он голос за спиной. – Вам звонят.

– Ты можешь принять сообщение?

– Это доктор Тости из Генуи. Он говорит, что вопрос срочный.

Маттео встал из-за стола у дальней стены лаборатории и взял протянутую трубку.

– Наконец-то нам повезло! – Тости был взволнован. – Мне только что позвонили из Соединенных Штатов. Они нашли донора костного мозга для Луки Тавиано.

На секунду сердце Маттео подпрыгнуло, но потом он тяжело вздохнул.

– Возможно, уже слишком поздно. Мы лечим мальчика от грибковой инфекции.

– Merda![23] – выругался Тости. Повисла напряженная пауза. Впрочем, довольно скоро Тости снова заговорил: – Послушайте. У нас есть новое экспериментальное противогрибковое средство. Если вам удастся стабилизировать состояние пациента и перевезти в Геную… Тогда, при условии, что мы снимем лихорадку и убедимся, что другие органы не затронуты, я смогу приступить к пересадке.

Тости был на десять лет моложе Креспи – молодой, полный энтузиазма, напористый. Еще недавно Маттео был таким же и очень хотел вернуться в это состояние.

– Я сделаю все, что в моих силах, – пообещал он.

7 сентября Иосиф, полуобнаженный, переодетый в тонкий халат, лежал на каталке в ярко освещенном коридоре Мемориального онкологического центра «Слоан Кеттеринг». Его била дрожь. Раввин покинул дом в шесть утра. Сара еще спала, и он на цыпочках вышел из комнаты, чтобы не разбудить ее. Даже не поцеловал ее на прощание. Да простит его Господь.

Самуил услышал его шаги на лестнице, бросился за ним и спросил: «Ты уверен в этом, папа?» Раввин кивнул.

– Но ты не должен оставаться в больнице один, – сказал Самуил. – Я могу пойти с тобой. Сегодня в школе нет ничего важного.

Такая забота удивила Иосифа и убедила в том, что он сделал правильный выбор, доверившись сыну. Возможно, ему следует почаще подвергать себя опасности. Самуил наконец-то стал думать не только о себе.

– Мама рассердится.

Уже дрожа в пустом больничном коридоре и гадая, из-за чего произошла задержка, Иосиф вспомнил этот утренний разговор и подумал, что она не рассердится, а будет в ярости. Ему оставалось лишь надеяться, что гнев жены не продлится слишком долго.

Наконец рядом с ним появился санитар, взялся за каталку и завез ее в операционную.

– Не волнуйся, со мной все будет в порядке, – успокаивал тогда Иосиф сына. – Доктор обещал, что я вернусь домой до обеда.

– Доброе утро, мистер Нейман, – поприветствовал его хирург. – Анестезиолог даст вам немного снотворного. Он все знает о ваших сердечных шумах и будет внимательно следить за вашим состоянием. Так что закройте глаза и постарайтесь расслабиться.

Тело раввина было покрыто морем синей стерильной драпировки, за исключением обнаженного участка вокруг правой ягодицы. Ассистент обработал кожу йодом и протянул хирургу 50-миллилитровый шприц, снабженный длинной иглой с большим отверстием. Хирург ощупал бедренную кость и ввел иглу. Она легко прошла через подкожную жировую клетчатку и достигла кости, затем хирургу пришлось приложить значительное усилие, чтобы проникнуть в костную полость.

Он уже давно не делал такую процедуру и позабыл, как трудно извлекать костный мозг. «Как бурение нефтяных скважин, – подумал он. – Завтра бедный раввин не будет чувствовать ничего, кроме своего больного зада».

Хирург отсосал полный шприц жидкости и передал его медсестре. Затем взял другой, нащупал еще одно подходящее место и снова вонзил иглу в бедренную кость пациента. Он повторил это пять раз с правой стороны и пять раз с левой, собрав примерно пятьсот миллилитров, около пинты костного мозга.

«Это должно хватить», – думал врач, вытирая тыльной стороной руки капающий со лба пот.

Пока хирургическая бригада работала с Иосифом, лаборант отнес шприцы в лабораторию на втором этаже. Там собранный материал обработали для удаления частиц жира и кости. Остальное – смесь стволовых клеток с эритроцитами, тромбоцитами и лейкоцитами – поместили в стерильный контейнер, который убрали в холодильник, наполненный льдом.

Экспедитор обернулся, чтобы посмотреть на груз в задней части фургона, и задался вопросом, что он везет сегодня – почку, сердце, печень? В этот момент фургон влетел в выбоину на скоростной автостраде Лонг-Айленда и опасно накренился набок.

– Это серьезное дерьмо, – пробормотал он себе под нос, крепче сжимая руль. – Они нам мало платят!

В назначенное время он прибыл в аэропорт Кеннеди и передал холодильник на проверку представителю «Алиталии», который затем провел его через специальную таможню. Получив разрешение, экспедитор поднялся на борт самолета до Милана, пронес контейнер через пассажирский салон в хвостовую кухню, потом аккуратно уложил его на дно тележки для напитков. Восемь часов спустя «Боинг-747» приземлился в аэропорту Линате. Член бригады трансплантологов Генуи ждал у трапа самолета. Холодильник отнесли в машину, припаркованную перед терминалом. Через несколько минут она уже мчалась по автостраде к Институту онкологии.

Лука с трудом сел в постели. Рядом были бабушка с дедушкой. Летиция, положив одну руку на четки, другой поглаживала ладонь внука. Джованни стоял, онемевший и ошеломленный, но впервые за несколько недель снова ощутивший надежду. Нина Вочелли расхаживала взад и вперед по палате. За последнее время они преодолели два серьезных препятствия: агрессивную грибковую инфекцию, вероятно убившую бы Луку, если бы не экспериментальное лекарство, которое он получил в Институте онкологии, и изнурительное кондиционирование – предтрансплантационную подготовку с применением химиотерапии и лучевой терапии. Необходимые высокие дозировки и тотальное облучение способствовали тому, что мальчик был обессилен. А впереди еще предстояло самое сложное – пересадка.

Они находились в специальном изолированном крыле. Чтобы избежать малейших рисков заражения, на всех, кроме Луки, были надеты стерильные халаты, маски и перчатки. На стенах висели фотографии друзей Луки – Франко и Марио, фермы Тавиано, а также изображения лошадей, которые Нина вырезала из журналов.

Они вздохнули с облегчением, когда сразу после полудня наконец прибыл доктор Тости. Благодаря коричневым очкам в роговой оправе его легко было узнать, даже несмотря на защитный костюм.

– Вот он – твой новый костный мозг, – объявил врач, демонстрируя трансфузионный мешок. Нина тупо уставилась на упаковку с желтоватой жидкостью, напоминающей суп страчателла.

– И это все? – спросила она.

– И это все. Все стволовые клетки, которые нужны Луке, чтобы заново заселить его костный мозг. Мы введем клетки в его вену, и в конце концов они найдут свой путь к его костным полостям. А до тех пор мы будем делать ему ежедневные переливания, чтобы поддерживать показатели крови.

Удивилась даже Нина. В ее представлении трансплантация подразумевала общую анестезию и рискованные, сложные хирургические процедуры, как при пересадке органов вроде почек или сердца. Однако в случае Луки это оказалось простое безболезненное вливание «супа» в вену.

– Готов, друг мой? – спросил доктор своего пациента.

Лука устало кивнул, бросив взгляд на бабушку и дедушку. Последние несколько дней были очень тяжелыми, сопровождались тошнотой, рвотой и сильным ознобом. Временами ему хотелось просто закрыть глаза и никогда не просыпаться. Раньше он утешался мыслью, что Орландо придет и спасет его, как спасал его лучших друзей и многих других жителей Фаволы. Однако теперь мальчик не был в этом уверен.

Тости подошел к кровати и стянул с Луки рубашку. Нужная вена располагалась чуть выше левой ключицы. Доктор протер средний порт спиртовым тампоном, вставил капельницу, произнес «Поехали» и открыл клапан, чтобы начать вливание. Дальше оставалось только ждать.

Костный мозг раввина попал в кровь Луки Тавиано менее чем через сутки после того, как Иосиф был доставлен в операционную «Слоан Кеттеринг» в Нью-Йорке. Он содержал стволовые клетки – большие фиолетовые сферы с тонкими синими ободками, которые мало чем отличались от злокачественных лимфобластов Луки. Они будут циркулировать по венам Луки, пока их не остановят специализированные клетки, которые выстилают кровеносные сосуды его костных полостей. Маркеры на поверхности клеток сосудов Луки и стволовых клеток раввина узнают друг друга и обнимутся, что удержит «гостей» на месте, пока остальная кровь будет течь дальше. Химические сигналы, выделяемые клетками сосудов, позволят стволовым клеткам проникнуть в полость кости. Там они найдут новый дом, осядут, и есть надежда, что сами начнут вырабатывать эритроциты, лейкоциты и тромбоциты, необходимые для поддержания жизни Луки.

Шансы на выживание у подобных пациентов – пятьдесят процентов. С Лукой все обстояло еще хуже. Во-первых, потому что у него не было ремиссии рака, а во-вторых, из-за недавно перенесенной грибковой инфекции. Вероятно, менее двадцати пяти процентов. На самом деле ситуация напоминала игру в кости, но это был его единственный вариант.

Его разбудил шум: голоса, писк, стук. Рабби Иосиф открыл глаза и попытался что-то разглядеть. Опять пелена? Нет, скорее плотный туман, закрывающий свет. Он попытался встать, но его тело отяжелело. «Где я?» – спросил он и услышал, как кто-то издалека сказал в ответ, что в послеоперационной палате.

Голос показался ему знакомым.

– Тебя только что привезли из операционной после забора костного мозга. Все в порядке.

Теперь он вспомнил: хирург смотрит на него сверху вниз, слепящий свет, жидкость движется через капельницу в вену, усыпляя его, и Иосиф куда-то проваливается. Сквозь туман материализовалась фигура.

– Самуил, это ты?

– Да, папа.

Раввин разглядел сына, стоящего рядом с кроватью, большие карие глаза с тревогой смотрели на Иосифа.

– Разве ты не должен быть в школе? – спросил отец.

– Я приехал после занятий.

– Как ты сюда добрался? Мама знает?

– Я приехал на метро.

Иосиф заметил настороженность в голосе Самуила, отличавшуюся от обычного агрессивного тона, которым он разговаривал с отцом.

– Ты беспокоился обо мне?

Самуил пожал плечами.

Раввин внимательно посмотрел на него. Сын был почти одного с ним роста, но все еще с круглым детским лицом – школьник с рюкзаком за плечами, его мальчик, его сын. Вопрос сорвался с губ так быстро, что он не успел удержать слова:

– Ты брал те деньги?

Самуил поморщился, потом коротко глянул на женщину, стоявшую рядом с ним.

Иосиф не сразу ее заметил.

– Извини, я не знал…

– Все в порядке, мистер Нейман, – сказала медсестра, похлопывая Самуила по спине. – Просыпаясь после операции, вы можете быть немного дезориентированы из-за анестезии. Постарайтесь расслабиться. Как сказал ваш сын, все прошло идеально.

Самуил покраснел.

– Вы пробудете здесь час или около того, а потом сможете отправиться домой. Вы, вероятно, недолго будете ощущать слабость и боль, особенно в области бедер, откуда взяли костный мозг. Но через несколько дней точно вернетесь к полноценной жизни.

Он поблагодарил медсестру и, когда та ушла, взял Самуила за руку.

– Я рад, что ты приехал.

– Мне показалось, что ты не должен оставаться один.

Иосиф заверил сына, что он был бы не один. За ним собирался заехать Бенни.

– Он сейчас в приемной, – подтвердил Самуил. – Я здесь совсем недавно. Пока ты спал, я зашел к Эмили.

– Молодец, мне по душе твоя чуткость. Когда мне станет лучше, мы сможем навестить ее вместе.

– Она уже не на пятом этаже. Ее перевели в другую палату. Она очень плохо себя чувствует, – с грустью сообщил Самуил. – Поначалу даже не узнала меня. Миссис Нуссбаум говорит, что у Эмили тяжелая инфекция, которая распространилась на ее мозг.

– Мне очень жаль.

Самуил кивнул.

– Миссис Нуссбаум все время плачет, говорит, что Эмили умирает.

Иосиф сжал руку сына. Он понимал, что сегодняшний визит в больницу потряс его ребенка.

– Сядь рядом, – попросил он.

Раввин хотел сказать, что понимает, насколько жизнь полна печали и страданий, и что отец не всегда может защитить его от всего этого. Но он просто протянул руку и убрал волосы с глаз сына.

– Я сделал это, – пробормотал Самуил и, услышав вопрос отца «Что именно?», так же чуть слышно продолжил: – Я взял деньги в школе, папа. Это было неправильно.

– Да, сын.

9 сентября 1992 года Лука Тавиано лежал на больничной койке, его тело было лишено жизненно необходимого костного мозга после химио- и лучевой терапии. По сути, он был мертв до тех пор, пока костный мозг Иосифа Неймана не прижился и не стал производить эритроциты, лейкоциты и тромбоциты.

Так стартовал мучительный период ожидания и надежд, наблюдений и подсчетов, начавшихся с нуля – нулевого количества лейкоцитов: ни одного нейтрофила или лимфоцита для борьбы с инфекцией. Летиция и Джованни сняли квартиру напротив больницы. Нина Вочелли остановилась у работавшей в отделении педиатрии знакомой еще по школе медсестры. Она взяла отпуск в «Санта-Кристине», но с готовностью уволилась бы, если бы ее просьба не была удовлетворена.

Нина составила расписание так, чтобы кто-нибудь находился рядом с Лукой каждую минуту дня и ночи. Прежде чем войти в его палату, все следовали протоколу изоляции до мельчайших деталей, умывались йодным мылом, надевали халаты, перчатки и шапочки. Они по очереди сдавали кровь, хотя Луке можно было переливать только совместимую кровь, и оказалось, что лишь у Нины подходящая группа. Тем не менее все они были способны давать тромбоциты, и Джованни и Летиция утешались, зная, что делают все возможное для поддержания показателей Луки на приемлемом уровне.

Первым осложнением после трансплантации стали болезненные язвы, образовавшиеся во рту. Каждый день появлялись новые, пока не усыпали все горло, и Лука больше не мог разговаривать. Несколько раз в день приходила медсестра и впрыскивала ему в рот холодную воду, чтобы унять боль.

Находясь в палате, взволнованная Летиция сжимала четки и молилась Пресвятой Деве. Джованни стоял в углу как вкопанный, молчаливо и неподвижно, и только периодически тянулся почесать левую ногу. Нина выкуривала по две пачки сигарет в день и подружилась с персоналом, чтобы оперативно получать результаты анализов. К счастью, доктор Тости приходил регулярно и всегда с веселым выражением лица, независимо от того, улучшались показатели или нет.

– Все по плану, – успокаивал он.

На пятый день количество лейкоцитов наконец поднялось выше нулевой отметки. К десятому дню количество тромбоцитов стабилизировалось, снизив риск кровотечения. Донорские стволовые клетки, достигшие своего нового дома, делились и начинали заселять костные полости Луки.

К семнадцатому дню язвы во рту высохли, и мальчик снова заговорил, хотя и хриплым, совсем не своим голосом. На двадцать девятый день он крутил педали привезенного ими велотренажера. На четвертой неделе возникло второе осложнение – красная шелушащаяся сыпь, которую медсестра назвала реакцией «трансплантат против хозяина». Это белые клетки из костного мозга раввина атаковали тело Луки. Все запаниковали, опасаясь худшего.

– Все нормально, – ободрил их Тости, – немного РТПХ[24] полезно, чтобы убить злокачественные лимфобласты, пережившие химиотерапию. Пока мы держим все под контролем, – сказал он, чрезмерно задирая подбородок. – Верно, мой друг?

Лука откинулся назад, улыбаясь. К его постоянно расширяющемуся лекарственному режиму добавилось новое лекарство.

Мало-помалу ребенок пришел в себя. Физические улучшения были налицо, но, заключенный в тесной, маленькой палате, мальчик стал нервным и беспокойным.

– Я больше не хочу здесь оставаться! – крикнул он Нине на сорок восьмой день своего плена.

– Я тоже, – согласилась Нина, – осталось недолго. Как насчет того, чтобы поведать мне очередную историю? Кстати, ты так и не закончил рассказ о схватке Франко с диким кабаном возле Замка. Как он умудрился перепрыгнуть через стену в последнюю минуту?

– Это правда. Орландо отвлек кабана как раз в тот момент, когда тот догнал Франко и готов был укусить его за ногу. Зверь был очень близко.

В конце восьмой недели доктор Тости объявил, что критический период закончился. Он был доволен состоянием Луки.

– Как ты смотришь на то, чтобы в пятницу отправиться домой? – спросил врач. – Конечно, тебе нужно быть осторожным. Соблюдать специальную диету, и кое-что будет под временным запретом, некоторые сыры и недожаренное мясо. Ты не сможешь приближаться к животным еще два месяца. Может быть, меньше, – поправил он себя, увидев, что Лука нахмурился. – Понимаю, как трудно отделить ковбоя от его новой лошади. Верно, мой друг? Каждую неделю ты будешь приезжать на осмотры к доктору Креспи в «Санта-Кристину», а через шесть недель появишься у меня в Генуе. Это будет стодневная отметка. Как только мы ее пройдем, дело в шляпе. Понял?

Лука кивнул, радостно потрясая кулаком в воздухе. Летиция подошла и обняла внука. Джованни улыбнулся.

Нина впервые увидела его улыбку.

Войдя в дом, раввин Иосиф услышал голоса – в преддверии своей бар-мицвы Самуил читал отрывок из Торы, а Сара наставляла его.

– Здесь голос должен звучать выше, – объясняла она. – Сделай паузу, прежде чем продолжить.

Сын, должно быть, сидел за письменным столом в своей спальне, а жена стояла чуть сзади, опираясь на его стул. Они репетировали каждый вечер в одно и то же время.

С момента забора костного мозга прошло два месяца. Поначалу Сара злилась и на Самуила.

– Вы оба обманули меня! – негодовала она.

Тем не менее сына она простила, а мужа – не смогла. Она сосредоточила всю свою энергию на предстоящей бар-мицве и, игнорируя Иосифа, подробно обсуждала с Самуилом планы по рассадке гостей, выбор меню, цветов, оркестра. За это время мать с сыном очень сблизились.

Раввин остался на кухне, ждать окончания репетиции. Сара спустилась вниз и, увидев его сидящего за столом в зимнем пальто, только коротко кивнула.

– Я думаю, – начал он, – что мы вдвоем могли бы поехать на выходные в Кэтскилл, в то милое местечко у озера.

Он много раз пытался поговорить с ней, писал письма с извинениями, но все его попытки оставались без внимания. Он надеялся, что поможет смена обстановки.

– Нет.

– Так больше не может продолжаться. Ты почти не разговариваешь со мной.

– Мы разговариваем, когда это необходимо, – ответила она, вытирая столешницу.

– Сара, пожалуйста!

Она отложила губку.

– Ничего не могу поделать. Каждый раз, глядя на тебя, я злюсь. Ты знал, что твой поступок причинит мне боль, но все равно сделал это. И что еще хуже, ты солгал.

С этим трудно было не согласиться. Он не мог найти себе оправдания.

– Это правда, – признался он, – но у меня не было выбора. Я знал, что, если скажу тебе, ты попытаешься остановить меня.

Сара покачала головой и ничего не ответила. Она села напротив него и постаралась принять строгий вид, но Иосиф видел, что она скорее расстроена, чем сердита.

– Я часто сидела за этим столом с Пенни и слушала, как она рассказывает о своем муже – о письмах, которые он писал другой женщине, о квитанциях за отели. Бедняжка была то в ярости, то через секунду рыдала. Она не могла поверить, что он так долго ей изменял, а она была настолько слепа. Утешая ее, я думала, как мне повезло, что в моем доме ничего подобного не происходит.

– И ты была права. Артур – презренный человек. Я бы никогда…

– О, но ты же это сделал, Иосиф! Ты предал меня. На самом деле твои действия не слишком отличаются.

– Как ты можешь так говорить?

– Когда Пенни столкнулась с Артуром, он все отрицал. Затем просил у нее прощения, умолял ради детей. Я даже думала, что, возможно, будет правильно его простить. Но она не смогла. Потому что каждый раз, смотря на него, она видела человека, который лжет ей, и это было словно ножом по горлу. Вот как я отношусь к тому, что ты сделал.

Иосиф закрыл глаза и глубоко вдохнул, как во время молитвы в синагоге. Он прокрутил в голове тот вечер, когда вернулся домой из больницы. Сара открыла входную дверь и побледнела, увидев его: Бенни поддерживал его с одной стороны, Самуил – с другой. Он все еще был одурманен анестезией, его ягодицы горели от боли, и он боялся реакции Сары.

– Боже мой, что случилось? – воскликнула она. Они отвели его наверх в спальню и уложили в постель. Бенни извинился и предоставил Самуилу рассказать о событиях этого дня. Сара была вне себя, но не от ярости, как предполагал Иосиф, а от беспокойства.

– У него посинели губы, – прошептала она. – Что-то не так. Может быть, это сердце?

– Я в порядке, – твердил он, но она ему не верила.

Самуилу, который присутствовал при выписке и слышал слова врача о том, что все прошло хорошо, тоже не удалось ее успокоить. Сара позвонила доктору Сокелю и настояла на его срочном визите.

Она была так взвинчена, что не переставала вздыхать и ходить взад-вперед. Принесла мужу стакан воды, достала из шкафа дополнительное одеяло, положила ему на лоб мокрое полотенце. Только когда приехал Сокель, послушал сердце мужа и заверил ее, что все в норме, она смогла расслабиться.

– Слава Богу, – выдохнула она.

Раввин вспомнил, что тогда пробормотал то же самое себе под нос. Сара не сердится на него. Ее беспокойство о его благополучии затмило гнев. Она простит его.

Слава Богу!

Однако, проснувшись на следующее утро, он увидел, как жена укладывает одежду в чемодан.

– Что ты делаешь? – встревожился Иосиф.

– Уезжаю.

– Уезжаешь?

– Ты солгал мне, – сказала она. – Вы с Самуилом оба солгали мне.

– Но, Сара, это не так. Я никогда…

– Мне очень жаль, Иосиф, но я не могу сейчас находиться в этом доме.

Сара прожила у Пенни целую неделю. Вернувшись, она свела их общение к минимуму.

Раввин открыл глаза и посмотрел на жену.

– Помнишь тот день в синагоге, когда я не смог закончить утреннюю службу? – спросил он. – Я сказал, что заболел гриппом. Это правда, у меня были все симптомы – головные боли, головокружение, недостаток сил, но они были вызваны не вирусом. То был мой больной разум, такой темный и безнадежный. В то утро в синагоге у меня было ощущение, что кто-то держит меня под водой и я перестал дышать. У меня не было сил продолжать.

Он сделал паузу, чтобы понять, производят ли его слова хоть какой-то эффект.

– Я был подавлен, Сара, – сказал он. – Но я боялся сказать тебе. Мне было стыдно.

Она безучастно смотрела на него.

– Возможность поделиться костным мозгом с тем, кто отчаянно в нем нуждался, казалась мне выходом из темноты. Спасением, обретением надежды.

Он потянулся к руке Сары, но она остановила его.

Выйдя на рассвете из дома, Нина ощутила бодрящую прохладу. Свежий, холодный воздух щекотал ей нос. Приближалась зима, и ей это нравилось.

Проходя мимо салумерии, расположенной в конце квартала и заполнявшей округу аппетитным запахом вяленого мяса и острых сыров, Нина помахала младшему Бонинно, открывающему магазин. Затем свернула направо на Виа Мадзини и вошла в кафе, где они с Карлой встречались перед работой. Увидев женщину, Лоренцо насыпал молотый кофе в съемный фильтр, вставил его в машину и включил ее.

– Сегодня важный день? – спросил он, протягивая ей чашку дымящегося эспрессо.

Нина кивнула.

– Отметка в сто дней. Значимый этап при трансплантации. Большинство осложнений случается в течение первых трех месяцев. Какое облегчение, что все закончилось. – Она отсалютовала Лоренцо чашкой и пригубила напиток.

Лоренцо сжал кулаки, как делал это, когда «Ювентус» забивал гол. Бариста следил за историей мальчика из Фаволы с тех самых пор, как прошлой весной тот попал в больницу. Снова и снова он видел удрученное выражение на лицах Нины и Карлы и боялся спрашивать, как идут дела. Наконец-то хорошие новости!

– Вот, – сказал он, доставая из кассы связку ключей. – Машина припаркована на другой стороне улицы.

Нина скользнула на переднее сиденье старого «Чинквеченто» Карлы, включила зажигание и направилась в Фаволу.

По дороге она думала, что этап, конечно, важный, но опасность отнюдь не миновала. Им предстояло справиться с реакцией «трансплантат против хозяина», а иммунная система Луки еще долго будет ослабленной. Кроме того, существовала вероятность, что некоторые бластные клетки могут вернуться.

«Так, спокойно, не все сразу. Постепенно, шаг за шагом», – сказала себе Нина, проезжая мимо больницы. Тости был превосходным врачом и до сих пор попадал точно в цель. Он обязательно проведет их через все этапы.

Она посигналила, подъезжая к ферме Тавиано. Лука, одетый в теплую куртку и закутанный в шарф, с хирургической маской на лице, открыл входную дверь. За его спиной стояли бабушка с дедушкой. Летиция протянула мальчику сверток с хлебом и пирожными.

– На случай, если ты проголодаешься по дороге.

Джованни погладил внука по голове.

– Не задерживайся, – сказал он. – У нас есть работа в поле.

Нина заверила, что они вернутся еще до полудня, пристегнула Луку ремнем безопасности, и они тронулись в путь.

– Твой дедушка выглядит намного лучше, – заметила Нина.

Лука кивнул.

– Ему больше не нужна трость.

– Я рада! А ты? Как дела?

– Хорошо, – невозмутимо произнес мальчик, смотря в боковое окно.

Нина чувствовала, что все не совсем так.

– Не расстраивайся. Насколько я понимаю, ты чувствуешь себя ненормально, поскольку вынужден носить маску и не можешь ухаживать за животными. Но мы должны сосредоточиться на положительных моментах. Ты только что прошел стодневный рубеж. Это же здорово!

– Да.

Из всего, что Нина читала о процессе пересадки, она знала, что этот период часто становился самым тяжелым. После недель, проведенных в изоляторе, нескончаемого времени ожидания улучшения показателей и беспокойства по поводу осложнений, больным надоедало быть больными. Они ожидали быстрого восстановления. Чего им не говорили, так это того, насколько они будут декондиционированы. На восстановление сил могли потребоваться месяцы. Нина понимала, что должна ободрить мальчика.

– Послушай, мы уже на полпути. Еще пара месяцев – и никаких ограничений не останется. Когда тебе привезут лошадь?

– В мой день рождения. Одиннадцатого марта.

– К тому времени погода улучшится, и ты будешь готов лихо скакать, как настоящий ковбой.

– Доктор Тости запретил ездить верхом, пока моя иммунная система не восстановится.

– Ты что, шутишь? Ты только что получил сверхнадежную инфузию костного мозга. Я даже не волнуюсь.

Он улыбнулся в первый раз за этот день, затем достал из свертка корнетто и осторожно снял шоколадную глазурь.

– Хочешь?

– Нет, спасибо, – ответила Нина. – Эй, ковбой, это же Замок, да?

Они миновали горный хребет на окраине Фаволы, где находились остатки древней римской стены. На одном из осыпающихся камней, рядом с итальянским флагом, который когда-то водрузил Марио, сидела бродячая кошка.

– Теперь я в этом уверен, – проговорил Лука.

– Уверен в чем?

– Какое-то время я думал, что он бросил меня. Но теперь знаю – Орландо был там все это время. Он стоял за всем происходящим.

Она вопросительно взглянула на него.

– Я имею в виду пересадку костного мозга. За ней стоял Орландо.

Нина не сдержала улыбку. И все же малыш был прав. Костный мозг действительно прибыл из-за океана, как и Орландо. Они не знали ни имени донора, ни пола, ни возраста. Только то, что донор живет в Соединенных Штатах и будет оставаться анонимным в течение по крайней мере шести-двенадцати месяцев после трансплантации, пока он или она не согласятся раскрыть информацию.

– Хотел бы я поблагодарить дарителя, – сказал Лука. – Он спас мне жизнь.

Нина промолчала. В течение последних трех месяцев они были так поглощены мельчайшими деталями трансплантации – наблюдением за картами температуры и анализами крови, за признаками инфекции, что даже не вспомнили о человеке, который сделал все это возможным. Но Лука не забыл.

– Теперь он внутри меня, Нина. Я чувствую это.

– Правда?

Эти слова мальчика тоже поразили Нину. И чем больше она думала о них, тем меньше они казались ей надуманными. Лука больше не был просто Лукой. Он был… как это называл Тости? – химерой: смесью или гибридом, как существа в греческих мифах. В каком-то смысле внутри него был другой человек – чьи-то живые стволовые клетки, которые пересекли горы и океаны, чтобы проникнуть в его тело. Ей стало интересно, все ли реципиенты чувствуют то же самое или только те, у кого богатое воображение.

– Давай поговорим с доктором Тости. Может быть, в какой-то момент ты сможешь связаться со своим донором и лично поблагодарить его или ее?

Поскольку на автостраде было мало машин, они ехали быстро. Миновали Верчелли – место, где Нина остановилась четыре месяца назад по пути в Геную. Карта Луки и образец его крови тогда лежали на пассажирском сиденье, и пасущаяся недалеко корова безучастно смотрела на нее, когда она плакала из-за Маттео.

В последнее время она была так занята, что практически не думала о Креспи. Ее гнев почти утих. По правде говоря, последние несколько месяцев Маттео более чем поддерживал ее. Когда Романо пригрозил уволить Нину, он солгал тому, сказав, что сам связался с Тости и отправил ему данные пациента.

Он неустанно работал, чтобы остановить прогрессирующую грибковую инфекцию Луки и подготовить его к переводу в Геную. После пересадки навещал Луку в больнице и тоже сдал кровь.

– Эй, ты ведь знаешь, что в тебе есть и мои клетки? Мои эритроциты и тромбоциты.

– Знаю. Я их чувствую, – улыбнулся мальчик, похлопывая себя по животу.

Слизав всю шоколадную глазурь, он протянул ей корнетто.

– Остальное тебе. Nonna расстроится, если ты не попробуешь.

Она была счастлива разделить печенье с Лукой, как когда-то была счастлива поделиться с ним своей кровью.

В те самые страшные после трансплантации дни жизнь Луки поддерживали только ежедневные переливания. Карла ездила в Геную каждую неделю, иногда с мужем, один раз со старшим сыном Фабрицио. Как-то днем подруги находились в процедурной с капельницами, присоединенными к рукам, когда Карла вдруг заплакала. Она сказала, что происходящее напомнило ей о том времени, когда Фабрицио в детстве болел менингитом. Лежал будто прикованный к кроватке, похожей на клетку, с катетерами, прикрепленными к его крошечным ручкам. Врачи не были уверены, выживет он или нет. Карла кричала, плакала и порой едва могла дышать, будто ее собственная жизнь зависела от выживания ее ребенка.

– Вот тогда-то я и поняла, – сказала Карла Нине, – что у нас с Фабрицио совсем другая связь. Это глубже, чем все, что у меня когда-либо было, хоть с родителями, хоть с мужем. Я могла бы убить за Фабрицио. Или пожертвовать собой. Нет ничего, что я не сделала бы ради него.

Нина сказала, что она понимает, а Карла очень удивилась: «Правда?»

– Я чувствую то же самое по отношению к Луке. Знаю, звучит странно – он даже не мой ребенок.

– Не совсем, – возразила Карла. – Я всегда знала, что ты будешь хорошей матерью. По тому, как ты заботилась обо мне в школе медсестер, как ты ведешь себя с пациентами в больнице. Меня нисколько не удивляет твоя привязанность к мальчику.

Нина посмотрела на Луку, сидевшего на пассажирском сиденье. Он снова закопошился в свертке, снял шоколад с другого корнетто и отправил его в рот, подсовывая под маску. Приятно было видеть, что к нему вернулся аппетит. Она сказала:

– Я рада, что мы с тобой можем побыть вместе, даже если это всего лишь поход к врачу. Обещаю, когда тебе станет лучше, мы займемся более интересными вещами.

– Может, ты переедешь к нам на ферму? У нас есть свободная комната. Nonna сказала, что все для тебя подготовит.

Нина улыбнулась и погладила его по голове.

– Я не уверена, что это хорошая идея, даже если твой дедушка чувствует себя лучше. Но не волнуйся, мы будем часто видеться. Я подумываю обзавестись собственной лошадью. Ты мог бы научить меня ездить верхом. Что скажешь, ковбой?

Раввин откинулся на спинку стула, стоявшего на помосте. Он был на взводе с самого утра и только теперь, когда Самуил закончил читать Тору – красиво, без единой ошибки, – и достал свои записи для речи, Иосиф смог расслабиться. Он попытался привлечь внимание Сары. Она сидела в первом ряду и сияла.

Накануне из-за снежной бури им пришлось отменить бар-мицву. В Нью-Йорке выпали рекордные двадцать шесть дюймов снега, вызвав общегородской коллапс. К счастью, к полуночи ураган «Нористер» сместился вверх по побережью и покинул город. Бенни Левин нанял бригаду молодых парней, которые рано утром расчистили тротуар и парадные ступеньки. Почти все места были заняты, что свидетельствовало о прекрасном отношении прихожан к раввину и его семье.

– Спасибо, что пришли, несмотря на погоду, – начал свою речь Самуил.

Иосиф размышлял, что сын – его единственный ребенок. Возможно, было бы проще, имей они еще детей. Но теперь все их надежды и мечты были связаны с Самуилом, и когда он не оправдывал ожиданий, они всякий раз считали это собственной неудачей. Однако в последнее время все изменилось к лучшему. Он все еще спорил с некоторыми из своих учителей и дрался с одноклассниками, но относился к школе более серьезно и усердно готовился к своей бар-мицве.

«Видишь, Сара, с нашим мальчиком все будет хорошо», – подумал Иосиф. Ему хотелось спрыгнуть с помоста и прошептать это ей на ухо.

Самуил начал с объяснения прочитанного за день. Рассказал о том, как Бог повелел Моисею построить скинию, «чтобы обитать среди своего народа». Это была очень подробная и, возможно, скучная часть «Исхода», которую Самуил старался сделать захватывающей за счет оригинального декламирования, с повышением и понижением тона голоса. Он будто играл в школьной пьесе.

– Два с половиной локтя в длину, полтора локтя в ширину и полтора локтя в высоту… – произносил он с драматизмом в голосе.

Саре была присуща фанатичная любовь к деталям. Его жена помнила все: имена и дни рождения, симпатии и антипатии, проявления пренебрежения и великодушия. Детали имели первостепенную значимость, и не было никакого места для ошибок. К морали она подходила столь же строго: есть добро и зло. Никаких промежуточных звеньев.

– Скиния должна быть из акации, покрыта золотом со всех сторон, уставлена чашами, ковшами, сосудами, кувшинами…

Хотя раввин не всегда соглашался с черно-белыми взглядами жены на мир, он начинал думать, что по крайней мере сейчас для Самуила более полезен ее подход. У его сына еще будет время поразмыслить и разобраться с нюансами. В данный момент своей жизни он нуждался в четких указаниях.

«Жилище должно быть закрыто десятью занавесями из тонкого крученого полотна – синего, пурпурного и алого…»

Болезнь Эмили глубоко повлияла на Самуила. Он был потрясен, когда она потеряла сознание на сцене, и переживал все последующие месяцы, пока она боролась с раком. Он часто навещал ее в больнице и видел, как она и ее семья страдают. Когда девочка умерла, он заперся у себя в комнате и проплакал всю ночь. Потом он жаловался отцу, что это несправедливо, говорил, что она была лучшим человеком из всех, кого он знал.

– Где в пустыне, – обратился Самуил к собравшимся, – евреи смогут найти такие драгоценные материалы, чтобы построить эту изысканную скинию?

Смерть Эмили потрясла всех. Сара отказалась от предложения Иосифа провести уик-энд в Кэтскилле и осталась равнодушной к его признанию, что он был на грани депрессии. Но в день похорон Эмили, когда они смотрели, как гроб опускают в землю, она взяла его за руку и крепко сжала. Впервые за долгое время он почувствовал себя связанным с ней, связанным с ее горем, когда их сын плакал на его груди.

– Бог сказал евреям, – продолжал Самуил, отрываясь от своих записей, – пусть каждый, кто nediv lev, щедр сердцем, придет и принесет материалы.

Усилия Иосифа и Сары, направленные на защиту интересов Джудит Саферштейн, тоже способствовали их сближению. После того как раввин убедил комитет разорвать отношения с ее жестоким мужем, Джудит подала на развод. Нейманы помогли ей найти жилье подальше от Зеэва Саферштейна.

– Квартира принадлежит моему другу, который живет в Израиле, – сказал Иосиф. – Он заверил меня, что ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

Они часто навещали ее, чтобы убедиться, что с ней все в порядке. Сара готовила для нее еду, приносила халу из пекарни Левицкого, убеждала ее: «Ты справишься».

– Строительство скинии было настоящим событием, – продолжал Самуил. – Но эту историю можно понимать и метафорически. Для того, чтобы Бог мог пребывать на земле, жить среди верующих, должно быть создано строение великой красоты, которое зависит от тех, кто nediv lev, щедр в своих сердцах.

Самуил подошел к заключительной части своей речи. Иосиф надеялся помочь своему сыну представить отрывок из Торы в более широкой перспективе, но Самуил настоял на том, чтобы сделать это самому.

– Сегодня в храме много таких людей. Например, моя мать, которая организовала прошлым летом сбор костного мозга для Эмили Нуссбаум, неделя за неделей ездила в больницу, чтобы провести время с Эмили и ее семьей, сдавала кровь. Именно через такие щедрые поступки мы приближаемся к Богу, а Бог – к нам. В прошлом месяце случилось непоправимое – Эмили проиграла битву с лейкемией, – сказал он дрогнувшим голосом, – но я уверен, что она оценила щедрость моей матери и всех вас, сидящих здесь сегодня, тех, кто поддерживал ее во время болезни.

«Видишь, Сара, – хотелось крикнуть раввину, – какого хорошего мальчика мы вырастили!»

– Мой отец тоже nediv lev и для меня – герой. Его кровь подошла человеку, больному раком, живущему в Италии, которому тоже требовалась пересадка костного мозга. В августе он пожертвовал свой костный мозг этому пациенту – совершенно незнакомому человеку. Это болезненная процедура, сопряженная с риском. Недавно мы узнали, что пациент пережил пересадку и идет на поправку.

Иосифа переполняли эмоции.

– Вавилонский Талмуд гласит: «Тот, кто уничтожает одну жизнь, виновен так же, как если бы он уничтожил весь мир. И тот, кто спасает одну жизнь, получает столько же заслуг, как если бы он спас весь мир». Я надеюсь, что однажды стану таким же, как моя мать и мой отец, настолько великодушным в своем сердце, чтобы Бог спустился с небес и поселился среди нас.

Раввин смахнул слезы с глаз и заметил, что Сара сделала то же самое. И это было удивительно. Растрогать или расстроить до слез можно было Иосифа или Самуила, только не Сару – в их семье она была стоиком. Но сейчас она подняла глаза и обняла мужа взглядом, и в этот момент Иосиф почувствовал, что им обоим невыносимо не хватает друг друга. Готова ли Сара наконец простить его?

Сын сложил свои записи, подошел к отцу и заключил его в объятия. Сегодня Самуил стал мужчиной и своим первым великодушным мужским поступком помог залечить раны, которые угрожали разорвать его семью на части.

– Пойдем, – проговорил Иосиф. – Пора праздновать.

Они отправились в «Санта-Кристину» пораньше, чтобы до приема у доктора Креспи навестить доктора Руджеро. Старик споткнулся об одну из своих кошек и сломал бедро. Летиция надеялась, что свежеиспеченный пирог и встреча с мальчиком поднимут ему настроение.

Когда они подошли к его кровати, Джованни подумал о том, как странно видеть доктора лежащим в больничной палате. В поношенном, помятом халате Руджеро был совсем на себя не похож.

– Ах, Тавиано! – воскликнул он, приподнимаясь на подушке. – Одна из моих любимых семей в Фаволе. Но кто это с вами? Я не узнаю мальчика.

Летиция улыбнулась, положив руку на голову Луки.

– Мы тоже с трудом узнаем его теперь, когда он больше не нуждается в маске и стал таким сильным.

– Подойди поближе, чтобы я мог тебя видеть, мальчик. Мои глаза уже не так хороши.

Лука заупрямился, не желая приближаться к старику с гнилыми банановыми зубами, и вызывающе произнес: «Я не мальчик! Меня зовут Лука!»

– Лука! – ахнула Летиция.

– Все в порядке, синьора. Он снова стал прежним дерзким мальчишкой. Хороший знак, – сказал Руджеро с улыбкой. – Очень хороший знак.

– С момента пересадки прошло больше ста дней, – с гордостью сообщила Летиция.

– Отличные новости, – ответил старик, забирая торт из ее рук. – Как я люблю порой немного сладкого. Ах, неужели я чувствую легкий запах fragoline de bosco под этой нежной корочкой?

Летиция кивнула.

– Лука тоже его очень любит.

– Да, теперь я узнаю мальчика. Как можно забыть эти прекрасные рыжие волосы? Не так уж много мальчишек в этих краях похожих на него, а, Джованни?

Джованни притворился, что не слышит, и провел рукой по густым, почти полностью отросшим кудрям Луки.

– Вкусно, как всегда, – отметил Руджеро и отломал еще один кусок пирога. – Не могу выразить, как я счастлив, что пересадка прошла удачно. Слышал, что донор из-за границы. Очень интересно. – Он снова взглянул на Джованни. – Может быть, это не простая случайность. Вы не задумывались, нет ли какой-нибудь связи донора с Лукой?

Джованни резко убрал руку с головы внука.

– Я тебе уже миллион раз говорил, Паоло был…

– Да, да, я все знаю о вашем сыне Паоло, – прервал его Руджеро.

– Пойдем, Лука, – поторопил мальчика Джованни, – мы опоздаем на прием.

Лука был уже на полпути к выходу из палаты, когда бабушка с дедушкой повернулись, чтобы уйти. Руджеро схватил Джованни за руку.

– Останься ненадолго, друг мой. В твоем обществе я чувствую себя лучше.

– Конечно, Джанни, оставайся, – сказала Летиция. – Встретимся внизу.

– Как нога? – спросил Руджеро.

Джованни что-то пробормотал себе под нос. Уже несколько недель он просыпался в хорошем настроении. После стольких несчастий, ливнем обрушившихся на него, все изменилось к лучшему, все стало чудесно. Джованни снова осмелился поверить в то, что проклятие может быть снято. Он начал молиться перед сном и посещать церковь.

Колкости Руджеро испортили ему настроение, как и напоминание о ноге. Он не был у своего старого друга вот уже несколько месяцев; за это время рана превратилась в затвердевший, узловатый белый шрам.

– Забавно, – продолжал Руджеро, – как у нас с тобой много общего. Сначала твоя нога доставляла массу хлопот, а теперь – моя. Что ж, я рад видеть тебя без трости.

Джованни начал медленно отходить от кровати.

– Но предупреждаю тебя, друг мой, нога не будет молчать вечно. Одним из самых важных навыков в моей профессии является прогнозирование, предсказание того, что произойдет с пациентом в будущем. Судя по тому, что я наблюдал, рано или поздно рана снова откроется.

Джованни сердито посмотрел на Руджеро.

– Мне не доставляет удовольствия говорить это, Джованни, и высока вероятность, что меня не будет рядом, чтобы помочь, если она снова начнет беспокоить. Мой собственный прогноз не слишком хорош. Я стар и мне осталось недолго.

Беспокойство Джованни нарастало.

– Послушай меня не как врача, а как друга. Результаты генетического тестирования обязательно всплывут снова. Твой внук такой же умный мальчик, каким когда-то был Паоло. Однажды он начнет задавать вопросы. Он захочет побольше узнать о своем отце, о том, откуда он родом. Что ты ему скажешь?

Джованни покачал головой. С чего бы им снова всплывать? Искать родственников больше не было смысла – пересадка закончилась. И не было ни малейшего шанса, что обломки прошлого можно собрать воедино. Фашист и убийца Пьетро Ламбертини был давно мертв, человек в изодранном пальто тоже. Все они были мертвы. Хлоп, хлоп, хлоп.

Позже тем же вечером Летиция подошла и села рядом с ним в гостиной. По телевизору показывали одно из новых популярных игровых шоу с танцующими девушками в бикини, но Джованни это не занимало.

– Ты сегодня казался рассеянным, Джанни, особенно после нашего визита к доктору Руджеро.

– Этот человек – возмутитель спокойствия, – ответил он. – Ему бы позаботиться о своих собственных проблемах и оставить нас в покое.

Летиция вздохнула.

– Поверь, я тоже не хочу никаких неприятностей. Пресвятая Богородица была добра к нам. Ты слышал сегодня доктора Креспи. Он казался совершенно счастливым. Показатели Луки в норме, он набирает вес, уже нет необходимости лечить реакцию «трансплантат против хозяина», Лука может вернуться в школу в следующем месяце. Думаешь, мне сейчас интересно задавать вопросы?

«Вот именно», – подумал Джованни.

– Но что, если доктор Руджеро прав? Нина сказала нам, что лучший шанс найти совпадение костного мозга есть у кровного родственника. Возможно ли, что донор мог быть родственником Луки?

– Нет, – отрезал он.

– Откуда ты знаешь? Это правда, что мы усыновили Паоло из приюта сестер. Но где он родился, кто были его родители? У них ведь должны быть какие-то записи?

Джованни не ответил.

– В тот день, после звонка доктора Креспи, сообщившего, что донор для Луки нашелся, я обнаружила тебя на вокзале, Джанни. Где тебя искать, мне подсказала синьора Витуччи. Она беспокоилась о тебе, помнишь?

Он не хотел вспоминать тот день, когда пришел в мэрию, чтобы признаться, а мэра там не оказалось.

– Ты никогда не говорил мне, куда собирался. Может быть, в монастырь, чтобы узнать побольше о Паоло и попытаться помочь Луке? – спросила Летиция и крепче сжала руку Джованни, но он не смотрел ей в глаза. Она продолжила: – В конце концов, это не имело значения – наши молитвы были услышаны, донор нашелся. И все же, может, нам стоит поговорить с сестрами? Взять Луку и вместе отправиться к ним. Возможно, пришло время рассказать ему об отце, о том, что Паоло был нашим неродным ребенком, а подарком от монахинь. Я всегда хотела поблагодарить их.

Он покачал головой и убрал руку. Поежившись, вспомнил пронизывающий холод той давней ночи, сложенный листок бумаги, чернила, растекающиеся от снега.

Мальчик захочет побольше узнать о своем отце, Джованни. Что ты ему скажешь?

Письмо Иосиф получил в первую неделю апреля. Оно было написано по-итальянски, и он смог разобрать всего несколько слов. В конверте лежала фотография мальчика с рыжими волосами, стоящего рядом с лошадью.

– Он очарователен, но совсем не такой, как я представляла, – сказала Сара, когда муж показал ей фото. – Похож на сына Розенбаумов из еврейской школы Самуила.

На следующий день раввин отнес письмо отцу Лаззаро, чтобы тот перевел его. Они сидели на первой скамье собора Святого Петра. Священник читал, надев очки:

Улицы Фавола снова радовали майской красотой. Прошел год с тех пор, как Лука посетил дом с привидениями Руджеро. Рынок на центральной площади был заполнен стендами со свежими артишоками, спаржей, лимонами и sanguinelle[26]. И, конечно, fragoline di bosco[27]. К тому времени Тости снял для Луки все ограничения в еде. Ему больше не нужно было носить маску, и он смог вернуться в школу. Еще несколько месяцев приема препаратов – и он полностью придет в норму.

Проснувшись утром в субботу, Лука обнаружил сюрприз. Нина оставила ему письмо из Бруклина. Она надеялась присутствовать, когда мальчик вскроет его, ведь ей пришлось приложить немало усилий, чтобы убедить представителей итальянского регистра предоставить данные донора. Но ей нужно было вернуться в больницу.

– Хочешь, я прочитаю его тебе? – спросила Nonna.

Лука вскочил с кровати. Наконец-то пришло известие из-за океана! Мальчик был в нетерпении, но все же поднял руку и покачал головой.

– Нет, Nonna, лучше я отнесу его в Замок и прочту там. Обещаю рассказать тебе все, когда вернусь.

Лука позвонил Франко и Марио и велел им собраться и встретиться с ним как можно скорее. Он схватил свой велосипед и поехал по восточной дороге, ведущей из Фаволы к старой римской стене. Ближний конец стены постепенно поднимался, повторяя ландшафт местности. У самой высокой точки три друга когда-то вырыли в земле круглую площадку, а потом располагались на ней и смотрели через стену, пытаясь увидеть грабителей. На одной стороне круга Марио прикрепил итальянский флаг, а на другой Франко поднял флаг футбольной команды «Ювентус». Приехав, Лука устроился на своем месте, в центре круга, где обычно сидел между своими друзьями. Почему они так долго?

Охваченный любопытством, он не стал долго ждать, развернул письмо и начал читать. Поскольку оно было написано официальным языком, ему пришлось прочитать его во второй раз, прежде чем он понял суть.

– Эй, ты же должен был нас ждать! – крикнул Франко, бросая велосипед на обочине. Он помчался вверх по склону, толстяк Марио пыхтя следовал за ним.

– Ну что? – спросили они хором, занимая привычные места на площадке. Лука все еще осмысливал прочитанное.

– Не думаю, что он знает Орландо.

– Нет?! Но он должен быть как-то с ним связан. Он, по крайней мере, ковбой?

Лука покачал головой и сказал, что он раввин. «Кто?!» – удивились друзья.

Лука задавался тем же вопросом, когда читал письмо. К счастью, его донор, которого звали Иосиф Нейман, объяснил ему это. Раввин для евреев – это как священник для итальянцев. Он работал в синагоге, мало чем отличавшейся от церкви. Добрый друг раввина отец Лаззаро служил священником в находящейся по соседству церкви Святого Петра. Он и перевел слова раввина на итальянский, потому что Иосиф не знал языка.

– Еврей? – переспросил Марио. – Я не знаю ни одного еврея. А ты?

Нет, он не знал. Человек из-за океана, который дал ему костный мозг, не знал Орландо и не был ковбоем. Он был еврейским священником.

– Это действительно странно, – задумчиво сказал Франко.

– Но послушайте! – Лука начал читать отрывок из письма раввина. – «По моему опыту, каждый хочет верить в такого человека, как Орландо, хотя люди могут называть его по-разному. Мы все должны надеяться и доверять кому-то сильному и доброму, кто помогает нам в трудную минуту».

Франко казался смущенным. «Хм-м», – только и смог промычать он. А Марио заявил:

– Похоже, этот еврейский священник говорит о Боге. Но Орландо – не Бог.

– А еще мы ошиблись насчет того, где живет мой донор, – продолжал Лука. – Это не Лондон, как думал Франко, и не Пекин, как думал Марио. Он из Америки. Бруклин, Нью-Йорк.

Марио и Франко решили, что это довольно круто. Они знали Америку в основном по музыке Майкла Джексона и Мадонны, а также по фильмам вроде «Инопланетянина» и «Звездных войн». И еще они слышали от Джанвито о популярном в Милане месте с желтыми арками на вывеске, где едят гамбургеры.

– Раввин никогда не был в Италии, но говорит, что он всегда ощущал affinita[28] к этой стране и ее культуре.

– Affinita – как думаете, что это значит? – спросил Лука.

Ни один из мальчиков не имел ни малейшего представления.

– Он говорит, что любит оперу и живопись эпохи Возрождения.

Франко ущипнул себя за нос, а Марио скорчил гримасу.

– Он также интересуется древними еврейскими общинами в Венеции и Риме, – продолжал Лука. – Его любимый ресторан в Бруклине называется «Иль Букатини». Он всегда заказывает баклажаны с пармезаном. Что будет, когда я расскажу Нине! После аранчини это ее любимое блюдо! В школе ее прозвали melanzana.

– Ей это подходит.

– Ему пятьдесят три года? – удивился Марио. – Он очень старый. Как это может быть хорошо – иметь в себе стариковскую душу?

Лука посмотрел поверх стены Замка на поросшие соснами холмы за дорогой, на колокольню Сан-Стефано вдалеке. Иосиф Нейман обещал прислать свою фотографию в следующем письме. Интересно, как он выглядит? В одном мальчик был уверен – он не чувствовал себя странно, имея внутри себя костный мозг Иосифа Неймана, каким бы старым и отличающимся от него ни был раввин. Даже несмотря на то, что Лука жил на одной стороне мира, а этот человек – на другой. Даже несмотря на то, что Лука был католиком, а этот человек евреем, священником евреев, который никогда не принимал таинства или причастия.

– И что же нам теперь делать? – поинтересовался Франко.

– Нам нужно побольше узнать об этих евреях, – решительно заявил Лука. – Мы должны пойти в синагогу и посмотреть, как выглядит раввин.

– Хороший план, – согласился Марио. – Но где нам его найти?

– Спроси своих родителей. Я поговорю с Nonna и Nonno. Они узнают. Нина поможет.

– И что потом?

Лука пожал плечами.

– Мы что-нибудь придумаем.

«И-Рампиканти» был назван в честь ползучих виноградных лоз, которые обвивали двухэтажный дом, стоящий на холмах за пределами Тичино. Ресторан принадлежал синьору Сильватти, реставратору антиквариата. Хозяин выставил несколько столиков на заднее крыльцо – он решил продать приготовленные его женой восхитительные аньолотти, фаршированные молодыми кабачками, вместо того чтобы раздавать их, как она это обычно делала. В начале своей карьеры Маттео Креспи вылечил отца Сильватти от рака мочевого пузыря, и с тех пор, когда доктор приходил на ужин, его принимали как королевскую особу.

– Давненько мы здесь не были, – сказала Нина, глядя сквозь лианы вниз, на долину, где зигзагами расчерчивал землю приток реки По. Дом Сильватти, возможно, и был старым – дерево на крыльце уже становилось трухлявым, но вид отсюда открывался потрясающий. – Я скучала по этому местечку.

– Я тоже, – сказал Маттео.

Она рассмеялась.

– Держу пари, что за эти годы ты переспал здесь со многими женщинами.

– Это неправда. И несмотря ни на что, теперь это наше место.

Было больше восьми вечера, на улице потемнело, единственный свет исходил от свечи, стоявшей посреди стола. Нина едва различала черты лица сидящего напротив мужчины. Маттео все еще был смуглым и красивым, хотя и не таким безупречным Аполлоном, в которого она влюбилась почти десять лет назад. Волосы на макушке поредели, кожа под глазами и вдоль подбородка начала обвисать. Как она не заметила этого раньше?

– Кстати, я слышал, что у тебя теперь бурные свидания, – сказал он. Она не собиралась этого отрицать. –  Мой источник сообщил мне, что твоя подруга Карла – настоящая сваха.

Карла действительно пыталась устроить личную жизнь подруги. Был ювелир в очках на кончике носа, дантист с безупречно белыми зубами и друг Лоренцо, баристы, который подавал им утренний кофе в кофейне. Но никто из перечисленных персонажей Нину не заинтересовал. Один постоянно говорил о деньгах, другой почти все время молчал, а третий, хотя и был очень красив, оказался слишком молодым.

– По правде говоря, я никогда никого не любила, кроме тебя, Маттео, – призналась она.

– Ты не представляешь, как я счастлив, Нинетта! Я думал, что потерял тебя…

– Но теперь уже не будет так, как раньше.

Он ударил кулаком по столу.

– Я сделаю все, что ты захочешь! Еще год, и Франческа поступит в университет. Тогда мы сможем жить вместе. Марии, я уверен, от меня больше ничего не нужно; она умирает от желания вышвырнуть меня из дома. Послушай, – сказал он, пристально глядя на нее, – ты как-то говорила о ребенке. Я готов, если это сделает тебя счастливой.

– Я и так счастлива, Маттео. Ты прекрасный друг и коллега, – проговорила она, похлопала его по руке и улыбнулась. – Очень хороший друг.

Синьор Сильветти, заметив пустые тарелки, подошел, чтобы убрать их.

– Я вижу, вам не понравились аньолотти моей жены, – пошутил он, глядя на их серьезные лица. – Скажу ей, чтобы в следующий раз больше старалась.

– Я не понимаю, – заговорил Маттео, когда Сильватти ушел.

– Все изменилось, – ответила Нина.

Маттео осушил бокал вина.

– Понимаю, ты была всецело занята Лукой Тавиано и его семьей, но теперь, когда ему лучше, их жизнь будет продолжаться в Фаволе, а твоя – в Ронделло. Поверь мне.

Нина знала, что это невозможно. Она никогда не сможет забыть слова Луки – дескать, после трансплантации он чувствует, что донор костного мозга живет внутри него, что все доноры крови живут внутри него, и она – Нина – тоже. Правда была в том, что Нина чувствовала то же самое по отношению к Луке, он теперь стал частью ее.

– Я долго, – заговорила она, – была погружена в свой собственный маленький мир, думала только о себе и своих глупых проблемах. В мире много гораздо более важных вещей, о которых стоит задумываться. Я не говорила тебе, но я связалась с донором Луки.

Маттео удивился: «Я не знал, что это разрешено». Нина объяснила, что, хотя регистр доноров костного мозга обычно требует анонимности доноров и реципиентов, ей вместе с доктором Тости удалось убедить сделать исключение в случае с Лукой.

– Лука уже некоторое время переписывается со своим донором. Его зовут Иосиф Нейман. Раввин, который живет в Бруклине, штат Нью-Йорк.

– Невероятно! С другой стороны, учитывая генетический профиль Луки, это не так уж и неправдоподобно.

– Это еще не все, – продолжала Нина. – Раввин написал и мне, потому что не хотел делиться некоторыми деликатными вопросами с десятилетним мальчиком. Оказывается, во время войны члены семьи его жены были беженцами в Италии. Они направлялись в Генуэзский порт, когда старая итальянка выдала их властям. Их отправили в лагерь Фоссоли, а затем в Освенцим.

– Боже мой!

– Раввин считает, что случившееся совпадение генов открывает возможности для его семьи. Они до сих пор не знают обо всем, что происходило с дедушкой и бабушкой его жены с осени сорок третьего до зимы сорок четвертого года, и хотели бы восполнить этот пробел, тем более что Сара по-прежнему обижена на Италию. Поначалу она даже была против того, чтобы муж стал донором.

– А что насчет семьи самого раввина? Где они были во время войны?

Нина поняла, о чем он думает, и покачала головой.

– Родители раввина родились в Америке. Насколько ему известно, у него нет родственников в Италии. И все же меня не оставляют сомнения. Тавиано никогда не рассказывали о прошлом Паоло. Я планирую покопаться сама, сначала поговорю с педиатром в Фаволе, доктором Руджеро, а потом с сестрами сиротского приюта в Генуе.

Маттео кивнул.

– Все это заставило меня заинтересоваться происходящим в Италии во время войны, – сказала Нина. – Я уже обнаружила кое-что интересное. Держу пари, ты не знал, что «Санта-Кристина» предоставляла убежище многим беженцам, среди них были и евреи. В подвале рядом с рентгеновским кабинетом есть место, где во время немецких облав прятали этих людей. Еще была фальшивая палата для особо заразных пациентов, в которую немцы боялись входить. Главный врач был антифашистом и одним из основных организаторов этого убежища. Ну да, тот самый начальник, который хотел меня уволить, оказывается, герой.

Маттео, разумеется, понятия об этом не имел. После некоторой паузы он заметил:

– Но ведь не уволил же, в конце концов, верно? Браво, шеф, по обоим пунктам!

– Кроме того, – продолжала Нина, – недалеко от Фоссоли есть заброшенное поместье, в котором жили еврейские дети. Вилла «Эмма» в Нонантоле. На помощь им пришел весь город: простые горожане готовили еду, врачи лечили больных детей, печатники готовили поддельные документы. Помогала даже полиция.

Доктор был очень впечатлен действиями горожан, а также попытками Нины докопаться до исторической правды, и не скрывал этого.

– Видишь ли, именно это я и имею в виду, когда говорю, что моя жизнь мала и ничтожна, если учесть, через что пришлось пройти некоторым людям. Есть кое-что, о чем я никогда не говорила ни тебе, ни кому бы то ни было, – продолжала Нина, теребя свой бокал и заставляя себя смотреть Маттео в глаза. – Я была беременна в старших классах, и мне пришлось сделать аборт.

– Мне очень жаль, Нина.

– Это был настоящий ужас, полагаю, ты можешь себе представить. Но в клинике была молодая медсестра, которая за несколько часов сделала для меня больше, чем мои родители за семнадцать лет. Понимаешь, как рискованно было работать в таком месте? Аборты тогда были запрещены, и та медсестра могла попасть в тюрьму. Я бы хотела быть больше похожей на нее. Я бы хотела помогать людям, попавшим в беду, даже если это сопряжено с риском, как это делал наш шеф в «Санта-Кристине» и жители Нонантолы.

Маттео улыбнулся.

– Лично я рад, что нас не было там в те ужасные времена, но я не сомневаюсь, что ты действовала бы так же мужественно.

– Да, сейчас вроде мирное время, – сказала Нина, – но Италия по-прежнему довольно неоднозначное место. Вспомни, сколько правительств у нас сменилось за последние пятьдесят лет. Насколько коррумпированы наши политики, которые больше заботятся о получении взяток, чем о законе. Криминальные авторитеты, которые не задумываясь убивают любого, кто встанет у них на пути. Но в нашей стране есть много хорошего: медсестра, которая помогала мне в клинике, прокуроры на Сицилии – Фальконе и Борселлино, которые никогда не отступали, несмотря на постоянные угрозы мафии. Эти люди для меня настоящие герои.

– Я выпью за это, – произнес Маттео, чокаясь своим бокалом с ее. – Но наш разговор становится уже слишком серьезным. Есть шанс перейти на более легкую тему?

– Конечно, – кивнула Нина. – Как насчет тирамису на десерт?

– Ты определенно изменилась. Но я очень надеюсь, что в тебе еще осталось что-то от прежней Нины. Может быть, мы поедем к тебе после ужина?

– Возможно, – улыбнулась она. – Но если я решу снова проводить с тобой бо́льшую часть своего свободного времени, это будет на моих условиях. Ты меня услышал?

– Четко и ясно.

В тот же день Иосиф получил очередное письмо из Италии. Обычно сразу после службы Бенни приносил в его кабинет почту, уложив конверты авиапочты поверх стопки. За последние два месяца послания шли нескончаемым потоком, и Бенни знал, с каким нетерпением раввин ждет их. На этот раз Нина Вочелли сообщала о большом празднике, который жители Фаволы собирались устроить в конце лета в честь Иосифа. Наконец-то у него появится возможность лично встретиться с Лукой Тавиано.

После пересадки Нина заняла важное место в жизни Луки, словно пыталась заменить ему мать. Иосиф пришел к такой мысли, узнав, что родители мальчика погибли, когда он был младенцем, и с тех пор тот живет с бабушкой и дедушкой. Нина писала по-английски и пересылала письма Луки уже переведенными; необходимость отвозить их отцу Лаззаро отпала.

Она объяснила, что Фавола – типичный маленький итальянский городок, где все знают друг о друге все. Лука – всеобщий любимец, и не только из-за трагедии, случившейся с его родителями, а еще и потому, что он очень обаятельный мальчуган. Жители городка постоянно следили за его состоянием и были потрясены и обрадованы, когда узнали, что незнакомец из другой страны готов поделиться с Лукой своим костным мозгом. Горожане молились дома и в церкви, чтобы пересадка прошла успешно. И теперь, когда их молитвы услышаны, они горят желанием что-то сделать для благодетеля Луки, что-то значимое, поэтому решено совместными усилиями организовать раввину поездку в Фаволу. Уже куплены билеты на самолет, предполагается разместить семью раввина в доме мэра, а вечером того же дня на главной площади должен состояться большой праздник. Все в городе просто в восторге от идеи встречи с героем из Бруклина!

– Что случилось? – спросил Бенни. Иосиф не смог сдержать волну эмоций.

– Кажется, городок Фавола хочет устроить вечеринку в мою честь.

Стол был накрыт типично для вечера пятницы: хала из пекарни Левицкого, свечи в серебряных подсвечниках, доставшихся Саре от матери, и неизменно для киддуша кубок, наполненный красным вином. Перед самым закатом Сара закрыла глаза и прочитала молитву. «Шаббат шалом», – заключила она.

Они сидели вдвоем. Самуил остался ночевать в доме друга. Иосиф открыл было рот, чтобы заговорить, но Сара остановила его.

– Может, нам стоит проверить, как дела у Самуила?

Иосиф пообещал позвонить после ужина.

– Знаешь, что он сказал мне вчера? – спросила Сара. – Что подумывает стать врачом. Можешь себе представить? Он собирается принять предложение доктора Сокеля и помогать ему в кабинете.

– Молодец! – обрадовался раввин. – Ты, должно быть, заметила, какие книги он приносит из библиотеки. С тех пор как я сдал костный мозг, он стал одержим трансплантологией и иммунологией. Его очень заинтересовала проблема отторжения донорского материала. «Увлекательная штука, папа, тебе не кажется?» – спросил он, когда я на днях зашел пожелать ему спокойной ночи.

Сара улыбнулась.

– Трудно поверить, что это тот самый мальчик, который… Нет, я даже думать об этом не хочу! Хочется надеяться, что теперь все будет хорошо.

Иосиф поднял бокал и произнес благословение над вином.

– Я верю, что так и будет, – убежденно сказал он. – Между тем сегодня мы получили официальное приглашение от жителей города Фавола посетить Италию, чтобы вместе отпраздновать выздоровление Луки. Нам предлагают остановиться в доме мэра и обещают грандиозную экскурсию по Фаволе и окрестностям. Разве это не чудесно?

Сара откинулась на спинку стула.

– Я не знаю, что сказать, – нерешительно начала она. – Поверь мне, я счастлива за тебя, счастлива, что ты смог это сделать. Поначалу я ошибалась в своих суждениях насчет пересадки, очень ошибалась. Я вообще не должна была вмешиваться. Ты оказался прав. Теперь я это понимаю, наш сын это понял, и мы оба гордимся тобой. Но я не могу поехать в Италию. Мне снятся кошмары от одних только рассказов отца об этих местах.

Иосиф потянулся через стол и взял ее за руку.

– Именно поэтому тебе нужно поехать. Я много думал об этом и понимаю, что решиться нелегко. Но это история твоей семьи, наша история. И самый важный урок, который мы извлекли из Шоа[29], заключается в том, что ничего и никогда не должно быть забыто, как бы больно это ни было. Я написал Нине Вочелли имена твоего отца, бабушки и дедушки, а также время, в течение которого они были интернированы в депортационный лагерь, и она пообещала выяснить все, что сможет. Я хочу увидеть эти места своими глазами. Я хочу, чтобы Самуил их увидел. Именно такие переживания ему сейчас нужны.

Сара отвернулась.

– Отец Лаззаро связал меня с профессором истории в Колумбийском университете. Профессор Бенедетти написала книгу о евреях, бежавших в Италию во время войны. Она прекрасная женщина, Сара. Она бы тебе понравилась. И она итальянка, кстати, тоже из Бруклина. Она утверждает, что этой теме совершенно не уделяли внимания, и она упорно работала, чтобы исправить ситуацию.

Сара вздохнула.

– Помнишь, я говорил, что большинство евреев, находившихся в Италии, пережили войну, несмотря на расовые законы Муссолини и немецкую оккупацию? Восемьдесят пять процентов из пятидесяти тысяч человек. Конечно, это все равно означает, что погибших много. По словам Бенедетти, их около восьми тысяч, и среди них твои дедушка и бабушка. И в правительстве, и среди военных и даже среди духовенства были негодяи, сотрудничавшие с нацистами. Профессор хочет найти этих людей и предать гласности их преступления. Она работает совместно с рядом учреждений и пытается убедить Папу принести официальные извинения за участие церкви.

– Это не поможет моим бабушке и дедушке.

– Но это важно для понимания того, каким образом столько евреев выжили! Сорок две тысячи человек в стране – союзнице Гитлера смогли ускользнуть от нацистов! И это меня восхищает, – сказал Иосиф. – Нина Вочелли нашла одного из людей с большим сердцем. Его зовут Бартоломео Витуччи, он владелец бара, живет в Фаволе. Был членом партизанского отряда, боровшегося с фашистами. Они помогали скрывать евреев среди местного населения, в церквах и монастырях, а также прикладывали усилия, чтобы сделать возможным их безопасный переход в другие страны. Я хочу встретиться с этим человеком и пожать ему руку. А ты?

Она не ответила.

– И это еще не все. Медсестра допускает вероятность, что Лука наполовину еврей. Его отец был сиротой, которого Тавиано усыновили во время войны, забрав из монастырского приюта в Генуе. Возможно, он был ребенком еврейских беженцев. Мисс Вочелли планирует съездить в монастырь и узнать подробности.

Тут Сара повернулась к нему А он продолжал:

– Дело в том, что у нас с мальчиком общие гены, которые встречаются преимущественно у евреев-ашкенази. Возможно, это простое совпадение. Поначалу я надеялся, что он может быть моим родственником, но я проверял и перепроверял, и нет ничего, что могло бы подтвердить такое предположение. Гораздо более вероятно, что отец Луки из семьи беженцев, такой же, как твоя.

– Это действительно возможно? – удивилась она.

– Да. Профессор Бенедетти была так заинтригована, когда я рассказал ей об усыновлении, что пообещала дать нам имена своих знакомых в Италии и сделать несколько звонков. Мы должны поехать. Пожалуйста, скажи мне, что ты согласна.

– Позволь мне подумать, – ответила Сара.

Маттео Креспи предстояло осмотреть трех пациентов, но ему с трудом удавалось сосредоточиться. Он все время думал о Нине. Доктор очень старался скрыть свою рассеянность, пока отдавал результаты биопсии первому пациенту, уверял следующего, что последнее сканирование костей было чистым, и объяснял третьему, что ему понадобится еще один курс химиотерапии.

«Как мне вернуть доверие и любовь Нины?» – спрашивал себя Маттео, спускаясь по ступенькам больничного крыльца. Найдя на стоянке свою машину, доктор поехал к железнодорожному вокзалу, к месту, где они обычно встречались.

Нина так сильно изменилась за последний год. Его всегда поражали ее способности и ум. Она была, безусловно, лучшей медсестрой в «Санта-Кристине» – она всегда знала, что делать, не спрашивая его, и могла сглаживать ситуации с пациентами даже в тех случаях, когда остальные были бессильны. Кроме того, она была осторожным человеком, не нарушала правила и не переступала границы, по крайней мере, до недавнего времени. В их отношениях Маттео всегда брал инициативу на себя, а Нина следовала за ним, независимо от того, стоял ли вопрос, где обедать или как они будут заниматься любовью. Однако в последнее время ситуация изменилась. Нина носилась в самых неожиданных направлениях, и Маттео с трудом поспевал за ней. Она переписывалась с раввином из Бруклина, вместе с Лукой посещала синагоги в Генуе и изучала историю Италии времен Второй мировой войны, пытаясь понять роль своей страны в Холокосте.

– Извини, что опоздала, – сказала Нина, запрыгивая на пассажирское сиденье. – В педиатрическом отделении не хватает персонала.

– Все нормально, – ответил он. – Куда мы едем сегодня?

– В Фаволу. Надо увидеться с Бартоломео Витуччи, человеком, организующим торжество в честь донора Луки. Он владелец бара на центральной площади.

– Нам обязательно ехать в Фаволу, чтобы выпить? – пошутил он, хотя совсем не возражал против поездки, ведь она означала больше времени в обществе Нины.

– Синьор Витуччи во время войны участвовал в Сопротивлении. Он был среди тех, кто помогал переправлять еврейских беженцев через оккупированные районы.

– Ты поменяла прическу, – не к месту сказал Маттео. – Мне больше нравились короткие волосы.

Она повернулась к нему и нахмурилась.

– Ты меня слушаешь? Мы говорим о Витуччи. Возможно, он что-то знает об отце Луки.

– Нина, ты становишься одержима. Война. Евреи. Я только сейчас задумался: ведь я не знаю ни одного еврея. А ты?

– Ошибаешься, – возразила Нина. – Леонардо Франкони в твоем отделении – еврей.

– Серьезно?!

– Да. Ты бы знал, если бы вы дружили и вместе отмечали праздники. Большинство здешних евреев ассимилировались. Они считают себя прежде всего итальянцами.

Доехав до центральной площади, они увидели Бартоломео Витуччи, стоявшего у своего бара. Это был невысокий, приземистый лысеющий мужчина лет семидесяти. Как обычно, в базарный день площадь заполнили крытые лотки со свежими продуктами с местных ферм. Скрестив руки на груди, Витуччи наблюдал за царящей суетой, бесконечными разговорами, торговцами, нахваливающими свой товар, покупателями, которые старались сбить цену. Прямо-таки вавилонское столпотворение, которым он наслаждался с самого детства!

– Вы, должно быть, синьора Вочелли, – произнес он и поклонился Нине. – Как я и говорил по телефону, делается все возможное, чтобы праздник удался на славу. Мы только что купили фейерверк по этому случаю.

– Я очень этому рада, но мы приехали по другой причине, – заверила Нина и объяснила, что хочет побольше узнать о событиях в Фаволе во время войны. – Семья жены раввина в сорок третьем году бежала из Венгрии в Северную Италию, пытаясь добраться до порта в Генуе. К несчастью, они были схвачены и интернированы в Фоссоли.

Витуччи всплеснул руками.

– Ужасные времена. Мы делали все от нас зависящее, но было много мерзавцев – людей, способных за определенную цену продать даже родных матерей. За каждого еврея давали пять тысяч лир.

– Именно это и случилось с родственниками раввина, – сказала Нина. – Но ведь были и те, кто защищал евреев, как вы и народ Нонантолы.

– Вы имеете в виду виллу «Эмма» в двадцати километрах к югу от нас. Нонантола – маленький городок, чуть больше Фаволы. ДЕЛАСЕМ, еврейская организация помощи беженцам в Италии, арендовала там пустующий особняк для размещения маленьких детей. Когда пришли немцы, пришлось срочно искать другие возможности, чтобы укрыть обитателей виллы до тех пор, пока их не переправят в Швейцарию. Всего около двухсот детей. Мой отряд помог им пройти через наш район, а затем передал их следующей группе на пути к границе. Но это только один из примеров. Монастыри, школы, даже больницы, такие, как «Санта-Кристина», добровольно предлагали помощь в спасении беженцев. В те дни, как и во все времена, было полно сволочей, но было не меньше прекрасных людей, как, например, ваши коллеги в «Санта-Кристине», доктор Романо и доктор Франкони. Они оба были членами нашей группы.

Маттео немало удивился, узнав о подвигах Франкони во время войны. Сгорбленный, хрупкий на вид старик, которому перевалило за семьдесят, был крайне осторожен в своем подходе к лечению рака. Сложно себе представить, что когда-то он пренебрегал законом и осознанно рисковал.

– Синьор Витуччи, вы еврей? – не удержался Маттео.

Витуччи развел руками и усмехнулся:

– Я?!

– Тогда почему? Почему вы это делали? – уточнил Маттео, видя, что Витуччи не понял.

– Потому что я ненавидел немцев, уничтожающих мир, и грязных итальянцев, которые их поддерживали. И потому что речь шла о невинных людях, которые не сделали ничего плохого.

– Вы абсолютно правы! – Нина взглянула на мужчину с уважением.

Маттео невольно залюбовался подругой, «пятно портвейна» на ее лице излучало страсть. Эта метка отталкивала большинство людей, но только не его. Пурпурная ошибка природы делала Нину в его глазах еще более привлекательной и живой. Он хотел показать ей, что разделяет чувства по отношению к Витуччи и его героизму, что они похожи в этом, как и во многом другом.

– Это неправильно, – убежденно сказал он, – что мы так мало помним о тех временах. Во время войны мои родители жили недалеко отсюда и, конечно, ненавидели немцев. Но, говоря о Сопротивлении, никогда не упоминали о евреях. Да и в школе нам мало что об этом рассказывали.

Нина одобрительно кивнула.

– Именно так, Маттео, и это нужно исправить. Синьор Витуччи, насколько хорошо вы знаете дедушку Луки? – спросила она.

Витуччи объяснил, что они с Джованни выросли вместе в Фаволе и учились в одной школе.

– Не могу сказать, что мы были лучшими друзьями. Он всегда держался особняком, не то что Летиция. Она очень общительная. Но у Джованни была тяжелая жизнь, особенно после смерти Паоло.

– Вы помните, как он привез Паоло домой?

– Ну конечно. Именно я рассказал им о сестрах Святейшего Сердца, женском монастыре в Генуе, где в те времена можно было взять ребенка на усыновление. Все в Фаволе знали, как сильно расстраивало Летицию то, что у них нет собственных детей. Я был счастлив, когда все устроилось.

Нина искоса взглянула на Креспи, потом повернулась к Витуччи.

– Синьор, он забрал ребенка не из монастыря.

– Что?

– Я сама справлялась у сестер, как и доктор Руджеро много лет назад. Нет никаких записей об этом усыновлении.

– Должно быть, произошла какая-то ошибка.

Нина покачала головой.

– А вы не знаете, каким еще способом Джованни мог получить ребенка в то время?

Глаза Витуччи сузились.

– Вы понимаете, – продолжала Нина, – что донор костного мозга Луки – восточноевропейский еврей. Это говорит о том, что раввин и Лука имеют схожее происхождение. Мы полагаем, что Лука унаследовал еврейские гены от своего отца, и доктор Руджеро заподозрил это, когда впервые осматривал Паоло, хотя мальчик и не был обрезан.

Витуччи выглядел ошеломленным.

– Мы с Руджеро – близкие друзья. Он никогда не говорил мне об этом, ни слова.

– Уверяю вас, он связался с монастырем. Но когда он попытался поговорить об этом с Джованни, тот настаивал на своей версии, и Руджеро просто принял ее. Он полагал, что от этого выигрывают все – у ребенка есть дом, у Тавиано есть ребенок. Так какая разница, каким образом это произошло, и зачем в попытке докопаться до правды рисковать разрушить то, что хорошо сложилось? Мы надеялись, что вам известно больше.

Витуччи был явно взволнован, пытаясь осознать смысл сказанного Ниной. Он сел за один из столиков возле бара, сжал пальцами нижнюю губу. Его взгляд блуждал.

– Что-то не так? – спросила Нина.

– Как-то была семья… – начал он и вдруг замолчал. – Нет-нет, я должен поговорить с Джованни, прежде чем произнесу еще хоть слово! Мне очень жаль, – проговорил он, поднялся со своего места и торопливо двинулся через площадь.

Лука сидел на лошади, выпрямив спину и крепко сжимая поводья. Время от времени он оглядывался убедиться, что Nonno наблюдает за ним. За последние несколько недель мальчик многому научился благодаря конюху синьора Фаббио. Сначала тот усердно водил его по тренировочному кругу, и Лука достаточно быстро освоил езду рысью, кентером и галопом.

Джованни гордился своим внуком. Не только из-за недавно приобретенных им навыков верховой езды, но и из-за того, каких успехов он добился в борьбе со своей болезнью. Прошел почти год с момента пересадки и тех ужасных месяцев, когда Лука практически высох, стал слабым и хрупким. Теперь к нему вернулся прежний вес, на щеках появился здоровый румянец, а из-под ковбойской шляпы снова выбивались густые рыжие кудри.

Джованни так хотел быть счастливым! Его мальчик снова был здоров, радостно катался в загоне перед сараем на любимой лошади. И то, и другое он построил специально для внука. Летиция, наверное, наблюдала за происходящим из окна кухни, где с удовольствием готовила свои особые пирожные, чтобы на предстоящей вечеринке угостить ими раввина из Бруклина.

Но, как и прежде, судьба только подразнила Джованни. У него никогда не было настоящего шанса на счастье, никогда, с самого детства. Он был младшим из шести детей, его родители всегда были заняты и почти не обращали на него внимание. Он поклялся, что, когда придет его время, он будет вести себя иначе со своими детьми, но его время все не приходило и оказалось слишком коротким, даже когда пришло.

Он посмотрел на дом, на кухонное окно. Летиция была его путеводной звездой, с тех пор как они впервые встретились в начальной школе. Джованни никогда не мог понять, почему милая общительная девушка выбрала такого одиночку, как он. И долгие годы оставалась с ним, снова и снова выбирая его. Она была слишком хороша для него, и теперь он разочарует ее, разочарует самым ужасным образом. Жизнь продолжала дразниться, заставляя думать, что счастье вот-вот случится, хотя это было никак невозможно: он его не заслуживал. Летиция, Паоло, Лука…Внезапно Джованни показалось, что кожа на его лице натянулась, словно листовое стекло.

Конюх Фаббио открыл ворота загона. Они были готовы к следующему этапу – езде по открытой местности. Лука помахал рукой, гордая улыбка расплылась на его лице, когда он направил лошадь к пшеничным полям на северной окраине фермы.

Когда они пронеслись мимо, свистящий звук высосал воздух из легких Джованни. Теперь он стоял один, в пространстве, которое становилось все меньше и меньше, загоняло его в угол, душило. Внук скакал на лошади, писал письма раввину из Бруклина, посещал синагоги в Генуе, задавал вопросы о еврейском народе, о войне. Раввин скоро приедет в Фаволу на большую вечеринку, наверняка с миллионом собственных вопросов. А тут еще и Витуччи…

Владелец бара приехал на ферму вчера после разговора с Ниной Вочелли.

– Я не понимаю, Джованни, – начал он. – Медсестра утверждает, что ты никогда не ездил в монастырь в Генуе, что сестры Святейшего Сердца ничего не знают об усыновлении Паоло. Это правда?

Джованни промолчал.

– Еще она утверждает, что доктор Руджеро знал обо всем, но скрывал это.

Джованни всплеснул руками.

– Она лжет!

Витуччи, конечно, не поверил. Они находились в сарае, Джованни кормил кур, а Витуччи в глубокой задумчивости расхаживал взад-вперед.

– Там была семья, – наконец заговорил он. – Кажется, поляки, переселившиеся в Италию в начале войны. Зимой сорок третьего года, переодевшись паломниками, они прибыли сюда вместе с другими беженцами из Ассизи. Мы планировали спрятать их на заброшенной мельнице на окраине Фаволы, а затем перевезти в безопасное место через швейцарскую границу. Но они были обнаружены до того, как у нас появилась такая возможность, и застрелены в лесу, недалеко от твоего участка. Я уверен, ты помнишь.

Джованни смотрел, как хозяин бара сплевывает на землю.

– Пьетро Ламбертини был ответственен за ту резню. Фашистская свинья, которая разбогатела, сдавая бойцов Сопротивления и беженцев! – сказал Витуччи. – Мы позаботились о свинье.

Джованни присутствовал при том, как три дня спустя в лесу нашли тело Ламбертини. Никому в городе не было дела до этого ублюдка, а тем более ему. Труп остался бы там гнить, если бы мать Ламбертини не приехала, чтобы похоронить сына.

– Мы нашли у него в кармане клочок бумаги, – сказал Витуччи.

Джованни резко обернулся.

– Что?

– Мокрый, с растекшимися чернилами. Мы полагаем, что там было имя одного из беженцев, но не смогли его разобрать. Но удалось прочитать адрес конспиративной квартиры в Швейцарии, куда они направлялись. На следующий день после резни в лесу на эту квартиру напали немцы, и трое наших людей были убиты. Мы так и не выяснили, откуда у Ламбертини эта бумажка, но подозревали, что дело нечисто. Должно быть, кто-то продал беженцев.

Джованни почувствовал, как ведро с кормом выскользнуло у него из рук и с глухим стуком упало на пол.

– Это было сразу после Рождества сорок третьего года, одной из самых холодных зим в нашей жизни. Ты помнишь? Той же зимой ты взял Паоло у сестер Святейшего Сердца. По крайней мере, ты всем так говорил.

Джованни ничего не ответил.

Витуччи ковырял носком землю, потом вдруг поднял голову и свирепо посмотрел на Джованни.

– Фашисты и их немецкие дружки расстреляли тех беженцев в лесу, – сказал он. – Но мы так и не нашли ребенка. Да, с ними должен был находиться младенец. Меня заранее предупредили, что из-за этого группе может понадобиться дополнительная помощь. Мы нашли тела восьмерых взрослых, но не ребенка, и просто предположили, что с ним что-то случилось еще до того, как они добрались до Фаволы.

Джованни трясло.

– Может быть, ты что-нибудь знаешь об этом ребенке, Джованни? Был ли Паоло…

– Убирайся! – закричал он и замахнулся на Витуччи лопатой.

Джованни чуть не рухнул на землю. В сарае вдруг стало по-зимнему холодно, словно наступила самая лютая, самая суровая зима, когда деревья стоят голые, а земля покрыта белым покрывалом, ни пения птиц, ни других звуков. Он всегда ощущал эту стужу внутри, даже весной, когда солнце питало семена и корни надеждой – надеждой для всех, кроме него. Для него – никогда!

Джованни обеими руками ухватился за ворота загона, чтобы не упасть. Лука уже давно катался с конюхом синьора Фаббио по окраинам фермы. Стекло, стянувшее лицо Джованни, треснуло и разбилось. Стены надвигались на него. Он было потянулся к своей ноге, старому другу, который в прошлом приносил утешение.

– Нет! – скомандовал сам себе Джованни и стиснул зубы. Он не доставит Руджеро такого удовольствия. Рана давным-давно зажила. На ее месте образовался уродливый, узловатый шрам, который он не трогал в те несколько обнадеживающих весенних месяцев, пока Лука восстанавливался после пересадки.

Хлоп, хлоп, хлоп. Он слышит, как в лесу эхом отдаются выстрелы.

Рана снова дразнила. Но это грязно, больно и никуда не ведет.

Нет, доктор, вы ошибаетесь. Нога в порядке и больше не будет капризничать.

На этот раз требовалось нечто радикальное.

В конце двадцатого века Италию продолжали сотрясать мафиозные войны. Вскоре после расправы над магистратами Фальконе и Борселлино предстал перед судом бывший премьер-министр Джулио Андреотти, уличенный в связях с главарями мафии, заказавшими это убийство. Осенью 1993 года произошло еще одно шокирующее событие: возле церкви в Палермо был убит служивший в ней священник. Как и правительство, духовенство редко выступало против мафии. Многие священники даже дружили с криминальными авторитетами точно так же, как Андреотти с capo di tutti capi Тото Риина. Отец Пулиси, напротив, открыто осудил мафию и заплатил за это самую высокую цену.

Возмущение распространилось по всему полуострову и дошло до крошечного северного городка Фавола. Горожане гадали, что станет с их любимой страной. Но через несколько дней, несмотря на трагические новости и сильную августовскую жару, они смогли отбросить свою печаль. Они ждали встречи с человеком, спасшим жизнь Луке Тавиано.

Идея празднования изначально принадлежала Бартоломео Витуччи и доктору Руджеро, но ее с готовностью поддержали остальные жители городка. Всем казалось чудом снова увидеть здорового Луку, бегающего по узким мощеным улочкам. Двое городских старейшин решили отметить это событие. Торжества должны были начаться на центральной площади и завершиться официальным ужином в ратуше.

Включились все. В церкви были собраны средства. Больница в Ронделло обещала внести свой вклад, как и синагога в Генуе, которую Нина посетила вместе с Лукой. Палатки, столы, стулья были взяты напрокат. Придумали плакаты и транспаранты, закупили фейерверки.

В пятницу вечером, менее чем за двадцать четыре часа до прибытия раввина, группа женщин собралась в ратуше, чтобы закончить приготовления к обеду. На длинных деревянных столах, радующих особым деревенским шармом, расставили разноцветные майоликовые тарелки. По центру столов через равные промежутки расположили вазы с подсолнухами, окруженные свечами. Старые фонари, висевшие на стенах, давали уютное дополнительное освещение.

«Как красиво!» – подумала Летиция Тавиано. Достав блокнот, она пробежала глазами список: prosciutto e formaggi – Изабелла Пануччи; agnolotti piemontese – Нунца Тревизо; parmigiana melanzane, любимое блюдо раввина, как стало известно из его писем к Луке, – Элизабетта Сильве.

– Синьор Витуччи обещал позаботиться о шампанском и вине, – обратилась она к остальным. – И с меня, конечно, dolci[30], – заверила она и с удовлетворением оглядела это обычно строгое помещение, которое теперь стало ярким благодаря удачному украшению. – Похоже, мы готовы.

А семья Нейманов меж тем поднялась на высоту сорок тысяч футов над Атлантическим океаном. Было уже за полночь, и в салоне самолета «Алиталия» выключили свет; большинство пассажиров крепко спали. Однако даже удобно устроившись в большом мягком кресле, раввин Иосиф не мог сомкнуть глаз. К его большому удивлению, при регистрации их посадили в первый класс.

– А, знаменитый раввин из Бруклина, – сказала дама за стойкой, приветливо улыбаясь. – Сегодня вечером мы приготовили для вас особые места. Пилот лично встретит вас.

Места действительно оказались особыми. Иосиф никогда раньше не летал первым классом, к тому же пилот позволил Самуилу осмотреть кабину. Теперь его сын и жена мирно спали рядом, а у него в голове проносилась тысяча тревожных мыслей. Когда они рассказали отцу Сары о предстоящей поездке в Италию, он поначалу молчал. Потом указал на дверной проем, будто там кто-то стоял.

– Эта женщина, разве ты ее не видишь? – спросил он. – С красным шарфом, обернутым вокруг головы, и добрым старым, морщинистым лицом?

– О ком ты, папа? – не поняла Сара.

– Расскажи ей, – потребовал он, – что случилось с моими родителями из-за ее доброты.

«Старая итальянка, должно быть, давно умерла», – подумал тогда Иосиф, но не произнес этого вслух. Он показал ему фотографию Луки, рассказал о заботливой медсестре и хозяине бара в Фаволе, который помогал переправлять евреев в Швейцарию. Но его тесть видел только вероломную старуху, которую встретил в Италии пятьдесят лет назад. Раввину очень хотелось объяснить отцу Сары, что они едут по счастливому поводу – отпраздновать выздоровление маленького мальчика, а не для того, чтобы ворошить горькие воспоминания. Даже Сара переменилась. Она была взволнована не меньше, чем они с Самуилом, хотя и старалась не показывать этого отцу.

Иосиф смотрел, как сын ворочается во сне, и мысленно вернулся к бар-мицве, когда тот стоял у бимы, произнося свою речь, вплетая символическую природу nediv lev и отцовский поступок в монументальный отрывок из Исхода.

Раввин размышлял о том, как все всегда запутано. Да, правда, что многие итальянцы виновны в уничтожении евреев, но ведь немало и тех, кто, рискуя жизнью, помогал и спасал. Он с нетерпением ждал поездки на виллу «Эмма», куда Нина вызвалась его сопровождать. Один из главных организаторов этого убежища был еще жив. Хотя он не слишком хорошо себя чувствовал, медсестра уговорила его встретиться с Иосифом. Раввин несколько раз рассказывал отцу Сары об этом человеке, который, даже не будучи евреем, рисковал своей жизнью ради еврейских детей.

Еще более удивительным и неожиданным казалось то, что отец Луки, Паоло, во время войны усыновленный Тавиано, вероятно был евреем. Это яркий пример великодушия и доброты итальянцев, пригревших сироту, чьи родители, скорее всего, погибли в лагере, как бабушка и дедушка Сары. Годы спустя Иосиф смог отплатить, отдав часть своего костного мозга. Как замечательно, что все получилось!

– Ты раньше когда-нибудь летала на самолете? – спросил Лука Нину, когда, направляясь в аэропорт Милана, они выехали на автостраду. На этот раз Нина позаимствовала больничный фургон: семья раввина и их багаж вряд ли уместились бы в «Чинквеченто» Карлы.

– Никогда. Но я предлагаю в один прекрасный день съездить в Бруклин. Не знаю, как тебе, а мне любопытно взглянуть на Кони-Айленд, мост Веррацано и любимый итальянский ресторан раввина с parmigiana melanzane.

– Мне тоже, – кивнул Лука.

По тому, как он двигал руками и крутил головой по сторонам, Нина поняла, что мальчик нервничает.

– А если я им не понравлюсь? – беспокоился он.

– Ты что, шутишь? Это невозможно!

– Но мы такие разные!

– Ты вспоминаешь о синагоге в Генуе. Те люди были слишком религиозны. Раввин Иосиф объяснил мне, что он не такой.

– Самуил сможет покататься на моей лошади, если захочет, – сказал Лука. – Я отвезу его в Замок и расскажу об Орландо. А вдруг он решит, что это глупости? Он ведь на четыре года старше меня.

Нина протянула руку и погладила его по голове.

– Конечно, ты им понравишься, по-другому и быть не может!

– Книга, которую мы купили для них, тоже должна помочь, верно?

– Совершенно верно! Старая итальянская Агада как раз по части раввина. Я уже говорила тебе, что он очень интересуется историей итальянских евреев, – напомнила Нина, которая явно видела, что Лука очень на это надеется. –  Мы с тобой о многом узнали за последние несколько месяцев, – продолжала Нина. – Раньше мне почти ничего не было известно о еврейском народе. Когда мы изучали Холокост в школе, я не представляла, какую роль в нем сыграла Италия. То, что случилось с семьей жены раввина, было ужасно, и мне до сих пор трудно признать, что люди в моей стране ответственны за это. Когда-нибудь ты прочитаешь книгу Примо Леви, где он описывает время, проведенное в нацистском концлагере. Леви вырос в Турине, обычный итальянский мальчик, такой же, как и ты, но только еврей.

– Люди совершают ужасные поступки, – согласился Лука. – Как тот мафиози, который убил священника в Палермо.

– Да, но мы не должны бояться. Нужно отстаивать то, во что веришь, даже если это рискованно. Не многие священники высказались бы так, как отец Пулиси. Я рада, что Ватикан относится к нему как к герою.

– Мы с друзьями обсуждали это вчера вечером в Замке, – сказал Лука, – и мы не хотим, чтобы что-то подобное случилось с отцом Бертолини в Сан-Стефано. Поэтому мы придумали план. Отныне Марио будет сидеть на правой стороне церкви во время мессы, Франко – на левой, а я – в самом конце, чтобы следить за всеми подозрительными.

– Звучит как хороший план!

– И Орландо сделает то же самое на Сицилии. Он защитит священников и судей, чтобы они продолжали выполнять свою работу. Он не остановится, пока все плохие парни не будут отправлены в тюрьму и больше не останется мафии.

Нина улыбнулась, а Лука махнул на указатель аэропорта, показавшийся впереди.

– Смотри! Мы почти на месте.

– Знаешь, – проговорила Нина, – я все думаю о твоем друге Орландо, путешествующем по горам и морям, с его пушистой бородой…

– А еще с золотом и драгоценными камнями!

– Да. У твоей истории так много сходства и совпадений с реальной жизнью: раввин и его борода, его золотой костный мозг, евреи в Италии, война.

– Я спрашивал у раввина Иосифа об Орландо, – ответил Лука. – Он сказал, что верит в подобных людей, почти все верят. Так что, возможно, это не только моя история, Нина. Может быть, это вообще не история.

Летиция никогда особо не интересовалась модой. У нее имелись четыре ярких платья в цветочек, которые она обычно и надевала, и так год за годом. Но сегодня все было иначе. Она хотела выглядеть как можно лучше для особых гостей из Нью-Йорка и тем самым показать свою признательность, подчеркнуть то, насколько важна для нее эта встреча. Это намерение не совсем вязалось с ее простоватой старомодной одеждой. Она взяла новое платье, лежавшее на кровати, и провела рукой по мягкой ткани. Его сшила Джузеппина Фриоло, жена мэра. Оно было из красного льна, без рукавов – простое, но элегантное, и к нему очень шли новые белые кожаные сандалии.

Внезапно женщина занервничала. Как ей вести себя с раввином? Конечно, она хотела поблагодарить его за то, что он сделал, но боялась, что не удержится и начнет обнимать его или плакать. Он подумает, что она сумасшедшая. Она пообещала себе сохранять спокойствие, насколько это возможно.

Где же Джованни? Часы на ночном столике показывали половину пятого. Нина и Лука должны скоро вернуться из аэропорта вместе с Нейманами, до начала праздника оставалось менее двух часов. Ее муж никогда не любил вечеринок и светских развлечений, но сейчас другой случай – весь город собрался в честь Луки и его донора! Это будет великий день, возможно, самый памятный день в их жизни.

Последние несколько месяцев Джанни пребывал в плохом настроении. И снова все произошло так быстро и неожиданно. После удачной пересадки муж выглядел самым счастливым человеком на свете, стал веселым и разговорчивым, каким она его никогда раньше не видела. Однажды он даже поблагодарил Нину за заботу о Луке и поцеловал ее в лоб. Затем, без всякой причины, снова поднялась чернота, начались долгие прогулки и бормотание. Казалось, все вращалось вокруг Паоло и его предков. Но Джанни клялся, что приложил максимум усилий, чтобы выяснить все что можно. Почему он не мог просто оставить все как есть, теперь, когда все идет так хорошо и они собираются отпраздновать чудо выздоровления Луки? Они должны благодарить Пресвятую Деву за свою удачу.

Летиция решила, что поговорит с мужем, когда тот вернется. Ужасно, если на вечеринке он будет выглядеть подавленным. Доктору Руджеро стоило прописать ему что-нибудь для улучшения самочувствия, но теперь же слишком поздно. Она попросит Джанни, чтобы тот постарался выглядеть счастливым всего несколько дней, ради внука.

Лука и Нина ждали у выхода, пока пассажиры проходили таможню. Они сразу узнали семейство Нейманов по фотографиям: раввин – высокий, дородный, с большими карими глазами и густой бородой; Сара Нейман – миниатюрная брюнетка с угловатыми чертами лица, и Самуил, больше похожий на отца, но с резкой выразительностью матери.

Раввин Иосиф направился прямиком к Луке. Он схватил его за плечи, внимательно посмотрел в лицо, улыбнулся и приветливо произнес: «Рад познакомиться, Лука. Сара, Самуил, посмотрите, как красив наш юный друг!»

Мальчик улыбнулся в ответ, хотя и не понял ни слова, повернулся к Нине и что-то сказал по-итальянски.

– Лука говорит, что вы выглядите именно так, как он себе представлял. Только мы ожидали, что вы прибудете не на самолете, а верхом, – пошутила она.

Это заставило рабби Иосифа рассмеяться. Затем по какой-то причине перед его мысленным взором промелькнул образ Эмили Нуссбаум – ребенка, который не выжил, в отличие от стоящего перед ним. Внезапно его глаза увлажнились.

Раввин с семьей и встречающие все еще стояли у выхода, перекрывая проход. Люди с любопытством поглядывали на них. Самуил, смутившись, ткнул отца в бок, а Сара объяснила, что ее муж временами бывает очень эмоциональным.

– То же самое можно сказать и о нас, итальянцах, – заметила Нина, одновременно отвечая на вопросы толпящихся вокруг пассажиров. Внезапно те стали что-то выкрикивать и аплодировать. Люди были глубоко тронуты встречей мальчика и его донора, прибывшего из Америки.

– Вот что я имею в виду, – пояснила Нина.

Обратный путь из аэропорта прошел быстро. Всем было что сказать, и Нине приходилось постоянно переводить с английского на итальянский и обратно. Раввин Иосиф спросил о бабушке и дедушке Луки. Сара хотела знать, как далеко они находятся от Венеции и озера Комо. Лука заговорил о синагоге в Казале-Монферрато, старейшей в Италии, которую они планировали посетить. Самуил хотел знать, где Лука держит свою лошадь и когда они смогут отправиться на конную прогулку. Они разговаривали свободно и непринужденно, как будто встречались не в первый раз.

– Вот мы и приехали, – сообщила Нина, когда они въехали в Фаволу.

Она припарковала фургон перед домом мэра, находящимся в квартале от центральной площади города. Это было серое каменное здание высотой в два этажа с двумя рядами лимонных и бергамотовых деревьев по бокам от входа. Нина объяснила, что мэр остановился у сестры и любезно предложил свой дом Нейманам. Потом сказала, они отнесут вещи дорогих гостей в комнаты, чтобы у них была возможность освежиться перед вечеринкой.

Но весь город собрался на площади на час раньше. Заметив фургон, жители начали спускаться по улице, чтобы поприветствовать гостей, с нетерпением ожидая начала праздника. Легкий ветерок доносил из ратуши запах томатного соуса и тушеной телятины. Прожекторы освещали фонтан посреди площади, а вечернее небо расцвечивалось фейерверком. Оркестр играл победный марш из «Аиды» Верди.

Лука увидел бабушку, переходившую улицу в новом красном платье, и помахал ей, чтобы она познакомилась с его новыми друзьями.

– А где Nonno? – спросил мальчик.

Поляна находилась менее чем в миле от фермы Тавиано, вверх по холму, за извилистым ручьем, который Лука и его друзья перелетали на веревке, привязанной к дереву. Джованни сидел, прислонившись к стройной сосне на западном краю, и смотрел в пространство, которое пожирало его ночами последние пятьдесят лет. За поляной шелестели густой листвой деревья, покрытая зеленой травой земля была теплой и влажной. Он чувствовал на губах ее мягкий, летний вкус. Мужчина был на удивление спокоен. Другого выхода не было. Но как ему объясниться с Летицией? Он никогда не умел находить нужные слова.

Джованни солгал ей, легко и просто. К сестрам Святейшего Сердца в Генуе он никогда не ездил. Именно здесь, в Фаволе, пятьдесят лет назад, в разгар зимы, он принял ребенка из рук незнакомца. Ребенка, которого звали не Паоло, и как именно, теперь он сказать не мог, потому что сложенный листок бумаги упал в снег и исчез. Потому что он позволил ему упасть в снег и исчезнуть!

Только оказалось, что записка не пропала. Все было хуже, чем он себе представлял. Слова Бартоломео Витуччи эхом отдавались в голове, вызывая тошноту. Он вспомнил странный взгляд Ламбертини в тот день на площади. Ублюдок, наверное, был где-то поблизости, когда Джованни взял у человека в изодранном пальто сверток и листок бумаги. Должно быть, он подобрал упавшую записку. Потому что вскоре после этого дал сигнал своим людям устроить засаду в лесу, а чуть позже сообщил немцам адрес швейцарской конспиративной квартиры.

Но Летиция должна поверить, что Джованни не хотел, чтобы кто-то пострадал. Нет, он готов поклясться над могилой своей матери. Сколько раз Ламбертини подходил к нему, предлагая хорошие деньги за информацию! Фашисты знали о коридоре Сопротивления, проходившем к северу от его владений. Ламбертини просил его как друга и патриота-итальянца предупредить, когда предатели и всякая нечисть, которую они тащат с собой, будут проходить мимо. Но Джованни презирал этого человека и всегда отказывался так же, как не соглашался помогать Витуччи и его партизанскому отряду. Как обычно, он держался особняком и занимался своими делами.

Тем утром, находясь в поле, он услышал детский плач и проследил звук до заброшенной мельницы, расположенной прямо под поляной, где обнаружил небольшую группу монахинь и монахов. Но Джованни сразу понял, что они просто переодеты так, чтобы казаться похожими на них в тяжелых зимних пальто и шапках. Они даже не были итальянцами, за исключением священника, который подошел к нему, как только понял, что Джованни не представляет угрозы.

– Я отец Нунцио из Сан-Игнацио в Ассизи, – сказал он. – Сопровождаю эту группу паломников в святилище за пределами Милана. Пожалуйста, как можно скорее сообщите синьору Витуччи, что мы прибыли.

Джованни предупредил священника, что крики слышны за милю. Если они не успокоят ребенка, придет не Витуччи, а Ламбертини со своими фашистскими головорезами. Священник тоже волновался и умолял родителей оставить ребенка в безопасном месте, а после окончания войны вернуться за ним. Знает ли Джованни людей, которые могли бы какое-то время позаботиться о ребенке?

– Это было бы великим актом милосердия, – сказал священник, на что Джованни без раздумий ответил, что знает. Летиция давно хотела ребенка, и в конце концов согласилась усыновить какого-нибудь малыша из монастыря сестер Святейшего Сердца. Конечно, они будут заботиться о ребенке столько, сколько потребуется.

Священник поблагодарил Джованни и велел ему вернуться после захода солнца, чтобы было время убедить родителей. Они сообщат Джованни имя ребенка и адрес места назначения в Швейцарии. Если по какой-то причине родители так и не вернутся в Фаволу, он должен будет привезти ребенка туда, а если же к тому моменту им придется покинуть и это убежище, Джованни должен будет сделать все возможное, чтобы найти их. «Конечно», – заверил он. И пообещал священнику, что они с женой всегда будут заботиться о ребенке, как о своем собственном.

Но Летиция не должна думать, что он что-то замышлял или планировал. Он просто делал доброе дело, совершал акт великого милосердия, как сказал священник. На этот раз он решил вмешаться, хотя обычно держался от всех и вся на расстоянии. И только когда выпустил из рук записку и услышал выстрелы, все пошло не так.

Хлоп, хлоп, хлоп.

Ламбертини видел его насквозь. Он явно не поверил, что Джованни направляется в монастырь в Генуе, и, должно быть, решил не спускать с него глаз. А Джованни не потрудился предупредить Витуччи и его людей, что беженцы ждут на мельнице. Он думал только о себе и своей новой семье. А потом все погибли – человек в изодранном пальто, священник, вся группа.

И это его вина! Он понял это в ту же минуту, как услышал выстрелы. Вот почему на следующий день он вернулся за листком бумаги, просто чтобы замести следы; вот почему он испытал облегчение, когда не нашел его; вот почему он испытал еще большее облегчение, когда убили Ламбертини.

Поэтому он твердо придерживался истории, которую придумал для Летиции. Ведь изначально, когда Бартоломео Витуччи рассказал им, что в женском монастыре в Генуе есть дети, которым нужен дом, у них был именно такой план. Вот почему жена подумала, что ребенок из приюта, а Джованни просто подтвердил это. То была ложь, которую он прятал в глубине своих костей в течение пятидесяти лет.

Он хотел что-то сказать Летиции за завтраком, но слова застряли у него в горле. А она все говорила о приезде раввина и о том, сколько всего еще осталось сделать, не останавливаясь ни на секунду и почти не глядя на него. Потом она отправилась к Джузеппине Фриоло за новым платьем. Джованни надеялся попрощаться иначе.

Он написал ей письмо, объяснив все, насколько смог. Он извинился за то, что не сказал правду, умолял ее простить его. Он любил ее с их первой встречи и хотел только одного – сделать ее такой же счастливой, каким она сделал его. По крайней мере, она должна в это верить. И он надеялся, что, когда придет время, она сделает так, чтобы Лука понял, как он гордится им, как сильно любит его.

Как Джованни ни старался, ему не удалось выразить все то, что он чувствовал и хотел сказать; он всегда плохо подбирал слова. Им придется сделать это самим.

Мужчина спокойно сидел, прислонившись к сосне на краю поляны. Он, по сути, убил этих людей в лесу той зимней ночью пятьдесят лет назад, он даже осмелился улыбнуться после резни, когда понял, что теперь ребенок принадлежит им навсегда.

Он наклонился и зачерпнул пригоршню земли – той самой почвы, которая столько лет питала его пшеницу, виноград и кукурузу, которая, возможно, все еще содержала следы чернил от клочка бумаги с именем ребенка, ребенка, которого они назовут Паоло и который позже станет отцом мальчика по имени Лука. Он положил горсть земли на язык, ощутил ее горечь и заставил себя проглотить. Вдалеке он услышал звук фейерверка – хлоп, хлоп, хлоп! – взрывающегося над площадью. Должно быть, сейчас там полно людей, чествующих героев дня, раввина и его внука Луку. Хлоп, хлоп, хлоп. Они, наверное, гадали, где он, но так было лучше.

Джованни хотелось поблагодарить раввина, но он знал, что не сможет смотреть ему в глаза. Ни раввину, ни Летиции, ни Луке. Так было лучше. Он стар, хотя, конечно, прожил не так долго, как доктор Руджеро. От легкого ветерка волосы на его затылке встали дыбом.

Мужчина достал из кармана пистолет, взвел курок и спустил его.

Самуил Нейман впервые сказал ему правду через год после смерти Nonno. Раввин пригласил Луку провести лето с его семьей в Нью-Йорке: три недели в их доме в Бей-Ридже и три недели в лагере в Адирондаках[31]. Луке тогда было одиннадцать лет, Самуилу – пятнадцать. Они плыли в каноэ по озеру Татум, когда его новый друг спросил:

– Ты злишься на него?

– На кого?

– На своего деда.

– С чего бы мне злиться?

Самуил сидел на носу лодки. Он вытащил весло из воды и развернулся.

– Ты хочешь сказать, что действительно не знаешь?

– Знаю что?

Самуил колебался.

– Может, мне лучше не…

– Нет, пожалуйста, ты должен говорить! – выпалил Лука. Он был полон решимости овладеть английским с тех пор, как начал писать письма раввину, но всякий раз, когда он волновался или расстраивался, слова у него путались.

И вот, находясь далеко от дома, на маленьком озере в северной части штата Нью-Йорк, Лука узнал, что его дед покончил с собой и что Nonno не был настоящим отцом Паоло.

– Усыновили? – Лука не был знаком с этим английским словом.

– Это означает согласие заботиться о ребенке, у которого нет семьи, – объяснил Самуил. – Но здесь не совсем такой случай.

Лука поежился, несмотря на волну жара, поднимавшуюся от поверхности озера.

– Во время войны твой дед взял младенца у семьи беженцев – супружеской пары из Восточной Европы, которая пыталась скрыться от немцев, как бабушка и дедушка моей матери. Это была еврейская пара. Вот почему стоило таких трудов найти подходящего донора костного мозга. Ты унаследовал гены своих настоящих предков.

Мир замер и затих, заглушив голоса людей, отдыхавших рядом в своих каноэ.

– Мой отец утверждает, что твоя бабушка ничего не знала, твой дед скрывал это и от нее. Она, вероятно, ждала, пока ты подрастешь, чтобы рассказать про усыновление Паоло, даже не подозревая, как все случилось на самом деле.

Лука благоговел перед мальчиком, сидевшим перед ним в каноэ; Самуил был старше, умнее, из большого города. Они провели вместе не так уж много времени, всего несколько дней в прошлом году в Италии и несколько недель в Нью-Йорке этим летом. И все же этот мальчик, этот почти незнакомец, знал о нем больше, чем он сам.

Кто, черт возьми, этот мальчик?

И кто же тогда, черт возьми, он сам? Сын Паоло, который оказался сыном не Джованни и Летиции, а каких-то других неизвестных ему людей. Людей, посещавших синагогу, а не церковь, и говоривших на другом языке. Живы ли они в данный момент?

– Ты в порядке? – спросил Самуил.

Лука чувствовал, как его качает вместе с лодкой. Все это звучало невероятно. А может, и нет. Он, сколько себя помнил, всегда отличался от других детей в Фаволе. Лука был rosso, как Нина с ее меткой красоты.

Что-то застряло в горле и мешало ему сглотнуть.

– Пора возвращаться! – крикнул один из вожатых из ближайшего каноэ.

Когда шок прошел, Лука разозлился. Почему он последним узнал тайну Nonno? Почему Nonna и Нина ничего не рассказали после его смерти? Вытаскивая каноэ на берег, Лука поскреб ладонью борт лодки. Чуть ниже запястья образовалась ссадина. Ночью, лежа на койке и будучи не в силах заснуть, он отдирал кожу и смотрел, как начинает сочиться кровь. Он будет продолжать ковырять рану в течение восьми оставшихся ночей перед отъездом в Италию.

Семь лет спустя Нина в десятый раз за утро просунула голову в двери спальни Луки с очередным советом: «Не забудь теплые носки. Зимы там холодные».

– Я не на Северный полюс собираюсь, Нина, – с улыбкой произнес Лука.

С таким же успехом это мог быть и Северный полюс. Лука не просто отправлялся на летние каникулы в гости к раввину, на этот раз он уезжал навсегда. Теперь он стал почти мужчиной. У него была совершенно новая, своя жизнь – он встречался с девушками, работал в кафе на соседней улице и писал рассказы, один из которых недавно опубликовали в местной газете. Через несколько дней он сядет в самолет до Нью-Йорка и поступит в Колумбийский университет. Нина уже скучала по нему.

– Ты ведь вернешься в декабре, перед Рождеством?

– Mannaggia![32] – простонал он, подняв руку. – Как я могу что-то делать, если ты прерываешь меня каждые две секунды?

– Прости, прости, – пробормотала она, отступая от двери.

Нина постоянно вторгалась к нему в комнату не потому, что хотела напомнить ему о том или ином предмете одежды, и не для того, чтобы уточнить его расписание и планы на будущее. Она хотела еще и еще увидеть его, удержать его образ в своем сознании, не дать ему ускользнуть. Женщина вздохнула и нехотя отправилась на кухню, выпить еще кофе.

Лука вырос таким красивым молодым человеком! Теперь трудно было сопоставить его с диким мальчиком с копной вьющихся рыжих волос, прятавшимся в больнице за спиной своей бабушки. Прошло почти девять лет, ему исполнилось восемнадцать, и он был больше шести футов ростом. Ей приходилось вставать на цыпочки, чтобы поцеловать его. Истерик больше не случалось, с возрастом его поведение смягчилось. Он подражал Маттео в одежде и также пользовался гелем для волос. Но в нем не было эгоизма, свойственного красивым итальянским мужчинам. Лука всегда казался не по годам мудрым. Если бы только Летиция и Джованни были сейчас рядом и могли видеть его!

Нина налила остатки эспрессо в чашку, взяла пепельницу и села за кухонный стол. Она почти бросила курить, но последние несколько недель так измотали ей нервы, что дурная привычка вернулась. В пачке, которую она купила вчера, осталась только одна сигарета.

Она уговаривала себя, что Луке будет хорошо в Нью-Йорке. Там раввин и его семья, а еще друг раввина из Колумбийского университета, профессор Бенедетти, которая очень помогла при подаче заявления на поступление. К тому же Лука не нуждался, чтобы за ним присматривали. Он вполне мог сам о себе позаботиться.

Нина сделала длинную затяжку. Через окно она видела, как маленький Тино Батталья из квартиры напротив играет на скрипке. Было время, причем не так давно, когда она ужасно беспокоилась о Луке. Как ни странно, это случилось не сразу после смерти его бабушки и дедушки, а гораздо позже. Они сказали Луке, что у Джованни не выдержало сердце, и повторили то же самое, когда несколько месяцев спустя умерла Летиция. В ее случае это было правдой. Бедную женщину потрясла смерть мужа, открывшаяся правда о том, как Паоло появился в их жизни, ложь Джованни и собственная слепота. И ее сердце буквально стало запинаться и заедать, пока в один прекрасный день не отказалось биться совсем. Лука был в отчаянии, даже больше, чем когда болел и боролся за свою жизнь; единственные родные, которых он когда-либо знал, ушли. Однако весь город старался отвлечь неугомонного ребенка, заставляя что-то делать: конюх синьора Фаббио каждый день приходил давать уроки верховой езды, Марио и Франко помогали ему охранять Замок от грабителей, а Нина и вовсе переехала к нему.

Маленький Тино увидел, что она наблюдает за ним через окно, и помахал смычком. Она помахала в ответ.

Неприятности с Лукой начались год спустя, после первого лета, проведенного с семьей раввина в Бруклине.

– Что случилось с твоим запястьем? – спросила Нина, заметив повязку, как только он вышел из ворот аэропорта Милана.

– Не твое дело, – холодно ответил он.

С этого момента Лука не хотел иметь с ней ничего общего. Он ругался на нее без всякой видимой причины. Он отказался играть с Марио и Франко или с кем-либо еще в Фаволе. Всякий раз, когда она упоминала о его лошади, он усмехался. Однажды он в ярости швырнул в нее своей ковбойской шляпой. Она не на шутку встревожилась из-за такого поведения и плакала, ужиная с Маттео. Спросила у него, депрессия ли это у Луки.

– Нет, – ответил доктор и попытался ее успокоить. – Нормальное состояние для ребенка его возраста. Я уже проходил через подобное со своей дочерью.

– Возможно, ему нужна помощь, – продолжала она, волнуясь, – кто-нибудь, с кем можно поговорить.

– Позволь мне попробовать, – предложил Креспи.

Повзрослев, Лука стал смотреть на Маттео с восхищением и уже не смеялся над его привычками. Даже перенял некоторые, включая постукивание пальцем по носу. Он говорил о том, что тоже хочет стать врачом, обязательно детским онкологом, потому что у него всегда был особый подход к детям.

Нина посасывала оставшийся в чашке кофе и смотрела на пустую пачку из-под сигарет на кухонном столе. Потом крикнула Луке, что выйдет на минуточку.

Это продолжалось почти год: вспышки гнева, переходящие в абсолютное безразличие, перемежающиеся почти нормальным состоянием, пока Нина утешала себя вином и сигаретами и уговаривала его переехать в ее квартиру в Ронделло. Первый признак того, что дела пошли на поправку, появился после второго лета, проведенного в семье раввина. Вернувшись, Лука крепко обнял ее в аэропорту. Все последующие дни он постоянно рассказывал о том, что видел и делал в Нью-Йорке: Всемирный торговый центр, Центральный парк, Таймс-сквер, Кони-Айленд. Он стал казаться более спокойным, уравновешенным и зрелым.

Маттео был прав: то был период, через который проходят все дети. Лука, должно быть, тоже нуждался в отдыхе от людей и мест, которые причинили ему столько боли. Ему столько пришлось пережить! Слава Богу, с ним все обошлось!

Когда она вернулась с сигаретами, Лука сидел за кухонным столом и ел остатки тортеллини.

– Я думал, ты бросила, – удивился он.

– Я… просто такой момент.

– Нью-Йорк – не Северный полюс, – напомнил ей Лука. – Это не так и далеко.

Ее мальчик вырос и уезжает из дома. Да, именно так она и думала о нем: ее мальчик. Она всегда надеялась, что он когда-нибудь назовет ее мамой, и время от времени он так и делал. Потом снова стал звать по имени.

– Я буду писать и звонить, как летом, Нина.

Она кивнула, пытаясь сдержать слезы. Над горами и долинами, пересекая моря и океаны. Почему он не может просто остаться дома и учиться в Милане, как его отец?

Чемодан Луки был уже полон, а на кровати еще оставалась одежда. Взять еще один чемодан или попробовать упихать все в рюкзак, в который и без того планировалось уложить немало вещей? Книга Примо Леви об Освенциме, фотоаппарат и объективы, карты Нью-Йорка и линий метро, Walkman[33] и кассеты с любимыми рок-группами Green Day, Smashing Pumpkins и Pearl Jam.

Нина подарила ему плеер на тринадцатый день рождения, который они решили отпраздновать в «И-Рампиканти».

– Маттео не придет? – спросил Лука.

– Нет, я хотела, чтобы сегодня вечером были только ты и я, – ответила она.

По дороге Нина была необычайно молчалива. Остановившись перед рестораном, она вынула ключи из замка зажигания и осталась сидеть неподвижно, глядя перед собой.

– Что случилось? – забеспокоился он.

– Пора тебе узнать правду, – неуверенно произнесла она.

– Нина, пожалуйста!

Он выглядел очень смущенным. Она глубоко вздохнула, прежде чем заговорить:

– Твой дедушка умер не от сердечного приступа, Лука.

– В самом деле? – сказал он с притворным удивлением. – Ты думаешь, я этого не знал?

Она непонимающе уставилась на него.

– Я не дурак! – Это прозвучало жестко. – Я видел, как люди смотрели на меня, особенно доктор Руджеро и синьор Витуччи, как они шептались за моей спиной. Потом Самуил посвятил меня в детали.

– О! – только и смогла вымолвить она. – Почему ты никогда не говорил об этом? – Он пожал плечами и с трудом сглотнул. –  Мне очень жаль, – почти прошептала Нина.

– Все в порядке, – ответил он, видя, как она расстроена. – Я уже не сержусь.

Плеер лежал рядом с рюкзаком. Это была спортивная версия: желтый корпус и большие черные кнопки. Когда Нина тем вечером вручила его, Лука был в восторге. Он таскал его всюду: и в школу, и когда катался на велосипеде, и даже на лыжные прогулки с Маттео.

Однако было время, когда Лука злился на Нину, даже очень злился, обвиняя ее – теперь единственного близкого человека – в том, что она позволила ему так долго оставаться в неведении. Однако к тому вечеру, когда они праздновали его тринадцатый день рождения, мальчик примирился с тайнами, которые от него скрывали.

Лука взял со стола Walkman, провел рукой по пластиковому корпусу, нащупал небольшую вмятину. Он уронил его на улице, когда, катаясь на велосипеде, наскочил на бордюр. Это случилось буквально на следующие сутки после дня рождения.

«Что же тогда изменилось, – спрашивал он себя, – что позволило вернуться к нормальной жизни с Ниной?» Трудно было сказать точно, но в его памяти всплыл день, когда сборная его новой школы в Ронделло играла в футбол с его прежней командой из Фаволы. На последних секундах матча Лука забил победный гол, пробил крученый, идеально уложив мяч в верхний угол ворот. Все ребята выбежали на поле и запрыгнули на него. Синьор Витуччи стоял в стороне, наблюдая за происходящим, и впервые, не дрогнув, посмотрел ему в глаза.

– Браво! – сказал он, улыбаясь. – Ты очень похож на своего отца. Паоло был лучшим футболистом в истории Фаволы. Мы с твоими бабушкой и дедушкой любили смотреть, как он играет, считали его будущим Баджо[34].

– Ты когда-нибудь задумывался о тех людях, прятавшихся в лесу, о настоящих родителях своего отца? – спросила его Нина в тот вечер, сидя в машине возле ресторана.

– Нет, – отрезал он. – Почему я должен об этом думать? Они мертвы, нам ничего о них неизвестно: ни их имена, ни откуда они, ни как выглядели. Мы никогда этого не узнаем.

Более того, он вспомнил, как тогда подумал: «Зато я знаю, кто я такой».

Футбольный матч против Фаволы словно собрал все части его жизни, развалившиеся после сокрушительных откровений Самуила. Забив гол и услышав похвалу Витуччи, он ясно осознал, что он сын Паоло Тавиано. И с тех пор он упорно работал, чтобы совершенствовать свои футбольные навыки и стать одним из лучших игроков в своей команде, как и его отец. Паоло был сыном Джованни и Летиции Тавиано. Лука был их внуком, а все остальное – пустой звук, не имеющий значения. Поэтому он стер из памяти и беженцев в лесу, и их еврейское происхождение, несмотря на то, что в это же время Нина, раввин и профессор Бенедетти активно изучали прошлое Италии, ее роль в войне и Холокосте, и все это касалось и его отца. Они никогда не давили на него и не призывали присоединиться к своим исследованиям, поэтому Лука просто блокировал это и двигался дальше.

Взглянув на потрепанный плеер на столе, он вспомнил о предложении Маттео:

– Эта штука выглядит так, будто ее переехал грузовик. Может быть, пришло время для замены. Ты слышал о новом гаджете, который выпускает Apple? Он размером в четверть этого и полностью цифровой.

Конечно, он знал об этом.

– Если хочешь, я тебе подарю.

Безусловно, ему хотелось обладать новейшими технологиями, но он любил свой старый Walkman, с его вмятинами и прочими недостатками. Лука пока не был готов с ним расстаться и, чтобы в самолете плеер был под рукой, положил его в рюкзак прямо поверх книги Примо Леви, которую читал и перечитывал. Никак не мог отойти от истории знаменитого итальянского писателя еврейского происхождения. Может быть, сидя в тот вечер в машине, он ошибался, когда думал, что знает, кто он есть?

В последнюю среду августа в кафе «Амира» на Бродвее, напротив кампуса Колумбийского университета, раввин Иосиф за обедом встретился со своим сыном. Хозяин кафе – эксцентричный египтянин, который носил традиционную длинную белую рубашку и кафтан своей страны и при этом приправлял свою речь идишем, спросил:

– Не хотите ли немного шмальца с вашим фалафелем?

С первого курса Колумбийского университета Самуил стал завсегдатаем этого популярного места.

За хумусом и бабаганушем он рассказал отцу об экспериментах, над которыми работал в биологической лаборатории. Они проводили скрещивание, вживляли гены бактерий в плодовых мушек и изучали потомство мутантов.

– Ты улавливаешь суть? – спросил сын и проиллюстрировал свой рассказ, высыпав на стол соль из солонки.

– Само собой, – ответил отец, хотя все это казалось ему фантастикой. – Знаешь, долгое время я думал, что ты в конце концов поймешь высшую истину, заключенную в Торе, и станешь раввином, как твой старик.

Самуил склонил голову набок.

– Правда, папа?

– Нет, не совсем. – улыбнулся Иосиф. Ему очень нравилось, что его сын будет созидать, проводя исследования в лаборатории или ухаживая за пациентами в больнице. В будущем раввин всегда надеялся увидеть его именно таким. Ему очень захотелось рассказать об этом директору «Поли».

– Ты не разочарован?

– Конечно же нет, – ответил Иосиф.

– Хорошо, потому что я не создан быть раввином. Вот почему у меня было так много проблем в иешиве. Я чувствовал, что вы с мамой пытаетесь сделать меня тем, кем я не являюсь.

– Ты неправильно нас понял. Мы просто хотели, чтобы ты знал о своих корнях.

Прежде чем вернуться домой, Иосиф решил прогуляться по кампусу. Во дворе общежития на Амстердам-авеню он наблюдал, как люди носят туда-сюда вещи: чемоданы, книги, стулья. Мать и отец помогали дочери переселиться в ее новую комнату. Скоро они с Сарой сделают то же самое для Луки Тавиано. Невероятно, как все обернулось! Восемь лет назад Лука был анонимным реципиентом костного мозга. Теперь он стал частью их семьи.

Переходя улицу, Иосиф не удержался от смешка. В конце концов, муж Сары поделился своим костным мозгом с мальчиком еврейского происхождения, а не с католиком, чья семья могла быть ответственна за смерть ее бабушки и дедушки. С другой стороны, все выглядело не совсем так. Джованни Тавиано, возможно, не был таким невинным, как они думали поначалу. Нина рассказала раввину о клочке бумаги, найденном в кармане убитого фашистского главаря. Бартоломео Витуччи, владелец бара в Фаволе, считал, что, забрав ребенка, Джованни передал записку Ламбертини и виновен в том, что произошло в лесу и на швейцарской конспиративной квартире, хотя Джованни в разговоре с ним яростно отрицал это и клялся, что никогда не имел ничего общего с этой фашистской свиньей. Ни Нина, ни Витуччи и словом не обмолвились об этом Луке. Мальчик любил своего деда, не стоило осквернять память о нем. К тому же никто точно не знал, что произошло почти пятьдесят лет назад, когда вокруг царил хаос. В жизни всегда все таким запутанным!

Как и сам Лука.

– Ты во мне, – сказал мальчик Иосифу во время их первой встречи, когда на главной площади Фаволы под фейерверки и итальянскую народную музыку все поднимали тосты за здоровье Луки. Так просто и буквально, но насколько содержательно! Лука действительно был запутанным клубком. В нем были клетки костного мозга Иосифа, еврейские гены отца и католические гены его миланской матери.

Он был выразительным живым примером объединения несхожего, плюрализма, о котором Иосиф всегда мечтал и стремился достичь вместе с отцом Лаззаро и имамом Хусейном.

Сара хотела направить Луку в иудаизм, к его отцовским корням, но Иосиф решительно воспротивился.

– Пусть он поступает так, как ему заблагорассудится, – сказал он.

И с этим трудно было не согласиться. Лука, казалось, жил в собственном ритме, всегда смеялся и рассказывал истории. Иосиф считал случай с Лукой удачным экспериментом. Но что будет дальше?

Каждое лето они с нетерпением ждали его приезда. Сара превратила гостевую на первом этаже в постоянную комнату Луки. Сначала она украсила ее изображениями лошадей, потом, когда они перестали его интересовать, плакатами футболистов. Она ходила на курсы итальянского и даже начала готовить итальянскую еду. Наблюдая, как мать новоиспеченной студентки несет чемодан дочери, Иосиф представил себе, как на следующей неделе Сара делает то же самое в день переезда Луки.

На улице было жарко и влажно – типичный августовский день в Нью-Йорке. Иосиф вытер лоб носовым платком, который носил в кармане, и присел на ступеньки Мемориальной библиотеки Лоу в центре кампуса. Перед ним по лужайке сновали студенты и профессора, поодиночке и группами, просто болтая или что-то горячо обсуждая. Кто-то устроился обедать, кто-то запускал фрисби, кто-то дремал. Прямо напротив находилась библиотека Батлера, хранившая миллионы томов. Иосифа всегда будоражило пребывание в университетском городке. И одновременно подспудно мучило чувство вины. Не у всех была возможность учиться в таком месте. Самуилу повезло, Луке Тавиано тоже.

Отец Сары в свои студенческие годы пытался выжить, скрываясь от нацистов. Во время своего второго визита в Италию Иосиф и Сара посетили лагерь для заключенных в Фоссоли, теперь превращенный в музей. Они увидели узкие трёхъярусные койки, огороженные колючей проволокой деревянные хижины, в какие бросали пленников, в том числе и отца Сары, и его родителей, надворные постройки, вокзал, куда привозили заключенных, а затем отправляли в гораздо более ужасные места. Поселение за пределами лагеря выглядело практически так же, как любой другой маленький городок в Северной Италии, однако его жители были когда-то тесно связаны с тем, что происходило внутри колючей проволоки. Многие даже наживались, поставляя хлеб и одежду для заключенных, ожидающих транспортировки.

– Ты думаешь, они стыдятся того, что здесь происходило? – спросил Самуил у отца. Иосиф хотел бы ответить «Да», но как он мог быть уверен, что это так?

Окружной архив располагался в соседнем городе. В списках заключенных Фоссоли они нашли троих Ковачей, отца Сары и его родителей. В другом документе была указана дата их отправки в Освенцим – 23 сентября 1944 года. Нина спросила у одного из клерков, были ли в лагере родители с младенцами. Она, должно быть, задавалась вопросом, сколько еще беженцев рисковали так же, как бабушка и дедушка Луки.

Иосиф, Нина, профессор Бенедетти и синьор Витуччи потратили много времени и усилий, в течение долгих лет пытаясь установить личность настоящих родственников Луки. По воспоминания Витуччи, люди, переодетые католическими паломниками, прятавшиеся в лесу, прибыли из Ассизи и были выходцами из Польши. Благодаря своим исследованиям профессор Бенедетти знала о церкви Сан-Игнацио в Ассизи, которая сотрудничала с итальянско-еврейской организацией ДЕЛАСЕМ. Она несколько раз связывалась с церковью, но вопросы так и остались без ответов. Однако совсем недавно ей позвонила монахиня, вернувшаяся в Ассизи из Южной Америки. Она вспомнила супружескую пару из Чехословакии, женщина как раз была беременна. И ребенок родился, когда супруги жили в клуатре, пристроенном к церкви. Мальчик.

Эти новости профессор Бенедетти сообщила Иосифу на прошлой неделе. Вполне возможно, что Витуччи неправильно определил страну происхождения и тем самым направил поиски в неверное русло. Она пообещала связаться с чешскими властями, которые, как известно, и во время войны все тщательно регистрировали.

Иосиф был взволнован многообещающим поворотом событий. В первую минуту ему захотелось сразу поделиться новостью с Лукой, но он сам себя осадил, понимая, что реакция юноши может быть непредсказуемой. Конечно, Лука проявлял интерес к итальянскому проекту памяти, которым занималась профессор Бенедетти, но никогда не принимал его так близко к сердцу, как Сара и Иосиф. Беженцы, убитые в лесу, узники в Фоссоли, итальянские евреи, депортированные в концентрационные лагеря… Лука, казалось, изо всех сил старался держать все это на расстоянии, словно боялся признать свою связь с ними. В то же время в рассказах, которые он писал и даже обсуждал с Иосифом, все было однозначно. Иосиф вспомнил, в частности, историю о мальчике, который нашел старую фотографию своего отца, одетого в ненавистную форму чернорубашечников Муссолини, и стал одержим желанием узнать все о военном прошлом отца и о том, какие еще он скрывает тайны.

«Посмотрим сначала, что обнаружит Бенедетти», – подумал Иосиф, поднимаясь со ступенек библиотеки и направляясь к метро.

Лука не посещал кладбище больше года. Не потому, что избегал этого, просто мешали обстоятельства. Он был занят: заполнял заявления в колледж, встречался с девушкой старше себя, которая писала для местной газеты, играл в футбольной команде школы и был ее капитаном. Он уезжал из страны не в первый раз. Только сейчас все было по-другому. На этот раз он не вернется в Италию в конце лета. На этот раз он покидает ее надолго, возможно даже навсегда. Ему хотелось попрощаться.

– Нужна компания? – спросила Нина, когда он уходил. Лука покачал головой. Он предпочитал сделать это в одиночестве. Нина кивнула: – Я понимаю.

Лука с сомнением взглянул на нее. Юноше хотелось поделиться с ней своими чувствами, и его очень огорчало, что он никак не может решиться. Все предыдущие годы они были так близки! Он делился с Ниной практически всем: как впервые поцеловал девушку и как впервые напился. Однако сейчас появилось ощущение, что эта глава его жизни закончилась и, вероятно, в следующей их отношения будут складываться иначе. И это скорее всего будет причинять Нине такую же боль, как и ему. Он перерос Фаволу и Ронделло, тесноту и замкнутость итальянской деревенской жизни. С тех пор как он впервые почувствовал вкус Нью-Йорка, ему все больше и больше хотелось разнообразия, суровости и анонимности огромного города, путешествий на поезде в разные районы, прогулок по большим открытым бульварам, заполненным людьми со всех концов света. Так много всего ему хотелось бы увидеть и сделать!

– Пожалуйста, не гони слишком быстро, – попросила она, протягивая ему ключи от машины.

– Кто, я?! – невинно спросил он, пытаясь разрядить обстановку.

Приближаясь к окраине Фаволы, Лука увидел перед собой старую римскую стену. Два мальчика играли на том месте, которое он и его друзья выкопали в земле за высоким концом стены: новый гарнизон охранял замок, осматривая периметр в поисках грабителей; флаги Италии и «Ювентуса» все еще развевались по обе стороны. Он уже много лет не общался с Марио и Франко. Они продолжали жить в Фаволе и, судя по всему, никогда не покинут ее.

Nonna и Nonno были похоронены на небольшом травянистом участке рядом с Сан-Стефано, в двух кварталах от главной площади. Когда-то бабушка и дедушка оставили для себя два места рядом с Паоло. Его мать покоилась на семейном участке в Милане.

У него не было четких воспоминаний об отце или матери, он видел их только на фото и воспринимал как нечто иллюзорное. Но Nonna и Nonno были очень реальны, даже сейчас, спустя восемь лет после того, как он видел их в последний раз. Дедушка высокий, долговязый, с сильной хваткой. Он легко поднимал его на свои плечи или сажал рядом на сиденье трактора; от него всегда исходил запах земли, прилипшей к его одежде. Бабушка с круглыми румяными щечками все время говорила и улыбалась, вкусно кормила, обнимала и целовала его. Это было так давно! Сейчас они бы понимали его еще меньше, чем Нина.

Лука припарковался перед кладбищем. Выйдя из машины, он глубоко вздохнул, рассматривая свой родной город: церковь, главную площадь, оранжево-коричневые дома с красными черепичными крышами, поля и лесистые холмы за ними, аромат земли, сосен и подсолнухов. Все это теперь казалось далеким воспоминанием, но вместе с тем засело в нем глубоко и осталось в мозге костей. То был его дом – единственный дом, который он когда-либо знал. Но все, что их связывало – люди, вещи, теперь постепенно ускользало: добрая бабушка и молчаливый дедушка, милая ферма, на которой он когда-то жил и где теперь поселилась другая семья, Замок, рядом с которым играли другие мальчики, мужественный Орландо, даже Нина и Маттео.

Отец Бертолини стоял у церкви на дальнем краю кладбища и разговаривал с незнакомым Луке мужчиной. Увидев юношу, он помахал рукой и направился к нему.

– Лука Тавиано, я так рад снова тебя видеть. Полагаю, ты пришел отдать дань уважения. Могу я сопровождать тебя?

Отец Бертолини был человеком средних лет, высоким и худым, с улыбкой одновременно доброй и навязчивой.

– Я слышал о тебе много замечательного, о твоих успехах в школе и на футбольном поле. Знаю, что скоро ты будешь учиться в университете в Нью-Йорке. Что ты очень сблизился с раввином и его семьей. Я хорошо их помню. Прекрасные люди. Очень рад за тебя, Лука, но надеюсь, ты всегда будешь помнить, что твои корни здесь, в Фаволе, в церкви, где ты крестился и причащался.

Юноша кивнул. Как он мог забыть? Конечно, он не был религиозен. Особенно с тех пор, как переехал в Ронделло к Нине, которую вопросы церкви занимали еще меньше, поскольку она принимала активное участие в работе женской клиники в Монтеведуто. У Nonno тоже были непростые отношения с Богом. Лука помнил, что случались долгие периоды, когда дед отказывался посещать службу вместе с женой и внуком, и тогда отец Бертолини суровым тоном спрашивал о нем.

Они пробрались через неровные ряды маленького кладбища и теперь стояли перед тремя могилами. Три простых надгробия без эпитафий, только имена и даты. Джованни Тавиано, Летиция Тавиано и между ними Паоло Тавиано.

– Не беспокойся, – проговорил отец Бертолини, глядя на могилы. – Я присмотрю за ними, пока тебя не будет. И помни, они видят тебя сейчас таким, каким вижу тебя я: умным молодым человеком, которым мы все очень гордимся. Пожалуйста, передай мои наилучшие пожелания синьоре Вочелли, ей всегда здесь рады. Прощай, сын мой, – сказал он, положив руку на плечо Луки. – Удачи тебе в твоем путешествии.

– Отец, – не удержался юноша, когда священник уже пошел прочь. – Меня кое-что волнует.

Отец Бертолини обернулся.

– У церкви существуют строгие правила насчет похорон, верно?

Священник с беспокойством посмотрел на него.

– И все же вы похоронили моего деда, несмотря на то, что…

Отец Бертолини поднял руку, останавливая его.

– Твой дед, – покачал он головой, – всю свою жизнь мучился из-за выбора, который сделал. Он нуждался в помощи и совете, которые я всегда старался ему дать, и все же, возможно, в конце концов я его подвел. Если он и лишил себя жизни, то сделал это из-за крайнего напряжения и эмоционального потрясения. Он был славным порядочным человеком. Я бы никогда не отвернулся от него.

Лука подумал о Примо Леви, человеке, который пережил ужасы Освенцима только для того, чтобы покончить с собой позже, когда жизнь вошла в нормальное русло. Четыре года назад сообщение в новостях о его самоубийстве вызвало настоящий переполох. В экстремальных обстоятельствах, таких, как война, писал Леви, не всегда легко отличить правильное от неправильного. Может быть, Леви, как и Nonno, чувствовал себя виноватым из-за каких-то принятых им решений?

Во всяком случае, отец Бертолини оказался мудрее, чем предполагал Лука. Nonno был хорошим человеком, он никогда и никому не причинил бы зла намеренно. Может быть, он и не герой, как Бартоломео Витуччи или врачи в «Санта-Кристине», которые во время войны прятали еврейских беженцев в больничных палатах, но тем не менее хороший человек. Лука был благодарен священнику за то, что тот понимал это, и его дед покоился здесь, рядом с женой и сыном.

– А мой отец?

Священник вопросительно посмотрел на него.

– Он был евреем, – объяснил Лука.

Отец Бертолини кивнул.

– Верно, но мы не знали этого в момент его смерти. Кроме того, Паоло крестился и причащался здесь. Каждое воскресенье он приходил в церковь с твоими бабушкой и дедушкой.

Прощаясь со священником, Лука подумал, что его отец был таким же добрым католиком, как и он сам теперь. Но это было не совсем так. Паоло Тавиано умер, не имея понятия, кто он на самом деле и откуда. Как до недавнего времени ничего не знал и Лука. Как это могло не иметь значения?

Прежде чем вернуться к машине, Лука бросил последний взгляд на Фаволу и окрестности. Он вдыхал повисший в воздухе запах земли и сосен, запах, который никогда не забудет. В голову пришли слова раввина Иосифа, однажды сказавшего, что Лука напомнил ему строчку из знаменитого стихотворения Уолта Уитмена: «Я велик, я вмещаю множество».

Фавола, конечно, стала его частью, но только одной из. Это его дом, но, возможно, не единственный. Скорее всего, будут и другие, через горы и долины, моря и океаны, в Нью-Йорке и где-нибудь еще, кто знает.

Раввин Иосиф стоял на биме, читая Амиду[35], когда в заднюю дверь синагоги ворвался бидл. Обычно спокойный и сдержанный, Бенни Левин дико размахивал руками. «Что же такого важного произошло, – подумал Иосиф, – что он устроил эту сцену посреди утренней службы?» Раввин решил, что Бенни придется подождать, закрыл глаза и продолжил молитву.

Через минуту он почувствовал, как кто-то тянет его за правую руку, обернулся, увидел искаженное лицо Бенни и услышал его громкий шепот:

– Они влетели самолетами прямо во Всемирный торговый центр.

Что?! Бенни сошел с ума?! Несколько лет назад террористы уже нацелились на то же самое место, тогда бомба взорвалась в подземном гараже. Неужели они вернулись, чтобы завершить начатое?

– Вам нужно идти прямо сейчас, ребе, – настаивал Бенни. – Сара ждет вас в кабинете.

Значит, это действительно правда. Колени Иосифа подогнулись. Самуил?! Сын учился в Нью-Йорке, в аптауне, но проводил много времени и в центре. А вдруг он как раз в то время был рядом со Всемирным торговым центром?

– Не волнуйтесь, ребе, – успокоил его Бенни. – Сара говорила с Самуилом. Он в своей комнате в общежитии. С ним все хорошо.

Слава Богу!

– А Лука?

– Сейчас его пытаются найти.

Раввин покачал головой.

– Есть еще наши знакомые, которые могли оказаться там?

В одной из башен торгового центра располагался офис фирмы Марти Коэна. А Зеэв Саферштейн любил встречаться с клиентами за завтраком в ресторане на верхнем этаже.

Раввин повернулся к своей пастве и, стараясь сохранять спокойствие, поведал шокирующую новость. Он быстро прочитал молитву и велел им вернуться домой и убедиться, что их семьи в безопасности.

Сара сидела за столом в его кабинете, прижав телефон к уху. Увидев его, она подняла палец, чтобы он не перебивал. На одном конце стола стоял небольшой телевизор. Должно быть, его принес Бенни. В новостях сообщали о нападении. Южная башня превратилась в груду обломков. Северная башня была охвачена пламенем. Мелькали кадры, где люди выпрыгивали из окон верхних этажей, сообщения о самолетах, направляющихся к другим целям. Иосиф, приклеившись к телевизору, с ужасом наблюдал за происходящим.

– О, слава Богу! – проговорила Сара, вешая трубку. Она разговаривала с Самуилом, который сказал ей, что во время нападения Лука был в детском саду недалеко от Колумбии[36]: по вторникам он работал волонтером, читал детям сказки. Сейчас он вернулся в кампус.

Иосиф вздохнул с облегчением. Потом его осенило: ведь то же самое делал президент Буш. По телевизору продолжали крутить сцену, когда глава Администрации прервал Буша, читающего группе второклассников в Сарасоте. Часто появлялся крупный план расстроенного лица президента, получившего ужасные известия.

– Сейчас мы должны быть с нашими детьми, – сказал раввин жене.

– Это невозможно, – заметил Бенни. – Все туннели и мосты перекрыты. Никто не может войти в город или покинуть его.

– По крайней мере мы хотя бы знаем, что они в безопасности, – вздохнула Сара.

Иосиф боком присел в свое красное кресло. Мир сошел с ума! В прошлом, когда случалось что-то ужасное, его охватывала печаль, огромная стена печали давила на него, мешая дышать. Однако сегодня он испытывал скорее странное оцепенение, как будто не мог до конца поверить или осознать то, чему стал свидетелем. Это невероятное состояние сохранится в течение следующих часов и дней. До того времени, когда ветер внезапно сместится и принесет дым с его горьким, едким запахом на юг, в Бруклин; когда он узнает, что фирма Марти Коэна находилась на двадцать шестом этаже южной башни и что мало шансов, что кто-нибудь уцелел после нападения; когда Иосиф пойдет к дому Коэна, чтобы поддержать его жену, и прослушает последнее сообщение Марти, сохраненное на ее мобильном телефоне; когда Иосифу позвонит имам Хусейн, который выразит свое отвращение к ужасному акту, совершенному людьми его собственной веры, а затем будет вынужден резко повесить трубку, потому что приедет полиция, чтобы обыскать его мечеть.

Шесть недель спустя Лука сидел перед кабинетом профессора Бенедетти, когда она вывернула из-за угла и поспешила к нему по коридору, слегка балансируя с высокой стопкой книг в руках.

– Простите, что задержалась, – извинилась она. – Мои занятия сегодня закончились слишком поздно.

Профессор Бенедетти всегда выглядела спокойной, даже если запыхалась. Она одевалась безукоризненно, ее белые волосы были уложены идеально, а шею обвивал яркий шарф.

– Пойдемте, Лука, – пригласила она, улыбаясь и открывая дверь в свой тесный темный кабинет на пятом этаже «Гамильтон Холл». Она положила книги на стол и села напротив него. – Итак, вы в середине первого семестра. Как идут дела?

– Хорошо, – ответил юноша, сделав неуверенный жест рукой.

– Год начался тяжело, – признала она. – Но все уладилось, и, по крайней мере, жизнь в кампусе вернулась в нормальное русло. На прошлой неделе я видела вашего наставника, и он очень хорошо о вас отзывался. Мне было очень приятно узнать, что литературный журнал принял один из ваших рассказов. Браво.

«Да, начало было трудным», – подумал Лука. Он приехал в Нью-Йорк за неделю до нападения на Всемирный торговый центр. Достаточно сложно знакомиться с новыми людьми, когда все на взводе и подпрыгивают при малейшем шуме. Затем пришло сообщение профессора о том, что она обнаружила некоторые новые сведения о семье его отца. Она, вероятно, думала, что обрадует его, но, как ни странно, новость произвела противоположный эффект и окончательно выбила его из колеи.

Он уже давно решил для себя, что ему вполне достаточно того, что он знает о своем отце. Паоло был тем человеком на фотографиях, о котором рассказывали его дедушка с бабушкой и другие жители Фаволы. Для Луки он не был евреем, как люди, которых он увидел синагоге в Генуе, не был беженцем из Восточной Европы, о которых он читал в книге профессора. Поскольку у юноши не получилось совместить два совершенно разных мира, он выбрал только один: близкий и знакомый.

История Примо Леви уже начала нарушать хрупкий порядок в его голове. Леви вырос недалеко от Фаволы, в итальянском доме, не слишком отличавшемся от его собственного. И все же Леви был евреем, над ним издевались в школе, его заключили в концлагерь в Фоссоли и в конце концов депортировали в Освенцим. Леви доказал, что человек может охватить оба мира. Паоло Тавиано не подозревал о своих еврейских корнях. И хотя у Луки все немного иначе, он всегда полагал, что сможет узнать только несколько скудных и несущественных подробностей об этой своей половине. Что, если Бенедетти расскажет ему более полную историю? Эта мысль пугала Луку. И все же он постоянно думал об этом и в последующие дни и недели звонил и заходил в кабинет профессора уточнить, удалось ли ей выяснить что-нибудь новое.

– Вы должны быть счастливы, Лука. Это большая честь для первокурсника – опубликовать рассказ в литературном журнале.

В том-то и дело, что он не чувствовал себя счастливым. И это не было связано ни с рассказом, ни со школой в принципе, дело было в его отце. С одной стороны, он хотел узнать больше, с другой – боялся, что это каким-то образом изменит его отношение к самому себе, к бабушке и дедушке, к Нине, к Италии.

– Вы скучаете по дому? В начале учебного года это случается со многими иностранными студентами. Они не приучены жить вдали от дома, как американцы. Но это быстро проходит.

– Нет, причина в другом. Я не могу перестать думать о своем отце.

Она чуть подалась вперед и пристально посмотрела на него.

– А, теперь понимаю. Вы ждали новостей. Ну что ж, тогда я рада, что позвала вас. – сказала профессор и разгребла середину стола, чтобы освободить место для папки, которую достала из сумки. – Сегодня, если позволите, мы поменяемся ролями. Сегодня рассказчиком буду я. Va bene?[37]

Он кивнул.

– В Ассизи есть маленькая церковь Сан-Игнацио, – с улыбкой начала она. – Во время войны духовенство Сан-Игнацио решило, что не может сидеть сложа руки, когда немцы и их пособники сажают в тюрьмы и убивают невиновных. Они рисковали жизнями, чтобы помочь этим людям.

– Как Туринская церковь, которую мы посетили с раввином Иосифом и его семьей, – сказал Лука.

– Санта-Кьяра. Да, они делали то же.

Два года назад во время второго визита раввина в Италию старый священник устроил им экскурсию по Санта-Кьяре. Отец Монтальдо объяснил, что они переодевали еврейских беженцев в одежды монахов и монахинь, представляя их служителями соседней церкви. Большинство из них не говорили ни слова по-итальянски, и поэтому им было приказано молчать, когда они сталкивались с итальянской полицией или гестапо. Во время набегов беженцы прятались в подвале, в темном, сыром помещении подземных склепов. Раввин тогда сказал священнику, как ему жаль, что бабушка и дедушка Сары не нашли подобного прибежища, чтобы укрыться и выбраться из Италии живыми.

– Сестра Нунциата, монахиня из Сан-Игнацио, – продолжала Бенедетти, – вспомнила молодую пару из Праги, Якоба и Сабину Гавел. Мужчина был врачом и оказал неоценимую помощь другим беженцам и служителям монастыря. Он даже приготовил для сестры Нунциаты специальный отвар, облегчивший ее мигрень. Пара покинула Прагу вскоре после того, как в тридцать девятом году немцы вторглись в город. Один из пациентов доктора, правительственный чиновник, предупредил их, что фашисты готовят облаву на евреев. Они отправились в Югославию, в маленький городок в сорока милях от Загреба, еще не пострадавший от войны. Где спокойно жили в течение года, пока усташи – хорватские военизированные группы – не начали охоту на антифашистов, евреев и цыган.

Лука читал об усташах и их зверствах.

– Но ведь Италия в то время контролировала Югославию, верно?

– Да, – ответила Бенедетти, – и это было удачей для Гавелов, потому что итальянцы постоянно противостояли немцам и хорватам. Они обеспечили безопасный проход в Италию многим беженцам. В конце концов Гавелы оказались в еврейском гетто в Риме. Несмотря на строгие расовые законы Муссолини, они свободно жили там до осени сорок третьего, пока в город не въехали немецкие танки. Сам доктор Гавел находился в старой синагоге, когда туда вошло гестапо, требуя известный выкуп в пятьдесят граммов золота в обмен на безопасность общины. Он сразу понял, что это уловка.

– Доктор Гавел был умным человеком, – сказал Лука, хотя уже начал задаваться вопросом, почему профессор все время говорит об этом человеке. Какое отношение он может иметь к нему?

– Доктор Гавел, – продолжала она, – также был дальновиден в налаживании связей. Он договорился встретиться в Риме с одним из представителей ДЕЛАСЕМ, который организовал сеть церквей и монастырей по всей Италии, предоставлявших еду, кров, поддельные документы и медицинскую помощь местным и иностранным евреям. Он и его жена должны были уехать в Сан-Игнасио, в Ассизи. План состоял в том, чтобы в конечном итоге переправить их контрабандой в Северную Италию с помощью местных групп Сопротивления, а затем через границу в нейтральную Швейцарию.

– Но вы упоминаете только о двух Гавелах, – заметил Лука. – Если у них не было ребенка, они не могут быть мне родственниками, верно?

– На самом деле, когда в ноябре Гавелы прибыли в Ассизи, – продолжала профессор, – Сабина Гавел была на восьмом месяце беременности.

– О! – задохнулся Лука, и его сердце заколотилось в груди.

Оказалось, это не просто одна из многих историй, собранных Бенедетти для ее исследования. Это – его история.

– Сестра Нунциата никогда раньше не сталкивалась с беременными беженками и не представляла, как будущая мать сможет путешествовать в ее состоянии. Случилось так, что ребенок появился на свет рано, роды принял сам доктор Гавел. Появление малыша, по мнению сестры, еще больше ухудшило положение. Конечно, они не выживут в дороге с плачущим младенцем. Она умоляла отца оставить ребенка с ней. Обещала позаботиться о нем, пока пара не вернется и не заберет его. Но Сабина отказалась расстаться со своим мальчиком.

Профессор на мгновение замолчала, наблюдая за юношей.

– Своим мальчиком? – после паузы переспросил Лука.

– Да. Его звали Даниэль, – сказала профессор. – Даниэль Гавел. – Лука откинулся на спинку стула, пытаясь собраться с мыслями. –  Вы в порядке?

Внезапно он снова оказался в Санта-Кьяре, сыром, холодном подвале монастыря, где прятали беженцев, таких, как Даниэль Гавел и его родители. Это заставило юношу вздрогнуть. Все стало реальным, как только прозвучало имя. Его отец был кем-то другим до того, как стал Паоло Тавиано. Кем-то совсем другим!

– Гавелы уехали из Ассизи со своим ребенком, – рассказывала дальше профессор, – и именно крики Даниэля услышал твой дед, когда группа беженцев пересекала лес неподалеку от его фермы. Фашисты тоже могли слышать крики. Возможно, именно так они и обнаружили место, где прячутся беженцы.

Лука вспомнил, как странно вел себя Nonno все эти годы: вспышки гнева и долгие исчезновения, незаживающая рана на ноге.

– Вы уверены, что мой дед не имеет к этому никакого отношения?

Нет, Бенедетти, в отличие от Бартоломео Витуччи, ни в чем не была уверена касаемо Джованни.

– Мы никогда точно не узнаем, что произошло в тот день в лесу, – сказала она. – О том, как фашисты нашли беженцев раньше партизан, о том, как ваш дед договорился с доктором Гавелом, о том, как клочок бумаги оказался в кармане Ламбертини. Единственное, что известно наверняка, так это то, что если бы не Джованни, Даниэль Гавел тоже мог погибнуть.

Лука изучал ее лицо, пытаясь понять, не скрывает ли она ради него какие-то факты или неприятную правду. Или ради дедушки, который не был его дедушкой.

– Как только я узнала о Якобе и Сабине Гавел, – снова заговорила профессор, – я связалась с чешским правительством и несколькими еврейскими организациями, чтобы выяснить, что мы можем узнать об остальных членах их семьи. Плохая новость заключается в том, что Гавелов больше не осталось. Все родственники Якоба, всего восемнадцать человек, были убиты в Терезиенштадте или Освенциме. То же самое вполне могло случиться и семьей Сабины, с Новаками.

Выходит, родственников по отцовской линии у него не осталось.

Профессор с улыбкой покачала головой.

– Но я сказала: могло случиться. У вашей бабушки, как удалось выяснить, была кузина, которой удалось выжить.

Лука подался вперед, волосы встали дыбом даже на его руках.

– Сейчас мы пытаемся ее найти, – заключила Бенедетти.

Лука вышел из кабинета профессора в оцепенении. Что означала вся эта новая информация? Сможет ли он объединить историю семей Гавел и Новак из Чехословакии – страны, в которой он никогда не был и о которой почти ничего не знал, – со своей собственной историей? Ему нужно было обсудить это с тем, кто способен спокойно в этом разобраться.

– Отличная новость, – сказал Самуил. Лука застал его занимающимся в своей любимой секции библиотеки Лоу. – Возможно, у тебя есть родственник, о существовании которого ты и не подозревал. Кровный родственник. Тебя это взволновало?

Лука не был уверен, что ответ – однозначное «Да».

– Мой отец прав, – продолжал Самуил. – В тебе столько разных нитей. Ты – запутанный клубок, или микс, или как там он еще любит говорить. Гены ашкенази, как у наших отцов, итальянские гены твоей матери. И я уверен, что если бы мы изучили твои хромосомы, то нашли бы гораздо больше нитей. Знаешь ли ты, что каждый из нас несет в своих ДНК около ста тысяч фрагментов вирусов, не генов человекообразной обезьяны или шимпанзе, а именно вирусов? Это более пяти процентов нашего генома.

– Ну, я не очень-то чувствую себя вирусом. Или миксом. Я иностранный студент в Колумбийском университете, который чувствует себя как дома в Casa Italiana[38], разговаривая по-итальянски с людьми из своей страны.

– Я понимаю. Это происходит у всех, включая меня. Нам удобнее всего держаться в том племени, в котором мы родились. Но у тебя есть шанс стать кем-то большим. Гены внутри нас делают нас теми, кто мы есть. Как ты можешь их игнорировать?

«А я и не могу», – подумал Лука.

– Кроме того, ты всегда был любознательным, стремился исследовать новые районы города, знакомиться с новыми людьми. Разве ты не хочешь узнать больше о своих настоящих дедушке и бабушке из Чехословакии и о кузине твоей бабушки?

Самуил был прав. Он больше не в силах сопротивляться своей природной любознательности. Все эти годы Nonno стоял у него на пути, но теперь придется его отодвинуть. Было ошибкой скрывать правду от его отца, от Луки. Паоло умер, так и не узнав своей истории. И Лука никогда бы не узнал, не будь болезни и необходимости пересадки костного мозга. Пришло время извлечь на поверхность гены ашкеназов, как сказал Самуил, чтобы найти другой дом, который всегда был его частью, который фактически спас ему жизнь.

Рано утром в четверг, практически с восходом солнца, Нина приехала в женскую клинику в Монтеведуто. Она плохо спала прошлой ночью. На самом деле она плохо спала с тех пор, как четыре месяца назад Лука уехал в Нью-Йорк. Все навалилось одно за другим: в сентябре – протесты перед клиникой, в октябре – забастовка медсестер в «Санта-Кристине», и совсем недавно – лихорадочные звонки и электронные письма Луки в любое время дня и ночи. После того как профессор Бенедетти сообщила ему, что у него есть дальний родственник в Чехословакии, Лука не мог думать ни о чем другом. Он начал изучать чешскую историю и читать чешскую литературу. Его сразу же потянуло к Кафке, Шульцу и Кундере.

– Как ты думаешь, мои рассказы имеют кафкианские черты? – как-то вечером спросил он Нину по телефону. Вскоре после этого он сказал ей, что хочет заняться чешским языком и записаться на учебу в Праге. – Это даст мне возможность познакомиться с Петером – сыном двоюродной сестры моей бабушки, – объяснил он. – Он живет недалеко от города.

Нина была рада, что в этот напряженный период переехала к Маттео. Она так долго сопротивлялась, утверждая, что ей будет лучше одной. Но Лука оставил большую дыру в ее жизни. Было приятно, что кто-то лежит рядом с ней в постели, утешает ее после телефонных разговоров с Лукой.

– Он не хочет приезжать домой на Рождество, – однажды вечером в начале декабря пожаловалась она Маттео.

– Это не так. Просто он поглощен идеей встречи с Петером Новаком, – возразил Креспи. Услышав несколько обиженное «Но не со мной же», он продолжил: – Нина, мальчик никогда не знал своих родителей. У него никогда не было настоящей семьи.

– И что это значит?

– Только то, что его чувства понятны, – сказал он, притягивая ее ближе к себе. – Эта кузина в Чехословакии, какой бы далекой она ни была, – единственное, что связывает его с родителями, если не считать безумного дядю в Милане.

«Да, это понятно, – подумала Нина, – но от этого не легче».

– Все будет хорошо, – успокоил ее Маттео, убирая волосы с ее лица, подальше от родимого пятна. – Вот увидишь.

Чтобы не думать постоянно о Луке, она старалась все время чем-то заниматься, заполняя почти каждую секунду своего и без того насыщенного графика. Она работала в «Санта-Кристине» четыре дня вместо обычных трех. Добровольно участвовала в итальянском проекте памяти, реализуемом профессором Бенедетти, – на прошлой неделе выступала в двух средних школах в Турине и раздавала листовки на концерте в Генуе. И по меньшей мере два утра каждую неделю проводила в женской клинике.

Клиника располагалась недалеко от центра Монтеведуто, сонного городка в двадцати километрах от Ронделло, на втором этаже невзрачного здания без вывесок и рекламных экранов. Пока Нина возилась с замком на входной двери, она заметила булочника, стоявшего возле своей лавки, скрестившего руки на груди и свирепо глядевшего на нее. Пекарь был одним из многих горожан, которые яростно возражали против того, чем здесь занимались она и остальные работники больницы.

Нина включила в офисе свет и компьютеры. Скоро начнет просачиваться персонал, несмотря на неодобрительные взгляды пекаря и мастера по изготовлению подсвечников. Нина гордилась своей работой. Только в прошлом году они осмотрели более тысячи пациенток. Опыт, поддержанный ИАПД, крупнейшей Ассоциации планирования семьи в Италии, был явно успешным. Большинство подобных центров находилось в трех крупных городах – Милане, Турине и Генуе, поскольку именно там вопрос стоял особенно остро. Но как быть женщинам в сельской местности, менее образованным и недостаточно информированным или не имевшим средств, чтобы оплатить такие услуги?

Чуть больше четырех лет назад в «Санта-Кристину» поступила семнадцатилетняя девушка с критически низким кровяным давлением. За неделю до этого она ввела вязальную спицу во влагалище, чтобы прервать беременность, и оказалась в септическом шоке. К счастью, они успели дать нужный антибиотик и предотвратить гибель пациентки. Пока девушка восстанавливалась, Нина часто навещала ее, чтобы поддержать и понять причину произошедшего. Девушка объяснила, что боялась рассказать родителям и даже своему парню, и от безысходности обратилась за советом к местной проститутке. Этот совет едва не убил ее. Нина видела в этой девушке себя, тот же ужас, то же отчаяние. Почему все должно быть так?

– Вовсе не должно, – сказал Маттео, когда она повторила вопрос вслух. Он нашел ее под высоким дубом возле больницы, где она курила. – Помнишь медсестру в Неаполе, о которой ты мне рассказывала, ту, что однажды помогла тебе, изменила твою жизнь? Может быть, теперь твоя очередь. Сделать что-то важное для здешних женщин.

Креспи был прав. Она погрязла в дурных мыслях, сейчас не время для этого. Возможно, она принимала все слишком близко к сердцу, казалось, уродливое прошлое возвращается, чтобы преследовать ее. Или, проживая в глубоко католической и консервативной стране, с массой запретов, касающихся именно женщин, она постоянно ощущала злой взгляд своей матери и соседа-пекаря? Но ведь она уже не та юная растерянная девушка, которая в клинике Неаполя плачет на плече у медсестры! Она стала сильнее, ее голос окреп, она способна признать свои sbagli и, несмотря на них, решительно настроена поступать правильно, как когда-то с Лукой в «Санта-Кристине», как теперь, работая с профессором Бенедетти.

– Я могу помочь, – предложил Маттео. – У меня есть кое-какие сбережения, а также несколько знакомых врачей, которые, возможно, не останутся равнодушными.

Неужели он говорит это, только чтобы ее утешить?! Но нет, его намерения вполне серьезны. В этом была особенность Маттео Креспи – он всегда удивлял, когда это меньше всего ожидали. Поэтому Нина отправилась в Рим и встретилась с Марией Луизой де Марчи из ИАПД. Рассказала ей о себе и о той молодой девушке, о которой заботилась в «Санта-Кристине», о своем желании открыть клинику в провинции. Де Марчи согласилась поддержать ее, хотя и предупредила Нину, что это будет нелегко, что реакция местных властей и церкви будет негативной. Агентство пожертвует небольшую сумму на пробный проект, а Нине придется найти средства на остальное.

Пока она поливала цветы в приемной, зашла старшая медсестра клиники.

– Ты опять рано, – снова высказала она.

– Здесь я счастлива, – улыбнулась Нина. Кроме того, что еще ей было делать, если она не могла заснуть до пяти утра?

– Возможно, твое счастье продлится недолго. На сегодня запланирована еще одна акция протеста. Опять этот ужасный священник из церкви за углом.

Нина покачала головой. Первые, к кому она обратилась за финансированием, были знакомые Бенедетти из Итальянского проекта памяти, представители духовенства, которые во время войны плыли против течения, когда спасали еврейских беженцев. Она полагала, что эти люди способны сопереживать страданиям молодых женщин, таких, как девушка, которую чудом удалось спаси в «Санта-Кристине». Однако они не только не осознали проблему, но и активно пытались помешать Нине в ее работе. Это не подчинялось логике. «Серьезная неразбериха», – как любил говорить раввин о церкви в Италии.

– Тогда нам лучше убедиться, что у всех достаточно энергии для действий Я куплю печенье у булочника в соседнем квартале, – сказала она с улыбкой. – Если он продаст их мне.

Номер Луки и Нины находился на верхнем этаже отеля «Теписплац» в Старом городе. В нем было слуховое окно с тонкой шторой, сквозь которую проникал лунный свет. Матрас был жестким, и время от времени за стенами слышались звуки – шум воды в раковине или в унитазе. Но юноше было бы трудно уснуть, даже если бы он лежал в своей постели у себя дома. Через несколько часов ему предстояла встреча с Петером Новаком. Тот планировал приехать из своих родных Градчан, отвезти Луку и Нину в синагогу Пинкас, где на мемориальной стене, посвященной Холокосту, выгравированы имена всех погибших чешских евреев, в том числе их бабушки и дедушки. Потом он покажет им Прагу, а затем они все вместе отправятся ночевать в Градчаны.

– Пора просыпаться? – сонно спросила Нина с соседней кровати, поднимая голову с подушки. Лука покачал головой, пожаловался на акклиматизацию и заявил, что хочет прогуляться. Немного подумав, он предложил ей еще поспать и сказал, что до завтрака обязательно зайдет за ней.

Мир снаружи казался поделенным на две части: кромешная тьма на уровне невысоких трех- и четырехэтажных зданий плавно переходила в освещенную луной с голубовато-серыми вкраплениями. Вымощенные булыжником узкие извилистые улицы были пустынны. Ощутив холод влажного зимнего воздуха, Лука застегнул куртку. Он миновал средневековые здания и барочные церкви, знаменитые астрономические часы на главной площади. Постоял на Карловом мосту, наблюдая, как река Влтава извивается по городу. Высоко в горах стоял знаменитый Градчанский замок. Как и замок из романа Кафки, он был завораживающим и одновременно пугающим.

Прошел месяц с тех пор, как профессор Бенедетти рассказала ему о двоюродной сестре его бабушки, Мальвине Новак. Ее имя, как и имена других пражских евреев, значилось в одном из списков синагоги, попавших в руки немцев. После облавы в августе сорок первого года ее депортировали в Терезиенштадт, а через год – в Освенцим. Она была портнихой, и это позволило ей избежать участи остальных членов семьи. Ей приходилось пришивать пуговицы и ремонтировать мундиры немецких офицеров. Примо Леви тоже повезло из-за его химического образования: его определили на резиновую фабрику, в отличие от других заключенных, которые в мороз выполняли тяжелую работу на улице. Из 650 человек, переправленных вместе с Леви из Фоссоли в Освенцим, выжили только двадцать.

Мальвина Новак вернулась в Чехословакию после того, как в сорок пятом советские войска освободили ее концлагерь. К сожалению, она умерла несколько лет назад. Но ее сын, Петер Новак, все еще жил в доме матери в Градчанах.

– Он твой кузен, – сказала профессор Бенедетти. – Если уж быть совсем точным – троюродный дядя.

Впереди, в квартале от него, прогрохотал мусоровоз. Двое мужчин спрыгнули с задней подножки и принялись перетаскивать мусор в уплотнитель. Раздался скрежещущий звук, когда металлическая стрела опустилась вниз. Лука ускорил шаг. Увидел маленькую кофейню, которая как раз открывалась. Он мог бы выпить эспрессо, но решил не останавливаться и направился по широкой дороге, ведущей вверх по холму, к замку. За те четыре месяца, что он провел в Колумбийском университете, он твердо решил обойти каждый квадратный дюйм Нью-Йорка. Он бродил утром, днем, ночью, уходил с занятий, чтобы разобраться в своих мыслях. Точно так же, как делал его дед в Фаволе.

– А куда теперь пошел Nonno? – постоянно спрашивал он бабушку. Nonno тоже не находил себе места от тайн, которые хранил в себе.

Поднимаясь по крутому склону к Верхней Праге, минуя огромную готическую церковь с ребристыми остроконечными шпилями, Лука подумал, что ему надоело беспокоиться об этих тайнах после того удара, который он получил на озере от Самуила, а затем гнева, который он испытывал по отношению к Nonno, потом к Nonna, потом к Нине. Он примирился со всеми, потому что тайны не имели особо значения в его жизни. Это прошлое, которое, по сути, было невозвратимым и мертвым.

Когда юноша завернул за угол, ему открылся склон холма, где трава все еще была зеленой, а на кленах и липах не совсем облетела листва. Обернувшись, он увидел Нижнюю Прагу в утренней дымке, когда солнце, поднимаясь над горизонтом, освещало красные черепичные крыши и медные купола церквей. Это был вид, запечатленный на открытках, продававшихся в вестибюле отеля.

Потом профессор вдохнула новую жизнь в это похороненное прошлое. Появился живой родственник, реальный человек, связь с отцом, помимо футбола и выцветших фотографий. Связь с другими до и после него, части которых были внутри Луки, вплетены в ткань его тела, в ДНК его генов. Юношу осенило, что в его жизни чего-то не хватает, когда во время одной из своих долгих прогулок он проходил мимо Музея Гуггенхайма с его спиральной башней, которая, как казалось, повторяла спиральную структуру молекулы ДНК. Чего-то, что он бессознательно жаждал на футбольном поле, почему он никогда не чувствовал себя хорошо в Фаволе и Ронделло, почему он путешествовал по Штатам и поступил в американский университет, находившийся через горы и долины, океаны и моря. Недостающая часть головоломки, которая, если ее найти, заставит все встать на свои места.

Лука потянулся за этим отсутствующим фрагментом, едва ли способный думать о чем-то еще в последние несколько недель своего первого семестра в Колумбийском университете. Он чуть не провалил экзамен по мировой истории и сдал сочинение по английскому, изобилующее грамматическими ошибками. Но это его не заботило. Он думал только о том, как попасть в Чехословакию и встретиться с Петером Новаком в начале зимних каникул. Нина уговорила его сначала приехать в Италию, чтобы они могли провести Рождество с семьей Карлы, как делали это каждый год. На следующий день после Рождества они вместе вылетели в Прагу.

Птицы уже проснулись и пели в кронах деревьев. Лука взглянул на часы, – было почти семь утра, ему нужно вернуться в отель. Восходящее солнце высушило утренний иней, и небо стало ярко-голубым. Даже замок Кафки издали казался безобидным. День был полон обещаний.

После ухода Луки Нина заснуть не смогла. Предстоящий день беспокоил и ее. Приняв душ и одевшись, она села в кресло под слуховым окном, держа во рту незажженную сигарету. К этому времени она бросила курить окончательно.

Рюкзак Луки лежал на полу рядом с кроватью. Она всегда сопротивлялась желанию покопаться в его вещах. И все же, обреченная ждать, беспокоиться и посасывать сигарету, она потянулась к нему и изучила его содержимое: жевательная резинка, плеер, карта Праги, книга о судьбе евреев в Чехословакии, журнал «Колумбия». К журналу скрепкой была прикреплена рукописная записка от Самуила: «Посмотри статью о Вайнштейне – это парень, для которого я провожу исследования. Думаю, тебе будет интересен его новый проект. Удачи вам в Праге и звони, если что-нибудь пойдет не так».

Ученый из Колумбийского университета работал над такой темой, как самонаведение стволовых клеток, пытаясь разобраться, каким образом клетки, введенные в кровь, ищут свой путь домой – то есть в то место в организме, где они должны находиться. Нина вспомнила, как размышляла об этой специфичной миграции девять лет назад, когда доктор Тости вошел в палату Луки с инфузионным пакетом, наполненным костным мозгом раввина. Профессор Вайнштейн недавно открыл особый белок на внешней мембране стволовых клеток, действующий как ключ. Белок помещается в канавку или замок, расположенный на клетках кровеносных сосудов вне костного мозга. Стволовые клетки циркулируют в крови до тех пор, пока ключ не распознает их и не отопрет замок, и в результате откроется канал в стенке сосуда, через который стволовые клетки смогут протиснуться в костный мозг, их новый дом.

Работа человеческого тела всегда была сложной и прекрасной. Однако в данный момент Нина не могла избавиться от беспокойства, думая о процессе самонаведения. То, что у них сейчас происходило, было ни чем иным, как стремлением Луки найти дом, то место, где ему положено быть. Она быстро сложила все обратно в рюкзак и застегнула молнию.

Петер Новак появился в отеле после восьми утра и извинился за опоздание: в такое время в город въезжало много машин. Лука и Нина ждали его в ресторане отеля за завтраком, то был укромный уголок в задней части главного этажа, окна которого выходили на небольшой обнесенный оградой садик.

– Нет проблем. Мы очень рады тебя видеть, – произнес Лука и шагнул вперед, с намерением обнять кузена, но тот только протянул руку. Лука энергично потряс ее.

Петер оказался не таким, как представляла себе Нина, хотя она не могла толком сформулировать, что именно она себе представляла. Он был высоким и худым, в черных джинсах и толстовке поверх футболки игрока сборной Италии. Его каштановые волосы были взъерошены и спутаны. Улыбаясь, он демонстрировал не слишком хорошие зубы. Он не сводил глаз с ее родимого пятна, исключая момент, когда повернулся, чтобы показать имя на футболке.

– Баджо, – улыбнулся Лука. – Один из моих любимых игроков!

Нине стало интересно, что Лука думает о своем кузене. Они казались слишком разными, и дело не только в возрасте. Петеру было примерно столько же, сколько Нине. Она видела, как сегодня утром, стоя в ванной перед зеркалом, Лука готовился, наносил гель на волосы, поправлял воротник рубашки, придирчиво оглядывал себя, все ли в порядке. Ей представилось, как все девушки в Колумбийском университете падают в обморок из-за красивого рыжего парня из Италии.

У Луки имелся миллион вопросов к Петеру, и, горя нетерпением, он выпалил все сразу, пока его кузен сидел за столом, поедая одну булочку за другой. Не переставая жевать, тот отвечал на ломаном английском: работал на стройке, когда-то был женат, но теперь разошелся. Детей нет. И нет, он никогда не читал Кафку. На самом деле он не большой любитель читать; он предпочитает смотреть футбол. В Градчанах есть паб, куда он с друзьями ходит смотреть матчи. Да, он был евреем, но уже много лет не ходил в синагогу. В этих краях не так уж много евреев, и он не любил афишировать свою национальность. И да, он был на мемориале Холокоста в Пинкасе, но это было очень давно и он почти ничего не помнил.

Лука вежливо кивнул и спросил, хочет ли Петер о чем-либо спросить.

– Нет, – ответил тот, глядя в окно на один из столбиков решетки, который отвалился. – Сейчас я не работаю, так что у меня много времени, и я рад, что у меня есть компания. В особенности кузен из Италии. Кроме футбола я люблю пиццу. В Градчанах есть одно местечко, куда я мог бы вас сводить, там делают отличную квадратную пиццу.

Пока они пили кофе и ковырялись в корзинке с булочками, повисло неловкое молчание.

– Может, нам пора в путь? – предложила Нина.

До синагоги Пинкаса, мимо главной площади, было подать рукой. Сразу за воротами находилось старое еврейское кладбище. Оно было загроможденное и хаотичное, как описывалось в путеводителе, надгробные плиты лежали друг на друге и указывали в разные стороны. Лука хотел найти могилу рабби Леви. Петер понятия не имел, о ком речь.

– Легенда гласит, что он создал Голема из глины, – объяснил Лука.

– О, – только и смог сказать кузен.

Синагога была маленькой и тесной, но благодаря сводчатым потолкам и белым стенам казалась просторной. Петер спросил одного из служителей, где находится мемориал. Мужчина провел их в соседнее помещение. На каждой стене висели панели из черного мрамора с выгравированными белым цветом именами – одно за другим, практически без промежутков. Нескончаемый список!

– Погибшие записаны не по алфавиту, а по месту жительства, – объяснил сопровождающий. – Более семидесяти семи тысяч имен. Они погибли за четыре года. Почти все еврейское население Чехии. Вы ищете кого-то конкретного?

– Якоб и Сабина Гавел, – сказал Лука. – Мои дедушка и бабушка. Из Праги.

Служитель подвел их к другой стене и стал просматривать имена, пока не нашел то, что искал.

– Вот, – указал он в нижний правый угол панели. – Якоб и Сабина Гавел.

Они смотрели на имена, выгравированные на камне, на все эти имена вокруг них, перед ними, за ними. Это было невыносимо. Перед приездом в Прагу Нина прочитала о том, что происходило в Чехословакии во время войны, и тем не менее стоять перед огромным списком погибших было трудно: мужчины, женщины, дети. Нина увидела, как Лука подошел и коснулся имен своих настоящих бабушки и дедушки. Ей стало интересно, как по-чешски звучит Nonno и Nonna. Рука Луки дрожала, когда он проводил пальцами по мрамору.

Нина думала о том, что в Италии тоже происходили ужасные вещи, как с родными Сары Нейман, со многими другими. Но ничего подобного. Внезапные облавы случались во всех крупных итальянских городах, однако большинству евреев удавалось уклоняться от депортации. Им помогали соседи-христиане, полицейские и священники, это описала в своей книге профессор Бенедетти. Нина не могла не гордиться тем, как многие ее соотечественники вели себя в те годы.

– Новаки из Градчан, – сказал Петер, указывая на панель на соседней стене. – Брат и родители моей матери. Судя по тому, что я слышал, они вообще не были религиозны. Я не понимаю. Они могли бы легко сойти за христиан и не попасть в эту переделку.

Лука с ошеломленным видом переходил от одной панели к другой.

– Может быть, вы захотите взглянуть на рисунки? – предложил служитель Луке. Это был тощий человек в очках, сидевших на кончике носа, ясно понимающий, какую бурю эмоций вызывает мемориал у посетителей. Они последовали за ним в соседнюю комнату.

– Рисунки сделаны детьми, – объяснил он. – Заключенными в Терезиенштадте.

Лука не мог оторваться от красочных карандашных рисунков: парк с качелями; девочка, которую подбросили в воздух, почти касалась солнца; черное птицеподобное существо с вытянутым угрожающим крылом.

Лука тоже рисовал картины, когда оказывался в затруднительном положении, только он использовал слова вместо карандашей и связывал их вместе в больничной палате, а не в концлагере.

В синагоге вдруг стало холодно.

– На сегодня хватит. Мы всегда можем вернуться, – наконец сказала Нина, беря Луку за руку. Они молча вышли.

Она попыталась отвлечь его внимание. У входа на страже сидела дикая кошка и мурлыкала. Напротив, перед полицейским участком, выступали уличные клоуны. Лука этого не заметил. Нина спросила Петера про экскурсию по городу, и они отправились на прогулку: собор Святого Витта, Градчанский замок, Карлов мост, здание муниципалитета. К счастью, они продолжали двигаться в хорошем темпе от одного места к другому, за исключением короткой остановки в маленькой церкви рядом с главной площадью, где послушали молодежную группу, исполнявщую музыку Баха и Генделя. В конце дня Петер высадил их у отеля, отправился заправлять бензобак, чтобы через полчаса заехать за ними.

– Ты как? – спросила Нина, когда они вернулись в номер. – Тебе не показалось, что получилось уже слишком много, чтобы переварить за один день?

Лука не ответил. Со времени посещения синагоги Пинкас он не проронил ни слова. Он стоял под слуховым окном, глядя в небо. Потом обернулся, и его прорвало.

– Ты пробовала клецки, которые подали за обедом? Как свинцовые шарики. Отвратительные. А язык? Звучит так, словно они полощут горло этими клецками. Что он вообще говорил целый день, этот Петер? Болтал бог знает о чем!

– Ну что ж…

– Я не хочу показаться придурком, – продолжал Лука, не давая ей шанса ответить. – Поверь, я старался; я прочитал о Чехословакии все, что смог найти, о ее культуре и истории. Прага – прекрасный город. Река, мосты, средневековые здания – действительно великолепны! Но Якоб и Сабина Гавел… – сказал он, и мышцы его лица напряглись. – Я понятия не имею, кто они, не знаю, чего они хотели от жизни, и нет даже фотографии, чтобы увидеть, как они выглядели. А Петер Новак – зачем мне с ним общаться? У нас нет никаких точек соприкосновения.

«Потому что он твой дядя, – подумала Нина, – единственный кровный родственник по отцовской линии, оставшийся в этом мире».

– Не то чтобы меня не ужасало произошедшее, – продолжал Лука, он уже не мог остановиться. – Когда я думаю об этом, мне становится плохо физически. Но все это где-то там, далеко, понимаешь, Нина, да-ле-ко! Здесь все чужое. Это не мой город. Это не мой народ. Я не чувствую их внутри себя. Ты можешь понять?! – Он заплакал. –  Я считал, что найду в Праге ответы, недостающую часть себя, которая сделает меня целым. О чем я только думал?!

– Все в порядке, – сказала она, гладя его плечо.

Он оттолкнул ее руку.

– Нет, не в порядке!

– Я знаю, что ты разочарован, но все будет хорошо…

– Нет, не будет! Никогда не будет хорошо! Какого черта я вообще сюда приехал?! – теперь уже кричал он. – Ты все время подталкивала меня в этом направлении, пичкала всей этой ерундой о том, откуда я, о моих корнях!

– Не говори так.

– Почему же?! Ты отрицаешь это?! – Нина попыталась что-то пробормотать в свою защиту. –  Все, что я хотел, просто отгородиться от этого. Но ты рассудила иначе! – Он ткнул в нее пальцем. – Ты! Ты давала мне книги о выживших в концлагерях, водила меня в эти проклятые церкви и депортационные лагеря.

Когда она потянулась к нему, чтобы успокоить, Лука схватил ее руку.

– Тебе лучше знать, верно? Потому что ты моя мать, – продолжал он и сжимал свои пальцы сильнее и сильнее. – Ты ведь очень хочешь, чтобы я называл тебя мамой, да?! Но ты мне не мать!

– Прекрати! – закричала она. – Ты делаешь мне больно!

– Ты не понимаешь! – сказал он, наконец отпуская ее руку. – И никогда не сможешь!

Слова Луки причиняли Нине больше страданий, чем его рука, и все, чего она хотела, это убежать и запереться в ванной. Но ей было невыносимо видеть юношу в таком состоянии.

– Это неправда, – возразила она, пытаясь говорить спокойно. – Я знаю, что ты испытываешь. Твои родители умерли, когда ты был ребенком, и у тебя никогда не было возможности ощутить их любовь. А я своим и вовсе была не нужна. Они заставляли меня чувствовать себя никчемной. Я для них просто не существовала.

– Выходит, что все дело в тебе?

– Нет, – снова возразила она. – Все дело в тебе! С того дня, как я встретила тебя, ты – единственное, что имеет для меня значение. Разве ты этого не видишь?

«Разве ты этого не видишь?!»

Лука закрыл глаза, взмахнул кулаками, затем рухнул на стул под слуховым окном. В уголках его рта показалась кровь.

Нина опустилась рядом с ним на колени и промокнула ее платком.

– Ты, должно быть, прикусил губу.

– Ничего страшного, – проговорил он, его гнев утих. Он посмотрел на ее покрасневшую руку, покрывшуюся синяками. –  Мне очень жаль, Нина.

– Все в порядке, – ответила она. – Мы все ищем себя и свое место в этом pazzo[39] мире, и независимо от того, что мы находим, нам вечно недостаточно. В одном я уверена: я всегда буду рядом с тобой.

Она взяла ладонь Луки и приложила к правой стороне своего лица, поверх родимого пятна.

– Раньше тебе нравилось ощущать движение под кожей. Ты чувствуешь это сейчас?

– Да, – негромко проговорил юноша, чувствуя тепло ее крови, пульсирующей под его рукой.

– Это я, – прошептала Нина. – Внутри тебя.

В тот день, когда санитар отделения трансплантологии направил меня по коридору в палату 1407, с нашей поездки в Прагу прошло почти шестнадцать лет. Я приоткрываю дверь и вижу Луку, который, сидя у кровати маленькой девочки, произносит такие знакомые мне слова:

Орландо приходит из далекой страны, преодолевая горы и долины, моря и океаны.

Только теперь Лука – не больной ребенок, а взрослый мужчина. Сейчас больна и нуждается в помощи девочка, которой он рассказывает свою историю. Он – ее лечащий врач. Малышка, похоже, спит. Она, должно быть, задремала в какой-то момент повествования, но Лука продолжает со свойственным ему темпераментом. Я смотрю в окно над его головой, почти ожидая увидеть высокий дуб, но там только темнеющее небо и клубы дыма из заводской трубы за Ист-Ривер. Мы находимся над землей на высоте четырнадцати этажей, очень далеко от Италии.

На секунду я чувствую слабость и вынуждена прислониться к двери – мне уже довелось стоять так двадцать пять лет назад; конечно, не в этом самом месте, но в очень похожем. Я тогда притаилась поздно ночью у тележки с лекарствами в педиатрическом отделении «Санта-Кристины», наблюдая, как мальчик, в ту пору мой пациент, рассказывает свою историю дубу за окном.

Сейчас мне шестьдесят четыре года, почти столько же, сколько было Летиции, когда мы впервые встретились. Тогда у меня обвисали только веки, а теперь – все тело. Это не слишком меня волнует; есть много более важных вещей, о которых стоит беспокоиться. Я по-прежнему полна решимости помогать профессору Бенедетти продвигать ее Итальянский проект памяти. В прошлом месяце я присутствовала на Молитве за мир в Ассизи вместе с раввином Нейманом, отцом Лаззаро и имамом Хусейном. Не так давно итальянское Законодательное собрание приняло нашу инициативу, разрешающую женщинам покупать противозачаточные таблетки без рецепта врача.

Но как бы я ни была довольна своей жизнью, меня терзает беспокойство за Луку. Впрочем, кажется, у него есть все: внешность, здоровье, уважение, средства.

– Мы все любим доктора Тавиано, – поведала в мой приезд шесть лет назад старшая медсестра отделения трансплантологии в «Слоан Кеттеринг». – Он не просто отличный врач. Не представляете, как сильно он заботится о детях, их семьях, о медсестрах, даже о санитарах! Уверена, вы знаете, какими придурками бывают врачи, и поверьте, я с такими сталкивалась. Доктор Тавиано другой.

Ей даже не нужно было это рассказывать. Я видела, как все заискивали перед Лукой и передо мной, потому что я – его семья из Италии.

– Его подружке повезло, – с ноткой сожаления протянула старшая медсестра.

Подружка?!

Медсестра объяснила, что всякий раз, когда кто-то проявлял интерес или хотел свести Луку с девушкой, он отказывался, ссылаясь на подругу в Италии. «О ком она может говорить?» – удивилась я про себя.

– Некоторые из нас думают, что это просто отговорка и что, может быть, он не интересуется девушками. Но я в это не верю.

Я невольно рассмеялась, вспомнив, сколько подружек за эти годы у него было в Италии и Нью-Йорке. Нет, Лука не был геем. Он просто молод и не готов остепениться.

– На самом деле причина не только в этом, – продолжала медсестра. – Он так предан своим пациентам, приходит в любое время дня и ночи, проводит с ними много часов, читает, разговаривает, утешает. У меня такое чувство, что за пределами больницы у него не так уж много жизни. Это не всегда хорошо.

Позже в тот же день я поинтересовалась у Луки о его пассии в Италии. Он только рассмеялся и подтвердил мне, что это просто отговорка.

– Зачем? – спросила я.

– Потому что я не хочу, чтобы на работе знали о моей личной жизни, Нина. Ты сама когда-то это посоветовала, вспомни свои проблемы, связанные с Маттео в «Санта-Кристине».

– Понятно. И все же – что с твоей личной жизнью? Есть в ней кто-то особенный?

– Пока нет, – ответил он и переключился на другую тему.

Позже я поговорила с раввином и Сарой. Они тоже беспокоились. Не то чтобы Лука не ходил на свидания или не проявлял интереса к женщинам, просто этот интерес был очень коротким.

Холодок пробежал у меня по спине, когда я подумала, что человек, у которого все так удачно сложилось, может в конце концов не стать счастливым. Неужели Лука боится обязательств? Кроме того, по-настоящему важные, дорогие люди не задерживались в его жизни надолго. Возможно, он боялся и того, что сам долго не протянет, прекрасно осознавая риск долгосрочных осложнений у выживших после трансплантации костного мозга. Возможно, он не был таким сильным и уверенным в себе, каким казался. Я вспомнила нашу поездку в Прагу, знакомство с Петером Новаком, как Лука был расстроен, что не испытал при этом никаких чувств. То же самое произошло и месяц спустя, когда он позвонил в Милан высокомерному брату матери. Его дядя только что получил место в парламенте и, как обычно, не имел ни времени, ни желания увидеться с племянником. Лука остался без общения с людьми, единственными в этом мире, с которыми он был связан родственными узами.

Рабби Иосиф не смотрел на вещи так мрачно. Лука был удачным симбиозом разных наций и культур – вот почему у него не было проблем с адаптацией в Нью-Йорке, вот почему он мог сопереживать стольким разным пациентам. Он был живым, дышащим примером плюрализма, к которому мы все должны стремиться. Но, может быть, смешение имело и обратную сторону. Когда-то Сара возражала против воспитания Самуила в разнородной общине, настаивая на ортодоксальной, в какой выросла сама. Если нет приоритетной идеологии, предупреждала она мужа, то и не будет абсолютной правды, не будет истинных ценностей, и тогда все пропало. Можно остаться без ориентиров, дрейфовать и заблудиться.

После разговора о Луке со старшей медсестрой в отделении трансплантологии я не спала почти всю ночь. В то время я жила в доме раввина в Бей-Ридже, как раз в комнате Луки, стены которой были увешены плакатами с его любимыми футбольными звездами. И постоянно мысленно возвращалась к той статье в журнале «Колумбия» о самонаведении стволовых клеток, о том, как сложен и ненадежен этот процесс, о множестве различных точек, в которых он может пойти наперекосяк. Что, если стволовая клетка никогда не попадет домой, или окажется не в том доме, или признает своими чересчур много домов?

На следующее утро я первым делом отправилась в больницу и умоляла Луку поехать со мной в Италию, вернуться домой. Он мог бы работать с доктором Тости в Институте онкологии в Генуе, возможно, создать собственное детское отделение. Я бы помогла ему найти хорошую квартиру в Старом городе, с видом на порт. Он любил наблюдать за кораблями, входящими в гавань и выходящими из нее.

– Ты не должна беспокоиться обо мне, Нина, – произнес он с ободряющей улыбкой. – Мне здесь хорошо.

– Но я не хочу, чтобы ты был один.

Он рассмеялся.

– Я не один. У меня же есть ты, правда? И раввин Иосиф, и Сара. Самуил. Мои друзья в больнице.

– Этого недостаточно.

– У меня есть пациенты. Ты знаешь, как я люблю детей. Их непосредственность воодушевляет меня. За них стоит бороться. Помнится, ты тоже когда-то так думала.

– Да, это правда, но ты не можешь так относиться ко всем своим пациентам, иначе долго не протянешь в этой области. Поверь, я видела последствия выгорания. И, несмотря на все это, тебе все равно нужен кто-то, с кем можно разделить свою жизнь. Женись, заведи собственных детей. Разве ты этого не хочешь?

– Ты забыла про забор и собаку, – съязвил он. – И посмотрите, кто говорит, мисс Условность!

– У нас с Маттео были свои проблемы, но мы любим друг друга по-своему.

– В конце концов я кого-нибудь найду. И тогда ты сможешь спланировать свадьбу.

С тех пор прошло шесть лет, и меня так и не попросили ничего спланировать. Однако недавно Лука начал встречаться с медсестрой из трансплантологии, той самой, которая интересовалась воображаемой девушкой в Италии и заставила меня забеспокоиться. Она кажется милой и явно влюблена в него. Лука сообщил, что, возможно, в этом году привезет ее в Ронделло на Рождество.

Я остаюсь стоять в дверях палаты 1407. Лука только что закончил свой рассказ, и я уже собралась позвать его, когда юная пациентка зашевелилась в постели. Открыв глаза, она спросила:

– Ну и что дальше?

– Я думал, ты спишь.

– Нет, – ответила она. – Я все время слушала.

– Это здорово! Тогда ты знаешь, что и Орландо слушал. Он никогда не перестает слушать.

– Не могли бы вы рассказать мне о нем еще раз?

– Конечно, – говорит он, накрывая ее одеялом. Затем Лука откидывается назад и начинает с самого начала, его голос звучит ровно и уверенно:

Он приходит из далекой страны, преодолевая горы и долины, моря и океаны…