Иваныч сдвинул кепку на затылок. Улов сегодня вышел не густой: “Жарко, черт его дери, рыба вся на желоба ушла”. Нужно было почистить плотвичек сразу – с потрохами домой не тащить. Иваныч тщательно вытер нож о штанину треников, стряхнул деревянную стружку. Затянулся, сжав сигарету зубами, и едва не закашлялся. Достал из ведра юркую плотву, ухватил ее покрепче, чтоб не выскользнула. Он утер локтем пот и заметил, что к пристани подошла приезжая девка. Та самая, которая расспрашивала про обережника.

“Дерганая какая-то”, – подумал Иваныч. Она то обнимала себя руками, то поправляла воротник рубашки, то начинала перебирать зеленющую копну волос. И смотрела-то все выше своей головы в пустой воздух, как блаженная.

Послушалась бы лучше Иваныча и вернулась в Москву. Тут городским не место. Одно дело – на рыбалку приехать, заночевать, а на другой день – прочь. Но нет, мало, что свои дети не могли уехать, так надумали и чужих звать. Иваныч глянул на внука Мишку: тот игрался с новой удочкой, к ней даже катушка с настоящей леской была приделана. И Иванычу приходилось следить, чтоб Мишка не порезал о нее пальцы. А Мишка канючил:

– Деда, дай червя, а? Ну дай! Я хочу большую щуку поймать, вот такую огромную, чтоб башку бабе Тоне отдать!

Так бы Иваныч обязательно взял Мишку с собой на желоба, чтоб Мишка с лодки удочку закинул. Иваныч не пожалел бы для Мишки и самую крупную щуку.

Но выходить в озеро было нельзя. Не в такие дни. Когда солнце плавило кожу, нагревало уключины так, что и обжечься легче легкого. Не сейчас, когда вода тянулась, как расплавленный сахар, который грели на дне кастрюли, чтоб сварить варенье. Сегодня воздух гудел от марева и Иванычу будто слышался далекий колокольный звон. Трудно было смотреть на поплавок: глаза слезились, а тощие плотвички поблескивали чешуей так, точно у них спины были из фольги, какую Иваныч приспособил, чтоб наделать Мишке настоящих блесен.

Приезжая девка пошла по пирсу и даже не смотрела, куда наступала! Чуть нога в щель между досками не провалилась. Давно пора было подновить причал, но у Иваныча все руки не доходили.

Мишка вдруг бросил свою игрушечную удочку и подошел к самой воде, едва не ухнул в прибрежный ил. “Эй, шкет, а ну отойди от камышей”, – велел Иваныч.

Девка залезла в лодку и стала разговаривать сама с собой, накручивая на палец зеленую прядь. Надо было сказать, чтоб не вздумала лодку отвязывать. Иваныч встал. И тут ему почудилось, что и озеро, и пирс, и старая ива будто огнем горят. В голове запульсировало, нехорошо так – Иваныч сразу вспомнил, как его прихватило давление в прошлом месяце, и опустился обратно на стул. Нащупал в кармане деревянную рыбку, погладил пальцем щербинки. Стало легче. Нет, к этой девке лучше было и не подходить, и не разговаривать вовсе. Раз уж на нее обережник глаз положил.

Лика открыла дверь машины. В лицо пахнуло жаром, будто в баню вошла, ветер стих, воздух был горячим и сухим. Кругом – ни души. Зеленели деревья, старательно светило солнце, безоблачное небо было слишком ярким для средней полосы. Стрекот цикад казался раздражающе громким и перекрывал сбивчивый рокот мотора.

– Пора звонить Колесникову, – мрачно сказала Лика, – скажи, что мы заблудились, пусть попросит кого-нибудь нас встретить.

Ксеня скривилась и полезла в машину за айфоном.

– Сети нет, странно. Только что ловил.

Лика дернула гаджет из Ксениных пальцев, проверить – с Ксени сталось бы соврать. Она умудрилась потерять на Ярославском шоссе желтый школьный автобус, за которым должна была ехать, и теперь вполне могла колесить по полям до опустошения бензобака, лишь бы не позориться перед Колесниковым. Но в правом углу экрана подсвечивалась только одна палочка приема сети, а мобильный интернет показывал букву “Е”. Свой допотопный “хуавей” Лика не стала даже вынимать, он разрядился за время поездки: у Ксени в машине имелся только один USB-переходник, через него ненасытно поглощал электричество айфон.

Дорога превратилась из тряской грунтовки в две наезженные колеи с жесткими пучками полевой травы между ними. Ксеня не зря боялась ехать дальше – осколки красного рассеивателя в ближайшей яме говорили о том, что кто-то уже разбил здесь габарит. А Ксенина “нексия”, нареченная Нексюшей, с трудом выдержала испытание даже асфальтированной частью пути – узкой однополоской у Поречья, больше похожей на монохромное лоскутное одеяло.

Лика огляделась. Поблизости не было обещанного Колесниковым поворота налево, к озеру. Одиноко торчал выцветший на солнце указатель “Вексицы 0,1”, вдалеке виднелась маковка церквушки, почерневшая, без креста; впереди – поросшие травой останки некогда жилых домов. Один умудрился сохранить целую стену с квадратным проемом без следа стекол. Окошко смотрелось нелепо в отсутствии остальной части дома. Остов другого состоял из нескольких массивных бревен у самой земли, они едва были видны в зарослях. За высоченными зонтиками борщевика Лика разглядела еще не рухнувший сарай, рядом с ним – вросшую в землю тачку. Кое-что показалось Лике странным, и она подошла ближе.

Доски прогнили, дверь висела на одной петле. Но вместо жестких стеблей пожелтевшей от солнца травы по земле стелился ровный газон, зеленый и густой, как в Московских парках. Лика нервно хмыкнула и оглянулась: Ксеня шла в противоположную сторону, поднимая вверх то одну, то другую руку с айфоном – будто смена конечностей могла помочь поймать сеть. Цикады стрекотали все громче, по шее, противно щекоча, проползла капелька пота, Лика утерла лоб тыльной стороной ладони и, вздохнув, двинулась к признакам цивилизации, обогнула почерневшую от времени заброшку и увидела аккуратный дом, выкрашенный зеленой краской.

Ни подъездной дорожки, ни тропинки. Крыльцо, очевидно, было с другой стороны. Лика подошла ближе, она никак не могла выкинуть из головы навязчивые мысли о пряничных домиках посреди глухих лесов. Солнце слепило, отражаясь от резных белых наличников, каждый вдох обжигал, как пар от кофейной чашки, воздух пах чем-то горьким, в голове неприятно гудело. Казалось, мозгу стало тесно: он будто разбух и давил изнутри на череп в том месте, где у младенцев “родничок”. “Теплового удара мне не хватало”, – подумала Лика и снова оглянулась: ни машины, ни Ксени отсюда видно не было. Не гудел даже мотор Нексюши, видимо, Ксеня ее заглушила. Лика больше не слышала цикад, ветер окончательно стих, птицы умолкли. Тишина давила на уши, небо синело до боли в глазах, во рту пересохло, солнце казалось беспощадным. Мысли в голове ворочались лениво, тяжело, Лика переводила взгляд с травы, ровной, свежескошенной, на неподвижный кружевной тюль за стеклами окошек. Лика пыталась вспомнить, зачем она здесь? Кажется, они с Ксеней куда-то ехали и потерялись. Когда? Вчера, неделю назад? Или прошлым летом? Шея затекла – никак не хотела поворачивать тяжеленную голову. Лика понимала, что нужно было оглянуться: позади кто-то стоял, он рассматривал Лику из темноты, поселившейся в заброшенном сарае. Чужой, недобрый. Но сил не осталось, хотелось улечься прямо здесь и уснуть, выгореть на солнце, проржаветь, как та старая тачка, да врасти в землю.

Перед глазами запрыгали черные точки, трава показалась не зеленой, а бурой. Тюль на окне шевельнулся, позади скрипнула дверь, и Лика, сама не понимая, что делает, со всех ног рванулась обратно. Она боялась, что увидит у дороги только безлюдные, выжженные зноем поля. Или, еще хуже, порыжевшую от коррозии старую “нексию” с открытым капотом, из-под которого уже умыкнули все детали, с проросшей через пол травой, с выбитыми окнами и спущенными колесами.

От корпуса Нексюши веяло жаром, мотор бодро гудел, Ксеня, нервно стучавшая пальцами по экрану телефона, подняла на Лику глаза.

– Поехали отсюда, а? Только резче, – пробормотала Лика и, не дожидаясь ответа, села в машину. Ремнем в замок попала с третьего раза: пальцы тряслись. Ксеня плюхнулась на водительское кресло.

– Как я тут развернусь, Лик? Места мало. Видела, какие тут здоровенные канавы с обеих сторон? Попаду туда колесом и фиг выеду.

– Давай заднюю, ты же говорила, что по зеркалам хорошо ездишь.

– Чего тебе вдруг приспичило? Могли бы ножками поискать поворот.

Лика вздрогнула. Она не хотела даже выходить из машины, не говоря уже о том, чтоб шляться по округе “ножками”.

– Нечего тут ловить, – Лика надеялась, что раздражение скроет страх: не хватало еще напугать Ксеню, – поехали обратно в Поречье, там была сеть. Хватит уже твоих авантюр!

Ксеня обиженно надулась, но все-таки поставила коробку на реверс. Лика вжалась в сиденье, чтоб не мешать, Нексюша начала потихоньку отползать назад. Лика не решалась поднять глаза и посмотреть на заброшки, пока машина не отъехала метров на сто. Но стоило Лике взглянуть вперед, как сердце застучало в ушах, она вскрикнула. Зеленый дом будто подполз ближе, к самой дороге, вместе с газоном, двинулся вслед за Ликой. Его больше не скрывал сарай и широкие, как колесные диски, листья борщевика. У дома стоял человек, похоже, мужчина. Солнце светило из-за его спины, Лика не могла понять, как он выглядел. Горячие блики мешали приглядеться.

Ксеня слишком сильно прижала педаль газа, Нексюшу тряхнуло и перекосило, мотор заглох, Ксеня выругалась, злобно глянула на Лику и вышла из машины, обошла ее сзади, вернулась. Лика почему-то опасалась, что Ксеня могла заметить явно обитаемое жилище впереди, а вместе с ним и незнакомца. Уж точно тогда бросилась бы спрашивать дорогу. Лика снова невольно представила разоренную временем машину в поле, пустые сиденья, выцветшую добела наклейку с восклицательным знаком на лобовом стекле. Когда Ксеня открыла дверь, Лика вздрогнула.

– Что с тобой? Ты чего орешь и дергаешься? – с досадой спросила Ксеня.

– Лучше скажи, что с машиной?

Ксеня не ответила, села, завела Нексюшу, молча принялась вращать руль, поддавая газу. Мотор надрывался, но ничего не происходило. Только мерзко завоняло жженым. Ксеня прекратила судорожные манипуляции, запустила пальцы в волосы, растрепав свое каре, потом уронила голову на руль, раздался протяжный гудок, из ближайших кустов выпрыгнул толстенный рыжий кот и припустил в поля.

Лика принялась выискивать глазами человека, так напугавшего ее, уж вопль клаксона он точно должен был услышать. У заброшек его не было. Но Лика не верила, что он ушел. Наоборот, привлеченный шумом, мог подойти ближе. У Лики задрожала нижняя челюсть, мелко, но ритмично. Лика нажала на кнопку блокировки дверей. Замок успокаивающе щелкнул.

– Ты чего заперлась? – тут же спросила Ксеня.

– Случайно. Хотела аварийку включить.

– Да кому ей тут отмигивать? Ты хоть одну тачку видела за последние полчаса? А нас теперь надо на трос брать, понимаешь? Ну, иди сама зацени масштабы!

Лика прикрыла веки, глубоко вдохнула раз, другой, нехотя разблокировала двери и вылезла из машины, Ксеня – за ней. Оказалось, Нексюша угодила задними колесами в канаву, да так, что передние едва касались земли.

– Капе-ец, – протянула Лика.

– Тот еще капец, Лик. Что мы скажем Колесникову?

– Да забей ты, всякое бывает, – отмахнулась Лика. Она прислушалась, боясь различить звук чужих быстрых шагов.

– Все тебе “забей”! Приехали, блин, помочь! Помощницы! Заблудились и застряли в канаве! – Ксеня резко провела пальцами по нижним векам, смахнув слезы, – Ладно, можно дойти пешком до Твердино, я видела там домики на пригорке, если там живут не только старухи, то можно попросить помощи.

– Можно, – машинально согласилась Лика и удивилась: почему Ксеня не предложила обратиться за помощью в ближайший явно жилой дом – зеленый? Вдруг волосы взъерошил легкий ветерок, горячий, но это было лучше, чем ничего. Из куста послышалось суетливое птичье щебетание. Лика никак не могла понять, почему ей было настолько не по себе. Ну мужик. Подумаешь! Он ведь был один, а их с Ксеней – двое. Ксеня, хоть и казалась хрупкой, но хватка у нее была железная – синяки оставались. Лика не раз испытала ее силищу на себе. Все-таки занятия спортом, пусть и гимнастикой, для Ксени не прошли даром. А в бардачке у Нексюши лежали перцовые баллончики, которыми девушек снабдил перед дальней дорогой Ксенин папа. До ближайшей обитаемой деревни было километров пять, не больше. И Лику не волновало, как на их приключения отреагирует Колесников. В конце концов, они с Ксеней согласились безвозмездно пасти его учеников в летней школе и весь август проторчать в забытой Богом деревне. Где бы он еще нашел бесплатных кураторов, если б не подвернулись безотказные выпускницы?

Лику беспокоило другое: гудящий жар над полями, будто волнами катившийся по равнине, слепившее солнце, монотонный стрекот цикад, пыль, висевшая в воздухе и не желавшая опускаться вниз. Их с Ксеней явная чужеродность, очевидная даже рыжему коту, стартанувшему из кустов. И мигрировавший с места на место пряничный домик, у которого Лика чуть не улеглась спать.

Тревогу разогнал внезапный гул мотора. Ксеня глянула на Лику настолько решительно, будто была готова была наброситься на случайную машину, лишь бы не пришлось позориться перед Колесниковым.

Казалось, старая “нива” вывернула прямо с поля около указателя “Вексицы”, едва не задев зеленый дом. Лихо подскакивая на ухабах, машина подъехала к девушкам и затормозила, Ксене даже не пришлось кидаться под колеса.

Первой из “нивы” вышла девушка, светло-рыжие волосы были завязаны в высокий конский хвост, нос и щеки выглядели так, будто её лицо припудрили тростниковым сахаром. Она замерла около двери машины, окинула взглядом “нексию”, подбежала к Ксене и схватила ее за руки:

– Можно я вас сфоткаю?

Ксеня оторопела: захлопала ресницами, глядя в улыбающееся лицо незнакомки.

– З-зачем?

Девушка отпустила Ксенины конечности, отступила на шаг, раскинула руки:

– Поле переходит в небо, а между ними прямо посередине застряла серебристая машина: ни туда, ни сюда! И в небо не улететь, и в поле не остаться. И вы с Ликой красиво смотритесь, такие разные! Я бы зарисовала прямо сейчас, да долго, так что, проще сфотографировать.

Теперь уже пришла очередь Лики вытаращить глаза. Откуда незнакомая девчонка знала ее имя? А Нексюша, действительно, будто бы влипла в паутину между небом и землёй. Приподняла передние колеса – возомнила себя самолётом, отрывающимся от взлетной полосы.

Водителя Ксеня с Ликой заметили только тогда, когда тот рассмеялся:

– Майя вечно всё фоткает, а иногда просто садится на землю, достает скетчбук и начинает рисовать. Ох, девчонки, видели бы вы свои лица!

Он снова усмехнулся.

– Это Макс, мой брат, – представила Майя, она уже вовсю фотографировала, так и не дождавшись разрешения.

– Оно и видно, – буркнула Ксеня.

Действительно, Макс и Майя казались одинаковыми, как два зёрнышка в банке сладкой кукурузы. Оба светло-рыжие, темноглазые, загорелые и веснушчатые. Наверняка, они были ровесниками Лики с Ксеней и тоже недавно закончили школу.

– У меня только один вопрос, – начала было Лика.

– Только один? – перебила Ксеня.

– Пока что один. Откуда вы знаете мое имя?

– Николаич сказал, – ответил Макс. Его заявление не внесло ясности, Ксеня возвела глаза к небу, и Майя сжалилась:

– Виктор Николаевич сказал: искать на дороге двух девушек, на серебристой “нексии”, одна девушка высокая, блондинка с короткими волосами, её зовут Ксения, другая, кудрявая, – Лика.

– Колесников? – хором закричали Лика с Ксеней.

– Он самый, – сказал Макс.

Лика вздохнула с облегчением: наконец начало происходить что-то адекватное.

– Нам нужно как-то машину вытащить, я пыталась сама выехать, но только сцепление изнасиловала, – сказала Ксеня, Макс покачал головой, и она покраснела, – у меня трос есть..

– Зачем трос? – перебил Макс, – ты рули, а я толкну.

– Ты уверен? Канава глубокая.

– Уверен, только колеса прямо поставь, они у тебя налево смотрят.

Он ловко спрыгнул в канаву, а Ксеня села за руль, завела Нексюшу, открыла окошки.

Лика была уверена, что так легко им машину не вытащить. Но ошиблась. Ксеня выровняла колеса, дала по газам, Макс, взявшись за бампер снизу, всем телом навалился на корпус “нексии”, и, о чудо, машина выкатилась обратно на дорогу! Майя захлопала в ладоши.

– Всего делов-то, – сказал Макс, вылезая из канавы и отряхивая руки. Вид у него был очень довольный, – давай помогу развернуться? Канавы в зеркала не особо увидишь.

Пока Ксеня под руководством Макса разворачивалась, Лика спросила у Майи:

– Вы ведь приехали со стороны Вексиц, но мы были там и не нашли поворота налево.

– Видимо, вы его пропустили. Там такое неприметное местечко, за большим кустом.

– А кто живёт в зеленом домике в Вексицах? – неожиданно сама для себя спросила Лика. Майя заметно побледнела, так, что веснушки стали ярче, испуганно глянула на Лику. Потом снова заулыбалась, но как-то натянуто. Макс поманил их рукой:

– Девчонки, поехали уже! Потом наболтаетесь!

Майя быстро запрыгнула в “ниву”, и Макс лихо развернулся: его машине канавы были не страшны, а Лика поплелась к Нексюше. Когда Лика села на свое место, Ксеня тут же затараторила:

– А этот Макс нормальный парень! Согласился не рассказывать Николаичу, тьфу ты, Колесникову, о том, что мы застряли в канаве.

– Осталось только сделать так, чтобы Колесников не увидел Майины фотки, – пробурчала Лика. Ксеня сказала ещё что-то, но Лика её не слушала. Она смотрела на приближающиеся заброшки. Снова только прогнивший сарайчик. Ни дома с белыми наличниками, ни газона. Такие же, как и везде, заросли борщевика. Лика сглотнула. “Зря панамку не взяла, по ходу, меня солнцем шарахнуло”, – подумала она. Лика уже как-то раз видела такое, чего на самом деле не было. Но вспоминать об этом не хотелось.

Тем временем “нива” свернула прямо в густой куст, Ксеня крутанула руль и последовала за Максом. Лика ахнула, но тут же заметила, что между высокими ветвистыми зарослями пролегают две колеи, уходящие прямо в поле и дальше, в лес на берегу озера. Это трудно было назвать "поворотом", но Лика могла поклясться, что не видела в кустах ни одной прогалины.

– И правда, хитрый поворот, – прокомментировала Ксеня.

– Ага, и его тут не было, – не удержалась Лика.

– Не неси фигню.

Нексюша мирно шуршала шинами, будто Ксеня ехала по платному шоссе с новым асфальтом. На самой границе между полем и лесом был воткнут обычный синий указатель: "Чудиново 0,3". Дорога прошла вдоль опушки, свернула к озеру. Было не очень понятно, где заканчивались облака и начиналась неподвижная водная гладь. Небо отражалось в озере, а озеро, казалось, отражалось в небе. Дорога снова вильнула: впереди показались крыши домиков.

– Свершилось, – закатила глаза Ксеня.

После въезда в деревню дорога разделилась: ушла направо широкой грунтовкой и уперлась в гаражи, слева – превратилась в пустырь, засыпанный мелкими камушками.

Макс въехал на эту импровизированную площадь, развернулся, брызнув щебнем из-под колёс, выпрыгнул из “нивы”. Майя взбежала на крыльцо длинного одноэтажного дома с просторной верандой и без стука вошла внутрь. Ксеня затормозила, опустила стекло. Макс наклонился к ней:

– Можешь оставить мне ключи, я отгоню твою тачку к дядь Мите, у нас там стоянка.

– Да я и сама могу, – Ксеня не пускала чужих за руль Нексюши.

– Не сомневаюсь. Но надо ли оно тебе? У тебя машина воняет жженым сцеплением, дядь Митя станет тебе мозги делать.

Ксеня зарделась: в салоне, действительно, пахло чем-то едким. Вздохнув, она вытащила ключ из замка зажигания и со скорбной торжественностью вручила его Максу. Из двери, за которой исчезла Майя, показались двое рыжих парней.

– О, здарова, – Макс по очереди пожал руки обоим, – это Саня и Серый, проводят вас к школе и помогут с барахлом.

Они были похожи и друг на друга, и на Макса. Джинсы точно закупали в одном магазине. Выцветшие, голубые, с завышенной талией.

– Вы тоже братья Макса? – спросила Лика и тут же пожалела, что открыла рот: парни уставились на нее, перестав разглядывать Ксеню.

– Нет, с чего бы, – ответил Макс.

“Действительно, с чего бы? На свете так много рыжих людей”, – подумала Лика. Один из парней схватил Ликину скромную сумку, другой, вздохнув, примерился к Ксениному чемодану.

– Ну что, Саня, – ласково спросила Ксеня, склонив голову набок, – куда идти?

– Ээ, – Саня смутился, – по Мастеровой, в сторону Длинного Пояса.

– Чего? – удивилась Ксеня.

– Моста, – поправил Серый, он явно уже успел оценить вес Ксениного чемодана и выглядел недовольным, – Длинного моста.

– А “Мастеровая” – это улица? – не унималась Ксеня.

– По дороге поболтаете, – буркнул Серый, и Лика в душе была с ним согласна. Он поманил рукой Саню и двинулся вперед по одной из дорожек.

– Погоди, у вас всего три улицы? – Ксеня капитально взялась за Саню. Серый недовольно поглядывал на них. Ему, очевидно, хотелось самому провести Ксене экскурсию.

– Нет, конечно. С названиями – три. Я уже тебе сказал. Озерная, Мастеровая и Огородная. Озёрная – вдоль озера..

– А Огородная – вдоль огородов? – съехидничала Ксеня, но Саня не обратил внимания на ее подколки.

– Ага, – подтвердил он.

Лика посмотрела вперед: на треугольную крышу, возвышавшуюся над остальными, да на струйки дыма, белеющие в голубизне неба.

– Это трапезная, – Саня показал пальцем на длинный дом по правую сторону от дороги.

– Столовая? Для школьников? – спросила Ксеня.

– Почему? Для всех.

– Вы едите в столовой? Все вместе?

– Когда как. Но если в школе есть ученики, то так удобнее. Вот скажи, проще же приготовить одну большую кастрюлю супа на всех? – почему-то начал оправдываться Саня.

– Не знаю, не пробовала готовить большую кастрюлю супа.

– И вообще, не пробовала готовить, если не считать “дошираков” и варки спагетти с соусом из банки, – не удержалась Лика.

– Почему? Помнишь: мы с тобой роллы сами крутили?! На Новый год! – возразила Ксеня, а Саня с Серым переглянулись.

Лика кивнула. Раньше они с мамой всегда выпекали пряники к Рождеству, а в канун Нового года лепили пельмени. В этом году Ксеня пригласила Лику к себе, и они готовили вместе. У Лики получились кривые роллы, а потом пришлось идти запускать фейерверки с Ксениными одногруппниками. Но это было куда лучше, чем тоскливо дожидаться полуночи в непривычно тихой квартире наедине с отцом. И Лике вовсе не было совестно за то, что она бросила его в Новый год.

Лике не хотелось продолжать разговор, и она принялась внимательно рассматривать деревенские домики: почти одинаковые срубы из толстенных бревен с треугольными крышами, одноэтажные, по два окна на фасад. Резные наличники были будто скроены из кружева. Низкие заборчики казались декоративными. Дворы обильно заросли всякими ягодными кустарниками – малиной да смородиной. Откуда-то тянуло аппетитным ароматом копчения. А ещё – дымом. Практически декорации для пасторального романа! Это совсем не вязалось с картиной, которую Лика наблюдала по дороге – в том же Поречье.

Через забор между смежными домами перемахнул рыжий кот, очень похожий на того, удравшего через поле от Вексиц. Неужели он побежал тогда за Ликой и Ксеней? Следил что ли? Лика вытерла пот со лба тыльной стороной ладони. Все-таки было слишком жарко, и в голову лезла всякая дурь. В зубах у котяры была рыбья голова, им явно двигали личные интересы.

Дальше дорога раздваивалась, как огромная рогатка. На самой развилке возвышался ну совсем уж лубочный двухэтажный дом, с заднего двора которого и поднимался густой дым.

– Это мастерская, – пояснил Саня, – тут работают керамисты. Знаете, как делают чернолощеную керамику?

Ксеня с Ликой помотали головами.

– Давай я расскажу, – встрял Серый.

Он вручил Сане Ксенин чемодан и забрал Ликину сумку.

– Все-таки у меня отец керамист, мне лучше знать, – продолжил Серый, а Саня сник. – Изделия после обжига засовывают в чан с опилками прямо так, горячими. Опилки начинают гореть, сверху накидывают ещё опилок и чан закрывают, весь кислород выгорает и остается углекислый газ. Поэтому не советую соваться во двор мастерской, когда над ней дымит, керамисты работают в респираторах.

– Это опасно? – оживилась Ксеня. – Этим вообще можно заниматься рядом с жилыми домами?

Серый рассмеялся.

– Нет, ничего опасного, главное не вдыхать дым из чанов, когда вынимаешь готовые штуки. Посуда получается очень необычная. Потом ее можно отполировать, и будет блестеть, как металл, или сделать затирку белой глиной. В сочетании с черным и серебристым отливом – эффектно!

Серый явно рисовался перед Ксеней.

– И вы продаете эту посуду, да? – спросила прагматичная Ксеня.

– Конечно. Не только на ярмарках, в магазины тоже, – Серый задрал нос.

Справа, за узкой полосой молоденьких берёзок, показалась спортплощадка и здание, которое могло быть только городской школой. Кирпичное, двухэтажное, с узкими высокими окнами. Два крыла, посередине – проходная. Ксеня недоуменно заозиралась. Ощущение диссонанса было настолько сильным, что Лика не сразу заметила невысокого худощавого мужчину с густыми черными волосами, скорее давно не стриженными, чем по-настоящему длинными. Он заложил руки за спину и вдумчиво объяснял что-то своим собеседникам: стройной девушке с толстой русой косой и очень миловидному смуглому парню. Лика мысленно обругала Ксеню: та не упомянула, что кроме них кураторами будут Лебедь и Стрешнев. Лика в целом не горела желанием встречаться с бывшими одноклассниками. За год, прошедший с выпускного, так и не успела соскучиться. Но этих двоих она ещё и недолюбливала: восторженная Кристина Лебедь бесила своим оптимизмом, а Андрей Стрешнев выводил Лику грубым и неуместным чувством юмора.

Ксеня заулыбалась. Черноволосый мужчина поправил очки, присмотрелся и тоже улыбнулся, раскинул руки, будто хотел обнять Ксеню. Лика отстала от процессии на несколько шагов. Виктор Николаевич Колесников вызывал у нее смешанные чувства. Когда-то, классе в девятом, в другой жизни, они с Ксеней думали, что влюблены в Колесникова, несмотря на его явную некрасивость и маленький рост. Недостаток брутальности Колесников с лёгкостью компенсировал неиссякаемой харизмой. Хотя Лика была уверена: он не придает значения недостаткам внешности и не замечает собственного обаяния. Такие малозначительные вещи никогда не интересовали его.

Глядя на Колесникова, Лика испытывала неприятную ностальгию по тем временам, когда каждая среда была особенной, ведь по средам Колесников вел кружок, а Лика с Ксеней рисовали сердечки на полях тетрадей по истории и гадали, правду ли рассказывает о поцелуях с Колесниковым Маша Сафронова из одиннадцатого "Б". Сейчас Лика знала: Маша врала. Но тогда Машины сказки оставались самой большой проблемой в Ликиной жизни, и ей было хорошо.

Ксенино увлечение Колесниковым переросло в страстную любовь к истории, а Ликино – потеряло значение, когда заболела мама.

Колесников раскланялся с Ксеней и подошёл к Лике.

– Здравствуйте, Виктор Николаевич, – промямлила Лика, отводя взгляд.

– Лика! Я очень рад, что вы нашли возможность поучаствовать в моей маленькой авантюре!

– Да, – протянула Лика и принялась водить носком балетки по щебню под ногами. Колесников рассматривал Лику настороженно, в его взгляде читалось явное сочувствие. Лика была уверена, он знает всё: о её работе в кофейне, о том, что она снова не поступила в универ, о ссорах с отцом. Добыть информацию было не сложно: Колесников дружил с Ксениной тетей, да и с Ликиной мамой когда-то тоже. Но, по счастью, Колесников был слишком тактичен, чтобы говорить о личных вещах.

– Надо же, кого я вижу! Ну, теперь все будет в порядке: без свежего кофе не останемся! Ой, а что у тебя с волосами? Позеленела от тоски по мне? Или уже с лета готовишься к тому, чтоб украсть Рождество? – раздался насмешливый голос.

Стрешнев, в отличие от Колесникова, деликатностью не страдал. Лика вздохнула. Остроумный ответ в голову как-то не пришёл. Она решила покраситься в синий после получения результатов экзаменов. Терять было нечего: отец и так разочаровался, куда уж сильнее. Лика купила осветляющую пудру и краску на последние деньги. Но волосы, вместо синих, стали бирюзовыми, и это было еще полбеды. После нескольких помывок головы Ликины кудряшки вовсе позеленели. Проклятая зелень никак не хотела смываться. Ксеня предлагала закрасить все сверху темно-русым, но Лика побоялась остаться лысой после таких экспериментов. Да и отца знатно перекашивало при виде Ликиной прически. Что определенно было плюсом.

– Прекрати, – одернула Стрешнева Ксеня, и тут же получила дозу яда:

– Ксюх, а я думал, ты все ещё на шоссе, пытаешься отыскать жёлтый автобус.

Ксеня покраснела до самых ушей, но, вопреки обыкновению, не ответила колкостью. Колесников, казалось, ничего не заметил. Лику удивляло, что Колесников хорошо относился к Стрешневу. Да, мироздание не обделило его умом и любознательностью, но с эмпатией явно пожадничало.

– Я бы хотел пригласить вас ко мне в комнату, чтобы обсудить все технические детали. У нас осталось совсем немного времени до вечернего квеста, – сказал Колесников.

Ксеня с Ликой переглянулись. Конечно, Колесников уже придумал для своих учеников занятие. “Надо было сказать Стрешневу, что я превращаюсь в Халка”, – запоздало подумала Лика. Жаль, отвечать на шутку было бы уже тупо.

Зелёный домик плыл, не двигаясь, корабликом по реке, стекавшей в озеро струями расплавленного сахара. Вода была густой, как карамель. Тягучей, липкой, притягательно сладкой. "Это из-за жары, – подумала Лика, – вода загустела на солнце". Горячий пар висел над водой, окутывал Лику, не давал глубоко вдохнуть, яркий свет слепил глаза.

Лика проснулась от истеричного писка Ксениного будильника, свой телефон Лика забыла поставить на зарядку, да в нем и не было смысла: сеть в Чудиново упорно не ловила. Ксеня вскочила с кровати раньше, чем Лика успела понять, где находится. Солнце светило на Ликино одеяло, влажное от пота. Ноздри разъедал запах трав, видимо, несло от шали, которую Лика вечером бросила на стул. В утренних лучах плавали тучи пыли: Ксеня встряхнула тонкое коричневое покрывальце и застелила им узкую постель перед тем, как запереться в душевой. Лика искренне считала, что Ксеня просто боялась опоздать с зарядкой, пока не поняла истинную причину спешки – горячей воды в бойлере хватало только на одного человека. Лике же пришлось мыть голову в ледяной воде, хотя она и не была фанаткой такого рода закаливаний.

Ксенин спортивный костюм оказался тесноват, но выбирать не приходилось. В коридоре было тихо, ученики ещё спали, не зная, что с минуты на минуту их покой нарушит громкий Ксенин голос. Колесников выглянул из комнаты, едва заслышав раскатистое "Подъё-о-м!" Он почти потерялся в толстом домашнем халате. Взъерошенный больше обычного, позевывающий, Колесников выглядел мило и по-домашнему. Ему не хватало только чашки со свежесваренным кофе в руках. Вместо утреннего капучино, Колесников держал волейбольный мяч.

– С вашего позволения, Ксения, я откажусь принимать участие в зарядке, – сказал он и захлопнул дверь. Лика позавидовала: Колесников мог позволить себе такую роскошь.

Ксеня бодро зашагала к лестнице на первый этаж, Лика уныло поплелась за ней, думая о том, как бы не вывихнуть челюсть при очередном зевке.

На улице еще пахло ночной прохладой, мокрой травой и, едва уловимо, свежей выпечкой. Ксеня повела носом, как собака, учуявшая вкусности. И принялась командовать. Запустила детей на корт, построила их в шеренгу.

– А с бородой была симпатичнее, – тихо сказал Никита, все еще обиженный из-за проигрыша, но Лика все равно услышала.

– Тишина! – скомандовала Ксеня и начала разминку. От Лики требовалось две вещи – повторять движения Ксени и демонстрировать нечеловеческий энтузиазм. С повторениями все было неплохо, а вот энтузиазм подкачал. И не только у Лики. Очевидно, от внимания Ксени не укрылось, что молодежь ленится и засыпает. Она эффектным жестом подняла ногу к голове, показав вертикальный шпагат. Девчонки ахнули, парни раскрыли рты. Кто-то присвистнул. Это был Стрешнев, Лика не заметила, как он подошел. Стрешнев стоял позади школьников, сложив руки на груди, и наблюдал за ходом зарядки. Ксеня зарумянилась, изобразила ласточку. Эти движения Лика при всем желании не смогла бы повторить. Да и не нужно было: Ксеня достигла, чего хотела. Дети явно взбодрились. После игры в вышибалы Ксеня отпустила всех переодеваться к завтраку.

– Ксения Алексеевна, – спросила одна из девчонок, а Лика не сразу поняла, о ком речь. Надо же, “Алексеевна”, Ксеня умела завоевать авторитет.

– Да, – Ксеня благосклонно улыбнулась и выпрямила спину.

– А вы еще занимаетесь гимнастикой?

– Нет, я на пенсии, – Ксеня усмехнулась и добавила, – извини, мне нужно подойти к Виктору Николаевичу.

Колесников подозвал кураторов к себе, он только что повесил на доску объявлений в холле расписание дня.

– После завтрака нужно будет организованно отвести группы на площадь у въезда, сегодня по плану экскурсия по Ростовскому Кремлю, потом возвращаемся, обедаем и катаемся по озеру. Рыбаки обещали пригнать катер. Вечером игра-знакомство. Все изучили списки своих детей?

Лика вспомнила, что оставила свой лист в джинсах и даже не прочла его.

– Виктор Николаевич, можно я поеду на своей нексии?

– Ксюха, а ты уверена, что снова не потеряешься в полях? – спросил Стрешнев. Ксеня резко глянула на него, но промолчала. Лику тоже беспокоил этот вопрос, правда, принимать сторону Стрешнева она не собиралась:

– Зато в полях не будет тебя, чем плохо?

Едва начавшийся спор прервал Колесников:

– Разве я могу препятствовать вашему желанию путешествовать на своей машине? – улыбнулся он, – Только прошу вас ради моего спокойствия на обратном пути езжайте строго за автобусом. Как вы уже могли убедиться, дороги здесь довольно специфические.

– Обязательно, – фальшиво улыбнулась Ксеня.

– Замечательно. Тогда я составлю Лике компанию в автобусе, мы с ней давно не виделись, и, думаю, нам есть что обсудить.

Лика терпеть не могла, когда в ее присутствии о ней говорили в третьем лице.

– Я лучше помогу Ксене справиться с дорогами, – быстро ответила Лика.

Она с тревогой думала о том, что снова придется искать поворот около зеленого дома, но куда сильнее ее пугал возможный разговор “по душам” с Колесниковым. О чем, интересно, он хотел поговорить? Расспрашивать про экзамены? Вспоминать маму? Читать нотации, как делал сейчас любой взрослый в радиусе пары километров?

– Жаль, ну, в другой раз, – улыбнулся Колесников, но Лике показалось, что он расстроился.

За пару дней Лика привыкла к расписанию школы. До обеда Колесников с Профессором проводили лекции и семинары. Кураторы в это время создавали реквизит для вечерних квестов, воплощая плоды неиссякаемого воображения Колесникова. В качестве ведущих приходилось изображать то аргонавтов, то средневековых рыцарей, то монахов из северного русского монастыря, даже мифических чудовищ. Вчера Колесникову захотелось устроить день археологических раскопок и Ксеня с Ликой стёрли руки до волдырей, закапывая на поле за спортплощадкой черепки, любезно выделенные мастерской. Неудавшиеся изделия керамистов играли роль древних сосудов и предметов быта. На археологов пришла посмотреть вся деревня, а рыжих детей было едва ли не больше, чем приезжих. Лика вечно вздрагивала при виде очередного рыжего парня, но такой яркой шевелюры, как у ее преследователя, не было ни у кого. Вернувшись в комнату после раскопок, Лика обнаружила у себя на подушке леденец в мятой желтой обертке. Точь-в-точь такой она потеряла у Длинного моста во время вступительного квеста. Видимо, Ксеня закупила целую упаковку.

К счастью, Лика постоянно была занята и рядом все время толпилось много народа: слишком шумно, чтобы расслышать колокольный звон. А вот спалось в Чудинове плохо. Окно Ксени и Лики выходило на солнечную сторону, с рассветом в комнате не оставалось ни одного темного уголка. Кроме вездесущего светила спать не давали комары. Если девушки не успевали закрыть окно до начала комариного часа, а не успевали они регулярно, потолок покрывался мириадами мелких жужжащих тварей, от которых не спасали даже фумигаторы, привезенные Колесниковым. Ксеня легко решила эту проблему: по ночам она накрывалась одеялом с головой. Лика так сделать не могла: это вызывало навязчивые ассоциации с тем, как в больнице умершим накрывали лица простыней.

Поэтому Лика просыпалась на рассвете, когда солнечные лучи принимались ползать по лицу, а уснуть уже не удавалось, ведь на вахту заступали комары: как только к Лике приближался Морфей, в ухе раздавалось тоненькое, гадкое «зь-зь-зь».

Лика не жаловалась: из-за ранних побудок она успевала попасть в душ до того, как Ксеня истратит всю горячую воду, да и по вечерам быстрее засыпала: можно было не ворочаться часами в тщетных попытках прогнать из головы грустные мысли.

Вот и сегодня Лика проснулась гораздо раньше будильника, ей снова снилось озеро, густая зеркальная вода, трава, которую приминал то ли ветер, то ли течение. А еще – шпиль колокольни на другом берегу Чудинки. За окном вовсю щебетали утренние пташки, Ксеня спала, намотав одеяло на голову и вытянув тощие ноги. Лика почувствовала запах, обычный для московской многоэтажки, но не типичный для Чудинова. Сигаретный дым! В деревне часто пахло дымом: от коптилен и костерков, из дворика мастерской, но это был другой дым.

Лика решила, что кто-то из учеников втихаря курил на пожарной лестнице, встала, быстро натянула Ксенин спортивный костюм, сунула ноги в тапочки и вышла в коридор. Там было прохладнее, чем у них в комнате, окна в торцах были открыты, между ними спокойно гулял ветерок, не ведая, что к нему привязался компрометирующий табачный запашок. Хорошо, что выход на пожарную лестницу находился максимально далеко от комнаты Колесникова. Сдавать курильщика в Ликины планы не входило.

Лика открыла дверь на узкий балкончик, с которого спускалась лестница и, не сдержавшись, выругалась. Стрешнев. Стоял себе спокойненько, облокотившись на железные перила, услышав Лику, обернулся, но не вздрогнул, не испугался, моментально оценил ситуацию и продолжил курить. Лика вспомнила, как он ныл, что в Чудинове нет "нормального" магазина, но так и не ответил на вопрос, что конкретно ему нужно, а Макс вчера ездил в Поречье, наверняка это он купил сигареты по просьбе Стрешнева. Лика собралась было захлопнуть дверь, но Стрешнев развернулся и придержал ее, не дав закрыться.

– Эй, Гликемия, не уходи!

– Как ты меня назвал?

– Ну, это что-то из медицины. Похоже на твое имя. Советую сменить.

Лика прикрыла глаза, глубоко вдохнула, поборола справедливое желание зажать голову Стрешнева между дверью и косяком. Стрешнев знал, что Лика ненавидит свое имя, это знали все: учителя, директор, одноклассники. Даже в классном журнале за одиннадцатый класс писали не Морозова Гликерия, а Морозова Лика. Мама звала Лику просто Сладушка, а отец в хорошем настроении называл "Гликешка", а уж когда ругался, то только полным именем. Лика даже подумывала сменить имя, когда ей исполнится двадцать один. Но демонстрировать эмоции Стрешневу она не собиралась, сложила руки на груди и со всем возможным спокойствием сказала:

– Ты научился пользоваться Гуглом и скачал медицинский справочник?

– Не-а, тут же интернета нет. Так что это я сам такой умный.

Стрешнев снова затянулся и выдохнул дым в лицо Лике. Ее замутило от запаха. Перед глазами сразу же возникла картинка: холодный ноябрьский вечер, заваленный мусором лесок за территорией больницы, тонкий слой грязного снега тщетно пытался прикрыть собой пустые пивные бутылки и следы прогулок собачников из соседних домов. Черные силуэты голых, будто облезлых, деревьев, белый свет из окон больничных корпусов. Пальцы ужасно мерзли, перчатки Лика сняла, чтобы не пропахли дымом. Ногти казались синими, как у покойницы, а ветер раз за разом задувал огонек дешевой зажигалки с надписью “bic”, но Лика чиркала и чиркала снова, ребристое колесико оставляло красные следы на подушечке большого пальца, было больно. Наконец, сигарета начала дымить. Алкоголь Лике не продали. Мужик, куривший у ларька напротив проходной, согласился купить пачку сигарет, но посмотрел осуждающе. Лика жадно вдохнула дым вместе с холодным воздухом, голова закружилась. Лика ждала, когда станет легче. Она слышала, что сигареты успокаивают.

Но легче не становилось. Наоборот, сердце принялось стучать быстрее. Мамино лицо, похожее на маску, будто сделанное из теста, опухшее, бледное. Гудки в старом телефоне. Отец не брал трубку, и телефон разрядился, он совсем перестал держать заряд. Отец обещал подарить Лике айфон на Новый год, но все деньги ушли на лекарства. Голова кружилась сильнее, Лика куда-то шла, хваталась ледяными пальцами за шершавые стволы.

Стрешнев сделал последнюю затяжку, затушил сигарету о перила и щелчком отшвырнул окурок в траву. Лика помотала головой: она больше не там, ее не тошнит за корпусом больницы, сейчас лето, тепло и пальцы не дрожат от холода. Стрешнев смотрел на Лику настороженно, явно заметил, что она странно себя вела.

– Какой же ты свинтус! Неужели нельзя не мусорить? – вскрикнула Лика, пытаясь перекричать собственные мысли, чтобы выбраться из пропасти памяти, в которую угодила по милости Стрешнева.

– Я случайно, по привычке, – принялся оправдываться Стрешнев.

– Привычка – мусорить?

Он развел руками. Лика пихнула его плечом и подошла к перилам, чтобы посмотреть, куда упал окурок. Пожарная лестница выходила на ту же сторону, что и окно в Ликиной комнате: к домику Профессора. За ним виднелась Чудинка, вода блестела под утренним солнцем, как рыбья чешуя. Откуда-то издалека снова послышался колокольный звон. Но о нем Лика не успела даже подумать, потому что увидела внизу того самого незнакомца. Впервые он оказался настолько близко – рукой подать: они на втором этаже, он – под лестницей. Лика оглянулась, Стрешнев перекрыл своей тушей дверь в коридор, он разглагольствовал и явно не замечал, что они больше не одни. Мысли мелькали в голове со скоростью вагонов уходящего поезда метро. Оттолкнуть Стрешнева и убежать в свою комнату? И как объяснить это внезапное бегство? А что дальше? Так и продолжать прятаться и оглядываться?

Лика присмотрелась и чуть не рассмеялась от облегчения: ее преследователь носил такие же джинсы с завышенной талией, как Макс, Саня с Серым и другие местные ребята. Да это скорее и был парень их возраста, уж точно не взрослый мужчина! Кудрявые нестриженые пряди походили на мотки медной проволоки. Лика умудрилась разглядеть веснушки на загорелой шее. И решила раз и навсегда выяснить, кто он такой. В конце концов, зная имя, можно было расспросить о нем подробнее хоть у того же Профессора. Или у Майи.

– Эй! – крикнула Лика.

Парень посмотрел вверх, а Лика махнула рукой. Стрешнев подошел к Лике и тоже уставился вниз:

– Ты чего орешь? Сейчас всех перебудишь! Кого ты там увидела?

Лика подумала, что Стрешнев снова издевается. Но ответить не успела, дверь на балкончик распахнулась с такой силой, что стукнулась о перила, едва не задев Стрешнева.

– Вы с ума сошли? – в проеме стояла Ксеня. Волосы встрепаны, короткий халатик из пушистой ткани надет наизнанку. – Вы что тут, курите?! Воняет на весь коридор!

Ее громкий шепот расползался по коридору, как стайка шипящих змеек.

– Ксюх, угомонись, – бросил Стрешнев, а Лика обратила внимание на то, что он с интересом разглядывал Ксенины голые ноги и не слишком плотно запахнутый халат.

– Я не курила, – поспешила оправдаться Лика, пока Ксеня снова не принялась отчитывать их тоном свистка закипевшего чайника.

– Ты шумишь гораздо больше, чем мы, – резонно заметил Стрешнев. – Ты что, против курения? Антитабачная кампания? Или полиция нравов?

Ксеня перевела взгляд с Лики на Стрешнева, снова на Лику, покраснела так, что даже кончики ушей заалели и пробормотала:

– Нет, я не против, мне пофигу. Главное, чтобы вас Колесников не спалил.

– Пока вы с Ликой не налетели, никто ничего не палил. Уже который день, – Стрешнев отодвинул Ксеню и как ни в чем не бывало пошел в свою комнату, а Лика снова посмотрела вниз: конечно, парень успел уйти.

– Почему ты соврала Стрешневу? Ты ведь против курения, – сказала Лика. Ксеня, действительно, активно пропагандировала здоровый образ жизни: кому, как не ей, кандидатке в мастера спорта, агитировать против зависимостей? А тут упустила такой явный шанс прочитать лекцию о вреде курения!

– Я не соврала, – Ксеня пожала плечами и поправила халат, – это его право, может делать, что хочет. Знаешь, мне кажется, когда от парня немного пахнет табаком, это придает ему брутальности что ли…

Ксеня умолкла и покраснела еще гуще, а Лика снова убедилась в том, что чужая душа – те еще потемки.

– Ты кто такой? – спросила Лика.

– Человек, – помедлив, ответил он и отчего-то усмехнулся. У него оказался неожиданно высокий голос, не писклявый, не тоненький, а именно высокий, гласные он немного растягивал, будто пропевал.

– Человек, значит, – Лика не ожидала такого ответа, – а почему я везде на тебя натыкаюсь?

– Откуда мне знать, почему ты везде на меня натыкаешься? – резонно ответил он и снова заулыбался. Лика нахмурилась, сложила руки на груди, в точности как незнакомый парень. Но если его жест выглядел уверенным, расслабленным, то Лика свела плечи, выставила локти вперёд, будто пыталась защититься.

– А имя у тебя есть? – буркнула Лика.

– Есть.

«Вот и поговорили», – подумала она.

– Какое?

– Можешь звать меня Назар.

«Назар», – мысленно повторила Лика. Ей показалось, что имя ему подходит. Такое же необычное. А ещё звонкое, немного резкое, но красивое.

– А у тебя есть имя? – без насмешки спросил Назар.

– Есть. Гликерия, – ответила Лика. Опешив от сказанного, она поторопилась исправить оплошность:

– Но все зовут меня Лика.

– Зачем? – Назар удивлённо поднял брови.

– Это сокращённый вариант.

– А куда вечно торопятся твои друзья? Они настолько заняты, что у них нет времени произнести лишние слоги?

Лика заморгала от неожиданности.

– Никуда. Просто так удобнее и мне так больше нравится.

– Почему?

Лика вздохнула. Откопал такое имя, конечно, отец: обязательно нужно было выпендриться! Кати и Маши – они ж для простых смертных! Чтоб Лике каждый раз в официальных инстанциях приходилось диктовать по буквам.

– Мне нравится полный вариант, – безапелляционно заявил Назар. Лика решила не тратить время на споры: у нее было слишком много вопросов.

– Скажи, это тебя я видела на дороге у Вексиц? Когда мы с подругой впервые приехали сюда.

Лика умолкла. Она вспомнила траву около зелёного дома, такие аккуратные кружева на белых шторках, её пробрала дрожь, она посмотрела на костер, Стрешнев не пел, было тихо, а их с Назаром вряд ли могли увидеть с поляны.

– Меня. Я хотел посмотреть, кто пришёл к дому на краю.

– Это зелёный дом? Кто там живёт?

– Привратник. Тебе не стоит без особой нужды ходить туда.

Лика ничего не поняла, только инстинктивно почувствовала, что Назар прав. Его ответы рождали ещё больше новых вопросов. Но задать их он не дал.

– Твоя подруга беспокоится за тебя.

От толпы у костра действительно отделилась одна тёмная фигурка со светлой головой – Ксеня. Она двигалась в сторону леса, озираясь по сторонам. Всего минуту назад Лика так надеялась, что Ксеня обратит на нее внимание, пойдет за ней, попросит прощения. Но сейчас Лике было все равно, больше того, она не хотела, чтобы Ксеня познакомилась с Назаром. Лика подумала, что максимально невыигрышно смотрится рядом с Ксеней: стройной, высокой, ухоженной.

Но, кажется, Назар и сам не собирался налаживать контакты с приезжими:

– Мне пора, Гликерия.

Лика вдруг ощутила, что ночь не такая уж теплая, стало зябко, по шее пробежался холод. Но сердце застучало быстрее. Она, удивившись своей наглости, схватила Назара за рукав футболки, точь-в-точь такой же, какую носил Макс. Темные брови Назара взлетели вверх, глаза стали круглыми, как у совы. Он не сопротивлялся, но скорее от неожиданности.

– Ты сам местный? Из Чудинова?

– Да-а, – протянул он.

– Может, номер дашь? – Лика покраснела.

– У меня нет телефона.

– Серьезно?

– А что, обязательно должен быть?

Ксеня подходила все ближе, высматривала Лику среди деревьев. Назар положил руку на Ликину, аккуратно расцепил ее пальцы, сжимавшие выцветшую ткань. Кожа у него оказалась горячей, будто нагрелась на солнце.

– Я смогу увидеть тебя снова? – спросила Лика.

– Сможешь. Только не ночью. Я не люблю ночь.

– Ты рано ложишься спать?

– Можно и так сказать, – он снова усмехнулся.

– Лика! – Ксенин голос зазвучал совсем неподалёку, Лика оглянулась, а когда повернула голову обратно, Назара рядом не было.

– Какого черта, куда он делся?

– Кто? – Ксеня уже стояла за ее спиной.

– Я тут разговаривала с одним местным парнем, – помедлив, ответила Лика, она продолжала вглядываться в лес: он был тихим, темным, едва слышно шумела листва.

– С каким? – недоверчиво сказала Ксеня, она тоже сложила руки на груди, сурово посмотрела на Лику. – Я видела только тебя.

– Думаешь, у меня галлюцинации? – огрызнулась Лика. – Я уже встречала его несколько раз в деревне. А сегодня он подошел познакомиться.

– Мы вроде уже всех деревенских знаем.

– Значит, не всех, – Лика развела руками. – Уже пора загонять народ спать? Ты поэтому пришла?

Ксеня проигнорировала ее вопрос:

– Что за парень, Лик?

– Его зовут Назар. Больше он ничего не успел рассказать, ты его спугнула.

– Какой пугливый. И имя странное.

– А что такого, – Лика раздраженно дернула плечом, – у меня вот тоже странное.

– Но твоё хотя бы можно нормально сократить, – сказала Ксеня, Лика подняла бровь. Ксеня охнула и покраснела:

– Я хотела сказать…

– Что хотела, то и сказала, – перебила Лика, – пойдем спать.

После завтрака Колесников собрал кураторов у себя. По случаю воскресенья было решено сделать перерыв в занятиях и провести мастер-классы.

– Ребята проявили живой интерес к керамическому искусству, на экскурсию по мастерской записалось больше всего человек. Эту группу я буду сопровождать самостоятельно, есть нюансы по технике безопасности. Кто хочет ко мне присоединиться?

Рука Лебедь взлетела раньше, чем Колесников успел закончить фразу.

– Я тоже интересуюсь чернолощеной керамикой. Такой необычный метод обжига! – сказала Лебедь.

– С каких это пор? – буркнул Стрешнев. Он был все еще зол после вчерашнего: команда Лебедь и Майи разгромила их с Ксеней во вчерашней “Шляпе”.

– А вот всегда, – ответила Лебедь.

– Кристина, я надеюсь на вас, – улыбнулся Колесников, – после собрания проведу вам инструктаж. Максим встретит нас на месте. Майя великодушно согласилась помочь желающим нарисовать пейзаж. В группу записалось пять человек. Андрей, вы поможете с реквизитом? В кабинете ИЗО есть этюдники и треноги, отнесете необходимое количество к Длинному мосту?

– Обязательно, если меня не заставят малевать.

Майя не обратила внимания на грубость, она снова что-то рисовала в скетчбуке.

– Вы можете составить компанию Ксении, – предложил Колесников, – она проведет спортивное мероприятие. Местная молодежь присоединится, чтобы у вас получились две волейбольные команды. Лика, вам остается…

– Рисование, я уже поняла, – кивнула Лика. Она была бы рада провести полдня подальше от Стрешнева и поближе к Майе: та явно прекрасно знала Назара, просто не хотела говорить о нем.

– Лика оставит пустой холст, но всем скажет, что нарисовала картину, – съязвил Стрешнев.

– У нас будут не холсты, а картон, – прокомментировала Майя.

Стрешнев сделал круглые глаза, а Лика улыбнулась.

Завтракать Лика отправилась в тех самых джинсах. Несмотря на возмущение и даже мольбы Ксени.

– Это Майя тебя так приложила? – покачал головой Макс, указав на Ликину штанину. Лика кивнула. От Макса она другой реакции не ждала: ведь Назар сказал, что Макс ничего не видит. Лике важно было понять, существует ли вышивка хоть для кого-нибудь, кроме нее.

– Макс, а где Майя? Почему не пришла завтракать?

– Засела с утреца у Длинного поя… Моста. Хочет успеть дорисовать реку, пока солнце еще не так адски жарит.

– Лик, хочешь, я дам тебе что-нибудь из своей одежды, – предложила Лебедь, а Ксеня закатила глаза и прошептала: “Я же говорила”.

По недоуменным и смущенным взглядам окружающих Лика сделала простой вывод: она сошла с ума. Ведь когда человек одет нормально, на его внешний вид никто не обращает внимания. Джинсы с вышивкой не вызвали бы такого ажиотажа, а вот просто грязные – да.

– Зацени, какая милота, – услышала Лика и принялась осматриваться. Девчонка из Ксениной подгруппы заметила Ликин взгляд и улыбнулась.

– Красивые цветы, – сказала она.

Ее подружка сделала круглые глаза и прошептала:

– Маш, нехорошо издеваться.

– Спасибо, – улыбнулась Лика, сердце забилось быстрее: вряд ли у них с этой Машей была одна галлюцинация на двоих. Ксеня сбила Лику с мысли: сунула ей в руки тарелку с хлебом и сказала:

– Отнесем Андрею завтрак.

– Почему я? – простонала Лика.

– Люди веками задают себе этот вопрос, – глубокомысленно изрекла Лебедь и спешно ретировалась.

– Переоденешься заодно, – сказала Ксеня, Лика упрямо покачала головой.

– Ксень, дай мне что-нибудь из твоих шмоток? – Лика не поверила, что произнесла это. Они переодевались в комнате после утреннего волейбола. Из-за вчерашних выкрутасов Рыжего кота Ликины джинсы, действительно, стали чумазыми, и она затолкала их в тумбочку – шкаф был забит Ксениными нарядами.

– Тебя сглазили? – удивилась Ксеня.

– Не могу же я ходить в грязных джинсах.

– Я думала, ты из принципа с ними не расстанешься.

– Может, перестанешь так откровенно наслаждаться моим поражением? – усмехнулась Лика.

Ксеня открыла дверцы шкафа и стала передвигать вешалки. Сняла одну, другую, третью и покидала одежду на кровать.

– Померяй этот сарафан и зеленую юбку. Если юбка сядет, подберем к ней топик.

Лика вздохнула.

– А топик обязательно? Моя футболка не прокатит?

Ксеня посмотрела на Лику, как на умалишенную, и продолжила копаться в шкафу.

– Сегодня нам надо будет придумать этот дурацкий сценарий, – обмолвилась Ксеня как бы между прочим.

– Какой? – не поняла Лика.

– А, ну да, ты вчера снова полдня пропадала. Колесников придумал новую фишку. Мы будем делать постановку сказки “По щучьему веленью” в разных жанрах. Нам надо за сегодня придумать идеи для хоррора, мелодрамы и детектива. Вечером, после отбоя, Колесников внесет свои коррективы, а завтра будем дописывать текст и распределять роли.

– Черт, – выругалась Лика. Она пыталась застегнуть Ксенину юбку, но та была тесновата. Ксеня подошла ближе, дернула пояс вверх, так, что юбка села на талию и резко застегнула молнию, едва не прищемив Лике кожу.

– Не говори мне, что ты опять усвистишь на весь день. Не пойми меня неправильно: я рада, что у тебя появился парень. Но я задолбалась делать все одна. Лебедь уматывает на лекции, а Андрей только ноет и поет, поет и ноет. И из-за него я не могу сосредоточиться!

– Назар – не мой парень. Но вообще, он и сегодня позвал меня гулять. И я очень хочу с ним встретиться. Кажется, он мне реально нравится, – Лика почувствовала, как к щекам прилила кровь.

– Ну еще бы, иначе ты б так и таскалась в своих джинсах, – Ксеня выглядела настолько довольной, будто существование Назара было ее личной заслугой, – Лик, но почему вы не можете просто погулять попозже? Вечером не так жарко, да и романтичнее.

– Он сказал: в полдень, – пробормотала Лика.

– Он уже тебе указывает? – Ксеня подняла бровь.

– Нет, – соврала Лика, – просто у него потом дела. Давай я помогу со сценарием после обеда? Придумаем быстро.

Ксеня придирчиво оглядела Лику и протянула ей коричневый топ. Лика послушно влезла в него, и он оказался слишком обтягивающим, но Ксеня одобрительно покивала.

– Лямки слишком тонкие, лифчик торчит, – пожаловалась Лика, но Ксеня ее не слушала.

– Лик, будь осторожна с этим Назаром, ладно? Я спрашивала про него, но мне никто ничего не смог рассказать. Давно он живет в деревне? Кто его родители? С кем вместе учился?

– Не надо про него расспрашивать. Он мне все про себя рассказал. А его родители… Они умерли, – сказала Лика.

– Вот оно что, – Ксенин вздох показался Лике слишком уж понимающим, и она поспешила перевести тему.

– Ты лучше скажи мне, знаешь ли ты, кто такой Марк? Он, по ходу, тоже умер. И Колесников считает, что Профессор чувствует вину по этому поводу.

Ксеня на минуту задумалась.

– Так это, наверное, чувак, который построил школу. Дроздов. У входа висит памятная доска. Он правда умер, утонул.

– Утонул? Здесь?

– Ну да, говорят: они с Профессором пошли на рыбалку вдвоем. Налетели на какую-то корягу, которая со дна торчала, лодка опрокинулась.

– И его намотало на винты? – спросила Лика.

– Что? – поморщилась Ксеня, – да нет. Просто утонул. Не знаю. Макс сказал: тело не нашли. Как подумаю, что в этом озере разлагается труп…

Лика посмотрела на Ксеню так, что та осеклась. Лика вдруг слишком отчетливо вспомнила мамины похороны. В гробу мама была совсем не похожей на себя: иссохшей старушкой с желтой кожей и отекшим лицом. Зачем ее накрасили так ярко? Она ни за что не позволила бы себе показаться на людях с таким макияжем. Мама смотрелась нелепо в ненавистном брючном костюме, будто он был с чужого плеча. Лика предложила похоронить маму в ее любимой футболке-для-музы. Старой, выцветшей, с “Королем и шутом”. Мама надевала ее, когда писала стихи. Но отец не принял Ликину идею всерьез. А родственникам этого Дроздова, получается, пришлось хоронить пустой гроб? Может, так оно было и лучше?

Лика будто снова увидела тягучую водную гладь, похожую на ртуть. И вспомнила, как едва не ухнула с лодки, засмотревшись на колокольню внизу. А если Дроздов тоже увидел в озере то, чего не должно было быть? Или большую тень?

“Так в город не попасть”, – завораживающий голос звучал в Ликиных воспоминаниях настолько отчетливо, точно Назар был рядом.

– После этого Профессор решил здесь осесть? Зачем? Каждый раз ходить мимо озера, где погиб друг? – пробормотала Лика.

– Мне кажется, Профессор считает, что продолжает дело Дроздова. Типа тот хотел учить местных детей. С чего вдруг ты им заинтересовалась?

– Да так, случайно услышала, как Колесников говорил про него.

– Ладно. Когда ты нас познакомишь? – улыбнулась Ксеня.

– С Колесниковым? – удивилась Лика.

– С Назаром!

– Он вряд ли захочет, – Лика подумала, что Ксеня вряд ли сочтет Назара надежным, он ведь даже разговаривал странно: то как деревенский парень, то как сказочный персонаж. И Лика точно не решилась бы просить Назара при Ксене вести себя “обычно”.

– А ты вряд ли предложишь, да?

– Ксень, правда, может не надо?

– Чего ты боишься? Я должна знать, что он за человек!

– Он – очень классный, – Лика окончательно смутилась, – а я – чучело зелёное.

– Хочешь заплету тебе два колоска? – смилостивилась Ксеня, – Тебе пойдет, и зелень будет не так бросаться в глаза.

– Давай, – согласилась Лика и обрадовалась было, что удалось перевести тему.

– Вы уже целовались?

– Что? Нет.

Ксеня хмыкнула, а Лика представила, как Назар наклоняется к ней… Нет, это было слишком неправдоподобно.

Лика старалась как можно больше времени проводить с Назаром и нехотя возвращалась к школьным делам. Ксеня с Колесниковым оставались недовольны Ликой, но Лику это не смущало: когда ею вообще кто-либо был доволен?

Дни проходили как в тумане. Нет, как в полуденном мареве. Рядом с Назаром время шло странно, Лика с трудом могла запомнить, о чем они говорили и где бывали. Яркими пятнами оставались в памяти эмоции: волнение, трепет, неловкость, нежность. И ощущения: нестерпимый жар и горький запах. Смутная тревога присутствовала при каждой встрече. Она пряталась за фиолетовыми астрами палисадника, запутывалась в длинной шерсти рыжего кота, о ней нашептывала речка, о ней стрекотали цикады. Рядом с Назаром вся прежняя жизнь казалась сном, но, когда Лика возвращалась в школу, сном становился уже Назар. Иногда Лике мерещилось, что по ночам она слышит то ли его высокий певучий голос, то ли стрекот сверчков в темноте за окном.

Деревенские стали сторониться Лику: и Майя, и Антонина Николаевна, и Иваныч, и даже Профессор. Но Лике постоянно чудились чужие взгляды, прикованные к ней.

По вечерам прогоняли спектакль. Достаточно большого зала в школе не было, поэтому репетиции проходили на спортплощадке, благо погода позволяла. Лика приводила свою группу и устраивалась в уголочке. От предложенных ролей она отказалась, вызвав бурное негодование Ксени, которой пришлось играть во всех трех предложенных постановках. Ксеня в принципе постоянно дулась. Дела с машиной шли не очень. Генератор дядя Митя заменил, но оказалось, что еще одна деталь на грани поломки, а Лика должным образом не вникала в Ксенин треп, чем очень ее огорчала.

Вот и сегодня вечером Ксеня сжала губы, увидев, как Лика просто усаживается на покрытие подальше от Колесникова. Лика думала лишь о том, чтобы пережить вечер и дождаться полудня – новой встречи с Назаром. Несмотря на предзакатную прохладу, Лике все еще было жарко. Она думала, что больше никогда не сможет чувствовать холод. Даже зимой. Из леса доносились нежные трели зарянок, а запах дыма стал настолько привычным, что Лика его уже не замечала.

– Виктор Николаевич, ну за что? – простонала девочка из Ликиной группы. Колесников никак не мог угомониться и постоянно вносил правки в текст, а детям приходилось переучивать свои роли.

– Все-таки превращение Щуки в красну девицу видится мне немного притянутым за уши. Необходимо добавить какое-нибудь условие, она должна чем-то пожертвовать, чтобы обратиться в человека.

– Почему женщины вечно жертвуют? – пробормотала Ксеня.

– Да, – сказала Маша, – пусть Емеля превратится в щуку-мальчика!

– Кстати, это идея, – Лика встала и подошла ближе, все умолкли и уставились на нее, как на привидение. – Помните: водитель катера рассказывал о Китеж-граде? Местные правда думают, что у них под озером город. Вот пусть Емеля и Щука уйдут туда жить.

Колесников покачал головой.

– Лика, такой финал сильно выбивается за жанровые рамки, вы не находите?

– Почему это?

– Ну это же, несомненно, метафора смерти, а в мелодраме должен быть хэппи-энд.

Лика похолодела.

– Почему? В смысле, почему метафора смерти?

– И сам сюжетный ход – когда герои в финале оказываются в несуществующем “лучшем мире”, да и легенда про Китеж. Вы же осознаете, Лика, что Китеж, по сути своей, город мертвых?

– Что вы такое говорите? – у Лики зазвенело в ушах.

– Ну, давайте вспомним историю, – Колесников улыбнулся. – Ордынцы были ужасающе жестокими. Конечно, они действовали согласно своим принципам и законам, но для тех, кого они захватывали, это не имело никакого значения. Убивали и женщин, и детей. Тех, кто был выше тележного колеса, остальных, самых маленьких, отдавали на воспитание в ордынские семьи. Когда Орда подходила к городу, для горожан это была верная смерть, а подчас и мучительная. И князья ничего не могли противопоставить захватчикам. Уж в первое нашествие на Русь – точно. Представьте себе степень ужаса, Лика. Конечно, возникли сказания о городах, которые Господь спас, укрыл. Это давало людям надежду. А что означает спасение Господне?

– Виктор Николаич, так это не город мертвых, это – рай! Спасение же, типа, рай, – сказала Нина и дотронулась до своего крестика.

– Да, но разве в рай живыми попадают? – хитро прищурился Колесников.

Лика замотала головой. Профессор был прав: Колесников ничего не понимал, просто не знал и не представлял, насколько реальна колокольня в воде, он не слышал звона, не видел сияния куполов под озером.

– Так что для Емели и Щуки это был бы слишком печальный финал. Что думаете, Лика?

Лика ничего не думала. Она еле сдерживала злость и дурноту.

– Что-то группа Андрея никак не подойдет, – Колесников глянул на часы.

– Я схожу посмотрю, – выпалила Лика.

– Может, лучше я? – предложила Ксеня.

– Нет, я! – Лике хотелось как можно скорее оказаться подальше от Колесникова.

Часов в семь утра Ксеня пришла за вещами, на ней была пижама Лебедь, волосы растрепаны, нос и веки сильно отекли. Лика осознавала, что сама вряд ли выглядела лучше. Уснуть она смогла только ближе к рассвету: вспоминала жгучие прикосновения Назара, они оставались в голове яркими всполохами эмоций, отзывались в теле ломотой и дрожью. Вспоминала Ксенины слезы. Ее обвинения. Становилось тягостно и стыдно. Интересно, что сказала бы мама, узнав, как поступила Лика? Поддержала бы? Предостерегла? Но мамы больше не было рядом. От противоречивых мыслей в душе все свербило, да посильнее, чем укусы комаров, чье тонкое зудение и без того изрядно действовало на нервы.

Ксеня не стала собирать вещи или снимать со шкафа чемодан, просто переоделась, оставила Лике шорты и топик с юбкой, демонстративно положила на середину комнаты сандалии. И ушла проводить зарядку. Лика думать забыла, что должна была помогать ей, и поняла, что без Ксени даже не поставила будильник: свой телефон Лика давно не заряжала, это потеряло какой-либо смысл. Из времени остался только полдень. Все остальное – тягостное ожидание. А камера… Разве можно было сфотографировать отблески самоцветов на Длинном мосту? Или сияющий позолотой шпиль над колокольней? Иногда Лике приходила в голову мысль попросить Назара сфоткаться вместе. Но это казалось кощунством, да и Лика побаивалась узнать, каким Назар проявится на фото.

Лика не стала надевать Ксенины вещи. Притрагиваться к ним было горько. Поэтому пришлось достать из тумбочки джинсы с вышивкой и отпечатками кошачьих лап. От одного их вида становилось невыносимо жарко. Но вот сандалиями Лика пренебрегать не стала. Не босиком же идти! Нужно было как-то отыскать на другом берегу свои балетки.

Погода сегодня, казалось, окончательно сошла с ума. Глобальное потепление все-таки случилось в отдельно взятой деревне. Назара в палисаднике не оказалось. Лика прождала его с одиннадцати до половины первого, чувствуя себя курицей гриль на вертеле, равномерно пропекшейся со всех сторон. Было грустно и тревожно. Лика измучилась за эти полтора часа и постоянно возвращалась к одной и той же невыносимой мысли: все-таки она сделала что-то не так.

Даже Рыжий кот не ошивался рядом. Зверь где-то пропадал, возможно, клянчил рыбьи головы у трапезной.

Лика решила пойти к Длинному мосту, а там и к храму, вдруг Назар решил ждать ее там?

У пристани собралась странная компания: Макс, Колесников и Профессор. Макс спрятал волосы под белую кепку, на нем, несмотря на жару, была клетчатая рубашка, очень похожая на Ликину. Лику обогнала какая-то девчонка из местных, рыжая, как морковка, подбежала к Максу, что-то сказала.

– Вот черт! – выругался Макс, – Я должен сходить проверить. Мало ли, может, ее в больницу надо?

– Ребята там, посреди озера, я за них отвечаю, Максим. Как же быть?

– Что случилось? – спросила Лика. Макс сдвинул кепку назад, открыв лоб.

– Лик, вопрос: ты умеешь управлять лодкой? Заводить мотор и все дела?

Совсем недавно Назар задавал Лике тот же вопрос, в том же месте. Казалось, Макс был так похож на него. Тоже рыжий и веснушчатый, симпатичный, ростом чуть выше Лики, но одновременно, как же он был не похож. От Назара пахло горечью, пахло жарой. От Макса – дымом, краской, рыбой, деревянной стружкой. Черты Назара были будто нарисованы остро заточенным карандашом прямыми, четкими линиями, а у Макса был забавный круглый нос и подбородок с ямочкой.

– Ты чего на меня так смотришь? Лик?

– Умею, – запоздало ответила Лика.

– Супер! Выведи Николаича за дельту Чудинки, к храму. Помнишь, куда вас на катере водили?

“К подозерному городу”, – про себя уточнила Лика.

– Помню. А зачем?

– Видите ли, Лика, Александр повез Софью кататься на лодке, он решил, что это весьма романтичный способ провести время, – Колесников втянул воздух.

– Давайте, я сам объясню, – Макс едва заметно закатил глаза, – Саня, по ходу, не заправил бак. Или какая-то фигня с мотором. Майя сказала, что с холма у храма видно, как они с Сонькой машут руками с лодки.

– У них ведь есть весла, – встрял в разговор Профессор.

– Да там грести задолбаешься по такой жаре. У храма же не причалить, там все опоры давно прогнили. Значит, надо огибать Чудинку. Надо бы им бензина подвезти. Ну или Соньку пересадить к вам в лодку, Лик. А Санек уже сам разберется.

– А рыбаки все где?

– Сегодня в городе большая ярмарка, поехали копченую рыбу продавать. А мне надо бежать. Настя сказала, что бабке плохо. Может, и от жары, кто знает. Но в город сейчас могу отвезти только я, скорую ждать бесполезно.

– Хорошо, – согласилась Лика, – я попробую. Я, правда, одна еще не плавала. Ну ничего, там вроде не сложно.

– Дело говоришь, – Макс одобрительно хлопнул Лику по плечу, – кепарь мой возьми. А то голову твою зеленую напечет.

Он без спроса нахлобучил на Лику свою кепку. Да Лика была и не против – солнце прожигало дыру в макушке.

Без Назара пирс снова был ветхим. Лика перешагнула через дыру между досками и подумала: вот бы научиться видеть реальность так же, как Назар. Не только с его помощью, но и самой – истинную душу храма, Самоцветный мост… Но ведь вышивка на джинсах так и не пропала, значит, Лика была на верном пути. И вдруг Профессор, тенью присутствовавший при разговоре, подошел ближе к пирсу, ступить на доски он будто не решался.

– Лика, – окликнул он, – не ходите. Не надо.

– Почему?

– Послушайтесь меня. Не ходите, – в голосе Профессора звучала настоящая тревога.

– А Софья с Александром пускай там расплавятся, да? – с раздражением бросил Колесников.

Лика вспомнила подслушанную ссору и решила, что Профессор просто думал о погибшем друге. Уж Лика-то понимала, как это бывает, когда проваливаешься в воспоминания и прежнее горе оживает, захватывает разум и меняет реальность вокруг.

Лика залезла в лодку, подождала, пока Колесников переберется к ней. Он худо-бедно смог оттолкнуться веслом от пирса и отвести их от прибрежных водорослей. Мотор завелся легко. Колесников сел на банку и вцепился в нее руками. Старался не показывать, что ему страшно, но по тому, как он хватался за ненадежное сиденье, все было очевидно. “Какие длинные и красивые у него пальцы”, – Лика раньше не обращала на это внимания. Даже когда они с Ксеней были будто бы влюблены в Колесникова, они обожали его не за внешность. А теперь, узнав тайну Лебедь, Лика пыталась найти в таком привычном облике Колесникова хоть что-то особенное.

И поняла, что слишком далеко ушла в озеро, пора было поворачивать к холму. Колесников, прищурившись, высматривал другую лодку. Его темные локоны блестели на солнце. Наверняка, ему сейчас было куда жарче, чем Лике. Они неслись на приличной скорости, но, несмотря на это, будто застряли в зеркале. Мотор с трудом перемешивал текучую ртуть воды, и небо было под лодкой, а не над ней. Оголенные участки кожи аж саднили на солнце, но Лике было не привыкать: именно так ощущался Назар.

Никакой другой посудины за дельтой Чудинки не оказалось. Только отражение храма с холма плыло по воде, будто приближаясь к ним. Или это мелкая рябь от винтов мотора заставляла контур колокольни дрожать и ползти к бортам. Движок внезапно заглох, лодка качнулась и встала.

– Зачем вы заглушили мотор?

– Виктор Николаевич, я не глушила.

Лика проверила еще раз: все было в рабочем положении. И чеку она не выдергивала.

– Что же произошло?

На сей раз Лика действительно заглушила мотор и, вспоминая уроки Назара, последовательно повторила все действия. Сдвинуть заглушку, накачать бензина, закрыть клапан, дернуть стартер. Никакого двигателя будто не было вообще – мотор не издавал ни звука.

– Его как-то можно перезагрузить? – улыбнулся Колесников: волосы у него прилипли ко лбу, щеки и подбородок покрылись красными пятнами. Лика задела локтем уключину и вскрикнула: обожглась. Пахло нагретым железом, потом и водорослями. Кажется, именно в этом месте Назар в прошлый раз остановил лодку, чтобы показать Лике город.

Лика посмотрела за борт. Вода запутывалась вокруг неясных темных силуэтов, совсем не так, как в прошлый раз, когда Лика видела все будто через стекло. Шпиль колокольни в отражении блеснул бордовым. Арки ярусов и купола почернели, точно от пожара. Лика сглотнула. Только Назар мог объяснить это тревожное видение. Необходимо было срочно возвращаться на берег. Дрожащими пальцами Лика открутила крышку бензобака. Она снялась с шипением, Лика сморщилась от резкого запаха топливных паров. Грязноватая жидкость плескалась на середине канистры. Дело было не в бензине.

– Боже, – прошептал Колесников, и Лика оглянулась, – кажется, я перегрелся. Стоило захватить головной убор.

Лика проследила за направлением его взгляда. Колесников смотрел то на храм, то за борт. Мог ли он видеть то же, что и Лика? Ей показалась, будто над озером летел пепел. Останки сгоревшего дерева. А может, у Лики перед глазами просто из-за жары замельтешили черные точки? Разве город под водой мог выгореть? Или это отражение обугленной колокольни коснулось лодки? От воды потянуло тошнотворно-сладким.

Лодку чуть качнуло. Лика услышала глухой звук – будто снизу о борт что-то ударилось. Неужели они зацепились за крест подозерной церкви? Или за корягу. Лика вспомнила рассказ Ксени про друга Профессора.

Новый удар почувствовался с другой стороны лодки. Что-то мелко забилось в правый борт, и вот опять в левый. Лодку раскачивало все ощутимее. Колесников вскочил, но пошатнулся, плюхнулся обратно, заозирался. Тоже заметил толчки. И в корму, и в носовую часть. И снова, и снова. Лика бросила попытки завести мотор, села на банку, вцепилась в нее руками, будто это могло что-то изменить.

– Говорят, тут со дна частенько торчат коряги, – голос Колесникова звучал выше обычного, – наверное, нужно от них отплыть прежде, чем заводить мотор. Иначе есть шанс повредить винты.

Колесников старательно приободрился, улыбнулся Лике и взялся за весло.

– Не надо! Лучше не касаться воды. Ничем, – быстро сказала Лика. Ей стало невыносимо жутко, стоило представить, как Колесников опускает лопасть в мутный кисель воды, как тянется веслом к обожженной колокольне, еще больше раздразнивая нечто, стучавшее в борта со всех сторон.

– Почему?

Лодка зашаталась сильнее. Ветки и коряги не смогли бы так неистово биться в твердое тело ненадежной посудины. Колесников отпустил весло и пододвинулся к борту, но тут же, охнув, отпрянул, да так резко, что лодка потеряла остатки устойчивости, шатнувшись в противоположную сторону. Лику повело, голова закружилась, Лика на несколько секунд зажмурилась, а когда открыла глаза, не сразу смогла понять, что же движется – лодка или озеро с небом?

Лика вдруг вспомнила, как мама водила ее, маленькую, на аттракцион “Космос”. В темном помещении был узкий мост с поручнями, а на стенах, потолке и полу – звезды-светодиоды. Сам мост не двигался, комната крутилась вокруг него, но посетителям казалось, что шатался именно пол под ногами, все пытались сохранить равновесие, но натыкались друг на друга и на поручни. Лика испугалась и закричала, но мама погладила ее по голове и посоветовала: “Закрой глаза”. Тогда Лика зажмурилась, и пространство перестало ходить ходуном.

– Пожалуйста, – попросила Лика Колесникова, – просто сядьте и не делайте ничего. Ладно? Предположим, что вам действительно плохо. Солнечный удар. И у вас кружится голова. Просто закройте покрепче глаза. А я заведу мотор.

Колесников неожиданно послушался, на его лице появилось недоумение вместе с облегчением. А Лика, вставая к мотору, ненароком посмотрела за борт и увидела, что именно скреблось под лодкой. Сначала Лике показалось, будто вода кишела оторванными кистями рук, скрюченными, будто в спазме. Но это были безглазые синюшные рыбы, мелкие, но сильные, с острыми плавниками. Их чешуя не блестела на солнце. От них несло гнилью и тиной. Лика зажала себе рот ладонью и впилась зубами в кожу, чтобы не заверещать и не напугать Колесникова еще сильнее.

В арке колокольни на другом берегу качнулся колокол. Гулкое “бом” разнеслось над водой. Рыбы-руки забились о борта все яростнее. Снова низкое “бом”, воздух продолжал гудеть и после удара. Колесников заткнул пальцами уши, он что-то тихо шептал. “Этого не может быть, это галлюцинации”, – разобрала Лика и вспомнила, как повторяла тоже самое, когда смотрела на сирень Назара. Но сейчас Лика не могла позволить себе гадать: мерещатся ей мертвые рыбы или нет.

Лика представила, как винты мотора разгоняются, раскидывая кругом мерзких мельтешащих тварей. Уши заложило, но Лика привстала, уперлась коленом в банку, чтобы резче и сильнее дернуть стартер. И почувствовала, что в кармане джинсов что-то мешается. Лика вытащила на свет деревянную рыбку, которую ей дал Иваныч, “Матушка Щука”, – вспомнилось Лике. Она машинально погладила пальцем щербинки и охнула: отколовшаяся щепка воткнулась между ногтем и кожей, на щучку упала яркая капля – кровь.

Лодка перестала качаться. Так резко, что Лика чуть не повалилась на бок. Вода снова оказалась гладким отражением неба. Но ненадолго. Вдруг стало холоднее и сумрачней, будто туча налетела и солнце ушло, поднялся ветер, по ощущениям, надвигалась гроза. А в небе не было ни облачка. Потемнело не оно – вода под лодкой. И далеко за ее пределами. Лика встала, кепка Макса слетела с головы. Лика все еще сжимала в кулаке рыбку с щучьими зубами внутри. Огромная тень двигалась, вспарывая застывшую гладь воды, разгоняя отражения. Шла медленно – от лодки и дальше, в озеро. Колесников так и сидел, зажмурившись, а Лика будто оцепенела. Тень пропала на горизонте, Лика посмотрела на храм. Он снова был той заброшкой, в которую они с Ксеней лазили в день поломки Нексюши. Ни шпиля, ни верхнего яруса – золотого ли, багрового… Ни похоронного колокола.

– Лика, – раздался голос Колесникова, – простите, что я так расклеился. Видимо, действительно получил перегрев. Давайте, может быть, вместе попробуем завести мотор?

Лика была уверена, что теперь мотор спокойно заведется. Так и случилось. Бодрый рокот разогнал давящую тишину. Бензиновая вонь перекрыла запах гнили.

– А как же София с Александром? – спросил Колесников, поняв, что Лика правит к пристани.

– Да не было их здесь, – с неожиданной уверенностью проговорила Лика, – Или Майе приглючилось, или они уже успели причалить к берегу.

Колесников поднял со дна лодки кепку Макса и, смущенно улыбнувшись, надел. А Лика подумала, что если б в лодке вместо нее оказался Макс, озеро, наверняка, смогло бы записать на свой счет еще двоих утопленников. И кто знает, сколько их там было на самом деле.

Из лодки выбирались с трудом. Лику шатало даже на твердой земле, что уж говорить о Колесникове. Он периодически хватался рукой то за грудь, то зажимал рот, будто его вот-вот стошнит. Профессор сидел на стульчике Иваныча и грыз ногти. Увидев лодку, он бросился к пирсу, но на доски так и не наступил. Ждал, пока Лика с Колесниковым подойдут сами. На Лику Профессору, очевидно, было плевать, он взял Колесникова за плечи и всмотрелся ему в лицо.

Колесников мягко отстранил Профессора, стянул Максову кепку, вытер пот со лба и помотал головой, как мокрая собака.

– Понимаю, почему ты в озеро не ходишь. Видимо, солнце в сочетании с водой плохо влияют на разум. А может, дело том, что лодка маленькая, качается сильнее. На катере ведь все было нормально. Не подозревал у себя морской болезни, честное слово.

Лику пробрала дрожь от одного упоминания той качки.

– Ну вот и не ходи больше, – покровительственно сказал Профессор и посмотрел на Лику, в его взгляде читалось четкое “Я же говорил”.

– Виктор Николаевич, можно вас на минутку, – попросила Лика, Колесников кивнул. Он явно хотел отойти с Ликой ближе к пирсу, но, глянув на лодчонку, тут же передумал и увел Лику подальше – в тень высокого кустарника.

– Лика, вы такая молодец, проявили самообладание, – начал было Колесников.

– Погодите, вы что-то видели в воде? – перебила Лика.

– У меня случился перегрев, мне, пожалуй, стоит обратиться в медпункт.

Лика вздохнула. Она поняла: Колесников будет до последнего отрицать то, что видел, лишь бы не признаться себе: не весь мир подчиняется известным законам природы. Лика вытащила из кармана рыбку.

– Возьмите, пожалуйста. И носите с собой, пока не закончится школа, ладно?

– Ой, как мило с вашей стороны, Лика. Вы сами это сделали?

– Нет, один из рыбаков, он подарил мне, а я очень хочу, чтобы эта вещь была у вас. Для меня это важно.

– Хорошо, если для вас важно. Лика, подождите. Раз уж мы с вами пережили такое приключение и вы имели несчастье видеть меня в столь плачевном состоянии, так скажем, мы с вами стали ближе. Можно сказать, мы теперь в одной лодке.

– Вы к чему? – Лика так и не смогла понять, как он может так шутить после того, что произошло.

– Я беспокоюсь за вас, – сказал Колесников.

Лика провела руками по лицу: "И он туда же!"

– Не нужно. У меня все в порядке.

– Не уверен. Я не один тревожусь – Ксения тоже за вас переживает.

Обида на Ксеню, забывшаяся после ужасов озера, моментально нахлынула вновь.

– А, вы с ней обсуждаете меня за моей спиной! Ну, настучите на меня моему отцу. Хотя его вряд ли это заинтересует. Даже если я пропаду, он не заметит.

– Что вы! Я бы никогда не стал жаловаться! – Колесников замахал руками. – Но вы к нему несправедливы. Он вас любит.

– Да неужели!

– Послушайте меня, я давно знаю вашего папу, он специфический человек и привык все эмоции держать в себе, но он тяжело переживает уход вашей матери.

Лика не ожидала такого поворота и оказалась совсем не готовой к удару. Она поняла, что сейчас с радостью снова очутилась бы в лодке посреди мертвого озера. Лишь бы не слышать слов Колесникова.

– Да, так сильно любил, что ни разу не пришел в больницу! – крикнула Лика.

– Она сама его просила, – тихо сказал Колесников.

– Что?

– Не хотела, чтоб он видел ее больной, умирающей. Ее можно понять.

– Значит, ее можно понять, да? Получается, “такой” ее должна была видеть я, правильно? Как это мило с их стороны! Отец думал о ней, она думала об отце. А обо мне кто-нибудь подумал?

Лика оттолкнула Колесникова. На его лице застыло то самое мерзкое сочувствующее выражение. Более мерзкое, чем иссохшие безликие рыбы под лодкой.

– Никогда больше не говорите со мной про это! Никогда! А то я снова отвезу вас на лодке к мертвецам.

Колесников резко побледнел, но Лике было наплевать. Единственный, кто был ей сейчас нужен, – Назар. Только он смог бы объяснить все, что случилось на озере. Только он смог бы понять, почему тайное решение матери так ранило Лику. Ей было все равно, что уже давно перевалило за полдень. Ведь Назар смог выйти тогда ночью к их костру, значит, сможет появиться и сейчас. Лика знала: нужно было обязательно дозваться его.

В палисаднике Назара не было. Только Рыжий спал на лавке. Лика схватила кота, он оказался очень тяжелым, и, едва проснувшись, зашипел и принялся извиваться. Лика получила несколько глубоких царапин, но не сдалась, прижала Рыжего одной рукой к себе, а другой перехватила за шкирку.

– Где он? – спросила Лика у кота. – Приведи его, слышишь!

Кот вдруг перестал вырываться и посмотрел на Лику с укоризной. Лика ощутила себя совсем безумной: подумать только, допрашивает кота!

– Гликерия, оставь Рыжего в покое, – раздался насмешливый голос. Лика отпустила Рыжего, тот возмущенно мяукнул, запрыгнул на лавку и начал старательно вылизываться. Его длинная шерсть налипла Лике и на руки, и на лицо, царапины кровоточили.

– Ну и зачем это? – Назар смотрел с прохладой, у Лики внутри все сжалось.

– А ты, – от волнения Лике было трудно говорить, – не хочешь видеть меня после того, что произошло между нами?

Назар поднял бровь.

– Это ведь было вчера. Даже дня не прошло. С чего ты взяла, что я не хочу тебя видеть?

Лика смутилась: она почувствовала себя идиоткой. Действительно, по ее ощущениям прошло немало времени: ссора с Ксеней, попытки переварить тот факт, что Ксеня любит Стрешнева, озеро и панический ужас. Все это не могло произойти всего лишь за сутки. И вот Лика уже выставила себя навязчивой и психованной перед Назаром. Тем не менее он подошел и обнял Лику. Кошачья шерсть все еще щекотала подбородок и шею, от жары было неприятно, но Лика прижалась к груди Назара. Хотелось, чтобы он успокоил и пожалел, но голос Назара звучал все так же сурово.

– Кроме того, у меня появились неотложные дела. И появились они слишком поздно, – Назар вздохнул. – Если б ты не скрыла от меня кое-что и я бы узнал об этом раньше, все можно было бы исправить.

– Я? Скрыла от тебя? Ты о чем? – испугалась Лика.

– Хочешь сказать, ты не знала, что в Чудиново приедет инвестор. Который будет рушить храм.

– Почему рушить? Реставрировать же, – Лика покраснела, она вспомнила, как Профессор предупредил, что Назару не понравится новость об инвесторе. Лика не хотела злить Назара и промолчала.

– То есть ты знала. И утаила, – Назар не спрашивал, он утверждал.

– Я не понимала, что это нужно рассказать.

– Я прощаю тебя. На первый раз, – Назар заправил растрепавшиеся Ликины локоны ей за уши, – но запомни: к храму нельзя подпускать чужих! И сейчас мы должны понять, как спасти твоего учителя от гнева Привратника. Пока не поздно.

– Это Привратник? Он был на озере? Он хотел заманить туда Колесникова и Макса? – у Лики наконец все сложилось в единую картину.

– А ты заменила брата художницы в лодке и чудом не погибла, – закончил за Лику Назар и крепче прижал ее к себе.

– Погоди. Ничего не понимаю. Лодка перестала шататься, когда я достала рыбку, что мне подарили рыбаки.

– Так на тебе была метка Привратника! – Назар отстранил Лику от себя, для того чтобы окинуть возмущенным взглядом. – Гликерия! Конечно, лодка перестала шататься, ты еще не поняла? По твоему зову за добычей пришла тварь покрупнее и разогнала мелкую шушеру.

– Почему тогда мы выжили? – Лика пыталась вспомнить произошедшее в подробностях, события не увязывались со словами Назара. Густая вода, мертвые существа, лодка, колокольный звон, но, когда Лика дотронулась до рыбки, все, наоборот, стихло, прояснилось. Лику не испугала исполинская тень, поразила, да. Но с ее появлением стало спокойнее. Или это была ловушка?

– А ты помнишь, как с тебя слетела кепка? Тогда я узнал тебя. И вступился, – Назар покачал головой.

– А за Макса с Колесниковым почему не вступился?

– Упрек? Вместо благодарности за спасение? – Назар покачал головой. А потом тяжело вздохнул: Не могу я тягаться с Привратником, он забрал слишком много силы. Каждое противостояние с ним угрожает мне, ради тебя я готов рисковать. Но не ради учителя и брата художницы.

– Привратник против приезда инвестора, так? – Лика пыталась собрать мысли в кучу, но голова отказывалась думать.

– Я же говорил тебе, что под храмом тайный ход в город.

– Ты боишься, что реставраторы найдут его?

– Найдут, разворуют и испоганят. Такое уже было, когда пришли люди и закрыли храм, вывезли богатые оклады, даже подсвечники не оставили. Но сейчас есть и другая опасность, что они все перетонут до того, как найдут ход в город.

– Город. Я видела сегодня его, – Лика поежилась, пепел колокольни пах не гарью, а гнилью.

– Таким, каким его видит Привратник. Не более того. Он может показать что угодно, если хочет напугать.

– Хорошо, – выдохнула Лика, – но ведь можно как-то по-другому объяснить Колесникову и Максу, что инвестору нельзя приезжать? Может ты смог бы показать им настоящий храм или город. Они бы поняли.

– Они не поймут. Это ты, моя хорошая, открыта для истины. А они – глухи и слепы, – голос Назара снова зазвучал ласково. И Лика решила, что он прав: Колесников ведь старался убедить себя в том, что ему все просто померещилось.

– Но не убивать же их!

– Привратник других способов не знает.

Лике стало по-настоящему плохо, она опустилась на лавку и сжала голову руками.

– Я дала Колесникову рыбку. Ту, которую…

– Метку Привратника? Мне жаль, Гликерия.

– Неужели нельзя ничего сделать?

Назар задумался.

– Есть один способ, – он запустил пальцы в волосы и прошелся вдоль лавки. У Лики аж уши начали гореть. После его прошлого “способа” она потеряла балетки в лесу.

– У бабки есть одна вещь. Это вещь Привратника. Наверное, ты видела. Старые четки.

Лика кивнула, Антонина Николаевна все время таскала в кармане какие-то четки.

– Их нельзя украсть, нельзя отобрать силой. Бабка может только отдать их добровольно. Но она не отдаст. При помощи этих четок можно запереть Привратника в его доме. Помнишь зеленый дом, Гликерия?

Лика кивнула, и ей стало не по себе.

– Забери у бабки четки, – приказал Назар. – Уговори ее, принеси их мне. Только так мы сможем спасти учителя и брата художницы. Но, если бабка отдаст их тебе, не давай никому, кроме меня. Слышишь?

– Но Антонина Николаевна меня совсем не знает, как я выпрошу у нее четки? Есть ведь еще Майя и Марьяна. Они родственники.

– Неужели ты не поняла? Привратник отравил их! И уже давно. Они обе носят амулеты из щучьих зубов и чураются меня.

– И Майя?

– Мать уговорила ее надеть бабкины бусы. Скоро вся деревня будет под веслом Привратника и мне уже не останется тут места! Если ты не принесешь четки.

– Я попробую.

Лика посмотрела на Назара снизу вверх. Солнце светило из-за его головы, черты лица оказались в тени, скрылись. И Лике на секунду показалось, что его медные кудри похожи на искусственные волосы куклы.

Солнце все еще стояло в зените, хотя полдень давно миновал. Лика снова заблудилась. Волосы липли к шее, ноги в джинсах уже зажарились. Рыжий кот не взялся вести ее до школы, только недвусмысленно выпроводил из палисадника. А Назару, похоже, было все равно. Лика никак не могла уложить в голове все его слова и действия. Он явно соврал насчет четок. Соврал ли насчет своих чувств к Лике? Лика вспомнила, как шла босиком по корням и иголкам, как дрожали ноги. Она не замечала боли. Но ведь то, что она была босая, не заметил и Назар.

Лика устала. Глаза болели от яркого света, от насыщенности красок. Ягоды малины цвета фуксии оттягивали ветки, кисти смородины казались исчерна-фиолетовыми. Кустарник походил на новогоднюю елку, слишком обильно увешанную игрушками, листья были не просто зелеными, а почти изумрудными, будто на фото с кучей фильтров. Избы сделались уж совсем лубочными. Неужели Макс недавно подновлял фасад материнского дома? Зачем? Все постройки вокруг были новыми, с невыносимо белыми наличниками и ставенками. Птички пели с самоотдачей, доходящей до фанатизма. Все это было слишком.

Лика завернула за очередной куст, страдавший от внезапного припадка плодородия, и оказалась у дома Марьяны. Марьяна была все там же, на крыльце. Так и сидела с пяльцами, будто Лика разговаривала с ней минут пять назад. Лике вдруг ужасно захотелось рассказать Марьяне все: про четки, про алчность в глазах Назара, про его нетерпеливое торжество, про его признания, а главное, про то, как он стянул с Лики купальник. И про то, как сильно Лику задело брошенное им слово “мышка”. Лика зашла в открытую калитку.

В прошлый раз Марьяна шила аккуратно и легко. Рыбки будто сами выплывали из-под ее руки. Сейчас она торопилась. Стежки выходили неровные, Марьяна возвращалась, распускала, то и дело втыкала иглу себе в палец. Марьянин наперсток валялся на нижней ступеньке, и она не собиралась его поднимать. Лика посмотрела на полотно: Марьяна вышивала колокольню на другом берегу. На рисунок упала бордовая капля. Марьяна не заметила, но из подушечки указательного пальца сочилась кровь. Лика охнула.

Марьяна была совсем не такой, как при их с Ликой прошлой встрече. Распущенные волосы вместо тугого узла, нечесаные, точно Марьяна только что встала с кровати. Ворот платья расстегнут, и в нем не было видно веревки с деревянной щучкой. Но рыбка была все еще здесь: лежала на земле у калитки. Лика не представляла, как Марьяна умудрилась загнать в дерево вышивальные иглы. Лика наклонилась и аккуратно выудила амулет из травы. Метка Привратника не пугала, наоборот, вызывала сочувствие. Лика заметила, что все мелкие детали прорезаны с величайшей тщательностью. И глаза щуки показались Лике грустными.

– Не тронь, – резко сказала Марьяна, и Лика отпустила веревку. – Тебе чего здесь?

– Вы в порядке? – спросила Лика, хотя очевидно, что Марьяна была вовсе не в порядке.

– Уходи отсюда. Тебе нельзя здесь.

– Почему?

Выражение лица Марьяны сделалось жалобным, и сейчас она сильно напомнила Лике Майю. Вдруг Марьяна заулыбалась. Лика невольно отшатнулась: вид у Марьяны был совершенно одержимый.

– Мне нужно закончить работу, а тебе – идти в школу. Иди. Иди.

Лика развернулась и побежала. Не очень понимая, куда. Безумный взгляд Марьяны и ее исколотые пальцы, нашпигованная иглами щучка. Лика не могла понять, что происходит. Если Назар сумел избавиться от Привратника, а Марьяна – от амулета Антонины Николаевны, то почему Марьяна вела себя так?

Дом Профессора был единственным новым в деревне. На отшибе, за школой, у реки, недалеко от Самоцветного моста. Лика не хотела туда идти. Боялась: какой сейчас покажется колокольня на другом берегу? Заброшенной? Целой? Выгоревшей от пожара? Каким будет мост? Станет ли переливаться камушками, как в прошлый раз для Лики и Назара, возвращавшихся с фальшивого морского берега в лесу?

Чем ближе Лика подходила к мосту, тем сложнее ей было оглядываться по сторонам, поднимать глаза. Но, заметив мольберт Майи, Лика побежала к нему.

Майя бросила и палитру, и краски, любимый фартук, кисти, мастихин. Но картина, оставленная ею, была закончена. У Лики закружилась голова при взгляде на холст. Изображение казалось живым: воды Чудинки, бликующие, как рыбья чешуя, тропка, вымощенная сияющими камушками, шпиль – золото в небе. Лике почему-то стало очень тяжело на душе. Хотя она и видела сейчас колокольню и мост точь-в-точь такими: сказочными, нетронутыми разрухой. Слышала далекое пение без слов и колокольный звон. Совсем недавно Лика сочла бы картину чудесной. А Назара – проводником в эту дивную реальность. Но сейчас все было не так. Лику пугали ангельские голоса и слепящая белизна колонн звонницы.

Рыжий кот шел за Ликой по пятам.

– Брысь! – крикнула Лика, Рыжий не отреагировал: так и продолжил пялиться на Лику желтыми глазами. Тогда Лика топнула ногой, но Рыжий даже не вздрогнул. Лике хотелось, чтобы Рыжий отстал, и она подобрала с земли палку, засмеялась, зло, с чувством подступающей истерики, замахнулась. Рыжий шмыгнул за ближайший куст, а Лика побежала к школе.

На развилке у Мастерской Лика встретила Саню. Он топал к озеру с удочкой. Лика окликнула его. Саня остановился, равнодушно глянул на Лику, не поздоровался.

– Привет, ты не знаешь, где Майя?

– Нет, – безучастно ответил Саня.

– Ее с утра никто не видел, она хоть обедать приходила?

– Нет.

– А бабушку Тоню не видел?

– Нет.

Лике хотелось закричать. Выхватить у Сани удочку и сломать ему же о голову, выбить хоть какие-то эмоции!

– Софья уехала только что. Разве между вами ничего не было? Тебе плевать, что она уехала?

– Она – чужая. Не наша. Тут ей не место.

– А я?

– Ты тоже чужая. Но ты станешь наша.

– С чего ты это взял? – Лика поняла, что орала на Саню, а тот внезапно улыбнулся.

– Отдай Ксюше ключи от машины, и пусть уезжает, – заявил Саня и пошел дальше. Лика хотела было догнать его, но решила, что он прав. Нужно было отдать ключи Ксене и сматываться отсюда. Лика не хотела уезжать, не выяснив, что происходит, не поговорив с Назаром. Но мысль о встрече с ним пугала. Лика твердила самой себе, что нужно отвезти Макса в больницу, а Ксеню – просто подальше. Зарядить телефон, поймать сеть и позвонить Профессору. Рассказать ему о поведении чудиновцев и о пропаже Майи с Антониной Николаевной. Получить хоть какой-то совет. Лика кивнула самой себе и пошла за Ксеней.

– У меня нет четок, – обреченно проговорила Лика. Бежать не имело смысла, ноги болели, голова кружилась. Да и можно ли было убежать от девочки с фотографии?

– Я знаю, – девчонка легкомысленно махнула рукой, – ты их отдала ему. Иначе как бы он меня увел?

– Кто увел?

– Твой Назар.

У Лики зазвенело в ушах. Очень не хотелось верить, что Назар мог причинить кому-то вред. Но ответ был на поверхности – мог и причинял. Стоило вспомнить исколотые пальцы Марьяны, порезы на руках Иваныча и заявление Назара, что, дескать, теперь все наконец “как надо”.

– Куда увел?

– Неужели сама не знаешь?

Лика замотала головой.

– Антонина Николаевна…

– Зови Тоней. И не бойся. Надо найти твою подружку, а то она заплутала.

– Ксеню?

– Ага. Она забрела, куда не надо, а выйти не может. Только сначала того обалдуя подберем. А то он тоже по полям шатается невесть сколько.

Над желтым морем мелькала рыжая макушка. Макс! Неужели пошел пешком за машиной? Но ведь Ксеня ехала очень быстро… Или нет? Тоня помахала рукой.

– Мы здесь!

Лика снова опустилась на примятые колосья. Сидеть почему-то было мокро, как на сырой траве. Солнце так и стояло в зените. Но сколько же на самом деле было времени? По ощущениям – ночь. Лика ощупала карманы. Конечно, телефона в них не оказалось. И вообще, все Ликины вещи, включая паспорт и деньги, остались у Ксени в машине.

– Это что за девчонка? – спросил Макс, он тяжело дышал и вытирал пот со лба тыльной стороной ладони.

– Я тебе дам, девчонка, обалдуй, – Тоня вдруг замахнулась на него. – Кто тебя за уши оттаскал, когда ты на дереве возле бани сидел? Залез и сидит, да так, чтоб окошко было видать!

Лика подняла глаза на Макса, его щеки заалели, как угольки в костре под ветром.

– Я случайно, просто по деревьям лазал!

– Больше ты на то дерево не лазал, небось уши до сих пор горят.

Макс посмотрел на Лику. А Тоня покачала головой.

– Родную бабку не признал!

– Ясно, – спокойно заявил Макс, – у меня глюки. По ходу, я все-таки заболел. Я еще когда к вам шел, видел… Слышал…

– Что? – спросила Лика. – Это не глюки, говори.

– Слышал голос Майи, – Макс снова с подозрением глянул на Тоню, – она звала меня. Как раньше, когда мы были мелкими. У нее все время что-нибудь случалось: то мамину любимую кружку расколотит, то пацаны ее обижают – не берут в футбол играть. И она всегда кричала так противно, с нытьем, “Максиииик”, а я сразу бежал. Что было делать? Небось я сейчас дома валяюсь с высоченной температурой, а Майя рядом сидит, вот я ее и слышу.

– Если б все было так просто, – вздохнула Лика.

– Майи тут не было, – Тоня прервала Ликины размышления, – я бы учуяла. И в городе ее не было, я не видала. Он ее куда-то подевал.

– Кто? – резко спросил Макс.

Лика уткнулась носом в колени.

– Ликин ухажер.

– Твой парень? Этот самый Назар? Что значит “куда-то подевал”? Куда он дел мою сестру? – Макс уже кричал, в его голосе было столько злости, что Лика невольно сжалась.

– Не кипятись, – посоветовала Тоня, – ты против него щепочка. Забыл, как я тебя учила? Сначала думай, а потом с кулаками лезь. Не ты один за Майю боишься. Не только тебе она родная.

Детский голосок и чумазая рожица Тони совсем не сочетались со строгостью тона. Макс сглотнул, но послушался. Лика не представляла, что сейчас творится в его голове. Лика сама поначалу чуть с ума не сошла, рассматривая вышивку на джинсах и сирень. Гадала, поехала ли она крышей или все это – реальность. Но тогда на кону не стояла безопасность близких. Лика дотронулась до сирени в волосах.

– Не снимай. Иначе он поймет, что ты больше не с ним, – сказала Тоня.

Лике стало жутко от мысли, что Назар все равно это поймет. И воспримет как предательство. Что если он уже понял? Был где-то рядом и все видел? Подслушивал? Шел прямо сейчас через поле за спиной Макса?

– Ты чего расселась?! – вдруг прикрикнула Тоня. – Я тебе говорила: надо подружку искать!

Тоня вприпрыжку двинулась через поле, Макс подал Лике руку и помог встать.

– Пошли, чего уж, – мрачно буркнул он, – может, она и Майю потом найдет.

– Я не знала, что Назар опасен для Майи, – тихо сказала Лика. И тут же осознала, что соврала. Она ведь замечала Майин страх. Макс промолчал. Просто пошел догонять Тоню, и Лика поспешила за ним.

Через пару минут Лика увидела среди колосьев выцветший дорожный указатель. Табличка проржавела, но надпись на ней еще читалась: “Вексицы”.

– Какого лешего? – выругался Макс. – Сколько лет мы мотались по полю?

Ни дороги, ни поворота, ни кустарника, из которого бы выпрыгнул Рыжий кот. Не было и Ксениной машины. Только яркое солнце и качавшиеся колосья.

Но тут впереди показалась крыша и знакомые зеленые стены. Лика попятилась.

– Вы ведете нас в дом Привратника! Вы правда служите ему! – выкрикнула она с отчаянием.

Тоня подошла ближе; в ее взгляде было столько тоскливой жалости, что она совсем перестала быть похожей на ребенка.

– Деточка. Нету никакого Привратника, давно уже нет. Он, конечно, был. Как может город обойтись без Привратника? Добрый был дедушка. Но строгий. Каждый раз Назара к матушке-Щуке отправлял, чтоб все по толку, как положено. А Назар не хотел! И давно Привратника угомонил.

– Как это – нету? Люди сами что ли тонут? И амулеты вам тогда на что? Травки, зубы, щуки эти, – Лика ткнула в рыбину на груди Макса.

– Благословение матушки-Щуки. Оберегает от зла.

– Ага, ваша щука меня с Колесниковым чуть не сожрала!

– Щука пришла по твоему зову и разогнала морок, защитила.

Лика перестала что-либо понимать. Но тогда, на озере, лодка действительно перестала шататься, стоило огромной тени пройти под водой.

– Когда Назар здесь, все – не то, чем кажется. Все морок, все туман. Наши его обережником зовут. Но знают, что он – не добрый.

– Это который бухать мешает? – вдруг влез Макс.

– Он хочет, чтоб все жили по его указу. Как он для нас задумал. Сидели на месте и никуда не девались. Только ему непонятно, что насильно мил не будешь.

– Я не знал, что его зовут Назаром.

– Надо было тебе рассказать. Но разве ты бы поверил? Решил бы, что бабка спятила на старости лет.

– А четки? – спросила Лика.

– Они помогали мне сдержать Назара.

И без того уставшая голова, казалось, готова была лопнуть. Лике до боли не хотелось верить в объяснения Тони. Ведь если она говорила правду, значит Лика была виновата во всем. Она выманила четки, она отдала их Назару, она, как дурочка, повелась на его россказни о любви. Стыд накрыл так резко, что начали гореть уши, царапины на лице снова засаднило. Хотелось убежать, чтоб не слышать Тониных слов, чтоб не рухнул мир. Тот мир, который, Лика, похоже, придумала сама. Не без помощи Назара.

– Значит, это я вот это все сделала, – Лика показала на бесконечное поле.

– Не вини себя. Виноват тот, кто делает зло, а не тот, кто страдает. Да ты и не первая, кого Назар обманул. Идем, потом будет время поговорить.

В полдень в Чудинове всегда было тихо. По крайней мере, Лика запомнила так. Когда солнце стояло в зените, невозможно было работать на огородах, рыба переставала клевать, жар от чанов для чернения керамики становился непереносимым. Так что даже во дворе Мастерской прекращалась возня. Ближе к полудню многие чудиновцы укладывались спать. Ведь вставали здесь на заре.

А вот вечером, наоборот, кипела жизнь. Стоило солнцу подползти к краю леса, мальчишки собирались на площади играть в футбол. Взрослые усаживались на веранде медоварни. Поглощали кружками местную медовуху, к которой, впрочем, обладали удивительной нечувствительностью. Хотя приезжие да ростовские, которым продавали напиток, утверждали, будто он весьма крепок. Профессор заводил очередной разговор со старостой. О нуждах школы. О планах на будущий учебный год. А то и просто философствовал. Антонина Николаевна бросала все дела и тихонько брела через Самоцветный пояс к холму. Чтобы увидеть в несчетный раз, как вода озера расцвечивается оранжевым и алым. Так и было буквально вчера, до начала этого бесконечного дня.

Сейчас же Лика боялась встретить кого-нибудь: равнодушного Саню или злого, так не похожего на себя, дядю Митю. Все видели, что Лика с Ксеней уехали, и было непонятно, как чудиновские могли отреагировать на нежеланное возвращение городских. Но Лика, видимо, беспокоилась зря. Деревня будто вымерла. Ни детских криков, ни ругани рыбаков. Только собаки подвывали и беспокойно лаяли, вторя друг другу. Псы, кажется, чувствовали неладное, они сосредоточились на усиленной охране своих территорий. Собачий вой тревожил тишину и совсем не сочетался с полуденным маревом.

Тоня свернула с площади к гаражам прямо через кусты, ей не было дела до колючих веток и изрядной примеси крапивы. В ее косичках не оставалось листьев, а платье не цеплялось за высохшие стебли травы. А вот у Лики к синяку на ноге прибавилась немалая порция зудящих волдырей и царапин.

Макс вдруг втопил вперед – увидел свою “ниву” с открытым капотом. Но Тоня удержала его.

– Не время.

Макс вздрогнул от прикосновения Тониных пальцев к запястью. Были ли они холодными, точно напитанными ледяной водой? Или, наоборот, горячими, как у Назара? Лика не хотела знать. Ей хватало тех касаний, которые навсегда останутся ощущением ожогов на коже.

Тоня повела Лику, Ксеню и Макса к кострищу. Стрекот цикад стих, стало слышно пение соловья.

Так бывало на рассвете или на закате: косой солнечный свет разбивался тонкими лучами, пытаясь пробраться между узкими стволиками кустарника, рассыпался, наткнувшись на оконную решетку. Лике эти полосы всегда казались похожими на спагетти, которые кто-то просыпал из пачки на стол. Но Лика никогда не видела, чтобы подобные дорожки сквозь день прокладывала темнота.

Ребята шли гуськом, Лика – последней, поэтому она не могла посмотреть на выражение лиц Ксени и Макса. Если они и обратили внимание на необычную альтернативу закату, то голоса не подали. Да Лика и не была уверена, что Ксеня с Максом видели все так же, как она.

Чем ближе подходили к кострищу, тем более резко темнело. Будто кто-то отрывал пластами желтые обои, а под ними обнаруживались черные. Костер все еще не догорел – мерцали красным угли на ветру. Ветер? Лика не поверила собственным чувствам, когда прохладный воздух прошелся по коже и принялся перебирать влажные от пота волосы.

Пахло дымом и вечерним лесом, рекой. Лика услышала, как облегченно вздохнула Ксеня, да Лике и самой стало свободнее дышать.

– Садитесь к огню, а то замерзнете, – велела Тоня.

Лика недоверчиво засмеялась: казалось невозможным предположить, что она вообще когда-либо сможет ощутить настоящий холод. Макс стащил со скамейки ковролин и постелил на землю возле кострища, сделал приглашающий жест рукой. Ксеня тут же уселась и принялась рассматривать ссадины на коленях.

– Так, сходи-ка к матери. Принеси теплых вещей. Мои шали у нее, в нитку вплетены кой-какие травы. И принеси еды. Не дело это – на голодный желудок спать ложиться, – дала Тоня указания Максу.

Ксеня воодушевленно закивала, но Лика не ощущала голода, у нее было слишком много вопросов и страхов. И она была абсолютно уверена, что не сможет уснуть. Макс пошел обратно к деревне.

– Вы не боитесь его отпускать? – спросила Лика.

– Максим еще малышом всегда принимался реветь, стоило Назару подойти к дому Марьяши. И морок был ему нипочем с малых лет. Но то, конечно, раньше. Сейчас Назар сильнее.

Тоня обошла кострище и всмотрелась в прогоревшие поленья, потом присела и стала спокойно перекладывать пальцами угли, очевидно, что-то искала. Ксеня вскрикнула. Тоня не обратила на нее внимания. А Лика уже ничему не удивлялась.

Макс вернулся очень быстро, тихо накинул на плечи Ксене одну шаль, а Лике протянул вторую, сам он был в куртке. За спиной – рюкзак. Макс достал пакет с пирожками и пластиковую бутыль с желтоватым напитком. Оказалось – медовуха. Лика поначалу скептически отнеслась к идее Макса напиваться в подобных обстоятельствах, но после нескольких глотков передумала. Усталость немного отступила, в голове прояснилось. А ушибы и ссадины перестали ныть. Только крапивные ожоги зачесались сильнее.

– Почему тут темно и алкоголь срабатывает? – спросила Лика у Тони.

Та все еще продолжала копаться в пепле и складывать непонятные находки в карманы платья. Ксеня молча жевала; пирожки были уже немного черствые и холодные, но все равно вкусные. Макс задумчиво цедил медовуху, глядя в огонь.

– Ты помнишь, что тут жгли? Со всей деревни защиту собрали. Зубы, травы, сильные вещи. Не все сгорело. В этом дыму и пепле много силы, Назар сюда пока не дотянется.

Лика кивнула. Иваныч забыл свой нож, тот так и остался воткнут в землю неподалеку от кострища.

– Вы остатки этих вещей ищете? – подала голос Ксеня.

– А как же. Нам пригодятся.

– Так что мы будем делать? Какой план? Мне машину нужно найти…

– Майю нужно найти, Назар ее куда-то увел, – резко сказал Макс.

И Ксеня, и Макс смотрели не на Тоню, а на Лику. Лика вытащила из рук Макса бутылку, отпила еще немного медовухи.

– А я завтра замуж выхожу, что, будете свидетелями? – Лика усмехнулась, но тут же шмыгнула носом.

– Лик, ты совсем с катушек съехала? – ошалело произнесла Ксеня.

– Да нет, – Лика вытерла слезы тыльной стороной ладони, – Назар приказал завтра ждать его у храма. И быть в белом.

– Он тебя не отпустит, – кивнула Тоня, – он всегда хотел найти невесту. И теперь нашел.

Макс с Ксеней переглянулись.

– Да кто он такой? – выпалила Ксеня. – Вы же явно больше всех про него знаете. Расскажите! Откуда он взялся? Что с ним делать вообще?

Тоня вздохнула.

– Откуда, говоришь, взялся? Из города убежал. И возвращаться не хочет.

– Баб, – вдруг встрял Макс, – ничего не понятно. Давай сначала, а? По порядку.

– Ладно, – вздохнула Тоня и бросила перебирать угли.

Села на землю перед ребятами в опасной близости от тлеющих поленьев, поджала под себя босые ноги. Сунула косичку в рот, пожевала. И только потом заговорила.

– Город под озером, знаете? Он уже давно там. Называйте, как хотите, Китеж, не Китеж. Но Привратник его так не звал. Всегда говорил просто: Город. Господь вроде как Город от монголов сокрыл. Да. Только под водой живым жить не получится. Там все мертвые. Кто в озере утоп – тому в Город. Еще под церковью есть подземный ход, но туда нельзя ходить. Там стражи, если до конца хода дойдешь, до самых городских ворот – обратного пути не будет. Если только не сбежать, как Назар. Или вот как я, меня выпустили, за ним отправили.

– А Привратник? – уточнил Макс.

– Привратник жил себе на отшибе и следил, чтоб те, кому не надо, про город не прознали. Мы думали, это сказки. Смеялись над стариком. А он все жил и не помирал, моя бабка его с детства таким и помнила.

– А Назар? – Лика не без труда произнесла это имя. Еще вчера она, смущаясь самой себе, повторяла его перед сном и думала: “Как же красиво звучит”.

– Назар тоже в сказки не верил. Он был старшим сыном Ивана Семеныча. А Иван Семеныч был человек набожный. Наш батюшка, отец Илий, к нему часто в гости ходил. Они вместе о церкви заботились. Потом все переменилось.

Ксеня слушала с явным интересом, Макс – задумчиво, видимо, припоминал, что слышал в деревне от других, сверялся со своими наблюдениями. Лика, которая уже знала, что стало с семьей Назара, хотела бы, чтоб Тоня не продолжала.

– Веру запретили, церкви стали закрывать. Иван Семеныч припрятал у себя самые старые иконы, те, что были в богатых окладах. Я, маленькой, часто у него во дворе бегала, видела. И когда меня солдаты спросили про иконы, я… Я и сказала.

Тоня расплакалась. Лика втянула воздух, заморгала. Вот почему Назар так ненавидел Антонину Николаевну! Наверняка знал о ее роли в трагедии его семьи!

– Иван Семеныч не хотел иконы отдавать, его и застрелили. Авдотью Павловну с детьми уволокли куда-то, без вещей, даже одеться тепло не дали. Но это было уже после, – Тоня утерла нос рукой, и на ее лице остался черный след. – А Назар уже почти совсем взрослым был, Иван Семеныч его везде с собой брал, учил, как хозяйство вести. Назар уже был сговорен с дочкой Петра Архипыча…

Тоня махнула рукой и снова принялась всхлипывать.

– Что с ним сделали? Профессор не нашел на него никаких документов, только фото.

– Я не видала, что там было, очень страшно стало, и я спряталась. Но слышала, как солдаты говорили, что раз Назар так в Бога верит, пусть Бог его и защищает. Смеялись… Поволокли его к церкви. Зима была, я помню красные следы на снегу.

Ксеня прижала ладошки к лицу, Макс сглотнул.

– Но лед-то на озере не везде стоял, у берега были большие полыньи. Там, у церкви, Назара и утопили.

Лика посмотрела в темное небо. Ей очень четко вспомнилось лицо парня с фотографии. Смущенное, юное. И глаза его матери.

– А потом он вернулся, – продолжила Тоня. – Такой, как был. Только другой. Красивый, как с картинки. Мне тогда было лет двадцать. Года за два до войны, кажется, да… Не знаю, как он сумел. Обманул стражей, или его выпустили. Но я тогда ничего этого не знала. Такого страху натерпелась.

В ушах у Лики гудело. Запах костра и ночи, шепот реки – все напоминало о том, как Назар впервые подошел к Лике здесь, в лесу. Ведь ей тоже было страшно. Но страх быстро прошел. Сменился жгучим желанием. И одержимостью.

– Он пришел и все спрашивал, где его мать и братья с сестрами? Где его невеста? Где отец Илий? Ничего я не знала, только про невесту. Она вышла замуж за другого и уехала. Ох, ему не понравилось, что я ответила.

Тоня обхватила себя руками. И Лика понимала ее страх: стоило представить, как может злиться Назар.

– Если бы не четки, он бы живо со мной расправился. Это четки Ивана Семеныча, я их подобрала во дворе, когда от солдат пряталась, и сохранила. Потом поняла: когда четки у меня – Назар ко мне подойти не может. Он присылал других. До сих пор жуть берет, как вспомню. Когда каждый в селе спрашивал: “Зачем про иконы рассказала, Тоська?” А потом смотрели так, будто ничего не помнили. И я знала, что Назар был рядом. С ним всегда приходила жара. Я думаю: он очень боится холода.

– Он говорил, что зимой уходит, – сказала Лика.

– Слабеет сильно. Но не уходит, – качнула головой Тоня, – а сейчас вообще неясно, как будет. Нет, зима нам не поможет.

– Как ты узнала про Город? – спросил Макс.

– Привратник рассказал. Но не в то лето. Когда Назар в первый раз из Города сбежал, Привратник его быстро нашел и отправил обратно. Мне Привратник посоветовал только одно: хранить четки. Да больше ничего объяснять не стал. Я вышла замуж, потом началась война. Я тогда была беременная, муж на войну ушел и больше не вернулся. Мне даже похоронки не прислали. Пришло от него два письма, потом все. И я поняла: не дождусь я его. Мы одни с дочкой остались. А после войны опять явился Назар. Тогда Привратник мне сказал, что мы с Назаром теперь связаны. Что Назар хочет отомстить, поэтому и приходит. Только теперь мне еще дочку надо было защитить. И Привратник научил меня просить благословения матушки Щуки, научил молитву читать по четкам, каждый день на закате – в час смерти Назара. Только вот Привратник ошибся.

– В чем?

– Назар, конечно, хотел отомстить. Но больше этого он хотел, чтоб в Чудинове все было как раньше. Как он помнил. Но так быть уже не могло. Был колхоз, церковь под склад переделали, да и люди другие стали. А уж после войны совсем много пить начали. А Назар все сильнее становился. С каждым разом, как из города выбирался. Как-то я пришла к Привратнику, а его нет. И дом весь изнутри будто ярким солнцем выжгло. А кругом поле горело. Но не живым огнем, а солнечным светом..

Лика уставилась на Тоню: неужели она не знала, что тоже самое осталось и в ее доме?

– Потом Назар и мою дочку смог увести. Ведь я ей все про него рассказывала. Кто он такой, почему важно, чтоб детки носили амулеты, учила, как венки из нужных трав плести, учила молитву по четкам читать. Привратника уже не было, я думала, дочка после моей смерти будет семью защищать. Да и это моя вина – то, что с ним случилось. Значит, я должна была как-то исправлять. И дочку готовила. Но он сумел ее завлечь.

– Он умеет завлекать, – кивнула Лика.

– Он умеет внушить любовь, деточка, – покачала головой Тоня, – а я не видела, что моей доченьке тяжко, что ей одиноко. Что она целыми днями с детьми и на хозяйстве, а муж только ругает: то не так, это не эдак. Пеняет, что в селе слухи ходят, будто мы не в своем уме, из-за наших травок да рыбьих голов. Меня не заботило, что все потешались над дочкой и над внучками. А она должна была терпеть и молчать. Назар-то сам горе испытал и чувствует, если кто тоже несчастлив. К этому и присасывается, как комарище.

Ксеня посмотрела на Лику, и Лика отвела глаза. А Тоня продолжила:

– После этого я решила, что не стану внучкам говорить всей правды. Пусть про бабку слухи ходят, а у девочек будет нормальная жизнь. Думала, когда время помирать настанет, расскажу. Но со временем Назар все больше и больше силы забирал, особенно озверел, когда молодежь из деревни стала уезжать. И я видела, что он не пускает никого. Ни от нас, ни к нам. И народ начал потихоньку замечать.

– Дед ведь уехал, когда бабушки не стало, – хмуро перебил Макс, – а ты говоришь, обережник никого не отпускает.

– Так твой дед был не наш, а Поречский.

Макс встал, прошелся до стола, вытащил из-под него пару поленьев и закинул их в кострище, поворошил длинной палкой угли и сказал:

– А мой отец – чудиновский.

Тося опять вздохнула.

– Он мог сопротивляться Назару, как и ты. Видать, ты от него эту особенность получил.

– Хорошо, не особенность сваливать при малейших трудностях, – буркнул Макс.

– Он ведь умер, – сказала Лика, вспомнив слова дяди Мити.

– Кто?

И тут Лика поняла, что и Майя, и Марьяна говорили ей другое: будто муж Марьяны уехал на заработки и не вернулся.

– Лика, – Макс угрожающе навис над Ликой, – говори, что ты знаешь и откуда.

Лика глянула на Тоню, у той был испуганный вид маленькой девочки. Лике тоже стало не по себе. Но она не решилась врать Максу.

– Дядя Митя бросил мне такую фразу: что ты умрешь, как твой отец, если уедешь. Но это было уже, когда Назар уничтожил четки и все были не в себе, я не знаю, он мог соврать.

– Макс, реально, – вмешалась Ксеня, – я сама помню это чувство, как я злилась на Лику и выкинула тебя из машины, я точно была не я.

– Не ври, ты и так злилась на Лику и ты всегда терпеть не могла, когда тебе указывают, как водить тачку. Просто благодаря Назару ты не сдерживалась. Не внушал он тебе никакого вранья.

– Но он может внушать вранье, так? – Лика посмотрела на Тоню. И Макс, и Ксеня тоже смотрели на нее. Лика никак не могла поверить: неужели старая бабулька, пережившая и раскулачивание, и войну, годы борьбы с непонятным сверхъестественным существом и сама таким существом ставшая, способна бояться собственного внука и его вопросов о семье. Хотя кто, как не Лика, мог ее понять.

– Баб, если ты сейчас всю правду не расскажешь, я уйду и помогать вам не буду, – сказал Макс, и Лика понимала: так и сделает.

В Тониных глазах отражалось пламя разгоравшегося костра. И делало их менее человеческими. Непроглядными, как сильно тонированное стекло. Одно из поленьев начало постреливать, искра упала на Тонино платье и тут же исчезла.

– Ты не поймешь, – сказала Тоня.

– Да почему? – Макс окончательно разозлился. – Может, если б ты Майе больше правды рассказывала, она бы сейчас не пропала! А я не чувствовал себя беспомощным куском дерьма!

– Ох, ладно. Как знаешь! Вашему отцу матушка Щука предсказала скорую смерть. Незадолго до того, как он стал ухаживать за Марьяшей. Он молодой был, вот как ты. И не поверил. Женился, потом вы родились. А срок-то уже был близко. У Майи нашли порок сердца. Ваш отец вспомнил предсказание и испугался, что ему помирать скоро, а Марьяша с больным ребенком без денег останется. Он решил быстро заработать, терять ему было нечего – и он во что-то нехорошее ввязался. В девяностые ведь было полно всяких бандитов.

– Погоди, вы что, решили из-за предсказания отпустить его на какие-то опасные дела? И его убили?

– Щука не ошибается. Еще ни разу не ошиблась. Кому она хвостом из воды махнула, тому жить оставалось пять лет.

– Да так можно напугать, что человек от страха откинется! Или от глупостей, которые начнет творить! – прокричал Макс. Из кустарника неподалеку в небо взметнулась стайка птичек.

– Я говорила: ты не поймешь. Щука добро делает: никому не дано знать, когда придет смерть. Но Щука дает время: подготовиться, дела решить. Твой отец принял решение. И достал деньги для Маечки. Митя потом эти деньги привез и мне отдал.

– Так он все знал и нам с Майей врал, а мы его за отца считали, – Макс плюнул на землю.

– А ты хотел бы, чтоб твоя мать об этом узнала? Ну иди, расскажи. А того лучше, чтоб Майя знала. Вот ей хорошо будет от этой правды!

Макс замотал головой.

– Дурак ты, – резюмировала Тоня, – молодой еще. Вот когда твой отец пропал, Назар стал приходить к Марьяше. Чуял горе.

– Он и к моей матери ходил? – поморщился Макс.

– Хотел вас с Майей в Город отправить, может, в отместку за его младших братьев и сестер, – кивнула Тоня. – Хорошо, что ваш отец успел вовремя деньги передать, мы с Митей убедили Марьяшу надеть амулет.

– Дядя Митя знает про Назара? – встряла Лика.

– Митя – умный мужик. Я ему все растолковала. Он знает, как защитить жену. Я поняла, что Назар не оставит в покое мою семью. Митя решил, что не хочет, чтоб его дети пострадали от Назара. И поэтому у них с Аней нет деток. Но четки должны были перейти ему. Потом – этому обалдую, когда бы у него ума прибавилось, – Тоня мотнула подбородком в сторону Макса. Он не смотрел на нее, отвернулся к костру. И пробормотал себе под нос: “Надо было помереть, чтоб начать говорить правду”.

– Почему ему? – спросила Ксеня. – Почему не Майе?

– Да потому, что он – не девка.

Макс на секунду оглянулся, глаза у него сильно покраснели, и Лика перестала смотреть ему в спину: не хотела смущать. Кроме того, на языке крутился самый важный вопрос:

– А я Назару зачем? Нафига я ему сдалась? Я же не из вашей семьи! И вообще, не чудиновская.

– Я думаю: ты просто ему по сердцу пришлась. Ты похожа на его невесту. И ты ничего дурного про него не знала. С тобой можно было петь, как захочется.

– Думаете, я ему просто понравилась? – спросила Лика, снова чувствуя, как по лицу текут слезы. Тоня иронично подняла бровь.

– Так, может, все-таки пойдешь за него замуж?

– Нет! – Лика вздрогнула: слишком жестокая насмешка.

– А то смотри, может, ты еще веришь Назару? Назар давно такую сказку рассказывает. Что он не беглец из Города, а охранник. Что он благое дело делает. А что людей топит – так это вовсе не он, а Привратник. И так хорошо рассказывает, что сам поверил, небось. Раньше наши все его слушали, а теперь чураются. Я давно всем потихоньку внушала, что надо его опасаться. Не так в лоб, как в юности, а исподволь. Вот и остался Назар один, только ваш Профессор за ним таскался, ему все интересно было про прошлое. И Назар ему показывал. То церковь, какой он помнит, то крестный ход, то своих родителей.

– Подождите, а друг Профессора, который школу построил? – спросила Ксеня.

Тоня насупилась.

– Он хотел дорогу сюда сделать, построить рыболовную базу, починить церковь. Назар не мог этого допустить. Все должно было оставаться по-старому. А перемены – это смерть.

– Дроздов утонул в озере, – прошептала Ксеня.

– Назар задурил ему голову. Говорил про Город, показывал даже. Конечно, не настоящий Город, а свои картинки. Внушал, что нельзя чужих в церковь пускать. То ли Дроздов ваш не поверил Назару, то ли Назар решил обезопаситься наверняка. Вот и утопил.

Ксеня охнула. Лика промолчала.

– Он и Майю, наверное, уже утопил, – Макс шмыгнул носом. – Болтовни на час, а так и не решили, что будем делать с этим Назаром.

– Его надо в Город вернуть. Сам он к стражам не пойдет. Только матушка Щука может его забрать.

– Мы же с ним плавали на лодке, он мне тоже “Город” показывал. Что-то Щука не торопилась его жрать, – сказала Лика.

– Так ее надо позвать. И Щука людям вреда не причиняет. Она не станет лодку топить, когда там кто-то еще, кроме Назара.

– Как тогда? – буркнул Макс. – Хороший расклад: заставить этого мертвяка самого в озеро идти и звать Щуку? Извините, звучит невыполнимо.

– Нет, не в озеро. Надо привести его на место, где его убили.

– Пристань у храма? – уточнила Лика.

– Она. И там уже взмолиться матушке Щуке, чтобы забрала его.

– Баб, а что ты раньше этого не сделала? Договорилась бы с ним встретиться у храма и столкнула бы в воду.

Тоня поманила Макса пальцем. А когда он наклонился, отвесила ему подзатыльник.

– Он со мной не пойдет: не дурак. А вот со своей невестой – другое дело.

До Лики только сейчас дошло, какую роль для нее придумала Тоня. До Ксени, видимо, тоже. Потому что она замотала головой.

– Лика – приманка? Серьезно? Так не пойдет.

– Ксень, он сказал мне, что завтра в полдень будет ждать у храма. Если я не приду или попробую уехать, уверена, он меня туда силой притащит. Но тогда уже у меня не будет преимущества. Пока он верит, что я – с ним, я, наверное, смогу его убедить отойти к пристани.

– А если он поймет? Если он тебя утопит? Нет, нет!

– Мы все будем рядом. Я сплету вам новые амулеты, чтоб Назар не смог навести на вас морок, а сама спрячусь у пристани, помогу ему вспомнить смерть, – пообещала Тоня.

– Должен быть другой способ! – не унималась Ксеня.

Макс больше не смотрел в костер, а, усевшись рядом с Ксеней, напряженно глядел на Лику. Тоня, к удивлению, тоже.

– Нету другого способа, – отрезала Лика, – понимаешь, Назар – это моя проблема. Я отдала ему четки, а он теперь тиранит всю деревню. И похитил Майю! Кроме того, мы с ним связаны. Он сам говорил: “Если станешь моей, всегда сможешь видеть меня”.

Лика покраснела.

– В общем, это я должна его выманивать. Если он имеет надо мной власть, то и я наверняка над ним тоже, – пробормотала Лика.

Тоня вздохнула, неодобрительно покачала головой. Встала и снова принялась ходить вокруг костра, но так ничего и не сказала. Макс же похлопал ресницами, неловко кивнул, потом улегся, подложив под макушку рюкзак. Ксеня оперлась спиной о колоду, похлопала рукой по своим коленям, и Лика послушно положила на них голову. Ксеня погладила Лику по волосам.

Было светло и холодно. Лика не успела проснуться, просто попыталась поджать ноги так, чтобы им хватило мягкого одеяла, от которого пахло лавандой и шерстью. Шея затекла, спина ныла. Лика лежала на чем-то твердом. Она слышала сквозь сон тихие голоса. Кажется, Ксенин и еще один, детский. Лика помнила, что в последнее время каждое утро просыпалась от жары и комариного писка. Но сейчас было не так. Уши замерзли, в воздухе чувствовался запах осени – прозрачный, чистый. Запах сухих листьев и трав. Сырой запах вчерашнего дождя.

Лика села. Все тело болело после ночи, проведенной на земле. Костер догорел. Ветер подбрасывал вверх маленькие тучки пепла. На березах у края поляны зеленые листья перемежались с пожелтевшими. Лика огляделась и увидела спины Макса и Ксени; они скрылись в кустах, через которые шла дорожка к гаражам. Лика встала, но у нее закружилась голова, пришлось опуститься обратно на ковролин.

– Не скачи, – сказала Тоня, и Лика поняла, что все это время Тоня сидела рядом, на колоде.

– Куда они? – спросила Лика и прокашлялась.

– Они пойдут к озеру без тебя. Спрячутся там до прихода Назара. Я им объяснила, что делать.

– Почему мы не идем вместе? – без Ксени и Макса Лика сразу почувствовала себя очень одиноко.

– Назар не должен видеть тебя с ними, а уж со мной – тем более. Ты пойдешь одна. И без амулетов.

– Может, я хоть в карман один суну? На всякий случай.

– Он почует.

– Но если он заставит меня, например, броситься на Ксеню?

Лика вдруг поняла, что отправлять Ксеню к храму было большой ошибкой, и, вообще, весь их вчерашний план показался глупой авантюрой.

– Он хочет, чтобы ты была с ним по доброй воле. Будешь хорошо притворяться, что ты по-прежнему его – все получится. Или ты струсила? – прямо спросила Тоня.

У Лики было такое ощущение, будто она проснулась посреди ночи, проспав пару часов. Сердце колотилось, она с трудом осознавала происходящее. Тревога вытесняла все другие чувства.

– Ты должна помнить, кто ты и кто он, – Тоня подняла вверх палец. – Не давай ему снова обмануть тебя. Пройдешь через мост и от церкви спустишься к пристани. Жди его там, скажи, что тебе нехорошо, пусть подойдет сам. Он подойдет. Он ничего не опасается.

– Ладно.

Со второй попытки Лике удалось встать, она отряхнула джинсы, поправила заколку в волосах. И сделала шаг по направлению к гаражам, но Тоня ее остановила:

– Ты куда собралась такой замарашкой?

Лика оглядела себя. Джинсы выглядели совсем уж плачевно, они и без того были потертыми и в катышках, а сейчас – еще и в грязи да с пузырями на коленках. Лика вспомнила, что Назар приказал взять платье у Марьяны. Но идти к ней было страшно. А если она опять сидит на крыльце и вышивает, как одержимая, втыкая иглу в пальцы? Но у Тони уже было все схвачено.

– Вот, Максим принес с утра. Сходил к матери и выбрал то, что должно тебе подойти.

Тоня протянула Лике рубаху, просторную, светлую, расшитую красными нитками. Орнамент тянулся по краям рукавов и горловине. Лика помедлила. Потом неторопливо расстегнула пуговицы на своей клетчатой рубашке. Тоня наблюдала за Ликиными действиями слишком внимательно. Когда Лика нехотя стянула джинсы, Тоня развернула еще одну ткань – на сей раз красное шерстяное полотнище. Помогла Лике завернуться в него, закрепила завязками. По подолу получившейся юбки тоже шла вышивка.

– Это понева, – пояснила Тоня, но Лика не знала, что это значит.

– Разве свадебный наряд не должен быть белым? – хмыкнула Лика, пытаясь разрядить обстановку хотя бы для самой себя.

– Красный – цвет праздника, – отрезала Тоня.

– Жертвенный, – буркнула Лика.

– Пасхальный! Цвет победы над смертью.

Лика не стала больше возражать. Она всегда считала, что победы над смертью не бывает. Но ведь и Назар, и Тоня были живым доказательством обратного. Живым ли?

Тоня дважды обернула вокруг Ликиной талии широкий пояс. Лика вспомнила нежный голос Майи: “Девушка с рыжими волосами, она носила два пояса: плотный широкий и длинный, узкий, украшенный камушками”. Лике окончательно стало не по себе.

Тоня велела Лике заплести косу. Волосы спутались, ничего не оставалось – пришлось разбирать пальцами. Коса вышла не слишком внушительной, резинки не было и Лика просто закрутила кончик, перекинув его через плечо.

– Волосы под платок убирать не будем, Назар не поверит, что ты сама до этого додумалась. Сейчас ведь все с непокрытой головой ходят.

Лика чувствовала себя очень странно. Будто в этой одежде она окончательно переставала быть собой. Юбка казалась тяжеловатой и очень плохо сочеталась с Ксениными сандалиями. Лика опасалась, что Тоня скажет разуться и идти босиком. Но Лику ждало более суровое испытание. Тоня вытащила из-под стола знакомые балетки. Пыльные, с замявшимся задником. Те, что Лика забыла на фантомном пляже после близости с Назаром.

– Твои туфельки? – спросила Тоня. Лика отступила на шаг. Она не хотела даже в руки брать балетки, не то что идти в них.

– Зачем? Почему не босиком? Я не хочу.

– Помнишь, ты говорила: если он над тобой власть имеет, так и ты над ним? Это правда. Зачем отказываться от своей власти?

Тоня поставила балетки перед Ликой. Присев, расстегнула сандалии. Лике показалось, что на ее ногах защелкнулись кандалы. Тоня будто навсегда приговорила Лику к Назару.

– Не бойся, я пойду недалеко от тебя, если что – помогу. Но ты, главное, не подавай виду.

– Хорошо, – кивнула Лика и побрела к гаражам.

Ветки цеплялись за подол, синяк на ноге пульсировал. По мере того как Лика отходила от излучины Чудинки, становилось все жарче. В кустах вилась мошка, стрекотали проклятые цикады.

Ворота гаража дяди Мити были закрыты, на них висел давно проржавевший замок. Машины навсегда остались тут. Проеденные коррозией, с открытыми капотами, со спущенными колесами. С фар сняли рассеиватели и повыкручивали лампочки, лобовое стекло драгоценной Максовой “нивы” было расколочено. Из сидений торчал поролон. У “логана” сквозь багажник проросла трава. Да и вообще трава захватила площадку у гаражей настолько, что тропинка к деревне едва виднелась. Макс прошел здесь совсем недавно. Что он почувствовал, увидев это? Но для него все могло выглядеть по-другому: его защищал от морока новый Тонин амулет. А картина разрухи у гаражей наверняка была всего лишь очередной фантазией Назара. Не могли машины так состариться за одну ночь. Да, Назар явно не любил ни дядю Митю, ни Макса, ни транспорт, способный так быстро привезти чужих и дать своим возможность сбежать от Назаровой заботы.

Площади у въезда тоже больше не существовало, да и самого въезда, и указателя. Здесь стояли дома, и дальше, в поле, – тоже. За ними виднелись лопасти ветряной мельницы. Лика и не знала, что раньше Чудиново было гораздо больше.

Лика свернула в сторону мастерской. В небе над селом сверкал золотом шпиль колокольни. Привычной дороги, засыпанной щебнем, не было. Только Лика все равно чувствовала сквозь тонкую подошву балеток острые камушки. Несмотря на то что видела стоптанную землю.

Лика словно попала на съемки кино про русскую деревню. Колодцы, повозки, домашняя скотина. Среди людей из массовки не оказалось ни одного знакомого лица. Мужчины пилили огромное бревно на какой-то специальной высокой установке, один стоял сверху, другой – снизу, они по очереди тянули за ручки здоровенной пилы, дело шло медленно. Женщины, одетые похожим на Лику образом, только победнее и в платках, воодушевленно таскали ведра с водой, чистили песком корыта, покрикивали на детей, нарочито розовощеких и резвых. Босоногая малышня играла, носилась, грызла яблоки.

Лика вспомнила фотографии, которые Колесников показывал на одном из уроков. Представления Назара явно больше смахивали на фильм, призванный приукрасить деревенский быт. Неужели он помнил все именно таким? Или просто хотел убедить себя, что его жизнь в юности была идеальной?

Работы у крестьян наверняка было больше. Вряд ли люди стали бы демонстрировать такое откровенное счастье. И повторять раз за разом одни и те же действия. Кроме того, от коров и лошадей оставался бы сильный запах. У Назара вообще были проблемы с натуральностью запахов. Сам он пах горечью, только и всего. Очевидная искусственность придавала происходящему изрядную долю тоскливой жути. Лика вдруг подумала: что будет, если она решится заговорить с кем-то из фантомов? Проверять не тянуло. Воспоминания в зеленом доме и то казались более настоящими.

Один из домов был больше остальных. В два этажа, с красивыми ставенками. На лавке у крыльца сидела молодая женщина, она кормила младенца, а рядом пристроилась девочка лет трех. Из сеней вышел мужчина, ласково улыбнулся жене. Лика остановилась и тут же услышала голос Тони.

– Иди, не стой.

Лика огляделась. Тони, конечно, рядом не оказалось, но она продолжила говорить.

– Это семья Федора Иваныча. У них была маслобойня. И две лошади. К ним пришли первее, чем к отцу Назара. Помню, как все их вещи выгребали и растаскивали, кто куда. Самая маленькая, Фроська, тогда болела, простыла. С нее солдаты одеяльце пуховое стянули, себе забрали. Она в тот же день померла от кашля.

Лика споткнулась на ровном месте. Мелко и быстро задышала, чтоб прогнать комок в горле.

– Только Назар позабыл: они жили не здесь, а ближе к Назару, дружили. Иди! – строго сказала Тоня, и Лика пошла дальше, заставив себя не оглядываться на малышку Фросю. Был ли дом Федора Ивановича одним из тех, что торчали изъеденными борщевиком остовами у дороги к Вексицам?

Мастерская осталась почти в том же виде, какой запомнилась Лике. Видимо, керамисты и их ремесло Назару нравились. А вот новой спортплощадки, школы и дома Профессора не было и в помине. Только избы до самой речки.

Лика прошла между дворами к Длинному мосту. Мольберт Майи оказался на месте. На нем – та самая, последняя, картина. Переливающийся камушками мост, серебряная от бликов река. И колокольня. Свежие краски, фартук, расшитый Марьяниной рукой. Зачем Назар оставил все так? Что для него значила Майя? И почему он держал здесь ее вещи? Чтобы она продолжила рисовать? Или как память о ней? И о ее сказках про девицу-Чудинку, которые так тесно переплелись с воспоминаниями в голове Назара. А может, сам Назар нашептывал Майе легенды про Щуку? В те полуденные часы, когда Майя, повязав голову косынкой, увлеченно рисовала деревенские пейзажи.

Солнце припекало, и Ликина рубаха липла к спине; трудно было поверить, что сегодня Лика проснулась от осенней прохлады. Как же легко было дышать там, в излучине Чудинки. Там, где осталась ночь, проведенная в разговорах у костра. Перед глазами плыли темные круги. В сторону моста было тяжело смотреть: бликующая река, подвижный блеск самоцветных камушков, яркий до рези солнечный свет и сияние шпиля колокольни. Черный колокол в белом глазу арки качнулся, и по окрестностям прокатилось гулкое “бом”. Лика остановилась, ей вдруг до ужаса захотелось убежать. А не идти по доброй воле в руки Назара. Но Тоня была тут как тут.

– Осталось недолго. Помни, стой у пристани. К церкви не подходи.

Лика собралась с силами, прошла через мост и наконец вышла к храму. Только по склону холма до озера теперь тянулись ряды могил. Ухоженные, с оградками, не заросшие сорняками. Кресты, кресты, кресты. Даты рождения на табличках, которые Лика смогла прочитать, начинались в основном с цифры “18”. Но Лике было не до разглядывания надгробий: у храма стояла толпа. Не иллюзорные люди из воспоминаний Назара, а живые, чудиновские. Похоже, что Назар велел им распотрошить всю Марьянину костюмную мастерскую. Некоторые вещи смотрелись неуместно, были малы или, наоборот, велики, а то и вовсе не дошиты. Дядя Митя убойно выглядел в джинсах и явно женской рубахе.

Все смотрели на храм, но Лика не пошла к раскрытым дверям, из которых доносилось пение, а спустилась вниз, к пристани. Толпа зашевелилась, все стали оборачиваться к Лике. Ей не пришлось притворяться, будто она себя плохо чувствует: ее сильно мутило, голова гудела, в висках тяжело пульсировала кровь. Лика сделала несколько шагов по доскам пирса, наклонилась, зачерпнула рукой немного воды и растерла по лицу. Легче не стало. Если Тоня сейчас что-то и говорила, то Лика не слышала. Она не представляла, где могли спрятаться Ксеня с Максом. Да и были ли они здесь?

За погостом, который в реальности давно поглотили лес и трава, теперь не росли деревья. До горизонта желтело поле, похожее на золотую водную гладь. Солнце путалось лучами в колосьях, над ними висело марево. Вновь качнулся колокол. Сквозь поле шел человек.

Он был в слепяще белых одеждах. Рыжие кудри развевались, хотя стояло безветрие. Поле за спиной Назара было охвачено пламенем. Но колосья не осыпались пеплом, не чернели. Только покачивались, будто в плавном танце. Никто не кричал “пожар”, толпа не шевелилась. Не могли живые люди стоять так неподвижно рядом с бушующим огнем. Назар видел Лику и шел прямо к ней, раскинув руки и нежно касаясь пальцами соцветий, тугих от зерна. Вместе с ним шла стена жара и пронизывающий запах полынной горечи. А еще – чертов Рыжий кот.

Лика с радостью вцепилась бы во что-нибудь, чтоб ветхие доски не раскачивались под ногами, но перил у пирса не было. Лика отступила на пару шагов назад, надеясь, что Назар не попросит ее подойти, а сделает это сам.

Лика очень хотела, чтобы во внешности Назара появилось нечто пугающее, деталь, которая бы выдавала в нем чудовище, коим он являлся, и отталкивала бы Лику. Но нет, он просто был таким же невероятно красивым, как раньше. Серые озерные глаза, в них отражалось небо. Широкие скулы. Губы, будто прорисованные карандашом. Лика слишком отчетливо помнила, какие они мягкие и горячие.

Рыжий кот прошелся вдоль толпы и разлегся у ступеней в храм. А Назар остановился неподалеку от пирса и протянул руку.

– Иди ко мне, моя суженая, – ласково сказал Назар.

Лика сглотнула, внезапно в голову пришла дурацкая мысль: ей впервые в жизни так сильно хотелось от души пнуть кота. Лика невольно улыбнулась. Котяра помог не сойти с ума от страха и взять себя в руки.

– Мне что-то нехорошо, и я решила умыться. Может, ты подашь мне руку, боюсь упасть.

Теперь все звуки заглушал бешеный стук сердца в ушах. Но Назар, кажется, не почувствовал неладного, улыбнулся в ответ. И подошел.

Стоило ему вступить на пирс, резко набежали тучи, стало пасмурно и мрачно, с неба начали падать белые хлопья, трава покрылась инеем. Но вот уже не иней, а сугробы легли на холм, прикрыли могильные кресты и ступени к храму, согнав с теплого местечка Рыжего кота.

Снег скрипнул под босыми ногами Назара, и на дорожке яркими пятнами проступила кровь. Такая же алая, как Ликина юбка. Лика почувствовала настоящий зимний мороз. Поднялся ветер, мокрая от пота рубашка сразу задубела, острые маленькие кусочки ледышек стали царапать кожу. Озеро стремительно замерзало, с треском и хрустом становился лёд, и вот уже только одно место осталось незамерзшим – полынья у пристани. Назар задышал чаще, привычное мечтательное выражение слетело с его лица, он принялся озираться по сторонам.

– Сюда, – крикнул кто-то. Лика увидела Ксеню, она стояла за спиной Назара и, подпрыгивая, размахивала руками, но Лика не решилась пройти мимо Назара.

Он упал на колени и застонал. Медные кудри намокли.

Лика не заметила, откуда появилась Тоня. Но выглядела она едва ли менее жуткой, чем Назар. Босоногая девчонка, бледная, с тонкими косичками, одетая в летнее платьице. Только-только девятилетняя, но с хищным выражением на курносом личике. Лика понимала: ей срочно нужно куда-то смываться, чтоб не попасть под замес, но ноги будто примерзли к доскам пирса. Лика посмотрела на Ксеню, у той был на удивление пустой взгляд. Тоня подходила все ближе, у нее в кулаке была зажата та самая рыбка, в которую Марьяна загнала вышивальные иглы. Тоня принялась выкрикивать: “Матушка Щука, появись! Матушка Щука, помоги! Забери душу убиенного!”

Это звучало не особо внушительно, но Назар закрыл лицо руками, его плечи стали сотрясаться. И Лике стало его жалко. До слез. Но соленые капли быстро замерзали на ветру и холодили щеки. Лика мысленно отругала себя, всмотрелась в озеро, покрытое льдом. Оттуда должна была появиться гигантская рыбина. Та самая, огромная тень, которая заставила почернеть воду под лодкой, когда Лика с Колесниковым тщетно пытались завести мотор.

Тоня продолжала просить, но ничего не происходило. Лика вспомнила, как Тоня говорила, будто Щука не причиняет вреда людям. Может, Щука не приходила из-за Лики? Боялась вместе с Назаром утопить и ее? Лика сделала над собой усилие, шагнула ближе к Назару, надо было как-то его обойти и тряхнуть Ксеню, которая застыла как вкопанная и ничего не делала.

Стоило Лике поравняться с Назаром, он убрал руки от лица. И Лика чуть не хлопнулась в обморок от ужаса: Назар беззвучно смеялся. Он приложил палец к губам: “Тс-с”. Лика снова замерла. И Тоня – тоже. Толпа у храма зашевелилась. Все принялись подходить ближе, ритмично топая ногами, скандировать одну фразу: “Зачем сказала про иконы, Тоська”.

Назар расхохотался уже в голос и встал. Обернулся к Тоне, задвинул Лику за свою спину.

– Что случилось, Тоська? Опять оплошала? Не справилась, – Назар издевательски цыкнул языком и покачал головой. Снег и лед пропали в одну секунду, будто их и не было. Дядя Митя вместе со старостой притащили вырывавшегося из последних сил Макса. Ксеня заплакала, она посмотрела в сторону, закрыла лицо руками и пробормотала: “Нет, нет, только не это”. Лика дернулась, сначала хотела вступиться, потом поняла: ее просьба не трогать Ксеню могла еще сильнее разозлить Назара. Ведь он велел Лике дать Ксене уехать. И наверняка понял, что Лика предала его.

Но на шее у Ксени висел амулет! Морок не должен был подействовать на нее! Тоня же обещала…

– Что ты сотворил, Ирод! – прокричала Тоня.

– Совсем старой стала твоя Щука. Слишком долго охраняла Город и наделяла силой твои жалкие безделушки. Я, можно сказать, проявил милосердие. Освободил, наконец, щучью душу. А ты, маленькая тварь, теперь будешь послушной. Прям как твоя внучка. Ну-ка, Майя, иди сюда.

Из толпы вышла девушка. Лика удивилась: как же они могли не заметить Майю среди чудиновских? Макс отчаянно дернулся, но все было без толку. А Майя не обратила на него внимания. Она смотрела только на Назара, смотрела с обожанием.

Майе очень подходила одежда по старой моде. Рубашка, сарафан. Да и коса у нее получилась толще Ликиной. Майя несла в руках маленькую подушечку, на которой лежали обручальные кольца. Лика почувствовала, как дрожит нижняя челюсть.

– Матушки больше нет, – пробормотала Тоня, – нет спасения.

– Нет, – спокойно согласился Назар и повернулся к Лике. – Какая ты доверчивая, Гликерия. Глупенькая. Тебя бы утопить за то, что с Тоськой якшаешься. Я велел держаться от нее подальше!

Лика молчала. В голове было пусто. Лика уже испытывала похожее: когда осознала, что мама все-таки умрет.

– Ну что ты притихла? – Назар провел пальцами по ссадинам на Ликиной щеке, – расскажи, почему пыталась меня со свету сжить?

Ксеня плакала и мотала головой. Макс смотрел на дядю Митю с недоверием и отвращением, но уже не сопротивлялся. Тоня сидела на земле и была похожа на куклу-марионетку, у которой оборвались ниточки. Майя стояла рядом, тихая, покорная. И Лика ощутила, как внутри поднимается ярость.

– Врун, – сказала она, – вот ты кто. Неужели не мог рассказать про себя правду? Надо было мне голову морочить?

– Я теперь единственный хранитель Города. И нет тут лжи, это правда. Все теперь будет по правде.

Лика качнула головой.

– Как? Ты ведь силой заставляешь людей подчиняться. Своим мороком. Никто не хочет быть с тобой по своей воле.

– Да? А ты как же? Ты уверена, что ты – не хочешь?

– Нет!

– Вот ты-то и врешь, Гликерия. Не я тебя искал, ты – меня. Ты хотела любить, я тебе это дал.

– Это не любовь.

– А что?

Назар прижал Лику к себе, провел губами по ее шее, Лике стало тепло, вся промозглость Тониного мороза испарилась на жарком солнце. Лика глубоко вздохнула запах Назара, в голове затуманилось.

– Это любовь, – прошептал Назар, – ты станешь моей женой, ты уже ею стала, осталось подтвердить это перед Богом. И ты увидишь, как хорошо мы заживем, в доме моего батюшки.

Лика вспомнила зеленый дом. И свой ужас. Почему-то Ксенину машину.

– Нет.

– Что “нет”? Ладно, как хочешь. Надоело с тобой цацкаться.

Ксеня вдруг вскрикнула и осела на землю, Назар взял у Майи кольца. Одно надел сам себе, другое стал крутить в пальцах.

– Ну-ка, прогуляйся до Города, милая, – приказал Назар Майе.

Лика была уверена: Майя бросится в воду. Но она уронила подушечку, повернулась и быстро пошла в сторону храма. Макс снова начал извиваться. Молча и агрессивно. Но получил кулаком в живот от дяди Мити и согнулся, задыхаясь. Тоня очнулась, вскочила на ноги.

– Отпусти ее!

– Будешь слушаться? – спросил Назар.

– Буду. Обещаю. Клянусь.

Назар удовлетворенно кивнул, и вдруг дядя Митя со старостой отпустили Макса. Он сначала повалился на землю, но тут же встал. Майя уже пропала из виду в дверях храма.

– Беги за сестрой, успеешь – хорошо. Не успеешь, сам виноват.

Макс недоуменно посмотрел на Тоню.

– Ах, ты изверг! -завопила она, глядя на Назара. Потом обернулась к Максу.

– Он отправил Майю по тайному ходу, если она дойдет до ворот – не вернется. Беги, Максим, дверь в нижнем храме! Ты увидишь! Беги!

Назар снова засмеялся.

– Я думал: избавлюсь так от тебя, Тоська, но от братца художницы даже лучше.

Тоня бросилась на Назара, но он без труда отпихнул ее ногой, она упала.

– С тобой я и без этого с легкостью справлюсь.

Назар снова повернулся к Лике, обхватил ее рукой за талию.

– Жалко Майю, она так хорошо рисовала. Могла изобразить Чудиново таким, каким видел его я. Но она скучная. Так долго мне сопротивлялась, боялась, чтоб потом так легко сдаться.

– Зачем ты это делаешь? Ты же, ты же знаешь на своем опыте, что такое насилие! Ты на своей шкуре понял, как ужасно, когда люди творят такое с другими людьми! А теперь то же самое делаешь? Думаешь, твой отец одобрил бы это? А мать?

Лицо Нзара искривилось.

– Тебя там не было, ясно! Что ты понимаешь! Учила историю? Как ваш Профессор? В книгах читать – это одно. А прожить – другое! Да и Тоська только помнит, как иконы прятали, а больше ничего не знает, малявка же была. Мой отец до последнего пытался быть честным человеком. А нас все давили и давили. Один налог, другой, голосовать заставляли так, чтоб мы сами себя еще налогом обложили. Только что заработаешь своим трудом – отнимут! Моих младших брата с сестрой даже из школы выгнали. Как же – кулацкие дети! Я знаю, что отец Илий просил Привратника помочь! Просил, умолял! А он отказал. Что ему наши беды. Он только Город защищал и все. Где он был, когда солдаты по иконам стреляли? Когда последний хлеб забирали? Где была ваша Матушка Щука, когда меня топили?

– Но ты же не лучше тех, кто это с вами делал, – прошептала Лика.

– Нет. Я такого не позволю. Не дам никого переселить из Чудинова. Не дам храм разорять. Ты поймешь. Не сейчас, но я тебе обещаю, ты поймешь.

– Да не хочет никто уже в Чудинове жить! Ты их спросил? – Лика мотнула головой в сторону безмолвной толпы чудиновцев. Но Назар не слушал. Он протянул ей кольцо.

– Я прощаю твою глупость, мышка. Ты еще очень юная. Надевай.

Ксеня заверещала. Лика взяла кольцо.

– Мы же можем с тобой просто жить, как все, – Лика попыталась зайти с другой стороны. – Смотреть телек, играть в комп, читать книжки. Можем съездить на настоящее море. Ты же хотел увидеть море?

Назар улыбнулся и погладил Лику по щеке, его голос снова зазвучал ласково.

– Милая мышка, если я не буду сохранять Чудиново, оно исчезнет. Ты видела дома в том месте, где сейчас поле? Видела мельницу? Думаешь, мой дом стоял на отшибе, далеко от села? Нет. Все разрушили, все испоганили. Если я уйду, моя родина исчезнет. Я не могу этого допустить. Надень кольцо.

– Отпусти моих друзей, они – предатели. И они не нужны тебе.

– Ладно, отпущу, если наденешь кольцо.

Лика посмотрела на Ксеню. Та теперь сидела, обхватив колени руками, и раскачивалась из стороны в сторону. Лика не знала, успел ли Макс вытащить Майю из тайного хода. Но, судя по далекому грохоту, раздавшемуся со стороны храма, нужно было торопиться.

Назар ждал, он был напряжен, и Лика не понимала, почему. Ему ничего не стоило сделать из нее такую же покорную куклу, как из остальных. Амулеты больше не работали, Щука была мертва. И Лика вспомнила четки. То, как Назар обманом заставил ее выпросить их у Антонины Николаевны. И ведь нужно было, чтоб Антонина Николаевна отдала четки добровольно. Лика опять, как и тогда, думала, что важна Назару, а может, дело было вовсе не в этом? Быть может, свадьба, до которой он не дожил в прежней жизни, теперь даст ему еще больше невероятных сил? И что помешает ему каждый раз пытать Ксеню, чтоб Лика “добровольно” сделала что-то еще? И еще. И еще. Пока Лика не превратится в безвольное, раздавленное существо, пока не потеряет себя окончательно.

Лика посмотрела на Назара. И вдруг снова, как тогда, когда он собирался ее впервые поцеловать, увидела, что его глаза – мертвые. Почему-то на ум пришла Майина сказка про Чудинку. “И бросилась в реку, чтоб не достаться монголам”. Чтоб не достаться.

Лика сжала кольцо в кулаке, быстро размахнулась и зашвырнула его подальше – в густую траву. Мгновенно пробежала расстояние до края пирса. Один шаг, два, три. И бросилась в воду.

Ксеня стояла на пристани, а видела проходную у больницы. Сначала будто сквозь пар или дым, но постепенно все более и более четко. Исписанный граффити забор, турникет – это стало настолько реальным, что Ксеня быстро поверила, будто она снова там. Вспомнила и лица охранников, их приходилось различать. Ксеню и так уже ловили на лжи. Необходимо было держать в уме, кому и кем Ксеня представлялась.

– Здравствуйте. Я к Морозовой. Как кто? Сестра. Паспорт? Ой, я забыла. Да я ехала сюда от Печатников, неужели не пустите! Меня в прошлый раз пустили!

Ксеня уже успела побывать и сестрой, и тетей, поначалу говорила правду – подруга, одноклассница. Но это не срабатывало. Ксеня смотрела из-за ограждения на унылые серые корпуса с решетками на окнах. И представляла Лику. То, как она цеплялась пальцами за прутья, но не могла сломать.

Окончательно отчаявшись, Ксеня набралась смелости и позвонила Ликиному папе. Хотя видела его пару раз в жизни: Лика приглашала в гости, только если отца не было дома, и сворачивала посиделки до его прихода. Иногда они все же не успевали, и Ксеня уходила тихонько, стараясь не попасться на глаза. Да даже если б Ликин отец был образцом дружелюбия, Ксеня побаивалась звонить человеку, который пару месяцев назад похоронил жену. Ксене слышался будто издалека высокий голос Назара, но его перекрывал торопливый говор Ликиного папы в динамике телефона.

– Ксюша? Да, конечно, я тебя помню. Врачи? Мне сказали, что Лика решила покончить с собой, наглоталась материнских таблеток. Надо было их выбросить, а я не успел. Не тревожь ее. Пусть ее состоянием занимаются врачи. Нет, пропуск я не подпишу.

Ксеня провалилась в воспоминания. Она стояла у забора. Каждый день после школы. С дурацкими апельсинами в пакете. И не верила, что Лика могла сознательно причинить себе зло. Тогда была весна. На деревьях распускались почки. Но Ксеня думала только об одном: “Как? Черт возьми, как может быть настолько красиво именно сейчас? Когда все невероятно плохо?”

Один раз Ксеня решилась: проскользнула с машиной через открывшиеся ворота. Нашла Ликин корпус. Но там была очередная проходная. И злая тетка не пустила Ксеню без доказательств родства. Выходить пришлось, естественно, через охрану. Где Ксене пригрозили полицией.

Лика не знала, что Ксеня приходила к ней. После выписки Ксеня пыталась заговорить про больницу, но Лика каждый раз резко обрывала разговор. Боялась, что Ксеня не поймет? Или злилась, что Ксеня не навещала?

Сквозь морок Ксеня видела Назара на пристани. Он действительно оказался чертовским красавчиком. Ксеня не удивилась Ликиному выбору – сама бы повелась. Ксеня напрочь забыла, какой у них был план, когда мысленно снова оказалась у забора “Центра психического здоровья”. Хотя, конечно, то мрачное место никак не ассоциировалось со словом “здоровье”, скорее уж с “болезнью”. Только теперь была не весна, а жаркое лето. Ксеня чувствовала на коже безжалостные солнечные лучи. Неужели Лику продержали взаперти так долго? Прошли и экзамены, и выпускной. Ксеня помнила, как не решалась рассказать Лике про Андрея и про то, что произошло между ними. Но как это могло быть, если Лику не выпускали?

Ксене снились кошмары. Настолько реалистичные, что по утрам Ксеня не сразу могла понять, что было реальностью, а что – нет. В этих снах Ксеня видела Лику, которая пыталась сломать решетки на больничных окнах. И у Лики получалось. Третий этаж становился шестнадцатым. Лика падала вниз, ее голова разбивалась об асфальт. Ксеня снова набрала номер Ликиного отца и спросила, все ли в порядке с Ликой. Ксене показалось, что ему неловко и он не хочет разговаривать. Потом он отчитал Ксеню за то, что та побеспокоила его во время занятий, и велел впредь писать ему в мессенджерах. Но там он не отвечал. И в Ксениной душе поселилась паранойя.

Сон затянулся. Муторный, тоскливый. Ксеня будто запуталась в горячей простыне, не могла стянуть с лица душную ткань. Открывала глаза старательно, с силой. Но они не открывались. Сквозь закрытые веки Ксеня видела яркое солнце. И в его бликах одну и ту же картину. Как Лика падала из окна и разбивалась. Снова, снова. Ксеня плакала. А голос Ликиного отца говорил в трубку: “Тот, кто хочет свести счеты с жизнью, найдет способ это сделать”. Ксеня закричала.

Ксеня так и не поняла, что произошло сначала: ее окатило водой вперемешку с илом или амулет завибрировал на шее, резко дернувшись, оттянул Ксенину голову вниз. Проходная исчезла. Корпуса, решетки, тяжелый сон и Ликино тело – тоже. Ксеня осознала, что не покидала Чудинова. И вряд ли прошло много времени, с тех пор, как она по сигналу Тони вылезла из своего убежища в прибрежных кустах.

На пристани стоял Назар. Но он больше не выглядел ни красивым, ни сильным. Его потемневшая кожа походила на кожуру печеного яблока. Рубашка уже не была белоснежной – вся в желтоватых пятнах. Медные кудри, которые летели лепестками пламени, когда он шел через поле, теперь были тусклыми и свалявшимися. Назар казался очень напуганным.

Ксеня не понимала, где же Лика? Отошла? Спряталась за куст? Вода у пристани бурлила. Тоня захлопала в ладоши, когда поверхность озера разорвало нечто гигантское. Ксеня поначалу подумала, что всплывает подводная лодка. Как в фильмах. “Сейчас окажется, что Город не так прост и уже имеет новейшие корабли”, – мелькнула дурацкая мысль в Ксениной голове. Но металлический корпус не мог так извиваться и блестеть на солнце чешуей. Ксеня коснулась пальцами амулета. Значит, вот она, та самая Щука. Почему, интересно, она так долго не приходила на Тонин зов? Назар стал шаг за шагом отходить к берегу. Лики не было на пристани. Макса – тоже. А Тоня не спешила останавливать Назара. Она вдруг со всех ног припустила к храму.

Ксеня ощутила свою силу. Зря что ли она занималась спортом с раннего детства? Толкать руками было бесполезно, и Ксеня прицелилась плечом прямо в грудь Назара. Надо было только суметь остановиться и не упасть самой.

Позади раздался жуткий грохот. Все обернулись.

Ксеня врезалась в Назара. Со всей силы. Со всей злости – за то, что заставил снова пережить те ужасные дни, когда Лика лежала в больнице. Назар совсем не грациозно шлепнулся в воду.

Могучее рыбье тело прошлось по глади озера вновь. Назар исчез так быстро, будто был сделан из камня. Но рябь не утихала. Раз, два пролетела по воде. Щука показала пятнистый бок, потом – красноватый спинной плавник размером с приличный парус. Ксеня подбежала к самому краю пирса. Очередной волной на доски выбросило заколку с финифтью. И Ксеня догадалась.

– Лика! Лика!

Вновь показалась зелено-коричневая чешуя. Потом рябь пропала. Щука скрылась в глубине.

Ксеня села на корточки и прошептала:

– Лика…

С озера подул сильный ветер. Тут же стало зябко, Ксеня обхватила себя руками. На поверхность воды упал желтый березовый лист. Ксеня услышала еще грохот, но оборачиваться не хотелось. Позади раздались тревожные возгласы, кашель, топот ног. Кто-то присел рядом с Ксеней и обнял ее за плечи.

– Все закончилось, – сказал нежный женский голос.

– Я знаю, – кивнула Ксеня.

Все действительно закончилось. Для Лики точно. Ксене помогли подняться на ноги. В воздухе висела белая и рыжая пыль, повсюду валялись кирпичные обломки, массивные двери в храм покосились и люди спешно отходили от них – похоже купол провалился внутрь. Макс прижимал к себе Майю. У нее был совершенно ошалевший вид.

– Эй, Ксюх, спасибо тебе, – поблагодарил Саня.

Ксеня поморщилась: в его внешности было что-то странное. До Ксении дошло не сразу – он больше не был рыжим. На лоб Сани падала темно-каштановая челка.

Все говорили “Спасибо!”: дядя Митя, его жена, мать Макса и Майи, староста и старик-рыбак с изрезанными руками. А Ксеня только мотала головой. Благодарить нужно было не ее, а Лику. Лику.