Я положила трубку одним решительным движением.

В офисе стояла привычная рабочая атмосфера. Олеся с кем-то спорила по телефону, Света что-то быстро печатала, а у меня в голове крутилась одна-единственная мысль.

Он знает, что я сделала. Не предполагает. Не догадывается. Именно знает. Или очень хочет, чтобы я в это поверила.

Я медленно откинулась на спинку кресла, начав вертеть заточенный карандаш между пальцев.

Совесть меня не мучила. Если бы пришлось выбирать еще раз, я бы поступила точно так же. В бизнесе редко побеждает тот, кто красивее играет. Меня интересовало совсем другое. Откуда он вышел именно на меня? Где я ошиблась? И самое главное — в случае судебных разбирательств, сможет ли он хоть что-нибудь доказать, кроме собственных догадок? М?

Я взяла сотовый телефон и набрала Геру Альпермана.

— Нужно срочно встретиться. Через час сможешь?

По голосу он сразу, видимо, понял, что дело нешуточное.

— Да, Марин. Я найду время.

— В том же кафе.

— Буду.

Гера появился почти одновременно со мной. Только взглянул на мое мрачное лицо и сразу перестал улыбаться. Мы заказали кофе. Разный.

— Что случилось?

— Мне сегодня звонил Артем Дорохов.

Он нахмурился, отхлебнув горький кофе без сахара.

— И? Продолжай.

— Сказал, что знает, кто организовал атаку. Вернее, он сказал: «Что же ты творишь, паскуда в юбке? Я знаю, что ты сделала.»

Несколько секунд Гера молчал.

— Это невозможно.

— Поэтому я и хочу понять, где именно возникла утечка. Ты кому-нибудь рассказывал на стороне?

— Нет.

— Хорошо подумай.

Я пристально всмотрелась в его глаза.

— Уже подумал.

— Брату?

— Не. Даже Леви не говорил. От греха подальше. О всё-таки бдит за твоим порталом вполне легально. Не хотел его втягивать в это.

Я внимательно наблюдала за ним.

Он не выглядел человеком, который что-то скрывает. Но, может, это у него просто была такая привычная манера поведения, даже, когда врёт. Глаза вроде не бегали.

— Подрядчики были?

— Ага. Один.

— Один?

— Да. Больше там и не требовалось. Он занимался только технической частью. Все, что касалось шума на форумах, я делал сам.

— Сам?

— Это несложно. Несколько заранее подготовленных аккаунтов, разные площадки, разные тексты. Где-то достаточно написать самому, дальше люди начинают спорить уже без тебя. Если тема удачная, она живет собственной жизнью. А тема у нас была ох какая удачная. Часть людей любят поддержать вбросы и поспорить.

Я медленно кивнула.

— Он знал, кто заказчик? Твой этот подрядчик.

— Не.

— Вообще ничего, Гера?

— Да, Марин, говорю же тебе, ничего. Абсолютно. Получил техническое задание и оплату. Всё. Ни имени, ни причины, ни конечной цели. Человек проверенный. В такой сфере не принято задавать лишние вопросы, знаешь ли.

Я отпила немного своего кофе, задумчиво посмотрев в окно…

— Ну, допустим. Тогда объясни мне одну вещь. Если Дорохов действительно решил копать, чем это может закончиться?

Гера даже не задумался.

— Если говорить про юридические последствия — ничем. Ты ведь про них?

— Именно. Уверен?

— Практически, да, уверен.

Он чуть наклонился вперед и заговорил тише.

— Технический след почти никогда не равен человеку, который принял решение. Даже если представить невозможное и допустить, что он восстановит всю цепочку событий, в конце он увидит только исполнителя, только какой-то никнейм, который практически невозможно отследить. Не говоря уже о заказчике.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что цепочка была разорвана заранее. Именно для этого она и строилась. Исполнитель не знает, кто заказчик. Заказчик не соприкасается с технической частью. Между ними нет ничего, что можно было бы превратить в доказательство.

Я молчала, снова отпив кофе.

— Если упустить всю сложную техническую часть — цепочки прокси, анонимайзеры, подмены IP-адресов и всё такое, представь… эмм… Представь, что кто-то получил по почте коробку с яблоками, — продолжил он. — Потом эти яблоки перепродали, потом отвезли в другой город, потом из них сварили варенье. Через месяц ты пробуешь это варенье. Сможешь назвать дерево, на котором выросли именно эти яблоки?

— Очевидно, что нет.

— Вот и здесь так. Есть результат. Есть исполнитель. Но между результатом и человеком, который захотел его получить, слишком много разрывов. Суд в таких вещах живет доказательствами, а не догадками.

— То есть он может быть уверен, что это я потому что где-то кто-то случайно в ухо пукнул…

— Конечно.

— … но доказать не сможет.

— Именно. Если у него нет чего-то кроме собственных выводов и сплетен от бабки Лукерьи.

Мы еще немного обсудили детали, после чего я поднялась.

— Спасибо.

— Марин.

— Что?

— Я его не знаю, что он за человек, но лучше не расслаблять булки и допустить мысль о том, что теперь он наверняка попробует как-то ответить.

— Знаю. Мне нужно подумать над всем. А ты — держи язык за зубами. Я тебе щедро заплатила и за работу, и за молчание.

Гера молча провел двумя пальцами вдоль губ, изображая застегивающуюся молнию.

Дома меня встретила Алиса.

Она недовольно мяукнула, будто выговаривая за позднее возвращение. Я разделась, приняла душ, накинула домашнюю одежду и бухнулась в кресло. Кошка запрыгнула на кресло и без приглашения устроилась у меня на коленях. Я гладила теплую черную шерсть, смотрела в стену и размышляла…

Если Гера прав, юридически мне ничего не грозит.

Пусть Дорохов хоть сто раз повторяет, что знает правду. Между знанием и доказательством лежит огромная пропасть. Слухи меня тоже не пугали. Люди в нашем городе ежедневно приписывали друг другу такое, что впору было писать уголовные романы. Через неделю половина забудет сегодняшний разговор.

Гораздо важнее было другое. Я добилась того, чего хотела. Хехехе! Репутация Dornet получила трещину. Не смертельную, но вполне заметную. На первый раз — достаточно. Часть пользователей теперь неизбежно задумается, стоит ли хранить переписку в сервисе, который уже однажды серьезно дал сбой. Да и вообще, пользоваться ли им… Для растущего проекта даже небольшие сомнения стоят дорого.

Но радоваться было рано. Если я смогла ударить первой, то… хмм… никто не мешал Дорохову попробовать сделать то же самое. Действовать. Ответить именно зеркально. Он же айтишник — шарит, наверное.

Я посмотрела на мурлыкающую и дремлющую Алису. Сделала ей кончиком пальца по носу «пип».

Нет, рассчитывать на то, что он окажется благородным человеком и просто проглотит случившееся, было бы верхом глупости.

Я снова взяла телефон.

— Гера?

— Да. Подожди, в сторону сейчас отойду. Я не один… Всё, говори.

— Слушай…

— Слушаю.

— Хочу, чтобы ты вместе с Леви занялся защитой «Медиа72» и «Вместе». Не только тем, чтобы все работало, как сейчас. Мне нужна полноценная проверка, где нас можно ударить и что можно усилить заранее. Вполне легально и прозрачно.

Он немного помолчал.

— Леви и так с тобой, а я занят в других проектах… Дай подумать.

— За дополнительную работу будете получать дополнительные деньги. Щедро, ты меня знаешь. Твои упущенные проекты окупятся.

— Я обмозгую, с братом вместе прикину, что да как. По объёму и стоимости сообщу тебе позже — завтра в первой половине дня. Ок?

— Договорились.

Я положила трубку.

Завтра с самого утра ещё и нужно будет провести отдельный разговор с Олесей и Светой. Никаких подозрительных вложений в письмах. Никаких неизвестных программ. Рассказать им про фишинг. Никаких паролей по телефону. Я уже говорила раньше вскользь, но теперь нужно более предметно их проинструктировать. Пусть лучше десять раз перестрахуются, чем один раз помогут кому-нибудь открыть дверь изнутри.

Противостояние, очевидно, перестало быть холодным.

Во время и после истории с Dornet Тарханов не стал делать вид, будто ничего не произошло.

Он звонил несколько раз. Всегда спокойно, всегда предельно вежливо, но настойчиво. Каждый разговор сводился к одному и тому же: когда мы сможем закончить беседу. Я прекрасно понимал, что дело не в его личном любопытстве. Где-то в Екатеринбурге сидел Аркадий Мезенцев и требовательно ждал ответа. А Тарханову, судя по всему, очень не хотелось сообщать ему, что переговоры снова откладываются.

Когда наконец вся эта история с атакой немного улеглась, я сам ему перезвонил. Договорились встретиться там же, где и в прошлый раз. Он уже сидел за тем самым столиком. Дежавю.

— Рад, что удалось выбраться, Артём.

Я молча кивнул и уставше опустился напротив. Да уж… Если бы не Паша, я бы вообще не представлял, как все это разгребать в одиночку.

Тарханов внимательно посмотрел на меня.

— Я знаю, у вас были серьезные проблемы с мессенджером.

— Ага, было такое.

— Надеюсь, ничего критичного?

— Уже нет. Ситуацию удалось стабилизировать. Основную атаку отбили, сервис работает в штатном режиме. Остальное — вопрос времени. Репутация наша сильна, несмотря на все штормы.

Он понимающе кивнул.

— Неприятная история.

— Не то слово.

— А есть предположение, кому это могло быть нужно?

Я внимательно посмотрел на него в течение нескольких секунд.

— Нет. А у вас?

— А у меня-то откуда? Или вы на что-то намекаете своим вопросом? Мы такими методами дела не ведём.

Ага. А ваши методы по попыткам переманивания сотрудников и клиентов через бабки — это прям святейшие методы. Я ничего ему не стал говорить про Вершинину.

Официант поставил перед нами чашки с кофе и сразу удалился. Несколько секунд мы помолчали, попивая кофе.

Потом Тарханов аккуратно положил ладони и всё тот же проект соглашения на стол. Я ещё раз пробежался по нему, хотя, уже знал, что меня интересовало. Ознакомился подробно ранее.

— Итак… вернемся к тому месту, на котором нас прервали неприятные обстоятельства?

— Давайте.

— Что там у вас было за «мелкие уточнения»?

— Да. Я сейчас работаю как индивидуальный предприниматель. Предмет сделки какой? Восемнадцать процентов чего именно вы собираетесь купить? Надо конкретно проговорить, чтобы понять.

Тарханов едва заметно улыбнулся.

— Это как раз решается довольно просто. Сначала создается общество. Наши юристы полностью сопровождают регистрацию. Затем в него передаются все активы, связанные с проектом. После этого Мезенцев приобретает восемнадцать процентов долей общества.

Ответ последовал мгновенно. Значит, вопрос он действительно ожидал.

— Какие именно активы?

— Все, что имеет отношение к бизнесу. Программный код, доменные имена, товарный знак, оборудование, действующие договоры, исключительные права… Одним словом, всё, на чем сегодня держится Dornet.

Я кивнул. Вот оно.

Сейчас у Мезенцева нет предмета покупки.

Есть предприниматель по фамилии Дорохов, у которого в голове код, в сейфе документы, а в кармане ключи от офиса. Пока все существует именно так, никаких восемнадцати процентов продать невозможно. Нельзя купить часть человека.

Но стоит создать общество — и появляется юридическая оболочка. У нее возникают участники, доли, органы управления, порядок принятия решений. Появляется объект, который можно оценить, купить, продать, разделить между собственниками.

Получалось интересно.

Чтобы продать восемнадцать процентов, я сначала должен собственными руками собрать конструкцию, внутри которой эти восемнадцать процентов вообще смогут существовать.

Вообще-то общество я же и сам собирался создавать. Где-нибудь ближе к девятому или десятому году. Под крупные корпоративные контракты, под государственные тендеры, под банковское финансирование. Когда бизнес до этого дорастет и станет понятно, зачем усложнять структуру.

Но сейчас мне предлагали сделать это значительно раньше. И совсем не по моей инициативе.

— Регистрацией, значит, будут заниматься ваши юристы?

— Да.

— За мой счет?

— Нет. Это часть сделки.

Я кивнул.

— Если общество учреждаю только я, документы готовите тоже вы?

— Разумеется.

— Какие именно?

Вопрос явно застал его врасплох.

— Стандартный комплект. Решение единственного учредителя, устав, регистрация общества. После входа инвестора — необходимые изменения в корпоративных документах.

Вот теперь звучало правильно. Я мысленно поставил галочку. Человек понимал, о чем говорил.

— Хорошо.

Я сделал небольшую паузу.

— Мелочь вторая. У меня есть партнер.

Тарханов поднял глаза.

— Китаев Денис Александрович?

— Он самый.

— Насколько я понимаю, технический директор?

— Да.

— Какая доля ему принадлежит?

Я несколько секунд молчал.

— Пока юридически никакая.

Он удивился.

— Тогда в чем вопрос?

— Мы договорились еще зимой. На словах. Я обещал ему долю, когда будем оформлять компанию.

Тарханов молча сделал краткую пометку карандашом.

— Тогда это необходимо урегулировать до закрытия сделки.

— Каким образом?

— Очень просто. Сначала определяетесь между собой, какую долю получает Китаев. Затем учреждается общество уже с учетом этих договоренностей. После этого в капитал входит инвестор.

Я внимательно посмотрел на него. Звучало красиво. Даже слишком красиво.

Я прекрасно понимал, что сейчас он говорит исключительно с позиции Мезенцева. Для него главное — получить прозрачную структуру собственности еще до подписания сделки. Чтобы после входа инвестора никто внезапно не заявил: «А вообще-то мне здесь тоже обещали десять процентов.»

Но внутри меня уже крутилась совсем другая мысль. У индивидуального предпринимателя не бывает долей. Юридически Киту сейчас не принадлежало ничего. Только мое слово. И он поверил этому слову.

Теперь же правила игры потенциально могли измениться. Появлялось общество, появлялись документы, появлялись юристы. И впервые вопрос будущей доли Кита переставал быть исключительно нашим личным разговором. Он становился частью крупной сделки.

— Мелочь третья.

Я перевернул лист с проектом соглашения.

— Вот этот пункт.

Тарханов взглянул на документ.

— Ограничение по крупным расходам?

— Именно.

— Что вас смущает?

— Формулировка.

Я подвинул лист к нему.

— Здесь написано: любые сделки свыше пятидесяти тысяч долларов требуют предварительного согласия участников общества.

— Совершенно верно.

— Это не закон.

— Нет.

— Это ваше условие.

— Это механизм защиты инвестиций.

Я кивнул. Примерно такого ответа я и ожидал.

— Хорошо. Тогда давайте говорить не про формулировку, а про последствия.

Я взял салфетку и начал писать цифры.

— Пятьдесят тысяч долларов. По сегодняшнему курсу — примерно два миллиона сто тысяч рублей. С лишним.

Тарханов молча наблюдал.

— Например, скажем, собственный серверный узел, который я собираюсь разворачивать в будущем, — стойки, серверы, дисковый массив, сетевое оборудование, источники бесперебойного питания. Если закупать все сразу, одной сделкой, это очень быстро приблизится к вашему порогу. Или новый офис. Если придется покупать помещение, а не арендовать. Или, например, приобретение небольшой компании вместе с ее разработками и командой. Таких решений по мере роста бизнеса будет становиться все больше.

Я положил ручку.

— И еще вот момент. Если мне понадобится одномоментно расширить команду, подписав несколько дорогих контрактов с ключевыми специалистами? Естественно, касательно ФОТ, я могу понять ваши опасения по поводу нецелевого расходования средств, как в некоторых крупных компаниях управленцы содержат штат эскортниц на крупной зарплате по видом каких-нибудь «менеджеров по работе с салфетками» или «ведущих специалистов по баклажанам». Но тут я имею в виду потенциально возможное привлечение реальных специалистов высокого уровня.

Я нахмурился.

— Получается интересная картина…

Тарханов ждал продолжения. Наверное, в этот момент я для него выглядел как непрерывно шипящий каракал.

— Любое серьезное решение, связанное с развитием компании, автоматически превращается в вопрос, который я должен сначала согласовать с вами.

— Не совсем.

— Нет? А как же?

— Мы не собираемся вмешиваться в оперативное управление.

— Пока все идет хорошо.

Он спокойно выдержал мой взгляд.

— И потом.

— Владислав Игоревич, давайте честно.

Я слегка постучал пальцем по документу.

— Юридически здесь нигде не написано, что вы обязаны согласовывать подобные расходы.

— Разумеется.

— То есть однажды я могу прийти к вам за одобрением покупки оборудования, а вы скажете «ну нееет».

— Теоретически — да.

— Даже если оборудование или дорогие специалисты объективно необходимы бизнесу?

— Даже тогда.

Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга.

Наконец Тарханов заговорил.

— Артем Сергеевич, позвольте объяснить, как это выглядит с другой стороны.

— Слушаю.

— Мезенцев вкладывает четыреста штук баксов. Для него это не благотворительность. Он покупает долю в бизнесе и рассчитывает, что эти деньги не будут потрачены на решения, которые он считает чрезмерно рискованными.

— Например?

— Например, если вы завтра решите открыть десять филиалов одновременно.

— Не решу.

— Я это понимаю. Но документы пишутся не под конкретного человека и не под конкретное настроение. Они пишутся на годы вперед.

Я невольно усмехнулся. Вот теперь говорил не переговорщик. Теперь говорил инвестор.

— Тогда встречный вопрос.

— Конечно.

— Если через год рынок резко изменится и мне понадобится принять решение, грубо говоря, за сутки, что делать?

— Позвонить нам.

— А если никто не возьмет трубку?

— Возьмут. Мы же будем партнёрами.

— А если Мезенцев будет в самолете? Или на отдыхе вне зоны доступа?

— Тогда решение примет человек, которому он делегирует такие полномочия.

Я медленно покачал головой.

— Вот именно этого я и боюсь.

— Чего именно?

— Что однажды скорость моего бизнеса станет зависеть не от меня…

Тарханов не ответил сразу. задумался… Он понимал, что спорить здесь особенно не с чем.

Стартап жил скоростью. Инвестор — процедурами. Обе стороны были по-своему правы. Он немного поёрзал.

— Артем Сергеевич, между абсолютной свободой основателя и полной защитой инвестора всегда приходится искать компромисс. Таковы правила бизнеса. Я понимаю, что вы ещё пока в юном возрасте, только вступили на эту тропу, но поверьте…

— Да знаю я, знаю. Начитан. Наслышан.

— Вот и прекрасно тогда. И именно этим мы сейчас занимаемся.

Я откинулся на спинку стула.

Смешно. Мне были готовы доверить чуть ли не полмиллиона долларов на развитие компании. И одновременно предлагали заранее согласиться с тем, что любое по-настоящему крупное решение однажды перестанет быть только моим.

Жепа.

— Мелочь четвёртая. Право вето. Зачитайте перечень.

Тарханов открыл папку.

— Назначение и прекращение полномочий генерального директора. Утверждение годового бюджета. Изменение структуры органов управления. Привлечение заемного финансирования сверх установленного лимита. Открытие новых направлений деятельности. Отчуждение долей. Сделки с заинтересованностью. Увеличение уставного капитала…

Он читал минуты две, наверное.

Восемнадцать процентов. И при этом практически на каждом действительно важном решении…

Я молча дождался конца.

— Мелочь пятая. Увеличение уставного капитала.

— Требуется единогласное решение участников.

— Единогласное, — повторил я.

Вот здесь я едва не сделал неправильный вывод.

Первая мысль была простой: размоют.

Сегодня у меня восемьдесят два процента, завтра в общество заводят нового инвестора, и моя доля резко уменьшается.

Но нет. По закону так не получится. Пока я владею большинством, никто не заведет в общество нового участника без моего согласия.

Опасность была совсем в другом.

Если увеличение капитала требует единогласия, значит, ни один новый инвестор не сможет войти в компанию без одобрения уже существующего. И если, например, через год мне понадобятся дополнительные деньги на масштабирование, выбирать будет уже не только основатель.

Выбирать будет и Мезенцев. Он сможет согласиться. Сможет отказаться.

Или предложить вложить деньги самому. На своих условиях.

Я поднял глаза.

— То есть если через год я решу привлечь еще одного инвестора, без вашего согласия этого не произойдет?

— Не произойдет.

— Даже если условия будут объективно выгодны компании?

— Даже тогда.

Он ответил спокойно.

Для него это было очевидно. Для меня — тоже.

Разница заключалась лишь в том, что он называл это защитой инвестиций. А я видел в этом право первого и единственного покупателя.

— Мелочь шестая. Опцион.

— Право приобрести дополнительные пятнадцать процентов долей по текущей оценке в течение трёх лет.

— Владислав, слово красивое. Только в нашем законодательстве его пока нет, насколько я знаю.

Он едва заметно улыбнулся…

— Это рабочий термин.

— Допускаю. Тогда давайте не термин. Давайте документы. Что именно подразумевается для подписания изначально?

Он перелистнул несколько страниц.

— Предварительный договор купли-продажи доли.

— С обязанностью исполнить?

— Да.

— И с неустойкой за отказ?

— Разумеется.

Я медленно кивнул. Никакого выбора эта конструкция мне не оставляла.

Если через два года стоимость компании вырастет в десять раз, Мезенцев просто предъявит предварительный договор и купит ещё пятнадцать процентов по сегодняшней оценке. А если я передумаю — заплачу неустойку и всё равно окажусь в суде.

Иногда достаточно заменить одно красивое иностранное слово юридическим названием, чтобы иллюзия моментально исчезла.

Получалось забавно, но не очень. Мне предлагали сегодня подписать обязательство завтра продать часть компании по вчерашней цене.

И называли это инвестициями.

— Мелочь седьмая.

— Как именно будут проходить расчёты? В чём, то есть?

Тарханов снова улыбнулся.

— Как я и говорил ранее, восемьдесят тысяч долларов при подписании. Остальное — тремя траншами. По достижении заранее согласованных показателей. Четыреста тысяч долларов суммарно.

— Да, это озвученная сумма переговоров. Меня интересует договор.

Улыбка стала спокойнее.

— В договоре будет рублёвый эквивалент. Либо фиксированная сумма в рублях, либо формула пересчёта по официальному курсу на дату платежа. Это уже предмет согласования.

— Логично.

— Мы же оба понимаем, что расчёты между российскими резидентами производятся в рублях.

— Разумеется.

Я сделал небольшую паузу.

— Хотя после июльских изменений валютного законодательства многие почему-то решили, что ограничения отменили.

— Такое заблуждение действительно встречается.

— Но расчёты между резидентами в иностранной валюте никто не разрешал.

— Не разрешал.

На несколько секунд за столом повисла тишина.

Тарханов внимательно посмотрел на меня.

— Вы хорошо ориентируетесь в вещах, которые обычно мало интересуют разработчиков.

Вот чёрт. Не стоило настолько уверенно поправлять человека, который каждый день сопровождает подобные сделки.

Одно дело — задавать правильные вопросы.

Совсем другое — демонстрировать знания, которые двадцатитрёхлетний программист из Тюмени обычно получает сильно позже. Если вообще получает.

— Скажем так, я разносторонне развитый человек, — ответил я с невозмутимым (насколько это было возможно) видом.

— Ладно, — сказал Тарханов, открывая портфель. — Тогда предлагаю зафиксировать результат сегодняшней встречи.

Он достал два экземпляра документа и положил один передо мной.

— Что это?

— Протокол о переговорах. Он не создает для сторон юридических обязательств по заключению сделки. Просто фиксирует, что именно мы сегодня обсудили и в каком направлении продолжаем переговоры.

Я взял листы. Мелкий шрифт. Плотные абзацы. Что-то со звёздочкой муравьиным шрифтом.

Юристы, как обычно, умели превращать две страницы текста в двадцать страниц смысла.

Я бегло просмотрел документ до конца и снова поднял глаза.

— Я вернусь к нему в понедельник.

Тарханов едва заметно изменился в лице. Совсем чуть-чуть.

Если бы не привычка внимательно следить за людьми, я бы этого даже не заметил.

Он рассчитывал, что я подпишу бумаги сегодня.

— Хотите взять паузу?

— Хочу спокойно прочитать каждую строчку.

Несколько секунд он молчал. Потом кивнул.

— Это разумно.

В голосе не появилось ни раздражения, ни разочарования.

— Тогда предлагаю так, Артём. В понедельник. Час дня. Здесь же.

— Да, Владислав, это мне подходит.

— Если за выходные возникнут вопросы — звоните в любое время.

— Договорились.

Я аккуратно сложил оба экземпляра и убрал их во внутренний карман.

Он оставил крупную сумму на столе и поднялся. Денег с лихвой хватало, чтобы закрыть весь счёт.

— Спасибо за разговор, Артем Сергеевич.

— И вам.

Мы обменялись рукопожатием. Он первым направился к выходу.

Я проводил его взглядом. Времени до понедельника было достаточно.

Но интуиция уже подсказывала, что ответ у меня появился задолго до того, как я прочитаю первую страницу, хех…

Дома я вымыл руки, налил себе стакан газированной минералки и достал из ящика чистый лист.

Провёл вертикальную черту сверху вниз. Слева написал «дают», справа «берут».

Слева строчки набежали одна за другой.

Шестнадцать миллионов восемьсот шестьдесят тысяч рублей итого. Первый транш в восемьдесят тысяч зелёных сразу же, без регистрации и СМС, а остальные — позже, тремя траншами, при достижении показателей. Хотя, это тоже всё обсуждаемо, если так разобраться… Мезенцев не один с деньгами, можно вообще спровоцировать конкуренцию между богачами, чтобы им думалось резвее. По тому же примерно принципу, как это будет происходить при покупке YouTube.

Но, допустим, при идеальном стечении обстоятельств показатели будут достигнуты быстро. Наверное… несколько лет форы, которых мне взять неоткуда. База абонентов в четырёх городах. Медиаресурсы холдинга, то есть трафик, который я сейчас выцарапываю по одному человеку в день. Административная поддержка, то есть конец согласованиям, справкам, разрешениям и очередям. И аренда, которую можно будет перестать считать.

В правой колонке строчек нашлось немного, но каждая била больно.

Лимит на сделки. Вето по всем вопросам, которые вообще существуют. Предварительный договор на пятнадцать процентов по сегодняшней цене. Единогласие по капиталу. Общество, которого нет и которое придётся собрать под них.

Отдельно написал, что в таком случае пришло время для юридического оформления доли Кита. И нужно решить вопрос, кто именно участвует в сделке по продаже доли Мезенцеву, если такая сделка состоится. Только я или я и пропорционально Кит… Хмм…

Я смотрел на лист минут пять или восемь.

Потом взял ручку и написал внизу, под чертой, крупно:

ДА

И стал на это смотреть, как на приятно журчащую воду в ручейке…

Или как разгорающийся огонь?..

Потому что если совсем честно, без позы, без разговоров о независимости, то я держал в руках лист, на котором левая колонка закрывала мне несколько лет пути к административному зданию. Причём перекрывала наглухо. Я собирался идти, откладывая по доллару, ужимаясь, пропуская возможности. А мне предлагали дойти в августе.

С другой же стороны, тут скорее вопрос в скорости заполучения актива. А если говорить о возможности в буквальном смысле — в том-то и была задумка, чтобы купить здание по дешёвке во время разгара кризиса.

Я встал, вышел на балкон и не выкурил сигарету. Я не курил, как и прежде. Но был в таких раздумьях, словно мысленно я её выкурил. Или, точнее, я бы, пожалуй, сейчас подымил кубинскую или доминиканскую сигару. Но у меня её в доме не было.

В соседнем доме горели окна. Внизу по двору шёл мужик с собакой и говорил ей что-то негромкое, спокойное, тёплое.

Вернулся, взял ручку и зачеркнул написанное.

Рядом написал:

ПОКА, НО…

Потому что я вспомнил Севу.

Всеволод у меня в прошлой жизни был из тех знакомых, с которыми не дружишь, но пересекаешься лет пятнадцать подряд. У него была своя веб-студия человек на восемнадцать-двадцать, в Москве, приличная. Не звезда рынка, но с клиентами, оборотом и репутацией.

Году в шестнадцатом к нему зашли деньги. Умные деньги, как это тогда называли. Фонд, вменяемые люди, красивая презентация, доля меньше блокирующей.

Через два года он был директором по развитию в собственной компании. Ещё через два года вышел с деньгами, которых едва хватило на однокомнатную квартиру в Мытищах. А до этого привык жить в крутой аренде.

Я его последний раз видел в двадцать втором, в самом начале марта, в торговом центре, случайно. Он покупал ребёнку зимнюю куртку и очень внимательно смотрел на ценник. Ещё он выглядел… как в дичайшем стрессе.

Мы поговорили несколько минут. Он ни на что не жаловался, наоборот, рассказывал, как всё правильно сложилось и что бизнес — это не для всех. А потом мы попрощались, и я пошёл к эскалатору и обернулся. Он всё ещё стоял у вешалки с курткой.

Я посмотрел на свой лист ещё раз и увидел простую вещь.

То, что в левой колонке, выдадут одноразово, пусть и не за один раз, а за четыре.

То, что в правой, станут забирать постоянно, при каждой моей попытке что-нибудь сделать.

Решение я в тот вечер не принял. Я сделал другое: достал протокол о переговорах и стал читать его внимательно, строчку за строчкой.

Три абзаца я не понял.

Сложного там ничего не было. Слова стояли русские, предложения строились правильно. Я перечитал каждый по три раза и в третий раз поймал себя на том, что к концу абзаца забываю его начало.

Пишут так специально: чтобы человек дошёл до середины, махнул рукой и подписал.

Ага. Знаем. Не первый день живём.

Утром я позвонил на сотовый одному своему клиенту из юридической конторы, которую мы обслуживаем второй год, и попросил дать рекомендацию. Объяснил в двух словах: инвестор, доля, документы, надо, чтобы посмотрел человек, который такое видел не единожды.

Он подумал.

— Артём, мы за такое не возьмёмся. Мы по хозяйственным спорам, а тут корпоративка, у нас руки не оттуда. Хмм… Погоди, дорогой. Есть Наталья Борисовна Ремизова. Вот она это ест на завтрак.

Я записал телефон и позвонил.

Записался к ней на приём срочный.

Знал бы я тогда, что она найдёт совсем не то, о чём я её просил…

Наталья Борисовна оказалась совсем не такой, какой я её себе представлял на скорую руку.

Контора занимала первый этаж обычной пятиэтажки. Вход был с торца. Пососедству был пивной магазин «Пивас и Вобла», тоже на первом этаже. Как бы намёк, куда мне следует идти от стресса после посещения юриста.

Табличка на двери у Натальи Борисовны была напечатана на матричном принтере и заламинирована куском канцелярского скотча, уже пожелтевшим по краям. Никакой вывески и никакого ресепшена. Про девушку с кофе и говорить нечего.

Внутри стояли два шкафа с папками до потолка, стол, два стула и настольная лампа с зелёным стеклом. На подоконнике грелся кипятильник в банке. Пахло бумагой и чем-то аптечным, кажется, валокордином с нотками щавеля.

Женщине было хорошо за пятьдесят. Очки она носила на цепочке и, разговаривая, держала их в руке.

— Вы Артём?

— Да. Гена Бобков — это я. Блин, оговорился. Артём — это я. Всё верно.

— Садитесь уж, шутник. Что у вас?

Я положил на стол необходимые документы.

— Инвестор предлагает купить долю. Мне нужно, чтобы вы посмотрели условия.

Она не притронулась к папке.

— А, знаете… Не буду.

— Почему?

— Потому что вы уже решили. — Наталья Борисовна надела очки. — Вы молодой, вам предложили денег, и вы пришли за благословением. Я скажу, что там плохо, вы покиваете и подпишете. Я в чужих ошибках за три тысячи рублей участвовать не люблю.

Наверное, она за десятки или сколько там лет насмотрелась на людей, которые приходили сюда за индульгенцией. И каждый из них тоже сидел на этом стуле и убеждал её, что он-то другой. Типа как в двадцатых, эта козырная фраза: «Я не такая как остальные девушки!»

Хахаха!

— Я не решил, честно, — сказал я. — Я знаю, что в этих бумагах написано. Я разобрал их вслух прямо при человеке, который их привёз. Порог по сделкам, вето, единогласие по капиталу. Это и многое другое. Я это увидел.

— Тогда зачем вы здесь? Позвольте мне понять.

— Затем, что я увидел то, что искал. А хочу знать, чего я не искал.

Наталья Борисовна сняла очки. Посидела. Придвинула папку «документы».

— Хорошо. Молчите. Мне нужно сосредоточиться.

Я без слов развел руками, соглашаясь; посмотрел в окно. На ветке дерева сидела пустельга и о чём-то истошно ворковала.

Да уж…

Читала она карандашом. Вела грифелем по строчке, останавливалась, ставила на полях маленькую птичку и шла дальше. Один раз перевернула лист на просвет и посмотрела на обратную сторону.

Одиннадцать минут. Я засёк по часам на стене, потому что заняться было решительно нечем.

— Ладно. Многое из того, что может вызывать у вас сомнения, вы и сами видите, — сказала она наконец. — Давайте лучше разберём то, чего вы можете не видеть. Вам обещали зарегистрировать общество за неделю?

— Да, что-то такое он упоминал.

— В принципе возможно. Сама регистрация занимает до пяти рабочих дней. Потом банк, печать, документы, расчётный счёт. В лучшем случае уложитесь примерно в неделю. Но дальше начинается самое интересное.

Она загнула палец.

— Вы хотите передать в общество программу?

— Да.

— Тогда сначала нужно определить, что именно вы передаёте. Исключительные права? Право использования? Другие имущественные права? Просто написать в документах «программа» недостаточно. Права должны иметь денежную оценку. Их оценка утверждается всеми участниками единогласно, а если стоимость неденежного вклада превышает установленный законом порог, понадобится независимый оценщик.

— И сколько это займёт?

— Если оценщик свободен — несколько недель. Сейчас июль, так что я бы на быстрый вариант не рассчитывала.

Она загнула следующий палец.

— Теперь ваши договоры. Сколько абонентов?

— Около ста двадцати…

— Все оформлены на вас как на индивидуального предпринимателя?

— Ага.

— Тогда их тоже нельзя просто мысленно перенести в новое общество. По каждому договору нужно смотреть условия и порядок замены стороны. Где-то понадобится дополнительное соглашение с клиентом, где-то отдельное согласие. Сто двадцать договоров — это уже отдельная титаническая работа.

Она положила ладонь на стол.

— И это не только бумажная проблема. Часть клиентов наверняка спросит, почему человек, с которым они заключали договор, вдруг исчезает, а вместо него появляется новое юридическое лицо. Кто-то просто подпишет бумаги. Кто-то начнёт задавать неудобные вопросы. Кто-то решит, что раз у вас появились инвесторы, значит, бизнес сильно изменился или изменится.

Я записывал, делал пометки…

— Но это всё равно решаемо, Наталья Борисовна. У меня есть сотрудники под это дело.

— Конечно. Я не говорю, что невозможно. Я говорю, что вам обещали «зарегистрировать общество быстро и легко», либо дали понять сладкими речами, что так и будет, а на самом деле после регистрации у вас только начнётся большой кусок работы.

Я кивнул.

— Дальше. Деловой партнёр?

— Да, мой технический директор, Денис Китаев.

— Вам обещали что-нибудь относительно вашего партнёра?

— Учесть долю Дениса.

— Как именно?

— Сказали: сначала мы определяемся между собой, какую долю получает Китаев. Затем учреждается общество уже с учётом этой договорённости. После этого входит инвестор.

Она кивнула.

— Вот здесь будьте особенно внимательны.

— Почему?

— Потому что ваша нынешняя договорённость с Китаевым и его будущая доля в обществе — не одно и то же. Если вы, например, договорились, что он получает семь процентов, это нужно оформить до того, как вы начнёте передавать активы и обсуждать вход инвестора. В идеале он должен войти в общество сразу с этой долей.

— А если я просто укажу его потом?

— Потом — это уже другая история. Вы можете пообещать ему что угодно, но пока он не стал участником общества, у него нет корпоративных прав участника. Он не голосует, не получает дивиденды как участник и не может распоряжаться долей, которой юридически у него нет.

— То есть моё слово ничего не значит?

— Я этого не сказала. Ваша договорённость может иметь значение между вами двумя. Если вы действительно дали человеку обязательство, он в определённых обстоятельствах может требовать его исполнения или возмещения убытков. Но это не превращает его автоматически в участника общества.

Я отложил ручку.

— То есть если мы договорились, например, о семи процентах, я должен строго сначала оформить эти семь процентов, а уже потом заводить инвестора.

— Именно.

— Иначе получится, что инвестор входит в компанию, а Денис остаётся с воздухом в руках…

— Если документы составят именно так — да.

Она сделала короткую паузу.

— И ещё. К слову. Не соглашайтесь на формулировки типа «учтём позже». В таких сделках «позже» очень быстро превращается в «мы это обсуждали совсем по-другому».

Я снова записал. Вот это уже было похоже на консультацию, за которую стоило платить.

— Что ещё?

— Ещё то, что вы, возможно, недооцениваете сроки передачи активов. Регистрация общества — только первый этап. Нужно определить, кому принадлежат права на программу, оформить их передачу, разобраться с товарным знаком, доменами, оборудованием, договорами. Если инвестор хочет покупать долю именно в работающем бизнесе, ему нужна чистая структура. А у вас сейчас всё завязано на одном человеке.

— На мне.

— На вас.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— И, судя по всему, именно это вам и предлагают изменить…

В воздухе повисла задумчивая пауза.

— Теперь дальше, Артём. Что это за листы в конце?

— Протокол о переговорах. Мне сказали, что он ни к чему не обязывает.

Она взяла оба листа и стала читать, медленно, снова строчку за строчкой.

— Так. Вот здесь написано: «в целях проведения проверки предоставляемой информации». Проверка перед сделкой — обычная вещь. Но найдите мне здесь хоть одно обязательство с их стороны купить вашу компанию.

Я снова прошёл глазами по абзацу.

— Нет такого.

— Вот именно. С их стороны пока только право проверять информацию и решать, подходит им сделка или нет. А с вашей стороны обязательств уже набралось достаточно.

Карандаш остановился на следующем пункте.

— Вот здесь. Двенадцать месяцев вы обязуетесь не вести переговоры о продаже доли с третьими лицами.

— Да.

— И вот здесь неустойка за нарушение.

— Тоже видел.

— Значит, они оставляют за собой возможность двенадцать месяцев думать, проверять, торговаться и в любой момент отказаться. А вы на этот срок фактически связываете себе руки.

Я помолчал.

— Но если документ называется протоколом о переговорах и прямо написано, что он не является договором?..

Она усмехнулась.

— Заголовок сам по себе ничего не решает. Суд будет смотреть не только на название, а на содержание. Если в бумаге есть конкретное обязательство, срок его исполнения и предусмотрена ответственность за нарушение, это уже не очень похоже на простую фиксацию встречи.

Она постучала карандашом по строке.

— А вот это условие об эксклюзивности само по себе вполне может работать. Стороны свободны договариваться о таких условиях. Вы добровольно берёте на себя обязательство не вести переговоры с третьими лицами определённый срок. Нарушите — другая сторона потребует предусмотренную договором неустойку.

— Даже если они сами в итоге откажутся от сделки?

— Если документ составлен именно так, как я сейчас его вижу, — да. Их обязательства купить я здесь не вижу. Ваше обязательство не искать другого покупателя — вижу.

Я снова взял лист.

— То есть я не могу сказать: «Вы меня не покупаете, значит, и я вам ничего не должен».

— Можете сказать. Только это будет плохой юридический аргумент. Они не обязались купить вас. Вы обязались на определённых условиях не вести переговоры с другими покупателями. Это разные обязательства.

Она продолжала.

— Да и сам срок — двенадцать месяцев. К нему большие вопросы.

— Конкретнее?

— Для компании вашего размера год — ну правда огромный срок сам по себе. Особенно если вы собираетесь быстро расти. За это время вы можете получить другое предложение, вам могут понадобиться деньги, может появиться новый партнёр. А здесь вы сами себе ставите ограничитель.

Я записал несколько слов на полях.

— А если я просто откажусь от сделки через месяц?

— Если у вас действительно необязывающий протокол без обязательства заключить основной договор, сам по себе отказ от сделки не должен превращать вас в должника по цене компании. Но если вы нарушите отдельно принятое обязательство — например, начнёте вести переговоры с другим покупателем, — тогда они получат основание требовать предусмотренную договором неустойку.

Она посмотрела на меня.

— Поэтому я бы вообще не подписывала этот документ в таком виде.

— Что именно изменить?

— Либо убрать эксклюзивность совсем. Либо ограничить её коротким сроком и привязать к встречному обязательству с их стороны. Например, к конкретному сроку проведения проверки и принятию решения о сделке.

— Чтобы они тоже были чем-то связаны?

— Именно. Сейчас связаны только вы.

Я снова посмотрел на листы.

До этой минуты я воспринимал их отчасти как формальность. Теперь они выглядели совсем иначе.

Мне гнусно предлагали на год закрыть дверь перед всеми остальными покупателями, пока единственный потенциальный покупатель будет решать, хочет ли он вообще войти в компанию…

Наталья Борисовна отложила карандаш.

— И последнее. Что именно вы собираетесь им показать?

— Финансы. Договоры. Клиентскую базу. Исходники.

— Прекрасно. А режим коммерческой тайны у вас установлен?

— М?

— Приказ о введении режима. Перечень сведений, которые относятся к коммерческой тайне. Ограничение доступа. Учёт лиц, получивших доступ. Обязательства сотрудников и контрагентов о неразглашении. Гриф на документах и носителях.

— Нет.

Она посмотрела на меня поверх очков.

— Тогда специальной защиты в режиме коммерческой тайны у вас нет. Закон уже два года как действует, и режим возникает не потому, что вы считаете свои сведения секретными. Его нужно установить и соблюдать.

— А соглашение о неразглашении?

— Оно само по себе может иметь силу. Но это уже договорная обязанность конкретного человека. Она не превращает автоматически всю вашу клиентскую базу, финансовые документы и исходники в коммерческую тайну.

Она снова взяла карандаш.

— А вот их обязательство не разглашать информацию я бы тоже посмотрела внимательнее. Что именно они обязуются не разглашать? Кому нельзя передавать? На какой срок? Что происходит с копиями документов после окончания проверки?

Она потеребила в руках очки.

— И теперь самое интересное. Вы сказали, что покажете им исходники.

— Да.

— А исключительные права на код у вас оформлены?

Я замолчал.

— Ну у меня есть договор с программистом. И соглашение о неразглашении.

— Что в договоре написано о правах на программу?

— Не помню дословно.

— Тогда это нужно выяснить до того, как вы кому-либо покажете исходный код.

— Почему?

— Потому что конфиденциальность и право собственности на код — разные вещи. Подписка о неразглашении говорит человеку, что он не должен разглашать полученную информацию. Она не передаёт вам исключительное право на программу.

Я понял, что и тут что-то не доглядел…

— Подробнее?

— Сначала нужно установить, кто правообладатель. Если ваш программист, например, дорабатывал код как самостоятельный исполнитель и договор не передал исключительное право вам, право может остаться у него. А тогда вы сейчас собираетесь показывать потенциальному покупателю актив, который, возможно, юридически вам не принадлежит.

— И это они увидят?

— Если их юристы нормальные, увидят.

Она сделала пометку на полях.

— Кто создавал? Вы или он или оба?

— Я создавал один. Он уже позже дорабатывал.

— До раскрытия исходников я бы подняла весь договор с программистом и историю создания и доработки кода. Кто писал, что писал, по какому договору, кому передавалось право, какие версии создавались и кто их принимал — то, что из этого применимо к вашей ситуации. Здесь нельзя рассчитывать на то, что все автоматически принадлежит тому, кто платил деньги.

Я записывал.

— Хорошо. Что ещё?

Наталья Борисовна посмотрела на документ.

— И ещё одна вещь. Я бы не отправляла им полный массив документов одним пакетом.

— Почему?

— Потому что проверка инвестора — нормальная процедура. Но объём раскрытия должен соответствовать цели проверки. Сначала финансовая информация и общие сведения. Потом договоры. Потом техническая документация. Исходники — только когда вы понимаете, кто именно их смотрит, на каких условиях и что они обязуются с ними делать.

— То есть устроить поэтапное раскрытие?

— Именно. Артём Сергеевич, вам сейчас предлагают не просто поговорить о покупке доли. Вас просят открыть внутренности бизнеса человеку, который пока ничем не обязан вам в ответ.

Я посмотрел на документы, в окно (пустельги уже не было), на юриста.

— Такое часто бывает в принципе?

— Регулярно. Люди думают, что опасность начинается после подписания договора. На практике иногда достаточно подписать не тот документ до сделки.

Она на пару секунд задумалась…

— Был случай. Несколько лет назад клиент продал крупную долю в компании. Всё оформили, деньги получил. А потом выяснилось, что инвестор получил через корпоративные документы право блокировать назначение финансового директора и часть крупных расходов. Клиент формально оставался контролирующим участником, но обнаружил, что самостоятельно управлять компанией уже не может.

— И чем закончилось?

— Ничем особенным. Компания продолжила работать. Просто человек очень дорого узнал разницу между контролем по процентам и контролем по документам.

Я кивнул.

Она посмотрела на часы.

— Ладно, Артём. На сегодня всё.

— Сколько я вам должен?

— Три тысячи.

Я достал и отсчитал деньги, положил на стол. Она убрала их в ящик стола.

Я поднялся.

Вот так и получается… что юрист до подписи стоит три тысячи, а юрист после подписи обходится совсем в другие деньги.

На встречу меня вёз Кит, потому что мой Tucson стоял на сервисе. Не стал такси заказывать потому что Киту нужно самому было по рабочему вопросу в то время и примерно в ту сторону.

Я рассказал ему всё за тринадцать минут. Он молчал ещё дольше.

— Слышь, Артём. А если б я тебе сказал соглашайся?

— Тогда бы мы с тобой спорили.

— Долго?

— Пока не переспорил бы. — Я посмотрел в окно. — Кит, общество я всё равно заведу. Не сейчас, через несколько лет, как и собирался. И долю твою оформлю бумагой, а не разговором в кабинете. С этим всё железно.

Он покосился на меня, прищурившись на пол-лица.

— Я тебе и так верю.

— Знаю.

Кит подумал и хмыкнул.

— Ну и ладно. Переживём. Поступай как правильно для тебя и твоего бизнеса.

Тарханов сидел за прежним столиком, и перед ним лежала плоская кожаная папка Balenciaga на молнии. Полный комплект документов на подпись, должно быть. Праздничное настроение. Он явно рассчитывал сегодня закончить переговоры.

Я сел и не стал тянуть.

— Владислав, я отказываюсь.

Он не удивился сразу. Профессионалы никогда не удивляются сразу.

— Могу я узнать почему?

— Можете. Причина одна, но к ней прилагается список.

Я достал свой листок, распечатка с неприемлемыми тезисами, которые я набросал, и положил перед ним.

— Начнём с управления. Ограничение по крупным сделкам ставит меня в положение, при котором я должен согласовывать с вами любое действительно серьёзное вложение в развитие компании. Вето даёт вам возможность блокировать назначение директора, бюджет, новые направления, заемное финансирование и ещё целый ряд решений. Я создаю компанию, управляю ею, развиваю её, а потом обнаруживаю, что по ключевым вопросам мне нужен другой человек.

Тарханов слушал молча, почесав нос.

— Дальше. Увеличение капитала только единогласно. Значит, если мне через год понадобятся новые деньги и я захочу привлечь другого инвестора, я сначала должен получить согласие Мезенцева. Или взять деньги у самого Мезенцева на его условиях.

— Это стандартный защитный механизм.

— Возможно. Но мне он не подходит.

Я пошёл по тексту дальше.

— Потом опцион. Ещё проценты, доля, по сегодняшней оценке. Если компания за это время вырастет в несколько раз, вы получите право купить часть уже выросшего бизнеса по старой цене. Для меня это плохая сделка независимо от того, как красиво она называется.

Тарханов чуть заметно пошевелил пальцами.

— Это предмет переговоров, Артём.

— Теоретически — возможно.

Я постучал пальцем по следующему пункту.

— Двенадцать месяцев я обязуюсь не вести переговоры с другими потенциальными инвесторами. За нарушение — неустойка. При этом в документе нет встречного обязательства с вашей стороны купить долю в установленный срок.

— Это из протокола о переговорах.

— Да. Я знаю.

— Он не обязывает нас закрыть сделку.

— Зато меня он кое к чему обязывает.

Тарханов промолчал.

— Я уже показал этот документ юристу. Мне объяснили, что название бумаги само по себе ничего не решает. Если внутри есть конкретные обязательства, сроки и ответственность за нарушение, суд будет смотреть на содержание. И получается очень удобная конструкция. Вы можете проверять бизнес, думать, торговаться и в любой момент отказаться. А я год не могу спокойно разговаривать с другими людьми.

Я убрал лист в сторону.

— И наконец, сама проверка. Вы хотите получить финансовую информацию, договоры, клиентскую базу, техническую документацию и исходный код.

— В рамках due diligence.

— Разумеется. Только у меня сейчас даже с правами на код не всё приведено в порядок. Я должен сначала разобраться, кому юридически принадлежат исключительные права и что именно я вообще могу вам показывать. С клиентскими договорами та же история. Они заключены на меня как на индивидуального предпринимателя. Если создавать общество, всё это ещё предстоит переносить и переоформлять. Возможно, найдутся те из клиентов, кто не согласятся, или согласятся только за дополнительные бонусы. В любом случае, это огромная работа.

— Это решаемые вопросы.

— Конечно. Только решать их буду я. За свои деньги, своим временем и до того, как вы вообще примете решение о покупке.

Он слегка подался вперед.

— Артём Сергеевич, вы сейчас перечисляете исключительно те условия, которые можно обсуждать. Мы вполне могли бы изменить часть положений.

— Я допускаю.

— Тогда почему отказываетесь?

Я посмотрел ему прямо в глаза.

— Потому что я не хочу начинать переговоры с позиции, в которой вы уже изначально получаете рычаги, а я ещё не получил ничего — лишь в перспективе меньшая часть денег на старте.

На несколько секунд между нами повисла тишина. Самое главное даже не спорные пункты, а то, что я не хотел взаимодействовать с таким инвестором, как Мезенцев. Ещё свежи были в памяти его махинации в мою сторону. А пункты эти… они лишь убедили меня, что я прав в своём нежелании.

Тарханов взял листок, перечитал его для видимости и положил обратно.

— Вы считаете, что мы пытаемся вас обмануть?

— Нет.

Он поднял брови.

— Тогда что?

— Вы защищаете интересы своего клиента. Это нормально. Я защищаю свои.

Я выдержал паузу в пару секунд.

— Мне не нужен инвестор, который после входа получает возможность держать руку на моём руле. Я не хочу каждый раз объяснять, зачем мне новое оборудование, новый дорогостоящий сотрудник или кредит на развитие. И тем более не хочу однажды обнаружить, что собственная компания выросла достаточно, чтобы стать сильно привлекательной, а управлять ею я уже не могу.

Тарханов несколько секунд смотрел на меня.

— Вы понимаете, что Мезенцев может воспринять отказ болезненно?

— Я не его сиделка, чтобы заботиться о его «болезненности».

— Я к тому, что он не то чтобы злопамятный…

Я ждал продолжения.

— Он просто не очень понимает слово «нет». Не привык к нему.

— Бывает.

Тарханов взял свою папку Balenciaga.

— Жаль. Рынок тесный, Артём Сергеевич. Особенно у нас.

Он достал из кармана визитку и положил её на стол передо мной лицевой частью вверх.

— Оставлю. На всякий случай.

— Да у меня есть ваша визитка.

Он посмотрел на меня пристально, ничего не ответил, поднялся.

Я тоже встал.

— Всего доброго, Владислав.

— Всего доброго, Артём.

Он кивнул и вышел.

Я остался за столом ещё на несколько минут. Забрал визитку, сунул её и листок с моими набросками в карман и заказал такси. Подождал.

На улице стоял отличный день. Тридцать один градус, солнце било в стекла машин и зданий, ослепляя, а липы пахли на весь квартал.

Я шёл к машине и чувствовал себя очень хорошо. Как будто только что аккуратно и вежливо сжёг огнемётом осиный улей под козырьком пристройки у дома.

Закрыв или хотя бы временно закрыв вопрос с откровенно стрёмным предложением Мезенцева, я сразу вернулся к Dornet. Хейт и атака оказались не разовым штормом, который можно переждать, а первой проверкой на прочность. Сегодня положили мессенджер, завтра попробуют ещё раз, послезавтра найдут другую дыру. Я слишком хорошо знал эту механику, чтобы надеяться на человеческое благоразумие.

Да и о каком благоразумии речь, если говорить про эту поганую моль. Вершинину. Поганая, паскудная, преступная моль, наносящая удары исподтишка.

Первым делом, открыв блокнот, взяв ручку, я снова связался с московским хостером из своего офиса. Теперь разговаривал уже не через обычную поддержку, а попросил соединить меня с техническим руководителем — директором или начальником соответствующего отдела. Мне нужны были не обещания «мы посмотрим», а адекватная схема действий на случай следующей атаки: кто видит резкий рост трафика, кто включает фильтрацию, куда звонить ночью и что они вообще могут сделать со своей стороны, если забивается канал.

Паша сидел рядом и записывал.

— Что они сказали, Артём?

— Что в следующий раз надо сразу звонить напрямую дежурному инженеру. Могут отфильтровать часть мусора на своей стороне, посмотреть характер трафика и, если совсем прижмёт, временно ограничить проблемный поток. Дали вот два номера дежурного инженера. Они в нас очень заинтересованы и не хотят терять такого клиента.

— Уже лучше.

— Ещё предлагают перенести фронт на отдельную машину.

— Вот это делаем.

Я не собирался повторять старую ошибку и пытаться лечить всё одним «подорожником». Dornet рос слишком быстро. Пользователей становилось больше, база раздувалась, запросов становилось больше, а теперь ещё выяснилось, что один удачный удар способен положить всю конструкцию. Вернее, про такие удары я, естественно знал. Сам бы мог при желании такое сделать, да только желания к такой грязи у меня не было. И… одно дело — знать, мол, это где-то там, не у меня. А другое дело, когда DDoS-атака постучалась в твою дверь.

Nginx Паша предложил поставить перед Apache ещё во время разбора последствий атаки. Я согласился. На отдельной машине он мог принимать соединения, отдавать статику и отсеивать часть мусорных запросов, не заставляя само приложение заниматься каждой мелочью. Для обычной нагрузки это тоже было полезно: когда пользователи приходят тысячами, совсем не обязательно гонять каждый запрос через весь стек. Nginx действительно существовал уже как два года и к тому времени применялся как обратный прокси перед Apache.

Но я отдельно сказал Паше, что это не волшебная таблетка.

— Если забьют сам канал, никакой Nginx нас не спасёт.

— Да-да, босс. Понимаю…

— Поэтому часть защиты должна быть у хостера. Наша задача — сделать так, чтобы до приложения доходило как можно меньше мусора и чтобы один перегруженный процесс не тянул за собой весь Dornet.

Мы разделили то, что раньше лежало в одной куче. Веб-часть — отдельно. База — отдельно. Файлы и растущий пользовательский архив — отдельно от системных вещей. Не потому, что я внезапно решил построить дата-центр имени Дорохова, а потому, что теперь каждая поломка перестала быть теоретической.

Одновременно я заказал у хостера дополнительный дисковый объём. База росла каждый день: сообщения, учётные записи, служебная информация, вложения. Места хватало, но запас уже перестал казаться достаточным. Я предпочитал заплатить за лишний диск сейчас, чем через месяц ночью смотреть на красную надпись о том, что свободное пространство закончилось.

Заодно взяли ещё одну машину под растущую нагрузку. Не «резервный сервер» в смысле моих ночных выгрузок — резервные копии как лежали у другого хостера, так и продолжали лежать там. Это была отдельная страховка. Новая машина предназначалась для самой работы Dornet, чтобы постепенно разнести нагрузку и не держать всё на одном железе.

Паша ответственно откликнулся касательно объём работы, полез разбирать конфигурацию.

Я оставил ему техническую реализацию, а себе забрал архитектуру. Мне не требовалось сидеть ночью над каждым конфигом. Мне требовалось понимать, где у нас слабое место и почему следующий удар не должен превращаться в очередную аварию.

Вторым пунктом шёл мониторинг.

До атаки я в основном смотрел на Dornet через людей. Паша видел ошибки, пользователи писали о проблемах, я сам замечал неприятности по факту. Это работало, пока проект был маленьким. Теперь перестало.

Мне нужен был человек, который смотрит на систему постоянно.

Костю Лаптева мне рекомендовал знакомый из Новосибирска, один из клиентов, скажем так. Двадцатичетырёхлетний парень, работал программистом, довольно хорошо разбирался в Linux и сетях, часть работы уже выполнял удалённо для пары других компаний. Мы поговорили по телефону, потом ещё раз — уже по конкретным задачам.

— Что именно от меня хотите? — спросил он.

— Следить за Dornet. Нагрузка, доступность, ошибки, резкие скачки трафика. Если что-то выглядит ненормально — сначала разбираешься сам, если не получается — звонишь Паше или мне.

— А если ночью?

— Особенно ночью.

Он согласился.

С Костей договорились на обычный рабочий график с одним условием: после окончания работы он не сидит у монитора, но остаётся на аварийной связи. Если мониторинг видел серьёзную проблему, SMS с повтором сигнала оповещения будила его раньше будильника. Либо, если он не спал, но был не дома, ему нужно было добраться до компьютера или ноутбука и подключиться к серверам удалённо. Все эти моменты мы согласовали в ходе собеседования — что приемлемо, что нет. К моей радости Костя оказался тем ещё компьютерным гиком. Уровень оплаты я обозначил с учётом покрытия неудобств, что его вполне устроило.

Оформлять его отдельным штатным сотрудником на месте не имело смысла. Костя оставался в Новосибирске и работал по договору с моей компанией. Оплата будет проводиться официально, по безналу, как оплата его работы по договору. Мне было совершенно всё равно, сидит он в соседней комнате или за тысячу километров. Важно было, чтобы в случае очередной атаки он увидел её раньше, чем первый пользователь успеет написать об этом на форуме.

Паша после этого получил повышение (с повышением и уровня зарплаты) и возглавил новый отдел мессенджера Dornet. Я специально вывел его напрямую на себя, не касаясь Кита.

В отделе у Паши появились Костя Лаптев и ещё трое молодых ребят, джунов. Двое парней и девушка, всем около двадцати с небольшим. Задачи у них были попроще: тестирование, проверка исправлений, обработка типовых обращений, поиск повторяющихся ошибок, работа с логами, подготовка данных для Паши и Кости.

Одного из трёх ребят я посадил на отдельную работу — девушку, Катю, с татуировками и пирсингом в ушах и носу. Но она просила называть её Кэт. Не Катя, не Екатерина, не Катюша. А именно — Кэт. Обычная такая неформалка, не фемка.

— Что у нас происходит, когда человек жалуется, Кэт?

— Смотрим обращение.

— А до обращения что предусмотрено?

Она не сразу поняла.

— Эмм… Получается — ничего?

— Вот именно.

Я попросил её начать собирать библиотеку для Центра Помощи мессенджера, параллельно с основном работой. Не красивую энциклопедию и не сотню страниц текста, а обычную человеческую базу типовых проблем: не приходит письмо, не получается войти, потерял пароль, не работает функция, куда нажать, что проверить самому. Если вопрос повторяется двадцать раз, двадцать первый человек не должен писать нам, не должен задействовать ценный человеческий ресурс нашей компании, а просто должен для начала поискать решение своей проблемы в Центре Помощи.

Работа эта только начиналась. Быстро её не сделать. Нужно собирать реальные случаи, смотреть, какие ответы действительно помогают, переписывать их нормальным языком и постоянно дополнять…

Часть жалоб у нас уже разбиралась автоматически, конечно. Простые вещи система умела отсеивать сама. Но там, где требовалось понять контекст, решить спор или разобраться, кто действительно нарушил правила, автоматике было нечего делать. Мой прототип службы поддержки — три человека (пока), которые разбирают то, что автоматика не понимает, следят за жалобами, смотрят на спорные случаи и постепенно превращают накопленный опыт в правила для системы. Хотя, по сути этот прототип начался с Паши, но теперь был более выразительный по функционалу вид.

В целом, говоря про концепцию, мне не хотелось превращать Dornet в место, где десять модераторов с утра до ночи вытирают чужие сопли о том, как у кого-то «не было не единого разрыва», если вы понимаете, о чём я. Я хотел, чтобы сама система постепенно училась справляться с типовыми проблемами, насколько позволяло развитие технологий того времени. На роль Сэма Альтмана я не претендовал.

Хотя… Хах! Кто знает!

Пока Dornet лежал… на форумах росли ветки с криками о том, что сервис ненадёжный. Когда он поднялся, часть этих людей уже писала совсем другое. Кто-то хвалил скорость восстановления. Кто-то открыто говорил, что слишком уж подозрительно всё совпало с волной грязи на форумах. Кто-то пришёл просто из любопытства на волне хайпа.

И в итоге получилось так, что атака ещё и принесла Dornet новых пользователей. Да, кто-то отвалился и ушёл. Но не так много. Пришло больше. А те — вернутся ещё.

Я смотрел на цифры и усмехался. Гнилая, беспринципная дрянь Марина хотела подмочить мне репутацию, а в некоторых местах только заставила людей впервые узнать, что Dornet вообще существует.

Но это, конечно, не отменяло суть. Молодая, опытная, деятельная попаданка, с красивым сайтом, собственным форумом и абсолютно гнилым способом вести дела. Хмм… Она ведь не вчера такой родилась. В прошлой жизни, наверняка, была таким же говном. Но вместо того, чтобы скорректировать свою жизнь на более позитивный лад — похоже, продолжила делать то, что умела лучше всего.

Сколько ей тогда было? Судя по бизнес-хватке, по слогу в статьях, в осведомлённости о методах теневой атаки, явно не восемнадцать. Не двадцать, не двадцать пять. За тридцатник? За сорок? За полтинник? Ну да, в таком возрасте, если у мадамы снаряд в голове — никакие перемещения во времени и пространстве не помогут. Поэтому, если не успела выйти замуж в молодые годы — ходят злые до последних дней в одну каску, как неприкаянные.

Я не собирался отвечать ей тем же. Есть и другие способы натыкать агрессора носом в собственную мочу.

Но пока мне было важнее другое: если она попробует снова, Dornet должен пережить следующую атаку спокойнее первой. И если через месяц мне снова позвонят и скажут, что вырос трафик, что какой-то сервис захлебнулся и пользователи жалуются, я хочу узнать об этом раньше них.

Поэтому я позвонил Косте.

— Да, Артём.

— Костя, есть задача. Может, повторюсь в каком-то смысле, но хочу озвучить.

— Слушаю.

— Разбери по журналам прошлую атаку. Мне нужно понять, как Dornet выглядел в нормальном состоянии и в какой момент начались отклонения. Я это знаю в общих чертах, но мне нужна максимальная конкретика.

— То есть пороги для мониторинга?

— Да. Чтобы мы не получали двадцать SMS-оповещения из-за обычного вечернего наплыва и не пропустили настоящую проблему. Отдельно запиши, что считаем предупреждением, а что аварией.

— И что делать при каждом уровне?

— Именно. Кому звонить, что проверять первым, когда подключать хостера. Если проблема повторится ночью, чтобы не сидеть и гадать в случайном порядке, что делать. Регламент нужен.

Костя помолчал.

— Тогда ещё журнал инцидентов заведу.

— Обязательно. Что произошло, когда заметили, кто заметил, что сделали, сколько продержалась проблема, что сказал хостер и чем закончилось. После каждого серьёзного случая будем разбирать причины и менять регламент.

— Чтобы в следующий раз не вспоминать всё с нуля.

— Чтобы в следующий раз мы были умнее, чем в предыдущий.

Я положил трубку и посмотрел на экран.

Я вычеркнула абзац одним движением карандаша и вернула лист Свете.

— В общем, перепиши весь кусок. Смысл оставь, слова поменяй. И заголовок тоже.

Света взяла лист обеими руками и сразу вернулась к компьютеру. Думаю, после больницы, даже спустя время, она всё ещё немного осторожничала со мной, будто я могла рассыпаться от лишнего вопроса, но работать это ей не мешало. Наоборот, старалась она теперь ещё сильнее.

В редакции было душно и по-рабочему шумно. Олеся выясняла по телефону, кто и когда обещал прислать фотографии с открытия автосалона, и голос у неё был такой, что фотографии явно пришлют раньше, чем она положит трубку. Света печатала, продолжая и сейчас, когда я вернулась в строй, постепенно прилежно постигать азы журналистики. Над Светой висело ровное, знакомое [Готовность: без вопросов] — она всегда бралась за то, что дают, и никогда не спрашивала зачем. Над Олесей мигало [Азарт: лихой], и это тоже было в порядке вещей. Я платила за просмотр этих двоих совсем немного, в голове почти не отдавало. Свои — «недорогие».

— Тут у тебя герой «поделился своими планами на будущее», — сказала я Свете. — Он ими не поделился. Он их озвучил. «Поделился» — это когда тебе интересно. Читателю неинтересно, читатель хочет знать, что будет с ценами.

— Поняла.

— И не «прокомментировал ситуацию». Все всё комментируют. Пусть скажет или откажется говорить. Третьего не бывает.

Света кивнула и застучала кнопками дальше. Хорошая девушка. Исполнительная до буквальности, и если однажды я скажу ей по доброте душевной выпрыгнуть в окно, она сначала уточнит, в какое.

Утро складывалось спокойно, и это меня немного настораживало. Я не люблю спокойные утра. Спокойное утро означает, что где-то уже что-то происходит, а я об этом ещё не знаю.

Гера прислал отчёт с курьером. Не по почте, не файлом — бумагой, в непрозрачном конверте, как я и просила. За это я его и держала: он понимал разницу между «удобно» и «безопасно» без объяснений.

Я вскрыла конверт канцелярским ножом и вытащила листы.

Отчёт оказался толще, чем я рассчитывала. На титульном листе стояло: «Повторная проверка информационной безопасности. Текущее состояние и рекомендации». Ниже — дата предыдущего аудита, перечень уже выполненных работ и несколько страниц замечаний, которые ещё оставались открытыми.

Первую часть напечатал Леви (он подписал). Сухо, по пунктам, без единого лишнего слова. Он перечислил, что они уже сделали после предыдущей проверки: закрыли ненужные внешние доступы, пересмотрели учётные записи, разделили права сотрудников, проверили резервное копирование, привели в порядок пароли и отдельно прошлись по машинам, с которых сотрудники заходили в редакционную систему.

Потом шёл список того, что ещё требовало внимания…

Оставались несколько рабочих мест со слишком широкими правами, старые учётные записи, которые давно никто не использовал, и почта. С ней было хуже всего: технически всё работало, но сотрудники привыкли открывать вложения и переходить по ссылкам, не особо задумываясь, кто именно это прислал.

Вторая часть была за Герой.

«Основные технические проблемы, выявленные при первом аудите, устранены либо находятся в работе. Сейчас слабое место сместилось в сторону пользователей. У нас достаточно прав у отдельных сотрудников, чтобы ошибка одного человека стала проблемой для всей системы».

Ниже он расписал конкретнее.

' Нужен повторный инструктаж по почте, паролям и работе с неизвестными файлами. Отдельно обратить внимание на попытки выведать доступы под видом технической поддержки, курьеров, партнёров и сотрудников самой редакции. Пароли не сообщать по телефону. Вложения от неизвестных отправителей не открывать. Если письмо вызывает сомнение — сначала переслать ответственному человеку, а не проверять любопытством'.

Я отложила лист и посмотрела на следующий.

В самом низу страницы Гера приписал от руки:

«Техническую часть закрываем. Теперь работаем с человеческим фактором.».

Я хмыкнула.

Вот это уже было понятно.

Не «всё дырявое», не «все дураки», а вполне конкретная мысль: можно сколько угодно укреплять серверы, если человек сам отдаст пароль первому убедительному незнакомцу.

Я перелистнула ещё несколько страниц.

Там были рекомендации по дальнейшей работе: регулярно пересматривать права доступа, удалять неиспользуемые учётные записи, проверять резервные копии не только на наличие, но и на возможность восстановления, вести журнал изменений и повторять аудит после серьёзных изменений в системе.

Никаких сенсаций. И это мне как раз понравилось.

За первое время в новом качестве они действительно сделали работу. Первый отчёт показывал, где у нас открыты двери. Этот уже показывал, какие двери закрыли, какие оставили открытыми по необходимости и где ещё стоило поставить замок.

Я отложила листы.

Поднялось ровное деловое раздражение. Я платила Альперманам за спокойствие, а получила подробную опись того, чего у меня всё ещё не хватало. За собственные деньги мне снова разложили по пунктам, где система уязвима, причём сделали это настолько внятно, что спорить оказалось не с чем.

Хмм…

Ладно. Я знала, за что плачу, когда заказывала. Если бы Леви написал мне «всё в порядке», я бы в первую очередь усомнилась в Леви.

Мимо прошла Света с чайником, скользнула глазами по листам и тут же сделала вид, что не скользнула.

— Свет.

— Да?

— Пароль от редакционной почты ты кому-нибудь сообщала после последнего инструктажа?

Она замерла на месте.

— Нет.

— Хорошо. А если тебе сейчас позвонит человек и представится сотрудником технической поддержки?

Она задумалась.

— Ну… сначала спрошу, откуда он.

— И пароль не скажешь?

— Нет.

— А если он назовёт твою фамилию, фамилию Олеси, другую вашу личную информацию и скажет, что у нас авария с почтой?

Света нахмурилась.

— Всё равно не скажу.

— Уже лучше.

Она перестала краснеть и осторожно переместила чайник из одной руки в другую.

— А если он попросит открыть письмо?

— Тоже сначала проверю, кто отправитель. Если что-то не то — покажу тебе или Олесе.

— Хорошо.

Света кивнула и ушла дальше.

Я посмотрела ей вслед.

С паролями мы разобрались ранее. Доступы пересмотрели, старые учётные записи убрали, каждому оставили только то, что требовалось для работы. Но технические настройки можно изменить за вечер. Привычки людей меняются дольше.

Я взяла чистый лист и выписала себе три пункта.

Первое — повторить инструктаж. Не формально, под роспись, а нормально: с примерами писем, звонков и попыток выманить доступ.

Второе — ещё раз поменять пароли там, где они давно или относительно давно не менялись, включая мой собственный. Старый я помнила наизусть, и это уже было достаточно веским аргументом его заменить.

Третье я подчеркнула дважды: Гера и Леви. Нужно было довести работу до постоянного стабильного процесса: периодическая проверка доступов, повторные аудиты, контроль резервных копий и реакция на всё подозрительное.

Три строки. Так было проще.

Из хаоса всегда надо первым делом вынимать список. Список не пугает. Пугает то, что не записано.

А потом я вспомнила про Дорохова.

Прошло достаточно времени.

Достаточно, чтобы человек, которого ударили, успел ответить. Он позвонил мне — один раз, зло, с той фразой про паскуду в юбке, — и замолчал. Дальше должно было что-то последовать. Зеркальный удар, гадость на форумах про «Медиа72», кривая статья, звонок моим рекламодателям — что-нибудь. Я ждала этого, настроилась и внутренне даже подобралась. Даже несколько раз проверила телефон без всякой причины, просто по привычке. Каждый раз ожидала увидеть незнакомый номер или тревожное сообщение от Олеси или Светы.

Или нападение. Я после того случая купила себе перцовый баллончик.

Но не последовало ничего.

Я чувствовала себя как… Как… Даже сложно описать. Ну он же должен был что-то предпринять! Он мужчина или кто⁈ Или он из этих, которые при ударе по правой щеке — подставляют левую?

Не такого я ожидала!

Тишина мне не нравилась. Тишина после удара — это либо человек сдулся, либо человек готовит. Первое я по его голосу исключила сразу. Голос был не сдувшийся. Голос был человека, который знает, что он прав, и это меня, кстати, до сих пор царапало: откуда он вышел именно на меня… Я не понимала, что раздражало сильнее — его молчание или то, что я не могла его прочитать, так как он не находился рядом…

Хмм… Значит, готовит. Вот точно! Значит, нанесёт подлый удар, как только стоит мне расслабиться. Урод!

Я решила посмотреть, во что он превратился после удара. Открыла Dornet — как-то так получилось, что на некоторое время вылетела из «повестки», не открывала его.

И сидела перед экраном непозволительно долго.

Он не лежал. Он не хромал. Наоборот — он рос.

Я щёлкала по разделам и не понимала, куда делись последствия. Регистрации шли. Новые сообщества появлялись пачками. Пользователи возвращались, обсуждения продолжались, а сам сервис выглядел так, будто несколько часов недоступности уже начали забываться.

После Dornet я перешла на форумы, включая и свой. Мои аккуратно посаженные аккаунты от братьев продолжали сеять сомнение: «А надёжно ли хранить переписку там, где уже один раз всё легло?» В первые дни это мощно работало. Люди спорили, жаловались, спрашивали, что произошло. Но теперь эффект расползался. Половина веток свернула в обычный спор ни о чём. В другой половине люди писали: полежал полдня, ну и что, зато бесплатно и удобно, у всех падает.

Я откинулась в кресле, немного погрызла ручку.

Меня накрыло не страхом. Меня накрыло унижением.

DDoS сделал ровно то, что и должен был сделать: на время забил сервис, выбил его из нормальной работы, заставил пользователей нервничать. Породил хаос, хахаха! Но это был временный эффект. Дорохов этот, получается, благополучно восстановил работу, пережил удар, а потом ещё и сделал выводы. Я не повредила ему саму работоспособность Dornet. Я только на некоторое время создала ситуацию, в которой им нельзя было нормально пользоваться…

А вот на форумах я рассчитывала получить продолжение.

Не получилось.

Я заплатила Гере хорошие деньги. Я разорвала цепочку, продумала анонимность, посеяла шум, потратила нервы и время — и в сухом остатке не получила того, чего хотела. Более того, похоже, что атака сама дала Dornet дополнительное внимание. Такое ощущение из комментов на форумах, что про мессенджер теперь знали люди, которые раньше его не замечали. Кто-то пришёл посмотреть, что это такое. Кто-то зарегистрировался из любопытства. Кто-то увидел, что сервис снова работает, и остался.

Я своими руками привела ему людей и ещё за это доплатила!

Хорошо организованный удар должен давать результат после того, как закончилась сама атака. У меня получилось наоборот: пока Dornet лежал, всё выглядело красиво. Как только он поднялся, большая часть эффекта начала испаряться.

Я сидела и очень трезво, без истерики, признавала: задуманное било не туда. Не то чтобы не туда вообще. Не в то место. По доступности сервиса ударить оказалось недостаточно. Он выдержал, восстановился, а затем, судя по всему, начал укрепляться. Люди в целом учатся на первом ударе. Глупо было рассчитывать, что он один не научится.

Значит, в следующий раз рассчитывать только на технический сбой нельзя. Нужно что-то иное…

Куда бить — я ещё не решила. Но что бить придётся снова, решила окончательно. Меня унизили. Он, должно быть, сидит со своей командной айтишников, ликует, пьёт шампанское и громко высмеивает меня. Как минимум — высмеивает меня один в своей голове. Словно говорит мне: «Вершинина, ты жалкая! Ухахахахахаха!»

Проглотить это унижение молча означало расписаться в том, что первый заход был не расчётом, а капризом. А я не капризничаю. Я планирую.

— Марина! — Олеся влетела в мой закуток, и я не успела даже собрать лицо. — Марина, ты только глянь!

Она положила передо мной плотный кремовый конверт. Хорошая бумага. Тиснение. Я такую бумагу узнаю на ощупь: на ней печатают приглашения люди, у которых деньги давно перестали быть новостью.

— Тебе. Персонально. Курьер занёс, я расписалась.

Я вынула карточку.

Меня приглашали на приём. Открытие — с презентацией, с фуршетом, с «ограниченным кругом гостей», как это у них называется, когда хотят сказать «не для всех». Городской бизнес, администрация, «партнёры фонда». И отдельной строкой, от руки поверх печатного: рады видеть Марину Вершинину, главного редактора «Медиа72» и колумниста.

Колумнист.

— Вершинина! — Олеся смотрела на меня так, будто это её позвали, и радовалась искренне, без единой примеси. Над ней стояло чистое [Радость за другого: почти искренняя, присутствует щепотка зависти], и это был один из тех редких тегов, ради которых не жалко головной боли. — Я тебя обожаю. Ты понимаешь, что это значит? Туда за деньги не попадают! Туда попадают за то, что ты — это ты! За заслуги! И это в твои-то годы! Мы ведь ещё вчера буквально ели эти котлетки с пюрешкой, запивая компотом, в универской столовке, делали придурошные фотки с Колькой Межовым! А теперь… ты звезда!

— Успокойся, — сказала я. — Это значит, что кому-то нужна пресса и кто-то решил, что дешевле позвать её, чем потом с ней ругаться или вообще — «попасть на карандаш». Они же видят, как я разношу плохишей без стеснения.

— Ой, всё ты сводишь к гадостям.

— Я свожу к правде. Гадости получаются сами, не по моей прихоти, Олеся.

Но внутри я зафиксировала другое, и зафиксировала цель.

Во второй половине прошлого года меня туда не позвали бы. Тогда я была девочкой из отраслевой газетки, которую сажают в углу и не наливают вторую. Теперь мне отправляют персональные приглашения в солидном обрамлении. Это не про уважение к моему уму. Это про то, что я стала стоить достаточно, чтобы меня было выгоднее иметь на своей стороне, чем на чужой.

Актив дорожает. Приятно.

— Хмм… Кто устраивает?.. — спросила я.

— Ну вон же! Фонд какой-то. — Олеся заглянула в карточку через моё плечо. — «Развитие региона». Ай! Их сейчас много развелось, этих фондов.

— Кто за фондом стоит?

Олеся пожала плечами.

— А это я тебе узнаю. Я всё узнаю, — она уже загорелась. — Кто будет, кто с кем, кто кого ненавидит — всё будет.

— Вот за это, — сказала я, — я тебя тоже обожаю.

Она довольно кивнула и забрала карточку обратно, в том числе и чтобы сфотографировать, чтобы сделать заметку об этом на «Медиа72», для укрепления моего репутационного веса.

Я не собиралась туда как женщина на выход. Я собиралась туда как человек на разведку. Платье — это форма. Форма должна работать на задачу, а не на зеркало.

К вечеру у меня был список.

Я села со Светой и Олесей и вытрясла из них всё, что они нарыли по своим каналам. Кто из гостей чем владеет. Кто кому должен. Кто с кем в ссоре из-за земли под торговым центром. Кто недавно развёлся и с кем теперь появляется. Кто с кем дружит, кто кому обязан и кто в последнее время слишком быстро полез вверх. Я писала мелко, столбиком, с пометками на полях — своей стенографией, которую, кроме меня, не разберёт никто. К каждому имени — своя строчка или несколько: чем полезен, чем опасен, о чём с ним нельзя.

«Имя» фонда мне так толком и не расшифровали. За «Развитием региона» стоял кто-то, кого не показывали. По крайне мере, на данном этапе. Я подчеркнула это дважды и пока отложила.

Собралась на мероприятие я довольно быстро. Тёмное, закрытое, дорогое платье ровно настолько, чтобы читалось теми, кто умеет читать, и не бросалось в глаза тем, кто не умеет. Никаких украшений, кроме одного. Волосы убрала. Посмотрела в зеркало, умеренно привела себя в порядок. Умеренно — без тонны косметики.

Работать.

Голова, кстати, уже гудела заранее. Тихо, где-то за левым глазом. Она почувствовала, что я собираюсь смотреть на людей и считывать их, раньше, чем я туда дошла.

Кит принёс распечатку после обеда.

Он вошёл без стука, что у нас нормально, встал у стола, положил передо мной сложенный вдвое сверток и не сказал ни слова. Просто прищурился так, что глаза превратились в две щели.

— Что это?

— А ты почитай. Уверен, тебе будет интересно.

Я развернул. Обычная газетная страница. Относительно недавний выпуск.

«Тюменский вестник». Рубрика «Частное мнение». Имя «Марина Вершинина». Заголовок: «Облачно, местами перебои».

Ниже фотография. Дорогой смартфон Nokia, открыт браузер, в поисковой строке написано «Общение…».

Колумнистом, значит, стала на стороне шабашить. Известной стала в своих кругах. Ясно. Я стал читать, ага.

«Мы очень быстро привыкли к удобству. Ещё пять лет назад слово „аккаунт“ в нашем городе понимали в основном те немногие люди, кто регулярно сидел в Интернете, а сегодня учётные записи на форуме, сайте знакомств или в каком-нибудь дневнике есть у любого десятиклассника. Мы заводим почтовые ящики, регистрируемся на форумах, оставляем номера телефонов, заполняем анкеты. И почти никогда не задаём себе простой вопрос: а где, собственно, всё это лежит?»

Дальше шёл абзац про то, как приятно, когда сервис бесплатный.

'За последние полгода два городских форума, которыми пользовались тысячи тюменцев, прекращали работу на несколько суток. Один — из-за проблем у хостинг-провайдера, другой — по причинам, которые администрация публично так и не объяснила. Не так давно на наших глазах на несколько часов оказался недоступен популярный мессенджер Dornet, местная разработка, о которой в городе много говорят и у которой уже есть заметная аудитория. Разработчик сообщил, что имела место внешняя атака, и заверил пользователей, что данные не пострадали.

Я готова верить разработчику. У меня нет ни малейших официальных оснований для сомнений. Но мне кажется важным сказать вслух вещь, которая почему-то считается неприличной: доверие — это не гарантия. Когда мы отдаём свою переписку, свои телефоны и свои имена частному лицу, мы полагаемся исключительно на его добросовестность и на его аккуратность. У нас нет ни договора, ни страховки, ни возможности проверить, где именно стоит сервер и кто имеет к нему доступ.

Ничего страшного в этом нет. Пока ничего не случилось.'

Я дочитал до конца, вернулся к середине и прочитал ещё раз.

Ни одного вранья вроде как, чисто технически.

Форумы падали — падали. Dornet лежал — лежал. Атака была — была. Данные не пострадали — не пострадали, и она это написала. Она даже написала, что готова мне верить.

И после всего этого у любого человека, который дочитает колонку до конца, в голове останется ровно одна фраза. «Пока ничего не случилось». Сердоболка, которая гнусно и преступно устроила гадость, а теперь она строит из себя публичную «переживальщицу». Моль поганая.

— Ну? — сказал Кит.

— Красиво.

— Чего?

— Красиво сделано, говорю. — Я положил газету на стол и разгладил ладонью сгиб. — Тут ни к одному слову не придерёшься. Она нигде не утверждает, что у нас проблемы с безопасностью. Она сердобольно задаёт провокационные вопросы и делится тревогой.

— Она нас в один ряд поставила с форумом, который вообще «на бесплатном хостинге у школьника» лежал!

— Поставила. И это тоже правда, мы все трое лежали.

Кит навис над столом, упёршись костяшками в столешницу.

— Артём, ты что, спокоен?

Хороший вопрос.

Спокоен я не был. У меня внутри стояло ровное злое гудение, примерно как у каракала, когда он лежит один себе такой, балдеет и кто-то его пытается погладить. Мне очень хотелось взять телефон, набрать редакцию «Тюменского вестника» и сказать несколько тёплых слов про их новое имя.

Но я держал себя в руках и телефон не трогал.

— Я не спокоен, Кит, — сказал я. — Я просто не буду делать эмоциональные глупости. Мне же не дв… не пятнадцать лет. У меня лимит глупостей на месяц уже выбран, хах.

— Какие глупости, например?

— Например, звонить им или ей. Я один раз уже позвонил ей.

Кит хмыкнул. Он знал про звонок. Про «паскуду в юбке» он тоже знал и, кажется, до сих пор внутренне мне аплодировал.

— Ну и правильно тогда сказал ей кто она есть и что ты в курсе про её пакости.

— Это спорно, друг мой. — Я откинулся на спинку кресла, хлопнув ладонями по столешнице. — Кит, что она получила от моего звонка?

— Что?

— Информацию. Она теперь точно знает, что я знаю. И знает примерно, откуда я мог узнать. Не точно, но допустим, что это так. А получила она это бесплатно, за две минуты моего гнева.

Кит подумал. Он думал секунд пять, шевеля челюстью, и я видел момент, когда до него дошло.

— Блин.

— Вот тебе и блин.

— То есть теперь она подчистит хвосты.

— Уже подчистила, я думаю. И защиту себе усилила. Я бы на её месте усилил.

Я поднялся, подошёл к окну, приоткрыл жалюзи и стал задумчиво осматривать улицу. Внизу, на парковке, стояла моя машина и медленно превращалась в духовку. Ходили люди, бегали собаки, кошки. Летали птицы. Но не пустельга…

— Слушай, — сказал Кит за спиной. — А если ответить? У тебя же канал есть. Записал ролик, объяснил людям, как оно на самом деле было, и всё. Ну, помимо того, о чём мы информировали пользователей официально.

— И что я им объясню?

— Что нас положили специально. Что это заказ Вершининой. Пусть, сучка, получит свою порцию хейта. И знает, что ещё раз подобное телодвижение и она уже будет в кабинете следователя объясняться…

— Доказательства?

— Ну ты же сам говорил, что Паша нашёл на мутном форуме сообщение.

— Нашёл. Никнейм, ни о чём не говорящий, какой-то анонимный чел, и слова «молодая тёлка из Тюмени». — Я повернулся. — Кит, представь, что я это показываю на камеру. Как это выглядит со стороны в условиях уже сформированных десятилетиями и набирающих обороты стереотипов и общей гендерной повестки?

Он поморщился.

— Как нелепое оправдание? Ты это имеешь в виду своими заумными словами, братец?

— Хуже. Как истерика. Мужчина с серьёзным бизнесом выходит и рассказывает, что во всём виновата женщина, которая написала про него статью в газете. Там же сразу набегут боевые фемки бальзаковского возраста и их сервильные мужичонки, начнётся: «Настоящий мужчина должен. Обязан. Терпи. Твои доказательства — не доказательства. Да она же женщина, такая хрупкая и честная — как тебе не стыдно? Мамкин пирожочек буянит, ой, боимся-боимся». И сама Вершинина однозначно потом запустит кампанию «бедной и несчастной жертвушки». Или в вообще в ответку с обвинениями за клевету пойдет. У меня после такого ролика половина зрителей уйдёт, а ещё четверть останется поржать, но потом тоже уйдёт. Подобное заявление можно и нужно делать, но только, когда у тебя на руках есть железные доказательства.

— Понял. Принял. И что тогда?

Я вернулся к столу.

— Тогда — считать, анализировать, накапливать информацию.

— Ладно, поступай как правильнее. Мы тебя, если что, всегда прикроем и подставим плечо.

Мы пожали друг другу руки и Кит ушёл.

Считал и анализировал я постоянно.

Смотрел свои цифры. Регистрации в Dornet после выхода статьи Вершининой, отписки, активность в сообществах, обращения в поддержку. Кэт как раз собирала свою библиотеку типовых проблем и заодно вела учёт того, с чем к нам вообще приходят люди. Отдельно ещё я попросил её помечать вопросы, которые хотя бы косвенно касались безопасности: пароли, хранение переписки, доступ администрации, утечки, взломы. Хотелось понять не то, что люди думают о безопасности вообще, а что именно их волнует в нашем случае.

Я подошёл сам к её рабочему месту.

— Кэт, что там по жалобам?

Она подкатилась на кресле ближе к монитору, звякнув чем-то в ухе, жуя жвачку.

— Да эт, кароч… Ничего нового. Пароли забывают, это половина. Ещё жалуются, что в общих ветках мат имеет место быть. Один типок вчера написал, что его бывшая зарегистрировалась и теперь читает его сообщения в открытом сообществе. Мол, что за срамота, как это можно порешать. Я объяснила, что это не взлом, она ничего не нарушала. Как вариант — он может тщательно подходить к вопросу того, что пишет публично, чтобы не выдавать свои секретики.

— Ещё что?

— Спрашивали, можно ли восстановить пароль без старого пароля. Один хотел поменять логин и сохранить все сообщения. Ещё женщина спросила, почему после смены пароля её муж всё равно может зайти с её компьютера.

— Мда. И он может.

— Ну ясен пень! Если она не вышла из аккаунта и браузер сохранил авторизацию, конечно.

— И что ответила?

— Объяснила. Она потом зачем-то написала, что муж ей всё-таки не нравится больше, чем Dornet. Видать, баттхёрт от мужа, вот и решила кому-то выплеснуть чутка.

Я усмехнулся.

— Про безопасность что спрашивают?

— Единично, честно говоря. Вот, например, вчера один спросил. Написал: «А правда, что вы переписку читаете?»

— Ты что ответила?

— Ну так и ответила, что не читаем, и дала ссылку на твой пост, где ты объяснял, как хранятся пароли.

— И?

— И он написал «ага, спасибо» и ушёл.

— А про то, где физически лежат данные?

— Один спросил. Ему было важно уточнить, в Тюмени сервер или в Москве. Я сказала, что серверы находятся у хостинг-провайдера в столице, и дала официальный ответ.

— Про резервные копии?

— Пока никто.

— Про администраторский доступ?

— Тоже никто.

Я задумался.

— А технические вопросы? Не «а вдруг вы читаете мои сообщения под подушкой с фонариком», а что-нибудь конкретное?

— Погодь.

Кэт покрутила мышь.

— Был один. Парень явно разбирается. Спросил, шифруется ли соединение между клиентом и сервером и какой протокол используется.

— И что ты ему ответила?

— Что соединение защищено SSL. А конкретную конфигурацию и внутренние технические параметры мы не раскрываем. Потом он ещё раз уточнил, почему мы не можем сказать протокол.

— И?

— Ответила, что это уже внутренняя техническая информация, которую мы не публикуем. Он написал: «Понятно».

— Ладно. Нормально.

Кэт кивнула и снова повернулась к экрану.

— Ещё один спрашивал, где хранится пароль: в открытом виде или в виде хэша.

Я посмотрел на неё.

— И что ты сказала?

— Что в открытом виде пароли не хранятся.

— Формулировка правильная?

— Ну, насколько я понимаю, да. Паша ещё когда регистрацию переделывал, говорил, что сам пароль в базе вообще не нужен. При входе система проверяет то, что ввёл пользователь, с тем, что у неё сохранено. Я в код, конечно, не лезла, но это у нас так устроено.

— Хорошо.

— Смотри, тут вот ещё есть вопрос, например, про то, может ли сотрудник Dornet посмотреть чужую переписку через админку. И один человек спрашивал, что будет, если кто-нибудь украдёт базу.

— Что ответила?

— На первый вопрос сама не стала отвечать. Переслала Паше. Да и со вторым вопросом та же история.

— И что Паша ответил?

— Так… На первый он написал: «Сотрудники технической поддержки не имеют доступа к содержимому личной переписки пользователей. Административный доступ используется для обслуживания учётных записей и работы сервиса. Доступ к содержимому сообщений не входит в обычные административные функции».

— Хорошо. А про базу?

— «В случае компрометации базы злоумышленник не получит пользовательские пароли в открытом виде: они хранятся в виде односторонних хэшей. Доступ к самой базе ограничен, резервные копии хранятся отдельно. Подробности внутренней архитектуры и защиты мы не раскрываем».

Я кивнул.

— Нормально. Если человек спрашивает технически, пусть получает технический ответ. То, что можно сказать, говорим. То, что касается внутренней защиты, оставляем внутри.

Кэт снова посмотрела на список.

— Паша ещё написал, что если пользователь подозревает взлом аккаунта, ему нужно обратиться в поддержку, а не пытаться самому выяснять, кто туда заходил.

Я придвинулся ближе к её экрану и сам пробежал глазами «по диагонали». Большинство вопросов действительно были бытовыми. Людей интересовало, почему не приходит письмо, куда делся пароль, можно ли удалить аккаунт. Один человек боялся, что администрация читает его переписку. Другой хотел знать, может ли злоумышленник узнать его пароль. Третий просто спрашивал, почему Dornet вообще просит номер телефона.

Рутина.

Газетная статья звучала так, будто после неё половина города должна была броситься проверять, где лежит база и кто имеет к ней доступ. На деле люди продолжали жить своей жизнью.

Я посмотрел на цифры регистраций ещё раз, график снова пошёл вверх.

Единичные переживания в тему атаки и последовавших набросов на вентилятор и колонки от паскуды в юбке. При том, что газета выходит тиражом в несколько тысяч и лежит в каждом киоске.

Дальше я полез уже из своего кабинета на городские форумы, куда обычно и стекается всё, что в этом городе думают. Ветку про колонку нашёл быстро, на втором по счёту.

Двадцать шесть сообщений.

Первые три — пересказ статьи и ссылка. Дальше пошло веселее.

«Botanik72: ну а чо она написала не так? форумы падали, дорнет падал. факт есть факт»

«dimon_v: факт в том что дорнет подняли за сутки а мурзилкин форум лежал 4 дня и админ пил»

«Мурзилка: иди в задницу, я не пил я в отпуске был»

«dimon_v: ну да ну да»

«kater: смешно что про дорнет пишет тётка у которой свой форум. типа независимое мнение ага, верим, ёптить»

«Anna_S: а я не поняла в чем претензия. её сервис тоже в интернете лежит, чем он надёжнее»

«Botanik72: тем что про него в газете не пишут))»

«k_ozero: надули, нас просто надули!»

Дальше ещё сообщения примерно в том же духе, из которых половина — спор про то, кто где хранит пароли, и один человек посреди всего этого спросил, где скачать драйвер на принтер. Ему кто-то ответил, что там же, где и драйвер для кулера с водой.

Я откинулся в кресле и потёр глаза.

В целом, люди оказались умнее, чем она рассчитывала. Не все, конечно… Но городской форум — место, где любую подачу разбирают на запчасти в течение суток, просто из природной вредности. И то, что колонку написала владелица конкурирующей площадки, заметили без моей помощи довольно быстро.

Значит, отвечать не надо.

Точнее, отвечать надо, но с умом и не в газете.

Я взял блокнот и написал три пункта. Первый — снять на канал ролик про то, как вообще устроены пароли и почему нельзя ставить один и тот же везде. Не про Dornet, а вообще, для людей. Кибербезопасность для чайников — что-то вроде этого. Нужно будет ещё обмозговать содержание, чтобы было максимально полезно и, вместе с тем, не заумно. Второй — проследить, чтобы в итоговом варианте Центра Помощи обязательно присутствовала информация о том, где развернуты наши серверы, кто имеет доступ и что мы делаем с резервными копиями. Без раскрытия лишней информации, разумеется. Человеческим языком, без «в целях обеспечения». Третий пункт я написал и обвёл в рамку.

Юрист.

Да. Именно юрист!

Не для того, чтобы судиться прямо сейчас, бежать, аж волосы назад. Говоря о колонке Вершининой про мой мессенджер, судиться там реально не с чем при данном раскладе, а если и есть с чем, то мне это обойдётся дороже любого возможного результата. Юрист был нужен для другого. У меня накопился список вещей, которые я тащил на честном слове и на своём понимании, а понимание у меня инженерное. Пока система работает, легко считать, что с документами разберёмся потом. Потом обычно наступает тогда, когда уже поздно что-либо спокойно исправлять.

Права на код. Договор с Пашей. Режим коммерческой тайны, которого у меня, как выяснилось, вообще нет. Договоры с моими абонентами, написанные по шаблону позапрошлого века из интернета. Хмм… действительно, нужно было юридически разобраться, кому принадлежат результаты работы программистов, как оформлен доступ сотрудников к внутренней информации, какие обязательства у нас перед пользователями и какие формулировки в договорах могут однажды выстрелить. Отдельно хотелось проверить всё, что касалось пользовательских данных. Я прекрасно понимал, как устроена база и кто технически может до неё добраться. Это не означало, что я так же хорошо понимал, как эта ситуация должна быть оформлена на бумаге.

И теперь ещё вот это, газетное, которое сегодня безобидное, а через полгода может стать не безобидным.

Наталья Борисовна взяла трубку после третьего гудка.

— Слушаю.

— Наталья Борисовна, добрый день. Это Артём Дорохов, я был у вас по инвестиционному соглашению.

Пауза.

— Молодой человек с обществом и партнёром.

— Пока ещё всё так же — ИПшник, но, да, он самый.

— Подписали?

— Отказался. Мне это сразу подсказал здравый смысл. А консультация с вами дополнительно убедила меня, что я на верном пути.

Теперь пауза была другая, короче.

— Надо же, — сказала она с нотками радости в голосе. — Приятно ошибиться. Что у вас?

— У меня к вам предложение о работе. Не разовое.

— Я не иду в штат, Артём. Форматированная работа в «Матрице» с просиживанием в чьем-то чужеродном офисе по графику — не для меня. Я работаю в комфортном для себя ритме и месте. Вы видели мою обитель. Иногда и дома.

— Я понимаю. Я и не зову в штат. — Мне нужен человек, юрист, профессионал своего дела, к которому я прихожу с задачей, он её делает и выставляет счёт. Без абонентской платы, без «мы вас обслуживаем». По факту.

— По факту у меня дороже.

— Знаю. Меня это устраивает больше, чем платить каждый месяц за то, что вы, может быть, мне не понадобитесь. Пока, на данный момент, у меня нет полной загрузки для работы юриста.

Она помолчала.

— Разумно, — сказала она наконец. — Список задач есть?

— Есть. Права на программу и договор с программистами. Режим коммерческой тайны, вы же про него и говорили. Типовой договор с клиентами, у меня их больше сотни, по шаблону, который я сам когда-то склеил из чужих. Древний он, а законодательство меняется быстро. И ещё одна вещь, которую я хочу вам показать лично.

— Что за вещь?

— Газетная статья. Про меня.

— Плохая?

— Неоднозначная. Коварная. Скорее да, чем нет.

Наталья Борисовна коротко хмыкнула в трубку.

— Приезжайте завтра к четырём. И статью привезите не распечатку, а газету целиком.

— Зачем целиком?

— Затем, что важно, на какой странице она стоит, что стоит рядом и как её анонсировали. Вы читали текст. А мне надо посмотреть на подачу.

Я записал в блокнот: «раздобыть газету».

— Наталья Борисовна.

— Да?

— Ещё вопрос. Если человек в статье не врёт, но выстраивает всё так, чтобы читатель сделал плохой вывод, это как-то называется?

— Называется… — вздохнула она. — Это называется журналистикой, Артём.

И положила трубку.

Я сидел с телефоном в руке и смеялся секунд десять, один в своём рабочем кабинете, взахлёб. Вот что-то пробило меня. Как в той классической песне: «Я катался по земле и как придурок хохотал…»

Домой я поехал поздно вечером. Жара ещё не спала, асфальт отдавал накопленное, и в машине пахло нагретым пластиком, пока кондиционер не разогнался.

По дороге я думал про Каримова.

Мужик отказал Мезенцеву, и к нему пришли вскоре. Я отказал — и ко мне пока не пришёл никто. Разница между нами в том, что у Каримова студия, восемь человек в штате и скромный бумажный документооборот, а у меня сервис, мессенджер и тьма договоров. Меня можно ковырять другими инструментами. Меня можно ковырять через хостинг, через клиентов, через сотрудников, через ту же самую газету, где теперь периодически выходит колонка…

И вот тут я поймал себя на неприятной мысли.

Я весь день думал про Вершинину и Мезенцева как про две отдельные проблемы. Она — конкурентка со своими счётами ко мне. Он — покупатель, которому я сказал «нет». Разные люди, разные интересы, разные города.

Только Тарханов ходил и к ней тоже. Она его прогнала. Причем, грубо, не церемонилась так, как это сделал я, в более деловой форме. Я это знаю от Кита, слухи по городу расходятся быстрее бубонной чумы. Он предлагал ей мешок золота за её онлайн активы. Она отказалась.

Значит, ей это не интересно, как и мне. Значит, у нас с ней один и тот же противник.

Я остановился на светофоре у перекрёстка и посмотрел на свои руки на руле.

Занятно получается, Артём. Женщина, которая положила твой сервис и вылила на тебя ведро вежливой газетной грязи, сидит ровно в такой же луже, что и ты. И, судя по всему, даже не подозревает, что мы с ней в этой луже вдвоём. Или подозревает, но ей от этого ни тепло, ни холодно. Лишь делает то, что умеет лучше всего. Гадит мне исподтишка.

Загорелся зелёный. Сзади мне посигналили, потому что… так принято, тебе сигналят через полсекунды после переключения, независимо от обстоятельств.

Я тронулся.

Мириться я с ней не собирался. Прощать тоже. Человек, который заказывает атаку на чужой проект, а потом пишет колонку про ненадёжность чужих проектов, вообще-то заслуживает большего, чем мой телефонный гнев. Но… и воевать с ней открыто, пока по нам обоим ездит екатеринбургский каток, было бы редкой глупостью. Нужно действовать по уму.

У подъезда меня перехватила соседка с четвёртого, женщина лет шестидесяти, чтобы задать вопрос.

— Артёмчик, ты же в компьютерах вроде?

— Ага. В них.

— У меня внук приезжает в августе, во второй половине, ему нужен интернет. Дорого?

Я объяснил ей, что подключиться можно по-разному: через телефонную линию с модемом или через отдельное подключение. В первом случае телефон будет занят, пока внук сидит в сети и медленно вдобавок. Заодно предупредил, что сам интернет не продаю и цены лучше узнать у провайдеров.

Она слушала внимательно и всё равно услышала своё.

— То есть телефон будет занят?

— Если через модем — будет.

— Ну и хорошо, — сказала она с явным облегчением. — А то мне эти звонки с предложениями уже вот где.

Я поднялся к себе, разделся. Лена была у себя. Я пошёл в ванную, включил свет, открыл воду, чтобы она пробежала и была горячей. Присел на край ванны и минут пять просто сидел и смотрел на текущую воду, словно пребывая в трансе… соображая, зачем вообще я здесь.

Потом вспомнил, чтобы жить.

Но вины у него, похоже, не возникло. Блин! Он ответил мне с невозмутимым видом.

— Про всё, что не мозги. Заводы стареют. Скважины истощаются. Красота… ладно, не буду, вы решите, что я к вам подкатываю.

— А вы подкатываете?

— Пока присматриваюсь к активу. — Он улыбнулся. — Вы же сами всё меряете в плоскости активов, как я понял из вашей недавней пламенной речи.

Тут он меня поддел, и поддел точно. Я действительно всё меряю активами. И то, что он это увидел за пять минут и вернул мне же, было почти обидно и очень приятно.

«Вместе» — мой актив, нужный, моя прелесть. Dornet — не мой. Гадость от какого-то выскочки. Фу!

Мы говорили минут пятнадцать. О рынке, о городе, о том, кто из присутствующих переживёт следующий год, а кто нет, — и в этом он оказался неглуп и неблагодушен, он видел людей насквозь и не обольщался. Один раз он назвал вслух то, что я думала про полного с перстнем, слово в слово, и я поймала себя на том, что мне нравится стоять рядом с человеком, которому не надо ничего объяснять.

И всё это время над ним стояло [Расчёт: холодный], ровно, не мигая.

Я старалась туда не смотреть. Но пару раз проверила, не поменялось ли чего. Не поменялось. Так манипулировать мужчиной гораздо сложнее. Досадно, но ладно.

Дегтярёва подвели ко мне, когда Мансурова отозвали к телефону. Да, не по сотовому, а к городскому, на фуршете. Вот так получилось.

— Депутат Дегтярёв, — сказал кто-то из устроителей. — Олег. Наш друг, помогает фонду. Марина Вершинина, главный редактор «Медиа72» и владелец форума «Вместе».

Дегтярёв был из тех, у кого лицо сделано под рукопожатие: всё в нём располагало, и именно поэтому не располагало ничего. Метку я на него тратить не стала — голова уже плыла, а такие люди на метке всё равно показывают ровно то, что хотят показать. Пустая трата патрона.

— Вершинина Марина, — сказал он и подержал мою руку на полсекунды дольше, чем нужно. А сколько нужно? Не знаю. Но ощущалось, что немного долго. — Рад, что вы совсем поправились.

Я держала лицо стойко.

Поправилась.

Он сказал это так, между делом, дружелюбно — как говорят про общего знакомого. Тем не менее — осведомлён. Как минимум, читал или доложили информацию с нашего портала. А то и копнул глубже — у всех тут присутствующих щупальца повсюду, это и так очевидно.

— Спасибо, — сказала я. — Уже совсем.

— Ну и славно. Берегите себя. — Он улыбнулся, кивнул кому-то за моей спиной и отошёл. Меньше минуты. Больше он мне не сказал ни слова за весь вечер.

Я отложила это. Не разобрала — отложила. Как откладывают не тот ключ: непонятно, от чего он, но выбрасывать нельзя.

А потом в разговор вошло имя, и зал вокруг него слегка присел.

Ситников.

До меня не сразу дошло, кто это, потому что его не представляли, его поминали.

— Это ведь под патронажем Ситникова, — сказал кто-то за моим плечом, уважительно и очень кротко, будто дальше начиналась чужая территория.

Женщина подхватила и добавила, что если Ситников поддержал, то дело серьёзное. Мужчина в бордовом галстуке кивнул раньше, чем она договорила, и кивал ещё несколько секунд после, для надёжности.

В этом городе таким голосом произносят фамилии людей, у которых не спрашивают, откуда деньги. Да и вообще стараются не задавать лишних вопросов.

— А сам он здесь? — спросила я.

Женщина грациозно взяла с подноса канапе.

— Он редко бывает лично. — Улыбка у неё осталась ровно там, где была, а глаза ушли куда-то мне за ухо. — Занятой человек, очень скромный, не любит всего этого.

— А чем он занимается?

— Ай! Да всем понемногу. — Улыбка стала шире и площе. — Помогает. Много помогает. Вы попробуйте с крабом, их сейчас унесут.

Мне в руку вежливо вложили «пустоту» и посоветовали закусить.

Про всех остальных мне постепенно за вечер рассказали, кто чем владеет, кто кому не подаёт руки и кто из-за какой земли судится третий год. В дополнение к тому, что я смогла сама узнать в самом начале. Про этого не рассказали ничего. Словно… стена, обитая мягким войлоком. Человек, которого называют с придыханием и не показывают. В моём деле такие люди — самые интересные и самые опасные. Того, кого видно, можно считать. Того, кого нет, считать нельзя.

Тот же полный, с перстнем, повернулся ко мне с сахарной улыбкой.

— А вы же по интернетам специалист, да? Вот скажите. Тут говорят, у нас в городе завёлся парнишка молодой с этим… с мессенджером. Дорохов, что ли. Тоже, говорят, поднялся. Вы про него не писали?

Я держала лицо ровно. Очень ровно.

— Слышала, — сказала я. — Писала как-то вскользь… было дело.

— Ну что же вы так — вскользь? Это ж не про удой коров в декабре в совхозе «Пипиркино». Тут у-у-ух какого размаха дело! Напишите, Марина. — Он был доволен собой. — Земляк всё-таки. Наш. Родной. Приятно, когда свои растут.

«Приятно». Мать вашу!

«Родной».

«Свои растут».

В городе уже говорят «Дорохов поднялся». Мой удар не только сделал ему рекламу через чёрный пиар, который я невольно организовала — он ещё и сделал ему имя за одним столом с депутатами и меценатами. Тот, о ком год назад никто не знал, теперь «парнишка с мессенджером, который поднялся».

— Обещаю подумать над вашим предложением, — сказала я и улыбнулась так, что полный успокоился и решил, что победил.

Я ушла первой из тех, кому по статусу полагалось уходить не первыми.

Ушла победительницей — это было правдой. Ко мне подходили, меня запомнили, Мансуров попросил телефон и не настаивал, когда я дала рабочий, а не личный, — грамотно, значит, читал границы.

И ушла с раскалывающейся головой — это тоже было правдой. И не только потому что теги, а еще и потому, что месячные на носу.

Чувство победы и чувство хренового состояния. Обе вещи одновременно, блин.

В машине такси на заднем сидении я закрыла глаза. Попросила, чтобы водитель ехал окольными путями, подольше.

За левым глазом сидела тупая, ровная боль — плата за вечер. Я не жалела. Информация всегда стоит боли, вопрос только в том, окупается ли. Сегодня окупилась.

Я разобрала вечер по пунктам, в темноте, не открывая глаз. Я всегда так делаю. Устно у меня разваливается, а по пунктам держится.

Пункт первый. Меня приняли в круг, куда ещё год назад не звали. Актив вырос. Репутационный актив. Уважают? Боятся? Уважают потому что боятся? Не важно. Важен результат. Хорошо.

Пункт второй. Мансуров. Интересный, быстрый, с весом. Тег про холодный расчёт… это логично. Достигнув таких высот — иначе практически быть и не могло. Отработать отдельно, польза вероятна.

Пункт третий. Дегтярёв. Знает про мои неприятности в недалеком прошлом. Секундная встреча, пока ничего не понятно. Посмотрим. Отложено.

Пункт четвёртый. Ситников. Не показан. Обвести отдельно.

Пункт пятый. Дорохов. «Поднялся». В городе говорят. Свой-родной говорят.

На пятом пункте я открыла глаза.

Вот на пятом всё и сошлось.

Первый мой удар был по железу. Железо выстояло, а сверху ещё и наросло имя. Значит, второй удар — не по железу. По железу больше не бьём, это как бить по наковальне: больно руке, не наковальне.

Бить надо туда, где у растущего проекта самое мягкое. Не по серверам. По репутации и по людям. По тому, ради чего к нему вообще идут. Человек приходит в такой сервис не потому, что там красивые кнопки. Он приходит, потому что там ему помогли, ответили, объяснили. Отними у него ощущение, что там живые люди и живая помощь, — и красивые кнопки не удержат никого.

Я знала, куда бить. Я знала это ещё до того, как договорила сама с собой.

Домой я в итоге не доехала. Я позвонила Гере и назвала место встречи, туда же направила и водителя. А ему только в радость, оно и понятно, чек-то выше. Он приехал, хотя было поздно. Гера то есть. Сел напротив, не снимая куртки, и первым делом посмотрел на часы у себя на запястье. Словно на что-то намекая. Но меня такие намеки особо не волновали. Я ему платила столько, что он не только приехать должен был хоть в три часа ночи, но ещё и массаж ступней мне сделать.

— По твоему звонку в такое время, — сказал он вместо приветствия, — я так понял, ты не благодарить меня за очередной отчёт собралась.

— За отчёт спасибо. Хороший отчёт. Я поняла.

Он заказал свой горький кофе без сахара, на ночь глядя. Сон он, видимо, совсем недолюбливает. Я даже не удивилась.

— Марин. — Он отхлебнул и поставил чашку. — Давай уже, рассказывай свои очередные секреты и безумные идеи. Все свои. Чтобы наша встреча не затянулась надолго.

— Да, Гера, согласна. Мне нужен второй заход на Dornet.

Гера отодвинул чашку на ладонь от себя.

— Я так и понял, что ты хочешь опять провернуть какую-нибудь схему. И, скорее всего, в отношении месье Дорохова.

— Только по-другому. В первый раз мы шли в лоб, с шумом, и это все прочитали… Теперь нужно тихо и долго. Сайт валить не надо. Надо, чтобы находиться там стало противно. Сечёшь, о чём я?

— Ага. — Он потёр переносицу большим пальцем и поморщился. — Я твою идею вроде понял. А теперь моё. Я уже брал у тебя деньги, Марин. И за работу, и за молчание, ты сама так это назвала. Придёшь второй раз — будет второй след. Первый след я разорвал, я его строил аккуратно. А ты мне сейчас предлагаешь прийти к тому же дому второй раз. Второй раз через тот же забор лезет либо дурак, либо тот, кого уже никто не ищет. Мы — ни то ни другое.

— Да, да, да. Это я всё знаю. Но мы уже замазаны. Так что поздно пить «Боржоми», коли рожа крива.

— Чё, бля?

— Говорю, в одной лодке мы с тобой, Гера. Давай таранить этого гада Дорохова без прелюдий. Цена вопроса?

Гера задумчиво посмотрел на меня с прищуром несколько секунд. Дело было не в цене, не это он обдумывал. Что-то мне подсказывало, что он думал, адекватна ли всё ещё я.

Я использовала свой секретный инструмент. Тег показал: [Подозрительность: высокая, присутствуют сомнения]. Нормально. И не с такими «возражениями» справлялась.

— Хмм… Дороже. Существенно. И границы обговорим сразу, Марина, а то ты ещё войдёшь во вкус. — Он стал загибать пальцы. — Никаких его личных данных — я про доксинг. Нет. Никакой семьи, если она у него есть. Ну или девушка. Никакой жёсткой чернухи по этой части. Никакого криминала руками меня или моих людей. Я работаю с информацией и с шумом, а не с паяльником. Понятно?

— Понятно. Мне паяльник и не нужен. Мне нужен шум. Всё ништяк. Не кипишуй.

Я наклонилась ближе.

— Две задачи. Первая — заход на сам сервис, как договорились, тихий. С этим ты сам придумаешь как, ты умеешь. Вторая отдельная. У него есть канал. Ролики. Называется «Компьютерная помощь от Dornet».

Гера кивнул.

— Да, я в курсе про этот канал.

— Канал медленно, но растет, есть подписота, — продолжила я. — Просмотры. Копейки. Но вся ценность там не в цифрах. Вся ценность в комментариях. Люди пишут ему настоящие вопросы. «Не приходит письмо». «Не могу войти». «Куда нажать». А отвечает им он сам или кто-то из его сотрудников, наверное, в тот же вечер. Или преданные энтузиасты. Живьём. Не важно. Важно, что отвечают с душой и по существу. Вот там у него и лежит всё ценное — в коммуникации. Ролики можно снять любые, а вот когда человеку ответили по-человечески, он возвращается. Это мне и надо убить.

— Как убить?

— Утопить. Похерить качество общения под роликами. Засыпать комментарии мусором. Ссоры, спам, реклама виагры и раскрытия денежных порталов, политика — сначала острая тема, а потом вот эти вот амёбные «нууу, не всё так однозначно», чтобы у сторонников и левых, и правых, и центристов возникло непреодолимое желание доказать амёбе, что именно в той теме очень даже однозначно. Оскорбления, чужие объявления о продаже щенков — что угодно, лишь бы настоящий вопрос там тонул. Человек написал «не приходит письмо», а под ним двадцать строк грязи, и его уже никто не выкопал. Чтобы у нового посетителя от одного взгляда складывалось ощущение помойки сраной, куда лучше не соваться со своей бедой.

Гера слушал, крутя чашку за ручку и не поднимая на меня глаз.

— Сделать можно, — сказал он наконец. — Работа не хитрая, школьник справится за деньги на пиво и сигареты. Но она грязная, Марин, и следов даёт больше, чем ты думаешь.

— Почему больше? Комментарии же мусор, их никто не отслеживает. Тысяча анонимов написала гадость, поди найди, кто именно.

— Ты не права, — сказал он и вытянул из стаканчика салфетку.

— Права.

— Марин.

Он взял со стола ложку и стал чертить черенком по салфетке, не оставляя следа, и от этого мне почему-то стало неуютнее, чем от его слов. Почему так? Не знаю.

— Когда мы валили сервер, работала техника. Прокси, чужие каналы, подмены, кусок отсюда, кусок оттуда — я тебе про яблоки объяснял, помнишь? Одно яблоко упало в одном саду, варенье сварили в другом городе, и до дерева уже никто не дойдёт. С комментариями всё иначе. Там всё держится на аккаунтах, а за аккаунтами сидят живые руки. Аккаунт надо где-то завести и потом с чего-то на него заходить. Сайт всё равно видит IP, время входа, браузер, сохраняет технические следы. Сам комментарий может быть анонимным для зрителя, но для того, кто смотрит серверные логи, он совсем не бесхозный.

— Ну так заведём левые аккаунты.

— Ага… Заведём…

— Вот видишь!

— И что дальше? — Он наконец поднял на меня глаза. — Аккаунт надо зарегистрировать. Почта нужна. Потом на него надо заходить. Потом писать. Потом ещё один аккаунт, ещё один, ещё десять. Ты думаешь, я с каждого компьютера в городе буду сидеть?

— Почему нет?

Он усмехнулся.

— Потому что у меня нет десяти компьютеров в десяти местах и потому что я не собираюсь каждое утро устраивать экскурсию по городу ради твоих комментариев. У меня ведь и другая работа есть. В том числе и по кибербезопасности твоих продуктов. А если делать всё с одного места, все эти левые имена начинают очень быстро вести в одну сторону.

— Но можно же менять IP.

— Можно. Если есть чем менять. И если делать это один раз. А нам не один раз надо. Нам надо сидеть под роликами месяц. Каждый день. Одними и теми же руками. С одного и того же набора мест. Ты хочешь не написать десять гадостей, а создать впечатление, что под каждым роликом сидит толпа недовольных людей.

Он провёл ложкой по салфетке ещё раз.

— А толпа должна выглядеть как толпа. Один пишет утром. Другой вечером. Третий спорит с первым. Четвёртый приходит через два дня и уже знает, о чём они ругались. Одни и те же люди не должны постоянно повторяться. И вот тут начинается грязь. Чем дольше это продолжается, тем больше повторений.

— Но никто не станет это анализировать.

— Артём может.

— Он?

— Он айтишник. Мы же с тобой оба это знаем.

— Но он не следователь.

— Ему и не надо быть следователем. Ему достаточно заметить, что двадцать «разных» пользователей слишком часто появляются в одном месте, в одно время и говорят об одном и том же. А дальше можно смотреть технические следы. IP, время, cookies, историю заходов. Даже если конкретный адрес ничего не даст, совпадения останутся.

— И что?

— И то, что сервер валят один раз, а тут надо месяц каждый день ходить к одному человеку и кекать ему под дверь. В какой-то момент он перестаёт видеть отдельные кучки и начинает смотреть, кто всё время оказывается рядом.

Я помолчала.

— Допустим, он поймёт, что это одна группа.

— Этого уже достаточно.

— Для чего?

— Для того, чтобы начать искать, кто её организовал.

— А доказать он ничего не сможет. Комментарии.

— Доказать может и не сможет, а вычислить может. И тогда тебе придётся объяснять, почему все эти случайные люди внезапно оказались связаны со мной. Блин.

Он бросил ложку на стол. Смотрелось после его слов так, словно он сделал жест mic drop с выражением лица, на котором читалось «мне больше нечего добавить, я сказал всё идеально».

Между нами повисла неловкая пауза на несколько секунд, после которой Гера продолжил.

— Ты хочешь сделать вид, что у Артёма под роликами народ сам по себе сошёл с ума. Но если ты будешь делать это месяц, там появится «рисунок». А рисунок всегда интереснее отдельного следа. Ты сейчас смотришь на каждый комментарий отдельно. Он может посмотреть на сотню сразу.

— И что ты предлагаешь?

— Я предлагаю понимать цену.

— Я её понимаю.

— Нет. Ты понимаешь цену денег. Я тебе объясняю цену следов.

Я смотрела на него.

Он был прав. Всё, что он говорил, легло ровно, без единого зазора, и отличать верное от удобного я пока не разучилась. Верное было у него.

А потом я это отодвинула.

— Гера… — сказала я.

— Послушай, Гера. Комментарии — это мусор. Мусор никто не разгребает всерьёз. Максимум он психанёт и закроет их вообще — а мне только того и надо, потому что закрытые комментарии под роликом «помощь от Dornet» — это и есть моя картинка: помощи нет. Сделай. Дорого — пусть дорого. Я плачу. Тебе хватит сполна на то, чтобы сделать всё по уму, себя обезопасить и ещё на мороженку останется.

Гера долго смотрел на меня.

Над ним ничего не висело — я не тратила метку. Но мне и не нужен был тег, чтобы прочитать лицо человека, который решил, что спорить больше не будет, и просто запомнил, что предупреждал.

— Хорошо, — сказал он. — Под запись твоего «я плачу». Но когда он подойдёт близко — а он подойдёт ближе, чем в первый раз, — ты вспомнишь этот разговор.

— Вспомню.

— И не скажешь, что не предупреждал.

— Не скажу. Ты главное держи язык за зубами. До сих пор непонятно, какая птичка Дорохову напела про меня после той атаки.

Он допил свой кофе.

У меня запиликал телефон — оповещение о получении сообщения. И ещё дополнительно кинули дозвон. Олеся. Видимо, что-то важное. Я полезла в сообщения, чтобы прочитать, что она написала.

— Ладно, Марин, покедова. Время поджимает. Задачу понял, организую. По сумме — дам знать сегодня позже или завтра.

И Гера очень быстро вышел, оставив на столе сумму за свой заказ.

Я открыла сообщение от Олеси:

«Прив. Не спишь? Тут в срочных новостях по ТВ сказали, что, мол, уважаемый в литературном сообществе препод с нашего бывшего ВУЗа покончил собой. Был так молод. Наш Алексей Николаевич, который Бродского ещё читал. Помнишь? Прикинь? Что-то про „я не создан для любви в этом мире бренном“ вскользь упомянули. Так грустно…:(((».

«Привет, Олеся. Поняла. Я занята».

Вот же блин… Лёша-Лёша, ну зачем же так⁈

Ладно, у меня были дела поважнее слёз и соплей.

Дорохов=Dornet=Конкурент.

Я не оправдывалась перед собой по дороге домой в такси. И не корила себя. Я знала, что делаю, и делала всё чётко. Борьба, которую я должна была выиграть любой ценой. Для себя. Для других женщин, чтобы показать им своим примером — патриархат не пройдёт!

Я это за собой зафиксировала, улыбнулась довольная, и просто продолжила поездку домой в тишине от каких-либо мыслей.

Дома меня встретила Алиса, мяукнула для порядка и ушла к миске по своим кошачьим делам, которые у неё всегда важнее моих. С намёком пошла к миске.

Яркость верхнего света я приглушила, голове от яркости было бы только хуже. Постояла под душем, выпила таблетку от головной боли, взяла ноутбук и села в кресло, зажгла настольную лампу и осталась в комнате с одним этим пятном света.

Закрыла глаза на минуту.

Потом открыла ноутбук.

Моё «Медиа72» не занималось ежедневной текучкой. С самого начала я определила профиль как расследовательское издание. Никаких заметок о каждом ДТП, срочных сообщений о приезде чиновника или новостей в духе «на улице снова прорвало трубу». Этим занимались новостные редакции и информационные агентства. Мне нужны были истории, ради которых человек открывает материал не на две минуты, а садится и читает. А потом еще несколько дней переваривает прочитанную информацию, прозревая.

Поэтому я открыла форум «Вместе», затем прошлась по зачаткам нескольких тюменских новостных сайтов от популярных печатных изданий, которые как раз жили скоростью: кто раньше сообщил, тот и молодец. Новости там появлялись одна за другой, короткие, сырые, почти без разбора. Мне этого было достаточно.

Да, суммируя увиденную информацию, Лёша горемычный наложил на себя руки. И написал предсмертную записку. Без имён, без деталей. Что-то абстрактное про любовь-нелюбовь, примерно как Олеся и сказала.

Ничего особенно трагического я в этом не находила. Люди умирают. Иногда по собственной воле. Алексей выбрал именно такой способ закончить историю, которая началась у него в голове задолго до того, как закончилась в реальности. Его смерть была просто фактом, а не поводом для моего душевного участия.

Самое важное — моё имя нигде не фигурировало. Никакая Алина нигде не заявляла, что «я знаю ту сучку крашеную». Значит, когда он давал ей волшебного пенделя, да и потом, видимо, ничего конкретного обо мне не сказал. Просто — другая девушка. Абстрактная девушка. Без имени, без подробностей.

Ну и хорошо.

Это было единственное, что меня действительно беспокоило. У него хватило ума меня не впутывать в это. Ещё не хватало, чтобы моё имя начали полоскать по всему городу в связи со смертью этого стихоплёта слезливого. Мне совершенно не хотелось становиться частью чужой посмертной легенды.

Единственное… если сотовый телефон был при нём, там могла сохраниться наша былая переписка и журнал звонков. И это может стать поводом для следователя побеседовать со мной, если они решат заморочиться этим делом. Но, может, и удалил всё. Или телефон сломал, выкинул туда, где никогда не найдут. Или следователи махнут рукой: «Помер да помер. Что бухтеть-то?».

В любом случае, я не могла контролировать этот нюанс. А, значит, нет смысла этим голову забивать. Если следак выйдет на связь — там уже и буду думать.

Похрен.

Я закрыла ноутбук, отложила его в сторону, некоторое время ещё поразмышляла о своём стратегическом планировании.

Про Dornet на сегодня было решено всё. Мансуров лёг в графу «полезное, разработать», Дегтярёв — в «непонятное, не забыть», и оба меня сейчас занимали мало.

Думала я о человеке, которого мне так и не показали.

Ситников.

Я взяла телефон и написала Свете, коротко, ночным телеграфным стилем, чтобы не упустить важное, прямо здесь и прямо сейчас: собрать всё открытое по этой фамилии. Газеты, справочники, любые упоминания, фотография, хоть одно интервью, откуда он и чем владеет. Проснётся — прочитает.

Света в рабочее время проштудировала задачу и я предвидела, каким будет ответ, ещё когда набирала сообщение.

Почти ничего.

Пара упоминаний в хронике, «при поддержке» и «благодаря содействию». Строчка в списке попечителей. Благотворительность — детский дом, спорт, храм, ещё какая-то программа для музыкальной школы. И всё. Ни одной фотографии. Ну, кроме пары каких-то корявых старых, где ничего толком не понятно. Ни одного интервью. Ни одной прямой цитаты. Ни одного слова о том, откуда деньги. Человек, который платит ровно за то, чтобы его не было видно, — и платит, судя по всему, хорошо, потому что не видно совсем.

Я знаю этот сорт людей. Я сама из этого сорта, только пожиже. Того, кого видно, можно посчитать и обойти. Того, кого нет, нельзя ни посчитать, ни обойти. Он есть везде и нигде.

Так и становятся серыми кардиналами…

Я открыла блокнот.

Там, наверху, обведённое рамкой ещё давно, стояло: «Артём Дорохов, Тюмень». И моей рукой под рамкой: «Первый потенциальный противник». Тогда я обвела его, ничего толком о нём не зная, — по одному ощущению, что этот человек будет стоять у меня на пути. И не ошиблась ведь. Очень старая запись, но до сих пор актуальная.

Я перевернула на чистую страницу.

И, помедлив, написала и обвела рамкой второе имя.

«Ситников».

Долго держала карандаш над строчкой снизу, где полагалась подпись. С Дороховым тогда было просто — он был напротив меня, в моём поле, я его видела, пусть и не в лицо. А этот — призрак. И именно поэтому подпись пришла сама, короткая.

Я написала: «Этот стоит выше. И, кажется, надо мной».

Walking Street днём спала: ставни, кошки, запах вчерашнего пива. Вечером я Лену туда не повёл. Прошёлся сам, посмотрел на неоновые вывески у входов баров, go-go-клубов… и решил, что Лене эта улица ни к чему.

Телефон лежал в сейфе, я доставал его раз в день, вечером, на пять минут, и убирал обратно. Уговор с Китом был простой: эсэмэска только если авария несусветная. Он остался официально за главного, с полномочиями только на текущую работу: деньги, сотрудники, договоры и всё остальное по регламенту. Крупные сделки и любые изменения в структуре компании без меня были закрыты. За первые несколько дней от него пришло одно, короткое сообщение: «Все тихо. Загорай». Павел тоже молчал — что было признаком спокойной бесперебойной работы мессенджера моего родимого. На этот период он единолично координировал работу своего отдела и Dornet. Регламент, который я сам расписывал в июле, работал без меня, и это было, пожалуй, лучшим подарком себе за весь отпуск.

Хотя, потенциально возможный новый выпад от этой курицы Вершининой я не спешил списывать со счетов.

Седьмого августа Лене исполнилось двадцать лет.

Эсэмэска от её мамы пришла в два ночи по-местному — в Тюмени был час ночи (по летнему времени), мама не дотерпела до утра. Нам не спалось, ещё и Кеша квакал из какого-то угла. Лена прочитала сообщение на балконе, с мокрой после душа головой, обмотанной полотенцем, и шмыгнула носом.

— Мама поздравила. И бабушка. Бабушка через маму, у неё в телефоне кнопки мелкие.

— Передавай обеим «савади ка».

— Да, конечно. Я уже передала от тебя привет.

Отец Лены тоже поздравил её с теплом и любовью — он позвонил ей на сотовый. Сказал, что сейчас находился в столице по рабочим вопросам. Ещё он ей сказал, в качестве особенного подарка на двадцатилетие купил ей новый Honda Accord в чёрном цвете с салона, в полной комплектации. И дал ей задание скорее записываться в автошколу, учиться, сдавать на права. Машина будет её ждать. Лена аж подпрыгнула от переизбытка радостных эмоций.

При его социальным статусе и связях, он, скорее всего, мог бы просто дать взятку какому-нибудь условному менту Сафонову на новую золотую побрякушку и подарить Лене водительское удостоверение в красивой коробочке с ленточкой. Но, вероятно, он не хотел, чтобы его дочь стала очередной тупоголовой блондинкой за рулём, получившей права по блату и создающей аварийные ситуации. Поэтому и отправил её пройти честно весь путь.

Достойно уважения. Отец шарит.

Лена ещё раз перечитала сообщение от мамы и бабушки, убрала телефон и некоторое время сидела, глядя вдаль в ночные пейзажи. Внизу по улице проехал тук-тук, где-то неподалёку засмеялась компания туристов. Воздух даже ночью оставался тёплым и влажным.

— Двадцать лет, юбилей — сказала Лена, будто только сейчас окончательно осознала эту цифру.

— Ты так сказала, словно тебе исполнилось пятьдесят. Просто двадцать, просто чуть более взрослая. Хотя, всё такая же малышка со своими забавными перлами типа «юбилей». Хаха.

— Ахх… Не напоминай про «взрослая». Я ещё надеялась, что это где-то далеко, в будущем. А тут — постарела на год.

— Лен, перестань глупости говорить. Помудрела — возможно. Но точно не постарела.

— Ну не знаю. Типа в девятнадцать ты всё ещё тинейджер, потому что nineteen. А теперь всё, пора садиться в кресло, накрываться пледом и носки вязать.

— Пока ещё не пора. Лет шесть есть в запасе.

— Чего⁈

Она фыркнула, рассмеялась и бросила в меня полотенцем.

С нераннего утра мы купили телефонную карточку и нашли на набережной автомат под оранжевым козырьком. Такие телефоны здесь попадались регулярно, а карточка позволяла звонить домой без возни с наличными и международными тарифами. Лена набирала домой, прикрыв второе ухо ладонью.

— Мам! Мам, это я! Да, оттуда! Да не кричи ты так, всё слышно!.. Жарко! Море тёплое, как в ванне!.. Да ем я, ем!

Разговор быстро превратился в обычный домашний отчёт. Мама спрашивала, где мы были вчера, не обгорела ли Лена, что она ела и почему говорит таким странным голосом. Потом к разговору подключилась бабушка, и Лене пришлось повторять почти каждую фразу погромче и очень быстро.

— Да, бабушка, всё хорошо. Нет, меня никто не обижает. Да, Артём рядом. Нет, он не обижает. Бабушка!

Я стоял в стороне, всё слышал и делал вид, что рассматриваю проходящих мимо людей.

Пять минут разговора съели карточку почти целиком. Лена вышла из-под козырька покрасневшая и довольная, как будто ей сейчас со всей Тюмени кричали «с днём рождения».

— Всё, теперь, считай, официально отметила.

— А здесь ещё ничего не было.

— Для начала сойдёт.

Днём она потащила меня на рынок за подарками домой. Маме хотела выбрать деревянного слона, бабушке веер, знакомой из турагентства — обещанный магнитик, себе — соломенную шляпу вместо панамы. И ещё разные сувенирные штуки отцу, мне и себе домой. Торговалась она уже как местная: цифры на калькуляторе продавца, встречные хлёсткие цифры, вздох, шаг в сторону от прилавка. Продавцы при этом каждый раз делали вид, что ещё немного — и они разорятся прямо на наших глазах.

Мы прошли несколько рядов, прежде чем Лена остановилась возле деревянных фигурок. Там были слоны, Будды, небольшие маски и какие-то резные звери, назначение которых она определить не смогла.

— Вот этот маме.

— Почему, кстати, слон?

— Потому что выглядит стильно. И памятный символ страны.

Она повертела фигурку в руках, проверила, нет ли трещин, и полезла за деньгами — там были и свои, и те, что я ей дал.

— Сбила со ста двадцати до шестидесяти, — доложила она про слона. — Теперь совесть мучает…

— Продавца?

— Меня! Он же, скорее всего, семью кормит.

— Лен. Если бы ему было невыгодно, он бы не продал.

— Думаешь?

— Уверен. Тем более, когда речь о туристической территории и о туристах. Они изначально цену взвинчивают в сто-пятьсот раз.

— Ну ладно. — Она погладила слона по хоботу. — Пусть он будет Семёныч. Слон.

После этого мы ещё минут двадцать выбирали бабушке веер. Лена перебрала почти весь ряд, несколько раз меняла решение, потом вернулась к первому варианту.

— Вот этот ей понравится.

— Почему?

— Нуу… потому что красивый.

— А остальные?

— Остальные тоже красивые. Но, я думаю, этот красивее.

На рынке она вообще быстро освоилась. Язык жестов, ломанный английский, харизма. Те отвечали ей с таким же удовольствием. Было видно, что сам процесс ей нравится не меньше, чем результат.

В итоге пакет с подарками стал заметно увесистый, Лена надела новую шляпу, соломенную, прямо на рынке.

— Ну как?

— Теперь точно местная.

— Вот! Я же говорила.

— Теперь дуй работать на рисовое поле.

— Да ну тебя, Артём!

Мы посмеялись, обнялись и поцеловались.

Вечером я повёл её в ресторан на пляже. Столы стояли прямо на песке, рядом горели факелы, воткнутые в этот же песок. Море начиналось буквально в нескольких десятках метров, и прибой глухо перекатывался за спиной, перебивая разговоры за соседними столиками. Официанты сновали между столами, стараясь не задеть ногами расставленные прямо на песке стулья. В воздухе смешивались запахи моря, жареного чеснока, специй и углей.

В голове у меня для такой атмосферы начала играть песня Carlos Santana ft. Chad Kroeger — Into The Night. Но только в голове. Тут её не было. Да нигде пока ещё не было.

Морепродукты лежали на витрине во льду: рыбы, креветки с ладонь, крабы, связанные тонкой бечёвкой. Выбираешь — тебе готовят. Никакого меню на двадцать страниц, всё перед глазами: ткнул пальцем, договорился о способе приготовления и жди.

Лена ходила вдоль льда минут десять. Рассматривала рыбу, заглядывала в корзины с креветками, несколько раз возвращалась к уже пройденным местам. Наконец остановилась перед крупной полосатой рыбой и подозвала официанта.

— Тём, а вот эту, полосатую, можно?

— Нужно.

— А она дорогая?

— Лен. У тебя день рождения.

— Ну и что. Дорогая?

— Двести бат.

— Врёшь же.

— Ладно, — сказал я. — Триста.

Врал я безбожно, но это не считается.

Пока рыбу чистили и отправляли на гриль, я достал из сумки через плечо небольшую ювелирную коробочку. Серёжки купил днём в ювелирном магазине: белое золото и небольшие натуральные сапфиры. Продавец говорил, что камни канчанабурийские из знаменитого месторождения сапфиров Bo Phloi, и оформил покупку со всеми документами. Я специально выбрал белое золото. Оно должно было идеально смотреться с белой золотой цепочкой и платиновым кулоном, которые я подарил Лене раньше. Темно-синие сапфировые камни тоже смотрелись гармонично, не перетягивая на себя всё внимание.

Тег над витриной, кстати, молчал: по камням он мне не помощник, только по железу.

Когда принесли рыбу, я пододвинул коробочку к Лене.

Она открыла её и притихла.

— Тём…

— Носи. С днём рождения!

Лена несколько секунд разглядывала серьги, сняла уже висевшие серёжки, потом осторожно взяла одну новую двумя пальцами. Вокруг продолжался обычный вечер: звенели тарелки, кто-то смеялся за соседним столиком, с моря тянуло влажным тёплым воздухом. А она сидела и смотрела на подарок так сосредоточенно, будто… будто пребывала в приятном шоке.

Потом убрала волосы за ухо и стала застёгивать первую серьгу. Справилась не сразу, тихо поворчала, рассмеялась и попросила меня помочь со второй. Зеркала под рукой не было, поэтому результат пришлось проверять по крохотному отражению в тёмном экране её телефона.

— Нормально?

— Нет. Шикарно.

Она ещё раз коснулась пальцами маленьких синих камней и вернулась к рыбе. Мои серёжки так и остались на ней до конца вечера. А коробочку с её сережками я положил обратно в сумку.

Потом официанты принесли кусок торта с одной свечкой. Я договорился с ними заранее, на пальцах с элементами английского. Спели что-то по-тайски, вразнобой и весело, соседние столики похлопали, как и персонал, что находился в этот момент рядом.

Лена задула свечку и сказала:

— Я сейчас глупость скажу, ты только не смейся.

— Не обещаю.

— У меня первый раз в жизни день рождения не в России. Все девятнадцать — дома. Я тебе раньше говорила, что и поездка такая первая в жизни. Но, вот если прям про мой день рождения… он был даже не то, что именно в России, а с акцентом, что именно — дома, в родном городе. Седьмого августа всегда дождь, каждый год, сколько себя помню. Мама с утра печёт, к вечеру гости приходят, и дождь по стеклу… Я думала, у многих так… А тут — море. Факелы вот. Рыба эта полосатая. И ты.

Она потрогала серёжку.

— Ты мне показываешь новую реальность с самого начала, с момента, когда начали… ну это…

Она засмущалась, отвела взгляд вниз. Через пару секунд снова вернулась глазами ко мне.

— Я счастливая, Тём. Прям вся, целиком. Ты не смейся.

— Я не смеюсь.

— И я тебя люблю!

Лена встала из-за стола, подошла ко мне, обняла, поцеловала. Потом вернулась на своё место.

Я и правда не смеялся. И никакой неловкой паузы у нас не возникло. Она сказала слова о любви искренне, от сердца, независимо от моей ответной реакции. Лена в свои двадцать была достаточно умной девушкой, чтобы не выдумывать поводы для обиды и не провоцировать ссоры.

Она была для меня важная, самая близкая из девушек. Но с моим бэкграундом такие вещи, как любовь, приходят далеко не сразу. Если вообще приходят. Лена об этом, конечно, не догадывалась. Для неё я был просто мужчиной, который очень сдержанный в вопросе чувств на словах.

В любом случае, приятно смотреть на человека, чьё счастье целиком состояло из того, что я придумал и организовал…

Приятно было до неприличия. Сильнее, чем я готов признать вслух.

После ресторана мы шли по кромке воды, босиком, с сандалиями в руках. Вода набегала тёплая, как из-под крана. Далеко в море стояли огни — рыбаки на кальмара, зелёные лампы над водой.

— Девчонки умрут от зависти, — сказала Лена. — Я им открытку отправлю. Специально местную бумажную, чтоб сильнее злились.

— Ты же говорила, у вас серпентарий.

— Серпентарий, ага. — Она перешагнула набежавшую волну. — Но открытку всё равно отправлю. Пусть пошипят. Просто хочется их подразнить по приколу. Хахаха!

— Ты главное в своих «приколах» сохраняй трезвый ум, Лена, не позволяй им советов в отношении нас с тобой. А то женская зависть — дело такое. Сегодня ты им отправляешь открытку, завтра они плачут и матерят тебя, послезавтра они пытаются промывать тебе мозги, что я «плохой» и у нас с тобой всё «неправильно».

— Я знаю. Прекрасно понимаю, о чём ты говоришь. Со мной такие номера не прокатывают. Если я от другой женщины слышу так называемые «советы» о своей личной жизни — сразу пресекаю это на корню. Марина же тогда мне пыталась про тебя «песни напеть» — сразу же пошла лесом. У неё, кстати, снова новый парень. Уже третий или четвёртый, наверное, за год. Но при этом так и продолжает топить, что ждёт своего Мишу с армии для свадьбы и семьи. Блин, у некоторых девчонок мозги просто отсутствуют! Уже бы бросила в письме этого Мишу и не парила мозги парню!

Мы продолжали идти по кромке воды, словно оказавшись в каком-то романтическом фильме с каким-нибудь Ричардом Гиром. Да уж… романтика. Угораздило же меня, хаха!

— А поехали на остров? — сказала Лена уже на набережной, когда мы шли домой по тому же маршруту. — Девчонки на соседних лежаках рассказывали: Ко Лан называется. Его днем хорошо видно с пляжа. Мол, примерно час на пароме, вода прозрачная, кораллы, рыбки полосатые. Красотища! Поехали, а?

— Поехали!

Я сказал это легко. Название кольнуло где-то глубоко и тут же растворилось — в факелах, в серёжках, в тёплом вечере. Ну остров и остров. Я там даже был когда-то. Точнее, буду.

Ну или как там правильнее сказать…

На остров Ко Лан мы собрались через день, к девяти утра.

Паром уходил с пирса Бали Хай, в конце той самой Walking Street. Утренняя улица ещё спала после вчерашней ночи: уборщик поливал асфальт из шланга и гнал в решётку конфетти вчерашнего веселья, ставни на барах были закрыты, и мы прошли её насквозь минут за пятнадцать. Лена несла сумку с полотенцами и репетировала «кхоп кхун кха» — спасибо. Получалось через раз, зато каждый раз с поклоном.

У билетной будки висела доска с расписанием, выведенным мелом: туда каждый час, обратно последний в шесть вечера, ходу сорок пять минут. Я купил два билета, нам оторвали корешки от рулона, как в кино из раннего детства.

Паром был деревянный, двухпалубный, синий с белым, борта тёплые от солнца. Билет — двадцать бат. Народу набилось десятков шесть: тайцы с клетчатыми баулами, европейцы с детьми, мороженщик с ящиком на ремне, монах в оранжевом на носу лодки. И конечно же китайцы. Создавалось впечатление, что их тут больше, чем местных жителей.

Мороженщик продал нам два стаканчика кокосового. Лена облизала ложку и начала планировать вслух, загибая пальцы: сначала маску купить прямо на острове, потом смотреть рыбок, потом кушать великолепный обед в теньке, а после снова рыбок.

— Ты со мной поплывёшь?

— Посмотрим.

— Тём. Там же кораллы.

— Ага. Посмотрим, Лен.

Мы сели внизу, у борта, в тени.

Под лавкой напротив, в сетке, лежали спасательные жилеты. Оранжевые, выгоревшие до бледности, стянутые верёвкой. Никто их не брал. Я подумал — и тоже не взял. Взрослый же человек. Негоже бояться.

Какая глупость…

Двигатель затарахтел, пирс «поплыл» назад. Вода в гавани была бирюзовая, дальше пошла синяя. Лена высунула руку за борт и ловила брызги.

Тег послушно подсветил дизель — обороты ровные, температура в норме. Диагностика парома, бесплатно, без регистрации и смс. Я усмехнулся.

Минут десять всё было отлично.

Потом слева прошёл встречный катер среднего размера, и паром качнуло — раз, другой. Палуба накренилась на секунду, на пару градусов, ерунда для любого, кто хоть раз выходил в море. Брызги перелетели через борт и попали мне на губы.

Привкус соли в горле…

Солнце ударило в глаза от воды, и в них будто насыпали песка.

Под палубой что-то заскрипело — кто-то двигал пластиковые канистры, обычный хозяйственный звук, каким он и должен был остаться.

Но тело узнало этот скрип раньше, чем успело найти для него безобидное объяснение: скрежет ломающегося пластика, крики, захлёбывающиеся в грохоте волны, паром, кренящийся на бок, тёплая вода, что бьёт в грудь и вышибает остатки сознания…

Бляха…

Четырнадцатое января прошлого года. Тот же залив, та же вода — маршрут один в один.

Я здесь утонул.

Обычно я вспоминал это одной строкой, скупо, как запись в журнале инцидентов: свалился через паром, Ко Лан, темноту и удар в висок. Строка как строка, я прожил с ней полтора года и почти её не открывал.

Сейчас она развернулась целиком, со звуком, и руки у меня заледенели.

В тридцать три градуса, на солнце, пальцы вдруг стали ледяными. Сердце ударило куда-то в горло и застучало там мелко и часто. Звуки отъехали — двигатель, европейские дети, вода, всё стало далёким, будто их слушали через подушку, — а палуба под ногами сделалась тонкой, почти бумажной.

Пришла глухая, абсолютная уверенность, без единого сомнения. Сейчас накатит волна и заберёт меня обратно.

В две тысячи двадцать шестой, к пустой квартире и судебным бумагам. Или закинет ещё дальше — в тридцать шестой, про который я не знал вообще ничего. Или, наоборот, отбросит назад, в семьдесят девятый, поставит восемнадцатилетним на остановку без Dornet, без Кита, без Лены, с непониманием, как начинать всё с нуля в работе айтишника.

Но, с другой стороны — и без паскуды Вершининой.

Логики в моих опасениях, должно быть, не было ни грамма. Волны не ходят по расписанию переносов. Если один раз перенесло сюда, это не значит… ничего это не значит. Или значит?

Умом я всё понимал.

Страху было плевать на мой ум.

Дыши, Артём Дорохов.

Четыре секунды вдох. Шесть секунд выдох. Медленно. Психотерапевт из прошлой жизни поставил мне эту технику для снижения возбуждения и расслабления в стрессовых ситуациях, и она вытаскивала всегда.

Вдох сорвался на второй секунде. Горло не брало воздух, как мокрая бумага не берёт чернила.

Ещё раз. Вдо…

Паром качнуло снова, и я вцепился в лавку так, что заныли ногти.

НЕ СЕЙЧАС. Пожалуйста. Не сейчас!

— Тём?

Голос Лены пробился издалека, как с другого этажа.

— Тём, ты белый весь. Тебе плохо???

Я хотел сказать «нормально». Но получился кряхтящий звук…

Она не закричала и не стала звать людей. Она взяла мою руку двумя руками — ладони у неё были горячие, а моя, видимо, ледяная, потому что она вздрогнула, — и придвинулась вплотную, плечом в плечо.

— Тихо. Я тут. Держись за меня.

— …

— Дыши со мной давай, а? Вдо-о-ох… и выдыхаем. Вдо-о-ох…

Она дышала громко, напоказ, как медсестра в процедурной. Европейская женщина напротив покосилась. Ну и пусть косится.

На третьем круге я поймал её ритм, а на пятом четыре секунды снова стали просто четырьмя секундами — без счёта и усилия. Звуки возвращались один за другим — двигатель, детские голоса, плеск воды за бортом, стук чьих-то сандалий по доскам, — и палуба под ногами перестала быть бумажной.

Я нашёл глазами сетку с жилетами и пересчитал их — вроде как тринадцать штук, если я не ошибся. На шестьдесят с лишним человек. Не густо. Вопрос безопасности закрыт на «отвали».

До острова оставалось недолго, минут двадцать, как подсказал нам на ломанном английском человек из персонала, заметив моё тревожное состояние. Я просидел их, минуты эти, держа Лену за руку и не отпуская взглядом горизонт — он один не качался. За него я держался взглядом так же крепко, как руками — за лавку под собой.

— Перегрелся, — сказал я, когда паром ткнулся в пирс. — Бывает.

— Ты в тени сидел.

— Значит, недоспал. Или комар укусил.

Она посмотрела на меня долгим взглядом, секунды на три, и не стала спорить.

— Ладно, — сказала она. — Комар так комар.

Ко Лан оказался маленький и настоящий. От пирса до пляжа шли пешком мимо десятка домов деревни, а дальше можно было взять мототакси по грунтовке — тридцать бат. Пляж — белая дуга, вода до самого дна, зелёная гора позади, а у кромки леса щенок гонял крабов. Лежаков два неполных ряда, половина пустых. Лодок у берега три.

Маску Лена купила прямо у пирса, за пятьдесят бат, как ей и обещали девчонки на лежаках. Померила тут же, быстро сняв шляпу, и стала похожа на водолаза-колхозника.

— Ну как?

— Ты просто космос, детка, — сказал я чистую правду.

В двадцать шестом сюда возили конвейером: катера один за другим, к обеду тысячи людей, вода у берега мутнела от винтов. А сейчас новёхонький песок скрипел под ногами, как снег в январе.

Ляпота…

Лена плескалась у берега, ныряла с маской, выносила показывать ракушки и один раз — живого крабика, который держал её за палец, а не наоборот. Я сидел под навесом и заходил в воду по колено. Дальше не пошёл. Она заметила — и не позвала. Не стала настаивать, не стала подшучивать.

Выныривая, она садилась рядом на песок, мокрая, в съехавшей маске, и пересказывала мне море вслух.

— Там коралл, как капуста. Только фиолетовая. А в нём рыбка живёт, вот такусенькая и суровая. Я палец поднесла, а она, капризуля, меня прогнала. Меня! Я же в сто раз больше.

— Территория её. Охраняет.

— Смелая. Возьму пример. — Она отжала волосы. — Пойду ещё раз пугаться.

И пошла.

Обедали тут же, в тени: жареный рис, ананас, вода со льдом.

— Лен.

— М?

— Я один раз чуть не утонул. Давно. Не здесь.

Формально в этих трёх предложениях не было ни слова вранья. По сути они были враньём от первого до последнего слова.

Она положила ложку.

— Почему не рассказывал?

— Нечего рассказывать. Вода. Потом берег. Всё.

— А сегодня на пароме…

— Накрыло. Бывает, значит, и у меня.

Она помолчала. Поковыряла рис.

— Не хочешь — не рассказывай, — сказала она. — Только ты вот что… не молчи так больше, ладно? Ты когда молчишь и белый — вот тогда страшно. А так — ну накрыло и накрыло. Подышим вместе.

— Ага.

— За руку держась, — уточнила она.

Мне было стыдно. Не за панику — паника не спрашивает разрешения. За конструкцию из полуправды, которую я собрал за три секунды, как аварийную заглушку: лишь бы наружу не сыпалось. Лена приняла заглушку не глядя, потому что верит мне.

Разница между «не солгал» и «сказал правду» — примерно как между «работает» и «работает нормально».

Это я тоже промолчал.

После обеда она вытащила меня в воду. За руку, по чуть-чуть, как выводят на лёд человека, который один раз уже провалился.

— По колено.

— По колено я уже был.

— Тогда по пояс. И стоим. Ничего не делаем, просто стоим.

Мы стояли по пояс. Вода была тёплая, прозрачная до самого песка, полосатые рыбки тыкались мне в ноги и уходили к её ногам — там кормили хлебом. Лена держала меня за руку и делала вид, что смотрит на рыбок.

Со стороны — романтика. Изнутри — учения по эвакуации.

Но я стоял. Пять минут, десять. Вода как вода. Никуда меня не тянуло, ничего не накатывало.

— Видишь, — сказала Лена. — Море хорошее.

— Ага.

Хорошее, да. К морю у меня претензий не было. У меня были претензии к одному конкретному парому, до которого отсюда двадцать лет.

Этого я ей, понятно, тоже не сказал.

Обратно я взял спидбот. Дороже, но преимущество в скорости.

— Быстрее же, — сказал я.

— Ага, — сказала Лена. — Быстрее.

Купилась она или нет — не знаю. Скорее нет.

Спидбот прыгал по волнам, Лена визжала и смеялась, придерживая шляпу. Мне, как ни странно, было легче: другой звук, другой корпус, другая скорость. Ничего общего с тем паромом. Голова приняла аргумент…

Вечером были душ, ужин, набережная — всё как всегда, только я чуть больше молчал, а Лена чуть чаще брала меня за руку. Ни одного вопроса за весь вечер. Ни одного. Она не пыталась вытянуть из меня больше деталей, не смотрела слишком внимательно, не делала вид, что ничего не заметила. Просто иногда касалась моей ладони, когда мы шли рядом, будто этого было достаточно.

Ночью я проснулся в три с чем-то.

Кеша цокал на потолке — охранял. Лена спала, подложив ладонь под щёку; серёжки она так и не сняла с момента, как надела. Синие камушки едва заметно поблёскивали в слабом свете с улицы. За балконной дверью шумело. Море было слышно даже сквозь закрытые стеклянные двери, и этот ровный гул почему-то сразу напомнил мне паром.

Я вышел на балкон.

Море в просвете между крышами было чёрное, гладкое, с огоньками рыбацких лодок у горизонта. Дальше вода сливалась с небом, и только редкие огни позволяли понять, где заканчивается одно и начинается другое. Прибой внизу дышал ровно: накат, шорох, пауза. Накат, шорох, пауза. Никаких внезапных толчков, никакого скрипа металла под ногами, никакого ощущения, что поверхность сейчас качнётся.

Четыре секунды вдох. Задержка. Шесть секунд — выдох. Теперь получалось. Воздух входил спокойно, грудь поднималась без усилия.

Мда… Легко получалось. Ночью, на суше, в номере отеля. Грош цена технике, которая работает только тогда, когда не нужна. Я мог сколько угодно считать секунды здесь, под шум кондиционера и прибоя, когда под ногами была неподвижная плитка.

То, что Лена больше не спрашивала на тему парома, не значило, что она забыла. Она у меня не спрашивает ровно то, что запоминает. Могла промолчать сегодня, завтра и неделю, а потом совершенно буднично вернуться к тому, что я считал давно закрытым вопросом. Или нет.

Скоро мы улетим домой. Там регламенты, юрист, Кит, Вершинина со своей колонкой — там я всё умею и всё могу посчитать. Там каждый день расписан делами, цифрами и людьми, с которыми я знаю, что делать. Там достаточно открыть ноутбук, поднять документы и начать работать.

А здесь я стоял босиком на тёплой плитке и слушал море. Тёплая поверхность под ступнями, влажный воздух на коже, редкий шум машин внизу — всё было настолько обычным, что от этого становилось умиротворённо.

Возвращение к рутине. Тюмень. Работа. За время моего отсутствия ничего неординарного не происходило.

Дни стояли хорошие, летние. Жара спала до двадцати восьми, по вечерам я выкатывал свой мотоцикл Honda и уходил по Червишевскому тракту в сторону Онохино, туда, где по обе стороны дороги были поля с ещё не созревшими хлебами. Канал рос по количеству просмотров и подписчиков. Мессенджер тоже.

Я почти поверил, что обошлось — про отказ Мезенцеву.

Но… начали через пару дней после моего возвращения из Таиланда. По хронологии событий я сразу понял, откуда ветер дует. Да и Тарханов тогда ещё стращал деликатно.

Пожарный офицер лет двадцати шести. Синяя форма, погоны внутренней службы, чёрная пластиковая папка с резинками по углам. Государственный инспектор города Тюмени по пожарному надзору, старший лейтенант. Распоряжение он предъявил сам, не дожидаясь просьбы: внеплановая проверка по обращению «бдительного гражданина».

Ходил полтора часа, медленно, тщательно выискивая. Предписание вышло на десять пунктов. Не утверждена инструкция о мерах пожарной безопасности. Участок электропроводки проложен с нарушением требований пожарной безопасности по горючему основанию. Соединение провода выполнено скруткой. Курение в неположенном месте (нашёл помятый окурок в складском помещении, который, видимо, случайно зацепился в протектор чьего-то ботинка с улицы, а в помещении выпал; никто из моих сотрудников не курил на рабочем месте). Работники не прошли противопожарный инструктаж (отсутствовали подписи в журнале). Огнетушители не пронумерованы. Не ведётся журнал учёта наличия и состояния первичных средств пожаротушения. У одного огнетушителя истёк срок перезарядки. План эвакуации не соответствует требованиям ГОСТ. Эвакуационный выход загромождён коробками, которые стояли там третий день, потому что в них лежало оборудование для нового клиента.

— Штраф — десять минимальных размеров оплаты труда, — сказал старший лейтенант, заполняя постановление. — Тысяча рублей. Оплатит ваш технический директор Денис Китаев, как ответственный за пожарную безопасность по приказу. Квитанцию мне.

Я посмотрел на бумагу, где чёрным по белому стояло «в размере десяти минимальных размеров оплаты труда», и подумал… а, неважно, что я подумал.

— Это по первому разу, — добавил он, застёгивая папку. — По второму мы уже в суд идём. А суд может и приостановить деятельность. До девяноста суток.

Он сказал это буднично, как говорят «дождь обещали».

Ещё через два дня пришло уведомление из администрации Центрального округа. Вывеска размещена без согласования эскизного проекта, паспорт рекламного места не оформлен, демонтаж за счёт владельца в десятидневный срок.

Речь шла о нашей вывеске на входе в коридор, ведущий в наши офисы, которая висела с прошлого года и на которой было написано название, вид деятельности и режим работы.

В кабинете, куда меня отправили разбираться с уведомлением, за столом сидела женщина из отдела, занимавшегося наружной рекламой.

Вид у неё был надменный. Она не подняла глаз.

— Это не реклама, — сказал я. — По статье девять закона о защите прав потребителей я обязан довести до сведения клиентов название, адрес и режим работы. Есть информационное письмо Президиума Высшего арбитражного суда от девяносто восьмого года, номер тридцать семь, пункт восемнадцатый: обязательные сведения рекламой не являются независимо от манеры исполнения. И с первого июля действует новый закон о рекламе. Пункт пятый части второй статьи второй: вывески без рекламной информации под него не подпадают.

Она наконец подняла глаза. Смотрела с презрением, словно какая-то челядь посмела её, королевну, беспокоить своими глупыми беседами.

— Молодой человек. Не тратьте моё время. Вы это в суде расскажете.

В этом она была права. Дело выигрышное, практика на моей стороне, юрист найдётся. Мне на это нужно было пару-тройку недель, две поездки в суд и голова, свободная для того, чтобы этим заниматься.

Следом пришла и трудовая инспекция.

Рябая женщина лет пятидесяти вошла в кабинет, показала удостоверение и села. Положила на стол папку, достала ручку и только потом посмотрела на меня.

— Распоряжение?

— Мне достаточно удостоверения. У государственного инспектора труда особый порядок, посмотрите статью триста пятьдесят семь Трудового кодекса Российской Федерации от две тысячи первого года на досуге. Основание — обращение работника.

Она назвала фамилию — Вагин. Вагин Олег Олегович. И я вспомнил. Мужик работал у меня месяц, примерно в конце две тысячи пятого. Помогал таскать и обжимать кабель на крупном объекте. Договорились устно, платил я наличными раз в неделю, ушёл он сам по окончании проекта, без скандала. Всё, как изначально договаривались. Нанял его тогда чисто для временной черновой работы.

Доказать, что он у меня не работал, я не мог. Договора не было. В памяти осталось только общее впечатление: месяц возни с кабелем, несколько конвертов с наличными и человек, которого я после окончания проекта больше не видел.

— Трудовые книжки… — начал я.

— Трудовые книжки не показывайте, — перебила она, не поднимая головы. — Вам их вести не положено, вы предприниматель. С октября будет положено, закон уже принят. А пока документом является письменный трудовой договор. Вот их и покажите.

Это была статья триста девять Трудового кодекса в тогдашней редакции: до шестого октября предприниматель действительно не имел права вести трудовые книжки. Закон уже приняли, но до вступления изменений оставалось менее двух месяцев.

Договоры у меня были в идеальном порядке. Все в двух экземплярах, с приложениями, с должностными инструкциями. Лена вела кадры добросовестно. На этом участке я был спокоен: тут придраться было не к чему.

Инспектор пролистала папку.

— Так. А зарегистрированы они где?

— В каком смысле зарегистрированы?

Она посмотрела на меня, и по этому взгляду я понял, что сейчас будет дорого.

— Статья триста три Трудового кодекса. Работодатель обязан зарегистрировать трудовой договор с работником в органе местного самоуправления по месту своего жительства. У вас куча договоров. Зарегистрировано ноль.

— Подождите, а это требование разве не отменено?

— Пока ещё нет. До октября вы должны это соблюдать. Так что, на данный момент это нарушение.

Упустил, вылетело из головы. И инспектор прекрасно знала, что именно сейчас она может меня на этом поймать.

Засланный казачок из трудовой инспекции конечно же знал наиболее вероятные уязвимые места! Даже Вагина умудрились откопать из небытия!

Блин! Я очутился прямо внутри той старой шутки: «Причины головной боли: мигрень, гипертония, стресс, Олег»…

Дальше пошли расчётные листки, которых я не выдавал, потому что переводил всё на карточки. Статья сто тридцать шесть Трудового кодекса требовала письменно извещать работника о составных частях заработной платы и произведённых удержаниях, способ выплаты тут ничего не менял. И выплата зарплаты, которая по той же статье полагалась каждые полмесяца, а платил я, как и все, раз в месяц. На карточку деньги уходили исправно, только один раз в месяц. С точки зрения банка всё прекрасно. С точки зрения инспектора — очередной пункт в протоколе.

В постановлении она указала штраф в пять тысяч рублей (максимально возможный, как я сверился потом — исправно отработала свою шоколадку с кондитерской фабрики «Мезенцевская») и установила срок для устранения выявленных нарушений — два месяца. За это время я должен был привести кадровые документы и порядок выплаты зарплаты в соответствие с требованиями закона.

Жалко было времени на это всё. Да еще и учитывая то, что часть из этих нарушений станут неактуальными меньше, чем через два месяца. Пять тысяч я мог заплатить, исправить документы мог тоже. Но за каждым таким пунктом стояли аутсорсинговый бухгалтер, кадровик, поездки, бумаги и несколько часов, вырванных из работы. И если проверка действительно была заказной, что практически наверняка, то я уже понимал принцип: достаточно найти одну дыру, чтобы дальше просто искать следующую.

У двери она остановилась и сказала:

— Не думайте, что у вас тут какой-то особенный бардак. В любой организации можно найти нарушения, если проверяющий знает, куда смотреть.

И вышла.

С одной стороны — нарушения есть нарушения. Согласен. Подобные нормативно-правовые документы не просто так пишутся. В любой другой ситуации я бы спасибо сказал инспекторам за то, что указали на недочёты.

Но…

За коррупционную заказуху никакого «спасибо» я говорить не собирался.

Дальше налоговая начала с камеральной проверки, которая в те годы проводилась без какого-либо отдельного решения. Камералка начиналась сама по себе, когда инспекция получала декларацию. А потом, позже, если у инспектора возникали вопросы в ходе проверки, приходило требование.

Требование было на пять листов. Срок — пять дней. За каждый непредставленный документ — пятьдесят рублей. Мы с бухгалтером посчитали объём и получили около девятисот листов копий. Несколько килограммов бумаги только на то, чтобы доказать то, что и так было видно по проводкам и платежам.

Бухгалтерия же у меня была на аутсорсе. Поэтому я позвонил в фирму, объяснил ситуацию, и на следующий день их бухгалтер приехала ко мне с папками и списком того, что требовала инспекция. Часть документов хранилась у них, часть была у нас. Дальше несколько дней мы просто собирали бумагу в один большой комплект: договоры, акты, счета-фактуры, платёжки, накладные. Каждую бумагу нужно было найти, проверить, снять копию и положить в правильную стопку. Если в одном документе обнаруживалась ошибка или чего-то не хватало, следовал звонок из налоговой и ещё один круг по тем же папкам.

Через неделю пошли встречные, и вот это оказалось хуже всего.

Налоговая направила требования моим клиентам. Всем, с кем у меня были нужные инспектору сделки, пришла бумага примерно одного содержания: представить документы по взаимоотношениям с индивидуальным предпринимателем Дороховым. Договоры, акты, платёжные документы — всё, что подтверждало наши сделки.

Никто из них ничего не нарушил. Просто каждому теперь надо было поднять архив, найти договоры, акты и платежки, сделать копии, заверить их и отправить в инспекцию. Для крупного клиента это несколько часов работы бухгалтера. Для небольшого — вполне ощутимая головная боль. И всё это из-за человека, с которым они просто заключили обычный договор и вовремя получили работу.

Двое после этого взяли паузу.

Они не разорвали договоры и не отказались от уже начатых работ. Просто позвонили и сказали, что новое расширение пока отложат до осени — планировали добавить ещё несколько объектов, но теперь решили не спешить. Оба говорили вежливо, оба ссылались на внутренние причины и оба не назвали настоящую причину, потому что настоящую причину в трубку не говорят.

Я её и без того понял.

Когда налоговая начинает задавать вопросы не только тебе, но и твоим клиентам, у клиента появляется простой вопрос: зачем ему лишний раз связываться с человеком, вокруг которого внезапно возник интерес инспекции? Даже если у него самого всё чисто. Особенно если речь идёт не о текущем договоре, а о новом проекте, который можно спокойно перенести на пару месяцев. Подозрительность, страх. А иногда ещё и невежество.

Сама проверка при этом уползла почти ни с чем. Бухгалтерия у меня стояла белая с первого дня, не потому что я такой честный. Просто я достаточно прожил в мире, где за серые схемы садят. Все зарплаты официальные, все акты подписаны, деньги проходят по счетам. Искать там было особенно нечего. Если инспектор хотел найти нарушение, ему приходилось искать его уже не в реальных деньгах, а в формулировках и бумагах…

Акт по камеральной, кстати, в те годы составляли только если находили нарушение. В моём случае его не было. То есть я даже не получил бумагу, где написано, что вопросов нет. Пришло требование, потом встречные требования клиентам, потом тишина, потом ещё одно требование. Психологически это было противнее, чем нормальный акт: когда есть бумага с результатом, история хотя бы закончена. Здесь же каждый новый день оставлял ощущение, что проверка просто где-то лежит и в любой момент может продолжиться.

Ух, как, должно быть Мезенцев упивался собственной властью от того, что меня, такого неудобного, кошмарил по всем фронтам. Когда кругом коррупция и непотизм — прав тот, у кого больше прав (и денег). С моей стороны нужно было стараться вести бизнес максимально прозрачно, чтобы не давать рычаги воздействия таким, как Мезенцев. Что я и делал с самого начала, помня ещё по опыту прошлой жизни.

Один момент, связанный с этой проверкой, меня даже развеселил. В две тысячи шестом году налоговая активно гоняла работодателей на зарплатные комиссии. Вызывали тех, у кого официальные зарплаты выглядели подозрительно низкими. Меня не вызвали. Потому что у меня зарплаты никогда не были ниже рынка, в начале года я ещё поднял зарплаты самым сильным на опережение, чтобы у Мезенцева не было возможности кого переманивать, и у меня по бумагам вышли цифры выше рынка. На фоне других предпринимателей, наши зарплаты выглядели вполне прилично, а искать повод для комиссии в них было сложнее.

Я всё сделал по уму, предусмотрительно. Не из-за налоговой, а из-за ценности человеческого ресурса. Но получилось и так, что в плане налоговой мне это сыграло на руку.

Чуть после проверки от налоговой сорвалось подключение.

Клиент новый, склад на Товарном шоссе, договорились ещё в начале июля. Я подал заявку оператору и получил устный ответ, что возможность есть, свободна примерно половина пар в кабеле, приезжайте с проектом.

Проект я сделал, согласовал с клиентом и отправил заявку дальше. Официальный ответ пришёл на бланке с угловым штампом, за подписью заместителя начальника филиала. По существу там была одна строчка: техническая возможность организации канала связи по указанному адресу в настоящее время отсутствует.

Я перечитал её раза три.

Ещё две недели назад возможность была. Теперь её не было. В бумаге не объяснялось почему, а требовать от оператора доказательств того, куда именно делись свободные пары, я мог хоть до посинения.

Оспаривать нечего. Никто снаружи не проверит, сколько там свободных пар и куда они делись за две недели. На этом участке кабельная канализация принадлежала оператору, кабели и кроссовое оборудование тоже были его. Другого готового маршрута до склада не имелось. Тянуть воздушку по крышам — это ещё два месяца согласований и согласие собственников зданий по дороге.

Я сказал клиенту правду. Клиент вежливо ответил, что тогда, наверное, подождёт до осени.

За ту же неделю меня трижды остановили на дороге. Первый раз я ещё решил, что случайность. Второй раз насторожился. Третий — на Мельникайте, всё тот же ленивый разворот корпуса и жест жезлом.

— Откройте багажник.

Я уже собирался выйти, но остановился.

В прошлой жизни я слишком хорошо запомнил историю журналиста Ивана Голунова. Тогда я ещё смотрел на неё со стороны, а теперь заранее знал, насколько легко обычный досмотр может превратиться в совсем другую историю. Поэтому никаких компромиссов с ментами, когда речь идёт о досмотре: либо всё оформляется по закону, либо я ничего самовольно не открываю.

— А понятые? — спросил я. — Досмотр транспортного средства — два понятых и протокол. Статья двадцать семь точка девять КоАП Российской Федерации от 2001 года.

Он посмотрел на меня секунды три. Его рожу скривила злая гримаса. Потом он вернул документы.

— Свободны.

Я сел в машину и понял простую вещь. Скорее всего, никакого списка нет. Нет базы, куда меня внесли, нет бумаги, которую можно запросить, нет фамилии, которую можно назвать. Есть человек, который по рации передал другому номер моей машины, и всё.

Формально я могу пожаловаться на незаконную остановку. Только что именно я буду доказывать? Три остановки за неделю без протокола, без штрафа, без досмотра и без единого документа на руках. Против такого трудно писать жалобу. Против этого можно только ездить дальше и каждый раз терять несколько минут своей бесценной жизни.

В Екатеринбург в этом месяце я не поехал. Собирался, но проверки съели время.

В конце августа ко мне зашёл Павел и закрыл за собой дверь.

— Артём, слушай. Мне тут звонили. Престижное кадровое агентство, ищут ведущего разработчика в екатеринбургскую компанию, с переездом. Уровень зарплаты назвали вдвое выше. Вернее… Они спросили, я ответил им что это коммерческая тайна. Девушка сказала что-то типа: «Павел, мы хорошо осведомлены о вашем уровне, навыках. Скажем так, если у вас зарплата на текущем месте — икс, наш клиент, ваш потенциальный будущий работодатель, готов платить два икс. Это отличный мотиватор для того, чтобы как минимум призадуматься».

— И? Продолжай.

— Да особо нечего продолжать. Я подумал, что тебе надо знать об этом звонке. И, да, я отказался. Деньги, конечно, это довольно весомый довод. Но для меня не играют ключевую роль, да и микроклимат на рабочем месте важен. Я, например, ни за какие деньги бы, даже за десять икс, не согласился работать у какого-нибудь автодилера с их бесконечными стандартами, правилами, дресс-кодами, заученными фразами и прочей рабской институционализирующей лабудой. Для меня важна свобода мысли, образа и действий. В твоей компании это моё желание реализовано на сто процентов. Как там будет у новых людей — неизвестно. Но крупные компании, корпорации склонны ограничивать в свободах. Сама работа здесь очень интересная и развивающая именно в том направлении, в котором я хочу. И я уже начальник отдела. Коллектив комфортный. Плюс мне Тюмень милее, не хочу переезжать в Екатеринбург. А деньги… ты и так мне платишь выше рынка. И у тебя в компании, как я понял, есть правило пересмотра зарплат в сторону повышения примерно раз в полгода. Так что — я здесь.

Он ушёл, а я сначала пар минут смотрел на закрытую дверь. А потом подошёл к окну и смотрел в него ещё несколько минут.

Снова заметил на ветке дерева пустельгу. Интересно — это всегда одна и та же? Или разные?..

Ранее я поднял зарплаты, не дожидаясь просьб, и Кит тогда спросил, зачем платить больше, если люди и так не жалуются. Я ответил, что дешёвый сотрудник обходится дороже всего. Так я считал в прошлой жизни. Так я считаю и по сей день.

Хмм… Значит, Мезенцев пытается перетянуть у меня толкового программиста. Всё пронюхал, гад. А парень молодец, верен делу. Надо придумать повод в духе «за отличные показатели в работе» и выдать ему внеплановую премию. За лояльность и порядочность. Но не сейчас. А месяца через два, чтобы смотрелось естественно. Как бы невзначай. Паша — парень неглупый, понять сможет за что премия. Но доказать не сможет, хах!

Но не всегда так бывает, как с Пашей. В самом начале сентября ко мне в кабинет пришёл Женя из отдела продаж, тот, что был из торговых представителей раньше. Решил мне устроить подарок на день знаний, так сказать. Мялся минуты две, потом сказал, что уходит: нашёл место в торговой компании по оптовой продаже водки, оклад плюс проценты, стабильно. И выше, чем у меня. На сетевика с перспективой стать супервайзером в обозримом будущем. То есть, решил вернуться в ту же сферу, откуда и пришёл.

Я спросил прямо, звонил ли ему кто-нибудь. Он посмотрел в пол и сказал, что нет. Может, и правда нет. А, может, и неправда. У него жена и двое детей… Неважно. Это меня не касается.

Я подписал заявление без осуждения и пожал ему руку. Позвонил по внутренней связи Лене, сказал, чтобы оформила с Женей всё как надо и две недели упорно искала замену. Потом, подумав пару секунд, добавил, что пусть ищет двух продажников. Расширение штата отдела. Виктор во главе, Лиза и двое новых.

Потом сидел в пустом кабинете и стратегически планировал.

Я взял чистый лист А4 и стал выписывать события.

Пожарный надзор. Администрация округа. Трудовая инспекция с рябой женщиной. Требование из налоговой. Отказ оператора. Крайне подозрительные остановки на дороге сотрудниками ГИБДД. Звонок Павлу. И, наверное, Жене. И сверх того повышение аренды и двое клиентов, взявших паузу в вопросе расширения по количеству объектов для обслуживания.

Я посмотрел на список целиком и увидел отчётливую схему всего этого кипиша, происходящего разом, в период меньше месяца. Отдельно каждый эпизод можно было списать на совпадение, некомпетентность или обычную бюрократическую дурь. Когда они выстроились на одном листе друг за другом, случайностью это уже не выглядело. Всё, что я и так понимал, но наглядно, письменно, воспринималось ещё лучше.

Первое. Ни одна проверка не пришла сама. Все внеплановые либо «вдруг» именно сейчас (какое совпадение), либо по обращениям от условных «Олег Вагин и Ко». И тут была интересная деталь: по закону анонимка основанием для внеплановой проверки быть не может, обращение должно позволять установить обратившегося. Значит, за каждой бумагой стоит подпись живого человека с фамилией и адресом. Кто-то каждый раз должен был написать заявление, поставить под ним свои данные и запустить очередную процедуру. За щедрое вознаграждение, само собой.

А копию обращения, между прочим, можно запросить…

Второе. Ни одна из этих проверок не смертельна. Штрафы до пяти тысяч рублей, вывеска, коробки на эвакуационном выходе. По отдельности всё это ерунда, и любой предприниматель в городе через такое проходит регулярно. Ни один пункт сам по себе не способен выбить бизнес из колеи. Максимум — несколько часов, несколько бумажек и очередной платёж.

Все вместе они съедают одно: моё время и моё душевное спокойствие. И именно это было самым неприятным. Время нельзя вернуть, нельзя занять у банка и нельзя компенсировать ещё одним рабочим вечером. А отсутствие душевного спокойствия способно надолго выбить из колеи.

Третье. Я был прав ещё весной. Мезенцев хочет подрубить мне оборотку, подмочить репутацию и купить дёшево. Так оно и есть. В этом и суть всех его потуг. Он не пытается убить меня одним ударом. Он методично создаёт вокруг меня достаточно мелких проблем, чтобы я сам начал искать выход попроще.

Паразит.

Четвёртое. Теперь у этого появилась предполагаемая дата и сумма. Через полгода мне, похоже, предложат двести тысяч зелёных за тридцать процентов вместо четырёхсот за восемнадцать. И я соглашусь, потому что устану (нет).

Значит, задача формулируется просто.

Надо оказаться выносливее! Не отступать и не сдаваться!

— Нет, Тимофей. Ещё раз. Профиль — это же не анкета отдела кадров.

Я позвонила ему из редакции. Раньше чаще писала в аську, но сегодня хотелось проговорить всё голосом и не устраивать пятнадцать заходов с уточнениями.

— Что именно ты хочешь добавить? Давай предметно.

— Витрину человека. Чтобы он мог показать о себе больше, чем имя и две строчки.

Я объяснила ему по телефону своё видение по усовершенствованию профилей пользователей и он записывал.

— Хорошо. Сделаем нормально, а не поверх старого кода. Я посмотрю, что можно переиспользовать, и вечером скину тебе стоимость в сообщении в аське.

— Договорились.

Тимофей никогда не спорил ради спора. С этим парнем мы с первых дней как-то редко спорили. Если что и было — он удивлялся моим идеям. Но оно и понятно. Он-то из середины нулевых, хоть и толковый, но из нулевых, а я с моим развитием и уровнем интеллекта… из две тысячи тридцать седьмого, не меньше! Если Тимофей видел техническую проблему, объяснял её. Если видел решение — просто делал. Присылал сообщение с цифрой, а ещё через неделю, две, три, в зависимости от сложности работы, я уже заходила на «Вместе» и видела то, что обсуждала с ним до этого.

— И ленту тоже доделай.

— Естественно. Как и обговорили.

— Это ускорит процессы? Не замедлит ведь?

— Для пользователя — да, ускорит. Для сервера — зависит от того, сколько их будет.

— Будет достаточно.

— Тогда серверный запас закладываем сразу.

Он помолчал секунду.

— Ладно, понял. Будем на связи.

Я положила трубку.

Олеся сидела за своим столом и разбирала свежую почту.

— Что там?

— Обсудили вопросы по модернизации «Вместе».

— А Леви, кстати? Чем он занимается теперь?

— Кибербезопасность с братом. И ручная модерация в дополнение к автоматике.

Олеся усмехнулась.

— Много ему теперь работы…

— Скоро будет ещё больше. «Вместе» растёт быстрее, чем мы успеваем придумывать для него новые правила.

Я сидела вечером дома на кресле, размышляла про организационные вопросы по моему форуму, по моей прелести. Думала о том, что с самого начала получается так, что один — одно, другой — другое, третий — третье. А продукт растёт. Нужно начинать обрамлять его по-серьёзному.

Взяла лист бумаги и написала сверху: «Вместе».

Ниже — Гера. Под ним — Тимофей, Леви. Ещё ниже оставила два пустых места.

Хмм… Как лучше? Хмм… Гера должен был заниматься безопасностью и всеми теми вопросами «на заказ», о которых обычным пользователям лучше вообще не знать. Тимофей — кодом и техническими задачами, которые я ставила ему по мере необходимости. Леви — помощь брату; модерацией и всем, что автоматика не могла решить сама.

Два пустых места я пока не заполняла.

Форум рос. Вместе с ним росло количество жалоб, спорных сообщений, регистраций и технических проблем. Раньше всё держалось на нескольких людях, которые просто знали друг друга и закрывали очередную дыру по мере её появления. Долго так продолжаться не могло. А то бы это превратилось в «надеяться на авось».

Нужна была структура. Нормальная, с зонами ответственности, подчинением и понятными обязанностями. Гера наверху, под ним — люди, отвечающие за код, безопасность и модерацию. Он тут рядом, под боком. И мы с ним замазаны. Так что лучше его иметь под боком в качестве старшего. Тимофей оставался внешним специалистом, которого можно было подключать под конкретную задачу. Идеальная роль в моей схеме, учитывая и то, что он всё же птица свободного полёта. Леви — постоянной рукой на форуме. Новых модераторов можно было нанимать уже под них. Думаю, так нормально. Осталось только всем сообщить.

Я отложила ручку.

И подумала о другой проблеме.

Права на «Вместе».

Основную работу по форуму делал Тимофей. Что-то когда-то писали другие люди. Гера и Леви периодически лезли в код, когда нужно было закрыть дыру или проверить безопасность. Формально всё было понятно только пока никто не задавал неприятных вопросов.

А теперь рядом кружил Мезенцев. Я его, конечно, через Тарханова послала куда подальше, но такие вряд ли понимают с одного раза. Лучше не быть наивной и на это не надеяться.

Мне совершенно не хотелось однажды обнаружить, что половина кода принадлежит одному человеку, четверть — другому, а на остальное нет нормального договора.

Нужно было разобраться с передачей исключительных прав на код, с договорами с разработчиками, с возможной регистрацией программы и отдельно с названием «Вместе». Товарный знак тоже стоило проверить. Не потому, что завтра кто-то побежит его отнимать, а потому что завтра он мог оказаться нужен.

Я написала на всё том же листе с краю:

«Юрист. Интеллектуальная собственность. Вместе».

Потом подчеркнула два раза.

Разобраться нужно было сейчас, пока «Вместе» ещё можно было привести в порядок без войны за каждый кусок кода.

За окном мокло. Бабье лето в Тюмени кончилось в один день: в пятницу город ещё ходил в пиджаках, в понедельник встал серый, и я достала плащ. Батареи в редакции уже топили — новое помещение, за которое я переплачивала треть, оправдывало себя именно в такие дни. Арендовала новую площадь с отдельным кабинетом для себя, полноценной стойкой секретаря, переговорной комнатой. Просторнее. С перспективой расширения штата. Поручила Свете поискать другую девушку на своё место, раз уж та так втянулась в изучение журналистики и хочет развиваться в этом направлении. В августе, кстати, Света даже поступила на профильную заочку.

И она таки нашла себе замену. Новым секретарём-кадровиком у меня стала девушка по имени Маша, двадцати одного года от роду. Произвела на меня впечатление как толковая девчонка для этой должности. С азами кадрового делопроизводства была хорошо знакома по предыдущему опыту.

А Света стала пока журналистом на минималках. Я и Олеся её постоянно поднатаскивали.

Форум рос, развивался. На «Вместе» уже было сильно больше десяти тысяч учётных записей — я проверяла счётчик каждое утро, как температуру у ребёнка. Форум стал экосистемой, куда люди приходили ежедневно, чтобы жить и закрывать свои базовые потребности в поиске информации.

В Dornet у меня давно жила учётка на девичью фамилию бабушки — тихая женщина, ничего не пишет, всё читает. Тихая женщина первой увидела анонс апгрейда «персональных страниц»: три абзаца и картинка. Значит, Дорохов шёл туда же, куда и я. Это злило и успокаивало одновременно. Злило — потому что он шёл быстро. Либо в ногу со мной, либо чуть опережая. Успокаивало — потому что если конкурент копает в ту же сторону, направление верное.

Про остальной местный рынок я думала редко и с брезгливым умилением. Иногда, на очередном «круглом столе», глядя на местных игроков, я чувствовала себя крупной океанской хищницей, которую по недоразумению выпустили в лягушатник. Тесно, мелко, хлорка щиплет глаза. Зато все мальки твои.

Высокомерие? Плевать. Высокомерие, подкреплённое результатом, называется иначе — трезвая самооценка. Про меня можно было сказать разное (что не имело для меня никакого значения), но вот кем я, Марина Вершинина точно не являлась, так это идеальной, вечно понимающей, безотказной добрячкой, хах!

Бюджетирование. Нужно было грамотно распределить вопрос бюджета на последующие инновации и рост охвата в моём форуме. Либо продолжать тянуть из своих запасов «под подушкой», либо…

И тут очень вовремя позвонил Мансуров.

Он позвонил сам, на тот номер, который взял у меня на торжественном приёме фонда ещё при знакомстве, и с тех пор ни разу не набрал. Я уже чуть ли не списала его в архив до лучших времён. «Полезное, разработать» — это да, но я не хотела делать первые шаги в отношении мужчины.

— Марина, добрый день. Ринат Мансуров. Нефтесервис. Помните такого?

— У меня хорошая память на людей, которые пьют воду там, где все пьют шампанское.

Он засмеялся. Легко.

— Хочу посмотреть вашу редакцию. Не в гости — по делу.

— По какому?

— По финансовому. Другими не занимаюсь.

Он приехал через пару дней, один, без помощников и без портфеля. Прошёлся по редакции медленно, как покупатель по рынку, заглянул везде.

— У вас чувствуется атмосфера энергичной работы, аж воздух наэлектризован, — сказал он. — Люблю это ощущение, сам такой. Но, что-то подсказывает мне, что тут пахнет большими расходами.

— Доходами. Просто с отсрочкой.

— Хитро. Хорошая формулировка. Ваша?

— Ага. Все мои формулировки — мои.

Мы разместились в переговорке. От кофе отказался, попросил воды без газа. Часы на его запястье и тут смотрели циферблатом внутрь. Я проверила. Breitling. Ничего не изменилось с лета.

Над ним всплыло — само, я не просила: [Расчёт: холодный]. Как всегда.

Висок дёрнуло, вспышка боли. Налог.

— Я посмотрел ваш «Вместе», — сказал он. — И Dornet тоже посмотрел. Не по верхам. Изучил аудиторию, динамику, структуру, то, как люди там себя ведут.

Я кивнула.

— И что?

— Хороший проект. Но я пока не понимаю, эффективно ли вам тягаться с Dornet на всей территории России.

— Я и не собираюсь.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— То есть?

— «Вместе» — не копия Dornet. Мы даже изначально позиционируем себя по-разному. У меня — форум, у него — мессенджер. Пока так. Я не собираюсь завтра открывать Новосибирск, послезавтра Екатеринбург, потом Москву и пытаться догнать их по количеству регистраций. Моя задача — Тюмень и область. Здесь мы должны стать сетью, которой пользуются каждый день.

— Региональный потолок.

— Региональная концентрация.

— Разница?

— В потолке вы видите ограничение. Я вижу территорию, на которой можно занять почти всё.

Он отпил воды.

— Как вы собираетесь зарабатывать?

— Реклама. Но пока я её не продаю на форум. Только на «Медиа72».

— Почему?

— Хочу построить всё солидно, чтобы не привлекать с самого начала всякий сброд, не становиться одним из помойных форумов. А если и выходить, то на солидных рекламодателей сразу. Вопрос деловой репутации. Солидным рекламодателям нужны и солидные показатели. Жду аудиторию. Сейчас у нас больше десяти тысяч зарегистрированных пользователей. Когда выйдем хотя бы на три-четыре тысячи уникальных посетителей в сутки и стабильно будем удерживать этот показатель, можно будет нормально идти к местному бизнесу серьёзного уровня. Потому что именно тогда у меня появятся цифры, которые можно продавать рекламодателю.

— А сейчас на чём ваш фокус?

— Сейчас я вкладываю деньги в рост.

— То есть «Вместе» пока потребляет деньги.

— Да. Верно.

Он немного подумал.

— И сколько вам нужно до точки, когда проект начнёт кормить себя?

— Если рост сохранится, много не понадобится. Основные расходы — серверы, разработка, модерация. Редакция к этому бюджету не относится.

— То есть, рекалама…

— Реклама сейчас продаётся на новостном портале. Она окупает редакцию. «Вместе» пока не трогаю.

Он покрутил стакан в пальцах.

— Тогда я пришёл очень даже заблаговременно. С шансом первым запрыгнуть на поезд «Вместе».

— Получается, что так, хаха. И именно поэтому вы здесь. Мужчина, который любит быть первым.

Он улыбнулся. Я нащупала как потешить его самолюбие в нужный момент.

— Хорошо. Тогда о деньгах. Я готов вложить восемь миллионов рублей за тридцать процентов «Вместе». Без операционного управления.

Я не ответила сразу.

Восемь миллионов за тридцать процентов. Для проекта без выручки — серьёзные деньги. Но опять же, для проекта с более чем десятью тысячами пользователей — уже не подарок.

— Тридцать процентов я не продам.

— Почему?

— Потому что тридцать процентов — это уже слишком большая доля для финансового инвестора, который не участвует в операционном управлении. Я готова привлечь деньги и поделиться ростом стоимости проекта. Но стратегические решения хочу принимать сама.

— Двадцать?

— Двадцать можно обсуждать.

— А разница для вас настолько существенная?

— Существенная. После сделки у вас будет пятая часть проекта, доступ к отчётности и оговорённые права по ключевым решениям. У меня останется восемьдесят процентов и возможность развивать «Вместе» без постоянного согласования каждого шага. Треть бизнеса я для этого отдавать не собираюсь.

— Понял. Двадцать значит. Сумма?

Он улыбнулся.

— Десять миллионов.

Он перестал улыбаться и немного нахмурился.

— Марина, вы оцениваете «Вместе» в пятьдесят миллионов?

— Сейчас — да.

— При нулевой выручке?

— При постоянно растущей аудитории. Вы покупаете не рекламную выручку за сегодняшний месяц. Вы покупаете двадцать процентов потенциально многомиллиардного проекта и внимание его будущей аудитории. Ведь мы оба понимаем, что здесь речь не только о деньгах, но и об источнике информации. Кто владеет информацией, тот владеет миром.

— От вас ничего не скроешь, право. До сих пор удивляюсь такой прозорливости и таким амбициям у девушки вашего возраста.

— Да, Ринат, я такая.

— И сколько пользователей вы хотите?

Он помолчал.

— Деньги сразу?

— Естественно.

— Без траншей?

— Если вы хотите двадцать процентов, я хочу видеть десять миллионов сразу. Я не собираюсь продавать вам долю частями под обещания.

— В управление не полезу, как и сказал — это остаётся за вами.

— Хорошо.

— Но хочу ежемесячную финансовую отчётность и право участвовать в следующих раундах пропорционально своей доле.

— Да, конечно, это обсуждаемо.

— И если вы решите продать контроль, у меня будет преимущественное право.

Я подумала секунду.

— Это уже нужно обсуждать с юристами. Сегодня мы определяем принципиальные условия.

Он кивнул.

— Вы не торопитесь.

— Мне пока некуда торопиться.

Это была правда. «Вместе» рос, пользователи приходили, форум расцветал с каждым месяцем. Деньги на развитие у меня были, пусть и приходилось сейчас вытаскивать их из резерва, который я вообще-то планировала потратить на другие нужды и инвестиции.

Мансуров снова посмотрел на меня.

— А Dornet?

— Что Dornet?

— Если они обоснуются именно в Тюмени раньше, чем вы рассчитываете?

— Тогда придётся расти быстрее, больше покупать агрессивной рекламы.

— А если они предложат вам деньги?

— Посмотрю на предложение.

— А если предложат купить весь проект?

— Тогда буду считать.

Хах, если дойдёт до того, что этот выскочка Дорохов захочет купить у меня «Вместе» — я с него сдеру в три шкуры. Как бы только не получилось наоброт, что это я постучусь в его дверь, чтобы купить Dornet и его самого в вечное рабство у царицы Марины!

Десять миллионов за двадцать процентов означали оценку «Вместе» в пятьдесят миллионов рублей, всё так. Для форума без выручки это было дорого. Но я продавала не форум сегодняшнего дня. Я продавала двадцать процентов того, во что он скорее всего превратится. Потому что я знала то, чего не знал никакой толстосум Мансуров. И знала, как грамотно распоряжаться этими знаниями.

Дальше пошло по бумагам. Администрация требовала снести нашу вывеску. Название компании со стрелкой и режимом работы сочли несогласованной рекламной конструкцией — демонтаж за наш счёт. Штраф они вынесли отдельным постановлением.

Наталья Борисовна встала. Карандаш положила ровно вдоль края стола.

— Уважаемый суд. Спорная конструкция рекламой не является.

— Обоснуйте.

— Статья девять Закона Российской Федерации «О защите прав потребителей». Продавец или исполнитель обязан довести до потребителя наименование, место нахождения и режим работы. Это обязанность, а не право.

Судья кивнула. Не мне — бумаге перед собой.

— Далее. Информационное письмо Президиума Высшего арбитражного суда от девяносто восьмого года, номер тридцать семь, пункт восемнадцатый. Указание наименования на вывеске в месте нахождения не является рекламой. Сведения, распространение которых обязательно в силу закона или обычая делового оборота, не относятся к рекламе независимо от манеры их исполнения.

«Независимо от манеры исполнения». Я ведь это уже говорил. Той надменной тётке в администрации. Она тогда посмотрела на меня так презрительно, будто я собачьим лаем выругался.

— И третье, — Наталья Борисовна взяла паузу. Ровно на один вдох. — С первого июля две тысячи шестого действует новый Федеральный закон «О рекламе». Пункт второй части второй статьи второй. Закон не распространяется на информацию, распространение которой обязательно в соответствии с федеральным законом. А пункт пятый той же части отдельно выводит из-под действия закона вывески и указатели, не содержащие сведений рекламного характера.

Представитель администрации поднял руку.

— Но конструкция подсвечена. Это привлекает внимание.

— Подсветка сама по себе не превращает обязательную информацию в рекламу, — ответила Наталья Борисовна. — В данном случае на вывеске нет рекламных призывов, преимуществ, цен, акций или предложений. Только наименование, вид деятельности, указатель и режим работы.

Сзади кто-то тихо фыркнул. Секретарь, наверное.

Я разжал ладони и положил их на колени. Пальцы были холодные, будто я их только что вынул из морозилки, — при том что батареи шипели на весь зал. Потёр их друг о друга. Потом сунул под бёдра, чтоб отогрелись. Картина забавная. Зато помогало.

Голова у меня всё понимала. Наталья Борисовна сказала «по существу», а это у неё высшая степень уверенности, дальше только «выиграем». Мои похолодевшие руки к этому знанию отношения не имели.

Судья читала документы долго, минуты три.

Три минуты в тишине — это очень много. Я пересчитал плитки на полу от своей скамьи до окна. Двадцать две. Пересчитал ещё раз, потому что сбился на восемнадцатой, и вышло двадцать три.

— Суд признаёт требование администрации о демонтаже вывески недействительным, — сказала она наконец. — Заявление удовлетворить.

Наталья Борисовна чуть повернула голову.

— Мы выиграли, — тихо сказала она.

Я кивнул.

Представитель администрации захлопнул папку. Буднично, без злости. Он, по-моему, знал заранее — ему велели отработать процедуру, он её отработал, а сейчас поедет писать отчёт о проделанной работе, заниматься перекладыванием бумажек с одного места на другое. А потом ещё и зарплату за это получит.

Мы вышли в коридор. Пальцы отогрелись сами собой.

— Спасибо, — сказал я.

— Закону спасибо, я тут ни при чём, — Наталья Борисовна убрала очки в футляр, футляр в сумку.

Она ушла к лестнице. А я достал телефон прямо в коридоре, у окна с решёткой.

Написал Лене — «Вывеску отстояли. Судья отказала им быстрее, чем я успел моргнуть. Снимать не будем».

Телефон дрогнул.

«Молодец. Я знала, что у тебя всё получится. У них не было шанса после надуманной придирки. Домой во сколько?»

«К семи-восьми примерно. Куплю то мороженое».

«То самое?»

«То самое, клубничное».

Я убрал телефон и пошёл вниз, мимо курящего в форточку мужика, задержав дыхание. Это был две тысячи шестой. Тогда курили всегда и везде, особенно, в государственных учреждениях. Курили и пили. А некоторые руководители-эстеты пили по несколько раз в день кофе с коньяком. Эстеты хреновы.

Сев в машину, собравшись завести её, я задумался…

Нет, не о клубничном мороженом и не об алкашах в рядах чиновников разных министерств и ведомств.

Я задумался про фильм про Ип Мана. До выхода первой части ещё около двух лет, если с этим фильмом не будет тут никаких изменений. Как раз выйдет в разгаре начала мирового финансового кризиса, когда придёт время мне реализовывать другие пункты стратегического плана.

Мне ведь двадцать три как бы. Но так-то сорок пять, навсегда…

Если точнее, я задумался не столько про фильм, сколько про Донни Йена. Не знаю почему именно сейчас, после суда, после этой дурацкой вывески, после моего сурового юриста и её спокойного «закону спасибо», но вот… в голове вдруг всплыло его лицо. Я знал его биографию достаточно хорошо, чтобы помнить главное, потому что интересовался в своё время: он пришёл в кино совсем молодым, ещё в восьмидесятых, много лет работал, снимался, ставил боевые сцены, пробовал себя в разных ролях и всё это время оставался человеком, который вроде бы находится рядом с большой карьерой, но никак не может в неё окончательно войти. Удачные работы, неудачные работы… Был «Герой», другие сильные работы, потом «SPL» в две тысячи пятом, после которого его положение заметно изменилось. А дальше, собственно, в две тысячи восьмом, когда ему уже сорок пять, выйдет «Ип Ман» — фильм, который окончательно превратит его в звезду. Так было в моей оригинальной реальности. Возможно, так или примерно так будет и в этой.

И вот, сорок пять лет. Именно это меня зацепило. Не двадцать пять, не тридцать, когда ещё можно списывать всё на молодость и говорить, что настоящее только начинается, а сорок пять, когда окружающие женского пола бальзаковского возраста и их самые ярые прислужники мужского пола уже начинают настойчиво намекать, что лучшие годы вроде бы позади, пора бы в огород — полоть гусей, кормить огурцы, теплить теплицу, жевать притуалетный щавель. Все те, кто всю дорогу завидовал тебе, что ты не подчинился системе, живешь жизнь свободную, занимаешься любимым делом. Все те, кто не хотят, чтобы у тебя жизнь стала лучше, чем у них. Крабы в ведре не бросающие своих попыток утянуть тебя обратно.

Уверен, что и у Донни Йена находились люди, которые говорили на разных этапах взросления: «Ну куда тебе? Куда? Сколько лет тебе уже? Иди, наконец, устройся на нормальную работу на завод, хватит уже витать в облаках!» А человек не сдавался, не слушал стадо, и в сорок пять лет, получает роль, которая становится главной в его карьере на тот момент. Причём не потому, что вдруг — бац такой, и стал талантливее, чем был двадцать лет назад. Он просто двадцать с лишним лет продолжал делать то, что умел, хотел, любил, и в какой-то момент накопленное мастерство встретилось с правильной ролью, правильным режиссёром и правильным временем.

Мне вообще нравились такие истории. В них нет красивой сказки про внезапно найденный успешный успех, который до этого просто спал внутри героя. Там есть годы, десятилетия, когда ты делаешь работу и не совсем понимаешь, принесёт ли она тебе хоть что-нибудь стоящее. Есть периоды, когда кажется, что другие уже ушли далеко вперёд, а ты всё ещё топчешься на одном месте. Особенно, если ты при этом позволишь себе быть зависимым от чего-то вроде Говнограма, где как ни откроешь профиль — у всех Lamborghini в восемнадцать лет, яхты в двадцать пять лет, элитные виллы в Palm Jumeirah в двадцать восемь лет.

Но суть в том… что есть неудачи, случайности, чужие решения, деньги, связи, рынок, мода и десятки вещей, которыми ты не управляешь. И всё равно остаётся одна вещь, которая принадлежит тебе: продолжать делать своё дело.

Наверное, поэтому мне всегда была по душе мысль о второй половине жизни. Карл Юнг писал, что человек не должен пытаться прожить вторую половину теми же правилами, которыми жил первую. С детства и до окончания школы в твою голову энергично закачивают кал, чтобы ты был системным, удобным, послушным. Потом в молодости ты встраиваешься в мир, учишься его правилам, набираешь статус, деньги (если получится), профессию, пытаешься соответствовать ожиданиям семьи, начальства, общества, наконец, собственного искажённого представления о том, каким должен быть нормальный человек.

Потом в какой-то момент обнаруживаешь, что большая часть этих «правил» вообще не твоя — она тебе агрессивно навязана и не имеет ничего общего с твоими личными стремлениями и желаниями. И если к этому моменту ты не превратился в скуфа, который только ворчит на жизнь и вспоминает, как его недооценили, как раз начинается самое светлое.

После сорока мужчина уже слишком много видел, чтобы всерьёз бояться каждого чужого мнения и уж тем более, чтобы создавать себе так называемых «идолов и авторитетов». Он знает цену попыткам понравиться всем, знает фатальность ошибки в стремлении быть безотказным добряком, знает, сколько сил можно потратить на людей, которые этого даже не заметят и не оценят, и понимает, что некоторые двери не стоит открывать просто потому, что за ними кто-то громко кричит. Если к этому возрасту мужчина продолжал упорно работать над собой, у него появляется очень неприятное для системы и стада качество. Он начинает жить по собственным правилам.

Мне было двадцать три. И при этом я уже знал, что такое сорок пять.

По паспорту я был молодым парнем, которому ещё только предстояло разобраться в жизни. А внутри у меня за плечами уже лежали десятилетия работы, бизнес, деньги, ошибки, разводные суды, люди, которых я потерял, люди, которых пришлось вычеркнуть самому из своей жизни (и таких было очень много), и слишком много ситуаций, в которых приходилось выбирать между удобством и эффективным для себя решением. В то же время я понимал, что жизнь не обязана становиться легче только потому, что ты наконец-то начал понимать, как она устроена. Она просто начинает требовать от тебя другого качества решений.

И вот здесь у меня было преимущество, которого у Донни Йена не было. Мне не пришлось ждать сорока пяти. В относительном смысле…

Мне выдали двадцать три года заново (вернее, двадцать два, но это детали), только вместе с головой человека, который уже прожил первую жизнь. Можно было снова получить молодость, энергию, здоровье и время, но не платить за них той же неопытностью и наивностью, которая обычно идёт в комплекте. Я уже знал, что некоторые вещи требуют десяти лет, некоторые — двадцати, а некоторые могут измениться за один вечер. Сладкие речи и красочные «демо-версии» у меня вызывали лишь усмешку, не более.

Знал я и другое: самое опасное состояние для мужчины — когда он перестаёт двигаться и начинает объяснять себе, почему движение больше не имеет смысла.

В прошлой жизни я, под закат в январе две тысячи двадцать шестого, вроде бы был успешен. Не великий магнат, не человек с фотографией на обложке Time или Forbes, но вполне состоявшийся мужчина, который мог позволить себе многое из того, о чём в молодости даже не думал. Только путь туда занял десятилетия. А теперь я снова оказался в начале, но уже с чётким пониманием того, куда идти и зачем.

Конечно, всё это совершенно не означало, что мне стало принципиально легко двигаться в этой новой жизни.

Мезенцев никуда не делся. Он продолжал подтачивать бизнес с той настойчивостью, которую я даже в каком-то смысле уважал. Если смотреть на него как на конкурента, он действовал последовательно: нашёл слабое место, давил туда, подключал людей, искал рычаги, ждал момента, когда я устану. Он был альфой, акулой в конкурентной среде, и у акулы нет привычки спрашивать добычу, удобно ли ей, что её сейчас съедят. Мне не нравились его методы, но его логику я понимал. Да я и понимал сам концепт того, что подобный Мезенцев должен был объявиться на горизонте рано или поздно.

С Вершининой было сложнее. Там я видел уже скорее не холодный расчёт, а какую-то личную обиду, которую сбрендившая тётка сама превратила в двигатель собственной жизни. Она столкнулась с тем, что есть область, в которой я оказался сильнее неё, и вместо того чтобы просто принять этот факт, начала искать способы меня зацепить, не гнушаясь преступных деяний. В стратегическом подходе такие люди опасны ровно до того момента, пока ты позволяешь им занимать слишком много места в голове. Потом они становятся просто шумом.

Хмм… Вершинина мне даже в какой-то степени напоминает этих безумных китайских тётушек, которые ведут себя как дикари из джунглей. Возможно, у неё примерно такой образ мышления. Быть такой — это сама цель. В Китае, кстати, крайне печальная ситуация в вопросе воспитания матерями своих детей. Помню, в двадцатых, многие китайские молодые люди, разъехавшись по всему миру для учебы в ВУЗе или для работы в иностранной компании делились в шортсах и рилсах о том, через какую жесточайшую тиранию со стороны матери они прошли в детстве, некоторые признают, что у них из-за этого развилось ПТСР со всеми вытекающими, что они не могут построить благоприятные отношения с противоположным полом. Может быть, у Вершининой, у той, которая настоящая, мать тоже была жестоким тираном?

Хмм… Интересный вопрос…

Сама цель.

Цель…

Когда ты идёшь к цели, препятствия перестают быть доказательством того, что цель неправильная. Они становятся частью маршрута. Иногда приходится ускоряться, иногда обходить, иногда останавливаться и чинить то, что сломалось по дороге. Можно злиться, можно уставать, можно ненавидеть очередной день, когда вместо работы приходится заниматься какой-нибудь административной дрянью. Но потом всё равно нужно встать и продолжить.

Я не был суперменом.

Вот честное слово, иногда я уставал так, что хотелось закрыть дверь, выключить телефон и несколько дней никого не видеть! Иногда я сомневался, правильно ли вообще выбрал этот путь. Только сомнение ничего не решает. Усталость тоже ничего не решает.

Решает сила воли.

Мужчина не обязан быть неуязвимым. Он может ошибаться, проигрывать, уставать, бояться, иногда падать и даже ненадолго терять направление. Важно другое: он должен продолжать становиться сильнее и не отдавать управление собственной жизнью обстоятельствам, которые случайно оказались громче него. Мальчик изначально, в отличие от девочки, рождается с ценностью — равной нулю. Поэтому мальчику, парню, мужчине, чтобы стать кем-то, чтобы с тобой начали считаться, нужно очень сильно трудиться, превозмогая пот и кровь, давление.

Сила вообще не очень похожа на вечную уверенность в себе. Скорее она похожа на способность снова делать нужное дело утром после того вечера, когда тебе казалось, что больше не хочется ничего.

В этом смысле мне нравился и «Ип Ман».

Да, я про реального мастера в том числе. Там тоже не было ничего лёгкого и воздушного. Он прожил долгую жизнь, пережил войну, переехал в Гонконг уже не молодым и там заново выстроил себе жизнь. Он преподавал вин-чунь, постепенно набирал учеников, и одним из них позднее стал Брюс Ли. Меня это очень привлекало: никакой красивой линии от рождения к вершине. Просто человек делал своё дело в обстоятельствах, которые постоянно менялись, и продолжал делать его дальше.

Донни Йен должен был сыграть его в сорок пять.

Мне тоже сорок пять, но мой «Ип Ман» всё же ещё впереди. Хоть и с преимуществом на дистанции, но не делающим путь лёгким.

Я мог ошибиться с бизнесом. Мог переоценить свои силы. Мог получить ещё десять проверок, двадцать проблем и пару ударов, которые сейчас даже не представлял. Мог потерять деньги, людей, отношения, время. Да даже с Леной — её отношение ко мне могло на деле оказаться высококачественной демкой (надеюсь, что нет).

Но у меня оставалось главное: я уже твёрдо знал, куда хочу прийти, и понимал, что путь туда не обязан быть приятным!

Я посмотрел на своё отражение в зеркале заднего вида ещё раз.

Двадцать три года.

Хех…

По паспорту — двадцать три. По голове — сорок пять. А по количеству дерьма, которое уже успело на меня свалиться за последние месяцы — иногда и все семьдесят.

Я улыбнулся своему отражению и повернул ключ зажигания, чтобы продолжить движение вперёд.

Через несколько дней после разговора с Мансуровым я нашла юриста.

Не просто знакомого адвоката, который обычно ходит по судам и разводит семейные пары. Мне нужен был человек, который понимал корпоративные сделки, доли, интеллектуальную собственность и умел читать договор не по диагонали. Нашла такого в Тюмени. Сергей Андреевич Крылов, сорока трёх лет, спокойный, дорогой и неприятно внимательный к формулировкам. Спокойный — не в смысле тихий, а со спокойной уверенностью. По манере держаться он мне чем-то напомнил героя Мэттью Макконахи в том фильме про адвоката.

Первый же разговор с ним оказался полезнее, чем я рассчитывала.

— То есть вы продаёте двадцать процентов форума «Вместе»?

— Да.

— Кому принадлежит «Вместе»?

— Технически — «Медиа72».

Он поднял глаза от бумаг.

— «Медиа72» — это ИП? Верно?

— Да. Верно.

— Тогда вы пока не можете продать двадцать процентов «Вместе».

Я помолчала.

— Почему?

— Потому что у индивидуального предпринимателя нет долей. И двадцать процентов от ИП вы никому не продадите. Более того, строго говоря, ваша сделка по форуму «Вместе», а не по вашему бизнесу целиком.

Неприятно. Особенно когда человек говорит очевидную вещь, о которой ты сама должна была подумать. Затупила. Ладно, мне можно. Меня по голове ударяли.

Сергей Андреевич нарисовал на листе новую схему.

«Медиа72» остаётся информационным бизнесом, пока под ИП. «Вместе» уходит в отдельное ООО. Марина — сто процентов доли. Права на программу, домен и всё, что действительно относится к проекту, постепенно собираются под новой компанией. После этого можно спокойно продавать Мансурову двадцать процентов.

— А если мы сначала заключим договор с Мансуровым, а потом всё это оформим? — спросила я.

— Не советую.

— Почему?

— Потому что потом будете объяснять, что именно вы ему продали.

На этом спор закончился.

Следующие несколько недель прошли в бумажной волоките.

Зарегистрировали ООО. Открыли расчётный счёт. Потом разобрались со всеми вопросами по интеллектуальной собственности со всеми сотрудниками, имевшими отношение к «Вместе»: с Тимофеем отдельно привели в порядок отношения по коду — разобрали, что было написано им раньше и что по моему заданию, и оформили передачу компании исключительных прав на весь относящийся к «Вместе» код; с Герой и остальными тоже подписали необходимые договоры о передаче исключительных прав на созданные ими материалы и код. Со всеми также оформили соглашения о неразглашении. Подготовили документы на регистрацию программы и товарного знака, переоформили на ООО домен и остальные относящиеся к проекту активы.

Я впервые увидела «Вместе» не как сайт, который каждый день растёт у меня перед глазами, а как набор вполне конкретных вещей, каждая из которых должна кому-то принадлежать.

И это оказалось полезно.

Пока всё было моим проектом, мне казалось, что достаточно просто владеть им фактически. Теперь рядом маячили десять миллионов рублей и человек, который собирался купить пятую часть бизнеса. При таком раскладе «кажется, что всё моё» уже не подходило.

Через несколько недель Сергей Андреевич позвонил.

— Теперь можно заниматься Ринатом Мансуровым.

К этому моменту его юристы уже подготовили свой вариант договора. Мы взяли его за основу и начали разбирать по пунктам. Стоимость доли, размер доли, порядок оплаты, момент перехода прав, состав имущества компании, гарантии сторон, ответственность. Некоторые формулировки я меняла. Некоторые отбрасывал Сергей Андреевич. С его стороны тоже приходили правки.

Мансуров не торговался по десяти миллионам — это было железно.

Он торговался за некоторые формулировки. Это мне понравилось.

Наконец договор согласовали.

Через несколько дней мы встретились в его офисе в центре. За окнами стояла серая Тюмень, трубы уходили в небо, над крышами висел лёгкий дым. В переговорной нас было четверо: Мансуров, его юрист, Сергей Андреевич и я.

На столе лежали два экземпляра договора и несколько приложений.

— Ну что, — сказал Мансуров, садясь напротив. — Последний шанс передумать.

Он усмехнулся. Ага, нашёл время троллить, весельчак.

— Не передумаю.

— И? Давайте ещё раз проговорим для проформы.

— Двадцать процентов за десять миллионов.

— Вас устраивает?

— Меня устраивает эта оценка полностью.

Он снова усмехнулся.

Сергей Андреевич спокойно перелистнул договор.

— Здесь всё согласовано. Если вопросов больше нет, можем подписывать.

Я взяла ручку.

На первом листе было написано то, ради чего неделями таскали папки, созванивались с юристами и собирали документы: двадцать процентов доли в ООО, которое ещё недавно вообще не существовало.

Я расписалась.

Потом ещё раз.

И ещё.

Мансуров поставил свои подписи следом. Его юрист собрал экземпляры, проверил страницы и убрал один комплект в портфель.

Десять миллионов я не увидела.

И это было юридически правильно.

Деньги должны были прийти безналично на мой личный счёт. Юристы Мансурова заранее согласовали платёж с его банком, а у меня на руках были договор и все документы, объясняющие происхождение и назначение десятимиллионного платежа. В платёжном поручении не требовалось писать ничего загадочного: оплата за приобретение двадцати процентов доли в ООО «Вместе» по договору.

— Ок, и где деньги? — спросила я и мысленно добавила в конце своего вопроса «Лебовски».

— Платёж уйдёт сегодня, — сказал Мансуров. — Банк уже всё знает.

Я кивнула.

Вот теперь всё было правильно.

Не чемодан наличных. Не конверт. Не «потом разберёмся». Десять миллионов должны были просто появиться на моём счёте банковским переводом, и бухгалтерия могла провести их нормальной операцией.

Мансуров закрыл папку.

— Поздравляю.

— С чем же именно?

— Вы только что продали двадцать процентов компании надёжному партнёру.

Я посмотрела на него.

— А вы только что купили у надежного партнёра двадцать процентов компании, которая через несколько лет будет стоить гораздо дороже.

Он улыбнулся.

— Посмотрим.

Конечно, посмотрим.

Я уже знала ответ.

Через несколько дней я увидела десять миллионов на счёте, которые я сразу перевела на накопительный счёт с гибкими условиями, под проценты. Пусть деньги работают. На жвачку у меня хватало средств, начиная с сдачи жилья в аренду.

Цифра выглядела настолько спокойно, что даже немного разочаровывала. Никаких фанфар, никаких мешков денег, никакого ощущения, что жизнь только что изменилась. Просто несколько строк в банковской выписке.

Но теперь у «Вместе» было отдельное юридическое лицо.

У меня оставалось восемьдесят процентов. У Мансурова — двадцать.

И теперь у меня был не просто быстро растущий проект, а компания, которую можно было защищать, продавать, развивать и оценивать уже не на словах.

Теперь «Вместе» начиналось по-настоящему, уже в качестве серьёзной респектабельной компании.

Я проснулась в половине девятого утра в чужой спальне и первым делом потянулась к телефону, лежавшему на тумбочке. Голова была ватной после вчерашнего шампанского, во рту пересохло, а память возвращалась кусками: ресторан, длинный стол у окна, бокал за бокалом, разговоры о «Вместе», потом лифт, этот номер и Ринат рядом. Я проверила сообщения, потом открыла банковское приложение и посмотрела на обновлённый счёт. Плюс десять миллионов никуда не исчезли. Вот после этого я окончательно проснулась.

Ринат спал рядом, повернувшись на бок. Занимал ровно свою половину кровати, не расползался по матрасу и не отбирал одеяло. Дисциплина нефтяника впечатляла. Возможно, примерно так же он вёл себя с месторождениями: забирал положенную долю и не разбрасывал вокруг себя ничего лишнего.

Я тихо усмехнулась и положила телефон обратно на тумбочку.

Номер был явно не домашним. Большая кровать, панорамное окно, тяжёлые шторы, виднелся мрамор в ванной, две одинаковые пары тапочек и бутылка французской минеральной воды на каждой тумбочке. Отпила воды из своей бутылочки. На кресле у стены висел его пиджак, рядом стояла моя сумка. Вся эта окружающая обстановка выглядела… шикарно.

Ринат за моей спиной пошевелился.

— Ты всегда начинаешь утро с проверки телефона?

— Почти. А когда на счёт приходит десять миллионов, особенно хочется убедиться первые дни, что они действительно всё ещё там.

Он открыл глаза и посмотрел на меня через плечо.

— И что, действительно там?

— Все до последней копейки.

— Тогда доброе утро.

— Доброе.

Он улыбнулся и приподнялся на локте.

— На что потратишь?

— Понятное дело на что! Я уже давненько себе хотела прикупить жёлтый Bentley Continental GT.

— Ты серьёзно?

Мансуров аж опешил, округлив глаза. Я выждала паузу в несколько секунд, смотря на него невозмутимым взглядом.

— Ринат, у меня даже прав нет пока. Да и не время ещё для роскошных тачек. Не потрачу я деньги бездумно. Я их уже мысленно распределила.

— Даже неинтересно…

— Скука серая, ничего экстраординарного. Надо запускать агрессивную рекламу, как это было у Ти… не важно, как там у других. В общем, нужно, чтобы каждая собака знала.

Чуть не взболтнула лишнего. Какой нафиг TikTok в две тысячи шестом!

— Ещё буду расширять серверные мощности с хостерами. Организационные вопросы, новые функции.

Я на секунду задумалась.

— И запас на случай, если что-нибудь пойдёт не по плану…

— Грамотно ты мои деньги делишь, однако. Я могу спать спокойно при таком подходе к делу.

— Окстись, родной. Уже не твои деньги-то.

Он рассмеялся.

На «ты» он перешёл уже после подписания документов. Сначала мы выбрали день сразу после того, как поступили деньги мне на счёт, о чём я ему незамедлительно сообщила. Потом отметили сделку в ресторане на верхнем этаже гостиницы: белые скатерти, панорамные окна, роскошный ужин, официанты, которые появлялись рядом раньше, чем успевала закончиться вода в бокале. Сначала мы долго обсуждали «Вместе» уже без юристов, договоров и условностей между нами.

Он задавал вопросы. Я отвечала.

Он пытался выведать стратегию развития проекта — то, чего я ему не сказала раньше. Я рассказывала, но ровно столько, сколько считала нужным.

После нескольких бокалов разговор стал менее деловым. А потом… и вообще перестал быть деловым.

А дальше всё получилось без особой церемонии. Никаких признаний, обещаний и попыток назвать это чем-нибудь большим. Мы просто оба поняли, чего хотим, и не стали изображать, будто не понимаем.

Он провёл пальцами по моему плечу… ноге…

Я не отстранилась.

Мне нравилось, что между нами не требовалось придумывать лишних слов. Ринат получил двадцать процентов бизнеса, который считал перспективным. Я получила десять миллионов и партнёра, способного вложить ещё, когда «Вместе» начнёт показывать те цифры, которые я от него ждала. Теперь между нами добавилось кое-что ещё, но это совершенно не отменяло первоначальной договорённости.

— Ты сейчас обо мне думаешь или всё о своих серверах? — спросил он.

— О загрузке.

— Моей?

— Неа! О серверной загрузке.

Он рассмеялся и потянул меня к себе.

Мы оба прекрасно понимали, что делаем, и никто не требовал от другого больше, чем тот собирался дать. Мы использовали друг друга.

Да и нужда в новом мужчине у меня уже ощущалась, как ни крути. А тут — одним выстрелом двух зайцев. И для здоровья, и для дело полезно. Как и ему — и про деньги, и про молодую девушку в ранних двадцати.

Для начала этого было более чем достаточно. А остальное покажет время.

Депутат Дегтярёв объявился, как хорошая погода осенью — не по прогнозу и без причин.

Сначала круглый стол по региональным СМИ, где он вёл секцию и дважды процитировал мои слова, как колумниста. У меня появилось странное ощущение, что мою колонку читали с карандашом. Следом позвонили из комитета по информационной политике — собирают предложения от редакций, «ваш опыт был бы ценен». А ещё через несколько дней он «случайно» оказался в ресторане, где я обедала с крупным потенциальным рекламодателем, — подошёл между горячим и счётом.

— Извините. Не помешаю? На минуту. Прочёл ваш четверговый материал. Про то, что у города должен быть голос, а не эхо. Украду формулировку для выступления — не обидитесь?

— Со ссылкой на источник только если. Тогда крадите.

Он кивнул мне, рекламодателю и ушёл к своему столику. Рекламодатель проводил его взглядом и посмотрел на меня с новым выражением. Контракт в тот день мы подписали без торга.

После круглого стола по региональным СМИ, кстати говоря, он вышел за мной на крыльцо. Дождь стоял стеной, зонта не было с собой.

Пасмурно.

— Возьмите. Я всё равно жду водителя.

Он раскрыл надо мной свой, чёрный, огромный зонт.

— Промокнете же.

— Переживу. Мы с супругой закалённые, на лыжах ходим.

«С супругой» он вставлял в разговоре часто. Кольцо носил открыто. Пытался создать образ «хорошего парня».

— Как голова? — спросил он без перехода. — Осень, перепады давления. После таких травм это ещё долго аукается.

Я посмотрела на него…

— Не жалуюсь, — сказала я. — Голова — мой основной актив. Слежу за амортизацией.

Он засмеялся, оставив мне зонт и трусцой побежал к подъехавшей машине.

Вскоре курьер привёз в редакцию приглашение на заседание комитета. Повестка, и от руки, синими чернилами, поперёк угла: «Рассчитываю на ваш голос, а не на эхо. О. Д.».

Мою же формулировку вернул обратно, как теннисный мяч.

Контакт с влиятельным депутатом налажен, поддерживается, пока никакой услуги он не просит — отметила я для себя.

Я пролистал ещё. И под разными роликами. Ещё десять подозрительных. «Сергей1985», «user4471», «Ольга М.», «правда_о_dornet», «настоящий_айтишник» — ники разные, а ритм один. Новый комментарий почти каждый час, будто по расписанию. И ночью тоже. В три часа нормальный тюменец не сидит в интернете и не пишет про плохой сервис в компьютерной конторе. Нормальный тюменец в три часа спит. А эти писали.

Якобы физические лица. Ага. Умные люди задумаются о такой нестыковке. Это плюс. Но вот… те, которые «смотрят в книгу, а видят хрен», те, что верят тому, что говорят в телевизоре, те, что заряжали воду от Чумака, те, что потом будут верить в реализм «Битвы экстрасенсов» — эти нет.

Но… я поймал себя на том, что не злюсь. Совсем. Я просто сижу и узнаю этот почерк.

Так выглядит проплаченный шум. В моё время его гнали фермами и биржами комментариев, где живой человек за копейку писал сто отзывов в день, ни разу не увидев товара, не вникая в суть проблемы. Да им вообще нюансы были не важны — что говорили, то они и писали. Их, таких «человеков» ещё как-то презрительно называли на букву «л»… слово не могу вспомнить, что-то с названием чего-то связано. Или боты. Но здесь ботов нет и в помине. Здесь, в две тысячи шестом, «ферма» — это, скорее всего, комната с десятком студентов, списком аккаунтов на бумажке и одним старшим, который следит, чтоб не халтурили. Разница только в оборудовании. Почерк один, механический и мёртвый. Лживый. Клеветнический.

Я посмотрел на часы. Перевалило за половину двенадцатого.

Позвонил Паше.

— Босс? — Голос был сонный, но не спал он. Слышно по фону, там что-то бубнил телевизор. Фильм вроде какой-то.

— Паша, извини, что так поздно. Есть возможность сейчас говорить?

— В принципе, да.

— Нужна твоя помощь. Есть работа. Не твоя.

— В смысле не моя?

— То есть, не мессенджер, отдельная задача. И оплата отдельная, сверху оклада. Готов выслушать?

Пауза. Телевизор бубнил. Кажется, я понял, что за фильм у него там был по характерным урывкам фраз и именам — «Шрек»!

— Ладно. Внимательно слушаю.

— Спасибо. У меня под роликами на канале профильном спам. Организованный. Я хочу знать точно — это кто-то нагоняет или мне мерещится.

— Тебе, видимо, не мерещится, если ты звонишь так поздно.

— Да… Вот поэтому и звоню. Разберёшься?

— С Костей возьмусь, — он зевнул. — Про оплату отдельную — это правильно. Хороший начальник. Всякая работа должна быть оплачена.

— Согласен полностью. Поэтому и сказал, поэтому и спросил твоё желание. В моей компании рабства нет, ты же знаешь. Поэтому и очередь на должности инженера и продажника расписана в резерве на год вперёд.

Он хмыкнул.

— Всё-всё, уговорил, хаха.

Ждал я неделю, немного дольше даже.

Правильно ждал. Не дёргал. Такие вещи наскоком не делаются — надо собрать выборку, посмотреть динамику, сопоставить время публикаций, ники, тексты и всё, что ещё можно вытащить из открытых данных. Если бы Паша принёс мне ответ на другой день, я бы ему не поверил.

Он принёс на девятый.

Пришёл ко мне в кабинет днём, с ноутбуком под мышкой.

— Присаживайся, — сказал я. — Кофе? Чай?

— Не, спасибо, — Паша сел за приставленный к моему столу другой стол. — Давай сразу к делу. Мы с Костей сводную справку сделали. Я покажу.

Поставил ноутбук на край стола, развернул экран ко мне. На экране была таблица, ниже — несколько графиков и короткие пояснения.

— Значит, так. За последние две недели комментариев набралось сто сорок с лишним. Подозрительных — больше половины.

— И что именно подозрительного?

— Не сами тексты. Сначала мы посмотрели на аккаунты. Ники разные, регистрации разные. На YouTube мы их IP, конечно, не видим.

— Безусловно.

— Поэтому пошли от обратного. Часть этих же ников нашлась у нас в Dornet. Некоторые старые, ещё чуть ли не со времен запуска. А там IP уже есть.

Он переключил окно.

— И получилось интересно.

На экране появилась другая таблица. Ники, даты, адреса, время входов.

— Три группы. В первой несколько аккаунтов ходят с одной подсети. Во второй картина похожая. Третья грязнее — там адреса прыгают, похоже на прокси или просто разные точки выхода.

— «Похоже»?

— Точно сказать нельзя. Мы видим только то, что есть у нас. Но если смотреть вместе с остальным, совпадение уже слишком хорошее.

Он открыл следующий файл.

— Смотри на время.

Там шли столбики по часам. Несколько дней подряд, один за другим.

— Комментарии появляются примерно через одинаковые промежутки, часто. Днём — довольно ровно, потом отдельная волна ночью. Не всегда с одинаковым интервалом, но характер повторяется.

— Продолжай.

— Обычный человек так редко действует. У него рваный график: написал несколько подряд, ушёл, погулял, забухал, вернулся вечером, в ванной завис с песнями, используя ручку душа в качестве микрофона, поел, потом ещё что-нибудь черканул. Здесь другая картина. Как будто кто-то запускает одну и ту же работу по расписанию. Как будто это работа!

— Значит, поведенческий паттерн крайне подозрительный… Нереальный.

Он переключил ещё одну таблицу.

— Теперь тексты.

— Что с ними?

— Сто сорок с лишним комментариев, а заготовок по сути несколько. Мы прогнали их через собственный скрипт: убрали имена, обращения, знаки препинания, посмотрели совпадающие фразы и порядок слов. Получилось, что большая часть сообщений собирается из одних и тех же кусков.

Он открыл несколько примеров рядом.

Я прочитал первый, потом второй. Смысл немного менялся, слова переставлялись, где-то добавлялось одно предложение, где-то убиралось. Но основа действительно была одинаковой. То, на что я сам обратил внимание в самом начале, а тут подтверждение.

— Сколько исходных вариантов?

— Меньше десяти. Девять. Причём несколько фраз повторяются почти дословно. Их тасуют, меняют местами, добавляют пару слов — и получается новый комментарий.

— То есть разные люди пишут одно и то же?

— Или один человек готовит заготовки, а потом раскидывает их по разным аккаунтам. Я бы пока не говорил, что оператор один. Но источник текстов, похоже, общий.

Я молчал и смотрел на график. Чем дольше смотрел, тем меньше он напоминал случайный набор комментариев и тем больше — аккуратно организованную работу.

— А связь с Dornet?

Паша вернулся к первой таблице.

— Тут тоже занятно. Несколько аккаунтов с YouTube совпадают с никами, которые у нас уже засвечены. Не один-два совпадения, а серия. А когда мы посмотрели их историю в Дорнете, у нескольких аккаунтов обнаружился один и тот же IP-адрес. Не так, чтобы можно было сказать: «Вот этот человек точно написал комментарий». Но достаточно, чтобы предположить общий компьютер, одну сеть или хотя бы общий круг.

— И что ты думаешь?

Паша пожал плечами.

— Что это не обычный спам… Кто-то делает это системно. И, судя по времени и количеству, ему зачем-то очень важно, чтобы твои ролики выглядели засранными.

— И ещё, — Паша призадумался на пару секунд. — Мы сверили всё с журналом инцидентов. С первой атаки, когда нас клали DDoS-ом и мочили по всем форумам. Я про Dornet.

— Ага. И?

— Часть адресов из первого кластера совпадает с теми, что засветились при атаке. Три из восьми.

Я взял со стола карандаш и начал крутить его в пальцах. Неосознанно. А потом осознал. Может, в тот момент я просто ощутил себя разгневанным Джоном Уиком… Пёселя по кличке «Дорнет» которого обижают.

— Точно те же адреса?

— Три из восьми, босс! — Паша развёл руками. — Три — это уже интересно. Это могут быть те же люди, а могут быть те же прокси, взломанные машины или арендованные мощности. По одним IP заказчика не установить, мы это честно написали. Вот, — он ткнул пальцем в последний абзац на экране. — «Признаки организованной кампании подтверждаются. Установить заказчика техническими средствами не представляется возможным». Всё. Дальше не наша епархия.

Я перечитал этот абзац дважды. Где-то неподалёку сосед-арендатор включил болгарку, звук шёл прямо сквозь кирпич, и от него заныл зуб слева внизу. Чувствительный зуб.

— А если так и не найдём? — спросил я. — По технике. Вот совсем никак?

— По одной этой цепочке — почти никак, — Паша поправил крышку экрана, будто там был неправильный угол. — Кто это делает, тот адресов напрямую не оставляет. Может сидеть за прокси, использовать чужие сети, взломанные машины. А дальше цепочка может привести куда угодно — хоть к серверу в Голландии, хоть ещё к чёрту на кулички. Три совпадения из восьми дают зацепку, но не дают человека.

— То есть тупик.

— По технике — почти. — Паша глянул на меня быстро, будто украдкой, и снова уставился в экран. — Только тебе же нужен человек. Человека ищут по-другому. По тому, кому это выгодно, кто мог дать команду и кто имеет доступ к исполнителям. Если это вообще возможно определить — я про последнее. Я цифры дал, дальше не ко мне.

И замолчал.

— Спасибо, мужики, — сказал я. — Тебе, Паша, и Косте скину оговоренную оплату. Переведу сегодня. Обоим.

Паша ушёл. И было в его походке что-то даже немного чванливое, гордое, победное. Напомнил мне своей походкой одного ирландца.

Работу сделали на совесть, что уж говорить!

Правда…

Правда… я остался со сводной справкой один. В размышлениях.

Развернул к себе ноутбук — он его оставил, сказав, мол, забери файл, потом отдашь. Смотрел на таблицу.

Три группы. Больше половины из ста сорока с лишним. Девять фраз. С почти одинаковым интервалом. Три адреса из восьми — те же, что в первую атаку.

Цифры не врут. Цифры вообще самая честная вещь на свете, потому что им плевать, кто на них смотрит.

Но цифры не называют имени. Имя надо добывать головой. Паша прямо сказал: это твоя работа. Ну, значит, моя.

И голова моя пошла работать.

Первое — почерк. Первая атака была громкой. Нас клали на лопатки DDoS-ом, нас мочили на форумах, поднимали волну «Dornet — кидалы». Тупо, лобово, в сервер и в репутацию разом. Мы устояли. Больше того — выросли.

Люди, которые про нас узнали из грязи, пришли и остались. Атака сама себя переиграла — умный человек, проиграв так, второй раз в ту же стену не бьёт.

Значит, второй раз бьют не туда, куда били в первый.

Метят в человеческое, в интонацию — в ту цель, ради которой мы эти ролики вообще снимаем. Глухим шумом, который раз за разом повторяет одно и то же слово.

Простые люди будут в смятении, перестанут смотреть видео, потому что «плохо, недостоверно, неоднозначно». Потом недоверие, как чумная зараза, начнёт перекидываться и на мессенджер. Потому что «мессенджер это того чувака, который какую-то муть предлагает в своих видео по компьютерам». Это потянет, в свою очередь, набросы на форумах. А там уже недалеко и чтобы не слишком устойчивые клиенты начали отваливаться, раз вокруг деловой репутации Артёма Дорохова такое болото.

Цепная реакция.

Дурачок до такой многоходовки точно не додумается.

Я встал, дошёл до чайника и нажал кнопку. Вода закипела, кнопка отщелкнула, я приготовил чашку и полез за коробочкой смородинового чая в пакетиках, взял один пакетик и тут меня осенило…

Точно, смородина!

В народных поверьях чёрная смородина — это символ дружной семьи, семейного благополучия. А у кого нет, по всей видимости, никакого семейного благополучия? Кто живёт только ядом и желанием поднасрать ближнему? Кто играет грязную игру? Кто пишет колонку с умным видом, типа «я не на что не намекаю, но Dornet этот ваш…»?

Кто довольно умён, или… токсично умён, чтобы разыгрывать гнусные партии с расчётом на эффект домино?

Кто — паскуда в юбке?

Вершинина.

Марина Вершинина. С виду солидный главный редактор «Медиа72».

Я тогда сорвался и набрал её. Сказал прямо в трубку, зло, без предисловий — «Что же ты творишь, паскуда в юбке? Я знаю, что ты сделала».

Она не стала отпираться. Не сказала «вы ошиблись адресатом» и трубку не бросила. Она молчала. Несколько секунд. Должно быть, упиваясь моей досадой и проблемами, едва сдерживая смех.

Болотная пиявка, питающаяся кровью.

Марина Вершинина. Чёкнутая тётка. За первой атакой стояла она. Бумаг у меня нет, есть логика, есть косвенные факты и аналитика.

И есть ещё кое-что, чего про неё в Тюмени не знает никто.

Она такая же, как я. Переселенка. Оттуда же, из того будущего, где резонанс покупают пачками, а репутацию роняют шёпотом в сорок голосов. Разницу между живым и купленным она чувствует не хуже меня. Может, и лучше — если у неё в той жизни это было профессией.

Я заварил чай и сел в своё кресло.

Всё сходилось. Только сходилось оно в подозрение, а до доказательства пока опять не дотягивало, и я это понимал очень отчётливо.

Прямых улик ноль. Три адреса из восьми в суде вызовут смех. Анонимка на форуме, «молодая заказчица из Тюмени», Паша её тогда нашёл и принёс мне — слабенькая, как чай в поезде, никуда она не вела ни тогда, ни сейчас. Если сунусь — сначала смех, а потом слёзы. Слёзы за публичную клевету, что и очень сильно ударит по моей деловой репутации.

Я стремительно взял трубку стационарного телефона и набрал Паше по внутренней.

— Паш, слушай. Помнишь, ты мне после DDoS-атаки говорил, что в закрытых форумах кто-то хвастался про молодую заказчицу из нашего города? За последние дни что-то подобное находил, что можно связать со спамом у меня на канале?

— Не, Артём. Я и сообщений больше не видел новых от того пользователя. Но и ни от кого другого не было ничего подобного.

— Понял. Благодарю.

Я положил трубку.

Дрянь стала осторожнее в исполнителях, видимо!

Получалось так. Есть человек, на которого всё показывает. И нет ни одной бумажки, которую можно предъявить в суде.

Хмм…

Я подошёл к окну. Внизу, у ларька общепита, мужик в тельняшке и зачуханном пальто нараспашку ел шаурму стоя, облокотившись на выступ ларька, и ронял капусту на асфальт. Молодая мать катила перед собой коляску с ребёнком. Мужчина в дорогом костюме шёл куда-то быстрым шагом и, судя по движению губ, разговаривал сам с собой. Точнее, по гарнитуре Bluetooth.

Тюмень жила своей обычной жизнью, и до моих спамеров, DDoS-еров и паскуд в юбке ей не было вообще никакого дела.

Решать надо было мне.

Внутри уже поднималось знакомое, горячее, из прошлой жизни ещё, в ранние её годы — желание ударить. Я умею, вот в чём беда. У Вершининой есть форум «Вместе» — её площадка, её малый рупор, её витрина. Положить его — дело техники, а технику знаем мы все трое — я, Паша и Костя. День работы, немного денег, и «Вместе» лежит сутки, а то и трое. И комар носа не подточит. Пусть посидит, как я сидел весной, глядя на графики нагрузки и считая репутационные убытки.

Дрянь. Достала уже честное слово!

Семьёй бы обзавелась что ли. Может, конечно, она у неё есть и она прячет свою семью. Но вряд ли. Она, в принципе, уже публичная персона. Судя по «Медиа72» и тематической ветке на форуме — участвует в светской жизни. Просочилось бы. Но нет.

Видимо, её семья — это мстительность конкурентам.

Нафиг.

Око за око. Форум за комменты. Очень хочется!

Я прямо увидел, как отдаю команду, как смотрю на её упавший ресурс, как приятно это будет ровно один вечер. С Леной дома отметим под бутылочку изысканного вина.

А на утро…

А наутро я стану таким же, как она — тем, кто бьёт не продуктом, а грязью, кто выигрывает не тем, что делает лучше, а тем, что делает противнику хуже. Я уже играл в это в прошлой жизни и помню, чем кончается — тем, что увязаешь по уши и забываешь, ради чего вообще начинал. Было дело. Не святоша.

Я не полезу в эти грязные игры. Пусть возит своё дерьмо тачками — я построю дом с оградой под высоковольтным напряжением, которое будет отбрасывать её тачки на сотни метров прочь.

«Никогда» я себе не сказал. Оставил план Х. Если станет совсем плохо, если шум перерастёт в угрозу самому существованию конторы, вернусь к варианту «Вместе». А то и похуже что! Как пожарный топор за стеклом — бить стекло я не собираюсь, но пусть висит на особый случай.

Внезапно у меня зазвонил сотовый телефон. Номер не признал. Я взял трубку.

— Артём, здравствуйте. Это отец Лены, Аркадий Леонидович.

Если сказать, что я крайне удивился этому звонку — это ничего не сказать.

— Да, Аркадий Леонидович. Здравствуйте. Я вас слушаю.

— Леночка в критическом состоянии в областной клинической больнице номер два на Мельникайте, — произнёс он дрожащим голосом. — Мы с женой уже здесь. Приезжайте как можно скорее.

Кстати, разводить «Вместе» и «Медиа72» я начала ещё до того, как это стало срочным, и потом сама себе за это выписала мысленную премию.

Изначально ведь форум был пристройкой к сараю. Один сервер, один хостинг, одна база, форум висел на портале как раздел. Красиво с точки зрения экономии, отвратительно с точки зрения выживания. Уронят одно — ляжет всё.

Я позвонила Тимофею в Новосибирск и попросила объяснить мне как ребёнку.

— Отдельный домен берём, — сказал он. — Отдельный аккаунт у хостера, лучше вообще у другого. База своя, движок свой, учётки переносим. Со старых адресов ставим постоянные редиректы, чтобы ссылки не побились и поисковики не потеряли.

— И всё?

— Нет. Резервные копии тоже отдельно. Базу, файлы, настройки. И доступы разделим. Тебе — свои, мне — свои, модераторам — только то, что им действительно нужно. Никаких общих паролей.

— А это обязательно?

— Я бы сказал — да, чтобы снизить вероятность получения подзатыльника откуда не ждали. И FTP-доступ отдельно настроим. Когда потом появится ещё кто-то, ему не придётся выдавать пароль от всего сервера.

— Эмм… Тимофей, а если я вообще ничего не поняла, кроме слова «домен»?

Он немного помолчал.

— Ладно, Марина. Тогда так. Сейчас у вас квартира с общей стеной. Я делаю два дома с разными адресами. У каждого свой вход, свои ключи и свой запасной ключ у хозяина. Кто придёт бить окна одному, второй даже не услышит.

— Вот это я поняла. Делайте два дома.

Он сделал за одиннадцать дней. Форум переехал на свой адрес, на свои мощности, к другому провайдеру, со своей базой, отдельными резервными копиями и раздельными доступами. На главной «Медиа72» осталась жирная кнопка «Наш форум» — читатель ткнёт и не заметит, что перепрыгнул на другой сайт. Старые адреса при этом продолжали работать и отправляли посетителя на новые страницы.

Тимофей отдельно настроил доступы: у каждого свои учётные данные, FTP не был общей дверью для всех, а резервные копии хранились отдельно от основного сервера. Даже если одна машина внезапно решит умереть, форум не должен был умереть вместе с ней.

Юридически они и без того разошлись: портал — ИП Вершинина, форум — ООО «Вместе», где двадцать процентов лежит у Рината, а восемьдесят у меня.

Два дома, два адреса, два юрлица, две бухгалтерии.

И один главный босс — я.

Красота.

И вот когда я на всё это посмотрела, в голову ко мне и пришла мысль, за которую в приличном обществе не хвалят.

Дорохов уверен, что первая атака — моя. Он мне это прямым текстом в трубку сказал в духе «я знаю, что ты сделала прошлым летом». Да ещё так злобно, словно крюком рыболовецким пригрозил. И слово, которым он меня назвал, я запомнила отдельно. Было обидно… Нельзя так разговаривать с женщиной!

Ладно, сейчас не о том. Важно другое: доказать он не может, но уверен.

Уверенность — штука неудобная. Она не даёт человеку успокоиться. Он будет считать, сопоставлять, копить, а он умеет считать, я это вижу по тому, как он строит свои продукты. Рано или поздно к косвенным фактам добавится ещё один косвенный, потом ещё, и в какой-то момент их станет достаточно, чтобы он перестал звонить и начал действовать.

Значит, уверенность надо снимать.

Уверенность не снимается опровержением. Скажи ему «это не я» — он засмеётся. Уверенность снимается фактом, который в неё не влезает.

Например, таким. По «Вместе» проходит точно такая же волна. Тот же почерк, те же сутки, тот же жанр.

И у него в голове неизбежно появляется третий.

Причём третий даже не выдуманный. Ходил же человек из Екатеринбурга с дорогой кожаной папкой и настоятельным предложением войти в холдинг. До сих пор, наверное, ходит. Ко мне он тоже ходил, и я его выставила так, что он, надеюсь, до сих пор икает. Мы оба отказали одному и тому же покупателю. Почему оба? Если бы он не отказал, я бы уже знала об этом. Нужные связи — дело такое. Сначала встреча с Тархановым, а позже, как бы невзначай, проверки одна за одной. Посыл понятен.

Дальше Дорохов сложит два и два сам, без моей помощи, и получит красивое, логичное, полностью ошибочное четыре.

Цена вопроса.

Хмм…

Предположим, форум лежит несколько часов. Больше десятка тысяч учёток, из них живых активных примерно пятая часть на сегодняшний день. Каков прогноз? Часть поворчит, часть уйдёт спать, назавтра вернутся почти все, потому что идти им, в общем-то, некуда. Перебираться на ветеранские форумы? На новые корявые всякие варезы? Из-за одного сбоя? Не думаю. Атмосфера там не та. Прямых потерь у меня нет — рекламу на форуме я пока не продаю принципиально, жду солидных рекламодателей. Косвенные потери — нервы Геры и Леви, которые будут в панике поднимать щиты от того… что сами и сделают (вернее — Гера сделает), и неприятный разговор с Ринатом, который имеет право знать, что творится с активом, где у него двадцать процентов.

Жертва, но необходимая. Иногда нужно жертвовать чем-то, чтобы добиться большего. Так это и работает.

Гере надо заплатить достойно: за то, чтобы положил, и за то, чтобы потом красиво защитил и отчитался.

Приход.

Первое — с меня снимается подозрение, причём снимается «чужими руками» и навсегда. Ну или, как минимум, надолго.

Второе — колонка. Материал, который сам себя пишет.

Третье — я наконец увижу, чего стоит защита, за которую я плачу братьям Альперманам сумму с запятой не в том месте. Пожарные учения с настоящим огнём.

Четвёртое — сочувствие. В этом городе сочувствие конвертируется.

Я всё это выписала на лист. Не в блокнот с рамками, а на обычный лист, который потом сожгла над унитазом, чувствуя себя героиней дурного шпионского кино.

И вот пока я писала, где-то в районе третьего пункта я остановилась и прислушалась к себе.

Полагалось бы шевельнуться совести. Ну стреконтнуть Говорящему Сверчку, так сказать. Я всё-таки собиралась ударить по своим — по людям, которые каждый вечер заходят на мой форум, спорят про дороги, ищут репетитора для ребёнка и хвастаются рассадой. А некоторые ещё, поддавшись моей структурированной промывке мозгов, и искренне наваливают, что Dornet не такой уж надежный, каким кажется.

Я подождала.

Не шевельнулась. Не застрекотала.

Отметила это спокойно, как отмечают показания счётчика. Нет так нет. Не важно.

Ну и ладно. Живут же люди без разных органов.

Гера переспросил меня три раза.

Мы сидели в уютной кофейне в центре, у окна, за которым по стеклу тёк дождь и медленно ползли автобусы. Он держал чашку двумя пальцами за ручку, как держат пробирку, и смотрел на меня поверх неё.

— Ещё раз. Ты хочешь, чтобы я положил твой собственный форум. Подруга, ты не сбрендила? Ты меня с каждым разом изумляешь всё больше и больше.

— Ага. Точно. Этого и хочу.

— Марина. Свой. Форум. Стрелять себе в ногу. Ты меня порой после ударов по голове…

Я его перебила.

— Гер, у меня после травмы не стало плохо с головой, не переживай. Свой. Форум. Да.

Он поставил чашку и откинулся на спинку стула.

— Весь ход твоих мыслей не спрашиваю. Я никогда не спрашиваю, дороже выйдет. Да и там хрен разберёшься. Надеюсь, ты знаешь, что делаешь… Но техническую сторону я тебе сразу обозначу: внутрь никто не лезет. Никаких попыток что-нибудь ломать, менять или проверять на прочность. Нам нужна недоступность сервиса, а не пожар в собственной серверной.

— Поняла.

— И никаких сюрпризов с другими системами. Только «Вместе». Почта, база, административные доступы — всё это вообще не трогаем. Мне потом не нужен вопрос от Леви, почему в журналах появились вещи, которых там быть не должно.

— Согласна.

— Дальше. Атака должна выглядеть как обычная неприятность, а не как спектакль специально для тебя. Если она будет слишком аккуратной, слишком одинаковой и слишком удобно закончится, любой нормальный технарь задаст лишние вопросы.

Я кивнула.

— Поэтому без фанатизма. Получили нужный эффект — остановились.

— Хорошо.

— И ещё. В этот раз не будем делать серию набросов на форумах и в Dornet, как мы делали при его атаке. Ок? Не стоит рассказывать всем, какие мы бедные и несчастные и привлекать к себе слишком много внимания. Логи всё равно останутся. Люди увидят, что форум лежал. Плюс ты же там выпустишь какую-нибудь заметку об этом сухими словами. Верно? Этого достаточно.

— Ты мыслишь прям как я. В тебе начинает развиваться стратег, Гера!

Я улыбнулась.

— Вот за это я тебя и обожаю.

— Ох… да не надо меня обожать. Главное — плати достаточно.

Он поднял указательный палец вверх.

— И последнее. Условимся, что ни Леви, ни Тимофей ничего не знают, — он посмотрел на меня внимательно, без улыбки. — Леви — брат. Я ему в глаза врать не буду, я ему просто не скажу. Разница есть. Пусть так и держится в стороне от наших с тобой схем. Мало ли… если однажды за нами придут, он ничего им не скажет. Потому что ему и нечего будет сказать.

— Приняла.

— По оплате скину сумму позже, как и по конкретному дню. Что касается вопроса кибербезопасности в ответ на эту атаку, мы всё сделаем по протоколу. Как поступили бы в случае с неизвестной атакой. Всё будет максимально правдоподобно.

— Гера, ты прелесть.

— Я дорогой, — сказал он. — Прелесть — это бонус.

Мы закончили разговор, и я заказала ещё имбирный чай. Хотелось немного посидеть, посмотреть на дождь и спокойно переварить собственную идею.

Гера направился к выходу. Перед самой дверью обернулся, ухмыльнулся и покачал головой. Я прочитала мерцающие теги над ним: [Изумление: Искреннее], [Тревожность: Присутствует, но минимальная].

И тут же больно стрельнуло в виски. Я даже наклонила голову к столу, прижав ладони к вискам.

Даа… Я прекрасно понимала, что это значит. Гера думал, видимо: «Вот же долбанутая. Точно не совсем адекватная. На всё готова ради собственной цели».

Зато я щедро платила. И прекрасно понимала его психологию. Для такого человека увесистая пачка денег была гораздо более весомым аргументом, чем потенциальные сомнения в моей тактике и собственные угрызения совести.

А ещё, думаю, он меня немного побаивался. Понимал, что со мной лучше не связываться без необходимости. Уважение, которое держится на страхе последствий, надёжнее уважения, которое держится на доброте.

Легло всё во вторник, после пяти вечера.

Я в этот момент была в редакции, в переговорке, с Машей и Светой. Мы обсуждали текущие дела, когда у меня зазвонил сотовый телефон.

Тимофей.

— Марин, «Вместе» не открывается.

— Погоди.

Я пошла в кабинет, села за стол и открыла браузер на рабочем компьютере, попробовала открыть свой форум. Страница не загрузилась.

Попробовала ещё раз. Ничего.

— Тимофей, у меня тоже не открывается.

— Понятно. Леви уже смотрит. Я с ним общался.

Я подняла глаза на Машу и Свету.

— Девочки, форум «Вместе» лежит. Похоже, техническая проблема.

Сказала спокойно, даже слишком спокойно, потом снова посмотрела на экран. Страница по-прежнему не открывалась.

Через минуту позвонил Леви. Он говорил быстро, без обычной своей расслабленности. Я выслушала его, задала несколько вопросов, уточнила, что именно перестало работать, и закончила разговор.

Потом позвонила Гере.

Он ответил почти сразу.

— Я в кафе, — сказал он вместо приветствия. — Ноут с собой, сижу через USB-модем. Пока домой не поехал.

И это, кстати, было удобно. Леви был дома и занимался своей частью работы, а Гера находился отдельно и мог спокойно разговаривать со мной.

— У меня «Вместе» не открывается. У Тимофея, Леви тоже. Ни у кого не открывается. Что происходит?

Я специально говорила достаточно громко, чтобы Маша и Света слышали. Вопросы задавала самые обычные, те, которые и должен задавать руководитель, когда внезапно ложится собственный сайт.

— Данные целы?

— Пока да.

— Гер, а админка доступна?

— Доступы не трогали.

— Код?

— На месте.

— То есть это не взлом?

— Пока признаков взлома нет, Марин. Снаружи идёт нагрузка, сервис просто не справляется.

Я помолчала, глядя на экран.

— Сколько это может продолжаться?

— Не знаю. Но ситуация под контролем.

— Ты уверен???

— Уверен, Марина.

Вот здесь я впервые позволила себе настоящую тревогу.

Она была даже не настоящей. Я просто достала её из старой памяти и поставила на лицо. Играть панику было бы неправильно. Я пошла по Станиславскому — не изображать испуганную руководительницу, а на несколько минут самой ею стать, поверить, что мой форум действительно атакуют и я не знаю, чем всё закончится. Настоящий страх всегда выглядит убедительнее, когда его не изображают целиком, а выпускают маленькими порциями.

— Гера, мне нужно понимать, что потом говорить людям, пользователям то есть!

— Пока ничего. Данные не потеряны. Доступы целы. Разбираемся. Всё по плану, если ты понимаешь, о чём я. И ты понимаешь — о чём.

— Хорошо.

Я отключилась и несколько секунд смотрела на телефон. И даже умудрилась сделать свои глаза заслезившимися. Вжилась в роль по полной.

Маша спросила:

— Что там? Серьёзно всё?

— Пока не знаю. Гера говорит, что данные целы. Но форум кто-то явно положил.

Света принесла мне воду. Я поблагодарила её и сделала несколько глотков. Через несколько минут они снова занялись своими делами — всё же, они были сотрудницами «Медиа72», а по атаке на форум высказывали любопытство, живой интерес, сопереживание мне. Я осталась перед компьютером и продолжила изображать человека, который очень не любит, когда его собственный проект внезапно перестаёт работать.

Олеся появилась чуть позже, вернулась с поездки по редакционным делам, увидела моё лицо и спросила, что случилось. Я коротко объяснила. Она выругалась, высказала предположение про очередных врагов и ушла заниматься своей работой.

А я снова позвонила Гере.

На этот раз он уже говорил спокойнее.

— Ну что там?

— Всё нормально. Держим.

— Точно?

— Точно. Всё под контролем. Просто подожди.

Я отключилась.

Вот это было самое забавное во всей истории. Я действительно переживала, только не за то, что думали остальные. Мне нужно было, чтобы всё выглядело достаточно серьёзно, чтобы любой человек, посмотревший со стороны, увидел обычную картину: успешный молодой проект, который внезапно получил по голове от неизвестных злоумышленников.

К десяти вечера «Вместе» снова заработал.

Леви прислал короткий отчёт. Данные не пострадали, доступы не трогали, признаков проникновения не обнаружено. Атака шла снаружи и была направлена именно на то, чтобы сделать сервис недоступным.

Всё, как я купила.

Задача была исполнена роскошно.

Вторая областная на Мельникайте. Я знал это здание снаружи — проезжал мимо сотни раз, длинный серый корпус за забором, с торца пристройка поновее. Внутрь в этой жизни я никогда не заходил — тут мне везло на здоровье.

Дорога заняла минут двадцать, на Республики я умудрился протиснуться между «Камазом» и «Газелью» так, что «Газель» мне посигналила от души. Я на неё даже не разозлился, хотя обычно с удовольствием отвечаю мысленной лекцией о правилах перестроения.

Мозг всё это время работал в фоновом режиме и выдавал ерунду.

Он выдавал, что утром она стояла у зеркала в прихожей и красила ресницы. Что сказала, мол, в первой половине дня поеду в институт, учёба, все дела, а вечером, после занятий в автошколе, приеду к тебе. Что я кивнул, не отрываясь от чашки, и сказал «угу». Просто «угу». Я даже не помню, поцеловал я её или нет.

Вот это «угу» и крутилось у меня в голове всю дорогу, как заевшая дорожка.

Приёмный покой встретил меня очередью из трёх человек и окошком, за которым сидела женщина в очках на цепочке. За её спиной на стене висел график дежурств, исписанный фамилиями и сменами. Пахло больницей, хлоркой и чем-то ароматным из столовой. Хмм… Я понял чем — варёной красной свеклой.

— Здравствуйте. Макеева Елена. Поступила сегодня. Возможно, в отделении интенсивной терапии.

Она провела пальцем по журналу. Медленно… Перелистнула страницу, ещё раз посмотрела на фамилию. У меня внутри всё поднялось и встало комом под горлом.

— Аркадьевна?

— Да.

— Реанимация, третий этаж, левое крыло. Туда не пустят. Родственники в коридоре сидят.

— Да, я понимаю.,

Лифт был занят, я пошёл пешком. Лестница гулко отдавала каждый шаг, и на каждом пролёте мне хотелось идти быстрее, хотя быстрее уже было некуда.

На третьем этаже коридор оказался длинный и пустой, с рядом стульев вдоль стены, привинченных к общей металлической планке. Под потолком горели лампы дневного света, и одна из них, ближняя, мигала с неприятным сухим мерцанием. Интерфейс отозвался сам собой, без спроса, тускловатой строчкой у самой лампы.

[Стартер: выработан. Пускатель: замена]

Да уж! Я мог бы починить эту лампу за две минуты, если бы мне дали стремянку и новый стартер. Мог бы хотя бы сказать, какой именно элемент вышел из строя. Больше я в этом коридоре починить ничего не мог… Спасибо, дорогой интерфейс, ты, как всегда, «вовремя и по делу». Привычка технаря — лишь бы что-нибудь сломанное отремонтировать. Только, учитывая, где я находился, я не имел компетенций отремонтировать главное — Лену…

Они сидели у самой двери с табличкой «Отделение реанимации и интенсивной терапии. Вход воспрещён». Отец Лены смотрел в пол, а его жена сидела рядом, сцепив руки на коленях. По коридору больше никого не было. Они оба подняли головы, когда я подошёл.

Мужчина поднялся мне навстречу, когда я был ещё шагах в десяти. Высокий, за метр восемьдесят пять, шатен, почти без проседи, с относительно короткой стрижкой, стильной укладкой и прямой спиной, которая никуда не делась даже здесь. Тёмное пальто он держал на сгибе руки, шарф висел на ней же, свисая двумя концами. Под бахилами видны были ботинки. Дорогие и заляпанные грязью до самого верха.

Чувствовалось, что это человек, который привык, что при его появлении в помещении разговоры становятся тише. Даже сейчас в нём оставалась эта привычка держаться собранно, хотя пальцы нервно теребили край висевшего на руке пальто.

Кого-то он мне внешне напомнил… кого-то очень знакомого по внешности… Хмм… А, ну да, точно! Он мне чем-то напомнил Фрэнка Танкреди из Prison Break в исполнении Джона Хёрда.

Сейчас он стоял в больничном коридоре, и всё это ему не помогало ни на копейку.

— Артём?

— Да. Здравствуйте.

Рука у него была сухая и очень крепкая. Пальцы сжали мою ладонь коротко, без лишнего усердия, и сразу отпустили.

— Аркадий. Без отчества, пожалуйста, я вас очень прошу. Ни к чему эти условности.

— Хорошо.

Женщина осталась сидеть. Невысокая, светлые волосы собраны и уже растрепались с одной стороны, в кулаке смятый носовой платок. На коленях лежала светлая куртка. Лицо у неё было опухшее, а глаза — сухие, что почему-то оказалось страшнее слёз.

— Екатерина, — сказала она и всё-таки встала. — Екатерина Вячеславовна, но вы Екатериной зовите. Вы Артём, да? Она про вас говорила.

И вот тут её прорвало.

Она заплакала сразу, без разбега, прижимая платок ко рту, и я стоял перед ней с пустыми руками и не знал, что делать. У меня в прошлой жизни, да и в этой уже, был разный опыт общения с разными людьми. Я умел договариваться, спорить, убеждать, увольнять, мирить людей после скандалов. Опыта утешать мать, у которой в двадцати метрах за дверью в больнице лежит дочь, у меня не было.

Я сделал единственное, до чего додумался. Подошёл и осторожно обнял её за плечи. Она вцепилась мне в рукав куртки и уткнулась лбом куда-то под ключицу, продолжая плакать уже тише, почти беззвучно.

— Одна же она у нас, — сказала она в куртку. — Одна, Артём. Ну как же так…

Я ничего не ответил. На такие слова вообще нечего отвечать. Можно сказать десять правильных фраз, и каждая будет звучать хуже молчания…

Аркадий смотрел в сторону, на мигающую лампу. Лицо у него оставалось почти неподвижным, только челюсть временами напрягалась.

Потом мы сели. Оказались рядом все трое, на этих привинченных стульях, и я поймал себя на том, что мы сидим ровно как в очереди — плечом к плечу. Только никто здесь ничего не ждал, кроме одного ответа, который мог изменить всё.

— Что известно уже сейчас? — спросил я.

Аркадий положил ладони на колени. Крупные ладони, с широкими ногтями. Несколько секунд он смотрел на них, будто собирал мысли, потом поднял глаза.

— Мало, — сказал он. — До обеда было дело. На Холодильной, ближе к повороту во двор. Она шла по тротуару. Машина шла сзади, её вело, вынесло на тротуар и дальше по прямой. Не остановился.

— Кто-то видел?

— Двое. Женщина из аптеки напротив и парень какой-то прохожий. Показания разные, толку немного. Говорят, джип. Большой, тёмный. Женщина говорит — чёрный, парень говорит — то ли чёрный, то ли тёмно-синий, дождь накрапывал, не разобрал. Кто-то из них сказал, что похож на «Лэнд Крузер».

— Номера?

— В грязи, прям чёрные полностью. Оба это сказали. Осень, все в грязи, но у него, говорят, номера были замараны наглухо. Спереди тоже.

Я представил эту машину на мокрой дороге, грязные номера, тротуар, по которому несколько секунд назад шла Лена. Картинка возникла слишком легко, и я сразу от неё избавился.

Я молчал и смотрел, как у него подрагивает мизинец на правой руке. Мелко, часто. Он этого не замечал.

Номера, залепленные грязью в обе стороны, в городе, где ливневая канализация работает через раз, — вещь настолько обычная, что доказать по ней ничего невозможно. И одновременно вещь, от которой у меня внутри что-то холодно и агрессивно щёлкнуло. Потому что значительная часть чинуш — как тот мемный мэр Липецка, который нагло врал на камеру по поводу строительства участка дороги, постоянно перенося сроки, а потом ещё и возмутился, почему у него журналисты постоянно об этом спрашивают. Не понимая, что мэр — это не царёк, не князёк, не какая-то элитная каста, не инвестор в дубайскую недвижимость, не авторитет. Мэр — это временная обслуга интересов города, которая обязана иметь вид лихой и придурковатый перед избранниками и отчитываться перед народом о реализации проектов за бюджетные средства. Отчитываться, реализовывая в установленные сроки.

Вот и с ливневыми канализациями точно та же история, как и с той многострадальной дорогой в Липецке, нахрен! И теперь номеров машины, сбившей Лену, нет!

— Милиция что?

— Работают, — он сказал это без выражения, будто докладывал о чужой аварии. — Опрашивают, просят записи с камер. Магазин там есть, отделение сберкассы, ещё автомойка через дом. Обещали к завтрашнему собрать, что найдут. Может, хоть что-нибудь увидели.

— Аркадий, у вас есть кому позвонить, чтобы это не легло в стопку и не пролежало там до Нового года?

Он повернул голову, посмотрел на меня внимательно, а не сквозь. Взгляд у него был тяжёлый, уставший.

— Есть, — сказал он. — Уже позвонил. Двоим.

— Это очень хорошо.

Он снова посмотрел на закрытую дверь реанимации. Несколько секунд молчал, потом заговорил, не поворачиваясь ко мне:

— Она мне, кстати, говорила, что вы соображаете зрело и быстро. — Он криво усмехнулся, но улыбки в этом не было, скорее было что-то нервное. — Я думал, влюблённая девчонка нахваливает парня от буйства гормонов… Извините.

— Да ничего.

Дверь реанимации открылась, и мы все трое подскочили, как по команде. На секунду я даже подумал, что сейчас кто-нибудь выйдет к нам и наконец скажет, что с Леной. Вышла медсестра с пустым лотком, посмотрела на нас без интереса и ушла по коридору. Дверь закрылась, и вместе с ней снова захлопнулось это короткое, почти физическое ощущение надежды.

Мы сели обратно…

Про травмы мне рассказала Катя, мать Лены. Ровным механическим голосом, каким люди повторяют выученное наизусть, потому что своими словами это произносить невозможно. Она говорила, глядя куда-то перед собой, будто видела там не больничную стену, а Лену ещё утром, бодрую, здоровую, собирающуюся по своим делам и даже не подозревающую, что через несколько часов её жизнь будет висеть на тонких трубках и показаниях приборов.

Закрытая черепно-мозговая травма. Перелом левой бедренной кости. Сломанные рёбра, четыре штуки, и одно из них пробило лёгкое. Пневмоторакс, поставили дренаж, подключили к аппарату вентиляции. Ушибы, ссадины, содранная кожа на плече и на бедре — это уже мелочи, про которые врач сказал «в остальном… мягкие ткани». От этих слов почему-то становилось ещё хуже: будто всё, что можно было назвать просто ранами, уже считалось мелочью на фоне остального.

Без сознания с момента, как её подобрали. Не открывала глаза, не отвечала, не знала, что родители приехали и сидят в нескольких шагах от двери. Состояние крайне тяжёлое, стабильное. Врач произнёс это спокойно, профессионально, без лишних слов, и Екатерина теперь повторяла их почти дословно, цепляясь за каждое слово, в котором можно было найти хоть какую-то определённость.

— Критическое, — сказал Аркадий. — Он сказал «крайне тяжёлое», а это критическое, чего уж.

— Не говори так, — сказала Екатерина.

— Я называю вещи своими именами.

Я слушал и складывал это в голове в картинку, потому что по-другому не умею. Голова, нога, рёбра, лёгкое. Её сбило и протащило. Она весит пятьдесят с чем-то килограммов вроде и на ней была та серая куртка с капюшоном, которую она купила недавно и три дня радовалась, что нашла со скидкой.

Пятьдесят килограммов против двух с половиной тонн.

— Как вас нашли? — спросил я. — Вас, родителей, я имею в виду.

— Студенческий, — сказал Аркадий. — В сумке лежал. Через институт вышли на персональные данные, оттуда домой. Катя трубку взяла. Потом сразу же позвонила мне. И вот мы здесь.

Он замолчал и потёр лицо ладонью, сверху вниз, будто снимал что-то.

— А про вас я вспомнил уже часа через два. Ещё перед вашим путешествием в Таиланд она мне листок дала, там ваш сотовый и одно слово написано — «Артём». Сказала: пап, положи в бумажник, пусть лежит. На крайний случай.

Он достал бумажник и показал мне этот листок. Уголок тетрадного, в клетку. Её почерк, и «Артём» с длинной палочкой над «ё».

Я на этот листок посмотрел, и мне пришлось встать и отойти к окну, прикрыв рот ладонью. Кое-как сдерживая себя, чтобы не пустить слезу в такой душераздирающий момент. «На крайний случай»…

Я очень для неё важен.

За окном было темно, стоянка внизу горела двумя фонарями, и по краю лужи ходила ворона. Я стоял и очень старательно дышал носом. Четыре — вдох, шесть — выдох. Техника, которая на пароме у Ко Лана сорвалась к чертям и заработала только тогда, когда Лена взяла мою руку двумя руками и стала считать вслух вместе со мной.

Она тогда не побежала за людьми и не стала спрашивать, что со мной. Просто села рядом и дышала.

Я, значит, могу поднять сеть на сто машин, вытащить базу с мёртвого сервера и провести переговоры так, что человек уйдёт довольный и без денег. А тут стою у окна, смотрю на ворону и не могу сделать ровным счётом ничего. Понимая всё же при этом, что медицина — не моя область компетенции. Но внутри свербило, был весь на нервах, как-то хотелось спасти, помочь… Только не знал как.

Знал лишь, что всё в руках врачей сейчас.

Вернулся, сел.

— Аркадий, я хочу помочь. Но не знаю как. Скажите, чем я могу быть полезен?

— Чем? — Он задумчиво переспросил и на несколько секунд замолчал. — Да особо ничем, Артём. Тут все всё делают. Врачи занимаются своим делом, мы своим. Сейчас главное — чтобы она пережила эту ночь.

— Ну, я могу привезти консультанта из Москвы. Не знаю… Нейрохирурга. Не завтра, но послезавтра он будет здесь. Я могу оплатить палату, лекарства, любые препараты, которых тут нет. Я могу договориться о транспортировке, когда её можно будет везти. Если понадобится оборудование или что-то ещё — только скажите.

Он повернулся ко мне всем корпусом. Посмотрел на меня прямо и внимательно.

— Деньги есть, — сказал он спокойно. — У меня, Артём, деньги есть. И связи есть. И москвича я, если надо, завтра к утру привезу, а не послезавтра.

— Понял.

— Не обижайтесь. У Лены будет лучшая медпомощь, какую мы сможем ей обеспечить. Если понадобится специалист, его найдём. Если понадобится лекарство — привезём.

— Не-не, всё нормально, без обид. Я просто выложил на стол всё, что у меня есть. Больше у меня ничего нет.

Он помолчал, глядя на закрытую дверь реанимации. Потом положил свою ладонь мне на плечо и один раз сжал.

— Есть, — сказал он. — Вы бросили всё и сразу же приехали сюда, к Лене. Вы начали думать, чем можете помочь. Это о многом говорит. И мне этого достаточно.

Я кивнул и снова посмотрел на дверь.

За ней сейчас была Лена. Врачи что-то делали, скальпель, операция, кровь, приборы показывали какие-то цифры, кто-то ходил по коридору, открывал шкафы, менял лекарства. А мы сидели здесь, в ожидании…

Мы просидели так до позднего вечера.

Врач наконец вышел. Мужчина лет сорока в зелёном хирургическом костюме, в белой шапочке, сдвинутой на затылок, и с очень усталыми глазами. На лице остались следы от маски. Аркадий поднялся, я тоже.

— Динамики нет, — сказал врач. — Это сейчас нормально. Гемодинамика держится, давление стабильное. Лёгкое расправляется, дренаж работает. Ребра зафиксировали. Кровопотерю компенсировали, гемоглобин контролируем. Перелом бедра серьёзный, но непосредственно сейчас он не главная проблема.

Он говорил спокойно, короткими фразами; чувствовалось, что он уже неоднократно произносил одно и то же родственникам разных пациентов. Скорее всего, так и было.

— С головой что? — спросил Аркадий.

— Отёк есть. На данный момент без отрицательной динамики. Дальше будем смотреть по состоянию и контрольным исследованиям. Первые двое-трое суток самые важные.

— Операция на бедре когда?

— Когда позволит общее состояние. Сейчас сначала голова, дыхание и кровообращение. Кость никуда не денется.

Екатерина всё это время сидела рядом, сцепив пальцы крепко. Видимо, от стресса, она чувствовала слабость в ногах.

— Она людей слышит? — спросила тревожно она.

Врач посмотрел на неё и немного помедлил.

— Не знаю. Честно — не знаю. При таком состоянии мы не можем сказать, что она воспринимает происходящее. Некоторые потом рассказывают, что слышали голоса. Но рассчитывать на это как на факт нельзя.

— А пустить? — Катя быстро поднялась и схватилась за его рукав. Аркадий придерживал её. — Хоть на минуту, я не буду ничего, я просто…

— Ночью нет. Завтра поговорим с заведующим. — Он аккуратно вынул рукав. — Идите домой, поспите. Смысла сидеть тут всю ночь нет. Утром будете нужны.

Он ещё раз посмотрел на Аркадия, коротко кивнул и ушёл. Дверь съела его вместе со светом из-за неё.

Про Лену в редакции узнали быстро.

Принесла новость Маша, в общий зал. Она сидела за стойкой приёмной, а небольшой телевизор на стене работал у неё фоном на местных новостях, негромко, чтобы не мешать редакции работать. Так было мною заведено в обязанности секретаря: телевизор включали именно для того, чтобы в редакции постоянно слышали, чем живёт город. Хотя у меня и было расследовательское издание, но что такое журналистское расследование, по сути своей? Выяснение причин. А следствие этих причин как раз у ежедневных новостников. Откуда и, в числе прочих источников, можно «брать» новые темы.

— Девочки, там девушку молодую на Холодильной сбили. Шла по тротуару. Джип какой-то, водитель скрылся с места происшествия. Врачи борются за жизнь, она в реанимации.

Света и Олеся оторвались от работы.

— Когда? — спросила Олеся.

— Сегодня. Сейчас в новостях сказали. Около двадцати лет девушке.

— Конкретика? — добавила Света.

Я перестала читать лежавшую передо мной бумагу, дверь кабинета была открыта, слышала их разговор.

— Да нет там пока особо никакой конкретики. Сказали, что по информации от неназванных источников, девушка может быть дочерью крупного бизнесмена Макеева, совладельца и директора крупной региональной логистической компании… как её… а, «Северная логистическая компания».

— Охренеть! Не заказуха ли это, девочки? — с неподдельным шоком перебила Олеся.

— Блииин… в страшные времена живём… — испуганно сказала Света.

Маша продолжила.

— Непонятно пока ничего толком. Так вот, сказали, что девушка, возможно, дочь Макеева, единственный его ребёнок, и по совместительству девушка Дорохова. Ну того, который Dornet создал.

— Чего-чего, Маш? — спросила уже я. — Девушка Дорохова?

— Ага. Так сказали.

Света медленно выдохнула.

— Вот же чёрт. Я его ролики на YouTube канале смотрела, — сказала она. — Вернее, не столько я, сколько мой отец. Он по ним компьютер чистил, от пыли. Сидел с пылесосом, довольный, как слон. Нормальный парень, спокойно всё объясняет, без этого вот принижения «вы, чайники».

— Про машину ничего не известно? Про водителя? — спросила Олеся.

— Ну то, что джип. Тёмный. Номера грязью заляпаны. Водитель скрылся. Всё, что пока знают. Ищут.

— Вот сволочь, — сказала Света. — Девушку сбил и просто уехал.

— Бедная девочка. Двадцать лет всего… — со вздохом сказала Олеся.

— Просто для уточнения, мы же о таком не пишем… — Маша задумалась. — Или пишем, если речь про личную жизнь известного человека? А Дорохов всё-таки известный. Dornet у него весь город знает. Да и Макеев — шишка.

— Нет, про такой уровень людей не пишем — про региональный. Да и главное всё же, что формат уж сильно не наш, — спокойно сказала Олеся. — Верно, Марин?

— Ага, — ответила я, продолжая наблюдать за их беседой из своего кабинета. — А вот если за тем, кто сбил и скрылся стоит интересная история, уже можно расследовать и написать. Скорее даже — нужно. Или если это была заказуха. Олеся, короче, держи руку на пульсе по этой истории с девушкой.

— Поняла, Марин.

Олеся посмотрела на меня, и над ней всплыло [Сочувствие: искреннее]. Висок отозвался коротким уколом, я поморщилась и погасила метку.

Они ещё немного поговорили о том, что слышали в новостях, и постепенно вернулись к работе. Я слушала их из своего кабинета через открытую дверь, не вставая, периодически поглядывая в окно.

Молодая девушка, двадцать лет, шла себе по тротуару, никого не трогала. Ни при чём вообще. У неё родители, парень. Институт или работа — не знаю, что там у нее. В общем, своя рутинная жизнь. В реанимации. То есть, может не выжить. И тогда вся эта рутинная конструкция схлопнется. Любой нормальный человек в этот момент чувствует холод под рёбрами и думает, что мир устроен несправедливо.

Но…

Я встала, подошла к окну и обнаружила, что размышляю совсем о другом.

Я думала, что Дорохова сейчас, должно быть, нет в его кабинете.

Что человек, который уже не первый день аккуратно раскладывает мои комментарии по табличкам и ищет закономерности, вероятно, сейчас сидит в больничном коридоре и не думает ни про меня, ни про канал, ни про мониторинг.

Что окно открылось само. Без меня, без Геры и без денег…

Гере я позвонила в тот же вечер, из дома.

— Слушаю.

— По каналу добавляем оборотов. Мне нужно, чтобы под каждым роликом было по три десятка, и чтобы новые заходили в первые же полчаса после выкладки. Не знаю, как там сейчас будет с выкладкой новых роликов у него в ближайшее время, но если они будут — тогда делать, как я говорила до этого.

Он помолчал. На заднем фоне играло что-то тихое, инструментальное.

— Марина, — сказал он наконец. — Я правильно понимаю причину?

— Ты про что?

— Я про то, что у него девушка в реанимации. Город маленький, я тоже новости смотрю.

— И?

— И я хочу услышать, что это совпадение.

— Гера, ты просил не задавать вопросы, а сам задаёшь.

— Я задаю один. — Голос у него стал жёстче. — Я тебе в самом начале сказал: никакого доксинга, никакой семьи, никакой девушки. Я работаю с информацией и с шумом. Не с паяльником и не с чужой бедой.

— А я тебя и не прошу трогать какую-либо информацию, связанную с девушкой. — Я держала телефон плечом и открывала кошке баночку с рыбным паштетом. — Ни слова про неё, ни намёка, ни соболезнований от фейков, ни одной буквы. Комментарии те же самые, что и были. По теме канала. «Плохо работают», «не рекомендую». Просто их станет больше.

— Ты понимаешь, что делаешь.

Это был не вопрос, поэтому я и не ответила сразу. Наложила ложкой из банки Алисе корм, послушала, как она радостно начала уплетать.

— Гера, я тебе объясню один раз, — сказала я. — Человек в таком состоянии не считает. У него голова занята. Он некоторое время наверняка не будет уделять этому должного внимания, не заметит новых закономерностей. Это окно. Оно закроется само, когда он вернётся. Я не открывала его, я не подстраивала, я вообще к этой машине никакого отношения не имею. Оно просто открыто, и я в него влезу, потому что я не из тех, кто упускает благоприятные шансы.

— В очень инетересном ключе ты используешь слово «благоприятный», однако. Словно говоришь о добродетели.

— Гера, ты что, за морализаторство взялся?

— Отнюдь…

— Вот и я о том же. Просто делай своё дело.

— Ясно.

— Что тебе ясно?

— Ясно, что счёт я тебе выставлю на треть выше.

— Обоснуй.

— За работу со слишком смрадным душком. Словно разнорабочий, который не мылся четыре дня, пришёл на сеанс в кинотеатр и после нескольких порций острого буррито поддал газу так, что у людей начали слезиться глаза от всего этого. За неприятно, — сказал он. — Я тоже человек, Марина. У меня тоже есть расценки на неприятно.

— Хорошо. Принимается.

— И вот ещё что. — Он снова стал ровным. — Я в прошлый раз говорил, что он подойдёт ближе, чем в первый. Повторю. Он подойдёт ещё ближе. И когда он подойдёт, ты вспомнишь оба этих разговора и, надеюсь, не будешь удивляться.

— Записала на сложенный пополам листок А4.

— Сарказм… Ладно. Спокойной ночи.

Колонку я приготовилась писать через пару дней, дома, вечером. Не про DDoS-атаку на мой форум. Об этом я уже позаботилась по всем направлениям у себя на ресурсах. Про другое.

Тут надо понимать одну вещь. Написать текст, после которого читатель считает (распознает) нужное тебе, и при этом не дать ни одной зацепки для иска о клевете, — это ремесло. Ювелирное, между прочим — ни одному Саше даже не снилось. И в этом городе этим ювелирным мастерством настолько высокого уровня не владеет ни одна живая душа, кроме меня. Самое приятное начинается там, где ты можешь написать то, что хочешь, и человек по ту сторону текста сделает нужный тебе вывод.

Правило простое. Ты не утверждаешь. Ты сообщаешь то, что любой может проверить сам, задаёшь вопрос (либо тонко поднимаешь вопрос) и уходишь. Вывод читатель делает своими руками и потом искренне считает его своим. Особенно хорошо работают вещи, которые формально вообще не являются выводом: соседний факт, аккуратное сомнение, вопрос в нужном месте. Читатель сам достраивает мостик, а потом ещё благодарит тебя за то, что ты позволила ему додуматься.

Я поставила чайник, села за кухонный стол и написала за час с небольшим. За окном уже темнело, в соседнем доме зажигались окна, а на столе остывал чай. Получалось легко. Когда знаешь, куда именно хочешь привести человека, слова сами выстраиваются в нужном порядке.

Называлось «Двор без дворника».

Начиналось издалека, как я люблю, — про подъезд, где сначала появляется одна бумажка у мусоропровода, потом три, потом образуется стихийная куча, куда сваливают всё. Про то, что помойка во дворе — это всегда обращение к дворнику или начальнику ТСЖ, но этот вопрос точно задают не мусору.

Различная философия о высоком. Читатель ещё улыбается, узнаёт собственный двор и даже не замечает, как его уже ведут за руку.

Дальше был переход примерно в следующем духе.

'В городе есть человек, который снимает полезные видеоролики на компьютерную тематику для неискушенных в этой теме пользователей. Я смотрела — видео действительно полезные, и я не иронизирую. Отец моей подруги по совету оттуда привёл в порядок компьютер и был очень доволен собой.

Под всеми видео есть комментарии. Их много, и они однообразны. Люди пишут, что услуги плохие, качество низкое, обращаться не советуют. Я специально потратила вечер и прочла подряд около сотни. Кто эти люди, я не знаю, и знать не могу — за никами в интернете не стоит паспорт.

Я знаю другое: этот двор один, и хозяин у него тоже один.

Мне возразят, что владелец площадки не отвечает за то, что пишут посетители. Соглашусь. Начальник ТСЖ тоже не бросал бумажку у мусоропровода. Но именно к нему рано или поздно приходят жильцы со словами: «Андрей, что за ерунда тут творится?».

А дальше… Тот же человек предлагает горожанам программу для обмена сообщениями. Личными. Тысячи людей уже пишут в ней друг другу то, что не сказали бы вслух. Я готова допустить, что там всё в порядке. Я даже склонна так думать.

Просто хотелось бы понять, как обычной пользовательнице, а не как главному редактору: если у хозяина не хватает рук навести порядок даже в комментариях, которые видит весь город, в мнениях людей о его компьютерной работе, — сколько у него рук на то, чего не видит никто?

Ох, вот искренне, от всего сердца, не хотелось бы думать худшее…'.

Последнюю фразу я перечитала дважды и оставила. Она у меня теперь кочует из колонки в колонку, и внимательный читатель однажды заметит эту подпись. Ну и пусть заметит. Хороший приём не портит частота повторения. Наоборот, со временем он начинает работать как знакомая интонация: человек ещё не дочитал, а уже знает, в какую сторону ему предлагается посмотреть.

Ни одного утверждения. Ни одного обвинения. Одни вопросы и добросовестные допущения, которые в итоговом варианте я обильно, словно густым вересковым мёдом, смазала различными хитроумными манипулятивными оборотами и подменами понятий. Всё со ссылкой на открытые данные. Я ничего не придумала. Я просто умело расставила рядом несколько вещей.

Пусть попробуют притянуть. Не получится.

Если Дорохов пойдёт в суд, мне останется повторить то же самое спокойным голосом: я не обвиняла, я спрашивала. Я не называла никого преступником, я обратила внимание читателей на открытые факты. Я не утверждала, что в его системе что-то происходит, я всего лишь поинтересовалась, достаточно ли у владельца контроля над собственной площадкой.

А дальше уже не моя вина, если читатель сделал вывод самостоятельно.

К тому же, на крайний случай у меня есть на связи Сергей Андреевич Крылов — с мыслью об этом спалось всегда куда спокойнее.

В общем… Условно говоря, моя колонка получилась в духе тех шуток, когда про какой-то продукт говорят: «Ой, не знаю. Я ни на что не намекаю, но у меня отец от такого умер».

Нормально. Пусть Дорохов страдает на максималках. Не выдержит, надломится, забьёт на свой Dornet — мне это будет только в радость. Значит, всё не зря и моя стратегия по выдавливанию конкурента эффективна. Стратегия мудрой утонченной женщины, видавшей в жизни немало, хехе…

Я отправила текст издателю, закрыла ноутбук и обнаружила на подоконнике Алису, которая сидела спиной ко мне и всем видом выражала, что в этом доме кое о ком забыли. Хвост лежал рядом аккуратной петлёй, уши были чуть развёрнуты назад, а сама она демонстративно смотрела в окно, будто уже приняла решение искать себе более достойное жильё.

С кошкой у нас сложились честные отношения. Я её кормлю, вычёсываю и вожу к ветеринару, она за это делает вид, что я тут главная. Но иногда ей даже удаётся убедить меня в обратном, особенно когда она садится посреди комнаты и молча смотрит на меня до тех пор, пока я не вспоминаю, что миска вообще-то очень давно пустая.

Я пошла в комнату и достала из ящика верёвку с бумажкой на конце — кошачья игрушка была сделана просто из шпагата и обёртки от шоколадки. Были у неё и покупные типа мышек, шариков, но эта верёвка была любимой. Наверное, потому что в такой игре уже принимала участие я. Судя по звукам, которые до меня донеслись из кухни, через несколько секунд она свалилась с подоконника на пол, что у неё означало полную готовность к бою.

Минут пятнадцать мы дурачились чуть ли не по всей квартире. Она ловила бумажку, промахивалась, скользила лапами по полу, потом уходила в засаду за угол мебели и высовывала оттуда одну морду, и морда эта была настолько сосредоточенная, что я хохотала в голос. Потом она снова бросалась на добычу, хватала её передними лапами и на всякий случай ещё несколько секунд яростно пинала задними. В такие моменты я, наверное, максимально похожа на нормального человека.

Наверное.

Наверное, так бы кто-то сказал, увидев меня. Обычная молодая девушка, вечером играющая с кошкой в своей квартире и смеющаяся над её забавными прыжками. Без колонок, расследований, денег, чужих интриг и людей, которых приходится просчитывать на несколько ходов вперёд.

Потом она устала, да и я тоже. Я присела в кресло, она забралась мне на колени и завелась, как трансформатор. Лапы несколько раз переступили по моим ногам, тёплое тело улеглось удобнее, после чего Алиса свернулась клубком и затихла, продолжая урчать.

Рината я позвала к себе в субботу.

До этого мы виделись условно «на его территории» — гостиница, ресторан, номер с мрамором и двумя бутылками французской минеральной воды Perrier на тумбочках. Территория удобная и абсолютно безличная. Я к таким привыкла ещё в прошлой жизни, где половина деловой жизни проходила в гостиничных номерах и вторая половина — в такси между ними. Не в том плане, что с бесконечными мужиками в номерах. Я не была «дубайщицей». Но часто приходилось перемещаться на дальние дистанции по работе.

И тут вот я что-то решила иначе. Позвонила и сказала:

— Приезжай ко мне. Адрес продиктую.

— Прислуга у тебя есть? — спросил он.

— Ты прикалываешься? Какая нахрен прислуга? Я журналист, живу в двушке. Нет тут у меня никакой Пачиты.

— Тогда я привезу еду. Ты, я подозреваю, готовишь так же, как я танцую. Хаха!

— Уколоть меня вздумал? Хах! Ринат, для твоего сведения, я готовлю великолепно. Просто не для тебя.

Он приехал в восьмом часу, сам за рулём, без водителя (как он позже объяснил), с двумя пакетами и бутылкой вина, в которой я по этикетке опознала цену примерно в дофига рублей. Плюс к этому он привёз коробку «Рафаэлло». Да уж. Нефтесервис, Breitling циферблатом внутрь, костюм от Brioni… и «Рафаэлло».

«Рафаэлло», Карл!

Как те прыщавые мальчишки, которые покупают на первое свидание пластиковую полторашку пива, одноразовые стаканчики, презервативы и «Рафаэлло»!

— Это что ещё такое? — спросила я.

— Женщинам нравится.

— Каким?

— Всем, — сказал он твёрдо, без единого колебания. — Я проверял выборочно.

— Ну ты жжёшь!

— Ага.

Над его головой вспыхнуло: [Уверенность: Непоколебимая]

Завиноватить не получилось, чтобы иметь психологическое преимущество.

Ясно…

Алиса вышла в прихожую посмотреть на гостя. Обнюхала его ботинок, потом ткнулась лбом ему в брючину костюма и заурчала.

Предательница. Как не стыдно!

Он присел на корточки прямо в пальто и почесал её за ухом, точно там, где надо. Хорошо, что тега над кошкой у меня нет, я бы не пережила, что там написано, хех.

— Как зовут?

— Алиса.

— Красивое имя, — сказал он и больше ничего не спросил, за что я ему была очень благодарна.

Дальше был ужин на моей кухне. Он разложил по тарелкам изысканные яства из ресторана, открыл вино, наполнил бокалы.

Мы поговорили про форум «Вместе». Он про атаку знал, я рассказала ровно ту версию, которую сама же и построила, и рассказывала её без единого лишнего слова, потому что человек, который видит людей насквозь, ловит именно на лишних словах. Он выслушал, задал два вопроса по существу — сколько обошлось восстановление и что мы поменяли для усиления безопасности после — и оба вопроса были правильные.

— Меня устраивает, — сказал он. — Меня, если честно, больше устраивает, что ты не начала мне рассказывать, кто виноват.

— А если бы начала?

— Я бы подумал, что ты знаешь. — Он покрутил бокал за ножку. — А знать в такой ситуации хуже, чем не знать. Тот, кто знает, начинает мстить. Месть — это гиблое дело, расход без выручки.

Метка над ним сейчас встала, как и в предыдущие встречи: [Расчёт: холодный], и висок дёрнуло. Я погасила её почти сразу. Ух, как она же мне надоела. Висит над ним с первого дня, почти никогда не меняется, а человек при этом совершенно спокойно смеётся над собственными шутками, чешет чужую кошку за ухом и возит женщинам «Рафаэлло».

Битая голова, что тут скажешь. Или метки после травмы иногда всё ещё врут, или я разучилась их читать грамотно. Хотя первое объяснение мне нравилось сильно больше. Оно оставляло мне право считать, что проблема в инструменте, а не в том, что я сама где-то начала путать расчёт с человеком.

Мы ещё много беседовали о разном, ужинали, выпивали. Разговор постепенно ушёл от работы к совершенно посторонним вещам: он рассказывал какие-то истории из своей молодости, я вспоминала свои (те, что можно было рассказать и грамотно преподнести, не забывая о том, что есть «моя молодость»), и время незаметно перевалило далеко за обычные рамки «просто ужина». Ринат не торопился, не смотрел на часы, вёл себя спокойно и раскованно.

Потом он поставил бокал и посмотрел на меня.

— У тебя очень поздний званый ужин получается.

— Самое то. Ночь — время разврата.

Он смотрел на меня секунды три, и в этом взгляде не было ничего от переговорной тактики из недавнего прошлого. Я тоже ничего не объясняла. Иногда взрослым людям объяснения просто мешают.

— Мне уезжать?

— Нет, — сказала я.

Ночью я лежала и слушала, как за окном по карнизу колотит дождь. Ринат спал ровно, на своей половине, ничего не отбирая и не разваливаясь поперёк кровати. Дисциплина никуда не девалась даже во сне. Я посмотрела на него в темноте и подумала, что человек способен сохранять деловую хватку даже тогда, когда мозг официально выключен.

Алиса пришла и легла у меня в ногах. Пару раз прошлась по одеялу, устроилась поудобнее и замурлыкала, словно лично одобрила состав участников ночёвки.

Я лежала, гладила кошку пяткой и размышляла. Где-то в этом городе, в больничном коридоре, сидел человек, который в прошлой жизни (если всё же правда он — как я), скорее всего, был кем-то серьёзным, а в этой умудрился построить лучший продукт в области. Да, как мессенджер — лучший. И как зародыш социальной сети — один из самых сильных.

Он там сидел, а я лежала в тёплой кровати с кошкой и мужчиной, который приносит «Рафаэлло» на свидание. И почему-то именно эта картинка успокаивала меня сильнее всего.

Спала я, между прочим, отлично.

Внизу кто-то поднимался, шаркая. Напахнуло хлоркой и мокрой одеждой, и от этого запаха у меня заныло где-то под ложечкой, потому что примерно так же пахнет любая больница в любом году и в любой из моих жизней. Но тут шаркала уборщица…

За последние месяцы я привык, что почти всё решается. Проверка приходит — ты готовишь бумаги, а иногда и судишься, выигрываешь. Сайт кладут — ты переносишь фронт и ставишь мониторинг. Наезжают — ты садишься за стол, на котором лежит люксовая папка от Balenciaga и разговариваешь. Демпингуют — ты реализовываешь улучшение качества своей работы. Комментарии засирают — ты и это решаешь.

Я построил себе картину мира, в которой у любой задачи есть вход и выход, и если ты достаточно умный и достаточно упрямый, то рано или поздно найдёшь ручку, за которую тянуть. Не воображаемую картину мира, а просто я сам по себе такой человек и слишком долго уже живу на этом свете — поэтому понимаю всё это дерьмо от самых корней.

А сейчас передо мной была стена.

Есть чёрный джип с грязными номерами, который уже где-то стоит в ремонте, и там всё сделают так, словно ничего и небыло. «Голубем не какано!» Есть свидетели, которые видели что-то, но не совсем понятно что. Есть отёк мозга, про который врач сказал «ждём». И есть я, со всей своей аналитикой, техническим интерфейсом, деньгами и знанием того… какая контора с логотипом погрызенного яблока в две тысячи седьмом выпустит телефон без кнопок. Эх.

Полностью бесполезный набор.

И была ещё одна мысль, которую я весь вечер отгонял от себя веником.

Чёрных больших джипов в Тюмени в две тысячи шестом — не тысячи. Скорее всего, сотни на весь город, и половина из них ездит с одними и теми же людьми внутри. Такая машина в этом городе пока ещё заметна. Её знают во дворе, её знают на мойке, её знает сосед по гаражу или парковке или дому.

Дальше мозг сам продолжал ряд. Что последние два месяца по мне ездят катком с нескольких сторон одновременно. Пожарные, трудовая, налоговая, аренда, гаишники на ровном месте, кадровики, пытающиеся переманить у меня сотрудников очень вкусными минусинскими пряниками «Зебра». Что человек, который всё это устроил, слова «нет» не очень понимает, мне об этом прямым текстом сказали и визитку оставили.

И вот тут я себя останавливал.

Потому что дальше начинается очень скользкая дорожка. По ней я в прошлой жизни ходил и знаю, чем заканчивается: сначала ты складываешь два факта и одну обиду, потом строишь схему, потом влюбляешься в свою схему и перестаёшь видеть всё, что в неё не лезет. Перестаешь критически мыслить и занимаешься самовнушением. А в схему не лезет самое скучное объяснение. Осень, мокрый асфальт, водитель любого пола и любого возраста с бутылкой пива/вина/пышкой/понюшкой под рукой, руль повело, испугался, газанул и уехал. Таких по стране каждый день десятки, включая и упоротых священников, и никакой конспирологии там нет.

Пока у меня ноль данных. Есть лишь туманная абстракция…

Значит, вопрос я задавать буду. Но задавать я его буду тогда, когда появятся камеры, записи и хоть одна цифра. Что-то определённое, за что можно зацепиться. Не раньше.

Я записал себе это в голове отдельной строкой.

Ближе к утру я всё-таки уговорил Катю поехать домой, и то лишь потому, что Аркадий сказал ей: «Кать, ты нужна на ногах». Ни к чему доводить себя до состояния, когда ты упадёшь в обморок от отсутствия сна и бессилия. Он повёз её сам. Перед тем, как скрыться из виду, обернулся.

— Артём. Вы тоже езжайте. Вам нужно поспать.

— Я побуду ещё.

— Как знаете.

Я побыл ещё часик. В седьмом часу доехал до дома, встал под душ и стоял под ним, пока не начало щипать плечи. Потом лёг, поставил будильник на одиннадцать и, естественно, практически не заснул ни на минуту. Лежал и смотрел в потолок, на котором от фар с улицы ползали светлые полосы.

Ближе к полудню я уже опять сидел на привинченном стуле в левом крыле третьего этажа.

Лампа неисправная всё так же мигала. Никто её так и не починил. Ничто не бывает таким постоянным, как временное. Наверняка электрик сказал заместителю главного врача по АХЧ несколько месяцев назад: «Да щас, щас, Петрович. Это временно. Починю после обеда».

В дальнейшем у меня выработался график, которому позавидовал бы любой сменный мастер на заводе. Семь утра — больница. С половины девятого обход, после обхода можно было поймать врача в коридоре и получить крупицы информации о состоянии Лены. В одиннадцать — офис, там до двух, край до трёх. Потом обратно на Мельникайте, до девяти-десяти. Домой, душ, ужин, кровать, потолок. Сон кусками часа на четыре, и в этих кусках мне ничего не снилось.

Я перестал считать задачи. Я считал часы до обхода. Рабочий день продолжался, люди звонили, что-то требовали, что-то ломалось, что-то нужно было подписать, но всё это существовало где-то на втором плане. Главное событие каждого утра занимало несколько минут и заключалось в том, что врач выходил из реанимации и говорил, как ночь прошла. Часто совпадал на своём «посту» по времени с родителями Лены или с кем-то одним из них.

Это, кстати, довольно унизительное открытие для человека, который всю сознательную жизнь строил из себя рационального управленца. Я умею разложить любую проблему на элементы, риски и ответственных. Я могу нарисовать схему сети на десятки машин на салфетке. А тут вся моя схема сводилась к одной строчке: дотерпеть до половины девятого утра и услышать, что хуже не стало.

Лампу в коридоре, кстати, я всё-таки починил. Сам.

На третьи сутки я не выдержал, спустился к сестре-хозяйке и спросил, кто у них занимается электрикой. Она посмотрела на меня как на инопланетянина и сказала, что Валентиныч бывает по вторникам. Но я могу обратиться к замглавврача по АХЧ, если что срочное.

Я решил, что ждать неизвестно сколько ради одной мигающей лампы и искать замглавврача я не хочу. Взял ситуацию в свои руки. В офисе у меня нашлась небольшая стремянка и отвёртка. По дороге я заехал в магазин электротоваров, купил подходящий стартер и новую люминесцентную лампу, а потом вернулся в больницу.

Сестра-хозяйка, заметившая мои телодвижения, сначала пыталась что-то возразить, но потом только махнула рукой. Оно и понятно. Больницы в нулевых — это объекты, о которых государство вспоминало в самую последнюю очередь. Поэтому, они звёзд с неба не хватали и были рады любой помощи. Если и не явно, то в глубине души точно… Я поставил стремянку, снял старую лампу, добрался до стартера и быстро понял, что именно умерло. Поменял его, заодно поставил новую трубку, включил свет и несколько секунд просто смотрел вверх.

Лампа загорелась сразу и больше не мигала.

Ну вот, Артём. Ты победил мигание стартера. Заслуженная награда, аплодисменты. Хех. Аркадий, находившийся рядом, поднял большой палец вверх.

Но мигать-таки перестало — и это здорово; в коридоре стало чуть меньше похоже на морг из фильма ужасов. Я убрал стремянку, отнёс её обратно в машину и снова сел у двери реанимации.

Я сидел, смотрел на закрытую дверь и ждал врача. Лампа горела совершенно ровно, а мне оставалось только надеяться, что с Леной всё получится так же.

Врач в зелёном костюме вышел в двадцать минут девятого. Я уже знал, что у него смена через двое суток на третьи и что он никогда не начинает разговор с «здравствуйте». Просто открывалась дверь, он выходил в коридор и сразу говорил, что изменилось за ночь.

Я и Аркадий поднялись одновременно.

— По дыханию лучше, — сказал он. — Дренаж убрали. Лёгкое расправилось полностью, на контрольном снимке воздуха в плевральной полости нет. Аппарат уже не нужен, дышит сама. По давлению и пульсу без сюрпризов.

Он говорил спокойно, почти буднично. От этого становилось немного легче, хотя я прекрасно понимал: слово «лучше» в реанимации может означать всего лишь то, что сегодня стало чуть меньше причин срочно бежать за дефибриллятором.

— А кровопотеря, которая была? — спросил Аркадий. — Как там по этому поводу?

— Сейчас компенсирована, — ответил врач. — В первые сутки восполняли объём растворами, переливали эритроцитарную массу. Сейчас показатели держатся, гемоглобин контролируем. Дальше смотрим по анализам и по состоянию.

Слушая беседу Аркадия и врача на тему трансфузиологии, мне внезапно вспомнилось… Помню, было мне двадцать лет в прошлой жизни. И однажды неожиданно для себя я узнаю, что мне нужно срочно ехать в больницу и сдавать кровь для «знакомого знакомого» по имени Игорёк А., мол, он отличный парень, нужно помочь. Попросили те, кто мне были близки. Я даже не помню, по какой причине тот Игорёк нуждался в этом… То ли последствия ДТП, то ли последствия пожара. Как я понял, он был старше меня лет на десять-пятнадцать.

Приехал в больницу, сдал кровь, мне дали шоколадку. Штормило меня тогда знатно, но до дома всё же смог добраться. Было очень приятно на душе от того, что помог человеку, которого даже не знал, но он был дорог тем, кого я знал. Подумал с надеждой, что моя кровь поможет этому Игорьку, он выздоровеет, встанет на ноги, встречусь с ним, пожму руку. Познакомимся наконец!

Не познакомились…

Через день или два узнал, что от полученных травм Игорёк умер.

Аркадий стоял рядом и слушал мужчину в зелёном костюме, чуть наклонив голову. Я успел заметить, что он всегда слушает врачей именно так, как будто ему сейчас продиктуют номер счёта и он собирается запомнить его наизусть. Ни одного лишнего движения, ни одного вопроса, пока врач не закончит.

— По перелому бедра? — спросил он.

Врач на секунду задумался, а потом ответил почти слово в слово как отвечал ранее на такой же вопрос:

— Остаётся. Но сейчас он не главная проблема. Остеосинтез будем решать, когда состояние позволит. В ближайшее время важнее голова и общее состояние.

Я кивнул.

— А отёк?

Врач внимательно посмотрел на меня.

— Есть. Не нарастает. Контрольное исследование сегодня повторим. Пока без отрицательной динамики.

Вот это «без отрицательной динамики» я за несколько суток научился воспринимать почти как хорошие новости. Не потому, что оно означало выздоровление. Просто в реанимации иногда самым желанным результатом становится отсутствие нового ухудшения.

— И сознания до сих пор нет?.. — спросил Аркадий. Но прозвучало это скорее, как печальное утверждение, а не вопрос.

— Пока нет. Ждём. При такой травме мозг может восстанавливаться медленно. Первые несколько суток самые тяжёлые, дальше многое зависит от того, как будет меняться неврологическая картина.

Он сказал это без попытки подсластить слова. Мне это понравилось.

— Прогноз какой-то есть? — спросил я.

Врач не ответил сразу. Посмотрел сначала на меня, потом на Аркадия.

— Пока рано прогнозировать. Сейчас у неё есть стабильность по дыханию и кровообращению, это хорошо. Но сознание не восстановилось, и черепно-мозговая травма серьёзная. Нам нужно смотреть динамику, контрольные исследования и неврологический статус. Через несколько суток мы будем понимать больше, чем сейчас.

— То есть шансы есть?

— Я не вижу оснований говорить обратное. Но и обещать вам хороший исход сейчас не могу.

Вот это было честно. Без красивых слов, без «всё будет хорошо», которыми иногда пытаются успокоить родственников просто потому, что больше сказать нечего.

— Понял… — протянул я со вздохом.

— Не понял, скорее всего, но это нормально, — сказал он уже почти мягко. — Сейчас никто бы на вашем месте не понял. Ждите результатов сегодняшнего контроля.

Он коротко кивнул и ушёл.

Я сел обратно. Аркадий ещё несколько секунд смотрел ему вслед, потом тоже опустился на стул.

Я смотрел на закрытую дверь и размышлял…

Лёгкое расправилось. Дышит сама. Давление держится. Отёк не растёт.

Остальное пока оставалось за дверью.

Что касается Кати, матери Лены, она много времени проводила в больнице, у неё не было строго регулярного графика дежурства, как у меня (в том числе и с моей подачи, присоединившись к доводам Аркадия о том, что не нужно себя доводить до обморочного состояния), но в среднем она уезжала где-то в обед, мылась, ела, спала часа четыре и возвращалась к вечеру с термосом и пакетом, в котором лежали бутерброды из чёрного хлеба с докторской колбасой и сыром или типа того. Причем, не только на себя, но с запасом. На меня, тоже. И не только на меня. Ещё она обронила с чувством неловкости, что, когда Лена придёт в сознание, ей захочется перекусить чего-то домашнего. Вот она и была всегда наготове.

Самые обычные бутерброды, понимая, что Лене сейчас нельзя будет есть никакие изыски.

Вскоре Аркадий перевёл её в отдельный бокс. Что он для этого сделал, я не спрашивал. Не моего ума дело. Я только увидел результат. Реанимационный зал с несколькими койками и общим шумом сменился комнатой с одной кроватью, отдельным монитором и стеклянной дверью с жалюзи. Аппаратуры там было всё равно достаточно, провода и трубки никуда не исчезли, просто теперь всё это находилось вокруг неё одной. Пускать стали по одному и ненадолго, зато пускать.

Я зашёл к ней в первый раз на следующий день вечером, в халате, бахилах и шапочке, чувствуя себя в этой экипировке немного нелепо. Медсестра перед входом ещё раз напомнила не трогать ничего без необходимости и сразу выходить, если она попросит. Я кивнул так серьёзно, будто собирался проводить сложную операцию, хотя единственное, чего мне хотелось, — просто увидеть Лену.

Она лежала такая маленькая. Вот это меня дёрнуло сильнее всего, словно шарахнуло электрическим разрядом, до глубины души. Честно. Кое-как сдержал слезу… Она в жизни занимает больше места, чем весит, — я к этому привык, у неё есть эта манера войти в комнату и негромко её перенастроить. Заполнить своим светлым и мягким присутствием всё пространство. С ней даже небольшая кухня вдруг становилась площадью, где происходило что-то значимое. А тут под одеялом лежала… хрупкая девушка, неподвижная, с повязкой на голове, с трубками в венах и с ногой, зафиксированной вытяжением. Лицо казалось непривычно узким, на скуле синяк уже начал желтеть по краю, а кожа выглядела почти прозрачной под больничным светом.

Интерфейс сунулся сам, без спроса. Он у меня всегда так — на технику реагирует раньше, чем я успеваю подумать.

[Монитор пациента: канал SpO₂ — контакт датчика ослаблен]

Я даже сначала не понял, что он мне сказал. Потом дошло. Прищепка на пальце чуток сползла, и цифра на экране прыгала то вверх, то вниз, явно не желая оставаться в одном месте.

Я незаметно поправил датчик. Цифра успокоилась.

Я сел на стул и взял её руку. Пальцы были тёплые и совершенно неподвижные. Я осторожно сжал их, скорее для себя, чем для неё, и некоторое время просто смотрел на её лицо. На таком расстоянии особенно хорошо было видно, насколько она не похожа на ту Лену, которую я привык видеть рядом.

— Привет, — сказал я. — Я тут лампу починил в коридоре. Ты не видела, она мигала, аж глаз дёргался. Теперь нормально. Не смог удержаться.

Больше я ничего умного не придумал и минут десять сидел молча. Хотя и про лампу тоже… не то, чтобы это было венцом гениального монолога.

С паузами, собираясь духом, говорил какую-нибудь мелочь: что в городе опять дождь, слякоть, что Кит мне иногда звонит по рабочим вопросам. Старается держать всё под контролем, но иногда зарывается в рутине так, что не обойтись без моей помощи. Но в целом ребята все молодцы, ответственные. Компания и мессенджер функционируют исправно даже, когда я каждый день лишь набегами… В какой-то момент поймал себя на том, что рассказываю ей вещи, которые обычно вообще не рассказывают человеку без сознания.

Хотя…

Откуда мне знать, что рассказывают человеку без сознания? Из фильмов? Так в разных фильмах разное говорят…

Глупая болтовня, да… за которой скрывалась дикая душевная боль и переживание за Лену…

Медсестра заглянула, посмотрела на меня с выражением сочувствия на лице. Тихо сказала, что пора заканчивать, и оставила дверь приоткрытой.

Хм… Врач сказал, что она может слышать, а может и не слышать, и рассчитывать на это как на факт нельзя. Но… я и не рассчитывал. Я просто не мог сидеть в коридоре и молчать в стену, когда можно сидеть здесь и молчать, глядя на свою перебинтованную девушку…

Москвича Аркадий привёз, как и говорил в первую нашу встречу.

Игорь Витальевич оказался невысоким сухим мужиком лет пятидесяти пяти, в очках без оправы, с портфелем и с абсолютно спокойной манерой человека, которому за сегодня надо успеть ещё в два места. Прилетел утренним рейсом, к вечеру собирался обратно. Аркадий встретил его в аэропорту сам.

Сначала он посмотрел снимки и историю болезни, потом минут сорок разговаривал с местными врачами в ординаторской. Мы с Аркадием ждали в коридоре. Из-за двери иногда доносились отдельные слова, но разобрать разговор было невозможно. Потом Игорь Витальевич зашёл к Лене, пробыл там ещё какое-то время и только после этого вышел.

Без театра, без загадочного лица человека, который сейчас объявит судьбу пациента.

— Ситуация пока неплохая, — сказал он. — Я вам сразу скажу главное: того, чего я опасался, я не увидел. Массивного очагового повреждения мозга нет. Отёк регрессирует, срединные структуры не смещены, крупной гематомы, которую нужно срочно оперировать, нет. По тому, что я увидел, местные коллеги ведут её правильно. Я бы сейчас делал примерно то же самое.

Аркадий выдохнул. Я услышал этот выдох.

— Значит, придёт в себя? — спросил он.

— Вероятность есть, и по сегодняшней картине она неплохая, — Игорь Витальевич снял очки и потёр переносицу. — Только давайте сразу договоримся, чтобы потом не было обид. Хорошая динамика — это не гарантия и не расписание. Когда именно восстановится сознание, вам сейчас никто не скажет. Может завтра, может через неделю, может ещё позже. Если кто-то назовёт вам точный день, гоните его.

— А потом? — спросил я.

— А потом, если сознание восстановится, начнётся уже другая история. Не такая быстрая, как вам хотелось бы. После серьёзной черепно-мозговой травмы восстановление может занимать месяцы. Речь, память, внимание, координация, способность долго концентрироваться, обычная утомляемость — всё это может какое-то время работать совсем не так, как раньше. Человек может забывать недавний разговор, подбирать простые слова дольше обычного, быстро уставать, раздражаться. Иногда родственникам кажется, что человек стал другим. В первые месяцы это ещё ничего не значит. Мозгу нужно время.

Он говорил спокойно, без интонации лектора. Просто раскладывал перед нами будущее, которого мы пока даже не видели.

— И бедро, конечно, отдельно, — продолжил он. — Там своя история. Перелом серьёзный, лечение, потом нагрузка, восстановление движения. Некоторое время костыли, потом постепенно возвращение к обычной ходьбе. Когда именно — будет зависеть от того, как срастётся перелом и в каком состоянии она будет после травмы головы.

Я слушал и складывал в голове дорожную карту, потому что по-другому не умею. Месяцы. Занятия. Специалисты. Костыли. И вдруг вспомнил фильмы, где после любой серьёзной травмы человека выкатывают из больницы в кресле-каталке, будто это обязательная часть комплектации пациента. Интересно, нужно ли будет покупать такое Лене… Где-то на пару месяцев, пока она не сможет нормально ходить.

— А кресло ей понадобится? — спросил я. — Ну, после больницы. Покупать заранее?

Игорь Витальевич слегка улыбнулся.

— Заранее ничего не покупайте. Возможно, понадобится, возможно, нет. Если после лечения бедра ей разрешат только частично нагружать ногу, какое-то время она сможет передвигаться на костылях. Если будет слабость, нарушение равновесия или быстрое утомление после травмы головы, кресло может оказаться удобнее. Но это решим уже тогда, когда станет понятно, в каком она состоянии и какую нагрузку ей разрешат. Здесь, в больнице, на период первичной реабилитации, кресло есть. А дальше будет видно по динамике.

— То есть домой пока ничего специально готовить не надо?

— Готовить придётся, но не покупать склад медицинского оборудования, — ответил он. — Уберите то, обо что можно споткнуться у вас дома. У вас, Аркадий Леонидович и у вас, Артём. Подумайте, как она будет заходить в ванную, где будет сидеть, если быстро устанет. Если потребуется кресло, это решаемый вопрос. Сейчас у вас проблема немного другого порядка.

Я кивнул.

— В общем, это всё лечится? — спросил Аркадий.

— Это восстанавливается. Другое слово, — сказал Игорь Витальевич. — И заранее не надо решать, какой она будет после травмы. Молодой возраст здесь большой плюс. Если до этого не было серьёзных проблем с нервной системой, это тоже в её пользу. А дальше будем смотреть по ней самой. У каждого человека свой темп восстановления.

Он снова надел очки.

— Сейчас ваша задача проще. Не требовать от неё результата завтра. Дайте врачам делать свою работу и дождитесь, когда она начнёт выходить из этого состояния. Остальное будем решать по мере появления проблем.

Аркадий пожал ему руку и повёл вниз. Я остался стоять в коридоре и несколько минут честно радовался. Мне дали не красивое обещание, а нормальную надежду, которую можно было держать в руках и не стыдиться.

Потом я поймал себя на мысли, что уже прикидываю, можно ли на некоторое время перевести часть работы домой. Где подвинуть мебель, если понадобится, кто сможет быть рядом днём, как организовать реабилитацию и что вообще может ей потребоваться в квартире.

Если она у меня. В свой квартире ей, наверное, будет сложно первое время одной. То есть, либо у меня, либо у родителей.

Это потом. Сильно потом. Похоже, в больнице ей придётся провести много времени.

Мдаа… Множество мыслей в голове, часть из них противоречит друг другу — планировщик, фиксер, руководитель со здравым смыслом внутри меня не выключается никогда. Может получиться так, что больше половины из этих идей на практике не пригодятся. Но…

Это было и не так важно. Важным было то, что я пытался предусмотреть потенциальные исходы по поводу реабилитации близкого мне человека, попавшего в беду. А как дойдёт до дела — останется просто применить и развить уже существующую мысленную «заготовку».

На следующий день, когда я был в больнице, там же была и Катя — в коридоре появилась Марина.

Та Марина Уварова, из ГАСЫ. С двумя девчонками с Лениного курса, общими подругами, как их представила Марина.

Я как раз вышел из бокса, стягивал шапочку и был к этой встрече готов примерно как к аудиту в семь утра.

— Привет, — сказала она, подойдя ко мне поближе.

— Ага. Привет.

Они трое поздоровались и с Катей, которая была занята чтением газеты.

И всё. Дальше Марина вела себя безупречно.

Спросила, что говорят врачи. Выслушала, кивнула, уточнила, можно ли передать что-нибудь, и правильно ли она поняла, что в бокс пускают только родителей и меня. Сказала, что девчонки хотели просто побыть тут, потому что переживают, вот, выдалось свободное время, наконец, и дома не сидится. Оставила пакет с апельсинами, посмотрела на него сама и сказала задумчиво: «Дурацкая мысль, да?.. Куда ей апельсины». Я сказал, что её мама заберёт, и мы сделали вид, что это нормально.

Одна из девушек тихо всплакнула у окна. Вторая её обнимала.

Никаких взглядов, никакого второго дна, ни одной «шпильки». Через минут двадцать они ушли.

А я остался стоять с этим пакетом апельсинов.

Марина, да уж. Судя по всему, вообще про наше с ней прошлое давно забыла. Забыла в эмоциональном плане. У неё своя жизнь, свои кавалеры, свой Миша, своя учёба.

Я отдал апельсины Кате и больше о Марине Уваровой не думал.

Офис жил без меня и, что характерно, не разваливался. Я, конечно, ничего другого и не ожидал, но одно дело понимать это головой, а другое — увидеть на практике, что компания способна несколько дней работать без своего главного любителя лично держать руку на каждом пульсе.

Виолетта разгребала перенос встреч с упорством и кропотливостью, которую я и раньше замечал. За что её и ценил на своём месте. Она грамотно расписывала неделю вперёд, а каждый вечер собирала мне встречи в то самое окно с одиннадцати до двух, и не больше трёх штук. Они, встречи эти, были не то чтобы каждый день, но были. Если появлялось что-то действительно срочное, она звонила и спрашивала, а не пыталась самостоятельно решить, что именно теперь считается срочным.

— Дальше пяти рабочих дней не ставлю, — сказала она. — Мало ли что.

— Правильно.

— Все всё понимают.

Я хмыкнул довольно. В нормальной конторе хороший помощник, кем по сути Виолетта и была, помимо официальной роли секретаря, ценится именно за то, что не создаёт начальнику лишней работы своим существованием. Виолетта в последние дни как раз этим и занималась — наоборот, снимала её.

Паша доложил за две минуты, по делу.

— Пороги выставили, дежурство работает. За неделю два ложных срабатывания вечером, Костя разобрался сам, меня не будил. Регистрации идут ровно, даже чуть выше прошлой недели. Ничего не горит. Артём, серьёзно, не думай ты про мессенджер вообще.

— Спасибо.

— Ты лучше поспи.

— Обязательно.

Он посмотрел на меня пару секунд, будто хотел сказать что-то ещё, но передумал и спросил о другом:

— Как там Лена?

— Пока без сознания, в стабильном состоянии.

— Я понял… Надеюсь, всё образуется.

— Спасибо, Паша.

Он кивнул и ушёл. Без лишних слов.

Кэт я вызвал отдельно. Она пришла с распечатками, в своей толстовке, с новым гвоздиком в носу, и сразу плюхнулась на стул напротив меня, оказавшись за приставленным к моему столу дополнительным столом.

Доступ к комментариям на моём YouTube-канале у нее был и она отвечала, чистила шлак, вела список того, что повторяется. Я предусмотрительно не стал давать ей слишком много свободы в формулировках. В споре с толпой случайных людей очень легко выиграть одну перепалку и проиграть при этом собственную репутацию.

— Будут какие-нибудь новые пожелания по тому, как отвечать? — спросила она деловито.

— Да как и договаривались. Спокойно и по существу. Ничего нового, пожалуй. Если человек пишет по делу — отвечаем по делу. Если человек пришёл только поливать — не спорим, не оправдываемся, просто убираем и идём дальше. Никаких «вы сами дураки».

— Жалко. Блин, я умею красиво поставить на место!

— Кэт, я знаю.

— Ладно. Поняла, поняла.

Она полистала свои принесённые листы, где уже успела отметить повторяющиеся формулировки и аккаунты.

— Только там, Артём, знаешь… их реально много стало. За последнюю неделю или чуть больше — льёт как из ведра. Примерно началось в то же время, как с Леной твоей эта неприятность произошла, чуть-чуть после. Штук по тридцать под каждым роликом, и лезут в первые же полчаса после того, как ролик появился. Причём тексты одинаковые почти. Я вчера три штуки подряд читала — там даже опечатка одна и та же.

— Одна и та же?

— Ага. Прям буква в букву. Я сначала подумала, что сама не туда посмотрела. Потом ещё два комментария нашла. Копипаста, кароч. Ну, мне так кажется.

Я протянул руку к листам.

— Покажи.

Она пододвинула распечатки. Несколько комментариев действительно отличались только ником и парой слов. Остальное было практически копией. Я просмотрел страницу, потом ещё одну.

— Записывай всё в файле. Ники, время, текст. Если один и тот же оборот повторяется — отмечай отдельно.

— Ага.

Кэт собрала листы в папку, поднялась и уже у двери обернулась.

— Артём?

— Да?

— У тебя ведь есть мысли, кому ты так насолил?

Я посмотрел на неё.

— Да, есть кое-какие соображения. Но соображения судье не предъявишь.

Она кивнула, словно такого ответа и ожидала.

— Ладно. Не лезу. Чем смогу, буду продолжать помогать.

Кэт ушла на своё рабочее место, а я ещё некоторое время смотрел на закрывшуюся дверь.

Кое-какие соображения… мать их!

Значит, говорит, усилился наброс шлака в комментариях сразу после ДТП с Леной. Если всё же это Вершинина — она ведь наверняка знает про Лену. Об этом все новости трубят из-за дерзости инцидента и из-за известности её отца. И всё равно не то, что не прекратила, а ещё и усилила свои гнусности.

Ничего человеческого нет в этой мегере. Даже затрудняюсь представить, кем именно она была в прошлой жизни. Может, системным чиновником? Одна из них выразилась: «государство не просило родителей вас рожать!» — очень похож образ мышления, между прочим.

Хмм…

Но комментарии — это одно. А если ты причастна к ДТП, паскуда, лично тебя удавлю. Своими руками.

Я достал из ящика стола публикацию с текстом колонки Вершининой в стороннем издании. Сохранил для себя, как очередное доказательство её гнили, пусть и косвенное. Да и в этой суете последнего времени толком не было возможности прочесть с полным осмыслением.

«Двор без дворника».

Я прочитал колонку три раза.

Первый раз — быстро, по диагонали, чтобы напомнить себе, о чём вообще. Второй — медленно. Третий — уже с карандашом, отмечая места, где меня аккуратно, двумя пальцами, берут за шкирку и подносят к нужному выводу.

Начиналось всё за здравие. Подъезд, бумажка у мусоропровода, три бумажки, куча, добродушная философия про то, что за помойку во дворе спрашивают с дворника, а не с мусора. Читатель улыбается, узнаёт собственный подъезд и уже идёт за руку туда, куда ведут. Потому что: «Вот она, своя, Марина Вершинина, из народа, от народа! Понимает проблемы простых людей!»

Потом шёл переход. Есть, мол, в городе человек, который снимает полезные ролики про компьютеры, и ролики действительно полезные, и она не иронизирует, и отец её подруги по ним привёл компьютер в порядок и остался очень доволен собой.

А под роликами — комментарии. Много, одинаковых. Люди пишут, что услуги плохие и обращаться не советуют. Кто эти люди, она как бы не знает и как бы знать не может, потому что за никами паспорт не стоит.

Но я-то понимал, что ещё как знает. Только озлобленная ведьма так и не удосужилась заморочиться над тем нюансом, что я не работаю с физическими лицами. О чём, пусть и не прямо, но фонят часть её спам-комментариев.

«Я знаю другое: этот двор один, и хозяин у него тоже один».

Дальше — вежливое допущение, что владелец площадки не отвечает за посетителей, и что начальник ТСЖ бумажку тоже не бросал, но приходят почему-то к нему.

А потом главный удар, ради которого всё и писалось.

«…если у хозяина не хватает рук навести порядок даже в комментариях, которые видит весь город, — сколько у него рук на то, чего не видит никто?»

Ни одного утверждения. Ни одного обвинения. Ни единой зацепки.

И вот эта вот её гадкая, якобы добродушная приписка: «Ох, вот искренне, от всего сердца, не хотелось бы думать худшее…»

Тьфу!

Я сидел, смотрел на эту газету и чувствовал, как у меня немеют скулы.

Знаете, что было самым мерзким? Не то, что она меня завуалированно облила грязью. Это само по себе меня не цепляло так сильно. Мерзким было то, что она сначала наняла людей, которые нассали мне в подъезд — на пол, на стены, на перила с ручками, а потом написала колонку о том, какой у меня грязный подъезд и можно ли доверять такому хозяину личную переписку тысяч человек.

Это же уровень. Тут прямо мастерство!

Она даже не написала ничего такого, за что можно было бы нормально юридически зацепиться. Никакого прямого обвинения, никакой конкретной лжи, которую можно ткнуть пальцем в газете и сказать: вот здесь вы врёте. Просто несколько фактов, несколько вопросов, правильные формулировки и нужная последовательность. Читатель сам достраивает картину, причём считает, что додумался до неё самостоятельно.

И ведь работает.

Я прочитал текст глазами обычного пользователя — не своими, а чужими, самыми простыми, не вникающими, которым вообще нет дела до моего конфликта с Вершининой. Если такой человек увидит эту колонку, он, конечно, не побежит удалять Dornet. Зачем? Мессенджер работает, сообщения отправляются, знакомые там сидят, всё удобно. Но зарубку себе поставит.

А потом пройдёт месяц. Где-нибудь что-нибудь зависнет, какая-нибудь функция даст сбой, кто-то не получит сообщение или очередной компьютерный чайник напишет, что программа «сама удалила переписку». И в голове у него всплывёт эта самая колонка. Не потому, что он поверил паскуде на сто процентов. Просто она уже положила ему в голову нужную мысль.

Мыслевирус.

А если человек ещё и привык писать гадости на форумах, ему вообще ничего объяснять не понадобится. Увидит очередной повод — вспомнит про «грязный подъезд» и добавит свои три копейки. Так работает репутация. Один раз бросил в неё грязь — дальше часть людей начинает сама искать на ней пятна.

Злиться было бесполезно. Подавать в суд за вопросы тоже. Требовать от редакции опровержения — смешно. Она сделала всё достаточно аккуратно, чтобы формально оставаться в пределах приличий, и достаточно ядовито, чтобы смысл дошёл до каждого, кто должен был его понять.

Скотина!

Я убрал публикацию, поехал в больницу.

Отсидел вечер рядом с Леной без сознания, несколько раз вышел в коридор прогуляться, символически развеяться, позвонить и после этого я снова вернулся. В какой-то момент поймал себя на том, что уже автоматически читаю сообщения в телефоне, не замечая их содержания. Голова была занята совершенно другим…

Когда стало поздно, я попрощался с матерью Лены, которая тоже там находилась, и вышел на улицу. Доехал почти до дома, припарковал машину там, где обычно, заглушил двигатель и несколько секунд сидел, глядя на тёмное лобовое стекло.

Домой не хотелось.

Вот совсем не хотелось. Лена, Вершинина, «Дворник без сапог»… или как там? А, Двор без дворника'.

Не важно!

Как же я устал…

Я вышел из машины и вместо подъезда пошёл в бар на углу. Просто место, где можно было сесть в тёмном углу, заказать что-нибудь крепкое и хотя бы на час-два перестать быть человеком, у которого девушка лежит в реанимации, бизнес получает удары со всех сторон, а какая-то ненормальная баба методично и ювелирно пытается превратить каждую его проблему в ещё одну проблему.

Иногда даже у рационального человека заканчивается рациональность. Остаётся только стул, стакан, тарелка солёных фисташек и желание посидеть в тишине.

Следом пришёл автосалон, представитель крупной сети «РОЛЬФ Центр». Этим я отдала раздел «Авто» целиком, с брендированием шапки, и содрала с них больше, чем с банка, потому что человек, который выбирает машину, стоит дороже человека, который выбирает работу. Особенно если этот человек уже начал сравнивать конкретные модели и цены.

Мне нравилось наблюдать, как меняется сам характер разговоров. Сначала приходилось объяснять, почему форум вообще достоин запрашиваемых денег. Потом приходилось показывать цифры. А потом уже можно было просто положить перед человеком договоры с «Евросетью» и крупным региональным банком и спросить, что именно он хочет купить. Зная, что цена будет согласована любая.

Форум перестал быть моим дорогим хобби и начал приносить деньги. Немного. Но приносить.

Ну как «немного»… Это как посмотреть. Но в масштабе моих проектов и амбиций — пока немного.

Я завела отдельную папку для стеллажа, куда складывала подписанные договоры, и заметила за собой, что открываю её чаще, чем нужно. Для визуального наслаждения.

Что тут сказать? Имею право! Возможно, я не всем мила, но я добиваюсь всего в жизни сама тяжелым трудом. Этого не отнять.

Можно было бы сказать что-то книжное в духе: «Мать бы мною гордилась», — но я не скажу.

С людьми пришлось решать быстро, потому что реклама — это обязательства, а обязательства на форуме означают, что кто-то должен сидеть и следить, чтобы под блоком банка не появилась ветка про то, как этот банк всех кинул. Условно говоря. В помощь моим имеющимся айтишникам и простой автоматизации того времени.

Я помнила ещё по двадцатым, как формируется мнение о технологичной компании по её службе поддержки. Казалось бы, две тысячи двадцать пятый, две тысячи двадцать шестой (то начало, что я успела застать) — всё в помощь бизнесу, начиная от продвинутых ИИ-возможностей и специалистов, которые понимают дух времени (по идее). Но периодически и даже тогда встречались в мире компании со службами поддержки, состоящими на сто процентов из отборных дегенератов. Рядовые сотрудники — дегенераты и их супервайзеры — точно такие же отбросы. А их ИИ-помощники в чате — это нечто из серии «я плаколь». Например, у некоторых крупных платёжных систем, онлайн-магазинов. И я тогда поражалась, что за недоразвитые ублюдки руководители и собственники у этих компаний. Кто они? Какое у них образование и есть ли оно вообще? У таких компаний просто шквал негативных комментариев от пользователей в Google Play и App Store. Кто-то отсталый, вроде руководителей таких компаний, мог бы возразить, мол: «Ну они же существуют, интегрированы в повседневную жизнь, значит, выгода всё же есть!»

Так-то оно так. Выгода определённая есть, маржа плывет в карманы. Скорее всего, благодаря коррупции, подношению толстенных конвертов в определённые кабинеты. Но ведь суть любого бизнеса — расти, развиваться, завоевывать, поглощать. Репутация. Имя. Наследие, мать его. А что ты, как руководитель, можешь завоевать, когда тысячи комментариев на всех языках мира говорят, что служба поддержки у твоего продукта — это сборище олигофренов?

И возвращаясь к вопросам выгоды… ведь есть огромная разница, например, зарабатываешь ты за одну единицу времени и операции десять долларов или девятьсот долларов!

В общем, помимо собственного опыта, я видела ещё и опыт отсталых, как делать не нужно, с одной стороны. А с другой стороны, я понимала, что для меня, как для конкурента, это возможность дать то, чего не могут дать отсталые.

В бизнесе люди покупают людей. Золотое правило на все времена.

Вот я и взяла троих дополнительных модераторов. Автоматизация — автоматизацией, но пользователей становилось всё больше, функционал развивался и я хотела, чтобы про мою службу поддержки говорили: «Ай, что за молодцы!»

Тем более, я уже была не одна, был и ещё один акционер. Мой акционер постельных дел.

Предварительно отбирала не я, отбирал Гера по моим жёстким наставлениям, я итогово смотрела и утверждала. Мне нужны были не просто люди, которые умеют нажать кнопку «Удалить». Модератор должен был понимать, когда перед ним обычный спор, когда начинается срач, а когда два человека уже сознательно проверяют границы и ждут, кто первый сорвётся. И ещё важнее — не самому становиться третьим участником этого срача.

Гера принёс мне список, мы его вместе просмотрели. Главное, чтобы люди были адекватные и имели способности к решению вопросов клиентов (пользователей). Желательно ещё, чтобы сами давно сидели на «Вместе» и понимали местную публику не по инструкции, а изнутри.

Он предложил двух знакомых студентов-политехников, которые сидели на форуме с начала года и знали там каждую нору, и женщину пятидесяти лет, Ольгу Ивановну Бурунову, библиотекаря по образованию.

Я несколько секунд смотрела на последнюю строчку.

— Гер, ты серьёзно? Насчёт Ольги Ивановны.

— Абсолютно, — сказал он. — Пацаны быстрые, толковые, ночью работают, ругаться умеют. Но всё же они сами молодые, горячие и на провокацию ведутся с полпинка. Мы не можем исключать этот фактор. А эта тётя тридцать лет наводила порядки в читальном зале и не моргнув глазом выгоняла буйную школоту прочь. Уверен, она способна взглядом гасить плохишей через модем. Хахах! Сечёшь, о чём я?

Подумав, взвесив, я сгласилась. В конце концов, опыт борьбы с буйной публикой у Ольги Ивановны действительно имелся. Только вместо книг у неё теперь были темы, вместо читального зала — форум, а вместо звонка вахтёру — кнопка блокировки.

И самое смешное, что Гера оказался прав. Ольга Ивановна за первую неделю закрыла восемь склок и написала мне служебную записку на полторы страницы, где предлагала ввести «предупреждение первого уровня». Я её предложение утвердила. Причём довольно быстро поняла, что она не просто удаляет нарушения, а умеет заранее увидеть момент, когда обычная перепалка вот-вот превратится в помойку.

Я подумала, что если бы такие люди попадались мне чаще в прошлой жизни, у меня было бы меньше седых волос и больше свободных вечеров.

Леви написал регламент. Сухой, по пунктам, где было чётко расписано, что модератор может, чего не может и когда обязан позвать старшего, кем он и являлся. Отдельно прописали порядок блокировок, работу с жалобами и то, что модератор не должен вступать с пользователем в личные разборки, даже если тот очень убедительно просит его об этом.

Прочитала я его дважды и не нашла, к чему прицепиться. Утвердила.

А потом я взяла журналиста.

Да-да, вы не ослышались. Журналиста.

Мне нужен был четвёртый человек в редакции. Я, Олеся и Света тянули издание втроем, и это было ровно то состояние, когда всё ещё держится, но любая болезнь одного человека вносит неприятные коррективы. Один человек заболел — кому-то приходится брать его материал. Но и даже не это главное. У нас начал перекашиваться голос издания. Пишем всё это в одном регистре — жёстком, недоверчивом, с прищуром. К тому же Света пока кто-то вроде стажёра в этой роли. Получается, что Олеся смотрит мне в рот и стремится мне подражать, а Свету ещё рановато пускать в свободное плавание, всё-таки — вчерашний секретарь без пока еще не оконченного журналистского образования. Девчонки делали то, что нужно, меня всё устраивало. Но…

Я хотела добавить немного новый взгляд при сохранении голоса бренда.

Резюме пришло одиннадцать. Живых, тех, где человек не написал «коммуникабельность и стрессоустойчивость» и «активная ЖэПэ», — четыре.

Вера Боратова пришла ко мне в назначенный день, в половине третьего. Она была выпускницей того же ВУЗа и той же специальности, что и я. Только две тысячи шестого года.

Невысокая, тёмные волосы забраны заколкой, тёмно-синий свитер, юбка. Папка в руках — обычный картонный скоросшиватель с завязками, из тех, что покупают в киоске за пятнадцать рублей. Села на край стула и положила папку на колени. Вид у неё был такой, будто она заранее приготовилась к тому, что через десять минут ей скажут «мы вам перезвоним».

— Здравствуйте, Марина. Я Вера. Боратова.

— Здравствуйте, Вера. Что в папке?

— Тексты. — Она моргнула. — Диплом ещё, но диплом, наверное, не надо.

— Не надо. Тексты давайте.

Она протянула мне папку, текстов в которой было шесть. Два университетских, два из районной газеты, где она проходила практику, и два, которые она, судя по всему, написала просто так, в стол. Именно эти я и читала внимательно.

Материал про очередь в детскую поликлинику на Мельникайте. Мамы с номерками, талоны, женщина, которая заняла в шесть утра. Написано неровно, с лишними красивостями в начале, но с двумя вещами, которым не учат: она посчитала. Сколько человек, за сколько времени, сколько талонов выдали и сколько не выдали. И она вернулась туда второй раз, через неделю, чтобы проверить, случайность это была или система.

Вот это я уже дочитала до конца.

Не потому, что текст был хорошим. Хорошим он станет потом, если Вера не испугается собственной работы и если натасканная Олеся не раздавит её правками. Мне понравилось другое: человек один раз увидел проблему и не успокоился после первого материала. Вернулся и проверил, повторяется ли она. Профессионально.

Я подняла глаза. Над ней стояло [Страх: сильный] и рядом, слабее, [Надежда: отчаянная]. Висок дёрнуло, я метки убрала.

— Вера, вы у Нины Павловны диплом писали?

— Да. — Она удивилась. — А вы откуда…

— Она у меня руководила. Год назад.

— Я знаю, — сказала Вера и вдруг покраснела. — То есть… я вас помню. Вы на курс старше учились. Вы ещё на конференции выступали, вас потом полкафедры обсуждало.

Вот здесь мне стало неуютно.

Потому что до определённого дня марта две тысячи пятого тело, в котором я сижу, ходило по тем же коридорам тихо, в серой водолазке, и никто его на кафедре не обсуждал. Была отличницей, но не то, чтобы смелой, бойкой. Мышкой же серой была ведь. А потом там появилась я и начала выступать. Люди помнят обе версии и почему-то считают их одним человеком.

— Обсуждало, — согласилась я. — Ладно.

Я закрыла папку и посмотрела поверх неё на девушку.

— Задание. У вас неделя, оплачу как внештатнику независимо от результата. Тема: почему в двух соседних дворах на Пермякова один убирают, а второй нет. Мне не нужны эмоции жильцов, эмоции я и сама напишу. Мне нужно, кто должен убирать, по какому договору, за чьи деньги и куда эти деньги ушли. Сможете — возьму к себе в «Медиа72». Номера домов я дам.

Она моргнула ещё раз.

— А если окажется, что просто дворник уволился?

— Тогда напишете, что дворник уволился, и объясните, почему на его место несколько месяцев никого нет. Это тоже ответ, Вера. Плохой ответ — это когда его нет вообще.

Она кивнула. Уже не так испуганно, как в начале.

— А можно поговорить с жильцами?

— Нужно. Только не принимайте их слова за доказательство. Люди прекрасно помнят, что сосед задолжал им за бутылку пива в восемьдесят девятом, и совершенно случайно забывают, сколько последних месяцев сами не платили за квартиру.

Вера улыбнулась.

— Поняла.

— Хорошо. Тогда через неделю.

Она принесла материал через шесть дней. С договором управляющей компании, с двумя фамилиями и с суммой, которая ушла на уборку территории, где уборкой не пахло с августа. Кривовато написанный, местами наивный, но живой. Она старалась — я это сразу почувствовала. Несколько фраз я выкинула, пару абзацев переставила, цифры попросила перепроверить. Вера всё перепроверила и на следующий день принесла исправленный вариант без единого вопроса в стиле «а зачем вы меня мучаете».

Да, получилось отлично. Я поставила его в публикацию и взяла её в штат.

— Олеся, она твоя, — сказала я, выйдя в общий зал. — Первые два месяца всё через тебя. Правки, темы, звонки, всё. Учи.

— Я? — Олеся посмотрела на меня с искренним удивлением. — Марин, я сама же учу Свету всё ещё…

— Справишься. В чём-то и Света Вере поможет. К тому же Вера — дипломированный специалист. Просто без должного опыта. Ты год назад была девочкой с диктофоном, которая приносила мне слухи с рынка. А сейчас у тебя расследование, за которое депутат мне звонил и обещал закопать. Ты точно справишься. Я буду помогать по мере возможности.

Олеся посмотрела сначала на меня, потом на Веру.

— Ладно, — сказала она. — Давай сюда.

Вера осторожно села и придвинулась ближе к столу Олеси.

— Кстати, там твоё рабочее место, — сказала я, показав пальцем на стол, который приготовила для новой сотрудницы.

Я наблюдала за ними пару секунд и вернулась к своим бумагам. В редакции появился ещё один человек, а вместе с ним ещё одна пара глаз, которая будет замечать то, что остальные уже в какой-то мере перестали видеть. Именно ради этого я её и брала.

Олеся обернулась и посмотрела на меня, через открытую дверь моего кабинета, и над ней мигнуло что-то тёплое, чего я читать не стала. Ни к чему.

С Ринатом мы встретились через пару дней у него в офисе.

Первый раз там была. Офис у него оказался скучный до зевоты, как и положено офису человека, который зарабатывает на оборудовании для нефтяников. Скучный для меня. Я повидала множество офисов руководителей в своей прошлой жизни, и меня было трудно удивить. Дорогой массивный стол начальника из натурального дерева, навороченное кожаное офисное кресло с функцией массажа, шкафы с папками, необычные сувениры, на стене фотография какой-то установки посреди снега. На полу лежал тёмный паркет. Дорогая кофемашина. Всё прилично, дорого и совершенно без желания рассматривать это дольше пяти минут.

— Чай? Кофе? Чего покрепче?

— Не, Ринат. А вот от стакана воды бы не отказалась.

Он дал указание секретарю по внутренней связи, чтобы она принесла воды гостье. И та очень быстро принесла мне на подносе бутылочку воды и прозрачный стакан из тонкого стекла.

Секретарь, кстати, у Рината была вполне предсказуемого типажа. Я даже немного улыбнулась, посмотрев ему в глаза. Белла. Высокая стройная жгучая брюнетка лет двадцати трёх, в короткой юбке и с декольте, из которого чуть ли не вываливалась грудь размера С. Сама по себе высокая, без шпилек. Вместе с такими секретарями обычно начальники любят ездить в длительные командировки. Чтобы она ассистенткой была, помогала посильно в нелёгком труде, так сказать. Ага. Знаем.

Меня это никак не цепляло, я в романтические игры с вытекающей ревностью уже не играла лет этак «цать». Главное, чтобы с сомнительными шаболдами не крутил, чтобы не притащил что-то в мой дом. Но, насколько я успела его узнать, он был щепетильный в этом вопросе.

Я отчиталась по форуму «Вместе»: сколько зарегистрировалось за месяц, сколько людей приходит регулярно, сколько стоило привлечение, сколько ушло на рекламу, сколько мы уже получили от первых рекламодателей и сколько ещё предстоит потратить на развитие. Отдельно прошлась по доработкам и объяснила, почему часть из них я не собираюсь откладывать ради красивой цифры в отчёте.

Он выслушал меня, ни разу не перебив.

— То есть вы в минусе, — сказал Ринат.

— Мы в минусе. Осознанно.

— Хорошо. — Он кивнул. — А теперь скажи мне другую цифру. Сколько стоит одна живая голова?

Вот за это он мне и нравился. Он спрашивал ровно то, что спросила бы я сама.

— Новый зарегистрированный пользователь сейчас обходится примерно в тридцать пять рублей. В октябре. В сентябре было пятьдесят с лишним. Дешевеет, потому что часть людей теперь приходит не с рекламы, а по приглашениям. Плюс реклама начинает работать накопительным эффектом. Человек увидел нас один раз, потом второй, потом знакомый прислал ссылку — и регистрация обходится нам уже практически бесплатно.

— А активный?

— Если считать не регистрацию, а того, кто потом действительно возвращается, дороже. Но точную стоимость я пока не вывожу, слишком мало накопленной статистики.

Он кивнул.

— Сколько их сейчас?

— Почти двадцать пять тысяч зарегистрированных. Активных — около трети. И база продолжает расти. Я рекламу не остановила же ж.

— Хмм… — сказал от задумчиво, откинувшись на спинку кресла.