«300 дней взаймы. Часть 2.»

Книга шестая цикла 700 дней капитана Хренова.

Англия выстояла.

Фюрер отложил карты Ла-Манша в сторону и перевёл взгляд на юг, к Балканам, а затем — ещё дальше, туда, где расстояния не измеряются милями.

Война не закончилась. Она всё чаще уходила туда, где не было зрителей, эскадрилий рядом и права на второй заход.

Увидеть первым, запомнить больше и исчезнуть раньше, чем тебя успеют поймать.

На юге война уже вышла из берегов. В портах спокойно горели огни, корабли стояли на якорях, а за молами ещё верили, что ночь пройдёт как обычно.

На севере тоже пришло в движение нечто новое, оргомное и слишком уверенное в собственной неуязвимости. О нём пока знали немногие. Но море редко умеет долго хранить такие тайны.

Между ними лежат тысячи миль, несколько совершенно секретных папок и Алексей Хренов, которому опять предстоит выяснить, почему самые интересные маршруты неизменно начинаются со слов: «Задание, в сущности, простое».

Ему снова предстоит оказаться там, где его никто не ждал, вмешаться в события, которые вполне могли обойтись без него, и убедиться, что даже самый продуманный план начинает заметно меняться, стоит рядом появиться Коксу.

Впереди ночные вылеты, чужие палубы, секретные задания, старые знакомые и новые неприятности.

Если вы, уважаемый читатель, только подлетаете к этой истории, загляните в предыдущие книги.

Именно там становится понятно, что судьба может сколько угодно прокладывать маршрут — лететь по нему Лёха всё равно будет по-своему.

«Лётчик Лёха. Испанский вояж»

https://author.today/work/396119

«Лётчик Лёха. Иероглиф судьбы»

https://author.today/work/474676

«700 дней капитана Хренова. Часть 1. Бонжур, Франция!»

https://author.today/work/517081

Хронологию книг можно найти тут:

https://author.today/post/773054

Можно читать по порядку. Можно сразу нырнуть в огонь без предупреждения.

Вторая половина октября 1940 года. Аэродром Ли-он-Солент, пригород Портсмута, Англия.

Вернувшись в Портсмут, Лёха обнаружил среди вещей конверт, который дожидался его уже больше недели. На лицевой стороне аккуратным почерком поверенного было выведено его имя, а внутри, судя по толщине, находились нетривиальные новости.

Дорогой Кокс,

с искренним сожалением прилагаю счёт, выставленный по итогам событий 2 августа.

Должен отметить, что мои переговоры с соответствующими ведомствами увенчались определённым успехом. Из документов полностью исчезло упоминание о нарушении правил парковки вашего мотоцикла у Мемориала королевы Виктории напротив Букингемского дворца.

Транспортные средства, принадлежащие лицам, действующим в интересах государства, по всей видимости, пользуются известной степенью снисхождения. К сожалению, вместо первоначального штрафа появился счёт за «внеплановые работы по восстановлению штатного режима эксплуатации гидротехнического сооружения», вследствие чего итоговая сумма, к моему глубокому удивлению, оказалась почти вдвое выше первоначального взыскания.

Отдельно вынужден сообщить неприятную новость. Судя по выставленному счёту, вода в фонтанах у Букингемского дворца стоит заметно дороже хорошего односолодового виски.

Также ко мне переслали весьма любезное письмо из канцелярии Её Королевского Высочества принцессы Елизаветы.

Личный секретарь Её Высочества сообщает, что принцесса с большим интересом наблюдала из окон дворца, как офицер Королевского флота аккуратно снял китель, сапоги и часы, сложил их на сиденье мотоцикла у Мемориала королевы Виктории, остался в одной лишь сине-белой полосатой французской матросской рубахе, после чего вошёл в чашу фонтана с видом человека, исполняющего древний воинский обряд.

В связи с этим Её Высочество просит по возможности сообщить, является ли купание офицеров Королевского флота в фонтане Мемориала королевы Виктории частью ежегодной флотской церемонии.

В случае утвердительного ответа канцелярия была бы весьма признательна за предварительное уведомление о дате и времени проведения мероприятия. Это позволило бы Её Высочеству и принцессе Маргарет выбрать более удобное окно для наблюдения и запастись оптическими приборами.

Ваш поверенный, всё ещё сохраняющий некоторый оптимизм относительно состояния ваших финансов…

Лёха дочитал письмо до конца, ещё раз посмотрел на сумму счёта и заржал.

Особенно его развеселило не то, что вода в королевском фонтане оказалась дороже виски. В конце концов, Англия — страна не бедная, здесь и не такое возможно.

Лёха представил два любопытных девичьих лица в окне Букингемского дворца, собственную тельняшку, мокрые штаны и торжественный выход из фонтана, после чего ещё раз перечитал фразу про оптические приборы.

— Вот так и попадают в мемуары, — совсем уж развеселился наш товарищ.

Он аккуратно сложил письмо, убрал его во внутренний карман кителя и снова посмотрел на счёт.

— Ну… можно себе раз в год позволить. Придётся вводить новую традицию, не иначе, — решил наш герой.

Эскадрилья встретила вернувшегося Кокса с восторгом, граничащим с религиозным экстазом.

Эрик, назначенный командовать после его исчезновения, поначалу смутился и попытался объяснить, что приказ пришёл сверху, выбора у него особенно не было и вообще он лишь исполнял обязанности до возвращения Кокса, а эскадрилья находится в полном порядке.

Лёха не дал ему договорить, сграбастал в объятия и от души хлопнул по спине.

— Наконец-то, — заявил он, — у эскадрильи появился нормальный командир.

Эрик несколько секунд смотрел на него, пытаясь понять, не издеваются ли над ним, после чего всё-таки рассмеялся.

На этом вопрос о передаче власти был исчерпан.

— Вечером в «Золотом котелке», — объявил Лёха.

Возвращение Кокса отметили на славу.

Лёха сидел в углу, пил «Гиннесс» и смотрел на эту вакханалию с чувством глубокого удовлетворения. Он снова был дома.

На радостях хозяин паба разрешил вытащить из подсобки Лёхину электрогитару, подключил усилитель, пробормотал что-то вроде «гори и хата», вставил вместо предохранителя гвоздь и даже не стал возражать, когда Кокс полез на маленькую сцену.

«Бабушку» потребовали повторить трижды. Или четырежды — к этому моменту показания свидетелей начинали расходиться. Сам Лёха твёрдо помнил только первый куплет, дружный рёв припева и то, как под конец даже хозяин паба, не понимавший ни слова, размахивал полотенцем и требовал ещё.

Утром Лёха поднялся с постели с ощущением, что британская авиация всю ночь бомбила его голову, причём без перерывов и с весьма приличной точностью. Во рту же, судя по ощущения, всю ночь топталась отдельная эскадрилья чаек.

Он умылся холодной водой, выпил кружку чая, некоторое время смотрел на завтрак, не решаясь вступить с ним в открытое противоборство, а затем оседлал мотоцикл и рванул в Саутгемптон.

Вторая половина октября 1940 года. Территория завода Supermarine, район Саутгемптона, Англия.

Следующая неделя превратилась в одну сплошную круговерть поисков, разговоров, расчётов, обещаний и попыток хоть немного ускорить производственные процессы.

Прежнего завода Supermarine больше не существовало. После сентябрьских бомбёжек производство вытащили из разбитых цехов и рассовали по всему городу — в гаражи, склады, ангары, мебельные мастерские и даже в школьный спортзал. «Спитфайры» теперь рождались не на заводе, а по всему Саутгемптону.

Крылья собирали в автобусном депо. Фюзеляжи — в бывшей прачечной на окраине. Радиаторы обнаруживались в гараже, прежде принадлежавшем частному механику. Приборные панели — над мебельной мастерской, где пахло лаком и свежей стружкой. Нужный Лёхе инженер мог утром находиться у доков, после обеда — на другом конце города, а к вечеру бесследно исчезнуть вместе с грузовиком заклёпок.

Планер из весеннего флотского заказа обнаружился на берегу залива, за полуразрушенной баней, куда обычно свозили всё, что уже не собирались использовать, но ещё не решались выбросить насовсем.

Он стоял на спущенных колёсах, зачехлённый и без двигателя. Брезент покрывал ровный слой соли, пыли и птичьего дерьма. Судя по всему, чайки приняли решение Адмиралтейства о замораживании работ близко к сердцу и уже начали возвращать самолёт природе.

Лёха обошёл находку кругом, задрал край брезента и некоторое время молча рассматривал фюзеляж.

Это был не обычный «Спит». Под хвостом торчали обрезанные тяги, вокруг заднего шпангоута виднелись дополнительные накладки, а снизу шёл такой мощный набор, что самолёт, похоже, рассчитывали не просто остановить на палубе, а при необходимости утащить за собой авианосец.

Сопровождавший его сержант-техник заглянул под брезент без особого интереса.

— Флотский заказ.

— Несомненно. Только флот укрепляет задницу так, будто собирается таскать за неё самолёт буксиром. А бросили почему?

— Сначала не было гака. Потом прислали гак, но забрали двигатель. Нашли другой двигатель — изменились требования. Потом куда-то делся гак, а там налёты начались. Мы и обычные-то самолёты выпускать не успеваем.

История была до боли знакомой. Где-то наверху люди в мундирах несколько месяцев писали письма, проводили совещания и передвигали сроки. В результате появился самолёт без двигателя, гака и дальнейшей судьбы, зато с таким количеством усилений, что ими можно было подпирать крышу ангара.

Лёха просунул голову внутрь фюзеляжа, посветил фонариком и присвистнул.

Сделано всё было добротно. Грубо, тяжело, с обычной флотской уверенностью, что лишние двадцать фунтов ещё никому не мешали, особенно если взлетать с ними предстояло не тебе. Нагрузка от гака уходила далеко вперёд, крепления стояли на месте, а проводку даже не обрезали — аккуратно свернули и прихватили бечёвкой.

Планер явно не списали. Его просто поставили в угол подумать над своим поведением.

Самое смешное, что все эти усиления прямо противоречили предписанию морской разведки, требовавшей максимально облегчить будущую машину. Но другого планера всё равно не было.

— Ну что, скрещиваем ужа с ежом, — вспомнил старую шутку Лёха. — Метр колючей проволоки нам гарантирован.

Техник посмотрел на него настороженно, но переспрашивать не стал.

С помещением оказалось хуже. Свободных цехов на заводе не было, уцелевших ангаров — тем более. Оставалась только та самая баня, за которой и прятался его самолёт. Крыша над ней местами отсутствовала, зато стены ещё держались, двери были достаточно широкими, а кафель обещал легко отмываться от масла.

Лёха съездил на родной аэродром, совершил необходимый акт подхалимажа перед Полшкурой, потряс грозной бумагой из Адмиралтейства и вернулся во главе небольшой флотилии: тягач, тележка, техник и пятеро матросов, успевших по дороге пообедать в пабе за счёт Кокса и теперь готовых к любым подвигам.

К следующему утру одну стену разобрали окончательно, проломы в крыше затянули флотским брезентом, а температура внутри благодаря флотской же печке уверенно приблизилась к отметке, совместимой с жизнью.

К обеду вдоль берега проплыло огромное серое чучело, сопровождаемое тягачом, матросами и постепенно растущей группой сочувствующих.

К вечеру самолёт гордо стоял в бывшей бане среди кафельных стен, медных труб и сохранившихся душевых рожков. Один оказался прямо над кабиной.

— Удобство, — оценил Лёха. — После полёта сразу вымыться.

На дверях появилась надпись мелом:

ОПЫТНАЯ МАСТЕРСКАЯ КОРОЛЕВСКОГО ФЛОТА

Ниже какой-то шутник приписал:

ЗДЕСЬ ВОДЫ НЕТ

Лёха надпись одобрил и отправился добывать всё остальное.

Правда, довольно быстро выяснилось, что мастерской требовались не только двигатель, приборы и несколько грузовиков дефицитных деталей. Людям, работавшим в холодной бане по двенадцать часов, время от времени полагалось ещё и есть.

Вот тут Лёху несколько удивила сама английская карточная система.

В воюющей стране первыми под раздачу попали бекон с ветчиной, масло и сахар. С маслом и сахаром всё было понятно, а вот особое государственное внимание к бекону вызывало у Лёхи некоторое недоумение. В Советском Союзе без него как-то обходились, не считая отсутствия тонких полосок жареного свиного сала угрозой национальной безопасности.

Судя по всему, без бекона английский завтрак терял смысл, рабочий — веру в победу, а Британская империя начинала слегка покачиваться.

Следом по карточкам пошло мясо, причём отпускали его не по весу, а на определённую сумму. Можно было купить небольшой, но приличный кусок или кусок побольше, к которому перед готовкой не мешало бы принюхаться.

За год всё это заметно подорожало, но деньги Лёха считал наименьшей из всех проблем. Поэтому, заметив, как люди работают по двенадцать часов в холодных мастерских, устроенных среди развалин бывшего завода, он в первый день по дороге купил лишний пакет булок.

Он просто оставил их возле чайника, взял себе одну и умчался добывать очередной дефицит.

На второй день Лёха договорился с небольшой пекарней, и по утрам у проходной стала появляться тележка с чаем и свежей выпечкой. Ответственный матрос принимал груз, после чего «усиленный флотский паёк № 18» беспрепятственно проникал на территорию секретного завода.

На следующий день завтракать у бани собралась едва ли не половина завода. Вторая половина внимательно отслеживала свою очередь на послезавтра.

С сигаретами вышло ещё проще. Сам Лёха курить бросил, но для рабочих покупал их блоками. Средство налаживания отношений, к некоторому Лёхиному сожалению, оказалось безупречным.

Ещё через день рабочие уже следили, обедал ли он сам, техники без особых уговоров заглядывали в баню после смены, а нужные детали иногда находились раньше, чем соответствующая заявка успевала добраться до адресата.

Проще всего оказалось с двигателем.

В лучшем случае он рассчитывал получить новый Merlin вместо восстановленного. Однако где-то в недрах между Адмиралтейством и заводом провернулись невидимые шестерёнки, и обнаружился единственный опытный Merlin XX с новым двухскоростным нагнетателем. На серийный самолёт ставить его пока не разрешалось, а для Лёхиного самопала он подходил идеально: если машина развалится, двигатель всегда можно будет признать непричастным.

Лёха носился между частями завода на мотоцикле, собирая свой самолёт почти так же, как хозяйка собирает воскресный обед во время продуктового дефицита: двигатель находился в одном месте, винт — в другом, кислородное оборудование обещали привезти послезавтра, а нужные топливные краны уже кому-то выдали, но никто не помнил, кому.

Через несколько дней в бане появился Флеминг.

Он остановился в дверях, прочитал надпись про Опытную мастерскую Королевского флота, затем — уточнение об отсутствии воды и только после этого решился войти.

— Я смотрю, вы неплохо устроились.

— Отдельное помещение, отопление и личный душ. Прямо над кабиной. У половины командиров эскадрилий условия хуже.

Флеминг обошёл планер, осторожно переступая через инструменты, мотки проводов и чей-то недоеденный завтрак.

— Как продвигается?

— Самолёт есть, двигатель нашли. Осталось засунуть сюда камеры, дополнительные баки и лётчика, не выбрасывая ничего особенно нужного.

Флеминг протянул ему сложенный лист. На бумаге значился аэродром в районе Виндзора, к западу от Лондона, фамилия групп-капитана и просьба оказать лейтенанту Коксу разумное содействие.

— Там уже летают по аналогичным задачам. Посмотрите, как всё устроено. Именно посмотрите, Кокс. Ничего не измеряйте, не копируйте и, ради всего святого, не отвинчивайте. Это совершенно секретно.

— Всё понял. Грузовик с собой можно взять? Для особо ценных вещей?

Флеминг посмотрел на него долгим взглядом человека, уже пожалевшего о собственной инициативе.

Чтобы успеть к девяти, Лёхе пришлось подняться в пять утра.

Английский октябрь встретил его туманом, холодом и мелким дождём, который не столько падал, сколько просто висел в воздухе и постепенно проникал под одежду.

Первые двадцать миль Кокс ещё пытался сохранять бодрость. После сорока начал подозревать, что мотоцикл изготовлен из цельного куска льда. К шестидесятой миле перестал чувствовать ноги и дальше держался в седле исключительно благодаря флотской выправке.

Из-за постов, объездов и грузовиков путь растянулся почти на восемьдесят миль. К воротам аэродрома Кокс подъехал мокрый, злой и похожий на человека, пересёкшего Ла-Манш верхом на торпеде.

«Спиты» Королевских ВВС оказались голубыми, тщательно отполированными и лишёнными всего, без чего самолёт ещё соглашался лететь. Лёха облазил разрешённую ему машину, осмотрел камеры, дополнительные баки и кислородное оборудование, а затем задал столько вопросов, что Королевский флот на аэродроме стал мягко ненавидеть.

Свою лепту в эту любовь внесли появившиеся товарищи с пронзительными взглядами, усиленные офицером безопасности. Адмиралтейство и раньше заказывало разведывательные полёты, поэтому проверяющих интересовала не тайна существования эскадрильи, а вопрос: зачем флотскому лейтенанту понадобилось лично разыскивать базу и изучать самолёты изнутри.

Когда об этом спросили Кокса, вставшего в пять утра и проскакавшего почти сотню миль до Виндзора, он ответил честно:

— У меня что, глаз на жопе нет? Я же в упор не видел, как на заводе собирают голубые полированные «Спиты» для участия в гонках на скорость. Или вы пытаетесь дисквалифицировать флот и оттереть его от драки за первый приз!

После этого расспросы заметно потеряли прежнюю остроту. Люди из МИ-6 некоторое время пытались понять, издевается над ними Кокс или действительно так мыслит, а авиационная безопасность на всякий случай записала и то и другое.

Обратно Лёха выбрался только под вечер. В свою баню он вернулся глубокой ночью, замёрзший окончательно, но вполне довольный.

Камер он не привёз. Зато теперь точно знал, куда их ставить.

Дальше началась обычная сборка опытного самолёта: камеры не помещались, бак мешал камерам, проводка мешала всем, а двигатель при первом запуске попытался вытряхнуть из бани остатки кафеля. Через несколько дней детали перестали спорить друг с другом, Merlin сжился с остальным туловищем и заработал ровно, и это сочли достаточным основанием переходить к лётным испытаниям.

Первый вылет нового самолёта начался на удивление мирно. Немцы пока не мешали, зенитки молчали, флотский бардак ещё не успел проявить себя в полный рост, и Кокс, набирая высоту над Солентом, периодически поглядывал на крыло собственного самолёта с явным удовольствием.

Флотские механики хорошо знали Кокса и, как выяснилось, халтурить не умели даже тогда, когда вполне могли себе это позволить.

За образец взяли почти белую разведывательную окраску с лёгким розовым оттенком. Слово «лёгким» они сочли необязательной рекомендацией.

Лёха попросил покрасить самолёт побыстрее. Они и покрасили. А потом ещё отполировали — так, чтобы Королевский флот не сомневался в качестве работы, а Королевские ВВС подохли от зависти.

Крыло было розовым. Не бледным, не дымчатым, не того оттенка, в котором разведчик должен скромно растворяться в утренней мгле, а честным, добротным, ярко-поросячьим.

Кокс теперь был не просто разведчиком, а готовой аэродромной легендой — с крыльями, камерами и подвесным топливным баком, позаимствованным у одного из собиравшихся на заводе разведчиков.

В наушниках треснуло, пискнуло, потом раздался весёлый девичий голос. Она говорила старательно ровно, но смех давил её изнутри так заметно, что даже помехи не помогали.

Позывной, разумеется, выбрали без участия Кокса. В Британии такие вещи считались слишком серьёзными, чтобы доверять их владельцу.

— Розовый Поросёнок, ответьте Контролю.

На земле, судя по короткому хрюкающему звуку в эфире, кто-то немедленно попытался умереть, зажав рот ладонью.

Кокс с любовью посмотрел на розовую законцовку крыла, потом на приборную доску, потом куда-то в сторону Франции, где немцы, по его мнению, уже должны были начать нервно тереть глаза и проверять качество своей оптики.

— Хрю-хрю на связи, — с готовностью отозвался он и сам первым заржал в кислородную маску. — Поросёнок набирает высоту. Окраска бодрая. Хвостик вертится. Глазки широко открыты.

Моральное состояние лётчика неожиданно улучшилось.

В эфире что-то щёлкнуло. Девушка на Контроле выдержала достойную паузу.

— Принято, Розовая Свинья. Продолжайте набор высоты. Курс прежний. Цели отсутствуют, — нашего героя явно повысили в звании.

— Поросёнок принял, — согласился Кокс, пытаясь вспомнить насколько близко он знаком с этой девушкой.

«Свинья выходит на маршрут, — весело подумал Лёха и плюнул на излишне сложные размышления. — Французские порты будут осмотрены, обнюханы и сфотографированы с выражением глубокого хрюшечьего презрения».

Начало ноября 1940 года. Небо над Средиземным морем.

Аэродром оказался бывшим ипподромом, уложенным поперёк узкого перешейка. С одной стороны в полосу почти упиралось Средиземное море, с другой — Гибралтарский залив, справа громоздилась Скала, а слева, за северным ограждением, начиналась Испания, сохранявшая нейтралитет с таким выражением лица, будто ждала удобного случая передумать.

После двухсот сорока метров палубы гибралтарский километр казался Лёхе почти бескрайним.

Лёха лично убедился, что авангардистский «Спитфайр» не разобрали на сувениры, обсудил с механиками необходимый объём работ, по привычке проставился сигаретами из приаэродромной лавки и с чувством хорошо выполненного долга отправился снимать нервное напряжение в знакомый паб «Лорд Нельсон». До завтрашнего утра розовый поросёнок был совершенно свободен.

Бармен разулыбался ему навстречу, как белая акула хорошо упитанному аквалангисту.

— Рад вас видеть, лейтенант-коммандер. Помню, в прошлый раз вы праздновали разжалование в младшие лейтенанты. Прекрасная карьера! Устроим вечер в честь нового звания? Говорят, у вас теперь ещё и новый, весьма радикальный цвет.

— Увы, я пролётом. Просто поужинать, — скромно отмахнулся Лёха. — Но очередное разжалование непременно отмечу в вашем заведении.

— Очень жаль, сэр. Ваши разжалования собирают прекрасную кассу. Искренне жаль.

Однако новость о прибытии Кокса разлетелась по небольшому гарнизону быстрее, чем слух о бесплатной выпивке. К вечеру в паб набились лётчики, моряки, морские пехотинцы, старшины и несколько офицеров, которым вообще-то полагалось презирать подобные заведения.

Когда Лёха победил гигантскую порцию ужина и направился к стойке, публика дружно затянула:

— For he's a jolly good fellow…

Примерно как у нас — обмыть звёздочки и всем столом прокричать «Ура!» в честь виновника торжества.

Лёха посмотрел на забитый паб, на довольного бармена и без лишних вопросов положил на стойку пятифунтовую бумажку.

В заведении на мгновение стало тихо, а затем раздался радостный рёв.

— Один круг всем, — подмигнул Кокс бармену. — Остаток оставьте до моего следующего повышения. Или разжалования, тут уж что наступит раньше.

Сам он потребовал имбирного пива.

— Пять фунтов на выпивку ребятам и себе лимонад? — удивился бармен.

— Кто-то из присутствующих должен завтра отличить Средиземку от Атлантики.

После первой кружки народ осмелел. К Коксу по очереди подходили лётчики, механики и моряки — поздравить, расспросить про авианосец или убедиться, что розовый самолёт существует на самом деле. Лёха отвечал всем одинаково охотно, не особенно интересуясь количеством нашивок на рукаве.

Один из штабных офицеров некоторое время наблюдал за этим от стойки, а потом заметил:

— Вы удивительно легко находите общий язык с нижней палубой. Определённо вы не британец, Кокс.

— К моему стыду, я австралиец. У нас первоначальный отбор населения был очень жёстким и проводился исключительно в королевских тюрьмах. До сих пор не можем вытравить эти отвратительные демократические привычки.

Ранним утром, когда на востоке только-только начала сереть полоска неба, перегруженный «Спитфайр» долго разгонялся по аэродрому и оторвался уже над самой водой.

— Бензовоз Его Величества, — тепло сообщил самолёту Лёха, убирая шасси. — Крылья оставили для конспирации.

Прямой курс на Мальту шёл над французским Алжиром и Тунисом, что было не слишком безопасно, зато позволяло срезать почти сотню километров. Предложенный в Гибралтаре маршрут в обход Лёха честно разглядел, после чего, не колеблясь, провёл прямую линию. Нарушение мнимого нейтралитета режима Виши грозило встречей с французскими истребителями, тогда как обход Алжира обещал вполне личное и почти гарантированное купание.

Розовый «Спитфайр» шёл на высоте семи тысяч метров. Здесь, при экономическом режиме, он давал примерно триста восемьдесят километров в час скорости по земле. Внизу, на двух-трёх тысячах, при почти том же расходе получилось бы едва больше трёхсот. На оставшейся части пути это экономило примерно полчаса и несколько десятков галлонов бензина, которых у Кокса могло и не хватить.

Когда начали мёрзнуть ноги, кислородная маска окончательно приклеилась к лицу, а пальцы в перчатках стали гнуться с заметной неохотой, Лёха только поёжился и прибавил обогрев, сравнив себя с мороженым пингвином.

К исходу второго часа впереди показалась узкая полоса алжирского берега. Сначала она лежала на горизонте серой чертой, потом под самолётом начали проступать горы, дороги и белые пятна поселений. Чуть севернее оставался Алжир, мимо которого Кокс намеревался пройти быстро, высоко и желательно никем не замеченным.

Французы же придерживались иного мнения.

Сначала далеко внизу появились две чёрные точки. Потом одна блеснула фонарём, вторая полезла выше, и стало ясно: не пыль и не особенно настырные чайки.

Нахальный самолёт всё-таки заметили, немного не поверили, затем подняли дежурную пару, и теперь два французских истребителя старательно исправляли промедление всех предыдущих участников процесса.

Им предстояло набрать семь километров, срезая угол к курсу нарушителя, и, пока они лезли наверх, Лёха даже понемногу отрывался, но это была временная скидка: добравшись до его этажа, французы собирались потребовать всю разницу обратно.

Через десять минут точки стали похожи на самолёты.

Ещё через десять Лёха различил характерные крылья и длинные носы и решил, что это «Девуатины».

За это время они успели убежать на сто километров от мелькнувшего слева Алжира, и теперь их взгляд радовала пустыня.

До стрельбы оставалось ещё очень далеко, но французы продолжали приближаться с тем упорством, которое особенно раздражает, когда самому нельзя ни прибавить газ надолго, ни отвернуть, ни объяснить преследователям, что пролёт над их территорией совершается исключительно в интересах экономии топлива.

Именно тогда у Лёхи и закончился подвесной бак.

«Мерлин» начал кашлять и работать с перебоями.

Лёха закрыл кран опустевшего подвесного бака, открыл питание из крыла и несколько раз энергично качнул ручную помпу. Двигатель кашлянул снова, самолёт дёрнулся всем корпусом, а затем винт впереди превратился из полезного устройства в большой четырёхлопастной тормоз.

Ровный гул оборвался.

В кабине сразу стало слышно дыхание в кислородной маске, свист воздуха за фонарём и лёгкое поскрипывание самолёта, который, судя по звукам, тоже был искренне удивлён происходящим.

— Вовремя крылья отказали, — пробормотал Лёха, судорожно переключаясь на фюзеляжные баки. — Я как раз боялся, что станет скучно.

Он убрал газ, перевёл винт на малый шаг и опустил нос, заставляя набегающий поток раскручивать винт. Одной рукой Кокс держал самолёт, другой ожесточённо работал помпой, а замёрзшие пальцы, ещё недавно жаловавшиеся на холод и неудобные перчатки, внезапно обнаружили живейший интерес к дальнейшей судьбе всего организма.

Стрелка давления топлива лежала на нуле.

Лёха качнул ещё раз. Потом ещё, уже с таким усердием, будто бензин можно было вытрясти из силой.

На четвёртом или пятом качке «Мерлин» несколько раз громко выстрелил в патрубки, подхватил и ожил с такой резкостью, что едва не вырвал самолёт из рук.

Лёха осторожно прибавил газ, дождался, пока двигатель перестанет захлёбываться, выровнял машину и посмотрел назад.

За время вынужденной тишины французы заметно выросли.

Кокс проверил давление, прислушался к двигателю и взглянул на указатель фюзеляжных баков. Стрелка показывала, что они полные, хотя Мальты среди этих показаний не наблюдалось.

Лёха стал подумывать, не сбросить ли подвесной бак, но решил, что такой ценной железяки на Мальте он точно не достанет, и оставил это на самый крайний случай.

Он плавно двинул газ вперёд, и облегчённый на триста килограммов «Спитфайр» пошёл в разгон куда охотнее, чем утром, а девяностогаллонный бак под брюхом, хотя и плотно обнимавший фюзеляж, продолжал честно отрабатывать должность аэродинамического тормоза.

Висящие ниже французы сначала перестали расти, потом начали понемногу отставать.

Один из них сделал горку и дал длинную очередь с расстояния, на котором попасть можно было разве что с помощью волшебства.

Лёха разгонял самолёт, поглядывая назад и мысленно считая минуты. «Девуатины» уже полчаса жгли бензин, изо всех сил удаляясь от собственного аэродрома, и рано или поздно французский патриотизм должен был уступить место арифметике.

И правда, вскоре арифметика победила.

Они начали отставать, затем отвернули к побережью. Лёха прибрал газ и посмотрел им вслед.

— Козлы! Только горючку спалить заставили. Чтоб вам не просраться сегодня. Передавайте привет бензозаправщику.

Перед ним же во всей красе предстала битва за бензин. До Мальты оставалось около тысячи километров.

Отделавшись от французов, Лёха переключился на левый крыльевой бак. «Мерлин» обиженно кашлянул и заглох. Правый бак же подключился без возражений, и сто шестьдесят литров наконец получили возможность кормить двигатель, пока левое крыло продолжало везти свой запас на Мальту в качестве бесполезного стратегического резерва.

Лёха несколько раз дёргал рычаг левого крана, с каждым разом всё сильнее. Наконец привод сухо щёлкнул и провалился вперёд. Кокс заработал помпой, и после третьего качка стрелка давления нехотя отлипла от нуля.

— Вот и договорились.

Берег Туниса остался позади, и под крылом снова развернулось море. Впереди облака быстро собрались в сплошную серую стену и аккуратно убрали горизонт вместе с Мальтой.

Небольшой остров Лёха опознал по очертаниям, перелистав карту.

— Лампедуза. Угораздило же местечко с названием.

Почти сразу из бухты поднялся гидросамолёт, но пошёл в другую сторону, и Кокс решил не мешать человеку спокойно выполнять его итальянские обязанности.

За островом облака сомкнулись окончательно. Лёха включил рацию:

— Мальта, Мальта, ответьте «Розовому-три». Следую из Гибралтара. Запрашиваю пеленг.

Лёха занимался этим минут десять, и наконец в наушниках потрещало.

— «Розовый-три», назовите код опознавания.

Лёха посмотрел на место, куда прикалывал карточку, однако во время возни с кранами проклятый листок улетел вниз.

— Мальта, карточку вижу под правой педалью. Если я сейчас за ней нагнусь, код опознавания вам сообщат уже итальянские рыбаки.

— «Розовый-три», назовите код опознавания. — Голосом диспетчерши можно было охлаждать напитки.

— Freddie, Uncle, Charlie, King, — отчеканил Лёха.

В эфире помолчали.

— Код неверный.

— Это был не код. Код — Чарли. Или нет, код — Фредди, а Чарли — ответ.

— Код принят. Передавайте что-нибудь двадцать секунд для пеленга.

Лёха нажал кнопку и за двадцать секунд успел высказать всё, что думал о французских козлах, замёрзших кранах, гениальных лордах Адмиралтейства, отправляющих один истребитель через половину Средиземного моря, и бдительных диспетчерах.

В эфире снова немного помолчали.

— Пеленг получен. Курс ноль-восемь-пять.

— Рад, что вам понравилась передача Би-би-си от Воздушных сил флота. Не зря старался, — ответил Лёха и довернул самолёт.

Далеко впереди, почти слившись с дымкой, показалась тонкая неровная полоска. Мальта существовала. Пока ещё главным образом теоретически, но уже в нужной стороне.

Над островом висела низкая облачность, километрах в двух, а под ней прямо над аэродромом шёл бой. Чёрные точки сходились, расходились, валились вниз и снова лезли вверх, причём определить, кто кого убивает, с первого взгляда было невозможно.

«Мерлин» давно съел оба крыльевых бака. Лёха посмотрел на топливомер фюзеляжных баков: стрелка держалась возле четверти и всем своим видом предлагала не затягивать экскурсию над островом и найти аэродром.

— «Розовый-три», налёт на аэродром. Оставайтесь в зоне ожидания.

— Вы меня с гидросамолётом перепутали. Передайте своим: в розовых не стрелять.

Диспетчер что-то сердито захрипел, но Лёха уже не слушал, проскользнул над облаками к краю острова.

Под низкой облачностью кипела свалка. Самолёты выныривали из серых просветов, сходились, расходились, падали вниз и снова исчезали в облаках.

Из этой мешанины вывалился знакомый силуэт «Харрикейна», к которому сзади старательно пристраивался незнакомый итальянец — короткий, толстолобый, с округлыми крыльями, открытой кабиной на горбу и белым крестом на хвосте.

«Ну и хрюндель», — успел подумать Лёха.

Он перевернул самолёт, нырнул следом, зашёл итальянцу в хвост и коротко ударил из двух пулемётов.

— Что за люди, эти англичане! Нет бы пару крупняков поставить — всё с пукалками летаем!

Итальянец дёрнулся, отвалил от «Харрикейна» и потянул вниз, оставляя за собой дым. Лёха снова ушёл вверх, под облака.

Схватка понемногу расползалась.

Итальянцы уходили к северу, «Харрикейны» ещё пытались кого-то догнать, но напряжение боя спадало.

Снижаясь и высматривая аэродром, Лёха заметил заходивший ему в хвост «Харрикейн». Он дёрнул машину в вираж, но пустой бак под брюхом немедленно напомнил, что числится аэродинамическим тормозом и должность свою исполняет добросовестно.

— Ах ты ж зараза…

Кокс рванул рычаг сброса. Бак ушёл вниз к окрестным полям, «Спитфайр» сразу ожил, и уже через несколько виражей Лёха зашёл «Харрикейну» в хвост.

— Мальта, передайте мудацкому дальтонику впереди, что розовые — свои. Пока я не начал объяснять трассерами.

Диспетчер, видимо, всё-таки достучался. «Харрикейн» дёрнулся, поспешно отвернул и рванул прочь.

Лёха проводил его взглядом, пристроился к посадочному кругу и приземлился на флотском аэродроме Хал-Фар.

За время отсутствия Кокса аэродром успел заметно изменить выражение лица. Самолёты растащили по краям поля и накрыли сетями, у полосы появились новые земляные валы, щели, мешки с песком и свежие воронки, а всё, что ещё торчало над землёй, выкрасили в цвет местной пыли, которой на Мальте хватало на весь гарнизон.

Едва «Спитфайр» освободил полосу, навстречу выскочил дежурный с флажками и замахал ими так отчаянно, что ещё немного — и сам пошёл бы на взлёт. Лёху быстро загнали в одну из стоянок у края поля, развернули и сразу принялись натягивать сверху маскировочную сеть.

Кокс откинул левую дверцу кабины, с кряхтением вытащился наружу и попытался разогнуться. Почти шесть часов дали о себе знать. Спина разгибаться отказалась, сидалище немедленно поддержало её протест всеми доступными средствами.

Подбежавшего офицера, уже начавшего выяснять, почему Кокс сел сюда, а не на Луку, кто разрешил ему демаскировать аэродром розовым самолётом и что вообще здесь происходит, Лёха вежливо отправил разбираться с диспетчером, итальянцами и Адмиралтейством. После чего лёг животом на крыло и попытался расслабиться.

Спина сочла новое положение ещё одним издевательством. Сидалище с ней согласилось.

Вокруг хлопали брезентом, звенели инструменты и спорили сразу несколько голосов:

— Осторожнее с крылом!

— Выше тяни!

— Не цепляй за антенну!

— Я же говорил, это «Спитфайр»!

— Где ты видел «Спитфайр» на Мальте, да ещё и такого цвета!

Наконец перед самым лицом Лёхи возникла знакомая усатая морда.

— Ну ебти! Я ж вам сразу сказал — Кокс! Вон, даже на борту написано! — Морда расплылась в улыбке. — Здорово, командир! Тебя всё-таки вышибли из вашей Англии? Что за летающее позорище!

— Иди в жопу, Граббс, — это было всё, на что хватило Лёху.

Дальше были узнавания, обнимания, хлопки по спине и немедленное выяснение, каким образом Кокс успел обзавестись новым званием и самолётом цвета новорождённого поросёнка.

Наутро небольшой грузовичок с четырьмя приданными матросами отправился прочёсывать окрестные поля. К обеду беглеца доставили на аэродром: бак шлёпнулся плашмя в высокий стог, развалил его до половины и до земли так и не добрался. Обшивку слегка помяло, краску ободрало, но горловина и крепления уцелели. Хозяин требовал оплатить сено, хозяйка — пропавшее под ним бельё, а матросы утверждали, что извлекли ценное имущество флота из глубины вражеской территории.

Отчитавшись в штабе, Лёха получил день отдыха и отправился к Кристине. Она встретила его тепло, обняла и тут же познакомила с молодым лейтенантом, летавшим на «Мэрилендах».

Лёха пожелал им счастья и пошёл в паб. За несколько месяцев на Мальте успели заменить даже его.

Через день, ранним утром, Лёха снова поднял в воздух свой розовый бензовоз и полез в светлеющее небо. Флоту понадобились собственные глаза, и Адмиралтейство привычно решило воспользоваться теми, к которым был приделан Кокс.

10 ноября 1940 года. Аэродром РАФ Лука, Мальта.

К этому утру флайт-лейтенант Тич Уайтли, командир 431-го звена, располагавшего всеми тремя дальними разведчиками Мальты, окончательно убедился, что Королевский флот считает его «Мэриленды» чем-то вроде посыльных катеров: отправить куда требуется, дождаться возвращения, наскоро вычерпать из них море — и снова послать по тому же адресу.

В представлении моряков «Мэриленды» даже выгодно отличались от катеров: воду из них вычерпывать не требовалось, а гонять к Таранто их можно было дважды в день.

— На сегодня ещё два вылета, — сказал сквадрон-лидер, отвечавший в штабе Мальты за распределение разведывательных задач. — Первый — утром, второй — после полудня.

Тич посмотрел на лежавшую перед ним бумагу, потом на своего начальника и только после этого — в открытое окно.

За окном, на залитом солнцем аэродроме, стояли все силы дальней разведки Мальты.

Три американских «Мэриленда».

Один исправный. Один условно исправный.

И один, вокруг которого механики уже второй день ходили с выражением людей, пытавшихся определить, с какой именно стороны покойник начал разлагаться.

С экипажами дела обстояли не лучше. Один уже лежал, схваченный «мальтийской собакой» — местной кишечной заразой, привязывавшей человека к ближайшей уборной надёжнее любого приказа. Второй вроде вернулся в строй, но временами ещё в полном составе исчезал в соседних кабинках. Третий пока держался: пил только кипячёную воду и относился к местной пище как к возможной диверсии, а к сортирам вообще не приближался — ибо те уже были оккупированы первыми двумя.

— Когда флот пишет «желательно», это означает, что вместе с бумагой они присылают офицера, который будет желать лично.

Офицер флота уже был на месте.

У стены, возле карты Сицилии, стоял капитан-лейтенант из разведывательного отдела адмирала Каннингема. Он прибыл утром, был безупречно выбрит, безупречно вежлив и имел спокойное лицо человека, которому поручили добиться невозможного.

— Доброе утро, флайт-лейтенант.

— Оно было добрым до вашего появления.

— Адмирал Каннингем просит обеспечить непрерывное наблюдение за Таранто, — сказал он. — Нам требуется точное положение тяжёлых кораблей. Не вчерашнее. Сегодняшнее. И желательно завтрашнее.

Тич потёр переносицу.

До Таранто было достаточно далеко, и каждый вылет съедал почти половину светового дня, сотни галлонов бензина, ресурс двух моторов и заметный кусок экипажа. Люди возвращались серыми от усталости, механики принимали самолёт, находили новые потёки, трещины и пробоины и начинали готовить его к следующему путешествию, потому что из Валлетты уже звонили и интересовались, нельзя ли слетать ещё раз — желательно немного быстрее и с фотографиями получше.

При этом «Мэриленды» были нужны не только флоту. Сицилия находилась гораздо ближе и регулярно напоминала о себе бомбами. На утро уже были запланированы разведка аэродромов и портов, осмотр Сицилийского пролива и поиск конвоев, шедших к Триполи.

— У меня три машины, — сказал Тич. — Не тридцать. Всего три. Семьсот пятая вчера вернулась с пробитым крылом. У седьмой течёт гидравлика. Тринадцатая сегодня должна идти к Сицилии. А с экипажами можете провести брифинг, вон, прямо в удобствах.

Разговор между РАФ и флотом редко доходил до открытой ссоры. Открытая ссора требовала повышать голос, а это было невежливо. Поэтому стороны обычно сохраняли спокойствие, улыбались и медленно забивали друг друга насмерть уточнениями.

Тич молча показал в окно.

У ангара Уорбертон, слегка согнувшись и придерживая рукой перевязанную грудь, забирался в очередной «Мэриленд». Поворачивался он теперь всем корпусом и заметно морщился, но упорно лез в кабину.

— Вон Уорбертон, — сказал Тич. — Неделю назад итальянцы прострелили ему приборную доску, ремни и грудь. Пулю он вытащил по дороге домой. Сегодня снова летает.

Капитан-лейтенант из разведывательного отдела флота качнул головой и произнёс:

— Я понял. На вашей авиабазе ранение считается уважительной причиной только после похорон. Давайте так, — вздохнул моряк. — Утренний вылет остаётся за вами. После полудня флот отправит с Хал-Фара «Спитфайр». Если сумеете вечером поднять ещё один «Мэриленд», отлично: нам нужно непрерывно видеть гавань. Пилота «Спитфайра» пришлём сейчас — согласуете маршруты и объекты съёмки.

Хоть что-то, подумал Тич и кивнул.

— Мне нравится, что флот начинает испытывать новые идеи ровно тогда, когда у РАФ заканчиваются самолёты.

Утром Лёха занялся оздоровительной ходьбой. От их Хал-Фара до аэродрома Лука было километров пять по прямой и прилично больше по мальтийской земле, которая прямых дорог предпочитала не признавать.

От солнца он предусмотрительно прихватил австралийскую широкополую шляпу, а перед выходом раздобыл рубашку с короткими рукавами и шорты. И хотя природа готовилась перейти на зимнее расписание, день выдался солнечным, и в результате на аэродром Лёха явился изрядно вспотевшим и почти приспособленным к местному климату.

— Приветствуем бледнолицых водоплавающих! — раздалось от стоянки «Харрикейнов».

Среди истребителей обнаружились знакомые — несколько пилотов, которых Лёха, казалось, целую вечность назад вёл с «Аргуса» на Мальту. После обниманий, похлопываний и шуток он дошлёпал до штаба разведчиков. И обнаружил ещё одного знакомого.

Накануне вечером Граббс отловил его возле самолёта и сообщил, что снова оказаться на Мальте и провести вечер за пьянством рядом с аэродромом — преступление против здравого смысла. После чего они отправились в Валлетту, в паб, где пела Кристина.

Она заметила Лёху почти сразу и улыбнулась со сцены чуть напряжённее обычного. После выступления всё-таки подошла. Рядом стоял высокий светловолосый лётчик с открытым лицом и внимательным взглядом.

— Кокс, знакомься, это мой жених Адриан. Граббса ты знаешь — кто же на Мальте не знает Граббса. Адриан, это Кокс. Раньше он был пилотом Граббса.

Адриан стоял слишком прямо. Кристина говорила чуть быстрее обычного.

Они пожали руки осторожнее, чем требовала простая вежливость.

— Рад познакомиться, — сказал Адриан.

Сомневаюсь, подумал Лёха.

— Взаимно, — ответил он вслух.

Кристина явно ждала хотя бы небольшой сцены. Лёха посмотрел на неё, на Адриана, пожал плечами и улыбнулся. С мая произошло слишком многое, чтобы устраивать трагедию из-за женщины, с которой они ничего друг другу не обещали.

Граббс дождался, пока они отошли, и немедленно наклонился к Лёхе:

— Что, командир, увели кобылку?

— Породистые лошади нынче в цене.

— А ты как думал? Оставишь мисс без присмотра — вернёшься, а она уже намылилась в миссис.

Лёха многообещающе посмотрел на него.

— Ты что, Кокс! Я из лучших чувств! — Граббс поспешно сменил тему. — Слышал, Хиггинс поступил в лётную школу и скоро должен выпуститься пилотом.

На этом вопрос был исчерпан. Они заказали ещё по кружке и весь вечер вспоминали прошлое.

Теперь высокий светловолосый Уорбертон стоял среди лётчиков у ангара и смотрел на подошедшего Лёху всё ещё с некоторым напряжением.

Они обменялись короткими кивками.

Личное выяснили вчера. Сегодня можно было заняться самолётами.

— Уорбертон! — окликнул Тич.

— Сэр?

— На Сицилию. Вылет через двадцать минут. И далеко не уходите потом: к вечеру, возможно, ещё понадобится прокатиться до Таранто.

— Есть, сэр.

Адриан кивнул, ещё раз посмотрел на Лёху и направился к стоявшему на заправке «Мэриленду». Знакомство двух будущих легенд мировой авиации временно закончилось тем, что одну отправили фотографировать итальянские аэродромы, а вторая осталась стоять в шортах и широкополой шляпе посреди чужой авиабазы.

Через несколько минут из штаба выбежал сержант.

— Сэр, Фостер не полетит. «Мальтийская собака» укусила его минут десять назад. Он попытался дойти до самолёта, но на полпути срочно изменил маршрут.

Тич поморщился, посмотрел на залезающего в кабину Уорбертона, затем на свой «Мэриленд», подготовленный к полёту на Таранто, и наконец — на Лёху.

— Кокс, на двухмоторных летали?

— Случалось несколько раз. Во Франции, на DB-7, — осторожно ответил Лёха, нутром чувствуя всю неправильность вопроса.

— Допуск есть? Сами взлетали?

— Иногда даже садился. Последний раз — около Манстона.

Про пляж и состояние «Бостона» в этот момент он из скромности умолчал.

Тич не улыбнулся. Положение уже вышло из той стадии, когда шутки могли его улучшить.

— «Мэриленд» знаете?

— Видел снаружи.

— Принцип один и тот же. Сейчас увидите изнутри.

— Я вообще-то пришёл согласовать вылет на «Спитфайре».

— Считайте, что согласовали. Сейчас проведём практическое занятие. Слетаете со мной.

Лёха посмотрел на свои шорты.

— Предупреждать надо. Я бы хотя бы переоделся. Распугаю всех итальянцев своей шляпой и труселями.

— Не страшно. Итальянцы, я слышал, сильны в дизайне.

Через десять минут Тич уже показывал Лёхе, одетому в чужой комбинезон, рычаги, краны и приборы.

— В кресле пилота будете вы, но пока машину веду я с переднего управления. Смотрите и запоминайте. Над Таранто мне придётся заняться картой, наблюдением и съёмкой — тогда управление перейдёт к вам. Держите курс и высоту, больше ничего. Если что, подхвачу.

— Особенно радует слово «если».

Через полчаса после взлёта Лёха попросил управление.

— Только недолго и не выясняйте, умеет ли она пикировать, — предупредил Тич. — Нам ещё до Таранто надо долететь.

— О! А она умеет?

— Кокс!

Лёха осторожно положил машину в один разворот, затем в другой, попробовал набор и плавное снижение. «Мэриленд» слушался нормально: держался устойчиво, скорость набирал охотно и ничего неприятного от пилота не скрывал. Хороший самолёт.

Но «Бостон» был лучше. О своём «Спитфайре» Лёха даже не вспомнил — приличные люди не сравнивают рабочую лошадь с любимой женщиной.

В «Бостоне» машина словно понимала, чего от неё хотят. Здесь же требовалось чуть больше рук, заметно больше ног и некоторое время на размышление после каждого движения штурвалом. Кабина была теснее, управление — тяжелее, а в развороте «Мэриленд» охотнее отзывался, если к рулям добавляли разницу в тяге двигателей.

Лёха попробовал и это: чуть прибрал внутренний мотор, добавил внешний — и самолёт довернул заметно живее.

— Освоились? — спросил Тич.

— Знакомимся.

— Судя по крену, уже перешли на ты.

Лёха выровнял машину и вернул управление.

К Таранто они подошли на высоте семи с половиной тысяч метров. Гавань внизу казалась аккуратной картой, случайно оставленной у самой воды.

Едва «Мэриленд» лёг на боевой курс, как ниже и позади появились первые чёрные шапки разрывов. Итальянцы немного ошиблись с высотой, но быстро внесли поправку — и вскоре тяжёлые чёрные кляксы начали раскрываться неприятно близко вокруг самолёта.

Пока Тич работал камерами, Лёха держал курс и старался не замечать, что итальянская противовоздушная оборона тоже решила принять посильное участие в фотосъёмке. Один разрыв лёг справа, другой — чуть выше крыла, машину тряхнуло, но «Мэриленд» продолжал идти ровно.

— Не уклоняться, — напомнил Тич. — Иначе испортим серию.

Внизу медленно проплывали молы, причалы, линкоры, крейсера и россыпь эсминцев. Камеры мерно щёлкали, съедая кадр за кадром, и со стороны всё выглядело прекрасно: итальянский флот находился на месте, солнце светило, самолёт не горел.

Половину дальней акватории прикрывала рваная облачность, над берегом висела дымка, а длинные тени от кораблей, кранов и аэростатов сливались с водой.

Они сняли всё, что можно было снять с этой высоты, и даже прошли над гаванью второй раз, стойко терпя разрывы зенитных снарядов.

Лёха, правда, смотрел вниз без особого восторга, вспоминая свой ночной полёт на «Суордфише», набитом бензином, бомбами, Граббсом и надеждой на лучшее.

На втором проходе один из разрывов лёг совсем рядом. «Мэриленд» тряхнуло, по носовой части застучали осколки.

— Кокс… кислород перебило, — прохрипел Тич. — Управление… Бери. Вниз.

Лёха подхватил штурвал, убрал газ и заложил крутой разворот в сторону Мальты с резким снижением.

Где-то четырьмя километрами ниже лежал воздух, которым можно было дышать без казённой трубки. Оставалось добраться до него раньше, чем Тичу станет легко, спокойно и совершенно безразлично, вернутся они на Мальту или нет.

«Сука, сколько ж-ж-же тут можно выжать, пока крылья не отвалятся?» — билась в мозгу временного пилота короткая мысль, пока он, толкнув штурвал от себя, висел на ремнях.

«Мэриленд», ревя моторами, устремился к земле, увлекая за собой Лёху, охреневшего стрелка и задыхающегося Тича.

Минуты через три Лёха с трудом вывел самолёт в горизонтальный полёт, сбросил скорость и огляделся.

Мальта лежала где-то на юго-западе — по крайней мере, так он себе представлял. Справа и позади прекрасно виднелся гористый берег, а далеко впереди уже темнела подошва итальянского сапога. Лёха прикинул остаток топлива и отвернул подальше в море: лишние полчаса полёта стоили дешевле ещё одной встречи с итальянским гостеприимством.

И, как всегда, развесёлый характер потомков римлян материализовался в виде двух толстеньких пятнистых самолётов, вынырнувших слева и выше, со стороны Галлиполи.

Они шли почти на полторы тысячи метров выше «Мэриленда» и теперь смотрели на ползущий внизу разведчик с тем спокойным интересом, с каким кошки обычно рассматривают удачно расположенную канарейку.

Лёха дал полный газ и продолжил уходить на юг, понемногу снижаясь. Первый итальянец перевернулся через крыло и пошёл вниз. Второй рванул следом. Стрелок развернул пулемёт и зашёлся длинными очередями, но «Макки» лишь немного сместился в сторону, продолжая быстро расти за хвостом.

Лёха скрипел зубами, нервно вцепившись в штурвал, и, запрокинув голову, не отрывал взгляда от итальянца. Рано отвернёшь — он поправит прицел и зайдёт следом. Поздно — поправлять уже будет некому.

Первые трассеры прошли справа, следующие потянулись прямо к фюзеляжу. Тогда Лёха бросил тяжёлую машину влево, навстречу атакующему итальянцу. «Мэриленд» нехотя лёг на крыло, стрелка сзади унесло вместе с пулемётом к противоположному борту, а итальянец, не ожидавший от разведчика такой внезапной бодрости, попытался резко довернуть.

Очередь прошила воздух там, где самолёт находился секунду назад. «Макки» с рёвом пронёсся сверху, промелькнул перед кабиной, ушёл вниз, переложился и резко полез вверх, набирая высоту для нового захода.

Лёха выровнял «Мэриленд» и снова потянул его на юг. Первая атака закончилась удачно: самолёт летел, экипаж пока оставался внутри, а итальянцы выяснили, что добыча умеет не только фотографировать.

Следующие несколько минут Лёха швырял «Мэриленд» то вправо, то влево, выписывая над морем такие кренделя, что стрелок сзади кричал громче своего пулемёта. В перерывах между атаками Лёха неизменно давал полный газ и упрямо тащил самолёт прочь от берега, попутно проклиная британских извращенцев, патриотически заменивших прекрасные американские крупнокалиберные «Браунинги» винтовочными «Виккерсами» с коробчатым питанием.

Уклоняясь от очередного захода ведущего, Лёха затянул «Мэриленд» в вираж — и почти сразу понял, что ведомый воспользовался приглашением и плотно уселся ему на хвост.

Лёха потянул машину дальше по широкой затяжной дуге, нарочно тяжело и даже немного беспомощно, словно всё, на что они ещё способны, — кружить над морем и ждать, пока итальянец выберет место для их могилы.

«Макки» пристроился сзади и начал подбираться ближе. Спешить его пилоту было незачем: огромный двухмоторный разведчик послушно полз по предсказуемой дуге, становясь в прицеле всё толще и удобнее.

Лёха дождался, пока итальянец почти упрётся носом ему в хвост, затем вдавил педаль, резко прибрал газ внутреннего мотора и дал полный газ внешнему.

«Мэриленд» вздрогнул всем корпусом, провалился внутрь виража и вдруг довернул так резко, будто его пнули под зад оба двигателя сразу. Скорость рухнула, крыло задрожало на грани срыва, Тича впереди впечатало в ремни, а стрелка сзади размазало по кабине вместе с пулемётом и последними добрыми чувствами к морской авиации.

Итальянец такого хамства от тяжёлого разведчика не ожидал. «Макки» проскочил вперёд и на несколько секунд повис прямо перед носом.

Лёха выровнял машину, толкнул рычаги газа вперёд и нажал гашетку.

Подбитый «Макки» отвернул к берегу, разматывая за собой дымный масляный хвост. Второй ещё несколько минут пытался догнать «Мэриленд» по прямой, но расстояние сокращалось слабо, море под крылом росло, а Италия оставалась всё дальше — и вскоре разумно решил, что лучше вернуться с повреждённым товарищем, чем самому пропасть без вести.

— Я думал, самые большие придурки служат у нас. Нет. Оказывается, во флоте отбор строже, — раздался в шлемофоне голос стрелка.

Ноябрь 1940 года. Мальта,

Фотографии получились хорошие. Настолько хорошие, что на них можно было пересчитать некоторое количество линкоров, крейсеров, эсминцев и почти всех итальянцев, которые в момент съёмки не успели спрятаться.

Хуже вышло с тем, ради чего флот особенно старался.

Западные подходы к гавани закрыли облака. Концы противоторпедных сетей потерялись в дымке, южная часть акватории ушла в тень, а линия аэростатов местами напоминала всё сразу: тросы, мачты, краны и плохое настроение фотографа.

После обеда погода над Мальтой испортилась окончательно. С моря потянуло облачность, свет стал плоским, и Тич вызвал только что вернувшегося с Сицилии Уорбертона.

Он осторожно устроил перевязанную руку на груди и придержал её второй, словно та могла попытаться сбежать. Осколок, перебивший кислородный шланг, заодно прошёлся по кабине и оставил командиру памятный подарок.

— Вообще-то после полудня в плане стоял флотский «Спитфайр», — сказал Тич. — Но Кокс сегодня уже привёз меня обратно на моём же самолёте. Пока я приходил в себя, они со стрелком ещё и итальянца сбили.

Адриан взглянул на перевязанную руку командира.

— Стрелку стоит засчитать. Не так часто стрелкам перепадает удача.

— Я не про итальянца. Кокс только что отправился пешком обратно на свой аэродром. Не уверен, что он сейчас способен снова сгонять до Таранто. А из штаба уже звонили.

Уорбертон осторожно выпрямился и повернулся всем корпусом.

— Да понял я, командир. Уже иду.

— Куда?

— Заправляться.

Тич несколько секунд смотрел ему вслед, потом перевёл взгляд на повязку и три «Мэриленда», один из которых ещё даже не успел остыть.

На Луке умели беречь раненых. Считалось, что выздоровление идёт быстрее, если человеку не оставлять времени болеть.

Над самой гаванью облака местами провисали до двухсот метров. Ниже находилась гавань, ещё ниже — вода, а свободного места для нормальной воздушной разведки между ними предусмотрено не было.

— Спайрс, готовьте карту и карандаш, — сказал Уорбертон. — Пойдём ниже.

— Ниже облаков?

— Ниже здравого смысла. Пока не станет видно названия кораблей.

«Мэриленд» прижался к воде, проскочил над молом и ввалился в гавань прежде, чем итальянцы успели договориться, кто именно должен объявлять тревогу. Первый заход прошёл почти спокойно.

Штурман, пригнувшись над картой, отмечал линкоры, крейсера и эсминцы.

— Пять линкоров, — сообщил Спайрс.

Уорбертон мельком посмотрел вниз.

— Мне показалось, шесть.

— Пять.

— Тогда разворачиваемся. Придётся проверить.

На втором заходе зенитчики наконец разобрались с обязанностями и начали стрелять всем, что было способно смотреть вверх.

«Мэриленд» проскочил между линкорами, сквозь дым от разрывов и едва не снёс крылом верхушку мачты. Спайрс одной рукой держал карту, второй пытался ставить отметки, а третьей ему сейчас очень не хватало, чтобы держаться самому.

— Всё-таки пять! — крикнул он.

— Отлично, — сказал Уорбертон. — Уходим!

Он уже закладывал разворот, когда из-за острова Сан-Пьетро им навстречу выскочил истребитель.

— Впереди! Заходит! Влево! — истошно заорал штурман.

Адриан дёрнул «Мэриленд» почти инстинктивно и даже пригнулся за приборной доской, хотя до столкновения оставалось ещё несколько сотен метров.

Истребитель просвистел под правым крылом так близко, что Адриан успел разглядеть лицо пилота, и понёсся дальше — прямо туда, откуда «Мэриленд» уже второй раз пытался выбраться живым.

— Макаронники проклятые! — Спайрс вертел головой, разыскивая противника. — Они теперь ещё и самолёты в розовый красят! Стрелок! Видишь его?

Адриан выдохнул, выровнял машину и потянул её вверх, к нижней кромке облаков.

— Спайрс, выдыхай. Это наш. «Спитфайр» Кокса. Флот развлекается.

Розовый истребитель уже нёсся вдоль рейда, а вокруг него с каждой секундой становилось всё теснее от разрывов. Итальянская зенитная артиллерия, едва проводив «Мэриленд», с радостью нашла себе новую цель.

Сзади заорал стрелок:

— «Спитфайр» прошёл! Четвёрка итальянцев! Из-под облаков! Пикируют!

Уорбертон дёрнул головой:

— За ним?

— Нет, сэр. За нами. Хотя нет: пара — за ним, вторая — на нас.

Соттотененте Карло Вентури — в пересчёте на нормальные звания младший лейтенант — летал на новейшем «Макки» и считал, что лучший истребитель Италии достался лучшему лётчику Италии. Девушки подтверждали его правоту.

На капоте его самолёта красовался небольшой красный дьявол. Такой же был на машинах остальных пилотов звена. Официальное название части состояло из цифр, которые никто не любил и не называл, зато себя они называли просто — Diavoli Rossi.

Красные дьяволы.

Название нравилось всем, особенно его подруге и самому младшему лейтенанту.

Когда над Таранто завыли сирены, Карло уже сидел в кабине.

Низкое небо полётов сегодня не обещало, однако британский разведчик прошёл над гаванью с такой наглостью, будто Таранто принадлежало ему, а итальянцы просто забыли убрать корабли.

— На этот раз не уйдёт, — сказал себе Карло.

Днём раньше другая пара самолётов их эскадрильи встретилась с британским разведчиком. Один самолёт потом вытаскивали из воды, а второй пилот ещё долго объяснял, почему они не смогли его догнать.

Карло их объяснения не интересовали.

Они были не красными. И тем более не дьяволами.

Четыре «Макки» оторвались от полосы и резко пошли вверх. Разведчик уже уходил к морю. Первая пара легла ему наперерез, пытаясь догнать, а Карло с ведомым начали набирать высоту под низкие облака для атаки сверху.

И тогда он увидел второй самолёт.

Низко над водой, почти им навстречу, мелькнули тонкие эллиптические крылья. Британский истребитель выскочил из-за острова, прошёл вдоль берега и резко отвернул к гавани.

Прикрытие.

Разумеется. Англичане не могли снова послать разведчика без сопровождения.

За молами небо стало свободнее. Облачность расползалась рваными слоями, нижняя кромка поднялась, и между морем и серым потолком наконец появилось место не только для полёта, но и для драки.

Карло перевёл машину в пологое пикирование.

— Лоренцо! — крикнул он ведомому. — Бомбардировщик оставь первой паре. Истребитель наш.

Британец заметил их поздно. Несколько секунд он продолжал уходить прямо, и Карло уже ощущал, как кольцо прицела наплывает на бледный фюзеляж. Ещё чуть-чуть. Ещё.

Странный цвет.

Самолёт был не серым, не зелёным и даже не голубым.

Он был противно розовым.

Карло успел решить, что тучи испортили ему освещение, когда розовый «Спитфайр» резко встал на крыло и затянул такой вираж, что в глазах у итальянца сразу потемнело.

Карло потянул следом. «Макки» держался в вираже уверенно, и на несколько секунд итальянцу показалось, что британец сам полез туда, где его сейчас и поймают.

Но розовый «Спитфайр» не собирался с ним кружиться.

Британец резко сбросил газ и ещё круче довернул поперёк атаки. Карло, разогнавшийся в пикировании, потянулся за ним, но погасить скорость уже не успел. Розовый фюзеляж скользнул над прицелом, а «Макки» вынесло вперёд и наружу.

Лоренцо, шедший чуть сзади, тоже отвернул, чтобы не налететь на собственного командира.

«Спитфайр» переложился через крыло, провалился под трассер, проскочил между ними и, пока ведущий пытался гасить скорость, довернул за ведомым.

— Он у меня на хвосте! — прохрипели наушники.

Очередь была короткой и на удивление жидкой. По крылу и капоту застучало, обшивку продырявило, из-под двигателя брызнуло масло. «Макки» ведомого резко отвернул к берегу, оставляя за собой тёмный след.

Карло развернулся за британцем.

Теперь они остались вдвоём.

Розовый самолёт уходил над самой водой. Карло прибавил газ и, медленно снижаясь, начал сокращать расстояние. Ещё немного — и «Спитфайр» войдёт в прицел.

Британец внезапно потянул вверх — просто задрал нос и ушёл в крутой набор, сохранив остаток скорости.

Карло машинально потянул ручку на себя и полез за ним в набор высоты.

Первые секунды «Макки» держался прекрасно. Потом скорость начала быстро падать. Управление потяжелело, двигатель ревел на полном газу, а розовый истребитель всё равно медленно уползал вверх.

Карло тянул ручку, пока машина не задрожала, предупреждая, что дальше вверх она пойдёт уже без участия крыльев.

Пришлось опустить нос.

В этот момент «Спитфайр» проскользнул выше, прямо над ним. На несколько секунд Карло увидел светло-розовое брюхо англичанина и крупные неровные буквы:

PORCO ROSA.

Карло успел прочитать дважды, прежде чем Розовая свинья скрылась в низких облаках.

Он, не думая, нажал тангенту и доложил. В кои-то веки его поганая рация докричалась до аэродрома с первой попытки:

— Гротталье, это «Дьявол-один». Наблюдаю Розовую свинью. Уходит в облака.

В наушниках повисла пауза.

— «Дьявол-один», что вы там курили с утра? Какие ещё летающие свиньи?

Карло оглянулся на дымящий «Макки» Лоренцо.

— «Спитфайр»! Розовый! С надписью Porco Rosa на брюхе! Только что обстрелял Лоренцо!

Виновник переполоха тем временем уже лез в облака.

— Суки! Бензина в обрез, и фотографии домой отвезти надо.

Лёха вдавил газ и потянул розовый «Спитфайр» вверх. Позади один красный дьявол дымил к берегу, а второй уже не пытался догнать и, вероятно, пересматривал свои отношения с преисподней.

Через несколько минут над Гротталье впервые прозвучало предупреждение, которому вскоре предстояло стать привычным:

— Внимание всем постам. В воздухе Porco Rosa.

Над Мальтой стрелка бензиномера окончательно перестала притворяться полезным прибором и легла на ограничитель.

До Хал-Фара оставалось совсем немного. До Луки — на пять километров меньше.

Лёха плюнул и выбрал меньшее.

На посадочной прямой двигатель кашлянул один раз, затем второй. Винт дёрнулся, словно тоже хотел что-то сказать по поводу организации дальней разведки без подвесного бака.

— Потерпи, родной. Вон уже заправщик: у них должен быть бензин.

«Спитфайр» перевалил через границу аэродрома, коснулся полосы и покатился к стоянке. Едва Лёха убрал газ, мотор захлебнулся, чихнул напоследок и замолчал с удовлетворением человека, который дотащил нетрезвого хозяина до двери и дальше идти категорически отказался. До стоянки оставалось метров пятьдесят.

К самолёту подошёл Тич. Перевязанную руку он по-прежнему держал на груди, другой рукой подпирая её снизу. Рядом стоял вернувшийся Уорбертон, всё ещё пахнувший бензином и потом после второго за день полёта.

Оба с любопытством разглядывали розовый истребитель. Особенно свежие пробоины в крыле.

Лёха откинул фонарь и начал выбираться из кабины. После двух полётов к Таранто за один день тело решительно не желало сгибаться там, где это требовалось конструкцией самолёта.

— Какими судьбами? Переходите в правильную авиацию? — вполне ехидно спросил Тич.

— Халявным бензинчиком разжиться у буржуинов.

Кокс наконец вывалился на крыло, повис на руках и сполз вниз почти без участия ног.

— В Хал-Фаре напряжёнка с топливом?

Лёха не ответил, лёг под крыло «Спитфайра», расслабился и, перед тем как закрыть глаза, прочитал творение флотских механиков.

— Су-укины дети! — с чувством произнёс он.

Адриан присел и с любопытством разглядывал надпись на брюхе Лёхиного самолёта.

— Может, нам тоже в розовый перекраситься? — спросил Уорбертон.

Тич посмотрел на свой серый «Мэриленд», потом на Лёхин самолёт.

— Целиком — пожалуй, нет. Но брюхо можно. И про надпись не забыть. Чтобы итальянцы точно знали, кто именно портит им день.

Заправка заняла минут двадцать. Лёха поднял «Спитфайр» в воздух, шасси убирать не стал, сделал короткий круг над Мальтой и сел на Хал-Фаре. Расстояние между аэродромами было таким, что весь перелёт занял меньше времени, чем запуск двигателя.

Там он доложил, что кассеты с плёнкой переданы ВВС, что «Макки» получили по заслугам, выслушал, что у них фотографы лучше, забрался в свою комнату и успел проспать почти два часа.

Потом в дверь забарабанили.

— Лейтенант Кокс! Вас немедленно вызывают на командный пункт!

Лёха открыл один глаз.

— Передайте, что лейтенант Кокс погиб при исполнении.

— Простите, сэр, приказ срочный. Очень срочный, сэр.

— Тогда передайте, что срочно погиб.

Через двадцать минут он всё-таки стоял в штабе — мятый, злой и ещё не до конца уверенный, что происходящее ему не снится.

На столе лежал запечатанный пакет, вокруг которого Граббс ходил словно кошка вокруг сметаны.

— Снимки нужно доставить на «Илластриес», — сообщил офицер разведки. — Вместе с человеком, который видел гавань собственными глазами и сможет ответить на вопросы лётчиков.

— Уорбертон видел её значительно лучше.

Офицер разведки горестно вздохнул и согласился:

— Вероятно, лучше, сэр. Но Уорбертон ранен, принадлежит Королевским военно-воздушным силам и уже послал нас к чёрту. Попросил адмирала самому прилететь к ним, а адмирал никак не успевает. Вы же принадлежите флоту, раненым не числитесь и пока ещё никого никуда не послали.

— Видимо, этот недочёт нуждается в исправлении. Дайте минуту.

— Лейтенант-командер Кокс, «Суордфиш» вылетает через пятнадцать минут. Вот пакет.

Они прошлёпали к самолёту. Всю дорогу Лёха рассуждал об умственных способностях адмиралов, пытаясь решить, что в штабе полезнее — склероз, позволяющий забыть, сколько раз человек уже летал за день, или маразм, заставляющий немедленно послать его ещё раз. Особенно раздражало, что при обоих заболеваниях они безошибочно помнили фамилию Кокс. Граббс молча слушал со всё более широкой улыбкой.

К самолёту Граббс подошёл уже совершенно счастливый. Наконец-то ему выпал случай учить командира чему-то бесполезному и упустить его он не мог.

— Командир! Снова рад вас видеть! Какая встреча! Говорят, сегодня вы успели полетать пилотом, вторым пилотом и истребителем сопровождения. Осталось попробовать себя стрелком.

В передней кабине устраивался незнакомый лейтенант. Граббс полез в среднюю, а Лёхе указал на последнее место — рядом с установленным на турели пулемётом.

— Значит, так, — с удовольствием начал он. — Это пулемёт.

— Иди в попу, Граббс. Сам догадался.

— Не перебивайте инструктора, сэр. Вот предохранитель. Вот рукоятки. Если появится итальянец, разворачиваешь ствол в его сторону, смотришь сюда и нажимаешь тут.

— Граббс, продолжай, не останавливайся двигаться в дупу. А то очень сложная система.

— Для лётчика-истребителя — предельно сложная. Главное, не прострели нам хвост.

— А если я сейчас прострелю тебя?

— Тогда тебе придётся самому искать ночью авианосец.

Граббс ещё несколько минут объяснял устройство пулемёта, правила смены магазина и наиболее вероятные последствия попытки открыть огонь сквозь собственное оперение. Лёха слушал, прислонившись плечом к борту и время от времени кивая.

— Всё понял? — наконец спросил Граббс.

— Не стрелять в хвост. В тебя — только при крайней необходимости.

— Прекрасно. Из тебя получится воздушный стрелок.

«Суордфиш» разбежался, нехотя оторвался от земли и пополз к морю.

Лёха проводил взглядом уходящую вниз Мальту, удобнее устроился в тесной кабине и положил руки на рукоятки пулемёта.

Через несколько минут голова сама привалилась к борту.

Ему приснилась Вирджиния.

Босая и в одной его форменной рубашке, надетой исключительно затем, чтобы было что расстёгивать. Она уселась к нему на колени, распустила волосы по плечам и взяла его за руки.

— Вот так, Кокс, — прошептала она, укладывая его ладони себе на талию. — Обеими руками. И крепче. Не отпускай, пока я не разрешу.

Лёха послушно сжал руки.

Граббс обернулся из средней кабины.

Кокс спал, привалившись щекой к борту и нежно обнимая обеими руками рукоятки пулемёта. На лице у него блуждала довольная улыбка человека, которому впервые за весь день наконец досталось что-то приятное.

Граббс некоторое время смотрел на него, затем одобрительно кивнул.

Инструктаж явно пошёл на пользу.

— Крепче держись, командир, — зачем-то крикнула Вирджиния.

Лёха послушно сжал руки.

«Суордфиш» с грохотом ударился колёсами о палубу.

Вирджиния неожиданно толкнула его на кровать. Лёха аж подлетел в воздух.

Вирджиния резко рванула его к себе. Лёха послушно сжал руки.

«Виккерс» радостно выпустил короткую очередь в небо над кормой. Палубная команда разом пригнулась.

Лёху бросило на ремнях. Он стукнулся скулой о рукоятки пулемёта, слегка прикусил язык и растерянно заморгал.

Перед лицом торчал затвор «Виккерса», вокруг ревел двигатель, а соблазнительной Вирджинии уже нигде не наблюдалось.

— Командир! Хрен собачий, ты чего творишь⁈ Теперь экипажу подштанники отстирывать!

— Ты что, первый раз летаешь, Граббс?

Плечевые ремни Лёха не застегнул, хотя полагалось. Зато затвор передёрнул заранее, чего как раз делать не полагалось.

Лёха осторожно проверил языком зубы.

— Козлы. Даже в хороший сон влезет этот сраный флот со своим Величеством и авианосцем.

Граббс с ехидной улыбкой обернулся из средней кабины:

— Добро пожаловать на «Илластриес», командир. Ты промахнулся по авианосцу.

— Суки. Уже ненавижу этот ваш авианосец.

Ночь с 11 на 12 ноября 1940 года. Авианосец «Илластриес», Средиземное море.

В помещении для разбора яблоку было негде упасть, а лётчику в звании коммандера — присесть. На столе лежали карты Таранто, схемы заграждений и свежие фотографии, ради которых Лёха с Уорбертоном весь день доводили итальянскую ПВО до нервного тика.

Потом Лёху принялись расспрашивать обо всём, что он успел заметить над Таранто. Он показал, где кончаются сети, провисают аэростатные тросы, прячутся мачты, способные испортить хороший заход, откуда особенно старательно стреляют зенитки, как развёрнуты корабли и не передвинули ли итальянцы ещё что-нибудь без разрешения Адмиралтейства.

Кокс отвечал честно, хотя большую часть времени над гаванью был занят управлением самолётом, фотографированием и попытками не врезаться в итальянскую государственную собственность. Для полного удовлетворения штабного любопытства ему пришлось бы пройти над Таранто ещё раз двадцать — и всё равно остались бы вопросы.

Контр-адмирал Артур Листер, командовавший авианосцами Средиземноморского флота, собрал снимки в стопку и кивнул Коксу:

— Исключительно ценная информация, коммандер.

Лёха воспринял это как разрешение наконец лечь и уснуть.

Он уже аккуратно мигрировал к двери, когда за спиной раздалось осторожное покашливание человека, который собирался испортить ближнему остаток суток и хотел сделать это с соблюдением всех морских традиций.

— Лейтенант-коммандер Кокс, сделайте любезность, задержитесь на несколько минут.

Лёха остановился. Обернулся и увидел коммандера Гая Уиллоуби, старшего лётного офицера «Илластриеса». Тот смотрел на него с явно служебным интересом. Так во флоте смотрели на младшего по званию, возле которого неожиданно обнаружилось тяжёлое имущество, требующее немедленного перемещения.

— Ваш самолёт должен был идти в первой волне, но пилот, к сожалению, выбыл, — сообщил офицер.

— Мой самолёт, сэр? Мой пилот? — Кокс совершенно искренне считал себя случайной деталью на чужом авианосце.

— Да. Пилот вашей машины поскользнулся в гальюне и сломал ногу. Вы же летали на «Суордфишах»?

— Э-э-э… Пару раз на Мальте, сэр, но…

— Отлично. И с «Арк Рояля», я знаю, взлетали?

— Один раз, сэр. И на «Спитфайре».

Уиллоуби несколько секунд переваривал услышанное.

— Прекрасно! Ну, если даже на «Спите» смогли! Палубный взлёт вам знаком, опыт есть, на «Суордфише» летали. Ведущим пока вас поставить не могу, пойдёте третьим — замыкающим осветительной группы в первой волне.

Лёха посмотрел на него с искренним недоумением.

— Да, будьте аккуратнее, палубная команда нервничает после вашей посадки, — пошутил старший авиагруппы «Илластриеса».

На последующем брифинге, когда очередь дошла до осветительной группы, Уиллоуби подтянул к себе схему налёта и объяснил задачу.

Она была настолько простой, что сразу вызывала подозрение. Осветительная тройка должна была первой подойти к Таранто с востока, пройти вдоль восточной части гавани и положить над ней цепочку ракет. В это же время навстречу с запада пойдёт ударная волна с торпедами. К её подходу корабли должны быть уже освещены, а осветители — пройти дальше, затем отвернуть в сторону моря, не пересекая курса ударной группы.

Держать высоту и интервалы, ракеты сбрасывать по сигналу ведущего, после сброса в гавань не лезть.

Последнюю часть Уиллоуби произнёс особенно отчётливо.

— Всё понятно, сэр. — Спорить с гениальными решениями начальства Лёха давно разучился.

Минут через десять расспросов и блужданий по авианосцу Лёха нашёл Граббса за бриджем и осчастливил известием о ночном вылете. Расчёт увидеть ошарашенное лицо не оправдался: судя по скорбному выражению, Граббс опять прилично проигрывал.

— Господа, прошу простить. Дела службы! А то бы я вас сейчас окончательно раздел.

Партнёры проводили его взглядами людей, у которых война только что отняла почти состоявшееся обогащение.

У самолёта Граббс тяжело вздохнул.

— Как только ты появляешься, я сразу лезу в какую-то авантюру.

— Зато у тебя есть шанс погибнуть героем, а не сесть в долговую яму за облапошивание экипажа, — добавил позитива штурману наш герой.

Через сорок минут «Суордфиш» стоял на полётной палубе, скрипя расчалками, стойками и прочими признаками эпохи, когда самолёт ещё не до конца отделился от хорошего дачного навеса. Под нижними крыльями висели четыре бомбы, сбоку закрепили осветительные ракеты.

Граббс занял место наблюдателя, разложил карту, проверил всё, что мог, и напоследок попытался прочитать заглянувшему в заднюю кабину человеку лекцию о работе с пулемётом.

— Дедушка флота, вы лучше курс считайте, — посмеялся в ответ человек, принятый Граббсом за стрелка. — После вашей посадки половина авианосца прячется при виде «Виккерса». Вы вдвоём летите!

«Суордфиш» разогнался по палубе, оторвался от неё и на несколько секунд завис перед носом корабля, словно думая — участвовать ли в операции или вернуться в море.

Затем мотор всё-таки вытянул машину вверх, колёса перестали целиться в гребни волн, и самолёт пополз вслед за остальными.

До Италии они шли в темноте. Внизу не было ничего, кроме моря, сверху — ничего, кроме облаков, а между ними летели два десятка старых бипланов с торпедами и бомбами, собираясь совершить то, что при дневном освещении показалось бы неудачной шуткой.

Первые два самолёта своей группы Лёха потерял почти сразу. Они вошли в темноту и растворились впереди так аккуратно, словно их там никогда и не было.

Лёха вёл машину почти автоматически. За день руки успели привыкнуть к разным ручкам управления, ноги — к разным педалям, а задница — к мысли, что нормального кресла сегодня уже не будет. Граббс время от времени сообщал курс, поправки на ветер и расстояние до берега, после чего снова исчезал за картой.

Когда впереди проступили редкие огни Таранто, гавань уже стреляла. Кто-то из потерявших строй машин добрался раньше основной группы и успел попасться итальянцам на глаза. Над портом рвались снаряды, от берега тянулись трассеры, хотя зенитчики ещё толком не видели целей и палили скорее в расчёте на то, что англичане сами рано или поздно влезут в огонь.

За несколько часов погода успела переменить мнение о войне. Днём она держала Таранто под низкими облаками и заставляла Лёху и Уорбертона лезть едва не между мачтами, зато к ночи облачность растащило по морю, а над самой гаванью открылось чистое звёздное небо. Получалось, что британской разведке погода мешала, а британскому налёту решила немного помочь — вероятно, из личной неприязни к итальянскому флоту.

У итальянского берега последние облака остались позади. Внизу появилась тёмная полоса суши, потом редкие огни, дороги и крыши, а дальше открылся Таранто — огромная чёрная гавань, где кораблей было столько, что промахнуться казалось почти неприличным.

Теперь впереди одна за другой вспыхнули белые точки. Ракеты медленно раскрывали парашюты и начинали спускаться вдоль восточной стороны гавани.

— Наши там, — сказал Граббс. — Мы отстали немного.

— Мы не отстали, Граббс, мы заблудились.

— Правее на три градуса. Вот видишь, уже почти отстали.

— Давай, Сусанин, рули на цель.

Лёха довернул на курс. Высотомер показывал чуть больше двух тысяч метров — отсюда предстояло пройти вдоль восточной стороны гавани и выложить цепочку осветительных ракет. Лишь после последней можно было отворачивать к южному берегу и начинать пикирование на нефтехранилище.

Внизу вспыхивали зенитки, сначала отдельные и неуверенные, затем всё чаще, пока над гаванью не зашевелилась целая сеть трассеров.

— Начали! — крикнул Лёха.

Граббс потянул рукоять выпуска.

Первая ракета ушла вниз, раскрылась и повисла над водой. Через несколько секунд за ней последовала вторая, потом третья. Белые огни ложились в продолжение линии, начатой ведущими, и один за другим вытаскивали из темноты причалы, аэростатные тросы и длинные серые корпуса кораблей.

Итальянцы немедленно оценили оказанную услугу.

Вокруг «Суордфиша» начали рваться снаряды. Машину несколько раз встряхнуло, по полотну крыльев застучали осколки, а над гаванью быстро густела сеть трассеров. Итальянцы ещё не пристрелялись, но старательно заполняли свинцом всё небо, надеясь, что хотя бы один англичанин окажется достаточно любезен, чтобы туда залететь.

Ракеты уходили одна за другой, радостно расцвечивая ночь, и вот оставалась одна.

Граббс дёрнул рукоять.

Ничего не произошло.

Он попробовал ещё раз, затем навалился на неё обеими руками.

— Командир, заклинило! Люстра не сходит.

— Ну так пни её! Расклинь!

— Полезнейший совет, командир! Уже так и высунулся за борт!

Лёха держал курс ещё несколько секунд. Впереди уже светились ракеты ведущих, а снизу к ним тянулось всё больше трассеров. Ещё немного — и итальянцы наконец поняли бы, куда именно надо стрелять.

Он резко бросил машину вправо.

Граббса вместе с картой, карандашом и остатками достоинства впечатало в борт. Механизм выпуска лязгнул, но ракета не ушла: только вылезла из замка и осталась косо висеть под крылом.

— Она всё ещё здесь! — в ужасе крикнул Граббс, высунувшись из кабины.

— Столкни эту зажигалку! Придурок! Чем ты её пинаешь! Сгорим нахрен! — проорал Лёха.

— Чем я могу! Сам столкни!

Лёха уже видел впереди южный берег гавани. В белом свете ракет ведущих проступили круглые крыши резервуаров, насосная станция, склады и тёмные линии трубопроводов.

Он перевёл «Суордфиш» в пикирование. Граббс заорал, бросил попытки вытолкнуть ракету за борт и схватился за края кабины.

Лёха отдал ручку от себя, авоська клюнула носом. Навстречу потянулись трассеры, один ударил в обшивку позади кабины. Самолёт встряхнуло, застрявшую ракету сорвало с направляющей и унесло назад.

Парашют раскрылся почти сразу.

Ветер бросил ракету к южному берегу, стропы захлестнулись за аэростатный трос, и белый огонь повис над самым нефтехранилищем, раскачиваясь в нескольких сотнях метров над землёй.

— Теперь ушла! — гордо сообщил Граббс.

Лёха оглянулся через плечо.

Под застрявшей ракетой словно специально выставили нефтехранилище: круглые крыши резервуаров, насосную станцию, склады и тёмные линии трубопроводов. Всё стало прекрасно видно — только цель находилась уже позади.

— Очень своевременно, — сказал Лёха и потянул «Суордфиш» в разворот. — Граббс, вон наше нефтехранилище, сзади!

— Командир, нам приказано уходить к морю!

— Мы и уходим. Через нефтехранилище.

Тяжёлый биплан неторопливо описал широкую дугу. Зенитчики успели проводить его огнём, потерять, снова найти и, вероятно, несколько удивиться, когда англичанин вернулся туда, откуда только что с таким трудом выбрался.

Белая ракета всё ещё висела над резервуарами, освещая цель лучше любого прицела.

Лёха выровнял машину, положил нос чуть ниже горизонта и вывел нефтехранилище прямо перед собой. Затем перевёл «Суордфиш» в пикирование.

Высота быстро уходила. Трассеры потянулись навстречу, несколько прошли между крыльями, один ударил в обшивку где-то позади кабины. Самолёт задрожал, но продолжал разгоняться, насколько вообще мог разгоняться старый биплан, нагруженный бомбами, остатками горючего и двумя людьми, из которых только один считал возвращение к Таранто хорошей мыслью.

Резервуары быстро росли в прицеле. Когда стрелка высотомера опустилась к шестистам метрам, Лёха выдержал ещё мгновение, поймал середину комплекса и нажал боевой сброс.

Под крыльями разом лязгнуло, машину ощутимо подбросило, и все четыре бомбы ушли вниз.

— Ушли! — крикнул Граббс.

Лёха ещё несколько секунд держал пикирование, затем потянул ручку на себя. «Суордфиш» тяжело задрал нос, едва не зацепил колёсами крышу склада и прошёл над резервуарами так низко, что их выпуклые металлические крыши показались ещё одной, весьма неудобной разновидностью аэродрома.

Первые разрывы ударили уже позади. Одна бомба легла возле насосной станции, вторая разворотила обвалование резервуара, третья разнесла трубопровод. Четвёртая взорвалась за складом, добавив к общему грохоту собственное веское мнение.

Лёха уже выводил самолёт к морю, когда Граббс закричал и показал рукой назад.

Застрявшая на тросе ракета всё ещё горела над нефтехранилищем. Её парашют медленно обугливался, стропы одна за другой лопались, пока последняя не выдержала.

Белый огонь сорвался вниз.

Под ним из разбитого трубопровода продолжало хлестать горючее. Оно уже растеклось по канаве, перебралось через разрушенное обвалование и блестело в свете ракет широкой чёрной лужей.

Огонь упал прямо в неё.

Секунду ничего не происходило.

Потом южный берег гавани разом вспыхнул.

Пламя побежало по канаве, охватило разбитый трубопровод и ворвалось в насосную станцию. Оттуда вылетел новый столб огня, значительно выше первого. Горючее растекалось дальше, и пожар шёл за ним, быстро, уверенно и с явным намерением доказать, что четыре британские бомбы могут причинить гораздо больше вреда, если вслед за ними уронить ещё и осветительную ракету.

Свет ударил по гавани.

Корабли выступили из темноты целиком — корпуса, надстройки, башни и мачты. Пламя отражалось в воде, дым тянулся над причалами, а ближайшие зенитные расчёты на несколько секунд перестали стрелять, потому что часть людей бросилась от огня, а остальные окончательно потеряли ночное зрение.

По плану осветительная группа к этому времени должна была давно уйти к югу и освободить подходы к гавани. Но разворот, повторный заход и небольшая личная война Лёхи с нефтехранилищем внесли в схему налёта непредвиденные поправки. Теперь его «Суордфиш» шёл почти навстречу основной ударной группе.

Со стороны моря навстречу вынырнул торпедоносец.

Лёха увидел его поздно — тёмный биплан возник прямо перед носом, низко, с длинной торпедой между колёсами. Оба пилота одновременно дёрнули машины в разные стороны. Торпедоносец пронёсся под правым крылом так близко, что Лёха успел разглядеть белое лицо человека, который явно хотел сказать ему многое, но был занят управлением.

— Куда ты рулишь, Кокс! Они уже пошли в атаку! — крикнул Граббс.

Ниже мелькнул ещё один «Суордфиш», правда уже значительно дальше. Он шёл прямо к освещённым кораблям.

Лёха заложил крутой вираж и потащил машину к выходу, пока следующий торпедоносец не выразил своё мнение крылом.

В наушниках среди треска прорезался чужой голос:

— Придуркам над нефтехранилищем! Подсветка превосходная! А теперь, ради Бога, убирайтесь с нашего курса!

— Слышал? — крикнул Лёха Граббсу. — Подсветка превосходная!

— Он приказал убираться придуркам!

— Эти технические подробности уже про тебя, Граббс.

Они перелезли через мол и прижали машину к воде. За спиной грохотало, горело и взрывалось.

Торпедоносцы один за другим входили в залитую пожаром гавань, а Лёха наконец освободил им дорогу, едва не прихватив перед этим одного из них с собой.

Нефтехранилище горело широко и основательно. Над ним поднимался чёрный столб дыма, подсвеченный снизу багровым пламенем. В самой гавани вспыхивали новые пожары, вокруг линкоров метались трассеры, а над водой ещё тянулись светлые следы торпедных атак.

Граббс долго смотрел назад. Пожар не утихал — наоборот, расползался всё дальше, словно решил один отработать за всю осветительную группу.

Лёха вытер рукавом мокрый лоб, проверил приборы и отвернул к морю. Разбираться, хорошо они выполнили приказ или уже слишком хорошо, предстояло на авианосце.

На «Илластриес» они вернулись около половины третьего. «Суордфиш» привёз несколько пробоин, оборванный кусок полотна и Граббса, который всю обратную дорогу молчал, потому что ещё не подобрал выражений, способных достаточно полно описать манеру Кокса управлять бипланом.

После посадки Лёха с Граббсом едва успели снять парашюты. Их выловили прямо у самолёта и потащили к коммандеру лётной части «Илластриес».

Коммандер сидел над схемой налёта, окружённый первыми донесениями. На одном листе значился крупный пожар на южном берегу гавани, на другом — неизвестный британский самолёт, оказавшийся поперёк курса торпедоносцев. Судя по выражению его лица, он уже догадывался, что это были не два разных происшествия.

Лёха и Граббс остановились перед столом. От обоих пахло бензином, выхлопом и морем. Граббс сжимал в руке обрывки карты, которую он так и не сумел окончательно собрать после нескольких особенно удачных манёвров.

Коммандер посмотрел сначала на них, затем на донесения.

— Объясните, как вам удалось поджечь нефтехранилище.

— У нас были бомбы, сэр, — ответил Лёха.

Граббс счёл объяснение недостаточно убедительным и поспешил поддержать командира:

— Не сомневайтесь, сэр. На Мальте мы исключительно точно кладём бомбы в цель. Мы с Коксом — он тогда ещё лейтенантом был — уже взрывали нефтехранилище в Аугусте. Лучшие в мире взрывальщики нефтехранилищ!

Коммандер с сомнением оглядел честнейшего Граббса и не менее честного Кокса. Оба держались безукоризненно, только красные глаза не спавшего почти сутки Лёхи пытались выдать военную тайну: нефтехранилища почему-то особенно хорошо взрывались рядом с Коксом и Граббсом.

— Молодцы. Правильно сделали, — наконец сказал коммандер. — По предварительным донесениям, насосная станция уничтожена, несколько трубопроводов повреждены, пожар видели со всех концов гавани.

Коммандер перелистнул донесение.

— Командир ударной группы отдельно отмечает исключительную полезность вашей подсветки.

Лёха чуть расправил плечи.

— Приятно слышать, сэр.

— А в следующей строке просит выяснить, какой идиот едва не пересёк курс торпедоносцев.

Лёха посмотрел на Граббса. Граббс посмотрел на Лёху. Короткое совещание экипажа завершилось полным единодушием.

— Это не мы, сэр, — заявил Лёха.

— Итальянские ночные истребители, сэр, точно вам говорю, — веско подтвердил Граббс.

— «Фиаты» сорок вторые, сэр, — подхватил Лёха. — Очень похожи на наши «сворды». Мы тоже парочку видели.

Коммандер медленно поднял глаза от донесения и посмотрел на обоих поверх очков.

— Убирайтесь спать, Кокс. И заберите с собой свидетеля.

12 ноября 1940 года. Кают-компания «Илластриес», Средиземное море.

В лётной столовой авианосца ярко горел свет, было душно и людно, как бывает только глубокой ночью после удачного налёта, когда половина корабля ещё работает, вторая уже празднует, а вернувшиеся экипажи торопливо едят яичницу с сосисками, пьют обжигающий чай и понемногу привыкают к приятной и несколько неожиданной мысли, что на этот раз они всё-таки вернулись.

Когда в дверях появились Лёха с Граббсом, разговоры на несколько секунд стихли.

За ближайшим столом, видимо, сидел пилот торпедоносца, с которым Лёха совсем недавно разминулся в сантиметрах над Таранто. Теперь он выглядел куда спокойнее: неторопливо разрезал сосиску, словно именно так и полагалось поступать после торпедной атаки на итальянский линкор, внимательно рассмотрел Кокса и поднял вилку в знак приветствия.

— Наш флотский привет лучшим в мире поджигальщикам! Сорок второй «Фиат» нервно курит в углу!

— Взаимно, — кивнул Лёха. — И наш привет мальчишкам с сосисками между ног.

По кают-компании прошёл первый смешок.

— Думаю, всё-таки «Фиат», — улыбнулся пилот из восемьсот девятнадцатой. — Я успел хорошо рассмотреть этих итальянцев. У них даже опознавательный знак имелся: двойка и заглавная латинская «I».

— И что означает? — спросили откуда-то из конца зала.

— Two Idiots — два идиота на борту.

Граббс снисходительно улыбнулся, как человек, которого по неведению попытались поставить в один ряд с пилотами.

— Только один. Наблюдатели не считаются.

На этот раз засмеялись уже все.

— А как вы вообще устроили итальяшкам такой фейерверк? — спросил кто-то из-за соседнего стола.

Граббс немедленно расправил плечи.

— Ну, мы же профессионалы. Лучшие в мире взрывальщики нефтехранилищ. Вот я помню в августе…

Кают-компания одобрительно загудела. Кто-то постучал кружкой по столу, кто-то поднял вилку, а пилот из восемьсот девятнадцатой с уважением посмотрел на собственную сосиску, словно теперь и она имела некоторое отношение к победе.

В этот момент дверь открылась, и в кают-компанию вошёл посыльный.

Головы повернулись к нему сразу — все до одной.

Посыльный остановился на пороге, увидел эти лица и, не дожидаясь вопроса, медленно покачал головой.

— Уильямсон и Бейли не вернулись.

Шум ушёл мгновенно, будто кто-то прикрыл за дверью двигатель. Лейтенант-коммандер Хейл, командир 819-й эскадрильи и ведущий второй волны, отложил вилку, немного помолчал, глядя в тарелку, затем поднялся и взял кружку с чаем.

— Чаем, — сказал он. — С утра снова в воздух.

Стулья заскрипели. Все встали.

Хейл поднял кружку.

— За отсутствующих друзей.

Чай подняли молча.

Минут через десять разговор снова вернулся к суб-лейтенанту Граббсу.

— Простите, сэр, — осторожно спросил кто-то из-за чайника, — а почему человек, убелённый сединами и проспиртованный морской солью, до сих пор суб-лейтенант? Вас разжаловали?

— Разжаловали в суб-лейтенанты вот его! — Граббс ткнул вилкой в Кокса. — Эх, как мы отметили это в Гибралтаре. А меня, напротив, адмиралтейские козлы повысили.

Граббс затолкал в рот изрядный кусок сосиски и, чавкая, продолжил:

— До встречи с Коксом я был уважаемым петти-офицером. Солидным человеком нижней палубы, почти дедушкой флота. Ко мне обращались за советом, младшие офицеры при моём появлении переставали ковырять в носу, а старшие угощали сигарой.

— А потом? — поинтересовались из-за чайника.

— А потом в моей жизни случился Кокс! — с трагическим придыханием продекламировал Граббс.

— Этот презренный бандерлог угодил в ведущие — на «Скьюа»! — Граббс снова указал вилкой на Лёху, сидящего в другом углу кают-компании. — Ну не мог же я бросить его одного на произвол судьбы. Пришлось стартовать с «Аргуса», тащить эти «Харрикейны» на Мальту…

— И за это вас произвели в офицеры? — спросил кто-то.

— Флот решил крупно сэкономить, — мрачно пояснил Граббс. — Вместо денежного приза наградил меня званием суб-лейтенанта. Вот теперь сижу среди прыщавых мальчишек, которые ещё толком не научились бриться.

Он укоризненно посмотрел на Лёху.

— Вся несправедливость мира от тебя, Кокс.

— А как вы стали штурманом? — поинтересовался совсем молодой лётчик.

Граббс снисходительно улыбнулся.

— Я был пилотом. Но довольно быстро осознал, что эта профессия слишком тесна для человека моего кругозора. Кто такой пилот? Просто извозчик. «Поверните налево, поверните направо, держите курс, нагнитесь!» — и он послушно крутит ручку.

— Иногда он ещё садится на авианосец.

— Конечно. Когда штурман разрешает. А штурман, позвольте, — это мозг самолёта. Он знает, где находится цель, где находится авианосец и почему пилот уже двадцать минут летит совсем не туда.

— И когда ты решил стать мозгом? — громко поинтересовался Лёха через ползала.

Граббс даже не повернул головы.

— Сразу после того, как врач запретил мне быть извозчиком.

— То есть это было не призвание, сэр? — поинтересовались из зала.

— Это призвание, щеглы. Медицински подтверждённое призвание.

Самым ранним утром следующего дня, когда ночь ещё даже не собиралась сдавать свои позиции, Лёху разбудили на вылет. И, как это часто бывало на флоте, лететь ему оказалось не на чем, а затем вылет отбили и для всей группы — по погодным условиям. И вот, стоя в ангаре перед своим «Суордфишем», они с Граббсом некоторое время молчали.

— Это наша авоська? — наконец осторожно спросил Лёха.

Старшина-механик вылез из-под фюзеляжа, вытер руки паклей и посмотрел на него без всякого уважения.

— Мальтийская, сэр. Но вы очень старались это исправить.

За ночь в самолёте насчитали двадцать семь пробоин. Почти все спокойно прошили крылья, одна срезала тягу управления, ещё несколько прошли через заднюю кабину, причём одна прошла точно сквозь место наблюдателя, не задев Граббса лишь потому, что в нужный момент он нагнулся вперёд за картой.

— Вот видишь, Кокс, — удовлетворённо заметил Граббс. — Наблюдатель должен постоянно работать с документами. Это полезно для здоровья.

— Ты уронил карту и сохранил себе задницу.

— Учись, Кокс! Главное — своевременно.

Механики уже сняли повреждённые тяги, латали текущий бак и натягивали новое полотно. Работали сразу с двух сторон, торопливо, почти сердито: «Илластриес» шёл к греческим островам, а чужой мальтийский борт следовало скорее выпихнуть за борт.

— Когда оно полетит? Может быть, вам помочь? — спросил Лёха.

Старшина посмотрел на разобранные крылья, на раскапотированный двигатель, на дырявый хвост и наконец на Кокса.

— Если вы не будете помогать, сэр, то к вечеру. Если же ваш наблюдатель тоже присоединится, то в Александрии решим, можно ли его ещё спасти.

А потом Кокса попросили прибыть — да, посыльные как-то внезапно поменяли используемую терминологию — на мостик.

— Кокс, Уильямсон не вернулся, — сказал капитан Бойд, глядя на серое море сквозь стёкла рубки. — Погиб, попал в плен — пока не знаем. Восемьсот пятнадцатая осталась без командира.

Он оторвался от однообразного горизонта и повернулся к Лёхе.

— Мне с утра доложили, что вы, оказывается, подчиняетесь прямо Тридцать девятой комнате нашего Адмиралтейства.

Капитан смотрел на Лёху с нескрываемым интересом.

— Признаться, удивлён. Наши рыцари плаща и кинжала обычно прячутся за должностями офицеров связи, штабных помощников и людей для особых поручений. Вы же летаете на розовом «Спитфайре», сбиваете итальянцев, поджигаете нефтехранилище и после этого спорите с моими пилотами о сосисках.

— Сосиски — это новое слово в маскировке, сэр.

— Весьма заметное слово. А ваши… — командир авианосца запнулся, подбирая вежливое слово, — навыки игры в бридж уже стали легендой на моём корабле. Не составите нам сегодня вечером партию?

Кокс кивнул, соглашаясь.

«Ну, сами напросились», — злорадно подумал он.

— Я намеревался предложить вам временно принять восемьсот пятнадцатую, пока неясна судьба Уильямсона.

Лёха покачал головой.

— Лучше назначить кого-нибудь из самой эскадрильи, сэр. Они давно летают вместе, знают друг друга и свои машины. После потери командира им меньше всего нужен чужак.

— Наверное, вы правы. Мы обсуждали кандидатуру лейтенант-коммандера Дж. де Джаго. Он, правда, наблюдатель.

— Тем лучше, сэр. Думаю, Джаго-Джаго — лучший вариант. Мой Граббс только что объяснил, что наблюдатель — это мозг самолёта. Сейчас им пригодится мозг.

Бойд несколько секунд разглядывал Кокса.

— Ваш самолёт будет в ремонте ещё несколько дней. И вы, стало быть, на командование эскадрильей не претендуете?

— Я — одинокий варяг, сэр. У меня свой самолёт, свой Граббс и ни малейшего желания обзаводиться вашим хозяйством. Простите, сэр, я не командир эскадрильи. Я пожарная команда: меня бросают туда, где уже горят остатки волос на лысой голове.

— Да уж. Мои волосы пылают с самого момента вашей посадки на наш авианосец, — заметил стоявший неподалёку коммандер Гай Уиллоуби, старший лётный офицер «Илластриеса». Он снял фуражку, тщательно протёр платком совершенно лысую голову и добавил: — Как видите, ваша пожарная команда несколько запоздала.

Первая радиограмма с Мальты пришла тринадцатого ноября под вечер и была составлена в том особом штабном стиле, при котором отсутствие восклицательных знаков лишь подчёркивало, что отправитель уже кричит что есть сил.

СРОЧНО ОТПРАВИТЬ ЛЕЙТЕНАНТ-КОММАНДЕРА КОКСА НА МАЛЬТУ.

На «Илластриесе» прочитали данное творение и вежливо ответили, что авианосец идёт полным ходом в Александрию, самолёт Кокса разобран и возможности доставки двух деятелей не просматривается.

Последнюю часть капитан Бойд из радиограммы вычеркнул собственноручно.

Так было скромно умолчано, что сам лейтенант-коммандер в это время обыгрывал старших офицеров корабля в бридж, а отпускать его до реванша командный состав решительно отказывался.

НЕМЕДЛЕННОЕ ВОЗВРАЩЕНИЕ НЕВОЗМОЖНО. САМОЛЁТ 830-Й ЭСКАДРИЛЬИ ПОВРЕЖДЁН. СОЕДИНЕНИЕ СЛЕДУЕТ В АЛЕКСАНДРИЮ.

Ответ пришёл через сорок минут:

ПЕРЕДАТЬ КОКСА НА ПЕРВЫЙ САМОЛЁТ, СЛЕДУЮЩИЙ НА МАЛЬТУ.

Коммандер Уиллоуби перечитал радиограмму и продиктовал:

УТОЧНИТЕ, ПРЕДПОЛАГАЕТСЯ ЛИ СБЛИЖЕНИЕ В ВОЗДУХЕ?

Лондон ответил почти немедленно:

ЛЕТАЮЩИЕ ЛОДКИ САДЯТСЯ НА ВОДУ.

— За это разведчикам и платят больше, — мрачно заметил Уиллоуби. — Они знают, что гидросамолёты садятся на воду.

Но проходящих «Сандерлендов» не случилось, и четырнадцатого ноября «Илластриес» вошёл в Александрию. Повреждённую авоську Кокса оставили в ангаре, где механики продолжали собирать её с выражением людей, которым поручили доказать возможность воскресения при помощи проволоки, полотна и большого количества брани.

Утром Кокса и Граббса подняли с кроватей, сунули им документы, спасательные жилеты и немедленно потащили к катеру.

Летающая лодка стояла на воде в стороне от кораблей, огромная, высокая и совершенно непохожая на их «авоську».

Граббс поднялся внутрь первым, остановился посреди просторного корпуса и оглядел проход, койки, стол, радиорубку и дверь, за которой обнаружился камбуз.

— Кокс, — произнёс он с глубоким удовлетворением, — наконец-то флот построил самолёт вокруг наблюдателя.

— Здесь как минимум два пилота.

— Извозчиков всегда требуется больше, чем пассажиров.

Их разместили в кормовой части. Через несколько минут двигатели один за другим ожили, огромная лодка побежала по воде, тяжело подпрыгивая на волне, и наконец вырвалась в воздух.

Граббс посмотрел в иллюминатор на уменьшающуюся Александрию, затем на чашку горячего чая, которую ему только что принесли, и окончательно утвердился в своём мнении.

— Вот это я понимаю — морская авиация. Приличный самолёт, чай подают на настоящем столе. И можно встать, не выбив пилоту зубы коленом. Осталось выяснить, где здесь курительная комната.

Лёха устроился у иллюминатора и закрыл глаза.

— До Мальты несколько часов. Разбуди, когда нас опять начнут срочно возвращать обратно.

«Сандерленд» сел в Калафране ближе к вечеру, тяжело плюхнулся на воду, поднял два белых веера и долго катился по бухте, словно сам ещё не решил, самолёт он или всё-таки небольшой крейсер.

На берегу Кокса и Граббса уже ждал грузовик. Вместе с ними в кузов бросили два мешка почты, ящик каких-то деталей и сержанта, который всю дорогу до Луки спал сидя, обняв винтовку и время от времени ударяясь каской о борт.

Молодой разведчик из штаба флота встретил их у дверей, окинул быстрым взглядом обоих и безошибочно обратился к старшему, солидному и явно способному командовать.

— Наконец-то. Вас требовали ещё позавчера… Одного пилота, — добавил он с некоторым сомнением, посмотрев на Лёху и Граббса.

— Это балласт, развесовка иначе страдает. — Граббс кивнул на улыбающегося рядом Лёху.

— Машина подготовлена, задание получите в штабе. С рассвета — готовность номер один.

Граббс внимательно выслушал, серьёзно кивнул и уточнил:

— Самолёт заправлен?

— Да, сэр.

— И карты готовы?

— В оперативной комнате, сэр.

— Прогноз погоды?

— Через двадцать минут.

— Молодцы, — одобрил Граббс. — Кокс — вот этот.

И кивнул головой в сторону Лёхи.

Разведчик перевёл взгляд на молодого пилота, потом обратно на Граббса.

— А вы тогда кто?

— Я его мозг, — важно ответил штурман и прошествовал в сторону лётной столовой.

В оперативной комнате Кокса уже ждали. Естественно, секретность и на этот раз уверенно победила здравый смысл: ему не сказали, кого, когда и зачем предстоит искать, зато минут десять согласовывали квадраты, в которых мог появиться итальянский флот.

Лёха посмотрел на карту, вспомнил свой первый старт с «Аргуса» и проводку «Харрикейнов» на Мальту.

— Передайте по инстанции: «Скьюа» для лидирования не годятся. Пусть хотя бы «Фулмары» отправят. Иначе «Харрикейнам» придётся тащиться со скоростью беременной улитки, и они сожгут бензин до острова.

Молодой разведчик немедленно впал в предынфарктное состояние и побежал жаловаться старшим.

Следующие полчаса у Кокса пытались выяснить, что именно он знает и откуда. Кокс включил дурака и поинтересовался, имеют ли присутствующие допуск к материалам о прошлой доставке «Харрикейнов». На этом разговор окончательно зашёл в тупик.

В итоге стороны разошлись, подозрительно поглядывая друг на друга.

— А что? — удивился Лёха. — Я же не спрашиваю, откуда летят «Харрикейны».

Коксу так ничего и не сообщили, но хорошая память иногда заменяла допуск к секретным сведениям. Похоже, Адмиралтейство решило повторить старый фокус, только не сочло нужным посвятить в него человека, который уже однажды его исполнял.

Кокс почти угадал. План действительно был прост, а потому особенно опасен. Старый «Аргус» должен был подойти к Мальте настолько близко, насколько позволит обстановка, поднять двенадцать истребителей и два флотских «Скьюа», после чего пилотам оставалось только держать заданный режим, не потерять ведущего, встретиться с высланными навстречу самолётами и сесть в Луке.

Никаких боёв, никаких поисков противника, никаких сложных манёвров. Несколько часов над морем на машинах, заправленных до пробок.

Именно такие задания обычно кончались хуже всего.

Шестнадцатого ноября Кокс дважды поднимал розовый «Спитфайр» над морем.

В первый вылет он прошёл до Пантеллерии — маленького островка между Мальтой и Африкой, осмотрел гавань и ближайшие подходы. Во второй прочесал назначенные квадраты к северо-западу от острова.

Итальянского флота там не оказалось. Несколько торговых судов, старый миноносец у самого берега и бесконечное пустое море, одинаково подозрительное во всех направлениях.

— Чисто, — сказал молодой разведчик с явным облегчением.

Почти одновременно далеко на западе, на флагмане соединения адмирала Сомервилла, получили донесение: итальянские корабли вышли в море южнее Неаполя. Кто именно их обнаружил, в сообщении не уточнялось, да теперь это было уже неважно.

Медленный «Аргус» висел гирей на ногах соединения. Продолжать идти на восток означало всё сильнее подставлять эскадру под возможный удар.

Сомервилл решил: утром самолёты предстояло выпустить из ближайшей к Мальте точки, до которой эскадра успеет дойти к рассвету. Она находилась значительно дальше от Мальты, чем предусматривал первоначальный расчёт.

Для кораблей это сокращало риск.

Для пилотов — запас бензина.

12 ноября 1940 года. Рейсканцелярия, Берлин, Германия.

Кабинет фюрера был рассчитан на то, чтобы посетитель чувствовал себя маленьким. Огромные окна, тяжёлые портьеры, массивный стол и ковры такой толщины, что шаги тонули в них без следа. Даже звуки здесь, казалось, заранее предупреждали о необходимости соблюдать дисциплину.

Напротив Гитлера сидел Вячеслав Молотов — Председатель Совета Народных Комиссаров СССР — невысокий, плотный, в строгом чёрном костюме. Лицо его напоминало сейф: ровная холодная поверхность и полная уверенность, что ключ находится в Москве.

Гитлер говорил долго. Англия уже побеждена, Британская империя скоро развалится, а Германии, Италии, Японии и Советскому Союзу останется лишь разумно разделить освободившиеся владения. Москве предлагалось направить свои интересы на юг — к Индии и Индийскому океану. Немцы щедро раздавали территории, которыми пока не владели.

Молотов слушал с вежливым вниманием человека, которому объясняют, что дважды два теперь равняется пяти и это открывает перед бухгалтерией необыкновенные перспективы.

Когда Гитлер наконец закончил, советский нарком открыл блокнот.

— Прежде чем обсуждать раздел Британской империи, хотелось бы уточнить несколько более простых вопросов.

И он начал уточнять.

Почему германские войска находятся в Финляндии, если она признана советской сферой интересов? Почему Германия без консультаций с Москвой гарантировала границы Румынии и ввела туда войска для защиты нефтедобычи? Как Берлин отнесётся к советскому договору с Болгарией и советским базам у черноморских проливов? И где именно заканчивается предложенное Германии движение СССР на юг?

Гитлер отвечал много, но определённости от этого не прибавлялось. В Финляндии немцам требовались никель, лес и спокойное судоходство по Балтике. В Румынии они охраняли «свои» нефтяные месторождения от англичан. Болгария являлась суверенной страной, а вопрос проливов следовало сначала обсудить с Италией и Турцией. Что же касается юга, то перед Советским Союзом лежали огромные британские владения и почти неограниченные возможности.

— Индия далеко, — заметил Молотов. — Персидский залив ближе.

На этом месте Гитлер впервые посмотрел на него не как на гостя, а как на человека, который тоже умеет читать карту.

Переговоры продолжились на следующий день и завершились вечером в бомбоубежище германского Министерства иностранных дел. Британские самолёты снова прилетели напомнить Берлину, что известие о поражении Англии до Лондона почему-то вовремя не дошло.

Риббентроп и там продолжал рассуждать о скором конце Британской империи.

Молотов некоторое время слушал грохот разрывов, а затем поинтересовался:

— Надо полагать, англичане торжественно отмечают свою капитуляцию.

Убедительного ответа в бомбоубежище не нашлось.

17 ноября 1940 года. Авианосец «Аргус», Средиземное море.

К рассвету море немного успокоилось, но палуба старого авианосца всё равно блестела от воды, ветер тянул вдоль неё холодной сыростью, а двенадцать «Харрикейнов», набитых бензином до пробок, выглядели не столько боевыми самолётами, сколько очень дорогими канистрами, к которым из предосторожности приделали крылья, мотор и выдали по одному лётчику.

На мостике «Ринауна» адмирал Сомервилл ещё раз посмотрел на часы. Можно было пройти ещё несколько миль и подарить их лётчикам. Можно было пройти слишком много и поставить под удар всё соединение. Двенадцать самолётов не стоили линкора, авианосцев и кораблей.

— Передать на «Аргус»: приступить к запуску первой группы.

Через несколько минут над мокрой палубой загрохотали моторы, замелькали пригнувшиеся под винтами матросы. «Аргус» развернулся против ветра и прибавил ход, насколько хватало его престарелых сил. Больше дать истребителям ему было нечего: впереди, за коротким разбегом, начиналось серое море, совершенно не интересующееся, хватит ли лётчикам бензина до Мальты.

Сомервилл наблюдал, как первый «Скьюа» выруливает на старт. Больше адмирал ничем помочь им не мог.

Сержант Джеймс Норвелл стоял возле своего «Харрикейна» и смотрел, как механик во второй раз проверяет крышку заливной горловины. Норвелл уже успел пройти Дюнкерк, записать на свой счёт пару сбитых и несколько дней потренироваться на аэродроме, где палубу «Аргуса» изобразили мелом.

Требовалось оторваться до последней черты. Если самолёт успевал поднять колёса, стоявший у неё боец радостно махал флагом; если нет — скрещивал руки над головой. На аэродроме это означало повторить попытку. На «Аргусе» за чертой начиналось море, и повторять было бы уже нечего.

Перед строем ещё раз прошёл флайт-лейтенант Маклахен, ведущий первой группы. Он напомнил обеднить смесь, приказал держаться плотнее и ни в коем случае не терять «Скьюа» — единственный самолёт, в котором имелись штурман, радиостанция и представление о том, где находится Мальта.

Флотский «Скьюа» L2882 вёл суб-лейтенант Ноуэлл, уже однажды проделавший этот путь. Его наблюдателю предстояло найти Ла-Галит, встретить там летающую лодку и по возможности не растерять по дороге шесть одноместных истребителей.

«Скьюа» запустил двигатель. Крылья разошлись в стороны, механики отскочили от колёс. Тяжёлая машина разбежалась по мокрой палубе, оторвалась у самого края, просела под носом авианосца и нехотя пошла вверх.

Маклахен взлетел следом.

Остальные «Харрикейны» начали выходить на старт один за другим. Пока они поднимались и собирались в строй, уже взлетевшие самолёты кружили над кораблём, расходуя бензин, который на бумаге пока ещё считался запасом.

Палубный офицер поднял флажок.

Норвелл дал газ.

Тяжёлый от топлива «Харрикейн» нехотя разгонялся по короткой палубе. Мокрые доски понеслись под крыльями, впереди осталось только море, и на одно неприятное мгновение Норвеллу показалось, что самолёт так и сойдёт с палубы, аккуратно нырнув в волны перед носом корабля.

Но крылья подхватили машину.

«Харрикейн» оторвался, просел почти до воды, разогнался над волнами и пошёл вверх.

Норвелл убрал шасси, нашёл впереди «Скьюа», цепочку истребителей за ней и занял своё место. Под ним «Аргус» быстро превратился в серый утюг с дымным хвостом, затем в маленькое пятно.

Авианосец продолжал идти на восток. Через час с его палубы должна была подняться вторая шестёрка.

«Счастливцы, — подумал Норвелл. — Вас ещё целый час повезут к Мальте».

Их семёрке возвращаться было уже некуда.

Группа шла на высоте около шестисот метров со скоростью двести сорок километров в час. Море внизу было спокойным, серым и совершенно одинаковым во всех направлениях.

Первый час Норвелл старался без необходимости не смотреть на топливомер. Стрелка опускалась быстрее, чем ему хотелось, но до расчётного времени выхода к Ла-Галиту тревожиться было рано.

Потом назначенное время прошло.

Впереди по-прежнему были только «Скьюа», лёгкая дымка и море.

«Либо встречный ветер отнимает мили, подаренные нам „Аргусом“, — решил Норвелл, — либо флотские опять считают расстояния в каких-то своих единицах».

Он ещё раз взглянул на топливомер и нажал кнопку передачи.

— Красный ведущий, может, поднимемся выше и прибавим скорость?

Маклахен нагнал «Скьюа», показал рукой вверх, затем вперёд. Флотский пилот покачал крыльями в ответ, но сохранил прежние высоту и скорость.

— Эта старая кляча вообще куда-нибудь торопится? — раздалось в эфире.

— Её нельзя пристрелить, ибо только она знает дорогу.

— Внимание всем. Держать строй, — произнёс Маклахен, и в его сдержанном голосе впервые появилось раздражение.

Возразить было нечего. В задней кабине «Скьюа» сидел единственный человек, способный найти небольшой остров в бескрайнем море, а затем не перепутать его с другим небольшим островом.

Наконец дымка впереди разошлась, и из моря поднялся Ла-Галит — длинная скалистая гряда всего в несколько километров от края до края. Над островом кружил огромный «Сандерленд».

При виде самолёта, которому море внизу ничем особенно не угрожало, Норвелл сразу повеселел.

— Красная группа, вижу проводника, — сообщил Маклахен. — Держать строй.

— Он видит нас? — спросил кто-то.

«Сандерленд» покачал крыльями, развернулся на восток и лёг на курс.

— Видит, — коротко ответил Маклахен.

«Скьюа» пристроился за летающей лодкой, следом вытянулись шесть «Харрикейнов». До Мальты оставалось ещё почти пятьсот километров, но присутствие впереди огромного «Сандерленда» внушало надежду. Средиземное море сразу стало казаться немного меньше и значительно безопаснее.

Скорость и высота остались прежними.

Через полчаса Норвелл бросил взгляд на топливомер.

Ещё через полчаса посмотрел снова.

Стрелка опускалась медленно, но неумолимо. Под крыльями тянулось всё то же море, впереди неторопливо плыл «Сандерленд», а Мальта никак не желала появляться.

Так прошло почти два часа.

Наконец на самой границе моря и неба проступила едва заметная тёмная черта. Она могла оказаться облаком, дымкой или островом, но все предпочли считать её Мальтой.

И тут в наушниках раздался голос Спайера:

— Красный ведущий, обороты падают.

— Проверь подачу топлива.

На несколько секунд в эфире остался только треск помех.

— Двигатель встал.

Винт его «Харрикейна» замедлился и остановился. Самолёт вывалился из строя и пошёл вниз, планируя к воде.

Спайер выровнял машину над волнами. «Харрикейн» ударился о воду, поднял перед собой белый веер брызг и замер, быстро погружая нос.

«Сандерленд» заложил широкий разворот и тоже пошёл вниз. У него имелись лодочный корпус, четыре двигателя и запас горючего до следующего утра. Теперь всё это наконец могло пригодиться.

— Остальным держать курс, — приказал Маклахен. — Скорость двести сорок. Тысяча восемьсот оборотов, смесь обеднить. Строй не ломать.

Норвелл снова посмотрел на приборную доску. Стрелка топливомера лежала у нуля, но двигатель пока работал.

Через четыре минуты в эфире раздался голос Каннингтона:

— Красный ведущий! У меня тоже встал двигатель!

Впереди по-прежнему темнела едва различимая полоска Мальты.

Для остальных до неё оставалось десять минут полёта.

Для Каннингтона — бесконечно далеко.

Маклахен коротко приказал держать строй. Больше в эфире никто не говорил. Каждый слушал собственный двигатель и старался не различать в его ровном гуле перебоев, которых пока ещё не было.

Мальта медленно поднималась из дымки. Появился берег, затем поля, дома и наконец светлая полоса аэродрома.

Норвелл выпустил шасси только перед самым заходом. «Харрикейн» коснулся полосы аэродрома Лука, подпрыгнул, снова прижался колёсами к земле и покатился мимо замерших у края аэродрома людей.

Он убрал газ и свернул вслед за сигнальщиком. Стрелка топливомера давно лежала на нуле, но двигатель продолжал работать, словно не желал признаваться, что всё уже закончилось.

Сержант Норвелл долетел до Мальты и наконец заглушил двигатель.

После трёх часов непрерывного гула наступившая тишина показалась почти оглушительной.

Несколько раньше этого времени розовый «Спитфайр» коснулся полосы аэродрома Хал-Фара на той же Мальте, пробежал мимо ангаров и свернул к своей стоянке.

Три часа Лёха осматривал море к востоку от Мальты, обнаружил несколько рыбацких баркасов и ни одного конвоя, поэтому разведку можно было считать вполне удачной.

Лёха заглушил двигатель, выбрался из кабины, коротко переговорил с механиком и дошёл до штаба. Докладывать было почти нечего: море к востоку от Мальты оставалось пустым, итальянские конвои благоразумно не показывались, а несколько рыбацких лодок в боевых донесениях ценились невысоко.

Закончив с обязанностями, Лёха с удовольствием подумал о завтраке. Именно в этот момент показался Граббс, и Лёха аж замер.

Обычно вальяжно передвигавшийся Граббс бежал.

Бежал он плохо, но старательно — без фуражки, с расстёгнутой курткой, высоко вскидывая ноги. Лицо у него было такое, что Лёха тоскливо подумал: завтрак снова переносится по независящим от него обстоятельствам.

— Слышал⁈

— Последние три часа — только «Мерлин».

— Кто из нас был в штабе? На Луке сели самолёты с «Аргуса»: четыре «Харрикейна» и «Скьюа». Ещё два истребителя упали в море. Одного лётчика подобрал «Сандерленд». Второго пока не нашли.

Через пять минут новость с Луки уже обошла стоянки, ангары и столовую Хал-Фара, по дороге успев обрасти подробностями. На Хал-Фаре знали, что вторая группа либо задерживается, либо потерялась.

Потом из штаба выскочил посыльный, и бедствие приобрело официальный характер.

Назначенный для встречи второй группы «Сандерленд» сломался, и с Луки уже поднимали «Мэриленд». Ему предстояло пройти навстречу пропавшим машинам западнее Мальты и проверить расчётный маршрут.

Лёхе достался север: пролив, море и побережье Сицилии.

Вторая группа ожидалась около десяти, но где именно её теперь искать, никто не знал. Шесть «Харрикейнов» и ведущий их «Скьюа» где-то блуждали над морем, безуспешно разыскивая Мальту и исправно сжигая последние остатки бензина. Их требовалось найти, показать курс и довести до острова, пока им ещё было на чём лететь.

— Вылет немедленно, — приказал дежурный офицер. — Пока двигатель не остыл.

В британской авиации умели находить положительную сторону даже в полном её отсутствии.

Когда Лёха вернулся к самолёту, механики уже сворачивали заправочный шланг.

В половине десятого Лёха снова поднялся в воздух.

Почти одновременно над Лукой появился двухмоторный «Мэриленд». Он набирал высоту широким разворотом, тяжёлый, длинный, с остеклённым носом и куда более подходящий для многочасовых поисков над морем, чем истребитель, который утром уже успел израсходовать одного лётчика.

Лёха подошёл ближе, покачал крыльями и показал рукой на север. Пилот «Мэриленда» ответил покачиванием, затем отвернул на запад, к расчётному маршруту второй группы.

Лёха лёг курсом на Сицилию.

Они разошлись над морем, каждый в свою половину пустоты.

Розовый «Спитфайр» шёл на высоте около двух с половиной тысяч метров. Лёха медленно перекладывал машину с крыла на крыло, просматривая море и воздух до самого горизонта. Шесть «Харрикейнов» и ведущий их «Скьюа» должны были быть где-то впереди — если ещё не успели окончательно заблудиться.

Но вокруг оставались только море и чистое небо.

Через двадцать минут впереди показалась Сицилия — низкая тёмная полоса, быстро обраставшая бухтами, камнями и белыми домами.

Лёха довернул и пошёл вдоль берега.

Во время очередного разворота Лёха заметил далеко впереди, почти у самой воды, тёмную точку.

Сначала она ничем не отличалась от рыбацкой лодки. Тёмная точка могла оказаться лодкой, но относительно берега она смещалась с совершенно неприличной для рыбацкого промысла скоростью.

Лёха довернул на неё, добавил газ и начал снижаться.

Через несколько минут у точки появились крылья. Потом — длинный фонарь кабины, похожий на дачный парник, и знакомый тяжёлый силуэт.

«Скьюа».

Он шёл у самой воды, медленно теряя высоту. За ним не было ни одного «Харрикейна».

Лёха снижался, заходя к нему слева. В задней кабине зашевелился наблюдатель, развернулся лицом назад и поднял пулемёт.

Лёха сместился в сторону, покачал крыльями и только после этого начал догонять флотскую машину.

Наблюдатель ещё несколько секунд держал его на прицеле, затем разглядел кокарды, розовые крылья и убрал пулемёт. Теперь уже обернулся пилот.

Лёха показал рукой на юг, затем покачал крыльями и начал плавный разворот в сторону Мальты.

Пилот «Скьюа» кивнул и потянулся за ним.

«Скьюа» начал разворачиваться следом, но почти сразу дёрнулся и стал отставать. Винт на несколько мгновений потерял обороты, машина просела к самой воде, и пилот торопливо отвернул обратно к берегу.

Лёха развернулся обратно и пристроился рядом.

Пилот «Скьюа» показал на двигатель, провёл ладонью поперёк горла, затем указал вперёд, на приближающийся берег.

До Мальты было около ста километров открытого моря. До сицилийского берега — несколько минут полёта.

Лёха снова посмотрел на пляж впереди.

Выбора у «Скьюа» уже не было.

Утро 17 ноября 1940 года. Пляж у островка Изола-делле-Корренти, Сицилия.

До Мальты оставалось около ста километров открытого моря. Идущий на последних литрах бензина «Скьюа» не прошёл бы и половины.

«А Граббс не такой уж и плохой штурман», — подумал Лёха, вспомнив их августовский перелёт.

Пилот ещё раз показал на двигатель, затем на берег и начал снижаться. Впереди тянулся широкий песчаный пляж, зажатый между морем, камнями и несколькими белыми домами. Напротив него, отделённый от Сицилии узкой полосой воды, лежал небольшой каменистый островок. Над низким прямоугольным зданием старого форта поднималась башня маяка.

Для исправного самолёта место было скверное. Для самолёта, у которого заканчивался бензин, — вполне оптимистичное. Особенно если не учитывать, что оно находилось в Италии.

Флотская машина коснулась пляжа, тяжело запрыгала по песку, подломила стойку и замерла почти у самой воды. Пилот и наблюдатель выбрались из кабины сами, помахали Лёхе руками и побежали к камням.

Лёха сделал круг над островком. Возле маяка никто не двигался, но дальше вдоль побережья виднелась небольшая деревня.

«Спитфайр» прошёл над берегом до первых белых домов. Несколько солдат бежали к стоявшему на дороге грузовику, но при виде низко пронёсшегося над крышами розового истребителя остановились и задрали головы.

Лёха вышел над морем и заложил разворот. За это время солдаты пришли в себя, полезли в кузов, а грузовик тронулся по дороге к пляжу, поднимая короткий хвост пыли.

Лёха выровнял самолёт и зашёл, полого пикируя на грузовик.

Оба «Браунинга» ударили одновременно. Длинная очередь прошла вдоль дороги, вспорола капот и разбила ветровое стекло. Грузовик вильнул, съехал передними колёсами в канаву и замер боком. Солдаты посыпались из кузова и разбежались по дворам, проявив неподдельный интерес к канавам, заборам и каменным стенам.

Лёха пронёсся над деревней, снова вышел к морю и оглянулся. Разбитый «Скьюа» лежал на пляже у самой воды, но его экипаж уже исчез среди камней.

Можно было зайти ещё раз. Потом ещё.

А затем рядом с разбитым «Скьюа» оказался бы второй британский самолёт и ещё один пленный лётчик.

«Минут пятнадцать ребятам выиграл, а дальше уже как карты лягут».

Лёха покачал крыльями, хотя внизу этого, скорее всего, уже никто не видел, и лёг на курс к Мальте.

Розовый «Спитфайр» показался над Хал-Фаром около половины одиннадцатого. Прошёл над полосой и сел с безупречной аккуратностью. Злость обычно улучшала исполнение посадки — руки сами делали всё как положено.

Лёха посадил самолёт, свернул к стоянке и ещё из кабины увидел возле штаба небольшую толпу. По количеству фуражек можно было заключить, что за время его отсутствия положение успело стать не только плохим, но и официальным.

Лёха выключил двигатель, отстегнул ремни и выбрался из кабины.

У крыла первым появился Граббс.

— Нашёл? — коротко спросил Граббс.

— Второй «Скьюа». Один шёл, низко над водой и, видимо, на последних каплях бензина. Попытался повернуть за мной к Мальте, но двигатель сразу начал сдавать. Пришлось садиться в Италии, — мрачно ответил наш герой, сползая с крыла. — Наши успели выбраться и спрятаться среди камней. Вопрос — надолго ли.

— А «Харрикейны» видел?

Лёха снял шлемофон и покачал головой.

— Ни одного.

Граббс помолчал и грустно кивнул.

— Кокс, жалко, что мы наш «Валрус» утопили. Сколько ребят сейчас могли бы вытащить.

Через несколько минут Лёха уже стоял в штабе над картой. Он показал место, где встретил «Скьюа», его курс, высоту, пляж и деревню, из которой к самолёту выехали итальянские солдаты.

Выслушали Лёху молча. Следующие двадцать минут у Лёхи выясняли, куда он дел шесть «Харрикейнов», не мог ли случайно не заметить их рядом со «Скьюа» и не видел ли в море всплесков, обломков или хотя бы подозрительных масляных пятен. Лёха терпеливо объяснял, что истребители ему не выдавали, в карманы он их не прятал, а Средиземное море от дачи показаний уклонилось. Спросили и о том, не считает ли он вероятной посадку истребителей у итальянцев.

В какой-то момент Лёха психанул:

— Я вообще ничего не считаю. Я видел один «Скьюа», который едва дотянул до Сицилии. Шесть «Харрикейнов» я не видел. Куда они делись, спросите у экипажа ведущего, если итальянцы ещё не начали задавать им вопросы.

Никто не ответил.

За открытым окном тяжело прошёл на посадку бомбардировщик. Все в комнате невольно повернули головы на звук, хотя даже по моторам было ясно, что это не истребители. Самолёт скрылся за домами, гул стих, и надежда снова осталась без вещественных доказательств.

К одиннадцати часам на Луке стояли четыре «Харрикейна» из первой группы. Два других упали в море. Одного пилота подобрал «Сандерленд», второго продолжали искать, хотя с каждой минутой поиски всё больше напоминали соблюдение приличий перед окончательной записью в журнале.

Вторая шестёрка не появилась нигде.

Из двенадцати отправленных на Мальту истребителей добрались четыре.

Телефон на столе резко зазвонил.

Офицер связи снял трубку, несколько раз ответил «да, сэр», затем начал торопливо записывать. По мере того как заполнялся лист, лицо у него становилось всё более внимательным. Закончив, он перечитал написанное и передал старшему.

Тот пробежал глазами первые строки, сжал губы и дочитал уже медленнее.

— Из Гибралтара? — спросил офицер из ВВС.

— Из Лондона. Через Гибралтар.

— Дошло до премьер-министра?

Никто не ответил, что само по себе было ответом.

— Нам потребуются ваши письменные показания, — сказал дежурный офицер Лёхе. — Время взлёта, маршрут, момент обнаружения «Скьюа», его курс и все сигналы, которыми вы обменивались.

Лёха краем глаза глянул на телеграмму и хмыкнул:

— Лётчики неправильно расходовали бензин, а штурманы неправильно искали Мальту. Кто бы сомневался.

Письменный доклад занял меньше времени, чем последующее обсуждение толпой каждой строчки. Лёху дважды заставили уточнить высоту, трижды — время встречи со «Скьюа» и отдельно спросили, почему он направился к Сицилии, а не продолжил поиск западнее.

Потом дошли до итальянского грузовика. Сначала у Лёхи поинтересовались, зачем он вообще без приказа атаковал наземную цель. Выслушав объяснение, что итальянские солдаты явно ехали не на воскресную прогулку, тут же спросили, почему он атаковал всего один раз и не уничтожил машину окончательно.

— Я хотел дать ребятам время уйти, а не увеличить число британских пленных на одного лейтенанта и очень редкий «Спитфайр».

На этот раз даже капитан не стал продолжать.

Ближе к вечеру принесли вторую телеграмму. Она оказалась короче первой и касалась уже лично Лёхи.

Лейтенант-коммандеру Коксу, как единственному свидетелю, предписывалось срочно прибыть в Гибралтар для дачи подробных показаний о поиске второй группы.

Лёха прочитал приказ, перевернул лист и посмотрел на оборот, словно там могло находиться объяснение.

Лёха вернул телеграмму и посмотрел на карту. За день её покрыли стрелками, кружками, расчётными курсами и вопросительными знаками. Теперь между «Аргусом», Мальтой и Сицилией можно было проложить десятки прекрасных маршрутов.

— Хорошо, — сказал Лёха. — Надо же помочь командованию выяснить, кто именно виноват.

Он кивнул на телеграмму из Лондона.

— Хотя, кажется, они и без меня уже справились.

Передача его родного розового истребителя была, пожалуй, самой драматической частью дня.

Сержанта Пикеринга Лёха с Граббсом нашли возле «Спитфайра». Он уже облазил самолёт и теперь стоял перед четырёхлопастным винтом, пытаясь совместить увиденное с известными ему сведениями об устройстве британских истребителей.

— Сержант Пикеринг? — спросил Лёха.

— Да, сэр.

— Летали на «Спитфайрах»?

— В шестьдесят четвёртой эскадрилье.

— Хорошо. Значит, хотя бы кабина вас не испугает.

Пикеринг перевёл взгляд на бледно-розовый фюзеляж, дополнительные баки и закрытые створки фотоаппаратов.

— Кабина пока выглядит самой обычной частью самолёта, сэр.

Пикеринг снова медленно обошёл самолёт, приседая, вставая на носки и разглядывая каждую деталь самолёта. Он задержался возле четырёхлопастного винта, потом присел под крылом и обнаружил лишь два пулемётных ствола там, где привык видеть восемь. Поднявшись на подножку, он заглянул в кабину, заставленную дополнительными кранами, переключателями и табличками, часть которых была подписана от руки.

— Единственный личный разведчик флота. Винт поставили для высоты, вооружение сняли ради дальности, а свободное место заняли баками и фотоаппаратами, — объяснил Лёха. — Летает прекрасно. Главное — не перепутать, из какого бака она сейчас питается, и без необходимости ничего красного не трогать.

Пикеринг ещё раз посмотрел на редкую машину, теперь уже с уважением, слегка смешанным с опаской, повернулся к Коксу и впервые улыбнулся.

— Спасибо, сэр. Не волнуйтесь, я её сберегу. И… удачи вам, сэр. Мы с парнями держим за вас пальцы крестиком.

На следующее утро Лёху довезли джипом до Калафраны и передали экипажу «Сандерленда». Летающая лодка оказалась знакомой: накануне именно она проявила характер, отказалась запускать двигатели и предоставила второй шестёрке «Харрикейнов» самостоятельно искать дорогу к Мальте.

Сегодня все четыре мотора работали ровно, мощно и с таким оскорбительным здоровьем, словно вчерашнюю неисправность самолёту приписали недоброжелатели.

Лёха поднялся внутрь, бросил вещмешок рядом с мешками почты и нашёл свободное место у борта. За последнее время он настолько привык путешествовать в чужих самолётах, что уже не интересовался ни удобствами, ни продолжительностью полёта. Подложил под голову куртку, привычно забился в угол и уснул ещё до того, как «Сандерленд» оторвался от воды.

Разбудили его уже в Гибралтаре.

В Гибралтаре Лёху сначала принял предельно вежливый офицер разведки. Напоил чаем, поинтересовался усталостью, сном и пережитыми потрясениями, после чего незаметно выложил на стол карту Сицилийского пролива и принялся выяснять, почему Кокс полетел именно к Сицилии, первым нашёл «Скьюа» и вообще слишком часто оказывался там, где происходило что-нибудь подозрительное.

«Офицер душевного здоровья», — определил Лёха. Сначала убедится, что душа на месте, потом вытрясет из неё всё содержимое.

После обеда Кокса посадили перед комиссией. За длинным столом находились флотский капитан, офицер морской авиации, представитель RAF и секретарь, которому предстояло превратить всё случившееся в несколько аккуратных страниц.

Лёху предупредили, что он выступает свидетелем, и попросили рассказать полёт от начала до конца. Его выслушали внимательно, почти не перебивая, а затем принялись разбирать каждую подробность: курс, высоту, ветер, состояние «Скьюа», сигналы пилота и количество топлива, которое теоретически ещё могло оставаться у «Харрикейнов».

Комиссия действительно пыталась разобраться. Офицер RAF интересовался режимом работы двигателей и винтами постоянных оборотов. Морской лётчик — мог ли ведущий потерять строй. Капитан несколько раз возвращался к навигации и поправкам на ветер. Расстояние от «Аргуса» до Мальты тоже обсудили, но оно было заранее рассчитано и утверждено, поэтому поначалу выглядело значительно невиновнее людей.

— Понятно, — сказал Лёха. — Пока получается, что лётчики неправильно расходовали бензин, штурман неправильно искал Мальту, а расчёты просто немного не совпали со Средиземным морем.

Секретарь поднял голову, но записывать эту формулировку не стал.

К вечеру расследование ещё не закончилось, но основные версии уже обзавелись цифрами и начали выглядеть вполне уважительно. Больше всего внимания досталось лётчикам, расходу топлива, навигации и встречному ветру — причинам серьёзным, правдоподобным и, что особенно удобно, хорошо поддающимся занесению в таблицы.

План перелёта тоже проверяли, однако он пока держался увереннее остальных: его заранее рассчитали, согласовали и снабдили всеми необходимыми подписями.

Пока в Гибралтаре продолжали разбираться с расходом горючего, навигацией и встречным ветром, копия донесения уже унеслась в Лондон.

На стол заместителя директора военно-морской разведки лейтенанта Флеминга она легла под вечер. Тамошняя служба вежливо интересовалась, известно ли 39-й комнате, что её лейтенант-коммандер Кокс слишком часто оказывается именно там, где пропадают самолёты, тонут корабли и возникают вопросы государственной важности.

Флеминг взял бумагу почти как письмо из школы о поведении любимого, но совершенно неуправляемого ребёнка — и понёс Годфри.

Адмирал прочитал донесение дважды и заржал.

— Значит, Кокс нашёл пропавший «Скьюа», и теперь в Гибралтаре есть главный подозреваемый?

— В Гибралтаре интересуются, мог ли он заранее знать, где искать, сэр.

— Не смешите мои шлёпанцы, Ян. Его завербовали итальянцы? И чем эти нищеброды с ним расплачиваются — пиццей? Или пастой? Вы читали последний отчёт о поставках австралийских консервов на флот? И это только на флот! А вы знаете, какая доля этих кроликов принадлежит Коксу?

— Да, сэр. Италия просто не может позволить себе даже половину Кокса.

Адмирал посмотрел на Флеминга поверх бумаги.

— Вот и я крайне удивлён, что он вообще продолжает летать для нас.

— Он патриот, сэр. Или, возможно, ему просто нравится наша форма.

Годфри хмыкнул, взял папку, скрипя оторвал свою корму от стула и направился к Первому морскому лорду.

Он вернулся через полчаса без папки и с выражением человека, которому удалось закрыть одну проблему, но в процессе пришлось подробно познакомить начальство со всеми остальными.

— Флеминг, если ваш Кокс выживет, я, пожалуй, уступлю ему своё кресло. Если австралийцы не переманят раньше его к себе.

— Сэр Дадли снял подозрения?

— Сэр Дадли сначала долго считал, сколько Кокс зарабатывает на австралийских консервах. После этого он перестал подозревать Кокса и начал подозревать нас — почему мы до сих пор не уволились и не поступили к нему на службу.

— Мы же патриоты, сэр.

— Его отправят на Мальту первым попутным самолётом.

Следующие два дня Лёха провёл в Гибралтаре, ожидая, пока Адмиралтейство решит, считать его ценным свидетелем, подозрительной личностью или просто отправить куда-нибудь подальше. Поскольку решение не торопилось, он раздобыл у портовых матросов пару удочек и устроился на молу, где можно было одновременно ловить рыбу, смотреть на Испанию и не отвечать на вопросы о расходе топлива.

Там его и нашёл запыхавшийся посыльный.

— Лейтенант-коммандер Кокс? Вам приказано немедленно явиться на аэродром. Транзитный борт на Мальту.

Через двадцать минут Лёха ворвался на лётное поле как был: в форме, с вещмешком через плечо, двумя удочками под мышкой и жестяным ведёрком, в котором плавал его сегодняшний улов.

У края поля стоял «Веллингтон». Это был двухмоторный бомбардировщик, однако по сравнению со знакомыми Лёхе СБ и «Бостоном» он всё равно казался огромным. Длинный пузатый фюзеляж, широкое крыло, две массивные мотогондолы и турели на обоих концах придавали ему вид судна, которое по недоразумению снабдили шасси и убедили, что оно умеет летать.

— На Мальте рыба крупнее, сэр? — поинтересовался один из стрелков самолёта, провожая взглядом удочки и ведёрко.

— Как долетим, сходим с тобой на рыбалку и сравним.

Пока решались формальности, Лёха успел обойти машину кругом, заглянуть в бомбоотсек, забраться внутрь, протиснуться вдоль узкого прохода и потрогать всё, что не было запрещено красной краской. Через полчаса он выбрался наружу, спрыгнул на бетон и вынес окончательный приговор:

— Баржа.

Лететь должны были утром, но в итоге вылет отложили до вечера. Лёха возвращаться в гостиницу не стал, устроился внутри «Веллингтона», подложил под голову вещмешок и уснул среди запахов масла, металла и брезента, вполне подходящих для человека, которого в последнее время чаще перевозили как груз, чем как офицера.

Вечером он проснулся от холода, потянулся, выбрался наружу и отошёл к хвосту облегчиться. Именно в этот момент к самолёту подкатила штабная машина.

Из неё вышли двое в лётных комбинезонах. Нашивок под ними было не видно. Старшему было около пятидесяти; двигался он спокойно и уверенно, как человек, привыкший, что аэродромы, самолёты и находившиеся рядом люди без лишних слов принимают правильное положение. За ним шёл молодой офицер с портфелем и выражением адъютанта, который уже давно отвечает не только за бумаги начальника, но и за сохранение порядка во Вселенной.

Старший обошёл машину, увидел Лёху возле хвостового колеса и протянул руку.

— Маршал авиации Бойд.

Лёха застегнулся, вытер ладонь о штанину и пожал предложенную руку.

— Вообще-то я пописать вышел. Лейтенант-коммандер Кокс. Тоже пассажир. А экипаж там.

Бойд посмотрел на него чуть внимательнее, но руку не отнял.

У носа «Веллингтона» уже строился экипаж. На борт погрузили несколько брезентовых мешков с пломбами, занесли портфели и багаж. Затем всем раздали парашюты, после чего Лёха окончательно уверился, что британцы считают этот перелёт совершенно нормальным.

Моторы ожили один за другим. «Веллингтон» задрожал всем длинным корпусом, тяжело вырулил на старт и остановился у края полосы.

Воздушная баржа дала полный газ моторам и пошла в разгон. На этот раз Лёха совершенно не сомневался, что до Мальты они доберутся без приключений.

21 ноября 1940 года. Окрестности Муссомели. Сицилия.

Утро пришло незаметно. В тесном фюзеляже понемногу посветлело, а за иллюминаторами проступили серые облака.

Лёха потянулся, открыл глаза и ощутил себя выспавшимся и голодным. Это выгодно отличало его от обоих попутчиков.

Бойд, судя по всему, не спал вообще. Маршал сидел напротив, привалившись плечом к борту, и время от времени смотрел на часы. Его адъютант тоже бодрствовал, хотя по лицу молодого офицера было видно, что делал он это исключительно из уважения к начальству.

— Вы, кажется, хорошо выспались.

— Я пассажир, сэр. Спать — главная и единственная обязанность, которую мне здесь доверили.

Бойд несколько секунд разглядывал Кокса, затем перевёл взгляд на две ленточки над левым карманом.

— Я смотрю, у вас здесь и флот, и воздух. Неплохой набор для молодого сквадрон-лидера. Вы ведь лётчик флота? Какими судьбами у вас наш Крест лётных заслуг?

Лёха посмотрел на собственную грудь.

— Я не виноват, сэр. Это вообще странная история.

Бойд слегка приподнял брови, явно ожидая продолжения.

— ВВС ошиблись, сэр. Его Величество же приколол, не разобравшись, а флот решил, что оставлять такое без ответа нельзя.

Бойд рассмеялся.

— То есть флотский Крест «За выдающиеся заслуги» вы получили из чувства соперничества между видами вооружённых сил?

— Полагаю так, сэр. Я оказался между флотом и ВВС в неудачный момент.

Пускать на самотёк такое важное дело, как собственное пропитание, Лёха не собирался. Ещё днём кормовой стрелок нажарил его гибралтарский улов на примусе, и теперь из вещмешка появились бутерброды с барабулькой.

— Угощайтесь, сэр. Рыба вчера ещё махала нам плавниками.

Бойд поколебался, но взял бутерброд.

— Начинаю понимать, зачем вы тащите удочки.

Через минуту завтракали уже втроём.

Во время пережёвывания барабульки разговор съехал к лётной молодости Бойда. Маршал вспомнил Первую мировую и усмехнулся:

— В молодости тебе дают самолёт и запрещают думать. Потом заставляют думать и отбирают самолёт.

Лёха немедленно воспользовался случаем и высказал всё, что думал о Королевских ВВС: радары отличные, связь нормальная, моторы хорошие, пилоты стараются, а восемь пулемётов винтовочного калибра на истребителе — явный перебор британской любви к количеству и недобор по калибру.

— Значит, совсем уж безнадёжными вы нас не считаете? — усмехнулся Бойд.

— Ни в коем случае, сэр. Радар находит немца, диспетчер выводит меня к нему и дальше мне выдают аж восемь стволов его как следует разозлить.

Посмеялись, поговорили об организации, наведении и постепенно добрались до навигации.

И тут разговор неожиданно перестал быть теоретическим.

Лёха добрался до иллюминатора. Под самолётом тянулась сплошная облачность. Иногда облака разрывались, открывая серую воду, потом снова смыкались, и «Веллингтон» летел над белой ватой, не оставлявшей ни единого ориентира.

Мальты видно не было.

— Увидели что-нибудь? — спросил за спиной Бойд. — Судя по времени, уже пора появиться нашему острову.

— Да, Мальта сегодня отлично замаскировалась в облаках.

Бойд посмотрел на серую воду, появившуюся в очередном разрыве облаков. Спокойствие с его лица не исчезло, но Лёха заметил, как маршал снова машинально проверил часы.

Будто решив поддержать разговор о навигации наглядным примером, «Веллингтон» вдруг заложил правый разворот.

Бойд проводил глазами поползший за иллюминатором горизонт.

— Кажется, экипаж прислушался к нашим рассуждениям.

Через пару минут из передней части протиснулся штурман. По его лицу было видно, что сообщать маршалу авиации о некоторых особенностях в изменении маршрута ему хотелось значительно меньше, чем прокладывать этот маршрут.

— Сэр, мы получили пеленг на Мальту. Боюсь, ветер снёс нас значительно севернее расчётного курса.

— Насколько значительно?

Ответить штурман не успел. Облака под самолётом разошлись, и внизу показались берег вдалеке, поля, дороги и совершенно недвусмысленное количество суши.

Лёха прижался к стеклу.

— Боюсь, это ни разу не Мальта, сэр. Я бы даже рискнул побиться об заклад, что это Сицилия.

В следующую секунду из хвоста яростно загрохотали пулемёты. Кормовой стрелок зашёлся длинными очередями по видимой ему одному цели.

Лёха не мог оторваться от иллюминатора.

— А вот, похоже, и аборигены встречают нас показательными плясками.

Смотреть бой глазами наблюдателя было страшнее, чем в нём участвовать.

Слева и чуть выше мелькнул итальянский истребитель, круто уходя вверх. Следом прошёл второй — пятнистый, тупорылый, именно такие Лёха видел над Таранто.

— «Макки». Или «Фиаты», хрен их разберёшь, — произнёс он, обернувшись к маршалу.

Итальянцы исчезли в вышине за облаками.

Через несколько десятков секунд хвостовой стрелок снова открыл огонь, по фюзеляжу будто простучали огромным отбойным молотком. Металл загрохотал, над головой Лёхи разом появилась строчка здоровенных рваных дыр, внутрь ворвались холодный воздух и клочья обшивки.

Адъютанта швырнуло на пол — пуля распорола ему плечо. Почти одновременно Бойд резко согнулся и схватился за ногу.

Лёха подполз к маршалу.

Штанина выше колена быстро темнела.

— Повезло вам, сэр.

— У нас, Кокс, несколько разные представления о везении, — кривясь от боли, прошипел маршал.

— Двенадцать и семь. Если бы попала как следует, оторвало бы напрочь. В моём представлении это невероятное везение.

Пуля, прошив обшивку и внутренний набор, зацепила Бойда по касательной, разворотив мясо на ноге, но, похоже, не задев кость. Крови было много — но выглядело страшнее, чем оказалось.

— Держите здесь, сэр. Сильно.

Бойд прижал свёрнутый бинт к ране, пока Лёха мотал тугую повязку прямо поверх штанов.

С адъютантом пришлось повозиться дольше. Пуля прошила плечо навылет; Лёха затянул повязку, сунул ему под голову свёрнутую куртку и велел потерявшему сознание офицеру лежать тихо.

Пока Лёха возился с адъютантом, итальянцы зашли ещё раз. Самолёт содрогнулся, звук правого мотора оборвался, добавив нервного возбуждения.

Лёха снова прилип к иллюминатору. Вдоль борта «Веллингтона» тянулась почти пассажирская полоса окон, только вид из них теперь несколько портили рваные пробоины в обшивке. Правый винт застыл, за мотогондолой волочился густой чёрный дым. Открытого огня пока не было, но самолёт завалился на правое крыло и пошёл вниз с неприятной резвостью, будто торопился познакомиться с Сицилией поближе.

— Кокс! — окликнул Бойд.

Маршал сидел у борта, вытянув раненую ногу. Лицо заметно побледнело, но голос оставался вполне командирским.

— Видите вон тот мешок?

Лёха посмотрел на небольшой брезентовый мешок с пломбами.

— Его надо уничтожить. Сожгите его.

Лёха с сочувствием посмотрел на раненого. Болевой шок и всё такое.

— Прямо здесь? Тогда проще сразу подпалить баки. Чтобы не возиться по отдельности с самолётом.

— Там четверть миллиона фунтов казённых денег. Они не должны достаться противнику. Выбросьте за борт.

Кокс присвистнул.

— Выбросить четверть миллиона? Тогда уж и меня выкиньте вместе с ними.

Бойд несколько секунд молча смотрел на него.

— Кокс, а вы сможете прыгнуть с мешком?

— А в чём проблема, сэр? Смогу. Правда, государственные финансы мне раньше не доверяли.

— Тогда берите. Деньги вернёте британским властям. Не сможете — уничтожьте. Это приказ.

Лёха перевёл взгляд с маршала на мешок.

— Вот теперь приказ приобретает любопытный смысл, сэр.

Советская армия своеобразно заботилась о своих десантниках, заставляя их прыгать с различными тяжёлыми предметами. Лёха отыскал подходящую стропу метров пяти длиной, один конец надёжно закрепил на мешке, второй — на подвесной системе, после чего прижал британскую казну к груди.

Бойд наблюдал за ним с заметным сомнением.

— Кокс, вы уверены, что так и надо?

— Нет, сэр. Но если не сработает, будем надеяться, что парашют откроется от удара о землю.

«Веллингтон» снова тряхнуло. Крен увеличился, пол ощутимо ушёл вправо.

Лёха добрался до выхода и распахнул его.

Земля была уже не просто видна. Она быстро становилась излишне подробной.

Он ещё раз проверил крепление, прижал мешок к груди и подумал, что английский парашют сейчас просто обязан оказаться не хуже старого доброго Д-6.

— До встречи на Мальте, сэр!

Бойд поморщился от боли.

— Кокс, просто прыгайте!

И Лёха прыгнул.

За бортом Лёху мгновенно подхватило потоком, крутануло и на мгновение перед глазами просвистел огромный «Веллингтон». Затем мелькнули небо, земля и собственные ботинки. Земля была огромная и совершенно лишняя, а четверть миллиона фунтов вдруг стали удивительно тяжёлыми.

— Пятьсот один, пятьсот два, пятьсот три! — проорал Лёха и дёрнул кольцо.

Целое мгновение ничего не происходило.

Именно этого мгновения вполне хватило, чтобы Лёха успел разочароваться в этой дурацкой идее.

Потом над головой хлопнул купол, подвесная система с размаху дёрнула его за плечи, ноги взлетели выше головы, и падение превратилось в спуск.

Лёха отпустил руки, и мешок с британским государственным могуществом ухнул вниз, размотал стропу и повис метрах в пяти под ногами.

До земли оставалось совсем немного.

Мешок коснулся её первым, немного проехался по земле и немедленно нашёл единственное сооружение на ближайшем поле — низкую каменную изгородь. Перевалился через неё, зацепился, стропа натянулась и дёрнула Лёху вперёд.

— Ах ты ж…

Последние метры он преодолел уже не столько как парашютист, сколько как груз на другом конце верёвки. Земля ударила в ноги, Лёха кувыркнулся по траве, остановился на спине и некоторое время просто дышал.

Потом сел и огляделся.

«Веллингтон» же продержался в воздухе ещё несколько минут.

Правый винт стоял намертво, левый двигатель ревел за двоих, а Сицилия внизу становилась всё крупнее и требовательнее.

Второй пилот заорал, указывая правее по курсу.

— Поле! Вон!

Впереди между каменными оградами тянулся достаточно длинный кусок земли. Слово «аэродром» к нему не подходило совершенно, но выбирать было уже не из чего.

— Садимся! Всем приготовиться!

Бойд сидел у борта, обеими руками держась за сетчатую структуру каркаса самолёта.

«Веллингтон» перемахнул через каменную стену так низко, что, казалось, успел пересчитать на ней камни, плюхнулся на поле, подпрыгнул, снова приложился колёсами и понёсся вперёд, срезая траву и мелкий кустарник.

Поле оказалось достаточно длинным, и его почти хватило для посадки.

Когда скорость уже заметно упала, впереди возникла низкая каменная ограда.

— Держись!

Основные стойки с грохотом влетели в камни. Ограждение разлетелось, самолёт резко дёрнуло, одно колесо подломилось, и «Веллингтон», пропахав носом ещё несколько десятков метров, наконец замер.

Несколько секунд внутри стояла тишина.

— Все живы? — донеслось из кабины.

— Вроде как. — Бойд смотрел сквозь иллюминатор на развороченную стену. — Передайте владельцу поля мои извинения.

Экипаж выбрался наружу. Раненого адъютанта вытащили вдвоём. Бойду предложили помощь, но он отмахнулся и сам, скрипя зубами, спустился на землю.

Вдали уже показались люди с топорами.

— Крестьяне, сэр…

Бойд посмотрел на экипаж, потом на самолёт.

— Срочно сжечь все документы.

Всё секретное сгребли в кучу прямо в фюзеляже — британская военная тайна за несколько минут приобрела весьма удобный для уничтожения вид.

Бойд посмотрел на изрешечённый «Веллингтон».

— Думаю, ремонт итальянцы нам не оплатят.

Через минуту внутри вспыхнуло пламя.

Когда первые итальянские солдаты добрались до поля, английские лётчики стояли в стороне и курили, а «Веллингтон» горел весело и основательно. Где-то внутри начали хлопать патроны, и тут рванули кислородные баллоны.

Офицер подбежал к Бойду, начал громко кричать что-то на итальянском и размахивать руками.

Бойд ответил совершенно спокойно.

— Маршал авиации Оуэн Бойд. Идите в задницу со своими приказами.

Где-то в нескольких десятках километров отсюда лейтенант-коммандер Кокс в это самое время сидел посреди сицилийского поля рядом с четвертью миллиона фунтов и ещё не знал, что британская казна уже официально отправилась на дно Средиземного моря.

Лёха посидел ещё несколько секунд, прислушиваясь к собственному организму.

Организм докладывал, что, несмотря на старания всяких психованных лейтенантов да ещё и командеров, он жив и пока ещё приличной комплекции.

Болело решительно всё, но без явного предпочтения к какой-либо части тела, что после прыжка с парашютом следовало считать отличным результатом.

— Ну вот, прокатился на Мальту, — сообщил Лёха окружающей Сицилии. — С удобствами.

Сицилия вообще выглядела удивительно мирно. Конец ноября оказался здесь вполне зелёным. После осенних дождей молодая трава густо пробивалась между камнями, темнели свежевспаханные поля, по склонам тянулись серо-зелёные ряды олив. Виноградники уже почти лишились листьев и стояли аккуратными голыми шеренгами, словно их тоже построили по случаю войны. Межи были сложены из светлого камня, а кое-где над ними торчали мясистые лопухи кактусов.

Дальше поднимались невысокие холмы, зелёные снизу и сизые в утренней дымке наверху. За одним из них исчез «Веллингтон».

Лёха некоторое время смотрел туда.

Самолёта уже не было видно.

Зато далеко в стороне кружили две маленькие чёрные точки.

— Вот вы мне совершенно не нужны.

Итальянские истребители представляли собой вполне весомый довод против дальнейшего любования природой.

Большой светлый купол парашюта раскинулся по траве метров на двадцать и с воздуха наверняка выглядел как специально расстеленная простыня с надписью: «Английский лётчик находится здесь».

Рядом, за каменной оградой, покоился брезентовый мешок.

— Конечно. Деньги всегда падают удачнее.

Лёха, кряхтя, поднялся.

Первым делом он перебрался через ограду и осмотрел мешок. Пломбы целы. Брезент в одном месте ободран о камень, но не порван.

Теперь британский государственный бюджет лежал у его ног.

И весил, сволочь, совершенно реально.

Лёха огляделся ещё раз.

А в нескольких сотнях метров виднелось единственное сооружение. Низкие каменные стены, покатая черепичная крыша, никаких ставен, одна тёмная дверь. Сарай.

Лёха вздохнул и принялся собирать купол.

Парашют неожиданно оказался большим. Лёха скомкал его, обрезал стропы, связал нечто похожее на рюкзак и закинул за спину.

С деньгами дело было хуже.

Бежать с мешком и парашютом он теоретически мог. Но недалеко и небыстро.

Со стороны, вероятно, он напоминал крайне неудачливого торговца постельным бельём, ограбившего по дороге банк.

— Какая сука придумала десантироваться с деньгами?

Вопрос был несправедливым. Идею придумал он сам.

Сарай приближался мучительно медленно.

Теперь Лёха видел, что сложен он из грубого светлого камня. Черепица на крыше местами съехала, возле стены валялась какая-то сельскохозяйственная дрянь, назначение которой городской человек двадцатого и двадцать первого веков определить не смог бы даже под пыткой.

Лёха почти ввалился внутрь. Сарай встретил его запахом сена, земли и старого дерева. В полумраке обнаружились охапки сухой травы, деревянные ящики, несколько мешков, какие-то сельскохозяйственные инструменты и совершенно меланхоличный осёл.

Парашют отправился за груду сена. Лёха поставил рядом мешок и для начала провёл ревизию собственного состояния.

«Браунинг» был на месте. Лёха вынул магазин, проверил патронник и снова загнал его обратно. Второй магазин нашёлся в кармане комбинезона. Там же обнаружился складной нож — не бог весть какой арсенал, но для человека, недавно покинувшего падающий самолёт, уже неплохо.

На этом личное имущество практически закончилось.

Оставался мешок.

Лёха перерезал пломбу и развязал горловину.

Сверху лежали две аккуратные пачки огромных белых банкнот. Он вытащил одну и с минуту разглядывал её. Белая плотная бумага, чёрная печать, слева в овальной рамке — какая-то античная тётка с копьём и щитом, сверху размашистое Bank of England и цифры, которым глаз сначала отказывался верить.

Одна тысяча фунтов.

Оборот оказался практически пустым.

— Тысяча фунтов, — пробормотал Лёха, переворачивая лист. — И даже с двух сторон печатать пожадничали.

Он поднёс банкноту к свету, пробивавшемуся сквозь щель в черепице. В бумаге проступил водяной знак. Лёха проверил ещё несколько, затем пересчитал пачки.

Двести листов.

Двести тысяч фунтов.

Самое смешное, что выглядели они совершенно несерьёзно: две не особенно толстые пачки белой бумаги, которые можно было засунуть под рубашку и случайно забыть, что несёшь состояние.

Дальше начиналась мелочь.

Лёха вытащил следующую пачку и понял, почему мешок чуть не оторвал ему ноги при приземлении.

В мешке обнаружились банкноты по одному фунту, пятёрки, десятки и сотни — всё аккуратно перевязано и подписано. Лёха некоторое время перекладывал пачки, считая суммы, пока не понял главное: почти весь вес давала именно «мелочь».

Две тысячи фунтов бумажками по одному фунту выглядели куда внушительнее, чем двести тысяч крупными.

— А нельзя было всё тысячами? — укоризненно спросил Лёха отсутствующего маршала. — Хорошо хоть пенсами не отгрузили.

Он отсчитал себе пятьдесят фунтов — фунтами и пятёрками. Больше таскать в карманах не имело смысла: английские деньги сами по себе могли вызвать вопросы, а слишком большое их количество — ещё и желание задавать вопросы уже после того, как владельца стукнут по голове.

Остальное надо было прятать.

За сараем тянулась старая каменная межа, сложенная насухо из крупных светлых камней. Лёха прошёл вдоль неё, выбрал место напротив раздвоенной оливы и вытащил несколько камней. Внутри оказалась приличная пустота.

— Итальянская банковская система, — одобрил он. — Надёжно и без процентов.

Из парашютного купола Лёха вырезал несколько кусков шёлка, завернул в них пачки обмотал сверху стропами. Тысячные получились удивительно компактными, мелкие пришлось разделить на несколько свёртков.

Через несколько минут всё исчезло внутри стены.

Лёха вернул камни на место, сверху пристроил ещё пару мелких, отошёл и придирчиво осмотрел результат.

Обычная сицилийская ограда.

Сарай — справа. Дерево — слева. Чуть дальше — большой серый камень, похожий на гнилой зуб.

Лёха вернулся внутрь и как раз собирался заняться остатками парашюта, когда в дверном проёме возникла загорелая усатая морда.

Усы были роскошные, чёрные и настолько самостоятельные, что лицо под ними воспринималось скорее как необходимое приспособление для их ношения.

Несколько секунд они молча пялились друг на друга с одинаково ошарашенным видом. Осёл тоже решил поучаствовать в знакомстве и громко пёрнул.

— Бонджорно! Дуэ вино бьянко, пер фаворе! — выскочил из Лёхи почти весь туристический запас итальянского.

Правая рука при этом действовала значительно осмысленнее языка.

«Браунинг» смотрел точно между усами.

Обладатель усов медленно поднял руки.

Лёха приветливо улыбнулся.

21 ноября 1940 года. Окрестности Муссомели. Сицилия.

Обладатель будённовских усов смотрел на «Браунинг» с таким ужасом, будто прекрасно понял и про вино, и про всё остальное.

— Бьянко?.. Но! Но вино!

— Вот «но» я понял, — обрадовался Лёха. — А чего так? Не подготовились к приезду.

Дед заговорил быстрее. Итальянская речь полилась густо и совершенно непроницаемо.

Лёха убрал «Браунинг» и перешёл на испанский, медленно и отчётливо проговаривая самые простые слова.

Дед замолчал, прислушался.

Усы задумчиво шевельнулись.

Потом старик ответил — по-своему, по-сицилийски, тоже медленно и коротко.

И неожиданно Лёха понял почти половину. Слова были другими, окончания непривычными, произношение вообще чёрт знает какое, но сквозь всё это постоянно проступали знакомые испанские корни. А когда речь шла о полиции, солдатах, самолёте и необходимости куда-нибудь спрятаться, остальное прекрасно дополнялось руками.

Дальше дело пошло.

Через пять минут стороны достигли первого серьёзного дипломатического успеха: Лёха не хотел в полицию, а дед, как выяснилось, тоже совершенно не горел желанием выслуживаться перед карабинерами.

Ещё через несколько минут удалось договориться и об остальном. Днём показываться на дорогах нельзя. Ночью старик отведёт его к людям, которые, возможно, сумеют помочь.

На этом хорошие новости закончились.

До ночи оставалось ещё очень много времени.

Дед внимательно оглядел Лёху с головы до ног, потом перевёл взгляд на собственное поле. После этого на его лице появилось выражение человека, которому судьба неожиданно прислала здорового молодого работника и явно рассчитывает, что подарок будет использован по назначению.

Через четверть часа британский офицер уже стоял посреди двора в чудовищных коричневых штанах, грубой рубахе и старой куртке, которую, судя по запаху, до него носили попеременно люди, пугало и небезызвестный осёл.

В руки ему торжественно вручили мотыгу.

Лёха взвесил мотыгу в руках и мысленно примерился к деду.

— Я правильно понимаю, что политическое убежище у вас предоставляется только с отработкой обязательной трудовой повинности?

Дед не понял ни слова, зато прекрасно понял интонацию, довольно улыбнулся, похлопал Лёху по плечу и показал на поле.

Так первый день старшего британского офицера в фашистской Италии начался с нелегального устройства на сельскохозяйственные работы.

За день выяснилось ещё кое-что. Карабинеров дед не любил, фашистов, судя по выражению лица, тоже, зато какого-то дона Руссо уважал чрезвычайно.

— Дон Россо? — переспросил Лёха. — Порко Россо?

Результат превзошёл ожидания.

Усы встали дыбом. Дед замахал руками, заговорил сразу вдвое быстрее и, судя по интонации, призвал на голову тупого англичанина все кары небесные, какие имелись в распоряжении отдельно взятого сицилийского крестьянина.

— Всё-всё, понял. Не порко ни разу. Дон Руссо. Очень уважаемый человек.

Дед ещё некоторое время ворчал, но в конце концов успокоился.

Уважаемый человек, способный отправить его на Мальту, Лёхе как раз очень требовался.

— Ладно. Ночью веди к своему дону.

Когда стемнело, выяснилось, что до уважаемых людей на Сицилии почему-то не принято ходить нормальными дорогами.

Дед вывел Лёху за сарай и бодро полез через поля.

Следующие полтора часа они перебирались через каменные межи, карабкались по каким-то козьим тропам, продирались между кустами, обходили отдельные дома и дважды спускались в овраги исключительно затем, чтобы через пять минут снова из них вылезти.

Старик двигался впереди с лёгкостью человека, который ходил здесь последние шестьдесят лет.

После парашюта, мешка с деньгами и целого дня сицилийского земледелия Лёха постепенно начинал ненавидеть туристические прогулки по Сицилии.

Один раз впереди появился свет фар.

Дед мгновенно сгреб Лёху за рукав и утянул за кусты.

По дороге медленно прошла машина. Свет скользнул по каменной ограде, мотор удалился, и только тогда старик поднялся.

— Олл инклюзив, — пробормотал Лёха, выбираясь из колючек. — Экскурсии, сельхозработы, прогулки под луной. В программе остались только вечернее шоу и дискотека.

Ближе к полуночи впереди показались дома.

— Муссомели! — гордо произнёс дед.

— Муссомели… — прошипел себе под нос Лёха. — Муссолини… Какая в ж… Ясно, почему я сюда попал. Навигатор пару букв перепутал.

До центра они не дошли. Дед свернул в сторону, ещё немного провёл Лёху узкой дорогой между каменными стенами и наконец остановился у большого двухэтажного дома.

По местным меркам дом явно принадлежал человеку небедному. Нижний этаж был сложен из массивного камня, выше стены покрывала потемневшая штукатурка. На окнах стояли тяжёлые ставни, над входом торчал небольшой железный балкон. Высокая каменная ограда скрывала двор и хозяйственные постройки.

Никаких колонн, фонтанов и мраморных львов.

Во дворе сидели двое молодых парней.

При виде деда оба оживились, поднялись, заговорили с ним, засмеялись. Старик отвечал столь же весело и несколько раз показал на Лёху.

Смех сразу стал тише.

Один из парней подошёл и совершенно деловито потянулся к его куртке.

За день сельскохозяйственных работ Лёха заметно расширил словарный запас. В него вошли чрезвычайно полезные выражения вроде «давай-давай», «копай глубже», «не туда, проклятый бездельник» и ещё несколько образцов местного фольклора, за точный перевод которых Лёха не поручился бы, но дед применял их исключительно в минуты сильного душевного волнения.

Лёха не стал привередничать и озвучил весь доступный лексикон.

Парень удивлённо замер.

Второй перестал улыбаться.

Наш лётчик мягко отвёл его руку.

— Спокойно.

Он медленно достал «Браунинг».

Оба итальянца напряглись.

Лёха демонстративно вынул магазин, передёрнул затвор, показал пустой патронник и спустил курок.

Щёлк.

После чего убрал магазин в куртку, а пистолет сунул в карман штанов.

Расставаться с «Браунингом» Лёха не собирался. Наступило молчание.

Дед что-то горячо произнёс. Молодые люди ответили. Все трое заговорили одновременно, несколько раз посмотрели на Лёху, ещё что-то обсудили с активным применением рук и наконец пришли к какому-то решению.

Первый из парней исчез в доме.

Лёха остался стоять посреди двора под пристальным взглядом второго.

Минуты через две дверь открылась.

Первый появился на пороге, посмотрел на англичанина и махнул рукой.

Можно было заходить.

Лёха поправил совершенно чудовищные штаны, под которыми по-прежнему ощущался успокаивающий вес «Браунинга», и двинулся к двери.

Похоже, первый тур собеседований он прошёл.

За столом сидел мужчина лет под пятьдесят — плотный, широкоплечий, с тяжёлым крестьянским лицом и большими загрубевшими руками. Ничего особенно «мафиозного» Лёха в нём не обнаружил: белая рубашка, тёмный жилет, старые ботинки. Такой человек вполне мог утром лично пройти по винограднику, днём поторговаться за соседский урожай, а вечером заодно решить судьбу соседа.

— Джузеппе Дженко Руссо, — спокойно представился хозяин.

— А я, значит, Бонд. Джеймс Бонд. — Называть настоящее имя Лёха почему-то не решился, и единственное, что ему пришло на ум, — это агент ноль-ноль-семь.

Джузеппе махнул рукой, приглашая Лёху за стол.

Разговаривать оказалось неожиданно просто. Руссо говорил по-сицилийски медленно, не торопясь и без лишних украшений, Лёха отвечал по-испански, и через несколько минут оба научились пропускать непонятные слова, благо для серьёзных переговоров, как выяснилось, существительных, глаголов и выразительного движения руками вполне хватало.

Когда Лёха наконец объяснил, чего хочет, Руссо нахмурился, переспросил, внимательно посмотрел на гостя и вдруг расхохотался.

— На Мальту?

— Именно.

Дон засмеялся ещё веселее, словно англичанин попросил не лодку, а предложил одолжить ему на вечер Везувий.

— Я заплачу, — медленно и терпеливо сказал Лёха.

Это немного разрядило ситуацию. Руссо отсмеялся и объяснил, что море между Сицилией и Мальтой сейчас сторожат примерно так, как ревнивое сицилийское семейство сторожит единственную дочь в день свадьбы. За рыбацкими лодками следят, владельцев знают, топливо считают, на побережье торчат карабинеры, полиция и военные, а лишний выход в море вызывает интерес флота раньше, чем лодка успевает скрыться за горизонтом.

— Тогда я куплю. Заплачу за лодку.

Руссо посмотрел на него почти ласково.

— А за лодочника? А за его семью, детей, братьев?

Улыбка у Лёхи слегка поблекла.

Руссо провёл ребром ладони по горлу и коротко пояснил, что людей за подобные развлечения уже ставили к стенке. Даже если сам лодочник успеет удрать, у него здесь всё равно останется семья, и фашистские власти прекрасно знают, как объяснять родственникам преимущества государственного порядка.

Затем дон кивнул на висевший на стене портрет Муссолини.

Несколько лет назад дуче решил, что двух властей на одном острове слишком много, и прислал на Сицилию Цезаре Мори. Железный префект оказался человеком основательным: окружал деревни карабинерами, вытаскивал людей из домов, отправлял в тюрьму, ссылку и под надзор, пока Коза ностра не поредела настолько, что правительство торжественно объявило её окончательно уничтоженной.

Сам Руссо, как выяснилось, тоже успел на несколько лет воспользоваться гостеприимством итальянской тюремной системы и вспоминал об этом без малейшей благодарности.

— Газеты сказали, что мафии больше нет, — закончил он.

Лёха покосился на двух молодых людей у двери, потом на деда с будённовскими усами и снова на Руссо.

— Ну разве газеты могут врать? Я вижу. Сработало безупречно.

Уголок рта дона дрогнул.

В этот момент дверь открылась, и в комнату вошла девушка лет восемнадцати-девятнадцати — невысокая, тонкая, с густыми чёрными волосами, собранными на затылке, тёмными глазами и широкими выразительными бровями. Одета она была совсем просто: светлая блузка, длинная тёмная юбка, передник. На подносе лежали свежий хлеб, сыр, оливки, стояла миска с густым зеленоватым маслом и кувшин вина.

Поставив всё на стол, девушка с нескрываемым любопытством посмотрела на неизвестно откуда взявшегося иностранца в чудовищных крестьянских штанах.

Лёха улыбнулся.

Она тоже улыбнулась в ответ и вышла.

Дед с усами покинул комнату вслед за дочерью хозяина.

— Моя племянница Кончитта, — гордо сообщил Руссо, пригласив англичанина присоединиться к позднему ужину.

Лёха отломил кусок хлеба и макнул его в масло.

Минут пять они ели молча.

Разговор вернулся к транспортировке англичанина. Руссо поинтересовался, откуда Лёха так хорошо знает испанский, и сочувственно покачал головой, словно вполне поверил в историю английского торговца, которому не повезло оказаться в Испании аккурат во время гражданской войны.

— На Мальту тебя никто не повезёт, — подвёл он итог. — Но другой путь есть.

Дон Руссо помолчал, словно взвешивая стоимость предложения.

— Недешёвый. Из Палермо ходят пароходы в Неаполь. А небедный испанец вполне может ехать по делам на север. Рим, Милан… дальше Швейцария.

Руссо внимательно посмотрел на Лёху.

Особое ударение он сделал на слове «небедный».

Лёха полез в карман и положил на стол пятифунтовую банкноту.

Руссо взял её без спешки, расправил пальцами, рассмотрел с обеих сторон и поднёс к лампе. На этот раз выражение его лица изменилось: шутки окончательно закончились.

— Пять фунтов… Почти пятьсот лир.

Он ещё раз взглянул на банкноту и уважительно кивнул.

— Хорошие деньги, но дорога очень длинная.

Руссо положил банкноту на стол и вдруг снова улыбнулся.

— Но зачем мне вообще отправлять тебя? Гораздо проще забрать все твои деньги, а тебя отдать карабинерам. За англичанина ещё и награду дадут.

Лёха задумчиво посмотрел сначала на пятёрку, потом на двух молодых людей возле двери.

— Ну, в принципе, тоже вариант.

Хвататься за «Браунинг» в таком хлебосольном доме не хотелось. Он отломил ещё хлеба, макнул в масло и некоторое время жевал, словно действительно обдумывал экономические преимущества предложения.

— Только есть одна неприятность. Через три года сюда придут англичане и американцы. Муссолини кончится. Фашисты проиграют. А люди запомнят, как ты ограбил британского офицера и выдал его властям.

Дон перестал улыбаться, насупился, но продолжал слушать очень внимательно.

Лёха взял пятифунтовку и покрутил её между пальцами.

— Или же ты, как уважаемый человек, помог британскому офицеру выбраться с острова. Не бесплатно, конечно.

Он положил банкноту обратно.

Дон Руссо некоторое время молча смотрел на него.

В комнате вдруг стало очень тихо.

Пять фунтов лежали между ними на столе.

Руссо посмотрел на банкноту, затем снова на Лёху и медленно придвинул деньги к себе.

Похоже, общие принципы дальнейшего сотрудничества были согласованы.

Дон уже собирался закончить разговор, но вдруг вспомнил ещё кое-что.

— Сегодня поймали важного англичанина. Генерала с самолёта. По радио об этом полдня кричат.

Лёха перестал жевать.

— Маршала авиации?

Теперь уже насторожился дон. В итальянском радио различий между английским генералом, маршалом и вообще очень важным военным человеком не было.

— Ты знаешь этого маршала?

— Летел с ним.

Руссо некоторое время смотрел на своего гостя, после чего выражение его лица стало ещё задумчивее. История английского торговца, случайно оказавшегося в падающем военном самолёте рядом с маршалом авиации, начинала приобретать некоторые особенности.

— Вытащить его можно?

— Нет. Поздно. Их уже забрали военные. Скоро отправят на материк.

Лёха помолчал и кивнул. Здесь Руссо был прав. Бойд теперь находился в руках государства, а государство, в отличие от сицилийского крестьянина, одной пятифунтовой бумажкой не убеждалось.

Дон посмотрел на него внимательнее.

— Сколько у тебя денег, англичанин?

— До Швейцарии хватит.

Руссо усмехнулся.

Ответ ему явно понравился.

— Я выясню насчёт бумаг. И когда идут пароходы из Палермо.

— У тебя там есть люди?

Руссо посмотрел на него так, словно вопрос был слегка неприличным.

Лёха согласился с ответом.

— А на рации у тебя есть кто? На Мальту сможешь передать сообщение?

Вот здесь дон задумался уже всерьёз. Потёр подбородок, посмотрел куда-то в потолок, затем развёл руками и добродушно улыбнулся, что могло означать как да, так и нет.

Но сама постановка вопроса его определённо заинтересовала.

Когда англичанина отправили спать, дон Руссо ещё долго сидел за столом.

Сдать его карабинерам было проще всего. Англичанина заберут, Руссо похвалят, а при особом везении какой-нибудь фашистский чиновник даже пожмёт руку или прицепит медаль. Медали Джузеппе никогда особенно не интересовали. Их нельзя было ни съесть, ни сдать в аренду, ни выгодно перепродать соседу.

Кроме того, этот Бонд — если его действительно так звали — был каким-то неправильным англичанином.

Слишком хорошо говорил по-испански. Слишком спокойно сидел среди незнакомых вооружённых людей. Слишком легко достал пять фунтов и слишком уверенно говорил о том, что через три года на Сицилии будут англичане и американцы.

На обычного лётчика он походил всё меньше.

На бывшего торговца — вообще никак.

Руссо не знал, кто именно свалился сегодня с неба на его землю, зато прекрасно понимал другое: иногда судьба присылает человеку неприятности, а иногда — возможности.

Деньги у Джузеппе были. Земля тоже была. Скот, аренда, кооперативы, люди, которые могли убедить должника заплатить, а соседа — не задавать лишних вопросов.

Но много ли заработаешь, бесконечно деля между собой одну и ту же бедную Сицилию?

Палермо — это порт. За портом море. За морем целый мир, в котором люди почему-то имели привычку платить гораздо больше пятисот лир.

А если наглый англичанин хотя бы наполовину прав насчёт американцев…

Руссо медленно улыбнулся.

Забрать у Бонда его фунты было бы, конечно, приятно.

Гораздо интереснее было посмотреть, сколько он сможет принести через три года.

Утром Лёху разбудили рано, выдали всё те же чудовищные штаны и отправили обратно к обладателю будённовских усов.

Ближайшие несколько дней дон обещал заниматься документами, Палермо и прочими серьёзными вещами.

Лёхе же досталось сельское хозяйство.

Так что уже к концу третьего дня изрядно окрепнувший от созидательного труда на свежем воздухе Лёха заметно продвинулся в сицилийском диалекте и на привычные «копай», «тащи» и «не туда, идиот» отвечал бойко и вполне осмысленно.

— Твой осёл соображает лучше тебя, старый дурень.

Дед замер с мотыгой, медленно повернул голову и посмотрел на Лёху с неподдельным уважением.

После чего ответил.

Лёха выслушал, подумал и кивнул.

— Про тонкости половой жизни ослицы с каким-то гиппопотамом я пока не всё понял. Но общий смысл уловил. Пердун старый.

За три дня уровень владения сельскохозяйственным диалектом сицилийского языка заметно возрос.

Дед уже открыл рот, собираясь продолжить языковую практику, когда со стороны дороги донёсся шум мотора.

Он сразу замолчал.

Лёха тоже прислушался.

Мотор приближался.

Через несколько секунд над каменной оградой показалась пыль, а затем у ворот резко посигналили.

Дед побледнел.

— Карабинеры.

Лёха посмотрел на мотыгу в своих руках, потом на дом, где лежал «Браунинг».

Три дня спокойной сельской жизни, похоже, закончились.

25 ноября 1940 года. Народный комиссариат иностранных дел, Москва.

Пока Лёха осваивал на Сицилии мотыгу и различные способы оскорбления осла, он, сам того не зная, подкинул ещё пару граммов на весы фюрера в пользу будущей войны на востоке.

Двадцать пятого ноября, через двенадцать дней после берлинских переговоров, Молотов передал германскому послу в Москве советский ответ. СССР выражал готовность принять предложенный Риббентропом проект пакта четырёх держав о политическом сотрудничестве и экономической взаимопомощи, но лишь при выполнении четырёх условий.

Когда документ оказался перед Гитлером, в кабинете находились Риббентроп и Кейтель.

— Они требуют вывести наши войска из Финляндии, — начал Риббентроп.

— Но обещают сохранить поставки никеля, — добавил Кейтель.

Гитлер усмехнулся.

— Разумеется. Сначала они возьмут Финляндию, рудники и порт, а потом позволят нам покупать собственный никель. Про цены коммунистов я даже не буду говорить.

Второе условие касалось Болгарии и советских баз в районе Босфора и Дарданелл.

Гитлер подошёл к карте.

— Если русские получают Болгарию и проливы, Чёрное море становится их внутренним озером. Они уже стоят в Бессарабии, а теперь выйдут к Румынии ещё и с юга.

— Нефть из Плоешти идёт к нам по Дунаю и железным дорогам, — заметил Кейтель.

— И много мы навоюем, если русские окажутся возле самих месторождений? Полчаса — и их фронтовые бомбардировщики перемешают с землёй нашу нефть!

Кейтель предпочёл не отвечать. Цифры в его справке выражались значительно вежливее, но смысл был тот же: без румынской нефти германские танки вскоре застыли бы на дорогах, а самолёты — на аэродромах.

Он перелистнул бумаги.

— Итальянцы сообщают об успехе. На Сицилии захвачен британский маршал авиации. Его «Веллингтон» совершил вынужденную посадку.

Гитлер даже оживился.

— Вот видите! Даже итальянцы начали ловить английских маршалов!

Он уже собирался продолжить, но вдруг замер.

— «Веллингтон»? На Сицилии?

Кейтель кивнул.

Гитлер ткнул пальцем сначала в Мальту, затем в Плоешти.

— Итальянские идиоты! Значит, английские дальние бомбардировщики уже здесь. А вы хотите подарить русским базы у проливов и пустить их в Болгарию?

Радость по поводу успехов союзников продержалась недолго.

Два оставшихся советских условия картины не улучшали. Москва объявляла район от Кавказа в направлении Персидского залива сферой своих интересов и требовала, чтобы Япония отказалась от нефтяных и угольных концессий на Северном Сахалине.

Гитлер дочитал документ и бросил его на стол.

— Мы предложили русским двигаться на юг против англичан. Они решили по дороге взять проливы, персидскую нефть и всё, что плохо лежит.

— Переговоры ещё можно продолжить, мой фюрер, — осторожно заметил Риббентроп.

Гитлер прошёлся вдоль стола.

Четыре советских условия тянулись от Финляндии до Персидского залива. По отдельности каждое ещё можно было назвать предметом переговоров. Вместе они означали, что Москва собиралась войти в новый порядок не скромным четвёртым участником, а владельцем доброй половины здания.

— Сталин не хочет присоединяться к нашему порядку, — наконец сказал Гитлер. — Он хочет получить плату за то, что пока не станет нам мешать.

Он повернулся к Кейтелю.

— Ответа не будет. И ускорьте подготовку восточного варианта. Расчёты, перевозки, сроки сосредоточения. Я хочу знать, как быстро может быть решён русский вопрос.

Формальная директива появится позже. Но именно после ноябрьских переговоров немецкие карты начали разворачивать на восток.

Через несколько дней на стол Флеминга легло новое донесение, в котором опять фигурировала фамилия Кокс.

На этот раз лейтенант-коммандер Кокс исчез вместе с «Веллингтоном» где-то над Сицилией. Вскоре итальянское радио радостно сообщило, что самолёт найден, маршал Бойд и экипаж взяты в плен. О Коксе отдельно не было ни слова.

Флеминг прочитал бумагу дважды, взял папку и отправился к Годфри.

— Есть новости по самолёту на Сицилии, сэр. Установлено, что Кокс был в том самолёте.

Годфри перестал заниматься бумагами, встал и прошёлся по кабинету.

— Итальянцы напечатали список экипажа? — спросил адмирал.

— Нет. Вице-маршал Бойд и экипаж.

Адмирал кивнул.

На несколько секунд в кабинете стало тихо.

Годфри посмотрел в окно на серую темноту за окном, словно надеялся обнаружить там человека, ответственного за организацию подобных перелётов.

— Маршал в плену, самолёт разбит, четверть миллиона фунтов пропала, что с Коксом — неизвестно…

Флеминг кашлянул.

Всего несколько дней назад они вполне серьёзно обсуждали, могут ли итальянцы завербовать Кокса. Теперь судьба, очевидно, решила проверить расчёты на практике и одновременно снабдила Кокса четвертью миллиона фунтов оборотного капитала.

Годфри задумчиво потёр подбородок. Это уже несколько меняло дело.

Адмирал взял донесение ещё раз.

— Вы знаете порядок, лейтенант. Инициируйте полную служебную проверку. Пусть ВВС поднимают всё по перелёту Бойда — маршрут, экипаж, документы, кто что знал, кто и когда видел самолёт последним. Свяжитесь с SIS и MI9. Узнайте их мнение о случившемся.

Флеминг аккуратно записал поручение.

Адмирал откинулся в кресле и надолго задумался.

— Ян.

— Сэр?

— Но ведь это же Кокс.

Флеминг понимающе кивнул.

— А давайте допустим, что он уцелел. И сейчас сидит где-нибудь посреди Сицилии с кучей денег.

Теперь задумался уже Флеминг.

— Тогда, сэр, я бы не поставил на Муссолини. Хотя для покупки всей Сицилии всё-таки Кокса недостаточно профинансировали. Возможно, простой мятеж?

Годфри хмыкнул.

— Предупредите Мальту. Если установит связь, попробуем вывести к побережью. Дальше пошлём катер или подводную лодку.

— Помнится, мы уже установили, что Италия не может позволить себе даже половину Кокса.

— Установили, сэр.

— Ну что ж. Теперь посмотрим, может ли Кокс позволить себе Италию.

Сам Кокс в это время решал куда более приземлённую задачу. Ему предстояло убедить итальянские власти, что никакого Кокса на Сицилии вообще не существует.

Машина карабинеров остановилась у ворот, подняв с дороги облако пыли.

Дед осторожно выглянул наружу и сразу помрачнел.

— Не наши. Этих я не знаю.

Лёха поставил мотыгу к стене. До сих пор у местной власти было одно полезное свойство. Дед знал здесь всех, а все знали деда. С приезжими карабинерами это преимущество исчезало.

Из машины вышли двое. Старший направился к дому, молодой остался у ворот.

Дед быстро повернулся к Лёхе.

— Молчи.

— Это я умею.

Старик несколько секунд смотрел на него, потом постучал согнутым пальцем по собственному виску.

— Ты дурак.

— Очень приятно.

— Не просто дурак. Совсем слабый головой.

Только теперь Лёха понял замысел и слегка кивнул.

— Насколько слабый?

Дед посмотрел на приближавшегося карабинера, снова на Лёху и решил не мелочиться.

— Насколько сможешь.

Лёха снова взял мотыгу, расслабил лицо и встретил гостя с тихим счастьем человека, которому совершенно нечего скрывать хотя бы потому, что он вряд ли способен вспомнить, что именно скрывает.

Карабинер начал расспрашивать деда. Говорили они быстро, но несколько слов Лёха разобрал. Англичанин. Самолёт. Парашют. Оружие.

Значит, всё-таки искали его.

Дед отвечал спокойно и уважительно. Возможно, именно так на Сицилии и полагалось разговаривать людям, у которых под огородом лежали британские деньги, а рядом с мотыгой стоял разыскиваемый английский офицер.

Карабинер заметил Лёху.

— А это кто?

Дед тяжело вздохнул, как человек, которому судьба и без войны выдала достаточно испытаний.

— Племянник. Дурачок местный.

Тот оглядел коричневые штаны, старую рубаху, грязные руки и мотыгу.

— Откуда?

Дед назвал какую-то деревню.

Карабинер подошёл ближе.

— Как тебя зовут?

Лёха, улыбаясь, посмотрел на него, потом на деда, зачем-то на небо. После долгого размышления он издал неопределённое мычание и опять широко улыбнулся.

Дед тяжело вздохнул и снова постучал себя по виску.

— С детства. Хорошо, что работать может, если несколько раз показать.

Лёха радостно закивал, замычал и для убедительности прижал к груди мотыгу.

Карабинер посмотрел на него уже иначе. Подозрение ещё не исчезло, но теперь к нему примешалось естественное человеческое нежелание долго разговаривать с деревенским идиотом.

— О-о-ослика хоро-о-оший.

Карабинер моргнул.

— Что?

— Осли-и-и-ка. Хоро-о-оший.

Дед посмотрел на Лёху с неожиданным интересом. Видимо, такой глубины образа он от английского офицера не ожидал.

И в этот момент со стороны дороги раздался оглушительный рёв.

Все обернулись.

Осёл стоял возле машины карабинеров и с величайшим интересом исследовал её содержимое. Голова и половина шеи уже исчезли внутри, задние ноги упирались в землю, а хвост двигался с деловитостью человека, занятого серьёзным и давно продуманным преступлением.

Через секунду он вынырнул обратно с длинным батоном хлеба в зубах.

— Эй! Куда! Отдай!

Молодой карабинер бросился к нему.

Осёл увидел приближающуюся государственную власть, крепче сжал батон зубами и рванул вдоль дороги.

— Стой!

Приказ прозвучал громко и совершенно официально.

Осёл отнёсся к нему примерно так же, как к остальным распоряжениям фашистского правительства.

— Осл-и-и-ика! — протяжно завыл Лёха, давя хохот, и стал размазывать слёзы по грязному лицу.

Теперь вопросов к состоянию его рассудка не оставалось.

Молодой карабинер, увидев, как обед стремительно удаляется в сторону соседнего виноградника, окончательно потерял присутствие духа и выхватил пистолет.

— Не стреляйте! — заорал дед.

Грохнул выстрел.

Осёл прибавил газу.

Второй выстрел выбил кусок камня из ограды, после чего животное окончательно убедилось, что хлеб ему достался не бесплатно, и понеслось со скоростью, какую редко развивают сельскохозяйственные животные без серьёзной государственной поддержки.

— Осли-и-ика! — отчаянно заливался Лёха, пытаясь не подохнуть от смеха и страха одновременно.

Карабинер опустил пистолет.

Лёха остановился посреди дороги, опустил руки и смотрел вслед беглецу с таким горем, что стрелявшему стало немного неловко.

Лёха медленно повернулся к нему.

— Осли-и-и-ка. Хоро-о-оший.

Дед подошёл сзади и сочувственно положил ему руку на плечо.

После этого дальнейшая проверка хозяйства как-то сама потеряла прежнюю важность.

Старший карабинер грязно выругался, пнул камень и полез обратно в машину.

Через несколько минут, дымя вонючим выхлопом, машина уехала. Карабинеры продолжали ругаться, деля оставшийся обед.

Дед дождался, пока машина скроется за поворотом.

— Ослик хороший? — ехидно поинтересовался сицилийский эксплуататор.

Лёха выпрямился.

— Отлично дрессированный ишак попался.

Со стороны виноградника донёсся победный рёв.

— Будем его ловить? — Лёха не мог сразу выйти из образа.

Дед пожал плечами.

— Зачем? Хлеб кончится, сам вернётся.

За три дня Лёха выкопал на участке столько ям, что дед впервые остался доволен сезонным работником. Он просто не знал, что примерно половина этих сельскохозяйственных мероприятий проводилась в интересах Банка Англии.

На третий день вместе с обедом дед принёс ещё и сложенный вчетверо лист бумаги. Лёха развернул его.

На одной стороне было несколько строк от дона Руссо. Человек нашёлся. Сообщение передаст один раз. Ответ принять не сможет. Стоимость услуги — пятьдесят фунтов.

На обороте бумажки находилась таблица азбуки Морзе.

Лёха перечитал первую сторону ещё раз.

— Пятьдесят фунтов за одну передачу?

Дед пожал плечами. Мол, твоё дело.

— Недорого, англичанин.

В этом слове, судя по всему, содержалось исчерпывающее объяснение местной системы ценообразования.

Вечером Лёха зажёг свечу, положил перед собой таблицу и приступил к работе.

Очень быстро выяснилось, что азбука Морзе замечательно выглядит в кино, когда специально обученный человек с напряжённым лицом стучит пальцем по ключу. Когда же тебе самому приходится искать каждую букву в таблице и аккуратно превращать слова в точки и тире, романтики становилось заметно меньше.

Через час Лёха уже искренне ненавидел Морзе.

Через два — заодно и Белла, который придумал телефон значительно позже, чем нужно.

Текст он сократил до предела:

«39-Й КОМНАТЕ. ПОРКО РОССО ЖИВ. ПОРКО РОССО ЖИВ. БАГАЖ В ПОРЯДКЕ. СВЯЗИ НЕТ. СКОРО ВЕРНУСЬ. СБРОСЬТЕ ПОСЫЛКУ. МУССОМЕЛИ. ТРИ ОГНЯ ТРЕУГОЛЬНИКОМ. В ГИБРАЛТАРЕ ИДИОТЫ».

После чего ещё два часа переводил собственное произведение в длинные строчки точек, тире и разделителей.

К полуночи перед ним лежало несколько исписанных листков, которые выглядели как предсмертная записка очень нервного дятла.

Лёха проверил всё ещё раз, сложил бумаги и отдал деду.

— Передай дону Руссо.

Старик кивнул и сунул листы за пазуху.

Лёха достал большую банкноту в пятьдесят фунтов.

Дед посмотрел на деньги с заметно большим уважением, чем на результаты четырёх часов умственного труда.

— И это тоже для дона Руссо.

Теперь оставалось выяснить, насколько внимательно на Мальте слушают эфир и насколько хорошо там понимают сицилийских свиней.

На следующий день Флеминг и Годфри стояли над радиограммой с Мальты. Оказалось, что эфир там слушали с поразительной ответственностью.

Адмирал дочитал до конца и ткнул пальцем в последнюю строчку.

— Тут я вынужден согласиться с Коксом.

Флеминг ещё раз просмотрел текст.

— Значит, жив. Деньги тоже. И, похоже, он уже нашёл передатчик.

— А вместо эвакуации требует посылку, — заметил Годфри. — Очень на него похоже.

Он немного подумал.

— Хорошо. Частоты, часы приёма, шифровальные таблицы. Что ещё ему может понадобиться?

— Свежая газета?

Адмирал хмыкнул.

— Логично, чтобы был уверен, что за эти несколько дней мы ещё не проиграли войну. Кладите смело.

В тот же вечер на Хал-Фаре начали готовить к вылету один из «Свордфишей» 830-й эскадрильи. В передней кабине сидел пилот, в задней — прекрасно известный читателю суб-лейтенант в годах по фамилии Граббс, которому опять выпало счастье участвовать в мероприятии, организованном Коксом с большого расстояния и без предварительного согласования.

На коленях у него лежала карта центральной Сицилии, а под ногами — небольшой брезентовый мешок с парашютом.

— Муссомели, — пробормотал Граббс, в очередной раз сверяясь с картой. — Конечно. Почему бы ему не оказаться ровно посредине этой сраной Сицилии?

«Свордфиш» пересёк побережье и полез над тёмными горами.

Искать ночью небольшой сицилийский город оказалось занятием, мало уступавшим по увлекательности поискам двух утонувших «Харрикейнов». Граббс уже начал подозревать, что фраза про идиотов в Гибралтаре была не сообщением, а диагнозом всей британской военной авиации, когда далеко впереди показались три слабые точки.

Он приник к борту.

Три огня действительно образовывали треугольник.

— Нашёл!

Пилот снизился, прошёл над полем, развернулся и зашёл ещё раз.

Внизу кто-то отчаянно махал руками.

— Это Кокс, — уверенно определил Граббс. — Другому дебилу не придёт в голову махать британскому самолёту посреди Сицилии.

На втором проходе он вытолкнул мешок за борт, старательно целясь в голову махавшего.

Белое пятно парашюта на мгновение мелькнуло в темноте и исчезло.

«Свордфиш» качнул крыльями, развернулся на юг-восток и стал набирать высоту.

Дед долго смотрел вслед самолёту.

— Улетели твои.

— Так и было задумано.

Лёха посмотрел в темноту, куда совершенно бесследно провалился мешок.

— А вот с посылкой пока сложнее.

Искали почти час. Потом дед высказал своё нелицеприятное мнение о криворуких англичанах, сообщил, что нормальные люди по ночам спят, и отправился в сарай.

Мешок нашёлся рано утром.

Причём первым его обнаружил осёл.

Он стоял возле дальней каменной ограды и с большим интересом жевал край белого парашюта.

— Отдай, зараза! — Лёха самоотверженно вступил в борьбу с наглым вьючным животным.

Осёл настаивал на своём праве нашедшего.

После короткой, но содержательной дискуссии о собственности Лёха всё-таки отобрал ценное имущество и через час вместе с дедом прискакал в дом дона Руссо.

Дон присутствовал при вскрытии лично.

Оружия внутри не оказалось.

Сверху лежал номер «Times of Malta», правда, уже не вполне свежий по мальтийским меркам. Под ним нашлись сигареты, шоколад, несколько аккуратно запечатанных конвертов и пачка тонких листов.

Лёха разложил их на столе.

Частоты.

Время сеансов.

Позывные. Кодовые обозначения кораблей, аэродромов и ещё миллиона важных объектов.

Таблицы для шифрования сообщений.

Короткая инструкция требовала пользоваться каждым ключом только один раз, после чего уничтожать его.

Руссо долго смотрел на бумаги, потом перевёл взгляд на Лёху.

— Я отправил твоё сообщение, и через день с Мальты прилетел самолёт. Со свежей газетой⁈

Дон Руссо ещё раз посмотрел на раскрытый мешок.

Пятьдесят фунтов, которые он до сих пор считал главной убедительной частью рассказа англичанина, внезапно потеряли значительную часть своего величия.

Лёха взял газету и с интересом стал читать новости.

— Ага, это и называется цивилизация.

Конец ноября 1940 года. Сицилия.

К полудню выяснилось, что британская цивилизация состояла не только из газет, шоколада и сигарет.

Дон внимательно изучил остальные бумаги.

Газета его интересовала заметно меньше. Частоты, позывные и страницы, испещрённые группами букв и цифр, Руссо изучал долго. Проверил оборот, нахмурился, перевернул лист вверх ногами и попробовал ещё раз.

Лучше не стало.

Дон обладал множеством полезных качеств, благодаря которым люди в округе предпочитали с ним соглашаться, но свободное чтение английских шифров в их число не входило.

— Это читать надо?

Вопрос был правильный.

Лёха со вздохом отложил газету и придвинул к себе бумаги.

— Нужен человек грамотный. Терпеливый. Чтобы не путал цифры, умел молчать и чтобы ты доверял ему полностью.

Руссо ещё раз посмотрел на лист.

— Кончитта!

Через минуту появилась племянница и вопросительно посмотрела на дядю. Сегодня она была без передника, в простой тёмной юбке и светлой блузке; волосы собраны сзади, хотя несколько прядей всё равно выбились к вискам.

Руссо быстро что-то объяснил по-сицилийски и указал на бумаги. Девушка нахмурилась, просмотрела таблицы и неожиданно заинтересовалась.

Лёха подвинул ей стул.

— Кончитта… Красивое имя, — начал Лёха налаживать отношения с новым сотрудником британской разведки.

Девушка улыбнулась.

«И, судя по всему, весьма многообещающее», — подумал Лёха, но благоразумно оставил эту часть знакомства при себе.

— Садись. Сейчас будем делать из тебя английскую шпионку.

Слово «шпионка» Кончитта поняла прекрасно и немедленно отказалась.

— Тогда отважную разведчицу, — легко согласился Лёха.

На этом процедура поступления на службу в британскую разведку была завершена. Руссо оставил их за столом и ушёл к людям, ожидавшим его во дворе. Судя по их лицам, там решались дела значительно серьёзнее британской разведки.

Лёха разложил перед Кончиттой бумаги и принялся объяснять шифр с уверенностью человека, который занимался подобными вещами если не всю жизнь, то по крайней мере со вчерашнего вечера.

— Вот ключ, вот сообщение. Берём букву здесь, находим соответствующую группу тут, потом…

Кончитта проследила за его пальцем и задала вопрос.

Лёха ещё раз посмотрел на таблицу.

— Хороший вопрос. Сейчас выясним.

Она засмеялась.

— Ты не знаешь.

— Я знаю принцип, — с достоинством возразил Лёха, придвигая инструкцию. — А технические подробности английская разведка предусмотрительно записала для менее опытных сотрудников.

Через минуту нужная строчка нашлась.

— Вот. Именно это я и собирался сказать.

Кончитта покачала головой.

— Не знаешь.

— Кончитта, перед тобой инструктор. Прояви уважение хотя бы до тех пор, пока сама не научишься лучше.

Как выяснилось, требование было сформулировано неудачно. Уже через час девушка уверенно работала с таблицами, а ещё немного погодя начала замечать его ошибки. Лёха благоразумно перестал изображать преподавателя и перешёл к совместной работе.

Объяснялись они уже довольно свободно. За несколько дней набранные на Сицилии слова и выразительные жесты сложились в язык, которого вполне хватало для шифров, еды и обсуждения недостатков окружающих.

Иногда Кончитта поправляла его произношение. Иногда какое-то слово Лёха никак не мог выговорить правильно — сначала действительно не мог, а потом заметил, что каждая новая ошибка заставляет девушку смеяться.

После этого дело пошло значительно хуже.

— Не так! — в очередной раз возмутилась Кончитта.

— Очень странно. Я произношу совершенно правильно.

Она перегнулась через стол, оказавшись совсем близко, и медленно повторила слово по слогам.

Лёха послушно произнёс его без единой ошибки.

Кончитта удовлетворённо кивнула.

И только тогда он понял, что совершил серьёзную методическую ошибку. Можно было не понимать ещё минут десять. На таком-то расстоянии.

Поздно вечером Руссо заглянул в комнату.

На столе лежали исписанные листы, огрызок карандаша и остатки хлеба. Кончитта, склонившись над таблицей, что-то объясняла англичанину. Англичанин слушал внимательно, хотя смотрел преимущественно не на таблицу.

Руссо задержался в дверях, посмотрел на племянницу, потом на Кокса и тихо прикрыл дверь.

'В конце концов, — подумал он, — после войны Англия была бы не худшим местом для Кончитты.

Во всяком случае, лучше, чем хамоватый сын какого-нибудь дона из Палермо'.

На следующий день пришло известие, что документы готовы.

Теперь лейтенант-коммандер Алекс Кокс окончательно прекращал существование на Сицилии.

Вместе с документами из дома Руссо появился чемодан с одеждой, призванной окончательно похоронить сельскохозяйственную карьеру британского офицера.

— Да вы его что, из золота шили? — Цена впечатлила даже Лёху. Британское Адмиралтейство за такие деньги обычно заказывало что-нибудь крупное, с мотором и бронированием.

Лёха с некоторым сожалением снял коричневые штаны, успевшие за несколько дней приобрести форму его тела, запах фермы и собственные политические убеждения, после чего отправился приводить в порядок остальное.

Через час из комнаты вышел уже вполне приличный человек.

Тёмный костюм сидел хорошо, рубашка оказалась почти по размеру, галстук Лёха завязал сам. Он побрился, отмыл голову, отскоблил руки и впервые за несколько дней перестал выглядеть так, будто его только что выгнали с чужого виноградника за жестокое обращение с мотыгой.

В зеркале обнаружился состоятельный сицилийский коммерсант испанского происхождения.

Лёха внимательно рассмотрел его, поправил волосы и раскрыл новые документы.

— Алессандро Хренованни, — представился он отражению. — Лучшее вино и оливковое масло Сицилии, поставки через Палермо. Честнейший человек.

Отражение знало Лёху слишком давно и потому скорчило ему в ответ самую гнусную рожу.

Когда он спустился вниз, первым его увидел Руссо.

Дон неторопливо осмотрел нового коммерсанта с ног до головы, задержался на костюме, чистой рубашке и наконец одобрительно кивнул.

— Можно вести дела. С тебя ещё триста фунтов.

Лёха оглядел костюм.

— Двести пятьдесят. За триста фунтов я рассчитывал хотя бы перестать пахнуть вашими осликами.

Потом в комнату вошла Кончитта и на мгновение замерла.

За эти дни она привыкла видеть небритого англичанина в чудовищных штанах, старой куртке и ботинках, переживших, вероятно, ещё предыдущую войну. Теперь перед ней стоял высокий, чисто выбритый молодой мужчина в хорошем костюме, вполне приличный на вид и совершенно не похожий на батрака, которого ещё вчера гоняли по полю с мотыгой.

Лёха тоже посмотрел на неё внимательнее. Он и раньше замечал, что племянница дона хорошенькая, но без тарелки сыра в руках открылись дополнительные достоинства.

Кончитта улыбнулась.

— Что? — спросил Лёха.

Она покачала головой.

— Ничего.

— Врёшь плохо.

Улыбка стала шире.

Лёха уже собирался продолжить, но Руссо из соседней комнаты напомнил, что машина будет готова через час.

Кончитта посмотрела на него.

— Ты уже уезжаешь?

— Боюсь, да.

Она подошла ближе, недовольно оглядела его галстук и взялась за узел. Лёха покорно замер. Кончитта поправила воротник, разгладила ткань и подтянула галстук — причём исправление столь небольшого недостатка заняло подозрительно много времени.

— В Испании, между прочим, мужчины умеют одеваться сами.

Кончитта подняла на него глаза.

— Ты не испанец.

Вот это она произнесла совершенно отчётливо.

— Никому не говори об этом.

— Пятьдесят фунтов, проклятый австралиец.

Лёха рассмеялся.

— Дядюшка Руссо плохо на тебя влияет.

Она закончила с галстуком, но руки убрала не сразу. Несколько секунд они стояли совсем близко, потом Кончитта всё-таки отступила и придирчиво осмотрела результат.

— Теперь хорошо.

— Жалко. Я уже надеялся, что придётся начинать сначала.

Она улыбнулась и ушла раньше, чем Лёха успел придумать продолжение.

Он проводил её взглядом, поправил совершенно безупречный галстук и задумчиво произнёс:

— Пожалуй, на Сицилию стоит когда-нибудь вернуться.

Перед самым отъездом Руссо неожиданно задержал Лёху у двери.

Дон явно хотел что-то сказать, но впервые за всё время знакомства выглядел человеком, которому было неловко начинать разговор.

— Бонд. То есть этот. Хренованни…

— Уже привык. Лучшее вино и оливковое масло.

Руссо помолчал.

— Есть ещё одно дело. Ну… Не совсем мужское.

Лёха заинтересовался.

После нескольких дней знакомства с сицилийской мафией под определение «не совсем мужское» могло попасть почти всё — от убийства священника до совращения осликов.

— Внемлю, — проникновенно прошептал Лёха. Его голос дал бы фору любому Оскару за мелодрамы.

Дон Руссо огляделся и тоже понизил голос.

— Есть такие… вещи. Для женщин. Они надевают их на ноги, когда выходят из дома. Прицепляют ещё. Ну, если в приличное место. С мужем, конечно.

Лёха некоторое время заинтересованно смотрел на него.

— Чулки что ли?

Дон с облегчением кивнул.

— Моя жена была в Риме. Видела там эти новые, американские. Очень тонкие. Не шёлк. Как-то это называется…

— Нейлоновые.

Руссо посмотрел на него уже с уважением человека, обнаружившего у собеседника неожиданно широкую профессиональную подготовку.

— Да. Точно. Ты можешь такие достать?

— Сколько?

Дон снова слегка смутился.

— Пять пар. Может быть, даже десять. Ну, для жены. И Кончитте. Ей тоже нужно.

Лёха даже остановился.

— Сколько?

Дон Руссо насторожился.

— Много, да? Ты не сомневайся, наши люди в Америке оплатят всё сразу.

— Джузеппе, друг мой, а телеграмму в Нью-Йорк отправить сможете?

— Дорого. Но сможем, конечно.

— Тогда пишите. Десять тысяч пар.

Руссо несколько секунд молчал.

— Тысяч?

— А что за мелочизм? Десять вашей жене и родственницам, остальные продадите. В Риме за ними будут бегать, на Сицилии они закончатся раньше, чем вы успеете придумать цену.

Последняя фраза окончательно вернула дона на знакомую почву.

— Десять тысяч, — задумчиво повторил он, словно взвешивая на языке прибыль. — Да. Именно. Тысяч.

В его глазах уже плескалась занимательная арифметика.

Лёха попросил бумагу и написал адрес в Нью-Йорке.

— Отстучите этот текст на имя Гонсалеса. Он купит товар и передаст вашему человеку в Нью-Йорке.

Лёха немного подумал.

— Хотя… Если возникнут сложности с доставкой, тоже спросите Гонсалеса. Он решит вопрос.

Дон Руссо аккуратно сложил бумажку.

Судя по его лицу, десять тысяч пар уже мысленно разошлись по всей Сицилии.

В тот же день Алессандро Хренованни покинул гостеприимное имение дона Руссо. Новые документы были хороши, но проверять, насколько долго они выдержат знакомство с местной полицией, Лёха не собирался.

Через днь телеграмма добралась до Нью-Йорка.

Гонсалес прочитал её утром за кофе.

Отправитель — некий Джузеппе Руссо из Сицилии — ссылался на Алессандро Хренованни и просил срочно приобрести десять тысяч пар новых нейлоновых чулок. Товар следовало передать человеку в Нью-Йорке, а если возникнут затруднения с отправкой в Средиземноморье — решить и этот вопрос.

Гонсалес отставил чашку.

Фамилии Руссо или Хренованни он не слышал никогда в жизни.

Зато почерк узнал сразу. Просто телеграмма начиналась словами «Дружище».

За годы знакомства с Коксом у него выработалось почти безошибочное чутьё. Если совершенно нормальная деловая просьба внезапно превращалась в самый идиотский из возможных дурдомов, Кокс обычно находился где-то неподалёку.

Гонсалес снял трубку и попросил секретаршу.

— Найдите мне десять тысяч пар нейлоновых чулок.

Секретарь молчала секунд пять.

— Десять тысяч? Можно купить на десяток пар больше? Я бы тоже…

— Если сейчас невозможно купить чулки, я несколько отстал от моды.

К обеду выяснилось, что мода улетела далеко вперёд от Серхио Гонсалеса.

Нейлоновые чулки были новой американской страстью. Их сметали с прилавков быстрее, чем фабрики успевали пришивать этикетки. Будущие поставки были расписаны на месяцы вперёд, а человека, желавшего немедленно купить десять тысяч пар, приличный продавец скорее отправил бы к психиатру.

Когда через десять минут секретарь заглянула в кабинет, он всё ещё сидел над телеграммой.

— Может быть, заказывать небольшими партиями?

— Нет.

Гонсалес задумался.

Когда поручение исходило от Кокса, существовало простое правило. За самыми безумными его идеями почему-то чаще всего прятались большие или даже огромные деньги.

Сама «Дюпон», как выяснилось, чулками вообще не торговала. Компания производила нейлон, а чулки из него делали уже другие предприятия.

Эта новость неожиданно резко улучшила настроение Гонсалеса. Покупать дефицитный товар было трудно. Вложить деньги в его производство было гораздо проще.

Ещё через день на его столе лежала справка о британском производстве нейлона. Британские химические гиганты купили лицензию «Дюпон» и уже создали «Бритиш Найлон Спиннерс», но производство только разворачивалось, а неделей ранее точная работа Люфтваффе сорвали все их планы.

Гонсалес просмотрел бумаги и заказал разговор с Лондоном.

Через несколько дней он уже сидел напротив Чарльза Стайна, одного из вице-президентов компании «Дюпон» и человека, которому слово «нейлон» за последние годы успело порядком надоесть.

Начали они, естесственно, с проклятого нейлона.

Поговорили о британском производстве, новых мощностях и деньгах, которые Гонсалес уже успел вложить в производство нейлона в Англии. Разговор постепенно стал интересен обоим.

— Вы рассчитываете на большой рынок после войны? — спросил вице-президент «Дюпон».

— На огромный.

— Рискованное вложение.

Гонсалес пожал плечами.

— Женщины существуют давно. Думаю, даже после войны эта тенденция сохранится.

В результате разговор затянулся почти на три часа. К его концу Гонсалес успел договориться о приличных долях сразу в нескольких компаниях, которые собирались выпускать изделия из неопрена, акрила и какого-то нового фторопласта, пока ещё толком не имевшего приличного названия — тефлона.

Под конец встречи Гонсалес дёрнулся и вдруг достал из кармана телеграмму.

— Ох. Чёрт. Мне же ещё нужны двадцать тысяч пар нейлоновых чулок.

Вице-президент «Дюпон» замер и удивлённо взглянул на Серхио.

— Вы только что договорились вложить такие крупные деньги в целый набор химических производств. Ради двадцати тысяч чулок?

Гонсалес задумался.

С этой стороны происходящее действительно выглядело несколько необычно.

— Нет, конечно. Это было бы несерьёзно. Чулки нужны как эталонная американская партия.

После сумм, которые они обсуждали предыдущий час, двадцать тысяч пар внезапно оказались такой мелкой просьбой, что отказывать в ней было бы странно.

— Думаю, найдём, — улыбнулся Стайн.

На обратном пути Гонсалес развалился на заднем сиденье своего «Бьюика» и наконец-то прикрыл глаза.

Неизвестный сицилиец хотел получить десять тысяч пар чулок. Прекрасно.

Испанкам и британкам тоже понадобятся чулки, решил новоявленный трикотажный магнат.

Оставалась доставка.

Гонсалес посмотрел в окно автомобиля и усмехнулся.

«Кокс был бы мною доволен», — подумал бывший банковский клерк из Аликанте.

С доставкой же, как вскоре выяснилось, судьба тоже решила ему помочь.

Через день Гонсалес получил ещё одну телеграмму.

«ДРУЖИЩЕ. ЧУЛКИ В ГИБРАЛТАР. ВСЕ. ХРЕНОВАННИ».

Он перечитал её, усмехнулся и вызвал секретаршу.

— Отправьте всю партию англичанам. В Гибралтар.

Британские транспорты регулярно уходили из американских портов через Атлантику, поэтому дальше всё оказалось неожиданно просто.

Так чулки для сицилийских женщин начали своё путешествие через Атлантику под охраной Королевского флота.

Сам же гражданин Хренованни в это время был занят значительно менее прибыльным, но гораздо более увлекательным делом.

Старый пароход, на котором он плыл к Неаполю, утром атаковали британские «Свордфиши». Первую торпеду увлечённые разглядыванием самолёта итальянцы заметили только после того, как Лёха заорал на всю палубу, подскочил к рулевому и потребовал резко переложить руль.

Несмотря на всю помощь новоявленного помощника рулевого, торпеда прошла за кормой.

— Козлы криворукие, рано сбросили, — неодобрительно заметил Лёха, глядя вслед уходящему самолёту. — И угол захода хреновый.

Никто его, к счастью, не понял.

На втором заходе англичане перешли на бомбы и попали удачнее. Бомба разорвалась возле борта, посекла палубу осколками, устроила приличное возгорание и почти целиком выбила пожарную команду.

Через минуту состоятельный торговец вином и оливковым маслом уже носился по палубе со шлангом, пинками поднимал растерявшихся матросов и самыми грязными сицилийскими ругательствами требовал сильнее качать помпу и тащить второй шланг.

Пожар всё-таки потушили, и пароход как ни в чём не бывало продолжил неторопливо идти в Неаполь.

Лёха проводил взглядом удалявшийся «Свордфиш» и сердито сплюнул за борт.

— Учить вас ещё и учить.

Декабрь 1940 года. Неаполь, Италия.

Утром потрёпанный пароход добрался до Неаполя.

На сходне пассажиров лениво проверяли двое полицейских. Лёха протянул удостоверение личности и постарался выглядеть человеком, который всю жизнь торговал вином и оливковым маслом и никогда не прыгал с английского бомбардировщика с парашютом.

Полицейский раскрыл удостоверение личности.

— Алессандро Хренованни?

— Он самый.

Тот поднял глаза и несколько секунд смотрел на него.

Лёха насторожился.

За обшивкой чемодана прятались листы Банка Англии на две сотни тысяч фунтов и неразлучный «Браунинг». Ещё пятьдесят тысяч лир, полученных от дона Руссо в обмен на тысячу фунтов по совершенно грабительскому курсу, были рассованы по всему багажу. Происхождение наличности объясняла довольно подозрительная бумажка из «Банко ди Сицилия», за изготовление которой Руссо предусмотрительно взял отдельную плату.

— Ты говоришь как проклятый сицилиец.

За последние несколько дней это было первое обвинение, в котором он был совершенно невиновен.

Наш герой немедленно возмутился на лучшем сельскохозяйственном диалекте острова и прошипел, что проклятым шовинистам следовало бы сначала научиться уважать приличных людей, как обещал великий дуче.

Полицейский несколько секунд с удивлением смотрел на него, захлопнул удостоверение и вернул.

— Добро пожаловать в Неаполь, синьор Хренованни!

Лёха прошёл дальше, впервые в жизни испытывая некоторую благодарность к дону Руссо, его родственникам, ослу и всему сицилийскому народу.

Лёха купил билет первого класса на сквозной поезд Неаполь — Рим — Флоренция — Болонья — Милан. Первый класс стоил неприлично дорого, но после нескольких дней на сицилийской ферме, ночного перехода на потрёпанном пароходе и знакомства с британской торпедной авиацией он счёл, что уважаемый коммерсант Алессандро Хренованни имеет полное право хотя бы несколько часов провести среди людей, которые пахнут табаком, одеколоном и хорошим жалованьем, а не навозом, дымом и мокрым пожарным шлангом.

Купе ему понравилось. Полированное дерево, тяжёлые занавески, мягкие сиденья и бронзовые сетки для багажа выглядели почти вызывающе прилично. Лёха водрузил наверх свой коричневый кожаный чемодан и устроился у окна.

В купе оказался всего один попутчик.

Напротив расположился толстый, почти лысый мужчина лет пятидесяти с аккуратными усиками, золотой цепочкой часов поперёк жилета и маленькими ухоженными руками. Звали его Витторио Беллини, и уже через четверть часа выяснилось, что синьор Беллини занимает какую-то высокую должность в транспортном ведомстве. Точную формулировку Лёха не запомнил, зато быстро понял главное. Этот человек имел непосредственное отношение к поездам, портам и грузам и был совершенно уверен, что все три существуют исключительно потому, что он вовремя подписал необходимые бумаги.

За три часа дороги они успели обсудить погоду, нехватку вагонов, отвратительную работу портов, сицилийское масло и испанские вина. Беллини жаловался на военных, которые требовали всё немедленно и тут же, а Хренованни сочувственно кивал и постепенно узнавал об итальянских перевозках значительно больше, чем мечталось британской разведке.

К Риму они добрались почти друзьями.

В Риме, на вокзале Термини, Витторио поднялся, надел пальто, сердечно пожал Лёхе руку и, пожелав удачной дороги, снял с верхней сетки коричневый кожаный чемодан. Лёха остался у окна. До Милана было ещё далеко, поезд шёл дальше, а потому суета на платформе его совершенно не касалась.

Примерно минуту. Или даже полторы.

Потом он поднял глаза на багажную сетку.

Там лежал коричневый кожаный чемодан.

Такой же по размеру.

И такой же по цвету.

И совершенно не его.

Лёха вскочил, сиденье жалобно скрипнуло ему вслед.

— Сука! Кинул! — мозг пронзила жуткая мысль.

На платформе этого козла Беллини уже не было. Вдоль поезда двигались носильщики, пассажиры, железнодорожники, военные и ещё несколько сотен совершенно ненужных Лёхе людей. Над платформой раздался протяжный гудок.

Лёха затравленно кинул взгляд на вокзальные часы.

Итальянская транспортная система, которой Беллини три часа подряд гордился, внезапно получила прекрасную возможность доказать свою эффективность.

Лёха метался вдоль поезда, пытаясь высмотреть этого транспортного мудака.

— Нет, всё-таки кинул! — нервы звучали в голове, как струны контрабаса.

Метнувшись в купе, он стащил оставшийся чемодан с сетки и бросил на сиденье. Хрясь — и замки оказались не заперты. Лёха открыл крышку, рассчитывая найти визитную карточку, адрес или хотя бы ещё одну подсказку, кроме имени Витторио Беллини, носителей которого в Риме вполне могло оказаться столько же, сколько в Советском Союзе Ивановых.

Сверху лежали аккуратно сложенные рубашки. Под ними обнаружились документы транспортного ведомства, служебное удостоверение, с которого на него с удивлением глядел сам Беллини, несколько папок с печатями и бумаги, из которых следовало, что недавний попутчик был человеком значительно более осведомлённым, чем Лёха успел предположить.

Под бумагами лежало женское бельё. Ну, не совсем женское. Или женское, но продающееся в магазинах для взрослых. На довольно… водоизмещающих женщин.

Лёха задумался, осторожно отодвинул кружевную комбинацию и обнаружил чулки, ещё несколько предметов совершенно определённого назначения и довольно объёмистый свёрток.

Любопытство победило воспитание.

Свёрток развернулся почти сам.

Лёха некоторое время молча рассматривал огромное деревянное изделие, назначение которого не оставляло особенных сомнений, а размеры заставляли предположить, что в свободное от службы время синьор Беллини брался за значительно более крупные задачи.

К изделию прилагался чёрно-красный пояс с кожаными ремнями.

Он осторожно взял находку за ремни. Изделие радостно закачалось перед его лицом.

— Сука, как я объясню в Адмиралтействе, что приобрёл ЭТО по цене половины линкора! — самообладание морского лётчика дало трещину.

В этот момент дверь купе распахнулась.

На пороге стоял Витторио Беллини. Красный, запыхавшийся, без шляпы и с чемоданом Алессандро Хренованни, зажатым насмерть в обеих руках.

Несколько секунд мужчины молча смотрели друг на друга.

Потом взгляд Беллини медленно сфокусировался на раскачивающемся предмете.

Лёха прикинул, как посильнее влепить деревянным девайсом в потный лоб итальянца.

— Синьор Хренованни! Я всё объясню! Простите великодушно! Произошла крупная накладка.

Лёха посмотрел на собственный чемодан, внутри которого благополучно путешествовал английский бюджет, затем на находку в своей руке и с огромным облегчением вернулся к лицу чиновника.

— Д-да, — слегка заикаясь, согласился фальшивый торговец вином и оливками. — Причём ужасно крупная.

До отправления оставалось несколько минут.

Чиновник побледнел так, что Лёха впервые за последние пять минут перестал думать о деньгах.

— Вы понимаете, моя жена любит… то есть пока ещё не жена, — транспортный начальник запутался в логической последовательности, заворожённо рассматривая качающийся перед его носом имитатор. — Могу я вас попросить сохранить в тайне этот дурацкий инцидент⁈

— Разумеется, синьор. Ваши личные вещи меня совершенно не интересуют.

Итальянский чиновник заметно расслабился.

Лёха закрыл чемодан и подвинул его к хозяину.

— И у меня к вам тоже будет одна маленькая просьба. Если когда-нибудь к вам обратится дон Руссо, не отказывайте ему в небольшой любезности.

Чиновник схватил свой чемодан и прижал его к груди.

— Не сомневайтесь, синьор! Сделаю всё, что в моих силах! И даже больше!

Похоже, судьба не украла у Лёхи чемодан.

Она просто решила пошутить и обменять его нервы на человека из транспортного ведомства.

После Рима купе недолго оставалось пустым. Уже перед самым отправлением в него вошёл молодой офицер в форме итальянских ВВС, забросил на сетку небольшой чемодан и с явным облегчением вытянул ноги. Лет ему было около тридцати, лицо худое, загорелое, на левом виске белел тонкий старый шрам, а на груди красовались несколько ленточек, которые заставили Лёху решить, что новый попутчик занимался авиацией не только по ведомости денежного довольствия.

Звали его лейтенант Карло Ринальди. Разговорились они довольно быстро. Ринальди возвращался на север после службы в Албании, ругал греческую погоду, горные аэродромы, снабженцев и людей, которые считали вполне нормальным посылать самолёты воевать туда, где даже осёл передвигался с риском для здоровья. Хренованни сочувственно кивал, соглашался, что война вообще крайне вредно влияет на торговлю оливковым маслом, и некоторое время они прекрасно понимали друг друга.

Сюжет завернулся, когда Лёхин новый знакомый узнал, что семья Хренованни якобы когда-то жила в Картахене.

Итальянец мгновенно оживился и перешёл на ломаный испанский. Оказалось, Испания занимала в его воспоминаниях примерно такое же место, как и в воспоминаниях Лёхи. Прошло несколько лет, многое уже забылось, но отдельные морды, самолёты и особенно случаи, когда тебя пытались убить, почему-то продолжали храниться в памяти с удивительной чёткостью.

— Я там летал, — с удовольствием сообщил Ринальди. — На тридцать вторых «Фиатах». Хорошая была машина. Медленная по нынешним временам, конечно, но лёгкая, послушная. А красные тогда летали на русских «Чато» и «Рата». Манёвренные маленькие мерзавцы.

Лёха вежливо улыбнулся.

— Что вы говорите!

— Под Авилой однажды была настоящая мясорубка, — продолжал итальянец. — Летом тридцать седьмого. Мы сцепились с огромной группой «Чато» — машин пятьдесят, не меньше, — и несколько минут вообще было невозможно понять, кто за кем гоняется.

Улыбка приклеилась к лицу Хренованни и стала значительно внимательнее.

— Сумасшедшие русские⁈ Как интересно!

Ринальди рассмеялся и устроился удобнее, явно довольный возможностью присесть на уши человеку, который хотя бы представлял, где находится эта Авила.

Судя по его рассказу, красные заполнили небо над Авилой настолько плотно, что итальянским лётчикам оставалось только выбирать, в кого стрелять первым. Сам Ринальди некоторое время сражался сразу с пятью «Чато», причём одному подбил двигатель, второго заставил уйти вниз, а остальные трое спаслись бегством исключительно благодаря тому, что у итальянца имелись другие срочные дела.

— Они были везде! Один сверху, второй слева, двое сзади. Я переворачиваю «Фиат», ухожу вниз, даю очередь — один дымит. Тут на меня ещё трое…

Ринальди помогал себе руками, изображая виражи и атаки, и Лёха на всякий случай отодвинул стакан подальше.

Если разделить количество русских хотя бы на три, а число побед на пять, рассказ начинал звучать подозрительно знакомо.

— Был у нас Марчелло, — продолжал Ринальди. — Хороший парень, правда, пилотировал так себе. Сел он на хвост одному из красных, а тут тот сумасшедший русский как вывалился ему сзади на своей развалюхе и открыл огонь почти в упор. Метров с двадцати, наверное. Разбил Марчелло двигатель, винт встал, машина пошла планировать.

Лёха медленно потёр подбородок.

Он прекрасно помнил и белёсый след за повреждённым «Фиатом», и загаженный маслом козырёк собственного самолёта, и заевшую ручку управления, которую приходилось тянуть двумя руками.

— А дальше этот идиот врезался в него.

Ринальди расхохотался.

— Представляете? Отвернуть он не успел и буквально начал рубить хвост «Фиата» своим винтом. Я такого ни до, ни после не видел.

Лёха молча и очень внимательно посмотрел на итальянца.

Сомнений не осталось.

Мир оказался удивительно тесным. Настолько тесным, что человеку временами приходилось ехать в одном купе с людьми, которых он несколько лет назад пытался укокошить на высоте двух тысяч метров.

— И чем всё закончилось? — спросил Хренованни, стараясь сохранить на лице исключительно восторженный интерес.

— Оба придурка посыпались вниз. Я как раз зашёл этому русскому сбоку и успел хорошо по нему пройтись. Попадания по крылу и фюзеляжу! После этого его машина окончательно пошла вниз.

— Значит, это вы… Я хотел сказать, это вы так метко стреляли.

Ринальди довольно улыбнулся.

— Да, как дал из обоих пулемётов. Оба выбросились с парашютами. Русский, правда, потом исчез куда-то, а Марчелло нашли вечером. Со сломанной ногой и пулей в голове.

Веселье на лице итальянца немного погасло.

Лёха отвернулся к окну. За стеклом текли поля, телеграфные столбы мерно проскакивали назад, а где-то очень далеко, за три с половиной года и половиной Европы, молодой итальянец снова успевал дважды выстрелить, прежде чем пуля из «Браунинга» ставила точку в их коротком знакомстве.

Ринальди вздохнул.

— Жаль, не засчитали мне того русского. Так и списали на Марчелло.

Хренованни задумчиво примерился к шее радостного макаронника, с трудом оторвал взгляд и рассмотрел проплывающие за окном поля.

— Бывают же очень везучие люди.

Минут через тридцать дверь отъехала в сторону, и в купе заглянул вполне респектабельный господин лет сорока пяти, с небольшим кожаным чемоданом, аккуратными усами и сложенной под мышкой газетой.

— Простите, господа. Здесь свободно?

Ринальди бросил на него короткий взгляд и чуть подвинулся, освобождая место.

Господин поблагодарил, протиснулся внутрь, поставил чемодан под сиденье и устроился у двери. Некоторое время он добросовестно читал международные новости, дважды тяжело вздохнул над успехами итальянского оружия и примерно через полчаса обнаружил, что до Флоренции действительно ещё вечность.

— Господа, — предложил он наконец, складывая газету, — не хотите немного перекинуться? Чисто чтобы дорога шла веселее.

Ринальди для приличия немного поломался, сообщил, что играет редко и вообще азартом не увлекается. Через минуту колода уже лежала на столе.

Лёха посмотрел, как ловко новый знакомый её тасует, потом поймал совершенно случайный взгляд, которым тот обменялся с Ринальди.

Стало быть, господина Хренованни собирались немного постричь.

Лёха взял карты, прикинул расклад и мысленно обратился к своему персональному управлению чудес:

«Эй, вы там! Зелёные засранцы! Не спите⁈ Ну-ка отгрузите удачи по полной!»

Зелёные засранцы, судя по дальнейшему, бдили очень ответственно.

Поначалу всё шло как задумано. Респектабельный господин немного выиграл, Ринальди остался почти при своих, а Хренованни потерял несколько десятков лир.

Во второй партии стало страннее. Хренованни полез на почти пустой руке, зачем-то поднял ставку, а потом получил именно нужные карты и вернул проигранное.

После третьей партии респектабельный господин перестал улыбаться.

Хренованни продолжал играть неправильно, но деньги почему-то всё чаще ехали в его сторону.

После четвёртой подсадной уже начинал подозревать Хренованни в тайном сотрудничестве с удачей.

К этому моменту Ринальди оставался почти при своих, а респектабельный господин успел проиграть обратно выигрыш и ещё немного сверху.

На первой же станции он решил, что товарищество товариществом, а собственные деньги дороже, собрал газету, чемодан и остатки душевного спокойствия и исчез на перроне.

Лёха проводил его взглядом.

Какой разумный человек! Деньги любил явно сильнее, чем товарища Ринальди.

Карло между тем уже закусил удила.

Лёха собрал карты, аккуратно выровнял колоду о край столика и, не проявляя ни малейшего желания продолжать, заметил:

— Давайте закончим, лейтенант? Дорога длинная, а вы сегодня явно не в форме.

Именно этого говорить игроку было нельзя.

Ринальди поднял безумные глаза.

— Ещё одну.

— Не советую.

— Карты.

Лёха вздохнул и раздал.

Через час у Ринальди закончилась наличность.

Следом на стол легли часы, портсигар и форменный плащ, который, по словам владельца, стоил совершенно неприличных денег.

Хренованни осмотрел его.

— За столько денег, Карло, он должен сам отдавать честь.

— Играйте.

Ещё через несколько партий очередь дошла до ботинок. Когда Ринальди взялся за ремень, Лёха поднял ладонь.

— Штаны оставьте. На границе нас могут неправильно понять.

Но Карло уже дошёл до той стадии карточной болезни, когда трусы считаются недвижимостью, а отсутствие денег — временным техническим затруднением.

Он долго сидел, глядя на карты, потом вдруг вспомнил о чём-то и полез в чемодан.

Лёха сразу заметил, как изменилось его лицо.

В глубине чемодана, под аккуратно сложенной формой и бельём, лежал плотный служебный конверт.

— Десять тысяч лир.

Ринальди нехотя объяснил, что десять тысяч — деньги подразделения, которые он должен доставить по месту назначения.

Лёха сразу перестал улыбаться.

— Тогда убирайте.

Ринальди посмотрел на него с такой ненавистью, будто именно Хренованни придумал военный трибунал за растрату.

— Ставлю. У меня богатые родители. Напишу домой — пришлют мою часть ренты. Раздавайте.

Лёха пожал плечами.

Дальше всё произошло очень тихо.

Колёса стучали на стыках, за окном тянулись поля, иногда в коридоре проходил проводник, а десять тысяч лир медленно и совершенно законно меняли владельца.

Через несколько минут Ринальди сидел неподвижно.

Он выглядел абсолютно трезвым, хотя не пил.

Перед ним лежали карты, пустой служебный конверт и часы, которые за последний час уже дважды сменили хозяина. Лицо у лейтенанта стало тем особенным, спокойным лицом, которое появляется у человека после того, как все возможные неприятности уже случились и теперь остаётся только выбрать наиболее удобный способ умереть.

«Передавайте привет Марчелло!» — подумал Лёха и некоторое время любовался результатом, потом собрал карты и убрал колоду.

— Ну что вы так расстроились, Карло? Деньги — вещь наживная. Особенно чужие.

Ринальди даже не улыбнулся.

— Они казённые.

Хренованни изо всех сил сочувственно кивнул.

— Тогда действительно неприятно.

Минуту он молчал, качая головой, словно всерьёз обдумывал положение несчастного лейтенанта, потом вдруг оживился.

— Хотя погодите. Мы, коммерсанты, перед вами, воинами, всё-таки немного в долгу.

Ринальди медленно поднял голову.

Лёха достал записную книжку.

— У меня на Сицилии есть знакомый. Дон Джузеппе Руссо. Человек состоятельный, отзывчивый и совершенно не умеющий отказывать людям. Я одолжу вам деньги.

Ринальди смотрел настороженно.

— Напишете расписку и вернёте, когда сможете.

Кот Базилио и Лиса Алиса удавились бы от зависти к его актёрским способностям.

Во взгляде лейтенанта появилась жизнь.

— Сколько процентов?

— Да что вы! Какие проценты?

Для человека, который ещё минуту назад мысленно примерял тюремную форму, предложение выглядело личным вмешательством Пресвятой Девы.

— Давайте!

Хренованни вырвал из записной книжки листок и подвинул ему бумагу с ручкой.

— Если когда-нибудь дон Руссо обратится к вам с какой-нибудь маленькой просьбой, не откажите старику в любезности.

Лейтенант посмотрел на расписку. Трибунал явно проигрывал в этом соревновании.

— Разумеется.

Лёха внимательно прочитал бумагу, сложил её вчетверо и убрал во внутренний карман. Потом вернул лейтенанту часы, портсигар и даже форменный плащ.

— А это заберите.

Карло удивлённо посмотрел на него.

— Почему?

— Мне ваш плащ мал. Я не курю, а часы у меня есть.

Он продемонстрировал свою «Омегу».

Декабрь 1940 года. Италия — Швейцария.

К Милану выяснилось, что Алессандро Хренованни не только существует, но и понемногу начинает управлять своим создателем.

В Милане он купил большой конверт, сложил туда визитные карточки, заказы и несколько листов с комментариями для дона Руссо, включая сведения о двух новых друзьях из поезда.

Закончив, Лёха перечитал написанное, довольно хмыкнул и приписал внизу:

«Джузеппе. Теперь у тебя настоящий бизнес. Постарайся его не испортить. Мои два процента отправляй Кончитте на приданое».

Конверт получился весьма представительным.

В Милане Лёха надолго не задержался.

Итальянское удостоверение личности прекрасно годилось для поездок по стране, но Швейцария хотела видеть паспорт и собственную визу. Ни того ни другого у преуспевающего сицилийского коммерсанта испанского происхождения отродясь не было.

До Комо Лёха добрался уже затемно, а человека, которого рекомендовал дон Руссо, нашёл в маленькой мастерской ремонта обуви неподалёку от станции. Проводник оказался сухим невысоким мужичком лет шестидесяти с лицом сельского учителя и такими стоптанными ботинками, что Лёха поначалу решил, будто произошла ошибка.

Мужик молча прочитал каракули дона Руссо, внимательно посмотрел на Хренованни, потом на его коричневый кожаный чемодан и наконец спросил, тяжёлый ли багаж.

— Личные вещи, — осторожно ответил Лёха.

Проводник поднял чемодан одной рукой, оценил вес и посмотрел на владельца уже с некоторым сомнением.

— Чувствуются очень дорогие сердцу вещи.

Содержимым он не интересовался.

За город они выбрались на стареньком грузовичке, потом ещё около часа шли между редкими домами, пока впереди не остались только горы, тёмный лес и снег, поблёскивающий в свете молодой луны. Здесь проводник свернул на тропу и сразу пошёл вверх с такой скоростью, словно занимался горным туризмом профессионально, а контрабандой — по совместительству.

Первый час Лёха держался достойно. На втором чемодан отмотал все руки и начал вызывать ненависть.

К середине подъёма он окончательно понял, почему крупные государства предпочитают хранить валютные резервы в банках, а не таскать их через Альпы. Особенно обидно было, что большую часть веса составляли не фунты Банка Англии, а рубашки, бельё и прочее барахло синьора Хренованни.

На каменистом участке проводник молча показал, куда ставить ноги. Лёха вспомнил навыки очень далёкой молодости и вскоре уже шёл почти нормально — исключительно чтобы не доставить этому горному козлу морального удовлетворения.

Проводник оглянулся. Для торговца оливковым маслом синьор Хренованни подозрительно быстро научился ходить по горам.

Через полчаса он вдруг остановился и поднял руку.

Снизу, из-за деревьев, донеслись голоса.

Они быстро сошли с тропы и залегли за старой каменной стенкой, наполовину занесённой снегом. Лёха осторожно положил рядом чемодан, вынул из кармана «Браунинг» и увидел, как проводник укоризненно покачал головой.

Пистолет пришлось спрятать.

По тропе медленно поднимались трое итальянских пограничников. Один курил, второй что-то негромко рассказывал, третий время от времени светил фонарём на снег.

Лёха лежал, прижавшись щекой к холодному камню, и слушал приближающиеся шаги.

Именно в этот момент чемодан решил эмигрировать самостоятельно.

Он едва заметно поехал вниз по заснеженному склону.

Лёха успел поймать ручку двумя пальцами и замер, чувствуя, как проклятые деньги медленно вытягивают ему руку из плечевого сустава.

Пограничники прошли совсем рядом. Один остановился метрах в пяти, докурил сигарету, бросил окурок в снег, попав прямо перед лицом фальшивого торговца, и только после этого двинулся вслед за остальными.

Лёха ещё несколько секунд лежал неподвижно, стиснув зубы и продолжая удерживать чемодан из последних сил.

Когда голоса стихли, проводник спокойно поднялся.

— Антонио сегодня не в свою смену.

Лёха осторожно вернул чемодан на место.

— Вы его знаете?

— Конечно. Его мать делает хороший сыр.

После этого Лёха окончательно убедился, что разведка сильно переоценивает значение тайных шифров, агентурных сетей и специальной подготовки. Для успешного нарушения государственной границы иногда достаточно было знать человека, чья мать хорошо делает сыр.

Ещё через час лес поредел, и проводник остановился возле почти занесённого снегом каменного столбика.

— Всё. Швейцария.

Лёха с облегчением поставил чемодан на землю и огляделся. Вокруг были те же сосны, те же камни и тот же снег, а далеко внизу, между тёмными склонами, мерцали редкие огни.

— И где граница?

— Под вашей левой ногой. — Проводник ткнул в каменный столбик.

Фунты стерлингов покинули Италию до обидного буднично.

Хренованни уже собирался поздравить себя с успешным присоединением к нейтральному миру, когда проводник вдруг резко схватил его за рукав и без объяснений утянул с тропы за каменную гряду.

Снизу медленно поднимались два фонаря.

— Опять итальянцы? — шёпотом спросил Лёха, устраиваясь в мокрой траве.

— Швейцарцы.

Хренованни облегчённо выдохнул, но проводник лишь плотнее прижал его обратно к земле.

— Швейцарская виза у вас по дороге пропечаталась?

Нейтралитет, как выяснилось, вовсе не означал гостеприимство. Через час они дошли до малюсенькой гостиницы в крошечной деревушке на горном склоне.

Проводник некоторое время тихо общался с хозяином в стороне, после чего карточка регистрации исчезла под стойкой, а хозяин внезапно потерял интерес и к месту рождения постояльца, и к его документам.

— На этом моя часть закончилась. Завтра утром вам придётся либо предъявить хозяину документы, либо продолжить дорогу. Четыреста до Берна, пятьсот до Женевы.

Лёха несколько секунд прикидывал расстояние и решил, что ослышался.

— Ваших франков?

— Ну что вы, синьор. Британских фунтов.

Уставший, пробежавший за ночь не меньше двадцати километров синьор Хренованни мрачно посмотрел на проводника. Уточнение валюты увеличило стоимость больше чем в двадцать раз. Четыреста фунтов составляли примерно двухлетний заработок хорошего английского рабочего, а здесь их предлагалось отдать за несколько часов дороги и очень качественное отсутствие лишних вопросов.

— Дон Руссо же оплатил.

— Дон Руссо организовал вам итальянскую сторону. А здесь, синьор, мы очень дорожим своим нейтралитетом.

Лёха начинал понимать, почему швейцарцы так им гордятся. При таких расценках воевать действительно было совершенно незачем.

Утром за Лёхой приехал грузовичок с молочными бидонами, довёз до Лугано и передал аккуратному господину в хорошем пальто. Тот пересадил Хренованни в старенькую легковую машину и через несколько часов сдал следующему участнику швейцарской эстафеты.

К вечеру Лёха уже перестал запоминать лица и машины. Его перевозили по стране как особо дорогую посылку, причём чемодан, кажется, вызывал у окружающих меньше подозрений, чем владелец.

Зато утром коричневый чемодан в сопровождении помятого владельца наконец прибыл в Берн.

Ещё через пару часов он уже стоял раскрытым на столе в британской миссии. Напротив Лёхи сидел Дэвид Келли, посланник Его Величества в Швейцарии, рядом устроился первый секретарь миссии, а пожилой чиновник из финансовой службы уже минут двадцать аккуратно переписывал номера банкнот в толстую ведомость, время от времени смачивая перо в чернильнице.

Наконец он дописал последнюю строку, пересчитал пачки ещё раз и поставил под ведомостью подпись. Остальные участники мероприятия согласно кивнули.

Когда чиновник взял первую пачку и совершенно буднично бросил её в камин, Лёха просто не поверил в происходящее.

Он выпрямился в кресле и уставился на пламя так, словно британская финансовая служба только что подожгла Букингемский дворец.

— Простите, сэр… а что вы делаете?

— Уничтожаем банкноты.

Секретарь кашлянул и спрятал улыбку.

За последние недели эти бумажки успели стать для Лёхи почти родными. Он прятал их, пересчитывал, укладывал за подкладку, проверял замки, спал рядом с ними и несколько раз хватался за чемодан раньше, чем за пистолет. Теперь его тщательно сохранённые сокровища горели перед ним исключительно аккуратным государственным пламенем.

— Скажите, сэр, я правильно понимаю, что если бы я выполнил приказ маршала и сразу выбросил этот мешок в огонь, ничего бы не изменилось?

Дипломат задумался ровно настолько, сколько требовалось для соблюдения приличий.

— Казначейству было бы несколько проще с документами. А вам — несколько сложнее доказать, что деньги действительно уничтожены. Хотя номера заблокировали сразу после прохождения телеграммы.

— То есть я прыгнул из самолёта, неделю изображал итальянца, общался с их мафией, протащил саквояж через горы и незаконно пересёк государственную границу только для того, чтобы вы здесь всё это сожгли?

— Не совсем так, мистер Кокс.

Лёха с некоторой надеждой повернулся к дипломату.

Тот спокойно отпил чай.

— Здесь мы можем сделать это надлежащим образом.

В огонь полетела вторая пачка.

— Расписка в получении вам не нужна, мы сегодня сообщим в ваше ведомство телеграммой. Думаю, они вам очень обрадуются.

Лёха посмотрел на огонь и решил не спорить.

В конце концов, теперь это были уже не его деньги.

У Лёхи отобрали его сицилийское удостоверение личности и сказали, что требуется изготовить заграничный паспорт настоящего Хренованни, проставить французскую, испанскую и португальскую визы, а всё это занимало время.

— А Кокса вернуть нельзя?

— До Лиссабона крайне нежелательно.

Если вы думаете, что следующие три дня Лёха провёл в Берне, занимаясь исключительно тем, что ел, спал и старательно не попадал в международные происшествия, то вы совершенно не представляете себе принципов работы британской разведки.

К Лёхиному сожалению, Хренованни уже существовал вполне официально. Причём в Швейцарии о нём пока практически никто не знал. Людей с подобными достоинствами британская разведка без дела не оставляла.

— Вы ведь из Тридцать девятой комнаты, Кокс?

Начало было излишне жизнеутверждающим.

Уже после обеда первый секретарь вручил ему пальто, автомобильные ключи и бумажку, согласно которой сеньор Алессандро Хренованни временно занимался при британской миссии вопросами культурных связей.

— А что именно я должен делать в области культуры?

— Отвезёте пакет в Лозанну и бросите в указанный мусорный ящик.

— Понятно. Английская культура. А если остановит полиция?

— Постарайтесь быстро проглотить пакет.

— Это тоже наша культурная традиция? Чтобы швейцарцы потом вытаскивали бумаги из задницы трупа?

К вечеру Лёха успел выбросить пакет, забрать из-под камня металлический футляр и оставить вместо него коробок самых обычных спичек.

На следующий день его разбудили в половине шестого.

Сегодня Лёху повысили, и он работал уже самим посланником Его Величества.

Настоящий Дэвид Келли вышел через служебный вход и исчез, а его автомобиль продолжил разъезжать по Берну со штатным водителем и Лёхой на заднем сиденье — в шляпе Келли, с поднятым воротником и газетой перед носом.

Через полчаса Лёха настолько вошёл в роль, что протянул руку вперёд:

— Будьте любезны, прикурите сигару.

Водитель посмотрел на него в зеркало.

— Но вы же не курите, сэр.

— Я — нет. А Келли курит.

Пришлось раскуривать сигару. Британская разведка требовала жертв.

Отделавшись от обязанностей посланника, Лёха рассчитывал наконец позавтракать, но вместо этого получил новое поручение и отправился в Гштаад обмениваться газетами с человеком в зелёном шарфе.

Человек должен был появиться только к четырём.

Зато Лёха обнаружил горные лыжи.

Здоровенные деревянные дрова с креплениями под многообещающим названием «Кандагар». Увидев стальной трос, намертво прихватывавший кожаный ботинок к лыже, Лёха проникся уважением к неизвестному конструктору.

На тропах под Кандагаром ему в молодости встречались разные изобретательные люди. Но при виде такого орудия пытки душманы бы сдохли от профессиональной зависти.

Секретные сведения Британской империи были переданы после того, как временный третий секретарь по культурным вопросам дважды съехал с горы, один раз упал, порвал казённые брюки на заднице и окончательно убедился, что швейцарцы придумали лыжи исключительно затем, чтобы обеспеченным людям было где красиво ломать ноги.

Заодно дипломатической почтой в Лондон ушли несколько рисунков лыжного крепления «Маркер» — насколько Лёха сумел восстановить его по памяти, — с распоряжением отправить Гонсалесу, запатентовать изделие и после войны немедленно запустить в производство.

Если уж британская разведка устроила ему турне по Швейцарии, грех было не воспользоваться служебным положением.

На третий день его отправили в Лейкербад искать в лечебных источниках господина, который должен был пожаловаться на печень.

Господин нашёлся быстро и сообщил, что доктор советует ему меньше пить.

— Явно недостаточно квалифицированный доктор. Или надо просто увеличить ему гонорар.

Они обменялись ключами от шкафчиков, после чего Лёха ещё три часа просидел в минеральном бассейне и записался на массаж — исключительно потому, что британская разведка уже всё оплатила.

К вечеру третьего дня он вернулся в Берн изрядно отдохнувшим от швейцарского нейтралитета.

На следующее утро один из секретарей миссии положил рядом с его чашкой конверт.

Лёха вытащил паспорт и раскрыл синюю книжечку.

С фотографии на него смотрел он сам.

Всё остальное принадлежало Алессандро Хренованни, уроженцу Картахены, гражданину Королевства Италия и состоятельному торговцу вином и оливковым маслом.

Французская виза.

Испанская.

Португальская.

Лёха задумчиво посмотрел на собственную фотографию.

— Я начинаю опасаться, что этот Хренованни переживёт меня.

Кроме паспорта в конверте лежали билеты, немного французских франков и инструкция, где и к кому обращаться в Мадриде.

На этот раз британская разведка проявила неожиданное великодушие и никаких мусорных ящиков по дороге не предусмотрела.

Из Берна Лёха уехал совершенно законным итальянцем.

Через Женеву он пересёк французскую границу, переночевал в Лионе, потом ещё почти двое суток трясся на поездах через половину Франции и Испании. После Сицилии, мафии, горных троп и швейцарских креплений «Кандагар» обычная проверка документов на границе показалась ему почти скучной.

Хренованни исправно демонстрировал паспорт, получал штампы и постепенно продвигался к Мадриду.

Мадрид между тем уже знал о его приближении.

Алан Хиллгарт, британский военно-морской атташе и один из руководителей разведывательной работы в Испании, получил телеграмму из Берна ещё до того, как Лёха пересёк границу.

Обычно проезжавших через Мадрид британцев он лично не встречал — война расплодила по Европе слишком много курьеров, дипломатов, разведчиков и людей с невероятными биографиями.

Но тут случай был особенный.

Через Испанию в Лиссабон следовал их офицер.

Именно их.

Лейтенант-коммандер военно-морской разведки, путешествующий под именем состоятельного сицилийского торговца.

Хиллгарт перечитал телеграмму и решил посмотреть на это чудо лично.

Сеньор Хренованни уже ждал его в доме с двумя подъездами, внутренним двором и таким количеством жильцов, что испанская наружка довольно быстро начинала ходить по кругу.

Первое впечатление оказалось несколько неожиданным. Состоятельного сицилийского торговца Хиллгарт перед собой не увидел. За столом сидел молодой мужчина с помятым после дороги лицом, в приличном, но явно недавно подобранном костюме, и листал испанскую газету с выражением человека, который за последние две недели успел серьёзно пересмотреть свои представления о нормальной жизни.

— Сеньор Хренованни?

Лёха поднялся.

— Волею обстоятельств, сэр. Лучшее оливковое масло. Про вино даже и говорить не хочу.

Хиллгарт сел напротив и достал портсигар.

— Из Берна мне кратко сообщили вашу историю. Правда, подозреваю, в сильно сокращённом варианте. Не расскажете?

Лёха и начал с самолёта.

Хиллгарт выслушал расширенную версию про Сицилию, мафию, швейцарскую границу и к концу уже заметно веселился.

Особенно прекрасным оказался финал.

— Значит, деньги всё-таки сожгли?

— До последнего фунта. Я сначала решил, что чиновник сошёл с ума, потом понял, что это казначейство. Там разница не всегда очевидна.

В общем, документы Хренованни находились в полном порядке, португальская виза стояла в паспорте, а уже завтра его можно было отправить дальше и через несколько дней передать в Лиссабоне людям, которые вернут морского лётчика туда, где ему полагалось находиться.

Хиллгарт уже собирался завершить беседу, но всё же задержался.

— Скажите, Кокс, а как именно вам удалось так долго выдавать себя за итальянца?

— За сицилийца, сэр. У меня жуткий акцент.

— Но всё-таки как? За неделю дойти до разговорного уровня?

Лёха пожал плечами.

— Испанский и итальянский достаточно похожи, а у меня, похоже, какая-то врождённая предрасположенность к языкам. Да и учителя были настойчивыми. Кроме того, по документам Хренованни родился в Картахене, так что хороший испанский ему даже положен.

Хиллгарт некоторое время смотрел на него, затем совершенно без предупреждения перешёл на испанский и спросил, давно ли Кокс говорит на этом языке.

Кокс удивился, но спокойно поддержал разговор.

Хиллгарт задал ещё несколько вопросов, постепенно усложняя фразы и меняя темы. Через минуту он уже почти перестал слушать содержание ответов и сосредоточился на самой речи.

Кокс говорил свободно, без того едва заметного напряжения, которое выдаёт даже очень хорошо подготовленного иностранца. Он не переводил фразы у себя в голове, не искал нужных слов и не упрощал обороты. Каждому разведчику следовало начать завидовать такому испанскому и одновременно искать недостатки в собственной подготовке.

Но ещё интереснее оказался акцент.

Певучий южный ритм, проглоченные окончания, мягкая манера растягивать отдельные звуки — всё это звучало настолько естественно, что ещё немного, и уроженца Картахены можно было заподозрить в тайных симпатиях к андалусийскому сепаратизму.

— Где вы так научились говорить?

— В Испании. В основном на юге.

Хиллгарт откинулся на спинку стула.

Вот теперь встреча действительно стала интересной.

Последние дни в Мадриде работать было почти невозможно. Испанская служба безопасности окончательно сорвалась с цепи: телефоны слушали, гостиницы проверяли, за иностранцами таскались хвосты, а возле британского посольства появились люди, настолько старательно изображавшие безработных прохожих, что временами хотелось дать им денег.

И как раз сейчас в Мадриде находился Альфредо Кинделан — один из создателей испанской военной авиации, бывший командующий авиацией националистов и теперь командующий на Балеарских островах. Влиятельный, близкий к Франко и, что было особенно важно, совершенно не желавший втягивать Испанию в войну.

Канал к нему у Хиллгарта имелся неплохой.

Разведчик усмехнулся.

Всего-то полмиллиона американских долларов.

Генерал проявлял патриотизм и в британских фунтах не брал.

Но самому Хиллгарту сейчас встречаться с Кинделаном было слишком заметно. Зато напротив сидел состоятельный итальянский торговец с отличным испанским, законной причиной интересоваться Балеарами и совершенно незаконной привычкой успешно выбираться из неприятностей.

Для разведчика это выглядело почти рекомендацией.

Хиллгарт ещё раз посмотрел на него и перешёл на английский.

— Боюсь, Кокс, ваше путешествие в Лиссабон придётся немного отложить. На день. Возможно, на два.

Лёха тяжело вздохнул.

— Когда мне в последний раз на Мальте сказали «на день или два», сэр, я оказался сначала в Гибралтаре, а затем на Сицилии.

— Постараемся в этот раз обойтись без островов.

— Это уже обнадёживает. Хотя Британия тоже остров.

— Мне нужно, чтобы вы позавтракали с генералом Кинделаном. Поговорите о торговле, снабжении Балеарских островов, возможно, об авиации. Убеждать его ни в чём не надо. Он достаточно умён, если правильно разложить перед ним цифры.

— Придётся изучать проклятую экономику? Испанию, сэр?

— Вы сразу схватываете главное. Не волнуйтесь, только интересующую нас часть.

Через час Лёха уже сидел над секретным британским справочником по состоянию дел в Испании, составленным преимущественно из совершенно открытых данных.

7 декабря 1940 года. Мадрид. Испания.

Генерал Альфредо Кинделан пришёл в знакомое кафе чуть раньше нужного времени, занял столик у окна и заказал кофе.

Он был одним из создателей испанской авиации вообще и военной в особенности, в Гражданскую войну командовал всей авиацией франкистов и был одним из генералов, помогавших Франко прийти к власти. Теперь, после очередных разногласий с каудильо, шестидесятиоднолетнего Кинделана аккуратно убрали подальше от Мадрида, назначив генерал-капитаном Балеарских островов — должность почётную, важную и достаточно удалённую, чтобы генерал не слишком часто мешал центральному правительству своими советами.

Подобные встречи давно перестали его занимать. Англичане обычно присылали кого-нибудь достаточно незаметного, чтобы через пять минут лицо этого человека уже невозможно было вспомнить.

Однако сегодня молодой человек, появившийся возле столика, несколько выбивался из привычной картины.

Лет двадцать пять, хороший костюм, нахальная улыбающаяся физиономия и выражение человека, который совершенно уверен, что имеет право здесь находиться.

Он вроде бы вежливо попросил разрешения присесть и плюхнулся на жалобно скрипнувший стул. Пароль и отзыв прошли правильно, и собеседник генерала тут же отличился.

— Алессандро Хренованни, — представился молодой нахал и заказал себе завтрак. — Люблю повеселиться, особенно пожрать. За казённый счёт, разумеется.

Кинделан искренне хотел крикнуть: «Смирно!» — и посмотреть, как вытянется лицо сидящего напротив.

Через две минуты Кинделан с огромным удивлением понял, что сидящий напротив субъект на полном серьёзе впаривает ему оливковое масло.

Причём делал этот прохиндей вполне профессионально.

— Сицилийское, холодного отжима. Прекрасный урожай в этом году. Если говорить о поставках на Балеары, я бы смотрел прежде всего на Пальму…

Кинделан некоторое время слушал.

Сначала из вежливости.

Потом из любопытства.

Наконец поставил чашку на блюдце.

— Как вас там, Хренобани? Хренобас? Вы ещё что-то хотели сообщить? Обратитесь в департамент закупок на Майорке, вас выслушают.

Молодой собеседник генерала невозмутимо намазал масло на кусок хлеба.

И тут у них над головами, низко над самыми крышами, с рёвом прошла тройка истребителей.

— О! Наше итальянское старьё полетело! Тройками ещё ходят.

Кинделан чуть прищурился.

— Вы слишком легко списываете «Фиаты». Увлечены немецкими «Мессершмиттами» или любите британские «Спитфайры»? Полагаю, вы предложите мне пересадить всех на «Мессершмитты»?

Лёха прожевал, сглотнул и пожал плечами.

— Если дадут — берите. «Мессер» приличный самолёт.

— Всего лишь приличный?

— Серьёзный противник. Как истребитель завоевания превосходства — вообще отличная машина. Как перехватчик вблизи аэродромов тоже хорош. А вот сопровождать бомбардировщики — полное говно.

— А ваш «Спитфайр»?

Через несколько минут два совершенно посторонних человека уже спорили о скорости, виражах, обзоре, вооружении и о куче тонкостей, из которых в конечном счёте и складывается хороший истребитель.

Кинделан рассмеялся, а потом посмотрел на собеседника внимательнее.

— Вы лётчик?

Лёха неопределённо пожал плечами.

— И сбитые есть?

Опять последовало движение плеч и бровей, которое можно было трактовать совершенно по-разному.

Кинделан на секунду перестал улыбаться, потом снова усмехнулся.

— Что, и награды имеются?

— Пара от лягушатников.

— Только не орден Почётного легиона? Президент же лично вручал?

Лёха снова пожал плечами.

— Президент в тот день был занят.

На этот раз Кинделан долго разглядывал молодого нахала, а потом засмеялся уже в голос.

— Всё-таки странный вы коммерсант, сеньор Хренобани.

— Вино и масло располагают к широкому кругозору.

Разговор съехал с самолётов на бензин, которым их заправляют, потом на зерно, которым надо кормить население, и транспорт, ходивший с исключительной испанской обязательностью. Салфетка между ними постепенно покрылась цифрами.

Кинделан посмотрел на неё.

— Хорошо. Я, кажется, понял, зачем вас прислал Хиллгарт. Вы хотите убедить меня, что Испания должна отказать Гитлеру.

— Ни-ни-ни! Что вы! Не вздумайте! — Лёха с трудом проглотил очередную булочку. — Непременно соглашайтесь. Горячо и искренне. Только сначала попросите всё необходимое для этой войны.

Генерал пробежал глазами список: зерно, топливо, грузовики, локомотивы, вагоны, запчасти, истребители, зенитки, боеприпасы. Потом усмехнулся, взял карандаш и дописал Канарские острова, Марокко и Балеары — их тоже предстояло как-то защищать от британского флота.

— Германия этого не даст.

Лёха развёл руками.

— Ну что ж они так плохо подготовились? Какие претензии к честной, но бедной Испании?

Кинделан ещё раз посмотрел на салфетку и медленно улыбнулся.

Согласиться действительно было значительно приятнее.

Потом разговор каким-то образом вернулся к Франко. Генерал заметил, что каудильо вообще обладает редким талантом оставаться чистым в тех случаях, когда окружающим приходится разгребать последствия.

— В Саламанке уже было нечто похожее, — рассмеялся генерал. — Я тогда, к счастью, немного опоздал на совещание. Генералы — уделанные по самые уши и Франко — весь в белом. Республиканцы зашли с севера и точно влепили бомбу прямо в штабной сортир.

Лёха машинально поправил:

— С юго-востока.

Тишина продержалась изрядное время.

В итоге к концу завтрака снисходительность исчезла окончательно.

— Поужинайте с нами сегодня вечером, молодой человек. Мне кажется, у нас найдётся много тем для разговора, — неожиданно предложил бывший руководитель франкистской авиации.

После завтрака с Кинделаном до вечера оставалось прилично времени, британская разведка упустила свой шанс, и Лёха впервые за долгое время оказался предоставлен самому себе. Он без особой цели прошёлся по центру Мадрида, вспомнил знакомые места, поглазел на витрины и где-то между обувным магазином и кондитерской вспомнил о Лили.

Вообще-то она совершенно точно не ждала от него никаких подарков. Но, скорее всего, волновалась после его исчезновения. Именно поэтому Лёха решил, что подарок ей необходим.

Ювелирная лавка подвернулась очень кстати.

«Порадуем девочку», — решил состоятельный итальянский бизнесмен.

Лёха толкнул дверь, дождался звона колокольчика и уже собирался объяснить, что ему требуется что-нибудь небольшое, красивое и подходящее молодой девушке, которую он имел привычку баловать как младшую сестру, когда вышедший из-за занавески хозяин остановился как вкопанный.

Лёха тоже замер.

Несколько секунд они молча разглядывали друг друга.

Пожилой ювелир постарел, поседел и обзавёлся очками потолще, но ошибиться было невозможно. Несколько лет назад, в Аликанте, этот человек делал копию испанской награды для одного советского стрелка, умудрившегося утопить оригинал.

Ювелир первым пришёл в себя.

— Сеньор…

Он прищурился, осторожно снял очки, протёр их и снова надел.

— Нет. Не может быть. Это вы.

— Удивительно удачный день на старых знакомых, — поддержал его мысль молодой участник беседы.

Старик обошёл прилавок и теперь разглядывал его уже совершенно бесстыдно.

— Вы, помнится, в прошлый раз были в другой форме.

Лёха посмотрел на собственный приличный костюм.

— Это временно, для маскировки. Обычно я выгляжу как нормальный шаромыжник.

Ювелир наконец улыбнулся.

Выяснилось, что после войны он перебрался из Аликанте в Мадрид. Лавка принадлежала его старшему брату; тот умер год назад, детей ни у одного из братьев не было, и продолжать семейное дело неожиданно оказалось некому. Закрывать хорошую мадридскую лавку старик счёл грехом значительно большим, чем оставить Аликанте.

— В нашем возрасте, — объяснил он, — имущество начинает само решать, где вам жить.

Лёха с пониманием кивнул. В последнее время его собственная жизнь примерно так же управлялась самолётами, чемоданами и британской разведкой.

Старик ещё раз оглядел Лёху с головы до ног, словно пытался совместить нынешнего приличного итальянского коммерсанта с молодым советским лётчиком, которого знал.

Улыбка постепенно сошла с его лица.

Он оглянулся на дверь, помедлил и спросил уже совсем другим голосом:

— Вы до сих пор воюете с фашистами?

Лёха чуть помедлил.

— По мере сил давлю гадов.

Старик кивнул, будто услышал именно то, что хотел, запер входную дверь, перевернул табличку и исчез в глубине лавки. Вернулся он с пузатой бутылкой какой-то домашней настойки и двумя крошечными рюмками, в которые налил граммов по тридцать — ровно столько, сколько приличному человеку положено выпить за старую встречу, прежде чем начинать заговор.

Выпили.

Старого ювелира потянуло на воспоминания, и Лёха довольно быстро понял, что для этого разговора собеседник ему, в сущности, не требовался. Исаак говорил сам с собой, привычно причитая, перебирая имена и даты, словно старые семейные фотографии.

— Сонечка, дочка моей сестры, её муж и две девочки-близняшки. Они в Варшаве. Такие две красавицы, что дом после них каждый вечер выглядел как после погрома. А теперь там немцы. Уже больше года ни письма, ни строчки. Где они, что с ними…

Ювелир ещё немного посидел молча, потом встряхнулся и посмотрел на Лёху.

— Так что, сеньор… хм… Хренованни. Я таки боюсь спросить, кто вам придумал такую фамилию.

Старик впервые за несколько минут улыбнулся.

— Говорите, сеньор Хренованни, чем старый Исаак может вам помочь?

Пока Лёха совершенно случайно восстанавливал в Мадриде одно полезное знакомство, Кинделан тоже не терял времени.

Днём Кинделан встретился с генералом Хуаном Вигоном — министром авиации, одним из ближайших военных советников Франко.

— Будете присутствовать на встрече каудильо с немцами? — поинтересовался Кинделан.

— Всё идёт к тому, — мрачно вздохнул Вигон.

Затем он внимательно выслушал утреннюю арифметику Хренованни в изложении Кинделана, долго изучал цифры и наконец горько усмехнулся:

— Забавно. Почему ваши идеи так похожи на то, что мы готовим для каудильо? Но расчёты по авиации любопытны. И про Балеары. Вы действительно уверены, что англичане объявят нам войну и полезут за островами?

— Я бы удивился иному развитию событий, — ответил бывший начальник франкистской авиации.

Вечером Кинделан радушно распахнул дверь и буквально втащил непривычно смущённого Лёху, мявшегося на пороге с только что купленным тортиком.

— Входите же, Хренобани, это вам не оливки мне продавать. Вы снег белым медведям не пробовали торговать? С вашими талантами очень прибыльный бизнес!

До ужина оставалось немного времени, и они стояли у камина с аперитивом, продолжая утренний спор о самолётах. Генерал между делом предупредил, что к ним обещал присоединиться ещё один его старый знакомый, но имени почему-то не назвал.

Через несколько минут в прихожей послышались голоса.

Кинделан обернулся.

— О! Вильгельм! Рад тебя видеть! Проходи, мы как раз только начинаем.

В комнату вошёл невысокий седой человек в штатском.

Лёха посмотрел на него и едва не подавился аперитивом.

Он точно видел эту рожу, вот только где⁈ В фильмах про войну, это точно, но вот кто это⁈

— Разреши представить тебе моего молодого друга: Хренобани. Лётчик и кавалер ордена Почётного легиона.

— А это Вильгельм Канарис, — закончил представление Кинделан.

«Точно. Канарис.», — щёлкнуло у Лёхи в мозгу. Начальник Абвера.

А ещё, совершенно некстати, он почему-то страшно напоминал ему Папанова.

Канарис вернулся от Франко в прекрасном настроении. Поручение фюрера он выполнил безукоризненно: Испания соглашалась вступить в войну, стоило Германии всего лишь накормить её, заправить, вооружить и защитить от британского флота. Что в точности соответствовало его личным убеждениям.

Формально — согласие.

Практически — именно то, на что Канарис и рассчитывал.

— Ну как каудильо? — не удержался Кинделан.

— Прекрасно. Испания горячо желает помочь Германии. Ей требуется всего лишь зерно, топливо, транспорт, вооружение и несколько небольших чудес.

Кинделан рассмеялся.

— Знакомый список. Мы утром примерно такой же составляли.

Он указал бокалом на Хренованни.

— В основном он считал и ел. Я пытался успевать за обоими его занятиями.

Канарис впервые посмотрел на молодого итальянца с интересом.

Через несколько минут выяснилось, что Хренованни тоже горячо поддерживает вступление Испании в войну — сразу после того, как Германия обеспечит её всем необходимым и объяснит Royal Navy, что испанские острова трогать нельзя.

— Вы рассуждаете так, словно Германия уже проиграла, — заметил Канарис.

Кинделан взглянул на часы.

— Продолжайте. Я распоряжусь насчёт ужина, пока вы не поделили Европу натощак.

Натощак Лёха, впрочем, уже успел засадить пару бокалов аперитива. Канапешки сеньорит Кинделан пропитанием не считались, поэтому Хренованни слегка поплыл и к начальнику Абвера относился гораздо дружелюбнее, чем следовало.

Канарис проводил хозяина взглядом.

— Германия всё-таки выигрывает войну.

— Быструю — да. Беда в том, что война почему-то не заканчивается.

Адмирал возразил что-то о покорённой Европе, германской промышленности и её ресурсах.

И тут сходство с Папановым окончательно погубило серьёзность момента.

Лёха посмотрел на Канариса и, не выдержав, произнёс хриплым голосом:

— Ваш фюрер — го-ло-дра-анец. Он живёт по доверенности.

Канарис удивлённо уставился на своего оппонента.

— Нефть чужая, руда привозная, море английское. Теперь ещё Испанию кормить собрался.

Несколько секунд адмирал смотрел совершенно каменно, потом неожиданно покачал головой и улыбнулся.

После этого разговаривать стало значительно проще. С Америкой Лёха тоже не видел особой загадки: рано или поздно та влезет. Сколько британских судов покидает порты Нью-Йорка? А немецких? Так что перспектив Германии не просматривается. Совсем.

— Куда? Американцы прыгнут через ваш Канал?

— В перспективе неприменно, но сразу вряд ли. Скорее будут кошмарить каких-нибудь итальянцев.

Канарис прищурился.

Затем Лёха объяснил, что Англию быстро добить не получилось, а значит, Гитлер попробует ещё одну короткую войну — большую, лёгкую и на востоке. «Колосс на глиняных ногах». И тоже не угадает ни одной буквы.

На Советском Союзе Канарис смеяться перестал.

В этот момент вернулся Кинделан с бутылкой вина, посмотрел на задумчивого начальника Абвера и совершенно довольного Хренованни и решил, что оставил их вдвоём не зря.

Ужин прошёл значительно спокойнее. Канарис больше не пытался спорить с Хренованни о судьбах Германии, зато время от времени поглядывал на него с тем выражением, с каким опытный шахматист разглядывает фигуру, случайно обнаруженную посреди доски.

Когда начали прощаться, адмирал неожиданно предложил молодому итальянцу немного пройтись.

На улице было холодно и почти пусто. Несколько минут они шли молча, когда Канарис совершенно без предупреждения перешёл на английский.

Лёха ответил так же машинально, даже не сбившись с шага.

Адмирал покосился на него.

— Английский у вас тоже весьма приличный. Только какой-то… растянутый?

— Австралийский. Мои предки говорили с хорошим тюремным акцентом.

Канарис несколько секунд переваривал услышанное, потом рассмеялся.

— Сеньор Хренованни, чем дольше мы разговариваем, тем меньше я понимаю, откуда вы взялись.

— А оно вам надо, херр адмирал? Лишние знания вызывают бессонницу. Вот немецкий мне пока категорически не даётся. Но если вам когда-нибудь будет нужно передать что-то дальше Мадрида…

Лёха посмотрел на Канариса. Вот ради таких разговоров разведчики, вероятно, и придумали ночные прогулки.

Канарис уже собирался что-то ответить, когда общественный туалет появился в поле их зрения.

— Прошу прощения, херр адмирал. Аперитив просится на выход.

Вернулись они через пару минут заметно более довольные жизнью. Лёха кивнул на дверь.

— Правая кабинка. За бачком прекрасная щель. Конверт — туда. Если что-нибудь крупнее, сдайте чемодан в камеру хранения на Северном вокзале, а квитанцию оставьте тут же.

Канарис с некоторым сомнением посмотрел на туалет, но Лёха заверил его, что место надёжное: морские офицеры любят отлить, и даже испанская контрразведка вряд ли сочтёт это действие подозрительным.

Оставалось придумать сигнал.

Профессор Плейшнер уже в двадцатый раз выпал из окна, пока Лёху наконец осенило.

— Поставьте цветок на подоконник вашей миссии. Слева — ничего. Справа — пакет на месте.

Канарис ещё раз посмотрел на своего нового знакомого — теперь уже с явным вопросом во взгляде: за пять минут организовать такой бредовый канал связи при помощи сортира и комнатного растения?

— Если припечёт совсем, найдёте, где вас услышат англичане?

Канарис чуть пожал плечами.

— Думаю, мои люди справятся.

— Передадим через сортир таблицу одноразовых кодов, и ваш радист отстучит цифры.

Канарис ещё раз посмотрел на дверь общественного туалета, потом на Хренованни и едва заметно усмехнулся.

— Я запомню всё, что вы мне сказали. Но прежде могу я попросить вас об одном маленьком одолжении?

— Сделаю всё, что в моих силах.

Адмирал задумался. Просьба, судя по всему, должна была быть достаточно нелепой, чтобы не возникнуть случайно, и достаточно невинной, чтобы не заинтересовать никого, кроме одного человека.

— В следующую субботу, в половине восьмого, у Сэнди Макферсона, на Би-би-си. Пусть скажут: «По просьбе мистера Хренованни из Брайтона для его французского друга передаём „Маленькую ночную серенаду“ Моцарта».

Канарис выдержал паузу, а потом повторил уже по-немецки:

— Eine kleine Nachtmusik.

Он сам оценил совпадение и тихо рассмеялся.

— Маленькая ночная музыка. По-моему, вполне подходит.

Для двух разведчиков, договаривающихся ночью возле мадридского сортира, название было неприлично удачным.

— Хорошо, херр адмирал. Постараюсь устроить вам Моцарта.

Канарис кивнул. Если молодой итальянец действительно мог заказать музыку на Би-би-си из Мадрида, всё остальное стоило хотя бы принять к сведению.

Они прошли ещё немного, прежде чем адмирал задал ещё один вопрос:

— И если однажды я всё-таки оставлю здесь сообщение — кто его прочитает?

— Зависит от того, что вы отправите. Но, насколько я знаю, их премьер-министр довольно любопытен.

На ближайшем перекрёстке они пожали друг другу руки и разошлись.

Декабрь 1940 года. Нью-Йорк, Соединённые Штаты.

Когда Серхио Гонсалесу пришла телеграмма из Австралии от мистера Кольтмана, он не особенно удивился. Этот далёкий партнёр Кокса ему нравился, и Серхио с удовольствием вкладывал деньги Кокса в совместные с этим аборигеном — тут он, конечно, немного кривил душой — предприятия.

Ну и себя не забывал, разумеется.

Кольтман в лучших традициях писал:

— Отправил тебе в Англию одного придурка. Вполне толковый химик. Улучшил смесь для Коксового двигателя так, что весь цех пришлось отстраивать заново. Хорошо, что забарыжили эти двигатели, а то ползавода дымило и воняло.

— Зато теперь у него есть отличная идея, как поженить наших стриженых овец, ободранных кроликов и ваши нейлоновые чулки. Если не врёт и всё это правильно перемешать, ткань выйдет редкостная дрянь. Тёплая, мягкая, не мокнет и тянется, что твоя совесть.

Название уже придумали — «Коксинурра».

Серхио перечитал телеграмму, хмыкнул и вызвал секретаря.

— Отправьте подтверждение в лондонский офис. И напишите Кольтману, что название одобряю. Если ткань окажется обещанной дрянью, прибавим «made by Coltman».

Тем временем в Адмиралтействе всплыла другая затея Кокса.

Из Гибралтара пришла срочная телеграмма, которая сначала попала к дежурному офицеру, затем к его начальнику, а после некоторого колебания была отправлена лично контр-адмиралу Годфри. Причиной такой осторожности было то, что документ одновременно касался секретного имущества военно-морской разведки, состояния дисциплины на базе и десяти тысяч пар женских нейлоновых чулок.

Груз прибыл из Америки совершенно законно и числился собственностью 39-й комнаты. На этом порядок, в сущности, заканчивался.

Новость о содержимом ящиков каким-то образом распространилась по Гибралтару значительно быстрее любых оперативных приказов. К обеду возле склада появились первые заинтересованные лица, к вечеру их стало несколько десятков, а на следующее утро женская половина базы уже действовала как хорошо организованная мафиозная группировка.

Был избран комитет, собраны деньги и выдвинуто чрезвычайно умеренное, по мнению комитета, требование: разрешить честно купить часть груза, но так, чтобы каждой досталось не меньше двух пар.

Начальник склада заперся изнутри и потребовал письменного приказа из Лондона.

Гибралтарское командование, оказавшись между ним и женщинами, предпочло срочно обратиться к высшей власти.

Годфри дочитал телеграмму до конца, некоторое время рассматривал документ, словно ядовитую змею, неизвестно как попавшую на его стол, после чего вызвал Флеминга.

— Читайте, — предложил он, протягивая бумагу. — И скажите мне, пожалуйста, почему это опять Кокс?

Флеминг прочёл. На требовании «не менее двух пар на каждую сотрудницу» его брови слегка поползли вверх, а на сообщении о том, что деньги уже собраны и находятся у председателя женского комитета, он окончательно понял, что отрицать причастность Кокса будет трудно.

— Боюсь, что да, сэр. Это очень похоже на одну из его хозяйственных инициатив.

— Флеминг, у военно-морской разведки Его Величества в Гибралтаре лежат тысячи пар американских женских чулок. Мне хотелось бы знать, в какой момент это стало нормальной частью моей службы.

Пришлось объяснять, что чулки предназначались не Адмиралтейству, а Средиземноморью, где хороший американский нейлон шёл лучше любой валюты. Тем более что печать поддельных итальянских лир пока пробуксовывала.

Годфри выслушал это с выражением человека, которому только что сообщили о новом секретном оружии массового поражения.

— Значит, Кокс решил снабдить нашу сицилийскую агентуру женскими чулками?

— Не совсем агентуру, сэр. Скорее влиятельных родственников агентуры. Женщин, любовниц, сестёр, знакомых… Это должно довольно хорошо работать.

— Судя по тексту, оно уже прекрасно работает. Я бы сказал, отлично работает! Всё Адмиралтейство ржёт над тем, как разведка торгует чулками в Гибралтаре!

Флеминг вынужден был признать справедливость замечания.

Годфри снова взял телеграмму. Женщины Гибралтара ничего не просили даром — деньги уже собрали и распределение собирались устроить сами.

Это и пугало его больше всего. Вмешиваться в честное распределение дефицита между британками следовало только при тотальном превосходстве в пехоте и авиации. И то успех никто не гарантировал.

— Ради бога, Флеминг, удовлетворите гибралтарских женщин. Продайте им по две пары, остальные оставьте на Сицилию и предупредите Мальту заранее. Хорошо ещё, что на наших кораблях нейлон особой популярностью не пользуется.

На Гибралтаре капитуляция прошла без потерь: женщины получили чулки, склад — деньги, а 39-я комната — относительное спокойствие.

Флеминг, однако, почему-то не уходил. С некоторым смущением он продолжил:

— Осмелюсь доложить, сэр, ещё десять тысяч пар подходят к Плимуту.

Годфри снял очки. Женский нейлон посреди военного Плимута представлялся ему куда опаснее тонны тротила. Взрывчатка хотя бы не умела разбалтывать подругам, где её можно достать.

Флеминг осторожно предложил привлечь к охране морских пехотинцев.

— С ума сошли. Тогда число желающих немедленно увеличится на их жён, невест и любовниц, — мрачно заметил Годфри. — Это будет первое поражение Королевской морской пехоты на Британских островах.

Он решительно придвинул телефон и набрал номер.

— Леди Маргарет? Вы не сделаете мне небольшое одолжение?.. У меня в Плимуте возникла небольшая проблема с десятью тысячами пар женских чулок… Нейлон, конечно. Да-да. Исключительно справедливое распределение.

С чулками предстояло разбираться отдельно. А вечером того же 14 декабря Лондону пришлось выполнить ещё одно, куда более странное обещание Кокса.

Как и предполагалось, популярная радиопередача Би-Би-Си вышла в эфир в субботу вечером, и уже на второй песне бодрый голос диктора невозмутимо сообщил:

— По просьбе мистера Хренованни из Брайтона для его французского друга передаём «Маленькую ночную серенаду» Моцарта.

Канарис, слушавший Би-би-си в Берлине, покачал белое вино в бокале и едва заметно улыбнулся.

Последние ноты классической музыки ещё не успели окончательно раствориться в эфире, когда тот же жизнерадостный голос продолжил:

— А теперь, по просьбе друзей мистера Хренованни из Лондона, — «Полёт шмеля» Римского-Корсакова.

На этот раз Канарис рассмеялся уже вслух и покачал головой. Какие всё-таки затейники!

Похоже, Лондон не только получил сообщение, но и решил напомнить всяким Хренованни, что чувство юмора у них тоже числится на службе.

Примерно в это же время, около восьми вечера, на Мальте уже заводили моторы.

Ещё утром четырнадцатого декабря на Мальте получили коротенькую шифровку для Джеймс Бонда и, не теряя времени, отбили её в Англию. Там сообщение распечатали, подклеили к нужной папке, снабдили полагающимися пометками и понесли дальше по коридорам Адмиралтейства, где даже самая нелепая новость постепенно приобретала вид вполне официального документа.

Через час Годфри с Флемингом уже сидели у Пятого морского лорда, ведавшего флотской авиацией, и рассматривали сообщение с Сицилии.

Итальянский тяжёлый крейсер «Пола» должен был простоять в Неаполе у причала два дня. Треть команды отпустили на берег, и возможность выглядела до того соблазнительно, что именно поэтому никому особенно и не нравилась.

— А если это фальшивка? — спросил Пятый морской лорд, постукивая пальцем по листку. — Мы пошлём туда эскадрон авосек, а итальянцы их аккуратно примут, пересчитают и собьют?

Годфри признал, что такой риск существует, но заметил, что более дешёвого способа проверить источник всё равно не придумать. Пятый лорд ещё с полминуты постукивал пальцем по листку, после чего вернулся к обсуждению деталей.

В итоге договорились, что всё-таки мальтийские экипажи этой ночью рискнут своими жизнями.

Поздно вечером восемь тяжело гружёных «Суордфишей» 830-й эскадрильи разбежались и поднялись с Мальты. Девятый закапризничал и отказался участвовать в этом дурдоме по техническим причинам.

Флеминг домой не поехал. Он устроился в кабинете, включил радио, насладился вечерней передачей Би-би-си про Хренованни, несколько раз попытался читать бумаги, потом бросил это занятие и до рассвета занимался исключительно тем, что смотрел на часы и убеждал себя, будто делает это совершенно случайно.

К утру все восемь машин вернулись на Мальту. Итальянцы стреляли много, шумно и без особенного успеха. Два самолёта получили пробоины, один привёз в крыле кусок чужого металла, зато экипажи не потеряли ни одного человека.

Оставалось понять, попали ли они сами хоть во что-нибудь.

Ответ пришёл ближе к обеду. Разведывательная машина прошла над гаванью, и через несколько часов в Лондон полетела новая телеграмма.

У борта «Полы» отчётливо виднелись две огромные чёрные подпалины, которые трудно было принять за следы неосторожного курения. Крейсер получил приличный крен, и его уже старательно запихивали в сухой док.

Судя по лицу адмирала, ночь он провёл примерно так же, как и Флеминг.

— Поздравляю, Флеминг. Кажется, у нас на Сицилии появился чрезвычайно странный, но вполне достоверный источник.

Флеминг ещё раз перечитал шифровку и наконец позволил себе улыбнуться.

— Тогда пора платить. Передайте на Мальту координаты первой закладки Кокса.

Этой же ночью один из «Суордфишей» снова ушёл к сицилийскому берегу и сбросил в условленном месте небольшой мешок. В нём лежали координаты, инструкции и короткая записка:

«Середина участка усатого перца. Возле расщеплённой оливы. Фасоль сам посадишь, старый хрен. Хренованни».

Днём из земли возле оливы извлекли пятьсот фунтов.

А следующей ночью на участок к старому деду явилась вся округа и перекопала весь огород.

Работали молча, быстро и с таким усердием, какого участок не видел со времён античности. К рассвету земля была взрыхлена от забора до забора, каждый куст аккуратно обследован, а грядки вскопаны до состояния, которого хозяин безуспешно добивался последние лет двадцать.

Утром дед долго стоял посреди огорода, опираясь на мотыгу, и довольно разглядывал результаты.

— Ну хоть один нормальный козёл нашёлся. Пойду готовить соседнее поле, он там тоже часто ошивался.

До Лондона подробности о состоянии дедова огорода, разумеется, не дошли. Зато дошло главное: сицилийский источник сработал, налёт удался, крейсер получил впечатляющие повреждения.

Впрочем, Годфри был Коксом более чем доволен. Даже слишком. За несколько недель тот обзавёлся сицилийской агентурой, влез в испанскую политику, познакомился с начальником Абвера, организовал связь через общественный туалет и между делом поставил Адмиралтейство перед необходимостью распределять двадцать тысяч пар женских чулок. Последний пункт особенно тревожил.

— Хиллгарт отзывается о Коксе исключительно высоко.

Флеминг полистал донесение.

— Как вы думаете, сэр, кто всё-таки кого вербовал? Канарис Кокса или Кокс Канариса?

Годфри задумался.

— Думаю, они разошлись вничью. Причём оба остались уверены, что выиграли.

Служебная проверка, впрочем, ничего подозрительного не обнаружила. Флеминг даже воспользовался новейшей и неприлично дорогой игрушкой связи — фототелетайпом — и перегнал фотографию Кокса в Австралию.

Там его признали без малейших колебаний. Сначала член парламента Кольтман, потом бывший инструктор авиашколы, а окончательную точку поставила школьная учительница. Старушка долго разглядывала присланную фотографию бывшего ученика, с чувством плюнула прямо в карточку и заявила, что никогда не сомневалась, что этот совратитель школьниц рано или поздно закончит жизнь на виселице.

Флеминг прочитал ответ дважды и аккуратно подшил его в дело.

После такого подтверждения личности даже служба безопасности временно отложила вопросы до лучших времён.

Годфри закрыл папку.

— Значит, нам достался настоящий Кокс?

— К сожалению, сэр, никаких оснований считать его поддельным.

— Тогда тем более лучше его изолировать, — заключил адмирал.

Некоторое время оба молчали, мысленно перебирая места, где Кокс мог бы причинить наименьший ущерб британской внешней политике.

— Жаль, в Антарктиде нет лётных полос, — заметил Флеминг. — Одни пингвины.

— Ничего. Зная Кокса, через месяц пингвины бы взбунтовались и у Адмиралтейства внезапно обнаружились там жизненно важные интересы.

Тут Флеминг улыбнулся.

— Авианосец, сэр. Желательно тот, который большую часть времени проводит в море. Прекрасный вариант.

Годфри улыбнулся.

— Согласен. Лучший выбор — «Арк Ройял». Прикомандируйте его туда от нашего заведения.

Со старшим авиационным офицером «Арк Ройял» у Кокса уже сложились отношения исключительно душевные. Настолько душевные, что известие о возвращении молодого человека на борт наверняка следовало бы передавать вместе с успокоительным.

— Прекрасный вариант, — согласился Флеминг. — Тем более что там его уже знают. И отлично помнят.

На этом вопрос решили считать закрытым.

Сам Кокс, даже не подозревая о нависшем над ним пинке, ещё только возвращался в Англию.

Из Лиссабона Лёха улетел совершенно мирным способом — обычным пассажирским рейсом через Порту. Старенький «Дуглас» DC-3 числился за BOAC, но экипаж был голландский, из KLM, и это придавало полёту странное ощущение довоенной Европы, которая каким-то чудом продолжала существовать поверх войны. Стюард говорил на трёх языках, пассажиры сидели в пальто, моторы ровно гудели по обе стороны фюзеляжа, а командир перед вылетом озабоченно обсуждал погоду над Бискайским заливом так, словно главной неприятностью на свете по-прежнему оставались облака.

После последних недель Лёхе всё это казалось почти роскошью. Можно было просто сидеть у окна, смотреть, как далеко внизу исчезает португальский берег, потом несколько часов наблюдать серое море и время от времени удивляться, насколько, оказывается, приятно лететь на самолёте.

Над Англией началась обычная английская погода. Облака опустились почти до земли, в окнах появилась мокрая зелень, потом крыши, дороги и наконец аэродром Уитчерч около Бристоля, на который «Дуглас» сел мягко и совершенно буднично.

Лёха даже испытал лёгкое разочарование: возвращение на родину прошло подозрительно хорошо.

Подозрения оправдались сразу возле здания аэродрома.

На соседней стоянке торчал «Тайгер Мот» — маленький открытый биплан, при виде которого Лёха первым делом вспомнил родной У-2 и людей, считавших фанеру, проволоку и двигатель достаточным набором деталей для создания самолёта.

Рядом стояла рыжая девчонка в лётном комбинезоне, сунув руки в карманы, и смотрела на выходящих пассажиров так, что хотелось на всякий случай сразу сказать: «Это не я».

Увидев Лёху, она закатила глаза.

— Кто бы сомневался, что это Кокс. Ты же болтаешься где-то в Средиземноморье? С каких это пор ты стал летать как министр⁈

Лёха совершенно искренне расплылся в самой дурацкой улыбке.

— И я тебя рад видеть, Кольтман. А где твой «Лисандер»? Опять разбила? Понабрали в авиацию по объявлению.

Лили даже не удостоила вопрос ответом.

— Меня вообще прислали за каким-то итальяшкой. Так что тебя взять не могу. Извини! Тем более с этим гробищем. — И она мрачно посмотрела на его чемодан.

Лёха ещё раз посмотрел на самолёт, потом на Лили и наконец заинтересовался.

— А как зовут итальяшку?

— Это военная тайна, Кокс! — Рыжая достала бумажку, затем показала ему язык и скорчила противную рожу.

Лёха держался секунды три. Или даже пять. Потом он заржал.

Лили некоторое время смотрела на него, словно сомневаясь в его умственном состоянии.

Лёха же вытер глаза и слегка поклонился.

— Алессандро Хренованни. Лучшее вино и оливковое масло Сицилии. Честнейший человек.

Лили сложила бумажку и сунула её в карман.

— Вот, Кокс. Я наконец-то выяснила твою настоящую фамилию.

Лёха снова начал смеяться.

— Не смей, — предупредила она. — Я уже два часа жду здесь этого проклятого итальянца.

Лили посмотрела на него, на чемодан, потом на двухместный «Тайгер Мот» и тяжело вздохнула.

— Тогда чемодан оставляем.

Лёха перестал смеяться и, очаровательно улыбаясь, сказал:

— Там твой подарок.

Лили задумалась.

Через пять минут два механика искали верёвку, ещё через десять чемодан был привязан к «Тайгер Моту» с особой тщательностью. Лили лично предупредила, что, если его барахло оторвётся где-нибудь над Англией, разворачиваться она не станет, а подарок придется покупать по новой.

До Лондона они добирались в холоде, облаках и встречном ветре. Подарок она потребовала сразу после посадки.

Кокс долго копался в чемодане и наконец достал небольшой футляр.

Лили перестала улыбаться.

— Это что! Всё не мне⁈ — она ткнула в чемодан, затем забрала футляр и заглянула внутрь.

Там лежали маленькие швейцарские наручные часы — аккуратные, неброские и достаточно хорошие, чтобы Исаак в Мадриде долго уверял, что отдаёт их почти задаром и исключительно из уважения к борьбе с фашизмом.

— Кокс… Они же дорогие.

— Зато теперь будешь точно знать, на сколько опоздала.

Она посмотрела на часы, потом на него и неожиданно крепко обняла.

— Дурак ты, Кокс.

— Мне тоже тебя не хватало, Кольтман.

Через секунду Лили уже отпустила его и начала застёгивать ремешок на запястье, всем своим видом показывая, что никаких сентиментальных сцен здесь не происходило.

— И всё-таки Хренованни тебе гораздо лучше Кокса.

— Даже не начинай.

До самого Лондона она называла его исключительно сеньором Хренованни.

С некоторым опозданием закрылся и финансовый вопрос.

Отчёт Кокса начинался с поступления четверти миллиона фунтов и уже поэтому производил на финансовую службу впечатление документа, который лучше читать сидя.

Двести тысяч были благополучно переданы представителю казначейства в Берне, несколько десятков тысяч оставлены в сицилийских закладках на нужды борьбы с фашизмом, тысяча обменена через дона Руссо, а остальное постепенно растворилось в документах, проводниках, железнодорожных билетах, гостиницах, взятках и прочих неизбежных расходах человека, которому пришлось добираться весьма неординарным способом и без документов.

К удивлению Лёхи, никаких возражений не вызвали ни мафия, ни деньги, закопанные в чужих огородах, ни даже отсутствие расписок от людей, профессионально занимавшихся незаконным переходом государственных границ. Швейцарские часы для Лили, купленные у Исаака в Мадриде, в отчёте проходили как «хронометраж при проведении агентурных мероприятий». Эта формулировка финансовую службу полностью удовлетворила.

Финансовая служба споткнулась об обед в Милане.

Двенадцать шиллингов и девять пенсов.

Счёт, по недоразумению, сохранился, и Кокс даже с некоторой гордостью приложил его к отчёту, полагая, что на этот раз придраться будет решительно не к чему.

Он ошибался.

Наличие в счёте бутылки красного вина мгновенно вывело финансовый отдел из состояния служебного покоя. Вопрос о том, насколько употребление итальянского вина способствовало выполнению задания Его Величества, потребовал отдельного рассмотрения и породил море красных замечаний на полях.

После повторного расчёта выяснилось, что Кокс не только пил красное вино за государственный счёт, но ещё и сделал это по неправильному обменному курсу.

Этого финансовая служба простить уже не могла.

В результате Кокс становился беднее на шиллинг в месяц на протяжении целого года. Девять пенсов ему всё-таки удалось отстоять: он написал объяснительную, сослался на погрешности округления и, к собственному удивлению, победил.

Пару дней спустя Годфри некоторое время рассматривал вернувшегося Кокса.

— Рад видеть вас живым, Кокс. Хотя последние две недели заставили меня несколько раз пожалеть об этом.

Флеминг, стоящий сбоку, сделал вид, что его чрезвычайно заинтересовала потолочная лепнина.

Годфри не стал долго мучить его неизвестностью.

— Гибралтар, Кокс. «Арк Ройял» ждёт вас.

Лёха помолчал, а затем, к удивлению обоих разведчиков, улыбнулся.

— Проклятое место, сэр. Сколько раз ни попаду на этот «Арк Ройял» — обязательно какая-нибудь фигня получается. Может, на авианосце подправить что-нибудь надо?

Годфри на мгновение перестал улыбаться.

— Именно поэтому на этот раз постарайтесь ничего там не подправлять. И желательно вообще не сходить с авианосца до отдельного распоряжения.

Лёха прикинул дорогу и окончательно загрустил.

— Только что был в Гибралтаре. Неделю туда, две обратно.

Годфри развёл руками.

— Это флот, Кокс. Вы должны стойко переносить трудности и невзгоды службы.

Декабрь 1940 года. Авианосец его Величества «Арк Ройял», Гибралтар.

На «Арк Ройял» Лёха вернулся под вечер в самом конце декабря, добравшись до стоявшего на рейде авианосца на одном из дежурных катеров.

Само путешествие из Англии тоже оказалось вполне флотским: из Лондона его опять отправили поездом на север, в Клайд около Глазго, там посадили попутным офицером на лёгкий крейсер «Бервик», а на Рождество, где-то посреди Атлантики, немецкий «Адмирал Хиппер» решил поздравить конвой несколькими залпами из восьмидюймовых орудий.

Когда заговорили носовые башни, Лёха наконец понял, что до сих пор совершенно неправильно представлял себе выражение «корабельная артиллерия открыла огонь».

Из самолёта выстрел пушки был всего лишь частью машины: короткий удар, дрожь конструкции, запах пороха. Здесь же стреляла не пушка — стрелял весь корабль.

Первый залп впечатал воздух в грудь, палуба дёрнулась под ногами, переборки отозвались гулом, а из вентиляции посыпалась вековая корабельная пыль, которую до этого не смогли победить ни матросы, ни многолетняя борьба за чистоту.

Второй залп Лёха встретил уже подготовленным: открыл рот, вцепился в какую-то железяку и присел.

Это не особенно помогло.

— Ни хрена себе у вас тут долбит, — уважительно заметил он ближайшему матросу.

Тот что-то ответил, но Лёха увидел только движение губ.

А потом ответил «Адмирал Хиппер».

Где-то совсем рядом раздался уже другой удар — не тяжёлый грохот собственных орудий, а чудовищный треск, словно в крейсер со всей дури врезался железнодорожный вагон.

Корабль вздрогнул всем корпусом.

Метрах в тридцати восьмидюймовый снаряд вошёл в борт и рванул внутри. Лёху приложило плечом к переборке, свет моргнул, по палубе застучали куски металла, а совсем рядом с мерзким визгом пролетел осколок и пробил тонкую переборку насквозь.

Потом звук исчез.

Совсем.

Лёха видел, как люди открывают рты, куда-то бегут, машут руками, видел вспышку следующего залпа — и не слышал ничего, кроме тонкого непрерывного писка в голове.

Он потрогал уши, посмотрел на пальцы — крови вроде не было — и несколько успокоился.

— Вот же сука, — сказал он сам себе и по движению губ понял, что, вероятно, сказал это очень громко.

Через несколько секунд мир начал возвращаться: сначала дребезг металла, потом далёкий гул машин, затем очередной залп, уже словно сквозь толстую подушку.

Лёха посмотрел на свежую дыру в переборке и с неожиданной нежностью вспомнил авиацию.

Здесь при попадании восьмидюймового снаряда корабль никуда особенно не уворачивался. Он просто принимал его в себя, после чего экипаж начинал выяснять, какая именно часть общего имущества только что перестала существовать.

Лёха окончательно утвердился в давно созревавшем профессиональном убеждении.

Только в лётчики!

И теперь, карабкаясь по спущенному с борта «Арк Ройяла» верёвочному трапу, он искренне думал только об одном: главное — выкинуть из этого определения слово «морские».

После недавних приключений всё вокруг неожиданно показалось почти родным.

— А чего офицера к штормтрапу подвезли? — спросил матрос из палубной команды, перегнувшись за борт. — С другого борта нормальный давно вывешен.

— Видимо, первый раз на борт. Тренируют.

По кораблю новость о появлении Кокса разошлась раньше, чем он успел добраться до острова.

Коммандер Фрэнк Стивенсон, отвечавший на «Арк Ройяле» за всю лётную часть, заметил его ещё метров за тридцать и почему-то первым делом посмотрел Лёхе за спину.

Там обнаружились только матрос с чемоданом и совершенно безобидный участок палубы. После этого старший авиационный офицер поднял глаза и внимательно осмотрел небо.

Лёха терпеливо дождался окончания пантомимы.

— Добрый вечер, сэр. Я тоже рад вас видеть.

Стивенсон снова посмотрел на него.

— А где ваш очередной самолёт, Кокс?

Вопрос был задан настолько серьёзно, что Лёха машинально оглянулся сам.

— Боюсь, я прислан отдельно. Усилить вашу авиагруппу, сэр!

— Пропал корабль, — негромко прошептал Стивенсон.

Гибралтар очень скоро перестал восприниматься как берег и превратился в место, где «Арк Ройял» ненадолго останавливался, чтобы загрузиться людьми, бензином, бомбами и новыми заданиями. Авианосец уходил в Атлантику, снова лез в Средиземное море, таскал истребители на Мальту и всякий раз возвращался к Скале ровно настолько, чтобы механики успели починить сломанное, экипажи — помыться и получить почту, а командование — придумать, куда отправить их ломать всё это заново.

Лёха быстро втянулся в корабельную жизнь: летал на «авоське», спал и ел, когда удавалось, ругался с механиками исключительно из профессиональной любви к технике и постепенно привык к мысли, что в ближайшее время его главным вкладом в международные отношения будет своевременное попадание торпеды в чужой корабль.

Сицилия работала где-то сама по себе, Испания не вступала в войну, а сеньор Хренованни постепенно превращался в персонажа из чужой биографии.

На «Арк Ройяле» Кокс снова стал морским лётчиком.

А потом пришли известия — немцы перебросили авиацию на Сицилию и несколько потрепали «Илластриес». Когда появились подробности, стало ясно, что слово «несколько» в данном случае употреблялось исключительно из британской любви к сдержанности.

Около тридцати Ju 87 навалились на авианосец почти одновременно и за считаные минуты превратили его полётную палубу и корму в такое месиво, что часть повреждений потом пришлось разбирать автогеном буквально по слоям. Горели самолёты, рвался боезапас, один подъёмник разворотило вместе с шахтой, другой заклинило, погибло больше сотни человек, но корабль всё равно сохранил ход и ночью дополз до Мальты.

Через два дня Кокса неожиданно выдернули прямо из ангара и приказали явиться к капитану.

В каюте Холланда уже собралась вся верхушка лётной части «Арк Ройяла»: старший авиагруппы Фрэнк Стивенсон, лейтенант-коммандер Руперт Тиллард, командовавший 808-й эскадрильей «Фулмаров», командиры торпедных эскадрилий и офицер радиолокационного поста. На столе лежали карты, свежие донесения и схема повреждений «Илластриеса», выглядевшая так, словно кто-то несколько раз очень старательно зачеркнул авианосец красным карандашом.

Капитан «Арк Ройяла» Седрик Холланд не видел Лёху с момента его появления на корабле и поэтому с явным удовольствием рассмотрел новые нашивки на рукаве.

— Кокс, когда мы расстались в июле, помнится, вы стали единственным на флоте дважды младшим лейтенантом. Нам сообщили, что разведка решила усилить авиагруппу и прислала самое ценное. Судя по скорости производства новых нашивок, выбор был очевиден.

Капитан Холланд позволил себе улыбнуться, затем перевернул верхний лист, и разговор сразу стал серьёзным.

Сначала к «Илластриес» полезли итальянские торпедоносцы, заставив дежурные «Фулмары» спуститься к самой воде. Часть машин израсходовала боезапас, остальные оказались слишком низко, а затем радар увидел подходившую с севера большую группу «Юнкерсов», которые заходили непосредственно на авианосец. Вновь поднятые истребители едва успели оторваться от палубы и не набрали даже пятисот метров, когда начали падать первые бомбы.

Холланд постучал карандашом по схеме.

— А бронированной полётной палубы у нас нет, и случись такое, думаю, мы бы уже отчитывались перед Всевышним.

Он перевёл взгляд на Кокса.

— Кокс, вы, кажется, единственный присутствующий, кто уже видел «Юнкерсы» с правильной стороны прицела.

Лёха некоторое время изучал схему атаки, потом придвинул её ближе и ткнул карандашом в точку далеко от корабля.

— Я бы встречал их здесь, сэр. На трёх с половиной километрах высоты они ещё идут парадным строем. Ниже двух начинают выстраиваться для пикирования, а дальше «Штука» переваливается через крыло — и через несколько секунд бомба уже ушла.

Лёха прочертил карандашом курс наперерез немецкому строю.

— Встретить их здесь и пройти вдоль строя. «Фулмар» их догоняет и маневрирует лучше. Далеко от берега немцы не смогут навесить им плотное прикрытие. Могут быть «сто десятые». Они быстрее нас и сильнее в вертикали, а спереди — целая батарея пушек. Нужно постараться встретить их раньше, разбить строй, заставить сбросить груз. Сбивать всех вовсе не обязательно.

Старший авиагруппы ещё несколько секунд смотрел на карту, затем повернулся к командиру авианосца.

— С вашего разрешения, сэр, раз уж нам всё равно торчать в Гибралтаре почти две недели, пока механики возятся с котлом, используем время с пользой. Три «Фулмара» Тилларда сейчас на береговом аэродроме в Норт-Фронте.

Стивенсон ехидно усмехнулся.

— Кокс завтра возьмёт один и научится на нём летать. А затем вместе со всей истребительной эскадрильей отработаем перехват пикировщиков. «Скуа» из восьмисотой изобразят нам немцев.

Сам «Фулмар» Лёху не то чтобы впечатлил. Как истребитель он был тяжёлым, не слишком быстрым и даже рядом с «Харрикейном» выглядел унылой коровой. Зато после нескольких полётов стало понятно, откуда у этой странной машины вообще выросли ноги: второй человек снимал с пилота навигацию и радио, топлива хватало часами висеть над морем, а огромный боезапас позволял поливать противника длинными очередями.

Первые же учения, впрочем, закончились конфузом: восьмисотая подошла к делу творчески, ловко разделила свои «Скуа» и полезла к «Арк Ройялу» с разных сторон. «Фулмары» дружно перехватили одну группу, пока вторая совершенно спокойно прорвалась к авианосцу и условно разбомбила его. Следующие две попытки, правда, закончились тем, что «Скуа» перехватывали ещё далеко от корабля, разгоняли по морю и до условного сброса бомб не допускали.

А вскоре на авианосце появился Граббс — с вещмешком, навигационной сумкой и выражением лица человека, которому в очередной раз не дали спокойно дослужить войну в приличном месте. С Мальты его прислали попутным «Сандерлендом» в госпиталь из-за огромного фурункула на заднице, который после недели лечения окончательно убедил врачей, что перед ними уже не прыщ, а военно-хирургическая проблема.

После прихода «Илластриеса» на Мальте как раз стало слишком много людей с куда более убедительными основаниями занимать койки, поэтому Граббса отправили в Гибралтар, где проблему вскрыли, вычистили и после нескольких дней унизительного лежания на животе признали побеждённой. Едва он снова получил официальное право сидеть, выздоровевшего штурмана немедленно передали в распоряжение авианосца.

Граббс увидел Кокса, посмотрел на стоявший неподалёку «Фулмар» и только уточнил, не успел ли этот хренов сэр за время разлуки освоить ещё что-нибудь, на чём им обоим теперь предстоит убиться.

Примерно в это время в далёком Мадриде старый Исаак сходил к своему доктору и вернулся от него глубоко оскорблённым. По мнению врача, хорошая прогулка была почти универсальным лекарством от старости, ревматизма и его дурного характера.

С этого дня Исаак каждое утро закрывал свою небольшую лавочку на Калле-Майор и отправлялся на оздоровительный моцион: через центр, дальше к Калле-де-Фортуни, мимо германского посольства, затем по Пасео-де-Реколетос и оттуда неторопливо домой.

Кто бы мог подумать, что посольство так удачно окажется прямо на пути к здоровью.

Надо признать, прогулки действительно пошли ему на пользу. Исаак стал меньше задыхаться на подъёмах, ноги по утрам болели не так сильно, и даже настроение временами заметно улучшалось. Это не мешало ему ворчать, что доктор попался совершенный изверг и гоняет уважаемого человека по Мадриду, как мальчишку.

Если бы кто-нибудь следил за прогулками Исаака, то в начале января заметил бы небольшое изменение маршрута: миновав Пасео-де-Реколетос, старик свернул к общественному туалету на бульваре.

Сегодня цветок стоял справа.

Через полчаса тонкий конверт уже лежал у него во внутреннем кармане. Дома Исаак запер дверь, задёрнул шторы и достал письмо.

«Операция против Гибралтара отложена. Германские войска не перейдут испанскую границу в назначенный срок. Ответа не требуется».

Исаак аккуратно сфотографировал письмо, ворча, что теперь вынужден содержать ещё и фотоателье, после чего с удовольствием прикурил от горящей бумажки. Через пару часов на почтамте Мадрида лёг конверт до востребования. Через пару дней конверт забрал невзрачный сеньор с документами на имя Хренованни, и микроплёнка по отработанной цепочке ушла в Лондон.

Через несколько дней снимки лежали на столе у контр-адмирала Годфри.

И еще через пару недель стало ясно, что германские войска действительно никуда не пошли. Годфри ещё раз прочитал короткое сообщение и откинулся в кресле.

— Наш французский друг, — адмирал усмехнулся, — воспользовался каналом. Я не перестаю удивляться везению Кокса.

Флеминг кивнул.

— Ответа не требуется, сэр.

— Тем лучше. Ответим тем, что позволит ему написать ещё раз.

В Мадрид отправилась небольшая кодовая таблица, инструкция к ней и несколько листов одноразового шифра. Никаких благодарностей, подписей и лишних слов.

Люди, которым предстояло переписываться о судьбах государств, официально познакомились.

Как бы удивились оба корреспондента, если бы узнали, что неделю спустя в Лионе деловой партнёр Исаака, а по совместительству его двоюродный брат, вскрыл письмо из Мадрида, поворчал над содержимым и извлёк оттуда совершенно невинную открытку.

Открытка перекочевала в другой конверт, после чего старик позвал внука и вручил ему письмо вместе с мелкой монетой.

Через полчаса мальчишка опустил конверт в ящик у лионского почтамта и отправился за мороженым, в очередной раз убедившись, что дедовские коммерческие дела устроены удивительно глупо: работы почти никакой, а мороженое вот оно.

Ещё через несколько дней поверенный в делах СССР во Франции Александр Богомолов рассматривал в Виши короткую записку.

Письмо, предназначенное месье Хренованни, сообщало, что германского вторжения в Испанию в назначенный срок не будет.

Февраль смешался в одну длинную череду конвоев, вылазок в Средиземное море и перебросок очередных «Харрикейнов» на Мальту — Лёхе самому слинять вместе с ними так и не удалось. После неудачного похода к Генуе они с Граббсом вернули на «Арк Ройял» настолько дырявую «авоську», что механики ещё долго выясняли, каким именно чудом она продолжала считаться самолётом.

Правда, уже через несколько дней они снова болтались в «Фулмаре» над Атлантикой, разглядывая море, облака и с каждым часом всё крепче убеждаясь, что больше там ничего нет. Лёха по-прежнему числился торпедоносцем, но знакомство с «Фулмаром» неожиданно пригодилось, и время от времени Стивенсон отправлял их с Граббсом «развеяться» — на дальние патрули.

В один из таких патрулей, уже в марте, скука закончилась совершенно внезапно.

Граббс заметил корабли — далеко сбоку, на самом краю полосы тумана, из которой один за другим выползали два длинных серых корпуса. Лёха довернул «Фулмар», прошёл в стороне, стараясь не лезть слишком близко, и довольно быстро стало ясно, на кого они наткнулись. «Шарнхорст» и «Гнейзенау» шли вместе, почти строем, то исчезая в молочной пелене, то снова показываясь целиком.

— Граббс! Долби по кнопкам, быстро! Передавай. Утопим уродов.

За спиной несколько секунд трещало радио, потом Граббс начал перебирать частоты, проверять питание и наконец сообщил, что передать-то он готов хоть лично Черчиллю, но радиостанция, судя по всему, уже решила подохнуть и на связь больше не выходит.

Лёха набрал высоту, снова попытался вызвать «Арк Ройял», сделал круг над краем тумана и ещё раз спустился к немцам. Радио молчало. Тем временем оба линейных крейсера медленно втягивались в серую пелену, словно специально демонстрируя, насколько дорого может стоить какой-то дохлый предохранитель.

Оставался старый и надёжный способ связи.

Развернуться домой и рассказать всё лично.

Домой они вернулись, однако всё-таки недостаточно быстро.

Пока Лёха с Граббсом докладывали, на палубе уже выстроились девять «авосек» с торпедами под брюхом. Экипажи сидели по местам, механики ждали команды, однако два немецких линейных крейсера успели раствориться в тумане вместе со своей точной позицией. Через полчаса стало темнеть, и вылет отменили.

Лёха ещё долго смотрел на торпеду под самолётом и ругался на британскую радиопромышленность. До немцев оставалось совсем немного.

В следующий же раз всё получилось с точностью до наоборот.

В начале мая «Арк Ройял» снова полез в Средиземное море, прикрывая большой конвой на восток. Итальянцы обнаружили его довольно быстро и почти весь день старательно пытались доказать, что море принадлежит им. Над соединением по очереди появлялись разведчики, торпедоносцы и истребители.

«Фулмары» взлетали, садились, заправлялись, снова взлетали. К середине дня из восемнадцати «Фулмаров» боеспособными остались семь: Тилларда сбили, другой уронили в море, несколько машин получили повреждения и к вечеру исправных истребителей на авианосце осталось неприлично мало.

Когда радар обнаружил новую большую группу, дежурную четвёрку начали поднимать ещё до того, как с мостика успели уточнить состав.

На этот раз в одном из «Фулмаров» сидели Кокс и Граббс.

Они затянули ремни, проверили оружие, дождались, пока матрос выдернет колодки, и через несколько секунд уже неслись навстречу немцам.

Через минуту «Арк Ройял» провалился у них под хвостом.

Курс на противника передали уже в воздухе.

Они уходили от соединения с набором высоты. Внизу быстро уменьшались корабли: «Арк Ройял», линкоры, крейсера, транспорты, разбросанные по огромному куску моря. Где-то далеко впереди находилось то, что собиралось всё это бомбить.

Когда они наконец набрали почти три километра, вдали появились первые точки.

Сначала просто чёрные мушки. Потом они начали разделяться, и стало видно два эшелона. Сверху шли двухмоторные машины прикрытия, а ниже, плотными группами, тянулись «Юнкерсы».

Лёха невольно усмехнулся. В январе они рисовали всё это карандашом на карте. Теперь немцы любезно решили проверить расчёты.

«Сто десятые» держались выше пикировщиков и чуть позади.

Три «Фулмара», находившиеся в патруле в воздухе, уже лезли наверх связывать прикрытие. Четыре только что поднятых машины продолжали идти прямо на «Штуки».

— Красиво идут, суки, — сообщил Граббс. — У меня карты обычно так же красиво ложатся перед тем, как я просираю жалованье.

— Значит, сегодня отыграешься, — Лёха усмехнулся, аккуратно отжал бублик ручки управления и положил машину в пологий разгон.

На высоте почти трёх километров немцы действительно летели парадным строем.

«Фулмар» был тяжёлым сараем, но если его спустить с горы Арарат… сарай тоже начинал показывать вполне приличную скорость.

Первые «Юнкерсы» отреагировали на них поздно. Строй качнулся, несколько машин начали отворачивать, и в этот момент четыре британских истребителя прошили его спереди сверху.

Лёха открыл огонь метров с трёхсот.

Восемь «Браунингов» заговорили одновременно.

На «Спитфайре» он всегда старался подойти ближе, поймать в прицел немца, коротко ударить и уйти. Здесь всё было иначе. Огромный боезапас позволял просто держать гашетки, ведя прицел через весь немецкий строй, и пространство впереди мгновенно заполнилось тонкими белыми трассами.

Лёха проскочил над строем и принялся заваливать тяжёлый «Фулмар» в широкий разворот.

Немцы не собирались разбегаться после первой атаки. Несколько «Штук» вывалились из строя, одна потянула за собой дым, однако остальные продолжали идти к кораблям, только строй стал шире, менее аккуратным и расползся по высоте.

Развернувшись чуть ниже немецкого строя, «Фулмары» снова полезли к нему — теперь сзади и снизу, сходясь под небольшим углом и снова поливая растянувшийся косяк пикировщиков длинными очередями.

На этот раз немцы их ждали. Пилоты Ju 87 начали бросать машины из стороны в сторону, окончательно ломая строй, задние стрелки открыли огонь, и временами уже было совершенно непонятно, кто именно в кого стреляет.

Кокс подошёл снизу почти хвост крайней «Штуке» и нажал гашетки. Трассы вспороли крыло пикировщика, тот резко шарахнулся вправо, и Лёха толкнул ручку от себя, едва успев уйти из-под него и самыми последними словами проклиная неповоротливый «Фулмар».

Сзади вдруг загрохотал пулемёт.

— Учись, мазила! — голос Граббса излучал неподдельное счастье. — Есть один!

На их «Фулмаре» в задней кабине стоял один из тех импровизированных «Виккерсов-К», которыми на части машин пытались хоть как-то вооружить наблюдателя. Сектор обстрела у него был убогий, пользоваться им — удовольствие сомнительное, но Граббс относился к самому факту наличия пулемёта с большим энтузиазмом.

«Штука» резко завалилась вправо, едва не столкнувшись с ведомым. Тот шарахнулся в другую сторону, третий полез вниз, и строй окончательно превратился в толпу самолётов, каждый из которых теперь решал проблему британских истребителей самостоятельно.

«Штуки» расходились веером, мешали друг другу, несколько уже пикировали куда-то в совершенно пустое море, остальные пытались снова собраться. А сверху начали валиться «сто десятые», внезапно вспомнив, кого именно им полагалось прикрывать.

— Сзади! — истошно заорал Граббс и пулемёт снова зашёлся длинной очередью.

Лёха убрал газ и дал левую ногу. Тяжёлый «Фулмар» сорвался в скольжение, отчаянно тормозя о воздух.

Мимо сверху кабины просверкали трассы.

«Сто десятый» пронёсся сверху, слишком быстро, чтобы успеть довернуть. Лёха пригнулся уже после того, как опасность миновала, и проводил немца взглядом.

— Сука. Чуть обшивку не поцарапал.

Он довернул вслед немцу и дал очередь ради приличия.

Внизу несколько «Штук» снова собирались в группу и уже выходили к точке, откуда можно было начинать нормальное пикирование на корабли.

Лёха перевернул «Фулмар» и пошёл вниз.

— Давай, баржа проклятая, шевелись.

Теперь дистанция сокращалась быстро. Он уже видел чёрные кресты на крыльях, стрелков в задних кабинах, даже выпущенные воздушные тормоза на одной из машин.

До воды оставалось ещё около двух тысяч метров, а впереди уже отчётливо виднелся «Арк Ройял».

— Поздно, суки.

Лёха вдавил гашетки.

Очередь прошла по ведущему от корня крыла к фюзеляжу. От машины отлетело что-то большое, «Штука» дёрнулась, бомба сорвалась ещё до входа в пикирование и ушла вниз совершенно самостоятельно.

Ведомый тоже сбросил груз и отвернул.

Лёха пронёсся между ними и снова полез вверх.

Над морем творился уже полный бардак. Немцы ныряли в облака, британцы сбивали их с курса, а «сто десятые», мечась между своими, не успевали нигде. Внизу корабли открыли зенитный огонь, и небо над соединением начало покрываться чёрными разрывами.

Несколько «Штук» всё-таки прорвались.

Одна пошла почти вертикально на «Арк Ройял».

Лёха увидел её уже в пикировании и понял, что не успевает.

«Юнкерс» падал на авианосец, быстро превращаясь из маленького силуэта в совершенно настоящий самолёт. Вокруг него вспухали разрывы, корабль внизу начал отворачивать, а Лёха сверху только смотрел, как уменьшается расстояние.

Потом немец внезапно дёрнулся.

Бомба отделилась слишком рано.

«Штука» вышла из пикирования над самой водой, прошла мимо борта и скрылась в дыму зенитных разрывов.

Через несколько секунд за кормой авианосца поднялся огромный белый столб воды.

Лёха выдохнул.

Из задней кабины немедленно отозвался Граббс:

— Козлы криворукие.

Лёха рассмеялся и снова повернул к немцам.

Сегодня ему наконец нравился «Фулмар».

Совсем немного.

Май 1941 года. Авианосец Его Величества «Арк Ройял», Атлантика.

После майского налёта жизнь на «Арк Ройяле» снова вошла в привычную колею. Самолёты латали, бензин жгли, и когда Граббс получил жалованье за апрель, он в тот же вечер он отправился в кают-компанию избавляться от него наиболее привычным способом.

Однако за карточным столом его встретили без прежнего гостеприимства.

— Нет уж, Граббс. В прошлый раз ты всё проиграл, потом пришёл твой Кокс и раздел нас по полной. Хватит с нас вашего профсоюза.

Последовали сложные переговоры, в ходе которых Граббс ссылался на Билль о правах и морские традиции. В конце концов стороны достигли компромисса: Граббсу разрешалось честно проиграть ровно половину месячного содержания. Вторая половина объявлялась неприкосновенной — исключительно для того, чтобы не давать Коксу повода вмешиваться.

Сам же Кокс не играл. Игра, в которой заранее известен победитель, быстро теряет спортивный интерес.

Так прошло две недели.

Утром 24 мая пришло известие о «Худе».

Сначала по кораблю поползли обрывки разговоров, потом появилась официальная сводка, и стало ясно, что крупнейший и самый знаменитый линейный крейсер флота взорвался в Датском проливе и ушёл под воду за считаные минуты. Из более чем тысячи четырёхсот человек спаслись трое.

После этого на «Арк Ройяле» шутить на какое-то время перестали.

Авианосец же в это время уже шёл в Атлантику — соединение покинуло Гибралтар ещё ночью, навстречу очередному конвою.

А поздно вечером пришёл новый приказ.

«Арк Ройял» довольно резко накренился на левый борт и начал забирать вправо. Внутри посыпались незакреплённые вещи, щедро сопровождаемые морскими комментариями владельцев, и авианосец лёг на новый курс — на северо-запад.

Теперь конвой мог обойтись без них.

Следующие полтора дня «Арк Ройял» полным ходом шёл на северо-запад вместе с остальными кораблями соединения, постепенно втягиваясь в охоту, которая уже начинала напоминать погоню всей Британской империи за одним очень дорогим немецким беглецом.

Утром двадцать шестого пришла долгожданная новость: «Бисмарк» снова нашли. На «Арк Ройяле» мгновенно закончилось всё, что не имело непосредственного отношения к торпедам, и к половине третьего на палубе уже стояли пятнадцать заправленных «Суордфишей».

Авианосец развернулся против ветра, палуба задрожала от моторов, и без десяти три первая «авоська» пошла на взлёт.

Шторм неожиданно оказался союзником: встречный ветер почти срывал тяжело нагруженные машины с палубы, сам «Арк Ройял» при этом то задирал нос к серому небу, то проваливал его к воде.

Когда дошла очередь до Кокса, матрос дождался очередного подъёма палубы и резко махнул флажком.

Лёха дал полный газ.

«Суордфиш» покатился вперёд, нос авианосца поднялся, затем ушёл вниз, и палуба исчезла из-под колёс. «Авоська» просела над волнами, тяжело качнулась и полезла вверх.

В лицо сразу ударили дождь и ветер.

— Ну что? — прокричал Лёха. — Командуй, Сусанин.

— Вон впереди хвосты, туда и рули, — мерзким голосом в наушниках отозвался Граббс.

Через несколько минут пятнадцать машин кое-как собрались над морем и легли на курс.

Так они тащились почти час, время от времени сверяя курс и стараясь не растерять друг друга в облаках. На одной из передних машин стоял примитивный радар, способный среди дождя и туч хотя бы указать, в какой стороне искать большой корабль. Незадолго до расчётной точки оттуда наконец передали: цель впереди.

После этого сомневаться уже особенно не хотелось.

И когда из серой мути проступил корабль, группа сразу ожила.

Передние «Суордфиши» начали расходиться для атаки, один за другим проваливаясь вниз. Лёха тоже снизился, но чем ближе становилась цель, тем меньше она походила на огромный немецкий линкор, который он видел на фотографиях.

— Граббс, тебе не кажется, что «Бисмарк» какой-то мелковатый?

Штурман высунулся из открытой кабины насколько мог и попытался поднять бинокль. Ветер и дождь приравняли эту операцию к подвигу. Граббс попытался что-то увидеть и наконец ответил:

— Далеко просто. Кидай по ведущему.

Это насторожило сильнее всего.

Впереди первая «авоська» уже вышла на боевой курс. Корабль начал отворачивать, но зенитки почему-то молчали. Ни вспышек, ни трассеров — только пятнадцать британских торпедоносцев совершенно беспрепятственно валились на немецкий линкор.

— Граббс, а чего они молчат? Стрелять-то будут?

В этот момент от первой машины отделилась торпеда и плюхнулась в воду. Почти сразу сбросила свою вторая, а следом от смертоносного груза начали избавляться вырвавшиеся вперёд самолёты.

Корабль с чудовищным креном уходил в разворот, подставляя корму, за которой вскипал широкий бурун. И по-прежнему не стрелял.

Рядом с бортом один за другим взметнулись несколько огромных белых столбов воды — часть торпед взорвалась, не добравшись до цели.

Лёха заложил широкий разворот, выводя самолёт поперёк курса мечущегося между торпедами корабля.

Граббс снова высунулся из кабины, вцепился взглядом в надстройки и вдруг заорал:

— Кокс, стой! Не бросай! Это наш крейсер! «Шеффилд»!

Лёха несколько секунд молча смотрел вперёд. Теперь и он разглядел низкие кургузые башни, три ствола в каждой и до боли знакомый британский силуэт.

— Какие хорошие люди, — сказал он наконец. — Терпеливые главное.

Отворачивать было уже поздно. Лёха пронёсся над крейсером, оставив торпеду под брюхом. На мостике яростно размахивали руками.

Кокс с Граббсом вежливо помахали в ответ.

— Не надо, — простонал Граббс уже через секунду. — Просто улетай.

— Сколько сбросили? Десяток? И ни одной не попали⁈ — поинтересовался Кокс, проходя мимо атакованного корабля.

Граббс оглянулся на мечущийся крейсер и начал считать.

— Одиннадцать вижу.

Проходя над кормой «Шеффилда», Граббс вдруг завозился в кабине, поднял сигнальную лампу и принялся что-то старательно отстукивать на мостик.

Лёха оглянулся.

— Граббс, ты им стучишь: «Мы не специально» или «Я больше не буду»?

— Извиняюсь за запущенные «селёдки».

Через несколько секунд на крейсере прочитали короткое: «SORRY FOR THE KIPPER».

Лёха хмыкнул. Торпеду на флоте называли «селёдкой», и после одиннадцати штук, только что пущенных в собственный крейсер, формулировка выглядела почти изысканно.

— Скромно так.

— Одиннадцать раз писать долго.

Лёха покачал крыльями, прощаясь с крейсером «Шеффилд», который продолжал уворачиваться от дружественных торпед, демонстрируя весьма убедительную ловкость.

Торпеда всё ещё висела под их «авоськой», а «Бисмарк» по-прежнему находился где-то среди штормового моря и низких туч.

Зато теперь они совершенно точно знали, как выглядит «Шеффилд».

Через час выяснилось, что не бросить торпеду в «Шеффилд» было значительно проще, чем привезти её обратно на «Арк Ройял».

Авианосец мотало так, что полётная палуба то взлетала им навстречу, то проваливалась вниз вместе с кормой. Первые «Суордфиши» садились тяжело, и наблюдать за этим с торпедой под брюхом было чрезвычайно познавательно.

Граббс переговорил с авианосцем и сообщил, что уцелевшие торпеды желательно привезти обратно — оружейники хотели разобраться со взрывателями.

Лёха посмотрел на скачущую палубу.

— Граббс, пиши. Произошёл непредвиденный аварийный сброс.

Лёха вывел машину на посадку, поймал движение палубы и впечатал «авоську» в неё почти одновременно с очередным подъёмом кормы. Шасси грохнуло, крюк дёрнул самолёт за хвост, ремни впились в плечи, и «авоська», к общему удивлению, просто остановилась там, где ей и полагалось.

Подбежавшие матросы первым делом закрепили самолёт, а потом уставились на двух придурков, способных улыбаться в такую погоду.

Пока промокшие экипажи выбирались из самолётов, по кораблю уже разнеслась новость: «Шеффилд» отправили вперёд следить за «Бисмарком», а ударной группе об этом просто забыли сообщить. Ошибка получилась настолько безупречно флотской, что поиск виноватых решили оставить на потом.

Гораздо сильнее оружейников заинтересовали торпеды. Магнитные взрыватели, ещё недавно считавшиеся последним словом техники, после нескольких самостоятельных взрывов быстро утратили доверие. Их снимали и меняли на старые контактные, которые обладали важным достоинством: взрывались преимущественно после встречи с кораблём.

Отдохнуть Кокс с Граббсом успели ровно настолько, чтобы немного обсохнуть.

В кают-компании им удалось добыть по кружке горячего чая и несколько бутербродов. После двух часов в открытой кабине даже британский чай казался достижением человеческой цивилизации.

За соседним столом уже разбирали атаку на «Шеффилд». Одиннадцать торпед, ни одного попадания и собственный крейсер в роли цели давали достаточно материала для обсуждения, хотя особенно весёлым оно почему-то не получалось.

Лёха некоторое время слушал, потом заметил, что командиру «Шеффилда» вообще-то полагается награда. Человек увидел пятнадцать своих торпедоносцев, понял, что сейчас произойдёт, не открыл по ним огонь и сумел увернуться от всего, что в него бросили.

— Святые люди, — согласился Граббс. — Я бы на его месте после второй торпеды уже сбивал этих козлов из всего, что есть. Такие снайперы летать не должны.

В этот момент в дверях появился посыльный и объявил, что экипажам торпедоносцев снова надлежит явиться на полётную палубу.

Лёха посмотрел на недоеденный бутерброд, вздохнул и попытался затолкать его в рот целиком. Тут в кают-компанию вошёл старший авиагруппы и остановился, разглядывая мычащее чудовище.

— Кокс, вы через пять минут взлетаете.

Лёха торопливо жевал, пытаясь вернуть себе способность говорить.

— Рад вас видеть, сэр. Мы как раз ужинали.

Он на секунду задумался, после чего решительно запил чаем остаток бутерброда в рот и поспешил наверх.

К вечеру «Шеффилд» снова нашёл «Бисмарк» и держался за ним, передавая положение и курс. На полётной палубе опять построились пятнадцать «Суордфишей».

Лёха снова попал в замыкающее звено, и хвост его «авоськи» жизнерадостно свешивался за обрез палубы. При очередном провале кормы казалось, что ещё немного — и волна просто лизнёт его снизу.

«Зато лишние двадцать метров разбега», — подумал Лёха, шумно шмыгнул носом и покосился назад.

— Ты как насморк, Граббс, — сообщил он. — Никуда от тебя не денешься. Только вроде жить начинаешь — и опять ты.

— А ты как понос, Кокс, — невозмутимо отозвался Граббс. — Резкий, неожиданный и всегда заставляешь окружающих куда-то бежать.

Так, окончательно выяснив своё место среди наиболее неприятных явлений человеческого организма, два приятеля затянули ремни, проверили оружие и дождались, пока матрос выдернет колодки.

В начале восьмого пятнадцать «Суордфишей» один за другим ушли с палубы обратно в шторм.

На этот раз радары стояли на нескольких передних машинах, и оттуда время от времени доносились поправки курса — левее, правее, снова левее. Граббс вскоре заметил, что при такой точности проще попросить немцев немного постоять на месте.

Коксу радара снова не досталось. Ему полагались Граббс, компас и хвосты впереди идущих машин, причём последние вскоре один за другим растворились в облаках.

Когда «авоська» вывалилась из очередной серой стены, впереди уже никого не было.

Граббс что-то усиленно считал, и через некоторое время из дождя внизу всё-таки проступил знакомый крейсер.

Лёха сразу узнал кургузые башни «Шеффилда».

На этот раз они прибыли к нему тоже в гордом одиночестве.

— Смотри, Граббс. Уже лучше получается.

С «Шеффилда» мигнул сигнальный прожектор, и Граббс, щурясь сквозь дождь, начал разбирать короткие и длинные вспышки.

Крейсер отстучал курс и расстояние до «Бисмарка».

— Сто десять градусов. Двенадцать миль, — наконец сообщил Граббс.

«Шеффилд» быстро растворился за кормой, вместе с ним исчезло и последнее, в чём можно было быть совершенно уверенным.

Дальше снова были дождь, облака и серое море.

Минут через семь впереди начали вспухать первые разрывы.

На этот раз стреляли.

Затем облака на несколько секунд разошлись, и Лёха увидел корабль.

Никаких сомнений больше не осталось.

«Бисмарк» казался огромным даже сверху. Длинная тёмная туша тяжело резала волны, заметно присев носом; форштевень то зарывался в воду, то снова вылезал из пены. Четыре громадные башни главного калибра стояли попарно в носу и корме, над надстройками вспыхивали зенитки, а вокруг корабля уже крутились первые «Суордфиши».

Они с Граббсом опоздали к началу праздника.

Одна «авоська» заходила с левого борта, а сам линкор, оставляя за кормой громадный белый бурун, с тяжёлым креном заваливался в очередной разворот. Немцы крутили корабль между торпедными дорожками так, словно внезапно обнаружили, что двадцать с лишним тысяч тонн брони тоже можно использовать для фигурного катания.

Справа, почти касаясь колёсами гребней волн, уходил сбросивший торпеду «Суордфиш». Лёха успел проводить его взглядом, когда у самого борта «Бисмарка», примерно посередине корпуса, море вдруг взорвалось белой стеной.

Над палубой взметнулся громадный столб воды и пены, на мгновение закрыв надстройки. Когда он осел, линкор всё так же шёл вперёд, только вдоль борта ещё долго кипело широкое белое пятно.

Зато со стрельбой у немцев всё было совершенно серьёзно. Над «Бисмарком» беспрерывно вспыхивали зенитки, трассеры тянулись во все стороны, между самолётами распухали чёрные разрывы, а мелкие автоматы молотили почти без пауз. После недавнего знакомства с терпеливым «Шеффилдом» разница ощущалась особенно убедительно.

— Ну вот, Граббс, — сказал Лёха, прижимая «авоську» к воде. — Этот точно немец.

Сбросившая торпеду «авоська» мелькнула впереди над волнами и скрылась в дождевой пелене, оставив Кокса с Граббсом наедине с «Бисмарком».

Почти сразу весь огонь, который мог дотянуться до одинокого «Суордфиша», повернулся к нему. Над линкором замигали вспышки, трассеры потянулись навстречу сплошными нитями, вокруг начали рваться тяжёлые снаряды, а мелкие автоматы молотили так густо, что Лёхе впервые пришла в голову совершенно разумная мысль развернуться и поискать себе другой немецкий линкор.

Он прижал машину к воде.

На высоте нескольких метров «Суордфиш» уже не летел, а прыгал над морем. Волны то вставали перед колёсами серыми стенами, то проваливались вниз, ветер бросал самолёт с крыла на крыло, а впереди быстро рос борт «Бисмарка».

Что-то ударило в левую плоскость. Потом ещё раз. Полотно затрепетало, за спиной сухо затрещало, и Граббс сообщил в переговорник несколько слов, из которых следовало, что немецкие идиоты по-прежнему производят боеприпасы в совершенно избыточных количествах.

«Бисмарк» опять повалился в разворот.

Вот теперь становилось плохо. Лёхе нужны были всего несколько секунд ровного захода, но линкор упорно не желал оставаться там, куда в него собирались попасть.

Он довернул следом, поймал середину корпуса и взял упреждение.

— Ещё… правее… ещё… ровно, — донёсся сзади голос Граббса.

Расстояние таяло.

По «авоське» ударило сразу несколько очередей. Что-то звякнуло возле ноги, в крыле появились новые дыры, двигатель кашлянул, но продолжил реветь.

— Бросай! — Граббс заорал так, что у Лёхи чуть не отвалились уши.

Лёха дёрнул сброс.

Самолёт словно получил пинка снизу. Семьсот с лишним килограммов исчезли, и «Суордфиш» сразу полез вверх гораздо охотнее, чем требовалось.

Лёха прижал самолёт к самым волнам, стараясь сделать для зенитчиков хотя бы немного менее удобную мишень, перескочил через корму линкора и наконец рванул машину в сторону, выскакивая из-под огня.

Торпеда уже бежала к «Бисмарку» тонкой белой дорожкой. После входа в воду её чуть повело, и теперь след явственно забирал к корме, всё дальше уходя от середины корпуса, куда Лёха так старательно целился.

— Сука, промазали! — заорал он.

«Бисмарк» тем временем продолжал тяжёлый разворот, и огромная корма медленно выносилась навстречу торпеде.

Лёха вместо того, чтобы благоразумно убираться подальше, заложил ещё один вираж и вывел «авоську» почти параллельно курсу линкора.

— Плевать, если собьют. Я должен это видеть!

Граббс, которому разум тоже отказал примерно в то же время, высунулся из кабины и уставился на белую дорожку.

Ещё несколько секунд казалось, что торпеда так и пройдёт за кормой.

Потом море под самым кормовым свесом «Бисмарка» взорвалось.

Белый столб воды взметнулся выше палубы, на мгновение проглотил кормовые башни и разлетелся по ветру тяжёлыми клочьями пены. Когда они снова увидели линкор, тот по-прежнему шёл вперёд, словно ничего особенного не произошло.

Лёха несколько секунд молча смотрел на него, затем заложил вираж, уходя из зоны огня зениток.

— Я промахнулся.

Граббс тоже смотрел на скрывающийся в дожде линкор, а потом повернулся к Коксу и заорал в переговорник:

— Кокс, ты попал ему в задницу. Мы оба попали в задницу. Теперь до конца века мы будем лётчиками, просравшими линкор. Попавшими ему в задницу!

Конец мая 1941 года. Авианосец Его Величества «Арк Ройял», Атлантика.

Обратно они летели уже без всякого героизма.

Адреналин понемногу отпускал, и вместе с ним выяснялось, что «авоське» досталось куда сильнее, чем казалось во время атаки. Левую плоскость трясло, полотно местами хлопало на ветру, управление стало тяжёлым, а двигатель время от времени покашливал с таким выражением, будто тоже имел своё мнение о двух сидящих внутри наездниках.

Граббс несколько раз высовывался из кабины, осматривал крылья и всякий раз сообщал что-нибудь новое.

— Хорошая новость, Кокс. Левая плоскость вся в дырках, но пока при нас.

— Даже не хочу спрашивать про не очень хорошие.

— Не волнуйся, я ещё не закончил смотреть, правая выглядит не сильно лучше.

Через несколько минут Граббс поймал сигнал приводного маяка «Арк Ройяла», и где-то впереди, за дождём и облаками, совершенно точно находился собственный авианосец, куда очень хотелось попасть.

Посадка получилась тяжёлой. Лёха поймал скачущую палубу, ткнул «Суордфиш» колёсами в доски, крюк ухватил трос, и машина остановилась с таким грохотом, словно решила развалиться окончательно.

Подбежавшие матросы закрепили самолёт, а механики почти сразу полезли осматривать повреждения. Очень быстро выяснилось, что дыр в «авоське» значительно больше, чем хотелось бы, и вокруг неё начался оживлённый подсчёт.

Кокс с Граббсом стояли рядом, мокрые, уставшие и совершенно уверенные, что главным итогом вылета был их великолепный промах по корме немецкого линкора.

Граббс вдруг перестал смотреть на самолёт и уставился на левый рукав Кокса. Тот от плеча почти до локтя потемнел и лип к руке.

— Кокс, тебя же прострелили.

Лёха с удивлением посмотрел на себя, осторожно согнул руку и только теперь почувствовал тупую горячую боль. В мокрой ткани обнаружились две небольшие дырки — одна спереди, другая сзади.

Механики тем временем всё глубже проникались состоянием «авоськи». Повреждения отмечали мелом прямо на обшивке, потом сбились, начали считать заново и в конце концов позвали Кокса.

— Кокс! Ты побил рекорд по числу дыр на вернувшемся самолёте. Сто семьдесят пять!

Механик продолжил осмотр, качая головой.

— Эту уже проще списать.

Лёха с некоторым уважением посмотрел сначала на «авоську», потом на собственный продырявленный рукав.

— И чего тогда её списывать? Столько ещё места для дырок осталось.

Механик посмотрел на него с выражением человека, которому только что предложили для надёжности ещё раз слетать к «Бисмарку».

Пока механики считали дыры в самолёте Кокса, несколькими палубами выше считали попадания.

На столе перед новым командиром авианосца лежала схема атаки, быстро покрывавшаяся карандашными стрелками, крестиками и пометками. Экипажи докладывали разное, но в одном сходились почти все: одна торпеда попала примерно в середину корпуса. Граббс в своём рапорте отдельно указал взрыв торпеды под самой кормой линкора.

— Попадание? — поинтересовался капитан. — Что будем докладывать адмиралу?

— Граббс пишет: взрыв под кормой. Кокс считает, что промахнулся.

Капитан поднял глаза от карты.

— Эти два акробата из разведки вообще когда-нибудь имеют одинаковое мнение?

Адмиралу пока уверенно доложили об одном попадании в середину корпуса и осторожно добавили вероятное второе — в корму. Торпеда могла взорваться в кильватерной струе, зацепить винты или действительно попасть в корабль. Какой именно вариант Кокс предпочёл назвать промахом, пока понять не представлялось возможным.

Ответ начал складываться сам, по частям и ближе к полуночи.

Сначала «Шеффилд» потерял «Бисмарк». Крейсер держался у немца на хвосте, передавая его курс и скорость, пока тому это не надоело. «Бисмарк» развернул башни главного калибра и с пятнадцати километров несколькими залпами весьма убедительно объяснил, что дальнейшее сопровождение считает излишне навязчивым. После пары близких разрывов, осколками повредивших радар, на «Шеффилде» сочли просьбу достаточно ясной, поставили дым и отвернули. В дождевых зарядах «Бисмарк» снова исчез.

Потом линкор нашли британские эсминцы.

И тут началось странное. «Бисмарк» шёл то курсом сто десять градусов, то шестьдесят, потом триста сорок, а к полуночи — уже триста десять. На «Арк Ройяле» эти цифры наносили на карту и постепенно приходили к выводу, что во Францию немец торопится каким-то чрезвычайно сложным путём.

Наконец пришло сообщение, что после атаки линкор успел описать два полных круга и заметно сбросил скорость.

Несколькими палубами ниже история попадания в немецкую задницу уже успела расползтись по авианосцу. Кокса с Граббсом начали ехидно поздравлять, к их явному неудовольствию.

— На флоте, Кокс, всегда были снайперы и мазилы, — сообщил кто-то из лётчиков. — Но вы с Граббсом открыли новое направление. Куда ни бросите торпеду — всюду фашистский тыл.

— Я промахнулся, — Лёха с перевязанной рукой героически продолжал отбиваться от поздравлений.

— Промахнулся, конечно. Просто «Бисмарк» неудачно подвернулся филейной частью.

Граббс мрачно отпил из кружки.

— Я ему уже час объясняю. Он целился в середину и попал в зад. А надо было сразу целиться в зад — тогда бы точно влепил торпеду под мачту.

Утром двадцать седьмого мая командующий британскими линкорами адмирал Джон Тови наконец увидел «Бисмарк» собственными глазами.

Немецкий линкор показался впереди, медленно и тяжело идя им навстречу — совсем в другую сторону от Франции. Огромный, серый и совершенно не похожий на корабль, который ещё два дня назад уходил от всего британского флота полным ходом. Теперь же исполин тащился со скоростью хорошего траулера и, видимо, уже не особенно выбирал, куда именно ему идти.

Тови некоторое время рассматривал линкор в бинокль.

— Надо же, — наконец произнёс адмирал. — Лётчики действительно стреножили этого немецкого мастодонта.

Рядом кто-то усмехнулся.

— Теперь остаётся только попасть, сэр.

Первым открыл огонь «Родни».

Башни главного калибра почти одновременно выплюнули пламя, и через несколько секунд впереди выросли громадные столбы воды. Следующий залп лёг ещё ближе.

Затем заговорил «Кинг Джордж».

Теперь грохот тяжёлых орудий шёл почти непрерывно. Огромные корабли содрогались от собственных залпов, дым и пороховые газы стелились над палубами, а вокруг «Бисмарка» море вскипало от падений тяжёлых снарядов.

Немец отвечал.

Первые залпы легли опасно близко к «Родни». Один накрыл линкор настолько точно, что на его мостике сразу стало не до шуток. Но прямых попаданий не было.

А потом начали попадать англичане.

Сначала над «Бисмарком» вспухнуло чёрное облако, потом на надстройках мелькнула яркая вспышка. Ещё один снаряд ударил куда-то впереди мостика, и огромный линкор на несколько секунд почти исчез за дымом, водой и обломками.

Адмирал ещё немного смотрел на медленно исчезающий за всплесками немецкий линкор, потом опустил бинокль.

— Передайте отдельно на «Арк Ройял» мою благодарность лётчикам за отличную работу.

Он снова посмотрел вперёд.

— Лётчики свою работу сделали. Теперь очередь за нами.

Утром лётчиков собрали в кают-компании. Старший авиационный офицер дождался, пока стихнут разговоры, и некоторое время молча смотрел на сидевших перед ним людей.

— Господа, вы все знаете, что сейчас происходит у Крита. За последние дни немецкая авиация отправила на дно два наших крейсера и четыре эсминца, ещё несколько кораблей серьёзно повредила. А накануне две тяжёлые бомбы отправили «Формидебл» на долгий ремонт.

В кают-компании стало совсем тихо.

— Так что хороших новостей с Средиземного моря у нас немного. Но сегодня, — он выдержал короткую паузу и улыбнулся, — тут, в Атлантике, мы сумели немного рассчитаться.

По лицам уже начали расползаться улыбки.

— Командующий передал авиагруппе благодарность за отличную работу. «Бисмарка» больше не существует.

Кают-компания взревела так, будто последний залп дали прямо из неё. Засвистели, застучали кружками, с дальнего конца немедленно предложили отметить победу за счёт Адмиралтейства.

Старший офицер переждал шум и поднял руку.

— Чья торпеда попала в середину корпуса, мы пока выясняем, тут несколько претендентов. Зато кормовое попадание, лишившее «Бисмарк» управления, скорее всего, принадлежит экипажу командера Кокса.

Снова поднялся гвалт. Кокса принялись хлопать по плечам, и уже после второго особенно сердечного поздравления он начал беречь перевязанную руку гораздо тщательнее, чем во время атаки. Граббсу кто-то торжественно сунул кружку.

Когда стало немного тише, с другого конца стола спросили:

— Кокс, а как вы умудрились так точно попасть ему в задницу?

Лёха осторожно поднялся, придерживая раненую руку и явно собираясь что-то объяснить, но верный Граббс успел влезть раньше.

— Просто он промахнулся, сэр.

Кают-компания замерла на секунду, а потом заржала ещё громче.

Двадцать девятого мая «Арк Ройял» вернулся в Гибралтар. Кокс успел посетить врача, поменять повязку и уже собирался выяснить, можно ли считать дырку в руке достаточным основанием для нескольких дней спокойной жизни на берегу, когда его вызвали к командиру.

Лёха явился с некоторым любопытством, осторожно придерживая раненую руку.

— Кокс, боюсь, ваши надежды на госпиталь придётся отложить.

Капитан протянул ему телеграмму.

Коксу следовало срочно прибыть в Великобританию первым удобным транспортом и по прибытии посетить Управление военно-морской разведки.

Вернувшись от командира, Лёха молча вытащил из-под койки чемодан и принялся складывать вещи. Граббс, сидевший напротив с кружкой подозрительно плескавшегося в ней чего-то типа чая, некоторое время наблюдал за этим без комментариев, потом перевёл взгляд на перевязанную руку Кокса и понимающе хмыкнул.

— Значит, опять куда-то дёрнули. Надеюсь, разведка наконец нашла тебе работу по способностям: стол, стул, карандаш и, желательно, первый этаж. Выше я бы тебя без парашюта уже не пускал.

— С моим везением стол окажется заминирован, стул — катапультируемым, а карандаш понадобится для атаки немецкого линкора.

Граббс задумчиво посмотрел на него и вынужден был признать, что звучит вполне правдоподобно. За время совместной службы он успел вывести простую закономерность: каждый их вылет начинался совершенно разумно, затем происходил какой-нибудь дурдом, после чего самолёт требовал капитального ремонта, командование — подробного объяснения, а виновникам почему-то выдавали очередную награду.

— Сто семьдесят пять дыр, Кокс. Сто семьдесят пять. И две в тебе. Про свои простреленные штаны я молчу. Нормальный человек после такого пересмотрел бы своё отношение к небу и стал бы бухгалтером.

— Я пересмотрел. Считаю, это мы удачно вернулись.

Лёха защёлкнул чемодан и поднялся. Куда именно его отправляют, Граббс не спрашивал; если бы Кокс мог сказать, уже сказал бы сам.

У трапа они задержались всего на минуту. Граббс посмотрел на друга, потом на чемодан и протянул руку.

— Есть у меня к тебе одна просьба. Когда в следующий раз куда-нибудь полетишь, попробуй хотя бы вернуться на том же самолёте, на котором улетел.

Лёха пожал ему руку.

— Не могу обещать тебе заведомо невозможного.

На этом они и расстались. Граббс отправился обратно в глубины «Арк Ройяла», а Лёха с чемоданом спустился к ожидавшему у борта катеру.

Пока Кокс выбирался из Гибралтара, в Мадриде старый ювелир снова совершал свой оздоровительный моцион. Маршрут давно стал привычным: Пасео-дель-Прадо, газетный киоск напротив немецкой миссии, несколько минут совершенно бескорыстного интереса к витринам и знакомое окно наверху.

Сегодня цветок опять стоял справа.

Исаак на всякий случай задержался у киоска подольше. За последние месяцы выяснилось, что уборщица немецкой миссии имела собственные представления о красоте мира, время от времени переставляя горшки, меняя цветы местами и отправляя ювелира на незапланированные посещения туалета.

Исаак мысленно послал привет этой скромной женщине, купил газету, обстоятельно пожаловался продавцу на погоду и двинулся дальше с видом человека, которому до германской разведки нет никакого дела, зато состояние собственного пищеварения начинает внушать некоторые опасения.

Через несколько кварталов он свернул в знакомый общественный туалет, занял правую кабинку и запер дверь.

Старый ювелир некоторое время мрачно смотрел на тайник за бачком, потом привычно задрал полы пиджака и полез на унитаз, негромко бурча под нос о молодёжи, разведке и людях, которые устраивают секретные каналы международной связи, совершенно не интересуясь ростом пожилого человека.

Его молодой друг Хренованни оставался человеком почти на полторы головы выше.

На этот раз в тайнике оказался тонкий конверт, а в нём — несколько исписанных листов. Исаак спрятал конверт за подкладку.

Потом некоторое время постоял на унитазе, примеряясь, куда поставить ногу, и думая всякие нехорошие слова про организатора этого цирка.

Разведывательная часть операции прошла без осложнений.

Самым сложным, как всегда, оказалось слезть с унитаза.

В советской миссии в Виши новое письмо уже не вызвало прежнего недоумения. За последние месяцы странный агент с итальянской фамилией несколько раз сообщал вещи, которые позднее подтверждались из других источников. Денег он при этом не просил, встреч не назначал, ответов не требовал и вообще вёл себя настолько бескорыстно, что для человека, имевшего отношение к разведке, это само по себе начинало выглядеть подозрительно.

На этот раз короткое послание прочитали особенно внимательно и без лишних проволочек переправили в Москву, где оно легло рядом с предыдущими сообщениями загадочного Хренованни.

В конце концов бумага дошла до Павла Фитина, начальника внешней разведки вновь созданного НКГБ, через стол которого проходили донесения советской агентуры со всей Европы. За последние месяцы сообщений о германских приготовлениях накопилось столько, что ещё одно предупреждение само по себе уже никого не удивляло.

Фитин прочитал сообщение дважды, некоторое время постукивал пальцами по краю стола и задумчиво глядел в окно. Потом ещё раз посмотрел на фамилию Хренованни, вздохнул и, поколебавшись, вложил бумагу в папку для Берии, предназначенную для очередного доклада Сталину.

Пока бумага Хренованни начинала своё медленное путешествие по московским кабинетам, её автор добрался до Лондона и впервые за долгое время получил возможность заняться вещами, которые на войне почему-то особенно быстро превращались в роскошь: горячей ванной, чистой рубашкой и сном в кровати, которая не качалась и не пыталась время от времени взлететь.

Утром Кокс тщательно выбрился, сменил повязку и отправился в Управление военно-морской разведки как был — в тропической форме, шортах и рубашке с короткими рукавами. После нескольких месяцев Средиземного моря он совершенно искренне считал себя одетым вполне прилично и потому не заметил ничего странного во взгляде дежурного у входа.

После «Арк Ройяла», штормовой Атлантики и немецких зениток приёмная с ковром, письменным столом и совершенно неподвижными стенами производила почти успокаивающее впечатление.

У Годфри оказались дела, и Кокса посадили ждать в приёмной. Через десять минут он уже знал, что секретаршу зовут Шарлотта, но все к ней обращаются мисс Стерлинг, ещё через пять заставил её несколько раз улыбнуться, а к появлению Флеминга оба явно чувствовали себя гораздо веселее, чем полагалось посетителю и секретарю начальника военно-морской разведки.

Флеминг остановился в дверях, оценил картину и покачал головой.

— Идёмте, Кокс. Адмирал вас ждёт. А то, я смотрю, вы уже успели очаровать мисс Стерлинг своими коленками.

Лёха посмотрел на собственные колени.

— Рад вас видеть, сэр. А что с ними не так, сэр?

— Боюсь, как раз наоборот. Ещё немного — и у мисс Стерлинг появятся вполне серьёзные шансы претендовать на звание миссис Кокс.

Годфри встретил его без особых церемоний, указал на кресло и некоторое время рассматривал перевязанную руку.

— Рад видеть вас почти целиком, Кокс. Судя по донесению с «Арк Ройяла», немцы приложили немало усилий, чтобы положение исправить.

— Они мазилы, сэр. Сто семьдесят пять дыр в самолёте, сэр. Во мне только две. Я считаю, мы выиграли с большим преимуществом.

Годфри хмыкнул, раскрыл лежавшую перед ним папку и полистал бумаги. Там успели собраться «Бисмарк», Испания, Сицилия и ещё несколько эпизодов, каждый из которых даже по отдельности вполне мог испортить карьеру нормальному офицеру. В случае Кокса они почему-то складывались в обратную сторону.

Разговор занял почти час. Кокс доложил о последних неделях на «Арк Ройяле», двух атаках на «Бисмарк», ранении и возвращении в Гибралтар. Годфри слушал, время от времени задавал вопросы, а рассказ о торпеде, ушедшей совсем не туда, куда её направляли, откровенно его развеселил.

Уже прощаясь, когда Кокс поднялся из кресла, Годфри вдруг улыбнулся с каким-то подозрительным ехидством и произнёс:

— Увидимся завтра, Кокс. Ян, сделайте одолжение, проводите молодого человека.

Лёха на мгновение задержался у двери, подозрительно косясь на адмирала, но тот уже снова раскрыл папку, совершенно явно считая разговор законченным.

В коридоре его перехватил Флеминг, окинул взглядом и тоже нагнал загадочного тумана:

— Кокс, завтра будьте здесь к восьми. И в парадной форме.

Лёха подозрительно покосился и на него. Сегодня разведчики были на удивление доброжелательными и полными тайн одновременно.

— Непременно, сэр.

На том они и расстались.

Парадные брюки Кокса находились в Портсмуте, добраться до которого за оставшийся вечер было уже нереально. Лёха прикинул расстояние, возможности британских железных дорог военного времени и количество здравого смысла, которое придётся потратить на всё это предприятие.

И легкомысленно махнул рукой.

Утром Лондон встретил его дождём, ветром и температурой, совершенно неприличной для июня. Кокс некоторое время смотрел в окно гостиницы, потом на единственный имевшийся у него комплект тропической формы и решил, что климатические просчёты Британской империи в круг его служебных обязанностей не входят.

Рубашку в гостинице выгладили безукоризненно, на шортах навели такие стрелки, что о них можно было порезаться, ботинки начистили до блеска. Белая фуражка вызывала приступ зависти в военном Лондоне. Колени же никаких нареканий по службе до сих пор не получали.

Этого Лёхе показалось вполне достаточно.

И ровно в восемь утра он снова радовал своими белыми носками Управление военно-морской разведки.

Флеминг несколько секунд молча и с изрядным сомнением рассматривал его ноги, потом открыл дверь кабинета адмирала Годфри.

— Сэр, у нас возникла совсем небольшая проблема.

Адмирал Годфри поднял голову, увидел вошедшего Кокса и тоже внимательно посмотрел вниз.

— Ян, ваши брюки ему подойдут?

Флеминг оценил Кокса ещё раз.

— Боюсь, в талии будут великоваты.

Годфри вздохнул.

— Ладно. Надеюсь, во дворце проявят понимание. В конце концов, ему можно, он австралиец. Кокс, а вашей фирменной шляпы, загнутыми полями, у вас с собой нет?

Июнь 1941 года. Лондон, Англия.

У ворот Букингемского дворца Кокс ожидал хотя бы небольшого скандала, но британская монархия оказалась значительно устойчивее. На него посмотрели. При виде шорт брови дворецкого выгнулись, но остались частью лица; затем глаза сверились со списком, голова кивнула, и их всё-таки пропустили внутрь.

Флеминг только после этого заметно расслабился.

— Видите, сэр, — тихо и гордо сказал Лёха. — Форма признана законной.

— Пока вас просто не успели арестовать.

Во дворце Кокс уже успел однажды побывать и даже пережить совместную фотосессию с королём и его корги, поэтому особого священного трепета окружающая позолота у Лёхи не вызывала. Гораздо сильнее его занимало, зачем его опять решили предъявить Его Величеству.

Ответ выяснился довольно скоро.

На этот раз Георг VI узнал его сразу. Взгляд короля скользнул по лицу, затем опустился к шортам, и в уголках рта появилось едва заметное движение.

— Коммандер Кокс. Рад снова вас видеть.

— Взаимно, Ваше Величество.

Король ещё раз посмотрел на его ноги.

— В прошлый раз, насколько я помню, мы позировали с корги. Принцесса Елизавета сегодня обещала за ними присмотреть. Впрочем, вижу, вы и без них постарались оставить фотографам что-нибудь на память.

Церемония оказалась куда короче и строже, чем ожидал Кокс. Назвали его имя и звание, он вышел вперёд, поклонился, стараясь при этом не задумываться, насколько уместно выглядят белые носки под сводами Букингемского дворца, и остановился перед королём.

Георг VI ещё раз скользнул взглядом по его парадным шортам и чуть помедлил.

— С «Арк Ройяла» на вас пришло представление к награде за атаку «Бисмарка», — произнёс он. — Первый морской лорд, ознакомившись с обстоятельствами, заменил награду.

Лёха немного напрягся.

«Неужто торжественно разжалуют?» — подумал легкомысленно одетый офицер.

Король чуть помедлил, и в глазах снова мелькнуло знакомое веселье.

— Когда речь идёт о самом выдающемся промахе в истории Королевского флота, мне оставалось только утвердить его решение.

После этого Георг VI взял с подноса Крест Виктории и прикрепил его к рубашке Кокса, окончательно придав его тропическим шортам статус парадной формы.

После награждения появился фотограф, и Кокс уже приготовился снова встать рядом с королём, когда Георг VI загадочно улыбнулся и попросил подождать буквально пару минут.

— Полагаю, одной нашей совместной фотографии для истории недостаточно.

Через минуту появилась принцесса, держа на руках одного из корги. Увидев Кокса, она улыбнулась.

Король с удовлетворением осмотрел получившуюся компанию.

— Вот, — улыбнулся Георг VI. — Империя бы мне не простила, если бы мы упустили такой кадр.

Принцесса рассмеялась, фотограф щёлкнул затвором, и через несколько секунд для истории остался снимок: будущая королева с корги на руках и коммандер Кокс рядом — в белой рубашке, с Крестом Виктории на груди и в парадных шортах.

— Вы ведь не будете возражать, Кокс, если этот снимок останется в дворцовом архиве? Впрочем, навещать его вам никто не запрещает.

Как выяснилось позже, служба безопасности тоже оценила художественные достоинства фотографии и решила, что широкой публике с ними пока лучше не знакомиться.

Вернувшись из дворца, Кокс снова оказался в кабинете Годфри. Адмирал поднял глаза от бумаг, задержал взгляд сначала на Кресте Виктории, потом на белых шортах и, кажется, остался вполне доволен тем, что Букингемский дворец вернул ему офицера в прежней комплектации.

— Ваши туалетные усилия в Мадриде дали весьма удовлетворительный результат. Канал работает, и, что особенно приятно, полученные по нему сведения имеют неприятную привычку подтверждаться.

Лёха сразу перестал улыбаться.

Адмирал тем временем раскрыл другую папку.

— Поздравляю, коммандер Кокс.

Лёха, уже собиравшийся сесть, замер на полпути.

— Простите, сэр?

— С повышением. Приказ подписан.

Кокс всё-таки опустился в кресло и несколько секунд осваивался с очередной новостью, которых на одно утро начинало становиться подозрительно много.

— А теперь о делах менее экзотических. Вы нам нужны в Бенсоне, Кокс. У ВВС там сидит дальняя фоторазведка. Высота, камеры, Германия, порты Франции — в общем, работа, для которой ваше умение совать нос куда не следует наконец можно использовать совершенно официально.

На этом разговор закончился. Кокс вышел из Управления уже коммандером, кавалером Креста Виктории и будущим разведчиком флота в рядах ВВС, что для одного утра было даже по его меркам многовато.

До гостиницы он дошёл почти в хорошем настроении.

И только там, снимая парадные шорты, машинально посмотрел на календарь.

К десятому июня Лёха пришёл к неприятному выводу: всё-таки это был его мир, а не какая-нибудь альтернативная история.

Паровоз истории катился по знакомым рельсам, и впереди уже совершенно отчётливо виднелся поворот, за которым начиналось двадцать второе июня.

До сих пор Лёха мог успокаивать себя тем, что воюет с фашистами там, куда его занесло, пока Советский Союз разбирается, с кем дружить и против кого воевать. Вернуться домой он за эти годы, наверное, мог — если бы очень хотелось проверить, сколько иностранных разведок ему припишут на первом же допросе.

Но сейчас всё это переставало иметь значение.

Опасность нависла над его Родиной. Не над Сталиным, не над советской властью и даже не над государством с определённым названием, а над страной, которая всё равно оставалась его.

Надо было предупредить. Хотя бы постараться.

После некоторого размышления он решил, что официальная дипломатия в данном случае не помощник, и перешёл к средствам связи, проверенным ещё в советском детстве.

Рогатку он изготовил сам, любовно отстругивая ножом рукоятку и от усердия высунув язык. Резиновая лента нашлась в мастерской, там же он подобрал внушительную гайку, способную придать посланию необходимую убедительность.

Инженерное изделие для срочной дипломатической переписки было готово.

Записку Лёха написал короткую, без объяснений и попыток убедить неизвестного читателя в собственной честности:

«Германия нападёт двадцать второго июня, около четырёх утра. Первыми ударами постараются уничтожить авиацию на аэродромах. Главные направления — Белоруссия и Украина».

В конце, подумав, добавил: «если не верите всему остальному, хотя бы рассредоточьте самолёты».

Подписываться он не стал. В конце концов, гайки было вполне достаточно.

Аккуратно сложив записку и запихав её внутрь, он обмотал гайку шпагатиком и крепко перетянул концы.

Днём Лёха один раз прошёл мимо советского посольства, присматривая подходящее окно. Первый этаж защищали решётки, третий требовал уже не патриотизма, а серьёзной спортивной подготовки, зато на втором за занавесками иногда мелькали чьи-то тени.

А вечером он вернулся уже с рогаткой дипломатического назначения.

Расстояние было вполне себе детским.

Новоявленный кавалер Креста Виктории подозрительно оглянулся, перешёл на другую сторону улицы, вложил гайку в кожаную чашечку и натянул резинку.

Оказалось, что некоторые навыки Родина закладывает в человека в пионерском возрасте, задолго до того, как начинает выдавать ему военный билет.

— Ну, Родина, принимай помощь.

Рогатка коротко хлопнула.

Гайка свистнула через улицу почти по прямой и с неожиданно солидным звоном вынесла стекло второго этажа.

Лёха несколько мгновений любовался результатом, затем сунул рогатку в карман и спокойно пошёл прочь, словно ничего не случилось. Вдали раздались свистки полисменов.

Свою часть операции международной помощи на сегодня он выполнил.

А вот внутри посольства операция только разворачивалась.

Окно наш герой выбрал исключительно удачно. Кабинет сотрудника НКВД отлично подходил для доставки срочного донесения, да и момент Лёха угадал почти идеально.

Товарищ майор как раз был увлечён секретаршей Зиночкой и потому временно утратил бдительность к международной обстановке. Зиночка ответственно упиралась ладонями в письменный стол, её юбка находилась значительно выше рекомендованного строителям коммунизма. Сам товарищ майор был настолько сосредоточен на происходящем, что звон разбитого стекла заставил его только опрометчиво вскинуть голову.

Если в детстве Лёха и не отличался особой меткостью в стрельбе, то с возрастом заметно прибавил в силе и теперь недостаток точности с успехом компенсировал мощностью рук и весом снаряда.

Гайка влетела следом за осколками с выдающейся скоростью и неожиданной точностью, смачно приложив товарища майора прямо в глаз.

После чего старший сотрудник государственной безопасности издал звук такой высоты и силы, какого, вероятно, никогда прежде не издавал и при исполнении любых обязанностей.

Он отшатнулся, Зиночка вскрикнула, стол качнулся, а международная обстановка внезапно стала предметом самого пристального внимания остальных сотрудников посольства.

Первым в кабинет ворвался охранник с наганом, за ним второй, а почти сразу следом появился Иван Михайлович Майский. Посол замер на пороге, пытаясь осмыслить картину, которую советская дипломатическая практика до сих пор, кажется, не предусматривала.

Возле стола пунцовая Зиночка торопливо возвращала юбку на положенное место, а товарищ майор, не выпуская пистолета, сражался с собственными брюками, пытаясь одновременно попасть ногой в штанину и сохранить остатки служебного достоинства. Под ногами хрустело разбитое стекло.

— Что здесь произошло?

Майор наконец справился с брюками, тяжело выдохнул и сообщил:

— Нападение. Буржуазная провокация.

Майский посмотрел на него, потом на Зиночку и наконец на штаны товарища майора.

— Нападение я вижу. Я спрашивал про окно.

Один из охранников немедленно обнаружил на улице нечто чрезвычайно интересное. Зиночка окончательно одёрнула юбку и осторожно выскользнула за дверь, чему посол препятствовать не стал. Обстоятельства происшествия и без неё представлялись достаточно наглядными.

Вместе с приведённой в порядок формой к товарищу майору постепенно вернулись звание, должность и способность командовать.

— Осмотреть помещение. Ничего не трогать.

Через минуту он уже стоял посреди кабинета с быстро наливающимся фингалом и с ненавистью смотрел на гайку у стены, к которой был аккуратно примотан сложенный лист бумаги.

Записку размотали.

Майский прочёл её сначала быстро, потом ещё раз, уже медленнее. Веселье из кабинета ушло почти сразу. Никаких политических рассуждений, доказательств или попыток произвести впечатление — только дата, время, направления первых ударов и короткое предупреждение о самолётах.

Если бы подобные сведения передал кто-нибудь из британских политиков, всё было бы понятно. Но правительство Его Величества обычно не сообщало свою позицию гайками через окна.

Значит, отправитель действовал сам. Скорее всего, кто-то из разведки: знает достаточно, сказать официально не может, а промолчать считает преступлением.

Майский ещё раз посмотрел на фингал товарища майора и едва заметно усмехнулся. Сочувствие Советскому Союзу у неизвестного, похоже, реализовалось в довольно своеобразное отношение к НКВД.

Записку следовало немедленно отправить в Москву. Лучше всего Молотову — пусть дальше разбираются там, заодно и ответственность станет несколько более коллективной.

— Иван Михайлович, — осторожно спросил майор, — что будем делать с сообщением?

— Немедленно отправим в Москву. А обстоятельства получения изложим только в той части, которая имеет отношение к государственной безопасности.

Майор заметно расслабился.

Майский немного подумал.

— Хотя способ доставки, пожалуй, указать придётся.

Расслабление немедленно закончилось.

Через несколько минут Майский ушёл к себе с запиской в кармане, оставив товарища майора разбираться с выбитым окном, охраной и прочими последствиями внезапного обострения международной обстановки.

Так одно из самых точных предупреждений о скором начале войны попало в советское посольство способом, который дипломатическая практика не предусматривала, зато не заметить его было решительно невозможно.

Лёха тем временем уже ехал через вечерний Лондон и считал свою работу на сегодня законченной.

Он сообщил дату. Сообщил время.

Даже приложил к предупреждению кусок английской промышленности весом граммов на сорок.

Дальше Родина должна была справляться сама.

Уже на следующий день содержание записки ушло в Москву шифром; сама же гайка вместе с оригиналом донесения отправилась туда куда более почтенным путём — дипломатической почтой через Стокгольм.

Сообщение тем временем несколько дней путешествовало уже не между странами, а между московскими кабинетами, пока вечером семнадцатого июня не оказалось в папке Молотова.

За окнами Кремля уже давно стемнело, а совещание у Сталина всё тянулось и к полуночи заметно потеряло первоначальную стройность.

На столе лежали сводки о немецких частях у границы, донесения разведки, отчёты о состоянии авиации и ПВО, карты с нанесёнными карандашом соединениями, а вокруг сидели люди, которые прекрасно понимали, что Германия готовит что-то большое, но всё ещё не могли договориться — что именно и, главное, когда.

Сталин выслушивал, перебивал, задавал вопросы и время от времени начинал медленно ходить вдоль стола.

Затем он перешёл к делу с немецким самолётом.

Месяц назад немецкий «Юнкерс» совершенно спокойно долетел до Москвы и сел на Ходынке, после чего вокруг его странного рейса поползли слухи о специальном послании от фюрера советскому вождю. Одновременно из Берлина шли заверения, что сосредоточение войск у советской границы направлено вовсе не против СССР, а немецкие интересы лежат южнее — там, где англичане, Ирак и нефть.

— Товарищ Мехлис, ваш доклад по ПВО Западного и Московского округов мы читали. Немец пролетел половину страны и сел в Москве. Это уже не разгильдяйство, это чёрт знает что.

Он повернулся к Берии.

— Лаврентий, помоги Льву Захаровичу разобраться, не было ли здесь сознательной измены.

Берия коротко кивнул, Мехлис что-то пометил у себя в блокноте, и на несколько секунд над столом остался только шелест бумаг.

Сталин вернулся на своё место и посмотрел на Молотова.

— Что у нас по иностранным делам?

Молотов поправил пенсне и открыл свою папку. В Берлине после сообщения ТАСС о соблюдении Советским Союзом пакта по-прежнему сохраняли молчание, в Анкаре практически закончили согласование германо-турецкого договора, а англичане начали воевать с французами Виши в Сирии, всё глубже увязая в делах Ближнего Востока.

Сталин выслушал, не перебивая.

Молотов перелистнул несколько бумаг и под конец придвинул к нему отдельный лист.

— Есть сообщение из Лондона от Майского, товарищ Сталин.

Берия, сидевший напротив Молотова, едва заметно насторожился.

Всего несколько часов назад Сталин оставил резолюцию на сообщении Меркулова о том, что подготовка к нападению закончена и удара можно ожидать в любой момент, предложив послать источник к еб-ной матери и назвав его дезинформатором.

Берия эту резолюцию видел и потому с понятным интересом ждал, как товарищ Сталин отнесётся к ещё одной точной дате начала войны.

Сталин взял бумагу и пробежал первые строки глазами.

Двадцать второе июня. Около четырёх утра. Удары по аэродромам. Главные направления — Белоруссия и Украина.

Дополнительную весомость предупреждению придавал способ доставки: в советское посольство оно попало вместе с сорокаграммовой гайкой, разбитым окном и фингалом сотрудника НКВД.

Сталин ещё раз пробежал глазами сообщение Майского, чуть заметно скривился, задержался на дате и спокойно отложил лист.

За последние недели германское нападение обещали столько раз и в столь разных числах, что при желании можно было составить календарь начала войны на всё лето.

— У тебя ещё что-нибудь есть? — Сталин перевёл взгляд на сидевшего рядом Берию.

За столом на мгновение повисла пауза.

Берия посмотрел на свою папку. Сталин спокойно отложил сообщение Майского, и Лаврентий Павлович решил, что настроение у хозяина сегодня, пожалуй, не самое опасное.

— Да, товарищ Сталин. Есть сообщение, по другому каналу.

Берия передал ему лежавший сверху лист.

Сталин быстро прочёл первые строки.

Сосредоточение германских войск практически закончено. Нападение следует ожидать во второй половине июня. Несколько прежних сообщений источника подтвердились.

Он поднял глаза.

— Откуда сведения?

Берия наклонился к Сталину и шёпотом пояснил, что сообщения идут через французскую резидентуру, в Лионе их оставляли до востребования на имя Алессандро Хренованни.

Сталин уставился на Берию.

— Хрэнованни⁈

— Да, товарищ Сталин.

В этот момент Берия понял, что спокойствие Сталина он всё-таки истолковал неправильно. Докладывать сегодня не стоило.

Нарком замер, глядя в пустоту.

Молотов снял пенсне и почему-то решил его протереть.

Сидящий в конце стола нарком ВМФ Николай Кузнецов невольно поднял глаза.

Что-то в этой нелепой итальянской фамилии царапнуло память. И почти сразу всплыла Испания — молодой разгильдяй с совершенно русской физиономией, который пять лет назад с невозмутимым видом сообщил ему, что примерно через пять лет Германия нападёт на Советский Союз.

Кузнецов мысленно прикинул срок и едва заметно усмехнулся.

Почти день в день, зараза.

Сталин ещё раз посмотрел на фамилию, а затем снова пронзительно взглянул на Берию.

— Лаврентий! А для Джугашвили тебе ничего там до востребования не приходило?

— Нет, товарищ Сталин, — тихо ответил Берия, застыв как мумия и неподвижно глядя перед собой.

Мехлис опустил глаза в бумаги.

Сталин снова посмотрел на донесение, затем отбросил его рядом с сообщением Майского.

Несколько секунд он молчал, потом резко вскинулся:

— Прэкрасно! Майский там совсем обуржуазился — гайки мне из Лондона шлёт! Вам, товарищ Берия, всякие Хрэнованни из Франции пишут! Все, значит, знают: один через окно сообщает, другой — до востребования!

Он раздражённо сдвинул оба донесения рядом и повернулся к Мехлису.

— Товарищ Мехлис, лично проедешь по Западному округу. Посмотришь, что там творится. И чтобы ни одна сука без приказа даже пёрнуть в сторону границы не смела!

Николай Кузнецов, вернувшись к себе после совещания, минут десять ходил по кабинету, потом приказал вызвать начальника Главного морского штаба Исакова и принести чаю.

— Иван Степанович, готовь приказ. С ноля часов девятнадцатого июня привести все флоты в готовность номер два.

Исаков настороженно посмотрел на него.

— Всё-таки номер два?

— Пока только два. — Кузнецов сжал челюсти, вспомнив реакцию Сталина. — Пакеты на готовность номер один подготовить, запечатать и срочно разослать на флоты. Вскрывать только по отдельной команде.

Он взял чашку, сделал глоток остывшего чая и чуть поморщился.

— Пусть хотя бы флот встретит их не в одних трусах.

Лёха, сам того не подозревая, организовал канал связи между начальником германского Абвера и руководителем Советского Союза.

Подвела только фамилия.

До двадцать второго июня оставалось пять дней.

Конец цикла «700 дней капитана Хренова» и «300 дней взаймы».

Следующая история началась ровно в четыре утра.

Новый цикл «Никогда не говори никогда».

Книга первая — «Ровно в четыре утра».

https://author.today/work/643822

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15 % на Premium, но также есть Free.