Мир этот был стар, как сама память, и люди в нём не были единственными детьми Творца.

На востоке, за пиками Седого Хребта, последние драконы ещё помнили времена, когда их крылья заслоняли солнце, а дыхание плавило камень. В Светлых Лесах, чьи деревья шептались на языке, забытом смертными, эльфийские кланы ткали свою вечную музыку, неспешную и прекрасную, как течение звёзд. Под горами Каменного Предела гномы ковали сталь, что не знала ржавчины, и хранили в глубоких штольнях секреты рунной магии, древней, как само мироздание. А в северных пустынях и в чащобах, куда редко забредали людские охотники, жили те, кого боялись и ненавидели больше всего, — оборотни, или, как они сами себя называли Хранители Леса, дети луны и дикой земли.

Королевство людей Аркендейл, растянувшееся от Морей Тумана до эльфийских границ, пыталось удержать шаткий мир между людьми и нелюдями. Магия здесь не была сказкой для детей — она текла в крови древних родов, ютилась в рунных амулетах, продавалась на ярмарках из-под полы и каралась костром, если инквизиторы Церкви Единого Творца находили её следы. Но полностью выжечь волшебство не мог никто, как нельзя выжечь весну или запретить луне всходить над лесом.

Замок Воронье Гнездо не был красив. Он стоял на северной границе Аркендейла, на скалистом утёсе над Морем Туманов, — угрюмый, серый, сложенный из камня, что казался старше драконьих скелетов. Он не воспарял к небесам изящными шпилями, больше не сиял белизной стен в лучах закатного солнца. Вместо этого он сидел над обрывом, как нахохлившийся ворон, в чьих перьях запуталась вечная скорбь. Ветер, долетавший сюда с севера, пел в его бойницах песню, похожую на плач — протяжный, безутешный, вечный. Местные крестьяне говорили, что в этих стенах поселилась тоска. Почему он таким стал, об этом мой дорогой читатель я расскажу чуть позже.

Лианна родилась здесь двенадцать лет назад, в ночь, когда буря сорвала крышу с дозорной башни, а волны Моря Туманов разбили три рыбацких лодки о скалы. Старухи-повитухи, принимавшие роды у леди Элинор, потом долго шептались, что дитя, пришедшее в мир сквозь рёв стихии, отмечено особой судьбой. Благословением ли, проклятием — поди разбери. Сейчас, в день своего двенадцатилетия, Лианна чувствовала себя скорее проклятой.

Внизу, в главном зале, гремел пир. Он ворочался под сводами, как сытое, пьяное чудовище, — рыгающее, хохочущее, звенящее оловянными кружками и кубками. Граф Корвейский, её отец, восседал во главе длинного дубового стола, и его тяжёлая рука то и дело вздымала кубок, расплёскивая тёмное, как кровь, вино. Он отмечал не столько двенадцатую годовщину рождения дочери — о ней за весь вечер не вспомнили ни разу, — сколько очередной кровавый набег на северные пустыни вдоль границ замка.

Третий день рыцари хвастались подвигами, и каждый их рассказ, точно ядовитое семя, падал в душу Лианны, прорастая там страхом и отвращением. Она стояла на верхней галерее, скрытая тенью колонны, и слушала. Не потому что хотела, а потому что не могла не слышать — голоса были громкими, хмельными, безжалостными.

— …а тот, здоровенный, сиганул через частокол, думал уйти! — басил сэр Годрик, огромный рыцарь с багровым шрамом через всю левую щёку. Он встал из-за стола, раскинув руки, изображая прыжок. — Но мой арбалет быстрее! Болт вошёл ему под лопатку, и он рухнул, как подкошенный бык! А я ему ещё и второй вдогонку — в затылок, для верности!

Зал взорвался хохотом. Кто-то хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули миски. Кто-то затянул пьяную песню, но осёкся — всем хотелось слушать.

— А ты, Брайтвуд, расскажи про их старосту! — крикнул кто-то из угла. — Говорят, он на тебя с топором кинулся?

Со своего места поднялся лорд Брайтвуд — человек с лисьим лицом и жидкими волосами, прилипшими к потному лбу. Он любил говорить о войне так, будто родился с мечом в руке. И умел рассказывать — с подробностями, смакуя каждую деталь, как гурман смакует редкое блюдо.

— Кинулся, — подтвердил он, и его тонкий голос пролетел над столом, как змейка. — Выскочил из горящего дома — седой, косматый, глаза, как у бешеного пса. В одной руке топор, в другой — младенец. Представляете? Младенец! Думал, мы не выстрелим, если он с ребёнком.

Повисла короткая тишина. Кто-то хмыкнул. Кто-то кашлянул.

— И что же вы? — спросил молодой оруженосец с дальнего конца стола, и его голос прозвучал слишком звонко, слишком невинно.

Брайтвуд усмехнулся. Он обвёл зал взглядом, выдерживая паузу, как опытный актёр перед кульминацией.

— А ничего, — сказал он наконец. — Стрела не разбирает, кого бить. Пробила обоих.

Лианна закрыла глаза. Перед её внутренним взором встала картина: горящий дом, седой старик с младенцем, стрела, летящая в ночь. Она не знала, был ли тот старик оборотнем или человеком, вставшим на защиту соседей. Но для лорда Брайтвуда это не имело значения. «Волчье отродье» — так они называли всех, кто жил в северных землях. Всех, кого её отец приказал уничтожить.

— Выкурили волчье отродье с наших границ, теперь кто выжил из этого гнусного народа – пуст бегут к своему королю в Верхейм. Кстати а кто теперь король Верхейма? Если мы убили нынешнего короля? — повторил с усмешкой граф Корвейский, и его голос, низкий и скрипучий, перекрыл гомон. Он редко говорил на пирах — больше пил и слушал, — но, когда говорил, все замолкали. — Двадцать деревень за три недели. Это не поход, это зачистка. Ещё пара таких рейдов — и северные границы будут чисты.

«Чисты». Слово упало в тишину, как камень в колодец. Лианна смотрела на отца сверху, из своего укрытия, и не узнавала его. Нет, узнавала — слишком хорошо узнавала. Это было лицо человека, который считал себя правым. Который никогда не сомневался в своём праве убивать, потому что убивал «нелюдей». И от этого ей становилось ещё страшнее.

— А кого-нибудь взяли в плен? — спросил всё тот же молодой оруженосец.

Лорд Брайтвуд переглянулся с графом. Отец Лианны кивнул — едва заметно, одними глазами.

— Взяли одного, — ответил он. — Щенка. Мальчишку лет пятнадцати или семнадцати. Прятался в подполе. Мы его вытащили за шкирку. Хотел со спины убить одного из моих людей. Сидит теперь в подземелье. Пусть посидит. Может, пригодится.

Сэр Годрик загоготал:

— Пригодится для чего? На мясо пустим, если голод настанет?

Зал снова взорвался смехом. Но на этот раз Лианна не стала слушать дальше. Сердце её колотилось где-то в горле, и она отступила вглубь галереи, подальше от света факелов, подальше от этого пьяного, безжалостного веселья.

«Щенок. Мальчишка. Сидит в подземелье».

Она знала, что в подземелье давно никого не было — она сама исходила его вдоль и поперёк. Камеры для пленнников пустовали.

Пир продолжался. В зале гремели кубки, трещали кости в очаге, и чей-то хриплый голос затянул старую балладу о победе над нечистью. Лианна больше не слушала. Она уже бежала вниз по лестнице. Ноги сами принесли её к старой двери, обитой ржавым железом, что вела в подвалы.

Свеча в её руке дрожала, выхватывая из темноты замшелые стены и скользкие ступени. Воздух становился всё холоднее и тяжелее, пропитанный запахом сырой земли, плесени и ещё чем-то — сладковатым, тошнотворным, как запах старой крови. Она шла мимо пустых камер, заглядывая в каждую: ржавые решётки, гнилая солома, кости мелких животных. Никого.

А потом она услышала звук.

Не стон. Не плач. Дыхание — медленное, глубокое, ритмичное. Так дышит зверь, затаившийся в норе. Лианна замерла, прислушиваясь. Звук доносился из последней камеры, той, что в самом конце коридора, где тьма была гуще всего.

Она сделала шаг. Ещё один. Подняла свечу выше.

И увидела его.

Сперва ей показалось, что в углу камеры сидит старик — так неестественно белы были его волосы. Они падали на плечи спутанными прядями, грязными, сбившимися в колтуны, но даже грязь не могла скрыть их странного, нездешнего оттенка — цвета лунного света на свежем снегу, цвета первого инея, что по осени ложится на жухлую траву. Но, приглядевшись, Лианна поняла: это не старик. Это мальчик. Подросток лет пятнадцати, не старше. Худой до прозрачности, с острыми углами плеч и рёбер, проступающими сквозь лохмотья, как грани неогранённого кристалла. Его кожа, там, где её не покрывала грязь, была бледной, почти белой — под стать волосам. И лишь глаза жили. Два голубых огня, горящих в глубине глазниц, — они смотрели на неё не мигая, и в их свете было что-то древнее, пугающее, нечеловеческое.

— Кто ты? — прошептала она.

Мальчик молчал. Он даже не шевельнулся, только продолжал смотреть на неё этим жутким, немигающим взглядом. Лианна вдруг поняла, что он не ребёнок — во всяком случае, не маленький. Ему было лет пятнадцать, может, чуть меньше. Подросток. Худой, измождённый, но в чертах его лица, угадывавшихся под слоем грязи, было что-то благородное — высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта.

— Ты пленник? — спросила она снова, и голос её прозвучал громче, чем ей хотелось. — Тебя взяли в том походе?

Никакого ответа. Только дыхание — ровное, глубокое.

— Я Лианна, — сказала она, делая полшага вперёд. — Дочь графа. Я не причиню тебе зла.

При слове «граф» мальчик дёрнулся. Это было почти незаметное движение — лишь пальцы сильнее сжали колени, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на страх, смешанный с ненавистью. Лианна это заметила и тут же пожалела о своих словах.

— Мой отец... — начала она, но не закончила. Что она могла сказать? Что её отец — тот самый человек, который сжёг его дом и бросил его в эту камеру? Что она не такая, как он? Слова казались пустыми и жалкими.

Она замолчала. Они смотрели друг на друга сквозь ржавые прутья решётки — дочь охотника и пойманный зверь. Свеча между ними дрожала, и тени на стенах плясали свой безмолвный танец.

— Ты, наверное, голоден, — сказала наконец Лианна.

Мальчик не ответил. Но когда она, поставив свечу на пол, сунула руку в карман и достала половину булки и кусочек сыра — остатки собственного ужина, — его глаза на мгновение метнулись к хлебу. Только на мгновение. Потом снова уставились на неё. Настороженные. Недоверяющие.

— Вот, возьми. — Она просунула булку и сыр сквозь прутья и положила на пол камеры. — Это не отрава. Смотри.

Она отломила кусочек и съела сама — быстро, почти не жуя. Мальчик проводил её руку взглядом, но с места не сдвинулся.

— Не хочешь при мне — хорошо, — сказала Лианна, отступая. — Я уйду. Но я вернусь завтра. И ты увидишь, что я тебе не враг. Она оставила ему свой тёплый платок, потому что с севера тянуло ледяным сквозняком, и ушла далеко за полночь.

Она взяла свечу и пошла прочь, чувствуя, как сердце колотится в груди. У самой лестницы она обернулась. Мальчик не двинулся с места, но ей показалось — или это был обман дрожащего света? — что его пальцы чуть-чуть разжались.

После смерти матери мир в замке словно выцвел. Леди Элинор угасла медленно, как свеча, у которой не осталось воска. Никто не знал точно, что за хворь забрала её — одни говорили о лихорадке, другие шептались о проклятии, третьи и вовсе о тоске, что сжирала её изнутри. Она угасала три долгих месяца, и всё это время Лианна, которой тогда было девять, сидела у её постели, держала за руку и читала вслух старые эльфийские легенды — единственное, что ещё приносило матери облегчение.

В последний вечер леди Элинор пришла в себя. Она погладила дочь по щеке исхудавшей, почти прозрачной рукой и прошептала:

— Ты сильнее, чем думаешь. Когда-нибудь ты это поймёшь.

А потом закрыла глаза и больше не открыла.

Лианна не плакала на похоронах. Она стояла у могилы, прямая и бледная, как надгробная статуя, и смотрела, как серый камень скрывает гроб. Граф Корвейский стоял рядом, но не сказал дочери ни слова. Он вообще не смотрел в её сторону. Возможно, потому что в лице Лианны слишком ясно проступали черты покойной жены — тот же разрез глаз, та же линия губ, — и видеть это было ему невыносимо. А возможно просто потому, что скорбь по жене не входила в список его привычных занятий.

Лианна осиротела в девять лет. Но настоящее сиротство, как она поняла позже, началось не со смертью матери, а с приходом мачехи.

Граф недолго носил траур.

Всего три месяца — ровно столько, сколько требовали приличия. А потом в Вороньем Гнезде появилась леди Изольда, вдова из южного баронства, — женщина с ледяными глазами цвета речной гальки и улыбкой, которая никогда не доходила до этих глаз. Ей было около тридцати пяти, она была хороша собой той особенной, хищной красотой, что не увядает с годами, а лишь обтачивается, как клинок. У неё были золотистые волосы, уложенные в замысловатую причёску, платья из бархата и шёлка, и цепкий ум, который она прятала под маской светской любезности.

Граф женился на ней не по любви — он вообще не умел любить, — а по расчёту. Изольда принесла с собой богатое приданое и связи при дворе, а графу нужны были деньги для новых походов и союзники для старых распрей. Они заключили сделку, скреплённую брачным обетом, и оба остались довольны.

Никто не спросил Лианну, что она думает о новой матери. А если бы спросили, она бы не ответила.

Первые недели Изольда пыталась изображать привязанность. Она дарила падчерице ленты и флаконы духов, сажала рядом за ужином и расспрашивала о книгах, которые та читает. Но Лианна быстро почувствовала фальшь. За каждым вопросом стоял не интерес, а оценка. За каждой улыбкой — холодный расчёт. Изольда смотрела на неё, как купец смотрит на чужой товар: не то, чтобы совсем ненужный, но и ценности особой не представляющий.

— У тебя красивые глаза, — сказала ей Изольда однажды за ужином, отпивая вино. — Как у матери?

— Да, — коротко ответила Лианна.

Шли месяцы, и притворство Изольды истончалось, как позолота на дешёвом кольце. Она перестала интересоваться книгами падчерицы, её прогулками, её мыслями. Лианна стала для неё пустым местом — девочкой, которая занимала комнату в замке, но не занимала места в её планах. Изольду интересовали только престиж замка, приемы, красивые наряды. Она тратила деньги с размахом: новые наряды, драгоценности, эльфийские безделушки, за которыми посылала аж в Светлый Лес. Она перестроила главный зал и выбросила старую мебель — ту самую, которую выбирала ещё леди Элинор. Она наняла новых слуг и уволила старых, включая тех, кто помнил первую жену графа. И лишь нянька Марта удержалась чудом — может, потому что Изольда считала её слишком незначительной, чтобы тратить на неё гнев.

С Лианной они почти не разговаривали. Иногда мачеха бросала ей через стол короткие замечания: «Ты опять сидела в библиотеке? От этого у тебя испортится цвет лица». Или: «Твоё платье слишком тёмное для твоего возраста. Ты похожа на ворону. С этим мальчишкой вечно носишься». Лианна не отвечала. Она рано научилась прятать свои чувства за непроницаемой маской вежливого равнодушия.

Хуже всего было то, что отец не вмешивался. Он вообще, казалось, перестал замечать дочь. Изольда взяла хозяйство в свои руки, и графа это устраивало. Он проводил дни в походах или в зале совета, а вечерами пил вино и слушал доклады. Лианна могла неделями не попадаться ему на глаза — и он не спрашивал о ней.

— Твой отец занят, — говорила Изольда с той самой ледяной улыбкой. — Не досаждай ему по пустякам.

И Лианна не досаждала. Она всё больше времени проводила в одиночестве. Читала книги из старой библиотеки — те, что ещё не выбросили. Смотрела в окно на море. Спускалась в подземелье с Кайлом, или могла долго там бродить одна.

Подниматься пришлось долго. Винтовая лестница, стёртая тысячами шагов, уходила вверх, в темноту, и каждый поворот открывал новый пролёт, новую полосу мрака, которую свеча выхватывала из небытия. Стены здесь были сложены из грубого камня, холодного и влажного на ощупь, и кое-где по ним сочилась вода — медленно, капля за каплей, словно замок плакал беззвучными слезами. Где-то в темноте пискнула крыса, и Лианна вздрогнула, прижав руку к груди. Она никогда не боялась крыс, но сегодня каждый звук казался полным скрытой угрозы.

Наконец лестница кончилась, и Лианна вышла в коридор первого этажа. Здесь было теплее. Факелы на стенах уже догорели, и лишь один, последний, ещё чадил в железном кольце, отбрасывая на каменные плиты неровные оранжевые блики. Где-то далеко, за глухими дверями, ещё слышался гул пира — приглушённый, как рокот далёкого прибоя. Отец и его гости, видно, и не думали расходиться.

Лианна кралась по коридору, стараясь ступать бесшумно. Она знала каждый скрипучий камень, каждую половицу, что могла выдать её, и обходила их по памяти, как зверёк, привыкший к охоте. Тени метались по стенам, и в их танце ей чудились странные фигуры — то ли призраки, то ли просто игра воображения, разбуженного сегодняшней встречей.

Наконец она добралась до восточного крыла, где находились её покои. Дверь была приоткрыта — узкая полоска тёплого света падала на каменный пол. Сердце Лианны упало. Она надеялась, что служанка уже ушла.

Но служанка ждала.

Её звали Эльза — девушка лет семнадцати, дочь кузнеца из соседней деревни, которую Изольда взяла в замок прошлой весной. У Эльзы было круглое, простое лицо, усыпанное веснушками, рыжеватые волосы, заплетённые в тугую косу, и острый язык, который она не всегда умела сдерживать. Впрочем, Лианну она не обижала — скорее, относилась к ней с той снисходительной заботой, с какой старшая сестра относится к младшей. Но сегодня эта забота грозила обернуться неприятными расспросами.

Спальня Лианны была невелика, но уютна — особенно теперь, когда стараниями Изольды из неё вынесли почти всё, что напоминало о покойной леди Элинор. Осталась лишь кровать под балдахином из выцветшего синего бархата, старый дубовый сундук с книгами, резной стул у камина да маленький столик с зеркалом. В камине ещё теплился огонь, и его красноватые блики играли на каменных стенах, смягчая их суровость.

Эльза сидела на стуле и дремала, но, заслышав шаги, тут же вскинулась. Её глаза — живые, карие — оглядели Лианну с головы до ног, задержавшись на влажном подоле платья и на сбившихся волосах.

— Леди Лианна! — воскликнула она, вставая. — Где вы были так поздно? Я уже собиралась звать стражу!

Лианна поставила свечу на столик и спокойно, как ей казалось, начала развязывать ленты плаща. Пальцы ещё дрожали после подземелья, но она надеялась, что в полумраке служанка этого не заметит.

— Я гуляла, — ответила она ровным голосом. — В саду.

Эльза прищурилась и скрестила руки на груди.

— В саду? В такой час? Леди не гуляют в саду после полуночи. Там темно, холодно, и ветер с моря такой, что кости ломит.

— Я не замёрзла.

— Да я не о том, замёрзли вы или нет! — Эльза всплеснула руками. — А о том, что это неприлично! Если леди Изольда узнает, что вы бродите одна по ночам, она меня со свету сживёт. Скажет, что я за вами не смотрю. А мне, знаете ли, эта должность нужна — отец болен, мать одна не справляется...

Лианна повернулась к служанке и посмотрела ей прямо в глаза.

— Леди Изольда не узнает, — произнесла она тихо, но с той особой твёрдостью, которая иногда проступала в ней неожиданно, как стальной клинок из бархатных ножен. — Потому что ты ей не расскажешь. Правда?

Эльза запнулась. Она открыла было рот, чтобы возразить, но что-то во взгляде этой двенадцатилетней девочки заставило её промолчать. Что-то, чего не было у других детей её возраста, — то ли спокойная уверенность, то ли затаённая печаль.

— Ладно, — пробурчала она наконец, опуская глаза. — Не расскажу. Но вы должны быть осторожнее, леди Лианна. Замок — не место для ночных прогулок. Здесь и днём-то невесело, а ночью и подавно.

— Я знаю, — сказала Лианна, и на её губах мелькнула тень улыбки. — Спасибо, Эльза. Можешь идти.

Служанка ещё помялась, словно хотела добавить что-то ещё, но потом только кивнула, подхватила пустой поднос и выскользнула за дверь. В комнате стало тихо.

Лианна опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Сердце всё ещё колотилось — быстро, неровно, как пойманная птица. Она вспомнила белые волосы, спутанные и грязные, голубые глаза, горящие в темноте, худые пальцы, сжимающие колени.

В камине догорали угли. За окном шумело море. Лианна легла в постель и долго ещё смотрела в потолок, думая о мальчике, чьи волосы были цвета лунного света. Она не знала, кем он был. Но она знала, что теперь у неё есть тайна. И что эта тайна — только её.

Глава 2.

Свеча догорела до половины, когда Лианна наконец откинулась на подушки и закрыла глаза. Разговор с Эльзой оставил неприятный осадок — не из-за дерзости служанки, а из-за того, что теперь приходилось лгать даже тем, кто желал ей добра. Она не умела лгать. Это искусство давалось ей с трудом, как даётся чтение на чужом языке: слова вроде понятны, но губы запинаются, а глаза невольно отводятся в сторону. К счастью, Эльза была не из тех, кто станет допытываться.

За окном шумело море. Этот звук Лианна знала с колыбели — мерный, тяжёлый, как дыхание спящего великана. Волны бились о скалы внизу, и в их ритме было что-то гипнотическое. Она закрыла глаза, позволив этому ритму убаюкать себя, и сама не заметила, как провалилась в сон.

Сон пришёл не сразу. Сперва была просто темнота — тёплая, обволакивающая, как старое одеяло. Но потом темнота расступилась, и Лианна оказалась в огромном зале, каких никогда не видела наяву.

Своды уходили ввысь на высоту пяти, а может, и десяти человеческих ростов, и там, где у обычного здания была бы крыша из камня или дерева, распахивалось бездонное ночное небо. Оно было не просто чёрным — оно казалось живым, бархатным, усеянным мириадами звёзд, которые мерцали не холодным, далёким светом, а тёплым, почти осязаемым сиянием. Некоторые звёзды были так близко, что, казалось, протяни руку — и сорвёшь одну, как спелую ягоду с ветки. Другие плыли медленно, величественно, словно небесные корабли в бескрайнем море вечности. А посреди этого звёздного хоровода висела луна — полная, огромная, налитая серебром до краёв, — и свет её лился в зал отвесно, как водопад расплавленного металла.

Колонны, подпиравшие своды, были не творением рук человеческих, а живыми деревьями. Их стволы — в три обхвата каждый — уходили в каменный пол могучими корнями, которые, словно вены на старческой руке, проступали сквозь плиты и тянулись дальше, вглубь, к самому сердцу земли. Кора на стволах не была мёртвой — она дышала, пульсировала, источала мягкое золотисто-зелёное свечение, похожее на свет сотен светлячков, заключённых в древесную плоть. Если присмотреться, можно было разглядеть, как под корой бегут тонкие ручейки света — словно древесный сок, только серебряный, — и каждый такой ручеёк пульсировал в такт биению сердца, которое Лианна не слышала, но чувствовала. Раз, другой, третий — зал дышал. Зал был живым.

Ветви колонн сплетались в вышине, образуя подобие купола, и с них свисали тонкие серебристые нити — не то мох, не то паутина, не то пряди самой луны, зацепившиеся за кроны. Они колыхались от невидимого ветра, и в их движении чудилась музыка — беззвучная, но ощутимая, как вибрация воздуха перед грозой. Иногда нити вспыхивали холодными голубыми искрами, и тогда по залу пробегал лёгкий трепет, словно от прикосновения чьей-то незримой руки. Лианна стояла босая, в одной лишь лёгкой сорочке, и каменный пол холодил ступни, но холод этот был не мёртвым, не пугающим — он был чистым, как родниковая вода, и от него по телу разливалась странная, звенящая бодрость.

В центре зала, на возвышении из трёх каменных ступеней, горел огонь. Он не был заключён в очаг или жаровню — пламя танцевало прямо на каменной платформе, широкой и круглой, как алтарный стол. Камень, на котором оно плясало, был не простым: в его глубине мерцали прожилки лунного серебра, и они перекликались с огнём, словно вели безмолвный разговор. Само пламя было белым — не жёлтым, не оранжевым, а именно белым, как раскалённое добела железо, как свет далёкой звезды. Оно не давало дыма, не издавало треска, не пахло гарью. Оно просто струилось вверх, к звёздам, длинными, танцующими языками, которые извивались, сплетались, рассыпались снопами серебряных искр и снова собирались в единый столп. Временами в пламени проступали образы. Вот мелькнул волк, бегущий сквозь метель; вот — корона, сплетённая из дубовых ветвей; вот — две руки, сплетённые в рукопожатии. Лианна не могла понять, видения ли это или просто игра теней, но каждый образ отзывался в ней странным узнаванием, словно она смотрела на картинки из книги, которую читала очень давно и почти забыла.

Она прошла мимо колонны, провела рукой по живой коре и почувствовала, как дерево ответило ей — лёгкой дрожью, тёплой пульсацией, словно узнало её. В дальнем конце зала возвышался трон. Вернее, не трон в человеческом понимании — не кресло с высокой спинкой, не золотое седалище. Это было живое дерево, чьи корни сплелись в подножие, а ветви образовали спинку и подлокотники. Оно цвело — прямо сейчас, в разгар ночи, — и лепестки его цветов были серебряными, с голубоватой каймой по краям. Трон пустовал, но от него исходило такое ощущение присутствия, словно тот, кто восседает на нём, только что вышел — или вот-вот вернётся.

— Где я? — прошептала Лианна, и голос её, подхваченный эхом, умчался под своды, к самым звёздам.

Никто не ответил. Но она вдруг почувствовала, что в зале не одна.

Из-за дальней колонны, там, где свет костра смешивался с тенями, на неё смотрели. Она не видела лица, но чувствовала взгляд — пристальный, спокойный, ничуть не враждебный. Так смотрит волк из чащи: не нападая, но и не прячась. Этот взгляд проникал под кожу, добирался до самого сердца и сжимал его мягкой, но властной рукой.

— Кто ты? — спросила Лианна, и на этот раз голос её прозвучал твёрже. — Покажись.

Тень шевельнулась. Из полумрака, медленно, словно нехотя, вышел мужчина.

Он был высок и строен, широк в плечах, но двигался с той особой, текучей грацией, какая бывает у хищников — у волков, у рысей, у тех, кто привык не ходить, а скользить по земле. Одет он был странно: плащ из серебристого меха, скреплённый на плече пряжкой в виде волчьей головы, под ним — тёмная туника без вышивки и гербов, простые кожаные штаны, высокие сапоги. Ни короны, ни золота, ни драгоценных камней — только на пальце правой руки мерцало простое серебряное кольцо. И всё же от него исходила такая сила и уверенность, что Лианна невольно отступила на шаг, прижимая ладонь к груди.

Лица почему-то Лианне не удавалось разглядеть. Только белые волосы.

Белые. Как первый снег, выпавший на мёрзлую землю. Как лунный свет на неподвижной воде. Как иней, что по осени ложится на жухлую траву. Они падали на плечи тяжёлыми прядями, и в них, казалось, запутались звёзды — те самые, что плыли над головой. Они обрамляли его лицо, словно драгоценная оправа.

— Лианна, — произнёс он, и голос его прозвучал низко, мягко, с какой-то странной, вибрирующей нотой. Так говорит ветер в вершинах сосен. Так звучит далёкий волчий вой, долетевший до спящего дома сквозь закрытые ставни.

— Я не знаю тебя, — прошептала Лианна, и собственный голос показался ей чужим, слишком тонким.

Он сделал шаг к ней. Ещё один. Теперь они стояли так близко, что она чувствовала исходящий от него запах — незнакомый, дурманящий. Он пах ночным лесом после дождя, дубовой корой, нагретой солнцем за долгий день, и чем-то ещё — чем-то диким, мускусным, чему она не могла подобрать названия. Этот запах проникал в неё, как тёплый туман, и оседал где-то глубоко, у самого сердца.

Он протянул руку и коснулся её щеки. Прикосновение было лёгким, как крыло мотылька, и в то же время обжигающим, как уголёк, выпавший из костра. Лианна вздрогнула, но не отстранилась. Ей вдруг показалось, что она знает этого человека. Знает давно. Очень давно. Может быть, в другой жизни. Может быть, в сотне других жизней.

— Кто ты? — повторила она, и на этот раз в её голосе прозвучала мольба.

Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. Она услышала его дыхание — ровное, глубокое, словно он считал вдохи, усмиряя что-то внутри себя. И одно-единственное слово, произнесённое шёпотом, от которого по её спине пробежала дрожь:

— Жди.

А потом всё исчезло.

Зал растаял, как туман на рассвете. Колонны растворились в воздухе. Звёзды погасли одна за другой. Лианна летела в темноту, и единственным, что оставалось с ней, был этот голос, это слово, этот запах ночного леса, впитавшийся в её кожу.

Она проснулась в своей постели, резко села и прижала ладони к пылающим щекам. Сердце колотилось где-то в горле. За окном занимался серый осенний рассвет, и чайки кричали над морем. В камине горел огонь, наверное Эльза приходила ранним утром, растопила его.

— Что за чушь, — прошептала Лианна вслух, но голос прозвучал неубедительно.

Она никогда не видела этого мужчину. Никогда не бывала в том зале. Никогда не слышала этого голоса — низкого, обволакивающего, как тёплый плащ. И всё же где-то в глубине души что-то отзывалось. Что-то смутное, как воспоминание о колыбельной, которую пела мать.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение. Мало ли что приснится. Сны — это просто сны. Игра воображения, обрывки дневных впечатлений. Никакого тайного смысла.

Серый рассвет уже вполз в окно, размыв тени по углам спальни. Она лежала неподвижно, глядя в выцветший балдахин над кроватью, и всё ещё чувствовала на щеке прикосновение — лёгкое, как крыло мотылька, и обжигающее, как уголёк. Сон не отпускал её. Он висел в воздухе, словно аромат невиданных цветов, что росли в том зале, и сколько бы она ни трясла головой, белые волосы незнакомца стояли перед глазами.

Дверь скрипнула. На пороге возникла Эльза с подносом в руках.

— Доброе утро, леди Лианна, — пропела она, и её круглое лицо осветилось улыбкой. От вчерашней строгости не осталось и следа. — Как спалось?

— Странно, — ответила Лианна. — Снилось что-то... непонятное.

— Это к перемене погоды, — авторитетно заявила Эльза, водружая поднос на столик у кровати. — Моя бабка всегда говорила: странные сны — к ветру с моря.

Завтрак был скромным, но сытным. На подносе, застеленном чистой льняной салфеткой, стояла миска овсяной каши, приправленной мёдом и щепоткой корицы — дорогой пряности, которую привозили купцы с южных островов. Рядом лежали два ломтя свежего хлеба, ещё тёплых, с хрустящей корочкой, и горшочек сливочного масла. В маленькой серебряной чашке дымился травяной отвар — мята, душица и что-то ещё, сладковатое, — Эльза всегда добавляла в него каплю сиропа из бузины, чтобы отогнать осеннюю простуду. На десерт повариха расщедрилась на печёное яблоко, фаршированное орехами и изюмом, истекающее прозрачным соком.

— Сегодня без колбасы, — вздохнула Эльза, поправляя салфетку. — Мясник не приехал. Говорят, на восточной дороге видели волков, вот он и побоялся.

— Волков? — переспросила Лианна, и её сердце сжалось.

— Да говорят, целая стая. Но вы не бойтесь, леди, — Эльза подмигнула, — к замку они не подойдут. Побоятся.

Лианна промолчала. Она думала не о тех волках, что бродят по дорогам. Она думала о мальчике, что сидит в подземелье. О том, что сегодня ночью ей приснился человек, похожий на него, как брат-близнец — только старше, выше, сильнее.

— Ну-ка, вставайте, — скомандовала Эльза, прерывая её мысли. — Сегодня уроки с мэтром Бейлом, а вы ещё не одеты. Леди Изольда будет недовольна, если вы опоздаете.

Лианна нехотя отставила пустую миску и встала с постели. Эльза уже суетилась у гардероба — огромного дубового шкафа, источенного жучком, но всё ещё крепкого. Она распахнула дверцы, явив взгляду скромное содержимое: четыре платья, два из которых были парадными и надевались лишь по большим праздникам, несколько — повседневными, из добротной шерсти, но уже заметно поношенными. Леди Изольда не спешила тратить деньги на гардероб падчерицы.

— Вот это, — Эльза вытащила платье из тёмно-синей шерсти с вышивкой серебряной нитью по рукавам. — Оно вам к лицу. И не слишком тёплое — в классной комнате сегодня, говорят, хорошо протопили.

Лианна кивнула. Она не спорила с Эльзой в таких мелочах. Платье было простым: длинный, до самого пола, подол; узкие рукава, расширяющиеся книзу; высокий ворот, застёгивающийся на ряд мелких перламутровых пуговиц. Единственным украшением служила вышивка — тонкие серебряные нити, сплетающиеся в узор из дубовых листьев, — память о покойной матери, которая сама вышивала этот узор долгими зимними вечерами.

Эльза усадила Лианну на стул перед зеркалом. Зеркало было старым, в потемневшей бронзовой раме, и отражало оно нечётко, словно сквозь воду. Но всё же Лианна могла разглядеть себя: бледное лицо с острым подбородком, серые глаза, в которых ещё тлели отголоски ночного сна, спутанные за ночь тёмные волосы, рассыпавшиеся по плечам.

— Сегодня сделаем что-нибудь красивое, — сказала Эльза, беря в руки костяной гребень. — А то вы всё ходите с простой косой, как крестьянка.

Она принялась расчёсывать волосы Лианны — медленно, осторожно, начиная с кончиков и постепенно поднимаясь выше. Гребень мерно скользил в её руках, и в этом движении было что-то успокаивающее, почти колыбельное. Лианна закрыла глаза и позволила себе расслабиться — впервые за это утро.

— Вы сегодня бледная, — заметила Эльза, разделяя волосы на пряди. — Точно дурной сон приснился? Может, рассказать хотите?

— Нечего рассказывать, — ответила Лианна. — Просто... зал какой-то. И мужчина. Незнакомый.

— Мужчина? — Эльза хмыкнула. — В вашем-то возрасте это не дурной сон, а самое что ни на есть хорошее предзнаменование. Моя сестра, перед тем как встретить своего Гюнтера, три ночи подряд видела во сне незнакомца с чёрными усами. А потом встретила — и точь-в-точь как во сне.

Лианна слабо улыбнулась. Она не стала говорить Эльзе, что незнакомец из её сна не был похож ни на одного из мужчин, которых она видела в замке. Не был похож ни на кого из людей вообще.

Эльза тем временем ловко заплела две косы от висков и уложила их вокруг головы, закрепив серебряными шпильками. Остальные волосы она оставила распущенными — они падали на спину тяжёлой тёмной волной. Это была причёска, которую носила ещё леди Элинора, и всякий раз, когда Эльза делала её Лианне, девочка чувствовала себя чуть ближе к матери.

— Ну вот, — сказала служанка, отступая на шаг и любуясь своей работой. — Теперь вы похожи на леди, а не на девочку, которая всю ночь пропадала неизвестно где.

— Я не пропадала, — возразила Лианна.

— Конечно, не пропадали, — усмехнулась Эльза, но в её глазах не было упрёка. — Вы гуляли в саду. Я помню.

Они обменялись понимающими взглядами, и Лианна почувствовала, как тепло разливается в груди. В этом холодном замке, где даже родной отец смотрел сквозь неё, Эльза была единственной, кто заботился о ней искренне, без расчёта.

Покончив с завтраком и одеванием, Лианна покинула спальню и направилась в классную комнату. Путь её лежал через восточную галерею — длинный коридор с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на море. Ветер гулял по галерее, и пламя факелов на стенах трепетало, отбрасывая на каменные плиты пляшущие тени. Лианна шла быстро, кутаясь в шерстяную шаль, и думала о том, что сегодняшний день будет долгим.

Классная комната располагалась в северной башне — самой старой части замка, построенной ещё три столетия назад. Дверь в неё была обита железными полосами и, как всегда, тяжело скрипела, когда Лианна толкнула её. Внутри было тепло: в камине потрескивал огонь, и его оранжевые блики играли на каменных стенах, смягчая их суровость.

Комната была небольшой, но уютной. У окна стоял массивный дубовый стол, за которым Лианна обычно занималась, перед ним — деревянная скамья с подушкой, обитой вытертым бархатом. Вдоль стен тянулись полки с книгами — теми, что уцелели после чисток леди Изольды. Здесь были старые фолианты по истории Семи Королевств, трактаты о магии, написанные ещё до того, как Церковь объявила её ересью, атласы звёздного неба и даже потрёпанный бестиарий с изображениями волшебных существ. На каминной полке стояла модель небесной сферы — подарок покойной матери, — и её бронзовые кольца тускло мерцали в свете огня.

Мэтр Бейл уже ждал её. Это был сухой, как осенний лист, старик с длинной седой бородой и удивительно живыми, молодыми глазами. Он служил наставником ещё при старом графе и был единственным, кого леди Изольда не решилась уволить — слишком старым и слишком учёным он был, чтобы с ним спорить.

— Леди Лианна, — произнёс он, склоняя голову. — Вы сегодня пунктуальны. Похвально.

— Доброе утро, мэтр, — ответила она, садясь за стол.

Сегодняшний урок был посвящён истории. Мэтр Бейл разложил перед Лианной старую карту, начерченную на пожелтевшем пергаменте, и начал рассказывать о Великом Разделе — войне, что случилась пятьсот лет назад между людьми и оборотнями. Его голос, сухой и монотонный, плыл над столом, и Лианна изо всех сил старалась сосредоточиться.

— Именно тогда, — говорил мэтр, водя костлявым пальцем по карте, — был заключён Первый Договор. Люди признали право оборотней на северные земли, а те в свою очередь обязались не переходить границу. Но, как вы понимаете, договоры заключают, чтобы их нарушать.

— А кто нарушил первым? — спросила Лианна.

Мэтр Бейл помолчал, поглаживая бороду.

— Спорный вопрос, — ответил он наконец. — Оборотни утверждают, что люди. Люди — что оборотни. Истина же, как всегда, лежит где-то посередине. Или, что вернее, похоронена под грудой вранья, которую обе стороны нагромоздили за пять веков.

Лианна закусила губу. Она хотела спросить ещё о многом — о том, как живут оборотни сейчас, правда ли, что их новая королева заключила перемирие с людьми, и что стало с теми, кто не успел бежать с северных земель. Но она не решалась. Слишком опасными были эти вопросы. Слишком близко они подходили к тайне, что лежала в подземелье.

Урок продолжался. За историей последовала латынь — мэтр Бейл заставил Лианну переводить отрывок из старинной хроники. Язык давался ей легко: мать когда-то учила её, и слова, казалось, сами ложились на язык. Потом была география — Лианна чертила на восковой табличке контуры Семи Королевств и отмечала реки, горные хребты и главные города.

Когда урок наконец закончился, солнце уже стояло высоко. За окном, над Морем Туманов, кружили чайки.

— На сегодня всё, — сказал мэтр Бейл, собирая пергаменты. — Завтра продолжим с хрониками. И, леди Лианна... — он задержался у двери, — ...будьте осторожны в своих вопросах. Не на все из них есть безопасные ответы.

Он вышел, оставив Лианну одну в классной комнате. Она долго ещё сидела у окна, глядя на море и думая о том, что старый наставник, кажется, знает больше, чем говорит.

После урока Лианна вышла из классной комнаты, чувствуя, как гул в голове от латинских спряжений и географических названий постепенно утихает. Впереди у неё было несколько часов свободы — редкое сокровище в замке, где каждый час был расписан либо уроками, либо обязанностями, либо притворной любезностью перед мачехой. Солнце стояло уже высоко, и сквозь стрельчатые окна восточной галереи лился бледный осенний свет, расчерчивая каменный пол косыми золотыми полосами.

Она нашла Кайла на конюшне — как и ожидала. Он стоял у стойла гнедого мерина, принёсшего утром камень в подкове, и, закатав рукава, орудовал рашпилем, подпиливая копыто. В воздухе пахло сеном, лошадиным потом и кожей — запахи, которые Лианна с детства любила больше, чем благовония в покоях.

— Ты опять за работой, — сказала она, опираясь на деревянную перекладину стойла.

Кайл поднял голову. Соломенная прядь, как всегда, упала ему на глаза, и он смахнул её тыльной стороной ладони, оставив на лбу полоску пыли.

— Леди Лианна. — Он улыбнулся той самой улыбкой — чуть застенчивой, но искренней, — которую она знала с детства. — Мерин захромал, надо было починить до вечера. Твой брат собрался на охоту.

— Седрик вечно куда-то собирается, — пожала плечами Лианна. — Брось пока копыто. Пойдём к скалам.

Кайл на мгновение замер, и Лианна заметила, как дрогнули уголки его губ. Он всегда так делал, когда она предлагала что-то неожиданное, — словно не мог поверить, что она зовёт именно его.

— А уроки? — спросил он.

— Уже закончились. Мэтр Бейл отпустил меня до завтра.

— А леди Изольда?

— Не знает. И не узнает.

Кайл усмехнулся, отложил рашпиль и вытер руки о край рубахи.

— Тогда я твой должник. Дай мне пять минут — умоюсь.

Кайл скрылся в глубине конюшни, где у дальней стены стояла деревянная бадья с водой. Лианна осталась ждать, опершись на перекладину стойла и рассеянно поглаживая гнедого мерина по бархатному носу. Конь всхрапывал и косился на неё тёплым карим глазом, словно тоже хотел на прогулку.

Кайл, сын сэра Олдрика из Окриджа, жил в Вороньем Гнезде уже четвёртый год — с тех пор, как его отец пал в одной из северных кампаний графа. Сэру Олдрику не повезло: он оказался не в том месте не в то время, приняв на себя удар, предназначавшийся самому графу Корвейскому. Старый граф, человек жестокий, но помнивший долги чести, не мог оставить сына погибшего вассала без крова. Так двенадцатилетний Кайл оказался в замке — не слуга, не воспитанник, не паж. Что-то среднее.

Формально он числился оруженосцем, но без рыцаря, которому мог бы прислуживать. Седрик, сделавшийся к тому времени правой рукой отца, невзлюбил мальчишку сразу — возможно, потому что Кайл был всем тем, чем сам Седрик не был: честным, трудолюбивым, не способным на подлость. Брат не гнал его, памятуя о долге перед покойным сэром Олдриком, но и не приближал. Кайлу досталась самая чёрная работа: чистить конюшни, править сбрую, объезжать молодых лошадей. Он ел за одним столом с прислугой, спал в комнате в крыле прислуги, он держался с достоинством, которое не могли сломить ни насмешки, ни косые взгляды.

Мать Кайла, леди Анна, после гибели мужа ушла в монастырь Святой Агнессы, что стоял на острове у восточного побережья. Она не вынесла горя — или, может быть, просто устала от мира, в котором женщины теряли мужей с той же неизбежностью, с какой осень сменяет лето. Кайл видел её раз в год, когда монастырь открывал ворота для паломников. В эти дни он надевал свою единственную приличную рубаху, садился в лодку и плыл через пролив. Мать гладила его по голове, называла «мой маленький рыцарь» и плакала. Кайл возвращался в замок с тяжёлым сердцем, но никогда не показывал этого.

Их дружба с Лианной началась задолго до всех этих потерь — ещё когда оба были детьми, а леди Элинор была жива. Мать Лианны и леди Анна дружили, и Кайл часто бывал в замке вместе с родителями. Маленькая Лианна, едва научившаяся ходить, таскала его за рукав, требуя играть. Кайл, который был старше на четыре года, сперва отмахивался — какая игра с малышнёй? Но Лианна умела быть настойчивой. Она заставляла его строить замки из песка на пляже, искать сокровища в прибрежных пещерах, слушать её бесконечные пересказы книг, которые ей читала мать. Постепенно Кайл привык. Потом — привязался. А потом уже и не представлял своей жизни без этой странной, тихой девочки, которая смотрела на мир так, будто видела в нём что-то, скрытое от остальных.

Когда умерла леди Элинор, а следом погиб сэр Олдрик, их общее горе сблизило их ещё сильнее. Они не говорили об этом — дети редко говорят о таких вещах вслух. Но Кайл был рядом, когда Лианна плакала ночами, уткнувшись в материнский плащ. А Лианна была рядом, когда Кайл, сжав зубы, учился жить без отца и без дома. Она никогда не жалела его — она просто была. И этого оказывалось достаточно.

Теперь Кайлу было шестнадцать. Он вытянулся, раздался в плечах, но всё ещё сохранял ту мальчишескую угловатость, которая так шла ему. Девушки из деревни заглядывались на него, когда он проезжал мимо на гнедом мерине, но Кайл этого словно не замечал. Его сердце было занято. Занято той, кто об этом даже не догадывалась.

Он вышел из конюшни, вытирая лицо краем чистой тряпицы. Вода ещё блестела на его висках, а мокрые волосы потемнели и прилипли ко лбу. Он улыбнулся Лианне — чуть смущённо, как всегда, — и кивнул в сторону калитки.

— Идём? Пока твоя мачеха не хватилась.

— Идём, — ответила Лианна.

Они пошли — мимо дозорной башни, мимо оружейной, где звенели молоты, мимо псарни, откуда доносился заливистый лай, — к малой калитке, что вела к тропе.

Лианна знала эту тропу наизусть: каждый камень, каждую выбоину, каждый куст терновника, цепляющегося за подол. Они с Кайлом исходили её вдоль и поперёк ещё детьми, когда мать была жива и в замке ещё звучал смех.

Тропа вилась вниз по скалистому склону, петляя между валунами, поросшими серо-зелёным мхом, и чахлыми соснами, пригнутыми ветром. Ветер дул с моря — свежий, солёный, пропитанный запахом водорослей и чего-то древнего, что Лианна всегда связывала с детством. Чайки кричали над головой, и их крики отражались от скал, множась и рассыпаясь эхом.

Кайл шёл впереди, протягивая ей руку на самых крутых участках. Его ладонь была тёплой и шершавой — ладонь человека, привыкшего к работе. Лианна опиралась на неё, но лишь на мгновение: она знала, что он будет держать её столько, сколько нужно, и от этой мысли становилось спокойно.

Они спустились на песчаный берег, зажатый между двумя скалистыми мысами, и Кайл, не говоря ни слова, стянул с плеч свою потёртую кожаную куртку. Он расстелил её на песке — аккуратно, чтобы не попала галька, — и жестом пригласил Лианну садиться. Песок здесь был мелкий, почти белый, перемешанный с крошевом ракушек, и солнце ещё не успело остудить его после полудня. От куртки пахло кожей, лошадьми и чем-то ещё — тем особым, едва уловимым запахом, который Лианна с детства связывала с Кайлом: запахом свежего ветра, смолы и надёжности.

— Садись, — сказал он. — Твоё платье испачкается.

— Оно и так уже в песке, — улыбнулась Лианна, но послушно опустилась на куртку, подобрав под себя ноги. Кайл сел рядом — не слишком близко, чтобы не смущать, но достаточно, чтобы она чувствовала его плечо.

Море сегодня было спокойным — необычно для осени. Волны накатывали на песок медленно, лениво, оставляя после себя пенную кайму и мокрые отблески, в которых отражалось бледное солнце. Чайки кружили над скалами, выписывая в небе медленные круги. Лианна долго молчала, глядя на горизонт, а потом, сама не зная почему, начала рассказывать.

— Мне сегодня приснился странный сон, — сказала она тихо. — Огромный зал, своды уходили прямо в небо, и там, где должна быть крыша, сияли звёзды. Колонны из живых деревьев, огонь без дыма... И человек. Мужчина. С белыми волосами, как лунный свет. И с голубыми глазами.

Кайл, который до этого рассеянно чертил что-то на песке, замер.

— Белые волосы? — переспросил он, и его голос прозвучал странно, напряжённо. — И голубые глаза?

Лианна повернулась к нему. Его лицо оставалось спокойным, но что-то в нём изменилось — едва уловимо, как тень облака, пробежавшая по воде. Желваки на скулах дрогнули. Пальцы, державшие щепку, сжались чуть сильнее, чем нужно.

— Ты думаешь, это что-то значит? — спросила она.

Кайл помолчал. Потом медленно, тщательно подбирая слова, ответил:

— Не знаю. Но моя бабушка говорила, что сны — это язык, на котором с нами говорит судьба.

Он отвернулся к морю, и Лианна заметила, как напряглись его плечи. Она знала этот жест — так Кайл делал, когда хотел что-то сказать, но не решался. Она не стала торопить его. Просто сидела рядом, чувствуя, как нагретая солнцем кожа куртки согревает её даже сквозь платье, и ждала. Море накатывало на песок — размеренно, спокойно, словно напоминая, что у каждого разговора есть свой ритм и его не стоит подгонять.

— Не принимай сон близко к сердцу, — сказал Кайл.

— Я не принимаю близко к сердцу, — возразила Лианна, но голос её прозвучал неубедительно.

— Конечно, не принимаешь. — Кайл позволил себе улыбнуться, но улыбка вышла невесёлой. — Ты просто ходишь сама не своя с самого утра, смотришь в одну точку и не слышишь, что тебе говорят. Я же тебя знаю, Лианна. Ты всегда была такой: если что-то запало в душу — всё, не вытащить.

Она опустила глаза. Он был прав. Он всегда был прав, когда дело касалось её. И от этого становилось тепло и чуточку грустно одновременно.

— Просто этот сон был... слишком настоящим, — сказала она тихо. — Как будто я правда там была. Как будто этот человек... он знал меня. А я знала его. Но я никогда не видела его раньше.

Ветер трепал волосы Лианны, выбивая прядки из утренней причёски. Море шумело ровно, спокойно, словно напоминая, что всё проходит — и тревога, и страх, и даже жизнь.

— Может, увидишь когда-нибудь, — сказал Кайл задумчиво. — Если судьбе будет угодно.

Он произнёс это так просто, что Лианна не нашлась с ответом. Они сидели на берегу, и молча смотрели на море. Чайки кружили над скалами, выписывая в небе медленные круги. Где-то далеко, у горизонта, темнела полоска тумана — предвестник вечернего шторма.

— Знаешь, — сказала Лианна вдруг, — я рада, что ты здесь. Что ты есть.

Кайл вздрогнул. Она редко говорила такие вещи вслух. Он открыл рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. «Я люблю тебя с тех пор, как мы детьми строили замки из песка. Я люблю тебя каждую минуту каждого дня, и это самая сладкая и самая горькая правда моей жизни». Но он не сказал этого. Не посмел.

— Я всегда здесь, — ответил он просто. — Куда бы ты ни пошла. Что бы ни случилось.

Лианна улыбнулась. Она не поняла. Вернее, поняла, но не так, как ему хотелось бы. Для неё эти слова были просто подтверждением дружбы — крепкой, проверенной годами. Она не знала, что за ними стоит нечто большее. А Кайл не решался ей об этом сказать.

Они ещё долго гуляли вдоль берега. Кайл нашёл на песке обточенный морем кусочек янтаря и протянул ей — маленький, золотистый, с вкраплением доисторической мошки внутри. Солнце просвечивало его насквозь, и камень горел, как застывшая капля мёда.

— На счастье, — сказал он просто.

Лианна сжала янтарь в ладони. Камень был тёплым — то ли от солнца, то ли от рук Кайла.

— Спасибо, — прошептала она. — Я буду хранить его.

Ей хотелось сказать ему что-то важное — может быть, о том, как она ценит его дружбу, как благодарна за то, что он всегда рядом, даже когда весь мир отворачивается. Но слова не шли. Они никогда не шли, когда дело касалось чувств. Поэтому она просто спрятала янтарь в карман платья — рядом с серебряной шпилькой, которую обронила утром, и вдруг вспомнила, что захватила с собой кое-что ещё.

— Ой, — сказала она, запуская руку в тканевую сумку, что висела у неё на плече. Обычно Лианна носила в ней книги и восковые таблички для уроков, но сегодня утром, проходя мимо кухни, она стащила кое-что повкуснее. — Я же совсем забыла. Мы ведь даже не пообедали.

Она извлекла из сумки свёрток, завёрнутый в чистую льняную салфетку, и разложила его прямо на песке, поверх расстеленной куртки. В свёртке обнаружились: два ломтя свежего хлеба с хрустящей корочкой, ещё хранившие тепло печи; горшочек мягкого козьего сыра, приправленного зеленью и чесноком — повариха делала такой по особому рецепту, и Лианна знала, что Кайл его обожает; четыре маленьких яблока, сорванных вчера в саду, — краснобокие, с лёгким винным ароматом; и, наконец, главное сокровище — горсть медовых орехов, завёрнутых отдельно, в промасленную бумагу. Их готовили только по праздникам: грецкие орехи обжаривали в меду до хруста, а потом обваливали в толчёной коре коричного дерева. Лианна стащила их прямо из-под носа у поварихи, пока та отвернулась к очагу.

— Ты просто разбойница, — сказал Кайл, глядя на всё это великолепие. В его глазах плясали смешинки. — Тебя посадят в темницу за воровство.

— Не посадят, — ответила Лианна, разламывая хлеб пополам. — У меня там знакомых нет.

Она и не подозревала, насколько ироничной была эта фраза.

Они ели, сидя бок о бок на расстеленной куртке, и солнце золотило их волосы. Сыр был нежным и чуть острым, хлеб пах дымом печи, а яблоки хрустели так звонко, что чайки на скалах затихали, прислушиваясь. Медовые орехи они съели последними, деля по-братски: один Лианне, один Кайлу, и так до последнего.

— Помнишь, — сказала Лианна, облизывая липкие от мёда пальцы, — как мы в детстве нашли здесь дохлую медузу, и ты хотел принести её в замок?

— Я хотел показать её мэтру Бейлу! — возмутился Кайл. — Для науки!

— Она воняла на весь берег. Ты ещё нёс её на палке, как знамя.

Кайл фыркнул и бросил в неё яблочным огрызком. Она увернулась и запустила в него горстью песка. На мгновение они снова стали детьми — теми, кем были до всех смертей, до всех разлук, до всех тайн, что пока ещё не омрачили их дружбу. Солнце клонилось к западу, окрашивая море в розовые и золотые тона, и Лианна чувствовала себя почти счастливой. Почти — потому что где-то глубоко внутри всё ещё теплился отголосок ночного сна, и голос незнакомца эхом звучал в её сердце. «Жди».

Когда они возвращались в замок, солнце уже клонилось к западу, окрашивая море в розовые и золотые тона. Тропа петляла вверх, и Кайл снова шёл впереди, протягивая ей руку на крутых участках. Его ладонь была тёплой и надёжной, и Лианна думала о том, как ей повезло. Иметь такого друга. Такого верного, такого настоящего.

Но где-то в глубине души, там, где ещё теплился отголосок ночного сна, она думала и о другом. О белых волосах. О голубых глазах. О голосе, произнёсшем: «Жди». Она не знала, что это значит. Не знала, сбудется ли это когда-нибудь. Но в сердце её поселилось странное, тревожное и сладкое предчувствие — предчувствие того, что её жизнь вот-вот изменится. И она не могла решить, боится она этого или ждёт.

Глава 3.

Они вернулись в замок, когда солнце уже наполовину скрылось за горизонтом, а небо из розового становилось лиловым. У малой калитки их пути расходились: Кайлу нужно было в конюшню, а Лианне в восточное крыло, чтобы успеть переодеться к ужину.

— Спасибо за сегодня, — сказала она, задерживаясь на мгновение у калитки. Ветер трепал её растрёпанные после прогулки волосы, и она выглядела не как дочь графа, а как простая девчонка с морского берега.

— Не за что, — ответил Кайл. Он улыбнулся — всё той же застенчивой, тёплой улыбкой, которую она знала столько, сколько себя помнила. — Если захочешь ещё раз сбежать, ты знаешь, где меня найти.

— В конюшне, с рашпилем в руках.

— Или там. Спокойной ночи, Лианна.

— Спокойной ночи, Кайл.

Она смотрела, как он уходит через двор — высокий, худощавый силуэт в потёртой куртке, — и в груди у неё теплело. Он был её единственным настоящим другом. Может быть, единственным человеком в этом замке, которому было на неё не наплевать. И она была благодарна ему за это — так благодарна, что иногда хотелось обнять его и не отпускать. Но она не делала этого. Она вообще редко обнимала кого-то после смерти матери.

В спальне её уже ждала Эльза. Служанка сидела на стуле у камина и штопала чулок, но, заслышав шаги, тут же вскинулась.

— Леди Лианна! — воскликнула она, оглядывая растрёпанную госпожу. — Вы где были? У вас песок в волосах! И на платье песок! И на туфлях! Вы что, на пляж ходили?

— Ходила, — созналась Лианна. — С Кайлом.

— С Кайлом, — повторила Эльза, и в её голосе прорезалась странная нотка — не то укоризны, не то любопытства. — Леди Изольда этого не одобрит. Прогулки наедине с оруженосцем... это, знаете ли, не совсем прилично для дочери графа. Даже если этот оруженосец — ваш друг детства.

— Леди Изольда многого не одобряет, — ответила Лианна, стягивая с плеч шаль. — Но ты же ей не расскажешь?

Эльза вздохнула, отложила чулок и подошла к гардеробу.

— Не расскажу, — буркнула она. — Но только если вы дадите мне привести вас в порядок до ужина. Вы похожи на русалку, которую выбросило на берег.

Вечерний туалет занял меньше времени, чем утренний, но оказался куда более мучительным. Эльза выбрала для Лианны платье из тёмно-зелёной шерсти — то самое, с узкими рукавами и жёстким корсажем, который затягивался на спине так туго, что было трудно дышать. К нему полагалась серебряная цепочка с кулоном — фамильным гербом Корвейских: ворон, сжимающий в когтях стрелу. Лианна терпеть не могла этот кулон. Он был холодным, тяжёлым и напоминал ей о том, что она — часть семьи, которую она не выбирала.

— Волосы я соберу в сетку, — сказала Эльза, орудуя гребнем. — И не спорьте. Леди Изольда вчера сделала мне замечание, что вы ходите с распущенными волосами, «как дикарка».

— Леди Изольда делает замечания всем, — вздохнула Лианна.

— Это да, — согласилась Эльза, ловко заплетая косы и укладывая их под серебряную сетку. — Но мне-то она делает их вдвое чаще. Так что потерпите.

Через полчаса Лианна была готова. Из зеркала на неё смотрела чужая девочка — бледная, строгая, в тёмно-зелёном платье и с гербом на груди. Она выглядела старше своих двенадцати лет. Она выглядела как леди. И только в глазах, если присмотреться, ещё плясали искры морского ветра.

Главный зал Вороньего Гнезда вечером преображался. Днём это было мрачное помещение с голыми каменными стенами и высокими стрельчатыми окнами, сквозь которые едва пробивался свет. Но к ужину слуги зажигали факелы на стенах и свечи на длинном дубовом столе, и зал наполнялся тёплым, дрожащим сиянием, в котором даже самые суровые лица казались мягче. Правда, к семейству Корвейских это не относилось.

Лианна вошла в зал и заняла своё место — не рядом с отцом, как подобало бы дочери, а в дальнем конце стола, почти у самого выхода. Так повелось ещё при жизни матери: граф не любил, когда дети сидели близко, говорили громко или вообще напоминали о своём существовании. Теперь, когда матери не стало, место Лианны и вовсе сдвинули к краю, подальше от глаз.

Стол был накрыт на четыре персоны. Во главе, в массивном резном кресле с высокой спинкой, восседал граф Корвейский. Он постарел за последние годы сильнее, чем Лианне хотелось бы признавать: волосы его, некогда чёрные как вороново крыло, теперь серебрились сединой, а на лице, изрезанном шрамами, появилась нездоровая желтизна. Глаза его — всё ещё холодные, как северный гранит, — смотрели на мир с неизменным глухим раздражением. Он пил вино большими глотками и почти не притрагивался к еде.

По правую руку от него сидела леди Изольда. Сегодня она была в платье из лилового бархата, расшитого золотой нитью, и в эльфийском ожерелье — тонкой работы, с изумрудами, что мерцали при каждом движении. Её золотистые волосы были уложены в высокую причёску, а лицо, как всегда, выражало ту особую смесь скуки и превосходства, которую она считала подобающей для графини. Она ела мало, но вино прихлёбывала часто, и её ледяные глаза рассеянно скользили по залу.

Рядом с ней сидел Седрик — брат Лианны, которому недавно исполнилось восемнадцать. Он был копией отца в молодости: широкоплечий, румяный, с тяжёлой челюстью и громким голосом. На нём был охотничий камзол, ещё не снятый после дневной вылазки, и от него пахло лошадьми и кровью — видимо, охота удалась. Он жадно ел жареную куропатку, запивал её элем и бросал на сестру короткие, насмешливые взгляды.

— А, сестрица, — произнёс он, когда Лианна села. — Ты сегодня опоздала. Гуляла где-то?

— Я была в саду, — ответила Лианна спокойно, беря с блюда ломоть хлеба.

— В саду? — переспросила леди Изольда, и её тонкий голос прозвучал как звон льда в серебряном кубке. — Странно. Слуги доложили, что видели тебя на тропе, ведущей к пляжу.

Лианна замерла. Пальцы её сжали хлеб чуть крепче, чем следовало.

— Я спускалась к скалам, — сказала она. — Дышать морским воздухом. Мэтр Бейл говорит, это полезно для здоровья.

— Мэтр Бейл, — повторила Изольда, растягивая слова, как кошка растягивает когти, — слишком много себе позволяет. Здоровье юной леди — не его забота, а моя. И я не припомню, чтобы давала тебе разрешение покидать замок.

Повисла тишина. Граф, казалось, не слушал — он смотрел в свой кубок, и его мысли были где-то далеко. Но Седрик с интересом переводил взгляд с мачехи на сестру, предвкушая развлечение.

— В следующий раз я спрошу разрешения, — произнесла Лианна, опуская глаза. Она ненавидела себя за эту покорность, но знала: спорить с Изольдой — всё равно что дразнить гадюку. Укусит.

— В следующий раз, — отчеканила Изольда, — ты вообще не покинешь замок без моего ведома. И без сопровождения. Ты дочь графа, а не рыбачка с побережья. Твоё поведение бросает тень на всю семью.

— Полно, Изольда, — вдруг произнёс граф, и все вздрогнули. Его голос, низкий и скрипучий, прозвучал как раскат далёкого грома. — Девочка гуляла по пляжу, а не в базарный день по городу. Что с того?

Изольда поджала губы. Она не ожидала, что муж вмешается — он редко вмешивался в её хозяйственные дела. Но сейчас он был в одном из тех настроений, когда ему хотелось тишины, а не склок.

— Я лишь забочусь о её репутации, — сказала Изольда примирительно. — Девочка растёт, скоро станет невестой. Надо думать о будущем.

Граф хмыкнул и снова уткнулся в кубок. Разговор угас. Лианна доедала ужин в молчании, чувствуя на себе взгляд Седрика — насмешливый, оценивающий, словно он прикидывал, сколько монет можно будет выручить за сестру на брачном торге.

Остаток ужина прошёл в тишине, нарушаемой лишь стуком ножей и треском поленьев в камине. Когда подали последнее блюдо — запечённые яблоки с корицей, — Лианна уже мечтала только об одном: чтобы всё это поскорее закончилось. В кармане её платья, рядом с янтарём, что подарил Кайл, лежала краюха хлеба, завёрнутая в салфетку. Для него.

— Не скучай, сестрица, — бросил он, проходя мимо и хлопнув её по плечу — слишком сильно, чтобы это могло сойти за братскую ласку. Лианна поморщилась, но не подала виду. — Скоро тебе будет чем заняться.

— О чём ты? — спросила она, хотя внутренний голос уже подсказывал: ничего хорошего из уст Седрика не выходит.

— О твоём будущем, — он растянул губы в ухмылке, которая больше напоминала оскал. — Я слышал, как леди Изольда говорила отцу. Она подыскивает тебе гувернантку. Настоящую, из столицы. Не то что наш старый мэтр Бейл со своими картами и хрониками.

— Гувернантку? — переспросила Лианна, и в её голосе прозвучало больше тревоги, чем ей хотелось бы.

— Именно. Будешь учиться танцевать, играть на лютне, вышивать гладью. — Седрик картинно взмахнул рукой, изображая изящный жест. — Всему тому, что должна знать и уметь благородная леди, чтобы не стыдно было представить её жениху. Её слова, не мои.

— У меня нет жениха.

— Пока нет. — Он прищурился, и в его мутно-карих глазах мелькнуло что-то похожее на предвкушение. — Но Изольда уже составила список. Говорит, твоя эльфийская кровь — это не проклятие, а товар. Надо только правильно подать. Так что готовься, сестрица. Скоро ты будешь не по пляжам бегать, а учиться делать реверансы перед заморскими лордами.

Он хохотнул и вышел, оставив Лианну одну. Она смотрела на закрывшуюся дверь и чувствовала, как внутри что-то сжимается в тугой, холодный узел. «Товар». «Правильно подать». «Жених». Слова падали в тишину, как камни в колодец, и каждый отдавался эхом где-то глубоко в груди.

Ей двенадцать. Она ещё даже не выросла. Но в этом мире, в этом замке, в этой семье она была не ребёнком, а монетой, которую приберегали до удобного случая.

Лианна поднялась из-за стола и, не дожидаясь слуг, выскользнула в коридор. Она не пошла в спальню. Она пошла вниз.

Она готовилась к этому весь день. Утром, проходя мимо кухни, она стащила из-под носа у поварихи изрядный кусок копчёной грудинки, завернув его в чистую тряпицу. Днём, Лианна сунула за пазуху два куска вяленого мяса и сморщенное прошлогоднее яблоко — других фруктов в кладовой сейчас не было, зима только отступала.

Ступени были всё те же — стёртые, скользкие, пахнущие плесенью и старым камнем. Но сегодня Лианна спускалась по ним увереннее. Она знала дорогу. Она знала, что ждёт её в конце. И хотя сердце всё ещё колотилось быстрее обычного, это был не страх. Это было что-то другое. Что-то, похожее на предвкушение.

Она подошла к последней камере и подняла свечу выше. Огонёк дрогнул, выхватив из темноты знакомую фигуру. Мальчик сидел в том же углу, что и вчера, — поджав колени к груди, обхватив их руками. Его белые волосы, грязные и спутанные, падали на лицо, но сквозь них, как два ледяных огонька, горели глаза. Он не спал. Он ждал — или, может быть, просто не умел спать в этом месте.

— Это снова я, — сказала Лианна негромко, ставя свечу на пол. — Принесла тебе кое-что.

Она достала из складок платья свёрток и просунула его сквозь прутья. Хлеб, грудинка, вяленое мясо, яблоко — всё это легло на солому у его ног. Мальчик не шевельнулся. Он даже не посмотрел на еду. Его голубые глаза, настороженные и холодные, были прикованы к ней — к каждому её движению, к каждому жесту. Так смотрит дикий зверь, загнанный в ловушку: не нападая, но и не доверяя.

— Ты, наверное, думаешь, зачем я это делаю, — сказала Лианна, усаживаясь на холодный камень напротив решётки. Она поёжилась — камень был ледяным даже сквозь шерстяное платье, — но не встала. — Честно говоря, я и сама не знаю. Просто... ты здесь один. И я.… я тоже иногда бываю одна. Даже когда вокруг полно людей.

Мальчик молчал. Его пальцы, сжимавшие колени, побелели от напряжения. Лианна заметила, что ногти у него были обломаны, а на костяшках темнели старые ссадины. Ей захотелось спросить, что с ним делали до того, как бросили сюда, но она не решилась. Вместо этого она прислонилась спиной к холодной стене и начала говорить.

— Сегодня утром меня разбудила Эльза, — сказала она, глядя не на него, а на огонёк свечи, чтобы не смущать. — Это моя служанка. Она принесла завтрак: овсяную кашу с мёдом, хлеб с маслом и травяной отвар.

Она покосилась на мальчика. Он по-прежнему не шевелился, но его пальцы, кажется, чуть-чуть расслабились. Или это был обман света.

— Потом были уроки, — продолжала Лианна. — Мэтр Бейл, мой наставник, рассказывал о Великом Разделе. Это такая старая война между людьми и... — она запнулась. — ...и одним народом. Он говорит, что никто уже не помнит, кто начал первым, но оба до сих пор ненавидят друг друга. Мне кажется, это глупо. Ненавидеть кого-то только за то, что он другой.

В камере было тихо. Так тихо, что Лианна слышала, как капает вода где-то в дальнем конце коридора.

— После уроков я пошла гулять с Кайлом, — сказала она. — Это мой друг. Мы знаем друг друга с детства. Он... он хороший. Мы ходили к скалам, сидели на пляже, ели яблоки и болтали о всякой ерунде. Он нашёл кусочек янтаря и подарил мне. Сказал — на счастье.

Она вытащила из кармана золотистый камешек и показала его мальчику. Тот не сдвинулся с места, но его взгляд на мгновение метнулся к её ладони — быстро, как у ящерицы, — и снова вернулся к её лицу.

— А потом был ужин, — вздохнула Лианна, убирая янтарь. — Это всегда самое трудное. Отец много пьёт за ужином. Изольда... это моя мачеха... делает вид, что меня не существует. А Седрик, мой брат, говорит гадости и смеётся. Сегодня он сказал, что Изольда ищет мне гувернантку. Чтобы подготовить меня к замужеству.

Она замолчала. Пламя свечи дрогнуло, и по стенам заметались тени.

— Мне двенадцать, — сказала она тихо. — А они уже думают, кому меня продать.

Впервые за всё время мальчик пошевелился. Это было едва заметное движение — он просто чуть повернул голову, и белые пряди упали с его лица, открыв острые скулы и твёрдую линию рта. Лианна впервые увидела его лицо по-настоящему. Оно было красивым — той дикой, нечеловеческой красотой, которую она уже видела во сне. Только здесь, в подземелье, оно было обтянуто кожей, измождённое, с тенями под глазами. Но глаза — эти ледяные голубые глаза — смотрели на неё уже не с враждебностью. Скорее, с чем-то похожим на... сочувствие?

— Ты тоже один, — сказала Лианна, глядя ему прямо в глаза. — Я не знаю, кто ты и что с тобой сделали. Но я знаю, что ты не заслужил сидеть здесь. И я буду приходить. Каждый день. Пока ты здесь.

Она встала, отряхнула платье и взяла свечу. Мальчик не сводил с неё глаз.

— Завтра я постараюсь найти тебе тёплую одежду, — сказала она. — Здесь слишком холодно. И принесу ещё еды. Может быть, сыра. Или чего нибудь еще, если повезёт.

Она сделала шаг в сторону лестницы, но остановилась.

— Меня зовут Лианна, — сказала она. — Ты, может быть, не хочешь говорить своё имя. Это ничего. Я всё равно буду приходить. Спокойной ночи.

И она пошла прочь. У самой лестницы она обернулась. Мальчик всё так же сидел в углу, но теперь его руки, сжимавшие колени, разжались. Одна ладонь лежала на соломе, почти касаясь хлеба, который она принесла.

Он ничего не сказал. Но в его глазах, устремлённых ей вслед, больше не было льда.

Лианна поднималась по винтовой лестнице, и в груди у неё разливалось странное тепло. Она не знала, почему этот мальчик так важен для неё. Она не знала, что будет дальше. Но она знала одно: завтра она вернётся. И послезавтра. И столько, сколько потребуется.

Потому что кто-то должен. Потому что больше некому.

Она ушла.

Её шаги ещё звучали на лестнице — лёгкие, торопливые, — а потом стихли, поглощённые толщей камня. Свечной огонёк, дрожавший в темноте, погас, и подземелье снова погрузилось в свой извечный, сырой мрак. Эйнар остался один.

Он сидел неподвижно ещё несколько мгновений, глядя в ту точку, где только что стояла она. Девочка. Дочь графа. Та, что назвала себя Лианной. Её голос всё ещё звенел у него в ушах — мягкий, журчащий, как вода в лесном ручье. На языке оборотней не было слова для такого голоса. Его взгляд упал на свёрток, лежащий на соломе. Хлеб. Грудинка. Яблоко.

Он смотрел на еду, и в животе у него скручивался тугой, голодный узел. Кормили ли его после того, как бросили сюда? Он не помнил. Дни в темноте сливались в один бесконечный, монотонный кошмар, где не было ни утра, ни вечера, ни надежды. Иногда тюремщик швырял в камеру объедки — засохшую корку, обглоданную кость, — но это случалось редко и без всякого расписания. Эйнар привык к голоду. Он сжился с ним, как сживаются с постоянной болью.

Но сейчас перед ним лежала настоящая еда. Та, что пахла не гнилью, а копчёным мясом и свежим хлебом.

Он колебался лишь миг. А потом бросился на еду.

Пальцы его, вцепились в хлеб. Он рвал его зубами, почти не жуя, давясь и захлёбываясь. Грудинка исчезла в несколько укусов — он даже не почувствовал вкуса, только соль на губах и тепло в горле. Яблоко он сгрыз до сердцевины, до самых косточек, и косточки тоже съел — горькие, но настоящие.

Когда еда кончилась, он сидел, тяжело дыша. В желудке было непривычно полное, почти болезненное ощущение сытости. Он отвык от него. Отвык от того, что значит не хотеть есть. Усталость пришла к Эйнару.

Она накатила внезапно, как волна, — тёплая, мягкая, неодолимая. Все эти дни — или недели? Или месяцы? — он не спал по-настоящему. Он дремал урывками, вздрагивая от каждого шороха, готовый вскочить и защищаться. Сон в этом месте был роскошью. Сон был уязвимостью. Но сейчас, когда в животе была еда, а в воздухе ещё витал слабый запах её волос — запах трав и свежего ветра, — он не мог больше сопротивляться.

Эйнар свернулся калачиком на соломе, поджав колени к груди и обхватив себя руками. Белые волосы рассыпались по грязному полу, закрывая лицо. Он был похож на спящего волчонка — худого, измождённого, но всё ещё живого.

И впервые за долгое, бесконечно долгое время он заснул глубоко. Без снов. Без страха. Просто заснул — как засыпают дети, которые знают, что утром кто-то придёт.

Лианна вернулась в свои покои, когда замок уже затих. Последние слуги разошлись по каморкам, факелы в коридорах догорели до половины, и только ветер с моря всё ещё гулял по галереям, заставляя ставни вздрагивать и поскрипывать. Она плотно прикрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как колотится сердце. Не от страха — от чего-то другого, чему она ещё не знала названия.

Эльза ждала её. Служанка дремала на бархатных подушках у камина, но, заслышав скрип двери, тут же встрепенулась.

— Леди Лианна! — Она всплеснула руками. — Я уж думала, вы никогда не придёте. Вода для ванны готова, я три раза подогревала. Остынет — будете купаться в ледяной.

— Прости, Эльза, — сказала Лианна, стягивая с плеч шаль. — Я задержалась.

— Где? — Эльза прищурилась, но тут же махнула рукой: — Впрочем, не говорите. Сад, скалы, пляж — я уже сбилась со счёта, где вы гуляете по ночам. Главное, чтобы леди Изольда не узнала.

В углу спальни, за ширмой из резного дерева, обтянутой выцветшим шёлком, стояла медная ванна. Эльза наполнила её горячей водой, и от воды поднимался лёгкий пар, пахнущий лавандой и розмарином — травами, которые Эльза добавляла для аромата. Лианна сбросила платье и сорочку, и Эльза ахнула:

— Вы опять простудитесь! У вас руки ледяные!

— Я не простыну, — ответила Лианна, погружаясь в горячую воду. Та приняла её, как тёплые объятия, — обволокла плечи, спину, колени. Лианна закрыла глаза и позволила себе расслабиться. Впервые за весь день.

Эльза хлопотала рядом: то подливала горячей воды из кувшина, то намыливала мочалку, то ворчала, что у госпожи опять песок в волосах. Лианна слушала её в пол-уха, и в этом монотонном, привычном ворчании было что-то успокаивающее. Что-то домашнее. Что-то, чего ей так не хватало после смерти матери.

— Ну вот, — сказала Эльза, ополаскивая её волосы чистой водой. — Теперь вы снова похожи на леди, а не на русалку. Вылезайте, пока вода не остыла.

Лианна выбралась из ванны, и Эльза закутала её в большое льняное полотенце, грубоватое, но тёплое. Растирала плечи и спину, пока кожа не порозовела. Потом помогла надеть ночную сорочку — простую, из мягкого батиста, с вышивкой по вороту. Усадила на стул перед камином и принялась расчёсывать мокрые волосы — медленно, осторожно, прядь за прядью, — чтобы не спутались за ночь.

— Вы сегодня какая-то тихая, — заметила Эльза, водя гребнем. — Даже тише обычного.

— Просто устала, — ответила Лианна.

— Это от морского воздуха. Он всегда такой: сперва бодрит, потом клонит в сон. Вот, держите. — Она извлекла откуда-то маленькую серебряную шпильку и закрепила особо непослушную прядь. — Ложитесь, я подброшу дров в камин.

Лианна забралась в постель. Простыни были прохладными, но подушки — мягкими, набитыми гусиным пухом. Эльза поправила одеяло, задержалась на мгновение у кровати, словно хотела что-то сказать, но передумала и вышла, бесшумно притворив за собой дверь.

Лианна осталась одна.

В камине потрескивали дрова. Огонь отбрасывал на стены пляшущие тени, и в их танце чудились странные фигуры — то ли колонны невиданного зала, то ли силуэт мужчины с белыми волосами. Лианна смотрела в потолок и думала.

Она думала о мальчике в подземелье.

Кто он? Откуда? Почему отец держит его в камере, как зверя в клетке? Она слышала обрывки разговоров — «волчье отродье», «северная деревня», — но не могла связать их воедино. Может быть, он оборотень? Но она никогда не видела оборотней. Только слышала о них в рассказах мэтра Бейла и в пьяных байках рыцарей. В тех байках оборотни были чудовищами — кровожадными, безжалостными, не знающими пощады. Но мальчик в камере не был чудовищем. Он был просто мальчиком. Грязным, голодным, напуганным. С глазами, в которых замёрз лёд.

И этот лёд сегодня — она была уверена — чуть-чуть растаял.

Она вспомнила, как он смотрел на неё, когда она уходила. В его глазах больше не было враждебности. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось — крошечное, как трещинка на весеннем льду. Завтра она принесёт ему тёплую одежду. И ещё еды — может быть, сыра, если удастся стащить из кладовой. И поговорит с ним снова, даже если он не ответит.

Лианна повернулась на бок и нащупала на прикроватном столике кусочек янтаря — тот самый, что подарил Кайл. Камень был тёплым — то ли от огня, то ли от её пальцев. Она сжала его в ладони и закрыла глаза.

Завтра. Всё будет завтра. А пока — спать.

Где-то далеко, за стенами замка, шумело море. Волны накатывали на скалы — размеренно, неспешно, словно колыбельная. И Лианна, прислушиваясь к этому знакомому с детства ритму, провалилась в сон.

На этот раз — без сновидений.

Замок Воронье Гнездо не всегда был таким. Три столетия назад его построили не как крепость, а как пограничный форпост, призванный охранять северные рубежи Аркендейла от набегов с пустошей. Тогда он звался иначе — Белая Скала, — и стены его были сложены из светлого известняка, привезённого с южных карьеров. В те времена в его залах звучали не только команды военачальников, но и музыка: первый лорд-наместник держал при дворе эльфийского арфиста, а в часовне служил монах-гном, чьи рунные молитвы, по слухам, отводили от стен бури.

Но сто лет назад всё изменилось. Тогдашний граф Корвейский — прадед Лианны — получил замок в награду за подавление мятежа и начал своё правление с того, что изгнал из северных лесов оборотней. Он верил, что оборотни — не народ, а проклятие, чума, подлежащая истреблению. Его воины жгли деревни, убивали женщин и детей, а тех, кто не успел бежать, волокли в подземелья Белой Скалы. Говорили, что в те годы стоны узников доносились из подвалов даже сквозь каменные перекрытия, и граф приказывал играть музыку громче, чтобы заглушить их.

С тех пор замок и начал темнеть — не от копоти и времени, а от пролитой крови. Светлый известняк будто впитал в себя всю боль и ярость, став серым, как пепел. Эльфы, которые прежде охотно торговали с наместником, перестали появляться у ворот: их тонкое чутьё улавливало ауру страдания, идущую от стен, и находиться здесь стало для них мучительно. Гномьи руны, когда-то защищавшие замок от штормов, истончились и перестали работать, словно сама магия отвернулась от этого места. Люди, жившие в окрестных деревнях, рассказывали, что по ночам в бойницах видят тени, а ветер поёт не просто песню — он поёт голосами убитых.

Глава 4.

Утро вползло в спальню серым, пасмурным светом. За окном моросил дождь — мелкий, осенний, тот, что висит в воздухе водяной пылью и пробирает до костей хуже любого ливня. Море затянуло туманом, и скалы казались призраками, плывущими в молочной мгле. Лианна проснулась от стука капель по стеклу и долго лежала, глядя в потолок, прежде чем заставить себя подняться.

Она плохо спала. Не из-за шума — к шуму моря она привыкла с колыбели. Ей мешала мысль о мальчике в подземелье. О том, что он ждёт. О том, что она обещала прийти.

Эльза вошла, как всегда, без стука — с подносом в руках и ворчанием на губах.

— Доброе утро, леди Лианна. Завтрак. Каша, хлеб, молоко. Мяса нет — вчерашний ужин подчистую съели, даже кости псам не достались. — Она водрузила поднос на столик и критически оглядела госпожу. — Вы опять плохо спали. Глаза красные.

— Дождь мешал, — солгала Лианна.

— Дождь, как же. — Эльза поджала губы, но развивать тему не стала. — Ешьте. Сегодня занятия с мэтром Бейлом в полдень, а до того леди Изольда велела вам не выходить из восточного крыла. В замке суета — вечером ждут гостей.

Лианна, уже поднёсшая ложку ко рту, замерла.

— Каких гостей?

— Не сказали. Но готовятся серьёзно. Повариха с самого рассвета на ногах, птицу щиплют, тесто ставят. И стражу удвоили. — Эльза пожала плечами. — Видно, кто-то важный.

Весь день замок гудел, как растревоженный улей. Слуги бегали по коридорам с охапками свечей и кипами скатертей. В главном зале натирали полы и меняли факелы. Даже воздух стал другим — пропитался запахом жареного мяса, пряностей и тревоги. Лианна пыталась выведать у мэтра Бейла, что происходит, но старый наставник лишь развёл руками:

— Политика, леди Лианна. Ваш отец не посвящает меня в свои дела.

После урока она выскользнула во двор, надеясь найти Кайла. Он оказался у конюшни — чистил гнедого мерина и насвистывал что-то себе под нос. Увидев Лианну, он отложил скребницу и улыбнулся — всё той же застенчивой улыбкой.

— Ты слышала? Вечером гости.

— Кто?

— Барон Блэквуд. — Кайл понизил голос. — Из восточных земель. Говорят, он хочет говорить с твоим отцом о союзе.

— О союзе? — Лианна нахмурилась.

— Против кого — не знаю. — Кайл помолчал. — Ты сегодня какая-то бледная. Опять не спала?

— Дождь, — сказала Лианна.

— Дождь. — Он не поверил, но не стал допытываться. — Будь осторожна вечером. Барон Блэквуд — человек скользкий. У него глаза, как у торговца краденым. И стражников у него с собой целый отряд.

— Я буду сидеть тихо, — пообещала Лианна. — Как мышь.

Они немного погуляли вдоль конюшни — Кайл показывал ей новорождённого жеребёнка, трогательного, длинноногого, с мокрой звёздочкой на лбу, — но не успели они дойти до псарни, как прибежала запыхавшаяся Эльза.

— Леди Лианна! Вот вы где! Леди Изольда вас обыскалась. Велела немедленно идти в покои — переодеваться к ужину. И чтоб надели платье серое. Волосы нужно привести в порядок. Скорее леди!

— Уже иду, — вздохнула Лианна.

Она попрощалась с Кайлом и пошла за Эльзой, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. Она не хотела на ужин. Не хотела видеть гостей. Не хотела сидеть за столом, изображая послушную дочь, в то время как в подземелье ждал Эйнар. Но выбора не было.

В покоях Эльза уже разложила на кровати платье. Оно было серым — цветом осеннего неба перед бурей, цветом голубиного крыла, цветом пепла. Лианна не любила его. Оно было слишком взрослым, слишком строгим, слишком чужим. Но Изольда выбрала именно его, а спорить с мачехой в такой вечер было немыслимо.

Платье было сшито из тонкой шерсти — добротной, но колючей, как напоминание о том, что роскошь в Вороньем Гнезде всегда отдавала уксусом. Длинные рукава, узкие у запястий, расширялись книзу и были оторочены полоской серебристого меха — кроличьего, не горностаевого, но издалека почти не отличить. Лиф застёгивался на ряд мелких перламутровых пуговиц — не больше горошины каждая, — и Эльза, застёгивая их, пыхтела и ругалась шёпотом. Юбка ниспадала до самого пола тяжёлыми складками, и когда Лианна шла, ткань шелестела, как сухие листья под ногами.

Единственным украшением платья служила вышивка по подолу: серебряной нитью были выведены дубовые листья — родовой узор, который когда-то придумала леди Элинор. Лианна провела пальцами по этим листьям и почувствовала, как в горле встал ком. Мать вышивала такие же. Когда-то. Давно.

— Садитесь, — скомандовала Эльза, подталкивая её к зеркалу. — Времени в обрез. Леди Изольда велела, чтобы вы были в зале до того, как гости сядут.

Лианна опустилась на стул. Зеркало отразило её — бледную, с синяками под глазами, с волосами, растрёпанными после прогулки. Эльза взяла гребень и принялась за работу.

Сегодня она выбрала причёску, которую называла «малой короной»: разделила волосы на прямой пробор, заплела две тугие косы от висков и уложила их вокруг головы, закрепив серебряными шпильками. Остальные волосы, тёмные и густые, она расчесала до блеска и оставила распущенными по спине — они падали тяжёлой волной почти до пояса.

— Волосы у вас красивые, — проворчала Эльза, втыкая очередную шпильку. — Густые. Как у матери.

В довершение она достала из шкатулки украшение — тонкий серебряный обруч, простой, почти строгий, с крошечным сапфиром в центре. Сапфир был бледно-голубым, почти прозрачным, и в свете свечи он вспыхивал ледяной искрой.

— Это леди Элинор носила, — тихо сказала Эльза, водружая обруч на голову Лианне. — Когда была юной. Ей он достался от бабки. Говорят, этот камень приносит удачу тем, кто носит его с чистым сердцем.

Лианна коснулась сапфира кончиками пальцев. Камень был холодным, но от этого прикосновения в груди разлилось тепло — словно мать на мгновение оказалась рядом.

— Спасибо, Эльза, — прошептала она.

— Не за что, — буркнула служанка, но в её глазах мелькнуло что-то похожее на нежность. — Ну, готовы. Теперь вы похожи на леди. Идите и помните: что бы эти гости ни говорили, вы — дочь графа Корвейского. Не опускайте голову.

Лианна кивнула и вышла в коридор. Серое платье шелестело при каждом шаге. Сапфир мерцал в волосах. Она шла в главный зал — прямая, бледная, с сердцем, полным тревоги, — и думала не о гостях, не о бароне и его сыновьях, а о мальчике в подземелье, который, возможно, сейчас смотрит в темноту и гадает, почему она не пришла.

Главный зал Вороньего Гнезда в этот вечер было не узнать. Обычно он напоминал склеп — голые каменные стены, чадящие факелы, вечный сквозняк из бойниц. Но сегодня его выскоблили, вымыли и залили светом. Сотни свечей горели в тяжёлых железных канделябрах, расставленных вдоль стен и на столах. Их пламя отражалось в начищенных до блеска серебряных блюдах и кубках, дробилось в гранях хрустальных графинов, играло на золотом шитье скатертей. Факелы на стенах пылали ярче обычного — в них добавили смолы, и они потрескивали, разбрасывая снопы искр.

Длинный дубовый стол, за которым в обычные дни едва умещалось семейство Корвейских, теперь был раздвинут на всю длину зала. Его покрывала алая скатерть, спускавшаяся до самого пола тяжёлыми складками. Вдоль скатерти, через равные промежутки, стояли серебряные солонки в виде крошечных башен, и перед каждым гостем лежали приборы: нож с костяной рукоятью, двузубая вилка (редкая роскошь, привезённая из-за моря) и оловянная ложка, сиявшая не хуже серебряной.

А яств было столько, что стол буквально трещал под их тяжестью.

В центре, на огромном овальном блюде, покоился запечённый в глине окорок. Слуги только что разбили глиняную корку, и мясо ещё исходило паром, распространяя одуряющий запах чеснока, розмарина и тимьяна. Вокруг окорока, словно стража, выстроились жареные куропатки — каждая на собственной серебряной тарелке, с перьями, воткнутыми обратно в хвосты, так что птицы казались живыми, только что присевшими отдохнуть. Их полили густым соусом из вина и ягод, и соус этот стекал по золотистой коже тёмно-красными дорожками.

Рядом громоздились пироги. Огромные, с хрустящей слоёной коркой, украшенной вырезанными из теста фигурками — оленями, кабанами, волками. Из прорезей в корке сочился пар, и по залу плыл запах запечённой дичи с луком и грибами. Один пирог был сладким — с яблоками, мёдом и корицей, и его золотистая корочка блестела от яичного желтка.

Сырные головы — три штуки, одна другой больше — высились на деревянных досках в окружении засахаренных фруктов и орехов. Сыр был разных сортов: молодой, мягкий, с зеленью; выдержанный, острый, крошащийся под ножом; и козий, с голубой плесенью, который Изольда выписывала специально из южных провинций. Рядом с сырами лежали горы винограда — чёрного и зелёного, — истекающего соком, и ломти груш, припущенных в вине с гвоздикой.

На отдельных подставках возвышались серебряные кувшины с вином. Красное — терпкое, из южных виноградников — подавали к мясу. Белое, сладковатое, привезённое из-за моря, — к сырам и фруктам. А для тех, кто предпочитал, что покрепче, стояли пузатые бутыли с элем и графины с гномьим самогоном — прозрачным, как слеза, и обжигающим, как драконье пламя.

Стены зала были задрапированы гобеленами. Старые, выцветшие от времени, они изображали сцены охоты и битв: вот рыцари с копьями преследуют оленя; вот лучники стреляют из засады; вот ворон — герб Корвейских — терзает когтями поверженного волка. Последний гобелен висел прямо напротив Лианны, и она старалась не смотреть на него.

В камине, огромном, как пещера, пылал огонь. Слуги подбрасывали туда целые поленья, и пламя ревело, отбрасывая на лица гостей красноватые блики. Дым уходил в высокий сводчатый потолок, теряясь среди почерневших от копоти балок, но запах горящего дерева всё равно смешивался с ароматами еды, создавая тот особенный, тяжёлый дух пира.

В дальнем конце зала, на небольшом возвышении, сидели музыканты — двое бродячих менестрелей, которых Изольда наняла специально для этого вечера. Один перебирал струны лютни, второй дудел в какую-то деревянную дудку, и их музыка, тихая и ненавязчивая, плыла над столом, как дым над свечами.

Слуги сновали туда-сюда, разнося новые блюда. Их было больше обычного: Изольда согнала на пир всех, кто мог держать поднос. Деревенские девки в накрахмаленных передниках разливали вино. Поварята таскали из кухни горячие хлебы — круглые, с хрустящей коркой, посыпанные мукой. Даже старого дворецкого, который обычно распоряжался с ленивой неспешностью, сегодня словно подменили: он носился по залу, размахивая руками, и его цепь с гербом звенела, как колокольчик.

Лианна села на своём месте. Её тарелка была полна, но она почти не ела. Она смотрела на этот пир, на это изобилие, и думала о том, что в подземелье, прямо под этим залом, сидит мальчик, которому она не смогла сегодня принести даже корки хлеба. И от этой мысли вся еда казалась безвкусной, как песок.

Барон Блэквуд оказался именно таким, каким его описал Кайл: высокий, сутулый, с длинным носом и бегающими глазками. На нём был бархатный камзол, расшитый серебром, но сидел он на нём как-то криво, словно с чужого плеча. Рядом с бароном сидели двое его сыновей — молодые люди с одинаково надменными лицами и жидкими бородками. Оба то и дело бросали взгляды на Лианну и перешёптывались.

Но была среди гостей и ещё одна фигура — та, что сразу приковала внимание Лианны. Леди Беатрис Блэквуд, жена барона, восседала по левую руку от мужа с таким видом, словно это она, а не он, владела всеми рудниками восточных земель. Это была женщина лет сорока, дородная, но не рыхлая — скорее, мощная, как крепостная башня. Её лицо, когда-то, вероятно, красивое, теперь обрюзгло и застыло в выражении вечного недовольства. Двойной подбородок покоился на воротнике из лисьего меха, а маленькие глазки, посаженные слишком близко к переносице, цепко ощупывали всё и вся, оценивая, прикидывая, запоминая.

Одета она была вызывающе богато: платье из пурпурного бархата — цвет, который дозволялся лишь высшей знати, — расшитое золотыми нитями так густо, что ткань, казалось, звенела при каждом движении. На шее у неё висело массивное ожерелье из рубинов, каждый размером с голубиное яйцо, а пальцы, унизанные перстнями, напоминали связку сосисок в золотой оправе. Лианна невольно подумала, что леди Беатрис, вероятно, выгребла все фамильные драгоценности, чтобы произвести впечатление.

— Дорогая, — произнесла она, обращаясь к Изольде, и её голос оказался неожиданно высоким, почти скрипучим, — у вас здесь... очень мило. Скромно, но мило. Я слышала, ваш замок переживает не лучшие времена. Рудники, война, северные набеги... — Она сочувственно вздохнула, и в этом вздохе было столько же сочувствия, сколько в оскале акулы. — Но ничего. С нашим союзом дела пойдут в гору. Правда, дорогой?

— Именно так, — поддакнул барон, прихлёбывая вино.

Леди Беатрис перевела взгляд на Лианну, и девочка почувствовала, как её осматривают, словно кобылу на ярмарке.

— А это, должно быть, та самая юная леди? — Она прищурилась. — Худенькая какая. И бледная. Вы хорошо её кормите? В её возрасте девочки должны быть... поплотнее. Чтобы рожать здоровых наследников.

Лианна стиснула зубы и опустила глаза в тарелку. Она знала: отвечать нельзя. Любое её слово обернётся против неё.

— Лианна — крепкая девочка, — сухо произнесла Изольда. — Просто растёт. В нашей семье все женщины были стройными в юности.

— Ну-ну, — промурлыкала леди Беатрис, и её глазки блеснули. — Посмотрим. Посмотрим

— …и поэтому, граф, — говорил Блэквуд, промокая губы салфеткой и откидываясь на спинку кресла, — я предлагаю скрепить наш союз не только договором, но и кровью. У вас есть дочь. У меня — сыновья. — Он указал на молодых людей, сидевших по правую руку от него. — Это Годрик, мой старший. А это Освальд, младший. Оба — достойные юноши, обученные и мечу, и грамоте. Любой из них будет счастлив назвать леди Лианну своей невестой.

Старший, Годрик — широкоплечий детина с квадратной челюстью и маленькими, близко посаженными глазами, — ухмыльнулся и поднял кубок, словно тост уже был произнесён, а дело решено. Младший, Освальд, более худой и вертлявый, с жидкой бородкой и бегающим взглядом, склонил голову в притворном почтении.

Лианна замерла. Вилка выпала из её пальцев и звякнула о тарелку. Никто не заметил — или сделал вид, что не заметил.

Леди Изольда подалась вперёд, и её ледяные глаза хищно блеснули в свете свечей.

— Это неожиданное, но крайне интересное предложение, барон, — произнесла она, растягивая слова. — Союз с Блэквудами мог бы укрепить наши позиции на востоке. Вы же знаете, эти болотные бароны в последнее время совсем отбились от рук. А с вашей поддержкой...

— Именно! — подхватил барон, воодушевлённый её словами. — Мои люди — лучшие мечники к востоку от Седого Хребта. А мои рудники дают железо, которое не ржавеет. — Он хлопнул ладонью по столу. — Вместе мы могли бы диктовать условия всему северу.

Седрик, сидевший рядом с отцом, отложил куриную ногу и вытер руки о скатерть.

— А сколько людей вы можете выставить в случае войны? — спросил он деловито, словно речь шла не о замужестве его сестры, а о покупке партии мечей. — И сколько именно рудников? Мне говорили, что восточные копи истощились.

— Истощились? — Барон расхохотался. — Это слухи, распускаемые моими врагами! Мои копи дают руды больше, чем все остальные вместе взятые! А людей я могу выставить до трёх сотен — пеших и конных. И это не считая наёмников.

— Три сотни — это неплохо, — задумчиво произнёс Седрик. — Очень неплохо.

Лианна переводила взгляд с одного на другого, чувствуя, как внутри разливается холод. Они говорили о ней так, будто её здесь не было. Будто она была не живым человеком, а строчкой в договоре, печатью на пергаменте.

— Мой сын Годрик, — продолжал барон, — через два года вступит в права наследования. Ему нужна жена. Жена из хорошего рода, с крепкой кровью. А ваша дочь, граф, как я слышал, несёт в себе каплю эльфийской крови. Это... — он понизил голос, — ...это редкость. Это ценность. Наши внуки могли бы унаследовать этот дар.

— Или проклятие, — тихо произнёс граф Корвейский.

Все замолчали. Граф, который до этого сидел молча, глядя в свой кубок, поднял голову. Его глаза — всё ещё холодные, как северный гранит, но уже тронутые мутной пеленой начинающейся слепоты, — медленно обвели стол.

— Моя дочь, — произнёс он, и каждое слово падало тяжело, как камень, — ещё мала.

— Но, граф... — начал было Блэквуд.

— Мала, — повторил Корвейский, и в его голосе прорезался металл. — Ей двенадцать. Она ещё ребёнок. Я не даю согласия на помолвку. Ни сейчас, ни в ближайшие годы. Пока. Но буду рад продолжать сотрудничество, поставки из ваших рудников необходимы.

Леди Изольда стиснула губы так, что они побелели.

— Мой лорд, — произнесла Изольда ледяным тоном, и её пальцы, унизанные перстнями, сжали ножку кубка, — барон делает нам честь. Не стоит отвергать её с такой поспешностью. По крайней мере, мы могли бы обсудить...

— Нечего обсуждать, — перебил граф. Он стукнул кубком по столу так, что вино выплеснулось на скатерть алым пятном. — Моя дочь ещё мала для таких союзов. Когда придёт время, я сам решу, с кем ей венчаться. А до тех пор — довольно.

Он обвёл взглядом притихших гостей и добавил уже спокойнее, но с той же каменной тяжестью в голосе:

— У нас много других тем, которые требуют обсуждения. Восточные болота. Налоги с рудников. Размещение гарнизонов на перевалах. Вот чем следует занять этот вечер, а не сватовством. Или вы приехали сюда только за невестой, барон?

Блэквуд стушевался.

— Нет-нет, граф, — забормотал он, нервно теребя бородку. — Я приехал говорить о деле. О союзе. О взаимной выгоде. Просто подумал, что заодно можно обсудить и... перспективы.

— Вот и обсудим перспективы, — отрезал Корвейский. — Завтра. А сегодня — пир. Ешьте. Пейте. И хватит о делах.

Леди Беатрис поджала губы. Изольда метнула в мужа взгляд, полный холодной ярости, но промолчала. Седрик разочарованно откинулся на спинку стула. А Лианна впервые за вечер выдохнула — тихо, украдкой, словно воровка, которой неожиданно простили кражу.

А Лианна сидела, боясь поверить в то, что только что произошло. Отец защитил её. Впервые за долгое, очень долгое время — защитил.

Этого она не ожидала.

А Лианна сидела, боясь поверить в то, что только что произошло. Отец защитил её. Впервые за долгое, очень долгое время — защитил. Этого она не ожидала.

Когда ужин наконец завершился, и гости разошлись по отведённым им покоям, Лианна поднялась к себе. Эльза помогла ей снять серое платье, расплела косы и ушла, оставив госпожу в тишине и полумраке. Лианна сидела у камина в ночной сорочке, кутаясь в старую шаль, и смотрела на догорающие угли. Мысли её метались между подземельем, где ждал Эйнар, и главным залом, где только что решалась её судьба. Сегодня ей не попасть в подземелье: слишком много стражи расставлено по замку.

В дверь постучали.

Она вздрогнула. Никто не приходил к ней в такой час — Эльза уже ушла, Кайл не посмел бы, Изольда и подавно. Стук повторился — тяжёлый, неторопливый, властный.

— Войдите, — сказала Лианна, и голос её дрогнул.

Дверь отворилась. На пороге стоял отец.

Граф Корвейский выглядел уставшим. Без парадного камзола, в простой тёмной тунике, он казался старше и.… человечнее. Его глаза, всё ещё цепкие, но уже тронутые мутной пеленой, смотрели на дочь с выражением, которого она не видела прежде. Не раздражение. Не равнодушие. Скорее — задумчивость.

— Не спишь, — произнёс он. Это был не вопрос.

— Не сплю, — ответила Лианна, поднимаясь со стула. Сердце её колотилось где-то в горле. — Проходите, отец.

Он шагнул в комнату, но не сел. Остановился у камина, глядя на угли. Молчание тянулось долго. Лианна не решалась его нарушить.

— Ты, наверное, думаешь, почему я отказал Блэквуду, — сказал он наконец.

— Да, — честно ответила она.

Граф хмыкнул.

— Барон — крыса. Его сыновья — крысята. Они бы тебя сожрали и костей не выплюнули. — Он повернул голову и посмотрел на дочь. — Я не для того растил тебя, чтобы скормить первому попавшемуся стервятнику.

Лианна не знала, что сказать. Она не помнила, когда отец в последний раз говорил с ней так — не приказом, не упрёком, а.… почти по-человечески.

— Ты моя дочь, — продолжал граф. — В тебе кровь Корвейских. А Корвейские не размениваются на мелочи. Когда придёт время, я сам выберу тебе мужа. Достойного. С сильным родом, с землями, с войском. Не с рудниками, а с мечом.

Он помолчал, потом добавил — тише, словно через силу:

— Или... если тебе кто-то приглянётся. Сама. И он будет достоин — я не стану мешать.

Лианна замерла. Она не верила своим ушам.

— Вы... вы правда это говорите?

— Я говорю то, что сказал. — Граф выпрямился, и в его голосе снова зазвучал металл. — Но запомни: достойный — это не конюх и не бродячий певец. Это человек с именем и честью. Ты — не крестьянка, чтобы влюбляться в кого попало.

Лианна опустила глаза.

— Я поняла, отец, — сказала она тихо.

— Хорошо. — Граф кивнул и направился к двери. У порога он остановился и, не оборачиваясь, добавил: — Ты похожа на мать. Всё больше и больше. Она тоже была тихой. Но внутри у неё горел огонь. Не дай своему огню погаснуть.

Дверь закрылась. Лианна осталась одна. Она стояла посреди комнаты, прижимая ладонь к груди, и чувствовала, как слёзы — тёплые, благодарные — текут по щекам. Отец никогда не говорил с ней так. Никогда. И пусть его слова были суровы, пусть он оставался тем же холодным графом, каким был всегда, — сегодня он дал ей нечто большее, чем защиту. Он дал ей надежду.

Луна уже стояла высоко. Лианна едва держалась на ногах от усталости, но сон не шёл. Она сидела у окна в своей спальне, сжимая в ладони кусочек янтаря, и смотрела на море, залитое лунным светом.

— Прости, — прошептала она в темноту. — Я приду завтра. Обязательно приду.

За стеной, в коридоре, гремели сапогами стражники. Замок, который днём казался почти своим, теперь стал тюрьмой — и для неё тоже. Лианна закрыла глаза и попыталась представить, что он сейчас делает. Спит ли? Или сидит, прижавшись к прутьям, и смотрит в темноту? Ждёт ли?

Она не знала. Но она знала, что завтра, во что бы то ни стало, она снова спустится в подземелье. И принесёт ему не только еду и одежду, но и слова. Те самые, которые ещё не решалась произнести вслух. «Ты не один. Я с тобой. Я всегда буду с тобой».

А пока — ждать. Стиснув зубы, сжимая в ладони тёплый янтарь, слушая, как дождь стучит по стеклу, а море рокочет внизу — вечное, равнодушное ко всем человеческим тревогам.

Глава 5.

Утро после пира выдалось хмурым. Дождь перестал, но небо оставалось затянутым плотной серой пеленой, и воздух в замке был тяжёлым, пропитанным запахом вчерашнего дыма и выдохшегося вина. Слуги сновали по коридорам, убирая остатки пиршества, а Лианна не находила себе места.

За завтраком она едва притронулась к еде. Мысли её были далеко — в сыром подземелье, у последней камеры. Она представляла, как Эйнар сидит там один, в темноте, и гадает, почему она не пришла. Может быть, он решил, что она забыла о нём. Может быть, решил, что все её обещания были ложью. От этих мыслей кусок хлеба вставал поперёк горла.

Эльза заметила её состояние, но ничего не сказала — только вздохнула и подлила в чашку травяного отвара. Лианна сделала глоток и уставилась в окно, за которым чайки чертили в небе свои бесконечные круги.

В полдень всё семейство вышло во двор провожать гостей. Барон Блэквуд и его свита грузились в дорогу. Слуги выводили из конюшни оседланных лошадей, увязывали тюки, проверяли подпруги. Барон держался сухо — вчерашний отказ графа явно задел его, хотя он и старался не показывать виду. Он обменялся с Корвейским короткими, почти враждебно-вежливыми фразами о «взаимной выгоде» и «будущих переговорах», вскочил на коня и тронул поводья.

Его сыновья последовали за ним, но перед этим оба бросили на Лианну прощальные взгляды. Старший — Годрик — ухмыльнулся и подмигнул ей с таким видом, словно говорил: «Ничего, мы ещё вернёмся». Младший — Освальд — просто скользнул по ней глазами, как по пустому месту. Лианна выдержала оба взгляда с каменным лицом, не дрогнув ни мускулом.

Леди Беатрис, усаживаясь в крытую повозку, бросила через плечо:

— Приятно было познакомиться, леди Лианна. Надеюсь, в следующий раз вы будете выглядеть... повеселее. Мужчины не любят бледных дев.

Лианна присела в реверансе, но ничего не ответила. Изольда метнула в падчерицу предостерегающий взгляд — дерзить гостям не позволялось даже после отказа.

Когда последний всадник скрылся за воротами, Лианна выдохнула. Она не знала, радоваться ли ей или бояться. Барон уехал, но осадок остался. И слова отца, сказанные вчера у камина, всё ещё звучали в её голове: «Если тебе кто-то приглянётся — и он будет достоин — я не стану мешать».

После полудня Лианна сидела на уроке у мэтра Бейла, но не слышала ни слова. Старый наставник что-то рассказывал о географии Семи Королевств, водил указкой по карте, задавал вопросы, а она отвечала невпопад. Мысли её были заняты другим. Вчерашний день оставил слишком много зарубок на сердце: страх за Эйнара, ярость на Изольду, неожиданное заступничество отца. Она прокручивала в голове каждую деталь, каждый взгляд, каждое слово.

— Леди Лианна, — голос мэтра Бейла вывел её из задумчивости. — Вы сегодня витаете в облаках. Я спросил, какая река разделяет Аркендейл и земли оборотней?

— Сильверстрейм, — ответила она машинально.

— Верно. — Старик приподнял бровь. — Хотя я не ожидал, что вы ответите правильно, учитывая, что вы не слушали меня последние полчаса.

— Простите, мэтр. Я просто... задумалась.

— Задумались, — повторил он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. — Ну что ж. На сегодня довольно. Идите. Только постарайтесь не думать слишком много — от этого портится цвет лица, как говорит ваша мачеха.

Лианна слабо улыбнулась и выскользнула из классной комнаты. Она знала, куда пойдёт. План уже созрел.

Кладовая встретила её запахом сушёных трав, копчёного мяса и пыли. Лианна двигалась быстро и бесшумно, как тень. Она знала, где что лежит: вот вяленая оленина, завёрнутая в промасленную бумагу; вот головка сыра в холщовом мешке; вот корзина с яблоками — сморщенными, но ещё сладкими. Она торопливо сложила всё в свою тканевую сумку для книг. Сумка раздулась, и Лианна прикрыла её сверху старым пергаментом.

После занятий она забежала в спальню, схватила большой шерстяной платок — и сунула в сумку. Платок был тёплым, плотным, в сине-зелёную клетку. Эйнару он пригодится больше, чем ей.

Вечером был семейный ужин — тихий, почти молчаливый. Граф хмурился, Изольда дулась, Седрик ковырял мясо с таким видом, словно его обсчитали. О вчерашнем не говорили. Лианна ела быстро, почти не чувствуя вкуса, и ждала, когда можно будет уйти.

Когда ужин кончился, она скользнула на кухню. Повариха, утомлённая вчерашним пиром, дремала на лавке у очага. Лианна бесшумно взяла с полки пустую бутыль, налила в неё воды из котла и сунула за пазуху. Бутыль была холодной, и она вздрогнула, но не остановилась. Ещё немного — и она у цели.

Наконец она спустилась в подземелье. Свеча в её руке дрожала, выхватывая из темноты знакомые стены, знакомые ступени, знакомую решётку.

Эйнар сидел в углу, но, заслышав шаги, поднялся. Он подошёл к прутьям — впервые за всё время, — и его лицо, освещённое огоньком свечи, показалось Лианне ещё бледнее обычного. Глаза, голубые и глубокие, смотрели на неё с тревогой. Он ждал.

— Прости, — выдохнула Лианна, просовывая еду сквозь прутья. — Я не могла прийти вчера. Гости. Стража. Нельзя было. Ты, наверное, думал... — она запнулась, — ...думал, что я не вернусь.

— Вот, — сказала она, просовывая сквозь прутья свёрток. — Еда. Вяленая оленина, сыр, яблоки. Больше не смогла унести — сумка для книг не бездонная. Ты, наверное, голоден. Прости, что вчера не пришла.

Эйнар взял свёрток, но не развернул. Он смотрел на неё, и в его глазах читалось что-то, чего она не могла понять, — не голод, не тревога, а странная, глубокая серьёзность.

— Вот, ещё. Вода. И платок. Тёплый. Мама вязала.

Эйнар принял платок и прижал к щеке — так же, как в прошлый раз прижимал её шаль. Шерсть была мягкой, пахла травами, и на миг его лицо, обычно такое настороженное, стало почти умиротворённым. Потом он опустил платок на колени и развернул свёрток с едой. От запаха оленины его ноздри дрогнули — звериный инстинкт, который он не умел скрывать. Но он не набросился на еду сразу, как в первые дни. Он отломил кусочек сыра и поднес ко рту медленно, с достоинством, словно учился быть человеком даже в этом.

— Я хотела спросить, — сказала Лианна, усаживаясь на холодный камень. — Ты давно здесь. Я даже не знаю твоего имени. Как тебя зовут?

Эйнар молчал. Он опустил глаза, и белые пряди упали на лицо, скрыв его выражение. Лианна ждала. В подземелье было тихо — только вода капала где-то в дальнем конце коридора.

Лианна смотрела на него сквозь прутья и ждала. Она так много хотела спросить: как его зовут, откуда он, кто его родители. Но слова застревали в горле — она уже поняла, что он не отвечает не из упрямства, а потому что не знает, как ответить. Их языки были разными, как мир над землёй и мир под ней.

— Ты не понимаешь меня, да? — прошептала она.

Эйнар молчал. Его голубые глаза смотрели на неё внимательно, но в них читалась та же беспомощность, что и в первые дни. Он не знал слов. Не знал, как объяснить ей даже собственное имя.

Лианна вздохнула и достала из сумки книгу.

— Я принесла тебе кое-что, — сказала она, просовывая её сквозь прутья. — Смотри.

Это была та самая книга сказок — старая, в потёртом кожаном переплёте, с золотым тиснением на корешке. Лианна помнила её с раннего детства: мать читала её вслух, когда она болела, и яркие картинки — рыцари, драконы, замки — были её первым окном в большой мир. Теперь она открыла книгу на первой странице и поднесла свечу ближе.

— Смотри, — повторила она, показывая пальцем на рисунок. — Это — дракон. Дра-кон. Повтори.

Эйнар уставился на картинку. Его брови сошлись на переносице. Он не смотрел на неё — он смотрел на огнедышащего зверя, нарисованного яркими красками, и в его глазах зажёгся тот самый огонёк, который она уже научилась распознавать. Любопытство.

— Дра... кон, — выговорил он с трудом. Звук «р» давался ему тяжело — язык оборотней был мягче, певучее, в нём не было этих рычащих согласных.

— Хорошо! — Лианна просияла. — Очень хорошо!

Она перевернула страницу. Там был нарисован рыцарь в сияющих доспехах верхом на белом коне.

— Ры-царь. Рыцарь.

— Ри... царь, — повторил Эйнар, и Лианна невольно улыбнулась.

— Почти. Ры-царь. Давай ещё раз.

Они просидели так больше часа. Лианна показывала картинки и называла слова, а Эйнар повторял — коряво, с акцентом, но с удивительным упорством. «Замок». «Лес». «Меч». «Волк». Последнее слово он произнёс почти без акцента, и Лианна поняла: это слово он знал. Знал на своём языке. Знал, что оно значит.

— А я — Лианна. Запомнил?

— Ли-ан, — произнёс он, и его голос, низкий и мягкий, обволок её имя, как тёплый плащ.

Она кивнула, чувствуя, как сердце бьётся быстрее. У них появился язык — общий, хрупкий, из двадцати-тридцати слов, но всё же язык. И это было только начало.

Они просидели так до глубокой ночи. Свеча почти догорела, и воск тёк на каменный пол мутными каплями. Лианна показывала картинки, называла слова, поправляла его произношение — терпеливо, мягко, без тени насмешки. Эйнар повторял. Иногда путал звуки, иногда замолкал надолго, подбирая слово, и тогда его брови сходились на переносице, а губы сжимались в тонкую линию. Но он не сдавался. Он впитывал каждое слово, как сухая земля впитывает воду, и Лианна видела: он не просто запоминает, он понимает. Понимает, что язык — это ключ. Ключ к ней, к миру за пределами камеры.

За окном — где-то далеко, наверху — луна поднялась над морем, и её серебряный свет, просочившийся сквозь крошечное окошко под потолком, тонкой нитью лёг на пол камеры. Эйнар поднял голову и посмотрел на этот свет. Его лицо, обычно напряжённое, стало спокойным, почти умиротворённым. Он протянул руку, и лунный луч скользнул по его пальцам — бледным, с обломанными ногтями, но уже не таким худым, как месяц назад.

— Луна, — сказала Лианна, проследив за его взглядом. — Лу-на.

— Луна, — повторил он, и в его голосе прозвучало что-то новое. Не просто повторение. Узнавание. Словно это слово он знал всегда, только не мог произнести вслух.

Лианна посмотрела на огарок свечи и вздохнула.

— Мне пора, — сказала она нехотя. — Свеча догорает. Если я задержусь, Эльза поднимет тревогу.

Эйнар перевёл взгляд с лунного луча на неё. В его глазах мелькнула тень — та самая, прежняя, затравленная. Он не хотел, чтобы она уходила. Но он ничего не сказал. Только кивнул — медленно, как будто каждое её слово взвешивал на невидимых весах.

Лианна поднялась, отряхнула платье и взяла свечу. Книгу она оставила ему — просунула сквозь прутья и положила на солому.

— Это тебе, — сказала она. — Смотри картинки, когда будет скучно. Я завтра приду. И мы выучим ещё десять слов. Или двадцать. Хорошо?

— Хорошо, — ответил Эйнар. Слово было корявым, но в устах мальчика, который не говорил вообще, оно звучало как музыка.

Она пошла прочь. У лестницы, как всегда, обернулась. Он стоял у прутьев и смотрел ей вслед. В свете луны его белые волосы сияли, как расплавленное серебро, а глаза казались двумя голубыми огоньками в темноте.

— Лиан, — донеслось до неё едва слышно.

И она ушла, унося с собой это короткое имя, как талисман. В груди у неё разливалось тепло — то самое, которое она уже научилась узнавать. Тепло, похожее на весенний цветок, пробившийся сквозь снег. Имя этому цветку было — Эйнар. Даже если он пока не сказал ей, как его зовут.

В камере, оставшись один, Эйнар сел на солому, придвинул к себе книгу и открыл её на первой странице. Лунный луч падал прямо на картинку — дракон, изрыгающий пламя. Он водил пальцем по контуру крыльев и беззвучно шевелил губами, повторяя слова, которым она его научила. Он не хотел забыть ни одного. Он не хотел разочаровать её. Он не хотел, чтобы она перестала приходить.

Потому что теперь, когда она уходила, он уже не думал о голоде. Он думал только о том, когда увидит её снова.

Лианна поднималась из подземелья медленно, стараясь ступать как можно тише. Замок спал. Факелы на стенах почти догорели, и коридоры тонули в густом, вязком полумраке, который лишь изредка разрывали робкие отблески лунного света, падающие сквозь узкие бойницы. Она знала каждый скрипучий камень, каждую половицу, что могла выдать её, и обходила их по памяти, прижимаясь к холодным стенам, как мышь, крадущаяся мимо спящего кота.

На повороте к восточной галерее она едва не попалалась.

Впереди, у двери, ведущей в главный зал, стояли двое стражников. Они не спали — один опирался на алебарду, второй что-то рассказывал, и его голос, приглушённый, но различимый, разносился по коридору. Лианна замерла, вжавшись в нишу за старой статуей какого-то давно забытого святого. Сердце колотилось так, что, казалось, его слышно на весь замок.

— …а я ему говорю: «Это не моя дочь, это твоя дочь, ищи сам», — бубнил один стражник. — А он мне: «Ты стражник, ты и ищи». Ну я и пошёл. Искал до утра. А она, оказывается, в конюшне спала. С конюхом.

Оба загоготали. Лианна закатила глаза — этот смех мог означать только одно: стражники коротали ночь за элем, и сейчас были больше заняты байками, чем службой. Она выждала, пока хохот стихнет, и бесшумно скользнула через галерею. Они её не заметили.

Дверь в её покои была приоткрыта. Внутри горел камин — слабый, умирающий огонь бросал дрожащие блики на каменные стены и на спящую в кресле Эльзу.

Служанка свернулась калачиком, закутавшись в толстый шерстяной плед. Её рыжая коса свесилась через подлокотник, почти касаясь пола. Рот был приоткрыт, и из него вырывалось тихое, мерное сопение. Лианна замерла на пороге, глядя на неё. Будить Эльзу не хотелось — та наверняка ждала её допоздна и уснула от усталости. Да и что Лианна могла ей сказать? «Я опять гуляла в саду»? Эта отговорка трещала по швам.

Она тихо притворила дверь и на цыпочках подошла к кровати. Стянула платье, оставшись в одной сорочке, и нырнула под одеяло. Простыни были прохладными, но Лианна почти не заметила этого. Она лежала на спине, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое. Что-то, чего она не испытывала раньше — или испытывала так давно, что успела забыть.

Это было... счастье? Нет, не совсем. Скорее — предощущение счастья. Как будто в её жизни, серой и промозглой, как осенний дождь, вдруг появился просвет. И в этом просвете были белые волосы, голубые глаза и имя, произнесённое с мягким, певучим акцентом. «Лиан».

Никто никогда не называл её так. Мать звала «моя радость». Отец вообще редко обращался по имени. Кайл звал « Лианна», даже когда они были одни. А этот мальчик — чужой, едва умеющий говорить на её языке, — взял и сократил её имя, сделал его тёплым, интимным, своим. И от этого у неё сладко щемило в груди.

«Лиан». Она произнесла это про себя, одними губами, пробуя на вкус. Ей нравилось. Нравилось, как звучит это имя в его устах. Нравилось, как он смотрит на неё — уже не со страхом, а с доверием. Нравилось, как он повторяет слова — старательно, упрямо, сдвинув брови. Нравилось, как он прижимал к щеке её платок.

Она думала о том, что сегодня они впервые по-настоящему говорили. Нет, не говорили — учились говорить. И он был способным учеником. Схватывал на лету. Запоминал. Старался. И дракон, и рыцарь, и луна — все эти слова теперь были их общими. Маленький мостик, перекинутый через пропасть между двумя мирами.

Лианна повернулась на бок и нащупала на прикроватном столике кусочек янтаря. Тот самый, что подарил Кайл. Камень был холодным, но она согрела его в ладони. Бедный Кайл. Он бы не понял. Никто бы не понял. Её тайна была слишком опасной, слишком запретной, чтобы делить её с кем-то ещё. Но, может быть, именно это делало её такой драгоценной.

Она закрыла глаза. За окном шумело море, и его ритм, вечный и ровный, баюкал её. Последнее, о чём она подумала перед тем, как провалиться в сон, было: «Завтра я снова спущусь к нему. И мы выучим ещё десять слов. Или двадцать. Или сто. Я научу его всему, что знаю сама».

Прошёл почти месяц. Октябрь перевалил за середину, и осень вступила в свою самую мрачную пору: дожди зарядили такие, что море сливалось с небом в одну серую стену, а ветер с севера выл в бойницах, как голодный зверь. Но Лианна не пропустила ни одного вечера.

Каждую ночь, дождавшись, пока замок затихнет, она спускалась в подземелье. Она больше не кралась — она шла уверенно, привычно, зная каждый выщербленный камень, каждый поворот лестницы. Эльза, кажется, махнула рукой на её ночные отлучки, а может, просто решила, что молчание безопаснее вопросов. Так или иначе, никто не мешал.

Эйнар учился с жадностью, поражавшей Лианну до глубины души. Он впитывал слова, как пересохшая земля впитывает дождь: быстро, легко, без усилий. Через неделю он уже знал около двух сотен слов и складывал их в простые фразы. Через две — читал короткие предложения из книги сказок, которую она ему оставила. Через три — задавал вопросы. «Что это?» «Почему?» «Как называется?» Его голубые глаза, ещё недавно холодные и затравленные, теперь горели живым, острым любопытством.

Но менялся не только его разум. Менялось и тело.

Лианна замечала это не сразу — день за днём перемены были почти неуловимы. Но, оглядываясь назад, она понимала: перед ней уже не тот мальчик, что месяц назад. Раны и ссадины, покрывавшие его плечи и спину, затянулись, не оставив даже шрамов. Синяки, черневшие на рёбрах, побледнели и исчезли. Кожа, прежде серая от грязи и голода, теперь стала чистой и приобрела странный, почти лунный оттенок. Плечи расправились, руки налились силой — не той, что у рыцарей после долгих тренировок, а другой, более древней, идущей изнутри.

Однажды, когда он потянулся за книгой, рукав его туники задрался, и Лианна увидела предплечье: вчера там был глубокий порез от кандалов, а сегодня — ничего. Только гладкая кожа, словно и не было раны.

Она замерла. Палец, которым она водила по строчкам, застыл на полуслове.

— Как... — она запнулась. — У тебя... рана. Она исчезла.

Эйнар отдёрнул руку и опустил рукав. Движение вышло слишком быстрым, почти испуганным.

— Я... быстро заживаю, — сказал он глухо, не поднимая глаз.

— Быстро? — Лианна не сводила с него взгляда. — Вчера здесь был порез. Глубокий. Я сама видела, когда ты брал хлеб. А сегодня — ничего. Так не бывает.

Эйнар молчал. Его пальцы сжались в кулак. Лианна смотрела на него и чувствовала, как в голове крутятся обрывки мыслей — те, что она гнала от себя последние недели. Белые волосы. Голубые глаза, светящиеся в темноте. Быстрая регенерация. И рассказы отца и его рыцарей — о «волчьем отродье», о деревне в северных лесах, о мальчишке, взятом в плен.

«Он оборотень», — прошептал внутренний голос.

Но Лианна не хотела в это верить. Вернее — боялась поверить. Оборотни были чудовищами из сказок, которыми пугали детей. Кровожадными тварями, не знающими пощады. Эйнар не был чудовищем. Он был мальчиком, который учился читать по книге сказок и называл её «Лиан» так, как никто никогда не называл.

«Но если он не оборотень, то кто?» — спросила она себя.

Ответа не было. Или, вернее, ответ был — тот самый, который она боялась принять.

— Ты... — начала она и осеклась. Вопрос «ты оборотень?» застрял в горле, как рыбья кость. Она не могла его задать. Не сейчас. Не сегодня. Если она произнесёт это вслух, всё изменится. А она не хотела, чтобы что-то менялось. Ей было хорошо — впервые за долгое время. Ей было тепло от его присутствия, от его голоса, от того, как он смотрел на неё.

Эйнар поднял глаза — голубые, глубокие, как горные озёра, — и в них она прочитала ответ. Он не сказал ни слова. Но его молчание было красноречивее любых признаний.

Лианна отвела взгляд первой. Она открыла книгу и ткнула пальцем в первую попавшуюся строчку.

— Давай читать дальше, — сказала она, и голос её прозвучал почти ровно. Почти. — Вот это слово — «король».

— Эйнар.

Она подняла голову. Он смотрел на неё прямо, не отводя глаз, и в его взгляде было что-то новое — не просто доверие, но и вызов. Словно он решился на что-то важное.

— Что? — переспросила она.

— Эйнар, — повторил он и прижал ладонь к своей груди. — Я. Эйнар.

Лианна замерла. Почто целый месяц она не знала его имени, а он не говорил. И вот теперь — сказал. Сам.

— Эйнар, — произнесла она, пробуя имя на вкус. Оно было странным, чужим, но красивым — как северный ветер, как песня на незнакомом языке. — Тебя зовут Эйнар.

Он кивнул. Уголки его губ дрогнули — почти улыбка. Почти.

— Откуда ты, Эйнар? Где твой дом? Где твои родители?

Улыбка погасла мгновенно. Лицо Эйнара замкнулось, как дверь, захлопнутая порывом ветра. Глаза потемнели, стали непроницаемыми. Он отвёл взгляд и уставился в стену, где углём был нарисован волк — его собственный рисунок, сделанный неделю назад.

— Нет, — сказал он глухо. — Не спрашивай Лиан.

— Но почему?

— Потому что... больно.

Он произнёс это слово — «больно» — так, что у Лианны защемило сердце. Она поняла: там, в его прошлом, было что-то страшное. Что-то, о чём он ещё не готов говорить. И она не стала настаивать. Просто кивнула и перевернула страницу книги.

— Ладно, — сказала она. — Не хочешь — не говори.

На следующий день она принесла ключ.

Это был старый, ржавый ключ от кандалов — она нашла его в ящике у тюремщика, пока тот спал пьяным сном. Ключ подходил к замку на его цепях, и Лианна долго возилась, прежде чем замок щёлкнул и кандалы со звоном упали на каменный пол. Эйнар потёр запястья, — и впервые за долгое время свободно пошевелил руками. Он посмотрел на свои ладони так, словно видел их впервые.

Теперь решётка всё ещё разделяла их. Но кандалов больше не было. И когда Лианна садилась на холодный камень напротив камеры, Эйнар мог подойти ближе, взять книгу из её рук, коснуться пальцами прутьев — с той стороны. Они сидели почти рядом. Их разделяли только железные прутья, но и эта преграда теперь казалась тоньше.

— Эйнар, — сказала Лианна однажды вечером, когда они вместе разглядывали картинку в книге. — Ты очень быстро учишься. Ты умный. Сильнее меня.

— Ты... учитель, — ответил он, и в его голосе прозвучала благодарность, глубокая и искренняя. — Ты... Лиан.

И снова её имя в его устах прозвучало как песня.

Лианна улыбнулась и подумала: когда-нибудь он расскажет ей всё. Когда-нибудь боль утихнет, и он сможет говорить о прошлом. А пока — она будет рядом. Каждый вечер. Столько, сколько потребуется.

Глава 6.

Всё началось с лёгкого недомогания — того, на какое не обращаешь внимания.

Сперва Лианна просто замёрзла. В подземелье всегда было холодно, но в тот вечер сырость пробралась под плащ, под шерстяное платье, под самую кожу. Она просидела у решётки дольше обычного — они с Эйнаром читали новую главу из книги сказок, и время пролетело незаметно. Когда она поднялась наверх, зубы её стучали, а пальцы онемели так, что она едва могла удержать свечу.

— Проклятый сквозняк, — пробормотала она, забираясь в постель. — Ничего. Высплюсь — и всё пройдёт.

Не прошло.

Наутро она проснулась с тяжёлой головой и неприятным першением в горле. За завтраком Эльза заметила, что госпожа почти не притронулась к еде, и подозрительно прищурилась.

— Вы какая-то бледная, леди Лианна. И кашляете. Не заболели?

— Нет, — ответила Лианна, подавляя новый приступ кашля. — Просто... водички попила холодной.

— Водички, — недоверчиво повторила Эльза. — Ну-ну.

К вечеру стало хуже. Кашель усилился, сделался сухим и надсадным, раздирающим грудь. Лианна сидела на уроке у мэтра Бейла, но не слышала ни слова — перед глазами всё плыло, и строки на пергаменте сливались в одну серую полосу. Ночью она всё-таки спустилась к Эйнару, но просидела всего полчаса и ушла раньше обычного, сославшись на усталость. Он посмотрел на неё внимательно и тихо спросил:

— Лиан, ты заболела?

— Нет, — солгала она. — Просто устала.

А на следующее утро она не смогла встать с постели. Жар накатил внезапно, как волна, — горячий, душный, застилающий глаза мутной пеленой. Голова стала чугунной, тело — ватным. Эльза, пришедшая с завтраком, едва не выронила поднос.

— Матерь Божья! — воскликнула она, прижимая ладонь ко лбу Лианны. — Да вы же горите! Весь лоб в огне! Почему вы вчера ничего не сказали? Почему не позвали меня? Почему...

— Эльза, — прошептала Лианна, — перестань. Пожалуйста. Лианна перекатилась на другой бок, завернувшись в одеяло.

Служанка всплеснула руками и выбежала за лекарем. С этого дня Лианна стала пленницей собственной спальни — не менее надёжной, чем камера Эйнара.

К полудню пришёл лекарь — сухой, как осенний лист, старик по имени мэтр Корвин. Он долго щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание, прижимаясь ухом к её спине. От его рук пахло уксусом и сушёной полынью.

— Простуда, — изрёк он наконец, выпрямляясь. — Глубокая. Лёгкие захватило. Будем лечить пиявками и горчичными обёртываниями. И отваром из мать-и-мачехи с мёдом. Каждые три часа.

— Она поправится? — спросила Эльза, комкая в руках край передника.

— Поправится, — кивнул лекарь. — Если не вставать с постели. Никаких сквозняков. Никаких прогулок. И полный покой.

Лианна услышала эти слова и закрыла глаза. Полный покой означал одно: она не сможет спуститься в подземелье. Эйнар останется один. Снова. Как тогда, в ночь приезда Блэквуда. Он будет ждать её, смотреть в темноту, гадать, что случилось. А она не придёт. И не объяснит. И не передаст даже записки.

Жар то отпускал, то накатывал с новой силой, и тогда Лианна металась в постели, сбрасывая одеяло и бредя наяву. Ей снились странные, рваные сны: то она бежала по бесконечному коридору, пытаясь найти дверь в подземелье, а двери всё не было; то видела Эйнара, стоящего у решётки, и его голубые глаза смотрели на неё с укором; то её отец говорил ей: «Ты похожа на мать», — а мать стояла рядом, но Лианна не могла разглядеть её лица.

Лианна лежала в постели, бледная, с синяками под глазами, и смотрела в потолок. Эльза поила её отваром, меняла компрессы, подкладывала дрова в камин. А Лианна думала только об одном. «Эйнар. Он там один. Он не знает, что со мной. Он, наверное, думает, что я его бросила. Или что меня раскрыли и наказали. Или что я умерла».

От этой мысли ей становилось ещё хуже. Она сжимала в ладони кусочек янтаря — подарок Кайла, который по-прежнему лежал на прикроватном столике, — и молча молилась неизвестно кому. Только бы он продержался. Только бы не отчаялся. Только бы поверил, что она вернётся.

Эйнар.

Первый день без неё Эйнар просто ждал. Он сидел у прутьев, прижавшись лбом к холодному железу, и смотрел в темноту коридора. Свеча, которую она обычно ставила на пол, не горела. Темнота была полной. Но он не боялся темноты — он боялся тишины, которая наступала, когда она не приходила.

«Она придёт», — сказал он себе. Она всегда приходила. Каждый вечер. Она садилась у решётки, раскрывала книгу и говорила: «Смотри, Эйнар. Это дерево. Это река. Это замок». И он смотрел. И повторял. И учился быть человеком — для неё.

Но в этот вечер она не пришла.

На второй день к голоду — с которым он давно свыкся — добавилась тревога. Она была глухой, ноющей, как боль в заживающей ране. Эйнар мерил шагами камеру, прислушивался к каждому звуку, доносившемуся сверху. Там, наверху, что-то происходило. Что-то, чего он не знал. Он чувствовал это не разумом, а чем-то более древним — тем, что просыпалось в нём в полнолуние и заставляло кровь бежать быстрее. Запахи. Звуки. Невидимые нити, связывающие его с ней.

Где Лиан? Почему её нет? Она не могла просто забыть. Она не могла просто бросить его. Она была не такая. Значит, что-то случилось. Что-то плохое.

На третий день он не выдержал.

Тревога переросла в глухую, неконтролируемую ярость — ту самую, что помогала его народу выживать в самых страшных битвах. Он подошёл к решётке и взялся за прутья обеими руками. Железо было холодным и ржавым. Оно впивалось в ладони, но Эйнар не чувствовал боли. Он закрыл глаза и сосредоточился. Где-то глубоко внутри, в самой сердцевине его существа, пробудился зверь. Мышцы налились силой, кости загудели, и он рванул прутья на себя — раз, другой, третий.

Замок хрустнул и сдался. Металл заскрежетал, и решётка, прослужившая верой и правдой не одно десятилетие, подалась. Эйнар выскользнул в коридор. Он был свободен.

Но свобода сейчас не имела значения. Имела значение только она.

Он никогда не был в верхних покоях замка, но ему не нужна была карта. Он запомнил её запах с первой встречи — ещё там, в камере, когда она, бледная и испуганная, просунула ему хлеб сквозь прутья. С тех пор этот запах стал для него якорем, компасом, маяком. Травы, которыми пахло её платье. Воск от свечи. Свежий ветер с моря. И что-то ещё — что-то тёплое, живое, чему не было названия на человеческом языке, но что Эйнар знал так же хорошо, как биение собственного сердца.

Он крался по коридорам замка, как тень. Ночь была тёмной и безлунной — идеальное время для охоты. Он миновал стражников, которые дремали у входа в главный зал. Проскользнул мимо кухни, где повариха гремела горшками. Поднялся по винтовой лестнице в восточное крыло — и остановился у двери, из-под которой пробивалась тонкая полоска света.

Здесь. Запах был сильнее всего здесь.

Он осторожно приоткрыл дверь и вошёл.

В камине догорали угли. Их красноватый свет падал на кровать, где под грудой одеял и подушек лежала Лианна. Она спала — или, может быть, не спала, а металась в бреду. Лицо её было бледным, на лбу блестели капельки пота, дыхание вырывалось из груди с присвистом. Она была больна. Очень больна.

Эйнар замер на пороге. Он видел, как люди умирают. Он помнил лица матери и отца, их остекленевшие глаза, их неподвижные руки. И сейчас, глядя на Лианну, он почувствовал, как внутри разливается холод — холод страшнее подземельной сырости. Он не мог потерять её. Не сейчас. Не так.

В комнате никого не было. Он подошёл к кровати и опустился на колени. Его пальцы, ещё хранившие следы ржавчины от решётки, коснулись её лба. Кожа пылала.

— Лиан, — прошептал он.

Она не ответила.

Эйнар выпрямился. Он знал, что делать. У его народа был дар — древний, как сами горы. Кровь оборотня могла исцелять. Она ускоряла заживление ран у своих, но могла помочь и человеку — если тот, кто делился кровью, делал это добровольно. Если вкладывал в это свою волю. Свою жизнь.

Он огляделся, выпустил коготь — длинный, изогнутый, острый как бритва. На левой ладони вспухла алая полоса. Кровь выступила быстро, горячая, почти чёрная в свете углей. Эйнар приподнял голову Лианны, придерживая её за подбородок, и поднёс ладонь к её губам. Кровь закапала в рот — капля, ещё капля, ещё. Она пахла железом и древним лесом.

Лианна вздрогнула, но не проснулась. Её губы дрогнули, и она инстинктивно сглотнула.

Эйнар подождал ещё немного. Потом провёл ладонью по её лбу, убирая влажные пряди. Жар уже начал спадать — он чувствовал это. Дыхание становилось ровнее.

Он наклонился и поцеловал её в лоб. Легко, почти невесомо. Так, как не целовал никого и никогда.

— Моя Лиан, — сказал он.

А потом выпрямился и вышел. Он спустился обратно в подземелье, закрыл за собой решётку — насколько это было возможно — и сел на солому. Бежать сейчас было бессмысленно. Он не знал, где находится. Не знал, куда идти. Он всё ещё был слаб после месяцев заточения, а его зверь, не просыпался после трагедии в деревне, волк спал.

Но он знал другое: Лиан поправится. Его кровь сделает своё дело. А он будет ждать — столько, сколько потребуется.

На следующее утро Лианна проснулась на удивление бодро. Она чувствовала себя намного лучше. Она не понимала: как за ночь ушел кашель, хрипы и жар? Заслышав стук и шаги Лианна села в постели. Граф вошёл в спальню — огромный, мрачный, в своём неизменном тёмном камзоле. Он остановился у изножья кровати и долго смотрел на дочь, скрестив руки на груди. Лицо его, как всегда, было непроницаемым, но в глазах — Лианна готова была поклясться — мелькнуло что-то похожее на тревогу.

— Лекарь говорит, ты идёшь на поправку, что за ночь случилось чудо. — произнёс он.

— Да, отец, а можно мне сегодня погулять? — прошептала Лианна.

— Конечно. Выпей отвар. — Он кивнул на кружку, стоявшую на столике. — Моя мать всегда говорила, что мать-и-мачеха лечит любую хворь. Она знала толк в травах.

Лианна послушно взяла кружку и сделала глоток. Отвар был горьким, но тёплым. Молчание затянулось.

— Ты... похожа на неё, — сказал граф вдруг. — Не только лицом. Упрямством. Элинор тоже не умела лежать в постели, когда болела. Всё рвалась куда-то.

Лианна опустила глаза. Ей хотелось спросить: «Отец, ты любил её? Ты вообще кого-нибудь любишь?» Но она не спросила. Вместо этого она сказала:

— Спасибо, что пришли.

Граф кивнул — коротко, сухо, — и вышел. У двери он задержался на мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, но не стал. Лианна осталась одна. Она допила отвар, легла на подушку и уставилась в окно, за которым сеялся мелкий дождь.

Не успела дверь за графом закрыться, как в коридоре снова послышались шаги — на этот раз торопливые, лёгкие, совсем не похожие на тяжёлую поступь отца. Лианна приподнялась на подушках и прислушалась. В дверь негромко постучали.

— Войдите, — сказала она.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась знакомая русая голова. Кайл. Он замер на пороге, словно не решаясь войти, и оглядел комнату так, будто ожидал увидеть здесь смертельно больную, а не просто уставшую девочку с растрёпанными волосами.

— Можно? — спросил он.

— Заходи, — улыбнулась Лианна. — Я не заразная. Лекарь сказал, уже нет.

Кайл шагнул в спальню. Выглядел он взволнованным — даже больше, чем обычно, когда дело касалось её. Его веснушчатое лицо раскраснелось от быстрой ходьбы, а в серо-голубых глазах плескалась тревога, которую он пытался спрятать за привычной застенчивой улыбкой.

— Я слышал, ты... — он запнулся. — Говорят, ты чуть не умерла.

— Говорят? — Лианна усмехнулась. — Кто говорит?

— Эльза. Она вчера на кухне плакала. Сказала, что у тебя жар был страшный, и лекарь боялся, что лёгкие откажут. — Кайл подошёл ближе и остановился у изножья кровати, теребя в руках какую-то тряпицу. — Я хотел прийти раньше, но меня не пускали. Леди Изольда сказала, что мужчинам не место в покоях больной леди, даже если этот мужчина — всего лишь оруженосец.

— Леди Изольда много чего говорит, — вздохнула Лианна. — Садись. Вон стул. Расскажи, что в замке.

Кайл придвинул стул к кровати и сел, всё ещё сжимая в руках свёрток. Теперь Лианна разглядела, что это небольшой тканевый мешочек, перевязанный бечёвкой.

— В замке тихо, — сказал он. — Твой брат уехал на охоту. А я... — Он вдруг смутился и протянул ей мешочек. — Вот. Это тебе. Пока ты болеешь.

Лианна взяла подарок и развязала бечёвку. Внутри оказались сушёные яблочные дольки, пересыпанные корицей, и маленький деревянный волчок — игрушка, вырезанная из светлого дерева, с тщательно выточенными узорами на боках. Волчок был крошечный, с горошину, но искусный: крутани — и он запляшет по столу, как живой.

— Ты сам вырезал? — спросила Лианна.

— Ну... да. — Кайл потупился. — Вечерами делать нечего. Конюшня уже блестит, мерины здоровы, а спать я всё равно не мог. Думал о тебе. Вот и...

Он осёкся и покраснел. Лианна улыбнулась и сжала волчок в ладони. Он был тёплым — то ли от рук Кайла, то ли оттого, что дерево хранило тепло, как живое.

— Спасибо, — сказала она. — Очень красивый. Ты настоящий мастер.

Кайл просиял. В его глазах мелькнуло что-то, что Лианна не смогла разгадать, — может быть, облегчение, может быть, нежность, а может, и то, и другое сразу.

— Я боялся за тебя, — сказал он тихо. — Когда Эльза сказала... я подумал... вдруг ты...

— Я жива, — перебила Лианна. — Видишь? Уже почти здорова. Лекарь говорит, за ночь случилось чудо.

— Чудо, — повторил Кайл и вдруг серьёзно посмотрел на неё. — Ты... ты, когда выздоровеешь, может, сходим к скалам? Опять. Как тогда.

— Обязательно, — пообещала Лианна. — Только дай мне ещё пару дней. И... Кайл?

— Да?

— Спасибо, что пришёл.

Он кивнул, поднялся и направился к двери. На пороге обернулся, хотел что-то добавить, но лишь улыбнулся и вышел. Лианна осталась одна. Она смотрела на закрытую дверь, сжимая в одной руке деревянный волчок, и думала о том, как странно устроена жизнь. Там, в подземелье, её ждал мальчик с белыми волосами. А здесь, у её постели, только что сидел другой мальчик — верный, добрый, — и она не знала, что с этим делать.

Она вздохнула, откинулась на подушки и закрыла глаза. Сегодня ночью она спустится в подземелье. Обязательно. Эйнар, наверное, с ума сходит.

Вечером Эльза принесла ужин: густой куриный бульон с размоченным хлебом, травяной отвар и горький настой, от которого сводило скулы. Лианна послушно всё выпила и съела, не споря. Эльза подбросила дров в камин, поправила одеяло и ушла, пожелав госпоже спокойной ночи. Дверь закрылась. В замке стало тихо — та особенная, глубокая тишина, какая бывает только глубокой ночью, когда даже слуги спят.

Лианна подождала ещё четверть часа. Потом откинула одеяло и встала. Ноги ещё немного дрожали после болезни, но голова была ясной, а тело — лёгким, словно и не было этих страшных дней в жару. Она натянула шерстяное платье, закуталась в тёплый плащ, прихватила с кровати небольшой плед — тот самый, — и выскользнула в коридор.

На кухне было пусто. Очаг ещё теплился, и в его свете Лианна собрала узелок: половина холодного пирога с мясом, горсть сушёных яблок, кусок сыра. Она действовала быстро и бесшумно, как человек, давно привыкший красть еду по ночам. Сумка привычно оттянула плечо. Свеча в руке. Плащ до пят. Плед под мышкой.

Спуск в подземелье показался ей короче обычного. Она соскучилась. Соскучилась по запаху сырого камня, по дрожащему огоньку свечи, по шороху соломы. Но главное — по нему. По его голубым глазам. По его тихому «Лиан».

Она дошла до конца коридора и замерла.

Решётка была приоткрыта. А за ней, в камере, на соломе сидел Эйнар. Перед ним горела свеча. В одной руке он держал книгу сказок, раскрытую на середине, а в другой — надкушенное яблоко. Он читал. Читал! И при этом задумчиво жевал, как будто был не узником в подземелье, а школяром в библиотеке.

— Эйнар? — выдохнула Лианна.

Он поднял голову и спокойно, почти буднично, отложил книгу.

— Лиан. Ты пришла.

— Что... — она запнулась, пытаясь осмыслить увиденное. — Что здесь произошло? Откуда у тебя яблоко? Почему решётка открыта? К тебе кто-то приходил? Кроме стражников?

Эйнар встал, отряхнул солому с туники и шагнул к прутьям — точнее, туда, где они должны были быть. Он вышел из камеры — просто перешагнул порог, как будто не было месяцев заточения, как будто не было замка, который он сломал собственными руками. И теперь он стоял прямо перед ней, и их больше не разделяло ничего, кроме воздуха.

Лианна машинально поднялась с камня и отступила на шаг. Ей вдруг стало тесно в этом коридоре. Раньше, когда он сидел в камере — в углу, на соломе, сжавшись в комок, — он казался меньше. Слабее. Моложе. А теперь он стоял в полный рост, и она впервые по-настоящему осознала, какой он высокий. На целую голову выше неё. Плечи, которые она помнила острыми и угловатыми, раздались. Руки, ещё недавно дрожавшие от слабости, спокойно висели вдоль тела — сильные, жилистые, с длинными пальцами. Он больше не был тем забитым мальчиком, которого она нашла два месяца назад. Он был юношей. Опасным. Красивым. Чужим — и в то же время странно, мучительно родным.

Свеча в её руке дрогнула. Лианна почувствовала, как жар приливает к щекам, и отвела взгляд, надеясь, что в полумраке он этого не заметит. Но он заметил. Он всегда замечал то, что она пыталась скрыть.

— Лиан, — произнёс он тихо. — Ты... покраснела.

— Ничего я не покраснела, — пробормотала она, уставившись в пол. — Просто... здесь душно. И свеча горячая. И вообще.

Эйнар ничего не сказал. Но ей показалось — или это был обман дрожащего света? — что в его голубых глазах мелькнула тень улыбки. Той самой, редкой, которую она видела всего несколько раз. И от этой почти-улыбки её щеки запылали ещё сильнее.

— Сядь, — сказал он. — Ты болела. Тебе нельзя долго стоять.

Лианна постелила плед, машинально опустилась на камень. Эйнар сел напротив, скрестив ноги, и заглянул ей в глаза.

— Ты не приходила, — начал он. — День. Второй. Я... чувствовал. Что-то плохое. — Он прижал ладонь к груди. — Здесь. Знал: тебе плохо. Потом… я сломал замок.

— Сломал? — Лианна перевела взгляд на покорёженный металл. — Но как? Он же...

— Я не человек, — просто сказал Эйнар. — Ты знаешь.

Лианна опустила глаза. Да, она знала. Вернее, догадывалась. Быстрое заживление ран. И теперь — сломанный замок, который не поддался бы и взрослому рыцарю.

— Я пошёл искать тебя, — продолжал он. — По запаху. Ты пахнешь... травами. Ветром. Теплом. Этот запах я нашёл бы где угодно.

Он говорил медленно, тщательно подбирая слова, но уже почти без акцента. Лианна слушала и чувствовала, как горло перехватывает.

— Ты был в моей спальне? — прошептала она.

— Да. Ты лежала. Горячая. Дышала тяжело. Я... — он на мгновение отвёл взгляд. — Я испугался.

Эйнар. Мальчик, который не боялся ни темноты, ни голода, ни побоев, — испугался за неё. Лианна почувствовала, как к глазам подступают слёзы.

— Я сделал то, что делают мой народ, — сказал он. — Кровь оборотня может исцелять. Я дал тебе немного своей крови. Ты поправилась.

Лианна машинально коснулась губ. Что-то странное, металлическое — она помнила этот вкус сквозь сон. И жар, который спал к утру, и лёгкость, которая пришла ему на смену. Так вот почему. Не чудо. Не травы. Он.

— Ты спас меня, — сказала она тихо.

— Ты спасла меня раньше, — ответил он. — Я должен был. Не мог иначе.

Повисла пауза. Где-то в дальнем конце коридора капала вода. Свеча тихо потрескивала.

— А теперь, когда замок сломан, — добавил Эйнар будничным тоном, — я могу выходить за пределы камеры. Сегодня, например, я зашёл в кладовую. И славно поужинал.

Он кивнул на яблоко, и Лианна вдруг заметила, что рядом с ним лежат ещё два — а за ними краюха хлеба, горшочек мёда и обглоданная косточка от окорока. Видимо, «славно поужинал» было скромным преуменьшением. Она перевела взгляд с еды на него, с него на сломанную решётку и вдруг рассмеялась — тихо, почти беззвучно, уткнувшись лицом в ладони. Смех смешивался со слезами облегчения.

— Что? — насторожился Эйнар.

— Ничего, — ответила она, вытирая глаза. — Просто... ты невозможный.

Он не понял слова «невозможный», но, кажется, уловил интонацию. Уголки его губ дрогнули — та самая, почти улыбка.

А потом он стал серьёзным.

— Теперь ты не должна сидеть здесь, — сказал он. — Здесь холодно. Ты опять заболеешь.

— Но как же...

— Я буду приходить к тебе сам.

Лианна замерла. Он произнёс это так просто, как будто речь шла о том, чтобы пересесть с одной скамьи на другую. Но смысл сказанного оглушал. Эйнар, узник, мальчик, которого её отец обрёк на смерть в подземелье, теперь мог выходить. И он хотел приходить к ней. Не в камеру. В её спальню.

— Это опасно, — прошептала она.

— Я знаю. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — Но я не могу потерять тебя, Лиан. Не могу.

И в этих словах было столько всего — нежность, упрямство, древняя, звериная преданность, — что Лианна не нашлась с ответом. Она просто кивнула. А потом встала, отряхнула платье и протянула ему плед.

— Вот, — сказала она. — Я принесла. Будет холодно — укроешься.

Эйнар взял плед и прижал к груди — так же, как когда-то прижимал её шаль и её платок.

— Завтра, — сказал он. — Я приду.

Лианна поднялась по лестнице, и всю дорогу до спальни её не покидало странное чувство. Будто всё перевернулось. Будто она больше не была той, кто спасает, — теперь спасали её. И от этой мысли было тепло. И немного страшно. И очень, очень хорошо.

Глава 7.

Весь следующий день Лианна провела как в тумане. Она почти не притронулась к завтраку, который принесла Эльза, рассеянно отвечала на вопросы мэтра Бейла, когда тот заглянул справиться о её здоровье, и то и дело поглядывала в окно. Не потому, что ждала кого-то снаружи. А потому, что ждала ночи.

Лекарь, явившийся после полудня, остался доволен её состоянием: жар не возвращался, кашель прошёл, румянец на щеках был здоровым, а не лихорадочным. Он посоветовал ещё денёк провести в постели, но, видя, как Лианна изнывает от скуки, сжалился:

— Можете выйти ненадолго. Прогуляться. Свежий воздух полезен, если одеваться тепло и не переутомляться. Но никаких сквозняков, леди Лианна. И возвращайтесь до темноты.

Лианна пообещала — и сдержала слово. Почти.

Она оделась тепло и основательно, как учила когда-то мать: «Северная осень не прощает легкомыслия». Сперва — шерстяные чулки, нижняя сорочка из мягкого батиста, с длинными рукавами и глухим воротом. Поверх неё — платье из плотной серой шерсти, закрытое, строгое, с рядом мелких перламутровых пуговиц от горла до пояса. Юбка спускалась до самых лодыжек тяжёлыми складками, и при ходьбе ткань тихо шелестела, как сухие листья под ногами.

Сверху Лианна накинула плащ — длинный, почти до пят, из тёмно-синего сукна с капюшоном, подбитым вытертым, но всё ещё тёплым мехом. Плащ этот когда-то принадлежал матери, и Лианна любила его за запах — едва уловимый, как духи из далёкого прошлого, запах лаванды и горького миндаля, который не выветрился даже спустя годы. На руки она натянула перчатки — те самые, что Эльза связала прошлой зимой долгими вечерами при свече: грубоватая шерстяная вязка серого цвета, с вышитыми на запястьях крошечными снежинками. Служанка тогда ворчала, что нитки слишком толстые, а узор выходит кривым, но Лианне перчатки нравились. Они были тёплыми. Своими. Настоящими.

На ноги — кожаные сапожки на меху, стоптанные, но ещё крепкие, с тупыми носами и завязками у щиколоток. И, наконец, шерстяной шарф, обмотанный вокруг шеи в два оборота, — тот самый, что она когда-то хотела отдать Эйнару, но передумала: ему нужнее был платок.

Погода стояла самая что ни на есть осенняя — холодная, промозглая, пробирающая до костей. С моря дул пронизывающий северный ветер, от которого слёзы наворачивались на глаза, а кожа становилась шершавой, как наждак. Он нёс с собой запах соли, гниющих водорослей и далёкого снега, который где-то там, за Седым Хребтом, уже лёг на вершины. Небо висело низко — тяжёлое, серое, как старое олово, и лишь у горизонта светлело узкой полоской, словно обещая, что за тучами ещё живо солнце.

Двор замка размок от дождей. Земля чавкала под ногами, в колеях от телег стояла мутная вода, а чахлая трава, что росла вдоль стен, полегла и пожелтела. Чайки кричали над скалами пронзительно и жалобно, и ветер трепал их белые перья, заставляя птиц то и дело срываться с места и перелетать на новые уступы.

Но Лианна почти не замечала холода. Она вдохнула полной грудью — глубоко, жадно, — и впервые за неделю почувствовала, что живёт. Воздух был колючим, как можжевельник, и пьянил, как молодое вино. Мир за стенами замка оставался всё тем же — серым, мокрым, продуваемым всеми ветрами, — но теперь он казался ей другим. Более ярким. Более живым. Как будто кто-то снял с её глаз мутную пелену. И она знала имя того, кто это сделал.

Кайла она нашла у старой скамьи в парке — единственном уголке Вороньего Гнезда, который ещё можно было назвать красивым. Когда-то здесь цвели розы, посаженные леди Элинорой, но теперь кусты одичали, и лишь несколько поздних бутонов ещё цеплялись за колючие ветки, бледно-розовые на фоне серого камня. Скамья стояла под старым раскидистым дубом, чьи листья уже облетели, оставив голые ветви чертить небо, как трещины на старом пергаменте. Кайл сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на облака, но, заслышав шаги, тут же вскочил.

— Лианна! — Он осёкся, словно сам испугался, что назвал её так просто, без титула. — Тебе уже можно гулять? Лекарь разрешил?

— Разрешил, — улыбнулась она, усаживаясь рядом. — Сказал, свежий воздух полезен. А я подумала: когда ещё выпадет случай съесть пирожки на скамейке?

Она извлекла из складок плаща небольшой свёрток — два пирожка с мясной начинкой, ещё тёплых, украденных на кухне. Один протянула Кайлу, второй оставила себе. Кайл принял угощение с таким видом, словно ему вручили королевскую награду, и осторожно откусил кусочек.

— Вкусно, — сказал он с набитым ртом. — Лучше, чем в конюшне.

— В конюшне ты ешь сено? — поддела она.

— Почти. — Кайл усмехнулся. — Солёную кашу и чёрствый хлеб. Но я не жалуюсь. Конюхам вообще-то не положены пирожки.

— А друзьям леди — положены, — ответила Лианна.

Кайл покраснел и уткнулся в пирожок. Они сидели молча, слушая, как ветер шуршит палой листвой, и это молчание было уютным — не таким, как в подземелье, но по-своему тёплым, привычным, как старое одеяло. Лианна думала о том, как странно: с Кайлом ей было спокойно. Надёжно. Как за каменной стеной. А с Эйнаром — по-другому. С ним сердце билось быстрее, и мир становился ярче, и каждый звук, каждый запах, каждый взгляд имели значение.

— Ты сегодня какая-то... другая, — заметил Кайл, доев пирожок и вытирая руки о штаны. — Я бы сказал — счастливая. Но боюсь ошибиться.

— Не ошибаешься, — ответила Лианна, глядя на голые ветви дуба. — Я просто рада, что выздоровела. И что могу гулять. И что... — она запнулась, подбирая слова, — ...что ты рядом.

Кайл улыбнулся — широко, искренне, той самой мальчишеской улыбкой, которую Лианна помнила с детства. Он ничего не ответил, но его пальцы, лежавшие на скамье, чуть сдвинулись ближе к её руке. Почти коснулись. Почти. Лианна сделала вид, что не заметила.

Они просидели в парке до сумерек. Говорили о пустяках: о новой лошади, которую привели с востока, о том, что Изольда опять ссорилась с поварихой, о том, что Седрик проиграл в кости и теперь злой как собака. Лианна смеялась, слушая его рассказы, и чувствовала, как день катится к закату — медленно, но неумолимо.

Когда первые тени легли на дорожки парка, она поднялась.

— Мне пора, — сказала она.

— Я провожу, — предложил Кайл.

— Не надо. — Она коснулась его плеча. — Спасибо за компанию. И за пирожки... то есть, за то, что съел со мной пирожки.

— Всегда пожалуйста, — ответил он и вдруг добавил, серьёзно: — Ты, если что... если нужно будет что-то — любое, — ты только скажи. Я всё сделаю.

Лианна кивнула. Ей хотелось сказать ему, что он — её лучший друг. Что она ценит его больше, чем кого-либо в этом замке. Но слова, как всегда, застряли в горле. Она просто улыбнулась и пошла к замку, чувствуя спиной его взгляд.

А вечером, когда Эльза заварила ей отвар и ушла, Лианна осталась одна в спальне. Она сидела у камина, расчёсывая волосы, и ждала. За окном темнело. Луна ещё не взошла, но звёзды уже проклюнулись на небе. И где-то внизу, в подземелье, он тоже ждал. Или, может быть, уже крался по тёмным коридорам — бесшумный, как тень, и опасный, как зверь, которого она приручила.

Он придёт. И боялась этого. И хотела этого больше всего на свете.

Вечером, когда за окнами сгустились сумерки и ветер затянул свою бесконечную осеннюю песню, Эльза принесла ужин. Поднос был уставлен тарелками: миска густой похлёбки, ломоть ржаного хлеба, горшочек печёных яблок с мёдом. Лианна сидела в постели, опираясь на подушки, и смотрела на всё это с таким аппетитом, какого не испытывала уже неделю. Но ей нужно было больше.

— Эльза, — сказала она, когда служанка уже собралась уходить, — принеси ещё. Побольше.

— Побольше? — Эльза удивлённо приподняла бровь. — Вы же ещё вчера едва ложку держали.

— Вот именно! — Лианна кивнула с самым честным видом. — Я после болезни всегда хочу есть. Много есть. Мяса, овощей, сладкого. Вдруг ночью проснусь голодной? Ты же не хочешь, чтобы я шла на кухню сама, больная, по холодным коридорам...

— Нет-нет, ни в коем случае! — Эльза всплеснула руками. — Я принесу. Сейчас.

И она принесла. Ещё кусок холодной говядины, завёрнутый в промасленную бумагу. Горшочек тушёной моркови с луком, приправленной тимьяном. Два ломтя сладкого пирога с орехами и мёдом, которые повариха пекла для леди Изольды, но Лианна решила, что мачеха обойдётся. Сыр. Яблоки. И кувшин травяного отвара — горячего, дымящегося, пахнущего мятой и душицей.

— Вот, — сказала Эльза, водружая всё это на столик у кровати. — Теперь вам хватит до утра. И даже до следующего утра. Если проголодаетесь — не вставайте, всё рядом.

— Спасибо, Эльза, — улыбнулась Лианна. — Ты моя спасительница.

Служанка фыркнула, но было видно, что ей приятно. Она поправила одеяло, подбросила дров в камин и ушла, пожелав госпоже спокойной ночи.

Лианна подождала, пока шаги затихнут в коридоре. Потом откинула одеяло, встала, умылась из кувшина, расчесала волосы и заплела их в свободную косу — чтобы не мешали. Переоделась в чистую сорочку и тёплый халат. И легла в постель, но свечу тушить не стала.

Она лежала и смотрела на огонь. Сердце колотилось так, что было слышно в тишине. Она ждала. Минуты тянулись, как часы. За окном ветер гнал облака, и луна то выглядывала, то пряталась, заливая комнату серебром. Лианна уже начала бояться, что он не придёт, — когда услышала лёгкий шорох у окна.

Она села в постели. Занавеска колыхнулась, и в комнату бесшумно скользнула тень. Тень, которая оказалась вовсе не тенью, а Эйнаром.

Лианна замерла. Она не могла отвести от него глаз.

Он был... другим. Перед ней стоял не грязный, взъерошенный мальчик из подземелья, а юноша, словно сошедший со страниц старинных легенд. Он нашёл купальни для слуг — видимо, те, что в подвале, у прачечной, — и смыл с себя всю грязь, всю копоть, всю пыль долгих месяцев заточения. Его белые волосы, отмытые до блеска, ещё были влажными и лежали на плечах тяжёлой, блестящей косой, как расплавленное серебро. Отдельные пряди, выбившиеся из причёски, падали на лицо — чистое, без единого пятнышка, с чёткими, резкими чертами, которые она раньше только угадывала под слоем грязи. Высокие скулы, прямой нос, твёрдая линия рта. И глаза — те самые голубые глаза, но теперь они казались ещё ярче, ещё глубже, как северное небо после грозы.

Одежда на нём была чужой, взятой, видимо, в прачечной: простая льняная рубаха, тёмные штаны, шерстяная безрукавка. Всё это сидело на нём немного мешковато — вещи явно принадлежали кому-то пониже ростом, — но даже это не портило общего впечатления. Он был... Лианна не сразу подобрала слово. Прекрасен. Да, именно так. Прекрасен той дикой, нечеловеческой красотой, которую она видела раньше только во сне — в том самом сне о Лунном Чертоге.

— Я не мог прийти к тебе таким грязным, — сказал Эйнар вместо приветствия. Голос его звучал низко, но уже без прежней натуги. — Там, внизу, есть купальни. И прачечная. Я взял чистые вещи.

— Ты... — Лианна запнулась. — Ты выглядишь...

Она не договорила. Слова застряли в горле. Она просто смотрела на него, и щёки её заливались румянцем. Эйнар шагнул ближе, опустился на пушистый ковёр, что лежал у камина. Этот ковёр Лианна помнила с детства: мать когда-то привезла его из восточных земель, и он был единственной по-настоящему красивой вещью в спальне — тёмно-бордовый, с вытканными золотыми нитями узорами в виде дубовых листьев. Вокруг ковра лежали подушки — большие, квадратные, набитые гусиным пухом, в наволочках из выцветшего бархата.

Эйнар опустился на подушки с той естественной, звериной грацией, которая была в каждом его движении. Он не сел — он устроился, скрестив ноги, облокотившись спиной на каминную решётку, и теперь смотрел на Лианну снизу вверх, как будто всегда здесь сидел. Огонь камина золотил его белые волосы, и мокрые пряди, ещё не успевшие высохнуть, блестели, как расплавленное серебро. В этом свете, среди подушек, на старом восточном ковре, он казался не узником, не оборотнем — а принцем из сказки. Тем самым, которого она видела во сне.

— Ты обещала сладости, — напомнил он, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на лукавство.

Лианна, всё ещё не в силах отвести от него глаз, взяла с подноса тарелку с пирогом и, вместо того чтобы остаться в постели, тоже опустилась на ковёр. Села напротив, подобрав под себя ноги, поставила тарелку между ними. Теперь они были на одном уровне — её глаза прямо напротив его глаз. И это было ещё более странно. И ещё более правильно.

Лианна рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить никого в коридоре, — и придвинула к нему поднос.

— Вот. Пирог с орехами. Морковь. Мясо. Сыр. Яблоки.

Эйнар взял пирог и откусил. Его глаза на мгновение закрылись — то ли от удовольствия, то ли оттого, что он всё ещё не привык к такой еде. Лианна налила себе отвара и сидела, обхватив чашку ладонями, глядя, как он ест. Ей нравилось смотреть на него. Нравилось, как он двигается — с той особой, звериной грацией, которая была в нём даже сейчас, когда он просто сидел и жевал пирог. Нравилось, как огонь камина отражается в его волосах, делая их то серебряными, то золотыми.

— Покажи мне свои книги, — попросил он, когда с пирогом было покончено.

Она доставала с полок то один том, то другой — старый бестиарий, атлас звёздного неба, «Сказания о Звёздных Королях», — и объясняла, что в них. Эйнар слушал, задавал вопросы, и его вопросы были такими точными, такими глубокими, что Лианна иногда замолкала, не зная ответа. Он думал не как ребёнок. Он думал как... как будущий лорд.

Они просидели так до глубокой ночи. Отвар давно остыл. Свечи догорали до половины. За окном луна наконец вышла из-за туч и залила комнату серебристым светом. Эйнар поднялся.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро рассвет.

Лианна кивнула, хотя внутри всё кричало: «Останься». Она проводила его до окна. Он задержался на мгновение — посмотрел на неё, коснулся пальцами её руки, легко, почти невесомо.

— Завтра, — сказал он. — Я приду снова.

И исчез — растворился в ночи, как сон, как тень, как волк, возвращающийся в лес.

Лианна закрыла окно и прижалась лбом к холодному стеклу.

Почти каждую ночь, едва замок затихал и последние слуги расходились по каморкам, Эйнар приходил в её покои.

Он появлялся бесшумно. Лианна ждала его, сидя у камина, и каждый раз, когда белая голова показывалась в проёме, её сердце давало сбой — раз, другой, — а потом пускалось вскачь.

Они устраивались на ковре у огня. Лианна заранее приносила с кухни всё, что удавалось стащить: медовые лепёшки, орехи в сахаре, ломти вяленого мяса, яблоки, сыр. Эйнар ел медленно, с достоинством, но Лианна уже знала: если положить перед ним кусок пирога, он исчезнет первым. Сладкое он любил почти так же, как её книги.

А книги они читали каждую ночь. Теперь не по слогам, не по словам — Эйнар читал свободно, с выражением, иногда даже поправляя её, если она запиналась. Он проглатывал страницу за страницей, как голодный проглатывает хлеб, и требовал ещё. «Сказания о Звёздных Королях» сменились потрёпанным сборником легенд. Эйнар впитывал всё: имена созвездий, повадки грифонов, историю древних войн. И когда он поднимал голову от книги, в его голубых глазах горел огонь — не тот, прежний, затравленный, а новый, живой, жадный до знаний.

Иногда они не читали. Иногда они просто говорили. Вернее, Лианна говорила — о море, о чайках, о том, как пахнут розы в саду её матери. А Эйнар слушал, обхватив колени руками и положив на них подбородок, и в эти минуты его лицо становилось таким спокойным, таким умиротворённым, что у Лианны щемило сердце. Он был дома. Не в камере, не в подземелье, а здесь — на ковре, среди подушек, рядом с ней.

Они смеялись — тихо, вполголоса, зажимая рты ладонями, чтобы не разбудить Эльзу или, упаси бог, леди Изольду. Однажды Эйнар, пробуя медовую лепёшку, уронил её на рубаху и так забавно нахмурился, разглядывая липкое пятно, что Лианна прыснула в кулак. Он поднял на неё глаза — сперва удивлённые, потом озорные — и тоже улыбнулся. Не той скупой, едва заметной улыбкой, которую она видела раньше, а настоящей, открытой. И от этой улыбки в груди у неё разлилось тепло — такое, будто она выпила целый кувшин горячего отвара.

Они говорили о разном. О том, что звёзды — это огни далёких костров. О том, что драконы, возможно, ещё живы. О том, что где-то за морем есть земли, где никогда не бывает зимы. Эйнар рассказывал ей о своём народе — скупо, обрывками, — но даже эти обрывки были драгоценны. Лианна узнала, что его род называется Серебряный Плащ, что луна для оборотней — не просто светило, а божество, и что в полнолуние их сила удваивается. Он не говорил о войне, не говорил об отце Лианны, не говорил о том, что случилось с его семьёй. А она не спрашивала. Она боялась спугнуть это хрупкое, едва родившееся счастье.

А под утро, когда небо за окном начинало сереть, а звёзды гасли одна за другой, Эйнар поднимался. Он никогда не говорил «прощай» — только «завтра». И исчезал, растворившись в предрассветных сумерках, как волк, как тень, как сон, который боишься забыть. Лианна закрывала окно, прижималась лбом к холодному стеклу и ещё долго стояла так, чувствуя, как в груди колотится сердце. Он придёт завтра. Обязательно. Как всегда.

Глава 8.

Зима вступила в свои права.

Она пришла не мягкой поступью, а ударила сразу — ледяным ветром, что выл в бойницах замка, как голодный зверь, и снегом, который за одну ночь укрыл скалы и крыши толстым белым одеялом. Море Туманов почернело и стало злым: волны с грохотом разбивались о скалы, вздымая тучи ледяных брызг. Дни сделались короткими и серыми, а ночи — долгими и морозными. В замке стало ещё холоднее, чем обычно: сквозняки гуляли по коридорам, и даже камины, которые топили, не жалея дров, не могли прогнать сырость, засевшую в древних камнях.

Но Лианна почти не замечала холода. Её грела тайна. Каждую ночь, когда замок затихал и луна поднималась над старым дубом, Эйнар приходил в её покои. Теперь он делал это почти не таясь. Когда пустая камера обнаружилась, стражники доложили графу — и тот лишь отмахнулся.

— Волчонок слаб, — произнёс он равнодушно, глядя в окно на заснеженные скалы. — Сгинет в ледяных пустынях, как все его сородичи.

Никто не искал беглеца. Никто не рыскал по замку. Всем было всё равно. И это равнодушие стало для Эйнара лучшей защитой.

Однако оставаться в замке просто так, прячась по углам, было опасно. Слишком много глаз, слишком много ушей. И тогда Лианна придумала план — смелый, но единственно возможный. Если волка не ищут, он может ходить у всех на виду.

Краску раздобыла Эльза — сама того не зная. Лианна сказала ей, что хочет подкрасить старую шаль в чёрный цвет, и служанка, не задавая лишних вопросов, принесла из кладовой пузырёк с краской, которой пользовались для окраски тканей. Лианна передала его Эйнару, и через день белые волосы исчезли, сменившись иссиня-чёрными, как вороново крыло. Это изменило его до неузнаваемости. Без лунного ореола вокруг головы он казался старше, проще, незаметнее — обычный темноволосый юноша, каких много.

Одежда была проста: грубая льняная рубаха, шерстяная туника, стёганый жилет, замшевая куртка оторочена мехом зайца. Все что носила прислуга. В замке появился новый работник. Никто не удивился: перед зимой всегда набирали лишних людей — чистить снег, колоть дрова, помогать на кухне. Парень назвался Арном и сказал, что пришёл с восточных деревень искать работу. У него не было рекомендаций, но он был силён, молчалив и работал усердно. Таких брали охотно. Молодым кухаркам Арн приглянулся сразу: высокий, плечистый, с иссиня-чёрными волосами и голубыми глазами, которые на свету отливали сапфиром. Девушки наперебой подкладывали ему лучшие куски, смеялись его коротким ответам, поправляли волосы и бросали на него долгие взгляды из-под ресниц.

Эйнар принимал их внимание спокойно. Он научился у Лианны — за эти месяцы — как держаться с людьми. Улыбался в ответ на шутки, поддерживал разговор, если к нему обращались, даже пару раз помог разгрузить мешки с мукой, за что получил от поварихи лишний кусок пирога. Но дальше этого дело не шло. Девушки, как ни старались, не могли пробиться сквозь ту невидимую стену, что он выстроил вокруг себя. Он был вежлив, но равнодушен. Внимателен, но холоден. Его сердце было занято — без остатка, без надежды на то, что кто-то другой сможет занять в нём место.

Эйнар спал в каморке при кухне — той самой, что соседствовала с каморкой Кайла, — днём колол дрова, таскал воду, чистил стойла. Даже стражники, которые когда-то швыряли ему объедки, проходили мимо, не оборачиваясь. А по ночам, когда замок затихал, Арн исчезал — и появлялся Эйнар. Он больше не крался по коридорам, как тень: теперь у него были ключи от некоторых дверей и законное право ходить по замку. Подняться в восточное крыло под предлогом, что нужно проверить печи, было проще простого.

И он приходил к Лианне. Почти каждую ночь. Садился на ковёр у камина, стягивал с головы капюшон, и в отсветах огня его волосы отливали синевой, а глаза блестели, как два сапфира. Он больше не был узником. Он был свободен — настолько, насколько это вообще возможно для оборотня в человеческом замке. И Лианна, глядя на него, думала: может быть, всё обойдётся. Может быть, они продержатся до весны а может Эйнар останется с ней навсегда. Думала что зверь никогда не проснется.

Но зверь не спал внутри Эйнара. Он только просыпался.

Они сидели у камина, на старом ковре, среди подушек, и говорили обо всём на свете. Эйнар читал уже почти свободно, и Лианна приносила ему книги из библиотеки. Он проглатывал их одну за другой, как голодный проглатывает хлеб, и просил ещё. Истории о древних королях, сказки, толмуты великих полководцев, — всё шло в дело. А когда книги заканчивались, они просто говорили. О море. О лесе. О том, что там, за горизонтом, лежат земли, где не бывает зимы.

Лианна не могла признаться ему в том, что чувствовала. Это было слишком большое, слишком важное, чтобы облечь в слова. «Я люблю тебя» — фраза казалась простой, но за ней стояло так много, что у неё перехватывало дыхание при одной мысли. Она боялась, что, произнеся это вслух, спугнёт то хрупкое чудо, что возникло между ними. И ещё она боялась, что он ответит ей тем же — и тогда всё станет ещё сложнее. Потому что как могут быть вместе дочь графа и пленный оборотень?

Эйнар тоже не говорил о чувствах. Но иногда, когда она засыпала на ковре, уронив голову ему на колени, он накрывал её пледом и сидел рядом, охраняя её сон, как волк охраняет свою стаю. А однажды, проснувшись среди ночи, Лианна увидела, что он смотрит на неё — и в его голубых глазах было что-то такое, от чего её сердце забилось быстрее. Он не отвёл взгляда. Только тихо сказал: «Спи, Лиан». И она заснула с этим голосом.

Эйнар сказал однажды, глядя на снег за окном: «Я перезимую здесь. В замке тепло. Еда есть. Книги. Ты». Последнее слово он произнёс тише остальных. «Мне нужно уходить». И добавил, помолчав: «Если захочешь — заберу тебя с собой, я не могу здесь оставаться долго». Лианна тогда не ответила, только смотрела на огонь, и в груди её боролись страх и надежда.

На следующий день после того разговора Лианна вышла на прогулку. Зима уже отступила — нехотя, медленно, как отступает море во время отлива, оставляя после себя лужи талой воды и островки мокрой, жухлой травы. Снег, ещё недавно укрывавший двор толстым белым одеялом, теперь съёжился до серых, ноздреватых сугробов, притаившихся в тени стен. С крыш капало — мерно, звонко, и этот звук был похож на музыку: весна отсчитывала свои первые, робкие такты.

Воздух пах иначе. Не морозной свежестью, не дымом очагов, а чем-то сладковатым и влажным — пробуждающейся землёй, прошлогодней листвой, обещанием скорого тепла. На старом дубе, что рос у восточной стены, уже набухли почки — пока ещё тугие, закрытые, но готовые вот-вот раскрыться. Птицы, вернувшиеся с юга, деловито сновали в ветвях, и их щебет разносился по двору.

Лианна шла через двор, кутаясь в плащ скорее по привычке, чем по необходимости — утренний ветер был прохладен, но уже не кусался, как зимой. Её сапожки ступали по мокрой брусчатке, и она старательно обходила лужи, в которых отражалось бледное, но уже почти весеннее небо. Она думала о словах Эйнара. «Если захочешь — заберу тебя с собой». От этих слов сердце то замирало, то пускалось вскачь, как пойманная птица. Весна всегда была временем надежд, временем новых начинаний. Но сейчас, впервые в жизни, надежда казалась ей не далёкой мечтой, а чем-то осязаемым. Чем-то, до чего можно дотянуться рукой. Если хватит смелости.

В конюшне было тепло и сумрачно. Пахло сеном, лошадьми и кожей — тот самый запах, который Лианна с детства любила. Кайл, как обычно, был там: он работал и что-то тихо насвистывал. Завидев Лианну, он отложил инструмент и вытер руки о край рубахи.

— Леди Лианна! — Он улыбнулся, но улыбка вышла чуть грустной. — Давно ты ко мне не заходила. Я уж думал, ты забыла дорогу в конюшню.

— Не забыла, — ответила она, подходя ближе. — Просто... была занята.

— Я рад, что ты ко мне пришла. Ты... ты выглядишь хорошо. Очень.

Он сказал это с той особенной, застенчивой интонацией, за которой пряталось нечто большее. Лианна заметила, как он покраснел, и поспешила перевести разговор на другое.

— А ты как? Всё работаешь? Седрик не обижает?

— Седрик, как всегда. — Кайл пожал плечами. — Но я привык. А ещё... — он замялся, — ...я тут вырезал кое-что. Для тебя.

Он достал из кармана маленькую деревянную фигурку. Это был волк — вырезанный из светлого дерева, с тщательно проработанной шерстью и янтарными глазами-бусинами. Он сидел, подняв морду к небу, и в его позе было что-то тоскливое и гордое одновременно.

— Волк? — удивилась Лианна.

— Ну... да. — Кайл смутился ещё сильнее. — Просто... не знаю. Мне показалось, тебе понравится. Ты же любишь волков. В смысле... в книгах. Я помню, ты читала про них.

Лианна взяла фигурку в ладони. Она была гладкой, тёплой от рук Кайла.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Очень красиво.

— Да ладно, — отмахнулся он, но было видно: ему приятно. — Просто захотелось сделать тебе что-то хорошее. Мы в последнее время так редко видимся... ты всё где-то пропадаешь. Я скучал.

— Я тоже скучала, — ответила Лианна, и это было правдой. Она действительно скучала по Кайлу — по его доброте, по его надёжности, по тому, как он всегда был рядом. Но теперь, когда у неё появился Эйнар, всё стало сложнее. Она не могла рассказать Кайлу правду. И от этого между ними пролегла невидимая трещина.

Они ещё немного поговорили — о погоде, о новой лошади, о том, что Изольда опять ссорилась с прислугой. Но разговор уже не клеился, как раньше. Что-то изменилось. И Кайл это чувствовал. Когда Лианна уходила, он долго смотрел ей вслед, и в его глазах была тоска — та самая, которую он так старался спрятать.

Эйнар видел их.

Он стоял в дальнем конце конюшни, за грудой тюков с соломой, и смотрел, как Лианна разговаривает с этим юношей. С тем самым, что работал в конюшне и жил в соседней каморке. Эйнар знал его — они иногда сталкивались по утрам, обмениваясь короткими кивками, когда Эйнар только появился в замке под именем Арн, темноволосый и незаметный. Кайл, казалось, был единственным, кто не смотрел на нового работника с подозрением. Может быть, потому что сам знал, каково это — быть чужаком.

Но сейчас Эйнар смотрел на него иначе.

Он видел, как Кайл улыбается Лианне. Как краснеет. Как протягивает ей какую-то деревянную фигурку. Как смотрит ей вслед, когда она уходит, — с такой тоской, с такой нежностью, что сомнений не оставалось.

Эйнар почувствовал, как внутри что-то сжалось. Ревность? Нет. Скорее — глухая, ноющая тревога. Он знал Лианну достаточно, чтобы понимать: она не из тех, кто разбрасывается чувствами. Но этот юноша... он был рядом с ней. Каждый день. Он мог видеть её, говорить с ней, прикасаться к её руке — всё то, чего Эйнар был лишён, прячась в тени.

Лианна скрылась за углом замка. Эйнар вышел из своего укрытия. Его шаги были бесшумны, но Кайл, погружённый в свои мысли, всё равно вздрогнул, когда рядом раздался голос:

— Это же была леди Лианна?

Кайл обернулся. Арн стоял в нескольких шагах от него, прислонившись плечом к деревянной балке. Его поза была небрежной, почти ленивой, но глаза — голубые, цепкие — смотрели на Кайла с тем особым, изучающим выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он хотел узнать больше, чем ему готовы были рассказать.

— Да, — ответил Кайл. — Это была леди Лианна. А что?

— Ничего. — Эйнар пожал плечами, но взгляда не отвёл. — Просто... ты знаком с ней? С леди?

Кайл усмехнулся — не весело, а скорее задумчиво.

— Знаком. Мы дружим с детства. Наши матери дружили. Она... — он запнулся, подбирая слова, — ...она мой лучший друг.

Эйнар отметил про себя эту заминку. «Лучший друг». Он знал, что за этими словами скрывается нечто большее. Знал по тому, как Кайл смотрел на Лианну. По тому, как его голос менялся, когда он говорил о ней.

— Друг, — повторил Эйнар. — Это хорошо. Друзья — это важно.

Кайл кивнул. Он хотел что-то добавить, но передумал. Вместо этого он наклонился, поднял с земли скребницу и принялся чистить стойло. Эйнар ещё мгновение постоял, глядя на него, потом развернулся и ушёл. Его лицо оставалось спокойным, но внутри бушевала буря. Он не имел права ревновать. Просто наёмным работником с крашеными волосами и фальшивым именем.

Вечером, когда они сидели у камина, Эйнар был молчаливее обычного. Лианна заметила это не сразу — он вообще был не самым разговорчивым. Но когда он в третий раз не ответил на её вопрос, она отложила книгу и посмотрела на него.

— Что случилось?

Он помолчал. Потом поднял глаза — голубые, но с тем самым янтарным отблеском, который появлялся, когда зверь внутри него был неспокоен.

— Кто этот юноша? — спросил он. — Тот, что в конюшне.

Лианна моргнула.

— Ты про Кайла? Это мой друг. Мы знаем друг друга с детства.

— Друг, — повторил Эйнар. — Друг так не смотрит.

— Как «так»?

— Так, как он смотрел на тебя сегодня. — Голос Эйнара был ровным, но в нём звенела сталь. — Я видел. Ты многого не знаешь о своём друге. Он любит тебя, ты ему очень нравишься.

Лианна замерла. Она не ожидала такого. Слова Эйнара прозвучали просто, почти буднично, но в них было что-то, от чего у неё перехватило дыхание. Ревность? Да, пожалуй. Но не только. Ещё — тревога. И что-то похожее на боль.

— Ты... ревнуешь? — спросила она тихо.

Эйнар не ответил. Он смотрел на огонь, и желваки ходили на его скулах.

— Кайл — мой друг, — повторила Лианна. — Только друг. Он мне как брат.

— Брат так не смотрит, — сказал Эйнар. — Я знаю. Я видел, как смотрят братья. У моего народа... когда мужчина смотрит так на женщину, это значит одно. Он хочет, чтобы она была его.

Лианна молчала. Она не знала, что сказать. Она всегда подозревала, что Кайл к ней неравнодушен, но боялась признаться в этом даже себе. А теперь Эйнар произнёс это вслух — и всё стало ещё сложнее.

— Мне всё равно, — сказала она наконец. — Потому что я... — она запнулась. — Потому что моё сердце занято. Тоже.

Эйнар поднял голову. Их взгляды встретились. И в этот миг всё, что оставалось недосказанным между ними, вдруг стало ясным — без слов, без признаний. Просто двое, сидящие у огня, знали: они принадлежат друг другу. Не как брат и сестра. Не как друзья. А как волк и его Луна.

Он снова опустил голову — на этот раз не на подушку, а на колени Лианны. Это вышло так естественно, словно он делал так всегда. Его тело, такое сильное и опасное, теперь казалось беззащитным. Волосы, всё ещё тёмные от краски, рассыпались по её юбке тяжёлыми прядями. Лианна замерла на мгновение, а потом осторожно, едва дыша, запустила пальцы в его волосы.

Они были мягкими, чуть влажными после умывания. Она перебирала их медленно, нежно, как перебирают драгоценный шёлк. Проводила ладонью от виска к затылку, распутывала мелкие узелки, гладила, успокаивала. Эйнар закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким. Напряжение, что копилось в нём последние дни, медленно уходило, растворяясь в тепле её рук.

Лианна смотрела на него сверху вниз — на его бледное лицо, на длинные ресницы, на твёрдую линию губ, которая сейчас смягчилась, стала почти мальчишеской. Ей хотелось, чтобы этот момент длился вечно. Чтобы ночь никогда не кончалась, чтобы огонь в камине никогда не гас, чтобы его голова всегда лежала на её коленях, а её пальцы — в его волосах.

— Лиан, — прошептал он, не открывая глаз.

— Что?

— Ничего.

Она улыбнулась и продолжала гладить его. За окном падал снег — тихо, невесомо, укрывая замок белым саваном

Волк внутри Эйнара спал долгие месяцы. Когда его, полуживого, бросили в подземелье, зверь ушёл глубоко внутрь, свернулся клубком где-то у самого сердца и затих. Он не мог проснуться, пока тело было слишком слабым, — так умирающий огонь не может разгореться, пока не подбросишь дров. И Эйнар угасал. Медленно, но верно. Голод, холод, темнота высасывали из него жизнь, и волк внутри него спал, ожидая конца.

Но Лианна изменила всё.

Она приносила еду — каждый день, без пропусков. Она приносила тёплую одежду и одеяла, она приносила книги и свечи, она приносила свой голос, свой смех, своё присутствие. И тело Эйнара, получившее тепло и пищу, начало выздоравливать. Раны затянулись. Мышцы налились силой. Кожа перестала быть серой и обрела здоровый оттенок. А вместе с телом начал просыпаться и зверь.

Сперва это были лишь отголоски: обострившийся нюх, который улавливал запах Лианны задолго до её прихода; ночное зрение, позволявшее видеть в кромешной тьме подземелья; сила, которая помогла сломать замок. Но чем крепче становился Эйнар, тем громче заявлял о себе волк. Древняя, дикая сила, что дремала в нём с рождения, теперь просыпалась — и требовала выхода. Это было похоже на то, как если бы внутри него рос второй, отдельный зверь, чьи инстинкты становились всё труднее контролировать. И теперь, когда Эйнар был сыт, здоров и силён, волк больше не хотел спать. Он хотел охотиться. И в полнолуние он брал своё.

В полнолуние его глаза загорались голубым огнём, а голос становился ниже и глуше. А потом он превращался. Это случалось не сразу — сперва по телу пробегала дрожь, мышцы начинали перекатываться под кожей, кости хрустели, перестраиваясь. Эйнар падал на четвереньки, и через мгновение стоял уже не юноша, а огромный белый волк. Его шерсть была такой же серебристой, как его волосы в человеческом обличье, — цвета лунного света на свежем снегу. Глаза горели синим пламенем, а лапы, широкие и мощные, упирались в каменный пол с такой силой, что когти оставляли царапины. Он был прекрасен и страшен одновременно.

Зверь внутри него просыпался каждое полнолуние, и с каждым разом Эйнару становилось всё труднее его контролировать. В человеческом обличье он ещё мог сдерживать волка усилием воли. Но когда луна набирала полную силу, зверь брал верх — и тогда он выскальзывал из каморки, бесшумный, как призрак, и уходил в ночь. А наутро слуги находили в загоне растерзанных коз или овец. Волк, подчинялся древнему инстинкту, который Эйнар не мог остановить. Он слишком долго спал.

Замок загудел, как растревоженный улей.

Началось всё с овцы — её нашли на рассвете в загоне, с разорванным горлом и остекленевшими глазами. Кровь пропитала солому и замёрзла бурыми лужицами. Слуги, пришедшие кормить скотину, закричали. На крик сбежались стражники, потом конюхи, потом кухарки. Толпа стояла вокруг растерзанной туши, и в морозном воздухе висел пар от их дыхания и запах смерти.

— Оборотень, — прошептал кто-то, и слово это, брошенное в толпу, как искра в сухую солому, мгновенно разгорелось пожаром. — Точно оборотень! Волк-перевёртыш! Третья овца за месяц! И кур кто передавил — тоже он!

— Говорят, у него глазищи вооот такие! И ростом с быка!

— А я слышал, он может человеком прикидываться! Ходит среди нас, а ночью — зверем оборачивается!

Страх обрёл голос. Он нашёптывал, подзуживал, плодил слухи. Кто-то вспомнил, что слышал вой в полнолуние. Кто-то — что видел тень, слишком большую для собаки, скользнувшую вдоль стены. Кто-то клялся, что заметил следы — волчьи, огромные, с глубокими отметинами когтей. И хотя половина этих рассказов была выдумкой, а вторая половина — плодом воображения, замок уже кипел. Люди озирались по сторонам, шарахались от каждого скрипа, проверяли засовы на ночь и не выпускали детей из дому.

Граф Корвейский, вызвал Седрика в свой кабинет. Это была мрачная комната в северной башне, заставленная дубовыми шкафами с картами и охотничьими трофеями. На стенах висели головы оленей и кабанов, а над камином — выцветший гобелен, изображающий травлю волков. Граф сидел в кресле с высокой спинкой, укрытый меховым пледом.

— Зверь, — произнёс он скрипучим голосом. — В моём замке. На моей земле. Ты знаешь, что говорят слуги?

— Знаю, отец, — ответил Седрик, стоя у двери. Он был в охотничьем камзоле, ещё не снятом после утренней вылазки, и от него пахло лошадьми и морозом. — Говорят, оборотень. Волк-перевёртыш.

— И что ты думаешь?

Седрик пожал плечами.

— Может, и оборотень. Может, просто волк-одиночка, пришедший с севера. Голодная зима — они лезут ближе к людям. Я помню, в детстве была такая — задрала трёх собак, прежде чем её выследили.

— Тогда выследи и этого. — Граф подался вперёд, и его голос зазвенел металлом. — Убей. И голову — над воротами. Как в старые времена. Пусть все видят: Корвейские не потерпят хищников на своей земле.

Седрик кивнул. В его мутно-карих глазах зажёгся азартный огонёк — тот самый, что появлялся всякий раз, когда представлялась возможность поохотиться на кого-то крупнее куропатки. Седрик вышел из кабинета и гаркнул в коридор так, что эхо разнеслось по всему замку:

— Удвоить стражу! Всем постам — с вечера до утра патрулировать территорию! Никто не входит, никто не выходит без моего ведома! Луки держать наготове, факелы не гасить до рассвета! Если зверь сунется — подстрелить на месте!

Он прошёл дальше, и его голос гремел под сводами:

— Конюшни, склады, голубятню — всё проверить! Каждую щель, каждый закуток! Собак спустить с цепей, пусть рыщут по двору! И чтоб к утру мне доложили: либо зверь мёртв, либо его здесь нет! Вопросы есть?

Вопросов не было. Стражники бросились выполнять приказ.

Замок наполнился лязгом оружия. В оружейной выдавали мечи и наконечники для стрел. Кузнец, разбуженный среди ночи, раздувал горн и точил клинки — звон металла разносился по двору, смешиваясь с лаем псов, почуявших близкую охоту. Псы выли и рвались с цепей, и в их вое было что-то жуткое, почти человеческое. Стражники, поёживаясь от холода, строились во дворе, и их дыхание облачками пара поднималось к серому небу.

Седрик лично возглавил поиски. Он гарцевал на вороном жеребце, в меховом плаще, с арбалетом за спиной, и раздавал приказы с той особой, хозяйской небрежностью, которая выдавала в нём не столько опытного охотника, сколько самодовольного хозяйского сынка.

— Прочесать конюшни! Подвалы! Сенной склад! Старую голубятню! — командовал он. — Каждый угол, каждую щель! Если зверь здесь — он от нас не уйдёт!

Стражники рассыпались по замку. Они заглядывали в каждую дверь, в каждый чулан, светили факелами в тёмные углы, переворачивали тюки с соломой, вспарывали мешки с зерном. Собаки, спущенные с цепей, рыскали по двору, принюхиваясь к следам на снегу, и их лай эхом отдавался от стен. Замок, обычно погружённый в зимнюю спячку, теперь бурлил, как котёл на огне.

Лианна стояла у окна в восточной галерее и смотрела вниз. Она видела, как Седрик проезжает по двору, как стражники бегут с факелами, как слуги жмутся к стенам, боясь попасть под горячую руку. И она чувствовала, как ужас сжимает сердце ледяными пальцами. Они искали зверя. Они искали волка. И этот волк сейчас, возможно, сидел в каморке при конюшне, притворяясь простым работником по имени Арн.

«Они найдут его. Рано или поздно — найдут».

Эта мысль пульсировала в висках, как живая. Лианна прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза. Она должна что-то сделать. Должна помочь ему. Но как? Как вывести его из замка, когда каждый выход охраняется, каждый коридор патрулируется, а ночи стали светлыми от факелов?

Решение пришло не сразу. Но когда пришло — она уже знала, что сделает. Даже если это будет стоить ей всего. Даже если она больше никогда его не увидит. Эйнар должен уйти. Сейчас. Этой же ночью. Пока его не нашли. Пока его зверь не выдал его окончательно. Пока Седрик не повесил его голову над воротами — рядом с волчьими головами, которые уже висели там.

Лианна не спала всю ночь. Она сидела у камина, сжимая в руках деревянного волка, подаренного Кайлом, и думала. План побега рождался в её голове, как узор на морозном стекле, — медленно, но неотвратимо. Она знала: действовать нужно прямо сейчас. Завтра может быть поздно.

К утру всё было готово. Она незаметно стащила из кладовой мешочек вяленого мяса, сухари, головку сыра и флягу воды. Всё это она уложила в заплечный мешок, который раздобыла в прачечной. Из гардероба отца, она достала старый, но тёплый шерстяной плащ — и прибавила к мешку. Никто не хватится. Никто не вспомнит.

Весь день она ходила как в тумане. На вопросы отвечала невпопад. За ужином почти не притронулась к еде, и Эльза, заметив это, обеспокоенно спросила, не вернулась ли болезнь. Лианна покачала головой и выдавила улыбку. Ей казалось, что все видят её насквозь, что любой, кто посмотрит ей в глаза, прочитает в них правду. Но никто не смотрел. Всем было не до неё.

Ночью она выскользнула из спальни. Замок, утомлённый дневной суетой, спал тревожно, но крепко. Стражники у ворот, которых Седрик удвоил, грелись у жаровни и пили эль, перебрасываясь ленивыми фразами. Собаки, набегавшиеся за день, дремали в псарне. Луна ещё не взошла, и тьма была кромешной — самое подходящее время для побега.

Лианна пробралась к конюшне и тихо постучала в дверь каморки. Эйнар открыл сразу, будто ждал.

— Эйнар, — прошептала она.

Эйнар встал. Взял мешок, закинул за спину, накинул плащ. Его лицо было спокойным, но в голубых глазах горел тот самый огонь, который появлялся теперь каждую ночь.

Они шли через замок, как две тени, держась за руки. Лианна вела его тем путём, который знала только она: через старую прачечную, через заброшенный коридор, куда никто не заглядывал годами, через низкую дверь, выходящую к задней стене. Здесь, у подножия северной башни, в стене была брешь — узкая, заросшая плющом. О ней не знал никто, кроме Лианны и Кайла, которые когда-то, ещё детьми, использовали её, чтобы тайком бегать к скалам.

У бреши они остановились. Здесь кончался замок. Здесь начинался мир — огромный, холодный, опасный.

Лианна повернулась к Эйнару и запрокинула голову, чтобы заглянуть ему в глаза. Он казался ей ещё красивее, чем обычно. Её волк. Её Эйнар.

— Я вернусь, — сказал он. Голос его прозвучал глухо, но твёрдо, как клятва, произнесённая перед алтарём. — За тобой. Когда стану сильным. Когда смогу защитить тебя. Он нежно взял ее лицо в ладони.

— Я буду ждать, — прошептала она.

Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Эйнар взял её ладонь и прижал к своему лбу — тот самый жест, древний, священный, — и закрыл глаза. Она чувствовала, как бьётся его сердце: ровно, сильно, как барабан перед боем.

А потом он отстранился, в последний раз посмотрел на неё и исчез в бреши. Сначала растворились в темноте его плечи, потом спина, потом светлые пряди — краска уже начала сходить, и сквозь чёрный цвет пробивалось родное серебро. Ночь была тихой, по-весеннему влажной, и воздух пах цветущим боярышником и молодой листвой.

Лианна стояла у стены, прижавшись лбом к шершавым камням, ещё хранившим дневное тепло, и слушала, как стихают его шаги. Она не знала, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Когда она наконец подняла голову, в небе, среди рассыпанных звёзд, показалась луна. Почти полная. Серебряная. И где-то там, далеко, в проснувшихся после зимы лесах, раздался волчий вой. Одинокий, тоскливый, гордый.

Она улыбнулась сквозь слёзы. Он свободен. Весна только начиналась, и где-то глубоко внутри, в самом сердце, она чувствовала: это не конец. Это только начало.

Глава 9.

Лианна прокралась в свои покои, когда небо на востоке уже начало сереть. В замке было тихо — та особенная, предрассветная тишина, когда даже слуги ещё спят, а стражники клюют носом на постах. Она скинула мокрый плащ, стащила сапоги и, не раздеваясь, рухнула в постель. Тело дрожало — не от холода, а от всего пережитого. От страха. От боли. От любви.

Слёзы текли сами собой. Она не пыталась их остановить. Уткнулась лицом в подушку, пахнущую лавандой — Эльза всегда клала под наволочку сушёные цветы, — и закрыла глаза. И почти сразу провалилась в сон.

Ей снился лес. Не тот тёмный, пугающий лес из детских сказок, а другой — серебряный, залитый лунным светом. Деревья стояли в снегу, и снег этот искрился, как россыпь алмазов. Где-то далеко, за вершинами сосен, пела луна — низким, вибрирующим голосом, похожим на волчий вой. И из этого света, из этого пения, из этого леса вышел он. Огромный белый волк с голубыми глазами. Он подошёл к ней — не крадучись, а спокойно, уверенно, — и положил голову ей на колени. Она запустила пальцы в его густую серебристую шерсть, и от этого прикосновения по телу разлилось тепло — такое, какого не давал ни один камин. Волк смотрел на неё, и в его глазах она видела не зверя, а Эйнара. Её Эйнара. И он говорил с ней — без слов, одними образами. Он показывал ей высокие горы, зелёные долины, город, вырезанный в стволах исполинских дубов. « Я найду тебя, — звучало в её сердце. — Когда придёт время».

Она проснулась с тяжёлой головой.

За окном уже давно рассвело. Мягкий, золотистый свет лился сквозь открытое окно, и вместе с ним в комнату вплывал запах цветущего боярышника и молодой травы. Занавеска колыхалась от лёгкого ветерка, и в его дуновении слышалось что-то успокаивающее, почти колыбельное. Где-то в саду заливался зяблик — самозабвенно, звонко, как будто торопился высказать миру всё, что накопилось за долгую зиму.

Лианна лежала, глядя в потолок, и чувствовала такую усталость, будто не спала вовсе. Камин не горел — да он и не был нужен в это время года, — но в комнате было тепло. Солнечный луч, проникший сквозь окно, медленно полз по каменному полу, высвечивая пылинки, танцующие в воздухе.

Ей не хотелось двигаться. Не хотелось вставать, одеваться, выходить к завтраку, видеть Изольду, отвечать на вопросы. Ей хотелось только одного — снова закрыть глаза и вернуться в тот серебряный лес. К нему. К его голубым глазам, к его тихому «Лиан», к ощущению, что всё возможно.

Но реальность была неумолима. Эльза, зашедшая с завтраком, всплеснула руками:

— Леди Лианна! Вы опять заболели? Вы бледная, как снег!

— Я не больна, — ворчливо ответила Лианна, не поворачивая головы. — Просто устала. Можно я сегодня не буду вставать?

Эльза поджала губы и, вместо того чтобы выйти, присела на край кровати. Это было так неожиданно, что Лианна повернула голову. Обычно служанка не позволяла себе таких вольностей.

— Ну, если вы не больны, тогда у меня для вас новость, — сказала Эльза, понизив голос. — Сегодня ночью ни одной растерзанной овцы. И кур всех пересчитали — все целы. И козы на месте. Стражники всю ночь патрулировали, а зверя так и не видели.

Лианна замерла. Эльза, не замечая её реакции, продолжала:

— Говорят, может, ушёл он. Или испугался. Седрик рвёт и мечет — охота сорвалась. А слуги радуются: наконец-то можно спать спокойно, без оглядки. Я вот тоже всю неделю тряслась, когда в прачечную ходила. А сегодня — тихо. Как будто и не было ничего.

Она взглянула на Лианну и вдруг осеклась.

— Леди Лианна, вы... вы улыбаетесь? В кои-то веки!

Лианна действительно улыбалась. Чуть заметно, уголками губ. Зверь ушёл. Зверь испугался. Нет, она знала правду. Зверь не испугался — зверь покинул замок. И теперь он далеко, в безопасности.

— Просто... хорошая новость, — сказала она, откидываясь на подушки.

Служанка пожала плечами и вышла, а Лианна закрыла глаза. Впервые за эту бесконечную, страшную неделю она почувствовала, как отпускает напряжение. Эйнар жив. Он на свободе. И однажды он вернётся.

А через час в дверь постучали — явился лекарь. Тот самый мэтр Корвин, сухой и строгий. Он долго щупал пульс, заглядывал в глаза, слушал дыхание. Потом выпрямился и развёл руками:

— Никакой хвори я не вижу. Сердце ровное, лёгкие чистые. Это меланхолия, леди Лианна. Бывает у юных дев весной. Пейте отвар из горных трав, гуляйте, когда выглянет солнце, и не лежите целыми днями в постели — от этого только хуже.

Лианна кивнула, но совету не последовала. Она осталась в постели. Лежала, смотрела на огонь в камине и думала о нём. Где он сейчас? Добрался ли до леса? Не замёрз ли? Не напали ли на него стражники?

Она верила ему. И это было единственное, что у неё осталось.

Эйнар выбрался из замка через брешь в стене. Земля была влажной после недавнего дождя, и его сапоги тут же увязли в мягкой, податливой почве. Пахло мокрой травой, прошлогодней прелью и чем-то сладким — то ли цветущим боярышником, то ли дикой сливой. Он бежал, пока замок не превратился в тёмное пятно на фоне звёздного неба, пока лёгкие не начало жечь от влажного весеннего воздуха, а ноги не налились свинцом. И только когда Воронье Гнездо окончательно скрылось за скалами, он позволил себе остановиться.

Лес встретил его тишиной. Здесь, среди вековых сосен, только-только сбросивших зимнее оцепенение, было почти уютно. Ветви, покрытые свежей, клейкой хвоей, образовывали подобие сводов, и сквозь них пробивался лунный свет — серебристый, мягкий. Под ногами шуршали прошлогодние иголки, смешанные с молодой травой. Где-то в глубине чащи ухал филин, и его голос разносился далеко окрест.

Эйнар снял заплечный мешок, развязал его и достал флягу с водой. Сделал глоток. Потом ещё один. Потом вытащил плащ, что дала Лианна, и закутался в него. Плащ пах ею — травами, воском, теплом. Эйнар закрыл глаза и на мгновение позволил себе представить, что она рядом. Что её пальцы снова перебирают его волосы. Что её голос шепчет его имя — «Эйнар».

Он открыл глаза. Сейчас не время для грёз. Нужно было идти.

Он не знал дороги. Он вообще плохо помнил эти места — когда его везли в замок, он был слаб и полубессознателен. Но внутри него, где-то на уровне инстинкта, жило чувство направления. Там, на севере, лежали его земли. Его дом. Он двинулся на север, ориентируясь по звёздам.

Днём шёл, ночью спал, завернувшись в плащ, — весенние ночи ещё хранили прохладу, но волчья кровь грела его, не давая замёрзнуть. Ел то, что дала Лианна: вяленое мясо, сухари, сыр. Экономил, хотя голод давал о себе знать. Но голод был ему привычен — он пережил месяцы в подземелье на объедках, переживёт и здесь.

На третий день мясо кончилось. На пятый — сухари. На седьмой — сыр. Эйнар остался с пустым мешком и флягой, в которой ещё плескалось немного воды. Он шёл вперёд, не позволяя себе отчаяться. Он знал: лес весной щедр. Надо только знать, где искать.

Он шёл уже несколько дней — или, может быть, недель. В весеннем лесу время текло иначе: его мерили не часы, а птичьи трели на рассвете, тёплые дожди, сменяющиеся солнцем, да редкие удачи на охоте. Он не помнил точной дороги — слишком мал был, когда его увезли, — но инстинкт вёл его вернее любой карты. Что-то глубоко внутри, в волчьей крови, помнило эти холмы, эти овраги, этот запах влажной земли и набухающих почек.

Лес постепенно редел. На смену густым чащобам приходили открытые пустоши, продуваемые всеми ветрами, — суровые, неприютные, но странно знакомые. Здесь когда-то стояли дома. Здесь когда-то горели очаги. Здесь когда-то маленьким мальчиком он часто приезжал с родителями. Эйнар чувствовал это каждой клеткой тела, и с каждым шагом тревога росла.

Он вышел к пепелищу на исходе пасмурного дня. Солнце, спрятанное за тучами, уже клонилось к закату, и его последние лучи окрасили влажную от дождя землю в бледно-розовый цвет. Среди зелёного безмолвия — трава уже пробилась сквозь пепел, цепкая, живучая, — чернели остовы сгоревших домов. Обугленные брёвна, заросшие диким плющом, остатки плетней, покосившийся колодезный журавль. Деревни больше не было. Только пепел и тишина. Та самая тишина, что наступает после большой беды и не уходит годами.

Эйнар стоял на краю бывшей площади и смотрел. В груди росло что-то тяжёлое, тёмное, невыносимое. Он помнил крики. Помнил запах гари. Помнил, как мать сунула его в подпол, велела сидеть тихо и не вылезать, что бы ни случилось. А потом — шаги, чужие голоса, хохот, и его, задыхающегося от страха, вытащили за шкирку на свет. Больше он мать не видел.

— Ты всё-таки вернулся, юный принц.

Голос раздался откуда-то сбоку, из-за остова сгоревшего амбара. Эйнар резко обернулся. На поваленном бревне, покрытом молодым мхом, сидел старик. Он был так стар, что, казалось, вышел прямо из легенд о Первых Временах: длинная седая борода, спутанные волосы, одежда из шкур, подпоясанная простой верёвкой. Лицо его пересекали глубокие морщины, а шрамы на руках говорили о том, что он пережил не одну битву. Но глаза — те самые, янтарные, — смотрели на Эйнара живо и цепко.

— Ты кто? — спросил Эйнар. Голос его прозвучал хрипло после долгого молчания.

Старик не торопился с ответом. Он поднялся с бревна, опираясь на резной посох, и подошёл ближе. Оглядел Эйнара с ног до головы — оценивающе, как оценивают породистого коня или добрый клинок.

— Меня зовут Ульрих. Я был хранителем памяти этого клана. Теперь я последний, кто помнит. — Он помолчал. — А ты — сын Торвальда. Я узнал тебя по глазам. У твоего отца были такие же. Садись, волчонок.

Эйнар не сел. Он стоял, глядя на старика, и внутри него боролись недоверие и странная, щемящая надежда.

— Мой отец... — начал он, но Ульрих перебил:

— Твой отец был лордом Северных земель, я знаю, юный лорд. Он погиб, защищая деревню. А ты — наследник. Последний наследник северных земель. Твоя тётя теперь регент в северных землях. Я не знаю всех подробностей, путники, идущие через лес, иногда рассказывают старику Ульриху вести с севера.

Он достал из-за пазухи что-то, завёрнутое в промасленную тряпицу, и протянул Эйнару. Тот взял свёрток, развернул — и замер. На ладони лежало кольцо. Тяжёлое, старинной работы, с выгравированным на печатке бегущим волком. Волк был точь-в-точь таким, каким Эйнар сам рисовал углём на стенах камеры, — морда поднята к небу, лапы вытянуты в беге. Кольцо тускло блестело в скупом весеннем свете, и от него исходило странное, почти забытое тепло.

— Золото, — прошептал Эйнар.

— Разумеется, — хмыкнул Ульрих. — Серебро — яд для нашего рода. Неужели ты думал, что лорды Верлорна стали бы носить на пальце то, что может убить их? Это кольцо выковали гномы Каменного Предела по заказу твоего прадеда. Оно из чистого золота горных жил. Ему четыреста лет, и оно ни разу не меняло владельца по чужой воле.

Эйнар смотрел на кольцо, и в памяти всплывали смутные, как старый сон, образы. Отец. Высокий, широкоплечий, с белыми волосами, как у него самого. Отец, который подбрасывал его к потолку и смеялся. Отец, на чьём пальце это кольцо сияло, как маленькое солнце.

— Это кольцо отца, — сказал он.

— Да. — Ульрих кивнул. — Я снял его с руки Торвальда, когда граф Корвейский ушёл, оставив тела гнить на снегу. Я сохранил его. Надень. Оно твоё.

Эйнар надел кольцо на указательный палец. Оно село идеально — будто ждало его все эти годы. Металл был холодным лишь мгновение, а потом стал нагреваться от тепла его руки. Словно узнал хозяина. Словно приветствовал. Эйнар сжал кулак и почувствовал, как по телу разливается странное, древнее спокойствие. Он больше не был просто беглецом. Он был наследником. Последним из рода Серебряного Плаща.

— Расскажи мне всё, — сказал он глухо.

И старик рассказал. О доме Серебряного Плаща, о северных землях Верлорна. О том, как люди нарушили старый договор и напали на деревню. О том, как мать Эйнара закрыла его собой и велела бежать. О том, как граф Корвейский взял мальчишку в плен — не из милости, а на потеху. И о том, что королева-регент Морвейна, младшая сестра Торвальда, до сих пор правит Верлорном и до сих пор ждёт вестей о пропавшем племяннике.

Эйнар слушал молча. Лицо его оставалось спокойным, но внутри бушевала буря. Гнев. Боль. Надежда. И решимость — та самая, что помогла ему выжить в подземелье. Теперь он знал, куда ему идти.

— Идём, — сказал Ульрих, поднимаясь. — У меня есть хижина. И много работы для твоих рук. И для твоего волка.

Эйнар бросил последний взгляд на пепелище и пошёл за ним. Он не оглядывался. Прошлое осталось позади. Впереди была дорога — долгая, трудная, опасная. Но где-то в конце этой дороги его ждала девушка с серыми глазами.

Он вернётся к ней. Чего бы это ни стоило.

Весна вступала в свои права, а вместе с ней тянулись и дни — серые, одинаковые, похожие друг на друга, как капли дождя на стекле. Для обитателей Вороньего Гнезда ничего не изменилось: Седрик всё так же охотился и проигрывал деньги в кости, Изольда всё так же тиранила слуг, граф всё так же был суров, занят делами. Но для Лианны мир перевернулся.

Она потеряла Эйнара — и вместе с ним потеряла часть себя. Ту часть, что смеялась по ночам у камина, читала вслух сказки, запускала пальцы в мягкие белые волосы. Ту часть, что была просто Лиан, а не леди Лианной Корвейской. Теперь эта часть лежала где-то глубоко внутри, свернувшись клубком, как спящий зверёк, и не подавала признаков жизни.

Дни она проводила как в тумане. Вставала по утрам, позволяла Эльзе одеть себя, спускалась к завтраку, отвечала на вопросы — коротко, односложно, без прежней живости. Уроки с мэтром Бейлом, которые она раньше любила, теперь казались пресными. Чтение не приносило радости — слишком больно было вспоминать, как они с Эйнаром читали вместе, склонившись над книгой. Она ловила себя на том, что подолгу сидит у окна, глядя на море и старый дуб, покрытый свежей, клейкой листвой, и ждёт. Ждёт, что на подоконник бесшумно спрыгнет знакомая тень. Но подоконник оставался пустым.

Эльза первая заметила перемену. Она ничего не говорила, только вздыхала, глядя, как госпожа ковыряет ложкой овсянку, не съедая и половины. Подливала отвар из зверобоя — от меланхолии, как советовал лекарь, — и старалась не докучать расспросами. Но однажды вечером, расчёсывая Лианне волосы перед сном, всё-таки не выдержала:

— Леди Лианна, вы как будто... как будто потеряли что-то. Или кого-то.

Лианна вздрогнула. Встретилась с Эльзой взглядом в зеркале — и ничего не ответила. Да и что она могла сказать? Что в замке жил оборотень, которого она полюбила и выпустила на свободу? Что каждую ночь она ждёт его возвращения? Эльза не поняла бы. Никто не понял бы.

— Я просто устала, — сказала она.

Эльза кивнула, но было видно: она не поверила.

Кайл тоже заметил.

Он приходил к ней чаще обычного. Находил предлоги: то принести свежий творог, который прислали из деревни, то показать новую фигурку, вырезанную из дерева, то просто спросить, не хочет ли она прогуляться. Лианна соглашалась — не потому что хотела, а потому что отказы причиняли ему боль. Они шли к скалам или в парк, где уже зацветали поздние розы, и говорили — вернее, говорил в основном Кайл. О лошадях, о погоде, о том, о сём. Лианна слушала, кивала, иногда даже улыбалась. Но улыбка эта была как весеннее солнце — светит, но не греет.

Однажды Кайл не выдержал.

Они сидели на старой скамье под дубом. Дерево уже полностью покрылось молодой листвой, и сквозь неё пробивались солнечные лучи, расчерчивая землю золотыми полосами. Пахло влажной землёй и цветущим боярышником. Кайл что-то рассказывал о новой кобыле, но вдруг осёкся и замолчал.

— Лианна, — сказал он тихо. — Что с тобой?

Она подняла на него глаза. В его серо-голубых глазах плескалась такая искренняя тревога, что у неё защемило сердце.

— Ничего, — ответила она. — Всё хорошо.

— Не лги, — сказал он. — Я же тебя знаю. С детства знаю. Ты всегда была тихой, но не такой. Ты как будто... ушла куда-то. Оставила здесь только тело, а сама — где-то далеко.

Лианна опустила взгляд. Молчание тянулось долго. Кайл не торопил её — он никогда не торопил.

— Я не могу сказать тебе, — прошептала она наконец. — Прости. Не сейчас.

Кайл кивнул. Его лицо дрогнуло, но он справился с собой.

— Когда сможешь — скажи, — ответил он. — Я буду рядом. Всегда.

И он действительно был рядом. Все последующие недели, месяцы — он был рядом. Не навязывался, не требовал, не спрашивал. Просто был. Приносил ей маленькие подарки — то засушенный цветок, то красивый камешек с пляжа, то новую деревянную фигурку. И Лианна была благодарна ему за это. Она знала: он любит её. Знала — и не могла ответить. Потому что её сердце было занято.

Семь лет минуло с той весенней ночи, когда Эйнар исчез в бреши стены.

Семь зим, семь вёсен, семь долгих, томительных лет. Для замка Воронье Гнездо они пролетели как один серый, бесконечный день: всё те же пиры, всё те же склоки, всё та же гнетущая тишина под каменными сводами. Но для Лианны эти годы стали мостом между детством и взрослостью — и она перешла по нему, изменившись до неузнаваемости.

Из угловатого подростка, который таскал еду в подземелье, она превратилась в девушку редкой, своеобычной красоты. Высокая и тонкая, она двигалась с той естественной грацией, что даётся не уроками танцев, а внутренним достоинством. Её фигура, стройная, но не хрупкая, обрела мягкие женственные очертания, которые не могли скрыть даже строгие платья, навязанные мачехой. Но взгляды притягивало не тело, а лицо.

У неё было лицо, какие запоминаются надолго, — из тех, что преследуют в снах и заставляют оглядываться на улице. Тонкие, аристократичные черты, унаследованные от матери, говорили о древней крови: высокие скулы, прямой, с лёгкой горбинкой нос, твёрдый, но нежный подбородок. Кожа её, бледная, как у всех, кто живёт на севере, отливала перламутром в свете свечей и казалась почти прозрачной в сумерках. Губы, карминовые, точно спелая вишня, выделялись на этом бледном лице ярким пятном — единственная дерзкая нота в её облике. Слуги шептались, что такие губы были у леди Элинор и что они сводили с ума не одного мужчину.

Но главным её сокровищем были глаза — большие, серые, как грозовое небо над Морем Туманов. Они могли быть холодными, как сталь клинка, когда она смотрела на Изольду; могли быть тёплыми и лучистыми, когда она смеялась с Кайлом; а могли становиться бездонными, полными затаённой печали, когда она глядела на старый дуб за окном и ждала. В эти минуты всякий, кто видел её, понимал: эта девушка носит в сердце тайну. Тайну, которая и красит, и ранит её.

Тёмные волосы, густые и блестящие, как шёлк, она заплетала в простую косу, спускавшуюся до пояса. Никаких замысловатых причёсок. Она не красилась, не румянилась, не пудрилась, как придворные дамы, и оттого её красота казалась ещё более живой. Дикой. Естественной. Как северное море, как осенний ветер, как те скалы, на которых стоял замок.

Она по-прежнему много читала. В библиотеке, она отыскала трактаты по истории Семи Королевств, атласы звёздного неба, потрёпанные фолианты о оборотнях и даже несколько запретных книг по магии, уцелевших после церковных чисток. Мэтр Бейл, совсем уже седой и сгорбленный, только диву давался: его ученица знала о мире больше, чем иные рыцари, что ходили походами. Она могла наизусть прочесть родословную королей Аркендейла, перечислить все кланы оборотней и их гербы, рассказать о повадках грифонов и целебных свойствах северных трав. В её голове хранилась целая вселенная — но сердце хранило лишь одно.

Эйнар. Мой Эйнар.

Она не переставала ждать. Ни на день, ни на час. Она ждала его в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать — ждала, когда её сверстницы уже вовсю мечтали о замужестве и примеряли подвенечные платья. Ждала в семнадцать и восемнадцать, когда Седрик начал заводить разговоры о женихах, а Изольда — составлять списки выгодных партий. Ждала сейчас, в девятнадцать, когда её окно всё так же выходило на старый дуб, а на подоконнике лежал кусочек янтаря — подарок Кайла, — и деревянный волк с янтарными глазами-бусинами.

Она не знала, вернётся ли он. Не знала, жив ли он. Но каждую ночь, прежде чем задуть свечу, она смотрела на луну и шептала одно и то же слово. Его имя. Имя, которое стало для неё молитвой, надеждой, смыслом.

— Эйнар.

Кайл всё так же был рядом. Он вытянулся, раздался в плечах, из оруженосца превратился в молодого мужчину. Седрик, невзлюбил его ещё больше — возможно, потому что Кайл был тем, чем сам Седрик не был никогда: честным, трудолюбивым, верным. Но выгнать его не мог: граф, умирая, взял слово, что Кайл останется в замке.

Однажды весенним вечером — они сидели на старой скамье под дубом. Кайл был молчалив и напряжён, вертел в руках какую-то деревянную фигурку, не решаясь заговорить. Лианна чувствовала: что-то назревает.

— Лианна, — сказал он наконец, и голос его прозвучал глухо, непривычно серьёзно. — Я... я должен тебе кое-что сказать. Я давно хотел.

Она повернулась к нему. В его серо-голубых глазах плескалась буря — страх, надежда, решимость. И она вдруг поняла, что он сейчас скажет. Поняла — и испугалась.

— Кайл... — начала она, но он перебил:

— Нет, дай мне договорить. Иначе я никогда не решусь. — Он глубоко вздохнул. — Я люблю тебя. Люблю с детства. С тех пор, как мы строили замки из песка на пляже. С тех пор, как ты выхаживала птенца, а я таскал тебе червей. Я всё ждал, что когда-нибудь... что ты заметишь. Но ты не замечаешь.

Он замолчал. Ветер шелестел молодой листвой. Где-то далеко кричали чайки.

Лианна опустила глаза. В груди у неё боролись жалость и благодарность — и что-то похожее на боль. Она знала, что сейчас сделает ему больно. Но ложь была бы ещё больнее.

— Кайл, — сказала она тихо. — Ты мой лучший друг. Ты был рядом, когда мне было плохо. Ты был рядом, когда у меня никого не осталось. Я люблю тебя — но не так, как ты хочешь.

Он молчал, глядя в землю. Его пальцы, сжимавшие фигурку, побелели.

— Прости, — добавила она. — Моё сердце... оно занято. Уже давно.

— Кем? — спросил он глухо.

Лианна покачала головой.

— Я не могу сказать. Но он есть. И он вернётся. Я верю.

Кайл долго молчал. Потом поднялся, сунул фигурку в карман и посмотрел на неё — не со злостью, не с обидой, а с той тихой печалью, которая была страшнее любых упрёков.

— Я буду ждать, — сказал он. — Если он не вернётся... если ты передумаешь... я буду здесь.

Он уже повернулся, чтобы уйти, но что-то удержало его — какая-то горькая, отчаянная мысль, которая жгла изнутри. Он резко обернулся. В его глазах больше не было тихой печали — в них кипела буря. Смягчение. Ревность. Недоверие. Он смотрел на Лианну так, будто видел её впервые.

— Кто он? — повторил Кайл, и на этот раз голос его прозвучал жёстче. — Я знаю всех в замке. Я знаю каждого, кто на тебя смотрит. Я знаю каждого, кто к тебе подходил. Никого не было. Кто? Ты не покидала замок. Ты ни с кем не говорила дольше, чем со мной. Когда? Когда ты успела?

Лианна молчала. Её пальцы, лежавшие на коленях, дрогнули.

— Ты сказала — «занято», — продолжал Кайл. Он больше не скрывал боль — она рвалась наружу, как вода из треснувшего кувшина. — Но я не вижу никого. Я не слышал ни о ком. Ты... — он осёкся, и в его глазах мелькнула страшная догадка. — Это кто-то, кого здесь нет. Кто-то, кого ты скрывала. От всех. Даже от меня.

Он опустился обратно на скамью, но теперь не рядом с ней, а на расстоянии. Его пальцы, всё ещё сжимавшие деревянную фигурку, побелели.

— Расскажи мне. — Это была не просьба, а требование. — Я имею право знать. Я ждал семь лет. Семь лет, Лианна. И всё это время ты смотрела не на меня. Ты смотрела куда-то вдаль.

Повисла тишина. Ветер шумел в кронах дуба, и этот шум был похож на чей-то далёкий голос. Лианна закрыла глаза. Семь лет она хранила эту тайну — семь лет носила её в сердце, как уголёк, который боялась затушить. Ни Эльза, ни мэтр Бейл, ни даже Кайл — никто не знал. Но теперь, глядя в его измученное, растерянное лицо, она поняла: больше нельзя. Если она не расскажет сейчас, эта тайна отравит всё, что между ними есть. И она расскажет. Всё.

— Ты помнишь, — начала она тихо, — того мальчика в подземелье? Того, кого мой отец держал в последней камере?

Кайл нахмурился. Он помнил смутные слухи — что-то о пленнике, о «волчонке», которого старый граф взял в набеге. Но это было так давно.

— Смутно, — ответил он. — Говорили, что он сбежал. Или умер. Никто толком не знал.

— Он не умер. — Лианна подняла на него глаза. — Я нашла его. Когда мне было двенадцать. Спустилась в подземелье и нашла. Он был худой, грязный, напуганный. Он не говорил на нашем языке. Он был как дикий зверёк, загнанный в клетку.

Кайл слушал, не перебивая. Его лицо застыло, как маска.

— Я стала приходить к нему. Каждую ночь. Крала еду с кухни, приносила одежду, книги. Учила его говорить. Учила читать. — Она говорила, и голос её наполнялся теплом, которое пробивалось сквозь боль. — Он учился быстро. Очень быстро. Через несколько месяцев он уже читал «Сказания о Звёздных Королях». Он называл меня не Лианной, а Лиан. Никто никогда не называл меня так.

— Лиан, — повторил Кайл одними губами, и в его голосе прозвучала горечь.

— Он был оборотнем, — продолжала Лианна. Его деревню сжёг мой отец, а его самого бросили в камеру. Он был наследником — сыном лорда, о котором я тогда ничего не знала. Но это не важно. Важно то, что я... — она запнулась, но заставила себя договорить, — ...я полюбила его. Не знаю, когда. Может, когда он впервые улыбнулся. Может, когда он положил голову мне на колени, а я гладила его волосы. Может, когда он поцеловал меня в лоб и сказал: «Я вернусь».

Кайл молчал. Его грудь тяжело вздымалась. В глазах читалось смятение — он пытался переварить всё, что услышал.

— Я помогла ему сбежать, — сказала Лианна. — Той зимой, когда по замку рыскали стражники с собаками. Я вывела его через старую брешь в стене — ту самую, которую мы с тобой нашли в детстве. Он обещал вернуться.

— И ты ждёшь, — прошептал Кайл. — Семь лет.

Он резко встал. Прошёлся туда-сюда по дорожке, запустив пальцы в волосы. Остановился. Обернулся.

— Ты ждёшь оборотня, — сказал он, и в его голосе смешались боль и гнев. — Того, кто может никогда не вернуться. Того, кто, может быть, уже погиб где-то в северных лесах. И ты ждёшь его. А я... — он осёкся. — А я семь лет был рядом и не знал.

— Я не могла сказать, — ответила Лианна. — Никому. Ты первый, кто узнал.

Кайл долго смотрел на неё. Потом горько усмехнулся.

— Знаешь, что самое страшное? Я не могу злиться на тебя. Я не могу злиться на него. Я даже не знаю его. Но я знаю тебя.

Он сунул руку в карман и достал фигурку — ту самую, которую вертел весь вечер. Это был волк. Вырезанный из светлого дерева, с янтарными глазами-бусинами. Почти такой же, как тот, что он подарил ей когда-то. Кайл протянул его Лианне.

— Я вырезал его для тебя, — сказал он. — Ещё один волк. Может, он принесёт тебе удачу. Может, твой оборотень вернётся. Я... я надеюсь, что он вернётся. Ради тебя.

— Кайл... — Лианна взяла фигурку, и её пальцы дрожали. Слёзы текли по её щекам.

— Не надо, — перебил он. — Не говори ничего. Я всё понимаю. И я... я не перестану быть твоим другом. Даже после этого.

Он развернулся и ушёл. На этот раз — не оборачиваясь. Лианна осталась одна на скамье, сжимая в одной руке деревянного волка. Два подарка. Две любви. Одна — верная, земная, терпеливая. Другая — далёкая, как звёзды, и сильная, как лунный свет.

После того разговора что-то надломилось. Кайл не перестал быть её другом — он был не из тех, кто отворачивается и уходит. Но между ними пролегла трещина. Невидимая, но ощутимая, как рубец на зажившей ране. Они всё так же здоровались при встрече, всё так же обменивались короткими фразами, всё так же иногда сидели на старой скамье. Но прежней лёгкости уже не было.

Он больше не приносил ей деревянных фигурок — только однажды, на день рождения, оставил на подоконнике маленького сокола, вырезанного из тёмного дуба. Без записки. Без слов. Просто сокол. Лианна поняла: это знак. Сокол — вольная птица, которая не принадлежит никому. Так он видел её теперь.

Кайл стал больше времени проводить в конюшне, в кузнице, на охоте. Он брался за любую работу, которая позволяла не сидеть на месте и не думать. Слуги замечали, что он похудел, стал молчаливее, и списывали это на обычную зимнюю хандру. Но Лианна знала: это её вина. Вернее, не вина — так бывает, когда говоришь правду, а правда делает больно.

Иногда она ловила его взгляд издалека — через двор, через зал, через парк. Он всё ещё смотрел на неё. Но теперь в его глазах не было надежды. И тихая, смиренная печаль.

Глава 10

Утро в Вороньем Гнезде начиналось как обычно — с крика чаек над скалами и сквозняка, что гулял по коридорам, заставляя пламя факелов трепетать. В это утро привычную тишину нарушила суета. Седрик, проходя по галерее, раздавал приказы направо и налево, и его голос гремел под сводами, как раскат грома. Слуги бегали с узлами и корзинами, конюхи седлали лошадей, а Изольда, запершись в своих покоях, перебирала платья, выбирая то, что лучше всего подчеркнёт её статус перед соседями, украшения плотным ковром застилали кровать в покоях. Для них Изольда приказала найти отдельный сундучок. Она нервничала, расстраивалась из-за пустяков. Всю нервозность вымещала на бедных девушках служанках. Девушки стойко выносили все причитания, зная, что госпожа скоро уедет. А они могут немного от нее отдохнуть.

Поездка в Торнхилл — соседнее графство — готовилась уже несколько недель. Граф Корвейский, решил ехать лично с семьей. Годы не сломили его: он всё так же прямо держался в седле, всё так же холодно смотрел на мир из-под кустистых бровей, и лишь седина, густо припорошившая некогда чёрные волосы, да глубокие морщины, прорезавшие лицо, выдавали возраст. Союз с Торнхиллами был слишком важен, чтобы доверить его одному Седрику, который, при всей своей амбициозности, не отличался дипломатическим тактом. Граф Эдмунд Торнхиллский был старым другом ещё по северным войнам, и граф Корвейский рассчитывал, что их общее прошлое поможет смягчить переговоры.

Седрик намеревался просить руки старшей дочери графа Эдмунда, и союз этот сулил серебряные рудники, военную поддержку и место в большой политике. Изольда, разумеется, была в восторге: брак пасынка с богатой наследницей укреплял и её собственное положение. Лианну брали с собой — не потому что хотели, а потому что оставлять её одну в замке было бы неприлично.

Лианна стояла у окна в своей спальне, пока Эльза укладывала в дорожный сундук её скромный гардероб. Платье для пира — тёмно-синее, с серебряной вышивкой. Дорожный плащ. Сменная сорочка. Ничего лишнего, ничего броского. Лианна смотрела на серое небо и думала не о предстоящем пире, а о том, что уже несколько дней Кайл не попадался ей на глаза. После того разговора на скамье он словно исчез. Не приходил к конюшне, когда она гуляла, не подходил в парке, не передавал через Эльзу маленьких деревянных фигурок. Она понимала: ему нужно время. Но от этого понимания было не легче.

— Леди Лианна, — Эльза защелкнула замок сундука, — я всё уложила. Вы бы спустились во двор, а то леди Изольда будет недовольна, если вы опоздаете.

— Иду, — ответила Лианна.

Она накинула плащ и вышла из спальни.

Лианна огляделась — и заметила Кайла. Он стоял у конюшни, держа под уздцы кобылу — белую, смирную, по имени Снежинка. Он был одет в дорожный плащ, и лицо его было серьёзным, даже мрачным.

Во дворе уже выстроилась кавалькада. Граф, закутанный в меховой плащ, восседал на мощном сером жеребце — он никогда не ездил в повозках, считая это бабьей прихотью. Изольда устроилась в крытой карете, кутаясь в лисью накидку и морщась от холодного ветра. Седрик, в охотничьем камзоле и с арбалетом за спиной, гарцевал на вороном коне во главе колонны.

Она подошла. Кайл поднял глаза и встретился с ней взглядом. В его серо-голубых глазах больше не было бури — только усталость и что-то похожее на смирение.

— Кайл, — сказала она негромко.

— Леди Лианна. — Он кивнул, но тут же осёкся. — Лианна. Я... я хотел поговорить с тобой. До того, как вы..ты уедешь.

Она остановилась. Слуги сновали мимо, Седрик что-то кричал кучерам, Изольда выглядывала из повозки с выражением крайнего нетерпения. Но в этот момент для Лианны существовал только Кайл.

— Я тебя слушаю, — сказала она.

Он глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяную воду.

— Я прошу прощения. За то, что был резок тогда. За то, что столько дней не подходил к тебе. Это было... малодушно. Ты рассказала мне правду — трудную, — а я повёл себя как обиженный мальчишка. Прости меня.

Лианна покачала головой.

— Тебе не за что просить прощения. Я должна была рассказать раньше.

— Нет. — Кайл упрямо сжал губы. — Ты хранила тайну. И я понимаю теперь — почему. Ты боялась за него. И за себя. И за меня тоже. — Он помолчал. — Я хочу, чтобы ты знала: я не отрекаюсь от своих слов. Я люблю тебя. И буду любить. Несмотря ни на что.

Она опустила глаза. Сердце сжалось от боли — за него, за себя, за всё, что было и чего не было.

— Даже если ты дождёшься своего оборотня, — продолжал Кайл, и голос его дрогнул лишь на мгновение, — даже если он вернётся и заберёт тебя в свои северные земли... я всё равно буду любить тебя. Потому что ты — лучшее, что случилось со мной. И никакая другая женщина этого не изменит. Я... я не смирился. Правда. Только не исчезай из моей жизни совсем. Хорошо?

Лианна подняла глаза. В них стояли слёзы. Она шагнула к нему и взяла за руку — прямо на виду у слуг, у Изольды, у всего двора. Плевать. Впервые за долгое время ей было плевать, что подумают другие.

— Ты мой лучший друг, — сказала она. — Ты всегда им был. И всегда будешь. Я не исчезну. Обещаю.

Кайл слабо улыбнулся. Его пальцы сжали её ладонь — осторожно, бережно, как величайшую драгоценность.

— Тогда езжай, — сказал он. Буду ждать твоего возвращения.

Кайл помог Лианне подняться внутрь повозки. Она села напротив мачехи, расправила складки плаща и встретилась взглядом с Кайлом. Высокий, одинокий, верный. В его серо-голубых глазах больше не было бури, только тихая, смиренная печаль.

— Береги себя, — сказал он одними губами.

Она едва заметно кивнула. Карета тронулась. Лианна смотрела в окно, пока фигура Кайла не растворилась в серой дымке. Изольда, заметив её взгляд, поджала губы.

— Ты слишком много времени проводишь с этим конюхом, — заметила она ледяным тоном. — Люди начинают говорить.

— Кайл — мой друг, — ответила Лианна, не оборачиваясь. — И он не конюх, а оруженосец. Сын сэра Олдрика.

— Сын покойного сэра Олдрика, — поправила Изольда, — у которого не осталось ни земель, ни титула. Дружба с ним тебе ничего не даст. А вот испортить репутацию может.

Лианна промолчала. Она знала, что спорить с мачехой — всё равно что бросать камни в море: круги пойдут, но толку не будет. Вместо этого она смотрела на дорогу, уползающую в серую даль, и думала о том, что Кайл остался там, позади, — её единственный настоящий друг, её верный рыцарь, её бедный, безнадёжно влюблённый Кайл. Она никогда не полюбит его так, как он того заслуживает. Но пока в этом мире есть такие люди, как он, тьма не поглотит его до конца.

Графство называлось Торнхилл — и лежало к юго-востоку от Вороньего Гнезда, в дне пути верхом. Земли там были богаче, чем у Корвейских: пологие холмы, покрытые виноградниками, дубовые рощи, полные дичи, и серебряные рудники, что приносили графу немалый доход. Правил Торнхиллом граф Эдмунд Торнхиллский — грузный, краснолицый человек лет пятидесяти, с громким голосом и привычкой хлопать собеседника по плечу так, что тот пошатывался. Он любил три вещи: охоту, вино и разговоры о политике — и во всех трёх был одинаково неумерен.

Жену его звали леди Маргарет — тихая, бледная женщина с усталыми глазами, которая за двадцать лет брака научилась не слышать мужа и не замечать его выходок. Она родила ему двух дочерей и сына, умершего в младенчестве, и с тех пор посвятила себя вышивке и молитвам.

Дочерей звали Розалин и Элис. Розалин, старшая, была возрастом как Лианна — девятнадцатилетняя, высокая, статная, с золотисто-русыми волосами и надменным изгибом губ. Она унаследовала от отца любовь к власти и от матери — умение скрывать свои мысли. Младшая, Элис, только-только вошла в возраст — ей минуло пятнадцать, и она была полной противоположностью сестры: смешливая, любопытная, с вечно растрёпанными косами и веснушками на носу. Она ещё не научилась держать язык за зубами и говорила всё, что думает, к ужасу леди Маргарет.

Это отец решил, что Седрику пора жениться.

Граф Корвейский, не привык откладывать дела в долгий ящик. Доходы графства были в порядке — северные походы прошлых лет принесли богатую добычу, земли исправно давали урожай, а торговля с купцами шла бойко. Никакой нужды в деньгах Корвейские не испытывали. Но граф мыслил не как торгаш, а как стратег. Лишний союз никогда не помешает, особенно когда на троне сидит король, который с подозрением смотрит на старые военные роды. Торнхиллы были идеальной партией: граф Эдмунд приходился графу Корвейскому старым другом ещё по северным кампаниям, их земли лежали по соседству, а старшая дочь Эдмунда, Розалин, слыла не только красавицей, но и девушкой с характером — такая не даст Седрику распуститься.

— Тебе пора жениться, — сказал граф сыну за ужином, когда решение было принято. — Хватит скакать по лесам с арбалетом. Пора обзавестись женой и наследником. Поедем в Торнхилл. Посмотрим на дочь графа. Если она тебе приглянется — ударим по рукам.

Седрик пожал плечами. Женитьба его не пугала и не вдохновляла — скорее, он видел в ней очередную возможность утвердить своё положение. К тому же Розалин и правда была хороша собой, а Седрик, при всей своей грубости, ценил красоту. Вернее, ценил возможность обладать ею.

Семейство Корвейских выехало из Вороньего Гнезда ранним утром. Граф ехал верхом на сером жеребце, прямой, как копьё, и лишь изредка потирал затёкшее плечо — старая рана давала о себе знать в холодную погоду. Изольда, устроившаяся в карете, надела лучшее платье из лилового бархата и все свои изумруды.

Седрик гарцевал на жеребце во главе колонны. Он был в отличном расположении духа — предвкушал пир и знакомство с невестой. Лианна сидела в карете напротив Изольды и молча смотрела на проплывающие мимо холмы.

Замок Торнхилл встретил гостей пышным фасадом. Он был вдвое больше Вороньего Гнезда — светлый, с круглыми башнями и витражами в окнах, с фонтаном во внутреннем дворе и садом, где даже осенью цвели поздние розы. Граф Эдмунд, раскрасневшийся от волнения и предвкушения, лично вышел встречать гостей. Он был грузным мужчиной с громовым голосом и привычкой хлопать собеседника по плечу так, что тот пошатывался.

— Корвейский, старый пёс! — взревел он, заключая графа в медвежьи объятия. — Сколько лет, сколько зим! А ты всё так же держишься в седле, как мальчишка!

— Эдмунд, — ответил граф Корвейский, и его голос, низкий и спокойный, прозвучал как раскат далёкого грома. — Ты, смотрю, раздобрел на южных хлебах. Видно, война уже не манит?

— Война манит, да жена не пускает! — Эдмунд расхохотался и повернулся к Изольде. — Леди Изольда, вы, прекрасны! Ваш приезд — украшение моего скромного дома.

Изольда благосклонно протянула руку для поцелуя.

— Вы слишком добры, граф. Ваш замок великолепен. Мы наслышаны о вашем гостеприимстве.

Эдмунд расцвёл. Потом перевёл взгляд на Седрика, оглядел его с ног до головы и одобрительно хлопнул по плечу.

— А это, стало быть, жених? Хорош! Вылитый отец в молодости. Розалин уже места себе не находит — всё гадает, каков ты собой. Ну, сегодня увидит!

Седрик ухмыльнулся и поклонился.

— Надеюсь, не разочарую леди Розалин.

— Не разочаруешь, не разочаруешь, — заверил граф и наконец заметил Лианну, скромно стоявшую за спиной Изольды. Его глаза — маленькие, но цепкие — пробежали по ней с тем оценивающим прищуром, каким смотрят на породистую кобылу. — А это, стало быть, младшая? Хороша! Вся в мать, говорят? Ну-ну. У меня на неё тоже виды есть — есть у меня один сосед, вдовец, правда, но с землями...

Лианна вежливо улыбнулась и ничего не ответила. Изольда бросила на неё быстрый, предостерегающий взгляд.

Граф Корвейский кашлянул, возвращая разговор в деловое русло.

— Мы рады быть твоими гостями, Эдмунд. Дорога была долгой, но оно того стоило. Надеюсь, наш визит укрепит дружбу между нашими домами.

— Укрепит, непременно укрепит! — Эдмунд всплеснул руками и вдруг заговорщицки понизил голос: — Вы, кстати, прибыли как нельзя вовремя. У меня в замке ещё один гость. Посол. Из самой столицы! Лорд Альрик из Уайтстоуна. А с ним — делегация северян. Представляете?

Граф Корвейский приподнял бровь.

— Северян? Из-за гор?

— Именно! — Эдмунд сиял. — Оборотни. Мирный договор, торговля, всё такое. Я уж не стал расспрашивать — политика, сами понимаете, дело тонкое. Но за столом сегодня будет на что посмотреть! Так что идёмте скорее, приём вот-вот начнётся. Маргарет уже заждалась, а Розалин, поди, все глаза проглядела в окно!

Он повернулся и зашагал к дверям замка, увлекая гостей за собой. Лианна шла позади всех, и сердце её колотилось где-то в горле. Северяне. Оборотни. Посол. Она не знала, что это значит и чего ждать, но предчувствие — острое, колючее — поселилось в районе сердца.

Пиршественный зал был залит светом сотен свечей. Столы ломились от яств: жареные фазаны, запечённые в тесте окорока, пироги с угрём, заливное из перепелов, горы фруктов и башни из сладостей. Музыканты играли, и гости — соседние бароны, рыцари, купцы — танцевали, пили, смеялись. Это был не просто пир, а демонстрация богатства и влияния. И в центре этого великолепия, на почётном месте, сидел гость, ради которого, как вскоре поняла Лианна, всё и затевалось.

Посол.

Он был человеком короля Аркендейла — лорд Альрик из Уайтстоуна, сухощавый мужчина с седеющей бородой и холодными серыми глазами. Но не он привлёк внимание Лианны. Рядом с ним сидели ещё двое — послы из северных земель. Один был человеком, купцом из пограничного города. А второй... второй не был похож на человека. Высокий, с резкими чертами лица и тёмными волосами, собранными в низкий хвост. Его глаза отливали янтарём в свете свечей. Лианна сразу поняла: оборотень.

За ужином она почти не ела. Прислушивалась к разговорам, которые велись на другом конце стола. До неё долетали обрывки фраз: «...королева Морвейна готовит передачу трона...», «...молодой наследник, говорят, недавно вернулся из изгнания...», «...белые волосы, как у первого короля...», «...ищет невесту среди знатных родов...»

Лианна сидела, сжимая в руках салфетку, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Эйнар. Это мог быть только он. Жив. Вернулся. И он... он ищет невесту?

Она не могла больше сидеть. Извинившись перед Изольдой, она встала из-за стола и вышла в сад. Ночь была холодной, звёздной. Ветер шелестел в кронах дубов. Лианна стояла у фонтана, обхватив себя руками, и пыталась дышать ровно.

Сзади послышались шаги. Она обернулась. Младшая дочь графа, Элис, стояла на дорожке с двумя кубками вина в руках.

— Вы убежали, — сказала она просто. — Я подумала, вам может быть одиноко. Вот, держите. Это вино с пряностями — согревает.

— Спасибо, — сказала Лианна, принимая кубок.

Элис присела на край фонтана, болтая ногами.

— Скучный пир, правда? — Она сморщила нос. — Сестра строит глазки вашему брату. Отец говорит о политике. Послы эти... — она понизила голос, — ...жуткие, да? Особенно тот, с янтарными глазами. Но он много интересного рассказывал.

— О чём? — Лианна старалась, чтобы голос звучал спокойно.

— О северном королевстве, — Элис сделала глоток. У них, оказывается, скоро коронация. Принц вернулся — пропадал где-то много лет, а теперь нашёлся. И он ищет жену. Как в сказке, да?

Лианна молчала. Элис, не замечая её состояния, продолжала:

— Тот посол, он из северных земель, — продолжала Элис, болтая ногами и отхлёбывая вино. — Говорит, у них скоро коронация. Принц вернулся — пропадал где-то много лет, никто не знал, жив ли он, а он взял и объявился. Представляете? Как в сказке! Говорят, он красивый. Белые волосы, голубые глаза. Настоящий северный лорд.

Кубок дрогнул в руке Лианны. Она сделала глоток, чтобы скрыть волнение. Вино обожгло горло.

— И что же этот принц? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Он... он уже выбрал невесту?

Элис пожала плечами.

— Не знаю. Посол говорил, что королева Морвейна готовит передачу трона и что принцу нужна жена — из знатного рода, разумеется. Но кого именно выберет — неизвестно. Может, принцессу из Аркендейла. Может, дочь какого-нибудь лорда. А может, и вовсе никого — северяне, они странные. — Она хихикнула. — Папа говорит, что оборотни вообще не женятся на людях. Считают нас низшей расой.

Лианна сжала кубок так, что костяшки побелели. Элис, не замечая её состояния, наморщила лоб.

— А как зовут этого принца? — спросила она, почти не дыша.

— Какое-то странное имя... Эй... Эйн... Эйнар! Точно, Эйнар. Вы не слышали о нём?

Лианна закрыла глаза. В голове звенело. Он жив. Он вернулся. Он скоро станет королём. И он будет искать невесту — знатную, достойную, из хорошего рода. А она здесь. Дочь графа, которая когда-то приносила ему хлеб в подземелье. Которая учила его читать. Которая ждала семь лет.

— Леди Лианна? — Элис заглянула ей в лицо. — Вам плохо? Вы побледнели.

— Всё хорошо, — ответила Лианна, поднимаясь. — Просто... слишком много вина. Прости Элис, мне нужно просто подышать.

Она отошла в темноту сада, подальше от света, подальше от музыки, и там, прислонившись к старой яблоне, дала волю слезам. Они текли по щекам — горячие, горькие, отчаянные. Он жив. И он, возможно, женится на другой. И она ничего не может сделать.

Лианна закрыла глаза. В голове звенело. Он жив. Он вернулся домой. Он скоро станет королём. И он ищет жену. Но не её. А она здесь. Ждала семь лет. Он забыл ее.

Она вытерла слёзы и выпрямилась. Холодный ночной воздух отрезвлял. В голове постепенно прояснялось, и на смену отчаянной боли приходило что-то другое — горькое, но твёрдое. Решимость. Или, может быть, смирение. Она ещё не знала.

«Он жив. И этого достаточно», — сказала она себе. Семь лет она ждала, сама того, не зная — ждала ли она его или просто надеялась. Теперь надежда оправдалась. Он жив. Он свободен. Он станет королём. А она... она — дочь графа из глухого северного замка. Что она может ему дать? Чем может помочь? Он, наверное, уже забыл её. Вырос, возмужал, окружён советниками и лордами, и где-то там, в Верхейме, выбирает себе невесту — знатную, достойную, ту, что укрепит его трон.

«Пусть женится. Если он забыл меня — значит, так тому и быть. Я не могу страдать вечно».

Она повторяла это снова и снова, как заклинание, но слова отдавались в груди глухой, саднящей болью. Семь лет. Семь лет она жила ожиданием. А теперь, когда она узнала, что он жив, — стало только больнее. Потому что одно дело ждать неизвестности, и совсем другое — знать, что он есть, но он не с ней.

Лианна расправила плечи и глубоко вздохнула. Она проведёт этот вечер с достоинством. Она — дочь Корвейских. Она не опозорит свой род перед гостями.

Она вернулась в зал с таким спокойным лицом, будто и не было этих слёз в темноте сада. Щёки её слегка раскраснелись от холодного воздуха, но в остальном ничто не выдавало её волнения. Она заняла своё место за столом, подняла кубок, когда граф Эдмунд провозгласил тост за союз двух домов, и даже улыбнулась Седрику, когда тот, захмелев, начал хвастаться своими охотничьими подвигами. Изольда метнула на неё удивлённый взгляд, но ничего не сказала.

Элис, сидевшая напротив, наклонилась к ней и шепнула:

— Вам лучше? Вы так быстро ушли...

— Просто голова закружилась, — ответила Лианна. — Свежий воздух помог. Спасибо, что составили мне компанию в саду.

Элис просияла.

К полуночи, когда музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию, а гости начали расходиться, Лианна поднялась из-за стола. Она пожелала спокойной ночи отцу, который всё ещё беседовал с графом Эдмундом о старых временах, кивнула Изольде и Седрику и направилась в покои, отведённые ей как гостье.

Комната была небольшой, но уютной. В камине весело потрескивал огонь, отбрасывая золотистые блики на каменные стены и на дубовую мебель. Высокое стрельчатое окно выходило во внутренний двор, и сквозь витражи, изображавшие герб Торнхиллов — золотой сокол на зелёном поле, — лился мягкий лунный свет. На кровати с балдахином из тёмно-бордового бархата лежало приготовленное ночное платье. У окна, в кресле с высокой спинкой, свернувшись калачиком, дремала Эльза. Её рыжая коса свесилась через подлокотник, а на коленях лежала раскрытая книга.

— Эльза, — тихо позвала Лианна.

Служанка встрепенулась, захлопала глазами.

— Леди Лианна! Простите, я задремала. Пир уже кончился? Как всё прошло? Вы не замёрзли? Я приготовила вам сорочку и грелку в постель...

— Всё хорошо, — ответила Лианна. — Помоги мне раздеться, и можешь идти спать. Ты устала.

Эльза принялась расшнуровывать платье, попутно рассказывая, как её поразил замок Торнхилл: «Такие кухни, леди Лианна, вы бы видели! В три раза больше наших! И кладовые полны, и слуги приветливые, и повариха — просто чудо, угостила меня медовым пирогом...» Лианна слушала вполуха, и этот привычный, уютный щебет служанки успокаивал её лучше всяких отваров.

Когда Эльза ушла, Лианна легла в постель и уставилась в потолок. Сон не шёл. Она думала об Эйнаре. О том, что он где-то там, на севере, в своём Верхейме. О том, что он, может быть, сейчас тоже не спит — стоит у окна и смотрит на ту же луну. Или рядом с ним уже сидит другая женщина — та, которую выбрала для него королева Морвейна.

«Пусть будет счастлив», — сказала она себе, и от этих слов стало немного легче. Совсем чуть-чуть. Как будто она отпустила что-то, что держало её все эти годы. Не его — он и так был далеко. А свою боль. Своё ожидание. Свою надежду.

Она закрыла глаза. В камине догорали угли. За окном, в саду, пахнущем поздними розами, было тихо.

Солнце, заливало замок бледным золотом, и витражи в окнах главного зала горели, как самоцветы. Завтрак накрыли в малой столовой — не такой пышный, как вчерашний пир, но всё равно обильный: свежий хлеб, масло, мёд, холодная оленина, яйца, запечённые в сметане, и горячий травяной отвар с пряностями. Собрались все: оба графа, Изольда с леди Маргарет, Седрик, Розалин, Элис, Лианна и лорд Альрик с двумя северными послами.

Разговор за столом шёл неспешный, светский. Граф Эдмунд, сияя, рассказывал о своих виноградниках, которые в этом году дали небывалый урожай. Изольда, не желая уступать, вставила, что их северные яблоки, может, и не так сладки, зато какой из них получается сидр — «вы просто не пробовали, дорогая Маргарет, я пришлю вам бочонок». Леди Маргарет, бледная и тихая, благодарно кивала. Лорд Альрик, человек с седеющей бородой и холодными серыми глазами, больше слушал, чем говорил, но иногда вставлял короткие, точные замечания о политике и торговле. Его северные спутники — купец и тот самый оборотень с янтарными глазами — молчали, отдавая должное угощению.

Лианна сидела рядом с Элис, которая без умолку щебетала о вчерашнем пире, и время от времени ловила на себе взгляд оборотня. Он смотрел на неё не так, как смотрели мужчины на пиру, — не оценивающе, не похотливо, а скорее с любопытством. Будто что-то в её лице казалось ему знакомым. Лианна отводила глаза и старалась не думать об этом.

После завтрака мужчины вышли во двор. День был погожим, и граф Эдмунд предложил размяться. Во дворе замка, на утоптанной площадке, где обычно тренировались рыцари и стражи, уже были расставлены деревянные манекены, мишени для стрельбы и огороженный круг для учебных поединков.

— Помнишь, Корвейский, как мы с тобой в Змеином перевале стояли плечом к плечу? — пробасил Эдмунд, беря с оружейной стойки два затупленных меча. — Давай-ка тряхнём стариной! Покажем молодым, как рубятся настоящие воины!

Граф Корвейский, чьи губы тронула слабая, редкая улыбка, скинул плащ и принял меч. Он двигался не так быстро, как в молодости, но каждый его удар был точным и выверенным. Сталь зазвенела о сталь. Двое старых воинов кружили по площадке, обмениваясь ударами и добродушными насмешками, а рыцари и стражи, собравшиеся вокруг, подбадривали их криками.

Седрик, не желая оставаться в стороне, вызвал на поединок одного из торнхиллских рыцарей — молодого, широкоплечего детину. Бой вышел коротким, но яростным: Седрик дрался грубо, напористо, и через несколько минут его противник уже лежал на земле, потирая ушибленное плечо. Розалин, наблюдавшая за поединком с балкона, захлопала в ладоши. Седрик поднял голову, встретился с ней взглядом и ухмыльнулся.

— Неплохо, — произнесла она, перегнувшись через перила. — Но я видела и получше.

— Тогда я должен постараться ещё, — ответил он, и в его голосе прозвучала та смесь самоуверенности и азарта, которая, кажется, нравилась Розалин.

Они провели вместе почти весь день. Гуляли по саду, где Розалин показывала ему поздние розы — предмет гордости её матери. Сидели на скамье у фонтана, где она расспрашивала его об охоте, а он, неожиданно для себя, рассказывал ей не только о подвигах, но и о том, как в детстве боялся собак. Розалин смеялась — не зло, а скорее удивлённо, — и Седрик вдруг подумал, что этот брак, возможно, будет не таким уж скучным, как он опасался.

Тем временем Элис, ухватив Лианну за руку, потащила её в зимний сад. Это было удивительное место — застеклённая галерея, пристроенная к южной стене замка, где даже в октябре цвели экзотические цветы, привезённые купцами из-за моря. В воздухе пахло жасмином и влажной землёй. Вдоль стен стояли кадки с апельсиновыми деревьями, а в центре журчал маленький фонтан, вокруг которого порхали две белые бабочки — последние в этом году.

— У вас здесь рай, — прошептала Лианна, касаясь пальцами лепестков невиданного алого цветка.

— Отец построил этот сад для мамы, когда она заболела, — сказала Элис. — Лекарь сказал, что ей нужен покой и тепло. Она проводила здесь целые дни. Пока не умер младший брат. А теперь это моё любимое место.

Из зимнего сада они перешли в библиотеку. Она была вдвое меньше, чем в Вороньем Гнезде, но книги здесь были новее и богаче: трактаты по военному делу, сборники законов, родословные книги и даже несколько романов, привезённых с юга. Элис, смеясь, показала Лианне один из них — историю о рыцаре и эльфийской принцессе, — и они, устроившись на подоконнике, читали вслух, пока солнце клонилось к закату.

Весь день прошёл как одно долгое, спокойное мгновение. Изольда и леди Маргарет удалились в покои обсуждать предстоящую помолвку. Графы, утомлённые поединком, сидели в кабинете за кубком вина и картами старых сражений. Лорд Альрик с послами совещался о чём-то с местным кастеляном. А Лианна, сидя на подоконнике с книгой на коленях и слушая смех Элис, почти забыла о вчерашней боли. Почти. Где-то в глубине души всё ещё тлел уголёк, но она не давала ему разгореться. У неё был этот день. Этот сад. Эта девочка с веснушками. И этого было достаточно.

Глава 11.

Вечером в главном зале Торнхилла снова зажгли свечи. Они горели в тяжёлых бронзовых канделябрах, и их свет дробился в витражах, отбрасывая на каменные стены цветные блики — золотые, алые, сапфировые. Ужин был не таким многолюдным, как вчерашний пир, но всё же торжественным: две семьи сидели за одним столом, и разговоры текли неторопливо, как вино в кубках.

Стол ломился от яств, хотя до вчерашнего изобилия ему было далеко. Подали запечённого гуся с яблоками, истекающего соком; пирог с дичью и грибами под хрустящей слоёной коркой; сырные головы, обложенные сушёными фруктами; и графины с подогретым пряным вином, от которого по залу разносился аромат корицы и гвоздики. Граф Эдмунд, разрумянившийся после дневных упражнений, был в отличном расположении духа и то и дело провозглашал тосты — за дружбу, за союз, за будущих внуков. Его громовой голос раскатывался под сводами, и слуги, привыкшие к хозяйской манере, только улыбались.

Леди Маргарет, сидевшая рядом с мужем, тихо улыбалась и почти не притрагивалась к еде. Она была из тех женщин, что привыкли быть в тени своих громогласных мужей, и, казалось, её это вполне устраивало. Изольда, сидевшая по другую сторону от неё, обсуждала детали предстоящей помолвки с таким видом, будто речь шла о государственном договоре — а для неё так оно и было.

— Свадебную церемонию я предлагаю провести в Вороньем Гнезде, — говорила Изольда, помешивая ложечкой в кубке с вином. — У нас есть прекрасная часовня, освящённая самим епископом. А после венчания можно устроить турнир — Седрик обожает турниры.

Леди Маргарет, до этого тихо кивавшая, вдруг выпрямилась, и в её усталых глазах мелькнула твёрдость, которую редко можно было увидеть.

— Венчание — это прекрасно, леди Изольда, но сначала должна состояться помолвка. И я полагаю, что ей место здесь, в Торнхилле. Такова традиция: помолвку празднуют в доме невесты.

Изольда на мгновение замерла. Она не привыкла, чтобы ей перечили, тем более в вопросах, которые считала решёнными. Но Маргарет смотрела на неё спокойно и без вызова, просто констатируя факт.

— Разумеется, — произнесла Изольда после короткой паузы, и её голос снова стал медовым. — Я как раз собиралась это предложить. Помолвка в Торнхилле, венчание в Вороньем Гнезде. Так будет справедливо.

— Вот и славно, — улыбнулась Маргарет. — Тогда нужно обсудить приготовления. Помолвка должна быть пышной — не хуже вчерашнего приёма. Я предлагаю устроить её в главном зале. Соберём всех соседей, всех вассалов. Человек сто пятьдесят, не меньше.

— И музыкантов, — добавила Изольда, оживляясь. — Тех же, что играли вчера. И цветы — пусть зимний сад ощиплют, у вас там розы, которые цветут до снега.

— И торт, — неожиданно вставила Элис, которая до этого молча жевала пирог. — Обязательно трёхъярусный, с сахарными голубками наверху. Розалин обожает голубей.

Все посмотрели на неё, и девочка смутилась, но Розалин, сидевшая рядом с Седриком, улыбнулась и кивнула:

— Правда. Пусть будут голуби.

Граф Эдмунд, услышав про торты и голубей, хохотнул:

— Голуби так голуби! Лишь бы вина хватило на всех. Корвейский, ты как, выдержишь ещё один пир?

Граф Корвейский, сидевший во главе стола с кубком в руке, степенно кивнул.

— Выдержим. Только давайте без фокусов — никаких жонглёров и бродячих акробатов. Помолвка должна быть торжественной.

— Никаких акробатов, — согласился Эдмунд. — Только музыка, тосты и танцы. И охоту наутро устроим — для мужчин. А для дам — прогулку к водопаду.

— Значит, решено. — Изольда довольно поджала губы, и её изумруды блеснули в свете свечей. — Осталось уладить формальности с приданым и назначить дату. Думаю, через месяц будет самое время. Управимся с приготовлениями, разошлём приглашения...

Пир продолжался, и разговоры о приготовлениях текли уже неспешно, вперемешку с шутками и тостами. Лианна смотрела на это — на смеющуюся Розалин, на довольного Седрика, на Изольду, которая наконец-то получила то, чего хотела, — и думала о том, что жизнь продолжается. Даже если её собственная жизнь словно застыла на месте. Седрик и Розалин сидели чуть поодаль, плечом к плечу. Весь день они провели вместе, и теперь их разговор был тихим, почти интимным. Он рассказывал ей о северных лесах и повадках волков — она слушала, подперев щёку рукой, и в её зелёных глазах плясали искры. Иногда она перебивала его острым, метким замечанием, и тогда Седрик не злился, а смеялся — что было для него редкостью.

Элис, сидевшая напротив Лианны, то и дело подмигивала ей и строила рожицы, когда взрослые увлекались разговорами. Лианна прятала улыбку в кубке с пряным вином и чувствовала что-то похожее на благодарность. Эта девочка с веснушками, сама того не зная, стала для неё якорем в эти два дня — тем, что удержало её на плаву, когда вести о принце оборотней грозили утянуть в пучину отчаяния.

Когда ужин подошёл к концу, граф Корвейский поднялся и поблагодарил хозяев за гостеприимство. Он говорил коротко, по-военному, но в его голосе звучала искренность. Граф Эдмунд, растроганный, полез обниматься, и двое старых воинов, когда-то рубившихся плечом к плечу, снова хлопали друг друга по спинам — только теперь не перед битвой, а перед расставанием.

— Через месяц ждём в нашем замке, отпразднуем помолвку! — крикнул Эдмунд, когда Корвейские уже садились в карету.

—Непременно! — ответил граф, и впервые за долгое время Лианна увидела на его лице нечто похожее на улыбку.

Утром, дорога домой тянулась долго и утомительно.

Серое небо, что с утра затянуло горизонт, к полудню разразилось мелким, нудным дождём. Он барабанил по крыше повозки, стекал по стёклам мутными дорожками, превращал дорогу в вязкое месиво. Колёса увязали в грязи, лошади фыркали и прядали ушами, а кучер то и дело понукал их, щёлкая кнутом. Кавалькада двигалась медленно, гораздо медленнее, чем вчера, и каждый час пути казался двумя.

Изольда, закутанная в меха, дремала в углу повозки, и её голова ритмично покачивалась в такт ухабам. Лианна сидела напротив, глядя в окно на проплывающие мимо холмы — серые, размытые дождём, похожие на старые акварели, с которых сошла почти вся краска. Она думала об Эйнаре. Нет, она запретила себе думать об Эйнаре. Но мысли возвращались, как волны к скалам, — снова и снова, неумолимо. Принц. Коронация. Невеста. Слова всё ещё звенели у неё в голове, и она повторяла про себя, как заклинание: «Пусть будет счастлив. Я тоже должна жить дальше».

К вечеру дождь усилился. Ветер гнал по небу рваные тучи, и когда кавалькада наконец миновала ворота Вороньего Гнезда, уже стемнело. Замок встретил их мокрыми стенами и воем ветра в бойницах — привычная, угрюмая музыка дома. Во дворе, несмотря на поздний час, горели факелы, и слуги бросились принимать лошадей и багаж.

Граф, спешившись, коротко кивнул домочадцам и удалился в свои покои, даже не поужинав, — старая рана ныла в сырую погоду. Седрик, насквозь промокший, но довольный, бросил поводья конюху и отправился в зал — ему не терпелось выпить чего-нибудь согревающего. Изольда, опираясь на руку служанки, прошествовала в восточное крыло, жалуясь на мигрень.

Лианна поднялась к себе. В спальне было тепло и тихо. Служанка, как всегда, всё приготовила: в камине потрескивал огонь, на столике у кровати стоял поднос с ужином, накрытый льняной салфеткой. Лианна скинула мокрый плащ, стянула сапоги и опустилась в кресло у огня, чувствуя, как усталость наваливается свинцовой тяжестью.

Она приподняла салфетку. На подносе стояла миска густой похлёбки из бычьих хвостов, ещё горячей, ломоть ржаного хлеба с маслом и горшочек печёных яблок с мёдом. Простая, сытная еда — никаких пиршественных изысков, никаких запечённых гусей. Лианна ела медленно, глядя на огонь, и с каждым глотком тепло разливалось по телу, прогоняя холод дороги.

Она думала о том, как странно: ещё вчера она сидела в незнакомом саду и плакала под яблоней, а сегодня — дома, в своей спальне, и мир кажется почти прежним. Почти. Что-то изменилось. Что-то сдвинулось внутри. Может быть, она всё-таки отпустила его — или, по крайней мере, попыталась.

Эльза, зашедшая забрать поднос, тихо спросила:

— Что то нужно еще, леди Лианна?

— Нет, спасибо, — ответила она. — Устала только.

— Это ничего. Поспите — и всё пройдёт. Завтра воскресенье, можно поспать подольше.

Лианна слабо улыбнулась, поблагодарила и, когда дверь за Эльзой закрылась, легла в постель. Простыни были прохладными, но грелка, заботливо положенная служанкой, согревала ноги. За окном шумел дождь и рокотало море. Лианна закрыла глаза и заснула без слёз.

Ночью Лианне приснился Эйнар.

Он был таким, каким она его запомнила: белые волосы, рассыпавшиеся по плечам, голубые глаза, глубокие и чистые, как горные озёра, и та особенная, звериная грация в каждом движении. Он стоял в Лунном Чертоге — она сразу узнала этот зал по колоннам из живых деревьев и серебряному пламени, что горело без дыма. Но теперь он был не один. Рядом с ним стояла женщина — высокая, с серебряными прядями в чёрных волосах, в плаще из волчьей шерсти. Королева. Она протягивала Эйнару корону, сплетённую из дубовых ветвей, и он принимал её — спокойно, с достоинством, как человек, который знает своё место в мире. А потом он повернулся к Лианне и произнёс — тихо, одними губами: «Лиан». И она проснулась.

За окном занимался серый осенний рассвет. Море шумело внизу, чайки кричали над скалами, и в камине ещё теплились угли. Лианна лежала, глядя в потолок, и сердце её колотилось так, будто она только что бежала вверх по лестнице. Сон был таким ярким, таким настоящим, что ей казалось: протяни руку — и коснёшься его волос. Но рука тянулась в пустоту.

Она заставила себя встать. Умылась ледяной водой из кувшина, оделась и спустилась к завтраку. В малой столовой было тихо и пусто: граф, утомлённый поездкой, ещё не выходил из покоев, Изольда велела подать завтрак в постель, а Седрик, вероятно, отсыпался после вчерашнего. Лианна в одиночестве съела овсяную кашу с мёдом, выпила травяной отвар и отправилась искать Кайла.

Она нашла его во дворе, у конюшни. Он стоял, прислонившись к деревянной балке, и вертел в руках какой-то пергамент. Вид у него был странный — не радостный и не печальный, а скорее озадаченный, как у человека, который только что узнал нечто важное и ещё не решил, как к этому относиться.

— Кайл? — окликнула она.

Он поднял голову. Увидел её — и на мгновение его лицо осветилось той прежней, мальчишеской улыбкой, которую она так хорошо знала.

— Лианна. — Он шагнул ей навстречу. — Ты вернулась. Я скучал.

— Я тоже, — ответила она и вдруг поняла, что это правда. Она действительно скучала по нему — по его надёжности, по его спокойствию, по тому, как он смотрел на неё. — Что это у тебя?

Кайл протянул ей пергамент. Документ был написан каллиграфическим почерком, с гербовой печатью и подписью королевского нотариуса.

— Вчера приезжал поверенный, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, словно он сам до конца не верил в то, что говорил. — Привёз завещание моего отца. Оказывается, он оставил мне... поместье.

Лианна пробежала глазами строки. В завещании значилось, что сэр Олдрик из Окриджа, погибший много лет назад в северном походе, завещал своему единственному сыну Кайлу небольшое поместье с земельным наделом в восточной части графства. Документ был составлен по всем правилам, заверен королевской печатью и не оставлял сомнений: Кайл больше не был просто оруженосцем, живущим из милости. Отныне он — землевладелец. Вассал. Баронет.

— Баронет, — прошептала Лианна, и улыбка сама собой расплылась по её лицу. — Кайл, ты теперь баронет!

— Выходит, так. — Он почесал затылок. — Честно говоря, я до сих пор не могу поверить. Я всю жизнь думал, что у меня ничего нет — ни титула, ни земель, ни будущего. А теперь... — он осёкся. — Это меняет всё.

— Это прекрасно! — Она схватила его за руку, и он вздрогнул от этого прикосновения. — Ты заслужил это. Твой отец заслужил. Почему ты не радуешься?

— Я радуюсь, — ответил он. — Но... мне нужно ехать туда. В поместье. Осмотреть земли, встретиться с арендаторами, уладить дела. Поверенный сказал, что дом давно пустует, и там нужно наводить порядок. Меня не будет несколько недель. Может, надолго.

Лианна отпустила его руку. Он уедет. Она не ожидала, что эта новость так заденет её. Кайл был рядом столько лет — всегда, в любой момент. И теперь, когда он уезжал, пусть даже ненадолго, она вдруг почувствовала странную, щемящую пустоту.

— Ты вернёшься? — спросила она тихо.

— Конечно. — Кайл посмотрел на неё долгим взглядом. — Я всегда возвращаюсь. Ты же знаешь.

— Тогда поезжай, — сказала она. — Уладь дела. А когда вернёшься, мы отпразднуем. Как полагается — с пирогами и яблочным вином.

— Договорились. — Он слабо улыбнулся. — Только... можно тебя попросить? Присмотри за Снежинкой, пока меня нет. Она привыкла ко мне, а конюхи вечно забывают её расчёсывать.

— Присмотрю, — пообещала Лианна. — И за Снежинкой, и за твоей каморкой. Возвращайся скорее.

Кайл кивнул, спрятал пергамент за пазуху, и они пошли к старой тропе, что вела к скалам. День выдался на удивление ясным — после вчерашнего дождя небо очистилось, и море сияло холодной синевой, а ветер, хоть и свежий, уже не пробирал до костей. Они спустились на пляж, где песок ещё хранил следы отлива, и долго гуляли вдоль кромки воды, разговаривая обо всём и ни о чём.

Кайл рассказывал о поместье — о том, что помнит его смутно, только по детским воспоминаниям: старый дом с камином, где он грелся после снежных баталий, сад с яблонями, конюшня, которую отец построил своими руками. Говорил о том, что теперь сможет нанять работников, привести земли в порядок, а может, даже завести собственных лошадей. Лианна слушала и улыбалась. Ей нравилось видеть его таким — воодушевлённым, полным надежд. Впервые за долгое время он говорил не о ней, а о себе, и это было правильно. Хорошо.

Они дошли до старого валуна, что лежал на песке, как спящий великан, и сели на него. Впереди, у горизонта, белели паруса рыбацких лодок. Чайки кружили над водой. Кайл замолчал, а потом вдруг сказал:

— Я всё думаю... может, это судьба? Мой отец погиб, защищая твоего. А теперь, спустя столько лет, я получаю землю. Как будто он и после смерти продолжает заботиться обо мне.

— Так и есть, — ответила Лианна. — Он гордился бы тобой.

Кайл ничего не ответил, но его пальцы на мгновение коснулись её руки — легко, почти невесомо. И она не отдёрнула ладонь.

Они вернулись в замок к полудню. Во дворе уже стояла незнакомая повозка, запряжённая парой сытых гнедых лошадей. У крыльца суетились слуги — выгружали тюки с тканями, коробки с лентами и кружевами, свёртки с нитками и иглами. Портниха прибыла — та самая, которую Изольда выписала из столицы, чтобы сшить наряды для помолвки Седрика и Розалин.

Едва Лианна переступила порог, как навстречу ей уже спешила Эльза, запыхавшаяся и раскрасневшаяся.

— Леди Лианна! Где вы были? Леди Изольда вас обыскалась! Портниха уже час как здесь, а вас всё нет и нет!

— Я гуляла с Кайлом, — ответила Лианна.

— Гуляла она, — проворчала Эльза, хватая её за рукав. — Скорее, скорее! Леди Изольда сказала, чтобы вы немедленно шли в малую гостиную. С вас тоже будут снимать мерки — говорят, на помолвке все должны выглядеть как подобает.

Лианна вздохнула, но спорить не стала. Она знала: когда Изольда отдаёт приказы, лучше подчиниться сразу, чем потом выдерживать ледяной взгляд за ужином.

В малой гостиной уже кипела работа. Портниха, сухая и энергичная женщина лет сорока, с булавками во рту и сантиметром на шее, кружила вокруг Изольды.

— Лианна! — Изольда заметила её с порога. — Наконец-то. Раздевайся до сорочки и становись рядом. Мадам Дюваль снимет мерки.

Лианна послушно скинула платье и взошла на возвышение. Портниха, буркнув что-то по-французски, принялась обмерять её — плечи, талию, бёдра, длину рукава. Её пальцы двигались быстро и ловко, а булавки то и дело впивались в ткань, отмечая будущие швы.

— У вас прекрасная фигура, леди Лианна, — заметила мадам Дюваль, отступая на шаг и оглядывая её, как художник оглядывает холст. — Тонкая талия, длинная шея. Вам пойдёт любой фасон.

— Ей нужно что-то скромное, — вмешалась Изольда. — Никаких декольте. Никаких ярких цветов. Серое, синее, может быть, тёмно-зелёное.

— Жаль, — вздохнула портниха. — С такими данными можно было бы...

— Я сказала — скромное, — отрезала Изольда.

Эльза стоявшая рядом, бросила на Лианну сочувственный взгляд, но промолчала. Лианна, впрочем, и не возражала. Ей было всё равно, какого цвета платье наденет на неё мачеха. Серое так серое. Лишь бы не заставляли улыбаться.

Примерка затянулась до вечера. Мадам Дюваль оказалась женщиной дотошной и увлечённой: она то и дело отступала на шаг, щурилась, хмыкала, втыкала булавки в ткань и снова вынимала их, бормоча что-то по-французски. Для Изольды она выбрала лиловый бархат — тяжёлый, роскошный, отливающий в свете свечей тёмным вином, — и теперь колдовала над лифом, добиваясь идеального прилегания. Изольда стояла на возвышении, прямая, как статуя, и смотрела в зеркало с тем особым выражением, какое бывает у женщин, знающих себе цену.

— Здесь добавим золотую тесьму, — говорила мадам Дюваль, прикладывая ленту к вороту. — И по рукавам пустим. Будет выглядеть по-королевски.

— По-королевски — это хорошо, — ответила Изольда. — Но не переборщите. Я не хочу, чтобы говорили, будто я пытаюсь затмить невесту.

Лианна стояла на соседнем возвышении, и мадам Дюваль перебегала от одной к другой, как птичка между двумя ветками. Для Лианны она выбрала ткань, которую Изольда одобрила после долгих колебаний: тёмно-синий бархат, строгий и благородный, без блеска, но с глубоким, почти чёрным отливом на сгибах. Никакого декольте, никакой золотой вышивки — только узкая серебряная тесьма по подолу и манжетам, напоминавшая лунные дорожки на воде.

— Вам очень идёт этот цвет, леди Лианна, — сказала портниха, закалывая булавками боковой шов. — Он оттеняет ваши глаза. Делает их почти... серебряными.

— Серебряными, — повторила Лианна. — Это хорошо или плохо?

— Это редкость, — ответила мадам Дюваль и, понизив голос, добавила: — У северян, говорят, серебряные глаза — признак древней крови. Но я в эти сказки не верю.

Лианна промолчала. Она смотрела в зеркало и видела там не себя — бледную, строгую, с тёмной косой через плечо, — а кого-то другого. Женщину, которая стоит в Лунном Чертоге рядом с беловолосым королём. Она моргнула, и видение исчезло. Только отражение. Только синий бархат. Только булавки, впивающиеся в ткань.

Изольда, закончив с примеркой, спустилась с возвышения и оглядела падчерицу критическим взглядом.

— Сойдёт, — произнесла она. — По крайней мере, не стыдно будет показать тебя гостям. Мадам Дюваль, закончите с ней и зайдите ко мне — обсудим мой головной убор.

Она вышла, шурша бархатом. Портниха, оставшись наедине с Лианной, вздохнула с облегчением:

— У вашей мачехи отличный вкус, но характер... — она не договорила, лишь выразительно приподняла бровь.

— Я знаю, — тихо ответила Лианна.

Мадам Дюваль понимающе кивнула и вернулась к работе. За окном темнело. Закат догорал над морем, окрашивая небо в алые и золотые полосы. Лианна стояла на возвышении, позволяя портнихе колдовать над подолом, и думала о том, что где-то там, за горизонтом, лежат земли, в которых ей никогда не бывать. И человек, которого она, возможно, никогда не увидит.

Но где-то глубоко внутри, под слоем смирения и печали, ещё теплился уголёк. Маленький, упрямый. Он не хотел гаснуть. И она не давала ему погаснуть.

Глава 12.

После примерки Лианна вернулась в свои покои. Вечернее солнце уже скрылось за горизонтом, и в комнате царил мягкий полумрак, разбавленный светом камина. Эльза, как всегда, уже ждала её — приготовила платье для ужина и грела воду в кувшине.

— Леди Изольда велела, чтобы вы спустились в малую гостиную через полчаса, — доложила она, помогая Лианне снять дорожное платье. — Сказала, сегодня семейный ужин, без гостей, но выглядеть всё равно должно прилично.

— Спасибо, Эльза. Давай что-нибудь... не слишком строгое.

Служанка кивнула и достала из гардероба платье, которое Лианна любила больше прочих. Оно было из мягкой тёмно-зелёной шерсти — цвета мха на северных камнях, глубокого и спокойного. Никакой вышивки, никаких драгоценностей: только узкий серебряный пояс на талии да длинные рукава, расширяющиеся книзу. Ворот был невысоким, открывающим шею, и это была единственная вольность, которую Изольда до сих пор не запретила.

— Волосы соберём? — спросила Эльза.

— Нет, оставь так. Только расчеши.

Эльза провела гребнем по тёмным прядям, и они заструились по плечам, как шёлковая волна. Лианна взглянула в зеркало. Оттуда на неё смотрела молодая женщина с бледным лицом, серыми глазами и губами, которые в свете камина казались ещё ярче.

Малая гостиная, в отличие от главного зала, была камерной и уютной. Её стены были обшиты дубовыми панелями, а в камине, сложенном из дикого камня, весело потрескивал огонь. Над камином висел старый гобелен с гербом Корвейских — ворон со стрелой в когтях. Свечи в бронзовых канделябрах заливали комнату тёплым золотистым светом. У окна, выходящего на море, стоял круглый стол, накрытый белой скатертью.

Семья уже собралась. Граф Корвейский сидел во главе стола — в тёмно-сером камзоле без украшений. Он редко менял одежду к ужину, предпочитая то, в чём ходил днём, и лишь изредка, по настоянию Изольды, надевал что-то более приличное. Сегодня он, кажется, даже не переоделся — на плечах всё ещё был тот же камзол, в котором он ехал из Торнхилла, только без дорожного плаща. Его лицо, изрезанное морщинами и старыми шрамами, было спокойным, но в глазах читалась усталость.

Изольда сидела по правую руку от него — прямая, как натянутая струна, в том самом лиловом бархатном платье, которое только что примеряла. Портниха, видимо, успела закончить основные швы, и теперь Изольда выглядела так, будто собралась на королевский приём, а не на скромный семейный ужин. Её золотистые волосы были уложены в высокую причёску, перевитую жемчужными нитями, а на шее мерцало ожерелье — тонкая работа, изумруды в серебряной оправе. Она потягивала вино из кубка и что-то вполголоса говорила мужу, но, заметив вошедшую Лианну, прервалась.

— Наконец-то, — произнесла она. — Мы уже думали, ты не придёшь.

— Прошу прощения, — ответила Лианна, занимая своё место в дальнем конце стола. — Задержалась.

Седрик, сидевший напротив, хмыкнул. Он был в охотничьем камзоле — тёмно-коричневом, с меховой оторочкой, — и выглядел довольным, как кот, объевшийся сметаны. Его волосы, обычно взъерошенные, сегодня были приглажены, и Лианна невольно отметила, что он даже побрился. Видимо, Розалин и правда произвела на него впечатление.

— Гуляла с Кайлом? — спросил он, и в его голосе прозвучала насмешка. — Смотри, сестрица, а то люди начнут болтать. Баронет — это, конечно, не граф, но всё же титул. Как бы он не подумал, что ты к нему неравнодушна.

— Кайл — мой друг, — ответила Лианна, беря с блюда ломоть хлеба. — И он не из тех, кто слушает сплетни.

— Друг, — повторил Седрик с той же усмешкой. — Ну-ну.

Граф поднял голову и окинул сына тяжёлым взглядом.

— Оставь сестру в покое, — произнёс он. — У тебя теперь есть дела поважнее. Как прошла примерка?

Седрик пожал плечами.

— Я на примерке не был.

— Твоё платье тоже почти готово. Мадам Дюваль обещала закончить оба к концу недели.

— Хорошо, — коротко ответила Лианна.

Стол был накрыт скромнее, чем в Торнхилле, но всё равно с достоинством. В центре возвышалось блюдо с запечённой форелью — рыбу выловили утром в горной реке, и она ещё хранила тонкий аромат лимона и укропа. Рядом стояла супница с крем-супом из пастернака, приправленным мускатным орехом. Подали также холодную оленину, нарезанную тонкими ломтями, сырную тарелку с грецкими орехами и мёдом, свежий хлеб и горшочек сливочного масла. Из напитков — кувшин яблочного сидра и графин красного вина, привезённого из Торнхилла в подарок.

— Вино от Эдмунда, — заметил граф, поднимая кубок. — Неплохое. Лучше, чем то, что привозят с юга.

— У Эдмунда отличные виноградники, — согласилась Изольда. — Надо будет попросить у него саженцы. Почему бы нам не разбить свой виноградник? Южный склон у замка пустует.

— Виноград на севере? — усомнился граф. — Вымерзнет в первую же зиму.

— Можно построить теплицу, — возразила Изольда. — Как у Торнхиллов. Зимний сад. Я давно об этом думаю.

— Зимний сад, — повторил Седрик с набитым ртом. — Ты у нас, матушка, всё мечтаешь о красоте. А я вот думаю о том, где разместить гостей на свадьбе. Торнхиллы приедут с эскортом, человек сорок, не меньше. Да ещё соседи, вассалы... Места не хватит.

— Разместим в восточном крыле, — сказала Изольда. — Там как раз закончили ремонт. А особо почётных гостей — в башне.

Разговор перешёл на хозяйственные дела: сколько закупить провизии, кого из слуг приставить к гостям. Лианна слушала вполуха, рассеянно ковыряя рыбу вилкой. Ей было неинтересно. Все эти разговоры о помолвке, платьях и размещении гостей казались ей суетой. Пустой. Далекой. Как будто она смотрела на всё это сквозь мутное стекло.

— Лианна, — голос Изольды вырвал её из задумчивости, — ты меня слышишь?

— Простите, что?

— Я спросила, готова ли ты помочь с подготовкой. Нужно будет проверить кладовые и составить список того, что нужно закупить. Ты уже достаточно взрослая, чтобы взять на себя часть обязанностей.

— Да, конечно, — ответила Лианна. — Я помогу.

Изольда кивнула и вернулась к разговору с графом. Седрик, покончив с олениной, откинулся на спинку стула и лениво потягивал сидр.

— Знаешь, сестрица, — сказал он вдруг, понизив голос, чтобы его слышала только она, — тебе бы тоже не мешало подумать о замужестве. Я слышал, у Торнхиллов есть сосед. Вдовец. С землями. Чем не партия?

Лианна подняла на него глаза. В них не было ни гнева, ни обиды — только усталость.

— Когда мне понадобится твой совет, Седрик, я спрошу, — сказала она тихо.

Он хмыкнул и отпил сидра, но продолжать не стал. Что-то в её голосе — или, может быть, в её взгляде — подсказало ему, что сейчас не время для шуток.

Ужин закончился. Граф поднялся первым и, пожелав всем спокойной ночи, удалился в свои покои. Изольда ещё ненадолго задержалась, обсуждая с экономкой завтрашние дела. Седрик ушёл, насвистывая что-то себе под нос. Лианна осталась одна за столом.

Она задула свечу , поднялась к себе в покои.

В камине уже потрескивал огонь, заботливо разожжённый Эльзой, и комната тонула в мягком золотистом полумраке. Спать не хотелось. Она скинула платье, надела тёплую ночную сорочку, набросила на плечи старую шаль — ту самую, в сине-зелёную клетку, — и подошла к книжной полке.

Пальцы привычно пробежались по корешкам. «Сказания о Звёздных Королях» — та самая книга, которую она когда-то приносила Эйнару в подземелье. Она помнила каждую страницу, каждую картинку, каждое слово, которое он повторял за ней, путая звуки. «Дра-кон». «Ры-царь». «Ли-ан». Она улыбнулась — невольно, уголками губ, — но улыбка тут же погасла, сменившись глухой, ноющей болью. Она взяла другую книгу — старый рыцарский роман, который ещё не читала, — и села в кресло у камина, подвинув ближе подсвечник.

Огонёк свечи дрожал, и тени на стенах плясали свой безмолвный танец. Лианна открыла книгу на первой странице и попыталась читать. «В год от Основания тысяча двести сороковой, когда зима выдалась особенно суровой, а волки подходили к самым стенам замка...» Строчки плыли перед глазами. Она перечитывала один и тот же абзац снова и снова, но смысл ускользал. Мысли возвращались к тому, что она услышала в Торнхилле.

Принц вернулся. Принц ищет невесту. Эйнар. Её Эйнар.

Она откинулась на спинку кресла и закрыла глаза. Перед внутренним взором встала картина: рядом с ним — незнакомка с лицом, скрытым тенью. Та, которую выберет королева Морвейна. Та, что будет стоять рядом с ним на троне. Та, что родит ему наследников. И это — не она. Не Лианна. Не девочка, которая когда-то спустилась в подземелье с краюхой хлеба.

«Лучше бы я этого не слышала».

Она сжала книгу в руках так, что костяшки побелели. Лучше бы не слышала. Лучше бы не знала. Лучше бы продолжала ждать в неведении, чем теперь — знать и мучиться. Семь лет она жила надеждой, и эта надежда была ей щитом. Теперь щит треснул, и в трещину сочился холод. Холод реальности. Холод правды.

«Он жив. Он свободен. Он станет королём. Разве этого недостаточно?»

Нет. Недостаточно. Потому что она хотела большего. Хотела невозможного. Хотела, чтобы он вернулся. К ней. За ней. Как обещал.

Она открыла глаза и заставила себя снова уставиться в книгу. Строчки наконец начали обретать смысл. Рыцарь спасал принцессу из заколдованного замка. Дракон изрыгал пламя. Всё было просто, понятно, предсказуемо. В книгах всегда так: добро побеждает, любовь торжествует, влюблённые встречаются у алтаря. В жизни — иначе. В жизни принцы забывают тех, кто ждал их в темноте. В жизни драконы не всегда бывают чудовищами — иногда они просто мальчики с белыми волосами.

Она читала час, может, два. Постепенно история захватила её — не полностью, но достаточно, чтобы отвлечь от горьких мыслей. Когда колокол на башне пробил полночь, она поняла, что глаза слипаются. Сон манил её — мягкий, тёмный, без сновидений. Она отложила книгу на столик, задула свечу и легла в постель. Простыни были прохладными, но грелка, заботливо положенная Эльзой, ещё хранила тепло. Лианна закуталась в одеяло, как в кокон, и закрыла глаза.

Последнее, о чём она подумала перед тем, как провалиться в сон, было его имя.

«Эйнар».

Глава 13.

Лианна проснулась поздно, чувствуя непривычную лёгкость во всём теле — будто она наконец выспалась за все бессонные ночи разом. Эльза принесла завтрак: овсяную кашу с мёдом и сушёной клюквой, ломоть хлеба с маслом и горячий травяной отвар. Лианна поела, сидя в постели, и долго ещё сидела, глядя в окно на море.

Делать ничего не хотелось. Ни проверять кладовые, ни составлять списки, ни помогать Изольде. Мир за окном казался слишком прекрасным, чтобы тратить этот день на хозяйственные хлопоты. Она оделась — в простое шерстяное платье и тёплый плащ, — и спустилась вниз, сама не зная, куда идёт.

В малой столовой, за дубовым столом, сидел отец. Перед ним стояла тарелка с остатками яичницы и кубок с сидром. Он был один — Изольда, видимо, ещё не вставала, а Седрик, как обычно, уехал на охоту. Граф поднял голову, заслышав шаги, и в его глазах — всё ещё острых, несмотря на прожитые годы, — мелькнуло что-то похожее на удивление.

— Лианна. Ты рано.

— Доброе утро, отец. — Она остановилась в дверях. — Я уже позавтракала у себя.

— Жаль. — Он отодвинул тарелку. — Я как раз собирался предложить тебе прогулку. На лошадях. Помнишь, как мы катались, когда ты была маленькой?

Лианна моргнула. Она помнила. Смутно, как сквозь туман: огромный вороной жеребец, отец в седле, она — перед ним, вцепившись в гриву, и ветер в лицо. Ей было лет шесть или семь. Мать ещё была жива. Это были хорошие воспоминания — те, которые она давно похоронила под слоем обид и отчуждения.

— Помню, — ответила она. — Это было... давно.

— Давно, — согласился граф. — Я подумал: может, повторим? День сегодня хороший. Снежка твоя застоялась в конюшне.

Лианна не нашла причин отказываться. Она кивнула, поднялась к себе, надела перчатки и закуталась в тёплый плащ. Через полчаса она уже была в конюшне. Здесь пахло сеном, лошадьми и кожей — тот самый запах, который она любила с детства. Снежинка, её белая кобыла, радостно заржала, узнав хозяйку. Лианна погладила её по бархатному носу, провела щёткой по гриве — несколько движений, чтобы пригладить спутанные пряди, — и взяла под уздцы. Кобыла послушно вышла из стойла, цокая копытами по каменному полу.

Во дворе граф уже сидел на своём сером жеребце — огромном, мощном, с косматой гривой. Он был без доспехов, в простом дорожном плаще, и держался в седле с той естественной лёгкостью, что выдавала старого воина. Увидев дочь, он кивнул.

— Готова?

— Готова.

Она вставила ногу в стремя и легко, привычным движением взлетела в седло. Снежинка переступила с ноги на ногу, но тут же успокоилась. Они тронулись — не через главные ворота, где суетились слуги и стража, а через задний двор, к малой калитке, что вела к тропе над морем.

Они ехали лёгкой трусцой по узкой дороге, вьющейся среди сосен. Справа, за деревьями, блестело море — синее, спокойное, усеянное белыми барашками волн. Ветер дул с севера, холодный и свежий, пахнущий солью и хвоей. Ветви сосен качались над головой, и сквозь них пробивались лучи солнца, расчерчивая землю золотыми полосами.

Граф долго молчал, и Лианна не нарушала тишину. Потом он заговорил — негромко, задумчиво, словно мысли его блуждали где-то далеко.

— Кайл из Окриджа, — произнёс он. — Вы с ним дружите с детства, верно?

— Да, — ответила Лианна, чуть насторожившись.

— Хороший юноша. Благородный. Я помню его отца — сэр Олдрик был одним из лучших моих рыцарей. И мальчик пошёл в него. — Граф помолчал. — Я слышал, он теперь баронет. Получил поместье.

— Да. Завещание сэра Олдрика. Кайл узнал только вчера.

— Что ж, это меняет дело. — Граф посмотрел на дочь — прямо, без обиняков. — Я знаю, что ты к нему неравнодушна. И он к тебе — тоже. Теперь, когда у него есть титул и земли, я не стану возражать, если он попросит твоей руки.

Лианна замерла в седле. Она ожидала многого от этой прогулки, но не такого. Слова отца повисли в воздухе, как звон колокола. Кайл. Её друг. Её верный рыцарь. Муж. Это было... разумно. Правильно. Ожидаемо. И от этого ещё труднее.

— Кайл... — начала она и запнулась. — Кайл — самый лучший человек из всех, кого я знаю. Он добрый. Верный. Заботливый. Он был рядом, когда у меня никого не было. И я знаю, что он любит меня.

— Но? — спросил граф. Он всегда чувствовал «но».

Лианна опустила глаза. Ветер трепал её волосы, выбивая пряди из-под капюшона.

— Но моё сердце... — она замолчала, подбирая слова. — Моё сердце пока не готово. Я не могу дать ему того, что он заслуживает. Пока не могу.

Граф долго смотрел на неё. Его лицо, изрезанное морщинами, было непроницаемым, но в глазах — Лианна готова была поклясться — мелькнуло понимание.

— «Пока», — повторил он. — Это слово оставляет надежду. И для него, и для тебя.

— Возможно, — прошептала она.

— Не тяни слишком долго, — сказал граф, отводя взгляд к морю. — Жизнь коротка. А хорошие люди — редкость. Твоя мать... — он осёкся, и что-то дрогнуло в его голосе. — Она выбрала меня, когда могла выбрать любого. Я никогда не был достоин её. Но я был благодарен. Каждый день.

Лианна впервые за долгое время увидела отца не как сурового графа, не как холодного воина, а как человека. Уставшего. Постаревшего. Помнящего.

— Спасибо, отец, — сказала она тихо. — За то, что сказал мне это.

Он кивнул и тронул поводья. Они еще немного побродили вдоль пляжа.

— Я возвращаюсь в замок. Дела. А ты, если хочешь, покатайся ещё. День хороший.

— Да, — ответила она. — Я ещё побуду здесь. Отец. Спасибо чт обеспокоишься обо мне.

Граф мягко улыбнулся, кивнул. Развернул жеребца и поскакал обратно — прямой, крепкий, несмотря на годы. Лианна смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом тропы. Потом тронула поводья и пустила Снежинку лёгким галопом.

Она скакала по пляжу, и ветер бил в лицо, выбивая слёзы — не горькие, а какие-то очищающие. Копыта Снежинки взрывали песок, волны накатывали на берег, чайки с криком взмывали в небо. В воздухе пахло соснами и солью, и этот запах кружил голову, как молодое вино. Лианна скакала, не думая ни о чём, просто чувствуя — ветер, море, свободу.

Через некоторое время она натянула поводья. Снежинка, разгорячённая, всхрапнула и перешла на шаг. Лианна спешилась у знакомого валуна — того самого, где они с Кайлом сидели совсем недавно, — и привязала лошадь за корень старой сосны, что росла у самой кромки пляжа. Потом опустилась на валун, обхватила колени руками и стала смотреть на море.

Разговор с отцом не шёл из головы. Кайл. Баронет. Муж. Она попыталась представить себе эту жизнь: уютный дом, хозяйство, дети. Кайл рядом — заботливый, верный, любящий. Никаких тайн. Никаких ожиданий. Никакой боли. Это была бы хорошая жизнь. Правильная. Та, о которой мечтают девушки её возраста. Та, которую одобрила бы мать. Та, которую хотел для неё отец.

«Он любит меня. Он будет хорошим мужем. И хозяином в доме».

Она повторяла это про себя, как заклинание. И почти верила. Почти. Но где-то глубоко внутри, в том самом уголке сердца, где жили голубые глаза и лунные волосы, билась иная правда. Кайл был тем, кого она могла бы полюбить. Но Эйнар был тем, кого она полюбила. И эта любовь, раз зажжённая, не гасла. Ни через семь лет. Ни через вечность.

Она долго сидела на валуне, глядя на море. Солнце поднялось выше, и вода стала ярко-синей, почти бирюзовой. Где-то далеко, у горизонта, плыли рыбацкие лодки. Чайки кружили над скалами. Лианна смотрела на всё это и думала: может, правда пора отпустить? Может, правда пора жить дальше? С Кайлом. В уютном доме. Без тайн.

Но что-то внутри неё знало: даже если она скажет «да» Кайлу, даже если наденет кольцо на палец, даже если родит ему детей — в её сердце всегда будет жить другая любовь. Тихая, как лунный свет. Далёкая, как горы. И вечная, как море.

Лианна вернулась в замок, когда солнце уже перевалило за полдень. Она завела Снежинку в стойло, расседлала и тщательно обтёрла её влажной тряпицей — кобыла разгорячилась после скачки, и оставлять её мокрой было нельзя. Снежинка благодарно ткнулась мордой в плечо хозяйки, и Лианна улыбнулась, погладив её по бархатному носу.

— Хорошая девочка, — прошептала она. — Сейчас принесу тебе морковку.

Она насыпала в кормушку овса, дала Снежинке морковь, налила свежей воды и, проходя мимо конюха, попросила проверить копыта — ей показалось, что Снежинка слегка прихрамывала на правую переднюю. Конюх, молодой парень по имени Томас, кивнул и пообещал осмотреть кобылу до вечера.

Из конюшни Лианна направилась в замок. Прогулка на свежем воздухе разожгла аппетит, и она вдруг поняла, что ужасно голодна. Вместо того чтобы идти в столовую, она свернула к кухне — там всегда можно было перехватить что-нибудь, не дожидаясь официальной трапезы.

На кухне было жарко и шумно. Повариха, дородная женщина с красными от жара щеками, как раз вынимала из печи противень с мясным пирогом. Две судомойки чистили картошку, а мальчишка-поварёнок вертел на вертеле куропаток. Пахло печёным тестом, тимьяном и жареным луком.

— Леди Лианна! — всплеснула руками повариха. — Вы что ж это, голодная? Садитесь, садитесь, я вам сейчас всего дам.

— Не нужно садиться, я возьму с собой, — ответила Лианна, беря с полки деревянный поднос. Она положила на тарелку несколько ломтей холодной говядины с розовой серединкой, горсть маринованных огурчиков, кусок мягкого козьего сыра и два ломтя свежего хлеба. Повариха, не удержавшись, добавила от себя ломоть ещё тёплого мясного пирога и маленький горшочек печёных яблок с мёдом.

— Вот, — сказала она. — Пирог только из печи. И яблочки. Сладкие — пальчики оближешь.

— Спасибо, — улыбнулась Лианна и, прихватив с собой кувшин травяного отвара, отправилась в свои покои.

В спальне было тихо и тепло. Камин ещё горел, хотя дрова уже прогорели до углей. Лианна поставила поднос на столик у окна, скинула плащ и дорожное платье, надела домашнее — из мягкой тёмно-синей шерсти, свободное и уютное, без корсета и пояса, — и села обедать. Ела она медленно, с аппетитом, глядя в окно на море. Пирог и правда оказался восхитительным: слоёное тесто, сочная мясная начинка с луком и травами. Яблоки таяли на языке, оставляя привкус мёда и корицы.

Покончив с обедом, она легла на кровать, прихватив с собой книгу — тот самый рыцарский роман, что начала вчера. Хотелось немного почитать, отвлечься, но веки налились тяжестью. Строчки поплыли перед глазами, и Лианна, сама того не заметив, провалилась в сон.

Проснулась она оттого, что в комнате было почти темно. За окном сгущались сумерки, и море из синего стало серо-стальным. Лианна села на кровати, потянулась и поняла: она проспала несколько часов. За дверью было тихо — никто не звал её, никто не присылал слуг. Видимо, семья ужинала без неё. Что ж, тем лучше. Иногда тишина была лучшей компанией. Камин пылал, мягко освещая комнату. «Навкрное Эльза подкинула дров, пока я спала» - подумала Лианна.

Вскоре пришла Эльза — с кувшином горячей воды для вечернего омовения и свежим полотенцем через плечо. Она помогла Лианне принять ванну: налила в медную лохань воду, добавила несколько капель лавандового масла и, пока Лианна отмокала, расчёсывала ей волосы, напевая что-то себе под нос.

— Леди Изольда сегодня не в духе, — сообщила Эльза, распутывая пряди. — Сказала, что вы не явились к ужину. Но граф сказал, чтобы вас не трогали. Что вы устали после прогулки.

— Спасибо отцу, — пробормотала Лианна, закрывая глаза.

После ванны она надела чистую сорочку, закуталась в тёплый халат и устроилась в кресле у камина. Эльза принесла ей ужин — лёгкий, как она любила: миску куриного бульона с зеленью, ломоть хлеба с маслом и кусок сладкого пирога с заварным кремом. И, конечно, травяной отвар — мята, душица и капля мёда.

— Вы сегодня прямо как кошка, — заметила Эльза, ставя поднос. — Спите, едите, опять спите. К зиме готовитесь?

— Может быть, — улыбнулась Лианна. — Хороший день. Не хочется, чтобы он заканчивался.

Эльза понимающе кивнула и вышла, оставив госпожу в покое. Лианна поужинала, выпила отвар, заела его пирогом и, когда в комнате стало совсем темно, зажгла свечу и взялась за книгу.

На этот раз роман захватил её. Рыцарь, преодолев все преграды, стоял у ворот заколдованного замка. Принцесса ждала его в башне. Дракон был побеждён. Справедливость торжествовала. Лианна перелистывала страницу за страницей, забыв о времени, забыв обо всём. В книге всё было просто: добро и зло, любовь и ненависть, разлука и встреча. В книге люди находили друг друга. В книге принцы возвращались.

Она читала до тех пор, пока свеча не начала догорать. Тогда она отложила книгу, задула огонь и забралась в постель. За окном шумело море. Где-то далеко лаяли собаки. Лианна закрыла глаза и улыбнулась. Сегодня был хороший день. Тихий. Спокойный. Такой, какие она любила.

Подготовка к помолвке захватила Воронье Гнездо целиком. Замок гудел, как улей перед роением: слуги сновали туда-сюда с тюками и корзинами, в кузнице звенели молоты, в конюшне чистили и запрягали лошадей, а Изольда, словно генерал перед битвой, развернула в малой гостиной настоящий штаб. На столе лежали списки — бесконечные, исписанные её аккуратным, бисерным почерком, — и она то и дело вызывала к себе экономку, повариху, дворецкого, чтобы отдать очередное распоряжение.

Лианна помогала. Не из любви к свадебной суете — та была ей глубоко безразлична, — а из чувства долга. Вся эта суета к тому же отвлекала ее мысли об Эйнаре. Изольда, впервые за долгое время, говорила с ней не как с помехой, а как с помощницей, и это было... приятно. Странно, но приятно.

— Помолвка состоится в Торнхилле, — говорила Изольда, водя пальцем по списку, — но это не значит, что мы можем ударить в грязь лицом. Мы — семья жениха. Мы должны привезти с собой дары. И не просто дары, а такие, чтобы гости ахнули.

— Что мы повезём? — спросила Лианна, заглядывая в список.

— Смотри. — Изольда протянула ей пергамент. — Я разделила на три части: провизия, подарки хозяевам и подарки гостям. Начнём с провизии. Пир в Торнхилле будет пышным, но мы обязаны внести свою лепту. Седрик договорился с пивоваром — мы отправляем девять бочек лучшего эля. Четыре — светлого, пять — тёмного, выдержанного в дубовых бочках не меньше года. Пусть попробуют нашего, северного.

— Четыре бочки, — повторила Лианна, делая пометку. — А мясо?

— Мясо, рыбу, сыры. — Изольда перевернула страницу. — Наши коптильни работают без остановки уже неделю. Мы отправим десять окороков — копчёных, вяленых, в специях. Два десятка связок колбас — с чесноком, с перцем, кровяных. Копчёную оленину — Седрик лично отбирал лучшие куски. И гусиную печень в горшочках с жиром — это деликатес, пусть знают, что мы понимаем толк в еде.

— А из рыбы?

— Лосось. Три бочонка солёного лосося. И ещё угорь — копчёный, в масле. Он хорошо идёт под пиво. И непременно сыры. Наш северный козий сыр с травами. И выдержанный — тот, что крошится под ножом, — пять головок. Хватит на всех.

Лианна записывала, и кончик её пера скрипел по пергаменту. Изольда, увлёкшись, расхаживала по комнате, загибая пальцы.

— Теперь подарки. Графу Эдмунду — бочонок гномьего самогона. Редкая вещь, ценится на вес золота. Леди Маргарет — отрез эльфийского шёлка. У меня остался с прошлых времён, всё равно лежит без дела. Розалин — серебряный гребень с жемчугом и сапфирами. Это фамильная вещь, пусть носит.

— А Элис? — спросила Лианна.

Изольда на мгновение замялась — она не ожидала, что падчерица вспомнит о младшей дочери Торнхиллов.

— Элис... — она провела пальцем по списку. — Ей — набор акварельных красок. Я слышала, она увлекается рисованием. И ещё — маленький серебряный медальон с гербом Корвейских. Чтобы знала: мы её тоже не забыли.

Лианна кивнула и записала.

— Теперь гости. — Изольда перешла к последней части списка. — Каждому гостю — по небольшому подарку. Это традиция. Мы приготовим мешочки с сушёными фруктами и орехами в меду. И ещё — каждому мужчине по охотничьему ножу с гравировкой, а женщинам — по флакону розового масла. Пусть помнят нашу щедрость.

— Это потянет на целую телегу, — заметила Лианна, оглядывая список.

— Две телеги, — поправила Изольда. — А может, и три. Но это того стоит. Помолвка Седрика — не просто семейное торжество. Это демонстрация силы. Мы должны показать всем — и Торнхиллам, и их соседям, и послам, если они ещё будут там, — что род Корвейских крепок, богат и достоин уважения.

Лианна смотрела на Изольду и впервые видела её не просто как холодную, расчётливую мачеху, а как женщину, которая по-своему, может быть, даже искренне, заботилась о будущем семьи. Пусть и способами, которые Лианне были чужды.

— Я проверю кладовые, — сказала она. — Составлю опись того, что уже готово, и того, что ещё нужно закупить.

Изольда кивнула, и на её губах мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Хорошо. И проследи, чтобы бочки с элем были опечатаны и подписаны. Не хватало ещё, чтобы по дороге что-то разбили или перепутали.

Дни до помолвки пролетели как один. Лианна проводила долгие часы в кладовых, сверяя запасы: пересчитывала связки колбас, проверяла, хорошо ли просолена рыба, следила, чтобы окорока были обёрнуты в промасленную бумагу, а сыры уложены в корзины с соломой. Она работала наравне со слугами, и те, кто прежде её не замечал, теперь поглядывали на неё с уважением.

Однажды вечером, когда она стояла в кладовой, пересчитывая мешочки с сушёными яблоками, в дверях появилась тень. Лианна подняла голову, ожидая увидеть кого-то из слуг, но вместо этого встретилась взглядом с парой знакомых серо-голубых глаз. Сердце ёкнуло и забилось быстрее.

— Кайл! — ахнула она, выронив мешочек.

Он стоял, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди, и смотрел на неё с той самой тихой, тёплой улыбкой, по которой она так скучала. В дорожном плаще, ещё не снятом после пути, с взъерошенными ветром волосами, он выглядел уставшим, но довольным. Живым. Настоящим.

Лианна не думала. Она просто кинулась ему на шею, обхватила руками за плечи и прижалась щекой к колючей дорожной куртке. От него пахло лошадьми, осенним ветром и дымом далёкого костра.

— Ты вернулся, — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. — Я так рада тебя видеть.

— Я тоже рад, — ответил он, и его голос прозвучал глухо, почти хрипло. Его руки обняли её в ответ — осторожно, бережно, словно она была сделана из самого хрупкого стекла. — Очень рад. Ты даже не представляешь, как я скучал.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо, — и замерла. Они стояли слишком близко. Её руки всё ещё лежали на его плечах, его ладони — на её талии. Она чувствовала тепло его дыхания на своей щеке, видела, как дрогнули его ресницы, как расширились зрачки. Он смотрел на её губы. И она знала, о чём он думает. Знала — и не могла пошевелиться.

Кайл наклонился — медленно, словно давая ей время отстраниться. Их лица оказались совсем близко. Ещё мгновение — и она почувствовала его губы на своих.

Поцелуй был лёгким, как крыло бабочки. Робким. Вопросительным. Он не требовал, не настаивал — он спрашивал. «Можно? Ты позволишь?» И Лианна, задержав дыхание, ответила ему — едва заметным движением губ, чуть подавшись вперёд. Этого было достаточно. Его пальцы на её талии дрогнули, но он не позволил себе большего. Только губы — мягкие, осторожные, трепещущие.

Это длилось всего несколько секунд. А потом он отстранился — сам, первый. Его глаза сияли, в них смешались изумление, нежность и что-то ещё — глубокое, тёплое, как свет далёкой звезды.

— Лианна, — прошептал он.

Она прижала пальцы к губам, всё ещё чувствуя его тепло. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что сказать. Не знала, что чувствовать. Это был её первый поцелуй — тот самый, о котором слагают стихи и поют менестрели. Но вместо ликования в груди разливалось странное, горьковато-сладкое чувство. Кайл был нежным. Кайл был любящим. Кайл был... Кайлом. А её сердце, предательское, упрямое, всё ещё принадлежало другому.

— Прости, — прошептала она, опуская глаза.

— Нет, — ответил он. — Не проси прощения. Никогда. — Он взял её руку и легко, почти невесомо коснулся губами её пальцев. — Это был лучший момент в моей жизни. Что бы ни случилось дальше.

Повисла тишина — долгая, как зимняя ночь. Где-то в глубине кладовой скрипнула половица. За стеной переговаривались слуги. А здесь, в полумраке, двое старых друзей стояли друг напротив друга, разделённые невидимой стеной.

— Я вернулся ненадолго, — сказал Кайл наконец, и его голос почти окреп. — Дня на три, не больше. Нужно уладить кое-какие дела.

— Какие? — спросила она, хватаясь за эту перемену темы, как за спасительную соломинку.

— Во-первых, подписать бумаги у нотариуса. В поместье нашли старый колодец — оказывается, он упомянут в завещании как общая собственность с соседним землевладельцем. Нужно уточнить границы, составить акт, поставить печати. — Он говорил быстро, словно пытался заполнить словами неловкость. — Во-вторых, найти работников. Особняк пустовал несколько лет. Нужен управляющий, садовник, конюх. Я дал объявление в деревне, но хочу сам поговорить с людьми. И в-третьих... — он запнулся. — Я хотел увидеть тебя.

Лианна подняла глаза. В его взгляде больше не было того голода, что минуту назад. Только тепло. И тихая, смиренная нежность.

— Я скучал, — повторил он. — Каждый день. Каждую ночь.

— Кайл... — начала она, но он покачал головой.

— Не говори ничего. Я всё понимаю. Правда. — Он слабо улыбнулся. — Лучше покажи, что тут у вас за подготовка. Говорят, Изольда превратила замок в военный лагерь.

Лианна благодарно улыбнулась в ответ и подняла с пола мешочек с яблоками.

— Ты даже не представляешь, — сказала она. — Изольда отправляет в Торнхилл бочки эля, десять окороков и три бочонка солёного лосося. А ещё гномий самогон и эльфийский шёлк. И я отвечаю за то, чтобы ничего не пропало.

— Гномий самогон? — Кайл присвистнул. — Тогда я точно вовремя. Кто-то же должен проследить, чтобы бочки не раскатились по дороге.

— Именно, — кивнула она. — Идём. Покажу тебе кладовую.

Они вышли в коридор, и Лианна вдруг поняла: неловкость ушла. Осталась только радость. Радость от того, что он здесь. Что он вернулся. Что он рядом. Пусть на три дня. Пусть с делами. Но рядом.

Глава 14.

После кладовой Лианна, всё ещё чувствуя на губах тепло его поцелуя, вдруг сказала — неожиданно для самой себя:

— Это нужно отметить. Твой приезд. Твоё наследство. Всё.

Кайл удивлённо приподнял бровь.

— Отметить? Как?

— Приходи вечером в свою каморку. Я принесу кое-что из кухни. Посидим, поговорим. Как раньше.

— Как раньше, — повторил он, и в его глазах мелькнула тень тех давних, беззаботных дней. — Хорошо. Я буду ждать.

Вечером, когда замок затих и последние слуги разошлись по каморкам, Лианна спустилась на кухню. Там было пусто и темно — лишь угли в очаге ещё тлели алым. Она собрала корзину: бутыль яблочного вина, два кубка, ломти холодной говядины, сыр, хлеб, горсть медовых орехов и два куска сладкого пирога с заварным кремом, что остались от ужина. Завернула всё в салфетку, положила в корзину, крадучись, как в детстве, направилась к каморке Кайла.

Каморка была маленькой, но уютной. Узкая кровать, застеленная грубым шерстяным одеялом. Стол у окна, за которым Кайл обычно вырезал свои фигурки. Пара полок с инструментами и книгами, которые Лианна давала ему читать. На стене висела старая отцовская куртка. В камине едва теплился огонь, но Кайл, увидев гостью, тут же подбросил дров, и пламя весело заплясало, отбрасывая на стены золотистые блики.

— Располагайся, — сказал он, смахивая со стола невидимую пыль. — Прости, здесь не очень-то просторно.

— Здесь хорошо, — ответила Лианна, ставя корзину на стол.

Она разложила еду, разлила вино по кубкам. Они сели друг напротив друга — она на край кровати, он на единственный стул. За окном шумело море. В камине потрескивали дрова. Лианна подняла кубок.

— За тебя, баронет Окриджский. За твой новый дом.

— За нас, — добавил он тихо, и их кубки встретились с негромким звоном.

Вино было лёгким, чуть терпким, с привкусом осенних яблок. Оно согревало изнутри, развязывало языки, размывало границы. Кайл рассказывал об особняке — о том, как впервые переступил порог дома, где прошло его раннее детство. Как нашёл в чулане старый отцовский меч, покрытый ржавчиной, но ещё крепкий. Как долго стоял у камина, вспоминая, как они с отцом сидели здесь вдвоём, когда мать ещё не ушла в монастырь.

— Там запустение, — говорил он, вертя в пальцах кубок. — Сад зарос, крыша протекает в западном крыле. Но это... это моё. Понимаешь? Впервые в жизни у меня есть что-то своё.

— Понимаю, — ответила Лианна. — Ты заслужил это.

Она рассказала ему о поездке в Торнхилл. О пышном приёме, о Розалин и Элис, о послах из северных земель. О том, как Седрик, сам того не ожидая, кажется, влюбился в свою невесту. О том, как Изольда планирует помолвку с размахом, достойным королевского визита.

— И ещё, — добавила она, чуть помедлив, — там был посол. Из Верлорна. Он говорил о принце. О том, что тот вернулся и скоро взойдёт на трон.

Кайл замер. Его пальцы, державшие кубок, чуть сжались.

— Ты слышала о нём? — спросил он. — О своём...

— Да. — Лианна опустила глаза. — Он жив. И он... он, наверное, скоро женится.

Повисла тишина. Кайл смотрел на неё — долго, внимательно. Потом отставил кубок и подался вперёд.

— Мне жаль, — сказал он. — Правда. Я знаю, как ты ждала.

— Я всё ещё жду, — прошептала она. — Хотя, наверное, глупо.

— Не глупо, — возразил он. — Верность — это редкое качество. Я... я восхищаюсь тобой.

Они выпили ещё. Вино сделало своё дело — щёки Лианны раскраснелись, глаза заблестели, и стена, что она так старательно выстраивала между ними, стала тоньше. Кайл переселился ближе — теперь он сидел не на стуле, а на краю кровати, совсем рядом. Их плечи почти соприкасались. Она чувствовала тепло его тела, запах его кожи — чистый, с нотками хвои и дыма.

— Знаешь, — сказал он вдруг, — я всё думаю о том поцелуе. В кладовой.

— Я тоже, — призналась она, и это было правдой.

Она не ответила словами. Просто повернулась к нему и встретила его взгляд. И он наклонился — медленно, давая ей время передумать. Но она не передумала.

Их губы встретились. На этот раз поцелуй не был робким. Он был голодным. Жадным. Кайл целовал её так, будто хотел выпить всю, без остатка, и она отвечала ему с тем же пылом. Его руки скользнули по её спине, прижали ближе, и она подалась вперёд, обвивая его шею. Сердце колотилось, дыхание сбивалось, и мир за пределами этой маленькой каморки перестал существовать. Не было ни замка, ни Изольды, ни помолвки, ни далёкого принца. Был только Кайл — его губы, его руки, его тепло. Его ладони гладили её плечи, спину, талию — везде, осторожно, но настойчиво. Она чувствовала, как его пальцы дрожат, прикасаясь к ней, и эта дрожь передавалась ей. Они целовались и целовались, и воздух между ними стал горячим, как в печи. Лианна запустила пальцы в его волосы, притянула ближе, и на мгновение ей показалось, что она тонет — и хочет тонуть.

А потом что-то щёлкнуло.

Словно холодная капля упала на разгорячённую кожу. Она открыла глаза. Перед ней было лицо Кайла — красивое, родное, любимое по-своему. Но не то. Не то, которое она видела во сне. Не то, что снилось ей все эти годы. И она вдруг поняла: это неправильно. Она не может. Не сейчас. Не с ним.

— Кайл, — прошептала она, отстраняясь. — Подожди. Остановись.

Он замер. Его руки, только что обнимавшие её, разжались. Он отстранился — медленно, нехотя, как человек, которого разбудили посреди сладкого сна. В его глазах мелькнуло разочарование. Но он не стал настаивать.

— Что случилось? — спросил он глухо.

— Я... — она опустила глаза и поправила платье. — Прости. Я забылась.

— Забылась, — повторил он. Голос его прозвучал горько. — Ты забылась.

Она молчала. Он поднялся, отошёл к окну и встал спиной к ней, глядя на луну.

— Что тебе мешает, Лианна? — спросил он, не оборачиваясь. — Я здесь. Рядом. С тобой. Я люблю тебя. Я готов отдать тебе всё, что у меня есть. Свой дом. Свою жизнь. Свою душу. — Он повернулся. В его глазах больше не было боли. Только усталость. — Или ты до сих пор ждёшь своего оборотня? Того, кто, может быть, уже выбрал другую? Того, кто, может быть, забыл о тебе?

Лианна вздрогнула. Слова Кайла били точно в цель. В самую сердцевину её страха.

— Я не знаю, — прошептала она. — Я правда не знаю. Я не могу просто взять и вырвать его из сердца. Я пыталась. Семь лет пыталась. Но он... он как заноза. Глубокая. Не вытащить.

Кайл долго смотрел на неё. Потом вздохнул — тяжело, как человек, принявший неизбежное.

— Я не буду бороться с призраком, — сказал он. — Когда он вернётся — если вернётся, — тогда и поговорим. А пока... — он подошёл к ней и взял за руку, — я здесь. И я никуда не уйду. Даже если ты никогда не сможешь полюбить меня так, как я тебя. Даже если ты всю жизнь будешь ждать его. Я буду рядом. Потому что это — моя судьба. Любить тебя.

Лианна подняла глаза, полные слёз.

— Ты слишком хорош для меня, я не заслужила тебя — прошептала она.

— Ты чудо, — улыбнулся он той самой, застенчивой улыбкой. — Но я сам выбираю, кого любить. И я выбрал тебя.

Они просидели почти до рассвета, но больше не целовались. Лианна смотрела на огонь и думала о том, как странно устроена жизнь. Один человек ждёт её, а она ждёт другого. И никто не знает, чем всё закончится.

Три дня пролетели как один. Кайл, верный своему слову, всё это время провёл в замке, помогая с подготовкой к помолвке. Он поднимался затемно, работал дотемна и ложился поздно, но при этом умудрялся находить время для Лианны. Эти три дня стали для неё островком покоя посреди суеты: они сидели вдвоём у моря, как в старые времена, гуляли по парку, болтали о пустяках и смеялись. А однажды вечером Кайл принёс ей новую деревянную фигурку — маленькую белую кобылку, точь-в-точь Снежинку.

— Чтобы ты не скучала, когда я уеду, — сказал он, вкладывая фигурку в её ладонь.

Всё это время между ними сохранялась та новая, хрупкая близость, что возникла в ночь поцелуев. Но границу, которую Лианна провела тогда, в каморке, они больше не переступали. Кайл был нежен, внимателен, заботлив — но не настойчив. Словно давал ей время. Словно ждал.

На четвёртый день он уехал.

Лианна стояла во дворе и смотрела, как его фигура растворяется в серой осенней дымке. Всадник на гнедом мерине. Плащ, развевающийся на ветру. Прямая спина. Он ни разу не обернулся, но она знала: он думает о ней. Всегда думает. Она сжала в кармане деревянную кобылку и вернулась в замок. Без Кайла Воронье Гнездо вдруг показалось ей ещё более холодным и пустым, чем обычно. Но времени на тоску не оставалось: до помолвки оставались считанные дни, и дел было невпроворот.

Изольда, казалось, совсем потеряла покой. Она носилась по замку, как вихрь, успевая одновременно проверять кладовые, отдавать распоряжения слугам, примерять новые платья и пилить мужа за то, что тот недостаточно активно участвует в подготовке. Граф, впрочем, относился к этому с философским спокойствием: «Я свою работу сделал — наследника вырастил. Остальное — по твоей части». Изольда закатывала глаза, но спорить не решалась.

За три дня до отъезда в замок прибыла мадам Дюваль с готовыми платьями. Лианна стояла перед зеркалом, пока портниха подкалывала последние складки на подоле. Тёмно-синий бархат струился вниз тяжёлыми волнами, серебряная тесьма мерцала в свете свечей. Изольда оглядела падчерицу и неожиданно произнесла:

— Тебе идёт. Жаль, что ты не хочешь носить что-то более... яркое.

— Мне нравится это, — ответила Лианна.

— Я знаю, — вздохнула Изольда. — В этом-то и проблема.

Утром назначенного дня кавалькада Корвейских выстроилась во дворе. Телеги с дарами — бочки с элем, окорока, сыры, рыба, мешочки со сладостями, — были готовы ещё с вечера. Поверх груза, укрытого от непогоды промасленной тканью, красовались флаги с гербом Корвейских: ворон со стрелой в когтях. Седрик, в новом камзоле, гарцевал на вороном жеребце. Он был в отличном расположении духа, и даже Изольда, сидевшая в карете, не могла испортить ему настроение своими придирками.

Лианна ехала в карете вместе с мачехой. Она смотрела в окно на знакомую дорогу и думала о том, что всего несколько недель назад они уже проделывали этот путь. Тогда она ещё не знала, что Эйнар жив. Тогда она ещё надеялась — безоглядно, бездумно. Теперь надежда смешалась с горечью, но не исчезла. Просто стала другой.

Замок Торнхилл встретил их ещё более пышно, чем в прошлый раз. Казалось, граф Эдмунд решил превзойти самого себя: над воротами развевались флаги двух домов — золотой сокол Торнхиллов и ворон со стрелой Корвейских, — и ветер трепал их, заставляя полотнища то взмывать, то опускаться, словно два танцора в странном, медленном танце. Вдоль дороги, ведущей к замку, выстроились слуги с факелами, хотя до темноты было ещё далеко. Факелы колыхались на ветру, и казалось, что к замку ведёт огненная аллея.

На башнях играли трубачи. Их музыка — торжественная, звонкая, чуть надтреснутая в верхних нотах — разносилась над холмами, и чайки, испуганные шумом, взмывали в небо. Во дворе кипела работа: слуги сновали с корзинами и тюками, конюхи принимали лошадей, поварята тащили из кухни подносы с закусками. В воздухе пахло жареным мясом, пряностями, свежей соломой и осенними яблоками. Повсюду слышались крики, смех, обрывки песен и звон посуды — замок готовился к завтрашнему торжеству.

Граф Эдмунд вышел встречать гостей лично. Он был в парадном камзоле из тёмно-зелёного бархата, расшитом золотыми нитями, и выглядел так, будто сам собирался жениться. Его лицо, раскрасневшееся от волнения, сияло, как начищенный медяк.

— Корвейский, старый пёс! — взревел он, заключая графа в медвежьи объятия. — Наконец-то! Я уж думал, вы передумали!

— Мы держим слово, — ответил граф Корвейский, и его низкий голос прозвучал как раскат далёкого грома. — Особенно когда речь идёт о сватовстве.

— И правильно! — Эдмунд хлопнул его по плечу и повернулся к Изольде. — Леди Изольда! Вы, как всегда, ослепительны.

Изольда, в дорожном платье из тёмно-лилового бархата, благосклонно протянула руку для поцелуя.

— Ваше гостеприимство, граф, не знает равных. Мы тронуты.

— Это только начало! — заверил Эдмунд и, заметив Седрика, который как раз спешивался, шагнул к нему. — А вот и жених! Ну-ка, дай я на тебя посмотрю. — Он оглядел Седрика с головы до ног, цокнул языком. — Хорош! Вылитый отец в молодости. Розалин уже глаз не смыкает — не едет ли её суженый.

— Где она? — спросил Седрик, и в его голосе прозвучало нетерпение, которого он сам, кажется, не ожидал.

— В замке, где же ещё! — Эдмунд расхохотался. — Готовится. Велела передать, что спустится к ужину, а до тех пор — ни-ни. Женщины, сам понимаешь. Им нужно время, чтобы навести красоту. Хотя куда уж краше — она и так хороша!

Затем граф повернулся к Лианне, которая стояла чуть поодаль, держа в руках небольшую дорожную сумку. Его цепкие глаза потеплели.

— А это наша младшая Корвейская, — произнёс он, отвешивая шутливый поклон. — Леди Лианна, вы расцвели с нашей последней встречи. Честное слово, если бы я был лет на двадцать моложе — сам бы посватался. Но увы! — Он развёл руками. — Придётся довольствоваться ролью радушного хозяина. Добро пожаловать, дитя. Чувствуйте себя как дома.

— Благодарю, граф, — ответила Лианна с лёгкой улыбкой.

— Это вы ещё не видели, что мы приготовили к завтрашнему пиру! — Он подмигнул. — Но это сюрприз. А пока — проходите, проходите. Слуги покажут ваши покои. Ужин через два часа. И не опаздывайте — моя жена этого не любит.

Леди Маргарет уже стояла на крыльце, встречая гостей. Рядом с ней переминалась с ноги на ногу Элис — в нарядном платье, с лентами в волосах, — и её глаза сияли от нетерпения. Заметив Лианну, она радостно замахала рукой, и та невольно улыбнулась в ответ.

Граф Корвейский легко поднялся по ступеням и обменялся с леди Маргарет учтивыми приветствиями. Изольда, проходя мимо, уже что-то обсуждала с ней — вероятно, детали завтрашней церемонии. Седрик задержался во дворе, оглядывая окна замка: где-то там, за одним из них, скрывалась его невеста. А Лианна, поднимаясь по ступеням, вдруг поймала себя на мысли, что здесь, в этом замке, она впервые за долгое время чувствует себя не чужой.

— Добро пожаловать, добро пожаловать! — гремел он. — Сегодня мой дом — ваш дом. И завтра тоже. И послезавтра. Розалин уже места себе не находит. Эй Маргарет! Поторопи Рози, жених не должен ждать невесту!

Розалин действительно выглядела взволнованной. Она выбежала встречать жениха и, забыв о приличиях, бросилась ему на шею. Седрик, не ожидавший такого порыва, сначала опешил, а потом расхохотался и закружил её на месте.

— Я скучала, — прошептала она.

— Я тоже, — ответил он — и, кажется, впервые в жизни не соврал.

Элис, как и обещала, с нетерпением ждала Лианну. Едва гости переступили порог, она схватила её за руку и потащила в зимний сад — показывать новый сорт роз, который расцвёл как раз к помолвке. Розы и правда были прекрасны: белые, с розовой каймой на лепестках, они пахли мёдом и почему-то немного грустью. Лианна стояла среди цветов, вдыхая их аромат, и думала о том, что жизнь продолжается. Что бы ни случилось, мир не останавливается. Розы цветут. Люди женятся. Сердца бьются.

Пир в тот вечер был ещё более грандиозным, чем в прошлый раз. Столы ломились от яств: жареные лебеди, украшенные собственными перьями; огромные пироги с дичью, истекающие соком; заливное из перепелов; башни из сладостей; вино, лившееся рекой. Музыканты играли не переставая. Гости танцевали, смеялись, провозглашали тосты. Седрик и Розалин сидели рядом, держась за руки, и выглядели почти счастливыми.

А наутро состоялась сама церемония помолвки.

Утро помолвки выдалось ясным и морозным. Солнце, поднявшееся над холмами, заливало замок Торнхилл золотым светом, и витражи в окнах главного зала горели, как драгоценные камни. Слуги с раннего утра сновали по коридорам, заканчивая последние приготовления: расставляли цветы, зажигали свечи, поправляли скатерти. В воздухе пахло воском, хвоей и свежей выпечкой.

Главный зал преобразился до неузнаваемости. Вдоль стен выстроились ряды скамей, покрытых алыми тканями с золотой каймой. У дальней стены, на невысоком возвышении, стоял алтарь, украшенный гирляндами из осенних листьев и веток остролиста — символ вечной жизни. По бокам от алтаря горели два высоких канделябра, каждый на дюжину свечей. Над алтарём висели гербы двух домов — золотой сокол Торнхиллов и ворон Корвейских, — соединённые белой лентой. Пол был усыпан лепестками поздних роз, тех самых, что цвели в зимнем саду, и при каждом шаге они источали тонкий, сладковатый аромат.

Гости начали собираться за час до церемонии. Соседние бароны с жёнами, рыцари в парадных камзолах, купцы, чьи связи с обоими домами были слишком важны, чтобы их не пригласить, — все они рассаживались по скамьям, перешёптываясь и оглядывая убранство зала. Музыканты на галерее играли негромкую, торжественную мелодию. Лорд Альрик из Уайтстоуна, королевский посол, сидел в первом ряду вместе с северными послами, и его холодные серые глаза внимательно наблюдали за происходящим. Оборотень с янтарными глазами был здесь же, но держался в тени колонны, словно не хотел привлекать к себе лишнего внимания.

Когда все расселись, двери распахнулись, и вошёл епископ. Это был высокий, сухощавый старик с длинной седой бородой, в белых одеждах, расшитых серебром. Он поднялся к алтарю, возложил руки на старинную книгу в кожаном переплёте и обвёл собравшихся спокойным, проницательным взглядом.

— Братья и сёстры, — начал он, и его голос, негромкий, но ясный, разнёсся под сводами зала. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать священный обет. Не венчальный — ибо таинство брака ещё впереди, — но обет помолвки, который связывает два сердца и два дома узами чести и верности.

Он сделал паузу и обратился к дверям.

— Прошу.

Седрик вошёл первым. В парадном камзоле из тёмно-синего бархата с серебряными пуговицами, с фамильным перстнем на пальце, он выглядел непривычно торжественно. Его волосы были приглажены, а на лице застыло выражение серьёзности, которое редко можно было увидеть у него в обычной жизни. Он прошёл к алтарю и встал по левую руку от епископа.

За ним, под руку с отцом, вошла Розалин.

Зал ахнул. Её платье цвета морской волны струилось до самого пола, переливаясь в свете свечей, как живая вода. Серебряная вышивка по лифу и подолу изображала дубовые листья и маленьких соколов — герб её рода. В руках она несла маленький букет из белых роз — тех самых, что они с Элис показывали Лианне в зимнем саду. Её щёки пылали румянцем, а глаза сияли так, что даже самые скептически настроенные гости не могли сдержать улыбок.

Граф Эдмунд, ведя дочь к алтарю, то и дело шмыгал носом. Когда он передал её руку Седрику, его голос дрогнул:

— Береги её, — сказал он тихо, но так, что услышали все.

— Клянусь, — ответил Седрик.

Епископ поднял руку, призывая к тишине.

— Возлюбленные чада, — произнёс он, — вы стоите здесь сегодня не для того, чтобы дать клятву на веки вечные, но чтобы обещать друг другу верность и намерение вступить в священный брак. Помолвка — это обет ожидания. Это слово, данное перед Богом и людьми, что вы будете хранить друг друга в чистоте и верности, пока не предстанете перед алтарём для венчания.

Епископ кивнул и взял с алтаря кольцо — простое, серебряное, с выгравированным на внутренней стороне гербом Торнхиллов. Он подал его Седрику.

— Надень это кольцо на палец твоей невесты в знак твоего обещания. Ибо кольцо — это круг, не имеющий конца, и такова же должна быть твоя верность.

Седрик взял руку Розалин — осторожно, почти благоговейно — и надел кольцо на её безымянный палец. Оно село идеально.

— Я принимаю это кольцо, — произнесла Розалин, и её голос дрогнул лишь на мгновение, — в знак твоего обещания. И в ответ я даю тебе своё.

Она взяла с алтаря второе кольцо — золотое, с гербом Корвейских, — и надела его на палец Седрика. Её пальцы слегка дрожали, но движения были точными и уверенными.

— Я принимаю это кольцо, — сказал Седрик, и его голос прозвучал мягче, чем обычно, — в знак твоего обещания.

Епископ возложил руки на их склонённые головы и произнёс:

— Да благословит Господь ваш союз. Да будет ожидание ваше исполнено надежды, а будущий брак — радости. Идите с миром и храните друг друга.

Он отступил на шаг и добавил, уже громче:

— Пред Богом и людьми объявляю вас помолвленными!

Зал взорвался аплодисментами. Граф Эдмунд, не сдерживая слёз, хлопал громче всех. Леди Маргарет улыбалась, прижимая платок к глазам. Изольда сияла — наконец-то всё прошло так, как она задумала. Седрик и Розалин стояли у алтаря, держась за руки, и смотрели друг на друга с тем особенным выражением, какое бывает только у тех, кто только что переступил порог между «я» и «мы».

Лианна смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь. Её брат, которого она знала только как грубого, алчного и насмешливого человека, сейчас выглядел почти счастливым. Почти влюблённым. И это давало ей надежду. Если Седрик смог измениться — может быть, и она сможет? Может быть, когда-нибудь и её сердце отпустит прошлое?

Она перевела взгляд на гостей и вдруг встретилась глазами с оборотнем. Он смотрел на неё — пристально, но не враждебно. Скорее, с каким-то странным, печальным узнаванием. Она отвела взгляд.

Церемония закончилась. Гости потянулись в пиршественный зал. Впереди были тосты, танцы и долгий, шумный пир.

Пиршественный зал Торнхилла сиял. Сотни свечей в тяжёлых бронзовых канделябрах заливали его тёплым золотистым светом, и их пламя дробилось в хрустальных подвесках люстр, рассыпаясь по стенам цветными бликами. Стены были задрапированы алыми и золотыми тканями — цветами двух домов, — а вдоль них выстроились слуги в праздничных ливреях, готовые в любой момент наполнить кубки и сменить блюда. В огромном камине, сложенном из дикого камня, пылал огонь, и его жар смешивался с ароматами жареного мяса, пряностей и свежей выпечки.

Длинные дубовые столы, расставленные буквой «П», ломились от яств. В центре, на возвышении, стоял стол для новобрачных и их семей, покрытый белой скатертью с золотым шитьём. Перед каждым гостем лежали приборы: нож с костяной рукоятью, двузубая вилка и оловянная ложка, начищенная до блеска. Серебряные солонки в виде крошечных башенок и кубки с выгравированными гербами двух семей довершали убранство.

А еды было столько, что столы буквально стонали под её тяжестью. В центре, на огромном овальном блюде, покоились три жареных лебедя, украшенных собственными перьями, — их длинные шеи были изогнуты, а клювы позолочены. Рядом высился запечённый целиком кабан, истекающий соком и окружённый гирляндами из печёных овощей. На серебряных подносах громоздились пироги — с дичью, с рыбой, с голубятиной, с сыром и зеленью, — каждый размером с доброе колесо. Заливное из перепелов переливалось в свете свечей, как драгоценный камень. Копчёные окорока, нарезанные тонкими ломтями, лежали веером на деревянных досках. Сырные головы — молодые и выдержанные, с плесенью и без — высились в окружении винограда, инжира и засахаренных орехов. Отдельный стол был отведён под сладости: марципановые фигурки в виде соколов и воронов, заварные пирожные с кремом, медовые соты, истекающие золотым нектаром, и огромный трёхъярусный торт, увенчанный сахарными голубками, которых так просила Элис.

Напитки лились рекой. Светлый и тёмный эль, привезённый Корвейскими, соседствовал с южными винами — красным, терпким, и белым, сладковатым. В серебряных кувшинах дымился пряный сидр с корицей и гвоздикой. А для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги разливали гномий самогон — прозрачный, как слеза, и обжигающий, как драконье пламя.

Музыканты на галерее играли не переставая. Лютни, виолы, флейты и барабаны сплетались в живую, искрящуюся мелодию, которая то взмывала под своды зала, то затихала до шёпота. Временами к ним присоединялся певец — молодой человек с высоким, чистым голосом, — и тогда над столами плыли баллады о древних героях, о любви и разлуке, о битвах и победах.

— Споём вместе! — крикнул кто-то из гостей, и зал подхватил припев. Даже те, кто не знал слов, качали в такт кубками, и вино выплёскивалось на скатерти алыми пятнами.

Когда музыканты заиграли быстрый танец, гости начали подниматься из-за столов. Седрик первым вывел в круг Розалин. Она раскраснелась от вина и всеобщего внимания, но двигалась легко, и её платье цвета морской волны развевалось, как парус. Седрик вёл её уверенно, и они кружились, не сводя друг с друга глаз. Глядя на них, трудно было поверить, что этот брак начинался как политический договор.

Элис, заметив, что Лианна сидит одна, тут же подскочила к ней.

— Хватит скучать! — воскликнула она, хватая её за руку. — Идём танцевать!

— Я не очень...

— Никаких «не очень»! Это помолвка моей сестры, и я не позволю тебе просидеть весь вечер в углу!

Она вытянула Лианну в круг, и та, смеясь, подчинилась. Танец был быстрым и простым: шаг вперёд, шаг назад, поворот, хлопок в ладоши. Лианна, сама того не ожидая, увлеклась. Элис кружилась вокруг неё, её ленты развевались, веснушки сияли, и она была похожа на солнечный зайчик, случайно залетевший в зал.

— Видишь? — крикнула она сквозь музыку. — А ты не хотела!

Когда танец закончился, Лианна, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, хотела вернуться за стол, но дорогу ей преградил молодой человек. Он был высок, светловолос, с правильными чертами лица и открытой, чуть застенчивой улыбкой. Одет он был добротно, но без излишней роскоши — в тёмно-зелёный камзол с серебряными пуговицами, — и держался с достоинством, хотя в глазах его читалась некоторая неловкость.

— Леди Лианна, — произнёс он, поклонившись, — прошу простить мою дерзость, но не согласитесь ли вы оказать мне честь и подарить следующий танец?

Лианна на мгновение замешкалась. Она не знала этого человека, но его лицо казалось смутно знакомым — возможно, один из гостей, прибывших с кем-то из соседних лордов.

— Вы знаете моё имя, — сказала она, — а я вашего — нет.

— Сэр Гарет из Лонгдейла, — представился он. — Мой отец — барон Лонгдейлский, вассал графа Эдмунда. Я видел вас на церемонии и... — он запнулся, — ...и не мог не пригласить.

Музыканты заиграли медленную, плавную мелодию — парный танец, в котором кавалеры и дамы двигались по кругу, встречаясь и расходясь. Лианна, поколебавшись мгновение, приняла приглашение. Сэр Гарет оказался умелым партнёром: он вёл мягко, но уверенно, не позволяя ей сбиться с ритма.

— Вы прекрасно танцуете, леди Лианна, — заметил он, когда они сошлись в очередном повороте.

— Благодарю. Вы тоже.

— Я плохой танцор, пришлось практиковаться целую неделю, — признался он с улыбкой. — Боялся опозориться перед таким собранием.

Лианна невольно улыбнулась в ответ. Его искренность подкупала. Он не пытался казаться значительнее, чем был, и это было... приятно. Они сделали ещё несколько кругов, обмениваясь короткими фразами о погоде, о празднике, о том, как прекрасна невеста.

— Я слышал, вы живёте в Вороньем Гнезде? — спросил он.

— Да.

— Говорят, там очень красиво. Море, скалы... Хотел бы я когда-нибудь увидеть.

— Да, у нас замечательный пейзажи — ответила Лианна.

Танец закончился. Сэр Гарет поклонился и поцеловал ей руку — вежливо, без назойливости.

— Надеюсь, это не последний наш танец, — сказал он.

— Возможно, — ответила она и вернулась за стол.

Пир продолжался до глубокой ночи. Гости пили, ели, танцевали, провозглашали тосты за здоровье Седрика и Розалин, за союз двух домов, за мир в королевстве. Лианна сидела на своём месте, потягивая сидр, и смотрела на всё это с тихой, отстранённой улыбкой.

После сэра Гарета её приглашали и другие. Молодой барон из восточных земель, чьё имя она не запомнила, но чьи шутки заставили её рассмеяться. Пожилой рыцарь, галантно поцеловавший ей руку и сказавший, что она «затмила сегодня саму невесту» — явное преувеличение, но прозвучало приятно. Даже один из северных купцов, захмелев, попытался пригласить её на танец, но был вовремя уведён женой. Лианна танцевала, пока ноги не начали гудеть, и не чувствовала ни смущения, ни вины.

Она ела. По-настоящему, с аппетитом, как не ела уже давно: кусок нежнейшей оленины, истекающей соком; ломтик пирога с угрём, тающего на языке; горсть засахаренных орехов; маленькое пирожное с заварным кремом, от которого на губах оставалась сладкая пудра. Запивала всё это белым вином — лёгким, фруктовым, — и смеялась над очередной историей, которую рассказывала Элис, раскрасневшаяся и счастливая.

И где-то посреди этого шума, музыки и света она вдруг поймала себя на мысли: ей хорошо. Не «хорошо, но...», а просто хорошо. Она не думала об Эйнаре. Не вспоминала его лицо. Не терзалась вопросом, с кем он сейчас и помнит ли её. Она просто жила. Танцевала. Ела. Смеялась. И это было... правильно.

«Зачем страдать о том, что уже потеряно?» — спросила она себя и не нашла ответа. Может быть, прав был Кайл, когда говорил, что она не может вечно ждать призрака. Может быть, прав был отец, когда советовал не упускать то, что рядом. Может быть, она и сама устала — устала ждать, устала надеяться, устала просыпаться каждое утро с мыслью «а вдруг сегодня?».

Сегодня. Сегодня был пир. Сегодня была музыка. Сегодня она танцевала с незнакомцами и чувствовала себя живой. И этого было достаточно.

Она подняла кубок, поймала взгляд Элис и улыбнулась.

— За помолвку, — сказала она. — И за новую жизнь.

Глава 15.

Утро после помолвки выдалось таким, какие бывают только в октябре, когда осень уже не ранняя, но ещё и не поздняя, а та самая — звенящая, прозрачная, с привкусом близкой зимы на языке. Небо, затянутое плотной пеленой облаков, висело так низко, что, казалось, протяни руку — и коснёшься его серой, влажной шерсти. Облака не плыли — они лежали на вершинах холмов, как усталые звери, и время от времени роняли на землю мелкую, почти невидимую морось, от которой кожа становилась влажной, а волосы завивались в тугие кольца.

Воздух был холодным — таким, что первый вдох обжигал ноздри и проникал глубоко в лёгкие, прогоняя остатки сна. Но в этом холоде не было враждебности. Он бодрил, как глоток ключевой воды, как первый снег, выпавший на мёрзлую землю, как обещание того, что мир ещё жив и будет жить. Ветер, лёгкий и порывистый, приносил с собой запахи, от которых кружилась голова: влажная земля, только что проснувшаяся после ночного тумана; прелая листва, устилавшая подножия дубов золотым и багряным ковром; и далёкий, едва уловимый дым костров, которые слуги разожгли на краю леса ещё затемно. Этот дым был не горьким, не едким, а тёплым и уютным — он обещал жаровни, горячее вино и долгие разговоры под шум ветра.

Где-то вдалеке, за холмами, прокричала сойка, и её крик, резкий и одинокий, эхом разнёсся над пустошами. Ему ответила другая — из леса, — и на мгновение их перекличка повисла в воздухе, как вопрос без ответа. А потом снова стало тихо. Только ветер шелестел в кронах дубов, да где-то в лагере переговаривались слуги, и их голоса звучали приглушённо, словно сам воздух, густой от влаги, смягчал все звуки.

Если закрыть глаза, можно было почувствовать всё это разом: холод на щеках, запах дыма и листвы, шершавую кору дерева под пальцами, влажную траву под ногами. И понять: вот она, осень. Настоящая. Та, что приходит не по календарю, а по велению сердца.

Охота была задумана графом Эдмундом как мужское развлечение — но дамам тоже нашлось дело. Для них устроили прогулку к водопадам, что прятались в глубине леса, и пикник на поляне. Самые смелые из женщин — Розалин и ещё две молодые баронессы — предпочли ехать верхом, и теперь гарцевали на лошадях рядом с мужчинами, вызывая одобрительные возгласы и завистливые взгляды тех, кто остался в повозках. Лианна, недолго думая, присоединилась к всадницам: Снежинка, отдохнувшая за ночь, радостно всхрапнула и запросилась в галоп. Изольда, разумеется, осталась в повозке — она считала верховую езду уделом простолюдинок, а себя — слишком знатной дамой, чтобы трястись в седле. Элис умоляла отца отпустить её верхом, но леди Маргарет была непреклонна: «Ты ещё ребёнок. Успеешь наскакаться, когда подрастёшь».

— Я не ребёнок! — возмущалась Элис, сидя в повозке и скрестив руки на груди. — Мне уже пятнадцать!

— Вот именно, — ответила мать. — Ещё слишком мала, чтобы свернуть себе шею.

Кавалькада двинулась через холмы к лесу. Впереди ехали графы — Корвейский и Эдмунд, — за ними Седрик с Розалин, потом гости: бароны, рыцари, лорд Альрик со своей свитой. Послы-северяне тоже были здесь. Слуги с собаками замыкали шествие. Гончие, почуявшие близость леса, рвались с поводков, заливаясь хриплым, азартным лаем.

На опушке леса, у подножия старого дуба, чьи ветви простирались над землёй, как руки древнего великана, раскинулся охотничий лагерь. Два больших шатра из плотного, пропитанного воском сукна высились рядом, и их полотнища, серые, с вышитыми золотыми соколами Торнхиллов, хлопали на ветру, как гигантские крылья неведомых птиц, готовых вот-вот сорваться с места и улететь в холмы.

Внутри гостевого шатра царил полумрак, разбавленный мерцанием жаровен. Их кованые чаши, полные раскалённых углей, стояли по углам, и угли эти дышали алым, как сердца неведомых подземных существ. Походные столы, покрытые белыми льняными скатертями, ломились от закусок, достойных королевского приёма: холодная оленина, нарезанная тонкими, почти прозрачными ломтями; запечённые в тесте перепела, ещё хранившие тепло печи; сырные головы, истекающие маслом; корзины с яблоками и поздними грушами; свежий хлеб с хрустящей коркой; и серебряные кувшины с подогретым пряным вином, от которого поднимался пар, пахнущий корицей, гвоздикой и апельсиновой цедрой. Для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги выставили бутыли с элем и графины с гномьим самогоном.

Рядом с шатрами, на открытом воздухе, был разведён большой костёр. Его пламя, жадное и яркое, плясало над грудой дубовых поленьев, разбрасывая снопы искр, которые уносились в серое небо и гасли там, как падающие звёзды. Над костром, на массивном железном вертеле, который с трудом поворачивали двое слуг, поджаривалась туша молодого кабанчика. Его кожа уже покрылась золотистой корочкой, и с неё капал жир, шипя на углях. Запах жареного мяса, смешанный с дымом и осенней свежестью, разносился по всей опушке, дразня аппетит даже тех, кто только что позавтракал.

Позади шатров, на длинных привязях, держали собак. Гончие — крупные, поджарые, с лоснящейся шерстью и умными, азартными глазами — рвались с поводков. Они чуяли дичь, и их нетерпение передавалось людям. Псари, крепкие мужчины в кожаных куртках, с трудом удерживали свору, покрикивая на самых ретивых. Чуть поодаль, на специальных насестах, сидели ловчие птицы — соколы и кречеты. Их глаза, холодные и надменные, смотрели на мир с тем же выражением, что и у их хозяев-аристократов. Птицы были в клобучках — маленьких кожаных шапочках, закрывающих им глаза, — и время от времени встряхивали крыльями, звеня бубенцами на лапках. Сокольничий, высокий старик с обветренным лицом, стоял рядом и тихо разговаривал с птицами, как с равными.

Граф Эдмунд, в охотничьем камзоле из толстой кожи, отороченном лисьим мехом, стоял у костра и раздавал последние указания. Его голос гремел над поляной, перекрывая шум ветра и лай собак:

— Егеря, берите гончих и идите к восточному оврагу — там, говорят, видели оленя-шестилетку с такими рогами, что корона позавидует! Сокольничий, готовь кречетов — леди Маргарет желает поохотиться с птицей. Дамам, которые не охотятся, — прогулка к водопадам, слуги покажут дорогу! И помните: мы здесь не ради добычи, а ради удовольствия. Кто хочет мяса — пусть идёт на кухню!

Мужчины, смеясь, проверяли оружие. Охотничьи луки из тиса, окованные рогом, с тетивой из бычьих жил. Арбалеты со стальными дугами, способные пробить доспех. Короткие мечи для ближнего боя. Рогатины с широкими лезвиями. Седрик, в своём неизменном охотничьем камзоле, с арбалетом за спиной и мечом на поясе, выглядел так, будто родился для этого дня. Розалин, сидевшая на гнедой кобыле рядом с ним, протянула ему перчатку — бархатную, расшитую серебром.

— Это на удачу, — сказала она. — Носи при себе. И возвращайся целым.

Седрик усмехнулся и засунул перчатку за пазуху.

— С такой удачей я и дракона бы подстрелил, — ответил он. — Но оленя — точно.

Лес, подступавший к лагерю, стоял стеной — тёмный, влажный, полный шорохов и теней. Его край был усыпан палой листвой, золотой и багряной, а дальше, в глубине, деревья смыкались так плотно, что даже днём там царил полумрак. Где-то в чаще кричала сойка, и этот крик эхом разносился под сводами ветвей. Охотники, спешившись, проверяли оружие: луки, арбалеты, копья, короткие мечи. Егеря уже ушли вперёд с собаками — прочёсывать лес в поисках оленя или кабана. Граф Эдмунд, раскрасневшийся от предвкушения, раздавал последние указания.

— Оленя гнать к восточному оврагу! Кабана — на запад, к болоту, там он увязнет! И ради всего святого, не стреляйте в лосей — их и так мало осталось!

Розалин, сидевшая на гнедой кобыле рядом с ним, смотрела на отца с плохо скрываемым восхищением.

— Постарайся не подстрелить кого-нибудь из гостей, — сказала она с улыбкой.

— Постараюсь, — ответил он. — Но если лорд Альрик будет путаться под ногами, я не обещаю.

Дамы, не пожелавшие участвовать в загоне, собирались на соколиную охоту. Леди Маргарет, в тёмно-зелёном платье для верховой езды и меховой накидке, приняла от сокольничего кречета — великолепную белую птицу, чьи крылья отливали серебром. Она надела кожаную перчатку до локтя, и кречет, сорвавшись с насеста, опустился на её руку, как пушинка.

— Какой красавец, — прошептала Элис, стоявшая рядом с Лианной. — Я тоже хочу научиться. Но мама говорит, что это слишком опасно.

— Всему своё время, — ответила Лианна. — Когда-нибудь у тебя будет свой сокол.

— Ты едешь с нами? К водопадам?

— Да, — ответила Лианна. — Я не слишком люблю охоту. Лучше посмотреть на водопады.

— Я тоже! — Элис схватила её за руку. — Говорят, там невероятно красиво. Папа рассказывал, что в детстве он нашёл там пещеру за водяной завесой. Представляешь? Как в сказке!

— Леди Лианна!

Она обернулась на голос. К ней, верхом на гнедом жеребце, подъезжал сэр Гарет из Лонгдейла — тот самый молодой человек, с которым она танцевала вчера на пиру. Сегодня он был в охотничьем камзоле из тёмно-зелёной кожи, с луком за спиной и коротким мечом на поясе. Ветер растрепал его светлые волосы, и он выглядел чуть более диким, чем вчера, — но улыбка оставалась всё той же: открытой, чуть застенчивой.

— Доброе утро, — сказал он, придерживая коня. — Я надеялся увидеть вас здесь. Вы охотитесь?

— Нет, — ответила Лианна. — Я не слишком хороший стрелок. Да и не люблю, когда убивают зверей.

— А я люблю, — признался он. — Но не ради убийства. Ради леса. Ради того, чтобы скакать по холмам и чувствовать ветер в лицо. Олень — благородная добыча, но охота — это не только добыча.

— Тогда удачи вам, сэр Гарет, — сказала она. — Надеюсь, ваш олень будет достойным.

Он улыбнулся и чуть наклонился в седле, понизив голос:

— Знаете, я вчера так и не решился спросить... Вы надолго в Торнхилле? Или возвращаетесь домой в ближайшие дни?

— Думаю, послезавтра мы уедем, — ответила Лианна. — Дела в замке не ждут.

— Жаль, — сказал он искренне. — Я бы хотел... — Он запнулся и вдруг покраснел, как мальчишка. — Впрочем, не буду отвлекать вас. Приятной прогулки, леди Лианна. И если судьба будет благосклонна, мы ещё увидимся.

Он тронул поводья и поскакал к опушке, где уже собирались охотники. Лианна проводила его взглядом. Сэр Гарет был приятным. Вежливым. Искренним. И она заметила, что ей было... интересно. Совсем чуть-чуть. Но достаточно, чтобы поймать себя на мысли: «А ведь он мог бы мне понравиться. Если бы не...»

Она не закончила мысль. Вместо этого развернула Снежинку и поехала к дамам, которые уже двинулись по тропе к водопадам.

Они двинулись в лес по узкой тропе, огибавшей охотничьи угодья. Деревья здесь были старыми, замшелыми, их стволы обросли лишайником, а корни, выступавшие из земли, напоминали узловатые пальцы. В воздухе пахло хвоей, сырой землёй и чем-то сладковатым — может, поздними грибами, может, диким мёдом. Тропа была устлана мягким ковром из опавшей листвы, и шаги звучали глухо, как будто лес сам поглощал все звуки.

Впереди, за деревьями, послышался шум воды — сперва далёкий, похожий на шёпот, потом всё громче и громче. И наконец, когда они вышли на поляну, перед ними открылся водопад.

Он был не слишком высок, но удивительно красив: с каменного уступа, поросшего мхом и папоротником, срывался вниз поток чистой, прозрачной воды, разбиваясь о валуны тысячами брызг. В воздухе висела водяная пыль, и в ней, когда сквозь кроны пробивалось солнце, загоралась радуга. У подножия водопада образовалось небольшое озеро, и вода в нём была такой прозрачной, что виднелись камни на дне. Вокруг росли дикие цветы — поздние, стойкие, те, что не боялись холодов, — и их запах смешивался с запахом воды и леса.

— Какая красота! — выдохнула Лианна, замирая на месте.

Дамы рассыпались по поляне: кто-то присел на валун, поросший мхом, кто-то спустился к самой воде, чтобы коснуться её рукой, кто-то просто стоял, запрокинув голову, и смотрел на радугу в брызгах. Слуги расстелили на траве покрывала и разложили закуски: холодное мясо, сыр, хлеб, кувшины с сидром. Но есть пока никто не хотел — слишком красиво было вокруг.

Лианна отошла чуть в сторону. Ей хотелось побыть одной. Она нашла место на краю поляны, где старый дуб склонял свои ветви почти до земли, и села, прислонившись спиной к стволу. Отсюда было видно и водопад, и озеро, и далёкий просвет в деревьях, за которым угадывались холмы. Она закрыла глаза и вдохнула полной грудью. Холодный воздух, пахнущий водой и прелой листвой, наполнил лёгкие. Ей было спокойно. Впервые за долгое время.

Охота завершилась ближе к сумеркам, и завершилась славно. Оленя-шестилетку с ветвистыми рогами загнали к восточному оврагу, где Седрик лично поразил его из арбалета — выстрел вошёл точно в сердце, и зверь рухнул, не мучаясь. Граф Эдмунд, сияя, хлопал будущего зятя по плечу и кричал, что такой удачной охоты не было уже лет пять. Кабана взяли на западе, у болота, где тот увяз в трясине и был добит рогатиной — честь эта досталась лорду Альрику, который, несмотря на свой почтенный возраст, держался в седле как юноша. Соколиная охота тоже принесла плоды: леди Маргарет, к собственному удивлению, подстрелила трёх жирных куропаток, и теперь они, связанные за лапки, свисали с седла её кобылы. Даже дамы, гулявшие к водопадам, вернулись с добычей — правда, не с дичью, а с корзинами поздних лесных ягод, собранных на поляне.

Кавалькада возвращалась в Торнхилл в сгущающихся сумерках. Уставшие, но довольные охотники перебрасывались шутками; собаки, набегавшиеся за день, плелись позади, высунув языки; лошади фыркали и прядали ушами. Лианна ехала рядом с дамами и чувствовала, как усталость приятной тяжестью разливается по телу. От неё пахло костром, лошадью и осенним ветром — запахами, которые она, как ни странно, любила.

В замке гостей уже ждали. Слуги приняли лошадей, поднесли горячие полотенца и кубки с подогретым вином. Лианна поднялась в свои гостевые покои, где Эльза уже приготовила ванну. Медная лохань стояла у камина, от воды поднимался пар, пахнущий лавандой и розмарином. Лианна скинула пропахшую дымом одежду и погрузилась в горячую воду. Тепло обволокло её, проникая в каждую уставшую мышцу, и она закрыла глаза, позволяя себе несколько минут полного, бездумного блаженства.

После ванны она надела платье цвета нежной зелени — того оттенка, какой бывает у первых листьев весной, когда они только-только проклёвываются из почек, ещё полупрозрачные, пронизанные солнцем. Ткань — мягкий, струящийся шёлк, привезённый когда-то матерью из восточных земель, — ниспадала до самого пола лёгкими волнами и при каждом движении переливалась, как вода в лесном озере. Лиф был простым, без излишней вышивки, с неглубоким вырезом, открывавшим шею и ключицы, а рукава, длинные и свободные, расширялись книзу и были оторочены тонкой серебряной тесьмой. По подолу шла вышивка — серебряные дубовые листья, тот самый родовой узор, который когда-то придумала леди Элинор. Тонкий серебряный пояс с сапфирами подчёркивал талию, а на шее, вместо тяжёлых ожерелий, которые так любила Изольда, лежала простая серебряная цепочка с крошечным сапфиром — тем самым, что достался от матери.

Эльза расчесала ей волосы, оставив их распущенными, и вплела в пряди нитку мелкого жемчуга — скромно, но изящно. Жемчужины мерцали в тёмных волосах, как капли лунного света. Лианна взглянула в зеркало и осталась довольна. На неё смотрела молодая женщина с живыми глазами и лёгким румянцем на щеках.

Вечерний пир был устроен в том же главном зале, но теперь столы были накрыты иначе — без вчерашней помпезной роскоши, но с той особой, почти домашней щедростью, которая приходит после удачной охоты. Центральным блюдом стала та самая подстреленная дичь. Олень, зажаренный кусками на вертелах, покоился на огромном серебряном блюде, окружённый печёными яблоками и грушами, истекающими соком. Его мясо, нежное и ароматное, было приправлено можжевельником, тимьяном и чёрным перцем, и каждый кусок таял на языке, оставляя послевкусие дикого леса. Кабан был подан иначе: его замариновали в красном вине с чесноком и лавровым листом, а затем затушили до такой мягкости, что мясо само отходило от костей. Его подали с соусом из лесных грибов, собранных по случаю в тех же рощах, где шла охота. Куропатки, были запечены в глиняных горшочках с луком и морковью, и когда горшочки открывали, по залу разносился такой аромат, что гости на мгновение замолкали. Кроме дичи, на столе стояли блюда с копчёным лососем, пирогами с голубятиной, сырными тарелками и свежим хлебом. Из напитков подавали тёмный эль, красное вино и горячий сидр с корицей.

Лианна сидела не в дальнем углу, как обычно, а ближе к центру стола — рядом с Элис и неподалёку от сэра Гарета. Тот, заметив её, просиял и тут же подсел поближе, благо застольный этикет после охоты был не таким строгим.

— Вы прекрасно выглядите, леди Лианна, — сказал он, и в его голосе прозвучала та самая искренность, которая подкупала в нём. — Этот цвет вам очень идёт.

— Благодарю, — ответила она, чуть улыбнувшись. — А вы, я смотрю, не пострадали на охоте? Все конечности целы?

— Все до единой, — рассмеялся он. — Хотя кабан пытался откусить мне ногу. Но я вовремя увернулся. Трусость — залог выживания.

— Вы называете это трусостью? Я бы назвала благоразумием.

— Благоразумие — это когда не лезешь на кабана с одним ножом, — возразил он. — А когда удираешь от него с криком — это именно трусость. Но я не стыжусь.

Лианна рассмеялась — легко, свободно, как не смеялась уже давно. Сэр Гарет смотрел на неё с нескрываемым восхищением.

Когда музыканты заиграли, он, не колеблясь, пригласил её на танец. На этот раз она не сомневалась ни секунды. Они кружились по залу, и их движения были слаженными, словно они танцевали вместе много раз. Сэр Гарет вёл мягко, но уверенно, не позволяя ей сбиться, но и не сжимая её руку слишком сильно. Его ладонь была тёплой и чуть шершавой — ладонь человека, привыкшего держать меч. Лианна ловила себя на том, что улыбается. Искренне.

— Знаете, — сказал он, когда танец закончился и они отошли в сторону, чтобы перевести дух, — я очень рад, что встретил вас. Вы... не похожи на других девушек.

— Чем же? — спросила она, отпивая сидр из кубка.

— Вы слушаете. По-настоящему. Многие дамы только делают вид, что слушают, а сами думают о том, как бы произвести впечатление. А вы... — он запнулся. — Вы настоящая, искренняя. Простите за мою прямоту леди Лианна. Я не умею говорить комплименты.

— Спасибо, — сказала она тихо. — Это, наверное, лучший комплимент, который мне делали.

В зале было жарко — камин пылал вовсю, свечи горели, гости танцевали, и воздух стал густым от запаха воска, вина и разгорячённых тел. Лианна почувствовала, что ей нужно подышать. Она тихо выскользнула из-за стола, никем не замеченная, и спустилась в сад.

Ночь была холодной и ясной. Луна, почти полная, висела над башнями замка, как серебряная монета, и её свет заливал сад призрачным сиянием. Дорожки, усыпанные гравием, хрустели под ногами. Голые ветви розовых кустов чертили на земле сложные узоры теней. Лианна дошла до беседки — увитой плющом, с каменными скамьями и двумя фонарями, что ещё горели, отбрасывая на стены тёплые золотистые блики. Она села, откинулась на спинку и закрыла глаза. Тишина. Покой. Наконец-то.

А потом она услышала шорох.

Она открыла глаза и замерла. Из-за кустов, залитых лунным светом, на неё смотрел волк. Огромный, белый, как свежевыпавший снег, с густой шерстью, серебрившейся в лунном свете. Его голубые глаза — те самые, которые она помнила все эти годы, — смотрели прямо на неё. В них не было угрозы. Было что-то иное. Узнавание. Тоска. Древняя, глубокая нежность. Сердце Лианны пропустило удар, а потом забилось так, что, казалось, его слышно в замке.

— Эйнар? — прошептала она одними губами.

Волк не двигался. Просто смотрел

Она привстала со скамьи. Рука сама потянулась к нему — дрожащая.

— Ты вернулся...

Но в этот миг на дорожке послышались шаги. Волк дёрнул ушами, отступил в тень — и исчез, растворился в темноте, как будто его и не было. Ветви кустов качнулись и затихли.

— Леди Лианна! — раздался знакомый голос.

В беседку, запыхавшись, вбежал Гарет. Его светлые волосы были растрёпаны, а на лице читалась смесь облегчения и тревоги.

— Вот вы где! — выдохнул он. — Я потерял вас. Вы исчезли так внезапно... Кто-то из слуг сказал, что видел, как вы шли в сад. Я испугался — вдруг вам стало плохо? Или...

— Со мной всё хорошо, — ответила Лианна, хотя голос её прозвучал глухо.

Гарет огляделся. Его рука лежала на рукояти меча.

— Здесь кто-то был? — спросил он. — Вы выглядите так, будто увидели призрака.

Лианна невольно бросила взгляд в сторону кустов, где только что стоял волк. Там никого не было. Только лунный свет и тени.

— Нет, — сказала она. — Просто... задумалась. Здесь так тихо. Пойдёмте обратно.

Гарет помедлил, всё ещё вглядываясь в темноту сада, но кивнул. Он подал ей руку, и они пошли к замку. Всю дорогу Лианна молчала, а сердце её колотилось как безумное. Он здесь. Он вернулся. Она не сошла с ума. Волк был настоящим.

После помолвки жизнь в Вороньем Гнезде вошла в привычное русло — то самое, размеренное и монотонное, какое бывает в замках, когда заканчиваются праздники и начинаются будни. Семья вернулась из Торнхилла в середине недели, и уже к вечеру первого дня казалось, что никакой помолвки и не было — только в главном зале на стене появился новый гобелен с гербами двух домов, а Седрик стал чуть менее раздражительным, чем обычно.

Седрик теперь пропадал на охоте, с отцом по делам замка, но в нём появилась какая-то новая, непривычная черта — он стал писать письма. Каждые несколько дней гонец увозил в Торнхилл запечатанный сургучом конверт, и каждые несколько дней возвращался с ответом. Розалин писала ему длинные, полные нежности послания, которые Седрик перечитывал, уединившись у камина, и лицо его в эти минуты становилось почти мягким. Почти. Изольда, разумеется, делала вид, что не замечает этой переписки, но Лианна пару раз ловила на губах мачехи довольную усмешку — её план удался, и она наслаждалась плодами.

Граф Корвейский снова погрузился в дела графства: объезжал земли, принимал просителей, разбирал споры между арендаторами. Он всё ещё был крепок, но Лианна замечала, что к вечеру он устаёт сильнее, чем раньше, и чаще трёт затёкшее плечо. Возраст брал своё — тихо, незаметно, но неумолимо.

Изольда, как всегда, управляла домом железной рукой. Подготовка к будущей свадьбе ещё не началась, но она уже составляла списки — бесконечные, подробные, — и то и дело вызывала к себе эконома, повариху и портниху. «Свадьба должна быть пышнее помолвки, — говорила она, водя пальцем по пергаменту. — Иначе скажут, что Корвейские измельчали».

Кайл всё ещё не возвращался из своего поместья. Он прислал одно короткое письмо — всего несколько строк, написанных его неровным, но старательным почерком: «Дела идут. Крышу почти починили. Сад расчистили. Скучаю. Скоро вернусь». Лианна перечитывала это письмо несколько раз и ловила себя на том, что улыбается. Она скучала по нему. По его спокойствию. По его надёжности. По тому, как он смотрел на неё — без требований, без упрёков, просто с тихой, преданной любовью.

Мэтр Бейл, её старый наставник, долго болел. Ещё в начале осени он слёг с лихорадкой, и лекарь опасался за его жизнь. Несколько недель он провёл в постели, и Лианна навещала его каждый день, принося бульон и книги, которые читала ему вслух, когда он был слишком слаб, чтобы держать их сам. Но теперь, когда зима ещё не наступила, а осень уже дышала первыми заморозками, мэтр Бейл пошёл на поправку. Его голос окреп, глаза снова заблестели, и однажды утром он объявил, что занятия возобновляются.

— Хватит валяться, — сказал он, входя в классную комнату с палкой, на которую опирался, но с прежней искоркой в глазах. — Старый Бейл ещё не готов отправиться на тот свет. А вы, леди Лианна, я смотрю, без меня совсем разленились.

— Я читала, — возразила Лианна, усаживаясь за стол.

Читали? — Он приподнял седую бровь. — И что же?

— «Историю северных королевств» и «Трактат о лунных циклах».

Мэтр Бейл одобрительно хмыкнул и опустился в своё кресло.

— Неплохо. Но сегодня мы займёмся картографией. Вы чертили карты? Нет? Вот и займёмся. Карты учат видеть мир целиком, а не только то, что перед носом.

Они просидели над картами до обеда. Мэтр Бейл рассказывал о горах, реках, границах королевств, и его голос, по-стариковски дребезжащий, но всё ещё полный страсти к знаниям, убаюкивал и бодрил одновременно. Лианна чертила контуры Семи Королевств, отмечала горные перевалы и речные пути, и думала о том, как мало она знает о мире.

После урока она спустилась в библиотеку — свою любимую, старую, пропахшую пылью и воском. Она искала книгу, которую ещё не читала, и нашла её — потрёпанный том в кожаном переплёте с выцветшим золотым тиснением: «Легенды и предания Северных земель». Она открыла наугад и прочла: «В стародавние времена, когда луна была ближе к земле, а звери говорили на языке людей, жил на севере народ, что умел принимать обличье волка...

Дни потянулись за днями — серые, одинаковые, полные осенней промозглой сырости. Она просыпалась по ночам от каждого шороха за окном, вглядывалась в темноту, надеясь увидеть знакомый силуэт. Каждый раз, выходя в сад или спускаясь к пляжу, она брала с собой кусочек надежды, завёрнутый в молчание. Но дни шли, а белый волк не появлялся.

Сперва она была уверена. Он где-то рядом. Он дал о себе знать — зачем? Чтобы она знала: он жив. Он помнит. Он вернулся. Но зачем тогда исчез? Почему не подошёл ближе? Почему не дал коснуться себя? Эти вопросы она задавала себе снова и снова, и с каждым днём ответы казались всё более зыбкими.

Она сидела на пляже — на том самом валуне, где они с Кайлом когда-то делили пирожки, а с Эйнаром... с Эйнаром она здесь никогда не была. Он никогда не видел моря. Эта мысль вдруг поразила её: он провёл в замке почти год, но не видел ничего, кроме подземелья и её спальни. А теперь он где-то там, на свободе, и, может быть, тоже смотрит на море. Или на горы. Или на луну.

Она гуляла одна в лесу — там, где сосны шумят на ветру, а земля устлана мягким ковром из опавшей хвои. Она уходила далеко, дальше, чем обычно, надеясь увидеть следы на влажной земле, услышать шорох в кустах, почувствовать тот самый взгляд. Но лес молчал. Только белки шуршали в ветвях да дятел деловито стучал по стволу. Ни волка. Ни его тени. Ни его глаз в темноте.

Она возвращалась в замок продрогшая, с мокрым подолом и пустотой внутри. И каждый вечер, засыпая, она думала об одном и том же: «А был ли он вообще? Может, мне просто показалось?»

С каждым днём эта мысль крепла. Может быть, это была игра света. Может быть, обычный волк — белые волки, говорят, водятся на севере. Может быть, её воображение, истосковавшееся по нему, дорисовало знакомые черты. Может быть, она просто сошла с ума от семи лет ожидания. Это было бы объяснимо. Почти естественно. Многие вдовы видят своих мужей в толпе. Многие матери слышат голоса умерших детей. Она — не первая. Она — просто ещё одна женщина, которая слишком долго ждала.

И всё же... где-то глубоко внутри, под слоем сомнений и страха, жила уверенность. Та, что не требовала доказательств. Та, что шептала: «Он был здесь. Он жив. Он вернулся». И она продолжала ждать. Даже когда разум твердил: «Забудь. Тебе привиделось». Даже когда сердце ныло от тоски. Даже когда дни становились всё короче, а ночи — всё темнее.

Глава 16.

Прошло около двух недель после возвращения из Торнхилла, когда в Воронье Гнездо прибыл гонец. Он привёз письмо, запечатанное зелёным сургучом с гербом дома Лонгдейлов — скрещённые дубовые ветви на серебряном поле. Письмо было адресовано лично графу Корвейскому, и когда тот прочитал его за ужином, его губы тронула редкая, едва заметная улыбка.

— Лорд Аллард Лонгдейл, — произнёс он, откладывая пергамент, — просит разрешения нанести нам визит. Вместе с сыном, сэром Гаретом. Хотят обсудить возможное сотрудничество и, как он пишет, «укрепить дружеские связи между нашими домами».

Изольда, сидевшая напротив, немедленно оживилась. Её глаза, обычно холодные и расчётливые, блеснули интересом.

— Лонгдейлы, — повторила она, пробуя имя на вкус. — Старый род. У них хорошие земли на востоке и, кажется, доля в торговле шерстью. Это достойные гости.

— Более чем достойные, — подтвердил граф. — Я знал Алларда ещё в молодости. Мы вместе воевали на северной границе. Он хороший воин и честный человек. — Он помолчал и добавил: — И Лианна произвела впечатление в Торнхилле, на его сына, насколько я слышала.

Лианна, которая до этого молча ела суп, подняла глаза. Отец смотрел на неё с тем самым выражением, которое она уже научилась распознавать, — не давление, но осторожный вопрос.

— Сэр Гарет — приятный молодой человек, — сказала она ровным тоном. — Мы танцевалиЮ довольно мило побеседовали на пиру.

— И он тебе понравился? — спросила Изольда, и в её голосе прозвучала та особая, цепкая интонация, с которой она обычно обсуждала выгодные партии.

Лианна не отвела взгляда.

— Он мне не неприятен.

Изольда усмехнулась.

— Для начала — неплохо.

Граф кивнул и подозвал секретаря.

— Напиши ответ лорду Алларду. Скажи, что мы будем рады принять его и его сына в Вороньем Гнезде в любое удобное для них время.

Письмо ушло на следующее утро, а через несколько дней пришёл ответ: Лонгдейлы прибудут через два дня. Замок снова загудел — на этот раз не так помпезно, как перед помолвкой, но всё же Изольда немедленно развернула бурную деятельность. Она лично проверяла гостевые покои, велела сменить занавеси в восточном крыле, заказала у поварихи особое меню и даже распорядилась вычистить до блеска старые доспехи, что стояли в галерее. Лианна наблюдала за этой суетой с лёгкой, сдержанной улыбкой. Она знала, что Изольда уже прикидывает выгоду от возможного союза, и это её забавляло. Но где-то в глубине души она признавала: мысль о приезде сэра Гарета была ей... приятна. Не волнительна. Не тревожна. Просто приятна. Как предвкушение хорошей книги или долгой прогулки.

Она думала о том, что скажет ему, когда он приедет. Вспоминала их разговор в беседке — до того, как появился волк. Его искренность. Его лёгкость. То, как он смотрел на неё — без требований, без ожиданий, просто с интересом и теплом. Может быть, это и есть то, что ей нужно? Может быть, хватит ждать призраков?

Она не знала ответа. Но ей было любопытно узнать.

Чета Лонгдейлов прибыла в Воронье Гнездо ясным ноябрьским утром, когда первый иней уже посеребрил крыши, а море внизу отливало холодной сталью. Их кавалькада была невелика, но представительна: сам лорд Аллард Лонгдейл, его сын сэр Гарет и дюжина слуг.

Лорд Аллард оказался мужчиной лет пятидесяти, высоким и поджарым, как старый дуб, что пережил не одну бурю. Его волосы, некогда светлые, как у сына, теперь были тронуты сединой, но глаза — серые, внимательные, с лучиками морщин в уголках — смотрели на мир с тем спокойным достоинством, какое бывает только у людей, много повидавших и много потерявших. Одет он был просто, без излишней роскоши: тёмно-синий камзол, добротный плащ, ни одной драгоценности, кроме фамильного перстня. Он был из тех людей, что говорят тихо, но их слышат все. В молодости он служил королевским советником по восточным землям, а теперь, удалившись от двора, управлял своими владениями и воспитывал сына — единственное, что осталось от покойной жены.

Леди Алисия, мать Гарета, умерла десять лет назад от той же лихорадки, что унесла леди Элинор. Это Лианна узнала позже, за ужином, когда разговор зашёл о семьях. Лорд Аллард упомянул об этом коротко, без жалоб, но с той особенной, хорошо знакомой Лианне интонацией, за которой пряталась застарелая боль. Она поймала его взгляд и едва заметно кивнула — без слов, просто давая понять: «Я знаю, что это такое».

После ужина, когда дамы удалились в гостиную, а мужчины остались за столом с кубками вина, лорд Аллард перешёл к делу. Он говорил прямо, без обиняков — так, как привык воевать и вести переговоры.

— Мой сын, — сказал он, глядя на графа Корвейского, — просит руки вашей дочери. Не по расчёту и не по принуждению. Он видел её в Торнхилле, танцевал с ней, говорил с ней — и с тех пор не может думать ни о ком другом. — Он усмехнулся. — Я пытался его образумить. Говорил: «Гарет, это серьёзный шаг, ты едва знаком с леди Лианной». А он ответил: «Отец, я знаю достаточно. Она — та, кого я искал».

Граф Корвейский выслушал его молча, покручивая кубок в пальцах. Потом поднял глаза.

— Твой сын — достойный юноша, Аллард. Но моя дочь — не товар, и я не стану решать за неё. — Он отставил кубок. — Лианна сама выберет, с кем ей связать жизнь. Так я сказал ей, и так я скажу тебе. Если Гарет хочет добиться её расположения — пусть добивается. Я не стану мешать. Но и торопить не стану.

Лорд Аллард кивнул. Он ожидал такого ответа и, кажется, был им доволен.

— Это справедливо, — сказал он. — если вы не против, Гарет будет приезжать — если леди Лианна позволит.

Гарет, сидевший рядом с отцом, всё это время молчал. Он был заметно взволнован, хотя и старался держаться с достоинством. Когда речь зашла о нём, он чуть покраснел и опустил глаза. Он действительно был скромным — почти застенчивым, — и эта застенчивость странным образом сочеталась с его рослой, крепкой фигурой и военной выправкой. Лианна, наблюдавшая за ним из дальнего конца стола, отметила это. Он не был похож на тех самоуверенных лордов, что считали любое женское «нет» лишь прелюдией к «да». Он был... другим.

На следующий день они гуляли по парку. Гарет рассказывал о своём доме — Лонгдейле, старом замке на холме, окружённом дубовыми рощами. О том, как в детстве лазил по деревьям и ломал руки. О том, как любил читать рыцарские романы — те самые, что и Лианна. Оказалось, он знал наизусть «Сказания о Звёздных Королях» — ту самую книгу, которую она когда-то приносила Эйнару. Когда он процитировал отрывок по памяти, Лианна невольно улыбнулась.

— Вы удивлены? — спросил он, заметив её улыбку.

— Немного, — призналась она. — Я думала, мужчины вашего склада предпочитают трактаты о войне.

— Мой склад, — он усмехнулся, — это склад читателя. Мой отец говорит, что я слишком много времени провожу с книгами и слишком мало — с мечом. Но я считаю, что одно другому не мешает.

— Я тоже так считаю, — ответила Лианна.

Они говорили о книгах, о лошадях, о море. Гарет оказался увлекательным собеседником: он слушал внимательно, не перебивал, задавал вопросы, которые показывали, что ему действительно интересно. С ним было легко. Тепло. Спокойно. Он не вызывал в ней той бури чувств, что когда-то вызывал Эйнар. Не заставлял сердце биться чаще. Но он был... приятен. Как хорошая книга. Как уютный вечер у камина.

В последующие недели Гарет приезжал часто — раз в несколько дней, иногда оставался на ночь. Он привозил маленькие подарки: то редкую книгу, то засушенный цветок из оранжереи Лонгдейлов, то изящную брошь в виде дубового листа. Он был неизменно вежлив, внимателен и скромен. Он не торопил события. Не давил. Просто был рядом.

Однажды вечером, после очередного его визита, отец зашёл к Лианне в библиотеку. Она сидела у камина, рассеянно перелистывая страницы, и не сразу заметила его присутствие.

— Я хотел спросить, — сказал граф, опускаясь в кресло напротив. — Как тебе Гарет?

Лианна отложила книгу.

— Он милый, — ответила она. — С ним приятно проводить время. Он умён, начитан, вежлив. Всё, что можно желать…. Но..

— Но? — спросил отец. Он всегда чувствовал «но».

— Но сердцем я ничего не чувствую. — Она посмотрела на него прямо. — Я не замираю, когда он входит. Я не считаю дни до его приезда. Мне с ним хорошо, но... это не любовь. Пока.

Граф помолчал, глядя на огонь.

— Пока, — повторил он. — Хорошее слово. Твоя мать тоже не сразу меня полюбила. — Он усмехнулся. — Я за ней пол года ухаживал. Она говорила, что я слишком громкий, слишком грубый, слишком... А потом привыкла. А потом полюбила. Может быть, тебе просто нужно время.

— Может быть, — согласилась Лианна.

— Тогда не торопись. Гарет — хороший человек. Если из этого что-то вырастет — я буду рад. Если нет — я не стану тебя неволить. Ты знаешь.

Она кивнула и, когда отец ушёл, долго ещё сидела у камина, глядя на догорающие угли. Она думала о Гарете. О его доброте. О его терпении. О том, что он был бы идеальным мужем — заботливым, верным, любящим. И о том, что её сердце, предательское, упрямое, всё ещё принадлежало другому. Тому, кого она ждала.

Подготовка к свадьбе Седрика и Розалин захватила Воронье Гнездо целиком. Если помолвка была лишь прелюдией, то теперь Изольда развернулась во всю мощь. Она носилась по замку, как вихрь, и её голос, властный и не терпящий возражений, раздавался то в кухне, то в кладовых, то в гостевых покоях. Слуги сбивались с ног: мыли, скребли, натирали до блеска каждую поверхность. Со стен снимали старые гобелены и вешали новые — с гербами Корвейских и Торнхиллов. В главном зале заменили скатерти, начистили до блеска серебро, расставили дополнительные скамьи для гостей. Даже старый дуб во дворе, и тот не избежал участия в торжестве: его ветви увили гирляндами из остролиста и плюща, а у подножия поставили бочки с элем — чтобы гости могли освежиться, не заходя в замок.

За три дня до церемонии в замок начали съезжаться гости. Первыми прибыли Торнхиллы: граф Эдмунд, сияющий, как начищенный медяк, леди Маргарет, тихая и улыбчивая, Розали и Элис, которая тут же бросилась на шею Лианне. За ними потянулись соседние бароны с жёнами, рыцари, купцы, дальние родственники. Лонгдейлы — лорд Аллард и сэр Гарет — приехали одними из первых. Гарет, едва переступив порог, нашёл Лианну глазами и улыбнулся той самой, чуть застенчивой улыбкой.

Замок гудел, как улей. В коридорах пахло воском, хвоей и свежей выпечкой. Музыканты настраивали инструменты в галерее, повара колдовали над плитами, а Изольда, казалось, была везде одновременно — проверяла, распоряжалась, поправляла.

Сама церемония состоялась на следующий день. С утра небо, хмурившееся всю неделю, неожиданно прояснилось, и солнце залило замок холодным, но ярким светом. Это сочли добрым знаком.

Церемония проходила в старой замковой часовне — небольшом, но удивительно красивом строении, примыкавшем к восточной стене Вороньего Гнезда. Часовня была построена ещё прадедом нынешнего графа, и с тех пор её стены видели немало крестин, венчаний и отпеваний. Говорили, что сам епископ освящал её алтарь, и этот алтарь, сложенный из белого известняка, хранил в себе частицу Святой Земли.

Внутри часовня была невелика, но каждый её дюйм дышал историей и благочестием. Стены, сложенные из тёсаного серого камня, были увиты гирляндами из остролиста и плюща — единственных растений, что сохраняли зелень даже в преддверии зимы. Узкие стрельчатые окна с цветными витражами пропускали скупой ноябрьский свет, и он, преломляясь в рубиновых, сапфировых и изумрудных стёклах, рассыпался по каменному полу цветными бликами. Витражи изображали сцены из Священного Писания: Благовещение, Рождество, Венчание в Кане Галилейской. Над алтарём, в круглом окне-розе, сиял витраж с голубем — символом Святого Духа, — и его крылья, набранные из кусочков белого и серебристого стекла, казалось, трепетали в солнечных лучах.

Пол часовни был выложен плитами из тёмного сланца, отполированного сотнями ног до зеркального блеска. Вдоль стен, на каменных консолях, горели свечи в кованых подсвечниках, и их пламя отражалось в витражах, заставляя цветные блики плясать на лицах гостей. Воздух был пропитан запахом ладана, воска и хвои — тем самым запахом, что навсегда связывается в памяти с торжественными обетами и тихими молитвами. В дальнем углу, на небольшом возвышении, стоял старый орган с деревянными трубами, и органист, невидимый за занавесью, играл тихую, торжественную мелодию, заполнявшую пространство до самых сводов.

Алтарь, украшенный белыми розами и ветвями омелы, сиял в свете дюжины свечей. На нём лежала старинная книга в кожаном переплёте, окованном серебром, и стояли два венчальных венца — сплетённые из дубовых ветвей и белых цветов, перевитые золотыми нитями. Рядом, на серебряном подносе, покоились обручальные кольца.

Гости, числом около полусотни, заполнили часовню до отказа. Те, кому не хватило места на скамьях, стояли вдоль стен, закутанные в плащи — часовня не отапливалась, и дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Но никто не жаловался. Все взгляды были устремлены к алтарю, где стоял жених.

Седрик был в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром. Фамильный перстень сиял на его пальце, а на поясе висел тот самый меч, которым он поразил оленя на охоте. Он выглядел непривычно серьёзным — даже торжественным. Его волосы были приглажены, а лицо, обычно насмешливое, сейчас выражало то особое, сосредоточенное спокойствие, какое бывает у людей, стоящих на пороге новой жизни.

Когда двери часовни распахнулись и в проходе показалась Розалин под руку с отцом, по толпе пробежал вздох. Она была великолепна. Платье из алого шёлка струилось до самого пола, переливаясь в свете свечей, как живое пламя. Золотая вышивка по лифу и подолу изображала соколов и дубовые листья. На голове сиял золотой обруч, усыпанный мелкими рубинами, а с него спускалась тонкая, как паутинка, фата. В руках она несла букет из белых роз, что сорвали в зимнем саду Торнхилла.

Граф Эдмунд, ведя дочь к алтарю, шмыгал носом. Когда он передал руку Розалин Седрику, его голос дрогнул:

— Береги её. Как я берёг.

— Клянусь, — ответил Седрик.

Церемония была недолгой, но торжественной. Епископ, облачённый в белые ризы, расшитые серебром, произнёс молитву, освятил кольца, возложил руки на склонённые головы. Затем наступил момент обетов. Голос Седрика, когда он произносил слова клятвы, звучал твёрдо и ясно. Голос Розалин, хотя и дрожал, был полон радости. Они обменялись кольцами, и епископ накрыл их руки епитрахилью, нараспев произнося заключительную молитву. Венчальные венцы, которые держали над их головами свидетели — двоюродный брат Седрика и кузина Розалин, — чуть покачивались в такт дыханию.

— Перед Богом и людьми объявляю вас мужем и женой! — провозгласил епископ.

И в этот миг органист грянул торжественный гимн. Гости разразились криками и аплодисментами. Седрик, повинуясь внезапному порыву, подхватил Розалин на руки и закружил её прямо перед алтарём, и она, смеясь, обхватила его за шею. Даже суровый епископ улыбнулся.

После церемонии молодожёны и гости вышли из часовни. У крыльца их уже ждала карета. Кузов, выкрашенный в тёмно-синий цвет с золотыми гербами Корвейских на дверцах, сиял на солнце. Колёса были увиты алыми лентами и ветками остролиста. Лошади — четвёрка белых, как снег, — были убраны в праздничную сбрую с серебряными бубенцами, и при каждом шаге бубенцы эти мелодично звенели. На козлах, в парадной ливрее, восседал кучер, а позади кареты выстроились верховые — Седрик со своими друзьями и молодыми рыцарями.

Седрик помог Розалин подняться в карету и сел рядом. Лианна, Изольда и остальные дамы разместились во второй карете, мужчины — верхом. Процессия двинулась через двор к главному входу замка, где их уже ждали слуги, выстроившиеся в два ряда. Музыканты, стоявшие на ступенях, грянули весёлый марш. Из распахнутых дверей главного зала лился золотой свет, запах жареного мяса и пряностей, и оттуда доносился гул голосов — те гости, что не поместились в часовне, уже собрались в зале и теперь приветствовали молодожёнов.

Седрик спрыгнул с кареты и подал руку Розалин. Она ступила на землю — и тут же в воздух взлетели горсти сушёных лепестков. Это Элис, не утерпев, запустила руку в корзину и осыпала молодожёнов целым дождём из роз и лаванды. Розалин рассмеялась, Седрик, притворно нахмурившись, погрозил кулаком, но было видно: он доволен.

Они поднялись по ступеням и вошли в главный зал, где их встретил гром оваций. Торжество началось.

Зал взорвался криками, аплодисментами и звоном кубков. Граф Эдмунд, не сдерживая слёз, обнял зятя так крепко, что тот едва не задохнулся. Изольда сияла. Леди Маргарет плакала от счастья. Элис хлопала в ладоши и подпрыгивала на месте.

После церемонии гости переместились в пиршественный зал. Столы ломились от яств: жареные лебеди, запечённые целиком кабаны, пироги с дичью, заливное, сыры, фрукты, горы сладостей. Вино лилось рекой. Музыканты играли, не переставая, и гости танцевали до изнеможения. Седрик, раскрасневшийся от вина и счастья, кружил Розалин в танце, и она смеялась, запрокинув голову. Это был их день. Их час.

Кульминацией пира стала церемония освящения брачного ложа. По традиции, пожилые матроны из числа уважаемых родственниц проводили молодожёнов в специально приготовленные покои, где уже была застелена постель — с белоснежными простынями, усыпанными лепестками роз. Священник прочитал молитву, окропил ложе святой водой и удалился. Женщины помогли Розалин снять платье, оставив её в тонкой сорочке, и с поклоном вышли. Седрика раздели его друзья — под шутки, смех и скабрёзные намёки, — и вытолкали в спальню.

Дверь закрылась. Молодожёны остались одни. Им принесли десерт — традиционное шодо, блюдо из взбитых на вине желтков с сахаром и пряностями, — и кувшин сладкого вина. Где-то за дверью ещё гремел пир, но здесь, в тишине, началась другая жизнь. Их жизнь.

Турнир в честь свадьбы молодого графа Корвейского был назначен на следующий день после венчания и должен был продлиться три дня. Место для ристалища выбрали на широком лугу у подножия замкового холма, там, где земля была ровной, а ветер — не слишком сильным для копейных поединков. За неделю до свадьбы туда согнали плотников и рабочих, и теперь над лугом возвышалась деревянная арена, способная вместить всех желающих.

Ристалище представляло собой огромный овал, огороженный высоким, в два человеческих роста, частоколом из заострённых дубовых брёвен. Каждое бревно было украшено флагами Корвейских и Торнхиллов, и на ветру они трепетали, как крылья неведомых птиц. Внутри, вдоль ограды, тянулась песчаная дорожка для конных поединков, а центр арены был утрамбован и посыпан опилками — для пеших схваток. По периметру, на возвышении, были сооружены деревянные трибуны для зрителей: нижние ряды — для рыцарей и знатных гостей, верхние — для слуг, оруженосцев и простолюдинов, которым дозволялось смотреть на турнир, но не участвовать.

На северной стороне арены, напротив главных ворот, возвышалась крытая ложа для организаторов и почётных гостей. Её стены были задрапированы алым бархатом, а на перилах висели гербы обоих домов. Перед ложей был установлен помост, на котором герольды объявляли имена участников, а трубачи оповещали о начале каждого поединка. Чуть поодаль, у южного края арены, раскинулся целый лагерь — пёстрый, шумный, пропахший лошадьми, дымом костров и жареным мясом. Здесь, на утоптанной траве, вырос целый городок, живший своей особой жизнью, и в этой жизни смешалось всё: военное и мирское, высокое и низкое, рыцарское и простонародное.

Шатры участников турнира стояли ровными рядами, образуя некое подобие улиц. Каждый шатёр был украшен гербом своего владельца: алые львы, золотые грифоны, серебряные мечи, дубовые ветви. Полотнища шатров, сшитые из плотного сукна и пропитанные воском для защиты от дождя, хлопали на ветру, как паруса. Перед входами, на специальных подставках, были выставлены щиты участников — чтобы герольды могли засвидетельствовать их право на участие в турнире, а зрители — полюбоваться геральдикой. Оруженосцы сновали между шатрами, таская вёдра с водой, охапки сена и части доспехов. То и дело слышались крики: «Кузнеца! Срочно кузнеца! У сэра Годрика заклинило наплечник!» или «Где мой шлем? Кто взял мой шлем?!»

Кузница была устроена тут же, под открытым небом. Двое дюжих кузнецов, обнажённых по пояс, несмотря на холод, работали без остановки: раздували мехами горн, и пламя вздымалось вверх, рассыпая снопы искр; молоты звонко били по наковальне, выправляя вогнутые доспехи; в воздухе пахло раскалённым железом и углём. Рядом, на деревянных козлах, лежали доспехи, ожидавшие починки, — помятые нагрудники, треснувшие шлемы, погнутые мечи. Оруженосцы выстраивались в очередь, и каждый торопил: «Мой господин выступает через час!», «У меня копьё треснуло!», «Подкову потеряли!»

Коновязи, длинные деревянные перекладины на врытых в землю столбах, были уставлены лошадьми. Животные, разгорячённые после поединков, всхрапывали и переступали с ноги на ногу. Конюхи обтирали их влажными тряпицами, накидывали на спины попоны, подносили вёдра с водой и торбы с овсом. Попоны, расшитые гербами, сияли на солнце, и можно было безошибочно определить, где чей конь: золотой сокол Торнхиллов, скрещённые ветви Лонгдейлов. Вороные, гнедые, серые в яблоках кони жевали овёс и косили умными глазами на проходящих мимо зевак.

Но сердцем лагеря была ярмарка. Торговцы со всей округи — от восточных предгорий до южных виноградников — съехались сюда, почуяв запах наживы. Их прилавки, сколоченные на скорую руку из досок, и козел, ломились от товаров. Ткани — шёлк, бархат, тонкая шерсть — переливались на ветру, и купцы громко расхваливали свой товар: «Подходи, подходи, почтенная госпожа! Эльфийский шёлк, такой носят при дворе!» Оружие и доспехи, разложенные на отдельных прилавках, привлекали мужчин: мечи с рукоятями, обмотанными кожей, кинжалы с гравировкой, шлемы с нашлемными украшениями, щиты, расписанные вручную. Один из оружейников, седой горец с лицом, изрезанным шрамами, предлагал «гномью сталь — лучшую к востоку от Седого Хребта».

Съестные ряды были самыми многолюдными. Здесь жарили мясо на вертелах, и жир капал в огонь, вспыхивая язычками пламени. Торговки в белых передниках предлагали горячие пироги с мясом и луком, завёрнутые в промасленную бумагу. Рядом, на деревянных лотках, громоздились горы яблок, груш, орехов и сушёных фруктов. Булочник, толстый и краснолицый, расхваливал свои изделия: «Свежий хлеб! Медовые лепёшки! Пряники с корицей!» Бочки с элем и сидром стояли прямо на земле, и к ним то и дело подходили рыцари, оруженосцы и простые зеваки, чтобы промочить горло после жаркого поединка. Виноторговец, разбивший шатёр побольше, предлагал «настоящее южное, из виноградников Торнхилла», и отбоя от желающих не было.

Тут же бродили бродячие музыканты — менестрели с лютнями и флейтами. Они наигрывали весёлые мелодии и пели песни о подвигах древних героев, и зрители, собравшиеся вокруг, подхватывали припевы. Жонглёр в разноцветном костюме подбрасывал в воздух горящие факелы, и толпа ахала, когда он ловил их голыми руками. Рядом, на небольшом помосте, разыгрывали сценку бродячие актёры — комедию о незадачливом рыцаре, который перепутал дракона с коровой. Зрители хохотали до слёз.

В воздухе стоял непрерывный гул: звон молотов, ржание лошадей, крики торговцев, смех, музыка, обрывки песен. Запахи смешивались в один — дым костров, жареное мясо, свежий хлеб, конский пот, горячее железо. И над всем этим, на флагштоках, развевались флаги Корвейских и Торнхиллов, напоминая, что этот турнир — не просто состязание, а праздник в честь молодых. Праздник, который запомнится надолго.

Глава 17.

Турнир открылся утром, едва солнце поднялось над холмами. Трубачи грянули торжественный марш, и на арену, под приветственные крики толпы, выехали герольды в парадных ливреях. Они зачитали устав турнира: никакого боевого оружия, только затупленные копья и мечи; никакой злобы — только доблесть; нарушителей — с позором изгонять. Затем началось представление участников.

Рыцари выезжали на арену один за другим, и каждый — в сопровождении оруженосца, нёсшего его штандарт. На них были лучшие доспехи, начищенные до зеркального блеска, и поверх каждого — красочная гербовая накидка. Кони, убранные в попоны с гербами хозяев, гарцевали, вздымая песок. Герольды выкрикивали имена: сэр Годрик из Блэквуда, сэр Освальд из того же рода, сэр Гарет из Лонгдейла...

При имени Гарета Лианна чуть подалась вперёд. Он выехал на гнедом жеребце, в серебристых доспехах, и его герб — скрещённые дубовые ветви — сиял на попоне. Проезжая мимо ложи, он поднял забрало и улыбнулся ей — той самой, чуть застенчивой улыбкой. Лианна кивнула в ответ, и сидевшая рядом Элис тут же толкнула её локтем.

— Он на тебя смотрит! — прошептала она. — Дай ему что-нибудь!

— Что?

— Платок! Или ленту!

Лианна колебалась. Но потом, подчиняясь порыву, вытащила узкую серебристую ленту — ту самую, что была вплетена в её причёску, — и, перегнувшись через перила, протянула Гарету. Он принял ленту с поклоном и прикрепил к своему шлему, и толпа одобрительно загудела.

И в этот миг герольд, сам не ожидавший такого, запнулся, пробежал глазами по пергаменту и выкрикнул — неуверенно, почти испуганно:

— Рыцарь Северных Пустошей!

Толпа затихла. Не просто примолкла — затихла так, как затихает лес перед грозой. Смолкли менестрели. Перестали жевать торговцы. Даже лошади, казалось, прянули ушами, почуяв что-то нездешнее.

Он появился не из ворот, как все остальные, а откуда-то с края, из тени шатров, словно соткался из самого воздуха. Конь под ним был вороной, без единого пятнышка, огромный, как древние боевые кони, что водились только на севере, за горами. Его копыта ступали по песку бесшумно, и в этой тишине было что-то жуткое. Всадник сидел в седле прямо, но не напряжённо — с той особой, текучей грацией, какая бывает у хищников. У волков. У рысей. У тех, кто не носит доспехи, а рождается в них.

Доспехи его были чёрными — цвета оникса, цвета безлунной ночи, цвета обсидиана, что добывают в жерлах древних вулканов. Они не блестели, как у других рыцарей. Они поглощали свет. Ни золота, ни серебра, ни единого цветного пера на шлеме. Только на щите — выгравированный бегущий волк. Морда его была поднята к небу, а лапы вытянуты в бесконечном беге.

Шлем с опущенным забралом скрывал лицо полностью. В узкой прорези не видно было ни глаз, ни кожи — только тьма. И от этого молчаливого, непроницаемого мрака по спинам зрителей побежал холодок. Кто он? Откуда? Почему без герба, без имени, без господина?

Рыцарь медленно проехал вдоль трибун. Он не поворачивал головы. Не отвечал на приветствия. Не поднимал руки. Толпа расступалась перед ним, хотя он был на другом краю арены. Люди перешёптывались, крестились, хватались за амулеты. Кто-то вспомнил старую легенду о Чёрном Рыцаре, что приходит перед большой бедой. Кто-то шепнул: «Это наёмник. С севера. Говорят, они там пьют кровь». Но никто не знал наверняка.

Поравнявшись с ложей, он остановил коня.

И в этот миг Лианна почувствовала это. Взгляд. Тяжёлый, как прикосновение. Пристальный, как луч света, пробившийся сквозь тучи. Он смотрел на неё из-под забрала — она не видела глаз, но знала это так же точно, как знала биение своего сердца. Этот взгляд проникал под кожу, добирался до самого нутра и вынимал оттуда что-то. Что-то, чему не было названия.

Рыцарь поднял руку — медленно, как во сне. Не к Розалин, не к Изольде, не к другим дамам, что сидели в ложе, затаив дыхание. К ней. Его рука в чёрной перчатке замерла в воздухе — открытая ладонь, повёрнутая вверх. Жест, который не требовал перевода.

Сердце Лианны ударило так, что она перестала слышать. Шум толпы отступил, стал далёким, как шум моря в раковине. Она смотрела на протянутую руку и не могла пошевелиться.

— Леди Лианна, — голос Элис донёсся откуда-то издалека, — он просит твой знак. Дай ему что-нибудь!

Лианна медленно, словно двигаясь сквозь воду, вытащила из рукава платок. Простой белый платок с вышитой золотой нитью монограммой — буквой «Л», обвитой дубовыми листьями. Она протянула его вниз, и рыцарь принял платок. Их пальцы не соприкоснулись — между ними была вечность расстояния, — но ей показалось, что она почувствовала тепло. Он прикрепил платок к наплечнику, рядом с сердцем. Затем, всё так же молча, развернул коня и занял своё место среди участников.

Лианна опустилась на скамью. Её руки дрожали. Сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, кто он. Не знала, откуда. Она с трудом взяла себя в руки, чтобы прийти в себя.

Турнир начался. Первый день был посвящён жюсту — конным поединкам на копьях. Рыцари сходились попарно, и треск ломающихся копий разносился над лугом, как гром. Гарет выбил из седла двоих противников и удостоился одобрительного гула. Но чёрный рыцарь... он был неуязвим. Один за другим его соперники вылетали из сёдел, едва успев скрестить копья. Его удары были точны и сокрушительны, но в них не было жестокости — только мастерство. Толпа сперва настороженно молчала, а потом начала рукоплескать.

Второй день турнира был посвящён меле — самому жестокому и зрелищному из всех состязаний. Если в жюсте рыцари сходились один на один, то здесь, на утоптанной арене, сталкивались целые отряды, и воздух дрожал от лязга стали, криков и конского ржания.

Герольды разделили участников на две команды: «Северные» и «Южные». В «Южные» вошли рыцари из Торнхилла, Лонгдейла, Блэквуда и других южных и восточных земель. Их возглавил сэр Гарет — он выехал на арену в своих серебристых доспехах, с лентой Лианны на шлеме, и толпа встретила его одобрительным гулом. В «Северные» записались рыцари из окрестных баронств, пара наёмников, которых Седрик нанял специально для турнира, и — к всеобщему удивлению — Чёрный Рыцарь. Он молча занял место в первом ряду, и его вороной конь, казалось, понимал хозяина без слов.

Сигнал трубы — и две стены всадников ринулись друг на друга. Земля задрожала. Первый удар был страшен: копья с треском ломались о щиты, кони сталкивались грудью, люди вылетали из сёдел. Один из рыцарей Блэквуда, сэр Годрик, гигант с квадратной челюстью и бычьей шеей, сразу же выбил из седла молодого из Торнхилла — бедняга рухнул на песок и едва успел отползти, чтобы не попасть под копыта. Другой рыцарь, сэр Реджинальд из восточных предгорий, облачённый в доспехи с золотым орлом на щите, прорвался вглубь вражеского строя и разил направо и налево, пока его самого не окружили трое противников.

Но Чёрный Рыцарь…боги…как он был ловок и грациозен!

Он двигался в гуще боя, как тень. Его вороной конь, огромный и мощный, слушался малейшего движения шпор. Он уклонялся от ударов с той нечеловеческой, звериной грацией, которая заставляла зрителей ахать. Его меч — затупленный, как того требовали правила, — мелькал в воздухе, и каждый удар достигал цели. Вот он выбил из седла сэра Годрика — тот рухнул на песок, как подкошенный дуб, и толпа взревела. Вот он скрестил клинки с сэром Реджинальдом — и через несколько мгновений зелёный рыцарь уже качался в седле, оглушённый, а его шлем слетел с головы. Вот он отразил атаку сразу двоих противников, и его щит, принявший на себя град ударов, покрылся новыми вмятинами.

Лианна не отрываясь следила за ним.

Она сидела в ложе, вцепившись пальцами в подлокотники, и не замечала ни холода, ни ветра, ни голосов вокруг. Весь мир сузился до одной точки — чёрной фигуры, что парила над ареной, как ворон над полем битвы. Её сердце то замирало, когда он принимал удар, то пускалось вскачь, когда он отвечал.

Гарет, сражавшийся на стороне «Южных», тоже бился отчаянно. Он выбил из седла двоих противников и один раз даже приблизился к Чёрному Рыцарю, но их стычка была короткой — два удара, и Гарет отступил, уводя коня. Лианна видела, как он покачал головой, признавая превосходство противника. И всё же он сражался до конца.

К вечеру, когда солнце окрасило небо в алые и золотые тона, на арене осталось лишь трое всадников. Двое из них — рыцари из команды «Северных», и один — Чёрный Рыцарь. Против них стоял один-единственный воин — сэр Гарет. Он поднял меч, салютуя противникам, и ринулся в бой. Один из северных рыцарей был выбит почти сразу. Второй продержался дольше. Но Гарет, собрав последние силы, обезоружил и его.

Теперь на арене остались только двое. Чёрный Рыцарь и Гарет.

Они сошлись в центре. Кони, разгорячённые битвой, всхрапывали и рыли копытами песок. Гарет атаковал первым — его удар был быстр и точен, но Чёрный Рыцарь отбил его играючи. Он не контратаковал. Он словно... ждал. Давал Гарету шанс. Гарет ударил снова. Ещё раз. Его меч звенел о чёрный щит, но пробить защиту не мог. Наконец Чёрный Рыцарь перешёл в наступление — и бой закончился в несколько мгновений. Гарет, запыхавшийся, опустил меч и склонил голову.

— Я признаю твою победу, — произнёс он громко, чтобы слышали все.

Чёрный Рыцарь кивнул — коротко, с достоинством. Герольды объявили победителя, и толпа взорвалась криками. Кто-то бросал в воздух шапки, кто-то свистел, кто-то скандировал: «Север! Север!»

А Лианна сидела, прижав руку к груди, и чувствовала, как сердце колотится так, будто это она участвовала в битве. Она смотрела на чёрного рыцаря — и в этот миг он повернул голову. Их взгляды встретились — она знала это, хотя не видела его глаз. Он поднял меч, салютуя ей. Только ей. И в этом жесте было всё: приветствие, обещание, вопрос.

Она не ответила. Не могла. Но её молчание было громче любых слов.

Третий день турнира начался затемно. С утра небо затянуло тучами, и холодный ветер с моря трепал флаги над ареной, но зрителей это не отпугивало. Они заполнили трибуны до отказа — кто-то сидел на скамьях, кто-то стоял в проходах, кто-то взбирался на ограду, рискуя свалиться. Слухи о Чёрном Рыцаре разнеслись по всей округе, и теперь каждый хотел увидеть его в деле.

Финальный поединок был назначен на вечер. Когда солнце, пробившееся сквозь тучи лишь к закату, окрасило арену в багряные и золотые тона, герольды объявили имена финалистов. Толпа заревела так, что задрожали деревянные трибуны.

— Сэр Гарет из Лонгдейла! Чёрный Рыцарь Северных Пустошей!

Они выехали на арену с противоположных сторон. Гарет — на своём гнедом жеребце, в серебристых доспехах, с лентой Лианны, всё ещё прикреплённой к шлему. Его лицо, открытое и спокойное, выражало сосредоточенность. Он знал, против кого выходит. Он видел этого рыцаря в деле и понимал: это будет самый трудный бой в его жизни. Но он не боялся. Он был из тех людей, чья храбрость не кричит о себе, а просто делает шаг вперёд.

Чёрный Рыцарь выехал, как всегда, молча. Его вороной конь ступал по песку бесшумно, и вечерние тени, длинные и густые, словно стелились перед ним. На чёрных доспехах, исцарапанных и покрытых вмятинами после двух дней сражений, не было ни единого герба — только белый платок на наплечнике, рядом с сердцем. Платок Лианны.

Она сидела в ложе, сжимая в руках край шали, и не могла отвести взгляда. Её сердце билось где-то в горле. За кого она боялась больше? За Гарета, милого и доброго, который смотрел на неё с такой надеждой? Или за Чёрного Рыцаря, чьё молчание говорило больше, чем слова? Она не знала. Она просто смотрела.

Трубач поднял горн. Толпа затихла. Герольд взмахнул флагом.

— Начинайте!

Всадники сорвались с места одновременно. Земля задрожала под копытами. Они сшиблись в центре арены, и звон стали разорвал тишину, как удар грома. Первый обмен ударами был молниеносным: мечи скрестились, высекли сноп искр — и разошлись. Кони развернулись, и рыцари снова ринулись друг на друга.

Гарет атаковал первым. Его меч, длинный и узкий, свистнул в воздухе, целясь в плечо противника. Чёрный Рыцарь отбил удар легко, почти небрежно, и ответил — быстро, точно, без замаха. Гарет едва успел подставить щит. Удар был такой силы, что по серебристому полю щита побежала трещина, а сам Гарет покачнулся в седле. Толпа ахнула.

— Неплохо, — выдохнул Гарет, и на его губах мелькнула усмешка. — Но я ещё не закончил.

Он ударил снова — на этот раз хитрее: сделал ложный замах справа и в последний миг перевёл меч налево. Чёрный Рыцарь разгадал манёвр и отбил удар, но Гарет уже наступал. Его меч мелькал в воздухе, как серебряная молния. Удар. Ещё удар. Ещё. Он теснил противника, заставлял отступать, и трибуны взревели, предвкушая смену удачи. Чёрный Рыцарь отходил шаг за шагом, его конь всхрапывал и переступал копытами, но забрало оставалось непроницаемым. Он ждал.

И вот Гарет допустил ошибку. Он слишком увлёкся атакой, слишком выбросил руку вперёд — и на долю мгновения открыл бок. Чёрный Рыцарь не упустил этот миг. Его меч взлетел — не для сокрушительного удара, а для точного, хирургического. Плашмя, со всей силой, он обрушился на плечо Гарета. Тот вскрикнул, меч выпал из его пальцев и зазвенел о песок.

Толпа замерла. Гарет покачнулся в седле, но удержался. Его правая рука повисла безвольно — не сломана, но оглушена. Он поднял голову и встретил взгляд противника.

— Подними меч, — произнёс Чёрный Рыцарь. Голос его был низким и глухим, искажённым шлемом.

Гарет посмотрел на меч, лежащий на песке. Потом — на свою руку. Потом — на противника. И медленно покачал головой.

— Я…Не могу, — сказал он. — Ты победил. Гарет спешился с коня.

Чёрный Рыцарь не шевелился. Затем, одним плавным движением, он спешился. Опустил свой меч на песок. Подошёл к Гарету и подал ему руку — ту самую, в чёрной перчатке.

— Ты сражался достойно, — сказал он, и на этот раз голос его прозвучал мягче.

Гарет принял руку. Толпа, только что молчавшая, взорвалась овациями. Крики «Слава! Слава!» неслись со всех сторон.

Он стал победителем турнира. Герольды объявили его имя — точнее, титул, ибо настоящего имени он так и не назвал. Трубачи грянули победный марш. Граф Корвейский поднялся со своего места и объявил, что победитель имеет право выбрать царицу турнира — королеву любви и красоты.

Солнце, садившееся за холмы, бросило последний луч на арену, и чёрные доспехи на мгновение вспыхнули алым. Он поднял руку — не для приветствия, а для того, чтобы снять шлем.

Лианна вцепилась в подлокотники.

Шлем был снят медленно, словно время растянулось, как мёд. Сначала показались белые волосы — цвета лунного света, цвета первого снега, цвета, который она помнила все эти годы. Потом — лицо. Резкие, чеканные черты. Высокие скулы. Прямой нос. Твёрдая линия рта, которая сейчас дрогнула в едва заметной улыбке. И глаза. Голубые, как северное небо, как ледники на вершинах гор, как море в ясный день. Глаза, которые она искала в каждой толпе. Глаза, которые снились ей семь лет.

И весь мир рухнул. Не осталось ни арены, ни толпы, ни звуков. Только он. Только она. И семь лет, сжавшиеся в одно мгновение.

Лианна забыла, как дышать. На неё смотрели голубые глаза. Белые волосы, выбившиеся пряди, сияли в свете факелов, как лунный свет. Лицо — повзрослевшее, возмужавшее, с резкими, чеканными чертами, — было тем самым, которое она видела во сне все эти семь лет.

— Эйнар, — прошептала она.

Толпа замерла. Даже ветер, казалось, стих, когда Чёрный Рыцарь снял шлем и открыл лицо. По трибунам пробежал вздох — сперва изумлённый, потом восхищённый. Белые волосы, сияющие в последних лучах заката, голубые глаза, спокойные и глубокие, как горные озёра, и лицо, словно высеченное из мрамора древним мастером. Никто не ожидал, что под чёрным забралом скрывается такая красота — пугающая и манящая одновременно.

Он поднял руку, прося тишины, и толпа затихла.

— Лорд Корвейский, — произнёс он, и его голос, низкий и звучный, разнёсся над ареной, — леди и лорды, благородные рыцари и добрые люди. Я благодарю вас за этот турнир. Я прибыл сюда не ради славы и не ради золота. Я прибыл, чтобы засвидетельствовать своё почтение этому дому и поздравить молодожёнов — лорда Седрика и леди Розалин. Да будет их союз крепким, как скалы, и долгим, как звёзды над нами.

Он говорил на безупречном общем языке — без акцента, который Лианна помнила с детства, — и каждое его слово падало в тишину, как камень в воду. Она смотрела на него и не могла дышать. Он стоял на песке арены, прямой, как клинок, и казался выше всех, кто был рядом.

— Многие из вас гадали, кто я, — продолжал он, и его губы тронула лёгкая, едва заметная улыбка. — Я сражался под именем Рыцаря Северных Пустошей. Но теперь, когда турнир окончен, я назову своё истинное имя. Я — Эйнар, сын Торвальда, из дома Серебряного Плаща. Принц Верлорна, лорд Северных земель и наследный правитель Верхейма.

По толпе пробежал ропот. Северные земли. Верлорн. Королевство оборотней. Люди переглядывались, шептались, и в их глазах страх смешивался с любопытством. Принц — здесь, на человеческом турнире? Тот самый, о ком ходили слухи? Тот самый, чей народ ещё недавно считался врагом?

Эйнар выдержал паузу. Он не отводил глаз. Он стоял, как стоит человек, которому нечего скрывать и нечего стыдиться.

— Я знаю, — сказал он, — что между нашими народами была вражда. Я знаю, что многие из вас потеряли близких в тех войнах. Как и я потерял своих. — Его голос стал тише, но не потерял силы. — Но я здесь не для того, чтобы бередить старые раны. Я здесь, чтобы протянуть руку. Мир между людьми и оборотнями, заключённый королевой Морвейной и королём Эдриком, держится уже пять лет. И пока я жив, я сделаю всё, чтобы он длился вечно.

Он замолчал. Толпа не шевелилась. Даже скептики, даже те, кто помнил старую вражду, не могли не признать: этот человек говорил с достоинством. С силой. С правдой.

— А теперь, — произнёс он, и его голос снова стал твёрдым, — по праву победителя турнира я должен выбрать королеву этого праздника. Леди, которой я посвящаю свою победу.

Он повернулся к ложе. Его глаза нашли её — мгновенно, безошибочно, как стрела находит цель. Лианна вцепилась в подлокотники. Сердце колотилось так, что она была уверена: его слышат все вокруг.

— Леди Лианна Корвейская, — произнёс Эйнар, и её имя в его устах прозвучало как песня. — Я сражался за вас. Я победил ради вас. И если вы примете эту розу, я буду счастлив.

Он подошёл к ложе — неспешно, с той самой звериной грацией, которую она помнила, — и преклонил колено. В его руке, откуда-то возникнув, алела роза. Тёмно-красная, как капля крови на белом снегу. Он протянул её Лианне, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Электрический разряд пробежал по её коже.

— Лиан, — прошептал он, и это слово, сказанное одними губами, было только для неё. — Я вернулся.

Она приняла розу. Её пальцы дрожали. Глаза наполнились слезами. Она хотела что-то сказать — но слова застряли в горле. Она просто смотрела на него — на своего мальчика из подземелья, на своего волка, на своего принца. И весь мир вокруг исчез. Только он. Только она. И роза между ними.

Граф Корвейский, сидевший в центре ложи, на мгновение замер. Его лицо, обычно непроницаемое, дрогнуло. На нём отразилась целая гамма чувств: изумление, недоверие, быстрый, почти инстинктивный расчёт. Принц Верлорна. Здесь. В его замке. На его турнире. Тот самый наследник Серебряного Плаща, о котором последние недели судачили все — от кухонных служек до послов. И он стоит перед ним, протягивая розу его дочери.

Тишина, повисшая над ареной, стала звенящей. Все ждали.

Граф медленно поднялся. Он был высок, широк в плечах, и несмотря на годы, всё ещё внушал почтение. Его глаза, холодные и острые, встретились с глазами Эйнара. Двое мужчин смотрели друг на друга — старый воин, чьи руки были по локоть в крови оборотней, и молодой принц, чей род он когда-то разорял в северных походах.

— Принц Верлорна, — произнёс граф, и его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — В моём замке. На моём турнире. Признаюсь, этого я не ожидал.

Он выдержал паузу. Его взгляд скользнул по Лианне — та сидела, сжимая в руках алую розу, бледная, с мокрыми от слёз щеками, — и снова вернулся к Эйнару.

— Ты пришёл с миром, — продолжил граф. — Ты сражался честно. Ты назвал своё имя открыто, не прячась. Я ценю это. — Он помолчал. — Когда-то я воевал с твоим народом. Между нашими домами лежит старая вражда. Но сегодня, в честь свадьбы моего сына и ради мира, о котором ты говорил... — он протянул руку, — ...я принимаю твоё приветствие. Добро пожаловать в Воронье Гнездо, принц Верлорна.

Эйнар поднялся с колена и принял руку графа. Их ладони. Старая вражда не исчезла. Но трещина в ней была пробита.

Толпа, затаившая дыхание, выдохнула. Крики одобрения разнеслись над ареной. А Лианна, всё ещё сжимавшая розу, смотрела на отца и на Эйнара и не могла поверить в происходящее.

Глава 18.

Лианна сидела в ложе, сжимая в руках алую розу, и не могла пошевелиться. Её пальцы, всё ещё хранившие тепло его прикосновения, подрагивали. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все звуки: крики толпы, приветственные возгласы, музыку, что снова заиграла на галерее. Она смотрела на него — на Эйнара, — и мир вокруг то расплывался, то становился невыносимо чётким, как в лихорадке.

Он был другим. Не тем мальчиком, что сидел в подземелье, сжимаясь в комок от каждого шороха. Не тем юношей, что лежал головой на её коленях перед камином, позволяя гладить свои волосы. Он стал мужчиной. Высоким, широкоплечим, с той особой, хищной грацией, что заставляла других рыцарей казаться рядом с ним неуклюжими мальчишками. Его лицо, повзрослевшее и закалённое, хранило следы пережитого — но глаза остались теми же. Голубыми. Глубокими. Её.

И он вернулся. Как обещал.

Её душа пела. Хотелось вскочить, сбежать по ступеням, броситься к нему — наплевав на приличия, на толпу, на всё. Но тело не слушалось. Она как будто приросла к скамье, и только слёзы текли по щекам — беззвучные, горячие, солёные. Слёзы облегчения. Слёзы счастья. Слёзы семи лет ожидания, которые наконец-то закончились.

Рядом суетилась Элис — что-то говорила, дёргала за рукав, — но Лианна не слышала. Она видела только его. Как он поднялся с колена. Как пожал руку её отцу. Как развернулся и пошёл прочь с арены, сопровождаемый овациями.

А потом он исчез.

Лианна выдохнула — она и не заметила, что всё это время не дышала. Элис, наконец пробившись сквозь её оцепенение, трясла её за плечо:

— Лианна! Лианна, ты слышишь? Ты знала? Ты знала, что это он? Принц! Настоящий принц! И он выбрал тебя! Все дамы теперь умрут от зависти! Ты...

— Элис, — прошептала Лианна, — пожалуйста. Давай просто... давай вернёмся в замок.

Она поднялась на непослушных ногах. Розу она по-прежнему сжимала в руке, и шипы впивались в ладонь, но боли она не чувствовала.

В замке, у входа в восточное крыло, её перехватил слуга — запыхавшийся, раскрасневшийся.

— Леди Лианна! Вас искал сэр Гарет. Он в лечебнице. Просил передать, что ничего страшного, но если вы захотите его проведать...

— С ним всё в порядке? — спросила Лианна, и голос её прозвучал глухо, как будто издалека.

— Говорит, просто ушиб. Но лекарь велел отдохнуть.

Она кивнула и, собрав остатки сил, направилась в лечебницу.

Это была небольшая комната в западной башне, пропахшая сушёными травами и уксусом. Гарет сидел на скамье, и его правая рука, обмотанная льняной повязкой, покоилась на перевязи. Увидев Лианну, он тут же вскочил — чуть не опрокинув склянку с настойкой.

— Леди Лианна! — Его лицо осветилось улыбкой, хотя было видно, что двигать рукой ему больно. — Вы пришли! Не стоило, право слово. Это всего лишь ушиб. Лекарь говорит, через пару дней всё пройдёт.

— Я рада, что ничего серьёзного, — ответила она. — Вы сражались храбро.

— Храбро, но недостаточно умело, — усмехнулся он. — Этот принц... он не человек. В смысле, я хотел сказать, он невероятный воин. Я никогда не видел такой скорости. И такой силы. — Он покачал головой. — Но я не жалею. Проиграть такому противнику — почти честь.

Он посмотрел на неё внимательнее и вдруг заметил розу в её руке, её заплаканные глаза, её бледность.

— Вы... вы в порядке? — спросил он тихо.

— Да, — ответила она. — Просто... немного устала.

Гарет кивнул. Он не стал расспрашивать — за это Лианна была ему благодарна.

— Скоро пир, — сказал он. — Может, прогуляемся перед ним? Подышим свежим воздухом. Я, честно говоря, уже устал от запаха лекарств.

Она отказалась, сославшись на усталость.

Пир был в главном зале. Гости уже собирались, рассаживались за столами, когда герольд у дверей провозгласил:

— Его Высочество Эйнар, принц Верлорна, лорд Северных земель, наследник дома Серебряного Плаща!

Двери распахнулись.

В зал вошли пятеро. Они двигались слаженно, как стая — и это сравнение первым пришло в голову каждому, кто их видел. Все как один — высокие, широкоплечие, с той особой, текучей грацией, что выдавала в них оборотней. Одежды их были чёрными — кожа, замша, мягкая шерсть, — и лишь золотые пряжки, золотые цепи, золотые перстни вспыхивали в свете свечей. Ни капли серебра — Лианна знала почему. Оборотням серебро было ядом. Они носили только золото, и это делало их похожими на древних королей из легенд.

Но Эйнар затмевал всех. Он шёл в центре, на полшага впереди, и его плащ из чёрной шерсти, подбитый серебристым мехом, струился за ним, как ночь. Белые волосы, распущенные по плечам, сияли в свете канделябров. На нём не было доспехов — только тёмная туника, перехваченная золотым поясом, и высокие сапоги. И лишь одно украшение выделялось — на указательном пальце правой руки горело массивное золотое кольцо с бегущим волком. Печатка дома Серебряного Плаща.

Зал замер. Даже музыканты на галерее на мгновение сбились с ритма. Придворные дамы, ещё минуту назад перешёптывавшиеся о пустяках, теперь не сводили с него глаз. И было отчего: он был красив — той пугающей, нечеловеческой красотой, что заставляла сердце замирать, а дыхание сбиваться.

Граф Корвейский поднялся из-за стола.

— Принц Эйнар, — произнёс он, и его голос разнёсся под сводами. — Добро пожаловать. Для меня честь принимать вас в этом замке. Прошу, садитесь. Место рядом со мной — ваше.

Эйнар поклонился — коротко, с достоинством, — и занял предложенное место. Его свита расселась рядом. По другую руку от него оказался тот самый посол из северных земель, что был на помолвке, — оборотень с янтарными глазами. Они обменялись короткими кивками, как старые знакомые, и тут же включились в разговор, который вели мужчины за столом: о политике, о турнире, о предстоящей зиме.

Лианна сидела в дальнем конце стола — там, где обычно сидела, — и не могла отвести от него глаз. Но он не смотрел на неё. Ни разу. Ни единого взгляда. Он беседовал с графом, с лордом Альриком, с Седриком — непринуждённо, спокойно, словно был здесь сотни раз. Он улыбался, смеялся чьим-то шуткам, поднимал кубок. И ни разу, ни на мгновение, его голубые глаза не обратились к ней.

Сперва она ждала. Потом — недоумевала. Потом — злилась.

«Что он делает? Почему он меня игнорирует? Он только что при всех выбрал меня королевой турнира! Он назвал меня по имени! А теперь сидит там и делает вид, что меня не существует?!»

Ярость — жгучая, незнакомая, почти приятная — поднималась в ней, как вино в переполненном кубке. Она сжала вилку так, что побелели костяшки. «Ах, так? Ну хорошо…».

Она повернулась к Гарету, который сидел неподалёку и рассеянно ковырял мясо, не зная, куда деть глаза. Его рука всё ещё была на перевязи.

— Сэр Гарет, — произнесла она громче, чем следовало, и с вызовом, — вы не пригласите даму на танец?

Гарет поперхнулся элем.

— Леди Лианна? Я... конечно! С радостью! — Он вскочил, едва не опрокинув кубок, и тут же поморщился, забыв о больной руке. — То есть... я могу танцевать. Лекарь сказал — можно. Если осторожно. Очень осторожно.

— Вот и прекрасно, — ответила она, поднимаясь, и взяла его под руку.

Они вышли в круг. Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию. Гарет обнял её здоровой рукой, и они закружились по залу. Он был неуклюж — мешала повязка, мешало волнение, — но старался изо всех сил. Лианна же двигалась легко, почти не глядя на партнёра. Её взгляд, как стрелка компаса, неизменно возвращался к столу, где сидел Эйнар. Она смотрела на него поверх плеча Гарета — смотрела с вызовом, со злостью, с отчаянием. «Ну же. Посмотри на меня. Хоть раз».

Но он не смотрел.

И от этого ей хотелось то ли расплакаться, то ли запустить в него кубком.

Лианна танцевала. Она кружилась в руках Гарета, позволяя ему вести, и смеялась — слишком громко, слишком звонко, слишком неестественно. Этот смех звучал как звон разбитого стекла: красивый, но острый, ранящий. Гарет, раскрасневшийся и счастливый, не замечал фальши. Он смотрел на неё с обожанием, и его здоровая рука, лежавшая на её талии, чуть дрожала от волнения. Он что-то говорил — о танцах, о музыке, о том, как ему нравится этот вечер, — но Лианна не слышала. Её мысли были заняты другим.

Она то и дело бросала взгляды через плечо — туда, где за главным столом сидел Эйнар. Он по-прежнему беседовал с мужчинами, потягивал вино, и ни единый мускул на его лице не выдавал, что он замечает её. Но она чувствовала: он видит. Видит каждый её жест, каждый поворот головы, каждый нарочито счастливый взгляд, брошенный на Гарета. Он просто не подаёт виду. И от этого ей хотелось кричать.

— Леди Лианна, — прошептал Гарет, наклоняясь ближе, — я... я хотел сказать... вы сегодня... вы всегда прекрасны, но сегодня — особенно. Я так рад, что вы пригласили меня. Я... — он запнулся. — Я уже начал бояться, что после появления принца вы... ну, что я стану вам неинтересен.

— Глупости, — ответила Лианна, не глядя на него. Её взгляд снова метнулся к столу. — Вы мой друг, Гарет. И вы были ранены. Как я могла не пригласить вас?

— Друг, — повторил он, и в его голосе мелькнула тень разочарования. Но он тут же взял себя в руки. — Да, конечно. Друг. Я очень ценю это.

Танец закончился. Гарет поклонился, всё ещё улыбаясь, и Лианна, отпустив его руку, повернулась, чтобы вернуться на своё место. И замерла.

Перед ней стоял Эйнар.

Он возник словно из ниоткуда — высокий, широкоплечий, заслоняющий собой свет канделябров. Его лицо было спокойным, как поверхность замёрзшего озера, но в голубых глазах, устремлённых на неё, горел огонь. Не тот, прежний, — тихий, тёплый, как пламя свечи. Другой. Горячий. Опасный. Огонь, который мог согреть, а мог — испепелить.

— Леди Лианна, — произнёс он, и его голос, низкий, обволакивающий, прозвучал как струна, которую тронули слишком сильно. — Не окажете ли вы мне честь?

Это был не вопрос. Это было утверждение. Приказ, облечённый в вежливую форму. Лианна подняла подбородок. Вся злость, всё возмущение, что копились в ней весь вечер, вдруг всколыхнулись разом. Она встретила его взгляд и не отвела глаз.

— Разумеется, принц, — ответила она, и её голос прозвучал холодно, как сталь на морозе. — Если вы наконец-то соизволили меня заметить.

Он не ответил. Только уголок его губ дрогнул — то ли в усмешке, то ли в чём-то ином. Он взял её за руку и вывел в круг.

Музыканты заиграли медленную, тягучую мелодию — ту самую, что играли на помолвке Седрика. Эйнар положил руку на её талию, и от этого прикосновения по телу Лианны пробежал электрический разряд. Его ладонь была горячей, тяжёлой, уверенной. Не то что робкие пальцы Гарета. Это было прикосновение мужчины, который знал, чего хочет.

Они начали двигаться. Медленно. Плавно. Их шаги совпадали идеально, словно они танцевали вместе сотни раз. Но напряжение между ними было таким плотным, что, казалось, воздух потрескивал.

— Ты танцуешь с ним, чтобы досадить мне? — спросил он негромко. В его голосе не было злости. Скорее — любопытство. И что-то ещё, более тёмное.

— А тебе есть дело? — парировала она, не глядя на него. Её рука, лежавшая на его плече, напряглась.

— Есть, — ответил он просто. — И ты это знаешь.

Она вскинула голову. Их глаза встретились. В его взгляде не было прежней нежности — той, что она помнила по ночам у камина, когда он лежал головой на её коленях. Вместо неё появилось что-то новое. Жёсткое. Голодное. Властное. Семь лет изменили его. Он больше не был тем трепетным юношей, который учился говорить по слогам и рисовал углём волков на стенах. Он стал мужчиной. Принцем. Хищником. Он привык повелевать, а не просить. Привык брать, а не ждать.

— Ты изменился, — прошептала она, и в её голосе смешались упрёк, боль и восхищение.

— Да, — согласился он. — Ты тоже.

— Я всё та же, — возразила она.

— Нет. — Его рука на её талии чуть сжалась, притягивая её ближе — ровно настолько, чтобы это не нарушало приличий, но достаточно, чтобы она почувствовала жар его тела. — Ты стала ещё красивее. И ещё упрямее. А ещё ты злишься. Я чувствую это.

— Конечно, я злюсь! — выдохнула она, и слова полились сами собой, как вода, прорвавшая плотину. — Ты исчезаешь на семь лет, потом появляешься на турнире, просишь мой платок, выбираешь меня королевой — а потом делаешь вид, что меня не существует! Ты сидел там, за столом, и разговаривал с моим отцом так, будто я — пустое место! Ты даже не взглянул на меня!

— Я не мог, — сказал он тихо.

— Чего ты не мог?!

— Смотреть на тебя. — Его голос стал ниже, почти рычащим. — Если бы я взглянул на тебя там, за столом, при всех, я бы не смог отвести глаз. Я — принц Верлорна, Лиан. Каждый мой жест, каждый взгляд будут истолкованы.

— Ты мог хотя бы подать знак, — прошептала она.

— Я подал. — Он наклонился ближе, и его губы почти коснулись её уха. Она почувствовала его дыхание — горячее, частое. — Я выбрал тебя королевой турнира. Весь мир видел это. Чего же тебе ещё?

Она не ответила. Слова застряли в горле. Всё, что она могла, — это чувствовать. Тепло его руки. Сталь его голоса. Бурю эмоций, что клокотала в груди. Он был другим. Не тем мальчиком, которого она помнила. Но одно осталось неизменным — то, как он смотрел на неё сейчас. Так же, как тогда, в подземелье. Так же, как у камина, когда клал голову ей на колени. С бесконечной, невыразимой нежностью, пробивавшейся сквозь всю его новую, жёсткую броню.

Танец закончился. Музыка стихла. Но они стояли посреди зала, не в силах разомкнуть рук. Гости перешёптывались. Изольда метала грозные взгляды. Гарет, сидевший в углу, смотрел на них с тихой, обречённой грустью. Но им было всё равно.

Эйнар отошёл первым. А Лианна осталась стоять, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а на губах всё ещё горит тепло его дыхания.

Первый год после побега был самым трудным. Эйнар жил с Ульрихом в заброшенной хижине на краю леса, затерянной среди холмов так далеко от людских дорог, что даже случайный охотник не мог на неё наткнуться. Старик оказался не просто отшельником — он был хранителем памяти клана Серебряного Плаща, одним из последних, кто помнил старые законы, старые песни и старую магию оборотней.

Ульрих учил его всему, что знал сам. Не просто сражаться — хотя боевой подготовке отводилось много времени, — но и понимать. Понимать язык леса, читать следы на влажной земле, различать запахи ветра, слышать шёпот деревьев. Он учил Эйнара древнему наречию оборотней — певучему, гортанному, совсем не похожему на человеческую речь. Учил истории его рода: о первом короле, что заключил договор с луной; о великих битвах; о падении Северных земель. Учил контролировать зверя.

— Твой волк — не враг тебе, — говорил Ульрих, сидя у костра долгими зимними вечерами. — Но он и не слуга. Он — часть тебя. И если ты не научишься слушать его, он разорвёт тебя изнутри. Если же ты примешь его — он даст тебе силу, о которой люди могут только мечтать.

Эйнар учился. Он впитывал всё, как сухая земля впитывает дождь. И постепенно страх перед зверем, жившим внутри, сменился пониманием. А понимание — контролем. Через год он мог оборачиваться по своей воле — не только в полнолуние, когда зверь был сильнее всего. Мог оставаться в сознании, даже когда волк брал верх. Мог различать запахи за милю, видеть в темноте, как днём, и двигаться с той бесшумной, текучей грацией, что была доступна только его народу.

— Ты готов, — сказал Ульрих однажды утром, когда снег начал таять, а на проталинах показались первые подснежники. — Я научил тебя всему, что знал. Дальше — Верхейм. Королева должна узнать, что ты жив.

Дорога до столицы заняла почти месяц. Эйнар шёл через горы и леса, избегая людских поселений, ночуя под открытым небом, охотясь в волчьем обличье. Он пересёк границу Верлорна в начале весны, когда долины уже зазеленели, а реки, вздувшиеся от талых вод, неслись с гор с грохотом. И когда он наконец увидел Верхейм — город-крепость, высеченный в скалах и живых деревьях, с башнями, уходящими в самое небо, — его сердце забилось так, как не билось никогда. Это был его дом. Дом, которого он никогда не знал.

Попасть к королеве оказалось непросто. Стража у ворот Серебряного Замка не пропускала к Морвейне никого без предварительной записи, а у Эйнара не было ни титула, ни свиты, ни доказательств, кроме старого золотого перстня на пальце и дерзости, граничащей с безумием. Три дня он провёл у ворот, добиваясь аудиенции, и наконец один из стражей, старый воин с седыми висками и шрамами на лице, всмотрелся в его лицо — и вздрогнул.

— У тебя глаза Торвальда, — сказал он глухо. — Я помню твоего отца. Я служил ему. Идём.

Он провёл Эйнара через анфилады залов, через внутренние дворы и галереи, пока они не оказались в Лунном Чертоге — том самом зале без крыши, где звёзды сияли так близко, что, казалось, до них можно дотянуться рукой. Королева Морвейна сидела на троне из живого дерева. Она была высокой, с серебряными прядями в чёрных волосах, с пронзительными зелёными глазами, которые смотрели на мир так, будто видели его насквозь.

Эйнар преклонил колено.

— Тётя, — произнёс он на языке оборотней.

Она вздрогнула. Поднялась. Медленно спустилась с трона и подошла к нему.

— У моего брата был сын, — сказала она. — Но он погиб много лет назад. В человеческом замке. Как ты докажешь, что ты — это он?

Эйнар поднял руку и показал перстень. Золотой волк. Морвейна замерла. Потом взяла его руку и поднесла ближе к свету, сочившемуся из белого пламени в центре зала — того самого, что горело без дыма и не угасало веками.

— Есть только один способ узнать правду, — сказала она. — Кровь Серебряного Плаща не лжёт. Вложи руку в пламя. Если ты истинный наследник — оно не причинит тебе вреда. Если нет — оно испепелит тебя.

Эйнар не колебался. Он встал, подошёл к чаше с белым огнём и, не отводя глаз от королевы, опустил ладонь прямо в сердце пламени. Огонь лизнул его пальцы, обвился вокруг запястья — и расступился. Он был тёплым, как летний ветер, и не оставил на коже ни следа.

Морвейна закрыла глаза. Из груди её вырвался вздох — долгий, дрожащий.

— Кровь моего брата, — прошептала она. — Ты жив. Слава луне, ты жив.

Она обняла его. И в этом объятии было всё: скорбь о погибшем брате, радость обретения, надежда на будущее. С того дня Эйнар стал наследным принцем Верлорна.

Начались месяцы ученичества. Морвейна лично занялась его образованием: политика, история, дипломатия, военное дело. Он учился у лучших наставников, которых могла предложить столица. Учился управлять землями, вести переговоры, разбираться в законах. Он оказался способным учеником — не потому, что был гением, а потому что помнил каждую минуту, проведённую в подземелье, и знал цену знаниям.

Через два года он стал правой рукой королевы. Ему доверяли самые сложные поручения: уладить пограничный спор с горными кланами, провести переговоры с гномами Каменного Предела, разоблачить заговор среди советников. Он выполнял их с хладнокровием и точностью, которые удивляли даже Морвейну.

Но были и другие поручения — те, о которых не говорили открыто. Верлорн существовал в хрупком мире с людьми, и этот мир нужно было поддерживать. Иногда — силой. Иногда — хитростью. Эйнар надевал доспехи наёмника, чёрные, без гербов, и уходил в ночь. Он сражался с разбойниками на торговых трактах, выслеживал предателей, проникал в стан врага. Его отряд — горстка верных людей и оборотней, — знал его только как Чёрного Волка, командира, который никогда не снимал шлема при посторонних. Эти вылазки закалили его характер. Научили жестокости, когда она была нужна, и милосердию, когда оно было заслужено. Смерть, которую он видел, не ожесточила его сердце — но покрыла его бронёй.

А потом королева заболела. Это случилось на пятом году его жизни в Верхейме. Морвейна скрывала недуг так долго, как могла, но однажды, когда они остались вдвоём в Лунном Чертоге, она взяла его за руку и сказала:

— Мой век не так долог, как мне хотелось бы. Лекари говорят — год, может, два. Я не боюсь смерти. Я боялась только одного: что умру, не оставив наследника. Но теперь ты здесь, и этот страх ушёл. Остался другой.

— Какой? — спросил Эйнар.

— Ты. Ты — наследник, но ты всё ещё не женат. У тебя нет детей. Если с тобой что-то случится, род Серебряного Плаща прервётся навсегда. — Она посмотрела на него долгим взглядом. — Я знаю, чего ты хочешь. Вернее — кого. Ты говоришь о ней редко, но я вижу. Каждый раз, когда ты смотришь на луну, ты думаешь о человеческой девушке, которая спасла тебя.

— Да, — ответил он.

Морвейна вздохнула.

— Я могла бы предложить тебе принцессу из Аркендейла. Или дочь эльфийского князя. Или гномью владычицу — у них, говорят, женщины крепкие, как скалы. Любая из них укрепила бы трон. Любая принесла бы союз.

— Мне нужна она, — сказал Эйнар.

Королева долго молчала. Потом кивнула.

— Тогда езжай. Вернись к ней. И привези её сюда. Я хочу увидеть женщину, ради которой мой племянник готов отвергнуть полмира.

Он вернулся в Воронье Гнездо. Под видом Чёрного Рыцаря. Он не знал, ждёт ли она его. Не знал, помнит ли. Но он должен был попытаться. Потому что все эти семь лет — через обучение, через битвы, через боль и потери — он шёл к ней. И теперь, когда он стоял перед ней, протягивая алую розу, он знал: путь не окончен. Путь только начинается.

Пир закончился далеко за полночь. Гости разошлись по покоям, музыканты собрали инструменты, слуги погасили свечи и убрали со столов остатки яств. Замок погрузился в ту особую, глубокую тишину, какая бывает только после больших праздников — тишину, в которой ещё слышны отголоски музыки, смеха и звона кубков, но уже чувствуется приближение ночи.

Лианна поднялась в свои покои. Эльза помогла ей снять платье, расплела косы и, заметив, что госпожа необычно молчалива, не стала задавать лишних вопросов — только подбросила дров в камин и тихо вышла. Лианна осталась одна. Она надела простую ночную сорочку, накинула на плечи старую шаль — ту самую, в сине-зелёную клетку, — и села в кресло у окна. Свечу зажигать не стала. Ей не нужен был свет.

Она прокручивала в голове каждое его слово, сказанное во время танца. «Я шёл к тебе все эти семь лет». Она помнила его взгляд — тот самый, из-под опущенного забрала, когда он просил её платок. Помнила, как дрогнуло его лицо, когда он снял шлем. Помнила тепло его руки на своей талии.

И вот — шорох.

Едва слышный, как дуновение ветра. Занавеска у окна колыхнулась, и в комнату, бесшумно ступая, вошёл он. Без доспехов, без свиты, без золотых перстней — только он. В простой тёмной тунике, с распущенными белыми волосами, которые в лунном свете сияли, как расплавленное серебро. Он был таким же, как тогда, в детстве, — и совершенно другим. Выше, шире в плечах, мужественнее. Но глаза — те же. Голубые. Глубокие. Её.

— Лиан, — произнёс он.

И от звука этого имени, произнесённого его голосом, все стены, что она строила вокруг себя семь лет, рухнули разом.

Она вскочила. Хотела что-то сказать — что-то важное, что-то достойное момента, — но слова застряли в горле. Вместо них вырвался всхлип. Она бросилась к нему и уткнулась лицом в его грудь, чувствуя, как его руки смыкаются вокруг неё. Он обнял её — крепко, надёжно, как будто хотел защитить от всего мира. Она слышала биение его сердца — ровное, сильное, — и это было лучшей музыкой на свете.

— Ты вернулся, — прошептала она сквозь слёзы. — Ты правда вернулся.

— Я же обещал, — ответил он, и его голос дрогнул. — Я не мог не вернуться. Моя луна. Моя Лиан.

Она подняла голову и заглянула в его лицо. Провела пальцами по его скулам, по лбу, по линии челюсти — как будто хотела убедиться, что он настоящий. Он стоял неподвижно, позволяя ей делать это. Его глаза сияли в темноте — не янтарным, а тем самым голубым светом, который она помнила.

— Ты изменился, — сказала она. — Стал... жёстче. Сильнее.

— Мне пришлось, — ответил он. — Но здесь, — он взял её руку и прижал к своей груди, — здесь я всё тот же. Тот мальчик, который учился читать по твоей книге. Тот, кто лежал головой на твоих коленях. Тот, кто поклялся тебе, что вернётся.

Они сели на ковёр у камина — совсем как тогда, в детстве. Эйнар сел, прислонившись спиной к креслу, а Лианна устроилась рядом, положив голову ему на плечо. Он рассказывал ей о том, что пережил за эти годы. Об Ульрихе, научившем его быть волком. О дороге в Верхейм. О встрече с королевой Морвейной и о том, как белое пламя Лунного Чертога признало его кровь. О вылазках, где он сражался под личиной наёмника, и о людях, которых потерял. О болезни королевы и о том, что скоро ему предстоит взойти на трон.

— Она хотела, чтобы я женился, — сказал он, глядя на огонь. — Предлагала принцесс. Дочерей лордов. Даже эльфийскую княжну.

Лианна замерла.

— И что же ты?

— Я сказал ей: моё сердце уже занято. — Он повернулся к ней. — Оно было занято с тех пор, как двенадцатилетняя девочка спустилась в подземелье и принесла мне хлеб. Я не мог забыть тебя. Не мог перестать думать о тебе. Каждую ночь, каждый день — я шёл к тебе. Даже когда не знал, ждёшь ли ты меня.

— Ждала, — прошептала она. — Каждую ночь. Каждый день. Семь лет.

Она рассказала ему о том, как ей жилось без него. О том, как она услышала новости о принце оборотней в Торнхилле и как её сердце разрывалось от боли и надежды. О том, как увидела белого волка в саду и думала, что сходит с ума.

— Это был я, — признался Эйнар. — Я не мог ждать. Я должен был увидеть тебя. Хотя бы мельком.

— Почему ты не подошёл? — спросила она.

— Я хотел. Но не знал, готова ли ты. Не знал, помнишь ли ты меня. Я боялся, что ты... что у тебя другая жизнь. Что ты счастлива с кем-то другим.

— С кем? — она горько усмехнулась. — С Гаретом?

— Например.

— Гарет — хороший человек. Добрый, честный. Он был бы идеальным мужем. — Она помолчала. — Но он — не ты.

Их глаза встретились. В камине догорали угли. За окном шумело море. И в этом молчании было больше слов, чем в сотне разговоров. Эйнар поднял руку и коснулся её щеки — легко, как крыло бабочки. Она не отстранилась. Наоборот — подалась вперёд, к его теплу, к его дыханию.

— Лиан, — прошептал он.

— Что?

— Я люблю тебя. Любил тогда, в подземелье. Любил все эти семь лет. И буду любить всегда.

— Я тоже, — ответила она. — Я тоже тебя люблю Эйнар.

Он наклонился и поцеловал её. По-настоящему.

Это не было похоже на тот робкий, почти детский поцелуй, что случился между ними у камина семь лет назад. Тогда он был мальчиком, не умевшим выразить то, что чувствовал. Теперь — мужчиной, который ждал семь лет и больше не собирался ждать ни минуты. Его губы впились в её с голодом, который копил все эти годы. Он целовал её глубоко, жадно, требовательно — и в то же время с такой нежностью, что у неё закружилась голова.

Лианна ответила ему — не раздумывая, не сомневаясь. Её пальцы запутались в его белых волосах, мягких, как шёлк, и притянули его ближе. Их дыхание смешалось. Сердца бились в одном ритме — быстром, оглушительном. Она чувствовала вкус его губ — вино, мята и что-то ещё, что-то родное, знакомое, как запах старой книги или морского ветра. Вкус дома.

Его руки скользнули по её плечам, спустились ниже, обхватили талию. Он прижал её к себе так крепко, словно боялся, что она снова исчезнет, что этот миг — лишь сон, который развеется с рассветом. Его ладони, горячие и сильные, гладили её спину, плечи, шею — везде, куда могли дотянуться. Каждое прикосновение было как электрический разряд, и Лианна чувствовала, как всё внутри неё плавится, как тает лёд, сковывавший её сердце все эти годы.

Он оторвался от её губ и начал покрывать поцелуями её лицо — лоб, веки, скулы. Она закрыла глаза, отдаваясь этим прикосновениям, как тёплой волне. Его губы переместились ниже — к шее, туда, где бился пульс, частый и неровный. Он целовал её шею — нежно, но настойчиво, — и она почувствовала, как по телу разливается огонь. Потом — плечи. Шаль упала на пол, и его губы коснулись её обнажённой кожи, проследили линию от шеи до ключицы. Лианна тихо застонала, запуская пальцы глубже в его волосы. Она чувствовала, как его дыхание становится всё более частым, всё более рваным.

— Лиан, — прошептал он, и в его голосе звучала мука. — Я... я не могу...

Его руки сжали её талию сильнее. Он снова нашёл её губы и поцеловал — ещё более страстно, ещё более отчаянно. Она чувствовала, как дрожат его пальцы, прикасаясь к её спине. Чувствовала, как напряжены мышцы на его плечах. Чувствовала ту границу, за которой слова уже не нужны. И знала: ещё мгновение — и он не сможет остановиться. Она сама не сможет остановиться.

И вдруг он оторвался от её губ. Его дыхание было рваным, глаза горели — янтарный огонь смешивался с голубым, и в этом огне была и страсть, и нежность, и что-то ещё. Что-то древнее. Что-то вечное.

— Лиан, — выдохнул он, и голос его прозвучал хрипло, почти как рык. — Я не хочу больше ждать. Я не хочу расставаться с тобой на рассвете, как вор. Я хочу, чтобы ты была моей. Навсегда. Перед Богом, перед луной, перед всеми. — Он взял её лицо в ладони и заглянул в глаза. — Выйди за меня. Стань моей женой. Стань принцессой Верлорна. Стань моей.

Лианна замерла. Сердце пропустило удар — а потом забилось с удвоенной силой. Он смотрел на неё — и в этом взгляде было всё: надежда, страх, решимость. Принц, воин, наследник престола — сейчас он был просто мужчиной, который боялся услышать «нет».

— Да, — выдохнула она, и слёзы — на этот раз счастливые — потекли по её щекам. — Да, Эйнар. Я согласна. Я стану твоей женой. Я стану твоей.

Он закрыл глаза. На его лице отразилось такое облегчение, такая радость, что у Лианны перехватило дыхание. А потом он поцеловал её снова — но теперь уже не с голодом, а с благоговением. Как клятву. Как обет. Как обещание.

— Я люблю тебя, — прошептал он, касаясь губами её лба. — И я не подведу тебя. Никогда. Клянусь луной и всем, что мне дорого.

— Я знаю, — ответила она, обнимая его. — Я всегда знала.

Он поцеловал её снова — на этот раз мягко, почти благоговейно. А потом, как когда-то в детстве, положил голову ей на колени, и она гладила его волосы, пока за окном не начал заниматься рассвет. Они просидели у камина до самого рассвета. Говорили, молчали, снова говорили. Им нужно было рассказать друг другу так много, что одна ночь не могла вместить всего. Но у них теперь было время. Целая жизнь.

Когда небо за окном начало сереть, Эйнар поднялся.

— Мне пора, — сказал он. — Скоро слуги проснутся.

— Ты вернёшься? — спросила она, хотя уже знала ответ.

— Завтра ночью, — пообещал он. — И послезавтра. И всегда. — Он поцеловал её, — и шагнул к окну. — Спи, Лиан. Я здесь. Я больше не исчезну.

Он исчез в предрассветных сумерках, растворился, как тень, как сон, как волк, возвращающийся в лес. Но Лианна знала: теперь — навсегда. Она легла в постель, всё ещё чувствуя на губах его поцелуй, и заснула с улыбкой.

Глава 19.

Солнце, только поднявшееся над морем, заливало Воронье Гнездо бледным золотом. В главном зале, где ещё вчера гремел пир, сегодня стояла тишина — та особенная, напряжённая, какая бывает перед важными решениями.

Граф Корвейский сидел в своём кресле. Его лицо, изрезанное шрамами, было спокойным, но пальцы, сжимавшие подлокотник, выдавали внутреннее напряжение. Рядом с ним сидела Изольда в тёмно-лиловом платье, и её глаза, обычно холодные и расчётливые, сегодня горели живым любопытством. Седрик с Розалин расположились чуть поодаль. И на своём обычном месте, в дальнем конце стола, сидела Лианна. Бледная. Прямая. С сердцем, бьющимся где-то в горле.

Герольд провозгласил прибытие принца Верлорна, и двери распахнулись.

Эйнар вошёл в зал в сопровождении троих — Роана, Сигурда и Брана. Он был в парадном плаще из серебристого меха, скреплённом золотой пряжкой в виде волчьей головы. Белые волосы, распущенные по плечам, сияли в солнечном свете.

Он остановился в центре зала и посмотрел графу прямо в глаза.

— Лорд Корвейский, — начал он, и его голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами, — я пришёл к вам не как принц Верлорна, а как мужчина, который любит вашу дочь. Я прошу её руки.

Граф поднялся. Он был высок, широк в плечах, и несмотря на годы, всё ещё внушал почтение. Он долго смотрел на Эйнара — на его белые волосы, на его гордую осанку, на его прямой, открытый взгляд.

— Принц Эйнар, — произнёс он наконец. — Я не стану отрицать: союз с Верхеймом укрепил бы шаткое мировое соглашение между нашими королевствами. Породниться с домом Серебряного Плаща — это честь. И я вижу, что моя дочь... неравнодушна к вам. — Он бросил короткий взгляд на Лианну. — Но есть одна трудность.

Он сделал паузу. В зале было так тихо, что слышалось потрескивание дров в камине.

— Руку моей дочери просит не только принц Верлорна. Сэр Гарет из Лонгдейла также выразил своё намерение. Он сделал предложение ещё до турнира, и я дал предварительное согласие его отцу.

Лианна вцепилась в край стола. Она знала, что Гарет просил её руки. Знала, что отец обещал лорду Алларду подумать. Но она не ожидала, что это всплывёт сейчас. Здесь. При Эйнаре.

Граф продолжал:

— Вы оба — достойные претенденты. Принц Верлорна, наследник трона, воин, чья доблесть подтверждена на турнире. И сэр Гарет — сын моего старого друга, рыцарь, доказавший свою храбрость. Я не могу выбрать сам. Выбор одного оскорбит другого. А оскорбление принца или оскорбление Лонгдейлов — и то, и другое чревато последствиями.

Эйнар слушал молча. Его лицо оставалось спокойным.

— Чего вы предлагаете, лорд Корвейский? — спросил он.

Граф выпрямился.

— Я предлагаю состязание. Поединок. Честный бой, по всем правилам, на том же ристалище, где проходил турнир. Тот, кто победит, получит руку моей дочери. Это решит спор без обид и без войн. Сталь рассудит то, что не могут рассудить слова.

Лианна вскочила.

— Отец! Ты не можешь! Ты хочешь, чтобы они дрались за меня, как за вещь?

— Я хочу, чтобы всё было по чести! — отрезал граф. — Это мужское дело. Садись.

— Я не...

— Лиан. — Голос Эйнара прозвучал тихо, но твёрдо. Она повернулась к нему. Он смотрел на неё — и в его голубых глазах было спокойствие. Уверенность. «Я справлюсь».

— Я принимаю вызов, — произнёс он.

В этот миг двери зала снова распахнулись. Герольд, запыхавшись, провозгласил:

— Сэр Гарет из Лонгдейла!

Гарет вошёл стремительно, словно ждал за дверью. Его серебристый плащ развевался за спиной. Он был в дорожном камзоле, но выглядел так, будто готов был драться прямо сейчас. Поклонился графу, бросил короткий, острый взгляд на Эйнара и занял место напротив него.

— Я слышал, здесь решается судьба леди Лианны, — произнёс он, и его голос, мягкий и учтивый, звучал почти ласково. — Я не опоздал?

— Нет, — ответил граф. — Я как раз говорил, что предлагаю поединок. Тот, кто победит, получит её руку. Вы согласны?

Гарет улыбнулся. Той самой, застенчивой, милой улыбкой, которая так нравилась Лианне когда-то.

— Я согласен. С радостью. Для меня будет честью сразиться с принцем Верхейма.

— Тогда решено. — Граф хлопнул ладонью по столу. — Поединок состоится через два дня в полдень. Герольды объявят правила. А пока — все свободны!

Эйнар коротко кивнул и, бросив на Гарета спокойный, оценивающий взгляд, вышел из зала. Гарет проводил его глазами, и на мгновение с его лица исчезла улыбка. Сменилась чем-то иным. Чем-то холодным. Расчётливым. Но уже через секунду он снова был самим собой — милым, скромным, застенчивым.

Лианна осталась стоять у стола. Она смотрела на отца — и не узнавала его. Он не отказал. Он не сказал «нет». Он дал им шанс. Пусть жестокий. Пусть опасный. Но шанс.

— Ты доволен? — спросила она, и в её голосе была горечь пополам с надеждой.

— Я сделал то, что должен был, — ответил граф. — Тот, кто победит, будет достоин тебя. А теперь иди к себе.

Лианна вышла из зала. В коридоре она остановилась, прислонилась к холодной стене и закрыла глаза. Через два дня. Она знала, кто победит. Знала, на кого поставила бы свою жизнь.

Вечером, когда солнце уже окрасило небо в алые и лиловые тона, а по замку разнёсся запах жареного мяса — слуги готовили ужин, — в дверь её покоев тихо постучали. Она открыла и замерла.

На пороге стоял Кайл.

Он был в дорожной одежде, пропылённой и мятой. На плече висела сумка, которую он, кажется, так и не снял. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени, но серо-голубые глаза сияли тем самым светом, который Лианна знала с детства.

— Я вернулся, — сказал Кайл просто. И, помолчав, добавил: — В замке только и разговоров, что о принце Верлорна и о поединке. Но я хочу услышать это от тебя. Что здесь произошло?

Вместо ответа Лианна бросилась ему на шею. Она обняла его — крепко, отчаянно, как обнимают только тех, кто был рядом в самые тёмные времена.

Лианна отстранилась, вытерла глаза и жестом пригласила его войти. Они сели у камина — она в кресло, он на край скамьи, — и она рассказала ему всё. О турнире, о чёрном рыцаре, который оказался Эйнаром. О том, как он открыл лицо, и она узнала его. О том, как он просил её руки, а отец...

— Отец не отказал, — сказала она. — Но и не согласился. Он говорит, что не может выбрать между принцем и Гаретом. Что оба — достойные претенденты. И он предлагает поединок.

Кайл слушал молча. Его лицо, освещённое отблесками огня, было спокойным, но Лианна слишком хорошо его знала, чтобы не заметить, как дрогнули желваки на скулах и как пальцы, лежавшие на колене, сжались в кулак.

— Значит, поединок, — произнёс он наконец. — Принц и Гарет. Двое. Один из них станет твоим мужем.

— Да.

Он помолчал. Потом невесело усмехнулся.

— Знаешь, будь я чуть более дурным человеком, я бы сказал: пусть эти двое поубивают друг друга. Одной проблемой меньше.

— Кайл!

— Что? — Он поднял руки в притворной защите. — Я этого не говорил. Я только подумал. Мысли, как известно, не наказуемы.

Лианна покачала головой, но уголки её губ дрогнули — почти улыбка. Кайл всегда умел разрядить напряжение. Даже сейчас. Даже когда на сердце у него самого, она знала, было нелегко.

Он перестал улыбаться и стал серьёзным.

— Лианна. Послушай меня. — Он взял её за руку. — Я знаю, ты боишься. Я знаю, ты ждала его семь лет и теперь, когда он здесь, всё висит на волоске. Но что бы ни случилось — я буду рядом. Если победит Эйнар, я первым поздравлю тебя. Если победит Гарет... — он запнулся, подбирая слова, — ...я найду способ тебя вытащить. Клянусь. Ты не останешься одна. Никогда.

Лианна сжала его ладонь. Слёзы, которые она сдерживала весь день, снова подступили к глазам, но на этот раз — тёплые, благодарные.

Глава 20.

Кайл ушёл, когда за окном уже сгустились сумерки. Он оставил после себя тепло — то самое, которое всегда приносил с собой: тепло друга, тепло опоры, тепло человека, который никогда не предаст. Но едва дверь за ним закрылась, Лианна снова осталась одна. И тишина, поселившаяся в комнате, была иной — не угнетающей, а ожидающей.

Она знала, что он придёт. Не мог не прийти.

Ночь опустилась на Воронье Гнездо, как бархатный плащ. Замок затих. Даже море, вечно рокочущее внизу, сегодня казалось спокойнее — словно и оно затаило дыхание. Лианна сидела у камина, и смотрела на танец пламени. Она не зажигала свечей — огонь давал достаточно света. Тени на стенах двигались медленно, как водоросли в толще воды.

Окно было приоткрыто. Лёгкий ветер колыхал занавеску. И вдруг занавеска колыхнулась сильнее — и в комнату, бесшумно ступая, вошёл он.

— Ты когда-нибудь пользуешься дверью? — спросила она, не оборачиваясь. В её голосе была улыбка.

— Двери слишком предсказуемы, — ответил Эйнар, стряхивая с плаща капли ночной росы. — А я предпочитаю производить впечатление.

— Тебе это удаётся.

Он усмехнулся и, скинув плащ, опустился на ковёр рядом с ней. Пламя камина осветило его лицо — резкие черты, белые волосы, голубые глаза, в которых сейчас плясали золотые искры. Он был спокоен, но Лианна чувствовала: внутри него, как всегда, бурлит сдерживаемая сила. Его присутствие заполнило комнату, как заполняет её запах грозы — тревожный и пьянящий одновременно.

Она подалась к нему, чтобы поцеловать, но он вдруг замер. Его ноздри дрогнули — едва заметно, как у волка, почуявшего чужой след. Он отстранился, оглядел её с головы до ног, и в его глазах мелькнуло что-то новое. Что-то острое. Собственническое.

— Лиан, — произнёс он, и голос его, только что бывший нежным, приобрёл тот самый низкий, опасный оттенок, который появлялся, когда зверь внутри него просыпался. — Кто ещё приходит к тебе? Кроме меня?

Она моргнула, не сразу поняв, о чём он.

— О чём ты?

— Я чую запах. — Он наклонился ближе, почти к самому её плечу, и втянул воздух. — Мужской. Свежий. Кто-то был здесь. В этой комнате. Недавно.

Лианна наконец поняла и рассмеялась — легко, искренне.

— Это Кайл! Он заходил сегодня вечером. Мы говорили. Ты что, ревнуешь?

— Я не ревную, — ответил он, но желваки на его скулах всё ещё ходили. — Я просто... уточняю.

— Уточняешь, — повторила она, всё ещё улыбаясь. — Эйнар, Кайл — мой друг. Он был им с детства. Это всё. Ничего больше. Ты невозможен.

— Я уже слышал это сегодня. — Он усмехнулся, но уже мягче. — Просто... я семь лет ждал тебя, Лиан. Я не хочу ни с кем тебя делить. Даже в мелочах. Даже в дружбе.

— Ты и не делишь, — она взяла его лицо в ладони. — Кайл — мой друг. Ты — моя любовь. Это разные вещи. И они не соперничают друг с другом. Слышишь?

— Слышу. — Он прикрыл глаза и прижался лбом к её лбу. — Прости. Я знаю, что это глупо, во мне проснулся зверь.

— Тогда давай сделаем так, чтобы зверь уснул, — прошептала она и поцеловала его.

— Послезавтра поединок, — сказала она, нарушая тишину.

— Да.

— Ты волнуешься?

— Нет. — Он взял её руку и переплёл свои пальцы с её.

— Кайл сказал, что если завтра победишь, он первым поздравит меня. А если... — она запнулась.

— Если что?

— Если победит Гарет... он сказал, что вытащит меня отсюда.

Эйнар усмехнулся — но уголки его губ дрогнули не весело, а скорее задумчиво.

— Значит, у меня нет права проиграть. Иначе Кайл займёт моё место героя.

— Ты невыносим, — она легонько толкнула его в плечо.

— Знаю.

Они помолчали. Потом Лианна, глядя на огонь, заговорила снова — тише, серьёзнее.

— Эйнар... я хочу попросить тебя кое о чём. О Гарете.

Он напрягся. Чуть-чуть. Едва заметно.

— Что о нём?

— Не убивай его. Завтра. На арене. Я знаю, ты можешь. Я знаю, что ты сильнее. Но... он не заслужил смерти.

Эйнар долго молчал. Потом вздохнул — тяжело, как человек, которому предстоит сделать то, что ему совсем не по душе.

— Ты просишь меня сохранить жизнь сопернику, который хочет забрать тебя у меня. Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю. — Она повернулась к нему и заглянула в глаза. — Но я прошу не за него. Я прошу за себя. Я не хочу, чтобы наша с тобой жизнь началась с крови. Даже с крови врага. Понимаешь?

Он смотрел на неё — на её серьёзное лицо, на её серые глаза, полные тревоги, — и что-то в его взгляде смягчилось.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я не убью его. Только слегка покалечу.

— Эйнар!

— Что? — Он развёл руками с притворной невинностью. — Ты сама сказала: «Не убивай». Про «не калечить» речи не было.

— Ты ужасен.

— Я влюблён. Это всё объясняет.

Она рассмеялась — тихо, уткнувшись лицом в его плечо. Напряжение, копившееся весь день, начало отпускать.

— Знаешь, — произнёс он вдруг задумчиво, — я ему немного завидую.

— Кому? Гарету? — Она подняла голову. — Чему?

— Ты за него переживаешь. Просишь меня не калечить его. Не убивать. А обо мне кто позаботится?

— Я о тебе забочусь, — возразила она. — Просто я знаю, что ты сильный. А Гарет... он кажется таким хрупким.

— Хрупким? — Эйнар приподнял бровь. — Он держался против меня на турнире дольше, чем любой из рыцарей. Он не хрупкий. Он просто хорошо притворяется.

— Нет, ты преувеличиваешь.

Она провела ладонью по его щеке. Он прикрыл глаза и чуть повернул голову, касаясь губами её пальцев.

— Завтра всё закончится, — прошептала она.

— Завтра всё только начнётся, — ответил он.

Они ещё долго говорили — о пустяках и о важном. О том, что Лианна никогда не видела, как цветёт вереск на северных холмах. О том, научится ли Эйнар когда-нибудь танцевать не только боевые танцы. О том, сколько книг она возьмёт с собой — не меньше сундука, а лучше два. Он смеялся, она улыбалась, и в этом смехе, в этих улыбках было больше счастья, чем во всех пирах и турнирах вместе взятых.

А потом разговор стих. Пламя в камине догорело до углей. Они сидели на ковре, среди разбросанных подушек, и молчали. Его голова лежала на её коленях, и она перебирала его волосы — белые, мягкие, как лунный шёлк. Он закрыл глаза. Его дыхание стало ровным и глубоким.

— Ты засыпаешь? — прошептала она.

— Нет. Просто слушаю твоё сердце.

— И что оно говорит?

— Что ты любишь меня. — Он открыл глаза и улыбнулся — той самой, волчьей улыбкой. — Я слышу это совершенно отчётливо.

— Ты слишком самоуверен, принц.

— Я просто хорошо слышу.

Они перебрались на кровать. Просто лежали рядом, обнявшись, как тогда, в детстве. Его руки обнимали её, её голова покоилась на его плече. За окном шумело море. В камине догорали угли. И где-то между поцелуем и вздохом они заснули — вместе, впервые за семь лет.

Когда небо за окном начало сереть, Эйнар проснулся. Он лежал, не шевелясь, и смотрел на неё. На её лицо, такое спокойное во сне. На ресницы, чуть подрагивающие. На губы, приоткрытые, как лепестки. Он знал: через несколько часов он выйдет на арену. Через несколько часов всё решится. Но сейчас, в этот миг, он был счастлив. Просто счастлив.

Он осторожно, чтобы не разбудить, убрал прядь волос с её лица, коснулся губами её лба и беззвучно поднялся. Плащ. Сапоги. Окно. Он задержался на подоконнике, бросил последний взгляд на спящую Лианну — и исчез в предрассветном тумане, как тень, как сон, как волк, уходящий в лес перед решающей схваткой.

Солнце, только-только поднявшееся над морем, заливало Воронье Гнездо бледным золотом, и в его лучах даже мрачные каменные стены казались теплее, чем на самом деле. На подоконнике в спальне Лианны ещё лежал иней — тонкий, кружевной, он таял под пальцами и оставлял на коже влажный след. Из кухни тянуло дымом и свежеиспечённым хлебом — повариха, как всегда, встала затемно и уже поставила тесто.

В главном зале за завтраком собрались все: граф Корвейский, ещё крепкий и бодрый, несмотря на вчерашние волнения, сидел во главе стола и с аппетитом уплетал яичницу с беконом. Изольда, сидевшая по правую руку, потягивала травяной отвар и что-то вполголоса обсуждала с экономом. Седрик, раскрасневшийся после утренней тренировки, налегал на пирог с мясом. Лианна, осунувшаяся после бессонной ночи, ковыряла ложкой кашу, не в силах проглотить ни куска. Она то и дело бросала взгляды на отца — тот выглядел спокойным, даже довольным. Хорошее настроение графа после вчерашнего трудного решения казалось ей странным. Но она списывала это на его привычку не показывать эмоций.

— Сегодня отличный день для охоты, — объявил граф, отодвигая пустую тарелку. — Я подумал: чем сидеть в замке и ждать полудня, не лучше ли размяться? Развеяться, в конце концов. Поединок — дело серьёзное, но это не повод отказываться от доброй традиции. Как вы смотрите на то, чтобы проехаться по лесу?

Седрик немедленно оживился. Охота была его страстью, уступавшей разве что азартным играм и возможности покрасоваться перед дамами.

— Отлично! — воскликнул он. — Я как раз хотел опробовать новый арбалет. Говорят, олень-шестилетка бродит у восточного оврага. Если повезёт, привезу Розалин рога на стену.

— Я бы предпочла живого оленя, а не рога, — заметила Розалин, сидевшая рядом с мужем. — Но с тобой спорить бесполезно.

— Вот именно, — усмехнулся Седрик и чмокнул жену в щёку.

Граф повернулся к гостям — Эйнару и Гарету, сидевшим по разные стороны стола. Они не разговаривали друг с другом, но воздух между ними был натянут, как тетива арбалета.

— Принц Эйнар, сэр Гарет, — произнёс граф, — я приглашаю вас присоединиться. Охота — хороший способ узнать человека. Лучше, чем поединок. На арене видна сила, а в лесу — характер. Что скажете?

Эйнар, сидевший с невозмутимым видом, кивнул. Он знал, что отказываться нельзя — это будет воспринято как слабость.

— Почту за честь, лорд Корвейский. Я не так давно охотился в этих лесах, но всегда рад составить компанию.

Гарет улыбнулся — той самой, застенчивой улыбкой, которая так нравилась Лианне когда-то.

— Я с радостью, граф. Охота — одно из моих любимых занятий. Правда, я предпочитаю соколиную, но и конная мне по душе.

— Вот и славно, — подытожил граф. — Выезжаем через час. Седрик, распорядись насчёт собак и егерей. И пусть повозку подготовят — на случай, если дичь окажется слишком тяжёлой.

Час спустя во дворе замка уже царило оживление. Конюхи подводили осёдланных лошадей, псари с трудом удерживали гончих, рвущихся с поводков, егеря проверяли луки и колчаны. Воздух пах кожей, лошадиным потом, влажной шерстью и осенней прелью.

Граф выехал первым — на своём сером жеребце, в тёмно-зелёном охотничьем камзоле, с коротким мечом на поясе и лёгким арбалетом за спиной. Он держался в седле, как человек, проведший в нём всю жизнь: прямо, уверенно, с той особой, небрежной грацией, что даётся лишь десятилетиями практики. Рядом с ним гарцевал Седрик — на вороном, в новом камзоле из тёмной кожи, с тем самым арбалетом, который он так хотел испытать. Гарет, в серебристом плаще, ехал чуть позади, и его лицо, как всегда, выражало скромное достоинство.

Эйнар выехал последним. Он был в тёмной тунике и дорожном плаще, без доспехов, но с мечом на поясе. Его белые волосы развевались на ветру, и слуги, глядя на него, невольно замирали — было в этом принце что-то, что заставляло сердце биться быстрее. То ли нечеловеческая красота, то ли ощущение силы, скрытой под маской спокойствия.

— Хороший день, — произнёс граф, оглядывая небо. — В самый раз для охоты. Едем к восточному лесу — там, говорят, видели вепря. Старого, секача. Опасного. Такого взять — честь.

— Или глупость, — пробормотал Седрик, но так, чтобы отец не услышал.

Кавалькада двинулась через ворота и скрылась за холмом.

В замке стало тихо. Слуги разошлись по делам. Изольда удалилась в свои покои — у неё разболелась голова. Розалин ушла в зимний сад. Лианна осталась одна в главном зале. Она сидела у окна, глядя на дорогу, по которой уехали мужчины, и сжимала в руках край шали. Что-то грызло её изнутри. Какое-то смутное, неоформленное предчувствие.

— Береги себя, — прошептала она, сама не зная, к кому обращается — к отцу или к Эйнару.

Прошло несколько часов. Солнце перевалило за полдень и начало клониться к западу, когда со стороны ворот послышался топот копыт. Одинокий всадник влетел во двор на взмыленном коне. Это был молодой егерь, совсем мальчишка, и его лицо было белым, как мел.

— Граф серьёзно ранен! Вепрь! Дикий вепрь задрал его!

Слова его эхом разнеслись по двору. Слуги замерли. Кто-то ахнул. Кто-то выронил ведро, и вода разлилась по камням. Дворецкий, старый седой человек, бросился к Изольде.

Лианна услышала крик и выбежала во двор. Она увидела егеря, увидела его белое лицо, увидела, как слуги бросились запрягать лошадей в повозку, — и сердце её оборвалось.

— Что случилось? — крикнула она, хватая егеря за рукав. — Что с отцом?!

— Вепрь, леди Лианна, — выдохнул он. — Огромный секач. Граф пошёл на него с рогатиной, но... зверь оказался быстрее. Мы не успели. Ваш отец жив, но сильно изранен. Ему нужен лекарь.

Лианна отшатнулась. Отец. Жив. Ранен. Сильно. Она стояла посреди двора, и ветер трепал её волосы, а она не чувствовала холода. Внутри неё всё сжалось в тугой, ледяной узел.

Она не знала, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Она стояла и смотрела на дорогу, пока на ней не показалась кавалькада. Первыми ехали Седрик и Гарет — оба мрачные, без улыбок. За ними — Эйнар, чьё лицо было непроницаемым, но Лианна видела, как напряжены его плечи. А следом, на носилках, которые несли четверо слуг, — граф.

Он был бледен, как полотно. Его грудь, перевязанная наспех разорванным плащом, пропиталась кровью. Глаза были закрыты, дыхание — неровным, хриплым.

— Отец! — Лианна бросилась к нему.

— Лекаря! — рявкнул Седрик, спрыгивая с коня. — Лекаря, живо!

Графа подняли в его покои и уложили на кровать. Лекарь, старый мэтр Корвин, прибежал, запыхавшись, и тут же принялся за работу: разрезал пропитанную кровью одежду, осмотрел раны, велел принести горячую воду, бинты, настойку для очищения.

Лианна стояла в коридоре у дверей, прижав ладони к губам. Она не плакала. Слёзы придут позже. Сейчас внутри неё была только пустота и страх. Страх потерять отца — того самого, кто только вчера, казалось, был несокрушим, как скалы, на которых стоял замок.

Рядом с ней, не произнося ни слова, стоял Эйнар. Он не касался её — не здесь, не сейчас, когда вокруг были люди. Но его присутствие ощущалось, как тепло костра в холодную ночь. И от этого тепла ей становилось чуть легче. Совсем чуть-чуть.

Глава 21.

На следующее утро семья собралась в малой гостиной. Это была небольшая, но уютная комната в восточном крыле замка, которую покойная леди Элинор когда-то отделала с особой любовью. Стены здесь были обшиты дубовыми панелями, потемневшими от времени, но всё ещё хранившими слабый запах лимонного масла, которым их натирали каждую весну. В камине, сложенном из дикого камня, весело потрескивал огонь, и его пламя отражалось в начищенной меди каминной решётки. На окнах висели плотные бордовые шторы, перехваченные золотыми шнурами, а подоконник украшали горшки с поздними розами — последними, что ещё цвели в замковом саду.

Стол был накрыт скромнее, чем в главном зале: белая скатерть с вышивкой по краю, плетёная корзина со свежим хлебом, маслёнка в виде лежащего льва, глиняные кружки с горячим травяным отваром и блюдо с ломтями холодной оленины, оставшейся от ужина. Пахло корицей, печёным тестом и осенней сыростью, которую не мог до конца прогнать даже жарко натопленный камин.

За столом сидели Изольда, Седрик, Розалин и Лианна. Лианна вертела в пальцах ложку. Есть не хотелось. В груди с самого пробуждения клубилась тревога — густая, вязкая, как туман за окном.

Первой заговорила Изольда. Она сидела во главе стола — место, которое обычно занимал граф, — и выглядела так, будто не спала всю ночь. Её лицо, обычно безупречно напудренное, сегодня было бледным, а под глазами залегли тёмные круги. Но голос её, когда она заговорила, был, как всегда, спокойным и твёрдым.

— Лекарь осмотрел графа сегодня утром, — произнесла она, ставя чашку на блюдце. Раздался тонкий звон фарфора. — Раны серьёзные: вепрь пропорол ему бок и повредил плечо. Но мэтр Корвин говорит, что угрозы для жизни нет. Граф выживет. — Она сделала паузу и обвела взглядом сидящих за столом. — Однако он слишком слаб, чтобы принимать решения и вести дела. Лекарь настаивает на полном покое. Никаких дел, никаких посетителей. По крайней мере, в ближайшие месяцы.

Седрик откинулся на спинку стула. Под ним скрипнуло дерево — стул был старым, ещё отцовским. На лице Седрика медленно проступало выражение, которое Лианна слишком хорошо знала: смесь гордости и предвкушения. Так он выглядел в детстве, когда ему впервые дали подержать настоящий меч.

— Значит, теперь решения принимаю я, — произнёс он. Это был не вопрос. Утверждение.

Изольда кивнула. Ложка в пальцах Лианны замерла.

— Твой отец ещё не пришёл в себя, — продолжала Изольда. — Он то спит, то бредит. Лекарь говорит, что это пройдёт, жар спадёт. Но пока... да, Седрик. Тебе придётся взять дела в свои руки. Ты — наследник. Это твоя обязанность.

— И я исполню её, — ответил Седрик. Он потянулся к блюду с олениной, взял ломоть и откусил с таким видом, будто только что завоевал трон. — Что касается поединка — он не откладывается. Принц и Гарет будут драться завтра в полдень, как и договаривались.

Лианна резко подняла голову.

— Завтра? — вырвалось у неё. — Отец при смерти, а ты хочешь устроить поединок?

— Отец не при смерти, — холодно поправил Седрик. — Ты слышала Изольду: он поправится. А поединок — дело чести. Я не собираюсь нарушать слово, данное отцом. Если я отменю бой, принц Верлорна сочтёт это оскорблением. Ты хочешь войны?

— Я хочу, чтобы ты проявил уважение, — ответила Лианна. — Хотя бы сделал вид, что тебе не всё равно.

Седрик усмехнулся и отпил из кружки.

— О, мне не всё равно, сестрица. Очень не всё равно. Именно поэтому поединок состоится. — Он поставил кружку и вытер губы. — Я, как новый граф — пусть и временный, — должен показать, что дом Корвейских держит слово. Что мы не прячемся за спинами и не отменяем договорённостей из-за несчастного случая. Принц и Гарет будут драться. А ты, Лианна, будешь сидеть в ложе и улыбаться. Как подобает невесте победителя.

Лианна сжала ложку так, что костяшки побелели. Ей хотелось швырнуть эту ложку в брата — прямо в его самодовольное лицо. Но она сдержалась. Сделала глубокий вдох. Выдох. И сказала ровным голосом:

— Хорошо. Я буду в ложе. Но улыбаться я не стану. Даже ради тебя.

— Это мы ещё посмотрим, — бросил Седрик и снова откусил оленины.

Розалин, сидевшая рядом с мужем, положила ладонь на его руку — мягко, но настойчиво.

— Может быть, не стоит давить на Лианну? — произнесла она тихо. — Ей и так тяжело. Она провела ночь без сна, волновалась за отца. Поединок — это страшно. Даже для зрителей.

Седрик посмотрел на жену. Что-то в его взгляде смягчилось — на мгновение.

— Я не давлю, — ответил он. — Я просто делаю то, что должен. Ради семьи. Ради всех нас. — Он повернулся к Лианне. — Ты поймёшь это когда-нибудь. А пока — доедай завтрак. И приведи себя в порядок. Вы проследите с Изольдой за организацией поединка на ристалище.

Изольда одобрительно кивнула. Лианна ничего не ответила. Она отодвинула тарелку с нетронутой кашей и поднялась.

— Я помогу с организацией, — сказала она и вышла из гостиной, не попрощавшись.

После завтрака Изольда и Лианна вышли из замка, чтобы проследить за подготовкой ристалища. Утро было холодным и ветреным — с моря дул пронизывающий бриз, от которого слёзы наворачивались на глаза, а кожа становилась шершавой, как наждак. Небо висело низко, серое, как старое олово, и лишь у горизонта светлело узкой полоской, обещая, что к полудню, возможно, выглянет солнце.

Они шли по тропе, спускавшейся от замка к лугу. Лианна куталась в тяжёлый шерстяной плащ, подбитый мехом, — тот самый, что когда-то принадлежал матери. Изольда шагала рядом, прямая, как копьё, в своём неизменном лиловом бархате и лисьей накидке. Её каблуки оставляли в мокрой траве глубокие следы, которые тут же заполнялись водой. Обе молчали. Говорить было не о чем — каждая думала о своём.

Ристалище, ещё вчера пустовавшее, теперь гудело, как улей. Плотники, согнанные со всей округи, заканчивали последние приготовления: укрепляли ограду из заострённых дубовых брёвен, проверяли трибуны, прибивали расшатавшиеся доски. Стук молотков разносился над лугом, смешиваясь с криками рабочих и ржанием лошадей, которых конюхи проводили мимо к временным стойлам. В воздухе пахло свежими опилками, сырой землёй и дымом костров, на которых слуги грели воду для чая.

— Быстрее! — кричал главный распорядитель, сухонький человечек с зажатым под мышкой свитком. Я хочу, чтобы каждая доска была прибита, каждая скамья вытерта, каждый флаг расправлен!

Изольда остановилась у края арены и оглядела ристалище придирчивым взглядом. Её глаза, холодные и цепкие, отмечали каждую деталь.

— Почему флаги Корвейских висят криво? — спросила она, указывая на ряд штандартов, развевавшихся над трибунами.

— Ветер, миледи, — ответил распорядитель, вытирая лоб. — Мы поправляли их трижды, но ветер с моря...

— Поправьте в четвёртый раз, — отрезала Изольда. — И добавьте золотых лент.

Лианна, — она повернулась к падчерице, — как тебе кажется: золотые ленты или серебряные?

Лианна, погружённая в свои мысли, вздрогнула от неожиданного вопроса.

— Золотые, — ответила она машинально. — Они лучше сочетаются с гербом.

— Согласна, — кивнула Изольда. — Золотые. Распорядитесь.

Они прошли вдоль трибун. Рабочие расступались перед ними, кланяясь и прижимая шапки к груди. Лианна провела рукой по деревянным перилам — гладким, отполированным сотнями рук за время турнира. Она помнила, как сидела здесь всего несколько дней назад, с замиранием сердца следя за чёрным рыцарем. Тогда она ещё не знала, кто скрывается под шлемом. Тогда всё было проще. Тогда у неё ещё была надежда.

— Ложа для семьи, — произнесла Изольда, останавливаясь напротив центральной трибуны. — Здесь поставим кресла для Седрика и Розалин. Рядом — для меня. Для тебя — крайнее слева. Ты будешь сидеть ближе всех к арене.

— Чтобы все видели моё лицо, когда объявят победителя? — спросила Лианна с горькой усмешкой.

— Именно, — ответила Изольда, и в её голосе не было ни капли сочувствия. — Ты — невеста победителя. Твой долг — выглядеть счастливой. Кто бы ни победил.

Лианна посмотрела на свежевыкрашенные перила, на флаги, трепетавшие на ветру, на песок арены, разровнённый граблями. Скоро по этому песку пройдут двое мужчин. Скоро один из них падёт.

— Ты когда-нибудь любила, Изольда? — спросила она вдруг, не глядя на мачеху.

Вопрос повис в воздухе. Изольда долго молчала, и Лианна уже думала, что она не ответит.

— Любила, — произнесла она наконец. Голос её, обычно холодный и резкий, стал тише. — Давно. Ещё до твоего отца. Он был... не из тех, на ком женятся. — Она помолчала. — Любовь — это не то, что ты думаешь, Лианна. Это не сказки, не баллады, не поединки. Это тяжёлый труд. Это компромисс. Это умение просыпаться каждое утро рядом с человеком и не желать ему смерти.

— И ты научилась этому? — спросила Лианна.

— Я научилась выживать, — ответила Изольда. — А это почти одно и то же.

Она повернулась и пошла дальше, оставив Лианну стоять у перил. Ветер трепал её лиловый шарф, и он развевался, как знамя. Лианна смотрела ей вслед и думала о том, что, возможно, впервые за много лет она увидела в мачехе что-то человеческое. Что-то, что та так тщательно прятала.

— Миледи? — раздался голос за спиной.

Лианна обернулась. Перед ней стоял молодой паренёк, один из слуг распорядителя, с ворохом золотых лент в руках.

— Куда прикажете их повесить?

— Вдоль перил ложи, — ответила она. — И на ворота, через которые будут выходить участники. Пусть будет красиво.

— Будет сделано, миледи. — Паренёк поклонился и убежал.

Лианна ещё раз оглядела ристалище. Солнце наконец пробилось сквозь тучи, и его лучи заиграли на мокрой траве, на флагах, на золотых лентах, которые слуги уже начали развешивать. Всё было готово. Завтра начнут собираться зрители. И её судьба, висевшая на волоске все эти дни, наконец решится.

На следующий день народ стекался к ристалищу, как река в половодье. Задолго до назначенного часа первые зрители уже занимали места на деревянных трибунах: крестьяне в грубых шерстяных плащах, ремесленники в кожаных фартуках, ещё не успевших остыть после утренней работы, рыбаки, от которых за версту пахло солью и морем. Они рассаживались на верхних скамьях, куда пускали всех без разбора, и переговаривались вполголоса, поглядывая на пустую пока арену.

Нижние ряды, отведённые для знати, пока пустовали — благородные господа предпочитали прибывать позже, когда основная толпа уже рассядется и не будет мешать.

Вдоль ограды ристалища, на утоптанной траве, раскинулся стихийный рынок. Торговцы разложили свой товар кто на прилавках, сколоченных на скорую руку, кто прямо на телегах, служивших им и лавкой, и складом. Булочник, толстый и краснолицый, выкрикивал названия своих изделий, и от его лотка поднимался пар: «Свежие пироги с мясом! С луком, с перцем! Горячие, только из печи!» Рядом торговка в белом переднике раскладывала на доске головки сыра, истекающие маслом, и кувшины с молоком. Чуть поодаль оружейник развесил на крючьях мечи и кинжалы, и они позвякивали на ветру, как странная музыка.

Детишки шныряли между телегами, подбирая рассыпанные орехи и оброненные монетки. Собаки, увязавшиеся за хозяевами, лаяли друг на друга и путались под ногами. Где-то играла флейта, и её пронзительная, весёлая мелодия перекрывала гомон толпы.

Солнце наконец пробило серую пелену облаков и залило луг бледным золотом. Ветер с моря стих, будто и он решил не мешать предстоящему зрелищу. Флаги на трибунах — ворон Корвейских, сокол Торнхиллов, скрещённые дубовые ветви Лонгдейлов и серебряный волк Верлорна — развевались лениво, словно дышали в такт ожиданию.

К полудню трибуны были забиты до отказа. Люди стояли в проходах, сидели на чужих коленях, взбирались на ограду, рискуя свалиться. Воздух звенел от напряжения — того особенного, какое бывает только перед большими событиями.

И вот наконец в ложе для хозяев показались они.

Первым вошёл Седрик — в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром, с фамильным перстнем на пальце. Он держался прямо, даже надменно, и его лицо выражало ту особую, ленивую уверенность, которая так бесила Лианну. За ним следовала Розалин в платье цвета морской волны — том самом, что было на ней в день помолвки. Она то и дело бросала на мужа тревожные взгляды, но молчала. Изольда, в своём неизменном лиловом бархате, заняла место по правую руку от пасынка.

И наконец — Лианна.

Она вошла последней, и по толпе пробежал шёпот. На ней было платье цвета нежной зелени — тот самый шёлк, что она надевала на пир после турнира. Серебряная тесьма по подолу, серебряный обруч с сапфиром в волосах, бледное, сосредоточенное лицо. Она не улыбалась. Она не смотрела по сторонам. Она заняла своё место — крайнее слева, ближе всех к арене, — и замерла.

Седрик поднялся. Его голос, усиленный рупором герольда, разнёсся над притихшей толпой.

— Люди Вороньего Гнезда! Добрые гости! Сегодня, волею моего отца, графа Корвейского, который, увы, не может присутствовать здесь лично, мы собрались, чтобы стать свидетелями Суда Божьего. Двое достойных мужей — принц Эйнар Серебряный Плащ, наследник Верлорна, и сэр Гарет из Лонгдейла, рыцарь и сын лорда Алларда, — скрестят мечи в честном поединке. Тот, кто победит, получит руку моей сестры, леди Лианны Корвейской. Да рассудит их сталь, и да пребудет с нами милость Божья!

Толпа взревела. Трубачи грянули торжественный марш. Седрик, взявший бразды правления в свои руки, решил устроить из поединка настоящее представление. «Раз уж собралось столько народу, — заявил он за завтраком, — грех не показать им хороший бой. Пусть разогреются. А заодно и мы посмотрим, кто из наших рыцарей чего стоит».

Первыми на арену выпустили всадников. Двое рыцарей — молодой сэр Томас из гарнизона Корвейских и немолодой уже сэр Бейрд, вассал Торнхиллов, — выехали с противоположных концов ристалища. Кони, гнедой и серый в яблоках, всхрапывали и рыли копытами песок. Рыцари опустили забрала. Герольд взмахнул флагом, и всадники ринулись друг на друга. Копья с треском сломались о щиты, щепки разлетелись в стороны. Сэр Бейрд покачнулся в седле, но удержался. Сэр Томас, напротив, вылетел из седла и рухнул на песок, подняв облако пыли. Толпа засвистела, заулюлюкала. Поверженный рыцарь, кряхтя, поднялся и отсалютовал победителю.

Затем на арену вышли пешие воины. Четверо стражников замка — двое в цветах Корвейских, двое в цветах Торнхиллов — сошлись в учебном бою. Их мечи, затупленные, но всё ещё тяжёлые, звенели, высекая искры. Бой был коротким, но яростным. Победили люди Корвейских — рослый детина с бычьей шеей выбил меч из рук последнего противника и поднял своё оружие над головой. Толпа одобрительно загудела.

И наконец настал черёд главных участников.

Герольд вышел на середину арены и поднял руку, призывая к тишине. Его голос, усиленный рупором, разнёсся над трибунами:

— А теперь! Принц Эйнар Серебряный Плащ, наследник Верлорна, и сэр Гарет из Лонгдейла! Прошу на арену!

Толпа затаила дыхание.

С противоположных сторон ристалища, из-под арок, увитых золотыми лентами, вышли двое.

Первым — Гарет. Он был в своих серебристых доспехах, тех самых, что сияли на турнире. Его шлем был открыт, и ветер трепал светлые волосы. Он шёл лёгкой, уверенной походкой, и его лицо выражало скромное достоинство. Проходя мимо ложи, он поднял голову, встретился глазами с Лианной и улыбнулся — той самой, застенчивой, милой улыбкой.

А затем на арену вышел Эйнар.

Он был в чёрных доспехах — тех самых, в которых сражался на турнире под именем Рыцаря Северных Пустошей. Но теперь его шлем был снят, и белые волосы, распущенные по плечам, сияли в солнечном свете, как расплавленное серебро. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным, но Лианна, знавшая его лучше всех, видела: в голубых глазах горит холодный, сосредоточенный огонь. Огонь воина. Огонь волка.

Они встретились в центре арены. Встали друг напротив друга — беловолосый и русоволосый, чёрные доспехи и серебристые. Воздух между ними, казалось, звенел.

— Ты готов? — спросил Эйнар. Его голос был тихим, но в тишине, наступившей после криков толпы, его услышали все.

— Готов, — ответил Гарет, и его губы дрогнули в улыбке. — Надеюсь, ты не держишь на меня зла, принц. Это всего лишь поединок. Ничего личного.

— Ничего личного, — повторил Эйнар. — Только поединок.

Герольд взмахнул флагом. Трубач поднял горн. И над ристалищем разнёсся долгий, пронзительный звук.

— Начинайте!

Горн пропел, бой начался.

Первые мгновения они не двигались — двое мужчин, замерших друг напротив друга, как два волка перед схваткой. Солнце блестело на их доспехах: серебристых Гарета и чёрных, как обсидиан, Эйнара. Его глаза, голубые и холодные, были прикованы к противнику.

Гарет атаковал первым. Его меч, длинный и узкий, рассёк воздух с тонким свистом. Эйнар отбил удар легко, почти небрежно — сталь зазвенела о сталь, высекая сноп искр. Гарет ударил снова, целясь в плечо. И снова был отбит. Он наступал — быстро, напористо, как человек, который знает, что затяжной бой ему невыгоден. Его меч мелькал в воздухе, описывая сверкающие дуги, и каждый удар был точен и опасен. Но Эйнар не отступал. Он принимал удары на щит, уклонялся, отводил клинок противника в сторону, и его движения были скупы, экономны, словно он берёг силы для чего-то большего.

— Ты медлишь, принц, — выдохнул Гарет, делая очередной выпад.

— Я жду, — ответил Эйнар, и его голос был спокоен, как море перед штормом.

Толпа на трибунах затаила дыхание. Зрители, только что свистевшие и улюлюкавшие во время разогрева, теперь молчали. Этот бой был другим. В нём не было показной удали, не было игры на публику. Здесь дрались насмерть. Даже те, кто ничего не понимал в фехтовании, чувствовали это.

Лианна сидела в ложе, вцепившись в подлокотники. Её пальцы, побелевшие от напряжения, оставляли влажные следы на полированном дереве. Она не отрываясь смотрела на Эйнара, и каждый раз, когда его меч сталкивался с мечом Гарета, её сердце пропускало удар. Она видела: он сильнее. Она видела: он быстрее. Она видела: он играет с противником, как кошка с мышью. И всё же страх не отпускал её.

Гарет сделал ложный выпад — широкий, заметный, — и когда Эйнар поднял щит, чтобы отразить его, Гарет молниеносно скользнул левой рукой к поясу. Никто не заметил этого движения — все взгляды были прикованы к мечу. Никто не увидел, как в его пальцах блеснул маленький, узкий кинжал, спрятанный в голенище сапога. Никто — кроме, может быть, Брана, который стоял у края арены и чьи зоркие глаза видели больше, чем глаза молодых.

Тонкое лезвие вошло точно в уязвимое место — под мышку, туда, где доспех оставлял зазор между нагрудником и наплечником. Это был удар, отточенный до совершенства, — удар, который не должен был убить, но должен был ослабить.

Эйнар покачнулся. Его глаза на мгновение расширились — не от боли, а от неожиданности. Он почувствовал, как по телу разливается странный, неестественный холод. Не боль — боль пришла позже, — а именно холод. Тяжёлый. Вязкий. Словно кровь в жилах начала замерзать.

— Что... — прошептал он, и его голос дрогнул.

Гарет отступил на шаг, пряча кинжал. Его лицо, скрытое шлемом, было невидимо, но Лианна готова была поклясться, что он улыбается. Она видела это по его плечам. По его осанке. По тому, как он слегка наклонил голову — жест победителя.

Толпа ничего не заметила. Для них это был просто ещё один удар. Принц покачнулся — ну что ж, бывает. Но Лианна, сидевшая в ложе, вдруг почувствовала, как сердце оборвалось и полетело в пропасть.

— С ним что-то не так, — прошептала она, подаваясь вперёд. — Седрик, ты видишь? Он...

— Сиди, — оборвал её Седрик, не глядя. — Это бой.

Эйнар попытался собраться. Перед глазами всё плыло — арена, толпа, серое небо — всё смешалось в одно мутное пятно. Лицо Гарета двоилось, троилось, расплывалось, как отражение в воде, в которую бросили камень. Он моргнул. Ещё раз. Бесполезно. Яд — а это был яд, он понял это по вкусу металла во рту и по тому, как немели пальцы, — уже бежал по его венам, отравляя кровь, затуманивая разум.

Гарет наступал. Его меч, только что казавшийся медленным и предсказуемым, теперь мелькал с угрожающей скоростью. Эйнар отбивал удары, но каждый следующий давался ему всё труднее. Его мышцы, ещё минуту назад послушные и сильные, теперь были как ватные. Он пропустил удар — меч Гарета скользнул по его наплечнику, оставив глубокую царапину. Пропустил второй — и на этот раз его клинок добрался, и рассёк кожу на предплечье. Кровь, горячая и алая, закапала на песок.

Толпа ахнула. Кто-то крикнул: «Давай, принц!» Кто-то свистнул. Лианна зажмурилась, не в силах смотреть, и тут же открыла глаза — она не могла не смотреть.

И тогда Эйнар сделал то, чего Гарет не ожидал.

Он перестал защищаться. Он опустил щит — резко, сознательно, — открываясь для удара. Гарет, не удержавшись, клюнул на эту приманку: его меч взлетел для завершающего, победного удара. Но в тот самый миг, когда клинок должен был обрушиться на незащищённую грудь принца, Эйнар ушёл в сторону. Его движение было настолько быстрым, настолько неестественным для человека, отравленного ядом, что Гарет просто не успел среагировать. Он промахнулся. Его меч рассёк воздух, и инерция бросила его вперёд, заставляя потерять равновесие.

Эйнар оказался у него за спиной.

Его меч, чёрный, как ночь, описал короткую, смертоносную дугу — и плашмя, со всей оставшейся силой, обрушился на шлем Гарета. Раздался звон, похожий на удар колокола. Гарет рухнул на колени, выронив меч. Его шлем слетел с головы и покатился по песку, подпрыгивая на неровностях. Светлые волосы рассыпались по плечам, на виске алела кровь.

Эйнар стоял над ним. Его грудь тяжело вздымалась, дыхание было хриплым и неровным. Перед глазами всё ещё плыло, ноги подкашивались, но он стоял. Он поднял меч и приставил остриё к горлу Гарета. Тот замер, глядя на него снизу вверх.

Толпа затихла. Никто не дышал.

— Если бы не Лианна, — произнёс Эйнар, и его голос, хриплый и низкий, разнёсся в тишине, — мой волк задушил бы тебя прямо здесь. На этом песке. При всех. Она просила не убивать тебя — не зная, какой ты на самом деле подлец.

Он надавил клинком. Тонкая струйка крови потекла по шее Гарета и закапала на серебристый доспех.

Гарет поднял голову. Его глаза, обычно такие мягкие и застенчивые, теперь смотрели на Эйнара с откровенной, неприкрытой ненавистью. Маска спала окончательно. Перед всеми был уже не скромный рыцарь, а загнанный в угол хищник.

— Ты думаешь, что победил? — прошептал он, и его губы искривились в усмешке. —Ты будешь жалеть, что не убил меня сейчас.

— Я уже жалею, — ответил Эйнар. — Но я дал слово. И я его сдержу.

Он убрал меч. Гарет, пошатываясь, поднялся на ноги. Его лицо было перекошено — от боли, от ярости, от унижения. Он оглядел трибуны, ложу, Лианну, застывшую с побелевшим лицом, и, не сказав больше ни слова, побрёл прочь с арены. Его спина была сгорблена, но в ней не было смирения. Только злоба. Только обещание мести.

Герольд, опомнившись, взмахнул флагом.

— Победитель — принц Эйнар Серебряный Плащ!

Толпа взорвалась криками. Люди вскакивали с мест, бросали в воздух шапки, свистели, хлопали друг друга по плечам. Имя принца скандировали на все голоса, и оно разносилось над лугом, над замком, над морем.

Но Эйнар не слышал этого. Его силы кончились. Меч выпал из ослабевших пальцев и воткнулся в песок. Он рухнул на одно колено — и его белые волосы рассыпались по чёрным доспехам. Роан, Сигурд и Бран уже бежали к нему через арену.

А Лианна, забыв обо всём — о приличиях, о брате, о толпе, — перескочила через перила ложи и бросилась к нему. Её зелёное платье развевалось на ветру, как знамя. Она упала рядом с ним на колени, схватила его за руку, заглянула в затуманенные голубые глаза.

— Ты жив, — прошептала она. — Ты жив. Ты победил.

— Я же обещал, — ответил он, и его губы дрогнули в слабой улыбке. — Я всегда возвращаюсь.

И потерял сознание.

Роан, Сигурд и Бран подхватили Эйнара под руки, едва он рухнул на песок. Лианна шла рядом, не отпуская его ладони, и её зелёное платье волочилось по песку, собирая пыль и кровь. Она не замечала этого. Она вообще ничего не замечала — ни криков толпы, ни взглядов, ни Седрика, который что-то кричал ей вслед. Весь мир сузился до одного: Эйнар. Его бледное лицо, его закрытые глаза, его слабое, неровное дыхание.

Его унесли в замок. Бран, самый опытный из свиты, осмотрел рану под мышкой — туда, куда вошёл кинжал Гарета. Края пореза почернели, кожа вокруг покрылась тонкой сеткой тёмных прожилок. Старый воин наклонился, втянул воздух — и его лицо окаменело.

— Яд, — произнёс он глухо. Волчий корень и ещё что-то. Я не могу распознать всё. Нужна магия.

— Он выживет? — спросила Лианна. Голос её был тихим, но в нём звенела сталь.

— Выживет, — ответил Бран. — Я дам ему противоядие. Оно задержит яд. Но исцелить его полностью может только священное пламя Лунного Чертога. Мы должны везти его в Верхейм. Немедленно.

Лианна повернулась к двери. Там, на пороге, стоял Седрик. Он вошёл неслышно и теперь наблюдал за происходящим, скрестив руки на груди. Его лицо, как всегда, было непроницаемым, но в глазах мелькало что-то новое. Что-то, похожее на уважение. Или на страх. Или на то и другое сразу.

— Ты слышал? — спросила Лианна. — Его нужно везти в Верхейм.

— Я слышал, — ответил Седрик.

— Я хочу поехать с ним, Эйнар в конце концов мой будущий муж.

— Я тебя отпущу, но с условием, когда Эйнар оправится вы вернетесь, чтобы сыграть свадьбу.

Она ожидала спора. Ожидала препятствий. Ожидала, что он снова начнёт говорить о приличиях, о том, что она нужна здесь, что её место — рядом с семьёй. Но Седрик просто стоял и смотрел на неё — и впервые за долгое время она увидела в его глазах не насмешку, не злорадство, а что-то иное.

— Гарет опозорил себя. Я видел кинжал. Я не слепой. Гарет получит по заслугам. И я не стану держать тебя здесь, когда твой жених умирает. Поезжай. Я распоряжусь насчёт повозки и лошадей.

Лианна смотрела на брата — и не узнавала его. Этот человек, ещё вчера готовый продать её за серебряные рудники, теперь говорил с ней так, как не говорил никогда. Может быть, смерть отца — или его ранение, — что-то изменили в нём. Может быть, зрелище сегодняшнего поединка заставило его понять: есть вещи важнее денег и власти. А может быть, он просто испугался. Испугался гнева королевы Морвейны, чьи войска стояли у северных границ. Испугался того, что Гарет, которого он считал союзником, оказался предателем. Испугался того, что сам едва не стал пешкой в чужой игре.

— Спасибо, и позаботься об отце, — прошептала она.

— Не благодари, — ответил он и вдруг усмехнулся — той самой, знакомой ей с детства усмешкой. — Просто вернись. Хотя бы на свадьбу. Розалин будет рада.

— Мы вернемся, — пообещала Лианна. — Обязательно.

К вечеру всё было готово. Во дворе стояла крытая повозка, в которую Бран и Роан уложили Эйнара. Он был без сознания, но дыхание его, хоть и слабое, было ровным. Лианна забралась внутрь и села рядом с ним, держа его за руку. Сигурд взял поводья. Кайл, который всё это время был рядом, подошёл попрощаться.

— Я бы поехал с тобой, — сказал он, и его голос был тихим и грустным, — но не могу. Здесь дела. Поместье. Да и... — он запнулся, — ...тебе сейчас нужен не я. Тебе нужен он.

— Ты всегда будешь нужен мне, — ответила Лианна, сжимая его ладонь. — Ты мой лучший друг, Кайл. Никогда не забывай этого.

— Не забуду, — пообещал он. — Возвращайся скорее. Я буду ждать.

Повозка тронулась. Колёса заскрипели по каменной мостовой, и замок, мрачный и серый, начал медленно отступать назад. Лианна смотрела в окно, пока Воронье Гнездо не превратилось в тёмное пятно на фоне неба. Потом перевела взгляд на Эйнара. Он лежал неподвижно, его белые волосы разметались по подушке. Она поправила одеяло, коснулась губами его лба и прошептала:

— Ты едешь домой.

Глава 22.

Дорога на север была долгой и трудной. Весна только начинала вступать в свои права, и земля, освободившаяся от снега, была влажной и рыхлой, как свежее тесто. Колёса повозки то и дело увязали в грязи по самую ступицу, и тогда Роан и Сигурд, ругаясь сквозь зубы на языке оборотней — гортанном, певучем, — спрыгивали на землю и, упираясь плечами в борта, вытаскивали её из очередной ямы. Бран в это время держал лошадей под уздцы, и его голос, низкий и спокойный, успокаивал животных лучше всяких вожжей.

— Тише, тише, мои хорошие, — приговаривал он, и его морщинистая рука гладила храпящего жеребца по влажной от пота шее. — Ещё немного, и будет вам отдых.

Лианна сидела внутри повозки, на шерстяном одеяле, и держала Эйнара за руку. Его пальцы были холодными, но не ледяными — жизнь ещё теплилась в них, слабая, как огонёк свечи на ветру. Его лицо, бледное и осунувшееся, казалось высеченным из мрамора древним мастером: резкие скулы, твёрдая линия рта, закрытые глаза, под которыми залегли глубокие тени. Белые волосы разметались по подушке, и Лианна то и дело поправляла их, убирая пряди со лба. Она почти не спала — всё вслушивалась в его дыхание. Ровное. Прерывистое. Снова ровное. Каждый вдох был для неё маленькой победой.

К вечеру первого дня они остановились на ночлег в небольшой роще, укрытой от ветра старыми дубами. Их стволы, покрытые морщинистой корой и серебристым лишайником, стояли, как древние стражи, и сквозь их ветви, ещё не полностью одевшиеся листвой, проглядывало темнеющее небо. Земля здесь была суше — под деревьями дождь не так сильно размыл почву, — и Роан объявил, что это место подходит для лагеря.

Мужчины развели костёр. Сигурд, самый молодой и ловкий, собрал сухие ветки и разжёг пламя с помощью кремня и трута. Огонь занялся быстро — оранжевый, жадный, живой, — и его тепло разлилось по поляне, прогоняя весеннюю сырость. Пламя бросало дрожащие блики на стволы дубов, на лица путников, на серебристый мох под ногами, и тени плясали вокруг, как безмолвные духи леса. Пахло дымом, влажной землёй и хвоей. Где-то вдалеке ухал филин — монотонно, заунывно, словно отсчитывал невидимые часы.

Бран разложил на траве походные одеяла — плотные, шерстяные, с вышитыми по краям волчьими головами, — и поверх них расстелил два кожаных коврика, на которых обычно сервировали еду в походных условиях. Роан тем временем подвесил над огнём небольшой закопчённый котелок, набрал воды из фляги и бросил туда горсть сушёных кореньев, щепотку соли и несколько полосок вяленого мяса. По поляне поплыл сытный, густой запах — так пахнет только еда, приготовленная на открытом огне, когда голод и свежий воздух делают её вкуснее любого королевского пира.

— Похлёбка будет готова через полчаса, — объявил Роан, помешивая варево деревянной ложкой. — А пока — вот.

Он достал из заплечного мешка остальные припасы: краюху свежего хлеба, завёрнутую в льняную салфетку, головку выдержанного козьего сыра, от которого при отрезании откалывались маленькие крошки, и глиняный горшочек с маслом, приправленным травами. Сигурд добавил к этому связку копчёных колбасок — маленьких, с палец длиной, густо посыпанных перцем, — и несколько яблок, купленных ещё утром в придорожной деревне. Бран вытащил из седельной сумки оловянные тарелки и кружки — простые, но начищенные до блеска, — и разложил их на кожаном коврике, как на скатерти в богатом доме.

— Видишь? — усмехнулся Сигурд, кивая на этот натюрморт. — Не так уж и плохо для лесного ужина. У королевы на кухне, конечно, пироги пекут — с голубятиной и грибами, пальчики оближешь, — но и здесь можно жить.

— Если ты не перестанешь говорить о еде, я съем тебя, — отозвался Роан, не оборачиваясь от котелка.

— Ты сначала догони.

Лианна, глядя на них, невольно улыбнулась. Эти мужчины, суровые и опасные, сейчас напоминали ей братьев, которые подшучивают друг над другом, но готовы отдать жизнь друг за друга в любой момент. Она взяла ломоть хлеба, намазала его маслом, положила сверху кусочек сыра и откусила. Хлеб был ещё мягким, сыр — островатым и крошащимся, и этот простой вкус показался ей лучшим из всего, что она пробовала за последние дни. Может быть, потому что она была голодна. А может быть, потому что впервые за долгое время чувствовала себя в безопасности.

Лианна сидела у костра, закутавшись в плащ, и смотрела на звёзды. Здесь, в глубине леса, они были крупными, яркими, совсем не такими, как над морем. Над Вороньим Гнездом звёзды всегда казались холодными и далёкими — булавочные уколы в чёрном бархате. А здесь они висели так низко, что, казалось, протяни руку — и достанешь. Лунный свет заливал поляну серебром, и в этом свете даже грубые лица мужчин смягчались, становились почти красивыми.

— Вы часто так путешествуете? — спросила Лианна, чтобы нарушить тишину.

— По-всякому бывает, — ответил Бран, помешивая угли палкой. — Мы с принцем много где побывали. И в горах, и в пустынях, и в таких лесах, где деревья говорят голосами умерших. Но этот путь... он особенный.

— Почему?

Старый воин бросил на неё короткий взгляд, и в его янтарных глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Потому что он ведёт его домой. И потому что вы с нами, леди Лианна. Принц говорил о вас. Много. Все эти годы. Мы знали, что однажды он вернётся за вами. И вот вы здесь.

Лианна опустила глаза. Тепло разлилось по её груди — не от костра, а от этих простых, грубоватых слов.

Поздно ночью, когда мужчины распределили дежурства и улеглись спать, она забралась в повозку к Эйнару. Он лежал всё так же неподвижно, но его дыхание стало глубже и ровнее. Она поправила одеяло, коснулась губами его лба — такого знакомого, с едва заметным шрамом над левой бровью, — и прошептала:

— Ты слышал? Твои люди верят в тебя. Я верю в тебя. Только, пожалуйста, не заставляй нас ждать слишком долго.

И в этот миг его пальцы — слабо, едва ощутимо — сжали её ладонь.

Она замерла. Сердце пропустило удар. Но он не открыл глаз. Только губы его дрогнули — то ли в улыбке, то ли в попытке что-то сказать.

Этой ночью Лианна впервые за долгое время заснула спокойно.

Эйнар пришёл в себя на второй день пути. Он открыл глаза, когда повозка тряслась по ухабистой дороге, и первое, что он увидел, было её лицо. Она дремала, сидя рядом, и её голова покачивалась в такт движению — вверх-вниз, вверх-вниз, как маятник. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в полотняном верхе повозки, падал на её щёку, и в этом свете её кожа казалась почти прозрачной, а ресницы отбрасывали крошечные тени.

Он смотрел на неё долго, не решаясь пошевелиться. В голове был туман — густой, вязкий, как болотная вода. Он помнил арену. Помнил песок, крики толпы, лицо Гарета. Помнил, как упал. А потом — темнота. И вот теперь — свет. И она. Его Лиан.

Он попытался сглотнуть, но во рту было сухо, как в пустыне. Язык прилипал к нёбу, губы потрескались. Он с трудом разлепил их и прошептал:

— Пить...

Собственный голос показался ему чужим — хриплым, слабым, как скрип старого дерева. Но она услышала. Она вздрогнула, открыла глаза — и на мгновение замерла, будто не веря. Потом её лицо осветилось такой радостью, что у него защемило сердце.

— Эйнар! — выдохнула она, хватая его за руку. — Ты очнулся! О боги, ты очнулся!

— Пить, — повторил он, и на этот раз в его голосе прозвучало что-то похожее на улыбку. — Пожалуйста.

Она засуетилась, схватила флягу, отвинтила крышку дрожащими пальцами. Несколько капель пролилось на одеяло, но она не заметила. Поднесла флягу к его губам, поддерживая его голову другой рукой.

— Пей. Медленно. Маленькими глотками. Бран сказал — нельзя сразу много.

Он сделал глоток. Вода была тёплой, с металлическим привкусом от фляги, но ему она показалась нектаром. Он сделал ещё глоток, потом ещё, пока она мягко не отвела флягу.

— Хватит пока. Чуть позже ещё дам.

— Ты всегда говоришь мне, что делать, — прошептал он, и в его голосе, несмотря на слабость, прозвучала та самая, знакомая ей с детства, поддразнивающая нотка.

— Потому что ты всегда делаешь глупости, — ответила она, и слёзы — на этот раз счастливые — потекли по её щекам. — Например, позволяешь всяким подлецам ранить себя. Я же просила тебя быть осторожным.

— Я был осторожен, — он слабо сжал её пальцы. — Просто он оказался ещё большим подлецом, чем я думал.

— Тш-ш, — она прижала его ладонь к своей щеке. — Не говори много. Ты ещё слишком слаб.

— Тогда говори ты.

И она говорила. Она рассказывала ему, как Бран и Роан подхватили его после поединка, как она бросилась к нему через всю арену, как Седрик неожиданно для всех дал разрешение на отъезд. Рассказывала о том, как они собирались в дорогу, как Кайл прощался с ней и обещал ждать. О том, как Бран дал ему противоядие, замедлившее действие яда, и как они сейчас едут в Верхейм, чтобы священное пламя исцелило его окончательно.

Эйнар слушал, закрыв глаза. Его пальцы по-прежнему сжимали её ладонь. Когда она замолчала, он спросил:

— Ты едешь со мной? В Верхейм?

— Конечно, — ответила она. — Ты думал, я отпущу тебя одного? После всего, что было? Ты кстати мой будущий муж, ты забыл, как попросил моей руки?

— Я думал... — он сделал паузу, собираясь с силами, — ...что ты, возможно, захочешь остаться. Твой отец ранен. Твой дом...

— Мой дом — там, где ты, — перебила она. — Я уже говорила тебе это. И я не передумала. — Она наклонилась и поцеловала его в лоб. — А теперь спи. Тебе нужно набираться сил.

Он хотел возразить, но веки уже наливались тяжестью. Последнее, что он почувствовал перед тем, как провалиться в целительный сон, было тепло её губ на своей коже. И это было лучше любого лекарства.

На третий день они разбили лагерь у небольшого озера, вода в котором была прозрачной и холодной, как горный хрусталь. Эйнару уже позволили выйти из повозки, и он сидел у костра, закутанный в плед, прислонившись спиной к стволу старой ивы. Лианна хлопотала вокруг него: поправляла плед, подносила воду, проверяла рану. Бран, глядя на это, только хмыкал в бороду и отворачивался, пряча улыбку.

— Ты слишком много суетишься, — заметил Эйнар, когда она в очередной раз поправила его плед.

— А ты слишком мало заботишься о себе, — парировала она. — Кто-то должен.

— Значит, это будешь ты?

— Значит, я.

Он взял её за руку и прижал к своей щеке. Его кожа всё ещё была прохладной, но уже не ледяной. Жизнь медленно возвращалась в него.

— Расскажи мне о Верхейме, — попросила она. — Какой он?

— Белый, — ответил он. — Там горы. Высокие. Снег на вершинах лежит даже летом. А в долине — город. Он вырезан прямо в скалах и в живых деревьях. И есть зал без крыши, где горит белое пламя. Лунный Чертог. Там меня исцелят.

— И там твоя тётя? Королева?

— Да. Она... строгая. Но справедливая. Ты ей понравишься.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты нравишься мне, — ответил он просто.

Она покраснела и опустила глаза. Но улыбку скрыть не смогла.

Ночь опустилась на лагерь быстро. Мужчины спали по очереди — кто-то дежурил у костра, кто-то отдыхал. Лианна и Эйнар сидели вдвоём, укрытые одним пледом, и смотрели на звёзды, отражённые в озёрной воде. Он был ещё слишком слаб, чтобы говорить долго, но тишина между ними была уютной. Такой, какая бывает только между теми, кто понимает друг друга без слов.

— Я боялась, что потеряю тебя, — прошептала она.

— Я тоже боялся, — ответил он. — Но теперь мы вместе. И я никуда не уйду.

Она положила голову ему на плечо. Его пальцы перебирали её волосы. Впереди были ещё дни пути, холодные ночи и ухабистые дороги. Но где-то там, за горами, их ждал дом. Их дом.

Солнце уже клонилось к закату, а тени от деревьев стали длинными и синими, впереди показался постоялый двор. Он стоял у самой дороги — приземистое, крепкое здание из грубого серого камня, с высокой трубой, из которой вился дымок, и вывеской над дверью. Вывеска, раскачиваясь на ветру, жалобно поскрипывала, и на ней был изображён серебряный олень с ветвистыми рогами — видимо, в честь местной легенды.

— «Серебряный Олень», — прочитал Сигурд вслух. — Симпатичное название. Надеюсь, их эль не разбавлен водой, а постели не кишат клопами.

— Ты вечно чем-то недоволен, — заметил Роан, натягивая поводья.

— Я не недоволен. Я предусмотрителен.

Двор был обнесён невысоким каменным забором, за которым виднелись конюшня, амбар и несколько хозяйственных построек. У ворот их встретил хозяин — дородный мужчина с круглым, румяным лицом и засаленным передником, повязанным поверх объёмного живота. Его лысина блестела в свете факелов, а глаза, маленькие и цепкие, быстро оценили гостей: трое суровых мужчин при оружии, крытая повозка, из которой выглядывало бледное женское лицо.

— Добро пожаловать, господа! — Он поклонился, вытирая руки о передник. — Комнаты нужны? Ужин? Коней почистить?

— Всё сразу, — ответил Бран, спешиваясь. — Две комнаты: одну для леди, другую для раненого. И горячей воды. Много горячей воды.

Хозяин бросил взгляд на повозку, откуда Роан и Сигурд уже осторожно выносили Эйнара. Тот был в сознании, но ещё слишком слаб, чтобы идти самому. Его белые волосы, выбившиеся из-под капюшона, блеснули в свете факелов, и хозяин на мгновение замер, но тут же опомнился.

— Конечно-конечно, — засуетился он. — Проходите. У нас как раз есть свободные комнаты на втором этаже. И ужин сейчас подадим. Моя жена готовит знатную похлёбку из кролика, а эль у нас свой, выдержанный, такого нигде больше не найдёте.

Внутри постоялый двор оказался уютнее, чем можно было ожидать. Главный зал был просторным, с низким потолком, подпертым тёмными дубовыми балками, на которых висели пучки сушёных трав и связки чеснока. В огромном камине, сложенном из дикого камня, весело потрескивал огонь, и его тепло разливалось по всему помещению, прогоняя вечернюю сырость. Вдоль стен стояли грубо сколоченные, но крепкие столы и скамьи, а на стойке у входа выстроились в ряд глиняные кружки и оловянные кубки. Пол был усыпан свежей соломой, и от неё пахло летом и полевыми цветами.

Несколько местных жителей, сидевших за дальним столом, проводили вошедших любопытными взглядами, но, заметив оружие и суровые лица путников, быстро вернулись к своим кружкам. Бран подошёл к хозяину, чтобы обговорить детали, а Сигурд уже принюхивался к запахам, доносившимся из кухни.

— Кроличья похлёбка, — произнёс он мечтательно. — И свежий хлеб. И эль. Я чувствую эль.

— Ты всегда чувствуешь эль, — отозвался Роан, помогая Эйнару подняться по лестнице.

Лианна шла следом, придерживая подол плаща, чтобы не споткнуться. Она чувствовала усталость — ту самую, глубокую, что накапливается за долгие дни в дороге, — но вместе с ней и странное, непривычное спокойствие. Здесь, в этом простом месте, среди чужих людей, она впервые за долгое время не боялась. Может быть, потому что рядом были Роан и Бран с их неизменным оружием. Может быть, потому что Эйнар, хоть и слабый, был жив и смотрел на неё.

Комната, отведённая ей, оказалась маленькой, но чистой. Узкая кровать под лоскутным одеялом, деревянный стол с кувшином и тазом для умывания, сундук в углу и крошечное окно, выходящее на задний двор. На подоконнике стоял глиняный горшок с чахлой геранью — видимо, хозяйка пыталась придать жилью уют.

Лианна сбросила плащ, плеснула в лицо холодной водой из кувшина и почувствовала, как усталость немного отступает. Она поправила волосы, переплела косу и спустилась вниз, где уже накрывали ужин.

Хозяйка, невысокая, кругленькая женщина с добрыми глазами и мукой на переднике, как раз выносила из кухни большой глиняный горшок с похлёбкой. За ней следовала девушка — видимо, дочь, — с подносом, уставленным ломтями свежего хлеба, мисочками с маслом и сыром и кувшином эля. Пахло так, что у Лианны закружилась голова.

— Садитесь, госпожа, садитесь, — засуетилась хозяйка, заметив её. — Вы, верно, устали с дороги. Сейчас поесть — и сразу полегчает. Мой муж уже отнёс вашему спутнику ужин наверх. И лекаря вызвали — у нас тут есть один, старый, правда, но дело своё знает. Осмотрит, промоет раны, сделает всё как надо.

— Спасибо, — ответила Лианна, опускаясь на скамью. — Вы очень добры.

— Какая уж тут доброта, — отмахнулась хозяйка. — Дело житейское. Мы тут всех принимаем — и рыцарей, и купцов, и простых путников. А ваш спутник... — она понизила голос, — ...простите за любопытство, но у него волосы... белые, как снег. Я таких никогда не видела. Он что, из северных земель? Из-за гор?

— Да, — коротко ответила Лианна.

Хозяйка понимающе кивнула и, не задавая больше вопросов, отошла к другому столу.

Вечер тянулся медленно и уютно. Мужчины ели молча, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Лианна поднялась наверх, чтобы проведать Эйнара. Он лежал в постели, уже умытый и переодетый в чистую рубаху, которую раздобыл где-то Бран. Лекарь — седой, сгорбленный старик с удивительно тёплыми руками — уже осмотрел его, сменил повязку на ране и велел пить больше воды.

— Он поправится, — сказал лекарь, собирая свои склянки. — Молодой, сильный.

Когда старик ушёл, Лианна села на край кровати и взяла Эйнара за руку. Он открыл глаза и посмотрел на неё — уже не затуманенным, а ясным, осмысленным взглядом.

— Ты как? — спросила она.

— Лучше, — ответил он. — Намного лучше. Особенно когда ты рядом.

Она улыбнулась и, наклонившись, поцеловала его в щёку.

— Тогда спи. Завтра снова в путь.

— Лиан.

— Да?

— Спасибо, что не бросила меня.

— Глупый, — прошептала она. — Я же люблю тебя.

И он заснул с этой мыслью, как с талисманом.

Лианна спустилась вниз, в главный зал, где уже вовсю кипела нехитрая походная жизнь. Запах кроличьей похлёбки, густой и пряный, плыл из кухни, смешиваясь с дымом очага и ароматом свежего хлеба. Она села за стол, и хозяйка тут же поставила перед ней глиняную миску, полную до краёв, и ломоть хлеба, намазанный маслом. Лианна ела медленно, наслаждаясь каждым глотком. Похлёбка была густой, наваристой, с кусочками нежного мяса, которое само отходило от костей, и с кореньями, придававшими бульону сладковатый привкус. Хлеб был ещё тёплым, с хрустящей корочкой, и масло таяло на нём золотистыми каплями. Она съела всё до последней ложки, вытерла миску хлебом и запила ужин глотком эля — тёмного, терпкого, с привкусом мёда и дубовой коры.

Покончив с едой, она поднялась наверх. Комната Эйнара была смежной с её собственной — маленькая, но чистая, с таким же лоскутным одеялом на кровати и таким же глиняным горшком с геранью на подоконнике. Эйнар лежал, откинувшись на подушки, и смотрел на огонь в камине. Его лицо уже не было таким бледным, как раньше, и в голубых глазах снова горел тот самый свет, который она так любила.

— Ты поела? — спросил он, поворачивая голову.

— Да. Похлёбка из кролика. Очень вкусно. Тебе принести?

— Меня уже накормили, — он слабо усмехнулся. — Бран проследил. Он вообще следит за мной, как нянька.

— Кто-то должен.

В дверь тихо постучали. Вошла дочь хозяина — та самая девушка, что прислуживала за ужином, — с двумя вёдрами горячей воды. За ней следовал слуга, который нёс медную ванну — неглубокую, но достаточно просторную, чтобы в ней можно было сидеть. Они установили ванну у камина, наполнили её водой, и девушка, поклонившись, вышла, оставив на стуле чистое льняное полотенце и кусочек душистого мыла.

— Горячая вода, — произнесла Лианна, глядя на пар, поднимающийся над медным краем. — Я уже и забыла, когда в последний раз принимала ванну. Не считая холодной воды из кувшина.

— Так прими сейчас, — сказал Эйнар. — Я не буду смотреть.

— Я тебе не верю.

— Зря. Я очень благородный.

Она фыркнула, но спорить не стала. Стянула платье через голову, сорочку, и забралась в ванну. Горячая вода обволокла её тело, проникая в каждую уставшую мышцу, в каждую косточку, и Лианна закрыла глаза, чувствуя, как напряжение последних дней медленно отпускает её. Пар поднимался к потолку, пахло лавандой — видимо, хозяйка добавила в воду несколько капель масла, — и в камине уютно потрескивали дрова.

— Тебе идёт, — произнёс Эйнар.

Она открыла глаза и повернула голову. Он смотрел на неё — не нагло, не раздевающе, а с той особенной, тёплой нежностью, которую она помнила с детства. Его взгляд скользил по её обнажённым плечам, по влажным прядям волос, прилипшим к шее, по лицу, раскрасневшемуся от тепла.

— Что именно? — спросила она.

— Расслабленность. Счастье. Ты красивая, когда счастливая.

— Я счастлива, потому что ты жив, — ответила она просто.

Он помолчал. Потом его губы дрогнули в той самой, волчьей усмешке.

— Знаешь, — произнёс он, и его голос стал чуть ниже, чуть интимнее, — если бы не этот проклятый яд, я бы принял ванну с тобой. А потом... помог бы тебе расслабиться. По-настоящему.

Лианна почувствовала, как жар приливает к щекам, и поспешно отвернулась, но улыбку скрыть не смогла.

— Ты невыносим.

— Я знаю. Но ты всё равно меня любишь.

— Люблю, — признала она, намыливая руки. — Сама не знаю за что.

— За мою скромность. И обаяние.

— У тебя нет ни того, ни другого.

— Тогда, наверное, за красивые глаза.

Она рассмеялась — тихо, чтобы не разбудить остальных, — и плеснула в него водой. Он даже не попытался увернуться. Просто смотрел на неё, и в его глазах, голубых и глубоких, было столько любви, что у неё перехватывало дыхание.

— Когда я поправлюсь, — сказал он тихо, уже без тени шутки, — у нас будет целая жизнь. И я обещаю: ванны, горячая вода, лаванда — всё это будет. И не только это.

— Я буду ждать, — ответила она.

Она вылезла из ванны, закуталась в полотенце и, подойдя к кровати, села рядом с ним. Его пальцы нашли её ладонь и сжали — слабо, но с тем самым упрямством, которое она так хорошо знала.

— Останься сегодня здесь, — попросил он. — Просто будь рядом.

— Конечно, — прошептала она, и, когда она легла рядом, укрывшись лоскутным одеялом, он повернулся к ней, уткнулся лицом в её волосы и вздохнул — глубоко, ровно, спокойно. Через несколько минут он спал. А она ещё долго лежала без сна, слушая его дыхание и думая о том, что скоро, совсем скоро, Эйнар будет дома.

Глава 23.

Дорога становилась всё круче, и воздух — всё холоднее. Леса, через которые они ехали последние дни, сменились каменистыми предгорьями, поросшими низким кустарником и цепким вереском. Ветер здесь дул постоянно — резкий, порывистый, пахнущий снегом, хотя снега на склонах уже почти не осталось. Весна в этих краях была робкой, запоздалой, но неумолимой: на прогретых солнцем участках уже пробивалась зелень, а в расщелинах скал цвели крошечные белые цветы, названия которых Лианна не знала.

Эйнар, уже достаточно окрепший, чтобы сидеть в седле, ехал рядом с ней. Его лицо всё ещё было бледным, но глаза горели прежним огнём, а губы то и дело трогала лёгкая улыбка.

— Мы почти на месте, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего Лианна раньше не слышала. Гордость? Нетерпение? Тоска по дому?

— Я уже поняла, — ответила она. — Воздух здесь... другой. Словно звенит.

— Это магия, — пояснил Бран, ехавший позади. — В этих краях она гуще. Чувствуете, леди Лианна? Как покалывает кожу? Это отголоски Лунного Чертога. Священное пламя питает землю на много миль вокруг.

Они поднялись на перевал, и Лианна замерла, забыв, как дышать.

Внизу, в долине, раскинулся Верхейм.

Она ожидала увидеть город — с башнями, стенами, домами. Но то, что открылось её взору, было иным. Совершенно иным. Верхейм не был построен — он был выращен. Огромные деревья, выше самых высоких башен Вороньего Гнезда, поднимались из земли, и их стволы были так широки, что внутри них могли бы поместиться целые залы. Их ветви сплетались над улицами, образуя живые арки, а кроны, покрытые свежей, изумрудной листвой, создавали подобие крыши, сквозь которую мягко пробивался солнечный свет. Дома — не дома даже, а жилища — были вырезаны прямо в скалах и в стволах деревьев: окна светились тёплым золотом, из труб поднимался дымок, и весь город казался единым, живым организмом. Дышащим. Пульсирующим. Настоящим.

В центре долины возвышался Серебряный Замок — не мрачная крепость, как Воронье Гнездо, а скорее дворец, сложенный из белого камня с серебристыми прожилками. Его башни не были острыми — они были округлыми, словно выточенными ветром, и над самой высокой из них, казалось, висело облако света. Не солнце — а что-то иное. Что-то, что пульсировало, как сердце.

— Лунный Чертог, — прошептал Эйнар, проследив за её взглядом. — Там, под открытым небом, горит белое пламя.

— Это... — Лианна не находила слов. — Это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

— Это твой новый дом, — ответил он. — Если захочешь.

Она повернулась к нему, и в её серых глазах блестели слёзы. Но это были хорошие слёзы. Счастливые.

— Захочу, — сказала она. — Уже захотела.

Они спустились в долину. Дорога, вымощенная белым камнем, вела к главным воротам — огромной арке, вырезанной в живом дубе, чей ствол был в три обхвата. У ворот их встретила стража — оборотни в человеческом обличье, но с неизменными янтарными, зелёными, голубыми глазами. Узнав Эйнара, они склонили головы.

— Ваше высочество. Добро пожаловать домой.

Они проехали через город, и Лианна крутила головой, не в силах насмотреться. Улицы Верхейма были широкими, мощёнными белым булыжником, вдоль которых росли светящиеся грибы и цветы, распускающиеся прямо на глазах. Дома, вырезанные в стволах исполинских дубов, были увиты плющом и диким виноградом; из окон выглядывали женщины с серебристыми волосами, дети с янтарными глазами, мужчины, чьи движения были плавными и текучими, как у хищников. На них были одежды из кожи и шерсти, украшенные золотом — ни капли серебра, — и Лианна вспомнила: оборотни не носят серебра. Это было всё равно что носить яд.

— Они смотрят на меня, — прошептала она.

— Они смотрят на тебя, потому что ты человек, — ответил Эйнар. — Здесь люди — редкость. Но ты со мной. И ты под моей защитой.

Серебряный Замок был ещё величественнее вблизи. Его стены, сложенные из белого камня, переливались в лучах солнца, как перламутр, а в окнах горел мягкий, золотистый свет. У входа их встретили слуги и проводили внутрь. Лианна шла по коридорам, устланным коврами из серебристого меха, мимо гобеленов, изображающих битвы и охоту, мимо статуй, вырезанных из цельных кусков горного хрусталя, и чувствовала, как внутри неё всё трепещет.

Лунный Чертог встретил их тишиной и светом. Огромный зал без крыши, где вместо потолка над головой сияло небо — не дневное, а какое-то иное, словно здесь всегда царили вечные сумерки, и звёзды, невидимые снаружи, горели прямо над головой. В центре зала, на возвышении из трёх каменных ступеней, горел огонь. Белый, как расплавленное серебро. Он не давал дыма, не трещал, не пах — он просто был, струился вверх длинными, танцующими языками, и в его свете всё вокруг казалось призрачным, нереальным.

Эйнар вошёл не сам. Езда на лошади сказалась на нем: бледное лицо, тени залегли под глазами, губе бледнее обычного. Он опирался на плечо Брана, и старый воин, обычно невозмутимый, сейчас хмурился, чувствуя, как слабость принца отдаётся в каждом его шаге. Роан и Сигурд держались позади, готовые подхватить, если понадобится. Лианна шла рядом, не в силах прикоснуться, но и не в силах отойти. Её пальцы то и дело вздрагивали, словно хотели поддержать его, но она сдерживалась. Здесь, в этом священном месте, она не знала, что позволено, а что нет.

Королева Морвейна стояла у алтаря. Она была высокой, с чёрными волосами, перевитыми серебряными прядями, в плаще из серебристого меха. Её голубые глаза, пронзительные и глубокие, смотрели на вошедших с выражением, в котором смешались радость и тревога. Она ждала. Знала, что они прибудут — гонец от Брана достиг Верхейма на два дня раньше, — но, увидев племянника, всё равно вздрогнула.

— Эйнар, — произнесла она, и её голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами. — Мой мальчик. Что с тобой произошло?

Она шагнула к нему, и её рука легла на его лоб — нежно, по-матерински. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась его кожи.

— Я чувствую яд в твоей крови, — сказала она. — Волчий корень. Тёмная магия. Кто посмел?

— Пустяки, — ответил Эйнар. — Один подлец нанёс удар исподтишка. Кинжал был отравлен. Бран дал мне противоядие.

Королева сжала губы в тонкую линию. В её глазах вспыхнул огонь — тот самый, древний, который появлялся, когда зверь внутри неё пробуждался. Но она сдержалась.

— Подойди к пламени мальчик мой, — сказала она. — Оно исцелит тебя.

Бран и Роан подвели Эйнара к алтарю. Белое пламя взметнулось выше, словно приветствуя его. Он протянул к нему руки — и огонь обвился вокруг его запястий, поднялся до плеч, окутал его фигуру серебристым сиянием. Эйнар закрыл глаза и глубоко вдохнул. Свет проник в него — Лианна видела, как он пульсирует под кожей, как серебряные нити бегут по венам, выжигая остатки яда.

Спустя мгновение он выдохнул. Его лицо, только что бледное и осунувшееся, порозовело. Плечи расправились. Глаза открылись — и в них снова сиял тот самый, чистый голубой свет.

— Тебе легче? — спросила королева.

— Намного, — ответил он, и его голос окреп. — Я чувствую себя почти живым.

— Почти — это недостаточно, — заметила Морвейна. — Ты проведёшь здесь н еодин час. Пламя должно завершить свою работу. Бран отведи его высочество в покои, завтра Белое Пламя должно завершить исцеление. А пока... — она повернулась к Лианне. — Я хочу познакомиться с той, ради которой мой племянник пересёк полмира и едва не погиб.

Лианна сделала шаг вперёд. Её колени дрожали, но она заставила себя поднять голову и встретить взгляд королевы.

— Леди Лианна Корвейская, — произнесла она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал твёрдо. — Это честь для меня — находиться здесь, ваше величество.

Королева оглядела её с головы до ног — оценивающе, но не враждебно. Так смотрят на ту, от кого зависит счастье самого дорогого человека.

— Дочь врага, — произнесла она задумчиво. — Спасительница моего племянника. Ты та, ради кого он отверг полмира. Добро пожаловать в Верхейм, леди Лианна. Я много о тебе слышала. Эйнар говорил о тебе все эти годы. Теперь я вижу тебя сама.

— Надеюсь, я не разочаровала вас, — ответила Лианна.

Королева чуть заметно усмехнулась.

— Это мы ещё посмотрим. Но пока... — она хлопнула в ладоши, и в тот же миг в дверях появились двое слуг, — ...тебе нужно отдохнуть. Дорога была долгой, а впереди ещё много дел. Мои люди проводят тебя в твои покои. Там ты найдёшь всё необходимое: горячую ванну, чистую одежду, ужин. А вечером мы соберёмся за столом. И вы расскажете мне о своих приключениях. Подробно.

— Благодарю, ваше величество, — сказала Лианна, приседая в реверансе.

— И Лианна, — добавила королева, когда она уже была у дверей, — зови меня Морвейна. В конце концов, мы скоро станем семьёй.

Лианна обернулась, встретилась взглядом с королевой — и в её глазах, только что бывших холодными и оценивающими, увидела что-то новое. Что-то, похожее на тепло.

— Хорошо... Морвейна, — ответила она, и её губы дрогнули в улыбке.

Слуги проводили её в просторные покои, убранные с той особой, северной роскошью, которая не кричит о себе, но чувствуется в каждой детали. Стены, обшитые светлым деревом — кажется, ясенем, — источали слабый, едва уловимый аромат, напоминавший о солнечном лесе. Напротив камина, сложенного из дикого камня и облицованного по краю золотистой слюдой, висел гобелен с изображением бегущего волка — белого, с голубыми глазами, точь-в-точь как у Эйнара в зверином обличье. Волк был вышит серебристыми и белыми нитями, и в свете огня его шерсть, казалось, переливалась, как настоящая.

Кровать под балдахином из серебристого шёлка была застелена меховым покрывалом — мягким, пушистым, невероятно тёплым на ощупь. Подушек было не меньше полудюжины, и каждая — в наволочке из тонкого льна с вышитыми по краю крошечными цветами. Рядом с кроватью стоял резной столик, на котором поблёскивал серебряный подсвечник — единственная серебряная вещь в комнате, — а в подсвечнике уже горела свеча, наполняя воздух запахом пчелиного воска и мёда.

На столике у окна ждал поднос с ужином. Запечённая форель, поданная на деревянной доске, была приправлена лимоном, аромат был божественным. Рядом лежали ломти свежего хлеба с хрустящей корочкой, головка мягкого козьего сыра, присыпанного зеленью, и горсть засахаренных орехов в маленькой глиняной мисочке. В кувшине дымился горячий травяной отвар — мята, душица и что-то ещё, сладковатое, — и от него поднимался пар, рисуя в воздухе причудливые узоры.

В углу комнаты, за резной ширмой, обтянутой тонким шёлком, стояла медная ванна. Вода в ней дышала паром, и этот пар пах лавандой и розмарином — травами, которые здесь, видимо, добавляли во всё. На краю ванны лежало чистое льняное полотенце, а рядом, на низком столике, выстроились в ряд глиняные баночки с маслами и мылом. Лианна провела пальцами по краю ванны — медь была тёплой, нагретой водой, — и невольно улыбнулась. Она никогда не видела такой заботы о госте. Даже в родном замке её покои не были убраны с таким вниманием к мелочам.

Она сбросила пропылённое дорожное платье, с наслаждением погрузилась в горячую воду и долго лежала, чувствуя, как усталость долгого пути медленно покидает её. Мышцы, нывшие после тряски в повозке, расслаблялись. Кожа, обветренная и сухая, впитывала влагу и масла. Она вымыла волосы, смыла с них дорожную пыль и запах костра, и теперь они струились по плечам, чистые и блестящие.

Выбравшись из ванны, она надела чистую сорочку, приготовленную заботливыми слугами — мягкую, из тонкого батиста, с вышивкой по вороту, — и закуталась в тёплый халат, расшитый серебряными нитями. Села в кресло у камина, поджав под себя ноги, и взяла с подноса ломоть хлеба. Откусила. Зажмурилась от удовольствия. Потом взяла форель — нежную, тающую во рту, — и съела почти всё, даже не заметив.

В камине потрескивали дрова. За окном, выходящим во внутренний сад, сгущались сумерки, и в ветвях деревьев, увитых светящимся мхом, загорались крошечные огоньки. Где-то вдалеке, в глубине замка, звучала музыка — тихая, струнная, как колыбельная. Лианна закрыла глаза и впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Не нужно было ждать. Не нужно было бояться. Не нужно было сражаться. Здесь, в этом странном, прекрасном городе, среди оборотней и магии, она была дома.

Глава 24.

Лианна проснулась от негромкого, но настойчивого стука в дверь. За окном уже сгущались сумерки, и в комнате царил мягкий полумрак, разбавленный лишь отблесками догорающего камина. Она потянулась, чувствуя, как тело, отдохнувшее после ванны и сна, налилось приятной тяжестью, и нехотя поднялась с кресла.

— Войдите, — произнесла она, запахивая халат.

Дверь отворилась, и в комнату вошла молодая женщина — оборотень, судя по янтарным глазам и той особой, текучей грации, с которой она двигалась. У неё были русые волосы, убранные в аккуратный пучок, и открытое, приятное лицо. Одето она была просто: тёмно-синее платье служанки, белый передник, никаких украшений, кроме тонкого золотого колечка на мизинце.

— Добрый вечер, леди Лианна, — произнесла она, приседая в реверансе. — Меня зовут Астрид. Её величество королева Морвейна распорядилась, чтобы я прислуживала вам во время вашего пребывания в Верхейме. Я помогу вам одеться к ужину.

— Спасибо, Астрид, — ответила Лианна. — Это очень любезно.

— Вовсе нет, леди. Это честь для меня. — Астрид выпрямилась и прошла к сундукам, которые ещё днём внесли в покои. — Я уже подготовила платье. Вы брали с собой несколько нарядов, и я осмелилась выбрать тот, что лучше всего подходит для ужина с королевой. Надеюсь, вы одобрите.

Она извлекла из сундука платье из тёмно-бордового бархата. Ткань переливалась в свете камина глубоким, винным оттенком, а по подолу и рукавам шла серебряная вышивка — дубовые листья, родовой узор Корвейских. Лианна коснулась пальцами знакомой ткани и улыбнулась.

— Вы сделали правильный выбор, Астрид. Это платье... оно особенное.

— Я так и подумала, леди. — Служанка улыбнулась в ответ.

Пока Лианна облачалась в платье, Астрид хлопотала вокруг неё: расправляла складки, застёгивала длинный ряд перламутровых пуговиц на спине, поправляла рукава. Затем она усадила Лианну перед зеркалом — большим, в резной серебряной раме, которое стояло на туалетном столике, — и принялась за причёску. Её пальцы двигались быстро и ловко: она расчесала волосы Лианны до блеска, заплела две косы от висков и уложила их вокруг головы, закрепив серебряными шпильками, а остальные волосы оставила распущенными по спине.

— У вас прекрасные волосы, леди, — заметила Астрид. — Густые и блестящие. Как шёлк.

— Спасибо, — ответила Лианна. — Волосы мне достались от матери.

Когда причёска была готова, в дверь снова постучали. Астрид открыла — и на пороге возник Эйнар. Он был в тёмно-синем камзоле, расшитом серебром, с фамильным золотым кольцом на пальце. Его белые волосы были распущены по плечам, и в свете свечей они сияли, как лунный шёлк. Но главное — его лицо. С него ушла та страшная, восковая бледность, что пугала Лианну все последние дни. Щёки порозовели, глаза горели живым, ясным светом. Он выглядел... здоровым. Почти таким же, как до поединка.

— Я зашёл, чтобы проводить тебя на ужин, — произнёс он, входя в комнату. Его взгляд упал на Лианну, сидевшую у зеркала, и он замер. — Но, кажется, я зашёл слишком рано. Ты ещё не готова?

— Почти, — ответила она, беря со столика ожерелье — серебряную цепочку с сапфирами, которые мерцали в свете свечей, как капли морской воды. — Никак не могу застегнуть. Астрид, помоги, пожалуйста...

— Позволь мне, — сказал Эйнар.

Астрид, понимающе улыбнувшись, отступила в сторону. Эйнар подошёл к Лианне, встал у неё за спиной и принял ожерелье из её рук. Его пальцы коснулись её шеи — легко, почти невесомо, — и по её коже пробежала дрожь. Он застегнул замочек, поправил цепочку и, наклонившись, поцеловал её в шею — туда, где бился пульс, частый и неровный.

— Сапфиры — это твои камни, — произнёс он негромко. — Они цвета моря. Идут тебе гораздо больше, чем рубины или изумруды.

— Спасибо, — прошептала она, встречаясь с ним взглядом в зеркале. — Ты выглядишь намного лучше. Тебе уже совсем хорошо?

— Намного, — ответил он, выпрямляясь. — Ещё пара сеансов у пламени — и я буду полностью исцелён. Морвейна говорит, что яд почти ушёл. Осталось совсем немного.

— Я рада. — Она повернулась к нему. — Я так испугалась, Эйнар. Когда ты упал на арене... когда ты не приходил в себя... я думала, что потеряю тебя.

— Ты не потеряешь меня. — Он взял её за руку и прижал к своей груди. — Я слишком упрям, чтобы умереть от какого-то яда.

Она улыбнулась, но потом в её глазах мелькнула тень.

— Знаешь, я всё думаю... Почему никто не дал тебе своей крови? Разве кровь оборотней не исцеляет? Ты же сам когда-то дал мне свою кровь, когда я болела. Я помню.

Эйнар покачал головой.

— Не все недуги можно исцелить кровью оборотня, Лиан. Наша кровь ускоряет заживление ран, помогает при лихорадке, при простуде. Но яд — это другое. Яд нужно выжечь. Или нейтрализовать противоядием. Кровь не справится с ним. Священное пламя — единственное, что может очистить кровь от отравы полностью. Поэтому мы здесь.

— Теперь я понимаю, — сказала она. — Просто... я хотела быть уверена, что ты в безопасности. Что с тобой всё будет хорошо.

— Со мной всё будет хорошо, — ответил он. — Особенно теперь, когда ты рядом.

Астрид, всё это время тихо стоявшая у двери, деликатно кашлянула.

— Леди Лианна, вы прекрасны. Принц Эйнар, вы тоже, — добавила она, едва заметно улыбнувшись. — Королева ждёт вас в малой столовой. Ужин уже подан.

— Тогда не будем заставлять её ждать, — сказал Эйнар и предложил Лианне руку.

Она приняла её, и они вместе вышли в коридор. Его пальцы, сжимавшие её ладонь, были тёплыми и сильными. Совсем не такими, как там, в повозке, когда он был на грани жизни и смерти. Лианна шла рядом с ним по коридору, устланному серебристыми коврами, мимо гобеленов и статуй, и чувствовала, как внутри неё разливается спокойствие. Он здесь. Он жив.

Малая гостинная, где королева принимала самых близких гостей, оказалась неожиданно уютной для замка таких размеров. Это была круглая комната в одной из башен Серебряного Замка, с высокими стрельчатыми окнами, выходящими на три стороны. Сквозь цветные витражи — синие, серебряные, бледно-зелёные — в комнату лился мягкий сумеречный свет, смешиваясь с золотистым сиянием свечей. Стены здесь были не каменными, а обшитыми светлым деревом, и на них, вместо гобеленов с батальными сценами, висели искусные изображения лесных пейзажей: горные водопады, заснеженные вершины, олени у ручья. Всё дышало покоем.

Стол, накрытый на три персоны, был круглым — не длинным, как в пиршественных залах, — и это сразу создавало атмосферу равенства и близости. Его покрывала скатерть из тончайшего серебристого льна, расшитая по краям крошечными волчьими головами. В центре стола стоял невысокий букет из белых цветов, названия которых Лианна не знала, — они светились изнутри, как будто в их лепестках запутался лунный свет. Тарелки были из белого фарфора с золотой каймой — не оловянные, как в Вороньем Гнезде, а тонкие, почти прозрачные на просвет. Кубки — из горного хрусталя, и вино в них переливалось рубиновыми искрами.

Королева Морвейна уже сидела во главе стола. Сегодня она была не в парадном плаще, а в платье из тёмно-зелёного атласа, расшитом золотыми нитями по вырезу и рукавам. Её чёрные волосы, перевитые серебряными прядями, были уложены в высокую причёску, скреплённую золотыми шпильками с изумрудами. На шее мерцало ожерелье — тонкая золотая цепь с крупным зелёным камнем, который, казалось, пульсировал в такт биению её сердца. Она выглядела царственно — но не холодно. В её глазах, устремлённых на вошедших, читался живой интерес.

— Наконец-то, — произнесла она, когда Эйнар и Лианна переступили порог. — Я уже начала думать, что вы заблудились в коридорах. Это случается с гостями. Замок большой, а карту мы не выдаём.

— Мы просто не хотели заставлять вас ждать слишком голодной, — ответил Эйнар, подходя к столу. Он помог Лианне сесть — отодвинул стул, поправил шлейф её платья, — и только потом занял своё место напротив королевы.

— Как ты себя чувствуешь, Эйнар? — спросила Морвейна, и её голос стал серьёзнее.

— Намного лучше, тётя. Пламя почти завершило свою работу. Ещё один-два сеанса — и я буду полностью здоров.

— Хорошо. — Она кивнула и перевела взгляд на Лианну. — А вы, леди Лианна? Как вам ваши покои? Всё ли в порядке?

— Покои прекрасны, ваше величество, — ответила Лианна. — Я никогда не видела такой красоты. И такого внимания к деталям.

— Я рада. И пожалуйста, зовите меня Морвейной. Мы не на официальном приёме. — Королева чуть улыбнулась. — К тому же, как я уже говорила, мы скоро станем семьёй. А семья не должна обращаться друг к другу по титулам.

— Хорошо... Морвейна, — произнесла Лианна, и это имя, такое непривычное для слуха, прозвучало удивительно тепло.

Слуги начали подавать ужин. Лианна ожидала увидеть что-то похожее на пиры в Вороньем Гнезде — горы жареного мяса, истекающие жиром окорока, тяжёлые пироги. Но еда в Верхейме оказалась совсем иной. Первым блюдом был лёгкий суп из белых грибов с лесными травами, поданный в маленьких фарфоровых чашах. За ним последовала форель, запечённая в тонком слое теста с лимоном и можжевеловыми ягодами, — нежная, тающая на языке, с хрустящей корочкой. Потом принесли салат из свежей зелени с козьим сыром, приправленный ореховым маслом и каплей мёда, — Лианна даже не знала, что салат можно есть так, с таким наслаждением. Основным блюдом стала оленина, тушённая в красном вине с кореньями, — мясо было таким мягким, что его не нужно было резать, оно само распадалось на волокна. К нему подали запечённые яблоки с корицей и горный мёд в сотах — густой, золотистый, пахнущий разнотравьем. Вместо тяжёлого эля на стол поставили графины с легким белым вином и кувшины с ледяным ягодным морсом.

— Здесь всё такое... лёгкое, — заметила Лианна, пробуя оленину. — Я привыкла к другой еде. В Вороньем Гнезде подают гораздо больше мяса, жареного, копчёного, и почти нет овощей.

— Наш народ живёт в гармонии с природой, — ответила королева. — Мы едим то, что даёт земля, а не только то, что можно убить на охоте. Мясо — это хорошо, но овощи, травы, грибы — они тоже важны. Особенно для исцеления. — Она бросила короткий взгляд на Эйнара. — Тебе, кстати, нужно есть больше зелени. Лекарь сказал, это ускоряет выведение яда.

— Я так и делаю, — ответил Эйнар, поднося ко рту кусочек форели.

— Неправда, — возразила Морвейна. — Я знаю, что ты ешь. Ты всегда предпочитал мясо.

— Меня выдал кто-то из слуг?

— Меня не нужно предупреждать. Я королева. Я знаю всё.

Эйнар усмехнулся и покачал головой, а Лианна, глядя на них, почувствовала, как её губы расплываются в улыбке. Эти двое — королева и принц — говорили друг с другом не как правительница и наследник, а как тётя и племянник, которые любят друг друга и не боятся подшучивать. Это было так непохоже на то, к чему она привыкла в родном замке, где каждое слово было пропитано холодом и расчётом.

Когда подали десерт — воздушный мусс из лесных ягод с карамельной корочкой, — разговор перешёл на дела.

— Пока тебя не было, — произнесла Морвейна, поворачиваясь к Эйнару, — приходило посольство из Каменного Предела. Гномы хотят продлить торговый договор. У них новые рудники в восточных копях, и они предлагают нам долю в обмен на защиту караванов. Я хотела дождаться тебя, прежде чем давать ответ.

— Защита караванов? — Эйнар нахмурился. — Это значит, что на торговых путях неспокойно.

— Да. Разбойники с восточных болот. Несколько нападений за последние месяцы. Гномы потеряли два каравана. Они просят нас о помощи, и я думаю, это хорошая возможность укрепить союз.

— Я займусь этим, — сказал Эйнар. — Роан и Сигурд смогут возглавить отряд.

— Хорошо. — Морвейна кивнула и отпила вина. — Ещё один вопрос. Эльфийский князь прислал письмо. Они хотят обсудить границы Светлого Леса. Там что-то произошло — то ли пожар, то ли вырубка их священных деревьев, — они обвиняют наших охотников.

— Наши охотники не заходят так далеко на юг, — возразил Эйнар.

— Я знаю. Именно поэтому нужно разобраться. Я хочу, чтобы ты поехал туда лично. Как принц, а не как наёмник.

— Я поеду. Но не сейчас. — Эйнар бросил взгляд на Лианну. — Сначала я должен закончить кое-какие дела здесь. Более... личные.

Королева проследила за его взглядом и понимающе кивнула.

— Я не тороплю. Эльфы подождут. Они живут вечно, им спешить некуда.

— А ещё они ужасно обидчивы, — заметил Эйнар.

Лианна рассмеялась — тихо, но искренне. Королева перевела на неё взгляд, и в её зелёных глазах блеснуло что-то, похожее на одобрение.

— Вы смеётесь, леди Лианна, — произнесла она. — Это редкий дар. Мой племянник почти не умеет смеяться. Может быть, вы научите его.

— Я пытаюсь, — ответила Лианна. — Но он слишком серьёзен.

— Я не серьёзен, — возразил Эйнар. — Я просто... сдержан.

— Сдержан, — повторила Морвейна с усмешкой. — Конечно. Именно так это и называется.

Ужин продолжался до позднего вечера. Они говорили о многом: о политике, о предстоящей свадьбе, о том, как Лианна осваивается в Верхейме. Королева расспрашивала её о детстве, о книгах, которые она читала, о мэтре Бейле и даже о Кайле — и слушала с неподдельным интересом. Лианна, поначалу робевшая, постепенно расслабилась и даже рассказала несколько забавных историй о том, как они с Эйнаром учились читать по «Сказаниям о Звёздных Королях».

— Я помню эту книгу, — произнёс Эйнар. — Там был дракон и рыцарь. Я тогда путал «р» и «л».

— Ты и сейчас иногда путаешь, — поддела его Лианна.

— Неправда.

— Правда. Когда устаёшь или злишься. У тебя проскальзывает акцент на нашем всеобщем языке.

— Это не акцент. Это особенность произношения.

— Конечно, — кивнула Морвейна. — Особенность. Именно так это и называется.

Все трое рассмеялись. За окнами уже давно стемнело, звёзды сияли в небе над Лунным Чертогом, а в малой столовой всё ещё горели свечи и звучали голоса. Лианна чувствовала, как в груди разливается тепло — то самое, которое она когда-то давно, в детстве, испытывала рядом с матерью. Тепло дома. Тепло семьи. Здесь, среди оборотней и магии, она была своей.

Глава 25.

Ужин подошёл к концу. Королева Морвейна поднялась первой. Она окинула взглядом стол, задержалась на Лианне — и в её зелёных глазах блеснуло что-то, похожее на одобрение.

— Сегодня был хороший вечер, — произнесла она. — Я рада, что мы наконец встретились, Лианна. Завтра у нас будет время поговорить подробнее. А пока — отдыхайте. Оба.

Эйнар поднялся, чтобы проводить её.

— Я вернусь, — сказал он Лианне, и в его голосе прозвучала та самая, знакомая ей с детства, мягкость.

Она кивнула и осталась сидеть, глядя на догорающие свечи. Когда шаги Эйнара и королевы затихли в коридоре, она поднялась и вышла на террасу, примыкавшую к малой столовой.

Терраса была неширокой, выложенной белым камнем, с низкими перилами, увитыми плющом. Она выходила на внутренний сад замка — точнее, на то, что здесь называли садом. Это был не просто сад, а живой лес в миниатюре: исполинские дубы, чьи ветви сплетались над головой, образуя купол, светящиеся грибы вдоль дорожек, крошечные цветы, что распускались прямо на глазах, и мох, мягко сияющий в темноте. В центре сада журчал фонтан, и его вода в лунном свете отливала серебром. Звёзды над головой были крупными, яркими, совсем не такими, как над морем. Здесь, в горах, они казались ближе. Достаточно было протянуть руку — и, может быть, коснёшься.

Лианна стояла у перил, запрокинув голову, и смотрела на небо. Ветер, прохладный и свежий, пахнущий хвоей и горными травами, трепал её волосы, выбивая пряди из причёски. Она чувствовала себя странно — одновременно и умиротворённой, и взволнованной. Всё, что произошло за последние дни, казалось сном. Долгий путь на север, исцеление Эйнара, ужин с королевой, этот сад — всё это было слишком прекрасным, чтобы быть правдой.

Она не услышала его шагов — он всегда двигался бесшумно, — но почувствовала его присутствие. Тепло его тела, оказавшегося за её спиной. Запах — хвоя, мускус, что-то ещё, чему она не могла дать названия. И в следующее мгновение его руки обняли её, сомкнулись на талии, притянули к его груди.

— Сегодня замечательный вечер, — произнёс он, и его голос, низкий и мягкий, прозвучал у самого её уха. — Мне не нужно прятаться, чтобы быть рядом с тобой. Не нужно красться через окно. Не нужно бояться, что кто-то увидит.

— Это непривычно, — ответила она, не открывая глаз. — Я так долго ждала. Мне всё ещё кажется, что это сон.

— Это не сон. — Он коснулся губами её виска. — Это наша жизнь. Та, которую мы заслужили.

Она повернулась в его руках и оказалась лицом к нему. В лунном свете его белые волосы сияли, как расплавленное серебро, а глаза — голубые, глубокие — смотрели на неё с той самой нежностью, которую она помнила с детства.

Он наклонился и поцеловал её в шею — туда, где бился пульс, частый и неровный. Его губы были тёплыми, мягкими, и от этого прикосновения по её телу пробежала дрожь. Она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло. Не огонь, не страсть — а что-то более глубокое. Спокойное. Правильное.

— Я провожу тебя до покоев, — прошептал он, отстраняясь. — Ты устала.

— Я не хочу, чтобы этот вечер заканчивался, — призналась она.

— Он и не закончится. — Он взял её за руку, переплёл свои пальцы с её. — Завтра будет новый вечер. И послезавтра. И всегда. Мы больше не расстанемся.

Они шли по коридорам Серебряного Замка — медленно, неторопливо, как люди, которым больше некуда спешить. Их шаги звучали в унисон, и в этом звуке было что-то успокаивающее. У дверей её покоев они остановились. Лианна взялась за ручку двери, но не спешила открывать. Она повернулась к нему — и в её серых глазах, освещённых мягким светом факелов, читалось что-то, чего он раньше не замечал. Не просто нежность. Не просто благодарность. Что-то более глубокое. Желание.

— Останься, — произнесла она тихо. — Сегодня. Со мной.

Эйнар замер. Его пальцы, всё ещё сжимавшие её ладонь, дрогнули. Он смотрел на неё — на её лицо, такое открытое, такое доверчивое, — и в его груди боролись два чувства. Одно — древнее, звериное, требующее взять то, что ему предлагают. Другое — то, что делало его человеком. То, чему она сама его научила.

— Лиан, — произнёс он, и голос его прозвучал глухо, с той самой, знакомой ей хрипотцой, которая появлялась, когда он сдерживал себя из последних сил. — Ты даже не представляешь, о чём просишь. Если я сейчас останусь... — Он осёкся, подбирая слова. — Я могу не сдержаться. Рядом с тобой я теряю контроль. А я не хочу, чтобы всё было так. Не так я представлял себе наши отношения.

Она смотрела на него, и в её глазах медленно разгоралось понимание. Не обида. Не разочарование. Именно понимание.

— Я не хочу, чтобы ты думала, будто мне всё равно, — продолжал он, и его пальцы сжали её ладонь крепче. — Мне не всё равно. Ты — единственное, что имеет значение. Именно поэтому я хочу, чтобы всё было... правильно. Мы ждали семь лет. Мы успеем ещё всё наверстать. Но не сегодня. Не так.

Лианна медленно кивнула. Её губы дрогнули в лёгкой, чуть грустной улыбке.

— Ты прав, — сказала она. — Прости. Я просто... я не хотела, чтобы ты уходил.

— Я знаю. — Он поднёс её руку к губам и поцеловал — нежно, почти благоговейно. — Я тоже не хочу уходить. Но я обещаю: скоро мы не будем расставаться. Ни на одну ночь.

— Спокойной ночи, Эйнар, — прошептала она.

— Спокойной ночи, Лиан.

Он отпустил её руку и отступил на шаг. Она вошла в комнату и закрыла дверь. Прислонилась к ней спиной, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он не остался — и она была ему за это благодарна. Потому что это значило: он уважает её. Любит. Ждёт. Так же, как она ждала его все эти годы.

Лианна проснулась рано, чувствуя себя отдохнувшей и полной сил. Астрид помогла ей одеться — на этот раз в платье из нежно-голубого шёлка, который удивительно шёл к её серым глазам, — и проводила в малую гостиную, где королева обычно принимала гостей до полудня.

Морвейна уже ждала её. Вокруг королевы собралось несколько придворных дам — все, как одна, с серебристыми или тёмными волосами и янтарными, зелёными, голубыми глазами, которые выдавали их принадлежность к народу оборотней. Они были одеты в платья из мягких тканей — шерсть, бархат, — украшенные золотым шитьём, и ни капли серебра ни на ком не было. Лианну представили каждой, и она, хоть и чувствовала лёгкое смущение, держалась с достоинством. Дамы были приветливы: расспрашивали о землях людей, о замке Воронье Гнездо, о платьях, которые носят при дворе Аркендейла. Одна из них, леди Ингрид, высокая и статная, с золотистыми волосами и глазами цвета лесного ореха, особенно заинтересовалась Лианной — она слышала о турнире и о том, как принц Эйнар победил, и теперь жаждала подробностей.

— Говорят, вы дали ему свой платок, — произнесла Ингрид, и её глаза блеснули любопытством. — А он прикрепил его к доспехам. Это правда?

— Правда, — ответила Лианна. — Хотя тогда я ещё не знала, что он — принц. Он был просто рыцарем в чёрных доспехах.

— Ах, как это романтично! — вздохнула другая дама, совсем юная, с серебристыми косами и глазами, как у испуганной лани.

Королева, слушавшая разговор с лёгкой улыбкой, наконец поднялась.

— Довольно, дамы, — произнесла она. — Вы утомите нашу гостью. Леди Лианна, не хотите ли прогуляться со мной по саду?

Они вышли из замка и направились в тот самый сад, который Лианна видела вчера с террасы. Днём он был ещё прекраснее. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь кроны исполинских дубов, расчерчивали землю золотыми полосами. Светящийся мох, который ночью сиял серебром, днём был просто мягким и изумрудным. Вдоль дорожек цвели незнакомые Лианне цветы — белые, с голубоватой каймой на лепестках, — и их аромат был сладким, но не приторным. Где-то в ветвях пели птицы, и их голоса звучали, как перезвон хрустальных колокольчиков.

Морвейна шла медленно, опираясь на руку Лианны — жест, который был не столько знаком слабости, сколько проявлением доверия. Некоторое время они молчали. Потом королева заговорила.

— Ты знаешь, что Эйнар говорил о тебе все эти годы? — спросила она. — Каждый раз, когда он возвращался из вылазки, каждый раз, когда мы оставались вдвоём, он говорил о девочке из Вороньего Гнезда. О той, что спасла ему жизнь. Я думала, что он преувеличивает. Что память ребёнка превратила обычную доброту в легенду. Но теперь, когда я вижу тебя... — она сделала паузу, — ...я понимаю, что он был прав.

— Я просто делала то, что должна была, — ответила Лианна. — Я не могла пройти мимо.

— Именно это и делает тебя особенной. — Морвейна остановилась у фонтана и повернулась к Лианне. — Знаешь, быть женой принца — это не только короны и платья. Это ответственность. Это долгие дни в одиночестве, когда твой муж уезжает на войну или на переговоры. Это решения, которые могут повлиять на тысячи жизней. Это интриги, опасности, враги, которые будут пытаться использовать тебя против него. Ты готова к этому?

Лианна встретила её взгляд.

— Я ждала его семь лет, — ответила она. — Я пережила холод и безразличие в собственном доме. Меня пытались выдать замуж за нелюбимого. Я видела смерть, яд, предательство. И я всё ещё здесь. Я не знаю, готова ли я ко всему, что меня ждёт. Но я знаю одно: я не отступлюсь. Никогда.

Королева долго смотрела на неё. Потом её губы дрогнули в улыбке — не той, официальной, которую она дарила придворным, а другой. Тёплой. Искренней.

— У тебя сердце воина, — произнесла она. — Я это чувствую. Может быть, поэтому ты так нужна ему. Эйнар силён, но его сила — в его звере. А твоя сила — здесь. — Она коснулась пальцами груди Лианны, чуть выше сердца. — И это гораздо важнее.

Они пошли дальше. Морвейна рассказывала о покойной сестре — матери Эйнара, — о том, как она была наполовину человеком и как трудно ей пришлось при дворе, где её не принимали. Рассказывала о том, как сама когда-то любила — мужчину, который погиб в войне с людьми, — и как эта потеря сделала её жёстче, но не озлобила. Говорила о трудностях, которые ждут Лианну впереди: о том, что не все при дворе примут человеческую женщину, о том, что ей придётся учиться — законам, языку, обычаям, — о том, что будут дни, когда она захочет всё бросить и вернуться домой.

— Но ты не вернёшься, — сказала Морвейна. — Потому что твой дом теперь здесь. И я рада, что Эйнар нашёл тебя. Честно. Я не думала, что он вообще кого-то найдёт. Он был таким... закрытым. Все эти годы. А теперь, когда я вижу его рядом с тобой, он словно оживает. Ты даёшь ему то, чего не могла дать ни одна другая женщина. И за это я тебе благодарна.

Лианна опустила глаза. Её горло сжалось от волнения.

— Я люблю его, — сказала она просто. — И я сделаю всё, чтобы он был счастлив.

— Я знаю, — ответила королева. — Именно поэтому я спокойна за него. И за Верлорн.

найти Эйнара.

После прогулки с королевой Лианна вернулась в замок. Разговор с Морвейной оставил в её душе тёплый, но волнительный след — она чувствовала себя так, будто ей только что вручили ключ от двери, за которой лежала её новая жизнь. Жизнь, полная ответственности, испытаний, но и невероятных возможностей. Ей хотелось увидеть Эйнара. Хотелось поделиться с ним тем, что она узнала, что почувствовала. И ещё — хотелось увидеть его таким, каким она ещё никогда не видела. Принцем.

Астрид подсказала, где его искать: Зал Совета, в самом сердце замка. Лианна колебалась лишь мгновение — удобно ли появляться там без приглашения? — но любопытство и желание увидеть любимого пересилили. Она направилась к высоким стрельчатым дверям, охраняемым двумя воинами в доспехах. Те, узнав невесту принца, беспрепятственно пропустили её внутрь.

Она вошла тихо, стараясь не привлекать внимания, и остановилась у одной из колонн. Зал Совета был величественным: высокие своды, цветные витражи, длинный дубовый стол, за которым сидели советники — пожилые оборотни с властными лицами и серебристыми волосами. А перед ними, скрестив руки на груди, стоял Эйнар.

Он говорил. Его голос, низкий и звучный, разносился под сводами, и каждое слово падало в тишину, как камень. Речь шла о посольстве гномов — они просили защиты для своих караванов. Эйнар слушал советников, задавал короткие, точные вопросы, а затем отдал приказ: Роан возглавит отряд и отправится на восток, Сигурд пойдёт с ним, Бран останется в Верхейме.

Лианна смотрела на него и чувствовала, как внутри неё растёт что-то новое. Она знала его другим: нежным, уязвимым, смеющимся у камина, лежащим головой на её коленях. Но сейчас перед ней был принц. Воин. Лидер. Человек, который держал в руках не только меч, но и судьбы тысяч людей. Его слушали. Не перебивали. Не оспаривали.

Когда обсуждение перешло к эльфам — спорным границам у Светлого Леса, — Эйнар склонился над картой. Его пальцы скользили по пергаменту, указывая на реки и перевалы. Он говорил о необходимости посольства, о дарах, о совместном расследовании. И снова — чётко, спокойно, уверенно.

Лианна поймала себя на мысли, что смотрит на него, затаив дыхание. Это был её Эйнар — и в то же время совсем другой человек. Будущий король. И она вдруг осознала: выйти за него замуж — это не просто связать свою жизнь с любимым мужчиной. Это значит разделить с ним бремя власти. Быть рядом на советах и приёмах. Принимать решения, от которых зависят жизни. Она ещё не знала, готова ли к этому. Но знала одно: она хочет быть с ним. Несмотря ни на что.

Когда заседание закончилось и советники начали расходиться, Эйнар подошёл к ней. Его лицо всё ещё хранило следы сосредоточенности, но глаза, устремлённые на неё, были тёплыми.

— Ты пришла, — произнёс он. — Я не ожидал.

— Я хотела увидеть тебя, — ответила она. — Таким.

— Каким?

— Принцем. — Она помолчала, подбирая слова. — Там, в Вороньем Гнезде, ты был просто Эйнаром. Моим Эйнаром. А здесь... здесь ты другой. Ты решаешь вопросы войны и мира. Ты отдаёшь приказы, и их исполняют. Ты — будущий король. И я... я только сейчас это по-настоящему поняла.

Он взял её за руку.

— Тебя это пугает?

— Нет. — Она покачала головой. — Но это заставляет меня смотреть на тебя иначе. Ты не просто мужчина, которого я люблю. Ты — человек, от которого зависят тысячи жизней. И я... я хочу быть достойной тебя.

— Ты уже достойна, — сказал он. — Ты всегда была достойна. Это я должен доказывать, что достоин тебя. Каждый день.

Она улыбнулась и сжала его ладонь.

— Тогда давай доказывать друг другу. Вместе.

— Вместе, — повторил он и прижал её руку к своим губам.

Вечером за ужином кроме Морвейны, Эйнара и Лианны, никого не было — только они трое, как в прошлый раз, и это создавало ощущение особой, семейной близости. Слуги бесшумно разливали вино и меняли блюда, а за окнами, выходящими на внутренний сад, уже сгущались сумерки, и светящийся мох начинал разгораться серебром.

Когда подали десерт — медовые пирожные с орехами и ягодами, — Морвейна отложила салфетку и окинула взглядом племянника и его невесту.

— У меня для вас новость, — произнесла она, и в её зелёных глазах блеснул тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда она задумывала что-то важное. — Я решила устроить приём. В честь возвращения моего племянника и в честь его будущей невесты.

Лианна замерла, не донеся кусочек пирожного до рта. Эйнар, напротив, отреагировал спокойно — лишь бровь чуть приподнялась.

— Приём? — переспросила Лианна.

— Да, — кивнула королева. — Весь двор должен увидеть тебя. Лорды, их семьи, послы из соседних земель. Я хочу, чтобы они знали: наследник Верлорна вернулся, и он выбрал себе жену. Это не просто формальность. Это заявление. Твоё появление при дворе будет означать, что дом Серебряного Плаща принимает тебя. Что ты — одна из нас.

— Но я... — Лианна запнулась. — Я не знаю ваших обычаев. Не знаю, как вести себя при дворе. Я даже языка вашего не знаю. Что, если я опозорюсь?

— Не опозоришься, — спокойно возразила Морвейна. — Ты умна, воспитана и держишься с достоинством. К тому же у тебя будет время подготовиться. Приём состоится через две недели. Астрид поможет тебе с нарядами, а я сама расскажу тебе о тех, кто будет присутствовать. Ты должна знать, кто из лордов друг, кто — враг, а кто выжидает.

— И кто же выжидает? — спросил Эйнар.

— Как всегда — большинство, — усмехнулась королева. — Но не об этом речь. Приём — это не только политика. Это ещё и праздник. Музыка, танцы, угощения. Я хочу, чтобы ты, Лианна, почувствовала себя здесь желанной гостьей. Не пленницей, не чужой, а будущей принцессой.

Лианна опустила глаза. Её щёки порозовели.

— Спасибо, — прошептала она. — Я... я не ожидала. Это большая честь.

— Честь — это то, что ты заслужила, — ответила Морвейна. — А теперь ешь пирожное детка.

После ужина, когда королева удалилась к себе, а слуги начали убирать со стола, Лианна взяла Эйнара за руку и тихо сказала:

— Покажи мне библиотеку. Я слышала о ней от Астрид. Она говорит, что там собраны книги со всего света. Это правда?

Эйнар улыбнулся — той самой, особенной улыбкой, которая появлялась у него только тогда, когда речь заходила о том, что он любил.

— Правда, — ответил он. — Идём. Я покажу тебе место, где ты, кажется, поселишься на ближайшие несколько недель.

Они вышли из малой столовой и направились по коридору, устланному серебристыми коврами. Замок в этот час был тих и спокоен: дневная суета улеглась, придворные разошлись по покоям, и только стража, застывшая у дверей, провожала их почтительными взглядами. Факелы на стенах горели ровным, мягким светом, и их пламя отражалось в витражах, разбрасывая по каменным плитам цветные блики — синие, золотые, алые. Где-то вдалеке, в глубине замка, звучала тихая музыка — кто-то из придворных дам играл на лютне, и мелодия, нежная и печальная, плыла под сводами, как запах ночных цветов.

Они поднялись по винтовой лестнице, вырезанной прямо в скале. Ступени были широкими, сглаженными сотнями ног за долгие столетия, и перила, сделанные из живого дерева, чуть пружинили под ладонью, словно отвечая на прикосновение. Наверху Эйнар толкнул тяжёлую дубовую дверь, украшенную резьбой — волки, бегущие сквозь лес, — и они вошли в библиотеку.

Лианна замерла на пороге. У неё перехватило дыхание.

Это была не просто библиотека. Это был храм книг. Огромный зал, уходящий ввысь на три, а может, и четыре этажа. Стены, сложенные из белого камня, были полностью скрыты стеллажами, и на них, от пола до самого потолка, высились книги. Сотни, тысячи, десятки тысяч томов. Кожаные переплёты, золотое тиснение, свитки, завёрнутые в пергамент, фолианты такого размера, что их, наверное, не поднять одному человеку. Воздух пах старой бумагой, кожей, воском и чем-то ещё — тонким, пряным, как сушёные травы.

В центре зала, под огромным куполом, расписанным звёздным небом — созвездия были выложены золотыми точками на тёмно-синем фоне, — стояли длинные дубовые столы с мягкими креслами вокруг. На столах горели свечи в серебряных подсвечниках, и их свет отражался в начищенном дереве. Вдоль стен тянулись галереи, соединённые лестницами, и на каждой галерее тоже были книги, книги, книги. Где-то в глубине зала журчал фонтан — маленький, встроенный в стену, — и его вода, стекая по каменным уступам, создавала успокаивающий, монотонный звук.

— О боги, — прошептала Лианна. — Я никогда... никогда не видела столько книг. Даже в Торнхилле... даже у мэтра Бейла... Это просто невероятно.

— Здесь собраны труды со всего света, — произнёс Эйнар, и в его голосе прозвучала гордость. — Хроники, легенды, трактаты по магии, истории, атласы. Есть свитки, которым больше тысячи лет. Есть книги, написанные на языках, которых уже никто не помнит. Мои предки собирали эту коллекцию всю жизнь. М

Они , что знание — это единственное, что нельзя отнять.

Лианна прошла вдоль стеллажа, касаясь пальцами корешков. Кожа, пергамент, бархат — каждая книга была на ощупь особенной. Она остановилась у одного из столов и провела ладонью по его гладкой поверхности.

— Я могу приходить сюда? — спросила она, поворачиваясь к Эйнару.

— Конечно, — ответил он, подходя ближе. — Этот замок в твоём распоряжении. Можешь приходить, когда захочешь. Читать, что захочешь. Хоть всю ночь напролёт. Никто не прогонит тебя.

— Даже ты?

— Я — тем более. — Он встал за её спиной, положил руки ей на плечи. — Я знал, что тебе здесь понравится. Ты всегда любила книги. Помнишь, как ты приносила мне «Сказания о Звёздных Королях»? Я до сих пор помню каждую страницу.

— Я тоже, — прошептала она. — Ты тогда путал «р» и «л». И рисовал волков на полях.

— Это были хорошие времена, — сказал он. — Трудные, но хорошие. Потому что ты была рядом.

Она повернулась к нему и оказалась лицом к лицу. В полумраке библиотеки его глаза казались ещё глубже, ещё голубее. В них отражались свечи, звёзды на куполе, и что-то ещё — что-то, от чего её сердце забилось быстрее.

— Знаешь, — произнёс он, и его голос стал тише, интимнее, — мы почти не проводим время вдвоём. За эти дни — только урывками. То я в Совете, то ты с королевой, то мы на ужине, где кроме нас ещё десяток людей. Я скучаю по тебе. Даже когда ты рядом.

— Я тоже, — ответила она. — Я целый день думаю о тебе. А когда вижу — это всего несколько минут.

— Тогда решено. — Он взял её лицо в ладони. — Завтрашний день — только наш. Никакого Совета, никаких послов, никаких дел. Только ты и я. Я покажу тебе город. Настоящий Верхейм — не только замок. Там есть рынок, где торгуют купцы со всего света. Есть сады на склонах гор. Есть водопад, который светится в темноте. Хочешь?

— Очень, — прошептала она. — Я так давно этого ждала.

— Я тоже. — Он наклонился и поцеловал её.

Чем дольше их губы касались друг друга, тем глубже он становился. Она ответила ему, запустив пальцы в его белые волосы, притягивая ближе. Его руки скользнули по её спине, прижали её к стеллажу. Книги за её спиной чуть сдвинулись, один из томов глухо стукнулся о соседний, но никто из них этого не заметил.

Он целовал её долго, с той сдерживаемой страстью, которая копилась в нём все эти годы. Его губы переместились с её губ на щёку, на висок, на шею — туда, где бился пульс. Она закрыла глаза, отдаваясь этому ощущению. Тепло разливалось по телу, как вино. Голова кружилась. Книги пахли стариной и воском, свечи мерцали, фонтан журчал в тишине, и весь мир за стенами библиотеки перестал существовать.

— Эйнар, — прошептала она, и его имя в её устах прозвучало как молитва.

— Лиан, — ответил он, не отрываясь от её шеи. — Моя Лиан.

Они простояли так долго — никто не считал минут. В библиотеке было тепло, уютно, и время здесь, казалось, останавливалось. Наконец он отстранился — с явной неохотой, — и посмотрел на неё. Её лицо раскраснелось, глаза блестели, губы припухли от поцелуев.

— Ты самая красивая женщина на свете, — сказал он. — И самая желанная.

— Тогда почему мы всё ещё стоим в библиотеке? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая, знакомая ему дразнящая нотка.

— Потому что я обещал, что всё будет правильно, — ответил он. — И я сдержу слово. Даже если это убивает меня. Но завтра... завтра мы проведём целый день вместе. Только ты и я. И никто не посмеет нам помешать.

— Обещаешь?

— Клянусь луной. — Он прижал её ладонь к своей груди, и она почувствовала, как бьётся его сердце.

Они простояли так ещё немного, но потом Эйнар без предупреждения, подхватил её на руки. Лианна тихо ахнула, обхватывая его за шею.

— Что ты делаешь? — прошептала она, хотя в её голосе не было ни тени протеста.

— То, что хотел сделать с первой минуты, как мы вошли сюда, — ответил он.

Он прошёл к огромному кожаному креслу, стоявшему в углу библиотеки, у самого камина — старому, с высокой спинкой и подлокотниками, обитыми тёмно-бордовой кожей, которая от времени стала только мягче. Кресло было таким большим, что в нём можно было поместиться вдвоём. Эйнар сел в него, усадив Лианну к себе на колени. Она оказалась лицом к нему, её руки всё ещё обнимали его за шею, её глаза, серые и глубокие, смотрели в его голубые.

В камине потрескивали дрова. Свечи на столах уже почти догорели, и в библиотеке царил мягкий, золотистый полумрак. Звёзды на куполе мерцали, как настоящие. Фонтан журчал где-то вдали, и этот звук был похож на колыбельную.

— Вот так, — прошептал он. — Теперь лучше.

Она улыбнулась и прижалась к нему, положив голову на его плечо. Его руки обнимали её — одна лежала на спине, другая — на коленях, поглаживая ткань платья. Он наклонился и поцеловал её в висок — легко, как крыло бабочки. Потом в скулу. Потом в уголок губ.

— Ты пахнешь лавандой, — сказал он. — И чем-то ещё.

— Это масло для ванны, — ответила она. — Астрид добавляет его в воду.

— Мне нравится. — Он снова поцеловал её, на этот раз в шею, и она почувствовала, как по телу пробегает дрожь. — Я хочу запомнить этот запах. Запомнить этот вечер. Запомнить, как ты сидишь у меня на руках.

Он целовал её медленно, нежно, наслаждаясь каждым мгновением. Его губы скользили по её щеке, по виску, по линии челюсти. Она чувствовала его дыхание — тёплое, ровное, — и от этого внутри всё замирало. Его руки гладили её спину, плечи, талию — не требовательно, а скорее успокаивающе, как будто он хотел убедиться, что она настоящая, что она здесь.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Я говорил тебе это сегодня?

— Кажется, нет, — ответила она, не открывая глаз.

— Тогда я говорю сейчас. Я люблю тебя, Лиан. Больше жизни. Больше короны. Больше всего на свете.

— Я тоже люблю тебя. — Она подняла голову и встретила его взгляд. — И мне так хорошо сейчас. Так спокойно. Как будто весь мир остался за этими стенами, а здесь — только мы.

— Так и есть, — сказал он. — Здесь — только мы.

Она потянулась к нему и поцеловала сама — мягко, но настойчиво. Он ответил, и на мгновение поцелуй стал глубже, горячее, но потом снова смягчился. Они не спешили. Им некуда было спешить.

Утро следующего дня началось с яркого солнца и пения птиц. Лианна проснулась рано, чувствуя себя отдохнувшей, и Астрид, едва войдя в покои, загадочно улыбнулась.

— Принц Эйнар велел передать, что ждёт вас через час во дворе замка. Просил одеться... попроще.

— Попроще? — переспросила Лианна.

— Да, леди. Он сказал: «Никаких бархатов и жемчугов». — Астрид уже доставала из сундука простое шерстяное платье тёмно-серого цвета, без вышивки, без серебра, и тёплый дорожный плащ. — Вот. И волосы, я думаю, лучше заплести в простую косу. Вы должны выглядеть как обычная горожанка.

Лианна улыбнулась. Кажется, Эйнар задумал что-то интересное.

Через час она спустилась во двор. Эйнар уже ждал её — в простой тёмной тунике, без золотых пряжек и фамильного кольца. Его белые волосы были собраны в низкий хвост, и если бы не их цвет, его можно было бы принять за обычного северянина. Рядом с ним стояли Роан, Сигурд и Бран — все трое тоже одетые просто, без доспехов, лишь с короткими мечами на поясах. Бран, заметив Лианну, одобрительно кивнул.

— Отлично выглядите, леди Лианна. Никто не догадается, что вы — будущая принцесса.

— Это комплимент? — спросила она.

— Это констатация факта, — ответил старый воин, и в его глазах блеснула смешинка.

Они вышли из замка через боковые ворота и сразу окунулись в шум и суету Верхейма. Днём город был совсем не таким, как ночью — не загадочным и притихшим, а ярким, звонким, бурлящим жизнью. Улицы, мощённые белым булыжником, отполированным сотнями ног до зеркального блеска, петляли между домами, то взбираясь на холмы, то спускаясь в низины. Вдоль них, через равные промежутки, стояли кованые фонари — днём они не горели, но их стеклянные колпаки, выдутые гномьими мастерами, сияли на солнце, как драгоценные камни.

Повсюду кипела жизнь. Торговцы расхваливали свои товары, и их голоса сливались в многоголосый хор. Ремесленники работали прямо в открытых мастерских, выходивших на улицу: кузнец в кожаном фартуке бил молотом по раскалённому металлу, и снопы искр разлетались во все стороны; гончар за гончарным кругом лепил из глины кувшин, и его руки двигались плавно, завораживающе; ткач за деревянным станком перебирал нити, и узор рождался прямо на глазах. Дети носились друг за другом, лавируя между прохожими, и их смех эхом разносился по улицам. Собаки — большие, лохматые, похожие на волков, — лежали у порогов или бежали рядом с хозяевами, высунув языки.

Воздух пах свежим хлебом, жареным мясом, пряностями и цветами. Цветы продавали с лотков, и их аромат плыл над улицами, смешиваясь с остальными запахами. Здесь были розы, пионы, лаванда, но попадались и незнакомые Лианне цветы: одни светились изнутри, как тот мох в саду, другие пахли так сладко, что кружилась голова, третьи меняли цвет лепестков прямо на глазах — от белого к голубому, от голубого к розовому.

Лианна крутила головой, не в силах насмотреться. Дома здесь были не просто зданиями — они были частью природы, продолжением леса. Многие из них были вырезаны прямо в стволах исполинских деревьев, чьи кроны уходили в самое небо. Окна светились в толще коры, и стёкла в них были не простыми, а цветными — синими, зелёными, золотыми, — так что дом казался украшенным драгоценными камнями. Из труб поднимался дымок, и он пах не гарью, а сушёными травами и смолой. На ветвях, нависавших над улицей, сушились связки грибов и пучки трав, покачиваясь на ветру.

Другие дома были сложены из белого камня, добытого в горах. Их стены были увиты плющом и диким виноградом, который осенью, наверное, краснел, как пламя. Окна — большие, стрельчатые — были распахнуты настежь, и оттуда доносились звуки: женский смех, детский плач, песня, которую кто-то напевал, занимаясь домашними делами.

На перекрёстках журчали фонтаны. Их чаши были высечены из цельного камня, и вода в них была такой прозрачной, что виднелись камешки на дне — разноцветные, отшлифованные потоком. Вокруг фонтанов сидели люди: кто-то отдыхал после долгой дороги, кто-то набирал воду в кувшины, кто-то просто наслаждался прохладой. У одного из фонтанов старик рассказывал сказку собравшимся детям, и его голос, скрипучий и добрый, разносился над площадью.

— Это удивительно, — прошептала Лианна, останавливаясь у фонтана и глядя на прозрачную воду. — Всё такое... живое. Даже дома. Даже камни. Я никогда не видела ничего подобного.

— Мы не строим, мы выращиваем, — ответил Эйнар, останавливаясь рядом с ней. — Деревья здесь растут так, как им указывают. Это древняя магия, которую оборотни знали ещё до того, как появились люди. А камень... камень поёт. Если приложить к нему руку, можно услышать его голос. Хочешь попробовать?

Она кивнула и приложила ладонь к каменной чаше фонтана. Камень был прохладным и гладким, как шёлк. И вдруг она почувствовала: он дрожит. Едва заметно, как струна. И в этой дрожи был звук — низкий, глубокий, как далёкий гул колокола.

— Он поёт! — выдохнула она. — Я слышу!

— Камень помнит, — сказал Эйнар. — Всё, что происходило вокруг него. Всех, кто прикасался к нему. Он живой, как и всё в этом городе.

Они прошли через Рыночную площадь — огромную, вымощенную белым камнем, который на солнце казался не просто светлым, а почти светящимся, словно в него вплавили лунные лучи. Площадь была круглой, как амфитеатр, и со всех сторон её обступали дома с арочными галереями на первых этажах. В тени этих арок прятались от солнца торговцы, а над ними, на вторых и третьих этажах, с балконов свешивались ковры и гирлянды из сушёных цветов.

В центре площади, на возвышении из трёх каменных ступеней, бил фонтан. Он был устроен хитро: вода вырывалась не из одной чаши, а из десятка трубочек, спрятанных в каменных фигурах волков, расставленных по кругу. Волки были вырезаны с такой точностью, что казались живыми — их морды были обращены к центру, а из раскрытых пастей лилась вода, сверкая на солнце, как расплавленное серебро. Вокруг фонтана сидели люди — кто на корточках, кто на расстеленных плащах, — отдыхали, ели, смеялись.

Чего здесь только не было. Лотки со специями — шафран, корица, кардамон, имбирь, перец, — лежали горками в деревянных плошках, и их ароматы смешивались в один, густой и пряный, от которого щекотало в носу и хотелось чихать. Прилавки с тканями — шёлк, бархат, тонкая шерсть, — переливались на солнце, как река. Один из торговцев, высокий смуглый человек в тюрбане, развернул перед покупательницей отрез бирюзового шёлка, и ткань заструилась в его руках, как вода. Корзины с фруктами и овощами громоздились пирамидами: яблоки, груши, сливы, виноград, орехи, тыквы, репа, морковь — всё такое свежее, будто только что с грядки. Глиняные горшки, расписанные яркими узорами — синими, жёлтыми, зелёными, — были составлены в ряды, и каждый узор что-то означал: на одном — волк, бегущий по холмам, на другом — луна над горами, на третьем — дерево с раскидистыми ветвями. Оружие гномьей работы было разложено на чёрном бархате, и оно блестело так, что больно было смотреть: мечи с рукоятями, украшенными самоцветами, кинжалы с гравировкой, шлемы с нашлемными фигурами, щиты, расписанные гербами.

Торговцы — и люди, и оборотни, и даже несколько гномов, приехавших с востока, — громко зазывали покупателей. Один гном, рыжебородый и коренастый, размахивал молотом и кричал: «Лучшая сталь к востоку от Седого Хребта! Подходи, не скупись! Этим мечом твой прадед дрался, и твой внук будет драться — не затупится, не сломается!» Рядом с ним эльфийка продавала амулеты — маленькие, на кожаных шнурках, — и тихим, певучим голосом объясняла покупательнице, что этот амулет защищает от сглаза, а этот — приносит удачу в любви.

Лианна остановилась у лотка с украшениями и долго не могла оторвать взгляд от подвески. Это был маленький серебряный волк, застывший в прыжке: передние лапы вытянуты вперёд, задние — оттолкнулись от земли, хвост распушён. Каждая шерстинка была проработана с изумительной точностью, а глазами служили два крошечных сапфира — голубых, как у Эйнара в человеческом обличье, и в них, казалось, горел живой огонь. Подвеска висела на тонкой серебряной цепочке и, покачиваясь на ветру, ловила солнечный свет.

— Нравится? — спросил Эйнар.

— Очень. Но серебро... оно же для вас яд. Как же здесь продают серебро?

— Торговцы продают всё. Люди носят серебро. Гномы его добывают и обрабатывают. Мы просто не прикасаемся к нему. — Он повернулся к торговцу. — Сколько?

— Три золотых, господин. Работа ручная, камень из Седого Хребта.

Эйнар расплатился и протянул подвеску Лианне.

— Это тебе. Носи. Это напоминание о сегодняшнем дне.

Она взяла украшение, и её пальцы дрогнули.

— Спасибо, — прошептала она. — Я буду беречь его.

Они продолжили прогулку. Эйнар показывал ей город: храм Луны, высеченный в скале, с колоннами, светящимися в темноте; мост через горную реку, под которым вода падала вниз с высоты в несколько десятков футов, разбиваясь о камни радужными брызгами; старый дуб на центральной площади, которому, по словам Брана, было больше тысячи лет и который считался священным.

К полудню они изрядно проголодались. Сигурд, который всю дорогу жаловался, что у него «сводит живот от запахов», предложил зайти в трактир.

— Здесь есть одно местечко, — сказал он, — «У старого дуба». Подают лучшую похлёбку в городе. И эль там отменный.

Трактир оказался небольшим, но уютным: низкие потолки с деревянными балками, на которых висели пучки сушёных трав; грубые столы и скамьи, пахнущие деревом; очаг, в котором жарилось мясо. Посетители — в основном простые работники и торговцы — не обратили на вошедших никакого внимания. Они заняли стол у окна, и к ним тут же подошла хозяйка — дородная женщина с добрыми глазами и мукой на переднике.

— Что подать, господа? У нас сегодня похлёбка из оленины с кореньями, свежий хлеб, сыр и эль. И пирог с голубятиной есть — только из печи вынули.

— Всё неси, — махнул рукой Сигурд. — Особенно эль.

Когда еду принесли, Лианна с удивлением уставилась на свою миску. Похлёбка была густой и ароматной, с кусками нежного мяса, которое само отходило от костей, и крупно нарезанными овощами. Хлеб был тёплым, с хрустящей корочкой, сыр — мягким и сливочным, а эль — тёмным, с привкусом мёда. Она попробовала ложку похлёбки и зажмурилась от удовольствия.

— Это вкуснее, чем на королевском пиру, — призналась она.

— Я же говорил! — Сигурд просиял. — Простая еда — лучшая еда.

— Ты говоришь это каждый раз, когда дорываешься до похлёбки, — заметил Роан.

— Потому что это правда!

Бран усмехнулся в бороду. Эйнар смотрел на Лианну — на её раскрасневшееся лицо, на блестящие глаза, на то, как она с наслаждением ест простую трактирную еду, — и чувствовал, как в груди разливается тепло. Она была здесь. Она была счастлива. И он был счастлив вместе с ней.

После трактира они снова вышли на залитые солнцем улицы Верхейма. Лианна чувствовала себя сытой и довольной: простая похлёбка и свежий хлеб сделали то, чего не могли сделать изысканные блюда королевского стола, — подарили ощущение уюта и тепла. Она шла рядом с Эйнаром, и её рука покоилась на сгибе его локтя. Роан, Сигурд и Бран держались чуть позади, негромко переговариваясь о чём-то своём.

— Куда теперь? — спросила Лианна.

— Я хочу познакомить тебя кое с кем, — ответил Эйнар. — Это мой дядя. Не по прямой линии — он внебрачный сын моего деда, но дед вырастил его вместе с моим отцом. Когда отец стал королём, он назначил его главой королевской стражи. Он был одним из лучших воинов Верлорна, пока с ним не случилось несчастье.

— Какое?

— Он потерял ногу. В битве с разбойниками на восточных болотах. С тех пор он не служит, но я часто навещал его в детстве. Он учил меня драться, когда Бран был занят. И ещё он лучший резчик по дереву во всём Верхейме. Ты видела фигурки, которые тебе дарил Кайл? Дядя мог бы дать ему пару уроков.

— Как его зовут?

— Орм, — ответил Эйнар. — Орм Серебряный Плащ. Хотя он редко использует родовое имя. Говорит, что не заслужил его. Но я думаю иначе.

Они свернули на тихую улочку, вьющуюся у подножия горы. Здесь было меньше народа, чем на Рыночной площади, и тишина, нарушаемая лишь пением птиц да журчанием ручья, казалась почти оглушительной после шумных улиц. Дома здесь были меньше, но каждый — как произведение искусства: резные двери, витражи, цветы в горшках на подоконниках.

У одного из домов — невысокого, сложенного из белого камня, с круглой дубовой дверью и крошечным садиком перед входом, — Эйнар остановился. Садик был ухожен: вдоль дорожки цвели какие-то незнакомые Лианне цветы, а в углу, под старым деревом, стояла деревянная скульптура — волк, вырезанный с таким мастерством, что казалось, он сейчас оживёт и спрыгнет с постамента. Из трубы дома поднимался дымок, и пахло смолой и свежей стружкой.

Эйнар постучал в дверь — три коротких удара, один длинный, словно условный сигнал. За дверью послышались шаги — неровные, с характерным стуком. Дверь отворилась.

На пороге стоял мужчина лет сорока пяти — широкоплечий, с коротко стриженными русыми волосами, уже сильно тронутыми сединой на висках, и ясными янтарными глазами. Его лицо, обветренное и загорелое, пересекал тонкий шрам, уходящий от виска к подбородку. Он опирался на деревянный костыль, и левая штанина его была подвернута ниже колена, открывая искусно сделанный протез — лёгкий, с металлическими шарнирами и кожаными ремнями. Одет он был просто: льняная рубаха, шерстяной жилет, штаны, — но держался с достоинством старого воина.

— Эйнар! — воскликнул он, и его лицо осветилось широкой, радостной улыбкой. — Я слышал, ты вернулся, но не думал, что ты заглянешь ко мне так скоро! Или... — он оглядел принца с ног до головы и хмыкнул, — ...ты пришёл, потому что тебе что-то нужно?

— Я пришёл, потому что соскучился, дядя, — ответил Эйнар, и в его голосе прозвучала та особенная теплота, которая бывает только между близкими людьми. Он шагнул вперёд и обнял Орма — крепко, по-мужски, хлопнув по спине. — И я пришёл не один. Я хочу познакомить тебя кое с кем.

Он отступил в сторону и сделал жест в сторону Лианны.

— Это леди Лианна Корвейская. Моя невеста.

Орм перевёл взгляд на Лианну. Его глаза, янтарные и цепкие, оглядели её с головы до ног — но не оценивающе, как у придворных, а скорее с доброжелательным любопытством. Он склонил голову — насколько позволял костыль, — и произнёс:

— Для меня честь, леди Лианна. Я много слышал о вас. Точнее, — он бросил короткий взгляд на Эйнара, — этот парень прожужжал мне все уши ещё до того, как уехал. «Лиан то, Лиан сё». Я уж думал, он выдумал вас.

— Я настоящая, — ответила она с улыбкой. — И я рада познакомиться с дядей Эйнара.

— Тогда проходите, — Орм отступил в сторону, пропуская их в дом. — У меня не дворец, конечно, но для племянника и его прекрасной невесты место всегда найдётся. Ингрид! — крикнул он через плечо. — У нас гости!

Из глубины дома, из комнаты, выходившей на задний двор, послышались лёгкие шаги, и в коридор вышла женщина. Она была невысокой, ладной, с тёмно-русыми волосами, убранными в простую косу, перекинутую через плечо. Её глаза — серо-голубые, тёплые, как летнее небо, — светились радушием. На ней было простое домашнее платье из мягкой зелёной шерсти, а руки — в муке, потому что она, видимо, как раз готовила тесто. Она вытерла ладони о передник и, увидев Эйнара, просияла.

— Эйнар! — воскликнула она, подходя ближе. — Она перевела взгляд на Лианну и тут же сделала лёгкий реверанс — насколько позволял передник и мука на руках. — А вы, должно быть, леди Лианна. Орм говорил, что Эйнар нашёл себе невесту. Но он не говорил, что она такая красавица.

— Спасибо, — ответила Лианна, чувствуя, как к щекам приливает тепло. — Это правда. Я Лианна.

— А я Ингрид, — женщина улыбнулась. — Просто Ингрид. Никаких титулов. Здесь, в этом доме, мы все простые люди. Ну, почти все. — Она бросила лукавый взгляд на Эйнара. — Проходите, проходите! У меня как раз пирог в печи. Будете чай?

Она провела их в гостиную — небольшую, но удивительно уютную комнату с низким потолком, подпертым тёмными деревянными балками, на которых висели пучки сушёных трав. В камине потрескивал огонь, и от него по комнате разливалось мягкое тепло. На стенах висели деревянные фигурки — волки, олени, птицы, — вырезанные с тем же мастерством, что и скульптура в саду. У окна стоял ткацкий станок Ингрид, и на нём была натянута начатая работа — ткань с узором из дубовых листьев. На подоконнике, среди горшков с геранью, лежала кошка — пушистая, серая, она лениво приоткрыла один глаз, оценила гостей и снова задремала.

Орм опустился в кресло у камина, вытянув ногу, и жестом пригласил гостей садиться. Ингрид исчезла на кухне и вернулась через минуту с подносом, уставленным глиняными чашками, горшочком мёда и тарелкой с кусками свежего яблочного пирога, от которого шёл такой аромат, что у Лианны закружилась голова.

— Угощайтесь, — сказала Ингрид, разливая чай. — Пирог только из печи.

— Это лучшее, что я пробовала за последние дни, — искренне ответила Лианна, откусив кусочек. Пирог был нежным, сладким, с хрустящей корочкой, и яблоки в нём были нарезаны крупно, так что чувствовался каждый кусочек. — Вы замечательно готовите.

Ингрид просияла. Они с Ормом сидели рядом — она на подлокотнике его кресла, он обнимал её за талию одной рукой, — и это было так естественно, так тепло, что Лианна невольно залюбовалась ими. Они не были молоды — обоим было далеко за сорок, — но в том, как они смотрели друг на друга, как касались друг друга, как она поправляла ему воротник, а он накрывал её руку своей, было что-то, от чего у Лианны щемило сердце. Не страсть. Не пожар. А спокойное, ровное тепло. Как угли в камине, которые греют всю ночь.

Они проговорили больше часа. Орм расспрашивал Эйнара о турнире, о поединке с Гаретом, о делах в Совете. Ингрид расспрашивала Лианну о её жизни, о замке, о книгах, которые она читала. Когда речь зашла о том, как они с Ормом познакомились, Ингрид рассмеялась:

— Он ворвался в мой дом, раненый, весь в крови, и потребовал, чтобы я его спрятала. А я вместо этого огрела его сковородкой по голове. Думала, разбойник. А он оказался главой королевской стражи. С тех пор и живём.

— Это была любовь с первого удара, — добавил Орм, и они оба рассмеялись.

Когда солнце начало клониться к закату, Эйнар и Лианна попрощались с хозяевами и вышли на улицу. Закат окрасил небо в розовые и золотые тона, и город, уже начавший затихать, казался ещё более прекрасным, чем днём. Они шли молча, держась за руки, и каждый думал о своём.

Наконец Лианна нарушила тишину.

— Знаешь, — сказала она, — глядя на них... на Орма и Ингрид... я поняла, чего хочу. Я хочу такие же отношения, как у них. Без фальши, без притворства. Чтобы мы могли сидеть у камина, смеяться над глупыми историями, жечь пироги и драться сковородками. Чтобы через двадцать лет ты смотрел на меня так же, как Орм смотрит на Ингрид. С теплом. С нежностью. Как будто я — самое дорогое, что у тебя есть.

Эйнар остановился. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони и заглянул в глаза.

— Так и будет, — сказал он. — Я обещаю тебе. Через двадцать лет. Через сорок. Через столько, сколько нам отмерено. Я буду смотреть на тебя так же. И любить тебя так же. Потому что ты и есть самое дорогое, что у меня есть.

Она улыбнулась и, привстав на цыпочки, поцеловала его — легко, нежно, обещающе. Закат догорал над Верхеймом, и город затихал, готовясь ко сну. Они стояли посреди улицы, держась за руки, и думали о том, что впереди у них — целая жизнь. Вместе.

В дни, предшествовавшие приёму, Серебряный Замок гудел, как улей. Слуги сновали по коридорам с охапками цветов и серебряными канделябрами, повара колдовали над плитами, составляя меню из дюжины блюд, портнихи трудились над нарядами. Гонцы были разосланы во все уголки Верлорна — и даже за его пределы, — чтобы оповестить лордов, старейшин кланов и почётных гостей о предстоящем торжестве.

Лианна, оказавшаяся в центре этой суеты, чувствовала себя немного растерянно. Она привыкла быть незаметной — в Вороньем Гнезде её не замечали, а если и замечали, то лишь для того, чтобы упрекнуть. Здесь же всё было иначе. Здесь она была будущей принцессой. И все — от королевы до последней служанки — относились к ней с тем особым, уважительным вниманием, к которому она ещё не привыкла.

Астрид оказалась незаменимой помощницей. Она знала всё: кто из лордов прибыл, кто ещё в пути, какие цвета предпочитает королева, какие цветы лучше всего смотрятся в волосах, какое платье будет уместно для столь важного события. Каждое утро она появлялась в покоях Лианны с кипой новостей и неизменной улыбкой.

За два дня до приёма в покои Лианны доставили платье. Его принесли четыре служанки, и каждая держала часть наряда так, будто это была священная реликвия. Платье было из тёмно-синего бархата — цвета ночного неба над Верхеймом, — и по его подолу и рукавам шла серебряная вышивка, изображавшая дубовые листья и бегущих волков. Герб Корвейских и герб Серебряного Плаща, соединённые в одном узоре. Это был подарок королевы.

Лианна провела пальцами по бархату. Ткань была мягкой, как пух, и в свете камина переливалась глубокими, тёмными оттенками. На спине, у самого ворота, была вышита крошечная серебряная луна — знак дома Серебряного Плаща.

— Это... прекрасно, — прошептала она. — У меня никогда не было такого платья.

— У вас будет ещё много таких, — ответила Астрид. — Когда вы станете принцессой.

В день приёма Лианна проснулась с первыми лучами солнца и не смогла больше уснуть. Она стояла у окна, глядя на просыпающийся город, и пыталась унять волнение. Астрид пришла рано и взялась за работу с той же спокойной, уверенной энергией, что и всегда.

— Сегодня вы должны быть прекрасны, леди Лианна, — сказала она. — Но вам не о чем волноваться. Принц будет рядом. Королева — тоже. Всё пройдёт хорошо.

Она помогла Лианне облачиться в платье, застегнула длинный ряд перламутровых пуговиц на спине, поправила рукава, расправила складки. Потом усадила её перед зеркалом и принялась за причёску. Сегодня никакой простой косы: волосы Лианны были уложены в высокую, но не слишком строгую причёску, перевитую серебряными нитями и жемчугом. На шею Астрид надела ожерелье из сапфиров — то самое, что Эйнар застегнул на ней несколько дней назад, — и в ушах засияли маленькие сапфировые капли.

— Вот, — произнесла служанка, отступая на шаг. — Теперь вы выглядите как будущая принцесса.

Лианна посмотрела на своё отражение — и не узнала себя. Из зеркала на неё смотрела женщина, которую она никогда раньше не видела. Уверенная. Сияющая. Красивая. Не та забитая девочка из Вороньего Гнезда, не та пленница, которую отец хотел продать, не та беглянка, что дрожала в повозке на пути в Верхейм. Принцесса.

В дверь постучали. Астрид открыла — и на пороге возник Эйнар. Он был в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром, и его белые волосы, распущенные по плечам, сияли в свете факелов. Увидев Лианну, он замер.

— Ты... — он запнулся, подбирая слова, — ...ты прекрасна. Я знал, что ты красива, но сегодня... сегодня ты как луна. Как звезда. Как всё самое светлое, что есть в этом мире.

— Ты тоже выглядишь неплохо, — ответила она с улыбкой.

— «Неплохо»? — Он приподнял бровь и шагнул к ней. — Я скакал через полмира, победил на турнире, выжил после яда, а ты говоришь «неплохо»?

— Ну, хорошо. Ты выглядишь очень даже ничего.

Он рассмеялся и, взяв её за руку, поднёс к губам.

— Идём, — сказал он. — Нас ждут. Королева уже в тронном зале. Гости собираются. Ты готова?

— Готова, — ответила она и, взяв его под руку, вышла в коридор.

Приём был в самом разгаре, когда они вошли в тронный зал. Огромное помещение, освещённое сотнями свечей, сияло. Гости — лорды и леди Верлорна, послы из соседних земель, старейшины кланов — заполнили зал, и их наряды, украшенные золотом и самоцветами, переливались в свете канделябров. Музыканты играли на галерее, и их мелодия, торжественная и плавная, плыла под сводами. У трона, на возвышении, стояла королева Морвейна — в платье из серебристого бархата, с короной из лунного камня на голове.

Герольд ударил посохом, и его голос разнёсся над залом:

— Его высочество принц Эйнар Серебряный Плащ и леди Лианна Корвейская!

Разговоры стихли. Все взгляды обратились к вошедшим. Лианна почувствовала, как сотни глаз устремились на неё, и невольно сжала руку Эйнара. Но он ободряюще стиснул её ладонь в ответ и тихо шепнул: «Дыши. Ты здесь как дома».

Они прошли через зал, и гости расступались перед ними, как вода перед носом корабля. Лианна держала спину прямо, подбородок — чуть приподнятым, и старалась не встречаться взглядом с теми, кто разглядывал её с откровенным любопытством. Она заметила леди Ингрид, которая стояла рядом с Ормом, и та ободряюще улыбнулась ей. Заметила Роана, Сигурда и Брана, выстроившихся в почётном карауле у стены. Заметила эльфийского посла с высокими скулами и миндалевидными глазами. Заметила гномов, прибывших из Каменного Предела.

У трона они остановились. Королева Морвейна подняла руку, и музыканты смолкли.

— Лорды и леди Верлорна, — произнесла она, и её голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы почтить моего племянника, принца Эйнара, и его будущую жену, леди Лианну Корвейскую.

— Эта женщина — человек, — продолжала королева. — Но она доказала, что её сердце достойно любого оборотня. Она рисковала жизнью. Она прошла через боль и предательство. Ради моего племянника. И она здесь. С нами. Я объявляю её невестой наследного принца Верлорна.

Зал взорвался аплодисментами. Лианна почувствовала, как к глазам подступают слёзы — но на этот раз счастливые. Эйнар взял её за руку и поднёс к губам.

— Мы справились, — ответила она.

— Ты справилась, теперь можем повеселится — прошептал он.

Когда стихли аплодисменты и гости вновь зашумели, поздравляя молодых, Эйнар повернулся к Лианне. Его голубые глаза сияли в свете сотен свечей, а на губах играла та самая, волчья улыбка, которую она так любила.

— Кажется, теперь мы официально жених и невеста, — произнёс он. — Полагаю, это означает, что я имею право пригласить тебя на танец.

— Имеешь, — ответила она, вкладывая свою ладонь в его протянутую руку.

Он вывел её в центр зала. Музыканты на галерее, словно только и ждали этого момента, заиграли медленную, тягучую мелодию — ту самую, что играли когда-то на пиру после турнира. Но тогда всё было иначе: тогда они скрывались, прятали взгляды, танцевали на расстоянии, боясь, что кто-то узнает их тайну. Теперь же Эйнар притянул Лианну к себе — открыто, без страха, положил руку на её талию и закружил в танце.

Гости расступились, образовав широкий круг, и теперь все взгляды были устремлены на них — на принца и его невесту, на беловолосого воина и девушку в синем бархате. Свечи в хрустальных канделябрах отбрасывали на пол дрожащие золотистые блики, и эти блики скользили под ногами танцующих, словно расстилали перед ними светящийся ковёр. Высокие стрельчатые окна были распахнуты в ночь, и сквозь них в зал вливался серебристый лунный свет, смешиваясь с золотом свечей. Где-то вдалеке, в саду, пели ночные птицы, и их пение, едва слышное, вплеталось в музыку.

Лианна не замечала ни гостей, ни королевы, ни слуг, застывших у стен. Она видела только его. Его глаза — глубокие, как горные озёра, — смотрели на неё с такой нежностью, что у неё перехватывало дыхание. Его рука, лежавшая на её талии, была тёплой и надёжной. Он вёл её легко, уверенно, и она следовала за ним, как лист следует за течением реки.

— Помнишь наш первый танец? — спросил он негромко, наклоняясь к её уху.

— Конечно, — ответила она. — Ты тогда был одет во все черное. И я злилась на тебя.

— Я помню. Ты сказала: «А тебе есть дело?» — и посмотрела на меня так, будто хотела испепелить.

— Ты заслужил. Ты весь вечер делал вид, что не замечаешь меня.

— Я не мог смотреть на тебя. Если бы я посмотрел, то не смог бы отвести глаз, сдержаться. — Он чуть крепче сжал её талию. — Как сейчас.

Она улыбнулась и покачала головой.

— Ты стал говорить комплименты. Раньше ты только рычал и хмурился.

— Это ты на меня так влияешь. Рядом с тобой я превращаюсь в... — он запнулся, подбирая слово.

— В кого?

— В человека. Настоящего. Не волка, не принца — просто мужчину, который любит женщину.

Она подняла на него глаза и встретила его взгляд. В этот миг музыка стала тише, словно отступая на второй план, и весь мир сузился до этого танца, до этих глаз, до тепла его рук. Он наклонился и легко, почти невесомо коснулся губами её виска. Она прикрыла глаза, чувствуя, как внутри разливается тепло — не огонь, не страсть, а что-то более глубокое. Спокойное. Правильное. Счастье.

— Я люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он. — И я люблю тебя. Больше всего на свете.

Танец закончился. Музыка стихла, и зал взорвался аплодисментами — более громкими и искренними, чем прежде. Лианна, запыхавшаяся и раскрасневшаяся, присела в реверансе перед королевой, которая смотрела на них с лёгкой, одобрительной улыбкой. Эйнар поклонился.

Потом, когда гости снова зашумели и музыканты заиграли следующий танец — быстрый, весёлый, — он отвёл её в сторону, к одной из колонн, увитых гирляндами из белых цветов.

— Ты счастлива? — спросил он.

— Очень, — ответила она. — Сегодня я впервые почувствовала, что у меня есть дом. Не замок, не комната, не покои — а дом. Ты — мой дом, Эйнар. И этот город. И эти люди. Я хочу остаться здесь навсегда.

— Так и будет, — сказал он, беря её за руку. — Мы поженимся. У нас будет семья. Дети. Внуки. И никто больше не разлучит нас. Клянусь луной.

— Клянусь луной, — повторила она, и их пальцы сплелись.

Бал подошёл к концу и последние гости начали расходиться, Эйнар взял Лианну за руку и увлёк её прочь из шумного зала. Они прошли по коридору, устланному серебристыми коврами, мимо гобеленов и спящих стражников, и вышли в зимний сад — тот самый, что примыкал к восточному крылу замка.

Зимний сад Серебряного Замка был местом, где время, казалось, останавливалось. Огромное пространство, укрытое стеклянным куполом, напоминало не рукотворное строение, а волшебный лес, запертый в хрустальном шаре. Купол поддерживали изящные кованые арки, увитые плющом и диким виноградом, и сквозь прозрачное стекло лился лунный свет — мягкий, серебристый, смешанный с сиянием звёзд. Вдоль дорожек, вымощенных белым камнем, росли деревья и кустарники, привезённые со всех концов света: апельсиновые деревья с крошечными плодами, блестевшими в темноте, как золотые шары; магнолии, чьи цветы источали сладкий, дурманящий аромат; папоротники высотой в человеческий рост; и розы — десятки, сотни роз, — белые, алые, розовые, и каждая словно светилась изнутри. В воздухе пахло жасмином, влажной землёй и чем-то ещё — тонким, пряным, незнакомым.

В центре сада, на небольшом возвышении, журчал фонтан. Его чаша была высечена из цельного белого мрамора, и вода в ней переливалась в лунном свете, как расплавленное серебро. Струи воды взлетали вверх, рассыпались на тысячи капель и падали обратно с тихим, убаюкивающим плеском. Вокруг фонтана стояли каменные скамьи, увитые плющом, и на одну из них Эйнар усадил Лианну.

— Здесь так тихо, — прошептала она, оглядываясь. — Как будто мы одни в целом мире.

— Так и есть, — ответил он, опускаясь рядом. — Здесь нас никто не найдёт.

Он обнял её за плечи, притянул к себе, и она прижалась к нему, чувствуя тепло его тела. Фонтан журчал, розы пахли, звёзды сияли над стеклянным куполом. Он наклонился и поцеловал её в висок — легко, как крыло бабочки.

— Сегодня ты была прекрасна, — произнёс он негромко. — Я смотрел на тебя и думал: как мне повезло. Как я заслужил такую женщину?

— Ты заслужил, — ответила она. — Ты прошёл через ад, Эйнар. Ты выжил. Ты никогда не сдавался. Даже когда я... даже когда я сомневалась.

— Ты никогда не сомневалась. — Он покачал головой. — Ты ждала. Семь лет. Это больше, чем верность. Это... — он запнулся, подбирая слово, — ...это подвиг Лианна, я горжусь тобой.

Он снова поцеловал её — на этот раз в щёку, потом в уголок губ. Его пальцы гладили её плечо, спускаясь ниже, к локтю, к запястью. Она закрыла глаза, отдаваясь этим прикосновениям.

— Я не могу дождаться того дня, когда ты станешь моей женой, — прошептал он, касаясь губами её уха. — Когда я смогу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Когда мне не нужно будет уходить от тебя на рассвете. Когда ты будешь моей — перед всем миром, перед луной, перед богами.

— Я уже твоя, — ответила она. — С того самого дня, как спустилась в подземелье.

Он прижал её к себе крепче и поцеловал — глубоко, нежно, с той сдерживаемой страстью, которую она чувствовала в каждом его движении. Его руки обнимали её, его губы были тёплыми и мягкими, и она отвечала ему, запуская пальцы в его белые волосы. Фонтан журчал, звёзды сияли, и мир за стенами сада перестал существовать.

Прошло немало времени, прежде чем они наконец поднялись со скамьи. Эйнар проводил её до дверей покоев. У порога он задержался, взял её лицо в ладони и поцеловал.

— Спокойной ночи, Лиан, — произнёс он, и голос его прозвучал хрипло, выдавая, чего ему стоило это прощание.

— Спокойной ночи, Эйнар, — ответила она, и её пальцы на мгновение задержались на его щеке, прежде чем она скрылась за дверью.

Оставшись один в коридоре, Эйнар закрыл глаза и глубоко вздохнул. Ему нужно было выпустить пар — в прямом смысле. Он вышел из замка через боковые ворота, миновал спящую стражу и углубился в лес, подступавший к самым стенам Верхейма.

Здесь, среди вековых сосен, он позволил себе то, что сдерживал весь вечер. Одежда упала на траву, и через мгновение на поляне стоял уже не принц, а огромный белый волк. Он встряхнулся, разбрызгивая капли росы, и побежал. Лес принял его — тёмный, влажный, пахнущий хвоей и мхом. Волк мчался сквозь чащу, перепрыгивая через ручьи и поваленные стволы, и ветер свистел в его ушах. Он не думал ни о чём. Только бежал, сбрасывая с себя всё напряжение, всю страсть, всё желание, которое копилось в нём весь вечер и которое он не мог — не имел права — выплеснуть иначе.

Где-то вдалеке, над горами, взошла луна — полная, серебряная. Волк остановился на вершине холма, запрокинул голову и завыл. Его вой разнёсся над лесом, над замком, над спящим городом — одинокий, тоскливый и в то же время полный надежды.

Глава 26.

Утро после бала выдалось тихим и ясным. За окном, выходящим на горы, ещё лежал снег — влажный, оседающий, с проталинами у корней деревьев и журчащими ручейками талой воды. Зима отступала, и в воздухе уже чувствовался тот особенный, едва уловимый запах — не морозной свежести, а влажной земли и набухающих почек. На старых дубах, что росли у стен замка, ещё висели сосульки, но с них уже капало — мерно, звонко: то весна отсчитывала свои первые, робкие такты.

Лианна проснулась поздно, чувствуя во всём теле приятную усталость — отголосок вчерашних танцев, смеха и долгих разговоров. В камине потрескивали дрова, и их тепло разливалось по комнате, прогоняя утреннюю прохладу. Астрид, как всегда, уже ждала её с завтраком: свежий хлеб, масло, мёд и горячий травяной отвар с корицей — последние зимние пряности, которые скоро уступят место весенним травам.

Лианна позавтракала, сидя в постели, закутавшись в меховое одеяло, а потом попросила Астрид принести письменные принадлежности. Служанка принесла всё необходимое: гладкий лист пергамента, чернильницу с тёмно-синими чернилами, остро заточенное гусиное перо и серебряную печать с гербом Серебряного Плаща — её подарила Морвейна накануне, сказав: «Теперь это и твой герб тоже». Лианна села за резной столик у окна и, обмакнув перо в чернила, начала писать.

«Дорогой отец, Изольда, Седрик и Розалин!

Пишу вам из Верхейма, где зима уже подходит к концу. Снег ещё лежит на склонах гор, но в долине уже появились первые проталины, а с крыш капает так, будто играет невидимый оркестр. Говорят, весна здесь наступает позже, чем у нас, но я уже чувствую её приближение — в воздухе, в свете, в пении птиц, которые начали возвращаться с юга.

Со мной всё хорошо — даже лучше, чем я могла мечтать. Принц Эйнар полностью поправился после ранения, полученного на поединке, священное пламя Лунного Чертога исцелило его. Королева Морвейна приняла меня с теплотой, которую я не ожидала встретить вдали от дома. Я обустроилась в замке, у меня есть чудесная служанка по имени Астрид, и я уже начала изучать язык и обычаи оборотней.

Но главная новость, ради которой я пишу это письмо, — наша свадьба. На торжественном приёме в замке мы с Эйнаром объявили о помолвке, теперь мы официально жених и невеста. Свадьба состоится здесь, в Верхейме, и я хочу, чтобы вы все приехали на торжество. Ты, отец, Изольда, Седрик с Розалин. Я знаю, что начало весны — непростое время для путешествий: дороги размыты, ручьи вздуваются. Но тому времени, когда вы получите это письмо и соберётесь в путь, весна уже вступит в свои права.

В прошлом письме Седрик писал, что отец идёт на поправку. Эта новость согрела мне сердце — больше, чем все камины Верхейма вместе взятые. Возможно, к тому времени ты уже будешь достаточно здоров, чтобы отправиться в путь. Я молюсь об этом каждый день. Если же дорога окажется слишком трудной — я пойму. Но знайте: двери Серебряного Замка всегда открыты для вас.

С любовью и надеждой, ваша Лианна.

P.S. Передайте Кайлу, что я помню о нём и благодарна за всё. Он — мой лучший друг, и я буду рада видеть его среди гостей, если он сможет приехать».

Она перечитала письмо, аккуратно просыпала чернила, сдула лишнее и сложила пергамент. Потом зажгла свечу, капнула расплавленным воском на край письма и прижала серебряную печать. Волк, застывший в прыжке, отпечатался на воске. Лианна провела пальцем по рельефу и улыбнулась. Её письмо — её весточка домой — было готово.

Она позвала Астрид и попросила отнести письмо гонцу. Служанка кивнула и исчезла за дверью. Лианна осталась одна. Она подошла к окну, подышала на прохладное стекло, протёрла его рукой и выглянула наружу. Снег оседал, с крыш капало, где-то в саду уже пробивались первые подснежники.

Она подумала об отце. О том, как он лежал в постели, бледный и слабый, когда она уезжала. Седрик писал, что ему лучше. Что лекарь даёт надежду. Что граф уже начинает ворчать и требовать, чтобы ему вернули меч. При этой мысли Лианна улыбнулась. Отец всегда был упрямым. Может быть, это упрямство поможет ему встать на ноги. Может быть, он и правда сможет приехать.

Она представила, как встретит их у ворот Серебряного Замка. Как покажет Изольде зимний сад — та, конечно, оценит розы, которые цветут даже в конце зимы, согретые магией. Как Седрик будет мериться силой с Роаном или спорить о политике с Браном у камина. Как Розалин будет восхищаться мехами и серебром придворных дам. И как отец, опираясь на трость, но с гордо поднятой головой, войдёт в Лунный Чертог и увидит её — свою дочь, стоящую рядом с принцем.

Зима отступала, и с каждым днём солнце поднималось всё выше, растапливая последние островки снега в садах Верхейма. Ледяные сосульки, свисавшие с карнизов Серебряного Замка, превратились в звонкую капель, и этот звук — мерный, хрустальный — стал музыкой, под которую город просыпался каждое утро. Весна, ещё робкая, ещё неуверенная, уже касалась земли тёплыми пальцами, и в воздухе пахло талой водой, влажной землёй и первыми, едва раскрывшимися цветами.

В замке царила предсвадебная суета. Слуги носились по коридорам с рулонами тканей, охапками цветов и корзинами, полными серебряных украшений. Повара колдовали над плитами, составляя меню для свадебного пира — блюда должны были быть такими, чтобы гости из Аркендейла почувствовали себя как дома, но при этом ощутили всю магию Верлорна. Портнихи трудились день и ночь, расшивая платье невесты лунным серебром и жемчугом. Гонцы скакали во все концы королевства — и за его пределы, — доставляя приглашения лордам, старейшинам кланов и почётным гостям.

Лианна оказалась в центре этого вихря, но, как ни странно, не чувствовала тревоги. В Вороньем Гнезде любая суета была пропитана напряжением: там каждое событие сопровождалось холодными взглядами Изольды, грубыми шутками Седрика, равнодушием отца. Здесь же всё было иначе. Здесь люди улыбались ей. Здесь ей помогали, подсказывали, заботились о ней. И главное — здесь был Эйнар.

Каждое утро он находил время, чтобы зайти к ней до заседания Совета. Иногда они завтракали вместе, иногда просто сидели у камина, обсуждая предстоящий день. Он рассказывал ей о том, что происходит в королевстве, спрашивал её мнения — и слушал. По-настоящему слушал. А потом уходил, оставляя после себя запах хвои и мускуса, и Лианна ещё долго сидела, глядя на закрытую дверь и чувствуя, как внутри разливается тёплое, щемящее счастье.

Дни до свадьбы были наполнены хлопотами. Астрид взяла на себя роль не только служанки, но и распорядительницы. Она координировала работу портних, успевала отвечать на десятки вопросов, которые возникали каждый день. Лианна поражалась её энергии — и была бесконечно благодарна.

— Леди Лианна, портнихи готовы к последней примерке, — объявила Астрид однажды утром, входя в покои с неизменной улыбкой. — Платье почти закончено. Осталось подогнать лиф и пришить фату.

— Последняя примерка? — переспросила Лианна, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Уже?

— Уже, — подтвердила Астрид. — Свадьба через четыре дня.

Лианна поднялась и последовала за служанкой в соседнюю комнату, которая на время приготовлений превратилась в швейную мастерскую. Там, на деревянном манекене, висело платье.

Оно было ослепительным.

Тёмно-синий бархат — цвет ночного неба над Верхеймом, — расшитый серебряными нитями, струился вниз тяжёлыми волнами. По подолу и рукавам шла вышивка, изображавшая дубовые листья и бегущих волков — герб Корвейских и герб Серебряного Плаща, соединённые в едином узоре. Лиф был украшен крошечными жемчужинами, и каждая из них, казалось, светилась изнутри — как луна в миниатюре. Шлейф, длинный и широкий, лежал на полу, переливаясь в свете камина. А фата — тонкая, как паутинка, — была прикреплена к серебряному обручу, усыпанному сапфирами, теми самыми, что подарил Эйнар.

— О боги, — прошептала Лианна, не в силах отвести взгляд. — Это... это самое прекрасное, что я когда-либо видела.

— Вы будете самой прекрасной невестой, — ответила Астрид. — А теперь — примерка. Портнихи ждут.

Лианна скинула домашнее платье и, оставшись в одной сорочке, позволила портнихам облачить себя в свадебный наряд. Ткань была мягкой, она облегала тело, струилась, переливалась при каждом движении. Портнихи закололи булавками последние складки, подогнали лиф, поправили рукава.

— Идеально, — произнесла старшая портниха, отступая на шаг. — Вы прекрасны, леди Лианна.

Лианна посмотрела на себя в зеркало. Оттуда на неё смотрела женщина, которую она всё ещё не до конца узнавала. Не девочка из Вороньего Гнезда, не пленница, не беглянка. Принцесса. Будущая королева.

Дверь скрипнула. Она обернулась — и увидела Эйнара. Он стоял на пороге, и его лицо выражало такое изумление, такую нежность, что у неё перехватило дыхание.

— Ты не должен был видеть меня до свадьбы, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он. — Но я не мог удержаться. Астрид сказала, что примерка. И я... — он запнулся, подбирая слова, — ...я хотел увидеть тебя. Хотя бы на мгновение.

Он подошёл ближе — медленно, словно боялся, что она исчезнет. Остановился в нескольких шагах от неё и просто смотрел. Его голубые глаза сияли, и в них было всё — любовь, восхищение, благоговение.

— Ты прекрасна, — произнёс он. — Я знал, что ты красива. Но сейчас... сейчас ты как луна, спустившаяся с небес. Как сон, который я боялся увидеть. Как всё самое светлое, что есть в этом мире.

— Ты преувеличиваешь, — ответила она, чувствуя, как к щекам приливает тепло.

— Нисколько. — Он взял её за руку и прижал к своим губам. — Через четыре дня ты станешь моей женой. Я не могу дождаться.

— Я тоже, — прошептала она. — Четыре дня — это целая вечность.

— Нет, — ответил он, и в его глазах блеснул тот самый, волчий огонёк. — Это всего лишь несколько мгновений. Мы ждали семь лет. Четыре дня — это ничто.

Он поцеловал её — легко, почти невесомо, — и вышел, оставив её стоять перед зеркалом в свадебном платье. Лианна смотрела на своё отражение и чувствовала, как сердце колотится в груди. Четыре дня. Всего четыре дня — и она станет его женой. Навсегда.

Глава 27.

Свадебное утро в Верхейме началось с тишины. Той особенной, звенящей тишины, какая бывает перед первым звуком — перед первым ударом колокола, перед первой нотой музыки, перед первым вздохом невесты. Но эта тишина была обманчивой: за стенами покоев Лианны кипела работа, и весь замок, казалось, затаив дыхание, готовился к главному дню.

Она проснулась рано, ещё до рассвета, и долго лежала, глядя на то, как за окном медленно светлеет небо. На подоконнике лежал тонкий слой инея — последний привет уходящей зимы, — и в его узорах, причудливых и хрупких, ей чудились очертания волков. Сердце билось ровно, но где-то глубоко внутри, под этой ровностью, пульсировало волнение — не страх, а скорее предвкушение. Сегодня. Всё случится сегодня.

Астрид вошла без стука — как всегда, собранная, спокойная, с неизменной тёплой улыбкой. За ней следовали четыре служанки: две несли кувшины с горячей водой, третья — стопку льняных полотенец, четвёртая — поднос с завтраком. Пахло лавандой, розмарином и свежим хлебом.

— Доброе утро, леди Лианна, — произнесла Астрид, ставя поднос на столик у кровати. — Сегодня великий день. Как вы спали?

— Удивительно хорошо, — ответила Лианна, садясь в постели. — Я думала, что не смогу сомкнуть глаз. А уснула, как только голова коснулась подушки.

— Это хороший знак. Значит, сердце спокойно. — Астрид налила в чашу горячую воду и добавила несколько капель лавандового масла. — Давайте начнём. У нас много времени, но день пролетит быстрее, чем кажется.

Они начали с омовения. Лианна опустилась в медную ванну, наполненную горячей, благоухающей травами водой, и закрыла глаза. Служанки осторожно поливали её плечи водой, втирали в кожу ароматные масла, расчёсывали волосы — медленно, прядь за прядью, — и их движения были такими нежными, такими успокаивающими, что Лианна на мгновение забыла о предстоящем торжестве. Она просто была. Здесь. В тепле. В покое.

Когда с омовением было покончено, её закутали в мягкое полотенце, пахнущее лавандой, и усадили в кресло у камина. Огонь горел ровно, негромко потрескивая, и его тёплые золотистые блики ложились на лицо Лианны, на её обнажённые плечи, на влажные тёмные волосы, рассыпавшиеся по спине тяжёлой блестящей волной.

Астрид взяла в руки гребень. С серебряными зубьями, старинный, подаренный королевой Морвейной ещё в первый день пребывания Лианны в Верхейме. «Этот гребень принадлежал моей матери, — сказала тогда королева. — А теперь пусть принадлежит тебе». Зубья были тонкими, но удивительно прочными, и, касаясь волос, они не рвали их, а будто ласкали.

Астрид работала медленно, сосредоточенно, как художник, приступающий к созданию картины. Она разделяла волосы на пряди, расчёсывала их от самых кончиков, постепенно поднимаясь выше, к корням, и каждое движение было плавным, завораживающим. Пряди, ещё влажные после купания, постепенно высыхали у огня, становясь всё более блестящими, всё более послушными. Они струились сквозь пальцы служанки, как тёмный шёлк, и в свете камина в них вспыхивали медные и золотые искры.

— У вас удивительные волосы, леди, — негромко произнесла Астрид. — Густые, тяжёлые, как у северных принцесс. В них есть что-то... дикое. Свободное. Я не буду укладывать их слишком строго.

— Мне нравится, когда свободно, — призналась Лианна. — Изольда всегда заставляла меня затягивать косы так туго, что болела голова.

— Забудьте об Изольде, — мягко ответила Астрид. — Здесь вы сами решаете, как вам жить.

Она уложила волосы невысокой короной — не тугой, не жёсткой, а мягкой, воздушной, будто собранной случайным порывом ветра. Несколько прядей она оставила свободными: две нежные волны обрамляли лицо, смягчая его черты, одна спадала на плечо, переливаясь в свете огня. В причёску Астрид вплела серебряные нити — тонкие, как паутинка, — и они мерцали среди тёмных прядей, как звёзды на ночном небе. Фату она закрепила сзади, у самого основания причёски, так что та спускалась вниз, не нарушая лёгкости укладки.

— Вот, — произнесла она, отступая на шаг. — Теперь вы похожи на лунную деву из старых легенд.

Лианна недоверчиво коснулась причёски. Она была лёгкой, почти невесомой, и в то же время держалась идеально. Волосы больше не мешали, не лезли в лицо, но и не были стянуты в тугой узел. Они были... её. Настоящей.

— Спасибо, — прошептала она. — Ты волшебница, Астрид.

— Я просто люблю свою работу, — ответила служанка с улыбкой. — И мне нравится делать красивой ту, кто и так прекрасна.

— Теперь платье, — объявила Астрид.

Платье уже ждало. Оно висело на деревянном манекене в углу комнаты, и в утреннем свете, проникавшем сквозь окно, его тёмно-синий бархат переливался, как ночное небо перед рассветом. Серебряная вышивка — дубовые листья и бегущие волки, — казалось, светилась изнутри. Жемчуг на лифе был нежно-белым, и каждая жемчужина, как капля росы, ловила свет.

Служанки помогли Лианне облачиться. Сначала — тонкая сорочка из белоснежного батиста, лёгкая, как облако. Потом — само платье. Ткань легла на тело, обнимая его, как вторая кожа, и Лианна почувствовала её тяжесть — не давящую, а торжественную, значимую. Портнихи застегнули длинный ряд перламутровых пуговиц на спине, расправили складки, поправили рукава. Шлейф, длинный и широкий, расстелили по полу.

— Вы готовы, — произнесла Астрид, отступая на шаг. — Взгляните.

Лианна повернулась к зеркалу. И замерла.

Из глубины стекла на неё смотрела женщина, которую она не узнавала. Та, прежняя Лианна — тихая, незаметная, привыкшая быть в тени, — исчезла. Вместо неё стояла невеста. Принцесса. Будущая королева. Тёмно-синий бархат оттенял бледность её кожи, сапфиры в волосах и на шее подчёркивали глубину серых глаз. Она была прекрасна. И она знала это.

Астрид улыбнулась и, поправив фату, взяла её за руку.

— Вы самая прекрасная невеста, которую видел этот замок, — произнесла она. — И принц это знает. Идёмте.

Лианна спускалась по лестнице, придерживая тяжёлый шлейф, и каждый её шаг отдавался в каменных стенах мягким, торжественным эхом. У подножия лестницы её уже ждали две служанки с корзинами белых цветов — они должны были усыпать дорогу перед невестой лепестками. Внизу, во дворе, стояла карета.

Она была не похожа ни на одну из тех карет, в которых Лианне приходилось ездить раньше. Те были тёмными, тяжеловесными, пропахшими кожей и дорожной пылью, с жёсткими сиденьями и окнами, за которыми мир казался серым и далёким. Эта же карета словно сошла со страниц сказки.

Белая — ослепительно белая, как первый снег на горных вершинах, — она сияла в лучах утреннего солнца так ярко, что на неё было больно смотреть. Её кузов, изящный на вид, был расписан золотыми вензелями, которые вились по дверцам, как стебли дикого винограда, а в самом центре, над ручкой, красовался герб Серебряного Плаща — бегущий волк, выложенный из крошечных сапфиров и золотых нитей. На крыше, на четырёх углах, были укреплены маленькие серебряные фонарики, и в каждом из них горела свеча, хотя день только начинался, — их пламя, дрожащее и тёплое, отбрасывало на белый лак золотистые блики.

Колёса, выкрашенные в тон кузову, были увиты гирляндами из белых цветов — нежных лилий, душистого жасмина, веточек остролиста с алыми ягодами. Гирлянды ниспадали до самых ступиц, и при каждом обороте колеса цветы покачивались, словно танцевали. Вдоль дверных проёмов свисали кисти из серебряных нитей, и они тихо позвякивали, вторя бубенцам.

Четвёрка белых лошадей — мощных, с длинными гривами, расчёсанными и заплетёнными серебряными лентами, — нетерпеливо переступала копытами. Их сбруя была из белой кожи, украшенной серебряными пряжками, а на груди каждой лошади висел маленький колокольчик, и они звенели — тонко, мелодично, как хрустальные подвески на ветру. Лошади всхрапывали, выпуская из ноздрей облачка пара, и их дыхание смешивалось с утренним туманом, поднимавшимся от земли.

На козлах восседал кучер — пожилой оборотень с серебристыми висками и гордой осанкой. Он был облачён в парадную ливрею из тёмно-синего бархата с серебряным шитьём, и на его груди, прямо над сердцем, был вышит тот же герб — бегущий волк. В руках он держал длинный хлыст с серебряной рукоятью, но держал его скорее для красоты, чем для дела: лошади слушались его голоса и лёгкого прикосновения поводьев.

По обе стороны кареты выстроились стражники в белых плащах, подбитых серебристым мехом. Их доспехи, начищенные до зеркального блеска, отражали и карету, и лошадей, и небо, и от этого процессия казалась ещё более величественной. Они стояли неподвижно, как статуи, и только глаза — янтарные, голубые, зелёные — внимательно следили за всем вокруг.

Две юные служанки с корзинами, полными белых лепестков, уже ждали у входа. Когда Лианна подошла к карете, они первыми двинулись вперёд, разбрасывая лепестки по каменной дорожке, и те ложились на землю, как хрупкий ковёр. Пахло жасмином, лилиями, влажной после ночи землёй и чуть-чуть — зимней свежестью, которая всё ещё таилась в тени стен.

Астрид помогла Лианне подняться в карету. Внутри пахло лавандой и свежим деревом. Сиденья были обиты белым бархатом, мягким, как облако, а на них лежала подушка, расшитая серебром. Окна, забранные тончайшим стеклом, были приоткрыты, и лёгкий ветерок, влетая внутрь, шевелил фату. Лианна села, расправила складки платья, поправила шлейф. Сердце её билось быстро, но ровно.

— Готовы, леди? — спросила Астрид, заглядывая внутрь.

— Готова, — ответила Лианна, и голос её, хоть и дрогнул, прозвучал уверенно.

Астрид улыбнулась и закрыла дверцу. Кучер тронул поводья, бубенцы зазвенели, и карета плавно, почти бесшумно, выехала со двора. Впереди уже разбрасывали лепестки служанки, по бокам шагали стражники, а позади, в утреннем тумане, медленно исчезал Серебряный Замок.

Лианна смотрела в окно и не видела ничего — ни города, ни гор, ни людей. Перед глазами стояло только одно лицо. Белые волосы. Голубые глаза. Волчья улыбка.

Скоро. Совсем скоро.

Эйнар уже уехал. Они не должны были видеть друг друга до церемонии — так требовала традиция. Его карета, чёрная, отделанная серебром, унесла его к часовне, которая стояла на холме за городскими воротами, в окружении старых дубов и священных камней.

Дорога до часовни была короткой, но Лианне она показалась вечностью. Она смотрела в окно, не видя ни города, ни людей, ни гор, — перед глазами стояло только его лицо. Белые волосы, голубые глаза, волчья улыбка. Скоро. Совсем скоро она увидит его.

Карета остановилась. Дверца распахнулась, и Лианна вышла. У входа в часовню, под каменной аркой, увитой белыми цветами, стоял её отец.

Граф Корвейский был бледен, но держался прямо, опираясь на тяжёлую трость с серебряным навершием. Его лицо, изрезанное шрамами, было серьёзным, но в глазах — тех самых, холодных и острых, — Лианна увидела то, чего никогда не видела раньше. Гордость. И нежность. И что-то ещё, похожее на сожаление.

— Отец, — прошептала она, подходя ближе.

— Ты прекрасна, — произнёс он, и его голос, обычно скрипучий и суровый, дрогнул. — Вся в мать.

Лианна взяла его под руку. Она почувствовала, как он напряжён, как тяжело ему стоять, как дрожат его пальцы на навершии трости. Но он держался. Держался ради неё.

— Ты сможешь? — тихо спросила она.

— Ради тебя — смогу, — ответил граф. — Я не упущу шанса вести дочь к алтарю. Даже если для этого придётся ползти.

Створки часовни распахнулись, и на Лианну пахнуло теплом, смешанным с запахом ладана, воска и свежих цветов. Она замерла на пороге, не в силах сделать первый шаг, и отец, почувствовав её нерешительность, легонько сжал её руку, лежавшую на его локте.

— Смелее, — прошептал он, не поворачивая головы. — Ты — Корвейская.

А Корвейские не отступают.

Она глубоко вдохнула — и шагнула вперёд.

Часовня была убрана торжественной, почти суровой роскошью, какая бывает только в старинных храмах, помнящих сотни обрядов и тысячи молитв. Высокие каменные своды уходили вверх, теряясь в полумраке, и там, наверху, сквозь узкие окна-розы струился свет — мягкий, рассеянный, окрашенный витражами в глубокие синие, алые и золотые тона. Эти цветные лучи ложились на каменный пол длинными дрожащими полосами, и казалось, что по плитам разлита невидимая река из света.

Стены часовни были сложены из тёмного, отполированного временем камня. На них висели старинные гобелены — сцены из легенд Верлорна: волк, бегущий по лунному следу; королева, принимающая корону из дубовых ветвей; битва, в которой люди и волки сражаются плечом к плечу. Гобелены были вытканы так искусно, что при движении света фигуры на них, казалось, оживали — то ли дышали, то ли перешёптывались.

Вдоль стен, в высоких кованых канделябрах, горели свечи. Их были сотни — тонкие, восковые, они потрескивали, и их пламя дрожало, как живое. Пахло ладаном, который курился в серебряной кадильнице у алтаря, и этот запах смешивался с ароматом белых цветов — лилий и жасмина, — которыми были убраны скамьи и ступени. Гирлянды из остролиста, перевитые серебряными лентами, свисали с каменных арок, и в их зелени поблёскивали капли то ли росы, то ли растопленного воска.

Пол, выложенный плитами из тёмного сланца, был усыпан лепестками. Белые, кремовые, чуть розоватые — они ложились под ноги, как снег, и каждый шаг Лианны отзывался мягким, едва слышным шорохом. По обе стороны от прохода, на дубовых скамьях, сидели гости. Она не видела их лиц — только силуэты, смутные пятна в золотистом полумраке, — но чувствовала на себе их взгляды. Десятки, сотни глаз. И все они смотрели на неё.

На первых скамьях, самых близких к алтарю, сидели её родные. Изольда — прямая, как натянутая струна, в платье из тёмно-лилового бархата, расшитом золотом. Её лицо, как всегда, было непроницаемым, но Лианна заметила, как дрогнули её пальцы, сжимавшие молитвенник. Рядом с ней — Седрик, непривычно серьёзный, в парадном камзоле с гербом Корвейских на груди. Он смотрел на сестру без привычной усмешки, и в его взгляде читалось что-то новое — то ли уважение, то ли сожаление о том, что между ними было. Розалин, сидевшая по другую руку от мужа, улыбалась — открыто, тепло, искренне, — и её глаза блестели от слёз.

Напротив, на скамье, отведённой для королевской семьи, сидела Морвейна. Она была в платье из серебристого бархата, с короной из лунного камня на голове. Её зелёные глаза, устремлённые на Лианну, светились той особенной, сдержанной нежностью, которую она позволяла себе лишь в редкие минуты. Рядом с ней, на почётных местах, сидели Орм и Ингрид. Орм, несмотря на больную ногу, держался прямо, как старый воин на смотре, и его суровое лицо смягчалось лишь тогда, когда он переводил взгляд на жену. Ингрид плакала — тихо, не скрывая слёз, — и улыбалась одновременно.

Чуть дальше, среди гостей, Лианна заметила Кайла. Он стоял у колонны, в стороне от всех, и смотрел на неё с тем выражением, которое она знала с детства. В его глазах были и боль, и радость, и та бесконечная, преданная любовь, которую он так и не смог вырвать из сердца. Он едва заметно кивнул ей — «я здесь, я с тобой» — и опустил глаза.

А впереди, у подножия алтаря, стоял Эйнар.

Он был в парадном камзоле из тёмно-синего бархата, расшитом серебром по вороту и рукавам. Его белые волосы, распущенные по плечам, сияли в свете свечей, как расплавленный лунный свет. Лицо его было спокойным, но Лианна, знавшая его лучше всех, видела, как дрожат его пальцы, сжимавшие край плаща. Он смотрел на неё. И в этом взгляде было всё.

Она шла к нему медленно, не сводя глаз. Время растянулось, как мёд. Каждый шаг был вечностью. Она видела, как приподнялась его грудь — он вдохнул, словно готовясь нырнуть в глубину. Видела, как дрогнули его губы — то ли в улыбке, то ли в молитве. Видела, как в его глазах, голубых и глубоких, отразилось пламя свечей.

Отец остановился у первой ступени. Лианна почувствовала, как он сжал её руку — крепче, чем следовало.

— Я горжусь тобой, — прошептал он, не глядя на неё. — И твоя мать гордилась бы тоже.

А потом он отпустил её.

Алтарь был сложен из белого камня, и на нём, в золотых подсвечниках, горели свечи — по три с каждой стороны. Над алтарём, в круглом окне, сиял витраж: белый волк, застывший в прыжке, с голубыми сапфировыми глазами, в которые был вставлен настоящий лунный камень. Свет, проходя сквозь него, окрашивался в серебристо-голубой оттенок и падал на алтарь, как благословение луны.

И она сделала последний шаг к алтарю — к нему. К своему волку. К своей судьбе.

Она подняла голову и посмотрела вперёд.

Глава 28.

Эйнар протянул ей руку, когда она подошла к ступеням алтаря. Его ладонь была тёплой, твёрдой, и Лианна вложила в неё свою — дрожащую, но решительную. Он помог ей подняться, и они встали рядом, лицом к алтарю, к витражу с белым волком, к епископу, который уже ждал их.

Епископ Верхейма был не похож на священников, которых Лианна видела в Аркендейле. Высокий, худощавый, с седыми волосами, убранными в простой пучок, он был облачён в белые ризы, расшитые серебряными нитями, и держался со спокойным достоинством. В его янтарных глазах — он тоже был оборотнем, хотя и выбрал путь служения, а не меча, — светилась мудрость, глубокая, как древние камни, на которых стояла часовня.

Он поднял руки, призывая к тишине, и заговорил. Его голос, низкий и звучный, разнёсся под сводами, и каждое слово падало в тишину, как капля в чашу.

— Братья и сёстры, — произнёс он, — мы собрались здесь, в этом священном месте, под взглядом луны и предков, чтобы соединить два сердца, две души и два рода. Эйнар Серебряный Плащ, наследный принц Верлорна, и Лианна Корвейская, дочь Королевства людей Аркендейла. Они прошли долгий путь, чтобы стоять здесь сегодня. Через тьму, через годы разлуки, через боль и сомнения. И теперь их путь сливается в один.

Он повернулся к Эйнару.

— Эйнар Серебряный Плащ, — произнёс епископ, — готов ли ты взять эту женщину в жёны? Готов ли ты любить её, оберегать её и хранить ей верность во все дни твоей жизни?

Эйнар не отводил взгляда от Лианны. Его голос прозвучал твёрдо и ясно:

— Готов. Клянусь луной и всем, что мне дорого.

Епископ повернулся к Лианне.

— Лианна Корвейская, — произнёс он, — готова ли ты взять этого мужчину в мужья? Готова ли ты любить его, оберегать его и хранить ему верность во все дни твоей жизни?

Лианна посмотрела на Эйнара. На его белые волосы, на его голубые глаза, на его губы, которые сейчас дрогнули в едва заметной улыбке. И ответила:

— Готова. Клянусь луной и всем, что мне дорого.

Епископ кивнул и сделал знак. Вперёд выступили двое служек в белых одеждах, — и подали ему два кольца. Они лежали на бархатной подушечке: одно — золотое, с выгравированным бегущим волком, второе — тонкое, изящное, с крошечным сапфиром, тем самым, что сиял на подвеске, подаренной Эйнаром на рыночной площади.

— Обменяйтесь кольцами, — произнёс епископ, — в знак вашего союза. Ибо кольцо — это круг, не имеющий конца, и такова же должна быть ваша любовь.

Эйнар взял кольцо Лианны и бережно надел его на её палец. Его прикосновение было лёгким, но Лианна почувствовала, как по всему телу разливается тепло. Она взяла его кольцо — тяжёлое, золотое — и надела на его палец. Их пальцы на мгновение переплелись, и ей показалось, что даже камень под ногами дрогнул.

— Теперь, — произнёс епископ, — по воле королевы Морвейны и по праву священного пламени, я объявляю вас мужем и женой.

Он сделал паузу, и в тишине, наступившей после этих слов, Лианна услышала, как бьётся её сердце. А потом епископ взял с алтаря корону.

Она была не похожа на тяжёлые золотые венцы, которые она видела на правителях Аркендейла. Это был изящный обруч, сплетённый из серебряных дубовых ветвей, с крошечными сапфирами, сиявшими, как капли утренней росы. Лунный камень в центре короны пульсировал мягким, серебристым светом, и этот свет, казалось, дышал.

— Лианна Корвейская, — произнёс епископ, и его голос, усиленный сводами, разнёсся по всей часовне.

Она поднялась с колен. Епископ возложил корону на её голову. Металл был прохладным, но почти сразу нагрелся, словно признавая её. Лианна почувствовала, как по телу пробегает дрожь — не от холода, не от страха, а от того, что она впервые в жизни ощутила себя... настоящей. Принцессой. Частью этого мира.

— Отныне ты — Лианна Корвейская, принцесса Верлорна, — провозгласил епископ, и его голос прогремел под сводами. — Да будет твоё имя вписано в хроники дома Серебряного Плаща, и да хранит тебя луна во все дни твоей жизни.

Эйнар взял её за руку и притянул к себе. Его глаза сияли так ярко, что ей показалось, будто в них отражается не свет свечей, а сама луна.

— Принцесса Верлорна, — прошептал он, и в его голосе было столько гордости, столько нежности, столько любви, что Лианна не выдержала и улыбнулась.

— Мой принц, — ответила она.

И в этот миг часовня взорвалась криками радости, аплодисментами и звоном колоколов. Гости вскочили с мест, бросая в воздух лепестки цветов, и те, кружась, осыпались на молодожёнов, как снег. Седрик что-то кричал, размахивая кубком, Розалин плакала от счастья, Изольда утирала глаза — впервые за много лет, — а Ингрид рыдала в голос, не скрывая слёз.

А Лианна смотрела на Эйнара, и весь мир сузился до его глаз. До его улыбки. До тепла его рук, сжимавших её ладони.

— Ты моя, — произнёс он. — Теперь навсегда.

— Всегда, — ответила она. — Я всегда была твоей.

После слов Эйнар улыбнулся и нежно поцеловал Лианну.

Двери часовни распахнулись, и в лицо им ударил яркий дневной свет — такой ослепительный после полумрака храма, что Лианна на мгновение зажмурилась. А когда открыла глаза, то увидела перед собой море лиц, море улыбок, море цветов.

Гости, не поместившиеся в часовне, ждали снаружи. Стоило Эйнару и Лианне переступить порог, как в воздух взметнулись сотни лепестков — белых, алых, розовых, — и они закружились над ними, как снег в солнечный день. Под ноги им бросали цветы — лилии, жасмин, остролист, — и они ложились на каменные ступени, образуя пёстрый, благоухающий ковёр. Крики радости и поздравления сливались в один многоголосый гул, и над всем этим звучали колокола — звонкие, торжественные, они пели о том, что в Верхейме сегодня великий день.

Эйнар крепко сжимал руку Лианны. Он вёл её сквозь толпу, и его лицо, обычно такое сдержанное, сейчас сияло. Он был счастлив. По-настоящему, безоглядно счастлив. И Лианна, глядя на него, чувствовала, как её собственное сердце раздувается от этого счастья, как парус, поймавший ветер.

У подножия лестницы их ждала карета. Не та, белая, что привезла Лианну к часовне, — теперь это была другая, украшенная гербами обоих домов: ворон со стрелой и бегущий волк, соединённые серебряной лентой. Эйнар помог Лианне подняться, и она, подобрав шлейф, скользнула внутрь. Он сел рядом, дверца закрылась, и карета мягко тронулась.

Внутри было тепло и пахло свежим деревом, лавандой и — совсем рядом — им. Эйнаром. Его хвоей, его мускусом, его теплом. Лианна повернулась к нему и встретила его взгляд.

— Ты принцесса, — произнёс он негромко, и в его голосе прозвучало столько изумления, столько благоговения, словно он сам до конца не верил в происходящее. — Моя принцесса.

— Моя принцесса, — ответила она, и её губы дрогнули в улыбке. — Звучит как-то непривычно. Я ещё не привыкла.

— Привыкнешь. — Он взял её руку и поднёс к губам. — У тебя впереди целая жизнь, чтобы привыкнуть. Целая вечность, если понадобится.

— Ты говоришь так, будто мы бессмертны.

— Мы почти бессмертны. Я — оборотень. А ты... — он запнулся, — ...а ты — моя. А то, что моё, живёт долго.

Она рассмеялась — легко, счастливо, — и прижалась к его плечу. Карета покачивалась на ухабах, колёса поскрипывали, бубенцы на лошадях звенели, и весь этот шум был похож на музыку. Эйнар обнял её за плечи, и она почувствовала, как его губы коснулись её виска.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Семь лет я мечтал об этом дне. И вот он настал. Ты рядом. Ты моя жена. И я... — он замолчал, подбирая слова, — ...я самый счастливый мужчина на свете.

— Я тоже, — ответила она. — Я так долго ждала. И вот теперь всё кончилось. Все страхи, все сомнения, всё позади.

— Нет, — он покачал головой и посмотрел ей в глаза. — Не позади. Впереди. Всё только начинается.

Карета остановилась. Дверца распахнулась, и в неё заглянул слуга, объявив, что они прибыли. Эйнар вышел первым, подал руку Лианне, и она ступила на землю уже не как гостья, а как принцесса. Ворота Серебряного Замка были распахнуты настежь, и в них толпились слуги, придворные, стражники — все, кто не попал в часовню, но хотел увидеть молодожёнов.

Они прошли через двор, через анфиладу коридоров, и наконец вошли в тронный зал.

Зал был украшен так, что у Лианны перехватило дыхание. Тысячи свечей горели в хрустальных канделябрах, и их свет, преломляясь в гранях, рассыпался по стенам золотыми искрами. Гобелены с гербами двух домов висели на стенах, перевитые гирляндами из белых цветов. Пол был усыпан лепестками, а в центре, на возвышении, стоял трон, украшенный серебром и сапфирами.

У трона их уже ждала королева Морвейна. В её зелёных глазах, устремлённых на Лианну и Эйнара, светилась гордость.

— Племянник, — произнесла она, и её голос разнёсся под сводами, — сегодня ты стал мужем. А ты, Лианна, стала моей племянницей. Добро пожаловать в наш дом. Добро пожаловать в семью.

Она сделала шаг вперёд и обняла Лианну — крепко, по-настоящему, как обнимают родных. Лианна замерла на мгновение, а потом обняла её в ответ, чувствуя, как к глазам подступают слёзы.

— Спасибо, — прошептала она. — За всё.

— Не благодари, — ответила королева. — Ты сделала моего племянника счастливым. Это всё, о чём я когда-либо просила.

Потом Морвейна повернулась к собравшимся и провозгласила:

— Сегодня — день радости! Пусть пир будет щедрым, музыка — громкой, а счастье молодых — вечным. Да начнётся праздник!

И зал взорвался криками, музыкой и смехом. Начался пир.

Пир, устроенный в тронном зале, был таким грандиозным, что, казалось, сам замок раздвинул свои стены, чтобы вместить всех гостей. Столы, расставленные вдоль стен и в центре зала, ломились от яств, и над ними поднимался пар, смешанный с ароматами пряностей, жареного мяса и свежей выпечки. Сотни свечей в хрустальных канделябрах заливали зал золотым светом, и в этом свете лица гостей — людей, оборотней, эльфов, гномов, знатных лордов и простых воинов — казались тёплыми и радостными.

На столах громоздились блюда, достойные королевского пира. В центре, на огромных серебряных блюдах, покоились запечённые целиком олени — их шкуры, снятые перед подачей, были разложены рядом, как доказательство свежести и щедрости хозяев. Рядом высились горы жареных куропаток и перепелов, обёрнутых в тонкие ломтики бекона. Гуси и утки, запечённые с яблоками и черносливом, истекали соком, и их золотистая корочка блестела, как полированный янтарь. Огромные пироги — с дичью, с угрём, с голубятиной, с сыром и зеленью — были украшены фигурками из теста: волками, воронами, дубовыми листьями. Заливное из перепелов, заливное из рыбы, заливное из языка — всё это переливалось в свете свечей, как драгоценные камни. Копчёные окорока, нарезанные тонкими, почти прозрачными ломтями, лежали веером на деревянных досках. Рыба — лосось, форель, угорь — была подана и запечённой, и солёной, и копчёной. Сырные головы, молодые и выдержанные, с плесенью и без, высились в окружении винограда, инжира, засахаренных орехов и медовых сот.

Отдельный стол был отведён под сладости. Марципановые фигурки в виде волков и воронов, заварные пирожные с кремом, медовые лепёшки, посыпанные корицей, засахаренные фрукты, орехи в карамели и огромный свадебный торт, увенчанный серебряными волками, соединёнными лентой. Вокруг сладкого стола толпились дети и дамы, и их смех звенел, как колокольчики.

Напитки лились рекой. Светлый и тёмный эль, привезённый из Аркендейла, соседствовал с северным сидром, настоянным на лесных ягодах. Красное вино, терпкое и густое, разливали из огромных дубовых бочек. Белое, сладковатое, подавали в хрустальных графинах. А для тех, кто предпочитал что-то покрепче, слуги разносили гномий самогон — прозрачный, как слеза, и обжигающий, как пламя.

Гости пили, смеялись, провозглашали тосты. Каждый считал своим долгом подойти к молодым, поднять кубок и пожелать им счастья. Седрик, уже изрядно захмелевший, произнёс длинный и путаный тост о том, что «сестра, конечно, та ещё колючка, но принц — мужик крепкий, справится». Розалин, краснея, толкала его в бок, но он лишь отмахивался. Изольда, сидевшая рядом, укоризненно качала головой, но в её глазах, как ни странно, не было ни злости, ни презрения — только усталая, почти материнская снисходительность.

Королева Морвейна подняла кубок за Луну, за дом Серебряного Плаща и за то, «чтобы в Верхейме всегда было место для людей с добрым сердцем». Орм и Ингрид сидели рядом, Орм то и дело подливал жене вина, а она смеялась и отмахивалась. Кайл держался в стороне, он сидел рядом с верными воинами Эйнара. Он смотрел на Лианну, но когда их взгляды встречались, он улыбался — светло, без горечи. Он был рад за неё. По-настоящему рад.

В разгар пира в зал вошли музыканты — целый оркестр с лютнями, виолами, флейтами и барабанами. Они ударили по струнам, и зал наполнился музыкой — быстрой, живой, зовущей в пляс. Вслед за музыкантами появились танцоры: юноши и девушки в пёстрых одеждах, с лентами и бубнами. Они кружились, подпрыгивали, выписывали немыслимые фигуры, и их движения были такими лёгкими, такими отточенными, что казалось, они не касаются пола. А следом за ними в зал вошли циркачи — жонглёры, акробаты, человек на ходулях, девушка, глотающая огонь, и даже карлик-скоморох, который разыгрывал сценки и смешил гостей до слёз.

Эйнар и Лианна сидели во главе стола, на возвышении, и наблюдали за всем этим великолепием. Их руки под столом были сплетены, и они то и дело обменивались взглядами — тёплыми, тайными, понятными только им. Он наклонялся к ней, шептал что-то на ухо, и она смеялась, и её смех, по его словам, был лучшей музыкой вечера.

Он наклонился к ней, и его дыхание, тёплое и пахнущее вином, коснулось её уха.

— Ты поела? — спросил он негромко.

Лианна моргнула, не ожидая такого вопроса посреди пира.

— Немного, — ответила она. — Пирог с голубятиной. И сыр.

— Немного — это недостаточно. — Он взял с блюда кусок запечённой оленины и положил ей на тарелку. — Ешь. Тебе понадобятся силы.

— Силы? — переспросила она, приподнимая бровь.

Он повернулся к ней. Его голубые глаза, тёмные от желания, смотрели на неё так, что у неё перехватило дыхание. Он наклонился ещё ближе, и его губы почти коснулись её уха.

— Для ночи, Лиан. Нашей первой брачной ночи. И я хочу, чтобы у тебя было достаточно сил. Потому что я не собираюсь отпускать тебя до рассвета.

Её щёки вспыхнули. Она поспешно взяла вилку и отправила в рот кусок оленины, не чувствуя вкуса, а он, довольный произведённым эффектом, откинулся на спинку стула и усмехнулся той самой, волчьей усмешкой.

— Ешь, — повторил он. — И пей. Вино тоже помогает. Расслабляет.

— Ты невыносим, — прошептала она, но вилку из рук не выпустила.

— Я просто забочусь о своей жене, — ответил он. — А теперь ешь. Скоро всё закончится, и я останусь с тобой наедине. И вот тогда... — он понизил голос до шёпота, — ...тебе действительно понадобятся силы.

Глава 29.

К концу пиршества, когда свечи уже догорели до половины, а гости устали танцевать, но всё ещё пили и смеялись, наступил момент, которого Лианна ждала и которого боялась одновременно. По традиции, молодых должны были проводить до дверей спальни, оставив наедине. И чем ближе была полночь, тем сильнее колотилось её сердце, а ладони, лежавшие на коленях, стали влажными.

Эйнар, сидевший рядом, чувствовал её волнение. Он накрыл её руку своей — тёплой, спокойной, — и тихо произнёс:

— Всё будет хорошо. Я рядом.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова.

Когда часы на башне пробили полночь, королева Морвейна поднялась со своего места и провозгласила:

— Молодым пора отдыхать! Пусть их первая ночь будет благословлена луной!

Зал взорвался криками, смехом и скабрезными шутками. Седрик, уже совсем пьяный, попытался было крикнуть что-то особенно непристойное, но Розалин зажала ему рот ладонью. Изольда приподняла бровь, но промолчала. Гости проводили молодожёнов до дверей, осыпая их лепестками и выкрикивая пожелания, и наконец двери спальни закрылись, отрезав их от шумного зала.

Лианна стояла посреди комнаты, не зная, куда деться. Спальня была убрана с той же торжественной роскошью, что и весь замок: высокое ложе под балдахином из серебристого шёлка, застеленное меховым покрывалом, камин, в котором весело плясал огонь, свечи на резных столиках, разбросанные по полу лепестки белых роз. В воздухе пахло лавандой, жасмином и воском.

Эйнар повернулся к ней. Его лицо, освещённое огнём камина, было спокойным, но в глазах, тёмных и глубоких, горело то самое пламя, которое она уже научилась распознавать. Он сделал шаг к ней — медленный, осторожный, как будто боялся спугнуть.

— Ты дрожишь, — произнёс он.

— Я... — она запнулась, не зная, как объяснить. — Я не знаю, что делать. У меня никогда... я никогда...

— Я знаю. — Он подошёл ближе и взял её за руки. — Я знаю, Лиан. Не бойся. Мы не обязаны спешить. Если ты не готова, мы можем просто лечь и спать. Я подожду. Сколько угодно.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы — не от страха, а от благодарности. От того, что он понимал. От того, что он был готов ждать. Снова. Как ждал все эти годы.

— Я хочу, — прошептала она. — Правда, хочу. Просто... я не знаю, как. Я боюсь, что сделаю что-то не так.

— Ты не можешь сделать что-то не так. — Он прижал её ладони к своей груди. — Это не испытание, Лиан. Это любовь. Наша любовь. Всё остальное не важно.

Она глубоко вздохнула и кивнула. Он медленно, бережно обнял её, и она прижалась к нему, чувствуя, как его сердце бьётся под её ладонями — ровно, сильно, успокаивающе.

— Помоги мне, — прошептала она. — Сними платье.

Он отстранился, заглянул ей в глаза, и его пальцы — уверенные, но нежные — принялись расстёгивать длинный ряд перламутровых пуговиц на её спине. Одна за другой, неспешно, как будто он хотел растянуть этот момент. Лианна чувствовала его дыхание на своей шее, его пальцы, касающиеся её кожи сквозь тонкую ткань сорочки, и каждый такой прикосновение отзывалось в ней дрожью.

Платье соскользнуло с плеч и упало к её ногам. Она осталась в одной сорочке — тонкой, полупрозрачной, — и ей вдруг стало неловко. Она обхватила себя руками, прячась, но Эйнар мягко убрал её ладони.

— Не прячься, — произнёс он. — Ты прекрасна. Я хочу видеть тебя.

Его рука легла на её талию, вторая — на затылок, и он притянул её к себе для поцелуя — глубокого, медленного, от которого у неё подогнулись колени. А когда он отстранился, она, набравшись смелости, потянулась к его камзолу.

— Теперь ты, — сказала она. — Помоги мне.

Он усмехнулся — той самой, волчьей усмешкой, — и снял камзол. Потом рубаху. И Лианна, глядя на его обнажённый торс — на широкие плечи, на сильные руки, на шрамы, оставленные битвами, — забыла, как дышать. Он был прекрасен. Дикой, нечеловеческой красотой, которая пугала и завораживала одновременно.

Он взял её за руку и подвёл к постели. Свечи догорали, камин отбрасывал на стены дрожащие тени, и где-то вдалеке, за стенами замка, всё ещё слышались музыка и смех. Но здесь, в этой комнате, были только они двое. И ночь, которая принадлежала им.

Она стояла у кровати, не зная, куда девать руки. Сорочка, тонкая и полупрозрачная, почти не скрывала её тела, и от этого Лианна чувствовала себя обнажённой — не только телом, но и душой. Она видела, как Эйнар смотрит на неё. В его глазах, потемневших от желания, горел тот самый огонь, который она уже научилась распознавать. Огонь, который мог согреть, а мог — испепелить.

Он подхватил её на руки так легко, словно она ничего не весила. Лианна тихо ахнула и обвила его шею, прижимаясь к его обнажённой груди. От него пахло хвоей, мускусом и чем-то ещё — диким, пьянящим. Она закрыла глаза, чувствуя, как его сердце бьётся под её ладонью — ровно, сильно, как барабан.

Он сделал несколько шагов до кровати и опустил её на меховое покрывало так бережно, словно она была сделана из тончайшего стекла. Покрывало было мягким, тёплым, и пахло лавандой. Эйнар лёг рядом, опершись на локоть, и провёл пальцами по её щеке — от виска к подбородку, медленно, как будто изучая её заново. Она вздрогнула от этого прикосновения, но не отстранилась. Наоборот — прикрыла глаза, отдаваясь ему.

— Ты дрожишь, — прошептал он. — Но не от холода.

— Нет, — ответила она.

Он наклонился и поцеловал её — мягко, едва касаясь, как будто спрашивая разрешения. Она ответила, и он углубил поцелуй, его рука легла на её талию, притягивая ближе. Она почувствовала жар его тела, тяжесть его желания, и внутри неё что-то откликнулось — древнее, незнакомое, пугающее своей силой.

— Не бойся, — произнёс он, отстранившись. — Я не причиню тебе боли.

— Я знаю, — ответила она. — Я доверяю тебе.

— Дрожишь, — прошептал он. — Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Оно стучит, как птица в клетке.

— Я не могу с ним справиться, — призналась она. — Оно само.

Он наклонился и поцеловал её — мягко, нежно, едва касаясь губами. — Не бойся. Я буду осторожен.

Она знала, что он сдерживается. Видела это по напряжённым мышцам, по желвакам, ходившим на скулах, по тому, как дрожали его пальцы, когда он касался её. Он хотел её. Хотел так, что, казалось, воздух между ними звенел от этого желания.

Но он не позволял себе поспешить. Не позволял себе наброситься. Он целовал её — медленно, тщательно, покрывая поцелуями её лицо, шею, ключицы, и его губы, тёплые и настойчивые, спускались всё ниже, оставляя на коже дорожки огня.

Его руки скользили по её телу — не спеша, изучая, запоминая. Сначала ладони легли на плечи, тёплые и сухие, и Лианна почувствовала, как под ними напряглась каждая мышца. Он провёл вниз, по рукам, до самых запястий, и её пальцы сами собой переплелись с его. На мгновение он прижал её ладони к постели, удерживая, но не грубо — так, как держат не для того, чтобы лишить свободы, а чтобы напомнить: она в безопасности.

Потом его руки вернулись к её телу. Одна легла на талию, вторая — на живот, и сквозь тонкую ткань сорочки Лианна ощутила жар его ладоней так ясно, будто на ней ничего не было. Он погладил её — медленно, по кругу, едва надавливая, — и от этого прикосновения по всему телу разлилось щекочущее, томительное тепло. Ей хотелось выгнуться ему навстречу, прижаться сильнее, чтобы его руки оказались везде, — и она не сдержалась. Её спина изогнулась, бёдра приподнялись, и она сама не поняла, как это произошло. Тело действовало раньше, чем разум.

Он тихо застонал — низко, утробно, как зверь. И от этого звука, вибрирующего где-то глубоко в его груди, внутри неё всё сжалось. Она открыла глаза и встретила его взгляд. Его голубые глаза потемнели, зрачки расширились, и в них было столько желания, что Лианне стало почти страшно. Но страх этот был странным — не отталкивающим, а манящим. Она хотела, чтобы он смотрел на неё так всегда.

— Лиан, — прошептал он, и его голос был как раскат далёкого грома. — Моя луна. Ты сводишь меня с ума. Ты даже не представляешь.

— Покажи мне, — ответила она, и её собственный голос, хриплый и дрожащий, удивил её. — Покажи, что я делаю с тобой.

Он медленно, не отводя от неё глаз, стянул с неё сорочку. Ткань поползла вверх, обнажая живот, грудь, плечи, и Лианна почувствовала, как прохладный воздух касается разгорячённой кожи. Она хотела прикрыться, но его руки уже были на ней — на её груди, на её бёдрах, — и он не дал ей спрятаться.

— Не прячься, — произнёс он. — Ты прекрасна. Каждая часть тебя. Я хочу видеть.

Он склонился и поцеловал её грудь — сначала одну, потом другую, — и Лианна застонала, не в силах сдержаться. Его губы были горячими, язык — влажным, и каждое прикосновение отзывалось в ней волной жара, которая поднималась от живота к горлу. Она запустила пальцы в его белые волосы, притянула его ближе, и он ответил — сильнее, настойчивее, но всё ещё с той сдерживаемой нежностью, от которой у неё кружилась голова.

— Эйнар, — выдохнула она, и его имя сорвалось с её губ, как молитва.

Он поднял голову, встретился с ней взглядом, и в его глазах, потемневших от желания, она увидела не только страсть, но и что-то более глубокое. Нежность. Благоговение. Любовь, которая была сильнее зверя, жившего в нём.

— Моя луна, — прошептал он, касаясь губами её кожи. — Я хочу, чтобы ты чувствовала только наслаждение. Только меня.

Его рука скользнула вниз — по животу, по бёдрам, — и пальцы, тёплые и уверенные, коснулись её там, где сосредоточилось всё её напряжение. Лианна вскрикнула — не от боли, а от остроты, от неожиданности, от того, как стремительно её тело откликнулось на это прикосновение. Она выгнулась, и он, почувствовав это, замер.

— Так? — спросил он, и в его голосе была та самая, знакомая ей с детства, забота.

— Да, — выдохнула она. — Не останавливайся.

Он продолжил. Его пальцы двигались медленно, кругами, находя тот самый ритм, от которого у неё перехватывало дыхание. Она вцепилась в его плечи, чувствуя, как мышцы под её ладонями напрягаются, как он сдерживает себя, чтобы не сорваться. Он смотрел на неё — не отрываясь, — и в этом взгляде было столько собственничества, столько нежности, что Лианна чувствовала себя самой желанной женщиной на свете.

— Ты такая податливая, — произнёс он, и его голос был низким, хриплым. — Такая влажная. Моя Лиан.

— Твоя, — повторила она, задыхаясь. — Только твоя.

Он наклонился и поцеловал её — глубоко, жадно, — не прекращая ласкать её. И она почувствовала, как внутри неё снова нарастает та самая волна, огромная и неумолимая. Она застонала ему в губы, и он проглотил этот стон, как глотают драгоценное вино.

— Отпусти себя, — прошептал он. — Я поймаю тебя. Обещаю.

И она отпустила.

И он не остановился. Его пальцы двигались медленно, умело, изучая её, находя те места, о существовании которых она сама не знала. Она металась по постели, вцепляясь в мех, в простыни, в его плечи, и весь мир сузился до его рук, его губ, его дыхания. Она чувствовала, как внутри неё нарастает что-то огромное, неудержимое, как волна, готовая обрушиться.

— Эйнар, — прошептала она, — я... я не могу...

— Можешь, — ответил он. — Отдайся. Я держу тебя, моя луна.

И она отдалась. Волна накрыла её с головой, и она закричала — не сдерживаясь, не стыдясь, — и он поймал этот крик губами, целуя её, пока она дрожала под ним.

А потом, когда она затихла, он вошёл в неё — медленно, невыносимо медленно, — и они начали двигаться вместе, как одно целое. Как волк и его луна.

— Лиан, — прошептал он, — ты сводишь меня с ума.

— Я хочу быть с тобой, — ответила она. — По-настоящему. Не сдерживайся.

— Я должен сдерживаться. — Он поднял голову, и она увидела, как тяжело ему. Его глаза горели янтарным огнём, зверь внутри него рвался наружу. — Если я потеряю контроль, я могу напугать тебя. А я не хочу, чтобы ты боялась. Особенно сегодня.

— Я не боюсь, — сказала она. — Я доверяю тебе.

— Всё хорошо. Не останавливайся. Пожалуйста.

Он начал двигаться. Медленно, глубоко, каждый толчок был размеренным, но неумолимым, как прилив, который невозможно остановить. Лианна почувствовала, как её тело раскрывается ему навстречу, как подстраивается под его ритм, и в этом слиянии было что-то первобытное, древнее, как сама луна над горами. Она обвила его ногами, вцепилась в его плечи, и весь мир сузился до этого ритма — до их тел, сплетённых в единое целое, до их дыхания, смешавшегося в одно.

Он шептал ей что-то — нежные слова, обрывки клятв, её имя, — и каждое слово падало на её разгорячённую кожу, как капли тёплого воска. Она отвечала ему стонами, в которых было всё: и нежность, и страсть, и любовь, и та безграничная благодарность, которую она не умела высказать иначе.

— Моя луна, — выдохнул он, не сбиваясь с ритма. — Моя единственная. Я ждал тебя семь лет. Семь долгих лет. И теперь ты здесь. Ты подо мной. Ты моя.

— Твоя, — повторила она, задыхаясь. — Всегда была твоей.

Он не торопился. Он наслаждался ею, и она чувствовала это в каждом движении, в каждом прикосновении, в каждом поцелуе, который он дарил ей, не переставая двигаться. Он целовал её шею, её ключицы, её губы, и его белые волосы щекотали её кожу, как шёлковые нити. Она ловила его дыхание, ловила его стоны, и с каждым толчком внутри неё нарастало то самое чувство — огромное, всепоглощающее, — которое она уже научилась узнавать.

— Эйнар, — прошептала она, — я... я близко...

— Знаю, — ответил он, и в его голосе была улыбка. — Я чувствую. Отпусти себя. Я поймаю тебя. Я всегда буду ловить тебя.

И она отпустила. Волна накрыла её с головой — яркая, ослепительная, как вспышка молнии в ночном небе. Она вскрикнула, выгнулась, впилась ногтями в его спину, и он последовал за ней — с низким, глухим стоном, который был похож на рык. Она почувствовала, как он содрогнулся, как его тело напряглось, а потом обмякло, прижимая её к постели.

Несколько минут они лежали неподвижно, восстанавливая дыхание. Он всё ещё был в ней, и она ощущала, как постепенно замедляется его сердце, как тепло его тела растекается по ней, проникая в каждую клеточку. Он поцеловал её в висок, в скулу, в уголок губ, и она улыбнулась, не открывая глаз.

Потом, когда всё закончилось, он лёг рядом, обнимая её, и его рука покоилась на её животе. Она слышала, как постепенно выравнивается его дыхание, чувствовала, как его пальцы лениво поглаживают её кожу, и впервые за долгое, очень долгое время ощущала абсолютный покой. Не было ни тревоги, ни страха, ни ожидания. Только он. Только она. Только ночь, укрывшая их, как одеяло.

— Ты как? — спросил он.

— Как будто заново родилась, — ответила она.

Он усмехнулся и прижал её к себе крепче.

— Это только начало, принцесса. У нас впереди целая жизнь.

Она улыбнулась и закрыла глаза, но уже через мгновение почувствовала, как он осторожно, чтобы не потревожить её, потянулся к столику у кровати. Там, на серебряном подносе, заботливо оставленном слугами, стояли два хрустальных кубка, графин с тёмным вином, ваза с виноградом, нарезанные груши и яблоки, тарелка с сыром и тонкими ломтями копчёного мяса. Он налил вино в оба кубка, взял поднос и вернулся в постель.

— Ты, наверное, голодна, — произнёс он, устраивая поднос между ними. — Мы за весь вечер толком не поели. А я, кажется, обещал, что тебе понадобятся силы.

Лианна приподнялась на локте и посмотрела на еду. Только теперь она поняла, насколько проголодалась. В животе заурчало, и она, смутившись, прижала руку к животу.

— Кажется, да, — призналась она. — Очень.

— Тогда ешь. — Он протянул ей кубок. — Вино. Сладкое, согревает.

Она взяла кубок и сделала глоток. Вино было тёмным, густым, с привкусом лесных ягод и мёда. Оно прокатилось по горлу, оставляя после себя приятное тепло. Лианна взяла с тарелки кусочек сыра — он оказался мягким, сливочным, с голубой плесенью, — и, отправив в рот, зажмурилась от удовольствия.

— Вкусно, — прошептала она.

— Ещё бы, — ответил Эйнар, отпивая из своего кубка. — Это сыр из горных козьих ферм. Его делают только в Верхейме. Подают на свадьбах и коронациях.

Она взяла ломтик копчёного мяса, потом виноградину, потом кусочек груши. Еда была простой, но изысканной, и в сочетании с вином казалась лучшим угощением в её жизни. Эйнар смотрел на неё с лёгкой улыбкой, и в его глазах, уже не тёмных от желания, а тёплых и спокойных, было столько нежности, что Лианне хотелось плакать. От счастья.

— Ты сам-то не ешь, — сказала она, заметив, что он только пьёт.

— Я больше люблю смотреть, как ешь ты, — ответил он. — У тебя такое лицо, будто ты пробуешь всё впервые.

— Так и есть. Я никогда не ела ничего подобного. В Вороньем Гнезде еда была... проще. И тяжелее. Здесь всё лёгкое, но сытное. Странно.

— Это магия нашего края, — усмехнулся он. — Здесь даже еда другая.

Они сидели в постели, ели, пили и разговаривали — о пустяках, о планах, о том, каким будет их завтрашний день. Свечи на столике догорали, камин отбрасывал на стены дрожащие тени, а за окном, над горами, сияла луна. Лианна чувствовала, как усталость и тепло разливаются по телу, как веки наливаются тяжестью. Она отставила пустой кубок и прижалась к Эйнару.

— Я так люблю тебя, — прошептала она.

— Я знаю, — ответил он, целуя её в макушку. — И я люблю тебя. Больше жизни. Больше всего на свете.

Она закрыла глаза и провалилась в сон — тёплый, глубокий, без сновидений. А он ещё долго лежал, обнимая её, и смотрел, как лунный свет скользит по её лицу. Его жена. Его луна. Его навсегда.

Глава 30.

Верхейм процветал. Там, где раньше по каменным улицам гулял лишь ветер, теперь звенел смех. Торговцы из Аркендейла, Каменного Предела и даже далеких эльфийских лесов стали привычными гостями на рыночной площади, и их повозки, груженные шелками, специями и гномьей сталью, то и дело вливались в город через южные ворота Верхейма. Мир, который когда-то казался хрупким, как первый лед на реке, теперь был крепок, как горный гранит. И в этом мире, где люди и оборотни учились жить бок о бок, царила весна — настоящая, щедрая, та, что приходит не по календарю, а по велению сердца.

Лианна стояла у окна в своих покоях и смотрела, как в саду играют дети.

Мальчик шести лет, беловолосый, с голубыми глазами, унаследовавшими отцовскую глубину, но с материнской мягкой улыбкой. Он носился по дорожке, размахивая деревянным мечом, и его смех разносился по всему саду, вспугивая птиц. Младшая — девочка, которой только минуло три года, — сидела на плечах у Эйнара и, вцепившись пухлыми пальчиками в его белые волосы, радостно визжала, когда он делал вид, что вот-вот упадет. Её глаза, серые, как у матери, сияли счастьем, а на носу рассыпались веснушки. Лианна смотрела на них и чувствовала, как сердце раздувается от любви — той, огромной, всеобъемлющей, которая началась когда-то в темном подземелье и теперь заполняла каждую минуту её жизни.

Сзади тихо подошла Астрид. За эти годы она стала не просто служанкой — подругой, помощницей, частью семьи.

— Леди Лианна, вы опять не завтракали, — с мягкой укоризной произнесла она, ставя поднос на столик. — Принц велел передать, что, если вы не съедите кашу, он лично придет и накормит вас.

— Неужели? — Лианна обернулась с улыбкой. — И как же он собирается это сделать?

— Не знаю, — Астрид развела руками, — но, зная принца, уверена — способ он найдет.

Лианна рассмеялась и села завтракать. Овсянка с медом и ягодами была горячей, хлеб — свежим, а отвар пах мятой. Она ела и смотрела в окно, где Эйнар, посадив дочь на землю, уже учил сына правильно держать деревянный меч.

— Ноги шире, — донеслось до неё. — Руку не выпрямляй, держи локоть мягким. Да. Вот так. А теперь — удар.

Мальчик замахнулся и ударил по отцовской ладони. Звук был звонким, но негромким. Эйнар одобрительно кивнул:

— Хорошо. Из тебя выйдет отличный воин.

— А я хочу быть как мама! — заявила девочка, дергая отца за рукав. — Мама красивая.

— И воин из тебя тоже выйдет отличный, — серьезно ответил Эйнар, подхватывая её на руки. — Самый красивый воин Верлорна.

Лианна, услышав это, фыркнула в кубок. Астрид, стоявшая рядом, тихо засмеялась.

День в Верхейме тек медленно, как горная река. После завтрака Лианна спустилась в сад, и дети, заметив её, бросились навстречу. Она обняла обоих, чувствуя, как их маленькие руки обвиваются вокруг неё, и на мгновение закрыла глаза. Счастье. Вот оно какое — простое, тёплое.

Потом был обед, дневной сон для младшей, урок для старшего, прогулка по городу с Эйнаром. Они шли по улицам, и прохожие кланялись им, а Лианна всё ещё не могла привыкнуть к тому, что она — принцесса. Что все эти люди — её народ. Что этот город — её дом.

— О чём задумалась? — спросил Эйнар, сжимая её руку.

— О том, как всё изменилось, — ответила она. — Помнишь, я когда-то боялась, что никогда не увижу тебя снова? А теперь... теперь у нас дети. Дом. Целое королевство.

— И ещё много всего впереди, — добавил он. — Коронация через месяц. Ты готова стать королевой?

— С тобой — готова.

Гарет из Лонгдейла был наказан. Через полгода после свадьбы его предали суду за отравленный клинок и подлую попытку устранить соперника. Он был лишен титула, земель и права носить меч. Его изгнали на юг, в безлюдные пустоши, где он, по слухам умер в забвении. Никто не жалел о нём. Даже Лианна, некогда считавшая его другом, вспоминала о нём без злости — лишь с тихой грустью о том, каким он мог бы быть, если бы не выбрал путь лжи.

Семья примирилась. Отец, оправившийся от раны, теперь приезжал в Верхейм каждую весну — неспешно, с достоинством, и подолгу гулял с внуками по саду, рассказывая им истории о северных войнах. Изольда, изменившаяся, смягчившаяся, стала частой гостьей в замке: она подружилась с Ингрид и проводила с ней долгие часы за вышивкой и разговорами. Седрик и Розалин воспитывали собственных близнецов и, кажется, наконец-то были счастливы. Кайл — верный, дорогой Кайл — женился на дочери купца, тихой сероглазой девушке, и его деревянные фигурки по-прежнему украшали детскую в Верхейме.

А по вечерам, когда дети засыпали и замок погружался в тишину, Лианна и Эйнар сидели в библиотеке, у камина, и говорили. О прошлом, о настоящем, о будущем. Или молчали — просто держались за руки, слушая, как трещат дрова и как за окном шумит лес.

— Знаешь, — сказала она однажды, глядя на огонь, — я иногда вспоминаю ту девочку, что спустилась в подземелье. Она была такой... наивной. Такой храброй. Она и представить не могла, что всё обернется так.

— А я вспоминаю мальчика, который сидел в темноте, — ответил Эйнар. — Он ненавидел мир. Он хотел умереть. И вдруг в его камере появилась ты. И всё изменилось.

— Мы изменились, — поправила она.

— Мы изменили друг друга, — сказал он. — И этот мир. Хотя бы немного.

Она положила голову ему на плечо. За окном взошла луна — круглая, серебряная, и её свет залил библиотеку, как в тот самый вечер, много лет назад, когда они впервые оказались здесь вдвоем.

— Ты мой волк, — прошептала она.

— А ты — моя луна, — ответил он.

И где-то вдали, над горами, раздался волчий вой — тихий, одинокий, гордый. Но теперь он не был печальным. Теперь он был гимном. Гимном любви, которая победила всё.

Так закончилась их история. И началась новая.