Аннотация

– Будь я на его месте, всю жизнь бы любил только вас. Не веря, что на меня обратила внимание такая женщина.

Я замерла. Слова садовника, которого я наняла совсем недавно, повисли в воздухе, как последний луч заката. Ему тридцать. Мне сорок два. Мой муж только что променял меня на девицу моложе, а я сбежала на старую дачу – зализывать раны и выкорчёвывать сорняки из сада. И из собственной жизни.

– Это всё чай, – пробормотал он, отводя взгляд. – Настоялся крепкий. Мне, наверное, ударило в голову.

Он сбежал. А я осталась стоять на веранде, чувствуя, как под слоем льда, который я так старательно намораживала годами, что-то дрогнуло. Тонко, как трещинка на стекле.

+++++

Всё начинается с измены мужа и развода. Тамара – бывшая жена миллионера, женщина, привыкшая к роскоши, но уставшая быть «частью имиджа». Она возвращается на запущенную дачу, чтобы начать с нуля, и нанимает садовника. Петру тридцать, он немногословен, забавен и когда-то работал в поместье её мужа. Он помнит Тамару другой и, кажется, влюблён в неё уже давно. Но позволит ли она себе снова поверить? Или страх перед разницей в возрасте, сплетнями и предательством окажется сильнее?

~***~

Тамара.

Я забыла сумку. Всего лишь сумку – клатч из бордовой лакированной кожи, который я выбирала полдня, чтобы он идеально подошёл к моим любимым туфлям на шпильке. В этом была вся я – жизнь, сотканная из мелочей, которые должны были складываться в идеальную картину.

Возвращаться не хотелось. Водитель уже вырулил на трассу, ведущую в наш загородный особняк, но я, повинуясь смутному предчувствию, велела развернуться. Москва провожала меня серым, нахохлившимся небом, обещавшим дождь. Я сидела на заднем сиденье, поправляя чёрные кудри, выбившиеся из свободного пучка, и смотрела на проплывающие мимо витрины. Мне было сорок два, и я знала, что выгляжу чертовски хорошо. Ухоженная, уверенная, с шармом роковой женщины, который не зависит от возраста, а лишь крепчает. Мой муж, Виктор, часто говорил, что я – его лучшее вложение капитала.

Дверь открыла своим ключом. В холле было тихо, лишь наверху монотонно гудел пылесос – домработница заканчивала уборку. Я сняла туфли и прошла в гостиную. Клатч лежал на консоли у входа, но я замерла, не дойдя до него и пары шагов.

Виктор стоял у панорамного окна, прижимая к себе какую-то девчонку. Ей на вид было не больше двадцати пяти. Длинные светлые волосы водопадом струились по его дорогому пиджаку, тонкие руки обвивали его шею. Он целовал её. Не так, как целуют стареющие мужья своих давно знакомых жён – с дежурной нежностью или быстро забытой страстью. Нет, он целовал её жадно, по-хозяйски глубоко. Ладонь лежала на её пояснице, чуть ниже, сминая шёлк небесно-голубого платья. Они не видели меня. Они вообще ничего не видели, кроме друг друга.

«Какого…»

Я кашлянула. Не громко, но достаточно отчётливо, чтобы разрушить их маленькую идиллию.

Звук разлетелся по мрамору и стёклам, словно брошенный хрустальный шар. Виктор вздрогнул так, будто его ударило током. Девушка испуганно пискнула и попыталась отстраниться, но он всё ещё прижимал её к себе, хотя лицо его мгновенно побледнело, а в глазах промелькнула тень досады.

– Тамара?.. – голос мужчины прозвучал глухо, сдавленно. – Я думал, ты уже уехала... Ты что-то забыла?

Я неторопливо подошла к консоли, взяла клатч, задумчиво провела пальцами по его лакированной поверхности, словно проверяя, не запылился ли он от чужого предательства. Движения мои были скупы, но в каждом из них чувствовалось столько ледяного достоинства, сколько я могла в себе собрать в этот момент. Девушка наконец вырвалась из его объятий и отпрянула к окну, кутаясь в невидимую вуаль смущения. Хотя какое там смущение? Обычный испуг застигнутой врасплох хищницы.

– Да, Виктор, – я не повысила голоса, но каждое слово падало с металлическим звоном, – ты, как всегда, прав. Я что-то забыла. Видимо, чувство собственного достоинства.

Я подхватила клатч, вздёрнула подбородок и, не удостоив больше эту компанию ни единым словом развернулась к выходу. В зеркале напротив мелькнул мой силуэт: длинные чёрные кудри, приталенный жакет, гордая осанка. Идеальная картинка, с которой снимают последний слой лака.

– Тамара, постой! – крикнул он мне вслед, но я уже перешагнула порог. Его голос захлопнулся за мной, как дверь в прошлую жизнь, где я была женой миллионера, а значит – живым украшением. Больше это не моя роль.

Я вышла на улицу, подставив лицо порывам налетевшего ветра. Когда я садилась в машину, из парадного выбежал водитель, удивлённо придерживая фуражку.

– В аэропорт, Тамара Владимировна? – спросил он, заметив мой взгляд.

Я задумчиво посмотрела на него, а затем на клатч в своих руках.

– Нет, Серёжа, – ответила с ноткой уставшей решимости. – Поехали на дачу. Мне нужно вырвать кое-что с корнем.

Глава 2

Глава 2

Тамара.

– Я, конечно, говорила про корни, но это была метафора...

Слова вырвались сами собой, когда водитель, притормозив у покосившихся ворот, вопросительно обернулся. Я сидела на заднем сиденье и смотрела в окно. Точнее, пыталась узнать в том, что предстало перед глазами, место, которое когда-то было моим настоящим домом.

Сад встретил меня буйством зелени. Трава поднялась выше пояса, крапива нагло жалила даже сквозь лайковые перчатки, которые я не успела снять, а старые яблони, когда-то аккуратно подстриженные и ухоженные, теперь тянули к небу корявые лапы, словно просили пощады. Дорожка, выложенная плиткой, почти исчезла под ковром мха и ползучих сорняков. Забор местами покосился, а калитка жалобно скрипела, будто приветствуя меня из прошлого.

Дача. Моя дача, где прошло детство. Которую я, двадцатилетняя дурочка, влюблённая в перспективного Виктора, попросила отремонтировать перед свадьбой. Он тогда усмехнулся, но деньги выделил щедро – ему нравилось выглядеть благодетелем. Дом преобразили: новые окна, свежий фасад, тёплая веранда, на которой мечтала пить чай долгими летними вечерами. Но мечты, как и я сама, оказались невостребованными. Виктор предпочитал Мальдивы и бесконечные светские рауты, а дача осталась в стороне. Мы приезжали сюда раза три за все годы брака – и то проездом, на час, перекусить и уехать обратно в Москву.

Теперь дом смотрел на меня пустыми тёмными окнами. Света не было.

Поднявшись на крыльцо, я провела пальцами по перилам. Краска облупилась, обнажив серое дерево, но под слоем пыли угадывался другой оттенок – глубокий винный, который я выбирала лично, споря с дизайнером. Я улыбнулась уголками губ. Даже в запустении этот дом хранил мои следы.

– Спасибо, Серёжа, – обернулась к водителю, который терпеливо ждал у машины. – Дальше я сама. Забери меня завтра к полудню.

Он кивнул, не задавая лишних вопросов. За это я его и ценила.

Когда машина скрылась за поворотом, я осталась одна. Тишина обступила меня со всех сторон. Достала из клатча телефон, но сеть ловилась едва-едва – одна палочка, и та предательски мигала. Впрочем, сейчас мне никто не был нужен.

Я толкнула входную дверь. Она поддалась с неохотным скрипом. Внутри было сумрачно, на ощупь нашла выключатель. Щёлк – ничего. Ещё раз – тишина.

– Значит, свечи, – пробормотала, проходя в гостиную. – Очень в духе моего нового этапа: темно, но романтично.

Мебель стояла в белых чехлах, как привидения. Я стянула один – под ним оказался мой любимый диван в стиле ретро, обитый изумрудным бархатом. Провела по нему ладонью, подняв облачко пыли, и невольно чихнула. Потом открыла окно, впуская в дом вечерний воздух.

На кухне нашлась банка с давно засохшим кофе и пачка свечей. Я зажгла одну, поставила её в старинный подсвечник, доставшийся от бабушки, и села за стол. Пламя заплясало, отбрасывая на стены длинные тени, в этом дрожащем свете дом вдруг показался не заброшенным, а затаившимся, ждущим, когда его снова наполнят жизнью.

Я задумалась. Развод, конечно, неизбежен. Но сейчас, посреди этого зелёного хаоса и тишины, я вдруг поняла, что не хочу возвращаться в Москву, к условностям и пересудам. Я хочу остаться здесь. Привести сад в порядок, вдохнуть в этот дом тепло, заново научиться быть одной – не женой миллионера, а просто Тамарой. Той самой, что когда-то любила копаться в земле, марать руки в краске и слушать, как шумит ветер в кронах старых яблонь.

– Нужен садовник, – сказала вслух.

Глава 3

Глава 3

Тамара.

Вчера, уже глубокой ночью, сидя при свечах и допивая остатки травяного чая, я всё-таки решила не откладывать. Позвонила по номеру из местной газеты – в посёлке кто-то оставлял объявление на клочке бумаги в заброшенном почтовом ящике. Мол, «садовник, опыт, недорого». Телефон ответил после третьего гудка, и мужской голос, низкий, чуть хриплый, произнёс: «Алло». Я представилась, назвала адрес, сказала, что нужно привести в порядок сад, и попросила приехать к восьми утра. Он помолчал, потом коротко бросил: «Буду». И всё. Ни лишних вопросов, ни расспросов о деньгах. Мне это понравилось.

А сегодня с утра мне нужно было в город. Адвокат назначил встречу на десять, и я планировала успеть. Я встала, оделась словно на деловую встречу: тёмно-вишнёвое платье, широкий чёрный пояс, подчёркивающий талию, лёгкая шляпка с маленькой вуалью.

Я вышла на крыльцо, держа в одной руке клатч, в другой – список дел для садовника, нацарапанный на обороте старого конверта. Серёжа уже подъехал и ждал у ворот. И тут я увидела своего нового работника.

Мужчина стоял у калитки, опираясь на старую лопату, глядя на меня с удивлением. На вид ему было около тридцати: короткие русые волосы, лёгкая небритость, придававшая лицу обманчивую суровость, широкие плечи, мускулистые руки, обнажённые до локтя закатанными рукавами простой серой рубашки. Глаза – серые, с прищуром, изучающие. Я замерла на ступеньке, чувствуя, как внутри что-то обрывается.

Я знала это лицо. Знала эти руки. Видела, как они перебирали землю в оранжерее у Виктора, как этот человек обрезал розы и ухаживал за газоном. Он работал в нашем поместье. И, кажется, был одним из немногих, кто не смотрел на меня как на пустое место или на «жену хозяина». Но теперь он стоял на моей земле и явно не ожидал, что заказчицей окажусь именно я.

– Доброе утро, – произнесла, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Вы, полагаю, по объявлению?

Он кивнул, не сводя с меня глаз. В уголках его губ мелькнула улыбка, которая тут же исчезла.

– Тамара Владимировна, – сказал он не то с удивлением, не то с утверждением.

– Можно просто Тамара, – поправила я, спускаясь с крыльца. – Впрочем, неважно. У меня мало времени, поэтому сразу к делу.

Подошла ближе, протянула ему список. Он взял, пробежал глазами, не перебивая. Я говорила быстро, сбивчиво, но достаточно твёрдо, словно отдавала команды:

– Сначала выкорчевать старые пни у забора, потом скосить всю траву до основания, обрезать яблони, вынести мусор из сарая, починить калитку, привести в порядок дорожки. Если найдёте провода, проверьте счётчик – света нет, но это уже не ваша забота. В общем, сделайте, что сможете за день. Дальше посмотрим.

Выпалила это, не давая себе возможности задуматься, что он подумает. Мужчина слушал внимательно, изредка бросая взгляды на заросли. Потом сложил листок и сунул в карман.

– Понял, – ответил он коротко. – Сделаю.

– Отлично, – я кивнула, развернулась и направилась к машине, чувствуя на спине его взгляд. Серёжа распахнул передо мной дверь. Я села, поправила юбку, стараясь не оглядываться.

Машина тронулась. Я всё-таки не удержалась и посмотрела в боковое зеркало. Пётр – да, кажется, его так звали – всё ещё стоял у калитки, глядя нам вслед. На губах его играла лёгкая, едва уловимая улыбка.

Я отвернулась и уставилась в окно. Сердце колотилось чаще, чем следовало бы. «Что за нелепость, Тамара», – прошептала я себе, но губы сами собой дрогнули в ответной улыбке.

Глава 4

Глава 4

Тамара.

В кабинете адвоката было тихо. Я сидела в кресле напротив Виктора, положив ногу на ногу, и смотрела на документы, разложенные на столе между нами, как на линию фронта. Мой бывший муж – я уже мысленно называла его так – нервно крутил в пальцах ручку, не спеша ставить подпись. Адвокат деликатно переводил взгляд с одного на другого, ожидая развязки.

– Тамара, – начал Виктор, – ты же понимаешь, что это глупость? Одна маленькая ошибка с моей стороны, и ты готова разрушить двадцать лет брака?

Я молчала, разглядывая его дорогие часы, поблескивавшие в свете лампы. Когда-то я считала его руки самыми надёжными на свете. Теперь они казались мне руками незнакомца.

– Я не собираюсь подписывать, – продолжил мужчина, откинувшись на спинку кресла. – Мы можем всё решить цивилизованно. Ты вернёшься, и мы забудем об этом недоразумении.

– Недоразумение? – переспросила, вскинув бровь. – Ты целовал другую женщину в нашем доме. И, судя по тому, как твоя рука лежала на её спине, это было далеко не первое «недоразумение».

Его лицо на мгновение перекосилось от раздражения, но он быстро взял себя в руки.

– Послушай, – он подался вперёд, понизив голос, – если ты думаешь, что после развода я оставлю тебя в покое, ты ошибаешься. Я уничтожу тебя. Ты уйдёшь от меня без копейки, даже твоя драгоценная дача окажется под угрозой.

Я устало прикрыла глаза, чувствуя, как внутри закипает знакомая, холодная ярость.

– Если ты мне изменяешь, зачем я тебе вообще? – спросила ровно, смотря прямо в его переносицу.

Он усмехнулся, эта усмешка была хуже любых слов.

– Для твоего женского мозга это слишком сложно, – процедил он, откидываясь обратно. – Ты – моя жена, часть моего имиджа. Думаешь, я позволю тебе просто уйти и выставить меня посмешищем?

Я медленно провела ладонью по юбке, расправляя невидимую складку, и посмотрела на него так, как смотрят на неразумного ребёнка, устроившего истерику в магазине.

– По крайней мере, моего разума достаточно, чтобы понять, какой ты идиот, – произнесла с ледяным спокойствием.

Адвокат деликатно кашлянул, уткнувшись в бумаги. Виктор побледнел, желваки заходили на скулах. Он рывком схватил ручку, но не подписал, а лишь сжал её в кулаке, словно готов был сломать пополам.

– Ты пожалеешь, – прошипел он. – Я обещаю тебе самый худший сценарий. Ты ещё приползёшь обратно.

Вздох сорвался с моих губ. Подписала свой экземпляр документа красивым, размашистым почерком. Затем положила ручку на стол, поднялась, одёрнула платье и поправила шляпку.

– Виктор, – сказала я, не оборачиваясь, – не действуй мне на нервы. И не смеши людей.

Я направилась к двери, чувствуя, как его взгляд прожигает спину. Он что-то крикнул мне вслед, но я уже вышла в коридор, где прохладный воздух офисного кондиционера остудил разгорячённые щёки.

~***~

Пётр.

Она стала ещё красивее.

Эта мысль пришла внезапно, когда я уже взялся за лопату и вонзил её в землю у первого пня. Я замер, упершись руками в черенок, и неловко почесал затылок тыльной стороной ладони, испачканной землёй. Что за глупости лезут в голову? Женщина на двенадцать лет старше, так ещё и начальница считай! Но взгляд её серых глаз, острый, несмотря на усталость, зацепился за меня, как репей за рубашку. И не отпускал.

Я тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и снова взялся за работу. Физический труд всегда помогал не думать. Лопата вгрызалась в корни, пот стекал по вискам, солнце поднималось выше, припекая спину. Пни поддавались с трудом. Я выкорчевал три штуки у забора, потом переключился на траву. Коса нашлась в сарае, ржавая, но после пары взмахов точильным камнем стала как новая.

Ближе к полудню остановился перевести дух и подошёл к старой яблоне, что росла ближе всех к дому. Её ветви переплелись так густо, что сквозь них едва пробивался свет. Я потянулся к одной, чтобы обрезать сухую, и вдруг замер. В развилке темнело аккуратное, свитое из веточек и пуха гнездо. Совсем свежее. Внутри пищали птенцы – тонко, едва слышно.

Я отступил на шаг, опустил секатор. Не стал трогать. Даже ветку оставил, хотя по уму её следовало спилить. Но рука не поднялась. Пусть живут. Если птицы совьют гнездо на участке, это хороший знак. Так бабушка говорила. Значит, дом не пустой, даже если кажется заброшенным.

Усмехнулся собственным мыслям и пошёл дальше. К вечеру сад было уже не узнать. Трава выкошена, дорожки прочищены, калитка больше не висела на одной петле, а открывалась, как положено. Мусор из сарая я вынес на задний двор, аккуратно сложил в кучу.

Солнце уже клонилось к закату, когда я услышал шум мотора. Машина остановилась у ворот, из неё вышла Тамара. Я стоял в глубине сада, вытирая руки о старую тряпку, и наблюдал, как она медленно идёт по дорожке, оглядываясь по сторонам. Шляпку она сняла, чёрные кудри рассыпались по плечам, а в глазах, которые я увидел даже с расстояния, было такое неподдельное изумление, что у меня внутри всё сжалось в тугой тёплый узел.

Она остановилась у крыльца, снова оглядела сад, потом посмотрела на меня. Я не двинулся с места, только кивнул, не сводя с неё глаз.

– Вы всё сделали, – произнесла она с удивлением.

– Как вы просили, – ответил я, пожав плечами, хотя внутри разливалось странное удовольствие.

Глава 5

Глава 5

Тамара.

Я опустила шляпку на перила крыльца, провела рукой по волосам, сбившимся за дорогу, и вдруг, сама от себя не ожидая, сказала:

– Оставайтесь на чай. Я хоть и без света, но чайник на газовой горелке вскипятить смогу. Вы заслужили.

Он помолчал, словно оценивая, насколько это уместно, затем кивнул:

– Чай – это хорошо.

Мы прошли на веранду, где перед отъездом сдвинула чехлы с плетёной мебели. Стол я протёрла, насколько позволяла вода из старого колодца. Сейчас, в неверном вечернем свете, веранда выглядела почти как в моих юношеских мечтах: тихо, уютно, пахнет сиренью, а напротив сидит мужчина, который смотрит на тебя не как на дорогую вещь.

Я заварила чай в старом фарфоровом чайнике, найденном среди кухонной утвари, разлила по чашкам. Пётр взял свою осторожно, большими, огрубевшими от работы руками, и эта чашка в его ладонях казалась почти игрушечной.

– Как вы жили всё это время? – спросила, размешивая сахар. – После того, как ушли из поместья?

Он отхлебнул, посмотрел куда-то в сторону сада.

– По-разному. Сначала нанимался к соседям вашего мужа, потом уехал в город, работал в питомнике. А недавно вернулся сюда, в посёлок. Дом деда остался, решил привести в порядок. А тут ваше объявление.

Я кивнула, всматриваясь в его лицо, подсвеченное мягкими сумерками. Он не был красив глянцевой красотой, к которой я привыкла в окружении Виктора. В нём было что-то настоящее, грубоватое, тёплое. И это странно успокаивало.

– А вы? – спросил он негромко, не сводя с меня серых глаз. – Почему вы здесь одна?

Я усмехнулась, отставила чашку. Рассказывать не хотелось, но, видимо, этот человек располагал к откровенности. Или я просто устала держать всё в себе.

– Я подала на развод, – сказала спокойно, но каждое слово падало в тишину тяжело, как камень в воду. – Застала Виктора с другой. Он даже не отпирался. А потом попытался убедить меня, что это «недоразумение». И что я должна вернуться, потому что я – часть его имиджа.

Я замолчала, перевела дыхание. Пётр слушал, не перебивая. Я видела, как на его скулах заходили желваки, но он сдержался.

– Он угрожал, – продолжила, глядя в свою чашку. – Сказал, что уничтожит меня, отберёт всё, включая эту дачу. А я подписала бумаги и ушла. И знаете, Пётр, мне впервые за много лет не страшно.

Подняла на него взгляд. Он сидел, подавшись вперёд, локти на коленях, сцепленные руки. Он долго молчал, а потом произнёс тихо, но так, словно каждое слово обжигало:

– Будь я на его месте, всю жизнь бы любил только вас. Не веря, что на меня обратила внимание такая женщина.

Эти слова повисли в воздухе, как последний луч заката, пронзивший заросли сирени. Я замерла, не в силах ни ответить, ни пошевелиться.

Глава 6

Глава 6

Пётр.

Я сам не понял, как эти слова слетели с языка. Они будто бы жили во мне давно, прятались под сердцем, а теперь, поддавшись вечерней тишине и её усталому, но такому красивому лицу, вырвались наружу. Я замер, чувствуя, как кровь прилила к ушам. Вот же дурак. Нашёл перед кем душу выворачивать.

Тамара молчала. И это молчание было хуже любой отповеди. Я перевёл взгляд на свои руки, на чашку, на край плетёного стола – куда угодно, лишь бы не видеть её удивлённых глаз. В голове зашумело, как в пустой раковине. Надо было что-то сказать, срочно, пока это не превратилось в неловкость, из которой не выбраться.

– Простите, – начал я, откашлявшись, – я не то хотел… То есть хотел, но не так. Не должен был. Вы только после тяжёлого дня, а я тут со своими… глупостями.

Слова выходили кривые, неуклюжие, как первый раз вожжи в руках. Тамара медленно приоткрыла губы, будто хотела ответить, но не решалась. И от этого стало ещё хуже. Захотелось провалиться под веранду, зарыться в свежескошенную траву.

– Это всё чай, – добавил я с нервной усмешкой, кивая на свою чашку. – Настоялся крепкий. Мне, наверное, ударило в голову.

Тамара качнула головой, всё ещё не сводя с меня взгляда. В её светлых глазах, подсвеченных закатом, было не осуждение, а тёплая смешинка. Я не знал, куда себя деть.

– Пётр, – наконец произнесла она, но я уже вскочил, опрокинув плетёный стул.

– Мне пора! – выпалил слишком громко и поспешно. – Поздно уже, а завтра рано вставать. Работа не ждёт. В общем, спасибо за чай. Очень вкусный. Правда. Я пойду.

Я развернулся и, не глядя под ноги, зашагал к калитке, едва не зацепив плечом цветущий куст сирени. Ветка хлестнула по щеке, но я не обернулся. Слышал только, как Тамара тихо окликнула меня, но сделал вид, что не расслышал.

За калиткой почти бежал, уходя в синие сумерки, и только у старого дома, прислонившись спиной к шершавому забору, перевёл дух. Сердце грохотало так, будто я не чай пил, а по меньшей мере разгружал вагон с углём. Ну и выставил я себя. Сбежал, как мальчишка после признания на выпускном.

Я запрокинул голову, глядя на первые звёзды, и тихо, почти беззвучно выругался. Но губы, против воли, растянулись в глупую улыбку. Она не рассердилась.

– Идиот, – сказал я себе, отлипая от забора. – Полный идиот.

~***~

Тамара.

День выдался по-летнему тёплым, с ленивым ветром, который трепал подол моего лёгкого платья цвета топлёного молока. Я решила, что хватит сидеть на корме из чая и сухарей, найденных в шкафу. Пора наведаться в магазин. Помнится, в конце нашей улицы был маленький деревянный киоск, где продавали всё на свете: от хлеба до садового инвентаря. Бабушка отправляла меня туда за сметаной и спичками, а я верила, что он будет стоять вечно.

Но когда дошла до поворота, то остановилась как вкопанная. На месте магазина стояли строительные леса, обтянутые пыльной зелёной сеткой, а за ними угадывался свежий фундамент. Сердце кольнуло разочарование. Конечно, прошло столько лет. Всё изменилось, даже эта маленькая, казавшаяся незыблемой точка моего детства.

Я огляделась, прикидывая, куда идти дальше. Улица была пуста, лишь на другой стороне лениво гавкнула дворовая собака. В Москве я бы просто вызвала машину или попросила водителя. Но Серёжа уехал, а я, как назло, оставила телефон в доме. Возвращаться не хотелось, но и бродить по посёлку с пустой сумкой, как потерявшаяся дачница – сомнительное удовольствие.

Уже собиралась плюнуть и вернуться, когда за спиной послышался шум мотора. Обернулась – по дороге нёсся видавший виды зелёный фургон. На боку его красовалась выцветшая надпись: «Уютный сад». Машина пронеслась мимо, и я проводила её безразличным взглядом, но фургон вдруг замедлился, дёрнулся и, словно живой, начал сдавать назад. Сердце забилось чаще. Я невольно пригладила волосы и выпрямилась.

Фургон остановился ровно напротив меня. Водительское стекло с негромким скрипом опустилось, оттуда, краснея до самых корней коротких русых волос, выглянул Пётр. Вид у него был такой смущённый и одновременно обеспокоенный, что я едва сдержала улыбку.

– Тамара, – произнёс он, стараясь говорить буднично, но выходило неловко и тепло. – У вас всё в порядке? Вы такая… рассеянная.

Я тихо усмехнулась, качая головой.

– Если честно, не совсем. Я пошла в магазин, но тот, который я помнила, закрыт. А где новый – понятия не имею.

Пётр отвёл взгляд, почесал бровь, словно решая, как лучше поступить. Затем снова посмотрел на меня, уже смелее.

– Местные закупаются в соседнем посёлке, это минут десять на машине. Тут недалеко, но пешком по жаре – то ещё удовольствие. Я как раз еду за инструментом, могу подвезти.

Я помедлила. Сесть в машину к человеку, который вчера неловко сбежал от разговора? Но Пётр смотрел на меня честно, без всякого подтекста, и я вдруг подумала: а почему бы и нет? В конце концов, я больше не жена миллионера, которой положено передвигаться только с водителем. Я теперь просто Тамара. И ей, между прочим, очень нужны продукты.

– Хорошо, – сказала я, шагнув к фургону.

Глава 7

Глава 7

Тамара.

Я смотрела на дорогу, убегающую под колёса, и слушала, как урчит мотор. Фургон мягко покачивался на ухабах, вибрация от сиденья отдавала в спину. Я покосилась на руки садовника, лежащие на руле: крупные, загорелые, с едва заметными царапинами от веток. Он вёл машину спокойно, но я видела, как напряжена его шея, мужчина старается не смотреть в мою сторону.

Молчание висело между нами, как густой летний зной. Оно было не враждебным, но полным недосказанности. Я вспоминала вчерашний вечер: его слова, прозвучавшие так, будто он обжёгся о них сам, и то, как он сбежал, опрокинув стул. Это было почти трогательно. Но я слишком хорошо знала, чем заканчиваются такие истории, где женщина старше, а мужчина младше. Я не хотела быть ни чьим-то мимолётным увлечением, ни, упаси боже, объектом жалости.

– Пётр, – начала я, не поворачивая головы.

Он вздрогнул, пальцы сжались на руле, и в ту же секунду фургон огласил окрестности оглушительным, пронзительным клаксоном. Я вздрогнула, зажмурившись на мгновение, а он, выругавшись сквозь зубы, поспешно убрал руку.

– Простите, – выдохнул мужчина, краснея кончиками ушей. – Случайно. Нервное.

Я тихо вздохнула, приходя в себя. Сердце колотилось, но отчего-то этот нелепый звук снял часть напряжения, и я даже улыбнулась уголками губ.

– Вчерашний разговор, – продолжила, стараясь говорить мягко, но твёрдо. – Я признательна за твои слова, правда. Но лучше тебе дальше не лезть.

Он резко повернул голову, я впервые за весь день встретила его взгляд – удивлённый, почти растерянный. Брови сошлись на переносице, а губы приоткрылись, будто он хотел возразить, но не находил слов. Я поспешила отвернуться, уставившись в окно, за которым проплывали заборы и кусты, размытые скоростью.

– Я довольно стара для тебя, – добавила с лёгкой, грустной усмешкой. – Уверена, ты ещё сможешь найти кого-то своего возраста. Молодую, красивую, без багажа в виде бывшего мужа и разорённого гнезда.

Последние слова произнесла уже тише, почти про себя, но в тишине салона они прозвучали отчётливо. Пётр молчал. Я чувствовала, как его взгляд всё ещё обжигает мне висок, но не решалась обернуться. Мне вдруг стало невыносимо жарко, и я потянулась к ручке окна, чтобы впустить немного воздуха.

– Тамара, – позвал он негромко. – Посмотрите на меня.

Я замерла, не в силах пошевелиться. В его тоне не было ни обиды, ни насмешки – только спокойная, почти осязаемая твёрдость. Я медленно, словно преодолевая сопротивление воздуха, повернула голову.

Его серые глаза смотрели на меня в упор. В них было не упрямство, а что-то взрослое, твёрдое, что я не ожидала увидеть.

– Вы не старая, – сказал он, чётко выговаривая каждое слово. – Вы самая очаровательная женщина из всех, кого я встречал. И не вам решать, кто мне подходит.

Внутри всё сжалось. Я хотела возразить, отшутиться, но не смогла. Вместо этого лишь покачала головой и отвернулась к окну, чувствуя, как предательски дрожат пальцы на коленях. Мотор снова заурчал ровнее, фургон качнулся на повороте, а я так и не произнесла больше ни слова до самой остановки.

Глава 8

Глава 8

Тамара.

Я вышла из магазина, щурясь от яркого солнца. Пакет с продуктами оттягивал руку, но на душе было странно пусто и в то же время легко, как после грозы. Внутри магазина я на какое-то время забылась: выбирала помидоры, придирчиво ощупывая каждый, спорила сама с собой о твороге и сметане.

Я подняла голову, намереваясь пройти к автобусной остановке, которую заметила ещё из окна фургона. И тут же остановилась.

Пётр стоял у своего зелёного фургона, облокотившись на капот, и смотрел на меня. Он не уехал. Хотя я была уверена, что после моих слов о том, что ему «лучше не лезть», он просто уедет по своим делам. Что он там говорил? Ему нужен был инструмент. Но, судя по всему, никакого инструмента он так и не купил.

Я медленно подошла, стараясь держать спину ровно. Внутри же всё дрожало, как у девчонки, которую вызвали к доске.

– Ты... вы не уехали? – спросила я, запнувшись на этом дурацком «ты/вы».

Он выпрямился, засунул руки в карманы лёгких рабочих брюк и качнул головой.

– Я ждал. Решил, что будет не по-людски бросать вас с пакетами на остановке. Мало ли, автобус не придёт.

Перевела взгляд на остановку: пустая, с покосившейся вывеской, она и правда не внушала доверия. Рядом, на ржавом расписании, едва угадывались цифры. Я вздохнула и снова посмотрела на Петра. В его лице было что-то упрямое, но без наглости. Скорее, решимость человека, который не привык бросать начатое.

– Я думала, ты захочешь побыть один после... всего, – сказала я, не глядя ему в глаза.

– Я и так большую часть времени один, – пожал он плечами, в голосе его послышалась лёгкая усмешка. – Ещё немного одиночества мне не поможет.

Не нашлась, что ответить. Стояла, сжимая пакет, и чувствовала, как солнце припекает затылок, а воздух между нами снова накаляется. От того, что мне, вопреки всем моим же словам, была приятна его компания.

– Ладно, – сказала я наконец, решившись. – Подвези.

~***~

Мы подъезжали к даче, когда я вдруг заметила, что с калиткой что-то не так. Она висела криво, словно её с силой дёрнули снаружи, и одна петля теперь торчала из дерева, задрав ржавые края. Сердце упало, не дожидаясь полной остановки, открыла дверцу, едва не споткнувшись о подножку.

Пётр что-то сказал мне вслед, но я уже шла к калитке, чувствуя, как под ногами хрустит гравий. На земле валялись разбитые яйца – десятки брызг, растёкшихся по пыли, перемешанных с осколками скорлупы и желтками. А на заборе, пришпиленная гвоздём, белела записка. Я сразу узнала этот почерк – резкий, с манерной петлёй на букве «Т», которую Виктор выводил, подписывая свои победные контракты:

«С новосельем, дорогая».

Я смотрела на эти слова и чувствовала, как внутри всё сжимается в тугой узел. Не страх. Нет, страх был бы слишком простым и понятным. Это была ярость – ледяная, отрезвляющая, смешанная с отвращением и горечью. Он снова влез в мою жизнь. Ему нужно было показать, что он держит руку на пульсе, что моя дача – это не убежище, а клетка, где он в любой момент может перевернуть миску.

Пётр подошёл сзади, остановился в паре шагов. Мужчина ещё не видел, что там написано, но, кажется, уже всё понял.

– Это кто-то из местных? – спросил он негромко, в голосе его звенела сдерживаемая злость. – Может, хулиганьё… Я могу поговорить с участковым, у меня есть знакомый.

Я медленно сняла записку с гвоздя, смяла её в ладони, не глядя на Петра.

– Не надо, – ответила сухо. – Это не хулиганы. Это мой бывший муж. Он так... поздравляет меня с новосельем.

Пётр сделал шаг ко мне, но я подняла руку, останавливая его.

– Тебе лучше поехать домой, – сказала, наконец оборачиваясь. Я заставила себя улыбнуться, хотя губы дрожали. – Я разберусь сама. Это моя война.

Он смотрел на меня, в его серых глазах было столько упрямства, что у меня на миг перехватило дыхание. Пётр явно не собирался уезжать. Но я не могла втягивать его в это.

– Тамара... – начал он, но я мотнула головой.

– Пожалуйста, Пётр. Поезжай.

Несколько долгих секунд мы стояли друг напротив друга, воздух между нами был натянут, как струна. Потом он шумно выдохнул, сжал кулаки и, не сказав больше ни слова, направился к фургону. Я стояла, пока машина не скрылась за поворотом, и только тогда позволила себе опустить плечи.

Глава 9

Глава 9

Тамара.

В доме было тихо. Я закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и на мгновение прикрыла глаза. В кулаке всё ещё была зажата смятая записка, края её впивались в ладонь, но я не разжимала пальцев, будто это был единственный якорь, удерживающий меня на плаву.

Потом открыла глаза, оттолкнулась от двери и прошла на кухню. Там, на столе, стоял вчерашний подсвечник с оплывшей свечой. Я чиркнула спичкой, подожгла фитиль, и по стенам заметались длинные, нервные тени. Телефон лежал тут же, экран тускло мерцал, показывая одну палочку сети. Но мне хватало и одной.

Я набрала номер по памяти. Гудки шли долго, с каждым из них всё сильнее сжимала край стола свободной рукой. Наконец в трубке щёлкнуло, и раздался мужской голос:

– Тамара. Решила поздравить меня с первым днём твоей новой жизни?

Я медленно выдохнула, стараясь, чтобы голос не дрожал.

– Виктор, что ты себе позволяешь? Разбитые яйца у моей калитки? Записка? Ты совсем рехнулся?

Он рассмеялся.

– О, это была лишь маленькая дружеская шутка. Ты же у нас теперь утончённая, творческая натура. Решил поддержать твой новый образ. Сюрприз удался?

– Ты болен, – холодно проговорила в трубку. – Тебе лечиться надо, а не по ночам у чужой калитки яйца швырять.

– Это моя калитка, – отрезал он, в его голосе впервые прорезался металл. – Как и всё, что на этом участке. Я оплатил этот дом, этот забор, эту землю. Ты лишь пожила в моих декорациях, Тамара. И если думаешь, что я позволю тебе изображать из себя свободную женщину на моей территории, то сильно ошибаешься.

Я смотрела на огонёк свечи, он расплывался перед глазами. Внутри всё кипело, но я заставила себя говорить ровно, почти скучающе:

– Юридически дом оформлен на меня. Ты сам настоял когда-то, помнишь? Так что утрись, дорогой. И держи свои дешёвые театральные выходки при себе. Твои яйца – в прямом и переносном смысле – меня не тронут.

– Это только начало, – прорычал он. – Я сказал тебе в кабинете: худший сценарий. И я не шутил. Ты ещё вспомнишь этот разговор, когда останешься без всего. Без дома, без денег. Ползать будешь.

Я усмехнулась, хотя сердце билось, подобно дикой птице в клетке.

– Посмотрим, кто первый приползёт, Виктор. А пока советую запастись валерьянкой. И не подходи больше к моей калитке. Следующий раз вызову полицию.

– Ты? Полицию? – он расхохотался, но в этом смехе послышалась фальшивая нотка. – Наивная дура.

– Возможно, – ответила я спокойно. – Но даже наивная дура знает, куда писать заявление. Всего доброго, Виктор. Не кашляй.

Я сбросила вызов, не дожидаясь ответа. Пальцы дрожали так, что телефон едва не выскользнул из рук. Я положила его на стол, упёрлась ладонями в столешницу и низко опустила голову. Дыхание сбилось, но слёз не было. Только холодная, чистая ярость, которая, как ни странно, придавала сил.

Глава 10

Глава 10

Пётр.

Уснул только под утро, и то провалился в какую-то мутную дрёму, из которой меня выдернул солнечный луч, бьющий прямо в лицо. Поднялся с головой тяжёлой, как после попойки, хотя не пил ни капли. На кухне, по привычке, нашарил хлеб, отрезал ломоть, взял маслёнку. В голове всё ещё крутилось вчерашнее: её профиль в окне фургона, упрямый подбородок, эти слова – «я довольно стара для тебя». Ага, как же. Старая. Она, может, единственная, кто видит меня насквозь, а я повёл себя как сопляк.

Я так задумался, что не сразу заметил, как рука с ножом ушла в сторону. Масло легло не на хлеб, а на край аквариума, что стоял на столе у окна. Рыжий петушок по имени Сенька испуганно метнулся в сторону, раскинув плавники, словно веер. Я замер, глядя на жирный жёлтый мазок, растёкшийся по стеклу.

– Чёрт... – пробормотал я, хватая тряпку. – Прости, Сенька. Задумался.

Петушок обиженно завис у самого дна, раздувая жабры. Он всегда был с характером. Я осторожно вытер пятно, стараясь не поцарапать стекло, и в этот момент зазвонил телефон. Не глядя на экран, я ткнул пальцем в зелёную кнопку и прижал трубку к уху.

– Алло, – буркнул, всё ещё думая о том, что аквариум надо бы переставить от греха подальше.

– Пётр? Это Тамара.

Я замер с тряпкой в руке. Сердце подпрыгнуло и ухнуло в пятки.

– Да, – выдохнул я, стараясь, чтобы голос звучал не слишком радостно. – Слушаю.

– У меня есть для тебя ещё работа, – деловито произнесла женщина. – У колодца разрослось что-то. Не похоже на сорняки, но я не уверена. Мне нужно, чтобы ты взглянул. Если это что-то ценное, пусть останется. Если нет – уберём.

Я молчал, переваривая. Она звонит. Значит, не злится. Или делает вид, что не злится. Но главное – ей нужен я. Не кто-то другой.

– Конечно, – ответил я, отбрасывая тряпку в раковину. – Буду через полчаса. Или раньше.

– Хорошо, – сказала она, помолчала. – И, Пётр...

– Да?

– Не надо было вчера уезжать.

Я закрыл глаза. Внутри всё сжалось. Она понимала. Всегда понимала. И от этого было только тяжелее.

– Я больше не уеду, – сказал я негромко. – Если вы не прогоните.

Тишина в трубке затянулась. Я слышал её дыхание – лёгкое, сбивчивое. Потом она тихо ответила:

– Приезжай.

И от этого одного слова мне вдруг стало так легко, будто кто-то открыл окно в затхлой комнате. Я отложил телефон, бросил взгляд на аквариум, где Сенька всё ещё сверлил меня недовольным взглядом, и усмехнулся.

– Вот так, брат, – сказал я, натягивая рубашку. – Похоже, нас с тобой приручают.

~***~

У колодца и правда что-то разрослось – густое, колючее, с тёмными, будто обветренными побегами, которые топорщились во все стороны, цепляясь за старые доски сруба. Я остановился в паре шагов, присел на корточки, раздвинул листья, стараясь не поцарапаться. И тут же сердце пропустило удар.

Это были розы. Не дикий шиповник, не сорняк, а настоящие, сортовые кусты, одичавшие от времени, но всё ещё цепко державшиеся за землю, как старики за скамейку у дома. Я узнал этот сорт: тяжёлые, бархатистые бутоны, что когда-то были тёмно-алыми, а теперь казались почти чёрными от пыли. Но листья, если присмотреться, были здоровыми, плотными, с восковым блеском, и это значило, что куст ещё можно спасти.

– Ну и ну, – пробормотал я, поднимаясь и отряхивая ладони. – Вот так сюрприз.

Тамара стояла чуть поодаль, обхватив себя руками за плечи, и смотрела на меня с тем же выжидающим выражением, что и вчера, у калитки. На ней было лёгкое светлое платье с мелким рисунком, волосы собраны в небрежный узел, из которого уже выбились чёрные кудри. Она выглядела уставшей, но собранной. И бесконечно красивой.

– Это розы, – сказал я, кивая на заросли. – Хороший старый сорт. Скорее всего, ваша бабушка сажала. Или кто-то, кто любил этот сад по-настоящему.

Она медленно подошла ближе, присела рядом, и я почувствовал тонкий, едва уловимый запах её духов – тёплый, с горчинкой, как дорогой чай. Она протянула руку, осторожно коснулась бутона, и тот, тронутый её пальцами, словно вздрогнул, осыпав пыльцу на её ладонь.

Я смотрел на неё и не мог отвести глаз. В этом лице, в этой осторожной нежности, с которой она касалась старого куста, было столько настоящего, что у меня перехватило дыхание.

– Я оживлю их, – сказал, не подумав. – Обрежу, подкормлю, полью. Они зацветут. Обещаю.

Тамара подняла на меня взгляд, в её светлых глазах блеснула тёплая искра.

– Правда? – спросила она, голос её дрогнул.

– Правда, – ответил я твёрдо. – Ради вас – зацветут.

Мы замерли друг напротив друга, и воздух между нами снова стал густым, почти осязаемым.

Глава 11

Глава 11

Пётр.

Я возился с розами до самого полудня. Обрезал сухие плети, осторожно разрыхлил слежавшуюся землю вокруг корней, вытащил сорняки, которые подбирались к кустам, как воры. Работал молча, сосредоточенно, иногда бросая взгляд в сторону дома, где за лёгкой занавеской мелькала тень Тамары. Она то появлялась на веранде, то снова исчезала, и я ловил себя на том, что жду этих её появлений, как мальчишка, караулящий за окном понравившуюся соседку.

Когда уже заканчивал подвязывать последний куст, за спиной послышались лёгкие шаги. Обернулся – Тамара шла ко мне с подносом в руках. На нём стояла тарелка, накрытая салфеткой, и дымилась кружка. Выглядела она немного смущённой, но решительной, как человек, который долго сомневался и всё же сделал первый шаг.

– Я подумала, что вам… тебе пора поесть, – произнесла она, на мгновение запнувшись. – Работа работой, но без обеда нельзя. Ты с самого утра на ногах.

Я вытер руки о штаны, стащил перчатки и принял поднос. На тарелке лежали нарезанные бутерброды с сыром и зеленью, а в кружке оказался крепкий, душистый чай. Я не знал, что сказать. В груди разлилось такое тёплое, щемящее чувство, что я на пару секунд просто смотрел на неё, забыв про еду.

– Спасибо, – произнёс я наконец, и голос прозвучал хрипловато. – Очень кстати. А вы? То есть… ты поела?

Она кивнула, пряча улыбку, но тут же, словно вспомнив что-то важное, посерьёзнела и отвела взгляд.

– Пётр, – сказала она, глядя на старые розы, которые теперь выглядели опрятно и подавали надежду, – я опять скажу то, что ты не хочешь слышать. Мне сорок два. У тебя впереди вся жизнь. Я не хочу, чтобы ты тратил её на женщину, которая… которая уже не может дать тебе того, что дают молодые.

Я медленно поставил поднос на край колодца, не сводя с неё глаз. Она стояла, обхватив себя руками за локти, и в этом жесте было столько беззащитности, что у меня внутри всё перевернулось. Я подошёл ближе – не слишком близко, чтобы не спугнуть, но достаточно, чтобы она почувствовала: я здесь, рядом, и никуда не денусь.

– Тамара, – сказал я негромко, – для меня ты – лучшая женщина на свете. И если ты думаешь, что я променяю это на кого-то моложе, значит, ты совсем меня не знаешь.

Она подняла на меня глаза, и я увидел, как в них блестят невыплаканные слёзы. Но она не плакала. Просто смотрела – долго, изучающе, словно впервые видела. А потом тихо, почти шёпотом, произнесла:

– Да ты романтик.

– Знаю, – усмехнулся я. – Если захочешь… то только для тебя.

Она не ответила. Но её рука, чуть дрогнув, потянулась к моей – наши пальцы встретились над старым колодцем.

Я осторожно взял её руку, чуть шершавую от дневных дел и поднёс к губам. Хотел поцеловать так, как целуют самое дорогое, что боишься спугнуть.

Уже почувствовал её дыхание, как она замерла, не отнимая пальцев, и в этот момент у калитки кто-то кашлянул.

Я обернулся резко, всё ещё держа её руку. У входа, цепко оглядывая дом и забор, стоял старик. Высокий, сутулый, в выцветшем пиджаке, из тех, что носят годами и не снимают даже в жару. Он не торопясь ощупывал взглядом крышу, окна, потом перевёл взгляд на калитку, дёрнул её, пробуя на прочность, и покачал головой, как человек, который приценивается.

– Добрый день, – произнёс он наконец скрипуче. – А я смотрю, хозяева, что ли, появились? Ну-ну. Никак, продаёте?

Тамара осторожно высвободила руку, и я почувствовал, как между нами мгновенно вырос холод. Она выпрямилась, прищурилась.

– Добрый день, – ответила она ровно, но в голосе уже звенел металл. – А вы, простите, кто такой? И что вы делаете у моей калитки?

Старик усмехнулся, обнажив жёлтые, прокуренные зубы, и снова дёрнул калитку, будто проверяя, не отвалится ли.

– Я-то? Я покупатель, милая. Пришёл осмотреть дом. Мне сказали, участок продаётся. Хорошая земля. Дом, конечно, под снос, но место знатное. Я давно присматривал что-то в этом посёлке.

Я переглянулся с Тамарой. Она побледнела, но держалась. Только пальцы сжались в кулаки.

– Дом не продаётся, – отчеканила она. – Кто вам такое сказал?

– Так по телефону, – пожал плечами старик, доставая из внутреннего кармана мятый листок. – Позвонил мне человек один. Сказал, есть срочная продажа, дом с участком, цена хорошая. Я и приехал. Фамилию не назвал, но сказал, что хозяин – мужчина, всё законно, документы готовит. А вы, выходит, не в курсе?

Внутри у меня всё похолодело. Я знал, кто этот «человек по телефону». Виктор.

Сволочь.

Я шагнул вперёд, встал между стариком и Тамарой, расправил плечи.

– Вы ошиблись адресом, – сказал я твёрдо. – Дом не продаётся. Хозяйка здесь одна, и никаких документов на продажу нет. Если вам кто-то звонил, советую больше с ним не разговаривать.

Старик посмотрел на меня с прищуром, потом на Тамару, снова на меня. Хмыкнул, сунул листок обратно в карман.

– Ну, как знаете. Только вы это, хозяйка, – он снова обратился к Тамаре, – будьте осторожнее. Если кто-то продаёт ваш дом за вашей спиной, это плохой знак. Ох, плохой.

Он развернулся и, шаркая ногами, пошёл прочь. Я смотрел ему вслед, пока он не скрылся за поворотом, а потом повернулся к Тамаре. Она стояла, обхватив себя за плечи, и смотрела на розы, которые я только что оживил.

– Это он, – тихо сказала она. – Виктор. Больше некому.

Глава 12

Глава 12

Пётр.

В тот год я впервые понял, что люблю её.

Работал я тогда в поместье Виктора – молодой, злой на весь мир, только что вернувшийся из армии. Мне дали участок, инструмент и сказали не высовываться. Я и не высовывался. Знал своё место: сад, оранжерея, газоны. В дом меня пускали редко, и я не рвался. Но её замечал. Тамара всегда появлялась неожиданно – то на веранде с книгой, то на гравийной дорожке в лёгком платье. Она была женой хозяина, и я смотрел на неё, как смотрят на красивую картину в музее: можно любоваться, но трогать нельзя.

Однажды она подошла ко мне, держа в руках большую картонную коробку. Я как раз подстригал кусты у фонтана и сначала не понял, что она от меня хочет.

– Петя, – сказала она тогда, запыхавшись, но с той лёгкой улыбкой, от которой у меня всё внутри переворачивалось. – Мне нужна твоя помощь. Я купила садовых гномов. Смешных, с красными колпаками. Хочу расставить их у пруда, но так, чтобы они выглядели как живые. Поможешь?

Я заглянул в коробку. Там и правда сидели гномы – пузатые, усатые, с добродушными мордами. Я фыркнул, но взял одного, повертел. Она ждала, прикусив губу, как девчонка, и я вдруг осознал, что не могу ей отказать.

– Конечно, – сказал я тогда. – Сделаем.

И мы расставляли их целый час. Она смеялась, присаживалась на корточки, поправляла колпаки, придумывала каждому имя. Я смотрел на неё и чувствовал, как в груди растёт что-то огромное, тёплое, пугающее. Любовь? Похоже. Но что мне было делать с этой любовью? Я был садовником, а она – женой миллионера. Я выбросил это чувство на глубину, как камень в пруд, и жил дальше.

А через день Виктор разбил каждого гнома. Лично. Я слышал, как он орал на неё за ужином, как она молчала, а потом, выйдя в сад, увидел осколки – глиняные улыбки, отломанные руки, разбитые колпаки. Я собрал их, потому что не мог оставить её гномов валяться в грязи. Похоронил под старой липой, где никто не ходил. И в тот день впервые по-настоящему возненавидел Виктора.

Теперь, стоя у калитки Тамары и глядя, как она уходит к дому, я снова вспомнил всё это. И вдруг всё сложилось.

Яйца у калитки. Записка с его почерком. Покупатель, которого он навёл. Всё это звенья одной цепи. Виктор методично давит на неё, зная, что она гордая, что не пойдёт в полицию, что будет терпеть. Он всегда так делал: бил не кулаками, а исподтишка. Сначала гномы, теперь её дом, её безопасность, её жизнь. Только теперь я не тот пацан, что хоронил глиняные осколки под липой.

Я дождался, пока Тамара скроется в доме, и достал телефон. Набрал номер знакомого, который работал у этого человека сантехником, спросил, где сейчас находится Виктор. Оказалось, он всё ещё в городе, но на выходные приезжает в своё поместье. Я коротко поблагодарил и сунул телефон в карман.

– Прости, Тамара, – тихо сказал я в пустоту, – но я не позволю ему снова ломать то, что ты строишь.

~***~

Я приехал к поместью, когда солнце уже клонилось к закату, крася верхушки елей в рыжий. Ворота были те же – высокие, кованые, с вензелями, которые когда-то казались мне признаком чужой, недосягаемой жизни. Я остановил фургон чуть поодаль, чтобы не светиться раньше времени, и стал ждать. Сердце колотилось, но в голове было на удивление ясно. Я знал, зачем приехал.

Через полчаса из-за поворота показался чёрный седан. Я вышел из машины, встал у обочины, скрестив руки на груди. Водитель первым заметил меня, притормозил, приоткрыл окно и уже собирался рявкнуть, чтобы я убирался, но задняя дверь распахнулась раньше.

Виктор вышел из машины медленно, как хозяин, привыкший, что перед ним расступаются. Он был в светлом костюме, без галстука, верхняя пуговица рубашки расстёгнута. Увидев меня, он на мгновение прищурился, а потом по лицу его скользнула кривая усмешка.

– Ба, знакомые всё лица, – протянул он, оглядывая меня с ног до головы. – Садовник. Как там тебя? Петя, кажется? Ты что тут забыл? Пришёл просить работу обратно?

Я не двинулся с места. Смотрел ему в глаза и чувствовал, как внутри поднимается ненависть, что я хоронил вместе с глиняными осколками под липой.

– Я не за работой, – ответил ровно. – Я пришёл сказать, чтобы вы отстали от Тамары. Оставьте её в покое. Яйца, записки, подставные покупатели – это низко даже для вас.

Виктор вскинул бровь, изображая удивление. Потом сунул руки в карманы брюк и сделал пару шагов ко мне. Его водитель замер у машины, готовый вмешаться.

– Надо же, – протянул он с гадкой ухмылкой. – Как интересно... Она злится на меня за игры с молоденькой, а сама уже нашла себе подстилку. И, судя по всему, дешёвую.

Я сжал кулак так, что костяшки побелели. В висках застучало. Хотелось врезать ему по этой самодовольной роже, стереть ухмылку, но я сдержался. Потому что знал: именно этого он и добивается. Чтобы я сорвался, наделал глупостей.

– Это уже не твоё собачье дело, – произнёс я, не разжимая кулака, но голос мой звучал спокойно. – Как и то, с кем она. Ты потерял её. И теперь просто не можешь смириться.

Он перестал улыбаться. Лицо его стало жёстким, как камень.

– Ты хоть понимаешь, с кем разговариваешь, щенок? – процедил он. – Я могу тебя в порошок стереть. И твою Тамару вместе с её курятником.

– Попробуй, – сказал я, не отводя взгляда.

Несколько секунд мы стояли друг напротив друга. Виктор первым отвёл взгляд, хмыкнул, покачал головой и направился обратно к машине.

– Посмотрим, – бросил он через плечо. – Долго ты не протянешь.

Я смотрел, как седан скрывается за воротами, и не двигался, пока за спиной не стих шум мотора. Только тогда разжал кулак. Ладонь горела. Но внутри было спокойно, даже легко. Я сделал то, что должен был. И теперь, что бы ни случилось, я не отступлю.

Глава 13

Глава 13

Тамара.

Я не знала, куда он уехал. Просто заметила, как фургон отъехал от калитки, и внутри всё неприятно сжалось. Не от недоверия – скорее от ощущения, что он что-то задумал. Пётр не из тех, кто исчезает без причины. Но я не стала звонить. Решила: захочет – сам расскажет. А нет – значит, не моё дело. По крайней мере, я старалась убедить себя в этом, пока бесцельно бродила по дому, поправляла занавески, переставляла свечи и то и дело бросала взгляд в окно.

Когда солнце начало клониться к закату, я вышла на крыльцо и села на ступеньку, обхватив колени. В саду пахло вечерней прохладой и свежескошенной травой. Розы у колодца теперь стояли ровно, как выздоравливающие после болезни. Я смотрела на них и думала о том, как странно устроена жизнь: сначала ломает, потом даёт шанс, и всё это – на одном и том же клочке земли.

Шум мотора я услышала издалека. Подняла голову – зелёный фургон, подпрыгивая на ухабах, подъехал к воротам и остановился. Пётр вышел не сразу. Какое-то время сидел в кабине, уставившись в руль, и я уже хотела подойти, но он сам открыл дверцу и шагнул на землю. Выглядел он уставшим, но странно умиротворённым, как человек, который наконец высказал то, что долго носил в себе.

Я поднялась ему навстречу. Он остановился в паре шагов, глядя на меня так, будто видел впервые за долгое время. В сумерках его серые глаза казались почти чёрными.

– Ты куда-то ездил, – сказала негромко. – Я видела.

Он кивнул, не отводя взгляда.

– Ездил. К Виктору.

Внутри всё оборвалось. Я открыла рот, чтобы спросить, зачем, но он опередил:

– Не ругайся. Я просто сказал ему, чтобы оставил тебя в покое. Не смог по-другому.

Я смотрела на него и не знала, что чувствовать. Злость? Страх? Благодарность? Всё смешалось в один горячий ком, подступивший к горлу. Этот мужчина, младше меня на двенадцать лет, поехал к человеку, который мог его уничтожить, только ради того, чтобы защитить меня. Ради меня, Тамары, которая ещё недавно твердила ему, что он должен найти кого-то своего возраста.

– Ты сумасшедший, – прошептала я, качая головой.

– Возможно, – ответил он, губы его дрогнули в лёгкой улыбке. – Но я ни о чём не жалею.

Я сделала шаг к нему, потом ещё один. Осторожно коснулась его щеки – тёплой, чуть шершавой от щетины. Он замер, как тогда, у колодца, когда я впервые позволила своим пальцам встретиться с его. А потом, не давая себе времени передумать, я приподнялась на цыпочки и легко, едва касаясь, поцеловала его в губы.

Он не сразу ответил. На секунду мне показалось, что я ошиблась, что всё испортила. Но потом его руки легли мне на талию, и он притянул меня ближе, целуя в ответ – нежно, бережно, так, словно я была самым хрупким цветком в его саду. И в этом поцелуе не было ни торопливости, ни страсти, ни желания что-то доказать. Только тепло. Только тихое, ошеломляющее счастье, от которого подгибались колени.

Когда мы отстранились, я не смогла сразу открыть глаза. Стояла, прижавшись лбом к его груди, и слушала, как колотится его сердце. А он молчал, гладил меня по волосам и, кажется, тоже боялся спугнуть.

– Вот и всё, – прошептала я наконец, улыбаясь куда-то в его рубашку. – Теперь ты точно не отделаешься.

Он тихо рассмеялся, и смех его прозвучал как самая нежная мелодия.

– Я и не собирался.

Глава 14

Глава 14

Тамара.

Я проснулась с лёгкой, почти забытой за годы улыбкой на губах. Ещё не открыв глаза, я уже знала, что день будет другим. Потянулась, как кошка, и, не сдержавшись, тихо рассмеялась в подушку. Впервые за долгое время мне было не страшно начинать утро.

Пётр приехал раньше обычного. Я услышала шум его фургона, ещё когда стояла у плиты, заваривая кофе. Сердце подпрыгнуло, и я поймала себя на том, что приглаживаю волосы и кусаю губы, как девчонка перед свиданием. Вчерашний поцелуй всё ещё горел на губах, и я боялась, что при встрече не смогу смотреть ему в глаза. Но когда он вышел из машины с неизменной лёгкой улыбкой, я вдруг поняла, что смущаться нечего.

– Доброе утро, – сказал он, подходя к крыльцу.

– Доброе, – ответила я, протягивая ему кружку. – Кофе?

Он кивнул, и мы постояли так, облокотившись о перила, глядя, как солнце поднимается над старыми яблонями. Я чувствовала его плечо рядом – тёплое, надёжное, и от этого становилось удивительно спокойно.

– Пойду проверю розы, – сказал он, допив кофе. – И яблони заодно. Хочу убедиться, что гнездо, которое я видел, цело.

Я пошла с ним. Мы двигались по дорожке медленно, не торопясь, и я ловила себя на том, что наши локти то и дело соприкасаются. В саду было тихо, только птицы щебетали в кронах. И вдруг Пётр остановился, присел на корточки у подножия старой яблони.

– Тамара, иди сюда, – позвал он негромко.

Я подошла и ахнула. На земле, среди травы, сидел маленький птенец – серый, взъерошенный, с приоткрытым жёлтым клювом. Он выглядел испуганным. Я присела рядом, боясь дышать.

– Выпал, – прошептала я. – Бедный.

Пётр осторожно раздвинул листья над нами и показал на гнездо, свитое в развилке ветвей.

– Я его ещё в первый день заметил. Специально не трогал, даже ветку не срезал, чтобы не потревожить. А он, видно, решил, что пора учиться летать.

Я посмотрела на птенца, потом на Петра. В его серых глазах была такая бережность, такая забота, что у меня защемило в груди. Он не просто садовник, он – человек, который видит жизнь даже в самых незаметных её проявлениях.

– Надо вернуть его, – сказала я. – Но как?

– Есть у меня одна идея, – он выпрямился, огляделся и притащил старую деревянную лестницу, что стояла у сарая. – Держи.

Он осторожно взял птенца в ладони. Тот пискнул, но не сопротивлялся. Пётр поднялся по лестнице, раздвинул ветки и аккуратно посадил малыша обратно в гнездо. Я стояла внизу, придерживая лестницу, и смотрела, как бережно двигаются его руки. В этот момент он казался мне невероятно красивым – не внешней красотой, а той, что идёт изнутри.

Когда он спустился, я не удержалась и взяла его за руку.

– Ты удивительный, – сказала тихо.

Он смутился, отвёл взгляд, но руку не убрал.

– Это просто птенец, – пробормотал он, краснея.

– Нет, – покачала я головой. – Это ты. Всё, что ты делаешь, – с любовью. Даже к тем, кто не может отблагодарить.

Он посмотрел на меня с нежностью.

– У меня дома рыбка есть, – вдруг сказал мужчина, словно оправдываясь. – Петушок. Сенька. Я его в зоомагазине пожалел, он там в тесном стакане сидел. Теперь живёт у меня на столе. Правда, недавно я ему чуть на стекло масло не намазал, он до сих пор обижается.

Я прыснула со смеху, представив эту картину: суровый садовник с маслёнкой и недовольный петушок, раздувающий плавники.

– Ты и с рыбкой находишь общий язык, – сказала я, всё ещё улыбаясь. – Это о многом говорит.

– О чём? – спросил он, шагнув ближе.

– О том, что ты не умеешь иначе, – ответила я, глядя ему в глаза. – Ты ко всему живому – с сердцем.

Он молчал, а потом медленно, словно давая мне время отстраниться, наклонился и поцеловал меня. На этот раз поцелуй был глубже, настойчивее, но всё равно полон нежности. Его ладонь легла на мою щёку, большая, тёплая, шершавая от работы, и я прикрыла глаза, растворяясь в этом моменте.

Когда мы оторвались друг от друга, я не сдержала улыбки.

– Кажется, у нас теперь общий сад, птенец и рыбка, – прошептала я.

Он тихо засмеялся, прижимаясь лбом к моему лбу.

Глава 15

Глава 15

Тамара.

Я решила, что хватит жить при свечах. Конечно, в этом был свой шарм – романтика, тени на стенах, тихое потрескивание фитиля, – но в какой-то момент мне захотелось простого: включить чайник, не убегая к газовой горелке, постирать бельё в машинке, а не в тазу, и просто нажать выключатель, чтобы в комнате стало светло. Поэтому я собралась и поехала в посёлковую администрацию, а оттуда – в местную электросетевую компанию.

Пётр предлагал поехать со мной, но я отказалась. Это было моё дело, моя дача. Мне нужно было справиться самой. Он не настаивал, только проводил меня до ворот и сказал, что будет ждать. Я кивнула, чувствуя, как от его взгляда становится теплее.

В конторе пахло пылью. Женщина за окошком долго листала какие-то бумаги, хмурилась, вздыхала, а потом выдала то, отчего у меня похолодело в груди:

– По базе дом оформлен на два лица, – сказала она монотонно, не поднимая глаз. – Судя по фамилии, на вашего супруга... э-э... Виктора Андреевича. Без его письменного согласия на переоформление лицевого счёта или хотя бы заявления от второго собственника мы не можем возобновить подачу электричества. Вы уж разберитесь между собой.

Я сидела, оглушённая, и смотрела на её малиновый маникюр. Значит, Виктор и здесь подстелил соломку. Не просто дом «подарил» после ремонта – оформил так, что без него я не смогу даже свет включить. Он всегда был мастером таких ловушек. Я вышла из здания, щурясь от яркого солнца, и внутри у меня всё кипело. Не истерикой – холодной, расчётливой злостью.

И тут я увидела его.

Чёрный седан стоял у обочины, метрах в двадцати от входа. Номер я узнала сразу – слишком часто видела его на подъездной дорожке нашего московского дома. Сердце ухнуло, но заставила себя идти ровно. Виктор сидел на водительском сиденье, опустив стекло, и смотрел на меня с ухмылкой, от которой у меня в последние годы сводило скулы.

– Ну что, Тамара? – спросил он, когда я поравнялась с машиной. – Узнала что-то новое о своей «свободной жизни»?

Я остановилась, медленно повернулась к нему. Внутри всё дрожало, но лицо я держала, как учил меня он сам когда-то: спокойное, почти скучающее.

– Ты всегда был предсказуем, Виктор, – ответила я ровно. – Подлость за подлостью. Тебе не надоело?

Он пожал плечами, откинувшись на подголовник.

– Мне не надоедает смотреть, как ты пытаешься строить из себя сильную. Особенно когда знаешь, что без меня у тебя даже лампочка не загорится.

Я сжала сумку так, что пальцы побелели. Он ждал. Ждал, что я сорвусь, что начну кричать, умолять, может, даже плакать. Но я не доставлю ему этого удовольствия. Никогда.

– Знаешь, в чём разница между нами? – сказала я, делая шаг ближе к машине. – Ты думаешь, что без тебя я пропаду. А я знаю, что без тебя я только начала жить. Так что катись, Виктор. И не трать моё время на свои дешёвые спектакли.

Он усмехнулся, но в глазах его мелькнуло раздражение.

– Я могу сделать так, что ты останешься вообще без ничего. Дом, счета – всё это я могу перекрыть одной подписью.

– Ну так перекрой, – бросила я. – Только учти: я уже ничего не боюсь. А ты, судя по всему, боишься даже собственной тени.

Он не ответил. Только смотрел на меня, и я видела, как на его скулах заходили желваки. Я развернулась и пошла прочь, не оглядываясь.

~***~

Я скинула туфли, прошла на кухню босиком, ощущая прохладный пол, и села за стол, подперев голову рукой. Мысли крутились в голове, как старые пластинки. Виктор загнал меня в угол, но, кажется, я впервые за долгое время не чувствовала себя загнанной. Просто нужно было придумать ход. Не эмоциональный, не истеричный, а холодный, продуманный, как в шахматах. Удар, после которого он уже не поднимется с той же самоуверенностью.

Пётр появился через полчаса. Вошёл без стука, я не вздрогнула – уже привыкла к его шагам. Он сел напротив, пододвинул к себе кружку с остывшим чаем, которую я не допила, и посмотрел на меня.

– Ну? – спросил он. – Что сказали?

Я коротко пересказала. Про два лица в документах, про то, что без подписи Виктора мне не подключить свет, про его машину у конторы. Пётр слушал молча, только желваки ходили на скулах. Когда я закончила, он выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Значит, так просто его не выкурить, – сказал он задумчиво. – Нужно отвлечь.

– В смысле? – я приподняла бровь.

– У меня есть друг, Саня, – начал он, понизив голос, хотя в доме мы были одни. – Он сантехник. Работает в том же месте, где у Виктора поместье. Иногда его вызывают туда. Сможет устроить небольшую аварию. Ну, знаешь, трубу сорвать, кран провернуть. Ничего криминального, просто хаос. Виктор увязнет в этом на несколько дней.

Я слушала, в голове начинал вырисовываться рисунок. Потоп – это, конечно, мелочь по сравнению с тем, что задумал Виктор, но как отвлекающий манёвр – сгодится. Особенно если в это время я сделаю свой ход.

– Это хорошая идея, – сказала я медленно, глядя в окно. – Пока он будет носиться с вёдрами и тряпками, я нанесу удар.

Пётр придвинулся ближе, опираясь локтями на стол.

– Какой удар?

Я усмехнулась, чувствуя, как холодная ярость превращается в план.

– У Виктора в московском доме есть камеры наблюдения. Я знаю, где установлены, – я всё ещё помнила, как он ими гордился. – Мне нужно видео с того дня, когда я застала его с той девицей. Если оно есть, а я уверена, что есть, это станет доказательством его измены. Для суда. И не только.

Пётр кивнул, внимательно слушая.

– Но как ты его получишь? Он же не отдаст.

– Заплачу охраннику, – я пожала плечами. – У Виктора работают люди, которые любят деньги не меньше, чем он сам. А если не охранник, то его секретарша. Она давно на меня косо смотрит, но боится хозяина. Если предложить ей достаточно и пообещать защиту, она сдаст.

Пётр молчал, обдумывая. Потом накрыл мою руку своей, и от этого простого жеста стало вдруг легче, будто он забрал часть тяжести.

– Это рискованно, – сказал он. – Но я с тобой. До конца.

Я сжала его пальцы в ответ.

– Есть ещё кое-что, – продолжила я. – Виктор финансировал строительство жилого комплекса на окраине Москвы. Я слышала разговоры. Там сэкономили на всём, что можно: проводка, пожарная сигнализация, лифты. Если достать документы, а лучше – переписку с подрядчиком, это не разводом пахнет, а уголовным делом.

Пётр присвистнул.

– Ты серьёзно?

– Абсолютно, – ответила я, глядя ему в глаза. – Виктор привык считать меня красивой дурочкой, которая разбирается только в шляпках. Но я не была глухой все эти годы. Я слушала. Запоминала. Держала язык за зубами. А теперь это оружие.

Он смотрел на меня с таким восхищением, что я на секунду смутилась. Потом широко улыбнулся.

– Вот теперь я точно влюблён, – сказал он.

Я тихо рассмеялась и покачала головой.

– Рано радоваться. Сначала – потоп у Виктора, потом – видео и документы. И только потом посмотрим, кто у кого попросит пощады.

Глава 16

Глава 16

Виктор.

Я возвращался домой в отвратительном настроении. Совещание вымотало, партнёры тупили, секретарша опять перепутала документы, а тут ещё это утреннее столкновение с Тамарой, от которого до сих пор под ложечкой сосало. Не то чтобы я переживал – я никогда не переживал из-за женщин. Просто бесила её наглость. Эта её новая манера смотреть сквозь меня, будто я пустое место. Будто я не тот, кто двадцать лет кормил, одевал и выводил в свет.

Остановил машину у ворот и сам толкнул калитку. Сначала ничего не понял. Просто шагнул на дорожку и вдруг ощутил, что под ногами хлюпает. Опустил глаза – вода. Прозрачная, холодная вода, заливающая мои итальянские ботинки. Она текла из-под входной двери, растекалась по ступеням, блестела на солнце, как издёвка.

– Какого... – начал я, но осёкся.

Дверь оказалась приоткрыта. Я вошёл, и передо мной предстала картина, которую не пожелал бы и врагу: прихожая превратилась в бассейн, ковёр вздулся, обои пузырились, а по коридору, лениво покачиваясь, плыла моя любимая статуэтка волка из обсидиана, что я привёз из Милана и ставил на камин как символ силы. Волк плыл мимо меня с гордо поднятой мордой.

– Семёнов! – заорал я. – Семёнов, твою мать, где ты?!

Из-за угла, шлёпая по воде, выскочил управляющий. Вид у него был жалкий: мокрый насквозь, с полотенцем в руках, он напоминал утопленника, которого достали слишком поздно.

– Виктор Андреевич, простите! – запричитал он. – Прорвало трубу в ванной на втором этаже! Я вызвал сантехника, но он сказал, что понадобится время, чтобы перекрыть стояк! Я звонил вам, но вы были на совещании!

– Время?! – взревел я, глядя, как мой обсидиановый волк уплывает в гостиную. – Мне плевать на время! Вытащите его! Немедленно!

Семёнов растерянно посмотрел на меня.

– Кого... вытащить?

– Волка! – я ткнул пальцем в уплывающую статуэтку. – Это стоит больше, чем твоя годовая зарплата!

Он бросился ловить статуэтку, поскользнулся и рухнул в воду с громким всплеском, подняв фонтан брызг. Я отступил, но поздно – вода попала мне прямо на брюки. Я громко выругался так.

Всё в этом доме теперь было против меня. Вода, словно живая, продолжала наступать, заливая паркет, ковры, мебель. Я шёл по коридору и чувствовал себя капитаном тонущего корабля. И в этот момент, признаюсь, впервые за долгое время подумал: не карма ли это? Не за то ли, что я сделал с Тамарой?

Но я тут же отогнал эту мысль, как назойливую муху. Нет. Просто старые трубы. Просто очередной идиот-сантехник, который не умеет перекрывать стояки. Я не верил в судьбу. Я верил только в себя.

~***~

Тамара.

Пётр был прав: отвлечение сработало. Уже на следующий день после потопа в поместье Виктора я сидела в небольшом кафе на окраине Москвы, напротив мужчины лет сорока с уставшим лицом и бегающими глазами. Он был одет в джинсы и невзрачную куртку, но я знала, что под ней – пояс с кобурой. Охранник из дома Виктора, Стас. Когда-то он подвозил меня до салона красоты, когда Виктор был занят. Теперь он нервно крутил в пальцах телефон и поглядывал на меня так, будто я собиралась его арестовать.

– Станислав, – произнесла я мягко, кладя на стол конверт. – Здесь половина. Остальное получишь после того, как я увижу запись.

Он покосился на конверт, облизал губы.

– Тамара Владимировна, вы же понимаете, если он узнает...

– Не узнает, – перебила я с уверенностью. – Ты просто скопируешь файл и удалишь следы. Никто не пострадает. А если захочешь уволиться – я помогу с рекомендацией.

Стас выдохнул, забрал конверт и сунул его во внутренний карман.

– Завтра, – сказал он. – В это же время. Здесь же.

Я кивнула. Он ушёл, а я ещё долго сидела, глядя в чашку с остывшим капучино, и чувствовала, как внутри дрожит невидимая струна. Получится. Должно получиться.

С секретаршей Виктора вышло сложнее. Звали её Лера, и она была из тех, кто строит карьеру через чужую постель, но при этом мечтает о большем. Я позвонила ей сама, когда уже село солнце. Голос её был холодным, но я уловила в нём нотки любопытства.

– Лера, – сказала я без предисловий. – Мне нужны документы по жилому комплексу на Дмитровском шоссе. И переписка с подрядчиком. Ты знаешь, о чём я.

Она молчала. Потом тихо рассмеялась.

– А вы не боитесь, Тамара Владимировна, что я расскажу Виктору Андреевичу?

– Боишься, – поправила я. – Потому что если расскажешь, то он узнает и о твоих маленьких махинациях с откатами. Я же помню, как ты «путала» счета на корпоративах. Или ты думала, я не замечала?

В трубке снова повисла тишина. На этот раз тяжёлая, как свинец.

– Чего вы хотите? – спросила она наконец, уже без смеха.

– Встретимся. Я скажу, что мне нужно. И заплачу. Ты же любишь, когда тебе платят.

Мы договорились. Я отложила телефон и выдохнула, чувствуя, как внутри разливается странное, горькое удовлетворение.

Глава 17

Глава 17

Тамара.

Я смотрела на конверт, лежащий на столе, и не могла сдержать лёгкой, почти хищной улыбки. Повестка. Та самая бумага, от которой у людей обычно портится настроение, а у меня, наоборот, внутри поднималась волна холодного, злого торжества. Виктор думал, что я испугаюсь, что буду прятаться на даче и умолять его о пощаде. А я вместо этого пошла в атаку. И теперь он получит то, чего заслуживает, – публичный, громкий, скандальный развод, который выставит его перед всеми такими, каким он был на самом деле.

Я оделась с особым вниманием. Тёмно-синий костюм, строгий, но с изюминкой – шёлковая блуза с тонким кружевным шарфом. Чёрные кудри собрала в низкий узел, оставив несколько завитков у висков. Я хотела выглядеть не просто хорошо, а убийственно. Чтобы Виктор, если он рискнёт явиться, запомнил этот день. Запомнил, кого он потерял.

Пётр ждал меня у ворот. Зелёный фургон был тщательно вымыт, и я невольно усмехнулась: он готовился, как к свиданию. Когда я вышла, он шагнул навстречу, оглядел меня с ног до головы, и в его серых глазах мелькнуло откровенное восхищение.

– Ты выглядишь... – он запнулся, подбирая слово, – как женщина, которая выиграла ещё до начала.

Я улыбнулась, поправила шарф.

– Пока не выиграла.

Мы сели в фургон. Я смотрела в окно, наблюдая, как проплывают знакомые, но уже такие родные пейзажи: старый колодец, покосившийся забор соседа, пыльная дорога, убегающая к трассе. Внутри было спокойно. Даже хорошо. Рядом сидел человек, который верил в меня, и эта вера придавала сил.

У здания суда Пётр остановил машину, но не заглушил мотор. Повернулся ко мне, и я увидела, что он волнуется.

– Я подожду здесь, – сказал он. – Столько, сколько нужно. А потом... если ты захочешь...

Он осёкся, потёр затылок, и я едва сдержала улыбку.

– Ну? – подтолкнула я его.

– Я бы хотел подарить тебе наше первое свидание, – выпалил он, краснея до корней волос. – По-настоящему. Не чай на веранде. А так, чтобы ты оделась красиво, а я приехал с цветами. Ну, как положено.

Я рассмеялась – легко, от души, и от этого смеха с плеч будто свалился последний камень.

– Пётр, – сказала я, качая головой, – тебе точно тридцать? Иногда мне кажется, что двадцать.

Он смутился ещё сильнее, румянец тронул даже шею.

– Я просто хочу, чтобы ты почувствовала...

Я не дала ему договорить. Подалась вперёд и быстро, но нежно поцеловала его в щёку, у самого уголка губ. Он замер, глядя на меня широко распахнутыми глазами.

– Мне нравится, – прошептала я, отстраняясь. – Очень нравится.

Он выдохнул, его губы дрогнули в улыбке – смущённой, но счастливой.

– Тогда удачи тебе там, – сказал он. – И помни: я рядом.

Я кивнула, поправила причёску и вышла из машины. Здание суда встретило меня прохладой и гулом голосов.

~***~

Судья, немолодая женщина с усталыми, но цепкими глазами, уже сидела за столом, перебирая бумаги. Секретарь монотонно зачитывала какие-то вводные, но я не вслушивалась. Я смотрела на Виктора.

Он сидел напротив, в идеально сшитом костюме, который теперь выглядел так, будто его обладатель слегка переоценил свои силы. Виктор был бледен, под глазами залегли тени – потоп в поместье явно не пошёл ему на пользу. Рядом с ним суетился адвокат, что-то нашёптывая ему, но мой бывший муж лишь раздражённо отмахивался. Когда наши взгляды встретились, я улыбнулась уголками губ. Он не ответил. Только желваки снова заходили на скулах.

– Стороны готовы? – спросила судья, и я кивнула, выпрямившись.

Первым выступал мой адвокат. Он говорил спокойно, без лишней театральности, но каждое его слово падало в тишину, как камень в воду: измена, подтверждённая видеозаписью; моральный ущерб; попытки давления. Когда он упомянул яйца у калитки и подставного покупателя, по залу прокатился лёгкий гул. Виктор дёрнулся, его адвокат начал что-то возражать, но судья остановила его движением ладони.

Затем пришло время доказательств. Я сама передала флешку с записью, на которой Виктор целовал ту девушку в нашей гостиной. Её показали на экране. Я не смотрела на видео – я смотрела на Виктора. Он сидел, вцепившись в подлокотники кресла, и с каждым кадром его лицо теряло краски. Эта запись была моим главным козырем. И она сработала.

Дальше – документы. Те самые, что передала мне Лера. Переписка с подрядчиками, счета, накладные. Всё то, что свидетельствовало о нарушениях при строительстве жилого комплекса. Я не хотела уничтожать его бизнес. Мне нужно было лишь показать, что я способна это сделать. Что он больше не может управлять мной через страх. Адвокат Виктора попытался заявить, что это не относится к бракоразводному процессу, но судья, изучив бумаги, строго посмотрела на него:

– Относится. Как минимум, к вопросу о давлении и попытках лишить супругу её законного имущества.

И тогда Виктор сломался.

Не внешне – он не кричал, не устраивал сцен. Но я видела, как из его глаз уходит всё: спесь, уверенность, злорадство. Он понял, что проиграл. Его адвокат попросил перерыв, они вышли в коридор, а я осталась сидеть, глядя в окно на серые крыши, и впервые за долгие годы почувствовала, что воздух в лёгких стал чище.

Когда они вернулись, Виктор уже не выглядел таким надменным. Он даже не смотрел в мою сторону. Его адвокат что-то негромко сказал, и судья, выслушав обе стороны, наконец произнесла:

– Брак расторгнут. Имущественные требования удовлетворены в полном объёме. Стороны вправе обжаловать решение в установленном порядке.

Я медленно выдохнула. Внутри что-то оборвалось – но не больно, а так, будто с меня срезали старые, вросшие верёвки. Я свободна. Свободна от него, от его денег, от его лжи. Свободна от страха, который, как я думала, никогда не отпустит.

Я вышла из зала на негнущихся ногах, но спина была прямой, а голова – высоко поднятой. В коридоре меня догнал адвокат, поздравил, что-то сказал про дальнейшие действия, но я слушала вполуха. Я думала только об одном: там, у входа, ждёт Пётр.

Спустилась по ступеням и увидела его. Садовник стоял, облокотившись на зелёный фургон, и так волновался, что даже не заметил, как из машины за его спиной доносится приглушённое радио. Завидев меня, он выпрямился, вглядываясь в моё лицо, будто пытался прочитать всё до того, как я скажу.

– Ну? – спросил он, не выдержав.

Я подошла ближе, остановилась в шаге от него и улыбнулась – по-настоящему, открыто, как не улыбалась уже много лет.

– Всё кончено, – сказала я. – Я свободна.

Он шумно выдохнул, и в его глазах вспыхнула такая радость, что у меня защипало в носу. Он хотел что-то сказать, но я опередила его, положив ладонь на его грудь, туда, где гулко и быстро билось сердце.

– Кажется, у тебя было обещание, – напомнила я, склонив голову к плечу. – Первое свидание. Цветы. Я уже заранее волнуюсь.

Он рассмеялся, и смех этот показался мне самым счастливым звуком на свете.

– Тогда поехали, – сказал он, открывая передо мной дверцу. – Я знаю одно место. Оно почти такое же красивое, как ты.

Пётр.

Я готовился к этому свиданию, как к высадке на чужую планету. Дважды вымыл фургон, хотя он и так блестел, трижды поменял рубашку, ругаясь на Сеньку, который смотрел на меня из аквариума с выражением немого осуждения. Всё должно было быть идеально. Потому что Тамара заслуживала идеального. Не просто прогулки, не просто слов – а настоящего, красивого жеста, от которого у неё забьётся сердце. Так, как оно билось у меня каждый раз, когда я видел её.

Я заехал за ней, когда солнце уже начало клониться к закату, крася небо в персиковый и золотой. Она вышла в лёгком платье цвета слоновой кости, с распущенными чёрными кудрями, и у меня перехватило дыхание. Я сунул ей букет – простые полевые цветы, потому что розы она и так видела каждый день у колодца.

– Ты всё-таки устроил это, – сказала она, пряча улыбку в лепестках.

– А ты сомневалась? – я хмыкнул, открывая перед ней дверцу.

Общественный сад встретил нас тишиной и ароматом роз. Настоящее розовое царство: аллеи, увитые плетистыми сортами, клумбы, похожие на шёлковые ковры, старые фонари, которые уже начинали зажигаться в сгущающихся сумерках. Мы шли медленно, и я то и дело ловил её взгляд – она смотрела вокруг с таким же восхищением, как тогда, у колодца, когда я сказал, что розы зацветут.

– Здесь красиво, – прошептала она, останавливаясь у одной из арок.

– Это ещё не всё, – я взял её за руку и повёл дальше, туда, где за поворотом открывалась небольшая круглая беседка, увитая алыми розами. – Вот. Я хотел, чтобы ты увидела это место. Оно напоминает мне тебя.

Она повернулась ко мне, в её светлых глазах отразились огоньки фонарей.

– Розы? – переспросила она с лёгкой улыбкой.

– Нет, – я покачал головой, делая шаг ближе. – Красота. Сила. И то, как они цепляются за жизнь, несмотря ни на что.

Она замерла, губы женщины дрогнули. Я взял её за вторую руку, и теперь мы стояли друг напротив друга, как тогда, у колодца, но уже без страха, без прошлого, которое давило на плечи.

– Тамара, – произнёс я тихо. – Я знаю, что не самый красивый, не самый богатый, не самый умный. Но я люблю тебя. Так, как не любил никого и никогда. И мне не нужно ничего, кроме того, чтобы быть рядом. Готовить тебе кофе по утрам, чинить калитку, спасать птенцов и смотреть, как ты улыбаешься. Если ты позволишь.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её глазах блестят слёзы – но не от боли, а от счастья. Она прикусила губу, качнула головой, и вдруг рассмеялась – тихо, прерывисто, будто не веря.

– Ты невозможный, – сказала она, в голосе её было столько нежности, что моё сердце задрожало внутри. – Младше меня на двенадцать лет, а говоришь так, будто прожил сто.

– С тобой я и правда чувствую, что прожил сто, – улыбнулся я. – И все сто – ждал тебя.

Она высвободила руки, обвила мою шею, притянула к себе и, привстав на цыпочки, поцеловала. На этот раз – сама. Глубоко, искренне, не скрывая ничего. И я ответил ей, прижимая к себе так, будто боялся, что она растворится в этом розовом саду, как мираж.

Над нами шумели розы, пахло вечером и любовью, и я вдруг подумал, что вот он – тот самый момент, ради которого стоило пройти всё: и армию, и работу в чужом саду, и разбитых гномов, и долгие годы одиночества. Потому что теперь я держал в руках своё счастье. И не собирался отпускать.

– Я люблю тебя, – прошептал я ей в губы, когда мы наконец отстранились.

– И я тебя, – ответила она, глядя мне в глаза.

Я улыбнулся, коснулся лбом её лба и закрыл глаза.

Конец.