До того как служитель Реестра назвал моё имя, я ещё надеялась, что в этом мире существует хотя бы один закон, который не требует от женщины немедленно согласиться с тем, что за неё уже всё решили. Надежда продержалась примерно до слов:

— Сольвейг Эсмар, к Камню Истинности.

Женщина передо мной торопливо сошла с круглого возвышения, прижимая ладонь к груди и улыбаясь так счастливо, будто только что получила ответ на самый важный вопрос своей жизни. Рядом с ней шёл молодой мужчина в тёмно-зелёном камзоле. Их запястья соединяли одинаковые золотистые узоры, и при каждом шаге линии едва заметно вспыхивали.

Толпа на галереях провожала пару одобрительным гулом. Я осталась на месте. Не из протеста. Пока ещё нет. Просто пыталась вспомнить, что именно мне велели делать после того, как назовут имя.

За последние четыре дня я узнала слишком много вещей, которые нормальному человеку лучше осваивать постепенно. Например, что зеркала здесь иногда отвечают на вопросы. Что часть местной знати способна превращаться в огромных крылатых существ. Что женщина, чьё лицо теперь смотрело на меня из каждого зеркала, носила имя Сольвейг Эсмар. И что сегодня я обязана была явиться в Зал Истинности, потому что двадцать девятый год жизни считался последним допустимым сроком для прохождения государственного определения пары.

Последнее особенно впечатляло. В прежней жизни приглашения обычно предлагали посетить выставку, конференцию или семейный ужин. Здесь приглашение, которое обнаружилось на столе рядом с моей кроватью в первое утро, фактически сообщало: «Явитесь во дворец, чтобы древняя магия определила человека, с которым вам положено провести остаток жизни».

Внизу стояла государственная печать. Я тогда ещё подумала, что чувство юмора у новой реальности довольно своеобразное.

— Госпожа Эсмар?

Служитель произнёс моё имя повторно, и несколько десятков голов одновременно повернулись в мою сторону. Отступать стало поздно.

— Иду.

По проходу между рядами я направилась к возвышению, стараясь не наступить на слишком длинный подол серебристо-синего платья. Выбирала его не я. Его вообще, судя по всему, выбирала прежняя Сольвейг, оставив вместе с гардеробом множество других вопросов, на которые мне пока некому было ответить. Зал Истинности оказался именно таким местом, которое строят люди, желающие убедить каждого посетителя в собственной незначительности.

Высокий купол терялся в сизом полумраке. Между белыми колоннами тянулись галереи, заполненные зрителями, а под ногами светились тонкие линии, складывавшиеся в огромный круг. Их рисунок я пыталась рассмотреть ещё с момента входа и почти сразу заметила странность: узор казался симметричным только издали. Вблизи некоторые линии уходили чуть в сторону, словно первоначальную схему когда-то меняли.

Впрочем, за четыре дня я уже научилась с осторожностью относиться к собственным наблюдениям. Возможно, местная магия так и выглядела. Возможно, я просто искала знакомую логику там, где она не существовала. А возможно, человеку, который ещё неделю назад сидел за столом под лампой и изучал старую рукопись через увеличительное стекло, вообще не следовало пытаться анализировать светящиеся полы во дворце драконов.

Я поднялась на возвышение. Передо мной стоял Камень Истинности. Камнем его можно было назвать только из уважения к традиции. Высотой почти в человеческий рост, гладкий, чёрный, без единого заметного шва, он больше напоминал огромную пластину из материала, которого я никогда раньше не видела. Внутри иногда проступали золотистые нити. Они двигались медленно, словно находились глубоко под прозрачной поверхностью.

По обе стороны стояли служители в одинаковых белых одеждах. Старший из них, седой мужчина с очень прямой спиной, посмотрел на меня так, словно уже встречал сегодня сотню женщин и не ожидал от сто первой ничего нового.

— Правую руку, госпожа Эсмар.

Я протянула ладонь.

— На поверхность.

— А если я передумаю?

Вопрос вырвался прежде, чем я решила, стоит ли его задавать. Служитель моргнул.

— Относительно чего?

— Относительно участия.

По залу пробежал тихий смешок. Я посмотрела на галереи. Некоторые зрители действительно улыбались. Прекрасно. Видимо, я только что удачно пошутила. Седой служитель улыбаться не стал.

— Участие в определении истинной пары не является вопросом личного решения, госпожа Эсмар. Каждый гражданин Империи проходит через Реестр.

— Я поняла. Но после определения что происходит?

Теперь он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы завершаете подтверждение.

— Подтверждение чего?

— Истинности.

— То есть сначала эта штука что-то решает, а потом я подтверждаю, что согласна с её решением?

На этот раз в зале никто не засмеялся. Мне даже показалось, что женщина в первом ряду слегка подалась вперёд. Служитель выдохнул через нос.

— Камень ничего не решает. Он выявляет связь, которая уже существует.

— Разница, несомненно, огромная.

— Госпожа Эсмар.

В его голосе появилась первая нотка раздражения. Я подняла ладонь.

— Хорошо. Больше не задерживаю церемонию.

Пока. Я коснулась чёрной поверхности. Она оказалась тёплой. Не просто нагретой окружающим воздухом, а живой каким-то странным, почти телесным теплом. Оно медленно поднялось от кончиков пальцев к запястью. Золотые нити внутри Камня мгновенно остановились. Гул в зале стих. Я не успела решить, хороший это знак или плохой, потому что одна из линий под моей ладонью резко вспыхнула.

Затем вторая. Третья. Через несколько секунд золотой свет заполнил почти весь Камень. Служитель рядом со мной перестал выглядеть скучающим.

— Это необычно, — произнёс он.

И вот такую фразу я за последние четыре дня особенно не любила.

— Насколько?

Он не ответил. На галереях стало настолько тихо, что я слышала шелест собственной юбки, когда переступила с ноги на ногу. Свет внутри Камня начал собираться в центре. Сначала я увидела только несколько разрозненных символов, значения которых не знала. Потом они вытянулись в одну строку. Седой служитель прочитал её первым.

И побледнел. В зале кто-то громко втянул воздух. Я попыталась разобрать буквы самостоятельно. С местной письменностью мне повезло: каким-то образом я читала её почти свободно, хотя не могла объяснить почему. То ли память тела сохранилась частично, то ли перемещение в другой мир оказалось любезнее, чем выглядело на первый взгляд.

Первое имя было моим.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Под ним медленно возникло второе.

ЭРВИН КАСТЕН.

Мне оно ничего не говорило. Зато окружающим — очень даже. Шёпот прошёл по Залу почти одновременно, словно кто-то снял невидимый запрет на звуки.

— Кастен?

— Не может быть.

— Эрвин Кастен?

— Он всё-таки нашёл…

— Тише!

Я повернула голову к служителю.

— Судя по реакции, мне стоит знать это имя?

Он посмотрел на меня так, будто я спросила, кто правит Империей.

— Госпожа Эсмар…

Но ответил не он.

— Вам необязательно знать моё имя заранее.

Голос донёсся с противоположной стороны Зала. Негромкий. Спокойный. И почему-то после первых же слов окружающие снова начали замолкать. Я обернулась. Мужчина стоял возле центрального прохода, хотя секунду назад, готова была поклясться, его там не было. Первое, что я заметила, — не лицо. То, как люди перед ним расступались.

Не поспешно и не испуганно. Скорее автоматически, будто расстояние вокруг этого человека было чем-то давно установленным и нарушать его никому не приходило в голову. Он снял тёмные перчатки и отдал их мужчине, остановившемуся в нескольких шагах позади. Затем направился к возвышению. Высокий, широкоплечий, без единого внешнего признака того, что в этом мире называли драконьей формой. Если бы не серебристый отблеск в тёмных волосах и странное ощущение скрытого жара, я могла бы принять его за обычного человека.

Хотя слово «обычный» рядом с ним почему-то казалось неуместным. Он двигался спокойно, не торопясь, и совершенно не обращал внимания на сотни взглядов. Когда до возвышения оставалось несколько шагов, я наконец рассмотрела его лицо. Тридцать с небольшим, возможно, ближе к тридцати пяти. Чёткая линия подбородка, прямой нос, тёмные брови. Не безупречная красота статуи, которую полагается восторженно рассматривать, а лицо взрослого мужчины, привыкшего редко объяснять свои решения дважды.

Глаза оказались серыми. Именно они задержали моё внимание дольше, чем мне хотелось бы. Эрвин Кастен смотрел непосредственно на меня, и в его взгляде не было ни восторга, ни романтического потрясения. Было узнавание. Уверенное, почти спокойное. Словно Камень не сообщил ему невероятную новость, а всего лишь подтвердил давно ожидаемый факт.

Это мне не понравилось. Он поднялся на возвышение и остановился напротив. Расстояние между нами оказалось меньше, чем казалось снизу. И только тогда я почувствовала странное изменение. Не вспышку. Не головокружение. Просто всё окружающее будто стало чуть менее отчётливым. Голоса на галереях отступили, хотя люди продолжали перешёптываться. Свет от магических линий словно потерял часть яркости. Даже тепло Камня под моей ладонью перестало требовать внимания.

Зато я прекрасно слышала голос мужчины напротив.

— Сольвейг Эсмар.

Не вопрос.

— Эрвин Кастен, полагаю.

Уголок его рта едва заметно изменился.

— Теперь вы знаете.

— Мне удивительным образом помогла огромная светящаяся надпись.

Он бросил взгляд на Камень.

— Реестр редко оставляет место для недоразумений.

— Не уверена.

Эрвин снова посмотрел на меня.

— В чём именно?

Ответить я не успела. На внутренней стороне правого запястья появилось тепло. Я опустила глаза. Сначала на коже возникла одна тонкая золотистая линия. Она пошла вокруг запястья, затем разветвилась, образуя сложный рисунок из переплетённых дуг. В центре постепенно сформировался знак, похожий на два соединённых кольца. В зале раздались одобрительные возгласы.

На руке Эрвина одновременно появился такой же узор. Служитель выпрямился.

— Связь подтверждена Реестром. Сольвейг Эсмар является истинной парой Эрвина Кастена, главы дома Кастен.

Вот теперь я поняла, почему имя вызвало такую реакцию. Главы дома. Насколько влиятельного — пока вопрос. Но судя по лицам окружающих, не последнего. Эрвин протянул мне руку.

— Осталось завершить подтверждение.

Я посмотрела на его ладонь. Потом на него.

— Что именно от меня требуется?

Впервые за всё время на лице Эрвина появилось что-то похожее на удивление.

— Вам не объяснили?

— Мне много чего объяснили за последние несколько дней. К сожалению, никто не снабдил объяснения указателем степени важности.

Он задержал взгляд на моём лице.

— Несколько дней?

Я мысленно выругалась. Слишком рано.

— Об этом позже.

— Обязательно.

Как быстро он произнёс это слово, мне тоже не понравилось. Служитель вмешался:

— Госпожа Эсмар должна преклонить правое колено перед Камнем, положить ладонь поверх знака и произнести слова принятия связи. После этого запись будет внесена в окончательный Реестр.

Я медленно повернула к нему голову.

— Простите?

— В этом нет ничего сложного.

— Я не про сложность. Зачем вставать на колено?

Мужчина явно не ожидал вопроса.

— Таков обычай.

— Он что-нибудь меняет в самой магии?

— Нет.

— Тогда эту часть я пропущу.

Где-то справа женщина кашлянула так громко, что мне захотелось посмотреть на неё. Эрвин вместо этого сказал:

— Можете остаться стоять.

Служитель повернулся к нему:

— Лорд Кастен, порядок…

— Если положение её коленей не влияет на Реестр, я не вижу причины задерживать церемонию спором о традициях.

Вот это было неожиданно. Я посмотрела на Эрвина внимательнее. Он заметил.

— Что?

— Проверяю первое впечатление.

— И каковы результаты?

— Пока противоречивые.

Теперь он почти улыбнулся. Почти. Служитель тем временем решил не спорить с главой дома Кастен и указал на центральный знак Камня.

— Положите ладонь сюда и произнесите: «Я признаю истинность добровольно открытой Реестром и принимаю связь».

Я уже подняла руку. И остановилась.

— Повторите.

— Формулу?

— Одно слово.

Служитель нахмурился.

— Какое?

— Добровольно.

Эрвин перевёл взгляд с меня на него.

— Что вас смутило?

Хороший вопрос. В отличие от служителя, он не спросил, почему я капризничаю. Не предложил успокоиться. Не сообщил, что все так делают. Он действительно хотел понять. Я снова посмотрела на метку. И впервые рассмотрела её не как чудо. Как документ. Эта привычка была старше моей нынешней жизни.

Когда несколько лет ежедневно работаешь с тем, что оставили люди, давно превратившиеся в строчки архивных описей, перестаёшь доверять внешней цельности вещи. Красивый лист может оказаться поздней копией. Ровная подпись — добавлением другого человека. Даже идеально совпадающие чернила иногда ложатся на волокна по-разному, если между двумя строками прошли десятилетия.

Метка на моей коже выглядела цельной. Только на первый взгляд. Я приблизила руку к свету Камня.

— Что вы делаете? — спросил Эрвин.

— Пытаюсь понять, почему линия здесь толще.

Он подошёл на полшага ближе. Я почувствовала это прежде, чем заметила движение. Странная реакция на его присутствие никуда не исчезла. Наоборот, при такой близости я стала слишком хорошо замечать детали: лёгкий запах холодного воздуха от одежды, тонкую серебристую нить у виска, движение его пальцев, когда он хотел взять меня за руку, но остановился, не коснувшись.

Это последнее я тоже отметила.

— Где? — спросил он.

Я указала на центральный узел рисунка.

— Здесь.

Эрвин посмотрел.

— Он кажется обычным.

— Именно кажется.

— Вы видели другие метки достаточно близко, чтобы сравнивать?

Разумный вопрос. Настолько, что мне пришлось на секунду замолчать.

— Нет.

— Тогда на чём основано ваше сомнение?

— На структуре.

— Я не понимаю.

— Представьте печать на документе.

— Представил.

— Если её поставили один раз, давление распределяется одинаково. Если потом попытались провести поверх неё второй контур, большинство людей увидят одну печать. Но тот, кто привык смотреть на края линий, заметит, что часть рисунка лежит выше.

Эрвин снова взглянул на метку. Теперь гораздо внимательнее.

— Вы считаете, что знак изменён?

— Я считаю, что он выглядит так, будто его наносили дважды.

Служитель рассмеялся, хотя вышло натянуто.

— Госпожа Эсмар, метки не наносят. Они возникают непосредственно из связи душ.

— Отлично. Тогда объясните, почему моя выглядит как исправленный документ.

— Потому что вы никогда прежде не видели истинной метки.

— Возможно.

Он явно ожидал продолжения. Я добавила:

— Поэтому и не собираюсь подтверждать её, пока не пойму, что вижу.

В зале стало тише. Служитель открыл рот. Эрвин заговорил раньше:

— Вы всерьёз предполагаете ошибку Реестра?

— Я пока ничего не предполагаю. Я вижу несостыковку и задаю вопрос.

— Реестр действует больше тысячи лет.

— Возраст системы не делает каждый её результат правильным.

На этот раз Эрвин не ответил сразу. Служитель решил сделать это за него.

— За всю историю Палаты Истинных Союзов не зафиксировано ни одного доказанного случая ложного определения.

— Неужели?

— Ни одного.

— А сколько людей после определения имели право отказаться от подтверждения и потребовать проверку?

Он замер. Ответ мне уже не требовался. Я повернулась к Эрвину:

— Похоже, статистика здесь устроена очень удобно.

— Вы говорите так, будто подозреваете Палату в подлоге.

— Нет. Я говорю, что отсутствие зафиксированных ошибок ничего не доказывает, если никто никогда не проверял результат.

— Проверяли.

— Кто?

Эрвин посмотрел на седого служителя. Тот неожиданно отвёл взгляд. Совсем ненадолго. Но я увидела. Эрвин тоже. Его лицо почти не изменилось, однако в голосе исчезла прежняя спокойная снисходительность.

— Ответьте госпоже Эсмар.

Служитель выпрямился.

— Существуют установленные процедуры надзора.

— Это не ответ, — заметила я.

Мужчина поджал губы.

— Внутренние проверки проводятся Палатой.

— То есть Палата проверяет Палату?

— За чистотой Реестра следят специально назначенные хранители.

— Которые подчиняются?..

Седой мужчина посмотрел на меня с таким выражением, словно окончательно решил, что появление моей истинной пары стало личным наказанием именно для него.

— Палате.

Я кивнула.

— Разумеется.

На галереях снова зашептались. Теперь уже иначе. Не с умилением. С интересом. Некоторые разговоры распространяются по толпе быстрее огня, и я вдруг поняла, что спор перестал быть личным ещё несколько минут назад. На нас смотрели сотни людей. Среди них наверняка находились представители семей, чьи браки определял тот же Камень.

Я не планировала устраивать публичный скандал. Особенно в мире, законы которого знала хуже, чем правила настольной игры, найденной без инструкции. Но подтвердить неизвестную магическую связь только потому, что отказ покажется окружающим невежливым, было ещё более безумной идеей. Эрвин тихо произнёс:

— Сольвейг.

Странно, насколько иначе прозвучало моё имя в его исполнении. Без титула. Без официальности. Я подняла глаза.

— Если вы ошибаетесь, — сказал он, — что тогда?

Вот он, вопрос, на который я не подготовила красивого ответа.

— Тогда выяснится, что я зря задержала несколько сотен человек.

— И только?

Я нахмурилась.

— Что ещё?

Эрвин немного склонил голову.

— Вы понимаете, что после подтверждения связь не лишает вас воли?

— Мне только что сообщили, с кем я должна связать жизнь, и никто не спросил, хочу ли я этого.

— Потому что истинность не создаётся нашим желанием.

— Мы опять возвращаемся к тому, что меня беспокоит. Если связь существует независимо от желания, зачем требуется моё добровольное подтверждение?

На этот раз он ответил не сразу. Я увидела, как его взгляд снова опустился к метке.

— Потому что таков закон.

— Это объясняет процедуру. Не смысл.

Он чуть заметно нахмурился. Мне показалось, впервые за весь разговор он столкнулся не просто с неудобной женщиной, а с вопросом, который никогда раньше не задавал себе всерьёз. Седой служитель произнёс:

— Лорд Кастен, церемония должна продолжаться.

— Я помню.

Эрвин не посмотрел на него.

— И что вы предлагаете? — спросил он меня.

Это снова удивило.

— Проверить метку.

— Каким образом?

— Пока не знаю.

— Тогда вы предлагаете остановить древний государственный ритуал на неопределённое время, потому что узор показался вам странным?

— Когда вы формулируете именно так, звучит действительно неудобно.

— Я стараюсь быть точным.

— Я тоже.

Несколько человек в первых рядах тихо засмеялись. Эрвин посмотрел туда, и смех немедленно стих. Я невольно улыбнулась.

— Впечатляет.

— Что именно?

— Вы даже ничего не сказали.

— Иногда этого достаточно.

— Боюсь представить, насколько вы популярны на семейных праздниках.

— У меня редко возникает необходимость заставлять родственников замолчать.

— Они сами научились?

Теперь улыбка всё-таки появилась. Очень короткая, но настоящая. И именно в этот момент мне особенно не понравилась собственная реакция. Я не собиралась считать его привлекательным. Это было крайне неудобно. Гораздо проще спорить с человеком, если не замечаешь, как меняется его лицо при улыбке и насколько внимательным становится взгляд, когда ему действительно интересно услышать ответ.

К счастью, метка напомнила о себе новой волной тепла. Я снова подняла запястье.

— Посмотрите.

Эрвин сразу стал серьёзным.

— Что изменилось?

— Внутренняя линия.

Тонкая дуга, которую я заметила раньше, стала ярче остальных. Теперь разница была почти очевидной. Основной рисунок светился ровным золотом. А центральная линия — чуть белее. Будто другой оттенок света. Эрвин придвинулся ближе.

— Я вижу.

Служитель резко повернулся.

— Что?

— Оттенок отличается, — сказал Эрвин.

Впервые голос седого мужчины потерял официальную безупречность.

— Это невозможно.

— Прекрасное слово, — заметила я. — Сегодня оно встречается особенно часто.

Служитель подошёл к нам и протянул руку, намереваясь взять меня за запястье. Эрвин остановил его одним движением. Без грубости. Просто перехватил кисть мужчины раньше, чем тот коснулся меня.

— Спросите разрешения.

Я посмотрела на Эрвина. Он уже отпустил служителя. Седой мужчина явно был потрясён не меньше моего.

— Госпожа Эсмар, позволите осмотреть метку?

— Теперь позволю.

Он наклонился к моей руке. Несколько секунд рассматривал линии. Затем отступил.

— Никакого нарушения нет.

— Вы даже не коснулись её, — сказала я.

— В этом нет необходимости.

— А белую линию видите?

— Незначительное различие свечения является допустимым.

— Откуда вы знаете, если минуту назад утверждали, что такого быть не может?

На этот раз по залу прошёл совсем другой шум. Эрвин медленно повернул голову к служителю. Тот понял ошибку. Поздно.

— Я неточно выразился.

— Действительно, — сказал Эрвин.

Тихо. Но мне впервые стало понятно, почему люди расступались перед ним ещё до того, как он появился на возвышении. Он не повысил голос. Не угрожал. Просто перестал быть участником чужой церемонии и стал человеком, который привык получать внятные ответы.

— Как часто оттенок метки отличается? — спросил он.

— Подобные случаи известны.

— Сколько?

— У меня нет точных данных.

— Тогда откуда вам известно, что это допустимо?

Служитель молчал. Внутри меня медленно оформлялось неприятное ощущение. Я посмотрела на Камень. Золотые линии внутри снова двигались. Только теперь я уже не могла воспринимать их как безусловное чудо. Слишком много вопросов появилось за несколько минут.

— Лорд Кастен, — произнёс другой служитель, молодой мужчина, до этого стоявший у дальней стороны Камня. — Согласно процедуре, после проявления взаимной метки подтверждение должно быть завершено до угасания первичного свечения.

— Что произойдёт, если оно угаснет? — спросила я.

— Процедуру придётся повторить.

— И всё?

Он замялся.

— Вероятно.

Я взглянула на Эрвина.

— Удивительно успокаивающее слово.

— Согласен.

— Вы сейчас на моей стороне?

— Я пока пытаюсь определить, существует ли сторона, на которую следует вставать.

Вот за этот ответ я впервые по-настоящему его уважила. Совсем немного. Но всё же. Служитель снова заговорил:

— Госпожа Эсмар, достаточно положить ладонь на печать и произнести формулу. После подтверждения любые вопросы могут быть рассмотрены Палатой в установленном порядке.

Я посмотрела на его лицо. Очень внимательное. Очень спокойное. И внезапно вспомнила десятки документов, прошедших через мои руки в прежней жизни. «Сначала подпишите, потом разберёмся». Фраза менялась. Принцип оставался.

— А если после подтверждения окажется, что метка неправильная?

— Такого не происходит.

— Предположим.

— Истинная связь окончательна.

— То есть отменить подтверждение нельзя?

— Закон не предусматривает подобной необходимости.

Я почувствовала, как пальцы сами собой сжались. Эрвин это заметил.

— Сольвейг.

Я посмотрела на него.

— Вы собираетесь отказаться.

Не вопрос.

— Да.

Зал будто почувствовал ответ раньше, чем я произнесла его вслух. Шёпот оборвался. Седой служитель побледнел.

— Госпожа Эсмар, возможно, вы не до конца понимаете значение происходящего.

— В этом мы наконец согласны. Именно поэтому я не стану подтверждать то, чего не понимаю.

— Вы истинная лорда Кастена.

— Я умею читать.

— Связь определена.

— А метка выглядит неправильно.

— Это не основание для отказа.

— Тогда зачем вообще требуется моё согласие?

Он не ответил. Эрвин стоял напротив, и теперь его лицо было совершенно серьёзным.

— Вы понимаете, что истинность не выбирают? — спросил он.

— Уже слышала.

— Это не договор между семьями и не решение Палаты. Если Реестр определил нас, значит, связь существует независимо от того, нравится нам это или нет.

— Вам нравится?

Вопрос застал его врасплох. Совсем немного. Но я заметила.

— Это имеет значение?

— Для меня — да.

— Мы знакомы несколько минут.

— Именно.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Тогда почему вы спрашиваете, нравится ли мне решение, которое я ещё не успел осмыслить?

Я замолчала. Справедливо.

— Хорошо, — сказала я. — Принимается.

— Теперь ответьте вы. Если выяснится, что метка подлинная и никакой ошибки нет, что изменится?

— Я буду знать, что отказалась не из-за подделки.

— Вы всё равно откажетесь?

Вот этот вопрос оказался сложнее. Не потому, что ответ был неизвестен. Потому что я внезапно поняла: Эрвин действительно хочет его услышать. Не как глава влиятельного дома. Не как мужчина, которого только что объявили моей истинной парой. Просто как человек, которого публично собираются отвергнуть прежде, чем он успел сделать что-то плохое.

Я могла бы ответить резко. Было бы проще. Но несправедливо.

— Я не знаю, — сказала я. — Потому что не знаю вас.

Что-то в его взгляде изменилось.

— Это по крайней мере честно.

— Я стараюсь.

— Тогда почему не завершить подтверждение и не узнать меня после?

— Потому что подтверждение, как мне только что объяснили, необратимо. Вы предлагаете сначала связать жизнь с незнакомцем, а потом выяснить, подходит ли он.

— Истинные подходят друг другу.

— Это утверждает та же система, которую мы сейчас пытаемся проверить.

Он медленно выдохнул.

— Вы умеете превращать простые вещи в неудобные вопросы.

— Возможно, вещи были неудобными изначально. Просто здесь их давно перестали спрашивать.

Я ожидала раздражения. Эрвин вместо этого посмотрел на Камень.

— Возможно.

Одно слово. Но оно изменило всё. Седой служитель шагнул вперёд.

— Лорд Кастен, вы не можете всерьёз поддерживать нарушение порядка.

Эрвин повернулся к нему.

— Я ничего не поддерживаю. Я хочу понять, почему метка моей предполагаемой истинной отличается от обычной и почему человек, ответственный за проведение ритуала, сначала заявил, что различия невозможны, а затем назвал их допустимыми.

По галереям прокатился шум. Слово «предполагаемой» услышали все. Служитель тоже.

— Реестр не ошибается.

— Тогда проверка подтвердит вашу правоту.

— Подтверждение и является проверкой.

— Нет, — сказала я.

Оба мужчины посмотрели на меня. Я подняла запястье. Белая линия стала ещё ярче. И теперь я заметила вторую деталь. В месте соединения двух дуг существовал крошечный разрыв. Он был настолько мал, что обычный взгляд проскользнул бы мимо. Но такие вещи я когда-то искала часами. Где заканчивается одна рука и начинается другая.

Где прежняя запись была соскоблена. Где человек спустя годы пытался заставить документ утверждать то, чего тот никогда не содержал. Я провела ногтем возле разрыва, не касаясь кожи.

— Вот.

Эрвин наклонился.

— Что?

— Верхняя линия не соединена с нижней.

— Я не вижу.

— Подойдите с этой стороны.

Он без возражений сменил положение. Теперь мы стояли так близко, что моё запястье оказалось почти между нами. Я почувствовала его взгляд прежде, чем он снова опустился к метке. На какое-то мгновение мне стало слишком трудно думать о линиях. Эрвин оказался выше, чем я оценила сначала. Вблизи его внешность теряла ту безупречную холодность, которую я приписала ему издалека. У правой брови был едва заметный старый шрам. На подбородке — маленькая светлая полоска. Совсем не лицо человека, который всю жизнь провёл среди поклонов и дворцовых церемоний.

Он поднял руку.

— Можно?

Я поняла не сразу. Потом увидела, что он собирается коснуться моего запястья.

— Да.

Его пальцы легли чуть ниже метки. Никакого драматического магического взрыва не произошло. Просто кожа под его рукой стала неожиданно чувствительной, и я почти физически ощутила, насколько внимательно он рассматривает рисунок.

— Теперь вижу, — сказал Эрвин.

— Разрыв?

— Да.

— И что это значит?

— Я не знаю.

Это признание прозвучало без попытки сохранить достоинство. Он действительно не знал. И не притворился, что знает. С каждой минутой спорить с ним становилось всё сложнее. Что раздражало сильнее, чем если бы он оказался самодовольным идиотом.

— Лорд Кастен, — резко произнёс служитель. — Отойдите от госпожи Эсмар.

Эрвин медленно повернул голову.

— Почему?

— Физический контакт до завершения подтверждения способен усилить первичную связь.

Я посмотрела на руку Эрвина. Он сразу отпустил меня.

— Этого вы тоже почему-то не упомянули, — сказал он.

Служитель окончательно потерял прежнее выражение невозмутимости.

— Обычно истинные сами стремятся к контакту.

— А я, значит, порчу статистику, — заметила я.

В этот момент белая линия на моей метке вспыхнула. Я резко подняла руку. Узор изменился. Не весь. Только верхний слой. Теперь я видела его совершенно ясно. Первоначальный рисунок был проще: две плавные дуги, сходившиеся возле основания большого пальца. А поверх него лежал второй — более сложный, с дополнительными ответвлениями.

Два разных узора занимали одно место. Как две записи, написанные на одной странице.

— Эрвин.

Впервые я назвала его без фамилии. Он сразу посмотрел.

— Что?

— Теперь вы видите?

Подошёл. Посмотрел. И замолчал. Его лицо почти не изменилось. Только взгляд стал жёстче.

— Вижу.

Служитель приблизился. Я не стала ждать его очередного объяснения.

— Это два рисунка.

— Нет.

— Посмотрите сами.

— Эффект первичного свечения иногда создаёт…

— Вы только что собирались сказать, что это нормально?

Мужчина остановился. В тишине, наступившей вокруг, мой голос прозвучал громче, чем я рассчитывала. Я оглянулась. Сотни людей следили за нами. Среди них были женщины с золотыми метками на запястьях. Мужчины. Пожилые пары. Совсем молодые. Некоторые смотрели на мою руку. Некоторые — на собственные. И мне вдруг стало неуютно совсем по другой причине.

Я не просто задавала вопросы о своей судьбе. Я задавала их вслух перед людьми, которым всю жизнь говорили, что определение Реестра безошибочно.

— Сольвейг, — негромко произнёс Эрвин.

Я взглянула на него.

— Что?

— Если вы собираетесь что-то сделать, сначала скажите мне.

— Почему вы решили, что я собираюсь что-то делать?

Его взгляд опустился на мою руку.

— Потому что вы смотрите на центральную линию уже почти минуту.

Проклятье. Наблюдательный.

— Она кажется слабее.

—И?

— И я хочу понять почему.

— Каким образом?

Я осторожно коснулась узора кончиком пальца. Служитель сразу повысил голос:

— Не трогайте центральную печать!

Слишком поздно. Но важнее другое. Он знал, куда именно я собиралась прикоснуться. Я замерла. Эрвин тоже понял.

— Центральную печать? — переспросил он.

Служитель побледнел.

— Это профессиональный термин.

— Которого вы до сих пор не использовали.

— Потому что в нём не было необходимости.

Я посмотрела на мужчину.

— А теперь появилась?

— Госпожа Эсмар, уберите руку.

— Почему?

— Вы можете нарушить формирование связи.

— Мне только что несколько раз сказали, что связь уже существует и её невозможно изменить.

Он молчал. Эрвин произнёс:

— Ответьте.

Служитель перевёл на него взгляд.

— На стадии первичного проявления нельзя вмешиваться в структуру метки.

— Что считается вмешательством?

— Намеренное воздействие.

— Например?

Служитель не ответил. Я посмотрела на собственный палец, всё ещё лежавший рядом с тонкой белой линией. Под ним ощущалось слабое тепло. И странная шероховатость. Не физическая. Скорее впечатление, что рисунок сопротивляется прикосновению. Я сдвинула палец на миллиметр. Белая линия дрогнула. В зале кто-то вскрикнул. Эрвин мгновенно перехватил мою руку за пальцы, но не отдёрнул.

— Подождите.

— Вы тоже увидели?

— Да.

Белая линия действительно сместилась. Совсем немного. Как слой изображения, лежащий поверх другого. Я перестала слышать зрителей. Передо мной была загадка. А загадки всегда действовали на меня опасно. Страх не исчез. Я прекрасно понимала, что нахожусь посреди чужого дворца, окружённая людьми, чьих законов не знаю, и собираюсь сделать что-то, что служитель государственного Реестра только что прямо запретил.

Но теперь отказ от действия пугал сильнее. Если эту линию действительно добавили поверх другой, подтверждение могло закрепить именно её. Навсегда. Я взглянула на Эрвина.

— Отпустите.

— Что вы намерены сделать?

— Проверить один вариант.

— Какой?

— Попробовать отделить верхний слой.

Его брови поднялись.

— Вы говорите о магической метке как о старой записи на бумаге.

— Пока это единственное, в чём я хоть что-то понимаю.

— А если вы повредите настоящую связь?

Я честно задумалась.

— Тогда вам не придётся жениться на женщине, с которой вы знакомы четверть часа.

— Вы снова предполагаете, что я хочу избавиться от связи.

— А вы снова не ответили, хотите ли её.

— Я ещё не знаю.

— Вот видите. У нас удивительно много общего.

Его взгляд задержался на моём лице.

— Например?

— Мы оба хотели бы сначала разобраться.

Несколько секунд он молчал. Затем отпустил мои пальцы.

— Делайте.

— Лорд Кастен! — почти выкрикнул служитель.

Эрвин повернулся к нему.

— Если Реестр безошибочен, госпожа Эсмар ничего не сможет изменить.

Ловко. Я едва удержалась от улыбки. Служитель это понял. Его лицо стало серым.

— Последствия могут быть непредсказуемы.

— Назовите конкретные.

— Я не имею права обсуждать внутреннее устройство Реестра перед посторонними.

— Она моя истинная, — произнёс Эрвин. — Согласно вашему же утверждению.

Служитель сжал губы.

— Подтверждение не завершено.

— Тогда определитесь, кем она является.

Ответа не последовало. Я снова посмотрела на метку. Центральная белая линия проходила через место, где два рисунка пересекались. Я провела по ней пальцем. Тепло усилилось. Не больно. Скорее предупреждающе. Узор светился всё ярче. Я попробовала сделать то, что делала когда-то с повреждёнными страницами: не тянуть, не давить, а найти направление, в котором поздний слой уже сам отделялся от основы.

Палец остановился возле крошечного разрыва. Вот он. Начало.

— Что вы видите? — тихо спросил Эрвин.

— Край.

— Чего?

— Не знаю.

Я осторожно надавила. Белая линия под пальцем разошлась. Не кожа. Свет. Он будто раскрылся на два тончайших слоя. Служитель побежал к нам. Эрвин сделал шаг в сторону и оказался между ним и мной.

— Не мешайте ей.

— Вы не понимаете, что позволяете!

— Тогда объясните.

Я почти не слушала. Свет двигался. Верхний рисунок начал терять форму. Одна линия погасла. Затем другая. По залу прокатился общий вздох. Я перестала касаться метки. Узор продолжил исчезать сам.

— Я ничего больше не делаю, — сказала я.

Эрвин смотрел на моё запястье.

— Вижу.

Через несколько секунд от верхнего слоя осталась только тонкая окружность возле центрального символа. Зато нижний рисунок стал отчётливее. Он был совсем другим. Проще. Красивее. И почему-то незавершённым. Две дуги подходили друг к другу, но не соединялись. Между ними оставался маленький промежуток.

— Почему они не замыкаются? — спросила я.

Эрвин покачал головой.

— У обычной метки нет разрыва.

— Значит, эта не обычная.

Служитель остановился в нескольких шагах.

— Вы должны немедленно завершить подтверждение.

Я подняла глаза.

— Именно сейчас?

— Пока связь ещё стабильна.

— Почему?

— Потому что…

Он осёкся. Я поняла.

— Потому что она может исчезнуть.

Никто не ответил. И это оказалось самым ясным ответом за всю церемонию. Я взглянула на Эрвина. В его лице больше не осталось ни тени прежней уверенности.

— Похоже, истинность всё-таки можно изменить.

— Похоже, — сказал он.

Седой служитель шагнул ближе.

— Госпожа Эсмар, я официально требую, чтобы вы завершили процедуру.

— Требуете?

— Согласно закону…

— Я уже спросила вас про добровольность.

— Отказ от подтверждения не предусмотрен.

— Это не одно и то же.

Он стиснул зубы.

— Вы создаёте ситуацию, которой не существует.

— Боюсь, она уже существует.

Я протянула руку к Камню. Служитель повысил голос:

— Не касайтесь печати!

Эрвин посмотрел на меня.

— Вы уверены?

Нет. Конечно, нет. Я не знала, что произойдёт через секунду. Не знала, может ли Камень причинить мне вред. Не знала, почему метка состоит из двух слоёв. Не знала даже, кто именно смотрит на Эрвина из глаз Сольвейг Эсмар и почему прежняя хозяйка этого тела исчезла, оставив после себя только несколько обрывочных ощущений и чужую жизнь, в которую мне пришлось войти без объяснений.

Но одно я знала точно. Если сейчас произнесу формулу только потому, что несколько сотен человек считают отказ невозможным, завтра я буду ненавидеть себя сильнее, чем кого-либо в этом Зале.

— Нет, — сказала я.

Эрвин нахмурился.

— Нет — вы не уверены?

— Нет — я не подтверждаю связь.

Тишина накрыла зал постепенно. Сначала замолчали ближайшие ряды. Потом галереи. Через несколько секунд не осталось даже шёпота. Седой служитель посмотрел на меня так, будто я только что заявила о намерении отменить восход солнца.

— Вы не можете отказаться от истинности.

— Тогда почему вы так беспокоитесь, что я это сделаю?

Его губы дрогнули. Эрвин медленно выпрямился.

— Сольвейг, — произнёс он, — если вы откажетесь сейчас, мы не знаем последствий.

— Если соглашусь, мы тоже их не знаем.

— Верно.

И снова это было не то, чего я ожидала. Я смотрела на мужчину, которого древняя магия только что назначила мне в спутники жизни, и понимала, что легче было бы, окажись он самоуверенным чудовищем. Тогда всё стало бы просто. Отказаться от чудовища легко. Гораздо сложнее отказаться от человека, который способен посреди собственного публичного унижения признать твою правоту.

— Вы не станете меня останавливать? — спросила я.

Эрвин взглянул на метку на своём запястье. Его рисунок тоже изменился. Верхний слой исчезал синхронно с моим.

— Я хочу знать правду, — сказал он. — Даже если она окажется неудобной.

— В таком случае у нас действительно есть кое-что общее.

— Кроме способности раздражать Палату?

Я не ожидала шутки. И рассмеялась. Негромко. Совершенно не вовремя. Эрвин снова почти улыбнулся. Всего на секунду. Потом я положила ладонь на Камень. Тепло ударило вверх по руке. Все золотые линии внутри чёрной поверхности остановились. Над возвышением появился светящийся символ. Седой служитель что-то сказал, но я не разобрала слов.

Я смотрела только на свою руку. Оставшийся рисунок начал бледнеть. Медленно. Спокойно. Будто никогда и не принадлежал коже. Одна дуга погасла. Вторая стала прозрачной. Центральный знак задержался чуть дольше. Я почувствовала странное движение где-то глубоко внутри — не физическое, скорее ощущение внезапно освободившегося пространства. А затем метка исчезла полностью.

Я подняла руку. Чистая кожа. Ни единой золотой линии. По Залу прошёл звук, похожий на единый испуганный выдох. Я взглянула на Эрвина. Он уже смотрел на собственное запястье. Его метка тоже исчезла. Несколько секунд никто не двигался. Потом Эрвин поднял глаза. На его лице не было паники.

Только сосредоточенность человека, который только что увидел разрушение закона, в который верил всю жизнь.

— Это невозможно, — прошептал кто-то на галерее.

Я невольно посмотрела на седого служителя. Он стоял совершенно неподвижно. Именно его реакция испугала меня сильнее всего. Не потому, что он был потрясён. Потому что мне показалось: на короткое мгновение в его лице появилось узнавание. Словно где-то глубоко он допускал именно такой исход.

— Вы знали, — сказала я.

Он резко повернул голову.

— Что?

— Вы знали, что метка может исчезнуть.

— Это абсурд.

— Тогда почему вы предупреждали меня не касаться центральной печати?

— Я выполнял обязанности.

— Какие именно?

Он не ответил. Эрвин сделал шаг в его сторону.

— Я тоже хотел бы это услышать.

Но в этот момент Камень за моей спиной изменился. Сначала раздался низкий звук. Не громкий. Скорее дрожание, прошедшее через пол. Светящиеся линии под ногами погасли одна за другой. Я обернулась. Внутри Камня больше не было золотых нитей. Поверхность стала абсолютно чёрной.

— Что происходит? — спросила я.

Никто не ответил. Молодой служитель у дальней стороны возвышения поспешно коснулся боковой панели.

— Реестр перезапускает запись.

— Такое бывает? — спросил Эрвин.

— При сбое…

— Вы называете это сбоем?

— Я не знаю, лорд Кастен.

Первый честный ответ от работников Реестра. Чёрная поверхность Камня вспыхнула. На ней появились символы. Сначала десятки. Они менялись так быстро, что я не успевала читать. Служители переглядывались. Один из них отступил на шаг. Другой пробормотал:

— Он ищет исходную запись.

У меня внутри всё похолодело.

— Какую исходную запись?

Мужчина понял, что сказал лишнее. Эрвин повернулся к нему.

— Продолжайте.

— Реестр… иногда обращается к первичному статусу человека.

— Иногда? — спросила я.

Он сглотнул.

— Я такого раньше не видел.

Символы остановились. Наверху появилась строка.

ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.

Под ней — моё имя.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Я почему-то сразу посмотрела на дату. Наверное, старая привычка. Сначала дата показалась мне бессмысленным набором местных обозначений. Потом я соотнесла её с календарём, который успела увидеть в доме Сольвейг. И перестала дышать. Дата была не сегодняшней. Даже не вчерашней. Запись появилась за три дня до того утра, когда я впервые открыла глаза в этой комнате.

— Что там написано? — спросила женщина на галерее.

Ей никто не ответил. Под датой медленно возникло ещё одно слово.

СТАТУС:

Камень словно задумался. Затем закончил строку.

МЕРТВА.

В Зале Истинности стало так тихо, что я услышала, как где-то далеко, на верхней галерее, упало что-то металлическое. Я не могла отвести взгляд.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

МЕРТВА.

Дата регистрации смерти — за три дня до моего появления. Невольно я опустила глаза на собственные руки. Обычные руки. Живые. Тёплые. Я шевельнула пальцами. Камень не изменил запись. Кто-то из служителей прошептал:

— Этого не может быть.

Я почти рассмеялась. За сегодняшний день эта фраза окончательно потеряла смысл.

— Проверьте запись, — приказал Эрвин.

Молодой служитель бросился к боковой панели.

— Она уже подтверждена.

— Кем?

— Центральным Реестром.

— Я спрашиваю, кем зарегистрирована смерть.

Мужчина торопливо просмотрел появившиеся символы.

— Запись закрыта.

— Откройте.

— У меня нет доступа.

— У кого есть?

Он посмотрел на седого служителя. Тот молчал. Эрвин повернулся к нему. Я почти не следила за разговором. В голове повторялась дата. Три дня. Прежняя Сольвейг умерла за три дня до моего появления. Нет. Запись говорила, что умерла. Это не обязательно было одно и то же.

Но если Реестр действительно каким-то образом определял человека, стоящего перед ним, почему он показывал смерть? И почему именно после исчезновения метки? Я почувствовала взгляд. Эрвин. Он больше не разговаривал со служителями. Стоял напротив меня. Все остальные люди в Зале тоже смотрели в нашу сторону, но именно его внимание ощущалось почти физически.

Я заставила себя поднять голову. Он перевёл взгляд на надпись. Потом снова на меня. В его лице исчезло всё, что я успела увидеть за время церемонии: лёгкая ирония, раздражение, недоверие, заинтересованность. Осталась только холодная сосредоточенность. Он подошёл ближе. Не угрожающе. От этого стало ещё хуже.

Голос Эрвина прозвучал настолько спокойно, что вопрос услышал весь Зал.

— Если Реестр утверждает, что Сольвейг Эсмар мертва, тогда кто вы?

Глава 2. Кто вы, моя истинная?

Глава 2. Кто вы, моя истинная?

Вопрос Эрвина прозвучал спокойно, но Зал Истинности услышал его так же отчётливо, как несколько мгновений назад увидел слово «МЕРТВА» на чёрной поверхности Реестра. Я тоже услышала. И, к сожалению, прекрасно поняла. Если бы он спросил меня об этом четыре дня назад, я, вероятно, ответила бы гораздо увереннее. Тогда всё ещё существовала прежняя жизнь, которую можно было мысленно разложить по понятным полкам: работа, квартира, привычный маршрут, люди, знавшие моё настоящее имя. Даже самое невероятное событие имело отправную точку, от которой можно было оттолкнуться.

Теперь передо мной стоял дракон, которого древняя магическая система только что объявила моей истинной парой, за моей спиной светилась запись о смерти женщины, чьё тело я носила, а несколько сотен свидетелей ждали объяснения, которого у меня самой не было. Я посмотрела на Эрвина и поняла, что любой быстрый ответ окажется ложью.

— Если я скажу, что пытаюсь выяснить ровно то же самое, это прозвучит совсем плохо?

Его лицо осталось серьёзным.

— В данных обстоятельствах сложно подобрать ответ, который прозвучит хорошо.

— Тогда хотя бы честно.

— Честность сейчас была бы весьма полезна.

Не угроза. Даже не требование. Поэтому мне стало тревожнее. За несколько минут знакомства я уже успела заметить, что Эрвин Кастен не нуждался в повышенном голосе. Там, где другие пытались давить должностью или традицией, он просто задавал вопрос и ждал, пока собеседник поймёт, что уклончивого ответа будет недостаточно.

Я открыла рот, но седой служитель опередил меня.

— Лорд Кастен, госпожа Эсмар должна немедленно перейти под надзор Палаты.

Его голос вернул меня к окружающему миру. Зрители всё ещё стояли на галереях. Некоторые откровенно вытягивали шеи. Несколько женщин, прошедших церемонию раньше меня, прижимали руки к меткам. Молодой служитель возле боковой панели Камня лихорадочно перебирал светящиеся знаки, а двое других уже направлялись к дверям. Седой мужчина впервые за всё время выглядел не раздражённым, а испуганным.

Это было полезное наблюдение.

— Под надзор? — переспросила я. — Очень успокаивающая формулировка.

— Сложилась ситуация, связанная с нарушением записей Центрального Реестра.

— Запись нарушила не я.

— Вы вмешались в процедуру определения.

— И благодаря этому ваш безошибочный Реестр обнаружил, что я мертва.

У ближайших рядов кто-то нервно кашлянул. Служитель сжал челюсти.

— Именно поэтому вы должны пройти официальное разбирательство.

— Где?

— В Палате Истинных Союзов.

Я перевела взгляд на Эрвина.

— Это те же люди, которые сами себя проверяют?

Он тоже смотрел на служителя.

— Те же.

— Я начинаю угадывать местные традиции.

Седой мужчина окончательно перестал скрывать раздражение.

— Госпожа Эсмар, это не предмет для насмешек.

— Я не смеюсь. Мне только что сообщили, что я числюсь мёртвой. Поверьте, настроение не располагает.

— Лорд Кастен, — служитель повернулся к Эрвину, словно решил, что разговор со мной исчерпал полезность, — согласно положению о нарушениях идентификационного статуса, до выяснения обстоятельств женщина должна быть изолирована.

Эрвин наконец посмотрел на него.

— Вы сейчас называете её женщиной, а не моей истинной?

Служитель запнулся.

— Метка исчезла.

— Тогда, если связь более не существует, на каком основании Палата претендует на власть над госпожой Эсмар?

Я едва не улыбнулась. Вопрос был неприятно точным. Седой мужчина это тоже понял.

— Нарушение произошло во время процедуры определения истинности.

— Процедура не завершена.

— Верно.

— Значит, окончательная запись о союзе не создана.

— Это не отменяет необходимости расследования.

— Я не сказал, что отменяет. Я спросил, на каком основании вы собираетесь её задержать.

Служитель молчал несколько секунд. Окружающие слушали уже без малейшего стеснения.

— На основании угрозы государственному Реестру.

— Она угрожает Камню?

Я посмотрела на чёрную глыбу.

— Даже не уверена, кто из нас двоих сейчас выглядит опаснее.

У Эрвина дёрнулся уголок рта, однако взгляд остался холодным.

— Есть постановление о задержании?

— Оно будет оформлено.

— Когда будет, тогда и обсудим.

— Лорд Кастен…

— До этого момента госпожа Эсмар уходит со мной.

Теперь вздрогнул не только служитель. Шум на галереях поднялся мгновенно. Я тоже не сразу поняла услышанное.

— Куда? — спросила я.

Эрвин взглянул на меня.

— Туда, где на нас не смотрят несколько сотен человек.

— Вы удивительно быстро принимаете решения за женщину, которая пять минут назад отказалась подтверждать связь именно по этой причине.

Он задержал взгляд на моём лице, и на секунду мне показалось, что сейчас я увижу раздражение. Вместо этого Эрвин кивнул.

— Справедливо. Тогда формулирую иначе. Здесь через несколько минут появятся представители Палаты, и мне не нравится, насколько настойчиво ваши ответы хотят получить люди, которые только что попытались скрыть странность метки. Я предлагаю выйти из Зала, прежде чем они получат официальный повод закрыть двери. Решение за вами.

Лучше. Гораздо лучше. Но я всё равно не собиралась бросаться вслед за малознакомым драконом только потому, что второй вариант выглядел хуже.

— А если я откажусь?

— Я останусь здесь и постараюсь не позволить им забрать вас без основания.

— Почему?

Вопрос прозвучал резче, чем я собиралась. Эрвин посмотрел на пустое запястье.

— Потому что пятнадцать минут назад Реестр связал нас. Через несколько минут выяснилось, что связь могла быть изменена, а затем он заявил, что вы умерли. Мне требуется объяснение не меньше вашего.

— Значит, это исключительно любопытство?

— Нет.

— Что тогда?

Он помолчал.

— Мой дракон считает, что вы должны уйти отсюда.

Я не сразу поняла, что именно он сказал.

— Простите?

Седой служитель резко поднял голову. Эрвин будто пожалел, что произнёс это при свидетелях.

— Потом.

— Нет, подождите. Ваш дракон сейчас имеет отдельное мнение?

— Сольвейг.

— Я четыре дня пытаюсь привыкнуть к тому, что люди превращаются в огромных крылатых существ. Мне кажется, я заслужила уточнение.

На этот раз Эрвин всё-таки улыбнулся. Совсем немного.

— Заслужили. Но не здесь.

Он протянул мне руку. Не как во время церемонии. Теперь ладонь была повернута вверх, а выражение его лица ясно говорило, что никакого значения, кроме простого предложения помощи, жест не имеет. Я посмотрела на его пальцы. Затем на двери Зала, возле которых уже появилось несколько человек в тёмно-бордовых одеждах.

Седой служитель тоже заметил их.

— Представители Палаты.

Эрвин не обернулся.

— Я вижу.

— Вы обязаны передать госпожу Эсмар.

— Нет.

— Это государственное дело.

— Тогда оформляйте государственные документы.

Бордовые фигуры приближались. Решение пришлось принимать быстрее, чем мне хотелось. Я вложила ладонь в руку Эрвина. Он сжал пальцы ровно настолько, чтобы помочь мне сойти с возвышения. Никакой метки не появилось. И всё же в момент прикосновения странная сосредоточенность, которая возникала рядом с ним раньше, вернулась. Толпа опять словно отступила на несколько шагов, хотя люди физически оставались на месте.

Эрвин тоже почувствовал что-то. Его взгляд на мгновение опустился к нашим соединённым рукам. Затем он отпустил меня.

— Идём.

Мы не дошли до бокового выхода всего нескольких шагов, когда дорогу перегородила женщина в бордовом. Высокая, с гладко убранными светлыми волосами и серебряной цепью поверх воротника. На цепи висел знак из двух замкнутых кругов — тот же символ, который я видела в центре изменённой метки.

— Лорд Кастен.

Она поклонилась ровно настолько, насколько требовал этикет.

— Госпожа Эсмар.

Я кивнула.

— Предполагаю, вы из Палаты.

— Старший инспектор Левена Торс.

Имя мне ничего не говорило. Зато Эрвин заметно собрался. Не напрягся — именно собрался.

— Инспектор.

— Мы должны сопроводить госпожу Эсмар в Палату для выяснения обстоятельств.

— На основании?

Левена перевела взгляд на чёрный Камень.

— Центральный Реестр зафиксировал невозможное состояние.

— У вас есть распоряжение о задержании?

— Речь не о задержании.

— Тогда госпожа Эсмар может отказаться.

— Формально — да.

Женщина произнесла это спокойно. Я посмотрела на неё внимательнее.

— А неформально?

Левена встретила мой взгляд.

— Неформально я бы настоятельно советовала вам согласиться. Подобного случая в нашей практике не было.

— В вашей практике, возможно. Ваш служитель почему-то знал термин «центральная печать» и очень боялся, что я к ней прикоснусь.

Седой мужчина, оставшийся позади, побледнел ещё сильнее. Левена даже не посмотрела на него. Именно это показалось мне самым интересным.

— Всё произошедшее будет изучено.

— Сначала Палатой?

— Естественно.

— А затем Палата проверит выводы Палаты?

Женщина медленно вдохнула.

— Полагаю, у нас будет непростой разговор.

— Тоже так думаю. Но не сейчас.

— Госпожа Эсмар…

Эрвин сделал едва заметный шаг вперёд. Не заслонил меня полностью. Просто оказался рядом.

— Она ответила.

Левена перевела взгляд на него.

— Вы уверены, что хотите вмешиваться, лорд Кастен? После исчезновения метки ваши права в отношении госпожи Эсмар не определены.

— Прекрасно. Значит, у меня нет права её удерживать, как нет его и у вас.

Женщина сузила глаза.

— Палата не собирается её удерживать.

— Тогда мы закончили.

Несколько секунд они смотрели друг на друга. Я почти физически ощущала, насколько многое проходит между ними без слов. Потом Левена отступила.

— Вы получите официальный вызов.

— Тогда я обязательно его прочитаю, — сказала я.

Она впервые посмотрела на меня не как на странность Реестра, а как на человека.

— Советую прочитать очень внимательно.

— Это я умею.

На этом мы ушли.

Боковой коридор оказался почти пустым. Звуки Зала остались за тяжёлыми дверями, и только тогда я поняла, насколько сильно устала от сотен чужих глаз. Белый мрамор сменился тёмным деревом. Высокие окна выходили во внутренний двор, где между каменными дорожками росли низкие серебристые деревья. По стеклу бежали капли дождя, хотя ещё утром небо было чистым.

Я шла рядом с Эрвином и пыталась решить, какой вопрос задать первым. Он избавил меня от выбора.

— Четыре дня.

— Что?

— Вы несколько раз упомянули, что здесь несколько дней.

— Наблюдательный.

— Вы уже говорили.

— Это всё ещё правда.

Он остановился возле следующей двери. На тёмной панели не было ручки. Эрвин положил ладонь на небольшую металлическую пластину, и створка беззвучно ушла в сторону.

— Здесь можно поговорить.

Комната оказалась небольшой по дворцовым меркам: несколько кресел, длинный стол, высокий шкаф с книгами и окно во двор. Ни охраны, ни служителей. Я осталась у двери. Эрвин это заметил.

— Если хотите, дверь останется открытой.

— Вы всегда так внимательно следите за тем, чтобы женщина не почувствовала себя запертой?

— После сегодняшней церемонии это кажется разумной предосторожностью.

Я посмотрела на него чуть внимательнее. Он говорил серьёзно.

— Оставьте открытой.

— Хорошо.

Эрвин даже не попытался спорить. Я прошла к столу. На нём лежали чистые листы, несколько металлических печатей и небольшая стопка документов, перевязанная серой лентой. Профессиональная привычка сработала раньше здравого смысла: я сразу отметила, что один лист положен чуть криво, а край другого темнее, будто его долго держали на свету.

— Вам действительно нравятся документы, — заметил Эрвин.

Я подняла глаза.

— По каким признакам?

— Вы вошли в комнату, где находится дракон, который требует объяснений, и первым делом посмотрели на бумаги.

— Бумаги обычно предсказуемее драконов.

— Спорное утверждение.

Он снял верхний сюртук и повесил его на спинку кресла. Под ним была тёмная рубашка с высоким воротом, без украшений. Я почему-то ожидала чего-то более церемониального от главы влиятельного дома.

— Теперь отвечайте, — сказал он.

— Вы быстро перешли от вежливого приглашения к допросу.

— Тогда можете считать это беседой, в которой я очень заинтересован получить правду.

— Лучше.

Он сел напротив. Я осталась стоять.

— Сольвейг.

— Да?

— Кто вы?

Второй раз вопрос прозвучал иначе. Без зала. Без свидетелей. Без сияющей надписи о смерти за моей спиной. Только мужчина, который имел все основания подозревать, что перед ним находится кто-то совершенно другой. Я подошла к окну. Во дворе двое людей торопливо перебегали под дождём от одной галереи к другой.

Четыре дня назад я могла бы рассказать правду любому человеку и получить единственную закономерную реакцию: меня сочли бы сумасшедшей. Теперь я находилась в мире, где драконы ходили среди людей, а магический Камень умел читать судьбы. Казалось бы, всё становилось проще. Почему-то не становилось.

— Если расскажу то, что знаю, вы мне не поверите.

— Решите это после того, как расскажете.

— Очень удобная позиция.

— Ваша удобнее?

— Пока да.

Эрвин откинулся на спинку кресла.

— Хорошо. Начнём с того, чему я могу поверить. Вы утверждаете, что ничего не помните о жизни Сольвейг Эсмар?

Я повернулась.

— Не совсем.

— Объясните.

— Я знаю язык. Читаю. Понимаю большую часть разговоров. Иногда вижу место и понимаю, что оно мне знакомо, хотя не могу вспомнить конкретное событие.

— Людей?

— Почти нет.

— Почти?

— С некоторыми лицами появляется ощущение знакомства. Без имени и без воспоминания.

— Со мной?

Я задумалась.

— Нет.

Что-то мелькнуло в его взгляде.

— Совсем?

— Совсем.

— Хотя Реестр назвал нас истинными.

— Это делает ситуацию ещё интереснее.

— Не то слово, которое я бы выбрал.

— Какое выбрали бы вы?

— Опасной.

Я перестала улыбаться.

— Для кого?

— Пока не знаю.

Он поднялся и прошёл к шкафу.

— Дом Эсмар известен?

— Мне не объясняли.

Эрвин обернулся.

— Вы действительно не знаете?

— За четыре дня у меня были вопросы важнее семейной генеалогии.

— Например?

— Почему я не узнаю собственный дом. Почему могу читать записи, которых никогда раньше не видела. Почему служанка называет меня именем, которое не вызывает во мне ни единого воспоминания. Почему в зеркале лицо, которое я не считаю своим.

Последнюю фразу я сказала слишком быстро. Эрвин замер. Вот теперь назад отступить было невозможно. Он медленно закрыл дверцу шкафа.

— Повторите.

Я могла солгать. Сказать, что имела в виду потерю памяти. Придумать объяснение. Вместо этого спросила:

— Ваш дракон действительно существует отдельно от вас?

Он несколько секунд изучал моё лицо.

— Не отдельно. Это часть меня.

— Он думает независимо?

— Иногда выражает желания иначе, чем человеческая часть.

— И сейчас?

Эрвин не ответил сразу.

— Сейчас он считает вас знакомой.

— Меня?

— Ваше тело.

Я почувствовала, как внутри всё стало неприятно пустым.

— А меня?

Он нахмурился.

— Именно здесь возникает проблема.

— Какая?

Эрвин приблизился на несколько шагов.

— Когда Реестр назвал ваше имя, дракон отреагировал так, как должен реагировать на истинную. Когда появилась метка — тоже. Но с того момента, как вы заговорили со мной, что-то изменилось.

— Очень лестно.

— Я не пытаюсь вас оскорбить.

— Тогда продолжайте.

— Он воспринимает вас одновременно как знакомую и совершенно чужую.

Я замолчала. Вот это уже было хуже любых предположений. Эрвин внимательно следил за моей реакцией.

— Почему вас это не удивляет?

— Удивляет.

— Нет.

— Вы эксперт по моему лицу после двадцати минут знакомства?

— Я эксперт по людям, которые пытаются скрыть страх.

Я отвела взгляд к окну. Дождь усилился.

— Возможно, ваш дракон ошибается.

— Сегодня это стало гораздо более правдоподобным предположением, чем утром.

— Тогда на нём и остановимся.

— Не получится.

— Почему?

— Потому что он отреагировал не только на тело.

Я снова посмотрела на Эрвина.

— Вы только что сказали обратное.

— Я сказал, что тело ему знакомо. Это не всё.

Он сделал паузу, словно подбирал слова, которые самому казались нелепыми.

— Когда метка исчезла, связь должна была исчезнуть вместе с ней. По крайней мере, так следует из всего, что я знаю об истинных.

— А она не исчезла?

— Метки нет.

— Это я заметила.

— Но я всё ещё чувствую ваше присутствие.

Невольно я посмотрела на расстояние между нами.

— Мы стоим в одной комнате. Тут необязательно быть драконом.

— Не в этом смысле.

— Тогда в каком?

Эрвин подошёл к двери. Вышел в коридор. Я проводила его взглядом.

— Что вы делаете?

— Проверяю.

Он прошёл дальше. Я перестала слышать шаги. Через несколько секунд внутри меня возникло странное беспокойство. Очень слабое. Будто часть внимания сама собой повернулась к открытому дверному проёму. Я нахмурилась. Эрвин вернулся.

— Почувствовали?

— Что?

— Моё отсутствие.

— Это звучит самоуверенно.

— Вы ответили вопросом.

Я с раздражением поняла, что он прав.

— Возможно.

— Я тоже.

— Возможно?

— Вы ещё находились здесь, но дракону не нравилось увеличение расстояния.

Я опустилась в кресло. Не потому, что ослабли ноги. Просто стоять вдруг показалось бессмысленным.

— Это может быть остаточный эффект.

— Может.

— И вы опять со мной соглашаетесь.

— Предпочли бы, чтобы я придумывал ответы?

— Нет.

— Тогда придётся потерпеть.

Я невольно усмехнулась.

— С вами бывает сложно спорить.

— Вы довольно успешно справлялись в Зале.

— Там у меня была публика.

— Значит, именно она вас вдохновляет?

— Скорее раздражает.

Он сел напротив. Несколько секунд мы молчали. Потом Эрвин произнёс:

— Вы сказали, что лицо в зеркале не считаете своим.

Вот мы и вернулись. Я положила ладони на стол.

— Я помню другую жизнь.

— До потери памяти?

— Нет.

— Тогда что именно?

— Другой дом. Другой город. Другую работу. Людей, которых здесь никогда не существовало.

Он не перебивал. Это было даже хуже скептической улыбки.

— Там не было драконов, — продолжила я. — По крайней мере таких, которых можно встретить во дворце. Магические Камни не определяли пары. Никто не считал нормальным назначить незнакомца спутником жизни на основании светящегося рисунка.

— И вы хотите сказать, что жили там до того, как очнулись в доме Эсмар?

Я медленно кивнула. Эрвин смотрел долго.

— Нет.

Я почти рассмеялась.

— Теперь ваша реакция гораздо привычнее.

— Я не говорю, что вы лжёте.

— А что говорите?

— Что объяснение невозможно.

— Сегодня прекрасный день для невозможного.

— Даже после произошедшего в Зале существуют пределы.

— Вы их лично устанавливали?

— Нет.

— Тогда почему уверены?

Он провёл пальцем по краю стола.

— Душа не меняет тело.

— Откуда вы знаете?

— Потому что после смерти душа уходит за Грань.

— Вы это видели?

— Нет.

— Проверяли?

— Сольвейг.

— Простите. После Реестра у меня возникло нездоровое недоверие к утверждениям «так было всегда».

Эрвин неожиданно не рассердился. Напротив, взгляд стал задумчивым.

— Вы действительно разговариваете иначе.

— Чем Сольвейг?

— Я не знал её лично.

— Тогда с кем сравниваете?

— С женщинами этого круга.

— Очень научный подход.

— А вы слишком спокойно относитесь к тому, что я вам не верю.

— Потому что сама не уверена, как это произошло.

Он поднял глаза.

— Что последнее вы помните до появления здесь?

Я почувствовала, как память попыталась вернуть знакомую комнату, свет над рабочим столом, раскрытые страницы. Я остановилась раньше, чем образ стал слишком отчётливым.

— Работу.

— Какую?

— Восстанавливала старые документы.

— Это объясняет метку.

— Возможно.

— Что произошло потом?

— Не знаю.

Это была правда, хотя и не вся. Последние часы прежней жизни я помнила обрывками, и сейчас совершенно не хотела раскладывать их перед мужчиной, которого знала меньше часа. Эрвин заметил паузу.

— Вы что-то скрываете.

— Конечно.

Он приподнял бровь.

— Очень откровенно.

— Мы знакомы около часа. Вы ожидали получить все мои секреты из-за того, что магический Камень ненадолго нарисовал одинаковые узоры на наших руках?

— Нет.

Ответ последовал сразу. Я удивилась.

— Тогда почему спрашиваете?

— Потому что ваш секрет может быть связан с тем, что произошло.

— А ваши секреты?

— Что с ними?

— Если это расследование, предполагающее полную откровенность, я хотела бы понимать правила.

— Я не прошу полной откровенности.

— Вы буквально пытаетесь выяснить, кто я.

— Это несколько отличается от вопросов о любимом цвете и детских воспоминаниях.

— Вот видите. Уже устанавливаете границы допустимого.

На этот раз он тихо рассмеялся. Звук оказался неожиданно приятным. Я тут же напомнила себе, что мужчина передо мной всё ещё потенциально связан с одной из самых странных загадок моей новой жизни. Помогло не очень.

— Хорошо, — сказал Эрвин. — Я не буду требовать того, что не связано непосредственно с Реестром.

— Уже лучше.

— Взамен вы отвечаете честно, если вопрос связан.

— Если сама знаю ответ.

— Согласен.

— И вы тоже.

Он подумал.

— Согласен.

Вот так, совершенно неожиданно, мы заключили первую договорённость. Без магии. Без Камня. Просто словами. И мне почему-то это понравилось гораздо больше, чем весь ритуал истинности. Эрвин встал.

— Теперь нам нужен документ.

— Какой?

— Временная регистрационная запись сегодняшнего определения.

— Она уже существует?

— Должна.

— Даже если подтверждение не завершено?

— Реестр фиксирует первичное совпадение до окончательной записи.

— Где?

— У дворцового регистратора.

— И вы думаете, там будет что-то полезное?

— После сегодняшнего я не собираюсь предполагать, что всё бесполезно, пока не посмотрю.

— Учитесь.

Он бросил на меня взгляд.

— У кого?

— Пока затрудняюсь ответить.

Дворцовый регистратор находился двумя этажами ниже. По дороге я узнала, что имя Эрвина Кастена действительно открывало двери почти так же эффективно, как магические печати. Люди кланялись. Служители освобождали проход. Один мужчина, увидев нас вместе, сначала посмотрел на пустое запястье Эрвина, потом на моё и едва не столкнулся с колонной.

Новости распространялись быстро.

— К вечеру о произошедшем будет знать половина столицы, — заметила я.

— Раньше.

— Утешили.

— Вы переживаете?

— Мне не нравится становиться центром общественного внимания.

— Это плохо сочетается с вашим поведением в Зале.

— Я пыталась не испортить себе остаток жизни. Популярность была побочным эффектом.

— Разумное объяснение.

— Вы всё время оцениваете, насколько я разумна?

— Сейчас — да.

— Почему?

Он посмотрел прямо перед собой.

— Потому что одна из версий происходящего заключается в том, что неизвестная женщина каким-то образом заняла место Сольвейг Эсмар.

Я остановилась. Эрвин прошёл ещё шаг и тоже остановился.

— Приятно, что вы говорите это так спокойно.

— Предпочитаете панику?

— Нет. Просто пытаюсь понять, насколько близко вы подошли к мысли приказать меня запереть.

— Достаточно далеко.

— Почему?

Он повернулся ко мне.

— Потому что если бы вы намеренно заняли её место, сегодня в Зале вы сделали всё возможное, чтобы привлечь к себе внимание.

Я задумалась.

— Убедительно.

— К тому же вы могли завершить подтверждение и получить официальный союз с домом Кастен.

— Заманчиво?

— Для многих.

— А я всё испортила.

— Именно.

— Значит, преступник из меня неудачный.

— Либо чрезвычайно сложный.

— Спасибо.

Мы пошли дальше.

— Есть ещё дракон, — добавил Эрвин.

— Который считает моё тело знакомым.

— И не считает вас угрозой.

Я повернулась к нему.

— Он умеет определять угрозы?

— Обычно очень хорошо.

— А если я просто прекрасно притворяюсь?

— Тогда у вас редкий талант.

— Это был комплимент?

— Наблюдение.

— У вас с ними проблема.

— Какая?

— Они звучат подозрительно похоже на комплименты.

Эрвин открыл передо мной дверь.

— Не привыкайте.

Регистрационная палата оказалась куда менее впечатляющей, чем Зал Истинности. Низкий потолок, ряды шкафов, длинные столы и люди, занятые бумагами. Никакой величественной магии. Только маленькие светящиеся печати на стенах и металлические пластины возле каждого рабочего места. Мне сразу стало спокойнее. Документы, даже магические, были территорией, где я хотя бы понимала принцип.

К нам поспешил пожилой мужчина с аккуратно подстриженной бородой.

— Лорд Кастен. Мы уже получили сообщение.

— В этом я не сомневался.

Регистратор нервно посмотрел на меня.

— Госпожа Эсмар.

— Пока ещё да.

Мужчина моргнул. Эрвин тихо произнёс:

— Не помогаете.

— Вы тоже заметили?

— Сложно не заметить.

Регистратор явно решил не выяснять, о чём мы говорим.

— Чем могу быть полезен?

— Мне нужна временная запись определения, произведённого сегодня между Сольвейг Эсмар и Эрвином Кастеном.

— Она должна быть в системе.

— Не копия из центрального списка. Бумажный экземпляр.

Мужчина помедлил.

— Обычно они никому не требуются.

Я улыбнулась.

— Сегодня у вас необычный день.

Он посмотрел на Эрвина. Тот даже ничего не сказал. Регистратор тяжело вздохнул.

— Подождите.

Он ушёл между шкафами. Я проводила его взглядом.

— Иногда этого достаточно?

— Я предупреждал.

— Надо будет потренироваться.

— Сначала потребуется репутация.

— Жаль. Надеялась освоить к ужину.

Через несколько минут регистратор вернулся с тонкой папкой.

— Вот сегодняшняя первичная запись.

Эрвин взял её, но сразу передал мне.

— Вы лучше смотрите документы.

Я не стала спорить. Лист оказался плотным, кремовым, с тремя столбцами символов. Сверху:

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Ниже:

ЭРВИН КАСТЕН.

Тип записи: ПЕРВИЧНОЕ ОПРЕДЕЛЕНИЕ. Статус: НЕ ЗАВЕРШЕНО. Пока всё совпадало.

— Есть что-нибудь странное? — спросил Эрвин.

— Я только начала.

Я поднесла лист ближе к окну. Регистратор наблюдал за мной с явным недоумением.

— Печать настоящая, госпожа.

— Я не проверяю печать.

— А что?

— Пока не знаю.

Бумага выглядела новой. Но запись создавалась не полностью сегодня. Я поняла это не сразу. Сначала внимание привлекла дата в нижней части листа. Текущий день. Всё верно. Только цифры стояли чуть плотнее, чем остальной текст.

— Этот лист заполняется вручную?

— Нет, — ответил регистратор. — Реестр переносит данные автоматически.

— Целиком?

— Разумеется.

— Тогда почему дата другого оттенка?

Мужчина подошёл ближе.

— Какого другого?

— Смотрите.

Он посмотрел. Пожал плечами.

— Одинакового.

Эрвин встал с другой стороны.

— Я тоже почти не вижу разницы.

— Потому что она небольшая.

Я провела пальцем рядом со строкой, не касаясь чернил.

— Основной текст чуть теплее. Дата холоднее.

Регистратор нахмурился.

— Это может зависеть от распределения магической краски.

— Может.

Я наклонила лист. Свет лёг под другим углом. Вот теперь стало видно. Цифры сегодняшней даты находились на месте другой записи. Под ними оставался едва заметный след. Не цвет. Давление. Как если бы поверхность бумаги когда-то приняла другие символы, а потом их удалили. Сердце забилось быстрее.

— Есть увеличительное стекло?

Регистратор посмотрел на меня странно.

— Что?

Я поняла, что местного аналога может не быть.

— Что-нибудь, что увеличивает изображение.

— Просмотровая линза.

— Подойдёт.

Он достал из ящика небольшую овальную пластину в металлической оправе. Я приложила её к листу. Символы увеличились. И остаток прежней даты стал отчётливее.

— Здесь было что-то другое.

Эрвин наклонился над моим плечом. Его присутствие я почувствовала раньше, чем увидела отражение в металлической оправе линзы.

— Покажите.

— Нижняя строка.

Он приблизился. Слишком близко. При других обстоятельствах я бы отодвинулась, но сейчас документ интересовал сильнее.

— Видите вдавленность?

— Да.

Регистратор побледнел.

— Такого не может быть.

Мы с Эрвином одновременно посмотрели на него. Мужчина понял.

— Простите.

— Сегодня эта фраза особенно популярна, — сказала я.

Эрвин забрал линзу.

— Можно восстановить первоначальную запись?

— Если она была нанесена физически, возможно.

— А если магически? — спросил он.

Я пожала плечами.

— Здесь вы специалист.

— Я никогда не восстанавливал испорченные магические документы.

— Тогда сегодня каждый занимается новым.

Регистратор начал нервничать.

— Лорд Кастен, я должен уведомить старшего хранителя.

— Уведомите после того, как мы закончим.

— Но…

Эрвин поднял глаза. Регистратор замолчал. Я не удержалась.

— Опять репутация?

— Так и есть.

Я вернулась к листу. След от прежних цифр был слабым. Если бы это был обычный документ, я использовала бы боковой свет и несколько других способов. Здесь приходилось импровизировать.

— Можно выключить освещение над столом?

Регистратор подчинился. Комната стала темнее. Я попросила поставить лист рядом с окном так, чтобы свет падал почти параллельно поверхности. Углубления проявились. Первая цифра. Потом вторая. Эрвин записывал их на чистом листе.

— Три, — сказала я.

— Уверены?

— Пока да.

Следующий знак.

— Семь.

Регистратор тяжело дышал у меня за спиной. Я старалась не отвлекаться. Дата получалась странной. Совершенно неправильной.

— Какой сейчас год? — спросила я.

Эрвин ответил. Я сравнила. Потом ещё раз. Ошибка составляла восемнадцать лет.

— Нет.

— Что? — сразу спросил Эрвин.

— Возможно, неправильно читаю.

Я снова посмотрела через линзу. Цифры не менялись.

— Назовите сегодняшнюю дату полностью.

Он назвал. Я попросила регистратора принести календарную таблицу. Мужчина сделал это без возражений. Сопоставление заняло меньше минуты. Результат остался тем же. Восемнадцать лет. Я почувствовала неприятный холод вдоль спины.

— Сольвейг?

Я подняла голову. Эрвин смотрел на меня.

— Здесь первоначально стояла другая дата.

— Какая?

Я повернула лист к нему.

— Восемнадцать лет назад.

Он взял документ. Долго смотрел.

— Вам тогда было одиннадцать.

— Если возраст этого тела указан правильно.

Эрвин быстро посчитал.

— Мне шестнадцать.

Регистратор резко сказал:

— Этого не может быть.

Мы снова посмотрели на него. Он отступил.

— Я понимаю, как звучит, но первичная запись союза не может существовать до церемонии.

— Почему? — спросила я.

— Потому что именно церемония создаёт запись.

— Значит, дата возникла сегодня.

— Да.

— Тогда кто-то заранее знал результат.

— Невозможно.

Эрвин положил документ на стол.

— Вы уверены, что это именно запись союза?

Регистратор облизнул губы.

— Да. Код формы здесь.

Он указал на символ в верхнем углу.

— Это первичное определение истинной пары.

Я почувствовала, как всё случившееся в Зале перестраивается в голове. Два слоя метки. Служитель, который знал, что такое центральная печать. Попытка заставить меня немедленно подтвердить связь. Исчезновение знака. Запись о смерти. И теперь документ, согласно которому союз с Эрвином появился задолго до того, как мы сегодня впервые увидели друг друга.

— Подождите, — сказала я. — Этот лист точно сегодняшний?

— Бумага выдана сегодня утром, — ответил регистратор.

— Можно проверить?

— У каждого листа есть номер партии.

Он указал на край. Номер соответствовал сегодняшней выдаче.

— Тогда старую дату перенесли не с этого листа, — сказала я.

Эрвин сразу понял.

— Из другой записи.

— Да.

Регистратор побледнел ещё сильнее.

— Но система не переносит старые данные в первичную форму, если нет исходной карточки.

Мы с Эрвином посмотрели на него.

— Какой карточки? — спросила я.

Мужчина понял, что снова произнёс больше, чем собирался.

— Регистрационной.

— Вы сказали, что запись создаётся только во время церемонии.

— Да.

— Тогда откуда может взяться исходная карточка?

Он молчал. Эрвин произнёс:

— Отвечайте.

— В некоторых случаях предварительные сведения создаются заранее.

— Каких?

— Наследственные соглашения, государственные ограничения, особые решения Совета…

— Истинность входит в этот список?

— Нет.

— Тогда почему у нашей записи есть источник восемнадцатилетней давности?

— Я не знаю.

На этот раз я ему поверила. Он выглядел не виноватым. Испуганным. Эрвин взял документ.

— Где хранится исходная карточка?

Регистратор покачал головой.

— Здесь её нет.

— Где?

— Если запись настолько старая, она должна находиться в центральном архивном фонде.

— Палаты?

— Нет.

Эрвин неожиданно замолчал.

— Где тогда? — спросила я.

Он посмотрел на дату ещё раз. Его лицо стало очень серьёзным.

— В Имперском архиве.

— И мы можем туда попасть?

— Я могу.

— А я?

— После сегодняшнего события вам будет сложнее войти куда-либо, куда Палата не хочет вас пускать.

— Очень вдохновляет.

— Поэтому нам нужно отправиться раньше, чем появятся официальные ограничения.

Регистратор испуганно посмотрел на дверь.

— Лорд Кастен, Палата уже наверняка…

Эрвин поднял руку. Мужчина замолчал. Я снова посмотрела на исправленную дату. Восемнадцать лет. За восемнадцать лет до сегодняшнего определения кто-то уже внёс в систему связь между Сольвейг Эсмар и Эрвином Кастеном. Не предсказал. Не предположил. Зарегистрировал. Я медленно повернула документ так, чтобы старые цифры снова легли под боковой свет.

Они не исчезли. Ошибка была реальной. Эрвин встал рядом.

— Что думаете?

— Что ваша безошибочная судьба удивительно хорошо умеет оформлять документы задним числом.

— Или заранее.

Я взглянула на него. Он тоже понял самое неприятное. Если дата была настоящей, сегодняшний результат мог оказаться не решением магии. Он мог быть исполнением записи, сделанной восемнадцать лет назад.

— Кто имел право создавать такие карточки? — спросила я.

— Тогда система была другой.

— Это не ответ.

— Я знаю.

—И?

Эрвин взял папку со стола.

— И есть только одно место, где хранится оригинал.

Глава 3. Архив истинных

Глава 3. Архив истинных

— И есть только одно место, где хранится оригинал.

Я посмотрела на папку в руках Эрвина, затем на регистратора, который явно сожалел о каждом слове, произнесённом за последние четверть часа.

— Имперский архив, — напомнила я. — Тот самый, куда вы можете войти, а я после сегодняшнего представления, скорее всего, уже нет.

— Пока Палата не успела оформить ограничения, ситуация несколько проще.

— Насколько проще?

— Достаточно, чтобы не тратить время на обсуждение этого здесь.

Регистратор бросил быстрый взгляд на дверь. Я проследила за ним и увидела под матовым стеклом движение бордового цвета. Представители Палаты добрались до нас быстрее, чем мне хотелось. Эрвин тоже заметил. Он закрыл папку, но не вернул её регистратору.

— Эта запись временно остаётся у меня.

Пожилой мужчина побледнел.

— Лорд Кастен, я не имею права выдавать оригинал за пределы регистрационной палаты.

— Тогда сделайте заверенную копию, а оригинал уберите туда, куда без вашего разрешения никто не войдёт.

— Но если Палата потребует…

— Вы передадите им документ согласно закону, — спокойно сказал Эрвин. — И обязательно укажете время запроса, имя человека, который его получил, и состояние листа на момент передачи.

Регистратор посмотрел на исправленную дату. Потом на дверь. Я почти видела, как он мысленно выбирает между двумя неприятностями и не может решить, какая опаснее.

— Я сделаю копию, — наконец сказал он.

— Сейчас.

— Да, лорд Кастен.

Он унёс папку к дальнему столу. Я взглянула на Эрвина.

— Вы ему не доверяете?

— Я не знаю его достаточно хорошо, чтобы доверять.

— Наконец-то человек с понятной жизненной философией.

— Не припоминаю, чтобы вы особенно охотно доверяли мне.

— Вы дракон, которого государственная система пыталась назначить мне мужем. У меня были уважительные причины проявить осторожность.

Он протянул руку к сюртуку, который держал на сгибе локтя, и надел его одним точным движением.

— А сейчас?

Я задумалась дольше, чем собиралась. За последние часы Эрвин успел позволить мне разрушить собственную метку, не дал Палате увезти меня без формального основания, выслушал историю о другой жизни и вместо немедленного обвинения предложил искать факты. Для человека, которого я знала меньше половины дня, список получался внушительным.

— Сейчас я предпочитаю проверять вас по поступкам.

— Разумно.

— И пока результаты противоречивые.

— Эту формулировку я уже слышал.

— Значит, она всё ещё актуальна.

Регистратор вернулся с двумя листами. Один положил перед Эрвином, второй прижал к груди с таким видом, будто решил больше никогда не выпускать документы из рук. На копии стояли три небольших знака, один из которых светился слабым голубоватым светом.

— Подтверждение подлинности, — объяснил регистратор, заметив мой взгляд. — Если запись на оригинале изменится, знак на копии погаснет.

— Удобно.

— Именно поэтому подобные документы практически невозможно подделать.

Мы с Эрвином одновременно посмотрели на исправленную дату. Регистратор покраснел.

— Обычно невозможно, — поправился он.

— Сегодня вообще опасный день для слова «невозможно», — сказала я.

Эрвин забрал копию.

— Если кто-нибудь потребует оригинал, прежде чем передать, сообщите мне.

— Лорд Кастен…

— Не отказывайте Палате. Просто сообщите.

Мужчина явно испытал облегчение.

— Это я могу.

Мы вышли в коридор как раз в тот момент, когда с противоположного конца появились двое мужчин в бордовых форменных одеждах. Эрвин не ускорил шаг. Я тоже. Хотя очень хотелось. Они увидели нас, переглянулись и пошли быстрее.

— Если они сейчас попросят остановиться? — спросила я вполголоса.

— Вежливо спросим, на каком основании.

— Вы действительно любите этот вопрос.

— Он удивительно эффективен.

— Нужно записать.

— Вам?

— Нет. Палате. Возможно, когда-нибудь они тоже начнут его задавать себе.

Мужчина справа уже поднял руку.

— Лорд Кастен!

Эрвин повернул голову, но продолжил идти.

— Да?

— Старший инспектор Торс просит госпожу Эсмар вернуться в Палату.

— Просит?

Тот сбился.

— Требует присутствия для дачи объяснений.

— Тогда пусть пришлёт официальный вызов.

— Документ готовится.

— После получения госпожа Эсмар ознакомится с ним.

— Но…

Мы дошли до лестницы. Эрвин остановился только для того, чтобы уступить дорогу женщине с охапкой папок, поднимавшейся навстречу. Когда она прошла, он снова посмотрел на представителей Палаты.

— Что-то ещё?

Мужчины явно не ожидали, что разговор окажется настолько коротким.

— Нет, лорд Кастен.

— Отлично.

Мы спустились. Когда поворот скрыл нас из виду, я произнесла:

— Начинаю понимать, почему вам не приходится повышать голос.

— Это комплимент?

— Наблюдение.

Эрвин взглянул на меня.

— У вас с ними проблема.

Я не сразу вспомнила собственную фразу и рассмеялась.

— Вы запоминаете мои слова.

— Полезная привычка рядом с человеком, который ловит окружающих на противоречиях.

— Умно.

— Не привыкайте.

— И это тоже моё.

— Уже наше.

Почему-то от этих двух слов мне стало теплее, хотя в них не было ничего особенно личного. Я решила списать ощущение на усталость. За окнами дворца дождь почти прекратился. Серое небо по-прежнему лежало низко, но между облаками появлялись светлые полосы. Возле главного входа нас ждала закрытая карета без гербов. Я удивилась этому, пока не заметила маленький знак Кастенов на металлической застёжке дверцы.

— Вы ездите без герба?

— Когда не хочу, чтобы вся столица заранее знала, куда направляюсь.

— Судя по сегодняшнему утру, поздно заботиться о тайне.

— Поэтому сейчас особенно полезно не сообщать следующий пункт назначения.

Он открыл дверцу. Я задержалась. Эрвин сразу отступил, оставляя мне пространство.

— Имперский архив, — сказал он. — Вы можете отказаться.

— И остаться здесь ждать официального приглашения Палаты?

— Это тоже вариант.

— Потрясающий выбор.

— Я стараюсь предоставлять несколько.

Я села в карету.

— Архив.

Он занял место напротив. Дверца закрылась. Карета тронулась почти бесшумно, и только мерное покачивание напомнило, что мы движемся. Я посмотрела в окно. Столица до сих пор казалась мне декорацией, которую кто-то собирал из несовместимых частей. Высокие каменные дома соседствовали с башнями, вокруг которых медленно вращались светящиеся кольца. По мостовой ехали обычные экипажи, а над крышами вдалеке скользнула огромная крылатая тень.

Я проводила её взглядом.

— Дракон?

— Да.

— Он просто летит над городом?

— А что вас удивляет?

— Четыре дня назад меня удивило бы само существование дракона. Сейчас я уже уточняю правила воздушного движения. Считаю это прогрессом.

Эрвин усмехнулся.

— В центральной части столицы высоту полёта ограничивают.

— Конечно.

— Что?

— Я почти надеялась, что хотя бы драконы здесь летают без инструкций.

— Вы разочарованы?

— Немного.

Несколько минут мы ехали молча. Я снова достала копию регистрационной записи. Исправленная дата была видна даже без просмотровой линзы, если знать, куда смотреть.

— Вы сказали, что восемнадцать лет назад система была другой.

Эрвин перевёл взгляд на документ.

— Да.

— Насколько другой?

— Я знаю только общую историю. После реформы Реестра большинство предварительных карточек перенесли из Имперского архива в Палату. Старые документы оставили в прежнем фонде.

— Зачем вообще существовали предварительные карточки?

— Для проверки происхождения, возраста, семейного статуса и ряда ограничений перед церемонией.

— Но не для определения истинной пары.

— Нет.

— Вы уверены?

— До сегодняшнего утра я был уверен во многих вещах.

Мне понравился этот ответ гораздо больше категоричного «нет».

— А церемонии тогда проводили так же?

— Насколько знаю, да.

— Камень тот же?

— Тот же.

— Служители Палаты?

— Палата существовала, но её полномочия были меньше.

Я провела пальцем над датой.

— Если кто-то восемнадцать лет назад внёс ваши имена в карточку, он должен был знать, что сегодня Реестр назовёт именно нас.

— Либо добился того, чтобы назвал.

Я подняла глаза. Эрвин смотрел на запись.

— Вы тоже думаете о подделке.

— После двух слоёв на метке и изменённой даты было бы странно этого не предполагать.

— Тогда вопрос: зачем?

— Хороший.

—И?

— Я пока не знаю.

— Вы ужасно часто не знаете ответов для человека, перед которым все расступаются.

— Возможно, они расступаются именно потому, что я не выдумываю ответы.

— Это снова звучит разумно. Прекратите.

Он улыбнулся. Я поймала себя на том, что теперь жду этой улыбки. Неприятное открытие. Особенно учитывая обстоятельства. Я вернулась к документу.

— Ваша семья знала Сольвейг?

— Не думаю.

— «Не думаю» или «нет»?

— Я никогда не слышал имя Эсмар до сегодняшнего дня.

— Семья большая?

— Достаточно.

— Кто мог знать?

— Если будем перебирать родственников, проведём в карете до вечера.

— Значит, влиятельный род действительно большой.

— Вас всё ещё удивляет, что моё имя знали в Зале?

— Меня больше удивляет, что я не знала.

— Ваша история объясняет это.

Я взглянула на него.

— Вы всё-таки допускаете, что я говорю правду?

— Допускаю, что вы сами верите в то, что рассказали.

— Очень дипломатично.

— А мой дракон считает вас одновременно знакомой и чужой. Это несколько расширяет диапазон допустимых объяснений.

— Ваш дракон опять участвует в расследовании.

— Он возражает против формулировки.

— Вы слышите его слова?

— Не так, как ваши.

— Жаль. Я уже представляла, как однажды смогу спросить его мнение о вас.

Эрвин чуть приподнял бровь.

— Зачем?

— Для независимой оценки.

— Он совершенно не независим.

— Тем интереснее.

Карета замедлилась. За окном появился огромный тёмный фасад, растянувшийся почти на целый квартал. Никаких башен, золота или показной роскоши. Здание было широким, тяжёлым и каким-то невероятно основательным. Узкие окна располагались высоко, а над входом висела единственная каменная табличка.

ИМПЕРСКИЙ АРХИВ.

Я невольно выпрямилась. Эрвин заметил.

— Что?

— Ничего.

— Вы выглядите счастливее, чем в Зале Истинности.

— Там меня собирались выдать замуж. Здесь хранят документы. Разница существенная.

— Теперь я начинаю понимать ваши приоритеты.

— Лучше поздно.

У входа нас остановили. Впервые за сегодняшний день имя Эрвина не открыло дверь сразу. Дежурный хранитель, сухощавый мужчина в сером, выслушал объяснение, внимательно изучил его перстень, затем посмотрел на меня.

— Доступ госпожи Эсмар к закрытым фондам отсутствует.

— Мне нужен доступ не к фондам, а к конкретной записи, касающейся её лично, — ответил Эрвин.

— Даже в этом случае требуется разрешение хранителя секции.

— Кто сегодня дежурит?

Мужчина взглянул в журнал.

— Нисса Вельт.

— Позовите её.

Дежурный впервые проявил что-то похожее на сочувствие.

— Уверены?

Эрвин посмотрел на него.

— Почему я должен быть не уверен?

— Нет причин.

Мужчина слишком быстро отвернулся. Я дождалась, когда он уйдёт.

— Судя по его лицу, причины есть.

— Я знаком с Ниссой Вельт.

— Хорошо знакомы?

— Достаточно, чтобы понимать реакцию дежурного.

—И?

— Вы сами увидите.

— Вы сегодня подозрительно часто оставляете меня без объяснений.

— Иногда опыт эффективнее предупреждения.

— Обычно так говорят люди, которые хотят посмотреть, как другой наступит на грабли.

— Не знаю, что такое грабли в вашем контексте, но смысл, кажется, понял.

Ждать пришлось недолго. Из-за стеклянной перегородки появилась женщина примерно моего возраста. Она шла быстро, на ходу застёгивая тёмно-серый архивный жакет, а за ухом у неё торчал тонкий металлический карандаш. Тёмно-рыжие волосы были собраны настолько небрежно, что несколько прядей уже выбились и падали на щёки. Она увидела Эрвина.

Остановилась.

— Нет.

Я моргнула. Эрвин даже не удивился.

— Добрый день, Нисса.

— Если ты пришёл просить оригинал родовой грамоты Кастенов на вынос, ответ всё ещё нет.

— Я не за грамотой.

— Тогда зачем?

Её взгляд переместился на меня. Задержался. Потом опустился к моему пустому запястью.

—О.

Я не удержалась.

— Исчерпывающе.

Нисса подняла глаза.

— Вы Сольвейг Эсмар.

— Пока окружающие продолжают использовать это имя.

— Сегодняшняя Сольвейг Эсмар?

— Сколько их у вас?

— Согласно утренним слухам, минимум две. Одна умерла, вторая отменила метку истинности прямо перед половиной столицы.

Я повернулась к Эрвину.

— Раньше вечера, говорили вы?

— Я ошибся.

— Признаёт ошибки, — сказала Нисса. — Уже подозрительно. Что вы с ним сделали?

— Знакомы меньше нескольких часов. Не успела.

Эрвин посмотрел сначала на неё, потом на меня.

— Это будет долгий день.

Нисса улыбнулась.

— Тогда проходите.

Она провела нас через контрольную решётку, приложив к пластине небольшой жетон. Когда створка закрылась за спиной, уличные звуки исчезли почти полностью. Внутри архив оказался гораздо больше, чем казался снаружи. Длинный центральный зал уходил вдаль. Вдоль стен поднимались этажи открытых галерей, соединённых узкими лестницами. Между ними стояли высокие шкафы, а под потолком бесшумно двигались маленькие светящиеся сферы.

Одна спустилась к женщине за ближайшим столом. Та вложила в металлический держатель карточку, сфера подхватила её и унесла наверх. Я остановилась.

— Это поиск документов?

Нисса посмотрела туда же.

— В открытом фонде. Сферы находят шифр секции и доставляют запрос хранителю.

— А сами документы?

— Сами не летают.

— Очень разумно.

— Наконец человек, который это ценит. Обычно посетители спрашивают, почему нельзя заставить летать книги.

— Потому что потом однажды тысяча книг решит полететь одновременно.

Нисса рассмеялась.

— Мне она нравится.

— Вы знакомы пять минут, — сказал Эрвин.

— Мне потребовалось меньше.

Я взглянула на него.

— У некоторых людей первое впечатление работает быстрее.

— Ваше первое впечатление обо мне было противоречивым.

— И продолжает развиваться.

Нисса посмотрела между нами.

— Так. Я уже понимаю, почему слухи распространяются с такой скоростью.

— Мы пришли не обсуждать слухи, — сказал Эрвин.

— Разумеется. Вы никогда не приходите обсуждать что-нибудь интересное.

— У нас есть запись.

Он передал ей копию. Нисса прочитала. Весёлое выражение исчезло.

— Сегодняшняя?

— Да.

— Эта дата…

— Исправлена, — сказала я.

Нисса подняла документ к свету.

— Вы уверены?

— Смотрите на нижний край цифр. Современный слой лежит поверх старого давления.

Она изменила угол. Прищурилась.

— Вижу.

— Под исходной датой восемнадцать лет назад.

Нисса перевела взгляд на Эрвина.

— Это шутка?

— Нет.

— Жаль. Ужасная, но хотя бы шутка.

Она снова рассмотрела лист.

— Откуда копия?

— Дворцовая регистрационная палата.

— Оригинал защищён?

— Регистратор оставил его у себя.

— И Палата уже знает?

— Скорее всего.

Нисса тихо выдохнула.

— Тогда у нас меньше времени, чем мне хотелось.

Я уловила последнее слово.

— У нас?

Она посмотрела на меня.

— Если кто-то смог изменить дату в документе Реестра так, чтобы проверочная печать считала её подлинной, я хочу знать как. Из профессиональной гордости.

— Мне нравится ваша мотивация.

— Ничего героического. Просто терпеть не могу, когда кто-то портит документы и думает, что никто не заметит.

Я протянула ей руку.

— Тогда, думаю, мы найдём общий язык.

Нисса пожала её.

— Нисса Вельт. Хранитель второй исторической секции, временно исполняющая обязанности старшего хранителя, потому что мой начальник решил провести неделю за пределами столицы ровно тогда, когда мир начал сходить с ума.

— Сольвейг Эсмар. Профессия в этом мире пока не определена.

Нисса посмотрела на меня с интересом.

— А в прошлом?

Я замешкалась. Эрвин не вмешался.

— Работала со старыми документами.

— Где?

— Очень далеко.

— Насколько?

— Настолько, что название вам ничего не скажет.

Нисса подняла бровь, но продолжать не стала.

— Хорошо. Посмотрим, что вы умеете.

Эрвин тихо произнёс:

— Вы обе сейчас выглядите слишком довольными.

— Вы просто не понимаете радости от повреждённой записи, — ответила Нисса.

— Я надеюсь никогда не понять.

— Поэтому вы дракон, а мы нормальные люди.

— Спорное утверждение, — сказала я.

Эрвин взглянул на меня.

— Сговорились?

— Пока нет.

— Пока, — подчеркнула Нисса.

Мы пошли в глубину архива.

Закрытый фонд начинался за второй решёткой. Нисса оставила запись в журнале доступа, указала наши имена и номер карточки. Возле имени Эрвина сделала небольшую пометку.

— Что написали? — спросила я.

— «Не позволять прикасаться к документам без разрешения».

— Почему?

— Однажды он сам решил открыть книгу, которая рассыпалась от старости.

— Она выглядела достаточно крепкой.

— Все говорят одно и то же перед тем, как мне приходится собирать страницы по полу.

— Это было десять лет назад.

— Некоторые преступления архив не забывает.

Я взглянула на Эрвина.

— Репутация.

— Ни слова.

— Не обещаю.

За решёткой воздух стал прохладнее. Здесь не было светящихся сфер. Документы хранились в невысоких металлических шкафах, между которыми оставались узкие проходы. На каждой дверце стояли буквенно-числовые обозначения. Нисса сверилась с копией.

— Если исходная карточка действительно восемнадцатилетней давности, она относится к дореформенному реестровому фонду. Серия «Союзы и определения».

— Название многообещающее, — сказала я.

— Не обольщайтесь. Большая часть — скучные списки проверок.

— Скучные списки иногда рассказывают больше красивых хроник.

Она посмотрела на меня одобрительно. Эрвин шёл позади.

— Полагаю, теперь меня здесь вообще не требуется.

— Требуетесь, — сказала я.

— Для чего?

— Вы единственный из нас, кто может объяснить, если Палата решит, что мы занимаемся государственным преступлением.

Нисса кивнула.

— И единственный, кого охрана подумает дважды, прежде чем вытаскивать из архива.

— Рад быть полезным.

Она остановилась возле шкафа. Замок на дверце состоял из четырёх вращающихся колец. Нисса коснулась жетоном центральной пластины. Кольца повернулись сами.

— Год?

Эрвин назвал. Она открыла шкаф. Внутри стояли узкие коробки.

— Месяц?

Мы сверились с исправленной датой. Нисса достала третью коробку и поставила её на переносной столик.

— Ищем по двум фамилиям.

— Кастен и Эсмар, — сказал Эрвин.

— Если карточка вообще сохранилась.

— Они теряются? — спросила я.

Нисса посмотрела на меня с оскорблённым выражением.

— В моём архиве?

— Простите.

— Принимается.

Она открыла коробку. Карточки были небольшими, плотными, каждая в отдельном тонком конверте. Я ожидала обычную бумагу, но поверхность слегка мерцала.

— Защитное покрытие?

— Старого типа, — объяснила Нисса. — После реформы отказались. Дорого, зато хорошо сохраняет первоначальный слой.

Я посмотрела на неё.

— Насколько хорошо?

— Если кто-то что-то стирал, иногда остаётся магический след.

— Иногда?

— Не начинайте. Я сама ненавижу это слово.

Мы одновременно улыбнулись. Эрвин тихо сказал:

— Это становится тревожным.

Поиск занял почти двадцать минут. Карточки располагались не по фамилиям, а по регистрационным номерам, и нужный номер пришлось восстанавливать по таблице старого Реестра. Наконец Нисса остановилась.

— Есть.

Она вытащила конверт. На нём стоял номер. Тот же, что скрывался в техническом поле сегодняшней копии. Улыбка исчезла с моего лица.

— Значит, источник действительно существует.

— Похоже на то.

Эрвин подошёл ближе. Нисса положила конверт на стол.

— Никто не касается, пока я не сниму защиту.

— Даже я? — спросила я.

— Особенно вы. Я только что узнала, что способны разбирать магические метки пальцем.

— Один раз.

— Именно так начинаются архивные легенды.

Она провела жетоном по краю конверта. Мерцание исчезло. Карточка внутри была почти такой же, как сегодняшняя, только потемневшая от времени. Нисса вынула её специальными щипцами и положила на тёмную подложку. Я наклонилась. В верхней строке стояло:

ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ РЕЕСТРОВАЯ КАРТОЧКА.

Ниже два имени.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

ЭРВИН КАСТЕН.

Несколько секунд никто не говорил. Даже Нисса.

— Одиннадцать и шестнадцать лет, — наконец произнесла она.

— Мы уже считали, — сказал Эрвин.

— Я всё равно надеялась, что вы ошиблись.

— Очень поддерживаю, — сказала я.

Нисса посмотрела дату.

— Она не исправлена.

— Уверены?

— Сейчас проверим.

Она достала из ящика небольшую прямоугольную пластину из мутного стекла.

— Просмотровая линза?

— Глубже. Она показывает последовательность магических слоёв.

— Почему в регистрационной палате такого нет?

— Потому что половина чиновников использовала бы её вверх ногами.

Эрвин вздохнул.

— Нисса.

— Что? Я работала там два года. Имею право.

Она положила пластину поверх даты. Цифры вспыхнули. Один слой. Никаких исправлений. Дата действительно была внесена восемнадцать лет назад. Я почувствовала неприятное давление под рёбрами. Одно дело подозревать. Другое — увидеть доказательство.

— Кто создал карточку? — спросил Эрвин.

Нисса перевела пластину ниже. Поле автора оказалось повреждено. Не стёрто полностью, но через имя проходило тёмное пятно.

— Вот это уже интереснее.

— Можно восстановить? — спросила я.

— Попробуем.

Она достала ещё два инструмента и подвинула мне стул.

— Раз уж вы работали с документами, садитесь.

— А вы?

— Буду следить, чтобы вы ничего не уничтожили.

— Доверие бесценно.

— Мы знакомы меньше часа.

Я взглянула на Эрвина.

— Знакомая фраза.

— Не втягивайте меня.

Я села. Повреждение выглядело не так, как обычный соскоб. Поверх имени кто-то провёл магической линией, уничтожив часть букв. Однако под определённым углом оставались слабые следы первоначального давления.

— Свет можно направить сбоку?

Нисса подвинула маленький кристалл на гибкой ножке.

— Так?

— Ниже.

Она опустила.

— Ещё.

Эрвин стоял напротив, скрестив руки.

— Вы всегда разговариваете с людьми так, будто они часть оборудования?

— Только когда они держат свет.

— Хорошо, что мне ничего не доверили.

— Ваш час ещё придёт.

Он покачал головой. Я перестала обращать на него внимание. Повреждённая строка постепенно становилась понятнее. Первая буква. Потом вторая.

— Имя длинное, — сказала я.

— Это уже достижение, — заметила Нисса.

— Не мешайте.

— Молчу.

Через минуту она спросила:

— Ну?

Я подняла глаза.

— Вы отвратительно умеете молчать.

— Да.

Эрвин тихо рассмеялся.

— Наконец-то кто-то сказал это раньше меня.

Нисса показала ему неприлично выразительный взгляд и снова повернулась ко мне.

— Продолжайте.

Я изменила угол света. Часть букв складывалась в фамилию. Но смысл получался странным.

— Этот знак означает должность или часть имени?

Нисса наклонилась.

— Должность. Младший регистратор.

— Тогда здесь подпись.

— Чья?

— Пока не знаю.

Я работала ещё несколько минут. Постепенно появилась фамилия. Вельс. Нисса нахмурилась.

— Мне незнакомо.

— Можно проверить список сотрудников?

— Конечно.

Она ушла к соседнему шкафу. Эрвин остался напротив меня. Я продолжала рассматривать карточку.

— Вы действительно этим занимались каждый день? — спросил он.

— Почти.

— Подобными повреждениями?

— Разными. Иногда документ выглядел совершенно безнадёжным, а потом выяснялось, что достаточно посмотреть под правильным углом.

— Поэтому вы увидели два слоя метки.

— Возможно.

Он помолчал.

— Я решил, что вы просто ищете повод отказаться.

Я подняла голову. В его голосе не было обвинения.

— В Зале?

— Сначала.

— А теперь?

Эрвин посмотрел на карточку.

— Теперь передо мной лежит документ, созданный восемнадцать лет назад, который называет нас парой. Я больше не считаю ваши вопросы попыткой избежать неудобного решения.

— Уже хорошо.

— И я ошибся относительно другого.

— Относительно чего?

Он не ответил сразу. Мне показалось, эта пауза далась ему труднее предыдущих.

— Когда вы рассказали о своей работе, я подумал, что знание документов — единственное знакомое объяснение, за которое вы цепляетесь в чужом мире.

Я почувствовала укол раздражения.

— Звучит снисходительно.

— Именно поэтому я говорю, что ошибся.

Я взглянула на него. Эрвин продолжил:

— Вы не просто знаете документы. Вы видите то, чего не замечают люди, которые работают с ними годами.

Комплимент прозвучал настолько спокойно, что я не сразу нашлась с ответом.

— Осторожнее.

— Что?

— Ещё немного, и я привыкну.

В серых глазах мелькнула улыбка.

— Вы предупреждали.

— Я предупреждала о другом.

— Тем хуже.

Нисса вернулась с тонким справочником.

— Вельс нашёлся. Работал младшим регистратором девятнадцать лет назад, через два года переведён в другую секцию, потом уволился.

— Жив? — спросил Эрвин.

— В справочнике этого нет.

— Нужно выяснить.

— Запишу.

Она снова посмотрела на карточку.

— Но меня беспокоит другое.

— Что?

— Код операции.

Я посмотрела туда, куда она указывала. В нижнем углу стояли четыре символа.

— Что он означает?

— Карточка создана не как обычная предварительная запись.

— А как?

Нисса нахмурилась.

— По закрытому распоряжению.

Эрвин стал серьёзнее.

— Чьему?

— Код доступа не указывает имя. Только уровень.

— Какой?

— Советный.

Я не знала, что это значит, но по лицу Эрвина поняла: ничего хорошего.

— Объясните.

Нисса повернулась ко мне.

— Восемнадцать лет назад существовало несколько уровней полномочий. Такой код означал, что создание записи разрешил кто-то из высшего государственного Совета.

— То есть какой-то очень важный человек заранее зарегистрировал союз двух детей.

— Формально карточка не является союзом, — сказала Нисса.

— Но сегодняшний Реестр использовал её как источник.

— Да.

— Значит, практическая разница небольшая.

Нисса не стала спорить. Эрвин провёл пальцами по краю стола, не касаясь самой карточки.

— Нужно найти книгу операций этого года.

— Зачем? — спросила я.

— Закрытые распоряжения дублировались.

Нисса кивнула.

— Если книгу не изъяли.

— Часто изымают?

— Не должны.

Мы посмотрели на неё. Она пожала плечами.

— После сегодняшнего я тоже стараюсь осторожнее использовать уверенные формулировки.

— Быстро учитесь, — сказала я.

— Плохое влияние.

Эрвин посмотрел на нас обеих.

— Я начинаю жалеть, что познакомил вас.

— Вы нас не знакомили, — сказала Нисса. — Я сама вышла.

— Тем более.

Книга операций находилась в другом секторе. Чтобы получить её, Ниссе пришлось заполнить дополнительную форму и приложить собственную печать. Эрвин тоже оставил подпись как представитель рода, чьи данные были указаны в спорной записи. Пока мы ждали, я изучала старую карточку.

— Здесь ещё одна странность.

Нисса сразу подошла.

— Где?

— Края.

— Что с ними?

— На левом есть две маленькие точки.

Она наклонилась.

— Метки сшивки.

— Значит, карточка раньше была частью книги?

— До реформы некоторые предварительные записи действительно подшивали в журналы.

— А потом вырезали.

Нисса провела пальцем над краем.

— Очень аккуратно.

— Зачем?

— Чтобы перенести в отдельный фонд.

— Все?

— Нет. Только активные.

Я взглянула на неё.

— Активные восемнадцать лет?

— Именно это мне не нравится.

Эрвин стоял у окна.

— Что считается активной записью?

— Карточка, по которой ожидается дальнейшее действие.

— Например церемония?

— Например.

Он медленно повернулся.

— То есть кто-то восемнадцать лет держал эту запись активной.

Нисса кивнула.

— Иначе её давно перевели бы в архив завершённых или отменённых.

Я снова почувствовала то неприятное ощущение, которое появилось при виде старой даты. Союз не просто записали заранее. Его ждали. Возможно, все эти годы.

— А если Сольвейг прошла бы церемонию раньше? — спросила я.

— Вы не могли, — ответил Эрвин.

— Почему?

— До определённого возраста Реестр не допускает к Камню без особого основания.

— Но двадцать девять — крайний срок. Можно раньше?

— Обычно между двадцатью пятью и двадцатью девятью.

— Тогда почему прежняя Сольвейг ждала до последнего года?

Эрвин задумался. Нисса посмотрела на карточку.

— Вот это хороший вопрос.

— Вы не знаете ничего о семье Эсмар? — спросил Эрвин.

Я покачала головой.

— В доме почти не было людей, у которых я могла бы спросить, а первые дни ушли на более насущные попытки понять, где я вообще нахожусь.

— Родственники?

— Я не видела.

— Документы дома?

— Несколько писем, счета, приглашение на церемонию.

— Можно посмотреть позже?

Я взглянула на него.

— Вы сейчас приглашаете себя в мой дом?

— Предлагаю проверить документы женщины, которую Реестр объявил умершей.

— Так звучит лучше.

— Я учусь формулировать.

Нисса наблюдала за нами с выражением, которое мне совершенно не понравилось.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— Вы плохо скрываете «ничего».

— Я архивист. Мы вообще любим наблюдать за развитием исторических процессов.

Эрвин холодно посмотрел на неё.

— Даже не начинай.

— Я молчу.

— Вы уже говорите.

— Это техническая особенность моего молчания.

Я рассмеялась. Эрвин закрыл глаза на секунду.

— Действительно плохое влияние.

В этот момент вернулся молодой сотрудник с большой книгой в тёмно-коричневом переплёте. Нисса мгновенно стала серьёзной.

— На стол.

Книга выглядела старой, но хорошо сохранившейся. Металлические уголки защищали переплёт, а на корешке стоял год. Тот самый. Сотрудник вышел. Нисса закрыла дверь секции.

— Зачем?

— Если там действительно запись советного уровня, я предпочитаю сначала увидеть её сама.

— Можете закрывать архивные помещения изнутри? — спросила я.

— Я хранитель.

— Начинаю завидовать вашей работе.

— Подождите, пока увидите ежегодную проверку фондов.

Она открыла книгу. Страницы были разграфлены на столбцы: дата, номер операции, уровень доступа, краткое описание, подпись регистратора. Нисса быстро нашла нужный месяц.

— Номер карточки?

Эрвин назвал. Мы провели пальцами вдоль строк, не касаясь бумаги. Номера шли последовательно. Только нашего не было. После предыдущего сразу стоял следующий.

— Пропуск, — сказала я.

— Нет.

— Что «нет»?

Нисса приблизила страницу.

— Не пропуск.

Она указала на тонкую линию у корешка.

— Здесь удалён лист.

Я наклонилась. Разница была почти незаметной, но количество нитей в сшивке не совпадало.

— Вырезали?

— Очень давно.

— Можно определить когда?

— Примерно. Если края потемнели одинаково с остальными, прошло много лет.

Эрвин посмотрел на книгу.

— То есть запись карточки уничтожили.

— Бумажную запись операции — да.

— Но карточку оставили.

— Именно.

Я провела взглядом по соседним страницам.

— А если нужная строка была не на отдельном листе?

— Что вы имеете в виду?

— Если вырезали страницу, на ней было несколько операций. Почему уничтожать десятки записей ради одной?

Нисса замерла.

— Потому что скрывали не одну.

Мы посмотрели друг на друга. Она быстро перелистнула назад. Потом вперёд.

— Проверим номера.

Эрвин подошёл ближе. Нисса назвала диапазон отсутствующих операций. Двадцать семь.

— Двадцать семь карточек, — сказала я.

— Минимум, — ответила она.

— Можно найти их по регистрационным номерам?

— Если они сохранились в отдельных коробках.

Мы втроём почти одновременно посмотрели в сторону шкафов. Следующий час оказался самым странным рабочим часом в моей жизни. И, одновременно, самым знакомым. Нисса приносила коробки. Эрвин искал номера по таблице. Я проверяла карточки. Из двадцати семи нашли двадцать три. Две были официально закрыты из-за смерти одного из участников до прохождения церемонии.

Ещё две отсутствовали. Но самое важное обнаружилось на пятой карточке. Дата. Та же особенность. Первичная запись создана задолго до фактического определения.

— Эта пара прошла церемонию? — спросила я.

Нисса проверила справочник.

— Да. Девять лет спустя.

— Результат совпал?

— Полностью.

Мы нашли следующую. То же. Третью. Снова. Некоторые записи создавались за пять лет. Некоторые за десять. Одна — за двадцать два года до церемонии.

— Это не случайность, — сказала я.

Эрвин стоял у другого края стола.

— Уже давно нет.

Я смотрела на разложенные карточки. Разные фамилии. Разные годы. Но в структуре изменений существовало что-то общее. Не только ранняя дата. Я взяла просмотровую пластину Ниссы и положила на одну запись.

— Вот.

— Что? — спросила она.

— Нижний угол.

В карточке существовал тот же дополнительный слой, который я видела на нашей сегодняшней записи. Тонкая вставка. Почти незаметная.

— У этой тоже, — сказала Нисса после проверки следующей.

Эрвин подал третью.

— И здесь.

Мы проверили ещё несколько. Одинаково. Кто-то создавал раннюю карточку, затем спустя годы накладывал новую информацию, которую система воспринимала как естественное продолжение исходной записи. Я вспомнила собственную метку. Два слоя. Один старый. Второй поверх него.

— Это тот же принцип, — сказала я.

Эрвин понял сразу.

— Метка.

— Да.

Нисса посмотрела между нами.

— Объясните.

Я рассказала ей, что увидела в Зале: более простой первоначальный рисунок и сложный верхний слой, который получилось отделить. Нисса слушала без единой шутки. Когда я закончила, она медленно села.

— То есть вы предполагаете, что Реестр может не просто хранить изменённые записи.

— Я предполагаю, что изменённая запись влияет на то, что показывает Камень.

— Это означает…

Она не договорила. Ей и не требовалось. Если двадцать семь ранних карточек соответствовали будущим «истинным» союзам, вопрос уже заключался не в одной подделанной дате. Кто-то мог заранее назначать результаты. Я посмотрела на десятки документов.

— Нам нужно понять, кто были эти люди.

— В смысле? — спросил Эрвин.

— Почему выбрали именно их. Семьи, должности, наследство, политическое положение. Что у них общего.

Нисса встала.

— Для этого понадобится старая книга союзов.

— Ещё одна?

— Не операционная. Родовая. В ней фиксировали уже завершённые браки и последующие изменения статуса.

— Она здесь?

— В соседней секции.

Эрвин посмотрел на окно. За стеклом уже становилось темнее.

— Сколько займёт?

— Если не будете мешать — меньше.

— Я начинаю чувствовать себя лишним.

— Наконец-то.

Я взглянула на него.

— Не уходите.

Слова вырвались быстрее, чем я успела решить, хочу ли их произносить. Эрвин замер. Нисса вдруг очень заинтересовалась документами. Я почувствовала, как лицо становится теплее.

— То есть… вы знаете семьи, — добавила я. — Лучше нас.

— Разумеется.

— Это я имела в виду.

— Я ничего не сказал.

— Но подумали.

— Вы же не умеете читать мысли.

— Пока нет.

Уголок его рта поднялся.

— Останусь.

Нисса подняла голову.

— Отлично. Идём за книгой.

Когда она отвернулась, я тихо сказала:

— Если расскажете кому-нибудь, что я попросила вас остаться, буду всё отрицать.

— Кому я расскажу?

— Вашему дракону.

— Он слышал.

Я взглянула на него. Эрвин спокойно пошёл вслед за Ниссой. Несколько секунд я стояла на месте. Потом догнала.

— Вы сейчас пошутили?

— Возможно.

— Эрвин.

— Архив ждёт.

— Я начинаю понимать, почему родственники научились молчать сами.

Старая книга союзов оказалась такой большой, что Нисса несла её вместе с помощником. Когда том лёг на стол, пыль не поднялась — архив явно содержали слишком хорошо для подобного театрального эффекта. На обложке золотыми буквами было выведено:

РОДОВЫЕ СОЮЗЫ. ЦЕНТРАЛЬНЫЙ РЕЕСТР.

Нисса открыла книгу на нужном периоде.

— Здесь записи располагаются по датам окончательного подтверждения.

— Значит, придётся искать все двадцать три пары.

— Да.

— Наконец работа, достойная вечера.

Эрвин взглянул на меня.

— Вы действительно рады.

— Я предпочитаю задачу, у которой есть метод решения.

— Даже если результат может разрушить представление Империи об истинности?

Я задумалась.

— Особенно тогда нужно быть аккуратными.

Мы начали. Нисса читала фамилии. Эрвин вспоминал роды. Я записывала закономерности на отдельном листе. Первая пара объединила два крупных земельных владения. Вторая прекратила многолетний спор о наследстве. Третья соединила драконий род с семьёй, контролировавшей важный торговый путь. Четвёртая дала Совету поддержку в приграничной области. На шестой я перестала считать совпадениями даже самые мелкие детали.

— Все союзы выгодные, — сказала я.

— Большинство аристократических браков выгодные, — возразил Эрвин.

— Но истинные вроде бы определяются независимо от выгоды.

— Да.

— Тогда почему каждый из этих двадцати трёх результатов оказался политически удобным?

Нисса добавила:

— И почему для каждого существует предварительная карточка задолго до церемонии.

Эрвин молчал. Мы продолжили. На полях книги встречались небольшие дополнительные пометки. Некоторые были сделаны другим почерком, но сами записи выглядели безупречно. Пока я не положила просмотровую пластину поверх страницы.

— Подождите.

— Что? — спросила Нисса.

Я медленно перемещала стекло. На одной строке проступил второй слой. Точно такой же.

— Здесь тоже исправляли.

Нисса наклонилась.

— Но книга защищена.

— Значит, исправление внесли человеком с доступом.

Она проверила соседнюю строку. Тоже. Ещё одну. Снова. Мы начали отмечать. Через двадцать минут картина стала очевидной. Исправления находились ровно возле тех союзов, для которых существовали старые предварительные карточки.

— Вот доказательство, — сказала я.

Эрвин посмотрел на страницу.

— Чего именно?

— Пока только того, что одна и та же группа записей изменялась в двух разных системах. В предварительных карточках и в книге уже состоявшихся союзов.

— А метка?

— Это третий уровень. Но там у нас только один пример — наш.

Нисса задумчиво провела пальцем над полем.

— Если механизм одинаковый, возможно, другие пары тоже носили двухслойные метки.

— Но никто не пытался их разобрать.

— Потому что никому не приходило в голову отказаться.

Я вспомнила женщин в Зале, смотревших после моего отказа на собственные запястья.

— Теперь придёт.

Эрвин поднял глаза.

— Поэтому Палата постарается остановить слухи.

— Поздно.

— Возможно.

— В Зале были сотни людей.

— Слухи и доказательства — разные вещи.

Я посмотрела на книгу.

— Тогда нам нужны доказательства.

— Для чего? — спросила Нисса.

Я удивилась.

— Чтобы понять правду.

— Это понятно. Но что потом?

Хороший вопрос. Я открыла рот и закрыла. Всё происходило настолько быстро, что я думала только о следующем документе. Если мы докажем, что система истинности действительно изменялась, что делать с этим знанием? Рассказать всем? Разрушить тысячи существующих союзов? Объявить людям, что их любовь, семьи и дети могли начаться с решения неизвестного чиновника?

Я взглянула на Эрвина.

— Сначала докажем.

Он кивнул.

— Разумно.

Нисса перелистнула страницу.

— Следующая карточка.

Мы продолжили. Семнадцатый союз. Восемнадцатый. Девятнадцатый. Часть фамилий Эрвин знал хорошо и иногда коротко объяснял, какую роль эти семьи играли в истории Империи. Мне становилось всё неприятнее. Ни одной случайной пары. Каждый союз что-то менял. Территорию. Наследование. Политический баланс. Доступ к драконьим линиям. Даже если истинность действительно существовала, кто-то явно использовал её как инструмент.

— Двадцатая, — сказала Нисса.

Я нашла соответствующий номер. Исправление.

— Есть.

— Двадцать первая.

Снова. Двадцать вторая. То же самое. Оставалась последняя найденная карточка. Я подвинула список.

— Номер заканчивается на сорок семь.

Нисса провела пальцем по указателю книги.

— Здесь.

Она открыла страницу. Эрвин в этот момент отошёл к окну: кто-то из архивных служителей постучал и передал ему небольшой запечатанный лист. Он прочитал.

— Палата?

— Официальный вызов.

— Уже?

— Левена работает быстро.

— Что там?

— Госпоже Сольвейг Эсмар предписано явиться завтра утром для дачи объяснений относительно нарушения церемонии и идентификационной записи.

— Завтра?

— Да.

— Это хорошо или плохо?

— Хорошо, что не сегодня.

— А плохо?

— Они наверняка рассчитывают, что до утра мы ничего не найдём.

Нисса подняла глаза от книги.

— Тогда придётся их разочаровать.

Она положила палец на нужную строку.

— Последняя пара.

Я придвинула просмотровую пластину. Сначала не увидела ничего необычного. Потом изменила угол. Под основной записью проявился тонкий второй контур.

— Есть исправление.

— Значит, все двадцать три, — сказала Нисса.

— Да.

— Имена? — спросил Эрвин, всё ещё держа вызов Палаты.

Нисса прочитала первую строку. И вдруг замолчала. Я взглянула на неё.

— Что?

Она не ответила. Её лицо изменилось так резко, что я сама опустила взгляд к книге. Фамилия была знакомой.

КАСТЕН.

Я почувствовала, как Эрвин подошёл ближе.

— Нисса?

Она медленно убрала руку со страницы. Я прочитала всю строку. Рудольф Кастен. Следом — имя женщины из другого рода. Аделия Норвен. Дата подтверждения. Старая. Задолго до рождения Эрвина. Я взглянула на него. Он стоял совершенно неподвижно. До этой минуты расследование касалось его имени, моей метки, старого Реестра и неизвестных решений каких-то людей.

Теперь всё изменилось. Потому что в книге перед нами находилась ещё одна исправленная запись. Запись о браке его родителей.

Глава 4. Двадцать семь судеб

Глава 4. Двадцать семь судеб

Эрвин не попросил Ниссу проверить имя ещё раз. Наверное, потому что проверять было нечего. Рудольф Кастен. Аделия Норвен. Две строки в старой книге выглядели совершенно обыкновенно, если не знать, куда направить просмотровую пластину. Под основным текстом проступал тот же дополнительный слой, который мы уже обнаружили в других записях. Тот же принцип вмешательства, те же едва заметные изменения, которые десятилетиями никто не считал необходимым искать.

Только теперь это была не чужая семья, которую можно было превратить в строку моего списка. Это были родители Эрвина. Он стоял рядом со мной, опустив взгляд на страницу, и впервые с момента нашего знакомства мне стало трудно понять, что происходит у него внутри. В Зале Истинности я видела его удивлённым, раздражённым, настороженным. Видела, как он сомневался в Реестре, защищал меня от Палаты и соглашался с выводами, которые ещё утром счёл бы невозможными. Даже тогда он оставался человеком, привыкшим быстро перестраиваться, если факты требовали изменить мнение.

Сейчас перестраиваться было некуда. Можно изменить отношение к государственному механизму. Гораздо сложнее изменить собственное детство. Нисса медленно убрала просмотровую пластину.

— Эрвин…

— Ещё раз.

Она посмотрела на него.

— Что?

— Проверь запись ещё раз.

Теперь я услышала в его голосе то, чего не замечала прежде. Не приказ. Надежду. Совсем небольшую, почти спрятанную за привычной сдержанностью. Нисса ничего не сказала. Вернула пластину на страницу и очень тщательно провела ею по строке от начала до конца. Затем взяла вторую, меньшую линзу, проверила защитную печать книги и только после этого покачала головой.

— Исправление есть. Оно старое и внесено человеком, который имел официальный доступ к книге.

— Когда?

— Точно не определю. Но не после последней реформы.

— То есть…

— До твоего рождения или примерно в те годы.

Эрвин медленно опустился на стул. Он сделал это так естественно, что я сначала даже не заметила необычности. Потом вспомнила, что за весь день почти не видела его сидящим без какой-нибудь практической причины. Сейчас причина была. Нисса закрыла книгу не полностью, оставив закладку возле строки Кастенов.

— Я принесу семейную карточку.

— Мы уже нашли её, — сказал Эрвин.

— Нашли карточку предварительного определения. Мне нужна послесоюзная ведомость. Там могут быть ссылки на изменения статуса, поздние подтверждения или закрытые приложения.

— Хорошо.

Нисса посмотрела на меня. Я поняла намёк.

— Идите.

Она ушла между шкафами. Я осталась с Эрвином. Несколько секунд мне казалось, что он тоже попросит меня оставить его одного. Не попросил. Я не знала, считать ли это доверием или просто отсутствием сил объяснять ещё что-нибудь. Села напротив. Между нами лежала старая книга.

— Хотите, чтобы я молчала?

Эрвин взглянул на меня.

— Вы умеете?

— Теоретически.

В другой момент он бы улыбнулся. Сейчас только отвёл взгляд к странице.

— Они были истинными.

Я не стала спрашивать, кого он имеет в виду.

— Вы всегда так считали?

— Все так считали.

— Это не совсем ответ.

Он провёл большим пальцем по костяшке указательного, будто только сейчас заметил собственную руку.

— Мои родители прошли определение в двадцать пять лет. В один день.

— Они познакомились на церемонии?

— Нет. Их семьи знали друг друга. Отец видел мать на приёмах, мать знала, кто он. Но близки они не были.

Я слушала. Эрвин говорил медленно, будто доставал воспоминания, которыми никогда прежде не требовалось делиться с посторонним человеком.

— Мать рассказывала, что они совершенно не подходили друг другу по характеру. Отец был слишком серьёзным, она считала его невыносимо правильным. Он говорил, что она сначала высказывала мнение, а потом уже решала, стоило ли его высказывать.

— Мне начинает нравиться ваша мать.

Он всё-таки улыбнулся. Слабо, но я заметила.

— Подозревал.

— И Камень объявил их истинными?

— Да.

— Что было потом?

Эрвин некоторое время смотрел на буквы.

— Они спорили несколько месяцев. Потом поженились.

— По любви?

Мой вопрос мог оказаться слишком прямым. Он, однако, ответил:

— Я никогда не сомневался.

И вот теперь в этих четырёх словах было больше, чем во всех рассказах о безошибочности Реестра.

— Тогда не начинайте сомневаться сейчас.

Эрвин поднял голову.

— Перед нами доказательство вмешательства в их союз.

— Перед нами доказательство вмешательства в запись.

— Вы сами сказали, что изменённая запись могла влиять на Камень.

— Могла.

— Значит, их могли назначить друг другу.

— Могли.

— И вы предлагаете считать это неважным?

— Нет. Я предлагаю не отдавать неизвестному человеку ещё и ту часть жизни ваших родителей, которую он не контролировал.

Он нахмурился.

— Объясните.

Я повернула книгу к себе, хотя смотреть на запись мне уже не требовалось.

— Допустим, кто-то заранее решил, что Рудольф Кастен должен стать истинным Аделии Норвен. Допустим даже, он заставил Реестр показать такой результат. Это объясняет церемонию. Возможно, объясняет первую встречу в новом качестве и то, почему они вообще решили попробовать быть вместе.

— Но?

— Но никакая запись не прожила за них последующие годы.

Эрвин молчал.

— Если они действительно любили друг друга, — продолжила я, — подделка не превращает эту любовь в подделку. Она ставит под сомнение начало. Это страшно, особенно когда на этом начале построена семейная история. Но всё, что произошло потом, принадлежит им.

Он смотрел на меня очень внимательно. Я почувствовала неловкость.

— По крайней мере, я так думаю.

— Вы сейчас защищаете истинность?

— Нет. Ваших родителей.

Эрвин отвёл взгляд. Мне показалось, что именно эта фраза задела его сильнее всего.

— Отец всегда говорил, что Реестр оказался умнее их обоих.

— В каком смысле?

— Они не выбрали бы друг друга сами.

— Может быть.

— Мать спорила с ним. Говорила, что он слишком много приписывает Камню.

— Вот видите. Я определённо начинаю любить эту женщину.

Теперь улыбка появилась быстрее. Эрвин посмотрел на меня уже немного иначе.

— Она говорила, что Камень мог познакомить их заново, но ухаживать за ней ему всё равно пришлось самостоятельно.

— Мудрая женщина.

— Отец утверждал, что это была самая дорогая часть истинности.

Я рассмеялась.

— Теперь мне начинает нравиться и ваш отец.

Эрвин тоже тихо рассмеялся. Звук был коротким, но напряжение в его плечах немного ослабло. Я вдруг почувствовала облегчение, совершенно несоразмерное нашему знакомству. Мне хотелось, чтобы ему стало легче. Это открытие оказалось опаснее магической метки. Метка хотя бы светилась и давала возможность рассмотреть собственную структуру. Здесь никакой просмотровой пластиной не воспользуешься.

Эрвин снова провёл взглядом по книге.

— Я вырос на их истории.

Я не перебивала.

— Когда дети спрашивали, почему истинность считается безошибочной, взрослые рассказывали о парах вроде моих родителей. О людях, которые сами никогда не выбрали бы друг друга, но Реестр увидел то, чего они ещё не понимали.

— Получается удобная история.

— Очень.

— Особенно для системы, которой выгодно, чтобы никто не задавал лишних вопросов.

Он посмотрел на меня.

— Именно это я сейчас и думаю.

В его голосе появилась горечь. Не направленная на меня. Скорее на самого себя.

— Всего несколько часов назад я объяснял вам, что Реестр действует больше тысячи лет.

— Помню.

— Я был уверен, что это аргумент.

— А я была ужасно неудобной женщиной.

— Были.

— Спасибо.

— Вы всё ещё ужасно неудобная.

— Вот теперь лучше.

Он опустил взгляд на пустое запястье.

— Я действительно думал, что вы просто не понимаете систему.

— Я и сейчас её не понимаю.

— Но именно поэтому увидели то, что мы перестали замечать.

Я не ответила. Эрвин продолжил:

— В моём мире истинность не обсуждают. Можно быть недовольным человеком, которого она выбрала. Можно злиться на обстоятельства. Можно годами сопротивляться собственным чувствам. Но никому не приходит в голову спрашивать, правильный ли сам результат.

— Потому что вам говорили, что он не может быть неправильным.

— Да.

— Удобная конструкция.

— Вы уже говорили.

— Она становится только удобнее.

Он посмотрел на страницу родителей.

— Если это действительно было сделано намеренно, кто-то вмешался в их жизни ещё до церемонии.

— Да.

— И они умерли бы, так и не узнав?

Слово прозвучало неожиданно. Я взглянула на него. Значит, родителей уже не было. Эрвин, кажется, только после собственной фразы понял, что рассказал мне это. Я не стала уточнять обстоятельства.

— Возможно.

— Мать всю жизнь была уверена, что встретила человека, которого ей предназначила древняя магия.

— Она встретила человека, которого полюбила.

— Вы снова разделяете одно и другое.

— Потому что теперь мы обязаны.

Он замолчал. Я заметила, что его ладонь лежит рядом с книгой, пальцы чуть напряжены. Не раздумывая, положила руку сверху. И только после этого поняла, что сделала. Эрвин тоже. Мы оба посмотрели на наши руки. На этот раз никакого Реестра рядом не было. Ни Камня. Ни метки.

Никто не объявлял, что прикосновение что-то означает. Я могла убрать руку. Почему-то не убрала. Эрвин медленно повернул ладонь и сжал мои пальцы. Очень легко. Если бы захотела освободиться, одного движения было бы достаточно. И, возможно, поэтому я осталась.

— Спасибо, — сказал он.

Я подняла глаза.

— За что?

— За то, что не сказали, будто это ничего не меняет.

— Это меняет очень многое.

— Знаю.

— Но не всё.

Он кивнул. Вот и весь разговор. Без обещаний. Без красивых признаний. И всё же, когда в конце прохода появились шаги Ниссы, я почему-то не сразу убрала руку. Эрвин отпустил первым. Не резко. Просто вовремя. Нисса вошла с двумя папками и, к её чести, посмотрела только на книгу.

— Я кое-что нашла.

— Вы всегда так начинаете с хороших новостей? — спросила я.

— Хороших сегодня не было.

Она положила первую папку на стол.

— Это послесоюзная ведомость Кастенов.

Эрвин снова стал собранным.

—И?

— В ней есть ссылка на закрытое приложение.

— Что за приложение?

— Не указано.

— Можно открыть?

Нисса поджала губы.

— Потом поговорим. Сначала второе.

Она положила рядом другую папку.

— Я проверила четыре номера, которые не вошли в найденные нами двадцать три карточки.

— Две записи были закрыты из-за смерти участников, — напомнила я. — Ещё две вообще отсутствовали.

— Верно.

— Нашли?

— Не карточки.

Нисса достала четыре тонких листа.

— Я полезла в контрольный указатель преобразований. Он ведётся отдельно от основного фонда и нужен архивистам, чтобы понимать, куда перемещались документы после реформ.

Эрвин взял один лист.

— Здесь другие фамилии.

— Потому что это итоговые записи.

Я подошла ближе.

— Объясните.

Нисса указала на первый номер.

— Две карточки, которые в старом фонде значились закрытыми из-за смерти одного участника, действительно закрыли. Но их операция на этом не закончилась. Номера перенесли в новые дела.

— То есть?

— Оставшийся участник позднее получил другого истинного.

— И это нормально? — спросила я.

— В случае смерти до окончательного подтверждения — да. Реестр может определить новую связь спустя годы.

— Но номер старой операции зачем переносить?

— Вот именно.

Она положила просмотровую пластину поверх листа. Под итоговой записью появился знакомый дополнительный слой. Я почувствовала, как внутри всё неприятно сжалось.

— Здесь тоже вмешательство.

— Да.

— А две пропавшие карточки?

Нисса открыла второй лист.

— Их нет в коробках, зато регистрационные номера сохранились в контрольном указателе. Обе записи завершились браками.

— То есть документы исчезли, но союзы состоялись.

— И в обеих итоговых строках есть та же отметка второго слоя.

Эрвин медленно положил лист на стол.

— Получается двадцать семь.

Нисса кивнула.

— Двадцать семь завершённых союзов, в которых мы можем доказать либо предварительное вмешательство, либо позднее изменение записи одним и тем же способом.

Я пересчитала листы, словно цифра могла измениться. Двадцать три найденные карточки. Ещё четыре дела, восстановленные по контрольному указателю. Двадцать семь. И это только один вырезанный фрагмент одной старой книги.

— Минимум, — сказала я.

Нисса посмотрела на меня.

— Да.

— Потому что мы нашли только то, что объединяет одна удалённая страница.

— Да.

— А если страницы удаляли и в другие годы?

Она ничего не ответила. Эрвин сделал это за неё.

— Тогда речь может идти не о десятках.

Мне не понравилось продолжение, которое возникло само. О сотнях? Тысячах? Сколько людей стояли перед Камнем, уверенные, что древняя магия открыла им единственного предназначенного человека? Сколько любили по-настоящему? Сколько терпели несчастливые браки, потому что считали сопротивление бессмысленным? Сколько никогда не спросили то самое слово, на котором остановилась я?

Добровольно. Я подняла руку и посмотрела на чистое запястье.

— Двадцать семь судеб, — произнесла Нисса.

— Двадцать семь, которые мы нашли, — поправила я.

— Сегодня.

Мы замолчали. Даже Нисса не попыталась разрядить разговор шуткой. Эрвин ходил вдоль стола, рассматривая разложенные записи одну за другой.

— Вы говорили, что все союзы политически выгодны.

— Все двадцать три, которые мы успели проверить подробно, — сказала я.

— Четыре новых тоже, — ответила Нисса.

Мы посмотрели на неё.

— Я проверила фамилии по сводке. Первый союз прекратил земельный спор. Второй объединил две ветви старого драконьего рода. Третий позволил передать контроль над портом без судебного конфликта. Четвёртый…

Она запнулась.

— Что?

Нисса посмотрела на Эрвина.

— Четвёртый — твои родители.

Он нахмурился.

— Я знаю.

— Нет. Ты пока не понимаешь.

Она раскрыла послесоюзную ведомость.

— После их брака дом Норвен передал Кастенам право голоса по Северному соглашению.

Эрвин резко посмотрел на страницу.

— Это произошло через три года после свадьбы.

— Потому что право вступало в силу после рождения наследника.

Воздух в комнате будто стал плотнее. Я догадалась раньше, чем Нисса продолжила.

— После рождения Эрвина?

Она кивнула. Эрвин не шевельнулся.

— То есть мой собственный статус…

— Я не говорю, что именно ради этого создали союз, — быстро сказала Нисса. — Только что политическая выгода существовала.

— И зависела от наследника.

— Да.

Эрвин отвернулся. Теперь мне стало страшно не за систему и не за наш спор с Палатой. За него. До сегодняшнего утра он был главой дома Кастен, человеком, которого узнавали в Зале ещё до того, как он подошёл к Камню. Его положение казалось чем-то естественным, продолжением рода, истории и собственных решений.

Теперь кто-то неизвестный словно протянул руку из прошлого и коснулся даже его рождения. Я подошла ближе.

— Эрвин.

Он не повернулся.

— Если союз родителей был спланирован ради наследника, тогда и моё появление могло быть частью расчёта.

— Могло.

Он посмотрел на меня через плечо. Я знала, что он ждал другого ответа. Какой-нибудь уверенной фразы, что всё не так. Я не могла ему солгать.

— Но мы пока этого не знаем.

— Зато знаем, что Совет получил именно тот результат, который был ему выгоден.

— Совет не один человек.

— Кто-то с советным уровнем доступа создал нашу карточку восемнадцать лет назад. Такой же уровень использовали в других делах. Теперь выясняется, что союз моих родителей тоже имел политическую цену.

— Да.

— Сколько ещё совпадений вам нужно?

— Ни одного, чтобы признать вмешательство. Но гораздо больше, чтобы понять цель.

Он отвернулся.

— Я всю жизнь защищал эту систему.

Нисса тихо сказала:

— Ты не мог знать.

Эрвин резко посмотрел на неё.

— Это говорят о каждом человеке, который удобно не замечал проблему.

— Это несправедливо.

— Возможно.

— Невозможно. Ты не работал в Палате.

— Я сидел в Совете на обсуждениях, где решения об истинных союзах считались окончательными только потому, что так сказал Реестр.

Я впервые узнала, что он участвовал в Совете.

— Вы принимали решения против воли людей?

Он взглянул на меня. Вопрос был неприятным. Но если мы собирались доверять друг другу, обходить его было бессмысленно.

— Не напрямую.

— Что значит «не напрямую»?

— Споры о наследстве. О передаче титулов. О праве семьи оспорить имущество человека после подтверждения истинного союза.

— И вы всегда вставали на сторону Реестра?

Эрвин выдержал мой взгляд.

— Да.

Нисса попыталась вмешаться:

— Сольвейг…

Я подняла руку.

— Я не обвиняю.

Эрвин усмехнулся без веселья.

— Звучит именно так.

— Тогда слушайте до конца. Вы принимали решения, потому что верили, что исходная информация верна.

— Люди всегда находят удобное объяснение собственной уверенности.

— А что вы предлагаете? Немедленно объявить себя виновным во всём, чего не знали?

— Я предлагаю признать, что моя вера в порядок делала меня слепым.

— Вот это уже полезнее.

Он взглянул на меня.

— Полезнее?

— Да. Потому что чувство вины само по себе ничего не исправляет.

— Вы всегда настолько практичны?

— Когда мужчина пытается одновременно разрушить всю картину мира и обвинить себя во всех ошибках системы, приходится.

Нисса тихо хмыкнула. Эрвин повернул голову к ней.

— Что?

— Ничего. Продолжайте. Я впервые вижу человека, который объясняет тебе очевидные вещи и остаётся жив.

— Нисса.

— Работаю.

Она демонстративно опустила взгляд в бумаги. Я села на край стола.

— Хотите знать, что вижу я?

— Боюсь спрашивать.

— Человека, который сегодня утром был уверен, что Реестр не ошибается, а вечером сидит в архиве и помогает доказать обратное.

—И?

— Люди, которые действительно хотят ничего не замечать, так не делают.

Эрвин молчал.

— Вы могли оставить меня в Зале.

— Мог.

— Могли заставить подтвердить метку.

— Нет.

— Сейчас легко говорить.

Он сделал шаг ко мне.

— Нет, Сольвейг. Не легко.

Я перестала улыбаться. Его голос изменился.

— В Зале я действительно считал, что вы ошибаетесь. Я был уверен, что через несколько минут вы закончите процедуру и всё встанет на свои места. Даже когда увидел разницу в метке, часть меня хотела считать её особенностью, которую служители плохо объяснили.

Он приблизился ещё немного.

— Но заставить вас произнести согласие я бы не позволил.

Я смотрела на него, не зная, что ответить.

— Почему?

Эрвин медленно выдохнул.

— Потому что после вашего вопроса о добровольности я впервые услышал саму формулу.

— До этого не слышали?

— Слышал сотни раз.

— Тогда…

— Я никогда не задумывался, зачем в ней это слово.

Вот она, настоящая трещина. Не в Реестре. В человеке напротив меня. И почему-то мне захотелось коснуться её очень осторожно.

— Теперь задумываетесь.

— Благодаря женщине, которая существует в государственном Реестре одновременно как умершая, незавершённая истинная и проблема Палаты.

— Потрясающее описание. Использую вместо визитной карточки.

Он улыбнулся. На этот раз почти привычно.

— Добавьте «разрушительница семейных легенд».

— Это ваша часть.

— Справедливо.

— И ещё «специалист по неудобным вопросам».

— Это точно ваша.

Расстояние между нами оказалось меньше, чем я ожидала. Я заметила это только потому, что снова слишком отчётливо услышала его голос. Так же, как возле Камня. Метки не было. Но ощущение никуда не исчезло. Эрвин, кажется, тоже это почувствовал. Его взгляд ненадолго задержался на моём лице, потом опустился к руке, которой я опиралась на стол.

Он ничего не сделал. И я была ему за это благодарна. Потому что если бы сейчас прикоснулся, я не была уверена, что захочу отодвинуться. А это уже совсем не относилось к расследованию. Нисса спасла нас обоих.

— Я нашла ссылку на закрытое приложение.

Мы отступили друг от друга почти одновременно. Она посмотрела на нас, затем очень демонстративно на потолок.

— Удивительно интересная архитектура.

— Нисса, — предупредил Эрвин.

— Я вообще ничего не сказала.

Я вернулась к столу.

— Что за приложение?

Нисса положила перед нами послесоюзную ведомость. В нижней части страницы стоял небольшой треугольный знак.

— Я сначала решила, что это старая отметка о родовом приложении. Но код отличается.

— Значение?

— Закрытый фонд первичных оснований.

Эрвин нахмурился.

— Я никогда о таком не слышал.

— Потому что о нём редко знают даже сотрудники архива.

— А вы знаете?

Нисса пожала плечами.

— Я слишком любопытная для собственной должности.

— Это я уже поняла, — сказала я. — Что там хранится?

— Документы, на основании которых Реестр получил право создать определённые записи. Старые разрешения Совета. Закрытые протоколы Палаты. Первичные подтверждения спорных союзов.

Я наклонилась к знаку.

— Там может быть документ, разрешивший изменить брак родителей Эрвина?

— Может.

— И нашу предварительную карточку?

— Если код советного доступа действительно связан с той же системой, скорее всего.

Эрвин уже направился к двери.

— Где фонд?

Нисса не двинулась.

— Подожди.

Он остановился.

— Что?

— Мы не можем туда войти.

— Ты временно исполняешь обязанности старшего хранителя секции.

— Исторической секции.

— Этот фонд находится в архиве.

— Административно — да. Юридически он относится к Палате Истинных Союзов.

Я медленно выпрямилась.

— Конечно.

Нисса посмотрела на меня.

— Что?

— Я уже начинаю угадывать, где заканчивается любая дорога в этой истории.

— На Палате?

— Именно.

Эрвин вернулся к столу.

— Какие требования доступа?

Нисса закрыла папку.

— Член Палаты с уровнем не ниже хранителя основания.

— Левена Торс?

— Да.

— Кто ещё?

— Два старших регистратора, глава Палаты и несколько советных представителей.

— Я в Совете.

— Не в комиссии истинности.

Эрвин нахмурился.

— Это новое ограничение?

— Нет. Очень старое.

— Тогда почему я о нём не знал?

— Потому что закрытый фонд не считается государственным советным архивом. Он считается частью защиты частных сведений пары.

Я заинтересовалась.

— Частных сведений?

— Да. Формально ограничение существует не ради Палаты, а ради людей. В этих документах содержатся данные, которые касаются происхождения связи, родовых обстоятельств и некоторых закрытых решений.

— Получается, сами люди имеют доступ?

Нисса посмотрела на меня. И почему-то не ответила сразу.

— Нисса?

— Имеют.

Эрвин понял первым.

— Какие именно?

— Стороны официально зарегистрированного союза.

Я опустила взгляд на чистое запястье.

— Мы не зарегистрированы.

— Нет.

— Потому что я отменила подтверждение.

— Да.

— Удобно.

Эрвин смотрел на Ниссу.

— Родители уже умерли. Как глава рода я могу получить доступ к их приложению?

— Только если предъявишь отдельное решение Палаты или докажешь прямой имущественный спор, связанный с документом.

— Сколько это займёт?

— При обычном порядке несколько недель.

— А при необычном?

— Если Палата не хочет, чтобы ты вошёл, намного дольше.

Я постучала пальцем по столу.

— Значит, родителей сейчас не проверим.

— Не напрямую, — сказала Нисса.

— А нашу запись?

Она снова посмотрела на меня.

— Вот здесь интереснее.

— Почему?

— Вы оба живы.

— Один из нас, согласно Реестру, не совсем, — напомнила я.

— Ваше физическое присутствие архив обычно считает убедительным аргументом.

— Радует, что хоть кто-то.

— Но вы не завершили истинный союз.

— Это мы уже выяснили.

Нисса поджала губы. Я узнала выражение человека, который знает что-то неприятное и решает, стоит ли говорить.

— Что?

— Существует второй вариант.

Эрвин сразу стал внимательнее.

— Какой?

— Доступ дают не только завершённым истинным парам.

— А кому ещё?

— Официально зарегистрированным парам, чей союз находится в процессе оформления или оспаривания.

Я несколько секунд пыталась понять, что именно она сказала.

— Наш находится в процессе оспаривания.

— Магический — да. Юридический — нет.

— Это разные вещи?

— Теперь вы понимаете, почему архивисты редко скучают.

— Пока я понимаю только, почему у вас столько шкафов.

Нисса улыбнулась.

— Для закрытого фонда государству требуется документ, где два человека официально заявляют о намерении создать союз или уже имеют такой союз.

Эрвин медленно произнёс:

— Брачное намерение.

— Так и есть.

Я посмотрела между ними.

— Переведите на язык человека, который четыре дня живёт в вашей Империи.

Нисса потёрла переносицу.

— Официальная помолвка.

Я уставилась на неё. Потом на Эрвина. Потом снова на неё.

— Вы предлагаете мне обручиться с человеком, которому сегодня утром я публично отказалась становиться истинной?

— Я ничего не предлагаю. Я объясняю закон.

— Закон явно обладает чувством юмора.

— Иногда очень плохим.

Эрвин не улыбался.

— После регистрации помолвки мы получим доступ к закрытому приложению нашего дела?

— Если запись касается вас обоих — да.

— Палата сможет отказать?

— Формально нет. Обручённые стороны имеют совместное право ознакомиться с основаниями собственного брачного дела.

— А фактически?

— Они наверняка попытаются.

— Значит, нужно зарегистрироваться до того, как введут отдельный запрет.

Я подняла ладонь.

— Прекрасно. Мне нравится, как быстро разговор перешёл от «существует юридическая возможность» к «нужно зарегистрироваться».

Эрвин повернулся ко мне.

— Я пока ничего вам не предложил.

— Это единственное, что меня успокаивает.

Нисса тихо сказала:

— Есть ещё одна проблема.

— Разумеется, — ответила я. — Было бы странно, если бы её не существовало.

— Помолвка должна быть настоящей с точки зрения закона.

— Что значит настоящей?

— Зарегистрированное намерение двух совершеннолетних людей заключить брак. С добровольными подписями.

Я взглянула на неё.

— Добровольными?

— Очень смешно.

— Мне уже нравится этот закон больше Реестра.

Эрвин задумался.

— Насколько быстро можно оформить?

— При обычном порядке три дня.

— Не подходит.

— Для глав древних домов существует ускоренная процедура.

Я повернулась к нему.

— Конечно существует.

— Я её не создавал.

— Пока не обвиняю.

Нисса продолжила:

— Если один из участников глава зарегистрированного рода, можно оформить в день подачи, если присутствуют два свидетеля и регистратор.

— Кто может быть свидетелем?

— Любой совершеннолетний гражданин, не заинтересованный в наследовании.

Я указала на неё.

— Вы.

Нисса покачала головой.

— Я заинтересованный хранитель архива.

— Звучит почти романтично.

— Для меня очень.

Эрвин не обращал внимания на нашу перепалку. Он смотрел на закрытую папку с треугольным знаком.

— Если мы войдём туда, что именно сможем увидеть?

Нисса стала серьёзной.

— Основание создания вашей предварительной карточки. Если повезёт — имя человека, который санкционировал запись. Возможно, исходный протокол изменения.

— А родители?

— Если их дело связано с тем же распоряжением, может быть перекрёстная ссылка. Тогда появится основание запросить уже их файл.

— То есть это следующий шаг.

— Самый прямой.

Я обошла стол и остановилась возле окна. За ним уже окончательно стемнело. В стекле отражались лампы архива, длинный стол и три человека, которые за один день умудрились обнаружить достаточно доказательств, чтобы поставить под сомнение одну из главных основ целой Империи. И теперь для продолжения расследования мне предлагалось подумать о помолвке.

С драконом. Которого утром мне попыталась назначить судьба. Я почти рассмеялась от нелепости. Эрвин подошёл ближе, но остановился на таком расстоянии, чтобы я сама решила, поворачиваться ли к нему. Я повернулась.

— Не говорите.

— Я ещё ничего не сказал.

— По вашему лицу видно, что собираетесь.

— Вы научились читать моё лицо за несколько часов?

— Я профессионально замечаю исправления. У вас сейчас очень заметно исправляется план дальнейших действий.

Нисса за моей спиной издала подозрительный звук. Эрвин проигнорировал.

— Есть другие способы получить доступ.

— Какие?

Он посмотрел на Ниссу. Та развела руками.

— Незаконные.

— Нет, — сказал Эрвин.

— Согласна, — ответила я. — Мы пытаемся доказать подделку государственного Реестра. Будет очень удобно, если нас самих поймают на незаконном проникновении.

— Можно ждать решения Палаты.

— До завтра утром, когда я должна явиться к ним на объяснения?

— Решения не будет так быстро.

— Именно.

Мы замолчали. Я видела, как Эрвин перебирает варианты. В этом была одна особенность, которую я уже начинала узнавать: он не бросался словами. Даже когда решение казалось очевидным, сначала проверял его с разных сторон. Почему-то именно это делало предстоящую фразу гораздо опаснее.

— Если мы зарегистрируем помолвку, — сказал он наконец, — она не создаст магической связи.

— Хорошее начало.

— Не заставит вас выходить за меня замуж.

— Ещё лучше.

— Её можно расторгнуть.

— Продолжайте.

— И она даст нам законное основание увидеть документы до того, как Палата их закроет.

— Очень логично.

— Сольвейг.

— Да?

Он замолчал. Я видела, как в серых глазах на мгновение мелькнуло что-то очень человеческое — будто ему самому невероятность этой ситуации нравилась не больше, чем мне.

— Утром я считал, что вопрос нашего союза уже решён за нас, — произнёс он. — Теперь я не хочу предлагать вам ничего, что хотя бы отдалённо будет звучать так же.

Насмешка исчезла сама.

— Хорошо.

— Поэтому сначала скажу: вы можете отказаться. Мы найдём другой путь, даже если он займёт больше времени.

Вот так. Не «это необходимо». Не «у нас нет выбора». Не «ради расследования». Он снова оставил решение мне. И именно поэтому следующую фразу я уже почти знала. Эрвин сделал один шаг вперёд. Нисса за моей спиной перестала даже притворяться, что занимается бумагами. Я посмотрела на дракона, которому несколько часов назад отказалась принадлежать по воле безошибочной судьбы.

Теперь никакой судьбы между нами не было. Только выбор. Его и мой. Эрвин выдержал мой взгляд.

— Тогда станьте моей невестой.

Я медленно прищурилась.

— Только попробуйте сейчас сказать «это формальность».

Глава 5. Невеста на семь дней

Глава 5. Невеста на семь дней

— Не скажу.

Ответ Эрвина прозвучал настолько серьёзно, что я несколько секунд ждала продолжения. Его не последовало.

— И всё?

— Вы запретили мне произносить конкретную фразу. Я подчинился.

— Поразительная способность соблюдать букву требования, полностью игнорируя его смысл.

— Вы начинаете понимать, почему я полезен в Совете.

Нисса за столом издала звук, подозрительно похожий на сдавленный смех. Я повернулась к ней.

— Даже не думайте.

— Я ничего не делаю.

— Вы уже выбираете, кому первой расскажете.

— Сольвейг, я архивист. У меня профессиональная обязанность сохранять сведения.

— Именно поэтому вы за сегодняшний вечер трижды сообщали нам то, что формально не собирались сообщать.

— Это были научно значимые исключения.

Эрвин опёрся ладонью о край стола.

— Мы можем вернуться к вопросу?

— К предложению руки, сердца и доступа в закрытый архив?

— Сердце я пока не предлагал.

— Очень предусмотрительно.

— Руку тоже, если быть точным.

Я посмотрела на его ладонь. Он проследил за моим взглядом.

— Хотите, предложу?

— Не отвлекайтесь.

Нисса тихо произнесла:

— Нет, пожалуйста, отвлекайтесь. Рабочий день всё равно уже потерян.

Эрвин закрыл глаза на короткое мгновение.

— Почему я вообще позволил вам остаться?

— Потому что без меня вы не попадёте в половину фондов.

— Веская причина.

— Я тоже так считаю.

Я подошла к столу, сдвинула в сторону старую книгу союзов и взяла чистый лист.

— Хорошо.

Эрвин посмотрел на бумагу.

— Что вы делаете?

— Составляю условия.

— Какие условия?

Я подняла глаза.

— Моей помолвки.

Нисса оживилась настолько заметно, что я почти пожалела о выборе места для переговоров.

— Вы соглашаетесь? — спросил Эрвин.

— Я согласилась рассмотреть предложение. Это не одно и то же.

— Разница?

— Сейчас увидите.

Я взяла карандаш, который Нисса положила рядом с книгой, и написала наверху:

УСЛОВИЯ ВРЕМЕННОЙ ПОМОЛВКИ.

Эрвин прочитал через моё плечо.

— Временной?

— Разумеется.

— Закон не знает понятия «временная помолвка».

— Тогда сегодня узнает.

— Вы опять собираетесь исправлять местные традиции?

— Пока только одну конкретную.

Нисса придвинула к себе соседний стул.

— Я свидетель.

— Вы не можете быть официальным свидетелем, — напомнил Эрвин.

— Зато могу быть свидетелем того, как вы сейчас попробуете торговаться.

Он посмотрел на неё.

— Я ещё не начал.

— Поэтому села заранее.

Я вернулась к листу.

— Условие первое. Помолвка действует семь дней.

Эрвин сразу возразил:

— Мало.

— Шесть.

— Я сказал, что семь мало.

— Я услышала. Это была встречная позиция.

— Вы уменьшили срок.

— Чтобы вы оценили первоначальную щедрость.

Нисса закрыла рот ладонью. Эрвин посмотрел на меня с выражением человека, который впервые в жизни столкнулся с переговорами, где логика существует, но принципиально не работает в его пользу.

— Почему семь?

— Потому что сегодня первый день. Завтра утром меня ждёт Палата. За неделю мы либо найдём доказательства, либо поймём, что доступ к фонду ничего нам не даёт.

— Расследование может занять дольше.

— Помолвка и расследование — разные вещи.

— Если через семь дней нам понадобится доступ повторно?

— Тогда обсудим заново.

— Это создаёт лишние сложности.

— Верно.

Эрвин нахмурился.

— Вы намеренно хотите сделать процедуру неудобной?

— Да.

— Зачем?

Я положила карандаш.

— Потому что удобные временные решения имеют неприятную привычку становиться постоянными. Я сегодня уже видела систему, в которой никто не задаёт вопросов только потому, что всем удобно считать результат окончательным. Второй раз за один день не хочу.

Он некоторое время смотрел на меня. Потом кивнул.

— Семь дней.

Я сделала отметку.

— Условие второе. Никаких публичных заявлений о скорой свадьбе.

— Без объявления помолвку не зарегистрируют по ускоренной процедуре.

Я посмотрела на Ниссу. Она виновато подняла палец.

— Он прав.

— Насколько публичного?

— Запись появляется в реестре намерений, — объяснила она. — А если участвует глава древнего дома, уведомление автоматически отправляется в Совет и Палату.

— Конечно отправляется.

— Зато газеты официально уведомлять необязательно.

Я повернулась к Эрвину.

— Значит, объявление только там, где требуется законом.

— Согласен.

— Никаких торжественных приёмов.

— Я и не планировал.

— Никаких портретов.

Он поднял бровь.

— Каких портретов?

— Не знаю. У вас здесь много странных традиций. Предпочитаю предупредить заранее.

Нисса вмешалась:

— Помолвочные портреты существуют.

Я медленно повернула к ней голову.

— Серьёзно?

— У аристократии.

— Никаких портретов, — повторила я и записала это крупнее.

Эрвин подавил улыбку.

— Вы боитесь художников?

— Я боюсь людей, которые способны превратить семидневный юридический манёвр в семейную реликвию.

— Хорошо. Никаких портретов.

— Условие третье. Никто из нас не использует помолвку для получения власти над другим.

— Уточните.

— Вы не решаете, где я живу, с кем разговариваю, куда хожу и что делаю только потому, что в документах появится слово «невеста».

— Я и сейчас этого не решаю.

— Значит, условие выполнить будет легко.

— А вы?

Я остановила карандаш.

— Что я?

— Вы тоже не используете статус невесты главы дома Кастен для распоряжений от моего имени.

— Я собиралась приказать снести пару ваших семейных стен, но теперь придётся отказаться.

— Сольвейг.

— Хорошо. Взаимно.

Я записала.

— Четвёртое. Никаких требований изображать влюблённость без предварительного предупреждения.

Эрвин посмотрел на меня с интересом.

— Вот это будет сложнее.

— Почему?

— Потому что официальная помолвка подразумевает, что мы хотя бы нравимся друг другу.

— Вы мне иногда нравитесь.

— Убедительно.

— Иногда вы меня раздражаете.

— Это звучит значительно искреннее.

Нисса сказала:

— Для аристократического брака вообще почти признание.

Я взглянула на неё.

— Вы точно не хотите уйти?

— Ни за что.

Эрвин задумчиво провёл пальцем по столу.

— Совет наверняка вызовет нас сразу после регистрации.

— Зачем?

— После сегодняшней церемонии и исчезновения метки наша внезапная помолвка вызовет вопросы.

— Отлично. Ответим, что почувствовали необыкновенную духовную близость после совместного изучения поддельных документов.

Нисса кашлянула. Эрвин усмехнулся.

— Именно поэтому нам придётся выглядеть убедительно.

— Насколько?

— Достаточно, чтобы они поверили, что решение добровольное.

Я взглянула на него.

— Какая ирония.

Улыбка исчезла.

— Да.

Мы оба вспомнили формулу у Камня. «Добровольно открытой Реестром». Слово, о которое я споткнулась утром. Слово, значение которого никто вокруг не счёл важным. Я снова взяла карандаш.

— Тогда условие пятое. Если нам придётся изображать близость на публике, вы предупреждаете меня перед тем, как прикасаться.

— Всегда?

— На публике.

— А вне публики?

Я подняла глаза. Нисса перестала дышать от любопытства.

— Вне публики это уже не относится к условиям фиктивной помолвки.

Эрвин задержал на мне взгляд дольше необходимого.

— Понятно.

Мне совершенно не понравилось, насколько тихим стал его голос. Вернее, понравилось. Именно это и было проблемой. Я быстро продолжила:

— Шестое. Никаких поцелуев.

— Вообще?

— Для человека, который пять минут назад не предлагал сердце, вы слишком заинтересованы.

— Я уточняю условия договора.

— Нет.

— Что «нет»?

— Никаких.

Он прислонился бедром к столу.

— Это может выглядеть подозрительно.

— Мир переживёт.

— На официальном объявлении пары иногда…

— Эрвин.

— Молчу.

— Наконец-то, — сказала Нисса.

Он даже не посмотрел на неё.

— Седьмое, — продолжила я. — Если один из нас хочет прекратить помолвку раньше семи дней, достаточно сказать об этом второму.

— А доступ?

— Прекращается.

— Даже если мы уже нашли важную запись?

— Да.

— Это нерационально.

— Это защита выхода.

— От меня?

— От ситуации.

Он хотел что-то возразить, но остановился.

— Хорошо.

Я посмотрела на список.

— Восьмое…

— Сколько их будет?

— Пока не знаю.

— Я начинаю сожалеть, что предложил.

— Можете отказаться.

— Нет.

Ответ был слишком быстрым. Я подняла глаза. Эрвин понял.

— Потому что нам нужен архив.

— Разумеется.

Нисса снова кашлянула.

— У вас сегодня проблемы с горлом? — спросил он.

— С атмосферой.

Я постаралась не улыбаться.

— Восьмое. Никаких подарков, которые невозможно вернуть.

— Что считается невозможно вернуть?

— Поместье.

— Я не собирался дарить вам поместье.

— Драконы в вашем мире любят широкие жесты. Предупреждаю.

— Откуда вы знаете, что любят драконы?

— Из первых четырёх дней здесь я вынесла главное: если существует простое решение, аристократия обязательно обернёт его в церемонию, драгоценный металл или недвижимость.

Нисса кивнула.

— Справедливо.

— Предательница, — сказал Эрвин.

— Я служу исторической правде.

— Вы служите собственному развлечению.

— Сегодня одно совпадает с другим.

Я поставила точку.

— Девятое. Всё, что узнаём в закрытом фонде, сначала проверяем, а уже потом кому-либо сообщаем.

— Согласен, — сказал Эрвин сразу.

— Даже Совету.

Он помедлил.

— Если обнаружим угрозу государству, у меня есть обязанности.

— А если государство и создаёт угрозу?

Эрвин стал серьёзным. Я продолжила:

— Мы уже знаем, что кто-то с советным уровнем доступа вмешивался в записи. Не предлагаю скрывать доказательства навсегда. Предлагаю сначала понять, кому именно их можно показать.

— Разумно.

— Это «да»?

— Да.

Я записала.

— Десятое. Никакого слова «истинная» применительно ко мне как аргумента.

— Я уже не использую.

— Пусть будет письменно.

— Вы собираетесь заставить меня подписать этот лист?

— Конечно.

— Это не официальный договор.

— Теперь будет.

— Нисса, — сказал Эрвин. — Скажите ей.

Архивистка внимательно изучила лист.

— Можно зарегистрировать как дополнительное соглашение сторон.

Я широко улыбнулась. Эрвин посмотрел на неё почти с предательским разочарованием.

— Зачем вы это сказали?

— Потому что могу.

— И оно будет иметь силу?

— В вопросах имущественных обязательств — частично. В личных — скорее декларативную.

Я повернулась к Эрвину.

— Мне достаточно.

— Разумеется.

Он взял карандаш.

— Теперь мои условия.

Я прижала лист к столу.

— Какие ещё ваши условия?

— Вы серьёзно считали, что договор составите только вы?

— Пока получалось прекрасно.

— Сольвейг.

— Ладно. Говорите.

Эрвин забрал у меня карандаш. Его пальцы коснулись моих. Совсем ненадолго. Метки не было, но знакомое ощущение снова возникло: внимание будто само сузилось до точки соприкосновения. Я отпустила карандаш чуть быстрее, чем собиралась. Эрвин заметил. Не прокомментировал. За что получил внутренний балл, о существовании которого не подозревал.

— Моё первое условие, — сказал он, — вы не исчезаете одна.

Я нахмурилась.

— Нет.

— Я ещё не закончил.

— Формулировка уже не нравится.

— Палата заинтересована в вас. Кто-то подделывал записи нашего союза восемнадцать лет. Ваш официальный статус невозможен. Пока не поймём, что происходит, вы сообщаете мне или Ниссе, куда направляетесь.

— Это звучит как контроль.

— Это безопасность.

— Разница часто зависит от того, кто объясняет.

— Тогда предложите другое.

Я задумалась.

— Я не обязана спрашивать разрешения.

— Никогда этого не требовал.

— Я сообщаю, если ухожу из известного вам места.

— И не отправляетесь одна туда, где существует очевидная опасность.

— Что считается очевидной?

— Палата.

— Половина столицы принадлежит Палате?

— Иногда создаётся такое впечатление.

Нисса подняла руку.

— В архиве вы можете считать себя в безопасности.

— Спасибо, — сказала я.

Эрвин посмотрел на неё.

— Пока не выяснилось, что часть архива юридически принадлежит Палате.

— Не портьте мне профессиональную гордость.

Я вернулась к условию.

— Хорошо. Я сообщаю вам о перемещениях, если они связаны с расследованием.

— Или если уходите одна ночью.

— Вы торгуетесь.

— Да.

— Утром вы выглядели человеком, который не торгуется.

— Утром вы не составляли помолвочный договор.

— Семь дней, и я разрушила репутацию.

— Прошло несколько часов.

— Ещё хуже.

Я записала компромисс.

— Второе условие, — продолжил Эрвин. — Если Палата вызывает вас на официальный допрос, я присутствую.

— Они позволят?

— Если вы моя невеста — обязаны допустить представителя семьи.

— Вы уже пользуетесь статусом.

— Именно ради этого мы его создаём.

С этим спорить было трудно.

— Хорошо.

— Третье. Никаких самостоятельных экспериментов с магическими знаками без предупреждения.

Я рассмеялась.

— Вы всё ещё переживаете из-за метки.

— Я видел, как вы пальцем разобрали то, что считалось неразрушимым тысячу лет.

— Успешно разобрала.

— Это и тревожит.

— Нисса?

— Я на его стороне.

— Предательство окончательное.

— Архивисты не любят, когда посетители разбирают магические конструкции без описания процедуры.

— Хорошо. Предупрежу.

Эрвин записал.

— Четвёртое.

— Вы тоже планируете десять?

— Я экономнее.

— Спорное утверждение.

— Если мы изображаем помолвку перед Советом, вы не опровергаете меня в каждой второй фразе.

Я уставилась на него.

— Тогда они точно поймут, что мы притворяемся.

Нисса расхохоталась. Даже Эрвин не удержался.

— Справедливо, — признал он.

— Записываем обратное: для убедительности я продолжаю с вами спорить.

— Но умеренно.

— Определите умеренность.

— Не ставьте под сомнение мой интеллект чаще двух раз за разговор.

— Невыполнимо.

— Трёх.

— Посмотрим по обстоятельствам.

Он покачал головой.

— И последнее.

— Наконец.

— Если в какой-то момент вам станет действительно некомфортно из-за того, что мы изображаем, вы говорите сразу.

Я перестала улыбаться. Эрвин тоже.

— Даже перед Советом?

— Особенно перед Советом.

— Это может разрушить легенду.

— Переживу.

— А доступ?

— Найдём другой путь.

Я взглянула на него. Вот именно эта привычка становилась самой опасной. Он раз за разом давал мне выход. Не на словах, чтобы потом продавить своё. По-настоящему. И каждый такой раз почему-то уменьшал моё желание им пользоваться.

— Записывайте, — сказала я.

Он записал. Нисса протянула руку.

— Дайте посмотреть.

Мы передали ей лист. Она прочитала все пункты.

— Вы понимаете, что это самый странный помолвочный договор, который попадал мне в руки?

— А вы видели много?

— Достаточно. Обычно люди спорят о приданом, наследовании и месте проживания.

— Мы спорим о поцелуях и государственном заговоре, — сказала я. — Ничего принципиально нового.

— Особенно мне нравится срок семь дней.

Эрвин взглянул на меня.

— Мне нет.

— Восемь не получите.

— Я не просил.

— Пока.

Нисса взяла печать.

— Если хотите зарегистрировать помолвку сегодня, нужно идти в Малую регистрационную палату при Совете. Она работает до конца вечернего заседания.

— А закрытый фонд?

— После появления записи в реестре я смогу провести вас туда.

— Сегодня?

— Если мы успеем вернуться до ночного закрытия секции.

Я посмотрела на тёмные окна.

— А завтра утром Палата уже будет ждать меня.

— Именно.

Эрвин взял сюртук.

— Тогда идём.

Я посмотрела на лист.

— Подписи.

Он остановился.

— Сейчас?

— Вы же не собираетесь сначала зарегистрироваться, а потом подписывать условия?

— Вы никому не доверяете.

— Неправда. Я доверяю последовательности действий.

Нисса поставила на документ архивную удостоверяющую отметку.

— Теперь он существует официально как частное соглашение сторон.

Эрвин подписал первым. Его подпись оказалась неожиданно простой. Без завитков. Без половины алфавита. Я поставила имя рядом. Сольвейг Эсмар. На мгновение стало странно. Я подписывала чужим именем документ о собственной помолвке в мире, где женщина, которой это имя принадлежало, официально была мертва. Если смотреть на жизнь достаточно издалека, она иногда превращается в абсурдную пьесу.

Нисса посмотрела на подписи.

— Поздравляю. Вы ещё не помолвлены, но уже договорились, как расстанетесь.

— Здоровая основа отношений, — сказала я.

Эрвин открыл дверь.

— Вы идёте?

— К жениху нельзя опаздывать?

— К архиву.

— Вот теперь звучит романтично.

Малая регистрационная палата оказалась совсем не малой. После нескольких часов среди архивных шкафов я ожидала увидеть тихую комнату с сонным чиновником. Вместо этого мы вошли в зал с высоким потолком, колоннами из тёмного камня и эмблемой Империи над длинным столом. Заседание Совета ещё продолжалось в соседнем крыле, поэтому служители работали.

Новость о нашем появлении распространилась быстрее нас. Я поняла это по тому, как изменились лица у людей за стойками. Сначала они увидели Эрвина. Потом меня. Потом наши пустые запястья. Потом друг друга.

— Уже скучаю по архиву, — сказала я.

— Мы отсутствовали десять минут, — ответил Эрвин.

— Так и есть.

К нам подошёл регистратор средних лет.

— Лорд Кастен.

— Нам нужна ускоренная регистрация брачного намерения.

Мужчина замер. Посмотрел на меня. Снова на Эрвина.

— Вашего?

— Да.

— С госпожой…

— Эсмар, — подсказала я. — Пока ещё пользуюсь этим именем.

Регистратор побледнел.

— После сегодняшней церемонии?

— Именно после неё, — сказал Эрвин.

— Но Центральный Реестр…

— Не завершил союз.

— Метка…

— Отсутствует.

— Палата…

— Не является стороной нашего брачного намерения.

Мне захотелось аплодировать. Регистратор понял, что отговорить нас не получится.

— Требуются два свидетеля.

— Уже ждут, — сказал Эрвин.

Я повернулась. Из коридора вошёл мужчина, которого видела утром в Зале рядом с Эрвином, когда тот отдал ему перчатки. Высокий, темноволосый, с тем выражением лица, которое возникает у человека, получившего необычный приказ, но давно привыкшего не задавать вопросов в первые пять минут. Рядом с ним шёл пожилой господин в строгом сером костюме.

— Густав Лоэр, — представил первого Эрвин. — И Адам Вирт, поверенный дома Кастен.

Густав поклонился мне.

— Госпожа Эсмар.

Его взгляд задержался на Эрвине.

— Мне сообщили, что требуется свидетель.

— Требуется.

— И что вы помолвлены.

— Ещё нет.

Густав снова посмотрел на меня.

— Тогда слухи опередили событие.

— Сегодня у них хороший день, — сказала я.

Уголки его губ дрогнули. Пожилой поверенный оказался менее склонен к юмору.

— Лорд Кастен, могу я уточнить, вы осознаёте юридические последствия?

— Да.

— Госпожа Эсмар?

— Надеюсь, сейчас мне их расскажут.

— Очень разумный подход.

Он достал несколько листов. Следующие пятнадцать минут стали неожиданно скучными. Что, признаться, подействовало успокаивающе. После магических меток, умерших личностей и изменённых союзов обычные юридические формулировки почти радовали. Помолвка не создавала имущественных прав. Не давала доступа к наследованию. Не означала обязательного заключения брака. Могла быть расторгнута по заявлению любой стороны.

И, что особенно мне понравилось, требовала подтверждения личного согласия обеих сторон. Регистратор прочитал вопрос сначала Эрвину:

— Вы добровольно заявляете намерение вступить в брачный союз с Сольвейг Эсмар?

— Да.

Потом повернулся ко мне.

— Госпожа Эсмар, вы добровольно заявляете намерение вступить в брачный союз с Эрвином Кастеном?

Я взглянула на Эрвина. Он не улыбался. Не подталкивал. Просто ждал. И впервые слово «добровольно» действительно означало то, что произносилось.

— Да.

Регистратор поставил печать. Золотистый свет пробежал по краям документа. Никакой метки на коже. Никакого Камня. Никакой судьбы. Обычная запись. Почему-то это оказалось намного важнее, чем я ожидала.

— Регистрация завершена, — сказал чиновник. — С этого момента вы официально признаны обручённой парой.

Густав кашлянул.

— Поздравляю.

Я взглянула на Эрвина.

— Семь дней.

Регистратор поднял голову.

— Простите?

— Ничего, — одновременно ответили мы.

Поверенный дома Кастен явно решил, что лучше не спрашивать. Затем металлическая пластина на стене вспыхнула. Регистратор посмотрел на неё и напрягся.

— Уведомление Совета.

Эрвин вздохнул.

— Быстро.

— Я же говорил, слухи, — заметил Густав.

— Что Совет хочет?

Регистратор прочитал сообщение.

— Лорд Кастен и его невеста приглашены в Малый зал немедленно для подтверждения добровольного характера брачного намерения.

Я повернулась к Эрвину.

— Видите? Моё любимое слово.

Он выглядел не таким довольным.

— Они не обязаны вызывать нас для этого.

— Значит, хотят посмотреть.

— На что?

Густав ответил вместо него:

— На вас.

— Очень содержательно.

— Совет будет пытаться понять, настоящая ли помолвка или юридическая уловка после событий в Зале.

Я взглянула на Эрвина.

— Четвёртое условие.

— Помню.

— Умеренные споры.

— Попробуйте.

— Уже жалею.

Малый зал Совета оказался именно тем местом, где люди учатся сидеть так, будто кресло тоже принадлежит их роду несколько поколений. За полукруглым столом находилось двенадцать человек. Большинство мне ничего не говорили. Несколько лиц я видела утром на галереях Зала Истинности. И одну женщину я точно никогда раньше не встречала.

Она сидела почти в центре. Лет сорока пяти, возможно чуть старше. Тёмные волосы без единой выбившейся пряди, светлая кожа, спокойные карие глаза. На ней не было бордового цвета Палаты, только строгая одежда оттенка тёмного вина и серебряный знак из двух соединённых кругов у воротника. Почему-то именно отсутствие явной демонстрации власти заставило меня обратить на неё внимание.

Когда мы вошли, остальные заговорили почти сразу. Она нет. Просто смотрела.

— Лорд Кастен, — произнёс седой мужчина в центре стола. — Утром Реестр объявил госпожу Эсмар вашей истинной. Через несколько минут связь была разрушена. Теперь, спустя несколько часов, вы регистрируете помолвку.

— Всё верно.

— Быстро.

— День вообще оказался насыщенным.

Несколько человек усмехнулись. Я почувствовала на себе взгляд женщины в тёмно-винном. Не любопытный. Оценивающий.

— Госпожа Эсмар, — продолжил советник, — решение добровольное?

— Да.

— После публичного отказа от истинности?

— Именно после него.

— Не видите противоречия?

— Нет.

— Объясните.

Я взглянула на Эрвина. Он едва заметно кивнул.

— Утром мне предложили принять связь как окончательный результат, который нельзя обсуждать. Сейчас я согласилась на помолвку, которую могу прекратить по собственной воле. Для меня разница довольно существенна.

Несколько лиц стали серьёзнее. Женщина в тёмно-винном впервые слегка улыбнулась.

— Любопытная формулировка.

Её голос оказался негромким. Советник повернулся.

— Леди Роэн?

Она посмотрела на меня.

— Флавия Роэн. Глава Палаты Истинных Союзов.

Теперь всё встало на место. Я мысленно сопоставила её с Левеной Торс. Если старший инспектор казалась человеком, привыкшим контролировать процедуру, Флавия выглядела так, будто процедуры создавались в комнате, из которой она только что вышла. Я слегка склонила голову.

— Значит, наконец познакомились.

— Вы меня ждали?

— После сегодняшнего утра — да.

Флавия улыбнулась чуть шире.

— Надеюсь, инспектор Торс была с вами вежлива.

— Очень.

— Рада слышать.

Слишком спокойна. Вот что меня беспокоило. Если я за несколько часов нашла признаки вмешательства минимум в двадцать семь союзов, глава Палаты должна была либо ничего об этом не знать, либо проявить хотя бы настороженность из-за происходящего. Флавия выглядела как человек, которому сообщили о переносе обычного заседания.

— Вы не удивлены помолвкой? — спросила я.

Эрвин чуть повернул голову. Возможно, собирался остановить. Передумал. Флавия сложила руки перед собой.

— После того как сегодня утром вы публично отменили метку, я решила больше не строить прогнозов относительно ваших поступков.

— Разумно.

— Кроме того, люди иногда лучше понимают собственные чувства после угрозы их потерять.

Вот эта фраза мне не понравилась.

— Вы считаете, я передумала относительно истинности?

— Я ничего не считаю. Вы зарегистрировали добровольное намерение выйти замуж за человека, которого Реестр несколько часов назад назвал вашим истинным.

— Без метки.

— Да.

— Без подтверждения.

— Да.

— И это вас устраивает?

В зале стало тише. Флавия посмотрела на меня почти доброжелательно.

— Почему должно не устраивать?

— Вы возглавляете Палату.

— Палата защищает порядок союзов, а не заставляет людей вступать в брак.

Я вспомнила седого служителя. «Отказ от подтверждения не предусмотрен».

— Утром звучало иначе.

— Утром служители столкнулись с ситуацией, которой прежде не видели.

— Некоторые из них знали о центральной печати больше, чем хотели сказать.

На этот раз в глазах Флавии мелькнуло что-то. Настолько быстро, что я не смогла уверенно определить. Раздражение? Интерес?

— Этот вопрос будет рассмотрен, — сказала она.

— Палатой?

— Разумеется.

— Палата проверит Палату.

— Вы уже задавали этот вопрос инспектору Торс.

Я замолчала. Она знала детали разговора. Конечно, Левена могла доложить. Но именно то, как спокойно Флавия повторила мою фразу, заставило внутренне собраться.

— И что ответила инспектор?

— Полагаю, вы помните.

— Хотела узнать вашу версию.

Флавия чуть наклонила голову.

— Моя версия проста: крупные системы нуждаются во внутреннем контроле, но иногда и внешний взгляд оказывается полезен.

— Например мой?

— Например ваш.

Это было слишком удобно. Она не сопротивлялась. Не угрожала. Не требовала отступить. Будто заранее выбрала позицию разумного человека, против которого невозможно спорить, не выглядя параноиком. Эрвин заговорил:

— Тогда у Палаты не будет возражений против нашего доступа к материалам собственного брачного дела.

Вот она. Настоящая причина приглашения. Несколько советников переглянулись. Флавия сохранила то же спокойное выражение.

— Вы зарегистрировали помолвку ради доступа?

Я вмешалась раньше Эрвина:

— Мы зарегистрировали помолвку добровольно.

— Это не ответ.

— Зато точная формулировка.

В её глазах снова появилась почти незаметная улыбка.

— Начинаю понимать, почему утренняя церемония затянулась.

— Мы оба стараемся быть тщательными.

— Похвально.

Флавия посмотрела на Эрвина.

— Закон действительно даёт вам право ознакомиться с основаниями собственного дела.

— Значит, вы не возражаете.

— Я не могу возражать против закона.

Слишком легко. Я взглянула на Эрвина. Он тоже почувствовал. Его лицо не изменилось, но пальцы, лежавшие вдоль шва сюртука, слегка напряглись. Один из советников произнёс:

— Прежде чем закрывать вопрос, Совет должен убедиться, что помолвка не создана исключительно ради обхода ограничений доступа.

— Каким образом? — спросила я.

Мужчина посмотрел на нас обоих.

— Вы познакомились сегодня?

— Да.

— Утром отказались от союза.

— От навязанного подтверждения.

— Через несколько часов решили пожениться.

— Пока только обручиться.

— Разумеется.

Он явно не верил. И тут я поняла проблему. Если Совет признает помолвку фиктивной юридической конструкцией, доступ можно приостановить до проверки. Эрвин тоже понял. Он подошёл ближе. Совсем немного. Но теперь плечо оказалось рядом с моим.

— Госпожа Эсмар не отказывалась от меня, — произнёс он. — Она отказалась от процедуры, которой не доверяла.

Я повернула голову. Очень ловкая формулировка. И, что хуже всего, правдивая. Советник посмотрел на меня.

— Это так?

— Да.

— И за несколько часов вы успели изменить мнение о лорде Кастене?

— Я успела составить его лучше.

— Насколько лучше?

Вот теперь вопрос стал неприятным. Я могла ответить шуткой. Но человеку напротив нужна была именно неубедительность, за которую можно зацепиться.

— Достаточно, чтобы добровольно согласиться провести рядом с ним некоторое время, — сказала я.

Эрвин взглянул на меня.

— Некоторое?

— Не пользуйтесь моментом.

По столу прошёл лёгкий смешок. Напряжение уменьшилось. Советник, однако, не отступил.

— И вы считаете себя близкими?

— Это очень личный вопрос для государственного заседания.

— Ваша помолвка стала государственным вопросом после утренних событий.

Флавия не вмешивалась. Она наблюдала. Вот это тревожило больше всего. Эрвин неожиданно положил руку мне на талию. Я застыла. Не от самого прикосновения. От того, насколько естественно он это сделал. Ладонь легла чуть выше поясницы, без давления, оставляя возможность отойти. Четвёртое условие. Предупреждение. Он не предупредил.

Я повернула к нему голову. Эрвин наклонился. Слишком близко.

— Уберите руку, — прошептала я.

— Они смотрят.

— Пусть завидуют на расстоянии.

Его губы дрогнули.

— Хотите, чтобы доступ закрыли?

— Хочу, чтобы вы соблюдали договор.

— Признаю нарушение.

— Уже лучше.

— Можно оставить руку ещё минуту?

Я посмотрела на советников. Все действительно наблюдали. Особенно Флавия.

— Тридцать секунд.

— Щедро.

— Двадцать пять.

— Молчу.

Он чуть приблизил меня. И это оказалось ошибкой. Моей. Потому что вместо раздражения я вдруг слишком отчётливо заметила тепло его ладони через ткань платья и то, насколько спокойно рядом с ним чувствовало себя тело. Совершенно нелогично. Утром метка заставляла пространство вокруг нас сужаться. Теперь метки не было.

Однако эффект возвращался. Не магический. По крайней мере я надеялась. Эрвин опустил голову, будто собирался сказать что-то ещё. Серые глаза оказались слишком близко.

— Осталось пятнадцать секунд, — напомнила я.

— Вы считаете?

— Конечно.

— Я надеялся, вы отвлеклись.

— На что?

Он не ответил. И именно отсутствие ответа заставило меня первой отвести взгляд. Советник напротив прокашлялся.

— Полагаю, вопрос ясности намерений можно считать закрытым.

— Великолепно, — сказала я.

Эрвин убрал руку. Сразу. Как обещал. Почему-то я почувствовала облегчение и разочарование одновременно. Что было совершенно несправедливо к человеку, который наконец выполнил условие. Флавия медленно поднялась. Все взгляды повернулись к ней.

— Палата не станет препятствовать доступу лорда Кастена и его невесты к основаниям их зарегистрированного дела.

Невесты. Слово прозвучало странно. Я всё ещё не привыкла.

— Благодарю, — сказал Эрвин.

— Не за что. Закон однозначен.

Она взяла лежащий перед ней лист.

— Однако завтра утром я ожидаю госпожу Эсмар на официальном разбирательстве, как и было указано в вызове.

— Я приду.

— С представителем семьи? — спросила она.

Я взглянула на Эрвина.

— Согласно новой роли — да.

Флавия улыбнулась.

— Буду рада продолжить знакомство.

Почему-то эта вежливая фраза прозвучала менее приятно, чем любая открытая угроза. Когда мы направились к выходу, она добавила:

— Госпожа Эсмар.

Я обернулась.

— Да?

— Поздравляю с помолвкой.

— Спасибо.

— Семь дней иногда меняют больше, чем несколько лет.

Я замерла. Эрвин тоже. Нисса не присутствовала при Совете. Густав и поверенный не знали срока. В регистрационном документе семь дней не указывались. Эта цифра существовала только в нашем частном соглашении, которое осталось в архиве у Ниссы. Я посмотрела на Флавию. Она стояла возле своего кресла всё с той же спокойной улыбкой.

— Почему семь? — спросила она, будто только что поняла собственные слова. — Простите. Наверное, неудачно выразилась. Хотела сказать, что даже несколько дней могут многое изменить.

— Конечно, — ответила я.

Эрвин открыл дверь. Мы вышли. Только когда она закрылась, я сказала:

— Она знает.

— Возможно.

— Наш срок.

— Услышать могла от регистратора только в том случае, если он видел соглашение.

— Не видел.

— Знаю.

Мы несколько секунд стояли в коридоре.

— Нисса? — спросила я.

— Нет.

Ответ Эрвина был мгновенным.

— Я тоже так думаю.

— Значит, либо совпадение…

— Вы сами верите?

— Нет.

Он посмотрел на двери Совета.

— Я тоже.

— Но она нас не остановила.

— Именно это тревожит.

Мы почти одновременно ускорили шаг.

Нисса ждала нас возле входа в закрытый фонд.

— Ну?

— Мы помолвлены, — сказала я.

Она улыбнулась.

— Поздравляю.

— Семь дней.

— Я помню.

— Флавия Роэн тоже.

Улыбка исчезла.

— Что?

Эрвин коротко рассказал. Нисса нахмурилась.

— Я никому не показывала соглашение.

— Верю, — сказал он.

— Даже не регистрировала в общей системе. Только поставила архивную отметку.

— Кто мог увидеть?

— Никто без доступа к моему рабочему журналу.

— У Флавии есть?

Нисса задумалась.

— Теоретически глава Палаты может запросить записи, связанные с закрытым фондом. Но я не отправляла запрос на доступ до вашей официальной регистрации.

— Сколько времени прошло между ним и Советом? — спросила я.

— Минут двадцать.

— Достаточно?

— Если она заранее знала, что искать.

Эрвин посмотрел на металлическую дверь фонда.

— Тем больше причин войти сейчас.

Нисса приложила свой жетон. Кольца замка повернулись, но дверь не открылась. Появилась строка:

ТРЕБУЕТСЯ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ СТАТУСА СТОРОН.

— Ваш документ, — сказала Нисса.

Эрвин достал регистрационный лист. Я приложила ладонь рядом. Поверхность замка стала тёплой. Моя часть записи вспыхнула. Потом его.

ОБРУЧЁННАЯ ПАРА.

ДОСТУП К СОБСТВЕННОМУ ДЕЛУ РАЗРЕШЁН.

Дверь открылась.

— Никогда не думала, что слово «невеста» станет ключом от архива, — сказала я.

— Выглядите довольной, — заметил Эрвин.

— Архивом.

— Разумеется.

Нисса вошла первой. Закрытый фонд оказался совсем не похож на остальные секции. Здесь не было длинных рядов шкафов. Всего одна круглая комната, вдоль стен которой располагались металлические ячейки. В центре стоял стол с тремя просмотровыми пластинами. На каждой ячейке — номер.

— Ваш, — сказала Нисса.

Наш номер я уже запомнила. Сорок семь в конце. Эрвин нашёл ячейку. Приложил документ. Замок щёлкнул. Внутри лежала тонкая папка. Слишком тонкая. После всего, что мы успели найти, я ожидала увидеть целую стопку.

— Это всё?

— Посмотрим.

Нисса положила папку на стол. На обложке значилось:

ОСНОВАНИЕ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО БРАЧНОГО ДЕЛА.

ДАТА СОЗДАНИЯ: ВОСЕМНАДЦАТЬ ЛЕТ НАЗАД.

ДОСТУП: СОВЕТНЫЙ.

— Вот, — сказал Эрвин.

Я открыла. Первый лист был почти полностью закрыт тёмной защитной печатью. Второй содержал таблицу родов. Эсмар. Кастен. Возраст участников на момент создания записи. Одиннадцать. Шестнадцать. Мне стало неприятно.

— Они действительно внесли детей.

— Да, — тихо сказал Эрвин.

Нисса перевернула страницу.

— Есть ссылка на нормативное основание.

— Какое?

Она прочитала номер.

— Старый Закон об истинных союзах. Первая редакция.

— Можно увидеть?

Нисса посмотрела на меня.

— Здесь должна быть заверенная выписка.

Она перебрала документы. Третий лист. Четвёртый. Пятый. На шестом действительно лежал маленький сложенный фрагмент старой бумаги. Не копия в привычном смысле. Скорее точная архивная выдержка. Я развернула её. Текст был коротким. Нисса читала через плечо.

— Это первоначальная формулировка закона.

Эрвин встал рядом.

— Насколько старая?

— Почти тысяча лет.

— До создания Палаты?

— Намного раньше нынешней системы.

Я начала читать. Определение истинности описывалось совсем не так, как утром объяснял служитель. Камень не «назначал» пару. Он свидетельствовал о возможности связи между двумя людьми. Возможности. Я перечитала строку.

— Здесь именно это слово?

Нисса посмотрела.

— Да. «Возможность совместного магического пути».

— Не неизбежность.

— Нет.

Эрвин взял другую современную выписку из папки.

— В нынешнем законе формулировка другая.

Я знала. Утром слышала. «Связь, которая уже существует». Мы положили две версии рядом. Старая: «Камень свидетельствует о возможности истинного союза…» Современная: «Камень устанавливает существующий истинный союз…» Я медленно провела пальцем над строкой.

— Это не редакционная правка.

— Нет, — сказал Эрвин.

— Смысл противоположный.

Нисса открыла вторую страницу старой выписки.

— Дальше.

Мы читали молча. Текст регулировал церемонию. Камень выявляет возможность. Двое получают знак. После этого каждый должен подтвердить желание принять связь. Если один отказывается, знак не закрепляется. Я подняла голову.

— Здесь прямо предусмотрен отказ.

Эрвин выглядел так, будто не слышал. Он смотрел на текст.

— Продолжайте.

Я прочитала дальше. И остановилась. Не потому, что не поняла. Потому что поняла слишком хорошо.

— Что? — спросила Нисса.

Я положила рядом современную копию закона, которую она достала из справочного отдела. Строки почти совпадали. Почти. Старая версия: «Истинный союз возникает при взаимном и добровольном принятии выявленной связи обеими сторонами». Современная: «Истинный союз возникает при взаимном принятии выявленной связи обеими сторонами». Я перечитала ещё раз.

Потом вспомнила церемонию. Служитель заставлял произносить: «Я признаю истинность добровольно открытой Реестром и принимаю связь». Добровольно. Слово сохранилось в ритуальной формуле. Как бесполезный остаток старого смысла. Люди повторяли его сотни лет и больше не замечали. Так же как Эрвин сказал утром. Он слышал формулу сотни раз.

Но никогда не задавался вопросом, зачем там это слово. Я указала на старую строку.

— Нисса.

Она наклонилась. Посмотрела сначала на старую копию. Потом на современную. Её лицо изменилось. Эрвин шагнул ближе.

— Что вы нашли?

Я не ответила сразу. Почему-то хотелось убедиться ещё раз. Проверила следующую современную редакцию. Ту же строку. Слово отсутствовало. Ещё одну копию. Отсутствовало. В старой версии оно было. Одно-единственное слово. Одно слово, превращавшее судьбу из приказа в предложение. Я подняла глаза на Эрвина.

— Вот что они убрали.

Он посмотрел туда, куда я указывала. И прочитал. Добровольно.

Глава 6. То, чего не знает метка

Глава 6. То, чего не знает метка

Добровольно. Одно слово лежало между нами на старой странице, и чем дольше я на него смотрела, тем меньше оно походило на случайно потерянную часть текста. Случайно теряют запятую. Переписывают неудачную формулировку. Заменяют устаревший оборот более понятным. Иногда два переписчика в разные годы делают одну и ту же ошибку, и она спокойно путешествует из копии в копию, пока не становится почти официальной версией прошлого.

Но если из закона убрать слово, которое определяет право человека отказаться, это уже не редактура. Это новый закон, замаскированный под старый. Я положила современную выписку рядом с первоначальной и ещё раз сравнила строки.

— Нисса, когда появилась первая редакция без этого слова?

Она уже вытаскивала из папки дополнительные листы.

— Сейчас посмотрим. Здесь должны быть ссылки на последующие своды.

— Мне нужна не нынешняя редакция. Нужна первая, где исчезло «добровольно».

— Поняла.

Эрвин стоял напротив и не сводил глаз с древней выписки.

— Значит, отказ всегда существовал.

— Не просто существовал, — сказала я. — Он являлся частью самого механизма. Смотрите дальше.

Я указала на предыдущий абзац.

— Камень выявляет «возможность совместного магического пути». Не готовую связь, не обязательный союз и не человека, которого якобы назначила судьба. Возможность.

— А метка появляется до согласия, — произнёс Эрвин.

— Временная метка.

Нисса, перелистывая старый указатель, подняла голову.

— Там так написано?

Я придвинула ей страницу. Она быстро прочитала строку и выругалась так тихо и изобретательно, что мой словарный запас этого мира пополнился сразу несколькими выражениями. Эрвин посмотрел на неё.

— Ты хранитель Имперского архива.

— Поэтому я особенно чувствительна к людям, которые вырезают смысл из документов.

— Здесь не вырезали страницу.

— Это ещё хуже. Страницу оставили, чтобы все думали, будто закон тот же.

Она положила палец рядом со строкой.

— «Знак возможности существует до взаимного подтверждения сторон». Вы понимаете, что это означает?

— Кажется, да, — сказала я. — То, что было на моём запястье после снятия верхнего слоя.

Эрвин сразу посмотрел на мою руку. Кожа оставалась чистой.

— Две незамкнутые дуги, — напомнил он.

— Именно. Служитель сказал, что у обычной метки разрыва быть не может, потому что всю жизнь видел только современный вариант. А в древнем описании знак до согласия сторон как раз не должен замыкаться.

Нисса быстро нашла другое место в тексте.

— Здесь ещё одна строка. «После свободного ответа обоих знак замыкается и становится свидетельством принятого союза».

Я взглянула на Эрвина.

— Не Камень завершал истинность.

Он прочитал строку сам.

— Люди.

— Да.

Смысл был настолько простым, что от этого становилось только хуже. В изначальной системе Камень ничего не навязывал. Он говорил: между этими двумя людьми существует некая совместимость, которую создатели древнего механизма считали значимой. После этого оба человека решали, хотят ли они вообще что-либо с этим делать.

Современная система переставила две вещи местами. Возможность стала судьбой. Согласие превратилось в формальность. А слово «добровольно» осталось только в ритуальной фразе, которую произносили люди, давно не понимающие её первоначального смысла.

— Поэтому я смогла снять метку, — сказала я.

Эрвин нахмурился.

— Вы отказались.

— И исходный знак не закрепился. Я думала, что разбираю подделку как испорченный документ, но, возможно, сделала именно то, для чего старая система когда-то была создана.

— Верхний слой всё равно остаётся необъяснённым.

— Конечно. Настоящий временный знак находился под ним. Кто-то наложил поверх него конструкцию, которая должна была выглядеть уже завершённой.

Нисса опустилась на стул.

— Получается, современная церемония пытается выдать финальный результат раньше свободного ответа человека.

— Именно.

— Но тогда почему всё ещё требуют произнести формулу?

Я взглянула на неё.

— Потому что механизм, возможно, без неё не работает до конца.

Эрвин стал серьёзнее.

— Подождите.

Он взял современную редакцию закона.

— Если согласие действительно необходимо самому Камню, Палата не могла просто убрать его из процедуры.

— Поэтому и не убрала, — сказала я. — Она изменила смысл. Вас с детства учат, что истинность уже определена, а потом требуют подтвердить её словами, в которых сохранилось «добровольно». Люди считают, что участвуют в церемонии завершения неизбежного. Но древний механизм, возможно, по-прежнему воспринимает это как настоящий выбор.

Нисса медленно улыбнулась без всякого веселья.

— Великолепно.

— Что именно?

— Это очень старая бюрократическая хитрость. Если нельзя изменить механизм, меняют объяснение механизма.

Эрвин посмотрел на неё.

— Ты говоришь так, будто сталкивалась с подобным.

— В архиве постоянно. Половина государственных ведомств предпочитает не переписывать неудобное правило, а выпускать толкование, после которого оно означает почти противоположное.

— Утешает, что Империя последовательна, — сказала я.

— Не особенно.

Он снова взял древний текст.

— Нам нужно понять, когда произошло изменение.

Нисса уже нашла указатель редакций.

— Первая большая переработка закона была шестьсот восемьдесят два года назад. Потом ещё одна через сорок лет. Современная структура Палаты появилась значительно позже.

— «Добровольно» исчезло когда?

Она стала сопоставлять коды. Несколько минут мы работали молча. Я постепенно привыкала к тому, что молчание рядом с Эрвином не ощущалось неловким. Нам не требовалось постоянно заполнять его разговорами. Он просматривал одну колонку ссылок, я другую, Нисса раскладывала выписки по датам, и в какой-то момент происходящее стало почти нормальным.

Если, разумеется, считать нормальным вечер после отмены собственной истинности, фиктивной помолвки с драконом и обнаружения многовекового вмешательства в государственную систему браков. Нисса остановила палец.

— Есть.

Мы одновременно посмотрели на неё.

— Редакция шестьсот восемьдесят второго года. В ней выражение ещё полное. Через сорок один год выходит «уточнённое толкование принципа определения», и слово исчезает.

— Кто утвердил? — спросил Эрвин.

— Высшая комиссия по сохранению драконьих родов.

Он нахмурился.

— Я знаю это название.

— Откуда?

— В семейном архиве Кастенов есть документы комиссии.

Я оторвалась от страницы.

— Почему?

— Один из моих предков входил в неё.

Нисса тоже замерла.

— Кто?

— Отто Кастен.

— Тот самый?

Я посмотрела между ними.

— Полагаю, сейчас снова выяснится, что я не знаю человека, которого в этой Империи знает каждый архивист?

— Не каждый, — сказала Нисса. — Только те, кто изучал реформу драконьего права.

— Спасибо. Намного легче.

Эрвин отложил лист.

— Отто Кастен был советником Императора и занимался сохранением старых родов после периода, когда у драконов резко снизилось число наследников.

— Насколько давно?

— Около семисот лет назад.

— Совпадает с изменением закона.

— Да.

Нисса уже листала указатель.

— И комиссия действительно получила право пересматривать процедуры определения истинных.

— Значит, начинать нужно с неё, — сказала я.

— Большая часть документов комиссии хранится здесь, — ответила Нисса.

— Большая?

Она поняла вопрос.

— Остальное могло остаться у семей участников.

Я повернулась к Эрвину.

— В вашем архиве?

Он задумался.

— Не в основном.

— Что значит «не в основном»?

— Дом Кастен существует дольше нынешней столицы. У нас несколько хранилищ. Современный родовой архив находится в городской резиденции. Старые документы, которые не использовались поколениями, перевезли в нижнее хранилище Старого дома.

— И вы помните там бумаги Отто?

— В детстве видел ящик с его печатью.

Нисса медленно закрыла указатель.

— Теперь я официально завидую.

— Вы архивист, — заметил Эрвин.

— Именно поэтому завидую особенно сильно.

Я посмотрела на тёмные окна.

— Насколько далеко Старый дом?

— За городской чертой, — ответил Эрвин. — Час пути в обычное время.

— Сегодня ещё можно?

Нисса подняла брови.

— Вы собираетесь ехать сейчас?

— Завтра утром меня ждёт Флавия. Мне очень хотелось бы знать хотя бы часть ответов до разговора с женщиной, которая каким-то образом узнала срок нашей помолвки.

Это оказалось достаточным аргументом. Эрвин забрал копии.

— Поедем.

— Я тоже, — сказала Нисса.

Он покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Кто-то должен остаться здесь и сделать заверенные копии всего, что мы нашли.

— Я могу закончить ночью.

— И сохранить их отдельно от основного фонда.

Нисса прищурилась.

— Ты думаешь, документы попытаются изъять?

— Думаю, Флавия слишком спокойно разрешила нам войти сюда.

Я вспомнила её лицо.

— Согласна.

Нисса не выглядела счастливой.

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, — сказал Эрвин. — Поэтому оригиналы остаются в архиве, копии будут у тебя, ещё один комплект передашь Густаву утром.

— А вы двое поедете в старое хранилище одни?

Я взглянула на неё.

— Почему вы произнесли «одни» именно таким голосом?

— Каким?

— Тем самым.

— Не понимаю, о чём вы.

Эрвин взял папку.

— Нисса.

— Работаю.

Она опустила взгляд к документам, но улыбку скрыть не успела. Я решила не давать ей дополнительного материала.

— В семь дней это не входит, — сказала я Эрвину.

— Что именно?

— Не знаю. Просто предупреждаю заранее.

На этот раз Нисса рассмеялась уже в открытую.

Когда мы вышли из архива, дождь закончился окончательно. Город за ночь изменился. Днём я замечала прежде всего непривычную архитектуру и магические конструкции, а теперь в высоких окнах горели огни, на перекрёстках светились тонкие столбы с парящими над ними шарами, и мокрый камень мостовой отражал их тёплое сияние.

Карета ждала у ступеней. Густав стоял возле дверцы.

— Лорд Кастен.

— Ты ещё здесь?

— После сообщения о помолвке я решил, что сегодняшний день вряд ли закончится вовремя.

Он взглянул на меня.

— Госпожа Эсмар.

— Мы снова куда-то едем.

— Я уже понял.

— Старый дом, — сказал Эрвин.

Густав впервые за время нашего знакомства действительно удивился.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Там давно никто не живёт.

— Нам нужно нижнее хранилище.

Густав посмотрел между нами.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно, — сказал Эрвин.

— Это тоже понятно.

Мне начинал нравиться Густав. Он открыл дверцу.

— Я отправлю впереди человека, чтобы открыли дом.

— Не нужно, — ответил Эрвин. — Чем меньше людей знает, зачем мы туда едем, тем лучше.

— Тогда хотя бы возьмите фонарь из дорожного ящика. В нижнем хранилище старое освещение.

— Возьмём.

Густав снова посмотрел на меня.

— И тёплый плащ.

— Я не замёрзну.

— Внизу холодно даже летом.

Эрвин уже доставал из кареты сложенный тёмный плащ.

— Наденьте.

Я взглянула на него.

— Это распоряжение жениха?

— Совет человека, который бывал в хранилище зимой.

— Сейчас не зима.

— Густав сказал «даже летом».

— Вы удивительно быстро объединились против меня.

Густав поклонился.

— Я на стороне отсутствия ненужных проблем.

— Очень дипломатично.

Я всё-таки взяла плащ. Он оказался тяжелее, чем выглядел, и пах деревом, прохладным воздухом и чем-то, что я уже начала ассоциировать с Эрвином. Я постаралась не анализировать эту деталь. Слишком много анализа для одного дня. В карете мы остались вдвоём. Первые несколько минут я молчала, рассматривая ночной город.

Эрвин сидел напротив и читал копию древней выписки.

— Вы действительно раньше не видели первоначальный текст? — спросила я.

— Нет.

— Как член Совета?

— Совет пользуется действующими законами.

— А исторические основания никого не интересуют?

— Иногда. Но не в вопросах, которые считаются давно решёнными.

— Истинность как раз из таких.

— Да.

Он сложил лист.

— До сегодняшнего дня мне даже не приходило в голову, что слово в древней редакции может менять сам принцип.

— Потому что вы выросли внутри системы.

— Вы говорите это уже второй раз.

— Значит, вы второй раз пытаетесь обвинить себя в том, что не родились с подозрением к каждому государственному закону.

— Я сидел в Совете.

—И?

— Мы принимали решения на основании Реестра.

— Это уже обсуждали.

— Теперь у нас доказательство, что из закона намеренно убрали право отказа.

Я взглянула на него.

— У нас доказательство, что слово исчезло. Намеренность ещё предстоит доказать.

— Вы сами не верите в случайность.

— Не верю.

— Тогда зачем уточняете?

— Потому что подозрение и доказательство — разные вещи. Если завтра Флавия спросит, можем ли мы доказать умышленное изменение системы, я хочу ответить фактами, а не ощущениями.

Эрвин помолчал.

— Поэтому Нисса доверила вам старый текст через несколько часов знакомства.

— Она доверила его архивному столу.

— Она позволила работать самостоятельно.

— Вы опять собираетесь делать комплименты?

— Я констатирую.

— Опасная привычка.

— Уже слышал.

Он снова посмотрел в окно. Мы выехали из центральной части столицы. Дома стали ниже, свет встречался реже, а затем городские ворота остались позади. Дорога пошла между тёмными деревьями. Я вдруг осознала, насколько устала. С утра произошло столько всего, что внутреннее ощущение времени окончательно сломалось. Казалось, церемония в Зале проходила несколько дней назад.

Хотя ещё сегодня утром я не знала имени мужчины напротив. Теперь была его официальной невестой. На семь дней. И ехала ночью в старый семейный дом, чтобы искать бумаги его предка.

— Странный первый день знакомства, — сказала я.

Эрвин повернулся.

— Первый?

— Технически.

— Вам кажется странным?

— А у вас обычно всё так?

— Нет. Обычно женщины, которых Реестр называет моими истинными, не объявляются умершими.

— Часто у вас бывают женщины, которых Реестр называет истинными?

Он посмотрел на меня с невозмутимым выражением.

— Вы ревнуете?

— Я собираю статистику.

— Конечно.

— Ответ?

— Вы первая.

Почему-то стало приятно. Совершенно бессмысленно.

— Тогда у вас нет сравнительной выборки.

— Придётся работать с единственным случаем.

— Как неудобно.

— Я справлюсь.

Наши взгляды встретились. Он сказал это без особого подтекста. Наверное. Но в тесной карете слова прозвучали несколько иначе. Я отвернулась к окну.

— Расскажите про Старый дом.

Эрвин понял смену темы и, к счастью, не прокомментировал.

— Его построили ещё до расширения столицы. Несколько поколений Кастенов жили там постоянно, потом семья переехала ближе ко двору. Сейчас дом используют редко.

— Почему не продали?

— Земля принадлежит роду.

— А дом?

— Тоже.

— У драконов вообще есть привычка что-нибудь продавать?

— Иногда.

— Очень убедительно.

— Вы ещё не видели семейные собрания.

— И не увижу. Семь дней.

Он взглянул на меня.

— Вы напоминаете об этом довольно часто.

— Чтобы никто случайно не привык.

— Кто именно?

— Оба.

Эрвин не ответил. И почему-то после этого тишина изменилась. Не стала неприятной. Скорее личной. Я снова почувствовала то странное ощущение, которое появлялось рядом с ним с первой встречи. Не притяжение в том простом смысле, которым можно объяснить красивого мужчину и слишком маленькое расстояние. Что-то другое.

Осознание его присутствия. Даже когда не смотрела. Даже без метки. Я вспомнила, как он выходил из комнаты во второй главе нашего безумного знакомства и оба чувствовали увеличение расстояния.

— Эрвин.

— Да?

— Ваш дракон всё ещё реагирует на меня?

Он ответил не сразу.

— Да.

— Так же?

— Нет.

— Как именно?

— Сложно объяснить.

— Попробуйте.

Он некоторое время смотрел в окно, будто формулировал ответ скорее для себя.

— Утром реакция была почти инстинктивной. Камень назвал вас, появилась метка, и дракон воспринял это как найденную пару.

— А после снятия?

— Исчезло ощущение требования.

Я нахмурилась.

— Требования?

— Будто что-то в самой магии говорило: рядом человек, которого нельзя потерять.

— Этого я боялась.

— Я понимаю.

— А сейчас?

Эрвин перевёл взгляд на меня.

— Сейчас рядом женщина, которую он хочет знать.

Я замолчала.

— Ваш дракон?

— Да.

— Только он?

Вопрос вырвался прежде, чем я успела его остановить. И теперь можно было бы отвернуться. Сделать вид, что имела в виду что-нибудь другое. Эрвин не дал.

— Нет.

Карета продолжала ехать. Колёса глухо шумели по мокрой дороге. Я неожиданно прекрасно слышала собственное дыхание.

— Вы очень неудобный собеседник, — сказала я.

— Почему?

— Слишком часто отвечаете честно.

— Мы договорились.

— Я уже жалею о некоторых пунктах.

— Можно расторгнуть помолвку раньше.

— Не настолько сильно.

Уголок его рта поднялся. И снова стало легче.

Старый дом Кастенов появился за деревьями неожиданно. Я ожидала мрачный замок. Вместо него увидела широкий трёхэтажный дом из тёмного камня, с двумя боковыми крыльями и невысокой башней. Он не выглядел заброшенным. Скорее уснувшим. Никаких огней. Только слабое серебристое сияние защитных линий возле ворот. Карета остановилась.

Эрвин вышел первым. Я последовала за ним и сразу поняла, что Густав был прав насчёт плаща. Воздух здесь оказался значительно холоднее городского.

— Не говорите.

— Что?

— «Я предупреждал».

— Не собирался.

— Ещё хуже.

Он взял дорожный фонарь. Ворота открылись после прикосновения его ладони к родовой печати. Мы прошли по дорожке.

— Охраны нет?

— Защита дома не пропускает посторонних без разрешения Кастена.

— А меня?

Он остановился у двери.

— Хороший вопрос.

— Вы только сейчас об этом подумали?

— Я исходил из того, что официальная невеста должна пройти.

— А если нет?

— Тогда получите право сказать «я предупреждала».

— Очень ценный приз.

Эрвин коснулся дверной печати. По тёмному камню побежали тонкие серебряные линии. Одна из них направилась ко мне. Я невольно отступила.

— Стойте, — сказал Эрвин.

— Именно это вы говорили перед экспериментом с меткой?

— Нет. Тогда вы мне почти не оставили возможности что-либо сказать.

Линия остановилась возле моих ног. Затем поднялась по краю дверного проёма и погасла. Замок щёлкнул.

— Приняла, — сказал он.

— Как невесту?

— Или как человека, которого привёл глава рода.

— Разочаровывающе неопределённо.

Он открыл дверь. Внутри пахло закрытым домом, старым деревом и камнем. Эрвин поднял фонарь. Большой холл выглядел удивительно уютным даже без света. Широкая лестница, деревянные панели на стенах, несколько старых портретов. Мебель была закрыта светлыми чехлами. Я подошла к ближайшему портрету. Мужчина с тёмными волосами и знакомо серьёзным выражением лица стоял рядом с женщиной, которая явно пыталась не улыбаться художнику.

— Родители? — спросила я.

Эрвин остановился рядом.

— Да.

Я посмотрела внимательнее. Рудольф Кастен оказался похож на сына в области глаз и подбородка. Аделия Норвен была светловолосой и смотрела так, будто ещё секунду — и скажет художнику что-нибудь совершенно неподходящее для торжественного портрета.

— Она действительно выглядит человеком, который сначала говорит, потом решает.

— Художник жаловался.

— Серьёзно?

— Мать заставила его переделывать портрет трижды, потому что он «рисовал не людей, а фамилии».

Я улыбнулась.

— Очень точная претензия.

Эрвин смотрел на изображение матери.

— Она вам действительно понравилась бы.

— Возможно.

Он перевёл взгляд на меня.

— Ей вы тоже.

Я не нашлась с ответом. Это прозвучало неожиданно личным. Он тоже, кажется, понял и чуть отвернулся.

— Хранилище внизу.

Мы пошли к лестнице, ведущей под дом.

— Вы часто здесь бывали ребёнком?

— Летом.

— С родителями?

— Да.

— И нравилось?

— Тогда казалось слишком тихо. В городской резиденции постоянно кто-то приходил, отец работал с Советом, мать устраивала приёмы. Здесь было нечего делать.

— А сейчас?

Эрвин открыл нижнюю дверь.

— Сейчас я бы многое отдал за несколько дней, когда нечего делать.

— Вам понадобится другой человек для фиктивной помолвки.

Он рассмеялся.

— Условия договора не предусматривают отпуск?

— В следующий раз добавлю.

Фраза прозвучала раньше, чем я подумала. В следующий раз. Я будто уже допускала, что существует какое-то «потом», в котором мы снова будем составлять договоры. Семь дней. Напомнила себе. Только семь. Хранилище начиналось за тяжёлой металлической дверью. За ней шёл узкий коридор, а дальше — несколько комнат с полками и сундуками.

Эрвин зажёг настенные кристаллы. Свет вспыхивал по одному.

— Ящик Отто должен быть в третьей секции.

— Вы помните через столько лет?

— Тогда отец запретил мне его открывать.

— Поэтому запомнили.

— Верно.

— У детей разных миров всё-таки много общего.

Мы нашли нужный ряд. Большая часть ящиков была подписана именами. Отто Кастен обнаружился почти у пола. Эрвин присел и потянул за ручку. Ящик не сдвинулся.

— Заперт?

— Родовой печатью.

Он провёл пальцами по металлическому знаку. Ничего.

— Что?

— Не принимает обычный доступ.

— Почему?

— Не знаю.

Я присела рядом.

— Здесь есть надпись.

Под слоем пыли шли маленькие буквы. Эрвин направил фонарь. «Открыть совместным знаком хранителя рода и избранной линии». Я перечитала.

— «Избранной линии»?

— Старая терминология.

— Значение?

— Не уверен.

— Мне не нравится, как часто в вашем семейном архиве появляются вещи, которых глава семьи не знает.

— Мне тоже.

Он осмотрел замок. В центре находились два углубления. Одно круглое. Второе — в форме незамкнутых дуг. Мы посмотрели друг на друга.

— Это похоже на первоначальную метку, — сказала я.

— Да.

— Но у нас её нет.

— Возможно, нужен не сам знак.

Эрвин положил ладонь на круглое углубление. Оно засветилось. Второе осталось тёмным.

— Попробуйте.

—Я?

— Если не откроется, ничего не потеряем.

— Кроме моего очередного спокойного отношения к магическим замкам.

Я положила ладонь на вторую часть. Свет не появился.

— Не работает.

— Подождите.

Эрвин не убрал руку.

— Что?

— Дом принял вас у входа.

—И?

— Сосредоточьтесь на том ощущении, которое возникало рядом со мной после исчезновения метки.

— Вы сейчас предлагаете мне открыть дверь чувствами?

— У вас есть лучший вариант?

— Унизительно, но нет.

Я закрыла глаза. Сосредоточиться на Эрвине оказалось слишком просто. Он был рядом. Тепло плеча. Ровное дыхание. Присутствие, которое я различала даже с закрытыми глазами. Замок под ладонью стал тёплым. Я открыла глаза. По незамкнутым дугам побежал серебряный свет.

— Получилось.

Эрвин смотрел не на замок. На меня.

— Да.

Я убрала руку первой. Замок щёлкнул.

— Это ничего не доказывает, — сказала я.

— Я ничего не говорил.

— Но подумали.

— Вы по-прежнему не читаете мысли.

— Ваше лицо становится всё понятнее.

Он выдвинул ящик. Внутри лежали свернутые схемы, несколько тонких книг и плоский металлический футляр. Я взяла верхний свиток.

— Можно?

— Вы теперь официально имеете больше опыта со старыми записями Кастенов, чем я.

— Опасная степень доверия.

— Пользуйтесь ответственно.

Мы устроились за небольшим столом в соседней комнате. Первый свиток оказался списком родов. Второй — схемой какого-то устройства. Я развернула его полностью.

— Похоже на Камень.

Эрвин наклонился.

— Нет. Слишком маленький.

— Я имею в виду принцип.

На схеме был изображён тёмный кристалл, вокруг которого располагались концентрические кольца с обозначениями. Часть терминов мне ничего не говорила.

— «Родовой отклик», — прочитал Эрвин. — «Стабильность линии». «Совместимость источников».

— Ни одного слова о душах.

— Может быть ранняя модель.

Я взяла следующую страницу.

— Здесь имя Отто.

Почерк был сложным, но разборчивым. «Эксперимент третьего цикла. Прежний метод поиска эмоционального отклика признан нестабильным». Я остановилась.

— Эмоционального?

Эрвин прочитал через плечо.

— Дальше.

«Показатель меняется в зависимости от возраста, обстоятельств знакомства и личного выбора испытуемых».

— Разумеется меняется, — сказала я. — Это же чувства.

— Тогда они действительно пытались измерять что-то похожее на совместимость людей.

— А потом признали неудобным, потому что результат зависел от самих людей.

Эрвин взял следующую страницу.

— Здесь другая схема.

Новый рисунок был гораздо ближе к знакомому Камню Истинности. Линии стали сложнее. Вместо «эмоционального отклика» появилось другое обозначение. «Резонанс родов». Я почувствовала неприятное предчувствие.

— Нисса говорила, комиссия создавалась для сохранения драконьих родов.

— Да.

— Значит, они искали не любовь.

— Пока не спешите.

— Я не спешу. Читаю.

Он взглянул на меня.

— Справедливо.

Мы работали почти час. Постепенно первоначальная история становилась понятнее. Самый древний принцип истинности, тот, что описывался в законе тысячелетней давности, действительно не обещал любовь. Камень выявлял редкую магическую совместимость. Два человека могли вместе усиливать способности друг друга, легче создавать общую защиту, иногда передавать наследникам устойчивые свойства обоих родов.

Но даже древние создатели механизма понимали: совместимость не означает желания жить вместе. Поэтому существовал добровольный выбор.

— Получается, сама идея истинности никогда не была романтическим обещанием, — сказала я.

— Скорее магической возможностью.

— Очень важная разница.

— Которую со временем перестали объяснять.

Следующий документ оказался ещё хуже. Комиссия Отто Кастена столкнулась со снижением силы нескольких драконьих родов. Вместо того чтобы ждать, пока люди добровольно встретятся и согласятся на связь, чиновники начали искать способ заранее рассчитывать сочетания, наиболее выгодные для наследования.

— Вот здесь, — сказал Эрвин.

Он положил передо мной лист. «При достаточной чистоте родовых показателей возможность совместного пути может быть предсказана до личной встречи сторон».

— Восемнадцать лет до нашей церемонии, — сказала я.

— Да.

— Нас рассчитали.

Эрвин медленно сел. Я продолжила читать. Дальше текст становился сложнее. Термины повторялись, схемы накладывались одна на другую, а на полях стояли исправления разными почерками. Я достала из футляра тонкую металлическую пластину.

— Что это?

— Не знаю.

Она напоминала просмотровую линзу Ниссы, только была непрозрачной. На краю — тот же знак комиссии. Я провела пластиной над схемой. Под линиями проступил второй слой записей.

— Вот оно.

Эрвин сразу подошёл.

— Что?

— Они тоже писали поверх старого.

Скрытый текст был заметно мельче. Я начала разбирать. «Первичный механизм считывает свободный отклик двух источников. Для государственных задач недостаточно надёжен». Следующая строка: «Предлагается фиксировать приоритетные сочетания до церемонии».

— Вот откуда предварительные карточки, — сказал Эрвин.

— Да.

— И верхний слой метки.

— Вероятно.

Мы нашли схему, где временная незамкнутая метка была изображена рядом с завершённым знаком. Между ними стояла дополнительная конструкция. Практически та самая, которую я сняла утром.

— Это не просто запись в Реестре, — сказала я. — Они научились заставлять Камень накладывать заранее рассчитанный результат поверх собственного.

Эрвин долго смотрел на схему.

— Значит, если бы вы подтвердили его…

— Я бы закрепила чужое решение как своё.

Тишина стала неприятной. Я невольно вспомнила сотни людей в Зале. Пары с одинаковыми метками. Женщин, смотревших на запястья после моего отказа.

— Не все связи обязательно поддельные, — сказал Эрвин, словно прочитал направление моих мыслей.

— Знаю.

— Возможно, большинство настоящие.

— Возможно.

— Но мы не можем отличить одни от других.

— Пока.

Я снова углубилась в документы. Через несколько минут обнаружила заметку, где упоминалось отдельное «хранилище наследственных карт».

— Здесь ссылка на приложение.

Эрвин посмотрел.

— Другой ящик?

— Номер двенадцать.

Мы нашли его в дальней части секции. Он стоял высоко. Эрвин подвинул небольшую лестницу.

— Я достану.

— Я легче.

— Я выше.

— Удивительно убедительный аргумент.

Он поднялся на две ступени. Я держала лестницу. Ящик оказался тяжёлым.

— Осторожно.

— Я дракон.

— Поздравляю. Гравитация всё равно существует.

— Вы уверены?

— Я сегодня уже достаточно экспериментировала с фундаментальными законами. Этот оставим.

Эрвин снял ящик. В этот момент одна ножка лестницы скользнула по каменному полу. Я инстинктивно схватилась за его ногу. Он удержался, но ящик качнулся.

— Поставьте вниз!

— Сначала отойдите.

— Куда?

Узкий проход между стеллажами оставлял мало места. Эрвин спустился, прижимая ящик к груди, и мне пришлось отступать, пока спина не коснулась холодного шкафа. Он поставил ящик на ближайшую полку. И обнаружилось, что мы стоим практически вплотную. Очень практичная ситуация. Совершенно рабочая. Если не учитывать то, что одной рукой Эрвин упирался в шкаф рядом с моей головой, а второй всё ещё удерживал ящик от падения.

— Всё? — спросила я.

Голос прозвучал нормально. Почти.

— Всё.

Он не отодвинулся. Я тоже. В узком проходе пахло старым деревом и холодным камнем. Свет из соседней комнаты доходил сюда слабо, и лицо Эрвина оказалось наполовину в тени.

— Вы держали лестницу плохо, — сказал он.

— Вы слишком много весите.

— Это был ящик.

— Конечно.

— Вы испугались.

— Что вы свалитесь на меня.

— Не свалился.

— Именно благодаря моей блестящей работе с лестницей.

Его взгляд опустился к моим губам. Совсем ненадолго. Но теперь я уже достаточно хорошо читала его лицо. И вдруг стало ясно, что если мы продолжим стоять так ещё несколько секунд, разговор о лестнице окончательно потеряет смысл. Я первой вышла из прохода.

— Документы.

— Да.

Эрвин взял ящик. Голос тоже стал чуть ниже. Мы вернулись за стол. Первые несколько минут оба были удивительно сосредоточены на работе. Слишком сосредоточены. Я почти улыбнулась. Метка действительно отсутствовала. Но проблема почему-то осталась.

В ящике номер двенадцать находились родовые карты. Не семейные деревья в привычном виде. Сложные схемы, где каждая фамилия соединялась с десятками тонких линий. Рядом стояли числовые значения и магические обозначения.

— Вот Кастены, — сказал Эрвин.

Я нашла его род. Линия родителей. Дальше — его имя. Рядом с ним несколько пустых колонок.

— Почему пустые?

— Видимо, карта создавалась до моего рождения.

— Но имя есть.

Мы замолчали. Имя было вписано позже. Тем же способом наложения. Я провела пластиной. Под ним появился код. Точно такой же, как на нашей предварительной карточке.

— Вас добавили после рождения, — сказала я.

— И сразу рассчитали будущие сочетания.

— Возможно.

На соседней странице нашлось имя Сольвейг. Одиннадцать лет. Рядом — линия Эсмаров. Соединение с Кастенами. Я почувствовала, как по спине прошёл холод.

— Вот почему наша карточка появилась восемнадцать лет назад.

Эрвин смотрел на схему.

— Кто-то решил, что наши роды должны соединиться.

— Да.

— Но почему именно Сольвейг?

— Это пытаюсь понять.

В показателях было несколько повторяющихся символов. Я стала сопоставлять их с описаниями комиссии.

— Здесь важен не человек.

— Что?

— Смотрите. На каждой паре, которую комиссия считает приоритетной, есть четыре показателя. Стабильность, сила источника, наследуемость и…

Я не смогла прочитать четвёртый термин. Эрвин наклонился.

— Совместимость преобразования.

— Что это значит?

— Для драконов — вероятность, что потомки сохранят полноценную способность к обращению.

Вот оно.

— То есть комиссия действительно занималась наследниками.

— Да.

— Они не искали идеальные пары. Они подбирали роды, которые дадут наиболее сильное следующее поколение.

Эрвин не ответил. Я увидела, как он смотрит на собственное имя. На линию родителей. На меня.

— Получается, мои родители…

— Не спешите.

— Их сочетание тоже должно быть здесь.

Мы нашли. Показатели Рудольфа Кастена и Аделии Норвен были почти идеальными. Рядом стояла пометка: «Высокая вероятность устойчивого наследника мужской линии». Эрвин медленно отвернулся. Я уже знала, кого они имели в виду. Его.

— Эрвин.

— Не надо.

— Хорошо.

Я продолжила работать. Через несколько минут он сам заговорил.

— Значит, меня действительно планировали.

Я не стала притворяться, что не понимаю.

— Как наследника — возможно.

— Мои родители поженились после вмешательства комиссии. Через три года родился я. Дом Кастен получил права Норвенов. Всё совпало.

— И всё равно не доказывает, что ваши родители не любили друг друга.

— Знаю.

Он провёл ладонью по лицу. Впервые за весь день я увидела его по-настоящему уставшим. Не главой рода. Не советником. Не драконом, возле которого люди автоматически освобождают дорогу. Просто мужчиной, который за несколько часов узнал, что самые важные события его семьи могли быть рассчитаны людьми, умершими сотни лет назад.

— Хотите выйти? — спросила я.

— Куда?

— Наверх. В доме наверняка есть комната, где нет документов, разрушающих вашу биографию.

Он тихо усмехнулся.

— Есть.

— Тогда пойдём.

— Нам нужно закончить.

— Документы никуда не уйдут.

— Флавия может действовать быстрее.

— И поэтому нам нужен человек, способный завтра говорить с ней, а не набор раздражённых рефлексов.

Эрвин взглянул на меня.

— Вы сейчас отправляете меня отдыхать?

— На десять минут.

— Это приказ невесты?

— Совет человека, который видит, что вы уже дважды прочитали одну строку и не заметили.

Он взглянул на документ.

— Дважды?

— Трижды, если хотите точности.

— Хорошо.

Мы поднялись наверх. В холле было темно. Эрвин зажёг несколько настенных кристаллов и повёл меня в небольшую комнату с окнами в сад. Здесь чехлов на мебели не было. Два кресла. Низкий стол. Старый книжный шкаф. На стене — ещё один семейный портрет. На этот раз Эрвин был ребёнком.

Лет восьми. Он сидел между родителями и выглядел настолько недовольным необходимостью неподвижно позировать, что я рассмеялась.

— Что?

Я указала на портрет.

— У вас уже тогда было лицо человека, которому художник задолжал объяснение.

Эрвин посмотрел.

— Я хотел уйти.

— Видно.

— Мать обещала, что это займёт полчаса.

—И?

— Четыре часа.

— Предательство, которое невозможно забыть.

Он сел в кресло. Я устроилась напротив. Несколько секунд мы просто смотрели на детский портрет.

— Вы были счастливы? — спросила я.

Эрвин не ответил сразу.

— Да.

— Тогда комиссия этого не отнимет.

— Вы очень уверенно разделяете причины и последствия.

— Потому что иначе можно сойти с ума.

Он взглянул на меня. Я продолжила:

— Если завтра выяснится, что кто-то каким-то образом устроил моё появление в этом мире, это не сделает каждый мой сегодняшний выбор чужим.

— Вы думаете, ваше появление тоже связано с Реестром?

— Не знаю.

— Но допускаете.

— После записи о смерти я допускаю почти всё.

— И вас это не пугает?

Я улыбнулась.

— Конечно пугает.

— Вы редко показываете.

— Вы сегодня уже обвиняли меня в этом.

— Наблюдал.

— Тем хуже.

Он помолчал.

— Чего вы боитесь больше всего?

Вопрос оказался слишком личным. Особенно после того, как несколько часов назад мы договорились не требовать секретов, не связанных с расследованием. Я могла не отвечать. Но почему-то захотела.

— Что прежняя Сольвейг вернётся.

Эрвин нахмурился.

— Объясните.

— Это её тело. Её имя. Её дом. Если она действительно умерла, я не знаю, почему оказалась здесь. А если не умерла окончательно? Если однажды она просто… вернётся?

— И что произойдёт с вами?

— Именно.

Я посмотрела на свои руки.

— Я даже не знаю, существую ли здесь как отдельный человек с точки зрения вашей магии. Реестр увидел тело и сообщил, что Сольвейг мертва. А потом всё равно попытался связать меня с вами.

— Дракон чувствует вас.

— Он чувствовал и тело.

— Не только.

— Мы не знаем.

Эрвин наклонился вперёд.

— Я знаю одну вещь.

— Какую?

— Женщина, с которой я спорил сегодня в Зале, не похожа на пустое место, временно занявшее чужую жизнь.

Я подняла глаза.

— Очень романтично.

— Я стараюсь.

Улыбнулась, хотя в горле неожиданно стало тесно.

— Спасибо.

— Вы мне поверили?

— Частично.

— Прогресс.

— Не привыкайте.

— Уже поздно.

Фраза повисла между нами. Я взглянула на него. Эрвин, кажется, сам понял, насколько личной она прозвучала. Но не забрал слова обратно.

— Теперь мой вопрос, — сказала я.

— Спрашивайте.

— Вы боитесь, что всё, что чувствуете рядом со мной, создаёт остаток метки?

Его лицо стало серьёзным.

— Да.

Честно. Без попытки сделать ответ красивее.

— Я тоже.

— Поэтому условие о поцелуях?

Я почувствовала тепло в лице.

— В том числе.

— Разумное условие.

— Вы пытались торговаться.

— Я уточнял.

— Конечно.

Он улыбнулся. Потом снова стал серьёзным.

— Но есть проблема.

— Какая?

— Чем больше времени проходит без метки, тем меньше это объяснение меня устраивает.

Я не отвела взгляд.

— Почему?

— Потому что утром рядом с вами я чувствовал магическое требование. Сейчас его нет.

— А что есть?

Эрвин очень медленно ответил:

— Желание.

Вот теперь никаких документов между нами не осталось. Никакого архива. Никакого Совета. Даже расследование отступило на несколько шагов.

— Это опасный ответ, — сказала я.

— Вы спросили.

— Напомните включить в следующий договор право не получать настолько честные ответы.

— Следующего договора не планируется.

— Правильно. Семь дней.

Он смотрел на меня. Я понимала, что должна снова пошутить. Вернуться к хранилищу. К схемам. К любой теме, в которой существовали понятные линии, даты и доказательства. Вместо этого спросила:

— Если метка действительно оставила что-то после себя, как мы узнаем?

— Не знаю.

— Очень полезно.

— Могу придумать уверенный ответ, если вам станет легче.

— Не станет.

— Тогда придётся жить с неопределённостью.

— Ненавижу её.

— Заметил.

Я поднялась.

— Десять минут закончились.

Эрвин тоже встал. Мы оказались рядом. Снова. Но теперь никакой узкий проход не заставлял. Я могла сделать шаг к двери. Он тоже. Никто не сделал.

— Сольвейг.

— Да?

— В договоре запрещены поцелуи.

— Я помню собственные условия.

— Хорошо.

— Почему вы напоминаете?

— Потому что собираюсь спросить разрешение нарушить одно.

Моё сердце совершенно непрофессионально ускорилось.

— Вы ужасный переговорщик.

— Почему?

— Только что сами напомнили мне, что это запрещено.

— Я предпочитаю, чтобы вы знали, на что соглашаетесь.

Вот именно. Опять. Выбор. Он всегда возвращал его мне даже тогда, когда это было неудобно ему самому. Я смотрела на человека, которого утром магия пыталась навязать мне как готовую судьбу. И впервые за день захотела сделать что-то не вопреки этой судьбе и не ради расследования.

Просто потому, что хотела.

— Один раз, — сказала я.

Эрвин не приблизился сразу.

— Уверены?

— Не заставляйте меня передумывать бесконечными проверками.

— Это «да»?

— Да.

Только после этого он коснулся меня. Сначала ладонью щеки. Так осторожно, что этот жест оказался сильнее любой уверенности, которую он демонстрировал перед Советом. Я сама сократила оставшееся расстояние. Поцелуй не был похож на магический удар. Ничего не вспыхнуло. На запястье не появилась метка. Старый дом не содрогнулся от узнавания истинных.

И именно поэтому я почувствовала гораздо больше. Тёплые пальцы Эрвина у виска. Его короткую паузу, когда он дал мне возможность отступить уже после первого прикосновения. Собственное решение не отступать. Поцелуй стал глубже совсем немного, без спешки, и в какой-то момент я перестала анализировать даже это.

Просто позволила себе несколько секунд, в которых не требовалось ничего доказывать. Когда мы отстранились, Эрвин не убрал руку сразу. Я тоже держала пальцы на его плече. Мы молчали. Не потому, что нечего было сказать. Потому что оба думали об одном. Я первой посмотрела на своё запястье.

Чисто. Эрвин заметил. Его ладонь медленно опустилась.

— Ничего.

— Да.

— Это хорошо?

Я взглянула на него.

— Не знаю.

Он почти улыбнулся.

— Теперь звучите как я.

— Не радуйтесь.

Мы снова замолчали. Радость от того, что метка не появилась, смешивалась с гораздо более неприятным вопросом. Она могла не появиться и всё равно влиять. Остаточный отклик. Какая-нибудь магическая связь, которую мы ещё не понимали. Неужели я поцеловала его потому, что хотела сама? Я знала ответ ровно до того момента, пока не начала сомневаться.

Эрвин, похоже, столкнулся с тем же.

— Я хотел этого до того, как спросил, — сказал он.

— Сильное доказательство.

— Никакого другого нет.

— Так и есть.

— Вы жалеете?

Я подумала.

— Нет.

Он посмотрел прямо мне в глаза.

— Я тоже.

Вот и всё. Больше мы не обсуждали. Пока. Потому что любой следующий вопрос завёл бы нас туда, где не существовало ни древнего закона, ни просмотровой пластины, способной показать скрытый слой.

— Идём работать, — сказала я.

— Разумное спасение.

— От чего?

— От второго нарушения договора.

Я резко посмотрела на него. Эрвин уже шёл к двери.

— Вы это специально?

— Что именно?

— Ничего.

Его тихий смех догнал меня на лестнице.

После возвращения в хранилище работать стало одновременно легче и сложнее. Легче, потому что мы перестали делать вид, будто ничего между нами не происходит. Сложнее, потому что теперь я слишком хорошо знала, как звучит его дыхание в нескольких сантиметрах от моего лица. Я решительно занялась схемами.

— Нам нужно понять, что именно считывает Камень.

— Мы уже знаем: совместимость родов.

— Не совсем. «Совместимость» — итог. Мне нужен исходный показатель.

Эрвин сел рядом.

— Зачем?

— Потому что если узнаем, что получает механизм на входе, поймём, чем отличаются исходная истинность и система комиссии.

Я разложила перед собой четыре схемы. Самая древняя описывала «свободный отклик источников». Поздняя — «родовой резонанс». Ещё более поздняя — «приоритетное сочетание». На последней появился отдельный блок, похожий на фильтр.

— Смотрите. Сначала Камень получает какой-то набор признаков двух людей. Раньше он сравнивал их напрямую.

— А комиссия?

— Добавила таблицу приоритетов.

— То есть если определённое сочетание родов признано желательным, Камень показывает его независимо от исходного отклика?

— Возможно. Но тогда непонятно, почему нужна конкретная церемония в конкретный день.

Я взяла родовую карту. На ней были обозначения людей задолго до прохождения Камня.

— Они могли рассчитывать результат заранее.

— Потому что данные существовали с рождения.

— Вот.

Я почувствовала, что приблизилась к чему-то важному.

— Если бы Камень действительно читал душу, расчёт до встречи людей был бы невозможен.

— Почему?

— Потому что личность меняется. Человек в одиннадцать и тот же человек в двадцать девять — не одно и то же в психологическом смысле. Опыт, решения, отношения. Но наша карточка была создана, когда Сольвейг было одиннадцать.

Эрвин задумался.

— Возможно, душа имеет неизменный магический рисунок.

— Тогда моя должна была всё сломать.

Он резко посмотрел на меня. Вот оно.

— Именно, — сказала я. — Я не Сольвейг. По крайней мере не та, для которой восемнадцать лет назад создавали запись.

— Но Камень всё равно назвал вас.

— Да.

Я взяла схему ближе.

— Значит, либо он не заметил подмены души…

— Либо не искал её.

Я взглянула на Эрвина. Он уже понял направление.

— Подождите.

Я начала перебирать записи комиссии быстрее. «Источник». «Родовой показатель». «Наследственная устойчивость». «Линия». Одни и те же слова. Ни одного прямого упоминания души в технических описаниях. Только в более поздних законах и публичных толкованиях.

— Дайте ту карточку.

Эрвин передал нашу предварительную запись. Я сравнила код с родовой картой. Совпал. Не имя. Не дата. Код рода. Эсмар — определённая последовательность символов. Кастен — другая.

— Здесь идентификатор не человека.

— А рода.

— Да.

Я достала ещё один лист. На нём описывалась процедура внесения новорождённого в старый Реестр. Рядом с именем ребёнка ставился «ключ происхождения».

— Эрвин, как регистрируют ребёнка после рождения?

— Имя, родители, родовая печать.

— Магически?

— Родовая печать подтверждает происхождение.

— Откуда она его знает?

Он задумался.

— Реагирует на кровь рода.

Я перестала двигаться.

— Что?

— Родовая магия передаётся по крови. Печати Кастенов узнают членов семьи поэтому. Вы видели у двери Старого дома.

Я посмотрела на схему замка, затем на родовую карту. В голове один за другим встали на место несколько фрагментов. Старый дом принял Эрвина по родовой линии. Меня впустил как связанную с ним через официальный статус или через странный остаточный отклик. Но предварительная карточка не могла знать мою нынешнюю душу.

Её создали для тела Сольвейг. И Камень утром всё равно выполнил старое назначение. Что осталось тем же? Тело. Происхождение. Род Эсмар. Я вскочила и потянула к себе последнюю схему.

— Свет.

Эрвин подвинул фонарь.

— Ниже.

Он опустил. Я провела металлической пластиной над техническим описанием. Появился скрытый текст. Очень мелкий. «Образцы родового резонанса передаются к центральному камню через регистрационные печати». Образцы. Родового. Резонанса. Дальше: «При достаточном совпадении наследственных линий допускается создание предварительного приоритета до достижения сторонами возраста определения». Я прочитала дважды.

Потом третий раз. Эрвин ждал.

— Что?

Я не ответила. Взяла другую страницу. Там была схема Камня, окружённого линиями, каждая из которых вела к знакам древних родов. Не души. Рода. Наследственные линии. Я почувствовала, как внутри всё становится неприятно ясным. Вот почему система сработала на мне. Ей было всё равно, кто смотрит из глаз Сольвейг Эсмар.

Она увидела тело той же женщины. Тот же род. Те же наследственные признаки. Она не могла заметить, что человек внутри изменился, потому что никогда не проверяла человека в том смысле, который всем объясняли. Эрвин положил ладонь рядом со схемой.

— Сольвейг?

Я медленно подняла голову.

— Я поняла, почему Реестр не заметил, что я другая.

Он замер.

— Почему?

Я повернула к нему страницу.

— Потому что душа ему вообще не нужна.

В серых глазах появилось непонимание. Я указала на повторяющиеся обозначения, на код Сольвейг, на линию Эсмаров и техническую схему Камня.

— Эрвин… он вообще не ищет души.

— Что тогда он ищет?

Теперь ответ был написан перед нами во всех этих документах, просто несколько столетий никто не хотел читать их вместе.

— Кровь.

Глава 7. Истинная ложь

Глава 7. Истинная ложь

— Кровь.

Эрвин не переспросил сразу. Он смотрел на схему перед нами так, словно надеялся, что от нескольких дополнительных секунд линии перестроятся и дадут менее неприятный ответ. Они не перестроились. На родовой карте Сольвейг Эсмар оставалась набором наследственных обозначений, соединённых с линией Кастенов задолго до нашей сегодняшней встречи. На другой странице повторялся тот же код. Рядом с ним стояли показатели устойчивости рода, способности к обращению и вероятности передачи определённых свойств потомкам.

Нигде не было ничего, что хотя бы отдалённо напоминало описание характера человека. Никаких предпочтений. Никаких поступков. Никаких чувств. И уж тем более ничего, способного отличить женщину, которая родилась Сольвейг Эсмар, от меня — человека, оказавшегося в её теле четыре дня назад.

— Объясните полностью, — наконец сказал Эрвин.

Я придвинула к себе древнюю схему.

— Смотрите на последовательность. Когда ребёнка регистрируют, ему присваивают ключ происхождения. Этот ключ создаётся родовой печатью и связан с кровью. Потом данные уходят в Центральный Реестр. К моменту церемонии Камню уже не нужно узнавать человека заново. У него есть всё, что система считает важным.

— Происхождение.

— Да. И набор наследственных характеристик.

Эрвин провёл пальцем вдоль одной из колонок, не касаясь бумаги.

— Стабильность обращения. Сила линии. Наследуемость.

— Совместимость преобразования, — добавила я. — Мы уже видели эти четыре показателя. Именно их комиссия использовала при расчётах.

— Но первоначальный Камень работал иначе.

Я кивнула.

— Судя по старым материалам, очень иначе. Он считывал то, что они называли свободным откликом источников. Причём сам документ прямо признавал, что результат может меняться с возрастом, обстоятельствами знакомства и личным выбором людей.

— То есть старый механизм зависел от самих людей.

— Именно. И поэтому комиссия объявила его недостаточно надёжным для государственных целей.

Эрвин усмехнулся, но в этом звуке не было веселья.

— Надёжность.

— Для человека и для чиновника это не всегда одно и то же.

Я положила рядом позднюю схему.

— Смотрите, что они сделали потом. Вместо того чтобы ждать живой реакции двух людей, они взяли показатели, которые можно определить заранее и которые почти не меняются. Происхождение. Родовую силу. Наследственные особенности.

— И возможность сильного потомства.

— В первую очередь.

Он поднял голову.

— Тогда почему современный Реестр вообще продолжает называть это истинностью?

— Потому что переименовать систему было бы значительно труднее, чем изменить её изнутри.

Я говорила и сама чувствовала, насколько страшно складываются детали. Передо мной больше не лежала одна повреждённая запись. И даже двадцать семь изменённых союзов уже не казались главным открытием. Они были только местами, где кто-то вмешался особенно грубо. Вся система после реформы могла работать на другом принципе.

— Двадцать семь карточек, — сказал Эрвин, словно пришёл к тому же выводу. — Мы считали, что нашли двадцать семь подделок.

— Мы действительно нашли двадцать семь случаев ручного вмешательства.

— Но теперь?

— Теперь я думаю, что это лишь союзы, где обычного расчёта было недостаточно.

Он нахмурился.

— Объясните.

Я взяла чистый лист и нарисовала два круга.

— Предположим, Реестр сравнивает всех людей по родовым показателям и выбирает наиболее выгодное сочетание из доступных. Большинство случаев вообще не требуют вмешательства. Система сама выдаёт тот результат, под который её переписали несколько веков назад.

— А двадцать семь?

— Кому-то понадобились конкретные пары.

Я провела линию между кругами.

— Не просто хорошие сочетания. Политически необходимые. Земля, наследование, голоса в Совете, соединение определённых родов. Тогда появляется предварительная карточка, дополнительный приоритет и верхний слой метки, который заставляет Камень выбрать именно нужного человека.

Эрвин смотрел на рисунок.

— Значит, существует два уровня лжи.

— Я бы сказала иначе. Есть системная подмена смысла и есть отдельные вмешательства.

— Вы удивительно аккуратно называете ложь.

— Профессиональная привычка. Если завтра придётся доказывать это перед людьми, которые не хотят верить, слово «ложь» само по себе нам не поможет.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы уже думаете о завтрашнем разговоре.

— О сегодняшнем.

— Уже утро.

Я повернулась к узкому окну под потолком хранилища. За стеклом действительно проступал сероватый свет.

— Прекрасно.

— Вы не спали.

— Вы тоже.

— Я дракон.

— Это не универсальное объяснение любой глупости.

— Я не говорил, что мне не нужен сон.

— Тогда тем более.

Он улыбнулся. Странно, что после нескольких часов работы, нашего поцелуя и открытия государственного обмана эта улыбка всё ещё могла сбить мне мысль. Я быстро вернулась к документам.

— Нам нужно найти одно.

— Что?

— Формулу выбора.

— Здесь сотни страниц.

— Не математическую формулу в привычном смысле. Что-то, что прямо описывает приоритет. Если мы скажем Флавии, что современный Реестр выбирает по крови, она может ответить, что родовые показатели — только один из факторов.

— Думаете, она ответит так?

Я вспомнила спокойное лицо главы Палаты.

— Думаю, она ответит лучше.

Эрвин понял.

— Потому что знает систему.

— Потому что вчера она ни разу не удивилась настолько, насколько должна была.

— При нашей первой встрече вы решили, что она что-то скрывает.

— Не потому, что она злая. Как раз наоборот. Она слишком уверенно чувствовала себя рядом с информацией, которая должна была разрушить её представление о собственной работе.

Он медленно кивнул.

— И знала срок помолвки.

— Да.

— Значит, найдём доказательство до разговора.

Мы снова занялись бумагами. На этот раз искали не отдельные имена, а слова, которыми комиссия описывала выбор. Через полчаса стало ясно, что создатели поздней версии Реестра очень хорошо понимали ценность неясных формулировок. Они почти нигде не писали: «выбрать мужчину и женщину, чья кровь даст наиболее сильного наследника».

Вместо этого встречались выражения о «сохранении полноты рода», «предотвращении ослабления линии», «поддержании высшего обращения» и «стратегической устойчивости древних домов». Я читала их одно за другим.

— У вас здесь даже заговоры пишут канцелярским языком.

— Это не заговор.

— Пока не уверена.

— Комиссия действовала официально.

— Значит, государственная подмена.

— Так точнее.

— Вы быстро учитесь.

Он протянул мне ещё один лист.

— Здесь что-то есть.

Текст начинался как обычное описание испытаний, но ниже стояла таблица. Четыре колонки. В первой — род. Во второй — показатель устойчивости. В третьей — возможные сочетания. В четвёртой — итоговый приоритет. Я стала читать примечание. И почувствовала, как внутри всё медленно сжимается.

— Нашла.

Эрвин подошёл.

— Читайте.

— «При наличии нескольких совместимых линий Центральный Реестр обязан отдавать преимущество сочетанию, обеспечивающему максимальное сохранение наследственного потенциала».

Он нахмурился.

— Дальше.

— «Эмоциональная склонность сторон не является устойчивым показателем и не учитывается при окончательном выборе».

Несколько секунд мы просто смотрели на фразу. Вот и всё. Не предположение. Не моя интерпретация. Не догадка, построенная на схемах. Прямой текст. Эрвин взял документ. Прочитал сам. Потом ещё раз.

— Любовь действительно не входит в расчёт, — сказал он.

— Не входит.

— Вообще.

— По крайней мере в поздней системе комиссии.

Он сел. Я уже видела это вчера, когда мы нашли запись родителей. Та же попытка перестроить внутри себя вещь, которую раньше не приходилось ставить под сомнение. Только теперь масштабы были другими.

— Всё, что нам рассказывали об истинности…

— Может быть красивым объяснением уже существующей системы.

— «Души узнают друг друга».

— В технических документах душ нет.

— «Камень видит того, кого человек сам однажды полюбил бы».

— Комиссия прямо исключила эмоциональную склонность.

— «Истинные всегда подходят друг другу».

— По крови, возможно.

Он взглянул на меня.

— Вы понимаете, сколько браков построено на этом?

— Да.

— Нет, — сказал Эрвин. — Думаю, пока ни вы, ни я не понимаем.

Я не стала спорить. Он был прав. Мы видели двадцать семь вмешательств. Но через Реестр проходили поколения. Тысячи людей. Десятки тысяч. Некоторые были счастливы. Некоторые, вероятно, нет. И почти каждый верил, что магия увидела не род, не вероятность сильных детей и не интересы государства. Человека.

— Надо ехать, — сказал Эрвин.

Я посмотрела на окно. Свет становился ярче.

— В Палату?

— Если не явимся, Флавия получит формальный повод объявить вас уклоняющейся от разбирательства.

— Вы удивительно быстро привыкли говорить о моих отношениях с государством.

— За несколько часов они стали насыщеннее, чем у большинства людей за жизнь.

— Не спорю.

Мы собрали документы. Оригиналы оставались в хранилище Кастенов. С собой Эрвин взял только две заверенные родовой печатью копии: таблицу приоритетов и страницу, где эмоциональная склонность исключалась из расчёта. Я задержала руку на папке.

— Если Флавия знает о Старом доме?

— Не должна.

— Вчера она не должна была знать про семь дней.

— Поэтому копии разделим.

— Одна у вас?

— Одна у вас.

Он протянул мне лист. Я спрятала его во внутренний карман плаща.

— А если нас обыщут?

Эрвин посмотрел так, будто сама идея его заинтересовала исключительно как нарушение протокола.

— На официальном разбирательстве главы дома Кастен?

— Я всего четыре дня в Империи. Не знаю, что у вас считается нормальным.

— Это не считается нормальным.

— Уже лучше.

— Но сегодня я бы не стал рассчитывать на норму.

— Ещё лучше.

Мы поднялись из хранилища. В холле задержались возле портрета его родителей. Эрвин сам остановился. Я ничего не сказала. Он долго смотрел на мать и отца.

— Если Флавия подтвердит, что система действует именно так, — произнёс он, — мне придётся пересмотреть почти всё, чему отец учил меня о долге рода.

— Не обязательно всё.

— Он верил в сохранение линии.

— Верить в семью и верить в право государства назначать человеку пару — не одно и то же.

— Для драконьих домов эти вещи веками почти не разделяли.

— Тогда придётся начать.

Он взглянул на меня.

— Вы произносите это легко.

— Нет.

Я подошла ближе.

— Просто у меня нет ваших воспоминаний. Мне легче смотреть на систему со стороны. Но это не означает, что я не понимаю цену.

— Пока мы даже не знаем её.

Почему-то эта фраза запомнилась.

По дороге в столицу мы почти не разговаривали. Усталость наконец догнала меня, но уснуть напротив Эрвина оказалось невозможно не из-за тревоги и даже не из-за предстоящей встречи с Флавией. Из-за поцелуя. Стоило закрыть глаза, как я вспоминала не сам момент близости, а его вопрос. «Уверены?»

Он спросил разрешение даже после того, как я уже согласилась нарушить собственное правило. На фоне всего, что мы узнали об истинности, эта деталь приобрела слишком большой вес. Система веками объясняла людям, что их выбор вторичен. Эрвин, выросший внутри неё, снова и снова возвращал выбор мне.

И я не могла решить, облегчает это сомнения насчёт остатка метки или делает их ещё мучительнее. Если чувства были моими, я уже начала привязываться к человеку, которого знала чуть больше суток. Если не моими… Нет. Вот эту мысль я пока отказывалась заканчивать.

— Вы опять смотрите на запястье, — сказал Эрвин.

Я подняла голову.

— Вы опять наблюдаете.

— Вы сидите напротив.

— Очень удобное оправдание.

Он опустил взгляд к моей руке.

— Вы думаете о вчерашнем?

Я могла уточнить, о какой именно части вчерашнего он говорит. Не стала.

— Да.

— Я тоже.

—И?

— Ничего нового.

— Великолепно.

— Вы предпочли бы, чтобы я за ночь получил ответ на вопрос о природе наших чувств?

— Было бы удобно.

— Вы сами говорили, что удобство опасно.

— Иногда я сама себе мешаю.

Он улыбнулся.

— Тогда предлагаю пока считать фактом только то, что произошло добровольно.

Я взглянула на него.

— Поцелуй?

— Вы сказали «да».

— Вы тоже хотели.

— Да.

— Метка не появилась.

— Да.

— Но остаточная связь могла остаться.

— Могла.

— И вы по-прежнему ничего не знаете.

— В этом вопросе мы удивительно равны.

Я отвернулась к окну.

— Хорошо.

— Что именно?

— Пока оставим так.

— Как?

— Не будем объявлять поцелуй ни судьбой, ни ошибкой.

Эрвин помолчал.

— Мне подходит.

— Даже если выяснится, что это была магия?

— Тогда придётся поцеловать вас ещё раз после полного устранения её влияния и сравнить.

Я резко повернула голову. Он выглядел совершенно серьёзным. Слишком серьёзным.

— Вы специально.

— Что?

— Ничего.

— Опять?

Я поймала улыбку и раздражённо отвернулась. Тихий смех Эрвина сопровождал нас до городских ворот.

У Палаты нас ждали. Это стало понятно ещё до того, как карета остановилась. На ступенях не было толпы, журналистов или любопытных. Только Левена Торс и двое служителей в бордовом. Слишком аккуратно. Слишком организованно. Левена посмотрела на нас обоих. Сначала на Эрвина. Потом на мой плащ.

— Вы провели ночь не в городской резиденции.

Не вопрос. Эрвин спустился первым.

— Это относится к предмету разбирательства?

— Пока нет.

— Тогда доброе утро, инспектор.

Левена перевела взгляд на меня.

— Госпожа Эсмар.

— Пока ещё жива.

Она почти улыбнулась.

— Центральный Реестр с вами по-прежнему не согласен.

— Приятно, что хоть в чём-то он последователен.

— Глава Палаты ждёт.

— Одна?

— Нет.

— Совет?

— Не сегодня. Разбирательство внутреннее.

Я взглянула на Эрвина. По нашему соглашению он имел право присутствовать как представитель семьи. Левена это знала.

— Лорд Кастен допущен, — сказала она до вопроса. — Ваша помолвка зарегистрирована.

— Удивительно.

— Что?

— Закон сработал без дополнительного толкования.

Левена тяжело выдохнула.

— Госпожа Эсмар, ещё нет девяти утра.

—И?

— Я начинаю понимать, почему служители вчера выглядели уставшими.

— Значит, мы на пути к взаимопониманию.

Эрвин тихо сказал:

— Сольвейг.

— Помню. Умеренные споры.

Левена посмотрела на него.

— Боюсь спрашивать.

— И правильно, — ответили мы одновременно.

Она покачала головой и повела нас внутрь. На этот раз маршрут отличался от вчерашнего. Мы не пошли в зал Совета. Поднялись на третий этаж, прошли по длинной галерее и остановились возле высоких дверей с серебряным знаком Палаты. Кабинет Флавии оказался неожиданно простым. Большое окно. Стол.

Несколько шкафов. Ни одного предмета, который бы кричал о должности хозяйки. Флавия сидела у окна и читала документ. Когда мы вошли, она закончила строку, аккуратно положила лист на стол и только потом поднялась.

— Лорд Кастен. Госпожа Эсмар.

— Леди Роэн, — ответил Эрвин.

Я просто кивнула. Левена осталась у двери. Флавия указала на кресла.

— Прошу.

Мы сели рядом. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы я чувствовала присутствие Эрвина без всякой магии. Флавия вернулась на своё место.

— Полагаю, вы почти не спали.

Я взглянула на неё.

— Теперь вы знаете и это?

— Вы оба выглядите как люди, которые всю ночь читали документы.

— Или как люди после очень короткой помолвки.

Эрвин едва заметно кашлянул. Флавия улыбнулась.

— Насколько понимаю, срок пока не изменился?

Я больше не собиралась делать вид, будто не заметила.

— Семь дней?

— Семь.

— Откуда вы знаете?

Левена возле двери слегка напряглась. Флавия же осталась спокойной.

— Из архивной отметки.

— Нисса сказала, что соглашение не помещалось в общую систему.

— И была права. В общую — нет.

— А в какую?

— Любой частный договор, используемый для получения доступа к материалам Палаты, создаёт служебный отпечаток. Я вижу не содержание соглашения, а юридические параметры, на основании которых был открыт фонд.

— В том числе срок.

— В том числе.

Я несколько секунд смотрела на неё. Объяснение было логичным. И всё же оставался вопрос.

— Почему вчера не сказали?

— Вы не спрашивали прямо.

— Вы специально позволили нам подозревать утечку?

— Мне было интересно, кому вы доверяете.

Эрвин стал заметно холоднее.

— Ниссе.

— Я знаю.

— Вы проверяли её?

— Я проверяла вас.

— Зачем?

Флавия сложила руки на столе.

— Потому что вчера утром неизвестная женщина публично разрушила метку, существование которой считалось окончательным. Через несколько часов эта женщина вместе с главой дома Кастен получила доступ к закрытому фонду, где хранятся материалы, способные поставить под сомнение современную систему истинности.

Вот теперь никакой игры не осталось. Я взглянула на неё.

— Значит, вы знаете.

— Да.

Ответ прозвучал просто. Не «о чём именно?». Не попытка выиграть время. Да. Эрвин слегка подался вперёд.

— Что именно вы знаете?

Флавия встретила его взгляд.

— Что Центральный Реестр в нынешнем виде не ищет любовь.

В комнате стало тихо. Даже Левена не пошевелилась. Я ожидала удовлетворения от того, что подозрение подтвердилось. Его не было. Только неприятная ясность.

— И не ищет души, — сказала я.

— Нет.

— Он работает по крови.

— Современная версия в основном — да.

— В основном?

— В ней сохранились элементы исходного отклика, иначе знак вообще не возникал бы у некоторых пар. Но окончательный приоритет строится на родовом соответствии.

Я вспомнила наши схемы.

— Значит, древний механизм не исчез полностью.

— Нет. Его подчинили другой системе отбора.

Эрвин положил ладонь на подлокотник.

— Кто?

Флавия посмотрела на него почти с сожалением.

— Ваши предки в том числе.

Он не изменился в лице. Но я почувствовала, как внутри него что-то сжалось.

— Отто Кастен.

Она кивнула.

— Среди прочих.

— Вы знаете о документах Старого дома.

Теперь Флавия впервые помедлила. Совсем немного.

— Я знала, что часть материалов комиссии осталась у древних родов. Не знала, сохранились ли у Кастенов технические схемы.

— Сохранились.

— Я предполагала.

— Почему не уничтожили?

Вопрос прозвучал жестче. Флавия ответила спокойно:

— Потому что я не уничтожаю историю, лорд Кастен.

Я не удержалась:

— Но Палата прекрасно живёт с законом, из которого исчезло «добровольно».

Она перевела взгляд на меня.

— Да.

— Вы знаете и об этом.

— Да.

— И продолжаете проводить церемонии.

— Да.

Три ответа. Ни одного оправдания. Это раздражало сильнее отрицаний.

— Тогда объясните, — сказала я. — Потому что пока всё выглядит довольно просто. Несколько веков назад группа людей решила, что государству удобнее управлять браками драконьих родов. Они переписали принцип Реестра, убрали реальное право отказа из понимания закона и оставили церемонию, в которой человеку сообщают, что решение уже принято. Палата знает об этом и продолжает.

— В общих чертах верно.

— И вас это устраивает?

— Нет.

Я не ожидала.

— Но вы защищаете систему.

— Да.

— Теперь я окончательно перестала понимать.

Флавия слегка откинулась на спинку кресла.

— Тогда начнём с причины, а не с результата.

Эрвин произнёс:

— Высшая комиссия по сохранению драконьих родов.

Она посмотрела на него.

— Вы нашли протоколы.

— Часть.

— Значит, знаете, зачем она была создана.

— Снижение силы старых линий.

— Не просто снижение силы.

Флавия встала и подошла к шкафу. Открыла его своим знаком. Достала толстую книгу. Положила перед нами.

— Это свод обращений великих домов за семьсот двадцать лет.

Эрвин открыл. На каждой странице шли фамилии и обозначения, смысл которых я пока не понимала. Флавия указала на первую колонку.

— Обычная драконья форма.

На вторую.

— Родовая.

На третью.

— Высшая.

Я взглянула на Эрвина.

— Есть несколько форм?

Он ответил сам:

— У некоторых древних родов.

— У всех когда-то были, — сказала Флавия. — По крайней мере согласно самым старым описаниям. Высшая форма значительно сильнее обычного обращения и теснее связана с родовой магией.

— Кастены способны на неё? — спросила я.

Эрвин кивнул.

— Да.

В голосе прозвучало что-то, чего я раньше не слышала. Не хвастовство. Гордость. Спокойная и глубокая, как часть собственного имени. Флавия перевернула несколько страниц.

— Семь столетий назад из сорока двух великих драконьих родов высшую форму сохраняли тридцать девять.

Она провела пальцем ниже.

— За следующие сто лет — двадцать восемь.

Ещё страница.

— Потом двадцать один.

— Почему? — спросила я.

— Родовая сила рассеивалась. Некоторые линии соединялись слишком близко и становились нестабильными. Другие, наоборот, теряли редкие свойства, если поколения выбирали партнёров за пределами совместимых родов. Я провела пальцем по датам и заметила странность: самое резкое падение начиналось уже после первых реформ комиссии. Пока это ничего не доказывало, но я запомнила.

— То есть драконьи способности действительно связаны с наследованием.

— Очень сильно.

— И комиссия решила подбирать браки.

— Сначала предлагать.

Эта поправка была важной.

— Что произошло потом?

Флавия посмотрела на старую книгу.

— Люди отказывались.

— Удивительно.

Она выдержала мою иронию.

— Для вас это очевидно. Для них последствия выглядели иначе.

— Какие?

— Великие дома тогда не были просто богатыми семьями, госпожа Эсмар. Высшие драконы удерживали часть защитных контуров столицы, служили живыми ключами старых крепостей, поддерживали соглашения с несколькими территориями, где обычная магия не действовала.

Я нахмурилась.

— То есть их сила имела практическое значение для Империи.

— Имеет до сих пор. Меньше, чем семьсот лет назад, но имеет.

Эрвин тихо сказал:

— Северный контур.

Флавия кивнула.

— Кастены.

Я взглянула на него. Он объяснил:

— Родовая печать Кастенов является одним из ключей к северной системе защиты. Глава дома должен обладать высшей формой, чтобы активировать её полностью.

— Никогда не упоминали.

— Мы были заняты другими вопросами.

— Например, выясняли, почему я официально умерла.

— Например.

Флавия продолжила:

— Когда сила домов стала падать, государство столкнулось с выбором. Оставить браки полностью свободными и за несколько поколений потерять большую часть древних способностей или вмешаться.

— Они вмешались.

— Да.

— Без согласия людей.

— Не сразу.

Она открыла другой раздел книги.

— Первые семьдесят лет комиссия публиковала рекомендации. Людям сообщали: вот союз, при котором вероятность сохранения родовой способности высока. Но окончательный выбор оставался свободным.

—И?

— Большинство выбирало не рекомендации.

— Потому что любили других людей?

— Иногда. Иногда из упрямства. Иногда из политики собственных семей. Причины были разными.

— А сила родов продолжала снижаться.

— Да.

Эрвин смотрел в книгу.

— Тогда изменили Реестр.

— Постепенно.

— Убрали свободный отклик.

— Не убрали. Сделали вторичным.

Я сказала:

— А потом перестали рассказывать, что он вообще когда-то был главным.

Флавия посмотрела на меня.

— Да.

В её голосе впервые появилась усталость. Настоящая. Не театральная.

— Почему? — спросила я. — Почему просто не сказали людям правду? Что Камень подбирает человека не по любви, а по наследственным признакам?

— Потому что тогда система перестала бы работать.

— То есть людей обманули ради послушания.

— Да.

Я ждала хотя бы попытки смягчить слово. Она не стала.

— Вы говорите это так спокойно.

— Я говорю это после двадцати двух лет работы с документами, которые не становятся другими от того, насколько эмоционально я их называю.

На секунду я неожиданно увидела в ней что-то знакомое. Тот же принцип, которым пользовалась сама. Факт прежде оценки. Только выводы у нас получались разные.

— Вы согласны, что это неправильно? — спросила я.

— Да.

— Но не хотите прекратить.

— Я хочу прекратить так, чтобы через два поколения мы не обнаружили, что свобода стоила Империи половины сил, на которых всё ещё держатся старые контуры.

— Вы говорите о людях как о способе сохранения магических ресурсов.

— А вы говорите о системе так, будто у неё нет последствий за пределами личной жизни двух человек.

— Потому что личная жизнь принадлежит этим двум людям.

— Согласна.

— Тогда где спор?

Флавия посмотрела прямо на меня.

— В том, что иногда два правильных принципа ведут к противоположным решениям.

Я замолчала. Вот теперь она перестала быть удобным противником. С человеком, который уверен в собственном праве распоряжаться чужими судьбами ради власти, спорить просто. С человеком, который понимает жестокость системы и всё равно считает альтернативу опаснее, — гораздо сложнее. Эрвин задал вопрос:

— Сколько родов сейчас сохраняют высшую форму?

Флавия перевернула книгу к последней странице.

— Семь.

Он застыл.

— Семь?

— Кастен. Роэн. Вельдар. Астерн. Хейл. Моррен. Таар.

Мне ничего не говорили фамилии. Эрвину — всё.

— Я думал, двенадцать.

— В пяти домах последние представители способны на неполное высшее обращение. Палата не объявляет это публично.

— Почему?

— Потому что их политический статус основан в том числе на способности выполнять обязанности древнего рода.

— Значит, часть великих домов уже держится на репутации.

— На законе и репутации.

Я посмотрела на Флавию.

— И на Реестре.

— Да.

— Он подбирает им кровь, которая должна вернуть способность.

— Или не дать потерять окончательно.

— Любой ценой?

Она отвела взгляд к окну.

— Нет.

— Тогда где предел?

Флавия ответила не сразу.

— Именно его я ищу последние годы.

Это прозвучало неожиданно.

— Вы хотите реформировать систему?

— Хочу.

— Каким образом?

— Вернуть реальное право отказа, но сохранить добровольную программу родовых сочетаний.

Я почти усмехнулась.

— То есть то, с чего всё начиналось семьсот лет назад.

— Да.

— И что тогда не сработало.

— Тогда людям не объясняли всей картины.

— А сейчас объясните?

— Если смогу убедить Совет.

Эрвин холодно сказал:

— Вы возглавляете Палату. Почему не начали раньше?

Флавия встретила его взгляд без обиды.

— Потому что до вчерашнего дня у меня не было доказательства, что старый механизм способен принять отказ без разрушения самого Реестра.

Я поняла первой.

—Поэтому вы не мешали нам войти в архив и выступить перед Советом. Хотели увидеть, сохранилась ли у старого механизма возможность отказа.

— Именно.

— Можно было сказать.

Флавия посмотрела на нас обоих.

— Если бы вчера утром глава Палаты попросила вас проверить возможность отмены истинности, вы бы ей поверили?

Мы с Эрвином почти одновременно промолчали. Ответ был очевиден.

— Значит, наши решения всё равно были частью вашей проверки. И не говорите, что вы просто не мешали: ваши служители пытались заставить меня подтвердить союз.

Флавия стала серьёзнее.

— Служители выполняли действующую инструкцию.

— Которую подписывает Палата.

— Да.

— То есть вы знали, что отказ возможен, и всё равно позволяли им говорить женщинам обратное.

Теперь в её лице появилось напряжение.

— Я знала, что когда-то он был возможен. Не знала, сохранилась ли эта функция после веков изменений.

— Отличная разница для человека на возвышении.

— Я не утверждаю, что система справедлива.

— Но каждый день продолжаете её использовать.

— Потому что не имею права разрушить её, не понимая, что рухнет следом.

— А люди имеют право жить внутри лжи, пока вы разбираетесь?

Флавия сжала пальцы. Первый настоящий признак раздражения.

— Вы прожили в этой Империи четыре дня.

— Поэтому моё согласие стоит меньше?

— Нет. Поэтому вы ещё не знаете цену некоторых вещей.

Эрвин повернул голову к ней.

— Осторожнее, Флавия.

Она посмотрела на него.

— Я не пытаюсь унизить госпожу Эсмар. Но она говорит о великих домах как о привилегированных семьях, которые боятся потерять власть.

— А это неправда?

Флавия ответила мне сама:

— Частично правда.

Вот снова. Никакой удобной лжи.

— Великие дома действительно не хотят терять власть. Некоторые скорее заставят собственных детей заключить нужный союз, чем откажутся от места в Совете. Я двадцать лет вижу это и не собираюсь притворяться, будто каждый глава рода думает только об Империи.

— Но?

— Но если завтра объявить Реестр обманом и прекратить все приоритетные сочетания, исчезнет не только политическая власть этих семей.

Она придвинула книгу.

— Мы не знаем, насколько быстро начнётся потеря высших форм. Не знаем, какие родовые конструкции перестанут работать. Не знаем, можно ли заменить их другой магией. У нас нет готовой системы перехода.

Я смотрела на фамилии семи оставшихся домов. Семь. Из сорока двух.

— А если продолжить всё как есть?

— Люди останутся без реального выбора.

— Значит, вы понимаете дилемму.

— Я понимаю её слишком хорошо.

Эрвин тихо сказал:

— Вы знали о моих родителях?

Флавия замолчала. Несколько секунд никто не двигался.

— Да, — сказала она.

Он побледнел не внешне — скорее взгляд стал другим.

— Давно?

— С того дня, как возглавила Палату и получила доступ к закрытым семейным делам великих домов.

— Их союз был назначен.

— Да.

— Ради меня.

Флавия не ответила сразу. Эрвин поднялся.

— Я задал вопрос.

— Ради сохранения линии Кастенов.

— Это не ответ.

— В расчёте ожидался наследник с высокой вероятностью высшего обращения.

Тишина стала почти физической. Я смотрела на Эрвина. Он уже знал это из документов. Но одно дело читать сухую заметку давно умершего чиновника. Другое — услышать подтверждение от человека, который знает систему изнутри.

— Я, — сказал он.

— Да.

— Моя мать знала?

— Нет.

— Отец?

— Насколько показывают документы, нет.

— Они прожили всю жизнь, считая свой союз волей древней магии.

— Да.

Эрвин отвернулся к окну. Я встала, но не подошла. После разговора в Старом доме я уже знала: иногда ему нужно несколько секунд, чтобы самому решить, нужна ли близость. Флавия смотрела на него без победы. Возможно, даже с сочувствием.

— Это ничего не меняет в том, что они чувствовали друг к другу, — сказала она.

Эрвин обернулся резко.

— Не говорите мне это.

Она замолчала.

— Эти слова уже сказала Сольвейг. От неё я смог их услышать.

Флавия слегка склонила голову.

— Понимаю.

Я почувствовала странное тепло и тут же разозлилась на себя за то, что способна заметить его именно сейчас.

— Сколько ещё? — спросил Эрвин.

— Что?

— Сколько детей великих домов были рассчитаны до рождения или сразу после него?

— Почти все наследники последних четырёх столетий участвовали в родовом прогнозировании.

Он закрыл глаза.

— И вы называете это порядком.

— Нет. Я называю это системой, которую нельзя уничтожить одним красивым жестом, если не готов отвечать за последствия.

Я вмешалась:

— А почему обязательно уничтожать?

Флавия посмотрела на меня.

— Что?

— Вы всё время говорите так, будто вариантов два. Оставить ложь или разбить Камень и посмотреть, кто выживет.

— Упрощённо — да.

— Нет.

Я подошла к столу.

— Старый закон уже даёт третий вариант.

— Добровольность.

— Именно. Оставьте информацию. Хотите считать кровь, роды, вероятность высшей формы — считайте. Но говорите людям правду. «Этот человек даст вам наиболее устойчивое сочетание по родовой магии». Не называйте это любовью. Не называйте судьбой. И не говорите, что отказаться невозможно.

Флавия смотрела на меня очень внимательно.

— Вы действительно думаете, что великие дома согласятся?

— Не все.

— Тогда часть линий исчезнет.

— Возможно.

— Вас устраивает такая цена?

Я остановилась. Вот он. Вопрос, от которого нельзя было уйти красивой фразой.

— Меня не может «устраивать» цена, которую будут платить другие.

— Но решение затронет других независимо от вашего намерения.

— Тогда право решать должно быть у них.

— У каждого отдельного человека?

— Да.

— Даже если тысяча отдельных решений через пятьдесят лет ослабит защиту миллионов?

Я не ответила сразу. Потому что ответ «да» больше не казался очевидным. И мне это не понравилось. Флавия заметила.

— Именно здесь всё становится сложнее, госпожа Эсмар.

— Я не обещала простого решения.

— Но хотите открыть правду.

— Да.

— После этого вернуть её обратно будет невозможно.

— Правду вообще трудно возвращать обратно.

— А паника?

— Это не аргумент за ложь.

— Иногда это аргумент за подготовку.

Эрвин снова сел рядом со мной.

— Флавия права в одном.

Я взглянула на него.

— В чём?

— Если объявить всё сегодня, Совет закроется. Великие дома встанут на защиту собственных интересов. Палата уничтожит доступ к части документов до официального расследования, а общество услышит только половину фактов.

— Вы предлагаете молчать?

— Нет.

— Тогда?

— Сначала собрать доказательства и подготовить замену.

Флавия смотрела на него.

— Это я пытаюсь сделать.

Эрвин повернулся к ней.

— Не путайте нас. Вы пытаетесь сохранить контроль над процессом.

Она спокойно ответила:

— Конечно.

— Поэтому и позволили нам идти так далеко?

— Потому что мне нужен был человек из великого дома, который увидит доказательства своими глазами.

Я почувствовала, как Эрвин напрягся.

— Вы использовали меня.

— Я надеялась, что факты окажутся сильнее вашей привычной лояльности системе.

— И Сольвейг?

Флавия посмотрела на меня.

— Она стала тем, чего Палата не могла создать сама.

— Чем?

— Человеком, которому плевать на священность наших привычек.

Я приподняла бровь.

— Не уверена, что это комплимент.

— Это очень высокий комплимент.

— От вас звучит тревожно.

Флавия впервые за весь разговор улыбнулась почти тепло.

— Понимаю.

Эрвин, однако, не смягчился.

— Почему вы не начали с меня напрямую?

— Потому что неделю назад вы бы донесли мои слова Совету раньше, чем дослушали.

Он молчал. И этого было достаточно.

— А теперь? — спросила я.

Флавия посмотрела на него.

— Теперь он впервые знает, каково это — оказаться не тем, кто принимает решение, а тем, за кого его приняли поколения назад.

Эрвин медленно повернул голову. Я ожидала резкого ответа. Вместо него он произнёс:

— Да.

Одно слово. Флавия тоже явно ожидала большего.

— И что вы собираетесь делать?

— Пока не решил.

Флавия едва заметно улыбнулась.

— Вот это Реестр как раз рассчитать не умеет: что происходит после определения.

Эрвин стал внимательнее.

— Вы хотите сказать, чувства назначенных пар могут быть настоящими?

— Разумеется. Иногда родовая совместимость совпадает с человеческой, иногда нет.

— Тогда почему после исчезновения метки у нас сохранилось ощущение связи?

Флавия посмотрела на меня.

— Не знаю. Это может быть остаток первоначального свободного отклика, связь, возникшая независимо от приоритета, или след необычного состояния Сольвейг. Ваш случай не укладывается в известные записи.

— Реестр всё равно выбрал Эрвина по крови.

— Да.

— Значит, поцелуй ничего не доказывает, — вырвалось у меня.

Эрвин резко посмотрел на меня. Флавия приподняла бровь. Я мысленно выругалась.

— Теоретически, — добавила я.

— Конечно, — отозвался Эрвин.

Флавия позволила этой короткой передышке закончиться и снова стала серьёзной.

— Есть ещё одна причина, по которой я вызвала вас лично.

Эрвин сразу собрался.

— Какая?

Она открыла ящик стола. Достала тонкую чёрную папку. Не бордовую, как документы Палаты. Чёрную. На обложке стоял знак Кастенов. Эрвин перестал двигаться.

— Откуда это у вас?

— Закрытая копия родового соглашения.

— Какого?

— Того, которое сопровождало изменение линии ваших родителей.

Он протянул руку. Флавия не отдала.

— Сначала выслушайте.

— Дайте документ.

— Через минуту.

— Флавия.

— Именно потому что речь идёт о вашем роде, вы должны знать контекст до того, как прочитаете одну строку и сделаете вывод.

Я смотрела на неё. Она впервые за разговор выглядела так, будто сама не хочет произносить следующую часть.

— Говорите, — сказал Эрвин.

— Кастены вошли в число первых родов, для которых комиссия применила усиленное сохранение высшей формы. Не только подбором браков.

— Что ещё?

— Центральный контур Реестра связан с некоторыми древними родовыми печатями.

Я вспомнила схему Камня. Линии, уходящие к знакам домов.

— Мы видели это.

Флавия посмотрела на меня.

— Тогда понимаете, что высшая форма зависит не только от природной силы крови.

— Реестр её усиливает?

— Не совсем. Он стабилизирует наследственную цепь.

Эрвин стал очень спокойным. Опасно спокойным.

— Мою способность обращаться поддерживает Реестр?

— Частично.

— Сколько?

— У каждого поколения по-разному.

— У меня.

Флавия выдержала паузу.

— Значительно.

Я перевела взгляд на него. Он не смотрел на меня. Только на чёрную папку.

— Почему я этого не знаю?

— Главам рода обычно сообщают, что высшая форма является древней привилегией крови.

— Это ложь.

— Неполная правда.

— Не играйте словами.

Флавия медленно кивнула.

— Да. Это ложь.

Ответ ударил сильнее, чем оправдание. Эрвин протянул ладонь.

— Документ.

На этот раз она отдала. Он положил папку на колени и открыл. Я не наклонялась. Не хотела вторгаться. Эрвин сам через несколько секунд повернул лист так, чтобы я могла видеть. Текст был старым, но копия легко читалась. Сначала шло описание линии Кастенов. Потом союз Рудольфа Кастена и Аделии Норвен.

Дальше имя ожидаемого наследника. Эрвин. И ниже условие. «Для сохранения полного доступа линии Кастен к Высшему Обращению следующий глава рода должен завершить сочетание с линией Эсмар в установленном поколении». Я перечитала. Потом ещё раз.

— Следующий глава, — сказала я. — Это вы.

— Да.

— Установленное поколение…

— Сольвейг.

Флавия подтвердила:

— Да.

Эрвин продолжил читать. Следующий абзац был хуже. «При отказе стороны Кастен от закреплённого сочетания родовая цепь признаётся разомкнутой. Центральное усиление прекращается с момента окончательного отказа». Я посмотрела на Флавию.

— Что означает «центральное усиление прекращается»?

Она ответила не сразу.

— Высшая форма Эрвина станет нестабильной.

— Насколько?

— Сначала он сможет обращаться. Потом периоды высшего обращения станут короче. В какой-то момент форма перестанет отвечать.

— Когда?

— Невозможно предсказать точно.

— Неделя?

— Нет.

— Год?

— Возможно.

— Несколько лет?

— Возможно.

Эрвин перелистнул страницу.

— А обычная форма?

— Останется.

— Родовая магия?

— Основная часть тоже.

— Северный контур?

Флавия молчала дольше.

— Полностью активировать его без высшей формы вы не сможете.

Вот цена. Не титул. Не место в Совете. Не красивая семейная легенда. То, что Эрвин считал неотделимой частью себя. Его дракон. Его высшая форма. Его возможность выполнять обязанность, ради которой поколения Кастенов воспитывали наследников. Я вспомнила, как в карете он говорил о драконе почти как о второй стороне самого себя.

Вспомнила гордость, мелькнувшую в голосе несколько минут назад, когда признался, что Кастены до сих пор способны к Высшему Обращению. И теперь выяснялось, что эта гордость тоже имела условие, записанное другими людьми задолго до его рождения. Сочетание с Эсмар. Со мной.

— Поэтому Реестр выбрал нас, — сказала я.

Флавия посмотрела на меня.

— Да.

— Не потому что мы лучшие друг для друга.

— Система этого не знает.

— Не потому что наши души связаны.

— Нет.

— Потому что Кастенам нужна кровь Эсмаров, чтобы сохранить высшую форму.

— Если говорить предельно просто — да.

Эрвин закрыл папку. Тихо. Без единого резкого движения. Но мне хотелось, чтобы он хотя бы ударил кулаком по столу. Так было бы легче.

— Вы знали это вчера, — сказал он.

— Да.

— Когда поздравляли нас с помолвкой.

— Да.

— Когда разрешили доступ к архиву.

— Да.

— И надеялись, что я сам найду?

— Надеялась, что вы сначала поймёте систему целиком.

Эрвин встал.

— А если бы мы ничего не нашли?

— Сегодня я всё равно показала бы документ.

— Почему?

Флавия тоже поднялась.

— Потому что ваш выбор больше нельзя делать в неведении.

Я смотрела на неё. Вот что отличало её от создателей системы. Она защищала порядок. Но в решающий момент всё-таки дала информацию, которая могла этот порядок разрушить.

— Вы хотите, чтобы он согласился на союз? — спросила я.

Флавия перевела взгляд на меня.

— Да.

Ответ не удивил.

— Почему?

— Потому что потеря Высшего Обращения Кастенов создаст проблему далеко за пределами вашей пары.

— Северный контур.

— В том числе.

— И вы считаете, что поэтому он должен жениться на мне.

— Нет.

Я нахмурилась.

— Только что сказали, что хотите этого.

— Хотеть и считать, что имею право требовать, — разные вещи.

— Очень удобное разделение.

— Неудобное. Именно поэтому мы сейчас разговариваем.

Эрвин стоял у окна. Я видела его отражение.

— Если я соглашусь добровольно, — спросила я, — проблема исчезнет?

Флавия посмотрела на него, затем на меня.

— С точки зрения родовой системы — да.

— Даже после снятия метки?

— Нужно будет провести новое подтверждение или заключить союз через древнюю добровольную процедуру. Технически это возможно.

— То есть мы можем сохранить Кастенам высшую форму, если я добровольно соглашусь выйти за него.

— Вероятно.

— А если нет?

— Он потеряет центральное усиление.

Я почувствовала, как всё внутри сопротивляется самой постановке вопроса. Вот как работает настоящий принуждающий механизм. Не приказ. Не охрана у двери. Не угроза. Просто цена твоего «нет», которую заплатит человек рядом. Откажись — и он потеряет то, что любит. Согласись — и никто формально не заставлял.

Я вдруг поняла, почему первоначальное слово «добровольно» было настолько опасным для системы. Настоящий выбор существует только тогда, когда отказ не превращён в наказание для другого.

— Нет, — сказала я.

Флавия нахмурилась.

— Что?

— Это всё ещё не добровольность.

— Я не понимаю.

— Если мне говорят: «Вы свободны отказаться, но тогда мужчина рядом потеряет часть себя и способность выполнять долг рода», это не свободный выбор. Это просто более вежливая форма давления.

Флавия замолчала. Эрвин повернулся.

— Сольвейг.

— Нет. Я хочу, чтобы это было сказано.

Я взглянула на него.

— Вчера я согласилась стать вашей невестой, потому что сама решила. Поцеловала вас тоже потому, что сама решила. Сейчас система снова пытается сделать так, чтобы моё согласие стало единственным морально приемлемым вариантом.

Его взгляд изменился.

— Вы никому ничего не должны.

— Верно.

— Включая меня.

— Особенно вам.

Флавия тихо сказала:

— А если цена отказа затронет не только Эрвина?

Я повернулась.

— Тогда государство должно искать способ заменить функцию Кастенов, а не превращать мою жизнь в часть защитного механизма.

— Это может занять годы.

— Значит, надо было начать раньше.

Она приняла удар спокойно.

— Справедливо.

Эрвин подошёл к столу.

— Что произойдёт, если я официально откажусь от назначенного союза, но Сольвейг не будет ничего подписывать?

Флавия посмотрела на него.

— Вы хотите взять решение на себя.

— Я спрашиваю о механизме.

— Если отказ исходит от главы Кастен и регистрируется до завершения сочетания, эффект тот же. Родовая цепь размыкается.

— Её согласие не требуется?

— Для отказа — нет.

Я поняла раньше, чем он продолжил.

— Эрвин.

Он не посмотрел на меня.

— Значит, я могу освободить её от любого отношения к этому условию собственным отказом.

— Да, — сказала Флавия.

— И потеря формы будет моей.

— Да.

— Северный контур?

— Останется частично доступен. Но вам придётся передать часть обязанностей другим домам, пока Совет не найдёт замену.

— Политический статус Кастенов?

— С высокой вероятностью будет пересмотрен.

— Место рода среди семи великих домов?

Флавия замедлила ответ.

— Формально останется, пока Совет не изменит закон. Фактически дом без Высшего Обращения утратит главный аргумент для особого статуса.

Эрвин кивнул. Будто обсуждал чужой бюджет. Чужой земельный спор. Не собственную жизнь. Мне стало страшно.

— Не смейте принимать решение сейчас.

Он наконец посмотрел на меня.

— Вы запрещаете?

— Да.

— В нашем договоре этого пункта нет.

— Я внесу.

— Срок семь дней.

— Тем более. У вас есть семь дней не совершать героических глупостей.

Флавия неожиданно сказала:

— Я поддерживаю госпожу Эсмар.

Мы оба повернулись к ней.

— Не ожидала, — призналась я.

— Я показала документ не для того, чтобы лорд Кастен немедленно отказался от своей линии.

— А чтобы я согласилась?

— Чтобы вы оба знали цену до решения.

— Вы всё-таки надеетесь, что мы завершим союз.

— Да.

— Потому что система считает нас выгодными.

— Потому что Кастены действительно важны для Империи.

Я взглянула на неё.

— А если мы просто любим друг друга?

Фраза вырвалась раньше, чем я успела поставить между ней и собой хотя бы одно осторожное слово. Эрвин замер. Флавия тоже. Я закрыла глаза на мгновение.

— Я сказала «если».

— Конечно, — произнёс Эрвин.

По голосу было слышно, что он слишком хорошо запомнил.

— Не начинайте.

— Ничего не сказал.

— Вот поэтому раздражаете.

Флавия смотрела на нас и впервые выглядела не как глава Палаты. Просто женщина, которая увидела что-то любопытное.

— Если вы выберете друг друга сами, — сказала она, — я буду первой, кто признает, что Реестр к этому не имеет отношения.

— Вы говорите так, будто это вас обрадует.

— Очень.

— Почему?

— Потому что мне хотелось бы хотя бы раз увидеть союз, который система пыталась назначить по крови, а люди в итоге выбрали по совершенно другой причине.

Я не нашлась с ответом. Эрвин тоже. Флавия взяла со стола чёрную папку и протянула ему.

— Оставьте.

Он принял.

— Вы нарушаете правила Палаты.

— Копия принадлежит вашему родовому делу. После регистрации помолвки вы имеете право на неё.

— Очень вовремя.

— Я стараюсь пользоваться законом не только тогда, когда он мне удобен.

В этой фразе было больше самоиронии, чем я ожидала. Левена у двери наконец заговорила:

— Флавия, Совет не одобрит передачу.

— Совет пока ничего не спрашивал.

— Спросит.

— Тогда отвечу.

Я посмотрела на Левену.

— Вы тоже знали?

Она выдержала взгляд.

— Часть.

— Какую?

— Что Реестр учитывает родовые линии.

— А про двадцать семь вмешательств?

— Нет.

— Про старый закон?

— Знала, что редакции отличаются. Не знала содержания первой.

— Про Кастенов?

Левена посмотрела на Эрвина.

— Нет.

Флавия сказала:

— В Палате знание разделено намеренно.

— Чтобы никто не видел всю картину? — спросила я.

— Когда-то — именно поэтому. Сейчас я считаю это одной из главных причин, почему система стала неподконтрольной даже тем, кто должен её контролировать.

— И вы всё ещё глава Палаты.

— Да.

— У вас сложная работа.

— Вчера была проще.

Я почти улыбнулась. Почти. Потому что чёрная папка в руках Эрвина не позволяла забыть главное. Он открыл её снова. На последней странице стояла родовая печать. Ниже — схема Высшего Обращения Кастенов. Большой крылатый силуэт с дополнительными линиями вдоль груди и крыльев. Я впервые видела изображение того, во что Эрвин мог превращаться.

Не обычный дракон. Размер по сравнению с человеческой фигурой на схеме был почти неправдоподобным.

— Это ваша высшая форма? — спросила я.

Эрвин кивнул.

— Да.

Голос снова изменился. Совсем чуть-чуть. Я услышала. Флавия услышала тоже.

— Когда впервые обратились? — спросила я.

— В девятнадцать.

— Родители видели?

Он провёл пальцем над изображением.

— Отец.

— А мать?

— Не дожила несколько месяцев.

Я замолчала.

— Простите.

— Вы не знали.

Он смотрел на рисунок.

— Отец тогда сказал, что Кастены не потеряли линию. Я думал, это был один из лучших дней его жизни.

Теперь я понимала окончательно. Высшая форма для Эрвина была не просто силой. Это была память об отце. Доказательство продолжения рода. Обещание, которое он, возможно, всю жизнь считал выполненным. И чтобы отменить назначенный союз со мной окончательно, ему предлагалось собственными руками отказаться от этого наследия. Флавия тихо сказала:

— Поэтому я не хотела, чтобы вы читали только строку об отказе без объяснения.

Эрвин закрыл документ.

— Я понял.

— Не принимайте решение сегодня.

— Это приказ главы Палаты?

— Просьба женщины, которая слишком много раз видела, как люди принимают необратимые решения сразу после неприятной правды.

Он посмотрел на неё.

— Удивительно разумно.

— Иногда со мной случается.

Я поднялась.

— На сегодня разбирательство закончено?

Флавия кивнула.

— Формально мне ещё нужно задать несколько вопросов о вашей идентификационной записи.

Я вздохнула.

— Конечно.

— Но после всего остального они выглядят почти скучно.

— Спрашивайте.

— Вы по-прежнему утверждаете, что помните другую жизнь и не обладаете личными воспоминаниями Сольвейг Эсмар?

— Да.

— Имя из прежней жизни сообщать отказываетесь?

Эрвин повернул голову. Этот вопрос мы с ним ещё не обсуждали.

— Пока да.

Флавия не настаивала.

— Понимаю.

— Серьёзно?

— Если Реестр не способен отличить вас от прежней Сольвейг, ваше настоящее происхождение сейчас является одной из немногих вещей, которых система о вас не знает. Я бы тоже не спешила отдавать его Палате.

Я посмотрела на неё внимательнее.

— Вы очень странный глава организации, которой я не доверяю.

— Стараюсь расширять профессиональные навыки.

— Это уже почти моя фраза.

— Плохое влияние.

Эрвин тихо сказал:

— Вот теперь их две.

— Не начинайте.

Флавия поставила официальную отметку на листе.

— Госпожа Эсмар явилась по вызову, дала объяснения, ограничений на перемещение не устанавливается.

— Так просто?

— Вы ожидали, что я вас запру?

— Вчера ваши люди собирались.

— Вчера мы не понимали природу сбоя.

— А сегодня?

Она посмотрела на чёрную папку.

— Сегодня я понимаю, что проблема значительно больше одной женщины, которую Реестр считает умершей.

— Успокоили.

— Не пыталась.

Мы уже направились к двери, когда Флавия окликнула Эрвина.

— В вашем документе есть приложение. Последний лист.

Он открыл папку. В таблице поколений последней стояла строка: ЭРВИН КАСТЕН — СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР. Статус: НЕ ЗАВЕРШЕНО.

Ниже было условие: при окончательном отказе главы Кастен центральная поддержка Высшего Обращения прекращается без переноса на другое сочетание.

— Для остальных домов возможен пересчёт, — сказала Флавия. — Для Кастенов — нет. Линия достигла предельной точки, а сочетание Кастен — Эсмар осталось последним расчётным способом сохранить полную Высшую форму.

— Если мы не завершим союз? — спросила я.

— Дом Кастен первым из семи оставшихся великих домов начнёт терять Высшее Обращение уже в нынешнем поколении.

Эрвин ничего не сказал. И я с пугающей ясностью поняла цену: чтобы окончательно освободить меня от назначенной истинности, ему придётся отказаться не только от выгодного брака или старой привилегии рода.

Он должен был добровольно отпустить собственную Высшую форму.

Глава 8. Цена свободы

Глава 8. Цена свободы

Он должен был добровольно отпустить собственную Высшую форму. Эта мысль пришла настолько ясно, что всё остальное в кабинете Флавии на несколько мгновений потеряло значение. Чёрная папка, раскрытая в руках Эрвина, стол главы Палаты, Левена у двери, бледный утренний свет за высокими окнами — всё осталось на своих местах, но внимание упорно возвращалось к человеку рядом.

Эрвин продолжал смотреть на последний лист. Я уже успела понять: когда он действительно потрясён, он становится не громче, а тише. Будто все эмоции, которые другой человек выплеснул бы в жестах или словах, он собирал внутрь, чтобы сначала разобраться с ними сам. Мне не нравилось это молчание.

Потому что я слишком хорошо знала, какое решение он сейчас способен принять.

— Нет, — сказала я.

Эрвин поднял глаза.

— Что именно?

— Всё, что вы сейчас придумали.

— Вы не знаете, что я придумал.

— Знаю достаточно.

Флавия осталась за столом, но взгляд её стал внимательнее. Я подошла к Эрвину и закрыла папку. Он позволил.

— Вы не будете сейчас отказываться от союза.

— Несколько минут назад вы утверждали, что право отказа должно принадлежать каждому.

— Принадлежать. Не использоваться в состоянии, когда человеку только что объяснили, что вся его семейная история держалась на манипуляции.

— Я вполне способен принимать решения.

— Не спорю. Именно поэтому предлагаю принять одно разумное: ничего не делать ближайшие несколько часов.

— А потом?

— Потом мы найдём другой выход.

— Какой?

— Не знаю.

— Сольвейг.

— Что?

— Вы пять минут назад объясняли Флавии, что нельзя требовать от человека пожертвовать жизнью ради функции государства.

— Да.

— А теперь предлагаете мне сохранить эту функцию ценой вашего выбора.

— Нет. Я предлагаю не превращать мою свободу в причину вашей потери.

Эрвин медленно положил чёрную папку на стол.

— В этом и проблема.

— Какая?

— Вы уже считаете моей потерей то, что никогда не должно было принадлежать мне на таких условиях.

Я замолчала. Флавия тоже ничего не сказала.

— Высшая форма ваша, — возразила я. — Вы обращались в неё с девятнадцати лет.

— Потому что система поддерживала линию.

— Это не делает её менее вашей.

— Делает, если условием является женщина, которая обязана согласиться стать частью рода.

— Я не обязана.

— Теперь мы это знаем.

— Тогда и вопрос решён.

— Нет.

Он говорил спокойно, но я впервые почувствовала, что спорить будет трудно не потому, что у него есть власть или привычка добиваться своего. Потому что он уже определил для себя границу.

— Если вы добровольно когда-нибудь захотите быть со мной, — продолжил Эрвин, — это должно происходить отдельно от этой папки.

Я не сразу нашлась с ответом. Фраза коснулась слишком близко к тому, о чём мы оба старательно не говорили после Старого дома.

— Мы сейчас обсуждаем не нас.

— Именно нас. Система сделала всё, чтобы разделить эти два вопроса было невозможно.

— Тогда давайте разделим сами.

— Я и собираюсь.

— Ценой Высшего Обращения?

— Если потребуется.

Я резко отвернулась к Флавии.

— Можно просто уехать?

Она, кажется, не ожидала вопроса.

— Куда?

— Из столицы. Из Империи. Не знаю. Туда, где Центральный Реестр не сможет завершить ничего без нас.

Эрвин произнёс:

— Нет.

Я повернулась.

— Я спрашивала не вас.

— Всё равно нет.

— Это очень напоминает того Эрвина, с которым я познакомилась вчера утром.

— Тогда я формулирую иначе. Вы можете уехать куда угодно, если сами этого хотите. Я не буду уезжать, чтобы сохранить ложную привилегию.

— А если я хочу уехать именно потому, что не позволю вам потерять часть себя из-за меня?

— Тогда я отказываюсь принимать эту причину.

— Вы не можете выбирать мои причины.

— Но могу выбирать свои действия.

Я сжала пальцы.

— Прекрасно. Теперь мы оба научились пользоваться моими аргументами.

— Они оказались полезными.

— Невыносимый человек.

— Пока ещё ваш жених.

— На семь дней.

— Помню.

Флавия тихо сказала:

— Если вам поможет, физический отъезд ничего не решит.

Мы одновременно посмотрели на неё.

— Почему? — спросила я.

— Предварительное сочетание уже существует в центральной структуре. Пока никто из вас не регистрирует окончательный отказ, оно остаётся незавершённым. Расстояние не уничтожит запись.

— А если просто ничего не делать?

— Эрвин сохранит поддержку до тех пор, пока действует незавершённая линия.

Я почувствовала облегчение. Ненадолго.

— Тогда вообще не нужно решать сегодня.

— Теоретически, — сказала Флавия.

— Это слово мне не нравится.

— И правильно. Статус нельзя оставлять незавершённым бесконечно. В обычном случае Палата через некоторое время потребует либо подтверждение, либо официальное прекращение.

— Через сколько?

Флавия замешкалась. Эрвин заметил.

— Что?

— В вашем случае срок может оказаться короче.

— Насколько?

— Я проверю.

— Вы глава Палаты.

— И поэтому предпочитаю проверить документ, а не угадывать.

Я невольно посмотрела на Эрвина.

— Кажется, это заразно.

— Что?

— Признание отсутствия ответа.

Флавия едва заметно улыбнулась.

— После знакомства с вами в Палате вообще придётся пересмотреть профессиональные привычки.

Я не ответила. Слишком многое сейчас зависело от вещей, которые несколько дней назад я сочла бы невозможными даже для плохого сна.

— Значит, пока ничего не делаем, — сказала я.

Эрвин покачал головой.

— Я ничего не обещал.

— Эрвин.

— Сольвейг.

— Не копируйте меня.

— Это моё имя вы произнесли первой.

Я сердито посмотрела на него. И увидела то, чего не ожидала. Он вовсе не собирался немедленно бросаться к ближайшему чиновнику и отказываться от Высшей формы. Он думал. По-настоящему.

— Хорошо, — сказала я. — Что вы хотите сделать?

— Узнать точную юридическую процедуру отказа.

— Зачем?

— Чтобы понимать последствия.

— И только?

— И только.

— Поклянитесь.

Он поднял бровь.

— Чем?

— Не знаю. У драконов наверняка есть что-нибудь особенно торжественное.

— Есть.

— Даже не рассказывайте. Просто пообещайте, что не подпишете ничего без разговора со мной.

Эрвин посмотрел очень серьёзно.

— Обещаю.

Напряжение немного отпустило. Совсем немного. Флавия поднялась.

— Тогда нам придётся идти в Совет.

Я повернулась к ней.

— Зачем?

— Родовая поддержка Кастенов относится не только к Палате. Это одна из древних привилегий великого дома. Любое изменение должно регистрироваться на заседании Совета.

— Сегодня?

— Если лорд Кастен хочет получить полную информацию — да.

Эрвин уже взял папку.

— Хочу.

Я взглянула на него.

— Только информацию.

— Я помню обещание.

— Запомните хорошо.

— Удивительно, как быстро вы вошли в роль невесты.

— Ещё одно слово, и останется шесть дней.

Уголок его рта приподнялся.

— Угроза расторжением?

— Напоминание о сроке.

Флавия обошла стол.

— Совет собирается через сорок минут. Я предупрежу, что вопрос срочный.

— Вы придёте? — спросил Эрвин.

— Разумеется.

— На чьей стороне?

Флавия остановилась.

— У этого вопроса больше нет двух сторон.

— Удобный ответ.

— Зато честный.

Она посмотрела на меня.

— Госпожа Эсмар хочет вернуть людям реальное право выбора. Вы хотите понять, принадлежит ли ваша сила вам или системе. Я хочу не допустить разрушения защитных функций Империи. Если нам повезёт, решение удовлетворит всех троих.

— А если нет? — спросила я.

— Тогда придётся выбрать, какая цена допустима.

Я снова посмотрела на Эрвина. Он уже держал чёрную папку под рукой. И впервые слово «цена» перестало быть красивой абстракцией.

До заседания оставалось меньше часа, и Эрвин настоял, чтобы мы провели его не в Палате.

— Куда тогда?

— В городскую резиденцию Кастенов.

— Зачем?

— Мне нужно кое-что взять.

— Что?

— Увидите.

— Я начинаю ненавидеть этот ответ.

— Вы слишком часто его слышите.

— Именно.

Флавия отправилась готовить документы для Совета. Левена осталась с ней. Мы вышли из здания вдвоём. На ступенях уже было значительно больше людей, чем утром. Не толпа, но возле улицы стояли несколько экипажей, а у противоположной стены двое мужчин слишком старательно делали вид, что изучают объявления.

— За нами следят? — спросила я.

— Да.

— Палата?

— Не только.

— Вы удивительно спокойно это говорите.

— После вчерашнего вся столица хочет знать, почему глава Кастен сначала получил истинную, потом потерял метку и через несколько часов объявил ту же женщину невестой.

— Если добавить, что невеста официально умерла, история становится ещё лучше.

— Так и есть.

— И что обычно делают люди в таком случае?

— Придумывают объяснения.

— Какие?

Эрвин открыл дверцу кареты.

— Вы уверены, что хотите знать?

— Уже нет.

— Разумно.

Мы сели. В этот раз он расположился рядом, а не напротив. Карета была другая, меньше, и я сначала решила, что причина исключительно в этом. Потом поняла: места напротив хватало. Я не спросила. Он тоже не объяснил. И это оказалось странно приятно. Некоторое время мы молчали.

Потом я сказала:

— Вы действительно готовы потерять Высшую форму?

— Я ещё ничего не решил.

— Не уходите от вопроса.

— Я не ухожу.

— Тогда?

Эрвин некоторое время смотрел в окно.

— Когда я впервые обратился, отец стоял во внутреннем дворе Старого дома.

Я замерла. Он редко начинал говорить о себе без вопроса.

— Мне было девятнадцать. До этого несколько месяцев появлялись признаки, что Высшая форма близко, но никто не мог сказать, получится ли полное обращение. В поколении отца оно было слабее, чем у деда.

— Вы боялись?

— Очень.

Я удивилась прямоте.

— Не боли?

— Нет. Что не получится.

Он говорил спокойно, но я видела перед собой уже не мужчину тридцати четырёх лет. Девятнадцатилетнего сына, который хотел доказать отцу, что род продолжается.

— Почему это было так важно?

— Я рос с пониманием, что Кастены отвечают за Северный контур. Отец не превращал это в наказание. Скорее наоборот. Он рассказывал о роде так, будто каждый из нас получает возможность сделать то, что другие не могут.

— И вам хотелось.

— Да.

— А когда получилось?

Эрвин улыбнулся едва заметно.

— Я разрушил половину старого двора.

Я рассмеялась.

— Серьёзно?

— Высшая форма крупнее обычной, а в первый раз контроль оставляет желать лучшего.

— И что сказал отец?

— Посмотрел на разбитую стену и спросил, нельзя ли было дождаться, пока строители закончат соседнее крыло.

— Похоже на него?

— Очень.

— А потом?

Улыбка стала мягче.

— Потом обнял меня.

Я отвернулась к окну, хотя смотреть там было совершенно не на что. Вот поэтому нельзя было позволить ему принять решение быстро. Высшая форма была не привилегией из документа. Она была частью памяти. Частью любви к отцу. Частью человека, которым Эрвин стал задолго до нашего знакомства.

— И вы всё равно допускаете отказ.

— Да.

— Почему?

— Потому что отец учил меня не только сохранять род.

Он посмотрел на свои руки.

— Он говорил, что сила имеет смысл только до тех пор, пока человек способен отвечать за то, как её получил и как использует.

— Он не знал правды.

— Нет.

— Если бы знал?

— Не знаю.

— А мне кажется, знаю.

Эрвин повернулся.

— Откуда?

— По тому, что вы о нём рассказываете.

— Вы познакомились с ним по двум портретам и нескольким историям.

— Я умею работать с неполными источниками.

Он засмеялся.

— Это профессиональное высокомерие.

— Наблюдение.

— Разумеется.

Мы снова замолчали. Потом я сказала:

— Я могу согласиться.

Эрвин мгновенно перестал улыбаться.

— Нет.

— Вы даже не спросили, о чём.

— Знаю.

— Не знаете.

— Хотите сказать, что можете завершить союз, чтобы сохранить мою форму.

— Как вариант.

— Нет.

— Почему вы имеете право обсуждать собственную жертву, а я свою нет?

— Потому что ваша будет сделана под давлением моей потери.

— А ваша — под давлением моей свободы.

— Это не одно и то же.

— Объясните разницу.

Он повернулся ко мне всем корпусом.

— Мой отказ возвращает вам состояние, в котором вы ничего мне не должны. Ваше согласие создаёт обязательство ради того, чтобы я что-то сохранил.

— Но если я сама решу?

— Тогда сначала решите, хотите ли меня.

Фраза прозвучала совершенно просто. Я перестала дышать на полсекунды. Эрвин продолжил:

— Не Высшую форму Кастенов. Не Северный контур. Не спокойствие Совета. Меня.

— Это нечестный вопрос.

— Почему?

— Потому что я знаю вас два дня.

— Именно.

— И вы хотите получить ответ сейчас?

— Нет.

— Тогда зачем спрашиваете?

— Чтобы вы не подменили этот вопрос другим.

Вот человек, которого вчера утром я считала частью системы, где женщине предлагают сначала связать жизнь с незнакомцем, а потом разобраться. Теперь он сам отказывался принимать согласие, пока не будет уверен, что оно относится к нему. Я посмотрела на его профиль. Что-то внутри сдвинулось. Не резко.

Не как метка. Гораздо тише. И потому страшнее.

— Хорошо, — сказала я.

— Что?

— Не буду соглашаться ради формы.

— Спасибо.

— Но и вы ничего не решаете ради меня без разговора.

— Обещал.

Карета остановилась. Эрвин открыл дверцу.

— Приехали.

Я вышла и увидела городскую резиденцию Кастенов впервые. Если Старый дом выглядел уснувшим, этот жил на полную силу. Слуги. Экипажи. Охрана. Люди с документами. И едва мы вошли в холл, к нам направился Густав. Он был безупречно одет, но выражение лица ясно сообщало, что ночь для него тоже оказалась слишком короткой.

— Лорд Кастен.

— Густав.

— Совет прислал два уведомления, Палата три, а ваш двоюродный дядя требует объяснить, почему о помолвке узнал от регистратора.

Я заинтересовалась.

— Что вы ответили?

Густав посмотрел на меня.

— Что лорд Кастен был занят.

— Прекрасный человек.

— Благодарю.

Эрвин вздохнул.

— Где родовая печать?

Густав перестал улыбаться.

— В кабинете.

— Принеси.

— Зачем?

— Густав.

— Я услышал приказ. Хочу понимать причину.

Эрвин посмотрел на него.

— Возможно, сегодня я откажусь от привилегии Высшей линии.

Густав побледнел.

— Что?

Я впервые увидела, как человек, до этого способный принимать любое безумие текущего дня с почти философским спокойствием, полностью теряет готовый ответ.

— Это шутка?

— Нет.

— Из-за госпожи Эсмар?

— Нет.

Я сразу посмотрела на Эрвина. Он продолжил:

— Из-за того, что привилегия оказалась основана на системе, которая лишает другую сторону реального выбора.

Густав перевёл взгляд на меня. Я покачала головой.

— Я пытаюсь его отговорить принимать решение сегодня.

— Впервые за день у нас полностью совпадают позиции.

Эрвин снял перчатки.

— Мне нужна печать для заседания.

— Чтобы просто обсудить?

— Да.

Густав смотрел на него ещё несколько секунд.

— Я принесу. Но если вы собираетесь сделать то, что я думаю, сначала выслушаете меня.

— Хорошо.

— И поверенного.

— Хорошо.

— И главу Северной службы.

— Нет.

— Почему?

— Потому что тогда до начала заседания здесь будет половина рода.

— Верно.

— Густав.

— Уже иду.

Он ушёл. Я взглянула на Эрвина.

— Влиятельный человек.

— Он работает с моей семьёй почти двадцать лет.

— И поэтому спорит с вами?

— Поэтому.

— Мне нравится ваш подход к людям.

— Некоторые считают его неудобным.

— Не представляю почему.

Через несколько минут Густав вернулся. В руках он держал небольшую тёмную коробку. Поставил её на стол. Эрвин открыл. Внутри лежал тяжёлый перстень из почти чёрного металла. Я видела его раньше. В архиве. На регистрации. На руке Эрвина. Только не понимала, что он означает настолько многое.

— Это родовая печать?

— Печать главы Кастен, — ответил Густав. — И знак права дома на отдельное место среди великих линий.

— Она связана с Высшей формой?

Эрвин взял перстень. На поверхности находился тот же символ, который я видела возле входа в Старый дом, только здесь линии были значительно сложнее.

— С самим обращением нет. С юридической привилегией — да.

— Значит, снять её не значит перестать быть Кастеном.

— Нет.

Густав резко сказал:

— Но передать её Совету означает приостановить использование особых прав главы великой линии до решения вопроса.

Я взглянула на Эрвина.

— Вы не говорили.

— Потому что пока ничего не собирался передавать.

— Пока?

— Сольвейг.

— Нет. Мне не нравится это «пока».

Густав почти незаметно кивнул в мою сторону.

— Наконец кто-то говорит разумно.

— Вы удивительно быстро создали союз, — заметил Эрвин.

— Не с Палатой, если вас это утешит.

Эрвин надел перстень. Я почему-то почувствовала облегчение. Он заметил.

— Я обещал.

— Помню.

— Тогда почему смотрите так, будто собирались связать мне руки?

— Рассматривала вариант.

— Это уже не входит в условия помолвки.

— Добавим.

Густав посмотрел между нами.

— Я не хочу знать.

— Правильное решение, — сказали мы одновременно.

На заседании Совета было намного больше людей, чем вчера. Не двенадцать. Почти три десятка. Большой зал отличался от Малого: здесь полукруг стола поднимался уступами, словно каждый ряд должен был видеть остальных. Над центральным местом висел герб Империи, по обе стороны — знаки великих домов. Я нашла Кастенов почти сразу.

Тот же символ. Флавия уже находилась внутри. Левена стояла за её креслом. Когда мы вошли, разговоры стихли не сразу, но достаточно быстро, чтобы я почувствовала себя снова в Зале Истинности. Только теперь я знала значительно больше. И это почему-то не помогало. Председательствовал седой мужчина, которого я видела на предыдущем заседании.

— Лорд Кастен. Госпожа Эсмар.

Мы заняли места в нижнем секторе. Флавия передала секретарю несколько документов. Председатель посмотрел на Эрвина.

— Глава Палаты сообщила, что вы запросили разъяснение по статусу родовой привилегии.

— Да.

— Вопрос связан с отказом от незавершённого истинного союза?

— Да.

Шёпот прошёл по залу. Я почувствовала на себе десятки взглядов. Один мужчина справа не выдержал:

— Вы всерьёз рассматриваете окончательный отказ после того, что произошло вчера?

Эрвин посмотрел на него.

— А что именно произошло вчера, советник?

— Реестр определил вашу пару.

— Реестр определил родовое сочетание.

По залу снова прошёл шум. Теперь все услышали разницу. Председатель поднял руку.

— Прошу соблюдать порядок. Леди Роэн, Совет получил ваше заключение?

— Да.

Флавия встала.

— Современная система Центрального Реестра действительно использует родовые показатели как основной механизм приоритета. В отдельных случаях великих домов существовали предварительно установленные сочетания.

Человек в первом ряду резко спросил:

— Это закрытая информация.

— Была.

— На каком основании вы раскрываете её публично?

— На основании того, что один из затронутых глав дома официально потребовал разъяснения собственной записи.

Несколько советников посмотрели на Эрвина. Он оставался неподвижным. Флавия продолжила:

— В случае линии Кастен предварительное сочетание с домом Эсмар было создано восемнадцать лет назад. От завершения союза зависит продолжение центральной поддержки Высшего Обращения нынешнего главы.

Теперь зал действительно замолчал. Мне показалось, даже люди, которые заранее знали часть правды, не ожидали услышать её настолько прямо.

— Невозможно, — произнёс кто-то.

Я едва удержалась от улыбки. Это слово преследовало меня с первого дня. Председатель стал мрачнее.

— Подтверждаете, лорд Кастен?

— Да.

— И поэтому рассматриваете отказ?

Эрвин помедлил.

— Я рассматриваю последствия.

Советник справа резко сказал:

— Последствия очевидны. Дом Кастен не может добровольно поставить под угрозу Северный контур из-за личного конфликта с процедурой истинности.

Я почувствовала, как напряглась. Эрвин ответил раньше меня.

— Это не личный конфликт.

— Именно личный. Госпожа Эсмар отказалась от определения. Палата уже признала необычность её случая. Пусть процедура будет проведена повторно после проверки.

— Вы предлагаете ей снова подтвердить назначенный союз.

— Если он соответствует интересам обоих родов.

— Вы не слышите себя?

Советник побледнел.

— Я говорю об интересах Империи.

— Нет. Вы говорите о том, что интересы Империи дают вам право решать за другого человека.

— Такова ответственность великих домов.

Эрвин медленно снял перчатку с правой руки. На пальце блеснула родовая печать. Я смотрела только на неё.

— Ответственность, — произнёс он, — должна начинаться с того, что человек принимает на себя сам.

Председатель нахмурился.

— Лорд Кастен, Совет не собрался для философской дискуссии.

— Я тоже.

Эрвин поднялся. Я почувствовала, как всё внутри сжалось. Обещание. Он обещал ничего не подписывать. Но ничего не говорил о речи.

— Мой род веками считал Высшее Обращение доказательством особой силы Кастенов, — сказал он. — Меня учили, что оно даёт не только привилегии, но и обязанность защищать то, что не могут защитить другие.

Никто не перебивал.

— Сегодня я узнал, что сохранение этой силы было поставлено в зависимость от брака, назначенного до того, как обе стороны могли осознанно выбрать друг друга.

Один из советников сказал:

— Подобные решения принимались ради сохранения Империи.

— Возможно.

— Тогда вы понимаете необходимость.

— Понимаю причину. Не принимаю право.

— Это одно и то же в условиях государственной ответственности.

— Нет.

Голос Эрвина оставался спокойным. И именно поэтому каждое слово звучало сильнее.

— Несколько дней назад я, возможно, согласился бы с вами. Я сам принимал решения Совета, исходя из того, что Реестр является окончательным основанием. Теперь знаю, что часть этих оснований создавалась людьми и скрывалась под именем судьбы.

Он посмотрел на советников.

— Если система предлагает союз честно — как возможность сохранить силу рода, — человек способен решить, готов ли он заплатить эту цену. Но когда ему говорят, что выбора не существует, это уже не долг.

Председатель произнёс:

— Лорд Кастен…

Эрвин не повысил голоса.

— Я закончу.

И председатель замолчал. Вот она, та самая власть, которую я заметила ещё при первой встрече. Только теперь Эрвин использовал её не для того, чтобы заставить кого-то подчиниться. Чтобы договорить вещь, которая могла стоить ему этой власти.

— Вчера утром женщина рядом со мной спросила, зачем требуется слово «добровольно», если отказ невозможен. Я не знал ответа.

Его взгляд нашёл меня. Серые глаза задержались всего на секунду.

— Теперь знаю.

Я перестала замечать остальных.

— Если моя сила существует только потому, что женщина рядом со мной не имеет права сказать «нет», такая сила мне не принадлежит.

Никто не шевельнулся. Я слышала только собственное сердце. Он сказал именно «женщина рядом со мной». Не «моя истинная». Не «невеста». Не «Сольвейг». Не прикрыл решение чувствами, которых мы ещё не называли. Он говорил о принципе. О праве. И поэтому мне стало почти больно от того, насколько сильно я сейчас чувствовала к нему всё то, чего не хотела признавать.

Советник в первом ряду встал.

— Вы понимаете, что заявляете?

— Полностью.

— Без Высшего Обращения Кастены могут потерять особый статус.

— Значит, особый статус придётся заслуживать чем-то кроме способности заставить женщину родить нужную линию.

По залу прокатился тяжёлый шум. Флавия закрыла глаза на мгновение. Даже я не ожидала настолько прямой формулировки. Председатель побледнел.

— Я требую соблюдать достоинство Совета.

— Я его и соблюдаю.

Эрвин посмотрел на перстень. Затем снял. Вот теперь я поднялась.

— Эрвин.

Он взглянул на меня. Я не знала, что сказать. «Не делайте»? Он ничего ещё не подписал. «Остановитесь»? После сказанного это прозвучало бы почти предательством. Он слегка качнул головой. Не сейчас. Я поняла. Эрвин положил печать Кастенов на стол перед собой. Металл ударил о дерево тихо.

Но весь зал услышал.

— До тех пор пока Совет не установит, может ли право великого дома существовать отдельно от принудительного родового сочетания, я приостанавливаю использование привилегий Высшей линии Кастен.

Председатель вскочил.

— Вы не можете сделать это единолично!

— Могу.

— Северный контур…

— Продолжает работать. Флавия только что подтвердила, что потеря формы не происходит мгновенно.

— Вы создаёте опасный прецедент.

— Надеюсь.

Это слово прозвучало почти мягко. Человек справа ударил ладонью по столу.

— Вы готовы ослабить собственный дом из-за женщины, которую знаете два дня?

Теперь Эрвин изменился. Совсем немного. Но я почувствовала. Он посмотрел на советника.

— Нет.

Я тоже замерла.

— Не из-за женщины.

Мужчина явно ожидал другого.

— Тогда из-за чего?

— Из-за того, что я наконец понял: если принцип действует только тогда, когда жертву требует кто-то другой, это не принцип.

Он перевёл взгляд на меня.

— Госпожа Эсмар не просила меня отказываться от силы. Наоборот, пыталась отговорить.

Слишком много глаз сразу повернулись ко мне. Я выдержала.

— Решение моё, — продолжил Эрвин. — И пока только моё.

Вот что он сделал. Отделил меня от собственной жертвы. Перед всем Советом. Лишил их возможности сказать, что чужая женщина околдовала главу Кастен, заставила отказаться от рода или шантажировала его свободой. И в тот момент я поняла. Без метки. Без света на запястье. Без древнего Камня, способного что-то за меня решить.

Я влюбилась в него. Не тогда, когда увидела красивого мужчину в Зале. Не когда он защитил меня от Палаты. Даже не в Старом доме, когда сам попросил разрешения на поцелуй. Сейчас. Когда он выбрал не меня. Право любого человека сказать «нет». Именно поэтому чувство оказалось настоящим.

Если бы Эрвин объявил Совету, что отказывается от силы ради любви ко мне, я ещё могла бы сомневаться. Метка, остаточная связь, два дня рядом — слишком мало. Но он не говорил о любви. Он вообще не выбрал нас. Он выбрал правило, которое должно было действовать даже в том случае, если через семь дней мы разойдёмся и больше никогда не увидимся.

И я поняла, что хочу увидеть его на восьмой. Это было совершенно неподходящее время для такого открытия. Разумеется. Моя новая жизнь вообще отличалась выдающимся чувством момента. Председатель потребовал перерыв. Совет заговорил весь сразу. Флавия подошла к Эрвину первой.

— Вы обещали только выяснить процедуру.

Он взглянул на меня. Я подняла брови.

— Мне обещал.

— Я ничего не подписал.

— Вы сняли печать.

— Приостановил привилегии. Не зарегистрировал окончательный отказ от союза.

Я почувствовала облегчение. Потом раздражение.

— Вы специально выбрали лазейку в собственной формулировке?

— Учусь у лучших.

— Невыносимый человек.

Флавия сказала:

— Формально он прав.

— Не помогайте ему.

— Не могу. Я глава Палаты.

— Поэтому и не помогайте.

Эрвин взял чёрную папку. Родовая печать осталась на столе. Я указала.

— А её?

— Совет будет хранить до решения вопроса.

— Вы правда сможете уйти без неё?

Он посмотрел на перстень. На мгновение я увидела цену поступка. Не сожаление. Не желание вернуть. Просто то, насколько непривычным окажется первый шаг из зала без предмета, который он носил почти всю взрослую жизнь.

— Смогу.

Я хотела взять его за руку. Очень. Но вокруг всё ещё находился Совет. И после моего внезапного внутреннего открытия любой жест казался опасно значимым. Поэтому я только сказала:

— Хорошо.

Эрвин посмотрел на меня чуть внимательнее.

— Что?

— Ничего.

— Вы странно смотрите.

— Вы только что устроили государственный скандал. Имею право.

— Вчера это делали вы.

— Плохое влияние.

Уголок его рта поднялся. Флавия наблюдала за нами.

— Мне начинает казаться, что семь дней вам не хватит.

— Не вмешивайтесь, — сказала я.

— Уже поздно.

Мы вышли из Совета почти через час. Официально заседание не закончилось. Просто нас временно отпустили, пока советники выясняли, какие именно последствия имеет приостановка привилегий Кастенов. Неофициально половина зала хотела остановить Эрвина, вторая — использовать его решение против первой, а Флавия, кажется, мысленно переписывала несколько веков законодательства.

Я чувствовала себя удивительно спокойно. До тех пор пока мы не остались вдвоём в пустом коридоре. Эрвин остановился у окна. На его правой руке впервые не было перстня. Я заметила это сразу. Он тоже смотрел на пустой палец.

— Жалеете? — спросила я.

— Пока нет.

— А потом?

— Возможно.

— Очень вдохновляющий ответ.

— Хотите красивый?

— Нет.

— Тогда возможно.

Я подошла ближе.

— Спасибо.

Он нахмурился.

— За что?

— За то, что сказали Совету.

— Я просил не благодарить меня за решение, которое принял сам.

— Тогда считайте, что я благодарю за формулировку.

— Какую?

Я почти повторила его слова. Остановилась. Слишком много чувства оказалось бы в голосе.

— Что это не из-за меня.

— Это правда.

Почему-то стало больно и хорошо одновременно. Конечно правда. Он ещё не любил меня. Может быть, даже не собирался. И это сделало всё сложнее.

— Вы расстроились? — спросил он.

— Почему должна?

— Не знаю. Вы только что сказали «хорошо» таким голосом, будто это означало что-то другое.

— Вам кажется.

Эрвин прищурился.

— Вы плохо лжёте.

— Неправда.

— Очень плохо.

— Я реставратор документов, а не профессиональный лжец.

— Значит, признаете.

— Нет.

Он приблизился на полшага.

— Тогда что происходит?

Вот теперь сердцу следовало вести себя значительно тише. Оно проигнорировало. Я посмотрела на мужчину напротив и поняла, что рассказать сейчас невозможно. Не после речи о свободе. Не после решения, которое он специально отделил от наших отношений. Если я скажу «кажется, я в вас влюбилась» через минуту после того, как он положил на стол символ собственного рода, это превратит его выбор именно в ту романтическую жертву, которой он не был.

Нет. Это чувство тоже должно получить право существовать отдельно.

— Я пытаюсь понять, насколько сильно хочу вас ударить за нарушение обещания.

— Я ничего не подписал.

— Очень удобная защита.

— Юридически безупречная.

— Теперь понимаю, почему вы нужны Совету.

Он улыбнулся. Я тоже. А потом взгляд Эрвина изменился. Он смотрел на меня так же, как в Старом доме перед поцелуем. Не требуя. Ждал. Я почувствовала, как расстояние между нами снова приобретает слишком большое значение. Если он сейчас спросит… По коридору раздались быстрые шаги. Мы одновременно отступили.

Нисса появилась из-за поворота настолько стремительно, что едва не налетела на стоящего у стены секретаря.

— Нашла вас.

Я взглянула на неё. Волосы снова выбились из причёски, в руках была толстая папка, а привычной улыбки не было.

— Что произошло?

— Где можно поговорить?

Эрвин сразу перестал улыбаться.

— Здесь нет.

— Тогда быстрее.

Она даже не спросила, как прошло заседание. Это испугало. Эрвин провёл нас в небольшую пустую комнату для переговоров и закрыл дверь. Нисса положила папку на стол. Только потом заметила его руку.

— Где печать?

— У Совета.

— Зачем?

— Долгая история.

— Она у нас уже вся длинная. Потом расскажете.

Я подошла к столу.

— Что вы нашли?

Нисса открыла папку. Внутри лежали копии нескольких документов.

— После вашего ухода я вернулась к журналам закрытого фонда.

— Зачем?

— Меня беспокоило, почему Флавия позволила вам получить доступ настолько легко.

— Она объяснила.

— Я тоже сначала нашла объяснение. Она действительно несколько лет собирала материалы для возможной реформы. Запрашивала старые редакции, статистику отказов, прогнозы родовых линий.

— Значит, не лгала.

— Не лгала.

— Но?

Нисса посмотрела на меня.

— Никогда не люблю, когда после правды появляется это слово.

Она достала первый лист.

— Три недели назад Палата запросила полный список незавершённых приоритетных сочетаний.

Эрвин нахмурился.

— Сколько?

— Четыреста восемьдесят три.

Я почувствовала, как внутри стало холодно.

— Назначенных союзов?

— Предварительных приоритетов. Не все люди ещё прошли церемонию.

— Зачем Флавии понадобился список?

— Вот это я и решила выяснить.

Нисса положила второй документ.

— Потом она запросила график центральных церемоний на ближайший месяц.

—И?

— Перенесла часть определений.

— Куда?

— На один день.

Эрвин застыл.

— Великое Соединение?

Я взглянула на него.

— Что это?

Нисса ответила:

— Большая церемония, которую проводят раз в несколько лет. Обычно для представителей древних родов и сложных межрегиональных записей. Камень работает не с одной парой за раз, а с целым циклом.

— Насколько большим?

— Обычно двадцать-тридцать союзов.

— А сейчас?

Нисса молча перевернула страницу. Я увидела длинный список. Имена. Десятки. Сотни.

— Сколько? — спросила я.

— Триста двенадцать пар уже подтверждены к участию. Остальных пытаются вызвать в столицу.

— Триста двенадцать?

— Минимум.

Эрвин взял лист.

— Когда?

— Через два дня.

Я посмотрела на Ниссу.

— Почему это проблема? Если они просто проходят обычное определение…

— Не обычное.

Она достала третий документ. На нём стоял знак Палаты. И подпись. Флавия Роэн.

— Это техническое распоряжение для хранителей Центрального Реестра. Я нашла копию в журнале оборудования, куда её отправили из-за перенастройки Камня.

— Что перенастраивают?

Нисса указала на строку. Я прочитала. Не поняла.

— Переведите.

— Во время Великого Соединения хотят отключить промежуточное состояние метки.

Я почувствовала знакомое неприятное ощущение.

— То самое, где знак остаётся незамкнутым до добровольного согласия?

— Да.

— Зачем?

— В документе написано: «для предотвращения нестабильности в период перехода к обновлённой системе».

Эрвин стал совершенно неподвижным.

— Она собирается закрепить пары сразу.

— Именно.

— Без отдельного подтверждения?

— Формула останется. Люди будут произносить её.

— Но технически связь уже будет закрыта до ответа, — сказала я.

Нисса кивнула.

— Судя по схеме, Камень создаст окончательный слой в момент определения.

Я вспомнила своё запястье. Два рисунка. Верхний слой. Тот, который мне удалось отделить только потому, что исходный знак ещё оставался незавершённым.

— А потом снять его?

Нисса посмотрела прямо на меня.

— Скорее всего, уже нельзя.

В комнате стало тихо. Я пыталась совместить услышанное с женщиной, с которой только что разговаривала. Флавия признаёт ложь системы. Флавия хочет вернуть добровольность. Флавия понимает, что людей нельзя заставлять. И Флавия же подписывает распоряжение, которое через два дня уничтожит возможность отказа для сотен человек.

— Не сходится, — сказала я.

— Что?

— Её позиция.

Эрвин положил лист.

— Сходится.

Я взглянула на него.

— Как?

— Она сказала, что хочет реформировать систему так, чтобы не потерять старые линии.

—И?

Он указал на список.

— Сначала закрепить последнее поколение рассчитанных союзов.

Я поняла. И от понимания стало ещё хуже.

— Она хочет получить запас времени.

Нисса медленно кивнула.

— Похоже на то.

— Эти пары дадут наследников с нужными родовыми сочетаниями. Великие дома получат ещё одно поколение стабильности.

— А после этого, — сказал Эрвин, — Флавия сможет вернуть добровольный принцип, не опасаясь немедленного ослабления линий.

Я смотрела на её подпись.

— Она собирается начать свободу после того, как заставит последнее поколение заплатить за переход.

Никто не спорил. Потому что так всё и выглядело. Морально отвратительно. Логически — почти безупречно. Если Флавия действительно верила, что резкая свобода способна ослабить защиту Империи, массовое закрепление рассчитанных союзов давало ей двадцать или тридцать лет для реформы. За счёт нескольких сотен людей.

— Она знает, что мы нашли старый принцип, — сказала я.

— Да, — ответил Нисса.

— Знает, что я смогла снять незавершённую метку.

— Да.

— Значит, поэтому торопится.

Эрвин взял распоряжение.

— Великое Соединение наверняка планировали раньше.

— Планировали, — сказала Нисса. — Через четыре месяца.

— А теперь через два дня.

— Перенос подписан вчера вечером.

Я почувствовала, как вся картина встала на место. Вчера вечером. После того как я сняла метку. После того как слух разошёлся по столице. После того как сотни людей в Зале увидели, что отказ возможен. Флавия поняла: если ждать четыре месяца, кто-нибудь ещё попробует. Потом ещё.

А если правда выйдет наружу раньше церемонии, несколько сотен рассчитанных союзов могут никогда не состояться.

— Она не просто готовит реформу, — сказала я. — Она закрывает последнюю дверь, пока люди ещё не знают, что она существует.

Нисса сложила руки.

— Именно поэтому я пришла.

Эрвин посмотрел на список.

— Где проходит Соединение?

— В Большом Зале дворца.

Я нахмурилась.

— В Зале Истинности?

— Нет. Центральный Камень соединён с дворцовым узлом. Для Великого Соединения используется главный зал над нижней камерой Реестра.

— Нижней камерой?

Нисса посмотрела на меня.

— Туда ведёт технический доступ к самому механизму.

Я почувствовала, как появляется новая мысль. Эрвин заметил.

— Нет.

— Я ещё ничего не сказала.

— Знаю это выражение лица.

— Мы знакомы два дня.

— Достаточно.

Нисса посмотрела между нами.

— У меня есть схема дворца.

Эрвин повернулся к ней.

— Зачем?

— Я архивист.

— Это не объяснение.

— Для меня объяснение.

Я невольно улыбнулась. Совсем ненадолго. Потом снова посмотрела на подпись Флавии.

— Она правда думает, что спасает Империю.

— Да, — сказал Эрвин.

— И именно поэтому её будет труднее остановить.

— Да.

Нисса закрыла папку.

— Намного труднее.

Я указала на дату.

— Через два дня.

— Да.

— И после церемонии все эти метки станут окончательными?

— Если техническое распоряжение исполнено так, как я его читаю, — ответила Нисса, — сотни назначенных союзов закрепятся одновременно.

— И отменить?

Она покачала головой.

— Уже будет невозможно.

Глава 9. До полуночи

Глава 9. До полуночи

Нисса развернула схему дворца прямо поверх документа с подписью Флавии. Карта оказалась достаточно большой, чтобы занять почти весь стол. Знакомые мне парадные залы располагались только в верхней части рисунка; ниже начиналась другая архитектура — узкие служебные коридоры, лестничные шахты, закрытые помещения и система линий, сходившихся к круглой камере под центральным крылом.

— Нижний контур Реестра здесь, — сказала Нисса и коснулась пальцем круга. — Большой Зал Великого Соединения находится непосредственно над ним. Во время церемонии центральный механизм соединяется с дворцовым узлом через четыре вертикальных канала.

Эрвин стоял справа от меня, склонившись над картой.

— Входы?

— Два официальных. Один технический.

— И четвёртый? — спросила я.

Нисса посмотрела на меня.

— Откуда вы взяли четвёртый?

Я указала на схему.

— Три прохода нарисованы одинаково. Здесь линия тоньше, но тоже упирается в камеру.

Она приблизила карту.

— Это не проход.

— Тогда что?

— Старый канал обслуживания. Его закрыли после перестройки дворца.

— Полностью?

— По документам — да.

— После последних двух дней выражение «по документам» перестало меня успокаивать.

— Меня оно никогда особенно не успокаивало.

Эрвин выпрямился.

— Предположим, мы попадём в нижнюю камеру. Что дальше?

Я посмотрела на распоряжение Флавии.

— Отключаем изменение.

Нисса покачала головой.

— Нельзя.

— Почему?

— Потому что это не отдельный рычаг, который можно повернуть обратно. Техническое распоряжение уже внесено в подготовительный контур. Само Великое Соединение начнёт загружаться сегодня в полночь.

Я перевела взгляд на окно. День ещё только перевалил за середину.

— Что значит «загружаться»?

— Центральный Камень получает список участников, родовые приоритеты и параметры окончательного закрепления. После полуночи он переходит в закрытый режим подготовки.

— И изменить программу уже нельзя?

— Через обычные печати — нет. Любая новая команда будет отвергнута до окончания церемонии.

— Значит, у нас меньше двенадцати часов.

— Для обычного вмешательства — да.

Эрвин положил ладонь на край стола.

— А для необычного?

Нисса посмотрела на него.

— Именно это нам нужно выяснить.

Я снова прочитала распоряжение Флавии. Сотни назначенных союзов. Два дня. В полночь система начнёт готовиться к церемонии, после которой отказ станет невозможным. Ещё вчера мне казалось, что быстрее происходить уже ничего не может. Новая реальность опять решила меня удивить.

— Допустим, мы просто обнародуем документы, — сказала я. — До полуночи.

Эрвин сразу ответил:

— Не остановит церемонию.

— Почему?

— Совет расколот уже после моего заявления. Если мы добавим обвинение против главы Палаты, начнётся спор о подлинности источников. Флавия предъявит государственные основания Великого Соединения, часть великих домов поддержит её, потому что в списке находятся их наследники.

— И пока они будут спорить…

— Наступит послезавтра.

Нисса кивнула.

— Кроме того, распоряжение технически законно. Оно ужасно с точки зрения того, что мы теперь знаем о первоначальном принципе, но действующие правила дают главе Палаты право менять режим закрепления во время Великого Соединения.

Я взглянула на неё.

— Законно лишить триста двенадцать пар возможности отказаться?

— Законно, если исходить из современной редакции, где отказ вообще не считается необходимой частью процедуры.

— Очень удобная система.

— Мы уже это установили.

— Тогда нам нужно вернуть старое правило не на бумаге, а внутрь самого Реестра.

Нисса медленно повернула ко мне голову.

— Возможно.

Эрвин заметил её выражение.

— Что?

Она ничего не ответила. Подошла к папке, из которой принесла документы, и начала быстро перебирать листы.

— Нисса?

— Подождите.

— Это слово сегодня запрещено, — сказала я.

— Тогда молчите активно.

Она вытащила тонкую копию древней выписки. Той самой, где мы впервые нашли слово «добровольно». Нисса провела пальцем ниже основной формулировки.

— Я видела эту строку, но решила, что речь о юридической печати.

— Какую?

Она прочитала:

— «Ни одна позднейшая воля хранителей не может отменить свободный ответ сторон, пока Первый Знак сохраняет власть над Камнем».

Я нахмурилась.

— Первый Знак?

— В другой копии он называется Первой Печатью.

Эрвин подошёл ближе.

— Почему мы не обсуждали её раньше?

— Потому что я считала выражение церемониальным. В старых законах постоянно встречаются названия предметов и должностей, которые позже исчезли.

— Но?

Нисса развернула ещё одну страницу.

— В техническом распоряжении Флавии есть ссылка на приоритет современных управляющих печатей.

Она ткнула в строку.

— «До уровня основания».

Я взглянула на неё.

— А основание — это Первая Печать.

— Возможно.

— Опять возможно.

— Хотите, чтобы я придумала уверенность?

— Нет.

Эрвин забрал у неё древнюю выписку.

— Если Первая Печать действительно имеет более высокий приоритет, она сможет отменить режим окончательного закрепления?

Нисса задумалась.

— Не отменить всю систему. Скорее вернуть исходное правило, которое современная настройка не имеет права перекрывать.

— Добровольность, — сказала я.

— Да.

Я почувствовала, как впервые с момента появления Ниссы в комнате возникает не просто тревога, а направление.

— Тогда нам нужна эта Печать.

— Сначала нужно доказать, что она существует.

— А потом найти.

Эрвин посмотрел на карту.

— До полуночи.

— Желательно раньше, — сказала Нисса. — Если мы найдём её за минуту до закрытия подготовительного контура, времени понять способ использования не останется.

Я взяла карандаш и придвинула к себе свободный край схемы.

— Хорошо. Что известно о Первой Печати?

— Почти ничего.

— Отличное начало.

— Первоначальный закон утверждён ею. Все ранние редакции содержат её знак, но на современных копиях он заменён символом Палаты.

— Как выглядит?

Нисса нарисовала маленькую фигуру: две незамкнутые дуги вокруг короткой вертикальной линии. Я остановилась.

— Это нижний слой моей метки.

Эрвин посмотрел на рисунок.

— Почти.

— Не почти. Посмотрите на центральную линию. Тот же разрыв.

Нисса замерла.

— Вы уверены?

— Настолько, насколько могу быть без самой метки.

Она нашла лист с зарисовкой, которую мы сделали в архиве после описания моего знака, и положила рядом. Совпадение оказалось слишком точным. Эрвин провёл взглядом по обеим схемам.

— Значит, нижний слой был не просто старой формой метки.

— Он повторял знак Первой Печати, — сказала Нисса.

— Почему?

Я ответила раньше неё:

— Потому что настоящая метка подтверждала действие первоначального правила. Она показывала возможность, но оставалась незамкнутой, пока люди не отвечали сами.

Нисса быстро перелистнула закон.

— А поздний слой замыкал знак заранее.

— Так и есть.

Эрвин взглянул на меня.

— Поэтому вы смогли его снять.

— Я нашла границу между двумя системами, даже не понимая, что именно делаю.

— Звучит значительно опаснее теперь, когда вы это объяснили.

— Вы уже включили запрет на самостоятельные эксперименты в договор.

— И не зря.

Я хотела ответить, но дверь открылась. Густав вошёл без обычной размеренности, остановился у порога и посмотрел сначала на нас, потом на карту.

— Мне сообщили, что вас троих видели идущими сюда с выражением лиц людей, которые собираются либо спасти Империю, либо разрушить часть дворца.

— Очень наблюдательные служащие, — сказала я.

— Я лично их обучал.

Эрвин указал на дверь.

— Закрой.

Густав закрыл и подошёл к столу.

— Что произошло?

Нисса передала ему распоряжение. Он прочитал первую страницу. Потом вторую. Его лицо становилось всё серьёзнее.

— Через два дня?

— Да.

— И Совет знает?

— О Великом Соединении — конечно, — ответила Нисса. — О режиме немедленного закрепления, скорее всего, только профильная комиссия и технические хранители.

— Флавия подписала сама.

— Да.

Густав отложил лист.

— Значит, её сегодняшняя речь о постепенной реформе была не полной правдой.

— Была правдой, — сказала я. — Просто она решила сначала закрепить последнее поколение рассчитанных союзов.

Густав посмотрел на список.

— Чтобы выиграть двадцать лет.

— Или тридцать.

— Жестоко.

— Но логично, — сказал Эрвин.

Густав поднял взгляд.

— Ты её оправдываешь?

— Нет. Пытаюсь понять.

— Иногда разница слишком мала.

— Иногда она единственная, которая позволяет победить человека, уверенного в собственной правоте.

Густав помолчал и кивнул.

— Хорошо. Что требуется от меня?

Я указала на схему.

— Всё, что вы знаете о дворце.

— Слишком широкая просьба.

— Тогда начнём с того, как незаконно попасть в помещения, куда законно нас не пустят.

Он посмотрел на Эрвина.

— Мне нравится ваша невеста всё больше.

— Семь дней, — напомнила я.

— Уже слышал.

— Все слышали.

— Половина столицы.

Эрвин постучал пальцем по карте.

— Густав.

— Работаю.

Он наклонился. Нисса показала нижнюю камеру.

— Официальный технический вход здесь. На время подготовки его закроют служители Палаты. Второй проход идёт из церемониального крыла, но доступ к нему будет только у участников и высших хранителей.

— Третий?

— Из старой части дворца.

Густав почти сразу покачал головой.

— Перекрыт лет двадцать назад.

— Физически?

— Я был там во время ремонта. Проход заложили камнем.

Я указала на тонкую линию.

— А этот?

Густав посмотрел.

— Старый канал?

— Нисса говорит, закрыт.

— Он не предназначен для людей.

— Это я уже поняла.

— Значит, не подходит.

— Почему?

— Ширина меньше половины человеческого роста.

Я взглянула на него.

— Наконец путь, который даже Эрвин не предложит проверить лично.

— Я ничего не собирался предлагать.

— Конечно.

Густав перевёл взгляд на древний рисунок Печати.

— Что это?

Нисса объяснила. Чем дольше она говорила, тем меньше иронии оставалось в его лице.

— Первая Печать, — повторил он. — Я слышал название.

Мы втроём одновременно посмотрели на него. Густав слегка отступил.

— Почему вы смотрите так, будто я только что признался в государственной измене?

— Где слышали? — спросил Эрвин.

— От Освальда Крона.

Имя ничего мне не сказало. Эрвину — сказало. Он сразу нахмурился.

— Когда?

— Несколько лет назад. После одной проверки дворцового Реестра.

— Почему ты мне не говорил?

— Потому что разговор длился секунд тридцать и тогда не имел смысла. Крон жаловался, что современные хранители «не знают, на чём стоит первая власть Камня». Я решил, что речь о старой профессиональной поговорке.

Нисса посмотрела на Эрвина.

— Освальд Крон?

— Старший хранитель ритуального контура.

Что-то шевельнулось в памяти. Седые волосы. Очень прямая спина. Человек у Камня, который сначала говорил, что двойной слой невозможен, потом называл его допустимым.

— Седой служитель из Зала Истинности?

Эрвин взглянул на меня.

— Да.

Теперь всё изменилось.

— Тот самый, который знал термин «центральная печать».

Нисса резко выпрямилась.

— Что?

— В первой церемонии. Когда я коснулась неправильной линии, он закричал, чтобы я не трогала центральную печать. До этого никто такого термина не употреблял.

Густав нахмурился.

— Крон руководит церемониальным хранением больше двадцати лет.

— И выглядел так, будто знал, что метка способна исчезнуть, — добавила я.

Эрвин вспомнил.

— Ты сказала это сразу после снятия.

— Потому что он испугался не так, как человек, впервые увидевший невозможное.

Нисса подошла к папке и начала быстро искать журнал доступа.

— Если Крон знает о Первой Печати…

— Он может знать, где она, — сказал Густав.

— Или уже передал Флавии всё, что знает, — заметила я.

В комнате стало тише. Эрвин взглянул на меня.

— Вы считаете его частью её плана?

— Не знаю. Но именно он пытался остановить меня в Зале.

— Его обязанностью было остановить нарушение церемонии.

— И он знал внутреннее устройство метки лучше, чем признавал.

Нисса нашла нужный лист.

— Вот.

— Что?

— Доступ к старым техническим книгам Центрального Камня. Последние пятнадцать лет одно имя повторяется чаще остальных.

Она повернула страницу.

ОСВАЛЬД КРОН.

— Насколько чаще? — спросил Эрвин.

— Очень. Он регулярно запрашивал дореформенные схемы, старые журналы закрепления, протоколы отказов…

Я перебила:

— Какие протоколы отказов?

— Именно.

Нисса провела пальцем ниже.

— Несколько запросов закрыты без выдачи. Некоторые документы после его работы перемещались в другие секции.

— Он мог уничтожать следы, — сказал Густав.

— Или собирать, — ответила я.

Все посмотрели на меня.

— Что?

— Если бы он хотел уничтожить следы, зачем оставлять десятилетия запросов под собственным именем?

Нисса задумалась.

— Внутренние журналы нельзя удалить обычному хранителю.

— Тогда он мог рассчитывать, что никто никогда не станет искать закономерность.

— Тоже возможно.

Эрвин выпрямился.

— Вызовите его.

Густав покачал головой.

— Сюда?

— Да.

— Если он работает на Флавию, через десять минут она узнает всё, что мы выяснили.

— Если работает на неё, она и так узнает, что его вызвали.

— Можно встретиться в другом месте.

Я посмотрела на карту.

— Не во дворце.

Нисса согласилась:

— И не в архиве. Там каждый вход фиксируется.

Густав подумал.

— Старое управление городских печатей. После реформы оно почти пустует. Крон иногда бывает там по службе.

— Ты можешь отправить ему сообщение без официального канала?

— Могу.

— Что напишешь? — спросила я.

Густав посмотрел на меня.

— «Мы нашли Первую Печать».

— Но мы не нашли.

— Если он знает, что это такое, придёт.

— А если не знает?

— Решит, что глава Кастен окончательно сошёл с ума после помолвки.

— Учитывая новости столицы, правдоподобно.

Эрвин проигнорировал.

— Отправляй.

Густав направился к двери.

— И ещё, — сказала я.

Он остановился.

— Что?

— Не пишите от имени Эрвина.

— Почему?

— Если Крон действительно собирал что-то тайно, официальное приглашение главы дома может заставить его исчезнуть.

Густав посмотрел на Эрвина. Тот кивнул.

— От своего имени.

— Хорошо.

— И никого больше не посвящай.

— Вы всё чаще поручаете мне вещи, за которые хороший управляющий должен вас отговаривать.

— Ты уже пробовал.

— Без заметного результата.

Он вышел. Я посмотрела на часы на стене. До полудня оставалось немного.

— Сколько ждать?

Эрвин ответил:

— Недолго.

— Откуда знаете?

— Если Освальд Крон действительно последние годы ищет Первую Печать, сообщение Густава заставит его прийти быстро.

— А если работает на Флавию?

— Тогда тоже.

— Успокоили.

Нисса свернула часть схемы.

— Пока ждём, найдём хотя бы упоминание, что Печать делает.

— Мы не ждём, — сказал Эрвин. — Работаем.

Я взглянула на него.

— Вы опять украли мою фразу.

— Она практичная.

— Это начинает раздражать.

— Значит, всё нормально.

И почему-то на секунду всё действительно стало почти нормально.

Через час у нас было больше вопросов и одно доказательство. Первая Печать существовала. Нисса нашла её в описи старых полномочий Палаты. Не рисунок и не описание предмета, а юридическую строку: «Все печати управления Центральным Реестром получают силу от Первой и не вправе отменять условие свободного подтверждения».

Я перечитала несколько раз.

— Вот.

Эрвин наклонился.

— Значит, приказ Флавии противоречит Первой Печати.

— Если она всё ещё действует.

— Закон говорит, что действует.

Нисса покачала головой.

— Старый закон.

— Но сам Реестр оказался старше современных правил и продолжал хранить нижний слой метки.

— Согласна. Просто предупреждаю: мы не знаем, что произойдёт, если приложить Первую Печать к современной системе.

— Вернётся добровольность?

— Надеюсь.

— А худший вариант?

— Центральный Камень отвергнет её.

— Ещё хуже?

Нисса задумалась.

— Может остановить церемониальный контур.

— Это плохо?

— Если только церемониальный — нет. Если вместе с ним часть родовых связей…

Эрвин перебил:

— Не экспериментируем, пока не найдём точную инструкцию.

Я подняла руку.

— Даже не спорю.

Он посмотрел на меня с подозрением.

— Что?

— Ничего. Радуюсь вашему росту доверия.

— Оно становится особенно крепким, когда вы соглашаетесь слишком быстро.

— Невыносимый человек.

— Пока ещё жених.

Я открыла рот. Нисса ударила ладонью по столу.

— Если вы оба закончили напоминать мне о семи днях, я нашла ещё одну строку.

Мы одновременно склонились к документу.

— Читайте, — сказал Эрвин.

— «Возвращение к Первому Условию допускается лишь при открытом контуре и присутствии исходной печати у основания Камня».

— Открытый контур, — повторила я. — Когда он открыт?

Нисса посмотрела на схему Великого Соединения.

— Во время церемонии.

Я медленно выдохнула.

— Значит, даже если найдём Печать сегодня, использовать её раньше нельзя.

— Похоже на то.

— Но можно хотя бы забрать заранее.

— Если узнаем где.

Дверь открылась. Густав вошёл быстро.

— Крон согласился.

— Когда? — спросил Эрвин.

— Через двадцать минут.

— Где?

— В старом управлении.

— Один?

— Сказал, что придёт один.

— Ему можно верить? — спросила я.

Густав посмотрел на меня.

— Если бы я знал, мы не тратили бы время на встречу.

— Справедливо.

Эрвин собрал документы.

— Нисса остаётся.

Она мгновенно возмутилась:

— Нет.

— Если это ловушка, нам нужен человек вне встречи, который знает всё, что мы нашли.

— Я хранитель, а не запасная копия.

— Поэтому останешься.

— Эрвин.

— Нисса.

Я подняла ладонь.

— Я не хочу вмешиваться в старую дружбу…

— Правильно, — сказали оба.

— …но Эрвин прав.

Нисса посмотрела на меня так, будто предательство произошло лично.

— Вы?

— Если мы не вернёмся через час, у вас будут документы и возможность рассказать Густаву.

— Густав идёт с вами.

— Тогда рассказать кому-нибудь менее склонному участвовать в наших безумных планах.

Она сжала губы.

— Хорошо. Но через час я начинаю действовать сама.

— Что именно? — спросил Эрвин.

— Приду за вами.

— Это не план.

— Теперь понимаете, как я себя чувствую рядом с вами?

Мы ушли прежде, чем спор успел начаться заново.

Старое управление городских печатей находилось всего в нескольких улицах от дворца, но выглядело так, будто чиновники покинули его поколение назад. Большая часть окон была закрыта ставнями, на первом этаже работали только две комнаты. Густав провёл нас через боковой вход.

— Крон попросил северный кабинет.

— Почему? — спросила я.

— Там нет общего журнала посещений.

— Он точно знает, как вести тайную жизнь.

Эрвин взглянул на меня.

— Вы уже решили, что он виновен?

— Я решила, что он подозрителен. Это разные вещи.

— Разумно.

— Вы можете не звучать настолько удивлённо?

— Стараюсь.

Коридор закончился небольшой комнатой. Освальд Крон уже ждал. Я узнала его сразу. Тот же седой мужчина из Зала Истинности. Только без белой церемониальной одежды он выглядел старше и значительно менее внушительно. На нём был тёмный сюртук без знаков Палаты. Спина оставалась такой же прямой. Он увидел меня.

И на лице появилось выражение, которое я помнила с первого дня. Не удивление. Настороженность.

— Госпожа Эсмар.

— Теперь хотя бы знаю ваше имя.

Освальд посмотрел на Густава.

— Значит, вы не рассказали.

— Не было случая.

Эрвин закрыл дверь.

— У нас мало времени.

— Я догадался по сообщению.

— Вы знаете, что такое Первая Печать?

Освальд не ответил. Вот и всё. Не удивился. Не переспросил. Просто замолчал.

— Знаете, — сказала я.

Он взглянул на меня.

— Да.

Густав выдохнул. Эрвин подошёл на шаг ближе.

— Где она?

— Не знаю.

— Плохое начало.

— Зато правдивое.

— Тогда расскажите всё, что знаете.

Освальд перевёл взгляд на меня.

— Вы всё-таки сняли второй слой.

— Вы знали, что я могу.

— Я знал, что теоретически это возможно.

— Поэтому пытались остановить?

— Да.

— Почему?

— Потому что вы сделали это перед несколькими сотнями свидетелей.

Я уставилась на него.

— Вы сейчас серьёзно?

— Полностью.

— Мне должны были оставить поддельную метку, чтобы сохранить вашу тайну?

— Нет.

В его голосе впервые появилось раздражение.

— Я пытался остановить вас на несколько минут. Увести из Зала. Показать метку без свидетелей. Понять, почему на женщине, которая должна была получить обычное приоритетное закрепление, вдруг проявился старый разрыв.

Эрвин нахмурился.

— Вы знали о нашей предварительной записи?

— Нет.

— Тогда почему говорите «приоритетное закрепление»?

Освальд закрыл глаза на секунду.

— Потому что я тридцать один год работаю с Центральным Реестром, лорд Кастен. И двадцать из них пытаюсь доказать, что некоторые союзы создаются не так, как Палата рассказывает людям.

Тишина стала другой. Густав медленно сказал:

— Освальд…

— Вы просили правду. Получайте.

Он подошёл к старому шкафу и достал ключ.

— Подождите, — сказал Эрвин.

Крон остановился.

— Сначала руки на виду.

Я взглянула на него.

— Это обязательно?

— Пока да.

Освальд неожиданно усмехнулся.

— Наконец вы перестали считать меня скучным служителем.

— Я никогда вас таким не считал.

— Тогда руки.

Освальд положил ключ на стол.

— Открывайте сами.

Густав подошёл к шкафу. Внутри не было ничего опасного. Только бумаги. Очень много. Папки стояли в два ряда, каждая с годом и коротким обозначением. Густав достал одну. Открыл.

— Реестровые несоответствия.

— Да.

Другую.

— Закрытые предварительные карточки.

— Да.

Третью.

— Исчезнувшие протоколы отказов.

Я подошла.

— Отказов всё-таки было больше?

Освальд посмотрел на меня.

— Намного.

— Но в Зале вы утверждали, что доказанных случаев ложного определения нет.

— Я сказал официальную формулировку Палаты.

— Почему не правду?

— Потому что вокруг стояли служители, представители Совета и несколько человек, которые передали бы каждое моё слово Флавии ещё до конца церемонии.

— Флавия знает, что вы собираете это?

— Подозревает.

— И оставляет вас на должности?

Освальд улыбнулся совсем без веселья.

— Потому что хороший хранитель, которому не доверяют полностью, полезнее неизвестного врага внутри системы.

— А вы враг?

— Нет.

— Тогда кто?

Он посмотрел на папки.

— Человек, который слишком долго думал, что сможет исправить всё доказательствами.

Эрвин взял одну из записей.

— Сколько лет?

— Семнадцать.

— Почему начали?

Освальд медленно сел.

— Нашёл первоначальную формулу закона.

Я почувствовала, как внутри всё становится ещё тише.

— С «добровольно».

— Да.

— И что сделали?

— То, что сделал бы любой молодой хранитель, верящий в порядок. Написал доклад.

Густав спросил:

— Кому?

— Тогдашнему главе Палаты.

—И?

— Через неделю доклад исчез. Мне сообщили, что я неправильно истолковал древний текст. Через месяц доступ к первичным редакциям ограничили.

— Вы продолжили.

— Сначала из упрямства. Потом потому, что начал находить другие несоответствия.

Он указал на папки.

— Союзы, появившиеся до церемоний. Повторяющиеся родовые приоритеты. Семьи, которые удивительным образом соединялись именно тогда, когда Совету требовалось решить земельный или наследственный вопрос.

Я вспомнила наши двадцать семь записей.

— Вы тоже нашли их.

— Не все.

— Сколько?

— Девятнадцать.

— Мы двадцать семь.

Впервые Освальд действительно удивился.

— Где?

— В старой книге операций.

— Страница вырезана.

— Именно поэтому нашли.

Он посмотрел на меня внимательнее.

— Вы смотрите на отсутствие как на след.

— Иногда пустое место говорит громче текста.

Освальд медленно кивнул.

— Теперь понимаю, почему именно вы увидели второй слой.

Эрвин вернул разговор к главному:

— Флавия знает правду о Реестре.

— Большую часть.

— Вы работаете против неё?

— Я работаю против системы, которая лишает человека информации о собственном выборе.

— Это не ответ.

— Потому что вопрос неправильный.

Освальд посмотрел прямо на него.

— Флавия не мой враг.

— Она собирается через два дня закрепить сотни назначенных союзов.

— Знаю.

— И вы всё ещё так говорите?

— Да.

Я вмешалась:

— Потому что понимаете её причину.

— Потому что спорю с ней об этом уже шесть лет.

Мы замолчали. Эрвин первым нарушил тишину.

— Она знает, кто вы?

— Знает, что я не согласен с современным порядком. Не знает, сколько доказательств сохранил.

— Тогда почему вы не показали их Совету?

— Показывал часть.

Густав нахмурился.

— Когда?

— Четыре года назад.

— Я ничего не слышал.

— Верно.

Освальд открыл другую папку.

— Совет создал закрытую комиссию. Через три месяца заключил, что публичное раскрытие создаст угрозу стабильности великих родов.

— Кто входил?

Он назвал несколько фамилий. Эрвин узнал их. Я — нет.

— Все великие дома? — спросила я.

— Почти.

— И они решили сохранить систему.

— Да.

— Тогда Флавия права, — сказала я. — Если просто вынести документы наружу, Совет похоронит их ещё раз.

— Теперь у вас есть преимущество.

— Какое?

Освальд посмотрел на меня.

— Вы уже доказали людям, что метка исчезает.

Я вспомнила сотни лиц на галереях. Женщин, смотревших на собственные запястья.

— Поэтому Великое Соединение перенесли.

— Да.

— Вы знали?

— Узнал ночью.

— И ничего не сделали?

— Что я должен был сделать? Ворваться к Флавии и напомнить, что считаю её решение неправильным? Она знает.

— Тогда почему пришли сейчас?

Освальд посмотрел на Густава.

— Потому что он написал два слова.

Первая Печать.

— Вы её искали, — сказал Эрвин.

— Пятнадцать лет.

Ниссы здесь не было, но я почти услышала, как она бы отреагировала.

— И не нашли?

— Нашёл след.

— Где?

Освальд не ответил. Эрвин наклонился к столу.

— У нас меньше двенадцати часов до закрытия подготовительного контура.

— Я знаю.

— Тогда перестаньте проверять, можно ли нам доверять.

— Я уже перестал.

— Когда?

Освальд посмотрел на его правую руку. На палец без родовой печати.

— Когда вы оставили знак Кастенов на столе Совета.

Эрвин замер.

— Откуда знаете?

— В Совете есть люди, которые говорят со мной.

— Кто?

— Не назову.

— Сейчас не время.

— Именно сейчас особенно.

Густав тихо сказал:

— Он прав.

Эрвин бросил на него взгляд.

— Если список попадёт не туда, этих людей вычистят из Совета до церемонии.

Несколько секунд Эрвин молчал. Потом кивнул.

— Хорошо. След Первой Печати.

Освальд достал из шкафа самую тонкую папку. На обложке не было названия. Только тот самый знак: две незамкнутые дуги.

— Современная Палата утверждает, что Первая Печать уничтожена во время реформы.

— Но вы не верите.

— Не могу.

— Почему?

Он открыл папку. Внутри находилось несколько копий старых описей.

— Любая управляющая печать Центрального Реестра должна получать право от более раннего уровня. Если Первую уничтожить полностью, все последующие потеряют основание.

— Значит, её сохранили.

— Да.

— Спрятали.

— Перенесли.

Я посмотрела на даты. Документам было несколько столетий.

— Куда?

— Вот это я пытался выяснить.

Он положил перед нами первую опись. «Первая Печать передана из камеры основания в хранение Председателя».

— Председателя чего? — спросила я.

— Тогда Палаты ещё не существовало в нынешнем виде. Был Хранитель Союзов.

Вторая запись появилась через сто лет: «Знак основания включён в символ полномочий Хранителя». Третья: «Предмет основания не подлежит отдельной инвентаризации». Я подняла голову.

— Они перестали учитывать её как самостоятельную вещь.

— Именно.

— Значит, встроили во что-то.

— Да.

— Во что?

Освальд вздохнул.

— Если бы знал, мы бы не разговаривали.

Эрвин взял последнюю страницу.

— «Символ полномочий».

— Может быть перстень, жезл, цепь, печать Палаты, церемониальная книга, что угодно, — сказал Освальд.

Я вспомнила серебряный знак Флавии у воротника. Два замкнутых круга.

— Её цепь?

— Проверял старые изображения. Цепь появилась гораздо позже.

Густав спросил:

— Трон?

Освальд посмотрел на него.

— Я тоже думал.

— У главы Палаты есть трон? — спросила я.

Густав ответил:

— Не в обычной работе. Во время Великого Соединения глава Палаты занимает церемониальное место Хранителя перед центральным узлом.

— Я его не видела.

— Потому что на обычных заседаниях используется кресло Совета. Церемониальный трон выносят только для крупных соединений.

Я повернулась к Освальду.

— Проверяли?

— Не смог.

— Почему?

— Трон хранится в закрытой реликварной комнате дворца. Доступ имеют глава Палаты, хранитель церемониала и два представителя Императорского дома.

— Вы хранитель церемониала.

— Центрального контура. Это разные должности.

— У вас здесь слишком много хранителей.

— Вы не первая, кто жалуется.

Эрвин указал на папку.

— Доказательство, что Печать в троне?

— Нет.

— Тогда рано.

Освальд кивнул.

— Поэтому пятнадцать лет я и не пытался его вскрыть.

Я посмотрела на часы. До полуночи оставалось чуть больше десяти часов.

— Нам нужна старая опись самого трона.

Густав сказал:

— Дворцовая мебель проходит через хозяйственный архив.

Освальд покачал головой.

— Современные записи ничего не дадут. Там предмет значится как «церемониальное кресло главы Палаты».

— А старые?

— Если сохранились, в Имперском архиве.

— Нисса.

Мы с Эрвином сказали это одновременно. Густав уже направился к двери.

— Я отправлю ей запрос.

— Не общий, — сказала я. — Ищите не Первую Печать.

Он остановился.

— Что тогда?

Я посмотрела на формулировку в описи.

— «Символ полномочий Хранителя». «Предмет основания». Старые ремонтные записи. Переделки трона. Встраивание металлических частей.

Освальд посмотрел на меня с новым интересом.

— Почему ремонтные?

— Потому что если важную вещь встроили в другой предмет, официальный документ может скрыть название, но мастер должен был что-то сделать физически. Добавить крепление, вырезать место, заменить панель.

— И останется след.

— Если кто-то не уничтожил и его.

Густав уже писал короткое сообщение. Эрвин повернулся к Освальду.

— Вы идёте с нами.

Тот покачал головой.

— Нет.

— Почему?

— Если меня увидят рядом с вами после сегодняшнего заседания, Флавия поймёт, что вы нашли внутреннего хранителя.

— Она и так подозревает вас.

— Подозрение позволяет мне ещё два дня ходить по дворцу. Уверенность — нет.

— Значит, останетесь внутри Палаты.

— Да.

Я взглянула на него.

— После всего этого вы завтра просто вернётесь на работу?

— Так и есть.

— И сможете смотреть Флавии в лицо?

— Я делал это шесть лет.

— Она вам доверяет?

— В определённых пределах.

— А вы ей?

Освальд задумался.

— Больше, чем хотел бы. Меньше, чем ей требуется.

Ответ был неприятно честным.

— Вы действительно считаете, что она не злодей.

— Не считаю. Она знает цену своего решения и всё равно готова её заплатить чужими жизнями ради будущего, которое считает безопаснее.

— Звучит не намного лучше.

— Я не говорил, что лучше.

Он взглянул на меня.

— Поэтому остановить её сможете не вы, лорд Кастен и не я по отдельности. Мы все выросли внутри последствий этой системы. Вы — нет.

— Потому что я из другого мира?

— Потому что вы первой спросили вслух вопрос, который многие из нас давно научились не формулировать.

— Почему «добровольно», если отказ невозможен.

Освальд кивнул.

— Моя сестра спросила меня то же самое двадцать три года назад.

Я замерла. Вот откуда.

— И что вы ответили?

— Что она слишком много думает.

Он произнёс это спокойно. Но пальцы на столе сжались.

— Через год она завершила назначенный союз. Они не были жестоки друг к другу. Не ненавидели. Просто никогда не выбрали бы друг друга сами.

Я не перебивала.

— Она прожила жизнь, которую общество считало благополучной. И каждый раз, когда я видел её, вспоминал тот вопрос.

— Поэтому вы начали искать?

— Тогда ещё нет. Мне понадобилось шесть лет и случайно найденная первая редакция закона, чтобы понять, что она спрашивала не о философии. Она спрашивала о собственном праве.

Я не знала, что сказать. Эрвин тоже молчал. Освальд закрыл папку.

— В Зале, когда вы произнесли то же слово почти тем же тоном, я понял, что история повторяется. А когда увидел разрыв в метке, испугался.

— Чего?

— Что вы докажете право отказа слишком рано.

Я нахмурилась.

— Слишком рано для кого?

— Для людей, которые всё ещё могут сделать то, что сейчас делает Флавия.

Ответ вернул нас к настоящему быстрее любых часов. Густав поднял голову от сообщения.

— Нисса получила.

—И?

— Пишет: «Наконец нормальный запрос».

Я улыбнулась.

— Значит, уже ищет.

Эрвин посмотрел на Освальда.

— Нам нужна ещё одна вещь.

— Какая?

— Расписание Великого Соединения. Полное. Не то, которое видит Совет.

Освальд помедлил.

— Зачем?

— Если Печать окажется внутри церемониального предмета, нам придётся понимать, когда к нему можно приблизиться.

Он смотрел на Эрвина несколько секунд.

— Вы собираетесь проникнуть в нижнюю камеру.

— Пока нет.

— Но рассматриваете.

— Рассматриваю всё.

Освальд кивнул.

— Пришлю через Густава до вечера.

— И техническую схему открытия контура.

— Это уже сложнее.

— Но возможно?

— Да.

Я взглянула на него.

— Вы удивительно часто произносите это слово для человека, который в первой главе моей новой жизни предпочитал «невозможно».

Он почти улыбнулся.

— Вы плохо на меня влияете, госпожа Эсмар.

— Мне уже говорили.

Эрвин открыл дверь. Перед выходом я остановилась.

— Освальд.

— Да?

— Если бы я тогда послушалась вас и не сняла метку, вы рассказали бы мне правду?

Он не ответил сразу.

— Хотел бы сказать, что да.

— Но?

— Скорее всего, сначала попытался бы убедить себя, что безопаснее ещё немного подождать.

Я кивнула. И неожиданно поверила ему поэтому.

— Тогда хорошо, что не послушалась.

— Теперь — да.

— А тогда?

Освальд устало усмехнулся.

— Тогда я был уверен, что вы разрушите всё.

— Возможно, ещё успею.

— Теперь хотя бы понимаю зачем.

Нисса ждала нас в архиве не одна. На столе рядом с ней лежали три огромные книги, свиток и коробка с карточками.

— Семьдесят две минуты, — сказала она вместо приветствия.

— Что?

— Вы обещали час.

— Мы не обещали, — ответил Эрвин.

— Я назначила сама.

— Это не считается.

— Для меня считается.

Она посмотрела на меня.

— Крон?

— Не предатель.

Нисса скрестила руки.

— Подробности.

— Семнадцать лет собирает доказательства против современной системы. Нашёл девятнадцать изменённых союзов. Знал про старую добровольность и Первую Печать.

— И молчал?

— Пытался передать Совету. Закрыли.

Нисса посмотрела на Эрвина.

— Ты знал?

— Нет.

— Густав?

— Нет.

— Великолепно. Все государственные институты теперь соревнуются, кто эффективнее хранит правду так, чтобы никто другой случайно не узнал.

— Именно поэтому вы нам нравитесь, — сказала я.

— Не отвлекайте. Я нашла трон.

Все подошли ближе. Нисса развернула свиток. Это был старый чертёж. На нём изображалось массивное кресло с высокой спинкой. Я ожидала золото, драконов и прочую демонстрацию власти, но конструкция выглядела почти суровой: тёмное дерево, широкие подлокотники, металлические вставки и круглая пластина под основанием.

— Насколько старый?

— Пятьсот девяносто лет.

— Позже первых упоминаний Печати.

— Да. Но посмотрите сюда.

Она показала запись на полях. «При переносе символа полномочий из прежнего кресла основание сохранить без изменения».

— Основание, — сказал Эрвин.

— Я тоже это заметила.

— Есть чертёж более старой версии?

— Нет. Зато есть ремонтная книга.

Нисса открыла огромный том.

— Сто семьдесят лет назад трон полностью разбирали после повреждения конструкции. Мастер оставил описание каждой детали.

Я наклонилась. Текст был мелким и старомодным. Нисса нашла нужную строку.

— «Нижняя пластина неизвестного сплава не снимается, закреплена непосредственно старым знаком Хранителя; по приказу Палаты оставлена в существующем положении».

Я почувствовала, как внутри всё напряглось.

— Рисунок?

— Есть.

Нисса перевернула страницу. Небольшой эскиз. Две незамкнутые дуги. Центральная линия. Первая Печать.

— Нашли, — сказал Густав.

Никто не улыбнулся. Потому что находка тут же создала следующую проблему.

— Где трон сейчас? — спросила я.

— Реликварная комната дворца, — ответила Нисса.

— Освальд говорил.

— Тогда почему вы выглядите так, будто есть ещё плохая новость? — спросил Эрвин.

Нисса перевернула книгу.

— Потому что нижняя пластина снимается только в одном состоянии.

— Каком?

— Когда трон соединён с центральным контуром.

Я медленно выпрямилась.

— Во время Великого Соединения.

— Да.

— Почему нельзя раньше?

— В хранилище древние крепления замыкают её с самой конструкцией. Вот описание: «основание становится отдельным ключом лишь при принятии креслом полномочий Хранителя».

Густав нахмурился.

— То есть пока на троне никто не проводит церемонию, Печать буквально неотделима.

— Именно.

— Можно сломать кресло.

— И, возможно, повредить Печать вместе с ним.

Я взглянула на Эрвина.

— Не вариант.

— Согласен.

— А во время церемонии?

Нисса развернула план Большого Зала.

— Трон устанавливают здесь.

На возвышении. За центральным местом участников. В нескольких шагах от узла, соединённого с нижней камерой.

— Кто сидит? — спросила я, хотя уже знала.

Нисса посмотрела на меня.

— Глава Палаты.

Густав тихо выдохнул.

— Флавия.

Я представила женщину с безупречно спокойным лицом. Ту, которая спорила со мной о цене свободы. Ту, которая искренне хотела реформировать систему и одновременно собиралась заплатить за переход выбором сотен людей. И всё это время главный ключ старого закона находился буквально под ней.

— Она знает? — спросила я.

Нисса покачала головой.

— Не могу доказать.

Эрвин посмотрел на чертёж.

— Освальд?

— Говорил, что только подозревал трон. Точного чертежа у него не было.

— Флавия могла знать из закрытых описей.

— Могла.

— А могла считать пластину просто частью старой конструкции, — сказала я.

Густав посмотрел на меня.

— Вы хотите дать ей преимущество сомнения?

— Хочу не приписывать знания, которых мы не доказали.

Эрвин почти незаметно кивнул.

— Правильно.

Я посмотрела на часы. До полуночи оставалось меньше восьми часов.

— Значит, искать Печать больше не нужно.

Нисса закрыла ремонтную книгу.

— Нет.

— Но использовать её можно только во время церемонии.

— Да.

— Когда вокруг будут Совет, Палата, представители великих домов и триста двенадцать назначенных пар.

— Да.

— И Флавия будет сидеть прямо над ней.

— Верно.

Густав медленно опустился на стул.

— У кого-нибудь есть план, который не требует совершить нечто безумное на глазах у половины Империи?

Никто не ответил. Он взглянул на меня.

— Почему вы молчите? Обычно именно в этот момент у вас появляется идея.

— Есть.

Эрвин сразу сказал:

— Нет.

Я повернулась.

— Вы даже не знаете какая.

— После последних двух дней могу предположить уровень.

— Это оскорбительно.

— Зато точно.

Нисса подтянула карту ближе.

— Сначала нам нужно понять устройство церемонии. Где будут охрана, технические хранители, участники, Совет. Потом решим.

— До полуночи?

— До полуночи мы должны составить полный план. После перехода Реестра в закрытый режим часть служебных проходов тоже будет запечатана.

— Значит, название дня официально определилось, — сказала я.

Густав посмотрел на меня.

— Какое?

— «Успеть до полуночи».

Эрвин взял карандаш.

— Тогда перестаём тратить время.

Мы снова склонились над картой. Впервые с момента моего появления в этом мире передо мной лежала не загадка прошлого. План будущего. И чем дольше я смотрела на центральный круг Большого Зала, тем яснее становилась одна совершенно безумная вещь. Чтобы вернуть людям право сказать «нет», нам не требовалось ворваться в архив, уничтожить Реестр или победить Флавию.

Нужно было забрать предмет размером с ладонь. Проблема заключалась только в том, где он находился. Я коснулась рисунка высокого церемониального кресла.

— Получается, Первая Печать всё это время была не в архиве и не в нижней камере.

Нисса кивнула. Эрвин смотрел на схему трона. Густав выдохнул:

— Тогда где?

Я указала на металлическую пластину под сиденьем.

— В троне Флавии.

Нисса перевернула ремонтную запись и положила рядом описание крепления.

— И отделить её можно только тогда, когда трон соединён с Реестром.

Эрвин медленно поднял глаза.

— То есть во время Великого Соединения.

Я ещё раз посмотрела на кресло, на котором через два дня будет сидеть женщина, намеренная закрепить сотни чужих судеб. И поняла окончательно: Первую Печать можно забрать только во время самой церемонии.

Глава 10. Дракон, которому приказали любить

Глава 10. Дракон, которому приказали любить

На карте дворца трон Флавии выглядел почти безобидно. Небольшой прямоугольник на возвышении, несколько линий вокруг, узел Центрального Реестра под полом. Если не знать, что именно в основание этого прямоугольника несколько веков назад встроили Первую Печать, можно было решить, что перед нами просто ещё один предмет старой церемониальной мебели, которым аристократы старательно усложняли себе жизнь.

Я провела карандашом от центрального прохода к возвышению.

— Значит, подойти к трону можно только отсюда?

Нисса покачала головой.

— Во время церемонии — ещё с правой стороны, но там будут хранители.

— Освальд?

— Он отвечает за Центральный контур, а возле самого трона стоят двое церемониальных хранителей. Они меняются от Соединения к Соединению.

Густав склонился над схемой.

— Кто назначен сейчас?

— Пока не знаю.

— Узнайте.

Нисса посмотрела на него.

— Благодарю за профессиональный совет.

— Всегда пожалуйста.

Эрвин стоял напротив меня и молча изучал план Большого Зала. После заседания Совета он по-прежнему не носил родовую печать, и я ловила себя на том, что замечаю пустой палец каждый раз, когда его рука появлялась в поле зрения. Возможно, потому что вчера там был символ почти всей его взрослой жизни.

Возможно, потому что теперь я знала цену каждого решения, которое он принимал. А возможно, потому что за последние два дня я вообще стала замечать Эрвина значительно чаще, чем было разумно.

— Мы не попадём к трону незаметно, — сказал он.

— Не попадём, — согласилась Нисса.

— Значит, и не будем пытаться.

Я подняла глаза.

— У вас уже есть идея?

— Есть.

— Почему мне заранее не нравится ваше выражение лица?

— Потому что вы слишком быстро учитесь.

Он развернул список участников Великого Соединения и нашёл в нём несколько строк. Наших имён там не было. Пока.

— Флавии нужно завершить рассчитанные союзы, — сказал Эрвин. — Наш — один из самых важных для системы.

Я поняла направление раньше остальных.

— Нет.

— Вы даже не дали договорить.

— После последних двух дней могу предположить уровень.

Он взглянул на меня.

— Знакомая формулировка.

— Я тоже умею воровать полезные фразы.

Нисса перевела взгляд между нами.

— Кто-нибудь объяснит архивисту, который не участвует в ваших семейных играх?

— Мы не семья, — сказала я.

— Семь дней, — одновременно произнёс Густав.

Я повернулась к нему.

— Уже и вы?

— Столица действительно знает.

Эрвин постучал пальцем по списку.

— Если я публично заявлю, что после изучения последствий пересмотрел решение, Палата сама включит нас в Соединение.

Нисса медленно выпрямилась.

— Ты хочешь объявить, что согласен завершить назначенный союз.

— Да.

— После того как вчера оставил родовую печать на столе Совета и произнёс речь о свободе выбора?

— Поэтому это будет убедительно.

Я смотрела на него. Разумом понимала. Слишком хорошо. Дом Кастен терял Высшую форму. Северный контур оказывался под угрозой. Совет давил. Великие дома наверняка успели провести с Эрвином десяток разговоров о долге, наследии и цене его упрямства. Если сегодня он выйдет и скажет, что изменил решение, почти каждый человек в Империи найдёт этому логичное объяснение.

Только я буду знать, что это ложь. Наверное, именно поэтому мне стало так неприятно.

— Что сказать должны вы? — спросила я.

— Что готов сохранить линию Кастен.

— А про меня?

Эрвин задержал на мне взгляд.

— Что мы приняли решение вместе.

— То есть я тоже передумала.

— Формально вы согласились стать моей невестой ещё раньше.

— Ради архива.

— Они об этом не знают.

Густав осторожно вмешался:

— Если позволите, именно это делает историю особенно правдоподобной. Вчерашнее поведение можно представить как конфликт вокруг способа подтверждения, а не самого союза.

— Прекрасно. Значит, столица увидит женщину, которая сначала отказалась от метки, а потом передумала.

— Примерно так она уже всё и объяснила, — сказала Нисса.

— Семь дней, — напомнила я.

— Пять, — поправил Эрвин.

Я посмотрела на него. Он считал. Мы оба заметили это и почти одновременно отвели глаза.

— План, — сказала я.

— Именно.

Он снова указал на список.

— Если нас включат в церемонию, как пару Кастен — Эсмар поставят близко к центральному возвышению. Скорее всего, первыми среди великих домов.

Нисса кивнула.

— Учитывая статус вашей записи и скандал вокруг неё, Флавия захочет показать публичное подтверждение.

— Значит, она сама поставит нас возле трона.

— Возможно.

— Не «возможно». Поставит.

— Откуда уверенность? — спросила я.

Эрвин посмотрел на распоряжение Флавии.

— Ей нужен символ.

— Мы?

— Ты.

Я подняла брови. Он не исправился на более официальное обращение. В последние сутки это происходило всё чаще.

— Женщина, которая первая публично сняла метку, добровольно возвращается и завершает союз, — продолжил он. — После этого любые разговоры о праве отказа можно представить как вашу личную растерянность.

Я почувствовала холод.

— Она сделает из меня доказательство, что система права.

— Если поверит.

— А вы?

— Из меня — доказательство, что даже глава Кастен признал необходимость родового порядка.

Нисса медленно сказала:

— Тогда Флавия действительно захочет вас на церемонии.

— И близко к трону, — добавил Густав.

Я посмотрела на карту.

— Хорошо. Допустим, нас вызывают первыми. Трон соединяется с контуром. Флавия садится. Первая Печать становится отделимой. Как я её достану?

Нисса показала нижнюю часть чертежа.

— Под правым подлокотником есть замковая линия. Когда контур открывается, пластина выходит из основания примерно на ширину пальца.

— Очень щедро.

— Достаточно, чтобы нажать на фиксатор.

— Где?

— Вот.

Она обвела маленький знак.

— Нажимаешь, сдвигаешь пластину к себе и снимаешь.

— И Флавия ничего не замечает?

Все посмотрели на меня.

— Понятно. Замечает.

— Именно поэтому нужно отвлечение, — сказал Эрвин.

— Ваше?

— Моё.

— Что собираетесь делать?

— Завершать назначенный союз.

Я почувствовала неприятный толчок внутри.

— В каком смысле?

— В том, который увидит зал. Подхожу к Центральному Камню, принимаю процедуру, говорю то, чего от меня ждут.

— А я?

— Стоишь рядом.

— И пока вы изображаете мужчину, который внезапно решил, что быть назначенным судьбой очень удобно, я лезу под кресло главы Палаты?

— В общих чертах.

— Даже для нас звучит безумно.

Нисса подняла палец.

— Есть ещё Освальд, — сказала Нисса. — Во время вступительной части он может задержать правый канал секунд на двадцать. Флавии придётся встать и повторно подтвердить полномочия.

— Двадцать секунд, — сказала я. — Щедро.

— Вам хватит, — ответил Эрвин.

— Ужасно успокаивает.

Нисса указала на схему трона, затем на основание Центрального Камня.

— Когда Флавия встанет, нажимаешь фиксатор под правым подлокотником, сдвигаешь пластину на себя и снимаешь Первую Печать. Потом она должна коснуться основания Камня до окончательного закрепления.

— А между троном и Камнем будут несколько сотен людей и охрана.

— Поэтому там будет Густав, — сказал Эрвин.

Густав кивнул.

— Людей дома Кастен поставлю в боковом секторе. Если понадобится, создам проход. Без драки.

— Никаких столкновений, — повторил Эрвин.

— Понимаю.

Нисса постучала ногтем по древней выписке.

— И последнее: даже с Печатью мы не знаем, как современный Реестр отреагирует. Старый закон описывает свободный ответ, а не систему после шести веков переделок.

— Значит, проверим вместе, — сказала я.

Эрвин сразу поймал последнее слово.

— Именно вместе. Никаких самостоятельных экспериментов.

Я хотела возразить, но промолчала: на этот раз условие было разумным.

Нисса сложила карту.

— Тогда до полуночи нам остаётся проверить только последовательность открытия контура.

До полуночи мы успели сделать всё, кроме самого важного: понять, как именно заставить Первую Печать работать. Освальд прислал через Густава копию старой инструкции открытия Центрального контура. Нисса нашла ещё два упоминания о свободном подтверждении. Эрвин официально запросил повторное рассмотрение нашего союза, не объясняя причины. Я изучила план Большого Зала настолько хорошо, что могла мысленно пройти от входа до трона с закрытыми глазами.

За несколько минут до полуночи мы снова собрались в архиве. Нисса смотрела на часы.

— Сейчас.

Где-то глубоко под зданием прошла едва заметная вибрация. Я почувствовала её подошвами.

— Это Реестр?

— Подготовительный контур.

— Значит, всё.

— Через обычные управляющие печати программу уже не изменить.

Эрвин взглянул на меня.

— Теперь только Первая.

Я кивнула. Путь назад действительно закрылся. Удивительно, но страшнее мне не стало. Наверное, человеческий запас тревоги тоже имеет предел.

— Что с запросом? — спросила я.

Густав положил на стол конверт.

— Палата ответила.

— Уже?

— Пять минут назад.

Эрвин открыл. Читал недолго. Потом протянул мне. «В связи с изменением позиции главы дома Кастен и необходимостью урегулирования статуса незавершённого сочетания Кастен — Эсмар Палата Истинных Союзов готова включить стороны в ближайшее Великое Соединение при наличии совместного заявления до завтрашнего полудня». Я подняла глаза.

— Она согласилась.

— Слишком быстро, — сказала Нисса.

— Так, как мы хотели, — ответил Эрвин.

— Одно другому не мешает.

Густав подошёл к окну.

— Флавия может подозревать ловушку.

— Конечно подозревает, — сказала я.

Эрвин взглянул на меня.

— Почему уверена?

— Потому что она знает нас уже достаточно, чтобы не поверить в настолько резкое обращение.

— Тогда зачем допускает?

Я вспомнила спокойную женщину, которая могла назвать неправильность системы и всё равно запустить её ради будущего.

— Потому что тоже считает, что победит.

Никто не возразил.

На следующий день Эрвин Кастен публично передумал. Если бы я не знала его, поверила бы сама. Заявление проходило в Малом зале Совета, но людей набилось столько, что двери оставили открытыми. Представители домов, служители Палаты, несколько официальных летописцев и те самые люди, которые всегда каким-то образом оказываются рядом с любым скандалом, заполнили даже коридор.

Я стояла справа от Эрвина. Флавия сидела напротив. Спокойная. Как всегда. Только теперь я понимала: за этим спокойствием работает ум человека, который уже просчитал несколько вариантов нашего поведения. Председатель Совета прочитал совместное заявление.

— Лорд Кастен, вчера вы приостановили использование привилегий Высшей линии и поставили под сомнение назначенный союз с госпожой Эсмар. Сегодня просите включить вас обоих в Великое Соединение. Совет имеет право потребовать объяснение.

Эрвин поднялся.

— Я его дам.

В зале стало тише. Я знала, что он собирается говорить. Мы обсуждали каждую формулировку. И всё равно оказалось неприятно.

— После заседания я получил возможность оценить последствия своего решения для дома Кастен и Северного контура. Кроме того, мы с госпожой Эсмар обсудили обстоятельства нашего союза без давления публичной церемонии.

Флавия смотрела только на него.

— И к какому выводу пришли? — спросил председатель.

Эрвин повернул голову ко мне. Только на мгновение.

— Что отказ от навязанного решения и отказ друг от друга не являются одним и тем же.

Вот этого в нашем тексте не было. Я почти вздрогнула. Он говорил правду. Опасно близкую к другой правде, которую мы пока не обсуждали. Председатель посмотрел на меня.

— Госпожа Эсмар?

Мне пришлось встать.

— Я по-прежнему считаю первоначальную процедуру неправильной.

По залу прошёл гул. Флавия едва заметно приподняла бровь.

— Но, — продолжила я, — мой спор с процедурой действительно не является ответом на вопрос, хочу ли я быть рядом с Эрвином Кастеном.

Тишина вернулась. Теперь слова стали моими. И гораздо более настоящими, чем планировалось. Эрвин смотрел на меня. Я не позволила себе ответить на его взгляд.

— Вы хотите? — спросил один из советников.

Прекрасно. Именно такого вопроса мне не хватало.

— Я хочу иметь право выяснить это сама.

По залу прошёл шёпот. Флавия неожиданно сказала:

— И потому согласны снова участвовать в церемонии, которой не доверяете?

Я взглянула на неё. Вот оно. Проверка.

— Потому что на этот раз участвую не одна и понимаю значительно больше, чем в первый.

— Не ответ.

— Тогда мой ответ: да, я согласна прийти на Великое Соединение.

Флавия задержала взгляд.

— И завершить связь?

Нельзя было сказать «да». Если произнесу это слишком прямо сейчас, позже она сможет использовать слова как официальное согласие. Нельзя было сказать «нет». Тогда нас просто не включат. Я улыбнулась.

— Вы же сами учили меня, леди Роэн, что решение стоит принимать после понимания цены.

В её глазах мелькнуло признание.

— Хороший ответ.

Председатель явно устал от нашей манеры разговаривать так, будто Совет является лишним свидетелем.

— Лорд Кастен, вы возобновляете права Высшей линии?

Эрвин посмотрел на родовую печать, лежавшую перед председателем.

— Пока нет.

В зале стало громче.

— Тогда в чём смысл участия?

— Я намерен решить вопрос после церемонии.

— Вы хотите получить связь, сохранив право отказаться от последствий?

— Я хочу не принимать необратимых решений до того, как услышу ответ человека рядом.

Председатель нахмурился.

— Реестр даёт этот ответ.

Эрвин посмотрел на него.

— Это мы и собираемся проверить.

Вот теперь Флавия улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Она поняла. Не обязательно весь план. Но точно поняла, что капитуляции не произошло. И всё равно сказала:

— Палата не возражает против включения пары Кастен — Эсмар.

Я почувствовала, как внутри что-то холодеет. Слишком легко. После заседания она остановила нас в коридоре.

— Достойная игра.

Эрвин повернулся.

— Не понимаю.

— Конечно.

Флавия посмотрела на меня.

— Вы тоже передумали?

— Относительно чего?

— Относительно него.

Я почувствовала тепло в лице и сразу разозлилась.

— Это относится к разбирательству Палаты?

— Уже нет.

— Тогда оставлю ответ себе.

Она улыбнулась.

— Значит, всё-таки да.

— Вы слишком уверены.

— Профессиональный недостаток.

Эрвин вмешался:

— Что вы хотите, Флавия?

Она стала серьёзнее.

— Предупредить.

— О чём?

— Великое Соединение пройдёт по плану.

— Очень содержательно.

— Что бы вы ни нашли в архивах, что бы ни рассказал вам Освальд и какие бы старые права вы ни решили восстановить, несколько сотен людей уже находятся в системе подготовки.

Я не дала лицу измениться. Освальд. Она назвала его сама.

— Он работает у вас.

— И много лет считает, что знает Палату лучше её главы.

— Знает?

Флавия задумалась.

— Некоторые части.

— Вы собираетесь его остановить?

— Нет.

Вот этого я не ожидала.

— Почему?

— Потому что хочу увидеть, насколько далеко вы дошли.

Эрвин стал холоднее.

— Вы превращаете церемонию в проверку.

— Я превращаю последние два дня в возможность понять, существовала ли альтернатива тому решению, которое собираюсь принять.

Я взглянула на неё.

— А если существует?

— Тогда вам придётся доказать это до завершения Великого Соединения.

— И вы позволите?

Флавия долго смотрела на меня.

— Я не обещала.

После этих слов она ушла. Я проводила её взглядом.

— Она знает, — сказала я.

— Часть, — ответил Эрвин.

— Освальда точно.

— Да.

— Может знать про Печать.

— Может.

— И всё равно допускает нас.

Эрвин посмотрел вслед Флавии.

— Потому что уверена в системе.

— Или знает что-то, чего не знаем мы.

Он перевёл взгляд на меня.

— Именно это беспокоит больше.

В ночь перед Соединением я почти не спала. Не из-за Реестра. К нему я уже привыкла относиться как к особенно сложному документу: опасному, повреждённому, но всё-таки имеющему структуру, которую можно понять. Хуже было с Эрвином. Перед церемонией нам предстояло сыграть перед сотнями людей пару, которая решила принять назначенную связь.

И чем ближе становился этот момент, тем меньше я понимала, где заканчивается игра. Утром он пришёл за мной сам. Без Густава. Без служителей. В тёмном костюме, почти таком же, как в первый день, только без родовой печати.

— Готовы? — спросил он.

— Нет.

— Хорошо.

— Это всё?

— Вы предпочли бы ложь?

— Иногда она экономит время.

Он вошёл. На мне уже было светлое платье, которое Нисса выбрала с единственным условием: подол не должен мешать бежать. Никогда прежде это не являлось критерием выбора одежды. Новая жизнь продолжала развивать полезные навыки. Эрвин взглянул на меня. Чуть дольше, чем требовалось.

— Что?

— Ничего.

— Вы плохо лжёте.

— Это ваша фраза.

— Она всё ещё работает.

— Тогда говорите.

Он подошёл ближе.

— Вы красивы.

Вот и всё. Совершенно простая фраза. Почему-то поэтому я не нашлась с ответом.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

— Вы тоже… подходите для государственного обмана.

Он улыбнулся.

— Почти комплимент.

— Не привыкайте.

Мы помолчали. Сегодня между нами не было привычной лёгкости. Слишком многое должно было произойти.

— Сольвейг.

— Да?

— Если план сорвётся, уходите.

— Нет.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Густав выведет вас через восточный проход.

— А вы?

— Останусь.

— Тогда тем более нет.

Он взглянул на меня.

— Это не обсуждение условий помолвки.

— Именно. Поэтому я не обязана соглашаться.

— Если Флавия запустит окончательное закрепление…

— Я сниму метку.

Эрвин стал серьёзнее.

— Вы не знаете, сможете ли второй раз.

— Первый смогла.

— Тогда был незавершённый знак.

— И сейчас будет.

— Мы надеемся.

Вот оно. Главная слабость плана. Мы строили его на предположении, что Флавия соблюдёт собственный порядок запуска. Вступление. Соединение трона с контуром. Появление временных знаков. Время на добровольное подтверждение, которое она собиралась технически сократить почти до нуля. Нам нужен был этот короткий промежуток.

— Если что-то изменится, — сказал Эрвин, — не геройствуйте.

— Вы вчера публично положили родовую печать на стол.

— Это другое.

— Конечно.

— Сольвейг.

— Эрвин.

Он выдохнул.

— Теперь понимаю, почему вы так часто это делаете.

— Что?

— Произносите моё имя вместо аргумента.

— Иногда помогает.

— Ни разу.

— Но продолжаете реагировать.

Он посмотрел на меня и вдруг протянул руку. Не взял. Предложил. Так же, как в первый день, когда помог уйти из Зала. Я вложила ладонь.

— Изображаем близость? — спросила я.

— Пока идём до кареты.

— Они уже могут смотреть.

— Пусть завидуют на расстоянии.

Я остановилась. Эрвин улыбнулся.

— Помню.

— Вы специально.

— Да.

Впервые за утро я рассмеялась. И стало легче. Ненадолго.

Большой Зал дворца не был похож на Зал Истинности. Тот подавлял высотой и древностью. Этот был создан для зрелища. Пол поднимался широкими полукруглыми уровнями, на каждом уже стояли пары. Сотни людей. Представители родов в церемониальной одежде, служители, свидетели семей, члены Совета. Над ними тянулись четыре светящиеся линии, сходившиеся к центральному возвышению.

А там стоял трон. Я увидела его сразу. Тёмное дерево. Высокая спинка. Металлические полосы вдоль подлокотников. Флавии пока не было.

— Печать там, — тихо сказала я.

Эрвин даже не посмотрел на трон.

— Не задерживайте взгляд.

— Вы сейчас говорите как профессиональный преступник.

— Учусь.

Нас встретила Левена. Она выглядела ещё более усталой, чем два дня назад.

— Лорд Кастен. Госпожа Эсмар.

— Инспектор.

Левена посмотрела на наши соединённые руки.

— Убедительно.

Я тут же хотела отпустить. Эрвин слегка сжал пальцы. Не сейчас.

— Где наши места? — спросил он.

Левена указала на первый уровень.

— Возле центрального прохода.

Конечно. Флавия сделала именно то, чего мы ожидали. Поставила нас почти напротив трона. Освальда я заметила у правой панели Центрального узла. Он не посмотрел в нашу сторону. Нисса находилась среди архивных представителей в боковом секторе. Густав — возле людей дома Кастен. Все на местах. План существовал.

Поэтому мне стало особенно страшно. Когда всё зависит от импровизации, можно надеяться на удачу. Когда существует подробный план, появляется слишком много способов увидеть момент, в котором он ломается.

— Вы напряжены, — тихо сказал Эрвин.

— Удивительно.

— Посмотрите на меня.

— Зачем?

— Они смотрят.

Я повернулась. Он стоял совсем близко.

— Что?

— Мы должны выглядеть как люди, которые решили добровольно завершить союз.

—И?

— Сейчас вы выглядите как женщина, которая собирается украсть трон.

— Только часть.

— Это не помогает.

Я попыталась расслабить плечи.

— Лучше?

— Немного.

— Может, улыбнуться?

— Только не так.

— Как «так»?

— Как человеку, которого вы собираетесь отравить.

Я взглянула на него.

— Я не…

Остановилась.

— Ладно. Неважно.

— Хорошо.

Он приблизился ещё чуть-чуть.

— Представьте, что здесь никого нет.

— Кроме трёхсот двенадцати пар, Совета, Палаты и охраны.

— Вы умеете усложнять.

— Профессионально.

— Тогда представьте Старый дом.

Ошибка. Я сразу вспомнила поцелуй. Эрвин понял по лицу.

— Сработало.

— Ужасный человек.

— Но теперь вы не смотрите на трон.

Это было правдой. И хуже того — я смотрела на его губы.

— Даже слишком хорошо сработало.

— Заметил.

— Не пользуйтесь.

— Не собирался.

Голос стал тише. Несколько секунд между нами не было ни Реестра, ни Великого Соединения. Потом прозвучал ceremonialный гонг. Я отступила.

— Начинается.

Флавия вошла под абсолютную тишину. На ней была тёмно-бордовая церемониальная мантия, совсем не похожая на её обычную одежду. Серебряная цепь Палаты лежала на груди, а в руках она несла длинный жезл с замкнутыми кругами на вершине. Поднялась на возвышение. Остановилась возле трона. Её взгляд прошёл по залу.

Задержался на нас. Совсем ненадолго. Потом Флавия села. Пол под ногами дрогнул. Освальд поднял руку. Четыре светящиеся линии под потолком вспыхнули. Вот он. Открытый контур. Я почувствовала, как пальцы Эрвина коснулись моих. Раз. Первый сигнал. Печать должна быть отделима. Флавия начала говорить.

— Сегодня Центральный Реестр завершит соединения, необходимые для сохранения устойчивости родов и непрерывности магических линий Империи.

Не «любви». Не «судьбы». Теперь, когда я знала правду, слова звучали иначе. Она больше даже не пыталась притворяться перед нами.

— Каждая пара, вызванная к Великому Соединению, прошла предварительное определение…

Я посмотрела на Освальда. Он стоял у панели. Его рука должна была через несколько минут задержать правый канал. Флавия продолжала.

— …и сегодня получит окончательное подтверждение Центрального Реестра.

Эрвин наклонился к моему уху.

— Рано.

Я тоже поняла. По плану сначала должны были назвать правила. Потом вызвать первые пары. Только после этого включалось первичное проявление меток. Но золотые линии под полом уже начинали светиться. Я посмотрела на Освальда. Он резко повернулся к панели. Что-то нажал. Ничего. Флавия подняла жезл.

— В этом году Палата приняла решение сократить переходный этап процедуры.

По залу прошёл лёгкий шум. Я почувствовала холод.

— Она изменила порядок, — прошептала я.

Эрвин уже смотрел на Флавию. Та встретила его взгляд. И я поняла. Она знала. Не обязательно весь наш план. Достаточно. Знала, что нам нужен промежуток. И убрала его.

— Освальд! — резко сказал Эрвин.

Седой хранитель ударил ладонью по панели. Свет не изменился. Флавия произнесла:

— Центральный Реестр готов.

— Она запускает сейчас, — сказала я.

— Ещё не должна.

— Ей всё равно.

Эрвин сделал шаг вперёд. Левена появилась перед нами.

— Оставайтесь на месте.

— Уйдите.

— Лорд Кастен…

— Флавия нарушает заявленный порядок.

Левена посмотрела на возвышение. И впервые я увидела на её лице настоящий страх. Она тоже не знала. Это было важно. Но не сейчас. Флавия опустила жезл. Зал вспыхнул золотом. Не одна метка. Сотни. Вокруг меня люди вскрикнули, кто-то отшатнулся, несколько женщин подняли руки. Золотые линии появлялись на запястьях одновременно.

Без вопросов. Без вызова по именам. Без времени подумать.

— Нет, — произнесла я.

На моей коже пока ничего не было. Эрвин схватил меня за руку.

— К трону.

Никаких сигналов больше не требовалось. Мы побежали. Левена не остановила. Наоборот. Отступила. Густав уже двигался со своей стороны. Люди дома Кастен перегородили путь двум служителям, не доставая оружия и не начиная драку, просто создавая достаточно путаницы, чтобы никто не понял, кто именно мешает. Нисса кричала что-то из бокового сектора.

Я не слышала. Флавия встала. Вот что нам было нужно. Трон освобождён. Я поднялась на первую ступень.

— Сольвейг! — крикнул Эрвин.

Под правым подлокотником уже выступала тонкая металлическая пластина. Нашли. Я упала на колено возле трона. Ирония была настолько нелепой, что в другой момент я бы рассмеялась. В первый день меня пытались заставить встать на колено перед Реестром. Теперь я сама стояла на нём, чтобы украсть у системы собственное право сказать «нет».

Флавия отступила на шаг.

— Не делайте этого.

— Поздно.

Я нашла фиксатор. Нажала. Пластина не двинулась.

— Нисса!

— Влево! — донеслось из зала. — Потом на себя!

Я сдвинула. Металл поддался. Флавия схватила меня за запястье. Не грубо. Но крепко.

— Сольвейг, послушайте.

Я посмотрела на неё снизу вверх.

— Уже слушала.

— Если вы сейчас вернёте Первое Условие без стабилизации, никто не знает последствий для родовых контуров.

— А если не верну, триста двенадцать пар потеряют возможность выбора.

— Они сохранят Империи время.

— Вы не имеете права покупать время их жизнями.

— А вы не имеете права рисковать миллионами, не понимая цену собственного решения.

Вот она. Наша дилемма. Не теория. Не разговор в кабинете. Здесь. Сейчас. Я дёрнула пластину. Флавия не отпустила.

— Вы сказали, что хотите альтернативу.

— Хочу.

— Тогда дайте проверить.

— Через несколько лет исследований.

— У нас нет нескольких лет.

— Именно поэтому нельзя действовать вслепую!

Эрвин поднялся на возвышение. Двое служителей попытались остановить. Он даже не ударил их. Одного отвёл плечом, второго перехватил за руку и заставил отступить.

— Флавия.

Она посмотрела на него.

— Остановите её.

— Нет.

— Вы потеряете форму.

— Уже обсуждали.

— А если Северный контур ослабнет сегодня?

Эрвин замер. Вот это было новое.

— Что?

— Первая Печать связана не только с брачным правилом. Она является основанием всех ранних родовых соединений.

Нисса крикнула:

— Это не доказано!

Флавия посмотрела в её сторону.

— Потому что архив не содержит последней технической редакции.

— Где она?

— В Палате.

Я почувствовала, как ярость становится почти холодной.

— И вы решили рассказать сейчас?

— Я пыталась предупредить.

— Нет. Вы пытались заставить нас отказаться, не давая информации.

— Потому что информации недостаточно даже у меня!

Эрвин подошёл ближе.

— Тогда вы тоже действуете вслепую.

Флавия ничего не сказала. Вот самый страшный ответ. Она действительно не знала. Но всё равно запустила систему. Потому что считала бездействие опаснее. Я посмотрела на сотни людей внизу. Метки уже светились ярче. Некоторые пары держались за руки. Некоторые смотрели друг на друга растерянно. Одна молодая женщина пыталась стереть золотую линию большим пальцем.

Не получалось. Я вспомнила себя. Первый день. Та же рука. Та же невозможность, которую все считали законом.

— Отпустите, — сказала я Флавии.

— Нет.

— Тогда я всё равно вытащу.

— Сольвейг.

— Вы хотите, чтобы выбор был вашим. Я хочу, чтобы он был их.

Она смотрела на меня. И медленно отпустила. Я не ожидала. Никто не ожидал.

— Почему? — спросила я.

Флавия отступила.

— Потому что теперь это действительно выбор.

Вот она. Не капитуляция. Не согласие со мной. Признание того самого принципа, вокруг которого мы спорили. Я схватила пластину двумя руками. Сдвинула. Она вышла из основания. Первая Печать оказалась неожиданно тяжёлой. Размером чуть меньше ладони. Тёмный металл. Две незамкнутые дуги. Вертикальная линия между ними. Точно как первоначальная метка.

— К Камню! — крикнула Нисса.

Я поднялась. До Центрального узла оставалось меньше десяти шагов. Но свет в зале внезапно усилился. Флавия резко повернулась.

— Нет.

Освальд у панели выкрикнул:

— Второй цикл!

Нисса побледнела.

— Она запустила окончательное закрепление вместе с первым.

— Что это значит? — спросил Густав.

— Временного этапа вообще нет!

Вот почему метки появились так быстро. Флавия не просто начала раньше. Она объединила стадии.

— Сольвейг! — Эрвин протянул руку.

Я побежала. Пять шагов. Четыре. Три. Пол перед Центральным Камнем вспыхнул. Что-то коснулось моего правого запястья. Я не остановилась. Два шага. Один. Передо мной находилась чёрная поверхность основания, и в центре — едва заметное углубление. Той же формы. Я приложила Первую Печать. Ничего. Просто металл коснулся камня.

Ни света. Ни движения. Ни знакомого тепла.

— Давайте! — крикнула Нисса.

Я надавила сильнее. Ничего.

— Почему не работает?

Освальд уже бежал к нам.

— Поверните!

Я повернула Печать. Линии совпали с углублением. Ничего.

— Она должна принять! — сказал он.

— Не принимает!

Эрвин оказался рядом.

— Отойдите.

— Нет.

— Сольвейг, дайте мне.

— Печать отвечает Хранителю.

— Тогда Освальд.

Седой мужчина схватил пластину. Приложил. Ничего. Флавия спустилась с возвышения. В её лице больше не было спокойствия.

— Контур уже закрылся.

Нисса подошла с другой стороны.

— Не может. Первая Печать выше современных настроек.

— Если она вошла до закрытия.

— В законе нет такого ограничения.

— Потому что закон написан до нынешней схемы!

Я забрала Печать у Освальда. Посмотрела на линии. Что-то было неправильно. Не металл. Не место.

Я.

В первый раз я не заставила метку исчезнуть силой. Я увидела границу. Нашла слой. Прикоснулась в правильной точке. Может быть, и здесь нужно то же самое.

— Свет, — сказала я.

Нисса поняла.

— Что?

— Мне нужен боковой свет. Я должна увидеть поверхность.

— Сейчас?

— Да!

Эрвин встал между мной и движущимися служителями. Густав каким-то образом действительно создал вокруг нас свободное пространство. Я наклонила Печать. Свет Центрального Камня прошёл по металлу. Вот. На поверхности существовали две линии. Одна старая. Другая сверху. Я почувствовала прилив надежды.

— Её тоже изменили.

Освальд замер.

— Что?

— На Печати второй слой.

— Невозможно.

Я даже не посмотрела.

— Пожалуйста, только не это слово.

Провела пальцем по краю. И ничего не почувствовала. В первый день неправильная линия метки отзывалась теплом. Здесь металл оставался холодным. Я попробовала снова. Нашла разрыв. Надавила. Ничего.

— Почему?

Эрвин обернулся.

— Что происходит?

— Я вижу слой, но не могу его отделить.

— Может, нужен Камень?

Я приложила Печать снова. Попробовала провести пальцем по линии одновременно. Ничего. Золотой свет вокруг усиливался. По залу шёл единый гул. Люди кричали. Я посмотрела на ближайшую пару. Их метки уже замыкались.

— Нисса, сколько времени?

Она смотрела на знаки под потолком.

— Не знаю. Минуты. Может меньше.

Я снова нажала.

— Давай же.

Печать молчала.

— Сольвейг.

Эрвин стоял рядом. На его руке появились первые золотые линии. Я увидела. И всё внутри провалилось.

— Нет.

Он посмотрел на запястье. Метка формировалась быстро. Не та первая. Эта была плотнее. Сразу замкнутая.

— Не трогайте, — сказал Освальд.

Я почти рассмеялась.

— Очень поздний совет.

На моей руке вспыхнуло тепло. Я опустила глаза. Золотая линия прошла от основания ладони к запястью. Вторая обвила руку. И почти сразу появились дополнительные ветви. Верхний слой. Без нижнего. Без незамкнутых дуг. Система больше не показывала возможность. Она сразу писала результат.

— Сольвейг, — сказал Эрвин.

— Знаю.

Я прижала палец к центральной линии. Так же, как в первом Зале. Нашла край. По крайней мере должна была найти. Ничего. Поверхность метки была цельной.

— Где разрыв?

Нисса подошла.

— Что?

— Его нет.

Я провела пальцем снова.

— Должен быть.

— Они отключили промежуточный слой.

— Но поздний рисунок всё равно наложен сверху.

— Возможно, теперь он сразу становится частью основной структуры.

— Нет.

Я не принимала. Не могла. В первый раз всё было таким ясным. Чужой слой. Свой слой. Граница. Теперь границы не существовало. Я попробовала надавить на центральную точку. Болью это не было. Скорее жёстким сопротивлением. Будто пытаешься сдвинуть линию, которая является частью самой поверхности.

— Снимайся, — прошептала я.

Ничего.

— Сольвейг.

Эрвин коснулся моего плеча.

— Ещё раз.

— Хватит.

— Нет.

Я вспомнила, как в первый день спокойно сказала ему, что собираюсь проверить вариант. Как он отпустил мою руку. «Делайте». Тогда система ещё оставляла дверь. Теперь её закрыли. Я прижала Первую Печать прямо к метке. Ничего. Освальд побледнел.

— Она не отвечает вам.

— Почему должна была?

— Потому что ваша первая метка повторяла её знак. Я думал…

— Думали, что именно поэтому я могу вмешиваться.

— Да.

— А теперь?

Он не ответил. Метка продолжала формироваться. На руке Эрвина уже появился полный узор. Я посмотрела на свой. Золотые линии сходились в центре. Потом произошло то, чего не было в первый раз. Внутри рисунка появились буквы. Я замерла.

— Эрвин.

Он посмотрел. На коже возникла первая строка.

Э.

Потом Р. Буквы складывались медленно, почти торжественно.

ЭРВИН.

Я перестала слышать зал. Кастен. Полное имя. Не просто знак рода. Не символ совместимости. Система буквально вписывала его в меня.

— Что это? — спросила я.

Флавия подошла ближе. И по её лицу поняла: даже она не ожидала.

— В окончательных соединениях великих линий имя иногда проявляется внутри метки.

— Иногда?

— При полном родовом закреплении.

Я подняла глаза.

— Полном?

Флавия посмотрела на Эрвина.

— Система считает сочетание завершённым.

— Я ничего не подтверждала.

— Я знаю.

Вот смысл её страха. Она действительно зашла дальше, чем планировала. Техническое изменение, которое должно было закрепить союзы сразу, оказалось сильнее прежней процедуры. Реестр больше не спрашивал даже формально.

— Остановите, — сказал Эрвин.

Флавия повернулась к Освальду.

— Отключение?

— Центральный контур закрылся.

— Аварийное прекращение?

— Отрежет весь дворцовый узел.

— Делайте.

Освальд бросился к панели. Нисса схватила Флавию за руку.

— Вы только что говорили, что нельзя рисковать контурами.

— Теперь риск другой.

— Какой?

Флавия смотрела на моё запястье.

— Реестр не должен был завершать союз без формулы.

Тишина внутри меня стала почти абсолютной.

— То есть вы не знали.

— Нет.

— Но запустили.

Она не отвела взгляд.

— Да.

Как страшно иногда звучит честность. Эрвин взял мою руку.

— Сольвейг, смотрите на меня.

— Зачем?

— Потому что вы сейчас снова будете пытаться снять метку.

— Конечно.

— Сначала остановитесь.

— Зачем?

— Вы уже повредили кожу.

Я посмотрела. Под пальцем действительно появился красный след от слишком сильного давления. Я даже не заметила.

— Мне всё равно.

— Мне нет.

Он перехватил мои пальцы.

— Отпустите.

— Нет.

Я резко подняла глаза.

— Эрвин.

— Вы не понимаете, что делаете.

— Поэтому должна разобраться.

— Не сейчас.

— Через минуту она станет окончательной!

Он посмотрел на метку.

— Возможно, уже стала.

Фраза ударила сильнее всего остального. Я вырвала руку.

— Нет.

Провела по линии ещё раз. Ничего. Попыталась найти второй слой возле имени. Ничего. Надавила на центральную точку. Ничего. В первый день метка словно была старой записью, которую можно осторожно разделить по времени нанесения. Теперь передо мной лежал единый текст. Без исправлений. Без краёв. Без места, за которое можно ухватиться.

Я приложила Первую Печать к запястью. Холодный металл. Никакой реакции.

— Работай.

Ничего.

— Сольвейг, — тихо произнёс Эрвин.

Я подняла глаза. Его собственная метка тоже завершилась. В центре появилось моё имя.

СОЛЬВЕЙГ ЭСМАР.

Он смотрел на буквы. Потом на меня.

— Это не делает решение нашим.

— Но система считает иначе.

— Пусть считает.

— Вы не понимаете.

— Понимаю.

Он подошёл ближе. Вокруг нас всё ещё гудел зал, Освальд пытался остановить центральный контур, Нисса спорила с Флавией, сотни людей рассматривали новые метки. А Эрвин смотрел только на меня.

— Метка может написать что угодно.

— Очень своевременное утешение.

— Я серьёзно.

— Ваше имя на моей руке.

— И ваше на моей.

— Она не стирается.

Он замолчал. И вот это молчание сказало больше любой красивой фразы. Потому что он тоже боялся. Не самой связи. Того, что теперь мы никогда не узнаем, где заканчивается она и начинаемся мы. Я снова попробовала коснуться линии. Эрвин не остановил. На этот раз пальцы двигались осторожно.

Центральный узел. Край. Переход. Ничего. Метка была цельной. Там, где раньше я видела два слоя, существовал только один. Я попыталась вспомнить ощущение первого раза. Белая линия сместилась почти сразу. Потом распалась. Теперь золотой рисунок даже не дрогнул. Первая Печать в другой руке оставалась холодной. Моя способность исчезла.

Нет. Возможно, её вообще никогда не было. Возможно, я смогла снять первую метку только потому, что система позволяла отказ. А сейчас Флавия уничтожила сам промежуток, в котором этот отказ мог существовать. Я посмотрела на женщину у трона. Она поняла по моему лицу.

— Не получается?

Я хотела соврать. Не смогла.

— Нет.

Флавия побледнела.

— Первая Печать?

Я подняла её.

— Ничего.

Освальд у панели резко обернулся.

— Этого не должно быть.

— Сегодня у нас удивительно много вещей, которых не должно быть.

Нисса подошла ко мне.

— Попробуй ещё после остановки контура.

— А если он не остановится?

Никто не ответил. На моей руке имя окончательно закрепилось. Золотые буквы стали ярче.

ЭРВИН КАСТЕН.

Я провела по ним большим пальцем. Ни одна линия не сдвинулась. Не побледнела. Не отделилась. В первый день я доказала целому Залу, что истинность можно отменить. Теперь тот же Реестр дал мне ответ. Не словами закона. Не приказом Палаты. Просто закрыл дверь, которую я однажды сумела открыть.

Я снова нажала на центральный знак. Ничего. Метка больше не стиралась.

Глава 11. Истинность отменяется

Глава 11. Истинность отменяется

Метка больше не стиралась. Я провела пальцем по золотым буквам ещё раз, хотя уже знала результат. Имя Эрвина оставалось на коже таким же ярким, будто его выжгли не светом, а самим решением Реестра.

ЭРВИН КАСТЕН.

Рядом он рассматривал собственное запястье, где так же отчётливо появилось моё имя. Вокруг нас Великая церемония окончательно перестала быть церемонией. Люди покидали отведённые им места, кто-то требовал объяснений у служителей, кто-то молча рассматривал только что появившуюся метку. Голоса отражались от высокого потолка и сливались в тяжёлый гул, внутри которого я различала отдельные испуганные вопросы.

Флавия стояла в нескольких шагах от меня. Освальд снова работал с панелью Центрального контура. Нисса что-то быстро говорила ему, сверяясь с символами, которые загорались и гасли под его руками. Густав уже оказался рядом с Эрвином и держался так, будто одного взгляда на зал ему достаточно, чтобы одновременно следить за сотнями людей.

Первая Печать лежала у меня на ладони. Холодная. Мёртвая. Бесполезная. По крайней мере сейчас.

— Контур не отключается, — сказал Освальд.

Флавия резко повернулась.

— Повторите аварийную команду.

— Повторяю третий раз.

— Тогда снимите питание дворцового узла.

Нисса подняла голову.

— Вы сами сказали, что это может затронуть старые родовые конструкции.

— А сейчас Реестр закрепляет связи без согласия людей.

— Очень своевременное открытие, — сказала я.

Флавия посмотрела на меня. Я ожидала холодного ответа. Она просто кивнула.

— Да.

Никакой защиты. И почему-то от этого злиться становилось сложнее.

— Сольвейг, — произнёс Эрвин.

Я повернулась.

— Покажите руку.

— Зачем?

— Хочу понять, что изменилось.

— Всё.

Он протянул ладонь. Не взял меня без разрешения. Даже сейчас. Я вложила свою руку в его. Эрвин приблизил запястье к свету Центрального Камня и несколько секунд рассматривал рисунок.

— Нет разрыва.

— Я уже проверила.

— И второго слоя тоже нет.

— Именно.

— Значит, Флавия не наложила новую конструкцию поверх старой. Система создала единый знак.

— Спасибо. От вашего спокойного объяснения стало гораздо приятнее.

Он поднял глаза.

— Я тоже не в восторге.

— Вы удивительно хорошо скрываете.

— Я занят.

— Чем?

— Тем, чтобы не позволить вам снова содрать с себя кожу, пытаясь снять то, что сейчас не снимается.

Я посмотрела на красную полоску возле метки.

— Это несущественно.

— Для вас сейчас вообще слишком многое стало несущественным.

— Эрвин…

— Пять минут назад вы сами говорили, что решения нельзя принимать вслепую.

— Это говорила Флавия.

— Значит, иногда она права.

Флавия услышала.

— Запишу этот день.

Я бросила на неё взгляд.

— Не советую. У нас уже достаточно проблем с записями.

Уголок её рта дёрнулся. Всего на мгновение. Потом под полом прошла новая волна вибрации. Несколько человек вскрикнули. Метки на запястьях сотен пар вспыхнули одновременно. Я почувствовала то же тепло. Имя Эрвина стало ярче.

— Освальд! — позвала Нисса.

— Вижу.

— Что происходит?

Он быстро провёл рукой над панелью.

— Реестр завершает внутреннюю регистрацию.

— Он уже считает связи завершёнными, — сказала Флавия.

— Теперь записывает их как постоянные.

Я посмотрела на Первую Печать.

— Сколько времени?

Освальд покачал головой.

— Не знаю.

— Минуты?

— Возможно.

— Очень полезно.

Эрвин отпустил мою руку.

— Тогда перестаём пытаться отключить систему тем способом, который не работает.

Флавия посмотрела на него.

— Предлагаете?

— Найти способ использовать Печать.

— Мы его ищем пятнадцать лет, — сказал Освальд.

— У вас не было её в руках.

— Теперь есть, и она молчит.

Я снова посмотрела на металл. Две незамкнутые дуги. Вертикальная линия. Та же структура, что была у моей первой метки после исчезновения верхнего слоя. Не похожая. Та же. Мы всё время считали, что поэтому Печать должна откликнуться на меня. Потому что я особенная. Потому что моя душа чужая.

Потому что Реестр считал Сольвейг мёртвой. Потому что во мне каким-то образом оказалось то, чего не было у остальных. Но если это правда, почему сейчас ничего не происходило? Тело то же. Душа та же. Я та же. Изменилось только одно. Первая метка была незавершённой. Эта — завершена без нас.

Я взяла древнюю Печать обеими руками.

— Нисса.

Она обернулась.

— Что?

— Повторите точную формулировку старого закона.

— Какую?

— Про Первую Печать.

Нисса на секунду задумалась. Потом произнесла почти без запинки:

— «Ни одна позднейшая воля хранителей не может отменить свободный ответ сторон, пока Первый Знак сохраняет власть над Камнем».

Я почувствовала, как мысль приблизилась.

— Ещё.

— Что именно?

— Про первоначальную метку.

Нисса нахмурилась, вспоминая.

— «Знак возможности существует до взаимного подтверждения сторон».

— Дальше.

— «После свободного ответа обоих знак замыкается и становится свидетельством принятого союза».

Эрвин очень медленно повернул голову ко мне. Он тоже услышал. Я посмотрела на метку. Замкнутую. Современный Реестр сделал именно то, что древний механизм должен был делать только после свободного ответа обоих. Подделал не знак. Подделал ответ.

— Вот ошибка, — сказала я.

Флавия приблизилась.

— Какая?

Я почти не слышала её. Перед глазами снова был первый Зал Истинности. Служитель. Камень. Моя рука. Незамкнутые дуги. Я сказала «нет». Потом коснулась Камня. И метка исчезла. Все решили, что я сделала невозможное. Потом мы решили, что причина во мне. Чужая душа в теле женщины, для которой создавали запись.

Необычный случай. Ошибка идентификации. Я сама несколько раз думала, что у меня какая-то особая способность замечать и разрушать магические подделки. Но я ничего не разрушала. Я просто отказалась завершить то, что ещё не было завершено.

— В первый раз Печать мне не была нужна, — сказала я.

Освальд замер у панели.

— Что?

— Я не отменяла истинность.

— Метка исчезла.

— Потому что настоящего союза ещё не существовало.

Нисса смотрела на меня широко раскрытыми глазами.

— Сольвейг…

Я подняла руку.

— Нижний знак был незамкнутым. Так и должно было быть по первоначальному закону. Реестр показывал возможность. Верхний слой пытался выдать эту возможность за уже решённую судьбу.

Эрвин тихо сказал:

— Вы сняли верхний слой.

— А потом отказались.

— И нижний исчез.

— Потому что без взаимного подтверждения он должен был исчезнуть сам.

Флавия нахмурилась.

— Но сейчас система уже считает союз завершённым.

— Вот именно.

Я посмотрела на имя Эрвина.

— Мы всё время пытались повторить первое действие. Найти край. Отделить слой. Снять метку.

— А края нет, — сказал он.

— Потому что сейчас поздняя система не наложила отдельную ложь поверх настоящей метки. Она переписала сам результат так, будто мы оба уже ответили «да».

Нисса быстро сказала:

— Поэтому Первая Печать не реагирует на попытку снять знак физически.

— Она вообще не про снятие знаков.

Освальд медленно отнял руки от панели.

— Она защищает свободный ответ.

Я взглянула на него.

— Верно.

Он выпрямился. За все наши встречи я ещё не видела, чтобы на его лице появлялось такое выражение. Не страх. Понимание. Освальд прикрыл глаза. — Мы пятнадцать лет искали способ заставить её отменить решение Камня. Нисса закончила:

— А она никогда не должна была принимать решение вместо людей.

— Да.

Флавия посмотрела на Первую Печать в моей руке.

— Что вы собираетесь делать?

— Ответить.

— Вы уже отказались.

— Тогда — да.

— И метка не исчезла.

— Потому что сейчас этого недостаточно.

Эрвин не двигался. Я повернулась к нему. Мне хотелось, чтобы следующий вывод оказался неправильным. Потому что я уже понимала, к чему он приведёт.

— В первый раз союз не был завершён, — сказала я. — Для того чтобы он не возник, хватило отсутствия взаимного согласия. Моего «нет» оказалось достаточно, потому что двух «да» не существовало.

Эрвин смотрел на меня, и по его лицу я видела, что продолжать необязательно. Но я продолжила.

— Сейчас Реестр подделал оба согласия. Он считает, что мы уже выбрали друг друга по его правилам.

— Значит, должны ответить оба.

— Да.

Флавия резко сказала:

— Нет.

Мы повернулись к ней. Она впервые за всё время Великого Соединения выглядела по-настоящему испуганной. Не за систему. За Эрвина.

— Вы не знаете, что произойдёт, если глава Кастен откажется в присутствии Первой Печати.

Эрвин ответил спокойно:

— Зато вы знаете.

— Знаю то, что записано в родовом соглашении.

— Центральная поддержка Высшего Обращения прекращается.

— Не только.

Я нахмурилась.

— Что ещё?

Флавия посмотрела на меня.

— До сих пор его отказ не был зарегистрирован окончательно. Эрвин приостановил привилегии дома, оставил печать Совету, но не разорвал саму родовую цепь.

— Мы это знаем.

— Если Первая Печать действительно возвращает исходное правило, отказ перед ней может сразу стать тем самым окончательным отказом, о котором говорит соглашение.

— Высшая форма, — сказала я.

— Да.

Эрвин спросил:

— Северный контур?

— Центральная поддержка Кастенов прекратится одновременно.

— Особый статус дома?

— Юридически Совет ещё должен принять решение, но магическое основание привилегии исчезнет.

— Родовая печать уже у Совета.

— Эрвин, вы не понимаете.

— Понимаю лучше, чем несколько дней назад.

Флавия подошла ближе.

— Нет. Тогда вы рассуждали о принципе и предполагаемой цене. Сейчас цена станет настоящей.

Он смотрел на неё спокойно.

— Разве до этого она была вымышленной?

— До этого оставалось время найти иной способ.

— Вы нашли?

Она не ответила.

— За двадцать два года? — спросил Эрвин.

— Нет.

— За последние шесть, когда уже знали правду?

— Нет.

— Тогда не называйте отсрочку решением.

Флавия сжала пальцы.

— Я называю её временем.

— Купленным чужим согласием.

— Да!

Её голос впервые сорвался настолько, что ближайшие люди замолчали. Флавия оглянулась на зал. Потом снова посмотрела на нас.

— Да, — повторила она уже тише. — Чужим согласием, которое система превратила в обязанность. Я знаю, как это звучит. Знаю, что сделала сегодня. Знаю, что именно собиралась обеспечить этим соединением.

Я не ожидала признания. Тем более сейчас.

— Тогда зачем остановили меня возле Печати? — спросила я.

— Потому что до последней минуты надеялась получить ещё одно поколение.

Ответ был настолько простым, что зал вокруг будто приблизился.

— Одно поколение сильных линий, — продолжила Флавия. — Двадцать или тридцать лет, за которые можно заменить старые контуры, изменить устройство Совета, перестать зависеть от Высших форм и вернуть людям выбор без риска обрушить то, что строили веками.

— За счёт этих людей.

— Да.

Она посмотрела на сотни пар.

— И если вы хотите услышать от меня красивое оправдание, его нет. Я решила, что несколько сотен принудительных союзов — приемлемая цена за возможность не рисковать миллионами.

В зале уже слушали не только мы. Люди ближайших рядов замолчали. Шёпот распространялся дальше. Флавия поняла. Но не остановилась.

— Я всё ещё не уверена, что решение было неправильным с точки зрения государства.

— А с точки зрения человека? — спросила я.

Она посмотрела на меня.

— Было.

Вот и всё. Не чудовище. Не безумная правительница. Женщина, которая увидела перед собой страшный выбор и решила, что имеет право назначить, кто именно заплатит.

— Поэтому сейчас вы пытаетесь остановить Эрвина? — спросила я.

— Поэтому напоминаю ему цену.

Эрвин усмехнулся без радости.

— Я помню.

— Нет, — сказала Флавия. — Вы помните слова. А я говорю о том, что утром после отказа вы можете больше никогда не принять Высшую форму.

Он не отвёл глаз.

— Знаю.

— Ваш отец всю жизнь готовил вас продолжить линию.

Лицо Эрвина стало жёстче. Я почувствовала, что Флавия попала туда, куда собиралась.

— Не используйте его.

— Я не использую. Напоминаю.

— Он не знал, чем поддерживается линия.

— Но гордился ею.

— Да.

— Вы тоже.

Эрвин молчал. Флавия продолжила:

— Вы можете потерять возможность полностью активировать Северный контур. Совет пересмотрит статус Кастенов. Люди, которые сегодня слушали вашу речь о принципах, завтра первыми обвинят вас, если защита ослабнет.

— Возможно.

— Вы готовы жить с этим?

— Не знаю.

Ответ удивил даже меня. Я взглянула на него. Эрвин не пытался выглядеть безупречным.

— Не знаю, — повторил он. — Возможно, через год я буду ненавидеть сегодняшний выбор. Возможно, при первом неудачном обращении пожалею. Возможно, когда Северный контур потребует того, чего я больше не смогу ему дать, мне будет гораздо сложнее произносить правильные слова, чем сейчас.

Флавия слушала молча.

— Но если я скажу «да» только потому, что боюсь потерять силу, — продолжил Эрвин, — это будет не выбор Сольвейг. И не мой.

Он повернулся ко мне. Я слишком хорошо знала этот взгляд. В первый день он так смотрел на меня перед тем, как отпустить руку и сказать: «Делайте». Только тогда мы были незнакомцами. Теперь всё было намного хуже. Потому что я любила его. И именно поэтому не могла попросить.

— Не делайте этого ради меня, — сказала я.

— Я знаю.

— Серьёзно.

— Я тоже.

— Эрвин, если существует хоть один способ сохранить…

— Мы будем искать его потом.

— А если нет?

— Тогда нет.

Флавия выдохнула.

— Вы настолько легко отказываетесь от того, чем были всю жизнь?

Он повернул голову.

— Легко?

Одно слово. Тихое. Флавия замолчала. Эрвин посмотрел на пустой палец, где раньше находилась родовая печать.

— Я оставил её на столе Совета и потом несколько раз машинально пытался повернуть перстень, которого уже не было. Сегодня утром проснулся и первые несколько секунд думал, что всё ещё глава линии с полным правом Высшего Обращения, как вчера, позавчера и все предыдущие годы.

Он снова поднял взгляд.

— Поэтому нет, Флавия. Не легко.

Я не могла пошевелиться.

— Но если моя сила требует, чтобы женщина рядом со мной была лишена права отказаться, я уже сказал Совету, что не считаю такую силу своей.

— Тогда вы говорили о принципе.

— Сейчас говорю о последствиях.

Он протянул мне руку. Не к метке. Просто ладонь вверх.

— Сольвейг.

Я посмотрела.

— Что?

— Вы хотите отказаться от назначенного союза?

Вопрос оказался почти жестоким. Потому что ответ был одновременно простым и невозможным. Я хотела его. Эрвина. Не метку. Не союз Кастен — Эсмар, рассчитанный восемнадцать лет назад. Не место рядом с Высшим драконом. Не статус его невесты. Его самого. Мужчину, который раздражал меня, спорил, возвращал выбор, умел признать, что не знает ответа, и сейчас был готов поставить под сомнение всё своё наследие, лишь бы моё «да» когда-нибудь принадлежало мне.

И именно потому я должна была отказаться. Сначала от того, что пыталось выдать себя за нас. И только потом, если у нас останется что-то настоящее, узнать это без подсказки Реестра. Я вложила ладонь в его.

— От назначенного — да.

Эрвин сжал пальцы.

— Я тоже.

Первая Печать в другой руке стала тёплой. Я вздрогнула. Нисса увидела первой.

— Сольвейг.

— Знаю.

Металл нагревался. Не резко. Постепенно, будто что-то внутри него наконец услышало. Освальд подошёл ближе.

— Она отвечает.

Флавия побледнела.

— Не спешите.

— Поздно, — сказала я.

— Нет. Послушайте меня. Если вы ошиблись в механизме…

— Тогда ничего не произойдёт.

— А если не ошиблись, последствия затронут всех.

— Именно.

Я взглянула на Эрвина.

— Нужно сказать вслух.

Он кивнул.

— Полагаю, да.

— Ненавижу церемонии.

— Заметил.

— Даже сейчас?

— Особенно сейчас.

Нисса нервно выдохнула.

— Вы можете хотя бы один раз не спорить в момент, когда решается устройство Империи?

— Нет, — сказали мы одновременно.

Густав за моей спиной тихо рассмеялся. От этого почему-то стало легче. Я повернулась к Центральному Камню. Через прозрачную глубину проходили золотые линии. Те самые, которые в первый день казались мне древними и безусловными. Теперь я знала: большая часть их порядка была человеческой работой. Чьими-то решениями.

Чьим-то страхом. Чьей-то попыткой сохранить власть, защиту или род. Магия не лгала сама. Люди научили её выдавать один ответ за другой. Я приложила Первую Печать к углублению в основании. На этот раз металл не остался холодным. Тонкая серебряная линия пробежала по двум незамкнутым дугам. Но дальше ничего не произошло.

— Теперь ответ, — сказал Освальд.

Я услышала его. И вспомнила первую церемонию. «Я признаю истинность добровольно открытой Реестром и принимаю связь». Тогда меня заставляли повторить готовые слова. Сейчас готовые слова были не нужны. Если древняя магия действительно признавала свободный ответ, ей придётся услышать мой.

— Я не принимаю назначенный союз с Эрвином Кастеном, — сказала я.

Никакого грома. Печать стала чуть теплее. Моя метка вспыхнула. Имя Эрвина осталось. Флавия тихо выдохнула.

— Ничего.

— Ещё нет, — сказал Освальд.

Все посмотрели на Эрвина. Теперь цена стала реальной. Не в архивной строке. Не на заседании. Здесь. Он по-прежнему держал меня за руку.

— Последняя возможность передумать, — сказала Флавия.

Эрвин посмотрел на неё.

— Нет.

— Я обязана спросить.

— Тогда спросили.

— Если вы отказываетесь сейчас, я не смогу восстановить прежний статус Кастенов одним решением Палаты.

— Понимаю.

— Даже если завтра Совет признает действия Реестра незаконными.

— Понимаю.

— Высшая форма…

— Флавия.

Она замолчала. Эрвин повернулся ко мне. На его лице не было красивой уверенности человека, который заранее знает, что поступает правильно. Была усталость. Страх, который он не пытался скрыть полностью. И решение. Настоящее. Поэтому я поверила ему ещё до слов.

— Я, Эрвин Кастен, отказываюсь от назначенного союза с Сольвейг Эсмар.

Первая Печать вспыхнула. Не ослепительно. Сначала по металлу прошла тонкая серебряная линия. Потом вторая. Две незамкнутые дуги засияли так ярко, что рисунок стал виден даже людям на дальних рядах. Центральный Камень ответил низким звуком. Я почувствовала, как дрогнула ладонь Эрвина. И в то же мгновение его пальцы сжали мои сильнее.

Не больно. Просто он тоже почувствовал. Золотое имя на моей руке распалось посередине.

ЭРВИН КАСТЕН.

Линия прошла прямо через буквы. Я смотрела, не дыша.

— Работает, — прошептала Нисса.

Метка Эрвина изменилась одновременно. Моё имя на его коже тоже разделилось тонкой серебряной чертой. Флавия шагнула вперёд.

— Освальд, что происходит с контуром?

Он уже был у панели.

— Управляющие печати теряют приоритет.

— Какие?

— Все современные.

Нисса подбежала к нему.

— Первый уровень?

— Да.

— Второй?

— Тоже.

— Родовые приоритеты?

Освальд резко поднял голову.

— Снимаются.

Флавия побледнела.

— Остановите.

Я повернулась. Она поняла, как это прозвучало.

— Не потому что хочу сохранить принудительные связи, — быстро сказала она. — Если система сбросит все родовые приоритеты одновременно, мы не знаем, что произойдёт с контурами великих домов.

Эрвин отпустил мою руку и повернулся к ней.

— А если остановите сейчас?

— Возможно, ваши отказы останутся зарегистрированы, а остальные связи закрепятся.

Я посмотрела на людей в Зале. Сотни лиц. Некоторые уже поняли. Другие нет. Но каждый видел свои запястья.

— Тогда не останавливайте.

— Сольвейг…

— Вы хотели купить время ценой их выбора. Теперь цена вернулась к системе.

— Это может затронуть вас всех.

— Поэтому они имеют право хотя бы знать, что происходит!

Мой голос разнёсся дальше, чем я рассчитывала. Ближайшие ряды замолчали. Потом следующий уровень. Несколько человек повернулись. И вдруг молодая женщина, которую я заметила раньше, та самая, что пыталась стереть метку пальцем, подняла руку.

— Мы можем отказаться?

Никто не ответил. Она посмотрела прямо на Флавию.

— Я спрашиваю главу Палаты. Мы можем сказать «нет»?

Флавия стояла неподвижно. Я видела момент, когда перед ней снова возник тот же выбор. Сохранить контроль. Или отдать правду людям. Она закрыла глаза на секунду.

— Да.

Гул прокатился по Залу. Женщина рядом со своим назначенным мужчиной отступила от него на шаг. Он не удержал. Просто отпустил её руку.

— Тогда я отказываюсь, — сказала она.

Метка на её запястье дрогнула. Ничего больше. Освальд крикнул:

— Вторая сторона!

Мужчина рядом посмотрел на собственный знак. Потом на женщину.

— Я тоже.

Метка распалась. На этот раз весь Зал увидел. Золотые линии исчезли с обеих рук. Никто не успел ничего сказать, потому что сразу несколько голосов раздались в разных местах:

— Я отказываюсь!

— И я!

— Мы не подтверждаем!

— Я не согласен!

Люди начали отвечать. Не по ритуальной очереди. Не по именам Реестра. Сами. Некоторые пары отказывались одновременно. У других один человек говорил «нет», а второй стоял в растерянности. Где оба отказывались, замкнутые метки раскрывались серебряной линией и исчезали. Где отвечал только один, знак менялся, но оставался.

Древняя магия действительно ждала ответ сторон. Не мой талант. Не чужую душу. Выбор. Нисса смотрела на происходящее с таким выражением, будто одновременно хотела смеяться и плакать.

— Ты была права.

— Не начинайте.

— Ты понимаешь?

— Очень хорошо.

Освальд медленно опустился на стул возле панели.

— Столько лет.

Густав положил ему руку на плечо.

— Зато успели.

Зал продолжал меняться. Кто-то отказывался. Кто-то, наоборот, смотрел на человека рядом и говорил:

— Я принимаю.

Я услышала это несколько раз. И вот это было важнее всего. Не все пары хотели разойтись. Некоторые взялись за руки уже после исчезновения принудительного слоя. У одной пожилой женщины метка погасла, когда они с мужчиной отказались от назначенного статуса, а потом оба продолжили стоять рядом, будто никуда уходить не собирались.

Магия больше не решала за них. Флавия смотрела на Зал. Я подошла.

— Вот ваша добровольная программа.

Она усмехнулась устало.

— Вы всегда настолько невыносимы после победы?

— Мы ещё не победили.

Центральный Камень снова загудел. На его поверхности появились строки. Сначала одна. Потом десятки. Я сразу узнала принцип. Слои. Как в моей первой метке. Только теперь их показывал сам Реестр. Нисса подбежала ближе.

— Что он делает?

Освальд поднялся.

— Первый уровень отменяет поздние управляющие записи.

— То есть?

— Показывает основание каждого изменения.

На чёрной поверхности появилась дата Великого Соединения. Под ней:

ПЕРЕНОС ЦЕРЕМОНИИ.

ПЕРВОНАЧАЛЬНАЯ ДАТА: ЧЕРЕЗ ЧЕТЫРЕ МЕСЯЦА.

НОВАЯ ДАТА: ТЕКУЩАЯ.

ОСНОВАНИЕ: РАСПОРЯЖЕНИЕ ГЛАВЫ ПАЛАТЫ ИСТИННЫХ СОЮЗОВ.

ФЛАВИЯ РОЭН.

По залу прошёл шум. Флавия не отвела взгляда. Следующая запись.

ИЗМЕНЕНИЕ ПОРЯДКА ПЕРЕХОДНОГО ЭТАПА.

ВРЕМЕННЫЙ ЗНАК: ОТКЛЮЧЁН.

ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ ЗАКРЕПЛЕНИЕ: ПРИ ПЕРВИЧНОМ ОПРЕДЕЛЕНИИ.

ПОДПИСЬ:

ФЛАВИЯ РОЭН.

Советники на верхнем уровне поднялись со своих мест. Председатель смотрел на Камень так, будто хотел приказать ему замолчать и понимал, что впервые государственный механизм не собирается подчиняться человеку.

— Это закрытые распоряжения Палаты, — произнёс один из советников.

Нисса повернулась.

— Были.

— Вы не имеете права публиковать их.

— Я вообще ничего не делаю.

Камень вывел следующую строку.

СПИСОК ПРИОРИТЕТНЫХ СОЧЕТАНИЙ.

483 ЗАПИСИ.

Имена пошли одно за другим. Я узнавала некоторые фамилии из наших документов. Кастен. Эсмар. Норвен. Другие древние дома. Рядом появлялись даты создания записей. Многие — за годы до церемоний. Некоторые — до совершеннолетия людей.

— Остановите отображение, — потребовал кто-то из Совета.

Освальд посмотрел на панель.

— Не могу.

— Вы хранитель!

— Сейчас Первый уровень выше моих полномочий.

Камень продолжил.

ИСТОРИЯ ИЗМЕНЕНИЯ ПРИНЦИПА ОПРЕДЕЛЕНИЯ.

ПЕРВИЧНЫЙ КРИТЕРИЙ:

СВОБОДНЫЙ ОТКЛИК ИСТОЧНИКОВ.

ПОЗДНЕЙШАЯ РЕДАКЦИЯ:

РОДОВОЙ ПРИОРИТЕТ.

ЭМОЦИОНАЛЬНАЯ СКЛОННОСТЬ:

НЕ УЧИТЫВАЕТСЯ.

Я услышала, как кто-то в дальнем ряду сказал:

— Что?

Потом другой голос:

— Они знали?

Третий:

— Нас выбирали по крови?

Вопросы накатывали один за другим. Флавия закрыла глаза. Только теперь я поняла, что её поражение произошло. Не когда мы нашли Печать. Не когда Эрвин отказался. Даже не когда принудительные метки начали исчезать. Сейчас. Потому что до этой минуты правду ещё можно было запереть в закрытом фонде, комиссии Совета или кабинете главы Палаты.

Теперь её читали сотни людей одновременно. И никто не мог заставить их забыть.

— Флавия Роэн, — произнёс председатель Совета.

Она повернулась.

— Да.

— Вы подтверждаете подлинность этих распоряжений?

Вокруг снова стало тише. Флавия могла соврать. Сказать, что Реестр повреждён. Что Первая Печать исказила записи. Что мы вмешались. Наверняка половина Совета с радостью ухватилась бы за любую возможность вернуть происходящее в знакомые рамки. Она посмотрела на экран. Потом на людей.

— Подтверждаю.

Шум поднялся мгновенно. Председатель ударил ладонью по столу.

— Тишина!

Никто не послушался. Ему пришлось повторить.

— Тишина!

Постепенно голоса стихли.

— Вы сознательно перенесли Великое Соединение?

— Да.

— Сознательно распорядились убрать промежуточный этап?

— Да.

— Зная, что первоначальный закон предусматривал свободное подтверждение?

Флавия медленно ответила:

— Да.

Несколько советников заговорили одновременно. Председатель снова потребовал порядка.

— На каком основании?

— На основании расчёта угрозы старым родовым контурам.

— Это не полномочие главы Палаты.

— Современное положение позволяет изменять процедуру закрепления.

— Не отменять согласие сторон!

Флавия посмотрела на него.

— В современном положении отказ не предусмотрен.

Я не удержалась:

— Потому что из закона убрали слово.

Все головы повернулись ко мне. Флавия устало сказала:

— Так и есть.

Нисса уже что-то искала среди принесённых бумаг. Нашла старую выписку. Подняла.

— Первоначальная редакция находится в Имперском архиве. Заверенная копия у меня. Ещё одна была передана дому Кастен.

Освальд добавил:

— У меня хранятся записи попыток сообщить Совету о расхождениях за последние семнадцать лет.

Председатель резко посмотрел на него.

— Попыток?

— Включая материалы закрытой комиссии четырёхлетней давности.

Вот теперь изменились лица нескольких членов Совета. Я заметила. Освальд тоже.

— Вы утверждаете, что часть Совета уже знала? — спросил председатель.

— Да.

Камень будто услышал. На поверхности появилась новая запись.

ЗАКРЫТОЕ РАССМОТРЕНИЕ.

ЧЕТЫРЕ ГОДА НАЗАД.

ПРЕДМЕТ:

РАСХОЖДЕНИЯ МЕЖДУ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫМ ЗАКОНОМ И ДЕЙСТВУЮЩЕЙ ПРАКТИКОЙ РЕЕСТРА.

РЕШЕНИЕ:

ПУБЛИЧНОЕ РАСКРЫТИЕ ПРИЗНАНО УГРОЗОЙ СТАБИЛЬНОСТИ ВЕЛИКИХ РОДОВ.

СПИСОК УЧАСТНИКОВ.

Имена появились ниже. В зале кто-то громко выругался. Несколько советников побледнели. Флавия посмотрела на экран и тихо сказала:

— Теперь действительно всё.

Я повернулась к ней.

— Жалеете?

Она подумала.

— О том, что правда вышла наружу? Нет.

— О сегодняшней церемонии?

— Да.

Ответ удивил.

— Потому что проиграли?

Она посмотрела на исчезающие метки.

— Потому что в какой-то момент перестала различать подготовку к свободе и ещё одно оправдание несвободы.

Я ничего не сказала. Это не было прощением. И не должно было им быть. Но я понимала. Наверное, именно это делало всё происходящее сложнее. Левена Торс поднялась на возвышение. Я почти забыла, что она находится в Зале. Старший инспектор подошла к Флавии.

— Глава Палаты.

Флавия посмотрела на неё.

— Да?

— Совет потребует вашего отстранения до разбирательства.

— Знаю.

— Я обязана ограничить ваши полномочия над Центральным Реестром.

Флавия сняла серебряную цепь с двумя замкнутыми кругами. Несколько секунд держала в руках. Потом протянула Левене.

— Выполняйте.

Левена приняла. Без торжества. Без унижения.

— Флавия…

— Не сейчас.

Левена кивнула. И встала рядом, а не перед ней. Это почему-то запомнилось. Никто не бросил Флавию на пол. Не пришли люди с оружием. Не случилось красивой победы, в которой зло обязательно выглядит жалким. Просто женщина, управлявшая системой двадцать два года, отдала знак полномочий после того, как система сама показала всем то, что от людей скрывали.

Её власть закончилась не от удара. От публичного факта. Под полом снова прошла вибрация. Я резко повернулась к Эрвину. Он смотрел на своё запястье. Метка исчезала. Теперь по-настоящему. Не как раньше, когда я отделяла слой. Она просто теряла свет. Буквы моего имени становились прозрачнее. Я посмотрела на свою руку.

ЭРВИН КАСТЕН.

Золото бледнело.

— Нисса.

Она подошла.

— Вижу.

— Это только у нас?

Она оглянулась. У пар, которые отказались, метки уже исчезли полностью. У тех, кто ещё не дал ответ, замкнутые знаки раскрылись и превратились в две незамкнутые дуги. Исходная форма. Возможность. Не решение.

— Первый принцип восстановлен, — сказал Освальд.

— Во всём Реестре?

Он посмотрел на панель.

— По крайней мере в Центральном контуре.

— А родовые приоритеты?

— Не удалены как данные. Но больше не имеют права окончательного выбора.

Флавия тихо сказала:

— Значит, расчёты можно сохранить как рекомендации.

Я взглянула на неё. Она почти улыбнулась.

— Не смотрите так. Я быстро учусь.

— Это моя фраза.

— Уже слышала.

Эрвин стоял рядом слишком тихо. Я повернулась.

— Что?

Он смотрел на Центральный Камень. На нём появилась новая строка.

ДОМ КАСТЕН.

СТАТУС ЦЕНТРАЛЬНОЙ ПОДДЕРЖКИ:

ПРЕКРАЩЁН.

У меня внутри всё оборвалось. Флавия тоже увидела.

— Эрвин.

Он поднял руку.

— Не надо.

— Это подтверждение только системной поддержки. Мы ещё не знаем, что произошло с самой формой.

— Знаю.

— Можно проверить позже.

— Флавия.

Она замолчала. Я смотрела на профиль Эрвина. Хотела сказать что-то правильное. Не нашла. Никакая фраза не могла сделать эту строку менее настоящей. Он отказался. Система услышала. Цена зарегистрирована.

— Жалеете? — спросила я очень тихо.

Эрвин повернулся.

— Вы уже спрашивали сегодня.

— Тогда было раньше.

— Пока нет.

— А если потом?

— Тогда, надеюсь, вы напомните мне, почему я это сделал.

— Вы просили не благодарить.

— Это другое.

— Вы постоянно меняете условия.

— Взаимно.

Я улыбнулась. Слишком слабо. Он заметил.

— Сольвейг.

— Что?

— Не смотрите на меня так.

— Как?

— Будто сейчас решаете остаться со мной из чувства вины.

Я застыла.

— Я не…

— Не надо.

Он говорил мягко. И от этого стало ещё хуже.

— Мы только что избавились от системы, которая смешивала желание человека с обязанностью. Я не собираюсь создавать вам новую.

Я хотела сказать ему, что дело не в вине. Что уже давно не в ней. Что я поняла это ещё в Совете, когда он положил родовую печать на стол. Что именно сейчас мне отчаянно хочется остаться. Не из-за Высшей формы. Не из-за его потери. Не из-за метки.

Просто рядом. Но вокруг нас стояли сотни людей. Флавия лишилась полномочий. Совет требовал объяснений. Освальд и Нисса пытались понять, что именно сделал Центральный Реестр. И к тому же на моей руке всё ещё оставалась последняя золотая линия. Она исчезла, прежде чем я успела ответить. Совсем.

Ни имени. Ни дуг. Чистая кожа. Я почувствовала странную пустоту. Не боль. Скорее отсутствие ощущения, к которому успела привыкнуть за последние дни. Я взглянула на Эрвина. Он тоже поднял руку. Его запястье было чистым. И одновременно исчезло ещё кое-что. То самое невидимое напряжение между нами, которое сопровождало почти каждую встречу с первого Зала.

Ощущение, что я заранее знаю, где он находится, даже не глядя. Тихая сосредоточенность, возникавшая, когда он подходил ближе. Магический фон. Его не стало. Я отступила на шаг. Эрвин почувствовал то же. Я увидела по лицу.

— Исчезло, — сказала я.

— Да.

— Полностью.

— Похоже.

Я отошла ещё на шаг. Ничего. Никакого внутреннего сопротивления расстоянию. Никакой невидимой нити. Никакого дракона внутри него, на которого я могла бы списать собственное желание подойти обратно. И от этого стало одновременно легче и страшнее. Потому что теперь оставался только один способ проверить, что из пережитого принадлежало нам.

Жить дальше. Без метки. Без подсказки. Без возможности обвинить Реестр. Вокруг люди начинали понимать то же самое. Кто-то расходился. Кто-то оставался рядом. Несколько пар уже говорили друг с другом без всякого внимания к Камню. Совет собирался возле Флавии. Левена обсуждала с председателем временную передачу полномочий.

Нисса поймала мой взгляд и почти незаметно улыбнулась. Я знала эту улыбку. Потом. Она точно собиралась поговорить со мной потом. Густав подошёл к Эрвину.

— Что с тобой?

— Нормально.

— Я не про метку.

— Я тоже.

Густав посмотрел на чистое запястье. Потом на меня.

— Понятно.

— Тебе ничего не понятно.

— Это я сегодня уже слышал.

Эрвин почти улыбнулся. Освальд подошёл к нам, держа Первую Печать. Я только сейчас поняла, что оставила её у Камня.

— Госпожа Эсмар.

— Да?

— Думаю, это ваше.

Я посмотрела на металл.

— Нет.

— Вы нашли способ её пробудить.

— Мы нашли.

Я взглянула на Эрвина. Освальд понял.

— Тогда куда?

Нисса ответила за меня:

— В Имперский архив.

— В открытый фонд, — добавила я.

Она широко улыбнулась.

— Это собиралась сказать.

— Чтобы через пару сотен лет никто опять не решил, что лучше спрятать?

— Сделаю десяток копий описания.

Освальд протянул ей Печать.

— Тогда я наконец перестану искать.

— Не расслабляйтесь. Мне понадобятся все ваши семнадцать лет документов.

— Все?