В книгу вошли три повести о работниках прокуратуры. Повести объединены общими героями, сквозными сюжетными линиями. Автор рассказывает о тех проблемах, которые возникают на старых промышленных предприятиях в связи с реконструкцией, о морально-этических проблемах общеобразовательной школы.
Двенадцать лет назад в Средне-Уральском книжном издательстве вышла первая книга Ю. Ярового — повесть «Высшей категории трудности», привлекшая внимание читателей остротой драматического конфликта, постановкой высоконравственных проблем. Эти особенности творческого почерка Ю. Ярового прослеживаются и в его следующих книгах — «Запах снега», «Особый случай» и, наконец, в триптихе «Без гнева и пристрастия» — своеобразном романе в повестях, в центре которого образ молодого следователя прокуратуры небольшого горнозаводского городка.
В основе каждой части триптиха лежит далеко не ординарное следственное дело, тесно связанное с социально-техническими и экономическими проблемами старого уральского завода.
Однако следственное дело лишь сюжетная канва, позволяющая автору глубже раскрыть образы героев, их мироощущение, отношение к жизни, их моральные принципы, которые и приводят к столкновению характеров, а порой и к трагической развязке. Своих героев автор судит высоким судом чести и справедливости, не исключая и главного героя, от имени которого ведется повествование и который проходит нелегкий путь от ошибающегося, терпящего поражения молодого юриста до вдумчивого, глубоко человечного следователя.
Пристрастное отношение к моральному облику героев, к их жизненному кредо подчеркивается и названиями частей триптиха.
Автор выносит беспощадный приговор эгоизму, фальши, бездушию, утверждая добро и высокие нравственные принципы.
Я всегда просыпаюсь первым — курить хочется. Но Галочка терпеть не может, когда я курю в постели, и мне приходится бороться с искушением: а что, если отвернуться к столу, нащупать сигареты, зажигалку… «Валька, — скажет тогда она, не просыпаясь, — от тебя псиной пахнет». Хм, псиной…
Приходится терпеть. Лежишь одеревенелый, время словно заморозилось, и лезут в голову разные мысли. А чаще — воспоминания. И плывут эти воспоминания перед тобой… С тех пор, как я себя помню, и до встречи с Галочкой я был один. И все поэтому меня жалели. «Бедное дитя», — говорили обо мне в доме ребенка (как, впрочем, наверное, и об остальных семидесяти рахитичных, вечно голодных и вечно что-то ищущих моих братьях и сестрах). «Дитя военного времени», — жалели меня несколько позже, когда я из дома ребенка попал в Верхнегубинский детдом. Но мне еще повезло, я это понял позже, когда твердо усвоил, что у каждого мальчишки есть или должны быть папа-мама. Или, на худой случай, хотя бы мама. Да, мне определенно повезло: все в детдоме, начиная от заведующей и кончая истопницей тетей Тасей, знали, что мама у меня есть. Или была. Я — единственный из всей группы носил настоящую, а не выдуманную фамилию. Это подтверждала справка из роддома, в которой удостоверялось, что я действительно родился у Зайцевой А. М. 1 декабря 1941 года. Оставалось, правда, гадать, как на самом деле звали мою маму: Александра? Алевтина? Анастасия? По военному времени достаточно было и инициалов. А отец в справке роддома не указывается. Для роддома отец — факт несущественный.
По тому же военному времени в справке не было и намека на место, где я родился. Вот почему я не люблю показывать паспорт, в котором в графе «место рождения» — прочерк. Пустота…
Истопница тетя Тася по вечерам, когда воспитатели оставляли нас одних, любила рассказывать истории о том, кто из нас и как попал в детдом. Откуда она знала эти истории — она не говорила. Но мы ей верили…
Про меня тетя Тася рассказывала, что ехал я с матерью в эшелоне эвакуированных и где-то под Тулой попал под бомбежку. Из огня меня вытащила какая-то женщина, тоже беженка и тоже кормящая мать. Эта беженка искала в горящем эшелоне своего ребенка, а нашла меня. Был, как рассказывала тетя Тася, я плотно закутан в пеленки — это и спасло меня от огня. В этих же пеленках обнаружилась и справка о моем рождении. Как видно, мама не очень надеялась на железную дорогу и на всякий случай спрятала справку поближе ко мне.
Откуда тетя Тася все это знает? Когда я, уже студентом, разыскал тетю Тасю в Зорянке (детдом в Губе к тому времени закрылся, да и она сама свое уже отработала) и спросил ее: «Правда, что нашли меня под Тулой?», тетя Тася заулыбалась, обрадовалась, что наконец поняла, о чем я ее спрашиваю, и вдруг пригорюнилась: «Все истинно, сынок, святой крест, истинно…» А из дальнейшего разговора выяснилось, что тетя Тася готова поклясться тем же святым крестом, что жила на самом деле и капустка, раздарившая все листки по осенним холодам…
И все же я искал. Писал в Тулу — не проживает ли на территории вашей области гражданка Зайцева А. М. «Да, — ответили, — проживает». И не одна, а двенадцать.
Я написал всем двенадцати. Ответили пять. Одни соболезнующе, с многочисленными советами (таких было две), еще две казенно-сухо: «Сыновей у меня не было», а пятая приняла мое письмо за остроумную шутку: «Если я могла родить вас трехмесячной, то готова признать вас за сына». Видимо, остальные вообще не умели еще писать.
Писал я, конечно, и в Москву. А оттуда ответили, что, для объявления всесоюзного розыска сообщенных мною данных явно недостаточно. Когда родилась ваша мать? Была ли замужем? Ее девичья фамилия? Примерный портрет? И тэ дэ, и тэ пэ.
А потом у меня появилась Галочка… Лежит, сладко сопит под боком и вдруг: «Который час?» А голос совершенно разбуженный и сердитый. И глаза открыты. Узнав, что уже половина девятого, в одно мгновение сталкивает с кровати, хватает что попало под руку, мягкое, конечно, и лупит что есть силы по мне. А ругается при этом шепотом, чтобы не слышали соседи. Счастливые мгновения!
Люблю, когда она обращается со мной, как со своим. Это трудно объяснить, что значит свой, легче представить, как она в одной комбинашке ходит по комнате и пинает все, что попадет под ногу, бранясь вполголоса: «Если ты сегодня не отнесешь белье в стирку, я тебя отшлепаю мокрым полотенцем». Или, натягивая мой спортивный костюм: «Купил мне зубную щетку?» В моем спортивном костюме могут уместиться две Галочки, меня, естественно, разбирает смех, а Галочка сердится и ищет взглядом что-нибудь потяжелее…
Или вот еще. Умоется, причешет волосы и скажет: «Валька, я есть хочу. Долго ты будешь валяться?» А я люблю по воскресеньям поваляться в постели. «Хочешь есть?» — спрашивает она. «Хочу, и очень», — отвечу я ей. И тогда она закатывает рукава моей спортивной кофты и начинает шарить на столе и подоконнике. Находит хлеб, масло и делает два бутерброда — себе и мне. Подходит с бутербродами к кровати и приказывает: «Подвинься». Я подвигаюсь. Она садится, я обнимаю ее за талию, а она меня кормит маленькими кусочками. Я хочу ее поцеловать, а она сопротивляется и ругается: «Я уже умылась и причесалась — отстань».
Но как курить хочется! Полжизни бы отдал… Хм, псиной… Придумает ведь. И сопит так сладко…
— Валька, не сходи с ума… — И вдруг, проснувшись: — Сколько времени?
Р-раз! И я на полу. Д-два, и Галочкин, довольно жесткий, надо признать, кулачок заходил по моей спине.
— Вот, вот! Тебе на все наплевать, ты готов целоваться даже на службе!
У Каланчи мы расстаемся. Если поблизости никого нет, я делаю последнюю попытку поцеловать, но Галочка начеку, подставляет свой напудренный носик и фыркает: «Валяй, валяй!» Я пытаюсь возмутиться: «Куда ты?», но она уже исчезает в переулке. А через пять-семь минут мы встречаемся в прокуратуре: «Здравствуй, Галочка!» — «Доброе утро, Валя». — «А ты сегодня, я смотрю, на такси примчалась?» — «А ты опять, конечно, проспал?» Иногда от стыда перед коллегами в этот момент провалиться сквозь землю хочется.
Все дело в том, что у нас с Галочкой два дома. У меня — двенадцатиметровая комната в старой, еще довоенного образца квартире, в полном смысле коммунальной: пять семей, одна кухня — на четыре хозяйки (Галочка на кухню не заходит принципиально), один туалет — четырнадцать страждущих… «Я бы под револьвером не взяла ордер в этот курятник», — заявила Галочка, ознакомившись с моим жильем, и сняла в другом конце города, в Заречье, комнатушку у какой-то пенсионерки. И не дай бог, если я в прокуратуру приду раньше нее и заставлю здороваться первой!
Полминуты истекло. Хватит плясать? Такой мороз… Фиолетовая стужа! Но вид отсюда, от пожарного депо, просто царский — весь город как на ладони. Даже сейчас, в рассветных сумерках. И хороша же наша Губа, особенно под этими красно-оранжевыми сполохами на низких серых облаках… Почему все-таки у Галочки такая неприязнь к Губе? Столько лет, а… «Тоска зеленая твоя Губа». Зелени у нас действительно много. Особенно летом — ни в одном другом городке не найдешь столько цветников и бульваров. Да и зимой… Отсюда, от Каланчи, хорошо видна даже тайга, темно-зеленым кольцом охватывающая город, — есть что-то в ней неприступное, вечное… А может, хватит торчать у Каланчи? В конце концов почему бы мне не прийти однажды раньше Галочки?
Не получилось.
— Привет, старик! — это я коллеге Волошевскому, который уже успел обложиться бумагами — вот деловой человек, позавидуешь!
— Привет, юноша. — Это он мне в ответ, и будь я проклят, если в его полуголой черепной коробке в этот момент шевельнулся хоть огрызок мысли обо мне — голова у него уже занята делом. Прокурор вечно нам всем ставит в пример Андрея Волошевского: ударник, везет за вас, бездельников, половину дел, ни одного нераскрытого преступления. В «Верхнегубинском рабочем» портрет Волошевского на страх правонарушителям опубликовали…
Галочка, выставив перед собой на столе зеркальце и сняв свои роскошные квадратные очки без оправы, от чего ее лицо приобрело беспомощное, даже обиженное выражение — хоть умри, так поцеловать хочется! — приводит в порядок волосы щеткой. Вот что люблю — не могу просто. Зароешься в них лицом… Даже Волошевский, этот без времени облысевший «параграф», когда Галочка вот так распустит свои «венерины нити», нет-нет да и забудет о бумагах…
— Здравствуй, Валя. Мороз? Поэтому ты и не опоздал? Бежал?
Все таким естественным тоном!..
— Под чечетку, — пробурчал я. — Здравствуй, Галочка. Сбегаем в гастроном, по стакану кофе, а?
— После планерки, — решительно пресекает она мои стоны. — Сейчас придет Василий Николаевич.
Но «сейчас пришел» Телегин.
— Хы! — совершенно искренне удивился он. — И Заяц дома?
Заяц — это я. Телегин страсть как обожает сокращать фамилии до их «изначального смысла», вот только Волошевскому постричь фамилию не рискует — всегда, как и помпрокурора Сидоренко, нашего обожаемого Василия Николаевича, зовет исключительно по имени-отчеству: Андрей Всеволодович. Язык на этом отчестве свихнешь! А дом — это наша следовательская.
Телегин искренне обрадовался, что я пришел раньше него, и сразу же полез с поцелуями. Есть у него привычка — вот так выражать свою бурную радость. Особенно когда навалерьянится…
Я покосился на Галочку: не заметила? Она Ивана почему-то недолюбливает, так что он и ее готов звать по имени-отчеству, только бы она не метала в него испепеляющих взглядов и не фыркала в ответ на его здоровканья. К счастью, Галочкины очки лежали еще подле зеркальца, а без очков она видит не дальше двух метров.
— Опять язва?
Видок у Ивана скверный: желтый, скулы торчат, а в ввалившихся глазах такая тоска!.. Полуобняв левой рукой, он вытащил меня в коридор:
— Язва, будь она!.. — Дальше полуминутное труднопереводимое междометие, из которого я понял, что он принимал бесалол, потом платифиллин, но все это лабуда, а вот что помогло…
— Опять валерьянка?
— Валерьянка, — вздохнул Телегин. — Воняет?
— А ты как думаешь?
— Но ведь помогла! Разогнулся! На двух хожу! Как человек!
Когда Телегина скручивает язва, он и в самом деле ходит, согнувшись пополам. Правда и тот факт, что от болей ему помогает только валерьянка — в огромных количествах. Такой болтливый после этого становится!.. И все бы было ничего, можно было бы стерпеть эту проклятую валерьянку, если бы… Если бы аптекарши не готовили ее на спирте. А коль Телегин начнет лечиться спиртовыми настойками — кричи караул. Так долечится, что «вышка»[1] начинает мерещиться.
— Ты бы, Иван, хоть кориандром эту валерьянку заел, — посоветовал я, отлично зная, как врежет ему Василий Николаевич, если учует, чем он начал лечиться.
— А был бы он у меня, этот кориандр! — вскипел Телегин. — Где его найдешь? Алкаши все раскупили: кориандр, гвоздику, укропное семя… Все! А тут, понимаешь, больной человек, язва на стадии хирургического вмешательства…
Понесло!
— Вырезал бы ты ее, Иван, свою язву.
— Ишь ты! Вырезал… — неизвестно почему рассердился Телегин и от возмущения даже носом шмыгнул.
— Может, тебе взять бюллетень?
— Хы! — сказал Телегин, обдав при этом меня волной валерьянки. — Машка такой бюллетень пропишет!..
Машка — его жена. С телегинскими бюллетенями воюет не на жизнь, а на смерть. Всей прокуратуре известно. Нет, не стоит Ивану советовать брать бюллетень — хуже будет, точно.
— Знаешь что, — сообразил я наконец. — Пока Василия Николаевича нет, сбегай в гастроном и купи мятных конфет.
Телегин при слове «конфет» на своей широконосой физиономии изобразил такой ужас!..
— Давай, давай, — подтолкнул я его к выходу. — А то ведь знаешь, чем может твоя валерьянка кончиться.
— Знаю, — вздохнул Телегин. — Хороший ты человек, Заяц. Душевный.
С Телегиным у меня отношения сложные. Когда я три года назад с дипломом в кармане приехал в Верхнюю Губу, прокурор Бурков принял меня очень тепло, все расспросил, все выяснил, включая и мое семейное положение, на что я ему честно ответил, что есть пока только невеста, однако, помявшись, пояснил, что невеста, так сказать, вроде уже и не невеста, на что прокурор сказал, что ему все ясно, и комнату из горсовета обещал выколотить в течение месяца. А потом устроил смотрины. Пригласил к себе в кабинет весь состав прокуратуры и представил: «Знакомьтесь, товарищи: Валентин Александрович Зайцев, юрист с «серебряным» дипломом, по собственному желанию для прохождения службы выбрал наш город…» И тэ дэ, и тэ пэ. А потом заявил: «Мы все, конечно, знаем цену молодым специалистам — не будь в обиду сказано Валентину Александровичу. Следователями их делает практика. Поэтому я считаю необходимым на первые полгода к Валентину Александровичу в качестве куратора прикрепить Андрея Всеволодовича». В этом месте почему-то были аплодисменты. Но потом почему-то моим куратором оказался Телегин. Пришел однажды в нашу следовательскую Василий Николаевич и приказал: «Зайцев будет стажироваться у Телегина». Видимо, по отношению ко мне у прокурора с его помощником выявились какие-то разногласия, которые Галочка прокомментировала следующим образом: «Прокурор хотел из тебя сделать настоящего следователя, а Василий Николаевич понял, что ничего из этого не получится». Может, и так, Галочка убеждена, что знает меня лучше меня самого…
Галочка беседовала с Волошевским — любопытное, черт побери, зрелище: столько французского обаяния, столько демосфеновской мудрости! Кино, и только…
— Галочка, может, сбегаем в гастроном? Какая работа на голодный желудок?
Галочка метнула в меня таким взглядом… Все ясно. Проболтался. Я на работу и мог явиться голодным, но что касается Галочки…
Я вытащил папку — что там у меня на очереди? Столько всегда хвостов! Одно дело не закончено — не могу добиться акта экспертизы от бухгалтеров, второе — самому ничего не ясно: то ли было изнасилование, как утверждает потерпевшая, то ли она сама его соблазнила, как утверждают соседи… Ладно, хвосты подождут. А вот что на очереди… Ч-черт! Опять… Все мне достаются какие-то идиотские дела — шеф, как утверждает Галочка, их в горотделе милиции откапывает специально для меня: квартирные склоки, алиментщики, дорожные происшествия… Почему прокуратура должна расследовать эту дребедень? «В горотделе всего один следователь, — нравоучительно-назидательно вразумляет шеф. — Шефская помощь. Вот я тебе и подобрал новое дело — в твоем вкусе, как я понимаю…» В моем! Все почему-то знают меня лучше меня самого. И решают все за меня. Где же заявление? Ага… «Прокурору г. Верхняя Губа от гражданина Зорянкина А. Ф. …» М-да… Поразительные дела творятся в нашей патриархальной Губе! Шестнадцатого августа сего года у этого шизофреника украли кожу… Ну, ладно: украли бы кошелек, документы… Кожу! Собственную. Хочешь верь, а хочешь… Волошевский, между прочим, в том самом августе, как говорится, все проверял по горячим следам — в порядке прокурорского надзора: потерпевший в аварии виноват сам. Нет, потерпевшего такое заключение прокуратуры не устроило — начинай все сначала. Только теперь ищи уже не виноватых в аварии, а похитителей его кожи?!
— Андрей, — решил я еще раз посоветоваться с Волошевским, — что делать с заявлением? Ты помнишь ту аварию на домне…
Но тут в следовательскую ворвался запыхавшийся Телегин. Подмигнул мне от порога: «Все, Заяц, в порядке!», разделся и высыпал на стол перед Галочкой горсть мятных леденцов. Я не выдержал и рассмеялся — Галочка в рот не брала леденцов! Сейчас она Ивану выложит…
Не успела. Дверь в следовательскую бесшумно распахнулась, и на пороге появился наш шеф — благодушный, сияющий, надушенный, в красном галстуке при синем «вицмундире». Оглядел всех с чарующей улыбкой, все на месте, причмокнул от удовольствия и… увидел мятные леденцы на столе Галочки. Мгновенно левая бровь взлетела выше правой, молниеносный взгляд на Телегина, напрасно пытающегося сохранить озабоченный вид…
— Ну-с, кто-то нуждается в разговорчике?
Молчание.
— Тогда начнем с Телегина, — распорядился Василий Николаевич. — Возражений нет?
Молчание.
— А потом — Зайцев, — еще более сладким голосом приказал шеф.
Я?! За что, помилуй бог? Ну, Телегин — ясно: попался на щедрости — на кой черт ему понадобилось проявлять любовь к Галочке мятными леденцами? Но я-то, я-то за что должен идти «на разговорчик»?
— Доброе утро, Василий Николаевич. — Во мне что-то щелкнуло, завертелось… — А, простите, Василий Николаевич, мы уже с вами здоровались.
— Гм… — расплылся в благодушной улыбке шеф. — А когда?
— Вчера, Василий Николаевич.
— Хм, — еще шире заулыбался Василий Николаевич. — А ты дерзишь, дерзишь, цыпленок. — И во все горло: — Здравствуйте, орлы-следователи-верхнегубинцы!
Чего-чего, а юмора нашему помпрокурора не занимать!
С «разговорчика» Телегин вернулся совсем зеленый. Рухнул на стул и уставился на чернильный прибор. И взгляд какой-то затравленный… Ну и ну!
Я немного поковырялся в бумагах, заправил авторучку чернилами… Может, пронесет?
— Давай, — сказал Иван, посмотрев на меня как на пустое место. — Ждет.
Пришлось идти.
— Как вернешься от Василия Николаевича, так сходим в кафетерий, — пожалела меня Галочка.
Кабинет помощника прокурора был в конце коридора. Кабинетик. Но все же отдельный, чем наш шеф гордился даже лишку. К моей нежданной радости, кабинетик оказался пуст. Но радость оказалась преждевременной.
— Пришел? — услыхал я за спиной. — Проходи. — Сидоренко ткнул пальцем на стул у окна: «Садись!», сам обогнул стол, удобно устроился в кресле и вынул портсигар. Портсигар у него всегда под рукой, где бы он ни был — у себя дома, в гостях или в прокуратуре, и всегда он по нему постукивает авторучкой или пальцем: «Так, так, милейший. Что ты еще скажешь интересного?»
— Можно тебе задать один вопросик? — постукивая пальцем по портсигару и загадочно улыбаясь, начал отеческую беседу на день грядущий мой шеф и наставник.
— Пожалуйста, Василий Николаевич, — удивился я.
— Ты намерен работать под моим началом? — И загремел: — Сколько я должен терпеть твое копушество? Поручаю тебе самые элементарные дела, а ты на них тратишь столько времени, словно не знаешь русского языка! На латыни ты со свидетелями разговариваешь, что ли? Две недели назад я тебе поручил разобраться с заявлением Зорянкина — забыл?
У меня вырвался непроизвольный вздох: как чувствовал! И фамилию даже помнит…
— Нет, не забыл.
— Ну и как?
Я пожал плечами. Да и что я могу сказать? Что прокуратура не обязана заниматься заявлениями шизофреников? Только скажи… Такое выдаст! «Что-о? А ты проверил?» А я не проверил. И не то чтобы не успел, а… Сколько можно подсовывать мне такие идиотские дела?
— Так я жду, — напомнил шеф.
— Василий Николаевич, Волошевский ведь проверял уже. В августе.
— Ну и что? — опять удивился Сидоренко, а левая бровь уже полезла вверх. — Я тебе или Волошевскому поручал проверку?
— Перепроверку…
— Что-о? — взревел шеф. — Ты пока не прокурор, чтобы давать оценку моим действиям! Волошевский проверял аварию, а тебе что поручено? Чем ты занимался эти две недели, которые заявление Зорянкина пролежало в твоем столе? Опять изучал историю Древнего Рима?
— Работал, разумеется, — попытался я разрядить гнев шефа. Но добился, кажется, обратного.
— Ра-а-ботал? — удивился шеф, однако удивился так, что… Не по себе мне как-то стало от его удивления. Что это с ним сегодня?
С минуту, если не больше, Сидоренко сверлил меня злым взглядом. А потом вдруг буркнул:
— За это дело получишь выговор.
Вот те на! За какое?
Сидоренко тяжело поднялся, сделал пару шагов до двери, вернулся, вытащил пачку сигарет, раскрыл, выбросил мне, потом себе, закурил…
— А ты знаешь, — выпустив облачко ароматного дыма и совершенно другим тоном, озабоченно-саркастическим, я бы сказал, продолжал он, — что с нового года по штатному расписанию у нас должно остаться всего три следователя?
Это я знал. И переживал не меньше Василия Николаевича. Два года назад провели слияние Рудянского района с Верхнегубинским. Два года мы жили на «переходном» штатном расписании, и я панически боялся, что под сокращение попадет Галочка — она в свое время была принята условно. Или Телегин. Перед ним уже давно «маячит» дилемма: язва или прокуратура.
— Один выговор ты уже схлопотал, — продолжал размышлять вслух Василий Николаевич. Так вот к чему он клонит! — Мне будет очень жаль, если ты до нового года умудришься получить второй. Тебе ясно, о чем я говорю?
— Вы имеете в виду Андрея Всеволодовича?
— Я имею в виду тебя лично, — отмел шеф мои попытки разрешить как-то проклятый вопрос с перепроверкой. Волошевский как узнал, что мне поручено расследовать заявление Зорянкина… Такую изобразил усмешку! Подавиться можно.
— Конечно, Василий Николаевич. Я ведь не в детском саду работаю.
— Не очень по тебе заметно! Точнее — по твоим делам. А ну-ка, напомни мне в двух словах, в чем состоит заявление?
Я напряг память. В критических ситуациях память у меня действует безотказно. Я, например, если нужно, могу отчетливо представить все оспины на лбу тети Таси — истопницы в моем детдоме. Вспомнить настолько отчетливо, что могу даже пересчитать все оспины, по штукам. Надо только очень сильно захотеть. И я захотел, ибо сейчас был как раз тот самый случай, когда нужно очень захотеть, и отчетливо представил листок из ученической тетради в клеточку, порядочно помятый, с двумя остро пахнущими пятнами, и торопливые неровные строчки: «Прокурору г. Верхняя Губа от гражданина Зорянкина А. Ф., проживающего по ул. Рабочая, 3…»
Я слово за словом «считывал» заявление Василию Николаевичу:
«Шестнадцатого августа с. г. при замене чеки в межконусном пространстве доменной печи мною были получены ожоги второй степени. Заводская комиссия, расследовавшая это происшествие, признала виновным в несчастном случае меня самого, на основании чего мне отказано в оплате нетрудоспособности за счет завода. На самом деле причина моей инвалидности не в неправильном обращении с бензорезом, как решила комиссия, а в том, что при ремонтных работах доменная печь продолжала работать на высоком давлении, что подтверждается характером ожогов и грубым нарушением техники безопасности, выразившемся в том, что нижний конус не был засыпан перед ремонтными работами сырой глиной. К сожалению, единственное вещественное доказательство истинной причины моего несчастного случая — кожа с моих ног — из медпункта похищено. Прошу вас возбудить следствие».
— Все?
— Подпись: «А. Зорянкин».
В глазах шефа загорелся интерес. Нет, не интерес… Азарт! «Скучно Василию Николаевичу, — улыбаясь, комментировал как-то Волошевский этот блеск в глазах Сидоренко. — Все ему чудятся в нашей Губе гангстеры, мафия… А получит обвинительное заключение — опять мелкая хулиганка на почве пьянки. Вот и отыгрывается на нас: «Покрываете преступников! Ловите мелкую сошку! Честных преступников ищете!..» Последнее, насчет честных преступников, это Волошевский, конечно, по моему адресу… «Опять у тебя одни невинные овечки! — гремит на меня шеф каждый раз, когда дело поворачивается не так, как ему представляется. — Прокуратура должна действовать, а не рассуждать! Рассуждает пусть суд!..»
— И что же из этого заявления вытекает? — впился в меня взглядом Сидоренко.
У меня невольно вырвался вздох.
— Типичный случай сутяжничества. Сам сотворил пожар, однако в ожогах виноват чужой дядя.
— Ну, ну, — одобрил мою версию шеф, однако одобрил таким голосом, что я проглотил язык на полуслове. И правильно сделал.
— Вот что, товарищ юрист третьего класса, — сказал Василий Николаевич после некоторого размышления. — Если смотреть на это заявление глазами нерадивого, да к тому же и не очень умного следователя, то можно согласиться, что это типичный случай сутяжничества. Но у меня в прокуратуре неумных следователей нет. И, значит, тебе к двум неделям, которые ты потратил на изучение истории Верхней Губы… или Древнего Рима?.. хватит одного дня, чтобы установить, что там произошло с этим потерпевшим Зорянкиным.
— Одного дня? Василий Николаевич!..
— Ступай, — царским жестом указал на дверь мой шеф, и я с облегчением вздохнул: «разговорчик» закончен. Но за что выговор? И второй вопрос: почему мне так знакома эта фамилия? Зорянкин… Хотя, если разобраться, даже в Верхней Губе Зорянкиных наберется с сотню, а в самой Зорянке — в каждом втором доме. И все же на что шеф намекнул, когда заставил «прочесть» заявление? Нет, не намекнул, а я сам что-то вспомнил… А, да! Тетя Тася. Она ведь тоже Зорянкина… Из-за нее я и стал следователем.
— Жила-была на белом свете добрая-добрая капустка, — начинала тетя Тася чуть нараспев и гундося. — У нее было сорок одежек…
Тут включались мы и хором подхватывали:
— И все без застежек…
Я хорошо представляю себе эту добрую-добрую капустку. Ладно сбитая, крепкая, из числа тех, которые торгуют на рынке пирожками с ливером. «Только у меня! Только у меня! Хватайте, налегайте, пока горячи — только из печи!» Голос у молодайки звонкий — на весь базар разносится, лицо румяное — от пирожков жарко, а одета она в цветной сарафан с меховой безрукавкой, да поверх еще полушубок из белой овчины, а на ногах — белые чесанки, а на чесанках — новенькие блестящие галоши, хоть смотрись в них!.. А из карманов полушубка торчат вязаные варежки, да двойные, шерстяные — в таких любой мороз не страшен; голову молодайка повязала расшитым шелковым платком, а поверх платка — шаль пуховую набросила, да все нараспашку, все на вид — смотри, народ, любуйся, налетай на пирожки с ливером, пока горячи! А пирожки! Как хорошо дышится рядом с корзинкой, полной горячих, полной пахучих… До тошноты пахучих пирожков!
— Да, — говорит тетя Тася, дождавшись, когда последний из нас закончит тянуть «…ек». — И все без застежек. А жила капустка в большом-большом огороде, — тянула свою бесконечную сказку наша истопница, и мы ее тотчас перебивали:
— Такой большой, как наше поле?
Над нашим детским домом шефствовал подхоз рудника. Во время войны каждое мало-мальски солидное предприятие обзавелось своим подсобным хозяйством. Кормить шахтеров чем-то надо было, вот рудоуправление и ударилось в сельское хозяйство: в колхозе выращивали овощи, откармливали свиней. Держали коров и кур. Но мы, детдомовцы, хорошо знали только одно — капустное поле. Сначала капусту мы пололи, потом окучивали, потом, в жаркие дни, когда долго не бывало дождей, поливали, таская ведра с водой на палке вдвоем, а то и вчетвером. Мы пробовали капусту есть, но летом она бывала до отвращения горькой, а когда начинала кочаниться, нас на поле уже не пускали.
— Да, огород, ребятки, в котором жила капустка, был такой же большой, как ваше поле, — подтверждала тетя Тася так же тягуче, нараспев. — И вокруг капустки росли помидоры, огурцы, свекла, укроп, морковка и еще много-много разных и вкусных овощей.
— Малина? — обязательно в этом месте спрашивал кто-нибудь из нас, потому что мы знали, что такое малина.
Однажды к нам на поле, когда мы таскали от бочек к лункам ведра с водой, пришла какая-то женщина с ведром. Сначала мы думали, что это пришла помогать работница подхоза, но оказалось — дачница. Кто такая дачница — мы не поняли, но поскольку она нам принесла целое ведро спелой сладкой малины, мы на всю жизнь запомнили это слово, и всякому, кто нам что-нибудь дарил вкусное, мы присваивали высокое и почетное звание «дачница». Так, в «дачницах» у нас ходил конюх Николай, угощавший нас время от времени кусочками подсолнечного жмыха.
— И вот, когда кончилось лето, — продолжала тетя Тася, — и наступили холода, все овощи в огороде стали плакать и жаловаться, что мерзнут. Только капустка не жаловалась и не плакала. Ей в ее сорока одежках было тепло и уютно…
И я опять отчетливо представлял молодайку у корзины с ливерными пирожками: «Хватайте, налетайте, пока горячи — только из печи!»
Но однажды капустка услышала, как рядом с ней плачет морковка. «Чего ты плачешь? — спросила капустка. — Кто тебя обидел?»
«Меня никто не обидел, — ответила морковка. — Но я, наверное, скоро умру — так я замерзла. У меня даже ботва от холода пожелтела».
«Так возьми у меня листок, — сказала капустка. — Возьми и укройся, и тебе не будет больше холодно».
Тут капустка оглянулась вокруг себя и увидела, что и огурец, ее старый друг, тоже пожелтел от холода.
«И тебе холодно? — спросила капустка друга. — Возьми у меня листок!»
Потом она дала листок помидору, затем — свекле, затем — укропу, и когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, не замерзли и были очень благодарны доброй подруге-капустке.
На этом тетя Тася заканчивала, поднималась и говорила:
— А теперь спать. В комнате тепло, сказку я вам рассказала…
— Ну и как разговорчик? С перчиком? — встретил меня Волошевский с милой улыбкой, а глаза — настороженные. Да, не по душе, ох как не по душе ему заявление Зорянкина! Да и мне, признаться, тоже.
Я сделал неопределенный жест рукой. Что я отвечу? Что шеф взгрел меня за тягомотину с перепроверкой, потому что уважаемый Андрей Всеволодович не нашел оснований к возбуждению уголовного дела? Доведись до меня самого — такая новость разве обрадовала бы? Пусть уж сам от шефа узнает.
А Телегин даже не поднял головы. Так и сидит, уставившись на чернильный прибор. Что это с ним сегодня? Зато Галочка меня пожалела. Подошла и незаметно для коллег поводила пальцем по моей руке.
— Попало!
— Чепуха.
— Да? — Она, конечно, не поверила. И правильно, что не поверила: за что шеф подвесил выговор?
— Ты не видела телефонную книжку?
Галочка грустно усмехнулась и подвинула мне справочник под нос. М-да…
— Что тебе нужно?
— Отдел кадров меткомбината.
— Шесть — сорок два, — тотчас подсказал Волошевский: все еще ждет от меня рассказа о «разговорчике»?
Я набрал номер.
— Алло, отдел кадров? Скажите, пожалуйста, у вас работает сейчас Зорянкин А. Ф.? Это беспокоят из горпрокуратуры.
Меня просили подождать. Галочка, наморщив лоб, тоже ждала.
— Зачем тебя вызывал Василий Николаевич? — спросила она тихо и озабоченным тоном.
Я собрался было объяснить, что шеф что-то учуял в заявлении этого самого Зорянкина, но вовремя вспомнил о Волошевском. И тут, на мое счастье, заговорил телефон.
— Зорянкин Алексей Федорович числится с первого августа в должности поммастера ремонтно-механического цеха.
— Благодарю.
«Значит, работает? Чего ради он тогда затевает склоку? Ах да! «Мне отказано в оплате нетрудоспособности за счет завода…» — вспомнил я его заявление.
— Это ремонтно-механический? Попросите, пожалуйста, к телефону Зорянкина… Не работает? И давно? С шестнадцатого августа… А поч… Ах да! С шестнадцатого августа…
М-да. В больнице. Похоже, что Галочка догадалась даже раньше меня: телефонная книжка уже раскрыта на разделе «Медицинские учреждения».
— Это больница? Вас беспокоят из горпрокуратуры. Мне нужен главврач… А, простите, вы и есть… Скажите, пожалуйста, я могу увидеть больного Зорянкина? По какому делу? Видите ли, к нам поступило его заявление… Что, что?
И услышал четко и ясно:
— Более наглого преступления я не знаю. Сожгли человека и умыли руки. Куда прокуратура смотрит? А теперь у него украли и кожу.
— Мм… Хм…
Видимо, в этот момент у меня был такой глупый вид, что Галочка сначала широко раскрыла глаза, а потом рассмеялась.
Можно, конечно, допустить, что свихнулся заявитель, но… главврач?!
Кофе с бутербродами я проглотил, не заметив.
— Ты куда? — спросила Галочка, когда я совершенно машинально от дверей гастронома повернул к автобусной остановке.
— На завод. То есть… В больницу!
Фу ты, заговариваться стал.
— Зачем? — удивилась Галочка.
— Да там… — Я не знал, что ей сказать. «А теперь у него украли и кожу». Бред какой-то! — Один больной прислал заявление…
— Обедаем вместе? — перебила она мои объяснения — слово «заявление» объяснило ей все, подробности ее не интересовали.
— Конечно, вместе! Разве я без…
Но Галочка начеку: молниеносным движением прикладывает палец к губам — вокруг тьма каких-то теток с сумками, а Галочка не выносит, когда я начинаю говорить о нас с ней при посторонних.
— Значит, обедаем вместе, — подвела итог нашему разговору она. — Я жду.
«Я жду» она сказала таким голосом!.. У меня сразу же пропала охота куда-то там ехать. Но ехать все же надо, и я потащился на автобус в скверном настроении. Что за жизнь? Все время приходится перешагивать через собственные желания… «Более наглого преступления…» — попытался я переключиться на дела… Хм. Голос у главврача был вполне нормальный, чуть злой даже. «Интересно девки пляшут!» — сказал бы в этом случае Телегин. У него пропасть всяких таких присказок. Вот с кем бы посоветоваться. Да вид у него уж больно кислый.
До больницы можно, конечно, добраться и пешком — пять-шесть кварталов. Но мороз! И не одному мне холодно — автобус трещит от пассажиров. Едва забрался — повис на ступеньках, с двух сторон стиснутый мужиками, от которых за три версты разит сивухой и кислой капустой. Сивуха — еще куда ни шло, но капуста!.. Ненавижу квашеную капусту — кто ее придумал?
…Подхоз расплачивался с детдомом за наш труд всегда одним — квашеной капустой. Завозили ее к нам в огромных, казалось, навеки провонявших кислятиной бочках, по первому санному пути, и с того времени до следующих заморозков мы никуда не могли деться от одуряющего запаха квашеной капусты. Щи — на первое, тушеная капуста — на второе, и морковный кисель — на третье. Иногда, обычно по воскресеньям, тушеную капусту заменяли пирожками из той же кислой капусты…
Война уже закончилась, войны мы, естественно, не видели, но фашистов представляли себе хорошо — в виде бочек из-под квашеной капусты, громоздившихся на хозяйственном дворе. (А ведь эта квашеная капуста нас кормила… Хм.) И вот, отлично зная все это, тетя Тася тем не менее каждый вечер рассказывала нам на сон одну и ту же сказку: «Жила-была на белом свете добрая-добрая капустка…»
А следователем я стал из-за тети Таси. Странно, двадцать лет уж прошло, а все помнится до мельчайших деталей…
Тетя Тася протапливала печи и приезжала для этого из Зорянки к нам дважды: утром, когда мы были еще в постелях, и вечером, когда мы собирались ложиться спать. Утром она приезжала с первым рабочим поездом, всегда точно в семь, а в полвосьмого мы вылезали из-под одеяла делать физзарядку — в комнате было уже тепло и проветрено.
Однако в то утро нас подняли на полчаса позже, а голландку, ворча и потихоньку матерясь, растапливал конюх Николай. И мы поняли, что случилось что-то страшное.
Однако весь ужас случившегося мы осознали вечером, когда тетя Тася, приехавшая все же на вторую топку, отправила нас спать без сказки. «Да идите же!» — в сердцах закричала она и вдруг рухнула на табуретку возле голландки и зарыдала в полный голос:
— Ох, родименькие! Ох, миленькие! Что же я теперь буду делать? Чем же я вас теперь буду кормить?
Этот плач был таким страшным, что мы все как один вернулись от кроватей к голландке и обступили тетю Тасю плотным молчаливым кольцом. Она еще долго плакала, то перебирая «родименьких-миленьких», то шумно сморкаясь в подол юбки. А мы стояли и ждали.
— Ну, чего стоите? — сказала тетя Тася, отплакавшись. — Чего вам от меня надо? Сказку? Не будет сегодня сказки.
А мы стояли и ждали. Никто не проронил ни слова. И тогда тетя Тася сказала:
— Вчерась, когда я ушла от вас, у станции меня ограбили.
Станция узкоколейки была от нашего детдома в двух кварталах, старенький деревянный домик, такой домашний, такой тихий — откуда там взялись грабители? И еще, я помню, очень удивился: а чего грабить у тети Таси? Беднее ее никого нет в нашем детдоме. Даже мы, «бедные рахитики», как называла она нас, и то одеты были лучше, я это хорошо помню.
Наверное, так думал не я один, потому что мы продолжали стоять и молчать. И тогда тетя Тася, поняв, видно, о чем мы думаем, сказала:
— Карточки отобрали. Шесть карточек. Мою и пять детских. На хлеб карточки… Ой, милые, ой, родимые, как же теперь-то жить?
Что такое хлебные карточки, мы знали. От нее же, тети Таси. Она всегда ими так дорожила, так боялась их потерять… «В прорубь тогда», — объясняла она нам свой страх за карточки.
Мы постояли еще немного и стали расходиться по своим кроватям. В ту ночь я понял, что могу ненавидеть.
На другой день за ужином я свой хлебец незаметно спрятал под рубашку. Я только отщипнул корочку — уж больно тошно было пить морковный чай без корочки хлеба.
Когда тетя Тася вошла к нам вечером, мы все сидели вокруг голландки. Все восемнадцать «бедных рахитиков». Мы ждали ее. И когда она вошла, мы встали.
Обычно мы вставали, если входил воспитатель или учитель. Няни, а тем более истопницы такой чести от нас не требовали. Но тетю Тасю в тот вечер мы встретили стоя. Однако она ничего не заметила.
Она прошла сквозь нас, присела на табуретку, открыла дверцу. В лицо пахнуло теплом от еще не остывших углей. Против обыкновения, тетя Тася не взялась за кочергу, а несколько минут сидела перед открытой дверцей поникшая, с бессильно повисшими руками. Потом она вздохнула, засунула в печь несколько поленьев, подложила стружки и подожгла. И снова, забыв закрыть дверцу, сидела у огня поникшая. И тогда я понял, что надо действовать. Я вынул из-за пазухи хлебец без корочки и положил тете Тасе на колени. И вслед за мной то же самое сделали еще тринадцать моих братьев. Только у четверых не хватило силы воли продержать хлебец за пазухой до прихода тети Таси.
Она не сразу сообразила, что это мы ей кладем на колени. А когда увидела — заплакала. Тихо, беззвучно, давясь слезами.
В тот вечер мы опять легли без сказки. Когда она, сорвав с головы платок и завернув в него хлебцы, вскочила на ноги, мы поняли: торопится накормить своих пятерых. И мы не стали ее удерживать. Только спросили:
— Нашла их милиция?
— Нет, родименькие, — печально покачала головой тетя Тася. — Где уж их найдешь! Я и сама-то их не разглядела. Ну, ложитесь спать, а я уж пойду, не обессудьте, родименькие.
В тот вечер я решил стать милиционером…
— Заводоуправление, — объявила кондукторша.
Я протиснулся к выходу. Что это у меня сегодня не идет из головы тетя Тася? А, да! Зорянкин…
Больница размещалась в двухэтажном кирпичном доме в квартале от заводоуправления. Убедившись, что парадный подъезд закрыт «от начала веков», я вошел в ворота, обогнул дом и поднялся на заднее крыльцо. В прихожей за столом сидела девушка. Дежурная. Я предъявил удостоверение, и меня проводили к главврачу.
— Это вы звонили? — Рука у главврача крепкая, уверенная, видно, по специальности она хирург. — Я думала, вы не придете.
— Почему?
— Вы как-то несерьезно отнеслись к заявлению моего больного.
— Гм…
— Вы курите? — протянула ко мне руку главврач. — Если курите — угостите. Мои кончились.
Я достал купленное по дороге болгарское «Солнышко».
— Вы курите такую дребедень? Я думала, следователи могут достать для себя что-нибудь и получше.
— Так думаете не вы одна.
Она закурила, с наслаждением выпустила дым кольцами и представилась:
— Вера Петровна.
Вера Петровна была женщиной энергичной, резкой в движениях, рукава закатаны по локоть… Ну и режет, видно, она своих больных!
— Вас не удивит одно мое признание? — сказала она без всякого перехода. — Дело в том, что написать заявление в прокуратуру Зорянкина убедила я.
Нет, это признание меня не удивило. Я чувствовал, что с этим заявлением что-то неладно. Но что оно написано под диктовку…
— У Зорянкина, — продолжала Вера Петровна, — невроз навязчивых состояний. Знаете, что это такое?
— Немного.
— Больной с головой ушел в свое заболевание, он ни о чем не может думать, кроме этой злосчастной аварии. И я решила, что лучше всего разорвать его невротический круг заявлением в прокуратуру. Ему нужно действие. Я уверена, следствие встряхнет его и поможет встать на ноги.
— Значит, заявление фальшивое? — Я почувствовал, как во мне закипает злость: ну, подождите, я вам покажу, чем должна заниматься прокуратура! — Значит, комиссия права, он сам учинил пожар, а все остальное ему примерещилось на почве невроза?
— Нет, почему, — невозмутимо пыхнула дымком главврач. — У него, кажется, и в самом деле украли кожу.
Кажется?! У меня возникло неодолимое желание трахнуть эту самоуверенную бабу чем-нибудь тяжелым. Да она что, в своем уме?
— Погодите, — очевидно, угадав мои мысли, сказала главврач. — Мы, кажется, взялись не с того конца. А может, вам лучше поговорить с самим Зорянкиным? Или займетесь по порядку — с истории болезни?
— Все равно. Давайте по порядку. История так история.
Я, наверное, говорил с ней грубо. Но хотел бы я знать, как бы вел себя на моем месте даже утонченный эстет Волошевский! Ей, видите ли, кажется…
Главврач вытащила из кипы бумаг и папок на своем столе плотный желтый конверт. На конверте было крупно написано: «Зорянкин Алексей Федорович».
— У него невроз навязчивых состояний, — опять взялась за свое Вера Петровна. — Такого рода неврозы чаще всего возникают из-за травм нервной системы. Реже — из-за нарушений функций внутренних органов…
Она говорила неторопливо, вдумчиво, как будто беседовала сама с собой, пытаясь разобраться в сложной и запутанной болезни. Про меня она, казалось, забыла. Смотрела в окно, курила и методично разбиралась в диагностике невроза.
— В данном случае мы, видимо, как раз и имеем дело с подобной симптоматикой: организм ослаблен, функции внутренних органов нарушены… — К чему она мне все это рассказывает? Я вытащил из конверта историю болезни: «Фамилия… имя… отчество… год рождения…» — Но я думаю, что главная причина даже не в этом. Интуиция мне подсказывает, что больной в недалеком прошлом претерпел серьезную психическую травму… — Психическую травму? Я оторвался от истории болезни и внимательно посмотрел на главврача: почему она акцентировала на слове «психическая»? Странно… — И вот эта-то травма, как мне кажется, и вызвала в его сознании невротическое кольцо. На что он будет годен, когда выйдет из больницы? Костыли, в лучшем случае — палка. Но боюсь — костыли… Вам не хочется увидеть больного?
Такой неожиданный переход!
— Надо, конечно.
— Надо — не то, — сердито перебила меня главврач. — Я хочу, чтобы вы прониклись к больному состраданием.
— Кхм… А вы не путаете, Вера Петровна, следователя с сестрой милосердия?
Она посмотрела на меня долгим изучающим взглядом — не по себе как-то стало.
— Мне кажется, — сказала она, выдержав паузу, — у медицины и правосудия много общего.
— Значит, тюремное заключение — это тоже терапия? — попробовал я пошутить. Но ей моя острота явно не понравилась. Да и мне самому тоже.
— Вы поняли, как в мозгу больного рождается невротическое кольцо?
— Вроде бы понял.
— Медицине известен классический случай невротического кольца, когда собака пытается определить, что ей показывают: круг или эллипс. Сначала собака легко отличает эллипс от круга, в награду получает кусок мяса, но потом эллипс все больше округляют, и наступает момент, когда собака эллипс от круга отличить уже не может. Она отказывается от еды, от лакомств, она не может оторвать взгляда от эллипса, который так похож на круг. Конец этого эксперимента всегда один: собака погибает от невроза.
— Погибает? — Теперь я, кажется, понял, к чему она клонит: аналогия довольно прозрачная. — Вы хотите сказать…
— Я сказала, погибает, — холодно прервала она меня. — Существует в неврозе момент, когда смерть неизбежна.
— Понятно, — пробормотал я озадаченно.
— На чем вы остановились? — протянула она руку к истории болезни.
— Да вот, дошел до места, когда его к вам привезли на «скорой».
Я выдернул из пачки еще одну сигарету, размял, щелкнул зажигалкой.
— Там говорится, что кожа отслоилась до… до…
— До мальпигиевого слоя, — сказала Вера Петровна.
— И ее… эту кожу… Ее нет?
— Она снялась вместе с одеждой.
— Значит, больного привезли к вам… м-м…
— Без кожи. У больного было поражено около сорока процентов кожного покрова.
— Вот оно что!
Теперь мне уже было многое понятно: парня привезли в стерильной простыне, он пришел в себя, узнал, что кожа на ногах снялась вместе с одеждой… Понятно.
— Медицине, — продолжала Вера Петровна прежним нравоучительным тоном, — известна ожоговая закономерность: выживают лишь те, у кого ожогу подверглось не более трети кожного покрова. Зорянкину его товарищи отдали сорок квадратных дециметров своей кожи и около трех литров крови. Мы прооперировали двадцать восемь трансплантантов-добровольцев. Нам удалось отстоять больного. Надеюсь, что удастся, — поправилась она. — Удастся, если с вашей помощью мы разрубим в его сознании невротическое кольцо.
С моей?
— Вера Петровна, — попытался я вразумить главврача, — разве это задача прокуратуры?
Никакой реакции! Сидит, попыхивает сигаретой, смотрит в окно…
— Ладно. Где ваш больной? — встал я со стула, гася сигарету в пепельнице.
— Я вас провожу, — быстро сказала она, тоже поднимаясь. И вдруг приказала: — Сядьте!
Это прозвучало так неожиданно… Я сел в недоумении: что случилось?
Она взяла из моей пачки еще одну сигарету, закурила, отошла к окну.
— Прежде чем познакомить вас с больным, я должна взять с вас одно честное слово, — сказала она, глядя в окно. — Вас это не удивит?
— Только одно? — все-таки удивился я.
— Вы упомянули о краже одежды больного, — продолжала Вера Петровна, не обратив на мое удивление ни малейшего внимания. — Правильно. Для судебно-медицинской экспертизы достаточно предъявить одежду больного…
— А для суда достаточно и выписки из истории болезни, — не очень тактично перебил я ее… — Но почему я должен давать честное слово, не зная, о чем идет речь?
— Речь идет о жизни человека.
— Какого человека?
— Моего больного. А вашего… Как он будет именоваться на вашем…
А! Вот в чем дело…
— Значит, я должен вам дать честное слово, что буду искать его кожу, тогда как пропала одежда? Но зачем вам эта… это.
Я никак не мог подобрать нужного слова.
— Не мне. Больному.
— Ничего опять не понимаю…
— А я думала, что имею дело с…
— Да умный я, черт побери! Умный! Вот вам мое честное слово, только объясните, зачем я должен заниматься глупой игрой в пинкертонство?
— Сейчас объясню. — Она подошла к столу. — Вы поняли, чем может закончиться его невроз?
— Эллипс, похожий на круг?
— Заявление Зорянкина с вами? — протянула она руку.
Теперь я начал догадываться.
— Нет, в прокуратуре. Но я его помню. Об одежде там нет ни слова. Это вы так сформулировали?
Вера Петровна впилась в меня взглядом.
— Нам с огромным трудом удалось переключить его мысли о неполноценности на дело о хищении кожи. Теперь жизнь больного в ваших руках.
В моих?! Теперь в моих руках уже и жизнь ее больного?
— Послушайте… Если это так надо, в медицине я, конечно, профан… Почему вы не переключили его невроз на одежду?
— Одежда? — иронически усмехнулась Вера Петровна. — Какая проза? Кусок обгоревшей тряпки. Кто будет думать, да еще в таком состоянии, с такой формой патологического невроза, о тряпках? Переключить его мысли можно было только на более доминирующую мысль. Если бы вам удалось вовлечь его еще в какое-нибудь дело, более сенсорное… Скажем, об убийстве…
Об убийстве?! Нет, невротическое кольцо определенно у нее самой, а не у ее больного. Дело об убийстве! Рехнулась она, что ли?
Мы поднялись на второй этаж и остановились у комнаты с табличкой «Ординаторская».
— Мы организовали отдельную палату, — сказала главврач.
— Почетный больной?
Ординаторская представляла собой узкую синюю комнату. Синие масляные панели, синие шторы и синий пейзажик на стене. У окна — кушетка, застланная простыней, а напротив — белая тумбочка и стул. Ближе к окну — кровать со странным пологом — наподобие кибитки пушкинских времен.
Главврач быстро подошла к кровати.
— Зорянкин, это следователь. Расскажите ему все. Он вам поможет.
Я подошел ближе, и в лицо мне ударил тяжелый запах гнили. Вот почему отдельная палата!
— Здравствуйте.
Голос неуверенный, дрожит. На меня с бледного, с красными пятнами и рубцами от ожогов и все же симпатичного лица глядели темные запавшие глаза с нездоровым лихорадочным блеском. И такая тоска в этих ввалившихся глазах! Невеселая, видно, задача отличить круг от эллипса, очень похожего на него…
— Здравствуйте, — спохватился я и протянул руку. Он пожал вяло, и я ощутил в его ладони жар.
— Я вас задержу ненадолго, — сказал он полушепотом, косясь на главврача. — В палате тяжело дышать, я знаю. Это от ног.
— Я зайду потом, — сказала Вера Петровна. — Беседуйте.
Зорянкин проводил ее взглядом до двери и откинул полог:
— Видите?
Я невольно отшатнулся. Обе ноги покоились на простыне. Правая вся до бедра в бинтах, а левая… На нее лучше было не смотреть.
— Этой ногой я уже шевелю, — сказал он и пошевелил пальцами. — Слушается, но пока плохо.
Он опустил одеяло. А я совершенно машинально полез в карман за сигаретами. Потом спохватился и поспешно выдернул руку. Но Зорянкин все заметил, понял и сказал:
— Курите, только форточку откройте. А то ругать будут.
Я открыл форточку и, встав у окна, с наслаждением затянулся «Солнышком». Вот так история с географией…
— А я не курю, — сказал Зорянкин. — Жалею иногда. Здесь все провонялось. А сигареты у вас пахнут хорошо.
— Дать?
— Дайте, — протянул он руку.
Я дал ему прикурить, он глубоко затянулся и закашлялся. Щеки у него порозовели, и шрамы от ожогов на лице стали заметны меньше.
— У вас в самом деле украли одежду? — спросил я, когда он прокашлялся. Вере Петровне я все же не поверил.
— Да, — ответил он без колебаний. — Мать была в медпункте, я попросил, чтобы она забрала…
— Значит, мать знает о вашем заявлении?
— Нет, не знает.
— Как же вы тогда узнали, что одеж… м-м…
Мне страшно не хотелось затевать эту дурацкую игру в пинкертонство — всякой нелепости есть предел. Он сам пришел мне на помощь.
— У меня в брюках лежал кошелек с мелочью.
— И вы попросили, чтобы она вам принесла этот кошелек?
— Да.
Но она не принесла. Она сказала, что никакого кошелька нет. А раз нет кошелька — значит, нет и брюк. Все логично, все ясно-понятно.
— Вы говорили кому-нибудь, что у вас украли одеж… кожу?
Все-таки вырвалось!
— Нет.
— Ну, ладно, — сказал я с невольным вздохом. — Тогда рассказывайте все по порядку.
Я догадывался, что ему хочется выговориться — одиночная палата, надо понимать, немногим лучше камеры-одиночки. А в общую его, конечно, не поместишь. Да и мне не мешает послушать его рассказ.
— Шестнадцатого августа, — начал он, — к нам в ремонтно-механический цех позвонил начальник смены доменного Кружилин.
Я стоял под форточкой, курил, слушал сбивчивый рассказ Зорянкина и выжимал из него суть — что потребуется для протокола. Протокол-то все равно придется писать — даже без честного слова.
Итак, шестнадцатого августа старший горновой обратил внимание, что давление колошниковых газов в домне падает. Попытки отрегулировать давление закончились неудачей, и тогда стало ясно, что печь стравливает газы в атмосферу через загрузочные конусы.
— Вы знаете, что такое конусы на домне? — спросил меня Зорянкин. — Представьте огромный бидон с двумя крышками-конусами. Обе крышки связаны штоком. Когда для завалки руды открывают верхний конус, то нижний плотно закрывает горловину домны. Но когда закрывают верхний, то открывается нижний и вся руда из межконусного пространства проваливается внутрь домны.
— Понятно. Продолжайте.
— К нам, в ремонтно-механический, Кружилин позвонил в одиннадцать двадцать. Я хорошо это запомнил, потому что собирались на обед. А обед у нас в полдвенадцатого… Вам нужно время?
— Конечно.
— А вы бывали у нас в доменном?
— Однажды.
Но я не стал ему объяснять, когда и по какому поводу я там был — нарушение техники безопасности, травма… Прокурорский надзор, одним словом. — Продолжайте, я слушаю.
— Да, извините… Мы пошли впятером: трое слесарей, бензорезчик и я…
И опять я «протоколировал»: «я» — это помощник мастера Зорянкин, остальные — члены аварийной бригады, фамилии которых он не помнит. Почему? На этот вопрос ответа не последовало. Дальше из рассказа явствовало, что на верхней площадке их ждали с кислородным прибором доменщики, фамилии которых он тоже не знает. Забыл?
— Кружилин очень беспокоился, — продолжал Зорянкин. — Все повторял: печь едва дышит, газ уходит в воздух. Больше часа печь не продержится. Мартеновцы и прокатчики тоже в панике — колошниковым газом питаются…
Потом Кружилин убежал вниз, в аппаратную. Слесари и бензорезчик натянули брезентовые костюмы, а бензорезчик, кроме того, и кислородный аппарат — ему в домне нужно было обрезать перекосившуюся чеку. На штоке.
Открыли аварийный люк. Но широкоплечий бензорезчик с кислородным аппаратом в него не протиснулся. Тогда Зорянкин предложил открыть завалочное окно — через него и забраться. Открыли окно, бензорезчик заглянул в межконусное пространство и отшатнулся:
— Не полезу.
— Да ты что? — возмутился Зорянкин. — Ты слышал, что говорил начальник смены? Завод остановится.
— Не полезу, — решительно заявил бензорезчик. — Мне жить не надоело. Сгоришь там к чертовой матери, в этой домне.
— Но ведь они печь остановили, — попробовал уговорить заупрямившегося бензорезчика Зорянкин. — Давление сняли. Если бы газы — у них температура семьсот градусов! А ты чувствуешь — нет газов!
— Все равно не полезу. Мне жить не надоело.
Слесари угрюмо слушали перебранку поммастера с бензорезчиком и не проявляли ни малейшего желания лезть в домну первыми. А время шло. Горновой, оставшийся на домне с ремонтниками, с тревогой поглядывал на часы, и Зорянкин, то и дело натыкаясь на его осуждающий взгляд, взорвался:
— Снимай спецовку! — Бензорезчик послушно стянул с себя кислородный аппарат, расстегнул и стащил брезентовую спецовку. Зорянкин все это натянул на себя. Взял в зубы мундштук — кислород шел. — Помогите спуститься!
Его подхватили и бережно, вниз ногами, спустили в завалочное окно. И никто не обратил внимания, что поммастера полез в домну в ботинках.
Зорянкину нужно было в полутьме найти шток, на штоке перекошенную чеку и обрезать ее бензорезом. Операция несложная, он хорошо знал устройство штока, чеку он мог найти и с закрытыми глазами, но он никогда раньше не был в межконусном пространстве, и, когда встал ногами на нижний конус, страх, а может, предчувствие беды охватили его.
Но он переборол страх, вздохнул полной грудью кислород и отпустил край завалочного окна. Ботинки скользнули по наклонной поверхности и уперлись в нижний конус. По громкому шипению он догадался, что горелку ему зажгли, и осторожно затянул ее вместе со шлангами внутрь через аварийный люк.
Синее пламя осветило межконусное пространство, напоминавшее бочку, до блеска отполированную рудой и флюсом; он внимательно осмотрел шток, нашел перекосившуюся чеку, и тут его взгляд упал вниз, на нижний конус. Металл! На конусе не было ни грамма защитной глины!
Зорянкин инстинктивно рванулся к аварийному люку, запнулся о шланги, конус под его ногами громыхнул и, как ему показалось, начал опускаться. И тут он почувствовал, что у него горят ноги.
— Ноги! — закричал он и сорвал с лица маску. — Ноги!
Глотнул раскаленного колошникового газа, который мгновенно опалил ему лицо, рот, горло, и изо всех сил рванул на себя шланги бензореза, пытаясь по ним выбраться наверх. Шланги сорвало с горелки, струя керосина облила его с ног до головы, керосин моментально вспыхнул…
— Больше я ничего не помню, — закончил свой рассказ Зорянкин.
М-да. Если все так обстояло… Статья сто сороковая, часть вторая. Производственная травма. Почему же тогда Волошевский никакого криминала в этой аварии не усмотрел?
— Почему вы раньше не заявили? Вы знали, что ваш несчастный случай уже расследовался?
Вообще-то мне не следовало бы ему об этом говорить… Да ведь он должен знать!
— Я не знал.
— Что было следствие?
— Что акт составлен против меня.
Так. Ясно, хотя и не очень понятно. И я задал ему вопросы, которые «записал» по ходу его рассказа. Первый вопрос пустяковый: разве он, поммастера Зорянкин, не знал, что в домну в ботинках лезть нельзя? Второй вопрос, в общем-то к делу особого отношения не имеющий, у меня вызвал не меньшее недоумение: разве обязательно было в домну лезть ему — помощнику мастера? Ведь в бригаде было три человека! И, наконец, последний, самый важный для суда: обязательно ли заваливать при работах в домне нижний конус глиной?
— Конечно, в ботинках лезть нельзя… Так получилось, — ответил Зорянкин, помявшись.
Я так и предполагал: нервозная обстановка, поторопился, психанул… Все это по-человечески объяснимо, хотя для помощника мастера и непростительно. Очевидно, на суде этот момент будет наиболее уязвимый — незачем ему было в домну лезть самому.
— Ну а насчет бензореза? Неужели в аварийной бригаде только один бензорезчик? И вы об этом не знали?
— Не знал, я ведь инженер-конструктор, в ремонтный перешел в конце июля, — не очень охотно ответил Зорянкин.
Инженер-конструктор? Это уже совсем интересно.
— Почему же вы перешли из отдела в цех? Да еще в ремонтный? — удивился я: не так часто в наше время встретишь человека, который стыдился бы своего «альтруизма». — Зарплата выше?
— Нет. Да это длинная история, — ушел от ответа Зорянкин.
Хм… Но я могу послушать и длинную историю!
— Значит, вы работали конструктором, а потом, в конце июля…
— Эта история правда не имеет отношения к делу! — даже слегка рассердился он. Смотри, какая настойчивость! Но, с другой стороны, все мы когда-нибудь совершаем поступки, в которых потом раскаиваемся. Ладно, не будем досаждать больному.
— Но вы мне не ответили еще на один вопрос, — напомнил я ему о главном.
— На какой! А, насчет глины… Конечно, обязательно. В акте и указано, что конус засыпан был глиной.
— А на самом деле?
— Ни грамма.
Говорит уверенно. Да и рассказывая, так точно обрисовал свой ужас, когда увидел голый конус… Отпечатался, видно, в памяти этот конус.
— А кто это может подтвердить?
Заминка. Не знает.
— Ну, вот те товарищи, которые были с вами в то время, когда вы на площадке домны…
— Конечно! — обрадовался Зорянкин. — Они же меня вытащили. Конечно, они подтвердят. Вот только фамилии…
— Фамилии установим.
Этот момент с глиной, насколько я правильно понял, и будет для суда ультима рацио — решающим доводом.
— И еще один вопрос: кто вам сообщил о содержании акта?
— Вера Петровна.
Да, на этот вопрос ответ я получил от самой Веры Петровны.
— Так. А кто вас раздевал в медпункте?
— Не знаю. Я был без сознания.
— Понятно. — Я выбросил окурок в форточку. — Значит, вы настаиваете возбудить дело по обвинению некоторых работников комбината, а каких именно — вы пора сказать не можете, это должно установить следствие… Я что-то сказал не так? — удивился я его болезненной гримасе. — Или вам плохо стало?
— Нет, нет, — поспешно ответил он. — Нормально… я не думал, что…
— Что вы не думали?
— Ну… что вы станете кого-то привлекать.
— Что-о?! Ничего не понимаю… Заявление о возбуждении дела подали вы?
Я во все глаза смотрел на Зорянкина: что за чудеса?
— Я, — чуть поколебавшись, ответил он, не глядя на меня.
— Истинного виновника в вашем несчастном случае найти просите вы?
Меня так и подмывало закончить этот вопрос: «Или Вера Петровна?»
— Я, — опять неохотно подтвердил он.
— Тогда в чем дело? Раз вы уверены, что по чьей-то вине вы получили такие страшные ожоги, то почему вы не хотите, чтобы мы этого виновника посадили на скамью подсудимых?
Молчание. Интересно, как говорит мой друг Телегин, девки пляшут!.. С таким случаем мне иметь дела еще не приходилось: найдите, пожалуйста, преступника, но, ради бога, не трогайте его. Вот тебе и невроз!
— Ну и кто же, по-вашему, Алексей Федорович, мог похитить ваши… вашу кожу? Начальник смены Кружилин?
— Нет, — отрезал Зорянкин решительно.
— Так. Тогда, может быть, начальник цеха?
— Нет.
— Хм. Тогда, возможно, начальник бюро по технике безопасности? Он же отвечает за…
— Я не знаю, кто мог сделать это, — перебил он меня смертельно уставшим голосом, и я понял, что допрос пора кончать.
— Ладно. Я вижу, совсем вас замучал вопросами.
Я раскурил сигарету и подвел кое-какие итоги. Странные, надо сказать, итоги. Уже не мне ли в этой ситуации предстояло отличить эллипс от круга? В конце концов, если удастся доказать, что глины на нижнем конусе не было, и это подтвердят свидетели, то уже за одно это можно смело привлекать ответственного по технике безопасности. И никакой кожи искать не потребуется… А ее надо искать! Долго, упорно… «Теперь жизнь больного в ваших руках». Во сне такое не приснится… А может, объяснить Зорянкину все начистоту? В конце концов ему важна победа.
— Знаете, Алексей Федорович, я могу голову дать на отсечение, что суд решит дело в вашу пользу и без вещественных доказательств.
— А вы думаете, — немедленно откликнулся Зорянкин, — что не найдете мою кожу?
О матерь пресвятая!
— Ну почему же… И не то находили, если нужно.
— А вы мне будете рассказывать, как у вас идет следствие?
М-да, Вера Петровна, видать, над его неврозом поработала основательно.
— Конечно. Я все время буду держать вас в курсе следствия. Это ваше право.
Мы помолчали. Я решительно — редкий случай! — не знал, о чем можно спросить моего истца, чтобы… как это? Не показать ему еще раз эллипс, похожий на круг. Можно, конечно, уже уходить. Но…
— Влетит нам за курение в палате? — наконец нашел я тему для разговора.
— Влетит, — сказал он, и я по голосу понял, что он усмехнулся. Это уже лучше, обрадовался я. Невесело ему здесь лежать одному!
— Когда я болею и у меня температура, — выпустил я в форточку струйку ароматного дыма, — меня вечно одолевают кошмары. То мне чудится, что в уши налилась вода, то пальцы пухнут… — вспомнил я лекцию Веры Петровны о неврозах. — Шевелю ими, а мне кажется, что это шевелятся разваренные сардельки.
— Мне тоже, — сказал Зорянкин, и по его потеплевшему голосу я понял, что он опять усмехнулся. Это уже совсем хорошо.
— Тоже сардельки?
— Хуже. Докторская колбаса.
А лица я его не видел: стоял к нему спиной. И не решался повернуться, так как чувствовал — рад он этому разговору, не испортить бы ему настроение. И я этот разговор «по телефону» поддерживал изо всех сил.
— Во время болезни для меня самое страшное — ночь. Гудит что-то, шумит… И все пухнет, пухнет. Не знаешь, спишь или тебе это мерещится наяву. Такая длинная, черт побери, ночь! А что вам снится по ночам?
— Да разное… Ерунда, — в тон мне, словно разговаривая с самим собой, подхватил он разговор. — Девушка раздевается… — И мгновенно умолк.
— А? Ну, это сон не страшный, — рассмеялся я скорее от неожиданности, чем от самого факта, что ему снятся по ночам раздевающиеся девушки. Лежит парень в больнице колодой уже три с половиной месяца… У кого не разыграется воображение? — Это радоваться надо, что снятся девушки, а не ведьмы. Ночью обычно ведьмы посещают дома…
— Да-а… — неопределенно и вяло протянул он. — Ерунда.
И я понял, что он в самом деле устал. А может, больше не хочет со мной говорить.
— Ну, на сегодня хватит. Выздоравливайте.
И опять я в его ладони ощутил жар.
— Вы еще придете? — с надеждой спросил он.
— Конечно! Я теперь к вам часто буду наведываться.
А прикрывая за собой дверь, я уловил в его черных запавших глазах невысказанный вопрос. Хм… Это у меня во взгляде должен остаться вопрос. И не один, между прочим.
Щекотливая это ситуация, когда пересматривать, перепроверять дело поручают другому следователю. Хорошо, когда мнение перепроверяющего совпадает с ранее вынесенным постановлением. А вот когда наоборот… «Значит, можно возбуждать уголовное дело?» — спросит меня шеф. «Не можно, а нужно, Василий Николаевич». — «А Волошевский?» А Андрей Всеволодович Волошевский в свое время по этому несчастному случаю возбуждать дело отказался — не нашел оснований… Нет, нельзя мне являться в прокуратуру без показаний свидетелей.
А может, все же явиться? «Я жду…» Как она это сказала! Умереть можно… «Знаешь, Валька, если мы когда-нибудь и поссоримся по-настоящему, то только потому, что ты не слушаешься меня. Я просто поражаюсь тебе: жил в детдоме, служил в армии, работал — все время один, полная самостоятельность, а жизни не знаешь. Ты же совершенно не приспособленный к жизни человек! Ты все время делаешь такие глупости… Я за голову хватаюсь: не думаешь ты, что ли?»
Все верно: голова у моей Галочки светлая. Вот черт дернул меня с честным словом! «Ты хоть немного думаешь, перед тем как ляпнуть глупость?» — «Конечно, Галочка!» — «Это я за тебя думаю!» Галочка любит меня опекать, да и что бы я без нее делал? С другой стороны, она ведь права: сколько я себя помню, до встречи с ней я все время был один. Даже уже студентом, в институте…
Счастливая дворницкая звезда! Она-то и помогла мне обрести Галочку.
Вообще-то, как я убедился на своем многолетнем опыте, из всех запасных профессий для студента, особенно для будущего юриста, наиболее подходящая — дворник. Заработок, правда, не ахти какой, но зато постоянный. А плюсов целых два. Первый — своя комната. Дворники без жилья не бывают. И второе — эта профессия нисколько не мешает занятиям. Встаешь в четыре часа утра, до восьми приводишь в порядок двор, в восемь завтракаешь — и на лекции. Все законно; вторая часть рабочего дня дворника начинается с шести вечера. Весь день — в твоем распоряжении. Но главное — своя комната. У меня была даже не комната, а целая квартира: прихожая и комната.
Вставал я, как и положено дворнику, с петухами. Подметал дорожки у домов, тротуары, приводил в порядок мусорку, если ночью шел снег — чистил детский каток. Одним словом, отрабатывал зарплату.
В шесть утра на дорожках появлялись первые жильцы. Молчаливые, торопливые — эти, конечно, с дальних заводов, вечно недосыпают. А с семи на дорожках уже шумно. Дворников почему-то не замечают — принадлежность двора, что ли? Как скамейку, как фонарный столб… И вдруг однажды:
— Вы юрист?
Я едва не выронил лопату. Разогнул спину, поднял голову — стоит передо мной хорошенькая девушка: среднего роста, аккуратненькая, симпатичная, все у ней на месте, все к месту, даже квадратные без оправы очки. И лицо ее мне очень знакомо. Хотя за два месяца я, наверное, уже перевидал всех жильцов дома. Но, может, она чужая?
— А вы здесь живете?
— Конечно, вы юрист, — улыбнулась девушка. — Вы учитесь… — Она забавно наморщила лоб, что-то припоминая и высчитывая… — На четвертом курсе.
— А вы? — сообразил я наконец.
— На втором.
Странно, почему я ее не встречал в институте? А может, встречал, да не обратил внимания? И совершенно напрасно.
— А вы не боитесь опоздать на лекции? — спросила девушка.
— А есть такая опасность?
— Конечно. Уже… — Она отогнула рукав и посмотрела на часы. — Уже четверть девятого.
— Ого! Тогда я лопаты по боку, книги в руки и…
Мы с ней встретились в буфете.
— Вы последний?
— Да, — буркнул я, не оглядываясь и не отрываясь от газеты.
— Какой невежливый!
Я оглянулся.
— Ах, это вы!
— Ах, это я!
Она рассмеялась.
Я стоял перед ней чурбаном, чувствуя, что заливаюсь румянцем. Боже, с каким изяществом она одета! Шерстяное, цвета терракоты платье с белоснежными кружевными манжетами, а поверх — легкая, в тон, однако более темного оттенка безрукавка с застежками-палочками из резной кости, в рисунок кружевам; а в глубоком вырезе платья — тончайшая золотая цепочка, так соблазнительно убегающая куда-то под платье… Эдакая изысканная небрежность! Обалдеть можно…
Мы сели за один столик.
— Вы давно в дворниках служите? — спросила она.
— Два месяца.
— Я так и поняла. Прежний дворник сгорел от спирта.
— То есть?
— То есть умер. От пристрастия к метиловому спирту.
— Хм… А я, признаться, этого не знал.
— Он был противный.
— А я?
Я понял, что ляпнул глупость. Она смутилась. Самую малость. Зато я покраснел до ушей — только теперь я увидел себя как бы со стороны: потрепанный мундир сержанта саперных войск, затасканный галстук неопределенного цвета, такого же неопределенного цвета рубашка… И это чучело сидит визави с таким божественным изяществом!
— Вы? Вы подметаете лучше, — нашлась моя соседка, одарив меня милой улыбкой.
— И все? — выдавил я из себя через силу.
— Нет. — Она деликатно уткнулась в стакан с чаем, чтобы не смущать меня. Милая девушка — ничего не скажешь. — Вас еще мальчишки хвалят. Прежний дворник никогда не чистил каток.
Чай мы допили в молчании. Она раза два бросала на меня взгляд — смесь доброжелательного любопытства с… С чем же? Если бы у меня было скверное настроение, я бы принял это «с чем же» за оценку. Но мне было чертовски хорошо рядом с ней даже в мундире сержанта саперных войск, и я на ее взгляды ответил улыбкой: рад, что у меня такая очаровательная соседка. Она это, видимо, поняла, потому что вдруг ни с того ни с сего повторила:
— А вас мальчишки любят. — И тут же, без паузы: — Вы домой?
— Нет еще. У меня семинар по УПК[2].
— А у меня истмат. Но я, пожалуй, сбегу. До свиданья!
В тот день я получал зарплату. Я подсчитал свои финансы — как раз хватало на приличный костюм. Ну что ж, начнем с костюма.
Костюм я выбрал темно-серый, с какой-то зеленоватой искрой. Мне он нравился и не нравился. По достоинству покупку оценила моя соседка.
Мы с ней опять встретились в буфете. Была огромная очередь — откуда столько набежало народу? Я уже собрался повернуть обратно, как вдруг услышал:
— Эй, сосед! Идите сюда!
Я обернулся — может, меня? Меня.
Она стояла в очереди третьей или четвертой и махала рукой: быстрей!
— Я беру сосиски, стакан кофе и эклер. Повторить?
— Повторить.
Эклер оказался пирожным.
На этот раз мы никак не могли найти свободного столика. Одно свободное место, опять одно…
— Давайте перекусим на подоконнике?
— С удовольствием, — согласился я.
Подоконник был низкий — она сидела, а я стоял перед ней.
— Не смотрите на меня сверху вниз, — потребовала она. — Противно смотреть на жующую женщину.
Я бы не сказал. Она очень мило расправлялась со своими сосисками. Но приказ есть приказ, и я присел перед ней на корточки.
— Вы сделали очень удачную покупку, — неизвестно чему рассмеялась она. — Немецкий?
— Не знаю.
Я и в самом деле не знал. Импортный, да и только. Тогда она деловито вытерла руки о платок и потребовала:
— Расстегните пиджак.
Я расстегнул. Она бесцеремонно отвернула полу.
— Конечно, немецкий.
Быстро расправилась с эклером и заявила:
— А у меня сейчас истмат.
— Опять удерете?
— Опять удеру.
— Ну и я тогда, пожалуй, удеру.
— Вот и прекрасно, — обрадовалась она. — А то сидеть одной на дневном кино…
Она изобразила на лице смертельную скуку.
Мы смотрели какую-то муру. Смотрела главным образом она. А я — изредка. Сидел, украдкой поглядывал на точеный профиль своей соседки и никак не мог утихомирить свое разбушевавшееся сердце: тук-тук… Как на экзамене по праву.
— Почему вы решили стать юристом? — спросил я шепотом, наклонившись к ней.
— Не юристом, а судьей, — ответила она шепотом тоже, не отрываясь, однако, от экрана.
— Ну — судьей…
— А вы хотели бы меня видеть сереньким инженером среди тысяч других подобных?
— Нет, но… Судей ведь тоже много.
— Судья всегда один. У себя на участке, в районе, в городе. Один, понимаете? Он избирается, а не принимается на работу.
— Кажется, понимаю. Аут Цезарь, аут нихиль. Цезарь или ничто, — пробормотал я, смутившись от собственного нахальства.
— Что вы сказали? — оторвалась от экрана и с любопытством посмотрела на меня.
— Да так… Сказал, что из вас получится отличный судья.
— Вы владеете латынью?
— Да так… Факультативно.
— Скажите что-нибудь по-латыни, — потребовала она. Я подумал. Как странно устроен человеческий мозг: когда не надо — латынь из тебя лезет сама, а когда надо — пустая голова!
— Гаудэамус игитур, ювенес дум сумус!..[3]
И так далее. Два куплета. Хорошо хоть, что в зале было темно и не видно было, как я покраснел. Но Галочка перевода не потребовала.
— Какой красивый язык, — сказала она. — Как звон меди. Вы меня научите говорить по-латыни? А то нас только термины заставляют зубрить.
— Конечно. Но я не знаю как.
— А так же, как учили сами.
— Но я не учил.
Она опять оторвалась от экрана.
— Вы что — вызубрили две цитаты?
— Нет, почему же…
— Тогда скажите по-латыни: «Я рад вас видеть».
— Авэ, Цезарь, моритури тэ салютант! — выпалил я, не задумываясь.
Она посмотрела на меня подозрительно.
— Опять Цезарь? Переведите!
Переводить мне не хотелось: бог знает еще, что подумает! Но такой требовательный тон!
— Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют, — пробормотал я так, чтобы она по возможности ничего не поняла.
— Я рада, что вы во мне видите Цезаря, — насмешливо протянула она, убрала свою теплую мягкую ладошку и отвернулась к экрану. — Как же вы учили латынь?
— Читал. Ну и запоминал.
— И все?
— Все как будто.
— Значит, у вас блестящая память. Скажите мне еще что-нибудь. О Цезаре. — В ее голосе проскользнули иронические нотки. — А вы самого Цезаря читали?
— Читал.
Она повернулась, вновь с любопытством уставилась на меня, а потом я опять почувствовал на своей руке ее ладошку.
— А что? — спросила она шепотом и заинтересованно.
— Записки о галльской войне, — ответил я неохотно — еще заставит цитировать на память!
— И что-нибудь помните?
Теперь она смотрела не на экран, а на меня. Пришлось вспомнить.
— Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар ин Бриттаниам…[4]
Я ей бормотал «Записки» Цезаря до тех пор, пока на губах не почувствовал ее палец. И сладко-дурманящий аромат духов, от которых у меня в одно мгновение вылетела из головы вся латынь вместе с русским языком. Я осторожно придержал ее ладошку у губ и до конца сеанса с ней, с ладошкой, больше не расставался, бережно перебирая губами ее мягкие, шелковистые на ощупь пальчики…
А потом мы гуляли по городу. Шел мягкий густой снег. Но во мне ни разу не шевельнулся мой долг дворника. Я начисто забыл, кто я, где я и что мне надлежит сейчас делать.
— Ну вот, мы и пришли домой, — сказала она, и только тут я сообразил, что мы стоим около моего подъезда. — Спасибо за хороший вечер. И за латынь, — чуть усмехнулась она.
А я вдруг сообразил, что весь день бродил с девушкой, которую даже не знаю, как звать. Потом, на другой день, от ее однокурсников я узнал, что все ее зовут Галочкой.
Заводская площадь. Шеренга портретов передовиков производства, темно-зеленые железные ворота, три двери проходной и старинное белое двухэтажное здание заводоуправления. Акты о несчастных случаях хранятся в отделе техники безопасности и в завкоме профсоюза — это я знал. Отдел техники безопасности расположен, как я помнил, где-то за мартеновским цехом, а завком — в заводоуправлении. Туда я и пошел. Ближе.
Зашел, представился секретарше, для вящей убедительности показал удостоверение.
— Федора Николаевича нет на месте, — прощебетала секретарша. — А… вы по какому делу?
Я объяснил.
— Ах, по несчастному! — просияла она. — Несчастными у нас заведует зам. А замом у нас сейчас Островников Владимир Владимирович. Он на месте. Как выйдете, так первая дверь направо.
Постучал в первую дверь направо. В кабинете у стола стоял мужчина лет сорока пяти в отлично сшитом костюме, в белой рубашке с накрахмаленным воротником и скромной серебряной булавкой на галстуке. Узкое, гладко выбритое и, очевидно, надушенное лицо… А мы, кажется, с ним уже где-то встречались.
— Позвольте спросить, а чем вызван интерес прокуратуры к данному случаю?
— Есть сигналы об ослаблении на комбинате техники безопасности, — ответил я уклончиво: чего ради я буду раньше времени посвящать его в дело?
— Да, — согласился Островников. — С травматизмом у нас неблагополучно. Старый завод, демидовский — что поделаешь? Теснота в цехах, старое оборудование… А на реконструкцию денег нет. Да и как реконструировать эти цехи, если они не могут быть приспособлены ни под современные машины, ни под современные темпы труда? Это, знаете, проблема из проблем. Тридцать таких старых заводов еще сохраняется в системе Уралчермета. И ничего пока не могут придумать — как с этими заводами быть. Закрыть нельзя — куда девать людей? Реконструировать — тоже, легче снести и построить новые цехи… Вот и маемся, да читаем дискуссии ученых на тему о том, каким они себе представляют будущее старых уральских заводов…
Говоря все это, он подошел к шкафу, порылся, вытащил папку, полистал:
— Вот вам акт об аварии, — и подал папку-скоросшиватель, раскрытую на нужной странице.
Я пробежал первые строчки: «Мы, нижеподписавшиеся, члены комиссии…» В первой части акт с рассказом Зорянкина не расходился. Но вот четвертый пункт уже наводил на размышления: «Вопреки инструкции по технике безопасности, запрещающей пользование бензорезами лицам, не сдавшим техминимума по устройству и обращению с бензорезом, т. Зорянкин…» Позвольте, но какой еще техминимум нужно сдавать инженеру?
Еще любопытней оказался пятый пункт: «В результате неумелого обращения с бензорезом т. Зорянкин сорвал с горящей горелки шланг с керосином и облил себя…»
Да, информация у Веры Петровны была точной: о газах в акте не было ни слова.
Под актом четыре подписи: самого Островникова, начальника бюро техники безопасности, заместителя главного инженера и… Кружилина. Вот так да!
Пока я читал, Островников продолжал комментировать — на этот раз уже сам акт:
— Вы, конечно, обратили внимание, что формулировка довольно мягкая. При составлении акта мы, разумеется, учли, что в должности поммастера Зорянкин работал всего две недели.
Да, конечно. Особенно, если учесть, что в этой «довольно мягкой» формулировке говорится о том, что Зорянкин грубо нарушил правила техники безопасности.
— Акт я должен у вас забрать, — сказал я, — снимите для себя копию, если она вам нужна. Нет, — заметив, что Островников собирается направиться с папкой к секретарю. — Не сейчас. Я зайду потом. У меня к вам пара вопросов.
— Пожалуйста, — с готовностью вернулся Островников к своему столу.
— Вы всерьез собираетесь не оплачивать бюллетени Зорянкина?
— Гм… — задумался Островников. — Если подходить к этому несчастному случаю строго по законодательству, то… — Он сожалеюще развел руками. — Но если прокуратура настаивает, то…
— А что же все-таки в таких случаях говорит закон? Травму-то Зорянкин получил не дома, а на производстве — верно?
Островников передернул плечами. Что говорит закон, он знал отлично, но закон он в данном случае видел в том, что скажет прокуратура. Если прокуратура нажмет на нас — что ж, придется оплатить.
— Завком, — пояснил свой жест Островников, — в таких случаях выносит решения на основании актов. Вы же понимаете, — с легкой, явно рассчитанной на взаимопонимание улыбкой продолжал он, — что оплата бюллетеня по травме — это… признание вины! А в данном случае мы за комбинатом вины не видим.
Островников сделал паузу, я это чувствовал по интонации и ждал, чем он закончит. А он, очевидно, ждал, как я отреагирую на его откровение. Не дождался и сказал:
— Но если прокуратура настаивает, то, я думаю, завком может рассмотреть заявление Зорянкина об оказании ему материальной помощи. Скажем, в качестве компенсации…
— В качестве компенсации увечья? — наивно удивился я.
Островников нахмурился. Ох, как ему не понравилась моя «наивность»! Но очень быстро сменил гнев на милость.
— Мы все ходим под прокурором, — с прежней легкой улыбкой стал он меня убеждать в своей лояльности к закону. — Но и вы должны нас понять: снизить травматизм мы можем только за счет реконструкции цехов. А где взять деньги? Если уж говорить начистоту, наш завод — дело прошлое…
И он пошел по второму кругу: опять Демидов виноват. Эта песенка о демидовском отмирающем заводе у них у всех, видно, такой веский аргумент, что, по их представлению, должен снять с них всякую ответственность за аварии и травматизм. Старая песенка!
— Скажите, а почему в состав комиссии по расследованию несчастного случая с Зорянкиным вы ввели Кружилина? — перебил я его. — Кто у вас отвечает за чепэ? Начальник смены?
И этот вопрос ему очень не понравился.
— Кружилин? — переспросил Островников. — Но ведь он предцехкома у доменщиков. А почему бы и нет? Даже если он и начальник смены? Акт-то он подписывал как председатель цехкома! А разве профсоюзы не самое заинтересованное «лицо» в таких случаях? Или прокуратура опять против?
Ушел-таки от ответа.
— Пока не знаю, — уклонился и я. — Мне надо поговорить с ним.
— Поговорите, — кивнул Островников. — Очень интересный человек.
Да, но прежде чем разговаривать с Кружилиным, надо убедиться, что одежду моего подопечного из медпункта взял Кружилин. Или по крайней мере взял некто. Значит, сначала надо зайти в медпункт.
С Островниковым мы расстались тепло. «С оплатой бюллетеней Зорянкина действительно получилось нехорошо, — сказал он, пожимая мне руку. — Формально подошли. Я думаю, мы это дело поправим. В конце концов это наш инженер, за свою небрежность он сам наказал себя… Зачем еще наказывать его и рублем?»
Ну, ну. Посмотрим. И если бы дело было только в оплате бюллетеней!
Я смело направился к домне. И ошибся. Медпункт доменного цеха оказался чуть в стороне — маленький дощатый домик.
Вошел в тамбур, обил ботинки от снега, стряхнул снег с пальто и шапки и постучал.
— Войдите.
Небольшая комната — чистенькая, беленькая. Один угол отгорожен ширмой, рядом с ширмой — стеклянный шкаф с инструментом и лекарствами, у окна — однотумбовый стол с настольной лампой и телефоном, перед, ним — стул.
Из-за ширмы вышла девушка в белом халате и белой аккуратной косынке с красным крестиком. Девушка была среднего роста, худенькая и какая-то невесомая. По комнате двигалась бесшумно, словно не шла, а скользила по льду.
Села напротив, мягко уронив руки на стол — чистенькие маленькие ладошки… Что это с ней? Глаза какие-то странные. Эту девушку я вижу впервые, но почему она тогда разглядывает меня с таким изумлением, любопытством и… страхом?
Я пригляделся внимательней: обычная, ничем не примечательная шатенка, химическая завивка, губы красит неяркой помадой, судя по возрасту, не врач, а фельдшер… Нет, никогда раньше я ее не встречал.
Мне очень не хотелось говорить, кто я такой. Было дурацкое предчувствие (с чего оно взялось?), что добром мой визит сюда не кончится. Но все же надо было представиться.
— Я — следователь из горпрокуратуры.
Едва я произнес слово «следователь», как страх выплеснулся из глубины ее глаз и покрыл лицо смертельной бледностью. Несколько секунд она молча смотрела на меня, возможно, даже не видя меня, потом закрыла лицо руками и зарыдала.
— Я знала… знала, что он найдет меня.
Кто — он? О чем она? Я налил из графина воды.
— Я знала… знала… — стучала она зубами по краю стакана. Потом немного успокоилась. — Вы меня арестуете? — спросила так тихо, что при желании я мог и не расслышать. Я не расслышал и сказал:
— Рассказывайте.
— О чем?
— О том, как вы попали в медпункт.
О чем я ее еще мог спросить? В тот момент у меня совершенно вылетело из головы, зачем я пришел сюда, в медпункт доменного цеха.
— Рассказывайте все по порядку.
История оказалась короткой и банальной.
Жила-была девочка Любушка. Жила с матерью в небольшом заводском поселке Рудянка. Отца не помнит — да и был ли он? К тому времени, когда она могла задать этот вопрос матери, задавать его уже не было необходимости: мать вышла замуж.
В жизни Любушки ничего вроде бы не изменилось: отчим ее почти не замечал. Она не помнит случая, чтобы он назвал ее когда-нибудь по имени. Или вообще спросил о чем-нибудь. Любушка для него в доме не существовала. Пустое место, и все.
Так было, пока Любушка не превратилась в Любашу. А Любаше, естественно, потребовались платья, туфли, Любаше хотелось ходить в кино, на танцы. «Опять деньги? А она их заработала? — выговаривал отчим матери. — Пусть сначала узнает, каким потом они пахнут, а потом тратит их на побрякушки».
После восьмого класса Любаша пошла в фельдшерскую школу. Думала, будет получать стипендию, станет независимой… Первую же стипендию у нее отобрал отчим.
На последнем курсе Любаша твердо решила: уеду. Получу диплом, директор жалостливый, даст свободное распределение, уговорю. Но на что ты поедешь, Любаша?
Она знала, где отчим хранит деньги. Знала даже, на что эти деньги — отчим мечтал построить хороший большой дом. Как можно брать эти деньги? Всю ночь не спала — мучилась: воровка…
Утром отчим ушел на работу, а мать, потоптавшись возле спящей дочери и повздыхав по привычке, ушла в магазин. Любаша знала, что мать по магазинам проходит не меньше часа. С колотящимся от страха сердцем открыла нижний ящик комода, отогнула фанерку у задней стенки и вытащила из тайника три десятки. Три красненьких десятки.
И уехала.
Выскочила Любаша на какой-то станции, дождалась, когда скроется из виду последний вагон, и огляделась: маленький деревянный вокзал с вывеской «Верхняя Губа». «Вот здесь я и буду жить», — решила Любаша и: пошла искать горздрав. А оттуда ее направили на комбинат — в медпункт доменного цеха.
Так Любаша обрела и работу, и новый дом. Но страх ее перед отчимом отравлял ей жизнь, этот страх сопровождал ее всюду как тень.
— Вы меня арестуете?
— За что? За что вас арестовывать?
Я был растроган и удивлен: вот человек! Так переживать…
— Плюньте вы на отчима. Он у вас гораздо больше отобрал денег. Вот давайте подсчитаем. Сколько вы получали? Двадцать? А теперь перемножьте на двенадцать и еще раз на четыре. Видите, какая огромная сумма!
— Ой, правда, — слабо улыбнулась Любаша. Оттаяла… Но тут я вспомнил, зачем пришел сюда, в медпункт.
— Вы в августе работали?
— Работала.
— Значит, вы принимали Зорянкина? Вы раздевали?
— Да-а… А потом приехала «скорая». Я только помогала.
— Так. А одежда Зорянкина осталась в медпункте?
— Нет… То есть да-а…
— Как это понять? — удивился я.
— Ее забрали, — торопливо объяснила Любаша. — Пришли из доменного, говорят, что это цеховое, надо сдать…
— Это спецовка. А я говорю о личной одежде.
— А-а… А ее тоже нет.
— То есть?
— Ее, наверное, забрали вместе со спецовкой. Когда пришла его мама — такая смешная, старенькая… Я посмотрела, а одежды уже нет, — с трудом, запинаясь, отвечала Любаша, — никак, видно, не могла оправиться от страха.
— Да вы не волнуйтесь. Если взяли доменщики, я у них найду. А где, кстати, она лежала?
— В тумбочке, — с готовностью ответила Любаша.
— Оттуда ее и забрали?
— Да-а… — тянет Любаша таким тоном, словно сама при этом удивляется: как ей самой не пришло это в голову?
— А где тумбочка?
— В другом отделении, — показала Любаша за ширму. — Там кушетка, там у меня раздеваются больные, я там их осматриваю, кому надо — делаю уколы, физиотерапию…
Обыкновенная больничная тумбочка, на тумбочке — белая салфетка, на салфетке — аппарат УВЧ. Я открыл — пусто.
— А кто забирал спецовку?
— А-а… Кружилин! — вспомнила, обрадовавшись при этом, Любаша. — Начальником смены работает.
Значит, Кружилин? Просто потрясающее везение! Кругом один Кружилин! А Зорянкин говорит — исключено.
— Как лежала одежда? Отдельно от спецовки?
— Да… То есть… Не помню, — потупилась Любаша.
— Да бросьте вы бояться! — рассмеялся я. — Никто вас не тронет — даю слово.
За три года работы в прокуратуре я привык видеть людей с застывшим страхом в глазах. Когда перед тобой садится очередной подследственный или подозреваемый, он знает, зачем его вызвали, и догадывается, чем обычно кончаются визиты к следователю. Поэтому страх в глазах подозреваемого для меня явление нормальное. Если бы человек не боялся прокуратуры, то зачем нужны тюрьмы и исправительные колонии?
Более или менее нормальным был для меня страх и в глазах свидетелей — свидетели тоже разные: одни просто видели, а другие не только видели, но и знают кое-что. И это «кое-что» нередко бывает тем самым грузом, который склоняет чашу правосудия не в их пользу. И тогда они из свидетелей превращаются в соучастников. Так что страх в глазах свидетелей был для меня явлением нормальным.
И впервые я встречаю человека, который не может быть ни обвиняемым, ни свидетелем с потенциальной возможностью перейти в соучастники, — человека, которым не интересуется ни милиция, ни прокуратура, ни даже профком, и тем не менее в его глазах — страх. Господи! Что эти жалкие три десятки… Взяла кровную стипешку: чего волноваться? И этот человек ходит на работу со страхом, ходит в столовую со страхом, возвращается в общежитие со страхом, и спит тоже со страхом. И так уже полтора года. Что за наказание она себе избрала? За что? Почему судьба ее наградила таким уделом — чувствовать себя преступником?
И вдруг, в тот момент, когда у меня вырвалось «Даю вам слово!», в ее глазах страх пропал. Словно я нажал какую-то кнопку и выключил в ее сознании страх, который она носила в себе полтора года.
— До свиданья, — пожал я ей руку. — Вы не знаете, когда в доменном перерыв?
— С двенадцати, — ответила Любаша.
А сейчас уже было четверть третьего. И остался я без обеда…
Кружилина я нашел на доменном дворе. Мне указали на худощавого человека в суконной куртке, стоявшего невдалеке от летки и наблюдавшего через щиток с синим стеклом за выпуском чугуна.
— Следователь? — удивился Кружилин, и его скуластое с живыми карими глазами лицо расплылось в улыбке. — Кажется, я кур не воровал.
— Я по поводу аварии шестнадцатого августа.
— Шестнадцатого августа? — нахмурился он, и поперек его лба пролегли две глубокие борозды. Через несколько секунд борозды разгладились. — Убей бог — не помню, что произошло шестнадцатого августа!
— Неужели так много аварий? — удивился я.
Кружилин со вздохом развел руками:
— Бывает. По совести говоря, наш цех давным-давно надо закрыть — все настолько устарело… Беда просто.
Мы прошли в конторку.
— Но мы уклонились. Шестнадцатого августа, — напомнил я ему, — у вас в домне обгорел поммастера Зорянкин.
— Ах, вот оно что! — воскликнул Кружилин, и по его лицу пробежала болезненная гримаса. — Это страшный случай, поверьте мне, — торопливо заговорил он, — мы, цехком и комсомольская организация, сделали все возможное…
— Это я знаю. Меня интересует другое, — перебил я его. — Что нужно сделать перед тем, как начинать аварийные работы в межконусном пространстве?
— Что? Ну, прежде всего снять давление. — Кружилин запнулся, и поперек его лба опять пролегли две глубокие борозды. — Затем нижний конус необходимо завалить глиной. — Он на секунду задумался. — Все. Меры необходимые и достаточные.
— А кто несет ответственность за безопасность при аварийных работах?
— Начальник смены, — быстро и с готовностью ответил Кружилин. — Ну и начальник цеха, конечно. Но персональную ответственность — начальник смены.
— В тот день вы были начальником смены?
— Я, — подтвердил, ни секунды не колеблясь, Кружилин.
Меня удивил его спокойный тон: неужели он не понимает, что должен отвечать за ожоги Зорянкина?
— По заключению врачей, это зафиксировано в истории болезни, ожоги Зорянкину причинили колошниковые газы, прорвавшиеся сквозь конус. А как свидетельствует сам потерпевший, глины на нижнем конусе не было ни грамма. То есть налицо грубое нарушение правил техники безопасности, карающееся по Уголовному кодексу статьей сто сороковой, частью второй. Это серьезное преступление.
На лице Кружилин а не дрогнул ни один мускул. Он слушал меня доброжелательно, с явным интересом и вниманием, словно речь шла не о нем самом, а о каком-то незнакомом для него человеке.
— Вам понятны подозрения, падающие на вас? — спросил я его в некотором удивлении: глухой он, что ли? Или все пропустил мимо ушей?
— Понятны, — быстро и с готовностью ответил он, но по его голосу я понял, что ни черта они ему не понятны.
— Хорошо. Попробуем сформулировать все дело иначе. Шестнадцатого августа при ликвидации аварии на доменной печи вы, как начальник смены, чтобы не создавать опасного положения в мартеновском и других цехах, которые работают на доменном газе, допустили работы в межконусном пространстве, не сняв давления колошниковых газов.
— Давление? — оживился он: это слово ему было знакомо и понятно. И вдруг так же неожиданно и быстро погрустнел: — Давление я снял лично. Не до нуля, конечно, но…
— Что «но»?
— Но мне уже влетело за это, — торопливо досказал он свою мысль.
— От кого?
— От начальника цеха. Но вы его тоже поймите, — заторопился Кружилин. — Ведь колошниковые газы идут и в мартены, и в нагревательные печи! Это ж не шутка — остановить домну!
— Он наказал вас за то, что вы не сняли давление до нуля?
— Нет, наоборот! Он меня отругал за то, что я слишком много снял. Я поставил под угрозу мартены…
— И жизнь бензорезчика.
— Как? Я вас не понял, — удивился Кружилин. — Давление в пять десятых совершенно безопасно, это только для поддержания плавки… Чтоб не закозлить.
— Вы ведь не завалили нижний конус глиной! — повторил я, чувствуя, как во мне закипает раздражение.
— Что? — подскочил Кружилин. — Не завалили? Но я сам опускался в межконусное пространство — глина там была.
— Когда опускались?
— Ну… После того как обгорел Алеша.
— А, после того…
— Нет, нет! — заторопился Кружилин. — Вы меня неправильно поняли. Когда я поднялся на завалочную площадку, там я застал одного слесаря и бензорезчика… Фамилию вот забыл. Они мне и сказали, что Алеша обгорел. Что делать? Я хотел было бежать в медпункт, я ведь хорошо знаю парня, он же у меня… А, да что там говорить! А тут считанные минуты в запасе. Если аварию в эти минуты не ликвидировать, печь выйдет из режима… А может, и закозлит. Температура-то падает!
— Так. Но…
— И в медпункт я не побежал. Я понимаю: плохо поступил. Но знаете, когда на одной чашке весов… — Он изобразил чаши весов ладонями… — на одной чашке здоровье одного, даже очень близкого тебе человека, а на другой весь завод!..
«Очень близкого тебе человека…» — отметил я машинально и вдруг понял, почему в ответ на вопрос: «Ну и кто же все-таки, по-вашему, Алексей Федорович, мог похитить вашу кожу?» Зорянкин отрезал так решительно: «Нет!»
— И что же вы сделали?
— Что сделал? — оживился Кружилин. — Я объяснил слесарю и бензорезчику… Как его?
— Ветлугин.
— Ага. Правильно. Гена Ветлугин. Я ему все объяснил, а он мне говорит: «Горелка в домне». Что мне оставалось делать? Я ему тогда говорю: «Помоги спуститься».
— И вы спустились?
— А что было делать? Тут дорога каждая минута — печь-то едва дышала.
— Вы опустились без кислородной маски?
— Нет, почему же, без маски в домну спускаться нельзя. Запрещено.
— Но маска была одна…
— Одна. А что делать? Алеша ее, конечно, облил керосином. А что было делать? Обтер как мог…
— Вы спускались в валенках?
— В валенках? — переспросил он, задумавшись на секунду. Встрепенулся: — Извините… Нет, за валенками бежать было некогда. Как был — так и спустился.
— В туфлях?
— В ботинках.
Я с трудом верил — бред какой-то! После того как обгорел Зорянкин, лезть в домну в ботинках, брать в рот мундштук, облитый керосином… Не говоря уже о прочем.
— Времени было очень мало, — сокрушался Кружилин. — Поздно мы заметили утечку газа. Поздно.
— Значит, вы спустились в ботинках… А где нашли горелку?
Я все никак не мог поверить, что он действительно спускался. Но и врать так естественно… Да и зачем ему врать? Там же были люди, я в два счета все проверю. Но неужели все так и было?
— Горелку? — задумчиво протянул Кружилин. — А там и нашел…
По тону я догадался, что не помнит он про горелку. А должен помнить, раз спускался.
— А точнее?
Кружилин задумался, опять поперек его лба залегли глубокие борозды.
— А! — вспомнил он. — Холера ее забери, — покрутил он головой, улыбаясь. — Я ищу ее в земле, даже ковырять стал глину… А потом поднял голову, а она висит на штоке. Аккурат вентилем за чеку зацепилась. Видать, шланги с нее потому и сошли, чека-то длинная, конец торчал, вот Алеша и зацепился, — объяснил он.
— Значит, вы утверждаете, что глина в межконусном пространстве все же была?
Да и чего другого я мог от него ожидать? Не станет же он утверждать, что глины не было!
— Конечно, была. А то как же?
— И это могут подтвердить Ветлугин… ну и слесарь, который оставался на площадке?
— Конечно, могут! — с жаром воскликнул Кружилин. — Гена ведь после меня, после того как я нашел ему горелку, сам полез и чеку отрезал. Все очень хорошо сделали. Слесарь потом… ну, Гена Ветлугин, тоже лазил туда, в межконусное… Чеку менял. Все сделали за двадцать минут.
М-да… Если все обстояло именно так и это подтвердят слесари… Значит, Зорянкину примерещилось, что… «А насчет глины… Конечно, обязательно. В акте и указано, что конус засыпан глиной». — «А на самом деле?» — «Ни грамма». — «А кто может это подтвердить?» А выходит, что подтвердить не может никто.
Но не будем торопиться с выводами.
— Значит, на площадке оставались Ветлугин и Воронский… Сколько прошло времени между тем, как вытащили из межконусного пространства Зорянкина, и вашим появлением на площадке?
— Дак кто его знает… — развел он руками виновато. — Ну… минут, может, десять. — И пытливо посмотрел на меня: а что, мол? Опять что-то не так?
Десять минут… За это время можно сделать что угодно. В том числе и нижний конус завалить глиной. Но знали ли они, что Зорянкин обгорел от газов? Конечно, он кричал про ноги, а горел-то при этом как факел — керосин… Чепуха какая-то. Словно по нотам все разыграно: сначала сожгли человека, потом, заметая следы, похитили и последнее вещественное доказательство — одежду… До чего все стройно, логично!
— Скажите, пожалуйста, — обратился я к Кружилину, который по-прежнему смотрел на меня доброжелательно и с готовностью помочь. — Когда вы забирали из медпункта одежду Зорянкина… Был такой факт?
— Был, — тотчас без колебаний подтвердил Кружилин. — Спецкостюмы брал со склада я — вернуть надо было, инвентаризация, кладовщик увольнялся.
— Вы взяли всю одежду Зорянкина?
— Зачем же? Спецкостюм был отдельно, я его и взял.
— Кто при этом присутствовал?
— Да Любаша была… Ну, фельдшерица. Она мне и показала, где взять: в тумбочке. За ширмой.
А что говорит Любаша? «Сам брал. Я показала ему, где…» В общем, совпадает. Однако: «Одежда лежала отдельно от спецкостюма?» — «Да-а… То есть… Не помню…» Может, Любаша забыла — все, конечно, может быть, три с половиной месяца прошло.
— А где этот костюм? Тот, который вы взяли в медпункте?
— А? Сейчас выясним, — с готовностью бросился к телефону Кружилин и стал кому-то звонить и что-то выяснять.
А я тем временем вынул записную книжку и стал записывать, что надо внести в протоколы допросов Зорянкина и Кружилина. И Любаши. Материала набралось уже довольно много — не стоило полагаться на память. Стал записывать…
— Как так? — услышал я растерянный голос Кружилина и чуть не рассмеялся: сейчас он мне выложит, что костюм тю-тю!
— Списали, — развел руками Кружилин. — Обгоревший, говорят, в керосине, куда его?
Я с трудом сдержал улыбку: что за дело! Даже «спецуху» списали!
— Вы в медпункте бываете часто?
— Это — да. Гайморит у меня.
— Что вы делали, когда брали спецовку? В медпункте.
— Как что? Принял УВЧ, потом открыл тумбочку, забрал…
— За ширмой? Любаши не было?
— Ага, за ширмой. А Любаши не было, — подтвердил Кружилин. Неужели он не понимает, что говорит?
— Вместе с одеждой?
— Одежда? — задумался Кружилин. — Не, она лежала наверху.
— Тогда когда и как вы ее взяли оттуда?
— Чего взял? — удивился Кружилин. — Спецкостюм?
Такая наивность!
— А, бросьте вы прикидываться! — не выдержал все-таки я. — Имейте хоть мужество быть честным. Отправили человека чуть не на смерть, а теперь… Выкручиваетесь.
Кружилин поднялся со стула. Опустил голову, покивал ею, соглашаясь со мной, потом вскинулся и, глядя в упор, заявил:
— Даю вам честное слово коммуниста — я ни в чем не виноват.
Хм… Честное слово коммуниста — это, конечно, веско, но к делу не пришьешь. А факты говорят о другом.
Я был страшно зол: что за дьявол, признал себя, по сути дела, виноватым, все признал — где лежала одежда, знал, за ширмой сидел… И вот, на тебе: «Даю честное слово коммуниста». Однако, с другой стороны… Все так гладко, все так закономерно… А ведь он бывает в больнице — близкий ведь человек! Правильно: откуда ему иначе знать, что будет искать следователь? А Зорянкин, надо полагать, догадывается, кто украл его одежду, иначе почему он с таким упорством отрицает вину Кружилина? Все понятно, близкий человек, родственник, возможно… Водят меня за нос, черт побери!
Вопреки ожиданиям Галочка встретила мое появление в следовательской довольно любезно. Только лоб наморщила: сколько можно ждать тебя? Но когда я (с виноватым видом, разумеется) наклонился к ней (коллеги уже удалились по домам), она, привычно подставив для поцелуя напудренный носик, все же не выдержала:
— Где это ты, интересно, целый день шлялся?
«Шлялся» она выговорила с таким очаровательным презрением! И язык у меня мгновенно присох к небу. Хоть убей — ни слова. Я молча снял с вешалки Галочкину шубку, молча дождался, когда она оденется, молча вышли в длинный темный коридор.
— Что же ты молчишь, Валька? — Галочка, взяла меня под руку. — Что-нибудь случилось? У тебя такой потерянный вид…
Хм… Потерянный! Когда целый день прошляешься, да еще неизвестно где!
— Да ничего, Галочка, — прочистил я наконец горло. — Странное вот дело подсунул мне Василий Николаевич.
— Странное? Ах, да! — вдруг вспомнила она. — Ты говорил, что у кого-то украли кожу? Такое действительно надо придумать, — заглянула она мне в глаза и коротко рассмеялась.
— Да, ты права. Такое не придумаешь.
Галочка опять окинула меня испытующим взглядом.
— Какой ты сегодня странный, — сказала Галочка. — Я тебя не узнаю. Говорун всегда такой…
Говорун? Во мне что-то щелкнуло, завертелось…
— Понимаешь, Галочка, у этого Зорянкина невроз навязчивых состояний. Знаешь, что это такое?
— Каких состояний? — спросила Галочка без всякого интереса.
— А по ночам ему снится, как раздевается девушка.
— Какая девушка? — насторожилась Галочка.
Остановись, идиот! Но не тут-то было — забуксовал я на этом «шлялся».
— Вот и я удивился: парень вроде бы серьезный, не шляется… И вдруг: сначала была девушка, а потом — женщина… — Тормоза у меня отказали окончательно. Галочка разглядывает меня уже не удивленно, а враждебно… Хуже! — А он мне говорит: «Вы не удивляйтесь моей наивности. Я ведь не женат». А я ему говорю: «Да и я что-то в этом роде. Тоже не женат уже четвертый год».
Галочка вдруг вырвала руку из-под моего локтя и быстрым шагом ушла вперед. И я наконец опомнился:
— Галочка, постой!
— Оставь меня!
Она это произнесла таким тоном… И я понял, что она решила меня проучить. Теперь она целую неделю будет соблюдать холодный нейтралитет. А может, даже на эту штрафную неделю переберется к своей заречной бабке. Будь все проклято!
С минуту мы шли молча. Потом я не выдержал и забубнил:
— Галочка, прости — самому стыдно. Не знаю, что со мной творится: такое чувство, словно по крыше хожу, по карнизу. У тебя не бывает такого? Вот-вот сорвешься… Сорвался. Прости. И день сегодня еще такой ненормальный… Тебя без обеда оставил и сам…
Галочка чуть замедлила шаг, вздохнула и сказала:
— Ты злой. Возьми меня под руку. Пойдем домой?
И тут я ляпнул новую глупость:
— Куда — домой? — Я не хотел язвить над ней, это получилось само собой. — Галочка, у меня и в самом деле на душе так скверно! Не уходи к своей бабке — прошу. Пойдем к нам, ладно? Я уложу тебя в кровать, укрою пледом… Да? Ты почитаешь, а я вскипячу чай — идет? Ты ведь индийский любишь?
— Не подлизывайся. У нас ничего нет на ужин.
«У нас»? У нас — это уже хорошо.
— Так зайдем в гастроном! Зайдем? Возьмем колбасы, батон, масло… И масло у нас кончилось?
— Господи, какой ты занудный! Я сама все возьму.
Она всегда все покупала сама. А я стоял у кассы, у окна и ждал, когда она подойдет ко мне с пакетом и обругает: «Вот лодырь! Нет бы помочь…»
Мы зашли в гастроном.
— Займи очередь, — сказала Галочка и ушла. А я стоял, смотрел на витрину, где висели на нитках снежинки из ваты — Новый год, господа присяжные, на носу! Стоял, смотрел и видел перед собой другой снег: пушистый, густой, настоящий… В тот вечер мы возвращались из театра, — возвращались в такой же снегопад, как и в первый день, когда сбежали с лекций в кино. И как тогда, в первый раз, она сказала: «Ну вот, мы и пришли домой…»
— Четыре сорок! — крикнула Галочка, подбегая. — Очередь, конечно, проворонил?
— Четыре сорок? Нет, не проворонил, я пропускал. А какой отдел?
Я протянул деньги кассирше.
— Извините, я пропускал… Четыре сорок, второй отдел.
«Четыре сорок», — повторил я про себя. — Почему четыре сорок? Двести граммов масла — семьдесят две коленки, колбаса — около этого… Сыр?
Оказывается, Галочка купила «сушняка» — бутылку сухого вина.
— У нас праздник?
— Дурак ты, Валька. Забыл даже, какой сегодня день.
— Какой, Галочка?
Моя милая покачала головой — грустно так, смущенно.
— Сегодня, Валька, четыре года, как мы стали мужем и женой.
Как я мог забыть про такой день!..
— Галочка, можно тебя поцеловать?
— Не сходи с ума — люди кругом! — возмутилась Галочка и подставила для поцелуя ладошку.
— Но как я мог забыть? Стоял у кассы, вспоминал, как мы с тобой возвращались из театра… А вот что это было сегодня… То есть не сегодня, а четыре года назад… Знаешь, у меня, наверное, склероз.
— Это точно, — рассмеялась Галочка. Но вдруг притихла и покачала головой: — Ты заработался, Валька. Ты знаешь, что стал разговаривать во сне?
— Разговаривать во сне? Что же я говорю?
Галочка улыбалась — недоверчиво, смущенно и трогательно одновременно.
— Ты мне объясняешься, Валька.
— Да ну? Ну, это, разумеется, не склероз!
И я, не обращая внимания на прохожих, обнял ее и поцеловал. Не в ладошку и не в щечку, а как полагается. Так, что Галочка задохнулась, а я выронил сетку с продуктами на тротуар. Как бутылку не разбил!
— Почему ты утром не сказала, что у нас с тобой такой необыкновенный день! Я бы послал к черту и Василия Николаевича, и этого-того… Всех, в общем!
— Ну, понесло, — рассмеялась Галочка и быстро закрыла мне рот ладошкой. Я осторожно снял с ладошки перчатку — ладошка была теплой и пахла духами. А потом стал целовать — каждый пальчик в отдельности:
— Этот пальчик — дедушка, этот пальчик — бабушка…
— Хм, — сказала Галочка, однако ладошку не отобрала, пока я не добрался до последнего — до мизинца:
— А это наш малыш, зовут его… Как мы его назовем, Галочка?
— Господи, — сказала она со вздохом. — Какой ты все-таки дурак, Валька.
В ее голосе я уловил грустные нотки. И тут же почувствовал, что Галочка крепче сжала мой локоть, повернулся, и она уткнулась мне головой в грудь.
— Валька, я замерзла. Пойдем домой.
— Вот балда! — выругал я себя. — Побежали?
И мы побежали. Вниз по Нагорной, к длинному белому дому довоенного образца, где нас ждала теплая комната, горячий чай и пушистый плед, под которым так любит нежиться Галочка.
Галочка и в самом деле замерзла. Я прикоснулся к ней, уже в комнате, а щеки у нее холодные-прехолодные!
— Что же ты молчала? — ужаснулся я. — Сейчас я тебя напою чаем…
Я помог ей снять пальто, стянул сапожки… Через минуту Галочка уже на кровати, и я укутывал ее пледом.
— Чай? А может, сушняка для начала?
Галочка улыбнулась.
— Есть, ваше величество!
Я подвинул к кровати стул, разостлал газету, выложил из сетки колбасу, батон, масло… Где нож? Ага, на подоконнике. И штопор там же.
Я извлек пробку и налил по полстакана.
— Бутерброд с колбасой, ваше величество?
— Колбасу без бутерброда, ваше сиятельство, — сказала Галочка.
— Есть колбасу без бутерброда! Да здравствует… А что «да здравствует», Галочка?
Мы выпили без тоста. Да и зачем тост? Потом мы выпили с тостом — «Да здравствует солнце!» И я пошел на кухню поставить чай.
Поздоровался с соседом, который в одиночестве, сам с собой, играл в шахматы, сказал ему, что похолодало сегодня, на что он заявил, что, наоборот, сегодня потеплело, затем я зажег керогаз, набрал в чайник воды из-под крана, поставил на огонь, еще раз сказал соседу, что сегодня чертовски похолодало…
Галочка меня ждала… И все было так хорошо, что лучше, наверное, и не бывает.
А потом сосед постучал в дверь: «Чай закипел!»
— Не ходи, — прошептала Галочка на ухо. И я не пошел.
— А ты знаешь, Галочка, я все помню. Четыре года! Я все, все помню, — сказал я ей тоже на ухо и тоже шепотом. Но Галочке это почему-то не понравилось, и она слегка стукнула меня по спине.
— А почему?
— Нашел что вспоминать, — сказала Галочка сердитым шепотом. И я вспоминать не стал. Хотя так и не понял, почему ей не нравится вспоминать об этом. Но я не хотел портить настроение моей любимой в такой торжественный день. Хм, торжественный… «За это дело получишь выговор». Считай, получил — завтра объявит. Но выговор можно пережить. Не первый и не последний. А вот что я буду делать с зорянкинским заявлением? Искать долго, упорно… Черт меня дернул с честным словом! Если Василий Николаевич узнает, что я связал себя обязательством… «За это дело получишь выговор». А у Галочки на этот счет уже твердое мнение: «Ты неудачник. Василий Николаевич поручает тебе дела, за которые не берется ни один настоящий следователь». Отсюда логический вывод: я не следователь, а олух царя небесного. А может, она права? Такую ляпнуть глупость! «Вот вам мое честное слово…»
— Галочка, а может, принести чай?
— Хм… — сказала Галочка, и я тотчас расшифровал: лежи, зачем мне чай, когда под боком ты? Галочка, Галочка… Какие у тебя нежные, мягкие волосы! Возьмешь в руку — как вода. Струится по ладони теплая-теплая вода. А брови — жесткие. Колючие. Особенно, когда трогаешь их губами…
— М-м… — сказала Галочка, и я тотчас перевел: не щекочи. И вообще подальше со своими губами от моих ресниц, потому как они подкрашены тушью.
И вдруг я решился: какие у меня могут быть секреты от моей любимой?
— Галочка, я влип в такую историю!
И я все рассказал по порядку: про заявление Зорянкина, про аварию на домне, про Веру Петровну, невротическое кольцо и честное слово. Сначала Галочка слушала мою исповедь с закрытыми глазами, потом открыла их, нашла на подоконнике свои очки, посмотрела на меня с изумлением, с недоумением…
— Ты с ума сошел! — ахнула Галочка, вникнув в ситуацию. — Ложное следствие!
— Но почему ложное, Галочка? Я же должен расследовать заявление, оформить как полагается…
— Это уже все до тебя сделал Андрей Всеволодович!
— Ну и что! Дело можно возбудить вновь.
— Дело о хищении кожи?
— Ну зачем ты так, Галочка? Кожа — это… Ну, ты сама ведь все понимаешь. Когда у человека такой невроз… Я найду одежду… Кожа — это блеф.
— Какой блеф? В заявлении истца что написано? И ты будешь по этому блефу допрашивать людей, предъявлять обвинение?
— Да при чем тут блеф? Нарушение правил техники безопасности было?
— Андрей Всеволодович считает, что не было.
— Ну, это он так считает…
— А ты нет? Ты себя считаешь умнее его? И при чем тут авария, когда ты должен искать кожу? — наседала на меня Галочка. Теперь она уже не лежала, а сидела, и я смотрел на нее снизу вверх. — Ты ведь дал честное слово искать ее всерьез?
— М-м… — Черт бы побрал эту Веру Петровну! — Но понимаешь, Галочка, когда я Зорянкину сказал, что будет следствие, что я буду… Понимаешь, он прямо ожил!
— Какое это имеет значение? Ты не имеешь права заниматься этим делом!
— Как какое? — удивился я. — Человек, может, только этим теперь и живет…
— Не городи ерунды! Это в тебе заговорило твое дурацкое самолюбие. Дал, видите ли, честное слово! Его же у тебя вытянули, это честное слово. Это же шантаж на почве себя… самолюбия. И какое вообще может быть честное слово, когда речь идет о нарушении законности?
— Какое нарушение законности? — теперь уже возмутился я. Чего-чего, а законы я, слава богу, знаю. — В чем ты видишь нарушение законности?
— Нет, Валька, тебя не переспоришь. — Галочка запустила руки в мою шевелюру, притянула к себе. — О боже, почему ты у меня такой непутевый?
Что-то в ее голосе мне не понравилось, и я из ее рук высвободился.
— Что ты задумала, Галочка?
— Что, что! — фыркнула Галочка. — У тебя не хватает мужества даже на объяснение с Василием Николаевичем.
Я понял: она решила сама рассказать ему о моем честном слове. И об остальном — тоже. Она давно уже грозится, как она говорит, объясниться с нашим шефом по поводу моей персоны начистоту. А теперь такой предлог!..
— Послушай, Галочка, есть вещи… Как бы тебе сказать? Тут такая сложная история… Не могу я сейчас объясняться с Сидоренко. Пока сам во всем не разберусь как следует — не могу. Ты же знаешь, как Сидоренко иногда рубит сплеча. Виновен — к стенке! А как уж там он виновен, и виновен ли вообще — пусть суд решает. А тут такое дело… Может, у Зорянкина и в самом деле жизнь висит на волоске?
— Не выдумывай! Дал это дурацкое слово, а теперь не знаешь, как быть. Вот и все твои сложности, — фыркнула опять Галочка. — Сам выпутывайся, раз такой дурак.
Она вдруг отшвырнула плед и спрыгнула с кровати на пол.
— Отвернись!
Отвернись? Я бросился к ней, попытался ее обнять…
— Не трогай меня!
Я опустился перед Галочкой на колени, привлек к себе… Я видеть ее не мог такой злой и… такой родной.
— Галочка, не уходи, прошу тебя. Годовщина ведь, Галочка. Помнишь, как ты пришла ко мне первый раз?
— Который час? — спросила Галочка, глядя поверх меня на дверь.
— Который час? — Я чуть не попался: ей нужно, чтобы я посмотрел на часы, разомкнул руки. — У тебя ведь часы на руке.
— Который час? — повторила она ледяным голосом.
— Полдесятого, — ответил я наобум. — Ты замерзла, Галочка? Тебе принести чаю?
— Да, я замерзла стоять в такой идиотской позе. Принеси.
— А ты не уйдешь? Дай честное слово.
— Отпусти меня.
Пришлось отпустить. Она постояла еще секунду-две, а потом повернулась к кровати и забралась под плед. А я постоял немного, не зная, что делать, и пошел на кухню. Заварил чай, сполоснул стаканы… Вернувшись, увидел, что Галочка лежит на спине, заложив руки под голову. В очках. А это плохой признак.
— Галочка, что ты задумала?
Вопрос у меня вырвался сам собой. Такой вид у нее, что… Кошки на душе скребут.
— Ты знаешь, что сегодня в ДК идет Бергман?
— Бергман? — переспросил я, соображая, как отвертеться от Бергмана с его «Земляничной поляной». Как мне не хотелось идти сейчас в кино — кто бы знал! — Давай лучше завтра сходим на Бергмана, а? Сегодня такой вечер… Помнишь, как мы вернулись из театра? Снег шел…
— Оставь меня со своими идиотскими воспоминаниями!
За чаем Галочка немного отошла. А я болтал, болтал… О чем я только не болтал! Вдруг вспомнил о «длинной истории» Зорянкина… Почему все-таки ему снятся обнаженные девушки? В июле.
— Галочка, а какая погода была в июле, не помнишь?
И тут же испугался своего вопроса: как узнает, что и июльская погода имеет отношение к заявлению Зорянкина!
— Знаешь, — попробовал я переменить тему разговора, — а Василий Николаевич мне за это дело пообещал вкатить выговор…
И осекся: переменил, называется, тему!
— Который уж по счету? — усмехнулась Галочка, нехорошо так усмехнулась, у меня душа в пятки ушла.
— Галочка, а какой мы с тобой в тот вечер смотрели спектакль? Не помнишь?
Не помнит. И я не помню. А вот что было потом, после спектакля, я помню так отчетливо, как будто это случилось не четыре года назад, а на прошлой неделе…
Из театра мы возвращались в такой же мягкий и густой снегопад, как и в первый день, когда сбежали с занятий в кино. И как тогда, в первый раз, она сказала:
— Ну вот, мы и пришли домой.
Но на этот раз в ее словах мне почудился совсем другой смысл, и я каким-то чужим, мгновенно пересохшим от волнения голосом сказал:
— Может, зайдем ко мне? У меня есть банка растворимого кофе.
Она стояла передо мной с опущенной головой и постукивала сапожками носок о носок.
— Ну, раз есть растворимый кофе… — рассмеялась она коротким, каким-то ненатуральным смехом.
Я пошел вперед. В подъезде было темно, и я зажег спичку.
— Осторожно, вниз три ступеньки.
Она ничего не ответила.
Я открыл дверь ключом и пропустил ее вперед. В прихожей стояли желтые сумерки — от уличных фонарей. И в комнате — тоже.
Я потянулся к выключателю, но она меня остановила:
— Не надо.
И отдала мне пальто с шапочкой.
Пока я вешал ее пальто и свое, она прошла в комнату и остановилась перед столом, заваленным книгами и остатками обеда.
— Не надо, — повторила она, когда я вошел и опять потянулся к выключателю.
Я не знал, что делать, у меня не было раньше женщины, и она, поняв это, сама пришла мне на помощь.
Я почти ничего не помню из той, первой нашей ночи. Только потом я уже сообразил, что был у нее не первым. Но это, наверное, было к лучшему, она по крайней мере знала, чего хочет. Именно с той, первой ночи я и оказался в ее подчинении и выполнял все, что она хотела и требовала.
Самое удивительное, что мы ни разу не произнесли слово «любовь». Это оказалось ненужным, все было ясно и без слов. Она знала, что я влюблен в нее по уши, да она при желании могла влюбить в себя пол-института, а я тоже знал, что она меня любит. Но за что? Это всегда мучило меня, и мучает до сих пор. Но, может быть, в этом «за что» и кроется ответ на второй вопрос: почему мы до сих пор не женаты?
— Галочка!
Ну что ж, поверим, что Галочка спит. И заберемся в постель осторожно-осторожно, чтобы ее не разбудить.
Утром у Каланчи Галочка сделала еще одну попытку меня «образумить».
— Валя, ты сегодня будешь заниматься делом Зорянкина? — спросила она, глядя себе под ноги.
— Придется. А что?
— Я бы могла тебе помочь.
— Мне? В чем? — удивился я, уже догадываясь, к чему она клонит.
Галочка подняла на меня свои чудесные серые глаза — в них были горечь и тревога.
— Валька, не валяй дурака. Ты даже не представляешь, как далеко может завести тебя это дело.
— Меня? Но-о… — Я попробовал все перевести в шутку — ссориться с Галочкой мне не хотелось никак. Хватит вчерашнего. — Но разве мне по ночам снятся раздевающиеся девушки? — Я чувствовал, что на моей физиономии расплывается глупейшая улыбка. Меня, конечно, опять занесло. Будь ты!..
— Галочка, извини, ради бога, я не хотел… То есть…
Моя любимая круто повернулась и побежала вниз, к площади Памяти павших.
— Галочка!
Убежала. Эх, Галочка, Галочка… Боль ты моя и счастье мое. Я ведь только неловко пошутил. Глупо. Но если хоть сотая доля правды в том, что следствие поможет Зорянкину встать на ноги, разорвать это проклятое невротическое кольцо, неужели бы ты, Галочка, поступила иначе? М-да… Не поступила бы. Черт бы побрал эту этику! Я как следователь не должен был связывать себя честным словом! Ну и… Пусть наказывает.
На душе у меня было скверно. Только бы не впутался в эту историю Василий Николаевич! А если Галочка ему хотя бы намекнет, что у меня тут что-то не так… Нет, единственный выход — как можно быстрее подготовить самому все материалы к обвинительному заключению. А там посмотрим. Сейчас главное свидетели.
В доменном я начал с табельщицы:
— Выясните, пожалуйста, кто из рабочих принимал участие в ликвидации аварии шестнадцатого августа.
Табельщица вытаращила на меня глаза — пришлось показать удостоверение.
— Попробую, — не очень уверенно сказала она.
А я пошел в ремонтный.
— Воронский? — переспросил меня какой-то чумазый парень с рыжим чубом, выбивающимся из-под вязаной и тоже выпачканной рыжей ржавчиной шапочки. — Да вон, с редуктором возится.
Воронский оказался огромным детиной с маленькими хитроватыми глазками и мясистым носом. Я представился, он на секунду выпятил от изумления губы, а глазки его при этом заискрились хитростью еще больше.
— Да, помню, было такое. Как он там? Жив? — наклонился он ко мне. — Да перестань ты греметь! — заорал он на соседа, лупившего что есть силы молотком по листу железа. — Дай поговорить с человеком!
И мы поговорили. В середине разговора к нам подошел тот самый парень с рыжим чубом, тщательно обтер руку о ветошь и представился:
— Ветлугин. Нужен?
— Нужен.
Что же я выяснил из разговора со слесарями? Ветлугин точно помнит, что глина была — «Да я бы ни в жисть и не полез, если б не было!», Воронский точно помнит, что Кружилин спускался в межконусное пространство в ботинках — «Я ему еще хотел отдать свои валенки, а он отмахнулся — утону, мол, в сорок шестом размере!», и оба убеждены, что Зорянкин обгорел от керосина. Насчет газов у них, конечно, были сомнения, потому Ветлугин и отказался вначале лезть, но когда Кружилин достал из домны горелку…
— Ясно, ребята. Вы можете прийти завтра в прокуратуру?
— Завтра? — переспросил Ветлугин, тряхнув рыжим чубом. — А зачем?
— Протокол подписать. Повестку на освобождение от работы мы выпишем.
— Ну, если повестка… — расплылся в широкой улыбке Воронский.
— К десяти часам сможете?
— Придем, — заверил Воронский. — А как он там, наш поммастера? Не видел его?
— Видел.
— Плох, а? Говорят, чуть дуба не дал, — сокрушенно покачал он головой, а Ветлугин добавил:
— Хороший был инженер. Только псих малость.
Расстались мы друзьями. Парни с чувством пожали мне руку и завтра к десяти обещали привести с собой третьего члена бригады — Коренева.
Вот так номер! Вот тебе и главные свидетели… И не врут, не могут врать так искренне. Но если на суде они поддержат показания Кружилина… «Вернуть на доследование». Да, но ведь кто-то же одежду Зорянкина из медпункта украл! И история болезни… Нет, что-то тут «не тово».
Любаша моему приходу явно обрадовалась:
— Как хорошо, что вы пришли! Вы ко мне?
У нее это получилось так натурально: «Вы ко мне?»
— Не совсем. Я хочу осмотреть тумбочку. Можно?
Я прошел за ширму, присел перед аппаратом УВЧ. Осторожно, стараясь не скрипеть, открыл тумбочку… Украсть одежду было проще пареной репы.
Я оставил тумбочку в покое и выбрался из-за ширмы.
— Скажите, у вас кто-нибудь интересовался одеждой Зорянкина?
— Кроме его мамы… — Любаша запнулась и умоляюще посмотрела на меня. Что ее испугало? — Но она же сгоревшая.
— Вот именно — сгоревшая. Значит, любой, кто приходит к вам на прием, проходит за ширму, раздевается там…
— Ну да! А где мне еще осматривать больных?
— …и пока вы возитесь у стола, может полюбопытствовать, что хранится в тумбочке, и взять оттуда, что ему нужно. Дверца у тумбочки скрипит?
— Не знаю, — покраснела Любаша.
Ответила она уверенно, видимо, и в самом деле не обращала внимания, скрипит ли дверца у тумбочки. Я только что проверил — не скрипит, но почему она тогда покраснела?
Я пошел к вешалке — делать в медпункте больше нечего.
— А вы можете завтра?.. — повернулся я к Любаше, надевая пальто, и вдруг вспомнил, что потерялся. А, черт!
— Можно от вас позвонить в прокуратуру?
— Конечно, — обрадовалась Любаша. — Вы попросите город и назовите номер. А на коммутаторе наберут.
Длинные гудки. Неужели в нашей следовательской ни души? Ах, как нежелательно звонить Василию Николаевичу!
— Прокуратура.
Галочка?
— Алло, это я, — заторопился я, — Понимаешь, звоню с завода, исполняю, так сказать, служебный долг. Шеф у себя?
— Разумеется, у себя.
— Так ты ему передай, пожалуйста, что я на заводе. По делу Зорянкина.
Трубка молчит.
— Я тут с утра допрашивал свидетелей, — заторопился я, чтобы заполнить тишину в телефонной трубке, — потом уточнял кое-что в медпункте… Ты слышишь меня?
— Слышу.
— А сейчас я должен разыскать еще одного доменщика…
В трубке тишина. И я молчу. Почему молчу? Почему я ни разу не назвал Галочку по имени? Ведь она ждет!..
— Ты слышишь? Я опрошу свидетелей и вернусь в прокуратуру — писать постановление. Понимаешь?
Трубка молчит. Я поднял голову, встретился взглядом с Любашей… Ах, вот почему я ни разу не назвал Галочку по имени — Любаша каждое мое слово буквально впитывала!
— Так ты доложи, пожалуйста, Василию Николаевичу, что я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Хорошо?
И я, подождав секунду-другую и так и не дождавшись ответа, осторожно положил трубку на аппарат. Ну и молчи!
— Спасибо. Начальству доложено — можно продолжать работу. До свиданья.
— До свиданья, — тихо сказала Любаша, и страх в ее глазах сменился ожиданием. Странно…
Итак, акт в завкоме, выписка в больнице. Но сначала — доменщик. Последняя моя надежда… А если и, он поддержит показания Кружилина? Или — что вернее — скажет: «Не знаю»? А, кстати, как у них заваливается конус этой самой глиной?
Табельщица сказала:
— Петр Алексеевич нашел человека, которого вы разыскиваете.
— Петр Алексеевич?
— Да. Начальник смены Кружилин.
А, Кружилин! И здесь Кружилин!
— И кто этот человек?
— Рабочий шихтового двора Панкратов Андриян Власович, — с запинками и заглядывая в бумажку, ответила табельщица. — Но он будет с четырех — во вторую смену.
— Ясно.
Ясно, что и этот покажет то же самое, что и Кружилин.
— Что ему передать?
— Кому? Петру Алексеевичу?
— Андрияну Власовичу, — в тон мне подыграла табельщица — лет под пятьдесят, а кокетничает!
— Сам передам. Спасибо за помощь.
Что же теперь — за? Выписка из истории болезни… А против? Показания подозреваемого, двух… Да нет, чего там! Всех четырех свидетелей, акт о несчастном случае… Если бы не одежда… Кто ж ее украл?.. Дело можно считать проигранным, не начиная следствия. Да здравствует мудрый Андрей Всеволодович! Он все это предвидел? Понял, что в этом деле гарантирована круговая порука? А тогда, в августе, одежда Зорянкина наверняка была еще на месте — на верхней полочке белой тумбочки медпункта доменного цеха.
Секретарша в завкоме — сплошное очарование.
— Вы из прокуратуры? Да? Владимир Владимирович просил вас… простите, для вас снять копию с акта по несчастному случаю…
— Мне не копия нужна, а сам акт.
Секретарша искренне огорчилась:
— А я поняла, что копию… А вы зайдите к Владимиру Владимировичу — он у себя.
Пришлось зайти.
— Здравствуйте, — встал и вышел из-за стола Островников. — Раздевайтесь.
— Да я на секунду… Мне акт нужен.
Островников понимающе кивнул и полез в шкаф за папкой.
— Этим актом, — усмехнулся он, — сейчас, кажется, интересуется вся прокуратура.
Вся прокуратура? Что это значит? Неужели Волошевский решил пройтись по старому делу? Заело, выходит, самолюбие… Как так, лучший следователь прокуратуры постановляет оставить сие дело без внимания, а его на крючок? На перепроверку? М-да…
— Что вы сказали? — спохватился я удивиться. — Кто еще интересовался?
— Приходил еще один ваш товарищ… Без меня, правда, было дело, секретарь его ознакомила. Что у вас там стряслось? — улыбнулся он, расшивая папку и извлекая из нее акт. — Такое внимание!..
Я пожал плечами. Что я ему могу сказать?
— Очевидно, в порядке прокурорского надзора… Скверные у вас ведь дела с травматизмом?
— Ну, нельзя сказать, чтоб уж очень скверные… На других старых уральских заводах не лучше, — успокоил он меня. И — без всякого перехода: — А виновного по заявлению Зорянкина определили?
— Откуда вы знаете про заявление? — удивился я теперь уже по-настоящему, ведь я же ему про заявление не говорил ни слова!
— Ну, такие новости у нас расходятся быстро, — рассмеялся он. — По-моему, о заявлении Зорянкина знает уже полгорода. Директор комбината, во всяком случае, уже знает.
— И что думает по этому поводу директор?
— Да как вам сказать… — Он вынул из папки акт и подал мне. — Неприятно, конечно, если дело дойдет до суда. Директору и так хватает хлопот с техникой безопасности: там обжегся, тут попал под пар… Техника демидовская, а темпы современные — что поделаешь!
— Это я уже слышал.
Он не обиделся. Посмотрел на меня озадаченно…
— Да? У меня, знаете, это уже пунктик. Вы правы. — И опять без перехода: — Так вы нашли ответчика по заявлению Зорянкина?
— Да как вам сказать… Улики пока.
— И против кого, разрешите полюбопытствовать? — с улыбкой спросил он, а глаза смотрят настороженно, выжидательно… Ну и ну!
— Вы же знаете, что за все чепэ в смене отвечает начальник смены.
— А кто был начальником смены? — упорно гнул свое Островников, но улыбка его при этом заметно потускнела.
— Кружилин.
— Что? Петр Алексеевич? — В голосе Островникова прозвучали нотки плохо наигранного изумления — знал ведь, что Кружилин! — Да вы отдаете себе отчет, на кого вы замахнулись?
Ну, это уж слишком! Замахнулись… Что-то я не помню, чтобы кто-нибудь со мной так разговаривал: «Да вы отдаете себе отчет?..» Разве что мой шеф, Сидоренко.
— Нет, нет! — накалял между тем голос Островников. — Вы совершенно не понимаете, кого собираетесь посадить на скамью подсудимых. Кружилина! Члена парткома! Нет, нет, Кружилина мы вам не отдадим, — решительно заявил Островников.
Я во все глаза смотрел на расходившегося «зама»: да он что — в своем уме? Но тот, видимо, и сам понял, что зарвался, — сник вдруг и устало, тяжело опустился на стул.
— У вас нет никаких улик против Петра Алексеевича, — заявил он тем не менее довольно решительно. — Уже было следствие, оснований к привлечению ваш товарищ не нашел.
Тут чаша моего терпения переполнилась.
— А вы считаете себя вправе вмешиваться в дела следствия?
Островников посмотрел на меня озадаченно. Очевидно, он считал себя вправе.
— Не кажется ли вам, что вы хватили через край? Я ведь не член завкома, а следователь.
Но Островников мою иронию даже не заметил.
— Я не собираюсь вмешиваться в дела следствия, но Кружилина мы вам не отдадим, — повторил он упрямо. — Мы проведем собрания в цехах, выдвинем общественных защитников…
— Каких еще защитников? — обозлился я. Этот и мертвого заставит разозлиться! — Если бы виновен был не член парткома, так вы бы собраний не проводили?
— Нет, нет! Вы поймите меня правильно, — горячился Островников. — Все дело в том, что это Кружилин. За Кружилина горой встанет весь комбинат!
— Извините, — прервал я его. — Я не намерен вести с вами дискуссии о советском законодательстве.
Расстались мы плохо. Даже не сказали друг другу «до свиданья». И дверью я хлопнул так, что зазвенели плафоны под потолком. Дался им этот Кружилин! Но с другой стороны… Что они, сговорились? Ведь слесари тоже «горой за Кружилина»! Да и сам он… Что в нем «не тово»? Так легко признал, косвенно правда, что одежду Зорянкина… Но зачем она ему? Неужели он обо всем знает? А знать он может только от двух лиц: Веры Петровны и самого Зорянкина… Мозги можно свихнуть на этой головоломке!
Так, в «растрепанных чувствах», как говорит мой друг Телегин, окончательно сбитый с толку витийством Островникова, я и добрался до больницы. И первый вопрос, который я задал Вере Петровне, был об этой самой пропавшей коже:
— Скажите, пожалуйста, врачи не могли ошибиться, когда оказывали Зорянкину первую помощь, в диагнозе… Извините, в характере ожогов?
Главврач уставилась на меня в гневном недоумении:
— Я сама его принимала. А в чем дело?
— А дело в том, что все свидетели утверждают, что глина на нижнем конусе все-таки была. И, следовательно…
— Ложь!
М-да. Хотел бы я верить, что это ложь. Ошибка врачей или ложь свидетелей? И кому, интересно, в таком случае поверит суд?
— Вот вам выписка из истории болезни, — протянула мне главврач лист бумаги.
Я окинул взглядом: написана от руки, четко, в конце выписки — подпись самой Веры Петровны и печать больницы. Все нормально. Нашел нужное место: «Ожоги обеих ног и правого бедра вызваны действием раскаленных газов, в результате чего кожный покров вздулся с обнажением мальпигиевого слоя и снялся вместе с одеждой пострадавшего…» Хм… Яснее ясного. И выходит теперь, что эта выписка — единственный аргумент в пользу версии истца. А против все остальное… И выходит, что права Вера Петровна: «Единственное вещественное доказательство истинной причины несчастного случая — кожа с моих ног…»
— Вы не заглянете к больному? — спросила Вера Петровна, протягивая мне пачку каких-то странных сигарет. — Сегодня утром во время обхода Зорянкин только и говорил о вас. Вы на него произвели впечатление. Берите, эстонские. Фильтр можно обрезать.
— Спасибо. — Я закурил — сладкая какая-то сигарета. — Как он себя чувствует?
— Зорянкин? — уточнила главврач. — А вы хотите, чтобы изменения наступили после первого же разговора с вами?
Я через силу выдавил улыбку — с этой Верой Петровной не соскучишься!
— Я распоряжусь, — сказала она, поизучав мою физиономию ироническим взглядом, — чтобы в гардеробе выделили для вас постоянный халат.
Намек я понял. И через пару минут был уже в палате — ординаторской.
Зорянкин моему приходу обрадовался — это было заметно хотя бы по тому, что, увидев меня в дверях, он сделал попытку приподняться на локтях.
— Лежите, лежите!
— Да надоедает, — слабо улыбнулся он. — Лежишь, лежишь… Перевязка как пытка, а все равно ждешь: разнообразие. Повезут в операционную, люди в коридоре…
Он стал рассказывать, как ему делают перевязки. А меня интересовали люди. Точнее — Кружилин.
— Я к вам из доменного. Познакомился с вашей бригадой, с Петром Алексеевичем… Давно у вас он был?
— Петр Алексеевич? — обрадовался Зорянкин. — Так вы с ним познакомились? Правда, симпатичный дядька?
Хм, симпатичный… Если с такой меркой подходить к подозреваемым, то половина преступников уйдет от наказания только потому, что у них симпатичный вид.
— Вы знаете, — продолжал Зорянкин, оживившись, — я ведь своим инженерством Петру Алексеевичу обязан. Пришел в цех сразу после десятого, мне еще и восемнадцати не было, а Петр Алексеевич говорит: «Учись на аппаратчика». Выучился, стал работать. А Петр Алексеевич говорит: «Учись дальше». Ну, я и поступил на заочное. Но разве на заочном выучишься? Учебно-консультационный пункт у нас при техникуме слабенький, а в город в институт ездить — далеко и дорого. Зарплата у аппаратчиков не очень большая, да и мама у меня… Но потом вдруг решился: перейду на дневной факультет. Петр Алексеевич поддержал: иди. А я возьми и завали на втором курсе математику. Двойка! Так расстроился, что и на пересдаче сумел получить только тройку. Прощай, стипендия! — рассмеялся, каким-то булькающим смехом — отвык, видно, смеяться за время болезни — Зорянкин. — Вернулся на завод: «Принимайте назад». А он на меня как напустится! «Мы, — говорит, — тебя от цеха на учебу направили — как смеешь? Будет тебе стипендия!» И вернул-таки в институт. И стипендии добился — письмо какое-то ректору с завода пришло, дали. Так я и стал инженером. А поработать-то и не пришлось — меньше года…
И замолк. В чем дело? А, опять «длинная история»? Опять июль и этот загадочный переход из проектно-конструкторского в ремонтный… Но главное я выяснил: с Кружилиным его связывают если не родственные, то не менее тесные узы. Понятно.
— А в больнице Петр Алексеевич вас навещал? — напомнил я ему о своем вопросе.
— Конечно! На прошлой неделе был, — обрадовался Зорянкин. — Да он, знаете… Ему ведь уже пятьдесят с хвостиком, а на обследование доноров, чтобы помочь мне, пришел чуть не первым. «Возьмите, — говорит врачам, — у меня кровь. Это я Алешу проморгал, недосмотрел».
Я, видимо, выдал себя как-то: Зорянкин вдруг споткнулся на полуслове и умолк. А потом и вообще к стене отвернулся. Проговорился… Эх ты, Алексей Федорович! Водите вы меня с Верой Петровной за нос…
— Отдыхайте, — поднялся я со стула. — Дел у меня сегодня — выше головы.
— А вы зайдете еще? — Голос его даже задрожал от волнения. — Как у вас следствие идет?
— Пока никак. То есть, — быстро поправился я, — разговаривал с вашей бригадой, еще кое с кем… Идет, в общем, следствие.
И опять, прощаясь, я уловил в его глазах какой-то невысказанный вопрос. Но теперь я знал, о чем вопрос. О ком, точнее. И не вопрос, а панегирик: «Да вы отдаете себе отчет, на кого замахнулись?..»
Да, на душе у меня было прескверно. И не только из-за Кружилина. Все время, пока я разговаривал с Верой Петровной и Зорянкиным, у меня не выходил из головы этот дурацкий разговор с Галочкой: «Ты слышишь меня?» — «Слышу». — А сама молчит. «Ты слышишь?» А в трубке тишина…
В этом прескверном настроении я и приехал в прокуратуру.
В следовательской был один Волошевский.
— Привет, старик!
— Привет, юноша, — с любопытством уставился на меня Андрей Всеволодович. — Тобой тут усиленно интересовался Сидоренко. Велел, как объявишься, передать, чтоб немедленно явился на разговорчик.
— Ты серьезно? — обеспокоился я: что ему надо, моему шефу? Опять «разговорчик»?! И опять по делу Зорянкина? — Ты, старик, что-то сегодня в игривом настроении, а?
— В игривом? — улыбаясь, переспросил Волошевский. — Да вот сижу и размышляю: а не передадут ли на доследование твои хвосты» мне? Как-никак, а конец года, нехорошо, юноша, встречать Новый год с «хвостами», правильно? Много их там у тебя?
А, вот ты о чем! Не дает тебе покоя, Андрей Всеволодович, заявление Зорянкина… Что я думаю по этому поводу?
— Сам подчищу. Мои ведь «хвосты».
Улыбается. Ну что ж, улыбайся!
Я выгрузил из карманов бумаги: акт, выписку из истории болезни, записную книжку… Не густо. И тем не менее: «Это я Алешу проморгал…» Кому он, интересно, говорил об этом? Очевидно, вскоре после шестнадцатого… Но тогда почему это слышал Зорянкин? А, это он, наверное, сказал при переливании крови! «Возьмите, — говорит врачам, — у меня кровь…»
— Зайцев? — услышал я голос Василия Николаевича. Как он приходит к нам! Так тихо… Даже вздрогнул при его голосе. — Тебе разве не передавали, что ты мне нужен?
Хмурый. Хоть бы не из-за меня!
Я изобразил жест, который должен был обозначать: не успел, Василий Николаевич!
— Здравствуй, Зайцев. — Левая бровь взлетела выше правой. — Или мы с тобой уже здоровались?
— Извините, Василий Николаевич. Не здоровались. Здравствуйте.
Мы расселись по привычным местам: шеф, полуразвалившись, на своем деревянном кресле, а я у окна на стуле.
— Ну-с, выкладывай, — приказал шеф.
— Да выкладывать-то нечего, Василий Николаевич.
Левая бровь круто изогнулась и поползла вверх. Секунду-две шеф сверлил меня недобрым взглядом, затем перегнулся и забрал у меня из рук акт о несчастном случае и выписку из истории болезни. Пробежал глазами и бросил на стол.
— Это все?
— Почему все? История болезни…
— Это документ, но не вещественное доказательство, — перебил меня шеф и забарабанил пальцами по столу. А на лице его появилась саркастическая улыбка. — Однако вещественное доказательство успели списать?
Я уставился на него в недоумении: откуда ему это известно?
— Уничтожили брезентовый костюм. Он, конечно, тоже важен, но главное — личная одежда Зорянкина. А ее, похоже, похитили.
Саркастическая улыбка погасла.
— Почему «похоже»?
— Во всяком случае, ее на месте не оказалось.
Левая бровь опять изогнулась вопросительным знаком.
— И что же ты думаешь делать?
— Искать, Василий Николаевич.
— И сколько же ты намерен ее искать?
Я пожал плечами: кому это ведомо? А шеф в ответ пальцами начал выстукивать какой-то марш. Что-то ему не нравится — это ясно как божий день. Но что именно?
— А может, тебе еще сутки дать на размышление?
— Хватит, — пробурчал я. — Над чем размышлять? Авария была? Была. Человек пострадал? Пострадал.
Каждый мой вопрос и ответ на него шеф отстукал по столу четким ударом: так, так, так. А потом достал портсигар, закурил и повторил свой вопрос:
— И что же думаешь делать дальше?
Я опять удивленно посмотрел на него: что это с ним? Он же отлично знает, что я сейчас вернусь в следовательскую и напишу постановление о возбуждении уголовного дела. Тогда к чему этот странный вопрос о том, что я намерен делать дальше? Чего он вообще добивается от меня? Помощник прокурора Сидоренко, который всегда давит на нас: быстрей и жестче! Сидоренко, который, выступая на суде обвинителем, всегда требует максимальной меры наказания, сомневается в том, надо ли возбуждать уголовное дело по заявлению Зорянкина?! Ничего не понимаю…
— Вернусь в следовательскую и напишу постановление о возбуждении уголовного дела.
Несколько секунд Сидоренко в упор смотрел на меня, думая о чем-то своем, а потом вдруг заявил:
— Мне будет очень жаль, если четвертым лишним в этой самой следовательской окажешься именно ты.
Я посмотрел на него озадаченно. Нет, не шутит.
— Но это будет все же лучше, чем четвертый лишний Телегин, — сказал я, вымучив на своей физиономии беспечную улыбку.
— С Телегиным вопрос решен, — отрезал Василий Николаевич. — Не о Телегине речь идет, а о тебе.
— Как решен? Уже? — испугался я. — Этого еще не хватало! Был в нашей следовательской один настоящий следователь, и тот попал в лишние…
— Речь идет не о Телегине, а о тебе, — повторил Сидоренко раздраженно. — Вот, ознакомься.
И он бросил мне через стол лист бумаги. «Приказ. За неоднократные нарушения сроков ведения следствия…» Все ясно. У нас приказы не вывешиваются, а пускаются «по кругу» — под расписку, что ознакомлен.
— Расписаться?
— После Буркова, — сказал Василий Николаевич, отбирая у меня приказ, и только тут я сообразил, что он еще не подписан. А подписать его, судя по реплике шефа, должен сам прокурор, который сейчас был в санатории. У нас два язвенника — прокурор и Телегин. И вся разница в том, что прокурора лечат врачи, а Телегина — валерьянка.
— Когда намерен подчищать «хвосты»? — спросил шеф.
— Вот закончу следствие по заявлению Зорянкина…
— А ты думаешь, тебе позволят?
— Что? — не понял я.
— Бурков возвращается на следующей неделе.
— А-а…
Так вот откуда у Андрея Всеволодовича эта любопытствующая улыбочка! «А не передадут ли на доследование твои «хвосты» мне?..» Понятно…
— Спасибо, Василий Николаевич, за информацию. Учту.
— Учти, — забарабанил Сидоренко пальцами по портсигару. — Все учти. И помни: ты сейчас работаешь, как минер. Одна ошибка — и точка. Все понял?
— Все понял, Василий Николаевич. С Волошевским советоваться не нужно?
— Это дело твое. Твоей совести.
— Ясно. Можно идти?
— Иди.
Я вернулся в следовательскую. Там по-прежнему сидел один Волошевский, встретивший меня с прежней любопытствующей улыбочкой.
— И как разговорчик, юноша?
— Нормальный. А где Телегин?
Вот с кем бы мне сейчас посоветоваться не мешало!
Волошевский развел руками: тебе, мол, лучше знать, ты же его друг!
— Пошел, по-видимому, лечиться, — нараспев протянул Волошевский.
Понятно.
Я открыл стол, достал из ящика бланки, нашел нужный… «Постановление о возбуждении уголовного дела». Быстро заполнил его, все время ощущая на себе взгляд Волошевского. Еще один такой же бланк — копия Сидоренко, для прокурорского надзора. Еще одна подпись… Откуда все-таки Сидоренко знает, что «вещественные доказательства списали»? Догадался по моему унылому виду? Хм… «Все учти. И помни…» А ведь он прав, мой шеф: отступления для меня теперь уже нет. Отступление для меня теперь может быть только в разряд четвертых — лишних. И что я теперь должен делать? «Сдержать свое честное слово. Разве этого мало?» Вы правы, дорогая Вера Петровна: сдержать честное слово — это не так уж и мало.
Следующий бланк — «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого». И достал из стола лист бумаги и попробовал сочинить черновик формулы постановления: «Следователь прокуратуры города Верхняя Губа, юрист III класса Зайцев В. А., рассмотрев материалы дела о грубом нарушении правил техники безопасности, имевших место при ликвидации аварии в межконусном пространстве доменной печи на Верхнегубинском металлургическом комбинате 16 августа с. г., в результате чего помощник мастера ремонтно-механического цеха Зорянкин А. Ф. получил тяжелые телесные повреждения (ожоги второй степени), и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства…» И тут я опять застрял. И просидел над этой строкой довольно долго.
— Андрей, — пересилил я все-таки самого себя, — ты разговаривал с врачами «скорой»?
— Какой «скорой»? С какими врачами? — изобразил искренне-фальшивое недоумение мой коллега. — О чем ты, юноша?
— Я о Зорянкине.
— Ах, вот ты о чем! Конечно, разговаривал.
— Ну и что они говорили?
— А они не говорили. Они работали. Они спасали этого Зорянкина.
— И тем не менее в истории болезни написали, что Зорянкин получил ожоги не от керосина, а от газов.
— История, юноша, пишется пост фактум. А свидетели…
— А свидетели утверждают обратное.
— Не только свидетели, — усмехнулся Волошевский. — Тебе никогда не приходило в голову, что объективность суждения следователя должна базироваться не только на сути закона, но и на его духе?
— Что-то не очень улавливаю твою мудрую мысль.
— Объясню популярней. Представь себе ситуацию: милиция задерживает машину с кирпичом. Кирпич без сопроводительных документов, явно ворованный, да и сам задержанный не отрицает: «Взял на стройке». Украл? Украл. Статья девяностая, часть первая. Но познакомимся поближе с личностью задержанного: прораб строит многоквартирный дом. Работа у него в разгаре, а тут выясняется, что кончается кирпич. И получить его в ближайшее время не удастся. Простой рабочих? Явный. Что тогда делает прораб? Берет машину и едет на соседнюю, законсервированную стройку, на которой, однако, кирпича навалом. Нагружает машину, едет, и тут его задерживают: «Украл?» Украл. И не отпирается. А если на это преступление взглянуть с позиций общественного блага? Как там римляне говорили: салус попули…[5]
— Ах вот что ты подразумеваешь под духом закона!
Волошевский закурил, поразмышлял и спросил неожиданно добродушно:
— Так чем я тебе могу помочь?
Его вопрос застал меня врасплох.
— Да вот, Василий Николаевич посоветовал мне с тобой… — Тут я запнулся, потому что дальше шло слово «посоветоваться», и я закончил совсем уж нелепо: — Поразмышлять.
— Заявление Зорянкина?
— Угу.
— Сомневаюсь, — сардонически усмехнулся Волошевский, — чтобы, во-первых, Сидоренко тебе это советовал, а во-вторых, ты ведь уже подписал постановление о возбуждении дела — не поздновато ли ты решил со мной «поразмышлять»?
Это была правда. И я ответил:
— Да, пожалуй, ты прав.
Я посидел еще минут пять — куда пропала Галочка? — затем сложил все бланки и документы в папку, аккуратно связал тесемки и стал одеваться. А мой коллега, выпуская в воздух красивые колечки дыма, смотрел на мои сборы с такой всепонимающей, такой откровенно-насмешливой улыбкой!..
— Если Галочка появится, передай ей, пожалуйста, что я на комбинате.
— Пошел размышлять?
Василий Николаевич прочел постановление о возбуждении дела, посмотрел на меня озадаченно, хмыкнул что-то неопределенное, спрятал постановление в стол и спросил:
— Галочку видел?
— Нет. Не знаю, где она.
— Иди пообедай, — посоветовал Василий Николаевич. — Я уже составил ей компанию.
А!
— Что у вас с ней произошло?
— Да вроде бы ничего, Василий Николаевич.
Он посмотрел на меня испытующе, поморщился и махнул рукой на дверь:
— Иди.
Я стоял перед домной, задрав голову. В тусклом свете угасающего зимнего дня она возвышалась передо мной динозавром. Пыхтела, гремела железом, дышала паром, дымом… Где-то наверху угадывалась решетчатая кольцевая площадка, огороженная перилами. Значит, там все это и произошло… Придется лезть на домну — ничего не поделаешь. Надо посмотреть, что там у них могло произойти во время пожара.
Но сначала мне нужно найти все-таки того доменщика… Панкратов? Он ведь, как я понял, тоже был на площадке? Сейчас четыре с минутами. Где он может быть?
Табельщица уже другая.
— Вы не из прокуратуры? — уставилась на меня табельщица с нескрываемым любопытством. — Вас недавно спрашивал Петр Алексеевич.
— Меня? Но как он узнал, что я приду к вам?
— Но вы же сказали, что вам нужен Панкратов!
Панкратов, а не Кружилин! Откуда такая осведомленность? Всем все известно, даже директору…
Оставив табельщицу наедине с телефоном, по которому она добивалась, куда пропал начальник смены, я вышел на разливочную площадку. Любопытное это зрелище, когда чугун выпускают: жидкий металл, температура — дай бог школьных знаний — что-то около полутора тысяч градусов, а горновые спокойно перешагивают через канавы, по которым течет чугун, что-то подправляют лопатами, и вообще такое зрелище, словно горновые забавляются с весенними ручейками.
— Вот вы где! А я уж думал…
Кружилин. Смахнул с головы фуражку, вытер рукавом куртки потное лицо… Жарко, выходит, все же возле этих «весенних ручейков»!
— Что вы думали?
Кружилин улыбнулся. Детская какая-то, обезоруживающая улыбка.
— Я думал, что вы решили меня арестовать.
— Вот как? — Я попытался взять шутливый тон, но… вместо этого у меня вырвалось: — По аварии от шестнадцатого августа возбуждено уголовное дело.
Иногда юридические формулировки здорово выручают — словно магнитофон какой за тебя говорит.
Лицо Кружилина исказила страдальческая гримаса, и поперек лба, грязного от копоти и рудничной пыли, залегли глубокие морщины. Не понял он, что ли, что я ему сказал.
— Я тут решил сам провести следствие. — Страдальческая гримаса сменилась лукавой улыбкой. — Нашел Панкратова и проверил: как, говорю ему, могло случиться, что ты не завалил конус глиной?
Следствие? Ну и ну… Значит, глиной конус должен был завалить Панкратов? И теперь он совершенно точно знает, что глина на конусе должна была быть обязательно? Интересно, как говорит Телегин, девки пляшут!
— И что вам ответил Панкратов?
— Дак заваливал он глиной! — обрадованно воскликнул Кружилин. — Все в точности сделал, как надо: набрал сырой руды, разбавил водой, чтоб плотнее была завалка, ну и — наверх. Все сделал как надо — никаких нарушений инструкции.
Я не знал, что делать: смеяться? возмущаться? Но никак уж не плакать: не тот случай, господа присяжные, помощь следствию!
— А может, вы с Панкратовым хотите поговорить лично? — заботливо спросил Кружилин.
— Да надо бы, — едва не рассмеялся я. — Обязан как будто по положению.
— Я вам покажу, — засуетился Кружилин. — Панкратов работает на шихтовом дворе. Это вот сюда, сюда…
На шихтовом дворе метался озверевший ледяной ветер. А вместе с ним по двору — пространству между домной и каким-то окладом — метались клубы дыма, желтой рудничной пыли и въедливого песка пополам со снегом.
Панкратов оказался человеком лет сорока пяти в толстой, словно доспехи, одежде, густо перепачканной прилипчивой желтой пылью, в валенках, подшитых резиной, и в оранжевой каске, надетой поверх меховой шапки. Глаза, опушенные все той же рудничной пылью, черные, словно угольные, смотрят настороженно, даже угрюмо.
— Андриян Власович? Так, кажется?
— Так, — подтвердил Панкратов.
— Это вы должны были завалить глиной по приказу начальника смены нижний конус домны?
— Я.
— Расскажите, как было дело. Все по порядку: как и при каких обстоятельствах вам было дано распоряжение завалить, что вы делали, как… Все по порядку.
Все по порядку не получилось: Панкратов, как я убедился через минуту, мог только отвечать на конкретные вопросы. И отвечать: «Да», «Так», «Я», «Было», «Естественно». Последнее слово в его лексиконе оказалось самым длинным. А сумма всех его ответов говорила, как и следовало ожидать, целиком и полностью в защиту Кружилина. А может, и самого себя, ибо, как я понял, этот свидетель при наличии доказательств или улик, что, в общем-то, одно и то же, очень просто может перейти в разряд подсудимых. Вот только где взять эти улики… Какому дураку (или слишком умному?) понадобились старые штаны, пропитанные керосином?
Я попросил их обоих, Кружилина и Панкратова, доказать, как происходит завалка межконусного пространства. Панкратов с явной неохотой, а Кружилин с предупредительной вежливостью — «Прошу вас!» — провели меня под эстакаду, под какими-то грохочущими коробами и транспортерами, и Кружилин указал на узкую железную лесенку, которую я заметил уже раньше. Я подошел, потрогал перила — на них был толстый слой пыли и сажи. Да, одежда у меня для такого путешествия была явно неподходящая. Но что делать?
Я оглянулся: мне лезть первому? Но сзади меня стоял только молчун Панкратов. А Кружилин? Исчез.
— Постойте! — крикнул вдруг Панкратов, видя, что я полез по лесенке. — Петр Алексеевич сейчас!
А он, оказывается, умеет разговаривать? И ни тени смущения — все так же угрюмо поблескивают между рыжих пыльных ресниц черные, как уголь, глаза.
Кружилин, выяснилось, бегал за шапкой и телогрейкой. Дует, конечно, там, на домне, основательно. Но что меня удивило — брезентовая куртка и каска, которые он извлек из телогрейки. Оказалось, куртка и каска мне. Ишь ты, какая забота!
— Без каски подниматься нельзя, — решительно пресек мои попытки уклониться от нелепой экипировки Кружилин. — Запрещено. Может на голову упасть руда.
Пришлось подчиниться.
— И рукавицы возьмите — грязно, — все тем же безапелляционным тоном приказал Кружилин.
И рукавицы пришлось тоже надеть.
Кружилин полез первым. Верхняя площадка опоясывала домну кругом и разрывалась в двух местах: лестницей, по которой мы только что поднялись, и наклонным транспортером, состоявшим из множества тросов, по которым с надсадным скрежетом ползли железные тележки с рудой.
Здесь было так шумно, что Кружилин кричал, а не объяснял. Но главное я понял: Панкратов — только теперь я обнаружил, что он остался внизу, — получив распоряжение начальника смены, спустился отсюда, с домны, вниз, приготовил глину, загрузил в тележку, нажал на кнопку подъема, а дальше все пошло автоматически.
— Смотрите! — прокричал Кружилин и помахал рукой Панкратову.
Тележка поднималась медленно, со скрежетом, и площадка, на которой мы стояли, дрожала и вибрировала. Но вот тележка поднялась наверх и опрокинулась. Из нее высыпалась руда, и почти одновременно с лязгом и скрежетом в глубине завалочного короба открылась широкая щель, в которую и устремилась руда. А навстречу руде, из щели, вырвалось облачко пара, и неприятно запахло кислым — как внизу, на шихтовом дворе. Вот, значит, как пахнет колошниковый газ!
Руда просыпалась вниз, внутрь домны, опять раздался лязг, грохот, и щель захлопнулась. А пустая тележка заскользила вниз по тросам.
Показал мне Кружилин и аварийный люк, через который вытаскивали Зорянкина из домны. Люк был на противоположной стороне от завалочного окна. Бензорез стоял тут же, так как горелку Зорянкина подавали через люк. Значит, Ветлугин и Воронский тушили пожар тоже на этой стороне… Но что из этого следует?
Я дождался еще одной тележки с рудой. Посмотрел на часы. И краем глаза заметил, что почти одновременно со мной на часы поглядел и Кружилин. Неужели ему в голову пришла та же мысль?
— Какая цикличность подъема руды? — прокричал я ему на ухо.
— Пятнадцать!
Пятнадцать минут. В ремонтный Кружилин позвонил, как утверждает Зорянкин, в одиннадцать двадцать. Минут пять-семь слесари со своим поммастера шли от цеха к домне. Затем поднимались, и только после этого, когда Кружилин встретил их наверху, здесь, Панкратов спустился вниз? Но Зорянкин утверждает, что доменщик оставался наверху… Опять какая-то путаница. Сколько времени мог спускаться Панкратов? А потом возиться с размочкой руды? Заваливать в тележку? Полная неопределенность. И, выходит, Вера Петровна права — удивительно только, почему? — единственное доказательство правоты врачей — та самая кожа с ног Зорянкина…
И я опять направился в медпункт: тут «собака зарыта», тут.
А неплохо все-таки в Любашином медпункте: чисто, тепло, уютно даже. Особенно после ветродуя на домне.
— Больных, я гляжу, у вас не густо?
— Что вы! — всплеснула руками Любаша. — Это после пересменки так. А так все время кто-нибудь здесь сидит. Тот с травмой, у того окалина в глаз попала… А у Петра Алексеевича был приступ стенокардии.
— У Кружилина? — удивился я, что-то не заметно по нему!
— Да, да. Я хотела вызвать «скорую», а он не разрешил. Полежал, я ему дала валидол… Расстроен чем-то очень.
Еще бы! Прошляпил, понимаешь, человека, а теперь за сердце хватается.
— А про Зорянкина он не расспрашивал?
— Ой, он о нем всегда расспрашивает! Он знаете сколько для него сделал? Если хотите знать, так его от смерти спас Петр Алексеевич. Это я знаю совершенно точно.
Сначала сжег, а потом спас… Хм. Чего она ждет от меня?
— Вы уже отработались?
— Я? — растерянно переспросила Любаша. — А уже…
— «Уже, уже»! Все равно сидите без дела. Хватит вам скучать в медпункте, пойдемте. А по пути кое-что расскажете мне.
Зачем я напросился в провожатые? Что-то она так и не сказала… А может, пожалел? Фокусник взмахнул палочкой и осчастливил конфеткой…
И мы пошли. Любаша — чуть взволнованная и явно счастливая, не так часто, видно, Любаша, выпадают тебе прогулки в обществе мужчин, а я — злой и недовольный. Что же ты хотел выяснить, товарищ Зайцев? Ах, одежда Зорянкина…
— Я всегда хожу пешком, — тараторила Любаша. — Это всего четыре квартала. А вам не холодно? У вас такое пальто… Вы занимаетесь спортом? А я вас не задерживаю?
— Нет, не задерживаете. А как ваша фамилия?
Я споткнулся на слове. Мне почему-то не хотелось называть ее по имени. «Любаша» — слишком ласково, интимно. «Люба» — чересчур по-родственному. А вопрос о фамилии у меня вырвался по привычке. Все допросы начинаются с фамилии.
Но Любаша ответила с готовностью:
— Огуренкова.
— Огуренкова? — Я не выдержал и рассмеялся, хотя и не мог понять толком, что в ее фамилии смешного.
Любаша тоже рассмеялась. Тихо, не очень уверенно, но все же рассмеялась. А я, увидев столовую, вспомнил, что голоден.
— Ну вот что, товарищ Огуренкова. Где вы ужинаете?
— Дома, — ответила Любаша. — У меня есть сырок, докторская колбаса, сайка, масло. А чай мы берем из титана.
— Хм… А в столовой не ужинаете?
— Можно и в столовке, — с готовностью согласилась Любаша.
В сущности, я ведь тоже ужинаю дома. Те же сырки, та же докторская, а если повезет — телячья, и те же сайки. Унифицированный ужин холостяка. Моя Галочка выше кухни. Да и на сегодняшний вечер, если не ошибаюсь, Галочка дала мне отставку. Мера предупредительная и воспитательная. Но до чего мне надоело воспитываться!
— Сколько вы получаете, Любаша?
— Шестьдесят пять рублей.
— А тратите на питание?
Любаша подумала и сказала:
— Тридцать.
По рублю в день? Не густо. Это надо просто умудриться — жить на рубль в день.
Я взял бифштекс, блинчики и кофе. Любаша поколебалась и взяла то же самое.
— Насколько я понимаю, сегодняшний ужин вас разорит?
Любаша улыбнулась.
— У меня есть деньги. Я немного накопила.
Ах вон оно что! Из шестидесяти пяти она еще умудряется откладывать на автомобиль!
— Сколько у вас в комнате девушек?
— Трое.
— И все медики?
— Почему же? Лена Простова — конструктор.
— Конструктор? — озадаченно уставился я на Любашу. — Она работает на комбинате, в проектно-конструкторском отделе?
— Да-а… — протянула Любаша, не поднимая головы.
— И значит, — продолжал я, с каким-то непонятным для себя интересом разглядывая свою визави, размышлять вслух, — она хорошо знакома с Зорянкиным?
— Да-а… — опять протянула не очень охотно Любаша и слегка покраснела. Почему?
— И что же вам ваша соседка… Простова?.. Что же она вам рассказывала о Зорянкине?
Любаша подняла голову и посмотрела на меня кроткими умоляющими глазами: отстанете вы от меня со своими расспросами? Мне стало даже неловко от ее взгляда.
— Извините. Ешьте.
Она послушно взялась за вилку. Но поесть спокойно я ей все же не дал.
— А вы… Вы давно знакомы с Зорянкиным?
На этот раз Любаша ответила. Но ответила так тихо, что я едва расслышал.
— С лета, — прошептала она в тарелку.
— В июле? — чуть не подскочил я на стуле от своей догадки, и Любаша покраснела так густо, что мне стало даже жаль ее: что у них там произошло в этом июле? «Я ведь инженер-конструктор, в ремонтный перешел в июле…» Ну и что? А Любаша от этого июля так покраснела, что ее бежевое платьице, казалось, приобрело цвет свеклы… В чем дело?
Я дождался, когда Любаша разделается с ужином, помог ей одеться, а у самого в голове столько вопросов! Вот захочет ли на них отвечать Любаша… Тоже вопрос. Но попробовать надо.
— Значит, вы с Зорянкиным познакомились в июле… Постойте, а где вы живете? — вспомнил я листок из ученической тетради в клеточку — от гражданина Зорянкина А. Ф., проживающего по ул. Рабочая, 3.
— В заводском общежитии, — с готовностью отозвалась Любаша. — По улице Рабочей.
— Рабочая, три? — изобразил я удивление. — Вот так да! Я давно собираюсь побывать в вашем общежитии… Значит, по пути? У вас ведь там и ребята живут?
— Да-а… — тоже обрадовалась Любаша. — Живут. Мы живем в левом крыле, а мальчики — в правом.
— Понятно. И Зорянкин поэтому часто приходил к вам в гости?
Это я сказал так — наугад. Но твердо знал, что мой вопрос Любаше не понравится. Вот почему только, хотелось бы мне знать.
— Да-а… — прошептала Любаша.
Хм… угадал.
— А меня в гости пригласите? На стаканчик чая, а?
— Ой! — воскликнула Любаша. — Как хорошо! Я как раз вчера купила пачку краснодарского чая… Знаете, какой он густой?
Какой, однако, восторг!
Но при виде длинного двухэтажного здания из силикатного кирпича я передумал: по какому поводу я завалюсь к ним в комнату? Совсем ни к чему знать ее подружкам, кто я такой, особенно Лене Простовой. Так я вообще ничего не узнаю.
— Знаете что, Любаша? Побудьте в магазине минут пятнадцать, пока я выясню обстановку.
Любаша глянула на меня с недоумением: чего там делать?
— Идите, идите, Любаша, — подтолкнул я ее к гастроному напротив общежития. — И давайте договоримся: сюда мы добирались порознь. Запомните? И ничему не удивляйтесь. Ясно?
— Хорошо, — согласилась Любаша с удивлением.
— Значит, вы живете в семнадцатой, а ваших подруг зовут Валя и Лена?
— Да-а…
Валя — это Зимина, а Лена — Простова. Та самая техник-конструктор, которая мне и нужна.
Семнадцатая по коридору оказалась последней. Дальше, за ней, коридор перегораживала фанерная стена. Девочки — налево, мальчики — направо… Я постучал.
— Можно.
Вошел. И увидел девушку в халате — узколицую, белокурую, по-домашнему простоволосую. Девица как девица, таких вечером на Ленинской улице можно встретить десятки.
— Вы к кому?
— А… Простите… Любаша Огуренкова здесь живет?
Девушка усмехнулась — что она в моем вопросе нашла нелепого?
— Здесь. Но пока ее нет.
— А подождать можно? На улице такой холод!.. Чуть не околел.
Легкая усмешка на ее лице сменилась озабоченностью.
— В таком-то легком пальто! Раздевайтесь. Чай будете пить?
Только теперь, бросив взгляд на стол, я понял, что девушка ужинала. Или собиралась.
— С удовольствием. Холод, знаете, такой… А вы — Лена Простова? — догадался я.
— Угадали, — опять краешками губ усмехнулась девушка.
— Мне Любаша рассказывала о вас… Вы ведь конструктором работаете? Интересная работа, верно?
— Интересная.
Смотри-ка, какая неразговорчивая!
Я присел к столу. Простова достала из тумбочки изящную фарфоровую чашку с блюдцем, обогнула стол и скрылась за ширмой, отгораживавшей угол комнаты от двери. Очевидно, там у девушек была мини-кухня.
— Вы что, только гостей потчуете из такой роскоши? — принял я из рук Простовой чашку с крепким ароматным чаем. Чашка и в самом деле была великолепной: бело-пепельная, со сложным выпуклым рисунком. — Китайская?
— Японская, — опять усмехнулась Простова и достала из тумбочки вторую чашку — для себя.
Она обогнула стол, направляясь за ширму, и я удивился, как она ходит: так легко, так плавно и беззвучно, словно несет на голове сосуд с водой. Только теперь, приглядевшись, я понял, как она хорошо сложена: среднего роста, чуть повыше моей Галочки и чуть полней… Да нет, полней она не чуть-чуть, а основательно, однако эта полнота совершенно не бросается в глаза. Наоборот, делает ее более привлекательной…
— Что же вы не пьете? — сказала она, усаживаясь за стол напротив, и вновь легкая усмешка изогнула ее длинные тонкие губы. А глаза пытливо, настороженно следили за каждым моим движением. — Может, чай холодный?
— Нет, нет! Я отогреваюсь, холод на улице такой собачий…
Качнула головой в знак согласия… Но какие волосы! Ее нельзя назвать ни красавицей, ни дурнушкой, лицо у нее чересчур вытянутое, нос тоже подкачал немного, глаза небольшие и круглые, как монетки… Но волосы! Я еще от порога поразился, каким роскошным нарядом наградила ее природа. Что за чудо! В жизни не видел таких льняных, таких мягких даже на вид волос!
Но теперь, сидя рядом, напротив, я понял, что ошибся. Главное у нее были глаза. Они жили самостоятельно, в них нужно было вглядеться раньше. Как я был слеп, приняв их хозяйку за одну из тех пташек, которые порхают по магазинам, щебечут на вечерах танцев в ДК! Передо мной, отхлебывая чай маленькими неторопливыми глотками, сидела женщина, знающая цену не только себе, но и мне самому. О, женщины с такими глазами умеют добывать в жизни и кое-что поважнее японского фарфора! Как я этого не понял сразу? И красива она, черт побери, красива именно этой уверенностью в себе — какой, однако, прекрасный контраст между большими, чутко реагирующими на все губами и холодным властным взглядом!
— Да, а… Вы ведь втроем живете? — спохватился я, поняв, что неприлично так рассматривать девушку. Но она даже не смущается! — Любаша говорила… Валя Зимина, да?
И вновь усмешка изогнула ее большой чувственный рот… Черт побери, она же смеется надо мной! Она отлично знает, кто я! Неужели от Любаши? Ну и наплевать. Переживем. Кое-что я уже выяснил — как вот только теперь перейти к главному?
— Вот, — сказала она, указав на кровать рядом со мной.
— Ага, — оглянулся я. — Это ее кровать?
На кровати лежала книга: Сомерсет Моэм «Подводя итоги». Когда-то я это откровение читал — странная, надо сказать, книжка, странная…
Я протянул руку, открыл обложку… Фотоснимок.
Конечно, нехорошо без разрешения рассматривать чужие фотокарточки, я бы и не стал заниматься подобной перлюстрацией, если бы не… Если бы на снимке не был снят мой Зорянкин.
Нет, там был не один Зорянкин. На снимке было человек десять — очевидно, какой-то пикник: бутылки, консервы, стаканы и прочее. А вокруг веселые, поющие!.. А на переднем плане Огуренкова и Простова, а между ними… А между ними сидел мой Зорянкин. Но какой же, однако, счастливый на этом снимке мой подопечный!
Снимок меня сразил. Но чем именно? Работали они на одном комбинате, жили рядом — через стену… Почему бы им не выбраться вместе и на пикник? И все же… Нет, нет, не надо фантазировать, остановись, товарищ Зайцев! Я закрыл, против воли, господа присяжные, закрыл книгу с фотоснимком, пожав плечами — неисповедимы пути господни!.. Повернулся и… буквально наткнулся на взгляд Простовой. Фу ты, ну и тигрица!
— Любопытная книжка, правда? Вы читали? Сомерсет Моэм! Гигант мысли!
Я нес еще какую-то чепуху, а Простова сверлила, очень мило улыбаясь при этом, сверлила меня какими-то стеклянными глазами. Она знает, что в книжке лежит фотоснимок? А если и знает?
— Вам еще налить? — спросила она.
— Ради бога! — воскликнул я. — Такой мороз… Та есть, такой чай — просто чудо! Так вы работаете в проектно-конструкторском?
Господи, я ведь ее уже об этом спрашивал! Но она мне не ответила — она рассердилась на меня! И сейчас, я это чувствовал, она злится на меня за этот вопрос о ее работе неимоверно. Но какая связь между ее работой и… и…
— Я сам! — вскочил я. — Сам налью!
Но Простова тоже поднялась и взяла у меня из рук японскую чашку так бережно и нежно, что мне даже неловко стало: вот вахлак, она так дорожит этой чашкой, а ты — «Я сам!» И тут внутри меня вдруг что-то щелкнуло, завертелось, и дальше уже говорил не я, а какой-то чревовещатель внутри меня.
— А! — воскликнул я. — Так это о вас мне рассказывал мой друг Алеша Зорянкин! — Я заметил, со спины, черт побери, заметил, как она изменилась в лице и вздрогнула, как сбился при этом ее плавный, такой скользящий шаг, словно она была на катке или несла кувшин с водой на голове… — А! — снова завопил во мне чревовещатель. — Так это вы были тогда на пикнике? Ну да, это было в июле, такая стояла жара, что…
Простова споткнулась на гладком полу, изящная чашечка выскользнула у нее из рук, раздался жалобный звон… И чашечки не стало.
Я выскочил из-за стола.
— Извините. Ради бога, извините. Я не хотел… Я сам не знаю, как все получилось… — Я собирал осколки дорогой фарфоровой чашки, проклиная свою неуклюжесть.
За этим занятием меня и застала Любаша. Я не слышал, как она открыла дверь. А когда оглянулся, то увидел, что она стоит и смотрит на меня изумленно… М-да, я бы сам удивился, застав себя в такой нелепой позе на полу с осколками японской чашки.
— Вот, — сказал я смущенно, показывая ей осколки. — Разбил, понимаете.
— Ой! — воскликнула Любаша, разглядев, что я держу в руках. — Японская…
— Ничего, — откликнулась из-за ширмы Простова. — Я купила целый сервиз.
Другая бы на ее месте сейчас рыдала, уткнувшись в подушку, а эта… Полнейшая невозмутимость!
А потом она вышла из-за ширмы и с прежней усмешкой, прятавшейся в уголках ее большого чувственного рта, заявила:
— Люба, тебя товарищ следователь дожидается уже с полчаса.
Вот так!
Так почему все-таки разбилась японская чашка? «А! Так это вы были тогда на пикнике? Ну да, это было в июле, такая стояла жара…» Что должно быть дальше? Раздался жалобный звон… Ну, ну! Шевели извилинами! «Ну да, это было в июле, такая стояла жара, что…» Что? Что? А, черт. Не вовремя разбилась чашка — на три-четыре бы секунды позже…
А дома меня ждала Галочка. Она меня, видно, ждала очень долго. Так долго, что уснула. Божественное зрелище — спящая Галочка! Тот не испытал настоящей нежности, кто не слышал дыхания молодой спящей женщины…
Я сбросил потихоньку пальто, шапку и на цыпочках прошел к столу. Отвернул лампу, чтобы свет не бил в лицо спящей Галочки, и присел на кровать. Это было с моей стороны чистейшим свинством — прикасаться холоднющими и наверняка синими губами к теплой и розовой Галочкиной щечке. Но удержаться от соблазна, видит бог, выше моих сил — не всегда человек властен над своими поступками.
— Ой, какой ты холодный, — сказала Галочка, капризно наморщив напудренный носик и не открывая глаз. И вдруг подскочила: — Где ты был? Ты был с другой женщиной?
Я так и рухнул. С кровати на пол.
— Даже с тремя, Галочка! Вера Петровна, Простова и Любаша.
— А кто это — Любаша? Хм, а кто это в самом деле?
— Потенциальная свидетельница по делу о хищении личного имущества гражданина Зорянкина Алексея…
— Не морочь мне голову! Я, как последняя идиотка, купила ему билеты на Бергмана — нет самому позаботиться!.. А он, видите, со свидетельницей…
— Галочка, не надо, — взмолился я. — Я люблю тебя, — только тебя, Галочка!
На Галочку мое признание не произвело никакого впечатления. Она даже не заметила, что впервые (впервые, черт возьми!) я сказал ей «люблю». И не важно, что сказал я это не в состоянии экзальтации или аффекта. Важно, что я, сидя на полу у ног моей божественной Галочки и молитвенно глядя в ее разъяренно-прекрасные, бездонно-серые глаза, сказал: «Я люблю только тебя, Галочка!»
— Меня не интересуют твои адюльтеры, — заявила Галочка, вставая с кровати. — Но мне обидно, что мой самый близкий друг плюет… игнорирует мое любое желание.
Ага. Уже не муж, а только друг. Пока самый близкий, самый.
— Я тебе говорила, что сегодня идет Бергман?
Я пожал плечами. Кажется, говорила. Разве упомнишь все, кто и что говорил сегодня? Но так с Галочкой разговаривать нельзя. Она и без того обижена — пропали билеты на самого Бергмана! Черт бы побрал этого Бергмана с его «Земляничной поляной».
— Я тебе о Бергмане говорила еще вчера, — мстительно заявила Галочка.
— Идем, — сказал я решительно, вставая с пола.
— Куда идем? Куда идем?! — спросила меня Галочка со слезами в голосе. — Сеанс уже заканчивается!
Я глянул на часы — девять с четвертью. М-да, долго ты сегодня добирался до дому, товарищ Зайцев!
— Еще сеанс будет. Идем.
— Так ты и достанешь билеты, — сказала Галочка, и в ее голосе я уловил звон капели. — Я простояла полтора часа.
Да? Самое большее — десять минут. Стала бы она стоять даже на Бергмана полтора часа!
— Идем, идем, — одевал я Галочку. — Где пропавшие билеты? Все в наших руках, даже Бергман.
А, будь он!.. Как я замерз, как я хочу завалиться под теплый пушистый плед!
Билетов в кассе не было. Галочка тихо злорадствовала. И тогда я призвал на помощь всю свою наглость. Я вытащил из кармана красное с гербом удостоверение и сунул его под нос вахтерше, охранявшей ДК от непрошеных гостей.
— Прокуратура. Директор Дома культуры у себя?
— У себя, — привстала со своего стула вахтерша.
Но на директора ДК, я знал, мое удостоверение произведет гораздо меньшее впечатление. Поэтому я и не стал совать его ей под нос, а просто сказал, кто я и что по служебным делам (видит бог — это правда!) я опоздал на восьмичасовой сеанс. «Разрешите по этим билетам посмотреть сеанс в десять. Жена ждет у касс».
Директор робко взяла мои билеты (что они — кусаются?), повертела и вернула со вздохом:
— Возьмите в фойе два стула. Приставьте к восьмому и седьмому рядам справа.
— Спасибо.
Кажется, впервые за четыре года супр… совместной жизни мы с Галочкой сидели на разных местах и я не держал во время сеанса ее руку в своей. Но Бергмана мы все же посмотрели. И лучше бы мы его не смотрели.
— Понравился? — спросила Галочка, как только загорелся свет.
Нет, мне этот фильм решительно не понравился. Я вообще не понял, почему вокруг «Земляничной поляны» поднялся такой шум? Эротика? Да, конечно… Моэм, конечно, прав, утверждая, что наиболее сильным ощущением, которое может испытать человек, является физическая любовь. Ну и что? В конце концов человек, может, потому и стал человеком, что свои собственные, богом данные потребности сумел подчинить духовным. Однако я понимаю, что моя точка зрения чересчур банальна, а может, и старомодна. Поэтому я и промолчал.
— Конечно, фильм тебе не понравился, — безошибочно определила Галочка. — И ты жалеешь, что пошел со мной в кино.
— Ничего я не жалею. Я всегда хожу с тобой в кино с удовольствием.
— Да, разумеется, — сказала Галочка, но с такими грустными нотками в голосе, что мне стало не по себе: неужели я ее так расстроил своим «не понравился»?
Мы вышли на улицу. Был поздний морозный час. Город уже спал. На площади было тихо и пусто. Громко хрумкал под ногами снег, от плотины доносился глухой монотонный шум сливной воды. Вот и все звуки. Я люблю такие тихие, покойные вечера, чистый, колючий от мороза воздух.
— Знаешь, — сказала Галочка, и я опять в ее голосе уловил грустные нотки, — меня иногда страх берет: вот так и пройдет вся жизнь. Завтрак, работа, обед, работа и в заключение ужин. Иногда — Бергман. А я хочу жить. Жить, понимаешь?
Я молчал — все это мне было хорошо знакомо.
— Ну вот ты. Что ты сделал, чего добился в свои двадцать семь лет? Пустяковые анекдотические дела. А ты ведь умный, талантливый — я знаю, знаю, не пытайся опровергать меня. Я тебя изучила достаточно, чтобы так говорить. Но никто тебе в прокуратуре не поручит ни одного серьезного дела. Тебя один раз посадили в какие-то сани, и ты теперь будешь в этих санях катиться всю жизнь. Неужели ты этого не понимаешь?
— Почему не понимаю?
— Нет, ты этого не понимаешь. Ты не понимаешь, что тебе отсюда надо уехать. Надо набраться мужества и сломать устоявшуюся жизнь. Тебе еще только двадцать семь, ты еще сможешь добиться многого. Я не хочу так жить, понимаешь?
— Как жить?
— Ну так, как сейчас: ты сам по себе, а я — тоже сама по себе.
Это тоже для меня не ново. Нас давно считают мужем и женой, и она отлично знает, что я только и мечтаю о том счастливом дне, когда наконец наши отношения станут нормальными, человеческими. Я ей уже раз сто намекал: давай распишемся. Но, может быть, она мои намеки не понимала? Я так привык во всем, что касается нашей полусемейной жизни, полагаться на нее — делать только то, что хочет она, а она все сама отлично знает… Но, может, она все-таки ждет от меня чего-то другого?..
— Галочка, а что нам мешает с тобой завтра встать пораньше и пойти в загс? — набрался я мужества, была не была! — Хотя нет, — сник я в следующее мгновение, увидев, как зло, жестко усмехнулась моя Галочка. — Сначала надо купить кольца…
— Вот именно, кольца. И еще кое-что…
— И еще кое-что, — повторил я за ней как эхо.
— Можешь ли ты наконец понять, что у меня только одна жизнь? И я хочу, чтобы она была яркой и неповторимой. Повторить-то ее мне никто не даст. И в загс я пойду только один раз. Я хочу, чтобы у меня была одна свадьба, но настоящая, а не жалкая подделка. Ты знаешь, как женятся в Швеции?
Я знал. Она мне об этом говорила не раз. До двадцати лет — случайные связи, пристрелка, так сказать, после двадцати — постоянный друг или подруга, кому что надо, а женятся в Швеции в зрелом возрасте, примерно в моем. Но, оказывается, я знал не все.
— Прежде чем идти в магистрат, жених обязан позаботиться о будущем своей семьи. Без справок о нормальной жилплощади и достаточной зарплате в Швеции брак не регистрируется, — объяснила Галочка.
— Ну и что? Квартира у нас с тобой есть, зарплаты даже две…
— Две? — дрожащим голосом сказала Галочка. — Если завтра у нас с тобой…
Она не договорила. Но мне и так все было ясно. Этот вопрос, можно ли вдвоем или втроем прожить на одну мою зарплату по крайней мере год, пока малыша можно будет сдать в ясли, мы уже обсуждали. Наши мнения разошлись: я заявил, что можно, а Галочка обозвала меня карасем-идеалистом.
— А ты знаешь, что шубку мама мне купила на свои деньги? — зазвенел голос Галочки. — Она мне подарила! Подарила, понимаешь?
— Ну, подарила… И ты ей что-нибудь подари.
— Да? Я не могу подарить даже тебе зимнее пальто. Мне стыдно, что ты круглый год ходишь в демисезонном.
— Но ведь деньги у нас есть…
— Да? Это деньги на квартиру! Или ты думаешь, что в твою двенадцатиметровую конуру можно пригласить гостей? — Теперь в голосе Галочки были уже слезы. Мне стало жаль ее.
— Галочка, я готов сделать, что ты захочешь. Ты это знаешь.
— Вот именно — только готов. А дальше твоей готовности ты не способен сделать ни шагу. Я из-за твоей готовности потеряла почти два года. Скажи: зачем я приехала в Губу? Из-за тебя. А ты… Ты обманул мои надежды. Ты же отлично знал, что я не собираюсь в Губе жить вечно. Только из-за тебя. Знал ведь? Конечно, знал.
Да, я это знал. И чувствовал себя перед ней глубоко виноватым: не оправдал надежды! Мы добрались до дому.
— Я не пойду к тебе, — тихо, но упрямо сказала Галочка.
— Что за глупости! Уже двенадцать, — возмутился я и силой затащил ее в подъезд.
— Я к тебе больше не пойду, — непреклонно повторила Галочка. — Я не хочу больше жить так. Я понимаю, тебе нравится Губа, тебе нравится даже твоя идиотская работа — мальчик на подхвате!..
Она подняла на меня полные слез глаза — впервые я видел в ее глазах слезы!
— Я хочу, чтобы у нас с тобой был свой дом, — хороший, настоящий. Я хочу, чтобы к нам приходили друзья, чтобы у нас было весело. И я хочу, чтобы ты перестал плыть по течению. Ты должен бороться, Валя. Нельзя так жить, понимаешь? Нужно добиваться какой-то цели. А какая у тебя цель? Ты переползаешь изо дня в день по указке Василия Николаевича. Сегодня — квартирная склока, завтра — вообще ложное дело… А я хочу гордиться тобой. Я хочу, чтобы тебя уважали, ценили!
Я вздохнул — против воли. Я понимал ее: все, что она говорит, — сущая правда. У меня у самого такое чувство, что Василий Николаевич специально для меня откапывает самые нелепые, самые идиотские дела — откапывает в горотделе милиции под видом шефской помощи. И цыпленком он зовет меня одного, и выговоров навешивает на меня больше всех. Что правда, то правда. Конечно, меня это тоже злит и обижает, но уж не до такой степени, чтобы драпать куда глаза глядят. То же самое с нашей комнатой, да и с демисезонным пальто, в котором я хожу круглый год. Да при желании можно хоть завтра купить зимнее — только бы оно понравилось Галочке. При желании хоть завтра нашу конуру можно превратить в уютное семейное гнездышко — на здоровье! Разве я против? Но, наверное, я не прав. Нельзя ко всему на свете подходить со своей меркой. Надо в конце концов посмотреть на мир и глазами Галочки, коль ты ее любишь и хочешь видеть своей женой. Что плохого в ее желании иметь свою квартиру, полную достатка, и мужа, которым можно гордиться? И главное, я знал, что нужно для этого сделать: я отработал обязательные три года, и теперь никто не имеет права держать меня в Верхнегубинской прокуратуре. Завтра заявление на стол — через две недели ты свободен…
— Галочка, я сделаю все, как ты хочешь. И подам заявление, как только…
— Опять «как только»? Сколько уже было этих «как только»! И почему ты сделаешь, как я хочу, а не как ты хочешь? А ты чего хочешь? Ты боишься расстаться со своим Телегиным? Тебя здесь все знают — да? Ты боишься расстаться со своей конурой, потому что лучше у тебя никогда не было — да?
— Я сделаю все, как надо. Только я должен закончить последнее дело.
— Какое последнее? У тебя их вечно столько — последних!..
— Заявление Зорянкина. Галочка, пойми меня правильно…
— Да ты вообще его не имеешь права вести, — с горечью сказала Галочка. — Я удивляюсь, как Василий Николаевич до сих пор еще не догадался, что ты в этом деле запутался, словно… Ты ж не новичок, Валя. Я просто с ужасом думаю о том, что будет, если Василий Николаевич или прокурор узнают о том, что ты дал честное слово искать… Боже мой, это ведь надо додуматься, что искать! С ума ты сошел, что ли? Зачем все это тебе? Почему ты всегда впутываешься в дела, которые к твоей работе не имеют никакого отношения? Тебе жалко этого Зорянкина? Тебе всех жалко, ты готов оправдать всех подследственных. Уйди ты из прокуратуры, нечего тебе здесь делать с твоим характером.
— Галочка… А ты знаешь, что мне сказала главврач? «Теперь жизнь больного в ваших руках». Понимаешь, что это значит?
— У тебя каждый раз так получается, что в твоих руках оказывается если не жизнь, то судьба. Ты все преувеличиваешь.
— Но как же, Галочка? Это ж люди. Даже если они и ошибаются… Разве у тебя никогда не возникало желания понять, что случилось с этим человеком?
— С каким человеком? С подследственным? Зачем тебе это нужно? Твой долг установить истину и квалифицировать состав преступления. Почему ты вечно методы следствия путаешь с целью?
— Но…
— Что «но»? Я не права? Ведь тебя все время ругают, а не меня. Ты должен немедленно прекратить это ложное дело. Подумай хотя бы о том, в какое положение ты ставишь Андрея Всеволодовича. Зачем ты возбудил дело? У тебя нет для этого никаких оснований, кроме твоего дурацкого честного слова.
— Почему нет никаких оснований? Авария была? Была. Человек пострадал? Пострадал…
Галочка посмотрела на меня с таким невыразимым сожалением!..
— Галочка, почему ты так плохо обо мне думаешь? — с тоской вырвалось у меня.
— Я не думаю, а знаю. Пусти меня, я пойду домой.
— Галочка!
— Пусти. Не провожай меня, я сама дойду. Иди спать, завтра тебе рано вставать — проспишь.
И она ушла. Кажется, впервые ушла одна, а времени — час ночи! Какой же я болван!
Я лежал под теплым пушистым одеялом и курил. Но сон ко мне не шел. Меня мучили стыд и раскаяние. Как я мог отпустить ее одну? И зачем я вообще ее отпустил? Последний месяц она к своей бабке-пенсионерке почти не заглядывала. После работы мы с ней катались на лыжах или шли в кино. Потом ужинали в столовой или в кафе, а то набирали чего-нибудь в гастрономе и устраивали пир дома. Я был счастлив. Я был бы совсем счастлив, если бы у нас с ней каким-нибудь образом разрешился этот проклятый вопрос со свадьбой. Но Галочка никак не желала устраивать свадьбу в «Металлурге»: «Устраивать свадьбу в ресторане, по-моему, могут только умалишенные. Ты подумай: будем мы с тобой сидеть посреди зала, а вокруг — пьяные физиономии. И будут орать: «Горько!» Ужас. Я еще с ума не сошла».
Однажды она, вернувшись от родителей, проговорилась: «Я советовалась с мамой. Она не возражает, чтобы мы временно пожили у них».
Не возражает? Ну — извините. Тогда я возражаю. Когда я был дворником, ее мама обо мне знать не желала. Ее мама ничего не имела против, чтобы у ее совершеннолетней дочери был любовник, пусть даже д в о р н и к с н а ш е г о д в о р а, но знать его?!
Ее маму я близко видел лишь раз. Я почувствовал на себе чей-то изучающий взгляд и выпрямился. Я сразу догадался, что эта хорошенькая дамочка в модных высоких сапожках и элегантном серо-голубом пальто и есть Галочкина мама. Возможно, и до нее дошли слухи, кто на самом деле дворник с нашего двора и какое отношение он имеет к ней самой, вернее — к ее дочери. Иначе чем объяснить этот бесцеремонный оценивающий взгляд?
Мы ничего не сказали друг другу, хотя я, как и положено благовоспитанному дворнику, поклонился жительнице моего участка. А она, как и положено благовоспитанной даме, тоже слегка кивнула в ответ. Потом она прошествовала к воротам, а я опять стал усердно долбить лед на тротуаре.
Вот и все. Больше мы не встречались. Мы оба инстинктивно избегали встреч: оба были, как я понимаю, шокированы первой встречей. О н а: ведь надо же, моя Галочка, моя умница и красавица, влюбилась в такого вахлака! Да из него никогда не выйдет путного юриста. Дворник — вот его место и призвание! Но я уверена, что это увлечение несерьезное. Пройдет. И вмешиваться в это дело не нужно — Галочка сама все поймет. Пусть пока позабавится пикантной ситуацией.
А я: если меня заставят улыбаться этой дамочке, я повешусь на собственном галстуке!
Более конкретного мнения о Галочкиной маме у меня, естественно, не было. Да и как можно судить о человеке по одному взгляду? Но ее взгляда для меня было достаточно и одного. Удав и кролик.
С Галочкой мы о ее родителях не говорили никогда. Видимо, она знала мое мнение о своей маме, а может, инстинктивно чувствовала, что ничего путного из этого разговора не получится. Я думаю, она была даже рада, что мы оба старательно обходим тему «мама-папа». Я знаю, ее любовь ко мне была далеко не сладкой, и она не раз плакала в мою подушку (еще там, на квартире дворника), чувствуя себя глубоко несчастной.
Это бывало после очередных именин или какого-нибудь другого праздника у Галочкиных родителей. Галочкины родители любили отмечать праздники. Квартира у них была на втором этаже, и в такие «красные дни» из открытых форточек, а летом и из окон лилась музыка, доносился смех женщин, возбужденных вином и тягучим аргентинским танго. Аргентинское танго в этой квартире обожали до одурения. Я считал: раз, два, три… Потом бывал небольшой перерыв с тостами и закусками и снова аргентинское танго: четыре, пять, шесть… Я знал: больше десяти танго Галочка не выдержит. Я бесшумно ходил под освещенными окнами и считал аргентинские танго…
Галочка выскакивала из подъезда возбужденной, взбудораженной. Она пахла сладкими духами, дорогими кушаньями и коньяками.
А потом плакала. Она билась головой, стараясь вытряхнуть из нее коньячный угар и одурманивающий шепот в ритме аргентинского танго: «Ах, Галочка, если бы не моя преждевременная седина!..», «Ах, Галочка, почему вы не родились лет на десять раньше?..», «Вы, Галочка, богиня, вышедшая из пены морской!..»
Но она плакала без слез. Слез на ее чистом и ясном лице я не видел никогда. Она всхлипывала словно обиженный, но тем не менее любимый в семье щенок. Щенку не дали эклера, а он не только чуял запах крема, но даже видел эти эклеры на столе. И Галочка всхлипывала, спрятав лицо в подушку, а я гладил ее шелковистые, мягкие волосы и шептал какие-то фальшивые слова утешения. Мне тоже было горько и обидно, что эклер Галочка увидела на чужом столе. «Валя, как мне хорошо с тобой! Ты добрый и славный… И теплый…»
Вдруг она спохватывалась и вскакивала:
— Сумасшедший! Гости уже разошлись!
И я ей помогал одеваться, и она пахла чужими сладкими духами, а меня опять начинали мучить сомнения: любит не любит?
Уже одевшись, она на секунду прижималась ко мне — покойная и счастливая, и проводила по моему лицу теплой ладошкой: «Не серчай, будь умницей, мой хороший…» И ради этого мгновения я готов был ей простить все. Даже аргентинское танго.
И какой же я идиот — отпустил ее в ночь, в неизвестность… Но я знаю: она меня поймет и на этот раз. И простит. Проведет по моему лицу теплой ладошкой и скажет: «Глупый ты, глупый. Если бы я тебя не любила, я бы давным-давно от тебя уехала. Спи, я к тебе еще приду».
И с этим, наконец, я уснул.
Утром я, естественно, проснулся поздно, завтракать в столовую идти времени не было, и я ограничился тем, что нашел на подоконнике. А на подоконнике я нашел немного: половину черствой сайки и несъедобный сырок. Сырок я выбросил, а полсайки кое-как прожевал с холодным чаем. И в прокуратуру явился с десятиминутным опозданием.
Все, включая Галочку, были уже на место. Ждали меня. Иногда по утрам Василий Николаевич проводит с нами летучку: как у кого движутся дела, что надо делать в первую очередь, на что обратить особое внимание… И тэ пэ.
На этот раз особое внимание Василий Николаевич обратил на меня.
— Если ты, цыпленок… — В этом месте шеф едва не запел от удовольствия — таким сияющим вдохновением озарился его любящий, обращенный только на меня взгляд! — …силен в арифметике, то тебе не трудно будет подсчитать, сколько это — десятью пять.
— Пятьдесят минут, — быстренько сообразил я, что эта арифметика, как говорит Телегин, «пахнет керосином».
— Почти час, — согласился с моими вычислениями Василий Николаевич. — А теперь раздели свои сто двадцать ежемесячных рублей на сто шестьдесят среднемесячных трудовых часов. Затрудняешься? Тогда я подскажу тебе, сколько государство должно вычесть из твоего оклада за сегодняшнее опоздание.
Но я уже и сам подсчитал:
— Семьдесят копеек, Василий Николаевич.
— Всего-то? — разочарованно протянул шеф. — Недорого государство ценит твой труд, однако. Ну что ж, перейдем тогда к повестке нашего заседания. Как у тебя, Галочка, обстоят дела? Сколько малолетних преступников добавилось за истекшую неделю в нашей патриархальной Губе?
После Галочки шел Волошевский. За Волошевским — Телегин. Но Телегина — мрачного, в дым расстроенного — Василий Николаевич почему-то тревожить не стал (уже успел сводить его «на разговорчик»?), а обратил свой лик ко мне:
— Итак, дела у трех следователей почти в ажуре. А что нам скажет четвертый? Чем ты занимался вчерашний день?
Как будто не знает! «Если ты, цыпленок…» Я ощутил непреодолимое желание пропеть ответ шефу таким же фальшиво-участливым фальцетом: «Если вы, Василий Николаевич, сильны в памяти, то, видимо, не забыли о том, что в столе у вас лежит подписанное мной вчера постановление о возбуждении уголовного дела по заявлению гражданина Зорянкина А. Ф., а следовательно, я вчера занимался тем, что вел следствие по этому самому заявлению вышеозначенного гражданина…»
— Так чем ты вчера занимался, Зайцев? — елейным голосом повторил свой вопрос шеф.
— Выяснял, скрипит ли тумбочка в медпункте доменного цеха, — буркнул я неожиданно для самого себя.
Мгновенно левая бровь шефа взлетела выше правой… А про моих коллег и говорить нечего. Даже мрачный Телегин порозовел.
— Экий ты прыткий… — оборвав смех жестом руки, удивился Василий Николаевич. — Выяснил?
— Почти.
Новый взрыв хохота, конечно. Включая и изумленное «Ну-у?» самого шефа. Только Галочка, уткнувшись носом в бумаги, делала вид, что ее этот смех не касается совершенно.
— Смех вполне заслуженный, — задумчиво сказал Василий Николаевич. И, поняв, что меня занесло, приказал: — А ну, пройдем ко мне на маленький разговорчик!
Опять! Напросился…
Когда мы вошли в кабинетик шефа и расселись по своим местам, а Василий Николаевич, против обыкновения, забыв о портсигаре, забарабанил по столу, я понял, что дело в самом деле… О господи! Заговариваться стал… Плохо, одним словом, твое дело, товарищ Зайцев, — даст он тебе прикурить за скрип тумбочки!
Но шеф против ожиданий был грустен.
— Скажи, пожалуйста, ты все-таки хочешь уйти из прокуратуры?
— Это почему? — удивился я. — Ведь я же объяснил свою точку зрения!
— Вот именно, — оживился несколько Василий Николаевич. — И не далее как позавчера. А сегодня опять устроил спектакль. Ты думаешь, мне доставляет удовольствие слышать ваш жеребячий гогот?
Я промолчал. Да и что можно сказать в ответ?..
— М-да, — извлек-таки из кармана свой знаменитый портсигар мой шеф. — А я вот, сейчас припомнил, до твоего появления в прокуратуре особого смеха не слышал. И что в тебе такое? — с любопытством уставился на меня шеф. — Никогда бы по внешнему виду не сказал, что ты способен разложить целую прокуратуру! Это ведь не фунт изюму — городская прокуратура. А вчера, между прочим, ты меня благодарил за информацию… Не забыл?
— Не забыл.
— Рад за твою блестящую память… Так что же мне делать в данной ситуации? Я ведь пока размышляю, а прокурор будет не размышлять, а действовать. Разве ты это еще не понял?
— Понял, Василий Николаевич.
— И вот я гляжу на тебя и размышляю: к какому же выводу придет прокурор? Следователь вроде и неплохой, а за что ни возьмешься — один скрип тумбочки. Однако и выгнать тебя из прокуратуры нельзя — ты, оказывается, у нас Шерлок Холмс.
— Это в каком роде? — опешил я от неожиданности.
— Да в прямом. Главврач больницы на это дело по заявлению Зорянкина просила назначить тебя. Говорит мне по телефону: «У вас работает очень талантливый следователь». Это она про тебя говорила — «очень талантливый».
— Ну и ну!.. Вера Петровна сначала звонит… очень талантливый?.. А потом — честное слово?.. Ну, знаете ли! Василий Николаевич, я… даю вам честное слово, что… — Опять честное! Проклятье!
— Ну и что? — уставился на меня Василий Николаевич. — О чем твое честное слово?
— Да вот… Я впервые узнал!
— О своей чрезвычайной талантливости? — с усмешкой перебил меня шеф.
— Да откуда мне знать эту Веру Петровну? — взмолился я. — И вообще: раз просят меня — зачем это дело поручать мне?
— А кому? — удивился шеф. — Неужели я не знаю, кто из вас на что способен?
Меня даже пот прошиб: ну и Вера Петровна! Вот ведь… «Очень талантливый!» Как шеф не проговорился об этом разговоре с ней в следовательской?..
Я сидел в какой-то прострации, и мысли в голове копошились вялые и бесформенные. Я знал, что должен сделать что-то очень важное, может быть, самое важное в моей жизни, и сделать притом немедленно… Но что? И когда, наконец, это самое важное определилось в слове «Галочка» и я открыл рот, чтобы спросить у Волошевского, а где же она, дверь медленно отворилась, и раздался робкий голосок:
— Сюда можно?
Любаша? Ах, да! Я должен оформить ее показания протоколом…
— Здравствуйте, — сказала она и вдруг улыбнулась: — Как у вас здесь хорошо!
Хорошо? Я с недоумением огляделся: пять впритык друг к другу канцелярских столов, два шкафа, громоздкий сейф, где мы храним вещественные доказательства, фотоаппараты и прочий криминалистический инвентарь, тумбочка с графином… Все старое и порядком обшарпанное.
— Как у вас светло, солнечно! — восторженно повторила Любаша, и повторила с таким восхищением, что даже Волошевский оторвался от своего «леденцового дела», поглядел на окно, сквозь которое лился неяркий зимний свет, и улыбнулся.
— Вы знаете, — доверительно сказала Любаша, подавшись ко мне через стол, — я думала, что в прокуратуре на окнах должны быть решетки, в коридоре часовой и вообще…
Мы с Волошевским рассмеялись. Ай да Любаша!
— А у вас, — продолжала Любаша, нисколько не обидевшись на наш смех, — как в бухгалтерии.
— Так мы и есть бухгалтерия! — развеселился Волошевский. — Воришки забираются в кредит, мы их ловим, определяем дебет и конфискуем сальдо.
Любаша во все глаза глядела на Волошевского.
— Дебет… кредит… — растерянно проговорила она.
— Ну да! Дебет, кредит… Вот вы сжульничаете, заберетесь в государственный карман… — На лице Любаши отразился ужас — Это и будет незаконный кредит. А мы вас уличим, и прокурор потребует осудить вас на пять лет. — Любаша сидела ни жива ни мертва. — Это и будет расчет по дебету.
Пожалуй, он прав: даже римляне считали вора находящимся в просрочке.
— Давайте, Любаша, — перебил я ее страхи, — подведем некоторые итоги.
— Давайте, — с готовностью согласилась Любаша.
И мы подвели некоторые итоги: когда и при каких обстоятельствах поступил в медпункт Зорянкин, где лежала его одежда, как часто и по какому поводу приходил в медпункт Кружилин.
Любаша читала протокол медленно, но у меня было такое чувство, что она его не читает, а… чего-то ждет.
— А дальше что? — подписала она наконец.
— Дальше? А ничего, на сегодня хватит. Повестка вам нужна?
— А зачем?
— В повестке мы указываем, сколько вы времени пробыли у нас.
— Не знаю, — протянула Любаша. — Может, и нужна.
Я выписал повестку, поставил время прихода и ухода.
— Держите.
— А вы сегодня… — прошептала Любаша, глядя в повестку.
— Что сегодня? — удивился я скорее не вопросу, а тону — столько в нем было мольбы!.. Неужели отчим прижал? Бедная Любаша, так ты и живешь со страхом, даже мой телефон тебе не помог.
Я вышел из-за стола, подал ей шапочку, которую она успела снять, изучая протокол… А Любаша все мяла и мяла в руках эту шапочку! И вдруг, побледнев, подняла на меня умоляющие глаза:
— Так вы сегодня…
— Моя помощь потребовалась? — улыбнулся я Любашиным страхам.
— Ой, придете! — обрадовалась Любаша так искренне, так громко, что я не знал, куда мне деваться от ее восторга.
— Да, да…
Я услышал за спиной шорох, оглянулся… На пороге стояла Галочка.
Галочка чуть подвинулась, пропуская Любашу, и на ее прекрасном лике мелькнула саркастическая улыбка. О, конечно, она все поняла с первого взгляда! Она мгновенно поняла, с кем я ш л я л с я вчера весь вечер, когда она страдала с билетами на Бергмана. Так страдала, что даже уснула.
— Галочка!
Галочка погасила усмешку и повела головой в сторону Волошевского. А, ну, конечно! Уж что-что, а этикет Галочка выдержит в любых обстоятельствах. Даже если ее поведут на эшафот, она подкрасит губки и не проронит ни слезинки. А я плевать хотел и на этикет, и на Волошевского! Пусть язвит, если ему это доставляет удовольствие. У меня скверно на душе, я вообще не нахожу себе места после вчерашнего объяснения с Галочкой, а тут еще Любаша приплелась! А, черт бы их всех побрал!..
Я вернулся к столу, попытался собраться с мыслями. О чем мне сегодня говорил Василий Николаевич? А, да! Хочу ли я работать в его прокуратуре… Навязчивая идея, что ли?
Загремел телефон. Трубку взял Волошевский — обожает говорить по телефону!
— Товарища Зайцева? Да, это горпрокуратура… Хорошо, даю вам товарища Зайцева.
С милой улыбочкой протянул мне трубку:
— Везет тебе на женщин сегодня!
Галочка при этих словах одарила меня таким взглядом!.. Провались ты в тартарары со своими шуточками, Андрей Всеволодович!
Я так и не понял, кто это звонил. Но главное понял: Кружилин, вызванный на допрос к двенадцати, прийти не может из-за сердечного приступа. Прописан постельный режим.
— И надолго? — Одно к одному! Теперь он меня своей стенокардией будет с месяц водить за нос…
— Трудно сказать, — ответила трубка приятным женским голосом — врач, видно. — Возможно, вам удастся с ним побеседовать к концу следующей недели.
К концу? К концу следующей недели уже приедет Бурков!
— Что вы сказали?
— Простите. Это я не вам. Извините. Спасибо за сообщение. Пусть Петр Алексеевич выздоравливает.
Вот так. Одно к одному. Любаша ничего не знает, зато Галочка все знает, а у Кружилина стенокардия. А все свидетели… А где они, кстати?
Я выглянул в коридор — сидят на диване. Такие разнаряженные, такие важные… Да они что, сегодня на работу не выходили совсем?
— Здравствуйте, граждане, — в изумлении разглядывал я надушенных, чистеньких — хоть в кино снимай! — слесарей. — У вас сегодня отгул?
— Никак нет, — поднялся с дивана Воронский, и его узкие глаза-щелки совсем пропали в лукавой усмешке. — Нас сегодня вызвали в прокуратуру, — протянул он мне руку.
И остальные двое — тоже с чувством — пожали мне руку. А я, еще раз оглядев их праздничные наряды, невольно рассмеялся:
— Прогул по вине прокуратуры?
— Да вы что? — даже возмутился Ветлугин, и его рыжий чуб, насильственно приглаженный к остальной шевелюре расческой и бриллиантином, вздыбился по-петушиному. — В нашей бригаде прогулов не бывает.
— Но ведь я же в повестке вам укажу время прихода!
— Ничего, товарищ следователь, не беспокойтесь, — все понял с полуслова Воронский. — Мы — аварийщики, работаем, когда нужно. Лишнее не получаем.
— А сегодня, значит, на комбинате аварий быть не должно? — недоумевал я.
— Не будет, — заявил Воронский. — Все знают: бригада Воронского вызвана в прокуратуру — аварий не делать.
— У вас такой уговор с цехами?
— Совершенно верно, — подтвердил Воронский, и я невольно рассмеялся: ну и плут! Этот и в обвиняемых не пропадет. — Авария — она ведь как делается? — объяснял Воронский. — На риске, товарищ следователь, делается. А когда знаешь, что за твой риск расхлебывать кашу некому — самому себе эта авария дороже выйдет. Я бы на месте директора вообще аварийные бригады ликвидировал. Правильно я говорю, товарищи аварийщики? — обратился бригадир к слесарям?
— О чем разговор! — дружно поддержали слесари. — Мы уже проверяли, все как по нотам: нас на работе нет — и аварий нет.
Ну и народ! Эксперимент по безаварийной работе комбината.
— Ну, ладно, ребята, — откашлялся я от смеха. — Вы, я вижу, настроены весело, а дело у нас с вами довольно горькое. — Улыбки с физиономий парней смыло. — Садитесь, садитесь… — Сам я присел с краю — на валик дивана. — Вот объясните мне, пожалуйста: могло ли так произойти, что вы вашего поммастера в домну спустили раньше времени? Ну, до того, как в межконусное пространство приехала эта самая глина?
Парни посмотрели на меня с интересом — видать, уже сами над этим вопросом думали. Переглянулись. Наконец бригадир деловым тоном спросил меня:
— Это как — для протокола или так?
— Ишь ты! А если для протокола, то показания будут другие?
Воронский заулыбался, однако отнюдь не виновато, а хитровато прищурившись, повернулся к слесарям, что-то, очевидно, изобразил на своей круглой физиономии очень важное, потому что лица у парней слегка вытянулись.
— Кхм… — откашлялся Воронский, «посовещавшись» с парнями. — Вопрос, надо полагать, серьезный…
— Вполне серьезный, — подтвердил я.
— Как бы тут не ошибиться, — забеспокоился бригадир. — Это дело-то такое… Скажешь для личного интереса, а тебя р-раз — и на мушку.
— Ладно, ладно! — сказал я, чуть повысив голос. — Выкладывайте!
Воронский вздохнул. И оба его напарника тоже вздохнули — чуть позже.
— Значит, могло быть такое?
— Так он же, наш поммастера, — наш начальник, — уклончиво начал Воронский. — Раз сказал — надо, значит — надо.
— Что надо? Лезть в домну?
— Ну, это самое, естественно.
— Так он это сказал, выходит, самому себе?
— Ну… Так выходит.
— А какого вы черта ему не подсказали? — взорвался я. — Сами не полезли, а его засунули?
Парни повесили головы.
— Знали вы о том, что в межконусном глины нет?
Воронский поднялся, выпрямился, и его круглое, полное лицо слегка побагровело:
— За кого вы нас принимаете, товарищ следователь? Мы что, фашисты? Да если б я знал, что там нет глины…
— Сам бы полез?
— А может, и полез, — с вызовом заявил Воронский, а его слесари подтвердили это заявление бригадира дружными кивками.
Хм… Видимо, не знали. Но все равно чувствовали, что с домной что-то неладно. Опыт у них, конечно, богатый — не подвела интуиция. А вот остановить поммастера духу не хватило: начальник смены нервничает, торопит, сам поммастера злится… Понятно.
— Ладно. Пошли писать протокол. С кого начнем?
— С меня, конечно, — сказал Воронский несколько обиженно. — Я — бригадир, мое слово первое.
Ну и намаялся я с протоколом этого бригадира! В жизни не встречал более упрямого свидетеля — к каждому слову придирается, каждое слово повернет и так, и эдак… Три бланка испортил!
— А как же, товарищ следователь, — рассудительно убеждал меня Воронский, и глазки-щелки при этом слегка прикрывались. Мы тут вам наговорим чего, а человек пострадает.
— Уже пострадал.
— Так один пострадал — ладно. А зачем страдать второму?
— Это какому второму? Кого вы имеете в виду?
— Дак вы ж сами знаете, товарищ следователь, — заулыбался Воронский, и его глазки-щелки совсем пропали. — Вы ж все сами знаете…
Вот тип!
— Ну, хорошо, а если я докажу, что нарушение техники безопасности все же было?
Воронский продолжал улыбаться.
— Вам виднее, товарищ следователь. Вы, значится, наше дело знаете лучше нас.
Вот и поговори с таким!
Его напарники оказались не менее упрямые. И когда я все три протокола свел вместе… Три копии! Ну и Воронский… Поработал. Выгородил-таки Кружилина. Единственное, что мне из них удалось «выудить» — когда эта чертова глина приехала наверх, они не знают. Не видели. Но это такой хлипкий аргумент!.. И Галочка куда-то исчезла.
Наконец-то мы остались одни. Но, боже, какой у нее неприступный вид!
И вдруг меня осенила гениальная мысль: ладно, мама так мама, куда от нее денешься? Все равно рано или поздно, а познакомиться придется. Раз Галочка так хочет — быть по сему. Я откашлялся, набрал побольше воздуха и выпалил:
— Галочка, я согласен.
Галочка подняла голову и посмотрела на меня… Безучастный такой взгляд.
— Давай, Галочка, в субботу смотаемся к твоей маме… Понимаю: надо. А в воскресенье — в Зорянку. Может, тетя Тася вернулась? Живет одна… Я ведь обещал навещать ее, а последний раз когда еще видел!.. А знаешь, какая она добрая? «Неужто Валик Зайцев? — говорит. — Следователем будешь? Бандитов будешь ловить? Правильно, Валик, лови их… А был такой тихий-тихий…» Знаешь, Галочка, она нам всем была вместо матери. Своих пятерых да нас восемнадцать. И каждый день ездила в детдом из Зорянки по узкоколейке. Давай, правда, так и сделаем: в субботу рванем к твоей маме, а в воскресенье…
— К своей маме я «рвану» сегодня, — вдруг выпалила Галочка.
— Да? — растерянно пробормотал я. — Сегодня? А Василий Николаевич знает?
— Знает, — отрезала Галочка. — Я у него взяла день без содержания.
Я похлопал глазами. Сегодня — значит, вечерним. А день без содержания — это понедельник. Три дня в Городе, и все три без меня. Зачем ей эти три дня? Я почувствовал, как земля уходит у меня из-под ног.
— Галочка…
Видимо, у меня был такой жалкий вид, что Галочка вдруг встала и сказала:
— Пошли обедать.
С Галочкой мы обычно обедаем в ресторане-столовой «Металлург». Это в квартале от «судейского дома». В нашей Верхней Губе «Металлург» — единственная приличная едальня, недаром она носит такой пышный титул — «ресторан-столовая».
В «Металлурге» официантки обслуживают даже днем. Это удобно хотя бы с той точки зрения, что в ожидании заказа можно поболтать. Чаще всего наши застольные беседы сводятся к критике моей личности и моей работы. А поскольку это одно и то же, то за что бы ни взялась. Галочка, финал был одинаков: я плох. Но свою критику она заворачивает в такую изящную упаковку, что слушать ее все равно и приятно, и интересно. И я с удовольствием хожу в ресторан-столовку.
Но на этот раз обед был грустный. Галочка держалась надменно и независимо. А я — глупо.
— Как ты сейчас напоминаешь свою мамашу! — сказал я с тоской.
— Сделал открытие! — фыркнула Галочка. — Было бы удивительно, если бы я тебе напомнила не свою, а твою мамашу.
— Послушай, Галочка, что ты задумала?
— Поеду к своей мамаше, которую я тебе так напомнила.
— Ты поедешь вечерним?
— Разумеется, не дневным.
— Сегодня?
— А ты этого еще не понял?
Это я понял, к сожалению, еще час назад. Но я все никак не хотел в это поверить. Не хотел поверить, что она поедет в Город одна, без меня.
Обычно мы с ней выезжали в Город на воскресенье. Утром. В десять с минутами мы уже стояли с ней на привокзальной площади и окончательно утрясали план дня. После этого мы расставались: Галочка ехала поклониться к своим маме-папе, а я — в какой-нибудь музей, картинную галерею или библиотеку. В библиотеке она меня обычно и находила, и мы отправлялись с ней гулять по городу. Наш путь неизменно лежал через кассы кинотеатров, филармонии или эстрады. А прямо из театра мы неслись сломя голову на вокзал и прибывали в Губу в полвторого ночи.
В поезде утомленная Галочка обычно спала у меня на плече, и это были счастливейшие минуты в моей жизни. Я водил пальцем по ее бровям, по маленькому точеному носику, дотрагивался губами до пахнущих какими-то небесными духами волос. Галочка ворочалась, устраиваясь у меня на плече поудобней, но не просыпаясь. В конце концов ее головка оказывалась у меня на груди, и тогда я, если на нас не глазели, осторожно ее целовал. Но она все равно не просыпалась, а только сладко вздыхала.
Правда, иногда мы уезжали в Город и в субботу. Это бывало, когда Галочке надо было что-нибудь купить или просто потолкаться по магазинам. В воскресенье магазины работают только на рынках, а рынки Галочка недолюбливала. Но все равно домой, в Губу, мы возвращались вместе. И вот она едет одна, и не в воскресенье или субботу, а в пятницу.
— Я тебя провожу, ладно?
— Проводи лучше свою свидетельницу, — презрительно фыркнула Галочка.
— Галочка, что за глупости? У нее отчим — зверюга, устроил ей, понимаешь, домашнюю тюрьму.
— Меня не интересуют подробности твоих адюльтеров, — отрезала Галочка, вставая.
Адюльтеры?! Однако я успел прикусить язык — она и так на меня зла. И она ведь не сказала, что дорогу к вокзалу знает и сама? Не сказала. Ну и на том спасибо.
— Ты в прокуратуру?
— Да, в прокуратуру.
— Галочка, если Василий Николаевич спросит меня, скажи, что я на комбинате — по делу Зорянкина.
Галочка посмотрела на меня… Грустно как-то, безнадежно, нехорошо мне стало от ее взгляда. Может, она и хотела что-то сказать… Конечно, хотела, я это понял. «Ты не имеешь права заниматься этим делом!..» Я это от нее уже слышал, и мне так не хотелось еще больше ссориться с ней!..
— Галочка, я должен. Надо. Постарайся понять меня правильно…
Не слушает. Отвернулась, мне кажется, вздохнула… Но нет, я никогда не помню, чтобы она вздыхала. Подумала немного, словно взвешивая что-то или решая, встала и пошла в гардероб.
Я помог ей одеться. Я осторожно заправил белый локон под шапку. И в ту секунду, когда я дотронулся до нее, она замерла. Это продолжалось лишь мгновение, один краткий миг… Галочка резко повернулась к двери и выскочила из ресторана-столовки, так и не сказав мне больше ни слова.
Зачем я направился на комбинат? Со слесарями мне разговаривать вроде не о чем — все ясно. Кружилин лежит дома со стенокардией… Но и в прокуратуру идти!.. Сидеть напротив Галочки и ломать голову: зачем ей понадобился день без содержания? Лучше уж на комбинат — подальше от этой загадки с днем без содержания. А может, у ее мамы-папы что-то неладно? Сказала бы! И вообще, когда у Галочкиных мамы-папы что-то не так, болеют, скажем, она совсем не такая расстроенная, грустная… «Галочка, что ты задумала?» — «Поеду к своей мамаше, которую я тебе напомнила». Нет, с ее милой мамочкой все в порядке — в этом я уверен. Тогда что? А может, Василий Николаевич знает? «Я у него взяла день без содержания…» Конечно, он должен знать! Но обращаться к шефу с таким вопросом!.. «А я хотел об этом у тебя спросить: что у вас произошло? Поссорились? То-то, я смотрю…»
И вдруг я понял, что стою перед зданием заводоуправления. Да, да, мне что-то здесь нужно, я это еще вчера понял: надо сюда зайти… Но зачем? А!.. Японская чашка… Почему она разбилась?
Я поднялся на второй этаж, нашел дверь с табличкой «Проектно-конструкторский отдел», открыл, заглянул… Чистенький зал, столы, чертежные доски, кремовые шторы на окнах, лампы дневного света… Довольно уютно. Почему же тогда возненавидел этот уютный зал Зорянкин? Спросить бы у кого… Простова. Сидит у чертежной доски, задумавшись… О разбитой чашке тоскует? Как бы она меня не увидела: «Ах, товарищ следователь! Вы опять что-то ищете? Так если вы ищете Любашу…»
И вдруг я представил ее, Простову, в ремонтно-механическом. Эдакая грязно-ржавая дыра… Почему ее? Зорянкин ведь ушел туда! Три ступеньки вниз, за двести лет старинный цех врос в землю на добрый метр, а когда откроешь дверь — в лицо ударит густой букет из запахов горелого железа, горелого масла и еще чего-то горелого. И именно туда ушел из светлого зала с кремовыми шторами инженер-конструктор Зорянкин. Выпросил день без содержания… Нет, это Галочка выпросила. Но зачем, зачем?
Однажды Галочка пробыла в Городе целую неделю. Одна. Вот так же поехала в пятницу — мама у нее загрипповала, и по сему поводу на прокуратуру отбарабанила телеграмму. Галочка и умчалась. И сама, разумеется, тоже слегла у гриппозной мамы. Но день без содержания она тогда не брала. В понедельник позвонила, я даже не знал, что у ее мамы-папы есть телефон, и заявила: «Валька, передай Василию Николаевичу, что у меня температура тридцать восемь». — «А еще что, Галочка?» — «А еще скажу потом». — «Понятно, Галочка. А когда?» Я хотел приободрить ее, но она, наверное, себя и в самом деле чувствовала плохо, или ее гриппозная мама была рядом… «Я тебе позвоню потом». И я целую неделю ждал ее звонка. И жил один. А в пятницу, собравшись с духом — была не была, придется поздороваться с Галочкиной гриппозной мамой, — я тоже выпросил день без содержания, но только не у Василия Николаевича, а у Буркова, как вдруг она является сама: бледная, с температурой и с незакрытым бюллетенем. Не выдержала… И я всю неделю ее потом лечил. Не помню чем, но она говорила, что помогает, и все, помню, улыбалась: смущенно и немного виновато. И все твердила на ухо: «Хоть бы ты, Валька, не загрипповал». И я… Больница? Что мне здесь… Ах, Зорянкин!..
— Здравствуйте. Вам халат?
Зорянкин спал. Но впечатление такое… У меня вдруг дыхание перехватило: столько раз бывал в морге, а все равно каждый раз нужно себя пересиливать и убеждать, что раз человек родился, то все равно умрет. Рано или поздно, дома или на дороге… Философия, конечно, дохлая, но помогает.
— Это вы? — удивился Зорянкин.
И я в свою очередь удивился: почему он не здоровается? Или у них за всех здоровается дежурная?
— Скажите, Алексей Федорович, а вы знали… — Простову? Фамилия едва не соскочила с языка, — что за глупый вопрос? Конечно, знал, раз так на нее смотрит. — А… вы не могли ошибиться насчет глины? — кое-как переиграл я свой вопрос.
Молчит. Смотрит на меня, но… такое впечатление, что не слышал, о чем я его спросил. Я повторил — погромче. Теперь он понял, что я его спрашиваю не о… То есть, наоборот, о… О чем же я его спросил?
— Конечно, — оживился Зорянкин. — Я это так хорошо помню… Понимаете, у меня осталось такое ощущение, что конус пошел вниз, спускаться стал. И я с ним тоже. А там же… Если провалишься в домну… Провалиться, конечно, трудно, однако, понимаете…
— Понимаю.
— И еще знаете… Закрою глаза, а вижу этот самый конус: надраенный, словно шкуркой, поблескивает…
— Понятно.
— А вы не нашли? — Глаза у него не то что ожили, а просто расцвели. — Кто украл?
Я сделал неопределенный жест рукой: неизвестно, мол, пока.
— А я вот лежу, лежу… Все думаю. Вы правы: конечно, это сделал человек, который догадался, что моя кожа может понадобиться вам для следствия.
О! Он уже теперь думает о том, кто украл его кожу? Интересно девки пляшут, как говорит мой друг Телегин… Значит, права Вера Петровна?
— Похоже, что так.
Мы еще с ним о чем-то поговорили… Потом у меня вдруг как-то неосторожно вырвалось, что я был в семнадцатой комнате… Как он впился в меня взглядом! Вот дела… Да еще день без содержания… Нет, не до работы мне сегодня. Ничего не могу поделать с собой: говорю одно, а думаю совсем другое.
Галочку я уже не застал.
— Упорхнула твоя птичка, — любезно сообщил мне Волошевский. — Приветик, говорит, моему суженому.
— Давно ушла?
— След еще горячий.
Я выскочил в коридор, протопал вниз, на улицу, к автобусной остановке. Осмотрел всех ожидающих — Галочки не было.
— Давно автобус ушел? — спросил я женщину в голове очереди.
— Да уж околели все, ожидаючи.
Ладно. Пошла пешком? Вряд ли. Далеко, да и пешком Галочка ходить не любит. А может, она у меня сидит? Ждет… И ноги сами меня понесли домой.
Нет, ко мне она не заходила. Значит, пошла все-таки к своей пенсионерке пешком? Мороз сегодня детский, а времени у нее… Полтора часа до открытия кассы. Конечно, пошла пешком.
На этот раз мне повезло. Я как раз успел к автобусу. Втиснулся, кое-как пропустил за спиной двери… Поехали.
Галочка жила в Заречье. За плотиной. Вся Верхняя Губа делится на центр, или завод, вокруг которого когда-то селились управители, исправники, приказчики и прочий конторский люд, Верхний Увал и Заречье. В центре до сих пор сохранились каменные особняки управителя и заводского врача — там сейчас библиотека и детский сад. А чуть подальше за ними, к Губинке, — дома кричных мастеров, надзирателей… И уж совсем мелкий народишко — углежоги, возчики и цеховая обслуга — ютились в Заречье, в продымленном и грязном предместье. Здесь, в Заречье, все строили на скорую руку и из чего придется. И улицы здесь какие-то кривые, изгибаются вслед за излучинами Губинки, и тротуары в Заречье деревянные и скрипучие… В Заречье живут кто победнее, а поднакопил деньжат — перебирайся поближе к центру. Но зато здесь легко найти жилье, при желании можно снять даже полдома. И Галочка в Заречье устроилась не так уж плохо: дом у самой остановки, в доме две комнаты, не считая сенцев и кухни, а живет одна старуха пенсионерка.
— Здравствуй, милай, здравствуй. Сняжок-то отряхни, милай.
— Здравствуйте. Галочка дома?
— Ай нет, милай. Деванька твоя еще не обрелась.
Вот так номер! Где же мы с ней разминулись? Неужели она в Заречье потащилась пешком? А может, зашла в магазин и приедет следующим автобусом?
— Извините, бабуся. Пойду встречать.
— А ступай, милай, ступай. Щеколду охлопни, не забудь, милай.
Я встретил два автобуса. Безрезультатно. Семь часов. Поезд отходит в восемь двадцать. В одно мгновение я проделал несложные арифметические действия: автобусы ходят с интервалами в пятнадцать-восемнадцать минут, на площади Памяти павших нужно пересаживаться на вокзальный — еще пятнадцать минут, да десять минут езды до станции… Итого пятьдесят минут. А билеты начинают продавать за час до прихода поезда. Значит, она решила поужинать в кафе — в Город-то приедет ночью! — и сразу на вокзал. Проделав эти вычисления, я перешел улицу и запрыгнул в отходящий автобус.
На площади я поколебался: зайти еще раз домой? А вдруг она меня ждет? И так долго ждет, что уснула… При одном воспоминании о спящей Галочке, а спит она как котенок — свернувшись и сладко посапывая, у меня заныло сердце. Но я переборол себя и поехал на вокзал.
На вокзале Галочки тоже не оказалось, и я расстроился окончательно. Как все скверно, как все скверно… А вдруг она надеется на меня? А вдруг? Да что там ломать голову! У меня одна дорога, а у нее сто. Или наоборот? Запутался я с этими Галочкиными дорогами.
Я прошел в зал ожидания и сел на крайнюю скамейку, откуда видна касса. Мимо кассы она все равно не пройдет, если решила в Город ехать всерьез. Но это я узнаю через двенадцать минут.
Не люблю я вокзалы. Есть в их нетерпеливо-нервозной атмосфере какая-то пустота. Люди проходят через вокзалы, не замечая ничего, кроме расписания. Что-то жуют, не зная толком что, на чем-то сидят — им все равно на чем сидеть, лишь бы дождаться поезда, с кем-то в ожидании перемолвятся словечком — и тотчас забудут, о чем и с кем говорили, едва по радио объявят, что поезд такой-то прибывает через пять минут на путь такой-то. И уйдут, оставив после себя пустоту.
Я, наверное, никогда не забуду, как уезжал из Города после окончания института. С Галочкой мы тогда поссорились. И крупно. Я думал — навсегда. Она не хотела, чтобы я уезжал, я тоже не хотел с ней расставаться. «Ты ведешь себя как ребенок, — отчитывала она меня. — В аспирантуре есть место, ты — любимец у зав. кафедрой по праву. Скажи ему, что хочешь остаться в аспирантуре».
— Но ведь я уже получил назначение. Меня там ждут, Галочка!
— Кто тебя ждет? Тетя Тася? Твой детдом давно ликвидировали. А тебя в институте знают, у тебя круглые пятерки и по истории, и по праву. У тебя «серебряный» диплом — пойми же. Тебе только словечко сказать. Ну, хочешь, я пойду и скажу за тебя?
— Нет, Галочка, не надо.
— Но почему? Объясни, почему? Почему ты вообще решил ехать в эту Верхнюю Губу?
Ну, на последний вопрос ответить проще пареной репы. Когда в длинном списке видишь знакомый город… Городов я повидал уже достаточно. Красивые, интересные… Как в гостях. А домой все равно тянет. Только где мой дом? В моем положении, конечно, — куда ни направь!.. Все едино. А все же… Что-то должно быть у человека за душой? Не эта же дворницкая полуквартира… «Понимаешь, Галочка, как-то неловко, когда у тебя в паспорте вместо какого-нибудь там города или села, где родился, — прочерк…» Когда я доходил в своих путаных объяснениях до этого места, Галочка морщила свой носик, и я догадывался, что она перестает меня понимать. Да я и сам запутывался — почему меня все-таки тянет в Губу? Так ясно вдруг увижу, как вечно злой, крикливый конюх Николай манит меня на задний двор черным, иссеченным смоляной дратвой пальцем и, воровато оглядываясь, сует горсть нарубленного на дольки желтого, пахнущего подсолнечным маслом жмыха… «Подкорми, сопливцев, подкорми. Но нишкни!» — грозит он мне пальцем, предупреждая, чтоб жмых мы сжевали где-нибудь в укромном местечке — подальше от глаз заведующей.
— До чего мне надоели твои капустные воспоминания! — досадливо морщилась Галочка, и я замолкал пристыженный.
Еще труднее мне было ответить на другие ее «почему». Может быть, в самом деле, поговори я с заведующим кафедрой, у которого я, как считала Галочка, числился в любимчиках, мое назначение в Верхнюю Губу и переиграли бы. Может быть, в аспирантуре и в самом деле нашлось бы местечко для «серебряника» Зайцева. Но я-то знал, что этих мест в аспирантуре мало, а жаждущих так много! И, возможно, если бы я потряс своим «серебряным» дипломом, кого-нибудь из жаждущих я бы потеснил и кто-то бы потом проклинал меня до смертного часа. Да почему кто-то? Я ведь совершенно точно знал, кто из нашего выпуска рвется в аспирантуру, и я со всеми был в приятельских отношениях. И все они отлично знали, что я в аспирантуру не рвусь. Как я с ними после этого буду здороваться? Подавать или не подавать руку? При одной мысли, что моя рука, не встретив ответной, повиснет в воздухе… Холодный пот. Но разве все это Галочке объяснишь? «До чего мне надоела твоя капустная философия, Валька!»
И мы поссорились. Впервые за полтора года. И чего она вбила себе в голову, что я мечтаю о научной карьере? Разве факультативной латыни и цитат из Сальвия Гая[6] достаточно для того, чтобы считать себя претендентом в аспирантуру? Вышел бы из меня мало-мальски толковый следователь — и то слава богу!..
Где же Галочка? Неужели она меня разыграла? Уже объявили о подходе поезда…
— Галочка!
Я вскочил, подбежал к запыхавшейся Галочке, которая волочила за собой огромную кожаную сумку, купленную недели две назад. Значит, она все-таки заезжала к своей пенсионерке? Или эта сумка была у нас… у меня, то есть?
— Галочка!
Она одарила меня взглядом… Ледяное презрение! И я сразу сообразил, что надо делать. Я кинулся к кассе.
— Два билета на отходящий! Виноват… Один билет на отходящий.
Галочка попыталась всунуть мне за билет трешку — как это на нее похоже!
— Разве ты больше не вернешься? — испугался я своей догадки.
— А разве тебе некого провожать по вечерам? — вопросом на вопрос ответила Галочка.
— Галочка, что за ерунда? Что тебе взбрело в голову?
Последние слова утонули в реве сирены. К вокзалу подошел поезд, и Галочка, подхватив сумку, кинулась на перрон. Я догнал ее, отобрал сумку… Что она везет? Камни, что ли?
Вечерний поезд — дальнего следования. В Губе он стоит всего две минуты. Я едва успел посадить Галочку в вагон и забросить следом сумку, как поезд тронулся.
— Когда ты вернешься?
Я успел заметить только грустную улыбку. Я долго стоял на перроне, пока в чернильной темноте не растворились красные огни последнего вагона. У меня было такое чувство, что Галочку я больше не увижу никогда.
Я обошел вокзал справа и побрел в город пешком. Мне некуда было торопиться, меня никто не ждал, и никому я больше не был нужен.
С этим чувством собственной никчемности и ненужности я и проснулся на следующее утро.
Проснулся поздно, за окном брезжил мутный зимний рассвет, но уже можно было разглядеть стол, вешалку с пальто и парадным костюмом, лыжи — ее и мои, и даже голую стоваттную лампочку под потолком. Мрак и запустение. Разве это жилье для Галочки? Но если бы она сказала хоть слово, я бы из шкуры вылез, но купил приличную мебель и прочее. Нет, эта комната ее не устраивала ни голой, ни наряженной. Голая, я подозреваю, ее устраивала даже больше. Голая — значит, временная, значит, не все потеряно, настоящий дом и все остальное, тоже настоящее, — впереди. В Городе.
Она заставляла меня копить деньги. За три года я скопил три сотни. Я бы скопил и больше, но слишком уж много праздников. И хоть она сердилась, я всегда дарил ей дорогие вещи, я знал, что ей это нравится. Не столько, может, вещи, сколько сам факт: вот ведь, помню о ней, нахожу час-другой потолкаться по магазинам, не жалею денег на безделушку. Но мне и самому доставляет удовольствие купить для нее что-нибудь любопытное. Я знаю, что безделушка ее обрадует, на час-другой она уложит свои ежовые колючки и будет той Галочкой, которая мне даже во сне снится: ласковая и теплая, как котенок после сна.
И вот все пошло под откос — я это чувствую. Почему она уехала в пятницу? Почему уехала без меня? Зачем ей понадобился понедельник?..
У меня было такое чувство, что я медленно и неотвратимо иду ко дну. Иногда на пруду заплываешь так далеко, что берег едва виден, руки уже не молотят по воде, хотя отлично знаешь, что нужно собрать все силы, переломить апатию… Нужно. Знаю, что нужно. Но что я буду делать один всю субботу? А завтра — все воскресенье?
Коридор нашей многосемейной квартиры давно дрожит от топота и криков детей. Почему у нас с Галочкой не родился ребенок? Все бы решилось само собой. Я хотел, она… тоже вроде хотела! Однако как-то по-своему хотела. «Дети должны рождаться в браке, — с невеселой усмешкой говорила она мне в ответ на мое недоумение. — Тебя надо посадить на детскую преступность, тогда ты бы знал, что большинство правонарушений совершают подростки, у которых в семье между родителями нет согласия. Или вообще… внебрачные». Это я знаю. Как знаю, что брак совершает согласие — куптиас фацит консенсус…[7] А согласия-то у нас с ней… Да нет, бывало. Но как-то все по мелочам.
Позавтракал я в столовке. Вернее — пообедал. Галочка столовку не любит, даже презирает, мы с ней всегда обедаем и ужинаем в «Металлурге» или в кафе на площади Памяти павших. Но я сам обедаю в столовках иногда не из мести к Галочкиному «дворянству», как выражается мой друг Телегин, а из экономии времени. У меня всегда почему-то не хватает времени, никак я не могу научиться делать все так же быстро, как, скажем, Волошевский. «Ты из породы тяжеловозов, — любит надо мной язвить Василий Николаевич. — Ты сначала очень долго разгоняешься, а потом тебя никакими силами не остановить. Любое дело должно укладываться в Уголовный кодекс. А ты его стремишься раздуть до размеров Большой советской энциклопедии».
И никак не могу понять, почему так получается? Вот и по заявлению Зорянкина. Я понимаю логику Волошевского: раз свидетели говорят, что виноват сам… Все ясно. Но кто же тогда украл из медпункта одежду Зорянкина? А тут еще день без содержания! Зачем? Такая тоска на душе… Суббота, воскресенье… Зачем ей понадобились эти три дня без меня?
Субботу я кое-как убил: два кино, детективчик… А в воскресенье не выдержал — пошел к Сидоренкам: может, Василий Николаевич знает, зачем Галочке понадобился день без содержания? Но до Сидоренко я не добрался, ибо решил идти пешком — куда торопиться? — и мой путь лежал мимо заводского общежития — Василий Николаевич тоже жил на Рабочей, только в конце.
Проходя мимо общежития, я услышал за собой торопливые шаги. Оглянулся — за мной бежала Любаша.
— Ой, как хорошо, что я вас увидела! Как хорошо, мне так сегодня везет… — затараторила она безумно счастливым голосом, а у самой страх в глазах и смятение.
— Что случилось, Любаша? Отчим?
Молчит Любаша, потупилась, ковыряет носком ботинка снег. Значит, отчим прижал. Дознался, видно, где работает его падшая падчерица!
— Вот что, Любаша, — удивляясь самому себе, тоже обрадовался я этой встрече. — Так дальше не пойдет. Так жить нельзя. У вас есть тридцать рублей?
— Ой! — встрепенулась Любаша. — У меня на книжке даже больше.
— А книжка с собой?
— С собой, — обрадовалась неизвестно чему Любаша.
— Тогда пойдем в сберкассу. В центральной, на площади?
— На площади, — ответила Любаша, пристраиваясь ко мне в ногу.
Это хорошо, что в центральной: другие сберкассы в воскресенье не работают.
— Снимите со счета тридцать пять рублей.
Брать за нее билет я не собирался. Пусть спасибо скажет, что я буду присутствовать при ее объяснении с отчимом.
Когда Любаша услышала про билет до Рудянки, она с тревогой посмотрела на меня. Однако, кажется, так и не поняла, зачем мне потребовались ее тридцать пять рублей.
— Пишите, пишите: «Тридцать пять рублей, ноль-ноль копеек».
Я прикинул по часам: на поезд мы уже опоздали. Но, насколько я помню, на Рудянку днем уходят два или три автобуса. Я порылся в кармане, нашел монетку и бросился к автомату. Автобус на Рудянку отходит через полчаса, и билеты на него есть даже «сидячие». Понеслись, Любаша!
Любаша покорно семенила рядом.
— Как хорошо, что я вас увидела в окне. А то уж думала, плохой будет день. Не люблю выходных — не знаешь, чем заняться. А вас увидела — так обрадовалась, так обрадовалась.
Радость с нее слетела, когда я подвел ее к автобусу с табличкой «Верхняя Губа — Рудянка».
— Куда мы едем? — с испугом спросила Любаша, хватаясь за мой рукав.
— Как куда? — Вернем вашему отчиму те тридцать-рублей, которые не дают вам спокойно спать.
— Я… я не могу, — прошептала, заикаясь, Любаша. — Я… не поеду.
Она порывалась встать, но я ее удерживал на сиденье.
— Поймите, Любаша, это надо сделать, — уговаривал я ее. — Надо сделать, надо как-то перешагнуть через свой страх. Человек живет, чтобы смеяться, радоваться, а вы все время трясетесь от страха. Никто вас не посмеет тронуть, вы едете со мной, а я — представитель закона. Мне даже милиционеры козыряют, — попробовал я пошутить, но шутка действия не возымела.
— Нет, нет, — пыталась вырваться Любаша. — Не надо. Я думала, вы хороший человек, а вы… — закрыла она лицо руками и заплакала.
К счастью, вошел водитель.
— Все с билетами? Ладно, проверим в дороге.
И мы поехали.
Любаша успокоилась не скоро. И, успокоившись, почти до самой Рудянки упорно смотрела в окно, отвернувшись от меня.
Дорога на Рудянку шла через горняцкий поселок, мимо шахт и карьера, потом втянулась в тайгу. А тайга стоит заснеженная, умиротворенная, чистенькая… Деревья стояли так плотно, нерушимо, что казалось — перед тобой сплошная стена. И было в их непоколебимом равнодушии что-то вечное, непроходящее, как само Время, которое ты ощущаешь, но не можешь ни видеть, ни осязать. Это время, словно стремительная река, прихватит твою лодчонку на какой-нибудь безымянной пристани и понесет вперед, в неизвестность. Ты пытаешься бороться с течением, пытаешься обойти подводные камни и прийти на выручку к таким же пловцам, несущимся, как и ты сам, в неизвестность. Иногда тебе это удается…
— Хочешь знать, как на самом деле заканчивается твоя сказка о доброй капустке? — рассердилась на мои «капустные воспоминания» однажды Галочка. И, довольно точно копируя меня, затянула речитативом: — А когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, только посмеивались над доброй и глупой кочерыжкой, к утру превратившейся в сосульку…
Я был, помню, так ошеломлен… И стыдно, еще помню, было так, что не знал, куда глаза девать. А потом, успокоившись, сочинил такой ответный монолог: «А может, суть жизни как раз и состоит в том, чтобы не жалеть свои листки, даже зная, что над тобой будут смеяться друзья? Может, гораздо страшнее остаться одному — со всеми своими сорока одежками? И даришь ты ведь другим свои листки не потому, что так тебе хочется и так тебе лучше, а потому, что знаешь: иначе нельзя. Попробуй обособить свое «я» от «мы», и ты, несмотря на свои сорок одежек, околеешь и превратишься в ничто, не дожив до рассвета. Так дари же людям без жалости и не жди от них обязательной благодарности в ответ. Пусть тебе наградой будет лишь мимолетное слово, но это слово будет искренним и чистым, как луч, дарующий жизнь живому…»
Этот монолог я Галочке так и не решился произнести. И не только потому, что все это сумбур сплошной и дамская логика. Просто представил Галочку слушающей… «А с какой стати ты считаешь меня эгоисткой? У тебя есть к этому основания?» Нет, Галочка, у меня к этому оснований нет — вот поэтому я и отмолчался. Обидеть человека нетрудно. Даже когда имеешь все основания…
А за окном бесконечной лентой текла заснеженная тайга, автобус выл на увалах, скрежетал металл под полом, дорога сопротивлялась автобусу, и такое же сопротивление исходило и от Любаши, не желавшей возвращаться в свою Рудянку.
— Люба, почему вы не хотите увидеть своих родных? У вас ведь там кроме отчима есть и мать. Разве она вам не рада будет?
Любаша в ответ только передернула плечами. Как понимать твой ответ, Любаша? Не хочу — и все? Или: ну и что? Они мне столько насолили за девятнадцать лет, прожитых в их доме, что мне легче пойти на каторгу, чем переступить порог их дома…
Да, может быть и так — в жизни и не то бывает. Однако, Любаша, никогда зло, отвеченное на зло, не приносило добра. Это не то же самое, что в математике: минус единица, помноженная на минус единицу, дает плюс.
— Ладно, Люба, я пойду к вашему отчиму один. А вы меня подождите на автостанции. Где ваш дом?
Любаша наконец оторвалась от автобусного окна. Теперь она рассматривала свои ладони, затянутые в шерстяные перчатки.
— Машинистов, двенадцать, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — Возле вокзала.
Возле вокзала… Грустное это место — вокзал. Вот и у тебя, Любаша, с вокзалом связаны одни неприятности. А про меня и говорить нечего. Мне часто, Любаша, снится уходящий поезд, а я бегу, бегу за ним по рельсам… Разве догонишь поезд?
— Люба, у вас никогда не возникало желания догнать уходящий поезд?
— Догнать? — удивилась Любаша. — Поезда нужно не догонять, а встречать.
Мудрая ты, Любаша. Я как-то упустил из виду, что на вокзалах не только провожают, но и встречают. Сколько раз я встречал мою Галочку, пока она заканчивала институт! И с цветами, и с пирожками… А чаще — просто так.
«Галочка! Ты приехала? Неужели это ты?» — «Нет, — смеялась Галочка. — Это не я. Я сижу в библиотеке и долблю право. Понятно?»
Мне все было понятно, я подхватывал Галочкин портфель, кружил Галочку по перрону…
«Дурак ты, Валька. Разве можно целоваться на людях? Мы ведь не женаты…» — А это уже шепотом. На ухо. И убегала. К автобусной остановке. А потом… А потом Галочка уезжала. И вокзал мне казался пустой мусорной корзиной.
Но Любаша права: поезда все-таки надо не догонять, а встречать. Встречать с музыкой, с цветами!..
— Значит, Любаша, поезда надо не догонять, а встречать?
И опять Любаша передернула плечами в ответ…
— Что вас мучает, Любаша? Вы на меня сердитесь?
— Нет, — ответила Любаша, помедлив. — Не сержусь.
— А что же вас тогда мучает?
— Вам не понять.
— Неужели я такой тупой, что не понять?
— Вы не жили в общежитии.
А! Вот в чем дело! Товарки заели…
— Во-первых, Любаша, я жил не только в общежитии, но даже в казарме…
— У вас своя квартира, — перебила меня Любаша. — Вы ни от кого не зависите.
Ого! Откуда она знает, что у меня квартира?
— Да уж — квартира! — усмехнулся я. — Двенадцать квадратных метров. Сорок квадратных метров голых стен и двенадцать — грязного пола.
— Все равно это ваша квартира, — упрямо повторила Любаша. — А стены и потолок можно побелить. — Она подняла на меня свои темные заплаканные глаза. — А если бы вы побелили стены и потолок, покрасили пол хорошей краской… Я, например, очень люблю желтые полы — как яичный желток, и купили бы хорошую светлую мебель… сервант, круглый стол, раздвижной, конечно, книжный шкаф, диван, гардероб…
— Пощадите! — взмолился я. — Куда я все это всуну в свои двенадцать метров?
— Гардероб можно не покупать, — пощадила меня Любаша. — Можно сделать и закрытую вешалку.
— А почему гардероб? Может, книжным шкафом пожертвовать? — удивился я.
— Но как же без книжного шкафа? Это же мещанство! Жить без книг? Не понимаю, — пожала плечами Любаша.
Я был пристыжен: такая искренность!
— Да вы просто гениальная хозяйка, Любаша!
— А на ковер можно повесить что-нибудь интересное, — с увлечением продолжала Люба. — Кинжал, например, или ружье. Вы не охотник?
— Нет, Любаша, — рассмеялся я. — И не рыбак, и не охотник.
Остаток пути мы проехали почти в согласии. Любаша, правда, еще дулась на меня немного — смотрела все в окно, но между тем расспрашивала, как выглядит моя комната, что в ней стоит, какие у меня соседи, и на все мои ответы давала резонные советы.
— Письменный стол для такой комнаты не годится. Вам лучше купить секретер. И мыть полы в коридорах и на кухне вам не к лицу. Лучше попросить или нанять какую-нибудь женщину. Хотите, я буду приходить и мыть полы вместо вас, когда придет ваша очередь?
— Ну что вы, Любаша! — мне было не по себе от такой заботливости. — Я уж что-нибудь придумаю сам.
Оставаться на автостанции Любаша не захотела. И я ее понимал: Рудянка — не Москва, здесь по крайней мере треть жителей состоит в кумовстве или приходится друг другу сватами. От любопытных вопросов здесь Любаше не отвертеться, а отвечать на них… Ой, как трудно будет отвечать на вопросы Любаше! Но и домой она идти не хочет никак.
— Может, вы лучше меня на вокзале подождете?
— Хорошо, — с готовностью согласилась Любаша, — только бы меня подольше не отпускать. Она и не подумала, какую себе назначила пытку, отправившись со мной через весь городок на вокзал.
Мы шли с ней пустынными сонными улицами под такой же сонный брех собак из-под ворот, и Любаша шарахалась от каждого встречного. Она не постеснялась прятаться у меня даже за спиной, когда ей казалось, что во встречном она признала знакомого.
— Вот эта улица, — шепотом сказала Любаша, показывая на заметенную сугробами узкую улочку с вереницей столбов вдоль четного ряда. — А во-он наш дом, — робко показала Любаша пальцем на скромный домик с зеленым палисадником.
Я думал — не выдержит, свернет, но нет — заторопилась скорей от дома. Да, видать, не сладкая у тебя, Любаша, была жизнь в этом домике с зеленым палисадником.
Я оставил ее на вокзале, в зале ожидания, в дальнем углу. Купил ей газету, журнал «Огонек» и ушел.
— Я быстро вернусь, Любаша. Давайте деньги.
Домик с зеленым палисадником я нашел легко. Постучал в калитку, где-то в глубине двора залаяла собака. Потом мужской голос цыкнул на нее и разрешил: «Входи, отворено!»
Я нажал ручку и вошел во двор. На крылечке, накинув на плечи полушубок, стоял узкогрудый мужичишка в стеганых брюках, серой рубахе и калошах на босу ногу. Он выжидающе, но довольно дружелюбно поглядывал на меня.
— Вы отец Любаши Огуренковой?
— Отчим, — поправил он меня.
— Вот вы мне и нужны.
— Проходи в избу, — пригласил хозяин, пропуская меня вперед. Я шагнул в сени, и он, заботливо забежав вперед, предупредил:
— Приступок. Не запнись.
Изба состояла из прихожей, кухни и горенки. Из горенки выглядывали две белобрысые мордашки — девочка лет пяти и мальчуган чуть помладше.
— Проходите, садитесь, — перешел хозяин на «вы», приглашая меня в горенку. — А ну, кыш, басурманы! — прикрикнул он на детей.
— Я зашел по поручению Любаши, — сказал я, вытаскивая деньги из кармана. — Она перед отъездом взяла у вас без разрешения тридцать рублей.
На лице хозяина отразилось недоумение.
— Может, может, — согласился он, беря деньги. — Однако она сама брала — мы с матерью не перечили.
— То есть как? — удивился я. — Она не раз брала у вас деньги без разрешения?
— Само собой, — согласился хозяин. — Любаша — старшая дочь, ей положено.
Я ничего не понимал.
— И много она у вас взяла?
— Дак кто ж считал? — сказал хозяин. — Сколь надо было, столь и брала. Она же девушка, то надо, се…
Я слушал хозяина в полнейшем недоумении: неужели можно врать так искусно? Так естественно… Но почему Любаша никогда не говорила о своих младших — сестренке и братишке?
— У нас с матерью, — продолжал словоохотливый хозяин, — само собой, надежды на Любашу были. Вырастет — помогать станет. Но коль уехала от нас — ладно, не перечим. Рыба ищет, где глубже, а человек, само собой, где лучше. Это мы понимаем. Так и стала жить — без нас, значит.
— Так и жили полтора года в неведении? Жива ли, здорова — ничего не знали? — удивился я: ну и сочиняет мужик!
— Это как же? — не менее меня удивился хозяин. — Как же — в неведении? Мы все знаем: работает она заведующей медпунктом, живет хорошо — все знаем.
— Значит, она вам писала?
Ну и Любаша! Ну и вруша! Или — отчим?
— Зачем писала? Писать она не любит. Поговорить — это да. Это она любит. Говорунья…
Отчим меня добил. Что верно, то верно: говорунья! Чтоб тебя, говорунья!..
— Но мы все знали от сестры моей, тетки, значит, Любашиной, — продолжал отчим, очевидно, чувствуя мое недоверие, несколько растерянным тоном. — Тетка ее тоже живет в Губе, а Любаша, само собой, у нее бывает. Любаша, само собой, ей втолковала, чтобы нам ничего не говорить, Настя-то к нам наведывается. Ну и Любаша о нас от Насти, само собой, все знает: как мы тут, да что…
— Но зачем ей нужны эти фокусы?
— А кто ж ее знает! Характер, стало быть, у нашей Любаши такой. А за деньги — спасибо.
— Не за что.
— Это, может, и так, — согласился со мной хозяин. — Могла, само собой, и Настя привезти. Ну а Любаше — поклон. А может, гостинца захватишь? — засуетился отчим. — Что-то у нас тут есть?
— Нет, нет, — заторопился я. — Я здесь по пути, по делам… Не знаю, когда Любашу увижу.
У, заврался! Ну, погоди, милая вруша, я тебе сегодня устрою «политбеседу»!
— Так что ж, бывайте здоровы, — как-то враз остыл отчим. — А может, мать погодишь? Вот-вот из бани должна прийти.
Я сам выскочил из избы, словно из бани. Ну, Любаша, ну, чертова вруша! Стыдно было мужику в глаза взглянуть — так заврался я с этой Любашей!
Но никакой «политбеседы» не получилось. Любашу в зале ожидания я не нашел. Тогда я заглянул в буфет — проголодалась да и пошла одна обедать… Но нет, и в буфете ее не было.
Я прошел через вокзал, вышел на перрон — нет Любаши.
Возвращаясь назад, к вокзалу, я обратил внимание на низкое кирпичное здание, огороженное штакетником. По-видимому, это был локомотивный участок — оттуда доносился лязг железа, шипение и удары молота. Это здание примыкало к пакгаузу не плотно, а с широкой, с метр, щелью.
Я спустился с перрона, обогнул палисадник и увидел в щели скамейку, на которой летом, видно, отдыхали смазчики и осмотрщики вагонов.
Она сидела, поджав ноги и сжавшись в комок. Она так замерзла, что не могла уже ни плакать, ни радоваться. Только всхлипывала у меня на груди и дрожала так, что я ощущал эту дрожь даже сквозь два пальто.
Я утащил ее в буфет, заказал обед и попросил принести стакан вина. Но от вина она отказалась. Тогда я вино выпил сам и пошел на кухню выпросить стакан горячего кофе. Но стыдить, а тем более ругать Любашу — сил у меня не было. Я ей только сказал, что отдал деньги отчиму, а мать не видел — была в бане. Не заикнулся я даже о том, что видел ее младших — сестренку и братишку. Да она о них и не спрашивала.
Вернулись мы в Губу вечерним поездом. Тем самым, которым позавчера уехала в Город моя Галочка. Эх, Галочка… Только при подъезде к Губе Любаша оживилась, даже вспомнила, как уезжала из Рудянки, но тут же осеклась.
Расстались мы на площади Памяти павших.
— Иди дальше сама, — сказал я Любаше, даже не заметив, когда я с ней перешел на «ты». — Никто тебя не укусит.
— Пойду, — сказала Любаша и не сдвинулась с места. Я махнул рукой — ну тебя ко всем чертям! И пошел домой.
— А завтра! — крикнула мне Любаша в спину. — Вы придете?
Я опять отмахнулся — отвяжись ты от меня, ради бога! Но она мой жест истолковала по-своему:
— Я вам позвоню, ладно?
Так звонко выкрикнула — чуть не на всю улицу! Эх ты, Любаша — вруша… И все же я ей был даже благодарен: если б не поездка в Рудянку, что бы я делал весь день один? Но впереди еще понедельник.
А в понедельник на службу не явились даже двое: Галочка и Телегин. Но если с Галочкой понятно — день без содержания, то что случилось с Телегиным?
— Послушай, Андрей, почему нет Ивана?
— Хы, — скопировал телегинское изумление Волошевский.
— Опять, думаешь?
— А что тут думать?
Плохо дело. Очень плохо. «А ты знаешь, что с нового года по штатному расписанию у нас должно остаться всего три следователя?» А Василий Николаевич никогда ничего понапрасну не говорит.
— А может, у него грипп? Или язва опять обострилась?
— Сходи узнай, — иронически прищурился Волошевский. — Ты же у него в друзьях.
Ну да! Если к Телегину попадешь в гости… Так просто от него не выберешься. Выясню по телефону.
— Алло, школа номер семь? Будьте добры, попросите Телегину… На уроке? Передайте ей, пожалуйста, чтобы она позвонила в горпрокуратуру. Спасибо.
Я посмотрел на часы: без пяти двенадцать. Еще только без пяти двенадцать…
И вдруг явился Кружилин. Открыл неслышно, как Василий Николаевич, дверь, просунул голову в комнату…
— Простите, не знаю вашего имени-отчества… Можно зайти?
— Заходите, — удивился я нежданному гостю. — Вы же на постельном режиме!
— Да, — отмахнулся Кружилин. — Ночь лежишь да еще день лежать… Бока отлежишь. Здравствуйте, — протянул он руку.
Я, несколько замешкавшись — первый, по-моему, случай, чтобы в этой комнате подследственный подавал руку следователю! — поздоровался:
— Добрый день. А выглядите вы неважно. Так с чем вы…
Но тут зазвонил телефон.
Трубку взял Волошевский.
— Это тебя, — послушав, сказал он с ехидной улыбочкой.
— Слушаю… А, это ты, Маша! Что с твоим Телегиным? Язва? Понятно. А чем лечит? Тоже понятно… Что мне понятно? — И тут я услышал, что Маша плачет. — Маша, что с тобой? Озверел, говоришь? Ну, так… Ушла уже? А чего тогда плачешь?
И то, что я услышал, огорошило меня настолько, что я, уже положив трубку на место, с минуту, наверное, сидел, тупо уставившись на чернильный прибор.
Сначала Маша сказала о том, что мне было уже известно: Телегин по настоянию Василия Николаевича решил со своей язвой наконец расстаться. По этому поводу он, оказывается, прошлую неделю проходил всякие обследования, а сегодня утром… Я долго ждал, пока Маша проревется и немного успокоится. «А сегодня утром, Валя, ему сказали, что операцию делать не будут».
Маша, конечно, женщина с излишком фантазии — как большинство, видимо, женщин. Однако я и сам знаю, что врачи отказываются вырезать язву практически в двух случаях: когда ее можно вылечить лекарствами, то есть на ранней стадии, или когда уже не язва, а запущенный рак. Говорить о том, что у Ивана язва на ранней стадии, — не приходится… А если учесть, что Иван, оказывается, на обследовании не был уже с полгода — все некогда… Вот тебе и некогда.
Я как мог успокоил Машу, пообещал все выяснить немедленно, но ничего немедленного придумать не мог. Сидел, тупо уставившись на чернильный прибор, а в голове так же тупо вращались какие-то идиотские мысли о том, что на прошлой неделе по моей инициативе Василий Николаевич Ивану устроил «разговорчик»: зачем я его послал в гастроном за мятными конфетами? Может, и обошлось бы без «разговорчика»… Потом я все же оторвался от созерцания чернильного прибора, поднял голову и увидел, что передо мной сидит Кружилин. Сидит и смотрит на меня недоумевающим взглядом.
— Так что с вами? — спросил я его.
— Видите ли, — замялся он, и поперек его лба залегли глубокие морщины. — Я прошлый раз не то вам сказал. Вот, думал, думал… Я был на завалочной площадке, когда… До несчастного случая, одним словом. А не предупредил его. Алешу не предупредил.
О, это уже лучше. Совесть у этого человека, выходит, все-таки есть. И честное слово его, возможно, кое-чего стоит.
— О чем вы не предупредили?
— Да вот… Чтоб не начинать работы в межконусном пространстве до моего разрешения. Чтоб приготовить завалку из глины — время, конечно, нужно. А ему, Алеше, откуда это знать? Это я должен знать. А я вот… Виноват, одним словом. Судите.
— Судить будет суд…
Я вытащил из стола папку с материалами по делу Зорянкина… Почему он эту чертову язву не вырезал раньше? И Василий Николаевич… Не мог заставить его лечь на обследование раньше. Впрочем, удивляюсь, как он его вообще заставил пойти в больницу! «Это, Валька, не медики, а живодеры. Железные нервы надо иметь, чтобы ходить к ним на приемы. Сидишь, сидишь… Лучше я уж в следовательской посижу».
— А доказательства у вас есть? — спросил я Кружилина машинально, и тотчас справа от себя, от стола Волошевского, услышал изумленное: «Хм?» Значит, Волошевский «протоколирует»… И только тут до меня дошла вся нелепость моего вопроса: следователь выясняет у обвиняемого, не располагает ли тот доказательствами своей вины?! Однако, к еще большему моему изумлению, Кружилин к вопросу о доказательствах его вины отнесся весьма деловито: тотчас, без лишних разговоров, полез в карман, вынул оттуда плотный лист бумаги и развернул передо мной на столе.
Мне потребовалось ровно пять секунд, чтобы понять, как я безнадежно туп и самонадеян: передо мной лежал тот график хронометража аварий, который я должен был составить сам еще в пятницу. Который хотел составить, а потом решил, что…
Не помню уж, почему я не сделал работу, которую провел за меня мой подследственный. «Ты слышишь меня?» — «Слышу». — А сама молчит… Вот и «домолчался»…
Кружилин объяснял:
— Как вы, значит, ушли от нас, мы с Панкратовым стали думать: не мог же Алеша ошибиться, что глины на конусе не было! Я даже сходил к нему в больницу… — А почему мне об этом Зорянкин не сказал? Ну и… Все такие умники! — Да… Говорю ему, Алеше: «Давай припомним, как у нас с тобой все это на домне получилось». Ну и давай с ним все вспоминать по минутам. А потом я, значит, вернулся в цех, и мы с Панкратовым все проверили: сколько времени надо идти от ремонтного к домне, сколько подъем, спуск, сколько ходу до аппаратной, обратно, сколько требуется на завалку глиной… Да тут, на графике, все это есть. С допусками, значит, разберетесь? По малому и по большому времени. Разберетесь?
Я уже разобрался. И «по малому» и «по большому» — все равно между одиннадцатью сорока и двенадцатью часами с минутами, когда Кружилина на верхней площадке не было, глины на нижнем конусе не могло быть никак. И именно в это время Зорянкина как раз в межконусное пространство и спустили…
— Что вы должны были сказать Зорянкину? На домне?
— Дак что… «Ждите разрешения». Что еще?
«Ждите разрешения»… Всего два слова! И вот результат: один на волоске от смерти, а второй на волоске от суда… Да какой там теперь «на волоске», когда у меня график хронометража!
— Зачем он ушел из проектно-конструкторского отдела? — неожиданно с горечью вырвался у меня вопрос, на который я до сих пор так и не получил ни от кого вразумительного ответа. — Сидел бы, чертил…
— А? — вскинулся Кружилин. — Вот, сам думал… — развел он в недоумении руками. — Встретил его как-то летом, уже в ремонтном работал, спрашиваю: «Ты что же это, Алешка, в ремонтники подался?» А он мне и говорит: «А сколько можно проектировать воздушные замки?» Это он о реконструкции завода так говорил: инженеры все спорят, что-то придумывают — как обновить завод, а воз и ныне там… А может, в нем совесть заговорила? Это ведь бывает так, сидит человек, рисует, чертит, все вроде правильно, красиво, все хвалят… А потом, глядишь, и затосковал: на бумаге ведь все остается. Одни чертежи… Вот и уходят куда глаза глядят от этой бумаги — ближе к живому делу. Может быть так?
— Возможно, конечно.
Кружилин замолчал. Потом встряхнулся, неловко как-то улыбнулся и сказал:
— Однако в ремонтном не много сделаешь тоже. Я ему это и сказал: А он мне: «Зато, дядя Петя…» Это он меня так зовет — дядей Петей. «Зато, говорит, — руки заняты». Невесело так сказал. Я даже спросил его: «У тебя дома-то все в порядке?» А он и говорит: «Все в порядке, дядя Петя. Мама кланяется…» А по виду не скажешь, что все в порядке…
Зазвонил телефон. Трубку взял Волошевский.
— Тебя.
Я взял трубку параллельного аппарата.
— Ты видел Телегина?
— Нет, Василий Николаевич.
— Это почему? Ты ведь друг?
— Но не помощник прокурора, — отпарировал я. — Почему если друг, то должен опекать Телегина?
— Хм, хм… Не дерзи, цыпленок. Позвони немедленно телегинской жене…
— Уже позвонил.
— Ну и что?
А что я ему скажу? Что врачи отказались делать операцию? Это не для телефона.
— Ты чего молчишь? Загудел твой друг?
— Возможно, Василий Николаевич.
— Что значит «возможно»? А ну, марш ко мне в кабинет!
— У меня подследственный.
— Заканчивай допрос и — марш!
— Хорошо.
Я положил трубку, открыл стол, нашел нужный бланк… Зачем Иван понадобился шефу? А я так и не выяснил, почему врачи отказываются ему делать операцию…
— Значит, вы давно знакомы с инженером Зорянкиным?
— Да уж лет, наверное, десять, — оживился Кружилин.
— Понятно.
Я еще немного посидел в необъяснимом оцепенении. «Постановление о привлечении в качестве обвиняемого». Место вынесения… Дата… Потом вспомнил, что меня ждет Василий Николаевич, и стал писать: «Следователь прокуратуры г. Верхняя Губа, юрист III класса Зайцев В. А., рассмотрев материалы дела о грубом нарушении правил техники безопасности, имевшем место при ликвидации аварии в межконусном пространстве доменной печи на Верхнегубинском металлургическом комбинате 16 августа с. г., в результате чего помощник мастера ремонтно-механического цеха Зорянкин А. Ф. получил тяжелые телесные повреждения — ожоги второй степени, — и принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основания для предъявления обвинения…» А дальше нужно было вписать фамилию, имя и отчество обвиняемого. Кружилин Петр Алексеевич…
Над этой строкой я просидел, наверное, минут пять. А может, и больше. Сидел и чувствовал, как свинцовой тяжестью наливается рука с ручкой.
Потом сообразил, что я еще не составил протокол его допроса. Снова полез в стол, нашел нужный бланк и стал быстро заполнять: «Фамилия? Имя? Отчество?..» И так далее. Кружилин на все вопросы отвечал охотно и с готовностью, с моими формулировками соглашался сразу и без колебаний. Самым важным в протоколе были последние строки: «Однако, покидая завалочную площадку домны, я не предупредил членов аварийной бригады и помощника мастера гр. Зорянкина А. Ф. о том, что спускаться в межконусное пространство без моего личного разрешения категорически запрещается».
— Прочтите и подпишите, — подал я Кружилину протокол и ручку.
Он быстро пробежал взглядом…
— Где расписаться?
Я показал. Расписался. И я снова вернулся к постановлению о привлечении Кружилина в качестве обвиняемого. «…И принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основания для предъявления обвинения…»
— У вас бюллетень, Петр Алексеевич?
— Да, выписала, — неохотно подтвердил Кружилин.
— Зачем же вы нарушаете предписание врача? Я бы мог и домой к вам прийти.
— Дак… Раз могу — зачем приходить?
«И принимая во внимание…» Конечно, график хронометража может убедить суд в любом составе — самый придирчивый… Тогда что?
— А где, кстати, Панкратов? Я его вроде тоже вызывал на допрос.
— Дак в коридоре сидит. Ждет.
— Да? — обрадовался я, ибо совсем не был уверен, вызывал ли я его на допрос. Эта пятница… Проклятый день! — Зовите его. Выздоравливайте!
Кружилин поднялся, взял свою шапку…
— До свидания, товарищи, — сказал он, неуверенно протягивая руку сначала Волошевскому, а потом мне.
— До свидания, Петр Алексеевич, — сказал я, пожимая его руку. — Работайте спокойно, до суда еще далеко. Хотя… Вы ведь на бюллетене… Выздоравливайте.
С Панкратовым мы объяснились довольно быстро. Я задавал вопросы, а он отвечал: «Да», «Точно», «Так совершенно». Нашу беседу я изложил на бланке протокола допроса свидетеля. Панкратов подписал, как мне кажется, не читая, и я отправился к Сидоренко.
От Сидоренко я вышел злой: ведь ясно, что с Телегиным плохо, что на это «пожарное» дело нужно назначать нового следователя… «С Телегиным вопрос решен! — разъярился шеф. — Какой еще рак? Телегин трусит вырезать свою язву, а вы готовы поверить любой ерунде!» Иногда Сидоренко бывает так упрям — хоть головой о стенку, все равно не поможет. А может, и в самом деле Иван насчет рака… то есть насчет отказа врачей делать ему операцию пустил слухи? На него, правда, не похоже, но хирургов он действительно боится панически. «Бандит, Валя, сознательно нож пускает в дело редко — от глупости больше или со страху. Да и как от такого ножа защититься — знаешь. А тут тебя уложат, свяжут еще… Не-е, Валя, хирурги точно хуже! Сознательно режут…» Софистика, конечно… Но факт остается фактом: бандитов, даже вооруженных, Телегин не боится, двух или трех сам задерживал, а вот к хирургам и вообще к врачам хоть под конвоем отправляй. И Галочки нет… День без содержания! Что она задумала? Если твердо решила перебираться к матери… Так ее ведь могут и не отпустить — не отработала свое. Мы же обсуждали, Галочка сама все отлично понимает: «Тут, Валька, заколдованный круг. Даже если я тебя образумлю и ты решишь расстаться с Губой, то что делать мне? Меня с тобой отпустить могут в единственном случае: если мы с тобой оформим наши отношения. А как мы можем оформить, если…» И дальше опять: дома у нас нет, гостей пригласить некуда, справить настоящую свадьбу — денег нет, колец нет… «Жизнь у меня одна, Валька. И я хочу, чтобы у меня все было настоящее. Это ты понимаешь?» Это-то я понимаю… Но что толку от моего понимания!
С огромным трудом заставил я себя заняться делами. Заявление, постановление, еще одно… А это, о привлечении в качестве обвиняемого, я так и не закончил. Почему? Нет уверенности? Нет, материалы, как говорит мой коллега Волошевский, достаточные даже для Верховного суда. Теперь, когда в моих руках график хронометража аварии, все показания свидетелей, формально Кружилина выгораживая, фактически утверждали, что он виновен. Статья сто сороковая, часть вторая. А может, и сто семьдесят вторая. Халатность.
Так что же тогда не дает мне покоя? Такое чувство, что следствие я провел, не зацепив главного. Так иногда бывает при дорожных авариях: все следы налицо. У ГАИ нет никаких сомнений, шоферу отпираться бессмысленно, да он и не отпирается… А на суде выясняется, что за рулем сидел брат шофера.
Так я и просидел весь день над пачкой бумаг, бессмысленно скользя взглядом по строкам акта протоколов допросов, выписки из истории болезни, незаконченного постановления… Почему?
«Почему разбилась чашка из японского сервиза?» — мелькнула мысль и прилипла. Почему Галочка не сказала, зачем ей понадобился день без содержания? Почему разбилась чашка из японского фарфора…
«В конце концов, — иронически заметил бы мой коллега Волошевский, узнав, что я вновь направился в заводское общежитие, — у следователя, если он хочет затянуть следствие, всегда найдется причина оправдать свое безделье».
«И откуда в тебе такое неуемное желание докопаться до третьего дна? — иронически удивился бы Василий Николаевич на этот счет. — Тебя, видимо, надо перевести на сдельную оплату труда — тогда ты, возможно, научишься ценить время, отводимое тебе на следствие». А Телегин? Что бы по этому поводу сказал мой друг Телегин?
При мысли о Телегине у меня опять нехорошо засосало под ложечкой. Эх, Иван, Иван! Как же ты проворонил свою язву? «Знаешь, Заяц, столько приходится писать всяких бумаг! Я так всегда стараюсь выудить собственноручные показания. Зачем из подследственного тянуть жилы, когда он может сам все разъяснить на бумаге? Нет, Заяц, не понимаем мы, как бумага нас губит. Живое слово — оно и есть живое. Так что двигай в общежитие, коль у тебя кошки на душе скребут. Посадить человека куда проще, чем понять…»
И вдруг я сообразил: Вера Петровна! Вот кто мне сможет ясно и вразумительно объяснить, почему врачи отказались Ивану вырезать его язву.
— Вера Петровна? Здравствуйте, Зайцев из прокуратуры… Что? Нет, пока ничего нового… Ну, почему же толкусь на месте? Материалы я собрал уже вполне… Я помню, помню… Да я совсем не об этом! У нас тут такое дело…
И дальше я ей объяснил, что меня мучает и что она должна узнать совершенно точно.
А потом я направился в общежитие. Нашел дверь под номером «17», постучал и услышал нестройный хор: «Войдите». Вошел. И увидел посреди комнаты стол, уставленный вином и яствами: бутылка шампанского, винегрет, холодец, конфеты, хлеб, торт и… японский сервиз. А за столом сидели… Я был сражен: в том же порядке, что и на фотографии! Только вот между Огуренковой и Простовой сидел не мой подопечный, как выразилась сегодня по телефону Вера Петровна, а долговязый напомаженный красавчик с тонкими усиками. Откуда он взялся здесь? У меня ведь отличная память на графику — не было его на том снимке, что я обнаружил в книге Сомерсета Моэма!.. Да и вид у этого красавчика отнюдь не сияющий… Как, впрочем, и у девушек, за исключением разве Любаши, которая от стола кинулась ко мне с восторженным воплем:
— Ой, как хорошо! А то у нас один жених, а посаженого отца нет!.. Ой, как хорошо! Теперь у нас за столом будут два мужчины, а то какая же помолвка с одним женихом?..
Самое удивительное, что вслед за Любашей, шепнув что-то на ухо красавчику с тонкими усиками, ко мне бросилась и невеста… Простова, господа присяжные, Простова!
— Правда, не уходите, побудьте у нас за посаженного отца! — взмолилась она. Именно взмолилась! Да что здесь происходит — помолвка или поминки?
— Хм… — в полной растерянности оглядывал я оживившихся девушек, изумленного моим вторжением жениха и парадный стол. — А вы знаете, — нашел я взглядом невесту… А может, все же Зимина? А может, я все же ошибся?.. — Я зашел к вам, чтобы еще раз извиниться за разбитую чашку. Знаете, я никак не предполагал, что вы знакомы…
И осекся: взгляд у невесты мгновенно остекленел… Сейчас она мне врежет пощечину!
— Ой, как хорошо! — опять закричала Любаша. — Познакомьтесь, потащила она меня к столу. — Это жених, Владик.
— Кондаков, — изобразил своими усиками приветливую усмешку жених. — Рад. Без посаженого отца точно, не того. Прошу.
Вот так я и оказался на этой странной помолвке пятым.
— Ну что ж, друзья, — поднялся я со своего стула. — Разрешите мне, как общественно-посаженому отцу, поздравить новобрачных с помолвкой. Ну и выпить за их счастье.
— Выпить? — засуетился жених. — Это правильно. Это я приветствую.
Он быстро и довольно умело разлил шампанское по японским чашкам. Пробка у него только чмокнула — мастер!
Я поднял чашку.
— За ваше счастье!
Выпили. Все равно помолвка напоминает поминки.
— Эй, жених! Что-то у тебя гости скучные! — подмигнул я Кондакову, и тот мгновенно сообразил. Выудил откуда-то из-под стола или кровати бутылку водки и показал горлышко:
— Полярный тост?
— Вот именно!
Я встал. Я понимал, что должен сказать нечто такое, чтобы заставить эту скучную компанию забыть о прошлом. Прошлое — это вериги. А им думать надо о будущем. Будущее должно быть всегда прекрасным — кто это сказал? Ну и не важно, кто сказал. Не в этом дело.
— Друзья, — сказал я как можно более торжественным тоном. — Чтобы там ни было в прошлом, а человек всегда живет будущим и немного настоящим. Человек рождается, живет, растет и ждет своего следующего крупного шага в жизни — вступления в брак. А после брака — опять крупное событие: первый ребенок. Рождение, брак, ребенок и смерть — такова огрубленная схема жизни человека. Можно эту схему, конечно, поломать, но ни одна ломка не обходится без потерь. И я хочу поднять второй тост за то, чтобы у вас в жизни никогда не было потерь.
Выпили, закусили. Повеселели, но не очень.
— Еще полярный? — обрадовался жених.
— Давай.
Я встал снова.
— Друзья, — сказал я. — В Древнем Риме говорили: нуптиас фацит консенсус. Что по-русски означает: брак — это любовь и взаимное уважение. Я знаю: начало семейной жизни у вас будет трудным. Чувствую. И я, как посаженый отец, всегда готов прийти к вам на помощь. Запомните, пожалуйста, мой телефон: семь-семьдесят пять. Пусть этот телефон для вас будет вместо «скорой помощи». И выпьем за любовь и взаимное уважение!
— Горько! — закричали девушки. — Горько!
Простова встала. Жених ее — тоже. Наступила, как я понимал, решающая минута.
— А! — в каком-то веселом, бесшабашном задоре махнул рукой Кондаков. — Дай-ка я тебя поцелую, моя жена!
А та… А Простова разревелась, упала ему на грудь, все бросились успокаивать невесту… Вот теперь можно и удалиться.
Пока Простову успокаивали, я оделся.
— Куда же вы? — кинулась ко мне зареванная невеста. — У нас еще чай будет!
— А у меня — дела. Прошу извинить. Ну, будьте счастливы, — пожал я руку невесте. И на ухо: — Так когда вы ждете потомство?
— А ну вас, — засмущалась невеста. — Заметили… В апреле.
В апреле? Апрель, март, февраль, январь, декабрь… Август? Хм… Но до девяти-то я считать умею правильно!
— А! — сообразил я, что роды перенесены на месяц позже. — Значит, в апреле? На крестины пригласить не забудете?
И жениху:
— Не забывай: нуптиас фацит консенсус. Понял?
— Понял, — заулыбался жених. — Не беспокойтесь, все будет в порядке.
А потом я пожал руки всем подряд: сначала жениху, затем всем девушкам. Хотя нет, только двум.
— Я провожу вас, — прошептала Любаша, пряча руки за спину.
Она уже была вполне готова к проводам — обута и одета.
— А? Ну, проводите, — великодушно согласился я.
И мы вышли из общежития вместе, и мир передо мной слегка покачивался. А слева меня слегка поддерживала под руку Любаша.
— Куда же ты меня проводишь, Любаша?
— А вы на меня не сердитесь?
— Я? За что?
— Ну, за… отчима.
Ах ты, вруша! Постой, постой, я дал слово оттрепать тебя за уши. Где твои уши? Оттрепал.
— Ой, как хорошо! — воскликнула Любаша.
— Чего хорошего, дурочка?
— Да все. Такой необыкновенный вечер. Знаете, мне тоже сегодня хочется сделать что-то необыкновенное… Я вам нравлюсь?
— Ты? — в изумлении остановился я и поднял бледное Любашино лицо за подбородок. Но Любаша против ожиданий взгляда не потупила. Она смотрела на меня широко открытыми темными глазами и ждала. Чего она от меня ждала?
— Хм… М-да. Конечно, ты симпатичная девушка.
Что ей еще от меня надо? И куда мы вообще пришли?
— Здесь живет тетя Настя, — сказала Любаша смущенно.
— Да? Выходит, не ты меня провожала, а я тебя?
Я огляделся: ба, да ведь это треугольный квартал — обиталище язвенника Телегина! Треугольный квартал состоял из длинных одноэтажных домов — на шесть и восемь квартир, построенных во время войны для беженцев. Треугольным квартал получился из-за Губинки, разрезавшей его по диагонали.
— Где живет твоя тетка, Любаша?
— Во-он в том доме, — показала Любаша на конец квартала.
— Ага. А вот в этом доме, возле которого мы с тобой стоим, живет мой друг. И мы с тобой сначала проведаем моего друга, поскольку он больной, а потом уж я доставлю тебя к твоей тетке.
Мы подошли к крыльцу и обили ботинки от снега. Любаша — нога об ногу, а я о дверь. Прошло с полминуты, дверь отворилась, и на пороге возникло взъерошенное чудовище, именуемое Телегиным на бюллетене.
— А, Заяц! Проходи, проходи. Ты мне как раз и нужен. А это кто? — вскинулся Телегин на Любашу.
— Свидетельница Огуренкова.
— Хы… Свидетельница. А мне она зачем — свидетельница? Мне и без свидетельниц хорошо.
Любаша стояла ни жива ни мертва.
— Она со мной, — разозлился я на Ивана.
— Хы… С тобой. Ну, проходи, свидетельница. Хотя нет, не проходи. Вот тебе трешник — дуй за «Столичной». Копейки сама добавишь. Только смотри — «сучок» не бери. У меня язва — мне «сучок» противопоказан! — с явной гордостью, что справился с таким трудным словом, сказал Иван. — Дуй, свидетельница!
Любашу и в самом деле словно ветром сдуло.
— Ну и скот ты, — обозлился я на Телегина. — Куда ты послал девушку?
— Садись, — приказал он, не обращая на мой гнев ни малейшего внимания. — Выпьем.
— Я уже выпил — хватит. А где Маша?
— У тещи, — пробурчал Иван, разливая остатки водки. — А где ты уже приложился?
— На свадьбе.
— Хы… А теперь выпьешь на поминках.
— На каких еще поминках? — насторожился я, мгновенно вспомнив утренний разговор по телефону с Машей: «Ой, Валя, как боюсь… Рак ведь у него, Валя…» — Что тебе врачи сказали?
— На каких… — пробурчал Иван. — На телегинских.
— Брось дурака валять! Перед девушкой-то… Нужно ж хоть немного держать себя в руках… Посмотри на себя в зеркало! Что врачи сказали?
— А пошли они… Ничего не сказали.
Значит, Маша не ошиблась… У меня закачалось перед глазами — стол, стаканы, пустая бутылка, небритый Иван…
— Когда будут делать операцию? — с трудом преодолел я головокружение.
Иван посмотрел на меня: «Дурак ты, Заяц. Или меня за дурака считаешь? Никакой операции не будет. Никому она не нужна — эта операция. Хирургам — лишние хлопоты, а мне… Дайте мне спокойно дожить свое». Вот что я прочел в совершенно трезвом и ясном взгляде моего друга Ивана.
— Болит? — невольно отвел я глаза в сторону.
— У человека всегда что-нибудь болит, — ответил Иван. — Давай выпьем. Держи стакан!
Я взял.
— Выпьем. Выпьем за светлую память Ивана Телегина, — с чувством, с пафосом произнес Иван — понесло!
— Ты совсем свихнулся!
— Я? — рассмеялся жидким смешком Иван. — Не-е… Не свихнулся. Думать всегда полезно.
— Ну и… Додумался! Кончай ты свое «лечение»!
— Хы… Кончай. А я давно кончил. Я не лечусь, а поминаю. Понял? Я уже помянул Абросимова — был такой подонок, царство ему небесное… Булкина, Булкой его звали, помянул, и Гниду, и Дрона… А вот сейчас дошел до буквы «ты».
— Опять во сне видел «вышку»?
— Видел, — согласился Иван. — Вот дошел до буквы «ты» и стал думать: что за человек был Иван Телегин? А, Заяц? Можешь мне ответить?
На душе у меня было муторно. Иван и раньше как начнет «лечиться», так и пошел вспоминать о своей прежней службе в войсках МВД. «Профзаболевание, — с тонкой сочувствующей улыбочкой говорит по этому поводу Андрей Всеволодович. — Шахтеры страдают силикозом, шоферы — радикулитами, а наш брат — рецидивами совести…»
— Ты что — всех приговоренных уже перебрал? — разозлился я на Ивана — вот он тут чем весь день занимался!
— Всех? Хы… Разве всех переберешь? Да я им регистр не вел. Кто что заработал, тот и… А все же люди, Заяц. А? Почему им не жилось, подонкам, как людям? — с тоской вырвалось у Ивана. — Давай выпьем, а то и тебе «вышка» будет сниться. Я знаю, вижу… Ты ведь раньше скорый был на руку: собрал улики, допросил кого надо, трах-бах — и обвинительное заключение на столе у начальства. Дело сделано — можно гулять смело. А теперь, гляжу, не то: сидишь ты, сидишь над бумагой… Оно и правильно: на бумаге, может, запятую лишнюю поставил, а ведь эта запятая, между прочим, в обвинении. А, Заяц? И может, не запятую надо бы, а точку. Любим мы запятые — вот в чем дело. Чем больше запятых, тем внушительней, солидней, понимаете, дело выглядит… Давай, Заяц, лучше выпьем. За светлую память…
— Опять ты за свое! Ты, кстати, Василию Николаевичу нужен — обвинительное заключение не написал. А ему дело нужно сдавать в суд.
Иван неожиданно расхохотался:
— Хы… Хы… Василий Николаевич? Не было у меня такого… Не поминать! Выпьем лучше за светлую память Ивана…
— Не буду.
— А я говорю — будешь. Будешь! — вздыбился вдруг Иван, и от его прежней трезвости не осталось следа. — У меня в колонии всегда был порядок. Понял? Я непорядка не потерплю! Сядь и не рыпайся, — надавил он мне на плечи. — Вот так. А теперь выпьем за светлую память… Да где она, свидетельница, мать твою?..
Раздался глухой стук. Телегин, еще раз рявкнув на меня «Сидеть! Ни с места!», бросился к двери, открыл. Любаша подала колбасу, батон… У меня рухнула последняя надежда: бережно, словно новорожденного, принял в свои лапищи Иван бутылку «Столичной».
— Заходи, свидетельница, садись, — указал на стул он. — Садись, выпьем за светлую память… Да садись ты! — рявкнул он на Любашу.
Любаша присела на кончик стула. Телегин разлил водяру по стаканам. Любаше — четверть, а нам — по половине.
— Выпьем за светлую память… Пей! — прикрикнул он на меня, дождался, когда я опрокину, и выпил сам. Вытер губы рукавом и в одно мгновение перехватил мою руку, которую я протянул за колбасой.
— Ты куда? — прикрикнул он опять на меня. — На поминках не закусывают. Нехорошо нарушать порядок… Я непорядка не потерплю!
И Любаше:
— А ты на нас, свидетельница, не смотри. Ты закусывай, твое дело маленькое. Ты свое дело сделала, а теперь мы должны выпить за светлую память Ивана Телегина. Хороший был человек — верно?..
Был…
— Валя… Валенька…
Я с огромным трудом открыл глаза. Туман. Потом туман слегка рассеялся. Любаша. Склонилась надо мной участливо… Любаша? «Валенька»?!
Сон с меня слетел в одно мгновение. Я попытался оторвать голову от подушки… Тупая боль в затылке. Даже дыхание перехватило. А вокруг меня закружились тюлевые занавески, зеркала с открытками, желтый абажур… Впервые вижу. Как я сюда попал? А голос такой ласковый, такой вкрадчивый… Сплю я, что ли?
— Валя, ты не опоздаешь на работу? «Ты»?!
Я понимал, что Любаша стоит рядом, что это она, Любаша, подает мне рубашку, носки, галстук… А руки трясутся, пуговицы никак не желают попадать в нужные петли, и все кружится, кружится…
Я поднялся, потряс головой, разгоняя туман перед глазами, увидел дверь и бросился под удивленно-жалобный вопль:
— Валя, куда ты? А завтрак? Тетя Настя!.. Завтрак? Тетя Настя?
Дверью я едва не сбил с ног какую-то женщину.
— Извините.
Увидел на вешалке свое пальто, схватил в охапку вместе с шапкой и выскочил на улицу. И только приложив ко лбу горсть снега и немного отдышавшись, я наконец вспомнил, что было вчера вечером. А поняв, где я ночевал… Проклятый язвенник! А когда я ко всему прочему сообразил, что Галочка могла вернуться с ночным поездом… «Вышка». В голове не укладывается: как это я мог… «Валенька»… «Ты»… Проклятый… Да при чем тут Иван? Мог ведь сообразить, чем закончатся эти поминки… Идиот!
С этим омерзительным чувством тошноты и стыда я и явился домой. Но Галочки дома не оказалось.
Я присел к столу и долго, в полной прострации, пытался понять, что это значит — почему ее нет дома. И не было, это я тоже понял сразу.
Потом я все же заставил себя раздеться, умыться, побриться… Потом заварил кофе, еще раз умылся холодной водой… Как я пойду в прокуратуру? Уму непостижимо. А Галочка уже наверняка там, сидит, посматривает на дверь… Как я покажусь ей на глаза? Она же все поймет с первого взгляда!
Не помогли даже два стакана кофе без сахара. Такое чувство, как будто… Эксгумация.
Галочки не было и в следовательской. А на столе записка: «Срочно к В. Н.!» Почерк Волошевского.
Галочки не было и у В. Н. А сам В. Н. почему-то был в кабинете прокурора. Принимал гостей. Одного я узнал сразу. Он тоже меня признал — кивнул даже. Это был зам. Островников. А вот второй… Второй, как потом я выяснил, тоже был замом — заместителем главного инженера комбината. Тем самым замом, который вместе с Островниковым подписал акт о несчастном случае с инженером Зорянкиным.
Я устроился на стуле у стены — у самой двери. Волошевский рассеянно кивнул в ответ на мое тихое «Здравствуйте», а Василий Николаевич лишь окинул меня подозрительным взглядом. Говорил Островников. А говорил он о вещах мне уже знакомых: о том, что прокуратура своими действиями вольно или невольно, но осложняет и без того сложную обстановку на заводе, о том, что вторичное расследование совершенно ясного, многократно проверенного дела порождает на комбинате нездоровые слухи о халатности руководителей доменного цеха… И тэ дэ, и тэ пэ.
Я с недоумением посмотрел на Василия Николаевича: почему он позволяет, пусть даже и представителям общественности, вмешиваться в предварительное следствие? В конце концов есть суд — пусть к суду и апеллируют со своей сложной обстановкой! Но Василий Николаевич, видимо, знал кое-что больше меня, поэтому хранил невозмутимое молчание. Но вот знает ли он о том, что Кружилин не только признал свою вину, но даже представил график хронометража аварии? Сказал ли ему об этом Волошевский? Ведь он «протоколировал» каждое слово допроса Кружилина!
— А между тем, — продолжал Островников, — суть расследования, как нам стало известно, сводится к тому, чтобы ошельмовать одного из самых уважаемых на комбинате людей. Во имя чего? Ведь было уже следствие, которое полностью подтвердило выводы комиссии по расследованию обстоятельств несчастного случая с инженером Зорянкиным! Во имя чего, спрашивается, надо вновь доводить человека до предынфарктного состояния, сеять нездоровые слухи, осложнять работу дирекции и общественных организаций комбината?
От безупречно гладких, логически увязанных и обоснованных мыслей и рассуждений Островникова меня медленно и неудержимо начало кружить. Как на карусели. Круг за кругом, круг за кругом… Не знаю, как бы я высидел до конца это странное совещание, если бы слово не было передано второму заму.
— Я понимаю благородные намерения прокуратуры, — начал второй зам, и его сбивчивая, с многочисленными покашливаниями речь остановила наконец кружение карусели. — Действительно, с травматизмом у нас неблагополучно. Но только ли у нас? К глубокому сожалению, такая картина характерна практически для всех старых на Урале металлургических заводов. А их, товарищи, сейчас еще сохраняется до тридцати. И не потому сохраняется, что без них не обойтись, хотя, возможно, есть и такой элемент. Но государство, как вам, возможно, известно, отпускает ежегодно на дотации для старых уральских заводов двадцать миллионов рублей прежде всего потому, что эти заводы невозможно закрыть по социальным причинам. По социальным, товарищи, а не по экономическим.
Заместитель главного инженера обтер лицо носовым платком, отдышался и продолжал:
— Да, мы вполне понимаем ваши благородные намерения: привлечь внимание общественности и партийных органов к сложной ситуации, сложившейся на комбинате по части техники безопасности… Мы все понимаем, товарищи: надо! Но чего больше принесет громкий судебный процесс — пользы или вреда? Без сомнения — вреда. Потому что изменить существенно на комбинате обстановку с травматизмом, прежде всего в горячих цехах, можно лишь единственным способом — вообще ликвидировать старые цехи. Но куда мы денем, чем займем триста доменщиков, сто восемьдесят сталеплавильщиков, четыреста пятьдесят прокатчиков? Это же кормильцы почти двух тысяч семей — весь город живет за счет комбината! И закрыть комбинат — значит закрыть город, товарищи…
— Все ясно, — наконец обрел дар речи наш шеф. — Благодарю вас за информацию.
— Но мы не сказали самого главного! — спохватился Островников. — Поскольку завком профсоюза удовлетворил все материальные претензии инженера Зорянкина, больше того — ему выделена за счет завкома для завершения лечения путевка в черноморский санаторий, дирекция, завком считают необходимым обратиться к прокурору города с убедительной просьбой прекратить следствие, которое, как теперь я думаю, вы и сами понимаете, чем может обернуться для комбината.
— Все ясно, — поднялся Василий Николаевич. — Мы вас поняли. Если прокурор города сочтет доказательства по делу недостаточными, дело будет прекращено.
Он подал руку сначала Островникову, потом второму заму. А затем оба зама так же чинно распрощались с нами — со следователями. Но знают ли они, что Волошевский и был как раз тем представителем прокуратуры, который согласился с мнением комиссии?
— Ну-с, что скажет по этому поводу первый следователь? — повернулся шеф к Волошевскому.
А тот развел руками: о чем говорить? Все ясно было еще в сентябре…
— Я ведь уже сказал, что не вижу оснований для такого серьезного судебного процесса.
— А что скажет второй следователь? — воззрился на меня шеф.
А я думал в этот момент совсем о другом: где все же Галочка? Пропала…
— Мы располагаем показаниями четырех свидетелей, — медленно начал я перечислять свой актив, — историей болезни, наконец, показаниями самого подследственного и графиком хронометража, которые убедительно…
Но думал я все равно о другом.
— Что за график? — впился в меня шеф взглядом.
— Ты напрасно, Валентин, — вмешался Волошевский, — так легковерно относишься к этому хронометражу. Для суда хронометраж не доказательство. Я тоже в свое время вычислял все эти минуты. Чтобы закурить, надо минимум полминуты. А закурить мог и шихтовик, и сам Кружилин. Вот тебе и точность графика. Разве может кто в той нервозной обстановке помнить абсолютно точно, вплоть до минуты, что он делал?
— Ясно, — сказал шеф. — Все материалы ко мне на стол.
Все материалы я принес ему в его кабинетик, он уже ждал.
— Давай, — протянул он руку к папке, развязал рывком тесемки, веером разложил перед собой бумаги и нашел что нужно: показания Кружилина и его график хронометража аварии.
Сначала он пробежал взглядом показания. Потом с минуту или две изучал график. А изучив, отшвырнул его в сторону.
— Филькина грамота, — заявил он. — И ты это собирался приобщить к делу?
Я в это время думал совсем о другом. Поэтому и не понял сразу, из-за чего на меня вдруг взъелся шеф.
— Чтобы через два дня вместо этой филькиной грамоты, — загремел шеф, — у меня на столе лежал акт экспертизы! Ясно?
Галочка. Сидит, склонившись над бумагами…
— Здравствуй, Галочка. Ты уже вернулась?
— Здравствуй, — подняла голову Галочка, скользнув по мне безразличным взглядом. Таким безразличным, что… Сердце сжалось.
С минуту или две я сидел, тупо уставившись на огромный мраморный чернильный прибор. Зачем он на моем столе? Давным-давно уже все пишут шариковыми ручками… Надо что-то сказать, это просто нелепо — так долго молчать, она же ждет, что я скажу. Но что сказать?
— Знаешь, Галочка, за эти три дня я столько передумал… — Ложь ведь все. Первый день проспал, второй проездил в Рудянку — с Любашей, а третий… Тоже с Любашей. Будь все… — Я не могу без тебя. Не нахожу себе места. В голове у меня черт те что делается. Столько за эти три дня натворил глупостей! Стыдно вспоминать.
Молчит. Сидит над бумагами… Да и что она мне может сказать в ответ? «Нашел чем удивить! Что ты вообще умеешь делать, кроме глупостей и ляпов?» И права ведь она — вот в чем дело. Когда я посмотрю на себя со стороны… Мальчик на побегушках, следователь по квартирным склокам… Цыпленок, одним словом, — прав Василий Николаевич.
— Понимаешь, Галочка… Я понимаю, что ты во мне разочарована, что тебе опостылела наша… наше существование… Но… Да, я тебя понимаю: с этим надо кончать. И я кончу — вот увидишь! Но ты понимаешь, вот так получается… Ивана врачи приговорили. Может, конечно, еще и ошибка, все бывает… А Иван вот… поминки устроил. А я пришел его проведать… Ну и… В общем плохо Ивану. Он, кажется, все знает. Разве можно его сейчас оставить, а? — взмолился я.
Галочка наконец оторвалась от бумаг, откинулась на спинку стула, скользнула еще раз по мне безразличным взглядом… Хоть бы слово!
— Мы ведь с тобой уже столько лет… Да, я знаю, что ты хочешь сказать, — заторопился я, чувствуя, как ей надоел мой лепет, а главного я еще так и не сказал. — Я все эти три дня… Ну, не все… Понимаешь, Галочка, я не могу без тебя жить, я вообще не могу представить… Понимаешь? Ну, что случится, если мы проживем в Губе еще две-три недели? Вдруг у Ивана все образуется, сделают ему операцию… Да и Зорянкин, тоже ведь — знаешь ведь, как там обстоят дела. А я для тебя все сделаю. Я понимаю, зачем ты ездила в Город. Надо, конечно, что-то решать. Ты ведь с мамой говорила, да? Ну, что ж, раз другого выхода нет… Поживем пока у твоих родителей…
По прекрасному, чистому лицу Галочки пробежала болезненная гримаса — словно зуб заныл. Я это по себе знаю — как дернет, вот так же перекосит тебя всего…
— Понимаешь, Галочка, — окончательно теряю и мысль, и логику, и вообще что надо ей сказать такого, чтобы она меня наконец поняла. — Тут все как-то наслоилось: Зорянкин, Иван, новые штаты, твой день без содержания… И у меня такое чувство, что я что-то сделал не так. Может, и по отношению к тебе. Может, я вот никак не могу понять… Нет, не то. Не могу я, понимаешь, чтобы тебе было плохо. Не могу. И вообще не могу, чтобы кому-то было от меня плохо. Нельзя свое удовольствие строить за счет… ну… чтобы были несчастны другие.
А вот это я сказал уже зря. Лишнее. Галочка поморщилась опять, словно от зубной боли…
— Прости, — забубнил я виновато. — Я совсем не хотел…
— Хватит, — отрезала Галочка. — Мы это с тобой уже обсуждали много раз.
И уткнулась в бумаги.
А я чувствовал себя совершенно больным. Тупая ноющая боль в затылке, какой-то сумбур в голове… Зачем я ее обидел? В чем она передо мной виновата? Это я перед ней трижды виноват! Теперь она и вообще со мной разговаривать не будет — ясно как божий день. Намолол какой-то чепухи…
И тут зазвонил телефон.
— Тебя, — сказала Галочка.
— Кто? — встряхнулся я, не дай бог — Любаша! Только еще ее не хватало.
— Главврач заводской больницы, — усмехнулась Галочка — зло так, иронически. А я вдруг сообразил, что спасен.
— Галочка, — обрадовался я звонку Веры Петровны, хотя, спрашивается, чему обрадовался, идиот? — Это про Ивана, ты послушай тоже. Я просил ее узнать точно — понимаешь? Ты послушай, послушай…
Я схватил трубку.
— Вера Петровна? Здравствуйте. Зайцев.
Несколько секунд в трубке слышалось легкое покашливание. Я это заметил уже: когда Вера Петровна хочет точно обдумать ответ, начинает покашливать. Курит она, конечно, как паровоз…
— Я должна вас огорчить, — услышал я наконец без всяких предисловий и прочего. — Вашему коллеге операцию, конечно, сделают. Но надежд практически нет.
Я молчал, наверное, целую вечность. Язык онемел. А Вера Петровна на другом конце телефона все покашливала, покашливала… Из транса меня вывел легкий щелчок в телефоне — это Галочка осторожно положила трубку параллельного.
— А как себя чувствует Зорянкин? — нашел я наконец в своей взбаламученной голове первые попавшиеся слова.
— Не нравится мне что-то его вид, — тотчас ответила Вера Петровна.
— Да? Тогда я сейчас к нему приеду.
— Приезжайте, — сказала Вера Петровна. — Он будет вам рад.
Галочка смотрела в окно. Зябко сложила руки на груди, стянув полы шерстяной кофточки… Вид у нее был тоже измученный и усталый.
— Я съезжу в больницу, Галочка, ладно?
Ничего не ответила. Как будто и не слышала.
Зорянкин не спал. Невеселенькая же, черт возьми, атмосфера в этой персональной палате! Прямо комок в горле… Но комок я все же проглотил усилием воли и изобразил на физиономии беспечную улыбку — видит бог, каких это мне стоило усилий!
— Как дела, Алексей Федорович? Не поплохело?
А вид у Зорянкина и в самом деле неважный: бледное, заросшее рыжеватой щетиной лицо, лихорадочно горящие глаза… Да и в руке его, как мне показалось, жару на этот раз было больше.
— Закурим?
Зорянкин слабо улыбнулся.
— Курите. А я не буду. Вера Петровна ругается, — ответил он не очень охотно, и разговор оборвался.
Я стоял у открытой форточки, жадно курил «Солнышко» и ломал голову над вопросом: что же делать? У меня не было никаких сомнений, что Галочка от своего решения не отступит — характер у Галочки… На трех хватит. А Иван теперь… Конечно, он обо всем догадывается. Знает. И Маша с Сашкой… Сашка — это их сынишка. Четыре года. Такой же широконосый, лобастый… И у Зорянкина вид действительно… Не спал, что ли? Когда человек долго не спит, в глазах у него появляется чернота… Все у меня в голове перепуталось, да и сама голова…
Зорянкин зашевелился.
— Подушку поправить?
— Да, — поморщился он. — Повыше бы.
Я подтянул подушку вверх, из-под нее на пол упал пакетик. Белый пакетик, в каких аптекарши выдают порошки… А может, не все потеряно? «Но надежд практически нет». А теоретически? Хоть один процент да есть?
Я нагнулся, поднял этот пакетик…
— Лекарства? — удивился я. А чему, собственно, удивился?
Под пальцами прощупывались твердые комочки. Конечно, пилюли. Как ненавидел эти пилюли Иван! «Это, Валя, врачи для собственного успокоения заставляют глотать всякую пакость. Врачиха мне говорит: «Вы ведь, товарищ Телегин, не хотите, чтобы у меня от вашего упрямства случился инфаркт? Вы же не хотите, чтобы я себе тоже выписала успокоительное?..»
— Да, — неохотно ответил Зорянкин, забирая у меня пакетик. — Дают на ночь всякую пакость — во рту горько. Меня уже от этих лекарств тошнит. — Он опять засунул пакетик под подушку. — Вот выпишусь, дойду до первой урны…
Он рассмеялся. Во всяком случае, изобразил смех. И Телегин… Тоже все таблетки выбрасывал в урну. Попробует на язык, сморщится — и швырк в корзинку весь пакетик. «Лучше уж, Заяц, водярой травиться. От нее точно легчает. А от этой фармацеи… Тьфу!»
Я вернулся к форточке.
— У меня новости, — вспомнил я про утреннее совещание в кабинете Буркова. — Завком вам, Алексей Федорович, выделил путевку для завершения лечения в какой-то черноморский санаторий. И бюллетень оплатят полностью.
Никакой реакции! М-да… И Галочка — смотрит в окно, отвернувшись… А ведь слышала, что Вера Петровна сказала про Ивана.
— Вы знаете, — услышал я минуту спустя, — сегодня ко мне приходили ребята. Славный народ. Поспорили мы. Учиться им надо.
— О чем же вы спорили? — спросил я чисто механически, ибо в голове у меня было совсем другое: Иван, Галочка, день без содержания, Ивановы «поминки»… Где он сейчас? Маше надо бы позвонить…
— Да вот, — помолчав немного, продолжал Зорянкин. — Валя Зимина прочла книжку английского писателя о смысле жизни… Забыл название. Она мне говорила, а я забыл.
— Зимина? Из семнадцатой? — уточнил я. В моей мутной голове мгновенно просветлело: синяя книга — Сомерсет Моэм. «Подводя итоги». А внутри фотоснимок: пикник, лесная поляна, Зимина, Простова, Огуренкова и сам Зорянкин. Счастливый такой Зорянкин.
— Да… Этот писатель, — продолжал Зорянкин, так и не ответив на мой вопрос, — пишет, что если, мол, человек сам уходит из жизни, то он его не только понимает, но и одобряет.
— Моэм?
— Да, кажется, Моэм.
— «Если человек сам уходит из жизни, — тотчас всплыли у меня перед глазами строки из синей книжки, — когда в жизни его не ждет ничего, кроме боли и горя, я могу только одобрить его поступок». Это?
— Да. У вас блестящая память!
— Память — как собака. Надо только дрессировать чаще. Все научится помнить, — нес я какую-то ерунду, а сам в это время тщетно старался вытряхнуть из больной головы уставшую, зябко стянувшую на груди кофточку мою Галочку… Черт принес эту Зимину с Моэмом вместе! — Ну и что Зимина говорит?
— Обрушилась на Моэма. Буржуазный пессимист, и все такое.
— А! Правильно, — одобрил я Зимину, а сам был в следовательской: сквозь двойное и уже порядком запылившееся окно лился тревожно-красный свет низкого декабрьского солнца, и нежно-русые Галочкины волосы алели, словно листья осины, прихваченные первыми холодами… — А вы согласны с Моэмом?
— Я?
Вопрос Зорянкина, видимо, застал врасплох.
— Или вы согласны с Островским? — продолжал я в том же духе, понимая, что меня опять заело, опять понесло… — Помните: «Она дается ему один раз, и прожить ее надо так…» Одним словом, с пользой надо прожить жизнь. Так?
— Да как вам сказать… До июля я был целиком на стороне Островского…
— До июля? — удивился я слегка, скорее подсознательно: опять июль… А июль был такой жаркий, знойный, и мы с Галочкой каждый день ходили после работы на водную станцию…
— А теперь на стороне Моэма? Так?
Зорянкин молчал. А я тоже молчал: передо мной отчетливо предстал подернутый сверкающей рябью пруд, Галочка в желтом купальнике… Она всегда в воду входит осторожно, раздвигая ее перед собой руками. Чуть-чуть присядет и снова идет…
— А вы знаете, в каком он возрасте умер? — неожиданно для меня самого спросил я Зорянкина.
— Кто?
— Моэм… В девяносто лет! В последнем завещании, Алексей Федорович, он удивлялся: как, неужели это я, Моэм, сотни раз похоронивший себя и в мыслях, и в книжках? В частности, и в той, где он пишет, что называть самоубийство трусостью нелепо.
А Галочка эту книгу читать не стала. Полистала немного, усмехнулась, внимательно посмотрев на меня… «Что за чушь, Валька?»
— Я не знал, что он жил так долго… — растерялся Зорянкин. — Я почему-то думал, что он…
— Покончил с собой? Как Есенин?
— Да… — нерешительно протянул Зорянкин, окончательно сбитый с толку. — Такие слова мог написать человек, знающий настоящее горе и настоящую боль!
Горе? Ну, боль — понятно. А когда он успел познать горе? Вот у Ивана… Да и Маша… Как она вчера плакала по телефону! Навзрыд…
— Не верьте писателям, — опять полезла из меня какая-то чушь. — Врут они все. Самые честные из них — фантасты. Те хоть врут, да не скрывают, что врут. А остальные врут под вывеской реализма.
— Правда? — неуверенно усмехнулся Зорянкин. Нехорошо так усмехнулся. Мели, мол, Емеля, — твоя неделя. Но меня его усмешка лишь подстегнула.
— Верить можно только учебникам. Да и то с оглядкой. А в жизни все не так, как представляется писателям. Вот почему они так любят рассуждать о смерти.
«Боже щедрый, какую я несу софистику!» — попытался я остановить себя. Но не тут-то было!
— Вы думаете, Моэм всерьез рассуждал о смерти? Смерть для него — всего лишь литературный образ. Каждый писатель хочет чем-нибудь поразить читателя — воспеть что-нибудь. Этакое великое, с его точки зрения. Одни хотели показать величие подвига, другие вообще жизнь, а вот Моэм — оригинал, решил порассуждать о величии смерти.
— Величие смерти… — пробормотал Зорянкин, очевидно, переставший вообще что-либо понимать.
А, черт! — обругал я себя. — Опять не туда поплыл…
— Да, это так. Потому что человек может родиться и не родиться. Это зависит не от него, а от воли и желания родителей его. Но умрет-то он обязательно.
Ну и софистика! Бред…
А перед глазами наша следовательская, Иван с видом побитой собаки, кучка мятных леденцов на столе у Галочки и сама Галочка, с изумлением и негодованием глядящая на эту кучку…
— Да… — протянул Зорянкин. — Странно.
— Не менее странно слышать панегирик Моэма. Вы думаете, Моэм вложил в эти слова тот смысл, который уловили вы? Ничего подобного!
— Почему?
— Да прежде всего потому, что если бы было так, то после того, как он написал эти слова, его бы не стало. А он дожил до девяноста лет и посмеивался над дураками, которые поверили его старческому бреду.
— Но у него не было в жизни настоящего горя и настоящей боли, — упорствовал Зорянкин, и это упорство меня злило, хотя злиться-то нужно было, понимал я, на самого себя, на свою тупость: вместо человеческих слов сплошная «политбеседа».
— Настоящий писатель не может быть холодным, как рыба. Он должен страдать и болеть за своих героев. Иначе его герои будут не живыми людьми, а ходячими манекенами. А Моэм был настоящим писателем. Ведь он у вас вызвал отклик в душе? Вы поверили его словам?
— Да… Но…
— А значит, он вложил в эти слова совсем другой смысл. Логично?..
— Ничего не понимаю, — пробормотал Зорянкин. — Так все было ясно…
Тут я разозлился уже по-настоящему: вот то-то и плохо, что тебе все вдруг стало ясно. В твоем положении надо читать не Моэма, а Боккаччо и Ларни. Но вслух я сказал очередную банальность:
— В жизни все сложнее, чем в книгах. Книга — это отражение жизни. Как зеркало. А зеркало может быть и хорошим, и плохим. Но любое зеркало, пусть даже самое хорошее, не способно отразить весь мир. Понимаете?
— Понимаю, — сказал Зорянкин.
Банальности-то он понимает… Черт принес эту Зимину с Моэмом вместе!
И вдруг изменившимся голосом Зорянкин спросил:
— Скажите, а какое наказание грозит человеку, который… которому… по моему заявлению, в общем.
— По вашему? — продолжая думать о своем, машинально переспросил я. — Статья сто сороковая, часть вторая. До трех лет.
— До трех… — повторил вслед за мной он глухим голосом. — А вы бывали в тюрьме?
— В тюрьме? — удивился я вопросу — зачем ему это знать? — Конечно, приходится.
— Три года… — опять тихо, про себя повторил Зорянкин, и только тут я наконец очнулся: это ведь он о Кружилине! Все он знал, еще до заявления, но надеялся, что пронесет. Потому и говорил мне в ту, первую встречу, что не хотел бы по своему заявлению привлекать к ответственности кого-нибудь персонально. Комбинат виноват…
Я закурил новую сигарету. В палате была такая тягостная тишина… Невыносимо.
— Три года… — прошептал он еще раз.
— С чего вы взяли? Суд наверняка…
Но он остановил меня жестом.
— Валик, — вдруг сказал он напряженным, звенящим от волнения голосом — такой резкий переход от шепота! — Неужели ничего нельзя сделать?
«Валик?» — поразился я. Валиком во всем свете меня называл единственный человек — тетя Тася…
Я выбросил в форточку недокуренную сигарету, достал новую, размял непослушными пальцами… Вот какие дела. О чем он меня спросил? Обернулся… На меня глядели черные запавшие глаза тети Таси.
— Мама жива?
— Жива, — тихо ответил он.
— А как она?
— Неважно, — так же тихо ответил он. — Еле ходит.
— Да, она жаловалась на ноги, — вспомнил я свою последнюю встречу с ней.
— Да… Сосуды.
Мы помолчали. Я наконец закурил, затянулся… Никакого облегчения. Сколько раз пытался уговорить Галочку съездить в Зорянку… На словах пытался.
— Я приезжал к ней однажды — года полтора назад. Но соседка сказала, что она уехала.
— Она у Гали жила, — тотчас откликнулся он. — Но потом что-то у них там не пошло, да и квартира маленькая. Переехала к Геннадию, а там… В общем, своя семья, свои заботы, а за мамой нужен уход…
— А кто сейчас за ней ухаживает?
— Соседи приглядывают. Я вот, когда ходил, у нее жил. Тяжело, конечно, шестнадцать километров туда-сюда… А в город не возьмешь, сам живу в общежитии.
Мы опять помолчали немного.
— Она мне так много рассказывала о вас, — оживился вдруг он. — До сих пор не может забыть, как вы ей собирали хлеб. Говорит: «Это Валик спас тебе жизнь. Остальные-то четверо постарше, покрепче были, а ты у меня болезный уродился…» Это я болезный, — слабо улыбнулся Зорянкин.
Вот, значит, от кого Вера Петровна узнала, что есть в прокуратуре такой «очень талантливый» следователь… Очень талантливая бездарь.
На душе у меня было скверно. Так скверно, что хоть волком вой. Что делать? Одно к одному…
— Я завтра съезжу к ней, — нашел я наконец правильное решение. — Я ее перевезу в город. Что-нибудь придумаем. У меня в конце концов поживет. Правда, комната у меня маленькая…
И прикусил язык. А Галочка? Ладно, что-нибудь придумаю…
— Скажите, — опять зазвенел от волнения голос Зорянкина, — а если я откажусь… Если заберу заявление назад?
— Назад?
Мне так не хотелось ему отвечать на этот вопрос… Но что делать? Как тут обманешь?
— Поздно, Алеша.
Он долго молчал — думал, видимо, как ему быть. Потом решился:
— Валик, но он же не виноват. Совсем не виноват. Это я не проверил, полез как последний идиот…
— Я знаю. — Что я ему мог сказать еще? — Петр Алексеевич обязан был лично проверить межконусное пространство. Теперь уж только суд может что-либо изменить.
— Суд… — как эхо повторил вслед за мной он, отвернулся к стене, и я понял, что мне надо уходить.
Весь этот долгий и мучительный день остался в памяти какими-то обрывками. Вернувшись из больницы, я вновь сидел над материалами по заявлению Зорянкина, но так ничего и не придумал и, не дождавшись Галочки, которая безвылазно сидела у Василия Николаевича, голодный и вконец расстроенный, уехал на комбинат организовывать экспертизу по хронометражу аварии. А вернувшись с комбината уже к вечеру, я застал за своим столом шефа. Тот, судя по всему, меня ждал. И, как ни болела у меня голова, я довольно быстро сообразил, что ждет он обвинительного заключения по телегинскому делу, до которого, разумеется, руки у меня так и не дошли.
— Не написал? — спросил шеф.
— Не написал, — честно признался я. Да и что я мог сказать? Оправдываться? Что, мол, занимался делом Зорянкина? Знает. Да и оправданий он терпеть не может: «Ты не обвиняемый, чтобы выгораживаться…»
— Где дело? — без всякой злости, а каким-то безмерно усталым, безразличным тоном спросил он меня, и я открыл шкаф, нашел нужную папку и подал ему. Но он на папку даже не взглянул.
— Скажи мне, что у вас произошло с Галочкой?
— Да ничего… — пробормотал я, как раз думавший (весь день думавший!) над тем, отсрочит ли она наш отъезд в Город хотя бы недели на две, пока Ивану сделают операцию и пока я съезжу в Зорянку за тетей Тасей… Много, выходило, мне нужно сделать в эти две недели, которые нужно мне было выговорить у Галочки.
— А вообще? — уставился на меня шеф. — Что с тобой происходит в последние дни?
— Со мной?
Я все еще был далек мыслями и от следовательской, и от самого шефа, сидевшего за моим столом… Я никак не мог понять, почему Галочка так упорно избегает меня.
— Что это значит? — протянул мне шеф бланк постановления… А это ведь… Так я его и не заполнил — постановление о привлечении Кружилина в качестве обвиняемого.
— Не успел, Василий Николаевич.
— Не успел? Или не решился?
Он вышел из-за стола и стал прохаживаться от двери до окна. И методично меня критиковать за то, как я бестолково, как неорганизованно веду следствие по делу Зорянкина. Но как-то без вдохновения перечислял Василий Николаевич все мои огрехи, аргументы «за» и «против»… А потом я вдруг поймал себя на мысли, что он мне говорит вещи… м-м… мне вообще незнакомые! Например, о врачах «скорой». Откуда он знает, что они… могли увезти с собой одежду Зорянкина? Значит, он сам с ними беседовал? И в завкоме — тоже? Вот кто, выходит, интересовался актом — не Волошевский…
— И ты после всего этого еще сомневаешься, надо ли привлекать Кружилина к уголовной ответственности? — уставился на меня шеф.
— Я не сомневаюсь…
— А что тогда?
Я попытался собраться с мыслями. Но плохо сегодня у меня выходило с мыслями. И вместо аргументов я рассказал ему о моем последнем разговоре с Зорянкиным.
— Не хочет он, чтобы мы привлекали Кружилина, — закончил я свой рассказ, приготовившись внутренне к новой вспышке шефа: «Что за детский сад? С каких это пор заявитель определяет действия следствия?..» Но, к моему удивлению, шеф вновь вяло заходил от двери к окну, а потом устало опустился на стул — напротив меня и забарабанил пальцами по стеклу, которым был покрыт стол моего коллеги Волошевского.
— М-да… Одно из двух. Или ты что-то не договариваешь, или что-то еще не знаешь, — сказал он. — Ответь мне на вопрос: кто мог взять одежду Зорянкина из медпункта? Ну, хотя бы версии!
А у меня и версий-то на этот счет никаких. Пусто.
— А понимаешь ли ты, — продолжал барабанить шеф пальцами по стеклу, — что это узловой вопрос следствия?
— Понимаю, конечно.
— Ну ладно, — сказал он, подумав. — Хорошо, хоть это понимаешь. — Еще помолчал немного, подхватил папку с телегинским делом, дошел до двери и вдруг спросил, полуобернувшись: — Ты уже тоже заявление заготовил?
— Какое заявление? — насторожился я.
Василий Николаевич несколько секунд внимательно изучал мою побелевшую физиономию, а потом с некоторым удивлением спросил:
— Разве ты совсем не в курсе?
— О чем вы говорите?
Левая бровь у шефа круто полезла вверх.
— Пойдем, — приказал он.
Мы пришли в его кабинетик. Василий Николаевич открыл ящик стола, достал лист бумаги и перебросил его мне через стол. Я подхватил, перевернул, но все равно буквы были напечатаны как-то не так. «Приказ. На основании распоряжения зам. прокурора области…» Дальше можно было не читать…
— Так ты в самом деле не знал? — еще раз удивился Василий Николаевич.
— Не знал, — положил я приказ на стол.
— Хм… Вот оно что… Но ты тоже уедешь?
— Я не умею танцевать аргентинское танго.
— Не валяй дурака. Галочка тебя любит, — оборвал меня Василий Николаевич.
Он грузно потоптался вокруг стола, вокруг меня…
— Ладно, Валентин, не уезжай сейчас. Такое положение сложилось. — В его голосе прорвались тоскливые нотки. — Телегин-то, мерзавец, пропустил время для операции… Кому работать? Потерпи с месяц, пока Бурков подберет новые кадры.
— Ладно, поработаю.
— Что-то мне не нравится твое настроение. В чем дело?
Я пожал плечами.
— Всего помаленьку.
— А, — понимающе сказал шеф, — это бывает. — И через небольшую паузу: — Телегину, конечно, операцию сделают…
— Я знаю.
— Да… Ну, иди, а то еще опоздаешь.
— Куда опоздаю? — очнулся я.
— Да ты что, совсем не в курсе дела? — удивился Василий Николаевич. — Она уже сдала мне все дела и оставила заявление для бухгалтерии — расчет переслать.
— В Город?
— Разумеется, в Город, а не в деревню! — неизвестно на что рассердился шеф.
Я глянул на часы. Семь двадцать пять. А поезд отходит в восемь двадцать…
Я пулей вылетел из прокуратуры. Такси! Хоть бы одно такси. Я бросился к стоянке — может, подойдет хоть одно! Сначала надо заскочить к пенсионерке, а вдруг она вещи собирает… Семь сорок. Где же такси? Неужели эти рвачи все четверо дежурят на вокзале? Тогда я пропал. Семь сорок пять… К черту такси! Самое верное средство — автобус.
Из автобуса я выскочил в восемь пятнадцать. Успею. Пробегусь в крайнем случае по вагонам, проеду до следующей станции… Я пронесся по залу ожидания, едва не сбив с ног парочку с ярко-красным и чересчур шумным магнитофоном, и выскочил на перрон под тягучее контральто: «И все сбылось, и не сбылось…» Мимо меня, набирая скорость, проносились нарядно освещенные вагоны поезда дальнего следования… Галочка!
Я бросился к вагону, за окном которого мелькнуло Галочкино лицо. Я гнался за вагоном, а он все быстрее и быстрее убегал от меня за стрелки. Я добежал до края платформы и с грохотом полетел вниз. А надо мной все быстрее и быстрее постукивали колеса по стыкам, унося мою Галочку.
Я вернулся на перрон, отупевший и опустошенный. Ни мыслей, ни желаний. Я прошел мимо парочки с вопящим магнитофоном, и тягучее контральто записалось на моих пустых мозговых извилинах словно на размагниченной ленте: «И счастья нет, и счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот…»
Я брел по темному пустому шоссе, и мне казалось, что я остался один во всем свете. «И все сбылось, и не сбылось…»
Я брел так долго — пустой и отрешенный, с одной-единственной мелодией в голове: «И счастья нет, и счастье ждет…» Я брел так до тех пор, пока не почувствовал: все, кончился мой завод. Не могу я больше идти. Не могу. Единственное ясное желание — закрыть глаза и лечь. Куда угодно, на что угодно… Лечь и вытянуть ноги. И чтобы все это поскорей перешло в дурной сон. Бывают такие дурные сны: куда-то падаешь, режут тебя на части, душат… А проснешься: все хорошо. И вдвойне счастлив, что все это — лишь дурной сон. «Если человек сам засыпает…» Нет. Это не так у Моэма. «Если человек сам… Когда в жизни его не ждет ничего, кроме боли и горя…» Ничего меня не ждет, кроме боли и горя. И такая усталость… Лечь и уснуть. Лечь и уснуть…
И я опустился на снег. У меня не было в жизни, кажется, более мягкого и приятного ложа. По бокам шоссе бульдозер нагреб валы комковатого снега… Ноги бы вытянуть, ноги…
Но было очень холодно. Даже сидеть было так холодно… Казалось, тысячи острых игл медленно, с садистским упорством вонзались в мое измученное тело. И вскоре я уже не мог разобрать, от чего же мне на самом деле так плохо — от беспросветной тоски или от холода.
А потом я услышал голос: «Когда-то, кто-то и где-то тебя родил. Кто — ты знаешь: твоя мать. Зайцева А. М. Когда — ты тоже знаешь. Об этом написано в справке роддома. И где — ты тоже знаешь: в эшелоне беженцев. Там по крайней мере ты родился вторично. А раз так, раз своей жизнью ты обязан двум женщинам, значит, ты не песчинка, а человек, рожденный со смыслом и во имя чего-то. И вряд ли бы стала тебя рожать мать, если бы знала, что ты в жизни будешь нужен только для одного человека. Мать рожала тебя и сгорела в огне, спасая тебя вовсе не для того, чтобы ты принадлежал и душой, и телом, как раб, пусть даже самой прекрасной на земле женщине. Она, твоя мать, рожала тебя в муках и погибла в страхе, но со светлой надеждой, что ее сын будет когда-нибудь большим человеком. И та, вторая женщина, которая тебя вытащила из огня, приняв за своего ребенка, тоже, конечно, верила, что ее сын станет большим человеком. И пусть их надежды не совсем оправдались — ты не стал большим человеком, но ты должен быть по крайней мере человеком, а не рабом…»
Может, меня опять занесло, а может, это был зов самой жизни… Но этот голос вызвал во мне жгучее чувство стыда: «Ты раб, Валик Зайцев. Раб обстоятельств, раб собственной слабости… Встань и иди!»
Меня колотила неуемная дрожь, я никак не мог поднять воротник пальто. А голос меня добивал: «Ты раб не телом, а сознанием. Ты суетишься по мелочам и страдаешь — тоже по мелочам. А главное увидеть не умеешь. Ты уже давно живешь с сознанием непоправимой ошибки — вот откуда твоя суета…»
Я сделал шаг — меня шатало из стороны в сторону. Хоть бы одна машина! Мертвое, пустое и черное шоссе… «И в деле ты точно так же суетлив, как в жизни. Все пытаешься догнать ушедший поезд. А спотыкаешься на шпалах. Ты умеешь только шпалы считать — и то собственным носом. А поезда проходят мимо. Мимо! Безнадежно отставший от поезда — вот кто ты на самом деле, Валик Зайцев. Оттого и кажутся тебе вокзалы мусорными корзинами, куда сбрасывают все ненужное…»
Этот голос гнал меня по ночному обледеневшему шоссе, словно хлыст. И я шел. Шаг за шагом, шатаясь от холода, усталости и пронизывающего ветра. Шел, а в голове вертелась и вертелась заезженная пластинка, что счастье есть, что счастья нет и что ждет оно у наших старых, наших маленьких ворот…
«И все сбылось и не сбылось…» Проклятая песенка. Застряла в голове… Однажды Галочка сказала: «Ты, Валька, по своей природе маньяк. Если бы я знала, как твою маниакальность направить в нужное русло, я была бы счастливейшей женщиной». Может быть, Галочка, может быть… «И счастья нет, и счастье ждет…»
Но как знобит! Я так, наверное, и просидел всю ночь на кровати, прижавшись спиной к горячей батарее. А голова… Пустое жестяное ведро. Только вот эта проклятая песенка все вертится, вертится перед глазами… И такое чувство, что я бегу, бегу за последним вагоном… «Поезда нужно не догонять, а встречать». Кто ж это мне сказал? Душно, жарко…
Я стоял на самом солнцепеке. Для меня все было кончено — я это знал. Галочка на выпускной вечер не пришла. Галочка вообще не показывалась во дворе, когда я мел тротуары. А я уже с дипломом юриста все тянул и тянул свою дворницкую лямку, я никак не хотел примириться, что больше Галочке не нужен.
Наконец мести тротуары дольше стало просто неприлично, даже до меня дошло, что я своими метлами над Галочкой издеваюсь, и я их сдал в ЖКО вместе с ключом от полуподвальной полуквартиры, где впервые познал свое горькое счастье. Я собрал свои пожитки в чемодан, захлопнул дверь квартиры на французский замок, занес ключ слесарю-водопроводчику и демонстративно медленно прошел в последний раз под окнами Галочкиной квартиры. Я твердо знал: она дома. Она еще никуда не выходила. И может быть, увидит меня в окно.
Я прошел до ворот, взглянул на часы и придал своей физиономии озабоченный вид: ах, черт побери, я ведь забыл дома… Неважно, что я забыл дома, но я вернулся к дверям своей бывшей полуквартиры опять под окнами Галочкиной секции. У дверей я хлопнул себя по лбу: ах, дурак! Ключи-то ты уже сдал! И пошел обратно к воротам, не забывая озабоченно поглядывать на часы. Раза два я, как бы между прочим и совершенно равнодушно, скользнул взглядом по стеклам, в которых билось, рассыпаясь на зайчики, жаркое июньское солнце. И мне показалось, что за одним из стекол мелькнул женский силуэт… Неужели Галочка?
Я приехал на вокзал за два часа. Час я стоял у главного подъезда, терпеливо торчал на самом солнцепеке. Но здесь я был виден, и мне была видна вся огромная, запруженная автомобилями и автобусами привокзальная площадь. Потом я сдался и побрел к кассам. Купил билет до Верхней Губы и… опять вернулся на солнцепек, к главному подъезду вокзала, откуда мне было все видно и откуда я был виден сам.
В поезд я сел за пять минут до отхода. «Сел» — не то слово. Вагон был переполнен настолько, что и стоять-то негде было, не то что сидеть. Но меня в тот момент волновало не место на скамье, а место у окна. Увы! Все словно с ума посходили: повысовывались в окна, орут, машут руками… Кое-как я отвоевал себе кусочек окна, через который мне был виден кусочек перрона и стены павильона «Соки, воды». Крики стали громче, отчаянней — поезд тронулся, пошел. А я почувствовал, как во мне что-то ссыхается и жухнет. И в тот момент, когда я решил уже выбраться на свободу — из-под чьих-то тел и голов, нависших надо мной, я увидел на перроне Галочку. «Галочка! Галочка…»
Я ее видел две-три секунды — не больше. Она стояла посреди перрона в ослепительно белом платье, с высокой прической и букетом ландышей — моих любимых цветов, которые я ей часто дарил летом. Она была такая чистая и неприступная, что толпа провожающих обтекала ее, словно хрупкий драгоценный сосуд, который может рассыпаться в прах от одного неосторожного прикосновения. Она стояла посреди перрона, гордая и несчастная. Я это понял с первого взгляда, я понял, что она меня любит, что она клянет себя за свою дурацкую настырность, что она дорого бы дала за то, чтобы я сейчас оказался рядом с ней…
А над моей головой все быстрее, быстрее отстукивали колеса по стыкам эту проклятую песенку: «А счастья нет, а счастье ждет…»
Я, согревшись у батареи, видимо, уснул. Потому что вдруг так отчетливо увидел белый пакетик, в каких аптекарши продают порошки… Я даже держал в руках этот пакетик, ощущая сквозь бумагу твердые комочки пилюль… А на ослепительно белой бумаге рукой Галочки было написано: «Прощай».
Я проснулся от собственного крика: «Нет! Нет!..» Не так совсем было. «Ты пришел? — сказала она. — Слава богу, что ты нашелся…» Нет, не так, не так… Я вернулся в Город. Я вернулся в Город самым первым поездом, как только утряс все дела с оформлением на работу и с гостиницей.
Я опять, я хорошо все помню, долго и с отчаянной решимостью слонялся под Галочкиными окнами, я болтался на улице в районе трамвайной остановки, пока не сообразил, что Галочка, видимо, уехала на пляж. Но и на пляже я ее не нашел, хотя, кажется, заглянул в лицо каждой загоравшей на песке девушке.
Тогда я бросился к кинотеатрам. Я обходил один кинотеатр за другим, я ходил от одних касс к другим, ходил, обливаясь потом, страдая от духоты и жары и отлично понимая, что все мои поиски напоминают поговорку об игле и стоге сена. Но каким-то шестым чувством я знал, что все равно ее найду. Не знал я только одного: увижу-то я ее в Верхней Губе.
Я вернулся в Губу под вечер и прямо с вокзала отправился на пруд. Смыв с себя пыль и страдания, я вспомнил, что на свете существуют еще и столовые. И только проглотив двойной обед, я поплелся в гостиницу, чувствуя себя при этом несчастнейшим на свете человеком… Я вошел в фойе, сделал два шага по направлению к администратору и остановился как вкопанный: в кресле у фикуса сидела Галочка.
— Ты пришел? — сказала она. — Слава богу, что ты нашелся…
А потом я Галочку провожал домой, в Город, и вокзал после ее отъезда казался мне пустой мусорной корзиной… А поезда нужно встречать, а не догонять. Кто ж это сказал? И так отчетливо я видел этот белый пакетик…
Я вскочил, перед глазами у меня все поплыло, закачалось… И догадка, мелькнувшая в моей больной голове, пропала. Но я уже знал, что надо делать. Надо все перерыть вверх дном, не может быть, чтобы мне это просто пригрезилось — белый пакетик с аккуратным твердым Галочкиным почерком… Вот он! Какой дурак, какой слепец…
Прямо посреди стола, на книге, белел клочок бумаги. Я схватил, поднес к глазам… «Прощай. Не ищи меня. Не судьба нам с тобой».
Несколько минут я сидел оглушенный. А перед глазами все крутилась и крутилась эта песенка… «А счастья нет, а счастье ждет…»
Нет, Галочка, нет. Тут что-то не то. Василий Николаевич прав: я где-то допустил страшную ошибку. Чего-то не учел. Не понял. Я упустил момент… Нет, это Иван упустил момент. А я еще нет. Я еще все поправлю. Я знаю, что надо делать. Я знаю, что я вернусь, а ты… «Ты пришел? Слава богу, что ты нашелся…» Но ты должна знать, куда я поехал. Ты все должна знать, все…
И снизу я приписал: «Галочка! Я у тети Таси». Еще что-то надо… Пальцы не слушаются… Но самое главное я все же написал. Остальное она поймет. У нее светлая голова, у моей Галочки… Как же я опоздал вчера к поезду? За эти три дня я даже часы не проверил ни разу… И поезд ушел, унося мое счастье… А поезда нужно не догонять, а встречать. Да кто ж это сказал?
Как мучительно болит голова! Такое ощущение, словно гвозди в висках…
И вдруг я отчетливо увидел перед собой чистый гладкий лоб и чуть косящие на меня темно-серые, почти черные в гаснущем свете декабрьского дня глаза, в глубине которых что-то мерцало и беспокойно переливалось… Страх? Странно, однако, какой-то страх… «М-да… Одно из двух. Или ты что-то не договариваешь, или что-то еще не знаешь. Ответь мне на вопрос: кто мог взять одежду Зорянкина из медпункта? Ну, хотя бы версии!» А у меня, Василий Николаевич, в моей пустой и больной голове — ни одной версии… Только вот страх в глазах у Любаши…
Я опустил на пол чемоданчик, куда успел сбросать кое-что для тети Таси… Какой же, однако, странный этот страх! Я изо всех сил пытался не упустить из виду эти наполненные страхом глаза. Я чувствовал, что в этом сейчас мое спасение, и это чувство было похоже на облегчение, которое испытывает человек, медленно, неудержимо скользящий по гладкому льду к черной проруби, когда ему вдруг удается зацепиться за трещинку во льду. Надежда на спасение.
Я оставил чемоданчик и пошел. На улице меня встретил порывистый снежный ветер. И это было хорошо: ветер в одно мгновение продул мою больную голову, и продул настолько, что меня самого вдруг охватил какой-то безотчетный страх, словно выскользнула из-под онемевшей от холода руки трещинка во льду, и я снова, медленно и неудержимо, заскользил к черной проруби…
Конечно, это было чистейшим свинством вламываться в женское общежитие в шесть утра. Но мне было не до церемонностей: меня словно плеть подгонял страх — скорей, скорей!
В дверь я барабанил с такой силой, что перебудил, наверное, весь этаж. Наконец мне открыли. Две разобранные постели, две заспанные девушки… Но, может, это и к лучшему, что третью уже увез муж. И не она мне, третья, сейчас нужна, а первая.
— Люба, куда вы дели одежду Зорянкина?
В темных Любашиных глазах испуг сменился страхом. Нет, не страхом, а паническим ужасом. Так вот кого она боялась все время! Не отчима, а меня самого. Меня, следователя Зайцева…
— Вы знали, что я искал?
— Знала, — прошептала Любаша.
— Значит, вы обманули меня? Так? Так? — повторил я дважды, чувствуя, что срываюсь уже на крик.
Надо взять себя в руки. Успокоиться. Надо. Не это сейчас главное — не одежда…
— Валя, — повернулся я к Зиминой. — Выйдите, пожалуйста, в коридор.
Зимина скривила губы. Не очень-то ей хотелось выходить в коридор…
— Ну что ж, рассказывайте, Огуренкова, — едва сдерживая себя, чтобы опять не сорваться на крик, приказал я. — Все, Огуренкова, рассказывайте по порядку. Как вы, живя на шестьдесят пять рублей в месяц, ухитряетесь еще откладывать на сберкнижку, как вы познакомились с Зорянкиным… Где вы все-таки работаете — в медпункте или в больнице?
— По совместительству, — прошептала Любаша.
Ах, по совместительству!..
— Понятно. Значит, вы в больнице слышали, как Вера Петровна уговаривала Зорянкина подать заявление в прокуратуру… Так? Так. И вы сказали Вере Петровне, что одежду кто-то выкрал. Эта новость, естественно, подтолкнула Зорянкина к более решительным действиям. Так? Так. Но зачем вы это сделали? — закричал я, теряя остатки самообладания.
А лед скользит, скользит перед глазами… Скорей, скорей!
— Отвечайте на вопросы. Быстро. Точно. Когда вы познакомились с Зорянкиным?
— В июле, — прошептала Любаша. — Мы всей комнатой поехали на пикник, а там оказались ребята из проектно-конструкторского…
— Вы знали, что Зорянкин любит Простову?
— Н-нет… То есть да, — поспешно поправилась Любаша.
— Черт подери!.. Простова была с Кондаковым в ссоре? Ну когда вы выезжали на пикник? Быстро отвечайте, не тяните!
— Да-а…
— А точнее?
— Он… Она… сказала… он ей изменил, — пробормотала Любаша. — Он на практике был, — заторопилась Любаша. — В Кемерово. И прислал такое письмо…
— Ясно. А что случилось на пикнике? Я имею в виду Простову и Зорянкина?
— Н-не знаю…
«Не знаю»? Ну уж — хватит!
— Не врите! Вы все прекрасно знаете. Что у них произошло на пикнике?
А лед скользит, скользит…
— Они… ходили купаться. А потом…
— Что потом?
— Они долго купались, — прошептала Любаша.
Так вот почему Зорянкину снилась раздевающаяся девушка! Отомстила, значит, за измену… А потом опомнилась. И Зорянкин сбежал куда глаза глядят. В ремонтный так в ремонтный. Только бы не видеть своей осатаневшей возлюбленной…
— От кого Кондаков узнал об этом долгом купанье?
Любаша опустила голову.
А прорубь все ближе, ближе…
— Ну! Я вас спрашиваю?
— Он сам… Сам догадался, — прошептала Любаша.
Может, и сам. Неважно. Не в нем сейчас дело… Никак не нащупываю главное.
— Откуда вы знаете меня?
Любаша молчала.
— Рассказывайте, рассказывайте! — прикрикнул я на нее.
— Я… вас… знаю давно, — прошептала Любаша, не поднимая головы и совершенно забившись в угол на своей кровати. — Еще… с прошлой осени. Я увидела вас вдвоем. Я подумала: какая у вас красивая жена. На вас я сначала не обратила даже внимания. А потом… Потом подумала: какой вы интересный человек, если вас любит такая красивая женщина. А потом я случайно узнала… Когда вы приходили летом, до аварии еще… У нас было тоже происшествие — горновой плеснул на ботинок чугуном… Я узнала, кто вы… Что вы… — замялась Любаша окончательно и закрыла лицо руками.
Я вспомнил наше знакомство в медпункте: с каким она меня разглядывала изумлением! И страх — настоящий, натуральный, когда узнала, что я — следователь… «Я знала… знала, что он найдет меня». Какой дурак! На такую детскую попался уловку. И даже потом, после поездки в Рудянку, после разговора с ее отчимом, когда уже все, кажется, стало ясно… Проклятая вруша! Ведь отчим же ясно сказал: «Рыба ищет, где глубже… Это мы понимаем… Характер, стало быть, у нашей Любаши такой…» Какой дурак! Водила тебя за нос… Какой страх в глазах! Актриса… Наконец-то прозрел: тебя она боялась, а не отчима. И знала ведь, что в медпункт приду именно я — меня ждала! И одежды Зорянкина в медпункте уже не было — вот откуда ее страх.
— А потом вы узнали… От Зорянкина?.. Что я не женат. И начали фантазировать.
— Да, — робко обрадовалась Любаша. — Я понимаю, что плохо это — придумывать про жизнь. Но тетя Настя всегда так расспрашивает…
— И вы ей сказали, что работаете заведующей медпунктом, что у вас есть прекрасный муж… Или жених?
Любаша покраснела.
— И наконец появилась блестящая возможность представить тете Насте своего прекрасного мужа, — вспомнил я свое кошмарное пробуждение в понедельник.
Любаша покраснела так, что заалели даже уши.
— Почему же вы все-таки спрятали одежду Зорянкина? Вы в самом деле хотели ему помочь? Начнется следствие, я как дурак буду искать… Месяц, два, а там, глядишь, Зорянкин и выздоровеет?
Молчит Любаша. Закрыла лицо руками…
— Ах, вот в чем дело! — сообразил я. — Вы знали, что следствие буду вести я — такое условие поставил сам Зорянкин. И вы моментально сориентировались: чтобы я почаще бывал у вас в медпункте… Понятно.
Да, теперь-то тебе все понятно…
Я опустился на стул — выдохся. А черный лед перед глазами кружится, кружится… «А счастья нет, а счастье ждет…» Молчит Любаша, забилась в угол… Прощай. Ослепительно белый пакетик…
— Когда вы видели в последний раз Зорянкина? — бросился я к Любаше, вытаскивая ее из угла. — Отвечайте! Живо!
— Вчера…
Любашу от страха так трясло… Или это меня так трясет? Вчера… Вчера была Зимина… Моэм… Идиотский урок софистики… А позавчера я был… Помолвка. Так вот о чем Зимина спорила с Зорянкиным! «Когда в жизни его не ждет ничего, кроме боли и горя…» Но нет, нет… Я еще успею, успею…
Когда я добежал до больницы, меня била такая дрожь и так колотилось загнанное сердце, что я несколько минут стоял, держась за косяк двери.
Потом я постучал. Мне открыли, сказали «Здравствуйте…», подали ослепительно белый халат… И я все понял: опоздал.
Главврача я нашел на втором этаже. Она наблюдала за перестановкой мебели — ординаторскую обращали в свое первоначальное состояние.
— Это вы, — без всякого удивления и вообще без выражения сказала она. — Дайте закурить.
Закурила и сказала с горькой усмешкой.
— В Японии, говорят, существует или существовал обычай перед похоронной процессией пускать врача умершего. Чтобы каждый, кто хочет, мог бросить в него камень. Бросайте.
А вид у нее скверный: темные мешки под глазами, из-под ослепительно белой шапочки торчат лохмы волос…
— Нет, Вера Петровна, это я не успел… Гнался, гнался за поездом… «А счастья нет, а счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот…» Что в этой песне фальшивого, Вера Петровна, а?
1966 г.
Авария произошла примерно на половине пути — между городом и станцией. Уже за полкилометра я увидел скопище машин — движение по привокзальному шоссе довольно большое. А в центре этого скопища метался разъяренный Миша Нечитайло: «Сдай назад! Куда прешь? Я тебе… Стой! Прокол сделаю! Не видишь? Стой, говорю!»
Миша пробивал дорогу «скорой помощи».
Наконец «скорая», истошно вопя сиреной, выбралась из затора и на бешеной скорости понеслась к городу.
Я огляделся. Поперек дороги, подмяв, словно жестяную банку, новенького «Москвича», стоял десятитонный КрАЗ. На подножке КрАЗа, опустив голову, сидел водитель. А вокруг клокотала толпа — того и гляди, устроят самосуд.
Поздоровавшись с Мишей, я подошел к «Москвичу». Какой роскошный, однако, кроваво-красный цвет! Ярче светофора. Не заметить такую машину… Хм.
Удар пришелся по левому борту. Стекла выбиты, крыша вмята бампером КрАЗа, обе дверцы вдавлены внутрь кузова… Без автогена их, пожалуй, теперь и не откроешь. Но почему «скорая» не взяла водителя? Сидит, уронив голову на баранку… Мохнатая модная шапка…
Подбежал Миша.
— Сукин сын! — бросил он злой взгляд на кразовца. — Налижутся, как свиньи… Куда лезешь? Я тебе сейчас просечку в правах… — А это уже чересчур ретивому водителю «Волги», судя по номеру — горисполкомовской. — Почему не увезли? — кивнул я на шофера «Москвича». — А как его вытащишь? — горестно махнул рукой Миша. — Баранкой придавило. Да и куда везти? В морг надо — готов, преставился. У, гад! — погрозил Миша кулаком в сторону водителя КрАЗа, по-прежнему сидевшего на подножке.
Я оглянулся: да, шофер «Москвича» был уже в мире ином. Любой тяжелораненый, даже без сознания, все же сохраняет в своей позе, в облике что-то такое… дыхание жизни, в общем. А тут… Полная отрешенность. Сколько перевидал всяких смертей, а все равно каждый раз… Словно впервые видишь. И никогда, видно, не привыкнешь. В морге на них смотреть как-то легче. Раз в морге — значит, все кончено…
— Врачи удостоверили?
— А! Чего там удостоверять… — в голосе Миши прорвались тоскливые нотки. — Он ведь, — кивнул Миша на кразовца, — по скуле сначала врезал «Москвичу», а уж потом по борту проехался. Сам знаешь, что при этом бывает с водителем. Если бы хоть вытащить можно, может, в операционной что-нибудь и смогли бы сделать… Взял фото? Сними, как есть, да я разгоню пробку. А ну, разойдись, не мешай работать следственным органам! — закричал Миша, наступая на толпу зевак.
Нечитайло шумел даже лишку. И не только чересчур для своего чина младшего лейтенанта ГАИ, но даже для самого себя — Миши Нечитайлы, балагура и неунывахи, он сегодня был шумен лишку. Взвинченный какой-то. Впрочем, авария «с похоронкой», как выражается Миша в подобных случаях, может вывести из себя даже такого флегматика, как наш прокурор Бурков.
Я сфотографировал машины — общим планом, потом крупно — «Москвича» с мертвым шофером и подошел к водителю КрАЗа.
Шофер — уже немолодой, заросший щетиной, грязный какой-то — посмотрел на меня с тупым недоумением.
— Сядьте на свое место.
Встал, зашатался. Конечно, пьян.
Я отошел, взял в видоискатель ветровое стекло КрАЗа… Стекло так промерзло, что шофера за ним видно не было. Вот мерзавец! Мало — пьян, так даже стекло от инея не очистил. Вернувшись к КрАЗу, я открыл дверцу и сфотографировал шофера за рулем.
— Чья машина?
— Рудника, — ответил он, не глядя на меня.
— Почему ездите с замерзшими стеклами?
— Чего? — теперь он повернулся ко мне. — А я что, задницей его отогрею?
Понятно. Не работает система обогрева. А в путевом листе, разумеется, пометка: «Технически исправен».
— Почему обогрев не работает?
— А это уж вы механика спросите. Мне сказано — езжай, я и поехал.
Отвечал он неохотно, сквозь зубы, и было такое впечатление, что отвечал это вовсе не он, а кто-то за него.
— А выпить тоже было сказано?
— А ты попробуй сам посиди в этом гробу! — вдруг окрысился шофер. — Враз околеешь.
— Ну вот, видите, до чего ваша выпивка довела!
Шофер опять опустил голову.
— Да чего его воспитывать? — раздался сзади меня голос Миши. И — к шоферу: — Я тебе сколько сигналил «стой»? А ты с какой скоростью ехал?
Тот угрюмо молчал.
— Семьдесят — не меньше, — продолжал с яростью Миша. — Это в городской-то черте! Да на ледяной трассе! Судить тебя, су. . . А, чего с пьяного возьмешь!
— Зачем выскочил перед машиной? — И опять такое впечатление, что за шофера сказал кто-то другой. — У меня окна заморожены — как я ваши сигналы замечу?
— Вот потому и выскочил вперед, чтобы заметил… А ну, разойдись, разойдись! — закричал Миша. И шоферу КрАЗа: — Заводи двигатель, назад сдай!
Но сдавать назад в кабину КрАЗа полез сам.
Через пять минут пробка рассосалась. На шоссе остались только КрАЗ, искалеченный «Москвич» да Мишин мотоцикл. А я тем временем попытался восстановить картину аварии.
У Нечитайлы на подвыпивших шоферов, как он сам выражается, нюх. А тут еще замороженные стекла — такого Миша не мог пропустить никак. Но водитель КрАЗа то ли чихать хотел на автоинспектора с его сигналами, то ли в самом деле не видел его… И Миша бросился в погоню.
За КрАЗом он гнался не меньше километра — значит, скорость тот развил порядочную. Возможно даже, что шофер заметил погоню и решил уйти на большой скорости. Так или иначе, но Мише ничего не оставалось, как рискнуть своей головой — впереди был станционный поселок, школа, дети… Нельзя было пускать КрАЗ в поселок — это понятно. А вот что было дальше… Очевидно, Миша решил загородить дорогу своим желто-синим мотоциклом — у шоферов на милицейские мотоциклы вырабатывается условный рефлекс: никогда не наедут, даже в пьяном виде. А водитель КрАЗа, вместо того чтобы тормозить или завалить машину в кювет, рванул руль влево, на встречную полосу, а тут откуда-то вынырнул этот самый красный «Москвич». И тоже, видать, шел на приличной скорости. Вот тебе и дорожное происшествие…
Подошла милицейская машина со слесарями, экспертом и капитаном — Мишиным начальником. Следом фургон «спецмедслужбы». Эксперт поздоровался за руку, капитан — мы с ним знакомы только официально — козырнул издали, и они втроем, капитан, эксперт и Нечитайло, стали измерять тормозные пути. А слесари тем временем разобрали спинку переднего сиденья и высвободили наконец водителя.
— Отнесите его в машину, — приказал капитан. И мне: — Акт по аварии вам передать?
— А что в акте будет?
Капитан поморщился. Проводил взглядом мертвого шофера, которого парни поднимали в милицейский фургон «спецмедслужбы», и сказал:
— Нечитайло должен быть на его месте. Как остался жив — ума не приложу.
И замолчал. Потом коротко вздохнул и протянул мне бумажник.
— Документы погибшего.
— Машина личная?
— Да. Собственная. Осенью регистрировал — помню. Единственная в городе такая красная. Запомнишь.
В бумажнике была сберегательная книжка, немного денег, какие-то банковские квитанции, техпаспорт и удостоверение шофера-любителя. Капитан был прав: машина зарегистрирована в ноябре: тогда же, в ноябре, было выдано и это удостоверение… «Комков Артем Владимирович…» С маленькой фотографии на меня глядело страшно знакомое лицо. Где я видел этого человека? Лицо чуть сплюснутое в висках, тонкий нос, цепкий, умный взгляд…
Подошел Нечитайло. Багровый и злой. Врезал, значит, капитан Мише за аварию.
— Тебе мои показания нужны? — спросил Нечитайло, пряча глаза.
— Что показали замеры тормозных путей?
— Мог остановить. У, су. . . — скрипнул Миша зубами, бросив взгляд на водителя КрАЗа, которого расспрашивал капитан. — Мог остановить. Ну, может, слегка бы подцепил меня… Даже не нажал на педаль! Объехать решил… Налижутся, понимаешь!
— Понятно. К акту приложите схему аварии и расчеты. Так?
— Это уж ты у капитана спроси. Мое дело маленькое.
— Ладно. Но акт ты мне в прокуратуру доставь.
Мертвого водителя и шофера КрАЗа увез капитан. Мертвого в фургоне, в морг, живого — с собой, на судебную экспертизу. Успею еще на обоих насмотреться. А сейчас меня интересует балда механик, который подписывает путевые листы, не заглядывая в машину.
— КрАЗ ты погонишь в гараж? — спросил я Мишу.
— Найду кого-нибудь, — ответил Миша. — Отбуксирую «Москвича» в горотдел, а потом займусь КрАЗом. А что?
— Да я бы хотел повидать завгара с рудника.
— А, — сказал Миша. — Это правильно. Вломи ему за обогрев. Сейчас организую.
Он остановил самосвал, поговорил с шофером. Тот из кабины вылез недовольный. Подошел к КрАЗу, залез, захлопнул дверцу. Я тоже залез — с другой стороны. Шофер нажал на стартер, завел мотор — все молча и хмуро.
— Так и поедете? Стекло хоть протрите.
Я — не Миша, на мне милицейского мундира нет, а что я следователь — на лбу не написано.
— А тебе что? — буркнул шофер. — Сидишь — и сиди.
Пришлось проявить власть.
— А ну, протрите стекла!
— Тоже мне… — пробормотал парень, но стекла все же протер. Правда, через минуту ветровое опять затянуло инеем.
В кабине нестерпимо воняло соляркой, меня мотало из стороны в сторону, и я с тоской подумал, что опять ввязался не в свое дело. Пусть бы с этим растяпой — завгаром разобралась сначала автоинспекция — это их в конце концов дело, а я уж по их рапорту решал бы: привлекать его или просто потребовать, чтобы сняли с работы в двадцать четыре часа.
И еще — погибший водитель, хозяин красного «Москвича»: сколько же ему было лет? Не больше тридцати… Но где я его видел? Такое знакомое лицо!
— А где у них гараж? — размышлял вслух шофер. — Вроде на руднике гаража не было… Хотя там сейчас такая пертурбация! Автозавод построят — никто не удивится.
— Это как понимать? — удивился я.
— А вот так и понимать. Про самстрой слыхал?
— Слыхал немного.
— Народная стройка, значит. Вот на руднике все самстроем и двигают. Как при коммунизме: с песнями, а зарплаты не требуют.
— Вот как? — вновь удивился я. — Любопытно.
— Верно, любопытно, — оживился шофер. — У меня батя пенсионер, второе лето отбухал на фабрике. Цех охры строили, а прошлым летом — цех мумии. Краска такая — коричневая… Ну и давит! — поежился шофер. — Февраль кончается, а тут мороз под сорок. Ты постой, я тут сбегаю в одно место, — сказал он, подворачивая к столовке.
Двигатель глушить не стал. Неужели тоже решил «согреться»? Ну и паразит!..
— Химией займемся, — заявил шофер, вернувшись через минуту и доставая из кармана носовой платок с солью. — Стянул. Очистил солонку. А что делать? — Насыпал на ладонь из платка соли, поплевал и стал натирать ею замерзшие стекла. — Соль, она хорошо помогает градусов до двадцати, — объяснил шофер. — Но мы еще секрет знаем, — подмигнул он, протирая стекла рукавицей.
Стекла просветлели, оттаяли. Шофер протер еще раз — рукавом пальто, достал пачку с папиросами, выкрошил из них на ладонь табак и энергично натер этим крошевом сначала ветровое, а потом и боковые стекла.
— Что, интересно? — засмеялся он. — Я, брат, табачок как рацпредложение толкал — не вышло! Десятку даже не дали. «Ты, — говорят, — свой табачок Архимеду предложь — может, он тогда не простудится в своей ванне…» С тех пор братва меня Архимедом и кличет! — расхохотался шофер. — А зря не дали. Табачок — вещь полезная. Воду отталкивает — будь здоров!
Стекла и в самом деле больше не обмерзали. Но зато кабину словно туманом затянуло.
— Комковский «Москвич» трахнули? — вдруг неожиданно спросил шофер. — Красный, гляжу, приметный. Докатался… Сам-то хоть жив остался?
— А вы его знали?
— А кто ж Комкова не знает? Комкова все, брат, знают. Разве что для прокуратуры неведомый… Деятель! Так что с ним — жив?
Значит, этот Архимед не подозревает, что я из той самой прокуратуры, которая не знает Комкова?
— А кто он такой — этот Комков?
— А кто… А кто ты такой, чтоб меня допрашивать? — покосился на меня шофер и вдруг присвистнул: — Ай-яй! Вот это дал прикурить! Никак, товарищ следователь? То-то, гляжу, автоинспектор усердие проявляет. А я тут треплюсь насчет Комкова… Прошу извинить, не подумайте чего плохого: батя на Артема молится — министром, говорит, будет! Голова… — И сам покрутил с усмешкой головой. — Это точно: не министром, так около этого, а будет.
— Не будет, — вырвалось у меня неожиданно.
— Это как понимать? — бросил на меня быстрый взгляд шофер. — А-а… Ясно-понятно. То-то, гляжу, удар по левой скуле такой, что… Ясно-понятно.
И замолчал угрюмо.
— А откуда ваш отец знает Комкова?
— Дак откуда… — неохотно ответил Архимед. — Дак оттуда, с фабрики и знает.
— На которой два года работал без зарплаты?
— Ага, — вяло согласился шофер. — Да если б сам только! И нас с братишкой заставил — заводной у нас батя. «Я, — говорит, — научу вас коммунистической сознательности!» Вы случайно Григория Ивановича Чумарина не знаете?
— Нет, не знаю.
— Ага. Это батин приятель. Вместе когда-то на заводе работали. Давно было, правда, во вторую еще пятилетку… Тогда и в партию оба вступили. Вот с партии-то у них и началось все. Пришел однажды к нам Григорий Иванович и говорит: «Ты, Никифор, чего буржуем заделался?» А батя как взвился! «Сад завел? — загибает палец Григорий Иванович. — А еще второй сад под боком — дома. А на товарищеском — дача купецкая…» Ну, наступил он тут бате на больной мозоль! Да еще попрекнул тем, что ягоду батя продает на рынке. Сам он ягоду, правда, не продает, соседку на это дело пристроил, но все равно — торговля ягодой! И тут его Григорий Иванович так прижучил, что батя, бедный, лапки кверху: на все готов. Слышу, а Григорий Иванович, значит, так внушительно бате долбит по книжке — Ленина читает. Ну, о коммунизме там, о бесплатном труде…
— «Доклад о субботниках»?
— Да вроде. Там еще о бесплатном труде так здорово, понимаешь, говорится…
— Коммунистическое начинается только тогда, когда появляются субботники, то есть бесплатный, не нормированный никакой властью, никаким государством труд отдельных лиц на общественную пользу в широком масштабе…
— Во-во! — подтвердил Архимед. И покосился на меня: — Ишь ты, ну и память!.. А батя себе эти слова, значит, даже выписал — на стенку повесил. Для нас с Сенькой. «Вот что, дармоеды, — заявил, — государство, значит, вас обучило бесплатно, кормит с моей помощью, можно сказать, бесплатно… Все! Ша! Теперь государству требуется ваш бесплатный, коммунистический труд». А в чем дело оказалось? А дело в том, что горняки отказались закрыть свой рудник: не желаем — и баста. Руда на железо больше не годится? Дак на краску сгодится! А чтоб краску выпускать — цех надо построить! Вот Григорий Иванович и подбил своих корешей-пенсионеров и моего батю, значит, бесплатно построить цех охры. А пенсионеры, значит, своих подчиненных — у кого кто: сыновей так сыновей, братьев так братьев… Все в дело! Ну и нас с Сенькой батя туда же — на воспитание коммунистическим, значит, трудом… И что ты думал? — усмехнулся Архимед. — Заставил ведь работать, старый черт! Он у нас, батя, зверем становится, как до работы дорвется. «Я, — хвастает перед Чумариным, — люблю работать, Гриша. Мне бы лет до ста дожить, да все с топором. — Он у нас всю жизнь плотником, — уточнил Архимед. — А работа она, хошь знать, слаще бабы бывает — умей только ее взять, работу!» И мне: «Я те, дармоед, из дому выгоню, коль лодырствовать будешь! Никакой тарахтелки не увидишь!» А я все, признать надо, к бате клинья подбивал: «Дай маленько на «Яву»…» Вот и пошла у меня, значит, жизнь распрекрасная: восемь часов баранку на самосвале откручу, перекусил дома — и айда на самстрой! В грузчики определил батя. «Тебе, Ванька, — говорит, — полезно сменить профессию. Днем ты все больше задницей работаешь — на сиденье своем елозишь; а теперь поработай спиной да ногами. Оно вроде физзарядки и получится. Утром физзарядку не делаешь? Ну дак вечером!..»
— И что думаешь? — опять усмехнулся Архимед. — Построили ведь фабрику! Вот она, наша коммунистическая! — ткнул он рукой в низкое приземистое здание, сбоку которого возвышались две черные металлические трубы на проволочных оттяжках. — Гудит!
И оглянувшись вокруг:
— Дак где у них тут гараж? Куда эту бандуру ставить?
Мы вышли из машины. Перед нами был огромный, метров триста в диаметре, карьер. Вдали за ним возвышались копры двух шахт, а еще дальше чернел лес. Справа от карьера красным кирпичом на белом снеге выделялись какие-то здания, змеилось полотно узкоколейной дороги, и одна из веток загибалась к нам, вернее — к этой самой «коммунистической фабрике», а вторая ветка убегала направо — к высокому и тоже красно-кирпичному зданию; возле него на стальных опорах покоился огромный цилиндрический котел… Впрочем, присмотревшись как следует, я вспомнил, что такой «котел» видел в Невьянске на цементном заводе — вращающаяся печь.
— А это уже не мы строили, — проследил за моим взглядом Архимед. — Это студенты старались. Цех мумии — будь здоров! Целая фабрика!
— И тоже бесплатно? — удивился я. — Уж больно солидное сооружение. Вообще-то я про эту фабрику слышал, но такой размах!..
— Да не-е… — протянул Архимед. — Разве студентов заставишь работать бесплатно? Это ведь у нас горело: закроют рудник — куда народу податься? Вот и вкалывали всю неделю за субботник… Дак где у них гараж тут? — еще раз с недоумением оглянулся он. — Не вижу. Не построили еще, значит. Придется ехать в контору. А тебе туда же?
— Выходит, туда.
— Ну, тогда покатили.
Контора рудника размещалась в одноэтажном деревянном доме на краю горняцкого поселка. Шофер не стал глушить двигатель.
— Холодно, — объяснил он. — Еще прихватит радиатор — отвечай потом… Не угонят, пошли.
Мы вошли в длинный пустой коридор. Ни души.
— Разбежались было канцелярские крысы, — беззлобно пошутил Архимед. — Но теперь, когда фабрика шурует, опять собираться стали.
Подошли к двери с табличкой «Секретарь». Шофер толкнул дверь по-хозяйски, ногой, я вошел следом.
— Иван, — обрадовался невысокий круглый, словно мячик, и жизнерадостный человек в потертом черном костюме. — К нам? С машиной?
— С машиной, да не со своей, — ответил, пожимая руку, шофер.
— Как не на своей? — закричал человек-мячик. — А я слышу, КрАЗ прибыл. Нам КрАЗы на рудник занаряжают!
— Правильно, на КрАЗе я прибыл. Ваш КрАЗ — куда ставить?
— Постой, постой, Ваня, я что-то не понимаю, у меня, знаешь, с утра от телефона мигрень и все такое…
— Чего там понимать! — горестно махнул рукой шофер. — Сердюк наезд сделал.
— Вот мерзавец! — закричал человек-мячик и заметался по комнате: от двери до столика с пишущей машинкой и обратно. — Покалечил?
— Если б… — угрюмо сказал шофер, глядя себе под ноги.
— Убил! — ахнул, хватаясь за голову, человек-мячик. — Ах, мерзавец, ах, подлец!
— Да он ни при чем, — сказал шофер.
— Это как — ни при чем? — Мечущийся человечек остановился, словно налетел на стену. — Убил и ни при чем?
— Да вот так… Бывает. Дак куда КрАЗ ставить?
— Ваня, миленький, ты меня зарезал. То есть не ты, а этот мерзавец Сердюк. Я ж без сырья остался — фабрика встанет с часу на час. Сгоняй в Зорянку, там экскаватор на ходу, подбрось пару машин… Ну, подлец, ну, мерзавец! Без ножа зарезал. Сколько я этот КрАЗ вымаливал у директора… На́ тебе! Убил человека! Ваня, миленький…
— Я на работе, — хмуро ответил Ваня. — ЗИЛ на шоссе оставил, радиатор разморозит.
— Так я позвоню, все улажу, съезди, Ванечка, будь другом!
— ЗИЛ у меня на шоссе, — рассердился шофер.
— А он без присмотра? Никого там нет?
— Автоинспектор сторожит, — махнул с досадой рукой шофер.
— Ну вот и посторожит еще с полчасика, — обрадовался человек-мячик. — А ты сделай крючочек, подскочи к нему и объясни: так и так, мол, приказали пару раз смотаться в Зорянку. А, Ваня? Ну, миленький…
— Да ладно, — согласился шофер. — Сгоняю. Только вы, Вениамин Вениаминович, завгару позвоните. А то хватится… — Глянул на меня вопросительно: — Вот какие дела, Вениамин Вениаминович.
— Какие, Ваня? — обрадовался тот.
— Да вот, Сердюк, значит… Того, понимаете…
— Понимаю, — подтвердил Вениамин Вениаминович.
— Вот, — вздохнул шофер, переминаясь с ноги на ногу. — Все бывает, не расстраивайтесь здорово. Следователь тут к вам — привез, значит.
— Следователь? — удивился человек-мячик. — Ах, следователь! — воскликнул он наигранно-браво, подскочил и энергично потряс мою руку. — Рад, рад. Степанов, начальник рудника. Прошу.
Мы прошли в просторный кабинет с двумя широкими окнами. Стол с зеленым телефоном какой-то странной конструкции, к столу приставлен торцом второй стол — узкий, для заседаний, стулья вдоль стен… Кабинет начальника среднего ранга. Да еще шкаф в углу с разноцветными кирпичами.
Степанов любезно пригласил меня, а сам прокатился на коротких ножках к своему креслу возле зеленого телефона и рухнул словно подкошенный.
— Да, да, рано или поздно, но вы должны были к нам пожаловать — я это знал, я это чувствовал! — заерзал начальник рудника в кресле, и его толстые, плохо выбритые и какие-то маслянистые щеки мелко, словно от смеха, затряслись при этом. — Удивляюсь, как никто раньше на нас не накапал, — удивляюсь! — соскочил он с кресла, прокатился до двери и обратно, вернулся и уставился на меня маленькими круглыми глазами. — Вы курите? Курите. Ну и курите. А я не курю. Хотя для моей комплекции, все говорят, — курить надо.
Он сел напротив, за длинный «заседательский» стол, потом спохватился, выскочил, обежал кругом свой стол с зеленым телефоном, выдернул ящик, вытащил папку, вернулся и бросил ее передо мной.
— Вот, держите. Все документы. Все наготове. Знал, что прокуратура пожалует, — все знал. Сердцем чувствовал.
Я с недоумением придвинул к себе папку: «Фабрика сухой краски». И чуть ниже и мельче: «Материалы к обоснованию сметы и строительства». Опять эта фабрика? Чего они, помешались на ней?
— Скажите, пожалуйста, кто у вас отвечает за автотранспорт? Завгар по штатам есть?
— По штатам? — быстро переспросил начальник рудника. — А у нас, простите, штаты не того.
— То есть как «не того»?
— Да вы читайте, читайте, не стесняйтесь — для вас, для прокуратуры, и готовил! — развязал передо мной тесемки папки Степанов. — У нас, понимаете, дела такие… Переходные, одним словом. Вроде, с одной стороны, рудник, а с другой — и не рудник. Все не того. Не только штаты. Все! — прихлопнул он толстой ладонью по папке. — У нас все на коммунистической сознательности. Мы, знаете, делаем такое дело… Ого! Всесоюзного значения. А, погодите! — с неожиданной для его комплекции прыткостью подскочил он, протянул руку к телефону и выдернул из-под него какую-то бумажку. — Вот, полюбуйтесь. Нашлись-таки хозяева, нашлись, но когда? Им, видите ли, подай фабрику на голубом блюдечке с золотой каемочкой. А когда я у них валялся в ногах — дайте, христа ради, дайте хоть сто тысяч! Разве дадут? Мы вас не знаем — вы для нас не существуете. Нет такой фабрики — и баста. Есть Верхнегубинский, понимаете, комбинат, состоит он, понимаете, в Министерстве черной металлургии… А сейчас мы существуем! Для всех существуем! Даже для химиков! Но попробуй попроси у них опять эти жалкие сто тысяч — шиш с маслом! — поднес он к моему носу жирный кукиш. — А краски им дай. Взять не дать, это я знаю. Читайте, читайте!
Я был просто ошеломлен таким натиском… Кукиш!.. Придвинул к себе подброшенную бумажку и стал читать. Это была телеграмма:
«Срочно сообщите объем запланированного выпуска сухой охры и мумии на текущий год, отпускные цены реализации централизованного планирования и распределения продукции по основным отраслям промышленности строительства. Зам. начальника Союзглавхим Власов».
— Ага, — опять подскочил и понесся к двери Степанов. — Наша фабрика для них не существует, а план они нам спустят. Понимаете?
— Не понимаю.
— Ага, не понимаете, — обрадовался Степанов, подбегая к столику. — Сейчас, сейчас вы все поймете, — бормотал он, раскрывая папку и выкладывая передо мной газетные вырезки, сметы и еще какие-то документы.
— Да, да, я знаю, — швырял все новые и новые бумажки Степанов. — Я знаю, нас зовут бунтарями. Мы, видите ли, приказ директора комбината не выполнили. Главный инженер комбината мне прямо с трибуны на собрании так и сказал. «Ты, — говорит, — товарищ Степанов, саботажник. Ты, — говорит, — не только сам не подчинился приказу директора, но еще и горняков подбил на неподчинение». — «Ну и что? — говорю я ему с места. — Если приказ неправильный — народ все равно поймет. Мы в эти шахты вбухали десятки миллионов рублей, а теперь их демонтируй?! Это государственный подход к новой экономической реформе? Это, — отвечаю я ему с места, — антинародный подход! Это, — говорю я ему прямо в лицо, — дискредитация экономической реформы!»
Степанов бегал от стола к двери, вокруг меня, размахивал руками, хватался за сердце, закатывал глаза, грозил кому-то кулаком… Он обрушил на меня такое словоизвержение, что я лишь спустя некоторое время начал понемногу разбираться, отчего клокочет и неистовствует этот энергичный и круглый человек.
Во-первых, я и сам кое-что вспомнил. Года три-четыре назад, когда в газетах было опубликовано постановление о новой экономической реформе, прокурор Бурков решил просветить своих подчиненных и пригласил для этой цели экономиста… С завода? Или из города? Убей бог, не помню. Но вот о чем говорил нам тогда экономист, — помню.
Начал он с далекой истории: «Зарождение металлургической промышленности на Урале связано с деятельностью нескольких предпринимателей — заводчиков…» Упомянул фамилии Демидова, Яковлева, Губина… Все железо сплавляли по рекам, да и сами фабрики строились возле рек… Да, в этом суть — хорошо помню: «Если посмотрите на карту, то все старые заводы, легко убедиться, находятся в стороне от удобных, экономически выгодных магистралей, разбросаны там-сям — где руда была и реки. И большинство заводов, когда стали прокладывать железные дороги, остались в стороне от главных экономических трасс. Тем не менее вплоть до тридцатых годов эти заводы по-прежнему оставались центрами уральской экономики…»
Дальше, помню, лектор рассказывал о том, как в первые пятилетки на Урале были построены заводы-гиганты — Магнитка, Новотагильский… Ага! «И вот с тех пор старые, как говорят на Урале, демидовские заводы повисли на экономике тяжким бременем. Малопроизводительный труд, устаревшее оборудование, дедовская технология… Только наш, Верхнегубинский комбинат в год от государства получает до миллиона рублей дотации — чтобы свести концы с концами…» Значит, экономист был заводской? Ага… И вот, кажется, суть: «Чтобы выйти при новых экономических условиях из убыточных предприятий в рентабельные, трест Уралчермет разрешил дирекции Верхнегубинского комбината перейти на дешевый качканарский концентрат или соколовско-сарбайскую руду. Качканар — это гигант, полная механизация, руда там дешевая, да и гораздо лучше нашей — верхнегубинской. Вот почему свой собственный рудник мы решили закрыть. Комбинат при новой системе материального стимулирования и планирования не может быть больше нахлебником у государства…» Хм, а закрыть рудник, выходит, так и не удалось? Лекция-то, дай бог памяти, была года три назад… И рудник превратили в фабрику красок? Любопытно, но какое это все имеет отношение к аварии на вокзальном шоссе? Даже если руководители рудника и отказались выполнить приказ директора комбината… Какое мне дело до их фабрики красок? Меня интересует сейчас, кого нужно привлекать к ответственности за неисправный автотранспорт, если у них вообще есть такой ответственный…
— Вениамин Вениаминович, — воспользовался я секундной паузой, когда начальник рудника упал в свое кресло возле зеленого телефона. — Кто у вас на руднике отвечает за автотранспорт?
— Как кто? — удивился Степанов. — Начальник рудника.
— То есть вы?
— За автотранспорт я отвечаю сам, — с гордостью сказал Степанов. — Я этот автотранспорт сам добываю. Сам за него и отвечаю.
— А знаете ли вы, товарищ Степанов, что сегодняшняя авария с Сердюком произошла из-за неисправности машины?
— Как так? — подскочил он. — Мне сказали в гараже, что машина вполне исправна. Тормоза?
— Нет, обогрев машины.
— А-а! — отмахнулся Степанов. — Про обогрев я знаю. Чепуха. Сердюк жаловался, но это, конечно, чепуха. Водитель он прекрасный, опытный, на фронте танк водил… Не замерзнет.
— Замерзнуть он не замерз, а одного человека убил и двух тяжело ранил.
— Ах, да! — побежал опять к двери, схватившись за голову, Степанов. — Вот мерзавец! Вот подлец! Напился?
— Было и это. Но не это главное.
— Как не это главное? — воздел руки к потолку начальник рудника. — Непьющий шофер — это знаете что такое? Золото, а не шофер. А тут, гляжу, раз про него сказали — накеросинился, второй, третий… Не пил! Вы говорите, даже за руль сел пьяным? Да разве такой шофер… А-а! Мерзавец!
— Вы кто по образованию, товарищ Степанов?
— Геолог, — поспешно ответил он.
— Значит, в автомобилях не разбираетесь?
— М-м-м… — помялся Степанов. — Ни бум-бум, — честно признался он затем.
Я достал из кармана документы Сердюка: водительское удостоверение, техталон… «Как же Архимед поехал на КрАЗе без техталона? — вспомнил я про шофера, которого Степанов уговорил пару раз смотаться за рудой в Зорянку… — Его же нельзя было отправлять с неисправной системой отопления!» — разозлился в следующее мгновение.
Ага, вот и путевой лист… И без листа поехал! Проклятье!
— Ваша подпись? — показал я Степанову путевой лист.
— Моя, — не колеблясь, подтвердил он.
— Почему же вы, не разбираясь в автомобилях, подписываете путевые листы? Да еще на неисправную машину! Зачем вы Ивана послали на этом КрАЗе в Зорянку? Немедленно верните!
— Но он же исправен был! — опять в отчаянии схватился за голову Степанов.
— У него, повторяю, не работает обогрев ветрового стекла!
— Ну и что?
— А вслепую можно вести машину?
— М-м-м… — промычал Степанов, сжав виски ладонями. — Понимаю. Я вас очень хорошо понимаю. Судить будете?
— А у вас дети есть?
— Есть, — поспешно сказал Степанов.
— Тогда будем судить.
— Почему?
— А потому, чтобы вы помнили в следующий раз, когда будете подписывать путевой лист, что у других тоже есть дети. Возможно, и у того, кого ваш Сердюк сегодня отправил на тот свет, и у самого Сердюка, которому вы обеспечили тюремное заключение лет на пять, если не больше. Это вам понятно?
— Понятно, — повесил голову Степанов. И вдруг наклонился ко мне, едва не повалив стол. — Машина не моя, а завода. У нас, на руднике, нет своего гаража. Когда я выпросил этот КрАЗ у директора, завгар клятвенно заверил, что машина исправна. Могу я ему верить или нет?
— А когда это было?
— Ну, дней десять назад, — неуверенно ответил Степанов.
— А путевой лист действителен только на один день. Десять дней назад обогрев ветрового стекла мог работать, а сегодня — нет. И не завгар расписывался в графе «Автомобиль технически исправен», а вы. Это вам понятно?
— Понятно, — опять сник Степанов. Грустно покачал головой и вдруг с жаром воскликнул: — Я только один раз сам подписал путевые листы. Нет, нет! — замахал он руками. — Не думайте, что я пытаюсь оправдываться. Просто так уж получилось. В машинах разбирается главный инженер рудника — он сам шофер. С шоферами он имеет дело, я только добываю автотранспорт у директора.
— Но вы мне только что сказали, что за автотранспорт отвечаете вы!
— Ах, глупость! — подскочил и понесся к двери Степанов. Вернулся и рухнул на стул, словно куль картошки. — Стыдно, товарищ следователь, очень стыдно. И вот что такое сидит в человеке? — постучал он себя по груди. — Вот каюсь, даю слово жене: все, не буду больше увлекаться наполеонизмом. Она меня все корит: «Ты, Веня, как пуп…» Не поп, а пуп, — уточнил Степанов. — «Все пыжишься, — говорит жена мне, — все у тебя «я» да «я»… Лопнешь ведь, Веня. Попомни мое слово». Вот. Лопнул. Наболтал вам глупостей и лопнул.
Он вздохнул и стал собирать в папку документы. Все аккуратно собрал, уложил, завязал тесемки и подвинул мне.
— Возьмите. Это я для вас, для прокуратуры, готовил.
— Да ведь я к вам совсем не по этому делу! — не выдержал я — что за человек! Ему за рыбу, а он тебе — за мясо… Я ему об аварии, а он мне — о своей фабрике. — Сколько вы сегодня подписали путевых листов?
— Два, — упавшим голосом сказал Степанов.
— Верните сейчас же обе машины в гараж! Ваша подпись на путевом листе недействительна!
— Я вас понимаю… — пробормотал Степанов, покорно встал, обогнул стол и поднял трубку своего зеленого телефона.
— Алло, Наденька? Соедини-ка меня с Артемом Владимировичем… Как нет? Не приехал из Стройбанка? Не понимаю…
Положил трубку на место… «Какой Артем Владимирович? — насторожился я. — Позволь, позволь… — вспомнил я в следующее мгновение вопросительный взгляд Архимеда — уже у дверей. — Так вот он что хотел сообщить Степанову! Вот это дела…»
— Кто такой Артем Владимирович? — спросил я у Степанова, который вяло, словно карась на воздухе, шевелил толстыми губами — видимо, размышлял.
— А? — поднял голову начальник рудника. — Мой главный… Главный инженер рудника, — поправился он следом. — Пока не вернулся из банка…
— Комков?
— А вы знакомы с ним? — обрадовался Степанов. — Мы с ним-такое дело затеяли! Свой кирпичный завод будем строить! На десять миллионов кирпича в год! Артем — это такая голова…
— Почему вы ему звонили насчет возвращения автомашин в гараж?
— А кому же? — удивился Степанов.
— Не знаю кому, но машины немедленно верните для техосмотра в гараж. Звоните завгару.
— Но почему завгару, голубчик? Ведь завгар же, сукин сын, немедленно эти машины переадресует! А Артем…
— Нет больше вашего Артема.
Секунду-две Степанов немигающим, непонимающим взглядом молча рассматривал меня, словно видел впервые, потом широко раскрыл рот, зашлепал толстыми губами, захрипел, лицо его медленно посерело…
— Вы шутите, голубчик, вы шутите, — пролепетал он. — Я понимаю, понимаю… Сердюк убил человека, я виноват — судите, но зачем так… шутить?
— Какие шутки! Вот его документы, — подал я начальнику рудника водительское удостоверение Комкова.
Степанов тупо смотрел на зеленую книжечку, не притрагиваясь к ней. Потом поднял на меня взгляд и затряс головой:
— Нет, нет! Вы шутите. Я понимаю: вам хочется меня деморализовать. Наказать, так сказать, морально.
За моей спиной заскрипела дверь. Я оглянулся: у двери, переминаясь с ноги на ногу и глядя под ноги, в пол, с непокрытой головой стоял Архимед.
— Не шутит он, Вениамин Вениаминович, — глухо сказал Архимед. — Сам сейчас видел. Автоинспектор гонял в морг — на опознание. И Татьяна Георгиевна с ним была в машине.
— И Танечка, — прошептал Степанов. — Зачем я ему купил машину? Артем… Прости меня…
Он схватился за грудь, Иван подбежал, быстро налил из графина воды и дал ему выпить. Вода из стакана лилась по подбородку — на галстук, рубашку, а в горле у начальника рудника что-то булькало и хрипело.
Мы опять ехали вместе с Архимедом, но на этот раз в голубом самосвале. Архимед угрюмо молчал — не спросил даже, куда мне надо ехать.
— Кто такая Татьяна Георгиевна?
— Бухгалтер рудника.
Да, Нечитайло мне говорил, что в «Москвиче» были два пассажира — мужчина и женщина. Но кто такие — он не знал, оба были без сознания, а документы у них врачи «скорой» искать не стали. Значит, женщина — это бухгалтер рудника.
— Как ее фамилия? Не знаете?
— Как не знаю? Коваленкова. Жена нашего завгара.
— Понятно. А второй, мужчина? Кто он?
— Да это, говорят, командир студенческого отряда. Приехал будто бы подписывать на лето новый договор — кирпичный завод строить, что ли… Подписал…
— А вы его знаете?
— Да Пузанев, думаю. Его отряд тут два лета вкалывал. Наверное, и на третий сезон приехал договариваться…
— Зачем вас возили на опознание трупа?
— Не возили — сам ездил. Автоинспектор засомневался. Какая-то дамочка ехала в автобусе — с вокзала или на вокзал, не знаю, — увидела разбитый «Москвич», остановила автобус и давай блажить, что «Москвич» ее будто. Ну, автоинспектор усадил ее обратно в автобус, а меня послал в морг: нет ли ошибки?
— Ну и что?
— Да никакой ошибки… Артем это.
Архимед опять замолчал, насупился. Переживает… Видно, хорошо знал этого Комкова. Как он там сказал? «Комкова все, брат, знают. Разве что для прокуратуры неведомый…» Надо мной решил поиронизировать? «Никак, товарищ следователь?.. А я тут треплюсь про Комкова…» Ералаш в голове. Собственно, дело ясное: статья двести одиннадцатая, часть вторая — хоть сегодня сдавай в суд. Приобщить к делу акт ГАИ, акт медицинской экспертизы… Пьян ведь был, мерзавец, пьян. Да он, кажется, и не отрицает. А что делать с начальником рудника? Халатность? Да нет, пожалуй, сто семьдесят первая…[8]
— А кто эта дамочка?
— А я ее не видел, — ответил Архимед. — Автоинспектор мне сказал.
— Понятно. Останови.
Давно я уже не заглядывал в этот дом. Все дела…
— Папку возьмите! — крикнул Архимед из кабины.
Я взял. Папка. «Фабрика сухой краски»… Значит, они знали друг друга — Комков и этот… Сердюк. Сидел на подножке… Даже не глянул, кого отправил на тот свет. Впрочем, по машине, наверное, догадался — заметная, красная… А, черт! Откуда мне знакомо это лицо? Такая характерная вдавленность висков… Раз увидишь — на всю жизнь запомнишь. И машина заметная, и владелец заметный… Где хоть он живет? Родителям сообщить надо, а может, и жене… Постой, а та дамочка — не жена? Тогда все правильно. Спросил, интересно, Миша у нее фамилию? А, впрочем, какое это все имеет значение? Двести одиннадцатая, нарушение правил безопасности движения… «Те же действия, повлекшие смерть потерпевшего…» Те же действия… А ведь Нечитайло чудом остался жив — прав капитан. Красный «Москвич»… Акт Нечитайло, наверное, привез уже в прокуратуру — зря я отпустил Архимеда…
— Дядь Валя! Дядь Валя!
И в живот мне со всего размаху ткнулся растрепанный, раскрасневшийся с мороза Сашка. Такие лукавые глаза! Сейчас скажет: «А у нас сегодня пирог с рыбой!»
— А у нас сегодня утка! — выпалил Сашка.
— Ах ты, Сашка, Сашка… Где же ты поймал эту утку?
— А не я, а не я! — запрыгал на одной ноге Сашка. — А ее никто не ловил, а она сама поймалась! А я вам мат сегодня поставлю…
На Сашке старая и большая, видать Иванова, черная шапка. Уши в пролысинах, кромки тоже лысые… Маша жалуется: «Купила новую, по голове, а не хочет носить. Отцова…»
— Давай, Сашка, махнемся шапками?
Сашка мгновенно прекратил прыжки, насупился, нахмурился, глянул исподлобья…
— А что скажет папка?
Папка… Во всех ответственных случаях жизни Сашка неизменно советуется с отцом. А это, конечно, очень ответственный случай — обменяться шапкой, которую носил когда-то сам отец…
— Ну что ж, пойдем выясним, что по этому поводу скажет папка.
И мы пошли. Сашка явно осчастливленный — на дороге поймал дядю Валю, а я… Эх, Сашка, Сашка! Мат ты мне сегодня поставишь — это точно.
А перед нами была улица — два ряда двухэтажных домов из силикатного кирпича — удивительно, как только дети их не путают, — и свежевыпавший, ночью видно, снег на ветках тополей искрился под еще холодным февральским солнцем.
— Дайте ваши следственные материалы, — солидно, чуть напрягая голос, сказал Сашка, отбирая у меня папку. — Убийство расследуете?
— Хм… Чего это тебе взбрело в голову?
— «Фа-бри-ка су-хой кра-аски…» — прочел Сашка. — А разве у нас в городе есть такая фабрика, дядь Валя?
— Хм… А ты ведь как в воду глянул, Сашка. Нет у нас в городе такой фабрики.
— А что есть?
— Рудник.
Сашка озадаченно посмотрел на меня, еще раз, шевеля губами, прочел надпись на папке и спрятал ее в портфель.
— Не поймешь вас, дядь Валя. Говорите — рудник, а тут написано фабрика. Где правда?
— Правда? И то и другое правда, Сашка.
Сашка насупился.
— Такого не бывает, — сказал он. — Все вы выдумываете!
С минуту мы шли молча. А потом я вдруг неожиданно для самого себя сказал:
— А ты, пожалуй, прав, Сашка. Одна должна быть правда.
Мы вошли в темный подъезд, поднялись на второй этаж, Сашка бросил портфель на пол, достал из кармана ключ, приподнялся на цыпочки, вложил в скважину… Все это он делал неторопливо, основательно, и пыхтел при этом, как паровоз, — внизу, думаю, слышно.
Портфель я занес. Сашка включил в прихожей свет, стянул с головы шапку и, не раздеваясь дальше, протопал в гостиную. Я знал, что сейчас будет. Подойдет Сашка к портрету отца и начнет с ним советоваться: «Папка, тут меня один человек просит махнуться шапкой. Ничего человек, я знаю. Да и ты его знаешь — друг ведь твой, дядь Валя. Я бы, понимаешь, папка, и не думая даже махаться с кем-то… Как ты считаешь? Сам, понимаешь, папка, захотел — не я. Честное октябренское!»
Я разделся, снял ботинки, нашел старые шлепанцы, осторожно открыл в гостиную дверь… Сашка разговор с отцом еще не кончил. И я закурил в прихожей.
— Ты чего, дядь Валя, не идешь в свою комнату? — строго спросил Сашка, заглядывая в прихожую. Когда он дома, то со мной на «ты» — по-свойски. А «своя» комната — это Сашкина, которую он с молчаливого одобрения Маши подарил мне с полгода назад.
Маша тогда сказала:
— Правильно, Сашок. Для чего нам три комнаты? Платить за лишнюю жилплощадь… Переезжай, Валя, — это уже мне. — Что ты там один в своей конуре живешь? Неухоженный какой-то.
И вздохнула.
Эту роскошную трехкомнатную квартиру Телегиным дали из расчета на четырех человек: Сашка с Машей, мать Маши, Галина Васильевна, и Иван. Галина Васильевна переезжать к дочери отказалась — у нее свой домик с садиком, в котором она возится все лето, а здесь, в станционном поселке, — что? Камень да асфальт. А Иван в эту квартиру «въехал» уже в гробу. Сколько просил у врачей — отпустите умирать домой… А может, это и к лучшему — для Маши легче. Да и Сашка… Его на похороны даже не пустили — мал еще был.
— Сейчас будем есть утку, — заявил Сашка, гремя на кухне кастрюлями. — Мамка вчера ее зажарила, а есть мне не дала. «Вот, — говорит, — дядя Валя придет, тогда и попробуете».
М-да. В самом деле, вчера ведь я с ней, с Машей, разговаривал по телефону. Неужели сказал, что приду?
С Машей у меня отношения сложные. С одной стороны, мне чертовски хорошо в этой квартире: тепло, уютно… На душе тепло. Но каждый раз, когда собираюсь сюда, к Маше с Сашкой, — словно гири на ногах. Поэтому бываю лишь от случая к случаю. Кляну себя за это. И поделать с собой ничего не могу.
Я прошел на кухню — помогать Сашке. И мы довольно быстро умяли половину отлично прожаренной в духовке утки.
— Была бы собака, — сказал Сашка, — так и ей бы досталось. Вон сколько костей!
— А птичьими костями, Сашка, собак не кормят, — усмехнулся я Сашкиной хозяйственности.
— Это почему? — удивился Сашка, совсем как Иван — изумление словно нарисовано на его широконосой физиономии.
— А потому, что они тогда таскать из воды уток не будут.
Сашка подумал.
— А мы заведем не охотничью. Мне бы любую, дядь Валя, хотя бы овчарку, — заныл вдруг Сашка.
Это старая песенка — про собаку. «А я тут при чем? — говорю Сашке. — Заводи, если тебе так хочется». А Сашка в ответ: «Если б мамка так говорила! А то она говорит: «Как дядя Валя, с собаками я никогда не возилась».
Вот из-за этого, из-за «как дядя Валя…» у нас и все сложности. Из-за этого и застопорился мой переезд в «свою» комнату. Раньше все было ясно-понятно (а может, я был раньше так безнадежно глуп?), и я ни от кого не скрывал, что часто бываю у Телегиных, что с Сашкой мы большие приятели и что если у меня и есть на свете дом, так в этой трехкомнатной квартире. Я и квитанционную книжку у Маши забрал — все ей легче сводить концы с концами. И не только — купил уже туда, в «свою» комнату, стол и диванчик… Даже ночевал там однажды. И полночи слышал, как ходит, ходит по гостиной Маша… Вот тогда я, видимо, и поумнел, с того дня (или ночи — точнее) я и стал врать Сашке, что чуть ли не каждую ночь гоняюсь то за ворами, то за бандитами… Нелепо, понимаю, а что придумать лучше? Самому иногда хочется встать, как Сашка, перед портретом Ивана и посоветоваться: «Иван, тут мне один хороший человек подарил свою комнату. Ничего человек, я его знаю. Да и ты его знаешь. Сашкой звать. Я бы, понимаешь, Иван, и не принял такой щедрый дар, если бы он был от кого-то другого… Так как ты думаешь, Иван? Сам понимаешь, Сашка хочет — не я. Вот какие дела…»
— Ну ладно, Сашка, спасибо тебе за утку.
— Не мне спасибо, — важно забасил он. — Мама жарила.
— Ну, значит, маме спасибо.
— А спасибо надо говорить самому.
— Понял, Сашка. Но сейчас мне надо ехать в прокуратуру.
— А когда в шахматы сыграем? — деловито заспешил впереди меня в прихожую Сашка. — Вечером? Или опять в командировку уедешь?
— Не знаю, Сашка. Служба есть служба.
— А можно, я в твоей комнате поучу уроки?
— О чем разговор, Сашка! Я даже рад буду. Я ведь тебе стол купил — для пятерок по русскому.
А вот это я уже сказал явно зря. Сашка насупился, отвернул погрустневшую мордашку…
— За такими столами работают следователи, — сказал он упрямо.
— Хм… Ладно, Сашка, не поеду я сегодня в командировку.
Сашка просиял. И убежал. А когда я завязал шнурки ботинок, то увидел перед носом два довольно грязных и пахнущих жареной уткой кулачка.
— Выбирай, — сказал Сашка.
Я ткнул пальцем в правый кулачок. Сашка разжал и заканючил:
— Ве-зе-ет… Опять бе-елы-е…
— Могу согласиться и на черные.
— Нет уж, как выпало! — заартачился он. И с тревогой в голосе: — Так я расставлю? После уроков?
— Расставь, расставь…
Сашка, шмыгнув носом, крутнул лобастой головой и ускакал на одной ноге в глубь квартиры. И уже оттуда, из «моей» комнаты, донеслось:
— Ключ не забудь!
А когда я повернулся к вешалке, то увидел, что в рукав моего пальто воткнута старая черная в залысинах шапка.
Акт ГАИ еще не принесли. А в нашей следовательской — пусто и тихо. Давно уже и пусто, и тихо, а все равно — и пусто, и тихо…
Когда-то здесь было четыре стола, два шкафа, сейф в углу и трещина на потолке, которая, как гласит предание, образовалась от чересчур громкого смеха. Потом выяснилось, четвертый стол нам не положен по штатам, а трещину на потолке следует заштукатурить. Трещину маляры затерли алебастром, сейф покрасили и передвинули в другой угол, чтоб не бросался в глаза подследственным, а стол… А стол во двор я вынес свой, чем неожиданно для себя вызвал неудовольствие начальства, так как Галочкин при ближайшем рассмотрении оказался однотумбовым. Полтора года просидела она напротив меня, а я даже не заметил, что стол у нее — однотумбовый.
Потом я выяснил, что у этого однотумбового стола четыре ящика. Но в них оказались лишь пустые бланки постановлений и протоколов. Галочка страшно не любила писать — это я знал совершенно точно, так что ящики ее однотумбового стола меня не разочаровали. Тем более что есть архив, куда иногда можно наведываться, делать озабоченное лицо и брать дела, которые тебе совершенно не нужны, но которые, однако, заполнены аккуратным мелким почерком — таким четким, таким категоричным… «Прощай. Не ищи меня. Не судьба нам с тобой». Единственное письмо — из трех предложений. И все три — в повелительной форме. Но на архивы ее приказ не распространяется.
А еще остался телефон. Каждый раз, когда следовательскую оглашает нетерпеливым звонком междугородная… Как в лотерее. А вдруг на этот раз? Я хватаю трубку: «Да, я слушаю, Галочка!» Раза два я так и сказал. К счастью, один был в следовательской — краснеть не пришлось. Зато извинялся перед телефонисткой: «Извините, это ошибка…»
А потом вдруг стал от этих длинных звонков междугородной просыпаться по ночам. И телефона в квартире нет, а звонок такой длинный, такой нетерпеливый… «Да, Галочка! Я слушаю!..» Шорохи, потрескивания… «Галочка, это ты? Я знаю, что это ты. Почему ты молчишь? Раз уж позвонила… А, ты думаешь, что я забыл… Хочешь, расскажу, как Цезарь провел лето в Британии? Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар ин Бриттаниам профициски контендит…[9]» Нелепо, но когда я бормочу латынь, то ощущаю аромат ландышей. Еще мгновение, и на губах у меня окажется мягкая, теплая ладошка… Эксиква парте аэстатис…
Так где же акт ГАИ? Что у них там — разногласия? Я протянул руку к телефону, но телефон вдруг зазвонил сам. Я был так уверен, что это Миша Нечитайло…
— Какое ГАИ? — удивился «пом» Волошевский на другом конце провода. — Валентин? Можешь зайти ко мне в кабинет?
— Приказ начальника — закон для подчиненного!
— Ладно, ладно, — перебил Волошевский. — Зайди.
Зачем? Если новое дело, так сказал бы по телефону.
Я сложил бумаги в стол, проверил ключ в кармане (опять захлопнешь дверь в следственную — бегай за слесарем), достал сигареты, зажигалку…
— Здравствуй, Валентин Александрович, — поднялся из-за стола Волошевский, протягивая руку: в своем кабинете он всегда и со всеми только на «вы». А если на «вы» нельзя, то по имени и отчеству.
— Здравствуй. Что случилось?
— Да вот какое дело… — Волошевский замялся. Странно. Давно я не видел его таким смущенным — что это с ним?
Волошевский вздохнул, развел руками, словно извиняясь, и, глядя куда-то мимо меня, сказал:
— Прости, Валентин, но я бы… То есть не я, а шеф хотел бы знать твои намерения насчет Телегиной. Насколько это серьезно и все такое.
Я секунду-две, ничего не понимая, обалдело смотрел на Волошевского, а потом почувствовал, что у меня пылают уши. Неужели я не ослышался?
— С чего ты взял, что у меня есть какие-то намерения насчет Маши? — выдавил я наконец из себя, поняв, что не ослышался и что их, прокурора и его «пома», действительно интересуют мои несуществующие намерения насчет Маши Телегиной.
Впрочем, не надо особо кривить душой. Я не раз в хорошие минуты, а такие минуты как раз и случались со мной в доме Телегиных, ловил себя на мысли — взять да и брякнуть Маше что-то в таком роде: «Знаешь, Маша, всю жизнь мечтаю побывать с какой-нибудь симпатичной женщиной в загсе. Голубая мечта детства! Права ты ведь, Маша: ни кола у меня, ни двора. Так всю жизнь и проживу, чего доброго, в закосневших холостяках. А ты, я вижу, тоже решила прочно застрять в холостячках. Так почему бы нам с тобой не заключить «тройственный союз»? Ты, Сашка и я. Чем плохо?» Конечно, я знал, что никогда ничего подобного Маше не скажу — просто дико думать, что можно такое ляпнуть Маше. Но почему-то всякий раз, когда думал о том, что «тройственный союз» для меня — самая необходимая в жизни вещь, никаких других слов в голове, кроме этого идиотского монолога о симпатичной женщине, не находилось. И мне было стыдно, страшно стыдно перед Машей, словно я в самом деле сказал ей все это в одну из хороших минут…
— Видишь ли, до Виктора Михайловича дошли слухи, что ты собираешься жить с ней…
— Слухи, Виктор Михайлович… — вспылил я. — Я действительно собирался переехать к Телегиным на квартиру — три комнаты им ни к чему, но…
— Вот, вот! — обрадовался Волошевский, окинув меня испытующим взглядом. — Об этом Виктор Михайлович и слышал.
— Вот уж никогда не мог подумать, что прокурор способен на такое!
Волошевский поморщился.
— Не перебивай, пожалуйста. Ты же знаешь, какое у нас трудное положение с жильем для младшего персонала. И если ты всерьез решил…
— А! — сообразил я. — Вам нужна моя комната…
— Не нам, — опять нравоучительным тоном поправил Волошевский. — Если ты решил переезжать к Телегиной, то мы, естественно, должны твою комнату использовать в интересах коллектива прокуратуры. Извини, конечно, что я говорю с тобой о таких делах. Бурков, как ты сам знаешь, все неприятные переговоры всегда возлагает на меня, но суть от этого не меняется. Я выражаю мнение прокурора…
Он еще долго объяснял мне свое щекотливое в этой ситуации положение, пока я не остановил его:
— Когда освобождать?
Волошевский и подобрел, и повеселел:
— Ну это ты, Валентин, сам уж решай. Откуда я знаю, какие там у вас отношения и все такое прочее. Это дело деликатное, мы понимаем. Виктор Михайлович ведь тоже все понимает. Галочку даже вспоминал, жаль, конечно, но жизнь есть жизнь…
И опять стал оправдываться. Мерзкое чувство. Смотрит на тебя как на мебель, а талдычит о какой-то там деликатности…
— Так что я могу доложить шефу?
Странно, но этот вопрос уже не вызывал ни стыда, ни гнева. Как будто проткнули меня иглой, пш-шшик! — и осталось одна мятая оболочка.
— Что считаешь нужным, то и доложи.
— Только ты не валяй дурака, Валентин! — предупредил Волошевский. — Раз решил — так всерьез, а то пойдут по городу всякие разговорчики. Знаешь ведь, как это бывает. Не забывай, где работаешь!
Это он сказал уже мне вдогонку. И не в шутку, а «на полном серьезе». Поразительно. Неужели пойдет докладывать шефу о «состоянии интимных дел коллеги»?.. Мерзость.
А куда я иду? Ах да, ГАИ…
Горотдел милиции был в двух шагах — напротив «судейского» дома, через площадь. Такое же, только меньше, двухэтажное деревянное здание фасадом на площадь, каменный полуподвал — там сейчас следственные изоляторы, и такие же длинные сумрачные коридоры… «Не валяй, Валентин, дурака!» А ведь я сам дал повод сплетням. Сам согласился принять в дар Сашкину комнату, мебель даже купил… Ночевал даже в «своей» комнате… «Это дело деликатное, мы понимаем…» Понимаете! Небось все три года переживали, что отдали такую роскошную квартиру следователю, которого врачи из штатов уже вычеркнули. Впрочем, может, я и не прав. Человечность, господа присяжные, — понятие отвлеченное, а посему не надо сие понятие путать с альтруизмом. «Ты, Валька, обладаешь поразительной способностью выворачивать все наизнанку». А это сказала однажды Галочка…
— Привет следственным органам!
Передо мной, загораживая проход, стоял младший лейтенант Нечитайло — в черном полушубке, в черных валенках и в ослепительно белой каске, которую он, как правило, не застегивал и из-под которой неизменно торчал красный шерстяной подшлемник. Меня при каждой встрече с Нечитайлой подмывает спросить: «А ты, Миша, не боишься, что у тебя в этой каске из мозгов получится студень? Такой морозина!..» Но я знаю, что он мне на это ответит, поэтому и не спрашиваю. «Я ж с Вукрайны! Там же вусе горячие, Зайцев, — хиба не знал?» Мишины предки на Урал переселились лет сто назад, с украинским языком Миша знаком только по закарпатским песням, однако в минуты «душевной щедрости» Нечитайло говорит только «по-вукраински».
Но на этот раз, как я понял по наглухо застегнутой каске, младший лейтенант Нечитайло склонен говорить только по-русски и по возможности языком команд.
— Акт? — протянул я руку.
— Акт, — подтвердил Миша, извлекая из планшетки сложенную вдвое пачку бумаг.
— Ты ведь знаешь, Миша, что сгибать документы не положено. Как я буду подшивать акт в дело?
— Виноват, — сказал Миша, поджав губы. — Запамятовал.
Я глянул на его физиономию. Скверно выглядит что-то бравый автоинспектор: глаза сумрачные, желваки на скулах… Так переживать за аварию?
— Тебя что, отстранили от работы?
— Приказано находиться в распоряжении следственных органов, — отчеканил Миша.
Я перевел взгляд на пояс. Эге, даже пистолет сдал! Я знал, что начальник у Миши суровый, но уж чтобы так!.. А что там в акте?
— Пошли, Миша, раз ты в моем распоряжении.
У Миши, как, впрочем, и у остальных автоинспекторов, своих кабинетов нет. И столов — соответственно. А все канцелярские дела инспекторы ГАИ вершат в общей комнате, где горотдел обычно проводит собрания и которую все здесь называют ленинским уголком. Туда мы с Мишей и направились.
В ленинском уголке было на этот раз довольно тихо — инспектор, фамилию которого я так и не могу запомнить, хоть раза два выезжал с ним на аварии, «вправлял мозги» какому-то чересчур ретивому водителю. Я сбросил пальто на стул, развернул бумаги, сел и стал читать. Акт аварии, акт медицинской экспертизы… Через пять минут, закончив читать, я с удивлением воззрился на печального Нечитайлу, который возвышался передо мной чуть ли не по стойке «смирно»: за что, Миша, тебя передали «в распоряжение следственных органов»? Странно, странно… Но, может, я смогу это выяснить у шофера?
— Вот что, Миша, — вспомнил я про фотопленку. — Передай, раз уж ты прикреплен ко мне, эту кассету в лабораторию ОТО[10] — пусть проявят побыстрее. А потом организуй мне, пожалуйста, разговорчик с водителем КрАЗа. Как он там — пришел уже в себя?
Миша неопределенно пожал плечами. М-да… Невеселый вид у бравого автоинспектора. Суровый у Миши начальник, суровый…
Потоптавшись возле меня, Миша вздохнул и вышел. А я вернулся к актам: что за чертовщина? Обычно ГАИ такие акты оформляет «по горячим следам», а тут — полдня тянули. Да нет, все «как есть» — я сам ведь был на аварии. Виноват водитель КрАЗа: шел на превышенной скорости, выехал на левую сторону… Вот только заключение медиков несколько странное: «Следы алкоголя». Следы… А мне так показалось, что там не следами, а целой пол-литрой пахло… Но все равно дело можно передавать в суд. А Нечитайло при чем? Неужели капитан так основательно «врезал» Мише за рискованный пируэт перед КрАЗом? Как он там сказал? «Нечитайло должен быть на его месте. Как остался жив — ума не приложу». Да, дела…
Миша вернулся, а вскоре, под конвоем сержанта, пришел и Сердюк. Теперь он выглядел еще грязней и неопрятней: замасленный ватник, такие же замасленные, пропитанные соляркой ватные штаны, серая шапка в темных пятнах, небрит, нечесан… Конченый человек.
— Садитесь, — пригласил я его сесть напротив себя — за длинный, метров пять, если не больше, стол, покрытый красной материей и заложенный подшивками газет.
Сердюк сел, а чуть в стороне от него присел и сержант. Миша остался стоять. Но каска на нем теперь была расстегнута.
— Выясни, пожалуйста, — попросил я его — чего стоит столбом? — где жил погибший.
Миша отошел в угол, к тумбочке с телефонами, а я занялся бумагами.
— Познакомьтесь, — подвинул я Сердюку акт.
Не стал читать — даже не притронулся.
— Вас уже познакомили?
Молчит. Ах, ему все равно! Теперь ему все равно… Теперь он будет подписывать все протоколы и постановления, не читая. А на суде потом заявит, что впервые обо всем слышит?
— У вас семья есть, Сердюк?
Молчит.
— Вы что, и на вопросы отвечать не желаете?
Молчит. Ладно, пока мы можем поиграть и в молчанку.
Я пригляделся к нему: удивительно, но сейчас он производил на меня совсем другое впечатление — не пьяного, как на шоссе, но вместе с тем… Такие тупые физиономии я видел только у перебравших сверх всякой меры: ничего не вижу, ничего не слышу… От чего это он так отупел?
— Значит, вы перед рейсом не выпили ни грамма? — спросил я, еще раз проглядев акт медиков: «Следы алкоголя…» Хм…
Сердюк поднял голову. В его потухшем взоре на какое-то мгновение мелькнуло недоумение. Но только на мгновение. И тогда я решил применить испытанный прием — начал задавать вопросы «по протоколу»: год рождения, место, национальность… Вопросы, на которые обвиняемые, даже самые что ни на есть молчуны, все же отвечают, а отвечая, незаметно для себя разговариваются. Так получилось и с Сердюком: на все вопросы он ответил равнодушным, тусклым голосом, пока я не дошел до последнего — местожительства. Этот вопрос мне пришлось задавать дважды.
— Нагорная, сорок, — услышал я наконец и удивился: моя улица! Правда, я живу в самом начале Нагорной, у Каланчи, а сороковой дом — это, очевидно, квартала два ниже… Но ведь я помню там все дома! Напряг память, отсчитал дома от начала по четному ряду до сорокового… Темно-синие ворота, три окна, обрамленные деревянным кружевом, куст сирени, густая смородина в палисаднике, над коньком крыши — затейливый, домик в миниатюре, скворечник…
— Скворечник сам вырезал? — неожиданно для себя, а еще, видно, более неожиданно для обвиняемого, спросил я, и Сердюк опять встряхнулся, в недоумении уставился на меня. — Просто храм, а не скворечник — на всей улице один такой.
— Сам, — глухо выдавил Сердюк и опустил голову.
Дальше он отвечал односложно: «да», «так», и только в конце, когда речь зашла уже непосредственно об аварии, разговорился. Но, в сущности, лишь повторил то, что я слышал от него утром: автоинспектор загородил дорогу, решил объехать…
— Почему вы не затормозили? Экспертиза ГАИ установила, что вы могли автомобиль остановить.
— Тормозил.
— Нет. Никаких следов торможения на шоссе эксперты не обнаружили. Вы ведь грамотный шофер, у вас второй класс, вы же отлично знаете, что в аварийной ситуации тормозят до юза. Так?
— Не помню.
«Не помню…» Каждый раз, когда надо отвечать правду, у них, у подследственных, отшибает память. Но я был рад, что у нас с ним дело дошло до этого сакраментального «не помню» — Сердюк все же вышел из «глухой защиты», разговорился. Теперь важно было заставить его думать, отвечать, сопротивляться. Раз сказал «не помню», значит, и объяснит, почему не помнит. Но весь дальнейший разговор мне испортил Нечитайло. Воспользовавшись паузой, он подошел ко мне, наклонился и сказал:
— Погибший владелец «Москвича» жил по Нагорной, сорок.
— Что?! — вырвалось у меня против воли. — Ты не перепутал?
— Нагорная, сорок, — повторил Миша в полный голос, и я понял, что он не ошибся: Сердюк мгновенно угас, ссутулился и полностью отключился от всего мира. Теперь уже, я понял, из него не выдавишь даже односложных «да» и «так».
И вдруг я словно прозрел: я же этого Сердюка знал раньше! Встречал на Нагорной, только выглядел он иначе — солидно, с орденской колодкой на пиджаке, и даже галстук носил. И не только Сердюка я знал, передо мной вдруг отчетливо ожило лицо погибшего владельца красного «Москвича»: высокий узкий лоб, серые умные цепкие глаза, твердый подбородок и такая характерная вдавленность висков, что раз увидев — на всю жизнь запомнишь. И я запомнил, но что-то случилось с памятью — осечка… А вот красный «Москвич» не помню. Хотя ведь видел, несколько раз видел издали, у сорокового дома, легковую машину. Наверное, это и был красный «Москвич».
Сержант увел шофера — продолжать опрос дальше было бесполезно. Я огляделся и обнаружил, что в ленинском уголке мы остались вдвоем.
— Садись, Миша, — сказал я, чувствуя смертельную усталость. — В ногах, Миша, правды нет. Садись, и давай-ка мы с тобой попробуем разобраться, как же произошла эта проклятая авария.
Нечитайло сел.
— Скажи, Миша, а твое начальство знает, кого этот Сердюк отправил на тот свет?
— Знает, — подтвердил Нечитайло. — Комков Артем Владимирович.
— Так. А еще что твое начальство знает об этом самом Комкове Артеме Владимировиче?
— Ну, что он был главным инженером рудника.
— А еще что?
— А еще? — Нечитайло уставился на меня в недоумении. — А что еще?
Он даже каску снял с головы — так разволновался.
— Значит, больше ничего?
— Ничего, — подтвердил Миша.
— Тогда какого черта вы там полдня торговались по акту? — разозлился я. — Ты мне можешь объяснить? Я ведь все равно доберусь до твоего капитана и выясню, чего он мне морочит голову с этой аварией. Ты виноват?
— Нет, — ответил Нечитайло, но ответил не очень уверенно.
— Тогда объясни, почему тебя отстранили от работы?
Это Нечитайло, правда неохотно, но все же объяснил:
— Начальство подозревает, что я вел себя неверно. Не так должен был останавливать транспорт. А как? — неожиданно вскипел он. — Что я, стрелять по баллонам должен был? Как бы я его остановил иначе! Но если ты тоже считаешь, что я виноват, — привлекай. Сам знаешь, какая у нас работа: задавят или посадят. Вот и решай, как тебе работать, чтобы на дорогах была безопасность.
Последнее Нечитайло сказал с вызовом — вот герой!
Мы помолчали. Потом я, еще раз проглядев акт и схему аварии, сказал:
— Пока, по акту, тебя привлекать не за что. Но ты ведь сам знаешь: человек погиб. Да двое еще… Как они там?
— Парень вроде отошел — сзади сидел. А женщина — не знаю. Операцию ей должны были делать. Голову о стойку разбила.
Понурился. Сидит, вертит в руках свою белоснежную каску, и совсем как Сердюк — на его месте и сидит, смотрит в стол.
— Ладно, Миша, поедем на Нагорную, сорок. Мотоцикл-то у тебя не отобрали?
— Нет, — сказал Миша. — Во дворе стоит.
— Какой номер у твоего начальства?
Миша назвал. Я подошел к тумбочке, набрал номер. Капитан был у себя. На мой вопрос, какое решение принято по Нечитайле, ответил то же самое, что и Миша: «На усмотрение следственных органов». Какие все умники — спасу нет!
— Вы находите в его действиях превышение полномочий?
— Нет, не находим.
— Тогда пусть выполняет свои служебные обязанности.
— Это решение прокуратуры?
— О решении прокуратуры мы поставим вас в известность, когда закончим следствие, — разозлился я — ишь ты! На себя ответственность он, видите ли, брать не желает.
— Я вас понял, — лаконично ответил капитан. — Пусть Нечитайло зайдет ко мне на минутку. Он вам еще нужен?
— Нужен.
Миша вернулся в ленинский уголок не через минутку, а через четверть часа. Вернулся злой, багровый, но при оружии и явно обрадованный.
— Поехали?
— Всегда готов, — отрапортовал Нечитайло, беря под каску.
И мы поехали. Поехали мимо Каланчи, мимо моего дома… Теперь уже, кажется, не моего. Хотя, честно говоря, он, этот дом, давно уже, с тех пор как уехала Галочка, перестал быть моим — слишком все напоминало… И жил я эти три года где попало: то у Василия Николаевича, пока он не получил нового назначения — куда-то в Казахстан, и, на удивление Буркова, с большим повышением, в областную прокуратуру; потом, когда место Василия Николаевича занял Волошевский и по сему поводу решил проявить к своему бывшему коллеге чуткость, — несколько раз ночевал у Волошевских… А чаще — в гостиницах, начальство быстро поняло, что меня не нужно уговаривать на роль выездного районного следователя. И я воленс-ноленс[11] выполнял все эти три года обязанности выездного следователя.
— Приехали, — подлетел Миша к дому с темно-синими высокими воротами, украшенному деревянной резьбой и скворечником-храмом.
Да, Миша, приехали. Только с чем вот мы приехали? Впрочем, в нашей благословенной патриархальной Губе, как говаривал Василий Николаевич, такие новости — таран «с похоронкой» — расходятся и без телефонов: знают уже, конечно, что случилось в девять сорок на вокзальном шоссе, на третьем километре, если считать от самого вокзала.
— Я тебе нужен? — спросил Миша.
— Желателен. Ты все-таки при погонах. Почему ты зимой ездишь в каске?
— На мотоциклах положено ездить в касках, — ответил Миша, против ожиданий, на русском языке.
Пока он возился с коляской, застегивая покрывало, я постучал в калитку. Где-то в глубине двора залаяла переполошенная собака, ей ответила другая, соседская, и вот уже весь квартал исходит собачьими воплями. Потом на собаку цыкнули, похоже — женщина, прошло еще несколько томительных секунд, и калитка открылась с глухим скрипом. За ней стояла высокая костистая старуха в коричневой шали, наброшенной на плечи, в длинном черном платье и валеных опорках. Увидев нас, а вернее — Мишу, старуха невольно отшатнулась и инстинктивно толкнула калитку назад — на нас. Но Миша был начеку.
— Извините, гражданка, не полагается так. Представители власти, следственные органы, а вы захлопываете дверь перед носом?
— Гражданка Сердюк? — спросил я. — Или Комкова?
Миша в изумлении перевел взгляд со старухи на меня: что сие значит? При чем тут Сердюк? А то, Миша, значит, что мы скорее всего видим перед собой жену шофера КрАЗа… Или все же мать погибшего?
Старуха, не ответив на вопрос, пошла к крыльцу. Мы — следом. В сенцах Миша зацепил за ведра, ведра загремели, Миша выругался вполголоса, и мы наконец очутились в доме. Тепло, уютно, чисто… Тяжело приходить в дом с известием о смерти! А тут не только о смерти…
— Так вы мне не ответили на вопрос: вы Комкова или Сердюк? — повторил я свой вопрос.
Старуха стояла у печи, скрестив руки на груди, и молча, в упор рассматривала нас. Причем обоих сразу. Как ей это удавалось — не знаю, но дело обстояло именно так.
— Сердюк, — разжала она наконец губы. — Капитолина Петровна.
— Здравствуйте, Капитолина Петровна, — поздоровался я, а Миша козырнул. — Вы уже, конечно, знаете, что случилось сегодня утром на вокзальном шоссе?
Старуха несколько мгновений продолжала нас изучать, а потом взмахнула руками, закрывая иссохшее, в морщинах лицо, которое вдруг перекосила судорога, следом за руками взметнулись края шали, и вся она — нескладная, сухопарая, словно сохнущая на корню черемуха, — затряслась от плача.
Выждав с полминуты, когда старуха начала сморкаться в шаль, я спросил:
— А кем вам доводится Комков?
— Никем, — отрезала старуха.
— Но ведь он у вас жил?
— Ну и жил. Мало ли кто у нас жил.
— То есть он у вас снимал квартиру?
Капитолина Петровна мой вопрос игнорировала.
— Послушайте, гражданка Сердюк, — повысил голос Миша. — С вами разговаривает следователь горпрокуратуры! Отвечайте на вопросы!
— Не надо, Миша, — остановил я его. И старухе: — Вы знаете, что Комков погиб в автомобильной катастрофе?
И опять несколько мгновений она осмысливала мой вопрос, а потом руки ее вместе с крыльями шали взлетели к лицу, и тело ее передернула судорога. Значит, знала.
— У Комкова есть родственники? Мать, отец, жена? — дождался я, когда она немного успокоилась.
— Мать есть, — ответила она. — О матери говорил.
— А где она живет?
— Не знаю. В Белоруссии, сказывал.
Капитолина Петровна отвечала отрывисто, неохотно, и это было не просто странно, а необъяснимо: такая неприязнь к Комкову?
— Где он у вас жил? Проводите, пожалуйста.
Повернулась по-солдатски на месте, через левое плечо, и пошла в глубь дома. Гостиная с круглым столом посредине и фикусами по углам, еще одна дверь… Открыв ее, старуха отступила в сторону, пропуская нас вперед.
Комната окном выходила во двор — в чужой, видно. Кровать с панцирной сеткой, шкафчик для одежды, письменный, довольно старый стол, полка с десятком-двумя книг, пара венских стульев… Обстановка, видимо, хозяйская, за исключением «Спидолы» и портативного магнитофона.
На удивление — никаких фотографий: ни на столе, ни на стенах. Еще большее удивление я испытал, когда стал рыться в бумагах погибшего: папки с чертежами, какие-то докладные записки, сметы, расчеты… Ни одного письма!
— Он что, не переписывался с матерью! — обернулся я к Капитолине Петровне.
— Были письма, — разомкнула тонкие бесцветные губы старуха. Но только для того, чтобы произнести эти два слова.
Были… А куда же сплыли? И я снова аккуратно, ящик за ящиком, стал перебирать содержимое письменного стола. И снова — с прежним результатом: книги, папки с чертежами, бумаги сугубо служебного характера. А может, письма он хранит где-нибудь в другом месте? Ну, например, в этом гардеробчике?
— Значит, вы хозяйка дома, а Комков — ваш квартиросъемщик? — снова обернулся я к старухе.
— Хозяйка, — еще раз разомкнула губы Капитолина Петровна.
М-да… Значит, надо приглашать понятых и все это описывать, иначе потом сам черт не разберет, где тут хозяйское, а где — Комкова. А вот как его мать разыскать…
— А вы не знаете, как звать его мать? Надо ее известить, Капитолина Петровна.
— Не знаю.
— А кто может знать? С кем Комков был в близких отношениях? Кто у него друзья?
— Не знаю.
Ничего она не знает. Или не хочет знать. Но это ее дело — не желать ничего знать о своем квартиранте. А мое — знать.
— Он не был женат?
— Не знаю.
Ну, это уж слишком!
— Но он же у вас жил, Капитолина Петровна! Как же вы не знаете, был ли он женат?
— Не знаю.
Ну и ну! Веселая история… Впрочем, не надо забывать, что и сам Сердюк на допросе вел себя примерно так же: «Да. Так», «Не помню»…
— Нечитайло, пригласите двух соседей — понятыми. Тут нам работы на весь вечер хватит, — попросил я Мишу. — Придется все описывать.
Он, козырнув, ушел, и тотчас, как только хлопнула входная дверь, в глубине двора яростным воем зашлась собака.
— Почему вы, Капитолина Петровна, не хотите нам помочь? — попытался я усовестить упрямую старуху — не может быть, чтобы она ничего не знала о своем постояльце! — Сколько он у вас жил — два года? Больше? И вы не знаете даже, женат ли он? Ведь кто-то должен наследовать его имущество… Или вы надеетесь, что оно достанется вам?
— Провались его имущество! — вдруг выкрикнула старуха. — Подавился бы он им — своим имуществом!
Вот как? Это что-то новое.
— Так почему вы в таком случае не хотите помочь следствию?
Старуха, словно израсходовав в крике все силы, сникла, натянула на нижнюю часть лица шаль и смотрела куда-то мимо меня. Только теперь, когда она, видимо, стряхнула с себя не свойственное ей чувство скованности, я понял, что не так уж и стара эта Капитолина Петровна: лет под пятьдесят — не больше. И была когда-то собой недурна…
— Понимаю, — попытался я приободрить ее. — Это большое горе: ваш муж уже не в таких годах, чтобы легко перенести заключение… Возможно, и надолго… Но вы поймите и другую женщину — мать Комкова. Ведь она потеряла сына, и потеряла совсем. Нелепая случайность, но в этой случайности и свои причины. Начальник рудника утверждает, что ваш муж раньше не пил. Это верно?
Молчит. Упорно молчит, хотя на этот вопрос следовало бы уже ответить.
— Вот видите, как обстоят дела… А вы не хотите помочь даже в установлении адреса матери Комкова. Разве вы своим молчанием облегчите участь мужа? А представьте, что это погиб ваш сын… Ваш, ваш, Капитолина Петровна!
Взывая к ее совести, я в третий раз уже перебирал бумаги на столе. Наверное, поэтому, занятый бумагами, я и не расслышал, как в гостиной появилась вторая женщина. И когда прозвучал ее голос — резкий, надтреснутый, словно крик, — я даже вздрогнул от неожиданности.
— А разве она может это представить? И следом — крик Капитолины Петровны:
— Таська! Уйди!
Я повернул голову к двери и увидел рядом с Капитолиной Петровной… ее копию. Только моложе лет на двадцать пять. Да на плечах вместо коричневой шали — пуховый платок. А так… Те же большие глаза, тот же плотно сжатый рот с тонкими губами, те же, только без морщин, короткопалые, но вместе с тем изящные руки, стягивающие концы шали у горла. И то же беспросветное невыплаканное горе во взгляде.
— Кто вы? — удивился я, догадываясь, что это дочь, конечно, и что ее появление, видимо, очень кстати.
— Жена, — буднично, но однако с каким-то бесшабашным вызовом ответила девушка. И вдруг уронила руки, и ее чистое, миловидное лицо перекосила такая же, как у матери, судорога боли: — Вдова, — прошептала она. — Вдова…
— Таська! — резко повернулась к дочери Капитолина Петровна. — Замолчи!
— Ах, ты не веришь? Ты не веришь… — дернула головой вдовушка. — Ты думаешь, все будет по-твоему, по-твоему… Не будет! — выкрикнула она, круто повернулась и убежала, мягко шлепая по полу тапочками.
Не успел я прийти в себя от изумления, как дочь вернулась.
— Вот, вот, смотри, читай! — тыкала она в лицо матери паспортом и еще чем-то — свидетельством о браке, очевидно. — Читай, чать, грамотная!
Я едва успел выхватить из рук матери голубоватый бланк свидетельства — уже наполовину разорванный.
— Что вы делаете! — крикнул я. — Оставьте нас вдвоем.
Капитолина Петровна, еще секунду назад с остервенением боровшаяся с дочерью, тотчас сникла, натянула на голову шаль, стянула концы ее на груди, повернулась и бесшумно исчезла в глубине дома. А дочь, так же как мать сникшая, словно обессиленная после борьбы за паспорт и свидетельство, зашлась в беззвучном плаче.
Я усадил ее на стул, оглянулся — нет ли в комнате графина с водой, — и как мог успокоил. Но успокоилась она не сразу — долго еще всхлипывала, закрывая рот платком. А я тем временем рассмотрел как следует разорванное и измятое свидетельство. Все верно: передо мной сидела жена Комкова, а свидетельство загсом было выдано вчера.
Потом я задал несколько вопросов — не задевая особенно темы, столь страшной для нее сейчас. И кое-что прояснилось. Прояснилось настолько, что хоть сейчас пиши постановление — неизвестно, правда, по какому делу, ибо вряд ли эту историю можно подвести под действие 233-й[12] статьи — скорей уж домострой!
Разногласия в семье Сердюков начались около года назад — когда младшей дочери Тасе исполнилось восемнадцать лет. Сердюки и раньше догадывались, что квартирант, Артем Комков, получивший к тому времени весьма солидную для его возраста, да и для диплома техника должность главного инженера рудника, упорно держится за их дом, за крошечную и в общем-то неудобную комнатку не только ради пансиона, как он утверждал, а из-за Таси, любимицы матери. Но все было более или менее в норме, пока квартирант не заявил открыто, что намерен стать их зятем, — тут Капитолина Петровна и взвилась! Она и раньше-то не очень жаловала квартиранта-умника, который все знает, всех поучает, а тут совсем, как говорится, на стенку полезла: не бывать ему зятем, и баста.
Однако квартирант раз стерпел, два стерпел, а потом так отрезал — Капитолина Петровна и примолкла. Но от своего намерения не допустить брак дочери с квартирантом-умником не отказалась и пользовалась каждым удобным и неудобным случаем, чтобы напакостить Комкову. По мелочам, конечно, но жизнь ведь, как известно, состоит из мелочей!
А отец? А отец в этом конфликте жены с будущим зятем занял довольно странную позицию: сначала был категорически «за», а потом — не менее категорически «против». Жена повлияла, Капитолина Петровна? «Да, да, она Артема просто ненавидела. Это она во всем виновата, она…»
А сам Артем? Почему, решившись и сделав предложение, тянул со свадьбой целый год? Ах, «Москвич»… Конечно, и машина, и свадьба — дело довольно накладное, вот и решили сначала купить машину, а потом уж… А потом отношения между хозяйкой и квартирантом обострились настолько, что ни о какой свадьбе в доме Сердюков нечего было и думать. Вот и решили «обвенчаться тайно» — поставить родителей, так сказать, перед свершившимся фактом…
Значит, в загсе были вчера? И отец об этом знал? «Нет, нет, об этом не знал никто. Мы с Артемом решили сказать им, когда Артему дадут на руднике… Должны были…» Новый взрыв истерики — слезы, судорожно вздрагивающие плечи… Понятно: должны были дать квартиру. Но все разрушила эта нелепая авария — дичайший случай! Вот почему Сердюк такой потерянный, такой угасший — зятя отправил на тот свет. Понятно, почему ему теперь все трын-трава, — понятно.
Я ждал, когда Тася успокоится, на языке вертелся еще один очень важный вопрос, но тут опять залаяла собака, а потом и вообще зашлась от ярости, и я понял, что идет Миша с понятыми. И очень важный вопрос испарился. Был и нет. Второй раз Нечитайло мне сегодня портит допрос — чтоб тебе!..
— Ну что ж, раз вы жена, — попытался подвести я черту нашему разговору, — значит, мы заберем только документы. Но я не нашел в столе ни паспорта, ни военного билета… И в бумажнике не было.
— У меня документы, — отняла Тася от лица платок. — Я боялась, что мама их уничтожит…
— Понятно. Можете принести?
Тася повернулась и, точно как мать несколько минут назад, бесшумно растворилась в сумерках гостиной. Странная семейка, весьма странная…
Нечитайло появился с грохотом — снова что-то опрокинул на кухне.
— Извиняюсь, — сказал он смущенно. — Не хотят, холера их забери, идти в понятые, и только.
— Ясно. Понятые не нужны. Отпусти их домой.
Миша с недоумением оглянулся на мужчин, стоявших сзади него, у дверей в гостиную, потом с тем же недоумением посмотрел на меня…
— Жена, Миша, нашлась. Мы заберем только документы. Отпусти понятых.
Но те и сами все уже поняли. Так же тихо, как поздоровались, они пробормотали «будьте здоровы» или что-то в этом роде и, бесшумно прикрыв за собой двери, исчезли. Да, для нашей Губы не нужно ни радио, ни телефона, ни телевидения — все новости расходятся сами собой. Эпидемически. А тем более такие новости… Тесть задавил зятя! Впрочем, знают ли эти понятые, что их сосед Сердюк в лице своего квартиранта Комкова вчера приобрел зятя? Вчера… Пусть не знали, но о том, что Комков собирается жениться на Тасе, — об этом уж точно всей улице было известно.
В двери бесшумно объявилась Тася. Миловидная юная вдовушка… Не укладывается в голове. Вчера еще…
— Тася, — спросил я ее, принимая документы — в полиэтиленовом мешочке, — вы вчера были весь день дома?
— Нет, — сказала Тася.
— А поточнее?
Она, высморкавшись в платок — точь-в-точь как мать, короткими, отрывистыми фразами, повторяя отдельные, очевидно, важные для нее слова дважды, а то и трижды, стала рассказывать, как прошел вчерашний день. Самый счастливый… Да нет, не самый, конечно, счастливый, вот если бы была свадьба… Но все же. С утра она пошла в парикмахерскую — сделать прическу, потом позвонила Артему на рудник, он приехал за ней на «Москвиче»…
— Позвольте, Тася, — заметив, с каким изумлением разглядывает Нечитайло молодую Комкову, перебил я ее. — Это вы сегодня утром ехали на автобусе с вокзала и…
— Она, — уверенно сказал Нечитайло. — Вспомнил. Она блажила.
— Понятно. Продолжайте, Тася.
Тася, казалось, только сейчас увидела Нечитайлу, поглядела на него, глаза ее округлились от ужаса… Конечно, услышав его голос, она мгновенно вспомнила, как этот грубиян-инспектор оттаскивал ее от искореженного «Москвича», натирал ей снегом щеки. И все такое.
Тася вновь зашлась в беззвучном плаче — теперь от нее не добьешься ни одного слова. Да и пора ее оставить в покое — сколько можно терзать вопросами?
— Забирай, Миша, — показал я на папки на столе. — Поехали.
Миша довез меня до прокуратуры.
— Все на сегодня? — деловито спросил он.
— Все, Миша.
— Пойдешь писать обвинительное?
— Больно ты скор.
Я забрал папки с чертежами и документами, кивнул Мише на прощание и открыл тяжелую, с подвесной гирей дверь в наш «судейский дом». В лицо пахнуло привычной смесью запахов: дрянной масляной краской, которой идиот завхоз решил покрыть панели средь зимы, залежавшейся бумаги — этот «аромат» неистребим, видимо, для всех «присутственных мест», табачного дыма и стойкой и тоже, видать, неистребимой вонью из туалетов в конце коридора.
Привыкнуть можно ко всему. А когда привыкнешь — все мимо тебя, ничего не замечаешь. Открываешь дверь, быстрым шагом пробегаешь по коридору, двумя-тремя прыжками одолеваешь скрипучую лестницу… Чего же ты застрял у окна, товарищ Зайцев? Когда-то, это было так давно, что уж точно в прошлом веке, ты стоял у этого окна и тоже удивлялся: столько проходит по этим коридорам людей — и страждущих, и жаждущих, и обреченных, а остаются… Одни страдания… Невеселое ты себе место все же выбрал для работы, товарищ Зайцев, — страдательное. Но тогда, «в прошлом веке», тебя у окна на первом этаже распирало от счастья: вот-вот сверху должна была спуститься Галочка… «Страдаешь, Валька?» — «Страдаю». — «А почему смеешься?» — «От страданий…»
А может, не стоит подниматься? Уже шесть, «судейский» дом затих, только уборщицы шаркают швабрами, выметая из углов сотни окурков. Кто тебя ждет? Что тебя ждет… Ах да! Ты ведь обещал сегодня получить киндермат. Детский мат. Раз «дядь Валя» дал слово — надо держать.
Вот только, Сашок, заброшу в следовательскую эти папки, хотя — для чего они мне? Надо бы сразу отвезти Мише их на рудник. А я вот… Что-то, Сашок, я в последнее время стал медленно соображать. Работать вроде стал лучше, быстрее, а вот соображать… Телефон! Длинные настойчивые гудки междугородной. У телефонов тоже свои голоса — звонит мой, я не могу ошибиться… Где же проклятый ключ?
— Междугородная? Абонент семь — семьдесят пять. Вы мне сейчас звонили? Как нет? Я сам слышал длинные звонки, но не… Ах, из Рудянки! Опять пустой номер… Нет, это я не вам. Извините.
Из Рудянки, конечно, звонил мой младший коллега. «Валентин Александрович? Это Никонов вас беспокоит, я опять зашился. Столько, знаете, писанины… Можно мне продлить командировку еще на пару дней? Вы без меня справитесь?» Можно, Алеша, справимся. Вот только в известность надо ставить не меня, а начальство, — опять ты, Алеша, проявил излишнюю деликатность. А у начальства рабочий день кончился полчаса назад. Начальство есть начальство, всегда придерживается строгого регламента и порядка. Во всем. Даже в питании…
А начальство, оказывается, ждало меня.
— Звонил Никонов. Просит еще пару деньков.
— Знаю, — невольно вздохнул я, отлично понимая, что последует за этим.
— Придется в Шайтанку ехать тебе.
Как чувствовал!
— Я не закончил следствие по дорожному происшествию.
Но Волошевский и сам мастер.
— Разве там есть какие-то неясности?
— Да как сказать… В любом деле всегда остаются ведь какие-то неясности.
— Но ты же был сам на месте происшествия! — чуть повысил голос Волошевский. — Я тебя и подключил сразу, чтобы ты потом не копался. Материалы с собой?
— В следовательской.
— Можно ознакомиться?
— Почему можно? Раз хочешь…
Я принес папку с постановлениями, актами и протоколами допросов. Он внимательно прочел лишь акт ГАИ и поднял вопрошающий взгляд:
— Чего здесь не хватает?
— Протоколов допросов свидетелей. Фотографий…
— Я не об этом. Для доказательства чего не хватает?
Я пожал плечами: что за детский вопрос?
— Потерпевших не допрашивал?
— Не успел.
— А женщина жива?
— В тяжелом состоянии.
— Так что же тебе в этом деле не ясно?
— Не надо ли привлекать к ответственности начальника рудника.
И объяснил, в чем дело.
— Не разводи ты мороку, — поморщился Волошевский. — У нас столько незавершенных, а ты новое хочешь открыть. Из акта ГАИ ясно же, что шофер хотел удрать от автоинспектора… Так?
— Так.
— Ну и оставь на усмотрение суда. Я думаю, показания потерпевших тоже лишние. Зачем столько свидетелей тащить в суд?
— Понятно. Когда надо выезжать в Шайтанку?
— Желательно быстрее. Закругляй аварию. Дознание в Шайтанке зашилось. Две «хулиганки», хищение зерна — два месяца возятся. Ничего они сами не закончат. Нам надо заканчивать эти дела.
— Понятно. А когда комнату освобождать?
Опять занесло. Волошевский впился в меня злыми глазами.
— Давай, Валентин Александрович, не будем мутить воду. Вся прокуратура знает, что ты фактически живешь у Телегиной… — Хватило ума сказать «у»! — Так что отнесись, пожалуйста, по-серьезному к такому серьезному делу… И без тебя хлопот выше головы.
— Извини.
На этот раз он смотрел на меня в упор. Дуб ты, товарищ Зайцев! Чего заедаешься? Сам ведь дал повод!
До восьми я писал обвинительное заключение. До вокзального поселка нужно добираться с полчаса, а в девять Маша Сашку загоняет в ванную — чистить зубы, мыть ноги… Надо ехать. Раз «дядь Валя» сказал — значит, киндермат должен получить, несмотря ни на что.
Но еще с минуту никак не мог оторвать взгляда от телефона. Как в лотерее: а вдруг на этот раз?.. Эксиква парте аэстатис…[13] А юная вдовушка, видно, очень любила своего Артема… Какая нелепость! Нет, надо бы увидеться хоть с одним из потерпевших. Как его назвал Архимед? Вот чертова память: что написано — помню отлично. А вот с голоса… Не помню.
Я позвонил в «скорую». Ответили, что сегодня «по скорой» дежурила заводская больница. Это лучше — там меня знают. И я вместо вокзального поехал в больницу. К заводоуправлению. И пока ждал автобуса, а потом ехал, все время в голове вертелся вопрос, на который я так и не получил ответа от молодой вдовы: а что же было вчера? Утром Тася Сердюк уехала в парикмахерскую, потом за ней приехал жених, потом они пошли в загс… А потом? С чего, откуда я взял, что вчера в доме Сердюков случилось что-то очень важное? Да, конечно, тайный брак… Нелепый брак, нелепая смерть. Все нелепо. Но нелепее всего, сказала бы Галочка, то, что я опять такое ясное, такое простое дело… Что я с ним пытаюсь сделать? Вывернуть наизнанку, как говорила Галочка. А зачем? М-да… Такие вот дела.
Дежурный врач разрешила мне беседу не более пяти минут. Только пять минут. Я попросил историю болезни и кое-что уяснил из нее: Пузанев Олег Николаевич, 23 года, студент политехнического института, командир строительного студенческого отряда «Буревестник», перелом двух ребер, легкое сотрясение мозга, два ранения в лицевой части… Обо что это он трахнулся в машине?
— А женщина?
— К ней я пока допустить не могу.
— Но операция прошла удачно?
— Когда трепанация черепа, трудно сказать, чем все это может закончиться, — уклончиво ответила врач.
Что мне еще надо спросить у нее? Ах да, Комков…
— Скажите, вскрытие погибшего уже делали?
— Это мне неизвестно.
Командир строительного отряда «Буревестник» лежал в девятой палате. На первом этаже. В палате было человек десять, все с переломами и после операций — на растяжках, в неестественных позах, в бинтах и гипсе. Боль и страдания. Оглушающий запах йодоформа, эфира и камфары. И еще чего-то.
Няня провела меня в угол.
— Пузанев, к вам следователь. Врач разрешила вам свидание не больше пяти минут.
— Я прослежу за временем, — поблагодарил я нянечку. И поздоровался: — Здравствуйте, Олег Николаевич. Не повезло?
— Да-а… — с трудом раздвигая губы, ответил командир, и я понял, что врач проявила по отношению ко мне даже лишку щедрости — куда ему пять минут беседы!
— Давайте договоримся так, — предложил я. — Кое-что мне известно, я буду вам рассказывать, как было дело, а вы, если что не так, меня останавливайте. Идет?
— Да-а…
Я достал из папки бланк допроса свидетеля и заполнил сведения о командире отряда по памяти — по истории болезни. Но часть сведений — семейное положение, судимость и местожительство — мне пришлось все же выяснить сейчас. Кое-как ответил. К моему немалому удивлению, на последний вопрос — «В каких отношениях состоит с обвиняемым?» — он сказал: «В хороших». Значит, они знакомы? Но я боялся, что отпущенные мне пять минут истекут раньше, чем успею заполнить хотя бы первую страницу протокола. И я начал рассказывать. И — писать:
— Сегодня утром гражданин Комков заехал ко мне в гостиницу с договором на строительство кирпичного завода. Договор был подписан всеми, кто должен был подписать, но нужна была виза Стройбанка, и мы с ним и с бухгалтером рудника Коваленковой поехали на его личной машине в банк. Мы довольно быстро уладили все банковские формальности…
В этом месте Пузанев меня остановил, взял у меня ручку и жестом попросил бумагу. Я достал лист и подложил так папку, чтобы он мог писать. И он написал: «Банк смету не утвердил».
— Понятно. И Комков поэтому был огорчен?
— Да…
— Понятно. Поехали дальше… Однако, поскольку банк смету все же не утвердил, Комков разнервничался. Я это заметил потому… Почему? — посмотрел я на Пузанева.
Он написал: «Гнал машину».
— Ага! Это важно… Я это заметил потому, что он гнал машину очень быстро… О чем вы говорили в машине?
Пузанев написал: «Он ругал банк».
— Понятно… И оборачивался к вам, назад?
— Да…
— Вы видели грузовую машину, КрАЗ, которая шла вам навстречу?
«Нет», — отрицательно покачал по подушке забинтованной головой командир.
— И ничего больше не помните? Как произошла авария?
Пузанев написал: «Он сказал».
— А что он сказал?
Пузанев опять отрицательно покачал забинтованной головой. Не расслышал?
— Да…
Я глянул на часы. Время я, конечно, просрочил.
— Подписать можете?
Подписал. Я хотел ему зачитать, но он покачал головой: не надо.
— А если я оставлю бумагу, вы мне сможете написать, когда и при каких обстоятельствах вы познакомились с Сердюком? Вы же говорите, что хорошо с ним знакомы?
Закрыл в знак согласия глаза. Да.
— Вот и отлично. Ручку я вам тоже оставлю. Пишите подробней, не стесняйтесь. Ваши показания могут оказаться важными, понимаете?
Надо мной уже стояла няня.
— Совесть надо поиметь, товарищ следователь. Больному днем такую операцию сделали, а вы его мучаете. Совести у вас нету.
— Все, все, ухожу. Значит, мы договорились, Олег Николаевич, как станет получше, напишите? Выздоравливайте.
Из больницы я вышел усталый и раздраженный. Чего добился? Нужен суду протокол как собаке пятая нога! Впрочем, тот факт, что Комков был зол, вел машину, оборачиваясь назад, для облегчения участи Сердюка… Ах ты, черт! Значит, Сердюк был знаком — и хорошо знаком! — и со вторым потерпевшим? Вот так устроил аварию…
А автобуса нет и нет. Бедный Сашок! Сегодня-то ты все же в «дядь Вале» разуверишься — это точно. Девять пятнадцать… Может, уж не ездить? Да нет, раз дал слово… Девять двадцать…
К Телегиным я явился без четверти десять. И застал такую картину: Сашка ревет, Маша ревет, а около них кудахчет Машина мать — Галина Васильевна.
— Ох! — всплеснула она руками. — Явился, ирод. Чего наобещал парню шахматы?
И все встало на свои места: Сашка бросился в «мою» комнату — за шахматами, Маша пошла умываться, а Галина Васильевна заторопилась домой.
— Вот ирод! — бурчала она в прихожей: — Наобещает с три короба, тут война прямо, а ему хоть бы что. Разгуливает, поди, по девкам…
— Да следствие вел, Галина Васильевна! — взмолился я. — В больницу ездил!
— Часы-то имеешь? — не унималась бабка. — Как теперича я доберусь до дому?
А Сашка сиял. Мы сидели с ним на диванчике, во искупление вины я отказался от белых, Сашка, обдумывая очередной ход, старательно облизывал кончиком языка верхнюю губу, а я ломал голову: как бы это мне сходить так точно, чтобы немедленно получить мат?
Пришла Маша. Улыбается. Тоже довольна.
— Есть хочешь?
— Хочу, Маша, честно признаюсь. Как с утра утку поел…
Но тут я вспомнил о разговоре с Волошевским, и настроение у меня мгновенно испортилось. Настолько испортилось, что я сделал как раз тот самый ход, вслед за которым раздался ликующий вопль Сашки:
— Ша-ах!
— Какой уж там шах, — пробормотал я, окинув взглядом позицию. — Чистый мат.
— Нечаянно, — заканючил Сашка — очень уж ему не хотелось кончать игру и идти спать. — Я шах хотел сделать…
— А поставил мат. Спать, Сашок-победитель! — скомандовал я, сбрасывая шахматы. — Сегодня тебе за победу полагается шоколадка.
— А где? — оживился Сашка.
— В пальто, в правом кармане.
Сашка убежал.
— Зачем ты отдал ему свою шапку? — укоризненно сказала Маша, покачав головой.
— А мы махнулись, — бодро ответил я. И фальшиво.
Маша усмехнулась — невесело так, грустно усмехнулась.
— Так ты будешь есть?
— Буду, Маша. — Я попытался сохранить независимый оптимизм. — С часу во рту ни росинки.
Сашка затащил меня к себе — в общую их с Машей комнату, я посидел с минуту у его кровати, потрепал вихры на затылке…
— Спи, Сашка. Мне надо с мамой поговорить.
Маша ждала на кухне. Мы пили чай — крепкий, отличный, индийский, Маша, поглядывая на меня со смущенной улыбкой, подкладывала то колбасу, то сыр; на кухне было тепло, уютно, и мне было чертовски хорошо.
— Две недели не был, — сказал я, не выдержав томительного молчания. — Забыл уж, что есть на свете такой роскошный чай.
— Восемнадцать дней, — поправила Маша машинально. И покраснела.
Но я не стал уточнять, кто из них — она или Сашка — считал эти восемнадцать дней. Какая разница? Надо что-то решать, а как — ума не приложу.
И я набрался духу:
— Понимаешь, Маша, такая дурацкая история… Я, понимаешь, проговорился в прокуратуре, что Сашка мне отдает свою комнату, ну вот начальство теперь и выясняет, когда я переберусь к вам и все такое. Так сдашь мне комнату?
Маша усмехнулась:
— Сколько уж можно сдавать тебе комнату?
— Ах да! Все равно. Мы уж с тобой сие дело обсуждали… Так что мне ответить начальству? Начальству нужна моя комната. Хотят отдать заводу в обмен на какую-то другую, которую можно объединить еще с одной комнатой… Сложная, одним словом, ситуация.
Маша вздохнула:
— Ну и отдай! Зачем она тебе? Я внесу тебя в ордер — живи. А если Галочка приедет — живите с Галочкой.
— Ну что ты, Маша! О чем ты говоришь!
Маша пожала плечами. Ей этот пустой разговор надоел — понятно.
— Завтра опять уедешь в командировку? — спросила она. — Сашка интересовался…
— Завтра? Завтра еще, наверное, нет. А вот послезавтра… В Шайтанку дан приказ, Маша.
— Я белье тебе положила на диван. Сам постелешь?
— Сам, конечно, — поспешно согласился я. — Что, рук у меня нет?
— Так когда будешь сдавать комнату? — помолчав, спросила Маша, помешивая ложечкой давно остывший чай. — До отъезда в Шайтанку?
Эх, Маша, Маша… Хороший ты человек, Маша. И Ивана ты любила, несмотря на все его вывихи… Нелепо все, Маша, страшно нелепо. И о Галочке, выходит, тоже помнишь? Эх, Маша, Маша…
— Как начальство прикажет. Может, и до отъезда.
Маша встала, провела по лицу ладонями, словно разглаживая кожу, забросила назад распущенные волосы, глянула на меня мельком и вышла. Тотчас вернулась и положила передо мной ключ от квартиры.
— Не оставляй. А то Сашка куда-нибудь так запрячет, что и не найдешь.
И ушла, опять оглаживая ладонями лицо и волосы. Погрузнела, постарела за эти три года, после смерти Ивана. Лет на пять старше своих тридцати двух выглядит. Тяжело ей достается жизнь — это понятно. Но как-то очень уж быстро она махнула на себя рукой, и давно уж не слышал я ее заразительного смеха. А ведь когда-то так смеялась, что каждый раз казалось — задохнется. Такая веселая была толстушка-хохотушка. И Иван, бывало, не выдержит болей, надерется водяры и давай ее ругать: ты и бестолковая, ты и дурнушка, ты и… Послушает, послушает Маша Иванов треп, подойдет к нему, развернется… А Иван от ее пощечин сияет. «Любит, холера», — говорит. Как все, однако, нелепо…
Я постелил, подвинул к дивану стул с настольной лампой, выключил верхний свет, развязал тесемки папки… «Фабрика сухой краски». Перелистал несколько документов и удивился: то же самое, что в папках Комкова! В тех папках, которые я оставил в прокуратуре! Странно…
Но были и различия. Вот этот приказ директора комбината о ликвидации рудника в папке Комкова был написан от руки, чернилами. А здесь, в степановской папке, отпечатан на машинке. И даже подписан — крючок такой, секретарский, с пометкой «Верно».
Дальше шел запрос в «Экономическую газету»: какая потребность по стране в охре? Точно такой же запрос я видел у Комкова. Но вот следующий документ — ответ на этот запрос от заместителя начальника управления промышленности полимерных строительных и теплоизоляционных материалов — здесь, в степановской папке, был рукописный, а у Комкова — оригинал, на министерском бланке. Значит, они оба, каждый самостоятельно, создавали свой собственный архив? Забавно… А для чего? «Да вы читайте, читайте, не стесняйтесь — для вас, для прокуратуры, и готовил!» — вспомнил я начальника рудника и его жиденький бравый тенорок.
И я стал читать. Половину не понимая, но запоминая, и чем больше читал — тем больше удивлялся: что это? Своего рода алиби перед ревизионной комиссией? Или перед прокуратурой? Но в чем алиби? Ничего не понимаю… И зачем он, начальник рудника, вручил мне все эти материалы? Вот акт ревизии… Все в порядке, никаких замечаний. Второй акт ревизии… Все в ажуре. Тогда в чем дело?
Я подтянул свою кожаную папку, расстегнул, достал бумаги… А ручка-то у командира студенческого отряда! Тогда я «записал» в памяти — мысленно:
1. Вызвать утром в прокуратуру Степанова.
2. Найти специалиста-консультанта по фабрике.
3. Выяснить любым способом: что было вчера во второй половине дня у Сердю…
И в этом месте споткнулся: дверь открылась, и в комнату вошла Маша. Я как глянул на нее, так, очевидно, и застыл с открытым ртом: на Маше был какой-то диковинный, до пят халат из байки, гладкие черные волосы перехвачены у затылка ярко-красной широкой лептой, а на бледном лице ярко алели губы и щеки. Но больше всего меня поразили глаза — огромные и черные. Я вообще с трудом узнал ее из-за этих… Как они называются? Теней под глазами, что ли? Вот так Маша! Но как хороша… М-да.
— Я увидела, что в твоей комнате свет, и решила, что ты не спишь. — Она говорила отрывисто, глотая окончания слов, и ее глаза, окруженные тенями, поблескивали при этом сухо и отчужденно. — Вот, купила импортный халат, а Сашка разве понимает? Хороший, правда?
— Да. Тебе он здорово идет.
Я уже немного пришел в себя и любовался Машей — такой неожиданной, такой незнакомой и такой… милой? Удивительно все-таки, как женщин меняет наряд. А может — эти тени под глазами?
— Правда? — обрадовалась она. — Я так рада… — Она коротко рассмеялась: — Живешь, как монашка… Кому все это надо? А тут такой халат… Искала вот, что к нему подойдет… Подходит? — мягким жестом дотронулась она до красной ленточки.
— Очень.
Она опять бросила на меня испытующий взгляд — не вру? Нет, я не врал. Я в самом деле любовался Машей в этом диковинном халате. И она, очевидно, это поняла, потому что вдруг, словно споткнувшись, замерла передо мной и заговорила быстрым рвущимся полушепотом:
— Я хочу тебе сказать, что вся моя жизнь в Сашке. А он тебя любит. Он тебя так любит, что… Мне кажется — больше отца. Вот что я хотела сказать. И он сегодня так плакал, что тебя нет… Так плакал, что мне все равно, как ты будешь у нас жить. Можешь жениться, если есть на ком, а можешь приводить к себе девиц — пожалуйста, я ничего не имею против. Живи как хочешь, только чтобы Сашка был счастлив.
И, произнеся этот невероятно длинный для нее монолог, Маша внезапно исчезла.
А утром Маша явилась в своем обычном виде — без румян и теней. Только красная лента напоминала о вчерашнем. Правда, теперь она стягивала волосы не у затылка, а у лба. И так лента, конечно, была больше к месту. Эх, Маша, Маша…
— Здравствуй, Валя. Сашка уже собрался в школу…
— Понятно, — проснулся я окончательно. — Сейчас встану.
— Я ему запретила идти в твоей шапке, — продолжала она, начиная волноваться и глотать окончания слов. — У него есть своя.
— А он ходить в ней не хочет.
— Да, — подтвердила Маша. — Прикажи ему надеть свою.
— Но как я могу приказать? — взмолился я.
— Я не могу допустить, чтобы ты ходил в старой шапке, — еще больше заволновалась Маша, и я с трудом понял ее.
Но все же понял. А Маша повернулась и крикнула:
— Сашка!
Сашка появился тотчас — видно, стоял за дверью. Насупленный, вихрастый и двумя руками прижимает к груди мою шапку.
— Сашок, — сказал я как можно мягче. — Понимаешь, какая штука: мама-то права. Я ведь следователь, понимаешь? И вдруг появлюсь на улице в чужой шапке? Украл, скажут, — понимаешь?
— Следователи не крадут, — ответил Сашка.
— Хм… Это так. Но мама все же права!
— Ты вчера весь день ходил в моей шапке, — напомнил мне Сашка, и я вынужден был беспомощно развести руками: что верно, то верно. Ага, вот почему Нечитайло бросал на меня такие косые взгляды!
— У обвинения аргументы исчерпаны. Отпусти его, Маша.
Маша заколебалась. Я ее понимал: глупо, разумеется, ходить по городу в шапке, у которой от меха остался один смех. Но что поделаешь! Если я, скажем, пойду и куплю себе новую шапку, Сашка так разобидится… Нет, это тоже не выход.
— Отпусти, Маша, — попросил я. — Мы потом с ним договоримся.
Они ушли вместе. В одну школу. Только Сашка в первый класс, а Маша — в третий. Или она уже ведет четвертый? Вот память!
На столе меня ждал царский завтрак: жареная колбаса с капустой, оладьи, кофе… Бог мои, за что все это? Калиф на час…
Но не паясничай. Ешь и радуйся, что тебя здесь любят. И отплати тем же. В конце концов, если и есть что на свете, стоящее благодарности, так это Машина забота о тебе, чурбан. Но как она вчера нарядилась! Есть все же что-то такое в женщинах, что, очевидно, сильнее их самих. Ведь видел же, каких усилий ей стоило прийти ко мне в этом импортном халате, губы даже покусывала от страха, что произведет смешное впечатление. А все равно пришла и показалась: идет? И ведь идет — вот что интересно. Как будто впервые увидел Машу — даже при Иване не помню такой… Загадочной, что ли? И особенно красная лента… Странно. Шелковая полоска, пустяк, можно сказать, а Маша совсем другая. И взгляд какой-то другой стал… К себе прислушивается Маша? Да, наверное, в себя заглядывает: что это там, внутри Маши, творится? И вдруг блеснет подведенными тушью глазами (а сегодня чуть-чуть, но все же подтенилась?) в мою сторону — как лучом фонарика… Ай да Маша! Наша Маша стала краше… А, черт! Стихами заговорил.
И стал я «закруглять» дорожное происшествие: допросы, допросы… Но однажды пришел и вижу: на моем столе записка — от самого прокурора:
«Валентин Александрович! Убедительная к вам просьба: сдайте, пожалуйста, дело по дорожному происшествию как можно быстрее. Командировку в Шайтанку я вам подписал — возьмите, пожалуйста, документы у Андрея Всеволодовича. Бурков».
Такие вежливые приказы может, видимо, писать один Бурков. Но от этого они не становятся легче — знаю по опыту.
Я разыскал в приемной курьершу, попросил принести из лаборатории мою фотопленку и снимки столкнувшихся машин, затем позвонил в морг, патологоанатому, и затребовал акт о причине смерти Комкова… А акт, разумеется, не готов. И тем не менее я сел писать обвинительное заключение. Материалов набралось уже довольно много — Волошевский прав, можно смело сдавать в суд. Дело настолько убедительное, что… И все-таки ни черта не ясно. «Все смешалось в доме Облонских»: хозяйка, квартирант — зять, убийца — тесть… Кто же все-таки этот Комков? И я снова стал изучать бумаги бывшего главного инженера рудника. Но ничего, кроме истории превращения рудника в фабрику сухих красок, не нашел. За этим делом меня и застал Степанов — глава загадочного предприятия, где, как он выражается, все «не того»: и штаты, и финансы…
Степанов быстро подкатился ко мне, поздоровался за руку, откатился назад, к двери, в одно мгновение разделся, пригладил русые вихры на макушке, которые, как большинство лысеющих мужчин, не исключая и «пома» Волошевского, зачесывают не вдоль, а поперек, маскируя проплешину, потом снова подкатился к моему однотумбовому столу и деловито осведомился:
— Изучаете? Интересно, интересно, что скажет по этому поводу прокуратура…
— Что вы мне все время говорите загадками? — разозлился я. — В чем вы видите криминал — в этих документах?
— А вы? — быстро, вопросом на вопрос, ответил Степанов.
— Я не вижу. Акты ревизии утверждают, что на фабрике все нормально, а вы чего-то боитесь. Да не только вы. Как я выяснил, ваш главный инженер тоже как огня боялся фабрики!
— Бывший главный, — вздохнул Вениамин Вениаминович. — Бывший, дорогой товарищ следователь. Это была такая голова!.. Крупного масштаба голова. Что я без него буду делать? Завалю все, ей-богу, завалю.
Вытащил из кармана брюк огромный и довольно грязный платок и шумно высморкался. Он вообще вел себя в следовательской как дома — просто на удивление непосредственный человек! Я едва сдерживал улыбку, наблюдая, как он бурно и живо реагирует на мои слова — все так естественно, безыскусственно, а вместе с тем все фальшиво. Так бывает, когда актер уж слишком хочет добиться на сцене реализма.
— Ну ладно, товарищ Степанов, — заставил я его сесть. — Давайте решать ваш кроссворд.
— Давайте, — живо согласился — причем весьма заинтересованно, вот что странно! — мой гость. — Прокуратуре мы должны доверять целиком и полностью. Все, что знаю, — вам. Готов. Спрашивайте.
И я начал спрашивать. Вытаскивал один документ за другим — все по возможности предварительно разложил по датам, а Степанов комментировал.
— Что значит закрыть три карьера и шесть шахт? — возмущенно подскочил на стуле Степанов — я в это время в который уж раз перечитывал приказ о ликвидации рудника Верхнегубинского комбината. — Я понимаю, что сейчас все экономисты помешались на прибыли, рентабельности!.. Я все, все понимаю. Если бы такой приказ был издан, скажем, в Америке… Все ясно! Тысяча двести горняков остались без работы — никого не волнует, как они будут жить, где жить и все остальное. Капитализм есть капитализм. Волчья система — понятно всем. У нас такого быть не может — это тоже всем понятно: курсы по переподготовке шахтеров на шихтовиков, машинистов — на крановщиков, крепежников — на строителей… Все предусмотрено, все до единого тысяча двести-человек получить должны и новую профессию, и новую должность и все остальное. Теоретически. На бумаге.
— А на деле?
— А на деле, — опять подскочил на стуле Степанов, — разве у металлургов, у доменщиков, сталеваров и так далее, — разве у них есть лишние ставки? А? Но не это главное. Кому это вообще надо — такая переквалификация? Человек, понимаете, товарищи, двадцать лет вкалывал в горе, в шахте, профессор своего дела, зарабатывал по двести пятьдесят, а тут — на тебе: садись за парту, учись на шихтовика или там подручного сталевара — это в сорок-то лет?! И с двухсот пятидесяти — на сто двадцать. А? Вы бы согласились на такую переквалификацию? Да он, может, рожден забойщиком! А инженерам что делать? Новый институт кончать?
— Но ведь насильно переквалифицироваться никто заставить не может?
— Да, да! Совершенно верно! Не хочешь переквалифицироваться — оставайся шахтером. Но в другом месте — не в Верхней Губе. А если мы хотим жить в нашей Верхней Губе? Знаете, сколько у нас из этих тысячи двухсот живут на казенных квартирах? Всего около трехсот. А остальные? А остальные имеют свои дома, свои усадьбы, свои сады. Куда все это девать? Продать? А кому? Кто захочет жить в нашем горняцком поселке — за пять километров от центра города? Бросать дома? А на новом месте, скажем в той же Рудянке, строить новый? А на какие, извините, шиши?
— Ну, хорошо, я все понял. Действительно проблема.
— Но это еще не все! — все-таки не выдержал, пробежался до двери Степанов. — А если у меня здесь, в Верхней Губе, жили деды и прадеды? А если у меня, скажем, на кладбище три-четыре могилы, за которыми я должен ухаживать? Это же только безусой молодежи трын-трава. А нам, людям в возрасте? Эге… Корни наши там, на кладбище.
Или вот, возьмите, например, семью Трегубовых — отец и два сына. С одним вы знакомы — с Иваном. Он вас привез ко мне. Так вот, что значит для Трегубовых закрыть рудник — они тоже, кстати, живут в поселке. С виду вроде не пострадают: сам на пенсии, старший сын — шофер, младший — школьник… А дом? Дом у них такой — на семь тысяч потянет! Да сад при нем на шесть соток — доход тоже немалый. Да еще второй сад, коллективный, наш же, «Горняк». А что будет, если рудник закроют? Какую тогда цену будет иметь трегубовский дом? А никакой. Понимаете?
— Понимаю. — Я уже держал в руках второй документ. Ответ из Министерства стройматериалов. — Значит, вы стали искать пути спасения рудника…
— Да, да! — подскочил Степанов. — Вот именно: пути спасения рудника. Как вы точно подметили! А чего его спасать — рудник-то? Руда есть? Есть. Добывать ее можем? Можем. Вот я и написал в «Экономическую газету». Объявление. Кому, мол, нужна высококремнистая руда на шихтовые присадки — по рубль восемьдесят копеек за тонну. Извольте, продадим, наладим еще снабжение. Дурак был, дурак! Кому нужна такая дорогая руда? Конечно, никому! И вот тут-то мне как манна небесная и свалился-на голову Артем Комков.
Является однажды такой длинный и худой молодой человек и говорит: «Вам нужны техники-механики?» Ну, думаю, что это он — издевается надо мной? У меня, понимаете, на руднике до приказа по ликвидации хозяйства было двести пятьдесят итээровцев, а сейчас — сорок. Все разбежались. Как крысы, извините, с тонущего корабля. Заявление на стол — и баста. Кому охота работать на бесперспективном, больше того — на закрытом руднике? Из дирекции я остался один — вот дожил! А тут является молодой человек и без всякого юмора спрашивает: «Вам нужны специалисты по строительству и монтажу?» А? Как вам нравится? Мне приказано в годичный срок демонтировать четыре шахты, а две законсервировать. А тут является молодой человек…
— Ясно, ясно. Что дальше?
— А у этого молодого человека, оказывается, голова министра! «Зачем, — спрашивает меня, показывая мне на мое объявление в «Экономической газете», — ставить себя в глупое положение? Вы ведь пытаетесь продать вместо руды отличную краску. Это же неумно, не по-хозяйски». Ага? Как вам нравится? А я даже не оскорбился. «Какая краска? — говорю ему. — О чем речь?» А он мне в ответ: «Я об охре говорю. Охра — это ведь закись железа!» Ага… И показывает мне два пакетика: «Определите, в каком магазинная охра, а в каком осадок на желобах промывочных машин». А как я, извините, определю, если это одно и то же? А? Вот голова — додумался! Вот и написали мы в «Экономическую газету» письмецо: так, мол, и так. Верхнегубинский железный рудник имеет возможность давать государству сто — сто пятьдесят тысяч тонн охры в год. Сообщите, какая потребность в этой охре по стране.
— Ну и какая?
— Двести пятьдесят тысяч тонн хоть сейчас давай! — воздел Степанов руки в ликующем вопле. — Но это еще не все! Дня через два-три после того, как мы получили эту бумагу, — ткнул он пальцем в документ, — приходит Артем Владимирович ко мне с папкой, раскрывает и говорит: «Областное научно-техническое общество черной металлургии проводит конкурс на лучшую научную работу. Почему бы вам не послать на этот конкурс вот такой проект?» И разворачивает передо мной…
— Вот этот проект? — положил я перед Степановым одну из папок, которые вчера забрал из дома Сердюков.
— Во, во! — обрадовался Степанов, одним движением развязал тесемки, выхватил из пачки чертеж, развернул передо мной, затем выхватил еще несколько машинописных листков — «Пояснительная записка к проекту сухих красок Верхнегубинского рудника…» — Представляете? Все сам — Артем Владимирович. Моя тут подпись — только так, для солидности. А проект весь его, весь! По ночам работал — вот человек! Был человек… — вдруг вспомнил он про аварию и мгновенно скис. Но вскоре, переломив себя, стал объяснять, что изображено на чертеже: цех охры, цех мумии, склады, железно дорожные пути…
— И вы все это построили?
— Все! — с гордостью подтвердил Степанов. — А как же? На областном конкурсе наш проект взял первое место! Ого! Вот голова у парня… Так это еще не все! Знаете, сколько он написал статей в «Верхнегубинский рабочий»? Конечно, опять для веса, для солидности, подписывал вместе со мной… Но какие заголовки! «Это же деньги!» Это он о наших, бросовых рудах. «Громадная перспектива!» Это он о нашем проекте — когда тот получил первую премию. «Комплексное использование местных руд». И так далее. Вам понятно, зачем мы использовали местную печать?
— Готовили общественное мнение?
— Не совсем. Хотя было и это. Но главное — вселить в горняков дух уверенности: наш рудник — дело не пропащее. Выгодное! У вас, товарищи горняки, есть перспектива работать и дальше по своей специальности и в своем городе! Вот в чем было главное. Уверенность в завтрашнем дне — это, знаете, самое великое дело! Особенно когда тебя призывают потрудиться месяц-другой бесплатно. Это ведь тоже нешуточное дело — все лето трудиться бесплатно. Надо твердо знать, во имя чего ты трудишься по-коммунистически — бесплатно. Верно я говорю?
— Но ведь вам нужно было покупать кирпич, строительные конструкции, шифер, обжиговые печи… — нашел я новый документ.
— Ага! — подпрыгнул Степанов. — Деньги нужны? Правильно, деньги нужны. Но не на строительство — нет, нет! Кто разрешит строительство, когда оно не значится в титульном списке? Никто. Никакой Стройбанк на это дело, понимаете, не пойдет. Не пропустит документы. А мы и не обращались в Стройбанк — мы обратились в Госбанк! Вот голова! Это ведь он, Артем Владимирович, придумал. «Мы же, — говорит мне, — пока еще находимся на стадии промышленных испытаний. Верно? Так на эти испытания — для Госбанка рудник пока действует — можно попросить ссуду. Я думаю, если мы подкрепим просьбу вескими доказательствами, — дадут».
Артем Владимирович в это время был уже у меня, на руднике, сам к директору ходил — добился перевода из проектно-конструкторского отдела на рудник, главным инженером добился!.. Собрали мы с Артемом все справки, документы и двинулись на штурм Госбанка: дайте, пожалуйста, для проведения промышленных испытаний нам максимально возможную ссуду.
— И дали?
— Ого! Два месяца изучал банк нашу просьбу. Дал. Восемьдесят тысяч дал. О, это уже деньги! На них можно купить и кирпич, и печи, и моторы, и конвейерные ленты, и мельницы…
— Значит, вы на эти деньги проводили промышленные испытания?
Степанов, словно споткнувшись, замер в нелепой позе — с поднятыми в экстазе ладонями. Посмотрел на меня с сожалением, покачал головой, опустил на стол обмякшие руки, потрогал зачем-то корешок папки…
— Значит, докопались? — опустил он голову. — Судить будете?
— За что? Акты ревизии утверждают, что средства вы расходовали в соответствии со сметой, баланс сходится, нарушений по финансам нет…
— Во, во! — снова ожил Степанов. — Это я сам попросил ревизию, сам. Нам эта ревизия нужна была, нам самим. Такое, понимаете, дело затеяли… Тут должна быть предельная точность — до копейки. Коммунистическая сознательность — вот что я требовал от своих подчиненных. И правильно вы заметили — никаких нарушений мы не допускали. Две ревизии было. Две!
— Так за счет чего же вы все-таки построили два цеха? — усмехнулся я — ну и вертун!
— Как за счет чего? — поразился Степанов. — За счет ссуд и построили! На ссуды купили оборудование — все, что нужно, а строили бесплатно. Это уже я все сделал. Я сам! — гордо шлепнул он себя ладонью по груди. — Пошел по домам, провел собрания… Хотите работать на руднике? Хотите. Тогда выходите на субботники. И вышли! Весь поселок трудился, весь! Знали, во имя чего трудятся…
— Но ведь вы привлекли и студентов, — напомнил я ему о студенческом строительном отряде «Буревестник».
— Правильно. Все точно. Это придумал Артем Владимирович. Голова! Все рассчитал. Без строительного отряда нам за один сезон цех охры было не поднять — это факт. «Я, — говорит он мне, — хочу съездить в областной штаб стройотрядов. У меня там есть друзья — направят к нам отряд, договорюсь. Дайте, Вениамин Вениаминович, командировку, чертежи и доверенность на заключение договора». Только и всего! Да ради бога, Артем!..
— А за счет каких средств вы им платили — студентам?
— О! — просиял вдруг неожиданно Степанов. — Это целая одиссея, как говорили греки. Прихожу я один раз утром в свой кабинет, а на столе у меня вот эти документы… — Он забрался в комковскую папку, быстро перерыл ее… — Вот! Читайте. Что здесь написано? Письмо на имя директора завода: разрешите использовать старую, никому не нужную кричную установку, на которой когда-то ученые пытались получать железо напрямую — без доменных печей, — для проведения промышленных испытаний на предмет получения из верхнегубинских, бросовых стало быть, руд ценной краски охры, в которой по стране, согласно отношению из соответствующего министерства, ощущается острая потребность в четверть миллиона тонн. Это гениальная идея! Потому что кричная установка — это высокотемпературная печь! То самое, что и нужно для обжига руды, чтоб из нее получилась охра! Вот голова — этот Артем.
Конечно, директор кричную установку без всяких разрешил нам перевезти на рудник — разве он глупый человек? А мы ее быстро смонтировали, рабочих у меня на демонтаже шахт было тогда около двухсот, подвели к установке электролинию, транспортер от склада с рудой перебросили, установили старый бак под мазут… Пошла печь работать! К лету того года… Два года назад мы начали строить? Ага. Значит, к лету того года мы на этой самой кричной установке «выпекли» около ста тонн охры. Сто тонн! Это знаете какие деньги?
— Девять тысяч восемьсот семнадцать рублей, — вспомнил я строку из акта ревизии.
— Вот! — опять обрадовался Степанов. — Чистая прибыль! Наши деньги! Могли мы их пустить на строительство?
— Не знаю, — пожал я плечами. — На этот вопрос вы мне должны дать ответ, а не я вам.
— Ревизия дала ответ! — воскликнул Степанов. — Можно! Это наши деньги, наша прибыль! Вот на эту сумму, на девять тысяч восемьсот рублей, Артем Владимирович и заключил договор со строительным отрядом «Буревестник». Все законно, все!
— Тогда для чего вы собирали и хранили все эти документы? И не только вы, но и ваш главный инженер, — с улыбкой показал я на разбросанные по столу чертежи, газетные вырезки и прочие документы из папок Комкова. — Если вы действовали в рамках закона, то почему и вы и ваш главный инженер так боялись прокуратуры?
— А? — даже удивился моей наивности Степанов. — А вот представьте себе такую ситуацию: вдруг наш Верхнегубинский завод решил построить молочную ферму. Как колхоз. Составил «самодельный» проект, написал обоснование и под это дело, под эксперименты с коровами значит, получил на год ссуду в восемьдесят тысяч рублей, построил скотный двор… Законно?
— Для колхоза, насколько я понимаю, это не только вполне законный, но и единственно правильный путь.
— А для завода? — подался ко мне через стол Степанов, задав вопрос шепотом, на придыхании. — Законно?
— Но если вы действовали не в интересах личной наживы…
— Боже упаси! Государственное предприятие, ради государственной выгоды… Боже упаси! Вы же читали акты ревизий?
Я, признаться, опешил: мне самому, хоть я и читал эти два дня документы из папок и его, Степанова, и Комкова, в голову как-то не приходило: законен ли их «колхозный», как объясняет Степанов, путь, точнее, способ строительства на государственном предприятии? Никаких разъяснений из постановлений Верховного суда и прочих высших органов моя память на этот счет извлечь не могла. А Степанов, впившись взглядом, подавшись даже ко мне через стол, ждал точного, исчерпывающего ответа — вот для чего они с Комковым собирали каждый сам себе личный архив: не могли ответить на главный вопрос — не смахивают ли методы, которыми они строили фабрику сухих красок, на приемчики прославленного Остапа Бендера?
— Раз две ревизии не нашли в ваших действиях никаких нарушений законности, то почему прокуратура должна смотреть иначе? — нашел я все-таки выход из казусного положения.
— Нет, нет! — задергался Степанов. — Вы отвечайте прямо, вы не увиливайте от ответа на мой вопрос!
Это было уж слишком!
— Послушайте, товарищ Степанов, а не кажется ли вам, что мы поменялись ролями? Кто из нас следователь?
Степанов смутился.
— Извините, — пробормотал он. Но — через мгновение: — Значит, вы никакого криминала в нашей работе не обнаружили?
— Нет, не обнаружил. И тем не менее к уголовной ответственности я вас привлекаю. Вот, ознакомьтесь, пожалуйста, с постановлением о привлечении вас в качестве обвиняемого.
Степанов несколько секунд озадаченно, даже обиженно моргал белыми, почти бесцветными ресницами, потом беззвучно, словно рыба, вытащенная на песок, захлопал толстыми губами и схватился за сердце:
— Вы шутите? За что? Вы же сами признали, что мы действовали в рамках закона! Это нечестно!..
Над документами из папок Комкова мы с ним просидели больше двух часов. За это время мне принесли из морга заключение о смерти Комкова — прободение ребром околосердечной сумки, за это время дважды в следовательскую заглядывал мой шеф Волошевский — ему нужно было обвинительное заключение по дорожному происшествию; в одиннадцать, поняв, что со Степановым о его фабрике можно говорить бесконечно, я позвонил в горотдел и вызвал на объявление окончания предварительного следствия Сердюка, и минут десять назад конвоир уже заглянул в следовательскую, дав понять, что арестант доставлен, а пять минут назад мне наконец были доставлены из лаборатории фотоснимки аварии на вокзальном шоссе. Эти фотоснимки я и положил сверху — на бланк постановления о привлечении начальника рудника в качестве обвиняемого.
— Вот, посмотрите, мог ли ездить Сердюк с такими замороженными стеклами?
Степанов тупо посмотрел на фотоснимок лобовой части кабины КрАЗа, перевел взгляд на меня… До него долго, с трудом доходил и мой вопрос, и смысл обвиняющего его снимка.
— А вот как выглядело то же ветровое стекло КрАЗа из кабины, — положил я перед ним второй фотоснимок. — Видно что-нибудь?
Теперь Степанов понял, в чем дело, понял, что эти фотоснимки никакого отношения, по крайней мере прямого отношения, не имеют… А поняв — обрадовался:
— А! Вот вы о чем… Я же вчера объяснил: я консультировался с завгаром, он мне сказал, что система отопления барахлит на всех КрАЗах, а ездить все равно надо… Надо! Фабрика иначе остановится. Вы понимаете, что значит простой фабрики хотя бы на час? Это же сотни рублей убытку! А может, и тысячи.
Я собрал фотографии и положил на их место еще одну — разбитого «Москвича». За боковым стеклом хорошо были видны мохнатая шапка Комкова и часть лица.
— Вот чем закончилось ваше «надо»…
Степанов посмотрел на фотографию, вгляделся и побледнел так, что я решил — обморок. Но нет, справился, трясущейся рукой отодвинул снимок от себя подальше и прошептал:
— Нет… нет…
Я разъяснил ему права обвиняемого, и он подписал постановление не читая — трясущейся рукой. В дверь заглянул конвой:
— Разрешите, товарищ следователь?
— Заводите.
Степанов, бросив взгляд на дверь, увидел милиционера и побледнел.
— Но… — залопотал он, по-детски обиженно моргая белесыми ресницами. — Но я же… Надо кому-то передать фабрику, там же никого не осталось!
Я не сразу понял его лепет. А потом, увидев входящего вслед за Сердюком сержанта, догадался: решил, что арестован.
— Можете быть свободны. Продолжайте пока работать.
Он вскочил, засуетился, начал благодарить, поминая через слово свою фабрику, потом вдруг увидел Сердюка и обомлел. Секунду-две разглядывал его, а потом вдруг жалобно запричитал:
— Тимофей Игнатьич, миленький, как же это ты, а? Никогда ничего за тобой такого не было…
Сердюк даже не поздоровался.
От адвоката Сердюк тоже отказался. В ответ на стереотипный вопрос о защитнике посмотрел на меня пустым, равнодушным взглядом и сказал:
— Чего защищать? Что сделано — то сделано.
Я пожал плечами:
— Как хотите. Читайте. Но я бы все же советовал знакомиться с делом с адвокатом. Вам вменяется в вину вторая часть статьи двести одиннадцатой — лишение свободы на срок до десяти лет.
Никакой реакции. И читать дело, как Степанов, не стал. Так, полистал для виду, задержался ненадолго на фотографиях — на одной из них он был снят сам за рулем, — и спросил глухо:
— Где подписывать?
Когда его увели, я закончил оформлять дело — все подшил в папку и долго сидел в состоянии какой-то прострации: ни чувств, ни желаний, ни удовлетворения. Дело закончено. Грата, рата ет акцепта[14]. А на душе между тем скверно. И не поймешь — почему. Уж слишком много судеб и жизней исковеркало это дорожное происшествие. Слишком много для такой тонкой папочки…
Я невольно сравнил их: три папки, изъятые у погибшего главного инженера рудника, и свой скоросшиватель. Парс про тото[15]. Но не надо увлекаться, товарищ Зайцев. Впереди тебя ждет Шайтанка-хулиганка… И через пять минут я сидел у прокурора.
— Похвально, — сказал Виктор Михайлович. — На этот раз вы просто рекорд поставили. Раньше я думал, так оперативно и четко может работать только Андрей Всеволодович. А что это у вас? — спросил он, указывая на комковские папки.
— Да вот…
И я как можно короче рассказал о руднике, который превратился в фабрику сухих красок.
— А, — сказал прокурор, — мне эта история известна. Директор комбината Абрамов года два назад советовался, что ему делать с этим «колхозным самстроем». Должен признаться, Валентин Александрович, меня этот «самстрой» тоже в свое время озадачил, и я чуть было не посоветовал Абрамову прикрыть его.
Но не прикрыл… А если прокурор не нашел оснований для ликвидации «колхозной самодеятельности», значит, их там и не было.
— Так что, Валентин Александрович, завтра из Рудянки возвращается ваш младший коллега?
Это был намек. Никонов возвращается все-таки (несмотря на просьбу продлить командировку?) из Рудянки, а Зайцев должен отправиться в Шайтанку. Ясно-понятно.
— Сдайте дело Андрею Всеволодовичу и отдыхайте, — с улыбкой пожал мне руку Бурков. — Хлопотная у нас профессия, верно?
К Волошевскому я пошел без комковских папок. Все ясно-понятно, если уж прокурора они не заинтересовали… А почему, спрашивается, эти папки не дают мне покоя самому?
— Что-то ты бледно выглядишь, — посочувствовал Волошевский. — Впрочем, ты опять имел дело с покойником… И не впервые, а все равно выматывает нервы: был человек — и нет человека. Понимаю. Вот твои документы, — вынул он из стола командировочное предписание. — В основном я тебя в шайтанские дела посвятил, а детали — на месте. Командировка на две недели. Должен успеть.
— Это на три дела? — удивился я.
— Так дела-то уже по два месяца тянутся, — опять сочувствующе улыбнулся Волошевский. — Да и попробуй теперь попроси у прокурора лишнюю неделю, когда ты такой рекорд установил с этим дорожным происшествием.
— С твоей помощью! — напомнил я ему, как он меня подстегивал.
Волошевский рассмеялся:
— Ладно, застрянешь — звони. Продлим.
Он любит в мелочах решать за прокурора. И еще любит проявлять заботу о подчиненных.
— Тебе не нужна помощь… То есть, — поправился, — тебе, я хотел сказать, не понадобится помощь в переезде?
А глаза при этом смотрят настороженно (это при такой-то дружески разлюбезной улыбке!), выжидающе…
— Скажи, пожалуйста, кому ты готовишь квартиру? — с плохо замаскированным бешенством, охватившим меня при одном только упоминании о комнате, спросил я «пома».
— Ладно, Валентин Александрович, — тотчас согнал с лица улыбку Волошевский, — не придумывай больше, чем есть на самом деле. Я только выполняю приказ прокурора.
— Приказ выставить меня из комнаты?
Волошевский даже подтянулся, сидя в кресле. Задел-таки я его за живое, задел.
— Я думал, что за эти три года ты поумнел, — бросил он небрежно, даже чересчур небрежно — не дай бог, подумаю еще больше, чем есть на самом деле!
— Ты имеешь в виду три года, которые ты сидишь в этом кресле?
Я понимал, что напрашиваюсь на ссору, — нельзя так разговаривать с Волошевский. Обидчивый он у нас. Такой обидчивый, что все его обиды ощущаешь на собственной шкуре… Но сколько можно?
— Я имел в виду, — побледнел, разволновавшись, «пом», — три года, которые ты имел в своем распоряжении… — совсем заговорился: имел, имел… — чтобы немного повзрослеть.
Ах, вот оно в чем дело! Намек на Галочку… Знает ведь, чем меня можно прихлопнуть, как муху.
С минуту я сидел и в самом деле словно оглушенный, потом достал из кармана бумажник, из бумажника — ордер на комнату и паспорт. Встал, положил ордер с паспортом на стол и вышел, ощущая в голове тупую боль.
У следовательской на диване сидел Миша Нечитайло. Увидев меня, встал, козырнул и протянул руку.
— Здравствуй, Миша. С чем пожаловал? Опять отстранили от работы?
Миша покрутил головой: нет. Вынул из планшетки какое-то письмо и протянул мне:
— Нашли в разбитом «Москвиче». В «бардачке» лежало.
Я с недоумением посмотрел на адрес: «Белорусская ССР, Бобруйский район… Комковой…» Комковой? Ах да, в Белоруссии у Комкова мать.
— Зачем оно теперь? Отправь.
Миша вытаращил глаза:
— Как отправь?
Только тут до меня дошла вся нелепость моего приказа: письмо с того света…
— Ладно, Миша, оставь. Придумаю что-нибудь.
И вдруг, когда он, вновь откозыряв, уже пошел по коридору, сообразил:
— Постой, Миша! Ты мне не поможешь перебросить манатки на новую квартиру?
Миша расцвел:
— Хиба Нечитайло нэ може? Нечитайло усе може!
Нечитайло действительно «усе може»: семитонный самосвал пригнал к дому. А вещей у меня… Два чемодана, пара лыж, постель, пара стульев, сотни полторы книг… Остальное можно подарить Волошевскому.
Больше всего мороки было с книгами. Нечитайло с моим переездом устроил такой тарарам! Заставил таскать вещи не только шофера самосвала, но и моих соседей — да все с шутками, с прибаутками. И ехал я на свое местожительство с почетным эскортом — словно заморский принц: впереди, разгоняя встречные машины, младший лейтенант Нечитайло, в белой каске на желто-синем мотоцикле, а сзади — самосвал, в железном кузове которого кувыркались связки книг, два чемодана, два стула и пара обшарпанных лыж. В конце концов уже у въезда в привокзальный поселок я не вытерпел, остановил сигналом чересчур ретивого моего опекуна и послал его ко всем чертям с его эскортом — не хватало еще с такой помпой въезжать к Телегиным!
— Есть! — неожиданно расплылся Миша в широкой улыбке. — Уберусь ко всем чертям. Понимаю: сам месяц назад переехал по женскому делу…
Что с него возьмешь!
На мое счастье, Маши дома не было: вещи перетаскивали с Сашкой. Сашка пыхтел, по каждой мелочи давал уйму советов — куда поставить стулья, как расположить книги, куда девать летнюю обувь… А потом сказал:
— Уф! Проголодался аж.
И я вспомнил, что с утра тоже ничего не ел.
Мы с ним умылись и двинулись на штурм кухни. Но тут явилась Маша — раскрасневшаяся с мороза, веселая, шумная!..
— А ну — брысь из кухни! — приказала она.
Весь вечер мы с Сашкой возились в «моей» комнате, раскладывая на табуретках, на подоконнике и просто на полу книги. А Маша возилась на кухне, бегала по всей квартире, гремел истошно телевизор, и Сашка каждые пять минут докладывал, что там идет — по телевизору. Мне было и смешно, и грустно немножко. И хорошо. Покойно.
В девять вечера Маша скомандовала:
— Сашка! В ванную!
Сашка без лишних разговоров и не канюча, как обычно, удалился в ванную, а Маша, неожиданно вздохнув, сказала:
— Ну вот… В доме появился мужчина.
Она сидела на краешке дивана-кровати, ее волосы, как вчера, были у лба перехвачены широкой красной лентой, Маша покачивала головой и хмурила брови, но хмурость у нее не получалась. Получалось скорее наоборот. И я понял, что что-то должен сказать в ответ на ее «в доме появился мужчина». Но сказать не успел, так как раздался звонок, Маша вскочила и унеслась в прихожую. А через мгновение оттуда донеслось:
— Валентин! Это к тебе!..
Ко мне?! Вот так номер… Как ко мне? Кто и откуда знает, что я теперь живу здесь? Разве что мой шеф — Волошевский…
— Здравствуйте, товарищ следователь.
Передо мной стояла пожилая женщина в довольно поношенном черном пальто, в пуховой и тоже изрядно поношенной шали, в подшитых валенках… Ба, да это же нянечка из девятой палаты!
— Вот! — сказала нянечка, протягивая трубку из бумаги. — Извините, если задержала. Пришлось на второе дежурство остаться, моя подсменная не вышла. А в прокуратуре вас уже не было.
— Все правильно, — обрадовался я, хватая бумажную трубку. — После обеда меня в прокуратуре не было. Только кто вам сказал мой адрес?
— Как кто? — без всякого удивления спросила в свою очередь нянечка. — А ваш, стало быть, начальник.
— Так, так… А как он себя чувствует — ваш больной? Ему лучше?
Нянечка сокрушенно покачала головой:
— Ой, милок, не лучше, а хуже. Температура поднялась, не ест, не пьет… Завтра, по всему видно, снова операцию будут делать.
— Это плохо, — огорчился я, — надо же! Приехал человек заключать договор, а попал в больницу. А адрес вам, значит, так и назвали вот этот?
Нянечка, покивав и попрощавшись, ушла. Но какая, однако, уверенность у моего шефа! Прямо сюда, к Телегиным, и направил.
— Ты что, старушку так отпустил? — удивилась Маша. — Надо бы с мороза хоть чаем ее напоить!
— Правда, Маша. Вот балда! Столько времени добиралась сюда…
Но все это я говорил машинально. А сам в это время лихорадочно разворачивал бумажную трубку: один пустой листок, второй, третий… Он что, смеется надо мной? Четвертый, пятый… Из трубки выпала ручка. Седьмой, восьмой… На самом последнем была написана всего одна фраза: «Я вспомнил, что сказал Комков перед аварией: «Это он». Да? Очень интересно. А о чем я, черт бы побрал этого командира, просил написать на этих самых пустых листах бумаги? Я просил, черт побери, этого командира написать о том, как и при каких обстоятельствах он познакомился с Сердюком! А он мне… «Это он». Кто он?
Я так разозлился на Пузанева, что решил немедленно ехать в больницу. Понимал, что глупо, что никто меня, даже невзирая на мое удостоверение с гербом, не пустит в такой поздний час к больному, у которого высокая температура. Понимал, но преодолеть свое желание или злость — бог его знает, что это было! — не мог.
Остыл я только уже в автобусе. Остыл настолько, что понял: если меня к Пузаневу и пустят, то ничего вразумительного я от него в таком состоянии не добьюсь. И тем не менее я добрался до больницы, добрался даже до дежурного врача и только в ординаторской убедился, что приехал напрасно: Пузанев бредил, возле него уже третий час сидела медсестра, положение было по-прежнему тяжелым.
Я извинился, прошел в гардероб, оделся, вышел на морозный воздух… Дурак! Что ты треплешь нервы себе и другим? Но в следующее мгновение: почему же он написал именно это? «Это он». Так важно? Важнее даже показаний о том, как и где, при каких обстоятельствах они познакомились? Не может быть… Не может быть? Но я ведь именно об этом и спрашивал его! «И ничего больше не помните? Как произошла авария?» И тогда Пузанев написал: «Комков сказал». Но что может сказать человек за мгновение до своей смерти? Комков же видел, с какой скоростью несется на него КрАЗ, он же пытался остановить «Москвича», но слишком вяло тормозил; он мог бы рвануть руль вправо, и удар КрАЗа в этом случае мог прийтись на багажник, но даже не пошевелил рулем! Почему? Почему мне это не пришло в голову раньше? «Это он». И не крикнул, а сказал. Сказал спокойным… Обреченным? Да нет, нет, не увлекайся. Но все же не крикнул ведь! Понял, что… Что же он понял? Да нет, это ты, безмозглая дубина, должен понять, что тут-то самое главное. Тут. Но что именно? Только бы ты, командир, выкарабкался из этой передряги, и мы бы дописали с тобой остальные восемь страниц…
И вдруг я понял, что стою перед знакомыми воротами. Поднял голову — так и есть: над домом, словно маленькая копия его, торчал на шесте скворечник. А в доме тихо, темно…
Я долго стучал. И собака, заходясь от лая, перебудила всех товарок в радиусе двух кварталов. Потом женский голос с испугом спросил:
— Кто там?
— Вы мне нужны, Таисия Тимофеевна. Из прокуратуры.
Еще с минуту ждал под собачий концерт и вновь услышал у самых ворот, по ту сторону:
— Это вы?
— Это я, Тася. Откройте, мне надо срочно с вами переговорить. Речь идет о вашем отце. Мне кажется, можно кое-что поправить. Если я только не ошибаюсь. Понимаете?
Кажется, поняла. Загремела засовом, открыла.
— Здравствуйте. Можно пройти в дом? Собачий холод.
Мы с ней прошли через сени, через горницу… Тася, оказывается, жила в комнате Комкова. Все правильно: жена… Вдова, черт побери.
А в комнате ничего не изменилось. Только кровать разобрана — спала уже, видимо. Странно: спать в его кровати. Это уже кое-что говорит — вдовушка-то, оказывается, с характером!
— Итак, Тася, как вы все же провели тот день? Простите, я понимаю, но мне… — Мне так не хотелось называть его имени! Но и мужем называть тоже как-то неловко… — Что вы делали после загса?
Тася посмотрела на меня растерянным взглядом, губы у нее задрожали…
— Постойте, постойте, — заторопился я, предупреждая слезы. — Вечером после загса вы были дома?
— Была.
— У вас были гости?
— Были.
— Пузанев?
Смотрит удивленно.
— Студент. Командир студенческого отряда, — подсказываю я ей.
— Да. Да, — повторила уверенней. — Олег.
— Вы сидели за столом? Вы, отец, ваш… Ну и Олег? Да?
— Да.
Только бы не расплакалась. Только бы выдержала мои вопросы. Есть же у нее характер, должен быть! Только бы выдержала…
— Отец много выпил?
— Да.
— Ругался?
— Нет.
— Был хмурый?
— Да. Очень.
— Речь шла о новом договоре? О строительстве кирпичного завода?
— Да.
— А ваш… Артем был весел?
— Да-а…
Губы опять задрожали… Еще один вопрос! Всего один! Но как его сформулировать поделикатнее?
— На какие деньги он купил машину? Занимал?
— Н-нет…
Судорога передернула ее плечи, глухой вскрик… Черт побери, да есть в этом доме вода? Графин! Я бросился в гостиную и отшатнулся: в темноте передо мной возникло всклокоченное лохматое существо в белой до пят рубашке… Я не из пугливых, а тем более не из суеверных, но когда напоролся взглядом на эти горевшие безумием глаза… Холодный пот. Самому в пору валерьянку глотать.
— Здравствуйте, Капитолина Петровна. Как вы себя чув…
— Вор… Вор… Вор!..
Я невольно отступил назад, зацепил за что-то, загремел стул… А, черт! Понесло меня среди ночи в чужой дом! Конечно, за вора приняла. Еще собаку спустит…
А старуха наступала белым привидением, тянула ко мне руки и повторяла громким шепотом: «Вор… Вор…»
Я выскочил из дома, в два прыжка добежал до калитки, рванул, захлопнул за собой и только тогда перевел дыхание. Что за глупая история! Проклятие! Мог бы устроить этот допрос с пристрастием и завтра — не доводить старуху до шизофрении. Хотя нет, завтра я уже должен быть в Шайтанке. Но как я теперь поеду в Шайтанку? Теперь, когда я точно знаю, кто это был — он. Он, которого Комков узнал за полностью замерзшими стеклами КрАЗа. Он, который парализовал Комкова настолько, что тот обреченно подставил свой новенький «Москвич» под удар десятитонного грузовика…
Ночь я почти не спал. Добило меня письмо Артема Комкова матери. Теперь, когда я твердо знал (впрочем, почему твердо? Одни версии!), что произошло за мгновение до аварии, уже более смело мог разматывать цепочку событий дальше. В прошлое. Я уже более или менее точно знал, как провел Комков утро в день гибели, как провел ночь накануне, знал о праздничном ужине перед этим, и вот я дошел до того момента (это, очевидно, было где-то между шестью и семью), когда Комков поцеловал жену, нашептал ей на ухо кучу таких нежностей, от которых она зарделась, и послал готовить стол. Он ждал гостя. Очень важного гостя.
Комков хотел немного побыть в одиночестве — чтобы собраться с мыслями. Все продумать — до последнего слова. Ему предстоял нелегкий разговор, который во что бы то ни стало должен закончиться в его пользу. Так, как он хотел. Он не любил проигрывать, но также знал, что победа достается только ценой тщательного расчета и анализа всех возможных вариантов. И был глубоко убежден, что победа достается только тем, кто умеет исключить все случайности. Поэтому, чтобы продумать и исключить все случайности, чтобы любой ценой избежать поражения, он и сказал жене, что должен написать письмо матери. Это Тасю несколько удивило — он свои письма матери всегда писал на открытках и в двух-трех предложениях: жив, здоров, работаю. А тут — целое письмо! Самое удивительное, что он письмо все же написал, хотя думал в это время совсем о другом… Но не ошибаюсь ли я? Проверим.
«Дорогая мама! Пишет тебе твой непутевый сын, у которого сегодня такой большой и радостный день. Мама, я женился.
Ты, конечно, опять мне не поверишь. Ты никогда мне не верила, что бы я тебе ни сказал. Ты не верила мне в главном: что я из породы победителей. Что я из породы тех, кто добивается в жизни всего, что наметит. Ты и сейчас не веришь: правда ли, что я решил связать свою судьбу, свою жизнь с девушкой, у которой разве только и есть что милая мордашка? Но в том-то и суть, что большего мне и не надо. Все остальное, что мне нужно, что нужно для моей жены, — я в ней сделаю сам. Я разовью ее, как личность, в таком направлении, чтобы она не вызывала во мне никаких протестов. У нас с ней должен быть идеальный брак — другого мне не нужно. И вот увидишь, она будет самой счастливой женщиной на земле.
Тут суть вот в чем: она в меня верит. Я уж не говорю о том, что любит, — это дело второе. Главное, что верит. Верит, что она мне нужна — это так и есть, верит, что мы с ней не проживем ни одного дня впустую — все правильно! Я ее знаю, как самого себя, — в этом залог нашего счастья. И ты, мама, еще будешь гордиться, что я — твой сын. Вот увидишь. На мой век хватит великих дел, а за мелочь не стоит и браться. Одни летают в космос, а для других есть не менее великие дела на земле. Надо только уметь увидеть и найти эти дела. Самое главное — никогда не забывать, что жизнь покоряется только храбрым. Храбрые всегда побеждают — вот в чем смысл жизни.
Не скучай, мама. Летом мы приедем к тебе вдвоем с Тасей, и ты сама убедишься, что у меня — идеальная подруга жизни. Ты убедишься, что твой сын — победитель. Артем».
Сошлось? Да как сказать… Однако если учесть, что мать этого «победителя» до сих пор получала от него только поздравительные открытки… Самоутверждение? Пожалуй. Ему нужно было на бумаге закрепить мысли, которые должны были укрепить дух в предстоящем разговоре… «На мой век хватит великих дел…» Да-а… Вот уж никогда не предполагал, что в нашей тихой, патриархальной Губе живут Александры Македонские… Тихо живут, незаметно, а между тем вершат великие дела!.. Как сказал Архимед? «Батя на Артема Владимировича молится: министром, говорит, будет!» Но плотник Трегубов — ладно. Ему, может, и немного надо, чтобы увидеть перед собой икону. Так ведь и Степанов на этого «победителя» молился не меньше! А это уже кое-что значит…
Несколько раз в комнату заглядывала Маша. Постоит у двери, подождет — не оторвусь ли я от папки с бумагами? И снова уходит — тихо, не мешая. Умница ты, Маша, какая ты умница, Маша… Но в последний раз все же не выдержала:
— Ты что, всю ночь решил просидеть над бумагами? А завтра с утра в командировку?
И я все понял. Поулыбался глупо, посмотрел на часы: — «Ого! Полтретьего!..», выбрался из-за стола, размял круговыми движениями локтей грудь и затекшую шею, еще поулыбался, как идиот, и наигранно-фальшиво-бодрым тоном спросил:
— Правильно. Режим надо соблюдать всегда. В любой обстановке. Спать приказано?
Маша усмехнулась уголками губ — чуть-чуть презрительно.
— Будет сделано, товарищ Маша! Спать так спать.
— Ты собрал вещи? — спросила Маша.
— А, вещи! Пара рубашек в портфель, пара носков… Какие у меня вещи, Маша?
— Ну ладно, раз так, — согласилась она. Помолчала и добавила тише: — Так ты будешь спать?
— Конечно! Завтра в девять на службу, рапорт начальству, а потом… В Шайтанку!
Маша еще постояла немного… Сегодня тени и румяна наложила на лицо мягче, незаметней, да и красная лента на месте… Почему она не красится днем? Сашки стесняется?
— Так ты будешь спать? — еще раз совсем тихим, упавшим голосом спросила Маша, бросила на меня быстрый взгляд, увидела мою идиотскую улыбку, вспыхнула, повернулась и ушла. И утром, видимо в наказание, меня не разбудила.
Минут пять я лежал, глядя в серый, едва высветленный февральским пасмурным рассветом потолок, и приводил в порядок растрепанные мысли. И через пять минут пришел к неутешительному выводу, что идти к прокурору мне пока не с чем — одни версии, сплошная фантастика, как говорит в таких случаях Волошевский. Значит, Шайтанка? Выходит, так.
Собрав рубашки и носки, набив портфель до безобразно-пузатого вида бумагами из комковских папок, я пересчитал деньги, отложил на Шайтанку, а остальное положил вместе с запиской на стол:
«Извини, Маша, я — дурак. Вернусь через две недели».
Автобус на Шайтанку отходит от рынка. Об этом я помнил. Однако раз вылез у заводоуправления — надо случай использовать. Правильно, товарищ Зайцев?
Вошел в подъезд, поднялся по деревянной, старинной лестнице и задрал голову, ибо «Указатель служебных помещений управления Верхнегубинского металлургического комбината» (все же комбината?) висел на стене довольно высоко. Кто же может помочь? В котором из этих «служебных помещений» мне можно найти квалифицированного консультанта по этой самой фабрике, что так манила и так пугала ее главного инженера? «Главный бухгалтер», «Планово-экономический отдел», «Зам. главного инженера», «Главный экономист»… Ага, вот он-то мне и нужен. Двадцать вторая комната? Отлично.
Двадцать вторая комната оказалась на первом этаже — в коридорчике-тупичке направо. Просто дверь — без «предбанника» и секретарши. Но тем не менее — «Главный экономист».
— Ба! — поднялся мне навстречу из-за стола весьма знакомый человек: отлично выглаженный темно-серый костюм, белоснежные манжеты, огромные янтарные запонки, узкое, гладко выбритое и, совершенно очевидно, надушенное лицо… — Опять по несчастному случаю? — сочувствующе улыбаясь, пожал он мне руку.
— Ба! — не очень обрадовался я. — Владимир Владимирович! Но вы ведь на профсоюзном фронте?
— Был, дорогой товарищ следователь… Простите, ваше имя-отчество? Я, к сожалению, не обладаю такой феноменальной памятью, как вы…
Помог раздеться, усадил в модное, вальяжное кресло, предложил закурить, чиркнул зажигалкой… Очаровательный человек! И чего это мы с ним раньше цапались?
— Значит, Владимир Владимирович, вы теперь главный экономист? А по какому случаю?
— По несчастному. — Островников рассмеялся. — Я ведь, Валентин Александрович, по образованию экономист. А в профком меня выбрали… — Он хмыкнул — не мог найти нужного слова. — Выбрали совсем неожиданно.
— И, вкусив прелесть обязанностей «зама» по несчастным случаям, — подхватил я его несколько игривый тон, — вы быстренько вспомнили о своей основной профессии?
— А вы знаете, кто мне помог в этом?
— Конечно, я. Частное определение суда по делу инженера Зорянкина произвело впечатление разорвавшейся бомбы, и вы моментально заявили о личной контузии. Это хотели сказать?
— Ха-ха-ха… А вы, выходит, еще не потеряли прежнего чувства юмора? Странно, на такой работе и не растерять…
— А вы, выходит, отвечая за несчастные случаи, не растеряли свои экономические знания?
— Что вы! Просто времена другие. Экономическая реформа, материальное стимулирование…
— Рентабельность, прибыль… Кстати, Владимир Владимирович, входя в заводоуправление, я прочел, что вы являетесь главным экономистом комбината?
— О! Это старая вывеска. Пора давно уже сменить.
— Вот как? Но рудник-то пока функционирует?
— Да как вам сказать… Формально рудника нет уже больше года.
— А фактически под видом рудника процветает фабрика сухих красок?
— Хм… — улыбнулся Островников. — А вы неплохо информированы о внутреннем положении завода.
— Все-таки завода?
— Завода, дорогой Валентин Александрович, завода.
— А фабрика красок?
— Цех ширпотреба, Валентин Александрович. Два участка: тридцать рабочих на одном и пятьдесят с хвостиком на другом.
— Участки, дающие заводу прибыль около миллиона рублей? Сущий пустяк, Владимир Владимирович, верно?
Островников озадаченно поглядел на меня, хмыкнул… Но все еще улыбался.
— Да что-то… так, с полмиллиона, видимо, будет.
— Да что вы! — удивился я. — А по моим сведениям — так все восемьсот семнадцать тысяч с хвостиком. Неужели меня неправильно информировали?
Островников слегка покраснел.
— Хм… Возможно. Я хоть и экономист, но так помнить все цифры…
— М-да? Но почему у нас с вами такая разная информация о рентабельности фабри… простите, деятельности цеха ширпотреба?
— Да как вам сказать…
— А можно мне сказать?
— Ради бога!
— Если бы я был на вашем месте, Владимир Владимирович, у меня бы, возможно, сорвалась с языка та же цифра — полмиллиона. Я вас понимаю: неуютно как-то чувствуешь себя, когда вся рентабельность такого огромного комбината… простите, завода, как Верхнегубинский, держится на производстве какого-то чепухового цеха ширпотреба… Еще три года назад, если мне не изменяет память, комбинат получал от государства дотацию для покрытия убытков что-то около восьмисот тысяч рублей. И вдруг выясняется, что Верхнегубинский завод, перейдя на новые экономические условия, чуть ли не мгновенно из «планово-убыточных» предприятий перешел в рентабельные, доходные! Причем самое удивительное (для руководителей треста Уралчермет прежде всего), что для такого поистине волшебного превращения Верхнегубинский завод не потребовал ни копейки на модернизацию, на реконструкцию основного оборудования! Чем не чудо, Владимир Владимирович?
С лица Островникова игривая улыбка сбежала окончательно. Он вздохнул, обогнул стол и сел на край — прямо на бумаги.
— С вами, Валентин Александрович, опасно иметь дело. У вас такая феноменальная память! Вы помните мою лекцию?
Ах, вот кто нам читал лекцию об экономической реформе! Все правильно: лекцию читал экономист Островников. Только одет был иначе — попроще, да и прическа была другой.
— Помню.
— Тогда чем вы недовольны, Валентин Александрович? — театральным жестом развел руками Островников. — Или готовите новый суд?
— Готовлю.
— А в чем наше несчастье на этот раз?
— А может, счастье? Никак не мог понять: почему директор так легко примирился с отказом Степанова выполнять его приказ о ликвидации рудника? Но вы правы, я ведь в самом деле хорошо помню вашу лекцию, Владимир Владимирович: «Теперь, при новых экономических условиях предприятий главным движущим рычагом становится прибыль…» Какое имеет значение, каким она способом добыта, не так ли? А, кстати, Владимир Владимирович, новые экономические условия, на которые завод перешел в прошлом году, предусматривают в случае рентабельности предприятия большие премии?
— Ну, не очень большие…
— Но все же около трети оклада? И все из этого самого «красильного» миллиона?
Островников сполз со стола. Вынул портсигар, зажигалку, закурил, протянул портсигар мне…
— А ведь вы, Владимир Владимирович, раньше не курили.
— Еще раз поражаюсь вашей памяти, — выдохнул колечко дыма Островников. — Я бросал курить.
— Но не хватило силы воли. Да и как тут устоишь перед соблазном? Деньги эти дельцы… Грубовато? Могу применить термин, который предложил сам начальник рудника: «советские предприниматели». Так лучше? Тоже плохо? Тоже режет слух? Ну ладно. Есть привычный термин: руководители. Так вот, возвращаясь к мысли о «советском предпринимательстве»: денег от дирекции комбината руководители рудника не требовали, уголовщины, судя по актам ревизии, не разводили… А миллион заводу обеспечили?
Островников поморщился:
— Так чем же все-таки мы обязаны вашему визиту?
— А разве вы не знаете, чем закончилась ваша «моральная поддержка» степановского «колхозного самстроя»?
— Не подозреваю.
Прямо смотрит в глаза. Честный взгляд. Неужели так глуп? Что-то не верится.
— Один мертвый и двое тяжелораненых, Владимир Владимирович.
— Вы имеете в виду дорожное происшествие на вокзальном шоссе?
— Я имею в виду финал «колхозного самстроя», Владимир Владимирович.
Несколько секунд он размышлял. Спокойно размышлял — без тени волнения. А потом сказал:
— Во-первых, я не вижу никаких оснований привязывать случайную аварию…
— Случайную? Вы убеждены, что это дело случая?
Но Островников опять игнорировал мою реплику.
— А во-вторых, — продолжал он ровным голосом, — хоть я и не очень хорошо осведомлен о правах прокуратуры, но думаю, что такие серьезные обвинения должны быть все же обоснованы фактами…
— Вы правы.
Он внимательно посмотрел на меня. И взгляд его говорил: «Блефуешь, дорогой товарищ следователь? Нет ведь у тебя никаких фактов. А если бы даже и были…»
— По-моему, — продолжал Островников менторским тоном, — вы взялись доказать недоказуемое. Прокуратура стоит на страже буквы закона. Не так ли? А закон, даже поддерживая Степанова материально, как я понимаю, мы не нарушили.
— И тем не менее…
— Простите, я не закончил. Но кроме буквы закона есть еще и дух закона. Не так ли? Так вот, в данном случае, если мы не нарушали даже буквы закона — это в конце концов дело дирекции, как и в какие сроки осуществлять демонтаж шахт и карьерного оборудования, то вы, насколько я понимаю, пытаетесь идти против самого духа закона!
— Против духа предпринимательства, вы хотите сказать?
— Я под духом закона, — еще более повышая голос, повторил Островников, — подразумеваю решения партии и правительства о переводе промышленности на новые экономические условия работы.
Несколько мгновений мы в упор смотрели друг на друга. Ну и… Каков! Против самого духа закона…
— И тем не менее, — продолжал Островников, — вы считаете себя правым.
— Да, я обязан считать себя правым, ибо представляю интересы государства.
Островников поморщился:
— Государство — это завод. А завод в данном случае…
— От степановского предпринимательства только выиграл? Это вы хотели сказать? Тогда почему производство красок не было освоено нормальным, законным путем? Не верили в степановскую затею? Пусть рискнет, но собственной головой?
Расстались мы холодно. Правда, пожали друг другу руки, закурили на прощание даже из одного портсигара, но последний его вопрос — «И вы надеетесь доказать, что дух закона нарушили все же мы, а не вы?» — я оставил без ответа. Сделал вид, что не расслышал. Бестактно? На такое хамство с этим духом закона нужно отвечать не бестактностью, а… По-извозчичьи.
Ладно. Кое-что я все же выяснил. С одним свидетелем разобрался. Только дойдет ли дело до суда… То есть нужен ли будет суду такой высокоэрудированный свидетель, как главный экономист завода… Ну и!.. Кто следующий? Комков Артем Владимирович… Тоже Владимирович. «На мой век хватит великих дел, а за мелочь не стоит браться…» Да, фабрика красок — это, брат ситный, не мелочь. Миллиончик на поддержание реноме… Виноват, рентабельности. Что такое «Москвич» по сравнению с этим миллиончиком? Ерунда, мелочь! Четыре тысячи девятьсот пятьдесят рублей с копейками… А зарплату он, между прочим, получал всего сто шестьдесят рубликов в месяц. Если допустить такой фантастический сюжет, что все эти два года он питался святым духом, то и то… Три тысячи восемьсот сорок. Три четверти «Москвича». Занял? «Н-нет…» — ответила супруга. А она-то это должна знать точно.
В морг меня долго не пускали. Давил, давил на кнопку звонка… Потом сообразил, вернулся к больнице и выяснил, что в морге живых нет. Но патологоанатома мне все же нашли.
— Хоронить будете? — деловито осведомился патологоанатом, несколько самоуверенный — как все хирурги, несколько толстоват — как все эпикурейцы, и несколько развязный — как все юные циники.
— С чего вы взяли, что его должна хоронить прокуратура? — в полном недоумении воззрился я на него.
— Так судебный же труп… Тогда хоть разрешение на похороны дайте! Сколько ему у нас киснуть?
Да он ко всему прочему еще и бюрократ!
— Какое еще разрешение вам надо? — разозлился я. — Письменное? Это вы должны были дать письменное заключение нам, а не тянуть резину три дня!
— А что там писать… — слегка, самую малость, смутился патологоанатом. — Типичный случай. Посмотрите.
Он открыл дверь, включил свет, вторую дверь толкнул носком модного ботинка, снова включил свет…
— Вот, — подошел он к цинковому ящику, заполненному льдом, и откинул клеенку. — Грудную клетку я зашил.
— Меня интересует не грудная клетка, а его карманы, — перебил его я раздраженно — все он знает наперед! И зачем я пришел сюда и что мне нужно обязательно поглядеть на труп…
— А! — сказал патологоанатом несколько разочарованно. — Это можно. Рядом. — И подняв клеенку: — Какой, однако, римский профиль! Вы обратили внимание?
Я обратил. Лицо Комкова, отмытое от крови, было покойно и торжественно. Да, я его видел — живым видел, на Нагорной. Теперь отчетливо вспомнил: такое властное, жесткое лицо в таком молодом возрасте…
— Мой возраст, — прицокнул языком патологоанатом, — а уже главный инженер рудника, персональная ставка, личная машина… Это надо уметь так жить! Колоритная личность.
Насчет персональной ставки он загнул, а в остальном все правильно: жить Комков, видимо, умел. Как он там писал матери? «Жизнь покоряется только храбрым…»
Мы прошли в соседнюю комнату — что-то вроде ординаторской, и он открыл один из белых шкафчиков:
— Вот. А разве на месте милиция не осматривала?
— Осматривала.
— А-а…
Я обшарил все карманы: два трамвайных билета, носовой платок, шариковая ручка, три канцелярских скрепки… Все. Нет, не все. Из нагрудного кармана я извлек клочок затертой бумажки. Давно, видно, в кармашке — весь в лохмотьях. Но прочесть кое-что можно: «Студенч… 27, корп. 6…» Впрочем, может быть, и не «6», а «8». И не «27», а «24». Но не это важно. Если сопоставить их с трамвайными билетами… А ведь за последние два месяца, судя по табелю, главный инженер Комков никуда в командировку не ездил. И вообще, судя по рассказам Степанова, из Верхней Губы не выезжал. А билеты-то довольно свежие…
— Нашли что-нибудь интересное?
— Нет. Ерунда. Спасибо за помощь.
Я протянул руку. Но он, улыбаясь, спрятал руки за спину.
— Я прикасался к трупу, — сказал он.
— А! Это не беда…
Так что я скажу прокурору? «Опять фантазируете, Валентин Александрович? Так хорошо, отлично, можно сказать, провели следствие и сами перечеркиваете свой труд? О каком вы ложном пути говорите? Вот сейчас действительно становитесь на ложный путь. Надо идти от фактов, а не от фантазии. Ваша версия, конечно, очень любопытна, но в чем вы видите вновь открывшиеся обстоятельства, чтобы возвращать дело на доследование? Выкиньте, Валентин Александрович, ваши версии из головы и езжайте заниматься делом в Шайтанку…»
И все же я решил рискнуть.
В приемной за столиком напротив секретарши сидел Волошевский. Он любит иногда посидеть здесь, перекинуться словечком с посетителями… Демократия!
— Вот так да! — удивился он. — Уже из Шайтанки?
Я отмолчался. Постоял перед ним, соображая, с чего начать разговор с прокурором, и спросил:
— Можно к самому?
Волошевский развел руками, встал и прошел вслед за мной в кабинет прокурора.
— Здравствуйте, Виктор Михайлович, — поздоровался я с озадаченным Бурковым. — Я пришел просить вас отменить мне командировку в Шайтанку.
— Что так? — спросил прокурор удивленно — невыполнение приказа, господа присяжные!
— Я, Виктор Михайлович, неправильно квалифицировал состав преступления по дорожному происшествию.
— Почему неправильно? — еще больше удивился прокурор. — Я только что ознакомился с делом. Все правильно: двести одиннадцатая статья…
— Сто четвертая[16], Виктор Михайлович. Возможно, сто третья[17].
— Да ну! — услышал я сзади себя голос Волошевского. — Так уж и убийство?
Финал доклада — как «по священному писанию»: «Выкиньте, Валентин Александрович, все эти домыслы из головы и занимайтесь делом». Все. Точка. Кругом, шагом марш! В Шайтанку-хулиганку… А с каким темпераментом, с каким ораторским блеском развивал следователь Зайцев свою версию сто четвертой! «Какая блестящая фантазия, — иронически заметил Волошевский. — Есть повод подать рапорт… — «Сто двадцать седьмая[18], Андрей Всеволодович?» Но какую при этом состроил мину Андрей Всеволодович! Удавиться можно. Как же, скандал в «благородном семействе!» Следователь опротестовывает действия своих шефов! «Подумай, Валентин…» — «Подумаю…»
А что дальше? Утренний автобус на Шайтанку уже ушел, следующий будет в пять с минутами… Но приезжать в Шайтанку ночью?! Бр-р… Будешь бродить от избы к избе под лай собак… А все-таки интересно: откуда у Комкова в кармане такие свежие трамвайные билеты? Трамваи, как известно, в Верхней Губе не «ходють», до ближайшей трамвайной остановки нужно два часа ехать на скором поезде… Интересно девки пляшут, как говорил мой друг Телегин! Когда же это он ездил на этом самом скором поезде? Не Иван, конечно, а Комков… На поезде, на поезде, хотя в его распоряжении был отличный красный «Москвич». Ах, красный… Очень заметный? Могли бы заметить, могли… А так — приехал на вокзал, купил билет на одиннадцатичасовой поезд… А сейчас? Без тринадцати одиннадцать. Правда, поезд отходит в одиннадцать с минутами, но… Разве что на такси?
А ноги между тем несли меня по улице Ленина, несли к стеклянному, по последней моде возведенному гастроному, где я в последнее время частенько замечал такой знакомый желто-синий мотоцикл. Как вчера Миша сказал? «Сам месяц назад переехал по женскому делу?..» Вот-вот, сюда он по этому женскому делу и переехал — в стеклянный гастроном-аквариум.
Ноги меня не обманули: мотоцикл был на месте. Я нажал на сигнал, и мотоцикл взревел сипло и обиженно. Нажал снова, и на этот раз из гастронома выскочил младший лейтенант Нечитайло в белой каске с красной каймой.
— Су. . . — взревел он тоже сипло, но не обиженно, а гневно. Однако, увидев, что над его «вороным» издевается не мальчишка, а «сама власть», расплылся в широкой улыбке: — Товарищ следователь! Кого я вижу! Хиба следственным органам нужен Нечитайло!
И ровно через десять минут с секундами младший лейтенант Нечитайло, показав образец скоростного вождения мотоцикла на ледяной дороге и продув меня до печенок, осадил своего «вороного» у самого вокзала.
— Счастливого пути!
— Ты меня не видел! — крикнул я, махая рукой на прощание и едва ворочая замерзшим языком. — Я в Шайтанке!
— В Шайтанку на скором поезде? — изумился Миша, вытаращив глаза. — Так там же рельсов нэма!
Отогрелся я лишь в ресторане: два горячих чая с лимоном, да в нагрузку еще кое-чего… Отогрелся. И стал соображать. Улица Студенческая говорит сама за себя. Это понятно. Номер корпуса и номер комнаты — уточню в два счета. Но вот кого искать по этому адресу? Если Олега Пузанева, командира, то совершенно напрасно, ибо он сейчас «прописан» совсем по другому адресу. А вот если кого другого…
Я раскрыл портфель и вынул список бойцов строительного студенческого отряда, который работал на руднике, то бишь фабрике сухих красок, позапрошлым летом. Тридцать шесть душ вместе с командиром. Кого же искать по этому адресу? По логике вещей в комнате номер неизвестно какой корпуса не то шестого, не то восьмого должен жить или Пузанев, или… Или второе лицо в отряде. А второе лицо в отряде, как я успел установить с помощью начальника рудника, — комиссар. А комиссаром в отряде «Буревестник», по крайней мере в прошлом году, был гражданин Рутько Влиль Н. Коротко, но, к сожалению, не очень ясно. Однако, если учесть, что командир отряда «Буревестник» остался прежний, то почему должен меняться комиссар?
Но я не ошибся. В корпусе номер восемь (все-таки восемь!) по Студенческой 27 (все-таки 27!) действительно живет Рутько Влиль (вахтерша назвала его моим тезкой) по отчеству Николаевич. В комнате номер триста сорок два на третьем этаже.
Без особой надежды застать кого-нибудь: полтретьего — не то обед, не то лекции — я все же поднялся на третий этаж и нашел комнату «342». Постучал и, к своей радости, услышал:
— Толкай дверь, геморройник!
Я толкнул, открыл, вошел и, ослепленный светом из окна, спросил:
— А если бы я был девушка?
Молчание. Такое неприятное, тягостное молчание, когда по всем правилам должен быть лошадиный гогот. Но тут глаза привыкли к встречному свету, и я удивился еще больше: за квадратным столом и на кроватях сидели и полулежали человек пятнадцать. Ничего, вполне приличные парни — парикмахерскую, во всяком случае, посещают не реже одного раза в семестр. Но понять, что они тут делали таким скопом в маленькой четырехместной комнатке, было не просто. То есть, что они делали, я понял сразу — по бутылкам и бутербродам на столе. Но вот почему все такие кислые? Сессию завалили? Так ведь уже конец февраля — давно уже сессия прошла…
— Здравствуйте, ребята. Что это тут у вас? Поминки?
Оказалось, угадал. Но выяснилось это не сразу, а после того как я сказал, что приехал из Верхней Губы. Только тут парни оживились, приняли (кто полулежал на кроватях) более или менее вертикальное положение и забросали меня вопросами, из которых я живо сообразил, что им известно все (о дорожном происшествии на вокзальном шоссе) и что они действительно устроили «спонтанные», как выразился один из хозяев, поминки по главному инженеру рудника, «у которого голова стоила наших двадцати».
Налили и мне. Выпил. Дали бутерброд с колбасой. Съел. И стал рассказывать, как все произошло. По моему рассказу вышло, что взбешенный Сердюк, заметив красный «Москвич», просто-напросто таранил его. В отместку. В пьяном, разумеется, виде.
И тут поднялся галдеж.
— Сволочь! — кричал один из парней. — Я всегда твердил, что надо без посредников!
— Мало ему выписали! — кричал другой. — На кой хрен он нам вообще был нужен!
— Артем — честный мужик! — кричал третий. — Это Сердюк — жулик!
И так далее. А я слушал, кое-что запоминал, сопоставлял… Но вот кто-то из парней заметил мою задумчивую физиономию, рявкнул во всю глотку: «Заткнитесь, геморройники!» — и ткнул в меня пальцем:
— А кто вы такой?
Скрывать, кто я такой, теперь было не только бессмысленно, но даже вредно. Я сказал, кто я такой, и парни мгновенно, все до единого, протрезвели.
— Значит, следователь? — задумчиво сказал парень с узенькими черными усиками и арамисовской — черный треугольничек — бородкой: тот самый, видно, кто так деликатно утихомирил всю эту в дым расстроенную компанию.
— А вы, значит, и есть комиссар отряда Рутько? — в свою очередь подтвердил догадку я.
Рутько провел ладонью по потному лбу и вытащил откуда-то из-под кровати гитару, сплошь залепленную красотками.
— Вы не торопитесь? — спросил он.
— Нет, пока не тороплюсь.
— Тогда мы споем. Можно?
— Пожалуйста.
Рутько настроил гитару, поискал на струнах нужный мотив…
— Артем очень любил эту песню, — сказал и запел вполголоса:
Ребята подхватили нестройно — каждый сам по себе, а вернее — про себя:
— Обещали Артему спеть эту песню на свадьбе, — сказал Рутько, закончив последний куплет. — Не пришлось… Так что вас еще интересует? Все уж, по-моему, знаете.
— Хотелось бы, ребята, — расстегнул я свой портфель и достал из него комковские бумаги, — с вашей помощью разобраться вот в этой двойной бухгалтерии. В папках главного инженера рудника я обнаружил странную ведомость. Насколько понимаю, эту платежную ведомость в глаза не видел ни один бухгалтер.
Я пустил ведомость по кругу. Ведомость по рукам дошла до Рутько и вернулась назад.
— Я составлял, — сказал Рутько. — Вы же знаете, что я.
— Да, — согласился я. — Догадывался. У Пузанева другой почерк.
— Пузанев был против этих ведомостей! — выкрикнул кто-то сзади, и Рутько шикнул:
— Ша! Не тебя спрашивают.
— Так сколько же вы денег выплатили по этим липовым ведомостям?
— Почему липовым? — удивился, однако без особого правдоподобия, комиссар.
— А вы удерживали подоходный налог? И сдавали его в Госбанк?
Рутько скривил губы — усики изогнулись презрительно:
— А мы что, бухгалтеры?
— Вот именно. Какое вы вообще имели право платить зарплату пенсионерам? Вы что, нанимали их?
— А мы, по-вашему, должны были прикарманить их труд? Старики работали наравне с нами. Мы студенты, а не кулаки. Нам не нужны деньги, заработанные стариками.
— Да и не зарплата это! — опять выкрикнул кто-то из-за спины комиссара тонким голоском. — Это наша премия.
— Премия? А вы что, имеете право платить премии?
— Давайте разбираться по порядку, — предложил комиссар, засовывая гитару под кровать.
— Давайте, — охотно согласился я, вытаскивая из пачки бумаг копию их первого договора — на строительство цеха охры. — Начнем с этого документа?
Лишь вечером мы наконец разобрались во всех тонкостях студенческой «двойной бухгалтерии». Но во всех ли? У меня было такое чувство, что чем больше мы разбираемся, тем больше запутываемся. Но одно я все же понял твердо: строительный студенческий отряд — это коммуна, где все держится на честном слове. На честном отношении к труду, на честном отношении друг к другу, на честном отношении к отрядным деньгам. И никакими ревизиями их бухгалтерию проверить невозможно: все на доверии. Все на честности.
— Эх, ребята! Спустить бы вам штаны да выпороть примерно за вашу «двойную бухгалтерию». Как же вы не понимали, что нельзя этого делать! Это же, не прикидывайтесь только простачками-дурачками, никакая и не премия, и не подарки… Не имели вы права распоряжаться этими деньгами! Ведь правильно же рассудили: не ваши, не вашим трудом заработаны эти деньги…
— Вот мы их и вернули! — задорно выкрикнул кто-то из-за спины комиссара.
— А это кто там прячется? — под жиденький смех студентов отодвинул я Рутько в сторону. Отодвинул и… — Девушка?
— Это наша повариха, — объяснил комиссар. — А что касается вашего замечания о чужих деньгах… Объект-то наш! Мы по договору должны были построить весь цех сами — так было записано в договоре. А когда пришли пенсионеры… Что, гнать их? Мы все делали по уставу.
— Да-а… Ваш устав. Вот где мне ваш устав, — похлопал я себя по шее. — Наделали делов…
Еще часа два ушло на писанину. Протоколы получились огромными — все бланки, запасенные на Шайтанку, извел. Да еще заявление всем «гамузом» подписали: заверили, что действовали строго по уставу студенческих строительных отрядов и что все «чужие» деньги, все одиннадцать тысяч, которые причитались местным жителям за работу на субботниках, были выделены из отрядной кассы на подарки пенсионерам. На отрядных собраниях.
Уже прощаясь, еще раз подробно расспросили о состоянии здоровья своего командира, передали приветы и вручили хозяйственную сумку, набитую бутылками и банками.
— Это соки, — храбро заявила повариха. — Пусть пьет, ему это нужно. А на следующей неделе приедем к нему сами. Передадите?
— Передам, — усмехнулся я — как тут откажешься?
И вышел из общежития в девять.
Дул холодный, пронизывающий ветер, по тротуарам мело грязный снег, обрывки бумаг и еще какой-то мусор… Неуютно, неприятно в этот поздний час на городских улицах. Сколько я не был в Городе? Три года… Вечность. Все три года, выбираясь в отпуск, объезжал Город по обводному шоссе, на автобусе. Прямо в аэропорт. Глупо, разумеется. Разве самого себя объедешь? А трамвай все тот же — рижский. Рижская «пятерка»… Сколько же в моем распоряжении? Два часа с хвостиком. Сорок минут туда, сорок — обратно… Глупо? Конечно, глупо. Но как часто глупость оказывается гораздо умнее самых умных, самых обдуманных поступков. Может, и не умнее, но уж человечнее — точно. И уговорив себя таким образом, я сел в рижскую «пятерку».
Странно, но я не узнавал ни улицы, ни домов. Только уж подходя к ее дому… Ее дом. А если сейчас встречу? «Галочка? Здравствуй, Галочка. Как ты живешь? Ты не узнаешь меня? А когда-то я тебе рассказывал… Не помнишь? Эксиква парте аэстатис…»
Ворота. Чуть-чуть подними голову и ты увидишь два окна, задернутые шторами, а по шторам медленно, в такт тягучему аргентинскому танго, движутся пары… И я поднял чуть-чуть голову, и увидел, что никаких окон нет. То есть окна были, но чернота в них, пустота. Зачем я приехал сюда? Глупо. Стыдно…
Как там пели студенты? «Клен ты мой опавший…» Зря отказался от второго стакана. Помянул бы грешного раба божьего Артема, глядишь, и собственной душе стало бы полегче. А где теперь найдешь этот второй стакан вина? В ресторане. Но нет, только не в ресторане. «Клен ты мой опавший…» И лезут, лезут в голову всякие мысли… Мысли? «Здравствуй, Галочка. Ты приехала?» — «Нет, это не я. Я сижу и долблю в читалке истмат…» М-да… «Клен ты мой опавший…» «Странный ты человек, Валька. Как матрешка. Только каждый раз другого цвета. Раскроешь тебя, а внутри ты совсем другой. Еще раз раскроешь, а ты опять другой… Так какой ты на самом деле?..»
В ночном поезде всегда, помню, полупусто. Галочка так любила возвращаться из Города этим поездом. Только вагоны тогда были другие — обыкновенные. Галочка устроится у меня на плече, вздохнет так сладко… А теперь вагоны с креслами, как в самолете. Тепло, уютно… Выть хочется.
Так я и не уснул до самой Губы. А потом еще долго сидел в зале ожидания — никак не мог сообразить: куда идти? И ключ от квартиры в кармане, и дом в двух шагах от вокзала, а идти некуда…
Не валяй дурака, возьми себя в руки. Вот твой портфель с тридцатистраничным протоколом, вот сумка с соками, бери все и топай куда надо. Где тебе рады, где тепло, уютно… Жаль, нет в нашем губинском вокзале ночного ресторана.
Дверь я открыл тихо-тихо. И разделся бесшумно, и разулся беззвучно… Все равно услышала.
— Кто там?
Голос испуганный… Еще примет за вора.
— Это я, Маша. Вернулся. Ты спи, спи…
Пришла. Улыбается:
— Есть хочешь?
Не дождалась ответа и снова спросила, все еще улыбаясь:
— Из Шайтанки вернулся?
Ее улыбка меня и добила. Такая улыбка… Как пытка.
— Нет, Маша. Из Города. Три года терпел, терпел… А вот сегодня не выдержал. Поехал. Глупо, правда? Ходил под окнами, ждал… Глупо, правда? Разве догонишь поезд, когда он ушел три года назад? А потом на вокзале сидел — на нашем, губинском.
— Зачем сидел? — сказала Маша, все еще улыбаясь, но улыбка ее поблекла, потускнела…
— Понимаешь, Маша, напрасно я переехал к вам. Знаешь, что о нас с тобой говорят в прокуратуре? А может, и в твоей школе говорят то же самое… А зачем все это? Ничего ведь не изменишь. Это белье можно с себя снять да выстирать. А самого-то себя не выстираешь! Ну и ходил бы как есть… Зачем вот притащился среди ночи? Сидел бы на вокзале — там мое законное место. Знаешь, мне всегда казалось, что вокзал — это что-то вроде пустой мусорной корзинки. Вот там мне и место…
— Какой ты… — с укором сказала Маша. — Я ведь тебе сказала: привози Галочку, живите, пожалуйста…
— Ты меня, Маша, не поняла. Не в Галочке дело. Во мне самом дело. Вот скажи: на кой черт я потащился смотреть на ее окна? На мертвые, темные окна… А потом пришел к тебе. Я как матрешка: вчера — одна, сегодня — другая. Обе матрешки похожи друг на друга и обе пустые. Пустые, Маша! Мало того что деревянные, так еще и пустые. А зачем я тебе нужен такой — деревянный и пустой?
— Какой ты!.. — сказала, зажимая себе рот руками, Маша. А закончила совсем как Галочка: — Дурак.
И заплакала. А заплакав — убежала.
А если Волошевский вчера звонил в Шайтанку? И мог ведь — знаю я его, мог. Да и он меня, что еще хуже, тоже знает… Вот задача! Пропал человек по дороге в Шайтанку-хулиганку. Да если б просто человек, а то следователь. Хоррибиле дикту![19] Поэтому до Шайтанки сегодня надо все же добраться, иначе скандалу не миновать. Даже имея в своем распоряжении такой объемистый, такой внушительный протокол допроса студентов.
Итак, попробуем расставить все по порядку: у главного экономиста завода я проконсультировался, с главным инженером рудника я встретился (а ведь прав этот трупный циник: колоритная личность попала в его лапы!), в студенческой бухгалтерии разобрался… Осталось определить сальдо: одиннадцать тысяч выдано пенсионерам…
Но тут мои размышления о бренной жизни пенсионеров прервали вопли и крики. Вопил Сашка, а кричала Маша. И вопли, и крики, как я довольно быстро сообразил, опять были «шапочного происхождения», опять шла битва за шапку, на которую косилась по крайней мере половина пассажиров трамвая.
— Сашок! — крикнул я как можно громче — пора вмешаться. — Зайди!
Сашка явился зареванный — даже икота на парня напала, не говорю уже о хлюпающем носе. В таком виде, я это знал совершенно точно, на Сашку может подействовать только собачий лай.
— Понимаешь, Сашок, иду вчера по проспекту, в Городе был, а навстречу мне вот такая собачища? — показал я выше Сашкиной головы. — Черный-пречерный дог!
Сашка, вопреки ожиданиям, взревел еще больше.
— Ты уедешь от на-ас… В Го-о-ро-од…
А, черт! Натрепался. А Маша, разумеется, от расстройства все свои переживания вылила на Сашкину голову.
— Перестань реветь! — не сдержался, прикрикнул я все же на Сашку. — Никуда не уеду. С чего ты взял?
— Ма-а-амка-а…
— Это она тебя «на пушку взяла». Чтоб ты ходил в своей шапке. Понял?
Сашка уставился на меня с недоверием. Но реветь перестал. Только икал да хлюпал носом.
— И-ик! если — ик! я отдам тебе — ик! шапку — ик! ты не — ик!..
— Не уеду, не уеду… Честное октябренское!
— Сашка! — раздался из кухни грозный окрик Маши. — Опоздаем!
— Дуй! — приказал я, и Сашка мгновенно испарился, одарив меня на прощание зареванным взглядом. М-да… Дела.
Я дождался, когда за ними захлопнется дверь, встал и прошел на кухню. На столе, как и предполагал, лежала пачка моих, оставленных вчера, денег и записка: «Ты не квартирант. Я тебе комнату не сдала, а отдала. Мне нужен твой паспорт для прописки. Галочкин тоже. О Галочке я Сашке рассказала. Маша». Ну и!.. Я изорвал записку в клочья, выбросил в ведро, деньги положил в шкафчик для посуды и отправился в ванную — приводить свою заспанную, а вернее недоспанную, физиономию в человеческий вид. А через полчаса, остановив на вокзальном шоссе попутную машину, уже ехал на рудник. В горняцкий поселок.
Горняцкий поселок — двести домов. Три длинные улицы вдоль старого карьера. Я попросил шофера остановить машину в начале первой улицы и вылез из кабины, держа в одной руке толстый портфель, а во второй — сумку с бутылками и банками. До чего мне надоела эта сумка — руку оторвал!
Огляделся. Вчерашняя метель покрыла и поселок, и лес вдали, и здания рудника за карьером нарядным чистым снегом. Снег искрился на солнце, слепил глаза, и я напрасно, до рези в глазах, осматривал улицы и дома, пытаясь по каким-нибудь внешним признакам определить нужный дом. Бесполезно. Все дома добротные, на уральский манер — с крытыми дворами, с банями «на задах», с высокими шестами телевизионных антенн… М-да, списывать со счетов такой богатый, такой добротный поселок — это тебе не фунт изюму. Прав Степанов: корни горняцкие в эту землю вросли крепко.
Пришлось стучать и нудно, длинно и путанно выяснять, где же живет мой приятель Архимед. А когда нашел нужный дом — обругал себя за тупость: хоромы плотник Трегубов отгрохал себе воистину боярские — нашел бы и без подсказки. Был бы вот только хозяин дома…
Оказалось, что дома даже оба хозяина — и старый, и молодой.
Архимед, увидев меня с высокого крыльца, засуетился, бросился в сенцы, выскочил снова.
— Проходите, проходите…
Прошел.
— Незваный гость хуже татарина, а? — спросил я Архимеда. — Почему дома сидишь?
— Да вот, — виновато постучал он себя пальцем по горлу — выразительно так постучал, я даже опешил от такой откровенности: ну и ну!
— А прогул не запишут?
— Так я же на бюллетене! — начал оправдываться Архимед. — На вашей аварии и прихватил ангину…
— Ах, ангина!
Я разделся, разулся — Архимед услужливо подсунул тапочки из овчины — и, захватив портфель, прошел в горницу. Ничего живут Трегубовы, ничего: ковер во всю стену, два ружья на ковре, горка из красного дерева да мебель недешевая…
— Вам кого — меня или батю? — спросил Архимед с любопытством.
— Да, пожалуй, обоих.
— Значит, по фабрике, — сообразил он. — Сейчас крикну деда.
Никифор Павлинович появился из спальни без вызова — сухой, жилистый и важный. Маленькие, глубоко сидящие глазки Никифора Павлиновича сверлили меня с недоумением, но без вражды и подозрительности. Поздоровался степенно, с достоинством и сказал:
— Ну, ну… Из прокуратуры, значит? Важный гость, важный… По гостю и стол полагается? Или вам не положено за столом беседовать?
— Не положено, Никифор Павлинович.
— Допрашивать, стало быть, хочешь? Меня али сына? Я вроде не проштрафился, а Иван — тот могет. Молодым доверяй, да оглядывайся. Чего стоишь? — прикрикнул Трегубов на сына. — Живо на стол полоскательное!
Я вытащил из портфеля бумаги: договоры с отрядом «Буревестник», студенческие ведомости на «чужие» деньги, протокол допроса Рутько, коллективное заявление студентов. Трегубов на мои приготовления посматривал с интересом.
— Ишь, — сказал он с ухмылкой, — бумажная, выходит, у тебя работа?
— Ага, — откликнулся я. — Вот и хочу с вашей помощью разобраться в этих бумагах.
— А я всю жизнь с топором дело имел, — тотчас ввернул Трегубов. — Какая тебе от меня бумажная помощь?
Младший Трегубов тем временем на свободной от бумаг части стола расставлял фужеры и стакашки с золотыми ободочками. Потом откуда-то из-за спины выудил графинчик с янтарно-красной жидкостью и кувшин с квасом.
— Вот, Иван где-то вычитал, — не дождавшись от меня ответа, продолжал Никифор Павлинович, — французы заместо воды целый день пьют, значит, вино. Ну а мы чем хуже французов? Что у нас, ягоды нет? Есть ягода… — Он разлил по стакашкам янтарно-красную жидкость. — Может, чуть покрепче французского вина, однако и морозы у нас покрепче… Чего отодвигаешь? Брезгуешь?
— Почему брезгую? Я ведь на работе.
— Ну так квасу попробуй.
Я, чтоб не обижать хозяина, налил в фужер квасу. Отпил и… Вот это квас! Глаза на лоб лезут!
Трегубовы — старый довольно громко, а молодой, смущенно, подхихикивая, рассмеялись.
— Хороша чичига? — сказал Никифор Павлинович.
— Бражка, что ли? — отдышался я.
— Ну! — пренебрежительно махнул рукой старый Трегубов. — Еще не хватало переводить сахар… Ягода! Облепиха.
— Какая там облепиха! — возмутился я. — Так дерет горло!..
— Так это ж от горла и есть, — пояснил Никифор Павлинович. — Это ж Иван себе лекарство выставил. А нам с тобой — малинку. А ты малинку, выходит, брезгуешь.
Кое-как я отделался от дальнейшей дегустации. Так надегустируешься, пожалуй, тут, что и домой дорогу не найдешь — не то что в Шайтанку!
— Сколько ж вы, Никифор Павлинович, отработали на строительстве фабрики красок? — спросил я старого Трегубова, дождавшись, когда он поставит стакашек на стол.
— А кто ж его знает, — с философской щедростью ответил Трегубов. — Сколько надо было, столько и робили. Для себя ж робили — не на чужого дядю.
— Студенты вроде вели счет, — вмешался Иван. — Слышал как-то.
— Верно, вели, — подтвердил я. — И даже деньги вам за ваш труд отчисляли. Было такое — получали деньги?
— Да ты что? — даже обиделся Никифор Павлинович. — Мы ж на субботниках робили. На коммунистических, значит. Какие тебе еще деньги!
— Значит, ни копейки не получали? Ни разу? Ни один из пенсионеров?
Старый Трегубов откинулся на спинку стула и сверлил меня маленькими злыми глазками.
— Ты мне брось эти фигли! — погрозил он пальцем. — Я получаю пенсию. Все! А если робил на стройке — так по сознательности. Надо — вот и робил. А ты мне тут копейки всякие, фигли-мигли, понимаешь!..
— Остынь, батя, — вмешался Иван. — Деньги вы действительно не получали, не положено вам, пенсионерам, получать сверх пенсии, но подарки-то от студентов были? Костюм у тебя откуда? А приемник? — повернулся он к комоду, на котором потрескивал «Сириус». — А банкет в клубе? Вот тебе и деньги.
Старый Трегубов, поняв, о чем идет речь — сына понять оказалось легче, чем меня, следователя, — быстро остыл. А остыв, опять потянулся за графинчиком.
— Ты погоди, батя, с малинкой, — задержал его руку у графинчика Иван. — Товарищу следователю нужно с тобой поговорить на свежую голову. А то ты сейчас так намалинишься…
Славный этот парень — Архимед. Быстро сообразил, что мне от них, Трегубовых, требуется. И через полчаса передо мной лежал длинный список — на семьдесят восемь человек. А Никифор Павлинович, увлекшись, продолжал размышлять и вспоминать:
— Ага, Антипов Петр, значит. Лодырь он, само собой, однако ж, помнится, в первый сезон, когда для охры корпус строили, — робил. Вот сколько дён робил… Иван! Ты ухлестывал тогда за Веркой Антиповой: сколько дён дом был без хозяина? Али вы на задах баловались?
Иван смущенно хихикал в кулак:
— Скажешь тоже, батя. Что я — считал?
— Ага, — опять загибал палец Никифор Павлинович. — Дедков Митрич — вот еще кто был у меня в бригаде, помню, первые-то дни. Хорош плотник, да вот помер быстро… Во! Не забудь, запиши: студенты Дедкову памятник из своих денег сообразили.
— Это я знаю. В бумагах об этом есть отметка. Двести семьдесят три рубля.
— А что? Это тоже деньги… — философски ронял Никифор Павлинович. — А что касаемо банкетов, так я думаю, рублей по пять на нос было потрачено. Выпивка, закуска опять же… Однако пойми правильно: не в выпивке дело-то! Собрали нас, стариков, честь по чести, рассадили за столами, речь Степанов держал… Уважили. Во как уважили! — поднял корявый палец старый Трегубов. — А деньги — что! Деньги нам государство платит. Не нужны нам ихние деньги. На кой леший?
Потом мы сверили список с сохранившимися в папках Комкова студенческими ведомостями — кое-кого вычеркнули, а кое-кого, наоборот, вписали, я разграфил новые, чистые листы бумаги, переписал уточненный список пенсионеров в эти чистые, разграфленные листы и подвинул их Никифору Павлиновичу. Он потребовал у сына очки, нацепил на нос и долго, сосредоточенно пыхтел изучая.
— Значит, чтоб каждый расписался… — подвел итог он своим размышлениям. — И чтоб каждый, значит, вписал свои подарки…
— И стоимость, — напомнил отцу Иван. — Товарищу следователю нужно подсчитать деньги — понял, батя?
— Понял, понял, чем мужик бабу донял! — передразнил Никифор Павлинович сына. — А откель я цену своему костюму знаю? Дареный и есть дареный… На рынок для цены понесу, что ль?
— Ну, где можно — там пусть укажут цену. А где нельзя — установим другим образом. Когда вы сможете закончить сбор данных? — спросил я рассерженного Трегубова.
— Дак тут работки о-ё-ё! — протянул тот насмешливо. — Не свою ль работенку решил на нас переложить?
— Я к вам и пришел за помощью. Кто ж лучше вас знает всех работавших на стройке пенсионеров?
— Ага, это мы знаем, — согласился старый Трегубов. — Ну, думаю, ежели с Иваном, пока он тут свою ангину полощет чичигой, так дён за десять управимся. Обойдем стариков.
— Ну вот и спасибо, — обрадовался я — семьдесят шесть человек! Да я бы сам за месяц не обошел бы их всех: каждому объясни зачем, у каждого выслушай его личное мнение обо всей этой истории со стихийной стройкой, у каждого, конечно, своя чичига…
— Но ты так и не попробовал малинки! — с угрозой в голосе напомнил старый Трегубов. — У французов, поди, так не отказался бы…
— Ладно, — махнул я рукой. — Давайте попробую.
— Ага, — обрадовался Никифор Павлинович. — Тогда, значит, за фабрику. Чтоб дымила на все сто. Столько мы в нее, проклятущую, вложили работенки!..
— А я предлагаю за память Артема, — сказал Иван, вставая. — Если б не он — разобрали б, батя, твой дом на дрова. Вот был главный так главный. На месте был. А может, и не совсем на месте, может, ему должность надо бы и повыше. Но голова был!.. Что надо.
— Ну нет, — запротестовал я. — Я тут у вас так намалинюсь с вашими кавказскими тостами… Только попробую.
— Ну, пробуй, пробуй, — с ехидной улыбочкой согласился старый Трегубов. — Все равно к нам вернешься.
Видит бог — правда. Вернусь. А пока мне надо поспешать, ибо сегодня Волошевский мне в Шайтанку позвонит уж точно. И поднимет тарарам на весь район: караул! Следователь пропал!
Архимед предложил мне свои услуги — поднести до автобуса сумку с бутылками и соками. И вообще — поговорить по душам. Однако я эти услуги решительно отвел: еще не хватало, чтобы он по моей вине ангину растянул до двух сроков!
Но какая же тяжелая эта сумка с соками! Добравшись до больницы, я с облегчением вручил сумку дежурной.
— Кстати, как он себя чувствует?
— А вон, посмотрите, — кивнула сестрина на длинный узкий листок, приколотый над ее столиком.
Я пробежал взглядом, нашел моего больного… «Темп. 37,6. Сост. удовл.». Ого! Выкарабкался, значит. Крепкий парень…
— А знаете, раз он чувствует себя хорошо, я, пожалуй, отнесу соки сам.
Накинул халат, поставил портфель под вешалку и прошел в длинный, застланный зеленым линолеумом коридор. Но не успел сделать по этому линолеуму и двух шагов, как сзади меня окликнули:
— Зайцев?
А может, и не меня, но голос такой знакомый… Обернулся. Конечно, меня. Вот уж не повезет — так обязательно в больнице встретишь главврача.
— Здравствуйте, Вера Петровна. Вы правы: это я.
Главврач подошла ко мне: рукава закатаны по локоть, белая накрахмаленная шапочка торчит поварским колпаком, в зубах неизменная сигарета… Нисколько не изменилась. Встала передо мной броневым заслоном и укоризненно покачала головой:
— Имейте в виду — никаких разговоров. Хватит с нас и первого вашего визита!
— А когда будет можно?
— Пока не снимем швы с головы.
— То есть?
— Через две недели. — И более миролюбивым тоном: — Как хорошо, что я вас изловила. Вы мне весь медперсонал затерроризировали. Кто вас сейчас пропустил?
Я изобразил на физиономии печально-недоумевающую гримасу.
— Ясно, — сказала Вера Петровна. — Это передача? — указала она на сумку с бутылками и банками. — Давайте сюда!
Пришлось отдать.
— Там, понимаете…
— Сама разберусь. Вы что-то хотели сказать?
— Поклоны потерпевше… простите, больному. От товарищей, естественно. Приедут на следующей неделе.
— Нечего им здесь делать на следующей неделе! — отрезала главврач. — Что еще?
— Да знаете… Слишком много, чтобы вот так сразу вспомнить.
— Через две недели, — повторила Вера Петровна. — И усмехнувшись: — Дать хорошую сигарету? А то вы так свое «Солнышко» и сосете…
— Увы! Уже с год, как нет в магазинах. А у вас что?
А у нее оказались, таллинские — «Ту-104».
— Закурите на улице. Дорогу в гардероб найдете?
Вот как. Выставила. Полный прокол, как говорит Миша Нечитайло. А мне так нужно прояснить один щекотливый вопросик у оберегаемого ею больного! Пустяковый такой вопросик, просто детский: а видел ли он, потерпевший Пузанев, главного инженера Комкова в общежитии ну, скажем, эдак дня за три до аварии? Логически рассуждая, не должен был видеть. Никак не должен. Ибо главный инженер знал совершенно точно, что через день-два командир студенческого отряда сам приедет к нему в Верхнюю Губу заключать договор. Так зачем, спрашивается, главному инженеру нужно было тайком от всех, не на личной машине, а на скором поезде ехать в Город, брать в трамвае билеты… Про билеты Комков, конечно, не подумал. Но откуда он мог предполагать, что через три-четыре дня очутится в морге, а в карманах его костюма будет шарить следователь? М-да… Так что ответил бы мне на такой простой, просто детский вопрос потерпевший Пузанев? «Приезжал уговаривать работать по нарядам». — «Позвольте, но вы ведь уже согласились работать по нарядам раньше! Он же вам писал об этом еще в январе! И вы ответили согласием — я сам читал ваш ответ!» — «Вы правы, товарищ следователь. Я и сам удивился: зачем он приезжал? Так настойчиво убеждал!» М-да… Нелепо. Весьма нелепая поездка главного инженера рудника Комкова за три-четыре дня до смерти…
Пообедал я в кафе. Блинчики с мясом, блинчики с творогом, блинчики с маслом, блинчики просто так… Ладно, отъедаться будем в Шайтанке. Черт побери! Ещё три часа до автобуса. А приедешь — темень, собаки облаивают… Ладно, опередим немножко события. Где же у меня телефон капитана? Ведь точно помню — говорил Миша. Да и звонил я ему даже из ленинского уголка горотдела… Ага! Отлично. Теперь еще хоть одну «двушку» вытрясти из карманов… Есть!
Повезло мне и в третий раз: капитан оказался на месте. И готов был со мной встретиться хоть сейчас. Любезный капитан. Но главное — умный. Вот на это я и рассчитываю.
— Я вас, кажется, вернул с дороги? — кивнул капитан на мой безобразно распухший портфель, здороваясь.
— Да ерунда. Подождет Шайтанка.
— А может, вас отправить с попутным транспортом? — любезно предложил капитан.
— Ну, если это не трудно…
— На сколько у вас со мной беседа? За полчаса управимся?
— Конечно! За десять минут.
— Отлично, — сказал капитан, выглянув в приемную, где за радиопультом сидел дежурный, что-то приказал и вернулся на свое место. — Так о чем у нас разговор?
— Видите ли, товарищ капитан… Анатолий Федорович, — вспомнил я его имя-отчество. — После внимательного изучения фотоснимков аварии…
— Этих? — вытащил капитан из стола мои фотоснимки. То есть не эти, конечно, мои — те в деле… — Извините, Валентин Александрович, я без вашего разрешения попросил с вашей пленки отпечатать мне комплект… Не возражаете? Это ведь и нас касается, госавтоинспекции.
— Ради бога! Хоть по городу развешивайте! Если это для пользы дела.
— Так что вы увидели на этих снимках при внимательном изучении? — вернулся капитан к теме беседы.
— Видите ли, Анатолий Федорович, я далек от мысли обвинять в превышении полномочий ваших сотрудников, как вы помните, я даже обратился к вам с просьбой разрешить младшему лейтенанту Нечитайле выполнять свои обязанности и дальше… Правильно?
— Правильно, — подтвердил капитан.
— Ага. А все-таки, понимаете, у меня все время, как говорится, под сердцем сосал червячок сомнения. Ну вот, представьте себе ситуацию. Идет суд, обвиняемый дает показания и говорит: «Если б не гаишник — разве я б наехал?» Я понимаю, что это всего лишь голословное заявление, что факты говорят совершенно о другом… Но вы понимаете, какое неприятное впечатление может произвести подобное заявление и на суд, и на публику… Нехорошее, верно?
— Верно, — бесстрастно подтвердил капитан.
— Ага. Так вот, я и ломаю голову: как убедить обвиняемого, что он лжет? Что младший лейтенант Нечитайло никак не мог ему помешать, простите, загородить дорогу, потому что…
— Потому что? — повторил за мной капитан без тени улыбки…
Несколько секунд капитан сосредоточенно изучал мою физиономию.
— Вы правы, — сказал он наконец. — Шофер в этой ситуации автоинспектора видеть не должен был.
— Ага. Именно поэтому вы так долго и не подписывали акт о дорожном происшествии. Именно поэтому вы мне тогда на шоссе и сказали… Помните, что вы мне сказали? «Нечитайло должен быть на его месте. Как остался жив — ума не приложу». Так какое все же у вас осталось впечатление, Анатолий Федорович, от этого дорожного происшествия?
— Что все это значит?
— А это значит, Анатолий Федорович, что обвиняемый шофер Сердюк никак не заслуживает тех десяти лет лишения свободы, которые ему сейчас грозят. Убедительно?
— Нет, — сказал капитан.
— Жаль. Тогда мне придется пригласить вас на очную ставку.
Белесые брови капитана изогнулись в недоумении.
— Ну, может, я выразился не совсем точно…
— С кем вы мне хотите устроить очную ставку? — не вытерпел капитан.
— С главным инженером рудника Комковым, Анатолий Федорович.
Ну и потрепала мне нервы эта проклятая Шайтанка! Две недели, пока я распутывал шайтанские взаимоотношения и претензии — как иначе понять, кто кого избил и почему? — весь поселок гудел, словно растревоженный улей, а участковый — пожилой лейтенант, сам в прошлом шайтанец — нудно уговаривал меня плюнуть на обе «хулиганки»:
— Как подрались — так и помирились. Вы своими допросами и очными ставками опять доведете их до состояния военных действий. Я ж их знаю. Пока он сидит тут на допросе — говорит одно. А вышел на улицу — рассказывает совсем другое. А как иначе? А говори он и на улице, что на допросе, — убить ведь могут. Знаете, какой тут народ? Дикий, лесной. Леспромхоз — это надо тоже учитывать. Им что деревья валить, что людей — одна могила…
— Что вы мне морочите голову этой могилой? — кипятился я от этих дурацких шуточек участкового, хотя в душе и понимал, как лейтенант недалек от истины: круговая порука! Сегодня свидетель тебе заявляет, что Трофимчук с жердью гонялся за Оболоньевым, а завтра не моргнув глазом утверждает обратное — с жердью как раз был Оболоньев, а не Трофимчук. А когда я этому горе-свидетелю сую под нос им же подписанный протокол, где все наоборот, он опять не моргнув глазом начинает разводить турусы на колесах о том, что, видите ли, он был «выпимши», а потому мог перепутать не только Оболоньева с Трофимчуком, но и самого Трофимчука с сидоровой козой.
С «хулиганками» я все же разобрался. С горем пополам, но разобрался. А вот что касается хищения зерна… Прав был Волошевский — даже не выезжая на место происшествия: склока, а не хищение. Три дня ревизионная комиссия у подозреваемой Варьки Середкиной, кладовщицы заготпункта, перевешивала на складе зерно, то самое, часть которого, чуть ли не целую тонну, как утверждает заявление бухгалтера леспромхоза, она вывезла в Верхнюю Губу, на рынок, — и что же? Принесли мне подписанный всеми тремя членами ревизионной комиссии акт, где черным по белому написано, что у Варьки Середкиной ревизия обнаружила два центнера… излишков. Но не пшеницы, а ячменя. А когда я попытался выяснить, откуда на складе взялись эти излишки, то Варька, обругав ревизионную комиссию последними словами, заявила, что никакие это не излишки, а ее собственный ячмень, который она осенью прикупила для кур, но который, поскольку у нее собственного амбара нет, свезла в заготпунктовский.
Верить, конечно, нужно акту, но бухгалтер, мужик почти не пьющий, клятвенно уверяет, что сам, собственными глазами, видел Варьку с мешками пшеницы на рынке в Верхней Губе. А Варька, в свою очередь, не менее искренне клянется, что бухгалтер ее оговорил, так как «виды на меня имел, весь поселок знает, а я его семиженным бугаем окрестила при народе, так как жену имеет, да алименты платит другой, да еще зенки пялит на завскладом…» А завскладом — это сама Варька Середкина.
Обалдев от допросов и очных ставок, которые лишь благодаря присутствию участкового иногда не превращались в рукопашные схватки, я возвращался в отведенную мне на постой комнатушку при конторе леспромхоза — диван, стул и лампочка над головой, — с наслаждением вытягивался по дивану от валика до валика, закуривал и погружался в изучение комковского архива.
Поразительное дело! Как пасьянс: смотришь каждую бумагу в отдельности — ничего особенного. А стоит начать их раскладывать, искать между ними связь, как начинает прорисовываться любопытнейшая картина. Чтобы понять логику мысли и поступков главного инженера Комкова, я делал так: все бумаги, которые отражали мысль, а значит, и сделанное ради рудника, — откладывал к правой руке. Правое дело. А все бумаги, которые отражали желания, — к левой. Левое дело. А потом пытался работать — сразу обеими руками. Правая рука у меня должна была писать, убеждать, рассчитывать, чертить, даже кирпичи таскать… Одним словом, делать все, что положено главному инженеру, талантливому, надо признать, главному, хоть и с дипломом техника, чтобы в отпущенный начальством и банком срок отгрохать как бы между прочим, играючи, под маркой промышленно-экспериментальной установки огромный цех. А левая? А левая рука в это время мнется, елозит, извивается, ищет всевозможные лазейки и щели, и прибирает, и прибирает… Все, что дозволено. Законом дозволено — вот в чем фокус!
Гениальная личность — знал себе цену. Знал. «Начальнику рудника Верхнегубинского комбината т. Степанову В. В. Заявление. В связи с тем, что за последний год по выпуску сухих красок объем работы возрос почти в два раза, а также в связи с предстоящим в следующем году пуском участка густотертых красок, производства укрепляющих цветных добавок и кирпича считаю необходимым поставить вопрос о выделении из фонда прибыли персональной надбавки к ставке главного инженера рудника в размере 100 руб. Комков». Хм… Выходит, юный циник, патологоанатом, не так уж был далек от истины, когда говорил о персональной ставке Комкова?
Конечно, бумаги есть бумаги. Кое-что они расскажут, но еще больше — назадают вопросов. Но тут я был даже рад, что торчу в Шайтанке. Я беспощадно эксплуатировал телефон — половину, наверное, леспромхозовского годового бюджета на телефонные переговоры я извел за эти две недели. Но не жалел: должен же леспромхоз чем-то компенсировать мне адские страдания на очных ставках его работников!
Я звонил начальнику рудника Степанову чуть не каждый день, вызывал на переговоры Тасю Сердюк… виноват — Комкову. Наконец, я раз пять разговаривал с комиссаром Рутько, причем в ночные часы — иначе не поймаешь, уточняя детали протокола допроса. Но мне так нужно было кое-что уточнить у командира, у Пузанева… А о бухгалтере рудника, Коваленковой, и говорить нечего.
Однажды я все же рискнул — попросил соединить с заводской больницей, где лежали они оба: Пузанев и Коваленкова. На что я надеялся — черт его знает! Может, какой-нибудь телефон у них там есть в ординаторской? М-да… «Главврач слушает! Кто спрашивает?» — «Здравствуйте, Вера Петровна. Зайцев, ваш старый знакомый. Сижу вот в Шайтанке, курю махорку и вспоминаю ваши «Ту-104». Знаете, такое ощущение, когда я курил вашу реактивную сигарету… Словно в невесомости. А тут набьешь махорки в газету, дымит, трещит — словно испорченное радио…» — «Это все, что вы мне хотели сказать?» — «А что еще, Вера Петровна? Вы же все знаете…» — «Знаю. Я знаю, что у вас отличная память, а поэтому не напоминаю, что допрос Пузанева я вам разрешила не раньше, чем через две недели». — «А Коваленковой, Вера Петровна?» — «О Коваленковой вообще забудьте!» — «То есть как это забудьте, когда она старший бухгалтер рудника. Побойтесь бога, Вера Петровна!» — «Это вы побойтесь бога, Зайцев! Оставьте эту несчастную женщину в покое! У нее тяжелое сотрясение мозга, а вы…» Пришлось извиняться. А за что? Тигрица… Так трясется над своими больными, как будто я бандит какой-то. А мне всего-то нужно уточнить пару деталей. Один, ну два, ну три, может, вопроса. Да каких там вопроса! Вопросики…
Но даже и без этих «вопросиков» я уже кое в чем разобрался. Разобрался настолько, что пришла пора вспомнить «совет» мудрейшего Андрея Всеволодовича о 127-й[20]. И, обложившись со всех сторон протоколами, записями, сметами, статьями из газет (вот когда архив гражданина Комкова превратился наконец в те самые вещественные доказательства, ради которых он и собирался! Только, увы, не в доказательство алиби, как хотел главный инженер рудника), всю ночь напролет писал представление «дела вышестоящему прокурору с письменным изложением своих возражений». Объемный труд получился — ничего не скажешь. Славно потрудился, следователь Зайцев, славно…
В Верхнюю Губу я вернулся точно в срок, определенный Верой Петровной, — за два дня до окончания командировки. Эти два дня мне нужны были для организации… то есть подготовки «очной ставки» капитана ГАИ с главным инженером рудника Артемом Владимировичем Комковым. Конечно, ни о какой очной ставке и вообще о допросах по делу о «дорожном происшествии на вокзальном шоссе» нечего было и думать: дело закончено, передано в суд, а ответ на мое «представление прокурору области» придет, конечно, не скоро. Пока «представление» осмыслят в отделе по надзору за уголовными делами, пока доложат о нем прокурору области… Так что, товарищ Зайцев, максимум, на что ты можешь рассчитывать в этой ситуации, — небольшой «разговорчик» со всеми причастными к «дорожному происшествию». И вся надежда у тебя, товарищ Зайцев, на «талан» капитана ГАИ…
Маша по случаю моего благополучного возвращения из Шайтанки устроила, пир. На первое — борщ по-флотски, на второе — пельмени по-уральски (с капустой, свининой и редькой), на третье — компот по-губински (из клюквы, значит), а вдобавок Маша совсем уж расщедрилась: болгарская «Плиска»!
Я сибаритствовал. Заслужил, господа присяжные, ей-богу, заслужил! Даже не постеснялся Сашке поставить три мата подряд. Вот, знай наших, Сашок! А потом, нащелкав положенные за маты щелбаны по стриженному под полубокс Сашкиному затылку — мужественный парень, ни слезинки — я стал рассказывать Маше про Шайтанку. Про чудака участкового, который считает своим обязательным служебным долгом присутствовать на всех свадьбах, крестинах и прочих семейных торжествах шайтанцев, про Варьку Середкину, которая, по моим наблюдениям, сама на бухгалтера леспромхоза, несмотря на то что он «семиженный бугай», виды имеет… А потом как-то незаметно, сам для себя причем незаметно, переключился на рудничные дела.
— Представь себе, Маша, долговязого — в техникуме в баскетбол играл — парня на нашем губинском «бродвее». Идет с чемоданчиком — все богатство в нем, посматривает с высоты своих ста девяноста двух сантиметров на окружающий пейзаж со снисходительной улыбкой, чуть больше, чем требует тактичность, задерживает взгляд на хорошеньких женщинах, а он умел отличать хорошеньких от удовлетворительных, идет, мурлычет под нос модную песенку… И вдруг видит: сидит на скамье девчушка. Глаза синие, круглые, изумленные… Белое платьице, бантик в волосах красный, туфельки бежевые…
Сел рядом, закурил. А сам чувствует, что улыбается. И не хочет, а улыбается. «Чему вы улыбаетесь?» — спрашивает, потупившись, Тасенька. «Да вот, смотрю на тебя… Ты не из андерсеновской сказки случайно?..»
А потом они бродили по городу — Тасенька знакомила с ним своего нового друга. Вечером пришли домой к Тасеньке, и Тасенька сказала отцу: «Это Артем. Он закончил техникум, будет работать на заводе. Но ему негде жить. Мы ему сдадим комнату?»
— Хм… — сказала Маша — она сидела на диване-кровати, опершись локтем левой руки на спинку и удобно устроив голову на ладони. А я сидел на том же диване-кровати, только на другом конце. — Хм, — повторила Маша, улыбаясь и поглядывая то на меня, то на комковские бумаги, которые я из портфеля вывалил на стол. — Это ты все из этих бумаг узнал?
— А что?
— Кажется, я этого парня встречала, — сказала Маша.
— Вполне возможно. Заметная личность. Колоритная, как сказал один юный циник медик. Он любил иногда прошвырнуться по городу, посматривая на всех слегка свысока и слегка иронически. Точно так же — слегка свысока и слегка иронически — он держался и с родителями Тасеньки. «Капитолина Петровна, — говорил он матери Тасеньки, — репчатый лук лучше не вязать в косы, а подвешивать в старых капроновых чулках». — «Откуда ты знаешь? — удивлялась Капитолина Петровна. — Мать так делает?» — «Прочел в журнале «Наука и жизнь». — «Тьфу, чтоб тебя!» — сердилась Капитолина Петровна, однако шла рыться в комоде, находила старые чулки и делала так, как советовал квартирант.
Или — Тимофею Игнатьичу, отцу Тасеньки: «Пока еще никто не определил коэффициент использования человека как лошадиной силы. Ну, не в прямом, разумеется, смысле слова — зачем на человеке возить дрова? А, так сказать, в фигуральном, в смысле возможностей. Восьмичасовой рабочий день? Чепуха! Четырнадцать часов — это уже ближе к истине. Человеческий организм, батя, устроен так, что все время — для отдыха, для отдыха! — требует смены нагрузки…»
И говорил он это все в тот момент, когда только что отмывшийся от пыли и солярки Тимофей Игнатьич, плотно пообедавший, сидел, расслабившись, повесив голову, и устало думал о том, как бы это ему урвать часик тишины и поспать после восьми часов рева дизеля. Но выслушивал малопонятный монолог квартиранта, вздыхал и шел в огород — окучивать картошку. «Прав, прав, Артем, — бормотал он, берясь за тяпку. — Перестоит картошка, вон какой иван-чай выбухал».
Или — Тасеньке, часами по вечерам, безмолвно и тихо сидевшей у него в комнате с книгой, которую она не столько читала, сколько перелистывала: «В кино, Тасенька, — вещь удивительная и непонятная — люди ходят не отдыхать, а страдать. Страдают от того, что фильм грустный, страдают от того, что любовь в фильме незадачливая, страдают даже на кинокомедиях — от того, что смеяться не над чем. А зачем страдать нам, Тасенька? Дай я тебя лучше поцелую, и это нам с тобой заменит сразу два кино».
Тасенька при этих словах пугливо оборачивалась на дверь в горницу: «Тише! Мама!..»
А мама все знала. «Что, Тима, зять-то у нас, кажись, уже объявился? — говорила она мужу. — Таська глаза на нем уж потеряла — Артем, твердит, да Артем. А ты как думаешь, отец? Парень вроде работящий, и на заводе работает, и в техникуме тоже…» — «Пусть Таська сначала десятый класс закончит, — ронял Тимофей Игнатьич. — Молоко еще на губах, а уже замуж…»
Но по ворчливому тону мужа Капитолина Петровна понимала, что он ничего не имеет против, даже рад, поскольку так работать, сразу в двух местах, от зари до зари — это тоже такая редкость, как сухое в Губе лето. И когда взволнованная, сияющая Тасенька в день своего восемнадцатилетия объявила о том, что Артем сделал ей официальное предложение, родители согласились на замужество младшей дочери с легким сердцем: «Будь, дочка, счастлива».
А спустя неделю между будущим зятем и будущей тещей произошла первая ссора…
— Зятья с тещами всегда в ссоре, — улыбнулась Маша, заметив, что я потянулся за сигаретами. — Вот и мама не хочет жить со мной. Говорит: «Ты еще, Машка, молодая, выйдешь замуж, а зять-то меня и не признает. Живи уж одна!»
— Хм… — поперхнулся я дымом. — Так и говорит?
— Так и говорит, — обрадованно подтвердила Маша. — «Вот если б зять, — говорит, — попался добрый, ласковый, чтоб Сашку любил, тогда я бы, может, и стала жить с тобой. А пока ты замуж не выйдешь, и не проси — не перееду».
— Вот как? А я думал, что она не хочет сюда переезжать из-за асфальта.
— А ты сам с ней поговори, — заторопилась Маша, от волнения начиная глотать окончания слов. — Она тебя любит, она тебе все расскажет. Знаешь, как она о тебе говорит? «У твоего…» — Маша запнулась, покраснела, отвернулась зачем-то, наконец нашла нужное слово и продолжала уже без прежнего задора: — «У твоего, — говорит, — постояльца бабье сердце…» Тут Маша прыснула в ладони, а я ошеломленно ткнул сигаретой вместо пепельницы в собственный галстук, брошенный на стол.
— Но ты не обижайся, — подавив смешок, заторопилась опять Маша. — Она у меня добрая, это она так, не со зла, а от добра к тебе. Больно уж Сашку любит…
— Да нет, что там! — выругал я себя за растяпистость — прожег-таки галстук! — Знаю, что она добрая, и все такое… Пусть переезжает и живет, а я Сашку тоже люблю — славный парень, правда славный.
Маша вздохнула — протяжно так, по-бабьи. Покачала головой, не то соглашаясь со мной, не то удивляясь моей наивности или тупости, и сказала:
— А почему они поссорились? Ну, этот Артем с тещей?
— А-а… Банальная история, Маша. В техникуме у Комкова завелась подружка — на сегодняшний день, так сказать. Капитолина Петровна хоть и не из болтливых, но все равно рассказала соседкам о помолвке дочери — как не похвастать? Такой завидный, такой трудолюбивый, такой умный зять… А соседки ей и давай нашептывать: ты, мол, Капитолина, с этим зятем поосторожнее, у него таких тещ, как ты, пруд пруди. И намекнули на техникумовскую учительшу.
Расстроенная и обозленная Капитолина Петровна — врут ведь бабы! — дождалась вечера, отозвала Артема в огород и, естественно, стала пытать: что это, мол, у тебя там с техникумовской учительшей?
— Ну и что? — спросила Маша заинтересованно. — Правда оказалась? Не врали бабы? Что он теще сказал?
— Ну, Маша, точно я не знаю…
— Как не знаешь? Разве ты с ним не знаком? С Артемом?
— Откуда ж, Маша, я с ним знаком, если познакомился с ним в морге?
— Как? — ахнула, даже руками всплеснула Маша. — Так это он и есть? Тот самый, которого убили на шоссе?
— Тот самый, Маша.
Маша недоверчиво покачала головой:
— А ты о нем так говоришь… Тебе Тасенька о нем рассказывала?
— Немного Тася, а больше — вот это, — показал я на бумаги, — Педантичный был человек: во всем любил точность, ясность… К сожалению, ясность понимал весьма своеобразно.
— И что, в бумагах ты нашел даже про это… Про тещу?
— Ты хочешь узнать, что он ей сказал на огороде? Может, и не в огороде, а в горнице или даже в своей комнате, куда пришла выяснять отношения расстроенная Капитолина Петровна… И что он ей сказал точно — я тоже не знаю. Но вот что ей мог сказать, вернее — что должен был сказать, — это я знаю. «Помилуйте, Капитолина Петровна, о чем вы? Тасенька — это валюта, это мой неразменный золотой фонд. Неужели вы, Капитолина Петровна, считаете меня таким идиотом, что я сам себе способен устроить инфляцию?» — «Я тебя не о Тасеньке спрашиваю, а об учительше!» — закричала Капитолина Петровна. — «Ах, об учительнице… Ну что вы, Капитолина Петровна, — это мой товарищ. Такой же одинокий товарищ, как и я сам». — «Это ты-то одинокий?» — «Ну, естественно, в биологическом смысле слова. А Тасенька — неприкосновенный запас, это на всю жизнь…» — «А учительша, выходит, временная?» — «Я же вам объяснил: как только Тасенька станет моей женой… Неужели вы хотите, чтобы ваш зять стал извращенцем? Все, что естественно, Капитолина Петровна, — то естественно…» — «Никогда Тасенька не будет твоей женой!» — «Ну, зачем же так, Капитолина Петровна. По конституции вы, разумеется, имеете право голоса. Пожалуйста — голосуйте за депутатов, за судей, народных заседателей. А за меня, за мою жизнь я вас голосовать не приглашаю. Я уж как-нибудь сам, без голосования, назначу себя и судьей, и депутатом…» — «А я, умник ты эдакий, не о тебе, не о твоей жизни пекусь, а о будущем своей дочери!» — «Извините, Капитолина Петровна, но ваша дочь уже вышла из того возраста, когда за нее должны решать родители. И поверьте, свой голос она отдаст мне, Капитолина Петровна…» — «Не бывать этому, ирод!» — «Зачем столько шума по пустякам, Капитолина Петровна? Вы у меня отняли сегодня сорок минут рабочего времени. А знаете, сколько стоит мой рабочий час?..» — «Плевала я на твой рабочий час!..» — «Ну, это уж слишком. Вы-то живете за счет чего? За счет рабочего часа своего мужа…» — «Убирайся из моего дома, ирод!» — «Извините, Капитолина Петровна, но договоры надо уважать. Мы с вами договорились, что я у вас живу на пансионе…» — «Не бывать этому!» — «Вы о Тасеньке? Напрасно пытаетесь решить вопрос, который целиком нашей с Тасенькой компетенции. Только нашей, Капитолина Петровна. И поверьте, Тасенька будет самой счастливой женой в мире. Я умею любить. Умею делать людей счастливыми, Капитолина Петровна. И не ссорьтесь, пожалуйста, со мной — пустая трата времени. Все будет так, как надо. Так, как я хочу».
Я вытряхнул из пачки последнюю сигарету, закурил, жадно затянулся… Трудно дался мне главный инженер Комков! Вымотал нервы прилично — даже руки трясутся. А впереди еще «очная ставка»… И нужно ее провести так, чтобы сомнений не было даже у капитана ГАИ, который, я подозреваю, о дорожном происшествии на вокзальном шоссе знает ничуть не меньше, если не больше меня самого…
— Странно, — вздохнула Маша. — Ты о мертвом рассказываешь так, словно… — Маша закусила губу, запнувшись. Потом вдруг решилась: — Словно о самом себе. А о себе? Когда ты разберешься в своей жизни, Валя?
— А чего в ней разбираться, Маша? Жизнь как жизнь.
— Да? А мне кажется, что ты не живешь, а… Бог тебя знает. Ты какой-то… Мне с тобой и хорошо, и страшно.
— Все правильно, Маша! Я ведь следователь, а если следователи не будут внушать страха…
— Не надо, Валя, — взмолилась она. — Иван ведь тоже был следователем. А я его не боялась. Я его понимала. Я знала, что он хочет, что скажет. А вот тебя… Зачем ты мне все это рассказал? Про погибшего. Разве он плохой человек? А если даже и был в чем-то плохой, то разве о мертвых можно так говорить?
М-да… Все верно, Маша: дэ мортиус бенэ дикту…[21] Древние знали, что говорили. И тем не менее говорить мне все же придется. Говорить во имя живых. Мертвым уже не поможешь. А живым еще можно.
Вера Петровна вывозить на «очную ставку» Пузанева из больницы не разрешила. Нелепо — что поделаешь, но придется всех собирать в больнице. Степанов сам приедет, за Тасей придется послать «дежурку горотдела», Пузанев на месте… Кто еще? Ах да! Капитан ГАИ… Самое главное, можно сказать, лицо. Где же его телефон?
— Алло, Анатолий Федорович? Зайцев, из прокуратуры. Как у вас с одиннадцати до часу? Не смогли бы вы подъехать в заводскую больницу? Какое там дорожное происшествие?.. Я хочу, чтобы вы поприсутствовали на «очной ставке»… С чего вы взяли, что пошутил? Ничего себе шутка — десять лет лишения свободы!.. Да, вы правы. Комкова похоронили, но ведь в аварии замешан не только Комков… Я рад, что вы наконец все поняли. Не все? Вот для этого приглашаю вас в одиннадцать в кабинет главного врача больницы… Отлично!
Но какой упрямец — этот капитан! Ему бы в прокуратуре работать, а не в госавтоинспекции… «Разве у вас какие-нибудь претензии к нашей экспертизе?» Нет, товарищ капитан, претензий к вашей экспертизе у меня нет, и тем не менее… Брак, капитан, брак. Но ты должен, дорогой капитан, убедиться в этом сам. Лично. Вот в чем сейчас задача. Вот для чего мне нужна, дорогой капитан, «очная ставка» в кабинете Веры Петровны.
Я всех встречал в приемном покое. Первой привезли Тасю. Она была немного напугана, но в общем держалась молодцом. Я думал, Тася совсем раскиснет после похорон.
— Да, кстати, вы что, телеграмму матери Комкова не посылали?
— Посылали, — вопросительно посмотрела на меня Тася.
— А в чем тогда дело? Почему мать не приехала?
— Она приехала, — прикусила нижнюю губу Тася. Справилась со слезами и чуть слышно добавила: — Опоздала она…
— А! Понятно. Ей бы надо передать кое-что из вещей сына…
— Она у нас, — сказала Тася.
— Как у вас? Интересно… И Капитолина Петровна не против?
— Не знаю.
— А-а! Вот в чем дело… А деньги-то у вас хоть есть?
— Немного.
— Сколько?
— Пятнадцать рублей.
— У кого? У нее или у вас?
— У нас, — ответила Тася, и в ее голосе проскользнули нотки горделивого упрямства. Ишь ты! «У нас»… Вот еще проблема! «Москвич»-то суд, конечно, конфискует… Сколько у него там осталось на книжке? Что-то около сотни… Достал бумажник и пересчитал: семьдесят три рублика. Хорошо хоть, не успел вчера Маше отдать. Эх, зарплата ты моя прокурорская!..
Я подал Тасе лист бумаги и ручку.
— Пишите: «Расписка. Я, Комкова Таисия Тимофеевна, жена гражданина Комкова А. В., получила взаймы от следователя Зайцева Валентина Александровича семьдесят рублей…» Распишитесь и подставьте дату… Все?
Забрал лист, прочел. Тася смотрела на меня с недоумением, даже с испугом.
— Вот вам семьдесят рублей. Отправьте мать Комкова домой.
Испуг прошел, а недоумение осталось.
— У вашего мужа на сберкнижке есть немного. Я думаю, суд разрешит погасить вашу расписку… А вот как вам жить дальше?
— Работать пойду, — сказала Тася, успокоившись.
— А куда? Кем? У вас же нет никакой специальности!
— Не знаю…
— Хм. Ладно, после суда зайдите ко мне в прокуратуру — что-нибудь придумаем.
Оставив Тасю в кабинете главврача, я вернулся в приемный покой. А там уже метался начальник рудника Степанов. Метался, но не шумел. И меня встретил без особой радости.
— Зачем я вам нужен? — жалобно спросил он. — Вы мне всю жизнь искалечили: от должности собираются освободить, на парткоме объявили «строгача»…
— Перестаньте. Если кто вам жизнь и искалечил — так Наполеон.
Степанов даже рот раскрыл от изумления… Но как он сдал за эти две недели! Щеки обвисли, руки все время ищут одна другую… Даже халат не смог надеть самостоятельно — нянечка, дежурная гардеробщица, помогла.
— Не понимаете? Вы ж говорили, что страдаете наполеонизмом!
— А! Да, да… — несколько оживился Степанов. — Знаете, это жена — это она меня так корит: «Ты, Веня, у меня пуп. Все «я» да «я»… Лопнешь ведь, Веня…» Вот, лопнул.
Это я уже слышал. Лопнуть не лопнул, а воздух из тебя, дорогой наполеончик, все же подвыпустили… Излишки всегда вредны.
Я провел его в кабинет Веры Петровны. А там уже был Пузанев — сестра привела. Пузанев поздоровался, на лице нашлепки белого пластыря, хмур, но от болей уже не кривится. Значит, выдержит.
— Стоять-то вам трудно? — спросил я его. — Ребра — как? Срослись уже?
— Постою, — ответил Пузанев. — Сидеть хуже.
Пузанева я провел к окну — там, облокотившись на подоконник, ему стоять было удобнее. А Тася со Степановым оккупировали диван — старый, скрипучий, на котором я сам когда-то сидел так же — утонув. Но где капитан? Нехорошо опаздывать, нехорошо… Придется начинать без него.
— Я вас, как уже говорил, собрал сюда на беседу. Не на допрос и не на очную ставку, а побеседовать. — Ах, как все упростилось бы, если б областная прокуратура работала немного пооперативней! А теперь вот работай языком — не дай бог нарушить УПК[22]! — Следствие уже закончено, дело по «дорожному происшествию» уже передано в суд… Вас может удивить, зачем в таком случае я пригласил вас сюда? У нас, в следственной практике, нередко бывает, что уже к законченному, казалось бы, делу приходится возвращаться вновь. Даже есть такой термин: «по вновь открывшимся обстоятельствам». Хм… — Вот тебе и «хм»! Опять не туда заплыл. Пока «вновь открывшиеся обстоятельства» известны лишь тебе да тем, кто сейчас в областной прокуратуре изучает твое «представление»! И, чтобы не запутывать больше себя юридическими тонкостями, я отрезал: — Терзать вас вопросами я сегодня не буду. Все, что вы знали по делу, уже рассказали. Сегодня я вас прошу только слушать… — Где же капитан? — Слушать внимательно, и если я допущу какую-нибудь фактическую неточность — тогда меня перебивайте и уточняйте…
Наконец-то. Пришел. И даже без халата проскочил каким-то образом. Не дай бог — Вера Петровна заглянет! Впрочем, трудно сказать, кто кому «вставит фитиль» — капитан и здесь, в больнице, я думаю, найдет нарушения ПУДа[23]! Хотя, позвольте… Майор, а не капитан! Вот это новость…
— С повышением, Анатолий Федорович?
Капитан… то есть майор кивнул в знак согласия или здороваясь и устроился на стуле у двери. А я продолжил «очную ставку».
— Итак, к апрелю позапрошлого года из запасов руды на руднике Верхнегубинского металлургического комбината было «выпечено» около ста тонн сухой охры. Как ваша установка называлась, Вениамин Вениаминович? Прямого восстановления железа?
— Да, да, — откликнулся Степанов. — Кричная. Она и сейчас у нас работает. В среднем в месяц тонн до тридцати дает.
— Так. Значит, около ста тонн… Захватив с собой образцы охры и данные лабораторных анализов, начальник рудника Степанов и главный инженер Комков выехали в облисполком, в управление снабжением и сбытом. Выехали продавать краску, и чем дороже — тем лучше. Цех охры строился медленно, по сути дела нелегально, параллельно с демонтажем шахт, рабочих с демонтажа на стройку приходилось урывать, доплачивать им сверхурочные, госбанковская ссуда таяла с катастрофической быстротой, и перед начальником и главным инженером рудника все отчетливее вырисовывалась весьма скверная перспектива: срок ссуды истечет раньше, чем будет пущен цех охры. Невеселая, одним словом, перспектива, судом запахло для руководителей рудника.
Первым это понял Комков. А поняв, предложил продавать краску по каналам местной, то бишь кустарной промышленности. «Колхозный» метод стройки потребовал и «колхозной» реализации продукции. Вот почему руководители рудника выехали в облисполком не просто реализовать, а торговаться. Так, Вениамин Вениаминович?
— Да, — поспешно откликнулся Степанов. — Все абсолютно верно, и я должен отметить, что эта идея — продать краски дороже прейскурантной стоимости — принадлежала Артему Владимировичу? Но вы поймите, пожалуйста, нас правильно, — заторопился Степанов. — До сих пор на всех заводах стройматериалов охру получали из окрашенных глин. Окрашенных охрой. А мы у себя на руднике получаем охру в чистом, так сказать, виде. И вот скажите: можно ли «сливки» продавать по той же цене, что и «молоко»?
— Понятно. У нас нет никаких оснований сомневаться, что вы в данном случае действовали правильно. Пойдем дальше.
В облисполкоме, в отделе снабжения и сбыта, им, Степанову и Комкову, вполне естественно указали на дверь: в прейскуранте цена на охру одна, а вы хотите установить свою цену? Не выйдет.
«Давай, Артем Владимирович, — предложил Степанов, — согласимся. Как-никак, а четыре тысячи все же есть…»
«Не торопись, Вениамин Вениаминович, — снисходительно похлопал по плечу начальника рудника Комков. — Четыре тысячи мы получим в любом случае. А вот десять тысяч… Не спеши. В облисполкоме много управлений. Вот, например, управление местной промышленности… Как ты думаешь, числится в этом управлении какая-нибудь артель лакокрасочной продукции?»
Оказалось — числится. И даже не артель, а целый заводик. И охра этому заводику, как очень быстро выяснилось в беседе, нужна до зарезу. Но, простите, по государственным ценам, а не рыночным!
Торговались жестоко. Был момент, когда Комков демонстративно собрал все бумаги — акты, анализы лабораторных исследований, заключения ВНИИСтрома — института строительных материалов, прихлопнул по бумагам ладонью и заявил:
«Все, товарищи. Надоела нам эта говорильня. Поедем продавать концентрат охры в Киев. Оттуда нам пришел запрос на двести тонн. Придется вам покупать наш концентрат, разведенный на глине, у киевлян. Здоровеньки булы, как говорит Тарапунька».
В коридоре Степанов дал волю чувствам:
«Ты что, Артем Владимирович, рехнулся? О каком ты говоришь Киеве? Какой запрос?»
«Не волнуйся, Вениамин Вениаминович, не волнуйся, — взял его под руку Комков. — Коридор, видишь, длинный, иди не спеша, не торопясь, и к концу коридора все поймешь сам».
И стал рассказывать анекдоты.
В конце коридора Степанов снова напомнил ему:
«Откуда ты взял Киев? Если мы не продадим охру…»
«Не волнуйся, Вениамин Вениаминович: нас с тобой посадят в любом случае — четыре тысячи нас с тобой не спасут никак. А десять тысяч — это уже восьмая часть долга. Сейчас мы с тобой потихоньку спустимся по лестнице, потихоньку пройдемся по вестибюлю…»
Посыльный из управления нагнал их уже у гардероба.
«Вас просит вернуться Василий Михайлович», — запыхавшись сказал он.
«А кто это, извините, Василий Михайлович?» — поинтересовался Комков.
«Начальник управления».
«А-а! Тогда надо вернуться».
Они вернулись, поторчали еще минут пятнадцать у двери начальника управления, были приглашены и… через полчаса вышли из кабинета, имея «в кармане» десять тысяч рублей.
— Девять тысяч восемьсот семнадцать! — перебил меня Степанов.
— Правильно. Округлять такие суммы рискованно, — согласился я.
— Что было дальше, Вениамин Вениаминович? Вы сразу разъехались?
— А студенты? — напомнил Степанов. — Я ведь сам ездил в штаб!
— Да, да. Действительно… — Я порылся в бумагах, нашел нужную. — Да, правильно. Но в областном штабе студенческих строительных отрядов вас, Вениамин Вениаминович, ждал новый удар. Во-первых, вы выяснили, что договор можно заключать лишь на строительство объектов, сметная стоимость которых должна быть не ниже пятидесяти тысяч рублей. А у вас от ссуды Верхнегубинского госбанка к тому времени осталось уже меньше половины… То есть…
— Тридцать семь тысяч, — подсказал Степанов. — Ну, нулевой цикл, печи, аппаратура, кирпич…
— Понятно. Во-вторых, исходя из условий договора, студентам за их труд нужно выплатить не десять тысяч, как рассчитывали руководители рудника, а одну треть от стоимости строительства. То есть шестнадцать тысяч пятьсот… Так, Пузанев?
— В первый сезон мы получили восемнадцать тысяч шестьсот семнадцать рублей, — без запинки ответил командир отряда. — Из них мы…
— Правильно, — перебил я его, заглянув в свои записи. — Мы к этой цифре еще вернемся, а сейчас продолжим наше заочное знакомство с Артемом Владимировичем Комковым… — Где же показания Степанова? Ага… — Потерпев фиаско в штабе строительных отрядов, расстроенные руководители… Впрочем, будем точны: расстроен был лишь начальник рудника. Что же касается главного инженера… Когда вы с ним познакомились, Пузанев?
— Мы вместе учились в техникуме.
— То есть знакомы были четыре года как минимум, до того момента, как главный инженер Комков появился в общежитии политехнического института, — с удовольствием констатировал я свои выводы по протоколу допроса комиссара отряда Рутько. А вот и сам протокол… — И, следовательно, все переговоры в штабе строительных отрядов были на самом деле хорошо разыгранным фарсом. Ибо Комкову были отлично известны и устав, и условия работы студенческих стройотрядов. Сколько раз Комков был бойцом строительного отряда в техникуме?
— Два, — без запинки ответил Пузанев.
— Для чего же ему тогда понадобилось разыгрывать комедию в штабе студенческих отрядов?
— Не знаю, — непроизвольно пожал плечами Пузанев и поморщился. Наверное, от боли. — Артем вообще был человеком со странностями. Не знаю даже, почему так… Он был лучшим студентом у нас на курсе, поэтому мог сразу после окончания техникума поступать по своей специальности в институт. Я, например, так и сделал. А Артем говорит: «Жизнь слишком коротка, чтобы лучшую ее часть тратить на получение диплома инженера. Жизнь — это работа. За пять лет, которые ты, Олег, потратишь на институт, я уже буду в худшем случае старшим инженером…» Он всегда говорил несколько с апломбом. Мы над ним посмеивались, но его это не трогало. «Чирикайте, воробьи, чирикайте», — отмахивался он. И вдруг узнаю, что Комков — главный инженер рудника.
— Удивился?
— Да нет, знаете, не удивился. Логично. Не хочу сказать, что Артем был карьеристом. Нет. Вот если бы я вдруг так быстро стал главным инженером — это да. Это карьера. А для Артема такой высокий пост… Естественно как-то.
— Не потому ли, что сам он к своему высокому посту относился несколько иронически?
Пузанев опять пожал плечами. И опять поморщился. Болят еще переломы у парня, болят.
— Знаете, — продолжал Пузанев, — я как-то задался вопросом: а почему у него, у Артема, так легко получается? Захотел — стал главным инженером рудника. Захотел — за четыре года закончил заочный факультет политехнического… Он в этом году вместе со мной должен был защищать диплом инженера. И дипломный проект у него уже был готов: «Верхнегубинский горно-химический комбинат». Да такой проект на «отлично» прошел бы без всякой защиты. Понимаете, это надо обладать особым нахальством — утверждать, что тебе такое под силу — построить горно-химический комбинат! А Артем верил, он, знаете, не мог даже допустить мысли, что это нереально, что есть все же предел твоим возможностям… Да ведь очень многое от тебя и не зависит! И вот я пришел к выводу: Артем этой верой в себя, в свои неограниченные возможности умел заражать других. Вы знаете, есть такие, очень редко встречающиеся люди, которые никогда не испытывают боли: коли его, режь — даже не поморщится. А вот Артем, по-моему, совершенно был лишен способности сомневаться. Знаете, он даже ошибки как-то умел оборачивать себе на пользу. Вот вы говорите, Артем в областном штабе разыграл комедию. А мне кажется, что никакой комедии не было. Я думаю, что если бы Вениамин Вениаминович поймал его на этом фарсе, то Артем совершенно искренне бы удивился: «Ну и что? Должен же ты знать, что это такое — студенческие строительные отряды. Мне бы ты мог и не поверить, а теперь — сам знаешь». И он опять был бы по-своему прав! Я вообще убежден, что он никого и никогда не обманывал. А если уж так получалось, что вроде обман, то это происходило потому, что таков, по представлению Артема, был наиболее быстрый путь достижения цели. Он всегда страшно дорожил временем, потому что у него впереди всегда была перспектива… Извините, я не много говорю? Мне кажется, что вы хотите понять, почему Артем так делал, а не иначе…
— Все верно. Продолжайте, — сказал я, испытывая, однако, некоторую неловкость: вот уж никак не ожидал, что Пузанев станет защищать Комкова! Судя по рассказам студентов, командир отряда относился к Комкову весьма недоверчиво… И вдруг — такой панегирик!
— Да я, собственно, кончил, — сказал Пузанев. — Если бы не эта авария… Никак не укладывается в голове. Да просто не верится — так все глупо получилось… — Пузанев усмехнулся, покачал головой: — Дорогой, помню, у Артема несколько раз срывалось с языка… — Он посмотрел на меня: — Точно не помню… Ну, что-то в этом роде: «Черт бы побрал батю! Что ему надо? Все есть». Батей он называл отца Таси, — нашел взглядом командир отряда понурившуюся Тасеньку. — Как-то неожиданно срывалось у Артема это — про батю… И вот — такая встреча. Прямо мистика… — Помолчал. — Да-а… Если бы не случилось этого… Аварии… Он бы, конечно, построил такой горно-химический комбинат — у нас в этом нет никаких сомнений. Два цеха сухой краски уже есть, лакокрасочный цех он бы пустил в этом году, а там остались бы кирпичный завод и фабрика облицовочной плитки — я хорошо знаком с его проектом. Понимаете, верхнегубинские руды в этом отношении настоящий клад: у них очень богатая гамма красок от золотисто-желтого цвета до густо-оранжевого. А при обжиге они приобретают красно-коричневый насыщенный цвет. И когда в сырье столько кремния — тут из сырья можно делать что угодно: и цветной кирпич, и плитку, и керамику. …Удивительно, как раньше никто в Верхней Губе не догадался до Артема. Все видели только руду — плохую, причем, по сути дела, бросовую. А на деле это первоклассное сырье для красок и керамики. Перспектива, знаете, такая, что у нас некоторые выпускники пожелали сюда ехать работать. Такой масштаб, такой размах…
Пузанев неожиданно замолчал. Покосился на свою соседку, на Тасю, и замолчал. И я понял: не выдержала-таки. Закрыла лицо руками, а плечи вздрагивают, словно кто хлыстом по ним. Где-то Вера Петровна приготовила мне успокоительного. Не мне, разумеется…
— Выпейте, Тася.
Конечно, вспомнила, как ее Артем по вечерам в качестве отдыха открывал эти самые перспективы.
Тася, всхлипывая и изо всех сил удерживая себя, выпила микстуру и жалобно посмотрела на меня:
— Извините…
— Ничего, ничего. Бывает.
Я вернулся к бумагам.
— М-да… Итак, руководители рудника вернулись из штаба стройотрядов в гостиницу и между ними произошел довольно бурный обмен мнениями. А потом они стали считать. И выяснилось в результате подсчетов, что у них нет другого пути, как пустить под договор со студентами все имевшиеся к тому времени деньги: остаток от ссуды плюс доход от продажи красок. Но и в этом случае до требуемых пятидесяти тысяч у них не хватает… — я нашел свои расчеты, — три тысячи сто восемьдесят три рубля. Правильно, Вениамин Вениаминович?
— Что-то около этого, — подтвердил Степанов.
— И тогда Комков сказал: «Убедился, Вениамин Вениаминович, как это сложно — заполучить студенческий отряд? Студенческое движение — это дело высшей политики, не надо быть скупердяем, дорогой Вениамин Вениаминович. Что эти три тысячи, раз мы имеем на ходу кричную установку? Через два месяца мы будем иметь все четыре тысячи. Ну а нагрянет вдруг ревизия… Врежут нам с тобой по выговору за нарушение финансовой дисциплины. Что — не переживем? Победителей, Вениамин Вениаминович, не судят». Так?
— Так, — подтвердил Степанов.
— М-да… Тут Комков рассчитал все точно. Знал, не убедись начальник рудника лично в штабе, как непросто заполучить студентов на стройку, даже при всем наполеонизме, вряд ли рискнул бы заключать договор на сумму, которой не располагал. А так… Загнал Комков начальника рудника в угол этим самым штабом. Подписал Степанов фиктивный договор — куда деваться?
— Почему фиктивный? — нерешительно возмутился Степанов. — Все законно…
— Да, Комков вас убедил, что все законно. Почти законно. Чуть-чуть фикции — на какие-то там три тысячи «с хвостиком». Какая любимая поговорка была у вашего главного инженера, Вениамин Вениаминович?
— Что выгодно народу, то суду не подлежит, — быстро откликнулся Степанов.
— Да-а… Удобный тезис — ничего не скажешь. Были ли у вас, Пузанев, какие-нибудь трудности в штабе, когда вы с Комковым переоформляли договор?
— Да никаких. Просто переиграли объект — и все.
— Великая вещь — авторитет! Пустяковое, казалось бы, дело — прикинуться простачком-дилетантом в штабе студенческих отрядов: изумление, негодование, пафос, цинический пессимизм… Полчаса фарса, а какой результат! «Цени, Вениамин Вениаминович, талант своего главного: с кровью вырвал отряд — тридцать шесть душ! А какие работники! Звери. По двенадцать часов в день грозятся работать. Теперь твоя забота: поднимай на стройку старичков, цех нам с тобой надо закончить осенью — нет другого у нас с тобой выхода. И студентами нам с тобой в этом случае не обойтись. Поднимай, Вениамин Вениаминович, на коммунистические субботники поселок!» Кстати, Пузанев, а почему вы были против ведомостей учета труда пенсионеров?
— По-моему, этот учет должен был вести сам рудник.
— Ага. А Комков в ответ на это заявил: «Ты что, очумел? Они же бесплатно вкалывают! На кой им твои десятки, когда у них за приработки горсовет поснимает пенсии! Не смеши публику, командир, а если вам уж так хочется очистить свою комсомольскую совесть — учитывайте труд пенсионеров сами. Только для чего? Деньги-то по договору рудник все равно все до копейки должен будет выплатить студентам…» Так, Пузанев?
— Да. Но я все же поставил этот вопрос на отрядном собрании. И мы решили: учитывать каждый отработанный пенсионерами час, а оплату труда пенсионеров приравнять к своей собственной. В конце же сезона, когда станет ясно, сколько заработали, — сделать полный расчет и выделить из отрядной суммы ту часть, которая по ведомостям приходится на труд пенсионеров. Мы не хотели присваивать чужие деньги.
— Ага. А когда вы об этом решении поставили в известность Комкова, тот пожал плечами: «Каждый сходит с ума по-своему. Я о вашем решении ничего не знаю и знать не хочу». Как вы на это прореагировали, Пузанев?
— Я спросил его: «А как мы передадим деньги пенсионерам?»
— А Комков ответил: «К вашему отряду прикреплен шофер Сердюк. Он, правда, не пенсионер, но пенсионеры, насколько мне известно, ему доверяют полностью. Вот с ним вы и решайте все ваши проблемы». Так?
— Так, — подтвердил Пузанев.
— Именно поэтому вы и включили Сердюка в ведомость пенсионеров?
— Но ведь он тоже работал по вечерам!
— Да, конечно. Так сколько вы получили на руки, Пузанев? Восемнадцать тысяч шестьсот семнадцать рублей?
— Да. Но на самом деле мы заработали двенадцать тысяч девятьсот семнадцать. А остальные…
— А остальные шесть тысяч семьсот рублей Сердюк-посредник вместе с ведомостями, где было зафиксировано, кто из пенсионеров и сколько заработал на студенческой стройке, принес и отдал Комкову. «Вот, студенты передали, — сказал он, передавая ему пакет. — Сказали: старикам раздать надо». — «Ага! — воскликнул Комков. — Отлично. Студенты — комсомольцы, народ честный. Сейчас мы разберемся, что они тут написали… Ого! Первым по ведомости идет Сердюк Тимофей Игнатьич… Триста сорок рублей! Неплохо, отец, подработал, совсем неплохо… Расписывайся!»
Расписался Сердюк в полном недоумении: «За что? Зарплата шла, получал… За что такие шалые деньги?» Комков угадал настроение хозяина: встал из-за стола, рассмеялся, похлопал по-приятельски по плечу. «Что, отец, денег не видел? Да какие это деньги! Ты раздели на два с половиной месяца: что получается? Меньше ста сорока рублей? Разве это деньги? Премия, отец, за сверхурочный труд. А меня вот, стервецы, обошли. А ведь я им, отец, вместо строймастера был — наравне вкалывал. Кирпич таскал! Обошли… Где справедливость отец, а? А между тем все правильно, все по закону: ты вот имеешь право получить за сверхурочные, поскольку труд у тебя во времени нормирован, а я, как главный инженер, такой привилегии лишен: у меня рабочий день по положению не нормирован. Сколько надо для дела — столько и вкалывай. Такова жизнь, отец. И не строй-ка кислую мину; если не знаешь, куда деть эти деньги — могу дать совет: дочка у тебя в невестах числится, дочка современная, сберкнижка за приданое вполне сойдет. Сойдет, отец?»
— Неправда, — услыхал я тихий протест.
Повернул голову к дивану… Конечно, молодая вдова отстаивает честь погибшего супруга.
— Неправда?
Я нашел в бумагах нужную — все у Комкова есть, аккуратный был человек!
— Вот. Так сказать, лично-семейная приходно-расходная смета главного инженера рудника Комкова. Сюда, в доходную часть, он вносил: зарплату, премии, почасовую оплату за лекции в техникуме… Ага! А вот и то, что нам надо: «340 (?), пост. лич. с. Т». «Т» — это вы, Тася, небольшой знак вопроса в скобках, надо полагать, относился не к самому факту взноса тестем на сберкнижку дочери, а размера суммы. Это тоже нужно было учесть — Сердюк мог внести несколько иную сумму. У вас была сберкнижка, Тася?
— Есть. Но…
— Сейчас там пусто. Я знаю. Но я не об этом хотел вас спросить. Сберкнижку вам завел муж? То есть тогда он был еще не мужем…
— Да, — тихо ответила Тася. И опять закрыла лицо руками.
— Так. А дня через три Сердюк напомнил: «Артем, а с деньгами для стариков как? Положено ведь…» — «Положено? — поразился Комков. — Ты, отец, не вздумай трепаться об этом «положено» — под такой подведешь монастырь своих пенсионеров!.. Мы со Степановым решили на эти деньги устроить для стариков банкет и купить подарки. Уловил, отец, наше решение? А твоя задача — установить потихоньку, что кому из пенсионеров нравится: транзисторный приемник, электробритва, библиотечка, пылесос и так далее. На этом уровне». — «Артем, — подумав, сказал Сердюк с недоумением. — Раз студенты мне за вечерние работы заплатили по сто сорок рублей за месяц, стало быть, и Никифору Трегубову нужно не меньше. И остальным, стало быть, не меньше. А ты им по электробритве?»
Комков расхохотался: «Вот финансист! Ты чего же, думаешь, мы со Степановым не умеем считать сами? Или ты думаешь, что старики будут расписываться в ведомости за большую сумму, чем им положено? Ты ведь расписался за триста сорок? А получил сколько? Столько же?» Сердюк из этого разговора ничего не понял, но последний аргумент — насчет его собственной росписи — убедил. Поверил Сердюк, что так и будет.
— Не может быть! — Это протестует Пузанев.
— Хотел бы я в это поверить сам… — Я нашел список пенсионеров, составленный отцом и сыном Трегубовыми. Показал. — Из этого списка врученных пенсионерам подарков по самой максимальной натяжке следует, что из шести тысяч трехсот шестидесяти рублей на банкет и подарки Комков израсходовал не больше четырех тысяч. А остальные две с лишним тысячи…
Я посмотрел на Пузанева. Его бледное, в белых нашлепках пластыря лицо исказила страдальческая гримаса. Я его понимал: недели две назад я и сам так думал — жулик Комков, какой мелкий жулик!
— Вы правы, Пузанев: эти две с лишним тысячи Комков не прикарманил. И тем не менее, к сожалению, эти «ничейные» деньги и стали началом причин и следствий, которые и привели в конечном итоге к дорожному происшествию на вокзальном шоссе. Как было дело, Вениамин Вениаминович?
— Да так… — поднялся с дивана Степанов, разводя руками. — Пришел Артем Владимирович ко мне однажды, принес полный отчет о банкете, о подарках и положил мне на стол вот эти деньги. Две тысячи триста с чем-то там. «А это, — говорит, — наше сальдо. Нужно оприходовать и держать на всякий пожарный случай». Ну что ж… Подумали мы с ним — деньги-то общественные! Значит, и надо их использовать в общественных целях. Вот и решили из этих средств основать, так сказать, «деловой фонд»: на всякие там представительские расходы и вообще на дела, которые требовали оплаты наличными, а через бухгалтерию такие расходы провести нельзя. Ну, скажем, вот надо было вызвать товарища Пузанева на рудник… Командировку ему ведь не выпишешь, не работник рудника! Так что, выходит, на наши, общественные, для пользы государства дела, товарищу Пузаневу нужно тратить личные сбережения? И так далее. Но боже упаси! — патетически воскликнул Степанов. — Все до копейки учитывалось!
— Вы правы. Что касается вашего «делового фонда», то учет по нему у Комкова был поставлен блестяще — вы правы: до последней копейки. И расходовался этот «деловой фонд» действительно, как бы это выразиться поточнее… Не в личных, не в корыстных интересах. Вы правы, Комков знал, что делал: этими деньгами он собирался компенсировать труд пенсионеров на новой стройке — цеха мумии. Путь был проторенный, проверенный, «состав» движется — только подталкивай! И Комков подталкивал: «Что нам даст, Вениамин Вениаминович, наш банк? Надо установить контакт с областной конторой Госбанка! Там народ богатый, есть соответствующие постановления о кредитовании доходных отраслей производства… Четыреста тысяч, я думаю, они нам на год дадут. Конечно, тут уж потребуется виза директора завода… А разве он против? Мы ведь заводу уже дали прибыль на триста тысяч рублей!»
Цех мумии был построен поистине в рекордный срок — за шесть месяцев, начиная от котлована и кончая пуском. И главная тяжесть, сооружение корпуса, опять легла на плечи студентов: на этот раз на стройке работали уже два отряда…
— Объединенный отряд, — поправил Пузанев.
— Правильно. Семьдесят человек. Да плюс около тридцати пенсионеров: плотники, слесари, электрики, сантехники. Пуск цеха мумии был большим событием в жизни горняцкого поселка, который «обрел землю под ногами», в жизни пенсионеров, для которых дирекция рудника устроила пышный банкет… Этот пир помнят в поселке до сих пор. Сколько дней продолжалось веселье?
— Два.
— Вы присутствовали на банкете всем отрядом? Все семьдесят человек?
— Нет. У нас в отряде была хорошая самодеятельность, вот эту бригаду дирекция рудника и пригласила — чтобы дать концерт пенсионерам…
— А сколько вы в этот раз передали через Сердюка для раздачи пенсионерам средств?
— Четыре тысячи семьсот, — ответил по памяти Пузанев, и ответил точно.
— М-да… Таким образом, «деловой фонд» главного инженера Комкова составил осенью прошлого года около семи тысяч рублей. Если из него вычесть полторы тысячи, пущенных на пышный банкет…
— А подарки? — перебил Пузанев. — Пенсионеры же получили и подарки!
— Все правильно. Но на этот раз подарки были оплачены по распоряжению директора завода из его фонда. Рудник принес заводу такой доход, что у директора, согласно положению, появился вполне приличный фонд материального поощрения. Вы об этом, конечно, не знали. Ну а директор завода, в свою очередь, не знал о «деловом фонде» Комкова. Вот так и получилось, что в распоряжении Комкова оказалось пять с половиной тысяч рублей…
Да, Пузанев, вы правы: Комков не был ни мерзавцем, ни тем более жуликом… Он был слишком умным для того, чтобы впутываться в сомнительные операции. Только в рамках закона. Тюремное заключение — это уж совсем «непроизводительная трата времени». Но деньги-то есть! И деньги причем немалые. Почему они должны лежать в сейфе начальника рудника без движения? Без применения? Их надо любым способом пустить в оборот, найти им наиболее эффективное применение — вот что все больше и больше занимало ум и сознание привыкшего все считать, все анализировать и во всем находить наилучший, наиболее рациональный способ достижения цели главного инженера рудника Комкова. Эти деньги не давали покоя Комкову не потому, что они вдруг оказались «ничейными», а потому, что лежали мертвым капиталом. Так, Вениамин Вениаминович?
— Так, — подтвердил с готовностью Степанов. — Меня эти деньги тоже беспокоили: лежат, понимаешь, вдруг пропадут… Пять с половиной тысяч ведь! Отвечай потом за них еще.
— Ага. И вот однажды… А может, вы продолжите, Вениамин Вениаминович?
— Пожалуйста, — поднялся с дивана Степанов. — Тут никакого секрета нет. Артем Владимирович несколько раз говорил, что эти деньги надо пустить в оборот. Но как их пустишь? И вот приходит он ко мне однажды и выкладывает хронометраж своего рабочего дня. Я-то сам никогда о своем дне не задумывался — куда время уходит? Работаю — ну и время, конечно, идет… А Артем Владимирович не таков: он все зафиксировал, все рассчитал…
— Вот этот хронометраж? — показал я лист, расчерченный от семи утра и до десяти вечера.
— Ага, — сказал Степанов. — Он самый. И вот, когда я пригляделся к этому листу, у меня аж, знаете, расстройство вышло: четыре часа мой главный инженер каждый день тратит на время в дороге. Я-то живу в станционном поселке, рядом, можно сказать, с рудничным управлением, да и весь день в основном провожу в кабинете — управляю хозяйством. А Артем Владимирович — утром полчаса от дому до конторы, потом еще полчаса до фабрики, потом в Зорянку сгонять, на карьеры — еще полчаса… Ну и так далее. «Как же ты так? — говорю ему с укоризной. — Ты же главный инженер, должен свое время рабочее беречь, а ты вон все ходишь да ходишь…» — «А у меня ноги длинные, — отвечает. — Привык». — «Э, нет, дорогой, — говорю я. — Это совсем уж непроизводительно ты тратишь время. Давай-ка решать для тебя транспортную проблему…» Ну и стали мы искать решение этой самой транспортной проблемы…
— И нашли. — Я показал еще один листок: это уже был финансовый расчет личного бюджета главного инженера, рассчитанный на пять лет вперед… — Скажите, вот в этом расчете учитывалась уже персональная ставка главного инженера? Двести шестьдесят рублей в месяц?
— Да, — подтвердил, вздохнув, Степанов. — А вот выбить-то я ему эту ставку и не смог.
— И что выходило из этой сметы личного бюджета главного инженера?
— А что? Там же видно, — развел руками Степанов. — За пять лет Артем Владимирович вполне возвращал в «деловой фонд» всю аккредитованную на транспорт сумму.
— А кто же все-таки предложил приобрести на деньги из «делового фонда» легковую автомашину? Вы или Комков?
— Конечно, я, — даже с обидой в голосе сказал Степанов. — Это ж каждый, ознакомившись с расчетами… Вот с этими, что у вас в руках. Ясно же, что наиболее рациональный путь решения транспортной проблемы — взять… Дать, вернее, Артему Владимировичу в кредит четыре-тысячи, а тысяча у него была своя.
— На вашей сберкнижке, Тася, — повернулся я к Тасеньке, потихоньку всхлипывающей в углу дивана, и та подтвердила кивком: да, на ее. Отца деньги, Сердюка.
— Продолжайте, Вениамин Вениаминович.
— Так что продолжать… Выпросил у дирекции «Москвича»… Так он все бы вернул! Неужели вы сомневаетесь? — только сейчас, очевидно, сообразив, к чему я клоню, поразился Степанов. — Артем Владимирович… Да вы что: это же честнейший человек! Он все учитывал до копейки! И уже начал возвращать кредит. Если б не это… не эта… А! — с горечью махнул рукой Степанов. — Так все плохо получилось. Зачем я ему купил машину? Сам виноват.
М-да. Погиб главный инженер рудника, конечно, глупо.
— Ну что ж, рассмотрим последний акт драмы…
У меня вместо «драмы» едва не сорвалось «спектакль». Но это по отношению к Комкову было бы совсем уж несправедливо — в конце концов римляне правы: о мертвых следует говорить хорошее. А в данном случае правы даже дважды: можно ли назвать преступлением действия человека, который руководствуется принципом «салус попули»[24]?
— Два пути было у главного инженера рудника Комкова — как развивать дальше свое детище: обычный, общепринятый для государственной промышленности, с финансированием и под контролем Стройбанка или… Или продолжать стройку прежним, «диким», как окрестили студенты, способом.
Но что означал для Комкова первый путь? Разместить заказ на проект кирпичного завода в проектном бюро или в институте — раз; добиться утверждения проекта в тресте Уралчермет — два; утвердить проект в министерстве — три; в Госплане — четыре, в Совете Министров республики — пять. Лишь после этого кирпичный завод Верхнегубинского горно-химического комбината, как именовал Комков свое детище в бумагах личного пользования, мог попасть в «титульный список» новостроек, что, в свою очередь, означало, что Госснаб примет к исполнению заказ на стройматериалы и оборудование для завода, а трест Уралчерметстрой включит Верхнегубинский завод цветного кирпича в число пусковых объектов. И займет вся эта процедура включения стройки в титульный список… Вениамин Вениаминович, вы прикидывали с Комковым сроки?
— Конечно, конечно, — торопливо откликнулся Степанов, даже встать попытался. — Ну, мы с Артемом Владимировичем считали, что проектирование и утверждение займет примерно с полгода. Летом, считали, можно будет начать основные работы — фундамент и все такое.
— Проект вам утвердили?
— Трест утвердил. Министерство тоже вроде утвердило… — не очень уверенно ответил Степанов, вздохнул и объяснил: — Я, знаете, больше занимался действующим производством. А перспектива — это дело Артема Владимировича. Конечно, он обо всем меня информировал…
Степанов развел руками: извините, мол, запамятовал.
— Я вам помогу. Министерство действительно проект вашего завода рассматривало. Но не утвердило, а направило на экспертизу в Госплан РСФСР: насколько стройка целесообразна с точки зрения народного хозяйства, в какие сроки и когда можно и нужно строить. Вас так информировал Комков?
— Да, да, — поспешно согласился Степанов. — Знаете, столько событий… Извините.
— Итак, — продолжал я, пробежав взглядом свои записи, — к новому году Комков твердо знал, что если он не предпримет экстраординарных мер, то завод цветного кирпича в «титульный список» не попадет. Или попадет через год-два. Да плюс еще год-два будет идти строительство. И это в то время, как «диким» способом он за лето вводил по цеху! Правда, кирпичный завод — это не цех… Какое вы получили в начале февраля письмо от Комкова? О чем? — повернулся я к Пузаневу.
— Спрашивал, не хотим ли мы поработать на «нулевом цикле».
— Вот вам и смешанный способ… Нет, не хотел Комков ждать три-четыре года. Для другого, возможно, это было вполне естественно — ждать решения вышестоящих органов. Но только не для Комкова. Комков из породы победителей, для него ожидание — уже поражение! И раз так не получается, раз нормальный способ очень долог, то… Есть ведь еще и второй путь!
— Какой второй? — не вытерпел-таки Степанов. — Не было никакого второго пути. Только один — через Стройбанк.
— Да, Вениамин Вениаминович, для вас действительно второго пути не было. Ваш личный архив ограничивается материалами по фабрике сухих красок, как вы называете цехи охры и мумии. А вот в архиве Комкова материалов намного больше…
Я порылся в своей папке, нашел выписку из пояснительной записки Комкова и зачитал:
— «Вариант «Б». Смешанный. Нулевой цикл — 25 тысяч рублей. Хозспособ…» Вам понятно, что означает — «хозспособ»?
— Да, но я… — растерянно проговорил Степанов.
— Вы об этом варианте узнали лишь утром — в день аварии. Из телефонного разговора с Комковым, когда он вам сообщил, что проект кирпичного завода через Стройбанк не прошел. «Может быть, стоит подумать над таким вариантом, — сказал вам Комков, — начнем хозспособом, создадим задел, а закончит стройку трест Уралчерметстрой.
— О смешанном варианте речи вроде бы не было, — вмешался Пузанев. Нет, не верит!
— А письмо, которое вы получили в начале февраля? Стройбанк проект кирпичного завода и не должен был пропустить — Комков это знал отлично. А вот почему он водил за нос начальника рудника… Вариант «Б», смешанный, как назвал его Комков, был им лично разработан еще в декабре прошлого года. По этому варианту первые два этапа — «нулевой цикл» и стены — должны были возводиться «диким» способом.
— Не может быть… — выдохнул пораженный Степанов.
— К сожалению, может. Опять «дикая» стройка, или «хозспособ», как он предпочитал именовать сей метод. И опять, разумеется, с привлечением пенсионеров.
— Но почему? Зачем ему это? — недоумевал Степанов. — Почему он скрывал от меня этот смешанный вариант?
— Не только от вас. От всех. А почему… Можно сделать три предположения: во-первых, надеялся, что пускать этот вариант «Б» в дело не придется, так как к лету стройка уже успеет войти в «титульный список». Маловероятно? Да, пожалуй. Не такой уж он наивный, главный инженер Комков. Боялся отрицательного отношения к этой идее смешанного строительства со стороны начальника рудника? Как вы думаете, Вениамин Вениаминович?
Степанов посмотрел на меня с недоумением:
— Зачем ему меня бояться? Мы с ним всегда были одного мнения. У нас разногласий, не существовало.
— Да, вы правы. Тогда остается третье объяснение: сам боялся. За себя боялся. За свое будущее. Странно? Опять не похоже на Комкова? Две ревизии по цехам охры и мумии — все в полном ажуре, способ испытанный… Тася, когда вы заметили, что ваш отец резко изменился? По отношению к Комкову?
Тася ответила не сразу — пришлось прийти на помощь.
— Когда он стал выпивать?
— Не помню точно… С прошлого лета, наверное.
— Пожалуй, даже раньше. Когда понял, что Комков не рассчитывается с пенсионерами полностью. И совсем потерял голову Сердюк, когда узнал, что квартирант купил автомашину. Подвыпив крепко, решил объясниться начистоту: «На какие деньги, Артем? Стариковские?» — «Деловой фонд» кредитовал, батя, — посмеивался Комков. — Экономисты подсчитали, что главный инженер рудника каждый день совершенно нерационально затрачивает четыре часа на преодоление пространства. Отсюда задача: каким образом уменьшить «пространственные» расходы главного инженера рудника, чтобы он повысил коэффициент полезного действия своего рабочего времени? Вот тебе и решение задачи», — похлопал Комков по ярко-красному кузову «Москвича. — «На чужие, значит, деньги купил, — наливался гневом Сердюк. — Прикарманил…» — «Чудак, отец, — продолжал посмеиваться Комков. — Все делается для пользы общественной. Неужели ты думаешь, что я не понимаю, как и что надо делать, чтобы от этого получило выгоду государство?»
Нет, этого Сердюк не понимал решительно. Но зато понимал другое: захребетником живет квартирант, на чужие деньги свое счастье норовит построить. И ведь самого Сердюка в это дело втравил… Семьсот рублей за два лета, а за что? Ну, вечерами, верно, крутил баранку — обслуживал студентов. Так за день, выходит, зарабатывал меньше, чем за три-четыре часа вечерних? «Вот она — его бухгалтерия: мы — вам, вы — нам. Нашим — вашим…» Все больше угрюмел и наливался яростью Сердюк, а выпив, вновь пытался усовестить квартиранта-умника: «Не по-людски живешь, не по-людски… Верни, говорю, старикам заработанное!»
«Да ты что, батя? — теперь уже не на шутку удивлялся Комков. — Ты чего звереешь? О каких ты деньгах все время талдычишь? Заявить на меня решил, что ли?» — «Да не мешало бы на тебя заявить, — с вызовом отвечал Сердюк. — Стоишь того…» — «Помилуй бог, о чем ты? Одумайся! Чего ты себе вбил в голову? Ночами даже сниться стал. Проснусь, а такое чувство, что ты, батя, крадешься по дому с топором. Ко мне крадешься. Нелепо, батя, опомнись!» Так вам муж рассказывал, Тася?
Молчит Тася. Закрыла лицо руками… Значит, так и было.
— А теперь представим себе, что Сердюк узнает о варианте «Б». Узнает, что Комков, которого без памяти любит его дочь Тасенька, — Комков, который уже официально сделал дочери предложение, вновь затевает «дикую» стройку!.. Вот, возможно и не признаваясь сам себе в этом, кого боялся главный инженер Комков: своего будущего тестя. Недаром ведь его ночами преследовало это кошмарное видение — как Сердюк с топором крадется по дому. Вот почему Комков и хранил вариант «Б» от всех в тайне буквально до самого последнего часа.
— Опять с пенсионерами?
Пузанев. Удивлен. Все еще удивляется.
— Да, опять с участием пенсионеров. Не логично? Непохоже на Комкова? Заверил и вас, и Степанова, и Сердюка… Самого себя заверил — баста! Хватит путаться с бесплатным трудом — так и до тюрьмы легко докатиться. И вот… А вы, Пузанев, не задумывались, почему Стройбанк вам завернул проект?
— Ну, придрались к поставщикам…
В голосе командира некоторая растерянность.
— Только и всего? А вот что показал сам управляющий… — Я нашел выписку из протокола показаний управляющего Верхнегубинским отделением Стройбанка. — Вот что он рассказал: «Меня удивило, что рудник представил нам фактически голый проект: ни заключения Госплана, ни разнарядки поставщиков оборудования…» Вам, Пузанев, не пришло в голову, что придирки, как вы говорите, Стройбанка, это, учитывая способность Комкова предусмотреть любую мелочь, — как-то не логично? Ведь речь идет не о пустяках! Двести наименований основного оборудования!
Пузанев подумал и отрицательно покачал головой: нет, не пришло. Слишком велик был гипноз главного инженера, его авторитета. На это Комков, видимо, и рассчитывал.
— Зачем он к вам приезжал? За несколько дней до аварии…
— Ну, видите… Мы уже настроились летом работать в Верхней Губе, нашу заявку уже утвердил областной штаб… А Артем заявил, что объект нам, возможно, придется переиграть. Что скорее всего стройку завода придется отложить…
— Он предложил вам работать хозспособом?
— Нет, наоборот. Он сказал, что на днях, дня через два, он поедет рассматривать проект в Стройбанке и там, возможно, появятся другие варианты…
— И поэтому просил вас приехать в Верхнюю Губу? Чтобы вы сразу рассмотрели варианты Стройбанка? Что можно строить?
— Да. Именно так.
— Пригласил… Нет, не для этого он пригласил вас приехать в Верхнюю Губу. Что вы лотом будете работать на «нулевом цикле» кирпичного завода — он не сомневался. Но он хотел, чтобы вы лично убедились, как это сложно и трудно — строить обычным способом, по нарядам, по утвержденному проекту. Вспомните, Пузанев, с чего началось: точно таким же способом в свое время Комков убедил Степанова в том, как трудно, чертовски трудно! привлечь для строительства студенческий отряд, и сумел заставить Степанова проявить личную, так сказать, инициативу провести в жизнь его, комковскую, идею. Метод, к сожалению, и на этот раз был прежним: показать наглядно, в личном присутствии, что со Стройбанком ничего не получается, и поставить вас таким образом перед дилеммой — строить на прежних началах, «диким» способом или… Трудно вам было переиграть объект?
— Да не столько трудно, сколько неприятно: сами подали заявку в штаб, заявку приняли… Неприятно.
— Все было рассчитано точно: Степанов, узнав, что Стройбанк не пропустит проект, немедленно предложит «хозспособ», а вы, Пузанев, в свою очередь, под давлением сложившихся обстоятельств, на него согласитесь. Так?
— Да… — выдавил из себя Пузанев, только теперь, видимо, понявший, какую двойную игру вел с ним Комков.
— Вы, Пузанев, конечно, не знали, что приехали в Верхнюю Губу в весьма знаменательный день для Комкова, — в день необъявленной свадьбы. Так уж получилось, что терпение у невесты кончилось и жених уступил: зарегистрировались тайно от родителей. И вы, конечно, не могли подумать, что в этом тайном браке вы, Пузанев, тоже сыграли известную роль: Комкову нужен был повод посидеть с вами за праздничным столом, вывести вас на откровенный разговор. Он все время ощущал в вас потенциального противника, а ему было крайне важно выяснить, что же вы лично, его старый товарищ, отлично знающий все или почти все детали финансовых операций по «дикой» стройке, думаете о нем самом и о сложившейся ситуации — как строить завод. Он, Комков, должен был точно увериться, что вы, Пузанев, завтра будете проводить в жизнь его, навязанный им вариант «дикой» стройки кирпичного завода, — проводить тонко, умело! Он, Комков, сделал все необходимое — полностью подготовил очередной фарс, который должен был убедить вас, Пузанев, в том, что вопреки… — понимаете, вопреки мнению самого Комкова! — строить все же нужно прежним, самстроевским методом. С привлечением пенсионеров…
— Но для чего? Для чего все это нужно было Артему Владимировичу? — воскликнул с недоумением, даже с возмущением Степанов.
— Ну, во-первых, хотел таким образом застраховать себя от любых неожиданностей: исполнитель всегда ведь отвечает меньше инициаторов. А во-вторых… «деловой фонд» потрачен на машину, в сейфе-то пусто! А если опять потребуется кредит? Впрочем, это лишь одно из объяснений, почему он так усиленно протаскивал вариант «дикой» стройки. Не надо, разумеется, сбрасывать со счетов и самолюбие: раз решил построить горно-химический комбинат — значит, строить без перерывов. А тут… Жди год, жди два, да вдруг еще эксперты из Госплана проект вообще «заморозят»… Все предусмотрел Комков. Все. За исключением одного: что произойдет, если о «дикой» стройке узнает Сердюк. Впрочем… Вспомните, Пузанев, кого Комков поминал вперемежку с чертом и дьяволом, когда ехали из Стройбанка на рудник?
— Сердюка, — ответил, посмотрев на меня с удивлением, Пузанев.
— И вам тоже не пришло в голову, что это опять-таки не логично: какое отношение шофер Сердюк имеет к провалу в Стройбанке?
— Нет, — отрицательно покачал головой Пузанев. — Я думал, Артем разряжается от злости…
— Все правильно. Только не в злости дело. Чего Комкову злиться на Стройбанк, если он абсолютно уверен, что проект не пройдет? В голове у него не Стройбанк сидел, а Сердюк. Сердюк, крадущийся с топором…
И одного не смог предвидеть гениальный Комков. Не знал он, что Тася, под большим, разумеется, секретом, рассказала все же отцу, что они зарегистрировались. А отсюда и вторая ошибка Комкова: если Сердюк раньше всячески восстанавливал себя против Комкова, то теперь, когда квартирант стал зятем, в душе старого шофера произошла целая революция: ненависть сменилась паническим страхом — сгинет, пропадет зять со своей «дикой» стройкой, посадят в тюрьму, как пить дать…
Пузанев смотрел на меня ошеломленно. Все лицо его, и без того бледное, а теперь, как говорится, бледнее самой смерти, покрыла испарина. Вот когда он наконец прозрел, командир Пузанев. А Степанов? Очаровательная наивность! Ничего не понял…
С минуту в кабинете главврача висела тяжелая, гнетущая тишина. Только Тася давилась слезами, но было такое впечатление, что она от смеха закрыла рот руками…
В кабинете главврача мы остались вдвоем: я и… майор.
— Не могу привыкнуть к вашему новому званию, Анатолий Федорович.
Майор встал, прошелся по кабинету, опустив в задумчивости голову, подошел к окну, постоял, заложив руки за спину…
— И все-таки не пойму, — сказал, — зачем Комкову в третий раз понадобилось испытывать судьбу? Ведь умный же был парень… Игрок?
— Не думаю. Меня этот вопрос тоже долго мучил. Но, кажется, я нашел разгадку. Видите ли, Анатолий Федорович, он уже успел войти во вкус новой жизни.
— Какой?
— Жизни в кредит, я бы сказал.
— Вы имеете в виду автомашину?
— Не только.
Майор посмотрел на меня задумчиво…
— Кажется, я понимаю. Такой молодой, ни в чем не сомневающийся… Главный инженер в кредит?
— Вот именно! — обрадовался я — какой, однако, умница этот майор! Сообразил… — Я думаю, что Комков даже и это понимал или ощущал, точнее: все, что он имел — и должность, и машина, и сама фабрика красок, — все это Комкову как бы выдано в аванс. В кредит. Разве не могло у него быть такого чувства? Ведь ему было всего двадцать четыре года!
Майор кивнул: понятно.
— И еще одно обстоятельство. Он привык себя чувствовать победителем. Даже Пузанева, своего, как он чувствовал, скрытого противника, и то заставил поверить в себя, в свою исключительность. И только два человека упорно считали его отнюдь не тем, кем он так страстно хотел быть.
— Сердюки?
— Да, Анатолий Федорович. Доведись до другого… Ну, обругал бы, переехал бы со своей Тасенькой на другую квартиру… Но для Комкова это было бы равнозначно поражению! Можно только догадываться, как он, Комков, главный инженер, баловень судьбы, как говорили о нем вокруг, талант и гений, как он сам о себе думал, воспринимал это глухое ежедневное сопротивление, неприязнь, исходившие от Сердюков.
— Бессилие?
— Да, Анатолий Федорович. Бессилие. А бессилие, как известно, порождает неуверенность. И даже неверие в себя.
Майор кивнул в знак согласия, подумал и спросил:
— А можно мне задать несколько вопросов шоферу?
— Сердюку? — уточнил я — как давно ждал я от него этого вопроса! Если быть честным, то именно ради этой фразы, ради встречи начальника ГАИ и шофера, в котором он до сих пор видел только злостного нарушителя правил движения, я и затеял всю эту изнурительную «очную ставку».
— Понимаете, Анатолий Федорович, мне… Как бы это вам понятней объяснить? Я вам такого разрешения дать уже не могу.
— Почему? — удивился майор.
— Потому что мне самому такое разрешение может дать сейчас только прокурор области.
Майор посмотрел на меня задумчиво… Пан или пропал? Неужели все труды прахом? А так старался, товарищ Зайцев, так старался…
— Понятно, — сказал майор. — Я позвоню Буркову.
И минут через двадцать мы были с ним в следственном изоляторе.
Сердюк был еще в своей одежде, но отпечаток заключения уже лежал на нем плотно, зримо, словно загар.
— Здравствуйте, Тимофей Игнатьич, — кивнул я ему.
Майор тоже кивнул. Но промолчал.
— У нас тут, Тимофей Игнатьич, возникли некоторые сомнения, — начал я, не зная толком, как подготовить Сердюка к откровенным ответам. — Мы бы хотели их рассеять с вашей помощью. Дело уже в суде… Любопытство, можно сказать, Тимофей Игнатьич.
Сердюк выслушал меня, глядя в пол.
— Скажите, Сердюк, — начал майор, — от кого вы узнали, что стройка опять будет «дикой»?
Сердюк поднял взгляд, посмотрел сначала на меня, потом на майора…
— От Степанова.
— Так, — кивнул майор. — Вы приехали подписывать путевой лист к нему, пожаловались на отказавшую систему обогрева… Степанов отмахнулся от вас, подписал путевой лист… С кем он в это время разговаривал по телефону?
— С Комковым, — неохотно ответил Сердюк.
— Значит, вы в этот момент и угнали, что Стройбанк проект кирпичного завода не пропустил… — сказал майор. — Вам надо было ехать за рудой в Зорянку?
— Да.
— А вы куда поехали? Почему вы оказались на вокзальном шоссе?
На этот вопрос Сердюк отвечать отказался.
Мы поднялись наверх, в кабинет начальника ГАИ.
Майор прошелся по кабинету, вернулся к своему столу…
— Что требуется от автоинспекции? — официальным тоном спросил он.
— Поставить следственный эксперимент.
Майор посмотрел на меня в удивлении.
— Но ведь вы можете нам приказать!
— Не могу, Анатолий Федорович. Я вам объяснял — дело уже закончено. И потом… Разве вы не понимаете, что в этом случае я должен возбудить дело против вашего подчиненного? А он, как мы оба убеждены, этого совершенно не заслуживает.
— Так, — сказал майор. Подошел к карте города, висевшей сбоку от стола, и нашел на вокзальном шоссе красную точку с пометкой «24.II.70».
— Красная точка — авария «с похоронкой»? — спросил я, только теперь разглядев, как густо усыпаны улицы, и особенно это вокзальное шоссе, разноцветными точками.
— Да, — кивнул майор. — Итак, еще раз уточним ситуацию происшествия. Получив от Степанова путевой лист с предписанием на перевозку руды из Зорянки к фабрике, Сердюк в десять часов с минутой-двумя выехал в этом направлении… — Карандаш майора заскользил по дороге мимо карьера, в объезд цеха охры. — Одновременно, получив в Стройбанке отказ, Комков с Пузаневым и бухгалтером рудника выехали к Степанову… — Карандаш майора из центра города заскользил по улицам к вокзальному шоссе. — Путь на рудник у Комкова был один — через станционный поселок. Он его миновал примерно в десять двадцать…
Майор задумался.
— Да, — сказал он спустя минуту. — Сердюк никак не должен был оказаться на вокзальном шоссе.
— Меня, Анатолий Федорович, тоже мучил этот вопрос: как Сердюк мог оказаться на вокзальном шоссе. Ведь Нечитайло дежурил вот здесь, — нашел я развилку у последних городских домов. — И Сердюк проехал мимо него!
— Ну, это-то понятно, — махнул карандашом майор. — Там, за большим карьером, есть полевая дорога — КрАЗ пройдет по ней и зимой. А дальше, — заскользил карандаш майора по карте, — через Заречье, плотину… Это-то понятно. Непонятно, во-первых, почему, если уж он, Сердюк, решил завернуть в станционный поселок, надо было давать такой круг, а во-вторых… Не сходится!
— На второй вопрос я вам отвечу, Анатолий Федорович, — понял я, что мучает майора. — После Стройбанка они — Комков, Пузанев и Коваленкова — зашли выпить по чашке кофе… Вот здесь, — нашел я на карте квартал, где был расположен кафетерий.
Майор прикинул, подумал и кивнул в знак согласия:
— Тогда арифметическая задачка о двух транспортных средствах, вышедших одновременно из разных пунктов и встретившихся на вокзальном шоссе, решена вами правильно… Но почему Сердюк не поехал прямо через станционный поселок?
— А я думал, на этот вопрос ответите мне вы, Анатолий Федорович.
Майор посмотрел на меня с удивлением, повернулся к карте…
— Я могу вам лишь подсказать ответ еще одной транспортной задачки. Чтобы дорожное происшествие произошло вот здесь, — ткнул он карандашом в красную точку на вокзальном шоссе, — Сердюк должен был принять решение… — Карандаш взметнулся вверх, к развилке дорог — на Зорянку и полевой, карьерной. — Примерно вот здесь.
Я был рад. Я был страшно рад! Три недели шаг за шагом, без конца ошибаясь, путаясь, я решал эти две проклятые транспортные задачки, которые майор, поняв наконец, в чем суть дорожного происшествия на вокзальном шоссе двадцать четвертого февраля, решил в пять минут. Какой молодец!
Майор посмотрел на меня, потер задумчиво переносицу…
— Значит, это была не авария, а… предумышленное действие?
— Да, Анатолий Федорович. То есть, — поправился я в следующее мгновение, — не совсем так. Но я и сам сначала решил, что статья сто третья…[25]
— Ну и что изменится? — уставился на меня майор. — Если память не изменяет, по сто третьей те же десять…[26]
— А почему в этом случае Сердюк поехал таранить своего зятя не сразу? Не от рудоуправления? — перебил я майора. — Вы же только что решили задачу о двух транспортных средствах… Он же по пути в Зорянку принял решение! Внезапно, понимаете?
— Не совсем, — признался майор. — Я не очень твердо знаю весь кодекс… Главным образом десятую главу[27], — усмехнулся он. — Но… есть статья о внезапно принятом решении?
— Ага. Сто четвертая[28].
— А что по сто четвертой? — впился в меня взглядом майор.
— До пяти лет или исправительные работы до одного года.
— Да-а… Имеет, конечно, смысл бороться, — протянул майор.
— Не получится, Анатолий Федорович.
— Почему?
— А потому, что сто четвертая предполагает внезапность действия, как реакцию на оскорбление, угрозу или что-то в этом роде. А у нас с вами от момента принятия Сердюком решения до аварий… Сколько минут ехал он от развилки до встречи с Комковым?
Майор повернулся к карте, подумал и ответил довольно уверенно:
— Двенадцать-четырнадцать минут.
— Вот видите… Какое же это мгновенное действие! Ни один суд, за исключением, возможно, Верховного, не рискнет квалифицировать сие дело сто четвертой. Чистая сто третья! Да еще в сочетании со второй частью двести одиннадцатой… Десять лет верные.
— Так что вы от меня тогда хотите? — удивился, даже рассердился майор.
— А вот в сочетании со сто шестой…
— А это что за статья?
— Неосторожное убийство, Анатолий Федорович.
— Ничего не понимаю… Объясните, пожалуйста, толком, — потребовал майор.
И я стал объяснять:
— Я тоже ничего не мог понять: раз Сердюк выехал в Зорянку, а потом повернул навстречу Комкову, значит, совершенно ясно, что он принял решение встретиться с Комковым…
— Остановить, вы хотите сказать? — перебил майор.
— Я сначала тоже так думал: ненависть Сердюка… Допустим, что им двигала именно ненависть, она заставила бы его любой ценой остановить Комкова, в третий раз затеявшего «дикую» стройку. Все ясно, логично: сто третья плюс вторая часть двести одиннадцатой. Но вы, Анатолий Федорович, упускаете одну немаловажную деталь — а я ведь обращал ваше внимание на эту деталь. На «очной ставке»…
Майор нахмурился.
— Вы имеете в виду внезапную женитьбу Комкова на дочери Сердюка?
— Вот именно! Мог ли в этой ситуации, отлично зная, как дочь любит Комкова, он, Тимофей Игнатьич Сердюк, таранить машину зятя? Нет, Анатолий Федорович, с того момента, как Сердюк повернул свою машину навстречу красному «Москвичу», им двигала не ненависть…
Майор кивнул: да, пожалуй.
— И все же Сердюк хотел остановить «Москвич», — сказал он, подумав.
— Вот! — едва не подскочил я на стуле. — Вот в чем собака зарыта. — Он хотел о с т а н о в и т ь… И не больше. Он же прекрасный шофер: тридцать пять лет за рулем. Как ваши инспекторы останавливают нарушителей?
— Прижимают к бровке… В кювет загоняют, — сказал майор, размышляя о чем-то своем. И вдруг усмехнулся: — Вот в чем дело! Конечно, он не видел Нечитайлу… Но почему же все-таки произошла авария?
— А вы разве не догадываетесь?
— Комков? Вот оно что… Комков против Комкова… — протянул майор.
— Да. Комков против Комкова, Анатолий Федорович. Раздвоение личности у любого человека не проходит бесследно. А тем более у такого «победителя». Сначала, конечно, был Сердюк против Комкова… И это Комков знал твердо. Не знал Комков только одного: женившись на Тасеньке, он и в самом деле добился самой крупной, возможно, в своей жизни победы — он победил Сердюка! Не хватило прозорливости гениальному главному инженеру на этот раз. Чуть-чуть не хватило. И вот… Помните, что Комков сказал в самый последний миг перед столкновением? «Это он». «Он» — еще позавчерашний, ненавидевший его, Комкова, Сердюк. Но позавчерашний, а не сегодняшний — вот в чем дело, Анатолий Федорович. И не Сердюк, а сам Комков… Сам себе вынес приговор: «Это он».
— Значит, подставил?
— А вот на этот вопрос ответ я надеюсь получить от вас, Анатолий Федорович.
— И какой же мы должны ожидать результат от эксперимента?
Майор стоял ко мне спиной и внимательно изучал карту, испещренную разноцветными точками: синяя — сбит человек, зеленая — тяжелое ранение, красная… А ведь рядом с красной точкой на вокзальном шоссе (как я не заметил раньше!) еще и две зеленые.
— Вы должны доказать, что Сердюк Нечитайлу не видел и не мог при данной дорожной ситуации видеть никак.
Несколько секунд он внимательно изучал мою физиономию. Потом сказал:
— Если Сердюк в точности повторит свой маршрут…
— Тогда о Нечитайле на суде он даже и не заикнется.
Майор подумал:
— Хорошо. Сколько вы мне дадите времени на подготовку эксперимента?
— Суд, я думаю, состоится недели через две — не раньше. Недели две хватит?
Майор кивнул.
— Значит, инициативу должна проявить автоинспекция? — усмехнулся он. — Реабилитация младшего лейтенанта Нечитайло?
— Зачем? Эту инициативу может проявить и адвокат Сердюка.
— Да, это было бы лучше, — согласился майор, протягивая мне руку.
— Но это еще не все, — улыбнулся я, пряча свою руку за спину. — И не самое главное, товарищ начальник автоинспекции.
— Вот как? — Майор был явно обескуражен. — А что еще?
— Вот, ознакомьтесь, — достал я и протянул, раскрыв в нужном месте, Уголовно-процессуальный кодекс. — Статья сто восемьдесят третья, Анатолий Федорович.
Он взял кодекс, нашел нужное место…
«Производство следственного эксперимента допускается при условии, если при этом не унижается достоинство и честь участвующих в нем лиц и окружающих и не создается опасности для их здоровья…»
Вернул мне книгу, усмехнулся.
— М-да… Ну, насчет безопасности мы, разумеется, позаботимся. А вот насчет остального…
— Придется убеждать суд, Анатолий Федорович.
— Придется, — согласился майор. И вновь, протягивая руку: — Жаль, что вы эту «очную ставку» не записали на магнитную ленту. Для суда. Я вам позвоню, когда мы будем готовы.
«Очная ставка» меня вымотала так, что ни работать, ни есть… Пошел пешком. Мимо заводоуправления, мимо гастронома, возле которого торчал такой знакомый желто-синий мотоцикл… Чуть даже не прошел мимо родной прокуратуры.
— Здравствуйте, Валентин Александрович.
— Ба! Объявился!
Мой младший коллега объявился — Алеша Никонов. Молодой, жизнерадостный, с ямочками на щеках… Сплошное обаяние!
— Вам, Валентин Александрович, жена звонила.
— Жена?!
Так, господа присяжные, можно и инфаркт схватить…
— Я тоже удивился, — с сияющей улыбкой сообщил мой коллега. — Такой убежденный холостяк, и вдруг — жена.
Несколько мгновений у меня все же копошились сомнения… Фантастические сомнения! Эксиква партэ аэстатис…[29] Но мой младший коллега во воем любит точность:
— Андрей Всеволодович разговаривал с вашей женой.
— Ах, Андрей Всеволодович!..
Вечером я все же не вытерпел — спросил у Маши:
— Ты звонила в прокуратуру?
Она прикусила верхнюю губу — это у нее признак вины.
— Да знаешь, Валя, когда большая перемена, пятнадцать минут, ходишь по коридору как неприкаянная, всякие мысли одолевают, а тут телефон под рукой… — зачастила Маша без пауз, глотая окончания слов. — А что в прокуратуре говорят… — покраснела Маша. — О нас с тобой…
— О чем ты, Маша? — пришел я на помощь. — О том, что я переехал к вам? Конечно, все знают.
Но как она чутко улавливает малейшую фальшь! Вспыхнула, круто повернулась… Ушел-таки от ответа. От ответственности ушел… Эх ты, товарищ Зайцев! Сколько ты еще будешь лукавить? Самого себя водить за нос… Впервые в жизни появился настоящий дом, где тебя ждут, где тебе самому так хорошо… И кому ты еще нужен, кроме этих двух людей, видящих в тебе свет в окошке? Что у тебя есть еще в жизни кроме них? Ничего. Работа — это, конечно, работа… А дом — все-таки дом. И права, конечно, Маша — тысячу раз права, когда хочет внести полную ясность в наши отношения. В конце концов у нее в школе этот вопрос о «мужчине в доме» тоже у всех на языке — понять ее можно. Да и любит она — вот в чем штука…
Мы сражались с Сашкой в шахматы, но голова моя была занята совсем другим, и я совершенно честно проиграл Сашке подряд две партии. И когда ликующий и счастливый Сашка был прогнан матерью спать, я вдруг неожиданно для самого себя (откуда взялась храбрость?) сказал:
— Знаешь, Маша, я, кажется, впервые в жизни почувствовал отвращение к вечерней работе. Как стрелки дойдут до шести — так вся работа из головы долой. Домой хочется. И дома мне с вами чертовски хорошо. Понимаешь, всю жизнь я как-то провел на перекладных — в ожидании лучшего. Сначала детдом, потом армия, казарма, потом — институт, общежитие… Ну и остальное ты знаешь. И вот вдруг пришла в голову такая гениальная мысль: а что я, собственно, жду? И задавшись таким вопросом, ответил на него так: у меня есть дом, у меня есть ты и Сашка. И лучшего мне не нужно. А раз лучшего мне ничего не нужно, вот я тебя, Маша, и прошу сходить со мной в загс, чтобы у нас с тобой все было хорошо. Я знаю, что ты меня любишь. Да и я, Маша… Ты мне нужна, Маша…
Вот и все. Заревела моя Маша белугой, упала головой мне на грудь…
А утром я узнал, что суд над Сердюком состоится через три дня. В программе заседаний суда образовалась какая-то дырка, судья перелистал несколько ждущих очереди дел, выбрал самое простое, самую тонкую папку…
— Извините, Анатолий Федорович. Зайцев, из прокуратуры. Суд над Сердюком состоится в пятницу.
— В эту? — удивился майор.
— В эту, — подтвердил я огорченно: знал, сколько у него работы и хлопот с этим следственным экспериментом.
— Хорошо, — сказал майор. — Постараемся успеть. Я вам позвоню.
— Постарайтесь, — попросил я. — Дело-то такое…
Не успел майор. Но я не сомневался, что он сделал все возможное.
Суд открылся в десять. Привычная обстановка: полупустой зал, за прокурорским столиком Волошевский, за барьером — Сердюк, у барьера — конвой, на передней скамье, перед судом, — Степанов, левее его, за столиком, — адвокат из областной коллегии, на возвышении — судьи…
Я перевел взгляд на публику и… Островников! Вот так номер… Главный экономист комбината! А я-то думал… «По-моему, вы взялись доказать недоказуемое… Вы, насколько я понимаю, пытаетесь идти против самого духа закона!» Но откуда он узнал, что судить должны не только Сердюка, но и Комкова? А, прослышал про «очную ставку», Степанов, конечно, доложил…
Островников, очевидно, почувствовал мой взгляд, обернулся… Несколько мгновений мы в упор изучали друг друга, потом он вежливо-холодно кивнул и повернулся к суду.
— Слушается дело по обвинению…
И вдруг во время допроса Сердюка, к моему изумлению, адвокат попросил слова и сделал заявление:
— Уважаемые судьи. Защита ходатайствует о проведении следственного эксперимента с целью точного установления характера дорожного происшествия и мотивов преступления моего подзащитного. Госавтоинспекция к эксперименту готова и просит прибыть суд в полном составе на место дорожного происшествия. Транспорт подан к зданию суда.
В суде — тихое замешательство. Какой следственный эксперимент? При чем тут автоинспекция? Что за наваждение? Но права защиты — это права обвиняемого, товарищи судьи… Принято заявление! Молодец, майор! Ох и врежет же мне прокурор за доследование!..
К зданию суда были поданы автобусы и желтый милицейский фургончик. Фургончик — для обвиняемого с конвоем, а автобус — для всех остальных. В том числе, следовательно, и для меня. И мы поехали: впереди милицейская машина, а за ней — автобус. А за нами — младший лейтенант Нечитайло… Это еще почему? Неужели майор нарушил одно из главных условий эксперимента? Черт побери…
Но напрасно я нервничал: Миша, оказывается, попал к нам «в кильватер» случайно. Доехал до перекрестка, где встречаются дороги из города, со станционного поселка и Зорянки, вернее — из Заречья, лихо развернул своего «вороного» поперек дороги и занялся наблюдением за порядком на дорогах. Все правильно, тут он и был.
А майор ждал нас на руднике — у конторы рудоуправления. Ждал вместе с тем КрАЗом… Интересно, как отреагирует на КрАЗ с заклеенными стеклами Сердюк? Вышел из милицейского фургончика, огляделся хмуро, увидел машину… Отвернулся. Да, приятного мало.
Майор подошел, козырнул и стал суду объяснять суть эксперимента. Я остался в стороне — знал, что он там должен говорить: «Более внимательный анализ обстоятельств дорожного происшествия, имевшего место на вокзальном шоссе двадцать четвертого февраля, привел нас к выводу о том, что авария произошла в результате преднамеренных действий водителя грузового транспорта…»
Кто же поведет «Москвич»? Если я допущу оплошность… Хотя бы опытного водителя подобрали…
— Готов? — услышал я сзади.
— Готов, Анатолий Федорович.
Мы забрались с ним в кабину КрАЗа: он с водительской стороны, а я справа. Там ГАИ должна установить педали второго управления.
Все на месте.
— Точно заклеили стекла? — спросил майор.
Я пригляделся: между стекол, на стыке была узкая, сантиметра в два, прозрачная полоска. Да кажется, точно.
— Поехали.
Я нащупал под ногами педали второго управления, уселся поудобней, и майор разогнал КрАЗ прямо на здание рудоуправления. Скрип, визг тормозов…
— Неплохо, — сказал майор. — Но попробуем еще раз.
Мы попробовали еще не раз, а все пять. Только после этого он подогнал КрАЗ к желтому милицейскому фургончику и сказал:
— Главное — не нервничайте. Гнать особенно не нужно, шоссе все же со льдом, но меры безопасности мы примем: постороннего транспорта на шоссе в это время не будет, а район аварии оцеплен. Так что не нервничайте. Выезд в одиннадцать сорок пять.
Мы сверили часы. У меня отставали на полминуты.
— А кто поведет вторую машину? — спросил я майора — не выдержал все-таки.
Он усмехнулся.
— Какое это имеет значение? Будем считать, что Комков.
И уехал на желтом фургончике.
Сердюк долго не понимал, что от него хотят. Потом очень неохотно забрался в кабину КрАЗа, сел за руль, проверил педали…
— Автоинспекция заклеила стекла кабины по фотографиям, — объяснил я ему. — Но, может, что-то не так?
— Так, — буркнул Сердюк.
— Вы сейчас должны повторить поездку, предписанную вам путевым листом от двадцать четвертого февраля. Вот путевой лист, — подал я ему зеленоватый бланк.
Это, конечно, была копия — подлинник в деле. Степанов, когда я его попросил подписать еще один путевой лист, долго таращил на меня ничего не понимающие глаза: «Вы же запретили мне подписывать!»
Я глянул на часы: одиннадцать сорок четыре. Пора.
— Поехали, — приказал я Сердюку. — Маршрут повторить нужно в точности: с той же скоростью, по тем же улицам и дорогам. И вообще — все повторить в точности, в этом суть следственного эксперимента. Ясно?
Понял ли он меня? Трудно сказать. Скорее всего не понял. Однако, глянув в путевой лист и прочитав там маршрут «Рудоуправление — Зорянка — цех охры», развернул КрАЗ мимо здания рудоуправления и поехал к карьеру. Я это понял по крутому повороту машины, но видеть практически ничего не мог. И удивлялся, как Сердюк, пригнувшись к рулю, видя дорогу только в узкую щель на стыке стекол, мог вести машину так уверенно и быстро. Да, водитель он отличный…
Я видел, как стрелка спидометра медленно ползет вправо: «50», «60»… Дизель ревет, приходится кричать, машину швыряет на ухабах, а обрюзгшее от безделья и тяжелых раздумий в следственном изоляторе лицо Сердюка медленно, неотвратимо деревенеет, становится жестким… Целый месяц, изо дня в день, он жил один на один со своей совестью, усилием воли отгоняя видение разбитого «Москвича» и без конца повторяя в уме бесчисленные умные речи зятя, которые плохо понимал, в которые не верил… И не знал, что сказать в ответ. И вот теперь он вновь вернулся к прошлому — тому дню, когда, ведя в уме неравный, страшный для него своей безысходностью спор с зятем, в бессилии и гневе видел перед собой только одно — ненавистный, купленный, как он считал, на чужие, «захребетные» деньги «Москвич» Комкова. На ворованные деньги…
Меня швыряло по кабине так, что я то и дело хватался за ручки на дверце. Я не знал, где мы едем, ничего не видел, кроме серого жесткого лица старого шофера.
Но вот ехать стало спокойнее. Не тише, стрелка спидометра уже покачивалась около цифры «70», а спокойнее. «Шоссе», — понял я, и в ту же секунду гул еще одного мотора — мотоциклетного.
И вдруг в просвете на стыке стекол мелькнуло ярко-красное пятно. Как кровь. Визг, скрежет…
Ничего не видя, словно в тумане, открыл я дверцу, сошел на шоссе — скользкое, ледяное, сделал два шага… Миша. Нечитайло. Сидит на своем желто-синем мотоцикле растерянный и бледный. В пяти метрах от бампера КрАЗа. Левее — красный «Москвич». Носом в кювет. А за рулем «Москвича» — улыбающийся майор.
— Молодец, — сказал он, выбравшись из «Москвича», и только тут я понял, что это его собственная милицейская машина, перекрашенная в красный цвет. — Вы правы: Сердюк хотел Комкова задержать. С этой целью он и развернул КрАЗ на левую полосу — перегородил. Стоило Комкову чуть шевельнуть рулем — оказался бы в кювете, жив и цел. Нет, врезался в КрАЗ. Сам врезался…
До меня с трудом доходил смысл его слов. Я помотал головой, вытряхивая из нее рев дизеля КрАЗа, и сказал совсем не то:
— Ну и врежет мне прокурор за этот эксперимент!
— За что? — рассмеялся майор. — Вы ведь были лишь исполнителем… Пригодилось второе управление?
— Нет.
Майор обошел КрАЗ сзади, нагнулся…
— Я так и думал, — сказал он. — И первый раз Сердюк, конечно, тормозил. Лед, никаких следов… Иначе Нечитайлы в живых уже бы не было. Так, товарищ Нечитайло?
— Так точно, товарищ майор! — пришел наконец в себя и младший лейтенант Нечитайло. — Обалдел прямо: стою на посту, а мимо — опять тот КрАЗ?! И стекла опять заморожены?!
Подъехал автобус с составом суда. Первым из автобуса вышел разозленный председатель — что это у вас тут творится? — и майор поспешил ему навстречу:
— Посмотрите, какая должна быть картина дорожного происшествия от двадцать четвертого февраля…
А на подножке КрАЗа, повесив голову, сидел старый, безмерно усталый шофер, и было такое впечатление, что он вдребезги пьян.
1969 г.
Галочка? Не может быть… Но это ее очки, ее волосы! Я мог забыть ее голос, выражение глаз, когда она сердится, она могла покрасить волосы в каштановый цвет — это так модно… Но это ее волосы! Ее белые тонкие, даже на взгляд шелковистые, как струйки теплой воды… И разве я мог забыть этот гордый полуоборот головы божественного Веспасиана? «За чрезвычайную любовь к Веспасиану…»[30] Господи, какая в голову лезет белиберда!
В то мгновение, когда за окном вагона мелькнул Галочкин силуэт… Да Галочкин ли?.. У меня разом вылетели из головы все инструкции «пома» Волошевского — стоять посреди перрона и ждать, когда ко мне подойдут и спросят, не из прокуратуры ли я. Сам того не замечая, я бежал за вагонами…
Господи, сколько народу всегда с этим вечерним поездом! Какой же это был вагон? Где-то в середине состава… Вагон шел еще быстро, только и успел заметить белые и шелковистые, как струйки теплой воды, пряди…
— Валентин Александрович! Может, вы все-таки меня увидите?
Я отпрянул от потянувшегося вдоль перрона вагона, едва не потеряв при этом равновесия, оглянулся… Галлюцинации. Толпа течет, течет мимо меня… Галочка! Стоит и улыбается. Чуть смущенно, несколько снисходительно, а в общем и целом — Галочка… «Вы»? По имени-отчеству?
— Сколько ж мы не виделись!
— Шесть лет, Валентин Александрович.
— Шесть лет и шесть месяцев…
Какое-то дурацкое состояние: словно оглох. И звенит, звенит в голове что-то… Ах да! Любимый романс Василия Николаевича… «Я встретил вас…»
— А Василий Николаевич в Казахстане. Заместитель прокурора области…
— Я знаю.
— И никто теперь у нас по праздникам не поет… — Что-то дрогнуло в лице Галочки… Чуть-чуть. — «Я встретил вас, и все былое…»
— Разве у вас на вокзале поют, Валентин Александрович?
— А! Да, конечно… А Волошевский теперь «помом». Сидит в кабинетике Василия Николаевича, говорит всем по имени-отчеству и на «вы».
Опять что-то дрогнуло в лице Галочки… Дрогнуло и угасло. Улыбка все та же — чуть смущенная, немного снисходительная… Погасшая. Я ее чем-то обидел? Господи, как легко она обижается! «Зачем ты говоришь гадости? Ты ведь так не думаешь, а говоришь. Зачем?» — «Не знаю, Галочка. У меня язык — самостоятельное живое существо. Полная автономия…» — «Дурак ты, Валька…»
— Извините… Галина?..
Забыл отчество… Вот растяпа! Впрочем, ни разу в жизни у нас в прокуратуре никто, даже сам прокурор Бурков, не называл ее полным именем.
— Андреевна, — подсказала Галочка. И добавила с легкой усмешкой: — А фамилия у меня теперь Бойчок.
— Понятно.
Я постарался свое «понятно» выдавить из себя как можно беспечнее, небрежнее… Все естественно! Шесть лет и шесть месяцев… А женился меж тем божественный Веспасиан на Флавии Домицилле, бывшей любовнице римского всадника Статилия Капеллы…
— Понятно, Галочка… Простите, Галина Андреевна.
Усмехнулась Галочка, что-то прежнее, теплое, домашнее промелькнуло в ее глазах, сейчас она скажет: «А ты все такой же, Валька, дурак. Думаешь, это смешно? Вот возьму и отшлепаю тебя сейчас…»
— И еще одно обстоятельство, — сказала Галочка прежним сухо-официальным тоном. — Я приехала в Верхнюю Губу по заданию прокурора области.
По заданию прокурора?
Только теперь я как следует разглядел Галочку: под модным, утепленным, серебристо-матовым, дымчато-ренуаровским плащом угадывался синий прокурорский вицмундир с надраенными золотыми гербовыми пуговицами. А на петлице — видит бог, это ветер отвернул отворот плаща, а не Галочка, — одна, но зато какая большая звезда! Младший советник юстиции Галина Андреевна Бойчок… В струнку, господа присяжные, в струнку!
— Еще раз понятно, Галина Андреевна.
И на этот раз с голосом у меня вроде бы все было нормально: Галочка вспыхнула, даже ростом, кажется, мгновенно стала чуть выше, и теперь передо мной был уже не добродушный остряк-стяжатель Веспасиан, а сам Тиберий Цезарь. Бедный товарищ Зайцев, в какие ты медленные попадаешь челюсти![31]
— Ба! — сообразил я задним числом. — Так вот кого послал меня встречать исполняющий обязанности Верхнегубинской прокуратуры… Простите, исполняющий обязанности прокурора, разумеется… Вот почему мне приказано было стоять столбом посреди вокзального перрона и ждать, когда ко мне подойдут и шепотом произнесут пароль: «Вы не из прокуратуры случайно?» Ах, балда! Ах, растяпа! Машина ждет, Галина Андреевна, одноместный номер забронирован… Еще раз простите, Галина Андреевна, к сожалению, в заводской гостинице…
Я виновато развел руками. Я понимал, что веду себя глупо, как шут последний, но ничего не мог с собой поделать. Галочка ожгла меня злым взглядом, промолчала, но решительно отказалась от моих услуг поднести маленький изящный чемоданчик с золотистым замочком вкруговую и брелочком на язычке замочка… И мы пошли: Галочка впереди, а я, как провинившийся паж, — на полшага справа и сзади, продолжая оправдываться, — занесло…
— К сожалению, машина у нас одна, старенькая, больше ремонтируется, чем бегает… И сейчас, как назло, сломалась. Пришлось заказывать такси, а такси у нас, знаете ведь, такие, что на кладбище в них можно ездить без духового оркестра…
— Хватит! — не выдержала Галочка. Кажется, она разозлилась не на шутку. А это плохо: как-никак, а полномочный представитель прокурора области едет… то бишь приехала по специальному заданию. В чем же проштрафилась наша бедная Верхнегубинская прокуратура? Меня так и подмывало спросить. Но слишком уж отчужденный и замкнутый вид имела Галочка… То бишь младший советник юстиции. Бо… Бы… Бу… Вот проклятая память! Забыл ведь фамилию. Ее новую фамилию!..
Так мы и проехали молча всю дорогу — от вокзала до заводской гостиницы, и я чувствовал себя при этом «хуже невозможно»: сердчишко мое молотило как велосипедный моторчик, руки я свои не знал куда девать, и оттого они мне казались мерзкими тварями, ползающими по карманам, а язык, мое «автономное существо», вдруг неожиданно присох к нёбу. Но наконец мы подъехали к гостинице, а точнее — к заводскому общежитию, где одно крыло, на втором этаже, от всего прочего было отделено столом с горничной, а стандартные общежитские комнаты превращены в одно-, двух- и четырехместные гостиничные номера, причем далеко не во всех, а лишь в некоторых из них поставлены телефоны.
Извинившись еще раз перед Галочкой, я понесся по этажам узнавать, куда ее определили, выяснил, что номер, естественно, дали без телефона, а это уж совсем никуда «не угодно», поэтому пришлось звонить начальнику жилищного отдела завода, да разыскивать его у директора, проявлять в голосе металлические нотки, и тэ дэ, и тэ пэ. И когда я наконец проводил Галочку в отведенный «по высшему распоряжению» полулюкс, то в полном изнеможении, даже не думая о том, как это воспримет хозяйка полулюкса, рухнул в кресло:
— Ну, бюрократы!..
— Кто? — сразу же насторожилась Галочка.
— Да эти деятели из жилищного отдела! Я ему говорю: «Броня прокуратуры». А он мне: «А у меня броня директора завода». Я ему говорю: «С директором согласовано». А он мне…
Галочка пренебрежительно махнула рукой. Она уже успела сбросить дымчато-ренуаровский плащ, небрежным жестом успела поправить свою роскошную прическу… Господи! Как сон… На меня вдруг навалилась такая духота, что я, оборвав верхнюю пуговицу на рубашке, растянул воротник, а вместе с ним и галстук и неожиданно для самого себя — чистейший идиотизм! — опять затянул любимый романс нашего с ней, с моей бывшей Галочкой, любимого бывшего… Заговорился. Одним словом, я неожиданно для себя и безудержно фальшивым голосом запел любимый романс Василия Николаевича:
— Перестань! — прикрикнула Галочка… Как же она хороша, когда зла! И ничуть, ничуть не изменилась… Только вот мундир младшего советника юстиции… Так в чем же провинилась наша бедная Верхнегубинская прокуратура? Позволь, но как она сказала? «Перестань»? В единственном числе? Невероятно!..
— Галочка, я понимаю…
Галочка мгновенно приняла официальную позу: эдакий точеный силуэт государственного обвинителя на фоне желтой масляной панели одноместного полулюкса заводского масштаба — панцирная кровать, однотумбовый стол, два потертых кресла, зеркало, чуть косо висящее на противоположной стене, раковина в углу, коврик на полу…
— Я хочу внести ясность, — заявила Галочка. — Я приехала в Верхнюю Губу по служебному делу…
— Понятно, — подтвердил я свою сообразительность, но Галочка мое «понятно» игнорировала начисто.
— Тридцатого апреля, — продолжала Галочка бесстрастно, словно зачитывая в суде обвинительное заключение, — меня вызвал прокурор области и приказал в порядке исключения лично проверить заявление гражданки Красковой, преподавателя физкультуры Верхнегубинской средней школы номер семь, о хищении огнестрельного боевого оружия…
— Что, что?
Я даже привстал в кресле: что за чертовщина? Всю тарабарщину насчет гражданки Красковой и вызова Галочки к прокурору области я пропустил мимо ушей — так уж получилось, но когда до моего взбаламученного ума дошли слова о хищении огнестрельного, да еще боевого оружия?!.
— Повторяю, — прежним бесстрастным тоном и не глядя на меня, повторила Галочка. — Гражданка Краскова пробилась на прием вне очереди к прокурору области и заявила, что у нее похищен пистолет системы Марголина…
— Какой пистолет? Первый раз слышу… — развел я руками в недоумении и замешательстве: ничего себе номер! У нас, у городской прокуратуры, можно сказать под носом, воруют пистолеты системы Марголина… Что это за пистолет, кстати? Спортивный?.. А мы — ни слухом не ведаем? А областная прокуратура, ударив в набат, шлет своего следователя? Вот так пироги с маком… Позволь, но неужели и в горотделе милиции ничего об этом пистолете не слышали и не знают? Черт бы их побрал! Оперативность, называется…
— Я понимаю, — с едва заметной усмешкой, бросив на меня лишь мимолетный взгляд и явно наслаждаясь моим совершенно очевидным замешательством, сказала Галочка чуть потеплее, но не меняя позы, — прокурор в суде, и только! — Верхнегубинской прокуратуре, разумеется, неприятно, что заявительница вместо того чтобы явиться в милицию, едет в город, пробивается на прием к областному прокурору и заявляет, что она в Верхней Губе никому не доверяет, что она…
— Не доверяет?! Ну, знаете!..
Я схватил трубку телефона. Какой же номер у начальника милиции? Светония помню до запятой, а номер телефона начальника милиции, с которым на неделе разговаривал раз по десять, забыл!
Я со злостью швырнул трубку на место. С такой злостью, что телефон едва не загремел со стола — Галочка задержала его на самом краю.
— Нервы, Валентин Александрович, — сказала она, язвительно улыбаясь. — Лечить надо нервы, Валентин Александрович. Кстати, я хочу попросить к себе в помощники одного из ваших следователей. Местных условий я не знаю, дело, предполагаю, нелегкое, а срок командировки у меня — всего неделя. Кто у вас из следователей сейчас более или менее свободен?
Я пожал плечами: когда всего два следователя, а один из них в отпуске…
— Позвони Волошевскому — он сейчас за прокурора. Бурков на бюллетене. Семь-девять-семь.
Она и в самом деле воспользовалась «моей любезностью» и позвонила:
— Андрей Всеволодович? Не узнаете? У вас в голосе такие испуганные нотки… Ха-ха! Конечно, Галочка. Шесть лет, а вы помните мой голос? Ах, вы звонили в областную прокуратуру… Да, да, все в порядке: даже полулюкс… Да, да, шесть лет… Как быстро летит время… Губа? Еще не рассмотрела. Ваш… То есть мой конвоир так быстро этапировал меня в гостиницу… Нет, что вы! Я нисколько на него не обижаюсь!.. Хм… Я всегда считала вас, Андрей Всеволодович, истинным джентльменом… Муж? А разве вы с ним знакомы? Ах да, верно… Все хорошо. Он недавно выиграл такой, знаете, мертвый процесс… Ха-ха! Действительно, вы правы, комичная ситуация: жена — государственный обвинитель, а муж — защитник… Нет, нет, что вы! Бог миловал… Как можно допустить такое кощунство над семейной жизнью!..
Я, сам того не замечая, зажал уши. Такой французский прононс! Море обаяния… Будь все!.. А чего чертыхаться? Служба есть служба. Но поручение Волошевского я, кажется, выполнил, можно и откланяться. Пора откланиваться… А кресло словно присосало, приклеило — не подняться. И на душе такая слякоть…
— Вы никак задремали, Валентин Александрович?
Столько иронии!.. Так превосходно держится — позавидовать можно. Только смотрит все время куда-то мимо меня. Чуть-чуть мимо. А так — изящество, обаяние, грация… Какие еще там достоинства у женщин на вес золота?
— Что сказал Волошевский?
На лбу у Галочки, прекрасном и ясном, белом и чистом, образовались две маленькие морщинки-смешинки. Сейчас она рассмеется коротким смешком, словно укрощая себя, против воли, а потом скажет: «Пхи!»
— Андрей Всеволодович от Верхнегубинской прокуратуры поручил вести следствие о хищении пистолета вам, Валентин Александрович.
И ни тени улыбки! Поразительное самообладание. Положила на стол изящный чемоданчик с золотистым замочком вкруговую, расстегнула, вынула не менее изящную кожаную папку бежевого цвета, раскрыла и подала мне пачку скрепленных какой-то загадочной кнопкой листков бумаги.
— Вот заявление Красковой, — сказала Галочка. — Здесь все изложено.
«Все изложено» оказалось на четырех страницах мелким, не очень разборчивым почерком. Но читать можно. «Прокурору области…» И далее, что положено. А вот суть:
«С 15 по 25 апреля в нашем городе проходили соревнования по стрельбе для учащихся старших классов и металлургического техникума на приз газеты «Верхнегубинский рабочий». Поскольку для стрельбы из малокалиберного оружия у нас в городе только один закрытый тир, заводской, стрельбы проводились по расписанию, и нашей, 7-й школе выпали первые утренние часы, когда городской комитет ДОСААФ еще не работает. Чтобы провести стрельбы, я должна была получать две винтовки ТОЗ-8 и пистолет Марголина накануне вечером и оставлять оружие на ночь в физкабинете, где хранится спортивный инвентарь. Я возражала, что хранить оружие в комнате, не приспособленной специально для этого, опасно…»
Далее заявительница долго и нудно объясняла, кому, когда и при каких обстоятельствах она говорила о том, что на окнах физкабинета нет решеток, а замки такие, что можно открыть любой отмычкой; затем не менее долго и нудно — почему она вынуждена была смириться с таким «отвратительным расписанием стрельб», которое ломало расписание уроков в старших классах и вынуждало ее брать под личную ответственность оружие на ночь. И, наконец, на третьей странице, как проходил последний день соревнований — двадцать пятого апреля, как она вернулась в школу вместе с десятиклассниками, членами школьной стрелковой команды, как открыла свой физкабинет, как ребята вычистили винтовки и пистолеты, а затем…
«Но тут прибежал какой-то ученик и сказал мне, что меня срочно просят в учительскую: кто-то позвонил по телефону. Я попросила ребят выйти из кабинета, при этом обе винтовки были поставлены в угол, к шкафу, а пистолет я уложила в деревянную шкатулку-футляр, где он должен храниться. Я должна была, конечно, спрятать футляр с пистолетом в шкаф, где я храню гантели, булавы и прочий спортинвентарь, так как шкаф закрывается на маленький замочек. Но тут прибежал снова какой-то ученик и закричал, чтобы я немедленно шла в учительскую. Поэтому я и оставила футляр с пистолетом на столе. А когда вернулась из учительской, то увидела, что футляр открыт, а пистолета в нем нет. Я об этом тотчас заявила директрисе т. Ткачевой, но она и слушать меня не стала, сказав, что этого быть не может, что я пистолет потеряла сама, а украсть его в школе не могли никак. И запретила мне об этом заявлять в милицию, посоветовав поискать пистолет хорошенько в тире и дома. А чего мне искать его в тире или дома, когда ребята на моих глазах чистили его шомполом? Прошу вас поверить мне и найти пистолет, из-за которого меня теперь наверняка посадят в тюрьму…»
Ну и ну! Пропал пистолет, а директриса советует… Запрещает? Так вот почему мы об этом пистолете ничего не знаем! Запретила… Но, позвольте, пистолет пропал двадцать пятого апреля, а сегодня четвертое мая!
— Дичь какая-то, — пробормотал я озадаченно, поднял голову и увидел… Я так и не понял, что я именно увидел — это было всего лишь мгновение, всего лишь неуловимое мгновение в глазах Галочки была радость. Она, расстегнув тужурку и скрестив на груди руки, словно озябнув, смотрела на меня так…
Листы упали на пол, я бросился их поднимать и ударился об угол стола.
А когда я выпрямился, меня вновь встретил холодно-иронический взгляд за враждебно поблескивающими стеклами квадратных в золотой оправе очков.
— Следствие начнем завтра, Валентин Александрович. В девять утра. Прошу не опаздывать. Восьмого мая я должна вернуться домой.
Не помню, как я вышел из гостиницы… Тупая боль разламывала виски, в горле першило, в ногах слабость, мысли какие-то мутные, неопределенные… «Заболел», — решил я и почувствовал облегчение. Эдакое подленькое утешение: когда не знаешь, куда деваться от самого себя, когда тебе так тошно, что хоть на собственном галстуке вешайся, — всегда обращайся к утешительной мысли, что заболел… Бог мой, Галочка! Откуда ты свалилась на мою больную голову? И как я теперь явлюсь домой? В м о й дом… Как она сказала? «Восьмого мая я должна вернуться домой?» Сколько же у нее этих «домов»? Сначала было «домой» на Нагорной четыре… То есть это был н а ш дом. А свой дом у нее был в Заречье… Запутаешься в этих Галочкиных домах! А теперь? «Муж… Ха-ха! Действительно, вы правы, комичная ситуация…» Действительно — ха-ха… Как там Светоний иронизировал над Веспасианом? «После смерти жены он взял…» Нет, не ври: там было слово «снова». Вся соль в этом «снова». «После смерти жены он снова взял к себе свою бывшую наложницу Цениду, вольноотпущенницу и письмоводительницу Антония, и она жила с ним почти как законная жена, даже когда он стал уже императором…» Как мудр был Светоний! Правда, я никогда не стану императором, но ведь и не я — Веспасиан! А все остальное… Как она сказала? «Я хочу попросить к с е б е в помощники…» Ха-ха! Веспасиан тоже «взял к себе…» И всего на четыре дня? «Восьмого мая я должна вернуться домой». Куда — домой? А, не будь идиотом! Тебя дома ждут Маша и Сашка. Маша… Бедная Маша, как ты была права! «Я знаю, что ты любишь свою Галочку. Ну и пусть. А я все равно счастлива. Знаешь, как я счастлива? Вот ты приходишь домой, раздеваешься, усталый, я вижу, целуешь Сашку… Так хорошо! Когда ты Сашку целуешь, мне кажется, что я самая счастливая женщина…» Маша ужасно тактичный человек: взяла и воплотилась в Сашке. Ах, Маша, Маша! Не могу я идти домой, не идут мои ноги. Привели вот в скверик к обелиску. Когда-то у этого обелиска мы отдыхали. Кажется, даже на этой самой скамейке — только тогда она была не желтой, а зеленой. И табачок тогда уже цвел… Такой оглушительный аромат!..
— Валентин Александрович?
Я поднял голову. Передо мной стояла молодая и довольно симпатичная, а главное — страшно знакомая женщина. Миловидное личико, ямочки на щеках, смущенно-вопросительный взгляд… Убей бог, не помню. Но она ведь меня называет по имени-отчеству!
— Да, это я. А вы?
— А я — Тася. Забыли? Тася Комкова.
— А! Вы все еще Комкова?
Тася смутилась — самую малость, потупила взгляд, но ответила неожиданно непреклонно:
— Да.
Ого, какая верность! Ее суженый уже три года на погосте… Такая миловидная вдовушка — и никакого внимания со стороны мужского населения Верхней Губы? А как ее отец поживает? За ту странную аварию на вокзальном шоссе суд, помнится, дал ему самый минимум — год исправительных работ.
— А как ваш отец? Тимофей Игнатьевич? Жив-здоров?
— Работает. Там же. Только на другой машине — на легковой, — степенным, рассудительным тоном рассказывала Тася, изредка, не очень назойливо поглядывая на меня и теребя в руках веточку только что распустившегося клена. — Он очень вам благодарен, Валентин Александрович. И мы все — тоже. Если бы не вы…
— А, бросьте вы эти церемонии! Я должен был сразу провести нормальное следствие. Зачем судить человека за то, чего он не совершил?
Тася помолчала. Потом спросила извиняющимся тоном:
— Я вас все хотела спросить, да боялась зайти… Помните, вы мне тогда дали семьдесят рублей… Ну, когда следствие было. Так вот: я ведь вам их так и не вернула.
— Что, не было денег? — рассмеялся я над Тасиным смущением: с такой досадой теребит веточку клена, что мелкие клейкие листки летят во все стороны.
— Да, — сказала Тася опять чуть-чуть с вызовом.
— А теперь вы работаете, у вас свои капиталы…
— Я учусь, — перебила меня Тася. Но как-то тактично, мягко перебила. Поправила. — В педагогическом техникуме. Буду учить малышей, — улыбнулась Тася. — У меня уже было две практики. Знаете, это так интересно.
— Так откуда у вас тогда деньги?
— Меня папа все время ругает, что я вас не могу разыскать и вернуть долг.
— Ах, папа! Передайте Тимофею Игнатьевичу, чтобы он не беспокоился: суд вашу расписку погасил, и деньги я получил.
Тася облегченно вздохнула, даже просияла немного, красивей даже стала… Что за мужчины в Верхней Губе? В черных очках ходят, что ли?
— Я так и думала, — сказала Тася. — Я помню, что вы мне говорили: так должно было быть. Но ведь по-всякому получается. Вот папа и беспокоился, что получилось не так, как вы думали. Заходите к нам — папа вам будет очень рад. Он очень вас уважает.
— Спасибо на добром слове.
Мне и в самом деле было приятно: не так уж часто осужденные уважают, да еще приглашают в гости своих следователей. Хм, своих… Таким вниманием бывших осужденных у нас в прокуратуре мог похвастать разве что только покойный Телегин. «Вот подонки, — ругался он сквозь булькающий смех. — Грозятся, когда помру, поставить на могиле за свой счет гранитный памятник с надписью: «Спи спокойно. Твои верные хулиганы». Самое смешное, что свою угрозу «телегинские хулиганы» так и исполнили: правда, на гранитный памятник не решились, но зато склепали из меди и прутьев огромный венок и ночью намертво приварили это чудовищное сооружение к железному обелиску. Споили мерзавцы кладбищенского сторожа! А когда на следующий день Маша пришла на кладбище посадить на могиле Ивана цветы, — чуть в обморок не упала: на венке огромными буквами, бронзовой краской было начертано:
«Спи спокойно, Иван. Хулиганить больше не будем».
Хохот стоял на весь город. Но самое нелепое было в том, что Маша категорически запретила отрезать «уголовный» венок от обелиска: «Пусть будет так. Все равно все знают. Люди ж делали: старались, сколько вон меди потратили — все блестит…»
Тася, пока я ей рассказывал эту историю, о которой она, конечно, слышала раньше, смеялась, зажав рот руками. Историю я ей, естественно, рассказывал без имен — зачем еще Машу впутывать? Но Тася, похоже, знает гораздо больше, чем я думаю, так как, оборвав смех, спросила серьезно и даже нравоучительно:
— Так я могу идти? И вы идите домой. А то вас жена с сыном уже потеряли.
Вот так. А дома меня, оказывается, ждут жена с сыном. И жену мою звать Маша Телегина…
— Конечно, Тася! Спасибо вам.
— За что? — рассудительно удивилась Тася. — Это вам спасибо. Заходите к нам в гости. До свиданья.
— До свиданья, Тася. Выходите замуж!
Тася обернулась, улыбнулась — однако грустно как-то улыбнулась — и отрицательно покачала головой.
Странно, но эта болтовня словно освежила: боль в висках прошла, да и все остальное куда-то «прошло», и я теперь без особого содрогания мог подумать о том, как же преподнести Маше ошеломляющую новость, что к нам приехал «ревизор». Буря, конечно, будет — тут уж ничего не поделаешь. Да еще «к себе в помощники» Галочка затребовала меня, а не следователя из горотдела милиции, что, разумеется, было бы и правильней, и логичней — дознание в конце концов должна вести милиция, а не прокуратура!.. Но раз такова воля самого прокурора области… Какая тут, к черту, логика! Самим все придется вести: и дознание, и следствие. Ах, Маша, Маша… Была бы ты более нормальной женщиной, может, и прогремела командировка «ревизора» без дождя… А тут не дождя жди, а тропического ливня. Да еще с циклоном, а то и с тайфуном. И ведь не скроешь никак — завтра же узнает. Такие новости… Постой, постой: где украли этот злосчастный пистолет? «Нашей, 7-й школе выпали первые утренние часы…» Нашей! Черт бы побрал — вот уж невезение! В этой самой седьмой школе (воистину нашей!) Маша ведет третий класс, а Сашка ходит в четвертый… Но Сашка — бог с ним. А вот Маша… Вот уж не повезет… Волошевский что, с ума сошел, назначая меня «к себе в помощники» вести следствие в этой самой «нашей» школе? Хотя кого он еще может назначить, кроме меня? Вот это история…
Домой я явился около одиннадцати: шел пешком все пять километров. Сашка, конечно, уже спал, а Маша сидела перед телевизором. Нет бы наоборот! Впрочем, чему быть — того не миновать.
Маша оглянулась от телевизора, ничего особенного в моей физиономии не заметила и сказала:
— Есть будешь, полуночник?
— Буду, — ответил я довольно бодро.
Маша тотчас выключила «телик», как зовет эту лакированную бандуру Сашка, еще раз окинула меня внимательным взглядом и уже из кухни спросила:
— Поди, так с обеда во рту ни маковой росинки?
— Не до этого было.
— Наживешь ты язву желудка…
К счастью, Маша отличается изумительным тактом. Другая на ее месте многоточие обязательно бы заменила такой нравоучительной фразой: «А кончится эта язва, как у Ивана, раком. И что мне — в третий раз замуж выходить?» А мне на эту нравоучительную фразу пришлось бы отвечать так: «Пока рецидивисты мне гранитный памятник с душевной эпитафией еще не обещают».
Я всячески тянул с переодеванием. Обычно раз-два — и на тебе уже спортивный костюм. А сейчас я не торопясь снял пиджак, не торопясь повесил его на стул, не торопясь достал из шкафа плечики…
— Ты не уснул там? — крикнула Маша, потеряв терпение.
— Сейчас!
А куда мне торопиться? Есть, правда, страшно хочется… Но Маша имеет привычку, когда я вот так поздно ужинаю, сидеть напротив меня за столом и жалеть. Если не словами, так глазами: ах, какой ты умотанный, ах, какой ты задерганный, ах какой ты… Какой, интересно, фильм, идет по «телику»? Хоть бы детектив с убийством — тогда Маша, возможно, пожалеть меня позабудет. И я не торопясь стянул галстук, не торопясь расстегнул запонки на рубашке…
— Остынет ведь, копуша! — снова крикнула Маша, а следом, к моему немалому облегчению, — щелчок: «телик» загудел. Теперь можно и поживей переоблачаться в спортивную форму. И даже не можно, а нужно. Теперь уж что быстрее: я закончу ужин и зароюсь носом в подушку или «телик» закончит свой захватывающий детектив с одним или несколькими убийствами.
Я старался и потому оказался проворнее «телика». Я даже успел прикрыться газетой — небрежно так, словно читал, да и уснул ненароком. Но Маша мои хитрости раскусила в два счета. Подошла, вздохнула, и газета с отвратительным шуршанием с моей физиономии перелетела на стол.
— Не притворяйся, Валя, я ведь знаю, что ты не спишь. Ты всегда засыпаешь после меня. Ты ведь сам говорил, что у тебя такой условный рефлекс: засыпаешь под мое сопение. Я правда соплю, как Сашка?
Ответов на эти вопросы от меня не требовалось. Достаточно было и того, что я их слушаю. То есть ее, Машу. И если уж говорить начистоту, то обычно я засыпаю не под ее сопение, а под ее бормотание. О Сашке, о школе и учениках третьего «б», обо мне. О моей замотанности, задерганности…
— Я весь день хотела с тобой поговорить, — без всякой паузы и не меняя интонации, заявила Маша, забираясь ко мне под бок и перетягивая на себя одеяло — ей всегда почему-то не хватает этого огромного, на четыре квадратных метра, личного производства одеяла. — Но тебя после обеда на месте не было. А у нас в школе такое кошмарное дело… — О! Вот оно — начинается… У нее в школе всегда одни «кошмарные дела»… — Просто не знаю, что и делать… — Маша в школе председатель профкома. — Директриса взъелась на новенькую учительницу… — Кажется, пронесет. — Да я тебе о ней рассказывала: поступила в прошлом году, из Города приехала, там у нее квартира, родители и все на свете, а тут вдруг директриса взъелась: уволить — и точка. А девчушка от слез не просыхает. Я к ней и так и эдак — в чем, спрашиваю, дело? Чего вы с ней, с Кирой Серафимовной, не поладили? А она молчит — ни слова не добьешься. А сегодня Кира Серафимовна сама меня вызвала, подала приказ об увольнении этой девчушки и говорит: «Сегодня же разберите. Так опозорить школу может только чужой для нашего коллектива человек…» — Я потихоньку начал подремывать — Маша о своих школьных делах могла говорить часами. Я уже совсем было уснул, но тут меня словно током прошило: — «Пистолет у меня кто-то украл из физкабинета, а Кира Серафимовна не верит. Тогда я поехала в областную прокуратуру, все рассказала, как было, и прокурор обещал прислать своего следователя — из области». И вот, Валя, представляешь, эта дурочка возьми да и расскажи об этом следователе директрисе. Та и взвилась: «Это оскорбление всего коллектива! Я не позволю, чтобы у меня в школе велось следствие! Сейчас же садитесь и пишите заявление об увольнении!» А та дурочка возьми да и напиши заявление… Ну что ты будешь делать? Вот я и хотела узнать: когда этот следователь приедет из Города? Позвонил бы, Валя, в областную прокуратуру, узнал, а то девчушка теперь и домой выехать не может, и без работы осталась. Позвонишь завтра, Валя? Жалко ведь девчушку… Как она этот пистолет потеряла? Затаскают теперь…
— Уже приехал, — брякнул я неожиданно для самого себя.
— Кто приехал? Следователь?
— Да, следователь.
— Да что ты? Смотри, как быстро… А не знаешь кто? Приедет какой-нибудь вахлак, засудит девчушку…
— Галочка приехала…
Несколько мгновений было тихо. Так тихо, что я слышал удары собственного сердца. А может, это не так, казалось.
Потом вдруг я услышал тоненький, как у десятилетней девчонки, жалобный голосок:
— Правда, Валя? Галочка приехала?
— Господи, — взорвался я. — Чего ты выдумываешь?
Наверное, мне надо было промолчать или как-то отреагировать помягче, полегче, потише… Да разве всегда волен над собой! Сорвался, идиот, а Машу от моего крика словно гранатой подбросило: вскочила, что-то загремело впотьмах, что-то треснуло и пискнуло…
— Маша! Ты с ума сошла… Куда ты?
Маша металась по комнате, собирая свою одежду — темно ведь; Маша, давя в себе слезы, искала совсем как Сашка, и время от времени у нее прорывалось: «Знала… Знала… Чувствовала…»
— Маша! — подскочил я, тоже потеряв над собой контроль. — Сейчас же марш спать! Сбесилась!
Но Маша неожиданно грубо оттолкнула меня, схватила свою подушку и уже у дверей выкрикнула:
— Я все знала, все! Но ты не думай: я не буду у тебя висеть камнем на шее. Раз приехала, пусть вселяется — я не против. Живите, будьте счастливы. Я с тобой три года была так счастлива, что мне теперь этого счастья хватит на всю жизнь. Пусть теперь Галочка счастьем попользуется — я не против. Пусти меня, слышишь? Пусти. Ты Галочку любишь — не меня. Пусти. А то я тебя ударю.
И она в самом деле меня ударила: со всего маху, как когда-то Ивана. Да, рука у моей благоверной довольно тяжелая — отлетел метра на три.
Опомнившись, я бросился за ней.
— Маша!
Хоть бы Сашку не разбудить — вот история! Сбесилась Машка, совсем потеряла голову…
— Маша…
Я подбежал к комнате Сашки, но дверь оказалась заперта. Чем заперта? Убей бог, но никаких запоров в этой комнате нет. А, сообразил я, Маша уперлась в дверь… И еще я понял минуту спустя, тщетно пытаясь всю эту минуту сдвинуть Машу хоть на сантиметр вместе с дверью, что так она будет теперь держать дверь хоть до утра. До тех пор, пока не убедится, что я удалился в свою комнату. А поняв это, я выругался как мог — шепотом, чтобы не разбудить Сашку:
— Ты идиотка, Машка, слышишь? Если ты вздумаешь рассказать о Галочке Сашке, я тебя… Я не знаю, что с тобой сделаю! Ты слышишь меня? Если в тебе осталась хоть капля разума… А, черт бы вас всех побрал!
И, отведя таким образом душу, я вернулся в свою комнату. Но уснул лишь после того, как проглотил три таблетки снотворного.
И, разумеется, все на свете проспал.
— Ты что же это устраиваешь фокусы с товарищем из областной прокуратуры? — от порога начал читать мне нотацию Волошевский. — Она тебе сказала, что начнете следствие в девять? А сейчас сколько?
А сейчас было по крайней мере полдесятого.
— Знаешь что, дорогой Андрей Всеволодович, — едва сдерживая ярость, перебил я шефа. — Ты бы мог хоть немного пошевелить мозгами, прежде чем назначать меня в помощники к этому самому товарищу из областной прокуратуры! Уволь меня, пожалуйста, от следствия по этому самому пистолету, если у самого не хватило ума сообразить, что товарищ Бойчок — это… эта…
— Это Галочка — ты хотел сказать? — саркастически усмехнулся Волошевский.
— Знаешь!.. — вскипел я.
— Знаю, — отрезал Волошевский. — Если бы у меня был еще хоть один под рукой следователь, я бы, может, тебя и освободил от этого задания. И брось ты эти фокусы: дело есть дело, и его надо выполнять с кем бы то ни было. Тем более что Бойчок сама попросила дать ей в помощь следователя Зайцева.
— Что-о? — обалдело уставился я на своего шефа. — Когда это было? Чего ты сочиняешь?
— Ничего я не сочиняю! И что за тон, Валентин Александрович? — вновь вспылил Волошевский. — Я прошу тебя все же держать себя в руках и не забываться, несмотря даже на то, что тебе придется эту неделю работать под руководством твоей бывшей…
— Можно без комментариев?
— Можно. А насчет моих сочинений… Вот, прочти телефонограмму, — подал он мне со стола листок бумаги.
Я взял. Прочел: «Верхнегубинскому прокурору. Забронируйте, пожалуйста, номер в гостинице для младшего советника юстиции Бойчок и выделите в помощь по следствию товарища Зайцева». Вот тебе номер! Сам прокурор области назначает товарища Зайцева «к себе в помощники»?! Интересно девки пляшут, как говорил мой покойный друг Телегин…
— Развлекаетесь, Андрей Всеволодович? — выдавил я из себя ироническую улыбку.
— Хватит, — поднялся со стула Волошевский. — Всему есть предел. — В его голосе прорезались начальственные нотки. — О твоем опоздании на службу мы еще поговорим, а сейчас изволь заниматься делом.
Он поднял телефонную трубку, набрал номер и доложил:
— Зайцев выехал к вам, Галина Андреевна. Извините, пожалуйста, за задержку… Хорошо, я ему скажу.
— Она тебя будет ждать в вестибюле.
— Ясно.
Она меня действительно ждала в вестибюле. Церемонный кивок в знак приветствия, ироническая реплика на тему о том, как сладко спится под дождь — ночью и в самом деле шел дождь, риторический вопрос о моем самочувствии… Эх! Была бы моя воля, я бы тоже задал пару «риторических» вопросиков.
— С чего начнем, Галина Андреевна? — с любезной улыбкой.
— Очевидно, с осмотра места происшествия, Валентин Александрович? — еще более любезная улыбка.
Седьмая школа была рядом с гостиницей.
Огромная красная вывеска справа от входных дверей: «Министерство просвещения РСФСР. Верхнегубинский городской отдел народного образования. Верхнегубинская средняя школа № 7 с профессионально-технической ориентацией по металлургическому производству Верхнегубинского металлургического завода».
— Какое длинное название, — сказала не то с уважением, не то с удивлением Галочка.
…Навстречу нам из-за стола поднялась худощавая женщина в светло-коричневом костюме, на лацкане которого поблескивал орден Ленина. Лицо у женщины — строгое, я бы сказал, даже деревянное от этой строгости, — было неприступно-непроницаемо… Вот так встреча! «Сегодня, дети, мы с вами начинаем изучать один из важнейших школьных предметов, который, словно река, вбирает в себя все остальные дисциплины, является венчающим, потому что отражает, фиксирует не частности, а саму суть, жизнь…» С этих слов началось мое изучение истории СССР. И было это двадцать лет назад… Бог мой! То-то мне что-то знакомое чудилось каждый раз, когда я слышал: «Кира Серафимовна…» Правда, изменилась она здорово. Поседела… А на ее уроках, я помню, мы сидели тише воды и ниже травы…
Галочка представилась полным именем и полным званием: «Младший советник юстиции, прокурор-криминалист областной прокуратуры», я пробормотал только фамилию, директриса жестом пригласила нас сесть в толстых, иначе трудно их назвать, потертых кожаных, а точнее — «под кожу» креслах, Галочка сбросила свой дымчато-ренуаровский плащ мне на руки, и мы расселись треугольником: Кира Серафимовна на своем месте, возвышаясь на две головы над нами, а мы — утонув в креслах перед ее столом.
— Я думаю, — сказала Галочка, раскрывая свою изящную бежевую папку и извлекая из нее бланк протокола допроса свидетеля, — вам известна цель нашего визита.
Кира Серафимовна подтвердила свою осведомленность легким кивком головы: да, она все знает. Больше того, как мне вчера доложила Маша… Хм… Доложила… Кира Серафимовна уже успела предпринять кое-какие контрмеры.
— Расскажите, пожалуйста, когда и при каких обстоятельствах вы узнали о хищении пистолета, — приступила Галочка к допросу.
— У нас не было никакого хищения, — ровным, даже равнодушным тоном поправила Галочку Кира Серафимовна. — Преподаватель Краскова утеряла оружие на спортивной олимпиаде.
— Хорошо, пусть будет так. Когда и от кого вы об этом узнали?
— От Красковой двадцать пятого апреля. В этом кабинете.
Отвечала Кира Серафимовна на вопросы Галочки неохотно, скупо, но всем своим видом показывая, что мы обратились не по адресу, что ее школа к этой пропаже пистолета системы Марголина ровным счетом не имеет никакого отношения. Она дважды повторила: «Это личное дело Красковой. Мы не можем отвечать за халатное отношение к государственному имуществу своих бывших сотрудников», пока Галочка наконец обратила внимание на слово «бывших».
— Разве Краскова у вас не работает? — спросила она без особого удивления, а авторучка тем временем заполняла вторую страницу протокола.
— Да, — ответила Кира Серафимовна. — Краскова уволена по собственному желанию с четвертого мая.
А сегодня пятое… Галочка, на мгновение оторвавшись от протокола, все же удивилась: подняла голову, глянула на невозмутимо-непроницаемое лицо Киры Серафимовны, чуть заметно пожала плечами…
— Но ведь речь идет о государственном имуществе! Об оружии…
— Это имущество принадлежит не школе, а городскому комитету ДОСААФ, — с едва заметным раздражением — экие тупые следователи! — перебила Галочку директриса.
— И тем не менее, — чуть повысив голос, перебила в свою очередь Галочка Киру Серафимовну, — оружие пропало в стенах вашей школы…
— Голословное заявление, — отрезала Кира Серафимовна. — Краскова пытается опорочить школу, которая для нее оказалась чужой: А эта школа, наша школа, — лучшая в городе. Я очень сожалею, что не разглядела вовремя истинное лицо Красковой, ее неряшливость, недисциплинированность, неуважение к традициям школы…
— А мы, к вашему сожалению, — перебила Киру Серафимовну Галочка, — вынуждены вас попросить о любезности помочь следствию.
Кира Серафимовна озадаченно посмотрела сначала на Галочку, потом на меня, потом снова на Галочку… Нет, эта любезность ее не устраивала решительно, с гораздо большей любезностью она нас выпроводила бы за стены школы сейчас, сию минуту… Увы, и к моему облегчению тоже. Но Галочкин вицмундир с золотыми гербовыми пуговицами! Но Галочкин важный и длинный титул! Непреклонный тон!..
— Это диктуется законодательством? — уцепилась за соломинку Кира Серафимовна.
— Разумеется, — сказала Галочка таким прокурорским тоном, что продолжение фразы Кира Серафимовна должна была произнести сама — в уме: «Вы с кем имеете дело? Неужели вы можете допустить, что представители прокуратуры могут действовать вне рамок законодательства?»
— Что от меня требуется? — сухо осведомилась Кира Серафимовна. — Она уже поняла, что с этой минуты парадом командует не она, заслуженный директор лучшей в городе школы, кавалер ордена Ленина, а эта красотка в раззолоченном прокурорском мундире.
— Мы бы хотели осмотреть место происшествия и допросить лиц, причастных к нему.
— Что именно? — не поняла Кира Серафимовна, посмотрев почему-то при этом не на Галочку, а на меня. Я ей и объяснил, что от нее хочет Галочка:
— Нам нужно допросить преподавателя физкультуры Краскову, членов стрелковой команды школы Безрукова, Липикова, Варнакова и осмотреть физкабинет.
Кира Серафимовна передернула плечами.
— Но сейчас идет урок, и я не могу нарушать нормальный ход учебного процесса вызовами учащихся на допросы…
— Придется! — отрезала Галочка.
Тон, не допускающий никаких возражений. Кира Серафимовна, поколебавшись, что-то хотела все же сказать, но тут в коридорах загремели звонки, и все здание тотчас вздрогнуло, словно от подземного толчка. А еще секунды через две в дверь просунулась чья-то круглая мордашка:
— Кира Серафимовна!..
— Закрой дверь, Митюхин! — прикрикнула Кира Серафимовна.
А когда дверь закрылась, сказала:
— Я отдам распоряжение. Где вы будете допрашивать учеников?
— Если не возражаете…
Конечно, она возражает! Мало того, что наплевали на ее личную версию о том, что Краскова, эта неряха и растяпа, потеряла пистолет на соревнованиях, так еще и ее личный, директорский кабинет отбирают для допросов учеников! Такое унижение надо выдержать…
— Пожалуйста, — ледяным тоном разрешила Кира Серафимовна.
— Но сначала мы бы хотели осмотреть физкабинет, — поднялась из толстого кресла Галочка. О господи! Что сейчас творится в коридорах… Не дай бог! И так сидишь и дрожишь, что Маша заглянет сюда, к директрисе. И почему это Галочка все свои сугубо личные пожелания высказывает во множественном числе? «Но сначала мы бы хотели…» Мы! Только появись в коридоре в эдакой импозантной компании — вышколенная, как бамбуковая палка, директриса и сияющая золотыми пуговицами Галочка… Не миновать мне объяснений и с Сашкой, и с… О втором «и» лучше не думать.
— К сожалению, Краскова спортивный инвентарь еще не передала по акту и ключи от физкабинета пока у нее.
— А сама она?
— А сама она уже не работает, — с плохо скрываемым торжеством в голосе заявила Кира Серафимовна.
Две-три секунды они с интересом разглядывали друг друга — Галочка и Кира Серафимовна. Потом Галочка, изобразив любезную улыбку, да не любезную, а сочувствующую, соболезнующую, сказала:
— Жаль, конечно, но придется за Красковой послать кого-нибудь из младшего персонала или ученика.
Я едва не расхохотался — вот это дуэль! Кира Серафимовна вспыхнула, повернулась к двери, однако опомнилась и уже от двери сказала:
— Хорошо, я пошлю.
И мы остались вдвоем.
— Ну, ты молодец, — рассмеялся я. — У меня бы духу не хватило…
Галочка пренебрежительно пожала плечами: обычное, моя, дело.
Я поднялся с кресла, прошел к окну, открыл форточку и закурил.
— Можно? — протянула руку Галочка.
— Ты куришь? — поразился я — вот это новости!
— Иногда, — сказала Галочка, неумело разминая сигарету.
Я щелкнул зажигалкой, поднес, она раскурила, затянулась, кашлянула пару раз и сказала с брезгливым отвращением:
— Скверная баба.
— Кто? — опешил я.
— Раньше ты был сообразительней, — усмехнулась Галочка. — Кстати, Андрей Всеволодович вчера огорошил меня новостью: товарищ Зайцев, оказывается, женат уже три года. Извините, пожалуйста, если бы я знала, кто ваша супруга…
А по глазам ее я видел, что она все прекрасно знала, и пикантная новость, которой ее вчера по телефону угостил Волошевский, — товар залежалый. Я хотел было сказать ей об этом и вообще — поберечь самолюбие Маши, но тут в дверь постучали.
— Войдите! — сказала Галочка, выбрасывая недокуренную сигарету в форточку.
Это явился свидетель. Юноша в расцвете лет… Охо-хо! Смотрит на тебя, словно на дикобраза… Да еще сверху вниз.
— Проходите, садитесь, — приказала Галочка. — Ваша фамилия?
— Варнаков.
И пошла, закрутилась следственная карусель: вопросы — ответы, вопросы — ответы… Пачка протоколов росла с катастрофической быстротой. Дело оборачивалось скверно. Для бывшей преподавательницы Красковой скверно. Да еще, возможно, для нас — для верхнегубинских стражей порядка и законности. Для милиции и прокуратуры… Когда и третий парень, Безруков, заявил, что ни пистолета, ни деревянного футляра в физкабинете не видел, а все они трое — Безруков, Липиков и Варнаков — как раз и были теми самыми членами стрелковой команды, которые чистили двадцать пятого апреля после стрельб винтовки, а следовательно, были последними в физкабинете, я понял, что надо предпринимать срочные меры. Что пистолет исчез, у меня теперь сомнений не было. И не так уж важно сейчас, каким он образом исчез — украден или потерян… А вот в чьи он попал руки! Тут дорог каждый час. А времени уже прошло… Десять дней.
Я, оставив Галочку заканчивать допрос Безрукова, вышел в коридор. Опять шел урок, было тихо, но тишина эта, мне чудилось, была сродни предгрозовой. И надо было успеть до грозы…
— Где у вас еще телефон? — спросил я уборщицу, возившуюся в открытой настежь туалетной.
Уборщица глянула на меня, увидела, что я чужой, и разразилась длинной и витиеватой тирадой:
— А шоб вас! Слоняются тут всякие, грязюку натащут, а я цельный день-деньской на карачках ползай…
— Из прокуратуры я, — остановил я уборщицу.
Подействовало. Укротил «грязевой фонтан». Еще раз смерила с ног до головы недоверчивым взглядом и буркнула, ткнув тряпкой в глубь коридора:
— У учительш.
У учительш?! Но там же Маша… Нет, сейчас у нее урок. Быстрей, быстрей, товарищ Зайцев.
В учительской были двое. Вернее — две: директриса Ткачева и еще женщина, чуть помоложе, поэлегантней. Я поклонился обеим, поздоровался тоже с обеими, извинился тоже перед обеими… Но как мне их выставить из учительской? А может, они сами сообразят?..
Телефон начальника горотдела майора Тимчука я помнил. К счастью, Борис Степанович был на месте.
— Борис Степанович? Зайцев беспокоит.
— Да слышу, слышу. Что у тебя стряслось?
— Борис Степанович, вам не поступало никаких сведений о малокалиберном пистолете системы Марголина? По вашей сети. Пистолет пропал двадцать пятого апреля из седьмой школы… — Краем глаза я видел, как неприязненно-гордо вздернула голову Кира Серафимовна. Конечно, я ее понимаю, ей это неприятно… Хоть бы ушли, черт побери!
— Украли, что ли? — Тимчук был настроен философски-безмятежно. А я при этих дамах…
— Извините, Кира Серафимовна, — прикрыл я телефонную трубку ладонью. — У меня служебный разговор.
Выгнал-таки. Ух, как неприятно… Но что поделаешь!
— Борис Степанович, слушайте меня внимательно. Вы, дорогой мой, со своими коллегами прошляпили такую кражу, которая нам может здорово аукнуться. Следствие ведет областная прокуратура…
— Да ты что? — проснулся наконец Тимчук. — Как это получилось?
— А черт его знает! Потом объясню. Сейчас не это главное. К этому пистолету, сам понимаешь, патронов у охотников-бельчатников навалом. И вот если этот проклятый пистолет попадет…
— К телегинским хулиганам? — сообразил Тимчук.
— Вот именно…
— Ясно, — перешел на военный тон Тимчук. — Ты где сейчас?
— В седьмой школе. Все сведения от оперативников, участковых и дежурных — немедленно ко мне. Номер пистолета выясни в ДОСААФе. И всыпь им заодно как следует, чтоб знали, кому доверять оружие. Шляпы, черт бы их побрал!
Отвел-таки душу. Теперь Тимчук развернется… Скорей в кабинет директрисы… Опоздал. Дверь открылась раньше, чем я успел протянуть к ней руку.
— Извините, — прошмыгнул я мимо какой-то классной дамы. И… Маша. Фигурально выражаясь, прямо в объятия собственной супруги.
— Ты уже здесь? — изогнула Маша левую бровь вопросительным знаком. А губы у Маши мелко-мелко трясутся… Сейчас будет буря.
— Погоди, Маша. Потом.
Мне и в самом деле сейчас было не до нее. Но… Навстречу мне, выставив перед собой, словно щит, изящную бежевую папку — от мальчишек таким образом защищаясь, шла Галочка. Короткий обмен взглядами… Маша, толкнув дверь в учительскую, буквально провалилась в проеме. Вот так пироги с маком…
— Как она изменилась, — сказала Галочка. Таким жестким, таким неприязненным тоном сказала она это про Машу… А я… Да и что я мог сказать?
Галочка оглянулась. Сзади нее стояла девушка. Такая же белокурая, примерно такого же роста и такой же спортивной легкости… Даже очки! Не такие, конечно, роскошные… Но в остальном — какой контраст, и в глубине глаз плохо замаскированный страх и надежда…
— Заявительница Краскова, — представила мне девушку Галочка. И как-то странно, нехорошо усмехнулась: — Может за сестру сойти?
Но меня коробила даже не эта, почти забытая мной улыбка-усмешка, которая появлялась на лице Галочки, как я подозреваю, непроизвольно, выдавая ее смятение и ярость, а открытое пренебрежение девушкой: та ведь ловит каждое ее слово! Зачем же так, Галочка?..
— Пытаюсь вот выяснить у гражданки Красковой, как это могло получиться, что прокурору области и в заявлении она говорила одно, а теперь, на очной ставке со своими волшебными стрелками, — совсем другое?
Ого! Она уже, выходит, успела провести и очную ставку?..
— А может, мы пройдем куда-нибудь? — предложил я, показывая руками на орущую, вопящую ораву вокруг нас.
— А мы как раз и направляемся в кабинет физкультуры, — сказала Галочка, с улыбкой оглядывая вокруг себя школьников: серые форменные костюмы, любопытные глазенки… — Когда я смотрю на них в массе, мне все время хочется назвать их мышатами.
— Хм… Цвет школьной формы действительно не очень удачный, — согласился я.
Мы прошли по коридору. Краскова обогнала нас, достала из сумочки ключи и открыла дверь.
— Пожалуйста, проходите, — пригласила она.
Физкультурный кабинет на деле оказался обыкновенной кладовкой: тесная, в одно окно комната, заставлена шкафами, старыми гимнастическими «конями», турниками, а посреди комнаты — квадратный стол, покрытый самодельной скатертью из кумача со следами лозунгов. В кабинете было душно, пахло старой кожей, краской и, если не ошибаюсь, оружейным маслом.
— Вот здесь он и лежал, — сказала девушка, указывая на стол.
Из шкафа она достала большую деревянную шкатулку, лакированную и в пятнах масла, и положила ее на стол. Примерилась взглядом, припоминая, видно, как она, эта шкатулка, лежала на столе, чуть поправила и открыла крышку. В шкатулке-футляре были остатки от комплекта пистолета системы Марголина: масленка, шомпол, щеточки, ветошь.
— Что, так на скатерти и чистили оружие? — удивился я.
— Ах да! — спохватилась девушка. — Конечно же нет.
Она откинула скатерть. Стол был покрыт толстой, многослойной фанерой и тоже в пятнах масла.
— Так все-таки, — вернулась Галочка к своему вопросу, — как могло получиться, что ребята, разбирая винтовки на столе, не могли заметить такого внушительного футляра? А когда вы вернулись из учительской, он лежал вот так — открытым?
— Да, — проглотила комок в горле девушка. — Открыт.
— А закрывали ли вы вообще дверь в ваш кабинет, когда бегали к телефону?
Девушка покраснела и потупилась.
— Конечно. Замок тугой, я хорошо помню, как наваливалась на дверь. И мальчики мне помогали.
— Те, что чистили оружие?
Это уже вмешался я — непроизвольно как-то вышло.
— Нет, — сказала девушка. — Малыши какие-то. Я ведь в школе работаю первый год, очень многих еще не запомнила. Бегали в коридоре, ну я их и попросила помочь.
Я подошел к шкафу. В глубине его матово поблескивали маслом и коричневым лаком две малокалиберные винтовки.
— Почему вы до сих пор не сдали винтовки?
Девушка повернулась ко мне, лицо ее передернула нервная гримаска…
— Надо же все вместе сдать. А пистолета нет.
— Где вы храните патроны?
— Патроны мы в тот день все расстреляли. Потому и вернулись в школу раньше. Не хватило патронов. Ребята попросили на пристрелку, я и не рассчитала.
Может, и все, а может, с десяток и утаили… Все может быть! От этих сорванцов, хоть они и выше меня ростом, всего можно ожидать. Я попытался припомнить, как выглядит этот пистолет системы Марголина… Длинный ствол, большая рукоятка… Да это видно и по футляру. Могли ли чистильщики оружия незаметно для этой растеряхи вынуть пистолет из футляра? Я подошел к столу, попробовал представить, как стояли ребята вокруг стола — по ее описанию, как стояла она сама… Да стояла ли она сама? Поди металась, подтаскивая им то масло, то шомполы, то ветошь…
— А где стояла ваша сумка?
— Вот здесь, — показала на пол у шкафа Краскова. Открытое, черт возьми, место: не так-то просто из сумки, к тому же закрывающейся на замочек, вынуть футляр, раскрыть, вынуть пистолет, спрятать под одежду… И это все на глазах у преподавателя? Ерунда.
— Значит, — проследив за моими манипуляциями у стола, как я реставрировал обстановку, и, видимо, поняв, что я этим хотел проверить, продолжала допрос Галочка, — вы по-прежнему настаиваете на том, что, уходя из кабинета, вы оставили футляр с пистолетом на столе?
Девушка потупилась, с хрустом пересчитала все свои десять пальцев на руках и ответила тихо, неуверенно:
— Не знаю.
— То есть не помните? — деловито раскрывая папку, уточнила Галочка.
— Не помню, — подтвердила девушка. И вдруг ее словно прорвало — заговорила быстро, сбивчиво, но отнюдь не оправдываясь: — У папы в апреле случился инфаркт, как раз во время олимпиады, я просилась у Киры Серафимовны: отпустите! Но она не отпустила, потому что мой отъезд мог сорвать олимпиаду — для нашей школы, конечно. Нет, не подумайте, пожалуйста, что-нибудь про нее плохое, она мне разрешила звонить домой из учительской. Но папу увезли в больницу, а туда звонить нельзя, вот я и попросила, чтобы мне звонил брат — как с папой. И когда мальчик прибежал и сказал, что меня просят к телефону, в учительскую… Понимаете? У меня сразу все мысли о папе. Я попросила, чтобы ребята прекратили чистку винтовок, я не решилась оставить их одних в кабинете… Наверное, я плохо сделала: если бы я их оставила, то пистолет бы не исчез…
Я едва сдержал улыбку: ну и логика! Таким только доверяй оружие и деньги…
— Ну ладно, — вздохнула Галочка. — Это я уже слышала. Давайте писать протокол. Начнем все сначала… А у вас нет вопросов, Валентин Александрович? — вспомнила вдруг Галочка, что у нее есть помощник.
У меня были вопросы. Но я не очень был уверен, что получу на них ответы. А еще больше я не был уверен, надо ли их задавать — эти вопросы. И вдруг я услышал за спиной:
— Следователя Зайцева директорша просит.
Это была уборщица. Впилась в меня любопытным взглядом — ты, что ль, следователь?
— Спасибо. — И Галочке: — Я сейчас вернусь. Телефон, видимо.
Действительно меня ждала телефонная трубка.
— Из милиции, — указала на трубку Кира Серафимовна. — Мне уйти?
— Нет, нет! Спасибо…
А из трубки:
— Ты меня́ благодаришь, Валентин Александрович? Вроде бы пока не за что…
— А все-таки, Борис Степанович? Не стал бы звонить зря!
— Да как тебе сказать… — прогудел Тимчук. — Поднял я тут своих на ноги, вытряс, можно сказать, из них душу…
— Да ты хоть меня-то за душу не тяни! — взмолился я. — Что выяснил?
— Пустяки. Был, говорят, звонок дежурному, костерили директоршу этой самой образцовой школы, где ты сейчас находишься… Бандочка из мальцов сколачивается. Не исключено, что звонил один из них.
— Ого! Это уже кое-что… И сведения точные?
— А я тебе разве когда давал сведения неточные?
Тимчук — старый милицейский служака, назначенный на пост начальника горотдела всего с полгода назад, причем неожиданно не только для его нынешних подчиненных, но и для самого себя, ибо не имел высшего юридического образования, вот почему и застрял в майорах, — весьма ревниво относился к реноме горотдела, а тут такая «шляпа» — хищение пистолета… Нет, я Тимчука понимал отлично. Однако ж и он должен был меня понять правильно: бандочка!..
— Ну что вы, Борис Степанович! Когда такие сведения…
— А между прочим, дорогой, эта бандочка сколотилась у тебя под боком, — перебил меня Тимчук. — На вокзальном поселке. Не слыхал такой клички — Кружок?
Что-то знакомое… Кружок, Кружок… Где же я слышал эту кличку? От кого?
— Нет, Борис Степанович, не помню.
— Ладно, — прогудел Тимчук. — Заглядывай, кое-что я тебе покажу. А этой растяпе, которая пистолет потеряла, прикажи, чтоб винтовки сегодня же сдала куда следует. Досаафовцам я врезал — будут помнить они мне этот пистолет!..
— Господи, — воскликнула Галочка, переступая порог ресторана-столовки, — ничего не изменилось!
А что здесь, собственно, должно было измениться? Я оглядел продолговатый зал, заставленный квадратными, тяжелыми даже на вид столами, вишневые и тоже тяжелые шторы, стандартные металлические стулья с полумягкими подлокотниками…
— Верхняя Губа — город исторический, — сыронизировал Волошевский. — Здесь все неколебимо, прочно, вечно. Зачем меняться историческим памятникам?
— О да, что касается Верхней Губы, — подхватила иронический тон Волошевского Галочка, — ее исторической ценности… У меня такое впечатление, что я второй день живу в музее.
— Ну что вы, Галина Андреевна! — галантно возразил Волошевский. — Неужели мы с Валентином Александровичем напоминаем вам восковые фигуры?
Галочка рассмеялась. От души, заразительно… Как хорошо она смеется! Эталон счастливого схема. Наверное, этот счастливый смех, а скорее — два прокурорских мундира заставили официантку подойти к нашему столу вне всяких ожиданий.
— Я слушаю вас. Вы уже выбрали?
— Галина Андреевна, — любезно подал Волошевский меню Галочке, с брезгливой миной пробежав взглядом по ценам, — а как вы смотрите, если мы сейчас ограничимся, как говорят англичане, ленчем, а обед перенесем ко мне домой? Принимается мое предложение?
— Говорят, гость — пленник хозяев? — улыбнулась Галочка. — Но нас за столом трое!
— А! — вспомнил Волошевский и про меня. — У меня нет никаких сомнений, что Валентин Александрович…
— У меня сегодня вечер занят, — опять за меня начал говорить мой язык. — Я обещал встретиться с Тимчуком, да и дома…
— Ну, положим, с начальником милиции мы бы сумели договориться, — перебил меня Волошевский. — А вот дом — это действительно дело серьезное. Итак, — вновь повернулся он к официантке, — надеюсь, глазунья для меня найдется? Ну и чашечка кофе, — непринужденно, словно извиняясь за свой столь скромный аппетит, развел руками Волошевский.
Галочка заказала то же самое, присовокупив салат «столичный», а я попросил полный обед: полсолянки, бифштекс и чай с лимоном.
Сделав заказ, я повернулся к своим коллегам и поймал на себе внимательный взгляд Галочки. Внимательный и… Не понял. Неужели она вспомнила, что мы всегда с ней в этом ресторане-столовке «Металлург» заказывали солянку на двоих, бифштексы и по чашечке черного кофе… Кофе на чай я сегодня заменил из упрямства к Волошевскому. А жаль: в музее восковых фигур вкусы меняться не должны.
— У меня такое чувство, — сказала Галочка, обращаясь к Волошевскому и возвращаясь к теме прерванного разговора, — словно я неожиданно вернулась в страну своего детства.
Но тут официантка принесла Галочке «столичный» салат, а мне — полную солянку. На какое-то мгновение во мне шевельнулся бес, и я с трудом удержал себя от желания наклониться к Галочке и заговорщицким тоном предложить: «Пополам?»
— Кухня отпускает только целыми порциями, — с приклеенной улыбкой извинилась официантка…
— Да?
— Ладно, — согласился я. — Пусть будет полная.
Разговор оборвался. Волошевский, поигрывая столовым ножом, любовался, даже не думая маскировать свое внимание, тем, как элегантно и безупречно-изящно расправляется со своим салатом Галочка, а Галочка время от времени дарила ему очаровательные улыбки. Волошевский очень к месту и ненавязчиво рассказывал Галочке о наших общих знакомых по прокуратуре и Верхней Губе вообще, а Галочка время от времени кивала головой и говорила: «Да, да, как же! Помню… Да что вы! Так интересно…», но потом официантка, слава богу, принесла глазуньи, и Волошевский замолчал. А мне, о проклятие! опять достался бифштекс с кислой капустой. Кажется, это проклятие я все же пробормотал вслух, ибо Галочка вдруг бросила на мой бифштекс косой взгляд и как-то странно усмехнулась. «Ты не ешь капусту, — тихонько, чтобы не слышали соседи по столу, говорила мне в таких случаях Галочка. — Не ешь, а то у тебя опять будет изжога. Хочешь, я тебе отрежу половину своего бифштекса?» Хм… Было. А теперь Галочка ест не бифштекс, а глазунью. Но о том, что я ненавижу кислую капусту, она, кажется, все же помнит. Странно…
За кофе Волошевский решил обсудить наши служебные дела.
— Для чего ты понадобился Тимчуку? — спросил он меня довольно любезным тоном.
— Не я ему, а он мне, — ответил я примерно в том же тоне.
— Вот как? В связи с пропажей пистолета?
— В связи с кражей, — буркнул я — теперь уже совсем не любезно.
Волошевский вздернул на свой безупречно гладкий сократовский лоб рыжеватые брови:
— Вот как? — И, повернувшись к Галочке: — Вы это точно установили, Галина Андреевна? Кража в седьмой школе, в нашей лучшей городской школе, — это, знаете, такое серьезное дело…
Галочка усмехнулась:
— У меня не сложилось такого впечатления, Андрей Всеволодович. Конечно, выводы делать пока преждевременно, да я никогда и не рискну делать такие скорые выводы… — Тут она с милой насмешкой посмотрела на меня. — долгим таким, насмешливым взглядом, и закончила неожиданно жестко: — Заявительница своими показаниями полностью опровергла свое заявление.
— То есть? — вопросительно подался к Галочке Волошевский.
Галочка пожала плечами:
— Свидетели единодушно утверждают: пистолета в кабинете физкультуры не было.
— Ага! — сообразил Волошевский, и его брови вернулись на свои места. — Кира Серафимовна, директор седьмой школы, — это, знаете, просто удивительный человек: так любит свою школу!.. Человеческий подвиг. Такое подвижничество в наши дни… Все отдала школе: и жизнь, и себя, и даже… — Тут Волошевский, секретничая, чуть наклонился к Галочке, — говорят, даже весьма романтическую любовь тоже принесла в жертву делу своей жизни.
— Да ну! — любезно улыбнулась Галочка. — Да, я заметила: она, кажется, даже чересчур обожает свою школу.
— Да, да, — подтвердил Волошевский. — У меня в этой школе учатся и сын, и дочь… Правда, дочь пока ходит в так называемый «нулевой класс»… Это ведь тоже инициатива Киры Серафимовны! Об этих ее «нулевых классах» писала даже областная газета… Да. Вообще, трудно себе представить, сколько вложила труда Кира Серафимовна в свою школу. Вы знаете, когда я бываю там, она меня обязательно водит по классам профориентации. И вы знаете, я просто поражаюсь ее энергии: далеко не каждое профессионально-техническое училище имеет такое оборудование! Слесарные и токарные станки, макеты — действующие, понимаете! — мартеновских печей, модель доменной печи… Нет, это, знаете, просто надо беззаветно любить свое дело, чтобы создать при общеобразовательной школе, по сути дела, техникум. Кстати, вы знаете о том, что очень многие ее воспитанники, выпускники седьмой школы, принимаются на завод сразу с профессиональным разрядом! И, конечно, Киру Серафимовну можно понять: когда произошло несчастье с пистолетом, она это приняла очень близко к сердцу…
— Вы правы, Андрей Всеволодович, — подтвердила Галочка. — Настолько близко, что даже пыталась выставить нас из школы.
— Вы шутите! — воскликнул Волошевский. — Очевидно, вы не так ее поняли…
— Галочка все правильно поняла, — вырвалось у меня неожиданно: черт бы побрал мое «автономное существо»! — У Ткачевой даже мысли не могло родиться, что в ее образцово-показательной школе может произойти кража.
— Гм… — неодобрительно покосился на меня Волошевский. Но я так и не понял из-за чего: из-за Киры Серафимовны или из-за «Галочки». — Ее понять можно. Для Киры Серафимовны кража в стенах школы — это то же самое, что кража в семье, дома.
А Галочка мою оговорку предпочла не заметить. Впрочем, может быть, она и в самом деле эту оговорку не заметила: сегодня я ее уже дважды называл не Галиной Андреевной, а просто Галочкой. Но оба раза, правда, когда мы были вдвоем.
После обеда Волошевский, вызвав милицейскую машину, отвез нас с Галочкой к заводскому Дому культуры.
— Так я вас жду ровно в шесть у себя в прокуратуре, — напомнил он Галочке о званом обеде, и Галочка помахала ему рукой:
— Ждите!
ДК стоял на берегу Губинки, сразу за плотиной. Здесь всегда было шумно от слива воды. Трудно понять, чем руководствовался архитектор, размещая «культурно-отдыхательное» заведение у плотины, но что касается самого места, то живописней его в городе найти трудно.
Плотина перехватила Губинку в узкой скалистой теснине, и отсюда, с «бойца», на макушке которого возведен ДК, открывался просторный вид на Заречье и темнеющую за ним тайгу. Улицы в Заречье перепутаны, строилось Заречье стихийно — кому как бог на душу положит, все дома до единого деревянные, и сейчас, в начале мая, когда снег только что сошел, а зелень только-только начала проклевываться на буграх и южных склонах, все Заречье, расположенное на южной стороне, являло собой пестрый коврик: серые, красные, охряные и синие крыши тут и там чередовались с нарядными светло-зелеными полянками на разбегах улиц — в тех местах, где дома от дорог отступали чуть не на полквартала.
— Любуетесь, Валентин Александрович? — спросила Галочка.
Я оглянулся: Галочка, затаив в уголках рта усмешку, смотрела на меня с любопытством, удивлением и… Ожиданием, что ли? Рассматривала, одним словом. Я рассматривал Заречье, а она — меня.
— А разве не красиво?
— Да, конечно, — согласилась Галочка, но таким насмешливым тоном! — Если бы еще и уши ватой заткнуть.
— А-а…
— Может, приступим к делу? — помедлив, спросила Галочка неожиданно усталым голосом.
— Конечно, Галочка! Извините…
Она глянула на меня еще раз, усмехнулась… И ничего не сказала.
Тир размещался в подвале ДК. Подвал был железобетонный, глубокий, похожий на бомбоубежище, и сюда не доносилось решительно никаких звуков — ни шума воды, скатывающейся с плотины, ни лязга прокатных станов, ни духового оркестра, репетировавшего где-то наверху, над коридором, которым мы шли в этот подвал, полонез Огинского…
— Вот наш тир, — бодро сказал завхоз ДК, открывая окованную железом большую дверь.
Включил свет и пропустил нас вперед. Перед нами открылась странная, фантастическая картина: обломки какого-то средневекового замка, березы на снегу…
— Вообще-то, — пояснил завхоз, — мы здесь держим декорации нашего самодеятельного театра. Но когда нужен тир — декорации, естественно, выносим.
— А вы не присутствовали на стрельбах? — спросил я его. — Как тут у вас все было организовано?
— Дак кто знает! — ответил завхоз. — Мое дело маленькое. Сказали — подготовь помещение под стрельбу, я и подготовил. Убрал декорации, обновил щиты, — показал он рукой в глубь помещения, — песка с опилками привез еще воз — туда подвалил, за щиты, чтоб пули куда не отскочили… А сюда впускали по нескольку человек. Отстреляются, значит, уйдут, а на их место, вот сюда, — показал он на цементный пол, — ложатся новые. Матрацы-то я убрал…
— Сейчас сюда приедет Краскова, — сказала Галочка. — Я ее вызвала из школы по телефону.
«А, вот почему я остался один!» — сообразил я, куда девалась Галочка, когда я любовался Заречьем: оглянулся — пусто. Только что была…
Галочка прошлась по цементному полу: цок, цок, цок… Всю жизнь она носит туфли на каблуке, а каблук — с подковкой. И такой четкий печатает Галочка по земле шаг: цок, цок, цок… Вдруг круто повернулась и сказала завхозу:
— Спасибо, вы нам больше не нужны. Ключ оставьте, мы закроем.
Завхоз — пожилой кудлатый дядька, из числа тех, которые могут спать хоть стоя и выполняют только то, что приказано конкретно и точно, — равнодушно кивнул, повернулся и ушел.
— Значит, пистолет здесь еще был, — сказала Галочка, как я понял по ее голосу, думавшая в это время совсем о другом. — Здесь из пистолета стреляли, здесь Краскова должна была уложить пистолет в футляр… А правда, она очень на меня похожа?
Я даже растерялся от такого поворота ее мыслей — так вот о чем она думала!
— М-да… Есть что-то… — промямлил я не очень уверенно.
— Когда я Краскову увидела, — рассмеялась Галочка коротким тихим смешком, — меня даже оторопь взяла. Что за наваждение, думаю? А когда узнала, что она из Верхней Губы… — Галочка, запрокинув голову, рассмеялась вновь, но на этот раз несколько фальшиво. — Странно, правда?
— Что странно? — не понял я.
— Ну вот это: сначала в Верхней Губе жила я, а потом мой двойник…
— Да она не так уж и похожа… Есть что-то, но если приглядеться…
— Значит, ты к ней еще не успел приглядеться? — выпалила вдруг Галочка, неожиданно перейдя на «ты». Слегка покраснела и отвернулась. А я… Язык отнялся. И вообще все вдруг стало как в тумане. Бог мой, это говорит Галочка? Сколько раз я просыпался по ночам от длинных оглушительных звонков междугородной… Просыпался еще там, на старой, нашей с ней квартире, где никогда в жизни не было телефона! «Да, Галочка, я слушаю…» Шорохи, потрескивания… А мне так хотелось, до слез, до спазм в горле хотелось ощутить на своем лице, на губах тонкий аромат ландышей — любимых Галочкиных духов. И тогда я начинал бормотать латынь — я знал, что в этом случае рано или поздно, но на моих губах окажется теплая мягкая ладошка… «Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар…»[32]
— Что ты сказал? — спросила Галочка, не оборачиваясь.
— Разве я что-нибудь сказал? — удивился я своему хриплому, какому-то чужому голосу. И так он дико прозвучал в этом железобетонном глухом подвале!
— А… — протянула Галочка, все так же стоя ко мне спиной и в трех метрах впереди. — Значит, мне показалось. Когда чего-то не хватает… — Она запнулась. Но все же закончила: — Всех одолевают галлюцинации.
— Чего же тебе не хватает? — опять хрипло и странно-дико прозвучал мой голос под сводами железобетонного подвала, и у меня вдруг мелькнула безумная мысль, что мы здесь вдвоем, совсем вдвоем, а стены у подвала такие толстые, что даже выстрелов из винтовок наверху, в коридоре, уже не слышно… — Галочка… — сделал я шаг к ней — неуверенный, спотыкающийся.
— У меня все есть, — неожиданно повернулась она ко мне лицом, поняла, что со мной творится, и жестко, зло усмехнулась: — Я не себя, а тебя имела в виду. Это ведь ты всю жизнь живешь галлюцинациями. А я, как ты знаешь, прагматик. И я, как ты знаешь, всегда ставлю перед собой вполне реальные и вполне достижимые цели. Тебя интересует, как я живу?
— Да, — взял я себя в руки — не знаю, как уж это мне удалось… — Меня очень это интересует.
— Я думаю, — опять усмехнулась Галочка, но уже мягче, ироничней, — это правда. Если, конечно, учесть, что этот интерес у тебя появился лишь спустя шесть лет…
— Шесть лет и шесть месяцев, — поправил я ее все еще чужим, не послушным, и не знакомым мне голосом.
— Весьма уместная поправка…
Галочка круто повернулась и пошла к щиту, изгрызенному пулями. Дошла, опять круто, на одном каблучке повернулась… Цок, цок, цок… Идет и смотрит себе под ноги. А свет от сильных, киловаттных ламп под железобетонным потолком ее белокурые локоны красит в нежное соломенное золото…
— У меня есть свой дом, — сказала Галочка, не прекращая ритмичного и чересчур громкого здесь, в этом подвале, цоканья подковок. — У меня есть все, что нужно для того, чтобы не чувствовать себя ущербной в жизни. Даже машина. У мужа, конечно.
Тут она все же взглянула на меня. В упор. И с такой вдруг ненавистью!.. Бог мой, Галочка! Чем же я виноват, что у тебя есть все, что нужно для безущербной жизни? Даже муж с машиной…
— Да, — с нескрываемым ко мне презрением сказала она, стоя передо мной. — Я вышла замуж через полгода, как уехала из Верхней Губы. Мой муж прекрасный, умный, обаятельный человек. И даже латынь знает не хуже тебя.
— Ах, вот оно что! Даже латынь…
Но Галочка мою иронию (господи, наконец-то я справился со своим идиотским волнением! Собственным голосом заговорил…) пропустила мимо ушей.
— Мой муж дважды приезжал от областной коллегии в Верхнюю Губу — когда у вас не хватало защитников, — продолжала Галочка насмешливо-ироническим голосом, глядя куда-то поверх меня, на потолок подвала. — Он так забавно рассказывал мне потом свои впечатления! О Буркове… Мой муж считает его ужасным педантом!.. О Волошевском… Умница, говорит, и на своем месте. Даже о тебе…
— Обо мне? — не выдержал я. — Откуда?
— …Мой муж знал, кем ты когда-то приходился мне, да я и не считала нужным это от него скрывать… Зачем? Все равно когда-нибудь узнал бы. Поэтому он и проявил тактичность — не стал искать с тобой личного знакомства. Но я даже не ожидала от него такого любопытства; он узнал каким-то образом о тебе буквально все: и твой нелепый брак с Телегиной… И все остальное. Смешно, правда?
— Очень, — подтвердил я, чувствуя, как во мне закипает ярость. «Нелепый брак с Телегиной»? Какая проницательность!.. Маша — несчастнейший человек, я вообще не представляю, как она переживет эту историю с Галочкиным «ревизорством»… Нелепый! Но какая она… Нет, не жестокая. Тут что-то другое. Я ведь ее знаю, бог мой, как я ее знаю! Сколько у нас с ней было таких дурацких объяснений — по мелочам, по глупости, а она… Нет, так она со мной не разговаривала никогда. Я никогда ее такой не видел — совсем чужая женщина. Такое самообладание… Моей Галочке достаточно было одного слова наперекор, чтобы она вспыхнула. А эта стоит невозмутимо передо мной и говорит такое, что голова кругом. И как же она хороша… Так хороша, что… Господи, Галочка! Эксиква парте аэстатис…
— Я не хочу, чтобы у тебя сложилось обо мне и моей командировке превратное мнение, — продолжала Галочка, сделав еще один «круиз» к деревянному, искромсанному пулями щиту. — Я бы никогда не приехала в Верхнюю Губу, если бы не приказ прокурора. Я ясно выражаюсь?
— Даже чересчур ясно. Действительно, откуда прокурору области знать, что в Верхней Губе живет бывший…
— Наш брак был недействительным, — быстро перебила меня Галочка.
— Да, это верно, недействительный.
— Не надо иронизировать над серьезными вещами! — неожиданно вспыхнула она. — Ты всегда жил в каком-то… — Она запнулась, никак не могла подобрать подходящего, подходяще-убийственного эпитета. — В каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! — кричала она мне в лицо, совершенно потеряв самообладание. — Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа. Ты готов был всех облагодетельствовать, не имея на то ни средств, ни права! — В ее голосе прорвались слезы. Вот оно что!.. — Ты… ты… варвар!
Галочка сорвала свои золотые квадратные очки, а без очков, я хорошо это знал, она была так беспомощна. Но я никак не мог понять, чем же вызвана эта необъяснимая вспышка ее гнева? Я стоял перед ней чурбан чурбаном, и вдруг… Варвар!
— Галочка… — Я сделал шаг к ней, и она стояла передо мной беспомощная и опустошенная. — Галочка, прости.
Галочка передернула плечами… Что она этим хотела сказать? Но тут я сзади услышал чьи-то шаги, осторожное покашливание и робкий, тихий голос:
— Можно? Вы меня вызывали?
Галочка быстро, неуловимым движением вернула очки на место, и ее еще мгновение тому назад милое в своей растерянной беспомощности лицо приобрело жесткое, властное выражение. И я, невольно подчиняясь этой властности, тоже посмотрел назад и увидел в дверях ее «двойника».
Через полчаса я понял, что ничего у нас с допросом Красковой не получится: и здесь, в тире, как в школе, она свои показания без конца меняла, путалась и в конце концов, едва сдерживая слезы, призналась, что ровным счетом ничего не помнит, так как ей в тот день было не до соревнований — всем здесь командовала судейская коллегия. А кто укладывал пистолет в футляр по окончании стрельб — она сама, члены судейской коллегии или кто-то из ребят, — не помнит совершенно. В голове у нее был только больной отец.
Но меня в этой истории удивляла не Краскова с ее полнейшей безответственностью к оружию — понять эту девицу в конце концов можно, а Галочка, поражавшая железной методичностью и… Раньше, так давно, что уж точно — в прошлом веке, когда я не особенно церемонился в эпитетах, по крайней мере мысленно, по поводу моей любимой, я бы сказал так: и неистовым остервенением — двадцать три человека в списке! И всех надо найти, всех надо допросить, у всех нужно выяснить, что он делал, что он видел здесь, в тире, двадцать пятого апреля с десяти до одиннадцати утра. Да еще школьный список на двенадцать персон! Невероятно… Это же следствие на полмесяца! Как она рассчитывает вернуться домой восьмого? Послезавтра… А главное — зачем ей вся эта масса людей? Насколько я понял, прокурор послал ее сюда, в Верхнюю Губу, проверить правильность заявления Красковой. Так от этого заявления не осталось правды уже ни клочка! Конечно, пистолет пропал, и вполне возможно, что эта растеряха и в самом деле его утеряла, за что ей придется, конечно, отвечать… Но что ей сейчас можно инкриминировать? 219-я?[33] Однако пропавший пистолет пока еще никто не использовал! И это в конце концов дело наше, Верхнегубинской прокуратуры, и даже не прокуратуры, а милиции — разыскать пропавший пистолет. Но никак уж не областной прокуратуре вести дознание! Нет, я решительно Галочку не понимал. Я не узнавал Галочку. Мою Галочку…
Как-то, я хорошо помню всю эту историю до мелочей, Галочка простудилась — лишку мы с ней были в лесу на лыжах, и вечером, часов в одиннадцать, у нее вдруг подскочила температура. Да так подскочила, что Галочка потеряла сознание. Я метался по нашей двенадцатиметровой комнате, я отлично знал, помнил, что где-то у нас с ней был градусник. Мне почему-то казалось, что все дело в градуснике, что если бы я точно знал, какая у нее температура, я бы смог сам, без вызова «скорой», поставить правильный диагноз. В конце концов я сообразил, что есть соседи, что у них наверняка есть этот чертов градусник, а вместе с градусником я привел и соседку — Марию Григорьевну, женщину довольно крикливую, надо сказать, и склочную. Но какое сейчас это имело значение? Мария Григорьевна, приложив ладонь тыльной стороной к пылающему Галочкиному лицу, сразу заявила, что у Галочки, вне всяких сомнений, горячка и что надо немедленно вызвать «скорую». И тут, очевидно, от прикосновения руки Марии Григорьевны Галочка пришла в себя, увидела женщину, которую она терпеть не могла, и потребовала, чтобы мы из комнаты удалились оба — и соседка, и я сам.
Выгнав соседку, Галочка стала одеваться. Это было жуткое зрелище: Галочку шатало, она, теряя равновесие, хваталась то за стол, то за спинку кровати, но меня отталкивала с такой ненавистью, что я не решался даже прикоснуться к ней. Она оделась лишь наполовину, снова потеряла сознание, и это было и ее, и мое спасение. Быстро раздев и уложив ее в постель, я понесся к ближайшему телефону-автомату у Каланчи, вызвал «скорую» и ждал целых полчаса, когда приедет врач, за эти полчаса Галочка, придя в себя, раз десять потребовала ответа, почему, зачем я привел в комнату Марию Григорьевну, когда она, Галочка, была в постели… «Господи, Галочка, какая ерунда! Да все жильцы нашей квартиры знают, что эта комната — твой дом…» — «Мой дом на Заречной». — «Ну и что? Даже если так… Ты ведь заболела…» — «Зачем ты позвал соседку? Чтобы все знали, что я здесь живу?» — «Галочка, успокойся…»
Я дал ей какие-то лекарства, как потом выяснилось, — правильные дал, нужные, ей стало немного лучше, она уже засыпала, когда приехала «скорая» — это уже было около двенадцати. И все началось с начала: «Зачем ты вызвал врача? Я здесь не прописана, здесь живешь ты, а не я…» — «Галочка, ты же моя невеста…» — «Ты не имел права этого делать!» — «Галочка, успокойся, ничего страшного не случилось…» И всю бесконечно длинную ночь я просидел рядом с ней, выслушивая ее гневные упреки: «Ты жестокий, ты бесчеловечный! Ты нисколько не думаешь обо мне…»
И сейчас, глядя с какой неумолимой методичностью Галочка доказывает Красковой, что та лжет, нарочно путает следствие, — причем доказывает показаниями свидетелей, протоколами их допросов и очными ставками — тут же, в тире, я ловил себя на мысли, что Галочка больна и ведет следствие, не очень соображая, что она делает. И испытывал при этом и жалость к ней, и полное бессилие что-либо изменить.
Потом мне в голову пришла шальная мысль, что это я, возможно, своим присутствием довожу ее до такого состояния, что я сам виноват в том, что следствие пошло явно по какому-то ненормальному руслу, и я, выдрав из блокнота листок, написал: «Галочка! Я должен до конца рабочего дня поймать начальника горотдела Тимчука. А машину я пришлю сюда за тобой к шести». В шесть, я хорошо помнил, она должна была встретиться в прокуратуре с Волошевским.
Галочка взяла мою записку, прочла, посмотрела на меня с удивлением, а может и с недоумением, и передернула плечами. А я этот жест истолковал по-своему: «Как хочешь». Но у меня было такое чувство, что она так и не поняла, что же написано в моей записке.
Я выбрался на улицу. Господи: солнце, свежий, пахнущий сырой землей воздух, ветер в лицо! И шум воды на плотине! И такое высокое голубое небо! А там, в железобетонном каземате, остались две так похожие и такие разные женщины… «Краскова, час назад вы мне говорили, что пистолет вы каждому члену команды вручали лично…» — «Разве я так говорила?» — «А теперь вы утверждаете, что это делали члены судейской коллегии. Я зачту вам еще раз протокол допроса свидетеля…» За что она, Галочка, ее так? Так механически-безжалостно. Ведь Краскова сейчас в таком состоянии, что готова подписать заявление о том, что этот проклятый пистолет украла у самой себя!
Нет, единственный способ быстрее прекратить это ничем и никак не объяснимое истязание — найти пистолет. Поднять на ноги весь горотдел, всех оперативников, но пистолет найти. Не мог он провалиться сквозь землю — этот пистолет системы Марголина. Слишком уж многие его видели — тридцать пять человек! Слишком много внимательных (что значит для мальчишки даже не подержать, а просто увидеть настоящий пистолет!) следили за каждым его перемещением: вот его передали очередному стрелку, вот тот заряжает, наводит, стреляет, снова заряжает… Вот его Варнаков укладывает в футляр, закрывает на защелки, передает в руки Красковой… Как они все помнят — с фотографической точностью! Все помнят, вплоть до того момента, когда Варнаков передал футляр с пистолетом Красковой. А дальше — провал. А дальше с их фотографической памятью что-то произошло. Футляр — это лакированная коробка… Пропал интерес у мальчишек, пропала их фотографическая память. Галочка допросила уже шестерых мальчишек — у всех заскок в памяти. И не только у мальчишек, но и у инструктора горкома комсомола, члена судейской коллегии, который тоже не вытерпел — сам пострелял. И этот провал в памяти до того момента, когда неизвестно как и почему на столе, застланном толстой, многослойной фанерой, перепачканной оружейным маслом, оказалась эта самая деревянная коробка-футляр — увы, уже пустая. То есть не совсем, конечно, пустая… Но, может, Галочка права? Пока ведь из тридцати пяти, кто видел и держал пистолет в своих руках в тот день, допрошены лишь восемь. И каждый новый допрос… «И здесь вы сказали неправду, гражданка Краскова. Так ка́к было на самом деле?..» Да ведь ясно же, что ни черта она не помнит, эта гражданка Краскова. Зачем же терзать ее совесть вновь и вновь? Ах, Галочка, Галочка…
А как хорошо на улице! Тихо, ветер смягчился, асфальт прогрелся — уже чуть пахнет, и столько мальчишек на улицах! Но город от зимней грязи как следует еще не очистился, хоть и прибирали его к первомайским праздникам… Интересно, какие чувства все же вызвала Верхняя Губа у Галочки? Ироническая улыбка… Да и что можно ждать другого? Жила здесь всего два года, а не была здесь уже шесть лет… Шесть лет и шесть месяцев. Там, в тире, в этом железобетонном каземате, Галочка, глядя поверх моей головы, вдруг сказала: «Не могу представить, что я тоже жила в этом городе. Вчера ходила по улицам… Почему ты убежал от меня? Это нее просто неприлично! Да… Иду по улице, а все вокруг незнакомо. Словно все это — и дома, и улицы, и бульвар, и памятник на площади… Словно все это я когда-то видела в довольно скверном по исполнению фильме…»
Значит, она надеялась, что я не только встречу ее на вокзале, но и проведу с ней вечер? Вот как… А я весь вечер провел в обществе Таси Комковой. Ну, не весь вечер, а с часик — точно… Не дай бог, попадет эта Тасенька Галочке! «Бедный римский народ…»[34] Нет, нет, единственное спасение — найти пистолет. Немедленно, сегодня же. Завтра, по крайней мере. И я душу вытрясу из Тимчука, если он вздумает разводить мне по этому делу кисель на водице!
Душу из Тимчука вытряхивать не пришлось. Борис Степанович сидел в своем кабинете без кителя — взмокший от жары (кабинет обоими окнами выходит на площадь, к солнцу) и от лейтенанта Латышева, которого он, я это понял с первого взгляда, гонял по рапорту с тем же остервенением, что и Галочка Краскову по ее бредовому заявлению.
— Вот, — пророкотал Тимчук, подавая мне вместо руки рапорт лейтенанта Латышева. — Почитай это гоголевское сочинение моего подчиненного.
Латышев, вежливо пожав мне руку, с обидой отвернулся к окну. Вид у Латышева был измочаленный, но лейтенант тем не менее держался с достоинством: гладкий пробор, фуражка рядом на стуле, кончики ушей багровые, но, возможно, и от жары, а руки лежат на планшетке уверенно, даже чересчур уверенно… Почему мне в глаза бросился этот гладкий, прилизанный пробор? Эге, товарищ Зайцев, не поддавайся настроению майора Тимчука: лейтенант Латышев никогда, если тебе не изменяет память, не отличался ни фантазией, ни тем более недооценкой ситуации. Трезвый, логично мыслящий и неплохо знающий свой округ участковый. А что он тут пишет в рапорте? «По сведениям опрошенных мною дворников и квартиросъемщиков в домах № 8, 10 и 12 по ул. Вокзальной и в домах № 11, 13 и 17…» Ого! И в моем доме спрашивал… «В последние три-четыре недели участились в этом районе хулиганские выходки. Как-то: вскрыта кладовка в подвале дома № 13 по ул. Стрелочников у жилицы Князевой А. П. и похищена трехлитровая банка со смородиновым вареньем — 18 апреля…»
— А заявление от Князевой поступало?
Латышев ответил, чуть помедлив:
— Князева боится мести.
— А!
Я стал читать дальше: «…загажен нечистотами подъезд № 3 дома № 8 по Вокзальной — 30 апреля…» Тьфу, какая мерзость! Это уж надо додуматься… Или так насолить, чтоб… Мерзость. «Как-то: в открытую форточку в квартиру гр. Тюфякова (Вокзальная, 12, кв. 16) в отсутствие съемщиков запущены тринадцать кошек и котов — 2 мая…» Я представил себе эти тринадцать кошек и котов в квартире гр. Тюфякова и не выдержал — расхохотался.
— Вот, вот, — сообразил Тимчук. — Я тоже, понимаешь, хохотал до коликов. А знаешь, какой счет за испорченную мебель предъявил гражданин Тюфяков? На две сотни! Они же передрались, эти коты, все изодрали в клочья!
Остатки смеха пришлось проглотить.
— Кхм, кхм… Но ведь шестнадцатая квартира на втором этаже! — удивился я.
— Вот, вот, — подтвердил Тимчук. — И никто, понимаешь, не видел, как эти сорванцы среди белого дня, в праздники, понимаешь, насовали этому Тюфякову тринадцать одичавших котов!
— Но почему именно Тюфякову?
— А черт его знает! Ты почитай, почитай, там рапорт длинный, там таких кошачьих историй…
Тимчук с досадой махнул рукой.
— Всему есть свое объяснение, — возразил молчавший до этого лейтенант Латышев. — Гражданин Тюфяков Александр Леонидович — активист домоуправления, помогает в борьбе с несовершеннолетними правонарушителями.
— А! — вспомнил я этого гражданина Тюфякова: высокий такой, плотный, седой, ходит в фуражке полувоенного образца, подозреваю, в прошлом военный, а голос жиденький… Как он командовал? Раз поймал меня вечером у дома, наверняка караулил, и говорит: «Вот вы, товарищ, работаете следователем, а между тем никакого участия в борьбе с правонарушениями в нашем домоуправлении не принимаете…» Не удивительно, что эти самые «несовершеннолетние правонарушители» насовали ему тринадцать кошек и котов — было, наверное, за что. Хотя мысли эти, конечно, крамольные, однако понять ярость Тимчука можно: лейтенант Латышев действительно на этот раз чего-то «не тово».
— Естественно, если рассматривать каждый случай в отдельности, — продолжал Латышев обиженным тоном, — то все это может представиться чуть ли не детскими проказами. Однако в сумме — это уже хулиганство, причем организованное, Борис Степанович. Все это дело рук одной группы подростков. Уже начала прорисовываться система — вот что опасно, Борис Степанович. И позвольте еще раз заметить: слухи о том, что группа вооружается, больше того, уже имеет огнестрельное оружие, — далеко не слухи, а точные данные. Я имею на этот счет показания товарищей…
— А иди ты со своими показаниями! — отмахнулся Тимчук раздраженно. — Какая-то баба, понимаешь, трепанулась…
— Выстрелы слышали, товарищ майор, — перешел на официальный тон Латышев.
— Выстрелы? — повернулся я к Латышеву. — Где? Когда?
Латышев встал и подошел к плану города, висевшему за спиной Тимчука. План был выполнен в цвете — роскошная картинка, гордость горотдела: синий овальный пруд, зеленые бульвары, коричневые кварталы деревянных домов Верхнего Увала и Заречья, оранжевые прямоугольники заводских цехов, голубые — каменных домов заводского и привокзального поселков…
— Вот здесь, — нашел Латышев точку у лесобиржи, у старого карьера рудника. — Слышали выстрелы двадцать восьмого, двадцать девятого, тридцатого апреля и первого мая. Как правило, вечером, между восемью и девятью часами.
— То есть перед заходом солнца… Гм.
— А кто слышал?
Латышев указал на карте крайние, западные дома привокзального поселка. От карьера их отделяет метров триста глухого, заваленного мусором пустыря. Могли слышать, могли… Даже стрельбу из малокалиберного пистолета.
— Чушь! — зарокотал Тимчук. — У меня младший, сукин сын, тоже Борька, девять лет в апреле исполнилось, сообразил такой самопал из спичек!.. Как жахнул — так зеркало долой. Как сам при этом цел остался — удивляюсь.
— А у вас есть какие-нибудь сведения об этой группе? — спросил я Латышева. — Ну, фамилии, клички…
— Так я ж тебе говорил! — перебил меня Тимчук недовольно. — Кружок там верховодит — давно всем известно.
— Владимир Кружков, — подтвердил Латышев. — Шестнадцать лет, парень без определенных занятий, бывший ученик девятого класса, исключен за хулиганские выходки, две беседы в детской комнате…
— Бывший? — удивился я. Но не самому слову, а… Как он употребил это слово — мой участковый? С таким оттенком презрения… Не умеет так говорить лейтенант Латышев, никогда я от него не слышал такой тонкой иронии… И тут я вспомнил: Кира Серафимовна! «Мы не можем отвечать за халатное отношение к государственному имуществу своих бывших преподавателей…» Что-то многовато у тебя, дорогая Кира Серафимовна, развелось бывших. Или я ошибаюсь? Не та школа?
Я нашел в блокноте телефон директрисы седьмой. На месте ли она? Уже около семи…
— Ткачева слушает, — подтвердила мои догадки телефонная трубка — Кире Серафимовне сейчас не до отдыха! Спасать честь школы нужно. От следователей, от прокуратуры спасать!
— Вас беспокоит следователь Зайцев, Кира Серафимовна. Скажите, пожалуйста, у вас в девятом классе не учился ли некий Владимир Кружков?
— Учился, к сожалению, — бесстрастно заявила Кира Серафимовна. — Исключен без допуска к занятиям в четвертой четверти.
Четвертая, четвертая… Сашка болтался, надоедая мне шахматами, на весенних каникулах около недели. Где-то в конце марта… Или в начале апреля?
— А когда у вас началась, Кира Серафимовна, четвертая четверть?
— С седьмого апреля…
— Понятно, понятно… Извините, еще один вопросик… Разрешите?
— Пожалуйста, — ледяным тоном разрешила Кира Серафимовна — ох как ей не хочется отвечать ни на один, даже самый маленький вопросик! А тут еще такой вопросик…
— Скажите, пожалуйста, а этот Владимир Кружков у вас не был членом стрелковой команды? Раньше, естественно, до исключения…
Несколько секунд телефонная трубка молчала. Нехорошо так молчала, очень нехорошо…
— Да, — услышал я наконец. — Он б ы л… — подчеркнула она слово «был» еще большим нажимом в голосе, — …до исключения из школы членом стрелковой команды. У вас все вопросы ко мне?
— Большое спасибо, Кира Серафимовна. Вы очень облегчили работу следствию.
Несколько секунд в трубке была напряженная тишина — я это чувствовал, я, кажется, даже видел перед собой непреклонно вздернутую седую голову, сухо и неприязненно поблескивающие очки без оправы, белый кружевной воротничок и орден чуть ниже… Я уже готов был выслушать ироническую реплику о том, что она, Кира Серафимовна, рада оказать такую важную услугу следствию, но тут вдруг телефон запикал: Кира Серафимовна, никак не отреагировав на мою благодарность, положила трубку на аппарат.
Еще несколько мгновений я переваривал новость с Кружковым, посмотрел на часы… Зачем мне часы?..
— Вот какие дела, Борис Степанович. Кружков отлично знал не только устройство пистолета системы Марголина, но и все замки кабинета физкультуры.
Тимчук медленно побагровел. А потом грохнул кулаком по столу.
— Опять, Латышев, прокуратура за нас ведет дознание! Пичкаешь, понимаешь, меня кошачьими историями, а тут дело разбоем пахнет! Кто стрелял в карьере? Зачем? Из самопала или из пистолета? Поехали в карьер — я сам разберусь, кто там и из чего стрелял, Латышев!
И только тут я вспомнил, что к шести обещал прислать к ДК за Галочкой машину Тимчука… Увы! Уже полвосьмого.
К старому карьеру можно подъехать двумя путями: через вокзальный поселок или сразу же за заводом свернуть по грунтовке налево, к руднику, пересечь узкоколейную железную дорогу, соединяющую рудник с заводом, а затем, не доезжая до рудоуправления, повернуть налево, к лесобирже. У развилки шофер вопросительно посмотрел на Тимчука, и тот нетерпеливо махнул рукой налево — так ближе. А Латышев, хотя и видел, что ему очень хочется поправить, что надо, по его мнению, ехать все же через вокзальный поселок, промолчал. Когда начальство в таком гневе!.. Правильно, лейтенант, пусть Тимчук сам командует. А в результате делать нам в карьере оказалось нечего.
— Чего ты молчал, Латышев? — бушевал Тимчук. — Раз тебе надо было захватить в поселке свидетелей — чего молчал? А, езжай! — выругался Тимчук.
И мы остались с майором вдвоем на краю огромного, метров триста в поперечнике, карьера. Левым своим бортом карьер подпирал шахтные копры, давно уже бездействующие, законсервированные, еще дальше за шахтами угадывались здания новых цехов рудника — по производству красок из тех самых руд, на которых двести с лишним лет работал Верхнегубинский завод, пока не перешел на качканарские; за правым бортом карьера шло поле, которое от тайги отделяла железная дорога, а сзади, за нами, мерно шумела лесобиржа. За день воздух в карьере прогрелся, теплом и каким-то покоем веяло из него, от его глинистых, изборожденных весенними ручьями бортов.
— Вот, — сказал Тимчук, усаживаясь на край карьера и снимая фуражку. — Весь день, понимаешь, сидишь в кабинете, глохнешь от телефонов, от докладов, рапортов… Ах, какое раздолье! И ты ведь понимаешь, Зайцев, некогда не потому, что дел много — это само собой. А потому, понимаешь, что засасывает тебя эта проклятая нужность.
— Нужность? — удивился я.
— Ну да, — кивком головы подтвердил Тимчук. — Ты знаешь, сколько вреда нам, работникам милиции, принесло сочинение Маяковского? Ну, помнишь там… Моя милиция меня бережет! А? Все ведь помнят. И с чем только в милицию не лезут! Что ни случись — за все в ответе милиция. Вот и сидишь весь день у пульта: а вдруг вызов? А вдруг, понимаешь, какой-нибудь сорванец жахнет из самопала или — что еще хуже — украдет пистолет. Ну, вот скажи: на кой ляд этому Кружку, этому сукину сыну, понадобился пистолет? А? Бандочку, думаешь, сколачивает? Да ведь он же, сукин сын, отлично знает, что давно у нас на крючке, пикнуть ему не дадим с этой бандочкой. Все знает. Нет, понимаешь, идет против милиции. Храбрость показать решил? Я, мол, такой непобедимый, мне, такому-сякому, все нипочем. Нет, не понимаем мы нашу молодежь, Зайцев. Скучно ей жить — вот в чем дело. И этому Кружку тоже, знаю, скучно. И моему Борьке тоже скучно. Знаешь, что он мне говорит? Ну, когда я его, сам понимаешь, выпорол за самопал… А что, — заметив мою улыбку при слове «выпорол», ощетинился Тимчук, — натуральным образом выпорол — крик на весь дом стоял. Соседи уж хотели звонить в милицию… Ха-ха-ха! Ох и выпорол же я Борьку! Давно он у меня просился на ремень, да повода не было. А тут такой повод!: Зеркало за пятнадцать рублей на помойку, мать с валидолом под языком, сам сорванец чуть от страха в штаны не наложил… Ох и врезал я ему! Вот так, Зайцев. А он мне знаешь что в ответ? Только тебе, Зайцев, и скажу по секрету — не разболтаешь, знаю. «Ты, — говорит мне этот рыжий сукин сын, — верхнегубинский держиморда…» Вот наглец! Хоть второй раз пори! «Это почему я держиморда?» — взвился я, понимаешь. «А потому, — говорит он мне, — что ты на всех орешь». — «На всех?» — уточняю. «На всех», — стоит сорванец на своем. «Дак я ж по делу ору!» А он, понимаешь, что мне в ответ? «Коммунисты, — говорит, — не должны ни на кого орать. Я вот напишу на тебя в партийную организацию — вот увидишь!» — «Это за что ты напишешь на меня в партийную организацию?» — хватаюсь я, понимаешь, опять за ремень — аж руки от волнения затряслись. «А чтоб тебя уволили из милиции, раз ты дерешься ремнем!» Вот ведь… — И майор расхохотался во все горло. Я тоже представил всю эту сцену в лицах. Сын у Тимчука, видел однажды с отцом в милицейской машине, — такой же толстый и насупленный, только брови еще не отросли, да живота пока нет.
— М-да… — отсмеявшись, сказал Тимчук. — Не понимаем мы наших пацанов, не понимаем. Им ведь нужна и война, и подвиги… А то как? Защитники ведь Родины растут — дери их в корень!
Тимчук, я знал, у городских властей не пользовался большим авторитетом — долго не соглашались утвердить его начальником горотдела. И характера побаивались, а еще больше — вот таких «загибов» о том, что молодежи нужны и война, и подвиги.
— Боюсь, что ваши затеи, Борис Степанович, могут понять совсем иначе, — усмехнулся я.
— Скажут, что хочет прикрыть Тимчук этими идеями свое бездействие? Беспомощность? Там нахулиганили, тут кого-то побили… А, и хрен с ним, пусть увольняют! — с бесшабашной удалью махнул рукой Тимчук. — Давно мечтаю уйти в школу. Я бы там, понимаешь, таких парней вырастил!.. Эге! Ни черта бы они у меня не боялись. А что, — подмигнул он мне, — найду вот этот марголинский пистолет, конфискую да и создам при горотделе стрелковую секцию. Хоть своего Борьку научу стрелять, а то все канючит, понимаешь, дай пальнуть из макаровского, служебного…
— Ну и дал бы.
— Ну! Такие пойдут по городу разговорчики — только держись. Начальник милиции развращает сына… Да и куда ему палить из макаровского? А вот марголинский — в самый раз. А, Зайцев? — подмигнул он мне еще раз.
Посмеялись.
— А жаль, — протянул Тимчук, — если этот Кружок ворюгой окажется. Такие ворюги опасные. Это уже не защитник Родины, а враг. А вот почему он мог врагом оказаться, а, Зайцев? Вот что меня мучает…
Тимчук, задумавшись, медленно из стороны в сторону качал большой сивой головой, и в такт на тугой, промокший от пота воротник форменной рубахи наплывала толстая складка шеи. Безобразно толст был майор Тимчук, килограммов на сто двадцать тянул, а между тем какой-то гусарской лихостью веяло от его могучей фигуры, от кустистых и тоже сивых, казалось, самостоятельно живших на угристом лице майора бровей, от светлых, по-ястребиному зорких глаз.
— Ах, какой покой! — вздохнул Тимчук. — Скорей бы уж зелень, люблю лес, Зайцев, ох как люблю! Особенно когда грибки пойдут… Какую я жареху готовлю! Приглашаю — завяжи узелок… Да куда провалился Латышев! А, — крякнул с досады Тимчук. — Едет.
Латышев привез двух свидетелей: какую-то женщину лет под пятьдесят, которая только что и знала, так «стреляли, товарищи милиционеры, сама слышала», и того самого активиста домоуправления, которому тринадцать котов и кошек причинили ущерб на двести рублей.
— Александр Леонидович, — представился он, пожимая руки мне и Тимчуку.
А потом стал рассказывать. По его рассказу выходило, что он дважды выслеживал группу подростков, однако на расстоянии, так как боялся быть узнанным, провожал их до вот этого карьера, а затем, по его словам, чуть ли не ползком, когда начинались выстрелы, подбирался к борту.
— Вот там, товарищи, — показал он на уступ где-то метрах в двадцати ниже. — Вот там и есть база.
— Ага, — сказал Тимчук. — Вот мы ее сейчас и осмотрим — эту самую базу.
Напрасно мы с Латышевым отговаривали его от этого рискованного предприятия — сорвешься на скользкой глине, будешь греметь до дна! Майор был неумолим:
— Ты, Латышев, побеседуй пока с товарищами активистами, а ты, следователь, если есть желание, — за мной. Я первым.
Какая там беседа с активистами! Мы все пятеро, буквально затаив дыхание, смотрели, как тучный майор, без конца оскальзываясь и пластаясь по берегу, все ниже и ниже сползал к уступу борта карьера. Но все обошлось благополучно, и, когда майор помахал рукой, я пополз тоже. А отряхнувшись от глины, что можно было, конечно, отряхнуть, я с изумлением увидел перед собой квадратное отверстие, в которое, пыхтя и ругаясь на чем свет, протискивался Тимчук.
— Давай, Зайцев, лезь, — услышал я глухой голос майора из пещеры. — Вон что тут такое…
Пещера была явно искусственного происхождения — с приличную комнату. Потолок кое-где подперт досками и столбиками. Но не это было главным, и не это, без конца чиркая спичками, осматривал Тимчук. Стол, сколоченный из половой рейки, две скамьи возле стола — из той же половой рейки, в изобилии вырабатывавшейся на лесобирже, топчан, покрытый старым одеялом, тоже самодельный… Больше я ничего толком рассмотреть не мог, но тут майор, пыхтя и отдуваясь, извлек из-под топчана какое-то странное сооружение — цилиндр, диаметром сантиметров пять, сплющенный у одного конца, покрутил в руках и попросил:
— А ну-ка подожги.
Я чиркнул зажигалкой, и майор поднес цилиндр к огню. Огонь от зажигалки медленно переполз на фитиль, торчащий из цилиндра, и вся пещера осветилась тусклым чадящим огнем.
— Скажи-ка, Зайцев, а ведь это гильза от снаряда, — с удивлением произнес майор. — Где же это они ее раздобыли? Старая, однако целая, керосин держит… Гм. Неужели от гражданской войны сохранилась? И нашли ведь где-то… В нашем музее, Зайцев, не помнишь, есть такие?
В музее, припомнил я, есть какие-то гильзы — во время гражданской войны здесь, под Верхней Губой, шли жестокие бои, список погибших красногвардейцев на обелиске длинный — не меньше ста человек. Но такие ли там, в музее, гильзы?
— Да нет, — отвечая сам себе, сказал Тимчук. — В музее краж не было.
А потом мы с ним внимательно осмотрели всю пещеру. Барахла сюда натащили порядочно: какие-то старые половики, шуба с клочьями шерсти в дырах, лопаты, метла, чугунок, кастрюля — все чисто вымытое, хотя и со следами свежей сажи, шесть алюминиевых ложек, полбулки довольно черствого хлеба в полиэтиленовом мешочке, крупа, кусок сала… Но больше всего меня поразили многочисленные афиши, содранные, очевидно, со стендов кинопроката: актрисы с застывшими улыбками, скачущие кони, падающий на землю солдат с неестественно вывернутой рукой…
— Не туда смотришь, — буркнул Тимчук, поднимая коптящую гильзу над головой: у входа пещера была довольно высокой, и здесь афиши покрывали стену в два ряда. Но верхний ряд афиш… — Прав, выходит, Латышев, — угрюмо сказал Тимчук, и только теперь я сообразил, что это не афиши, а мишени.
Водя коптилкой перед мишенями, Тимчук комментировал:
— Неплохие здесь собрались стрелки, как погляжу. Смотри: десятка, семерка… Еще десятка! М-да… А пули-то малокалиберные… Как же они, мерзавцы, стреляли? Подержи-ка, — подал он мне коптилку.
Попыхтел и снял со стены одну из мишеней. Мишень оказалась на фанерке, искрошенной пулями. Но в стене никаких следов от пуль видно не было.
— Так, — сказал Тимчук, оглядываясь на светлый квадрат входа в пещеру. — Понятно. На площадке мишень ставили. Удобно, хорошо видно… Ах, мерзавцы! По лесу били… Ах, мерзавцы!
Я выглянул в отверстие: прямо передо мной в вечерней тишине покоился сумрачный котлован. Почти в створе, чуть левее, темнели копры двух шахт, а дальше за ними — тайга. Метров пятьсот…
— Давай искать дальше, — вздохнул Тимчук.
И мы в конце концов нашли — на одной из досок, подпиравших потолок, был устроен тайник: семь рублей с мелочью, отличный охотничий и явно самодельный нож, коробка с капсюлями «жевелло», пять коробков спичек, набор рыболовных крючков — в круглой пластмассовой коробке, а на самом дне — увесистый, аккуратно и многократно завернутый в полиэтилен пакетик.
Я стянул с пакетика резинку, развернул пленку. На стол выпала коробка: «Патроны. Спортивно-охотничьи. Калибр 5,6 мм, I категория. Сделано в СССР».
— В таких коробках пакуется по пятьдесят патронов, — прогудел Тимчук. — Открой, сколько там осталось…
В коробке я насчитал восемнадцать донышек и девятнадцать пуль — патроны были уложены «валетом», а пустое пространство забито бумагой.
— Так, — сказал Тимчук. — Тринадцать пуль по лесу. Хорошо, хоть не грибная пора пока. Давай искать дальше.
Но пистолета мы так и не нашли.
Из пещеры я выбрался первым. Тимчук, решив не пачкаться, вход расширил лопатой. Ругался он при этом длинно и сквозь зубы. А потом, уже на площадке, очищаясь от земли, сказал:
— Придется Кружка брать. Стрелок он отменный. В школьной команде, говоришь, обучился? Хорошая, видать, команда.
Солнце уже село. Густая, почти фиолетовая дымка затянула весь котлован, черной щетиной на ярко-багровом закатном небе четко читалась колючая тайга за карьером, а воздух быстро и ощутимо холодел и сырел. Но по-прежнему над карьером висела покойная тишина, нарушаемая только мерным повизгивающим гулом лесобиржи.
— Что ж, полезли наверх, — сказал Тимчук.
Наверх мы лезли сразу — друг за другом. Майор опять пыхтел и ругался. Но разобрать, чего или кого он там поносил сквозь зубы, было невозможно. А где-то на середине подъема он вдруг остановился, выбил сапогами в глине две маленькие площадки, выпрямился и сказал:
— А может, погодим брать Кружка? Ничего ведь пока не натворил парень. А то как зауросится — черта с два скажет, куда спрятал этот пистолет, ни дна ему ни покрышки. Мой Борька, как попадет ему вожжа под хвост — хоть пытай, не скажет. Я его, сукина сына, порю, понимаешь, ремнем, а он орет — и ни слезинки в глазу! А?
— Все равно он ведь узнает, что мы нашли тайник, Борис Степанович, — колебался я, не зная, что и делать: особых причин для ареста Кружкова вроде бы пока не было, но, с другой стороны, следствие-то ведет Галочка… Кончать надо это следствие, пока она Краскову еще не довела до психиатрической больницы.
— А я Латышева заставлю посидеть вечерок в засаде. Он еще молодой, ничего с ним не стрясется, — явно обрадовавшись моим колебаниям, сказал Тимчук. — Вот если уж сам явится сюда — тогда делать нечего: придется брать. А так, может, не грех и понаблюдать за Кружком немного: кто там в его группе, да и что он сам за человек… Как думаешь?
— Смотрите, Борис Степанович. Пистолет бы не упустить.
— Ага, — согласился со мной Тимчук. Подумал и добавил неохотно: — Латышев тут кое-что к рапорту устно, понимаешь, приложил. Я тебя не хотел было огорчать, однако, может, и надо.
— Что такое? — насторожился я.
— Охо-хо! — прокряхтел Тимчук. — Старость не радость… А может, уйти мне, к этой самой матери, на пенсию? Ну, подумаешь, майором уйду. Что, не хватит на житуху? Охо-хо…
— Что случилось, Борис Степанович? — повторил я, чувствуя, как от тимчуковских «охо-хо» у меня вдруг так неприятно засосало под ложечкой… Голос осел даже.
— Охо-хо, — тянул свое Тимчук, косясь на меня из-под лохматых, словно наклеенных бровей. — Латышев, понимаешь, засек в бандочке этого самого Кружка твоего Сашку. Я понимаю, понимаю, — заторопился Тимчук, — он тебе вроде и сын, и не сын… Иваново потомство, понимаешь, а все ж… Охо-хо! Сердце что-то стало пошаливать, ей-ей, на пенсию просится… Полезем дальше, что ли?
А у меня вдруг отказали ноги.
Так вот от кого мне знакома эта кличка — Кружок! От Сашки…
Когда Иван умирал, а скончался он на рассвете, у него вдруг наступило какое-то необъяснимое просветление — словно миновал тяжелый, затянувшийся на восемь месяцев кризис. Я был у него вечером — заехал из прокуратуры — и был сражен его видом: Иван лежал на высоко поднятых подушках, поседевшие за время болезни волосы были причесаны, а черные, ввалившиеся глаза смотрели на меня спокойно и с легкой усмешкой. Горькая, конечно, эта была усмешка, но я давно уже не видел его иначе как полуоглохшим от морфия!
— Садись, — сказал Иван, указывая на стул. — Знал, что заглянешь. Ты всегда приходишь в дни, когда Машка приводит Сашку. Я это давно заметил. Тут, в больнице, от безделья многое начинаешь замечать такое, что раньше пролетало как шелуха от семечек. Сегодня вот смотрю, а Сашка лобастый! Упрям будет, упрям. Хлебнем мы с ним горя. Пять лет видел перед собой, а не замечал, что лобастый. Сегодня пригляделся, а парень-то бодливый! Вот какие дела, Валя. Тут главное не упустить момент, когда рога начнут расти: пилить под корень! А в больницу не попал бы, так и не разглядел бы, что парень-то бодливый, под прицелом держать надо…
Вот — отросли первые рожки!
И вдруг вспомнился страшно неприятный вечер, когда Маша из меня всю душу вытрясла из-за Сашки. Это было с месяц назад, как раз в весенние каникулы. Каникулы для нас — вообще наказание. Маша целыми днями на работе, для учителей в седьмой школе каникул не существует, наоборот, они в эти дни трудятся там до седьмого пота, и все по этой самой модной ныне профориентации — лекции, встречи с работниками завода, переделка классов… У меня тоже, естественно, никаких каникул — вот Сашка и предоставлен самому себе с утра и до вечера. А вернувшись в один из таких каникулярных вечеров домой, как обычно около восьми, я обнаружил, что Маша носится по комнатам и обкусывает себе ногти. Когда Маша начинает кусать ногти, то это значит, что она уже потеряла голову. И тут надо срочно предпринимать меры: оставив все дела и мысли, заниматься решением проблемы. Во-первых, выяснилось, что Маша вернулась домой около трех, а Сашки нет дома; во-вторых, Маша уже дважды, если не четырежды обошла все дворы в округе и дома всех его приятелей, но никто Сашку не видел и ничего о нем не слышал; в-третьих, в карьере в этот день подрывали чересчур опасные, подмытые весенними ручьями борта, и не надо быть Машей, чтобы представить себе, какое это событие для мальчишек вокзального поселка. Ну и все остальное. Я тоже, естественно, не сомневался, что всю отпалку Сашка проторчал поблизости от карьера, но чтобы он мог пробраться через цепь ограждения?! До этого могла додуматься только Маша. И оказалась права.
Сашку уже к ночи привезла теща на «таксе́».
— У тебя нет сердца! — кричала Маша на мать. — Две копейки, чтоб вызвать такси, у тебя нашлось, а нам позвонить — нет? Знаешь, что мы тут с ума посходили, мне и в голову не могло прийти, что он у тебя сидит, а ты его поишь чаем, «таксу́» ждешь… Сердца у тебя нет!
Галина Васильевна, обидчиво поджав губы, отмалчивалась.
— Дак такса долго не шла, — наконец обронила она. — И телефон три двушки проглотил. Где я тебе их наберу, двушек?
Когда Маша наконец чистого и сонного перетащила Сашку в постель — я сообразил, почему она его засунула под душ: Сашка с головы до ног перемазался в глине. Беглый осмотр верхней одежды Сашки убедил меня, что я был прав. Правда, Галина Васильевна постаралась как могла — вычистила и отмыла и пальто, и шапку, и сапоги — вот что она делала: чистила и сушила Сашкину одежду, а не «таксу́» ждала! — но все равно до конца отмыть и отчистить Сашку не смогла. А глина-то была желтой, из карьера.
— Значит, отпаливал? — прошел я к Сашке, изо всех сил притворявшимся спящим. — А потом струсил и убежал к бабушке? — Сашка даже захрапел от усердия. Но я знал, чем его разбудить. — Так, так. Значит, завтра я на начальника рудника должен буду наложить наказание: не обеспечил охрану, во время отпалки в карьере оказались мальчишки… Статья двести четырнадцатая, часть первая. Лишение свободы до одного года.
— Он не знал, — тотчас проснулся Сашка. — Он не виноват.
— Чего не знал? Что вы в карьере?
— Никто не знал, — обошел мой второй вопрос Сашка. И снова «уснул». Решил, что сказал мне все, что надо.
Тогда я этому признанию Сашки, что он был в карьере во время отпалки, особого значения не придал. Вернее, не то чтобы не придал, а… Все дело было в Маше. На другой день, воспользовавшись отсутствием Маши, я все же выудил у Сашки, что он попал в карьер до отпалки, что он видел, как закладывали заряды, но на другой стороне, поэтому и решил переждать отпалку, но тут пришла Маша, и я испугался, что она догадается по Сашкиной физиономии, о чем я его допрашивал с пристрастием. И я допросы о карьере прекратил, устроив, однако, головомойку начальнику рудника. Но тот клялся и божился, что сам лично проверил всю зону оцепления, что даже мышь не могла проскочить, а о мальчишках и говорить нечего. «Путает что-то ваш сын, фантазирует», — уверенно заявил начальник рудника, и его любезно подчеркнутое «ваш сын» сработало безотказно — знал, чем остановить мой гнев. Был бы чужой ребенок… А тут — завтра же пойдут по городу разговоры: «За сына-лоботряса готов в тюрьму посадить». Или что-нибудь в этом роде.
И второе помню, что меня тогда остановило: весь карьер просматривается как блюдце — каждый камень виден. Может, и в самом деле приврал на этот раз мой честный Сашка?
Не врал мой честный Сашка: теперь-то я знал, где он скрывался во время весенней отпалки. И не один ведь скрывался.
— Подвезти домой? — еще раз вздохнул Тимчук. — Охо-хо!
— Да тут рядом, — отказался я. — Дойду.
— Ага, — согласился Тимчук. — Ходить полезно. Когда пешком ходишь, в голове проясняется.
И уехал, захватив с собой лейтенанта Латышева и активиста Тюфякова. Вторая свидетельница ушла раньше, когда мы с майором возились в пещере. На прощание Тимчук сказал:
— Если что прояснится — звонить? Дело-то скверное, кажется…
— Конечно, звоните!
— Но ты особенно не расстраивайся. Что-то тут не вяжется. Ну, с этим устным приложением…
— Да нет, вяжется… — совсем как Тимчук вздохнул я, правда, без «охо-хо!»
Домой я возвращался окраиной.
Теплый, даже жаркий вечер быстро холодел и темнел. И так же быстро, по мере того как я выстраивал все факты «по ранжиру», темнело и холодело у меня на душе. У меня с Сашкой сложились вполне нормальные человеческие, как мне казалось, или приятельские, как считала Маша, отношения. Во всяком случае, насколько я помню, нотаций Сашке я не читал никогда, и вся моя воспитательная работа сводилась к тому, что я выслушивал Сашкины рассуждения, одобрял, что хорошо и правильно, а Сашка уж сам делал нужные выводы. Да еще — шахматы. За партию в шахматы Сашка готов был даже грязную посуду мыть — самое ненавистное для него занятие. Маша злилась, что я спекулирую на Сашкиной страсти, что Сашка должен все делать по дому из чувства долга, а не за шахматную приманку, но я как-то все это пропускал мимо ушей, у меня в душе все время жила какая-то непоколебимая уверенность, что с Сашкой у меня все нормально. Эта уверенность поддерживалась не только шахматами, за игрой в которые Сашка, сам, возможно, того не подозревая, рассказывал мне обо всем на свете, но и тем очевидным обстоятельством, что — «дядь Валя» очень скоро превратилось в «папу Валю», а затем просто в «папу». За Иваном же сохранилось старое: «папка». Эти метаморфозы в Сашкином лексиконе Машу в свое время потрясли не меньше, если не больше меня самого. «Боже, Валя, да он в тебе просто души не чает, — ахала Маша. — Это ведь такое счастье, я просто не знаю даже, как тебе благодарна, ты ведь для него как свет в окошке, он давно уже так, папой тебя называет, но за глаза, когда с приятелями говорит, а я ведь слышала, но думала, что это он про Ивана так, а выходит, что это он про тебя, вы ведь оба следователи, я просто не знаю, как я счастлива…» Когда Маша волнуется, она говорит длинными очередями, без точек. А потом вдруг Маша стала повторять, что с Сашкой творится что-то неладное: «Он меня, Валя, не слышит, я ему говорю, а он стоит, а у самого мысли где-то за километр, я на него злюсь, а он мне знаешь что в ответ? «Опять двоек своим первоклашкам наставила?» Я уже третий класс веду, а он все моих учеников первоклашками зовет, а у меня на душе, Валя, такое творится, ведь вижу, что Сашка отчуждается, а в чем дело — понять не могу, хотя догадываюсь, что это переходный возраст, он уже давно запрещает мне купать его, сам моется, Валя, переходный возраст… А тебе он за шахматами тоже ничего не говорит — что это с ним?» А Сашка в последнее время к шахматам вдруг потерял прежний интерес… Иногда вдруг загорится, но играет помалкивая… Неужели Латышев прав? Другие интересы?
Особенно отчужденным Сашка становился, я это чувствовал, когда на Машу накатывал очередной «стих». В такие дни Маша металась по квартире, часто плакала — в одиночестве, в ванной, но иногда сил на маскировку у нее не хватало, и тогда она уже срывалась по-настоящему, не стесняясь даже Сашки. «Я знаю, знаю, — сжав виски ладонями, — бормотала она, обращаясь не столько ко мне, сколько, как я догадывался, к Сашке. — Ты живешь с нами из сострадания, из-за Ивана, ты просто добрый, а любишь ты…» — «Маша! — обрывал я, начиная терять терпение и выталкивая из комнаты Сашку. — Опомнись!» — «Я дура, да?» — ее рыхлое от слез лицо передергивала болезненная гримаса. «Маша! Постыдись Сашки!» — «А Сашка, мой сын единственный, он должен все знать, все равно рано или поздно мы с ним останемся вдвоем, я это знаю, твоя доброта к нам ужасна, как пытка, ты даже не представляешь, как мне плохо с тобой, я ведь не умею играть в шахматы, я не знаю, что у тебя на уме, но зато я точно знаю, что ты живешь с нами из сострадания, а сам все время думаешь о Галочке…»
В этом месте, при упоминании о Галочке, у меня мгновенно отказывало терпение, а с ним и всякие тормоза, я вскакивал и убегал в другую комнату. Маша, если бывала в запале, схватив Сашку за руку, пыталась прорваться следом, но чаще расширенными от страха глазами провожала меня до двери, а потом уходила отревываться в ванную. А умывшись и кое-как приведя себя в порядок, она возвращалась, останавливалась у порога и долго и нудно извинялась за свое дурное настроение. «Я отвратительная баба, знаю, — говорила она громким шепотом, все больше повышая голос. — Я знаю, только не сердись, пожалуйста, прости меня за откровенность, я так виновата перед тобой, что отняла у тебя Галочку…» — «Маша! Сколько можно?» — «Прости меня, Валя, но я ничего не могу с собой поделать, она была такая красивая, я так хорошо помню ее лицо, а как посмотрю на себя в зеркало…» — «Маша!» — «Извини, Валя, но мы должны с тобой как-то договориться, я так больше не могу жить…» — «Маша!» — «А Сашка тебя так любит, так страдает, когда я ему говорю, что нам с ним придется жить вдвоем…»
Единственное спасение у меня в таких случаях — уезжать в командировку. Но, во-первых, не всегда ведь можно уехать в район, когда тебе надо; а во-вторых, Сашку с собой ведь в командировку не заберешь, значит, ему-то Приходится выслушивать все это. Но Сашка — мужественный парень: никогда, ни разу он даже словом не обмолвился о том, что ему в мое отсутствие, потеряв голову, наговаривала мать. Только замечал, что с каждым разом он все неохотнее садился со мной играть в шахматы. Сашка, Сашка… Чтобы не пугать Машу, я все эти годы, с тех пор как мы поженились, любыми способами избегал поездок в Город. «Почему ты отказался ехать в областную прокуратуру? — наседала в таких случаях на меня Маша, а у самой уже губы мелко подрагивают, а у самой уже стеклянный блеск в глазах… — Я хочу Галочке сделать подарок, она так любит кожаные вещи, а у нас в универмаге появились литовские сумочки, она такие обожает, я помню, так ты разрешишь мне потратиться, отвезешь ей от меня…»
А Галочка, так и не дождавшись подарка от Маши, приехала сама. И все теперь так запуталось… Как она сказала? Там, в железобетонном тире: «Вчера ходила по улицам… Почему ты убежал от меня? Это же просто неприлично!..» Хотя… Сегодня у нее званый обед у «пома» Волошевского. Высокоинтеллектуальная беседа о праве и долге, море французского обаяния…
Ах, Галочка!.. Зачем она приехала? А послезавтра уедет домой. Д о м о й… Наконец-то у нее появился с в о й дом. И даже с мужем. И даже с личной машиной. Как хорошо, прекрасная маркиза!..
Но и у меня ведь есть свой дом! «Валя, я готова разбиться в лепешку, только бы тебе было дома хорошо и уютно, я знаю, у меня мещанский вкус, но я так хорошо чувствую, что тебе нравится, а что нет, что я все постепенно заменю так, как тебе нравится, ты только не стесняйся, ты мне прямо в глаза говори, что у меня плохо в доме, я ведь хорошая хозяйка, только я теряюсь от того, что не знаю, что тебе нравится, а мне так хочется, чтобы у тебя все было красиво, опрятно, знал бы ты, какое мне наслаждение доставляет стирать твои белые рубашки, я так тобой любуюсь, когда ты в чистой рубашке, отглаженный весь, следователь должен вызывать у всех уважение даже внешним видом, что Ивану было все равно, а тебе так идут модные галстуки, и вообще, когда ты дома, у меня так хорошо на сердце, что я готова все в доме вымыть и вычистить заново, даже Сашку вымыть, но он злится, он себя считает уже взрослым, но ему тоже нравится чистый, опрятный дом, он тоже мечтает о таких же галстуках, какие ты носишь, и вообще — это просто здорово, когда у человека есть свой дом, который ему по душе, где можно отдохнуть и почувствовать себя человеком…»
А дома меня ждал сюрприз.
— У нас гости, — объявила Маша, едва я открыл дверь в квартиру.
Против ожиданий, Маша была в шерстяном платье, в котором мы с ней показываемся на праздники, она этим вязаным платьем очень дорожит; против ожиданий, Маша держалась молодцом, была даже чуть подрумянена, а волосы перехвачены чуть повыше лба так красящей ее красной лентой…
— Вот как? — удивился я не столько гостям, сколько Машиному виду. Удивился и обрадовался: «Уф! Неужели пронесло? Бывает же везение…»
Но через секунду я удивился еще больше. А может, и обрадовался. Гостям. Точнее — гостье.
— Тася? Какими ветрами?
Тася Комкова, немного смущенная, чуточку растерянная, поднялась мне навстречу из кресла и неловко, лодочкой, протянула ладошку.
— Извините, Валентин Александрович, за непрошеное вторжение. — На Тасиных щечках явственно округлились симпатичные ямочки. — Я вчера еще не знала, что вы будете заниматься делом Люси Красковой. Она моя подруга. — Тася говорила какими-то чересчур правильными, словно заученными фразами, отчего в ее речи слышался иностранный акцент. — У Люси случилось большое несчастье, но я надеюсь, что все кончится благополучно. А сегодня я узнала, что ей грозит обвинение в хищении огнестрельного оружия. Люся называла мне статью Уголовного кодекса, но я забыла…
— Хищение огнестрельного оружия? — поразился я. — Что за новости? Откуда? — Двести восемнадцатая статья?
— Да, — подтвердила Тася, — Люсе грозит эта статья. По-моему, из нее вторая часть.
— Вторая? — окончательно опешил я. — С чего вы взяли?
— Ей об этом сегодня сказала следователь по особым поручениям из областной прокуратуры. Это правда, что по этой статье грозит заключение на десять лет?
Я стоял перед Тасей словно оглушенный: вот это Галочка! Да она что — с ума сошла? Двести восемнадцатая прим?! Да, правильно, в этой статье есть упоминание о том, что она распространяется и на лиц, которым оружие выдано для служебного пользования или на хранение… Но это же дичь, выходит, Краскова украла пистолет, у самой себя?! Дичь! Что у них там произошло? Я оставил Галочку с Красковой в тире около пяти, в шесть Галочка так или иначе должна быть уже в прокуратуре у Волошевского… Что у них там произошло за этот час очных ставок?
— А ну, рассказывайте мне все по порядку, — усадил я Тасеньку в кресло, а сам, в нарушение собственного же правила, закурил в гостиной.
Но Тасеньке, как очень скоро выяснилось, рассказывать было нечего. Весь ее рассказ уложился в пять-шесть аккуратных, стилистически безупречных предложений:
— Люся запуталась, и следователь заставил ее написать новое заявление. Люся написала, что пистолет она в школу не приносила. А свидетели-школьники подтвердили, что пистолета в физкультурном кабинете, когда они чистили винтовки, не видели. Отсюда следует, что пистолет Люся либо потеряла по дороге из тира в школу, что совершенно невероятно, так как ее в школу сопровождала вся стрелковая команда, либо утаила и передала или продала пистолет какому-то третьему лицу.
— Третьему лицу? — удивился я.
— Да, — подтвердила Тасенька. — Следователь установила, кто это третье лицо. Свидетели показали, что Люся с ним связана дружескими узами. На основании этого следователь сделала вывод: Люся должна отвечать на суде по двести восемнадцатой статье.
— Вот оно что! — присвистнул я от изумления. — А кто же это таинственное третье лицо, с которым гражданка Краскова связана дружескими узами? Впрочем, — сообразил я в следующее мгновение, — я, кажется, знаю, о ком идет речь… Кружков? Девятиклассник… То есть бывший девятиклассник Кружков?
— Да, — сказала Тасенька. — По распоряжению следователя Володю должны арестовать, но его пока не могут найти. Следователь считает, что Люся пистолет передала ему.
— На каком основании?
— Люся утаила от следователя, что Володя Кружков принимал участие в соревнованиях по стрельбе. Он очень хороший стрелок, был включен в команду еще до исключения…
— И за кого же он выступал? — удивился я. — Мы проверили весь состав школьной стрелковой команды, не было там никакого Кружкова!
— Володя выступал под фамилией Варнакова.
— Она что — с ума сошла, ваша подруга? Мало ей подставных лиц на соревнованиях, так она еще этот факт утаивает от следствия? Час от часу не легче…
Так вот почему этот нагловатый юноша в расцвете лет отвечал на Галочкины вопросы так витиевато, с ухмылочкой! Врал. Чувствовал же я, что скрывает, юлит этот Варнаков. А ушел долговязый типус с допроса — Галочке не сказал ни слова. Эх ты, следователь Зайцев! Прошляпил «шляпу»… А что теперь делать? Выходит, мы оба — и Галочка, и я сам — вышли на этого Кружкова с двух сторон. А Тимчук сомневается: «А может, погодим брать Кружка? Ничего ведь пока не натворил парень…»
Я подошел к телефону, набрал номер Тимчука.
— Зайцев, Борис Степанович. Всю ночь решил сидеть?
— А что прикажешь делать? Кружков-то сгинул, сукин сын! — проревел Тимчук в трубку. — Хорошо, если сбег без пистолета. А то ведь знаешь, как он стреляет, любовался его десятками в партизанской пещере?
— Но ты же с арестом решил погодить, — напомнил я ему его же собственное решение.
— Э, что я! Кроме меня есть еще и прокурор.
— Волошевский дал санкцию на арест?
Я уже ничему не удивлялся.
— Принял к исполнению, — вздохнул Тимчук. — А что прикажешь делать?
— Кому поручил арест?
— Да Латышеву — кому еще? Сидит теперь в засаде. А что высидит… А я вот жду.
— А кого еще собираешься брать?
— А кого еще? — удивился Тимчук. — У тебя что — есть дополнительные сведения?
— Я о санкции говорю.
— А-а… Да мне и Кружка… Охо-хо! Уйду я, к чертовой матери, из милиции. Вот найду пистолет и уйду. Надоели мне эти санкции — хуже горькой редьки. Кружка пока приказано взять.
— Понятно. Езжай домой, Борис Степанович. Ничего ваш Латышев не высидит.
— Ты так думаешь? Охо-хо! Вот и я так же думаю. Знать бы мне только, что без оружия затаился этот Кружок… А то ведь, дурная голова, такое натворит сгоряча!
— Лишь бы Латышев не натворил…
— О! В корень смотришь, Валентин Александрович. Поеду-ка я, сниму Латышева от греха подальше с поста…
— И поговори с родителями Кружкова. А утром встретимся. Хорошо?
— Добре, — обрадовался Тимчук. — Но, чур, перед твоим начальством ответ будем держать вместе. Договорились?
— Договорились.
Я положил трубку на аппарат и вернулся к Тасеньке.
— Так почему же Краскова пошла на подставное лицо? — вопрос я задал чисто риторически, я уже довольно много знал и о седьмой, образцово-показательной школе, и о ее заслуженном директоре… Но мне было интересно услышать ответ на этот вопрос и от других — от подруги Красковой прежде всего.
Тасенька посмотрела на меня озадаченно — на этот вопрос ответа заготовить не успела.
— А разве она могла поступить иначе? — с удивлением ответила наконец Тасенька на мой вопрос вопросом.
— Но почему, почему? — наседал я на нее.
Тася явно колебалась. Перевела взгляд с меня на Машу, стоявшую у окна и весь мой «допрос» не проронившую ни слова, потом снова посмотрела на меня растерянно…
— Знаете, Валентин Александрович, я ведь только практикантка. Я плохо знаю Киру Серафимовну, наговорю еще чего-нибудь плохого. Может, на ваши вопросы о школе ответит лучше Мария Семеновна?
Теперь мы оба с ней уставились с ожиданием на Машу. А Маша, не удостоив нас взглядом, равнодушно пожала плечами: надо, мол, так отвечу.
— Вот и хорошо, — обрадовалась Тасенька. — А то я могу наговорить такого… Так я могу идти?
Она встала, аккуратно оправила платье… Какая славная вдовушка! Неужели у нее так никого и нет? Странно, при встрече с такой миловидной вдовушкой глаза можно потерять, а вот поди ты — одна.
— Да, конечно! Спасибо за рассказ о вашей подруге.
Я проводил Тасеньку в прихожую, подал ей пальто.
— Так вы разберетесь теперь? — спросила она на прощание. — Не передавала Люся пистолета Кружкову, я это знаю точно. Пистолет у нее пропал в школе, понимаете?
— Понимаю, Тасенька, понимаю. Спокойной ночи.
— До свиданья, — сказала Тасенька. — Так я могу сказать Люсе, что вы правильно разберетесь в ее деле?
— Конечно! Даже обязательно скажите. Только пусть она больше следствие не запутывает. Пусть говорит только правду.
— Спасибо вам, — улыбнулась Тасенька. — Мы вам так благодарны.
— Пока не за что. До свиданья.
Я вернулся в гостиную. Маша стояла все в той же равнодушно-усталой позе — ждала меня.
— Ну что ж, Маша, — сказал я, опускаясь в кресло, еще хранившее тепло нашей гостьи. — Расскажешь мне, почему Краскова пошла на подставное лицо?
Маша тяжело вздохнула, закусила нижнюю губу, еще раз, теперь уже как-то иначе — с ожесточением, что ли? — вздохнула, прошла к столу, открыла сумочку и вынула из нее вчетверо сложенный белый лист бумаги. Развернула и протянула мне:
— Я была сегодня у судьи. Ты должен от себя написать такое же, тогда наше дело разберут вне очереди.
У судьи? Дело? Я с недоумением, чувствуя, как вдруг противно заныл затылок — это у меня бывает от переутомления, взял лист, поднес к глазам, строчки прыгали, Маша всегда пишет аккуратным, каллиграфическим почерком, чтобы понимали первоклассники, а тут все вкривь и вкось… «В нарсуд г. Верхняя Губа… Прошу Вас развести меня с гр. Зайцевым Валентином Александровичем, бывшим моим мужем, так как дальнейшая совместная жизнь с ним невозможна. Причина: он любит другую женщину». И подпись: «М. С. Телегина».
Затылок ныл не переставая. На меня вдруг навалилась страшная тяжесть. Зачем она ходила к судье? Это ведь дело загса… Затылок ныл, ныл… Такое чувство, что целый день таскал пятипудовые мешки с картошкой, было в моей биографии и такое — работал на овощебазе, когда учился в институте, это было еще до знакомства с Галочкой… Конечно, в суде о Галочке все знают, в нашем «доме правосудия» такие новости расходятся мгновенно. Как все нелепо, глупо! А Маша ждет… Нет, что-то не так. Ничего она не ждет. Она тоже выглядит так, как будто целый день таскала пятипудовые мешки с картошкой. А теперь она отдыхает, она свою работу закончила. Не помню, чтобы я видел ее такой раньше — измученной и какой-то… просветленной? Странно, но она совершенно не волнуется — даже ногти не кусает. Стоит у окна, смотрит себе под ноги… Ждет. Нет, такой я ее не помню. Измученная и… уверенная? Алеа якта эст…[35] Да нет, такое впечатление, что она уже и Рубикон перешла. Свой Рубикон… Как ноет затылок! Эх, Маша, Маша…
Но что-то было еще новое… В Маше? Нет, вообще. Вокруг меня. Ах да, тишина. Обычно наши с ней объяснения всегда носили такой сценически бурный характер… А, Сашка! Вот чего… кого нам не хватает. Сашка-эксперт, Сашка-свидетель, Сашка-судья…
— Маша…
Приподняла чуть брови в знак внимания — слушаю, мол. Не помню я ее такой. Хотя нет, видел однажды: на похоронах Ивана. Тогда она мне объяснила: «Не могу больше реветь — вся выревелась. Подло, знаю, так думать, но мне стало как-то легче. Пусть судачат — наплевать». И сейчас она тоже вся «выревелась». И сейчас ей тоже на все наплевать. К судье ходила — это ведь тоже мужества надо набраться.
— Маша… А где Сашка? Спит?
Маша неохотно покачала головой — из стороны в сторону. Как понимать? Не спит?
— Знаешь, Валя, так нам всем будет лучше. — Голос у Маши глухой, она и в самом деле, кажется, основательно проревелась, но говорит спокойно… Вся выревелась. — Мы все заврались: и я, и ты, и Сашка. Сашка был таким честным мальчишкой, а теперь ему стыдно смотреть мне в глаза. И мне тоже. Сколько можно? Я обманываю себя, что ты относишься ко мне хорошо, что Сашку любишь… Нет, в этом я себя не обманываю: Сашку-то ты любишь. Но разве этого достаточно? — Маша вздохнула. — Такое все время чувство, будто я украла. Тебя украла, счастье твое… И Сашка все это понимает. Может, объяснить свои чувства и не умеет, но понимает, я это знаю. Я ведь уже шестнадцать лет имею дело с такими, как Сашка. Я знаю, что они думают, что у них на душе. Они, Валя, на все реагируют гораздо сильнее взрослых. Только молча все переживают, в себе. Ревут по пустякам, а все серьезное на них навешивается камнем. Не знают, как сбросить, вот ж ходят окаменевшие. И Сашка давно уже ходит окаменевший. Не замечал разве?
— Да… Есть что-то такое.
Меня убил Машин тон — рассудительный, полный горечи, но… Такой уверенный, такой правый! Я сам себя в это время чувствовал одним из тех «младшеклассников», с которыми Маша умеет и разговаривать и ладить отлично.
— Ты не обижайся, Валя, что все так вышло. Для Сашки, я знаю, будет страшным горем — он тебя тоже любит… — Голос Маши дрогнул, но она справилась с собой, вздохнула вновь и продолжала: — Наверное, тебе лучше уехать. Нам будет трудно всем троим жить в одном городе. А квартиру давай разменяем. Не знаю, получится ли… На Город обменять очень трудно.
Я ее не перебивал. Я ее слушал с удивлением, а она говорила неторопливо, спокойно, выкладывала мне все обдуманное, наболевшее, что, очевидно, носила в себе все эти годы, с тех пор как мы поженились, — я ее никогда раньше не видел такой рассудительной, такой мудрой, черт побери! Вот тебе и Маша-растеряша…
Да, я знал, конечно, что не такая уж сахарная у Маши была жизнь со мной при всей моей терпимости и «ангельском характере»; но что жизнь с Иваном, при всем его самодурстве и вывихах, для нее, для Маши, была куда интересней, — это для меня была новость.
— Он ведь, Валя, был как ребенок: если что натворит, так потом долго себя чувствует виноватым, — объясняла мне Маша сама виноватым тоном, — а тогда он такой ласковый бывал, такой обходительный, что я и не знала, какой мне самой-то быть. — Маша вздохнула. — Тебя вот интересует Кира Серафимовна, наша директриса. Непонятна она тебе: зачем пошла на подставное лицо?
— Да разве она знала об этом?
— Может, и не знала — какое это имеет значение? А скорей всего — знала. И одобряла. Потому что она так любит школу, что ей просто невыносима даже мысль о том, что какая-то другая школа на этих соревнованиях может оказаться лучше ее школы. И я ее понимаю, может быть, и я бы сама так же поступила. А вот ты бы, наверное, никогда. Верно?
— Гм… Почему же? — растерянно пробормотал я.
Но окончательно она меня сразила вот чем:
— А Сашку я отправила к маме. Зачем ему слышать наши разговоры? И от тебя ему нужно отвыкать. Ты уж не обижайся, пусть он поживет у мамы до твоего отъезда.
— Но, Маша!..
Маша покачала головой — не перебивай, мол.
— Так нам всем будет лучше. Сашка за последний год стал гораздо хуже. У него появились свои тайны, приятели… Вот, тебя интересует Кружок, а это Сашкин лучший друг. Только так зовут не старшего Кружкова, а Мишу, Сашкиного приятеля. Да ты его видел у нас — круглый такой, в самом деле как кружок. Его все мальчишки во дворе так зовут, один Сашка по имени — потому ты и решил, что так зовут его старшего брата…
— Это не я решил. Такие сведения у Тимчука.
Маша поморщилась:
— Может, и старшего так зовут — не знаю. Я старшего совсем не знаю. А Мишка — очень славный мальчишка. Но вот… — Маша замолчала. Потом, решившись, сказала: — Фантазер он большой, он же у меня учился сначала, в первом классе. Так я не знала, чему верить: все у него придумки, затеи странные… А теперь вот он и на Сашку так влияет, и Сашка стал таким же.
— Но разве это плохо?
— Плохо, — отрезала Маша. — Я теперь не знаю, чем он живет. А я — мать, я должна все знать. И еще я знаю, что эта отчужденность Сашки идет от тебя — он копирует тебя, Валя. Ты всегда для меня был… — Она запнулась, покраснела слегка, но все же решилась: — Чужим. А теперь и Сашка таким же становится. Извини меня за откровенность.
— Да я понимаю…
Но Маша опять нетерпеливо покачала головой — помолчи.
— Ты никогда не интересовался, чем живу я. Но я не обижалась. Я воспринимала это как нужное, такой человек, думала, до тех пор не обижалась, пока не поняла, что у тебя есть еще одна жизнь, что ты все время думаешь о другой. О другой. — По Машиному лицу пробежала судорога. Но она опять довольно легко — так непохоже на нее! — с волнением справилась и закончила твердо: — Ты никогда не переставал думать о Галочке. Я так больше жить не могу. Я не хочу, чтобы ты был такой… — Она запнулась, но быстро подобрала нужное слово: — Такой раздвоенный. Извини за откровенность.
— За что, Маша? Я впервые все это от тебя слышу и…
— Не надо больше ни о чем говорить, — подняла руку, словно защищаясь от меня, Маша. — Иди спать, у тебя завтра будет трудный день. Иди.
И я, сам себе удивляясь, покорно поднялся, покорно сказал «спокойной ночи» и пошел спать. А раздеваясь, обратил внимание, что держу в руках Машино заявление: «В нарсуд г. Верхняя Губа…»
Настольный будильник, Машин подарок, показывал четверть третьего. Вот это поговорили! Объяснились… Спустя три года. Как все было просто, ясно… И Галочка меня обвиняет в том же: «Ты всегда жил в каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа! Ты готов всех облагодетельствовать, не имея на то ни средств, ни права! Ты… ты… варвар!»
И с какой же она ненавистью выкрикнула мне все это в лицо! И выходит — права? Разве Маша мне все эти три с лишним часа не то же самое втолковывала? Только тихо, спокойно, рассудительно…
Доброта ко всему миру! Какая чепуха! А разве не так? «Жила-была на свете добрая-добрая капустка…» Прекрасная сказка со скверным концом. «А когда ночью ударил первый мороз, то все друзья капустки, которых она одарила своими листьями, только посмеивались над доброй и глупой кочерыжкой, к утру превратившейся в сосульку…»
В сосульку… Знобит что-то. И голова тяжелая… Как случится что-нибудь плохое, так передо мной тотчас возникает полутемная, тесная изба, кровать, придвинутая к печи, пестрое лоскутное одеяло… Что может быть страшнее участи приносящего матери весть… о смерти сына? Сколько лет прошло, а все слышу, слышу ее горячечный шепот: «Не ты виноват, Валик, не казнись. Корни порвал он… Вот если б Алеша не уехал… А корни у него… тут остались. Дома…»
Тетя Тася пережила своего младшего сына ровно на две недели. И так я ее и не смог никуда перевезти — даже в больницу. «Я уж тут… доживу…»
А мне и в самом деле было холодно, знобило, и по-прежнему неприятно ныл затылок. Нужно было что-то проглотить, по опыту знал, что теперь уж так, без лекарств, не заснуть, да и боль в затылке не уймется, но не было сил вылезать из-под одеяла, искать в темноте шлепанцы, тащиться в ванную, рыться в аптечке… И всю жизнь ты искал утешения в сказке. Синэ ира эт студио…[36] Тацит, может, и был прав, а тебе говорят: варвар! «А ты, Валя, всегда такой правильный…» Правильный варвар. И вдруг вспомнился наш последний серьезный разговор с Галочкой — тоже объяснение, и тоже спустя три года, и тоже о том же самом — о моей персоне. Это было, я хорошо помню, накануне Галочкиного отъезда в Город, когда она окончательно решила, что я для нее — «не тот случай». Галочка в тот вечер была страшно расстроена, кажется, я впервые видел ее такой грустной… Едва не плакала. «Я хочу, чтобы ты перестал плыть по течению. Ты должен бороться, Валя. Нельзя так жить, понимаешь? Нужно добиваться какой-то цели. А какая у тебя цель?..» Синэ ира эт студио…
Так какая же у тебя цель в жизни, Валентин Александрович?
Самое нелепое, что меня действительно всю жизнь греет образ крошечной лодчонки, несущей тебя по могучей реке, именуемой Временем. Я так явственно вижу иногда и эту лодчонку, и саму реку… Но я никогда и никому в жизни, даже Галочке, не рассказывал о том, как я борюсь с течением, пытаюсь обойти подводные камни и стремлюсь помочь другим… Откуда же Галочка узнала, что я «плыву по течению»?
А Маша права: она обо мне совсем ничего не знает…
И еще раз права Маша: сколько раз, даже здесь, в этом доме, моем первом по-настоящему доме, где мне так хорошо, где меня всегда ждет тепло, уют и Сашка, даже здесь мне глухими темными ночами в полной тишине слышался длинный, настойчивый звонок междугородной. Я хватал трубку, я так явственно представлял, на грани сна, как я хватаю трубку и кричу (а может, и кричал?): «Да, Галочка, я слушаю! Это ты, Галочка?..» Шорохи, потрескивания… А может, дыхание? «Галочка, я знаю, что это ты. Почему ты молчишь? А-а, ты думаешь, я позабыл… Хочешь, я тебе расскажу, как Гай Юлий Цезарь провел лето в Британии? Эксиква парте аэстатис реликва…[37] Ты меня слышишь, Галочка? Я ведь помню, я все помню, а ты не забыла, что когда я тебе бормотал «Записки Цезаря», ты всегда закрывала мне рот ладошкой, пахнущей ландышами?..» Варвар. Но почему, почему?
Нет, Тацит не мог ошибаться. Я помню, как был поражен и обрадован, когда нашел у него эту отточенную до медного звона фразу: «Синэ ира эт студио». Раньше, до того как познакомился с Тацитом, я тоже был убежден, что в этом и есть смысл жизни: дари людям добро без жалости и сожалений… А Тацит меня поразил законченностью, архитектурной точностью той же самой мысли. И вот — варвар. И вот — твоя доброта абстрактна и нелепа. И вот — такой правильный, что с тобой тошно жить.
Раскис. Давно уж этого не было. Давно уж не испытывал желания заболеть. Такое прекрасное малодушие: захотел — и заболел. И нет теперь тебе ни до кого и ни до чего дела…
Но вот что странно: сегодня, сейчас, когда, как говорится, сам бог велел позвонить междугородной — «Это ты, Галочка?..», меня уже который час окутывает плотная, давящая тишина. Ах да, Галочка ведь здесь, в Верхней Губе… А Маша, видимо, тоже не спит.
— Ты подал отличную мысль, — энергично жестикулировал толстой короткопалой ладонью Тимчук. — Поговорить с родителями этого самого Кружка. Вот Латышев!.. — Тимчук выругался. — Раз десять с Кружковыми разговаривал, все дотошно выяснил, а что надо — мимо ушей. Да и мимо глаз.
— Так что же вы выяснили?
Голова у меня была тяжелой, спал часа два — не больше, спасибо Тимчуку — разбудил, заехал, и все время перед глазами лицо Маши: устало-покойное, словно после тяжелой болезни, потухший взгляд и красная ленточка на волосах… Ни черта не понимаю, о чем говорит Тимчук!
— Не знают они, куда парень их скрылся, всех родственников обошли.
— Ну и что?
— А то, что парня об аресте предупредили не они, а кто-то из школы. Уловил? Из ш к о л ы! — подчеркнул Тимчук последнее слово и голосом и жестом.
— А! — проснулся я окончательно. — Вот оно что…
— Думаешь, директриса нас водит за нос?
Тимчук так и впился в меня взглядом. Почти угадал майор Тимчук: я как раз отчетливо представил Киру Серафимовну за столом в учительской — седые, высоко подстриженные волосы, отложной воротничок… Нет, не это главное. Главное в том, что она мне тогда сказала — в учительской? Приподняла со стола сухую, тонкую руку и царственно-брезгливым жестом указала на снятую телефонную трубку: «Из милиции…»
А я? Я поблагодарил ее… «Ты меня благодаришь, Валентин Александрович?» — это мне сказал Тимчук — из той самой телефонной трубки. А я? Что-то там было, несущественное, а потом… «Поднял я тут своих на ноги, вытряс, можно сказать, из них душу…» Тут я что-то сказал Тимчуку в ответ, а он мне… «Пустяки. Был один, говорят, звонок дежурному, костерил директрису этой самой образцовой школы, где ты находишься…»
— Оглох, что ли, Валентин Александрович? — обрел я наконец слух. — Что это с тобой — не выспался? Серый, смотрю, какой-то…
— Да, недоспал. А что за звонок был дежурному насчет директрисы седьмой школы?
Тимчук уставился на меня в недоумении.
— Гм… Гм… — промычал. — Да мало ли кто к нам звонит? — И задумался: — Гм…
Но тут его размышления перебил писклявый зуммер, и на пульте замигала красная лампочка. Тимчук не глядя протянул руку, взял трубку, нажал на нужный клавиш…
— Майор Тимчук у аппарата!
Зычный голос у Бориса Степановича — в коридоре, наверное, слышно. Как же этот телефонный звонок дежурному вылетел у меня из головы? И главное — когда он был? Судя по реплике Тимчука — уже после пропажи пистолета, зачем бы ему тогда мне говорить об этом?
А Тимчук, сбавив голос, отвечал уже по-военному:
— Здравия желаю! Никак нет, пока не арестован… Так точно, у меня находится!.. Есть, будет исполнено.
Волошевский, — понял я. Меня разыскивает. Да и пора явиться — «полдесятого…»
— Гм… — гулко прочистил горло Тимчук. — Вызывает начальство.
— Я догадался.
— Один пойдешь?
— А вас приглашают?
— Да так, не поймешь, — уклончиво ответил Тимчук, и я понял, что приглашали, но не настойчиво, а Тимчуку идти не хочется.
Я поднялся, прошел к вешалке, натянул плащ. Чувствовал я себя скверно, словно с похмелья, а в голове все вертелась и вертелась, словно заезженная пластинка, реплика Тимчука: «Пустяки. Был один, говорят, звонок дежурному… Пустяки…»
— Так кто из ваших разговаривал с этим самым, по поводу директрисы седьмой школы?
— А ты думаешь, серьезное? — вопросом на вопрос ответил Тимчук, и я понял, что он не знает, с кем из дежурных говорил тот о Кире Серафимовне. Забыл Тимчук, забыл…
Шел дождь. Холодный, с порывами ветра. Даже не верилось, что вчера уже было так тепло — хоть в костюме гуляй. А сегодня, того и гляди, снегу натянет. Пока перешел площадь Памяти павших, продрог. А площадь-то метров сто…
Не раздеваясь, прошел сразу в кабинет к Волошевскому. Но оказалось, он в прокурорском кабинете, а это было безошибочным признаком, что у нас важные гости. Значит, Галочка уже здесь. С чем она пришла?
Они беседовали. Мило так, изящно… О трудных подростках. Об ожесточении нравов. О мерах превентивного характера…
— Вот, — протянул мне папку-скоросшиватель — объемистую, надо сказать, — мой шеф. — Знакомься и заканчивай. Галина Андреевна проделала за нас с тобой поистине титаническую работу. Удивляюсь! Восхищаюсь!
Я в общем-то — тоже: столько допросить за два дня!
— У тебя есть какие-нибудь соображения по этому делу? — деловито осведомился Волошевский.
Я встряхнулся — заставил себя встряхнуться. Я понимал, как много сейчас значит мой точный ответ. Но что я мог противопоставить «железной» аргументации Галочки? Один лишь невыясненный звонок дежурному горотдела? «Опять эмоции вместо фактов, — поморщится Волошевский. — Краскова дала новые показания, фактически не отрицает, что прежним заявлением прокурору области пыталась выгородить себя…» — «Значит, взяла всю вину на себя?» — «Степень ее вины, я надеюсь, ты установишь сам…» — «Значит, двести восемнадцатая прим?..» — «А ты как думаешь?»
— Я считаю, что с арестом Кружкова надо повременить. Да, я понимаю, что все улики против него: организатор бандочки, участвовал в соревнованиях, последний, кто видел и держал в руках пистолет, скрылся от ареста… Но это же все, согласитесь, косвенные улики — ни одной прямой! Показания свидетелей, перекрестные допросы… Убеждает, впечатляет, да! Может, и судей даже убедит…
— Не понимаю, — перебил меня Волошевский. — Если даже для суда убедительно…
— Неубедительно! — не выдержал, взорвался-таки. — Неубедительно прежде всего потому, что никакой бандочки не существует — натяжка лейтенанта Латышева и его активистов. Неубедительно потому, что об участии исключенного девятиклассника Кружкова в качестве подставного лица знало чуть ли не полшколы. Директриса во всяком случае точно знала. И не только знала, но и дала понять, что в случае успеха команды с участием Кружкова она, возможно, пересмотрит свое прежнее решение и вернет исключенного в школу. Скажите, зачем в этом случае Кружкову идти на кражу оружия? Он же рвется вернуться в школу!
Волошевский помрачнел. Сидит, насупившись, барабанит пальцами по столу… А Галочка? Впервые за весь разговор я посмотрел на Галочку. О, боже! Такая саркастическая, такая убийственная улыбка!
— Откуда у вас, Валентин Александрович, такие сведения?
И тон — под стать улыбке. Эх, Галочка, Галочка…
— Тимчук допрашивал родителей.
— Но это же заинтересованные лица! — воскликнул Волошевский. — Как они могут дать объективные показания?
— Могут. Родители убиты горем, они потеряли сына — неужели это трудно понять? Кстати, они не знали, что выдана санкция на арест их сына, он из дому исчез раньше.
— Ну и что?
А это уже Галочка. И в голосе заинтересованность…
— А то, что родители сами обратились за помощью в милицию — помочь найти их сына.
— Ну и логика!
А это — Волошевский. И через пять минут такого обсуждения мне вторично, на этот раз уже тоном приказа, было сказано:
— Знакомься и заканчивай. Кружков не мог провалиться сквозь землю. Выяснить адреса всех родственников, приятелей. Мы не можем в этой ситуации медлить ни минуты: преступник вооружен, отлично стреляет, характер тебе известен. А в отношении Красковой… Ваше мнение, Галина Андреевна? Можно ей инкриминировать двести восемнадцатую прим?
Галочка передернула плечами.
— Я должна ее еще раз допросить.
— Новые соображения?
— Да. Надо же выяснить, почему Кружков узнал о санкции на арест заблаговременно.
И вновь саркастическая, на этот раз мимолетная улыбка-усмешка.
— Значит, вы сегодня еще не уедете?
В голосе Волошевского вежливое любопытство. Сегодня? У меня что-то дрогнуло внутри, а может, и на физиономии, и мгновенно все — и Тимчук со своим загадочным звонком, и властная мама-директриса седьмой школы, и даже отчаявшаяся Маша, — все вылетело из головы. Что случилось? Она же еще два дня должна быть в Губе… Муж затребовал назад? Дознался, куда его… Я так и не подобрал нужного слова, на языке вертелось «благоверная», но по отношению к Галочке это слово было явно «не тово». Я во все глаза, не стесняясь, смотрел на Галочку, я чувствовал, что она ощущает мой взгляд — вся подтянулась, зарделась (вот что удивительно!) слегка даже…
— Я утром звонила домой — приступ у мамы прошел. Поеду ночным поездом. Муж меня встретит. Я хочу все-таки понять эту Краскову: почему она так завралась? Даже сейчас у меня такое чувство, что она что-то по-прежнему скрывает. Городит одну ложь на другую. Если вы ничего не имеете против, я еще раз побеседую с ней, ну, возможно, и со свидетелями.
— Конечно, ради бога, Галина Андреевна!
И властным жестом Волошевский приказал папку передать Галочке.
Из всего монолога Галочки я уловил лишь два слова: «домой» и «муж». И все встало на свои места. Но через мгновение неожиданно всплыл глупейший вопрос. Даже не вопрос, а вопросик: в какой же она «домой» звонила? Если у мамы приступ, а мама у нее сердечница, — то при чем тут муж? А если она звонила мужу, то…
— Какие у вас планы на сегодняшний день?
Только тут я сообразил, что мы с Галочкой стоим в приемной, а на нас с нескрываемым любопытством смотрит секретарша Ирочка. Галочку она знает понаслышке, а теперь вот — вся внимание… Ах, ах! Чем все это кончится?
— Меня ждет майор Тимчук. — Тимчук меня не ждал, но я надеялся, что, пока меня терзал мой шеф, дежурного, которому звонил н е к т о из седьмой школы, Борис Степанович уже нашел. — Мы с ним должны переговорить с директрисой седьмой школы. — Об этом мы тоже не договаривались, но я не сомневался, что Тимчук меня в этой затее поддержит. — Кажется, все.
А Галочка еще чего-то ждала. Смотрела внимательно… Да слушала ли она вообще меня? И еще тут эта Ирочка… Я осторожно взглядом показал на дверь: выйдем отсюда, ради бога! Галочка поняла, чуть-чуть усмехнулась, оглянулась на Ирочку, ожгла ее таким испепеляющим взглядом, что та… Да ничего, кажется, с этой Ирочкой не произошло. Но зато мы с Галочкой оказались в полутемном коридоре вдвоем. Стояли, я курил, а Галочка внимательно рассматривала, какого цвета панель в этом самом коридоре.
— Дай закурить, — попросила она вдруг.
Я дал.
— Когда ты уезжаешь? — вырвалось у меня против воли.
— Ночным, — тотчас откликнулась Галочка.
И опять томительное молчание.
— А ты… скоро от Тимчука вернешься?
Это уже не выдержала Галочка.
— Не знаю. Мы хотим с ним уговорить директрису на один психологический эксперимент. — Это было опять вранье — ни о чем таком мы с Тимчуком не договаривались, эта идея насчет «психологического эксперимента» у меня родилась только сейчас, но Галочка на мою идею не обратила ни малейшего внимания — словно и не слышала. — Школа образцовая, а сами не замечают, что патриотизм у них фальшивый. Краскову уволили только за то, что та не захотела петь фальшиво. Как же: всех заставила петь в одну дуду, а тут нашлась какая-то девчонка-физкультурница и давай поучать, что так нельзя, что у детей нужно воспитывать честность, что честь школы и честность — вещи несколько разные…
Никакой реакции! Но я же говорю о Красковой! И вдруг, останавливая меня, как всегда — Галочка права, завелся я, — мягкая, даже сквозь пиджак и рубашку теплая Галочкина ладошка легла на мою грудь.
— Хорошо. Иди.
Повернулась и быстро пошла в глубь коридора. А я… А я, ошеломленный и почему-то пристыженный — такой искренний, такой беспомощный жест!.. Да и голос — тоже… я стоял окаменевший, стоял и смотрел, как легко, почти не касаясь пола, уходит, уходит от меня Галочка в глубь полутемного коридора…
И весь день, а день был тяжелый, суматошный, я жил с ощущением на груди мягкой и теплой ладошки. И аромата ландышей. Эксиква парте аэстатис…
Тимчук бушевал:
— Вот, полюбуйся! Весь горотдел поднял на ноги! Все, до последнего сержанта, в городе знают, что я сам!.. Сам, черт побери! Сам веду дознание по седьмой школе, ищу этот распроклятый пистолет, за которым приехал из области следователь по особым делам… Я — сам! — вылавливаю даже не слова, а запятые из рапортов своих сотрудников о седьмой школе, а тут такая информация!.. А ну, повтори все точно! — рявкнул обессиленный от ругани Тимчук и рухнул на стул. — Все точно чтоб!
И капитан Николаев, то и дело вытирая вспотевшее лицо огромным синим платком, даже, возможно, сам того и не замечая, детским, каким-то на срыве петушиным голосом повторил весь диалог:
— Это милиция?
— Да, капитан Николаев, дежурный по городу!
— Товарищ капитан, помогите нам!
— А что у вас случилось? Кто это говорит?
— Ученик седьмой школы. Нас обманули. Так нельзя. Это нечестно.
— Кто тебя обманул?
— Директорша. Она сказала, что отменит приказ об исключении…
— Чего ты мне морочишь голову?
— Я не морочу! Нас обманули! Все знают, что Володю должны были вернуть, вся школа знает. Он поэтому и пошел на соревнования, потому что ему сказали, что он снова ученик…
— Послушай, малец, я тебе что — гороно?
(Очевидно, у капитана Николаева было легкое дежурство и благодушное настроение: обычно дежурные такие звонки в милицию обрывают на полуслове.)
— Дяденька… — Тут Николаев попытался изобразить всхлипывания. — Послушайте, это ведь нечестно, нас обманули!
— Слушай, малец, положи трубку на место. Не занимай аппарат и линию.
— Дяденька!..
Тут Николаев выдержал паузу — очевидно, так оно и было: почувствовав в голосе дежурного нотки угрозы, мальчишка замолчал. Но он еще надеялся, даже угроза не заставила его положить телефонную трубку.
— Повесь трубку на место! — прикрикнул Николаев.
И тогда мальчишка выпалил:
— Ну и… Тогда вы никогда не найдете, что ищете!
Капитан Николаев, закончив вытирать лицо, спрятал платок в карман и с ожиданием посмотрел сначала на Тимчука, а потом на меня.
— Слыхал? — покачал головой Тимчук. — Мальцы обращаются за помощью в милицию, а мои дежурные… А с чего ты, капитан, кстати, взял, что малец костерил директоршу? Так ведь раньше докладывал?
— Так, — подтвердил Николаев. — Ругал ведь: обманула всю школу.
— Так какого ты лешего, капитан, не доложил сразу о пистолете?
Капитан Николаев обиженно заморгал глазами:
— Борис Степанович, но откуда ж я знал?
— Он прав, — поддержал я капитана. — Звонок-то был двадцать седьмого апреля. А пистолет мы начали искать два дня назад.
— Прав, прав, — пробурчал Тимчук. — Можете быть свободны, капитан Николаев. И впредь помните: мелочей в нашем деле не существует! Все фиксировать в журнале дежурного!
Капитан вышел.
— Видал его, — пробурчал Тимчук, выбираясь из-за стола. — Свое дело знает, а что касается остального… Трын ему трава.
Половицы под грузным телом майора скрипели жалобно, тягуче, а Тимчук бурчал, бурчал… Запищал на пульте зуммер, замигала лампочка, следом вторая, Тимчук протянул руку, казалось, не прерывая шага, на ходу, подхватил трубку, буркнул: «Нет меня!» — и бросил на место.
— Так что будем делать? Шантаж?
— Но почему шантаж, Борис Степанович? Скорее уж условие.
— Ишь ты — условие! — покрутил головой Тимчук. — А ведь не наори Николаев на парня… Ну, я ему это условие припомню! — погрозил он в пространство толстым пальцем — неизвестно кому: капитану Николаеву или мальчишке. — Условие… Шантаж, а не условие!
— А может, все-таки поговорить с Ткачевой? — осторожно подбросил я свою идею Тимчуку. — Что у нее там произошло с Кружковым? Сначала исключила, а потом…
— Ага! — обрадовался Тимчук — тоже, видать, думал об этом же. — А потом, понимаешь, поставила условие: выступишь на соревнованиях отлично — верну в школу. Так? Так.
— А команда заняла второе место, — поддакнул я Тимчуку.
— Все равно слово надо держать! — взорвался он. — Поехали.
И мы поехали.
Странно, но у меня было такое ощущение, что Кира Серафимовна нас ждала. И была готова и к встрече, и к разговору. Довольно прохладно, но все же любезно пригласила раздеться, указала затем на толстые кресла по бокам своего стола — мне направо, Тимчуку налево, тем же любезно-прохладным тоном справилась, как у нас идет следствие…
— Спасибо, Кира Серафимовна, — поблагодарил я ее. — Нам вот опять ваша помощь потребовалась… — И запнулся: таким неприязненным она одарила меня взглядом! Уф! — М-да… Вот, прошли мы с Борисом Степановичем по школе… Огромный труд. — По школе мы, правда, с Тимчуком прошли довольно быстро, по коридору главным образом, Тимчук заставил меня засунуть нос лишь в один класс — доменного производства, как гласила табличка на дверях. — Просто техникум, а не общеобразовательная школа. Много ваших учеников идет на завод? Заводская администрация, наверное, вам страшно благодарна… Помогают хоть? — И на этот вопрос, я чувствовал, ответа не получу. — М-да… Школу вы свою любите — это по всему заметно. Да и учителя, я это по своей жене сужу, — такие патриоты!..
— В чем я должна оказать вам помощь? — холодно перебила меня Ткачева.
Я откашлялся. Ну и сверлит взглядом!..
— Видите ли, Кира Серафимовна, следствию стали известны следующие обстоятельства. В начале четвертой четверти из девятого класса был исключен Владимир Кружков. Мы бы хотели знать, по какой причине.
— За непристойное поведение, — быстро, не раздумывая, ответила Ткачева. — Еще есть вопросы?
— Так. И тем не менее Кружков выступал на стрелковых соревнованиях за школьную команду… С вашего разрешения?
Этот вопрос Кира Серафимовна игнорировала.
— Более того, — начиная злиться, продолжал я, — вы ему обещали, если он выведет команду на первое место, вернуть его в девятый класс. В школу.
— Вопросы исключения и восстановления учеников решает педсовет, — холодно, бесстрастно отрезала Ткачева.
— Не будем, Кира Серафимовна, играть в английский парламент, — потерял я всякое терпение — ну и… железобетонная свая! — В интересах дела, следствия вы должны немедленно отменить приказ об исключении Кружкова и объявить об этом в девятом классе.
Секунду-две Кира Серафимовна внимательно, изумленно даже изучала мою физиономию. А потом отчеканила:
— Я вам уже сказала, что подобные вопросы решает педсовет. — Помолчала немного и добавила не без злорадства: — С каких это пор прокуратура взяла на себя функции педсовета?
— А с каких это пор вы считаете возможным идти во имя славы школы на подлоги? Да еще заключать при этом дичайшее пари!
— Какое пари? — удивилась, но лишь слегка, Кира Серафимовна. — Я никогда в жизни и ни с кем не заключала никакого пари.
— Заключали! Если не пари, то сделку. Грязную причем сделку! — сорвался я все-таки. — А в ответ на вашу сделку — и с Кружковым, и с совестью, как хотите, — мы получили условие: еще одно пари, еще одно условие: или вы будете честно выполнять свои обещания, вообще будете вести себя по отношению к ученикам честно, или…
— Что «или»? — повысила тон Кира Серафимовна. — Угрозы тоже входят в функции прокуратуры?
— Это нам угрожают! Нам, а не вам! Пистолет украли в школе для того, чтобы таким образом добиться справедливости! Вот чем обернулось ваше невыполненное обещание. Вообще все ваше отношение к ученикам!
Я сорвался — я это понимал. Но, черт побери, у кого хватит выдержки на эту железобетонную сваю? Синэ ира…[38] Нет уж! Я выложу ей все, что думаю. Все понимает, все знает, а поди ты!.. Никакого она не заключала пари… Вот кому надо предъявить двести восемнадцатую прим!
— Все вы отлично знаете. Знаете даже о том, что вашей преподавательнице…
— Бывшей, с вашего позволения, — ввернула-таки Кира Серафимовна.
— Да, к сожалению, тоже бывшей. Разве вы не знаете, что Красковой грозит предъявление статьи о хищении оружия? Знаете. И это вас устраивает отличнейшим образом. Устраивает потому, что она, Краскова, — бывшая. А следовательно, к школе, к ее чести, не имеет никакого отношения. Даже лучше, что Краскова сама у себя украла этот злосчастный пистолет! Личное дело — отнюдь не общественное. А что все это ложь от начала до конца — это вас не беспокоит. И вы прекрасно знаете, что это ложь. Больше того, вы знаете, догадываетесь уж точно, что пистолет украли в отместку вам, вашей…
Кира Серафимовна вдруг поднялась. Теперь она возвышалась надо мной — бледная и гневная. Сейчас она мне укажет на дверь…
— Валентин Александрович, кхм, кхм… — Тимчук притворно закашлялся. — Здесь, как я догадываюсь, не курят.
Я глянул на Тимчука, потом перевел взгляд на свои руки. В одной сигарета, во второй наготове зажигалка. Когда успел? Допекла-таки меня эта Кира Серафимовна!
— Извините. С вашего разрешения я покурю в коридоре.
А Тимчук уже, видно, давно подмигивает мне: успокойся, выйди в коридор, ради бога. Чего расшумелся? Разве этим ее проймешь? Ее надо бить фактами. Не покушайся ты, ради бога, на честь школы — инфаркт еще, чего доброго, хватит старуху. Трупом ляжет во имя этой чести — неужели не понимаешь?
Понимаю. Сдали нервы. Может, и бессонная ночь виновата… Синэ ира… Тацит, конечно, прав. И в этом случае тоже прав. И если тебе за этот разговор «по душам» влепят выговор — прими как должное. Но черта с два я отступлю! Выполнишь, голубушка, условие. Выполнишь. Иначе я… А что я иначе? Какую в кодексе найдешь статью для оценки действий этой директрисы? Нет такой статьи. Что хорошо для школы — то простительно для меня. Вот ее мораль.
Дверь директорского кабинета распахнулась, и оттуда вывалился багровый Тимчук.
— Ух! Ну и баба… — схватил он меня за рукав, увлекая по коридору. — А ты тоже хорош: расшумелся, как на профсоюзном собрании. Пошли, пошли, где-то здесь должен быть девятый… Только чур! Говорить на этот раз буду я. Хватит с тебя, еще и в классе устроишь митинг. Договорились?
— До чего вы договорились с Ткачевой?
— Как до чего? — Тимчук вдруг хихикнул — дико так, нелепо хихикнул. — До истины и договорились. А как же? Что она — царь и бог? На все, дорогой, есть управа, даже на Ткачеву. А ты как думал? С такими надо не шуметь, с такими надо разговаривать тихо, спокойно. Тринадцать пуль куда ушли? Не знаешь? Вот и я не знаю. Так ты что, думаешь, я позволю, чтобы стрельба велась и дальше?
Майор остановился так резко, что я толкнул его.
— Ну, ну… — сказал Тимчук. — Ты того: соразмеряй вес. Я выше всяких категорий… А ведь урок истории. Ах, ах! Придется подправить историю — ничего не поделаешь!
И с этим, еще раз погрозив мне — молчи, не митингуй! — Тимчук вошел в класс. Я следом. Увидев майора, а многие, видимо, знали Тимчука в лицо, весь класс дружно встал, а учительница — пожилая, в старомодных круглых очках — растерянно сказала:
— Извините… Вы к нам?
— К вам, к вам, не ошибся, — пророкотал Тимчук, подавая ей руку. — Это вы нас извините. Нам тут надо одно объявленьице сделать. Разговорчик небольшой с вашими питомцами. Разрешите?
Учительница растерянно пожала плечами. А Тимчук уже шел вдоль парт.
— Садитесь, садитесь, ребята. Здравствуйте. Мне представляться, я думаю, не надо… Все знают, кто я есть?
— Знаем! — прокатилось по классу.
— Очень хорошо, — пророкотал Тимчук. — А это, — повернулся он ко мне, — следователь из прокуратуры. Валентин Александрович Зайцев. Между нами говоря, отличный следователь, и то, что я вам сейчас скажу, — он должен был сказать вам сам. Да-а… А что-то вы не в полном составе? Кружкова, смотрю, опять нет? Почему?
По классу пронесся рокот:
— Исключили… Выгнали… Несправедливо…
— Ничего не понимаю! — развел руками Тимчук. — Как так? Только что мы были у вашей директорши, она так восхищалась вашим Кружковым, такой, понимаешь, отличный спортсмен, стрелок… Сказала нам, что педсовет, учитывая его такие несомненные достоинства, отменил свое прежнее решение… А он, понимаешь, прогуливает?
Что тут началось! Крик, гвалт, объятия…
— Победа! Ура!..
Тимчук, посмеиваясь, наблюдал за разбушевавшейся стихией. А потом, наклонившись чуть, стал о чем-то шептать на ухо учительнице, и та сначала немного испуганно, а потом тоже улыбаясь кивала ему в ответ. И это перешептывание начальника милиции с учительницей подействовало на класс сильнее всяких окриков. Крики стихли, ребята позанимали свои места за партами — сидят, с удивлением и ожиданием наблюдают, как начальник милиции бормочет что-то такое развеселое их историчке.
— Ага! — выпрямился Тимчук. — Тишина и порядок налицо. Тогда слушайте, что я вам скажу. Вы ребята умные, вам, я думаю, не надо объяснять, зачем мы с товарищем следователем приезжали в школу… Не для шуток, верно? А я вообще, должен вам признаться, не понимаю шуток, когда речь идет об оружии. Хотя бы и о спортивном. Все равно стреляет. Я понятно излагаю?
Тишина. Могильная тишина.
Тимчук потоптался у учительского стола, покряхтел и вдруг суровым, не терпящим возражений тоном закончил:
— Чтоб сегодня же пистолет был сдан мне лично. Если боитесь ответственности за кражу, можете прислать с пистолетом девочек.
Шел мокрый липкий снег. «Дворники» по ветровому стеклу машины метались суматошно и без толку, дисциплинированный шофер-сержант бормотал проклятия этой «гнилой слякоти», а майор Тимчук угрюмо молчал. Я тоже молчал. Было какое-то мгновение там, в девятом классе, когда я вдруг решил: ничего у нас не выйдет с «психологическим экспериментом», провалимся мы с майором. И не только потому, что ребята струсят, побоятся ответственности. За Кружкова боролся весь класс — это ясно. А вот на крайнюю меру, на условие с пистолетом, пошел, очевидно, один. И весь вопрос в том, знают ли об этом условии его товарищи? А может, ничего подобного и не было? Может, мы это с Тимчуком все придумали сами? Версия, версия… Но почему тогда Тимчук такой угрюмый?
Борис Степанович, очевидно, почувствовав мой взгляд, обернулся.
— Обратил внимание, как они ликовали? Ну, когда я им объявил, что Кружкова восстановили? А? Грустная история… За детей мы их считаем, а они — вон какие длинные! Возраст, понимаешь, такой, что с одной стороны — уже взрослые, а с другой… Знаешь, что мне однажды сказал мой Борька? «Англичане, — говорит, — к детям тоже на «вы» обращаются». Видал?
Сержант-шофер хохотнул, покрутив головой от удовольствия.
— Ты чего ржешь? — повысил голос Тимчук. — Ты, Сергей, долго у меня будешь ходить в холостяках? Я тебя скоро в порядке исправительных работ заставлю жениться! Вот тогда будешь знать, почему англичане с мальчишками на «вы»! — разорался Тимчук на шофера.
А мы уже стояли у горотдела. Посмотрел Тимчук с тоской на зеленый двухэтажный дом, где на втором этаже, в правом крыле, у него кабинет, дежурный с бумагами и беспокойный телефонный пульт, вздохнул «охо-хо!» и сказал:
— Не могу. Ничем не могу заниматься. Стоят, понимаешь, перед глазами мальчишечьи рожи… Как орали, а? Снять ее, к чертовой матери, надо — директоршу ихнюю! А ведь не снимут — заслуженная… Охо-хо!
Поднял с рычажков трубку рации, пощелкал кнопкой вызова, подул в микрофон…
— Что вы там — заснули? Как начальника нет на месте, так сонное царство?
В трубке зашипело, затрещало, и вдруг громко, на всю машину разнеслось:
— Так я вас вижу, товарищ майор.
Тимчук озадаченно посмотрел на трубку. Шофер опять заулыбался — на этот раз вежливо, скрывая улыбку.
— Ну и что? — рассвирепел Тимчук. — Какая обстановка в городе?
— Никаких происшествий, товарищ майор, — доложил дежурный.
Тимчук пожевал губами, опять вздохнул и нажал на кнопку:
— Ну, раз никаких… Обедать поехал. Дома буду. А если из седьмой школы будет звонок или что иное — поставить в известность без промедления!
— Есть, товарищ майор.
И снова «дворники» метались по ветровому стеклу суматошно и без толку. Снег шел густо, как в декабре, покрывая дома, дорогу и бульвар белым печально-праздничным нарядом.
— Тебя домой завезти? — не оборачиваясь, спросил Тимчук.
— Да нет… Мне, собственно, надо бы в прокуратуру.
— Ага, — сказал Тимчук. — А сейчас обеденное время. Со мной пообедаешь. Нечего тебе сейчас делать на службе. Дело надо довести до конца.
Ах, вот почему он не хочет отпускать меня! Вместе, мол, заварили кашу с девятым классом… А в прокуратуре меня, возможно, ждет Галочка.
— А может, девятый класс здесь ни при чем? — сказал я, обращаясь скорее не к Тимчуку, а к самому себе. — Ну, боролись, ну, обижены…
— А звонок? — обернулся Тимчук.
— Ну и что? В классе двадцать восемь, а пистолет мог взять один. А теперь, когда дело зашло так далеко… Отмолчится.
— Чего ты запаниковал раньше времени! — разозлился Тимчук. — Идея насчет эксперимента твоя?
— Моя.
— Митинговал с директоршей ты?
— Я.
— Правильно митинговал?
— Правильно.
— Значит, и все остальное правильно! — отрубил Тимчук. — Мальчишкам надо верить. А не умеешь ждать… Ждать — это тоже дело. Может, и важнее даже всяких там митингов.
И мы ждали.
Около четырех Тимчук наконец сдался:
— Гм… М-да. Я этого капитана Николаева… Охо-хо! К нему за помощью, а он… М-да.
— А может, нам еще раз побеседовать с Красковой? — предложил я. — Вдруг прояснится что-нибудь новое?
— Вот и побеседуй! — окрысился вдруг Тимчук. — А с меня этих бесед довольно. Поехали!
Тимчук наш провал с «психологическим экспериментом» переживал, не в пример мне самому, горько и болезненно. Я старался на него не глядеть. И Сергей — шофер, тоже почуяв настроение начальника, вел себя в машине как мышь — тихо и незаметно.
— До свиданья, Борис Степанович, — выбрался я из машины первым. А Тимчук даже головой не качнул в ответ. Рассвирепел. Ну и ну…
Снег падал мягкими легкими хлопьями. Неторопливо покрывал дома, бульвар, улицу… В такой же снегопад, только в декабре, мы возвращались с Галочкой из кино, и она сказала: «Ну, вот мы и дома». Нет, немного не так. А как? Не помню… Неужели она все еще терзает Краскову? Своего «двойника»… За что? За что… Как она сказала? «Надо же выяснить, п о ч е м у Кружков узнал о санкции на арест заблаговременно». Да, она именно так и сказала: п о ч е м у. Но на самом деле она, конечно, хотела сказать: о т к о г о… Действительно, от кого Кружков мог узнать о предполагающемся аресте? Не от самой же Галочки… А Тимчук? «Парня об аресте предупредили не они, а кто-то из школы. Уловил? Из ш к о л ы!..» Но если бы Тимчук знал твердо, что это так, что Кружкова об аресте предупредил кто-то из школы… Он бы сказал, откуда у него такие сведения — конечно же! Значит, у Тимчука тоже только подозрения…
Да, это часто бывает так: накапливаются, накапливаются какие-то слова, фактики, впечатления — сплошная пестрота, сам черт в этой каше ногу сломит, и вдруг включается «автономное существо» и совершенно неожиданно заявляет: «Из ш к о л ы!..» Недаром Тимчук такой злой и ничем не может заниматься — это у него в голове застряла «заезженная пластинка». По себе знаю: «Пустяки… Пустяки…» Хм… А почему все-таки провалился «психологический эксперимент»? «Я ничего ему не обещала». М-да… Тут где-то у нас осечка. Тут. И чего я разорался на директрису? Как сказал Тимчук? «А ведь не наори Николаев на парня…»
И вдруг, совсем уж не к месту, вспомнилась прошлогодняя… Да нет, года два назад!.. Под Новый год… Я не очень люблю такие встречи — со своими бывшими однокашниками, хотя и не так уж часто они случаются. Тут все дело в том, что я детдомовский. До пятого класса. А потом… Большинство определилось в «фэзэушники» — тогда в Верхней Губе было два ремесленных училища… И лишь небольшая часть была распределена по городским школам. Мне досталась третья, в центре. И в пятом классе детдомовских нас оказалось всего трое…
Да. И вдруг — идет навстречу… А ведь фамилию я его забыл. Правда, учился вместе с ним всего год… «А, страж закона! — кричит, протягивая руку. — С наступающим, чтоб все сбылось…» А потом вдруг: «Слушай, дорогой, напиши открыточку нашей директрисе. Ты понимаешь, бзик, конечно, у старухи, но уважать надо. Что тебе стоит?» — «Какой бзик? Какой директрисе?» — «Да ты что? С луны свалился? — удивляется однокашник. — Весь город знает, что Кира под Новый год украшает елку поздравлениями своих бывших учеников! Представляешь, картинка? Сидит в своей директорской квартире с бокалом шампанского перед елкой… Ха! А вместо игрушек — открытки…» — «Какая Кира? О чем ты?» — «Да ты что? Не помнишь историчку? Ну, которая нам вдалбливала, что науки науками, а история — превыше всего. Забыл?» — «А-а…» — «Нет, ты всерьез забыл? — наседал однокашник. — Ну, брат, это тебе, детдомовскому, совсем уж непростительно. Она за вас горой… Что, не знаешь?» — «В первый раз слышу». — «Ну! — удивился еще больше однокашник. — Однажды она нас так пропесочила за вас, детдомовских… Оставила после уроков да такую речу закатила! Дети героев войны, гордиться должны, что с вами учатся… И все такое. Неужто не знал? Ну так хоть в благодарность напиши ей поздравление с Новым годом!»
И я написал. На школу.
Вот ведь как бывает… А сегодня я на нее наорал. Хотя в принципе и был против. Но только в принципе. И ноги меня сами привели в седьмую школу.
— Ходють тут усякие… Нет директорши! — закричала уборщица, а приглядевшись и, видимо, узнав, сказала чуть помягче: — Дома она. Обедает. Туточки, за угол свернуть надо, а там крыльцо.
Я вышел на улицу, обогнул школу и увидел запорошенное белым снегом крыльцо. И два следа на нем.
Я постоял перед этими следами… Что я ей скажу? И зачем я вообще пришел сюда? А рука между тем сама собой дотянулась до кнопки звонка, где-то в глубине чуть слышно прозвенело, и почти тотчас открылась дверь.
— Я пришел, Кира Серафимовна, принести вам свои извинения за свой совершенно недопустимый тон.
Стоит, сложив руки на груди, смотрит.
— Я даже дважды должен перед вами извиниться, Кира Серафимовна. Вы были моим первым учителем по истории — самому любимому мной предмету. А я… А я забыл ваше отчество. Поэтому и посылал поздравительные открытки к Новому году просто на школу. Директору.
Что-то дрогнуло в деревянном покое ее лица…
— Что вам надо от меня?
— Видите ли, Кира Серафимовна, мы зашли в тупик. Следствие, я имею в виду. Сделали все, что надо… Понимаете, что-то мы упустили. Возможно, какую-то мелочь. Конечно, рано или поздно, но мы разберемся во всем до конца. Однако время… Мы с начальником милиции и так уже взбудоражили всю школу. Но что делать? Вот я и хотел бы посоветоваться с вами: что же мы упустили из виду?
Несколько секунд она размышляла. Смотрела на меня — без эмоций и вообще без всякого выражения — и думала. А потом отошла в сторону, приглашая меня таким образом в квартиру.
— Раздевайтесь.
А в квартире у нее тепло… Ждал обратного? Или просто замерз?
— Садитесь, — пригласила Кира Серафимовна, указывая на диван.
Мы были в небольшой гостиной. Скромная мебель — ничего лишнего, одна стена занята полками с книгами, а вторая… Картинная галерея! Впрочем, скорее уж фотогалерея.
Это были групповые снимки школьников: седьмой, восьмой, девятый, десятый классы. И везде в центре группы — хозяйка квартиры.
— Себя ищете?
Я оглянулся. Нет, никакой иронии. Смотрит на меня спокойно, серьезно…
— Я, Кира Серафимовна, кончал третью.
— А-а… Тогда вас здесь нет.
— Да, я знаю.
— А открытки ваши вот здесь, — указала Кира Серафимовна на большой широкий шкаф, стоявший у окна. Только теперь, приглядевшись, я увидел за стеклом шкафа корешки фотоальбомов. Значит, там она и хранит открытки…
— Много вам пишут?
— Я сама им напоминаю.
Гм… Довольно откровенно. Напоминает о долге? О долге помнить свою школу…
— Так что вы хотели узнать от меня? — напомнила Кира Серафимовна.
— Видите ли, Кира Серафимовна, мы, очевидно, пошли по ложному следу. Мы отработали уже все версии, за исключением одной…
И далее я ей подробно рассказал о телефонном звонке дежурному по городу двадцать седьмого апреля.
— Вы только не обижайтесь, пожалуйста, Кира Серафимовна… — Я виновато развел руками: что поделаешь! Доведись до меня, и мне бы не доставило удовольствия слышать про себя: «Это ведь нечестно, нас обманули!..»
— Это точный текст? — спросила Кира Серафимовна.
Да, конечно. Я старался передать даже интонации. Во всяком случае, с рассказа дежурного по городу.
— Хорошо, — сказала Кира Серафимовна. — Я подумаю.
Я поблагодарил, откланялся…
— А я, кажется, вас помню. Вы у меня делали доклад по истории Древнего Рима.
Я смутился: неужели помнит? Двадцать лет…
А Галочка ждала меня в прокуратуре. Когда я зашел в следовательскую, она сидела за моим столом и что-то читала. Подняла голову, увидела, что это я… Забыл уж, что у нее может быть такое выражение: растерянно-счастливое.
— Валя, — сказала она, улыбаясь смущенно. — Это ведь я писала. Мои протоколы. И ты все хранишь? Я открыла стол… Это ведь мой стол?
— Твой, — справился я наконец с волнением.
— И стол даже мой… Валя, и ты все хранишь? Ты все эти годы обо мне помнил? Странно. Никак не ожидала…
Она еще что-то говорила, какую-то чепуху. Я старался на нее не глядеть. Я боялся на нее глянуть. Боялся, что не выдержу. Вот-вот откажут у меня всякие тормоза. Шесть лет и шесть месяцев… Сколько ж это дней? И ночей… Эксиква парте аэстатис… Когда-то, когда мы в этой комнате оставались вдвоем, без коллег, я подходил к ней, наклонялся, и она меня быстро… Как птичка клевала. А потом трепала рукой затылок: «Какой колючий, какой сердитый…» А сейчас у меня на ногах словно пудовые гири. Только два шага. Нет, три. А она тоже молчит. Смотрит, наверное, и недоумевает: обалдел, что ли? Всего три шага… Она же сегодня утром… Такая теплая, такая мягкая ладошка. И ландышами пахнет… А у меня голос перехватило. Как сейчас. «Я сама…»
— Краскова дала новые показания, — услышал я. И мир перевернулся. Встал на место. Догадалась, что со мной творится? Столько сарказма в голосе! — Теперь она утверждает, что пистолет унесла домой. Чтобы потом, когда поедет в Город, продать на рынке. Очень нуждалась в деньгах.
Я все-таки сделал эти три шага. Нет, два. А на третьем шаге очнулся: продать на рынке? Что за чертовщина?
— Вот, прочти, — сказала Галочка, протягивая мне протокол допроса.
Я взял. Я только мельком глянул на нее, на Галочку… Такая сияющая, такая раззолоченная! А в Верхней Губе она вицмундир не носила.
— Прочти, — сказала Галочка. — Любопытно. Подписала!
Читать я не мог. Но я и так верил, что Краскова подписала. Очередную липу. Совсем потеряла голову от страха. Это бывает. Встречал.
— Ты обедал? — участливо спросила Галочка, и я понял, что она сама еще не обедала, но еще быстрее я понял, что она хочет уйти отсюда. Со мной уйти.
— Нет, — соврал я. — Так, немного. Пойдем?
Галочка засуетилась — даже не похоже на нее. Никогда раньше не суетилась — всегда все делала не торопясь, спокойно, обдуманно. А тут… Сначала папку в стол, потом, выхватив у меня из рук протокол допроса Красковой, — из стола, а папка застряла в ящике, Галочка сердится…
Я помог ей надеть ее модный дымчато-ренуаровский утепленный плащ. Умудрился так помочь, что не прикоснулся. Не знаю уж, как это мне удалось… А Галочка, мельком глянув на меня, усмехнулась. Я понял, что означает ее усмешка: «А раньше ты меня одевал иначе». Да, иначе, раньше все было иначе. Так это было давно… Шесть лет и шесть месяцев.
— В «Металлург» не пойдем, — решительно заявила. Галочка, когда мы спустились с крыльца «дома правосудия» на заснеженную площадь. — Прямо зима. Совсем как…
И прикусила губу.
Но я понял, что она хотела сказать. «Совсем как в тот день, когда мы с тобой удрали в кино… В первый раз, помнишь?»
— Пойдем куда-нибудь в новое кафе. Есть такие в Верхней Губе? Не люблю возвращаться в прошлое. Так и проживешь всю жизнь в прошлом. — Помолчала и закончила нерешительно: — Ты не рад, что я приехала?
— Почему? Конечно, рад.
Фальшиво так ответил — самому себе даже противно стало. И Галочка это поняла:
— Я уеду сегодня ночным. В десять тридцать? Значит, тебе осталось потерпеть меня… — Она отвернула рукав плаща. — Всего пять часов.
Такая ирония в голосе! «Всего пять часов». Всего…
Никакого нового кафе мы не нашли. Да и не искали. И шли непонятно куда и зачем.
— Какой снег… — сказала Галочка. — Совсем как тогда.
В голосе ее было что-то такое, что я, неожиданно для самого себя, вдруг взял ее под руку.
— А раньше ты меня брал под руку не так, — сказала Галочка. Грустно так сказала.
— А как?
— Уверенней. Крепче держал.
Я не знал, что сказать. Но взял ее локоть уверенней и крепче. А потом вдруг вспомнил, что меня ждет Тимчук. Так и прождет до самой ночи — упрямый мужик.
— Галочка, я позвоню Тимчуку?
— Позвони, — сказала Галочка, очевидно, думая совсем о другом.
Я осторожно освободил руку, достал кошелек, нашел монетку, телефонная будка, на мое счастье, была свободна, и телефон работал… А Тимчука на месте не оказалось. И когда я повесил трубку и повернулся, чтобы выйти к Галочке… Галочка была тут, в будке. И было что-то в беспомощной позе Галочки, в ее взгляде такое, что я спросил:
— Замерзла?
Она, не дожидаясь, когда я… Я вдруг почувствовал на щеке ее холодную озябшую ладошку. Она провела… Утром я забыл побриться, Тимчук меня так торопил…
— Колючий, — тихо сказала Галочка и засмеялась. Тоже тихо, счастливо. — Спрячь меня, я замерзла.
И я расстегнул плащ. А снег валил, валил… Стекла-телефонной будки залепило так, что мы вскоре остались совсем одни. И я только молил бога, чтобы никому в городе не понадобилась эта затерянная неизвестно на какой улице телефонная будка.
Потом Галочка вдруг сказала:
— Я ведь сама выпросилась в Губу. Шесть лет терпела, терпела… А тут вдруг вижу, идет страшно знакомая девица. Такая знакомая, что я повернула и пошла за ней. А она шла в приемную прокурора. Там я все и узнала. А как представила, что эта девица… Правда, на меня похожа? Как представила, что она ходит по Губе, а ты ее встретишь… Смешно, правда, Валька?
Очки Галочка сняла. А без очков она, я все помнил до мелочей, была такой… домашней, такой ласковой, такой беспомощной, что…
— Валя, Валя… Какой ты дурачок.
И вдруг, отрезвляя меня:
— Я тебе о муже сказала неправду. Я его замучала: все не так, все мне в нем не нравится. И ходит не так, и говорит не так… «Галочка, — говорит он мне. — Ты нашу жизнь превратила в пытку. Кого ты хочешь во мне увидеть?» Потом сообразил, поехал в Губу — на тебя посмотреть. И еще раз ездил… Как глупо все! А теперь вот я приехала…
Кто-то сильно дернул за ручку будки.
— Занято! — крикнул я.
К моему удивлению, человек исчез. Ушел.
— Занято, — рассмеялась Галочка. — Валька, Валька… Какой ты дурачок! Поцелуй еще раз. Хорошо поцелуй…
А я совсем не к месту подумал о том, что ни разу с тех пор, как Галочка уехала, ни разу никого не целовал. Даже Машу… Но это был единственный раз, когда я вспомнил о Маше…
Совсем стемнело. Сколько ж мы в этой будке?..
— Пойдем, Валя, — прошептала она. — У меня ноги замерзли.
Но еще через мгновение:
— Нет. Не хочу уходить. Поцелуй…
И снова — на ухо:
— Пойдем, Валя…
В гостинице было тихо, сумрачно и необыкновенно тепло. Я открыл номер ключом, который она мне дала…
— Не надо, — сказала Галочка, когда я потянулся к выключателю, и я услышал, как суматошно бьется у меня сердце…
И вдруг колокольным боем загремел на тумбочке телефон. Галочка сжалась, окаменела… Что она мне хотела сказать? Но я уже схватил трубку. Я знал, кто это звонит.
— Да, я слушаю.
— Фу ты, — дохнула на меня телефонная трубка голосом Тимчука. — Весь город обзвонил. Твой начальник уж подсказал, где искать…
— Позвонили дежурному?
— Да как тебе сказать… Сын тут твой у меня объявился. Хочет сделать одно важное признание. — У меня вдруг закачалось перед глазами, поплыло… — Но в твоем присутствии. Послать машину?
— Да, да, я сейчас. Выхожу.
Галочке я ничего не сказал. Да и что я ей мог сказать, когда и сам ничего толком не знал? Так и оставил ее с немым укором во взгляде…
А Сашка у Тимчука был не один.
— Ага, — обрадовался моему появлению Тимчук. — Вот и твой отец. А с этим мальцом тебя надо знакомить? — спросил Тимчук, указывая на круглолицего веснушчатого мальчишку — справа от Сашки.
— Знакомы. Здравствуй, Миша.
— Здравствуйте, дядь Валя.
А когда-то так — «дядь Валя» — меня звал Сашка…
— Так давайте все с начала? — сказал Тимчук, кивая мне на стул возле своего стола. — Кто начнет? Ты, Мишка?
— Пусть лучше Сашка, — слегка покраснел Мишка.
Сашка вздрогнул, посмотрел на меня, потом на Тимчука и очень неохотно, скупо стал рассказывать:
— Я был возле физкультурного кабинета. Тут вышла Людмила Олеговна и стала закрывать кабинет на ключ. Но он не закрывался. Тогда я стал ей помогать. На дверь давить. Но тут прибежал Мишка и закричал, что Людмилу Олеговну требуют к телефону. И тогда Людмила Олеговна сказала, чтобы мы с Мишкой закрыли дверь сами, а ключ ей принесли…
Сашка замолчал.
— Так, так, — подбодрил его Тимчук. — Значит, вы дверь закрыли…
Сашка отрицательно помотал головой: нет.
— Нет? — удивился Тимчук. — Ай-яй-яй… А ну, Мишка, объясни, почему?
Мишка совсем стушевался:
— Я… мы… там…
— Мишка сказал, что в кабинете на столе лежит пистолет. Сам видел, сказал, — пришел на выручку другу Сашка.
— Ага, — сказал Тимчук. — И тогда вы, вместо того чтобы закрыть дверь, открыли ее и прошли в кабинет?
— Мы только посмотреть хотели, — объяснил Сашка. — Подержать.
— А кто же из вас сунул пистолет за пазуху?
— Я, — сказал Мишка, покраснев так, что все веснушки на его круглой, как баранка, рожице стали багровыми.
— Но мы хотели его потом положить на место, — опять заговорил Сашка. — Мишка говорит: «У Вовки…» — Это его старший брат. «У Вовки в пещере есть пачка патронов — у охотников достал. Мы постреляем немного и вернем».
— Так, так…
Тимчук улыбался. А я вдруг Донял, что все это он уже слышал — щадит меня, сын, мол, искал тебя, хотел тебе самому все рассказать. Вот, мол, слушай — рассказывает…
— Сашка не хотел брать пистолет, — решил реабилитировать друга Мишка. — Но тут зазвонил звонок…
— Неправда, — вмешался Сашка. — Это ты закричал: «Идет!»
— И убежал? — сочувственно поинтересовался Тимчук.
— Убежал, — вздохнул Мишка. — Если б знать…
— Ты все знал, — сердито оборвал друга Сашка. — Ты все сразу придумал, как узнал… Как увидел пистолет на столе. И про пещеру, и про партизан — ты все сразу придумал.
— Так, — сказал Тимчук. — Это уже несущественные детали. Значит, вы постреляли… Тринадцать патронов расстреляли?
— Тринадцать, — кивнул Сашка.
— А потом все-таки решили пистолет вернуть?
— Это Сашка решил. Это он спер у нас пистолет, — рассердился теперь Мишка. — Я хотел отдать Вовке пистолет, чтобы он его вернул, нашел будто, а Сашка унес. И мне не говорит куда.
— Я тебе сказал! — огрызнулся Сашка.
— Ага, — обидчиво протянул Мишка. — Только сегодня.
— Ладно, ладно, — остановил препирательства друзей Тимчук. — Значит, ты, Сашка, хотел вернуть пистолет Людмиле Олеговне?
Сашка кивнул: да.
— И куда ж ты пистолет дел?
— Я ее не нашел, — объяснил Сашка. — А тут прибежал Мишка и давай требовать, чтобы я ему пистолет отдал. И еще он так ругался…
— Я не тебя ругал! — выпалил Мишка. — Я Киру Серафимовну ругал.
Сашка упрямо боднул головой приятеля: замолчи!
— Я Мишке сказал, раз Людмилы Олеговны нет, то пистолет надо сдать в милицию.
— Значит, дежурному звонил ты? — ткнул Тимчук пальцем в Сашку.
Но Сашка отрицательно покачал головой: нет.
— А кто?
— Мишка.
— Ага. А ты, значит, с ним согласился: пока, мол, Мишкиного брата в школу не вернут, пистолет не отдавать…
Сашка, проглотив комок в горле, кивнул: да.
— Но почему? — не выдержал-таки роль мецената Тимчук. — Ты бы мог спокойно прийти в милицию, сдать пистолет… Почему ты этого не сделал, а спрятал его в спортзале? — В голосе Тимчука прорвались нотки искреннего недоумения. А Сашка, потупив голову, молчал. Но я-то знал, почему он молчит. И почему он, Сашка, согласился с этим условием приятеля: пистолет не отдавать, пока не восстановят старшего Кружкова. Пока не восстановится справедливость… Однажды во время нашего очередного объяснения с Машей Сашка, все время молчавший, вдруг выпалил: «Уезжай, папа». — «Почему?» — чуть не в один голос воскликнули мы с Машей. «Так будет справедливо», — твердо заявил Сашка и опять умолк, словно окаменел.
— Так было справедливо, Борис Степанович, — не выдержал я и тотчас поймал на себе острый взгляд Сашки. Значит, в точку попал…
— Но почему, почему? — разволновался не на шутку Тимчук. — Какая же это, к черту, справедливость, когда за нее страдает Краскова? Справедливость — это когда все честно. А тут — какая тут честность? Вовка от нас где-то скрывается, родители Вовки и этого мальца, — ткнул Тимчук толстым пальцем в съежившегося Мишку, — рвут на себе волосы от горя… Какая, я хочу знать, тут справедливость?
Но Сашка словно в рот воды набрал. К моему горькому сожалению, Сашка уже твердо, на собственном опыте, знал: справедливость — вещь относительная. Все равно кто-то от самой что ни на есть прекрасной справедливости должен страдать. И тут уж важно принять собственное решение. И Сашка его принял. А приняв, держался своей справедливости до конца. До тех пор, пока не узнал, что Мишкиного брата в школе восстановили… Вот какие пироги, Борис Степанович.
Но Тимчуку я объяснил все это короче и проще:
— А разве справедливым было исключение старшего Кружкова? А разве, Борис Степанович, было справедливым решение Ткачевой выставить лучшего стрелка школы под чужой фамилией?
— А! — крякнул Тимчук. — Мозги свихнешь тут с вашей справедливостью. Разбирайтесь дома — что там у вас за такая сложная справедливость… Поехали за пистолетом, если он еще там.
— Там, — уверенно сказал Мишка. — Я смотрел сегодня.
— Сегодня, сегодня… Тут ваша Людмила Олеговна на минуту отвернулась, а ты уже его цап — и за пазуху, — пробурчал Тимчук, одеваясь. — Знаю я вашего брата: сначала натворите, а потом уж думаете.
Но пистолет был на месте. Впрочем, какое ему там место!
— Вон, — сказал Мишка. — Тряпка торчит. Видите?
Мы с Тимчуком задрали головы и стали смотреть, где же там, наверху, под потолком спортзала, торчит тряпка.
— Тряпка, тряпка, — опять заворчал Тимчук. — Тряпка-то хоть масляная?
— Масляная, — подтвердил Мишка. — Я сейчас.
Но Сашка отстранил друга в сторону, быстро сел на пол, снял ботинки, потом туда же, на ботинки, сбросил свой серый пиджачок и, быстро перебирая руками и ногами, полез по шведской стенке наверх. Вдруг, вырвав у меня невольный вскрик, по самой верхней перекладине, держась за нее одними руками, перебросился на сетку, ограждавшую стекла окон от мячей волейболистов, подтянулся к карнизу и вытащил из-за него серую тряпку. Потом, запустив за карниз еще раз руку, извлек за длинный ствол уже и сам пистолет.
— Кидай! — крикнул Мишка.
— Я те кину! — пригрозил Тимчук. — А ну, лезь сам наверх — возьми у него!
Через минуту у меня на ладони лежал черный тяжелый, с вычурной рукояткой пистолет. Я достал из кармана книжку, нашел номер, который сообщили Тимчуку в ДОСААФе, сверил с выбитым на казеннике… Тот.
— Эх вы, партизаны, — вздохнул Тимчук. — Кто вас научил стрелять-то?
— Сами, — с гордостью ответил Мишка. — Я расспросил у Вовки, как он заряжается.
— Значит, Вовка все же знал, что пистолет у вас?
— Не-е…
И Сашка тоже отрицательно покачал головой: нет.
— А мать ревет? — обратил свой толстый палец, словно ствол пистолета, Тимчук на Мишку.
— Ревет, — понурился Мишка.
— Из-за вас, дураков, и ревет, — пробурчал Тимчук. — Поехали за твоим Вовкой.
Я в недоумении уставился на Тимчука: что за новости? Тимчук покосился на меня, откашлялся… Вид у него был слегка виноватый.
— Ты ж мне сам и подсказал, где он скрывается, — неохотно объяснил он.
— Я? Когда, Борис Степанович?
У меня, очевидно, была такая физиономия, что Тимчук расхохотался:
— Так ты ж мне сказал, что Краскова несет всякую чушь, трижды меняет показания, берет всю вину на себя… На рынке решила продавать пистолет? Охо-хо-хо! Это ж надо придумать… На рынке, а?
И я, зараженный его весельем, невольно рассмеялся: действительно, придумать такую белиберду… Неужели Галочка поверила? У нее был такой вид… И у меня вдруг заныло сердце: Галочка, Галочка… Я представил ее в кресле — одинокую, озябшую, ждущую… А времени уже полдевятого.
— Зачем Красковой так изворачиваться? А? — продолжал между тем Тимчук. — Это ж надо совсем потерять голову, чтоб так завраться.
— Да, да, — подтвердил я машинально, думая совсем о другом — о Галочке, о снегопаде, который уже утихал, о Сашке, который сидел рядом со мной… Ни слова больше не проронил, холодом веяло от моего Сашки. Такая отчужденность… Эх, Сашка, Сашка! Мишка, значит, сообщил, что пари выиграно… Пари! Помню, однажды Сашка проиграл мне партию в шахматы. Но решил, что несправедливо, что я где-то смухлевал. Месяц со мной не разговаривал! Вот ведь какой…
А Тимчук продолжал разглагольствовать: теперь, когда пистолет был у него в сумке, на него вдруг напала такая говорливость!
— Краскову я решил не пугать. Ее эта следователь из области и без нас запугала до смерти. А раз путает показания, значит, есть причина — никуда она от меня не уйдет. Верно? Это дело второе. Главное, вот ты в чем прав, Валентин Александрович: ихняя директриса. Вот кто путал нам с тобой все карты. Но ты ей выложил… Охо-хо! Выложил… На всю жизнь теперь запомнит. А жаловаться не будет — не беспокойся. Этот моментик я утрясу. М-да… А начальству-то надо доложить! — вдруг спохватился он, поднял трубку рации и нетерпеливо запищал кнопкой вызова.
— Алло! Тимчук. Соедините-ка меня с прокурором… Дома, полагаю… Как это нет телефона? Ну, то-то… И — через паузу, во время которой он успел напомнить шоферу, что заставит-таки жениться его в принудительном порядке: — Андрей Всеволодович? Добрый вечер, здравия желаю. Докладывает майор Тимчук. Пистолет школьники вернули. Что? Никак нет: Владимир Кружков к происшествию не имеет никакого отношения. Это дело рук младшеклассников… Ага, оба у меня в машине. И Зайцев, естественно… Да это он и распутал всю историю — я, что ли? Я только присутствовал… Ага, — повеселевшим голосом подтвердил Тимчук. — Вас понял: санкцию на арест будем считать аннулированной. Передам. Спокойной ночи.
Положил трубку, обернулся ко мне и сказал:
— Тебе приказано завтра отдыхать до обеда. Отсыпайся! — подмигнул он мне.
Отсыпайся… Двадцать восемь минут десятого. Неужели уедет? Сколько раз я провожал ее, и каждый раз после проводов вокзал казался мне пустой мусорной корзинкой… «Валька, Валька, какой ты дурачок! Неужели ты до сих пор ничего не понял? Шесть лет и шесть месяцев? Нет, Валька: шесть лет, четыре месяца и четырнадцать дней…» — «Ты опять пишешь в тетрадях: «День без Вальки», «Второй день без Вальки…» — «Я ведь сейчас не пишу конспект». — «А где пишешь?» — «Помню…»
— Приехали, товарищ майор, — сказал шофер.
— Ага, — живо откликнулся Тимчук. Обернулся назад, ко мне, и погрозил пальцем мальчишкам: — Сидеть и не пикать! — И мне: — Пошли, Валентин Александрович, нас, я думаю, уже ждут.
Я выбрался из машины. Ветер утих окончательно, было сыро, бело и тихо. Дома вдоль улицы белели крышами, а в окнах желтели огни.
— Борис Степанович, — окликнул я Тимчука, энергичным шагом направлявшегося к дому. — Это правда, что Сашка сам пришел в милицию?
— А что? — остановился Тимчук. — Недоверие проявляешь?
— Да нет… С Мишкой явился?
— Ах, вот ты о чем! — хохотнул Тимчук. — Гм… М-да… Как бы это тебе поточнее сказать…
— Чего ты крутишь, Борис Степанович? Директриса подсказала?
— Охо-хо! — заохал Тимчук. — Ну и прокуратура! Ничего не утаишь! А Сашка твой сам… Сам пришел.
И Тимчук забарабанил в одно из желтых окон — громко, настойчиво, уверенно…
— Кто там? — раздался испуганный голос.
— Открой, Людмила Олеговна. Поговорить надо, — прогудел Тимчук.
Я прошел первым. Но едва я ступил на крыльцо, как мимо меня с грохотом проскочил кто-то… Что такое?
— Э! — крикнул Тимчук. — А ну без глупостей!
Затрещала материя, короткий вскрик…
— Ах, Кружков, Кружков, — с укоризной, подводя ко мне высокого парня, говорил запыхавшийся Тимчук. — Куда решил бечь? От меня-то? И зачем, зачем? Да если б мне нужно было тебя арестовать, я бы уже десять раз арестовал. Пошли, пошли, мне тут с товарищем следователем кое-что надо уточнить. Пошли.
В комнате нас встретила бледная, испуганная Краскова. А когда она увидела Тимчука, ведущего Кружкова, — закрыла лицо руками.
— Ладно, ладно, — сказал Тимчук примирительно. — Успокойся. Дай ей воды, — подтолкнул он к Красковой парня. — Натворили, понимаешь, глупостей…
— Это все я, — вмешалась Краскова. — Я так боялась, что вы его арестуете…
— А! — отмахнулся от нее Тимчук. — Было бы за что… Так ты мне не ответил, за что тебя исключили из школы, — обратился Тимчук к Кружкову.
— Да знаете, — осмелела Краскова, — Володя — поэт, ну и сочинил такие стихи… Обидные для Киры Серафимовны.
— Частушки, значит, — с удовлетворением констатировал Тимчук. — Ну, ну, послушаем!
А у меня перед глазами… «Знаешь, Валька, так тошно… Иду по улице и все время оглядываюсь: а вдруг ты идешь за мной? Ты всегда раньше ходил за мной хвостиком…»
— Да вы знаете, — робко улыбнулась Краскова, — Володя такой стеснительный…
— Оно и заметно, — подмигнул мне Тимчук. — Может, мне тогда пропеть?
И пропел… Умрешь!
— Это? — деловито осведомился Тимчук.
— Это, — слабо улыбнулась Краскова.
— А где патроны взял? — круто повернулся Тимчук к Кружкову, покрасневшему до кончиков ушей. — Эге… Покраснел? — удивился Тимчук. — А частушки классом пели?
— Классом… — промямлил Кружков.
— И никто не краснел?
На это ответа не последовало.
— Так где же ты патроны взял? — вернулся к своему вопросу Тимчук.
— Купил.
— Ага… Ну, мы к этому вопросу еще вернемся — у кого ты там покупаешь или обмениваешь на ножи эти патроны… Нож сам делал?
— Сам.
— Хороший нож, — одобрил Тимчук, однако одобрил так, что Кружков вновь заелозил руками по карманам. — А пещера зачем?
Кружков пожал плечами.
— Да так… Детство. В партизан играли.
— Ишь ты, — покрутил головой Тимчук. — Взрослый… Пороть тебя, взрослого, надо за такие штучки! Мать все глаза проревела… Поехали, лично сдам на поруки! При мне пусть отец спустит с тебя штаны да выпорет! Взрослый! — разъярился Тимчук. И Красковой: — А ты тоже хороша. Учишь быть честными, а сама так завралась… Ух, моя бы воля!..
Мы с трудом разместились на заднем сиденье: я, Сашка, братья Кружковы… Мишка, увидев брата, не выдержал, выскочил из машины и с разбегу головой ему в живот… Без пяти десять. Неужели уехала? Где-то в центре города мелькнула телефонная, занесенная снегом будка. Я попросил Тимчука остановиться. Тот удивился, пошевелил бровями, но промолчал. Удержался от вопроса.
Я выскочил из машины, будка, конечно, другая… Справочное не отвечало долго, долго… Потом я вспомнил, что телефон у меня где-то записан в книжке, нашел книжку, перелистал, с трудом разбирая буквы и цифры… Есть. Но телефон молчал.
— Так бы и сказал, — проворчал Тимчук, — что телефон нужен. Вот ведь телефон! — ткнул он пальцем в рацию.
Сначала завезли братьев Кружковых. Тимчук пробыл у Кружковых минут десять. Вернулся довольный. Долго, пыхтя, устраивался на своем сиденье. Потом вызвал по радио дежурного по городу, выслушал рапорт, дал пару «цу» — ценных указаний, и только после этого обернулся ко мне:
— Ну, что вы там притихли? Боишься, Сашка, что отец тебя выпорет? Жаль, добрый у тебя отец, а надо бы тебя за такие штучки пороть беспощадно… Так куда? Домой? А может, ко мне? Вишневочку ты, Валентин Александрович, так и не попробовал? По-моему, в самый раз теперь отведать, а?
Десять двадцать девять… Часы на приборном щитке светятся так ярко… Со стороны вокзала вдруг донесся низкий раскатистый гул сирены тепловоза. «Ты всегда жил в каком-то чудовищном мире! Ты никогда не хотел считаться с реальностью! Твоя доброта настолько же абстрактна, насколько и нелепа! Ты… ты… варвар!»
— Так куда поедем, Сашка? — смертельно уставшим голосом спросил я Сашку.
— Домой, — ответил Сашка. — Мамка ждет.
— Домой, Борис Степанович, нас ждут.
Лекс… юрис домицили…[39] Человек без дома… про нуллис[40]. «Нет, Валик… Я уж тут доживу. Что птица без гнезда? Кукушка. Все тут, в этих стенах… Дети разлетелись, а дом… Он всегда тут. Со мной. Вот если б Алеша не уехал… Корни порвал он, Валик. А корни у него… тут остались. Дома…»
А колеса вагонов стучали по стыкам все быстрее, быстрее, а я бежал, бежал за вагонами… А колеса вагонов все сильнее, сильнее выстукивали старую полузабытую лесенку о том, что счастья нет, и счастье ждет у наших старых, наших маленьких ворот.
— Вот ваш дом, — сказал Тимчук.
— Спасибо, — солидно поблагодарил Сашка. — Мы пойдем.
И мы пошли: Сашка впереди, а я чуть сзади. Домицили…
«Всем известно, как твердо он верил всегда, что родился и родил сыновей под счастливой звездой: несмотря на непрекращавшиеся заговоры, он смело заявлял сенату, что наследовать ему будут или сыновья, или никто. Говорят, он даже видел однажды во сне, будто в сенях Палатинского дворца стоят весы, на одной их чашке — Клавдий и Нерон, на другой — он с сыновьями, и ни одна чашка не перевешивает. И сон его не обманул…»
Высшая мера наказания.
Уголовно-процессуальный кодекс.
Итак, будем веселиться, пока молоды и живы!.. (
Оставшуюся часть лета находившийся в Британии Цезарь… (
Начальные слова формулы: «Благо народа пусть будет высшим законом».
Древнеримский юрист, автор «Институций» — книги по праву.
Согласие совершает брак (
Статья Уголовного кодекса о превышении власти или полномочий.
Оставшуюся часть лета находившийся в Британии Цезарь провел в сражениях… (
Оперативно-технический отдел милиции.
Волей-неволей (
Статья о воспрепятствовании женщине вступлению в брак.
Оставшуюся часть лета… (
Угодно, законно и приемлемо (
Часть вместо целого (
Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.
Умышленное убийство без отягчающих обстоятельств.
Здесь имеется в виду статья 127 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, которая гласит о том, что в случае несогласия с решением прокурора по делу следователь имеет право обратиться с возражением к вышестоящему прокурору (в данном случае — к прокурору области). Дело в этом случае может быть возвращено на доследование по новой квалификации преступления.
Жуткая история! (
См. примечание 18.
О мертвых следует говорить хорошее… (
Уголовно-процессуальный кодекс.
Правила уличного движения.
Начальные слова древнеримского тезиса «Благо народа пусть будет высшим законом» (
Умышленное убийство.
Статьи 103-я и вторая часть 211-й (нарушение правил безопасности движения) предусматривают одинаковое наказание — до десяти лет лишения свободы.
В десятой главе содержатся статьи по нарушениям правил безопасности движения и угону автотранспорта.
Умышленное убийство, совершенное в состоянии сильного душевного волнения.
Оставшуюся часть лета… (
Реплика древнеримского императора Веспасиана. Светоний писал: «Одна женщина клялась, что умирает от любви к нему, и добилась его внимания: он провел с ней ночь и подарил ей четыреста тысяч сестерциев; а на вопрос управителя, по какой статье занести эти деньги, сказал: «За чрезвычайную любовь к Веспасиану» («Жизнь двенадцати царей», книга восьмая).
По преданию, опять же засвидетельствованному Светонием, Август, назначая жестокого нравом Тиберия своим преемником, воскликнул: «Бедный римский народ, в какие он попадает медленные челюсти!»
Оставшуюся часть лета Цезарь… (
Эта статья Уголовного кодекса РСФСР предусматривает наказание только в том случае, если похищенное оружие было использовано и повлекло тяжелые последствия.
Слова римского императора Августа о своем преемнике Тиберии (см. примечание 31).
Жребий брошен… (
Без гнева и пристрастия (
Оставшуюся часть лета… (
Без гнева… (
Закон… право жить дома (
Ничто (