Интерлюдия

На улице громыхала гроза, потоки первого майского ливня норовили пробиться в крохотный опорный пункт. Отдельные капли залетали внутрь сквозь разбитое зарешеченное окно камеры предварительного заключения. Порывы крепкого ветра дребезжали стеклами, пытались выломать дверь, катали по крыше обломанные ветки, пивные банки, сосновые шишки и прочее барахло.

— Эй, нача-а-а-альник! — заорал здоровенный татуированный гном и постучал кулаком по решетке, разделявшей опорник на две неравные части. — Тут эльф помирать улегся!

Лопоухий младший лейтенант — юноша, почти мальчик, в форме земской милиции — от неожиданности вскочил из-за стола, задел портупеей чашку с недопитым чаем. Керамическая посудина упала на бок, сладкая, горячая жижа залила документы: журнал, рапорт, какие-то отчеты и справки.

— Ядрена мать! — басом выругался мальчик молодой и принялся смахивать со стола исходящую паром лужу, отряхивать бумаги и суетиться. — Здравствуй и прощай, моя премия!

— А с эльфом что делать? — продолжал орать гном. — Лежит на лавочке, лапки сложил и бледнеет, ушатый швайнехунд…

— Как — помирает? — спохватился милиционер. — Ему нельзя помирать! У меня — отчетность!

— Это лесной гамадрил! — заявил еще один сиделец из-за решетки.

Самого затрапезного вида гоблин потыкал в безучастного ко всему эльфа грязным корявым пальцем, принюхался, со знанием дела почесал свою задницу, смачно харкнул в угол камеры и, поковыряв в носу, пояснил:

— То есть… Галадрим! Его эта… Замучила дисперсия… Диспепсия! Декомпрессия? — гоблин шмыгнул носом и задумался.

— Депрессия, думкоппфише арсшлехт! — заорал гном, явно раздраженный манерами своего сокамерника. — И не смей харкать в помещении: это приличное КПЗ, а не какой-нибудь вонючий ИВС, ферштейн?

— А мы его будем есть? — гоблин снова принялся тыкать в эльфа: в щеку, плечо, в ребра. — Его можно съесть. Тут килограмм восемьдесять эльфийского, легкоусвояемого, диетического мяса!

— А-а-атставить есть гамадрила… То есть — галадрима! — снова — басом, очень неожиданным для его субтильной комплекции, скомандовал младший лейтенант. — Это — целый арнель, то есть — эльфийский принц, Станислав Феанорович Темнорецкий. В скобочках — Мордуин.

— Какой еще мордвин? — удивился гном. — Не бывает эльфов-мордвинов в скобочках! Я мордвинов видел, они на него не похожи! Это не мордвин в скобочках, это — самый настоящий эльфийский эльф в процессе отхода в мир иной, дас ист кляр?

— А-а-атставить панику, я звоню врачу! — милиционер вернулся к столу, достал из ящика огромный красный, дисковый еще, оставшийся, наверное, со времен царя Гороха, телефон и принялся набирать номер.

— Ж-ж-ж-ж-жик чк-чк-чк-чк-чк, ж-жик-чк-чк, — издавал странные звуки аппарат.

— Вот, сопля паршивая, с нами целый прынц на шконке чалится, — поднял палец гном. — А ты жрать его собрался! Гидосный вы народ — гоблины! Прынцев есть — негигиенично!

— А ты — тупой, — парировал серокожий носатый коротышка и поковырялся мизинцем в большом волосатом ухе. — Мордвин! Это ты сказал, что он — мордвин! А тебе эльфийским по белому прочитали — мор-ду-ин, ваще-то! То есть — темная вода или там — речка, от диалекта зависит. Фамилие у него такое, эльфийское! А по-русски — Темнорецкий, соображаешь или ваще не алё?

Гном почесал затылок. В эльфийском он был не силен, не потому, что копил расовую ненависть к презренным остроухим, а потому, что в школе больше обращал внимание на выдающиеся достоинства молодой учительницы эльфийского, а не на лексику и грамматику ламбе — общепринятого языка европейских галадрим, авалонских эльдаров и сибирских лаэгрим. У него вообще с языками было не очень, он и родным-то шпракхом владел серединка на половинку, все больше по-русски изъяснялся, а гномские словечки вворачивал, чтобы показать свою принадлежность к подгорному народу. Выпендривался, в общем.

— Не алё я, да. А этот что — правда помрет? Гляди, какой весь изящный! Для такого, наверное, и гроб надо делать тоже — изящный. Такому обычное ДСП не подходит, наверное — из цельного массива полагается… С резьбой и цацками! — мысли гнома свернули в весьма странном направлении.

— Изящный… Говнящный! — откликнулся гоблин. — У него железные пальцы идиота, ваще-то! Видал, как он Сипатому руку выкрутил, в автозаке? Аж хрустнула в четырех местах. Чистой воды престидижитация! То есть… Проститу… А не, все правильно, я так и хотел сказать -престидижитация, да.

Гоблин опять потыкал в эльфа. Тот лежал на лавке, и, казалось, уже начал холодеть. Точеные, симметричные черты его лица как будто заострились, глаза были закрыты, дыхание почти прекратилось. Из одежды на умирающем была только серая майка и легкие льняные штаны, что не очень-то соответствовало статусу принца. Худощавое, стройное, покрытое множеством синяков и ссадин, но при этом — весьма крепкое, как будто высеченное из мореного дуба, тело не двигалось.

— Ядрена мать… — вздохнул из-за стола милиционер. — Гребаная гроза, наверное — провода оборвала. И что нам с ним делать, если и вправду помрет?

— Сожрем? Я эльфятину ваще ни разу не пробовал, — доверительно заявил гоблин. — Курятину — пробовал, крысятину — тоже, собачатину — приходилось, даже однажды суслятину ел. И говядину, и конятину, и китятину, и ко…

— Химмельхерготт!!! — рявкнул гном. — За-а-аткни свою пасть! Нельзя есть эльфийских принцев, понимаешь? Вообще — это каннибализм!

— Это если б я гоблинов ел — был бы каннибализм. А это ж опыт! Уникальный гастроэнтерологический экскремент! — заявил гоблин и бочком-бочком стал подкрадываться к отходящему в мир иной эльфу. — У кого-нибудь есть горчица?

Гроза за окном буйствовала со страшной силой. Раскаты грома следовали один за другим, и, судя по почти отсутствующему временному зазору между взблеском молнии и грохотом в небесах, стихия разыгралась над самым опорным пунктом. В какой-то момент лампочка над головой сидящего в прострации младшего лейтенанта мигнула. Потом — еще и еще раз, а после странным образом запищала и с оглушительным хлопком лопнула.

В этот же самый момент послышался звук смачного шлепка, визг гоблина, глухой стук и молодой, звонкий голос произнес:

— О, курва! Чтоб я сдох!

— Что здесь происходит⁈ — милиционер нашел-таки штатный фонарик и подскочил к решетке, направив луч электрического света на сидельцев.

Первым, что увидел младший лейтенант, стало ошарашенное лицо гнома:

— А он нехорошими словами ругается! — ткнул татуированный здоровяк пальцем в сторону противоположной стены. — Ему же нельзя! Он же этот… Гамадрил! И прынц!

Луч фонаря дернулся — и выхватили из тьмы гоблина, который сползал вниз по решетке. Коротышка явно только что пережил эпический полет через всю камеру.

— Чего вы мной-то кидаетесь? — обиженно проговорил он и шмыгнул носом. — Я же за-ради науки! Я же, может, первым гоблином за сотню лет бы стал, кто принцятины бы продефло… дефрагментиро… де…

— Вот что, друзья мои! — раздался все тот же молодой голос. — Вы как хотите, а дегустировать себя я вам не дам! Не для того моя роза цвела, чтобы меня тут сожрать пытались! Как-то это не по-христиански!

Милиционер перевел фонарь на говорящего и, озадаченно сдвинув фуражку на затылок, спросил:

— А ты… Вы… чего — больше не помираете? Ну, в смысле, нет у вас больше депрессии?

— У кого депрессия? У меня? — удивился эльф, и его брови поползли вверх. — А-ха-ха-ха-ха!

Смех его был неприятным и каркающим, совсем не таким, какой полагается иметь эльфийским принцам. Но младший лейтенант уже проверил документы и знал, что арнель Мордуин из Болотных Ялин, он же Станислав Феанорович Темнорецкий, — принц не настоящий. Что-то вроде негритянского короля в экваториальной Африке. Вроде и величество, а вроде таких величеств там в каждой занюханной деревушке по штуке. Или — если в случае с полесскими галадрим — то на каждом хуторе. Никакое не высочество, в общем, а так себе светлость, но все-таки аристократ, хоть ты тресни! Может, еще и одаренный, тогда — вообще беда!

— Товарищ офицер, разрешите обратиться… — вдруг прекратил смеяться молодой галадрим и пригладил волосы.

— Тамбовский волк тебе товарищ, — откликнулся младший лейтенант басом.

— Ну, хоть что-то не изменилось, слава Богу… То есть… — Станислав Темнорецкий пощелкал пальцами. — Илуватару, да? Слава Илуватару, короче. Так я спрошу?

— Ну спроси, — милиционер продолжал светить в лицо эльфу.

Не специально, а так — рефлекторно.

— Какое сегодня число у нас, где я нахожусь и за что сюда загремел? И почему этот черт ушастый собирался меня дегустировать? У вас тут так принято: друг друга кушать, или это он сам такой конченый?

Ну, предположим, число не сильно отличалось — у нас май и тут май. Ровно тот же самый день, а точнее — ночь, когда чертов тополь рухнул на трассу Речица — Болотные Ялины, и мы с Грецким погнали разгребаться с этой проблемой. Ну, а как иначе? Шпаричиха скорую вызвала, у нее от грозы сердце прихватило, а как скорая проедет, если тополь поперек проезжей части лежит, в пяти километрах от деревни?

Так-то я сучкорубом в Болотных Ялинах последние три месяца батрачил, в лесхозе, но допуска для работы на буреломах у меня пока не было. Но не бросать же Грецкого одного! Да и вообще — авральная ситуация, стихия бушует, Шпаричиха стонет, надо что-то делать! Так что Грецкий кинул в кузов «Валдая» бензопилу, каски и прочую снарягу, я — прихватил любимую «Хускварну» и еще всякого — по мелочи, и мы рванули к месту падения.

Солохин, наш лесничий, в отпуске был, грел кости в Турции, так что вроде как Грецкий мог считаться главным. Когда мы увидели, что объем работы тут — явно не один тополь, а целая чертова придорожная роща, вырванная с корнем и ровным рядочком улегшаяся на асфальт, мой товарищ стал набирать мужикам, потому что непогода — непогодой, но и такой бардак на трассе — это для нашей деревни полный коллапс.

Автолавка не доедет, скорая не доберется, дети в школу не попадут. Короче — работать надо.

Я и решил — работать. Толку-то сидеть? Вытянул «Хускварну» из-под сидения, протер лезвие, взялся за отполированное моими собственными руками топорище и выпрыгнул из кабины, под дождь. Ну, а куда деваться. Еще и дулю небу показал:

— Курва!

Кто ж знал, что все оно так обернется и меня молнией убьет? Знал бы — не показывал бы. Наверное…

Хотя кого я обманываю? Конечно — показал бы! Я в принципе человек не особенно приятный, что уж тут скрывать. Или — уже не человек?

Закинув за спину внезапно отросшие волосы, я снова оглядел камеру, опорный пункт и всех присутствующих. Похоже, выражение лица у меня было то еще.

— У тебя что — амнезия? — спросил меня лопоухий товарищ милиционер низким голосом.

— Черт… Э-э-э-э… Мелькор его знает! — спохватился я. — Тут помню, тут не помню!

— А звать-то тебя как, болезный? — участливо спросил бородатый коренастый мужик ростом метр шестьдесят или около того.

Судя по всему — гном! Если я вообще правильно мог интерпретировать ту мешанину, что сейчас творилась у меня в голове.

— Стах Темнорецкий! — откликнулся я.

— Стасик? — уточнил он.

Я тут же встал с места и набычился:

— Сам ты — Стасик, друг. Еще раз назови меня так — и я в тебя лавкой запущу! — от таких вещей меня подкидывало.

Папашу своего я знать не знал. От него мне только фамилия осталась — красивая, и имя он в ЗАГСе записал — Стас! Станислав, стало быть. Что вообще может быть хуже, чем Стас? Антон разве что. И Эдик. Но на такое гадство даже у моего родителя совести не хватило, так что он Стасом ограничился.

А потом меня наши поляки Стахом стали звать, и мне понравилось. Классно звучит, почти как Лёха или Миха!

— А-а-атставить швыряться лавкой! — вспомнил о своем официальном статусе милиционер. — Она казенная! И вообще — кончайте дурить! Отбой в КПЗ, света-то все равно нет! До утра объявляю минуту молчания… То есть… Тихий час! Ну вас к черту, господа сидельцы, вы меня уже до белого каления довели своими выбрыками! То он помирает, то он не помирает… То этот дегустирует, то он не дегустирует… Сумасшедший дом, а не опорный пункт земской милиции!

Он ушел к своему столу, отодвинул стул, уселся, сложил руки прямо на мокрой столешнице, оперся на них лбом и, спустя примерно минуту, всхрапнул и уснул.

— Все, — сказал гном. — Аллес капут. Начальник устал. Всех помирил и спит. Меня, кстати, Надфилем зовут.

— А меня — Кузьмой, — сообщил мелкий носатый-ушатый говнюк.

— Темнорецкий, — представился я.

— Ага, Станислав Феанорович, — закивал Надфиль. — Мордвин!

— Он не мордвин, а Мор-ду-ин! Эльф! — возмутился гоблин так, будто ему нанесли личное оскорбление.

— Йа-а-а? — вырвалось из моего рта.

То есть оно как-то на краю сознания уже что-то такое было, но вот напрямую, чтоб прямо в лоб — нет, так конкретно я этого пока не понял. Если эльф, то… Я тут же пощупал свои уши.

— О, курва… — они были острыми!

В темноте разглядеть что-либо еще не представлялось возможным, да и зеркал тут не предвиделось, но мне вдруг стало очень-очень обидно. Почему?

Ну, во-первых, потому, что у меня только-только начала налаживаться жизнь. В Ялинском лесничестве мне работалось нормально, и платили хорошо, а Танька из автолавки уже два раза оставалась у меня ночевать, и я, ей-богу, совсем был не против продолжить. Симпатичная такая женщина, веселая, и моложе на пять лет! А еще — библиотека в нашем клубе неожиданно богато пополнилась, пока я отсутствовал, и река имелась, и воздух — отличный, и жилплощадь выделили — избу на пятьдесят квадратов, пусть и с печным отоплением. Но зато — туалет внутри, и электричество. Не зря, в общем, на малую родину вернулся после всех мытарств. Все у меня пошло как надо, по-людски. И кот у меня появился, и собака. И как они теперь без меня там?

Меня ведь молнией убило, похоже…

А во-вторых, мне никогда не нравились эльфы! Я всегда во все компьютерные игры играл за гномов и фанател от Гимли, и слушал «Windrose». Я чертовски любил топоры, даже швырять их научился — отчетливо в мишень! И бороду растил, даже в косичку заплетал пару раз. А тут — эльф! Такая досада…

— Ты чего приуныл? — спросил меня гном.

— Так это… Я, получается, попаданец! — выдал я, не подумав.

— А, ну бывает! Дело житейское, — пожал плечами Надфиль. — Это Твердь, привыкай. Кто-то вон гоблин, как Кузя, и два шага, не рыгнув и не перднув, пройти не может, другие упыри — они вообще у людей сосут, а третьи, как вон наш начальник — в земской милиции работают… Вот где хтонь почище Аномалий, а? У каждого — свои проблемы! Так что попаданец — это вроде как не самое худшее еще. Знавал я одного попаданца — он в айтишке работал. Игру придумал, где кубички с неба падают и складываются. Интересно так!

— Тетрис? — спросил я, не веря своим ушам.

— Ну… Вроде того, я не особенно в этом плане разбираюсь, я больше по машинам. Кубички, говорю, падают… На экранчике! — он зевнул. — Ты мне сразу скажи: резать меня ночью придешь или нормально жить будем?

— А с чего мне тебя резать? — удивился я.

— Ну — ты эльф, я гном! Старая вражда, Наугламир там, Трандуил и всякое такое остальное древнее швайнешайзе… — без особого энтузиазма проговорил он. — По тюрьмам такое культивируется.

— Веришь, нет — насрать мне на Наугламир, — со всей эльфийской прямотой заявил я.

— Ты капец какой неправильный эльф, — закатил глаза он. — А! Ты же попаданец… Только не говори никому, ладно? Не то, чтобы какая-то дискриминация или типа того, просто… ну… тут не принято выпячивать такие вещи. Вот ты нам ляпнул — и хватит… Младшему лейтенантику не додумайся сказать! Стой на своем.

— Знать бы еще — на чем… — скорчил рожу я.

— Ну, что ты не мог детей спасти, не угробив взрослых! — вдруг выдал гном. — Ты ж за двойное убийство сюда попал, не помнишь, что ли? С другой стороны — не помнишь и не помнишь, мне какое дело… Точно резать меня не будешь? А то мне душить тебя дико в лом, ферштейн? Я б лучше поспал.

— Ладно, будем спать… — решил я. — А мелкий этот — он меня опять жрать не станет?

— Не стану, — пискнул гоблин Кузя. — Ты несъедобный, я те говорю. От тебя мхом несет, и на вкус — как суккулент. Бе!

Я почувствовал, что голова моя бедная сейчас лопнет, и потому улегся на лавку и стал пялиться в потолок. Мало мне проблем — теперь еще и на вкус, как суккулент! Как с этим жить?

— Может, ты опять сдохнешь? — с надеждой спросил гоблин. — Может, ферментированная эльфятина — она более, чем менее?

— Хрен тебе, — откликнулся я. — Я страшно люблю жизнь. Жизнь — офигенная штука, как ни крути. Особенно, если смерть — это никакой не конец.

— Наш путь не кончается смертью. Смерть — лишь продолжение пути, начертанное всем. Серая, как дождь, завеса этого мира отдёрнется, и откроется серебристое окно. И ты увидишь белые берега и за ними — далёкие зелёные холмы под восходящим солнцем! — я услышал эти слова так явно, как будто кто-то произнес их у меня над ухом.

Вздрогнув, я снова сел на лавку: гном уже храпел на своем месте, гоблин елозил задницей в углу на какой-то куче соломы, милиционер спал за столом. Никого здесь больше не было.

— Брехня, — сказал я шепотом. — Никаких зеленых холмов. Вонючая КПЗ, дождь за окном и лавка с занозами. И это — прекрасно, просто — прекрасно!

И ничуть при этом не кривил душой.

Что ж — история стартовала. Говорю откровенно — мне хотелось бы, чтобы ее увидело как можно больше людей. Ваши отклики — очень важная штука: с одной стороны они поднимают книге рейтинг, с другой — мне настроение, даже если оклики критические. Не оставайтесь равнодушными!

Утро началось со стуков и криков. Мне даже глаза открывать расхотелось: когда так орут и стучат, ничего хорошего от грядущего дня ожидать не приходится. Поэтому — я притворялся спящим, но всеми остальными органами чувств впитывал информацию об окружающем мире.

Пахло асфальтом после дождя, прелой соломой, печеной прошлогодней картошкой, немытым и потным телом с нотками металла и каменной крошки, помойкой, дорогими духами и вчерашним перегаром.

С некоторым удивлением я осознал, что металлом и камнем пахнет от Надфиля, и по этому амбре я узна́ю его не хуже, чем если бы мне показали его фотографию! Помойкой несло, понятно, от гоблина Кузи, а вот перегаром и духами — от двух новых персонажей, которые пытались проникнуть в опорный пункт.

Это что — первые бонусы от пребывания в остроухом теле? Какое-то прокачанное обоняние? Очень интересно!

Я прислушался и понял, что у одного из прибывших скрипит портупея, точно так же, как у нашего младшего лейтенанта, а вторая — женщина, потому что каблуками цокает по крыльцу. К суперскому обонянию добавился еще и обостренный слух — просто отлично!

— Свали отсюда, свали, я кому сказал, это мое дерево! — орал кто-то со двора тонким голосом. — Я тебе клюв на жопу натяну, слышишь⁈

Я вздрогнул и вместо крика услышал пение птиц — вроде как скворцов. Слуховые галлюцинации, похоже. Сначала Гэндальф с его идеями о посмертии мерещится, теперь — писклявые голоса вместо птичек…

— Коровкин! Коровкин, чтоб тебя! — вот эта реплика мне точно не померещилась, это кричал тот, с перегаром, и голос у него был сиплый с перепоя. — А ну открывай! Утро на дворе, полдевятого, у тебя дежурство почти кончилось!

— Ядрена ма-а-ать!!! — заорав басом, лопоухий младший лейтенант вскочил и, судя по грохоту, на сей раз опрокинул уже весь стол. — Господи, за что мне это⁈

— Ты там не помер? — спросили из-за дверей.

— Я стол уронил!

— Открывай давай, будем разбираться…

Конечно, младший лейтенант ночью закрыл дверь на ключ и потерял его в куче хлама, который оказался на полу вместе с опрокинутым столом, о чем и сообщил всему миру матерно.

Я старательно притворялся спящим, и получалось, кажется, неплохо. По крайней мере, помоечный Кузя спросил у металло-каменного Надфиля:

— Как думаешь, мордвин наш, может, все-таки помер?

Я тут же изобразил пальцами дулю и ткнул в сторону голосов:

— Жизнь слишком прекрасна, чтобы помирать насовсем! — заявил я.

— Блин, а я, ваще-то, есть тебя передумал, — сообщил мне гоблин. — Я штанцы твои себе присмотрел. Их подвернуть — и буду как триппер! Нет… То есть… Трикстер? Хиппер! Э-э-э-э… Как-то наш пан-атаман их называл… Хлипкер?

— А я что — мудями в обществе трясти буду, по-твоему? — я сел на лавке и потянулся. — Слушай, я же эльф, а не абориген какой-нибудь. Мне без штанов не полагается! Даже если помирать — то лучше в штанах, чем без штанов.

Милиционер копошился на полу, пытаясь найти ключ, сокамерники мои проводили время в праздности: гном лежа на лавке чесал пузо, Кузьма пытался проковырять дырку в кирпичной стене пальцем — без особого энтузиазма.

— Гы! — сказал Надфиль. — А Кузеньку-то нашего за то, что мудями тряс, и арестовали.

— За эскапизм, — гордо пояснил гоблин, отвлекаясь от процесса ковыряния. — Я у Чикалки тут завис, она в автолавке работает. А-а-агонь девка, такая энергичная! У-у-ух, просто! А потом мужик еёный пришел, такой мерзкий зеленый снага с толстыми руками, и сбросил меня с балкона. Я не убился, но волей-неволей в эскаписты… Падажжи! Экзорцисты? Короче, ну вот кто там на публике мудями трясет? Вот в них меня записали. И задержали до выяснения!

— А я тачки угоняю. Древние, — пояснил Надфиль. — Такие, чтобы с двигателем внутреннего сгорания. Раритетные. Люблю я запах бензина по утрам, понимаешь? Страсть у меня такая. За это и повязали, на горяченьком. Теперь пойду по этапу! А тебя как взяли? На горяченьком?

— А я как в той поговорке: одно лечим, другое — калечим, — доверительно сообщил я. — У меня дар — порченый. Хотел помочь людям — получилось хреново, и меня вот упаковали…

— Люди — говно на блюде, — понимающе покивали гном и гоблин. — С ними ухо нужно держать востро!

Я пребывал в шоке от выданной самим собой тирады про порченый дар и все остальное. Информация эта для местного меня являлась, похоже, очевидной и понятной, но ничего такого я-настоящий, вообще-то, не помнил. Однако, раз уж выпало мне быть попаданцем, стоило поначалу пообвыкнуться и принимать мир и новую жизнь такими, какие они есть.

Панику и психи можно оставить на потом, когда ситуация прояснится.

К тому же у меня уже имелся опыт своего рода попаданчества. И притом — многократный! Так из родных Болотных Ялин я сбежал в десятом классе в колледж, оказавшись в общаге, где быт и нравы очень сильно отличались от наших деревенских. Потом — армия, и новые правила, для меня совсем несвойственные. Никогда не умел подстраиваться под коллектив, а там — все отвечают за одного, индивидуальность не имеет значения, всё — чудовищно и однообразно. Да — многому научился, много хороших людей встретил, но и дерьмеца насмотрелся немало. В общем — всем рекомендую, провел время с пользой, но это не прям так чтоб очень охеренный досуг.

Еще была провальная в целом попытка отучиться в университете, побег из него, и — прыжки между разными работами. Вахты на Русский Север, какие-то полулегальные шабашки в Польше, подработки в гостиничной сфере в Черногории, охрана казино в Минске, таксование в Гомеле, всякие развлекаловки и мероприятия в Питере: я швырял разные острые предметы на потеху публике. Например — топоры, очень мне это нравится.

А потом, когда возраст перемахнул далеко за тридцать, снова оказался я в родных Болотных Ялинах и почти устаканился в жизни. Ага, работал сучкорубом или, если говорить культурно, обрубщиком сучьев в Ялинском лесничестве Речицкого опытного лесхоза.

Сплошное попаданчество каждые два-три года, радикальная смена окружения и локации.

Почему? Потому, что я человек сам по себе не очень приятный, неудобный, неуживчивый. Не люблю терпеть всякое дерьмо, такое дело. Да и меня терпеть сложно. Кому нужен такой Стах Темнорецкий, который вечно лезет со своим сраным мнением и задает очень много вопросов, а если ответы ему не нравятся — швыряется тяжелыми предметами?

Я даже в тюрьме как-то сидел. В Питере, пятнадцать суток. Не тюрьма, понятно, спецприемник на Захарьевской. Вот где хуже, чем в армии! Очень не охеренное времяпрепровождение. Например — общество своеобразное, да и кормят плохо. Тут тоже плохо кормили — точнее, никак не кормили! А еще мне хотелось в туалет. С туалетом в тюрьме любого формата тоже по традиции имелись проблемы. И здешняя КПЗ исключением не стала.

В углу располагалась натуральная параша — такой туалет вровень с полом, над которым нужно сесть в позе орла и бдить, думая о вечном. От внешнего мира парашу ограждала только ненадежная на вид ширмочка.

Делать нечего — я поднялся с лавочки с невозмутимым видом и отправился за ширмочку. И сразу же столкнулся с очевидной проблемой: в параше было нагажено. А я-то думал, откуда такая вонища? При этом кто-то хозяйственный оставил рядом с нужником пластмассовый ёршик, да и наличие бачка, прикрученного к стене, говорило о том, что такая ситуация — не системный кризис, а личный выбор обитателей КПЗ.

Вся моя натура воспротивилась необходимости испражняться в таком неухоженном месте, так что, вооружившись ершиком, я принялся за работу.

— Э! — раздался удивленный голос Надфиля. — Зашквар парашу мыть! Че, прынцу разве положено?

— Принцу зашквар в таком говне обитать, — сообщил я, ощущая, что обе части моей натуры — земная и местная — в этом вполне единодушны. — А чистоту поддерживать и порядок наводить — не зашквар.

— Резонаторно! — вдруг кивнул гоблин. — Сас мыслам! Снок щибательная логика, ваще-то! Ты прям как пан-атаман задвигаешь. Грязные вуки всему виной, мойте вуки перед едой!

Я аж чуть ёршик не выронил:

— Как-как ты сказал⁈

— Ну вуки! Пан-атаман говорит, что это зверолюды какие-то, очень способные в плане техники, — сообщил мне гоблин.

Справившись с селитряными отложениями внутри параши, я несколько раз смыл, и наконец мой внутренний перфекционист был удовлетворен.

— А теперь, товарищи мои по несчастью, я сердечно попрошу вас отвернуться и не смотреть, — проговорил я.

— Йа, ферштейн, — кивнул Надфиль задумчиво.

Он ухватил гоблина за шкирку и переставил поближе к решетке. Там как раз милиционер нашел ключи и пошел открывать дверь, так что времени у меня оставалось мало.

— Ты понимаешь, какую философию он только что задвинул? — вопрошал гном у Кузьмы. — Это ж получается, все наоборот! Кто парашу драит — тот молодец! А кто не драит — тот, получается, ферфлюхтише швайне!

— Ваще-то, про это еще пан-атаман… — завел свою шарманку гоблин.

— Да я вертел твоего орочьего атамана, я тебе про философию…

В общем, свои дела я сумел сделать в довольно спокойной обстановке. И выиграть время, потому как новые персонажи в опорнике появились как раз в тот момент, когда я прятался за ширмочкой.

— Пани Жоржина Дуботовк — младший лейтенант Коровкин. Младший лейтенант, это пани Дуботовк — хозяйка поместья и юридики Гагали, пострадавшая сторона в деле этого вашего… Станислава Темнорецкого… — проговорил тот, от которого несло перегаром.

Я и из-за ширмочки всё чуял.

— Так нет еще никакого дела, господин майор… — заикнулся Коровкин.

— Ма-а-алчать! Есть два тр-р-рупа! Есть применение эльфийской магии в земщине! Значит — будет дело!

— Господин майор, не горячитесь. Дела может и не быть, если я отзову заявление, — проговорил приятный женский голос. — Но для этого мне нужно поговорить с Темнорецким. Кстати, а где он?

Я смыл за собой, натянул штаны, встал и сказал:

— А вот он я.

И пошел мыть руки — рукомойник висел с другой стороны ширмочки.

— Фу, как некультурно! — фыркнула незнакомка. — И это — арнель галадрим? Какое мужланство!

— Некультурно было бы, если бы я при вас наложил в штаны или приветствовал бы господина майора рукопожатием, не вымыв ладоней после того, как подтирал задницу, — сообщил я. — А еще некультурно не смывать за собой. Вот это, как говорят мои сокамерники, — это зашквар!

Гном и гоблин радостно загыгыкали.

— Не паясничайте, — сказал майор, который оказался грузным мужчиной в точно такой же, как у Коровкина, форме, но с другими знаками различия. — Вы не в том положении. В земщине сословные привилегии не работают, тут все равны — аристократы и простолюдины, одаренные и цивильные, люди, орки, эльфы и гномы. Всем плевать на ваше происхождение… Ваша светлость.

Конечно, плевать… Ага. Так я и поверил. Все разговоры про равенство — полный бред, в любом из миров. Вот и женщина эта — Жоржина Дуботовк — явно была птицей высокого полета, куда выше чем милиционеры. Элегантное черное платье с сексуальным разрезом, туфли на шпильках, ювелирные украшения, сложная прическа с траурной лентой — и это с самого утра! Абы кто так ради поездки в опорный пункт наряжаться не станет!

И да, что касается лица и фигуры — там тоже все было более чем в порядке. Эдакие суперухоженные «тридцать плюс», которые легко дадут фору свеженьким девятнадцати. В общем, пани Дуботовк, конечно, женщиной была красивой, и я на нее отвлекся. Но это не помешало мне врубиться в происходящее: мне пытались скормить настоящую муть.

— Вы содержите под стражей аристократа, одаренного, галадрим, — отчеканил я. — Я нахожусь вне юрисдикции земской милиции. Вы должны уведомить ярыжек, пригласить представителей Сыскного приказа, и только после этого я начну воспринимать вас всерьез. Я могу вести себя так, как захочу, могу даже уйти отсюда, пресекая ваши попытки мне помешать. Nérya antaina Aranduro!

Это было очень стремно: осознавать, что в моей тираде смешались два слоя — юридическая подкованность местного Мордуина и моя родная наглость. Ни он, ни я по одиночке не сумели бы выдать такой панч, однозначно. А последнюю фразу, к своему ужасу, я понял так же легко, как если бы она звучала на русском или белорусском языке. «Мое право, дарованное Государем!» — вот как она переводилась с ламбе — местного эльфийского наречия.

При упоминании Государя милиционеры переглянулись, а панночка даже поежилась. И это я про себя отметил. Значит — монархия и монарха тут сильно уважают? Запомним, запомним.

— Ну зачем же вы все обостряете, ваша светлость? — бархатным голосом проговорила Жоржина Дуботовк. — Наши недоразумения можно решить путем переговоров. Господа, я попросила бы вас оставить нас наедине, нам нужно пообщаться с его светлостью.

— Коровкин — организуй! — тут же кивнул майор.

— Так не положено, тут у меня задержанные… — начал было младший лейтенант, но осекся. — Ганс Надельфайль, Кузьма Ордынский — два шага вперед, руки просунуть сквозь решетку… Темнорецкий — отойдите к стене.

Я стоял у окошка, вдыхал запах полевых цветов, который доносился сквозь дырки в оконном стекле, и наблюдал, как на моих сокамерников надевают наручники, а после — выводят. Ничего себе конвой — целый младший лейтенант и настоящий майор! Солидно.

Пани подошла к решетке и сказала:

— С одной стороны, у нас два трупа близких мне людей: мужа и деверя. С другой — выжили мои племянницы. И тот и другой факт очевидно фонят эльфийской магией жизни. Я навела справки, прежде чем приезжать сюда, к вам… Мне известно, что вы отправились в добровольное изгнание из-за порченого дара. И, насколько я могу судить, дар этот довольно традиционный для вашего племени. Жизнь во всех ее проявлениях: целительство, природа…

Я пожал плечами, на самом деле мотая все услышанное себе на отсутствующий ус.

— Сейчас мы находимся в зоне действия негатора магии, — продолжила Жоржина Дуботовк. — Такие теперь и в полицейских участках, и в отделах милиции по всей стране волей обожаемого нашего Государя Иоанна Иоанновича устанавливают. Поэтому я свою теорию проверить не могу, но кажется, что вы, ваша светлость, использовали остатки жизненной энергии одних, чтобы вылечить других. Так что, имея некоторый вес в Речицком уезде, я могу выставить вас как убийцей двух аристократов, так и благородным арнелем, спасителем детей.

— Остатков, — вычленил из ее речи самое главное. — Остатков жизненных сил, вы сказали?

— О, я прекрасно знаю, что вы не нападали на моего супруга и семью его брата. — Она выглядела слишком уверенной в себе для скорбящей вдовы. — Но вы очень кстати там оказались. Девочки ни в чем не виноваты, очень жаль, что они попали под удар…

Это звучало очень, очень провокационно.

— Итак, мое предложение! — из-за корсажа платья, картинно, она достала свернутую в трубочку бумагу и протянула мне.

Я шагнул вперед, развернул документ и сразу потерялся: все буквы были сплошь латинскими!

— Ya, arnel' galadrim Stanislav Feanorovich Temnoreckij (Morduin), edinstvennyj i polnovlastnyj vladelec imeniya Bolotnye Yaliny, kotoroe vklyuchaet v sebya 794,3767 gektara lesnyh ugodij, razvaliny dvorca, zhilye i hozyajstvennye postrojki…

Примерно так мы в школе писали шифры — русские слова английским шрифтом. Проморгавшись, я перестроился:

— … добровольно, в трезвом уме и добром здравии, передаю все права на вышеназванное имение госпоже Жоржине Александровне Дуботовк, урожденной Скшетуской, потомственной аристократке, за денежной вознаграждение в размере 5500000 денег Государства Росийского в вечное и наследуемое владение… — И оторвал взгляд от бумаги.

Я понятия не имел о местных ценах. И Мордуин — тоже. Но мы оба были абсолютно солидарны в одном:

— Nossënya ná ú-manina! — сказал я и порвал документ на две части.

— Что-что, проситите?

— Не прадаецца хата бацькоў, — перевел я на белорусский. — Родительский дом — не продается, будь я хоть трижды изгнанником. Там живут галадрим, кроме этого леса и Болотных Ялин, у них нет ничего. И да, сейчас я представляю собой угрозу для них — моих родичей, для леса… Но, пани Дуботовк, я Эру Илуватаром клянусь — когда-нибудь это изменится и я вернусь. И если я узнаю, что хоть волос упал с головы кого-то из моего клана…

— Идиот, — прошипела Жоржина Александровна. — Остроухий напыщенный идиот. «Не прадаецца хата бацькоў», ну надо же! Ты бы еще про «родны кут як ты мне мілы» спел! Твой народ не принимает тебя, и местное быдло — тоже не примет. Идиотская принципиальность, и ты за нее поплатишься, будь уверен. Мне достанет связей отправить тебя в самую далекую дыру в мире, уже поверь. И вернуться оттуда будет о-о-о-очень сложно…

— Напугала ежа голой жопой, — расхохотался я. — Только не швыряй меня в терновый куст, пани Дуботовк!

По всему выходило — я изгнанник и наворотил тут дел. И изображать из себя эльфийского принца у меня не очень-то получается! Вывод очень простой: мне нужно убраться как можно дальше, где мои странности можно списать на какие угодно причины — может, детство сложное было или по голове много раз били? И эта самая Дуботовк обещает запереть меня на край Земли? То есть — на край Тверди, если по-местному…

В любом случае — сопротивляться я не буду. Убить она меня не может, сгноить в тюрьме — тоже. Только — отправить. Она сама сказала. Ну и пусть отправляет, за казенный-то счет!

— Кто ты? — вдруг испуганно проговорила пани. — Ты не лесной галадрим, совсем нет! Как я сразу не обратила внимание? А, проклятье… Как жаль, что ты такой неуступчивый! Плевать, хоть протухни где-нибудь в Поронайске или на Кадьяке, будешь до конца жизни на границе Хтони тюленей кормить! А твой клан… Я найду к ним подход, уж поверь.

Жоржина Александровна подошла к окну и крикнула:

— Эй, майор! Мы поговорили и не нашли понимания. Мое присутствие тут больше не требуется, этот Темнорецкий — закоренелый преступник и безжалостный убийца. Ему самое место — в вечной ссылке, подальше от приличного общества.

Она вышла на крыльцо, и я услышал звон монет — увесистых, крупного номинала. Взятка — это ладно. Тут в ходу монеты — вот это прям интересно!

Каблуки зацокали, и спустя примерно полминуты хлопнула автомобильная дверца, и послышалось легкое, едва слышное гудение — заработал электромотор. Монеты, электрокары, латинский шрифт, паны, Государь и эльфы. И магия! Определенно — мой новый мир заслуживал того, чтобы я в нем освоился!

Я так понял: у них тут царила махровая контрреволюция после смутного времени. Царь-батюшка порядок наводил железной рукой. Осенью-зимой неладно было в Датском королевстве… То есть — в Российском Государстве. Государь болел, наследники власть делили, аристократия распоясалась, соседи оборзели — в общем, по стандартной схеме. А теперь все устаканилось, Иоанн Иоаннович, отец родной, в себя пришел, и началась раздача слонов.

И тем, кто нарушал вековые устои, обеспечивающие разным административно-территориальным единицам их права и вольности, слонов раздавали очень охеренных. Потому что именно вот эта лоскутность и разнообразие почему-то считались одним из столпов, на которых стояла и стоит Русская Земля.

Кажется — ну как может жить и процветать государство, в котором существуют четыре абсолютно разных общественных строя? Оказывается — вполне себе, почти пятьсот лет уже…

Юридики, сервитуты, опричные территории и громадная земщина — вот как это называлось.

Так домены или — официальным языком — юридики принадлежали конкретному аристократическому роду — как, например, Гагали у Дуботовков или Болотные Ялины — у нашего эльфийского лесного клана Мордуин. Там каждый владетель был волен распоряжаться по собственному усмотрению, вроде как даже крепостные крестьяне существовали, пусть и на современный манер — с контрактом, печатью и подписью. Бо́льшая часть аристократов владела магией, по крайней мере, — главы и наследники знатных родов — точно, и в своих имениях они могли магичить как угодно и сколько угодно.

А вот в земщине, которая составляла бо́льшую часть местного Государства Российского, магия была под запретом. Почему-то, когда произносили слово «земщина», в голове у меня всплывали городские пейзажи точь-в-точь такие, какие я видел в раннем детстве, в девяностые годы, в нашем районном центре: панельные пятиэтажки, трава, растущая сквозь трещины в асфальте, ржавые автобусные остановки и орки в спортивных костюмах у подъездов.

Орков в моем детстве не было. Зато были другие интересные персонажи, которые не очень хорошо относились к деревенским пацанам. Мордуин, похоже, в земщине бывал редко, он вообще старался из лесу пореже выбираться, хотя порой — приходилось, так что мир нам придется изучать вместе…

Имелись тут еще и загадочные сервитуты — что-то вроде свободных экономических зон, местной Тортуги, или, если угодно, порто-франко. Эдакая земля равных возможностей, где магия соседствовала с научными экспериментами, и киборг вполне мог прогуливаться рядом с волшебницей. Права сервитутов населенные пункты получали в основном из-за опасного местоположения — на границе с другими государствами, — как, например, казацкие станицы, или из-за возникновения рядом Аномалий — предстояло еще разобраться, что это за дрянь такая. Когда тут кто-то говорил «аномалия», он подразумевал «хтонь», что бы это ни значило.

В любом случае — сервитутскому народу часто приходилось брать в руки оружие, защищать себя всеми доступными способами: фамильным клинком, ручным пулеметом или там файерболом. За такой образ жизни и полагались им вольности, немыслимые для земских обывателей и уж тем более — для кабальных крестьян.

Ну и опричнина, с натуральными опричниками, да. Благодаря суровым ребятам, на шевронах которых легко было рассмотреть песьи головы и метлы, я и сумел вот это все почитать. Опричный спецназ — огромные дядьки в черной броне, выглядящей так, будто они вот-вот пойдут на абордаж космического крейсера. И транспорт соответствующий — настоящий броневик из фильмов про антиутопическое будущее.

В отличие от земской милиции, эти ко мне отнеслись со всем уважением: после того как забрали из Глыбовского опорного пункта и привезли в Речицкий уездный суд, — провели в отдельное помещение, вполне приличное. Комнатенка была крохотной, но совсем не напоминала КПЗ. Меня усадили в кресло, за небольшой изящный столик, предложили на выбор чтиво: какие-то журналы, газеты, даже чаем угостили и бутербродом — с сыром и огурцами, — который я слопал с большим удовольствием. Еще бы — первая еда со вчерашнего вечера!

Так я и сидел — ломал глаза о латинские буквы, читал все, до чего мог дотянуться, и пил чай, пока ко мне не зашел некий усатый, подтянутый молодой офицер в черном мундире футуристического вида. На плече его можно было рассмотреть стилизованное изображение двуглавого орла — геометричного, с короной между головами, мечом и молотом в лапах. Не совсем такого, как в привычной мне геральдике.

— Тройка сейчас занята, вам придется подождать, ваша светлость, — сказал он, глядя мне прямо в глаза. — Рекомендую сразу просить заменить наказание высылкой на Аляску: там хорошие подъемные и возможность обзавестись землей. Государь настроен освоить этот край, поэтому даже в вашем случае тройка пойдет навстречу. Вы же одаренный, и к тому же — целитель…

Я поморщился: все это время меня держали под воздействием негатора магии, имея в виду, что я одаренный. Как я понял, сначала работал стационарный негатор — в опорнике, потом — мобильный, в виде браслета на моей руке. Его как раз опричники застегнули, прежде чем из КПЗ вывести. Может, из-за действия этих штучек, а может — потому что я был попаданцем, никаких сверхспособностей в себе я не ощущал. Ну кроме обоняния и слуха.

— Вы рекомендуете? — переспросил я.

Он истолковал мои сомнения по-своему:

— Ах да… Моя фамилия — Выготский, штабс-капитан Иван Выготский, Белорусский опричный полк, — он щелкнул каблуками и пригладил усы. — Потомственный дворянин, одаренный, боевой маг, увы — пустоцвет. Да, я действительно верю, что такому как вы стоит попытать счастья на Аляске. Кадьяк, Ситка, Новоархангельск… Перспективные, говорят, места! Русско-Американская Компания платит щедро, да и князья Хилковы охотно принимают одаренных в свою дружину.

Мог ли он врать и преследовать свои цели? Мог. Например — у него план по вербовке горит, надо закрывать. Вот он и сулит золотые горы. Но мне-то какая разница?

— Станислав Темнорецкий, арнель Болотных Ялин, — встал и отрекомендовался я, хотя в этом не было никакой необходимости: он и так все про меня знал. — Вы ведь наверняка видели мое дело? Merna herenna — мое добровольное изгнание из клана — и гибель людей, из-за которой мы с вами сейчас находимся в здании уездного суда, — звенья одной цепи. Мой дар — порченый. Не думаю, что…

— Дар есть дар, — покачал головой опричник. — Дорого бы я отдал, чтобы пройти вторую инициацию и стать полноценным магом, как вы. Это — большая честь и большая редкость… И уж поверьте, Государство Российское магами не разбрасывается. Самый ценный ресурс и самое мощное оружие — вот кто вы такой, ваша светлость. Да и ситуация с этим вашим якобы преступлением — не такая однозначная. Сыскной приказ уже прислал отчет от экспертов: действительно, жизни Егора и Игната Дуботовков прервали вы, но, вместе с тем, вы же провели полное исцеление Ирины и Светланы — девочек восьми и четырнадцати лет, дочерей Игната Дуботовка. Вы перекачали жизнь от умирающих взрослых умирающим детям?

Последний вопрос он задал напрямую, глядя мне прямо в глаза. А я понятия не имел, что ему ответить. Я тут вообще меньше суток нахожусь. Мог ли это сделать Мордуин? Черт… То есть — Мелькор его знает! Поступил бы я так на его месте, если бы мог и если бы другого варианта спасти детей не было? Определенно, да.

Поэтому я ответил:

— Кажется, при отсутствии иного выбора, любой на моем месте сделал бы так же.

— Понимаю, что вы не станете говорить конкретно, но учтите — о вашем поступке узнают в каждом опричном полку Государства Российского! Это добавит вам и друзей, и врагов, ваша светлость, — несколько напыщенно заявил он. — Что я могу для вас сделать прямо сейчас?

— О, Бога… Эм-м-м… Эру Илуватара ради, верните мне мои вещи. Это — возможно? Могу я хотя бы переодеться? — я обвел руками свой весьма потрепанный наряд, состоящий из льняных штанов и майки. — Умыться, расчесаться, побриться… Вам не кажется, что в таком виде я не тяну на «светлость»?

Он моргнул, как будто впервые меня увидев:

— Действительно, я и внимания не обратил… Немедленно распоряжусь!

Внимания он не обратил! Это было по меньшей мере странно… С другой стороны — если мне и вправду вернут одежду и позволят привести себя в порядок — значит, словам Выготского можно доверять.

Куда он там советовал проситься? Аляска? Почему бы и нет, в конце концов!

Я стоял перед зеркалом и смотрел на свое отражение. Черты вроде как были и знакомыми, я походил на хорошо знакомого мне с детства Стаха Темнорецкого — отдаленно. Настолько, насколько эльф может вообще походить на человека. Симметрия, аристократизм, отсутствие следов вдумчивой травматической рихтовки моей морды, которой я подвергался несколько раз за жизнь, — это определенно был не я. Никакой бороды — вот трагедия! Зато — пышная грива блондинистых волос и косичка на правом виске, как у падавана из «Звездных войн».

Нос — более аккуратный, породистый. Разлет бровей — ироничный, изящный, без благоприобретенных за бурную жизнь шрамов… Уши — острые. Не карикатурные, как в аниме, размера обычного, только мочки и кончики отличаются от человеческих. А вот глаза остались моими — темно-карими, почти черными. Из них смотрел я, настоящий. И это радовало.

— На-а-атуральный блондин, на всю страну такой один… — спел я неожиданно музыкально.

Вообще-то я всегда был шатеном, темно-русым. И длинные волосы никогда не носил, стригся коротко. Но признать стоило — с внешностью мне тут повезло. И с телосложением — тоже. Никакого намечающегося пуза, как в прошлой жизни, — худощавая, крепкая фигура с довольно рельефными мышцами, явно привыкшими к долгим и утомительным физическим нагрузкам. Нет, я и там себя не запускал, и живот мой катастрофически никогда не выглядел — нормальное крепкое небольшое пузо матерого мужика! В пропорцию с шириной плеч и всем прочим. В конце концов — сучкорубы слабаками не бывают, как и вальщики леса!

Но тут прямо, да-а-а, прямо — красавчик.

Я ухмыльнулся, и улыбочка в зеркале проявилась моя — кривая и злорадная, за которую я пару раз крепко по роже получал.

— Будем жить! — сказал я. — Ну и что, что эльф? Главное — я это я. И я — мужик!

Переродиться в эльфийку? Это было бы не очень охеренно… А в эльфийскую принцессу и вовсе — весьма прискорбно. Я вздрогнул: если у нашего брата-мужика в этом плане ассоциации вполне однозначные, то что насчет женского пола? В принципе, я видал дамские романы с эльфами на обложках… Это что же — они теперь на меня вешаться будут? Как тут вообще в плане шуры-муры дело обстоит? Оказаться в гареме какой-нибудь такой Жоржины Дуботовк мне не улыбалось. Хоть она женщина и симпатичная, но я сильный и независимый, и в качестве одалиски или содержанки жизнь коротать не собираюсь!

По крайней мере, стану независимым, как только штаны надену.

Вещи-то мне вернули! Штаны были что надо — из какой-то натуральной ткани, что-то вроде джинсов, светло-коричневого цвета, но помягче, с крепким широким ремнем — не кожаным, тоже, кажется, какого-то растительного происхождения. Носки — вполне современные. Кстати — от хорошо известного мне Брестского чулочного комбината. Это было очень забавно — он и здесь работал! Обувь — высокие ботинки на шнуровке, чуть ниже колена, явно сшитые по мерке, с мягкой подошвой.

А еще — льняная сорочка свободного кроя и коричневая жилетка, прочная и надежная, похожая на байкерскую. Почти доспех!

Я закатал рукава сорочки, перезаплел волосы — в две косы — и тут же завязал их на затылке, чтобы в глаза не лезло. Это получилось само собой, без раздумий, как будто я сотни раз так делал. Зашнуровался, глянул еще раз в зеркало… Нормально! Не знаю, как должны выглядеть эльфийские принцы в здешних реалиях, но видок мой Индиана Джонс и Хан Соло определенно бы одобрили.

Я вышел из уборной чувствуя себя прекрасно. Даже насвистывал что-то.

Выготский уже ждал меня в коридоре и одобрительно кивнул, оценив мой внешний вид. Мы пошли по коридору, и, если бы не браслет негатора на моей руке, можно было бы подумать, что штабс-капитан готовит меня к сдаче экзамена или чему-то подобному. Его голос звучал весьма участливо.

— Помните, ваша светлость, — как только вам дадут слово, требуйте выполнения пункта семь указа Его Величества Государя Всероссийского Иоанна Иоанновича №929 «О замене уголовного преследования для дворян и лиц к ним приравненных на поселение и службу в отдельных регионах Государства Российского», — сказал Выготский. — В тройке — местный уездный судья, Бышик его фамилия, думаю, он ест с руки у Жоржины Дуботовк. От Сыскного приказа — целовальник Петр Стоцкий. Третий — Алесь Волк-Ланевский — от опричников. Он не любит эльфов, вообще — нелюдей. Старайтесь не вступать с ним в полемику.

Не знаю, зачем он меня всей этой информацией накачивал и какой ему интерес был помогать мне, но когда я очутился перед скромной деревянной дверью с массивной медной ручкой, то твердо решил: пусть будет Аляска! Это слово меня почему-то будоражило, от него появлялся приятный зуд внутри, который я обычно ощущал перед очень охеренным приключением!

В конце концов, в прошлой жизни я там побывать не сумел. А здесь, среди привычного Мордуину окружения, даже если тройка меня оправдает, я очень быстро спалюсь — ну не умею я себя вести по-эльфийски!

Рядом с дверью стояли два опричника в этих своих бронескафах черного цвета и хмуро на меня смотрели. Выготский спросил:

— Можно?

— Господин штабс-капитан, там с гномом каким-то разбираются… Сейчас выведут.

Я втянул воздух носом — и почуял запах камня и ржавчины. Надфиль! Тройка решала вопрос с моим знакомым Гансом Надельфайелем! И не ошибся — дверь отворилась и показался мой давешний сокамерник. Он выглядел помятым, на руках и ногах гнома позвякивали кандалы, но на лице застыло довольное выражение.

— О! — сказал он, увидев меня. — Прынц! Прынц, просись на Аляску, вместе поедем! И Кузя — тоже!

— Марш-марш! — ткнул его в спину конвойный.

Не то чтобы я мечтал о такой компании на дороге приключений, но эти двое, по крайней мере, были мне уже знакомы. И, несмотря на то, что гоблин пытался меня сожрать, а гном храпел как паровоз, они показались мне в целом ребятами не очень вредными. По крайней мере — не вреднее меня. Так что еще две гирьки на чашу весов с названием «Аляска» упали.

— Темнорецкий! Входите! —

— С богом, — хлопнул меня по спине Выготский.

Нет, все-таки интересно — чего он за меня так переживал?

Я шагнул внутрь кабинета и увидел большой стол, по центру которого сидел толстый мужик в черной мантии и дебильной судейской шапочке. По правую руку от него расположился лысый некто в сером стильном костюме, по левую — усатый взрослый дядька в такой же форме, как и у штабс-капитана Выготского.

— Арнель Белых Ялин Стах Темнорецкий, я полагаю? Здрасьте, — сказал судья.

— Забор покрасьте, — ответил я.

Нет, я понимаю, что выдал фигню. Но чего он? Вроде — судья, приличный человек! А — «здрасьте!» Не очень охеренно, вообще-то!

— Что-о-о⁈ — глаза судьи округилились, лысый пиджачник дернул головой, а опричник — тот аж крякнул от удивления.

— Sáborë! Cára i sa! — тут же выкрутился я.

Мы выкрутились. Мы с Мордуином. Типа я не грубил, а выразился по-эльфийски.

— Стойкость? Разожги костер? — удивился опричник, который, похоже, неплохо владел ламбе. — Что это значит?

— Как говорил товарищ Будда: «Стань сам себе светильник!»— я сделал небрежный жест рукой. — Самый близкий аналог этого фразеологизма в человеческой культуре.

— Что вы голову-то нам морочите⁈ — стукнул по столу ладонью судья Бышик. — Какой еще Будда? Какой забор? Причем тут костер вообще? По существу предъявленных вам обвинений сказать что-то можете?

— Требую выполнения пункта семь указа Его Величества Государя Всероссийского Иоанна Иоанновича №929 «О замене уголовного преследования для дворян и лиц к ним приравненных на поселение и службу в отдельных регионах Государства Российского», — заявил я.

— Вот как! — Пиджачный представитель Сыскного приказа посмотрел на меня внимательно. — Это что же — вы признаете свою вину? Так получается?

— Нет, получается, что я нахожусь в добровольном изгнании. И считаю правильным воспользоваться предоставленной мне Его Величеством возможностью удалиться от родных лесов на как можно большее расстояние, дабы исполнить взятый на себя обет, — сообщил я.

Тройка переглянулась. Опричник — Волк-Ланевский — покачал головой:

— Не нравится мне все это… И держитесь вы странно. Я много общался с вашими соплеменниками — вы не похожи на них…

— Наверняка вы имеете в виду городских эльфов, коллега, — заметил лысый целовальник Стоцкий. — Уж поверьте мне, настоящие, я не побоюсь этого слова, ортодоксальные, лесные галадрим, скорее, сродни своим сибирским кузенам. Это — крепкие орешки, уж поверьте. Мне доводилось воевать рядом с Бригадой Эльфийских Стрелков на Балканах, я видел, на что они способны. Вы ведь были добровольцем, да, ваша светлость?

У меня закружилась голова, и я как будто сквозь пелену увидел где-то на краю сознания странную фантасмагорическую картину: пугающие фигуры, шествующие по небесам, знамена с Белой Дланью на опушке леса, безумно красивая смуглая девушка с растрепанными черными волосами и острыми ушками, которая напропалую целуется с каким-то серокожим громилой. И винтовка в моих руках, ствол которой раскалился от частого огня.

— Полесская сотня, господин Стоцкий, — откликнулся я. — Балканская кампания под началом арнеля Брегалада Ронья.

И заткнулся, пытаясь осознать все сказанное и привидившееся.

— Что ж… Применение магии в земщине — налицо, и преступление это тяжкое. Но вы ведь спасли детей, верно? — проговорил сыскарь.

— И угробил двух аристократов, — буркнул судья.

— Экспертиза показала, что они и так бы отдали Богу душу, Иван Степаныч, — закатил глаза Стоцкий. — Там были раны, несовместимые с жизнью. Слушайте, он же эльф, в конце концов. Лесной галадрим! Если мы упечем его в тюрьму или в шахты — Темнорецкий там загнется. Какая от этого будет польза Государству Российскому?

— В Поронайск его, — сказал Волк-Ланевский. — Тюленям хвосты крутить.

— Хотите в Поронайск? На Сахалин? — поинтересовался сыскарь. — Там в последние годы относительно нормально.

Он как будто играл тут первую скрипку. И как будто был на моей стороне.

— Хочу в лес, — сказал я. — Сахалин — остров, море — не моя стихия. Я — лесной житель…

— … из дикого леса дикая тварь, — буркнул судья Бышик. — У нас партия на Аляску формируется, вот и рассуждать нечего. Простой выбор: или уголовка за применение магии в земщине, или — Аляска, поселение на пять лет, с обязательным общественно-полезным трудоустройством! И статус ссыльного, это само собой.

— С возможностью досрочного прекращения поражения в правах… — подсказал Стоцкий.

— Он же нелюдь, — фыркнул Волк-Ланевский. — Много чести!

— Он — ветеран Балканской войны. И арнель. Принц! — парировал сыскарь.

— Принц вшивого хутора! — расхохотался опричник.

Судья меж тем подписал бумаги, поставил большую печать и дал на подпись членам тройки. Как только Волк-Ланевский поставил свою закорючку и я уверился, что дороги назад нет, моя натура не выдержала.

— Господин офицер, — сказал я глядя прямо в глаза опричнику. — У вас на носу кусочек дерьма!

Он ухватил себя за нос, покраснел, потом побледнел, вскочил и…

— Дорога на Аляску будет для тебя адом, нелюдь, — проговорил он сквозь зубы. — Это я тебе устрою.

Понятия про ад у нас с Волк-Ланевским были, похоже, разные. По крайней мере, вагон-теплушка с зарешеченными окошечками, нарами вдоль стен, все той же парашей в углу и парой десятков товарищей по несчастью на преисподнюю никак не тянул.

Ну да, учитывая тот факт, что я имел все шансы ехать в чем-то вроде купешки (ибо — аристократ, хоть и ссыльный), такие условия могли бы меня огорчить.

Но — во-первых, меня покормили — навалили целую миску картошки с овощами и дали чуть ли не полкирпича черного хлеба — и только после этого отвели в вагон. Во-вторых, мне приходилось ночевать под дождем на лавочке в парке в Белостоке, в палатке с шестью пьяными албанцами в Черногории, на крыше у старой каминной трубы — в Питере… Ну и в «обезьяннике», да. По сравнению со всем этим теплушка, да еще и летом, да еще и с кормежкой — это слабо напоминало ад.

И ссыльных в вагоне разместили даже меньше, чем имелось нар. Так что — жить можно! Другой вопрос, что соседи у меня попались не самые гостеприимные.

— Ты будешь моей сучкой-на, — сказал зеленый сутулый урод с кривой рожей. — Будешь-ска подтирать мне задницу и приносить тапочки-врот. Эльфиечка!

И поманил меня пальцем:

— Цып-цып-цып!

Это был орк, самый натуральный. Он сидел на нарах слева о входа в вагон, и вокруг него столпились зеленокожие прихлебатели — снага. В сортах орков я вроде как разобрался: как оказалось, в здешних реалиях под орками подразумевали несколько совсем разных народов, которые напоминали друг друга только отдельными внешними признаками.

Например, Кузя из КПЗ — гоблин. Тот серокожий громила, который мне привиделся после вопроса о Бригаде Эльфийских Добровольцев, — черный урук. А эта зеленая шваль — снага. Ростом не уступают среднему человеку, крепкие, мосластые, агрессивные быдланы. Наверное, и среди них встречаются приличные люди, но конкретно эти выглядели не очень охеренно.

Может быть, имелись еще какие-то другие, неизвестные мне орки — всяко могло быть.

Справа от входа расположилась команда гномов, и, кстати, Надфиль там чувствовал себя как рыба в воде. Пятеро татуированных коренастых бородачей уже резались в нарды и говорили на резком, каркающем наречии, которое очень напоминало то ли немецкий, то ли датский язык с Земли. А может, и вовсе — идиш, Мелькор разберет: я ни того, ни другого, ни третьего языка не знаю. «Гитлер капут!» могу сказать.

— Да кам зо айн эльбишер вальдблондкётер! — сказал один из гномов и потом гавкнул в мою сторону: — Ваф-ваф!

— Йа-йа! Аха-ха-ха-ха! — подхватили остальные гномы.

Самоназвание гномов — кхазады. Это я вычислил, почитывая прессу в зале суда. Там оно как синоним употреблялось: гномы, кхазады. Очевидно, им я тоже не нравился.

Еще тут имелись люди-человеки. Четверо взрослых мужиков самого лихого вида, похожие то ли на контрабандистов, то ли на браконьеров. Не прям какие-то уркаганы, так — бывалые и накосячившие.

Свободными тут оказались нары только сразу напротив двери — это место, похоже, элитным не считалось, но мне было наплевать. Именно туда я должен был определить свою миску, кружку, ложку и другое немудрящее имущество, которое помещалось в самый обычный вещмешок-сидор.

— Suilad, ovredh! — я взмахнул рукой. — Приветствую уважаемое общество. Я — Стах Темнорецкий.

— Ты — эльфийская сучка-на, — сказал центровой орк.

Дверь вагона за моей спиной захлопнулась, и я услышал гогот конвоиров.

Видимо, заперев одного эльфийского принца вместе с толпой снага и группировкой гномов, Волк-Ланевский и рассчитывал устроить мне ад. Я не знаю, снимали ли здесь кино про «Хранителей» и знали ли такого персонажа как Роршах — не психиатра, а вроде как супергероя, но мне в голову сильно въелась одна из его фразочек.

— Это не меня заперли с вами, — доверительно сообщил я главному орку-снаге. — Это вас заперли со мной.

— А? — он открыл рот, и я увидел кривые гнилые зубы, и те самые, пресловутые орочьи клыки на нижней челюсти — не такие и большие, как в «Варкрафте» рисовали.

— Хер на! — жизнерадостно откликнулся я и мощным броском запустил в него кружкой.

Я и раньше здорово швырялся всем подряд, но теперь, кажется, превзошел самого себя! Металлическая посудина со свистом пересекла вагон и вошла орку ровно в пасть. Вот это — номер! Вот это — исполнил!

— Хра-а-а? Аф-ф-фы-а? — его глаза выпучились, пасть была широко раскрыта — закрыть ее мешала кружка.

И достать ее изо рта снага не мог — у кружки имелась ручка, которая явно мешала, упираясь в нёбо орку. Главарь, который не так давно обещал заставить меня подтирать ему задницу, теперь замер в совершенно беспомощном состоянии, с трудом втягивая воздух сморщенным носом и тщетно пытаясь освободить свой рот.

— Остроухое говно! — один из соплеменников нейтрализованного зеленокожего рванул в мою сторону.

У него были крепкие руки с давно нестриженными грязными ногтями, похожими на когти. Крепкий, жилистый — орк наверняка свалил бы меня с ног, если бы я позволил ему войти в клинч.

— Н-н-на! — в его сторону, раскрутившись и гудя со страшной силой полетела жестяная миска.

Удар кромки пришелся в кадык, и снага рухнул на пол, хрипя и схватившись за горло.

Я уже был тут как тут — поднял посудину с пола и смотрел на остальных орков. Они выглядели деморализованными — и это было странно. Восемь крепких ребят злодейского вида теперь смотрели на меня не как на жертву, а… Испуганно?

— Ваще-то, это не абы какой эльф, — сообщил Кузя из-под лавки. — Ваще-то, это целый арнель Болотных Ялин, очень свирепствованный и несъедобновый. У него железные пальцы идиота! Он попал сюда за двойное убийство, прикончил ажно одного мага-аристокарата и еще одного мага-аристократа. Всего, получается, двоих магов-аристократов! Выпил из них всю жизнь через трубочку, как сок из коробочки, и все потратил на девок!

— Жесть-на! — переглянулись снага. Кто-то из них засомневался: — А чего он тут? Если прынц?

— За буйство, — с важным видом пояснил гоблин и вылез из-под нар. — Он дерьмо на нос Волк-Ланевскому положил, ваще-то. Так и сказал, мол, кусок дерьма на носу. Ваще буйный! Глядите — у него антрекот… Артишок? Арте… Кароче-е-е браслет на руке, чтоб ваще не магичил! А если б магичил — он бы и из вас через трубочку жизнь выпил как нефиг делать. Скажите еще спасибо, что только швыряется! Он ваще дикий, из дикого леса, ходит где вздумается и гуляет сам по себе!

Последняя его фразочка показалась мне очень подозрительной, но мало ли — Киплинг и здесь жил-поживал? Кто знает? Или снова — наследие того самого таинственного пана-атамана.

— А че он сюда захотел-ять? Ваще ненормальный? — орки попятились, заметив мое приближение. — Мог бы, наверное, в купешке-на чай пить, из стаканов с подстаканниками-врот! Вот там бы ими и кидался-ска…

Я подошел к главарю снага, ухватился пальцами за краешек своей кружки — и выдернул ее из пасти орка. Как минимум один зуб при этом вылетел, и щеку я ему тоже раскровянил.

— Помоешь — вернешь, — мне было очень страшно, на самом деле.

Десять стремных типов — а я один! Кинься они все вместе — и конец мне. Что угодно со мной сделают! Но если уж корчишь из себя крутого перца — слабину давать никак нельзя. Поэтому я добавил:

— Кружки свои все дайте мне! Быстро, быстро!

И подбросил миску в воздух, заставив снага вздрогнуть.

— Всё, всё-на! Мы-врот ничего не имеем-на… Вот-ска кружки-на… — орки выглядели жалко.

Зачем посуда? Так мне нужны были метательные снаряды, в случае чего. Кроме снага, тут имелись еще и гномы, которые прекратили игру и с видимым удовольствием наблюдали за моими разборками с зеленокожими.

Надфиль, который сидел в компании своих соотечественников, показал мне большой палец. Он явно одобрял такое мое поведение — гномы орков не любили, похоже, сильнее чем эльфов.

— Имела жаба гадюку! — сказал один из кхазадов, а остальные заржали.

Им, видимо, в кайф было смотреть, как эльф устраивает разборки с орками.

— Я еду на Аляску, — сообщил я всем. — И очень хочу доехать тихо, мирно, без инцидентов. Но как-то не выходит. Я тут единственный эльф, и если вы хотите замочить меня толпой — у вас получится… Поэтому заявляю официально: больше миндальничать я не буду. Первый, кто проявит ко мне неуважение или поднимет на меня руку — жестоко пострадает. Gurth Huan an hû! А там — хоть трава не расти.

— Собаке — собачья смерть, — перевел один из людей мой месседж с ламбе. — Резкий ты, дядя эльф.

— Жить захочешь — не так раскорячишься! — усмехнулся я.

В «человеческом» углу раздался хохоток, мужики одобрительно загудели и пошли ко мне — знакомиться. Как оказалось, все они были родом с Петриковщины и на самом деле присели за браконьерство. Добывали в реке Птичь и окрестных лесах рыбу, дичь и другие лесные богатства незаконными способами, захаживали и в Хтонь в районе Ляскович — самым краешком. Добывали там ценные ингредиенты — какие-то мутировавшие ягодки, грибочки и тому подобное.

— Но там баба живет дикая… На обезьяну похожая. Очень до мужиков большая охотница! Никакие ингредиенты того не стоят, Стах! Точно тебе говорю, истинная правда! — сообщил мне Иваныч.

Они вообще друг друга звали только по отчествам: Иваныч, Саныч, Димыч, Васильич. Всем им было лет эдак сорок пять — пятьдесят, лица — обветренные, руки — мозолистые, внешность — самая что ни на есть белорусская.

— Какая баба? — удивился я.

— Известно какая — хтоническая! — со знанием дела сообщили дядьки.

Но мы не так чтобы очень подружились. У них была своя компания: мужики знали друг друга чуть ли не со школьной скамьи, проживали в одной деревне, и замели их тоже вместе. Что им какой-то ушастый «прынц»? Но Димыч пообещал: если гномы или орки ко мне полезут — они предупредят. Ну и попросил поддержки, если вдруг начнется какой-то беспредел в вагоне. До этого люди были в меньшинстве, а теперь, с приходом такого резкого меня и заключения между нами договора о ненападении, сложился некоторый паритет.

Спустя несколько минут я оказался предоставлен сам себе, и это меня полностью устраивало — информации для размышления более чем хватало!

Вагон мерно стучал колесами, я пялился в окно на хорошо знакомый мне по прошлой жизни прекрасный город Гомель — железнодорожный, промышленный, зеленый, с богатой историей и красивым настоящим. Здесь он выглядел несколько иначе, но знакомые моменты все-таки встречались: огромные желто-зеленые горы отходов Химзавода, золотые маковки церквей Никольского монастыря, плодовые сады у Мильчи…

Интересно было бы остановиться здесь и увидеть твердянский вариант моего любимого города собственными глазами! Но посмотреть мне удалось только на станцию Гомель-Нечетный, точнее — на отгороженный от посторонних глаз закуток. Сюда нам доставили обед: грузовой электрокар с кунгом и надписью «Земская милиция» поперек борта расположился неподалеку.

Гавкали собаки, на перроне стояли хмурые ребята в балаклавах и с автоматами, так что никто особенно не выеживался, все сидели на своих местах внутри вагона и подходили к дверям по одному, чтобы получить свою порцию.

— Кто у вас тут эльф? — спросил хмурый милиционер, заглядывая внутрь теплушки. — Отдельная пайка. Давай сюда миску, у тебя без мяса.

— Это почему? — удивился я, и осознал, что за все те без малого двое суток, что я тут нахожусь, мне никто мяса и не предложил.

— По кочану! — грубовато ответил служивый. — О тебе тут заботу вообще-то проявляют, а ты еще нос воротишь. Мне вообще пофиг. Могу и тебе котлету положить.

— Кладите, — я подумал, что лишние калории не помешают.

— Как знаешь… — он странно на меня покосился, и вдобавок к гречке и капусте в мою миску прилетела еще и котлета. — Творог положенный тебе выдавать? Или котлеты хватит?

— Конечно, не хватит! И творог давайте.

— А чай куда вам наливать? В ладошки? — удивился милиционер и посмотрел на стройный ряд орочьих кружек около моей кровати.

— Да-ять, га-а-спадин начальник, нам можно в ладошки! — закивали снага. — Нам-ска так удобнее-на! Быстрее остывает!

— Дикари какие-то… — закатил глаза страж порядка. — Вас не в ссылку надо отправлять, а обратно в детский садик, на перевоспитание!

Я забрал свою пайку, прошел к нарам и уселся.

Есть определенно хотелось. Запах творога — магазинного, в бумажной мокрой упаковке — мне нравился. Вызывал слюноотделение. Гречка, в принципе, тоже пахла и смотрелась неплохо. Тушеная капуста — так себе, но терпимо. Хлеб — снова черный, кирпичный — вообще никаких вопросов. Когда я сидел пятнадцать суток, знающие люди рекомендовали не есть черных хлеб, мол, — будет изжога, но от местного хлеба у местного эльфийского тела никаких неудобств не возникало.

А вот котлета вызывала вопросы. Я смотрел на нее, и к горлу подкатывал неприятный ком. Запах жареного фарша вызывал отторжение. Примерно так в прошлой жизни я смотрел на осьминогов в тарелке китайского супа, который мне предложили в ресторанчике «Юми» в Питере, — у них же присоски! Фу.

— Глупости какие! — сказал я, нарубал котлету на куски ложкой и — раз-раз-раз — запихал в рот, прожевал и проглотил.

А через секунду уже побежал к параше — меня вывернуло чуть ли не наизнанку, до желчи. Снаружи заорали:

— На стоянке пользоваться запрещено!!!

Но я ничего не мог с собой поделать.

— Эк его полощет! — поцокали языками мужики.

Деморализованные орки зашевелились в своем углу: они увидели мою слабину, но я зыркнул на них злобно, и снага подуспокоились.

— Дэн э́льбишен хунд зольс дох ра́йссен! А-ха-ха-ха-ха! — веселились вовсю гномы.

Надфиль не смеялся, но и сородичей своих никак не останавливал. Но я и не ждал от него такого благородства: Ганс мне ничем не был обязан.

Когда меня малость отпустило, я вернулся к своим нарам. Еда была на месте, и вода — тоже. Я решил, что обязательно съем все это, но несколько позже. Уселся на нары и стал попивать водичку, думая о насущном: мне определенно нужно было больше информации о том, кем я сейчас являюсь.

Эльф — это ладно. Но с эльфами тут все не совсем однозначно. Остроухие красавчики и красавицы, любители природы, вроде как — долгожители… Это относилось ко всем известным эльфийским народам.

Но! Имелись, например, эльдары — и это название в прессе часто использовали как синоним некоему «Авалону». Судя по идиоматическим выражениям «эльдарка гадит», «чопорные островитяне» и «империя, над которой никогда не заходит солнце» — здесь шла речь о чем-то вроде нашей Британии.

В России, где-то в районе Байкала, проживали сибирские эльфы — лаэгрим. Как я понял — свирепый народ, резкий, замкнутый и агрессивный. Они часто мелькали в контексте конфликтов с окрестными аристократами, а еще — когда материал в журнале или газете касался тех самых «эльфийских добровольцев». Это у местных был какой-то фетиш или типа того. Даже улицы и скверы в честь них называли! Наверное, реально крутые вояки?

Хотя в Бригаде Эльфийских Стрелков и я… То есть — Мордуин служил. Значит, и галадрим кусаться умели. Но о наших в основном шла речь, когда писали о всяких оленеводческих хозяйствах, программах по оздоровлению леса, а еще — о всяких творческих проектах. Среди нашего брата — городских галадрим — было много художников, музыкантов, архитекторов, артистов и всякой другой интеллигентной публики.

Имелись еще и уманьяр — эльфы американские, но о них я ничего конкретного не прочел. Жили себе в своих Америках и жили.

И вот, после сражения с котлетой, которое было мною позорно проиграно, у меня возник вопрос: это лично я — Стах Темнорецкий (в скобочках — Мордуин) — имею в анамнезе непереносимость мяса? Или это котлета такая хреновая? Или это конкретный вид мяса я есть не могу? Или все галадрим мяса не едят? А может, все эльфы — веганы?

— Кузя, — сказал я. — Кузя, иди сюда, вопрос есть.

— Котлету дашь доесть? — тут же спросил он. — Ваще-то, у тебя три куска осталось.

— Ешь, — сказал я. — Мне не пошло.

Гоблин тут же оказался рядом.

— Из тебя вышло, — кивнул он, шмыгнул носом и сделал движение рукой в сторону моей тарелки.

— Убью, — сказал я. — Только попробуй пальцами мне в еду залезть — сотру в порошок, ей-богу!

— Ты точно как пан-атаман… — Он даже уши опустил. — Все у тебя с выжопыванием, ничего ты по-простому не могёшь!

— Та-а-ак, я к тебе по другому вопросу, но, видимо, придется спросить: что за пан-атаман?

— Дык! Пан-атаман Бабай Сархан Хтонический! — выдал он.

— О, курва! — рассмеялся я. — Грициан Таврический, что ли?

— О! — поднял палец гоблин. — Он тоже так говорил. Это что — какой-то знаменитый хер?

— Довольно знаменитый, — кивнул я. — Похоже, ваш атаман — из наших, да?

Я имел в виду попаданцев, конечно.

— Из черных уруков он, а не из ваших, — фыркнул Кузя. — А ты — мадригал!

— Кто-о-о?

— Галоперидол! То есть… Гамадрил! Нет… Да! Гамадрил? — Кузя так сильно задумался, что от натуги сначала икнул, а потом — громко перднул. — Эльф ты, короче, лесной, европейского типа! Вот! Тебе мясо — низя! Так что давай котлетину!

Я ложкой достал оставшиеся в живых куски котлеты и переложил их в гоблинскую ладошку. Тот набил ими рот и заявил:

— Вы эти… Вальерьянцы! — как с котлетой во рту ему такое выговорить удалось — ума не приложу.

— Да ты задолбешь, гоблин! — возмутился я. — Это же невозможно слушать! Прав Надфиль — гидосный ты какой-то! Мне кажется — ты специально все это несешь, издеваешься надо мной!

— Нет! Я с открытой душой, ваще-то! Реально — мадригалы не едят мясо. Зато едят молоко там, рыбу, насекомых даже могут, и яйцы! Яйцы едят точно!

— Иди отсюда, Эру Илуватара заради, или я тебя изуродую! — простонал я. — Просто — вали куда-нибудь, ладно?

— Винегретцы! — просиял он. — Вы — винегретцы, потому что винегрет едите! А оливье — не едите, там колбаса!

И тут же отбежал в орочий угол. Там ему было комфортнее.

А я подумал, что из него, в принципе, можно потихоньку выуживать информацию. А еще — стоит подать весточку их пану-атаману, потому как он точно — попаданец, и, хоть и орк, может быть — адекватный человек и может как-то помочь если не обустроиться, то хотя бы врубиться в местную жизнь. Какой-нибудь краткий курс выживания для попаданца набросать или типа того…

Хотя, конечно, надеяться на такое изо всех сил я не собирался. Люди, они, как известно, говно на блюде. И, кажется, это утверждение справедливо для каждого из миров.

Которых внезапно оказалось больше, чем один.

Если это первая история по миру Тверди, которую вы читаете, то знайте: есть еще целый мир, и несколько историй в моем исполнении. Если нравится стиль текста и антураж, и хочется врубиться в историю, пасхалки и отсылки — все началось с этой книги https://author.today/work/286265

Мы стояли где-то в Липецкой области: поезд замер на каком-то разъезде, чтобы пропустить встречный супер-дупер важный состав.

По крыше вагона барабанил дождь, крупные его капли залетали в окно. Сквозь железнодорожные запахи железа, смазки и чего-то еще — технического, до меня донеслись ароматы хвойного леса. Уж не знаю, каким чудом и откуда ветер подхватил и принес сюда это великолепие, но у меня защемило на сердце.

Я вдруг понял, насколько соскучился по этому восхитительному чувству — просто идти по сосновому весеннему лесу, слушать его шорохи и потрескивания, дышать полной грудью… Ей-богу… Ну или — ей-Эру, что совершенно одно и то же, у меня на глаза слезы навернулись, и я тут же спрятал лицо в ладони — потому что эльф там или не эльф, я — мужик! Настоящий мужик плачет, только если режет лук!

Наверное, остроухие были чуть более сентиментальны, чем большинство людей. Может, у них — то есть у нас — такое не стыдно? Но мне было неловко: расплакаться от хвойного запаха, это вообще — что?

Все более-менее устаканилось за сутки пути, и в вагоне нашем общество стало вести себя довольно прилично. Может быть, гномы и сцепились бы со снага, но у орков теперь проблем хватало — они часами матерились в своем углу, выясняли на своем странном жаргоне с этими бесконечными -ска, -на, -ять и -врот вместо постфиксов: является ли теперь бывший главарь Копыто шнырем или — нет. Один раз дело дошло до рукоприкладства и Копыто сцепился со Слимаком — тем орком, который получил от меня миской в кадык. Они били друг друга смертным боем и катались по всему вагону, а потом прикатились слишком близко к моим нарам, и я запустил в дерущихся ботинком. Он попал Слимаку прямо по жопе, и бой тут же прекратился, и ботинок мне принесли.

Теперь к вопросу о «шныревости» Копыта добавился вопрос о зашкваре или не зашкваре Слимака, так что дел у них хватало.

Мы не были заключенными в полном смысле этого слова, просто до Урала вроде как соблюдался особый режим контроля, чтоб ссыльные не сбежали. А потом — должно было быть попроще. Куда там сбежишь, когда кругом либо тайга, либо Хтонь, либо и то и другое сразу? Так или иначе, у нас имелись даже кое-какие бонусы: например, как раз на Липецке, притарабанили электрический самовар на стойке, которую прикрутили к стене. Теперь можно было гонять чаи! А еще принесли пачку газет — и я их приватизировал, по крайней мере на время прочтения, потому что на какие цели их хотели использовать остальные — об этом можно было легко догадаться.

Помимо самых общих сведений, я выяснил, что Государством Российским тут правит династия Грозных, основателем которой считается великий маг-менталист (ни больше ни меньше!) Иван IV Васильевич Грозный, который победил в Ливонской войне, захватил Великое княжество Литовское, Русское и Жемойтское, оторвал его от Польши и присоединил к России, посадив там на престол своего сына Ивана. Иван ничуть не был убит своим отцом, а напротив — стал великим государем, заложив основы современной административной системы, причудливо смешав в ней наследие Речи Посполитой и Русского Царства. Зачем нужны были такие сложности со всякими сервитутами — тут я пока пребывал в замешательстве, однако, наверное, резоны имелись веские.

Иоанн Пятый, помимо всего прочего, живосилом ввел латиницу вместо кириллицы. Кириллица осталась в церкви, ну и как дань традиции иногда на ней дублировались названия и вывески. Почему? Потому что хотел привязать поплотнее западные земли, а еще — мечтал наш Иоанн Иоаннович построить Третью Империю Людей, то есть — единую Европу под властью человеческой расы.

Первой Империей Людей тут называли Рим, второй — Византию, ну а Россия, соответственно, — Третья. А Четвертой не быть. И шаги он предпринимал весьма конкретные: например, женился на арагонской принцессе… Арагон тут, кстати, был вместо Испании и считался одной из супердержав, с кучей колоний по всему свету. И тоже претендовал на звание Третьей Империи Людей. Но — не проканало. Такое в истории сплошь и рядом…

Вот, например, тут едва Русь-матушка зимой не загнулась… Тогда нынешний Иоанн Иоаннович, с другим порядковым номером, приболел и чуть ли не год был в коме. Но — вуаля! — случилось чудо: его внук Михаил Федорович исцелил. Михаил Федорович — судя по фотке, симпатичный такой, хулиганистый парниша — был любимцем прессы. И девчонка его — Эльвира Кантемирова (кое-где почему-то упоминалась как Ермолова) — просто обаяшка. А еще оба — великие маги. Он — телекинетик и менталист, она — трансформатор и трансмутатор. Вундеркинды или типа того. Они пару раз спасли мир, кстати. Ну, может, не мир, а Россию, но тем не менее!

Кроме этого самого внука и еще целой кучи внуков, у царя, как водится, имелось три сына.

Старшего звали Дмитрий, и он был настоящий полковник. Военщина, милитаризм, тяжелая артиллерия, боевая магия и все такое. И морда — преестественная. Как у бульдозера.

Средний — Василий — напоминал мне ухаря-купца: холеный, довольный — на фотках он сиял как масленый блин. Занимался экономическими и финансовыми вопросами в основном.

Федор — младший — сразу показался социопатом, маньяком и психом, но потом я увидел его фотку с женой и мнение свое поменял. Очень охеренная женщина! И сын у него — что надо. Приятный парень, правильный — насколько можно сделать вывод из прессы. Бывает, что у маньяков хорошие отношения с женой, но чтоб воспитать правильного ребенка — про такое я не слышал…

Каждый из государевой семьи — Грозных — был сильным менталистом, то есть — умел ковыряться в головах людей и нелюдей, наводить мороки, влиять на поведение, мысли и решения. Страшная сила! И это не считая остальных Рюриковичей, к которым относились все кузены царских кровей разной степени родства.

И при этом, после зимней замятни, когда все подумали, что царь умер, в стране едва не началась гражданская война между тремя партиями сторонников каждого из царевичей. И под эту марочку многие и многие стали решать свои вопросы — локальная резня, передел собственности и бардак закончились едва-едва к марту. Сами царевичи никогда розни не демонстрировали, напротив — всячески призывали к единству. И теперь все снова работали на благо государства! Вот это — фантастика!

Ну, по крайней мере, так декларировалось… Так-то самых буйных бунтарей и подстрекателей натурально запытали до смерти: колесование, дыба, четвертование — и притом публично! Такое тут практиковалось, хотя и в порядке исключения. Остальных — на каторгу или в ссылку: человеческий ресурс тут ценили, особенно — «пустоцветов»-недомагов и настоящих волшебников. Зачем казнить, если можно употребить на благо Государя и Отечества?

Я отложил газету и на секунду замер. Дождь прекратился, и вроде как развиднелось. Вечер стоял по-майски светлый, а нам еще и лампочку вкрутили в патрон на потолке: читай — не хочу!

Прислушавшись, я хмыкнул: там, за пределами вагона, слышался чей-то громкий и рассерженный голос, и еще один — лебезящий.

— Молча-а-ать! Кто такой этот ваш Волк-Ланевский? Вы в своем уме? Вы — начальник охраны, целый майор, а у вас одаренный вместе со снага на нарах едет! Что вы скажете проверяющим из Надзорной жандармской экспедиции, если этот ваш Темнорецкий жалобу напишет? — кто-то явно считал себя вправе командовать, и, очевидно, речь шла обо мне. — Вы в ОСИН служите или в богадельне?

Шаги приближались: твердые подошвы хрупали по гравию и хрупанье это слышалось все отчетливей. Шли двое — впереди, и за ними еще несколько. Наверное — начальство с охраной.

— Но у меня предписание — расположить со склонными к нарушению дисциплины и таковым образом доставить… — попытался оправдаться второй.

ОСИН — Опричная Служба Исполнения Наказаний, — судя по названию, относилась к опричнине, но по факту бардак там царил страшный. Между вышколенным и интеллигентным штабс-капитаном Выготским и «вертухаями» лежала настоящая пропасть, по крайней мере — мне так казалось.

— А-а-атставить, вы у меня сами поедете в теплушке, а мага жизни я в ваш СВ посажу! Соображаете, что такое маг жизни? — Первый был более крутым начальником.

Двери вагона приоткрылись самую малость, и второй, тот который лебезил, проговорил:

— Темнорецкий, на выход!

— С вещами? — поинтересовался я.

— Пока — без. Нужно поговорить!

Я отложил газеты, надел ботинки, погрозил пальцем оркам, которые поглядывали на свои кружки. Их уже задолбало пить из ладошек.

— Пока не вернусь — не сметь забирать посуду!

— Не по-христиански это-на, — сказал Копыто. — Кружечки уже можно бы и вернуть-ска.

— А ты по-христиански хочешь жить? — удивился я. — Ла-а-адно, мне хоть вроде положено Митрандира в качестве пророка почитать, но к Иисусу я с большим уважением, так что вернусь — обсудим!

Подошел к двери, присел, свесил ноги и спрыгнул на насыпь.

Тут было хорошо: какие-то технические железнодорожные строения со всех сторон были окружены сосенками, железнодорожные пути — две ветки — тянулись в обе стороны сколько хватало глаз, вокруг лежала южнорусская холмистая лесостепь…

И облака еще разошлись у самого горизонта, давая возможность закатному солнышку согреть последними лучами все это великолепие… Эх, лепота!

Не Полесье, конечно, но настроение у меня поднялось сразу почти до максимальной верхней планки.

— Так что там? — спросил я у двух начальников.

Один из них был из охраны — в мундире ОСИН, с офицерскими погонами, худоватый и нервный. И второй — железнодорожник, по всей видимости очень большая шишка. У маленьких шишек золотых часов, запонок и цепей не бывает. Форма на нем тоже была — железнодорожная. Гражданский мундир? Наверное, это так можно назвать. Осанистый, с окладистой бородой и густыми бровями, этот дядька сразу производил солидное впечатление.

— Ваша светлость? — важный железнодорожник обозначил поклон. — Моя фамилия Мясоедов. Дьяк Дормидонт Дормидонтович Мясоедов, инспектор по Южной железной дороге от Ямского приказа. Я лично приношу вам свои извинения за доставленные неудобства, мы немедля подыщем подходящее вашему статусу место и условия…

— Меня устраивают условия, — я поковырял ногой гравий. — Нормальные условия.

— Не может быть и речи, мы сейчас же определим вас в вагон-купе…

— Но у нас нет… — запротестовал «осиновый».

— Молчите, Шиховец! Вы и себя и меня под монастырь подведете! — шикнул Мясоедов. — Ваша светлость, как мы можем сгладить сложившуюся ситуацию? Положим, прямо сейчас действительно могут возникнуть некоторые сложности с переселением, но с Воронежа подцепят дополнительный подвижной состав, и тогда…

— Нормально, — кивнул я. — Коллектив у нас сложился в вагоне неплохой, можно сказать — позитивный, мы нашли общий язык… Время терпит.

Осиновый майор Шиховец смотрел на меня крайней недоверчиво. Он не верил, что эльф может найти общий язык с орками-снага. Да и с гномами — тоже.

— А мне вот докладывают — у вас кружки на полу стоят, а часть ссыльных из ладошек пьет… — протянул он.

— Воспитательный момент! — сообщил я. — Прививаем высокий уровень культуры быта и базовые основы понимания принципов интернационального общежития!

— Ишь! — дернул головой Мясоедов. — И все же, мы бы хотели предложить вам какую-то компенсацию, пусть и символическую…

Строить из себя недотрогу я не стал. Да и зачем, когда можно поиметь некоторый профит?

— Побольше газет и журналов, и, если можно, что-нибудь про политику современную, внешнюю и внутреннюю, — высказал пожелание я. — Я, знаете, после того как с Балкан вернулся, немного отстранился, все больше в родовом лесу проживал, новости не отслеживал и…

— Ах да-да-да-да, у нас в стране большие перемены! — закивал целый дьяк Ямского приказа, и золотая цепь под его рубашкой стала позвякивать. — Шиховец — организуешь! Что-нибудь еще?

— Снять бы бяку эту, — я продемонстрировал браслет. — И до сосенок прогуляться. Хвоей пахнет хорошо!

Мясоедов почесал бороду, Шиховец замотал головой, явно протестуя, — ему подобные вольности претили и были явно поперек горла. Железнодорожный дьяк спросил, глядя мне прямо в глаза:

— Поклянетесь, что не сбежите? И не станете использовать магию против… Э-э-э-э…

— Против тех, кто не попытается навредить мне, — кивнул я. — Это могу. И бежать я не собираюсь, я, наоборот, благодарен Ямскому приказу, железной дороге и лично Государю за то, что мне предоставлена шикарная возможность добраться да Аляски за казенный счет!

— Вот как! — обрадовался Мясоедов. — Это что же — вы и сами в колонисты хотели податься?

— Я в добровольном изгнании, мне нельзя сейчас находиться в родовых угодьях, — сообщил я. — Напротив — я взял обет уйти как можно дальше. Так почему не Аляска? Тем более, говорят, там красиво. Много лесов, дикие просторы…

— Я думаю, если вы поклянетесь, то это вполне возможно — снять браслет, — серьезно кивнул Мясоедов. — Вы идете навстречу нам и не даете этому недоразумению ход, мы на Воронеже переселяем вас в нормальный вагон, а пока что — предоставляем прессу, книги, возможность прямо сейчас обнять березки… Или там — погулять среди сосенок. И снимаем негатор. Шиховец, на чьем балансе негатор числится?

— Так это… Ни на чьем… Его вроде как при посадке в поезд снять должны были, и…

— Личное имущество. Мое! — ухмыльнулся я. — Украшение. Предмет гардероба.

— А…

— В багаже полежит, — я сделал небрежный жест рукой. — Просто снимите — и сохраните до поры до времени. Вернете, когда режим помягче станет.

Я представлял себе, сколько стоит такая штука, как негатор. Это же настоящий артефакт, техника на грани фантастики. Наверняка — кучу денег за него отвалят, но я и продавать его не собираюсь. Заблокировать кому-нибудь магические способности? Очень охеренно! Круто и дорого!

Мясоедов тяжко вздохнул, но спорить не стал. Похоже, с одаренными аристократами носились тут как дурень с писаной торбой. Однако — периодически колесовали и отправляли в ссылки, не без этого,

— Поклянитесь, — сказал дьяк.

— Lammen Eru Ilúvataro: ú-rim nin, a ú-natha nin i ú-natha nin, — проговорил я. — Клянусь Единым Всеотцом, Эру Илуватаром, что не убегу от вас и не поврежу того, кто не повредит мне.

В воздухе как будто струна лопнула — что-то случилось! Клятва была принята!

— Уф… Шиховец — снимайте браслет.

Начальник охраны поезда — а это был именно он — нехотя достал из кармана что-то вроде чипа от домофона, провел им над моим запястьем, и браслет расстегнулся.

В голове зашумело, перед глазами поплыли цветные пятна, но почему-то я знал — это нормально.

— Я прослежу, чтобы артефакт оказался в вашем багаже, — сказал Шиховец. — Дормидонт Дормидонтович, я напишу рапорт своему руководству, в котором сообщу, что был против такого решения!

— И будете идиотом. Знаете, какой план по одаренным для Аляски? Не знаете… А знаете, на какой процент он выполнен? Тоже нет… Ситуация такова, что мы за каждого мага должны бороться, за каждого! А его светлость еще и лично желание изъявляет, понимать надо! Пойдемте, арнель, я проведу вас к сосенкам.

Вот! Наконец-то я понял причину такого к себе отношения со стороны Мясоедова. У них план горел. Им нужны были маги на Аляске, даже с «порченым даром», что бы это ни значило. Именно поэтому я, пытаясь справиться с внезапно возникшим головокружением, шел к сосновой роще, а не продолжал откисать на нарах.

Это стоило еще осознать: я увидел эфир. И ману! Прану — как говорят индусы. Саирину — так выражаются мои остроухие сородичи.

Она клубилась вокруг нас, струилась потоками в воздухе, иногда — стелилась туманом. Я попытался ухватить ее — но она утекла сквозь пальцы. Тогда я перевел взгляд на Мясоедова, который двигался впереди, и увидел вокруг его тела ровное, сильное свечение — ореол, самую настоящую ауру. Насыщенного зеленого цвета, с темными пятнами — проекциями внутренних хворей. Печень, позвоночник, левая нога… В общем-то он неплохо сохранился.

А еще я совершенно точно знал — вот эта самая жизненная энергия, которая проявлялась для меня в аурах и ореолах — это не то же самое, что мана. Нечто близкое, но вместе с тем — в нюансах радикально отличное. Как, например, радиоволны и вай-фай. Аналогия — не очень охеренная, но другой не подвезли, увы.

Мерцающие зеленые ореолы я видел повсюду: вместо насекомых мне мерещились светлячки, трава и кустарники вдоль насыпи еле видно мерцали тусклым салатовым оттенком… Яркий изумрудный комок пролетел в небесах — какая-то ночная птица торопилась по своим птичьим делам.

— Жрать! Жрать! Как же жрать хочется! — прокричал кто-то сверху скрипучим мерзким голосом.

Я вздрогнул: что за шутники? Может, на квадрокоптер колонку повесили?

— Что такое, ваша светлость? — обернулся Мясоедов. — В чем причина задержки? Может быть, вернемся в вагон?

— Нет-нет… Все нормально.

От сосновой рощи исходило ровное, крепкое свечение — и мне очень хотелось оказаться внутри него, хотя бы несколько секунд постоять там!

Мне подумалось: а могу я выключить это магическое, эфирное зрение? Стоило попробовать! Я крепко зажмурился, представил себе мир без потоков маны в воздухе и под землей, без ауры над каждым живым объектом — и открыл глаза. Вуаля! Интуитивно понятный интерфейс, однако. Смена режима зрения произошла успешно! И я знал — если моргну снова, вот так, сконцентрировавшись — опять же смогу видеть невидимое.

Но что насчет слуховых галлюцинаций? И тогда — в КПЗ, когда кто-то с улицы орал про дерево, и сейчас… Никакого там квадрокоптера не было, мне, скорее всего, почудилось. С другой стороны — всякое бывает. Особенно в мире, где электрокары соседствуют с магией, а гномы — с дисковыми телефонами.

— Пришли. Я подожду вас здесь… И помните — вы поклялись! Такие клятвы даром не проходят! — торжественным тоном сказал инспектор Ямского приказа.

— Мне хватит и пяти минут… — почему-то я был в этом уверен.

Подойдя к ближайшей сосне, я взялся за нее, ощутил шероховатость коры, липкую смолу на стволе, зажмурился, открыл глаза — и увидел потоки жизненной энергии, которой была пронизана вся роща. Она текла от корней деревьев к ветвям и обратно, струилась в верхнем плодородном слое почвы, тонкие нити ее тянулись и дальше, за пределы живого островка….

Вместе с тем — внутри себя я чувствовал зияющую пустоту. Меня не зря тянуло сюда: лишенный родной стихии, без общения с живой природой я загибался — и чувствовал это интуитивно, хотя на физическом уровне всё вроде как ощущалось нормально. Но — мой резерв как мага жизни, природника — был пуст.

— Ranno nin! — проговорил я. — Поделись со мной!

И зачерпнул.

Мир качнулся вокруг меня, скрипнули деревья, земля как будто задрожала…

— Ваша светлость, встречный поезд! Пропускаем, и состав двигается дальше! — крикнул Мясоедов.

— Иду, иду… — я побежал к Дормидонту Домидонтовичу, чувствуя, что сделал что-то неправильно.

Чиновник шел не оборачиваясь. Я догнал его быстро, бежать было легко. Вообще — легкость и живость поселились внутри меня, казалось — я могу свернуть горы, и реки мне по колено, и весь мир принадлежит мне… Я преисполнился — вот лучшее слово!

Шиховец, который терся у дверей моего вагона, как-то подозрительно смотрел мне за спину.

— Вернулись… Ну ладно. Полезайте в вагон, Темнорецкий! До Воронежа вы едете здесь…

Перед тем как запрыгнуть в теплушку, я глянул на сосновую рощу.

— Курва! — только и смог сказать я.

Выглядела она очень не охеренно. Сухие, мертвые деревья тянули корявые, черные ветви к небесам. Желтая, как будто отравленная пестицидами трава, присыпанная ковром из рыжей опавшей хвои больше не светилась в эфире. Роща представляла собой кусок безжизненной пустыни. Ауры? Ореолы? Потоки энергии?

Я сожрал их все. Выпил рощу, как сок через трубочку. И чувствовал себя прекрасно!

— Порченый дар… — прошептал я, забираясь в вагон. — Вот ты какой, северный олень…

— Я вот щас понял, с какого перепуга ты — светлость! — заявил Кузя, едва я уселся на нары. — Ваще какой страшный!

— Чего это я — страшный? — удивился я. — Это ты — страшный!

Эльфы — они прекрасны по определению. Потому что эльф в здешней академической науке — это homo sapiens pulcheris, то есть — человек прекрасный. Обычный человек так и называется — homo sapiens vulgaris. Гномы — homo sapiens habilis, то есть — человек умелый, получается. А конкретно гоблин Кузя — homo sapiens terribilis, сиречь — человек ужасный, как и все орки, но подвида koboldoris.

— Я страшно хорош собой! — подбоченился homo sapiens terribilis koboldoris. — А у тя — глаза зеленью полыхают. Аж в вагоне светло. Гля, мужики, у него глаза как светофоры!

Мужики обратили на меня внимание, и их лица вытянулись:

— Светлость, слушай, ну это… Ну поняли мы, что ты маг! — сказал Димыч. — Птица высокого полета, и все такое… Но глаза можешь подпритушить?

Я прикрыл глаза и привалился спиной и затылком к стене вагона. Это было неудобно — поезд летел как сумасшедший, наверстывал упущенное. Вагон дребезжал, и мой затылок — вместе с ним.

— Я немножко не понимаю, чего могу, а чего — не могу. Под негатором несколько дней провел, сразу после второй инициации… — осознал я буквально только что: пришел некий инсайт или типа того.

Как маг первой ступени — он же «пустоцвет» — я-Мордуин проявился во время Балканской войны. Как раз во время того сражения у Хладного моста, когда огромная армия упырей шагала по небу. Может быть, виной тому эманации высших вампиров — носферату, которые погибли там в товарном количестве, или — общее эмоциональное состояние, но, вытянув остатки жизни из недобитых упырей, я вылечил несколько десятков своих товарищей. А вторую ступень получил совсем недавно, спустя несколько лет после первой.

Полным магом я стал в момент добровольного изгнания, на границе Болотных Ялин, земщины и юридики Дуботовков. Я понимал, что причиной тому стали искалеченные девочки, но общую картину в памяти восстановить не мог. Кажется — там были и другие действующие лица, и, вроде как, я сотворил нечто, по сравнению с чем выпитая из сосновой рощи жизнь — это так, детский лепет.

Весьма возможно, где-то в лесном массиве у Гагалей сейчас зияет гигантская мертвая проплешина… И если я такое устроил в эльфийском заповедном лесу, пусть даже ДО второй инициации, в минимальных размерах, — то идея с добровольным изгнанием становится максимально понятной. Эльфы так не делают. Это — жесть по нашим меркам. Для людей аналогом такого злодейства является, наверное, магия крови и человеческие жертвоприношения, которые тут строжайше запрещены и караются мучительной смертью.

— Уснул, что ли? — спросил кто-то.

— Не уснул, — сказал я. — Глаза закрыл, чтоб не светило. Не очень разбираюсь, как сделать это по-другому. Похоже — негатор сняли и вот какие-то процессы пошли…

— Нас-то не угробишь?

— Не угробит! — заверил Кузя. — Слышали — он этим… Иллюминатором клялся! И вообще — он жизнюк, они лечат, а не калечат. И цветочки растят!

Я едва сдержался, чтобы не высказаться по этому поводу, но промолчал. Энергия жизни во мне клокотала и требовала выхода, похоже — я собрал ее больше, чем мог употребить и удерживать, и потому, наклонившись, я тронул ладонью шершавые доски вагонного пола и потихоньку попробовал чуть-чуть слить зеленое море внутри меня через пальцы и кисть, прогоняя поток жизни от сердца в руку и дальше — наружу.

Это было странное ощущение, ни на что не похожее, эдакий зуд в кончиках пальцев, напоминающий крохотные удары током, котрые идут изнутри… Объяснить это невозможно, наверное — есть какие-то специальные термины, но я — неуч, куда мне!

— Ять! — удивился Кирпич. — Цвяточки!

В вагоне вдруг запахло очень приятно, чем-то сладким, свежим… Липовым медом! Я открыл глаза:

— Очень охеренно! — из половых досок проросли зеленые свежие побеги и уже расцвели!

Липа — не лучший материал для пола, но — имеем то, что имеем: в мае, посреди вагона, у нас имелось несколько цветущих ветвей.

— Хм! — сказал практичный Надфиль. — Мы можем попить чаю. С липовым цветом!

— Полезный у нас маг, — кивнул Саныч, вставая со своего места. — Давайте раскочегаривайте самовар… Хотя я сам раскочегарю, а вы соцветий нащипайте.

Спустя некотрое время мы уже пили чай. Я даже кружки снагам вернул ради такого дела. Тем более — опасаться мне их не стоило. Что они могли мне сделать? Я — маг с порченым даром, я могу сожрать их всех до единого. Весь вагон! Просто коснувшись и зачерпнув! Ну и ужас, а?

Нет, наверняка — у других магов, которые тут точно водились, против меня имелись методики. Наверняка — они меня уделают одним щелчком пальцев. Но над обычными, цивильными людьми, гномами, орками, наверное, даже — эльфами — власть моя была просто пугающей.

Внезапно я понял: именно поэтому в земских городах запрещено применять магию. И именно поэтому нарушения караются весьма строго… Ссылка в моем случае — это очень, очень мягкое наказание.

В это время ко мне сквозь липовые заросли продирался Надфиль. Когда ему это удалось и он оказался рядом с нарами, гном сообщил:

— Наш старшой хочет говорить с тобой. Окажи уважение, светлость? Лангбольцен — деловой кхазад, у него хорошее предложение!

— Ну хочет — пусть говорит, — пожал плечами я. — До Воронежа ехать еще долго. Почему бы и не пообщаться?

Надфиль ушел к своим, они что-то там обсудили, бурно жестикулируя и покрикивая на шпракхе. Похоже, обсуждали — по чину или нет почтенному кхазаду к какому-то эльфийскому пижону лично идти. Но в итоге Лангбольцен — тот самый, главный гном, что ржал надо мной в самом начале, двинулся ко мне. Он был похож на отсидевшего Санта-Клауса, который весь тюремный срок всерьез фигачил в качалке. Слегка враскачку он приблизился ко мне и протянул руку:

— Клаус Лангбольцен, — степенно представился он.

Мне дорогого стоило не заржать: его звали Клаус! Но, наверное, для гномов это было обычное имя, они тут вообще все вроде как под немцев или там — датчан с голландцами косили. Руку я ему пожал и даже привстал:

— Меня вы уже знаете: Стах Темнорецкий.

— Мордуин? — уточнил он.

— Что в лоб, что по лбу, — пожал плечами я. — Я не из тех, кто заморачивается. Но Темнорецкий — как-то привычнее.

— Итак, твоя светлость, у меня есть деловое предложние. Я его и вчера выдвинуть хотел, но раз уж все вот так выкрутилось, и ты не просто эльф, а, скажем так, магише бегабт, то и предолжение меняется… В гораздо более выгодную для твоей светлости сторону! — он отпил чаю и одобрительно посмаковал его. — Липовый цвет — это то, что доктор прописал, йа-йа. От простуды хорошо!

— Слушаю предложение! — поторопил его я.

— Там, на Аляске, народ всяким занимается, но всякое нам, гномам, не очень интересно. Нам интересно золото. Тебе интересно золото?

— Мне весьма интересно золото, — признал я. — А кому оно не интересно? Золото — это очень охеренно.

— Вот! — обрадовался Клаус Лангбольцен. — И мы все тоже так думаем. Потому что золото — это надежно. Это не земля, которая может не уродить, не трактир, который могут сжечь. И не хтонические ингредиенты, за которые легко можно сдохнуть… Нет, за золото тоже можно сдохнуть, конечно. Но! Оно твердое, не портится, его можно пощупать, из него можно сделать множество красивых вещей, — и его принимает по твердой цене представительство Приказа Большой Казны в Новоархангельске! А мы — кхазады, мы знаем, как добыть из-под земли всё что угодно. Создадим артель, начнем работать. Шестеро нас, это хорошая команда!

— Отлично, — сказал я. — Вы точно разбогатеете.

— А потом нас ограбят, — мрачно заявил он. — Или убьют. Ссыльным не положен огнестрел, ферштейн? А теперь представь, например, тлинкитов в деревянных зачарованных доспехах, с копьями и палицами, которые на нас навалятся целой толпой. Или — тролля. Или — банду беглых каторжников из авалонских колоний, а может — племя диких уманьяр, которые белку бьют стрелой за сотню метров!

— Кроме огнестрела, есть варианты, — задумался я. — Топоры-то вам никто не запретит, верно?

Его лицо аж просветлело:

— О, да! Хороший топор — это то, что доктор прописал. Но есть вещи, от которых топор не поможет… Стрелы вот, или — чары, — гном дернул себя за бороду и пробормотал на шпракхе: — Их хассэ богэншюцэн унд их хассэ магир… Но к тебе это не относится, светлость, тебя мне ненавидеть не за что… Короче, нам нужна крыша.

— Поясни? — я уже понял, к чему он клонит, но соглашаться без конкретики не собирался.

— Нам нужен свой одаренный, — он щелкнул пальцами. — Свой маг!

— Тебя не смущает, что я — эльф? — поднял бровь я. — А как же Наугламир, предательство Трандуила и прочее? Вековая вражда?

— Я тебе, твоя светлость, одну умную вещь скажу, только ты не обижайся… — он пододвинулся поближе и прошептал: — Им там насрать, ферштейн? Для них мы все — русские!

Эта мысль была действительно глубокой и требующей обдумывания.

Я сталкивался с таким явлением в прошлой жизни. Для какого-нибудь француза, или там — индонезийца, белорус, татарин и дагестанец — все мы были русскими. Это — факт! И я лично в Черногории стоял против толпы албанцев — потому, что внезапно оказался русским. И за меня были как раз таки татарин и два дагестанца, которые, на самом деле, — талаш и аварец, но кому какое дело, верно? Они все тоже вдруг оказались русскими, внезапно для самих себя.

— Что ты предлагаешь конкретно? — напрямую спросил я.

— Тридцать процентов чистой прибыли, место у костра и в палатке, общий стол и нашу поддержку. Наиболее благоприятный режим во всех кхазадских заведениях. Наших там не так чтобы много, в Ситке — это сервитут — проживает, наверное, три сотни гномов, но это кое-чего стоит! Мы отправимся добывать золото…

— В лес? — поинтересовался я. — Понимаешь, мне важно чтобы было много деревьев и мало народу.

— Лес, горы, реки и речушки… Я видел фотографии — горы там великолепные, и леса тоже отличные — кедры, ели, тсуги! Тебе понравится, и мне понравится! А столпотворение и нам ни к чему — чем больше народа, тем меньше золота останется, смекаешь?

— Резонно, — сказал я. — Будем считать, что предварительной договоренности мы достигли. Ты и твои сородичи — вы помогаете мне освоиться в Ситке, приобрести нормальное снаряжение, а потом мы сваливаем в лес. Вы добываете золото, а я стараюсь сделать так, чтобы с вами ничего не случилось. Могу еще готовить и за лагерем следить, корона у меня с головы не упадет… Тридцать процентов чистой прибыли — мои, расчет на пороге представительства Приказа Большой Казны в Новоархангельске, сразу после сдачи драгметаллов.

— Ты ж мяса не ешь! Зачем нам такая готовка? — удивился он.

Похоже, остальные вводные его вполне устраивали.

— Если я не ем мяса, это не значит, что я не умею его готовить, — успокоил его я. — Эльфы — лучшие кулинары, знаешь?

— Йа-йа, высокая кухня… — закивал он. — Главное, не корми нас спаржей и прочей фасолью слишком много. Мы будем пердеть. И чтобы ты не думал — меня действительно давит жаба. Мне жадно — отдавать тридцать процентов. Но мы не случайно оказались в одном вагоне, я так думаю… Бог, судьба или воля случая свели нас! Кажется, что когда мы доберемся до Ситки — то оба поклянемся работать вместе, и все у нашей артели получится. Шестеро нас и один маг — мы точно разбогатеем!

— Не планировал поговорить с остальными? — спросил я. — Четыре человека — бывалые люди. Они знают лес, многое умеют, хорошие охотники и рыболовы, и, думаю, в драке не подкачают…

— Я уже размышлял об этом. Но пока не переговорил с тобой — не стал форсировать события, — закивал Клаус. И вдруг признался: — Сказать честно, с орочьими швайнехунде я бы тоже пообщался. Они, конечно, мрази, бездельники и вообще — вердаммте думме бастарде, но — очень неприхотливы в быту, весьма выносливы, терпимы к хтоническим эманациям. Носильщики, чернорабочие, землекопы — от снага будет польза, если правильно их употребить. Тебя-то от Хтони в букву зю скрутит, а орки-то запросто неделями там живут! Как считаешь, с ними можно иметь дело?

— Я бы заключил с орками магический договор, или что-то типа того, — стал соображать я. — Из меня маг пока что неопытный, но, может быть, за время пути мы придумаем что-то такое, подходящее. В конце концов, я задурю им голову. Выдам эффект вроде этих цветочков и скажу, что если обманут — у каждого из жопы целый куст вылезет! Тем более меня они побаиваются, должны поверить, да?

— Йа, йа! А-ха-ха-ха! Ты мне нравишься, светлость! Ты не такой, как другие нудные эльфы! — гном от удовольствия даже пристукнул себя кулаком по коленке. — Мы вернемся к этому разговору на той стороне Тихого океана, йа?

— Йа-йа, — сказал я. — Дас ист фантастиш!

— Ты говоришь на шпракхе? — удивился он.

— Нет, это так… Навеяло, — усмехнулся я.

— Ладно… Пойду наводить дипломатию. Ты, твоя светлость, кивни там, что в теме, когда я с людями и снагами говорить буду… А то завтра переселят тебя в купе, как я докажу, что мы договорились…

— … предварительно… — напомнил я.

— Пусть — предварительно, а все ж — авторитет! — резонно заметил Клаус Лангбольцен и ушел к своим, пару раз обернувшись и подмигнув мне.

Доверял ли я ему? О, нет. Хотел ли он надуть меня? Определенно, да. Наверняка я продешевил: маги тут были штучным товаром и вряд ли какие-то проходимцы-ссыльные могли позволить себе услуги одаренного.

Но! Одаренный из меня пока был как из говна — пуля, да и предложение мне в целом подходило. Я ведь не из тех попаданцев, которые мир спасают. Я из тех, что пристально смотрят по сторонам, стараясь не попасть в какое-нибудь дерьмо по незнанию.

В новом коллективе я тоже поначалу всегда присматривался, а потом уже начинал отмачивать свою обычную неудобную всем вокруг херню…

Поезд затрясло особенно сильно, я выглянул в окно — мы подъезжали к какому-то довольно крупному городу: виднелись многоэтажки и промзона. Приближалось время ужина, и, скорее всего, нам доставят его снова на перрон. Для меня занимательной задачей стало угадывать — чем на сей раз заменят мясную часть приема пищи?

Творог, сыр, фасоль в консервной банке, сгущенка — это я видел!

На сей раз я делал ставку на рыбу — при мысли о рыбе, кстати, организм вроде как никаких признаков тошноты не выдавал. Рыбки бы я навернул…

Но вообще — очень хотелось поскорее заехать за Урал: там наш «особый режим» кончался, можно будет выходить на станциях, хотя бы — разминаться, гулять. И подъемные именно тогда выплатят — кое-что из снаряги присмотреть уже по пути казалось мне отличной идеей. А еще — мне вернут мой браслет-негатор. Носить его периодически — не такая уж плохая мысль, когда дар такой стремный.

Может быть, будь у Мордуина такой браслет, он бы и из Болотных Ялин не ушел бы… Хотя — кого я обманываю: единожды попробовав магию, будешь стремиться испытать это снова и снова. Затягивает!

Поезд дернулся и остановился — наш состав снова загнали куда-то к черту на кулички, и мы ждали около получаса, пока в дверь не постучали.

— Приготовьтесь к приему пищи! Темнорецкий — к вам фельдъегерь Орловых с письмом из Речицкого уезда Великого княжества Белорусского, Ливонского и Жемойтского! — гаркнул кто-то.

Проглотив странное географическое название и удивившись фамилии Орловых (им-то какого хрена от меня надо?), я подошел к двери, которая тут же открылась.

— В собственные руки его светлости арнелю Станиславу Феаноровичу Темнорецкому из Болотных Ялин — от пани Светланы Дуботовк, дочери убиенного Игната Дуботовка! — провозгласил какой-то молодой человек в синем комбинезоне и пилотском шлеме.

На плече у него имелся шеврон с орлиными крыльями, на груди — какая-то аббревиатура. До меня дошло — «фельдъегерь Орловых» — это курьер премиум-класса, супер-дупер доставка! Орловым на меня было наплевать, мне пришло письмо от одной из девочек, которую я спас! Светлана — это, кажется, старшая, ей четырнадцать было, если я правильно помнил.

— Я — Стах Темнорецкий, — сказал я и протянул руку.

Фельдъегерь достал из внутреннего кармана конверт, запечатанный сургучной печатью, и протянул его мне. Едва я коснулся желтой бумаги, как письмо загорелось синим призрачным огнем, печать задымилась, запахла чем-то терпким — и просто испарилась.

— Адресату письмо вручено, на сим — откланяюсь, — щелкнул каблуками фельдъегерь, развернулся на пятках и ушел вдоль по перрону.

Охрана из ОСИНа ему вообще не мешала. Интересные у них порядочки…

Я засобирался было обратно в вагон, но меня окликнули:

— Темнорецкий! Пайку свою заберите! И на завтрак — тоже, до самого Воронежа больше остановок не будет!

Мне реально дали рыбу — кильку в томате, консервированную. А на завтра — булку с маком. Ну, тоже ничего, в конце концов…

Я залез в вагон и поставил кильку к сгущенке и фасоли: ножей-то нам не выдавали, как я должен был консервы открывать? Быстро проглотив гречку с овощами, я взялся за письмо. Интересно же!

Сделав усилие, чтобы привыкнуть к круглому девичьему почерку, которым были выведены убористые латинские буковки, я прочел:

'Ваша светлость арнель Станислав Темнорецкий! Этим письмом я уведомляю, что после того, как вы злодейски убили моего отца и дядю, я прошла инициацию первого порядка в качестве мага огня, вследствие чего были уничтожены мои личные покои и шесть преданных нашей семье слуг. Сообщаю, что род и клан Дуботовков, все наши друзья и союзники являются вашими кровными врагами и никто из нас не успокоится, пока вы не будете умерщвлены, а прах ваш не будет развеян по ветру. Пока я жива — я буду искать вас, чтобы убить. Пока я не достигла совершеннолетия — этим займутся мои друзья, родственники и наемные специалисты. Бегите хоть на край света — вам не избежать кары, месть свершится.

Ваш враг навеки — госпожа Светлана Игнатовна Дуботовк, маг первого порядка, владетельница юридики Крапивня, наследница юридики Гагали'

— Твою-то мать! — закатил глаза я. — Дурная девка!

если кому-то интересно — перезалил картинки к предыдущим главам. кажется — стало получше

Ночью я спал плохо. Мне снились девочки-Дуботовки в окровавленной одежде, которые подкрадывались ко мне с мультитулами, чтобы расковырять мне всю морду. Это было не очень охеренно, ей-Эру: я пару раз вскакивал, слышал дикий храп своих попутчиков, осознавал себя в теплушке, которая везла меня через необъятные просторы Государства Российского по направлению к Воронежу, — и успокаивался.

Все нормально, еду этапом на Аляску в ссылку, ничего страшного.

Так-то дорогу до Воронежа в прошлой жизни поезд из Гомеля за сутки преодолевал, даже меньше, а тут со всеми остановками и задержками — вторую ночь в переоборудованном товарном вагоне куковали. Ни тебе душа, ни внятных занятий — только трёп с соседями и перечитанные газетки. В качестве бонусов — самовар, стук колес и многоголосый храп… Я ложился на нары снова, перевернув мокрую от холодного пота подушку, и усилием воли засыпал, чтобы спустя минуту опять провалиться в сюрреалистический кошмар.

И когда раздался дикий крик кого-то из соседей по вагону, я сразу даже чуть нахрен его не послал, мол — задолбал уже со своими дурацкими снами.

— Тревога! Прорыв! Ссыльным — не выходить из вагонов, оставаться на своих местах, пути перекрыты! — истерично верещал «осиновый» майор Шиховец. — Охране приготовиться к отражению нападения хтонических тварей!

Я вскочил как ошалелый и понял: с объявлением тревоги «осиновые» опоздали. В орочьем углу уже кого-то жрали, а сами снага отступили как раз в липовые заросли у моей кровати.

Почему-то слышалось хлопанье крыльев и какое-то ворчание, в темноте разобрать было сложно, но очевидным оказалось вот что: в крыше теперь имелась большая, не меньше метра в диаметре, дыра, в самом углу! Кто-то продырявил крышу вагона!

— Уберите ее-на! Уберите! — орал снага, которого жрали заживо.

Его товарищи нерешительно столпились в липовых паростках, гномы и люди вскакивали с нар, пытаясь понять, что происходит…

А я вдруг увидел на фоне ночного звездного неба лысую бабскую башку и чуть ниже — птичье туловище: крупное, с большого такого индюка размером! И вот это вот всё пыталось влезть в вагон!

— Лы-са-я де-воч-ка! — вскричал я, в такт дурацкому мотиву вскочил и зарядил монстру прямо по кумполу килькой в томате.

Эффект моя эскапада произвела оглушительный: дебелая консервная банка страшно ударила тварину в висок, отчего та потеряла ориентацию и рухнула в вагон. Вторая тварь, которая грызла орку туловище, получив себе на хребет свою же подругу, восприняла это как опасность и нарушение личного пространства. Прекратила жрать потроха, заколотила крыльями, взлетела, врезалась в стену, и…

— Н-н-на! — сгущенка влетела ей в грудак, сшибая на пол.

Четыреста грамм — это не шутки. Удар получился мощный! Кажется, я слышал, как хрустнули ребра: у птичек кости легкие!

— Так это ж-ска бабы с перьями-на! — очнулся Копыто. — Мочи их, босота!

Стоит отдать должное храбрости снага — они кинулись в драку первыми. Принялись топтать странных существ ногами, ломать крылья, деловито хекая, лупить кулаками…

А я моргнул и глянул на происходящее через эфир, магическим зрением. И сразу понял: Слимаку, которого здорово пожрала монстриха, приходилось худо.

— Клаус! Смотрите за крышей! Придумайте что-нибудь! Слимак кончается, попробую подлечить! — я бросился в самую гущу орков, растолкал их бесцеремонно и ухватил раненого снага за окровавленную руку.

Я чувствовал, как через порванные вены и артерии вместе с кровью вытекает его жизнь. А еще — ощущал, сколько жизни вокруг меня. Эти зеленые варвары были очень, очень живыми, в них энергия просто бурлила, ее было гораздо больше, чем в людях и гномах. А стремительно гибнущие монстры, которых так и хотелось назвать гарпиями, — они не фонили вовсе. Странные птицы не были живыми в привычном нам смысле слова, хотя их кости хрустели и кровь у них тоже оказалась красной.

Можно было зачерпнуть жизнь у нескольких снага — вон ее сколько, через край! Но — что, если я угроблю их, как ту сосновую рощу? Что тогда я буду делать? Что сделают со мной? Так что от идеи принудительного донорства я сразу отказался.

В конце концов — ну сколько заемной жизни я потратил на липовый цвет? Фигню какую-то наверняка… А потому — чего жалеть-то?

А еще в голове мелькнула поганая мыслишка: если уж ставить на ком-то эксперименты, то лучше на таком говнюке, как Слимак, чем, скажем, на красивой девушке или каком-нибудь адекватном человеке. Так что я сделал с орком то же самое, что и с досками вагонного пола, потому что больше ничего не умел: пустил по своей руке энергию, ощущая это самое покалывание внутри своих пальцев, чувствуя, как пустеет в груди.

— Ва-а-ах! — Слимак вскочил с пола, подпрыгнул едва ли не до потолка, пробежался туда-сюда по вагону, пуская слюни и вращая ошалевшими глазами. — Че сделал-на? Че ты сделал-ска? Эльф-на! Ты меня-на… Ты капец крутой волшебник-на! Пацаны, Стах — реально колдунство делает-врот!

— Рот в рот искусственное дыхание делают, — поморщился я. — А я на тебе опыты ставил.

— А че, а я ниче! Я бодрячком-на! Фокус удался! — он исполнил какой-то боевой танец и глянул на меня с явным восхищением.

— Ахтунг! Заткнулись все! Слышите — шкребутся? — рявкнул Клаус. — Все — вооружитесь!

— Чем-на?

— Ломайте нары, думмкопфише бастарден, ножки вполне сойдут! — взмахнул рукой гном. — Доской тоже можно приложить, йа?

— Эх-ма, спать будем на полу… — посетовал Димыч, но в целом все понимали: лучше спать на полу, чем сдохнуть.

Послышался треск ломаемой мебели, и вскоре люди, орки и гномы вооружились дрекольем и штакетинами. Я отыскал свои консервы — грязные, мятые, они, тем не менее, сохранили целостность. На века сделано, надежно!

— Что это было? — спросил я. — Что за хрень происходит?

— Не хрень, а Хтонь! — пояснил Васильич. — Где-то тут что-то стремное случилось. Может, маги заигрались или куча людей единовременно погибла. Или где-то в других мирах что-то гэпнуло… Случился прорыв из тонкого мира в наш, ад и жупел поперли наружу… Вот в виде этих вот пташек с лысыми бабскими бошками, например. Теперь либо местная аристократия и министерские маги все это дело быстро закроют, либо Аномалия появится…

— Ахтунг! — снова выкрикнул Клаус, и, когда следующая пара гарпий сунулась внутрь, их уже встретили как положено — дубьем!

Я даже не делал ничего — мужики без меня справлялись. Но штакетину, подходящую себе, подобрал — мало ли что! И тут же оперся на нее: на меня внезапно навалилась дурнота.

За пределами вагона слышалась стрельба, гремели взрывы, сквозь дыру в крыше периодически можно было рассмотреть странные сполохи и взблески. На меня временами накатывало: во рту я чувствовал вкус какой-то гари, чего-то вроде нагара со сковородок, дышать старался через раз — пахло чем-то странным, чуждым, мерзким… В голову мне как будто вату напихали — такое после коронавируса было: спутанное сознание, вязкое мышление. Эманации Хтони? Клаус говорил, что эльфы к ним особенно восприимчивы…

Где-то в небесах послышался стрекот и гул — и я знал, что это такое. Боевые вертолеты или их местные аналоги!

Летуны зависли практически над поездом, раздался грохот и завывание: работали НУРСами, этот звук я отличить точно мог. А потом эфир сошел с ума, потоки маны взбеленились в момент, выкрутились черт знает как, распрямились и устремились все в одну точку: куда-то, кажется, километрах в трех от железной дороги.

Мне, даже сквозь стены вагона, слышались какие-то грохочущие голоса. Через эфир я видел смутные тени ростом до неба… Где-то там чародействовали какие-то сверхлюди! Я и представить боялся, какую чудовищную силу они задействовали, чуял только — тошнота постепенно отступает, дышать становится проще.

В какой-то момент на крышу к нам приземлилась целая стая гарпий, и они стали топтаться там, орать и срать через дырку внутрь вагона.

— Светлость! — повернулся ко мне Клаус, возмущенный таким поведением пернатых тварей. — Ну ты же маг, ну, сделай что-нибудь? Они ж или внутрь полезут, или нападут на тех, кто нам на помощь придет!

— А что мне сделать? Веточек нарастить? — растерялся я.

Будь они живыми — попробовал бы зачерпнуть у них жизни, а так… Хтонь — она и есть хтонь, непонятная бесполезная дрянь. Маг из меня — не очень охеренный!

— Продырявь им жопы! — раздался вдруг голос гоблина Кузи, который черт знает где ошивался все это время.

Похоже — трусливо прятался под нарами, а когда нары разломали — скрылся в районе параши! Ай-яй-яй! Но идею предложил дельную…

— Жопы, значит? Была одна такая казнь в Китае, но там использовали бамбук… — призадумался я. — А у нас на крыше — жесть, а под жестью… Дуб! Ща-а-ас! А ну-ка, подсадите меня!

Надфиль и Клаус Лангбольцен подхватили меня за ноги, я потянулся — и дотронулся до потолка. И влил силы не жалеючи, выплеснул весь остаток, что сохранился от умерщвления сосновой рощи.

Я четко знал, что там происходит: свежие, крепкие дубки с неимоверной скоростью, силой и жизнелюбием дают в рост, и им очень охеренно пофиг, что стоит на пути этого самого движения вверх!

На крыше раздался дикий ор, испуганное кудахтанье и трепыхание. Захлопали крылья, кто-то пытался улететь, но, как сказал классик — сделать это смогли не только лишь все. Мало кто смог это сделать! Капающая внутрь вагона через дыру кровь стала очевидным свидетельством: я магией и в бою кое-что умею!

— Да-а-а-а! — радостно заорали попутчики. — Вломили стервам!

И вдруг все внезапно осознали: у нас образовался перерыв! Мы вроде как немножко победили, есть время выдохнуть и осмотреться!

— Кто-нить будет хтонятину? — поинтересовался Кузя. — Я ваще как хтонятину люблю, особенно птичью! Че там, самовар в порядке? А давайте в самоваре сварим суп-харчу?

— Харчу? — переспросил Надфиль. — Может — харчо?

— Харчо — это по-грузински, — деловито пояснил гоблин, хватая одну из гарпий за ноги и пытаясь приподнять ее над своей головой, чтобы оценить вес. — А харча — это другое.

— Фу, блин… — скривился Саныч. — Отвратительно!

— Че фу-на? Ниче не фу-на! — возмутились орки. — Если вам не по вкусу, так не ешьте-врот! А мы головы поотрываем и сварим-на! Это ж не человеков-ска есть-на! Не каннибализм-врот! Мы только птичью часть! Ща щипать будем, че?

— Так, соратнички, самовар я вам поганить не дам! — сделал жест рукой я. — Хотите — щипайте, что угодно делайте, в кружках кипятите — но самовар останется чистым, потому что чаю бы я сейчас выпил, ей-Эру. Ну или когда всё закончится.

— Светлость — душнила! — высунулся откуда-то с потолка Кузя. — И валерьянец! Сам мяса не ест и другим кулинарствовать запрещает! Обломатель!

Орки согласно загудели. Эх, недолог был мой триумф как мага, похоже, опять швыряться предметами придется, чтобы их в чувство привести… Никакого уважения, а?

— Мы тоже против, — подал голос Димыч. — Хтонь пихать в чистый самовар — не след!

— Не след-на⁈ — возмутился Копыто. — А за нашими спинам-ска отсиживаться — след? Че вы-врот сидели там-на, когда Слимака-ска жрали-ять?

— То-то вы лихо все кинулись своего защищать! — Васильич сжал кулаки. — Сами заднюю дали! В кустики спрятались!

— Ты че борзый такой-на? — обстановка в вагоне накалялась.

И резерв мой внутренний был почти пуст. Да и что я мог сделать? Опять же — веточек нарастить? Убить всех? Осталось только многозначительно подбросить в руках консервные банки.

— В самоваре мы варить ничего не будем, а вот какую-нибудь посудину у служивых попросить и на стоянке что-то сварганить — это ваше полное право. Я даже сам попрошу, если вы внутри вагона вонять не станете, — пообещал я. — Может, даже прямо сейчас, стоять-то очевидно будем долго.

— Ладно, мы пока ощиплем-врот! — вдруг пошел на попятную Копыто, и Слимак его поддержал.

И они тут же занялись теми гарпиями, что уже были в вагоне: открутили им головы, расстелили на полу одну из испачканных простыней и всем кагалом принялись за работу. Вот же странный народ! Одно слово — орки! Им нужна простая и понятная мотивация: страх, жрачка, очевидный образ славной победы — и они горы готовы свернуть. А еще им нужен вожак. Тот же Кирпич, похоже, вернул себе авторитет, и орочье общество снова стало более-менее адекватным…

Орки были заняты, люди — вернулись в свой угол, гномы обсуждали что-то прямо посреди вагона, не спеша складывать дубье. А я… Я огляделся кругом — и принялся за уборку. Обломки, щепки, говно, перья и пятна крови — мне такое не нравилось. Мне хотелось, чтобы вокруг было чисто, опрятно, аккуратно.

Похоже, у эльфов такое — в крови.

У нас имелся веник, имелась тряпка, вода в умывальнике, так что я начал генералить вагон со своих нар. Они были почти целыми — я во время боя оторвал только одну доску с верхнего яруса. Выровняв постель и прибравшись под и над кроватью, я постепенно стал увеличивать территорию порядка — концентрическими кругами.

— Химмельхерготт! — удивился Клаус. — Это что наша светлость делает?

— Это он уборку делает, — пояснил Надфиль. — Это его философия такая: говорит, парашу мыть не зашквар, жить в говне — зашквар! Мол, прынцу вполне по статусу чистоту наводить, а спать в засранном помещении — не по статусу!

— Вас фюр айн фернюнфтигер принц… — задумчиво проговорил Лангбольцен. — А мы тоже кое-чего починить можем, правильно? Орднунг есть орднунг! Инструментов нет, но и так, в принципе, ту же дыру заделать досками — это в наших силах… Йа?

Кхазады, на удивление, такую идею поддержали и взялись кумекать, как без гвоздей и крепежей имеющимися средствами перекрыть доступ тварям в вагон через дыру в крыше. И спустя минут пять яростного обсуждения принялись за дело. Дядьки-браконьеры, видя такую активность, решили поучаствовать в уборке: перестилали кровати, выгребали обломки, даже одолжили у меня веник — смести мусор… А орки — они гарпий щипали в своем углу и матом ругались. Тоже вроде как не бездельничали.

Так что, когда за стенами вагона раздалось лязгание траков и громкий голос отдал приказ какому-то подразделению рассыпаться цепью, а досмотровым группам — проверить подвижной, наш вагон в целом был в порядке.

Дверь с грохотом открылась, к нам заглянул незнакомый сержант в оливковой военной форме — чумазый и голубоглазый парень в бронежилете, с автоматом в руках.

— Хренассе, лишенцы устроились! — проговорил он. — Порядочек у них!

— Ты, служивый, говори да не заговаривайся! — погрозил пальцем Клаус Лангбольцен. — Тут у нас лишенцев нет, тут — честные ссыльные колонисты, которые едут осваивать далекие рубежи нашей необъятной родины!

— Ваще-то мы одержали славную победу и собираемся пожирать ее плоды! — сообщил Кузя и потряс наполовину ощипанной гарпией над головой.

Снага одобрительно закивали.

— Дела-а-а! — почесал затылок сержант, рассматривая кровавые пятна на стенах вагона изнутри и снаружи. — Господин поручик, тут все в порядке! Даже очень! Они, похоже, тварей сами перебили. И без потерь!

Приблизился молодой офицер — небритый и уставший, осмотрел вагон, остановил взгляд на мне…

— Что у вас произошло, сударь?.. — он явно не знал, как ко мне обращаться.

— Нападение тварей. Справились собственными силами, — пожал плечами я. — Навели порядок в вагоне, готовы продолжать движение. Потерь нет, раненого я подлечил, на ноги поставил… Что вообще случилось? Откуда взялись эти монстры?

— Похвально, что справились… Я вижу — без потерь? — его взгляд остановился на липовых паростках посреди вагона. — Вы — маг?

— Арнель Болотных Ялин, Станислав Феанорович Темнорецкий, маг жизни, да… — кивнул я.

— Ваша светлость, но вам разве по статусу… — поручик с сомнением осмотрел вагон и его обитателей. — Почему вы — здесь, в таких условиях?

— Мы неплохо справились, верно? — я подошел к двери и выглянул наружу.

Наш состав сильно пострадал: многие теплушки были повреждены, пассажирские вагоны зияли выбитыми окнами, тут и там солдаты выносили и складывали на насыпь безжизненные тела. Похоже, много ссыльных не доедет до Аляски…

Я увидел начальника «осиновых» — Шиховца, который разговаривал с какими-то армейскими офицерами, стоя рядом с электровозом. Вид Шиховец имел лихой и придурковатый — он все время размахивал пистолетом, заставляя офицеров морщиться. Наконец один из них мягко, но настойчиво оружие у «осинового» забрал, разрядил и сунул в кобуру майора. А потом продолжил разговор как ни в чем не бывало.

Наверное, крутой мужик!

— Так что случилось? Почему на нас напали? — повторил свой вопрос я.

— Прорыв хтони. Две семьи местных аристоткратов кое-что не поделили, — расплывчато пояснил поручик. — Одни — «Димины», другие — «Васины», сами понимаете… Никак не успокоятся! Площадное заклинание вышло из-под контроля, пострадало много людей — получился прорыв. Благо, есть и среди дворян адекватные — собрались, закрыли, а там и мы подтянулись, тварей покрошили… Какие-то замечания, предложения будут?

Он вздохнул, явно мечтая, чтобы никаких пожеланий и предложений не было. А я подумал, что «Димины» и «Васины» — это наверняка партии царевичей Дмитрия и Василия. Но спросил совсем про другое:

— С крыши бы трупики поснимать! А то завоняют… И вот еще: казан бы для наших орков организовать, а? Они какой-то традиционный суп сварить хотят, если можно — вне вагона чтобы? Тащат в рот что попало, ей-Эру, совсем как дети! И вонища, опять же. Поспособствуйте с посудой, поручик?

— Непробиваемые! — покачал головой поручик. — У меня два десятка снага служат — с одной стороны, цены нет таким солдатам: выносливые, исполнительные, агрессивные! С другой — то в казарме насрут, то сапоги сожрут, то всю воду из бачков выпьют… Если толковых сержантов на них нет — всё, кранты подразделению. А если есть — нормально, получше иных людей пополнение. Ладно, узнаю, что у нас там по котлам… Часа четыре еще стоять точно будете тут, а потом — в Воронеж, состав переформируют. Вы за орками своими проследите?

— Вот этого обещать не могу…

— Приставлю к вам трех автоматчиков, — кивнул поручик, развернулся и пошел вдоль состава по насыпи, хрупая ботинками по гравию.– Ефрейтор Кердыбаев! Возьми двоих — и вон к тому вагону! Выйти наружу ссыльным можно, убегать — нельзя, усек? Если кто-то попробует удалиться от состава дальше чем на десять метров, — что ж, у вас будет трудная мишень. Разрешаю стрелять на поражение.

— Так точно, господин поручик! — откликнулся смуглый и скуластый Кердыбаев.

Сурово тут у них всё, однако! Но мне десяти метров было вполне достаточно. Я спрыгнул вниз, сделал шаг в сторону от насыпи, присел на корточки, коснулся зеленой травы и почувствовал, как потекли ко мне тоненькие струйки жизненной силы. И одновременно с этим — густой растительный ковер, которым поросла насыпь, стал сохнуть и желтеть прямо на глазах! Более того — жирный воронежский чернозем посерел, превратился в мертвую пыль, непригодную для растений, червячков и жучков, которые, похоже, тоже массово сдохли, чтобы один не очень охеренный маг-попаданец почувствовал себя лучше.

Хорошо, что ночь еще не отступила окончательно и, кроме меня, никто не видел, как разрастается во все стороны мертвая проплешина. Отдернув руку, я запрыгнул обратно в вагон, сел в дверях и свесил ноги.

Я — не маг. Я — ходячая экологическая катастрофа, получается.

Поток воздуха лупил прямо в открытую дверь вагона, я ловил ветер грудью, смотрел на великанский, огромный, ошеломительный, бурный Дон и орал неожиданно приятным баритоническим тенором:

— Грянули ча-а-а-ада тихого До-о-она,

Мир изумился, враг задрожал!

Песня была откуда-то из детства, ее крутил еще на кассетном магнитофоне наш сосед — дядя Коля, церковный староста. Будучи чистокровным белорусом, он здорово повернулся на казацкой теме, учился фланкировке, швырял топоры и пытался на базе школы создать что-то вроде скаутского отряда с казацким уклоном.

Казацкая тема мне не очень зашла, а вот ходить в походы и топоры метать я прям полюбил. И песни у него крутились годные, и пел он их здорово. С душой. Особенно после того, как пост кончится и дядя Коля как следует разговеется… Тогда у него душа сначала разворачивалась, а потом сворачивалась — дней пять или семь.

— Где ни посмотришь — пики мелькают,

Граду подобно, стрелы шумят… — ей-Эру, я наслаждался своим голосом!

Баритонический тенор, почти как у Муслима Магомаева, — это ж просто счастье какое-то. Мне всегда хотелось петь, и слух имелся — но голосовые связки были ни к черту, я мог только помычать что-то под гитару или наговорить речитативом — и это максимум. А тут — вот такая вот роскошь. Хорошо быть эльфом, а?

А потом я вспомнил, почему дверь в вагон открыта, и снова запел, чтобы отвлечься от дурных мыслей. И плевать, что куплеты местами перепутал, зато петь, пересекая Дон, песню про донцов-молодцов — очень эпично!

— Все запылало мщеньем-войною —

Мщеньем-войною против врагов… — разливался соловьем я.

Проблема была в том, что после того как орки обожрались хтонятины, у нас в вагоне воцарилась очень нездоровая атмосфера. Если называть вещи своими именами — снага очень охеренно пердели. Это было просто невозможно, клянусь!

Чертова чувствительность к запахам меня убивала. Я даже подумывал купить себе респиратор в Воронеже или какие-нибудь ультрамодные фильтры для носа, благо — там нас обещали сводить в магазин, кафе, баню и вообще — погулять. И выдать наши вещи! И денег дать!

А еще выяснилось, что у меня и без подъемных имелись деньги. Я зарплату получал, как бы, до этого, а тратить в Болотных Ялинах особенно некуда, вот и копилась она несколько лет на счету. Счета, банки, электронные деньги и все такое прочее тут имелось.

Когда Шиховец сверял списочный состав ссыльных с выжившими, он зачитывал выжимки из личных дел. Оказалось, что я работал лесничим. Официально, как глава клана! Ялинское опытное лесничество ГОЛХУ «Речицкий земский лесхоз». ГОЛХУ — это Государево опытное лесохозяйственное учреждение.

Опытное — это потому, что по эльфийской методике вели дела, а не по человеческой. Никаких сплошных рубок, противопожарных просек и лесных культур стройными рядами.

Тут я мог судить компетентно: сучкоруб, конечно, не лесничий, но тоже — в теме!

А целый лесничий — это потому, что глава клана. Остальные мужчины у нас числились мастерами леса, лесниками, лесоводами, охотоведами… За это мы поставляли в это самое ГОЛХУ всякие-разные лесные ништяки — от грибов-ягод, березового сока, меда и смолы-живицы до лекарственных трав и древесины.

Но не так, чтоб делянки на распил выдавать, а с индивидуальным подходом: например, у нас в Березине имелись ямы с мореным дубом. Драгоценная, между прочим, вещь!

Ну, или там, если бурелом случайный происходил или сильно вредный короед какой-нибудь лес портил и санитарные рубки были просто необходимы — тогда уж от эльфов шли пиломатериалы самого высокого качества и с минимальными отходами. Даже древесная пыль пускалась на брикеты для отопления. Если уж гибнет дерево — то мы к нему со всем уважением!

Это было действительно прикольно — вспоминать то, что никогда в жизни не переживал. Жизнь Мордуина мне представлялась чем-то вроде очень реалистичного сна, когда прекрасно понимаешь, что ничего этого с тобой в действительности не происходило, но вспоминаешь и прокручиваешь в голове образы и переживания ясно и четко.

— Славу и кости — все положили,

Все положили в русской земле! — допел я.

И подумал, что наши орки кости повыбрасывали в парашу — точнее гравитационный туалет, как его правильно зовут на железнодорожном жаргоне.

Перья тоже туда же полетели, кстати, и прочий мусор. Нехорошо! И я этот момент упустил. Насорили на железнодорожных путях хтоническими отбросами. Нужно будет им строгий выговор сделать… А с другой стороны — после Воронежа поеду в цивильных условиях, плевал я на этих орков. Я что им — воспитательница, на путь истинный наставлять? Если Клаус их в артель не уговорит вступить — пусть хоть на головы друг другу срут, мне какое дело?

Но вдруг жить и работать нам с ними еще предстоит? Тогда, конечно, другой вопрос…

Ветер развевал мои волосы, эльфийские глаза с необыкновенной точностью фиксировали прекрасный южный город на горизонте, буйную зелень, стаю птиц в небе, прогулочное судно на водной глади… Жизнь была прекрасна, несмотря на вонищу в вагоне.

В любом случае — я обожал жизнь, и эта, новая, тоже мне нравилась. Электровоз впереди залихватски свистнул — и я на всякий случай спрятался внутрь вагона.

— Хороший у тя голос-врот, светлость… — проговорил кто-то из снага, которые потихоньку просыпались, чуя приближающуюся станцию. — Про войну и мщение-на — очень душевно. Четко сбацал!

— Тю! — сказал Кузя несколько высокомерно. — Так и я смогу!

— А чего спеть-то? — спросил я.

— «Мурку»! — вдруг выдал он.

И я заржал, как ненормальный, а потом выдал:

— Эх, кольца и браслеты,

Шляпки и жакеты

Разве ж я тебе не покупал?.. — и снова принялся ржать, пока не успокоился. А потом замахал руками: — Это без меня, пацаны. Песня, может, и хорошая, но я блатную романтику не очень люблю. Но если гитару найдем — я вам тут реально что-нить сбацаю…

— Четкий эльф-на, да? — переговаривались меж собой снага. — Нормальный ваще. Типа и не гамадрил никакой, а ровный пацанчик-ска, а?

Так и зарабатывается дешевый авторитет, кстати! Так что будет гитарка — нужно будет обязательно с собой на Аляску прихватить. Но и фильтры для носа — тоже.

Поезд въехал в плотную городскую застройку, так что я из вагона больше не высовывался. Загнали нас хоть и к черту на кулички, но все ж таки — Воронежский вокзал был в пределах досягаемости.

— Ну, всё, — сказал Кузя, решительно направляясь в сторону туалета. — Настало время удалиться. У меня дела в Воронеже ваще-то!

— В каком смысле — удалиться? — шокированно посмотрели на него все.

— Мне дальше с вами ехать дихлофосовно… Декомпрессорно. Дискомвротновно? Ай, ну вас! Я жирком гарпийным смазался, ща-а-ас проскочу! — он и правда сиял как масленый блин и двигался в сторону параши довольно решительно. — Короче, на Аляску — без меня!

Но чисто физически — он никак не мог туда протиснуться! То есть — это не было предусмотрено законами природы! Однако Кузю такие мелочи не смущали. Он почесался, смачно харкнул, закатил глаза — и принялся ввинчиваться в унитаз.

— Да ты ваще-на! Фокусник! — снага смотрели на гоблина с вытаращенными глазами.

— Чет не лезет, — задумался Кузя.

При этом, судя по всему, ноги его уже болтались внизу, за пределами вагона, а плечи, руки и голову мы еще видели.

— Он, как крыса, — сказал Клаус. — У него суставы выворачиваются, ферштейн?

— У него или у всех гоблинов? — заинтересовался Надфиль. — Может, его по голове стукнуть — и он пролезет.

— Не надо меня стукнуть! — запротестовал Кузя, громко рыгнул — и вычпокнулся прочь из вагона. — Щасливенько оставаться, неудачники!

Послышался топот маленьких ножек, и все — гоблин исчез.

— Обалдеть, — мы смотрели в очко все вместе. — Тут же сантиметров тридцать! КАК???

Но вскоре думать стало некогда: служивые из ОСИНа построили нас всех вдоль перрона и принялись выдавать наш багаж и застегивать каждому на ноге браслет.

— Мне не надо, — сказал я.

— Ему не надо, — кивнул Шиховец. — Он и так не сбежит. А гоблин ваш где?

— Последний раз мы его видели в толчке, — честно признался Саныч. — И он имел намерение остаться в Воронеже.

— А, ч-ч-черт… — Шиховец почесал голову. — Разберемся. В конце концов — гоблином меньше, гоблином больше… Кто его вообще в ссыльные записал? На койчерт гоблин на Аляске? Ладно… Эй, там! Раздавайте ссыльным личные вещи. Пойдем в баню все строем, а потом нам новый подвижной состав предоставят взамен поврежденного Хтонью.

Мужики из нашего вагона на браслеты смотрели с презрением.

А вот на личные вещи — рюкзаки, чемоданы и баулы — с плохо скрываемой любовью. Да и я свой сидор повесил на плечо с большим удовольствием. Там у меня — мыльно-рыльные принадлежности и смена белья, и полотенчик чистый, свежий… Эх-ма, кто в поезде двое суток по жаре ехал — тот меня поймет! А кто ехал вместе с пердючими орками и немытыми мужиками, а потом пережил нападение пернатых монстров — тот вообще осознает!

— Вещи разобрали? Построились? Двигаем через во-о-о-он те решетчатые ворота, налево, следом за унтер-офицером Пришибеевым! Сейчас в баню двигаем, по улице Кольцовской до поворота на Среднемосковскую. Банный комплекс «Нептун»! Кто потеряется — того будет бить током, это понятно? Не разбредаться, на девок не кидаться, в магазины не ходить — денег у вас все равно нет! А получите вы их после помывки, понятно?

Чего уж тут было непонятного?

Как только вся толпа ссыльных была объединена, она волей-неволей сначала перемешалась, а потом разделилась: люди скучковались с людьми, гномы — с гномами. Орки, соответственно, своей зелено-серой массой двигались в арьергарде.

А самым последним шествовал я. Ну а отчего бы не шествовать? Принц я или не принц, в конце концов? И вообще — Кольцовская улица плавно перетекла в Кольцовский бульвар, так что мне стало совсем хорошо. Шел себе, по сторонам смотрел… И вдруг вздрогнул: снова глюки!

— Как же трахаться хочется, братцы! Трахаться хочу — мочи нет! — заорал кто-то писклявым голосом. — Эй ты, с красивой шейкой! Пойдем трахаться, а? Я нормально работать буду, с детьми тебя не брошу, гнездо нормальное устроим, только — ради всего святого, пойдем потрахаемся уже, мочи нет!

— Жилплощадь где располагается? — раздался такой же тонкий, но явно девичий голос. — Так-то ты бойкий парень, симпатичный, я б с тобой яйца высидела…

— Под крышей «Ярмарки на Донбасской»! Подруга, соглашайся, я щас вообще лопну, честно говорю! А там фудкорт, я нескольких человеков приручил, они мне картошку и крошки сыплют, когда я на стол сажусь. Я тебе приносить буду. Я нормальный парень, глянь, какие у меня перья клевые!

И тут я понял, что треплются воробьи на заборчике! Металлический такой заборчик, на котором сидели воробьи и чирикали! Пара самцов с коричневыми «шапочками» на головах, и одна самочка — серенькая, изящная. И в этот самый момент один из пернатых мужчинок как раз топорщил крыло.

— Ну да, крылья у тебя такие, мощные… — придвинулась к нему поближе воробьиха. — А точно — работящий?

— Обижаешь! Я работящий, хитрый и ловкий, я кошке на голову один раз насрал!

— Точно, я сам видел… — прочирикал сидящий рядом воробей.

— А тебе я что — не нравлюсь? — вдруг заинтересовалась воробьиха.

— Красивая ты баба, да я со своей уже третий год. Меня все устраивает, я за моногамию…

— И я — за моногамию, если подруженция такая симпотная, как ты! — первый воробей аж на месте запрыгал.

— Весной размер семенников у воробьев возрастает в 1127 раз по сравнению с обычным состоянием. При этом их вес достигает 5% от общего веса тела птицы, — сообщил я пернатым. — Так что, подруга, реально — пожалей парня. Он вроде толковый.

— О! Привет, старший брат! — обрадовались воробьи, вспорхнули и стали кружить вокруг меня. — А у нас ваши тут есть, живут, но все — немые, прям как люди. А ты — вон какой, настоящий! Откуда к нам?

— С Полесья, из Болотных Ялин. А меня точно не глючит?

— Да расслабься, все нормально, мы просто на одной волне, старший! — первый воробей уселся мне на одно плечо. На второе плечо уселась воробьиха.

Самочка спросила:

— Так что, считаешь — с ним стоит иметь дело?

— Если он тебя с яйцами бросит — я приеду и завяжу ему пипетку в узелок, ага? — пообещал я.

— Да ты чего, старший? — возмутился птиц. — Я нормальный! Я птенцов хочу, гнездо своё, обосноваться плотно желание имею!

— Ну, Эру Илуватар в помощь! — Я коснулся боевитого птица пальцем и послал ему самую капельку энергии жизни. — Давай, младший, лети со своей подругой, а я вон мыться пойду — хтонью воняет, сил нет.

— Давай-давай, старшой! Я всем передам, что ты приехал! — зачирикал воробей, и они упорхнули.

— Кабздец ты исполняшь! — на меня таращился охранник из ОСИН, который замыкал колонну. — Чего воробей-то говорил?

— Трахаться хотел. Весна! — пояснил я. — Вот, с подругой сговорился, полетят гнездо осматривать. Нормальный такой, бойкий парниша.

— Я б тоже не отказался… С какой-нибудь подругой… — мечтательно вздохнул «осиный». — Может, у тебя есть кто на примете, а, принц? Эльфиечка какая-нибудь?

Я посмотрел на него, принюхался и покачал головой:

— Не. С эльфийкой у тебя вряд ли получится.

— Это почему? — обиделся охранник.

— Жопу надо мыть, — пояснил я. — Почаще.

— Дал бы я тебе дубинкой промеж глаз… — мечтательно протянул он.

— Но не дашь. Потому как я принц и маг и в порошок тебя сотру в случае чего. А еще — я не зэк, а ссыльный. И разговор этот ты первый начал, — отбрил я.

Охранник только зубом цыкнул, потому что я был кругом прав.

Там, в прошлой жизни, он бы мне точно втащил. Потому что там я не был принцем. Там я был деревенским парнем с Полесья. Темнорецкие, правда, вроде как считали себя шляхтой, но знаем мы эту шляхту — точно так же у сохи стояли, только вместо бороды — усы и поверх рваной рубахи — перевязь с саблей. Ибо — гонор, куда без него?

А после революции шляхтичем быть стало невыгодно, да и привилегий никаких не осталось.

А тут привилегии имели самое что ни на есть реальное воплощение. Вон я — на дубовые веточки десяток гарпий нанизал, вслепую! Слимака вылечил! Воробышков понимаю! Интересно — а других животных тоже или только пернатых?

Так что я продолжал шествовать и прислушиваться.

И уже у самого банного комплекса «Нептун» был вознагражден.

— Чтоб ты подавился, — ласковым голосом проговорил кто-то. — В одно горло жрешь. Как не стыдно! Высшее существо голодает, а ты, кожаный ублюдок, жрешь…

Сначала я увидел жрущего: толстый дядька сидел на лавочке посреди бульвара, разложив газетку рядом с собой. На газетке у него стояла поллитровая стеклянная бутылка с жестяной пробочкой, лежал нарезанный хлеб, зеленый лук и ломтики сала. И это самое сало он ел со смаком, отправляя в рот маленькими кусочками и причмокивая своими толстыми губами.

— Зачем ему сало? — задумчиво проговорил голос. — Он и так толстый! Я бы запретил всем толстым есть сало… Я возьму его себе, это будет гуманно и оправданно с этической точки зрения. Я спасу его от ожирения!

Рыжая молния метнулась из-под моих ног, моментом пересекла расстояние до лавочки, вспрыгнула прямо на газетку… Котяра — поджарый, матерый, с разорванным ухом — вот кто это был! Он не ограничился ломтиками — вцепился зубами в ненарезанный кусок, большой, величиной с человеческую ладонь, и, не сбавляя скорости, рванул прочь по бульвару.

— Стой, скотина! — заорал толстый мужик, даже не потрудившись встать с лавочки. — Сало, мое сало!

Но куда там! Какой нормальный человек бы в такой ситуации остановился? Даже если этот человек — кот?

В «Нептун» я входил в приподнятом настроении: мир Тверди преподнес мне еще один сюрприз. Теперь я понимаю язык животных! И это — весьма прикольный бонус, пускай и несут они порой полную ахинею.

Баня — это очень охеренно.

Но общественная баня — разговор отдельный. Мне как бы что в той, что в этой жизни стесняться было нечего — телосложение худощавое, крепкое, рост — тоже вполне себе, все органы и конечности — приличного размера. И сама баня «дагледжаная», как говорят в Беларуси. Досмотренная, в общем, благоустроенная, современная. Даже странно, что ее под ссыльных отдали!

Но!

Я тут был единственным эльфом! Так-то, в плане расового состава и среди ссыльных, и вообще — вокруг, в обществе, преобладали люди. Конкретно в нашей банной партии человеческих мужиков всех мастей можно было наблюдать процентов семьдесят, наверное. Потом — снага, их — процентов двадцать. И гномы — еще десять. Ну и я!

И время от времени ко мне кто-нибудь подходил, чтобы сообщить:

— А я думал, у эльфов три яйца!

Не очень охеренно! Что за бредятина вообще? Откуда могла возникнуть такая идея? Две руки, две ноги. Два глаза, два уха. Две ноздри! Почему — три яйца? На пятый раз я сказал громко, на весь предбанник:

— Тому, кто следующий спросит у меня про яйца, я вманаю шайкой!

— А сдюжишь? — подошел ко мне огромный бородатый мужчина лет сорока.

Крепкие руки, мощная грудь, приличное пузо выдавали в нем человека недюжинной силы. Его чресла были опоясаны махровым полотенцем, на правом плече имелась армейская татуировка, аура просто сияла зеленью. Очень жизнеспособный и жизнелюбивый персонаж, похоже!

— Сдюжишь — не сдюжишь, а причешут — заутюжишь! — откликнулся я. — На один бросок шайки меня хватит. А видит Единый Всеотец — он же Эру Илуватар, — швыряюсь я отменно.

— Что — и гранатами? — поинтересовался он.

— И гранатами, — кивнул я.

— Я тебя в добровольцах видал, да? — пошевелил бровями он.

— Вполне, — кивнул я. — Могло такое быть. Полесская сотня, совместные операции с Ордой…

В голове моей стрикнуло: ЧВК «Орда»! Точно! Орочья боевая вольница, организованная черным уруком по имени Бабай Сархан, тем самым паном-атаманом, о котором трендел Кузя. И одновременно с этим — франшиза быстрого питания!

Эти инсайты приносили мне почти физическое удовольствие — приятно вспоминать то, чего никогда не знал.

— Пацаны! — громовым голосом пророкотал бородач. — Это наш эльф, боевой! Из добровольцев!

Ответом ему стал согласный гул.

— Теперь тебя на тронут, — сказал он. — По крайней мере, наши, из ветеранов. Спокойно мойся, все в порядке.

— Да я как бы… — немножко понтуясь, я зажег глаза зеленью. — И так спокоен.

Здоровяк пожал плечами и свернул трубочкой металлическую шайку, которую держал в руках. Эфир вокруг его кистей и предплечий просто с ума сходил!

— Боевой маг? — вспомнил я название одаренных с телесными сверхспособностями.

— Пустоцвет, — кивнул он. — Не на тех поставил в зимней замятне, дурня свалял, поверил, что Государь умер! Да, меня Гера зовут. Я из Паричей сам, у меня там имение небольшое было, двадцать душ кабальных… Теперь — всё конфисковали. А ты чьих будешь?

— Стах из Болотных Ялин, — представился я, и мы пошли в парилку.

— Тот арнель Станислав Мордуин, за которого Дуботовки награду назначили? — поинтересовался бородатый Гера.

— И много назначили? — ответил вопросом на вопрос я.

— Сто тысяч денег! — ответил он. — Солидная сумма. Машину можно купить! Но за мага и ветерана Эльфийских Стрелков — маловато.

— Так мне можно не опасаться, что ты меня в узел вязать станешь? — широко улыбнулся я.

— Не опасайся. Я не дурак, чтобы с полным магом жизни бодаться… — вернул улыбку Гера. — Кстати, зуб не подлечишь мне? Я заплачу, по рыночной таксе…

Я согласился глянуть ему зуб — когда мы покинем город, на следующей станции. Уверенности в том, что смогу оказать квалифицированную помощь, не было, но плеснуть немного жизни — это можно, организм у него крепкий, если там ничего серьезного — и сам справится.

Парилка тут была что надо, жар пробирал до костей, пахло хвоей и потными мужиками. Но это пот был чистым, от него не хотелось блевать — нормальный, природный запах. Трижды сходил в парилку, вымылся до скрипа под ледяным душем с мочалкой и дегтярным мылом, расчесал и заплел волосы, надел чистое белье, штаны и рубаху — и почувствовал себя человеком.

Тьфу ты! Конечно — эльфом! Настоящим, лесным остроухим принцем. Ничего не болело, ничего не воняло, жизнь была прекрасна.

— Мой небосвод хрустально ясен

И полон радужных картин!

Не от того, что мир прекрасен,

А от того, что я — кретин! — продекламировал я замечательные стихи замечательного поэта, выходя на крыльцо банного комплекса «Нептун».

И тут же, в этот самый миг, у крыльца остановился электрокар. Розового цвета! Выглядела тачка очень круто — что-то спортивное, с задним спойлером и прочими модными штучками. И мне оттуда посигналили!

Я как-то не привык, чтобы мне из каких-то роскошных машин сигналили роскошные женщины. Будучи Стахом Темнорецким там, на Земле, все свои знакомства с прекрасным полом я приводил к общему знаменателю, скорее пользуясь временным охреневанием приятной мне мадмуазели от моего образа жизни, манеры общения и всей моей фигуры в целом. Потом, правда, милые дамы разбирались в том, что человек я по жизни неудобный, и сбегали. Одна святая подвижница прожила со мной почти два года, но бросила после того, как я ее отцу и брату морды набил. За что, кстати, и отсидел пятнадцать суток.

А чего они? Мне какая разница — будущий тесть, будущий шурин или хрен с бугра? Вести себя прилично надо и слушать собеседника. А вот это «я тебя сейчас перебью» — и после этого перебивать… Это как вообще? Это потому, что они — в пиджаках, а я в майке с Джоном Сильвером из мультика «Остров Сокровищ»? Или какая еще причина может быть так себя в разговоре вести?

Но хорошая была девушка, правда — хорошая. А брат и отец у нее — дебилы, так тоже бывает. Так что — не срослось.

Короче — мне сигналили из шикарной машины. И делала это явно женщина, и притом — молодая и видная, насколько я мог рассмотреть сквозь стекло.

— Сударь, не хотите ли вы прокатиться по вечернему Воронежу и выпить бокал вина с одинокой знаменитой поэтессой? — раздалось из электрокара, и я заглянул внутрь.

Дамочка во всех отношениях была приятная. Возрастом эдак двадцать пять — тридцать; стройненькая — даже тоненькая, — но с очевидными округлостями, которые не могло скрыть розовое платье; с косо обстриженными каштановыми волосами; горящими угольками глаз и несколько хищным, но красивым ртом.

— Кто ты, чьи глаза сияют ярче, чем стразы?

Ты понравился мне издалека и сразу!

Я бы хотела защитить тебя от всякой заразы,

Дарить тебе любовь, вино и топазы… — вдруг бархатным голосом продекламировала она.

Получилось у нее здорово. В смысле — декламировать. Стихи-то очевидное дерьмо, это ежу понятно. Эдакий рэпачок в духе начала двухтысячных.

— Вы что же — склеить меня пытаетесь? — спросил я. — Это, типа, так работает?

Дамочка резко, энергично покинула машину, обошла ее по кругу и уселась на капот. Длинные, стройные белые ноги ее были отлично видны сквозь разрез платья. Она еще и закинула одну ногу на другую, и головой тряхнула изящно, чтобы я оценил ее фигуру по достоинству.

В порядке у нее все было. Бедра крутые, грудь — небольшая, но такая, притягательная… Правда, загорать очевидно не любила. А с другой стороны — май на дворе, какой загар?

— Аделаида Потоцкая, — сказала она, добавив в голос чувственной хрипотцы. — Так меня зовут. Знаете, я — человек вдохновения. И вы очень меня вдохновили. Вы вышли на крыльцо и смотрели в небо, и это закатное солнце, и этот вечер… Мне кажется, сейчас — то самое время. Время для встречи, которая может изменить две жизни! Я не могла не остановиться, понимаешь?

Мне дорогого стоило не закатить глаза. Если девушки испытывают такой же испанский стыд, когда к ним подкатывают — то храни их Эру за терпение и за то, что вообще хоть у кого-то в этой жизни рождаются дети.

Потоцкая тем временем встала с капота и подошла ко мне… И, Мелькор побери, очень зря это сделала! Потому что я принюхался и едва сдержался, чтоб не вздрогнуть. Все-таки иногда быть эльфом — это проклятье!

— Как вас зовут, сударь? Я чувствую: между нами уже что-то витает в воздухе, — она весьма романтично поправила волосы. — Вы и сами это чувствуете…

— Меня зовут Стах, и я чувствую запах китовой отрыжки, — сообщил я. — Именно он и витает в воздухе. Вы используете парфюмерную композицию с натуральной амброй, и это говорит о том, что в последнее время ваши финансовые дела идут в гору — такие штуки наверняка дорого стоят. Но лучшим ароматом, на мой взгляд, является природный, чистый запах женщины. А от вас, кроме китовой отрыжки, еще и куриными эмбрионами попахивает. Знаете, экстракты куриных эмбрионов действительно увеличивают синтез коллагена, но аромат от всех этих кремушков — скверный, ей-Эру.

— Что-о-о? — она чуть не подпрыгнула. — Вы хам! Я увидела эльфийского принца, а вы…

— … обычный полесский хрен с бугра, ага. Из дикого леса дикая тварь! — я чуть не заржал. — И в целом — личность не очень охеренная. Какое мне дело до того, что вы увидели? Я что, в этом виноват? Вы прекрасно выглядите, у вас отличные ножки, шикарный голос и прикольная прическа. Но меня тошнит от того, как вы пахнете. Почему я должен это скрывать? Не вижу ни единой причины. Я встречаюсь с вами в первый и последний раз в жизни, потому что через пару часов с партией ссыльных отбываю на Аляску, и наша эта «судьбоносная встреча» не имеет ровным счетом никакого значения. Вон, мои товарищи выходят из бани… Гляньте, какие красавцы…

Как раз из дверей появились снага, которые разговаривали про какое-то очередное говнище. Один из них при это ковырялся в носу, кажется, всей ладонью сразу. Аделаида поморщилась, но ретироваться не торопилась.

— У меня есть связи, Стах, — лицо Аделаиды Потоцкой вдруг посерьезнело. — Ссылку можно отменить, отсрочить, приговор — переквалифицировать. И косметика, парфюм — это наносное. Я этим совсем не дорожу. Природный запах… В этом есть шарм! Мы могли бы с вами уже сегодня ночью купаться в прохладных водах Дона, потом — пить вино на крыше моего домика в Лазурном…

— Есть еще одна проблема… — задумчиво почесал подбородок я.

На самом деле все это звучало заманчиво, но, во-первых, я не верил в любовь с первого взгляда, а во-вторых — знал, что эта самая Аделаида уже через три дня взвоет и попробует избавиться от моего общества.

— Нет нерешаемых проблем, — небрежно взмахнула она рукой.

— О, есть! — я оскалился. — Такое дело: я никогда не стану эльфийской шлюшкой, ага? Я не проституточка на одну ночь, меня не интересуют топазы, особняк в Лазурном и клевая тачка. Это моя принципиальная позиция. Меня нельзя снять, понимаешь? Может, если бы на тебе были рваные джинсы и подкатила ты на велике… Тогда бы что-то у нас и срослось, даже несмотря на ссылку. Ножки-то у тебя на самом деле классные, и голос — просто отпад.

— Подонок! — сказала Аделаида.

— Однозначно, — кивнул я.

Поэтесса обошла по кругу свой модный электрокар, показала мне средний палец, села за руль — и стартанула с места в карьер, только мелкие щепочки и мусоринки в воздух поднялись.

— Че хотела телка-на? — спросил Слимак, который подошел и встал рядом.

— Трахаться с красивым эльфом, — пожал я плечами.

— А ты че?

— А у меня тут не проститутошная, я таких услуг не оказываю, — развел руками я. — И пахнет от нее китовой отрыжкой.

— Ва-а-а-ау! — почесал пузо снага. — Отрыжкой пахнет? Китовой⁈ Отпад!

Вот уж правда — что орку радость, то эльфу — смерть. Или как там оно было?

Чтобы как-то перебить дурацкое послевкусие от встречи с Аделаидой Потоцкой, я огляделся по сторонам. На крыльце тут стояли прикольные кашпо — керамические, может, даже ручной работы, с цветущими бархатцами и петуниями. Я увидел над одним из цветков зависшего в полете бражника — эдакую насекомую образину, похожую на колибри. И, честно говоря, засмотрелся. Красивый бражник! Отвлек меня только встревоженный голос Слимака.

— Берегись, прынц! — крикнул орк.

Я едва-едва успел уклониться — мне в бок чуть не воткнули железный штырь!

Какой кретин будет тыкать в бок живому человеку железным штырем посреди бела дня?

Я думал об этом, на одни рефлексах мощным прыжком перелетая через ограждение и кашпо, сваливая с крыльца нафиг. Я приземлился прямо в густые заросли какого-то жестколистного кустарника — вроде туи или можжевельника — и здорово ободрал лицо и руки, но перекатился и встал. Мельком глянул на бок: под жилеткой расползалось красное пятно. Свежая, чистая рубашка оказалась испорчена, и это было очень не охеренно. Меня все-таки достали, получилась глубокая царапина, неопасная, но неприятная. Залечу, надо только пережить следующие пару минут.

— Мочи, мочи его!

Пара мужиков из ссыльных сбегали с крыльца, пока остальные тупили. Эти двое были очевидно агрессивно настроены: один сжимал тот самый штырь, второй — размахивал деревянным черенком с гвоздями. Остальные наши не торопились вмешиваться — даже Слимак, предупредив меня, посчитал свою миссию выполненной. А я его от смерти спас!

Да и хрен с ними со всеми! Сам разберусь!

Я не стал убегать, напротив — прыгнул к крыльцу, вынул из кронштейна кашпо с бархатцами…

— Н-н-на! — мужик со штырем попытался отбить летящий ему в голову керамический горшок своим оружием и уклониться, но в целом — не преуспел. Его рука хрустнула и вместе с железякой и кашпо впечаталась в лицо нападающего.

Горшок с цветами весил килограммов десять, не меньше, так что удар получился страшный. Это был чистый нокаут! Я бы даже сказал — фаталити! Мужик со штырем распластался на газоне, не подавая признаков жизни.

Второй — тот, который орудовал черенком от швабры с гвоздями, — кинулся на меня, а я кинулся на него.

— Убью! — вопил он явно не очень уверенно.

— Хер там! — я вошел в клинч, вцепился ему в руки, сжав запястья мертвой хваткой и не давая огреть меня палкой по башке.

Я врезал ногой по яйцам.

— Уй-юй-юй… — агрессор скукожился на газоне рядом со своим подельником, выпустив черенок.

А я черенок перехватил и врезал гаду несколько раз по жопе, потому что выбесили они меня невероятно. Что за идея вообще такая — тыкать в меня острыми предметами и размахивать палками с гвоздями? Никакой, ять, культуры! Куда смотрит, так сказать, семья и школа?

Закончив экзекуцию, я выбросил черенок, выдохнул и дотронулся до своего бока под жилеткой, сканируя его одновременно эфирным зрением… Ну да, похоже — повреждена кожа и мягкие ткани. Если бы не Слимак — продырявили бы мне печень, гады!

Вокруг было слишком много людей, так что подпитаться от растений возможности не имелось… Да и из этих босяков черпать жизнь посреди толпы — не с руки. Что ж — плевать! Главное — кровь остановить, а там разберусь. Направив жизненную энергию из центра груди к царапине, я ощутил страшный зуд в поврежденном месте и скрипнул зубами, дожидаясь, пока ранка затянется.

— Всем ни с места! Никому не двигаться! — заорал Шиховец, выбегая из дверей бани. — Темнорецкий — на землю! На землю!

— Курва! — сказал я, и не думая подчиняться его приказам. — Этот тип мне продырявил бок! Второй размахивал деревяшкой! Они на меня напали — я их нейтрализовал! А мог бы тут все в пустыню превратить, имей в виду, майор!

Охрана подбежала с явным опозданием, они как будто специально ожидали в «Нептуне».

— Пока что я вижу только одного эльфа, который избил двоих людей подручными предметами, — сказал начальник охраны, подходя поближе и держа кобуру на своем поясе открытой. — Вы нарываетесь, арнель!

— Варежкин первый на эльфа напал-на, — сказал вдруг Слимак. — Все видели. И Боровик с ним. Они вдвоем напали-ска. Но наш прынц их отделал-врот. Одного — горшком, второго — по яйцам.

Второй снага из нашего вагона — я и имени его не запомнил — вдруг тоже встал на мою сторону:

— Веди к судье, начальник-ска! Я присягу дам — Варежкин в бане от Геры Шатилы про бабосы-врот услышал и захотел прынца укокошить-на! Я слышал: они с Боровиком говорили, что хоть на каторгу поедут, а для своих близких денежками разживутся-ска.

— Бабосы… — наморщил нос Шиховец. — Что вы мне тут очки втираете⁈ Построились все! Черепашин, глянь — эти двое живы?

Черепашин служил кем-то вроде санинструктора или фельдшера и теперь склонился над покалеченными мной ссыльными.

— Варежкин без сознания, — констатировал он. — Похоже — перелом челюсти, и совершенно точно — перелом лучевой кости на правой руке.

— Он щас сдохнет? — уточнил «осиновый» майор.

— Не должен.

— А второй?

— Пострадали тестикулы, а подробнее… — Черепашин принялся осматривать Боровика. — Руки, сволочь такая, убери!

— Уй-юй-юй! — сопротивлялся Боровик.

— … жить будет, короче, — констатировал Черепашин. — Даже своими ногами пойдет.

— Петровский, Алёхин — найдите в «Нептуне» одеяла, покрывала — что-то типа носилок. Потащим на вокзал. Сдадим их под счет сменщикам, а дальше — плевать, пусть хоть сдохнут, там уже будет не наша забота. До Орска их другие повезут! — решил Шиховец.

— И что, — подал голос я. — Так просто это оставите? Покушение на убийство?

— О-о-о-о, ты хочешь, чтобы я устроил настоящее расследование, твоя светлость? — майор скорчил рожу. — Перебьешься. Можешь жалобу на меня написать, мне плевать.

— Следующего, кто меня атакует, я убью, — сообщил я всем окружающим. — Сто тысяч денег — хорошая сумма. Но тот, кто на меня нападет, — наденет деревянный макинтош и вокруг него будет играть музыка, которую он не услышит. Клянусь Эру Илуватаром. Lammen Eru Ilúvataro: gurthanin i nantha!

На эльфийском я дублировал для пущего эффекта, а для наглядности — задрал рубашку и показал затянувшуюся рану:

— Я — маг жизни. Я мог бы вычерпать этих двоих до донышка, забрать всю жизнь до капли, и тут лежали бы сухие мумии. Я хочу, чтоб вы ясно себе это представляли…

— Хорош трепаться, светлость, — небрежно прервал меня Шиховец. — Если ты кого-то убьешь — то ответишь по закону.

— Так же, как эти? — поднял бровь я, имея в виду Боровика и Варежкина.

Майор, может, и огрызнулся бы как-нибудь затейливо, но Алёхин и Петровский принесли покрывало. На него погрузили Варежкина, а Боровика и еще нескольких человек из его вагона заставили тащить пострадавшего. Они волками на меня смотрели, как будто я ради их удобства должен был сдохнуть. Дать себя проткнуть штырем, чтобы они не перетрудились…

— Марш-марш, ссыльные! — крикнул Шиховец.

И мы двинулись к вокзалу.

Гера Шатило, тот самый боевой маг, пошел рядом со мной.

— Я думал — ты не сдержишься. Обычно эльфы не большие охотники кулаками махать. Или стреляют, или магичат, — сказал он. — А ты вон какой борзый!

— Я не очень обычный эльф.

Мне вдруг в голову пришло, что из-за него на меня и напали.

По крайней мере, кроме него, никто не знал о деньгах за мою голову, пока он довольно громко не обсудил со мной этот вопрос в бане. Да и вообще — кроме меня и его, ни одного ссыльного мага-дворянина в «Нептуне» не было. Наверное, прохлаждались в какой-нибудь клевой гостинице или спа-комплексе…

Жалел ли я о произошедшем? О, нет. Не сходил бы в баню — не познакомился бы с парой воробьев, одним боевым магом-пустоцветом и поэтессой Аделаидой. Если бы не инцидент с железным штырем — день можно было считать очень охеренным.

С легким паром, чтоб меня!

Новый начальник охраны — тоже из ОСИН, но куда более импозантный, чем Шиховец — сразу мне понравился.

— До Орска поедете в отдельном купе, — сказал капитан Синицын, остановившись напротив меня во время построения перед посадкой в вагоны. — А там уж подселим кого-то. Поезд самый обычный, пассажирский, «Белосток-Владивосток», так что ведите себя прилично — это всех касается! Не хотите снова в теплушках ехать — будьте любезны соответствовать! Водку не пить, к пассажиркам не приставать, не буянить!

«Цивильные» ссыльные простолюдины, кто рожей не вышел, — те теперь ехали четвертым классом. Это вроде как «общий» вагон по нашим постсоветским меркам. Три полки одна над другой, но зато — нормальные туалеты, проводник имеется, кипяточек и свободный вход-выход на станциях. В буфет можно сходить и у бабусек пирожков на перроне купить. И пива, и картошечки с огурчиками.

Ценные специалисты — инженеры, доктора, программисты, алхимики, артефакторы и прочие — этих уже третьим классом везли, то есть плацкартом.

Одаренные (такие тоже были, но немного) получили в свое распоряжение места во втором классе — купе. В СВ, первый класс, нас не селили. Все-таки ссыльные, совесть надо иметь! Но мне и тут было неплохо. Я решил провести время с пользой: в Воронеже всерьез закупился литературой — по истории, географии, политике, ну и всякое про эльфов и магию приобрел. Интересно же.

А еще купил пять одинаковых цветочных горшков с каланхоэ. Женщинка какая-то продавала — прямо на тротуаре, напротив вокзала. Благо — в финансовом плане я чувствовал себя довольно свободно.

Зарплата лесничего приносила мне плюс-минус три тысячи денег в месяц, и, судя по шестидесяти тысячам на счету в банке, Мордуин тратился весьма скромно. А еще подъемные — десять тысяч в виде купонов. Их тратить можно было только в определенных магазинах (казенных, конечно) на всякое полезное для колониста имущество.

Тут я тоже не поскупился, потому как прекрасно представлял себе, как нещадно станут драть с нашего брата-ссыльного за ботинки, одежду и самые обычные бытовые вещи там, где золото выкапывают просто из-под земли и вымывают со дна рек. Цены там будут точно — охеренные!

Так что я приобрел в военторге, куда нас завели в рамках обязательной развлекательной программы, высокие берцы, крепкую куртку, рюкзак на семьдесят литров, спальник, коврик-пенку и прочие туристские приблуды, которые здорово облегчают жизнь в полевых условиях. Например — светильник на солнечной батарее. Повесил на рюкзак днем, пока идешь — заряжаешь. Зато потом лагерь в темноте ставить не нужно! И прочее всякое.

Только топор нормальный не нашел. Грустно мне без топора!

На меня в магазине косились странно — может, потому, что я — эльф? Но рассчитывать на свою эльфийскость и спать на голой земле я не планировал: может, у эльфов тоже бывает цистит и простатит? Магия, конечно, крутая штука, но если для того, чтобы магическим образом подлечить простату, требуется кого-то прикончить — нет, извините. Я, конечно, парень не самый приятный, но не настолько.

— Твоя светлость! — окликнул меня Гера Шатило, которого поселили в мой вагон, но ближе к туалету, через пару купешек от меня. — А нахрена козе баян? То есть — зачем тебе столько каланхоэ?

— Надо! — тоном Василия Алибабаевича из «Джентльменов удачи» откликнулся я. — От насморка помогает!

— А у тебя насморк? У мага жизни? Ы-ы-ы-ы! — глумливо оскалился он, постучал ладонью по стене от удовольствия и сунулся в свое купе.

Он-то пивом затарился и вяленой рыбой — намеревался проводить время увлекательно. Но и я — тоже! Каланхоэ мне нужны были для экспериментов. Буду потихоньку в поезде магичить, в своей купешке…

Я выставил пять горшков на столик, распихал вещи. Мне хотелось закрыться и заняться своими делами, но пришлось подождать, пока по вагону пройдут «осиновые» вместе с проводником.

— Темнорецкий — на месте… Порядок! — сунул в купе голову Синицын. — Тут вышло недоразумение — от Борисоглебска до Саратова с вами попутчик поедет, не ссыльный. Вы поприличнее с ним… Начальник поезда очень извинялся, говорит — что-то в системе, видимо, заглючило: место продали буквально десять минут назад, хотя для одаренных должны были до Орска отдельные купе обеспечить…

— Все нормально будет, — пообещал я. — Постараюсь вести себя хорошо!

— Вы поклялись! — погрозил мне пальцем Синицын.

Пальцы у него были интеллигентные, как у пианиста, и сам он весь гораздо больше походил на «белую кость», на настоящего офицера, чем бывший наш главный вертухай. Гладко выбритый, подтянутый, высокий. Вроде как нормальный человек этот Синицын.

— Небось, Шиховец вам про меня всяких ужасов рассказал? — поинтересовался я.

— Не без того, — кивнул он. — Выставил вас как очень неприятного, недисциплинированного типа. Надеюсь, с вами не будет проблем.

— И я на это надеюсь, — вернул кивок я.

Следующая наша с ним встреча состоялась в туалете — часа через полтора. Я достирывал окровавленную рубашку маленьким кусочком железнодорожного мыла. Кровища вообще-то отстирывалась плохо, особенно засохшая. Но пару лайфхаков я знал. Например — перекись водорода, кашица из соды, холодная вода. С синтетикой это, наверное, не сработало бы, но у Мордуина была аллергия на синтетику, так что рубашка была из чистого льна. Кровь в целом отмывалось неплохо, мыло нужно было уже на финишной прямой.

— Стираете? — удивился Синицын, заглядывая в полуоткрытую дверь.

— Ну да. Люблю ходить в чистом…

— Все равно — странно видеть эльфийского арнеля, который…

— … аки енот-полоскун, плещется в раковине? — ухмыльнулся я. — Что вы знаете о Болотных Ялинах, капитан?

— Ничего! — признал «осиный».

— Дыра дырой, — сказал я. — Я — принц лесного хутора, мне привычно работать руками.

— То-то вы не похожи на других эльфов… Я имел дело с эльдарами и с лаэгрим…

— Это звучит точно так же, как если бы я судил о ваших нравах после общения с бурятами или грузинами, — прокомментировал я.

— Резонно! — кивнул Синицын и скрылся с глаз долой.

У него и без меня забот хватало: подумать только — пара сотен ссыльных! Не самая простая публика, но, с другой стороны, и не уголовщина, с которой он наверняка привык иметь дело.

А я вернулся в купе, вежливо протиснувшись мимо пожилой пары. Старичок и старушка зажиточного вида ожидали у купе проводника свой чай и закуски и проводили меня заинтересованными взглядами. Проходя дальше, я заглянул в соседнюю дверь, где ехала целая семья из четырех человек — черноволосый мужик, его красивая блондинистая жена и две дочки. Помахал маленьким девочкам, которые смотрели на меня обалдевшими глазами, и двинул к себе.

Похоже, эльфы тут не были таким уж частым явлением. В земщине — так и подавно! Как я понял, в местной России проживало около двухсот миллионов граждан, и великая земская глубинка составляла сто пятьдесят из них. К тому же в свое время тут существовала Черта Нелюдской Оседлости, так что в Центральной России с эльфами действительно мог существовать некоторый дефицит. Да и вряд ли так уж стремились галадрим в земские крупные города…

Развесив рубашку сушиться, я закрыл дверь на защелку, уселся за стол и уставился на каланхоэ.

— Попытка номер раз, — сказал я и осторожно потянул жизненную энергию из растения.

И, конечно, угробил его сразу же!

— О, курва! — констатировал я, улегся на свою нижнюю полку и пролежал, пялясь в потолок до самого Борисоглебска — почти пять часов. Почему? Потому что я наконец-то был один, и на меня наконец-то накатило.

Меня аж потряхивало. Я — попаданец! Я в другом мире! В другом теле! Я — эльф! Я пользуюсь магией! В конце концов — ухи! У меня ухи — острые! И не надо про «уши», я и так в шоке. Вокруг — очень странная Россия, какой-то кибермагический феодализм, перемешанный с лихими девяностыми. А еще — Хтонь, которая черт знает что такое, но мне явно неприятное и чуждое.

Ни семьи, ни друзей, ни знакомых — только новые и довольно стремные… А с другой стороны — ну а что я там такого потерял, на Земле? Должность сучкоруба? Две протрузии? Котика с собачкой? Таньку из автолавки?

Котика с собачкой было жалко, но Шпаричиха о них наверняка позаботится. Она бабка добрая, хоть и вредная. А Танька… Не стоит себя обманывать — не сошлись бы мы, точно. Я вообще ни с кем, похоже, не сойдусь никогда.

А Мордуин? Что потерял он? Почему именно он стал моим реципиентом?

Распаковка воспоминаний — вот как это называлось. Я аж прифигел: личная жизнь эльфов, как оказалось, охеренно отличалась от человеческой! Да вообще — там много чего отличалось. Например, ему было тоже тридцать пять лет, как и мне, но он считался юношей, ни больше ни меньше. У лесных галадрим все, кому до пятидесяти, — юноши. И живут мои соплеменники что-то около ста пятидесяти, иногда даже двести лет. Потому и не торопятся никуда.

Правда, если эльф обитает в земщине, то вынужден там под общие правила подстраиваться: в школу ходить, в поликлинике на учете стоять и в армии служить. Там, в этом тихом омуте, местной администрации наплевать, какого цвета у тебя кожа и какой формы уши. Физическое лицо! Будь любезен делать все чудовищно и однообразно, как нормальные люди! И будет тебе бесплатная диспансеризация, черно-белый интернет и общеобразовательная средняя школа. Для всех одинаковая.

В целом, у эльфят приспособиться получалось: взросление и первые семнадцать-двадцать лет жизни плюс-минус совпадали с человеческими в плане физического роста, гормонального фона и умственного развития. А вот потом шло торможение и некоторая инфантилизация. Эльфы замирали в юношестве лет до пятидесяти. По крайней мере, если речь шла о галадрим. Не знаю, что там у эльдаров и других кузенов. Но у наших европейских континентальных братьев дело обстояло именно так.

После сорока-пятидесяти лет эльф вступал в период расцвета, который продолжался тоже полвека, а потом — не старел, нет… Терял задор и пассионарность, сосредоточивался на созерцании или совершенствовании в каком-то навыке: ремесле, искусстве, магии — кому что больше по душе. И в последние годы жизни мог вовсе не разговаривать — это было попросту неинтересно!

С фертильностью все обстояло тоже не как у людей. Цикл у эльфиек-галадрим длился не месяц, а год! ПМС длиной в два месяца? Это же сбрендить можно! А у мужиков вроде как качество сперматозоидов после пятидесяти сильно падало. То есть для того, чтобы у взрослого эльфа и эльфийки дитё получилось — это прям постараться нужно было. Многократно, так сказать. Да и вообще: как я понял, у эльфов секс на пьедестале жизненных приоритетов даже в тройку лидеров не входил. Их больше гармония интересовала, баланс в жизни и красота вокруг. Отсюда и отсутствие взрывного роста остроухого населения…

Галадрим были кем-то вроде эпикурейцев, только не в похабном смысле этого слова, а в исконном. Им нравился уют, неспешная беседа, природная эстетика, тихие мелодии и изящные изделия. Их любовь была не громкой и страстной, а тихой и бережной.

Конечно, обобщать — дело такое, не очень охеренное. Как очень сложно вывести общий характер человечества или, скажем, отдельно взятого народа, русских там, евреев или индейцев-арауканов, так и подводить одну базу под всех галадрим — тупое занятие. Но в целом картина вырисовывалась примерно такая, да.

Мордуин, как и я, по меркам своего народа был парнем неуживчивым и резким. Вон, даже в Бригаду Эльфийских Добровольцев записался, баламут. И после того, как в одном из боев свою подругу потерял, такую же бедовую, так ни с кем больше и не сошелся.

Меня осенило: он инициировался первый раз именно после ее смерти. Так сильно хотел излечить любимую, что в нем проснулся родовой дар. Но не вышло. Других излечил, а подругу спасти не смог: маг жизни — это не некромант, мертвых он поднимать не умеет. Да и нужен ли эльфу труп невесты? Конечно, нет…

И впал наш Феанорович в эту самую эльфийскую меланхолию, которая могла лет десять продолжаться запросто.

Серьезное заболевание, между прочим. Его в земщине и сервитутах мощными антидепрессантами лечат, а в лесу — медитацией и тяжким трудом. Вот он и трудился — лесничим. И топором помахать был не дурак, особенно после буреломов, когда лесу помощь требовалась… Потом накосячил пару раз, угробил своей магией что-то или кого-то — и ушел.

— Мой пацан! — признал я и сел на полке. — Мы с тобой одной крови, ты и я, слышишь? Если в тебе сил жить не осталось — то во мне их с избытком. Я проживу эту жизнь так, что Тверди этой икаться будет! Проживу за тебя и за себя, понял?

— Hantale! — услышал я где-то внутри своего собственного сознания.

Кто-то сказал мне «спасибо» на эльфийском. Может, Мордуин?

— Хантале! О-о! — запел я чудесным баритоническим тенором. И тут же переключился на жеваный итальянский: — Кантаре! О-о-о-о! Нель блу, дипинто де блу! Тарьярям-парарам-ля-лю!

В дверь постучали, я заткнулся и крикнул:

— Войдите!

Подумал, что будут ругаться и приготовился к словесной перепалке. Дверь открыл тот чернявый семьянин, который ехал в соседнем купе с женой и дочками.

— Здрасьте! Суилад то есть… — улыбнулся он. — Вы классно поете!

— А… — Я, честно говоря, прям не ожидал такого захода.

— А у меня — дочки. Сашка просит: «Папа, а попроси дядю эльфа спеть». А Катька говорит: «У тебя гитара! Ты сыграешь, он споет…» Жена, правда, намекнула, что не стоит вам докучать, но…

Сказать, что я растерялся — это ничего не сказать.

Мужчина походил то ли на пирата, то ли — на Робинзона Крузо: черная шевелюра, небритое, уставшее, улыбчивое лицо, крупный нос, жилистые предплечья и рабочие ладони с чистыми, неровно обстриженными ногтями. Пахло от него железом, костром и яблоками. И улыбался попутчик открыто, смотрел прямо в глаза.

— Меня Женя зовут, — протянул руку он.

— А меня — Стах. — Я ответил на рукопожатие. — Пойдемте петь, раз девочки просят.

— А вы «Любимый город» знаете? — спросил он, когда мы вышли из вагона. — Анька моя очень песни Тиля Бернеса любит…

— Какого-какого Бернеса? — сильно удивился я.

— Тиля! Вы что — не слышали?

Тиль Бернес? «Любимый город»? Я знал Марка Бернеса, который эту прекрасную песню спел первым. И знал Тиля Линдеманна, который тоже пел эту песню — гораздо позже и со своим особым шармом. И Мелькор меня побери, если этот Тиль Бернес не был попаданцем, таким же, как и я!

— Любимый город в синей дымке тает!

Знакомый дом, зеленый сад и нежный взгляд! — пропел я, входя в соседнее купе.

— Женя! Ты его все-таки уговорил! — Жена у него была настоящей красавицей, соседу можно было только позавидовать.

— Ва-а-ау, настоящий э-э-эльф! — запищали девчонки поменьше, тоже — очень симпатичные.

От них печеньками пахло и речным песком, разогретым на солнце. И я понял, что до Борисоглебска доеду просто отлично. В конце концов, иногда люди — не такое уж и говно на блюде. Бывают и приятные исключения.

Из репертуара здешнего Тиля Бернеса я вполне себе исполнил «Катюшу» и «Забота наша такая» — он точно был попаданцем. А потом взял гитару у Жени и добавил «Песенку друзей» из «Бременских музыкантов» и «Чунга-чангу».

В общем — хорошо посидели, но и злоупотреблять гостеприимством я не стал. Эта приятная семья выходила в Борисоглебске, так что им нужно было собираться. В коридоре Женя спросил:

— А куда вас?

— На Аляску, — признался я. — Так-то я ссыльный…

— Эхма, многих зацепило… — Мы понимающе переглянулись, и я ушел в свое купе — мучить каланхоэ.

Да так и просидел до самого Борисоглебска — гробил одни листики и оживлял другие. КПД получался — процентов пятьдесят. Забери жизнь у двух листочков и прорасти корешки у одного. А вот чтобы не угробить — этого не получалось. Целое живое растение мигом высыхало, стоило мне только зачерпнуть у него жизненной энергии. Делать это порционно не получалось, точечно воздействовать на растущие из каланхоэ, не оторванные, ветви и листики — тоже.

И работать разлитой вокруг маной я пробовал — ничего не получалось, она расползалась под моими пальцами, как кисель. Жизненная энергия — вот что было моим инструментом, и пользоваться я им толком не умел. Мог копать, мог не копать — и всё. И это было обидно.

Так обидно, что я даже в Борисоглебске на перрон не вышел погулять, только окно открыл, чтобы проветривать.

— … с велосипедом! — услышал я досадливый возглас проводника.

— Он раскладной! Сложу — и всё поместится! — звучал девичий голос. — Нет такого правила, чтобы с велосипедом не пускать!

— Складывайте…

Я снова уставился на каланхоэ. У меня осталось два живых кустика, так что я решил посадить в освободившиеся горшки пару листочков с корнями — дорога до Аляски длинная, времени для экспериментов хватит. Питьевую воду на полив тратить было жаль, так что я пошел в туалет — не тот, что ближе к проводникам, а с другой стороны вагона. Он не закрывался на остановках, был оборудован вакуумной системой.

За моей спиной слышалась какая-то суета: похоже, пассажирка втаскивала свой велосипед в купейный вагон.

И вдруг я вспомнил: Синицын говорил, что в Борисоглебске ко мне кто-то подсядет! Не очень охеренно получилось: кончилась моя спокойная жизнь и мои эксперименты! Я тяжко вздохнул, но дело свое не бросил — набрал-таки водички из-под крана в бутылку и пошел обратно. Каланхоэ само себя не польет!

Дверь в купе была приоткрыта, и там слышалась возня. Я заглянул внутрь и увидел красивую женскую попу, обтянутую рваными джинсами, и стройную спину, которая изящно изогнулась. Обладательница всего этого великолепия запихивала в пространство под столом и двумя сиденьями хитро сложенный велосипед.

На незнакомке, кроме открытой майки и джинсов, была еще розовая бандана, удерживающая копну каштановых волос. Почему-то эта косынка и ее цвет напрягли меня сильнее всего.

— А-хм! — подал голос я. — Доброго вечера. Я еду в этом купе.

— А я еду с тобой! — распрямилась Аделаида Потоцкая.

— Зараза! — сказал я, осматривая сумасбродную мадмуазель.

— Вот — рваные джинсы, вот — велосипед! — заявила она, нахально глядя мне прямо в глаза, и шагнула в мою сторону.

Я глубоко вдохнул и…

— Ага! — сообразил я. — Мята, мелисса, чабрец. Ты, я смотрю, с козырей заходишь.

— Я очень целеустремленная, — сказала Потоцкая. — И ты меня очень вдохновил.

— Охренеть теперь! — почесал затылок я. — И что мне делать?

— Расслабиться и получать удовольствие! — рассмеялась она. — Есть будешь? У меня с собой суши! Любишь суши? Все эльфы любят суши…

— Так… Мне даже стыдно становится, что я тебя отбрил тогда на «Нептуне». — Я и вправду был растерян. — Ты прям всерьез настроена, я смотрю! Ладно, тогда с меня чай и сладкое.

— Сладкое, ага, — прищурилась она и окинула меня взглядом с ног до головы. — Я до Саратова.

В какой момент мы стали целоваться?

Это получилось как-то само собой: Аделаида оказалась рядом, прижалась, погладила мою щеку, потянулась, и… Ну и разгоряченный ее пикантными позами и горящими взглядами я повелся, да. Меня соблазнила знаменитая поэтесса, такие дела.

У нее была отличная фигурка, ноль косметики, максимум энтузиазма и потрясающая эмпатия. Девушка буквально чувствовала, чего я хочу, двигалась так, чтобы нам обоим было приятно… И ей нужно было еще и еще. Да и мне тоже: я все эти дни находился в страшном напряжении, и теперь для него нашелся выход — лучший из возможных.

В какой-то момент мы открыли окно, потому что стекла в купе запотели и дышать стало решительно нечем. Вообще — заниматься любовью в купе — та еще задачка, но и решения у нее интересные, да и поезд мчал, как сумасшедший — стук колес и качка вагона позволяли не особенно задумываться о конспирации. Хотя стоны Потоцкая все-таки сдерживала, за стенами были люди…

Спустя время Аделаида лежала прямо на мне — нагая, горячая, прижимаясь своими приятными стройностями и округлостями. Она тяжело дышала, я — смотрел сквозь эфир и дурел от происходящего: мой резерв жизненной энергии был полон, зеленое свечение заняло собой всё купе и при этом девушка чувствовала себя, похоже, просто отлично! Я ничего не зачерпнул у нее, а эффект — вот он!

Ее аура светилась буйным, прыгающим изумрудным цветом, который то вспыхивал мощно, то мерно мерцал, чисто ассоциативно напоминая мурлыканье котенка — если его можно передать цветом.

— Это какое-то безумие, — сказала Потоцкая. — Мне все говорили, что эльфы… Не очень хорошие любовники. Что все у них слишком… Ну… Нежно и плавно, в общем.

— М? — Тут говорить что-то вслух было бессмысленно.

— Ты не такой. Ты — у-у-у-у… — Она потянулась, и мои руки снова начали исследовать ее стройное, манящее тело. — Ты — огонь!

— Огонь? — удивился я.

— Ага. И изобретательный! — поэтесса потерлась носом о мою шею, а потом почувствовала мои прикосновения. — Ты что — снова? Но мы же только что…

— Ну и что?

— Подожди… Я хочу что-нибудь о тебе узнать, слышишь?

— Надо было чай пить тогда, а не…

— Этого я хотела больше! — Она стала шутливо отбиваться от моих рук. — Вот скажи: ты правда принц?

— Самый настоящий арнель, — подтвердил я. — Принц Болотных Ялин, глава клана Мордуин.

— Красиво звучит! А это где?

— Если есть на свете рай — это наш Полесский край, — отшутился я. — Красивый лес, красивая река, красивые эльфы. Пять квадратных километров заповедной пущи в междуречье Березины и Днепра. И больше ничего. Ты бы умерла от скуки.

— Думаешь? —приподнялась она и глянула мне в глаза. — А может, мы могли бы…

— Глупости, ты же сама сказала, что ищешь только вдохновение. Тебе не нужна пара. К тому же, я — неправильный эльф. Я — вредный, неуживчивый и не умею держать язык за зубами. Со мной рядом быть более-менее долгий период — не очень охеренно.

— Ну да, — кивнула она. — Но ты — особенный. У тебя, наверное, было много женщин? Аристократки от эльфов без ума! Заполучить себе эльфийского принца в любовники — это просто шик, знаешь? Я ведь сначала форсануть хотела, думала — выйду с тобой в свет, все обалдеют… А потом ты меня отшил. И это меня сильно зацепило!

— Вот как? То есть, чтобы тебя зацепить — нужно было отшить? Пушкин писал правду? «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей»? —усмехнулся я и погладил ее по спине, и по тому, что находится ниже спины. — А так-то да, единственная аристократка, с которой я был знаком лично, просто с ума по мне сходит. Убийц вот подослала, девчонок, мной спасенных, науськала…

— Ты не ответил про женщин, м? У тебя богатый опыт в амурных делах? — пальчики поэтессы прошлись по моей груди.

— Была подруга. — Я решил придерживаться легенды Мордуина. — Она умерла. Погибла на Балканской войне, мы вместе воевали. С тех пор у меня ни с кем ничего не было… У эльфов в этом плане все немного не так, как у людей.

— У тебя семь лет не было женщины? Ах, вот почему ты такой… Ла-а-адно! И я у тебя в каком-то смысле первая, да? Первая человеческая девушка? — Онаначала тараторить, и меня такой допрос стал немного напрягать. — Ты — маг, да? Ты что-то со мной сделал такое хорошее, что я…

— Вот это сделал? — иного варианта приятным образом завершить тяжелый разговор я не знал, да и выдумывать не хотел.

— Да-а-а… Ста-а-ах, а сделай еще? Меня это та-а-ак вдохновляет! — и, противореча своим словам, начала делать сама — мне.

И это было очень охеренно. Так охеренно, что мы занимались всем этим до самого Саратова, с небольшими перерывами — в основном на остановках, чтобы не смущать попутчиков.

Ну, и суши тоже съели — хорошие суши, чего пропадать? Рыба мне, благо, залетела на ура, а рис, овощи и водоросли эльфам кушать сам Эру Илуватар велел. Потоцкая оказалась в целом приятным собеседником, когда не читала свои стихи и не пыталась спрашивать меня о личной жизни.

Оказалось, известность к Аделаиде пришла после того, как ее тексты для песен взяла какая-то снажья рэп-группа. Не то «Леди с района», не то «Дяди с района», или вообще — «Стерляди с района». Вроде как стартовала эта банда в Кемерово, очень давно, коллектив устоявшийся, можно даже сказать — ветеранский. Лет тридцать уже на пике популярности в орочьих трущобах по всей необъятной родине. Хиты до Аделаиды — «Удовлетворение-на», «Свистни-ска в мой свисток», «Просрать себя» и «Магазин конфет-врот». Менеджером у них трудился какой-то ушлый кхазад, так что по финансам у снажьих звездулей было все в порядке, и у Аделаиды, соответственно, тоже. Она им написала «Морген хрен», «Паста» и «Эпи-тет-а-тет» — и они тоже порвали чарты.

После этого к ней и другие современные исполнители потянулись, даже не орочьи.

— Деньги я зарабатываю текстами для песен, а стихи издаю для души. И тоже есть ценители… Я думаю, после нашей встречи сделаю сборник! Назову — «Ядовитый принц»!

— Да ну нафиг! — закатил глаза я.

Она села и стала декламировать:

— С тобой меня свела судьба,

В глазах твоих и свет и тьма,

Сочатся ядом твои речи,

Но я спешу к тебе навстречу!

И выжидающе глянула на меня:

— Ну как?

— Отвратительно! — признал я.

— Ну ты и сволочь! — она кинулась меня душить, мы быстро перешли в партер, и всё снова закончилось к обоюдному удовольствию.

И прекратилось только после того, как по вагону прошелся проводник, стуча в двери и предупреждая, что через полчаса — Саратов Аделаида тут же стала собираться.

— Пять лет на Аляске? Нормально, мне сейчас двадцать семь, я не успею состариться и буду молодая и красивая. Я к тебе приеду! Как минимум — на гастроли, так и знай! — заявила она. — К тому же… У меня есть деньги, я куплю молодильных яблок у эльдаров или потрачусь на алхимию. Да и вообще — после нашего с тобой… После наших… В общем, я чувствую себя так, будто мне снова семнадцать!

Она посмотрелась в зеркало на двери, потрогала свое лицо, чуть припухшие губы, повертелась, пытаясь разглядеть фигурку…

— Ты что-то наколдовал, да? Слушай, у меня и вокруг глаз морщины исчезли… — Она повернулась ко мне и развела руками: — Так что, мой ядовитый принц, можешь жить предвкушением новой встречи со мной! Хотя я знаю, что тебе на меня наплевать.

— Видеть вас одно удовольствие! — сказал я. — Не видеть — другое. Но ты классная, честно. С тобой было очень охеренно!

Потоцкая наморщила нос:

— Очень охеренно? Не то, что ожидаешь услышать от эльфа в качестве комплимента!

— Hantale len, Aelindë vanima, i vín ephélain nín! — выдал я. Что в переводе означало «Спасибо тебе за обретенную гармонию, прекрасная поэтесса» или вроде того. — Так лучше?

— Звучит романтично, что бы это ни значило… И, кстати, я дарю тебе велосипед! Мне он не нужен, я его только ради тебя купила… — призналась она.

— О! — Я схватил со стола горшок с каланхоэ и протянул ей: — Роз нет, но над этой штукой я магичил, если что. Думаю, при насморке сработает на двести процентов!

— Ва-а-ау! — слишком артистично отреагировала она. — Эльфийское волшебное растение от моего ядовитого принца! Я сохраню его до конца дней своих… Э-э-э-э… Ладно, сколько-то сохраню, в общем.

Уложив вещи в сумку, взяв подмышку каланхоэ и дождавшись, пока поезд начнет тормозить, она обернулась и сказала:

— Не смей меня провожать. И да, для меня все это значит больше, чем тебе кажется, Стах. — И вышла из купе, послав воздушный поцелуй.

Я сидел некоторое время в довольно растерянном состоянии и не мог собраться с мыслями. Нет, у меня были женщины, но вот так — чтобы догнать в поезде, часа три с перерывами заниматься любовью и уйти, оставив велосипед, — такого точно не было! Не девушка — взрыв мозга, однозначно!

Я все-таки проследил за ней через окно — Потоцкую уже ждал какой-то мощный мужчина с бычьей шеей. Утешало одно: при встрече они не целовались и за ручки не держались. Может — охранник? Или водитель?

Когда они совсем скрылись из виду, я навел порядок в купе и двинул в санузел — освежиться. Хотелось прогуляться, посмотреть в Саратове хотя бы вокзал и вообще — проветриться: стояли-то тут почти девяносто минут.

На выходе из вагона меня догнал Гера:

— Силен, твоя светлость! — показал он мне большой палец. — Я раза три мимо твоего купе проходил, а вы все активничали… Это ты так попутчицу уговорил? Не, понятно, что ты на рожу симпатичный, но чтоб прям сразу, сходу — это уметь надо! И симпатичная же фемина при этом, аж завидки берут.

— Скорее, она меня уговорила… Это та поэтесса была, из Воронежа, прикинь?

Гера только присвистнул:

— Целеустремленная девушка! В Саратов идем? Полтора часа стоим, чего по перрону круги нарезать?

— Пойдем. Но за меня награда объявлена, помнишь?

— Помогу отбиться, — пожал плечами он. — Я отведу тебя в «Арлекино» — легендарное место в Саратове, на улице Московской. Там впервые в городе стали подавать мороженое в металлических креманках!

— Э-э-э-э… Ладно, — пожал плечами я. — Пусть будет мороженое.

В конце концов, почему бы и нет?

Синицын погрозил нам пальцем на перроне — он бдил, но мы оба были аристократами и одаренными и поклялись не сбегать. А еще мы знали, что бывает за магию в земщине. И нарушать закон не собирались. Это сейчас мы в ссылку едем, а если второй раз накосячим — тогда что? На дыбу?

Легко и запросто.

Земская милиция тут присутствовала: дядьки в бронежилетах и с автоматами косились на нас неодобрительно. Дай им волю — нас бы так и мурыжыли на технических станциях, закидывая в вагон паёк из котлет и пюрешки, и отправляли дальше на восток.

Но мы зэками не были. Особенно — мы с Герой. Кажется, кроме нас на Аляску ехали еще пара-тройка магов, но знакомства с ними свести не довелось. Может, они считали ниже своего уровня общаться с пустоцветом-боевиком и каким-то эльфом из лесных пердей. А может, просто пьянствовали в своих купешках, кто знает?

В любом случае, где-то в районе Орска все прицепные вагоны со ссыльными из разных частей необъятной Родины должны были объединиться и весь путь по Транссибу ехать уже вместе, быстро и практически без остановок. Быстро — по Транссибу, это звучало почти комично. Тысячи и тысячи километров, какое уж тут быстро!

Но нагуляться хотелось уже прямо сейчас. И литературки прикупить: делать-то все равно нечего. А въезжать в мир надо ударными темпами!

— Слушай, Гера, — обратился я к попутчику, когда мы проходили мимо одного из корпусов Земского университета управления имени Петра Столыпина. — А вот у нас целый гоблин на Воронеже смылся — и ничего! Никакого кипиша!

— В каком смылсе — слымся? А-а-а, черт… — Шатило досадливо поморщился, а я подумал, что даже мысли о Кузе делают человека косноязычным. Страшное гоблинское колдунство! — В слысме… Да твою жеж мать!

— Ввинтился в парашу, — сообщил я. — И покинул вагон. Внаглую. А Шиховец только рукой махнул, мол, одним гоблином больше, одним меньше… Кузю — гоблина этого — вообще за тряхомудие в ссылку отправили, а это ж вроде как обычная административка…

— Тряхомудие… — почесал подбородок он. — Эксгибиционизм, что ли? Нормально говорить не можешь? Тряхомудие по толковому словарю — это любая вещь, безделица, нечто ненужное и неважное… Но если задуматься — то твое определение гораздо более точное. Это как со словом «дородный»…

— А что с ним не так? Говорят же — дородный мужчина! Крупный такой, упитанный, мощный.

— А ты задумайся — «до родов», «дородный», то есть — беременный! Бред же! Вот как я, например, могу быть дородным?

— Бред, — согласился я.

— А еще бред, что за эксгибиционизм в ссылку отправляют! — кивнул он. — Я тебе так скажу — у нас в Великом Княжестве хватали, похоже, всякой твари по паре. И не думаю, что в других краях богохранимого отечества ситуация в корне отличается. Абы план выполнить! Поставлена администрации задача сверху — показательно вздрючить тех, кто зимой шибко разгулялся и поведением своим ставил под сомнение авторитет Государя, Династии и вообще — Государства нашего как такового. Вот они рукава и засучили, и давай галочки себе стройными рядами выставлять. Потому как инструменты для этого — просто замечательные. И если для того, чтобы в тюрьму отправить, нужно полноценное дело открывать и судебный процесс вести как полагается, то для ссылки нынче достаточно постановления тройки. Ты, наверное, имеешь об этом представление, раз мы тут оба с тобой в одном поезде путешествуем…

— Ага. Опричник, сыскарь и судья. Поорали, поорали — и пожалуйте этапом на Аляску, — кивнул я. — Или в Поронайск — тюленям хвосты крутить. У богохранимого отечества дальних рубежей на всех хватит!

— Вот! А совсем невинных вроде как и не отправляют. Прицепиться не к чему. Вот ты — накосячил?

— Как бы… Формально — накосячил, магичил в земщине… — признал я. — Но вроде как ради благого дела, девчонок спасал там…

— Ага, и попутно двойное убийство отчебучил! — кивнул он. — Формально. Так что они в некоторой степени и правы. На койхрен им в их Вышемире… или Жлобине? Откуда ты?

— Из Речицкого уезда, если обобщать. Так-то Болотные Ялины или, в народе, Смычок — домен моего клана, — пояснил я. — Автономная административная единица. Юридика.

— А почему — Смычок? — поинтересовался Гера.

— Так смыкаются там Днепр и Березина!

— А-а-а… Вот видишь — на хрена им в Речице такой баламут? Вышел эльф из лесу, угробил двух одаренных, что-то там накосорезил… С глаз его долой! Логично?

— Логично, — признал я.

Весенний Саратов радовал глаз: прогуливались парочки, девчонки по майской погоде щеголяли в мини-юбках и открытых маечках. У большой железной бочки с надписью «ПИВО» наслаждались жизнью и пенным напитком из стеклянных кружек снага в вытянутых майках и трениках и такие же вполне человеческие человеки. Одуряюще пахло цветущими каштанами, сиренью и черемухой. Мне казалось — я провалился в детство, свое, земное. Как будто приехал в Речицу на «горвальском» автобусе, вышел на центральной площади — и увидел вот это все!

Да, Саратов гораздо крупнее, и исторических зданий тут побольше, но вот эти вайбы девяностых — ими фонило все вокруг. Ни одного смартфона! Кто-то разговаривал по сотовому — но это был кнопочный аппарат с крохотным экранчиком! Даже бабуся мимо прошла с авоськой, даром, что явно гномско-кхазадского происхождения. В авоське позвякивали пустые стеклянные банки.

Сверкал стеклышками асфальт тротуара, катился дед в кепке на велосипеде, ворчала какая-то псина, обнюхивая мусорку:

— Сплошная химия, ничего натурального, нормальной собаке и сожрать нечего…

— Ты чего? — спросил Гера. — Завис? Я тебе о чем толкую: скоро эшелонами поедут эти самые тройки следом за нами, соображаешь? И доносчики — тоже. У них это — головокружение от успехов и перехлесты на местах. Радуются — вон, как государев указ выполняют ретиво, и премии им хорошие капают! Они периодически забывают, что нами правит сильнейший менталист в мире и в команде у него — несколько сотен мозгокрутов из Рюриковичей. Эти точно разберутся… Всегда разбираются. И чинуш, и силовиков, кто зарвался, — вот так же полными вагонами, с золотыми погонами — на Восток, Север и Юг, вперед и с песней. На том стоит Русская Земля — царь хороший, бояре плохие! А-ха-ха-ха!

— Да уж… — я не нашелся, что и сказать. — А ты сам-то себя виновным считаешь? Ну… за дело тебя — в ссылку?

— Меня-то? — Боевой маг на ходу потянулся и хрустнул суставами. — За дело! Я за царевича Василия всегда стоял, он — деловой человек и в экономике понимает! А сосед мой — Ждан Манкевич, он из «диминых» был. Майор отставной, в голове — одна извилина. Мы с ним в Паричах, в кабаке под названием «Париж» сцепились так, что от кабака одно название осталось! Он-то пустоцвет-огневик, все меня поджарить норовил, а я ему скамьей поперек рожи перее… Ударил! Ну, короче, ни кабака, ни рожи у Манкевича, ни перспектив — у меня. А нехрен Василия Иоанновича хаять! Но кабак-то земский! Вот и получилось… Членовредительство, магия в земщине, погром и поджог… И ссылка — с компенсацией ущерба. Кабак-то отстроят и зубы Манкевичу вставят, и нос — тоже. Но я еще поквитаюсь. Видит Бог — поквитаюсь!

На нас стали оборачиваться, так что Гера примолк. Да и кафе было рядом: надпись «Арлекин» — огромные красные буквы — не давали возможности ошибиться.

— О! Легендарное мороженое! — обрадовался мой собеседник. — Пойдем скорей!

И мы вошли и поели мороженого — из металлических креманок. С орешками, шоколадными сиропом и вафельками. Интересное место: оформлено все в духе ретро-цирка — флажки, афиши, дудки всякие. И официанты у них профессиональные: посудой жонглируют, как настоящие циркачи. Да и бармен фактурный — эдакий клоун с глазами убийцы…

В общем, мне все понравилось, хотя зачем именно сюда пошли и что там Гере Шатиле было нужно — не знаю. Но с барменом он долго трепался и, кажется, на повышенных тонах.

Я просто сидел, кайфовал от мороженого, вспоминал самый приятный в своей жизни переезд от станции Борисоглебск до станции Саратов, думал о сумасбродной девушке Аделаиде и пытался понять — зачем я вообще здесь, в этом новом мире. Так что Герины мутки прошли как-то мимо меня, боком.

— Какие-то проблемы? — спросил я, когда мы возвращались.

— У нас с тобой? Никаких! — заверил меня боевой маг.

следующая глава и далее — через день

так посмотришь — вроде и милые ребята, а по факту в черепушках у обоих так насрато, что Эру помилуй нас и спаси)))

для постоянных обитателей Тверди не составит труда понять, зачем именно поперся Гера в «Арлекин»))

— Ты меня на рассвете разбудишь,

Провожать необутая выйдешь… — пел я, пребывая в прекрасном настроении духа и сбривая перед зеркалом в туалете то недоразумение, что у эльфов-галадрим растет вместо бороды.

Поросль на морде лица выглядела совсем несерьезно, примерно как у якутов, чукчей или североамериканских индейцев. Потому мои соплеменники ничего и не отращивали. Это было с одной стороны обидно — на Земле я носил бороду, а с другой — как бы и пофиг. Здешний Мордуин, то есть я — красавчик, кроме шуток. Не слащавый и как будто отфотошопленный наживо авалонский эльдар (я на их фоточки в журналах насмотрелся, что на мужчин, что на женщин), а, скорее, как благородный индеец, только истинный ариец.

Борода — она для чего хороша? Чтобы всяческое несовершенство мужицкой физиономии скрывать, придавать ей вид суровый и воинственный. Суровые и воинственные эльфы тут имелись, кстати, и тоже бород не носили…

Сибирские лаэгрим, мои брюнетистые смуглые кузены с Байкала. Я про них тоже насмотрелся и сильно радовался, что через Ород-Рав — их исконные земли — наш поезд не проезжает. Потому что опыт Мордуина как эльфийского стрелка-добровольца просто орал: ну их нафиг, этих лаэгрим. Пусть вон с уруками лучше в десны целуются, как их распрекрасная Лесная Владычица — та еще оторва, как я понял. Эссириэ Ронья, супруга Бабая Сархана, князя Хтонического, — удивительная женщина.

Ага, по местным меркам — жуткий мезальянс. Урук и эльфийка — не пара, однозначно. Но эти двое друг друга стоили…

Сбривая опасной бритвой поросль с подбородка, я снова промурлыкал:

— Ты меня никогда не забудешь,

Ты меня никогда не увидишь…

Хлопнула дверь тамбура, и в санузел заглянул Синицын — я не закрывался, чтобы слушать, что происходит в вагоне.

— Вы чего такой довольный, Темнорецкий? — поинтересовался он, одновременно с этим свайпая что-то в ультрасовременном планшете, который таскал с собой постоянно. — Скоро к Орску подъезжаем, последняя возможность прогуляться. Хотя вам там высовываться и не очень рекомендуется.

— Сколько вводных сразу… — Я сполоснул бритву под краном. — Итак… Довольный я потому, что Резанов к Кончите вернулся, и поженились они, в целом, в пределах нормы — ей девятнадцать на тот момент стукнуло, ему — за сорок. Учитывая, что он — маг-погодник не из последних был, наверняка в этом возрасте выглядел молодцом…

— К какой еще Кончите? И которого из Резановых вы имеете в виду? — глянул на меня «осиновый» с сомнением.

— Ну так Николай Павлович же. Первый князь Алеутский! — пояснил я. — А Кончита — Мария Консепсьон Аргуэльо, дочь коменданта Йерба-Буэно арагонского идальго дона Хосе Дарио Аргуэльо.

— А! — он перехватил планшет подмышку. — Изучаете историю будущего места проживания? Похвально, похвально… А я говорю: Орск на носу, там повнимательнее будьте, повнимательнее…

— А что не так с Орском? — удивился я.

— В Орске — орки! — сообщил он.

— А… Так они вроде везде… — немного не понял я.

— Ну мое дело предупредить. Формально Орск — земщина, так что магию свою в узде держите, — погрозил пальцем Синицын.

— Уж как-нибудь подержу… В узде.

Он ушел, а я продолжил бриться, напевая:

— Не мигают, слезятся от ветра

Безнадежные карие вишни…

Возвращаться — плохая примета

Я тебя никогда не увижу…

Никогда я не был особенно сентиментальным, я лет с шести вообще не плакал, там, на Земле. Но вот от этой песни в исполнении Николая Караченцова и Елены Шаниной меня просто размотало в пятнадцать лет. Я тогда после девятого класса сбежал из школы — поступил в Гомельский машиностроительный колледж на спасателя-пожарного. Мне хотелось быть крутым, да.

Но в Болотных Ялинах у меня осталась первая любовь — Надя, Надейка Светилович. Такая приятная девочка, что просто ужас один — пшеничные косички, голубые глазки, ножки загорелые — пропасть можно. Из хорошей семьи: ее отец имел бизнес — раскрученную агроусадьбу, к ним всякие зажиточные ребята из Речицы, Жлобина, Светлогорска и Гомеля приезжали отдыхать.

Так-то мы с Надейкой по детству и под лед вместе проваливались, и пчелами были покусаны, и даже целовались — на мой день рождения, когда мне пятнадцать стукнуло. Но в целом — в целом мне ничего не светило, она поступила в Речицкий лицей и стала жить в городе у тети, а я от злости в колледж поступать отправился — на «героическую» специальность, потому что ловить мне в нашей деревне было решительно нечего. И вот ехал я на маршрутке в Гомель нормативы по физо сдавать, а там на экранчике автомобильного телевизора мюзикл шел, из восьмидесятых. Изображение — говно, а песня — восторг.

— Я тебя никогда не забуду…

Я тебя никогда не увижу… — ей-Эру, я тогда чуть не разрыдался, пришлось по щам себе надавать, чтобы нюни не распускать.

Поступил, кстати, — аттестат у меня был почти отличный, только с химицей дружбы не было, так что по химии и биологии не очень охеренные отметки стояли. И по географии — мы там с учителем чуть не подрались в какой-то момент: он выпивший на урок пришел, а меня такое бесит.

А физуху я сдал хорошо. Четырнадцать раз подтянуться — фигня вопрос.

Уже потом я всей этой темой с Резановым заинтересовался — книжку почитал «Капитан Крузенштерн» Николая Чуковского, я оттуда впервые вообще что-то про Аляску и Российско-Американскую Компанию узнал. И дальше уже начитался про основание поселений Шелиховыми и Лебедевыми-Ласточкиными, про проблемы с продовольствием, и как их решили, купив «Юнону» и построив «Авось», и основав Форт-Росс в Калифорнии.

Тут, на Тверди, конечно, все было по-другому: Николай Резанов — офицер, чиновник, дипломат, да еще и очень охеренный маг-погодник — так же катался послом в Японию и наведывался на Аляску и в Калифорнию. Он так же обручился с Кончитой в 1806 году и так же уехал в Россию. Но дальше истории расходились: здесь Николай Павлович усердно вербовал людей и нелюдей для переселения в Америку. И его предприятие увенчалось успехом — из Ингрии (здешний Питер) в 1809 году отчалил фрегат «Аргус» с партией колонистов на борту — в основном людей, но также — кхазадов и эльфов. Вместе с экипажем — четыреста душ! В том числе, кстати, на этом корабле путешествовали мои соплеменники из полесских галадрим — супружеская пара сильных магов жизни.

Резанов как маг способствовал благоприятному ветру, эльфы — помогли поддерживать гигиену и правильный режим питания. И, вернувшись в Новый Свет, Николай Павлович таки женился на своей юной возлюбленной, переехал вместе с ней в Новоархангельск, пожалованный ему тогдашней государыней Ириной Великой в качестве наследственного владения.

Будучи мощнейшим погодником, Резанов каким-то образом мог влиять на климат на всем архипелаге Грозного (земной архипелаг Александра) — от Кенаи до Якутата. А выведенные специально для местных условий эльфами сорта ячменя, а также льна, репы, свеклы и других овощей стали важным фактором достижения продовольственной безопасности…

Так что «Юнона» и «Авось» в этой истории в основном не поставками продуктов занимались, а береговой охраной — вместе с «Аргусом» несколько лет дрючили всяких-разных авалонских, галльских и арагонских авантюристов, которые тянули свои жадные загнивающе-западные ручонки к богатствам Русской Америки.

Ну и стращали местное население, не без того.

Ага, Авалон тут, на Тверди, вместо Британии, Галлия — вместо Франции, Арагон — типа Испании, только не так и по-другому. А США и нет никаких, не получилось у них независимости.

Правда, с цивилизованным русскоязычным населением на Аляске и в девятнадцатом веке, и сейчас было туго, и диких земель, где правили бал племена орков-снага, людей-тлинкитов и эльфов-уманьяр, оставалось предостаточно. Русские всех рас и народов числом около двухсот тысяч заселили архипелаг Грозного, полуостров Аляска, Алеутские острова и устье Юкона. На Кадьяке вроде как находилась военная опричная база.

Относительно небольшие владения аристократов тут растворялись среди одного большого сервитута — формально свободной территории, по факту — корпоративного владения РАК — Российско-Американской Компании. Шелиховы, Хилковы, Голиковы, Лебедевы-Ласточкины, Гагемейстеры, Фуругельмы и другие цивильные воротилы бизнеса, которые входили в состав Главного Правления, держали штаб-квартиру на полуострове Кенай у залива Качемек — в сервитуте Раздольна.

Удобная гавань, самый мягкий климат — вот вам и корпоративная столица.

Главой Правления РАК значился Василий Иоаннович Грозный — тот самый «экономический» царевич, за которого топил Гера. А Товарищем Главы, который по факту и выполнял роль руководителя, на данный момент являлся некто Алоиз Адольфович Гагемейстер — весьма серьезный кхазад в звании цельного дьяка…

В общем, в интересные места я ехал.

Причины бурной активности по заселению и освоению испокон веков пребывавших дикими земель были очевидными. Государство Российское нуждалось в драгоценных металлах и других ресурсах, а для их добычи нужна была рабочая сила и обслуживающий эту силу персонал.

А еще — стремительно портились отношения с Авалоном — за последние несколько лет отгремела целая плеяда дипломатических скандалов, связанных с вмешательством эльдаров во внутренние дела России — в том числе во время зимней замятни. Так что Грозные решили создать на Североамериканском материке, который и так потихоньку закипал под давлением внутренних противоречий, новую точку напряжения — в мягком подбрюшьи Авалонского Королевства. Пятьдесят или сто тысяч ссыльных, среди которых немало одаренных магов — жуткая сила для тех мест! А если — больше?

Я уже не брился — стоял и тупил в окошко, глядя на зеленую-зеленую степь. И думал, что до Владивостока осталось еще семь гребаных тысяч километров, за которые я успею возненавидеть железную дорогу и все, что с ней связано.

С другой стороны — мне, наверное, повезло больше других попаданцев. Вряд ли у моих товарищей по несчастью (я вычислил тут уже как минимум двоих, пусть и заочно) выпадала такая возможность — спокойно на поезде въехать в новый мир!

— Орск через пятнадцать минут! — прошелся по вагону проводник, и я засобирался в свое купе — мне хотелось посмотреть, что за публику к нам подселят.

— Эй, твоя светлость! — высунул голову из своего купе Гера. — Давай, переноси вещи ко мне. Все равно нас уплотнят, поедем по двое… Нафиг тебе какие-то левые дяди?

— А вдруг — тёти? — поднял бровь я.

— Кобель! — расхохотался он. — Так что, переселяешься?

— Да! — решился я. — Будешь храпеть — я тебя задушу.

— Подлечишь! — усмехнулся он. — Заодно и зуб починишь, ты обещал!

— После Орска займусь лечением, — кивнул я и стал тягать вещи: багаж, каланхоэ и велосипед.

Лучше бы я молчал с этим «займусь лечением», честное слово… Как говорится — накаркал. Едва самому лечение не потребовалось!

Как-то очень глубоко сосредоточившись на изучении прессы и литературы по Аляске, я выпустил из виду ближайшую остановку. Так, мельком прочитал, что в Орске орки составляют большую часть населения, и значения этому не придал. Но когда мы с Герой вышли на перрон и пошли вдоль приземистого желтого вокзальчика с зеленой крышей и интересного вида шпилями, я понял, что мои глаза все больше выпучиваются.

Например — в форме милиции здесь щеголяли какие-то зверомордые амбалы со страшными глазами. Серая кожа, рост — может, два десять, литые бицепсы, широченные плечи… Исчадия ада, ей-Эру!

— Ты это… Пялься поаккуратнее. Они этого не любят, — одернул меня Шатило.

— Кто — милиционеры? — затупил я.

— Нет, черные уруки. Ты что — совсем там со своими книжечками протух?

— А! Точно…

Уруки реально были чудовищны по сути своей. И при этом — не лишены некоего особого, злодейского обаяния. Примерно с таким же священным ужасом смотришь на тигра в зоопарке — даже если вас разделяют толстенные стальные прутья. Или в моем случае — в руках ружье. Мое ружье — порченый дар, я кого хочешь убью. Наверное,

От уруков пахло жутко. Запекшейся кровью, жирным дымом пожарищ и еще таким особым запахом, которым пахнет от старого боксерского зала, где многие поколения бойцов выбивали друг из друга дурь.

— Ащ! — сказал один из чудовищных милиционеров и оскалился. — Что, эльф, страшно?

Им удивительно шла форма. Мундиры земской милиции сидели на уруках как влитые.

— Не страшно только идиотам, — пожал плечами я. — Страх помогает выжить. Но — есть две большие разницы: бояться и делать, или бояться и стоять столбом, а?

— А-ха-ха-ха, слышал, Мардук? Этот эльф говорит, что мы с тобой идиоты! — уруки зашлись в приступе хохота, обнажая клыки. — А ты из каковских? Ты стоишь или делаешь?

— Я обычно швыряю топором, — сообщил я. — А потом уже разбираюсь — чего такого сильно испугался.

Оба милиционера синхронно повернули головы в мою сторону:

— И че, хорошо швыряешь? — спросил тот, кого назвали Мардуком.

Гера смотрел на меня, как на кретина. Ему явно не улыбалось общаться с двумя черными уруками, да еще и в милицейских погонах. Но и кинуть меня здесь одного он уже не мог.

— Как в цирке, — ответил я. — На профессиональном уровне.

А чего мне стесняться?

— Ашур, а давай! — у Мардука загорелись глаза. — Давай позвоним Пумпырю!

Они переглянулись точно как подростки, которые решили воткнуть в жопу оводу соломинку и посмотреть, как он полетит.

— А сколько вы стои́те? — спросил Ашур. — А, падажжите. Я ж тут мент, я забыл… Щас спрошу.

Снял с кармана рацию и зарычал в нее:

— Скаи, скаи! Аш глоб пушдуг багронк Крах, вызывает Ашур, прием, жопоглазый!

— Гарн, гарн бузрум бубхош Ашур! Я думал — пердит кто-то, а это ты сракой разговариваешь через мою рацию… Чего хочешь?

— Сколько состав со ссыльными стоять будет?

— Часа три: ждут с севера поезд, откуда-то из Архангельска эшелон. Аш глоб, ты чего удумал?

— Тут один блондинчик с острыми ушами говорит, что умеет швырять топоры! Прикинь! Он типа как эльдар, только русский и борзый.

— Ска-а-а-и!.. Давай позвоним Пумпырю!

Признаться, честно — мне стало даже интересно. Пумпырь какой-то… Что они задумали? Орки продолжали трепаться по рации, периодически переключаясь на бурзгаш — черное наречие, древний язык, который никто, кроме них, практически уже и не использовал. Гера спросил:

— Ты к своим идешь? Или так и будешь с уруками тут рожи корчить?

— А че, дядя, тебе наши рожи не нравятся? — поинтересовался Мардук.

— Ой, поверь мне — тебе похрен, что там мне нравится и чего — не нравится. — Эфир вокруг боевого мага забурлил.

Но признаться честно — даже начни Гера пользоваться магией, я не знаю, на кого бы поставил. Орк был повыше и какой-то более хищный, что ли… Шатило — помассивнее, на полголовы приземистее. Но схватки не случилось.

— Гы! — сказал Мардук. — Мне реально похрен, прикинь?

И заржал. Ну и народ!

В это время Ашур до чего-то договорился с Крахом и с радостной улыбкой маньяка повернулся ко мне:

— Смотри, че! Пумпырь приедет, будете за пакгаузом топоры швырять, на спор! Кто кого перешвыряет — тот и победил! Кайф?

— Кайф, наверное. Но на кой хер мне это нужно? — уточнил я.

— Ну так… Победить Пумпыря? — они даже растерялись.

Похоже, в их системе ценностей эта идея стояла чуть ли не на первом месте. Удалью помериться, дать разгуляться силушке богатырской…

— Я — Стах Темнорецкий, арнель Болотных Ялин, — сообщил я. — А Пумпырь — это кто?

— Ну… Он круче всех в Орске кидает топоры, — стал как будто оправдываться урук. Зрелище это было противоестественным. — Мы тут в Орске соревнования любим. В Царя Горы играем, например, слыхал? Еще коровью тушу таскаем, чемпионат по пощечинам проводим… Русская Стенка и кила — это вообще само собой! Вот и швырятельные состязания тоже мутим иногда. Интересно же!

— Вам интересно, это я понял. А мне какой в этом смысл?

— Слымсл… — хотел было вступить в диалог Гера, но это слово для него, похоже, было проклятым, так что он сложил руки на груди и просто смотрел на нас, хмуря брови.

— А че ты хочешь? — наконец сообразил Мардук. — На кон че-то поставить? Надо че-то стоящее!

Я сунул руку в карман жилетки и достал оттуда браслет-негатор.

— Вещь! — сказал я.

Урук взял артефакт в руки, повертел его, даже лизнул. А потом спросил:

— А это типа че? Типа наших негаторов ментовских? У нас шарики такие, прикольная штука, с ними и мага можно напинать с большим удовольствием…

— И-мен-но!

Они переглянулись, значительно поджав нижние губы.

— Четкая ставка! А ты сечешь, эльф… Стах?

— Стах.

— Хорошо, что не Стас, — вдруг сказал Ашур. — Это ты молодец, что не Стас.

И вдруг стал мне как-то роднее.

— Хуже только Эдик, и Антон, — кивнул я.

— Антон, гы-ы-ы-ы, Антон — ган…

Тут рация его зашипела, и он снова стал обсуждать что-то с неизвестным мне Крахом. А потом радостно заявил:

— Всё четко! Пумпырь топор поставит на кон.

— Что за топор? — поинтересовался я. — Против негатора нужен какой-то замечательный топор.

Урук даже, кажется, слегка обиделся:

— Я тебе что, фуфло какое-то? Я сказал — четко, значит, четко! Там капитальный топор, веришь? Вот мне — веришь? — он говорил так, будто мы с ним, как минимум, братья-близнецы и в одном танке горели.

И я очень хорошо понял, что уруки — это не снага. И точно — не гоблины. Орки бывают очень-очень разные. И вот эти, они… ну… они мне очень понятны, вот.

— Слушай, ну, раз такая заруба пошла — то мы наших предупредим, что у нас тут швыряние топоров на спор? — пришла мне в голову идея. — Не думаю, что ваш Пумпырь лох какой-то, и в себе я уверен, что нормально исполню. Давай народ порадуем!

— О-о-о-о, это ты ваще хорошо придумал! Давай, зови своих ссыльных, а я братву… То есть — сослуживцев… Позырим… Это! Обеспечим общественный порядок! Давай, эльф Стах, через полчаса за пакгаузом!

— Давай, урук Ашур!

И они убежали, эти два милиционера. С грацией бешеных паровозов.

— Курва мать! Твоя светлость… — хлопнул себя по лбу Гера. — Это ж так вляпаться, на ровном месте… Мы же просто шли!

— А чего они? — пожал плечами я. — Нехрен!

— Это Орск, и это милицейские уруки! Их обходить надо стороной. У них вместо мозга — сломанный ядерный реактор, ты знать не будешь, когда гэпнет! Ла-а-адно, пойдем пройдемся вдоль состава, позовем наших. Если уж ввязался — так на людях и смерть красна, верно?

— А причем тут смерть? — удивился я.

— Да-а-а-а… — вздохнул он. — Ладно. Может, ты того Пумпыря перешвыряешь еще. Хотя если перешвыряешь — у нас проблемы только начнутся… А ты можешь швырять два часа, чтоб до отбытия поезда?

— Что — так все плохо? — напрягся я.

— Ты даже не представляешь — насколько! — простонал Гера.

Пакгауз — длинный склад с серыми стенами — находился метрах в двухстах от вокзала. Ристалище оградили с двух сторон рядами поддонов с красным кирпичом, на которых уселись орки. Снага, гоблины, уруки — в том числе их молодняк.

Эти молодые вели себя просто отвратно: корчили рожи, били друг друга, харкались, постоянно вставали с места и перебегали туда-сюда, хрупая кирпичами. Аж в глазах рябило. Распознать в этих ободранных немытых серокожих папуасах мальчиков и девочек было очень сложно.

Наши ссыльные в основном стояли как раз между этими двумя эрзац-стенами из кирпичей, у меня за спиной.

Топоры тоже приготовили — самые обычные, плотницкие, на коротких ручках. Я не выдержал — взял пару и подбросил в воздух. Ничем не отличаются от наших, земных. Даже наклеечка имеется красная — «Ural’skij kovanyj topor».

Когда метаешь знакомые предметы — всегда проще. Суть ведь чаще всего заключается в количестве оборотов, которые делает то, что вы запустили, пока не долетит до цели. У топора полный оборот — примерно два метра. Пол-оборота — ударит обухом, и тут точка прицеливания будет находиться ниже мишени. Полный оборот — лезвием, значит — чуть выше… Швырять нужно строго вертикально, выпускать топор только при полностью распрямленной руке, примерно на уровне глаз или чуть выше…

Но по факту — все это тупая болтовня. Нужно просто швырять тысячу миллионов раз. Разные предметы, с разных дистанций. И в какой-то момент все начнет получаться. Я швырял топоры с самого детства, вообще — всё подряд швырял. Как-то раз мы отдыхали во дворе дома, жарили шашлык, я табуреткой сбил летучую мышь. Кроме шуток — компания была большая, все видели — и все знатно офигели. Зачем мне это понадобилось — уже не помню, но сам факт втемяшился в голову намертво.

Добавить на это эльфийскую координацию движений и феноменальную меткость… Почему я должен был проиграть свой негатор? Нет ни одной причины для этого.

— Пумпырь идет! — зашумела толпа.

Я обернулся, и в голове моей пронеслось библейское: «Давид и Голиаф!»

Мужик этот был даже больше, чем уруки. Может быть, два с половиной метра ростом. Весь синий — не в наколках и не алкаш, а реально — кожа синяя, такая пигментация. С большой круглой головой, в строительной каске и оранжевой жилетке на толстом теле с надписью «MOSTOSTROJ». Рожа у него выглядела монолитно — бульдозерная нижняя челюсть, мощные нижние клыки, мясистый нос, надбровные дуги… Как я понял — это был тролль. Тролль, который работал в организации, связанной с мостами, какая ирония. Кроме жилетки и каски на нем были штаны комбинезоном и кирзовые сапоги размера, может быть, пятидесятого. В общем — монументальный дядя.

— С этим, что ли, заруба? — поинтересовался он. — Мелковат, однако… Но топоры метать — не мешки ворочать… Что ставишь?

Я показал всем негатор и передал его Мардуку — тому самому милицейскому уруку, который выполнял роль распорядителя мероприятия. После некоторых объяснений народ мою ставку оценил.

— А я — вот! — он вынул из-за спины действительно клевый топор.

Для тролля он был маловат и казался чем-то вроде томагавка в его лапищах. Но стоило глянуть через эфир — и становилось понятно: это непростая вещь. На лезвии и топорище сияли руны, у топора имелась своя собственная аура, как если бы он был живым существом.

«HERR VOMBUSCH» — было выжжено на рукоятке. Наверное, название фирмы-производителя или мастера. Скорее всего — кхазадского, гномского. Я не мог не ухмыльнуться. «Херр» — это, конечно, «господин». А буш — это куст. Но получается не топор, а хер с куста.

Да и для меня — эльфа нормальных размеров, роста выше среднего человеческого и ниже среднего уручьего — семьдесят сантиметров длины и эдак килограмм веса на глазок — это как раз под мою руку.

— Солидно. — признал я. — Как будем соревноваться?

— А уже все заготовлено! Мишень, йорики, жердина и движущаяся мишень, однако! — радостно оскалился тролль.

Все заревели от радости, а снага-железнодорожники притащили сколоченную из поддонов мишень, еще — несколько небольшого размера деревянных квадратов, примерно тридцать на тридцать сантиметров, установленных на подвижной ножке. От удара они должны были сложиться, упасть — это и были йорики. Ну, и жердину — брусок на подставке от новогодней ёлки.

Тролль подошел к линии, которая представляла собой полосу меловой крошки, взял три из шести разложенных на мешковине топоров и принялся ими жонглировать. Силен, Пумпырь!

— Однако, если я выиграю — артефакт продам, и всем с меня пиво! — сказал он.

На физиономии у него проявилась широкая улыбка, тут же обнажив его троллиную сущность. Орки завопили от счастья, даже не думая, откуда он на триста или пятьсот рыл пива найдет. Цистерну, что ли, пригонит? Громче всех радовался урукский молодняк, хотя им в теории пива было нельзя. Здесь земщина, спиртное детям не продают, и неважно — уруки это, эльфы или человеческие детеныши. Такие правила!

— Если я выиграю — я заберу твой топор и уйду отсюда, потому что мне нужен этот очень охеренный топор! — развел руками я.

— У-у-у-у-у-у… — завыли орки.

По сравнению с троллиным замечанием мои слова прозвучали скучно. Как будто я их тут кормить-поить обязался!

— Нуз! Нуз! — выкрикнул Мардук, призывая к тишине. — Мы начинаем! Участники — на линию! У каждого — по три топора, значит — по три попытки. Эльф — красная изолента! Наш любимый Пумпырь — синяя! Внимание — у нас тут представитель кинокомпании «Гоблин Пикчерз», из Орды. Так что видеофиксация есть, при возникновении вопросов мы с братанами… Сотрудниками… Короче — мы всё порешаем.

Он имел в виду, что топорища были так помечены: обмоткой из изоленты, ближе к лезвию. Чтоб не путаться. Очень разумное решение. А гоблина со смартфоном я выделил сразу: смартфон в земщине вообще штука редкая, как я понял. А в руках гоблина и вовсе — нонсенс. У этого еще и приметная белая ладошка на майке имелась, принт такой, с надписью «Iz Ordy vydachi net!»

Пумпырь своими «синими» топорами так и жонглировал, и как будто не устал ни капельки. А я просто расставил их поудобнее и стал ждать.

— Швыряем после моего сигнала, по готовности! — поднял руку вверх черный урук и стал считать до трех: — Аш! Крул! Гакх! Начали!

Ну, я и закидал все три топора ровно в цель, секунд за десять. Они один к одному вошли, впритирочку, прямо в красный кружок. Аккуратненько! Никто даже ничего понять не успел.

Зато тролль уж швырял так, что щепки летели, целые куски досок выламывались! Он хекал, хрюкал, картинно размахивался, плевал на ладони… Но метал действительно клево, несмотря на все эти «три прихлопа, два притопа». Он даже уложился в красный круг, несмотря на мои попадания — понатыкал по краешкам, вогнав топоры в доски по самые обухи.

— Три — три! — объявил Мардук. — Йорики!

Снага бросились ставить «падающие» мишеньки, а урук объяснял правила:

— Опять же — кидаете по три топора, кто первый сбил — того и очко. Всего мишеней три! После моего сигнала, по готовности!

Почему они назывались йорики? Может, потому, что на мишенях были намалеваны черепа? Мол, «бедный Йорик», и все такое? Зная орков, скорее всего там было что-то матерное, через «ё», но моей фантазии тут явно не хватало.

Топоры принесли с того конца поля местные энтузиасты — все те же зеленокожие орки-железнодорожники. Мы встали на позиции. Я, честно говоря, мысленно уже праздновал победу: я — быстрый! И мишени точно посбиваю, пока тролль пыхтеть будет!

— Аш! Крул! Гакх! Поехали!

Я молниеносно подхватил топор, замахнулся, оружие свистнуло в воздухе и вдруг — БЗДЫНЬ! — столкнулось с метательным снарядом от Пумпыря!

— Ы-ы-ы-ы-ы!!! — заорала толпа в восторге.

Мы выбрали один и тот же, центральны йорик! И со скоростью у тролля все было отлично, он притворялся в первом раунде!

— Хох, хох! — похлопал себя по пузу Пумпырь. — Мне нравится! Однако, владеешь…

А я не стал ждать, пока он наговориться, — я просто сбил второй йорик, и все, чем вызвал бурю негодования со стороны зрителей. Кто-то даже швырнул в меня алюминиевой банкой из-под пива, но я перехватил ее в воздухе и отправил обратно. Милиционеры-уруки едва сдерживали толпу, хотя, похоже, и сами были не против набить мне морду.

Но они же сами сказали — по готовности! Так что я перехватил третий топор и — сбил второй йорик. И больше попыток у меня не осталось. Топоры закончились.

— Засранец, однако, — не торопясь, тролль прицелился, метнул и счет стал два-один в этом раунде.

Я публике явно не нравился. Ну, и ладно, перебьюсь без их симпатий!

— Пять — четыре! — объявил по-русски Мардук, который тоже на меня смотрел с неодобрением. А потом продублировал на черном наречии: — Краак — заг! В пользу эльфа! И тихо там, он меня самого бесит, но все по правилам, так что, если кто-то что-то где-то, то вы все у меня вот где, ага?

И кулак показал.

Кулак у урука был что надо, так что все немного притихли.

— Жердь! — скомандовал Мардук.

Притащили брусок на подставке. В ладонь толщиной, он в принципе был сложной мишенью, а еще и тролль смотрел на меня, ехидно посмеиваясь… Что-то точно задумал!

— Повторите правила, пожалуйста, чтобы потом не возникло недоразумений, — попросил я вежливо.

— Правила… Попасть в жердь! Кто попал так, чтобы осталась зарубка, или воткнулся топор, или кусок жерди отрубился — тот получает очко, — проворчал Мардук.

Он, похоже, надеялся на удалое развлечение, но я всё портил. И, что характерно, собирался продолжать это делать. Мне негатор терять было не с руки, а вот топор клевый, «хер-с-куста», приобрести очень захотелось.

— Швыряем по готовности! Поехали! — он даже считать до трех не стал, просто махнул рукой.

И тролль решил меня потроллить. Вопреки всем общепринятым методикам, он метнул топор горизонтально, параллельно земле — и сделал это виртуозно! Подсек жердь у самого основания, она рухнула на землю. Пумпырь, довольно глянув на меня, демонстративно запустил два своих топора в стену пакгауза, так, что они вошли в штукатурку сантиметра на четыре каждый:

— Однако, я выиграл раунд! — сказал он.

— Да хер там плавал! — пожал плечами я и один за другим, аккуратно и без суеты, вогнал все три своих топора с красной изолентой в лежащий на земле брусок.

— О-о-о-о! Ы-ы-ы-ы-ы! Мать-мать-мать! — раздалось над ристалищем.

Ссыльные мне аплодировали, орские орки негодовали.

— Ну-у-у-уз!!! — рявкнул Мардук. — Всё по правилам! Все три раунда выиграл эльф, последний раунд: три-один, общий счет — восемь-пять! Всё, Пумпырь. Ты проиграл. Отдавай топор остроухому…

— Однако, еще один раунд остался, — скривился тролль. — Он может не попасть ни одного раза, а я — три раза могу попасть так-то! Так что — живую мишень тащите!

Тут я немного затупил: говорили же — движущаяся мишень! У нас обычно использовали маятник — все тот же дощатый щит, на подвижной стойке с противовесом внизу. Его раскачивали с помощью веревки из стороны в сторону, и, если поймать ритм — то ничего сложного в том, чтобы попасть прямо в цель, не было.

Снага тем временем зашумели, и парочка из них побежала куда-то за пакгауз и притащила мешок. Мешок визжал, шевелился и дергался.

— Спасите-помогите! — верещал мешок. — Уи-и-и-и-и, какой кошмар!

— Курва, — сказал я. — Сволочи.

Нет, так-то я спокойно отношусь к тому, что животных пускают на мясо. Это как бы — норма. И охотиться тоже норма, если вы потом кушаете мясо, шьете что-нибудь из шкуры, а рога или клыки используете как украшение или для поделок. А если убивать животных ради забавы — вот это настоящее свинство.

Тем более, тут как раз из мешка свинку достали. Маленькую.

— Какой ужас! Какой ужас! — орал поросенок. — Обосраться можно, что тут происходит⁈ Спасите-помогите!

Нет, я не фанат свиней. Мне они вообще не нравятся, противные. Но! Надо иметь уважение! Что за варварство — швыряться в живую свинью топорами?

— Речь шла о движущейся мишени, не о живой, — проговорил я медленно.

— Да похрен, — развел руками урук. — Все равно ей на мясо отправляться. Так что или швыряй свои топоры, или проваливай отсюда и признай поражение.

— Не-а, — покачал головой я. — Что там у нас — восемь-пять? Я веду?

— Ага, — кивнул Мардук. — Ты ведешь. Если только в этом раунде ты не зассышь поранить свинку!

Я так понял, они и не собирались играть честно. Не знаю, как там лаэгрим и эльдары, но ни один галадрим в своем уме на такое бы не согласился. А я вот — кивнул.

— Командуй! — и подбросил топор в воздух, и поймал его за рукоять — по-пижонски.

Предстояло сыграть на тоненького. И самое сложное — уйти после всего этого целым.

Свинку привязали за заднюю ногу к колышку, веревка была длиной метра два, так что поросенок принялся бегать и визжать, пытаясь вырваться. Я прекрасно понимал, что орет этот поросенок, и это сильно било по нервам. Поросенку очень не хотелось, чтобы в него швыряли топоры. Он не хотел на мясо.

— Аш-крул-гакх-начали! — прорычал Мардук.

Тролль Пумпырь с гаденькой улыбкой почесал себе пузо топором и спросил:

— Чо, свинку жалко? Я ее вечером жрать буду так-то! Швыряй давай, или проиграл.

— После вас, — сделал церемонный жест я.

— Ну, ладно… Как знаешь, эльф! — он размахнулся — и уральский кованный топор полетел аккурат свинке в ляжку.

Но хрен там! Я был начеку!

— Бздынь! — и два метательных снаряда улетели в сторону, ударились о поддон с кирпичами, упали на пол.

— Это чего? — не понял Мардук.

— Западлист! — поняли орки вокруг. — Фу-у-у-у! Эльф — западлист! Свинолюб! Девка! Остроухий ублюдок! Позорище!

И много другой матерщины. Мне дорогого это стоило — но я сбил его топор в полете! И намеревался сделать это еще два раза. Хотя смысла в этом никакого не было — даже если он таки убьет животинку двумя бросками — то все равно проиграет. И Пумпырь это понял.

— Ять! — сказал он. — Вот поэтому все не любят эльфов. Обломатель, однако! Забирай топор, он мне все равно маленький. Смотри, ноги себе не поотрубай! Тебя как звать-то, западлист?

— Станислав Феанорович Темнорецкий, арнель Болотных Ялин — к вашим услугам, — склонил голову я. — Вы отлично метаете топоры.

— Однако, мне твои услуги за каким чертом? — удивился Пумпырь. — Я просто всем скажу, что ты — говнистый мужик, Станислав Феанорович. А что ты аранель — так на это мне и вовсе до синевы фиолетово. У нас тут земщина, титулы не действуют, однако. Всё, я пошел.

Я отметил про себя это «аранель» — похоже, на лаэгримский манер он меня назвал. Язык-то у всех эльфов был один, но диалекты — такие диалекты…

Все стали расходиться, явно слегка разочарованные произошедшим. И орские орки, и наши ссыльные. Снага в оранжевых жилетках — из железнодорожной обслуги — утащили свинью — поросенок при этом грязно ругался, утянули метательные топоры и мишени.

Даже звероватые милиционеры числом полдюжины — и те как-то поскучнели и двинули в сторону вокзала. При этом ни браслета, ни топора мне Мардук не отдал. Его догнал Гера и стал что-то втирать, они принялись спорить. А вот банда молодняка — тех самых замызганных и ободранных уруков — они никуда уходить не собирались.

— Э-э-э-э, а пиво⁉ Это чего — пива не будет? Это что — остроухий выиграл, и не будет пива? И свинью унесли? А чего… Бурзум пушдуг багронк! — в меня полетел сначала огрызок яблока, потом — кусок шифера. — Голугум бууб!

Попасть — не попали, но обидно стало. В конце концов — сами же позвали! Я — выиграл. Ну да, может без лихой удали и свиных кишок, но выиграл же!

— Э, иди сюда, ушатый! — заорали сидящие верхом на штабелях кирпича. — Иди сюда, западлист! Ты нам пиво должен, соображаешь? Че ты, че?

Я отступил к противоположной стороне ристалища — там до этого сидели снага и гоблины, предпочитая не смешиваться с уруками. Молодые пацаны черт знает какого возраста, поджарые и резкие, с дерганными движениями и шалыми глазами двигались в мою сторону. Мускулистые, клыкастые — просто ужас.

— Я ничего вам не обещал и потому ничего не должен, — сказал я, надеясь, что мой голос не дрогнет, не пустит петуха. — Еще шаг — и первому, кто бросится на меня, я размозжу всю голову!

На меня кинулись трое. Им оставалось метров семь или около того. И я успел — благо, метательных снарядов под рукой было множество. Красный кирпич, грубый и шершавый — в самый раз для придурочных молодых уруков! Первый беспредельщик поймал кирпич солнечным сплетением — и сложился, второй — коленом, и кубарем покатился по земле, третий был слишком близко, и уже тянул ко мне свои лапы с длинными грязными ногтями-когтями… И получил кирпич в хлебало, крепко, до хруста!

Остальные тут же рванули ко мне всей толпой, и я приготовился стоять насмерть, но…

— Стоять, милиция… А-а-а-а, ять, да вы ж и так знаете! Брысь отсюда, гребаные папуасы, пока бошки не поотрывали! — Мардук, Ашур и их братаны-сослуживцы уже мчали обратно к ристалищу.

Молодняк, увидев такое, рванул прочь. Даже те, кого я кирпичами оприходовал! Парень с подбитой коленкой бежал на трех конечностях, другой — с окровавленной мордой — держался за лицо, но ногами шевелил будь здоров. А самый первый, которому прилетело в солнечное сплетение, и вовсе быстро оклемался, как будто я в него шариком для пинг-понга запустил. Железные они, что ли?

Кирпичом в хлебальник — и ничего!

— Нормально всё, нормально? — принялся шевелить меня и щупать Ашур. — Тебя не покалечили? Нам проблемы не нужны!

— Со мной нормально. А этих я не сильно…

— Это ж наши мелкие, остроухий! Им вообще похрен! — отмахнулся милиционер. — Если даже нашего пацана танком переедет, я больше буду переживать, чтобы он траки на металлолом не утащил… Они бы тебя толпой запинали до полусмерти, у них вообще в головах ничего нет… Хорошо — не убили!

В этот момент на авансцене появился Гера:

— Ты не понял, друг, — досадливо выдал он. — Они бы его никак не смогли убить. Даже если бы сильно захотели. Даже если бы стали пинать толпой. Стах — полный маг жизни, попробуй это осознать, а? У вас тут были бы высохшие мумии вместо пацанов, соображаешь? Пару десятков высохших мумий. Он очень, очень благородно поступил, что стал швыряться кирпичами, а не применил свой дар. Знаешь, за что его в ссылку отправили? За двойное убийство. Оба убитых — маги-аристократы. Он выпил из них жизнь.

— Гарн! Гарн! — переглянулись милиционеры. — Да ты — матёрый лесной сукин сын! Дикий ваще, да? Настоящий эльфийский колдун со страшным колдунством! О-о-о-о гхаш-бурзум-дёрь!

— Пойдем, дикий! — хлопнул меня по плечу Гера. — Давай, поезд без нас уедет, что делать будем? Там еще попутчики новые заселятся, надо знакомиться… Кстати — он трахнул первую же симпатичную попутчицу, с которой ехал всего-то часа три! Это — Стах Темнорецкий, из дикого леса дикая тварь, я вообще в шоке от него, если честно… Пошли, пошли…

О-о-о-о! — закивали уруки. — Грашнуз гулуг! Сумасшедший эльф! Он не говнистый, он с придурью!

Это им было понятно. Двойное убийство, высушенные мумии, кирпичом в рожу, трахать попутчиц… Они как будто даже зауважали меня, или типа того.

— Пошли, пошли уже… — потянул меня Шатило.

— Не-а, — сказал я. — Мне нужен мой браслет и мой приз.

— А! -спохватился Мардук и тут же протянул оба предмета: — На. Поздравляю, ты перешвырял Пумпыря, хотя и сделал это, как калич. Счастливой дороги и побольше симпатичных попутчиц! И знай — любой горный тролль, который тебе теперь встретится на пути, теперь попробует на тебя сесть… Пумпырь — он злопамятный, точно своим всё расскажет.

И уруки-милиционеры пожали мне руки — все по очереди, и проследили, чтобы я дошел до перрона. Потому что по кустам шарились гребаные папуасы, корчили мне рожи, крутили мне дули и показывали средние пальцы, и показывали, что отрежут мне голову, обосрут меня, сожрут, сожгут и трахнут пепел.

Очень охеренные ребята, короче.

Вагон заселили довольно плотно и сплошь — ссыльными магами. Я чувствовал, как ходуном ходит эфир, и подозревал среди наших соседей пару огневиков, водника, телекинетика, боевика и целителя. Остальные являлись или совсем слабосилками, или хорошо прятались, но распознать их дары я не мог.

Специализации, направления я научился различать по аурам. У водников она была синей, закручивалась водоворотами и шла рябью, у огневиков — полыхала алыми и оранжевыми протуберанцами. Боевика я вычислил по аналогии с Герой, целитель очень походил на меня в эфире, а телекинетик — тот просто притянул к себе стакан с кипятком из-под крана титана, он проплыл по воздуху и ткнулся днищем в подстаканник.

Я подлечил Герин зуб — там на самом деле какой-то прыщ на десне вскочил, как эта болячка правильно называется, я понятия не имею. Как лечил? Просто помыл руки и похабно ткнул в болячку пальцем, плеснул крупицу энергии жизни — и все прошло минуты за две, хотя мой сосед и морщился — лечение явно оказалось болезненным.

Гера на меня был вроде как в обиде — он считал, что идея с участием в соревнованиях по метанию топоров могла закончиться очень плохо. И я понимал его резоны. Черные уруки — ребята, от которых стоит держаться подальше, от них так и разит огромным количеством проблем. Вообще, любые орки — так себе компания для эльфа. А уруки — так себе компания для кого угодно…

И да, я находился в странной ситуации: швыряться кирпичами в неблагополучных подростков оказалось гуманным способом решения вопросов! Это даже звучит как нечто неадекватное, а выглядит и того хуже.

Гера ведь был прав, когда говорил Мардуку, что я мог бы убить там всех. Мне почему-то казалось — уруки менее восприимчивы к магии и с ними пришлось бы повозиться подольше, но я бы вычерпал и их тоже. Может, не в один момент, как кустик каланхоэ, но — очень быстро. Они не успели бы причинить мне фатальный вред.

Еще легче я бы вычерпал любого другого цивильного, кто посмел бы поднять на меня руку. Нападающий погиб бы в мучениях, вот и всё. Не знаю, что насчет дистанции и максимальной дальности работы моего порченого дара, но прикосновение к чему угодно живому даровало мне смертную власть над ним.

Я уже давненько осознал, что, другие маги наверняка смогли бы мне противостоять, защититься от моих чар и, возможно, убить меня. Сжечь, ударить током, шваркнуть о стену, утопить в волшебном фонтане или вскипятить внутри меня кишки. Я ведь понятия не имел о механизмах и принципах работы чародейства в целом и магии жизни в частности! Я действовал интуитивно, но много ли навоюешь, если интуитивно станешь пользоваться, например, переносным зенитным ракетным комплексом? Вопрос риторический.

Утешало одно: магов на Тверди было не так уж и много!

Из прочитанного и услышанного я сделал вывод, что инициацию первого порядка проходит примерно один из тысячи детей. В аристократических кланах, таких, как Орловы, Шереметевы, Голицыны или, например, Сапеги с Радзивиллами, «выхлоп» много больший — примерно каждый четвертый или каждый третий носитель знатной фамилии имел магический дар. Но там оценивать было сложно, методики стимулирования дара, говорят, сильно разнились. В погоне за инициацией аристократы готовы были своих детей чуть ли не на смерть послать!

У людей пробуждение дара чаще всего случалось в пубертатный период — до двадцати одного года у парней и примерно до восемнадцати-девятнадцати лет у девчат. В подавляющем большинстве случаев — в ситуациях «на грани». Между жизнью и смертью, в какой-то решающей точке судьбы или под воздействием очень сильных впечатлений.

Но это вовсе не значило, что каждый подросток, который попадал в аварию и очень-очень хотел вылезти из сплющенного электрокара, становился телекинетиком и раздвигал препятствия силой мысли. О нет! И совсем не обязательно первый секс с любимой девушкой приводил к появлению мага жизни. Мелькор знает, какие там были закономерности… Но как-то это работало.

«Пустоцвет» — пренебрежительное прозвище, официально их зовут магами первого порядка, и они уже круче и сильнее девяноста девяти целых и девяти десятых процента всех живущих на Тверди. Ну да, телекинетик первого порядка не сможет двигать горы и таскать железнодорожный состав при помощи магической силы, но железную бочку или там ручной пулемет — это вполне!

Подавляющее большинство магов у людей относились к «стихийникам»: огонь, вода, земля, воздух — эта схема хорошо известна. Телекинетики, целители, техноманты, некроманты, трансформаторы и трансфигураторы, боевики, энергеты или адепты света и тьмы — все прочие специализации укладывались примерно в одну четвертую или одну пятую часть от всего числа человеческих магов. Имелись еще менталисты — редчайший дар, в рамках Государства Российского считающийся особым и привилегированным: Грозные и их кузены — Рюриковичи — считались сильнейшими менталистами на планете.

Эльфы — все четыре известных здесь ветви нашего народа — тяготели к магии жизни во всех ее проявлениях. Что характерно: лесные галадрим, клановые — инициировались раз в десять чаще, чем городские. Видимо, влияла близость природы, естественной среды обитания, это было логично.

Точно так же среди гномов-подгорников геоманты, техноманты и артефакторы встречались чаще, чем среди их собратьев, живущих на поверхности. А вот что касается орков — тут я слышал только о шаманах и вождях. Это вроде как были какие-то их, клыкастые, аналоги магов, но об их способностях я особенно ничего и не разузнал.

А тот самый скандально известный Бабай Сархан звался еще и Резчиком, что бы это ни значило. Кого он там резал — я гадать не брался. Но, зная уруков, мог предположить, что делал он это отменно — с душой и огоньком. Им только дай порезать кого-нибудь!

Так или иначе — если в нашем мире, на Земле, все были двинуты на деньгах, власти и сексе, то здесь к этой прекрасной триаде добавлялась еще и магия. Лотерея инициаций — «повезет — не повезет» — приводила к интересным социальным и психологическим вывертам как среди тех, кому не повезло (для цивильных маги были чем-то вроде природных сил — цунами там или грозы), так и для других, кому свезло «на полшишечки» (вечный комплекс неполноценности пустоцветов), так и среди третьих — «настоящих» магов (у этих в черепушках Мелькор знает, что творилось, среди них нормальных, наверное, вообще не было).

По крайней мере, по соседям в вагоне мне точно так казалось. У всех имелись какие-то свои заскоки, так что я с моими горшками с каланхоэ, велосипедом от Аделаиды и призовым топором мог смотреться вполне респектабельно.

Гера тоже свои забобоны имел, но они были даже полезными. Так, например, как только мы останавливались на какой-нибудь станции дольше, чем на семь минут, он командовал таким же мерзким голосом, как у старшего сержанта Тарасова, моего командира отделения в незабвенной Витебской воздушно-десантной:

— На зарядку — ста-а-ановись!

И мы бежали на перрон делать что-то, что напоминало тренировки по системе Табата. Бесконечные берпи, выпрыгивания, отжимания с хлопками и прочая жесть в ритме «двадцать секунд работаем — десять отдыхаем». Шатило реально двинулся в плане физухи, но чего еще от него можно было ожидать? Его магия работала строго внутрь тела, превратив его в смертоносное оружие.

Я, конечно, от таких раскладов охреневал и отжаться семьдесят раз за двадцать секунд, как Гера, не мог. Но двадцать пять или тридцать — это вполне. К тому же у меня был отличный бонус — я быстро восстанавливался. Энергия жизни кипела во мне, и поскольку я никуда ее не расходовал, кроме Гериного стоматита (или что там у него было), то после бешеной тренировки на перроне я поднимался в вагон и через минут пять чувствовал себя неплохо.

И мотал на ус упражнения. Физуха — это всегда хорошо. Даже если ты — очень охеренный маг, иногда умение быстро и долго бежать или крепко швыряться кирпичами — жизненно необходимо.

Стоит сказать: среди ссыльных много было людей и нелюдей бывалых, подготовленных. К нам периодически присоединялись чуть ли не пара десятков мужчин и две или три женщины. Люди, орки, гномы… Они тоже делали зарядочку, проводили экспресс-тренировки. Все-таки неделя пути — это неделя пути. Скиснуть можно!

Общались мы на станциях и с моей бывшей командой: Клаус Лангбольцен уже уговорил всю нашу тусовку — и людей и снага — организовать артель золотодобытчиков и с явным волнением два раза у меня переспрашивал — не передумал ли я?

А я не передумал. Зачем мне передумывать? Вот Геру бы к нам перетащить… Но у Геры были свои планы.

— Я в дружину к Резановым пойду, уже договорился, — сказал он, когда мы отъезжали от Иркутска. — Авалонцев гонять. По делу я соскучился, по настоящему делу!

— На войну, значит? — спросил я.

— Все мы там будем… Западное побережье, говорят, уже бурлит. Там авалонская власть всегда была номинальной, за границы прибрежных городов не выходила. А теперь и вовсе — открытым бунтом попахивает. Думаешь, зря Государь-батюшка переселенческую программу инициировал? Иоанн наш Иоаннович всегда на несколько шагов вперед думает… Так что если говорить о войне… Повторю: все мы там будем, Стах. Все как один!

— Не хотелось бы… — признался я. — Война — это не очень охеренно.

За окном мелькали лесистые холмы, петляла речка, названия которой я упомнить не мог. Тут оказалось действительно красиво: огромные деревья радовали глаз, природа по-весеннему буйно расцветала и дышала жизнью. Я подумал, что здорово было бы приехать сюда просто так, побродить, подышать… А потом вспомнил про лаэгрим, которые обитали неподалеку, в районе Баргузинского хребта, в анклаве Ород-Рав, и скривился:

— Курва!

— Я вот смотрю на тебя, слушаю — и поражаюсь… — почесал затылок Гера. — Ты — эльф! Галадрим! Я знавал галадрим, с одной даже встречался, они вообще — не такие! Они… Интеллигентные, спокойные, вдумчивые…

— А я?

— А ты… — Он задумался. — Ты грубишь, дерзишь, выеживаешься, понтуешься, вообще — делаешь что хочешь и как хочешь! Галадрим так себя не ведут! Ты кто вообще, Стах?

— Я — из дикого леса дикая тварь. Хожу где вздумается и гуляю сам по себе! — процитировал я. А потом вдруг во мне заговорил Мордуин: — Я — арнель клана Болотных Ялин, из полесских лесных галадрим. Я не городской хипстер, не девочка-дизайнер, не модный блогер и не экологический активист. Я — сын своего народа. Мы веками воевали с польской шляхтой, запорожскими казаками, русскими солдатами, немецкими рыцарями, кочевыми татарами, залетными галлами, бородатыми гномами, волосатыми орками, лысыми троллями — с кем угодно, кто осмеливался заходить в наши леса и диктовать нам как жить и что делать. На дары мы отвечали дарами, на дружбу — преданностью, на наглость — стрелами. Я — принц этого племени. Каким же мне быть?

— Но вы проиграли… — проговорил Гера задумчиво. — Твое ненаглядное Полесье заселили люди — тысячи лет назад — и потеснили вас. Потом — подчинили Литва и Польша — сотни лет назад. Потом — взял под свою руку Грозный государь. Сейчас вы — часть Государства Российского!

— И что? — я пожал плечами. — Мы живы. Болотные Ялины стоят там же, где стояли в тот момент, когда пришли первые люди. Клан Мордуин живет там же, где жил во времена Гортаура и Галадриэль! Почему же ты говоришь, что мы проиграли? Да и вообще — мне нравится русский язык, нравится возможность вот так сесть — и поехать от Белостока до Владивостока. Огромная интересная страна, столько новых встреч, столько всего необычного, захватывающего…

— Да ты патриот! — улыбнулся боевой маг и хлопнул ладонью по столу. — Надо же! Ссыльный эльф-патриот! Оказывается, и такие бывают?

Я вдруг задумался о патриотизме, попытался подобрать слова, а потом вспомнил и пропел своим очень охренительным баритоническим тенором:

— Слышишь песенку ручья?

Это наша Родина!

Соловьиные края?

Это наша Родина!

Шум ветвей, звон дождей

А в саду смородина!

Это тоже, это тоже

Это наша Родина!

Гера слушал, широко раскрыв глаза:

— Эльфийская какая-то песня? Очень классно!

— Да нет, человеческая, — ответил я. — Слова Михаила Пляцковского, музыка Ольги Волох.

— Никогда не слышал такой… — пристально посмотрел на меня он. — Странный ты парень, Стах Темнорецкий…

— … говорит мне Гера Шатило, который проездом в Саратове заказал убийство Ждана Манкевича у «Скоморохов», — парировал я.

Гера глупым парнем не был, он копнул глубоко и стал меня подозревать в чем-то необычном, противоестественном для этого мира. Как я понял, он вполне мог догадаться, что я попаданец! Они, эти самые попаданцы, тут редкостью не были, я в журнале прочитал: одна светлая магичка, Алиса Селезнева, напрямую в этом призналась, например. С таким-то имечком! И Тиль Бернес, и Бабай Сархан, и Эру знает сколько их тут вообще жило-поживало!

Мне такие расклады были ни к чему. Требовалось сбить соседа с толку — и я сделал это.

Я просто сложил два и два: про «Скоморохов» — какую-то то ли секту, то ли мафиозную группировку убийц-ищеек-лазутчиков-ниндзя — писали в желтой прессе много и часто. Еще писали про мутантов из «Зоотерики», киборгов из «Формации» и всякий невероятный сброд из «Орды», которая оказалась одновременно и частной военной компанией, и франшизой быстрого питания, и вроде как княжеством в Паннонии. Но только Скоморохи любили притворяться уличными музыкантами, артистами и циркачами. И только они в теории могли позволить себе содержать филиалы в земщине, потому как ни магией, ни имплантацией не промышляли. Провести параллель между Скоморохами и «Арлекином», учитывая специфические навыки официантов и бармена, было довольно просто.

А давешний разговор Геры по телефону-автомату, который я случайно услышал в Омске на вокзале, расставил все акценты максимально доходчиво. Шатило весьма фальшиво выражал кому-то соболезнования и обещал помолиться за упокой души чада Божия Ждана. И весь день ходил довольный и руки потирал.

Я помнил, почему он покатился по этапу — из-за ссоры со Жданом Манкевичем в кабаке «Париж», в Паричах. Может, если бы жизнь в поезде не была такой нудной, я бы не обратил на это внимания, а так — внимательно прислушивался и присматривался ко всему окружающему. И в голове моей оформилась вот такая картина, которую я ему и изложил, чтобы сбить с толку и переключить с моей персоны на более насущные проблемы.

И мне удалось!

— Ты играешь с огнем, эльф! — Гера приподнялся над столом, и в купе моментально стало тесно. — У тебя слишком длинные уши даже для твоего племени!

— Ой, да мне насрать, веришь? Помер Максим, да и хер с ним! — отмахнулся я. — Пошли в вагон-ресторан на аристократок смотреть…

— Капец ты странный, — сел на место Гера. — Даже — стрёмный. Я б тебе палец в рот не положил!

— Не надо, ять, класть мне в рот палец! — возмутился я. — При себе держи свои корявые пальцы!

— Да ну тебя! — обиделся он. — Нормальные у меня пальцы! Подожди, я рубашку надену… Там же — общество…

А я переодеваться не стал. Я всегда красавчик, что уж тут скрывать. Лен есть лен — он одинаково хорош и в пир, и в мир, и в добрые люди. А что не глаженый — так это мода такая, лесная. Последний писк! Даже — вопль.

Состав наш после Орска оброс всяким-разным. Даже забавно было вспоминать теплушку, в которой мы катились до Воронежа в тесной мужской компании. Теперь у нас тут имелся приличный вагон-ресторан (с конскими ценами, для избранных), несколько душевых и дамы. По большей части — из опальных кланов.

Да, да, здесь, прямо как в той книжке про князя Серебряного, Государь накладывал опалу — и это для аристократа и его семьи означало политическую и социальную смерть. Никто не станет вести с таким дворянином дела, не подаст ему руки, не примет в своем доме. Если ты был настолько безрассуден, что стал личным врагом Государя — Царствие тебе Небесное.

Обычно при наложении опалы давались конкретные условия для ее снятия. Так, например, я читал про какого-то хана Нахичеванского с сыновьями, которые во время Балканской войны служили на передовой чуть ли не рядовыми. Вот и нашим попутчикам, похоже, вежливо предложили самореализоваться на Аляске… И нет, далеко не все клановые были магами. Неодаренные члены семьи, прислуга, дружинники — все они тоже ехали с нами. Да и не только с нами — таких составов, как наш, по просторам богохранимого отечества катились десятки и десятки.

Пройдя по трем вагонам, мы наконец добрались до ресторана. Зеленые стены, кожаные диваны, монументальные столики из массива темного дерева… Все это напоминало какой-нибудь питерский ирландский паб, а никак не вагон поезда со ссыльными!

— Два пива и воблу! — хлопнул по барной стойке Гера.

— Чай без сахара, пожалуйста… С козинаками! — попросил я.

Тут было полно посетителей — все восемь больших столиков оказались забиты компаниями хорошо одетых господ, дам и барышень. Маленькие столики для двоих тоже не пустовали: за одним вдумчиво напивался длиннобородый старик, за другим скучала женщина в вечернем платье. Как будто прием какой-то, а не посиделка в поезде! Платья, сюртуки, прически… Гера в его малиновой рубашке и я в льняной сорочке — явно выглядели тут белыми воронами.

— … обещали выделить землю на Юконе, можно обосноваться, организовать дело: промысел морского зверя, добыча металлов, рыба, икра…

— … сразу к Резановым пойду — нас слишком мало для того, чтобы возрождать клан…

— … надоели эти игры, осяду в Ситке, на работу устроюсь! Наигрался в аристократию, сыт по горло! Жить хочу, просто — жить! Кота заведу!..

Разговоры тут велись разные, и все — про будущее на Аляске. Мы с Герой откровенно пялились на женщин и девушек, при этом сохраняя какие-то приличия. Например, если дама с мужем — то ни-ни! Оно нам надо? Оно нам не надо, в замкнутом-то пространстве.

Я видел, что на нас тоже посматривают: та самая фигуристая женщина в вечернем платье с черной траурной лентой в волосах строила глазки верзиле-боевику. Судя по ее золотым украшениям — финансово она была обеспечена, да и стейк с зеленым горошком в вагоне-ресторане только аристократы или дегенераты заказывают — стоит он просто бессовестно дорого.

Женщина выглядела ухоженно и, прямо скажем, сексуально. Чем-то Монику Белуччи напоминала, но со славянским колоритом. Судя по ауре — явно одаренная, пустоцвет из воздушников. Гера смотрел на нее, смотрел — и, подхватив свое пиво и свою воблу, двинулся на абордаж.

А я на двух барышень посматривал лет восемнадцати-двадцати, и они на меня — тоже. Старшая так даже подмигнула — такая приятная шатеночка, с ямочками на щечках. Но рядом с ними папашка сидел, очень серьезный. Он наши гляделки просек, но некоторое время еще беседовал со своими семейными о возможном поместье на Юконе и его перспективах. А когда я уже почти выпил чай и съел козинак, сей представительный мужчина благородной седоватой наружности встал из-за стола, подошел к барной стойке и попросил:

— Пятьдесят коньяка, любезный.

И повернулся ко мне. В его карих глазах плясало пламя. Я и так видел, что он огневик, из настоящих.

— Гавриилов, Виктор Павлович, — представился он. — Полковник в отставке. Дворянин Вятского уезда. Ссыльный.

— Темнорецкий, Станислав Феанорович, — решил быть вежливым я. — Арнель Болотных Ялин, что на границе Речицкого уезда Великого Княжества Белорусского, Ливонского и Жемойтского. Если говорить о воинских званиях — стрелок. Тоже — в отставке. И тоже — ссыльный.

— А, так вы из добровольцев! — его взгляд как будто потеплел, если такое определение подходило к огневику. — Я предупредить вас хочу, Станислав Феанорович…

Он замешкался, принимая коньяк у бармена.

— … чтобы я держался от ваших дочек подальше, — догадался я. — Так я вроде и держусь. А то, что они у вас прекрасны — так это вы и без меня знаете. Тут, пожалуй, и нет ничего прекраснее… Не на Геру же мне пялиться!

Гера в этот момент изображал какой-то театральный этюд перед неизвестной дамой, в качестве реквизита используя наполовину ободранную воблу и банку пива. Гавриилов усмехнулся и погрозил мне пальцем:

— Но мы друг друга поняли?

— Вы не хотите себе эльфа в зятья, — сказал я и скорбно вздохнул. — Какая жалость.

— Пф-ф-ф… — фыркнул помещик. — Вы же знаете, что это решительно невозможно, зачем же бросаться словами? Я вас предупредил, надеюсь — вы меня услышали. Ни здесь, ни после того, как мы отчалим из Находки, я не желаю вас наблюдать рядом с моими девочками.

— Перебарщиваете, — покачал головой я. — Я ведь ничего и не сделал, и даже слова вашим принцессам не сказал.

— Это уж мне решать — перебарщиваю я или нет! — в его голосе послышалось гудение и треск лесного пожара. — Богом клянусь — будете вокруг них увиваться, я вас на дуэль вызову.

Гавриилов развернулся и прошел к своему месту. А я доел козинак, допил чай и пошел в купе. Настроение у меня безнадежно испортилось. Я вообще-то просто так на них смотрел. Без всякой задней мысли и без передней — тоже! Чисто с эстетической точки зрения, потому как женщины — особенно чистые и свежие — самое красивое, что есть в любом из миров.

Но будь у меня дочки — я еще и уши бы такому говнюку, как я, оторвал, для профилактики, это да. Потому что — нефиг!

Я спросил у Геры по поводу этого дядьки — Гавриилова, и по поводу его резкой реакции тоже. Да, конечно, понятно — межрасовые и межнациональные браки часто вызывают вопросы и осуждение. Но в целом-то — чего тут такого? Благодаря Аделаиде я понял, что люди и эльфы — очень даже совместимы и вызывают друг у друга вполне определенные желания.

А Гера меня засмеял!

— Ты реально — дикий! Ты в школу вообще ходил? Вроде начитанный парень, а вопросы тупые задаешь! Наследники ему нужны, этому Гавриилову! На-след-ни-ки! А чтобы у тебя с его дочуркой детки родились — это рак на горе свистнуть должен!

— Э-э-э-э…

— Вот тебе и э! Вы хоть друг с друга год не слазьте — вероятность того, что у вас детки появятся, примерно такая же, как у льва с тигрицей! Мы не разные расы, мы — разные виды, понимаешь? Обыватели так называют, а по факту расы — это африканцы там, азиаты или европейцы, или вот — лаэгрим с галадримами. А у нас с тобой отличия куда серьезнее.

— Хорошо, хоть пример нормальный привел… Лев, тигрица. Ар-р-р-р! — я сделал жест рукой, будто это лапа. — Но там вроде лигры бывают…

— Ага, а у осла с кобылицей — мулы. А у коня с ослицей — лошаки. Но они — бесплодны, помнишь? Да и в природных условиях осел на кобылицу как бы не очень-то вскочит, его кони быстрее оприходуют…

— И что — вообще никак? — поднял бровь я. — Никаких полуэльфов?

— Ну что значит — никак?.. Хотя погоди — тебе что, правда эта девчонка так запала? Что ты прям выспрашиваешь меня? — встрепенулся Шатило. — Не дури, Стах, нам еще ехать, а потом — плыть, проблем же не оберешься. Есть же свободные взрослые женщины, чего тебе эта Гавриилова приспичила?

— Да ну, я ж с ней даже не пообщался, причем тут — приспичила? — стал закипать я. — Я ж маг жизни, но в образовании и правда — пробелы. Мне интересно! С теоретической точки зрения!

— Ну так знай, о малоученый маг жизни, что и эльдары, и лаэгрим эту проблему решать умеют! Ритуал это муторный, долгий и дорогой, но рабочий. И иногда смешанные пары обращаются к ним за помощью. Вот, например, у Лесной Владычицы Ород-Рава — ее светлости Эссириэ Ронья — и у этого выскочки Бабая Сархана, князя Хтонического, родились дети — черные уруки, конечно. И все они — плодовитые, крепкие ребята. Потому как она — мощнейший природный маг. Ей такие вопросы решить, особенно со своим организмом, — вполне по силам.

— Дурдом какой-то… Так чего он тогда на меня вызверился, этот Гавриилов? Проблема-то решаемая!

— А ты представь себе, сколько это стоит! И что за это могут попросить! И где ты специалистов найдешь на Аляске? Нафига ему эти проблемы? Он же может дочек за нормальных людей замуж выдать — и дело с концом. — Гера смотрел на меня явно с неодобрением. — И вообще — хватит приставать ко мне с тупыми вопросами, лучше, вон, каланхоэ мучай. Я спать буду, а то приедем скоро, а мне на кораблях спится плохо. Не люблю я море!

Скоро — это через двадцать часов, но в способностях Геры я не сомневался. Он своим телом владел: прикажет ему спать — и все, будет спать как убитый, хоть арии над его ухом пой.

Да, я проверял.

Так что теперь в нашем купе снова установилась идиллия —: он спал, слегка посапывая, я — читал. На каждой станции я покупал прессу и, если удавалось, что-нибудь из литературки по истории и географии, потому как знания Мордуина просыпались неохотно, хаотично и порой не в самый подходящий момент.

Так, например, сидя в сортире и почитывая там состав освежителя для воздуха, написанный латинскими буквами на черном наречии, я вдруг вспомнил, что, в отличие от Земли, где письменной истории насчитывалось всего-то шесть или семь тысяч лет, тут до Древнего мира имелся еще и Легендарный период, о котором было известно в основном из эльфийских и кхазадских источников, ну и по памятникам археологии, понятное дело.

Митрандир — Гэндальф и Гортаур-Саурон в этом мире действительно существовали где-то на просторах Евразии десять или пятнадцать тысяч лет назад. Не знаю насчет Фродо и Бильбо — существование хоббитов всячески твердянской официальной наукой отрицалось, а героев всей этой саги о хождениях с кольцом гоблины считали гоблинами, гномы — гномами, а люди — либо лилипутами, либо подростками.

А вот Лориэн, Изенгард, Ривенделл и Минас-Тирит — эти названия были вполне на слуху, почти как Троя, Эльдорадо и остров Буян. К такому еще нужно было привыкнуть, почитать и изучить, чтобы не сесть в калошу в приличном обществе. Этим я и занимался, пока поезд мчал по Транссибу и дальше — к Тихому Океану. Читал, разбирался, за окно смотрел и снова — радовался и благодарил Вселенную, Эру Илуватара и Господа Бога (как ни назови — все в Него попадешь) за то, что меня отправили по этапу. Пожалуй, это был самый крутой бонус, который может на старте получить попаданец — возможность врубиться в мир. Это даже круче магии, разговоров с воробышками и баритонического тенора… Нахрена баритонический тенор, если тебя раскусят, и в застенки кровавой гэбни… — то есть опричнины, конечно, — утянут и станут жилы на кулак наматывать, пытаясь выведать принцип работы синхрофазотрона?

А потом по вагонам прошелся Синицын и предупредил:

— Пакуйте вещи, судари и сударыни, прибываем в Находку через два часа. Наша станция — «Американка», дальше поезд не идет.

Вагон пришел в движение, все начали суетиться, грохотать полками… Я и бровью не повел: у меня и так все было упаковано. Разве что носки и трусы сушились, подвешенные в сетчатых кармашках над верхними полками, но снять их — дело минутное. Каланхоэ у меня осталось одно, остальные я благополучно угробил, велик был сложен заранее — еще Аделаидой, топор удобно помещался в ремнях на рюкзаке… Чего трепыхаться Газеты, журналы и книжки, кроме той, что рассказывала о градах и весях Русской Америки, я все равно решил оставить в поезде… В общем, нищему собраться — только подпоясаться!

За окном тем временем закончилась поросшая лесом холмистая местность и началась промзона. Какие-то предприятия с дымящимися трубами, огромные склады, штабели морских контейнеров, люди, орки и гномы в рабочих спецовках… Тут явно кипела жизнь!

А еще я увидел роботов — больших, оранжевых, двуногих, с крепкими манипуляторами вместо рук. Они двигали огромные железяки, переносили поддоны, занимались монтажными работами… Внутри в прозрачных кабинах сидели пилоты и рулили всей этой машинерией. Почему-то эти штуки впечатлили меня чуть ли не больше, чем магия. Может быть, потому, что я пока что и не наблюдал настоящего применения мощной магии? Ну кроме угробленной мной рощицы.

Тут и там виднелись эмблемы Российско-Американской Компании. И нет, на них был изображен не рак, как шутили многие, глумясь над аббревиатурой корпорации, а созвездие Большой Медведицы, заключенное в круг. Белые звезды на черном фоне.

Похоже, Находка была настоящим хабом РАК в метрополии, воротами на Аляску!

Часто можно было увидеть и корпоративное знамя — точно такое же черное, с Медведицей. Оно развевалось рядом с алым штандартом Государства Российского — на флагштоках и административных зданиях.

Я только сейчас обратил внимание — местный российский флаг не был прямоугольным полотнищем, он имел пятиугольную форму, как если бы к квадрату приставили треугольник. Алого цвета, с золотым орлом, который сжимал в лапах меч и молот, он навевал смешанные ассоциации, но смотрелся, определенно, величественно и необычно.

Гера проснулся, когда я уже выставил свой рюкзак на сиденье.

— Что, приехали? — потер лицо ладонями он.

— Подъезжаем к Находке! — кивнул я.

— Так что ты меня не разбудил⁈

— Я будил. Пел арию Риголетто…

— То-то мне киты снились! — Шатило принялся собираться.

У Геры багажа было намного больше, чем у меня. Помимо столитрового рюкзака и гигантского баула через плечо — еще два кожаных саквояжа, в каждый из которых можно было поместить пару мешков картошки.

— Что там у тебя? — спросил я.

— Надо! — откликнулся он. — Для работы!

Учитывая специфику Гериной работы, больше вопросов я не задавал. Так-то он боевик, то есть — бьет и убивает людей. И нелюдей тоже

Поезд тормозил, мы подъезжали к «Американке». Составов тут выстроилось не меньше дюжины, на сколоченные из досок временные перроны высаживались ссыльные сплошным потоком. Чуть в отдалении виднелось здание вокзала — в «кремлевском» стиле, фирменном для официальных построек здешней России. У нас такой стиль назывался «псевдорусским», со всеми этими луковками, кокошниками, килевидными арками и прочими архитектурными изысками.

Состав дернулся, замер, и по вагонам забегали «осиновые».

— Выходим, выходим, не задерживаемся! — торопил Синицын. — Поток сейчас большой, пропускная способность станции для пассажиров — крайне мала! Давайте, давайте!

Навьюченный велосипедом, рюкзаком, топором и каланхоэ, я выпрыгнул на дощатый перрон и тут же нашел взглядом своих. Клаус Лангбольцен, который очевидно стал лидером будущей артели, помахал мне рукой, я показал ему большой палец. «Мои» гномы, снага и люди вылезали из плацкартного вагона, гомонили, матерились, чесали опухшие морды и вообще — очень мило выглядели и нравились мне гораздо больше, чем публика, которая покидала купейные вагоны.

Я не чувствовал себя своим среди аристократов типа Гавриилова, о нет. Лучше бы в плацкарте ехал! С другой стороны — отоспался. И каланхоэ. И одна очень целеустремленная девушка.

— В колонну, в колонну! Влево по перрону до перехода через пути! Вперед, вперед!

Я видел дворян с прислугой, которые держались особняком, рассмотрел и одетых по-дорожному сестер Гаврииловых. Простолюдины-цивильные сторонились их, держась чуть поодаль. Между этими двумя группами вышагивали одиночные одаренные — я, Гера и еще пять-семь магов самого разного профиля, мужчины и женщины явно опытные, побывавшие в разных переделках.

От них не пахло страхом, они вообще почти не нервничали — скорее предвкушали. И снаряжение имели соответствующее: военное или туристическое. Штормовки, ботинки, перчатки — никаких пальто и сюртуков!

Я тоже приоделся, даже куртку накинул: ветер дул сильный, небо заволокло тучами, я чуял запах дождя. И океан! Пахло солью, водорослями, рыбой, а еще — дымом и железом. Портом пахло!

За зданием вокзала рядом с потрепанным рестораном «Император» и мясным павильоном стояли большие грузовики с символикой РАК. А еще — несколько автобусов для «чистой публики».

— Давай к нам, светлость! — замахали руками браконьеры — Саныч, Димыч, Иваныч и Васильич.

— Гера, айда со мной? — повернулся к соседу я.

— Ай, ну тебя… — Он смотрел на ту дамочку из вагона-ресторана и явно пытался пристроиться к ней в кильватер. — На причале увидимся!

Я поймал взгляд Синицына и ткнул пальцем сначала себе в грудь, потом — в сторону грузовика с будущими артельщиками. «Осиновый» кивнул, и я рысью рванул к своим. Те уже протягивали руки, предлагая помощь в загрузке на борт грузовика.

— Держите велосипед! — мужики приняли мой багаж, я запрыгнул следом.

— Это откуда, светлость? — воззрились на двухколесный транспорт товарищи по несчастью.

— Это с людьми надо общаться уметь!

— Краля та, что с тобой в купешке а-хм… Ехала! Она подарила? — спросил Саныч.

— А вы откуда…

— Так весь поезд знает, чем ты от Борисоглебска до Саратова занимался! И половина поезда — завидует! — заржали дядьки. — Это ж та дамочка, что тебя около бани в Воронеже подцепить хотела, да?

— О, блин… — я на секунду изобразил фейспалм. Похоже, или «осиновые», или проводники — страшные сплетники! — Ну вот такая целеустремленная девушка, да.

— Гроссе эльфишен трахер, йа-йа, а-ха-ха-ха-ха! — глумились гномы. — Но приобретение ценное! Хороший механизм, дай посмотреть, щас мы айн момент втулку посмотрим, звездочку поправим… А кустик тебе зачем, выбрось этот вердаммте кустик!

— Руки прочь от велосипеда, ироды бородатые! — отбивался я. — Себе бы купили и издевались бы над вещью… И кустик не троньте, это волшебное дерево! От насморка лечит!

— А топор покажешь? — потянулся к артефакту своими волосатыми пальцами Надфиль.

— А топор — покажу, — тут же согласился я. — Вроде как — гномская работа! Вот и расскажите мне, что с ним делать и как…

Машины в этот момент тронулись и, выстроившись в колонну, покатили по Находке. Гномы городом не интересовались — они сгрудились в глубине кузова и, жутко ругаясь на шпракхе, принялись обсуждать достоинства и недостатки моего «герр-фомбуша» или, если по-русски, «хера-с-куста».

Я же замер у борта и разглядывал зеленые улицы, пошарпанные фасады, яркую рекламу на стенах, памятники основателю города — опричному акваманту Михаилу Герасимову, который руководил тут гидрографическим постом аж в середине 19 века.

Городок был приличный, но, как говорят в Беларуси, «недагледжаны» — то есть, не досмотренный. Может быть, сказывалась прошедшая зима — по причине той самой «замятни», как ее почти официально уже называли в прессе, а также из-за местного непростого климата. Но промзона РАК смотрелась гораздо приличнее, чем жилые кварталы — и от этого было как-то стыдно, если честно.

Панельные спальные человейники, исторические трех- и четырехэтажные здания с пилястрами и карнизами, скверики, павильончики и магазинчики мелькали сплошным калейдоскопом. Люди и немного снага жили здесь так же, как и везде. Бежали за электробусами, тащили сумки из магазинов, прогуливались с колясками и много работали.

— Дай, дай, дай, дай!!! — хором орали в небесах чайки. — Мне, мне, мне!

Я показал им средний палец. Чайки мне никогда не нравились.

Город кончился быстро. Сквозь ворота, с обеих сторон защищенные мощными бетонными дотами, мы заехали на территорию порта. Шумели волны, перекрикивались матросы, раздался корабельный гудок — басовитый, мощный.

Грузовик развернулся, стал сдавать задом, и я увидел высокий борт парохода, на корме которого было написано:

«IVAN FEDOROVICH KRUZENSHTERN»

— Человек и пароход! — я не выдержал и расхохотался.

— Ты, конечно, светлость, мужик крутой и резкий, но иногда натуральный думмкопф, — подал голос Клаус Лангбольцен. — Какой же это пароход, если это самый что ни на есть атомный ледокол? Ну да, слегка переоборудован под нужды компании, но это ж не повод его пароходом называть! У него другой двигатель, дас ист кляр?

— Йа-йа, — откликнулся я. — Атомный ледокол, понял.

Ледокол этот, похоже, на самом деле был капитально переоборудован. А может, здесь, на Тверди, пассажирские лайнеры-атомоходы какого-то там очень охеренного ледового класса были в пределах нормы? Гигантский, высотой с двадцатиэтажный дом, длиной — метров триста или триста пятьдесят… Силища от корабля перла неимоверная, а еще — я видел, что он неплохо защищен в магическом плане: в эфире вокруг него сияло что-то вроде ячеистой сферы. Да и обычным вооружением хозяева «Крузенштерна» озаботились — на носу, корме и самой верхней палубе можно было заметить башенки со скорострельными орудиями.

— Его используют для доставки колонистов и «северного завоза», — снова пояснил Лангбольцен. — Закинет нас в Ситку и пойдет вдоль побережья к устью Юкона и дальше, через пролив, на север… Снабжение — вот ключ к Арктике!

Последняя мысль его прозвучала несколько банально, но сообщить я об этом не успел: Надфиль вручил мне топор.

— Отличная штука, аллес гут, — сообщил он. — Только его заряжать надо. Ну ты маг — ты и занимайся. А так — никогда не сломается, никогда не выпадет из руки, разрубит все, что теоретически может разрубить топор. Если запитаешь всерьез и с вещью подружишься — еще и в руку будет притягиваться, метров с десяти! А?

— Да-а-а-а! Будет личный Мьелльнир! — восхищенно покивал я и перебросил оружие из руки в руку. — Классная вещь! И никакой не «хер-с-куста»!

Мою шутку с вольным переводом фамилии мастера кхазады оценили и поулыбались. Ну и я тоже радовался — правы были писатели, благоволит судьба попаданцам! Рояли валятся, как из рога изобилия! Еще б научиться этот рояль, то есть топор, заряжать… Что в него — жизнь вливать? Так кустики прорастут! И будет это не очень охеренно…

Грузовик тем временем затормозил, вся колонна останавливалась прямо на пирсе. Пирс — широкий, метров двадцати — мог вместить всю нашу партию. Борт корабля высился над нами, наверх вели несколько трапов, не очень надежных на вид.

Матросы Российско-Американской компании замерли у трапов, рядом с ними спешно выстраивались вертухаи из ОСИН. Выпрыгнув наружу, я осмотрелся и увидел новеньких: несколько черных опричных бронемашин с собачьими головами и метлами на бортах подвезли партию вояк.

Опричники в черных мундирах — мужчины и женщины — проследовали мимо нас. Впереди шли двое — ослепительно красивая рыжеволосая и зеленоглазая молодая женщина в форме без знаков различия и высокий, подтянутый офицер — лет тридцати, с пшеничными волосами и такими же усами, лихо подкрученными на концах. На его груди было тесно от орденов, аура горела адским пламенем — легко можно было распознать в нем пироманта, огневика, и очень мощного. Но при этом погоны его говорили сами за себя — всего лишь поручик! При таком количестве наград, с такой силой? Очень странно…

Поручик нес и свой армейский рюкзак, и две сумки — очевидно, прекрасной подруги. Или, может, жены? Эру знает, колец я не видел. Вдруг примечательный офицер резко обернулся, как будто почувствовав мой взгляд, мы встретились глазами, опричник хитровато прищурился и кивнул мне. А я — кивнул в ответ. Очень интересно!

«Псы государевы» показали документы морякам у трапа и поднялись наверх.

— Господа и дамы ссыльные — подходим к трапам по одному, получаем квиток о заселении, следуем на борт и слушаемся указаний членов экипажа! — в мегафон проговорил Синицын. — На этом Опричная служба исполнения наказаний прощается с вами, желает приятного плавания и сообщает, что в тот самый момент, как вы шагнете на трап, статус ссыльного с вас снимается, и вы превращаетесь в колонистов, ни коим образом не пораженных в правах — до тех пор, пока находитесь за пределами материка Евразия или пока не кончится срок, обозначенный в решении тройки…

И добавил по слогам:

— Все-го хо-ро-ше-го!

И мы один за другим двинулись к трапу.

— Эльф на корабле — плохая примета. Не к добру это, — сообщил во всеуслышание молодчик в сером кителе. — Не нравится мне наблюдать остроухого в приличном обществе!

Он, похоже, работал на корабле кем-то вроде помощника капитана. Вряд ли старпом, старпом — фигура серьезная. А этот, кажется, гидромант-пустоцвет на службе РАК! И серьезным он не выглядел. С залысинами, плотненький такой, потненький, нос картошкой, губы — лепешкой. Ушлепок какой-то, да еще и суеверный. Выиграл в магическую лотерею первую инициацию и мнит себя королем ящериц!

А король ящериц тут я. Принц воробьев, арнель подзаборных котиков. Не нравится ему, курве такой!

— Я не борщ со сметаной, чтобы всем нравиться, — проговорил я. — Вы проходите? Или я могу себе салат набрать через ваш поднос?

«Чистую» публику тут кормили отдельно от простонародья. Нас никто не спрашивал — выдали квиток в каюту соответствующего класса с соответствующим уровнем обслуживания — и иди заселяйся! Опять же, грех жаловаться —: личная каютка, пусть и крохотная, — это гораздо круче, чем кубрики на десять человек для холостых!

Семейных тут холили и лелеяли: давали одну большую каюту на семью, со своим санузлом и необходимым количеством кроватей. Девушек и женщин, в общем, тоже жалели — их селили по четверо. А одиноких цивильных мужиков, которых тут было подавляющее большинство, особенно не берегли. Перетерпят несчастных восемь-десять суток! Именно такое время потребуется «Крузенштерну», чтобы пройти проливом Лаперуза и через Охотское море, круша встречаемые случайные льды, выйти в Тихий океан и двинуться к Северной Америке.

При благоприятном раскладе весь мой путь от Гомеля до Ситки займет не больше двадцати дней. А тот же Крузенштерн Иван Федорович, а точнее его соратник и коллега Лисянский, — он до Аляски из Петербурга (здешней Ингрии) плыл почти год! Одиннадцать долгих месяцев! И Резанов с поселенцами — тоже примерно столько же. Может — чуть быстрее, учитывая магию.

Мы только-только отчалили, едва успели пообедать и в каютах освоиться, вещи разложить и изучить корабельный распорядок. И вот теперь, за ужином, меня снова нашли проблемы. В который раз за этот вояж по богохранимому отечеству!

— Эльфы — всегда к беде, — повторил флотский.

— И что я должен в связи с этим предпринять? — закатил глаза я. — Коллапсировать у меня не получится, сойти с корабля — желания не имею. Вы или туда двигайтесь, или сюда выходите! Вон — очередь целая, все ждут, пока вы закончите свою ксенофобию демонстрировать. Как-то не очень охеренно, вам не кажется?

— Я не сяду за стол с эльфом, — он набрал еды — в основном свинину и майонезные салаты — и, толкнув меня плечом, пошел прочь.

Как будто я его заставлял с собой за стол садиться! Калич какой-то, ей-Эру! Типа, я выбирал, на какой корабль мне сесть и вообще — сам решил отправиться в ссылку! Нет, в свое время мне довелось сталкиваться с ксенофобией — белорусов и русских любят далеко не везде. Но… Тут стало как-то особенно обидно. Я вообще, может, лучше в гнома бы попал! Мне самому гномы больше нравятся. И что теперь — застрелиться из лука?

— Не обращайте внимания, — проговорил мелодичный женский голос за моей спиной. — Дремучий человек, да и только. Возьмите запеканку с изюмом — вам понравится.

Я обернулся и увидел давешнюю рыжеволосую красавицу в опричном мундире и ее спутника — орденоносного поручика. Чтобы не задерживать очередь, я шагнул вперед, взял себе два стакана чаю, запеканку, рисовую кашу с большим куском скумбрии, салат из морской капусты…

Хотелось мне водорослей со страшной силой, сам не знаю почему. Может, йода не хватало в организме? И хлеба набрал, хлеб тут был отменный, пышный, ароматный, еще теплый. Хорошо, на выпечку у эльфов аллергии нет, а то совсем бы загнулся…

Столовая оказалась устроена по системе «шведский стол». Его тут звали «скандинавским», потому как самостоятельной Швеции давно не было, а имелась некая конфедерация из человеческих и кхазадских общин или вроде того.

Из-за этого самого «скандинавского стола» можно было сразу отличить нормальных людей и аристократов на всю голову. Те, кто был на всю голову — им запеканку слуги приносили. Нормальные сами шли. Рыжая красавица и поручик были нормальными. Я их и ждал — мне хотелось познакомиться.

— Твою ма-а-а-ать, — раздался веселый голос поручика. — Мой любимый столик занял этот суеверный! У иллюминатора!

— Пойдемте к иллюминатору, — предложила рыжая. — Вон, еще один столик свободный.

Признаться честно, столовая совсем не походила на шикарные рестораны «Титаника» из знаменитого фильма или там интерьеры «Utopia of the Saeas» — чуть ли не самого раскрученного круизного лайнера в мире. В смысле — на Земле. Но оно и понятно — мы на атомном ледоколе, колониальном, исследовательском, транспортном и военном судне, а не в развлекательном парке!

Чисто, опрятно, стены — беленькие, пол — мозаичный. Иллюминаторы открывают вид на корму и океан за кормой — тоже неплохо. Хотя было очевидно, что многие ссыльные аристократы воспринимали такую красоту сквозь зубы. Потому и шустрили вокруг них слуги с индивидуальными приборами и скатерками… Создавали привычную хозяевам иллюзию роскоши.

Если я таким стану — точно застрелюсь из лука.

— А давайте, я сяду напротив суеверного и буду на него пристально смотреть, когда он станет есть? — радостно предложил я. — Может, ему кусок в горло не полезет?

Мне дорогого стоило не показать увальню-ксенофобу язык или, в крайнем случае, дулю. В конце концов — он член. Экипажа. Должностное лицо! Надо прилично себя с ним вести, а я не могу. Он, вообще-то, первый ступил на тропу войны, теперь кто не спрятался — я не виноват!

— Вы мне нравитесь! — поручик белозубо улыбался, в его глазах плясали бесенята. — Ксеня, душа моя, пойдем скорее, мне нужно поставить поднос, пожать руку нашему новому знакомому и представиться.

Мы мигом добрались до столика у иллюминатора, поставили подносы, и поручик четко, коротко поклонился и щелкнул каблуками:

— Голицын, Константин Александрович. Моя невеста — Ксения Ивановна Смарагдова… Переводом из Таврического опричного полка следуем на Кадьяк, в тамошний гарнизон. Формируется Американский опричный полк, и…

— Костя! — Ксения Ивановна стрельнула на него глазами.

— А! Мои манеры… — он дернул головой. — Сам представился, а вам-то…

— Тебе. Если можно — со мной на ты, — попросил я. — Меня зовут Станислав Феанорович Темнорецкий, можно — Стах.

— Темнорецкие? Клан Мордуин? — Ксения демонстрировала потрясающую осведомленность. — Полесские старожилы?

— Имею честь быть арнелем Болотных Ялин, — коротко поклонился я. — В добровольном изгнании. Merna herenna, если угодно.

Голицыны — знаменитая фамилия. А поручик Голицын — и вовсе звучит легендарно. А вот Смарагдовых я никак упомнить не мог. И аура у Ксении Ивановны была странной, напоминала зеркало — непроницаемое, сверкающее. Точно волшебница, но какая специализация — я понятия не имел.

— Очень интересно! Присядем? — предложила женщина… Девушка?

Не разберешь с этими магами. Они могли не экономить на красоте и здоровье точно. Ксения Ивановна выглядела на двадцать пять, может быть — двадцать семь, но совершенно точно была старше Аделаиды, я это чувствовал всеми фибрами души. Пахло от нее… Сложно было распознать этот аромат, но, определенно, так могли пахнуть большие-большие деньги или — большая-большая власть. Очень интересная особа!

Поручик же был настоящим мужчиной: нотки пороха, пепла, пота, дешевого шампуня, легкий флер коньяка… Нормально. Никакого отвращения. С этими людьми можно было иметь дело.

Мы присели за стол, и я принялся за рис, рыбу и салат, время от времени поглядывая на суеверного ксенофоба. Он сидел за соседним столом и не ел — пялился на меня, а я знай — скумбрию наяривал, кости сплевывал в салфетку и пальцы облизывал. И морскую капусту не забывал, уминал ее, как положено. Очень охеренно тут кормили, мне все сильно нравилось!

А флотскому, очевидно, многое в этой ситуации не нравилось. Он к еде не притронулся, все хмурился, глядел на меня исподлобья.

Иногда просто достаточно наслаждаться жизнью — это может допечь недоброжелателей круче, чем самая хитрая в мире интрига!

— Какое варварство, — не выдержал суеверный, с шумом отодвинул стул, встал и вышел из столовой.

— Противник деморализован и бежит! — рассмеялся Голицын. — Ловко ты его!

— Я б лучше ему морду набил, если честно, — признался я. — Он идиот, раз так откровенно заявляет о своей неприязни ко мне. Мог бы организовать несчастный случай, аккуратно выбросить меня за борт или поджарить на ядерном реакторе… А так, у всех на виду, черт знает зачем заявлять всякие глупости… Идиот! Идиот на корабле, да еще и в офицерском звании — вот это точно плохая примета.

— Ну, положим, ни утопление, ни лучевая болезнь вам не грозят, — заметила Ксения Ивановна, аккуратно управляясь при помощи ножа и вилки с запеканкой. — Вы — маг жизни, и не из последних. А он — гидромант-пустоцвет. И идиот, верно… Или — неуч. Следовало бы поучиться определять потенциал противника прежде, чем лезть на рожон.

— Маг жизни не из последних? — хмыкнул я. — Не все так просто. Жизнь, конечно, штука хорошая, как ни крути, но у меня некоторые проблемы…

— С жизнью? — поднял бровь Голицын. — Так мы тут все вроде как не в Сан-Себастьян на курорт едем…

— С жизнью у меня все прекрасно, — заверил его я. — У меня с магией вопросы. Мой сосед по купе — Герман Шатило — указал мне на некоторые серьезные пробелы в образовании, и…

— Вы ведь из хуторских, лесных галадрим. Верно? — определенно, Ксения Ивановна была умной и эрудированной женщиной. — Нигде не учились академической магии, у вас так не принято, да?

— Теории не учился, постигал тонкости управления даром только на практике, — кивнул я. — Служил в Бригаде Эльфийских Стрелков, там и инициировался. После — жил и работал в Болотных Ялинах, пока не случилось кое-что, из-за чего меня отправили по этапу. И знаете — я не против. Сейчас я представляю серьезную опасность для родного леса.

— Ну? А я о чем всегда говорю? — поручик торжествующе глянул на свою невесту. — Дисциплина делает класс! Эльфы изначально потенциально более сильные маги, чем люди. Но — отсутствие системного образования, куча древних заморочек и архаичная система передачи знаний от наставника единственному ученику привела к деградации магнауки! Арнель… Ваша светлость… Хм! На ты — значит, на ты. Стах, ты читал учебник Пепеляевых?

— Это какой? — спросил я.

— Поня-а-а-атно… Ксеня, надо поискать. «Основы прикладной магии» — базовая вещь, должна быть даже здесь, на корабле. Поможем Стаху, а?

— На него бы в работе посмотреть… — протянула Смарагдова. — Аура у него интересная: я бы поставила на очень хорошие данные в плане оперирования и проблемы с контролем.

Мне было очень интересно — почему они так решили за меня взяться? И я не видел причин не спросить:

— Это все, конечно, очень охеренно, но… Вам это зачем? Зачем вам я?

— О! У нас с Костей с недавних пор появилось хобби — мы причиняем добро, — рассмеялась Ксения Ивановна. — Можно сказать, мы задолжали Богу, всей Вселенной. В нашей жизни случилось кое-что невероятное, и потому мы решили, что и сами должны как-то… Компенсировать?

— И что, всем помогаете? Вот так — в случайном порядке? — удивился я.

Смарагдова снова взялась за столовые приборы и отдала должное ужину. Она очень вкусно ела, так, что я тоже стал уделять внимание запеканке.

— Ксеня очень хорошо разбирается в людях, — как-то особенно тепло улыбнулся Голицын. — И в нелюдях — тоже, может быть — капельку хуже. Так что нет, мы помогаем не всем. Но по твоему поводу есть большая уверенность, что сделать это нужно!

Я прожевал запеканку, запил сладким чаем и сказал:

— Научите меня заряжать артефакты, а?

— Молоде-е-е-ц! — хлопнул по столу поручик. — Мо-ло-дец! Пока еще не объявили, но все одаренные, кто находятся на борту, будут задействованы в подпитке защитного поля. Воды тут опасные, несколько раз за год на корабли нападает левиафан, встречались и другие хтонические твари… Кракена видали давненько, лет семьдесят назад, а вот сциллы и сирены — эти всегда пожалуйста. Блуждающая Хтонь — вредная штука… Я поговорю со старпомом по поводу занятий по слаживанию, у меня большой опыт в этом плане. Под эту марку мы можем позаниматься с тобой дополнительно. Зарядка артефактов, передача маны товарищу, подпитка поля — все это явления одного характера, и…

— Костя! — в своей манере глянула на него Смарагдова. А потом пояснила: — Он служил на границе Аномалии «Черная Угра», форпост Бельдягино. У них часто проходили военную практику юнкера — учащиеся специальных магических учебных заведений.

— Очень охеренно! — обрадовался я. — Даже страшно: вроде и в ссылку еду, а пока ехал — столько хорошего произошло… Как бы мне потом это не… Как вы сказали? Не компенсировалось?

— Как будто вы от хорошей жизни в ссылку попали! — парировала Ксения Ивановна.

С ней на «ты» у нас перейти не получилось, ну, и ладно. Я чувствовал, что она птица очень высокого полета, но думать в эту сторону даже не хотелось. Хорошая же дама! Правильная! Повезло с ней поручику… Ну и ей — с ним. Он-то вообще — орел!

Орел доел свои макароны по-флотски и сказал:

— Недалеко от орудийной башни, на носу, оборудована площадка — как раз для магических практик. Если вас не смущает ветер — приходите часа через полтора туда вместе со своим артефактом. Позанимаемся. Ксеня все равно будет работать, так что время есть.

— С превеликим удовольствием! — откликнулся я.

Шанс нужно было ловить за хвост. Я — полный профан в магии, и возможность восполнить пробел хоть немного — это стало бы для меня настоящим подарком судьбы.

Голицын оказался прав: командир корабля — Андрей Андреевич Шелихов — по громкой связи объявил, что все одаренные на борту будут нести дежурство у главного корабельного накопителя и поддерживать заряд маны на постоянном уровне, достаточном для отражения внезапных угроз. Первые вахты на себя брали члены экипажа, но уже завтра в шесть утра на дежурство должен был выйти небезызвестный Гавриилов, следом за ним — Марципанова, та самая магичка, на которую имел виды Гера. Дальше шла череда неизвестных мне фамилий, а меня назвали аж в три часа утра следующих суток. По всему выходило, магов разной силы на корабле было не меньше трех десятков — и это не считая членов экипажа. Пустоцветы дежурили попарно или даже тройками, а полноценные маги — по одному, но в сопровождении опытного офицера.

Не очень охеренно мне было бы опозориться и продемонстрировать всем вокруг, что я ни черта не смыслю в зарядке накопителей…

Я шел к себе в каюту по коридорам и лестницам и думал о том, что Голицын и Смарагдова на моем пути попались очень вовремя, даже — слишком вовремя! Бывают ли такие совпадения? Мелькор его знает…

Поверить в то, что геройский поручик хочет меня убить за тридцать сребреников от Жоржины Дуботовк? Очень, очень вряд ли… Имеет на меня далеко идущие планы? В опричники забрить хочет? Так не берут нелюдей в опричники… А остальное, в принципе, можно обсуждать!

Выданной мне ключ-картой я открыл дверь в свою каюту, снял с крючка куртку, прихватил топор в чехле, осмотрелся… Вроде бы все было в порядке, все — на местах, но что-то показалось мне неправильным, и я замешкался, не торопясь развернуться и покинуть каюту.

Дверца шкафа со скрипом отворилась, и я не думал ни секунды:

— О, курва! — с таким боевым кличем я запустил топор через крохотную каютку, и он врубился в темноту шкафа обухом.

— Сука-а-а-а-а!!! — на пол выпал мужик, и из руки у него вывалился кухонный нож.

Я рванул вперед — и врезал ему подъемом стопы прямо по роже, потому что это был тот самый мужик, который пытался оприходовать меня шваброй в Воронеже. И еще раз добавил — в солнечное сплетение, и еще, и еще…

— Спокойно, спокойно… — я пришел в себя, когда меня уже оттащили от неудавшегося убийцы чьи-то крепкие руки. — Оставьте его, он должен остаться в живых!

Внезапно — оттаскивал меня Гавриилов. А по коридору уже бежал Гера Шатило:

— Что там? Что случилось?

— Тот же самый урод, что и в бане! Прятался у меня в шкафу с ножом! — меня аж колотило всего от возмущения.

— Он живой?

— Хер его знает! Я шкаф увидел открытый — и топором кинул. А потом ногами, падлу, ногами…

— Вашей выдержке можно только позавидовать, арнель, — сказал Гавриилов, отпуская меня. — Я бы сжег его дотла. А вы даже не применили магию…

Я вспомнил, как прорастил сквозь гарпий дубки, и решил поддерживать эту версию:

— Хочется допросить его… И вообще понять, как такой человек попал на корабль! Он уже покушался на меня единожды, Виктор Павлович… — Я запомнил, как зовут этого отца двоих дочерей. — А майор Шиховец, наш начальник охраны, этот факт проигнорировал.

— Думаю, допрашивать его будет служба безопасности, — констатировал Гера. — Вон, бегут, красавцы…

Конечно, давешний суеверный ксенофоб оказался начальником службы безопасности. Как же, ять, иначе-то?

Капитан все поползновения безопасника сразу же отверг:

— Даже не думайте, Аполлон Дмитриевич! Проникновение в каюту к аристократу, с оружием в руках — это уже приговор. К тому же у подозреваемого есть явный мотив, у них с арнелем в прошлом имелся конфликт… Кстати, ваша светлость, а в чем суть вашей предыдущей стычки с этим Боровиком?

Капитан на атомоходе был что надо капитан! Со шкиперской бородкой, золотым шитьем на обшлагах мундира, курительной трубкой и белой фуражкой. Степенный такой мужчина, респектабельный, с благородной сединой в волосах и мощным, как форштевень корабля, носом.

— Не очень охеренная история, — беспечно махнул рукой я. — За мою голову награду объявили — сто тысяч денег. Вот он и пытался подзаработать, и оба раза неудачно. В Воронеже я ему крепко приложил, думал — ни он, ни его подельник не оклемаются. Тому ногу сломал, а этот Боровик вообще — мерином уже должен был быть, а поди ж ты — с ножом меня караулил! Остались, видать, яйца-то!

— Кх-х-х-х… — капитан Шелихов покраснел и ожесточенно стал грызть мундштук трубки. — Ваша манера изъясняться довольно… Оригинальна!

— Я люблю называть вещи своими именами, а ваш помощник по безопасности не любит эльфов, — пожал плечами я. — У каждого — свои проблемы.

— Вы покалечили человека на борту… — начал было безопасник Аполлон, но был снова прерван решительным жестом капитана.

— Оставьте! Просто — не позорьте себя, Аполлон Дмитриевич.

— Ах, Аполлон, ах, Аполлон! — не удержался я.

— А вы не паясничайте, ваша светлость! — рявкнул на меня Шелихов. — Взяли моду — топором швыряться! Что за варварство? Вы что — дикарь?

— Из дикого леса дикая тварь, так точно, господин капитан! Имею честь являться арнелем Болотных Ялин, что на Полесье, прямо там, где смыкаются Березина и Днепр и не ступала нога человека, господин капитан! — отрапортовал я, щелкнув каблуками. — Разрешите забрать топор, господин капитан?

— Если арнель — значит, вам все можно, что ли? Я здесь главный и потому извольте проявлять уважение! — он погрозил мне пальцем, но было видно — Шелихов не сердится. — Не смею больше задерживать. А вас, Аполлон Дмитриевич, я попрошу остаться! И не вскидывайте голову, у вас два одаренных свидетельские показания дали о том, что пострадавший, он же подозреваемый, был обнаружен внутри каюты его светлости! И этого вполне достаточно, вы понимаете или нет? А вы — идите, идите…

Я взял топор со стола и вышел в коридор. В капитанской каюте продолжился разговор на повышенных тонах. Шелихов разносил суеверного помощника, как Эру Илуватар — черепаху. Аполлон! С ума сойти можно. Из него Аполлон, как из меня — мать Тереза! Еще и к Голицыну я теперь опаздывал…

Благо корабль хоть и большой, но триста пятьдесят метров я за пятнадцать минут пересечь был в состоянии. Может, еще и успею.

У нас у всех теперь имелись схемы корабля с отметками палуб и помещений, которые мы могли посещать. Мне, как одаренному, дозволялось на свой страх и риск гулять также по верхней палубе и практиковать магию на специальной площадке. А цивильные колонисты имели возможность подышать холодным соленым воздухом только на крытой галерее, огороженной перилами и укрытой металлической сеткой. И не зря!

«Крузенштерн» был огромным кораблем и океаническая зыбь практически не давала качки, ноокеан есть океан: чтобы сладить с настоящим штормом нужен гидромант или аэромант чудовищной силы. Да и слова про «блуждающую Хтонь» не могли не насторожить. В общем — меры безопасности лишними не были.

А я — парень крепкий, пусть и с порченым даром. Моя безопасность — в моих руках! Я быстрым шагом двигался по освещенным тусклыми ночными лампочками коридорам, стучал подошвами по гулким металлическим лестницам, открывал и закрывал за собой бессчетное количество дверей, пока, наконец, не добрался до выхода на палубу.

— Не положено! — заступил мне дорогу матрос в серой форме.

— Мне можно, я на площадку, меня поручик ждет, — сказал я и подумал, что стоит научиться каким-то простейшим визуальным эффектам — руку там засвечивать зелененьким или глаза чтоб огнем горели…

— Проходите, — шагнул в сторону матрос, и я, открыв тяжелую металлическую дверь, шагнул наружу и замер, впечатленный.

Океан грохотал и сиял в эфире! Волны были полны жизнью, она мерцала кругом, сияла зеленоватыми огнями в водяной толще, темные воды оказались обиталищем тысяч и тысяч крохотных существ, мельчайших водорослей, планктона — все это шевелилось, спаривалось, рождалось, испражнялось и пожирало друг друга. Я подумал странное: что, если опустить руку в воду? Смогу я убить океан? Сколько силы я тогда зачерпну? Во что я превращусь? Не разорвет ли меня к Мелькоровой матери? И есть ли мать у Мелькора, и если да — то симпатичная ли она женщина?

Потоки жизненной энергии в океане виделись мне другими. Не такими, как в лесу. Более разряженными, медленными и вместе с тем — мощными, бездонными… Я стоял, как пыльным мешком ударенный, примерно с минуту, а потом пошел к носу судна, туда, где виднелся силуэт орудийной башенки.

А в эфире над палубой буйствовал огненный вихрь! Поручик был уже там — и магичил. И я с ужасом думал: каково ему работается в самом средоточии враждебной стихии? Огневику — посреди воды… Наверное, так же, как мне бы чародействовалось на космической станции или — на пустом автоматическом заводе, где роботы производят роботов, все стерильно и воздух проходит десятки фильтров…

Но Голицын — горел! Он сидел на квадратной матово-черной площадке на носу судна, поджав под себя ноги и закрыв глаза. Ладони его покоились на коленях, а вокруг всего тела, не опаляя черную опричную форму, полыхал огонь — в мире материальном и в мире эфирном! Аура и реальный огонь к этому моменту стали идентичны, они представляли собой одно целое.

— Присаживайся, не стесняйся, — сказал Голицын, не открывая глаз. — Места тут много.

И я сел рядом, так же поджав ноги и положив рядом топор.

— Нет никакой разницы, — поручик говорил сквозь гудение пламени. — Магия — одна на всех, и то, что тебе кажется энергией жизни — та же мана, прана, саирина или ци, ты можешь назвать ее как угодно. Магия — одна, и эфир — один. Представь себе видимый свет и его расщепление через призму. Человеку доступна часть спектра, он не видит ультрафиолет. Некоторые животные — те же быки — не различают красный цвет, для кошек весь мир — оттенки серого. Так же и нам с тобой. Мне ближе пламя, тебе — все, что живет и растет. Но это не значит, что мы не можем прочувствовать и использовать другие аспекты…

— Да у меня вообще — четкое разделение: жизнь — и все остальное! — досадливо проговорил я. — Как будто это в корне разные вещи, эфир и энергия жизни.

— Попробуй глянуть на эфир, как будто через монохромный фильтр, — сказал он. — И потяни на себя, зачерпни так, как ты черпаешь жизнь.

— Да хрен его знает, как это сделать! — я чувствовал раздражение.

— Скажи словами, — Голицын был невозмутим. — Скажи на латыни, на эльфийском, на древневавилонском или кхуздуле. Изобрази какой-нибудь хитрый пасс руками. У тебя в голове — блок, помоги ему сломаться! Как ты впервые увидел эфир?

— Моргнул, — признался я.

— Вот и сейчас — моргни и скажи словами, чего хочешь!

— Так просто?

— Твою ма-а-ать, конечно просто! Ты — маг второй ступени, Темнорецкий! Эфир — твоя стихия! — рассмеялся Голицын.

— Anironcened i welwenn vorn-a-nim! — проговорил я и моргнул удивленно. — О, курва! Все одинаковое!

Пламя Голицына, мощнейшие жгуты водной энергии, сияние жизни над океаном, вокруг меня и поручика — все это действительно теперь предстало передо мной как явления одного порядка.

— Ага! Увидел! — обрадовался поручик, заметив ошарашенное выражение моего лица. — Но никакого чуда не случилось, не смотри на меня так. Тебе все так же будет гораздо проще работать с жизнью, чем с любым другим аспектом, и интуитивно управляться ты сможешь тоже только с ней — по крайней мере, долгое, долгое время. Но если научишься грамотно использовать «костыли» — сможешь работать хоть с огнем, хоть с артефакторикой как минимум на уровне начинающего пустоцвета. А пока… Мы с тобой поиграем в мою любимую игру… Батарейка!

— О-о-иа-ио… — пропел я, по привычке начав паясничать, но тут же подавился, потому что поручик, схватив меня за руку, каким-то непостижимым образом пропихнул сквозь мою ауру мощный заряд…

…жизни? Да, ночью все кошки серы, и мана как будто была одинаковой. Однако — не являлась энергией жизни! Это было похоже на то самое чувство, когда думал, что в стакане — ледяной пенный квас, а хлебнул горячего черного пуэра. Вроде и ничего вредного для организма, и жажду утоляет, но когнитивный диссонанс, определенно, присутствует!

— А теперь верни мне! — скомандовал Голицын. — Не стесняйся, помогай себе! Скажи какую-нибудь таинственную чушь на эльфийском!

— О, курва! — выдохнул я, вцепился поручику в запястье и, напрягшись, вернул тот самый комок энергии, похоже, даже в двойном размере!

— Мощное заклинание! — рассмеялся он. — Ты — самый большой грубиян среди всех эльфов, что я знаю.

— Очень охеренно, значит, хоть в чем-то я занимаю лидерские позиции… — С меня градом тек пот, руки мои дрожали, и я чувствовал, что сделал все правильно и неправильно одновременно. — Получилось?

— Что-то получилось, — сказал он. — Ты сунул мне мой же огненный аспект, завернув его в силу жизни. Если бы ты отучился в магколледже — в Пелле например, — то забомбил бы сейчас шикарного элементаля. А так — просто зачет. Считай, у тебя получилось то, что я просил. Теперь вот что — мы будем перебрасываться энергией, пока не посинеем тут на ветру и не поймем, какие у тебя объемы резерва и чем ты можешь оперировать. А потом за нами придет Ксеня, станет меня ругать, что я опять увлекся, и мы усадим ее — и поупражняемся и с ней тоже. А про топор свой ты можешь пока забыть, сегодня мы им точно не займемся. Если ты в него такую пачку маны сунешь — его разорвет на куски. Ты ведь не хочешь, чтобы его разорвало на куски?

— Это было бы не очень охеренно! Другого топора у меня нет! — кивнул я.

— Ну тогда — лови! — И он вцепился в мою ладонь.

И я поймал. И мы занимались этой хренотенью примерно час, взявшись за руки, как детсадовцы — сразу за обе! В какой-то момент эти «комки» энергии стали лететь очень часто, потом слились — и потоки закольцевались. Огонь и жизнь смешались, бурным потоком перетекая через наши руки, черпая и отдавая себя в средоточии магии, которое, по ощущениям, находилось где-то в районе солнечного сплетения.

Резерв — так они его называли. Накопитель. Внутренняя батарейка. Интересно — какой заряд она может удерживать? Сколько я могу зачерпнуть — и применить потом? И насколько большое колдунство получится?

— Вырубай монохром, — сказал поручик, как будто это было нечто само собой разумеющееся.

Я моргнул и сказал:

— Melin cened lûg 'wîn!

Буквально — «я хочу видеть цветной эфир». И расхохотался от неожиданности:

— Это реально работает!

— Сидите там, в своем лесу, дикари остроухие, — оскалился Голицын. — В люди нужно выходить, в люди! Учиться друг у друга не стыдно, стыдно вот так, как ты — потенциал просирать! Слыхал притчу о талантах?

— Я, типа, в землю свой талант закопал, что ли? — обиделся я.

— Ну не совсем так. Ты же все-таки учишься — пусть и вот так, черт знает у кого и черт знает где. Но пойми меня правильно: просрать и не использовать то, что дано тебе свыше — это страшный грех, за который Создатель по головке на том свете не погладит. А Единым Всеотцом, Эру Илуватаром, ты его назови на ваш манер или Господом Богом — на наш, это уже дело десятое…

— Восьмой смертный грех по версии поручика Голицына, — кивнул я. — Просрать талант. Запомню.

Сидя здесь, на антрацитово-черной площадке для магических упражнений, на носу атомного колониального ледокола «Иван Федорович Крузенштерн», я вдруг понял, что, наверное, разгадал причину моего здесь проявления. В мистическом смысле.

Кажется, кто-то там, сверху, который присматривает за нами, решил дать Стаху Темнорецкому второй шанс не просрать свою жизнь и не закопать талант в землю. Потому что с первым разом я очевидно не справился. Мелькор побери, по меркам Земли мне было дано чертовски много: хорошее здоровье, отличная память, прекрасная координация движений, нормальная мужская внешность. Да, я рос без отца, но в Болотных Ялинах меня окружали сердечные, адекватные люди. Мне все давалось легко, я легко учился, легко общался, легко привыкал к новому и легко работал. И ничего не ценил. Больше ныл и бросал всё на полпути, считая, что мир и окружающие люди недостойны моего величия, и всяческие блага, почет и уважение должны сыпаться на мою башку просто по факту моей охренительности. Какого, нахрен, величия? Какой, нафиг, охренительности?

Ни семьи, ни любимого дела, ни репутации, ни-ху…

— Костя-а-а-а! — раздался звучный женский голос, и я вздрогнул, отвлекаясь от внезапного нападения мрачных мыслей.

— Ругать пришла, — усмехнулся поручик. — Я же говорил.

— Левиафан! — Смарагдова не ругалась, она предупреждала!

— Твою ма-а-а-ать… — Голицын глянул мне за спину, туда, где форштевень разбивал холодные воды северного Тихого океана. И вдруг сказал церемонно и очень официально: — Я попрошу вас, ваша светлость, поделиться со мной всем, что у вас есть. А потом взять в руки топор и защищать мою спину столько, сколько сможете.

— А пожалуйста! — даже не оглядываясь на неведомого левиафана, я ухватил опричника за обе руки и качнул изнутри себя все, на что был способен.

Не исцеляя, не делая разницы — жизнь это, огонь или сырой неоформленный эфир. Я четко знал —: с тем, что подкралось к кораблю и сейчас поднимается на палубу, сладить с помощью магии жизни я не смогу. Я натурально почувствовал жопой Хтонь!

— Хор-р-р-рошо! — распрямился во весь рост Голицын. — А того, кто сейчас магполе над кораблем держит, — шомполами запорю! Пр-р-р-росрал, подонок, дежурство! А-а-а-а-агонь!

Его руки загорелись, на лице застыл злой боевой оскал. Поручик готовился действовать!

Наконец я обернулся и увидел страшилище воистину хтоническое: шестилапое, слоновьих размеров чешуйчатое тело, лапы с перепонками, семь бронированных бошек, оканчивающихся круглыми пастями без глаз, ноздрей или других органов чувств. Только острые зубы, только алчущий зев… Оно перевалилось через борт между нами и артиллерийским орудием, длинный хвост с плавником на конце ударил из стороны в сторону. И буквально через секунду из рук Голицына к левиафану устремилась река пламени, захлестнула чудовище…

— И-и-и-и-и-и!!! — тварь завопила где-то на границе ультразвука, хтонические эманации — тошнотворные, разрушительные — ударили в стороны.

Меня скрутило всерьез, в голове стоял звон, хотелось бежать со всех ног прочь и блевать со страшной силой, но я сделал усилие и встал, опираясь на топор. К нам от жилой надстройки бежала Ксения Ивановна. С гудением зашевелилась носовая орудийная башня — она была бессильна, возможность развернуться на сто восемьдесят градусов, в сторону обитаемой части корабля, оказалась заблокирована!

Река магического пламени иссякла, чешуя на левиафане во многих местах дымилась, исходила зловонным зеленым паром. Три из семи пастей безвольно поникли, а вот из оставшихся четырех вдруг, как будто в самом мерзком американском ужастике, поползли бронированные зубастые черви — точь-в-точь миниатюрные копии этих самых его хищных голов! Личинки левиафана? Что за мерзость?

— А-а-агонь! — снова проревел Голицын, в его руках появилась огненная плеть, которой он принялся хлестать по палубе, сметая мерзких тварей в океан.

В этот момент я услышал грохот очередей вроде как с кормы — там пушка работала на полную мощность, похоже, отбивая еще одно нападение. Но и нас без подмоги не оставили!

Откуда-то с надстройки, прямо из иллюминатора, к чудищу устремился огненный шар величиной с корову. Он летел быстро, как реактивная граната из РПГ, — и жахнул в левиафана, сшибая еще одну из его голов-шей-пастей. Добежала до нас и Ксения Ивановна, тут же положила руку на плечо поручика, и тот благодарно кивнул, вытер пот со лба и устало улыбнулся:

— Можно продолжать!

Я увидел новый поток маны, который перетекал от девушки к ее жениху.

— Работай, Костя, — сказала она.

Костя — Константин Александрович Голицын — вдруг сформировал в своих руках два огненных копья и одно за другим запустил их в левиафана. Две страшные раны образовалось в груди чудища. Оставшиеся головы хтонической твари снова издали противоестественный рев, и вдруг его туша стала деформироваться, терять первоначальные очертания — и лопнула, разразившись настоящим потоком зубастых, покрытых чешуей червей!

С надстройки открыли огонь члены экипажа — вели стрельбу одиночными, боясь задеть нас. Через секунду я увидел воздушный вихрь — что-то вроде торнадо, — который стал гулять по палубе, очищая ее от тварей. Одна из океанских волн вдруг уплотнилась, плеснула на палубу и прошлась по ней настоящим скребком, сметая все на своем пути, не давая червям доползти до иллюминаторов надстройки.

Очевидно — это работали одаренные.

Из дверей уже выбегали опричники, вооруженные автоматами. Они стреляли на ходу, и самые обычные пули калибра 5,45, выпущенные прямо в раззявленные пасти чудовищ, имели эффект ничуть не меньший, чем боевые заклятья. Бронированные черви корчились и скукоживались на палубе, погибая один за другим.

Может быть, из-за того, что левиафан скопытился, а может, потому, что я немного свыкся с хтоническими миазмами, меня малость отпустило. Поручик попросил меня оборонять тыл, и я намеревался его просьбу исполнить, если уж ни на что большее способен не оказался. Несколько червей пытались подобраться с фланга, нацелившись на нашу тройку, которая торчала тут, на этой магической площадке, как три тополя на Плющихе.

Чем Мелькор не шутит — я попробовал провернуть с топором то же, что во время упражнений с Голицыным. Какие-то остатки маны внутри меня еще плескались, и я выскреб всё, и отдал их странному оружию через пальцы: не жизнь, не огонь, просто — сырой эфир. И руны на топоре откликнулись, мигнули потусторонним алым отблеском!

— Давай, хер с куста! Не подведи!

— Дистанция была самой подходящей, ровно два полных оборота до ближайшего зубастого червя, так что я легко и красиво, как на самой показушной показухе, швырнул топор, который, гудя, рассек воздух и врубился в чешую в лобовой части омерзительной твари, раздвоил ее, распорол вдоль хребта, заставив чудище вывернуться чуть ли не наизнанку…

Поручик обернулся и расплылся в улыбке:

— Крепкий эльф! Молодцом!

— Сюда, мой хороший, —выставил я руку вперед и поманил свое оружие пальцем. — Покажи, что я — достоин!

И топор двинулся в мою сторону! Не так, как Мьельнир в фильме про Тора конечно, но — он двигался! Полз по палубе, со скрипом, рывками… Пару раз топор цеплялся за внутренности червей, один раз — скакнул сразу через пару метров, но — медленно приближался. Через него перепрыгнул один из опричников — молодой, усатый, с каштановыми волосами. Он подбежал к Голицыну, веселый и пышущий энергией, с автоматом на груди.

— Корнет, ты успел к шапочному разбору! — хлопнул его по плечу Голицын. — Мы с Ксеней и его светлостью уже разделали левиафана!

— Вы целы? Там с кормы перла еще пара, но с ними команда справилась, а здесь… — заговорил молодой опричник, но был самым варварским образом перебит.

— Да, детка! — заорал я, схватив топор, который наконец дополз до меня и ткнулся концом древка в ладонь. — Я — король ящериц!

И исполнил прямо на палубе индейский танец, празднуя свой успех на магическом поприще. Корнет смотрел на меня, как на идиота, и имел на это полное право.

— Оболенский, не обращайте внимания, — пожал плечами Голицын. — На его светлость так Хтонь влияет. Скоро он в себя придет. Я думал —: будет блевать и путаться под ногами, а он молодцом — влил в меня почти половину моего резерва, схватился за топор и стоял, сверкал глазами, пока подходящую цель не нашел… И уделал левиафеныша!

Ксения Ивановна посмотрела на меня, на топор, потом — на своего жениха и озадаченно проговорила:

— Костя, он топор зарядил! Эльф зарядил гномский артефакт, понимаешь?

— О! Вот! Кто гений магпедагогики? — подкрутил ус Голицын. — Нет, не Георгий Серафимович Пепеляев-Горинович! И не Ян Амосович Полуэктов! А поручик опричного Таврического полка Константин…

— А куда здесь можно блевануть? — на всякий случай уточнил я.

— Твою ма-а-ать… — огорчился поручик. — Ну блюйте за борт, все равно других хтонических тварей в этих водах левиафаны наверняка распугали.

К моему большому удивлению, никакого особенного разбора полетов после инцидента не последовало. Уж не знаю, выпорол ли кого-то Голицын, но в целом ситуация слишком большого ажиотажа не вызвала. Здесь Хтонь была частью мира, к ней относились как к очередному стихийному бедствию, воспринимали ее порождений как неизбежное зло.

Логика была примерно такой: левиафаны водятся в Тихом океане — это общеизвестный факт. Иногда они нападают на корабли — такое случается! «Крузенштерн» был атакован, потерь нет, ледокол критических повреждений не получил — просто отлично, двигаемся дальше. Айсберг там, шторм, гроза, метеориты, левиафаны… Всякое бывает.

Ну да, из-за того, что мы с поручиком занимались на носовой площадке — отработать штатно у команды не получилось. Но именно поэтому только нам — магам — и разрешалось выходить под открытое небо. Мы ведь могли постоять за себя — и постояли!

Еще одно удивление: убитых червей и на носу, и на корме не сбрасывали в океан после того, как бой закончился. Их аккуратно паковали в пластиковые контейнеры!

— Ингредиенты! — значительно пояснил корнет Оболенский.

Мы с ним были представлены друг другу Ксенией Ивановной, и оказалось, что его зовут Егор, и он — вполне адекватный парень. Вообще, эти опричники — из Таврического полка — вели себя открыто и без лишнего пафоса, общались друг с другом ровно. Кроме корнета, я познакомился с подпоручиками Алексеевым и Слащевым — молодые офицеры так же, как и их командир, имели на груди солидные иконостасы из боевых наград, выглядели браво, шутили остро, стреляли — метко. Голицын на своих подчиненных не шикал и не цыкал, они и так слушались его беспрекословно. И все как один боготворили Ксению Ивановну!

Я некоторое время пробыл на палубе, наблюдая за процессом ликвидации последствий сражения и обсуждая с экипажем и опричниками детали схватки. Из разговоров понял — Хтонь была не только угрозой, но и источником ценных ресурсов для алхимии, артефакторики, химерологии и кучи других отраслей на стыке производства, науки и магии. А еще — все хтонические проявления служили мощным магическим катализатором или типа того. Колдовать рядом с Аномалиями всегда было проще. И, скорее всего, именно поэтому мне удалось призвать топор в руку!

— Для эльфа ты держался молодцом, — сообщил мне поручик, дружески потрепав по плечу. — Галадрим и эльдары хуже всех переносят Хтонь, вообще — все эльфы очень чувствительны к хтоническим эманациям. Спецсредства на такие случаи есть, я видел, как работает клановый лаэгримский спецназ в Аномалиях, и слышал истории о сражениях эльдарских лордов с Хозяевами Хтони. Но тебе и алхимия не понадобилась — сам устоял на ногах и вступил в бой… Еще и тварь располовинил так, что мое почтение! Отдыхай, арнель, завтра продолжим наши занятия.

И под ручку с Ксенией Ивановной удалился в сопровождении своих подчиненных.

Ну да, я им слегка завидовал, этим опричникам. Такие дружные, сплоченные, очень охеренно выглядят в этих своих черных мундирах футуристического вида… Но если бы моя зависть была настоящей — я бы в Витебской воздушно-десантной на контракт остался и полигон Лосвидо стал бы для меня родным домом, а старший прапорщик с позывным Физрук — родной матерью. Но — нет, не получилось такого. Я слишком безответственный сукин сын, вот и всё…

Об этом я думал, пока шагал по коридорам и лестницам «Крузенштерна» к своей каюте. Устал я страшно, и теперь мечтал просто лечь и полежать — но помнил о недавнем нападении и потому сохранял бдительность. Аромат женских духов я уловил издалека, поэтому и не швырнул топор в темный угол коридора, когда оттуда ко мне метнулась девичья фигурка.

— Ваша светлость, я за вас так волновалась!

Я едва удержался, чтобы не выдать голицынское «твою ма-а-а-ть» в ответ на появление прекрасной незнакомки! Это была старшая дочь пироманта Гавриилова! Та самая — с ямочками на щечках! Она буквально прильнула ко мне, почти обняла, но вовремя спохватилась и сделала маленький-маленький шаг назад.

— Я следила из окна за вашими занятиями на площадке, увидела левиафана и сражение с ним. Вы так благородно отдали все свои силы тому опричнику и храбро вступили в бой… Я так испугалась, что вы погибнете, и подумала, что должна вас увидеть, не прощу себе, если не увижу вас еще хоть раз и… — на одном дыхании выдала Гавриилова, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

— Минуточку, — я оглядел ее с головы до ног и тяжко вздохнул.

Девушка была очень хороша: прибежала прямо в шелковом халате, с шалью на плечах, в мягких тапочках на босу ногу, с растрепанными волосами. Фигурка, глаза, щечки, носик… Очень привлекательная! А еще — мадмуазель Гавриилова оказалась слабеньким пустоцветом, раз сумела увидеть наш с Голицыным обмен энергией. Аура у нее мерцала серебристыми отблесками, угадать ее специализацию я не брался.

— Ужас, как глупо я выгляжу, — истолковала мой взгляд превратно она и потупилась. — Простите меня, простите…

— Вы прекрасно выглядите, и мне очень льстит ваше участие и ваше волнение, — я очень старался говорить вежливо. — Но ваш отец отчетливо дал понять, что наше с вами общение категорически не приемлет. Да и я, признаться честно, не тот парень, который стоит чьих угодно переживаний. За сим откланяюсь, дико устал, доброй ночи, простите — не знаю, как вас по имени…

По отчеству-то понятно — Викторовна, пироманта Гавриилова звали Виктор Павлович. А на дочек его я только посматривал, так что…

— Анастасия… — проговорила она и снова подшагнула ко мне. — Ваша светлость, а как вас зовут? Я слышала, как к вам обращались «арнель», и поняла, что вы — принц народа галадрим, но…

— А-ха-ха-ха! — мне стало так хорошо, что аж поплохело. — Настасья Викторовна, я — принц лесного хутора, арнель Болотных Ялин — клочка земли в междуречье Днепра и Березины. Знаете, в Африке у каждой деревни есть свой король? Вот я — принц такого же рода. Мои владения — пять квадратных километров диких дебрей! Не стоит тратить на меня свое время, ей-Эру, я не герой дамских романов и мелодрам, я — из другого жанра, уж поверьте!

— Принц и нищий… — она сложила руки на груди в романтическом жесте. — Я видела, как вы на меня смотрели, тогда, в поезде, и почувствовала какую-то искру, что-то особенное, и…

— Анастасия! — прогремел голос в конце коридора. — Что ты здесь делаешь в таком виде?

— О, курва, — я закрыл лицо ладонями. — Почему это происходит со мной⁈

Конечно — явился Виктор Палыч Гавриилов, отец-наседка! И я прекрасно знал, что за этим последует, и понятия не имел, как разгребать это дерьмо. Нет, ладно бы мы с Настенькой на самом деле целовались тут напропалую или она провела ночь в моей комнате! Тогда хоть огреб бы за дело… А так — я даже до дверей своих не дошел, меня выловили прямо в коридоре, а я просто хотел в душ и спать, и о дамах даже и не думал!

Какое досадное недоразумение!

Это что — средневековье? Арабская ночь, волшебный восток? Тут же у них вроде как тоже двадцать первый век, пусть и с техномагической спецификой… Такие последствия одного взгляда в вагоне-ресторане — ну нет! Я не согласен считать себя виноватым!

— Быстро в каюту, Анастасия! — рявкнул Гавриилов дочери, тяжелыми шагами подходя ко мне. — Я предупреждал вас, ваша светлость? Говорил вам о последствиях? Вы не вняли моим предупреждениям!

— Виктор Палыч, а вы не охренели? — я распрямил плечи, выпятил челюсть и заглянул ему прямо в глаза. — С больной головы, ять, на здоровую!

— Вы забываетесь! Арнель, вы имеете дело с одаренным дворянином и… — в его глазах заполыхал огонь.

— Это вы забываетесь и охеренно путаете берега, Виктор Палыч! Включите уже голову, хватит нести бред! Что я мог сделать с вашей дочерью, если только что находился на палубе?

— Вы ее скомпрометировали! — выдал он.

— О, курва! Да что с вами не так? Как я ее скомпрометировал, если здесь только вы, я и она? — Я закатил глаза. — Ей-Эру, господин Гавриилов, вы в какой-то момент даже стали симпатичны мне как личность, а после вашего огненного шара, которым вы качественно так приголубили левиафана, я вас шибко зауважал. Но теперь ответственно заявляю — вы болван!

— Что-о-о-о⁈ — он оторопел.

— Лучше бы с дочкой своей доверительные отношения наладили, может, и не тянулась бы она к странным типам из всяких дебрей… — менторским тоном продолжил я.

Настасья все это время стояла, закрыв рот ладонями, в полном шоке от происходящего. Гавриилов ухватил ее за руку, его лицо было мрачнее тучи.

— Дуэль, — сказал он. — Немедленно!

— О! — Благо я смотрел всякое кино и читал всякие книжки, поэтому знал, что вызванная сторона может диктовать свои условия. — Никакого «немедленно», Виктор Палыч. Немедленно я в душ пойду и спать. Для начала секундантов с утра засылайте, я не знаю, еще что-нибудь такое же тупое придумайте… Вон — Гера Шатило будет представлять меня, к нему все вопросы, он дворянин и маг первой ступени. Будет моим секундантом, деваться ему все равно некуда. Через него решайте!

Махнув рукой, я развернулся на пятках и пошел к себе, оставив Виктора Палыча шипеть и исходить ядом. Может, он и убьет меня, кто знает? Так-то Гавриилов огневик не из последних, вон, какие у него огненные шары!

А что я могу ему противопоставить? В чем я хорош? Топоры швырять? Не смешно… Надо бы придумать что-нибудь такое, чтоб никто сильно не покалечился, и чтоб у местных аристократов идея вызывать меня на дуэль вызывала или оторопь, или дурной смех…

Так или иначе, я вошел в каюту с топором в руках, осмотрел все места, где теоретически мог бы прятаться человек, и проверкой остался доволен. Запер дверь на замок и после гигиенических процедур улегся на кровать и мгновенно уснул: день был долгим и выматывающим.

Снились мне Болотные Ялины — не мои, земные, а мордуиновские, здешние.

Изящные деревянные терема среди стволов вековых сосен; крыши, крытые дерном; маргаритки и незабудки на лужайках; длинноволосые красивые дети в белой льняной одежде — выпускают длиннющие стрелы в мишень, которая изображает гротескного снага в полный рост…

— Открывай, Темнорецкий! — в дверь барабанили со страшной силой. — Открывай, остроухий, иначе дверь выбью! Куда ты опять влез, чудила?

Меня с кровати как ветром сдуло: этот не грозился, он бы легко вынес дверь, просто в два счета!

— Гера, Гера, я все объясню! — в два прыжка оказавшись у входа, я щелкнул замком и впустил боевого мага внутрь. — Я не виноват, она меня в коридоре подкараулила и…

— Ты трахнул старшую дочь Гавриилова? — он ухватил меня за шкирку и поднял на воздух.

Его состояние можно было понять: похоже, идиотский пиромант все-таки заслал к нему секундантов!

— Да нет же! —вцепился я в запястье Шатилы, тщетно пытаясь вырваться. — Даже не целовались! Она просто стала говорить, как обо мне волновалась, и всякое другое, а я посоветовал ей не обращать на меня внимания! А тут этот старый дурак появился, ей-богу, как чертик из табакерки! И давай на меня орать, мол, я ее компрометирую и все такое… И на дуэль меня вызвал!

— Я думаю, он просто хочет тебя убить. — Гера опустил меня на пол и прошел в каюту. — Если ты говоришь правду — его поведение выглядит очень странно… Ну не за сто же тысяч он это все устроил?

— К тебе уже приходили? — догадался я.

— Ага. Он требует магический поединок до конца дня, на площадке на носу корабля.

— Да хрен там плавал! — мотнул головой я. — Он — вызывающая сторона, так что условия дуэли могу определять я, верно?

— В теории — да, но на практике маги-аристократы…

— Что не запрещено — то разрешено, — развел руками я. — Я вообще в этой тупой дуэли не заинтересован, я бы публично заявил, что не спал с его дочкой и тысячу раз извинился — только девчонке это не поможет и ситуацию не исправит. Так что придется придумать что-то максимально тупое, чтобы разрулить ситуацию.

— Я дурею от такой логики, твоя светлость… И что ты предложишь? Швыряться топорами? — Он потянулся рукой и потер себе спину, вроде как и морщась, а вроде как и жмурясь от удовольствия. — Драться на канделябрах?

Вообще — его лицо и вся фигура свидетельствовали о бурно проведенной ночи: общий помятый вид, помада на воротнике рубашки, запах женского пота и дорогого алкоголя говорили об этом весьма очевидно. И я, определенно, знал, с кем он проводил время… Дама в трауре, та самая Марципанова из вагона-ресторана!

Что характерно — Геру никто в компрометирующем поведении не обвинял! Двойные стандарты как они есть!

Вдруг меня осенило, и я взоржал, как стоялый жеребец:

— Хо-хо! Пощечины! Я предлагаю дуэль на пощечинах!

— Ты что — дурак? — вытаращился на меня Шатило. — Как ты это себе представляешь?

— О, я очень ясно себе это представляю! — мне было весело. — Мы поставим тумбу посреди комнаты. С одной стороны от тумбы встану я, с другой — Гавриилов. И начнем бить другу другу пощечины по очереди, пока кто-то не упадет или не сбежит. Удар наносится открытой ладонью, наотмашь, в голову. Такие мои условия!

— Ну ты, конечно… — он почесал затылок. — Твоя репутация будет уничтожена, понимаешь? Так никто не делает!

— Ой, да пофиг! Я собираюсь уйти в горы и леса с золотодобытчиками, а не расшаркиваться со всякими мазунчками на великосветских приемах! — отмахнулся я. — Какое мне дело до репутации? Черт с ней, с репутацией. Лучше скажи мне, Гера, чего эта барышня так перевозбудилась? Я же просто смотрел!

Шатило задумался, а потом выдал:

— Если бы на меня с явным интересом полчаса кряду пялилась блондинистая эльфийская принцесса — я бы от счастья охренел и по потолку бегать начал! Понимаешь, это всё авалонское кино, комиксы и книжечки. Все с ума сходят от эльфов — в первую очередь от эльдаров конечно. Но у нас в богохранимом отечестве авалонских остроухих почти нет. А лаэгрим — себе на уме, да и выглядят чуть по-другому. Так что вот вы — галадримы, вы — чуть более близкий к народу и гораздо более понятный отечественный аналог остроухого заморского фетиша. Будь на твоем месте эльдарский лорд — она бы в обморок упала от восторга, а русский нормальный галадрим — это то, что доктор прописал. Грех не влюбиться, если он сам пялится! Не так недостижимо и почти так же прекрасно, как заграничная мечта.

— Очень охеренно… — я принялся заплетать волосы на висках в косы. — Учту!

— Не «учту», а — пользуйся! Но с умом пользуйся! Когда бдительных папаш рядом не будет! — расхохотался Гера. — Я же вижу — ты не такой квёлый, как другие остроухие! Подругу себе найдешь на раз-два! Тебе ж человеческие девчонки нравятся, я ж вижу. Вот и не тупи! Всё, я пошел, расскажу всем про дуэль и про ее условия… Готовься — старикан рвет и мечет, секундантом у него наш любимый Аполлон, так что дуэль состоится через час-другой. Постараюсь.

И вышел из каюты.

А я что? А я умылся, водички попил, да и пошел воздухом дышать на галерею. Как мне готовиться к дуэли? Морду разминать? Медитировать? Смешно!

В коридорах было пустовато, знакомых практически не попадалось — народ торопился на завтрак, а я решил слегка опоздать — дворянскому сословию такое прощалось. А видеть тех же Гаврииловых или безопасника Аполлона мне категорически не хотелось.

Галерея находилась всего на пару этажей-палуб выше моей каюты, так что добраться до нее не составило труда. Сунув руки в карманы и запахнув куртку, я вышел наружу — и сразу поймал пригоршню соленых брызг в лицо. Дул свежий ветер, ярко светило солнце, орали чайки.

— Рыба! Рыба! Дай! Дай! Мразь! Моя рыба! Урод! Дай! Жрать! Жрать!

Мне никогда не нравились чайки, а вот Ксения Ивановна, которая стояла тут же, разглядывая облака над океаном, — нравилась. Опять же — как человек и личность, а еще — в эстетическом смысле. Не моего уровня дама, да и невеста поручика Голицына — этим всё сказано.

— Арнель, у вас озадаченный вид, — сказала она, оборачиваясь. — Что-то случилось?

У меня странно заломило виски, и я поморщился — с чего бы сейчас у меня началась мигрень? Но я перетерпел и ответил — вопросом на вопрос:

— Часто ли на дуэлях дерется человеческая аристократия?

Я специально сделал акцент на слове «человеческая». Эльфийское происхождение Мордуина играло мне на руку — он мог быть не в курсе некоторых людских заморочек, безвылазно проживая в Болотных Ялинах.

— О! Дуэль — один из столпов нашего сословного общества… — Кажется, Смарагдова ни капельки не удивилась такому вопросу. — Этикет, правила хорошего тона, иерархия и баланс сил — дуэли служат для этого лучше целой тысячи законов и указов… А возможность неодаренному аристократу защитить свою честь без применения магии — на мечах, рапирах, огнестрельном оружии или другим способом позволяет держать наших чародеев в узде. И отчасти нивелирует главный грех всех магов Тверди…

— Какой же? — удивился я.

— Самонадеянность! — грустно улыбнулась Ксения Ивановна. — Самонадеянность и есть самый страшный бич одаренных. Вы ведь тоже задумали нечто подобное, верно? Поглумиться над сильным магом?

Мне очень захотелось спросить, не читает ли она мои мысли, но вдруг я понял: не стоит этого делать, ни к чему такие вопросы, неважные они и ненужные.

— Я приду посмотреть на вашу дуэль, — сказала Смарагдова. — А что касается ответа на ваш вопрос, арнель, — то в среднем на одного аристократа приходится пять целых четыре десятых дуэли в жизни. Но, как известно…

— … урук ест мясо, эльф — капусту, а в среднем по богохранимому отечеству все питаются голубцами! — констатировал я, и внезапно мой бородатый афоризм, адаптированный к твердянским реалиям, возымел успех.

Ксения Ивановна весело рассмеялась и кивнула:

— Примерно так… Примерно так, арнель!

— Я могу принести сотни извинений и просить прощения за то, чего не совершал, — сделав пафосный жест рукой, проговорил я. — Но очевидно — господин Гавриилов не будет удовлетворен таким исходом. Он хочет устроить публичную порку — что ж! Не стану ему в этом отказывать. Как и не стану возражать против его решения не озвучивать причины дуэли…

Капитан Шелихов, представители экипажа и несколько одаренных (в том числе — Гера, Голицын и Оболенский) окружили магическую площадку, на которой должен был состояться поединок. Очевидно, они ожидали противостояния двух волшебников и сильно удивились, когда Гера притащил громоздкую тумбу, установил ее ровно по центру будущего ристалища и потребовал у капитана активации негатора.

Но мне их удивление было только на руку, я продолжал:

— У меня нет никакого желания быть убитым или покалеченным без дай причины, и калечить господина Гавриилова я тоже не хочу. Поэтому предлагаю дуэль по старым русским правилам!

— Это банальный мордобой! — возмутился безопасник Аполлон. — Вульгарная драка!

— Нет уж, простите! — я погрозил ему пальцем. — Вы, наверное, про купца Калашникова и опричника Кирибеевича не читали? Бой без оружия — дело благородное, даже сам Михаил Федорович в «русской стенке» стоять не брезгует, чего вам еще нужно? К тому же, из уважения к статусу моего оппонента, я предложил пощечины вместо ударов кулаком. В общем — я настаиваю на проведении дуэли на пощечинах или же — на ее отмене в связи с отсутствием причины для конфликта…

Гавриилов пригладил волосы, ожег меня огневым взглядом карих глаз и сказал:

— Я не откажусь от дуэли. Я настаиваю на сатисфакции!

Капитан Шелихов из-под кустистых бровей смотрел то на него, то на меня и ожесточенно грыз трубку. А потом вынул ее изо рта, одними губами, беззвучно и очень выразительно выматерился и чуть ли не речитативом продекламировал:

— Дуэль между господином Гаврииловым Виктором Павловичем, полковником в отставке, дворянином Вятского уезда и его светлостью Темнорецким Станиславом Феаноровичем — арнелем Болотных Ялин состоится здесь и сейчас… Дуэль пройдет без оружия, в ходе поединка противники поочередно будут обмениваться ударами открытой ладонью по лицу, нанося их наотмашь, только и исключительно в голову, до тех пор, пока один из дуэлянтов не упадет или не изъявит ясное желание прекратить дуэль, признав себя проигравшим. Капитанской властью официально заявляю, что по окончании дуэли я запрещаю видеться господину Гавриилову с его светлостью Станиславом Темнорецким и вступать в любые разговоры о причине конфликта, каковой бы она ни была — до конца плавания. Свои разногласия вы можете продолжить решать после прибытия на материк. Вы меня услышали?

— Услышали, — сказал Гавриилов.

— Меня все устраивает, — кивнул я. И радостно улыбнулся: — Я готов сдаться прямо сейчас!

— Паяц! Веди себя как мужчина! — скривился мой противник.

— Как мужчина я предоставляю вам право первого удара, — сообщил я, взялся за косички и связал их на затылке. — Я готов.

— А я и не подумаю отказываться, — на его лице замерла гадливая гримаса.

— Аполлон Дмитриевич, активируйте негатор, — скомандовал капитан. — У нас тут пиромант и маг жизни, и у каждого будет соблазн использовать свой дар…

Ну да, я бы мог как минимум лечить сам себя после каждого удара, а Гавриилов, — например, окутать свою ладонь огнем и устроить мне сильнейший ожог. Но — стационарный негатор заработал, одаренная публика инстинктивно отшатнулась за пределы антимагического поля.

Я заметил выражение досады на лице Гавриилова: он точно хотел применить магию! Вот засранец! Спалил бы мне физиономию и шевелюру к Мелькоровой матери! Ничего-ничего, теперь мы на равных — и это очень охеренно.

— Секунданты — займите позиции за поединщиками. Ваша задача — подхватить дуэлянта, уберечь от сильного удара о палубу. В остальном — соблюдайте полный нейтралитет, не вмешивайтесь в ход дуэли ни словом ни делом. — Шелихов вел себя так, будто каждый Божий день проводил поединки по пощечинам. — К барьеру… То есть — по местам!

Секундант — полноватый аквамант в дорогом белом пальто — принял у Гавриилова верхнюю одежду, Виктор Павлович засучил рукава, обнажая волосатые предплечья. Прямо скажем — не впечатляющие предплечья. Не злоупотреблял пиромант физическими упражнениями в последние годы, однозначно. Но ему делало честь уже то, что он собирался продолжать, несмотря на непривычные для себя обстоятельства!

Снял куртку и я, оставшись в одной льняной рубахе.

Шумел океан, орали свою бесконечную хренотень надоедливые чайки, солнышко зашло за тучи, пронизывающий холодный ветер пробирал до костей. В окне жилой надстройки на четвертом этаже-палубе я увидел сестер Гаврииловых — Настасью и Евдокию. Ну вот, к сомнительным подвигам Стаха Темнорецкого добавится еще и избиение отца на глазах его собственных детей. Не очень охеренно!

— Первый удар — господин Гавриилов! Приступайте!

— Я поправлю тебе лицо, негодяй! — заявил Виктор Павлович.

Я напряг мышцы шеи и челюсти, закрыл глаза, вдохнул и…

— Бац! — щеку мне ожгло ударом, я поморгал, привыкая к ощущениям.

Прилетело крепко, по-мужски, но — очень терпимо.

— Прямо скажем — так себе, Виктор Палыч, — я потрогал челюсть и скулу. — Думаю, ваша дочка ударила бы сильнее.

— Заткни свою пасть! — он и так был зол, а теперь и вовсе взбесился. — Я убью тебя!

— Господин Гавриилов, сейчас — очередь его светлости вас убивать! — заметил капитан.

Признаться честно, я ненавидел тупых и упрямых людей. Гавриилов, определенно, был человеком со статусом — полковник, да еще и одаренный второй ступени. Наверняка кое-что пережил, где-то учился и вообще — состоялся в жизни. Ухоженный весь, импозантный. Но тупой. Не в смысле — не эрудированный или там с заторможенностью психического развития. Просто как человек — тупой! Ситуация между нами не стоила выеденного яйца, он мог просто забрать свою дочь из того коридора и пойти в каюту, но нет — решил лезть в бутылку без дай-причины.

А может, не тупой? Может — злонамеренный?

— Приготовьтесь, полковник, — сказал я. — Сейчас будет грустно. И не надейтесь — я не вырублю вас одним ударом. Я хочу растянуть удовольствие.

Вдруг я заметил, что его потряхивает. Нервяк, похоже. Дело обычное! Но жалеть Гавриилова я не собирался: замахнулся — и влепил ему в ухо так, что голова его мотнулась из стороны в сторону, а сам он пошатнулся.

— Думаю, полковник, вы из тех людей, которые привыкли помыкать другими, шпынять, цыкать, настаивать на своем и унижать. Наверное, вы и пощечины раздавали подчиненным, да? Или предпочитали прижигать их магией? Кажется, вас ведь давненько не били по лицу, верно? — Я был уверен, что не ошибся. Тряхнув головой, я ободряюще ему кивнул: — Давайте, Виктор Палыч. Врежьте мне как следует.

Лицо Гавриилова было красным, глаза блестели, он поджал губы и вцепился в краешек тумбы. Магия, алхимия, аристократический статус, офицерское звание… Может, он и воевал на Балканах, — в конце концов, огневики — одна из самых востребованных специализаций в военном деле. Однако удар по роже — это удар по роже. Это обидно и больно. Это обескураживает и заставляет почувствовать собственную уязвимость и незначительность перед лицом бесконечно-вечной безжалостной вселенной.

Но отступать полковник не намеревался.

— Я выбью тебе все зубы, — сказал он и вдруг врезал мне кулаком.

Я ощутил во рту вкус крови, в голове загудело. Это было мощно, но… Сукин сын нарушил правила! Я провел языком по зубам — один из верхних моляров шатался, но не выпал. Заживет!

— Га-а-а-аспадин Гавриилов! — прогремел капитан Шелихов. — Вы поступили бесчестно. И об этом будет поставлено в известность Дворянское собрание Ситки и лично князь Алеутский. Ваша светлость — вы вольны нанести удар кулаком в ответ.

Я плюнул на тумбу, и кровавые брызги полетели на одежду и руки Виктора Павловича. Он, похоже, надеялся вырубить меня, а там — победителей не судят, и все такое…

— Я слышал, молодое поколение магов активно занимается спортом при включенных негаторах. Кила, рукопашный бой, что-то там еще… Вроде как Михаил Федорович двигает эту моду в массы. Хорошо, что вы из старого поколения и удар у вас как у пьющей бабушки. — Я снова сплюнул.

Над головой летали чайки, выкрикивая свои непотребства. Одна из них — особенно нахальная — прошла над тумбой на бреющем и насрала прямо там, где секунду назад располагалась моя рука. Вот ведь гадская птица!

— Да как вы смеете! — Гавриилов встряхнул ладонями, то ли готовясь применить магию, то ли пытаясь отряхнуть несуществующие крупинки птичьего дерьма.

И тут же поморщился, да еще и ухватил себя левой рукой за правую. Отбил себе кулачок, однако! Лицо — оно твердое, кто бы что ни думал. И совать в него ручки — это искусство. Лучше всего, если ручки эти чем-нибудь обмотаны, иначе можно вот — костяшку выбить или пальчики поломать.

— А то что? На дуэль меня вызовете? — рассмеялся я, и кровь потекла у меня изо рта по подбородку. — Стой ровно, болван, если в тебе есть хоть капля мужества!

Он скукожился и вжал голову в плечи. А я вдохнул, выдохнул — и врезал ему в то же самое ухо, с подворотом корпуса, хлестко, с оттяжечкой!

— ДАЦ! — удар вышел неожиданно гулким, Виктор Павлович качнулся вправо, а потом — рухнул на палубу, и его секундант ничего не успел сделать.

Из уха Гавриилова текла кровь. Думаю — лопнула перепонка.

— Дуэль окончена! — прогремел Шелихов. — Аполлон Дмитриевич — отключайте негатор. Господин Гавриилов проиграл.

И в тот же самый миг Гавриилов вскочил, вся его фигура полыхнула огнем, яростным, жарким, испепеляющим! Он попытался шагнуть ко мне, весь охваченный пламенем, однако тумба из массива, которую приволок Гера, сослужила мне отличную службу: навстречу огню рванули свежие зеленые ветви долинного ильма, он же — вяз японский, из которого была сработана мебель. Да — обугливались, да — дымили, но пробились сквозь огонь и цепко ухватили шею, руки, ноги… Гавриилов захрипел, огонь потихоньку опал, полковник стал сучить ногами, синеть…

— Я убью его, — констатировал я. — Можно?

— И будете в своем праве, ваша светлость, — признал Шелихов. — Но прошу учесть, что каждый одаренный на той стороне океана — стратегический ресурс, наше богохранимое отечество и благословенная компания потратили немалые средства на его доставку в Америку. Я поклянусь, что господин Гавриилов проведет остаток пути в своей каюте. И клянусь, что его запердолят в самые дальние перди, где-нибудь на северной дуге…

Он так и сказал «запердолят в перди». От настоящего капитанского капитана Шелихова это прозвучало неуместно и глупо. Это мне ругаться можно, со мной всё и так понятно. А ему — нет! Не комильфо!

— Его дочки… — Мне стало жалко девчонок. — Их это коснется?

— Насколько я знаю — старшая дочь совершеннолетняя и к тому же — маг первой ступени. Она без работы и крыши над головой точно не останется… — задумчиво кивнул Шелихов. — Я лично узнаю у младшей, с кем она хочет остаться — с отцом или сестрой.

— Скоты! Уничтожу! — задергался в моих путах Гавриилов.

Ветви японского вяза удерживали его в вертикальном положении.

— Да заткнись ты уже наконец! — не выдержал я и влепил ему еще одну пощечину — слева. — Борода седая, дочки взрослые, а ведете себя, как тупой альфа-самец из студенческих комедий! Что за бредятина, Виктор Палыч, придите уже в себя!

— Хватит бить моего друга! — опомнился маг-гидромант, секундант Гавриилова.

— А вы где были⁈ — вызверился на него я. — Стояли, ять, и смотрели? Водный маг не мог успокоить своего очень охеренного друга? Не очень охеренный секундант!

— Да как вы смеете!..

— А что — вызовете меня на дуэль? А-ха-ха, ёлки-палки, хотите — сейчас, на пощечинах?

— Гос-с-с-споди, твоя светлость, пойдем уже! — Гера ухватил меня за плечи. — Давай-давай! Там в столовой — котлетки дают, рыбные…

— С макарошками? — успокаиваясь, уточнил я.

— Нет, макароны по-флотски у нас на ужин. А котлеты — с пюрешкой! Пойдем, пойдем, тебе надо в себя прийти и одежду в стирку отдать, все в кровище…

— Говно у него удар, Гера, — потирая щеку, сообщил я, хотя удар у Гавриилова был вполне ничего. — Я бы уклонился легко. Но по правилам нельзя уклоняться. А он себе палец сломал, средний. Об меня.

Мы шли по палубе, и краем глаза я увидел маленькую серую фигуру — какого-то гоблина в матросской спецовке, который бочком-бочком, на карачках, в полуприседе и другими всякими-разными хитрыми способами крался вдоль борта, прижимая к груди смартфон.

— Это еще что такое? — спросил я, показав пальцем на носатого-ушатого коротышку.

— Твою ма-а-а-ать… — раздался вздох Голицына. — Какая-то падла прошляпила гоблина с камерой! Всё, всю сеть своими эхони засрут, типа «ЖОСКИЕ ЭЛЬФИЙСКИЕ ЛЕЩИ ОТ КРАСАВЧИКА С КОСАМИ. НАСТОЯЩЕМУ ПОЛКОВНИКУ ПРОПИСАЛИ В ХЛЕБАЛЬНИК!» Ребят, что ли, на него натравить… С другой стороны — он уже точно кому-то что-то перекинул, к гадалке не ходи… Все орки будут выть от восторга! Это же народная троллячая забава, вид этноспорта, так сказать!

— Да? — удивился я, но тут же вспомнил чемпионаты по пощечинам на Земле и огромных мужиков, которые в них участвовали. — Хотя… Действительно — им подходит… И в Орске мне тамошние уруки что-то про такой чемпионат говорили…

— Вот-вот, — покивал поручик. — И, кстати, ловко вы сработали с тумбой. Заготовочка?

— А то! Где я дерево посреди металлической палубы возьму, м? — Я был чрезвычайно доволен собой. — А тут — вот оно, под боком! Полковник хотел жареной эльфятины? А хрен там плавал!

— Интуитивно работать с природой и жизнью у вас получается действительно здорово, — подал голос корнет Оболенский. — Отличная реакция и скорость. Кстати, вы сегодня дежурите у накопителя генератора защитного поля — я приду вам помочь, подскажу, как работать.

— Буду признателен, человеческая манера колдовать для меня — темный лес… — прозвучало это двусмысленно, и опричники шутку оценили, поулыбались — и обогнали нас.

Над моей головой захлопали крылья, настырная чайка вилась у самой моей головы и орала:

— Жрать, жрать! Дай! Дай кусок! Мразь, дай пожрать! Пацаны, давайте на него насрем! — и я ее узнал!

Это она загадила всю тумбу во время дуэли!

— Курва! — быстрым движением я схватил птицу за хвост и, под ошарашенным взглядом Геры, перехватил вопящую и трепыхающуюся мерзавку и второй рукой, за шею, поудобнее. — Сейчас будет что-то нехорошее, слабонервных прошу уйти от экранов или просто — отвернуться.

И зачерпнул у птицы жизнь. И залечил себе щеку, рассеченную изнутри о зубы. Потому что мой резерв после манипуляций с тумбой и ветвями ильма долинного был практически пуст, щека, рассеченная о зубы ударом Гавриилова, сильно болела и мешала разговаривать.

— Шоб ты сдох! — крикнула чайка и осыпалась прахом в моих руках, оставив после себя только скелетик и значительный прилив маны с явным оттенком жизни.

— Ж-ж-жесть какая! — вздрогнул Гера. — И что — любого так можешь? Это же как-то… Ну… Неэтично!

— А что этично? — пожал плечами я. — Сжигать? Бить током? Душить? Какая разница? И нет, я не собираюсь убивать все на свете ради своего могущества. Я вообще — за экологию, я же эльф… Но знаешь, если встанет вопрос: моя жизнь, жизнь моего клана или тех, кого я считаю союзниками, — против жизни кучи чаек или двухсот тонн фитопланктона — я сделаю выбор в свою пользу.

— Ты реально неправильный эльф… Ты же просто взял — и птицу угробил! — Он даже руками развел. — Вы так не делаете! Это же живая природа!

— Не переживай, в следующий раз я спасу какого-нибудь птенца, выпавшего из гнезда, или подлечу крыло аисту… Есть на Аляске аисты? Главное, чтобы они мразью меня не называли…

— А чайка назвала? — уточнил Гера.

— Они такую хрень несут, если б ты только знал! В башке — две извилины, и те только про еду, а остальных уродами считают и мразями, ей-Эру! Это как если бы бомж к тебе на вокзале подошел, херами обложил и денежку попросил. Просто представь, как бесит! Нет, наверняка и среди чаек есть нормальные люди… Я, кстати, писателя знаю, у него фамилия — Чайка, классный мужик! И еще одну чайку знаю, по фамилии Ливингстон — вроде нормальный парень. Но эта пернатая тварь — она полностью заслужила.

Гера повертел пальцем у виска, и мы пошли дальше.

Щека моя заросла моментально, да и резерв я пополнил, в солнечном сплетении чувствовалось тепло, я был готов если не горы сворачивать, то каланхоэ проращивать — точно. Страшный дар у меня, конечно… Не порченый, а — портящий! Очень велик соблазн начать черпать отовсюду, оставляя за собой выжженную землю, ей-Эру, очень велик!

Я, наверное, могу стать очень могущественным волшебником, очень мощным, но… Мне нравятся деревья, нравится лес, нравятся птички — когда они нехорошими словами не ругаются и на башку не срут. Правда, что ли, ввести себе эдакую заповедь? В конце концов, именно с нее все и началось: угробил двух аристократов, вылечил двух девчонок…

Всегда солидно ссылаться на какое-нибудь Первое Правило Стрелка или Ведьмачий Кодекс. Почему бы не быть Главной Заповеди Лесного Эльфа?

«Если кого-нибудь укокошил, обязательно спаси кого-нибудь другого». Звучит? Звучит!

— Чего стоишь, чудовище? Снова ищешь, кого бы пожрать? — поинтересовался Гера.

Он ждал меня у открытых дверей жилой надстройки. Чайки, испуганные расправой над сородичем, отлетели далеко-далеко. Я глянул на скелетик в своих руках, вспомнил, как из мертвых досок вагона и полированного массива тумбы вырастали зеленые побеги, и решил такую интересную штуковину у себя придержать. А ответил Гере другое:

— Напротив — думаю, кому бы добро причинить! Гера, у тебя умирающих знакомых нет?

— Я умираю от голода. Сгодится?

— Не-е-ет, это не считается, это слишком просто…

— Ну раз просто — то продолжай дальше нянчиться со своей дохлой чайкой, твоя светлость. Меня эти забобоны уже достали! Я в столовую пошел!

— Все, все! Положим чайку в каюту — и бегом в столовку!

— И руки помой, а то трогаешь всякую гадость…

— Ты про Гавриилова? — не мог не уточнить я.

— Гос-с-с-поди. Я про дохлую чайку! — закатил глаза Гера. — У меня от тебя мигрень, честное слово! Уже в висках колет!

— Это все магнитные бури, наверняка, — покивал я. — У меня тоже вчера ломило в висках… Пойдем скорее, обед остынет! А мне потом еще на дежурство переться!

Таким образом переругиваясь и подтрунивая друг над другом, мы поднялись по лестнице, оставили лишние вещи в каютах и направились в столовую. Потому что дуэли — дуэлями, а обед — по расписанию!

— Я б в волшебники пошел, пусть меня научат! — пробормотал я, глядя на магический накопитель.

Громадный цилиндр, испещренный рунами на священном языке гномов — кхуздуле, — стоял посреди помещения, стены которого были покрыты медными пластинами. И да, на пластинах тоже можно было увидеть кхазадские таинственные письмена. И нет, никаких надписей «доннерветтер» и «химмельхерготт» там не имелось, я вообще ни одной буквочки знакомой не рассмотрел. Кхуздул отличался от разговорной речи гномов — шпракха, — как иврит от идиша. Вообще, эта параллель показалась мне очень удачной: гномы точно так же переняли «внешний» язык от германских человеческих народов, как в нашей реальности — евреи-ашкенази.

Евреи, кстати, тут, на Тверди, тоже жили-поживали, просто в Европе практически не осели, обитали в основном в Палестине, расселились также на Ближнем Востоке и в Северной Африке. Встречались еще гомеопатически кое-где, как и любые другие люди любой другой национальности. Почему? Наверное, потому, что их нишу заняли бородатые подгорники? «Где прошел один кхазад, трем евреям делать нечего!» — так гласила местная мудрость.

А моя мудрость мне ни хрена помочь не могла. Я примерно представлял, чего от меня ожидали. Если бы я был нормальным человеческим магом, то должен был сесть тут, рядом с этим цилиндром, сосредоточиться, начать потихоньку перекачивать через себя эфир и тонкой струйкой вливать ману в накопитель.

Но одного занятия с Голицыным для этого было явно недостаточно! Я мог включить монохромное зрение, мог худо-бедно обмениваться маной с другим одаренным. Даже энергию жизни в топор у меня влить получилось. Так то — топор! Не накопитель же, на который повесили задачу снабжения энергией защитного поля, окружающего целый очень охеренный атомоход! Это ж я чахнуть начну, если из себя вот эдакую радость выкачаю и невесть куда отдам!

— Когда сможете приступить, арнель? — спросил меня один из флотских офицеров, который сопровождал меня к накопителю.

Я задумчиво оглядел помещение в поисках решения, казалось бы, нерешаемого вопроса. И довольно высоко увидел два небольших иллюминатора, — может, для проветривания или еще для чего-то…

— Их можно открыть? — поинтересовался я. — Эти окошечки?

— Эм-м-м-м… Вы маг жизни, верно? Вам сложно работать в изолированном помещении? Да, открыть можно… Я пришлю матроса… — озадаченно проговорил офицер.

— Какое тут расстояние до воды? — продолжил задавать вопросы я.

— Восемь-десять метров, — непонимающе смотрел на меня он.

— Значит, мне нужен шланг длиной пятнадцать метров. Скажите — это единственный накопитель?

— Есть еще резервный. По левому борту…

— Ну хорошо… Ma lûg i-annas, aníra i ngwaith nín, a chîth i-chad…

— Что-что?

— Так организуете шланг?

На самом деле на эльфийском я сказал что-то вроде «вдруг накопитель гэпнет, не выдержав моей мощи». Но офицеру об этом знать не следовало.

— Шланг для помывки палубы подойдет? Или лучше тот, что мы используем для прочистки труб?

— Палубы вы ведь пожарным рукавом моете? Не надо мне такое счастье! Несите тот, что для прочистки, а я пока осмотрюсь. Заряда на полчаса у накопителя хватит, думаю?

— Хватит… Скоро пришлю матроса со шлангом! — И ушел, хлопнув дверью.

Я его уже не слышал: подошел к цилиндру и прикоснулся к нему рукой. Большой, как цистерна на бензовозе, он на самом деле выдержал бы и четыре, и пять часов, просто — кому охота путешествовать, зная, что запасов маны — на донышке и защита корабля под угрозой? Треть резерва накопителя — это считалось уже низкой отметкой, и, привлекая для подзарядки одаренных пассажиров, Русско-Американская компания обеспечивала стабильность работы и уверенность в благоприятном исходе путешествия.

Например, левиафанов на самом деле было не три, а пять, и двое из них о защитное поле убились. Так что поручик никого шомполами не порол, когда все это выяснилось. Всё сработало, да и по итогу мы победили… Зачем пороть тогда?

Я думал обо всем этом, пытаясь осознать внутреннее движение эфира внутри гигантского артефакта. Закольцованный поток маны — вот что я там увидел. Судя по всему, он постепенно истончался, отдавая себя через что-то вроде системы магических каналов, которые тянулись по всему кораблю к неким ключевым точкам, где и находились… Излучатели? Все это напоминало контур сигнализации или что-то вроде того.

Нужно было быть артефактором или как минимум образованным магом, чтобы в этом разбираться. Я ни тем ни другим не являлся, так что приходилось импровизировать. И да — придется снова гробить матушку-природу, что не очень охеренно. Приплыву на Аляску — придется пару гектаров леса высадить или сотню птенчиков спасти! Главная Заповедь начала действовать с момента ее изобретения, теперь деваться некуда…

Пока я ходил вокруг накопителя, явился матрос со шлангом. Самый обычный матрос, самый обычный шланг! Странно это смотрелось в комнате, полной эфира и гномских таинственных иероглифов.

— Поможете мне открыть один из иллюминаторов? — спросил я. — Ну и бутыль с водой нужна, литров на пять… И воронка!

Матрос озадаченно почесал голову — но кинулся исполнять.

Голицын советовал мне использовать костыли: пассы руками, забубенные словечки и прочее, что помогает сломать психологический барьер, но не имеет существенного значения при работе с эфиром для полноценного мага. Вот именно так я и намеревался поступить.

Шланг отправился в иллюминатор, я выпускал его наружу до тех пор, пока он не погрузился в океан на добрый метр. Длины хватило! Прибежал матрос с бутылью, следом за ним — вошел Оболенский.

— Что это вы затеяли, ваша светлость? — спросил он.

— Выполняю поставленную задачу, — пожал плечами я. — Как я понял — нужно наполнить накопитель и сидеть рядом с ним, так?

— Ну обычно наполняют его постепенно, за все время дежурства… — засомневался Оболенский. — Чаще даже просто поддерживают минимально необходимый уровень.

— Обычно у вас тут не дежурят эльфийские принцы, верно? Чаще всего это маги с дипломом колледжа или академии, которые разбираются в магическом матане, умеют в ритуалистику, метафизику и прочую махровую мистику… У меня диплома нет, только голый эфир, энтузиазм и интуиция. Запасной накопитель есть, ничего смертельного не случится. Так что — буду пробовать… — Я взялся за бутыль и замер, пытаясь понять.

— Причем тут второй накопитель? — заволновался Оболенский. — Что вы собираетесь пробовать?

— Наполнить эту очень охеренную батарейку не очень охеренными методами! Корнет, вы можете взять бутыль с водой и медленно лить ее в воронку? А я одной рукой буду ее придерживать, а другой — возьмусь за вот эту вот хреновину…

— Очень странно все это… — пробормотал опричник, но помогать мне все-таки взялся.

Насколько я мог судить — молодой опричник тоже был магом, но — пустоцветом, с едва проявленным даром. По моему дилетантскому мнению, его специализация лежала на самой границе моих и Гериных способностей. Скорее всего, у Оболенского был очень выносливый организм, потрясающая регенерация и отсутствие всяческих болезней. Не Росомаха, конечно, из фильмов про людей Икс, но раны должны были затягиваться очень быстро, и армейские нагрузки для него, скорее всего, сложностей не составляли. Эдакий Капитан Опричнина! Ну и образование, да. Этот точно справился бы с ритуалистикой и прочей мистикой, какие-нибудь пентаграммы стал бы чертить и эфирные потоки магическими кристаллами улавливать…

— Лейте, лейте, не стесняйтесь! — я уже сунул воронку в шланг и придерживал ее так, чтобы вода потекла по моим пальцам и только после этого отправилась дальше — к океану.

Вода в бутыли была что надо — гниловатая! В ней кипела жизнь: миллиарды бактерий и микроорганизмов, какие-то водоросли, рачки, личинки и прочая маленькая хренотень — все это я видел как скопище изумрудных точек… И после того как Оболенский наклонил бутыль и вода потекла по шлангу, приближаясь к волнам там, за бортом, я получил в свое распоряжение связующую цепь между мной — и флорой и фауной океана!

И когда водичка из бутыли, перетекая через мои пальцы, пробежала по шлангу и достигла поверхности океана — я закрыл глаза и увидел сияние жизни — сквозь стальные борта атомохода, сквозь мерцание защитного поля… И зачерпнул через шланг, и потянул на себя, пропуская через средоточие так, как учил поручик Голицын.

Поток маны аспекта жизни устремился сквозь меня в накопитель. Не поток — бурная река, Гольфстрим, мелькорово Аляскинское Теплое Течение! Я чувствовал себя чем-то вроде восьмиполосной дороги, когда семь полос перекрыты на ремонт и вся мелькорова уйма автомобилей устремляется через узкое место.

Меня корежило, тянуло, плющило и колбасило, и я ничего не мог с этим поделать, кроме как рычать сквозь зубы:

— Кур-р-р-рва! О, курва! — Но черпать не переставал.

Определенно, на мне повисал чертовски большой долг…

— Ваша светлость — довольно! Довольно! — выкрикнул Оболенский и прекратил лить воду в воронку.

Костыль перестал работать. Связь прервалась. Шланг дернулся — и замер на полу. Отдуваясь, я сел на задницу рядом со шлангом и почувствовал, что по моему лицу течет холодный липкий пот. Волосы мои были мокрыми, сердце колотилось как сумасшедшее, а внутренний резерв — полон до отказа и, кажется, даже больше, чем до отказа! С горкой!

— Полторы минуты — и полный накопитель, — присвистнул Оболенский. — Вы страшный человек!

— Я эльф, — буркнул я.

— А эльф что — не человек, что ли? — пожал плечами Оболенский. — Как вы это сделали? Как наполнили корабельный накопитель?

— Э-э-э-э…

— Кто угробил целый косяк гребаного тунца? — раздался возмущенный вопль откуда-то с верхней палубы. — Куда делся гребаный тунец⁈

— Не говорите никому… — попросил я, глядя на Оболенского с надеждой.

— Я-то что? Я сам ничего не понял, а потому мне и сказать особенно нечего! Но эфир-то не спрячешь! — констатировал корнет и развел руками. — Взгляните сами, там такая свистопляска, что Господи помилуй!

Эфир, сильно взбудораженный такой масштабно гекатомбой, и вправду вел себя как сумасшедший. Тунец — пусть и целый косяк — явно был лишь частью смертоубийства, которое я учинил. Мой долг перед природой вырос до астрономических размеров! Сотни и сотни рыб, мириады мелких рачков и водорослей, медуз и мальков, икринок и бактерий… Нужно было срочно учиться, чтобы не утворить чего-нибудь и вовсе апокалиптического!

— Даже и не знаю, что теперь делать… — Опричник явно пребывал в растерянности. — Командир просил поработать с вами по поводу перекачки маны, взаимодействия с эфирными потоками, а вы р-р-раз — и без моих советов все сделали…

— Поработайте, корнет! Бога ради — поработайте! — взмолился я. — Мне не улыбается каждый раз при необходимости поколдовать — геноцидить планктон или умерщвлять лесные массивы! Я ж неуч, а дар — порченый!

— Ну… Пожалуй, помочь можно. Держите вот, Ксения Ивановна вам передала… — Он протянул потрепанную книжечку. — Это для вас лучше всяких моих объяснений будет. Уж я-то знаю! Прорывная вещь! Ре-во-лю-ци-он-на-я!

На книжечке значилось: «Osnovy prikladnoj magii» (pod redakciej Ya.S. i G. S. Pepelyaevyh-Gorinovichej)'. Я уже слыхал про эту книгу и про местного Макаренко — Георгия Серафимовича Пепеляева-Гориновича. У него не то магическая академия собственная была, не то пединститут — сразу не разберешься, но в магпедагогике он личностью был знаковой и вообще — фигурой крупной. Некоторые считали его святым, некоторые — чудовищем, но зачастую бывает так, что обе эти ипостаси ходят рука об руку… Особенно когда мы говорим о педагогах.

— Айе! — обрадовался я по-эльфийски и ухватил учебник, и стал листать его.

Поразительно: весь материал был разделен на уровни! Для цивильных, для пустоцветов и для полных магов. Даже пробежавшись мельком по тексту, я понял — чем слабее выражен дар, тем больше танцев с бубном придется совершать!

Чары тут описывались в основном самые ходовые: целебные, бытовые, оборонительные. Как почистить одежду щелчком пальцев, убрать прыщ, испугать напавшую дворнягу… Но сам принцип — для разумного читателя он открывал весьма широкие горизонты!

Текст был ранжирован по цвету: зеленый фон — сложные ритуалы, артефакты, заговоры, приговоры и множество ограничений, желтый — пассы, формулы, начертания и накопители приветствовались, красный — с самыми общими формулами на латыни и примерами мысленных упражнений и психологических практик. Я латынью не владел, но зато свободно говорил на ламбе — эльфийским языке, который тоже вполне применялся для заклинаний.

Вообще — мне сильно повезло, я вытащил джекпот: вторая инициация сильно расширяла возможность интуитивного взаимодействия с эфиром своего аспекта и открывала прямой доступ к эфиру в целом… С этой книгой я наконец-то мог перестать чувствовать себя полным профаном!

— Ваша светлость, а это нормально, что…

Что-то ткнулось мне в ногу, и я от неожиданности подпрыгнул на месте: шланг шевелился!

— А ма-а-а-ать его… Что за хренотень?

Пятнадцатиметровый шланг извивался по комнате, ёрзал и ползал, одним из концов тыкаясь мне в ноги и всячески демонстрировал свою привязанность!

— Так это нормально, ваша светлость? — глаза у Оболенского были по пять копеек.

— Э-э-э-э-э… — Я с опаской посмотрел на шланг сквозь эфир.

Он, определенно, был жив, этот шланг. Он реагировал на мои действия, шевелился и эманировал в эфире. Аура была вполне проявленной и заметной — примерно как у крупной псины!

— Цып-цып-цып, — сказал я, и эта штука тут же скрутилась у моих ног, поколачивая дальним концом, как собачка — хвостиком. — Очень охеренно! Ну что я могу сказать, корнет… Похоже, перекачка больших объемов эфира аспекта жизни повлияла на шланг, и мы имеем квазиживое существо на базе армированного садового инвентаря…

— Дурдом какой-то… И что вы собираетесь в связи с этим предпринять? — спросил опричник.

Шланг жалобно обвился вокруг моей ноги и потерся о колено. Дальний конец продолжал выбивать из пола всю дурь, демонстрируя дружелюбие и всяческое ко мне расположение.

— Так… Ну… Наверное, скажу, что испортил шланг в ходе магической процедуры и готов за него заплатить… Да не дергайся ты, резина! Это я скажу, что испортил, а на самом деле не испортил — а усовершенствовал! Сдается мне, ты — штука в хозяйстве полезная… Армированная, пятнадцатиметровая, крепкая и гибкая! — вслух думал я. — Будешь у меня сторожевой зверушкой? Иногда я стану подкармливать тебя жизненной энергией и натравливать на своих недоброжелателей. А ты будешь их хватать и не пущщать, но по большому счету — не отсвечивать, лежать в багаже или под кроватью… Или так — или в топку, парень, других вариантов у меня для тебя нет! Дикие шланги на тихоокеанских просторах Тверди-матушки — это не очень охеренно!

Шланг тут же скрутился в аккуратный моток и улегся у моих ног.

— Скажите, корнет… — пребывал я в озадаченном состоянии. — А есть ли на судне лазарет? Наверняка ведь есть!

— Однозначно есть, — кивнул Оболенский. — А что?

— Так уж вышло, что я много взял у природы в последние дни… И должен этот баланс как-то восстанавливать, — сообщил я. — Главная Заповедь Лесного Эльфа! А человек — это тоже природа, я могу начать с лазарета, а там — посмотрим…

— Благородно! — покивал Оболенский. — Я уточню этот вопрос — есть ли на борту больные или увечные. А вы, раз уж накопитель заряжен, посидите тут, учебничек почитайте…

— Я почитаю учебничек, почитаю… — охотно согласился я. — Еще б стул какой… Не на полу же мне…

Шланг вдруг зашевелился, засуетился, изменил конфигурацию, переплетясь во что-то вроде циновки, и поерзал, как будто приглашая садиться.

— Какая, однако, охеренная животинка… — удивился я. — Только ожил, а уже пользу приносит! Шланги — лучшие питомцы!

И, махнув рукой Оболенскому, который с видимой охотой покинул помещение, я устроился с книгой на своем странном сидении и привалился спиной к накопителю. Настало время изучить азы!

Лазаретов на «Крузенштерне» имелось аж два. Первый — для элитных пород скота… То есть — для пассажиров первого и второго класса. Он выглядел шикарно, там дежурил холеный пустоцвет-целитель и сексапильные медсестры в обтягивающих комбезах. Пациенты мне нуждающимися во внимании не показались, его у этой публики и так было с избытком.

А вот тот медпункт, где пытались выздоравливать люди и нелюди попроще, которые путешествовали третьим и четвертым классом и составляли большую часть колонистов, — он прям вопил о необходимости вмешательства.

— Что у нас тут? — спросил я корабельного врача, который присматривал за местными бедолагами.

Цивильная медицина — без эликсиров, заклинаний и артефактов — тут была примерно на том же уровне, что и в нашем мире. Да, кое-что изобрели раньше, на что-то и вовсе махнули рукой — как раз из-за наличия магии, — но в целом — те же запахи, те же шприцы, капельницы, таблетки.

Палата лазарета для бедных выглядела по-спартански, но — чистенько. Койки стояли плотно: место явно экономили, иллюминаторов тоже не было — этот лазарет располагался во внутренних помещениях жилой надстройки.

— Вот — целая палата от отравления мается. Уверяют, что во всем виновата домашняя колбаса! — вздохнул доктор — совсем молодой парень с сережками-туннелями в ушах. — Берегли закуску, хотели отметить начало плавания. Прикупили где-то по ходу движения поезда самогонки, тоже — отложили, и тут уже на борту разговелись, сразу, как только из Находки отчалили. Последствия не заставили себя ждать. Передристались страшно, заблевали все кабинки и останавливаться не намерены… Поим, адсорбенты даем, глюкозу капаем. Антибиотиками ожидаемого эффекта не возымели. Думаю — хтонятина в колбасе была!

Зеленоватого цвета мужики трех рас — хомо вульгарис, хомо хабилис и хомо террибилис валялись по койкам. Люди, гномы и орки чувствовали себя одинаково плохо. Запах страдающего существа — особый, его ни с чем не спутаешь. В сочетании с больничными ароматами амбрэ стояло специфическое и, прямо скажем, угнетающее.

Я глянул сквозь эфир и удовлетворенно кивнул: этих можно было подлечить! Моего резерва точно могло хватить на всю эту ораву. Десять страдающих тел в обмен на геноцид морских обитателей — равноценно ли это? Думаю — нет, но, скажем, треть долга перед природой я закрою.

— Так, мужики, — сказал я. — Есть вариант вам прямо сейчас с больничных коек встать — и уйти. Водички там больше пить будете, слабость какое-то время — но болячку я уберу. Но!..

— Иди в жопу, остроухий, я винегретцем становиться не хочу-на! — подал голос худющий снага, который лежал ближе всех, у дверей. — Не перейду я в твою лесистую веру, я православный! Я в Иллюминатора верить отказываюсь-врот!

— Если обрезание — то и я несогласный! — просипел седой дед из угла. — Не дам свой хрен уродовать! Я к нему уже привык!

— Да причем тут… — попытался вклиниться я, но был прерван.

— А меня забирай! Забирай в иллюминаторы! — дернул себя за бороду гном с огромными мешками под глазами и впалыми щеками. — Химмельхерготт! Днище рвет — спасу нет, у меня вместо кишок теперь ди хёллише глут! Покрести меня в остроухую религию, все одно лучше, чем дристать пятый день!

— Не буду я никого никуда крестить! — возмутился я. — Хватит херню пороть, господа! Я вообще не про то! Условия совсем другие, к религии отношения не имеющие! Суть в том, что мне нужна помощь…

— Не-ска, если зарезать кого — тоже не подписываюсь. А если хлебальник начистить-на — то это всегда пожалуйста! — оживился снага. — Это можно обсуждать!

— Кабальный контракт подписывать не стану, но разово что-то чинить-паять-починять могу! — подхватил гном.

— И ни слова про сэ-э-эксуальное рабство, с-э-э-р! — просипел дед, приглаживая бороду. — Мое сердце занято дражайшей Катериной Матвеевной, сколько бы километров или килограммов между нами ни было!

Какого хрена он решил меня в сэры записать — понятия не имею.

— О, Эру! Доктор, я вам не завидую: с таким контингентом крыша поедет раньше, чем плавание закончится… — обернулся к медику я.

Доктор воздел очи горе, а я рявкнул:

— Я вас вылечу! А вы на Аляске обещаете сделать для природы что-то полезное! Птичек там покормить, котенка с дерева снять, цветочки полить, дерево посадить… Это понятно?

— Ай-ой! — обрадовался гном. — Уж я-то котят спасу сколько угодно, только кишки мои подлечите!

Все согласно загомонили.

— Его светлость — маг жизни, — пояснил доктор. — К таким клятвам нужно относиться очень серьезно!

— Мы серьезно-на! — заверил снага. — Я-ска четыре дерева посажу-врот! Зуб даю-на!

И щелкнул себя по нижнему клыку, который выступал над его челюстью. Ну и дальше все пошло как по маслу: страдальцы клялись тем, что для них дорого, а я подходил к каждому, касался пальцем живота и делился жизнью. Лица их светлели и приобретали здоровый оттенок, а скрюченные позы распрямлялись, дыхание становилось ровнее.

— Уф! — сказал дедок. — А артрит мне починишь, батюшка-эльф? Замучил, окаянный, суставы не работают!

— И артрит починю, — согласился я. — Но тебе, отец родной, тогда двойная доза заботы о природе полагается!

— А как же иначе? Я по профессии — садовник, так что мне сам Бог велел! — обрадовался болезный.

В общем, кому-то я исправил хронический простатит, другого излечил от храпа, третьего — от навязчивого тиннитуса, сиречь — шума в ушах. Там спазм шейных мышц был на самом деле, дядька компьютерщиком работал. В общем, ушел я из лазарета вполне довольный собой. Кажется — баланс немного восполнился, хотя резерв мой сильно просел, по ощущениям там плескалось буквально на донышке. Эх, научусь тянуть ману потихоньку — совсем другая жизнь начнется!

Я решил, что попробую поупражняться на магической площадке на носу ледокола, порисую там мелком всякие штуки из учебника: примеры интересных схем для концентрации эфира и его поглощения. Мне нужны были свечи и мел или маркер — что угодно рисующее, и я понятия не имел, где это достать. Это в качестве линейки можно любую рейку использовать, а малевать чем? Пальцем? Наверное, все необходимое имелось у членов экипажа, но они меня сторонились после истории с ожившим шлангом, дохлым тунцом и полным до краев накопителем.

Почему-то именно шланг произвел на флотских самое большое впечатление… Ну да, я не удержался и выгулял его по коридору пару раз, но это же не повод подвергать меня остракизму!

В общем, оставалось обращаться или к Гере, или к опричникам, или к ребятам из артели Клауса Лангбольцена. Гера точно послал бы меня на хрен, а Голицын вроде как радовался своим педагогическим успехам в плане моего обучения азам академической магии, так что мог отнестись к просьбе о свечах и прочей хренотени благосклонно.

Вот я и отправился бродить по этажу с каютами первого класса, пытаясь понять, где именно поселили поручика и Ксению Ивановну.

При этом я постоянно принюхивался: если в жилище есть женщина — пахнет оно совсем не так, как холостяцкая берлога, уж поверьте. И — о чудо! Мой нос учуял запах ароматических свечей! У кого-то тут имелись свечи!

Ситуация была идиотской, но, как говорится, за спрос не бьют в нос, так что я просто взял — и постучал в дверь. Кто бы там ни был — я ведь могу просто попросить одну-две-три-пять свечей и предложить что-то взамен или выкрутиться как-нибудь еще…

Дверь открылась, поток света ударил мне прямо в лицо, я зажмурился на секунду.

— Ваша светлость! — раздался очень знакомый голос, и в следующую секунду я ощутил теплые девичьи губы на своих губах, а потом меня потянули в каюту и…

— … это что еще такое? — удивился я на секунду отстраняясь.

Я, получается, пришел в каюту к Настеньке Гаврииловой?

— Я так ждала вас… — Девушка снова прильнула ко мне, и ее руки тут же стали развязывать тесемки моей сорочки. — Я знала, чувствовала, что вы придете! Вы не волнуйтесь — сестра у отца дежурит, читает ему полное собрание сочинений Карла и Марлы, чтобы он не расслаблялся… Хи!

На ней был тот же самый халат и те же самые тапочки, что и в ту судьбоносную встречу в коридоре. Изящным, чисто женским движением она распустила волосы, потянула за поясок своего халата, и я вдруг понял: Виктор Палыч зря боялся, что я скомпрометирую его дочь и опорочу ее невинность. Настя знала, чего хотела, а точнее — кого. И отступать не намеревалась. Какая уж тут невинность?

Гавриилова потянулась рукой и щелкнула замком дверей каюты.

— Спасибо, что врезали ему, — сказала она. — Ему должен был кто-нибудь врезать. Он ничего не слышит и не желает слушать. Я сотню раз ему говорила, что меня не интересует политика, я просто хочу пожить с удовольствием, как нормальная молодая девушка! «Твое мнение никого не интересует!» — вот что он отвечал. Что ж…

Настя расстегнула пряжку на моем ремне и заглянула мне в глаза:

— Я останусь в Ситке, с Дусей. Она пойдет в Резановский колледж, а я устроюсь в артефакторную мастерскую — я маг первого порядка, у меня специализация на металлах, как у мамы — я все могу с ними делать: телекинез, трансфигурация, трансмутация… Буду пять дней в неделю ходить на работу, после работы смотреть сериалы и готовить блинчики с джемом, а на выходных — бегать на каток и на танцы и надеяться, что хотя бы разочек мне позвонит мой эльфийский принц! — Халатик заманчиво приоткрылся. — Мне просто хочется чувствовать себя живой, ваша светлость. Живой и свободной!

Кто я такой, чтобы читать ей нотации? Она — девушка взрослая, чертовски мне нравится, а я нравлюсь ей… Одна моя рука легла Гаврииловой на шею, вторая — на талию, я притянул Настю к себе:

— Ты точно этого хочешь? Мелькор знает, куда нас раскинет судьба после того, как причалим… Может быть, мы никогда и не увидимся больше.

— Очень хочу! — Она снова потянулась к моим губам своими. — Хочу своего эльфийского принца!

Внутри меня что-то царапнуло, опять это — «эльфийский принц»…

Но Настя была действительно хороша! Может быть, не такая опытная и умелая, как Аделаида, но очень искренняя и увлеченная. Мы стояли у дверей и целовались как сумасшедшие, и я понимал — просто так отсюда я уже не уйду. Не знаю, что там с другими эльфами — мое тело откликнулось точно так же, как откликнулось бы на Земле, будь я самым обычным Стахом Темнорецким, а никаким не Мордуином Феаноровичем.

Я подхватил девушку на руки, оглядел каюту — и шагнул в сторону дивана.

— Ты такой сильный… — проговорила Настя, когда я опустил девушку на бархатные подушки.

Халатик ее сполз совершенно, открывая взгляду аккуратную грудь, точеную талию и все прочее, от чего всякий мужчина с ума сходит. Ну, и я немножко тоже — сошел. Отбросил все мысли и стянул с себя сорочку. Пусть весь мир подождет, у меня тут очень охеренная девушка от нетерпения изнывает!

В общем — все у нас получилось, и никакой невинной барышней она, конечно, не была. Но, очевидно, гулящей девкой — тоже, потому как некоторые вещи вызывали у нее смущение, а я и не настаивал, нам и так было хорошо.

И да, в эфире снова творилось то самое, удивительное-невероятное. Жизнь торжествовала, наши ауры сияли, и я чувствовал, что резерв мой полон, и никаких костылей в виде свечек, мелков и линеечек не требуется — по крайней мере, прямо сейчас.

Лежа рядом и перебирая мои волосы, Настя рассказывала:

— … мама из-за него погибла, прямо в мастерской. Сейчас уж можно говорить — мы негаторы для «Диминых» собирали, у нас имелось оборудование и люди… Отец думал, что поместье готово к отражению любой магической атаки и, может быть, даже был прав. Но «Васины» — они Формацию наняли, киборгов из Камышинской Вольницы. Это очень страшно — полсотни боевиков с хромированными имплантами, с пулеметами и разрядниками вместо рук, с горящими алым нечеловеческими глазами… Настоящий апокалипсис! Да, наши отбились, но поместье сожгли, и много людей погибло, и мама — тоже. Отец всегда гнул свою линию, всегда считал, что его мнение — единственно верное, да и мама так думала, всегда смотрела ему в рот, хотя была намного талантливее… И такая красивая… Вот ты думаешь — я красивая?

— Ты очень красивая, Настя.

— А моя мама — просто космос! Красивее всех актрис, красивее цесаревен и эльдарских моделей… Была… — Девушка шмыгнула носом. — Зачем он в это полез? Зачем? Чего ему не хватало? Теперь по его милости мы едем на другой конец света, в Америку! У меня там друзья были, подруги, учеба, вся жизнь! А здесь? Ну все, на этом с меня хватит — дальше я сама буду жить и Дусе помогу! Я тебе очень благодарна. Благодарна, что ты не спасовал, Стах… Могу я теперь тебя звать на ты? Я так испугалась, когда он вызвал тебя на дуэль, винила себя, что поддалась чувствам, что прибежала к тебе так неосторожно… Я тебя подставила!

— Нормально же все получилось, — ухмыльнулся я. — Я думал, ты меня возненавидишь…

— Это почему? — искренне удивилась она.

— Ну надавал твоему отцу по щам… — растерялся я. — Он может быть вредным и сложным, но это же — отец!

— А когда он — маму⁈ — Настя поднялась на локте, лицо ее стало злым. — Меня и Дусю только в угол на колени ставил в детстве, а маму… Как абсента напивался скоморошьего — дурел, до невменяемости! Заслужил! Привык к безнаказанности, считал себя непогрешимым! Ну а как же? Сильнейший маг уезда, надежа и опора, аж противно! А семью защитить не смог… Ну теперь-то капитан Шелихов обещал, что мы с Дусей в Ситке останемся или в Раздольне — как захотим. Я думаю — в Ситке, там магколледж есть, а Дуся у меня — пиромант, у нее инициация как раз в тот день и случилась, она двух киборгов сожгла… Сейчас, правда, только искорки запускает и прикосновением что угодно нагревает, но зато — ювелирно! Отучится — вместе в артефакторике работать будем, мне это очень интересно… Ей, думаю, тоже.

— Слушай, у меня есть знакомые кхазады среди колонистов, могу поспрашивать… —задумался я. — Если кто и держит мастерские кроме РАК и Резановых — то это точно гномская диаспора. Да и если я спрошу — вас не обидят, думаю — можно будет найти место.

— А я не буду отказываться… — серьезно кивнула девушка. — Спроси. Я понимаю, что не пара тебе, где я, и где — принц, но… Вдруг тебе когда-нибудь будет скучно и ты просто захочешь… Ну, не знаю…

— Сходить в кино? Выпить кофе? Заняться начертательной магией?

— Начертательной магией? — удивилась она. — Нет, ну… У меня восьмерка по начерталке была, я в общем-то кое-что помню… Но причем здесь это?

Я рассмеялся:

— Признаться честно, я понятия не имел, в какой каюте ты живешь! Я шел на запах ароматических свечей!

— Что-о-о? — то ли удивилась, то ли обиделась она.

Понять было сложно.

— У меня сильно просел резерв, я с корабельным накопителем работал, потом — в лазарете, вот и хотел попробовать пару фигур из учебника Пепеляевых. Я ж в колледже не учился, понимаешь? Из дикого леса дикая тварь, никакого академического образования, только магия жизни, только интуиция и клановые практики… Вот и искал — мелок там, свечки, линейку…

— Так ты не ко мне шел! — осознала Настасья. — Ах ты гад!

И заколотила кулачками по моей груди.

— Но ты не оставила мне ни единого шанса! — меня разбирал смех. — И вообще — мелки мне больше без надобности… И все благодаря тебе!

— Это как понимать? — нахмурила бровки девушка.

— А ты резерв свой проверь, — улыбнулся я.

— Ой! — Ее зрачки расширились от осознания изменений. — Это что такое? Откуда? Это — эльфийская магия? Это потому, что мы с тобой, ну…

— Жизнь прекрасна, — сказал я и откинулся на подушке, заложив руки за голову. — Обожаю жизнь!

Девушка перебралась через меня, явно специально замедлившись и сделав несколько движений, провоцируя. Прошлась нагая по каюте, выдвигая ящики и щелкая замками чемоданов.

Я наблюдал за ней, расслабившись на диване. Зрелище было — лучшее в мире.

— Что ищешь?

— Вот — свечки, пять штук… Нет, держи лучше десять, тут с ванильным запахом и с яблоком и корицей, — размышляла вслух она. — Вот тебе перманентные маркеры — натуральная краска, магический катализатор — для начерталки самое оно… Та-а-ак, рулетка вот еще, пригодится. Сейчас у Дуси транспортир стащу…

— Хантале вам наше преогромнейшее! Это все очень охеренно, но скажи, Настенька, чего ты так засуетилась? — поднял бровь я.

— Ну… я думаю… Думаю, что лучше я тебя научу начертанию пентаграммы фокусировки и концентрации, чем ты решишь, что проще и приятнее пополнить резерв где-нибудь с какой-нибудь… — она сердито глянула на меня.

Я вскочил с дивана, ухватил ее за талию и за то, что ниже талии, — и мы снова начали целоваться.

— Какая хитрая Настенька, а? — Я заправил ей за ушко прядь волос и едва сдерживался, чтобы не рассмеяться. — Но я и не подумаю отказываться. Я планирую уйти в экспедицию с партией золотоискателей, и знаешь — очень вряд ли там получится найти кого-нибудь, чтобы пополнить резерв проще и приятнее!

— Ну ты и гад, твоя светлость! — двинула мне кулаком она, но было очевидно — Настя совсем не сердится.

Охеренно быть эльфийским принцем! Или все-таки — не очень?

Я неплохо шарил в геометрии и потому освоил пару простейших фигур за полчаса. Для настоящего мага, прошедшего вторую инициацию, ювелирная точность и нюансы начертаний были не так важны, как для пустоцвета, однако я старался выполнять все дотошно — первые пентаграммы и гексаграммы я чертил в каюте Настеньки, под ее присмотром, на листе ватмана.

Даже в таком эрзац-варианте я чувствовал, как сгущается эфир, и мы видели, как полыхают животворящей зеленью лучи магической звезды. Прерываясь на поцелуи, хиханьки и хаханьки, мы корпели над чертежами. Мне очень не хотелось облажаться перед такой симпатичной учительницей — и я не облажался!

А потом дверь каюты скрипнула и отворилась: пришла Дуся — Евдокия Викторовна Гавриилова, худенькая и очень серьезная девушка лет пятнадцати, младшая сестра Насти. Конечно, она сильно удивилась, обнаружив в каюте меня.

— Ваша светлость? Это как понимать?

Настя оказалась девушкой по-житейски умненькой, так-то в каюте царила чистота и порядок, пахло корицей и яблоками, а мы на самом деле старательно занимались начертательной магией. Не спалились ни разу, кроме, может быть, самого моего присутствия в этом помещении.

— Евдокия Викторовна! — вскочил я с места и поклонился. — Настасья Викторовна любезно согласилась помочь мне освоить некоторые простейшие магические фигуры, и…

— Очень интересно… — наморщила носик младшая Гавриилова. — Впрочем — неважно. Наська, я до тринадцатой главы дочитала! Карламарлизм — скука смертная, но папеньке нравится еще меньше, чем нам, потому — продолжим!

— Хе! — сказала Настасья. — Ну что ж, значит — продолжим. Все равно у него другого выхода нет, лежит на кровати и страдает — с сотрясением. Ваша светлость — я вынуждена попросить вас удалиться, но мы можем возобновить занятия в любое время, я польщена возможностью давать уроки настоящему арнелю галадрим.

Вот это ее «возобновить занятия» и «давать… уроки» — это прозвучало весьма двусмысленно.

— Вам, Настасья Викторовна, возможно, стоит подумать о педагогической стезе, ваши способности меня очень впечатлили. — Я старался говорить серьезно, но девушка все поняла и разрумянилась.

Евдокия смотрела на нас с подозрением.

— Ты не говорила отцу о нашем решении остаться в Ситке? — спросила Настя.

— Пусть для него это станет сюрпризом, — сердито кивнула младшая сестра. — Я уже попросила капитана Шелихова сопроводить нас на берег лично и проследить, чтобы отец не покидал каюты. Он сказал, что оформит опекунство на тебя, у него есть все права для этого.

— Ну, и чудесно! — Настя проводила меня до двери. — До встречи, ваша светлость, очень надеюсь — до скорой!

Когда я уходил, то услышал, как Евдокия, очевидно — более благоразумная из двоих, шикала на нее:

— Ты что — реально клеишься к эльфу? Ты что — дура?

— Подрастешь — поймешь. — Я не видел, но прекрасно представлял себе, как Настя отмахивается. — Дуся, он такой классный…

— Да ну тебя!

Вот тебе и дворянки!

Да, тут сохранилось сословное общество, но сеть, сервитуты и другие веяния времени порой делали это деление весьма условным. Маги — даже первого порядка — автоматически получали личное дворянство, и старые кланы могли цыкать зубом сколько угодно, но бракам своих неодаренных сыновей и дочерей с такими талантливыми выходцами из простолюдинов не препятствовали. Таким образом размывались границы сословий, а учеба в государственных магучебных заведениях и вовсе делала нравы большей части молодежи довольно вольными… Был ли я против этого? Понятия не имею. Я-то никогда не жил в сословном обществе, у нас роль играли в основном деньги и связи, так что — за местные традиционные устои я копья ломать точно не собирался.

Меня устраивало то, что я попал в число везунчиков: Мордуин выиграл в магическую лотерею дважды. Один шанс на десять тысяч!

А еще я был эльфийским принцем. И это было и охеренно и не охеренно одновременно.

Штука в том, что там, на Земле, я всегда точно знал: если уж я и гуляю с какой-нибудь девчонкой или там — приятной мне женщиной, то это точно моя заслуга. Никаких плюшек судьба мне там не предоставила: полесская кареглазая морда, средний рост, никаких богатых папенек и выдающихся заслуг. Я был интересным парнем, разговорчивым и, не побоюсь этого слова, харизматичным, со странным образом жизни и множеством не менее странных знаний и навыков. Ага, швырять топоры и читать письма Сенеки к Луцилию — это моя фишка. Когда я заматерел и выросла борода — увлечь девушку, легко общаться и в случае возникновения взаимопритяжения развить отношения — это стало у меня получаться. А вот сохранить… Тут дело обстояло не очень охеренно, увы.

Здесь же я был эльфийским принцем.

Не знаю, какую аналогию привести из земной культуры. Солист корейского бойз-бенда? Телеведущий на центральном канале? Хоккеист Минского «Динамо»? Работник техподдержки Автор.Тудея?

Шейх из Дубая, однозначно. Лучший пример — этот самый мелькоров шейх.

Из меня шейх, правда, — как из говна пуля, я — из Болотных Ялин, а не из Авалона, но аналогия понятная. И не очень приятная для меня. Я все это поветрие с дубаями и сопутствующей хренотенью не очень любил, никогда там не был и никому не советовал, особенно девушкам.

Но стереотип — страшная штука. Блондин, остроухий, еще и принц. Арнель! А магический дар — это покруче пары миллионов долларов на счету. Захочу заработать кучу денег — нужно просто перестать валять дурака и наняться в какой-нибудь муниципалитет сервитутный, подписать договор на зеленое строительство, разбить несколько скверов — и вуаля! Или богатеям авалонские парки, альпийские горки и ниппонские сады растить. Мне это — как нехрен делать!

Но душа просила леса, а жопа — приключений, и потому я своего решения отправиться с командой Клауса Лангбольцена не изменил.

— Курва! — сказал я, когда обнаружил дверь в свою каюту открытой. — Да сколько можно! Карау-у-у-у-ул! Дежу-у-урный!!! Я требую капитана! У меня кто-то опять в каюте копошится!

Захлопали двери, стали выглядывать недовольные соседи. Из Гериной каюты выскочила мадам Марципанова, весьма фривольно одетая, — и убежала куда-то прочь, потом вылез Шатило, злой, как медведь-шатун. На ходу Гера застегивал рубашку.

— Гребаный звездец, Стах, сколько, ять, можно? Что это за дичь каждый день у тебя творится? — проревел он.

— Иди и посмотри, я туда без свидетелей и не сунусь, а то опять начнут мне какую-нибудь голимую предъяву лепить! — возмутился я. — Как будто мне это так нравится: то понос, ять, то золотуха, спокойно в каюту зайти нельзя, то тюлень там объявится, то олень!

— Господа, господа, помните — мы все аристократы, нужно вести себя прилично! — раздался голос поручика Голицына, который вместе с кем-то из рядовых опричников появился в коридоре. — Ну да, наш дорогой арнель Темнорецкий пользуется бешеной популярностью, но это же не повод пренебрегать хорошими манерами! Вот я сейчас сам лично загляну и выясню, что… Твою ма-а-а-ать! Аполлон Дмитриевич, это что еще за штучки?

Тут уж в каюту заглянули мы все. Как тут удержаться!

Аполлон Дмитриевич Дёрин — ответственный за внутреннюю безопасность — находился в весьма пикантной ситуации. Его поза была созвучна аббревиатуре Российско-Американской Компании: руки, ноги и все тело были плотно скручены шлангом, один конец которого торчал у него во рту, а второй в отверстии, которое настоящие мужчины берегут как зеницу ока.

— Бгрл-бгрл-бгрл!!! — возмущенно заявил Аполлон и задергался, но тут же подавился, поскольку шланг воспользовался моментом, чтобы влезть ему в самую душу. — Кх-х-х-х! Аы-ы-ы-к!

— Фу! Оставь каку! — цыкнул я на шланг. — И вообще — вынь голову из жопы у человека, это негигиенично!

Шланг тут же принялся исполнять мои указания, со страшной скоростью раскрутившись. При этом положение тела главного безопасника квазиживую хреновину не интересовало, и Аполлон Дмитриевич, приводимый в движение шлангом, отчебучил на полу каюты что-то вроде нижнего брейка.

— Фристайло, — сказал я. — Ракамакафо.

— Это на эльфийском? — покосился на меня Голицын.

— Нет-нет, скорее — на черном наречии…

За этим всем наблюдал прибежавший на шум капитан Шелихов, раскрасневшийся и злой как тысяча Мелькоров.

— Га-а-а-аспадин Дёрин, Па-а-а-атрудитесь объяснить свои странные телодвижения и не менее странное местонахождение! — пророкотал он.

— Проводил следственные… А-кхе-кхе-кхе… — закашлялся он и тут же почесал задницу.

Понятно дело — внезапная и одновременная гастро- и колоноскопия кого угодно с толку собьют. В такой ситуации качественную отмазку быстро не придумаешь!

— Вы опять допекали его светлость, — ледяным тоном констатировал капитан. — И поэтому отстраняетесь от службы и до конца плавания проведете время под арестом. Ваша ксенофобия переходит все границы! В Государстве Российском миллион эльфов, и что же — каждый из них Авалонский шпион? Арнель — уроженец нашего богохранимого отечества, он сражался на Балканской войне добровольцем, и вы не смеете так себя вести из-за пещерных предрассудков! Поручик — я попрошу вас сопроводить господина Дёрина до его каюты. Аполлон Дмитриевич, если вы попробуете нарушить режим содержания — Богом клянусь, я посажу вас в карцер или вовсе попрошу господ из опричнины выбросить вас за борт! Это не рейс, это дурдом какой-то!

Он обвел нас всех тяжелым взглядом и сказал:

— А меж тем мы уже дважды засекли авалонские флаеры — один раз даже визуально. А они — точно засекли нас. В этих водах рыскает рейдер, и, уверен, он уже двигается к нам навстречу. Нужно приготовиться встретить его как полагается…

— Прекра-а-асно! — хлопнул в ладоши Голицын. — Остроухие и понятия не имеют, что у нас тут не «северный завоз», а колониальный рейс с парой десятков ссыльных магов… Мы им зададим!

— Вот и займитесь магами. А я займусь кораблем, — кивнул Шелихов и вдруг повернулся ко мне. — Ваша светлость, у меня есть просьба… Уж не знаю, как вы ее воспримете…

Сказать, что я был заинтригован — это ничего не сказать.

— Все, что смогу сделать для укрепления нашей обороноспособности — я сделаю, — без раздумий выдал я. — В моих интересах, чтобы плавание закончилось благополучно!

— Тогда… Может быть, у вас получится пополнить наши магнакопители — таким же макаром, как вы это провернули на днях?

— О, курва… — растерялся я. — То есть — простите, но… Это, скажем так, весьма неэкологичный способ…

— Возможно — речь идет о жизни и смерти! Нашей с вами жизни! — нахмурился капитан.

— Если я сделаю это, нам всем — и пассажирам, и команде — придется посадить целый парк и провести зарыбление какого-нибудь озера. Или даже двух! — заявил я.

— А как это связано…

— Главная Заповедь Полесских Галадрим! — заявил я значительно. — Нужно сохранять баланс в природе.

— Ну раз Главная Заповедь… — протянул капитан. — Мы что-нибудь придумаем.

— Шланг! Ко мне! У нас есть работа! — скомандовал я и тут же передумал. — Фу! Нет! Марш в душ — ты в жопе и во рту у живого человека ковырялся, это мерзко! Не сметь больше ковыряться ни у кого в жопе и во рту без моего приказа!

Шланг виновато вильнул своими изгибами и пополз в душ.

— Нужно ему какой-нибудь бантик на башке завязать, чтоб хоть понятно было… — протянул Гера. — Как ты вообще понял, что именно и куда именно он засунул?

— Интуитивно, — сказал я. — По наитию.

— Офицер будет ждать у основного накопителя, вы уже там бывали, — пошевелив бровями, предупредил Шелихов. — Я буду готовить корабль к бою, и вы тоже сделайте все, что в ваших силах. А с экологическим балансом и заповедями мы точно разберемся — но потом!

Накопителей на борту оказалось не два, а целых четыре. Два работали с защитным магполем, еще два — служили в качестве резерва для магов при создании действительно могучего волшебства. Усмирить шторм, стащить корабль с мели, откачать воду из трюмов или как сейчас — подготовить большую дубину для сражения с серьезным противником.

Посоветовавшись со шлангом, мы решили, что бутыль с водой нам не нужна. Резиновая кишка вполне могла имитировать работу перистальтики и качнуть воду вверх. Сама идея о перекачке через себя огромных объемов энергии приводила моего квазиживого фамильяра в восторг, он аж вибрировал весь от предвкушения.

Я снова чувствовал себя преступником: снова забирал у природы. Но, как правильно сказал Шелихов, вопрос стоял о жизни и смерти, так что у меня не было выбора. Пожалеть планктон и остаться беззащитными перед лицом грозящей опасности? Ну нет!

Наскоро приняв душ и переодевшись, я вооружился топором, свистнул шлангу, который мигом заполз на меня и скрутился мотком через плечо, и двинул на работу.

Стоило признать — Голицын и другие опричники справятся с войной лучше. Я в этом — полный профан! Но посмотреть на эльдарских военных хотелось, так что, занимаясь перекачкой маны из океана в накопители, я все время посматривал в иллюминаторы: вдруг появится рейдер?

Работа заняла часа два, и на последней точке, у носа атомохода, я услышал странный шелест, как будто кто-то сворачивал и разворачивал фольгу где-то снаружи, над поверхностью океана. Этот шелест перекрывал даже вечный шум волн! Сопровождающий меня офицер скривился:

— Флаер!

Я не удержался — и сделал паузу в закачке маны, глянул в иллюминатор.

Черный треугольный силуэт, напоминающий американские «Стелсы» времен конфликта в Югославии, шел на бреющем, едва ли не касаясь брюхом пенистых барашков на гребнях волн. Пилот — в гермошлеме и кислородной маске — находился под стеклянным бронированным колпаком, он показывал кому-то средний палец — очевидно магам, которые собрались на палубе.

Распознать расу или пол пилота было невозможно, и меня это почему-то жутко раздражало. Хотелось посмотреть на эльдара вживую. Хотя настоящий эльдар, конечно, вряд ли стал бы показывать средний палец. Пилотами часто служила и авалонская человеческая знать: цивильные из аристократов считали королевские ВВС и морскую авиацию самым подходящим местом и большой честью для себя.

Флаер не приблизился к «Крузенштерну» вплотную — мерцание защитного поля было хорошо заметным, гробить сложную машину без дай причины пилот не захотел.

— Совсем обнаглели островитяне, — сказал офицер. — Ничего, у нас будет чем их встретить… В случае чего.

— И что — прям напасть могут? На абордаж возьмут? Мы что — воюем с Авалоном?

— Ну как… — дернул головой флотский. — Если это королевские ВМС — то, вероятнее всего, мы разойдемся краями. А если кто-то из лордов, или — корпораты, или какая-нибудь ЧВК — то могут и рискнуть… Мы же — РАК, а не Тихоокеанский Флот, понимаешь? Захватят корабль, выпотрошат, а потом скажут, что произошло досадное недоразумение. Мол, ох уж эти пираты, мы им ай-яй-яй скажем и в тюрьму посадим. А сами этого черта рыцарским званием наградят. Они такое с шестнадцатого века практикуют и до сих пор — особенно в нейтральных водах. Да и на суше, на Диких Территориях, наши с ихними постреливают друг в друга… По личной инициативе. Вы закончили, ваша светлость?

Я снова взялся за шланг — и мой фамильяр заработал как помпа, всосав в себя воду и удерживая внутри. Стоило соленым каплям попасть мне на кожу — и я снова зачерпнул, и сквозь меня прошла зеленая горячая волна, от кончиков пальцев левой руки — к правой, а из нее — в накопитель. Оставалось совсем немного, и каких-то полторы или две минуты мана внутри гигантского артефакта бурлила, двигаясь по кольцу внутри испещренного рунами цилиндра.

— Готово! — сказал я.

— Взгляните… — сдавленно проговорил офицер.

Я шагнул к нему и глянул в иллюминатор.

Со стороны закатного солнца нам наперерез шел изящный белый боевой корабль. Он буквально сверкал на солнце! Примерно в пять раз меньше «Крузенштерна», авалонский рейдер был красив хищной, убийственной красотой: орудия с башнями медленно поворачивались в нашу сторону, вращались радары, крышки пусковых ракетных установок были открыты… Корабль как будто бы и не плыл — летел над волнами, едва касаясь поверхности океана!

На носу рейдера я увидел странную фигуру в белом мундире. Широкоплечий мужчина с длинными светлыми волосами стоял, раскинув руки в стороны. Его золотые волосы развевались на ветру, а глаза — они сияли первородным звездным светом. В эфире вокруг авалонца разразилась чудовищная буря: магические потоки с ума сходили!

— Ненавижу, — сказал офицер. — Ненавижу эльдаров.

Я выбрался на верхнюю палубу. Думалось, что Голицыну может понадобиться и мой резерв магии тоже: он как самый опытный военный волшебник на борту уже работал с эфиром, взяв на себя роль координатора. Боевой опыт наверняка сыграл решающую роль: так-то в океане, наверное, логичнее было бы использовать возможности гидроманта… Но — усатый опричник обладал неоспоримым преимуществом: он знал, что делать!

Остальные волшебники — всего двадцать три, считая и полных магов, и пустоцветов — образовали вокруг него кольцо.

В отличие от меня это были опытные, обученные чародеи. Им не нужно было держаться за руки, чтобы обмениваться маной, — мощная эфирная фигура, похожая на тележное колесо со спицами, вращалась над головами магов, несколько толстых жгутов эфира протянулись к накопителям, которые я только что наполнил.

Артиллерийские орудия «Крузенштерна» были полностью готовы к бою, их стволы следили за авалонским рейдером… Я с ужасом подумал: если вступят в дело пушки — нам всем кранты. Такие скорострелки распиливают корабль надвое за полминуты! Ну да, у нас имелась магия…

На нее и была вся надежда.

С шелестом пролетел мимо черный флаер, за ним — еще один. Белоснежный корабль лег на перпендикулярный нашему курс и с его носа раздался мелодичный громовой голос:

— A tiro, i lhûn ú-aníron! A edhanno a chogo i mâth i chîr i geliaith, an i Nath i Aranath Awalón!

Мой баритонический тенор и рядом не стоял. Этот мог бы петь арии без микрофона — его километров за пять будет слышно без колонок и аудиосистемы. Аж завидно стало: вот это голосина! Услышали его все, и никто ни хрена не понял. Кроме меня, похоже. И, может быть, Ксении Ивановны.

На верхнем этаже надстройки атомохода открылось окно (очевидно — там находилась капитанская рубка), из него по пояс высунулся Шелихов и, найдя меня взглядом, спросил:

— Ваша светлость, что он там несет? Почему не говорит по-авалонски?

— Похоже, это эльдар, и он так демонстрирует свое презрение к нам. Обращается на высокоэльдарском варианте ламбе, — откликнулся я. — Скорее всего, ему просто пофиг, что мы ответим.

— А чего он хочет? — поинтересовался капитан так, чтобы все слышали.

— Делает вид, что не знает, что это за корабль и кому он принадлежит. Требует принять на борт досмотровую группу, потому что мы якобы находимся в зоне интересов королевства Авалон, — развел руками я.

— Совсем берега потеряли! Тут нейтральные воды! Вон — Орел и Медведица на флагштоке реют! Как это он не знает, чей корабль? — раздались возмущенные голоса с палубы.

— Послать его на хрен? — поинтересовался я.

— А и пошлите его, ваша светлость! Мы принимаем бой! — решительно заявил Шелихов, дождавшись кивка от Голицына.

— Мегафон бы… — засомневался я. — Не докричу!

— Я сделаю, — раздался голос Ксении Ивановны, которая стояла среди магов, в кругу. — Вдохните, арнель!

Не отвлекаясь от работы с массивами маны, она указала на меня пальцем, я вдохнул и закашлялся на секунду, как будто проглотил огромный кусок мороженого.

— A tiro, i lhûn ú-aníron! Edhanno a chogo i mâth! — снова прогремел эльдар.

— Hwain lûg bragol! — откликнулся я, и голос мой был подобен трубе иерихонской.

Кажется, авалонский рейдер даже ход замедлил от неожиданности. Не разговаривают такими словами авалонские эльфы, но прекрасно их понимают.

— А что ты сказал-то? — уточнил капитан из окна.

— Да хрен там плавал! — таким же рокочущим голосом продублировал я.

— А-а-а-атлично! Орудия к бою, щит на максимум, господа маги — будьте готовы к демонстрации наших возможностей!

В этот момент от рейдера отделилось несколько обтекаемых силуэтов: в нашу строну рванули небольшие катера, флаеры прикрывали их сверху, постепенно приближаясь к нашему ледоколу.

Захотелось съежиться, спрятаться, спустится обратно в трюм — но желание это было иррациональным: толстые борта не спасут от противокорабельных ракет и боевых заклинаний. Я сделал над собой усилие — и остался на палубе, вцепился в перила у борта и впервые в жизни наблюдал морское сражение с применением магии.

Волны вокруг белого авалонского корабля вдруг приобрели форму таких же снежно-белых лошадей — буйных скакунов из морской пены! Раздалось громкое многоголосое ржание, и целый табун их лихим галопом поскакал по подернутому рябью океану к «Крузенштерну», обгоняя рейдер и катера. У меня аж сердце зашлось — так это было страшно и красиво одновременно.

— Оп! — гаркнул Голицын, и защитная сфера вокруг корабля вдруг выросла раза в три, диаметр ее увеличился, да и само поле подернулось радужной пленкой, явно уплотнилось.

Столкновение призрачного табуна с нашим магполем не заметить было невозможно. Как будто само мироздание вздрогнуло! Концентрические круги волн разошлись в обе стороны от места удара, «Крузенштерн» качнуло — это при его-то габаритах! — а рейдер и вовсе чуть ли не подбросило!

— Гаси! — выкрикнул Голицын, и магполе, и без того значительно просевшее от столкновения с эльдарским чародейством, погасло.

Катера и флаеры авалонцев рванули вперед, гавкнула один раз орудийная башня рейдера — снаряд поднял целый фонтан воды перед носом атомохода. Они там подумали, что ухайдакали нашу защиту, но я сам лично заряжал накопители — маны в них плескалось еще предостаточно! Ай да я, ай да сукин сын!

И ай да Голицын — у него точно был план.

— Оп! — снова выдохнул поручик, когда катера с десантом и два черных летуна приблизились к «Крузенштерну» метров на сто.

И защитное поле наше засияло с новой силой, отрезав мобильные силы авалонцев от головного корабля.

— А-а-а-агонь! — в своей манере скомандовал Голицын, и я впервые в жизни увидел, что такое «площадное заклинание».

Не знаю, как это называлось, но выглядело, будто огненные столбы выросли от поверхности воды и до небес! Рев пламени, шипение пара, взрывы от попавших под удар катеров… Мощность и точность заклинаний впечатляли: пяти или семи метров в толщину, колонны пламени били или прямо по катерам, или в десятке-другом метров от цели — и этого вполне хватало! Кипяток вместо воды, страшное волнение, ударные волны — все это выводило из строя вражеские суденышки одно за другим.

Рухнули в море и оба флаера, один — с дымящимся хвостом, и второй — очевидно с поврежденными приборами, по более настильной траектории.

— Уходят! Они уходят! — заорал кто-то.

Эльдарский рейдер совершал крутой разворот и набирал скорость, удаляясь. Похоже, Голицын был прав: запредельная магическая мощь, которая вдруг обнаружилась на борту ледокола, стала для авалонцев неприятным сюрпризом.

— Н-н-на! — Голицын согнул руку в локте в неприличном жесте. — Куда ж вы драпаете? У короля ж много!

— Спустите шлюпки на воду! — скомандовал Шелихов. — Поищите выживших, они могут пригодиться компании для обмена пленными. Это победа, дамы и господа! Победа!

— Ура, ура, ура-а-а-а-а!!! — заорали маги и все, кто наблюдал за сражением из иллюминаторов, с галереи и палубы.

Больше всего надрывались гражданские, опричники сохраняли настороженность.

— Капитан Шелихов — я попрошу вас не отключать защитное поле… — раздался отрезвляющий голос поручика. — Эльдарка гадит, это аксиома, господа…

— Хватит и стандартной мощности, — прокомментировал со своего поста Шелихов. — Дождемся шлюпок — и полный вперед на Кадьяк!

Ледокол дернулся, замедляясь, загремели цепи на кранбалках, три моторных надувных шлюпки — небольшие суденышки оранжевого цвета — опустились на воду. Защитная сфера перестала сиять всеми цветами радуги, снова стала почти прозрачной.

Рейдер эльдаров отдалялся от нас быстро: его белый силуэт уже едва можно было различить на горизонте.

Народ с палубы расходился, спустя несколько минут здесь остались только члены экипажа, готовые принять шлюпки на борт, доктор из «цивильного» лазарета — видимо для возможного оказания помощи пленным, — я и Голицын с Ксенией Ивановной. Поручик только-только отпустил от себя азиатского вида опричника — его фамилия была Вакутагин, он что-то быстро докладывал командиру, а потом рассмеялся и живо ушел с палубы.

Я наблюдал за океаном сквозь эфир. Мертвая вода — моих рук дело — уже перемешалась с живой, и различить последствия бездумного заимствования сил у природы было уже практически невозможно.

Мне слышался какой-то басовитый злой голос, который грозился и обещал отмщение, но я не мог различить — откуда он исходит. Чайки, напуганные расправой над их товаркой, наконец оставили меня в покое и разлетались в стороны, стоило мне только появиться на палубе. Других птиц и животных на корабле не было, разве что крысы в трюме — но это очень вряд ли, в трюме ведь у нас реактор располагался…

Можно было грешить на рыб, но рыбы не разговаривали, в этом я был уверен! По крайней мере, моих эльфийских суперспособностей на это не хватало.

— У вас напряженный вид, ваша светлость, — проговорила Ксения Ивановна, подходя ко мне. — Что-то тревожит вас? Мы победили, враг понес потери и отступает… Костя ждет подлости, но капитан Шелихов и его люди спокойны…

У меня снова заломило в висках, и я вдруг подумал, что приступы мигрени случаются, когда рядом находится Смарагдова. Интересно, что бы это могло значить? Что за странная реакция? Но, в конце концов, день был тяжелый, шутка ли — четыре накопителя наполнить! Болит себе голова и болит, всякое бывает, тем более Ксения Ивановна — женщина во всех отношениях положительная и никакой шкоды против меня вроде как не умышляла. Если бы захотела — по щелчку ее пальцев опричники меня бы в котлету превратили, это я уже понял. Она точно была птицей очень-очень высокого полета.

— Мне чудится голос, — сказал я правду неожиданно для себя. — Я — лесной галадрим, глава клана Мордуин, арнель Болотных Ялин. Такие, как я, умеют кое-что с самого детства… Мы понимаем язык птиц и зверей.

— Вот как! — удивилась она. — И что же говорят птицы и звери?

— О, в основном — всякую ерунду, Ксения Ивановна. Точно так же, как и люди, и орки, и даже эльфы. Но иногда среди них попадаются любопытные экземпляры…

— И что же голос?

— Голос…

Я прислушался.

— Месть, смерть и преисподняя!!! — Могучий бас раздавался откуда-то из глубины океана, и ему как будто вторил второй — чуть менее громко.

— Кажется, он хочет нас прикончить, — развел руками я. — Это не рыба и не хтоническая тварь — этих я не понимаю. Но кто тогда?

— Не хтоническая тварь? — Она призадумалась.

Матросы на шлюпках уже выудили из воды четверых авалонцев в оранжевых жилетах, больше никого на поверхности не обнаружили и теперь двигали в сторону «Крузенштерна».

— Повинен смерти!!! — раздался грохочущий гул, и в этот самый момент от страшного удара защитное поле просело едва ли не до нуля, и второй удар — чуть слабее — добил его окончательно.

У меня волосы дыбом встали, когда я увидел огромное красное пятно, которое расплывалось на поверхности океана. Кровь, потоки крови!

— Больно!!!

— Ма-а-ам, почему так больно?!!

— Курва! — Меня как молнией ударило. — Это кит! Два кита, мать и ребенок! Эльдар натравил на нас китов. Не стреляйте, не стреляйте, не смейте, не… Ксения Ивановна, он задурил головы китам, они не виноваты!

Орудийные башни уже поворачивались в сторону огромной туши, которая всплыла на поверхность. Гигантские млекопитающие — синие полосатики, самка и малыш — они разбили себе… Морды? Наверное — морды. Защита сработала, и теперь два величественных, прекрасных создания погибали прямо у нас на глазах.

— Дура! — заорал я. Мне было жалко до слез. — Чего ты сюда поперлась? И малого зачем потащила⁈

— СТАРШИЙ БРАТ? ЗДЕСЬ? ОТЧИМ СКАЗАЛ — ЭТО КОРАБЛЬ, КОТОРЫЙ УБИВАЕТ ДЕТЕЙ, СКАЗАЛ — ЭТОТ КОРАБЛЬ УБИЛ МОЕГО ОЭССИО! ОН ОБМАНУЛ? И ТЕПЕРЬ УМИРАЕТ МОЙ АОМО!

— Это не китобой, здесь люди с одной суши плывут на другую! — крикнул я. — Здесь полно магов, вы ничего не смогли бы сделать!

— МЫ УМРЕМ ЗРЯ. Я И МОЕ ДИТЯ. ЗА НАМИ УЖЕ ИДУТ АКУЛЫ…

Я стянул с себя ботинки, скинул штормовку и сунул все это в руки ошарашенному Голицыну.

— Я должен закрыть долг. Слишком много мы взяли в океане… Она сказала про акул, эта китиха, я постараюсь подлечить и ее, и ребенка до их появления. Если не успею — прикройте меня, а?

И полез через фальшборт. Высоко было до одури, прыгать отсюда в ледяные воды — идея очень не охренительная, но, Мелькор меня задери, какой из меня эльфийский принц, если я не спасу младшую сестру и ее мелкого?

Я обратился к средоточию в груди — и почуял, как разливается мана по всему телу. Теперь я был готов!

Конечно же, ни хрена я не был готов.

— Ку-р-р-р-ва-а-а-а-а-а!!! — с диким воплем я сиганул в океан и — о чудо — сумел сгруппироваться и вошел как положено, щучкой, почти не ощутив удара о воду. Я плыл, ориентируясь на угасающий огонь жизни впереди, глядя сквозь эфир. Океан был красным от крови.

— Я иду, сестра, иду!

— СПАСИ АОМО, СТАРШИЙ БРАТ, СПАСИ ЕГО, ОН НЕ ПРОЖИЛ И ГОДА…

Мелкий Аомо — здоровенная туша величиной с автобус — был чуть ближе ко мне, и я в несколько гребков оказался рядом с китенком. Его морда представляла собой кровавое месиво, он уже едва шевелился, так что ухватить его за плавник мне не составило труда.

— Н-н-н-на, племянничек! — Мощный поток заемной жизни, которая через край бурлила внутри меня после заполнения накопителей, хлынул в искалеченный организм китенка.

— УИ-И-И-И-И! ДЯДЬКО! СПАСИБО, ДЯДЬКО! — Он радовался, как ребенок, и, ей-Эру, у меня слезы потекли из глаз, смешиваясь с соленным океаном. — МАМКУ СПАСИ, ДЯДЬКО!

Эльфы — сентиментальный народ. Но в такой ситуации и поплакать не грешно.

— ЗАЩИТИ ЕГО, СТАРШИЙ БРАТ, ЗАЩИТИ! ПУСТЬ ОНИ ЕДЯТ МЕНЯ! — Она уже чуяла приближение акул.

— Спокойно, сестрица! Спокойно! — Я вынырнул и глянул в сторону «Крузенштерна». — У нас есть пулеметы и магия, мы задолжали океану — и отдадим долг! Я и тебя спасу, у меня маны — цистерна, я сдохну, если не солью ее кому-то… Иди сюда, сестрица, иди!

Уже через минуту гремели выстрелы: опричники выцеливали акул, а я восседал на спине у синего кита. Точнее — китихи, конечно. Ее звали Моэоссо, и она была умницей, красавицей и настоящей богатыршей. Шикарная женщина, ей-Эру…

А тот эльдар — ублюдок. Найду — уши отрежу скотине такой. Одно дело — планктон, всякие елочки-сосеночки и рыбы безмозглые! Другое — живое, разумное существо! Еще и с ребенком! Разве ж так можно, а?

Первая волна жизни из моих рук затянула ей раны, полученные при ударе о защитное поле, — и я почувствовал, что начинаю мерзнуть. Вторая волна — гораздо менее мощная — выправила внутренние повреждения мягких тканей, и я понял, что сейчас потеряю сознание.

— СТАРШИЙ БРАТ! НЕ СПИ, ТЫ НЕ МОЖЕШЬ СПАТЬ В ВОДЕ, СТАРШИЙ БРАТ!

— Подвези меня к борту, сестрица… — просипел я.

Волны перехлестывали через меня, я нахлебался воды и едва дышал.

Акулы жрали своих подстреленных сородичей, киты медленно приблизились к борту «Крузенштерна». На тросе за мной спустился какой-то матрос, ухватил меня подмышки и крикнул:

— Поднимайте!

Потом я лежал на палубе и блевал океанической водой пополам с китовой кровью и, кажется, слышал, как прощаются со мной Моэссо и Аомо — большие тихоокеанские синие киты. И казалось мне, что долг мой закрыт — как минимум наполовину.

— Ну ты псих, конечно, арнель, — покачал головой Голицын.

— Слушай, а что бы ты сделал, поручик, если бы увидел, как какой-то урод послал на верную смерть женщину и ребенка? — Я перевернулся на спину и смотрел на опричника снизу-вверх.

— А что — прям так? Прям женщина с ребенком? — удивился он.

— Сестра с племянником, — пояснила ему Ксения Ивановна, и я ни разу не удивился, что она знает об этом. — Для него они — младшая сестра и племянник.

— А, ну… Тогда ты, конечно, молодцом… если сестра с племянником. До каюты тебе помочь дойти?

— А и проводите… Только глянь, чтоб там никого не было. А так-то меня шланг покараулит. И не будите до Кадьяка, ладно? — попросил я.

Шланг уже был тут как тут, он скрутился у моих ног и жалобно терся о колено. Мол — как же это я, скотина такая, без него китов спасать полез. Он же волновался!

— Встанешь? — Поручик протянул мне руку.

Я с трудом встал и, опираясь на него, поковылял в каюту. Никого там, слава Эру, не было, так что, попрощавшись с опричниками, я разделся, зашвырнул одежду в дальний угол, облился из душа, чтобы смыть с себя соль и кровь, замотался в одеяло и рухнул на кровать, тут же провалившись в сон.

Может быть, я спал пятнадцать или двадцать часов, не знаю. Проснулся совершенно внезапно, резко. Меня разбудило громкое, радостное многоголосье.

Неохотно открыв глаза, я пытался осознать, что происходит.

Понадобилось минуты три, чтобы я пришёл в себя. В иллюминатор светило солнце, блики гуляли по безбрежному океану. Я встал как был — в одеяле, — пересёк каюту, повернул ручку, открыл круглое окошко и высунул наружу голову.

Впереди, километрах в трех, виднелся высокий зеленый берег. Земля!

Я прислушался.

— Америка! — кричали люди и нелюди с верхней палубы. — Америка!!!

Конец первого тома.

следующий том — примерно через неделю, крайний срок −10 сентября. он уже пишется, просто хочу насобирать глав для ежедневной выкладки.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.