Кубанская грязь оказалась подлее горной. В горах она хотя бы честно роняла — поскользнулся, съехал, встал, пошёл дальше. Эта не роняла. Эта держала. Хватала сапог за подошву и не отдавала, и ногу приходилось выдёргивать с чмоканьем, как пробку из бутылки, и так каждый шаг, а шагов до вечера было тысяч пятнадцать.

Я перестал считать к полудню. Калюжный шел с высоко поднятой головой и снисходительно смотрел на нас, подкалывая на тему не принимающей нас Кубани. Мы неизменно отвечали, что наоборот — принимает так, что хоть ложись да погружайся совсем, а сам сухопутный мичман вообще-то сапогами чавкает не меньше.

Рота растянулась по дороге метров на триста. Это было плохо, но сделать с этим я ничего не мог. Обочины не существовало: справа поле, слева поле, и то и другое — жирный чёрный кисель, в котором, судя по следам, на днях утонула немецкая полуторатонка вместе с расчётом. Полуторатонку немцы разукомплектовали и бросили. Расчёт, надо думать, ушёл пешком, и сейчас так же выдёргивал сапоги где-то впереди.

Сзади зачавкало часто и виновато.

— Товарищ капитан, разрешите обратиться?

Я обернулся. Молодой, из последнего пополнения, лицо круглое и обиженное.

— Ну.

— Сапог порвался.

Он поднял ногу и показал. Сапог действительно порвался — подошва отошла от передка и висела, набирая грязь, как совок.

— Примотай чем-нибудь, — пожал я плечами.

— Нечем, товарищ капитан.

— У Федьки возьми.

— Так у него…

Что за солдаты пошли?

— Мишаков, — я развернулся к нему целиком. — Мне через час докладывать, где немец. Ты сейчас с сапогом или с немцем ко мне пришёл?

— Мишарин я, товарищ капитан.

— Тем более.

Он моргнул и отстал.

Калюжный, шедший рядом, покосился на меня, но промолчал. Он теперь часто так делал — посмотрит и промолчит. Раньше сказал бы.

Задача, как водится, была простая на словах и мерзкая на деле.

Полк шёл на запад третью неделю, немец шёл на запад впереди полка, и вся война на нашем участке свелась к тому, кто быстрее вытащит ноги из грязи. Немец вытаскивал быстрее — у него были дороги, которые он разбивал за собой, и по которым знал, куда бежать. Мы шли следом и постоянно упирались носом в места, где он решал притормозить.

Притормаживал он всегда одинаково. Взвод, пулемёт, иногда миномёт, иногда самоходка. Держал час-полтора, пока основные силы отрывались, потом уходил. Пехота на такой заслон набегала с ходу и оставляла на поле от десятка до полусотни человек, в зависимости от того, насколько тупо набегала.

Работа роты заключалась в том, чтобы полк на такой заслон не набегал.

— Идёшь впереди. — Одинцов тыкал карандашом в карту, где не было никаких дорог, а были только его собственные пометки. — Не ввязываешься. Находишь, обозначаешь, докладываешь. Ввяжешься — я тебя не прикрою, у меня артиллерия в двенадцати километрах позади и лошади дохнут.

— Понял, товарищ подполковник.

— Ни хрена ты не понял, — он отложил карандаш и потёр веки большим и указательным. — Ты у меня в прошлый раз тоже понял, а потом писал объяснительную на две страницы. Сидорин. Не ввязывайся!

— Не буду.

Одинцов скептически посмотрел на меня и махнул на выход. У самой двери догнал:

— И бумагу по взводам мне сегодня. Не завтра.

Бумага по взводам лежала у меня в планшете третью неделю и была страшнее любого немца.

Рота у меня отдельная, разведывательная, штат ей положен как отдельной, а людей в ней после Кавказа осталось на две трети от положенного. Всю зиму мы воевали толпой: я говорил «Гацоев, бери своих», и все понимали, кто это — свои, потому что Гацоев ходил с одними и теми же людьми с ноября. Так удобно, пока рота маленькая и все на виду. Как только пришло пополнение — сорок один человек за две недели — удобство кончилось.

Взводов по штату четыре.

Первый я отдал Гацоеву месяц назад, и это единственное, что не вызывало вопросов ни у кого, включая самого Гацоева. Второй — Гурьеву. Гурьев принял его так, будто ему вручили не взвод, а хрустальную вазу: ходил вокруг, боялся дышать и в первую неделю трижды приходил уточнять, имеет ли он право сам решать, кого ставить в головной дозор.

Третий взвод был Колькин.

Это до сих пор звучало дико. Год назад я вытаскивал этого пацана за шиворот из подвала в Одессе, полгода назад он таскал за мной катушку, а осенью получил сержанта, и я сам себе тогда сказал: ну, сержант и сержант, мало ли сержантов. А потом пришло пополнение, и оказалось, что среди сорока одного человека нет ни одного, кто воюет дольше Кольки. Двадцать лет, полтора года войны, Одесса, Севастополь, горы. По здешним меркам — старик.

Четвёртый взвод командира не имел.

— Товарищ капитан, — подкатил ко мне Лунарь на первом же привале, когда бумага ещё только начинала меня грызть. — А правда, что четвёртый бесхозный?

— Правда.

— А чего бы мне его не дать?

Я посмотрел на него. Лунарь смотрел в ответ честными глазами человека, который воровал всю жизнь.

— Ты в роте с ноября.

— Так и взвод не с сорок первого стоит.

— Ты рядовой.

— Так это ж поправимо, — обрадовался он. — Вы напишете, мне дадут. Я ж не полковника прошу.

— Ты вор.

— Бывший, — обиделся Лунарь. — И, между прочим, полезный. Кто вам в Гизели дверь открыл?

Дверь в Гизели он мне действительно открыл, и не только дверь.

— Иди, — велел я. — Подумаю.

Думал я две недели, и придумал ровно то, что придумывает всякий начальник, которому не хочется решать: временно исполняющий обязанности. Пусть поводит взвод, а рота посмотрит.

В станицу с названием, которое я забыл, мы вошли около одиннадцати. Немец стоял в ней месяцев пять, а уходил позавчера, впопыхах, поэтому сжечь успел только половину.

Такое, как ни странно, выглядит страшнее. Когда сожжено всё, глаз привыкает и перестаёт различать. Когда через одну, у каждой чёрной коробки есть живой сосед с занавесками, и глаз цепляется за каждую.

Посреди станицы стояла церковь без купола.

— Гля, — Федька встал посреди дороги. — Колокольня-то целая.

Колокольня действительно была целая, а купол снесло, и в дыре виднелось небо, серое и низкое. Немец держал в церкви склад, а перед уходом склад подорвал: изнутри несло горелым зерном и ещё чем-то химическим, а вся паперть была засыпана битым кирпичом пополам с обгорелой соломой.

Лев подошёл к стене и потрогал кладку — не постучал, а именно потрогал, ладонью, как трогают лошадь.

— Хорошо клали. Известь с яйцом, наверное. Видишь, шов не сыплется? Внутри рвануло, а стену только выпучило.

— И чего?

— И ничего. Так больше не кладут. Чтоб на века.

— А ты почём знаешь?

— Я же инженер, — Лев вытер ладонь о полу шинели. — Не по церквям, но кладка — она кладка.

Я задрал голову и посчитал ярусы. Три. Метров двадцать пять, если не больше, и лестница внутри, судя по проёмам, целая.

— Колька. Лезь наверх.

— Куда?

— На колокольню. С неё видно до самого бугра.

Колька полез, гремя сапогами по железу, и через две минуты свесился сверху так, что у меня свело живот.

— Не видать ничего! Туман по низу!

— А по дороге?

— По дороге пусто! Следы только!

— Какие следы?

— Гусеничные, товарищ капитан! Широкие!

Широкие гусеничные — это уже кое-что. Немецкая пехота с самоходкой отходит медленнее, чем немецкая пехота без самоходки, и это единственная хорошая новость с утра.

— Слазь.

Хасанов тронул меня за локоть. Я не почувствовал — Равиль же мертв, и я вижу его только своим воображением — но посмотрел туда же, на запад.

Дым. Тонкий, прямой, километрах в четырех.

— Уходим. Колька, шевелись.

Дым шел из обыкновенной трубой обыкновенной хаты в хуторе на пять дворов. Хутор стоял на этом берегу речки, а мост через речку немец взорвал. Взорвал грамотно — подрубил среднюю опору и уронил пролёт в воду под углом, так что получилась не переправа, а очень неудобная горка, скользкая, с торчащей арматурой. Речка была шириной метров тридцать и на вид неглубокая, но в феврале это не имело значения.

Мы залегли в двухстах метрах, в сухом бурьяне, и я полез за биноклем.

Тот берег был выше нашего. Это первое, что я записал в голове, и это же было хуже всего.

— Пулемёт, — выдохнул Калюжный через минуту.

— Вижу.

— Ещё один, Васько. Правее, под тем сараем. Ствол блестит.

Я довернул бинокль. Ствол вправду блестел.

Два пулемёта на господствующем берегу, у моста, который не проходится. Классика. Я бы сам так поставил, если бы мне велели задержать чужой полк на два часа и разрешили потерять взвод.

— Батраз. Ты далеко?

— Тут я, — Цораев подполз слева, и от него привычно несло сгоревшим порохом, хотя он сегодня ещё не стрелял.

— Мины считал?

— Одиннадцать.

— Одиннадцать. На два пулемёта и то, чего мы не видим.

— Двенадцатая есть, — Он поскрёб щетину. — Но она кривая, товарищ капитан. Я её вожу, чтоб не выкидывать.

— Кривую трогать не будем, — кивнул я.

Позади зашуршало, и подполз Гурьев, красный и мокрый.

— Товарищ капитан. Слева выше по течению — брод. Метров восемьсот. Телега прошла, колея свежая.

— Чья телега?

— Наша, гражданская. Дед туда за камышом ездит.

— Дед где?

— В хуторе. Он же и сказал.

Я опустил бинокль.

Восемьсот метров вверх по течению, брод, обход, выход во фланг, полтора часа работы, два пулемёта в мешке — и всё это называется ввязаться. А не ввязаться — это отползти, доложить, дождаться полка, дать полку развернуть батарею и вылизать берег, потратив на это часа четыре, за которые немец уйдёт ещё на десять километров.

Одинцов велел не ввязываться. Одинцову надо докладывать наверх, а наверху тоже сидит человек, которому велели не отставать.

— Гацоев.

Тембол подполз. Бровь у него была перебита старым шрамом, и от этого всегда казалось, что он сомневается, даже когда не сомневается.

— Первый взвод бродом. Возьмёшь Гурьева, Лунаря и еще троих. Никакой стрельбы, пока я не начну. Как выйдете им за спину — работаете по правому пулемёту, тому, что под сараем. Левый мой.

— Час дай.

— Сорок минут.

— Час, — покачал он головой. — Там камыш, командир. По камышу быстро — это громко.

— Пятьдесят.

Гацоев подумал и кивнул.

— Коль, ты со взводом здесь до дальнейших. Твоя задача — если немец полезет через мост в нашу сторону, сделай так, чтобы он передумал.

— А если не полезет?

— Тогда ты сегодня самый счастливый человек в роте.

Колька подумал над этим неожиданно серьёзно, кивнул и уполз к своим.

— Батраз. Как начнётся — десять мин по левому. Не по берегу, а по нему. Кривая — резерв на всякий случай.

— Есть.

— Пет, ты вот сюда приляг. Твоя задача — чтоб левый пулемёт не поворачивался.

— Зробимо.

— Третий взвод за мной, по бурьяну, до тех кустов. Дальше по свистку.

— Есть!

— Да не орите вы, разведчики блин.

Пятьдесят минут я лежал в сухом бурьяне, снег подо мной таял, я мок и смотрел на немцев. Немцы смотрели на речку и наш берег.

Их было видно плохо, но по шевелениям и мельканиям можно было насчитать человек двадцать пять. Один ходил вдоль берега, не пригибаясь, — или дурак, или уверен, что мы ещё далеко. Другой курил в окопчике, и дым шёл вверх ровной ниточкой, и я подумал, что если бы у меня был снайпер получше, я бы уже знал, какой у них там ветер.

— Товарищ капитан, — зашептал Колька в самое ухо. — А правда, что за Ростовом уже степь пойдёт и грязи не будет?

— Правда.

— А потом?

— А потом Украина, и там грязи будет больше.

Колька подумал.

— Всё врут, — заключил он с явным удовлетворением.

Слева, за камышами, крякнула утка. Крякнула совсем неубедительно, и я понадеялся, что среди немцев нет орнитолога.

— Пошли.

Цораев положил первую мину с перелетом, вторую — с недолетом, а третьей накрыл. Левый пулемёт замолчал ещё до того, как начал, и немцы полминуты не понимали, откуда по ним работают, потому что миномёт был за бугром, а бугор был не тот, на который они смотрели.

Потом заработал правый — и почти сразу захлебнулся, потому что Гацоев вышел, куда обещал. Дальше стало неинтересно.

То есть неинтересно стало для тех, кто описывает это потом в донесении. Двенадцать минут мы стреляли, они стреляли, кто-то бежал к сараю, кто-то от сарая, Калюжный дважды снял тех, кто пытался развернуть станок, Гурьев зашёл в окопчик с тыла и сделал там то, что обычно и делает — без единого выстрела и без единого звука, и через минуту вышел с другой стороны, вытирая руки куском срезанной с немца шинели.

На тринадцатой минуте оставшиеся семеро побежали к машине, стоявшей за сараем. Машина не завелась — нам это понравилось, а немцы расстроились последний раз в жизни.

Мишарин лежал в камыше лицом вниз, и Лунарь, присев рядом, деловито вытаскивал у него из-под ремня запасной диск.

— Живой?

— Не, — Лунарь даже не поднял головы. — Сразу. Даже не булькнул.

Я посмотрел. Немецкая пуля вошла под левую лопатку и там осталась, судя по тому, что спереди ничего не было. Сапог с отошедшей подошвой торчал из воды. Перевязан бечевкой — Мишарин все-таки оказался нормальным красноармейцем.

— Диск отдай Федьке.

— Так я ж…

— Лунарь.

Он вздохнул всем телом, как вздыхают на ярмарке, отдавая хорошую вещь за половину цены.

— Отдам.

Мост посмотрели, пока рота потрошила немецкие ранцы. Лев спустился к воде, походил по осклизлому бетону, залез на упавший пролёт, постучал по нему чем-то железным и полез обратно, весь чёрный по колено. Мужики успели развести костер, и сапер сел к нему греться и переодеваться в сухое.

— Ну?

— Опору подорвали одну, вторую пожалели. Спешили, — он обтёр руки о голенище. — Если сапёры придут с брусом и не будут дурить, за сутки пустят гужевой, за трое — машины.

— А если будут дурить?

— Тогда неделю, — Лев ещё раз оглянулся на мост и покачал головой почти уважительно. — Красиво уронили, зараза. Ровно, одним зарядом. Сразу видно, что не первый мост у человека.

Немцы в ранцах носили: галеты, эрзац-кофе, письма, фотографии, вязаные носки не по уставу и одну губную гармошку. Гармошку выцепил Колька и немедленно дунул. Получилась не мелодия, а вопль умирающего гуся. Гацоев поморщился всей своей перебитой бровью:

— Дай сюда.

— Не дам.

— Дай, пока я тебя ею не накормил.

— Это трофей!

Колька дунул ещё раз, аккуратнее. Гусь на этот раз не умер, просто пожаловался на свою тяжелую жизнь. Колька повертел гармошку, посмотрел на неё сбоку, как смотрят на неисправный прибор, и дунул в третий раз — и вышло почти что две ноты подряд.

— О.

— Не о. Отсыреет и сдохнет.

— Не сдохнет.

Он спрятал её за пазуху.

Донесение я писал в хуторе, в хате с той самой трубой, сидя на лавке и подложив под бумагу планшет. Керосина у хозяев не было, горел жирник, и от него воняло.

Полк подошёл к темноте. Одинцов прислал связного с запиской в четыре слова: «Опять ввязался. Зайди утром».

Заслон перебили, а я за это не поощрение, а нагоняй получу — такая вот нынче служба.

Хозяйка, сухая старуха лет шестидесяти, поставила на стол чугунок с чем-то горячим и села напротив, сложив руки.

— А немец у нас тихий стоял. Не лютовал. Куру возьмёт — и всё.

— Повезло, — отозвался я, не поднимая головы.

— Так и я говорю. У Митрофановых через два двора — там румын стоял. Румын хуже.

Я дописал строку и остановился.

— Колька.

— Я!

— Того, из пополнения, который с сапогом был, как звали?

— Мишарин, товарищ капитан. Пётр Мишарин.

— Точно.

Я вписал.

Спать легли поздно и в тесноте: полхаты заняла рота, полсеней — Цораев со своим хозяйством, потому что миномёт он от себя не отпускал даже в тепле. Рассказывать о том, как минометчик спит в обнимку с минами, рота любит, но никто, конечно, такого своими глазами не видел.

Я сел у порога, спиной к двери, и стал стягивать сапоги. Стянулись они с третьей попытки и с таким звуком, что Федька заржал.

Калюжный подошёл и опустился рядом на корточки.

— Васько.

— М.

— Ты вот тут ляжешь?

— А что?

— Да ничего, — он поскрёб затылок. — Просто раньше ты завсегда так ложился, шоб два выхода было. Дверь и окно. Помнишь, в Севастополе ругался, шо я в углу лёг?

— Помню.

— Ну так шо?

Я посмотрел на дверь. Дверь была одна. Окно было маленькое и заклеенное крест-накрест. По-хорошему ложиться здесь спать нельзя, но сейчас можно.

— Петь. Немец в двадцати километрах и бежит быстрее, чем мы идём.

— Так-то оно так.

— Вот и не мешай.

Калюжный поднялся, постоял надо мной, потом отошёл и лёг у окна сам. Через минуту он уже спал, а я сидел и смотрел на жирник и считал, что до Ростова километров сто восемьдесят, а до Таманского полуострова от Ростова ещё триста, и если так и пойдём — по двенадцать в сутки — то это полтора месяца только до моря, и это при том, что море нам вообще не нужно, потому что нам нужна Германия, а она в другой стороне и в четырёх тысячах километров.

Считать я перестал не потому, что надоело, а потому что задремал.

Разбудил меня Гацоев.

— Командир.

— М?

— Дед просит. Который про брод сказал.

— Чего просит?

— Немец у него в сарае. Живой.

Я потёр лицо:

— Какой еще немец? Прячет, что ли?

— Да не, — ухмыльнулся Гацоев. — Немец без спросу спрятался, потерялся. А дед его вилами держит.

— Сколько ему лет, деду?

— Восемьдесят.

— А немцу?

— Тоже не молодой, — Гацоев пожал плечами. — Дед второй час держит, только сейчас решился сказать.

Я нашарил сапоги.

Дед стоял в дверях сарая, расставив ноги, и держал вилы на уровне живота. Вилы были трёхрогие, старые, с отполированным черенком. Руки у деда мелко тряслись, но не от страха — просто давно вилы держит пожилой.

— Тут он, — Дед не обернулся. — У яслей сидит. Я его не трогал.

Немец сидел у яслей. Он был немолодой, лет сорока пяти, в шинели без ремня, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который второй час смотрит на вилы и уже успел продумать все места, куда дед их может воткнуть.

Я посветил фонариком. Немец зажмурился и медленно поднял руки, но не до конца, а как-то до плеч, будто извинялся.

— Оружие?

— Не було. Я смотрел. У него сумка была, там бумаги и хлеб. Хлеб я забрал и не отдам, — ответил дед.

— Договорились, — не стал я спорить.

Лунарь просочился в сарай, обошёл немца по дуге и присел на корточки метрах в двух — так, чтобы между ним и немцем оказался столб.

— Лев, — позвал я.

Лев пришёл через минуту, застёгиваясь на ходу.

— Спроси, кто такой.

Лев спросил. Немец ответил длинно и торопливо, глотая слова. Лев поднял ладонь, и немец замолчал на середине.

— Обозник. Ездовой из хозяйственной роты. Отстал позавчера, повозку бросили в грязи, лошадь пала, он пошёл пешком и не догнал.

— Почему не догнал?

Лев спросил. Немец наклонился и задрал штанину. Нога у него от колена вниз была замотана какой-то тряпкой, и даже в свете фонарика было видно, что она в два раза толще второй.

— Рожа, — определил Лунарь со знанием дела. — У нас в бараке такое было. Ходить не может, а сдохнуть не сдыхает.

— Спроси, почему в сарай залез, а не сдался.

Лев спросил. Немец заговорил, глядя не на Льва, а на меня, и в середине фразы у него сорвался голос.

— Ему сказали, что русские пленных не берут. Что расстреливают сразу или отдают гражданским, — Лев помолчал. — Он думал отлежаться и уйти к своим.

— А дед?

— Дед его нашёл, когда за сеном пришёл.

Я посмотрел на деда. Дед всё так же держал вилы и всё так же не оборачивался.

— Спасибо за пленного, дед, — поблагодарил его я. — Только почему сразу не позвал?

— Так вы стреляли. Я думал, у вас дела.

Против этого возразить было нечего.

— Спроси про его часть, Лёва. Куда шли, где встанут.

Разговор пошёл долгий. Немец говорил охотно, не сводя глаз с вил, которые дед так и не опустил, а вдобавок с видимым удовольствием начал изображать попытки насадить немца. Половина рассказанного была мусором: фамилии фельдфебелей, номер полевой почты, история про то, как у них в декабре украли двух лошадей, но в мусоре попадалось полезное.

— Так, полезное… — Я опустился на корточки и принялся листать блокнот. — Их дивизия отходит на рубеж по речке, километрах в двадцати двух отсюда. Не эта речка, следующая. Там станица большая, он название переврал, но говорит — с элеватором.

— С элеватором. Дальше.

— Дальше главное. Там уже третий день работают сапёры. Не отходящие части роют, а именно инженерная — привезли на машинах, с лесом и с проволокой.

Я помолчал.

Инженерная часть, привезённая заранее — это не заслон на два часа. Это значит, что немец решил встать всерьёз хотя бы на неделю, что впереди у полка не бегущая спина, а подготовленная позиция с проволокой, и что кто-то в его штабе умеет считать не хуже, чем в нашем. Это было плохо, но это было ровно то, за чем нас вперед и посылали.

— Спроси, сколько сапёров и что за проволока. Спираль или колючка на кольях.

Лев спросил. Немец развёл руками и заговорил снова.

— Он не видел. Слышал от шофёра, который возил.

— Спроси, как шофёра звали.

Лев удивился, но спросил. Немец назвал.

— Пусть повторит.

Немец повторил ту же фамилию.

— Ладно. Не врёт. Вернее, не про всё врет.

Дед наконец обернулся.

— Так че, колоть? — кивнул на немца.

Слов тот не понял, но здесь трудно не понять суть, поэтому он вжался в ясли.

— Нельзя, — покачал я головой. — Он казенный теперь, учетный.

— А, — Дед опустил вилы без всякого выражения. — Ну и ладно.

Немца увели в хату, накормили и посадили к Федьке. Федька сел напротив, положил на колени автомат и уставился на пленного с тем неподвижным интересом, с которым гуляют по зоопарку.

Лунарь пристроился рядом и минут через десять уже что-то показывал немцу на пальцах, и немец кивал, и Лунарь тоже кивал, и оба были довольны.

— Ты чего ему втираешь?

— Часы меняем, — Лунарь и не подумал понизить голос. — У него часы плохие, но идут. У меня хорошие, но стоят.

— Лунарь.

— Товарищ капитан, ну это ж коммерция, а не мародёрство. Он согласный.

— Он согласный, потому что ты у него за спиной с автоматом сидишь, — ухмыльнулся я.

— То Федька сидит, — Лунарь искренне обиделся. — Я по-честному.

Больше я не лез, а сел переписывать донесение. Внес элеватор, саперов и двадцать два километра. Связного будить не стали, отправил Гурьева, потому что Гурьев всё равно не спал: он лежал на спине и смотрел в потолок, и когда я его позвал, поднялся так быстро, будто ждал.

Уже в дверях он обернулся.

— Вась, — обратился неформально, на правах боевого брата. — Чет не верю, что мы вот так, вперед, до самого конца пойдем.

— Война — она как синусоида, — пожал я плечами. — Знаешь синусоиду?

— Не, — признался Гурьев.

Я нарисовал и показал:

— Вот так, инициатива то туда, то сюда. Мы щас вот здесь, — указал на нисходящий отрезок. — Отмобилизовались, обучились, промышленность подтянули. Немец еще подергается, попробует в контрнаступы походить, но на Западе нам союзники помогают, а здесь мы сами молодцы. Как-то так.

— Спасибо, Вась, — поблагодарил Гурьев и вышел в темноту.

Бумагу по взводам я дописывал уже под утро, когда хата храпела в четыре десятка глоток.

Дописал до четвёртой строки, потер глаза и увидел стоящего у печки деда Пантелея. Печка давно остыла, Пантелей давно умер, но сейчас стоял и грел руки. Я моргнул, Пантелей исчез.

Спать хочу, но нужно дописать. Дописывая, я вспоминал бурчание мужиков. Так-то, на людях и при командирах, мужики на командира в лице Лунаря были согласны — все видят, насколько он ловкий. Но шепотки и обрывки разговоров я слышал, и там ничего хорошего не было — вор Лунарь, уголовник, и это быстро не исправишь. Придется искать компромисс.

— Лунарь, — вполголоса позвал я.

Вдруг услышит? Не хочу идти его искать.

За окном зашуршало, рама открылась, вор запрыгнул и с широкой улыбкой мне козырнул.

— Шпион, блин, — фыркнул я.

Лунарь не смутился и встал у порога, сунув руки в карманы. Из карманов я велел ему руки вынуть. Он вынул.

— Массы недовольны, — заявил я. — Но командира лучше у нас пока нет. Пойдешь временно исполняющим. В ближайшем деле тебе нужно сделать так, чтобы массы перестали роптать. Без членовредительства и загона в долги, — на всякий случай уточнил.

Лунарь помолчал, соображая, где тут подвох, и не нашёл, потому что его не было.

— А дело какое?

— А какое дадут.

— Идёт, — решил он и протянул было руку, но вспомнил, кому протягивает, и убрал за спину.

— И вот ещё, — я макнул перо. — Сегодня твои трое ходили с Гацоевым бродом. Тихо ходили.

— Я учил, — с заслуженной гордостью кивнул Лунарь.

— Иди спать, временно исполняющий.

— Есть.

Когда я почти закончил с бумагами, ко мне заглянул дед:

— Слышь, командир.

— М?

— Вилы-то мне вернут?

— Какие вилы? — не понял я.

— Так я ж их сдал. Немца сдал и вилы вместе с ним, вы забрали.

Армия, мать ее!

— Забирай, сельхозинвентарь после осмотра подлежит возвращению владельцам, — выкрутился я.

— А расписку не надо? — уточнил дед

— Не надо.

— Порядок быть должен, — объяснил дед и ушел за вилами.

Калюжный неделю как ходил старшим лейтенантом, и ему, морскому мичману, это давало пищу для размушлений. Курсов он не проходил ни разу. Младшего ему дали приказом по армии за Кавказ — пришла бумага, в бумаге фамилия, и всё. Старшего — точно так же, только бумага была короче. Он оба раза читал её, шевеля губами, и оба раза выглядел так, будто ему прислали не звание, а квитанцию.

— Понимаешь, Васько, — он второй день разглядывал свои кубари с недоверием. — Я мичман. Мичмана в меня четыре года вбивали. А тут пишут — старший лейтенант, будто на базаре сдачу дали. Хучь бы поучили для приличия.

— Хочешь на курсы?

— Та не хочу.

— Тогда чего ноешь?

— Так обидно ж, — он развёл руками так, будто у него отняли последнее.

Задачу нам поставили в пять утра, и она была похожа на ту, за которую в прошлый раз я писал объяснительную.

— Двадцать два километра, — Одинцов вёл карандашом по карте, не глядя на меня. — Станица с элеватором, твой пленный не соврал: авиация подтвердила, машины идут туда третьи сутки. Вопрос — что они там строят, чем и зачем.

— Понял.

— Не понял, — он всё-таки поднял голову. — Мне нужен рубеж: где начинается, где кончается, что за проволока, есть ли артиллерия. Мне не нужен фейерверк. Я знаю, что ты умеешь, я это в тридцати донесениях читал.

— Товарищ подполковник.

— Что?

— А если по дороге попадётся что-нибудь, чего жалко не тронуть?

Одинцов положил карандаш и долго смотрел на меня:

— Сидорин, если ты мне разбудишь их раньше, чем полк подойдёт, они успеют закопаться вдвое глубже, и потом эту станицу будут брать три дня и две тысячи человек. Тебе арифметика понятна?

— Понятна.

— Вот и иди.

Арифметика была понятна, и я сосчитал, сколько мне нужно для задачи — восемнадцать человек. Первый взвод Гацоева целиком — двенадцать. Со мной Калюжный, Лунарь с двумя своими и трое из третьего, Колькиных, включая самого Кольку, потому что оставлять его при роте, когда идёт дело — это получить в роте одного очень несчастного сержанта.

Из восемнадцати шестеро были из последнего пополнения. Это плохо, но лучше не бывает: не таскать салаг вовсе — значит через месяц иметь роту, где салаги остались салагами.

Вышли в семь вечера. Вёл Лунарь.

Я поставил его вести не из доброты. Я поставил его вести, потому что пообещал ему взвод за дело, и мне нужно было либо отдать взвод, либо закрыть тему навсегда, а тянуть — хуже всего.

Он вёл хорошо. Вёл так, будто у него в голове лежала карта, которой у нас не было: обходил хутора не по дуге, а по логике — там, где собаки, там, где не спят, там, где к вечеру гонят скотину. Один раз он положил всех в бурьян за минуту до того, как по дороге в трёхстах метрах прошла немецкая колонна с фарами. Никто, кроме него, её не слышал.

— Ты как понял? — шёпотом спросил Гацоев, когда колонна ушла.

— Земля, — Лунарь пожал плечом. — Она ж дрожит, товарищ старший сержант. Как трамвай подходит — так же.

— Какой трамвай? — не понял Гацоев.

— Ростовский, — ухмыльнулся вор.

Гацоев подумал и задал самый неуместный и логичный из вопросов:

— А ты в Ростове чего делал?

— Работал, — скромно потупился Лунарь.

К полуночи мы вышли к станице и полтора часа делали то, за чем нас посылали.

Рубеж был настоящий. Не заслон, не окопчики в снегу, а траншея полного профиля по гребню, отрытая со всем орднунгом, с обложенными дерном брустверами и ходами сообщения. Перед траншеей, в два ряда вбитых в шахматном порядке кольев, шла колючая проволока.

— Метров триста уже готово, — шёпотом доложил Гацоев, вернувшись из-под самой проволоки. — И дальше копают. Слышно.

Раскопки действительно было слышно, причем даже отсюда — кто-то бил киркой в мерзлую землю, кто-то ругался по-немецки, и все это было довольно громко.

Мы отползли, обошли по низине и вышли к правому флангу, и там я нашёл то, ради чего стоило ползать: капониры. Четыре штуки, пустые, вырытые под орудия, с аппарелями и с накатанным подъездом.

— Батарею ждут, — сказал Лев, лёжа рядом. — Или две.

— Записывай.

Он записывал в темноте, не глядя на бумагу. За полтора часа мы вынесли оттуда всё, что можно было вынести глазами: длину траншеи, стыки, две пулемётные площадки, схему проволоки, капониры, дорогу, по которой возят лес. Этого хватало. С этим уже можно было разворачивать полк не вслепую, а у Одинцова не будет повода капать мне на мозги.

— Уходим, — велел я. — Домой другой дорогой, через совхоз.

Через совхоз — это крюк в четыре километра, и я честно сказал себе, что беру его ради безопасности.

Бывший совхоз лежал в стороне от станицы — десяток длинных кирпичных построек, коровники, машинный двор, водокачка. До войны тут держали скот, а немцы держали то, что держат немцы.

Я лежал на насыпи бывшей узкоколейки, смотрел вниз, и у меня натурально бежали слюни. Ящики стояли штабелями под навесами, штабеля были укрыты сетью, а под сетью угадывались не ящики даже, а порядок: снарядные — отдельно, длинные — отдельно, у дальней стенки бочки. Двор был расчищен и накатан колёсами. У ворот стояли две машины, и одна из них была наполовину разгружена.

Склад боеприпасов дивизионного уровня. Не полкового. Дивизионного.

Под Одессой я поднял на воздух два таких. Первый вышел грязно и почти случайно, а вот второй — второй ушёл в небо так, что нас снесло взрывной волной в кювет, и потом трое суток немцы стреляли вдвое реже, потому что стрелять им стало нечем.

Я лежал, смотрел вниз и понимал, что Одинцов был прав со своей арифметикой. Но здесь же тоже чистая арифметика — основные немецкие части уходят, и совсем не факт, что конкретно этим привезут еще БК.

— Васько, — тихо позвал Калюжный.

— М?

— У тебя лицо.

— Что лицо?

— Как у кота, шо на сметану глядит.

— Считай охрану, — велел я.

Охраны насчитали девятнадцать человек. Для восемнадцати нас это очень много. Но девятнадцать в четыре часа утра, в тепле, в караулке, при двух постах у ворот и одном у навесов…

— Тихо не выйдет. — Гацоев отнял бинокль от глаз. — Тут пока до караулки дойдёшь, десять раз спалишься. Двор голый.

— Лунарь? — обратился я к другому спецу.

Горец дернул перебитой бровью, вор признался:

— Все вокруг обнести за час могу, командир, а склад — хрен.

Я оглядел насыпь.

Насыпь шла над двором метрах в двухстах, дугой, и была выше двора на добрых пять метров. Двор просматривался весь. Караулка стояла торцом, дверь на нашу сторону. За насыпью — овраг, по оврагу уходить хоть под огнём, хоть без.

Позиция была такая, что хоть экскурсии води. Кафедра тактики, наглядное пособие, вход по билетам. Невозможно просто уйти.

Городок стоял на высоком берегу, и уже одно это заставляло лицо кривиться. Второе — камень. Не саман, не дерево, а нормальный жжёный кирпич конца прошлого века: купеческие лабазы в два этажа, склады с толстенными стенами, гимназия, пожарная каланча. Всё это строили люди, которые о войне даже не думали, а укрепления получились идеальными.

— Гля, красота какая, — Федька аж остановился. — Прям как в кино.

— Похоже, — согласился я. — Особенно вон та каланча.

Каланча торчала над крышами метров на тридцать и просматривала всю пойму, по которой нам предстояло идти. Таких я еще в мои времена насмотрелся — наверное, в каждом городе хоть одна, но сохранилась.

Полк подошёл третьего апреля и встал.

Мы работали двое суток, и за двое суток я узнал про этот городок больше, чем его собственный голова знал за всю жизнь.

Немец сидел плотно и грамотно. Пойма перед городом простреливалась двумя пулемётными точками из каменных подвалов — не из окон, а именно из подвалов, из продухов на уровне земли, куда попасть можно только прямым попаданием. Дорога была перекопана и заминирована в три ряда. Мост через приток — подорван и обвален с той стороны.

Но при этом немец уходил. Это было видно по мелочам, и мелочи копились двое суток.

В первую ночь Лунарь притащил из-под самой окраины немецкую полевую сумку полкового ветеринара, оставленную на телеге. Ветеринар при хозяйстве нужен, пока хозяйство есть. Сумку бросили, а сам ветеринар, похоже, уже свалил.

Во вторую ночь Гацоев вернулся и доложил, что от каланчи сняли и увезли телефонный кабель. Не перерезали, а именно смотали и увезли — двести с лишним метров хорошего кабеля немец ни в жизнь не бросит.

Днём над городком трижды поднимался жирный чёрный дым: жгли бумагу. Бумагу жгут не тогда, когда собираются держаться.

А к вечеру второго дня Лев, лежавший со мной в бурьяне и считавший ходки грузовиков, сказал:

— Командир, а они станки вывозят.

— Какие станки?

— С МТС. Вон, третий рейс — под брезентом длинное, и садится машина низко. Токарный это.

— Уверен?

— Я токарный от сеялки отличу, — обиделся инженер.

Немец грузил станки. Немец, который собирается держать город, станки не грузит — у него для этого нет ни машин, ни времени.

За двое суток мы потеряли двоих.

Первого — на минном поле в пойме, в первую же ночь, из новеньких. Он взял левее, чем шёл Гацоев, метра на полтора взял, и сразу заплатил за нарушение приказа «идем след в след».

Второго — на третьем часу третьей вылазки, глупо и обидно: немцы пустили осветительную ракету наугад, просто от скуки, и парень дёрнулся. Дёргаться нельзя. Лежи и терпи, ракета сама сдохнет.

Гурьев тащил его на себе метров четыреста, и притащил уже мёртвого.

— Вась, — он никак не мог отдышаться. — Я ж ему говорил. Три раза говорил.

— Знаю.

— Всем говорю. Каждому.

— Знаю, Антон.

Он посидел, вытер лицо рукавом и пошёл мыться.

Во вторую ночь я лазил сам, потому что мне надо было своими глазами посмотреть на подвалы. Мы обошли пойму низом, по старой промоине, и вышли к городку с востока, где стояли те самые лабазы. Со мной были Гацоев и Лунарь.

Лабазы оказались лучше, чем я думал, и вместе с тем хуже, чем я думал. Лучше — потому что между ними шёл проулок, узкий, не простреливаемый ни одной точкой, и по нему можно было втянуть в город хоть роту.

Хуже — потому что стены. Я подошёл и потрогал, как Лев трогает, ладонью. Кирпич был холодный, гладкий, положенный так плотно, что нож в шов не лез.

— Метр, — шепнул Лунарь, приложив ухо и стукнув костяшкой. — А то и полтора.

— Откуда знаешь?

— Я такие вскрывал, командир. До войны, — он подумал и уточнил. — Не эти конкретно.

— Утешил.

Внутрь мы не полезли — там было тихо, а тихо в таком месте бывает по двум причинам, и вторая мне не нравилась. Обошли по проулку до угла и легли смотреть площадь.

На площади стояла церковь, стояла водокачка, стояли три грузовика, и у грузовиков курили человек шесть. А на ступенях церкви, спиной к нам, сидел майор Дзагоев.

Сидел, как всегда сидел, — расставив локти на коленях, и папаха у него была сдвинута на затылок. Ахсар Батрадзович погиб в ноябре, я лично его хоронил и лично докладывал наверх, и сейчас он сидел на ступенях в занятом немцами городе. Зачем с гор-то спустился?

Я моргнул. Дзагоева не стало.

— Командир, — тронул меня Гацоев. — Ты чего?

— Считаю.

— Шестеро их.

— Вижу, что шестеро.

Мы отползли.

Обратно шли той же промоиной и на середине наткнулись на секрет.

Наткнулись некрасиво: Гацоев шёл первым и просто встал. Я в него врезался, а Лунарь врезался в меня. Впереди, метрах в двенадцати, в промоине сидели двое и негромко разговаривали. Один из них при этом ел.

Обойти было нельзя — справа обрыв, слева открытое поле, до утра часа три. Гацоев показал два пальца и мотнул подбородком: беру левого. Я показал ему кулак: не берёшь. Он показал, что у него нож, а я показал, что у меня приказ, и мы очень содержательно поговорили таким способом секунд двадцать.

Потом Лунарь тронул меня за рукав и показал наверх. Наверху, по краю промоины, шла тропа — козья, узкая, и по ней можно было пройти над самыми немцами, если весишь как Лунарь и умеешь ходить как Лунарь.

Он ушёл наверх раньше, чем я успел решить.

Дальше было так: над немцами прошелестело, оба задрали головы, и в эту секунду Гацоев прошёл двенадцать метров за три шага. Того, который ел, он снял сразу, ножом под ухо. Второй успел развернуться и открыть рот, и его я поймал уже сам, поперёк корпуса, и мы с ним упали в промоину, и он подо мной пытался достать пистолет, а Лунарь свалился сверху и придавил ему руку коленом.

Немец оказался жилистый и очень злой. Он укусил меня за предплечье через рукав шинели, и я его за это ударил лбом в переносицу, после чего он обмяк и был связан собственным ремнём.

— Живой? — выдохнул Гацоев.

— Дышит.

— Тогда потащили. Командир, у тебя рука.

— Зубы у него ниче вроде, авось не загноится.

— Ты его в переносицу лбом бил, — заметил Лунарь с профессиональным уважением. — Не по уставу.

— Уставом части тела в бою не оговариваются.

Немец оказался обер-ефрейтором из сапёрного взвода. Допрашивали его при помощи Льва в блиндаже полкового штаба, а я стоял в углу и слушал.

Обер-ефрейтор был напуган, у него болел сломанный мной нос, Вермахт по всему фронту отступает, и от всего этого немец говорил обильно и охотно.

— Так, — Лев отложил карандаш минут через двадцать. — Их батальон уходит в ночь на шестое. Приказ у них с третьего числа.

— Численность?

— Около четырёхсот. Плюс два взвода из хозяйственных, плюс артиллеристы, но артиллерию они уже вывезли, кроме двух орудий.

— Прикрытие кто?

— Одна рота и пулемётчики. Остаются до утра, потом снимаются и уходят пешим порядком на запад.

Я подошёл ближе.

— Спроси, что его взвод делал в городе последние два дня.

Лев спросил. Немец ответил длинно, и Лев вдруг замолчал и переспросил, чего он никогда не делает.

— Что?

— Он говорит, они возили ящики в подвал элеватора и в подвал гимназии. Ящики тяжёлые, по двое несли.

— Взрывчатка?

— Он не знает. Он сапёр, но взвод дробили по задачам, и его отделение только таскало. Говорит, ящики опечатанные.

Я посмотрел на карту, где элеватор был обведён карандашом, а гимназия — крестиком.

Элеватор с зерном. Гимназия, в которой, по словам местных, сидят человек полтораста жителей, которых немцы согнали туда позавчера «для порядка».

Может, там и не взрывчатка. Может, там консервы, документы или ещё какая-нибудь дрянь. Но узнать это можно ровно двумя способами: войти сегодня или прочитать послезавтра в донесении о том, что мы нашли на пепелище.

— Ведите его в тыл, — велел я. — Лев, всё записал?

— Всё.

— Пошли к Одинцову.

Под утро из города приплыла девчонка. По ледяной воде, в апреле. Приток в этом месте метров пятнадцать. Приплыла она в исподнем, а платье несла на голове, свёрнутое узлом — и всё равно намочила. Часовой второго взвода чуть её не пристрелил, потом чуть не утопил, вытаскивая, потом укутал в свою шинель и под ошалелыми взглядами бойцов привел ко мне.

Лет ей было шестнадцать. Кружка с горячим чаем быстро согрела ей руки, но зубы у неё стучали так, что первые пять минут понять ничего было нельзя.

— Еще чаю сделай, Федь. Только без спирта.

Додумается «для сугреву» — сейчас-то девочка мой чай пьет.

— Так я ж понимаю.

— Правильно понимаешь.

Согревшись, она рассказала следующее — немцы позавчера согнали в гимназию тех, кто не успел уйти — бабы, дети, старики, человек полтораста. Сказали: для порядка, чтоб не мешались. Кормят раз в день. Из гимназии не выпускают, у дверей часовой.

Отец у неё еще давно ушел в партизаны, и с тех пор о нем нет вестей, а мать — в гимназии.

— А ты как вышла?

— Через уголь, — она мотнула мокрой головой. — Там подвал, а из подвала ход в котельную, а в котельной окошко.

Я переглянулся с Гацоевым и спросил гостью:

— Нарисуешь?

— Я не умею рисовать.

— А ты попробуй как-то по-другому. Палочками сложи, например.

Она сложила из палочек, и это оказалось лучше половины схем, которые мне рисовали кадровые командиры.

— Ящики они куда носили?

— В подвал, — она подняла глаза. — Дяденька капитан, а зачем в подвале ящики?

Доклад я делал на рассвете пятого, в блиндаже, и делал честно. Разложил схему. Показал минные поля, две подвальные точки, каланчу, проулок между лабазами. Показал, где немец спит, где немец наблюдает, откуда бьёт миномёт.

Одинцов слушал молча и в конце спросил ровно то, что должен был спросить:

— Артиллерию когда подтянут?

— К полудню обещают.

— Значит, работаем завтра с утра. Полдня на пристрелку, ночь на подготовку, утром вылизываем подвалы и идём.

Всё правильно. Так и надо. Так учат, так пишут, так остаются живы люди.

— Товарищ подполковник. Он уйдёт ночью.

Одинцов поднял глаза.

— С чего?

— Станки грузит третьи сутки. Кабель снял. Бумагу жёг вчера дважды, сегодня утром ещё раз. Ветеринарную сумку бросили. Он не держится, он прикрывается. Ночью снимется, а утром мы войдём в пустой город.

— И прекрасно. Войдём в пустой город без потерь. Ты меня этим пугать собрался?

— В гимназии полтораста человек, товарищ подполковник. И туда двое суток носили опечатанные ящики.

— Пленный сказал, что не знает, что в ящиках.

— Не знает. И я не знаю. И вы не знаете.

Одинцов помолчал.

— Ты понимаешь, что это может быть мука?

— Понимаю. Мука в опечатанных ящиках, которую таскают по двое и по ночам.

Он побарабанил пальцами по столу.

— А может, тол.

— А может, тол.

Это была правда процентов на семьдесят. Достаточно, чтобы сказать вслух, и достаточно, чтобы самому в это поверить.

— Что предлагаешь?

— Сегодня вечером. Без артиллерии, пока немец занят погрузкой. У меня есть проулок между лабазами, куда не достаёт ни одна его точка. Я туда завожу роту, выхожу ему в спину и снимаю подвальные точки изнутри. После этого пойма чистая, и полк входит по-человечески.

— Ночью в городе.

— Не ночью. В сумерках. У него в сумерках самая суета, машины во дворе, все на погрузке.

Одинцов встал и прошёлся по блиндажу — три шага туда, три обратно.

— Сидорин, а тебе не кажется, что ты в последнее время очень много предлагаешь?

— Кажется.

— И?

— И я всё равно предлагаю.

Он остановился.

— Три часа тебе на подготовку. Иди.

Три часа — это мало. Это очень мало. Обычно на такое дело у меня уходит ночь: два раза проползти маршрут, посадить каждого на своё место, обговорить, кто за кем, кто кого прикрывает, что делать, если пойдёт не так, и что делать, если пойдёт совсем не так.

Сейчас у меня было три часа, и я их резал по-живому.

Маршрут прошли один раз, не два. Взводных собрал вместе и объяснил всем сразу, вместо того чтобы каждому отдельно. Новеньких не гонял вообще — поставил их во второй эшелон, к Калюжному, и велел смотреть в спину переднему и не думать.

— Батраз, тебе позиция вот здесь, у промоины. Достанешь площадь?

— Достану, — Цораев поскрёб щетину. — А корректировать кто?

— Я по рации.

— А рация?

— Одна на всех, у меня.

Цораев посмотрел на меня и ничего не сказал. Лев с двумя сапёрами резал проход в проволоке на восточной окраине — там её было мало, немец на этот бок надеялся из-за поймы. Резали днём, лёжа, по сантиметру.

Гацоев дважды приходил уточнять порядок движения в проулке, и я дважды отвечал одно и то же. На третий раз он не пришёл, а просто переставил своих так, как считал нужным. Правильно сделал.

Лунарь мотался по роте и трепался с каждым — это у него теперь была такая командирская манера, и, надо признать, работала она не хуже уставной. Федька выдал всем по банке трофейных консервов, ворча, что жрать перед делом — это грех, а не жрать — грех вдвойне.

Всё шло как надо, но быстрее, чем надо.

Калюжный поймал меня за сорок минут до выхода, у водокачки, где я сидел один и в последний раз смотрел на схему. Он сел рядом на корточки, помолчал и начал издалека — у него это всегда одинаково выходит.

— Васько.

— М?

— Хлопцы кажуть, ты вчера у промоины стоял и с кем-то говорил.

— Не говорил.

— Ну губами шевелил.

— Считал.

— Ага, — согласился он. — Ты все время считаешь.

Я свернул схему.

— Петь, у меня сорок минут.

— Устал ты, Васько.

Я посмотрел на него. Он смотрел в ответ спокойно, как смотрят люди, которые собрались договорить до конца и не боятся, что их пошлют.

— Все устали.

— Не так, — он покачал головой. — Все спят и встают. А ты в хате у дверей сидишь, и на дорогу дывышься, як на кино. И сегодня три часа подремал, хотя мог всю ночь спать.

— Не мог. Немец уйдёт.

— Може, и уйдёт, — не стал спорить Калюжный. — А може, тебе просто этот городок доесть охота. Шоб завтра сюда не возвращаться.

Я моргнул. Правда — «доесть» хочется, но только часть правды: вторая заключается в том, что под полутора сотней людей сложены опечатанные немецкие ящики.

А промоина…

Я взял камешек и покидал его с ладони на ладонь. Раза три, наверное.

— Мёртвых вижу.

Калюжный не пошевелился.

— Ахсара позавчера видел. На ступеньках сидел, в городе. Тимофея видел, когда с его винтовки бил. Деда Пантелея — как Кольку провожали, на обочине стоял, радовался. Хасанова — вообще регулярно.

— Понятно.

— Ни хрена тебе не понятно. Я знаю, что их нет. Вот прямо в ту же секунду знаю — моргнул, и нету. Я не псих, Петь.

— Та я и не думал.

— Меня другое душит, — я всё-таки положил камешек. — Боюсь, что однажды моргну — а они останутся. Или хуже: я сам не захочу, чтобы они исчезали. Я и мои мертвые друзья, — я тихо рассмеялся, чувствуя, как по спине бегут ледяные мурашки, а внутри что-то беспокойно шевелится.

Калюжный посидел, обдумывая. Потом сплюнул.

— Мичман у нас на «Червонной Украине» был, Гнатюк. Пил, як не в себя. Так вин казав: страшно не то, шо черти приходят. Страшно, як они здороваться начнут.

— Утешил.

— Я ж не утешать сел, — он поднялся и отряхнул колени. — Ты одно тильки запомни. Як начнут здороваться — скажи мне. Не врачу. Мне.

— Договорились.

— И ще, — Он обернулся от угла водокачки. — Ты нынче в город первым не лезь. Не по чину.

— Иди уже.

За двадцать минут до выхода приехал полковой особист, старший лейтенант со смешной фамилией Ковбаса — молодой, серьёзный, третий месяц у нас — и спросил, всё ли готово. Я сказал, что всё готово. Он записал, что всё готово, и уехал.

За десять минут пришёл Одинцов — без свиты, в шинели без ремня, что у него означало высшую степень нервов.

— Слушай сюда. Артиллерия к полудню не пришла, придёт к ночи. Полк входит после твоего сигнала, не раньше. Сигнал — две зелёные.

— Понял.

— Не понял, — он посмотрел на схему у меня в руках. — Сигнал — две зелёные, Сидорин. Не «сейчас доразведаю», не «ещё чуть-чуть». Ты снимаешь подвалы, даёшь ракеты, и мы идем. Всё.

— Так точно.

Он постоял ещё немного.

— Как рота?

— Накормлена и зла.

— Это хорошо.

Он ушёл.

Вышли в семнадцать сорок.

Небо было мутное, низкое, и над поймой висел тот самый весенний туман, который к вечеру становится молоком. Со стороны городка тянуло гарью и хлебом — немцы пекли, и это будет последнее, чем они успеют тут полакомиться.

Рота шла двумя колоннами по промоине, тихо, как умеет ходить только группа, которая ходит вместе полгода.

Я шёл третьим за головным дозором, и на очередном повороте промоины увидел, что впереди, у самого выхода, стоит Хасанов и смотрит на меня.

Моргнул.

Стоит.

Моргнул ещё раз. Исчез.

— Командир, — обернулся Гацоев. — Проход чистый.

— Пошли.

Проход в проволоке Лев обозначил двумя воткнутыми в землю щепками, и разглядеть их удалось только с четырёх шагов.

— Ползком, — выдохнул он мне в ухо. — Верхнюю нитку я оставил, чтоб не провисло. Не вставать.

Проволока прошла над спиной, задев вещмешок. За ней начинался огород — грядки, прошлогодняя ботва, покосившийся плетень, и за плетнём стена первого лабаза, ровная, глухая, без единого окна на нашу сторону.

Гацоев с первым взводом ушёл вправо вдоль стены, пропал в темноте и не издал ни звука. Гурьев со вторым лёг у плетня, разворачивая свои дегтярёвы на площадь. Лунарь просочился в проулок и минуты через две вернулся, показал два пальца и мотнул головой назад: двое, дальний конец.

Я подтянул к себе рацию, вдавил тангенту.

— Батраз. Три ноль.

— Понял, три ноль, — отозвалось шёпотом из наушника. — Ждём.

В проулке пахло мокрым кирпичом и кошками. Идти приходилось боком — плечи не помещались, и вещмешок скрёб по кладке, и каждый раз я вздрагивал от этого звука, хотя вздрагивать было глупо: в тридцати метрах на площади рычал грузовик и орал кто-то по-немецки, и мой мешок против этого рёва был как комар в бане.

Двое немцев стояли в дальнем конце проулка и смотрели во двор, на машины. Один держал винтовку за ремень, стволом вниз. Второй курил, прикрывая огонёк ладонью — привычка, которая ему тут была уже не нужна, но на то она и привычка.

Лунарь снял курящего. Второго — Гацоев, вышедший из-за угла с той стороны, и я не увидел удара, увидел только, как немец сел, будто ему подрубили ноги.

Дальше был двор лабаза, а в углу двора — железная дверь в подвал, приоткрытая, и из щели тянуло тёплым.

Первая точка.

Я показал Гацоеву: гранату не бросать. За дверью стоял пулемёт, а мне пулемёт был нужен целым — с него потом придётся работать по площади.

Гацоев кивнул, отдал автомат соседу и взял нож. За ним пошли двое его, тоже с ножами. Из подвала донёсся короткий звук, будто уронили мешок, потом ещё один, потом стало тихо, потом в щели показалась рука и махнула.

Внутри было тепло, тесно, воняло сгоревшим маслом и керосинкой. Пулемёт стоял на станке у продуха, лента заряжена, рядом на ящике — недоеденная каша в котелке и раскрытая книжка корешком вверх. Гёте. Трое нибелунгов лежали там, где их положили. Четвёртый сидел у стены, живой, с рассечённой бровью, и держался за голову.

— Этот сам сдался, — доложил Гацоев. — Руки поднял и сел.

— Лунарь, свяжи, привяжи на всякий случай к чему-нибудь и рот заткни. Тюльпан, к пулемёту. Сектор — площадь и вход в гимназию, огонь по моей команде.

— Есть.

Я приложился к продуху. Отсюда площадь просматривалась почти вся: три грузовика, у которых суетились человек десять, крыльцо гимназии с часовым, водокачка, тёмная церковь. И правее, за деревьями, торчала каланча, а на её верхней площадке кто-то стоял.

— Батраз, — передал я по рации. — Работаешь по площади. Первая — за грузовики, недолёт метров двадцать, потом двигай на меня.

Первая мина легла за грузовиками, как и просил. Немцы на площади сначала не поняли — обернулись, кто-то даже не бросил ящик. Вторая упала между машинами, и вот тут они поняли всё сразу.

— Гурьев, пойма! Тюльпан, огонь!

Пулемёт в подвале забился так, что с потолка посыпалась известь. Гурьев и Лебедев с плетня ударили обоими дегтярёвами, и площадь за полминуты перестала быть местом, где можно спокойно стоять.

Немцы залегли за колёса и за штабель ящиков и начали отвечать — беспорядочно, в белый свет, потому что откуда по ним бьют, они пока не понимали.

А вот их пулеметчик из второго подвала понял быстро. Вторая точка стояла в подвале элеватора, метрах в ста восьмидесяти, и до этой минуты я знал про неё всё: где продух, где вход, сколько шагов от угла. Чего я не знал — так это того, что за двое суток немцы поставили рядом второй пулемёт, во дворе, на закопанной по башню машине.

Я узнал об этом, когда очередь прошла по стене лабаза над продухом и вышибла из кладки полосу кирпичной крошки мне в лицо.

— Ложись! — запоздало заорал кто-то за спиной.

Кирпич сыпался за воротник. Я вытер глаза рукавом, посмотрел ещё раз и увидел вспышки: низко, вплотную к земле, из-за бетонного цоколя, и рядом — характерный силуэт, обложенный шпалами и мешками.

Броня. Немец загнал во двор бронетранспортёр или что-то похожее, окопал, обложил и посадил там пулеметчика.

Разведкой это не вскрыли. Разведкой это не вскрыли, потому что двор элеватора я смотрел позавчера, а поставили они его, надо думать, вчера или сегодня. Я поторопился.

— Лев!

Сапёр появился из проулка, пригибаясь.

— Мортирки остались?

— Три штуки. Кумулятивных две.

— Где?

— У Калюжного, где ж ещё.

Калюжный сидел со вторым эшелоном за плетнём, в двухстах метрах позади, с шестнадцатью новенькими и с карабином, благодаря которому он теперь считал себя главным истребителем брони на Кубани.

Идти за ним — три минуты туда, три обратно, и всё это время пулемёт из-за цоколя будет прижимать Гурьева к плетню, а Гацоева держать в проулке. Ну а немцы, соответственно, паузой воспользуются как надо. Выбора нет.

Гимназия при этом стояла в восьмидесяти метрах от того двора, и в её подвале лежали опечатанные ящики.

— Лунарь.

— Тут.

— Бегом к Калюжному. Мортирку, обе гранаты и его самого. Три минуты.

— Понял.

Он ушёл через проулок так, будто по нему не стреляли. Немецкий пулемётчик за это время нащупал наш продух и начал по нему работать всерьёз. Тюльпан отвалился от станка, ругаясь — его посекло крошкой — и я оттащил его за ящики, сел к пулемёту сам и дал длинную по цоколю, не надеясь попасть — на подавление.

Враг отвлёкся. Он перенёс огонь и следующие полминуты вбивал в наш продух всё, что у него было, и в подвале стало нечем дышать от кирпичной пыли.

— Командир! — крикнул Гацоев из проулка. — Гимназия!

Я перекатился к продуху с другого края.

У крыльца гимназии стояли двое немцев, и они не стреляли, а разматывали что-то от двери за угол. Провод. Двухжильный, чёрный, обычный подрывной провод, которых я за войну намотал и размотал километры.

«Мука» в опечатанных ящиках.

— Батраз! Гимназия, крыльцо, две мины, срочно!

— Не дам! — откликнулась рация. — У меня по крыльцу вилка выйдет, а там дети!

Он был прав, зараза.

— Тогда стой. Гацоев! Ко мне.

Гацоев ввалился в подвал, сплюнул пыль.

— Гимназия. Крыльцо, часовой и двое с проводом. Провод у них уходит за угол, значит машинка там. Берёшь взвод, идёшь по-за церковью, снимаешь часового и обоих. Провод не рвать — обрезать и концы развести, чтоб не сомкнулись.

— Понял.

— И Тембол, — он обернулся. — Внутрь не заходи, пока Лев не придёт. Мало ли, что там ещё натянуто.

Он ушёл, и его взвод ушёл за ним, а я остался у пулемёта, и следующие две минуты моя работа была очень простая: не давать никому на площади смотреть в сторону церкви.

Я жёг ленту, менял на поданную и заляпанную кровью Тюльпана, и жег уже ее. Немцы за грузовиками отвечали. Что-то попало в станок и увело ствол вбок, я выправил. Кто-то на площади поднялся и побежал к гимназии, и я его срезал в четырёх шагах от крыльца, и это, надо думать, был тот, кто шёл включать машинку.

Потом сзади затопали, и в подвал влетел Калюжный, красный, с мортиркой в одной руке и с гранатным подсумком в другой.

— Де воно?

— Двор элеватора, за цоколем, обложен мешками. Сто восемьдесят.

— Далеко, Васько.

— Знаю, что далеко.

— Мне метров сто надо. Ну сто двадцать.

Он был прав, а мы снова теряем время.

— Тогда пошли ближе.

Мы вышли из подвала во двор, из двора в проулок, из проулка — к угловому лабазу, тому, у которого стена метр с лишним. За углом лежала открытая полоса метров сорок, простреливаемая тем самым пулемётом.

— Гурьев! — гаркнул я в темноту. — Прижми его!

Гурьев прижал. Оба дегтярёва ударили от плетня по цоколю, немец огрызнулся в их сторону, и в эти секунды мы перебежали сорок метров и упали за кирпичный простенок водокачки.

Калюжный устроил приклад в землю, задрал ствол, посмотрел на цоколь, потом на ствол, потом опять на цоколь.

— Сто двадцать?

— Сто.

— Тогда стреляй.

Первая граната ушла с шелестом и лопнула в мешках сбоку, не пробив.

— Мимо, — констатировал Калюжный без всякого выражения и полез за второй.

Немец за цоколем развернул пулемёт на нас. Первая очередь легла по кирпичу простенка, вторая — по земле перед ним. Земля полетела в лицо, и Калюжный, не поднимая головы, вставил гранату, довернул мортирку на пол-ладони и выстрелил из положения, которое ни в одном наставлении не описано.

Граната вошла между мешками и глухо хлопнула внутри. Из-за цоколя выбросило дым и что-то ещё, а пулемёт замолчал.

— От це да.

— Потом «це да», щас вторая точка! — не дал я ему порадоваться.

Вторая точка сидела в подвале элеватора и продолжала работать по пойме, будто ничего не случилось. Ей и правда было всё равно: продух смотрел на юг, на пойму, а то, что у неё за спиной во дворе горит окопанная машина, пулемётчика касалось мало.

Мы обошли двор с востока, вдоль стены элеватора — стена там была не кирпичная, а щитовая, обшитая жестью, и через жесть слышно было, как внутри работает пулемёт: коротко, экономно, по три-четыре патрона. Опытный сидел.

Вход в подвал нашёлся с торца — широкий, для тележек, с наклонным спуском и распахнутыми воротцами. У воротец лежала опрокинутая тачка и валялось зерно, много зерна, целой полосой, вымолоченного и мокрого.

— Гля, — шепнул Калюжный. — Мука. Ну, почти.

— Считай, угадали.

Внутри спуск поворачивал, и за поворотом горела карбидка. Я показал Калюжному: гранату. Он показал в ответ, что граната в таком коридоре достанет и нас.

Договорились на компромисс: он бросил свою немецкую в поворот, а мы за секунду до этого легли на спуске за тачкой. Ударило. Из поворота выкатилось облако мучной пыли, и в этом облаке кто-то закашлялся.

Мы вошли на кашель. Подвал был длинный, забитый зерном по левую руку, и в дальнем конце у продуха стоял пулемёт, а у пулемёта — трое. Двоих положило гранатой, а третий, второй номер, тащил станок, чтобы развернуть в нашу сторону и почти успел.

Калюжный снял его от бедра, с восьми шагов.

Пыль стояла такая, что дышать приходилось через рукав. Пулемёт был цел, лента на две трети, а под ногами хрустело зерно, перемешанное со стреляными гильзами.

— Пойма чистая, — выдавил я в рацию. — Батраз, слышишь? Пойма чистая.

— Слышу, — отозвалось из наушника. — А ты чего сипишь, командир?

— Мукой дышу.

От церкви ударили автоматы — коротко, три-четыре очереди, и всё. Через минуту оттуда махнули: чисто.

Гацоев снял часового, снял обоих с проводом и нашёл за углом машинку — немецкую, подключённую, с воткнутыми клеммами. Сапёр, который должен был при ней сидеть, лежал у крыльца, и это был тот самый, которого я срезал на четырёх шагах.

Лев спустился в подвал гимназии с фонарём и вылез оттуда через восемь минут, очень медленно.

— Ну?

— Тол, — он сел на ступеньку. — Ящиков двадцать. По углам, под несущими. И под лестницей ещё, отдельно.

— Соединено?

— Соединено всё. Провод к машинке, машинка на месте, — он вытер лоб, размазав по нему грязь. — Командир, им только кнопку нажать оставалось.

За дверью гимназии кто-то плакал, кто-то стучал, изнутри навалились на створку, а створка не открывалась, потому что была заложена снаружи бруском.

— Так снимите брусок, — велел я.

Из гимназии пошли люди. Сначала выскочили двое мужиков, потом пошли бабы с детьми, потом медленно поплелись старики, и всё это в темноте, в дыму, под редкими выстрелами с площади, и кто-то из бойцов орал им лечь, а они не ложились, потому что полтора суток лежали в подвале на толе, сами того не зная.

Времени смотреть на спасенных не было, потому что на площади ещё стреляли, а на каланче всё ещё кто-то был.

— Две зелёные, — сказал я Лунарю. — Давай.

Ракеты ушли вверх, повисли, залили площадь мутным зелёным светом. Через полторы минуты в пойме поднялся полк — я не видел, а услышал: далёкое, слитное, разрастающееся «а-а-а», от которого у немцев на площади сдали нервы окончательно.

Они начали отходить — грамотно, перебежками, к северной окраине, оставляя груженые машины, но там, на окраине, их встретил предусмотрительно поставленный нами заслон в виде лишенного непосредственного командира взвода Кольки под временным командованием ефрейтора Свириденко — Калюжного-то я забрал.

Как это выглядело, я не видел. Я видел потом: полсотни метров улицы, засыпанные брошенным — каски, подсумки, чей-то аккордеон, вспоротый мешок с чем-то белым, — и восемнадцать немцев вдоль плетней. Из наших там легли двое, и оба из последнего пополнения, и оба, как потом рассказал Свириденко, встали и пошли вперёд, когда немцы побежали, хотя ефрейтор орал им не вставать.

Каланча прикрывала отход. Там наверху сидел не наблюдатель, а пулемёт, и работал он через площадь, вдоль улицы, по которой к нам уже втягивались первые взводы полка. Я видел, как две фигуры на дальнем углу упали одна за другой.

— Батраз, каланча!

— Не достану, — ответила рация. — Мне угол не даёт, командир. Мины по крышам пойдут.

— Гурьев!

Гурьев не отозвался. Гурьев в это время был с ротой на площади, и рации у него не было — одна на всех у нас, моя. Здесь я понял, чего стоят три часа на подготовку вместо положенной ночи.

Гацоев с первым взводом уводили пленных от гимназии, пытаясь научить гражданских самому непонятному им делу — двигаться на полусогнутых и перебежками. Хорошо, что сектор там зачищен, и идти можно почти без опаски. Взвод Кольки дрался на северном выходе, Гурьев застрял на площади, а Лунарь с четвёртым уходил в обход за грузовиками. Калюжный со вторым эшелоном втягивался в город — шестнадцать новеньких, которых я нарочно поставил подальше.

Посылать было некого, а пулемёт с каланчи бил по улице, по которой шёл полк.

— Лев, Тюльпан, ещё двое — за мной.

Основание каланчи было кирпичное, дверь — железная, запертая изнутри. Лев посмотрел на неё три секунды.

— Петля хилая. Толовую шашку, и всё.

— Взрывать не будем, там лестница деревянная, загорится — он сверху вниз в нас сыпанёт.

— Тогда лом.

Лом нашёлся во дворе пожарной части, вместе с багром и двумя вёдрами. Дверь мы отжали в четыре руки, и она заскрипела на всю улицу, а сверху в лестничный пролёт сразу ударили очередью, и щепки полетели вниз.

Лестница шла в четыре марша, деревянная, с площадками. Хорошая лестница для обороны и совсем никакая для штурма.

— Гранатами не выйдет, — Лев задрал голову. — Наверху люк, а над люком он. Кинешь — оно отскочит.

— Знаю. Пойдём по стене.

Внутри вдоль стены шли скобы — старые, ржавые, вбитые для чего-то давнего, может для крепления шланга. Они шли параллельно лестнице, по внешней стене шахты, и по ним можно было подняться, не наступив ни на одну доску.

Я полез первым, потому что пулеметчик на каланче надоел, и мне до боли хотелось уже с ним покончить. Скоба, вторая, третья. Ржавчина на ладонях. Наверху немец дал длинную по лестнице — в лестницу, не в стену — и снизу закричали.

Четвёртая, пятая. Кисть скользнула, я удержался. На третьей площадке стало светлее: в стене было окно, и через окно виднелась площадь, а на площади уже стояли наши.

На четвёртом марше немец меня услышал. Он услышал и перестал стрелять вниз, я по звуку понял, что он развернулся и выдернул из подсумка гранату. Зубы было жалко даже сейчас, поэтому я выдернул кольцо рукой и швырнул гранату в проем — туда, откуда по идее должно было зацепить пулеметчика.

Сверху рявкнуло, посыпалась деревянная труха и кирпичная пыль, и я полез дальше, влетев в люк, готовый ко всему. Двое. Один точно готов. Второй лежал на боку у перил, без каски, и шевелился.

Я перевалился через край люка, встал на колено, поднял автомат.

Он был совсем молодой и левой рукой держался за живот, а правую держал под собой. Плохая, очень плохая для меня поза, и я прицелился в него. Прицелился и замер в ожидании — может ему руку просто перебило? Немец дернулся, перекатился, я промазал.

Ударило дважды — сначала будто кувалдой в бок под ребро, потом сразу же вторым, ниже, и площадка каланчи поехала куда-то вбок вместе с городом и с площадью, и очень громко, оглушительно громко, застучало в ушах.

Я успел выстрелить второй раз. Кажется, успел.

Дальше было низкое апрельское небо в дыре люка, а по небу очень медленно ползло что-то серое.

Потом кто-то очень сильно давил мне на живот.

— … Держи, держи его, не дёргай…

— … Командир, ты только не…

— … Перекинь ремень, дурень! Через плечо!

Лестница. Меня тащили по лестнице, и на каждой площадке встряхивало, а на третьей я услышал, как Лев орёт наверх что-то про носилки и про то, что вниз по скобам нельзя.

Потом улица, и над улицей темнеющее небо, и в небе висела зелёная ракета — третья, кто-то дал третью, хотя договаривались две.

Мимо шли солдаты. Много. Своих я не узнавал, это были не мои, это шёл полк, и они шли мимо и смотрели на меня, а один даже споткнулся.

— Расступись! Расступись, дай пронести!

Лицо Калюжного. Очень близко, перевёрнутое.

— Васько. Васько, ты меня слышишь? Ты глаза не закрывай, слышишь? Васько!

Я его слышал. Хотел сказать, чтобы он не орал, потому что орать было незачем, и вообще всё уже закончилось — город взяли, людей спасли, пулемет на каланче задавили, и двадцать ящиков с толом в подвале гимназии теперь наш трофей.

Сказать не получилось.

Получилось только моргнуть, чтобы укоризненно глядящий на меня Равиль за плечом Калюжного пропал.

Первое, что я увидел, был потолок с трещиной. Трещина шла от угла к центру, а люстры не было — висел патрон на проводе. Лампочка выключена. День.

Второе — что дышать больно только на вдохе, а на выдохе терпимо.

Третье — что я лежу голый по пояс, туго перемотанный, а правая нога чем-то придавлена. Разобрался — придавлена гипсом от середины бедра.

— О, — сказали слева. — Ожил.

Слева на койке сидел человек без бровей. Совсем не было. И ресниц не было, а кожа на лбу и на скулах была новая, розовая, натянутая, как на переваренной сосиске. При этом он курил и держал папиросу очень аккуратно, тремя пальцами, потому что четвёртого и пятого у него тоже не было.

— Пить.

— Вроде нельзя тебе пить, — пожал он плечами. — Ща спросим. Сестра! Сестра, тут герой очнулся!

— Не ори, — попросил кто-то с другой стороны.

— А я ору? Я зову.

Вошла сестра, пожилая и очень быстрая, потрогала мне лоб, посмотрела в глаза, потом ушла и вернулась с военврачом.

Военврач был лет шестидесяти, сухой, в круглых очках, с руками, отмытыми до желтизны. Он сел на табурет, откинул простыню, посмотрел на повязку, потом на меня, и заговорил не со мной, а с сестрой.

— Температура?

— Тридцать семь и четыре к утру.

— Уже хорошо, — он повернулся ко мне. — Слышите меня?

— Слышу.

— Замечательно. Меня зовут Пряхин Игнатий Саввич. Я вас позавчера разбирал и собирал, так что мы с вами знакомы ближе, чем вам кажется.

— Что со мной?

— Пуля первая — через бок, сломала два ребра, задела плевру. Пуля вторая — бедро, навылет, кость чиркнула, но не перебила.

— Долго?

— Что — долго?

— Долго лежать?

Пряхин снял очки и стал протирать их полой халата.

— Молодой человек, вы очнулись девять минут назад. Вы ещё не спросили, где вы находитесь, какое сегодня число и целы ли у вас ноги. Вы спросили, когда обратно.

— Так когда?

— Не раньше июня.

Я посчитал.

— Это два месяца.

— Это два месяца, — согласился он, надев очки обратно и строго добавил. — И это если вы не будете мне мешать.

На второй день меня перевезли из перевязочной в палату на четверых, и заодно выяснилось, где я лежу: Ессентуки, бывший санаторий.

Санаторий был построен для другой жизни. Потолки в четыре метра, лепнина по карнизам, широкие окна на юг, и в окна была видна зелень, которая в апреле на Кавказе уже не апрельская, а вполне себе майская. Паркет в палате скрипел на два голоса. В коридоре стояла мраморная тумба, на тумбе — фикус, а над фикусом на стене светлый прямоугольник от снятой картины.

Немец сюда не дошёл. Немец стоял в тридцати километрах, и до Ессентуков не добрался, чем жители города очень гордились.

В палате нас было четверо.

Безбровый оказался танкистом, старшим лейтенантом Ковригиным, горел дважды, но первый раз отделался легким испугом. Он лежал у окна, курил в форточку, был желчен и разговорчив.

У двери лежал ездовой из гаубичного полка, пожилой, из-под Тамбова, по фамилии Сивуха. Ему оторвало ступню, и он относился к этому спокойно, а расстраивался только из-за лошади: лошадь звали Марта, она была немецкая трофейная и, по его словам, умнее половины батареи, а откуда она русский понимать научилась, Сивуха не знал.

— Она ж меня и вытащила, — объяснял он всем по очереди. — Я лежу, а она стоит. Постромки порвала, а стоит. Умная скотина, а глупая — шла бы себе.

Четвёртый был контуженный. Он лежал у стены, молодой, лет двадцати, и не разговаривал. Совсем. Он слышал — это было видно — он поворачивал голову на звук, он ел, вставал, ходил в уборную, но не говорил ни слова и не издавал ни звука. В карточке у него было написано «сурдомутизм», а на койке лежала фанерка с карандашом, и он писал на ней ответы. Звали его Женя.

Пряхина я начал раздражать на четвёртый день, а к концу второй недели раздражал уже профессионально.

— Дышите.

Я дышал.

— Глубже.

— Глубже больно.

— Вот и хорошо, что вы это знаете. Дышите глубже.

Он слушал, стучал, поворачивал меня как арбуз на рынке, и всё это молча, а потом садился и начинал задавать вопросы, каждый из которых мне не нравился.

— Голова болит?

— Нет.

— Шумит в ушах?

— Нет.

— Спите как?

— Как убитый.

Он посмотрел на меня поверх очков, и я понял, что формулировку выбрал неудачно.

— Хорошо сплю, — поправился я.

— Сны?

— Не вижу.

— Совсем?

— Совсем.

Пряхин записал что-то в карточку. Я очень хотел посмотреть, что именно, и не мог, потому что карточку он держал под углом, как человек, который знает, что все хотят посмотреть.

— Игнатий Саввич.

— Да?

— А почему вы спрашиваете про сны, а не про рёбра?

— Потому что рёбра я вижу.

И ушёл.

А мертвецов за все это время я не видел ни разу — я это заметил не сразу, а числу к пятому или шестому, когда лежал ночью и слушал, как за стеной кто-то кричит во сне. Раньше они приходили именно так — в промежутке, когда голова уже не работает, а тело ещё не спит. Ахсар. Тимофей. Дед Пантелей со своим карабином.

Теперь в этом промежутке было пусто, и пустота была ровная, гладкая, как отремонтированная за месяц до начала войны стена коридора на втором этаже.

Я лежал и думал, что ошибка и рана выбили из головы лишнюю дурь.

Потом подумал, что могло быть и другое — я настолько облажался, что мертвые боевые братья во мне разочаровались и ушли.

Потом мне надоело думать, и я стал считать трещины на потолке.

Ходячих по воскресеньям водили в город, и первый раз я попал туда в конце апреля, когда мне разрешили ходить с палочкой. Ессентуки оказались городом, построенным для того, чтобы в нём никто не работал.

Питьевая галерея, колоннада, парк с посыпанными песком дорожками, беседки, скамейки через каждые двадцать шагов — и всё это теперь под госпиталями. В галерее, где до войны курортники ходили с фарфоровыми кружечками и слушали оркестр, стояли раненые в халатах, и очередь к источнику шла человек на сорок.

Вода была тёплая, солёная и мерзкая на вкус.

— Это ж лечебная, — объяснил Сивуха, допивая свою. — Её через силу пьют.

— Оно и видно.

Такие места я и в мои времена видел — те же колоннады, те же парки, те же санатории с колоннами, только вместо халатов там ходили в тапках и с полотенцем через плечо. Обои другие, а суть одна: люди приезжают лечиться и половину времени сидят в буфете.

Я дошёл до конца галереи и обратно, и на обратном пути пришлось два раза сесть.

Считать я начал в тот же вечер. От койки до двери палаты — четырнадцать шагов. От двери до лестницы — тридцать один. Лестница — двадцать две ступени с площадкой посередине.

К концу апреля я ходил по этому маршруту четыре раза в день, и сестра, застукав меня на лестнице в третий раз, пригрозила доложить Пряхину.

— Докладывайте.

— И доложу.

— И правильно сделаете.

Она обожгла меня раздраженным взглядом и не доложила.

Сбежать я решил в начале мая, и решение это было не спонтанное, а хорошо продуманное. Основания были такие. Рёбра срослись — я их чувствовал, они больше не отзывались на поворот. Бок закрылся. Гипс с бедра сняли двенадцатого, и нога слушалась. Ходил я по коридору без палки, до окна и обратно, и обратно получалось даже быстрее.

Кроме того, приходили новости, и новости были плохие в том смысле, в котором они плохи для человека, лежащего на койке: полк дрался под Крымской, полк топтался, полк нёс потери. Я это узнавал из газет, из трёпа выздоравливающих и от сестры, у которой муж служил в соседнем полку.

План был простой. В воскресенье выздоравливающих водят в город — в кино и в парк. Идут своим ходом, в халатах, под присмотром одной сестры. От парка до вокзала девять минут. На вокзале — комендант, у коменданта — предписания, а у меня в тумбочке — документы, орденская книжка и справка о ранении, которую мне выдали для истории болезни и которую я хитрожопо решил не возвращать.

Дальше комендант смотрит на моего «Героя», ставит отметку, я сажусь в эшелон, и через двое суток докладываюсь Одинцову. Госпиталю остаётся написать «самовольно оставил», но мне ничего за это не будет — боец уже в войсках и выполняет боевые задачи.

В план не входила одна маленькая деталь: я не ходил девять минут подряд уже два месяца.

До парка я дошёл нормально — отстал от группы у чугунных ворот, свернул в переулок и пошёл вниз, к вокзалу, по мощёной улице, и первые триста метров были прекрасны. Пахло цветущей акацией. Мимо прошли две девушки и посмотрели с интересом, потому что орденская планка на халате смотрится необычно.

На четырёхстах метрах у меня повело ногу. Нет, она не отказала — именно повело: бедро перестало держать вес на переднем шаге, и я схватился за забор.

Постоял. Пошёл дальше. На шестистах метрах меня начало мутить, и это была не нога, а бок: я дышал глубоко, как учил Пряхин, и вдох на ходу оказался совсем не тем вдохом, что лёжа.

На восьмистах я сел на бордюр. Сидел, наверное, минут пять. Мимо проехала телега, возница посмотрел, но не остановился. Вокзал был уже виден — метров триста, красная крыша, водокачка, дым от маневрового. Я встал и прошёл ещё сто метров, и на этой сотне понял очень простую вещь: даже если я дойду до вокзала, я не дойду от вокзала до вагона.

Обратно шёл час двадцать. У ворот госпиталя стоял Пряхин без халата, в кителе с двумя шпалами, и курил. Он посмотрел, как я подхожу, и ничего не сказал.

— Игнатий Саввич.

— Молчите, — попросил он. — Вы сейчас скажете, что вам стало душно и вы вышли пройтись, а я буду вынужден сделать вид, что поверил, и это унизительно для нас обоих.

Я промолчал.

— Сколько прошли?

— Километр примерно. Туда.

— И обратно.

— И обратно.

— За сколько?

— За час двадцать.

Пряхин затянулся.

— Неделю назад было бы полтора часа с остановкой на скамейке. Через две недели будет сорок минут. Идите ложитесь.

В палате было шумно, и шум шёл от Ковригина. За те дни, что я вынашивал план побега, к нам подселили пятого — лётчика, истребителя, младшего лейтенанта Сташевского, с перебитой ключицей, украшенным огромным жутким шрамом лицом и с абсолютной уверенностью в том, что войну выигрывает авиация.

Ковригин с этим не соглашался.

— Ты мне скажи, — говорил он, тыча папиросой. — Ты за прошлый месяц сколько раз вылетал?

— Одиннадцать.

— А я на броне сколько часов провёл? Я тебе скажу: столько, что у меня рожа сгорела дважды. Ты в небе, ты чистенький, у тебя парашют.

— У меня парашют, — согласился Сташевский. — А у тебя люк. И я тебе так скажу: из горящего танка вылезти можно, а из горящей машины на двух тысячах — тоже можно, только потом ещё лететь.

— Тебя сбивали?

— Дважды.

— И оба раза цел?

— Как видишь.

— Ну и везучий ты дурак, — заключил Ковригин с искренним чувством.

Сивуха от двери подал голос, что вот у него была Марта, и Марта бы этот спор рассудила в две минуты, потому что скотина умная, а спорят двое глупых. Ковригин обозвал его тамбовским волком. Сивуха обиделся и сказал, что тамбовские волки — это по другой части, а он из-под Моршанска.

Женя молча писал что-то на фанерке.

Потом он повернул фанерку к нам, и на ней было написано: «Пехота».

Ковригин и Сташевский посмотрели на надпись, потом друг на друга, и заткнулись оба, и минуты полторы в палате было тихо.

— Ну пехота, — сдался наконец Ковригин. — С пехотой никто не спорит.

Драка случилась в конце мая, и начал её не я.

К нам в палату определили шестого — выздоравливающего интенданта с чирьем на шее, которого держали в госпитале третью неделю по причинам, понятным только ему самому. Звали его Бабенчук. Он был кругл, весел, доставал откуда-то папиросы и сахар и очень любил рассказывать, как под Моздоком его чуть не убило.

Слушали его первые два дня. На третий Ковригин начал уточнять детали.

— А ты, значит, в кузове сидел?

— В кабине.

— А осколок откуда шёл?

— Сбоку. Вот прямо мимо виска.

— А стекло?

— Что стекло?

— Стекло в кабине, — терпеливо объяснил Ковригин. — Осколок в кабину идёт через стекло. Стекло вылетает. Ты весь в стекле должен быть.

— Так опущено стекло было-то!

На следующий день все с ним уже было поднято, а осколок прилетел сзади. Ковригин к этому времени вёл счёт и записывал варианты на папиросной коробке, и всё бы обошлось трёпом, если бы Бабенчук в понедельник не полез рассказывать Жене.

Женя лежал и слушал, потому что уйти не мог, а сказать, чтоб заткнулся, тем более.

— Ты, браток, не переживай, — утешал его Бабенчук, сидя на койке. — Оно ж от нервов. У нас один такой был, тоже онемел, а потом ничего, оклемался, женился даже. Правда, дурак дураком стал, иначе б не женился.

Женя взял фанерку, написал что-то, повернул. Что там было написано, я не видел — я лежал с другой стороны.

Бабенчук прочёл, побагровел и назвал его психом. Потом сказал, что таких, как он, надо не лечить, а к делу приставлять, потому что симулянтов развелось. После слова «симулянт» встал Ковригин.

Встал он тяжело, потому что у него не сгибалось колено, и от этого получилось медленно и очень наглядно: сначала сел, потом свесил ноги, потом поднялся и постоял, держась за спинку. Бабенчук на всё это смотрел с интересом и не сообразил, что происходит, пока Ковригин не оказался рядом.

Ударил он открытой ладонью, обгорелой, тремя пальцами — но с разворотом, и Бабенчука снесло с койки. Дальше стало шумно. Бабенчук орал, что здесь калечат, Сташевский ржал, Сивуха с койки требовал не бить лежачих, а бить стоячих, Ковригин пытался дотянуться ещё раз и не мог из-за колена.

Я встал и влез между ними, и это было ошибкой, потому что бок мне ещё не разрешали напрягать, и я это узнал сразу и в подробностях.

Разнимала нас сестра. Одна, лет сорока восьми. Пряхин пришёл через десять минут, оглядел палату, посмотрел на опрокинутую тумбочку, на Бабенчука с разбитой губой, на Ковригина, сидящего с очень довольным лицом, на меня, держащегося за бок.

— Кто?

Молчали все, включая Бабенчука.

Пряхин постоял, подождал, потом снял очки.

— Бабенчук. Вы выписаны. Сегодня.

— Игнатий Саввич, так у меня же…

— У вас чирей. Он у вас прошёл девятнадцатого. Идите собирайтесь.

Когда за ним закрылась дверь, Пряхин повернулся к Ковригину.

— Рука?

— Целая.

— Покажите.

Ковригин показал. Пряхин осмотрел, помял, кивнул.

— В следующий раз бейте другой рукой. У вас на ладони кожа новая, порвёте — будем месяц заново растить, — он направился к двери и от порога уточнил. — И это не разрешение.

Женю лечили по вторникам. Это называлось «растормаживание», и происходило в процедурной в конце коридора. Первый раз я туда попал случайно — меня вели на перевязку, а его вели навстречу.

Из-за двери потом слышали все. Ему давали наркоз — не полный, а лёгкий, до полусна — и в этом состоянии врач начинал с ним говорить, задавать вопросы, командовать. Смысл был в том, что под наркозом слетает то, что заперло голос, и человек может ответить, а ответив один раз, обратно уже не замолкает.

Из-за двери доносился голос врача, ровный и настойчивый: «Как зовут? Как зовут? Отвечай. Как зовут?».

Первые три вторника Женя не отвечал. На четвёртый — я был в коридоре и слышал сам — из-за двери донёсся звук. Не слово. Просто звук, короткий и хриплый, как будто человек уронил на пол что-то тяжёлое.

Потом ещё раз. Потом голос врача, уже другой: «Ещё. Ещё раз. Как зовут?». И оттуда, из-за двери, глухо и криво, но совершенно отчётливо:

— Жень-ка.

В коридоре стояли человек шесть выздоравливающих, включая Ковригина, и все шестеро стояли и слушали, и никто не сказал ни слова.

Вечером Женя сидел на койке и молчал по-прежнему — голос ушёл, как только он проснулся. Но фанерка лежала рядом нетронутая, а он смотрел в окно и, я видел, шевелил губами. Пробовал.

— Пойдёт дело, — Ковригин наклонился ко мне. — У нас в батальоне такой был, тоже немой. Через полгода запел.

— Прямо запел?

— Ну не запел, — поморщился Ковригин. — Заговорил. Но матом.

Двадцатого пришло письмо от Калюжного. Писал он редко и коротко, и почерк у него был как у человека, которому перо мешает.

Сообщал следующее: рота цела, потерь с той ночи девять человек, из них четверо тяжёлых, отправлены в тыл. Гацоев жив. Гурьев жив. Лунарь жив и уже успел получить взыскание, за что — не пишет. Лев жив. Про Кольку одна строка: пишет с курсов, хвастается, что стреляет лучше преподавателя.

В конце было приписано другим нажимом, будто он долго думал, писать или нет:

«Ты там того. Як начнут здороваться — пиши. Не врачу. Мне».

Я перечитал это раза три, потом сложил письмо и убрал в тумбочку. Некому здороваться, Петь — ушли все.

Пряхин пришёл двадцать второго, сел на табурет и молчал дольше обычного.

— Вас переводят.

— Куда?

— Никуда. Вы остаётесь здесь. Я имею в виду — после выписки вас не вернут в вашу часть.

Я сел на койке. Сел неудачно, дёрнул бок и зашипел.

— Кто сказал?

— Из строевой шепнули. К нам ходит человек из строевой части, у него ко мне свой интерес, — Пряхин снял очки. — Ваша дивизия ушла на запад, а вы к июню будете ограниченно годны. Ограниченно годных в наступающие части не возвращают, их распределяют.

— Куда распределяют?

— Куда угодно. Тыловые курсы. Комендатура. Караульный батальон.

Он говорил это ровно, без выражения, и очень внимательно на меня смотрел, и я понял, что он смотрит не просто так, а как врач.

— Игнатий Саввич, а «ограниченную годность» обжаловать можно?

— Можно. Через комиссию.

— Когда комиссия?

— В июне.

— Значит, к июню я буду годен.

Пряхин надел очки и поднялся.

— Молодой человек. Я тридцать восемь лет в медицине, и все тридцать восемь лет мне попадаются люди, которые считают, что решают они, — он взялся за дверную ручку. — Иногда, к моему профессиональному огорчению, они оказываются правы.

— Это вы сейчас обнадежили, доктор?

— Это я сейчас констатировал. Дышите глубже, Сидорин. Через две недели проверим.

Он ушёл, а я остался сидеть.

Через двадцать минут в палату заглянула сестра и сказала, что ко мне ходоки: двое с фронта, в коридоре, злые как черти, потому что их не пускают в халатах без пропуска.

Из коридора доносился мичманский мат Калюжного.

Я улыбнулся — впервые за два месяца.

Пропуска им так и не выписали, поэтому Калюжный со Львом вошли в палату народным способом: сестра-хозяйка получила банку тушёнки, дежурная по этажу — трофейный гребень, а старушка-вахтёрша, стоявшая насмерть — три куска мыла и обещание, что они тихо.

Тихо не вышло.

— Васько!

Калюжный обнял меня, а я сказал про бок, и он отпустил, чтобы обнять ещё раз, аккуратнее.

— Худой, — заключил он, оглядев меня и призвал в свидетели лежащего на койке под форточкой Ковригина. — Ты глянь, який вин худой.

— Мы незнакомы, — отозвался тот.

— Так будем знакомы. Петро.

— Сергей.

— О, — обрадовался Калюжный. — Танкист?

— Танкист.

— От бачишь, — он повернулся ко мне. — Все нормальные люди на войне, а ты тут лежишь.

Лев поздоровался со всеми за руку, отдельно постоял над Женей, посмотрел на фанерку, прочёл, что там написано, и уважительно кивнул. Потом сел на табурет и стал разбирать мешок.

В мешке было много: две банки тушёнки для меня и четыре для палаты, кулёк сахара, банка немецкого повидла, кисет с махоркой, бритва, две пары шерстяных носков, связанных неизвестно кем, и завёрнутая в тряпку бутылка.

— Це шо, — Калюжный отодвинул мешок ногой. — Це потом. Ты сначала слухай.

И стал рассказывать.

Роту после того городка отвели, пополнили и через восемь дней бросили под Крымскую. Крымская — это станица, и вокруг неё немец построил такое, что полк умылся кровью дважды, на третий раз обошёл.

— Голубая линия.

— Шо?

— Ниче, дальше.

Дальше было хуже. Гацоев ходил четыре раза за неделю, привёл двоих языков, потерял троих бойцов. Второй взвод положили на минах — не своих, а немецких, поставленных задом наперёд, на снятие. Лев вытаскивал из грязи танк, который потом всё равно сгорел.

— Сгорел? — переспросил Ковригин с профессиональным интересом.

— Сгорел, — подтвердил Лев. — Но он бы и так сгорел, только в грязи. А так хоть проехал полтора километра.

— Это ты хорошо сказал, — одобрил Ковригин. — Я запишу.

Про Кольку было отдельно и подробно. Колька писал раз в неделю, письма были длинные, а содержание одно: что все вокруг ничего не понимают, а он понимает, что стрельбу ведёт бывший командир взвода, который в жизни не воевал, и что кормят плохо, но терпимо, и что до выпуска осталось столько-то дней, он считает.

— Вин там дни считает, — Калюжный ткнул в меня пальцем. — Як ты.

— Я не считаю.

— Ага, — не поверил Калюжный

Бутылку они привезли, потому что не могли не привезти, и она простояла в тумбочке до вечера, потому что днём было нельзя, а вечером стало можно.

Пили по-госпитальному: из мензурок, добытых Львом в перевязочной честным обменом на две папиросы, разбавляя водой, закусывая повидлом прямо с ножа. Ковригин объявил, что ему пить категорически запрещено, и выпил. Сташевский сказал, что лётчикам можно. Сивуха попросил налить «чуть-чуть, для ноги», и уточнил, для которой именно, и все посмеялись, включая его самого.

Женя пить не стал, но сидел с нами и слушал.

К одиннадцати Калюжный дошёл до состояния, когда в нем пробуждается тоска по морю?

— От у нас на «Червонной» був случай…

— Петь.

— Шо?

— Ты завтра во сколько уезжаешь?

— В шесть, — он посмотрел на бутылку. — Ну то есть в семь.

— Тогда рассказывай быстро.

Он рассказал быстро — минут за сорок. Прощались утром, во дворе, и прощание вышло короткое, потому что все было уже сказано, а похмелье убило остатки энтузиазма.

— Ну.

— Ну.

— Ты давай тут. Комиссия эта — ты им скажи, шо годен. Ты умеешь говорить, я знаю.

— Скажу.

— И бок береги.

— Спасибо, Петь.

Он потоптался, потом всё-таки обнял меня, аккуратно, за плечи.

— Васько. Я тебя серьёзно спрашиваю. Здоровались?

— Некому, Петь. Ушли все. Думаю — в день победы придут.

Калюжный отстранился и посмотрел на меня очень внимательно, и я по его лицу понял, что это ему понравилось ещё меньше, чем если бы я сказал «здоровались».

— Ты пиши, — велел он. — Не про здоровье. Просто пиши.

— Напишу, Петь.

Артисты приехали второго июня.

Про это объявили за три дня, и три дня госпиталь жил как перед праздником: мыли полы дважды, вынесли из актового зала лишние койки, откуда-то принесли стулья. Ходячих построили и объяснили, чтоб не курили в зале. Лежачим пообещали, что к ним придут отдельно, в палаты.

Бригада была маленькая — шесть человек. Баянист, две певицы, чтец, конферансье и человек с бородой, который оказался фокусником.

Начали они с того, что баянист сломал стул.

Стул был из зала, старый, с гнутыми ножками, а баянист был мужчина солидный, и когда он сел и растянул меха, стул под ним крякнул и осел. Баянист оказался профессионалом, и сел на пол, не переставая играть.

Зал заржал на весь санаторий.

— Товарищи! — конферансье выскочил вперёд. — Прошу отметить: инструмент не пострадал.

После еще одного взрыва хохота концерт пошел как надо. Пели старое и новое, читали Симонова, фокусник вынимал из-за уха у пожилого санитара папиросы одну за другой, и санитар делался всё более обиженным, потому что папиросы фокусник забирал себе. Певица помоложе спела что-то про синий платочек, и в зале стало тихо, а Сивуха у меня за спиной шумно вздохнул.

Смотрел я на всё это не совсем как все. Я видел, что зал холодный, что звук в нём никакой, что двое в первом ряду спят, а один в середине плачет, и никто на него не смотрит, потому что здесь это нормально. Видел, что певицы поют в халатах поверх платьев, потому что в зале плюс двенадцать. Видел, что баянист играет левой рукой не всё — у него на левой не хватает мизинца, и он старается играть так, чтобы это не мешало литься мелодии.

В мои времена такие концерты показывали по телевизору — гладкие, с ровным светом, с нарядными чистыми людьми, и там всегда всё выходило торжественно.

Здесь торжественно не выходило. Здесь было холодно, накурено, кто-то кашлял, а на сцене работали шесть уставших людей, которые за неделю дали пару десятков концертов и завтра поедут дальше.

Работали хорошо. Профессионалы. Уважаю.

Того, с бородой, звали Аркадий Львович Бурмин, и после концерта он оказался рядом со мной у окна в коридоре — курил.

— Позволите?

Он показал портсигар. Я взял.

— Аркадий Львович, — представился он. — А вы, судя по планке, воевали.

— Есть немного.

— Я тоже воевал. В шестнадцатом году. С тех пор я по этой части выступаю.

— Фокусы?

— Фокусы, — он усмехнулся. — До войны, знаете, я был не последний человек в своей области. Небольшая известность, гастроли, афиши. А теперь выясняется, что я нужнее вот здесь, в холодном зале, чем был там. Обидное, но полезное знание о себе.

Он затянулся и посмотрел в окно.

— Вы это к чему? — спросил я.

— Ни к чему. Вы стояли и смотрели на нас нехорошим взглядом. Как приёмщик на базе.

— Профессиональная привычка.

— Это я как раз понял, — Бурмин кивнул. — Молодой человек, а можно вопрос не по чину? У вас в части музыканты есть?

— Есть один сержант. Сейчас на курсах, вернется лейтенантом. На пианино хорошо играет, теперь гармошку осваивает.

— Как зовут?

— Колькой, — ответил я и понял, что не помню его фамилии — Колька он и в Африке Колька. — Я не специалист, но осторожно предположу, что у него талант. Но с практикой нынче туго.

— Это ничего не значит. — Бурмин пожал плечами, — это как раз лучше всего. У меня напарник был, до тридцать восьмого работали вместе — он начал в двадцать четыре года, а в тридцать играл в театре. Так что вы своему сержанту скажите, чтоб не бросал.

— Скажу.

— И пусть найдёт себе инструмент получше гармошки.

— А это уж он сам. Найдёт.

Восьмого числа, около полудня, в палату вошёл Сташевский, сел на койку и стал крутить в руках портсигар.

Портсигар был немецкий, серебрёный, с чеканкой и с гравировкой готическим шрифтом на внутренней стороне крышки. Вещь дорогая и приметная. Убедившись, что все мы на него смотрим, Сташевский щелкнул крышкой:

— Триста рублей. Сам бы такой в Москве за тыщу не купил.

— У кого взял?

— Разведчик тут ходит. С медалью.

Я сел на койке.

— Маленький? Быстрый? Говорит много?

— Ну да. А что?

Я оделся и пошёл смотреть. Первые улики были найдены на третьем этаже, в коридоре перед палатой выздоравливающих, откуда доносился смех. Я заглянул: шла игра в подкидного, и играли не на интерес, а на щелчки. Лунаря там не было, но был след: двое из играющих курили махорку, которой в госпитале не выдают, а на подоконнике стояла банка американской тушёнки, вскрытая и наполовину пустая.

— Откуда мясо?

— Купили, товарищ капитан.

— У кого?

— Так у этого… — боец поскрёб в затылке. — Он не назвался. Он говорит, называться — примета плохая.

На втором этаже след стал жирнее. У сестры-хозяйки была открыта дверь кладовой, а сама сестра-хозяйка стояла в дверях и разговаривала с кем-то внутри, и голос изнутри я узнал бы из тысячи.

— … а замок-то у вас, Марья Тихоновна, дореволюционный. Тут пружина села. Я подложу, и он у вас ещё двадцать лет проходит.

— Ты только не сломай.

— Марья Тихоновна, неужели я похож на человека, который ломает?

Я не стал заходить. Я пошёл дальше и обошёл весь этаж, и картина сложилась такая.

На кухне у Лунаря были двое — повар и подавальщица, и с ними он договорился о добавке для лежачих третьей палаты, потому что там, по его словам, «мужики совсем прозрачные». Оплата — махоркой.

У завхоза он выменял два ведра извести на что-то, о чем завхоз рассказывать не захотел. Вахтёрша, та самая, которая держала оборону против всех посетителей госпиталя, сидела у себя с кульком сахара и на мой вопрос ответила, что никого не пускала и никого не видела.

Санитар из перевязочной, к которому я подошёл последним, посмотрел на меня, вздохнул и выдал одно слово:

— Спирт.

— Что — спирт?

— Ничего. Спирт на месте. Весь. До капли, товарищ капитан, я проверял трижды.

Из чего я заключил, что спирт, скорее всего, не совсем на месте.

Вора я нашёл во дворе, за прачечной, где он сидел на перевёрнутом ящике и чинил кому-то сапог.

— О, товарищ капитан! — обрадовался Лунарь и встал. — А я к вам собирался.

— Долго собирался-то.

— Так дело, — он с улыбкой развел руками. — Подумал — щас сапог дочиню и к вам пойду.

Я подошёл, встал над вором и долго на него смотрел. Лунарь начал смущать — красиво, всем корпусом.

— Филипп.

— Я, товарищ капитан.

— Ты в госпитале три часа.

— Три с половиной.

— Три с половиной. За это время ты обошёл три этажа, кухню, кладовую, прачечную и завхоза. Ты продал офицеру портсигар за триста рублей. Ты чинишь замок в помещении, где хранится всё казённое имущество отделения.

— Замок правда плохой был, — Лунарь развёл руками. — Он бы всё равно скоро сломался.

— А ты его чинишь.

— А я его чиню.

— И ключ у тебя будет.

Лунарь потупился.

— Командир, ну машинально ж, — объяснил он с искренним огорчением. — Я не хотел. Я зашёл, гляжу — замок висит, а он дореволюционный, редкий. У меня руки сами. И потом — весело же.

— Весело.

— Весело, — он поднял на меня глаза. — А главное, командир, вот что: для уголовного дела ущерб нужен. А я ж не причинил.

Я подумал.

Портсигар был его собственный, трофейный, и продал он его по доброй воле покупателя, и покупатель был доволен. Махорка была его. Тушёнка была его. Замок он не сломал, а починил. Добавку лежачим третьей палаты выбил не для себя. Сахар вахтёрше подарил.

Ущерба не было.

— Нету ущерба, — признал я. — Сплошная польза.

— Во-о-от, — откинулся на стену Лунарь. — А вы сразу молчанием прокурорским давите.

— Ключ отдай.

— Так я отдам, — искренне удивился он. — Я ж не насовсем брал. Я замок доделаю и отдам.

Уехал он на следующий день, вечерним поездом, и провожать я его вышел за ворота, потому что дальше меня не пустили.

— Вы возвращайтесь, — он поправил вещмешок. — Без вас Гацоев командует, а он молчит всё время. Скучно.

— Вернусь, Филь.

— И вот ещё, — он огляделся и стал деловито перечислять, загибая пальцы. — Санитар с перевязочной, Козлов — у него спирт, но берёт дорого и разбавляет. Повар второй смены — нормальный мужик, ему махорку носи, он добавку даст. Завхоз — жулик, с ним не связывайтесь, он вас обует. Марья Тихоновна — золото, но не врите ей, она чует.

— Ты мне что, агентуру сдаёшь?

— Я вам обстановку докладываю, — ухмыльнулся Лунарь. — Вам тут ещё месяц лежать.

Он сунул мне в карман халата что-то тяжёлое — часы, хорошие, швейцарские, с гравировкой на немецком, козырнул и пошёл к станции.

Обратно я шёл через второй этаж, привычно впечатывая трость в камень пола, и улыбался — в моей роте служат единственный в Красной армии сухопутный мичман и единственный в Красной армии боевой вор.

Дверь кладовой была закрыта. У сестры-хозяйки на столе, поверх ведомостей, лежал ключ — большой, дореволюционный, начищенный до блеска.

Марьи Тихоновны за столом не было.

Рудько приехал двенадцатого, вечером, без предупреждения, и я его узнал его не сразу. Он стоял в дверях палаты в форме, которую я на нём никогда не видел, — в новой, с погонами майора, введёнными в январе, и погоны эти на нём смотрелись странно, потому что я помнил его в петлицах.

— Здравия желаю, товарищ капитан.

— Здравия желаю, товарищ майор.

Ковригин у окна перестал курить и очень внимательно уставился в форточку. Сташевский вдруг обнаружил, что ему срочно надо в уборную. Сивуха закрыл глаза и притворился спящим, хотя было семь вечера.

Рудько всё это увидел, но сделал вид, что нет.

— Выйдем? — предложил он. — Тут парк хороший.

В парке было пусто, тепло и пахло чем-то цветущим. Мы сели на скамейку у пустого фонтана, в котором вместо воды лежали прошлогодние листья, окурки и чей-то ботинок. Рудько поставил рядом с собой портфель.

— Как вы?

— Обжалую годность в комиссии.

— Обжалуете, — согласился он и щёлкнул замками портфеля. — Я вам тут привёз.

Он достал свёрток. В свёртке была бумага, в бумаге — апельсин.

Настоящий.

Я взял его в руки и, честное слово, не сразу сообразил, что с ним делать. Апельсин был тяжёлый, холодный и пах так, что этот запах перебил и цветущий парк, и госпитальную карболку, которая въелась в халат.

— Откуда? — спросил я.

— Из Ирана, — Рудько сложил бумагу вчетверо. — О подробностях я не спрашивал, и вы не спрашивайте.

— Товарищ майор.

— Что?

— А почему мне?

Рудько посмотрел на фонтан.

— Потому что у меня их было три. Один я съел. Второй отправил домой, своим. А третий — вот, раненому Герою. Могу забрать обратно, если вам принципиально.

— Не принципиально. Спасибо, товарищ майор.

Я стал его чистить.

Кожура шла плотно, брызгала, и запах пошёл такой, что через полминуты со скамейки метрах в двадцати обернулись двое ходячих, и один встал и пошёл было к нам, но, разглядев погоны Рудько, передумал и сел обратно.

Я разломил и протянул половину. Он взял. Мы сидели и ели апельсин, и это было настолько нелепо, что я поймал себя на мысли: если бы мне год назад сказали, что я буду сидеть в парке и делить апельсин с особистом, я бы решил, что дела мои совсем плохи.

Когда мы закончили, Рудько щёлкнул замками портфеля ещё раз.

— Еще дары из теплых краёв? — предположил я.

— Хуже, — ухмыльнулся майор. — Спирт.

Пили из крышки от фляги, по очереди, разбавляя набранной в умывальнике неподалеку водой. Первые сорок минут разговор шёл ни о чём. Он спрашивал про рёбра, я отвечал. Я спросил, где он теперь, он ответил — в управлении, и не уточнил, в каком именно.

Потом стемнело, и разговор пошёл по-другому.

— Кончится война, товарищ майор.

— Кончится.

— Не в этом году и не в следующем. Но кончится. И вот я сижу и думаю: а дальше-то что?

— В смысле — что? Домой.

— Куда домой?

Рудько посмотрел на меня.

— Ну, Сидорин. Дом. Комната, работа, жена, дети. Как у всех.

— Так у меня этого нет, да и не было никогда, — вздохнул я.

Стало очень жалко себя, и я налил еще. Выпив, продолжил:

— Я, товарищ майор, воюю столько, сколько себя помню, и больше делать ниче не умею. И умею настолько хорошо, что это, похоже, мое призвание.

— Это правда.

— И вот теперь призвание кончается. Придется в конторах сидеть, бумажки перекладывать.

— Или гайки точить на заводе, — подсказал Рудько.

— Или гайки, — согласился я. — Первые годы войны я как-то даже не задумывался. Дальше вылазки, боя или завтрашнего дня не планировал — выжить и выполнить задачу, такие вот были цели. А сейчас задумываться начал, и с каждым днем все чаще.

— И о чем же? — неожиданно участливо спросил Рудько.

— Размяк я, — поморщился я. — Здесь — особенно. Второй месяц лежу, а в голову лезет как я после войны сделаю то и это. А главное — я в это верю, представляете? Начал верить, что доживу.

— И что в этом плохого?

— А вот! — я указал на ногу и ребра. — Начал верить, что я самый крутой красноармеец на планете и чуть ли промеж пуль пулеметных просачиваться умею. Хорошо, что вот так меня приземлило, а не на два метра под землю. Нельзя верить, нужно надеяться и не расслабляться.

Рудько молчал. Мне стало неловко — разнылся.

— Извините. Это спирт.

— Это не спирт.

Он забрал крышку, налил себе, выпил и вернул.

— У меня брат старший с двадцать первого года на службе. Сначала одно, потом другое, потом это. В тридцать девятом его комиссовали по здоровью, дали квартиру в Куйбышеве и пенсию. Он полгода ходил по квартире и не знал, куда себя деть. Потом устроился сторожем на завод. Сторожем, понимаете? С его-то биографией. Жена в слёзы, а он говорит: мне надо, чтоб был пост.

— И как он?

— Помер в сорок первом, в августе. Не на посту, дома, — Рудько помолчал. — Так что я вас понимаю лучше, чем вам хотелось бы.

Я выпил.

— А ещё я, товарищ майор, мёртвых видел.

Он не пошевелился.

— До ранения. Регулярно. Дзагоева, Журавлёва, Пантелея, Хасанова. Стоят, смотрят, молчат. Я моргну — и нету. Я всегда знал, что это я сам, вот прямо в ту же секунду знал.

— А теперь?

— А теперь не вижу. С апреля ни разу. И вот это, товарищ майор, самое паскудное. Потому что я, дурак, к ним привык. Я вроде как должен радоваться, что вылечился, а у меня ощущение, что меня бросили. Будто они посмотрели, как я на той каланче обделался, и решили, что нечего им тут делать

Я допил и поставил крышку на скамейку.

— Это же ****, товарищ майор.

Рудько сидел, глядя в темноту, и молчал долго — я успел выкурить полпапиросы.

— Сидорин, — он потёр лоб. — Вы знаете, сколько человек в сорок первом под Одессой я лично отправил к врачам с похожими разговорами?

— Откуда мне? — пожал я плечами.

Он поднялся, отряхнул галифе:

— Ни одного. Моя работа — это не сажать людей за то, что они изредка видят странное. Моя работа — делать так, чтобы ни одна падаль не помешала стране воевать.

Он застегнул портфель.

— Пойдёмте. Вам в десять отбой, а мне на поезд.

Утром я проснулся с чугунной головой и очень отчётливым воспоминанием о том, что вчера вечером рассказал сотруднику органов государственной безопасности про то, что вижу покойников. Лежал и думал об этом часа полтора.

Потом встал, дошёл до умывальника, вернулся и стал думать дальше. К обеду я довольно ясно представлял себе, как это будет выглядеть в бумаге: капитан такой-то, находясь на излечении, сообщил о зрительных галлюцинациях, характер которых, и так далее. Психоневрологическое отделение. Комиссия. Списан вчистую. Но не будет — Рудько нормальный мужик, и подал четкий сигнал, что не станет писать про меня нехорошее.

Ковригин поглядывал на меня весь день, и к вечеру не выдержал:

— Слушай, а он тебя вербовал, что ли?

— Хуже. Он меня апельсином кормил.

— Чем?

— Апельсином.

Ковригин подумал.

— Это по-серьёзному, — заключил он.

Комиссия была четырнадцатого, и прошёл я её со скрипом.

Меня заставили присесть двадцать раз, пройти по коридору туда и обратно, подышать в трубку, поднять и опустить руки. На двенадцатом приседании у меня поплыло перед глазами, и я это скрыл. Скрыл, похоже, плохо, потому что председатель — незнакомый подполковник медслужбы — посмотрел на меня поверх бумаг и спросил:

— Голова кружится?

— Никак нет.

— А почему вы за стол держитесь?

— Для удовольствия, товарищ подполковник — у него приятная текстура.

Пряхин, сидевший сбоку, кашлянул в кулак.

Совещались они минут десять, а потом объявили: годен. Без всяких ограничений. Я вышел в коридор, дошёл до окна и постоял, радуясь тому, что скоро вернусь назад, к своим.

Предписание пришло восемнадцатого. Я развернул его на койке и прочитал дважды, потому что с первого раза не понял.

Отдельная разведывательная рота стрелковой дивизии, 46-я армия. Явиться в распоряжение начальника разведотдела дивизии.

Другая армия. Другая дивизия. Другой фронт, если по-хорошему разобраться.

И ни одного знакомого человека на всём этом направлении.

— Хорошее? — спросил Ковригин с той стороны.

Я сложил предписание и убрал в карман.

— Не знаю.

Штаб триста двенадцатой стрелковой дивизии стоял в селе с названием, которое я не запомнил, потому что за трое суток дороги названий было много, а спал я мало.

Ехал я так: до Армавира эшелоном с маршевым пополнением, от Армавира сутки на попутных, потом снова эшелоном, потом опять на попутных. Двадцать восьмого июня доложился в отделе кадров армии, где меня сверили со списком, дали направление в дивизию и объяснили, где искать. Нашел я тридцатого.

Село было забито войсками так, что не пройти: обозы, кухни, коновязи, в каждом дворе люди. Дивизию вывели во второй эшелон на пополнение, и пополнение прибывало третью неделю — я видел, как по улице идут люди в новых, необмятых гимнастёрках, а вёл их сержант с лицом человека, который чуть ли не ежедневно объясняет людям одно и то же.

Штаб размещался в школе. Майор Востриков, начальник разведки дивизии, оказался мужчиной лет сорока, крупным, с крестьянскими руками, и первое, что он сделал — взял моё предписание и прочёл его целиком, не побрезговав внимательно рассмотреть номер и печать.

Потом посмотрел на меня.

— Худой, — заключил он.

— Так точно.

— И хромаете.

— Никак нет.

— Хромаете, товарищ капитан, я на вас смотрю с крыльца уже полторы минуты, — он положил предписание на стол и придавил его чернильницей.

— Годен без ограничений, товарищ майор, — сослался я на бумажный авторитет.

— Комиссия у вас в Ессентуках была, а рота у меня здесь, — не поддался он.

Востриков открыл папку и стал в ней рыться:

— Сто девяносто седьмая отдельная разведрота. Штат — сто двенадцать, фактическая численность — шестьдесят три. Командир роты, капитан Заславский Илья Борисович, ранен девятого июня, в госпитале в Сочи, вернётся в лучшем случае в сентябре. Рота с тех пор без командира.

— Кто исполняет?

— Старший сержант Мятлев, — Востриков поднял на меня глаза. — Официально — никто, потому что старшего сержанта на роту я поставить не могу. Фактически — Мятлев. Три недели.

— Понял.

— Ни хрена вы не поняли, — Востриков потёр переносицу, и раздражения в этом не было, одна усталость. — Рота ждёт Заславского. Заславский у них четвёртый год, они с ним от Керчи идут. Вас они не ждут. Вы для них человек, который сел на чужое место.

— Временно?

— Что — временно?

— Я сел временно или как?

Востриков помолчал и ответил:

— Заславскому оторвало кисть.

Больше я не спрашивал.

К роте меня повёл писарь. Разведрота стояла на краю села, в трёх дворах и в саду за ними, и по саду было видно, что стоят давно и обжились: натянуты навесы, вкопан стол, у забора сложена аккуратная поленница, а под яблоней устроено что-то вроде спортивного городка — турник из трубы и двух вкопанных в землю бревен.

Меня заметили метров за тридцать. Заметили и не сделали ничего. Никто не встал, никто не крикнул «смирно», никто не побежал докладывать. Человек сорок продолжали заниматься тем, чем занимались: чистили оружие, спали, играли в домино, один брился, глядя в осколок зеркала на суку.

Но смотрели — прямо и краем глаза — все. Я дошёл до середины сада и остановился.

— Кто старший?

От стола поднялся человек лет тридцати, среднего роста, в выгоревшей добела гимнастёрке без ремня. Он не спешил. Он застегнул воротник, потом надел ремень, потом одёрнулся — и всё это заняло секунд двадцать, в течение которых я стоял и ждал.

— Старший сержант Мятлев. Исполняю обязанности.

— Капитан Сидорин. Принимаю роту.

— Слышали, — Мятлев кивнул. — Из строевой утром сказали.

Он смотрел мне в глаза спокойно, без вызова, и вот это спокойствие было хуже любого вызова. Так смотрит человек, который знает, что торопиться некуда.

— Стройте роту.

— Рота, стройсь! — крикнул Мятлев, не оборачиваясь.

Строились они полторы минуты. Не медленно и не быстро — ровно так, чтобы не придраться.

Шестьдесят три человека. Я прошёл вдоль строя и посмотрел на каждого, а рота посмотрела на меня. Я знал, что они видят — худого как щепка, прихрамывающего на правую ногу капитана со Звездой Героя, которую хрен знает как получил — может за ранение как раз, не за героизм? Приехал из госпиталя. Наверное, отвоевался, наверное, теперь будет ходить по подразделениям и рассказывать про подвиги.

Я бы на их месте подумал то же самое.

— Меня зовут капитан Сидорин. Воюю с сорок первого, с Одессы, через оборону Севастополя и Кавказ с Орджоникидзе. До ранения командовал такой же ротой в двести семьдесят пятой стрелковой. Ранен в апреле в городе, название которого не запомнил. В бою, при штурме.

Молчание.

— Вопросы есть?

— Разрешите, товарищ капитан?

Из второй шеренги шагнул здоровый, широкий в кости парень с плоским весёлым лицом и с ушами, которые бывают только у двух категорий людей — у борцов и у боксёров.

— Ефрейтор Шабанов.

— Слушаю.

— Товарищ капитан, а правда, что вы одесский?

— Одессу только краем глаза видел, — усмехнулся я. — Сам с Кубани, детдомовский.

— Жаль, — расстроился Шабанов. — В Одессе, говорят, борьба хорошая была. Общество «Динамо», и вообще.

По строю прошло движение. Не смех, а именно движение — люди чуть подались, чтоб лучше видеть.

— Разрешите спросить, товарищ капитан?

— Спрашивай.

— Мы тут борьбой занимаемся. Для формы. Вон, бревно есть. Может, поборемся, товарищ капитан? По-хорошему, без обид. Чтоб знать, значит, кто чем дышит.

Он сказал это очень доброжелательно. Предложение было идеальное. Откажешься — значит боишься, и это увидят шестьдесят три человека. Согласишься — выйдешь на бревно с борцом-классиком, который весит на двадцать килограммов больше, у которого не простреляно бедро, и он в теории завяжет меня в узел.

И то и другое — конец.

— Шабанов, выйти из строя.

Он вышел, довольный, и начал закатывать рукава. Я снял часы, отдал писарю подержать:

— Рота, разомкнись. Дайте место.

Строй раздался полукругом — охотно, быстро, кто-то присел на корточки, чтоб лучше видеть. Тюлькин, стоявший с краю, немедленно начал что-то шептать соседу, и я готов был поспорить на месячный оклад, что он принимает ставки.

Я снял ремень и отдал тому же писарю. Рукава гимнастерки закатал. Шабанов встал в стойку. Стойка у него была хорошая, настоящая: чуть боком, колени мягкие, руки вперёд, ладони открыты. Он подсел, качнулся с ноги на ногу, проверяя траву, и я увидел, как у него поехали плечи — он уже прицеливался.

— Вы это, товарищ капитан, — сказал он миролюбиво. — Вы за бок не бойтесь. Я аккуратно.

— Спасибо, боец, — хохотнул я.

Мы начали сходиться. Он неспешно шёл в захват, уверенный в своих силах настолько, что на лице читались мысли о том, как сильно его будут уважать бойцы за то, что он сломал новичка-капитана. Я сделал два шага навстречу и на третьем, когда до него оставалось меньше метра и он уже потянулся ко мне открытыми ладонями, резко ударил его в челюсть снизу-сбоку. Костяшки отозвались, Шабанов мешком рухнул на траву.

Нокаут.

В саду стояла тишина.

— Оказать помощь! — скомандовал я, указав на ефрейтора.

Тишина продержалась ещё секунду, потом рота вспомнила, что умеет двигаться. Двое подхватили Шабанова под мышки и перевернули на бок, третий побежал к бочке у забора и вернулся с полным котелком, расплёскивая на ходу.

— Гриш. Гриша!

Первую пощёчину ему отвесили осторожно, вторую — от души, а на третьей тот, кто бил, оглянулся на меня, будто спрашивая разрешения. Я кивнул.

Вода плюхнула Шабанову на лицо и за воротник. Он булькнул, дёрнулся и открыл глаза — сначала один, потом второй, и оба смотрели в разные стороны.

— Живой, — доложили мне из-под яблони.

— Вижу, что живой. Посадите.

Его посадили. Он посидел, потрогал челюсть, подвигал ею вправо-влево, проверяя, на месте ли, и обнаружил, что на месте. После этого он поднял глаза и нашёл меня. Обиды в них не было. Было очень внимательное недоумение — так смотрит человек, у которого только что сломался понятный ему мир и который очень хочет узнать, как теперь этот мир устроен.

— Встать.

Он встал. Покачнулся, но встал.

— Ефрейтор Шабанов, вы предложили командиру роты бороться. Я вам объясню, почему это глупость, — я говорил громко, чтобы слышали все шестьдесят три. — Борьба — это спорт. В спорте есть правила, есть ковёр, есть судья и есть уважение к сопернику. Немец про эти правила не слышал. Он вас будет бить сзади, в темноте, ножом и по затылку, и никакого судьи там не будет.

— Так я ж…

— Молчать. Я не закончил, — я повернулся к строю. — Борьба — это отлично. Борьба в роте была раньше меня, и это наследство я сохраню. Шабанов, продолжишь ее вести. Мне нужно, чтоб каждый в этой роте умел свалить человека и умел не дать свалить себя. Это в разведке нужнее, чем стрельба.

Пауза.

— Соперник у нас с вами один, и он в четырнадцати километрах отсюда. Ясно?

— Ясно, — выговорил Шабанов.

— Не слышу.

— Ясно, товарищ капитан!

— Встать в строй.

Он встал в строй, и по дороге — я видел — потрогал челюсть ещё раз, и на лице у него было выражение человека, которому объяснили новую и очень интересную вещь.

Строй смотрел на меня иначе, чем пять минут назад. Не любовь, конечно, но уважение зарождается.

— Разойдись.

Уже уходя, я услышал за спиной приглушённое:

— … так я ж на Гришу ставил.

— А я говорил.

— Так кто ж знал.

— Тюлькин знал, — мрачно сказал третий голос. — Тюлькин всегда знает.

Рота разошлась, а ко мне подошел Мятлев.

— Товарищ капитан.

— Слушаю.

— Гриша не со зла. Он такой.

— Знаю, что не со зла. Со зла было бы проще.

Мятлев чуть заметно усмехнулся — в первый раз за всё время.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Вы Заславского видели?

— Нет.

— А про руку знаете?

Я посмотрел на него. Он знал, что командир больше не вернется, и три недели держал это при себе, потому что рота, которая ждёт командира, воюет лучше роты, которая знает, что не дождётся.

— Знаю.

— Ну и хорошо, — Мятлев кивнул. — Разрешите изложить мнение, товарищ капитан?

— Разрешаю.

— Роту вы получили хорошую. Люди тут злые, обученные, половина с Керчи. Они вас месяц будут пробовать на зуб, а вы их не ломайте — они сами устанут. А вот если вы их положите по глупости — хоть одного, хоть на первом поиске — то дальше уже ничего не будет, и я вам ничем не помогу.

— Это всё?

— Это всё.

— Тогда слушай ответное мнение, — я подошёл ближе. — Вы три недели командовали ротой, и рота цела. Это я запомнил. Но роту вы мне сдадите не по-хорошему, а по описи, с ведомостями, до последнего диска. И сдавать будете завтра с утра, потому что послезавтра я иду смотреть передний край, и я хочу знать, с чем иду.

— Есть.

— И ещё. Заславский вернётся или нет — это не ваше и не моё дело. Пока он в госпитале, рота моя.

Мятлев подумал.

— Понял.

И ушёл.

Ночевать меня определили в тот же двор, в хату, где жил командный состав. Жильцов кроме меня было немного — двое. Младший лейтенант Бабенко — лет двадцати, из училища, три месяца в дивизии, разговаривал со мной подчёркнуто по уставу и от этого казался вдвое младше. И старшина Тюлькин — лысоватый, круглый, лет сорока, который встретил меня фразой:

— Товарищ капитан, вы яйца будете?

— В каком смысле?

— В прямом. Варёные. У меня шесть штук.

— Прекрасно, — оценил я. — А у меня отличный шмат сала завалялся.

Мы кушали, и я слушал, как он рассказывает про роту. Рассказывал охотно и с подробностями, которые в ведомости не попадают. Рассказывал, что Мятлев — золото, но упрямый, и если упёрся, то всё. Что Шабанов дурной, но не злой, и его надо просто занимать делом, иначе он начинает выдумывать. Что Пшеничный, снайпер, человек тяжёлый, разговаривает мало и только по делу, и лучше его не трогать вообще, а надо чего — через Мятлева. Что Бабенко пацан хороший, но роты боится больше, чем немцев, и рота это чует. Что фельдшер у них Зинаида Павловна, сорока трёх лет, курит крепче любого мужика и разговаривает так, что краснеют бывалые.

— А вы, товарищ старшина, тут давно?

— С февраля.

— И уже всё про всех знаете?

— Так это ж моя работа, — удивился Тюлькин. — Я старшина. Я если про людей знать не буду, я им что, портянки правильно выдам?

Утром я пошёл смотреть роту в деле — не в поиске, а просто, на занятиях. Занятия шли своим ходом, и шли они хорошо. Мятлев гонял вторую группу на макете немецкой траншеи, вырытом тут же за садом, и гонял грамотно: по секундомеру, с повторами, с разбором ошибок. Шабанов возился с новичками на бревне и, увидев меня, вытянулся так, что чуть не уронил того, кого держал.

А на краю сада, у забора, лежал человек с винтовкой и смотрел в оптику на дальний конец поля. Я подошёл и сел рядом на корточки.

Человек не пошевелился.

— Пшеничный?

— Так точно.

— Что смотрите?

— Ветер.

Я посмотрел туда же. Поле как поле, до дальнего края метров восемьсот, над ним колыхалась трава.

— И как?

— Слева тянет. У земли слабее, наверху сильнее. К одиннадцати ляжет.

Он говорил, не отрываясь от прицела.

Я снял с плеча свою Мосинку с оптикой и положил рядом на траву, стволом в поле. Пшеничный оторвался от прицела и посмотрел — не на меня, на винтовку.

Немецкую карту Тюлькин принёс девятого июля, к обеду, и положил на стол с видом не радующегося триумфу победителя:

— Часов не хватило, — доложил он. — Я ещё бритву дал.

— Мою?

— Зачем вашу? Свою.

Карта была хорошая. Немецкая карта нашей же местности, снятая с нашей же довоенной, но с их пометками: отметки высот, брод, тропа вдоль ручья, которой на нашей карте не было вовсе, и подписи мелким готическим шрифтом, которые нам потом полдня переводил писарь из штаба, знавший немецкий по гимназии.

Тропа шла ровно туда, куда я и думал.

— Товарищ старшина, а вы сапёрам что сказали? Зачем вам карта?

— Правду сказал, — пожал плечами Тюлькин. — Сказал, что моему командиру интересно.

— И они дали?

— А они что, не люди, и им часы с бритвами не нужны?

Дивизию поставили в первый эшелон двенадцатого, а тринадцатого, в семь утра, меня вызвал Востриков. Я пришёл к нему уже зная, что услышу, потому что за два дня до этого артиллеристы начали пристрелку, а пристрелка врать не умеет.

— Язык, — Востриков развернул ко мне карту. — К утру пятнадцатого. Участок — от отдельного дерева до изгиба ручья, полтора километра, вот здесь.

Я посмотрел на карту.

Участок был отвратительный. Полтора километра ровного открытого поля, за ним немецкая траншея по гребню, перед траншеей проволока в два кола, слева высотка с наблюдением, справа болотце. А в четырёхстах метрах правее участка, за изгибом ручья, шла та самая тропа.

— Товарищ майор, фашисты ходят вот здесь, правее изгиба.

— Откуда знаете?

— Наблюдал. Тропа набитая, ходят ночью, посменно, часа в два. Там кустарник до самой проволоки, и высотка их не видит — угол закрыт.

Востриков на меня прищурился:

— Наблюдали вы это, надо думать, не со своего участка.

— Я наблюдал по карте.

— По карте.

— И немного лёжа.

Востриков откинулся на табурете:

— Сидорин, участок нарезан не мной. Полосы дивизий согласованы наверху, и правее изгиба — соседняя дивизия. Вы туда пойдёте — вас положат ваши же соседи, потому что они вас не ждут, и будут правы.

— Их можно предупредить.

— Их можно предупредить через штаб корпуса. Это трое суток.

— А язык нужен к утру пятнадцатого.

— А язык нужен к утру пятнадцатого, — согласился он.

Мы посмотрели друг на друга.

— Разрешите работать на своём участке, товарищ майор? — сдался я.

— Разрешаю, — Востриков сразу опустил глаза в бумаги, показывая, что разговор окончен.

Группу я собрал в тот же день.

— Иду сам. Со мной Шабанов, Пшеничный, младший лейтенант Бабенко, Пахомов и двое — Курочкин и Демидов.

Рота слушала молча.

— Товарищ старший сержант Мятлев остаётся в роте за старшего.

Мятлев не сказал ничего. Совсем ничего — ни «есть», ни «разрешите», просто кивнул один раз, а я не стал объяснять, что если группа ляжет, в роте должен остаться кто-то, кого слушаются — это и так понятно.

— Плевое дело, командир! — заявил Пахомов, прокрутив финку в пальцах.

Постоянно ее крутит — перекидывает из ладони в ладонь, ловит за рукоять, проворачивает между пальцами и снова перекидывает. Финка была старая, самодельная, с наборной рукоятью из цветного плекса, и Пахомов при ней был четвёртый год на войне без единой лычки, потому что, как объяснил мне вечером Тюлькин, «он от них отказывается, товарищ капитан. Ему предлагали трижды, а он говорит — не хочу за других отвечать».

Четырнадцатого весь день готовились проходить маршрут. Для этого приспособили участок с ручьем за деревней, колышками разметив копию маршрута.

Сто восемьдесят шагов по ручью. Поворот. Двести двадцать по кустарнику. Проволока. От проволоки до траншеи сорок один шаг.

— Считаем шагами, — объяснял я. — Не глазами. Ночью глаза врут, а ноги нет.

Прошли трижды, а потом я велел завязать глаза и пройти ещё раз. Рота решила, что командир чудит, но субординацию соблюла.

Шабанов прошёл неплохо, но сбился на повороте. Курочкин с Демидовым сбились оба. Бабенко, к моему удивлению, прошёл чисто и даже поправил Демидова, а потом смутился и извинился перед ним, хотя был прав.

Пшеничный идти отказался.

— Мне не надо, товарищ капитан. Я ж на дневке буду лежать, а не ноги в ручье мочить.

— Пойдёшь.

— Зачем?

— Затем, что если меня убьют, ты поведёшь.

Пшеничный подумал секунды три, потом молча завязал глаза платком и пошёл. Прошёл он лучше всех.

Пахомов прошёл нормально и снял повязку с лицом взрослого, который потерпел глупость ребенка.

— Товарищ капитан, разрешите?

— Разрешаю.

— Мы этот кустарник в мае ходили. Там у ручья дно каменное, по нему шумно, а по берегу мягко и трава высокая. Мы всегда берегом ходили.

Я подумал. Совет был не глупый. Совет был хороший, и, если бы я не потратил накануне полтора часа над схемой Мятлева, я бы его принял.

— Берегом не пойдём. Пойдём дном.

— Так почему?

— Потому что берег — это трава, а трава ложится. Мы её примнём и оставим за собой полосу до самой проволоки. Утром её увидят и завтра будут ждать. А по дну мы пошумим один раз и следов не оставим.

Пахомов пожал плечами.

— Как скажете. Только шумно.

— Значит, пойдём медленно.

Вечером в саду было тихо и празднично, как бывает всегда перед делом, на которое идут не все.

Курочкин и Демидов писали письма. Шабанов сидел на бревне и обматывал изолентой ремень автомата, чтоб не звякал, и обматывал уже третий раз, потому что первые два ему не понравились. Пшеничный чистил свою винтовку и ни с кем не разговаривал.

Тюлькин бродил и раздавал подарки. Сначала он принёс мне портянки — новые, байковые.

— Товарищ капитан, у вас после ранения нога. По воде пойдёте — не застудите.

— Спасибо.

— И вот ещё, — он протянул кусок сала, завёрнутый в тряпицу. — Это вы с собой не берите, оставьте на возвращение.

— А если не вернусь?

— Тогда я его сам съем, — без всякого выражения ответил Тюлькин. — Не пропадать же добру.

Бабенко трижды проверил свой подсумок, потом отошёл в угол сада, постоял и вернулся.

— Товарищ капитан, разрешите вопрос не по делу?

— Разрешаю.

— А как вы делаете, чтоб бойцы слушались?

Я посмотрел на него. Ему было двадцать, у него было чистое лицо и очень серьёзные глаза.

— Никак, — ответил я. — Я делаю то, за что потом слушаются. Это разные вещи и делаются в разном порядке.

— А если не получается?

— Тогда делаешь ещё раз.

Бабенко подумал.

— Это долго, — заключил он огорчённо.

— У меня в прошлый раз заняло года полтора, — покивал я.

Пахомов в это время сидел у стола с двумя молодыми и рассказывал им, как в мае они с Мятлевым брали пленного на этом самом участке. Рассказывал хорошо, и молодые слушали, открыв рот.

Финка крутилась у него в пальцах, ловилась за рукоять, проворачивалась и перекладывалась обратно.

— … а капитан наш тогда говорит: бери, Пахомыч, всё равно ты его первый увидел. Вот такой был человек.

— Который? — спросил кто-то из молодых. — Заславский?

— Заславский, — подтвердил Пахомов. — Заславский, Илья Борисыч.

И покрутил финку.

Вышли в двадцать три сорок. Ночь была подходящая — без луны, с низкой облачностью, тёплая. По ручью шли час двадцать вместо расчётного часа, потому что дно действительно оказалось каменным и действительно шумело. На повороте я оглянулся и пересчитал. Семеро.

В кустарнике стало легче. Кустарник был густой, старый, ветки шли низко, поднялся ветерок, маскирующий нас шелестом ветвей, и по нему можно было идти согнувшись, не боясь силуэта.

К проволоке подошли в час пятьдесят. Проволока была в два кола, старая, местами провисшая, и в ней уже был проход — не наш, а немецкий, потому что там, где ходят посменно, всегда есть свой лаз. Тропа упиралась в него, как в калитку.

Пшеничный к этому моменту уже лежал на позиции со своей винтовкой. Шабанов с Демидовым легли у прохода. Мы с Бабенко, Курочкиным и Пахомовым сползли в мёртвую зону под бруствером и стали ждать.

Ждали минут двадцать, а потом из траншеи послышался шум. Шли двое, негромко переговариваясь, один нёс термос, и от них на нас потянуло горячим.

— Смена, — выдохнул Пахомов мне в ухо. — Дальнего берём?

— Первого. Второй уйдёт вперёд, там его Шабанов доест.

Первого я снял с бруствера рывком за шинель, вниз, на себя. Курочкин поймал его за ноги, мы уронили его в мёртвую зону, а Бабенко навалился сверху и заткнул нацисту рот раньше, чем тот сообразил вдохнуть. Термос упал на дно траншеи и покатился, обиженно стукаясь стенками о камни, но на этот шум обернулся только второй.

Обернувшись, он шагнул назад, и на него напрыгнул Шабанов. Немец оказался лет тридцати, крепкий, в очках, и в первую же минуту стало ясно, что он не пехотинец: у него на рукаве было что-то нашито, а в подсумке лежала не граната, а моток провода и клещи.

— Связист, — выдохнул Бабенко.

— Тем лучше. Вяжем и уходим.

Второго мы добили и оставили в траншее по принципу «хороший враг — мертвый враг». Подхватив связиста, мы пошли назад, и вышли к ручью быстрее, чем шли от него — минут за двадцать.

Пахомов заговорил на середине кустарника, шёпотом, но упрямо.

— Товарищ капитан, дальше по дну не надо.

— Почему?

— Мы с ним на руках, — он кивнул на связиста, которого волокли Курочкин с Демидовым. — По камням его тащить — он ноги переломает и шуметь будет. А берегом мягко, и уже без разницы, примнём или нет — мы ж уходим.

— А вот хрен его знает, Пахомов, — ответил я. — По дну-то уже прошли разок, а на мягком и тихом берегу не были — вдруг там мины?

Пахомов фыркнул и не зашел с остальными в ручей — он направился вдоль берега, с каждым шагом уходя в его глубь:

— Товарищ капитан, ну какие мины? Карту ж видели, немецкую, там никаких мин не было. Вы, товарищ капитан, издалека, а мы здесь уже…

Взрыв оглушил, взрывная волна толкнула и осыпала нас землей, водой, камешками и осколками — кто-то из бойцов вскрикнул.

Куски угодившего на мину Пахомова ещё не успели упасть на землю, а я уже орал:

— ВАЛИМ!!!

Немцы дали ракету через четыре секунды. Первую, потом сразу вторую. Стало светло, как в операционной, и кустарник из укрытия превратился в частокол теней, между которыми очень хорошо видно бегущего человека.

Пулемёт с высотки открыл огонь через восемь.

— По дну!!! — к этому моменту я уже раздавал поджопники и надрывал глотку. — Курочкин, немца не бросать! Бабенко, ко мне!

Мы вывалились в ручей, все семеро — шестеро — вода приняла нас по колено, и по камням загрохотало так, что уже было всё равно.

Пулемёт с высотки клал трассеры выше голов, потому что берег нас прикрывал, но он клал их по руслу, вдоль, и через полминуты должен был опуститься.

Второй пулемёт, из траншеи, работал точнее.

— Гранатой! По моей! Шабанов, Демидов — на счёт три, по кустам за спиной, чтоб они головы убрали! Три!

Две гранаты ушли назад, в кустарник, лопнули там, и немцы на секунду убрали головы.

— Пошли! Двадцать шагов и легли!

Прошли двадцать, плюхнулись в ручей. Пулемёт из траншеи прошёлся по тому месту, где мы только что были.

— Ещё! Гранатой! Три!

Курочкин, тащивший немца за шиворот, бросил гранату одной рукой и бросил плохо — она легла в десяти метрах, и осколки прошли над нами. Я его за это пнул, не глядя, ногой в бедро.

— Не с руки бросай, дурень, положи немца! Немец подождёт!

— Он бежать хочет!

— Значит *** ему!!!

Пулемёт с высотки опустился. Первая очередь легла по воде в двух метрах от Демидова, и Демидов сделал единственную ошибку за ночь — попытался вскочить

Я схватил его за ремень и уронил обратно:

— Лежать! Лежать, дебил!!! Считай до пяти и ползи! Раз! Два!..

С высотки било ровно, длинными, и вот эту точку надо было гасить, а гасить её было нечем: до неё сто двадцать метров вверх по склону, и туда никто не добросит.

Тут Бабенко швырнул гранату. До пулемета не добросил, но получилось даже лучше — граната легла перед бруствером недалеко от ствола, и в свете осветительных ракет было видно, как подпрыгнул от взрыва пулемет.

А бросок-то был метров на сорок пять, снизу вверх, из положения лёжа-на-боку, в воде, под огнём.

— Молодец! — заорал я. — Ещё есть?

— Одна!

— Держи вторую!

Мы шли по руслу ещё четыреста метров, короткими рывками, и я всё это время орал. Орал, кто куда ползёт. Орал, кому бросать. Пнул Курочкина второй раз — за то, что он поднял голову. Толкнул Шабанова в спину, потому что тот развернулся стрелять, а стрелять было не в кого и незачем, нужно было уходить.

Пленный немец на середине пути попытался удрать — вскочил, рванулся вбок, к берегу — в самой суете, когда все смотрели назад. Бабенко достал его в один шаг, свалил и приложил лицом о камень.

— Сука, лишь бы челюсть не сломал, нахер нам такой язык? — расстроился я.

Немец тем временем вполне отчетливо матерился по-немецки.

— Говорить может, командир! — отозвался Бабенко.

Пулемёт из траншеи потерял нас за поворотом. Ракеты за нашими спинами продолжали взлетать, но толку уже не было.

К своим вышли в три двадцать. На рубеже я пересчитал. Шестеро. В траншее у своих пересчитал ещё раз, при свете. Шестеро. Нормально — Пахомова жаль, но он погиб по собственной тупости.

Немца сдали, я отправил Курочкина за фельдшером, потому что у Демидова была рассечена бровь, и он этого не заметил, а сам сел на дно траншеи и стал считать в третий раз, уже просто по головам, тыча пальцем.

— Шабанов. Пшеничный. Бабенко. Курочкин. Демидов.

Пять.

Я досчитал до конца и посмотрел вокруг, потому что не хватало одного, и я его искал.

— Товарищ капитан, — заметил Бабенко.

— А? — отозвался я.

— Шестой — это вы, — напомнил он.

Действительно, что это я? Госпиталь этот, мать его, совсем размяк — вон как после простенькой в разрезе всей моей профессиональной деятельности вылазки трясет.

Востриков принял доклад в шесть утра. Приведенный нами связист оказался крепким, и информацию из него вытягивали чуть дольше, чем планировалось. Он был из батальона связи, тянул линию к тому самому наблюдательному пункту на высотке, и он знал схему проводной связи на всём участке, включая запасные узлы. К девяти его увезли дальше, а Востриков потом сказал, что за него отдельно благодарили.

Про потерю я доложил как есть: рядовой Пахомов при отходе самовольно сошёл с маршрута группы и подорвался на противопехотной мине.

Востриков записал.

— Почему сошёл?

Я мог сказать много, но не стал:

— Считал, что берегом безопаснее.

Востриков посмотрел на меня, и я понял, что он услышал ровно то, что я не сказал.

— Идите отдыхать.

В роту я вернулся в восьмом часу.

Рота уже всё знала — рота всегда всё знает раньше начальства — и рота стояла и смотрела на меня. Смотрела не так, как смотрели мои прошлые бойцы, которые за мной хоть в ад, но смотрела хорошо — теперь я знаю, что больше с тропы никто без приказа не сойдет.

Позже, когда мы завтракали, Шабанов, не переставая жевать, объявил на весь сад:

— А лейтенант-то наш — во!

И показал большой палец.

Бабенко покраснел до ушей и стал смотреть в котелок. А в девять часов, когда он попытался поднять свой взвод на занятия, взвод поднимался одиннадцать минут, а трое так и не встали, пока не подошёл Мятлев.

Полтора месяца пролетели быстро, как всегда бывает, когда работаешь. После того июльского поиска рота сходила ещё дважды. Первый раз ходил Мятлев со своей группой — за языком, взяли, вернулись без потерь, доложили коротко. Второй раз ходил я.

Участок нам нарезали от отдельного дерева до старой силосной ямы. Я посмотрел на это дело двое суток и понял, что от силосной ямы и левее, метров на триста, у немцев прогалина в проволоке — они её чинили и не дочинили, потому что там сыро и колья не держатся. Триста метров левее означало чужой участок, но не чужой дивизии, а соседнего полка нашей же.

Я взял левее, и мы стали ждать у пролома в проволоке. Дождались — прибыла саперная команда под командованием фельдфебеля, и проволоку починить мы им не дали.

Шабанов взял фельдфебеля один, без шума, потому что фельдфебель отошёл в кусты по надобности, и это была та часть немецкого распорядка, на которую никакие уставы не влияют.

— Товарищ капитан, — доложил он потом, очень довольный. — А я его борцовским взял. Помните, вы говорили — с ножом и по затылку? А я борцовским.

— И как?

— Так он же в штанах спущенных был — чем хошь бери!

В расположение вернулись в отличном настроении. Мятлев на разборе объявил, что за три недели это лучшая работа роты, и сказал это при мне, но не мне, а роте, что было правильно.

Рота за эти полтора месяца изменилась. Не так, чтоб они меня полюбили — до этого было далеко, — а так, что перестали проверять. Приказы выполнялись сразу, и, что важнее, выполнялись с соображением: если человек видел, что можно лучше, он теперь говорил, а не молчал с постным лицом.

Первым это начал делать Шабанов, потому что у Шабанова вообще не умел затыкаться. Пшеничный со мной разговаривать не начал, но стал класть свою винтовку рядом с моей, когда мы оба чистили. Больше ничего. Для него это было очень много. Тюлькин достал роте новые котелки, две палатки, ящик мыла и патефон.

— Патефон-то зачем?

— Для морального духа, товарищ капитан.

— Пластинки есть?

— Одна.

— Какая?

— Вальс, — вздохнул Тюлькин. — «На сопках Маньчжурии».

Пластинку слушали неделю, потом её возненавидели все, включая Тюлькина, и патефон переехал в санчасть к Зинаиде Павловне, которая заявила, что ей вальс не мешает, потому что она под него бинты крутит.

А у Бабенко наметился сдвиг — его взвод начал вставать по команде. Весь. Не одиннадцать минут и не с тремя лежачими, а весь, за четыре с половиной минуты, что для утреннего подъёма после ночного дежурства нормально.

Медленно, но встают все. Сам он этого, кажется, не заметил. Я заметил и промолчал, потому что если ему сейчас сказать, он начнёт стараться, а стараться в этом деле нельзя, от старания только хуже.

О фельдфебеле и самовольном «взятии левее» я доложил постфактум. Фельдфебель оказался хороший, и Вострикову понравился — в отличие от «левее». Востриков доклад принял, поблагодарил и в тот же день прислал в роту бумагу. Бумага была ласковая. Командиру сто девяносто седьмой отдельной разведроты ставится на вид нарушение установленной полосы действий при выполнении задачи от восьмого августа. Впредь предлагается действовать в границах.

— Он это в дело подошьёт? — Мятлев вернул мне бумагу.

— Подошьёт, иначе нахер писать?

— Обидно.

— Не обидно. Он всё правильно делает. Если бы я там кого-нибудь положил, эта бумага была бы уже не ласковая, а совсем другая, и правильно.

Мятлев подумал.

— А вы всё равно будете не там где надо ходить?

Я улыбнулся:

— Нет, именно там, где надо, я ходить и буду.

Утро двадцать первого августа выдалось теплым. Я сидел на крылечке школы, грелся на солнышке и разбирал почту, которую мне принёс писарь.

Бумаг было три. Первая — ведомость на обмундирование, подписать. Вторая — выписка из приказа по дивизии, ознакомиться. Третья была ответом на мой рапорт от двадцать девятого июля.

Я его помнил хорошо, этот рапорт. Он был четвёртым по счёту и самым аккуратным: я просил о переводе в сто девяносто седьмую отдельную разведроту красноармейца Цораева Батраза Асланбековича, миномётчика, служившего под моим командованием с сентября сорок второго, с указанием, что боец обладает редкой квалификацией и что рота испытывает нужду в опытном расчёте.

Ответ был на четверть страницы, машинописный. «Отказать в связи с невозможностью исполнения. Красноармеец Цораев Б. А. убит четвёртого июля 1943 года».

Я перечитал. Потом ещё раз.

Батраз возил с собой двенадцать мин, из которых одна была кривая, и он её не выкидывал, потому что жалко. Он клал первую с перелётом, вторую с недолётом, а третьей накрывал, и делал это столько раз, что я перестал считать. От него всегда пахло сгоревшим порохом, даже когда он неделями не стрелял. Он спал в обнимку со своим хозяйством и злился, когда об этом шутили.

Четвёртого июля. Значит, когда я в Ессентуках писал этот рапорт, его уже три недели как не было.

Прощай, Батраз. Прости, если что не так.

Я сложил бумагу вчетверо, убрал в планшет и начал смотреть на оборванную сливу — немцы сорвали даже зеленые и мелкие плоды, но дерево все равно было симпатичным, и на следующий год заплодоносит снова — уже на радость вернувшимся хозяевам.

Война, мать ее. Пока я в госпитале лежал и командирский авторитет нарабатывал, на другом участке мои бойцы воевали без меня. Воевали и гибли.

Значит, надо писать больше рапортов.

Логика в этом хромала на обе ноги, и я это прекрасно понимал. Но альтернатива была одна — сидеть и ждать, пока привезут очередную бумагу с чьей-нибудь фамилией, а сидеть и ждать я согласен только во время операций.

Я встал и пошёл умываться, думая о прошлых рапортах. Их я писал непрерывно, и первый ушел еще в июле, когда я сидел над отчётом по расходу боеприпасов и заодно выяснил, как устроена эта машина: у каждой бумаги есть свой путь, свой срок и свой человек, который решает, лечь ей на стол сегодня или полежать до четверга.

С тех пор я вёл эту переписку как боевую операцию.

На каждого своего писалось отдельное обоснование, и обоснования были разные. На Калюжного — «старший лейтенант, заместитель командира разведроты, специальная флотская подготовка, опыт совместных действий с апреля сорок первого». Про то, что он сухопутный мичман, я написал так, что читалось это почти как морская пехота, что, в общем, отчасти правдой и было.

На Гацоева — «командир разведвзвода, знание горной местности, опыт ночных действий». На Гурьева — тут было сложнее, потому что Гурьев был командиром взвода, а комвзвода не переводят просто так, под него нужна вакансия, и вакансию я себе выторговывал отдельно, отдельной бумагой. На Лунаря я пока не писал вовсе. С Лунарём надо было думать.

Востриков подписывал всё, но с каждым разом мрачнел все сильнее:

— Сидорин, у меня разведрота или землячество?

— Разведрота, товарищ майор.

— А почему у меня ощущение, что вы сюда всю двести семьдесят пятую перетаскиваете?

— Не всю. Шестерых.

Востриков посмотрел на бумагу, вздохнул и подписал.

— Учтите, я подписываю не потому, что верю в ваши обоснования. Обоснования у вас, товарищ капитан, наглые.

— А почему подписываете?

— Потому что рота ходит и возвращается. Пока ходит и возвращается — подписываю.

Отказы приходили регулярно. По Калюжному отказали трижды. Первый раз — «по причине служебной необходимости на прежнем месте». Второй — без объяснения. Третий — потому что бумага ушла не в тот отдел, и это была моя ошибка.

Тюлькин, узнав про третий отказ, отнёсся к делу как к личному оскорблению и пошёл разбираться с писарями.

— Товарищ капитан, я узнал. У них в строевой сидит, Прошкин, и Прошкин ваши бумаги кладёт вниз.

— Почему?

— А он всё вниз кладёт. У него принцип: сначала своё, потом чужое.

— И что делать?

— Уже сделано. Прошкин теперь наш.

— Каким образом?

— Малая доля трофейного фонда, товарищ капитан, — подмигнул старшина.

Умывался я долго, потому что вода в бочке была тёплая, солнце грело, и прекращать процесс не хотелось. Про Батраза я думать перестал, потому что если про такое думать, то думать надо долго, а у меня в одиннадцать занятия с новым пополнением.

Я вытирался чистым беленьким вафельным полотенцем, когда со стороны въезда в сад донеслась ругань.

Ругань была громкая, двухголосая и очень содержательная:

— … та ты мне тут не тычь! Я тебе кажу — позови капитана!

— Не положено! Проходите!

— Куда я тебе пройду, я ж к нему приехал!

— Документ покажьте!

— Та показывал уже!

— Там не написано, что вам сюда!

— Хлопец, — голос стал ласковым, и от этой ласковости мне стало смешно ещё до того, как я разобрал слова. — Хлопец, ты мене послухай. Я до твоего капитана два года ходил там, куда тебя и через десять лет не пустят. Ты меня в его хату пусти, и я, так и быть, забуду як ты мене не пускав.

— Товарищ старший лейтенант, у меня приказ!

— Приказ — це святое, — согласился Калюжный. — Ну то позови кого-нибудь!

Я улыбнулся до боли в щеках, повесил полотенце на штакетник и очень неприлично для командира роты побежал — через сад, мимо курилки, откуда меня провожали удивленные взгляды, поднырнув под бельевую веревку и перемахнув через заборчик.

Посёлок назывался Криничный, стоял на бугре и был вытянут вдоль одной улицы километра на полтора. Немец сидел в нём вторые сутки. Я лежал в бурьяне на скате и третий час смотрел, как они устраиваются, а рядом лежал Пшеничный и смотрел то же самое, только внимательнее.

— Четыре, — озвучил он наконец.

— Вижу четыре. Пятый есть?

— Есть. За крайней хатой, под сеткой. Труба торчит.

Пять танков — загнаны между хатами на восточной окраине, где сад и плетни, и сверху их прикрывает листва. Немец пятился от нас третью неделю, огрызаясь, но пятился, а тут остановился и подтянул броню, и это означало, что завтра он собирается ударить нам во фланг, когда дивизия пойдёт мимо посёлка.

— Охранение?

— Двое ходят. Один у крайней хаты, второй между вторым и третьим, — Пшеничный помолчал. — Ленивые. Сходятся, курят, расходятся.

— Часто?

— Каждые полчаса примерно. Курят долго.

Я записал. За полтора километра, на западном конце улицы, у элеватора, стояли машины и было людно. Там у них, судя по всему, помещался и штаб, и хозяйство, и всё, что не помещается на восточной окраине. Элеватор был высокий, бетонный, с двумя проломами в верхней части — один смотрел на восток, вдоль улицы, второй во двор. В восточном проломе сидел пулемёт, и сектор у него был замечательный: вся улица.

— Пулемёт видишь?

— Вижу. МГ, на станке. Двое при нём.

— А во втором проломе?

— Пусто. Туда им незачем.

Я лежал ещё полчаса и считал. Полтора километра между танками и элеватором. Если рвануть танки, все, кто есть в посёлке, побегут туда — к танкам, потому что там пожар и потому что там их броня. Побегут по улице, которая простреливается из восточного пролома.

А если к этому времени в проломе будем сидеть мы, то…

Востриков выслушал и сразу нашёл слабое место.

— Как вы туда попадёте? В посёлок, где полтораста человек и пять танков?

— С юга, товарищ майор. Там балка, она подходит к садам метров на сто пятьдесят. Дальше плетни, огороды, за огородами хаты.

— А обратно?

— Обратно той же балкой.

— А если не той же?

— Тогда полем на запад, к речке, — сказал я. — Товарищ майор, я честно скажу: обратно я планирую плохо. Обратно будет как получится.

Востриков посмотрел на меня. Мы оба знали, что на этот участок дивизия выйдет послезавтра к вечеру, и что если танки уцелеют, то встретят они не разведроту, а два стрелковых полка на марше.

— Сколько людей берёте?

— Двадцать шесть.

— Много.

— Мало, товарищ майор.

Он побарабанил пальцами.

— Идите.

Пошли в час ночи, балкой. Двадцать шесть человек: я, Калюжный, Мятлев с его группой, Бабенко со своим взводом, Шабанов, Пшеничный, сапёры — двое, приданные из инженерной роты — и все, кого я мог взять, не оголив охранение.

Шли час. Балка была сухая, поросшая полынью, и полынь пахла так, что перебивала всё остальное, и это было хорошо: собаки в посёлке были, я их слышал ещё днём.

На выходе из балки разделились.

— Мятлев. Твоя группа — охранение. Двое ходят, курят каждые полчаса. Возьмёте обоих, когда сойдутся, и не раньше. Промахнётесь — вся работа насмарку.

— Понял.

— Сапёры со мной. Шабанов, Тюлькин, Ерохин — таскать. Бабенко, твой взвод сидит в огороде и никуда не лезет, пока я не скажу. Твоя работа начнётся потом.

— Есть.

— Петро. Ты со мной на элеватор, но сперва смотришь, как у нас получится. Пойдёшь вторым.

— А чего не первым?

— А того, что ты в темноте по чужому саду ходишь как медведь по бочкам.

— Клевета, — обиделся Калюжный.

Охранение Мятлев снял в час пятьдесят. Я этого не видел — я лежал за плетнём в шестидесяти метрах и слушал — но заметил, что через минуту от крайней хаты дважды мигнул фонарик, прикрытый ладонью.

Дальше пошла работа. Танки стояли между хатами носами на запад, укрытые сеткой и ветками. Экипажи спали в хатах — я видел, как они туда заходили вечером — и это было хорошо и плохо одновременно: хорошо, что в танках никого, плохо, что до хат двадцать метров и там семьдесят человек.

Толовые шашки таскали связками по четыре, обмотанными тряпкой, чтоб не стучали.

Первый танк. Я подлез под корму, на брюхе, лёг под моторным отделением, и стал прилаживать связку на решётку. Решётка была тёплая — его глушили часа три назад.

Зажигательные трубки резали заранее, ещё в балке, все на одну длину. Двенадцать минут. Двенадцать минут — это очень много, если сидеть, и очень мало, если идти полтора километра по посёлку, набитому немцами.

Второй танк. Третий — на этом Ерохин уронил связку. Связка глухо упала в траву со стороны немца, вышедшего покурить на крылечко. Тот обернулся, а я понадеялся, чтобы Пшеничный не отработал по нему из самых лучших побуждений — работать-то ему придется метров с семидесяти, и глушителя у него нет. Наш снайпер ждал, и дождался — из тени рядом с немцем поднялась тень Шабанова, блеснула сталь, и немца аккуратно уложили в теньке отдыхать.

Мы взялись за четвертый танк, а пятый стоял отдельно, за крайней хатой, под сеткой, и до него надо было идти через открытый двор, в котором спала собака. Собака проснулась, подняла на нас седую морду и раздумывала — гавкать или ну его, этот орднунг? Ее в Вермахт вообще-то не призывали, она местная.

Тюлькин присел на корточки и бросил собаке кусочек сала. Та встала, подошла и занялась делом. Занялись делом и мы, заложив тол под пятый танк.

Трубки зажгли в два двадцать восемь, все пять, с интервалом секунд в двадцать. Полтора километра по улице мы, разумеется, не пошли. Мы пошли огородами, за плетнями, вдоль всей улицы на запад. Я считал шаги и время, и время шло быстрее, чем шаги.

На восьмой минуте залаяли собаки на другом конце. На девятой в одной из хат зажгли свет, кто-то вышел на крыльцо в подштанниках, и Мятлев, шедший последним, положил его на крыльце ножом.

На десятой мы вышли к элеватору. Элеватор стоял среди огороженного забором двора, а во дворе стояли машины — штук восемь — и ходил часовой. В двух окнах административной пристройки горел свет.

Внутрь вела железная лестница снаружи, до второго яруса, а дальше — внутренняя. Калюжный посмотрел на часы:

— Одиннадцать.

— Пошли.

Часового снял Бабенко, и снял хорошо — подошёл сзади в открытую, потому что тот стоял к нам спиной и смотрел на восток, где начинали лаять собаки.

Мы пошли по лестнице. Внутри элеватора было темно, гулко и воняло прелым зерном. Лестница шла вдоль стены, и на каждом марше был пролёт, куда можно было упасть с любой высоты по выбору. Пулемётчики сидели наверху, у восточного пролома, и слушали лай. Их было трое, а не двое: расчёт, и при нём офицер с биноклем — этого мы не заметили, но погоды не сделает.

Мы поднялись на площадку, и в этот момент, ровно по расписанию, на восточной окраине рвануло, и рвануло красиво.

Первый взрыв был почти скромным, вторым и третьим накрыло что-то ещё — боекомплект или бочки — и над садами встал купол. Поселок залило тревожным светом.

Немцы у пролома вскочили. Офицер выпрямился во весь рост и заорал вниз, и это была последняя команда в его жизни, потому что Калюжный уже был у него за спиной. Расчёт мы сняли за семь секунд.

— Станок! — крикнул я.

Пулемёт стоял на треноге, привинченной к бетону четырьмя болтами, и смотрел он на восток, а нужен он нам был во дворе — во втором проломе, в четырёх метрах.

— Ключ есть?

— Есть, — Калюжный уже сидел на корточках у станины. — Шабанов, держи ствол. Ерохин, ленту не путай, клади в короб. Васько, посвети.

Я посветил — все внимание немцев сейчас совсем не на нас направлено.

Петро открутил гайки за полторы минуты, и всё это время внизу, во дворе, орали и заводили машины. Треногу они с Шабановым перенесли вдвоём, не разбирая. Она весила килограммов двадцать, и они пронесли её четыре метра по бетону, не уронив и почти не звякнув.

— Мешки давай! Под ноги мешки, а то она пляшет!

Мы перетащили мешки.

— Лента!

— Двести пятьдесят.

— Мало.

— Ещё коробка есть.

— Тащи.

К этому моменту двор был полон. Из административной пристройки, из хат вокруг, из машин — отовсюду выбегали люди и бежали к воротам, потому что на востоке горело и там были их танки.

Их набралось человек шестьдесят, и они толпились у ворот, потому что ворота были одни, а машина, которая пыталась выехать первой, встала в них поперёк. Калюжный лёг за пулемёт.

— Васько.

— А?

— Я ж говорил, шо флот всё умеет.

— Стреляй уже!

Калюжный нажал на спуск. Первую ленту он выпустил за сорок секунд, и двор к концу этой превратился в музей эффективности МГ-42.

— Лента!

Ерохин подал.

— Бабенко! Твоя очередь! Двор внизу, окна пристройки! Гранатами!

Взвод Бабенко работал снизу, от лестницы, и работал как надо: они не полезли во двор, а били с площадки второго яруса вниз, короткими, и швыряли гранаты в окна пристройки. Немцы сначала не поняли, откуда.

Потом поняли и стали отвечать — беспорядочно, снизу вверх, во все проломы сразу, и часть их пуль ушла в своих, потому что двор круглый, а бетон дает рикошеты.

Бегущие со стороны танков немцы тем временем начали падать на ровном месте — Пшеничный работает как договаривались.

Снизу, из-под крайней машины, ударил автоматчик. Он лежал там с самого начала и молчал, и я его не видел, и никто его не заметил. Курочкин в эту секунду менял позицию на площадке второго яруса. Он вышел из-за опоры, и его перевернуло и бросило на перила.

Демидов подполз, схватил его за ремень и потащил — и получил сам, в бок, ниже ремня.

— Гранатой под машину! — заорал Бабенко.

Кинули двое. Автоматчик замолчал. Демидова оттащили за опору, и Гальцев начал его перевязывать. Из окна пристройки ударил второй пулемёт — его успели вытащить, пока мы работали по двору. Очередь прошла по площадке, по опоре, по обоим. Я этого не видел. Я в это время был наверху и узнал уже потом.

Двор опустел, и Калюжный перенёс огонь на пристройку и на машины.

— Петь, машины не жги!

— Чому?

— Дивизия пойдёт, машины пригодятся!

— От ты хозяйственный, — восхитился Калюжный и стал класть точнее.

Второй пулемёт из окна пристройки достал нас на третьей минуте.

Очередь прошла по проёму, выбила бетонную крошку, Ерохин заорал и схватился за лицо. Шабанов уронил его на пол и накрыл собой, и ему самому прошло по спине, вскользь, разодрав гимнастёрку от лопатки до пояса.

— Живой⁈

— Царапнуло! — заорал Шабанов. — Больно, сука!!!

— Терпи!

Пулемёт из окна работал ровно и правильно, но он был ниже нас. Сняв с плеча оптику, я не удержался:

— Помнишь, Петь, как ты говорил, что не пригодится?

— Та я знал, шо ты все равно не послушаешь, — отмахнулся Калюжный.

Я лег у западного пролома, посмотрел секунд десять, дождался движения и выстрелил. Пулемет огрызнулся очередью, но пули летели нихрена не в меня, и я смог добрать первого номера вторым выстрелом.

Через двенадцать минут после начала стрелять стало не в кого. Я велел прекратить огонь, и в наступившей тишине было слышно, как на восточной окраине продолжают гореть и взрываться боекомплектами танки. Приятный такой звук.

Спустились. Во дворе я насчитал больше семидесяти. В пристройке взяли двоих живых, один из которых оказался писарем при штабе батальона, а второй — шофёром, и оба сидели под столом и очень хотели жить.

Документы штаба взяли целиком, вместе с сейфом, который вынесли вчетвером. Машины взяли четыре из восьми, остальные были побиты.

— Корабли бы поди не попортил, — прищурился я на Калюжного.

— Хлипкая техника у сухопутных, — пожал плечами Петро.

— Уходим, — велел я. — Раненых вперёд. Ерохина несите.

— Товарищ капитан, — подал голос Тюлькин от машин. — А может, на этих?

Я посмотрел на четыре немецких грузовика.

— А заведёшь?

— Обижаете.

Из посёлка мы выехали в три двадцать, на четырёх немецких машинах, с сейфом, двумя пленными, шестью ранеными и шестью убитыми — чуть ли не впервые за эту войну у нас появилась роскошь собрать всех погибших наших.

Выехали по западной дороге, к речке, и на выезде я в последний раз обернулся: на восточном конце Криничного горело так, что видно было небо, и время от времени оттуда прилетал очередной разрыв. Следующей ночью дивизия выйдет к поселку и пройдет его без единого выстрела.

Хоронили в полдень, за речкой, на бугре. Курочкин. Демидов. Гальцев. Ерохин — он умер в дороге, от потери крови, и мы ничего не могли с этим сделать. Синицын с Перекопа. И Мамедов из третьего взвода, которого убило во дворе, когда он полез снимать с немца автомат.

Копали быстро, потому что к вечеру снова идти. Я бросил горсть земли:

— Прощайте, мужики. Простите, если что не так.

Шабанов, спина которого была замотана так, что он не мог наклониться, взял землю и кинул сидя. Бабенко кинул и не отошёл, простоял, пока не подошёл Мятлев и не тронул его за рукав. Дали залп.

Пока мы хоронили, на востоке время от времени продолжали рваться снаряды. Гул был глухой, ленивый, совсем не боевой — так, авария.

Грохнуло.

— Четвёртый, — сказал Тюлькин, не переставая закапывать могилу.

— Третий, — не согласился Шабанов.

— Четвёртый. Третий был, когда мы Синицына клали.

Грохнуло.

— Товарищ старшина, а вы что, считаете?

— А чего не считать? Пять их было. Пять раз бахнет — можно спокойно обедать.

Грохнуло.

— А если два разом?

— Тогда обедать раньше, — невозмутимо ответил Тюлькин.

Мятлев воткнул лопату и вытер лоб.

— Пшеничный. Ты вчера сколько сделал?

— Не считал.

— Так все считают.

— А я не считаю, — Пшеничный смотрел на восток. — Считать — примета плохая.

Грохнуло.

— О! — обрадовался Тюлькин. — Пятый!

— Четвёртый, — поспорил Шабанов.

Обедали в третьем часу. Калюжный сидел на подножке трофейного грузовика, ел из кашу, и был этим всем очень доволен:

— Эх вы, сухопутные, — объявил он на весь двор. — Опять флот за вас всю работу зробив.

Секунду было тихо. Потом Шабанов, лежавший на животе, потому что сидеть не мог, поднял голову.

— Товарищ старший лейтенант, а станину кто тащил?

— Я тащил.

— Один⁈

— Ну, ты подсоблял, — милостиво согласился Калюжный.

— А ленту кто подавал? — подал голос кто-то из третьего взвода.

— А ленту Ерохин подавал.

Калюжный отложил котелок.

— Ерохин подавал, — повторил он громко и раздельно. — Двести пятьдесят и ещё двести пятьдесят. И третью коробку он же тащил, слепой уже. Так что вы, хлопцы, слушайте сюда: я — шо крейсер, а вы, получается, экипаж.

— От це другое дело, — хохотнул Мятлев, и я впервые услышал, как он кого-то передразнивает.

Рота засмеялась. Смеялись громче, чем шутка заслуживала, и смеялись долго, и я тоже смеялся, потому что после переклички смеяться нужно.

— Товарищ капитан, — Тюлькин присел рядом с новым котелком. — Вы бы поели.

— Ем.

— Вы полчаса одну ложку держите.

Я посмотрел на ложку. Ложка была пустая.

— Ну вот, — вздохнул Тюлькин и забрал её. — Давайте я вам горячего налью.

Гурьев приехал второго сентября, в обед, на попутной санитарной машине, и услышал я его раньше, чем увидел:

— А где тут капитан Сидорин⁈ Мне капитана Сидорина!

Голос у него был такой, что в саду перестали играть в домино. Я вышел из хаты, и он пошёл на меня через весь сад, разводя руки, и в этих руках было размаху метра на два, потому что Антон Гурьев ростом под потолок и в плечах не проходит боком в дверь.

— Ва-а-ася!

Обнял он меня так, что затрещали ребра — особенно больные.

— Тише, медведь!

— А чего тише⁈ — обрадовался он ещё больше. — Живой же!

— Ребро.

— Ой, — он меня отпустил и осмотрел с ног до головы, отставив на вытянутых руках, как покупатель осматривает коня. — Худой. Ты чего худой? В Крыму и то щеки шире были!

— Все спрашивают.

— Так все правы!

Тут его увидел Калюжный, и следующие полминуты я наблюдал, как обнимаются два человека, из которых один считает себя моряком, а второй море увидел впервые уже в армии, и оба орут.

— Петро!

— Антоша!

— Ты ж старший лейтенант!

— А то!

— И тельник! Гля, хлопцы, тельник!

— Заслужил, — потупился Калюжный.

— Врёшь.

— Ну выменял, — не стал спорить Калюжный.

Потом Гурьев наконец повернулся к саду и оглядел роту. Оглядел не спеша, щурясь на солнце, переводя взгляд с одного на другого, и рота смотрела в ответ — человек тридцать, все на месте, все при деле, все делают вид, что ужасно заняты.

— Так, — он упёр руки в бока. — А это, стало быть, разведка?

— Разведка.

— Хм.

И от его хмыканья зачем-то встало по стойке «смирно» аж три человека.

Приказ на него я выбивал шесть недель, и последние две выбивал не перевод, а вакансию: комвзвода не переводят просто так, под него нужна должность, а должность в моей роте была одна — третий взвод, которым временно командовал Мятлев в дополнение к своему.

Мятлев эту новость принял спокойно.

— Хороший? — только и спросил он.

— Хороший. С Одессы со мной.

— Тогда пусть.

Взвод Гурьев принял в тот же день и гонять начал в тот же час.

Гонял он громко:

— Ползком! Я кому говорю — ползком, а не на карачках! Ты чего задницу поднял⁈ Ты её немцу показать хочешь⁈ Он тебе в неё и попадёт!

Взвод ползал.

— Быстрее! Ещё быстрее! Вас бы в крымских горах на второй день как щенков передавили! По одному, слепых котят, двумя пальцами!

Взвод ползал быстрее.

— Стой! Смирно! — он прошёлся вдоль. — Кто последний полз? Ты? Фамилия?

— Красноармеец Пивоваров!

— Пивоваров, ты почему медленный?

— Не могу знать, товарищ младший лейтенант!

— А я знаю. Потому что ты жить хочешь неправильно. Ты хочешь жить лёжа, а надо хотеть жить быстро. Понял?

— Понял!

— Ни хрена ты не понял. Ползком!

К вечеру взвод его ненавидел, а к концу третьего дня взвод за ним ходил хвостом, потому что выяснилось, что Гурьев орёт всегда, а взысканий не пишет никогда, и что если у тебя что-то не выходит, он подойдёт и покажет сам — молча, спокойно и по три раза.

Шабанов, который к чужому взводу отношения не имел, ходил смотреть на это как на представление:

— Товарищ капитан, а он всегда такой?

— Всегда.

— А в бою?

— А в бою громче.

Вечером Гурьев сел с ротой ужинать, и через полчаса рота знала про Одессу, Севастополь, Крым и Кавказ больше, чем я успел рассказать за два месяца и Калюжный за неделю.

Тюлькин к нему присматривался особенно:

— Товарищ младший лейтенант, а вы курите?

— Не курю.

— Совсем?

— Совсем.

— А табачное довольствие?

— А табачное довольствие я меняю.

Тюлькин просветлел лицом, как человек, встретивший земляка в чужом городе:

— На что?

— На сахар обычно.

— Товарищ младший лейтенант, — проникновенно выговорил Тюлькин. — Нам с вами надо поговорить.

— Надо, — согласился Гурьев.

Разговаривали они до отбоя, а наутро у роты откуда-то появился бидон подсолнечного масла.

Шабанов притащил Гурьеву показать свою спину — вернее, то, что от неё осталось после элеватора — и объяснил, что это ерунда, но красиво.

— Красиво, — одобрил Гурьев. — А у меня вот.

Он задрал гимнастёрку, и по всему боку у него шёл рубец в две ладони.

— Ох ты!

— Ага.

— Осколок?

— Телега.

Стало тихо.

— Какая телега? — осторожно уточнил Шабанов.

— Обозная. В сороковом году дело было, в деревне родной. Ехал, задремал, упал, а там борт с гвоздём, — Гурьев опустил гимнастёрку.

Ржали минут пять, а довольный Гурьев добродушно посмеивался.

Речка называлась Мокрая Волноваха. Узкая, метров пятнадцать, и через нее шел мост — деревянный, на сваях, на две подводы шириной. Мост был нужен дивизии до зарезу.

Дороги в этих местах шли через балки, балки в сентябре ещё сухие, но артиллерию и обозы по ним не потащишь, а объезд — двадцать два километра на юг, и там ещё одна речка и ещё один мост, про который никто ничего не знал.

Немцы мост подготовили к подрыву. Это было видно с той стороны в бинокль: ящики под настилом у второй и третьей свай, провод по перилам, и на том берегу, у съезда, — блиндаж, из которого этот провод и выходил.

Охраняли мост человек двадцать при двух пулемётах.

— Заряд снимать некогда, — Лев опустил бинокль.

Льва мне выделили на трое суток, из инженерного батальона, и дали потому, что я написал рапорт с обоснованием, в котором слово «срочно» стояло четыре раза.

— Сколько тебе надо, чтоб снять?

— Минут двадцать. Если один — сорок.

— Двадцать минут у нас не будет.

— Значит, надо взять блиндаж раньше, чем они крутанут машинку — тогда заряд можно не трогать, он без тока сам не пойдёт.

— А если у них не машинка, а огнепроводный?

— Тогда всё равно блиндаж. Оттуда поджигать удобнее.

План был простой, но ненадежный — взять блиндаж быстрее, чем немцы в нём сообразят, что происходит. От воды до блиндажа было сорок метров открытого съезда. Днём — невозможно. Ночью — можно, если переправиться выше по течению и выйти к нему сбоку, вдоль обрыва.

— Гурьев. Твой взвод переправляется первым, выше моста на триста метров. Дальше идёте берегом, под обрывом, до съезда. Ваша задача — блиндаж. Только блиндаж, больше ничего.

— Понял.

— Гранатами не работать, пока не убедитесь, что провод перебит, и мост не рванет. Заходите ножами, если получится.

— А если не получится?

— Тогда как обычно, — пожал я плечами и повернулся. — Мятлев, твоя группа переправляется следом и идёт к пулемётам. Начинаешь только когда у Гурьева станет громко.

— Есть.

— Бабенко, твой взвод остаётся на нашем берегу у насыпи. Когда мост будет наш — переходишь и держишь въезд. Немцы полезут отбивать.

— Есть.

— Шабанов, Калюжный — со мной, идём за взводом Гурьева, но в сорока шагах позади. Пшеничный — на дневку, на левый берег, вон на тот бугор. Твоя работа — блиндаж и всё, что из него полезет.

Снайпер кивнул:

— Четыреста двадцать. Нормально.

Переправлялись в час ночи, вплавь, с оружием на плотиках из плащ-палаток. Вода в сентябре была уже холодная, и её пришлось терпеть минуты четыре, а потом очень долго терпеть ветер на том берегу.

Под обрывом шли гуськом, по щиколотку в иле. Гурьев вёл свой взвод так же, как водил его на Кубани: сам первым, оглядываясь через каждые несколько шагов, и остальные подтягивались за ним без команды. Я шёл в сорока шагах позади и смотрел, как он это делает, и понимал, что за полгода он прибавил в опыте.

У съезда встали.

Гурьев поднял руку. Взвод лёг. Он взял с собой троих и пошёл наверх — медленно, разбирая руками сухую траву, чтоб не шуршала.

Дальше я услышал, как открылась дверь блиндажа: скрип, короткий разговор двоих, и потом ничего.

Через полторы минуты сверху сдвоенно мигнул фонарик.

— Взяли, — выдохнул Калюжный.

— Пошли.

В блиндаже было четверо, и все четверо лежали, а машинка стояла на ящике, подключённая, и рядом с ней сидел на корточках немец с перевязанной головой, живой, потому что он спал в углу и Гурьев его будить не стал.

— Лев!

Лев влетел, посмотрел на машинку, отсоединил клеммы, обмотал концы тряпкой и развёл их в стороны.

— Всё. Теперь хоть пляшите.

Тем временем со стороны второй пулеметной точки бахнула граната, а после до нас долетели крики и пара одиночных выстрелов, из чего я сделал вывод, что первый расчет Мятлев сотоварищи смогли убрать тихо, а второй пришлось вот так.

Я посмотрел на часы — мост взят в два сорок.

Немцы пришли его отбивать в четыре, и пошли грамотно — после минут пяти минометных ударов по нашему берегу и мости, затем — пехота с двух сторон вдоль дороги.

Взвод Бабенко к этому времени уже перешёл и окопался у въезда, как я велел, и держал он хорошо. Гурьев со своими держал блиндаж и съезд, а я торчал посреди моста, и занимался прямыми обязанностями: командовал.

Первую атаку отбили минут за двадцать. Немцы отошли, оставив пару десятков своих лежать на холодной осенней земле, а потом сделали выводы и пошли второй раз — потихоньку, давая минометам сделать свою работу: мины стали ложиться по съезду.

— Гурьев! — крикнул я. — Уводи своих под обрыв!

Он услышал и стал уводить. Взвод пошёл вниз, к воде, по одному, а Гурьев остался наверху, потому что он всегда уходил последним, и это было правильно, и на Кубани он делал так же раз двадцать.

Мина легла в трёх шагах от него. Я в это время смотрел прямо на него, потому что ждал, когда он спустится, чтоб дать следующую команду.

Мина разорвалась справа от Гурьева — слишком близко! — и отбросила его ниже и левее. Отгоняя от себя мысли и чувствуя ком в горле и тяжесть в животе, я побежал к нему.

Гурьев был еще жив. Он лежал в быстро увеличивающейся луже крови на боку — слишком ровно, потому что рука улетела в реку — и смотрел мимо меня.

— Антон, — позвал я.

Он моргнул и выдохнул.

Всё.

Мины шли по съезду ровным шагом, метров по двадцать, и следующая ложилась туда, где я стоял. Я встал и пошёл продолжать решать боевую задачу:

— Калюжный! Мятлеву — половину группы ко въезду! Шабанов, двоих бери и вдоль обрыва им в бок!

— Есть!

— Пошёл!

Семьдесят метров по кювету, пригнувшись. Кювет был сухой, с прошлогодним бурьяном, и бурьян хрустел под коленями. Слева, за дорогой, работал их пулемёт — длинными, по три-четыре, значит, ствол берегли и патронов у них было не бесконечно.

Бабенко сидел на дне окопа боком и стрелял из трёхлинейки, а его автомат лежал рядом с откинутым затвором. Перекос. Разбирать некогда, взял другое — правильно.

— Товарищ капитан, они в тридцати!

— Вижу.

Тридцать — это уже гранаты. Я лёг на бруствер, прицелился через оптику и стал искать то, что было важнее людей.

Пулемёт они поставили за подводой, метрах в двухстах. Мне было видно каску второго номера и локоть первого.

Локтя хватило.

Второй номер дёрнулся к рукояткам, и это была ошибка, потому что я успел передернуть затвор.

Третий пополз к подводе с коробкой, и полз грамотно, но подвода была одна, и я знал, где он вылезет.

Пулемёт замолчал.

Не за Антона.

За всё сразу.

Потом они поднялись, и стало не до винтовки. Я скатился на дно, положил мосинку на бруствер стволом в поле и снял с плеча ППШ.

— Гранатами! — заорали справа, и справа рвануло два раза

В лицо потянуло горелым толом и палёной травой.

Немцы шли короткими перебежками, от бурьяна к бурьяну. Первого я взял, когда он поднимался на колено в пяти шагах, и очередь ушла ему в грудь и выше. Второй упал сам и стал стрелять лёжа, и его достал Калюжный, свалившийся в окоп слева от меня, весь в глине по грудь.

— Живой?

— Та живой.

Дальше стало тесно. Один прыгнул к нам через бруствер, и я ударил его прикладом в лицо снизу, и он сел, а Бабенко достал его штыком. Секунды три на всё.

С фланга, из-за обрыва, начал Шабанов — с полусотни метров, в бок. Там сразу стало громко и неправильно, и на дороге начали оборачиваться, а оборачиваться им не следовало.

С левого берега работал Пшеничный. Я его не слышал за общим шумом, но люди на дороге падали в промежутках, когда не стрелял ни я, ни кто-то рядом.

В половине пятого они отошли.

Пшеничный переправился через час, мокрый по грудь, поставил винтовку на приклад и сказал:

— Одиннадцать. Два раза мимо.

За неделю это была самая длинная его фраза. Взвод Гурьева стоял у съезда. Они вылезли из-под обрыва, когда всё кончилось, и стояли, потому что никто им не сказал, куда идти.

— Первое отделение — к блиндажу. Второе — на въезд, к Бабенко, там дыра. Третье — собирать своих. Начинайте с воды. Ниже по течению.

Пошли.

Дивизия переправилась через мост на следующее утро. Прошла артиллерия, прошли обозы, прошли два полка, и всё это — по деревянному настилу на сваях, под которым так и висели немецкие ящики, потому что снять их у Льва руки дошли только к полудню.

Востриков приехал днём, посмотрел, послушал доклад и сказал, что представит роту к наградам.

— И вот ещё что, — он застегнул планшет. — Вашу вакансию комвзвода я закрою через неделю. Пришлют из резерва.

— Понял.

— Сидорин.

— Слушаю.

— Вы его сюда шесть недель тащили.

— Тащил.

Востриков помолчал.

— Я к тому, что если вы сейчас начнёте писать рапорты на остальных с утроенной силой, я их подпишу. Но подумайте, зачем вы это делаете.

— Я подумаю, товарищ майор.

Думать я не стал. Я не знаю, остался бы жив Гурьев, если бы не перевелся, и не узнаю никогда. Чувство вины пыталось меня грызть, а я загонял его пинками в самый дальний угол.

Вещи разбирали в полдень, и разбирал их Тюлькин, потому что это его работа. Вещей было мало: вещмешок, бритва, две пары портянок, кисет с табаком, который он менял на сахар, и письмо, начатое и не дописанное. Письмо было матери, в Куйбышевскую область, и заканчивалось оно на середине фразы про то, что кормят хорошо.

— Дописать бы.

— Не дописывай.

— Так там же полстроки.

— Не дописывай, — я забрал у него листок и выдал другой, чистый. — Отправь как есть и приложи от роты.

Тюлькин свернул его и убрал.

— А сахар?

— Что — сахар?

— У него в мешке четыре куска. Наменял.

Я подумал.

— Раздай молодым.

Антона хоронили на левом берегу, у бугра, где во время боя лежал Пшеничный со своей винтовкой. Кроме Гурьева — двое из его взвода и один из бабенковского.

Рота стояла молча, и рота была уже другая, чем в июле: половину этих людей я знал по именам не второй месяц, а меньше.

Я взял горсть.

— Прощай, Антон. Прости, если что не так.

Земля рассыпалась по телам.

Калюжный бросил следом и ничего не сказал. Шабанов бросил. Мятлев бросил и остался стоять. Бабенко бросил и спросил у меня совсем тихо, можно ли ему сказать. Я кивнул.

— Товарищ младший лейтенант, — выговорил Бабенко могиле. — Вы у меня спрашивали, сколько я воюю. Я вам тогда сказал — три месяца. А вы сказали: ничего, это лечится.

Он постоял и отошёл.

Залп дали в двенадцать.

Вечером я сидел на снарядном ящике у санчасти и курил третью подряд. Курить третью подряд — это глупость, и я это знал, но после третьей взял четвёртую.

Калюжный подошёл, посмотрел, сел рядом на землю и достал свой кисет. Минут пять мы молчали.

— Васько.

— М.

— Ты мне вот шо скажи, — он не смотрел на меня, он крутил цигарку. — Антон приходил?

Я затянулся. Вопрос был не праздный, и он его задавал не из любопытства, и мы оба это знали. Он был единственный человек на всём фронте, кому я про это сказал, и он с тех пор ждал, и я про это тоже знал.

— Нет.

— Точно?

— Точно. Никто не приходит. С апреля никто.

Калюжный лизнул бумагу и заклеил цигарку.

— Ну и добре.

— Не добре, Петь.

Он повернулся.

— Понимаешь, — я смотрел на угол санчасти, где висел рукомойник. — Я всё думаю. Батраз не пришёл. Курочкин не пришёл, Демидов, Гальцев — никто. И Антон не придёт, я уже знаю.

— Так это ж хорошо.

— Так я и не спорю, что хорошо, — я потушил окурок о ящик. — Только я вот что решил, Петь. Они не насовсем. Они просто ждут.

— Чого ждут?

— Конца, — я взял пятую и стал разминать. — Думаю — в день Победы придут. Все разом. Соберутся и придут.

Калюжный долго ничего не отвечал. Потом чиркнул спичкой, прикурил и дал прикурить мне.

— Тогда ты, Васько, того. Доживи. Неудобно ж будет, если они придут, а тебя нема.

Тюлькин нашёл нас через полчаса и сообщил, что рота готова к маршу, а Зинаида Павловна велела передать, что если товарищ капитан ещё раз не придёт на перевязку, то она придёт сама и будет делать это при всех.

— Так и сказала?

— Дословно я не передам, товарищ капитан. Там… — замялся. — Неуставные обороты.

Мы пошли к машинам. По дороге Калюжный оглянулся на бугор со свежей могилой, потом на мост, потом на дорогу, по которой с утра ушла дивизия.

— Далеко ещё?

— До чего?

— До конца.

Я прикинул.

— Года полтора.

— Ох ты ж! — чертыхнулся Петро.

И пошёл дальше.

Дождь начался четвёртого октября и с тех пор шёл без остановок. От ровной, бесконечной мороси шинель к вечеру тяжелела на пяток килограммов, а портянки, казалось, вообще невозможно высушить до конца. Дорога превратилась в кашу. Пушки тянули на руках, по десять человек на ствол, и мужики уже не матерились, а устало разговаривали матом чисто по привычке.

Нас за этот месяц успели переподчинить дважды — обычное дело на стыке двух фронтов, где полосы едут по три раза в сутки, а дивизии наверху перекладывают, как карты в пасьянсе. Бойцам это было побоку, а мне ломало всю бумажную работу.

В дивизии у меня лежали рапорты на перевод четверых из моей прежней роты, и каждая такая бумага идёт снизу вверх — сначала строевая часть дивизии, потом армия. Внизу у нас был свой человек: писарь Прошкин, которого Тюлькин ещё в августе купил за малую долю трофейного фонда. С тех пор мои бумаги лежали в стопке сверху, а не снизу, и это стоило роте одного немецкого бинокля в месяц.

Прошкин остался при нас. А выше Прошкина, куда бумаги уходили дальше, теперь сидели совсем другие люди в совсем другой армии, и про капитана Сидорина они не слышали и слышать не хотели.

— Товарищ капитан, я туда не дотянусь, — сказал Тюлькин.

Он сказал это ровно и спокойно, и я не сразу сообразил, что слышу от него такое впервые.

— Совсем?

— Совсем. Там не писари, там начальники. Начальники сала не берут.

На новое место мы шли четверо суток. Степь в октябре была жёлтая и выбитая, с лесополосами вдоль дорог. Лесополки стояли посечённые, одни стволы, и сквозь них просматривалось на километр в обе стороны, отчего идти по дороге можно было уверенно. Балки шли поперёк маршрута через каждые три-четыре километра, и в каждой балке стояла вода.

Пятого встали на ночь в селе.

Село было живое — редкость по этим временам. Хат тридцать, из них целых четверть, несколько печных труб дымили. Немцы прошли через него неделю назад и почему-то не сожгли.

— Тюлькин, как село называется? — спросил я.

— Сей момент.

Он сходил к бабке у колодца и вернулся.

— Рабо́тино, товарищ капитан. Или Работино́. Она сама не знает, как правильно, говорит — и так, и так зовут.

— Ага, — сказал я.

Тюлькин ещё что-то говорил про сено — про то, что сена нет и надо будет менять, и про то, что у бабки есть куры, но кур она не отдаст, и я всё это слышал и даже, кажется, отвечал.

Потом отошёл за угол. Трясло. Я закрыл глаза, закусил губу. Открыв, посмотрел на руки. Те же. Изначально чужие, ставшие своими. Грязные, грубые, вечно ободранные.

Нормальные руки.

— Товарищ капитан?

— Всё, иду.

Роту я расположил в северной половине села, потому что там были целые хаты и лучше просматривался подход с дороги. Это было правильное решение, и я принял его быстро. Потом, когда всех развели и выставили охранение, я пошёл на южную окраину один.

Хата, как и восемьдесят лет спустя, стояла последней, и за ней уже начиналась степь. Целая, беленная не раньше последнего года перед войной, с растащенной за зиму соломой с крыши. Я тихо поднялся на крыльцо. Заглянул.

Занавесок не было. Иконки в углу — тоже, но место для нее осталось. Печка. На самом ее краю стоял чайник — синий, эмалированный.

Совсем новый, даже странно, что никто не позарился. Может не знали, что этот чайник еще восемьдесят лет прослужит, а может и дольше? Я почти уверен, что он нас пережил.

Я глубоко вдохнул и медленно выдохнул через нос. Посмотрев на чайник еще раз, сунул под половицу рядом с печкой золотые часы из трофеев — хозяин найдет, не может не найти — а чайник забрал себе. Звякнув им в руке, я тряхнул головой, скинув остатки наваждения и вышел на крыльцо, притворив за собой дверь. У плетня стоял Калюжный и курил, не глядя на меня — типа за этим и пришел.

— Смотри, Петь, красота какая! — похвастался я ему чайником.

— Цикаво! — оценил стоящий у плетня Калюжный.

Карту нового участка я получил девятого, в хате с провалившейся крышей, где штаб дивизии сидел вторые сутки. Развернул. Прижал углы гильзами.

Излучина. Остров вытянутый, длинный, как рыба. Плотина в верхнем течении, и от неё вниз по правому берегу — завод, завод, завод, посёлок, снова завод.

Город был большой. Больше всего, что мы брали за этот год.

— Улицы прямые, — сказал я. — Неудобно — один пулемет целый квадрат держит.

Востриков посмотрел на меня:

— Вы там были, что ли?

— Не был, — ответил я.

Перестроилась за восемьдесят лет-то. Прямоты улиц это не изменило, но здесь я не был.

Бумага пришла в тот же вечер, вместе с ведомостями на зимнее обмундирование. Заславский Илья Борисович, капитан. Признан негодным к военной службе. Дальше шли статьи, номера и подписи, и всё это занимало четыре строки.

В конверт была вложена вторая бумажка, поменьше. Почерк на ней был похож детский. Крупные буквы, каждая отдельно, с нажимом, и на слове «роте» перо прорвало лист. Человек учился писать левой рукой, и был в самом начале этого пути.

«Товарищ капитан. Роту сдал не по своей воле. Держите их за людей, они это отрабатывают втрое. Тюлькину не верьте на слово, проверяйте по остаткам, он не ворует, он округляет. Если Пшеничный куда пропадёт, его не ищите — придет сам, и с добрыми вестями. Заславский».

Я построил роту утром, под моросью, и прочитал первую бумагу целиком — четыре строки, номера, подписи. Вторую читать не стал.

Рота стояла молча. Мятлев смотрел поверх моей головы, куда-то на мокрый тополь. Шабанов один раз шумно вдохнул носом.

— Всё, — махнул я. — Разойтись.

Никто не двинулся секунды три. Потом Тюлькин спросил из второй шеренги, будет ли сегодня горячее или опять сухпай, и рота зашевелилась, а жизнь пошла дальше.

Вечером я нашёл Мятлева у ротной кухни. Он сидел на пустом ящике и чистил автомат, которому чистка была нафиг не нужна:

— Он мне писал в августе, — рассказал Мятлев, не поднимая головы. — Правой ещё. Кривовато, но правой.

— Ага.

— Я тогда роте не сказал.

— Знаю.

Он собрал затвор, щёлкнул, проверил.

— Хорошо, что вы вторую не читали, товарищ капитан.

Откуда он знает?

— Какую вторую?

Мятлев кивнул и пошёл спать.

Задачу нам поставили двенадцатого, в четыре часа дня.

— Плотина, — Востриков положил на стол фотографию, снятую с самолёта, мутную, с рваным краем. — Готова к подрыву. Работали не сапёры дивизионного уровня, работал кто-то серьёзный: заряды в теле, в галерее, и туда просто так не влезешь. Провода мы не видим. Значит, либо машинка стоит глубоко внутри, либо у них радио, либо огнепроводный с большим замедлением.

— Или всё сразу, — добавил я.

— Или всё сразу.

Он развернул схему. Плотина, гребень, здание станции, съезд с правого берега.

— Штурм начнётся в двадцать два ноль-ноль. Ночью.

Он посмотрел на меня, ожидая вопроса. Вопроса не было. Роте я про ночной штурм рассказал накануне, и рота его переварила по-своему: Шабанов сказал «ну ни хрена себе», Тюлькин пошёл считать патроны заново, а Пшеничный молча ушёл смотреть, откуда будет отстреливать неосторожных врагов.

— Ваша задача — к рассвету быть у станции и найти способ не дать фашисту ее взорвать. Пойдёте с танками, десантом, на левом фланге корпуса. Дальше по обстановке.

— Сколько нам до неё от точки высадки?

— По прямой километра четыре. По городу — как получится.

Я посмотрел на схему ещё раз. Я знал, чем это кончится. Без подробностей, канву — хрен перерезанием проводов такое остановишь, немцы при отходе взорвут, а нам потом отстраивай. Но попытка — не пытка, а приказ есть приказ.

— Есть, — козырнул я. — Разрешите выполнять?

— Ещё одно. Вакансию комвзвода я вам закрываю. Человек назначен, из резерва фронта, прибудет числа двадцатого.

— Товарищ майор, у меня рапорт лежит на старшего сержанта Гацоева.

— Лежит, — согласился Востриков. — И будет лежать, пока ставка занята. Вы, товарищ капитан, воюйте, а с бумагами я как-нибудь сам.

В двадцать один пятьдесят стало тихо. Так тихо, что было слышно, как в кустах ниже по склону кто-то отжимает портянку. Мы сидели на броне. Тридцать четвёртая подо мной была мокрая и холодная, от неё тянуло соляркой и разогретым железом, и это был хороший запах, потому что он означал, что машина живая.

Гнездилов, сержант из бывшего гурьевского взвода, сидел рядом и мусолил химический карандаш.

— Товарищ капитан.

— Ну.

— А как в темноте улицу брать? В темноте же не видно, откуда бьют.

— Им тоже не видно.

— Так им-то дома знакомые.

Умный.

В двадцать два ноль-ноль небо позади нас лопнуло. Сначала артиллерия — вся сразу, без пристрелки, и земля пошла мелкой дрожью, как пол в кузове на грунтовке. Потом сзади и сверху ударили прожекторы: не по нам, а поверх, туда, на немецкий передний край, и вся моросящая взвесь в воздухе вспыхнула молочным, и стало видно каждую каплю.

Танки пошли с включёнными фарами. Двести машин с фарами и сиренами, в дожде, в белом свете прожекторов, ночью — это было очень кинематографично, и я с удовольствием этим полюбовался.

— Мама родная, — впечатлился и Шабанов.

— Держись крепче.

Броня дёрнулась, тридцатьчетверка покатила, и следующие два километра мы спокойно наслаждались прогулкой. Перед городом с брони ссыпались все, отовсюду, и это было правильно. Почти сразу после этого начался бой: в небо взмыли сигнальные ракеты, затрещал огнестрел, пару раз ухнули танки, вбив снарядами пулеметный расчет в глубине пролома еще глубже.

Головная тридцатьчетвёрка встала поперёк улицы и загорелась изнутри — тихо, без взрыва. Через люк полез механик, на нём горел комбинезон, он скатился в грязь и стал по ней кататься — помогло.

За головной встала вторая. Улица была узкая, в объезд — только через палисадники. По броне щелкало — били с конца улицы, метров с трёхсот. Слева, из палисадника, и не пулемёт — пушка, короткими, по машинам, и вспышку я поймал на третьем выстреле, когда она подсветила себе яблоню.

— Пшеничный! Двухэтажный справа, чердак! Видишь яблоню — под ней!

Снайпер уже бежал.

— Мятлев, дворами направо, обходишь. Бабенко, огонь по яблоне, не жалей.

Через четыре минуты сверху, с чердака, начал работать Пшеничный — редко, по одному, с промежутками секунд в двадцать. Пушка после третьего его выстрела сбилась с темпа, а после пятого замолчала совсем.

Мы поднялись и пошли дальше по улице, мимо горящей машины. От неё несло резиной и ещё чем-то сладковатым, и все шли не оглядываясь. За хатами стоял заводской забор — бетонный, в человеческий рост, гладкий, без единой щели, и уходил он в обе стороны на километр.

— Обходить долго, — сказал Калюжный. — Взорвать?

— Взорвать — весь квартал сюда сбежится.

Шабанов в это время шёл вдоль забора и вёл по нему ладонью. Прошёл шагов сорок. Остановился. Постучал костяшкой — раз, другой.

— Товарищ капитан, тут не бетон.

— А что?

— Шлак. Заделали чем было.

Он отошёл на три шага, разогнался и вошёл в стену плечом. Стена хрустнула, дала трещину. Шабанов повторил — получилась дыра, а борец чудом не насадился на торчащий кусок арматуры.

— Гриша, — сказал Калюжный уважительно. — Тебе б в саперы.

— Та не, — Шабанов отряхнул плечо. — У сапёров думать надо.

Во дворе стояли штабеля труб — длинные, в человеческий рост высотой, уложенные в клетку и уходящие в темноту рядами. Между двумя дальними штабелями сидел МГ.

Первая очередь ушла в трубы. Они загудели, загрохотали как колокола, засыпали мир искрами.

— Ложись!

Легли за штабель. Труба над головой у меня зазвенела и перестала.

— Мятлев, обходишь слева, по крайнему ряду. Ушаков, со своими держи его на месте, стреляй на подавление.

— Есть!

Ушаков пополз со своими вправо, и оттуда начали бить короткими, наугад, по темноте. Немец им отвечал, а пока он отвечал, Мятлев шёл. Долго и медленно шел, а я считал минуты. На четырнадцатой немец сменил позицию — перекатил пулемёт на два штабеля ближе, чего я не ждал, и первая же очередь с нового места прошла по крайнему ряду, где лежал Ушаков.

На семнадцатой минуте Мятлев достиг цели и бросил гранату сверху, со штабеля, и во дворе стало тихо, и опять было слышно, как гудят трубы, теперь уже сами по себе, затихая.

Ушакова я нашёл за трубой, на боку. Он пришёл в роту в конце сентября, и я знал его фамилию, потому что подписывал по нему бумаги. Знал, что он стреляет средне, а ходит хорошо. Лица его я до этой минуты ни разу не рассмотрел. Молодое лицо. Веснушки на скулах, и передний зуб щербатый.

— Товарищ капитан, — позвал Мятлев со штабеля. — Дальше цех.

— Иду.

В цеху была провалена крыша, и в дыру затекал дождь. Внутри рядами стояли станки — аккуратно расшитые с фундаментов, обёрнутые в промасленную бумагу, подготовленные к вывозу и брошенные. На каждом мелом стоял номер.

— Гля, — сказал кто-то в темноте. — Наши станки-то.

Сказал с обидой, потому что это — народная собственность.

В конце цеха, за конторкой, мы нашли живого немца. Он с апатичным видом сидел на ящике и наматывал бинт на левую руку правой и зубами. Ладонь была обожжена до мяса.

Шабанов вздёрнул его за шиворот. Немец не сопротивлялся.

Рядом с ящиком лежала бухта. Я поднял её и повернул к свету. Шнур огнепроводный, серый, в оплётке. Бухта была почти пустая — метров пять на дне, обрезанные концы. Льва со мной не было, а немецкого я знал десяток слов, и все не те. Но считать умеет и немой.

Пять метров на дне бухты. Значит, размотали её всю. Значит, шнур длинный, значит, замедление большое, значит, поджигать будут не в последний момент, а заранее, из галереи, и уйдут по гребню на тот берег спокойным шагом.

Я посмотрел на часы — три двадцать.

— Калюжный, пленного в тыл, двоих в сопровождение. Роте — вперёд, бегом. Времени у нас нет.

Времени у нас не было с самого начала, но теперь я знал, насколько именно.

В половине четвёртого мы вышли к посёлку у самой станции, и там нас положили как следует.

Пулемёт стоял в трансформаторной будке, в проломе, бил вдоль улицы во всю её длину, а улица была прямая, как стол. Мы сунулись дважды. Оба раза откатились, и во второй раз оставили на мостовой двоих.

— Мятлев, обходишь дворами справа. Бабенко — слева, огонь по будке, только огонь, не подниматься. Гнездилов, со мной, вдоль стены.

— Есть.

Стена была длинная, глухая, склад или пакгауз, и шла она под небольшим углом к улице, и я рассчитывал, что этого угла хватит.

Пройти было нужно двести метров. Мы прошли сто восемьдесят. Пулемет бил не по нам — он бил по улице, длинными, а теперь просто повёл ствол дальше, чем вёл до этого. Очередь прошла по стене на уровне груди, выбивая штукатурку белыми точками, и точки шли слева направо, и посередине этой строчки шёл Гнездилов.

Я оттащил его за угол, но было поздно. Карандаш выпал из его кармана, покатился по мостовой фиолетовым концом вперед и остановился в трещине. Идти дальше смысла не было, поэтому я несколько минут постреливал из-за угла в сторону пулемета, привлекая внимание. Когда я в очередной раз перезаряжался, услышал пару разрывов — Мятлев дошел и закинул расчету гранаты.

Плотину мы увидели на рассвете, в шестом часу. Она стояла поперёк реки, длинная, серая, с быками. По гребню шла дорога, и по этой дороге в сторону правого берега уходили последние немецкие машины. До неё было метров четыреста.

— Вперёд, — скомандовал я.

Мы прошли метров триста, и воздух стал твердым. Взрыв — череда взрывов внутри и снаружи плотины — грянули длинной, ритмичной волной. Взрывная волна прижала нас к земле, сверху падали куски плотины, грохот больно стучал в уши.

Из тела плотины, снизу, из галереи, било белым и рыжим, её выгибало изнутри, по гребню шла трещина, и в эту трещину уже лезла вода. Я поднялся на колено и смотрел, как оно идёт. Вода поначалу шла тонко, почти прилично, а потом нашла себе дорогу и пошла бурным, ревущим потоком.

Рядом сел Калюжный, весь серый от пыли и грязи. Он вытер лицо рукавом, отчего стало только хуже.

— Не успели, — вздохнул он.

— Мы и не могли, — вздохнул и я.

Я знал, что мы не успеем. Знал ещё двенадцатого, в четыре часа дня, когда Востриков положил на стол мутную фотографию с рваным краем. И всё равно провёл роту через четыре километра города и оставил на этих четырёх километрах шестерых. Приказ нужно выполнять — даже безнадежный, потому что пока плотина не взорвалась прямо на глазах, существует призрачная возможность успеть — что бы я там не думал и не говорил.

Трещина расширилась, и вода с ликованием торопилась занять старое русло. Она подняла со дна всё, что там лежало со времен постройки плотины, и понесла это к островной оконечности: доски, бочку, чью-то будку, вздутую тушу лошади. У самого берега крутило в водовороте зелёный немецкий ящик из-под мин, а он не хотел тонуть.

С правого берега по гребню били — редко, для порядка, потому что стрелять оттуда толком было уже некому и не в кого. Шабанов подошёл к самому краю и посмотрел вниз.

— Товарищ капитан, а её обратно можно?

— Что обратно?

— Ну плотину. Починить.

— После войны все будет можно, — ответил я.

Город добивали весь день. К вечеру рота сидела в чужом дворе, под навесом, и сушилась у железной бочки, в которой Тюлькин сжигал куски чьей-то мебели. Мебель была хорошая, с гнутыми ножками, и горела весело.

После обеспечения тепла, старшина разобрал вещи Гнездилова: две пары портянок, бритва, сорок два рубля, три конверта чистых и один надписанный, но пустой. И химический карандаш, обгрызенный с двух концов — его подобрал и принес я.

Карандаш он повертел, посмотрел на обгрызенные концы и положил себе в карман.

— Кто теперь письма писать будет? — спросил кто-то.

— Найдём кого, — успокоил Тюлькин.

Я вышел со двора и дошёл до конца улицы. Отсюда был виден изгиб реки и остров, правый берег за ним, и всё это лежало ровно так, как я помнил, только руины домов были другими.

Я стоял и ждал.

Никто не пришёл. Ни Гурьев, ни Хасанов, ни дед Пантелей. Пусто, как и было с апреля.

Днепр я увидел двадцать первого октября, с левого берега, и первое, что сделал — посмотрел в небо. Птиц было мало, но они вполне себе долетали до середины и даже до другого берега.

— Врет память народная, — вздохнул я.

Днепр, тем не менее, впечатлял — восемьсот метров чёрной воды, посередине песчаная коса с ивняком, а дальше правый берег: обрыв метров в семьдесят, глинистый, рыжий, и оттуда сверху вниз смотрит всё, что немец туда затащил. Наши стояли на плоском, они на высоком. Так было по всей реке от Киева до устья, и это было главной проблемой этой осени.

Задачу нам дали простую по формулировке и мерзкую по существу: в ночь на двадцать четвёртое переправиться, зацепиться за яр, который резал обрыв в двух километрах ниже села, и держать, пока через реку не пойдут полки. Сколько держать — никто не сказал, а значит, держать до тех пор, пока держится.

Переправочных средств не дали никаких, потому что их не было. Тюлькин с Шабановым за двое суток собрали по прибрежным хуторам четыре рыбацких лодки, две из них дырявые, и сколотили три плота на пустых бочках из-под горючего. Плоты Тюлькин называл «паромами» и обижался, когда смеялись.

Ставку командира третьего взвода — гурьевскую ставку, за которую я полтора месяца воевал с бумагами — закрыли назначением из резерва фронта. Фамилии в извещении не было, было «мл. лейтенант, прибытие к 20.10». Рапорт мой по Гацоеву на этом умер, и Востриков его вернул без резолюции.

— И шо ты на него взъелся? — спросил Калюжный на третий день. — Ты ж его не бачив.

— Вот и плохо, что не бачив. Приедет мальчик, мне его учить с нуля, а у меня Днепр на носу.

— Так ты и Бабенко учил.

— Бабенко я учил в июле, когда время было.

Тюлькин, разумеется, разнёс это по роте за полдня, и к двадцатому числу неведомый лейтенант превратился в ротного персонажа. Ему заочно приписали очки, папку с бумагами, мамины пирожки и привычку строить всех по утрам. Шабанов клялся, что видел таких в запасном полку и что они пахнут одеколоном. Пшеничный, слушая всё это, один раз коротко хмыкнул, что в его случае приравнивается к десятиминутному истеричному гоготу.

Двадцатого лейтенант не приехал. Двадцать первого тоже. К двадцать третьему я про него забыл, потому что стало не до того — ночью двадцать третьего похолодало, и это было хорошо: над водой встал туман.

Пошли в час сорок, без единого выстрела с нашей стороны. Первой шла лодка с Мятлевым и восемью его людьми, следом моя, за нами два плота. Гребли обмотанными вёслами, и всё равно было слышно, как течёт вода вдоль борта — для меня слышно, а для немца, я надеялся, нет.

Двести метров. Четыреста. Туман шёл полосами: то белая стена, то вдруг чистое окно, и в окне видно всё до самого обрыва. На пятистах над рекой лопнула ракета. Она повисла справа, метрах в трёхстах, и висела долго, а вода вокруг стала белой и очень гладкой. Мы на ней — четырьмя чёрными коробками, стыдливо прикрытыми туманом. Все замерли и легли, кто где сидел, не вынимая весел из воды — блестят.

Ракета догорела и с шипением упала в воду. С обрыва не ударили. Значит, не увидели, или увидели и не поверили, или пулемётчик отошёл поссать — на войне последняя причина работает не реже первых двух.

— Гребём, — шепнул я. — Спокойно гребём.

До косы дошли за двадцать минут. За косой тумана не было совсем, и последние триста метров мы плыли…

— Шли! — поправил меня мой внутренний Калюжный.

…По открытому пространству. Здесь удача кончилась, и по нам ударили сверху, сразу с двух точек. По воде пошла дорожка всплесков, и по ней было хорошо видно, что она нас догоняет. Догнала правый плот. Я слышал, как по нему прошла очередь — глухо, по бочкам, доскам и людям — как кто-то заорал и упал в воду, и как плот развернуло течением.

— Не грести! — заорал я. — Ложись, течением снесёт!

Мы залегли, нас несло течением, кружа и подергивая. Через пару минут, в два двадцать, мы уткнулись в глину под обрывом. Из четырех лодок и трех плотов добралось шесть посудин и сорок девять человек из шестидесяти двух.

Яр был хороший — узкая промоина, метров сто пятьдесят в глубину берега, с крутыми стенками и с выходом наверх по осыпи. Немцы в нём никого не держали, потому что держать его было незачем — через яр не проедет ничего тяжелее лошади.

Наверху, по обе стороны от выхода, сидели два пулемёта. Их мы взяли до рассвета. Левый достался Мятлеву, и как он его брал, я не видел. Правый брали мы с Шабановым и четверьмя бойцами, по осыпи, ползком. Осыпь под руками ехала вниз мелким сухим шорохом, и каждый раз, когда она ехала, мы замирали. Двадцать метров ползли одиннадцать минут.

Расчёт, естественно, не спал, а пялился в темноту — все пятеро, потому что на берегу стоял кипеш. Мы распределили цели и сняли расчет огнем почти в упор — «стелс» все равно провален. После залпа, пока немцы еще оседали на землю, мы уже заняли позицию. Со стороны немцев дуриком сунулось подкрепление в десяток человек. Мы постреляли, парочка уцелевших врагов убежала обратно.

К пяти утра мы сидели наверху, на краю обрыва, в немецких же ровиках, с двумя МГ и видом на восемь километров вперёд. Внизу под нами лежал Днепр, и на нём в сером свете уже было видно, как от нашего берега отваливают лодки второго рейса. Светало, о нас знали, поэтому мы развели костерок, подсушиться и попить чаю из синенького эмалированного чайника.

— Товарищ капитан, вы ж его через Днепр тащили, — заметил Шабанов с уважением. — Я видел. У вас вещмешок звенел.

— Тащил.

— А чего?

— А того, что чай из котелка отдаёт котелком.

Роте это понравилось, и у нас появилась новая байка — о том, как капитан аж чайник на себе через Днепр пер. Меня это вполне устраивало, а чай в то утро был лучший за всю войну — я выпил две кружки и не отказался бы от третьей.

В семь ноль пять немцы попытались нас выбить. Пехота, рота примерно, пошла вдоль края обрыва с северной стороны, где ровно и удобно. Шли не спеша, потому что не знали, сколько нас, и, судя по всему, думали, что нас человек пятнадцать.

Мы дали им пройти до двухсот метров и открыли из обоих МГ сразу. Немецкий пулемёт хорош тем, что слышно его далеко и звучит он страшно, и когда по тебе бьют из двух твоих же машинок, это сбивает больше, чем потери. Они залегли, полежали, поползли назад. Оставили человек двенадцать.

— Хорошо посидели, — оценил Калюжный.

— Второй раз потруднее будет, — велел я своим не расслабляться.

В восемь сорок немцы накрыли нас минометами — шесть стволов, минут двадцать — и работали грамотно, вдоль промоины, от края к краю. В яру спрятаться некуда, стенки крутые, мины ложатся в горло, и осколки идут по всей глубине. Я загнал всех, кого мог, под козырёк осыпи и в немецкие ровики наверху, а сам сидел в ровике правого пулемёта и слушал, как ходит ходуном земля.

На двадцатой минуте миномёты перенесли огонь дальше, за яр, и это означало только одно.

— Идут! — заорал Мятлев слева.

Они шли по обеим сторонам от промоины и по самой промоине, снизу, от воды, куда просочились под прикрытием миномётов. Сверху их было видно поздно, потому что стенка яра нависает и мёртвая зона под ней метров двадцать.

— Бабенко! Вниз, к нише, там раненые! Шабанов, гранаты, по стенке вниз, не жалей!

Первые три ушли хорошо, четвёртая булькнулась в Днепр и рванула там на радость рыбам. Наверху к этому времени было тесно. Немцы дошли до ровиков, и там началась рукопашная.

Одного я встретил на входе, и н был выше меня и шире, и очень торопился. Я ушёл вбок, пропустил его и ударил финкой под мышку, снизу, а потом ещё раз в шею, потому что первый удар такого хряка не остановил.

Второй прыгнул сверху, и мы упали оба. Он оказался наверху и взял меня за горло. Держал, тварь, правильно, и я почувствовал, как мир поплыл. Финка была подо мной, и взять ее я не мог. Подняв руку, я схватил немца за лицо и вдавил большой палец в глаз. Враз дернулся, хватка ослабла, и я смог схватиться за финку. Когда я поднимался, Мятлев откуда-то сбоку почти в упор снял бегущего на меня немца.

Всё это заняло минуты полторы. Потом стало тихо, и я сел на бруствер и обнаружил, что дышу открытым ртом и что руки у меня трясутся. Это нормально и пройдёт через минуту.

— Командир! — крикнул снизу Бабенко. — У ниши двое было, оба готовы! Наши целы!

— Считай своих. Доложишь.

Десять утра. Нас осталось двадцать шесть.

Степан, наш ротный медик, работал под козырьком осыпи, где я велел вырыть нишу ещё в темноте. Он резал, зашивал, орал на раненых, чтоб не дёргались, и матерился так, что двое перестали стонать от изумления. Когда мина легла в двадцати шагах и его присыпало глиной по пояс, он вылез, отряхнулся и продолжил зашивать с того же места.

— Командир! — крикнул он мне между разрывами. — У меня бинтов на четверых! Дальше рвём рубахи!

— Скинемся! — пообещал я.

— Китель отдам, тельник — ни! — добавил Калюжный.

К десяти утра патронов к МГ осталось на две ленты, гранат — восемнадцать штук, а на нашем берегу переправа встала: немец разобрался в ситуации, понял, что нас здесь мало, частично забил и перенес все внимание на реку, стреляя по любой лодке, которая пыталась переплыть Днепр.

Я послал через реку Кабанова с запиской в четыре строки. Он дошёл.

Лодка пришла к нам в половине второго, среди бела дня, и как она дошла — я до сих пор не понимаю. В ней было четыре ящика патронов — один для МГ, трофей — два ящика гранат, мешок бинтов и человек, который стоял по колено в воде и что-то мне докладывал в спину, потому что я был занят ящиками.

— Потом, — оборвал его я. — Ящики наверх, бегом, по одному, с интервалом. Ты — в третий взвод, там сейчас старший сержант, он тебе покажет. Вопросы после темноты.

— Есть.

Он взял ящик и понёс его наверх, а я взял второй и понёс следом, думая о том, что изобилие на нас свалилось очень временное, а будет ли еще лодка — хрен знает.

Третью атаку отбивали в четыре. К этому времени наверху сидели уже не только мы: с левого берега за ночь и день просочилось человек полтораста из стрелкового полка, и плацдарм перестал быть нашим личным делом. Но участок над яром по-прежнему держала рота, потому что приказ не изменился.

Немцы выкатили самоходку. Она выползла на ровное в шестистах метрах, встала боком и начала работать по краю обрыва — по одному снаряду в полторы минуты, разбирая наши ровики по очереди. Против неё у меня не было ничего: ни пушки, ни бронебойки, ни возможности подойти, потому что подходить пришлось бы через шестьсот метров голой стерни.

Зато у меня была условленная с вечера пара красных ракет и артиллерия на плоском берегу.

— Пшеничный! Ракеты, две красных, с интервалом!

Ракеты ушли. Артиллерия молчала четыре минуты, и эти четыре минуты я считал вслух, потому что считать вслух легче, чем молча, а самоходка за это время разобрала ровик, в котором пятнадцать минут назад сидел я.

Потом с того берега пошло. Легло сначала с недолётом, по обрыву, осыпав нас глиной, потом перенесли, и на третьей серии самоходка задымила и стала пятиться, а пехота, которая уже поднялась и шла, залегла в стерне.

Двести метров стерни, лежащая пехота, два трофейных МГ сверху и наши автоматы — так-то че не работать? Я стрелял из оптики, потому что в лежащего стрелять нужно точно, и в приоритет брал тех, кто пытался ползти назад организованно — унтеров, связного, второго номера с коробкой. Пшеничный занимался тем же, и у него получалось лучше.

Слева от меня кто-то очень грамотно кидал гранаты: не по площади, а по конкретным ложбинкам, куда забивались немцы. Кидал далеко и с колена, и после четвёртой в одной ложбинке перестали шевелиться совсем.

— Кто там гранатами? — спросил я, не отрываясь от стрельбы.

— Лейтенант новый, — отозвался Мятлев.

— Хоть что-то умеет, — похвалил я и выстрелил в немца, который тащил своего раненого.

К пяти они ушли за перегиб, оставив на стерне десятка три.

Отбились.

Стемнело в шестом часу, и с темнотой через реку пошло всё сразу: лодки, плоты, понтоны, которые наконец подвезли, и полк за полком.

Наверху стало тихо в девять вечера. Не совсем тихо — слева ещё постреливали, и где-то за обрывом ухало — но у нас в яру стало тихо, и люди начали засыпать прямо там, где сидели и стояли.

Я обходил ровики, как обхожу всегда, и считал, кого не хватает. У третьего взводе остановился — из ровика доносилась музыка.

Плохая. Губная гармошка, три ноты вверх, три вниз, и на четвёртой сбой, потому что у играющего дрожали руки. Он это понял, остановился, подышал и начал заново, и снова сбился на том же месте. Я постоял, потом дошёл до ровика и сел на край:

— «Синий платочек» так не играют.

— Так я и не «Синий платочек», товарищ капитан, — ответил новенький лейтенант, который на гармошке и упражнялся. — Я вообще ничего пока не играю. Пальцы не слушаются.

— Первый бой?

— Первый после курсов.

— Тогда нормально. Через неделю пройдёт.

Он обернулся. Я узнал и не узнал одновременно — за восемь месяцев мальчишка вытянулся, скулы обострились, обзавелся складкой между бровей, которой в феврале не было. А гармошка была та самая, немецкая, с облезлой краской на боку.

— Колька, мать твою! — выдохнул я, спрыгнул в ровик и сгреб пацана в объятия. — Я как тебя не узнал-то?

— Не до того было, трщ капитан! — весело объяснил Колька.

Я отправлял запросы через пять инстанций. Я подкупал писаря Прошкина за долю трофейного фонда. Я ругался с Востриковым, ставил ему условия и тупо уговаривал — не мытьем, так катаньем. Я месяц костерил обещанного незнакомого лейтенанта из резерва фронта и придумал ему очки, папку и одеколон.

А потом он вылез из лодки, доложился мне в спину по всей форме, а я велел ему не мешать и тащить ящик. Я разжал руки, отступил на шаг. Колька повертел гармошку в руках и убрал за пазуху.

— Че не писал-то? — спросил я.

— Я писал! — он даже привстал. — Я четыре раза писал. В двести семьдесят пятую. Мне же никто не сказал, что вас перевели, я про госпиталь узнал в августе от одного капитана в резерве, и то случайно.

Ну да. Дивизию переподчиняли дважды, мои бумаги гуляли по новому кругу — и его письма гуляли тем же кругом, только в обратную сторону, и легли где-нибудь в строевой части чужой уже дивизии, писарь которой честно клал мои бумаги в самый вниз.

— Ясно, — кивнул я. — Ладно. Взвод твой — тридцать один человек по списку, а сколько сейчас считать не хочется. Мятлев сегодня командовал ими вместо тебя, завтра принимаешь сам. Спать иди.

— Есть.

Я поднялся и пошёл, и прошёл шагов десять, обернулся.

— Коль.

— Я!

— Рад тебе, — улыбнулся я и пошел дальше.

Востриков переправился на плацдарм на третьи сутки. Он обошёл яр, посмотрел ровики, посчитал что-то своё, потом остановился у выхода на осыпь, где мы брали правый пулемёт, и долго смотрел вниз, на реку.

— Потери? — спросил он.

— Двадцать один убитыми, шестнадцать ранеными. Из них семеро в строю.

— Много.

— Много, — согласился я.

Он ещё постоял, потом повернулся и спросил:

— Как вам новый комвзвода, товарищ капитан?

— Подходит. Спасибо, командир.

— Вот и мне показалось, что подойдёт, — Востриков поправил планшет и пошёл вниз. — Я, знаете, эти списки резерва просматриваю целиком. Читаешь фамилию, а она тебе откуда-то знакома — и вспоминаешь, что видел её в чьих-то наглых рапортах. Раза четыре видел, — он пошел вглубь плацдарма, бросив мне на прощание. — Я вам, помнится, говорил, чтобы вы воевали, а с бумагами я как-нибудь сам.

В декабре сорок третьего я понял, чего мне на самом деле не хватало все эти два года. Нет, по теплу, жратве и связи я регулярно скучал, но они были на виду, а за ними пряталось отсутствие прогноза погоды. Обычного, с телефона, где написано «завтра минус два, послезавтра плюс четыре, осадки». Здесь никто не знал, что будет завтра, включая небо, и оно этим пользовалось как хотело.

Ночью подмораживало так, что шинель вставала колом, к полудню отпускало, плацдарм превращался в кисель, а к вечеру кисель схватывался и превращался в труднопроходимую твердую поверхность. Дальше цикл повторялся. Снег за весь декабрь выпал один раз, на сутки, и все ему обрадовались, как родному, потому что по снегу хотя бы ходить можно.

Стояли мы на правом берегу, ниже Днепропетровска, лицом на юго-запад, и перед нами через реку сидели немцы на никопольском плацдарме — последнем куске левого берега, который они держали и отдавать не собирались, потому что за ним был марганец, а без марганца не варят броневую сталь. Нам это объяснил политрук, а я сделал вид, что слышу впервые.

Наступление поставили на паузу. Дивизия пополнялась, чинилась и обрастала бумагами, и ровно в такие месяцы разведроте работы становится больше, чем в наступлении, потому что штабу нечего читать по утрам, и он хочет языка.

Мятлева я отправил на курсы восемнадцатого декабря. Представление написал сам, ещё в ноябре, и написал его честно: старший сержант, в роте четвёртый год, с Керчи, три недели держал роту без командира, командует взводом и фактически исполняет обязанности помощника командира роты. Приложил три эпизода с датами. Востриков прочитал, хмыкнул и подписал не глядя дважды — сначала представление, потом мой рапорт на Гацоева, который лёг в ту же папку следом.

Потому что взвод Мятлева освобождался. Это была шестая моя бумага по Гацоеву, и первая, у которой был шанс.

Я это всё просчитал заранее, за месяц. Сидел вечером в хате, курил и раскладывал: если Мятлев уходит, ставка свободна, значит, Тембол проходит. Мятлеву курсы полагались давно и по справедливости.

Провожали его всей ротой, на дороге, у полуторки — дарили гостинцы в дорогу и на потом, обнимались, вспоминали пережитое. Полуторка тронулась. Шабанов бежал за ней метров тридцать и орал что-то про то, чтобы Мятлев не связывался там с городскими, потому что городские хитрые.

Гацоев приехал двадцать шестого, под вечер, и приехал в кузове того же полка снабжения, что возил нам мороженую капусту. Я вышел на дорогу. Он спрыгнул, поставил вещмешок, поправил ремень и пошёл ко мне строевым, чего от него никто никогда не видел.

— Товарищ капитан! Старший сержант Гацоев для дальнейшего прохождения службы прибыл!

— Тембол.

— Что?

— Ты чего маршируешь?

— А как надо? — он остановился, и левая бровь у него встала домиком, как всегда, когда он сомневался. — Ты теперь ротный отдельной роты. Я думал, у вас тут строго.

— У нас тут грязь по колено. Иди сюда.

Обнялись. От него пахло махоркой и дорогой, и он был всё такой же — невысокий, коренастый, с перебитой бровью, и через неделю он опять начнёт ходить не по дороге, а рядом с ней, потому что по дороге ходят только те, кому себя не жалко.

— Долго ты меня вытаскивал, капитан, — сказал он, оглядывая двор, сарай, роту, чайник и Тюлькина, который уже шёл знакомиться и оценивать вещмешок. — Я уж думал все, насовсем во втором эшелоне останусь, а там какая война?

— Шесть бумаг на тебя написал, — похвастался я.

— Мне Калюжный писал, что четыре.

— Калюжный не всё знает.

Гацоев кивнул и посмотрел на меня внимательно, и я понял, что он сейчас скажет то, что говорил при знакомстве в горах, полтора года назад, и он сказал:

— Ничего. Сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу.

— Ты это уже говорил.

— Хорошее говорить можно два раза, — улыбнулся он.

Взвод он принял на следующее утро. Бойцы посмотрели на осетина в русской роте с тем интересом, с каким рота всегда смотрит на нового, и осетин это выдержал спокойно, потому что видал он и не такое.

Проверили его на вторые сутки, и проверили не люди, а немцы.

В ночь на двадцать восьмое они полезли к нам — не всерьёз, а так, пощупать и посмотреть: группа человек в двадцать, тихо, по балке, с задачей пощупать стык и, если повезёт, утащить нашего часового. Стык был как раз между вторым взводом и хозяйством полка, и охранение там стояло жидкое.

Услышал их Гацоев. Он в ту ночь спал в сарае у самого края, и в три часа вылез оттуда босиком, в одном исподнем и с автоматом, и разбудил меня тем, что молча тряс за плечо.

— Что?

— Идут. По балке.

— Слышал?

— Собака у хозяев не лает, — сказал он. — Она всю ночь лает. Сейчас не лает.

Я поднял роту без крика, через посыльных. Гацоев увёл своих в балку с двух сторон — не навстречу, а по краям, вдоль обреза, где сверху всё видно, а снизу ничего. Как в горах, только наоборот, и он это делал так же спокойно, как делал на кавказских тропах.

Немцев встретили через двенадцать минут. С обеих сторон сверху, гранатами и в упор. Восьмерых положили в балке, троих взяли, остальные ушли назад так быстро, что бросили два ранца и один пулемёт. У нас ранило одного, легко, в мякоть.

— Слушай, — сказал я Гацоеву утром, когда он уже оделся. — А если б собака просто спала?

— Тогда бы я тоже спал, — согласился он. — Но она не спала.

К вечеру третьего дня Тюлькин доложил мне, что новый комвзвода на утреннем построении вслух повторил фамилии всех тридцати одного человека, ни разу не заглянув в список, и что рота это заметила.

Правда, потом Гацоев увёл взвод на занятия по горной подготовке. В степи. Под Никополем. Где ближайшая гора находится в трёхстах километрах.

— Тембол.

— Что?

— Какие горы?

— Овраги, — невозмутимо ответил он. — Овраг — это гора наоборот. Пусть учатся.

Ну а языка Востриков потребовал двадцать девятого.

— Дивизии нужно знать, кто перед нами стоит на том берегу. Пехота там, или пехота с чем-то ещё, и есть ли смена.

— Разрешите вопрос. Мне идти через реку?

— Вам идти через плавни.

Плавни — это то, из-за чего никопольский плацдарм был такой поганой штукой. Не река с двумя берегами, а десять километров воды, проток, островов и камыша выше человеческого роста, всё это наполовину замёрзшее, наполовину нет, и лёд там держит через раз.

Пошли в ночь на тридцать первое, вшестером: я, Гацоев, Шабанов, Кабанов, Пшеничный и Колька. Кольку я взял, потому что он третий месяц просил на выход, а я третий месяц не брал, и это уже становилось заметно роте.

— Товарищ капитан, — обижался он. — Я всё понимаю, но я вам не хрустальный.

— Знаю.

— Тогда чего?

— Того, что я тебя полгода искал, — честно ответил я. — Но ты прав. Пошли.

Лёд в плавнях в ту ночь был на четыре с минусом. Он держал, если идти по камышу — у корней намерзает крепче. И не держал на чистой воде, и понять, где чистая, можно было только палкой. Гацоев шёл первым и тыкал палкой, и за первый километр мы провалились дважды: Кабанов по колено, Шабанов — по грудь.

Шабанова вытащили за две секунды, и он сразу пошёл дальше, потому что стоять было нельзя.

— Гриш, ты как?

— Х-холодно, — стуча зубами, поделился он. — Но б-бодрит.

Немецкий пост стоял на островке, который мы наметили ещё по аэрофотоснимку: сухой бугор, две землянки, наблюдательная точка на дереве, телефонный провод в сторону плацдарма. Такие посты немцы держали по всем плавням, чтобы никто вроде нас не ходил тут по ночам.

Пришли в четыре двадцать. Сидели в камыше сорок минут и смотрели.

Сорок минут в мокрой одежде на морозе — это не «подождали». Это работа, при которой нельзя шевелиться, нельзя стучать зубами и нельзя, самое главное, заснуть, а заснуть на таком холоде хочется до слёз. Шабанова мы посадили вплотную к себе, немножко согревая и встряхивая, когда у него закрывались глаза.

Увидели всё, что надо. На посту было шестеро. Двое спали в левой землянке. Один сидел на дереве в подобии гнезда из досок, и был он там явно давно, потому что дважды спускался размяться и оба раза одинаково, по одним и тем же сучьям. Трое грелись у печки в правой, и двое из этих троих сходили отлить, а третий — нет. Скоро пойдет, и пойдет в то же место, что и все.

Провод шёл от правой землянки, по камышу, на юго-восток. За сорок минут по нему никто не звонил.

— Проверка связи у них когда? — шепнул Гацоев.

— Вот этого мы не знаем.

— Плохо.

— Плохо, — согласился я. — Поэтому работаем быстро.

— Пшеничный — дерево, — шепнул я. — Когда перед землянками будем. Гацоев, Шабанов — левая землянка. Колька, Кабанов — со мной на правую. Берём того, кто в чине. Остальных не считаем.

Начали в пять ровно, с вышедшего поссать третьего. Шабанов взял его сзади за голову, блеснул сталью и повернул в сторону, а тот даже не булькнул, только каска мягко ткнулась в снег. Уже почти не скрываясь, но все еще стараясь не шуметь, мы ломанулись к землянкам. В момент, когда обе наши группы почти синхронно нырнули внутрь, сзади раздался одинокий, прокатившийся над рекой, выстрел.

Плохо шуметь, но над рекой громыхает, трещит и шипит всё время.

В землянке было темно, жарко и пахло людьми, мокрой шерстью и подгоревшей кашей. Свет — от печной дверцы, красный, снизу, и в этом свете видно ровно столько, чтобы отличить лежащего от сидящего.

Первого я снял ножом с ходу, не останавливаясь: он повернул голову на скрип двери и выстрел, и на этом «дранг нах остен» для него кончился. Второго Кабанов приложил прикладом в висок и добавил ещё раз, уже лежачему, потому что времени проверять не было.

Третий успел сесть на нарах и потянуться к автомату на стене. Вот он-то и оказался в чине — унтер-фельдфебель, немолодой, с планшетом под рукой, и планшет решил всё: остальных мы не считали, а этого надо было брать живым.

Колька рухнул на него сверху всем весом, придавил и заткнул рот варежкой. Немец рванулся раз, второй, укусил варежку и попытался достать Кольку коленом, и тогда я взял его за уши, повернул лицом к себе и показал финку.

Он перестал.

В левой землянке Гацоев с Шабановым закончили раньше нас. Один из двоих спавших успел проснуться и заорать, и кричал он ровно полсекунды.

— Провод рубить? — спросил Гацоев, вытирая нож о немецкое одеяло.

— Не рубить. Рубленый провод они увидят через час. Пусть думают, что связь сама сдохла — у нас лишний час дороги.

Планшет и документы забрали, быстро пошманали по карманам с упором на сбор патронов и гранат — с этих нищих кроме этого взять було нечего — печку не тушили, дверь притворили, автоматы распределили между собой. Унтеру связали руки спереди, а не сзади, чтобы шёл сам и не падал.

В пять двенадцать мы уже уходили в камыш, и шли обратно пять часов вместо трёх. Унтер оказался тяжёлый, немолодой и очень несогласный. Первый километр он шёл, потом сел и объяснил жестами, что дальше не пойдёт. Пришлось немного объяснить ему, насколько его мнение в этой ситуации не учитывается.

Лишний час, который я купил на неперерубленном проводе, мы потеряли на седьмом километре. Гацоев поднял руку, и мы легли в камыш все разом, вместе с унтером, которого Колька уложил лицом в снег и придержал за шею.

По протоке шли шестеро. Шли не таясь, гуськом, с фонарём у переднего, и переговаривались вполголоса — обычный патруль, который посылают бродить между постами просто на всякий случай.

Они прошли мимо нас в тридцати шагах. Ещё сорок метров — и мы бы разошлись. Но задний остановился, посветил под ноги и что-то сказал.

Наши следы. По ночному льду, схваченному инеем, человек идёт как по муке, а нас было шестеро и седьмой на верёвке, и мы натоптали там просеку.

— Пшеничный — передний с фонарём, — шепнул я. — Гацоев, Кабанов — левые двое. Шабанов — задний. Мои — середина. Пошли.

Ударили одновременно, с тридцати шагов, из камыша, и на такой дистанции промахнуться трудно. Фонарь упал, продолжая светить в лёд, и в этом свете снизу всё стало видно совершенно чётко: кто где лежит, кто ещё шевелится и кто пытается уползти в камыш.

Уползти пытался один, левый, которому Кабанов попал куда-то в живот. Он полз медленно, помогая себе локтями, и оставлял за собой чёрную, парящую дорожку на льду.

— Кабанов, за фонарём. Гацоев, документы. Шабанов, унтера подними, — скомандовал я и застрелил ползущего в затылок.

На всё ушло меньше минуты. В этот раз выстрел был не единичный, поэтому стрельбу услышали и где-то на юге почти сразу взлетела ракета, а следом ещё две.

— Бегом, — скомандовал я. — Пока они разбираются, откуда.

Побежали. Бежать по плавням с пленным — это не бег, а серия падений в определённом направлении, и на третьем километре от протоки мы влезли в чистую воду: Гацоев прощупал не там, лёд ушёл, и я оказался в реке по горло вместе с унтером.

Вода была такая, что вышибло дыхание. Первые секунды я вообще ничего не мог, только держал этого немца за воротник, потому что утопить его сейчас означало шесть часов работы впустую.

Вытащили нас Колька с Кабановым, за руки, ползком, распластавшись по льду.

— Товарищ капитан, вы синий, — сообщил Колька.

— Я в курсе.

— Спирту? — с видом дореволюционного полового предложил он.

— На том берегу. Идём.

Мокрых стало два с половиной: я, унтер и наполовину успевший высохнуть Шабанов. Про унтера я в тот момент подумал, что если он до нас не дойдёт, то и чёрт бы с ним, но лучше бы дошёл, потому что мерзнуть до самого дома мне одному было обидно.

Дошёл. Все дошли.

На берегу нас встречал Тюлькин с двумя санями, спиртом, сухим бельём и тремя тулупами. Откуда тулупы — я не спрашивал, потому что научился не задавать старшине ненужных вопросов.

— Как прошли ночные купания моржей? — спросил он, оглядывая мокрое воинство.

— Штатно, — стуча зубами и кутаясь в тулуп ответил я. — Вам бы попробовать, Порфирий Игнатьевич, водичка чудо как хороша.

— Пожалуй, подожду лета, — решил старшина.

Унтер оказался полезный. В разведотделе его раскололи за полдня — учитывая характер языка, ему пришлось несладко — а планшет дал больше, чем сам унтер: сменная схема постов по плавням, позывные и фамилия командира батальона. Востриков был доволен настолько, насколько он вообще умел, то есть сказал «неплохо» и не поставил на вид, что мы вернулись на два часа позже срока.

— Потери?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем. Трое искупались, шестерых фашистов положили по дороге.

— Искупались — это не потери, — согласился Востриков и убрал планшет в сейф. — Это — закаливание.

Новый год встречали в хате, все, кто был свободен от охранения. Тюлькин добыл где-то полтора литра, сала, две банки американской тушёнки и патефон, но пластинку на этот раз — другую, не «На сопках Маньчжурии», за что рота его чуть не расцеловала. Бабенко читал вслух письмо от сестры из Молотова, где сестра сообщала, что стала бригадиром. Гацоев показывал желающим, как правильно точить нож, и желающих набралось человек двенадцать.

А Колька играл. Не на гармошке — гармошку он к тому времени уже задвинул, потому что нашёл в соседнем селе старенький, но исправный трофейный аккордеон.

Бывший пацан и действующий лейтенант играл хорошо. Рота слушала, подпевала где могла и требовала повторить. Кабанов заказал вальс, Шабанов — что-нибудь весёлое, Тюлькин — «Синий платочек», Калюжный — конечно «Яблочко», и Колька всем сыграл, а потом, когда основная масса пошла спать, остался с этим аккордеоном один у печки и стал наигрывать тихо, для себя, что-то совсем другое.

Я слушал минут пять и не узнал.

— Это что?

— Штраус, — сказал Колька, не поднимая головы. — Вальс. Только я середину не помню, у меня нот нет.

— Ясно.

Он доиграл до места, которого не помнил, остановился и начал сначала. Я вышел на крыльцо и стоял там, пока не замёрз, думая о том, что Колька готовится к концерту в освобожденной от нацистского гнёта Вене. Сорок четвёртый год начинался через сорок минут, а сколько займет дорога до Вены — я не знал.

Знал только, что мы до туда дойдём.

Про представление я узнал раньше, чем оно дошло до меня, потому что в армии при повсеместной секретности секретов почти не бывает.

Тюлькин сообщил мне об этом в конце февраля, между делом, вместе с новостями о том, что нам обещают валенки в марте, когда валенки уже никому не нужны, и что в соседнем полку повар пропил муку и пошел под трибунал.

— И ещё, товарищ капитан. На вас бумага пошла. За Днепр.

— Какая бумага?

— Хорошая, — ответил Тюлькин. — Наградная. С самым верхним словом.

За яр меня уже представляли, ещё в ноябре, и я тогда получил Красное Знамя, и на этом вопрос считал закрытым. Получается — не закрыт вопрос.

— Тюлькин, ты уверен?

— Товарищ капитан, — обиделся он. — Я вам когда неправду говорил?

— В августе, про сало.

— Про сало это была не неправда, а хозяйственная необходимость.

Указ пришёл в середине марта, когда мы стояли уже под Николаевом и готовились к Южному Бугу.

Вторая Золотая Звезда. Я прочитал бумагу, прикинул, решил, что заслужил — не за что-то конкретное, а по совокупноси — сложил её вчетверо и убрал в планшет.

Первую Звезду мне дали за Манштейна. За фельдмаршала, которого мы грохнули случайно, ночью, от голода, не зная даже по кому стреляем, и который в армейской газете превратился в «уничтоженного группой Сидорина». Я тогда сказал своим: вы знаете, как было, и я знаю, а газета пусть пишет, как ей надо, потому что кому-то там, в окопе, эта брехня придаст сил.

Первую Звезду мне дали за легенду, а в обосновании второй написано, что что за удержание плацдарма. За Днепр в октябре, за рукопашную в ровике, за то, что я держал участок трое суток и не отдал.

— Ура-а-а!!! — горланили бойцы.

— Мы теперь дважды героические! — радовался новичок из вчерашнего пополнения, который того Днепра в глаза не видел.

— Капитанистей нашего командира капитанов нет! — подкалывал Колька.

Там, в Севастополе, он бы радовался не меньше новичков.

— Майор говорил, — припомнил Дзагоева Гацоев. — Звезда на груди командира светит не ему. Она дорогу его бойцам показывает.

Ну а не радовался. Нет, медаль приятна, но меня расстраивала одна глупая в сущности вещь.

— Ты чего такой смурной? — спросил Калюжный вечером. — Тебе ж вторую дали. Такого на всю армию человек десять.

— Угу.

— Так радуйся.

— Когда первую дали, я знал, что она — случайная, — объяснил я. — И нет-нет, да думал о том, как будет здорово получить заслуженную. Думал — возьму в руку, и аж тепло по всему телу пойдет, от гордости. А хер там — приятно, конечно, но не так, как представлял.

Калюжный переварил, заржал и ткнул меня кулаком в плечо:

— Ты пацан чи шо? Ну какое от железки тепло?

Я улыбнулся и развел руками:

— Глупо, согласен.

— Может и правильно, — фыркнув, посерьезнел Петро. — Роте же дали, не тебе.

— Так, — подтвердил я. — И коллективное тепло вроде чувствуют — вон как орут.

Бойцам наград тоже досталось: за Днепр по роте прошло тридцать восемь награждений, из них восемнадцать посмертно. Мятлеву на курсы ушло представление на Красное Знамя. Пшеничный получил Славу третьей степени и по этому поводу произнёс за вечер одиннадцать слов, что было личным рекордом.

Рудько приехал двадцать девятого марта, в грязь, на «виллисе». Грязь была такая, что «виллис» встал в двухстах метрах от расположения, и остаток пути майор государственной безопасности прошёл босиком, неся сапоги в руках.

Он был не один. Второй шёл позади, тоже разутый, тоже с сапогами, и нёс он их аккуратно, за ушки, стараясь не измазать голенища, и по одной этой манере я его узнал за полсотни шагов.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — с десятка метров помахал мне сапогами Лунарь, как всегда сияя наполовину щербатой, наполовину золотой улыбкой. — Разрешите доложить: доставлен в целости, ничего по дороге не пропало.

— Из твоих рук — и не пропало? — гоготнул я. — Здравия желаю, товарищ майор, — козырнул Рудько.

— Товарищ майор всю дорогу карманы проверял, — пожаловался Лунарь. — Каждые сорок километров. Обидно даже.

— Не проверял, — ответил Рудько ровно. — По документам проходите как «перевоспитавшийся», зачем проверять?

— А это ещё обиднее!

Я пожал протянутую Рудько руку и обнял Лунаря. Он был всё такой же лёгкий, жилистый, с руками пианиста, только руки эти были совсем не для пианино, и от него, как всегда, пахло чем-то чистым, чему в поле взяться неоткуда.

— Ну здравствуй, Филька.

— Лунарь, товарищ капитан, — поправил он строго. — Филька — это в миру. А тут война.

Сели в хате втроём. Рудько поставил на стол банку американских консервов и бутылку, и я понял, что разговор будет длинный.

— Как вы его вытащили? — спросил я прямо.

— С трудом, — ответил Рудько. — Долго тащил. Полгода.

— Полгода?

— Ваш рапорт по нему лёг ко мне в октябре, — он аккуратно резал сало, укладывая ломти в ряд, ровно, как на витрине. — Знаете, что там было написано? Что вы просите перевести в отдельную разведроту сержанта, судимого по пятьдесят девятой, дважды бывашего в штрафной, с полным набором прочих радостей. И подпись: капитан Сидорин, Герой Советского Союза.

Мы с Лунарем грохнули, Рудько почти по-человечески усмехнулся:

— А теперь представьте себе человека в кадрах, который эту бумагу читает. Он видит: Герой ходатайствует за вора. И у него ровно два объяснения. Первое — Герой не в себе. Второе — вор чем-то Герою угрожает.

Лунарь вздохнул и поежился.

— Че, допрашивали? — повернулся я к нему.

— Красноперые и не так допрашивали, — поскромничал вор.

— Пришлось ехать, — Рудько протер нож чистой тряпицей и принялся нарезать хлеб — так же, аккуратными единообразными ломтиками. — Приехал и предоставил третье объяснение, — сказал Рудько. — Что Герой знает этого человека с сорок второго года, что человек дважды выносил раненых под огнём, имеет две медали и характеристику, которую я лично читал. Мне не поверили. Предъявил бумаги. Не поверили. Пришлось письменно поручиться.

Рудько поднял на меня взгляд. Я кивнул:

— Спасибо, товарищ майор. Не подведем.

— Захочешь чего спереть, — ткнул пальцем в сторону вора безопасник. — При у немцев. Желательно — пулемет.

— А почему пулемет, товарищ майор? — хохотнул Лунарь.

— Чтобы в тебе дыр побольше было, — ответил тот, вернувшись к хлебу. — Тогда в твоей героической гибели никто не усомнится.

Это была штука посерьёзнее, чем два ящика тушёнки и апельсин из Ирана. Майор госбезопасности пишет личное поручительство за форточника с двумя ходками. Если Лунарь завтра украдёт хоть портянку — объясняться будет не Лунарь.

— Зачем? — спросил я.

Рудько вытер нож о тряпицу снова и убрал его.

— Я вам в Ессентуках говорил, — сказал он. — Моя работа — не сажать людей за то, что они изредка видят странное. Моя работа — чтобы ни одна падаль не мешала стране воевать, — он посмотрел на меня. — А Филька твой, между прочим, не падаль. Он свои две ходки получил в тридцать восьмом и в сороковом, за форточки, и с тех пор ни одного взыскания, кроме десяти суток за драку с интендантом, о которой ваш друг Калюжный отказывается рассказывать на трезвую голову.

— А на нетрезвую?

— А на нетрезвую он рассказал, — сказал Рудько. — Интендант обвесил роту на муке. Ваш Филька залез к нему ночью в кладовую, всё пересчитал, ничего не взял и утром положил на стол правильную ведомость. Интендант ударил первым.

Я засмеялся.

— И его за это на десять суток?

— Его за это на десять суток, — подтвердил Рудько. — А интенданта под трибунал. Всё, как положено: за ЧП несут ответственность все.

Роте я представил вора на следующее утро. Рота смотрела молча. Рота уже всё знала, потому что Тюлькин работает быстрее связи, и рота знала в том числе то, чего я ей не говорил.

— Сержант Лунарёв назначается помощником командира третьего взвода, — сказал я. — Его специальность — проникновение. В дом, в окно, через стену, через что угодно. Всё, что заперто, при нём перестаёт быть запертым. Вопросы?

Вопросы, конечно, были:

— Товарищ капитан, — спросил кто-то из третьего взвода. — А правда, что он сидел?

— Правда.

— За что?

— За кражи, — сказал Лунарь сам, спокойно и громко. — Две ходки. Тридцать восьмой и сороковой. Форточник я, по окошкам работал. С пяти лет при деле, потому как сирота, а воры на вокзале подобрали. С сорок второго воюю, смыл вину перед трудовым народом кровью. Ещё вопросы будут?

Рота задумалась.

— А у нас воровать будешь? — спросил Шабанов прямо.

— У своих только крысы воруют, — сказал Лунарь. — Я не крыса.

— А не у своих?

— А не у своих — это не воровство, — удивился Лунарь. — Это трофеи.

С этим привыкшая к набитым импортным добром вещмешкам рота не спорила, но я знал, что без проверок не обойдется.

Первым не выдержал Тюлькин. Он подошёл к Лунарю после обеда, поговорил с ним о погоде и о валенках, потом отошёл и через минуту обнаружил, что у него нет карандаша. Карандаш — химический, обгрызенный с двух концов, тот самый, гнездиловский, — лежал на пеньке в трёх шагах, аккуратно положенный поперёк.

— Товарищ старшина, — сказал Лунарь издалека. — Вы карандаш забыли.

— Я его не забывал.

— Ну значит, он сам ушёл, — согласился Лунарь. — Бывает. Вещи, они ж скучают.

Тюлькин посмотрел на него долго и внимательно, потом кивнул сам себе, как человек, который получил ответ на важный вопрос, и с тех пор эти двое стали работать вместе, и лучше мне не знать, чем именно они занимались.

Второй проверкой был Шабанов, который на спор поставил свою флягу, что запрёт Лунаря в погребе. Погреб был хороший, с амбарным замком, и Шабанов запер его лично, и через восемь минут Лунарь постучал ему по плечу сзади.

— Как⁈ — заорал Шабанов на весь двор.

— Так там дверца ещё одна, — объяснил Лунарь. — Для кадушек. Маленькая совсем, вы её и не заметили.

— Так ты ж в неё не пролезешь!

— Дык я ж не корова, — обиделся Лунарь.

Флягу он не взял, потому что фляга была нужна Шабанову, а Шабанов ему нравился.

Пришли наградные ведомости за Днепр приехали позже, и я читал их вслух в хате, потому что читать про награды приятнее вслух, а списки были длинные. Дошёл до старшины.

— Тюлькин, Порфирий Игнатьевич, старшина, — прочёл я. — Медаль «За боевые заслуги».

В хате стало тихо.

— Как? — переспросил Шабанов.

— Порфирий Игнатьевич, — недоуменно поднял я на него бровь. — А ты че, не знал, как собственного старшину зовут?

Шабанов открыл рот, посидел так секунды три, а потом заржал так, что упал с лавки, и вместе с ним заржала половина хаты, а вторая половина заржала уже глядя на первую.

Тюлькин ждал с достоинством.

— Отсмеялись? — спросил он, когда стало потише.

— Порфирий! — выл Шабанов с полу. — Игнатьевич! Товарищ старшина, вы ж целый год молчали!

— А чего мне говорить? — удивился Тюлькин. — Я старшина. Старшину зовут «товарищ старшина», — он подумал. — Меня мать так назвала в честь деда. Дед был кузнец, здоровый, как ты. Так что ты, Гриша, смейся, а деда моего не трожь, он бы тебя одной рукой в бочку сложил.

— Виноват, — сказал Шабанов, вытирая глаза. — Порфирий Игнатьевич.

— Вот теперь правильно.

И тут подал голос Пшеничный, который весь вечер сидел в углу и чистил винтовку.

— Я знал.

Все обернулись.

— Ты знал⁈ — Шабанов сел на полу. — И молчал?

— А чего говорить? — пожал плечами Пшеничный. — Спросили бы — сказал.

Ночью мы с Рудько вышли на крыльцо подышать.

— Поздравляю со второй, — сказал он.

— Спасибо.

— Не радует?

— Не особо.

Рудько закурил и долго смотрел в темноту, туда, где стояли машины и где кто-то из водителей возился с мотором при свете фонаря.

— Вы знаете, за что вам первую дали? — спросил он.

— За Манштейна.

— За попавшего под голодную руку Манштейна, — кивнул Рудько. — Я читал ваши показания в сорок втором. И наградной лист читал. Их писали два разных человека про два разных события, — он стряхнул пепел. — А вторую вам дали за яр. Я и этот документ читал. И вот там всё сходится, до последней строчки.

— И что?

— А то, товарищ капитан, что за первую вам должно было быть стыдно, а за вторую — нет. Раз вам одинаково никак — значит, дело не в звёздах.

Я молчал.

— Дело в том, что вы уже который год живёте так, будто вам ничего не полагается, — сказал Рудько. — Ни наград, ни отпуска, ни того, что будет после. Живёте как в командировке. Я, знаете, такое видел. У брата так было последние два года.

— Товарищ майор.

— Вы, Сидорин, доживите сначала, — сказал он, не слушая. — А там разберётесь, что вас радует. У вас ещё будет время.

Он затушил папиросу о подошву, спрятал окурок и пошёл к хате.

— Товарищ майор.

— Да?

— Спасибо. За Фильку.

— За сержанта Лунарёва, — поправил Рудько, не оборачиваясь. — У него теперь личное дело чистое, и я бы предпочёл, чтобы оно таким и осталось.

Немцы отходили за Южный Буг и оставляли по сёлам заслоны — обычная их манера той весны: рота, два-три пулемёта, иногда самоходка, и сидят они не для того, чтобы удержать, а чтобы задержать на сутки. Такое село нам и досталось: Богдановка, полсотни хат вдоль одной улицы, церковь на бугре и школа с каменным низом.

Из школы и били.

Пулемёт стоял на втором этаже, в угловом окне, и держал улицу и подходы к бугру. Мы сунулись огородами, откатились, потеряли двоих ранеными. Артиллерии у нас не было — отстала на двадцать километров вместе со всем остальным.

— Штурмовать в лоб — положим человек десять, — сказал Гацоев, глядя из-за плетня. — Стена глухая, окна высоко, дверь простреливается.

— Товарищ капитан, — подал голос Лунарь. — А разрешите я гляну.

Я даже думать не стал:

— Гляди.

Он глядел минут двадцать, лёжа в бурьяне и подперев подбородок кулаком, с таким видом, будто выбирал корову на базаре.

— Второй этаж, третье окно с торца, — сказал он наконец. — Закрыто наглухо, ставень изнутри. Значит, там никого.

— А как ты туда попадёшь? Там четыре метра гладкой стены.

— Так водосток же.

Я посмотрел. Водосточная труба шла по торцу, жестяная, старая, держалась на трёх хомутах, и на вид она не выдержала бы и кошку.

— Она тебя не удержит.

— Она меня не удержит, если на ней висеть, — согласился Лунарь. — А если по ней идти, то удержит. Главное — не задерживаться.

Пошли вчетвером: Лунарь, Колька, Шабанов и я. Гацоев с двумя взводами обозначал возню с фронта — шумел, стрелял, лез в огороды и вообще делал вид, что нас много.

К торцу подобрались садом, под прикрытием сарая, и последние двадцать метров проползли по-пластунски вдоль фундамента, где мёртвая зона.

Лунарь снял сапоги.

— Ты чего?

— В сапогах жесть гремит, — объяснил он шёпотом. — А босым тихо. Холодно только.

И полез. Как он это делал, я потом пытался объяснить Калюжному и не смог. Он не карабкался. Он шёл вверх по стене, придерживаясь за трубу тремя пальцами, переставляя ноги по хомутам и по щелям в кладке, и делал это быстро и без единого звука, и жесть под ним даже не скрипнула. Четыре метра за полторы минуты.

Наверху он повозился со ставнем секунд сорок — подсунул нож, поддел, снял с крючка — и втёк в окно. Именно втёк, другого слова нет.

Мы ждали внизу. Через две минуты дверь школы приоткрылась изнутри, и в щели показалась рука, которая помахала нам приглашающе.

Внутри было четверо. Двое на втором этаже при пулемёте, один на лестнице и один в подвале при телефоне. Того, что на лестнице, Лунарь снял ножом по пути к двери — тихо, со спины, и оттащил в чулан, чтобы не мешался.

Дальше мы поднялись все и работали уже быстро: Шабанов вошёл в комнату первым, я вторым, и через десять секунд пулемёта у немцев не стало вместе с расчётом. Дальше спустились в подвал и взяли телефониста живым, потому что телефонист сидел спиной к двери и был очень занят.

— Сколько ушло? — спросил я, глядя на часы.

— От трубы — шесть минут, — сказал Лунарь, обуваясь. — Долго. Ставень старый, крючок разболтанный, я его чуть не уронил, — он кокетливо вздохнул. — Старею, товарищ капитан.

Село взяли за час. У нас двое раненых с первой попытки, и всё.

Вечером Гацоев подсел ко мне у костра, посмотрел на Лунаря, который спал, свернувшись, у самого огня, и сказал:

— Слушай. Я его в горах видел два года назад. Он тогда так не умел.

— Умел. Просто некуда было лезть.

— Может быть, — согласился Гацоев. — А может, человеку просто надо, чтоб за него кто-то поручился. Тогда он вдруг начинает уметь.

Утром мы пошли на Южный Буг. И где-то на второй день марша, в грязи по колено, Лунарь пристроился рядом со мной и спросил как бы между прочим:

— Товарищ капитан, а правда, что мы теперь до самого запада идём?

— Правда.

— И до самого конца?

— До самого.

Он помолчал, шлёпая по каше.

— А вот интересно, — сказал он мечтательно. — Там, на западе, замки ж есть. Настоящие. С башнями.

— Есть.

— Хорошие, поди, замки.

— Лунарь.

— Я ж просто спрашиваю, — обиделся он. — Профессиональный интерес. Я, может, всю жизнь мечтал в настоящий замок залезть.

— Залезешь, — пообещал я.

Хорошая у простого советского вора мечта.

Южный Буг мы форсировали в конце марта, и после Днепра это было почти неприлично просто: река шириной метров двести, лёд сошёл, немец на том берегу сидел жидко и без особого желания.

Распутица добавляла остроты ощущения. Я думал, что видел грязь. Я ошибался. Кубанская грязь сорок третьего года по сравнению с приморской грязью весны сорок четвёртого была недоразумением, тренировочным полигоном, детской песочницей. Здесь чернозём, размокнув, превращался в субстанцию, которая не отпускала ничего: сапог, колесо, гусеницу, лошадь, человека. Полуторка садилась на мосты за двадцать метров. Студебеккер с ведущими мостами проходил чуть дальше и садился тоже.

Артиллерия отстала на двадцать километров, потом на тридцать, потом расстояние просто перестали считать. Боеприпасы несли на руках. Раненых тащили на плащ-палатках, потому что телега не шла.

— Товарищ капитан, — спросил Шабанов на третий день, вытаскивая ногу из каши с чавканьем, слышным за десять шагов. — А вот немец же тоже по этой грязи идёт?

— Идёт.

— Так ему ж тоже тяжело!

— Тяжело.

— Ну и хорошо, — удовлетворённо кивнул Шабанов и побрел дальше.

Ему было хорошо, а мне нет, потому что раненная и вроде бы успевшая зажить нога после Кубани к таким переходам относилась плохо. Первые километров пять она молчала, потом начинала тянуть, а к вечеру я ловил себя на том, что переношу вес на левую и что рота это, конечно, видит. Хромота у меня, по общему мнению роты, случалась исключительно к дождю, и рота эту версию поддерживала из вежливости.

Немец бежал быстрее, чем мы шли. Это было знакомо: ровно так же, только в другую сторону, было летом сорок первого. Разница была в том, что теперь бежали они.

Под Березовкой мы напоролись на арьергард, и напоролись глупо — не потому, что плохо смотрели, а потому, что в такой грязи никто не ждал от немца прыти.

Прыть у него нашлась. Он оставил в хуторе четыре самоходки и роту, и сидел он там не на дороге, а в стороне, в балке, и ждал, пока мимо пройдёт голова колонны.

Голова прошла. Дальше шли мы.

— Ложись!

Первый снаряд ушёл в дорогу метрах в тридцати впереди, грязь встала стеной, и эта же грязь нас и спасла — осколки в ней завязли. Второй лёг лучше, по обозу, и там сразу заорали лошади.

— Гацоев, взвод вправо, в кювет, обходишь балку низом! Колька, влево, отсекай пехоту! Бабенко — обоз назад, живо! Лунарь, со мной!

— Куда? — весело спросил Лунарь, ныряя в кювет рядом.

— Смотреть.

Смотреть было грустно: балка, четыре машины, две из них в кустах, пехота по краю. У нас на всё это — три противотанковых ружья и ни одной пушки, потому что пушки, как обычно, стояли в двадцати километрах позади и медленно тонули.

— Товарищ капитан, — прошептал Лунарь. — А они ж по дороге бьют.

— Ну.

— А в балке им самим-то тесно. Развернуться негде.

Он был прав. Балка была узкая: чтобы уйти, самоходкам пришлось бы пятиться до самого выхода, метров триста, задом, по глине.

— Пшеничный! — крикнул я. — Работай по головам, по открытым люкам, они там наверняка сидят наполовину!

Дальше делали так. Пшеничный с расчётом ПТР загнал экипажи в машины — а закрытая самоходка слепа. Гацоев со своими обошёл балку понизу и вышел им в хвост, к выходу. Колька связал пехоту огнём с фронта.

А мы с Лунарём и четверыми поползли по краю балки сверху, с гранатами. Ползли двести метров по мокрой глине, и глина эта была такая, что мы ехали на животах быстрее, чем ползли. Один раз я съехал вниз метров на пять и обратно карабкался четыре минуты, обдирая ногти.

Первую машину я закидал сам, сверху, двумя связками, в моторную решётку. Вторую взял Лунарь, и взял он её изящно: не бросил, а спустился по стенке балки, положил связку на решётку рукой и ушёл обратно наверх раньше, чем рвануло.

— Ты чего творишь⁈ — заорал я на него потом.

— Так наверняка ж, — удивился Лунарь. — Бросать — можно не попасть. А положить — оно вернее.

Третья самоходка попыталась выйти задом и на выходе встала — и её сожгли ПТР в борт, с полутораста метров, потому что борт у неё был тонкий, а стояла она удобно.

Четвёртая ушла. Пехоту добили в балке. Пленных не брали, потому что колонна шла дальше и возиться было некогда.

Потерь у нас вышло четверо: двое из Колькиного взвода и двое ездовых, которых накрыло вторым снарядом вместе с лошадьми. Тюлькин ходил вокруг и матерился, потому что лошадь в распутицу — это не транспорт, это жизнь.

Двадцать восьмого марта взяли Николаев, и после Николаева наш маршрут развернулся на запад окончательно.

А третьего апреля нас с Калюжным и Колькой накрыло узнаванием. Не сразу. Сначала это было просто ощущение неправильности, вроде того, что бывает, когда входишь в комнату и понимаешь, что кто-то передвинул стул. Степь как степь: балки, лиманы слева, лесополосы, села с белёными хатами.

Потом попался указатель. Обычная фанерка на столбе, немецкая, с готическим шрифтом и стрелкой, и на ней было написано название, которое я знал. Не с сорок первого. Вообще.

Я стоял и смотрел на неё, пока рота проходила мимо.

— Товарищ капитан? — окликнул Бабенко.

— Иду.

С этого момента пошло. Названия начали накатывать одно за другим, как накатывают знакомые лица в толпе, и каждое было двойным: то, что я про него знал оттуда, и то, что помнил отсюда, из сорок первого.

Мы шли по земле, по которой я в прошлой жизни ездил на машине, слушая музыку. Я знал, где здесь будет заправка. Я знал, где здесь свернуть, чтобы срезать. Я знал, что вот за этим поворотом откроется вид на лиман, и вид открылся.

Ничего этого я, разумеется, не сказал.

Пятого апреля Калюжный догнал меня на марше и пошёл рядом молча.

Он шёл так минут двадцать. Потом сказал:

— Васько.

— Ну.

— Ты помнишь, как мы отсюда уходили?

Я споткнулся — просто совпало, ногой в колею попал.

— Помню.

— Шестнадцатого октября, — сказал Калюжный. — С Платоновского мола. Я тогда думал, шо всё. Шо больше сюда никто не вернётся.

— А я думал, что вернёмся.

— Ты?

— Я.

— Ну ты завжди був такий, — хмыкнул Петро. — Скажи ещё, шо знал.

— Знал, конечно, — не смутился я. — Политрук же рассказывал про стратегические потенциалы, мобилизацию и развертывание промышленности.

Он посмотрел на меня сбоку, но переспрашивать не стал — он вообще перестал переспрашивать где-то с прошлой осени, и я так и не решил, хорошо это или плохо.

Шестого апреля мы вышли к Дальнику. Здесь мы стояли в сентябре сорок первого, во втором секторе, и тут же меня в первый раз накрыло по-настоящему, и тут же я в первый раз в этой жизни хоронил своих. Отсюда до Одессы было двадцать с небольшим километров, и в сорок первом эти двадцать километров были всем, что у нас оставалось.

Село немцы держали двумя батальонами и артиллерией, потому что понимали, что оно последнее перед городом. Мы брали его двое суток.

Первый день ушёл впустую, и ушёл он потому, что мы полезли с востока, вдоль дороги, где немец нас ждал и был к нам готов. Соседний батальон немцы покрошили минут за двадцать. Мы шли следом во втором эшелоне и успели залечь раньше, чем нас разобрали, но и там нам досталось: немцы били из минометов, а укрыться в поле негде, кроме воронок.

В воронке я просидел четыре часа вместе с Шабановым и радистом, вода на дне была ледяная, и к вечеру ноги я перестал чувствовать вовсе, что для моего бедра было даже неплохо.

— Товарищ капитан, — спросил Шабанов, когда стемнело и мы поползли назад. — А чего мы в лоб-то полезли?

— Потому что приказ был в лоб.

— А кто приказал?

— Не знаю, Шабанов, — признался я. — Можешь у товарища политрука спросить, а я к Вострикову пойду поговорю.

Ночью я пошёл к Вострикову и попросил разрешения работать самостоятельно, слева, по старым позициям. Востриков посмотрел карту, сравнил с моей схемой, нарисованной от руки, и разрешил.

Схему я рисовал по памяти — сорок первый я запомнил хорошо, потому что тогда эта война была мне в новинку.

Рота работала на левом фланге, вдоль старых окопов — и окопы эти были наши, сорок первого года, оплывшие, заросшие полынью, но абсолютно узнаваемые. Немцы их подновили и сидели в них теперь сами, лицом на восток, что было по-своему справедливо.

— Товарищ капитан, — сказал Гацоев, когда мы ползли по одной из этих канав. — Хорошо копали.

— Хорошо.

— Кто копал?

— Мы.

Гацоев остановился, посмотрел на меня, потом на бруствер, потом снова на меня, и левая бровь у него встала домиком.

— В сорок первом?

— В сорок первом.

— Тогда извини, — сказал он серьёзно. — Плохо копали. Стенка осыпается.

— Так три года, а мы тогда торопились.

— Все торопятся, — согласился Гацоев и пополз дальше.

Второй батальонный узел взяли на рассвете седьмого, и брали мы его так: Лунарь с двумя людьми зашёл через старый ход сообщения, который на немецких схемах уже не значился, потому что был засыпан в сорок первом и раскопан весной кем-то из местных. Лунарь нашёл его за полдня, ползая по бывшему нашему переднему краю с местным дедом, который водил его за папиросы.

— Товарищ капитан, — доложил он, вернувшись. — Там ход. Двадцать метров, потом обвал, но обвал жидкий, руками разберём. Выходит прямо им за спину, в шести шагах от блиндажа.

— Дед не врёт?

— Дед сам там сидел в сорок первом, — сказал Лунарь. — Он мне и показал. Говорит, тут все ходы знают, кроме немцев.

Разобрали за ночь. Работали руками и малыми лопатками, землю передавали назад в плащ-палатках, и всё это в трубе метр на метр, в темноте, где нельзя ни встать, ни развернуться. Лунарь лежал первым и греб перед собой, как крот. Меня хватило на сорок минут, потом я вылез, и на моё место лёг Шабанов, которому там было тесно по определению, но он молчал и греб.

К четырём часам обвал раскопали. За обвалом ход шёл ещё метров восемь и упирался в дощатый щит, за которым слышались голоса.

Ждали до пяти пятнадцати — до того момента, когда часовые меняются и все на позиции полусонные. Щит выдавили сразу вчетвером, чтобы не скрипел долго, и вышли в траншею за спиной у пулемётного расчёта. Пулеметчика я снял сам, ножом, а Лунарь взял второго — тот обернулся на звук, и Лунарь ударил его в горло раньше, чем тот успел набрать воздуха.

Дальше мы пошли по траншее. В траншее нет дистанции, нет манёвра и нет времени думать: есть поворот, за поворотом человек, и вопрос только в том, кто быстрее. Я шёл вторым за Шабановым и работал автоматом с бедра, короткими.

На третьем повороте нам навстречу выскочили четверо, и первого Шабанов встретил прикладом в лицо, а троих положили мы с Колькой в упор.

Блиндаж вскрыли гранатами. Оттуда вышли шестеро с поднятыми руками, и я велел их вязать, потому что там же был и штаб узла с бумагами, а раз есть бумаги, то нужны и те, кто их писал.

Узел взяли за одиннадцать минут, потеряв одного — молодого, из декабрьского пополнения, которого убило на первом же повороте, ещё до того, как он успел выстрелить.

Когда всё кончилось, я стоял на бруствере немецкого — нашего — окопа и смотрел на восток, откуда мы пришли, и думал, что в сорок первом я стоял на этом же месте лицом в другую сторону.

Торжества не было, но мне хватало и правильности.

Тем же вечером ко мне подошёл дед — тот самый, что водил Лунаря. Ему было лет семьдесят, он был сухой, коричневый, в довоенном пиджаке поверх ватника, и звали его Овсей Маркович.

— Товарищ командир, — сказал он. — А вы тут в сорок первом были?

— Был.

— Я так и понял, — удовлетворённо сказал он. — Вы на позиции смотрите, как хозяин на своё подворье. Кто ж так на чужую землю смотрит?

Я не нашёлся, что ответить.

— Много ваших тут легло, — сказал дед. — Мы их потом хоронили, кого нашли. За балкой, где верба. Я вам покажу, если надо.

— Надо.

Он показал. За балкой, у одинокой старой вербы, было место, которое трудно было назвать могилой: просто продолговатый бугор, заросший травой, и вкопанный столбик без всякой надписи, потому что надпись при румынах была бы плохой идеей.

— Сколько? — спросил я.

— Тридцать один, — сказал Овсей Маркович. — Мы считали. Документы у некоторых были, мы бумажки в бутылку сложили и в изголовье закопали. Может, пригодится кому.

Бутылку мы выкопали. Горлышко было залито воском, и внутри неё лежали двадцать две красноармейские книжки и несколько сложенных листков. Бумага была бурая и слиплась по краям, но читалась.

Я читал их вслух, Тюлькин записывал в тетрадь, а рота стояла вокруг и слушала.

Из двадцати двух фамилий я не знал ни одной. Они были не из моего батальона — тут стояли и другие части, и полегли тут все вперемешку.

Но одну я узнал. Не фамилию — почерк. Это была не книжка, а листок, сложенный вчетверо, и на нём чернильным карандашом было написано неровно, в спешке: «Мама, я жив, часть моя стоит хорошо, кормят хорошо, не волнуйся». И дальше дата: 24 сентября 1941.

Это уже из моих.

— Товарищ капитан? — спросил Тюлькин.

— Пиши дальше.

На следующий день я послал донесение в дивизию: координаты, число погребённых, список фамилий, просьба передать в соответствующие органы для установления и извещения родственников.

Востриков прочитал и посмотрел на меня поверх бумаги.

— Вы понимаете, что это не боевой документ?

— Понимаю.

— И что ко мне такие бумаги вообще-то не идут?

— Понимаю, товарищ майор.

Востриков ещё посмотрел, потом взял перо и расписался в углу.

— Двадцать два человека, — сказал он. — Двадцать две семьи, которые три года получают на них «пропал без вести». Это, товарищ капитан, знаете что такое? Это не пенсия, это подозрение. — Он аккуратно промокнул подпись. — Идите. Я передам.

— Спасибо.

— И вот что, Сидорин. — Он поднял голову. — Вы там дальше в город войдёте. Я знаю, что вы тут воевали. Всё знаю. — Он помолчал. — Вы там работайте, а не вспоминайте. Вспоминать будете после победы.

— Так точно, товарищ майор.

Восьмого апреля вечером мы стояли на высоте, и с высоты было видно город. Отсюда до окраин оставалось километров двенадцать. Уже виднелись трубы, водокачка, крыши пригорода, а дальше, за ними, угадывалась серая масса, и над ней стояли дымы — немцы жгли то, что не могли увезти, и жгли они это второй день.

Рота стояла и смотрела, потому что смотреть на город перед штурмом — это профессиональная необходимость, а не сентиментальность. Тюлькин прикидывал, где могут быть склады. Гацоев смотрел на подходы. Пшеничный молча выбирал себе высотки.

Колька подошёл и встал рядом.

— Это она? — спросил он тихо.

— Она.

Он смотрел долго.

— Я оттуда, — сказал он. — Ну то есть не совсем оттуда, я с Молдаванки. Товарищ капитан, вы помните, вы меня из подвала вытащили? В сентябре?

— В октябре.

— Точно, в октябре, — согласился Колька. — Я тогда думал, вы меня убьёте. Вы очень злой были.

— Я был не злой, а занятой.

— Ну да, — сказал он. — А потом я целый год думал, что этого города больше нет. Что его вообще нет, понимаете? Что мне это всё приснилось — и Молдаванка, и школа, и всё. Потому что если он есть, то как же так вышло, что мы там не живём?

Я не нашел ответа.

Дымы над городом стояли ровно, потому что вечер был безветренный.

— Коль.

— А?

— Мать твоя где?

— Не знаю, — сказал он просто. — Я писал на старый адрес три раза. Ответа нет.

— Послезавтра будем в городе.

— Я знаю, — сказал Колька. — Я потому и стою.

Ночью я не спал. Вышел, сел на снарядный ящик и стал курить — догнала таки дурная привычка, но в День Победы одну выкурю и брошу насовсем — глядя на зарево над городом — слабое, красноватое, ровное. Их там горело несколько, этих пожаров, и они не расползались, потому что немцы жгли аккуратно, по объектам, как всё, что они делали.

Рядом сел Калюжный. Не спросил ничего, просто сел и достал кисет.

— Петь.

— Га?

— Ты когда в последний раз про Марусю думал?

Он затянулся.

— Сегодня, — сказал он. — Я про неё каждый день думаю. Просто вслух не говорю, шоб не сглазить.

— А если бы тебя послали её освобождать?

Калюжный подумал.

— То я б, — сказал он медленно, — до самого крыльца дошёл. А там бы стоял и не заходил. Пока кто-нибудь не выгнал.

— Почему?

— А потому шо, Васько, пока не зайшов — вона жива.

Я докурил, притушил и убрал окурок в кисет.

— Я туда войду, — сказал я. — И там нет никого. Ни одного человека, к которому я мог бы прийти. Все, с кем я оттуда уходил, — в земле, кроме двоих. Ты и Колька.

— Так и я о том же, — сказал Калюжный. — Двое — это не нуль. Это цельных двое.

Он поднялся, отряхнул шинель и пошёл спать. А я остался и досидел до рассвета пока не начали бить наши, и десятое апреля сорок четвёртого года началось.

Время было четыре утра, а дом был угловой, двухэтажный, из ракушечника, с балконом на втором этаже, и с этого балкона в переулок бил пулемёт. Переулок был шириной в шесть шагов, и лежать в нём было негде.

— Шабанов, ко мне! Гацоев, дай дым, любой, хоть тряпку жги!

Дыма не было. Гацоев поджёг чью-то брошенную во дворе перину, и она задымила густо и вонюче, и ветер потянул этот дым вдоль стены, ровно туда, куда нужно.

— Пошли!

Мы прошли двадцать метров в дыму, вжимаясь в стену, и пулемёт бил над головами, потому что сверху ему не было видно, а стрелять вниз через собственный балконный парапет он не мог.

Дверь подъезда была заложена изнутри.

— Гриша.

Шабанов ударил плечом. Дверь дрогнула и осталась. Он ударил ещё раз, отошёл на шаг и вынес её вместе с косяком.

Внутри было темно, пахло сыростью и кошками, и на площадке первого этажа сидел немец с фаустпатроном, направленным на дверь.

Я успел упасть.

Он выстрелил, и в подъезде стало белым и оглушительным, и струя ушла в улицу через выбитый проём, и всё это заняло полсекунды. Шабанов, который стоял сбоку от двери, шагнул внутрь и ударил его прикладом сверху, коротко, по темени.

— Наверх! — крикнул я, поднимаясь, и не услышал собственного голоса.

По лестнице пошли трое: я, Шабанов, за нами Кабанов. На повороте между этажами стояла баррикада из шкафа и матраса, и за шкафом кто-то был.

Кабанов бросил гранату через перила, снизу вверх, вслепую. Рвануло, шкаф разлетелся вместе с немцем, мы пошли по осколкам стекла и по чьей-то одежде, вывалившейся из шкафа. Наверху я отправил вперёд нас гранату и, оглушённый, влетел следом спустя секунду, с ходу дав короткую в оглушённо трясущего головой на другом конце коридора, почти целого немца, и нырнув в ближайшую комнату.

Я срезал правого, влетевший следом Шабанов — пытавшегося спрятаться за перевёрнутым столом.

— Простреливается же, дурачок, — прочитал я по губам укоризненно качающего головой борца.

В коридоре тем временем грохнуло — немцы из второй комнаты переняли нашу тактику. Мысленно попрощавшись с остатком слуха минимум до вечера, я не высовываясь в проход бросил гранату в ответ. В косяк напротив и стену коридора, выбивая бетон, впились пули.

Грохнуло, Шабанов попытался вылететь из комнаты, но я успел его поймать — по проходу вновь постучали пули. Кабанов остановился сам.

— Нужно ломать паттерн!!! — проорал я борцу в ухо.

— Чо?!! — проорал он в ответ.

Я достал гранату, показал Шабанову и Кабанову. Они достали свои. Я изобразил пантомиму, бойцы кивнули. Я бросил, а спустя ровно две секунды свою бросил Шабанов. В момент, когда грохнула первая, Кабанов добавил третью. Ещё разрыв, затем снова, и я нырнул в коридор ППШ вперёд. На пороге дальней комнаты валялся немец, украсивший собой проём и немножко стены коридора.

Решив, что больше высовываться немец не станет, я жестом приказал Шабанову потратить последнюю гранату. Борец кинул, и, когда мы спустя секунду ворвались в комнату, осталось только добить бьющегося в агонии по полу пулемётчика.

— Чисто!

Внизу, в переулке, уже бежали Колькины, и Колька орал что-то своим, и его взвод пошёл дальше по переулку, к перекрёстку, а мы остались наверху и с балкона стали работать по перекрёстку сверху, из их же MG, потому что ленты они нам оставили полные.

На перекрёстке стояла баррикада, и баррикада была серьёзная: перевёрнутый трамвайный вагон, мешки, шпалы, и за ней сидели с двумя пулемётами.

Наш MG с балкона они заткнули за полторы минуты. Первая очередь прошла по фасаду, вторая по парапету, и парапет посыпался нам на головы крошевом ракушечника. Я успел выдернуть Кабанова за шиворот вглубь комнаты, а трофей остался стоять на балконе, и по нему били ещё секунд двадцать, пока не разбили кожух.

— Вниз! — я показал рукой, потому что орать было бесполезно.

Колькин взвод лежал за углами внизу. Колька что-то мне кричал, задрав голову, и я разобрал только «в лоб».

— Не суйся! — проорал я, показывая ладонью вниз. — Держи их!

Слух возвращался медленно и рывками, через гул и шум. Я сел на корточки у выбитого окна и стал смотреть на квартал. Перекрёсток они держали правильно. Улицу простреливали насквозь, оба подхода к вагону — тоже. Но за баррикадой был двор, а во двор выходили окна дома напротив, и дом напротив стоял пустой и тёмный.

— Лунарь!

Он оказался рядом за полминуты, откуда-то со двора, я так и не понял откуда.

— Видишь дом? Второй подъезд, третий этаж, окна во двор.

— Вижу.

— Мне нужно, чтоб оттуда работали двое. Им в спину.

— Так подъезд простреливается.

— А ты не через подъезд.

Лунарь посмотрел на дом, на водосточную трубу, на карниз, потом на меня, и улыбнулся.

— С той стороны зайду, через чердак соседнего. Там крыши сплошняком идут, я снизу глядел. Кольку возьму, он лёгкий.

— Пять минут тебе.

— Восемь.

— Шесть.

— Договорились, — сказал он и исчез.

Шесть минут — это очень долго, когда внизу лежит взвод. Всё это время немцы били вдоль улицы длинными, экономя ленты ровно настолько, чтобы никто не поднялся, и один раз они положили мину из ротного миномёта в подъезд напротив. Пришлось вытаскивать оттуда раненного.

На восьмой минуте — торгуйся — не торгуйся, а реальность складывается так, как может — в доме напротив, на третьем этаже, разом вылетели два окна.

Ударили сверху вниз, во двор, в спину баррикаде, и я увидел, как за вагоном заметались.

— Пошли!!!

Мы шли по правой стороне вдоль стен, Гацоев со своими — по левой, и первые сорок метров мы прошли бегом, а потом левый MG всё-таки развернулся и накрыл улицу.

Я упал за чугунную афишную тумбу, и она держала пули, как хорошая броня.

— Гацоев! Дым!

Он поджёг вторую перину, швырнул её через улицу, и она легла посередине и задымила.

В дыму мы прошли ещё шестьдесят метров.

Последние двадцать я бежал уже без всякого укрытия, а рядом бежал Шабанов, и Шабанов, конечно, полез прямо через вагон, а не в обход, и я крикнул ему не лезть, и он, конечно, не услышал.

Он влез на вагон сверху, во весь рост, и сверху дал очередь вниз, за баррикаду, и его в ту же секунду сбил выскочивший с другой стороны вагона немец. Они покатились вниз оба, на мешки, и там началось то, чего в уставе нет: борец и немец в обнимку на мешках с песком, и оба без оружия, потому что оружие вылетело у обоих.

Шабанов зашёл немцу за спину, взял голову в замок, рванул, и голова у немца пошла вбок дальше, чем ей положено.

Мы прошли баррикаду с двух сторон.

Правый пулемёт я погасил сам: обошёл вагон, вышел на расчёт с трёх шагов и высадил в них полдиска, снизу вверх. Второй расчёт положил Гацоев, и положил ножом, и я видел только, как он туда нырнул и как через две секунды выпрямился.

Всего за баррикадой оказалось четырнадцать человек. Двенадцать легло, двое подняли руки.

— В тыл, — сказал я. — Кабанов, отведёшь.

Один из поднявших руки вдруг сорвался с места — не на нас, а вбок, к брошенному пулемёту.

Я удивился, выстрелил на втором его шаге и повернулся ко второму:

— Ты тоже?

Тот не понял вопроса, но хватило тона — замотал головой и очень старательно поднял руки выше.

— Правильно, — одобрил я.

К шести часам мы вышли к железнодорожной насыпи, и там нас встретили всерьёз. За насыпью стояли два врытых по башню танка и батарея. Насыпь была высокая, метра четыре, и лезть на неё означало вставать в полный рост на фоне светлеющего неба.

— Лежим, — сказал я. — Ищем трубу.

— Какую трубу? — спросил Бабенко.

— Водопропускную. Через любую насыпь идёт труба. Не бывает насыпи без трубы.

Труба нашлась в трёхстах метрах правее, бетонная, метр в диаметре, и наполовину забита мусором и водой.

Лунарь заглянул:

— Товарищ капитан, там на выходе решётка.

— Пилить?

— Пилить долго. Там прутья ржавые, можем руками расшатать. Только шумно будет.

— Бабенко!

— Я!

— Как только полезем — откроешь огонь по насыпи со всего, что есть. Мне нужно, чтоб они слушали тебя, а не трубу.

— Есть!

В трубу полезли шестеро. Я лез третьим, в ледяную и вонючую воду по локоть. Ширины трубы хватало на одного. Я под грохот Бабенковского огня с минуту послушал кряхтение шатающего прут Лунаря и не выдержал:

— Шабанов! Смени нашего артиста, у него руки под другое заточены.

Заржали одновременно с разрывом гранаты где-то на той стороне.

Польщенный, но изобразивший обиду Лунарь протиснулся мимо здоровенного борца. Тот взялся за прут, крякнул и выдернул с первой попытки.

— Не шибко-то и громко, — заметил я.

— Привык, товарищ капитан, — отозвался вор. — Ночью и скрип громом слышится.

Засмеялись тише, Шабанов выдернул второй прут. Затем — третий, и через двадцать два метра вонючей воды мы вылезли в бурьян за насыпью.

Батарея стояла в сорока шагах и смотрела в другую сторону. Четыре орудия, при них человек двадцать, ящики, зарядные, и всё это было развёрнуто на восток, на Бабенко, который добросовестно жёг патроны и уже, наверное, извёл половину боекомплекта взвода.

— Гацоев — левая пара орудий. Лунарь, Шабанов — правая. Кабанов — со мной на танк. Начинаю я.

К танку я полз с кормы, по бурьяну, семнадцать шагов, и полз я их долго, потому что бурьян был редкий. Экипаж сидел снаружи. Двое, на моторном отсеке, курили в кулак, и один рассказывал другому что-то длинное, а второй в паузах поддакивал.

Я поднялся в четырёх шагах. Первую очередь дал по обоим сразу, справа налево. Рассказчик успел повернуть голову, и пуля перебила его на полуслове. Второй скатился с моторного отсека вниз уже мёртвым и повис на скобе.

Из люка полез третий — механик или заряжающий, я не разбирался. Он вылез по грудь, я отработал по люку в упор, и он ушёл обратно внутрь спиной вперёд.

Кабанов подскочил и уронил в люк гранату.

— Ложись!

Мы легли за корму. Внутри бухнуло глухо, коротко, и из люка пошёл жирный дым, следом кто-то там истошно закричал, и кричал секунд восемь.

Слева уже работал Гацоев. Справа рвануло у Лунаря — он не стал возиться с расчётом, а просто бросил связку в ящики зарядов, и правое орудие подпрыгнуло вместе с двумя номерами.

Артиллеристы — это артиллеристы. Они хороши на дистанции в километр, а в упор, с ножом и автоматом в кустах, они не привыкли. Часть из них побежала, и это было правильное решение, только они побежали не туда: они побежали от нас, то есть на восток, на насыпь, наверх — и наверху попали под огонь Бабенко, который стрелял по насыпи уже двенадцатую минуту и очень обрадовался, когда стрельба обрела цель.

Один расчёт всё же успел развернуть орудие. Развернуть на сорок шагов противотанковую трёхдюймовку — это работа секунд на двадцать, и они эти двадцать секунд почти отработали. Наводчик уже прилип к прицелу, когда я до него добежал.

Стрелять я не стал — за ним стояли зарядные ящики. Я ударил его прикладом в затылок, а второму, который бросился на меня с банником, дал в живот стволом и добил на земле. Через четыре минуты после первого выстрела на батарее стреляли только мы.

Второй танк успел завестись. Я услышал его раньше, чем увидел: сначала стартер, потом дизель схватился, и башня пошла в нашу сторону, медленно, с тем характерным подвыванием, от которого хочется лечь и вжаться.

Между нами было восемьдесят метров ровного поля.

— Связку! У кого связка⁈

— У меня! — заорал Шабанов и побежал.

Побежал он сразу, не дожидаясь, пока я скажу «отставить», и это было единственно верно, потому что через пятнадцать секунд танк развернулся бы окончательно и накрыл бы нас всех.

Восемьдесят метров. На тридцатом метре его увидели. Башня дёрнулась, пошла обратно, курсовой пулемёт нащупал его почти сразу, и очередь пошла по земле сзади, догоняя.

Шабанов упал, зацепившись ногой за станину орудия. У меня перехватило дыхание, но очередь прошла над борцом ровно там, где долю секунды назад была его спина.

Повезло.

Он проехал на животе метра три, вскочил и побежал дальше, и в этот момент я понял, что стою во весь рост посреди поля и ору:

— Огонь по смотровым! Все! По смотровым щелям, по башне, куда угодно!

Мы высадили в этот танк, наверное, дисков пять — не чтобы пробить, а мешая смотреть. Свинец по броне идёт с визгом, и внутри это слышно так, что хочется закрыться. Помогло. Пулемёт задрался и повёл выше.

Шабанов добежал, поднырнул под корму, сунул связку между катками и гусеницей, откатился в сторону, и рвануло. Гусеницу разорвало и намотало. Танк дёрнулся, крутанулся на одной, свернул с курса и встал боком.

Экипаж вылез через десять секунд с поднятыми руками, потому что сидеть в неподвижном танке, вокруг которого чужие смысла нет.

— Ты цел? — я схватил Шабанова за плечи и развернул к себе.

— Цел! — он был весь в грязи и совершенно счастливый. — Товарищ капитан, я споткнулся!

— Я видел.

— Об станину!

— Гриша.

— А?

— Ещё раз так побежишь — убью сам, — сказал я и обнял его.

Порт мы увидели в девять утра, сверху, с бульвара, и порт горел. Немцы работали методично, как всегда: жгли и взрывали по объектам. Внизу, у причалов, поднимались столбы дыма, и было слышно, как через равные промежутки времени ухает — это они валили портовые краны, по одному, зарядами в основание.

Между дымами были видны фигуры. Они ходили не суетясь.

— Товарищ капитан, — сказал Гацоев, глядя вниз. — Они там ещё часа три работать будут.

— Кто ж им даст? — ответил я.

Спуск к порту шёл лестницей и двумя дорогами. Обе дороги простреливались, а лестница — тем более. Обходить — сорок минут. Три крана за сорок минут.

— Лунарь. Отсюда вниз можно?

Он свесился через парапет и посмотрел.

— По склону можно. Метров тридцать, глина и кусты. Съедем. Обратно не поднимемся.

— Обратно нам и не надо.

Пошли двадцать два человека — всё, что у меня было под рукой. Мы съехали мы по этому склону за полторы минуты, кто на ногах, кто на заднице, и внизу оказались за пакгаузом, в стороне от того места, где нас могли ждать.

Дальше был бетон, штабеля, рельсы и открытое пространство до первого крана.

— Гацоев, левым краем, вдоль штабелей. Колька, правым. Я по центру. Работать быстро, огонь без команды, никого не считать.

Первую группу подрывников мы нашли у второго крана. Их было пятеро. Двое разматывали катушку, трое возились у опоры, и все пятеро стояли к нам спиной, потому что смотреть им полагалось на воду, а мы пришли с суши.

Мы вышли из-за штабеля рельсов с двадцати шагов, тремя стволами сразу. Я работал по левым, Кабанов по правым, Гацоев по тем, кто у опоры. Всё это заняло секунды три. Один, с катушкой, дёрнулся бежать и пробежал шага четыре, волоча за собой провод, я срезал его в спину, а катушка укатилась и стукнулась о рельс.

— Провод! Резать всё, что видите!

Мы шли по причалу и резали. Провода лежали везде — по бетону, поперёк рельсов, вдоль стены пакгауза, под ногами, — и это была работа для сапёра, а сапёра у меня не было. Мы резали ножами, штык-ножами и один раз топором, найденным тут же. Я прекрасно понимал, что так не делают, и делал.

От третьего крана по нам начали стрелять. Я упал за рельс — рельс лежал на шпалах, щель под ним была сантиметров десять, и в эту щель мне было видно всё.

Били из будки стрелочника: пулемёт и при нём человек пять.

— Все за штабель! Кабанов, тащи катушку, не бросай!

Гацоев отполз влево, за платформу. Кабанов пятился спиной, волоча катушку, и по бетону вокруг него вставали фонтанчики крошки.

— Пшеничный!

— Далеко, — отозвался снайпер откуда-то сзади, спокойно, как из соседней комнаты. — Двести восемьдесят. И ветер с моря.

— Сколько тебе?

— Минуту.

— Тридцать секунд.

Он выстрелил через двадцать две.

Пулемёт замолчал на четыре секунды и заработал снова — сменили номер, как и положено. Пшеничный выстрелил второй раз, и снова четыре секунды тишины, и снова работа.

— Их там много, — объяснил он.

— Тогда бей по коробкам.

Он понял с полуслова. Третий выстрел ушёл не в людей, а в раскрытый патронный ящик у стены будки. Оттуда брызнуло, внутри заорали, и стрельба прекратилась совсем.

Этих секунд Лунарю хватило, чтобы дойти до угла пакгауза. Он бросил гранату в окно с двенадцати шагов, аккуратно, как в форточку, в будке рвануло, из окна вылетело стекло, доски и всё остальное.

— Вперёд!

Я добежал до будки первым. Внутри было четверо, из них шевелился один. Он тянулся к пистолету, но я не дал. Пятый оказался снаружи, за будкой, живой и с фаустпатроном. Он высунулся, когда мы уже прошли мимо, и целился он в спину Гацоеву.

Я даже не успел испугаться. Я развернулся, выстрелил, он выстрелил тоже, и струя ушла в стену пакгауза в трёх метрах от нас. Полыхнуло, и меня толкнуло горячим воздухом.

Гацоев обернулся, посмотрел на пакгауз, потом на лежащего, потом на меня.

— Спасибо.

— Не считается, — улыбнулся я. — Он бы все равно мазал.

Я был в шестидесяти метрах от четвертого крана, когда рвануло его основание — четыре заряда по опорам, разом — и кран начал заваливаться в воду, медленно и неотвратимо, со скрежетом, который слышал весь город.

Я стоял и смотрел, как он падает. Секунд восемь. Потом ударил он в воду, поднял волну и лёг набок, а над водой остался торчать кусок фермы.

— Сволочи, — выдохнул рядом Кабанов. — Ломать-то не стро…

— Дальше, — перебил я. — Пятый и шестой ещё стоят.

Пятый достался нам легко — там сидели двое, и оба сдались, едва увидев, сколько нас, а под шестым заряды уже стояли, и от него как раз уходила группа: четверо, один с катушкой, и уходили они быстро, к зданию управления порта, где, надо думать, у них стояла машинка.

Между нами было метров двести причала.

— Не давать соединить! — заорал я и побежал.

Бежали мы вчетвером: я, Лунарь, Кабанов и кто-то из Колькиных. Двести метров по бетону, между штабелями, и немцы бежали тоже, но они бежали налегке, а мы с оружием.

На середине они обернулись и один дал по нам очередь от бедра, не целясь. Кабанов упал — я решил, что убит, и на бегу оглянулся, но Кабанов уже поднимался, потому что просто поскользнулся на мазуте.

Я остановился на секунду, прицелился и начал стрелять. Первая очередь ушла мимо — на бегу дыхание сбито, и ствол ходит. Вторую я отправил в того, кто нёс катушку.

Он упал вперёд, катушка вылетела у него из рук, покатилась и размоталась ещё метров на десять. Троих оставшихся мы догнали у самой двери управления. Один успел вбежать внутрь, и его достал Лунарь, выстрелив в проём. Двое развернулись и подняли руки, и один из них при этом что-то очень быстро говорил и показывал на здание. Я не понимал ни слова, но общий смысл был ясен: там машинка, там машинка, я покажу.

Он показал.

Машинка стояла на втором этаже, у окна, подключённая, и провод от неё шёл вниз, к тому самому, размотанному. Соединить они не успели секунд на двадцать.

Заряды под шестым краном потом снимали сапёры, весь день, и сняли сорок восемь килограммов. Про эти сорок восемь килограммов мне сказали вечером, и вот тогда, вечером, мне стало приятно — гораздо приятнее, чем от второй Звезды.

К полудню бой ушёл из порта на север, и в порту стало тихо. Тихо, дымно и мокро — горело то, что не успели потушить или тушат прямо сейчас. Я сидел на кнехте и курил. У меня тряслись руки, что было нормально и должно было пройти минут за десять.

Рота считалась. Из двадцати двух, что съехали по склону, наверх поднялись девятнадцать: двое убитых, один тяжёлый. Всего по роте за сутки — одиннадцать убитых, девятнадцать раненых.

— Товарищ капитан, — Тюлькин появился, как всегда, из ниоткуда, с флягой. — Выпейте.

— Не хочу.

— А вы не хотите, вы выпейте.

Я выпил.

— Порфирий Игнатьевич.

— Я.

— Ты когда успел сюда спуститься?

— А я не спускался, — обиделся Тюлькин. — Я по лестнице пришёл, как нормальный человек. Лестницу уже час как взяли.

В три часа дня меня нашёл посыльный из штаба полка.

— Товарищ капитан, вас к подполковнику. Срочно.

Подполковник стоял на перекрёстке у карты, разложенной на капоте, и рядом с ним топтались двое гражданских: мужик лет пятидесяти в железнодорожной шинели без петлиц и мальчишка лет четырнадцати.

— Сидорин, вы у нас по подземельям специалист?

— Не могу знать, откуда такое мнение, товарищ подполковник, — ответил я.

То же мне «специалист».

— Их личного дела, — подполковник ткнул в карту. — Если не специалист, значит придется им стать. Вот тут, за кладбищем, вход в каменоломни. В них с сорок первого сидят люди. Сколько — неизвестно, говорят про полторы сотни, из них половина дети. Вход немцы держат ротой и обложили взрывчаткой.

— Зачем?

— Затем, что уходят, — поднял бровь подполковник. — У меня людей нет, у меня полк тянут на север. Возьмётесь?

— Возьмусь.

Мужика звали Прокоп Ильич, он был из тех, кто эти катакомбы знал с довоенных времён, потому что работал в них ещё мальчишкой, когда там резали камень. Мальчишку звали Витька, и он лазал туда всю оккупацию с едой.

— Входов сколько? — спросил я.

— Три больших, — сказал Прокоп Ильич. — И малых — не считал. Штук двадцать. Только малые все обвалены или заложены.

— Все?

— Не все, — сказал Витька и покраснел.

— Показывай.

Малый вход был в тридцати метрах от заброшенного погреба, и представлял он собой лаз шириной с человека, прикрытый снаружи двумя листами ржавой жести и сухим бурьяном.

— Далеко до людей?

— Метров восемьсот, — сказал Витька. — Только там развилок много. Я проведу.

— Не проведёшь. Ты останешься тут.

— Дядь!

— Товарищ капитан.

— Товарищ капитан, — сказал Витька с обидой на свою ненужность. — Вы там без меня заплутаете, и всё. Там на четвёртой развилке налево уводит, а надо направо и потом сразу вниз, а вниз никто не идёт, потому что там кажется, что тупик. А я знаю.

Я посмотрел на него.

— Пойдёшь третьим, — сказал я. — За мной. Между мной и Шабановым. Шаг влево, шаг вправо — вынесу наверх за шиворот.

— Есть, товарищ капитан! — обрадовавшись, козырнул в прыжке Витька.

В лаз пошли одиннадцать человек. Гацоев с остальными остался наверху и получил задачу: через сорок минут начать шуметь у главного входа, много и не приближаясь.

Внутри было холодно, сухо и абсолютно черно. Мы шли с двумя фонарями, светили в пол, стены из ракушечника уходили вверх и в стороны, и на них были следы кайла — косые, ровные ряды, которым лет по сто.

На четвёртой развилке Витька дёрнул меня за рукав и молча показал направо и вниз. Направо и вниз действительно выглядело тупиком.

Немцев мы услышали через двадцать минут. Точнее, услышал Лунарь: остановился, поднял руку и повернул голову набок, как собака.

— Там кто-то есть, — шепнул он. — Впереди, метров сто. Разговаривают.

Погасили фонари. Дальше шли в темноте, по стене, и через полсотни шагов впереди действительно появился свет — тусклое пятно на повороте, и голоса, и запах табака.

Я подполз к повороту и выглянул. Галерея расширялась в зал, и в зале стояла немецкая позиция: два человека при пулемёте лицом в глубину, к людям, стол с фонарём, ящики. У стены штабелем лежали заряды — я насчитал восемь, соединённых проводом, и провод уходил вверх по галерее, к главному входу.

За пулемётом, дальше в глубину, за поворотом, было темно, и оттуда не доносилось ни звука.

Полторы сотни человек умеют молчать, если знают, что от этого зависит.

— Восемь зарядов, — шепнул я Лунарю. — Провод идёт наверх. Значит, рванут отсюда или сверху.

— Двое всего, — сказал Лунарь.

— Двое здесь. Наверху рота.

Я подумал секунд десять.

— Работаем так. Пулемёт и оба — тихо, ножами, одновременно. Стрелять нельзя: наверху услышат выстрел и крутанут машинку сами.

— Понял.

— Лунарь — левый. Я — правый. Шабанов страхует. Остальные лежат и не дышат.

До них было двадцать два шага по ровному полу, и на этих двадцати двух шагах не было ничего, кроме камня.

Мы пошли босиком. Я снял сапоги первым, вся группа за мной, и Витька смотрел на это круглыми глазами.

Двадцать два шага мы шли минуты две. Правый сидел на ящике боком ко мне и курил, держа папиросу в кулаке, и я видел, как у него светятся пальцы. Я подошёл сзади вплотную. Взял левой рукой за подбородок, задрал ему голову, ударил ножом под ухо, коротко, и придержал, чтобы не завалился с грохотом.

Он даже не дёрнулся, только папироса выпала и светясь покатилась по камню. С придавил его рукоятью ножа, потому что сапог на мне не было.

Лунарь свалил левого одновременно, но у него вышло хуже: тот в последний момент повёл плечом, Лунарю пришлось бить дважды, и левый успел стукнуть каблуком по ящику.

В каменном зале этот стук прозвучал, как выстрел. Мы замерли. Наверху, в галерее, никто не отозвался. Повезло.

— Провод, — выдохнул я.

Лунарь уже резал. Он перерезал провод в четырёх местах, развёл концы в стороны, и только после этого я позволил себе выдохнуть до конца.

— Не нравится на бомбах сидеть, товарищ капитан, — поделился он.

— Это в тебе уголовные рудименты шевелятся, — ответил я. — Солдату бомба — друг, товарищ и брат.

Тихонько посмеялись под недоуменным взглядом Витьки и пошли дальше, вглубь. Через двести метров галерея вывела нас в большой зал, и в этом зале были люди.

Огромная толпа. На глазок — человек двести. Они сидели и лежали на тряпье, на досках, на камне. Горели три коптилки. Пахло так, что горло сжималось. Дети не плакали — дети, которые прожили в катакомбах два с половиной года, плакать не умеют, они умеют молчать.

Никто не закричал при нашем появлении. Женщина, сидевшая ближе всех, посмотрела на меня, потом на звёздочку на шапке, и медленно, как во сне, поднялась.

— Тихо, — сказал я негромко. — Тихо, мать. Мы за вами. Только посидите, где сидели, ещё немного.

По залу пошло движение и шёпот, и кто-то начал вставать, и я поднял руку.

— Сидеть! — шикнул я. — Немцы вокруг. Сейчас мы их почистим, и всех выведем.

Сели. Мы пошли дальше — в боковую галерею, ведущему к другому выходу. Через полторы сотни шагов вдалеке забрезжил свет, потянуло табаком и послышались тихие немецкие разговоры. Я выглянул.

Трое, при машинке, в нише, и от людей их отделял поворот. Они сидели с фонарём и играли в карты, потому что сидели там уже вторые сутки, и им было скучно.

Мы попытались сработать так же — ножами, но тихо не вышло: третий успел вскочить, Шабанов уронил его на камни всем весом, и тот заорал.

Крик в катакомбах слышно далеко.

— Наверх! — крикнул я. — Все, кто может, к главному входу, живо! Они сейчас полезут вниз!

Полезли они через восемь минут, сверху, из главного входа, и это было ровно то, чего я хотел, потому что в галерее шириной три метра количество противника начинает играть против него.

Мы встретили их в двухстах метрах от зала, за естественным изгибом. Кабанов поставил на сошки свой ДП, мы залегли с автоматами, приготовившись стрелять на свет и звук.

Свет появился первым — качающиеся пятна фонарей по своду.

— Ждём, — сказал я. — Пусть выйдут за поворот все.

Они вышли, и мы начали работать. Бедные мои уши! Они неплохо пережили сорок первый, а в сорок втором немного пострадали в катакомбах Севастополя. В крымских горах было голодно, тяжело, но слуху ничего не грозило. Дальше, на Кавказе, ушам пришлось туго всего один раз — в крепости. Ну а теперь, когда мы гоним нацистов обратно, у меня сплошные закрытые помещения, которые приходится брать и удерживать очень громко. А до нормальных слуховых аппаратов еще ой сколько лет…

Меня будто ладонями хлопнули по ушам, мир снова стал ватным. Первых шестерых срезало сразу. Они не успели даже упасть нормально — в узком коридоре падать некуда, и они оседали на своих же.

Потом уцелевшие откатились за поворот, и оттуда полетели гранаты. Это было плохо — в замкнутой кишке осколки летают хрен пойми как.

Первая легла в десяти шагах, и меня осыпало каменной крошкой. Вторая ближе.

— Кабанов, назад! Все назад, за второй изгиб! — проорал я, не слыша себя.

Мужики тоже оглохли, но когда в тебя летят гранаты, а командир машет руками совсем не в сторону противника, не надо быть гением.

Оттащили пулемёт, спрятались за углом сами — к большому удовольствию оглохшего и радующемуся этому Витьке, который нас здесь ждал. Одному из наших посекло спину и ногу, второму разорвало ухо, и он этого не заметил, пока ему не сказали.

За вторым изгибом стало легче, но и хуже: теперь немцы лезли дальше и лезли уверенно.

— Лунарь! — я орал ему прямо в лицо, потому что иначе он бы не услышал. — Ты говорил, тут ходов много! Есть боковой⁈

— Витька говорил, тут вверху штрек! — заорал он в ответ. — Параллельно идёт! Выходит им за спину! Сам не найду, командир.

Я зажмурился — ох как не хочется пацана подставлять, но выбора нет — и взял Витьку за плечо, проорав — к большому его удовольствию — в лицо:

— За спины немцам выведи!

— Ща!!! — проорал он в ответ.

Мы взяли троих и полезли. Штрек оказался высотой в метр с небольшим. Идти пришлось на четвереньках, в полной темноте, потому что фонарь я запретил, и ориентировались мы по Витьке и друг дружке, время от времени хватаясь за руки и на ноги.

Четыре минуты на четвереньках по камню — это очень долго. Всё это время где-то под нами и сбоку работал пулемёт Кабанова, и по звуку я понимал, что патроны скоро кончатся.

Штрек оборвался вниз. Лунарь придержал Витьку, пропихнул его мимо нас вглубь, свесился, посмотрел и потянул меня за рукав. Я подполз и глянул.

Мы были над главной галереей, в трёх метрах над полом, и прямо под нами, в двадцати шагах впереди, стояли немцы — кучей, спинами к нам, у поворота, и один как раз замахивался гранатой.

Я показал двумя пальцами вниз. Прыгать не стали — спустились по стене, потому что стена была ступенчатая, старая выработка. Легли и открыли огонь с двадцати метров из четырёх стволов.

В простреливаемой трубе прятаться негде. Замахнувшийся выронил гранату себе под ноги. Она рванула у них внутри строя, и это сделало за нас половину работы. Тех, кто бросился назад, на нас, положили мы. Тех, кто рванул вперёд, за поворот, встретил Кабанов последним диском.

Всё кончилось минуты за полторы.

Потом мы шли по этой галерее, светя под ноги, чтобы не наступать на кусочки нацистов, а Шабанов своими лапищами старательно закрывал дующемуся на такое отношение Витьке глаза. Впрочем, когда я прилюдно и громко назвал пацана героем и пообещал отправить запрос на приставление его к награде, обида улетучилась.

Людей наверх выводили три часа. Двести четыре человека, из них восемьдесят шесть детей. Выходили по одному, через главный вход, и каждого приходилось выводить под руки, потому что после двух с половиной лет темноты человек не может смотреть на дневной свет, а сил идти самим у многих не было.

Их выводили с завязанными глазами. Тряпками, платками, чем было. Развязывать разрешали в тени, и то не сразу. Первым, кому я развязал глаза сам, оказался мальчик лет шести.

Он посмотрел на небо и спросил:

— А это что?

— Небо, — ответил я.

— А почему оно такое большое?

Я на мгновение зажмурился. Стоявший рядом Тюлькин отвернулся и стал очень внимательно осматривать свою планшетку.

Молдаванку прошли к вечеру. Колькин дом стоял целый. Двухэтажный, с внутренним двором, с галереей по второму этажу и с той самой лестницей, по которой Колька, надо думать, лазал всё детство. Во дворе сушилось бельё. Во дворе играли дети. Мирная жизнь возвращалась в Молдаванку стремительно, словно пытаясь наверстать упущенное время.

Колька остановился в подворотне.

Я стоял в двух шагах позади и не лез.

Он стоял, наверное, с минуту, а потом из-за угла галереи вышла женщина с тазом, увидела его и уронила таз. Как она кричала, я слушать не стал. Я вышел из подворотни на улицу и стоял там, курил и смотрел, как по улице идут наши, и как местные выносят им воду и вино, и как какая-то старуха обнимает подряд всех, до кого дотягивается.

Через четверть часа Колька вышел. Лицо у него было мокрое, и он этого не скрывал.

— Товарищ капитан.

— Мать?

— Живая, — сказал он. — Живая, представляете? И тётка живая. И сестра. Они в сорок первом не уехали, они в подвале сидели, а потом в село, а потом обратно.

— Хорошо, Коль, — улыбнулся я, радуясь за пацана сквозь ком в горле.

— Она говорит, письма ей приходили, — Колька засмеялся, вытирая лицо рукавом. — Одно. Одно письмо из трёх. В сорок втором. Она его наизусть знает.

— Иди к ней ещё на час, — сказал я. — Я тебе разрешаю. Взвод Гацоев возьмёт.

— Не надо часа, — помотал он головой. — Я потом. Мы ж вернёмся.

— Мы отсюда завтра уйдём.

— Так после войны вернёмся, — удивленно развел руками Колька.

К молу я пошёл один, поздно, когда стемнело. Платоновский мол лежал там же, где лежал в сорок первом. Разбитый, с проваленным настилом, с торчащими сваями, но лежал.

Я дошёл до середины и остановился. Отсюда мы уходили шестнадцатого октября сорок первого года. Здесь была толпа, здесь орал комендант, сюда летели мины. Здесь осколок вонзился Сашке в живот в самый последний момент. Обидно и больно до сих пор.

Море было чёрное и спокойное.

Я постоял, покурил и стал думать, что надо бы что-то сказать вслух, и ничего не сказал, потому что говорить было не с кем.

Потом я достал из кармана значок-трезубец, трофей с бандеровца. Он лежал у меня с сорок первого года, с той ночи на окраине, и я таскал его через Севастополь, через Крым, через горы, через госпиталь и через Днепр, и ни разу не задумался зачем.

Я подержал его на ладони. Гордиенко был из этого города. Он тут родился, тут вырос, тут ходил по этим улицам, и тут же его закопали, и я знал где.

Я размахнулся и бросил трезубец в море. Он булькнул почти без всплеска. Шагов я не слышал — Калюжный ходить умеет. Он просто оказался рядом, встал слева и стал смотреть туда же, куда и я.

— Выкинул? — спросил он.

— Выкинул.

— И правильно, — сказал Петро. — Тяжёлый.

Мы постояли молча.

— Васько.

— Ну.

— Ты их бачив? — спросил он. — Сегодня. Кого-нибудь.

Я понял, о ком он.

— Нет.

— Совсем?

— Совсем, — сказал я. — Ни одного. Я весь день смотрел, если честно. И на молу вот стою специально.

Калюжный кивнул.

— Ну, значит, не время, — сказал он спокойно.

— А когда время?

— А когда всех соберём, тогда и время, — Петро сплюнул в воду. — Ты ж сам казав: придут разом. Так шо ты не ходи их выглядывать по одному, це неправильно.

Мы пошли обратно по молу, и Калюжный был прав — без значка идти было легче.

Город за нашими спинами горел уже слабо и в трёх местах, его тушили, а завтра нам предстояло идти дальше на запад, к Днестру, а потом ещё дальше, и я знал куда. Я вернулся сюда через два года и семь месяцев, но с точки зрения истории это — просто еще один отбитый у врага город.

Меня разбудил запах. Непривычно-приятный, почти забытый. Настолько, что первые секунды я лежал и не мог сообразить, где нахожусь и что вообще происходит. Пахло топлёным маслом, печным дымом и хлебом, и ни один из этих запахов не имел никакого отношения к войне.

Потолок был белёный, с балкой поперёк. На балке висел пучок сухой мяты. В окно било солнце, и в солнечном столбе плавала пыль. Посмотрел на часы — одиннадцать часов утра, третьи сутки увольнения, село Незавертайловка на левом берегу Днестра.

— Проснулся? — спросила Одарка не отрываясь от печки. — Я думала, до обеда проспишь.

— А сколько?

— Одиннадцать. Лежи, лежи. Я как раз доспею.

— Как раз почти обед, — решил я.

Я сел, посидел, потрогал левое бедро, которое в целом заросло, но на перемену погоды ныло, и понял, что погода будет хорошая, потому что бедро молчало.

Одарке было лет тридцать пять, и была она вдовой с сорок первого. Муж её, тракторист, ушёл в июне и пропал под Уманью. Похоронки не было, а было извещение о пропаже без вести, и она эту бумажку держала в сундуке и никому не показывала. Про это мне рассказал не она, а соседка, в первый же день, шёпотом и с явным намерением помочь.

Одарка сама не рассказывала ничего. Она была спокойная, крупная, с сильными руками и с той манерой двигаться по хате, при которой ничего не гремит и не падает.

На столе стояли: чугунок с варёной картошкой, миска солёных груздей, крынка молока, накрытая рушником, и хлеб. Хлеб был настоящий, из печи, а не тот кирпич, к которому я привык за три года.

— Молоко парное, — сказала Одарка. — Я утром доила, ты спал.

— А чего не разбудила?

— А чего тебя будить. Ты, Вася, спишь как убитый, — она осеклась и мотнула головой. — Тьфу. Не так сказала.

— Нормально сказала, — улыбнулся я.

Я сел за стол, и она села напротив, подперев щёку, и стала смотреть, как я ем. Ела она сама мало и, кажется, только за компанию.

Картошка была рассыпчатая, с укропом. Грузди — правильные, крепкие, скрипучие на зубу, из бочки. Молока я выпил две кружки подряд. Вкусное.

— Голодные вы там все, — сказала Одарка.

— Да не, нормально кормят, — покачал я головой.

Со жратвой последние месяцы дела удивительно хороши даже без учета регулярно находимых немецких заначек с консервами.

— Нормально, — повторила она. — Я ж вижу, как ты ешь. Так не едят, когда нормально. Так едят, когда не знают, когда в другой раз доведется.

Крыть было нечем, и я решил даже не пытаться.

— Одарка.

— Га?

— А ты чего меня в первый день пустила?

Она подумала:

— А ты в калитку постучал. Понимаешь? Вас тут сколько прошло за апрель, тысячи? И все хорошие, и все свои, и все руки не распускают, потому что у вас с этим строго. Но никто в калитку не стучал. Заходят и заходят, чего в свою калитку стучать. А ты постучал и спросил, можно ли.

— Ну так а как ещё? — удивился я.

— Вот и я подумала — как еще? — согласилась она.

Увольнение кончалось. Было жаль уходить от Одарки, но уйти придется. Собрался быстро, потому что собирать было нечего: сапоги, ремень, планшет и вещмешок, а больше почти ничего. Так…

Я достал трофеи: золотую цепочку и часики, маленькие, дамские, на браслете. Она отступила на шаг.

— Ты чего это?

— Подарок тебе, красавице, — улыбнулся я.

— Ты за что мне это?

— Подарок же, — удивился я. — Ни за что, просто на память.

— Вася, — у неё сделалось совсем нехорошее лицо. — Ты вот этого не надо. Я тебя не за это пускала. Я, может, и вдова, но я не…

— Та я понимаю, че ты, — я взял Одарку за руку, притянул к себе, обнял. — Глупая. Знаешь, как мне с тобой было хорошо и спокойно? Три года как пружина натянутая ходил, а у тебя…

Она стояла и молчала, я запутался в словах и продолжил по-другому:

— Ты живая, красивая, добрая. Кому еще мне часы бабьи дарить?

Я отпустил Одарку, она робко взяла подарки. Подержала на ладони и с улыбкой меня приложила:

— Дурак ты, Вася!

— Есть немного, — хохотнул я. — Мы, разведчики, все немного.

— Придёшь ещё?

— Не знаю, — честно ответил я. — Мы тут стоим четвёртый месяц, но однажды пойдём. И когда пойдём, я тебе сказать не успею.

— Ясно, — кивнула она. — Ну ты, если живой останешься, письмо напиши. Хоть строчку. Не пиши ничего такого, просто напиши: жив. Мне хватит.

— Напишу, — честно пообещал я.

Она проводила меня до калитки, а за калитку не пошла, потому что за калиткой уже была улица, а на улице люди.

До расположения было шесть километров, и я шёл их пешком, потому что торопиться было решительно некуда. Настроение было отличным, и я тихонько напевал себе под нос про смуглянку-молдаванку и раскудрявый клён. Дорога шла краем села, потом между полей, потом вдоль виноградников. Виноградники в июле стояли зелёные и тяжёлые, и в них работали женщины. Слева, за деревьями, угадывалась река.

Мы вышли к Днестру в апреле, сразу после Одессы, и с тех пор стояли. Такое я видел впервые за три года: чтобы фронт вот так встал — и не на неделю, не на месяц, а всерьёз, надолго, до неизвестно чего. Плацдармы за рекой захватили сразу, в апреле, на них сидели, немцы пытались их срезать и не могли, и обе стороны на этом успокоились.

Причина была понятная, и она называлась «снабжение». Мы прошли от Днепра до Днестра за четыре месяца, и это были очень хорошие четыре месяца, только вот тылы за нами не прошли. Они остались где-то на полдороге, в весенней грязи, вместе с ремонтными базами, госпиталями и складами. Армия, которая пробежала шестьсот километров, похожа на человека, который добежал до финиша и обнаружил, что вещи остались на старте.

Плюс люди. Дивизия к апрелю имела от штата половину, и половина эта была уставшая, а те, кого прислали в мае — необученная.

Так что стояли мы правильно.

Но была и вторая причина, и вот про неё я знал то, чего не знал никто вокруг, включая Вострикова — главное сейчас происходило не здесь.

Оно готовилось севернее, в Белоруссии, и должно было начаться летом, и по сравнению с ним всё наше южное направление было второстепенным театром, куда до поры не дадут ни резервов, ни снарядов, ни авиации. Мы тут сидели в тени. Нас держали в тени намеренно и правильно, и когда северные дела кончатся, вспомнят и о нас.

Я знал даже приблизительно когда. Не число, но месяц — август. И вот с этим знанием я четвёртый месяц ходил по расположению, слушал, как бойцы и коллеги-офицеры гадают, когда пойдём, и молчал.

Молчать было легко. Тяжелее было другое. Тяжелее было то, что за эти четыре месяца я в первый раз с сорок первого года начал жить не по дням.

Раньше как: есть сегодня, есть завтра, дальше не считается. А тут вдруг обнаружилось, что есть июль, а за ним будет август, а до августа надо чем-то заниматься, и надо чинить сапоги, потому что до августа они не доживут. И это оказалось непривычно до тошноты.

Рудько мне тогда, в марте, сказал: вы живёте как в командировке.

Правильно сказал, гад.

В расположении меня встретил Тюлькин, и встретил он меня новостью.

— Товарищ капитан! А у нас Мятлев приехал.

— Когда?

— Вчера вечером. Вас не было, я его на довольствие поставил и спать положил.

Мятлев сидел на завалинке в новом обмундировании и чистил сапоги, и по одному тому, как он их чистил, было видно, что он их чистит второй час подряд от нечего делать.

Увидев меня, он встал:

— Товарищ капитан! Младший лейтенант Мятлев из состава курсов младших лейтенантов прибыл для дальнейшего…

— Иди сюда.

Обнялись. Он похудел на курсах, что удивительно, потому что на курсах обычно наоборот, и от него пахло новым сукном.

— Ну как? — спросил я.

— Нормально, — сказал Мятлев. — Топография тяжело шла. Я на местности всё вижу, а на бумаге у меня карта не сходится, хоть режь. Три раза пересдавал.

— Сдал?

— На тройку. Зато по тактике пятёрка, — он помолчал. — Товарищ капитан, там на тактике задачки такие… Я одну решил, а мне говорят: неправильно, по уставу вот так. Я говорю: так по уставу у меня взвод весь ляжет. А майор говорит: устав, товарищ курсант, писали не вы.

— А ты что?

— А я говорю: так точно, не я. Но ложиться-то будет мой взвод.

— И?

— И тройку по уставу отхватил, — вздохнул Мятлев. — Зато пятёрку по тактике. Я так и не понял, как это вышло.

Рота, разумеется, собралась вокруг за две минуты, и рота, разумеется, немедленно начала.

— Гля! — заорал Шабанов от кухни. — Был старший сержант, стал младший лейтенант! Понизили человека!

— Понизили, — подтвердил Калюжный с большим удовольствием, потому что эту шутку он терпел на себе полтора года и наконец дождался возможности передать эстафету кому-то еже. — Оце як мене. Мене вже двичи понижали.

— А если ещё раз понизят?

— А тоди буде просто лейтенант, — объяснил Калюжный. — А потом старший. А потом капитан. Так и понижают, пока до генерала не понизят.

Мятлев слушал это с непроницаемым лицом.

— Всё? — спросил он, когда стихло.

— Всё, — ответил Шабанов.

— Тогда второй взвод ко мне. Проверю, чему вы тут без меня научились.

Вскоре второй взвод смеяться перестал.

Двадцать девятого июля нам поставили стандартную задачу: сплавать на тот берег, посмотреть, кто сменил румын на участке у изгиба, и, если получится, кого-нибудь принести. Пошли восемь человек: я, Мятлев, Лунарь, Кабанов и четверо из второго взвода.

Переправились в час, на двух лодках, тихо, и на том берегу час лежали в лозняке, слушая. Слушать было нечего. Немцы на этом участке вели себя так, как ведут себя войска, которые стоят четвёртый месяц: ракету пускали раз в двадцать минут, по расписанию, часовые ходили по одному и там, где им удобно, а не там, где положено.

— Товарищ капитан, — шепнул возмутился Лунарь. — Они тут совсем разленились.

— Тем лучше.

Мы прошли передний край между двумя ячейками и вышли к ходу сообщения. По нему дошли почти до блиндажей, и вот тут выяснилось, что участок сменили не румыны на немцев, а немцы на немцев, только новых.

Новые не ленились. Первый же встречный — а встретили мы его на повороте хода, лицом к лицу, с трёх шагов — не растерялся и не заорал. Он рванул затвор.

Мятлев ударил его в грудь ножом раньше, чем тот дослал. Ударил и придержал, но винтовка всё равно лязгнула о стенку.

— Уходим! — шепнул я.

Не ушли.

Из ближнего блиндажа вышли двое, и один из них посветил фонарём вдоль хода, и луч упёрся в нас. Скрытность была утрачена, и я снял того, что с фонарём, короткой очередью. Фонарь упал и покатился, продолжая светить. Второго Кабанов свалил прикладом, и мы взяли его — просто потому, что он оказался ближе всех и был оглушён, и потому что уходить пустыми после такого шума было совсем уж обидно.

— Тащим! Лунарь, Кабанов — на нём. Мятлев, прикрываешь. Остальные — к реке, бегом!

Двести метров до лозняка мы бежали под ракетами. Их пустили сразу три, одну за другой. Стало светло, и по нам открыли огонь из двух точек.

Немец, которого мы тащили, начал приходить в себя и упираться.

— Он брыкается! — выдохнул Кабанов на бегу.

— Ну так втащи ему!

Как дети малые, никакой инициативы без командира.

Кабанов втащил немцу, и тот перестал дергаться, целиком направив свое внимание на разбитый нос.

До лодок добежали шестеро — двоих из второго взвода срезало на последних тридцати метрах, обоих очередью, и подобрать их мы не могли никак: там было открытое, и по этому открытому уже работали два пулемёта.

Обратно шли на одной лодке, потому что вторую пробило в трёх местах, и она набирала воду. Восемь человек, пленный и вода по колено. Гребли руками и касками.

На середине реки Лунарь вдруг засмеялся.

— Ты чего? — спросил я.

— Да так, — сказал он, вычерпывая каской. — Подумал: три года по чужим квартирам лазал, ни разу не попался. А тут по чужому окопу прошёл — и на тебе.

— Не сравнивай.

— Так и я о том, товарищ капитан. В квартире хозяин спит, а тут хозяин с пулемётом.

Пленный оказался ефрейтором из свежей дивизии, переброшенной из Италии, и в разведотделе за него сказали спасибо, потому что итальянский след означал, что немцы латают дыры чем попало.

Два человека за одного ефрейтора.

Такая арифметика мне не нравилась никогда, но она была честная: за четыре месяца стояния мы потеряли шестерых, а участок знали наизусть, и когда пойдём вперёд, это сэкономит гораздо больше.

Я это себе объяснил в ту же ночь, и объяснение мне помогло примерно наполовину.

В остальном стояние наше выглядело так: каждую вторую ночь через Днестр уходила группа. Реку в этом месте можно перейти вброд в двух точках, в остальных — только на лодке, и обе точки немцы знали не хуже нас, поэтому ходили мы на лодках.

Задачи были однообразные до зевоты: наблюдение, схема переднего края, смена частей, язык раз в две недели по графику. За четыре месяца рота сделала двадцать девять выходов и взяла одиннадцать пленных, из них четверых — румын, которые сдавались легко и охотно и рассказывали всё, что знали, добавляя к этому свои выдумки.

Потери за четыре месяца — шесть человек, из них двое в ту последнюю июльскую ночь. По меркам сорок четвёртого года это было почти неприлично мало, и я знал, за счёт чего: за счёт того, что мы никуда не спешили.

Спешка убивает больше, чем немцы. Это я понял ещё в сорок втором, а тут получил четыре месяца подтверждений. В остальное время была почти мирная жизнь, и это оказалось самое трудное.

Люди начали разговаривать о том, что будет после войны. Разговаривать с полной отдачей, щурясь от предвкушения, и это уже не было ночной болтовней у печки. Бабенко собирался поступать в институт и уже писал сестре, чтобы узнала про условия приёма. Кабанов хотел вернуться на завод. Тюлькин, к общему изумлению, объявил, что после войны пойдёт в торговлю, и рота два дня осмысляла эту новость, а потом решила, что удивляться нечему. Я не удивился особенно и понадеялся, что буду жить в том же городе — через сколько-то лет придет эпоха дефицита, и собственный торгаш мне сильно поможет.

— А вы, товарищ капитан? — спросил меня Бабенко.

— Я в армии останусь.

— А чего так?

— А больше ничего не умею, — развел я руками.

Купались всей ротой, в лимане у села, на отмели, где вода была тёплая как парное молоко. Шабанов топил всех подряд, потому что был единственный, кого нельзя было утопить в ответ. Лунарь поначалу плавал плохо и стыдился этого, а Колька его учил, и через месяц Лунарь плавал сносно. Пшеничный в воду не заходил вообще, а сидел на берегу в тени и смотрел на воду с таким видом, будто прикидывал дистанцию до проплывающих рыб.

Гацоев плавать не умел совсем.

— В горах негде, — объяснил он с достоинством.

— А как же реки?

— Ты ж сам видел, — удивился он. — Там не как здесь, там тебя сносит и о камни бьет.

Учить его взялся Калюжный, лично, как мичман флота, и подошёл он к делу серьёзно.

— Значит так. Ты вот шо. Ты не барахтайся. Ты ляж на воду и не рухайся.

— Утону.

— Не утонешь. Ты, Тембол, из чего сделан? Ты из мяса. А мясо не тонет.

— Камни тоже из земли, а тонут.

— Ты не камень!

— Я осетин, — сказал Гацоев так, будто это всё объясняло.

Плавать он к августу научился. Плохо, по-собачьи, на десять метров, но научился.

А в начале августа к нам приехали моряки. Приехали трое: капитан-лейтенант и двое старшин, все в чёрном, все с той особой манерой держаться, по которой флот виден за версту. Они провели с нами два дня, посмотрели, как мы сажаемся в лодки, и вынесли вердикт.

Вердикт был короткий: сухопутные.

— Товарищ капитан, — сказал капитан-лейтенант. — Вы в лодку садитесь как в трамвай. Все сразу и с одной стороны.

— Привыкли, — пожал я плечами. — Когда ракета над головой, а в спину пулемет херачит, как-то не до правильных посадок. Но согласен — как правильно, знать нужно.

Капитан-лейтенант кивнул:

— Надо по одному, через нос, и распределяться. У вас на воде будет не Днестр. У вас будет одиннадцать километров.

Я посмотрел на карту. Днестровский лиман. Одиннадцать километров открытой воды от нашего берега до того, и на том берегу — Аккерман, старая турецкая крепость, набитая немцами и румынами.

— Ночью пойдём? — спросил я.

— Ночью, — сказал моряк. — И тихо. Одиннадцать километров тихо, товарищ капитан. Не полтораста метров, как вы привыкли.

Калюжный за моей спиной вдруг издал странный звук.

Я обернулся.

Он стоял и смотрел на моряков, и лицо у него было такое, какого я не видел у него никогда — ни на Кубани, ни под Севастополем, нигде.

— Товарищ капитан-лейтенант, — сказал он хрипло. — Разрешите обратиться. Мичман Калюжный, крейсер «Червона Украина».

Капитан-лейтенант медленно повернулся к нему.

— Тридцать пятая батарея? — спросил он.

— Она, — сказал Калюжный.

Дальше они говорили минут двадцать, и я не понимал примерно половину слов.

Потом Калюжный подошёл ко мне. Глаза у него были красные, и он этого не скрывал.

— Васько.

— Ну.

— Я ж три года на суше, — сказал он. — Три года, понимаешь? Я уж думал, всё, списали, а вони — помнят!

— И что теперь?

— А теперь мы через лиман пойдём, — сказал Петро и вдруг заулыбался во всё лицо. — На воде. С флотом. Ты понимаешь, шо це таке?

— Понимаю.

— Ни хрена ты не понимаешь, — счастливо сказал он и пошёл обратно к морякам.

Приказ пришёл девятнадцатого августа, и в нём было написано всё, кроме главного. Главное — что мы пойдём через лиман, а не вдоль — нам сказали устно, в блиндаже, при закрытом входе, и после этого из блиндажа никого не выпускали двадцать минут, пока полковой особист собирал подписки о неразглашении.

— Одиннадцать километров, — сказал Востриков, водя карандашом по карте. — Ширина в самом узком месте — шесть. Мы пойдём не в узком.

— А почему не в узком?

— Потому что в узком нас ждут.

Логика была железная, и мне она нравилась.

Немцы и румыны держали западный берег лимана уже четыре месяца и держали его как тыловой рубеж — то есть без особого рвения. Аккерман, он же Белгород-Днестровский, стоял там же, где стоял шестьсот лет до этого: крепость на берегу, город вокруг крепости, порт. Гарнизон сидел в городе. Батареи стояли на обрыве и смотрели на воду.

Смотрели они, впрочем, в узкое место.

— Наша задача — высадиться севернее города и выйти к нему с суши, — сказал Востриков. — Ваша рота идёт в первом эшелоне, с моряками. Задача: захватить и удерживать участок берега, чтобы туда встала вторая волна. Дальше по обстановке.

— Плавсредства?

— Флотилия даёт бронекатера и тендеры. Плюс всё, что собрали местные рыбаки, — Востриков поднял глаза. — А собрали они, товарищ капитан, много. Они это добро с сорок первого прятали по камышам.

Двадцать первого, за полдня до погрузки, к нам приехал политотдел. Приехал он в единственном числе и звался капитаном Нечаевым.

Политруков как таковых не было уже второй год — должность упразднили осенью сорок второго вместе с институтом комиссаров, и вместо них появились замполиты, инструкторы и агитаторы. Рота, разумеется, всех их по-прежнему звала политруками, и переучиваться не собиралась.

Нечаев был невысокий, лет тридцати, в очках и с планшетом, набитым газетами. Голос у него был сорванный — он говорил в тот день, по его собственному признанию, седьмой раз с утра, и до вечера ему предстояло ещё три.

Я построил роту в саду.

— Товарищи бойцы, — начал он, голос сразу поехал вниз, и он откашлялся. — Извините. Товарищи бойцы. Я буду коротко, потому что у вас сегодня работа, а у меня ещё три роты.

Рота смотрела на него без всякого выражения. Рота за три года наслушалась всякого и умела стоять и пропускать мимо ушей что угодно.

— Мы подошли к государственной границе, — сказал Нечаев. — Через несколько дней вы её перейдёте.

Вот тут рота начала слушать.

— И вот об этом я и приехал говорить, а не про международное положение, — продолжил он. — Потому что дальше начнётся то, к чему вас никто не готовил. Вы три года шли по своей земле. Вы освобождали своих. Вам никто не объяснял, как себя вести, потому что и объяснять было нечего: свои есть свои.

Он снял очки, протёр их и надел обратно.

— А там будут чужие. И вот тут я вам объясню три вещи, и прошу их запомнить, потому что за них будут отвечать не только вы, но и ваш командир. Первое. Мы приходим не мстить населению, мы приходим его освобождать. Мы приходим бить германскую армию. Румынский крестьянин Гитлеру не родственник, он такой же мужик, как вы, и хату его в сорок первом никто не жёг только потому, что она далеко стояла. За мародёрство, за насилие и за самоуправство будет трибунал. Не пугаю — говорю как есть.

Нечаев обвел нас взглядом и продолжил:

— Второе. Пленных брать. Всех, кто поднял руки, брать живыми и сдавать в тыл. Я знаю, о чём вы сейчас думаете. Я в сорок первом отходил от Днепра и знаю, что тогда никто никого не брал. Но сейчас сорок четвёртый, и правила другие, и не потому, что мы подобрели, а потому, что нам это выгодно.

— Чем выгодно? — спросил кто-то из строя.

— Тем, что румын, который знает, что его возьмут в плен, сдаётся, — сказал Нечаев. — А румын, который знает, что его пристрелят, дерётся до последнего и убивает при этом наших. Каждый сдавшийся — это ваш живой товарищ. Каждый пристреленный поднявший руки — это десять его земляков, которые будут драться насмерть, потому что им расскажут.

В строю зашевелились. Я стоял сбоку и слушал внимательно, потому что это была та редкость, когда человек из политотдела говорил вещи не просто правильные, а работающие. Он не сказал ни слова про гуманизм и классовую солидарность, и правильно сделал: солидарность с румынами этой роте объяснять бесполезно, а вот к сослуживцам солидарности хоть отбавляй.

— Третье, — сказал Нечаев. — Румыния скоро выйдет из войны.

Строй загудел.

— Тихо! Я не сказал «вышла», я сказал «скоро выйдет». Обстановка к тому идёт, и вас об этом извещаю заранее, чтобы потом никто не удивлялся и не наделал глупостей. Может статься, что через неделю румын, в которого вы сегодня стреляете, будет вашим союзником и пойдёт с вами в одном строю.

— Как это — в одном строю? — не выдержал Шабанов. — Ишь хитрожопые какие — как нападать, так с Гитлером, а как огребать — так сразу против Гитлера!

— Боец, а ты бы хотел, чтобы румыны продолжали сражаться до последнего? — прищурился на него Нечаев.

Шабанов пожевал губами и буркнул:

— Никак нет, товарищ капитан.

— Румыны по нам стреляли, — продолжил Нечаев. — И вы по ним стреляли. А теперь будете стрелять в одну сторону. Это, товарищ боец, называется политика. С ней не спорят.

Он помолчал и добавил уже другим тоном, устало:

— Мне самому не нравится. У меня брат под Одессой в сорок первом лёг, как раз от румынских рук. Так что я тут перед вами не от радости выступаю, а потому что это правильно.

Вот после этой фразы рота его и услышала окончательно.

— Вопросы?

— Товарищ капитан, — поднял руку Тюлькин, и я внутренне напрягся. — А трофеи?

— Трофеи с убитого противника — берите. Трофейные склады — только через начальника трофейной службы, и не вздумайте иначе. А имущество гражданского населения — это не трофеи, товарищ старшина. Это статья.

— Понятно, — сказал Тюлькин с явным сожалением.

— А если гражданский сам даёт? — спросил кто-то. — Ну, вино там, или яблоки?

— Даёт — берите и скажите спасибо, — сказал Нечаев. — Только вы, товарищи, сами понимаете разницу между «дал» и «дал, потому что у вас автомат». Надеюсь, что понимаете.

Уехал он через двадцать минут, оставив нам пачку газет и обещание заглянуть после операции.

Грузились в ночь на двадцать второе, в камышах, в полной темноте, и грузились так, как нас учили две недели: по одному, через нос, с распределением по бортам.

Калюжный ходил вдоль лодок и следил. За эти две недели он изменился. Не то чтобы помолодел, а как-то распрямился, и голос у него стал другой — командный, короткий, флотский.

— Куда пошёл⁈ Через нос иди! Через нос, кому сказано! Ты в трамвай садишься, чи шо?

— Товарищ старший лейтенант, так я ж…

— Через нос!

Я стоял в стороне и не мешал. У человека был праздник.

Нам достался тендер — плоскодонная посудина метров двенадцати, с мотором и с командой из четырёх человек. На нём шло тридцать два человека: два взвода и я. Остальная рота садилась на два рыбацких баркаса, и с ними шёл Мятлев.

Старшиной на тендере был мужик лет сорока по фамилии Прищепа, с обгорелой шеей и абсолютным спокойствием в лице.

— Значит так, пехота, — сказал он негромко. — Пока идём — не курить, не разговаривать, по бортам не свешиваться. Если что упало — пусть падает. Если кто закашлял — в шапку. Понятно?

— Понятно.

— Ни хрена вам не понятно, — вздохнул Прищепа. — Но вы старайтесь.

Отчалили в двенадцать сорок.

Одиннадцать километров воды — это, оказывается, очень долго. Мотор шёл на самых малых, и звук у него был не громкий, а низкий, утробный, и мне всё время казалось, что этот звук слышно на том берегу, в Аккермане, в комендатуре, во всей Румынии.

Вода была чёрная и совершенно гладкая. Ни луны, ни звёзд — облачность, специально дождались. Впереди и сзади шли такие же тени, их было много, и они не издавали ни звука, кроме такого же низкого гула.

Я сидел на носу и смотрел вперёд, в темноту, а через полчаса поймал себя на том, что не могу определить, движемся мы или стоим.

— Товарищ капитан, — шёпотом сказал Кабанов слева. — А сколько уже?

— Сорок минут.

— А идти сколько?

— Часа два.

Он помолчал.

— А если нас увидят посередине?

— Тогда будет плохо.

— Ясно, — сказал Кабанов и замолчал надолго.

Он был прав, и я это понимал лучше него. На воде нет укрытий. Совсем. Не за что лечь, некуда отползти, нельзя окопаться. Одна очередь по борту — и тридцать два человека в воде на глубине четыре метра, в шинелях и с оружием.

Гацоев сидел рядом и держался за банку обеими руками.

— Тембол.

— Что?

— Ты чего вцепился?

— Я плавать умею на десять метров, — объяснил он спокойно. — А тут одиннадцать километров. Я посчитал: не хватает.

— Мясо ж не тонет, — напомнил я. — Ляжешь и течением к берегу прибьет.

— Это меня очень успокоило, — ответил Гацоев.

Где-то справа и далеко впереди в небо ушла ракета.

Все замерли.

Она поднялась, лопнула, повисла — белая, яркая, и вода вокруг стала видна на километр. Я вжался в борт и увидел, как в этом свете стоят на воде десятки лодок, катеров и баркасов, и все они замерли, и никто не шевелится.

Ракета висела двадцать восемь секунд.

Я их считал.

Потом она догорела и упала, и стало темнее, чем было, и минуту ничего не происходило.

— Не увидели, — выдохнул Прищепа. — Дежурная. Они её каждые полчаса пускают.

— А если бы увидели? — задал глупый вопрос Бабенко.

— А если бы увидели, товарищ младший лейтенант, вы бы уже об этом знали.

Берег появился в три ноль пять. Сначала как чуть более плотная темнота, потом как линия, потом стало видно обрыв и кусты.

— Приготовились, — скомандовал Прищепа. — Как ткнёмся — выходить быстро, но не прыгать. Кто прыгнет с оружием — утонет, тут глубина у самого берега.

Ткнулись мягко. Я сошёл первым, по колено в воду, и вода была тёплая, теплее воздуха.

Первые сто метров прошли молча и никого не встретили. Берег в этом месте был пустой: обрыв, камыш, тропа наверх.

А наверху сидел пост.

Их было четверо, румын, и они спали все четверо, потому что четыре месяца ничего не происходило, а это волей-неволей снижает бдительность.

Лунарь укрепил сон двоих ножом, я — третьему. Четвёртый проснулся, когда я уже стоял над ним. Он посмотрел на меня снизу и сказал что-то очень быстро, и я разобрал только одно слово: «ну».

— Не «ну», — сказал я и показал ему рукой вниз. — Лежи. Кабанов, свяжи и оставь.

Наверху был виноградник, а за виноградником, метрах в трёхстах, стояли два дома и сарай, и в одном из домов горел свет.

— Постой-ка, — сказал я. — Свет в четыре утра?

— Не спят, — согласился Лунарь.

— Пшеничный, наблюдай. Лунарь, Кабанов — со мной, глянем. Остальные лежат.

Подошли по винограднику, между рядами. Лозы были высокие и густые, и идти было удобно.

В доме оказался узел связи. Я понял это по проводам: их шло к дому четыре, с разных сторон, и все они сходились на столбе у крыльца. Внутри работали — в окне ходили тени, кто-то говорил ровным голосом, монотонно, как говорят в трубку.

— Сколько их? — шепнул Кабанов.

— Не знаю. Тени три, значит, не меньше четырёх.

На крыльце сидел часовой и курил. Его снял Лунарь — подошёл сзади вдоль стены, отработал ножом и придержал так, что даже винтовка не стукнула.

Дальше я взял на себя дверь. Внутри было пятеро: телефонист за аппаратом, двое спящих на полу и двое за столом, при свече и при карте.

Первого я снял от порога, второго — когда он поднимался из-за стола. Кабанов работал по спящим. Лунарь взял телефониста живым, потому что телефонист сидел спиной и был в наушниках, и он даже не понял, что происходит, пока ему не заломили руки.

На столе лежала карта. Я развернул её к свече и посмотрел, и мне очень захотелось выругаться вслух, потому что на карте стояли все батареи по берегу лимана, все посты и вся схема связи на двадцать километров вдоль воды.

— Товарищ капитан, — Лунарь показал на аппарат. — А если они звонить будут?

Я взял трубку, послушал. В трубке тихо шуршало.

— Кабанов, садись к аппарату.

— Так я ж не понимаю!

— А тебе понимать не надо. Тебе надо снимать трубку, мычать и шипеть. Пусть думают, что связь плохая. Каждая минута, пока они думают про связь, а не про нас — наша минута.

Кабанов сел к аппарату и просидел там сорок минут, и за эти сорок минут ему позвонили дважды. Оба раза он честно мычал, шипел, и оба раза на том конце ругались и вешали трубку.

Карту я отправил назад, к берегу, с посыльным, потому что она стоила дороже, чем весь наш батальонный узел.

Через виноградник мы вышли к дороге, и на дороге нас наконец заметили. Заметил мотоциклист — ехал по своим делам, в темноте, без фары, и уткнулся прямо в голову колонны.

Он развернулся так быстро, что я даже не успел скомандовать. Пшеничный снял его на семидесяти метрах, в спину. Мотоцикл проехал ещё метров тридцать сам по себе и лёг в кювет, и мотор его работал ещё минуты полторы, а потом заглох.

— Всё, — вздохнул я. — Началось.

Через три минуты в Аккермане завыла сирена.

Батарея стояла на обрыве в километре к югу, и это была наша задача, потому что через двадцать минут за нами должна была пойти вторая волна, а батарея на обрыве, бьющая по воде прямой наводкой — это конец второй волны.

Четыре орудия, стапятидесятимиллиметровые, в бетонных двориках, и при них человек шестьдесят. Всё это было на трофейной карте, вплоть до расположения погребов, и поэтому шли мы туда не наугад.

Мы пришли к ним с суши, с той стороны, откуда никто не приходит.

— Мятлев — левый фланг, два дальних дворика. Гацоев — правые. Колька — прикрываешь дорогу от города, они пришлют помощь. Лунарь, Шабанов, Кабанов — со мной, идём в центр, на пост управления. Начинаем, когда я начну.

Пост управления был бетонный, приземистый, с щелями, и в нём горел свет. Мы дошли до него по канаве, а последние двадцать метров — по-пластунски, и я успел заглянуть в щель.

Внутри было пятеро: три немца и двое румын, и они как раз получали приказ по телефону, потому что старший из них кивал в трубку и повторял.

Я показал Шабанову на дверь, а Лунарю — на щель.

Лунарь бросил в щель гранату.

Внутри рвануло, из щелей пошёл дым, и я услышал крик. Шабанов вынес дверь плечом, мы вошли, и добивать пришлось троих, потому что о двух других позаботилась граната.

— Телефон! — я нашёл трубку, висящую на шнуре, и оборвал шнур.

Снаружи уже работали все. Мятлев на левом фланге вошёл в дворики быстро и тихо, и первый расчёт вырезал ножами весь, потому что расчёт лежал под орудием и спал. Второй проснулся, и там пошла стрельба.

Гацоев на правом столкнулся с румынами, и румыны, к моему удивлению, начали драться. Дрались они минуты три, потом кто-то из них крикнул что-то, и всё кончилось разом: они побросали оружие и подняли руки. Все, кто был жив — человек двадцать.

— Товарищ капитан! — заорал Гацоев. — Что с ними делать⁈

— Согнать в кучу, посадить, двоих часовых!

— Их двадцать!

— Значит, посади плотнее!

Вот тут и вылезло то, о чём я думал ещё с весны.

Кабанов подошёл ко мне и спросил, глядя в сторону:

— Товарищ капитан. А правда, что теперь пленных надо всех беречь?

— Правда.

— А чего так?

— Потому что война кончается, — сказал я. — И потому что приказ.

— Ага, — сказал Кабанов и пошёл.

Он воевал с сорок первого, начал с Гомеля, и в сорок первом-втором никаких пленных никто не брал ни с той стороны, ни с этой, и это было нормально, и он это знал как норму. А теперь ему говорили, что норма другая.

Ломало это не только его.

Помощь из города пришла через двадцать минут, как я и думал, и пришла на трёх машинах.

Колька их встретил грамотно: пропустил головную до самого поворота, а потом одновременно ударил по кабине первой и по кузову третьей, а вторая осталась зажатой посередине, на дороге, где ни развернуться, ни съехать.

Из кузовов посыпались.

— Не давай развернуться! — орал Колька своим. — Бей по кюветам!

Немцы были не гарнизонные тыловики, а нормальная пехота, и они работали правильно: залегли в кюветах по обе стороны дороги и стали отстреливаться.

Я привёл к Кольке взвод Мятлева, освободившийся на батарее.

— Что у тебя?

— Человек шестьдесят, товарищ капитан! Держат оба кювета!

— Мятлев, обходишь правый по винограднику. Колька, держишь фронтом, не суйся. Гриша, со мной, идём левым.

Левый кювет мы обошли через какой-то сарай и вышли им во фланг с шестидесяти метров. В кювете лежать удобно, пока по тебе бьют спереди. Когда начинают бить вдоль — в кювете начинается ад, потому что кювет прямой.

Мы прошли его весь, от начала до конца, длинными очередями, и Шабанов на середине сменил диск, а я на середине же поймал себя на том, что считаю вслух, и не мог понять, зачем считаю.

Потом с правой стороны начал Мятлев. Через шесть минут на дороге всё кончилось. Уйти успели человек десять. Ушли в город, и я их не преследовал, потому что такой задачи перед нами не ставилось.

К пяти утра на нашем участке высаживалась вторая волна, и высаживалась она спокойно, потому что батарея на обрыве молчала. Аккерман взяли к вечеру двадцать второго, и брали его уже не мы, а те, кто пришёл за нами.

Мы вошли в город вечером, на зачистку, и я впервые увидел, как враги сдаются целыми подразделениями. Роты и батальоны, со всем имуществом, с офицерами во главе, организованно превращались в колонны. Румынская часть в полном составе построилась на площади и ждала, пока к ней кто-нибудь подойдёт и примет.

Я стоял и смотрел, как мимо идёт колонна человек в четыреста, а конвоируют её шестеро наших с автоматами, и конвоирам скучно. Вспомнился рейд по тылам из 41-го, когда мы втроем неплохо покошмарили тылы врага и освободили колонну наших. Впрочем, наших тогда конвой нормальный охранял, а здесь — чисто символический.

Рядом со мной стоял Калюжный, и лицо у него было странное.

— Петь.

— Шо?

— Ты чего?

— Та ничого, — сказал он. — Дывлюсь. — Он помолчал. — Знаешь, шо я думаю? Я думаю: где ж вы, гады, у сорок первому були такие ласковые.

— Их в сорок первом не было. Они в сорок первом дома сидели.

— Знаю, — сказал Калюжный. — А всё равно.

Крепость я пошёл смотреть на следующее утро, и взял с собой всю роту — я же обещал ей вооруженный туризм.

— Аккерманская крепость, товарищи туристы… — начал я.

Народ грохнул.

— … Стоит на берегу лимана с четырнадцатого века. Великолепный образчик архитектурного мастерства средних веков.

Мы вошли в ворота, бойцы задрали голову.

— Нихера себе! — восхитился Бабенко.

— Стены толщиной в два человеческих роста, — продолжил я. — Двадцать шесть башен, ров, три двора.

— Товарищ капитан, а это кто строил? — спросил Колька.

— Сперва — молдаване, — ответил я. — Потом турки достраивали. Потом наши эту крепость брали. Раз пять или шесть. Суворов, кстати, брал, а теперь берем мы. Традиция, мать ее.

Бойцы великодержавно загоготали, и мы вошли во внутренний двор. Там была трава, битый камень и следы недавнего: гильзы, брошенный ящик, чей-то сапог.

Немцы держали здесь склад и наблюдательный пункт. Наши вчера выбивали их из угловой башни, и на башне были видны свежие сколы от снарядов — белые пятна на сером, очень заметные.

Колька подошёл к стене и потрогал её ладонью.

— Шестьсот лет, — сказал он. — А мы её вчера из пушек.

— Не мы. По ней тут все стреляли, кому не лень. Шестьсот лет стреляют, и ничего.

— И ничего, — согласился он.

Он походил по двору, посмотрел вверх, на бойницы, потом сел на камень.

— Товарищ капитан.

— Ну.

— Я вот думаю, — сказал Колька. — Мы ж скоро за границу пойдём.

— Пойдём.

— А там ведь такого много будет? Ну, вот такого.

Он показал рукой на стены.

— Много, — сказал я. — Гораздо больше, чем тут.

— А вы откуда знаете?

— Так старая Европа, — развел я руками. — Здесь, Колька, каждый метр кровью веками пропитывали, а границы перерисовывали раз в пятилетку. Ну и красивости строили. Не только такие, — кивнул на крепость. — А гражданского характера. Венская опера, например. Хочешь посмотреть?

— Очень, — признался Колька. — И на другое тоже — когда еще за границу попаду?

— Посмотрим, — улыбнулся я.

Он пошёл к воротам, а я остался стоять у стены, которой шестьсот лет и которая переживёт нас всех, и думал я в этот момент о том, что до Вены восемь месяцев, и что за эти восемь месяцев будет Будапешт и много другого, а про Будапешт я знаю слишком много.

Двадцать третьего августа Румыния объявила о выходе из войны и повернула оружие против немцев. Мы узнали об этом двадцать четвёртого, из сводки, и рота отреагировала на это в высшей степени практически.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин. — А трофеи с румынов брать можно будет?

— Нельзя.

— Жалко, — вздохнул Тюлькин. — У них хорошие фляги.

Государственную границу мы перешли шестого сентября, в половине одиннадцатого утра, по мосту через какую-то безымянную речку.

Я ждал от этого момента чего-то особенного и заранее себя ругал за то, что жду.

Ничего особенного не случилось.

Мост как мост, речка как речка, на той стороне такая же пыльная дорога и такие же кукурузные поля. Столб стоял, но столб был румынский и стоял он криво, а нашего не было вовсе — его, надо думать, свалили ещё в сорок первом и с тех пор поставить не удосужились.

Рота прошла по мосту молча.

Потом Шабанов остановился на той стороне, обернулся, посмотрел на мост и сказал:

— И всё?

— И всё, — подтвердил Калюжный.

— Так а граница-то где?

— Позаду.

Шабанов ещё раз посмотрел на речку метров десяти шириной.

— Не, ну хоть бы забор какой, — сказал он с обидой. — Три года шли.

Тюлькин отковырял от перил щепку и убрал в карман. Я видел, но ничего не сказал.

Румыния оказалась бедной.

Вот этого рота не ожидала совсем. Три года бойцам объясняли — и они сами себе объясняли, — что там, откуда пришли немцы, всё жирное, сытое и краденое. И вдруг выяснилось, что румынская деревня беднее нашей.

Хаты глиняные, крыши камышовые, полы земляные. Дети босые в сентябре, и не потому, что тепло, а потому что обуви нет. Мамалыга вместо хлеба. Волы вместо лошадей.

— Товарищ капитан, — сказал Кабанов на второй день, глядя, как баба гонит двух коз мимо колонны. — А чего они тогда к нам полезли?

— А вот за этим и полезли.

— За чем?

— За тем, чтоб не так жить.

Кабанов подумал.

— Дурные, — сказал он наконец. — У нас-то тоже не сахар.

Немецкие части в это время шли на запад тем же маршрутом, что и мы, только быстрее, и вперемешку с нами, и от этого происходила полная неразбериха.

Двенадцатого сентября мы напоролись на них у деревни, названия которой я не запомнил. Дело было так: моя рота шла в головной походной заставе, впереди полка, и в деревню вошла спокойно, потому что дозор доложил, что деревня пустая.

Деревня нихрена пустой не была.

В ней сидела немецкая колонна — человек двести, три грузовика и одно самоходное орудие, — и сидела она там со вчерашнего вечера, потому что кончился бензин.

Мы поняли это одновременно.

— К бою!!! — заорал я, падая за колодезный сруб.

Первая очередь прошла над самым срубом, выбив щепу мне в лицо.

Дальше было плохо, потому что мы вошли в деревню на пятьдесят метров и оказались на улице, а они были во дворах, за плетнями и в хатах, и их было в три раза больше.

— Гацоев, левые дворы! Мятлев, правые! Колька, назад к околице и держи, чтоб они за нами не вышли! Лунарь, Шабанов, Кабанов — за мной!

— Куда⁈

— К самоходке!

Самоходка стояла посреди улицы без горючего, но с боекомплектом, и если бы её экипаж успел сесть, она бы простреливала улицу всю до конца, а нам по этой улице отходить.

Мы шли к ней дворами, по огородам, через плетни.

Плетень, если кто не знает, ломать нельзя — шумно. Через плетень надо переваливаться сверху, животом, и это долго и неудобно, особенно когда по улице в двадцати шагах бьют.

Три плетня. Тыквенная ботва. Какой-то сарай, в котором орал перепуганный поросёнок.

Экипаж уже бежал к машине — трое, от крайней хаты.

— Шабанов, левого! Лунарь, дальнего!

Я взял среднего сам, короткой очередью, метров с тридцати, и он упал, не добежав до гусеницы шага четыре.

Оставшиеся двое залегли и стали работать по нам из-за корыта.

— Кабанов, гранату!

Кабанов бросил, но недокинул — граната ушла в корыто и рванула под ним, и корыто подпрыгнуло и перевернулось, и один из немцев остался под ним, а второй вскочил и побежал, и его срезал Шабанов.

Мы добежали до самоходки.

— Открывай!

Люк был не заперт — они его и не запирали, машина стояла пустая с вечера.

— Лунарь, полезай, посмотри, что там.

Он влез и через полминуты высунулся обратно.

— Товарищ капитан! Снаряды есть, полный боекомплект! А бензина нет вообще, бак сухой.

— Пулемёт есть?

— Есть!

— Ленты?

— Полно!

Я залез внутрь сам.

В самоходке было тесно, воняло, и я не сразу нашёл, за что взяться. Но пулемёт был обычный MG, курсовой, и с ним я разобрался.

А дальше вышло смешно.

Немцы в деревне не понимали, что произошло. Они видели, что вокруг самоходки была возня, что там стреляли, — и когда самоходка вдруг ожила и начала бить из пулемёта вдоль улицы, они решили, что это их машина работает по нам.

И полезли из дворов, в атаку, поддержать.

Вдоль улицы. В полный рост.

Я работал по ним из их же пулемёта секунд сорок, а Шабанов подавал ленту и орал что-то восторженное, чего я не слышал.

Когда они поняли, было поздно.

Дальше пошло уже проще. Мятлев вышел им во фланг по правым дворам, Гацоев по левым, и через двадцать минут в деревне началось то, что немцы называют «Kessel», а мы называем «загнали в угол».

Сдались они через сорок минут, оптом, все сразу, и было их сто семьдесят с чем-то.

У нас: трое убитых, семеро раненых.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин, оглядывая колонну пленных с профессиональным интересом. — А самоходку в трофеи оформлять?

— Оформляй.

— А как? У неё бензина нет.

— Порфирий Игнатьевич, ну ты же гений. Придумай.

Он придумал. К вечеру самоходку тащил на буксире трофейный же грузовик, а откуда взялся грузовик — я не спрашивал.

Через полчаса после того, как всё кончилось, в деревню с южной стороны вошли румыны.

Батальон. С офицерами, со знамёнами, в своих круглых касках, и шли они бодро и деловито, потому что гнались за этой же колонной вторые сутки и опоздали ровно на сорок минут.

Рота встретила их молча.

Не враждебно — именно молча. Люди просто перестали делать то, что делали, и стали смотреть, и молчание это было тяжёлое.

Румынский майор подошёл ко мне, козырнул и сказал длинную фразу, из которой я не понял ни слова.

— Кто-нибудь по-ихнему? — спросил я, не оборачиваясь.

Нашёлся боец из второго взвода, молдаванин по фамилии Руссу, из-под Бендер, и через него выяснилось, что майор поздравляет нас с победой, сожалеет, что его батальон не поспел, и предлагает передать пленных ему, поскольку он тут, так сказать, на своей земле.

— Пленных не отдам, — сказал я. — Их сдавать в дивизию, у меня приказ.

Руссу перевёл. Майор развёл руками и заулыбался, и было видно, что он и не рассчитывал, а спросил на всякий случай.

Дальше повисла пауза.

И тут Тюлькин сделал то, за что я его, наверное, и держал все эти годы.

Он подошёл к ближайшему румынскому солдату — пожилому, усатому, с лицом крестьянина — вынул кисет и молча протянул.

Румын посмотрел на кисет. Потом на Тюлькина. Потом сунул руку за пазуху и достал плоскую бутылку.

— Цуйка, — сказал он.

— Чего?

— Цуй-ка, — повторил румын и показал пальцами: пить.

Тюлькин взял, понюхал, крякнул и передал бутылку Шабанову.

Через десять минут вся деревня менялась.

Менялись всем. Они давали цуйку, вино в оплетённых бутылях, брынзу, табак в бумажных пакетах и вязаные шерстяные носки. Наши отдавали махорку, американскую тушёнку, сахар и трофейное немецкое барахло, которого после сегодняшнего было навалом.

Шабанов выменял у румынского сержанта овчинную безрукавку, надел её поверх гимнастёрки, и стал в ней похож на разбойника с большой дороги.

— Гля! — орал он, поворачиваясь. — Красота ж какая!

Румын, отдавший безрукавку, стоял и улыбался — осторожно, вполрта, как улыбаются, когда ещё не поняли, можно ли.

Шабанов посмотрел на него, подумал, а потом сгрёб его в охапку и хлопнул по спине так, что тот крякнул.

— Хер с тобой, хитрожопая морда, — сказал Шабанов с чувством. — Не убивать же тебя теперь.

Румын, разумеется, ничего не понял, но интонацию понял правильно и заулыбался уже нормально, во всё лицо, и хлопнул Шабанова в ответ, для чего ему пришлось привстать.

Руссу переводить не стал. И правильно сделал.

Гацоев с румынским капралом полчаса обсуждали ножи. Слов не понимали ни тот, ни другой, но ножи в обсуждении не нуждаются: показал, дал подержать, провёл ногтем по лезвию, покачал головой, показал свой. Разошлись они, обменявшись, и оба остались уверены, что надули друг друга.

Лунарь ничего не менял. Он ходил кругами и смотрел на румынское снаряжение с профессиональным интересом.

— Товарищ капитан, — сказал он мне вполголоса. — А у них ранцы на двух ремнях. Неудобно.

— Тебе-то что?

— Так они ж теперь союзники. Надо ж знать, как у союзников устроено.

— Лунарь.

— Я ж просто смотрю!

Я в этом гвалте искал глазами одного человека и нашёл его не сразу. Колька сидел на подножке грузовика, метрах в сорока от всей этой ярмарки, и чистил автомат, которому чистка была не нужна.

Я подошёл и сел рядом. Он не поднял головы. Румыны занимали Одессу два с половиной года. Не немцы — румыны. Они там были хозяева, у них там была своя губерния со своим названием, и его мать эти два с половиной года сидела в подвале и в селе, и я не знал, что у Кольки на душе еще.

— Как ты, Коль?

— В порядке, командир.

— Я знаю.

— Просто не пойду туда, — не отрываясь от затвора, кивнул он на румынов. — Вы не думайте, я всё понимаю. Приказ, политика, союзники. Я стрелять в них не буду. Я просто туда не пойду.

— И не ходи, — кивнул я.

Он наконец посмотрел на меня.

— А вы пойдёте?

— Я подойду, — сказал я. — Потому что я ротный, и мне надо, чтобы завтра этот батальон прикрыл нам фланг, а не думал, что мы их за людей не держим.

Колька кивнул.

— Так и я о том же, — сказал он. — Вы идите. Кто-то ж должен.

Я посидел ещё немного и пошёл к румынам. Выпил с их майором из его фляжки, и майор произнёс тост, которого я не понял, а Руссу перевёл как «за победу», сильно, по-моему, сократив.

А через час, когда уже собирались, тот самый усатый румын, что дал Тюлькину цуйку, подошёл к грузовику, на подножке которого сидел Колька, и молча положил рядом с ним кулёк.

В кульке был виноград. Румын ничего не сказал и ушёл сразу, не дожидаясь ответа, и мне показалось, что он всё понял правильно и без перевода.

Колька просидел над этим кульком минут пять.Потом взял его и отнёс в третий взвод, своим, и там его съели за две минуты, и он ел вместе со всеми.

Через два дня нам поставили задачу взять мост через Дунай. Обычный железнодорожный, через приток, метров восьмидесяти. Немцы отходили за реку и держали его, чтобы пропустить свои части, а потом взорвать, и подготовили они его основательно: заряды на трёх пролётах, охрана — взвод с двумя пулемётами на том берегу и один пулемёт с этой стороны, в будке путевого обходчика.

Полк подходил через два часа, и мост был ему нужен.

— Какие мысли, Лунарь?

Он полежал в кустах минут десять, разглядывая.

— Товарищ капитан, а зачем нам вообще берег?

— В смысле?

— Так они ж провод по мосту тянули, — сказал он. — Вон, видите, вдоль перил идёт, справа. А снизу, под настилом, там балки. Я по балкам пройду.

Я посмотрел на мост. Под настилом действительно шли продольные балки, и по ним теоретически можно было ползти, вися над водой. Теоретически.

— Восемьдесят метров под настилом, над водой и с зарядами над головой.

— Дык темно ж будет.

— Не будет темно. Сейчас полдень, а полк через два часа.

Лунарь почесал нос.

— Тогда надо, чтоб они на меня не смотрели.

Это было конструктивное предложение.

— Мятлев, бери свой взвод, уходишь на километр вниз по течению и оттуда начинаешь. Много, шумно, как будто вы там переправляетесь. Гацоев — на километр вверх, то же самое. Пшеничный — будка обходчика, вот эта, ближняя. Как начнёт шуметь Мятлев, снимаешь всех, кто в ней есть, и держишь её пустой. Колька — со мной, будем изображать лобовую попытку.

— А лобовая попытка нам зачем? — спросил Колька.

— Затем, что если мы не полезем в лоб, они удивятся и поймут.

Началось в час пятнадцать. Мятлев ниже по течению открыл такую пальбу, что я на секунду решил, будто он и вправду переправляется. Через минуту подключился Гацоев сверху. Немцы на том берегу засуетились и растащили пулемёты по флангам, и это было ровно то, что нужно.

Пшеничный отработал по будке. Двумя выстрелами, с трёхсот метров, через окно. Мы с Колькой в это время лезли на насыпь с фронта — демонстративно, с криком. Залегли на середине, по нам сразу же ударили, и лежали мы там минут двенадцать, вжимаясь в щебень, который норовил прилететь летел в лицо.

А Лунарь шёл под мостом. Я его не видел. Я вообще на мост в эти двенадцать минут не смотрел, потому что смотреть было нельзя: смотреть надо было туда, куда смотрел бы человек, который лезет в лоб.

Потом сзади кто-то заорал:

— Вон он! Идёт!

— Молчать!!!

Он прошёл все восемьдесят метров и вернулся обратно, тем же путём, занявшим двадцать три минуты. Провод он перерезал в двух местах и концы утопил.

— Готово, товарищ капитан, — сказал он, вылезая на насыпь. Руки у него тряслись, и он их прятал. — Только я там… это. Я вниз посмотрел один раз. Не надо было.

— Высоко?

— Метров десять. И течение. Оно, паскуда, крутится.

— Больше не смотри.

— Не буду, — пообещал он от души.

Мост брали в лоб через сорок минут, когда подошёл полк с пушками, и взяли за час, а заряды остались висеть на пролётах бесполезным грузом, потому что тока к ним не пришло.

Восьмого сентября наши войска вошли в Болгарию, а мы вошли туда шестнадцатого, потому что дошли не сразу. Болгария не воевала с нами. То есть формально мы ей войну объявили, а она нам не ответила, а потом там случился переворот, и новое правительство объявило войну Германии. В итоге за все дни, что мы шли по Болгарии, не было сделано ни одного выстрела.

Ни одного.

Нас встречали в каждом селе. Не так, как встречали в освобождённых наших городах — там встречали свои, и это было другое. Тут выходило всё село, с вином, с виноградом, с брынзой, с музыкой, и совали, и обнимали, и кричали, и половину этого крика мы понимали.

— Братушки! Братушки!

— Товарищ капитан, — сказал ошалевший Бабенко на второй день. — А они чего нас так?

— Мы их от турок освобождали. В семьдесят седьмом году.

— В каком семьдесят седьмом?

— В тысяча восемьсот семьдесят седьмом.

Бабенко посчитал.

— Так это ж шестьдесят семь лет назад!

— Ну да.

— И они помнят⁈

— Как видишь.

Отдельным потрясением для роты оказались вывески. Читать начали всё подряд, вслух, и с этого началось.

— «Мляко»! — орал Шабанов, тыча пальцем в лавку. — Гля, мляко! Это молоко, что ли?

— Молоко.

— А тут «хляб»! Хлеб!

— Хлеб.

— Товарищ капитан, да тут всё понятно!

Понятно было не всё — часа через два Шабанов вернулся озадаченный.

— Товарищ капитан. А почему у них «направо» — это прямо?

— В смысле?

— Я спросил, где колодец. Мне говорят: «направо». Я иду направо — нет колодца. Возвращаюсь, спрашиваю. Опять говорят «направо» и рукой показывают прямо.

Разбирались мы с этим полдня и общими усилиями выяснили, что «направо» по-болгарски значит «прямо», кивать головой у них значит «нет», а мотать — «да».

— Как жить-то? — потрясенно спросил Шабанов.

— Осторожно, — посоветовал Лунарь. — Ты, Гриша, вообще молчи и головой не тряси. А то согласишься на что-нибудь.

Разведроте без противника делать нечего — это выяснилось на третий день Болгарии, и выяснилось неприятно. Мы шли маршем, никого не искали, никого не брали, ни за кем не наблюдали — и рота, впервые за всю войну, начала маяться.

Маяться начал и я, и вот это было хуже. Три года у меня была работа, и работа занимала меня целиком, а о том, что будет после, думать было некогда и незачем. А тут работа кончилась — временно, на две недели — и обнаружилось, что под ней ничего нет.

Совсем ничего.

Я поймал себя на том, что раздражаюсь на пустом месте, придираюсь к людям и трижды за день проверил охранение, которое охраняло нас от болгарских виноградников.

— Ты чего дёрганый? — спросил Калюжный вечером.

— Не знаю.

— А я знаю, — сказал он. — Ты работы хочешь.

— Да какой работы, Петь? Нас тут вином поят.

— Вот и я об том, — он растянулся на траве и заложил руки за голову. — Ты, Васько, только не обижайся. Ты добрый человек и командир хороший. Но тебе, шоб жить, надо, шоб кто-то по тебе стрелял.

Я хотел возразить и не нашёл чем.

— А тебе не надо? — спросил я вместо этого.

— А мне не надо, — сказал Калюжный спокойно. — Мне надо хату, Марусю и корову. Я, Васько, на войну не за войной пошёл.

На четвёртый день Болгарии нас догнала почта. Она догоняла нас месяца полтора, потому что мы за это время сменили две армии, форсировали лиман и перешли границу, а мешок с письмами шёл за нами через все эти инстанции, как усталая кляча.

Тюлькин раздавал, стоя на ящике, а рота стояла вокруг:

— Кабанов! Бабенко, два! Мятлев! Шабанову три — Гриша, ты чего, три бабы у тебя, что ли?

— Мать, сестра и ещё одна, — с достоинством сказал Шабанов.

— Товарищ капитан!

Конверт был потрёпанный, со штемпелями трёх полевых почт, и надписан он был крупным старательным почерком. Знакомым почерком.

Обратный адрес: полевая почта, номер. Фамилия отправителя: старшина Ф. И. Гусаков.

Федька.

— «Здравствуйте многоуважаемый товарищ капитан Василий Кузьмич!» — начал Федька с высокого так сказать стиля. — 'Пишет вам бывший ваш боец, а ныне старшина Гусаков Фёдор. Долго искал куда писать, спросил у одного знакомого писаря, он мне и сказал, что вы теперь в другой армии. Адрес дал за две банки, но я не в претензии — писарь тоже кушать хочет.

Сообщаю что жив, здоров, чего и вам желаю. Курсы кончил в сентябре прошлого года, и теперь я старшина в отдельном батальоне. Часть хорошая, люди неплохие, командир строгий но справедливый.

Товарищ капитан, я тут развернулся. Кухня у меня на ходу всегда, а не как у некоторых. Хлеб пекём свой, я печку сложил сам, вторую уже, потому что первая была плохая, и я её разобрал. Люди у меня едят горячее два раза, а когда стоим то три. Я так думаю, что если боец не жрамши, то какой с него боец, вы меня извиняйте за выражение. А про столовую я не забыл. Я всё думаю про неё, товарищ капитан, я даже прикинул сколько мне надо будет столов и сколько посуды.

Как там наши? Как товарищ Калюжный, всё ли у него хорошо и Маруся жива ли? Как Колька? Играет ли ещё, вы ему передайте, что я про то пианино часто вспоминаю, хорошее было пианино, я его нашёл, а он играл.

И как там товарищ Гурьев Антон? Вы ему кланяйтесь от меня особо. Он мне ещё в горах сахару давал, когда я болел, а я тогда не поблагодарил как следует. Товарищ капитан, вы там осторожней. Я знаю что вы скажете что вы на работе, вы всегда так говорите. Но вы поберегитесь. Некому за вами смотреть, чтобы вы поели вовремя, я это точно знаю.

Остаюсь ваш бывший боец, старшина Гусаков Фёдор.

П. С. Если будете писать, напишите правда ли что за границей хлеб пекут не из ржаной. Тут все говорят по-разному, а я не верю.'

Я прочитал письмо дважды. Потом сложил его, убрал в планшет и пошёл искать, где сесть. Устроившись на камне возле сарая, я достал бумагу.

Про Гурьева надо было написать. Я сидел над листом минут двадцать.

За эти годы я написал столько похоронок, что научился не смотреть туда, на ту сторону, где похоронка приходит в дома живых. Здесь — иначе, потому что Федька, который сидит сейчас у своей второй печки, считает столы для будущей столовой и думает, что Антон Гурьев где-то есть.

Написал, что нас из тех времен осталось трое — я, Калюжный и Колька. Написал, где и как погиб Гурьев. Написал, что хлеб ржаной здесь пекут, но в основном пекут кукурузный, а часто вместо хлеба едят мамалыгу. Дрянь редкостную, к которой если с детства не привык, жрать как-то не хочется.

Двадцать второго сентября рота ехала через Балканы, и вечером я объявил построение.

— Товарищи туристы!

Рота заржала — шутка уже прижилась и стала ротной собственностью.

— Завтра идём через Шипкинский перевал, — сказал я, и ржать перестали, потому что что такое Шипка, знали примерно все, кто учился в школе.

— Тот самый? — спросил Мятлев.

— Тот самый.

Перевал взяли к полудню, и слово «взяли» тут не совсем верное, потому что там нас никто не ждал, кроме двух пожилых болгар со знамёнами, причем одно знамя было советским.

Наверху дул ветер. Шипка — это не то, что я думал. Я почему-то представлял себе узкое ущелье, а это оказалась открытая седловина между двумя вершинами, продуваемая насквозь, с обрывами по обе стороны, и внизу, на юг, лежала долина, а на север — другая долина.

И вот на этой седловине зимой семьдесят седьмого — семьдесят восьмого года стояли шесть тысяч русских и болгар, которые не пропустили тридцать тысяч турок.

— Товарищи туристы, — сказал я, и в этот раз никто не засмеялся.

Рота стояла и слушала.

— Наши стояли тут четыре месяца. С августа по декабрь. Оборонялись в горах, зимой, в летнем обмундировании, потому что зимнее не подвезли. Патроны кончились — бросали камни. Правда бросали, это не легенда, это в донесениях написано.

— Сколько их было? — спросил Мятлев.

— Тысяч шесть. Турок тридцать.

— Отбились?

— Отбились, — сказал я. — Только потери у них были такие, что даже неудобно говорить. Из четырёх с лишним тысяч убитых и умерших девять из десяти — от холода.

Рота молчала. Я и сам, честно говоря, помнил из школьного курса только «на Шипке всё спокойно», и это была насмешка, а не сводка, потому что «спокойно» писали в те дни, когда замерзало по двести человек. Не нравится мне традиция не расстраивать начальство.

Памятник стоял в стороне, на вершине — каменная башня, огромная, с бронзовым львом. Мы поднялись к нему по лестнице.

Внутри башни лежали кости. Саркофаг, а в нём — останки тех, кого собрали на перевале. На стенах — плиты, а на плитах имена.

Русские имена.

Рота вошла и остановилась. Шабанов, шедший первым, вдруг снял шапку. За ним снял Мятлев. Потом остальные, вразнобой, кто быстрее, кто медленнее, и через несколько секунд вся рота стояла с непокрытыми головами.

Гацоев встал смирно. Сам. Никто не командовал. Никто не произносил речей. Постояли минуты три и вышли.

На воздухе Калюжный закурил и сказал, глядя вниз, в долину:

— Васько.

— Ну.

— Их сюда за тем же прислали, шо и нас?

— За тем же.

— И они тут полегли.

— Полегли.

— А болгары нас через шестьдесят семь лет вином поят, — сказал он. — Выходит, не зря.

Он затянулся.

— Слухай, — сказал он вдруг совсем другим голосом. — А через шестьдесят семь лет от нас — це який год буде?

Я посчитал.

— Двенадцатый, — сказал я. — Две тысячи двенадцатый.

— Ох ты, — Калюжный присвистнул. — Це ж сколько! И шо, будут помнить?

Я стоял и смотрел на башню с бронзовым львом.

— Будут, — ответил я. — Некоторые будут.

Спускались с перевала под вечер. Лунарь весь спуск шёл рядом со мной и молчал, а молчащий Лунарь — это признак того, что человек что-то обдумывает.

— Ну говори, — сказал я наконец.

— Вот эти все башни, крепости, — он неопределённо махнул рукой назад, на Шипку. — Их же кто-то строил. Каменщики какие-нибудь. И они, поди, думали, что оно навсегда.

— Думали.

— А оно вон как вышло: мы тут ходим, шапки снимаем, а тех каменщиков никто и по имени не знает.

Он помолчал.

— Я вот думаю, — сказал Лунарь. — Может, зря я всю жизнь по чужим окнам лазал. Может, надо было чего-нибудь строить.

— Так построишь ещё.

— Да куда мне, — он засмеялся. — Я, товарищ капитан, ничего не умею, кроме как замки открывать.

— Значит, будешь замки делать. Раз ты их так хорошо открываешь, ты и запирать должен уметь лучше всех.

Лунарь остановился посреди дороги.

— А ведь верно, — удивился он. — Вот же ж! А я и не подумал.

Венгрия началась с закрытых ставень. Мы вошли в первое венгерское село шестого октября, около полудня. Село было целое, жилое, с дымящими трубами — и абсолютно пустое на вид. Ни одного человека на улице. Ставни закрыты все до единого, двери заперты, собаки во дворах молчат, потому что их загнали в будки, сараи и сени.

Рота шла по тихой, безлюдной улице, и после Болгарии это было непривычно.

— Товарищ капитан, — тихо спросил Бабенко. — А они где?

— Дома.

— А чего не выходят?

— А ты бы вышел?

Он подумал и не ответил. На середине улицы из калитки всё-таки вышла женщина — старая, в чёрном, с ведром. Она посмотрела на колонну, поставила ведро, плюнула на землю и ушла обратно, аккуратно закрыв за собой калитку.

Шабанов удивленно проводил её взглядом.

Разница объяснялась просто, но политрук донес ее до нас хреново — пришлось мне добавить:

— Болгары с нами не воевали, мужики, а венгры — да. С самого сорок первого. Под Воронежем стояли, под Сталинградом. Вторая венгерская армия в сорок третьем целиком в нашу землю легла — сто тысяч за две недели. Почти в каждой венгерской семье кто-то не вернулся.

— А нам теперь что, в жопу их целовать⁈ — справедливо возмутился Бабенко.

— А зачем они тебе вообще? — удивился я. — Тебя че, мнение какого-то венгра волнует?

Мужики оживились, постебались над Бабенко, и мы дружно решили, что венгры могут дуться сколько угодно — их все равно никто не спрашивает. Но был и другой вывод.

— Значит, будут драться, — подытожил Гацоев.

— Будут.

Гацоев помолчал.

— Плохо, — сказал он наконец. — Когда за свою землю — это долго и большой кровью.

Пуста оказалась хуже, чем я думал. Привычная для нас степь все-таки холмится, в ней есть балки, ложбины и промоины. Пуста оказалась абсолютно плоской — на двадцать километров вокруг ни одного бугра, ни единой складочки, только сжатые поля, редкие хутора и тополиные посадки вдоль дорог.

Совсем непригодно для работы разведроты. Три года мы учились подходить незаметно, и у нас получалось. Здесь человека видно за полтора километра, группу — за два. Единственное укрытие — кукуруза, но ее уже успели убрать.

— Товарищ капитан, — подошел ко мне Пшеничный на второй день. — Я здесь не работник.

— Позиции нету, — кивнул я.

— Лечь некуда, — кивнул в ответ снайпер. — Меня отовсюду видно, и мне тоже всё видно, а это одно и то же.

Приспосабливаться пришлось быстро, и приспособились мы двумя способами.

Первый придумал Мятлев: работать не пешком, а на машинах. По пусте всё ездит по дорогам, потому что съезжать некуда, и в этой мешанине отходящих и наступающих трофейный грузовик с людьми в кузове не вызывает вопросов, если не тормозить и не смотреть по сторонам.

Второй придумал Лунарь: работать по хуторам. Хутор на пусте — это единственная вертикаль на много километров, и на хуторе всегда есть чердак, с которого видно все.

— Только на чердаке сидеть надо тихо, — объяснял он бойцам. — И не курить. И не сцать через дырку в полу.

Мужики загоготали — был один такой случай.

Дебрецен брали двадцатого октября, и это был танковый бой, а не наш. Наши и немецкие танки шли по пусте лавой, потому что маневрировать на такой равнине можно как угодно, и это было единственный раз за всю войну, когда я видел танковое сражение целиком, с чердака, как на макете.

Зрелище было страшное и завораживающее. Горело всё поле. Машины ходили кругами, вставали, стреляли, дымили, и над всем этим висела пыль вперемешку с копотью, в которой нихрена кроме вспышек разобрать было нельзя.

Наша задача была скромной: сидеть на чердаке хутора в четырёх километрах и корректировать.

— Квадрат двенадцать-сорок, — диктовал я в трубку. — Восемь машин, идут на север, за ними пехота на бронетранспортёрах. Дистанция от нас — три с половиной.

Радист повторял. Через семь минут по квадрату двенадцать-сорок отрабатывала ариллерия. Мы просидели на этом чердаке одиннадцать часов, и за одиннадцать часов я устал сильнее, чем в любом бою, потому что смотреть и не стрелять — это отдельная тяжёлая работа.

Нас засекли в четвёртом часу. По антенне, которую радист высунул в слуховое окно. Мы поняли это, когда засвистели мины.

— Вниз! Все вниз!

Мы скатились по лестнице, и с последним человеком чердак сложился внутрь. В подвале мы просидели ещё сорок минут, пока мины ложились по двору, по саду, по крыше, и хозяйский дом разбирало по частям, а мы сидели в темноте, в картошке, и слушали.

Хозяин сидел с нами. Пожилой венгр, в жилетке, с седыми усами, и он не сказал за сорок минут ни одного слова и ни разу не посмотрел ни на кого из нас. Когда кончилось и мы вылезли, от дома осталась половина.

Он вышел следом, встал во дворе и стал смотреть на то, что было домом. Я вынул из планшета всё, что там было съедобного — две банки тушёнки и полкирпича сахару — и положил на камень рядом с ним.

Он не взял и не посмотрел. Оккупанты, во всем виноватиы — и в том,

что венгры же его дом разнесли, и в смерти его сына под Сталинградом, и во всем остальном до кучи. Виноваты в том, что не легли под Гитлера и не пашем теперь в качестве рабов на делянке у уважаемых немецких баронов и — ну конечно! — не менее уважаемых венгров.

Батарея была венгерская, противотанковая, четыре ствола, и стояла она у хутора Бекеш — так, во всяком случае, было написано на карте. Коллеги-разведчики донесли: расчёты неполные, охранение слабое, ночью спят.

Хорошо, что коллегам из других подразделений я давно научился верить не до конца — у них свои, приоритетные для них, задачи, а наши участки они щупают чисто по пути. Сами, однако, мы стараемся смотреть внимательно, и в отчетах оставляем «возможно, там жопа — проверить не было возможности».

Мы вышли к хутору в четыре утра, тремя группами, на подходе никого не встретили, и это настораживало.

— Гацоев — левые два орудия. Мятлев — правые. Я с Колькой — на дом. Аккуратно, вдруг прилетит.

До дома было двести метров по убранному кукурузному полю, и мы прошли сто пятьдесят из них, пока с чердака дома не ударил пулемет.

Ударил точно по нам, и это означало, что нас вели с самого поля, и вели, наверное, минут двадцать, сознательно подпустив ближе. Но выбора-то у нас все равно не было.

— Ложись!!!

Мы упали в стерню, а стерня — это не укрытие, и двоих срезало сразу.

— Назад ползком! Все назад!

Ползти по стерне двести метров под пулемётом — это очень долго и очень больно, потому что стерня режет ладони и локти, и к концу руки у всех были в кровь. Рапорт напишу на горе-коллег.

Мы отползли метров на восемьдесят, и пулемёт нас потерял. Тем временем слева к орудиям вышел отряд Гацоева, через единственный на всю округу овраг, который он высмотрел ещё с вечера. Это нас и спасло, потому что чердачный пулемёт перенёс огонь на Гацоева.

— Мятлев! — заорал я в темноту. — Держи правые орудия, не пускай их развернуться! Колька, за мной, обходим дом справа!

Дом мы обходили через сад, в саду была канава, и в канаве уже лежали трое венгров с пулемётом, развёрнутым в сад — ждали и здесь. Колька увидел их на полсекунды раньше меня и успел крикнуть. Мы оба упали, очередь прошла над нами и срубила ветки.

— Гранаты! — крикнул я.

Бросили одновременно, обе, и обе легли хорошо — после разрывов в канаве стало тихо, но подниматься я не стал, потому что был уверен, что там есть четвёртый.

Четвёртый действительно был. Он выждал секунд десять, потом высунулся и дал очередь по кустам — наугад, туда, где мы, по его расчёту, должны были встать.

Колька снял его с колена, одиночным.

— Хорошо, — оценил я.

— Я по вспышке, — скромно потупился Колька.

В дом мы ворвались классически: граната в окно, вход, работа по комнатам. На чердаке лежал пулемётный расчёт — четверо, и трое из них были мальчишки лет по семнадцать, в венгерской форме, которая была им велика.

Четвёртый был унтер лет сорока. Он был жив, и у него была раздроблена нога.

Он смотрел на нас снизу и молчал.

— Руссу! — крикнул я вниз. — Ты по-венгерски не понимаешь?

— Никак нет, товарищ капитан! По-венгерски вообще никто не понимает, это не человеческий язык!

Унтер вдруг сказал по-немецки:

— Arzt.

Врач.

— Стёпа! — крикнул я нашему медику. — Тут раненый!

Степан поднялся на чердак, посмотрел на ногу, поцокал и стал резать штанину.

— Жгут, — сказал он. — И носилки. Товарищ капитан, он до утра доживёт, если довезём.

— Довезём.

Гацоев к этому времени закончил слева, Мятлев — справа, и от батареи осталось четыре орудия с расклёпанными замками и двадцать шесть пленных.

У нас: четверо убитых, девять раненых.

— Ты чего? — спросил Гацоев вечером.

Мы сидели у машины, и я курил третью подряд.

— Четверо, — ответил я.

— Знаю. Я хоронил.

— Я не проверил разведданные. Рапорт, мать его, напишу на тех дебилов, но все равно херово.

Гацоев посмотрел на меня, и левая бровь у него встала домиком.

— А ты бы как проверил?

— Вот да, — скривился я. — Приказ — в двадцать два. Четыре часа до выхода было. Хутор — в двенадцати километрах. Туда-сюда — восемь часов, и это если в ритме вальса. Хер успеешь.

— Отказаться тоже нельзя, — кивнул Гацоев. — Тогда пошел бы кто-то другой. Кто-то, кто не нашел бы овраг и положил не четверых, а всех.

Он взял у меня папиросу, прикурил и затянулся, чего почти никогда не делал.

— Давно тебя знаю, командир, — выпустив на удивление ровное колечко, сказал он. — Много на себя взваливаешь. Другие на людей смотрят, и не видят. А ты — видишь. Видишь, и за это потом себя казнишь.

— Зона контроля маленькая, — согласился я. — Нихера не поделаешь — война.

— Война.

Весь ноябрь мы шли на юго-запад, к Дунаю. Было тяжело — лили дожди. Пуста изменила свое агрегатное состояние с сухой на жидкую. Немцы и венгры цеплялись за каждый хутор, за каждую дамбу, за каждую канаву, а всего этого на пусте было много.

За ноябрь рота потеряла одиннадцать человек и получила семнадцать из пополнения. Пополнение было интересное. Впервые за войну к нам пришли люди из освобождённых областей — те, кто три года просидел под немцем, и кого призвали, как только пришли наши. Молодые, необученные и очень злые.

— Товарищ капитан, — доложил мне Мятлев после первой недели. — С новыми беда.

— Какая?

— Не берут пленных.

Я поднял голову.

— Прямо?

— Прямо. Двое. Я не видел, мне сказали. Пленный шёл, его вели, а в расположение дошли без пленного.

— Кто?

Мятлев назвал две фамилии. Оба были из-под Николаева. У одного немцы повесили брата, у второго вся семья сгорела в хате, куда её загнали, и он это видел с огорода.

Я построил роту.

— Приказ, — сказал я. — Пленных сдавать живыми. Всех. Кто не сдаст — пойдёт под трибунал, и я его туда отправлю лично, и на суде скажу всё, что знаю, а знаю я много.

Строй молчал.

— Я знаю, что вы думаете, — сказал я. — Вы думаете: командир, ты чего, ты же сам их два года резал, мы видели. Резал. И буду резать — тех, кто с оружием. А тот, кто руки поднял — он уже не солдат, он, мать его, рабочая сила. Сколько враг разрушил? Сколько мы сами, чтобы нацистам не досталось? Все это, товарищи бойцы, кто-то должен отстраивать. Лично я кирпичи двадцать ближайших лет класть не хочу — у меня руки из жопы.

Строй грохнул.

— Поэтому пусть немцы, венгры и прочая шелупонь этим занимается, а мы, товарищи бойцы, будем пожинать плоды величайшей победы в истории человечества. Щас Гитлера закопаем, и начнется золотой век СССР — страна будет восстанавливаться, уровень жизни будет расти. Наши дети и внуки, товарищи бойцы, будут ходить в детские сады и школы, а их под тщательным приглядом будут строить в том числе те, кого мы в плен возьмем. Сдавшийся немец или венгр — это маленький вклад в наше общее светлое будущее.

Вроде прониклись. По крайней мере, некоторые.

Восемнадцатого ноября полк застрял перед каналом. Канал был мелиоративный, метров двадцати, с бетонными стенками. Через него шла единственная дамба с мостиком, а мостик держали, и держали грамотно: пулемёт в кирпичной водяной мельнице на том берегу, второй в развалинах насосной, и оба простреливали дамбу насквозь.

— Обойти?

— Обходить восемь километров, — напомнил Востриков, приехавший посмотреть на такой важный объект лично. — И там ещё один канал. Этот мостик нам нужен сегодня, капитан.

Мельница стояла в сорока метрах от воды и была старая, кирпичная, в три этажа, с обвалившимся колесом.

— Лунарь.

— Гляжу, товарищ капитан.

Он глядел долго.

— Плохо, — сказал он наконец. — Стена гладкая, окна высоко, до крыши далеко. И река открытая, по воде не подойти, увидят.

— Совсем никак?

— Совсем никак снаружи, — сказал Лунарь. — А вот изнутри…

— В смысле изнутри?

— Так труба же.

Я посмотрел ещё раз и увидел то, что он имел в виду. От мельницы к каналу шёл водовод — старый, кирпичный, полукруглый, по которому раньше подавали воду на колесо. Со стороны канала он выходил заросшим арочным лазом чуть выше человеческого роста.

— Он же заложен наверняка.

— Ну так поглядим.

Пошли впятером: Лунарь, Шабанов, Кабанов, Гацоев и я. Спустились в канал в трёхстах метрах ниже по течению, где берег обваливался, и пошли по воде вдоль стенки — по грудь, в ледяной ноябрьской жиже, прижимаясь к бетону.

Триста метров мы шли двадцать минут. Мятлев в это время изображал попытку прорваться по дамбе — гонял туда-сюда взвод, стрелял, кричал, изображал больше народу, чем есть, и оба пулемёта работали по дамбе исправно.

Водовод был заложен, но заложен бутовым камнем и давно — раствор в нём выкрошился.

— Тихо разберём? — шепнул я.

— Тихо не выйдет, — сказал Гацоев, ощупывая кладку. — Верхние пойдут — нижние осядут. Загремит.

— Значит разбираем, когда Мятлев шумит.

Мы вынимали камни по одному, в такт стрельбе. Мятлев даёт очередь — мы тянем камень. Мятлев замолкает — мы стоим по грудь в воде и держим этот камень на весу, потому что положить его беззвучно некуда.

Сорок минут. Одиннадцать камней. Потом Лунарь пролез в дыру, повозился внутри и высунул руку: можно.

Внутри водовод шёл вверх под уклоном, в темноте, и на дне его была скользкая гниль в палец толщиной. Мы ползли по ней метров пятнадцать и упёрлись в деревянный щит, за которым слышались голоса и шаги.

Наверху ходили. Прямо над нами — тяжело, в сапогах. Я показал пальцами: три. Шабанов кивнул и взялся за щит.

Раз-два-три.

Щит вылетел внутрь помещения, мы влетели следом, в мучной подвал мельницы, где было темно и по колено какой-то трухи. Наверху сразу заорали и затопали.

— Наверх!

Лестница была деревянная, узкая, в один пролёт. По ней сверху дали очередь, Кабанов упал. На секунду показалось, что он погиб, но громкий злобный мат вполне годился за признаки жизни.

— Гриша! Гранату наверх!

Шабанов метнул. Наверху рвануло, мы полезли.

Второй этаж. Жернова, пыль, обрывки мешков. Двое венгров у окна разворачивались на нас. Одного я снял короткой очередью, а второму в горло влетел нож Гацоева.

— Хера се! — восхитился я. — Ты че, так умеешь?

— Не умею, — признался Гацоев. — На удачу кидал.

— Первый раз за всю войну такое вижу.

— Видел бы майор, — вздохнул скучающий по Дзагоеву осетин.

Тоже скучаю.

Третий этаж и пулемёт брал Лунарь, потому что он туда попал не по лестнице, а по внутренней стене, вдоль вала от колеса, и вышел расчёту за спину, покрошив его длинной очередью. Услышав сверху его «чисто!», я посмотрел на часы — мельницу взяли за семь минут.

Дальше уже было просто: с третьего этажа мельницы вторая точка в насосной просматривалась как на ладони, и Пшеничный, которого я подтащил туда через двадцать минут, снял её расчёт четырьмя выстрелами.

Полк пошел по мосту уже к обеду.

К Дунаю мы вышли в конце ноября, южнее Будапешта.

Дунай оказался большим. Не Днепр с его лиманом, конечно, но добрые полкилометра с быстрым течением, а на том берегу немцы, которые за четыре месяца стояния крепко вгрызлись в землю и как следует всё пристреляли.

— Опять, — сказал Калюжный, глядя на воду.

— Что опять?

— Опять река, — он вздохнул. — Днепр, Днестр, теперь вот эта. Васько, ты заметил, шо мы всю войну через воду лазим?

— Заметил.

— И шо характерно, — продолжал Петро. — Завжди ночью и завжди на чём попало.

Через реку нас перебрасывали в ночь на второе декабря, и перебрасывали снова моряки, и Калюжный снова был счастлив.

Перед погрузкой я собрал роту и сказал:

— Товарищи туристы!

— Ну! — оживился Шабанов.

— Река, которую вы видите, называется Дунай. Вторая по длине в Европе. Течёт через десять стран.

— Через сколько⁈

— Через десять. Начинается в Германии, кончается в Чёрном море. Поэтому, товарищи туристы, берега и русло Дуная обильно политы кровью славных воинов, которые веками резали друг дружку.

Рота осмысляла.

— Так это ж, — сказал Шабанов медленно. — Выходит, вода, которая тут, она потом… туда?

— Туда.

— В Одессу?

— Мимо Одессы.

— Ни хрена себе, — потрясённо сказал Шабанов. — Товарищ капитан, а можно я в неё чего-нибудь брошу? Ну, чтоб доплыло.

— Бросай.

Он подумал, порылся в карманах и достал ту самую щепку, которую Тюлькин отковырял от моста на румынской границе и благополучно проиграл борцу в домино.

— От нас, — добавил напутствие Шабанов и швырнул щепку в Дунай.

Щепка булькнула и пошла вниз по течению. Я стоял и смотрел, как она уходит, и думал о том, что в отличие от щепки, нам идти придется против течения.

Декабрь начался с того, что мы временно переквалифицировались в моторизованную часть — полк пересадили на машины. Лично нашей роте перепало два трофейных грузовика и один «виллис», и на этих трех колымагах нас повезли на северо-запад, в обход Будапешта с юга.

Такого темпа у нас не было ни разу за войну. Немецкий фронт здесь прорвали, в дыру пошли наши. Шли мы по двадцать-тридцать километров в сутки, и главной задачей было не воевать, а успевать.

Хуже всего приходилось Тюлькину.

— Товарищ капитан! — орал он мне из кузова на ходу. — Так же нельзя!

— Чего нельзя?

— Быстро нельзя! Я ж не успеваю ничего!

— Чего ты не успеваешь?

— Ничего! — с отчаянием повторил Тюлькин. — Мы вчера мимо склада проехали! Мимо! Не останавливаясь!

Одиннадцатого декабря мы случайно (и от этого особенно приятно) взяли штаб. Разведдозор — Лунарь с тремя на «виллисе» — вернулся в четыре часа дня и доложил, что впереди, в километре, стоит усадьба, вокруг неё десятка полтора машин, ходят офицеры, и на въезде шлагбаум с двумя часовыми.

— Флаги есть?

— Есть! Два. И антенны на крыше, товарищ капитан, штуки четыре.

Четыре антенны — это не рота и не батальон.

— Сколько охраны?

— Видел человек двадцать. Плюс шофёры. Манатки пакуют.

Я посмотрел на часы. Полк подойдёт часа через три, но через те же три часа враги уедут.

— Гацоев, Мятлев, Колька — ко мне.

Сложившийся за четыре минуты план был простым и наглым.

— Идём на машинах. По дороге, открыто, как есть. У нас два немецких грузовика, у меня трофейная шинель, у Лунаря их же пилотка. Никто не будет разглядывать, кто едет, потому что все три дня по этой дороге ездят все подряд.

— А шлагбаум? — спросил Мятлев.

— А перед шлагбаумом мы не тормозим.

— Совсем?

— Совсем.

Мятлев подумал.

— Понял, — сказал он.

Поехали в пять, в сумерках, что было очень кстати. Я сидел в кабине первого грузовика в трофейной шинели и с трофейной фуражкой на коленях, а машину вёл Кабанов, который на немца не походил вообще ничем, но сумерки скрывали этот его недостаток.

Триста метров. Двести.

Часовой у шлагбаума поднял руку.

— Не тормози, — сказал я.

— Так он же…

— Не тормози, Кабанов. Прибавь.

Кабанов прибавил. Часовой понял поздно — шага за четыре — но успел только отскочить, а шлагбаум мы снесли вместе со стойкой. Деревяшка улетела куда-то вбок.

Дальше стало быстро.

Второй часовой начал разворачивать винтовку, и его снял Лунарь из кузова, на ходу, а мы влетели во двор усадьбы, где стояли машины и где было полно народу.

— Всем из кузова!!!

Двадцать шесть человек ссыпались во двор в четыре секунды. Немцы во дворе еще секунд пять не понимали кто это к ним приехал, и эти пять секунд решили всё: шофёры сидели по кабинам, охрана толклась у крыльца без оружия в руках, а те, кто с оружием, стояли не там, где нужно.

Я отработал по крыльцу и снял двоих на ступенях. Гацоев со своими сразу ушёл влево, к флигелю, откуда могли выскочить, и правильно сделал — оттуда и выскочили, и «гацоевцы» их встретили.

Мятлев брал машины: подходил к кабине, открывал дверь и вытаскивал шофёра за шиворот, и трое из четверых даже не сопротивлялись, потому что у шофёров в руках баранка, а не автомат.

Шабанов с Кабановым вынесли парадную дверь. Я вошёл третьим.

В доме была лестница, на лестнице стоял немецкий обер-лейтенант с пистолетом, он выстрелил в меня и промахнулся, и я его снял очередью снизу вверх.

Дальше был коридор. За первой дверью оказалась столовая, и в столовой был накрыт стол. Скатерть. Фарфор. Свечи в подсвечниках. Гусь, разрезанный наполовину, вино в графине, хлеб в корзинке. И девять человек в мундирах, которые ещё три секунды назад сидели за этим столом, а теперь стояли кто где, с салфетками за воротниками.

Один тянулся к кобуре. Я его снял, а остальные восемь подняли руки очень быстро, и один даже так и не вынул салфетку.

— Сидеть, — скомандовал я по-русски.

Они поняли и сели. Шабанов вошёл следом, оглядел стол, гуся, свечи и восьмерых немцев с поднятыми руками и произнёс с огромным чувством:

— Ни хера себе они тут жируют!

Штаб оказался корпусной тыловой. Не мечта, но полезного в нем оказалось навалом. Взяли восемь офицеров, три радиостанции, сейф с документами, четырнадцать машин и, что важнее всего для роты, продовольственный склад, который эти же тыловики сюда завезли для себя.

Тюлькин был счастлив, как ребёнок.

— Товарищ капитан! — докладывал он, сияя. — Там шоколад! Ящиками! И консервы! И, вы не поверите, там сгущённое молоко!

— Много?

— Много!

— Учти всё и сдай по описи.

Лицо Тюлькина сделалось таким, что я даже пожалел.

— Всё? — переспросил он убитым голосом.

— Всё, что учтено, — уточнил я. — Порфирий Игнатьевич, я тебя третий год знаю. Я же не спрашиваю, сколько ты учтёшь.

Тюлькин просветлел и убежал.

А гуся мы съели. Отличный оказался.

Четырнадцатого декабря мы въехали в Мартонвашар. Мартонвашар — село как село, километрах в тридцати юго-западнее Будапешта. Немцев в нём не было, они ушли за сутки до нас.

А на краю села стоял настоящий замок. Двухэтажный, белый, с башенками, с зубцами по верху, со стрельчатыми окнами и с парком вокруг — вернее, с тем, что от парка осталось, потому что парк за последние недели вырубили на дрова примерно наполовину.

Лунарь увидел его из кузова и встал.

— Товарищ капитан.

— Вижу.

— Товарищ капитан, это ж…

— Вижу, Лунарь.

— Это ж замок!

Я посмотрел на часы. Приказ на движение был к семнадцати ноль-ноль, а времени — половина второго.

— Да сходим, сходим, — успокоил я вора. — Все пойдем, три часа есть.

У ворот нас встретили. Их было двое: мужчина лет шестидесяти в застёгнутом на все пуговицы пальто и женщина примерно того же возраста, и стояли они плечом к плечу поперёк дороги, как будто собирались нас не пустить.

Мужчина заговорил по-немецки, и говорил он медленно и раздельно, как говорят с теми, кого считают не вполне понимающими. Немецкий у меня был плохой, но десяток слов я знал, а слово «музей» знают все.

— Руссу! — крикнул я. — Шпрехаешь?

— Чуть-чуть, товарищ капитан. Плохо.

— Иди сюда, плохо лучше чем никак.

Через Руссу, с пятого на десятое, выяснилось следующее. Мужчина — смотритель. Женщина — тоже смотритель. Замок принадлежит хозяину, хозяин уехал. В замке находятся ценные вещи, картины, мебель и рояль. Господа офицеры, разумеется, могут войти, поскольку остановить их некому, но смотрители просят иметь в виду, что это культурная ценность.

Он сказал это ровно, вежливо и с таким лицом, что стало абсолютно ясно: он ждёт, что мы всё вынесем, и заранее с этим смирился, но хочет, чтобы мы знали, что он смотрел.

Я разозлился.

— Переведи ему, — сказал я. — Дословно. Мы не воры. Мы разведрота Красной Армии, и пришли культурно обогатиться. Ничего из замка вынесено не будет. Я лично отвечаю.

Руссу перевёл. Смотритель выслушал, кивнул и не поверил ни единому слову — это было написано у него на лице крупными буквами.

— Да и хер с ним, Фомой Неверующим, — отмахнулся я и поставил у ворот часового — отпугивать тех, кто хочет не культурных, а материальных ценностей.

Часовой помог — дед оживился, что-то сказал женщине, и та, сходив во флигелек, принесла ключи.

Внутри было холодно и пахло пылью. Мебель стояла в чехлах, картины висели, на паркете лежал слой сора, потому что топить давно перестали, а окна кое-где выбило.

Рота шла по залам гуськом, и рота молчала. Я знал это молчание. Так молчат в музее люди, которые в музее никогда не были и не уверены, что здесь можно дышать. Я по пути пролистывал старенький, найденный дня три назад путеводитель с обгоревшей обложкой. Запомнив нужное, убрал в планшет и начал экскурсию:

— Товарищи туристы!

— Ну! — обрадовался Шабанов, которому явно полегчало.

— Замок называется Брунсвик. Построен в восемнадцатом веке. Принадлежал венгерским графам Брунсвикам.

— Графьям, — уточнил Шабанов удовлетворённо.

— Графьям, — согласился я. — Замок как замок, но однажды здесь жил целый Бетховен.

Пауза.

— Кто? — не понял Кабанов.

— Композитор, — ответил Колька, и сказал он это таким голосом, что все обернулись. — Товарищ капитан. Вы сейчас серьёзно?

— Совершенно.

— Тот самый Бетховен?

— Тот самый. Он сюда приезжал, гостил, учил графских дочек музыке и, по слухам, был влюблён в двух из них.

— В обеих сразу? — оживился Шабанов.

— По очереди, Гриша. По очереди.

Рота одобрительно загудела, потому что вот это было ей понятно и близко.

Колька покрутил головой:

— Товарищ капитан, а где он жил? В какой комнате?

— А вот этого я не знаю.

Смотритель, который таскался за нами следом и всё это слушал через Руссу, вдруг вмешался. Он что-то сказал — длинно, с интонацией человека, который решил, что молчать больше не может — и Руссу начал переводить, спотыкаясь.

— Он говорит… товарищ капитан, я не всё понимаю… он говорит, что тут летом жил, в тысяча восемьсот первом. Целое лето. И что он был влюблён и что тогда… тут я не понял слово… что он тогда написал музыку. Он говорит название, а я не знаю, как по-нашему.

— Пусть скажет по-немецки.

Смотритель сказал.

— Mondscheinsonate.

Я знал два слова из этого: Mond — луна, Schein — свет.

— Лунная соната, — перевел я.

В зале стало очень тихо.

А потом сзади, из-за спин, раздался совершенно потрясённый голос Лунаря:

— Чего⁈

Рота повернулась к нему вся. Я сообразил в чем дело не сразу, но сообразил и с улыбкой повторил:

— Лунная, — повторил я.

— Товарищ капитан, — Лунарь стоял посреди зала и хлопал глазами. — Товарищ капитан, я ж… меня ж…

Мужики грохнули и начали подкалывать вора тем, что одной из «вдохновивших» Бетховена дочек был именно он.

— Мужики, у нас Лунарь — тёзка! Тёзка Бетховена!

— Не тёзка, а…

— Тёзка сонаты! — уточнил Мятлев, и от этого рота легла окончательно.

Лунарь стоял красный, отбивался и был при этом чудовищно, невероятно доволен. Смотритель смотрел на всё это с выражением полного непонимания, и я, признаться, не взялся бы объяснить ему, что происходит, даже если бы говорил по-немецки свободно.

Рояль стоял в дальнем зале, под чехлом. Колька подошёл к нему и остановился в двух шагах.

— Ну? — сказал я.

— Товарищ капитан, он же в чехле.

— А ты сними, Коль.

— Может нельзя, — смутился он.

Я повернулся к смотрителю и вопросительно посмотрел на него. Дед понял, подошел и снял чехол сам.

Рояль был черный, старый, старый, с потемневшими клавишами. Колька сел, помолчал, тронул одну клавишу.

Звук пошёл по холодному залу, и оказалось, что зал этот отвечает — гулко, длинно, совсем не так, как хата.

— Расстроен, — вздохнул Колька. — Но не сильно.

Он прошёлся по клавишам обеими руками, поморщился, попробовал ещё раз. К нему подкатил Лунарь:

— Коль.

— Что?

— А сыграй.

— Чего сыграть?

— Эту, — Лунарь помялся, разглядывая паркет. — Лунную.

Колька обернулся к нему.

— Я её не всю помню.

— Так а сколько помнишь?

— Начало, — сказал Колька. — Первую часть помню, я её в школе играл.

— Так начало и сыграй.

Он играл минут пять. Я в музыке ничего не понимаю. Я не знаю, хорошо он играл или плохо, попадал он в ноты или мазал, и рояль был расстроенный, и пальцы у него замёрзли.

Я знаю только, что за эти пять минут никто в зале не шевельнулся. Восемьдесят человек стояли в холодном зале в шинелях и мокрых сапогах, над ними была лепнина на потолке, в окна лез декабрьский свет, серый и низкий, а Колька играл музыку, которую влюбленный в графскую дочку человек по имени Бетховен, может быть, сочинил в этом самом доме сто сорок три года назад.

Шабанов стоял с открытым ртом. Тюлькин зачем-то снял шапку. Гацоев смотрел в пол. А смотритель стоял у стены, и по лицу у него текли слезы, которых он, кажется, не замечал. Колька доиграл до места, которого не помнил, остановился, посидел секунду и убрал руки с клавиш.

Никто не хлопал. Хлопать почему-то не хотелось.

— Спасибо, — сказал Лунарь в тишине.

— Не за что.

— Есть за что, — сказал Лунарь. — Я, Коль, теперь помру — будет что вспомнить.

Уходили мы в семнадцать ноль-ноль, как и было приказано. Смотритель вышел провожать нас за ворота. Он подошёл ко мне, что-то сказал и протянул руку.

— Он благодарит, — перевёл Руссу. — Говорит, что… э… что не думал.

— Чего не думал?

Руссу переспросил и слегка покраснел.

— Товарищ капитан, он говорит — не думал, что русские не станут ничего брать.

— Промыт вражеской пропагандой, что с него взять. Немцы-то вон, — я кивнул на парк. — Не стеснялись красоту на дровишки пускать.

Смотритель посмотрел на обрубки в парке и промолчал. Я пожал ему руку.

Часового у ворот я снял, а вместо этого написал бумагу — от руки, на листе из планшета, с печатью роты, которую Тюлькин по такому случаю извлёк откуда-то за две минуты. В бумаге было написано, что замок является культурной ценностью, охраняется, вход и вывоз имущества запрещены, за нарушение отвечает командир части.

Полномочий на такое у меня, естественно, не было, но те, кто увидят на воротах бумажку с печатью, об этом не знают.

— Прибей на ворота, — приказал я Кабанову.

Через два дня мы случайно попали в термы. Село называлось как-то по-венгерски, я не запомнил, и в этом селе была купальня при источнике: каменная, под крышей, с мраморными скамьями, и вода в ней была горячая, из земли, градусов под сорок.

Обнаружил её Тюлькин, потому что хорошее от Тюлькина спрятать невозможно.

— Товарищ капитан! Там баня!

— Какая баня?

— Такая! Тёплая! Сама себя греет!

Рота не мылась по-человечески с ноября. Я построил бойцов и объявил, что купаться будем повзводно, по двадцать минут, охранение выставить, оружие держать при себе, вести себя прилично, потому что тут гражданские.

Восемьдесят человек, которые полтора месяца шли по венгерской грязи, попали в горячую воду. Первые пять минут стояла тишина, нарушаемая только стонами удовольствия. Потом началось.

Шабанов топил всех. Кабанов орал, что у него отваливаются ноги, и требовал, чтоб ему их отпилили. Лунарь плавал по-собачьи, гордый собой. Мятлев, который в мирной жизни, кажется, вообще не умел отдыхать, сидел по горло в воде с закрытыми глазами и лицом человека, достигшего окончательного просветления.

Гацоев зашёл в воду и остановился.

— Тембол, ты чего?

— Горячая.

— Ну да.

— Из земли идёт горячая, — сказал он с недоверием. — Слушай, у нас в горах тоже есть такие. Только там холодная и кислая, и её пьют.

— А тут греются.

— Тут лучше, — подумав, решил Гацоев и полез.

— А вот хрен знает, — решил поспорить я. — Холодная и кислая минералочка полезная и вкусная.

Эх, где мои «Ессентуки №17»?

— По-моему смысла сравнивать нет, — заметил Колька. — Это ж разное.

Спор на этом закончился, потому что в самом деле спорить было не о чем. Пшеничный в купальню не пошёл. Он остался в охранении и на все уговоры ответил одним словом:

— Потом.

Пошёл он последним, один, когда все уже вылезли, и сидел там сорок минут вместо двадцати, а я сделал вид, что не заметил.

Любят эти снайперы одиночество.

Двадцатого декабря нас догнала почта, и почта привезла посылки.

Тюлькин раздавал, стоя на ящике.

— Шабанов! Кабанов! Мятлев! Товарищ капитан, вам!

— Мне?

— Вам, — подтвердил Тюлькин с интересом. — Целый ящик. Фанерный.

Я подошёл.

Ящик был небольшой, действительно фанерный, обшитый по углам жестью, и надписан он был чернильным карандашом, крупно, с наклоном.

Адрес отправителя: Краснодарский край, детский дом номер такой-то.

От «моих» детей.

В сентябре, еще в Болгарии, когда я маялся от безделья, а роту гонял в хвост и в гриву, чтобы не маялись бойцы, я отправил письмо и посылку в «свой» детдом. Второе тогда отправил Одарке, как она просила.

Детдома и его воспитанников я не видел. Рос там не я, а бывший Сидорин, но дети-то настоящие, и они по-настоящему за меня переживают и верят, что я вернусь. Страна воюет, и воюет так, как не воевала никогда. «Все для фронта» это ж не лозунг, а единственно возможный путь к победе. Короче — я решил, что рацион у ребят тот еще, и собрал в посылку то, чего они, полагаю, даже не пробовали. Два ящика трофейного шоколада, консервированные фрукты, сахар, американская тушенка. Мало, если на всех делить, но «мало» здесь бесконечно лучше, чем ничего.

Сверху я обновил записи в своей сберкнижке и немного офигел от суммы, которая там накопилась. Офицерская зарплата, премии к наградам, премии за эффективность — последние зовутся и высчитываются не так, как в моем времени, но как-то начисляются. Недрогнувшей рукой я написал заявление в финчать и перевел в детдом почти все, оставив себе символические сорок рублей. К победе накопится еще, а у меня будет очень приятный пакет бонусов за Дважды Героя, поэтому не пропаду. Приписал — «от бойцов Красной Армии».

Вынырнув из воспоминаний, я забрался в посылку.

В ящике лежали варежки. Много. Штук двадцать пар, и все разные — вязаные, разноцветные, из разной шерсти, потому что шерсть, видимо, собирали отовсюду, где смогли.

Носки. Шарфы, штук пятнадцать. Три пары чего-то, что я определил как вязаные подшлемники. И свитер. Свитер был один, серый, огромный, связанный явно на человека богатырского сложения и явно несколькими людьми сразу, потому что вязка на рукавах была разная и рисунок не сходился.

Сверху лежали письма. Их было штук сорок. Разными почерками, от больших букв в клеточку до совсем взрослого аккуратного письма старших. Писали все.

Писали, что получили посылку. Что шоколад разделили на всех, по кусочку, и что старшие отдали свои маленьким, а маленькие всё равно не доели и вернули старшим. Что фрукты открыли на Октябрьскую. Что деньги директор потратил на дрова и на обувь, и что теперь у всех есть валенки, у всех до единого, чего не было с сорок первого года.

Спрашивали, есть ли у меня дети.

Спрашивали, страшно ли на войне.

Один мальчик писал печатными буквами, что когда вырастет, тоже будет разведчиком, и просил ответить, берут ли в разведчики, если плохо видишь.

Девочка лет двенадцати писала, что связала шарф сама, первый раз в жизни, и что если он кривой, то пусть я не сержусь.

Я разбирал это на ящике, а рота стояла вокруг и молчала.

Потом Шабанов взял свитер, развернул его, посмотрел и сказал:

— Товарищ капитан, вам великоват будет.

— Это правда, — улыбаясь письму с своих руках, кивнул я. — Забирай, Гриш, больше некому.

Варежки разошлись по роте за десять минут. Носки — тоже. Шарфы Тюлькин разделил по справедливости, то есть сначала раненым, потом тем, у кого нет, потом остальным.

Кривой шарф я оставил себе. Один край шире другого сантиметра на три, и в двух местах петли спущены. Я повязал его на шею и решил, что кривизна не мешает шарфу меня согревать.

Отвечали всей ротой три вечера.

Я думал, что напишу одно письмо от себя, а вышло иначе: рота узнала, что писать надо сорока детям, и рота села писать.

Писали кто как умел. Шабанов диктовал Бабенко, потому что сам писал медленно, и надиктовал мальчику, который хочет в разведчики, целую страницу о том, что в разведку берут, если человек не трус, а очки — это ерунда, у нас в дивизии есть один сапёр в очках, и он умнее всех.

Мятлев написал два письма и оба порвал. Потом написал третье, и его рвать не стал. Гацоев написал письмо на осетинском, потому что по-русски пишет плохо, а потом попросил Кольку продублировать на русском, под диктовку, и Колька согласился.

Лунарь писать отказался наотрез.

— Я, товарищ капитан, детям писать не буду.

— Почему?

— А чего я им напишу? — он посмотрел на меня. — Я в детдоме не был. Меня с пяти лет воры кормили. Не буду я им врать, что у меня всё хорошо было.

— А правду напиши.

— Правду детям нельзя.

Он подумал.

— Ладно, — сказал он. — Я им лучше вот чего.

И он весь вечер что-то мастерил из немецкого сигнального фонаря, а наутро принёс мне странную штуку: жестяной фонарик со сдвижной шторкой, маленький, аккуратный, с приделанным колечком.

— Это чего?

— Это тому, который в разведчики хочет, — сказал Лунарь. — Пусть тренируется. Ночью под одеялом читать — самое то.

Кольцо вокруг Будапешта замкнулось двадцать шестого декабря. В это время мы стояли в венгерском селе, километрах в двадцати от города, и на юге в этом селе к вечеру было слышно, как работает артиллерия.

А накануне, двадцать пятого, была ещё одна штука, которая меня зацепила. Взяли мы небольшой опорный пункт — хутор с окопами, дрались там недолго, немцев было мало, и они отошли, бросив позиции.

В блиндаже стояла маленькая ёлка, воткнутая в ящик из-под патронов. На ней висели украшения: полоски фольги от шоколада, две бумажные звёздочки, вырезанные ножницами, и три стреляных гильзы, начищенные до блеска и подвешенные на нитках.

Под ёлкой лежали посылки. Три штуки, нераспечатанные, надписанные немецкими женскими почерками. Рота вошла и остановилась.

— Товарищ капитан, — спросил Кабанов после паузы. — У них тоже Новый год, что ли?

— Не, у них Рождество. Двадцать пятого.

— А посылки чего не открыли?

— Не успели.

Кабанов постоял.

— Ну и хер с ними, — сказал он наконец, и это прозвучало неуверенно.

Посылки мы вскрыли, фотографии немок и детей выбросили, а печенье, консервы и шоколад из них съели. Ёлку оставили стоять — Новый год скоро.

Путеводитель по Будапешту я нашёл в брошенной аптеке на окраине Пешта, четвёртого января. Немецкий, довоенный, с картинками и планом города. Я сунул его в планшет и в первый же вечер пролистал. Увы, помогал он редко, а в основном мы с путеводителем были решительно друг с дружкой несогласны.

В путеводителе было написано, что на набережной стоят дворцы, а по набережной шли развалины. Написано, что через Дунай перекинуто семь мостов, и мосты эти — гордость города, и особенно хорош Цепной. Мостов не было ни одного: немцы взорвали все семь, уходя из Пешта. Написано, что в Городском парке есть купальни и каток. Каток был. На нём стояла разбитая зенитная батарея.

Пешт мы брали с востока, квартал за кварталом, и это была работа, которой я не пожелаю никому. Городской бой — это не бой. Это сумма очень маленьких боёв, каждый из которых идёт за одну комнату, и в каждом из них можно погибнуть.

Один дом мы могли брать шесть часов. Схема выработалась к третьему дню и дальше не менялась. Сначала артиллерия прямой наводкой бьёт по первому этажу, чтобы выбить пулемёты из окон. Потом штурмовая группа заходит — не через дверь, потому что дверь простреливается, а через пролом, который делают той же пушкой или взрывчаткой.

Дальше идут снизу вверх, комната за комнатой, гранатами. Гранат уходило столько, что Тюлькин перестал их считать и начал возить ящиками.

— Товарищ капитан, — сказал он мне на седьмой день. — Я за январь выдал больше гранат, чем за весь сорок четвёртый год.

— Верю.

— Так а я не жалуюсь, — уточнил Тюлькин. — Я просто удивляюсь.

Восьмого января мы брали дом на углу. Дом был доходный, шестиэтажный, с внутренним двором-колодцем и с двумя подъездами. Немцев в нём было человек сорок.

Пушку подтащили к восьми утра. Сорокапятка, прямой наводкой, с восьмидесяти метров — она била по окнам первого этажа, а мы лежали за углом и ждали.

— Пролом! — крикнул я. — Бей в простенок, левее второго окна!

Наводчик перенёс. Шесть снарядов в одну точку, и в стене открылась дыра метра полтора.

— Первая группа — за мной!

В дыру пошли восемь человек. Внутри была квартира: обои в цветочек, буфет, опрокинутый стол, а на полу лежали двое немцев, которых достало через окно.

— Дверь в коридор не открывать! — крикнул Мятлев. — Стена!

Он был прав: дверь наверняка держали с той стороны. Мы пробили стену в соседнюю квартиру ломом и кувалдой, которые Тюлькин возил в грузовике именно для этого, и ушли туда через дыру, минуя коридор. Так и шли: не по коридорам, а сквозь стены, из квартиры в квартиру.

На третьем этаже нас встретили. Немцы додумались до того же и пробили стены навстречу. Мы столкнулись с ними в чьей-то спальне, у пролома, с трёх шагов. Я успел упасть вбок, за шкаф. Шкаф был платяной, дубовый, и пули шли сквозь него навылет, только теряя направление.

— Гранату!

Шабанов бросил в пролом. Рвануло, из пролома вынесло пыль, штукатурку и чью-то руку. Мы вошли следом.

В спальне было четверо — трое лежали, а четвёртый сидел у кровати и держался за живот. Я его добил, потому что тащить его вниз с третьего этажа было некому, а на полу он бы мешал.

Дальше пошли к лестнице. Лестница — самое паскудное место в доме. Она простреливается сверху вниз вся, целиком, через пролёт, и укрыться на ней негде.

— Кабанов, дымовую наверх!

Дым пошёл вверх по пролёту, а немцы принялись стрелять в него. Стреляли добросовестно, забив на то, что происходит снаружи. Лунарь поднялся на этаж выше по наружной пожарной лестнице и вошёл с балкона.

Я услышал сверху две короткие очереди и звук падения.

— Чисто! — крикнул он сверху. — Товарищ капитан, тут ещё двое было, они на балконе сидели, ждали!

Шестой этаж брали в час дня.

К этому времени в доме кончились целые стены, и мы ходили по нему насквозь, как по решету, и в квартирах вперемешку лежали немцы, битая мебель и вещи людей, которые тут когда-то жили.

Последних четверых взяли на чердаке. Они сидели за трубой, патронов у них не было совсем, поэтому, когда мы вылезли на чердак, они подняли руки.

Один был совсем мальчишка, лет шестнадцати, в шинели не по росту.

— Гитлерюгенд, — оценил Мятлев. — Их тут много.

— Вниз их. Всех четверых.

Двенадцатого января мы взяли квартал у Восточного вокзала.

Начали в семь утра. Закончили в одиннадцать. После этого я развернул на капоте сгоревшей машины план города, положил рядом линейку и стал мерить.

— Сколько? — спросил Мятлев.

— Погоди ты.

На всякий случай пересчитал дважды:

— Сто десять.

— Чего сто десять?

— Метров. За четыре часа.

Мятлев посмотрел на план, потом на улицу, потом на меня.

— Восемь домов, — сосчитал он.

— И двадцать один этаж, — добавил Тюлькин, который стоял рядом с тетрадкой. — Товарищ капитан, потери давать?

— Давай.

— Четверо убитых. Девять раненых, из них трое остались в строю.

Я сложил путеводитель.

Сто десять метров.

— Товарищ капитан, — сказал Кабанов от стены, где он сидел и заматывал руку тряпкой. — А до Дуная отсюда сколько?

Я не стал доставать план обратно и посоветовал:

— Не считай.

В два часа мы стояли перед следующим домом и не могли к нему подойти. Дом был угловой, пятиэтажный, и немцы держали его весь. Двор простреливался, подъезд простреливался, а к торцу подойти было нельзя, потому что торец выходил на площадь. Лунарь лежал рядом со мной за грудой камня и смотрел вверх.

— Товарищ капитан.

— Ну.

— А зачем нам вообще низ?

— В смысле?

— Крыши, — сказал он и показал подбородком. — Вон, глядите. Наш дом, потом этот, потом тот. Они впритык стоят, брандмауэр в брандмауэр. По кровле пройти можно.

А «брандмауэр» это не компьютерное слово разве? Видимо нет — до ближайшего Windows полсотни лет.

Я посмотрел. Кровли действительно шли одна в другую, только вторая была выше первой метра на два.

— Там перепад.

— Так там пожарная лестница, — сказал Лунарь. — Видите скобы? Ржавые, но держат, я такие знаю.

— А если не держат?

— Тогда я упаду, — поморщился Лунарь. — Но они держат.

— Сколько тебе надо людей?

— Троих. Лёгких. Гриша не пойдёт, у него кровля провалится, он тяжёлый.

— Слышу вообще-то! — отозвался Шабанов из-за камня.

— Так я ж не в обиду, Гриш, я ж как есть.

Они ушли в четырнадцать двадцать. Мы ждали двадцать три минуты, и всё это время я слушал крышу и ничего не слышал, потому что и нечего было.

В четырнадцать сорок три на пятом этаже углового дома вылетело окно, и оттуда полетело вниз одетое в немецкое тело.

— Пошли! — заорал я.

Дом мы взяли за сорок минут, сверху вниз, зажав врага между собой и Лунарём.

Гацоев в городе работал иначе. Пятнадцатого января, перед очередным домом, он лёг рядом со мной, посмотрел на фасад секунд десять и сказал:

— Третий этаж. Крайнее слева.

— Почему крайнее слева?

— Оттуда весь двор виден, — сказал он. — И лестница за спиной. Уходить удобно. Я бы там сел.

— А вон то, в середине? Оно больше.

— В середине сидит дурак, — объяснил Гацоев. — Из середины двор виден наполовину, а уходить через весь коридор.

Я дал в крайнее левое окно из противотанкового ружья.

Оттуда вылетел пулемёт.

— Тембол.

— Что?

— Как ты это делаешь?

Гацоев пожал плечами.

— Так же, как на склоне, — сказал он. — Смотришь, где ты бы сел. Дом или гора — разницы нет. Человек везде одинаковый: хочет видеть много, а уходить быстро.

Восемнадцатого января мы вышли к забору. Забор был дощатый, высокий, метра три. Он шёл поперёк улицы и дальше, вдоль домов, огораживая несколько кварталов. В заборе были ворота.

Ворота стояли открытые настежь, и створка одна висела на одной петле.

— Часовых нет, — сказал Мятлев.

— Вижу.

— Товарищ капитан, это что?

Я знал что.

— Заходим, — сказал я. — Оружие не вскидывать. Идём медленно.

Мы прошли в ворота и остановились. Улица за забором была узкая. По ней шёл человек — шёл медленно, держась за стену, и на нём было пальто, надетое поверх ещё одного пальто, а на ногах намотаны тряпки.

Он нас увидел. Остановился и неподвижно смотрел на нас. Я понял, что он не понимает, кто мы. Он смотрел на нас так, как смотрят на что-то, чего быть не может.

— Свои! — крикнул Мятлев громко. — Свои, отец!

Человек не пошевелился. Тогда он посмотрел на звёздочку у меня на шапке. Долго посмотрел. Потом сел на землю и заплакал.

Из ближайшего подъезда вышли трое. Потом ещё. Через десять минут на улице стояло человек сорок, и они не подходили близко, а стояли метрах в десяти полукругом и смотрели.

Женщина в платке подошла первой. Она подошла ко мне, посмотрела снизу вверх и что-то спросила по-венгерски.

— Руссу!

— Товарищ капитан, я по-венгерски не…

Она поняла, что мы не поняли, и повторила по-немецки, медленно, по слову.

Немецкий я знаю плохо. Но эти слова я разобрал.

Она спросила, правда ли, что немцы ушли.

— Ушли, — сказал я. — Ушли. Всё.

Она поняла интонацию, обернулась к остальным, что-то им сказала, и по толпе пошло движение.

— Кабанов, — сказал я, не оборачиваясь. — Бегом к Вострикову. Доложи: обнаружено гетто, живых много, точное число неизвестно, нужны медики, нужно продовольствие, нужен транспорт. Понял?

— Есть!

— Бегом.

Он побежал.

Мы простояли там два часа.

Я зашёл в один дом — в один, больше не пошёл. В квартире на первом этаже было двадцать восемь человек. Я их сосчитал, потому что считать — это то, что я умею делать в любом состоянии.

Двадцать восемь человек в двух комнатах. Печь холодная. На подоконнике стояла кастрюля. В кастрюле была вода, и больше ничего.

У окна на стуле сидела старуха, замотанная в одеяло, и не повернула головы, когда я вошёл. Мальчик лет восьми стоял у стены и смотрел на меня. Такого лица у восьмилетки быть не должно — ни страха, ни радости, ни любопытства.

Я вышел.

Во дворе меня нашёл Тюлькин.

— Товарищ капитан.

— М?

— Я раздал, — сказал он.

— Что раздал?

— Всё, — сказал Тюлькин и посмотрел мне в глаза. — Ротное хозяйство. Крупу, консервы, сахар. И энзэ тоже.

— Энзэ.

— Энзэ, — подтвердил он. — Виноват, товарищ капитан. Разрешения не спрашивал. Готов понести.

Я посмотрел на него.

— Порфирий Игнатьевич.

— Я.

— Спасибо.

Тюлькин моргнул.

— Так это… — сказал он. — Так а как иначе-то?

Двадцать шестого января под нами обвалился дом. Мы сидели на втором этаже углового здания и работали оттуда по перекрёстку — трофейный пулемёт в окне, я, Кабанов, Пшеничный и четверо из взвода Мятлева.

Немцы подтащили самоходку и начали бить по нижнему этажу.

— Уходим! — заорал я после третьего снаряда. — Все вниз, через двор!

Мы успели дойти до лестницы, когда четвёртый снаряд вошёл под нами.

Пол ушёл.

Я не помню, как падал. Помню, что стоял, а потом лежал, на мне было что-то тяжёлое, было темно и полно пыли, и дышать этой пылью было нельзя.

Я попробовал двинуть руками. Руки двигались. Ноги тоже, только правая упиралась во что-то.

— Кабанов!

Кашель справа.

— Тут я…

— Живой?

— Вроде.

— Пшеничный!

Тишина.

— Пшеничный!!!

— Не ори, командир, — отозвался снайпер откуда-то снизу и очень спокойно. — Я под балкой. Меня не давит, но я не вылезу.

Сверху застучало.

— Товарищ капитан!!! — глухо, через плиты, голос Шабанова. — Вы где⁈

— Здесь! Нас четверо слышно, остальных не знаю!

— Разбираем!

— Гриша, не сверху! — заорал снизу Лунарь. — Не с гребня! Обходи, вон оттуда, где плита на плиту легла!

Разбирали сорок минут.

Меня вытащили вторым. Когда меня тянули за руки, я упёрся левой ногой и ощутил такой букет, что я на секунду перестал видеть.

— Стой! Стой, нога!

Меня положили на кирпичи. Степан присел рядом, ощупал бедро, потом колено, потом голень.

— Больно?

— Больно.

— А так?

— Так больнее.

— Кость цела, — сказал он через минуту. — Мышца битая. Товарищ капитан, вам бы в госпиталь.

— Кость цела?

— Я же сказал — цела.

— Тогда не в госпиталь.

Степан посмотрел на меня, потом на Шабанова, потом опять на меня.

— Тогда хоть палку возьмите.

— Не возьму.

— Возьмите палку, товарищ капитан, — сказал Шабанов. — Или я вас на себе понесу. Мне не тяжело, я борец.

Палку я взял.

Из семерых, бывших на втором этаже, не хватало одного — бойца из мятлевского взвода по фамилии Гриценко. Копали до темноты. Нашли его под перекрытием, целиком накрытого плитой, и вытаскивали ещё час, подводя под плиту брёвна и поднимая её домкратом от грузовика.

Когда подняли, Мятлев наклонился, посмотрел и сказал:

— Сразу.

— Точно?

— Точно, товарищ капитан. Он даже руки не поднял.

Двадцать девятого января мы брали квартал у Керепешского кладбища, и в этом квартале был перекрёсток, а на перекрёстке — развалины.

Дом обрушился давно, недели за три до нас — поперёк улицы, так что вместо перекрёстка была гора битого кирпича метров пяти высотой и метров сорока в поперечнике.

Немцы сидели за этой горой. Обойти было можно — через два двора и сквозной подъезд — и я как раз собирался обходить, когда с той стороны перестали стрелять.

Совсем перестали.

— Ушли? — спросил Мятлев.

— Может, ушли. Может, приманивают.

— Проверить?

— Проверить.

— Я схожу, — вызвался Гацоев.

Он пошёл, как ходил всегда: первым, впереди своих, по-хозяйски, выбирая, куда ставить ногу. Я видел его со своего места — он поднимался на завал сбоку, наискось, не по гребню, где силуэт, а вдоль, в тени стены.

Правильно поднимался. Как учил своих полтора года. Горец сделал очередной шаг — аккуратный, меж двух обломков кирпича — и коротко, сухо, почти неслышно по сравнению с артиллерией, взорвалось.

Я ломанулся к облаку кирпичной пыли, отчаянно опираясь на палку. Она застряла в обломках, я ее выбросил и дальше бежал игнорируя подламывающуюся ногу.

— Товарищ капитан, стой! Там мины!!!

Да знаю я!

Гацоев лежал на боку, на битом кирпиче, метрах в четырёх от места, где наступил на немецкий подарок. Я упал рядом на колени и взял его за плечо.

Он был жив.

Он посмотрел на меня, и во взгляде его было удивление.

— Тембол.

Он открыл рот, попытавшись что-то сказать. Я наклонился к самому его лицу, пытаясь услышать, но он не сказал ничего — выдохнул в последний раз и в последний раз посмотрел на затянутое серыми, тяжелыми облаками, небо.

Дав Темболу немного полюбоваться, я закрыл ему глаза.

Льва прислали через два часа, с двумя сапёрами.

Он прошёл по завалу с щупом, снял ещё три мины и спустился ко мне.

— Восемь метров прошёл, — сказал он. — Три мины. Значит, они там всё засеяли, когда уходили.

— Лев.

— Да?

— Он их не увидел.

Лев снял очки, протёр стекло о рукав и надел обратно.

— А их и не видно, — ответил он. — На земле мина след оставляет, Вась — земля осела, трава примята, цвет другой — опытный человек читает. А тут кирпич. Крошка. Мина ставится за десять секунд, присыпается горстью щебня, и через сутки эту мину не найдёт даже тот, кто её ставил.

— Совсем?

— Совсем, — сказал Лев. — Только щупом. По пятнадцать сантиметров.

Он посмотрел на завал:

— Тут работы на двое суток. Я останусь.

Я сидел на кирпичах и смотрел на этот завал.

Гацоев ходил по горам двадцать лет. Он читал осыпь как книгу. Он видел на склоне след, которому три дня. Он мне однажды показал в темноте место, где прошли люди, и показал по камню, и я тогда ничего не увидел, даже когда он ткнул пальцем.

В горах он бы её увидел. А здесь не горы. Здесь битый кирпич.

Ногу Гацоеву оторвало выше колена. Её нашёл Шабанов — в стороне, метрах в семи, под куском стены. Он вытащил её оттуда, а потом сел рядом на кирпичи и просидел так минут пять, ни на кого не глядя.

Потом встал, расстегнул шинель, снял её и стал заворачивать.

— Гриша.

— Товарищ капитан, — сказал он, не оборачиваясь. — Не надо сейчас. Я сам.

Вечером ко мне пришёл Лунарь.

— Товарищ капитан. Тембола надо домой.

— Что?

— Домой, — повторил он. — В Осетию. Их своих в горах хоронят, у них там кладбища родовые. Я знаю, я с ним в горах два года ходил, он рассказывал.

— Лунарь.

— Я знаю, что вы скажете.

— Тогда скажи сам.

Лунарь помолчал.

— Что не отправляют, — сказал он. — Что хоронят там, где положили. Что война. Знаю.

— И?

— И всё равно надо, — сказал он упрямо. — Товарищ капитан, вы Дважды Герой. У вас имя. Если кто и может, то вы.

Я молчал. Он был прав в одном: попробовать, кроме меня, некому. И неправ во всём остальном, потому что тела с фронта не отправляют, и он это знал не хуже меня.

— Иди, — сказал я. — Я подумаю.

Утром я вызвал Тюлькина.

— Порфирий Игнатьевич. Мне нужен цинк.

Тюлькин не переспросил и не удивился. Он посмотрел на меня секунды три и сказал:

— Сколько?

— Столько, чтобы сделать гроб.

— Понял.

Он ушёл в семь утра. Вернулся на следующий вечер, грязный, злой, довольный и с двумя венграми.

— Товарищ капитан. Цинк есть. Кровельный, с крыши мастерской, там половина крыши цинковая, а мастерская всё равно разбита. Это, — он показал на венгров. — Жестянщики. Отец и сын. Паяют.

— Они согласились?

— А я не спрашивал, — сказал Тюлькин. — Я объяснил.

— Тюлькин.

— Товарищ капитан, я никого не бил и не пугал, — обиделся он. — Я через Руссу объяснил, кто такой был Тембол Асланович и куда его надо. Старший сказал, что у них тоже своих домой возят, если могут. И что он сделает хорошо.

Он помолчал.

— Я ему полтора кило сала дал, — добавил Тюлькин. — И муки. Он не просил.

Работали они в подвале, при свечах. Я спустился туда в первый вечер и постоял в дверях. Старик размечал лист мелом по деревянному шаблону, который сам же и сколотил, а младший держал угол. Разговаривали они мало и вполголоса.

На второй вечер я спустился опять. Старик паял длинный шов и, не отрываясь, что-то сказал.

— Спрашивает, кем он вам приходился, — перевёл Руссу.

Я подумал.

— Друг, — сказал я.

Руссу перевёл. Старик кивнул и продолжил паять. Через минуту он что-то добавил, коротко.

— Говорит: тогда он ещё раз шов пройдёт, — сказал Руссу.

Закончили они к вечеру третьего дня. Старик позвал меня, поставил свечу на край и провёл пальцем по шву, что-то объясняя.

— Говорит, шов двойной, — перевёл Руссу. — Говорит: довезёте.

Я кивнул Тюлькину, и Тюлькин поставил на пол мешок, и в мешке было столько, что мне стало неловко.

Старик посмотрел на мешок. Потом на меня.

И сказал одну фразу.

— Он говорит: за такое не берут, — перевёл Руссу.

Рапорт я подал тридцать первого.

Востриков прочитал и положил бумагу на стол.

— Нельзя.

— Знаю.

— Тогда зачем принесли?

— Затем, что надо, — сказал я. — Товарищ майор, я эту бумагу подам столько раз, сколько потребуется, и буду подавать её всю дорогу до Вены. А гроб с Гацоевым за собой таскать буду — я спрашивал, к нему колеса приделать можно.

Востриков молчал долго.

— Сидорин, — сказал он наконец. — Вы понимаете, что я не могу это разрешить? У меня нет такого права. Ни у меня, ни у комдива.

— Понимаю.

— А у кого есть, я не знаю. Может, ни у кого.

— Тогда я напишу тем, у кого может быть.

— Кому?

— Есть человек, — ответил я.

Рудько ответил девятого февраля. Письмо было короткое, на четверть листа: вопрос вне его компетенции; он его тем не менее задал; положительного ответа не будет и быть не может; в порядке личной инициативы направлен запрос в такую-то инстанцию.

Внизу, другими чернилами и от руки:

«Груз с обозначением „личное имущество погибшего“ такого досмотра не проходит. Тыловые эшелоны идут через Дебрецен. Начальник эшелонной службы — майор Крапивин. Ссылайтесь на меня. Ничего вам не советовал».

Я прочитал приписку дважды, сложил письмо и позвал Тюлькина.

Письмо в Осетию мы писали в тот же вечер.

Сели вчетвером: я, Колька, Лунарь и Калюжный. Бумага, чернила, свеча.

— «Уважаемая», — начал я. — Как её зовут?

Колька полез в вещмешок Гацоева, достал пачку писем и посмотрел.

— Ханифа Дзамболатовна.

Я написал. Дальше застряли.

— Пиши, как было, — сказал Калюжный. — Шо тут выдумывать.

— Как было — нельзя.

— Чому?

— Потому что как было — это мина под кирпичом и нога в семи метрах.

Калюжный замолчал.

— Пишите: погиб мгновенно, — сказал Колька. — Это ж правда.

— Правда.

Первый лист я порвал через двадцать минут, потому что получилась похоронка. Второй — потому что получилось еще хуже.

Третий писали до полуночи, по фразе. Что Гацоев Тембол Асланович погиб двадцать девятого января при выполнении боевой задачи, и что смерть была мгновенной. Что похоронить его как положено мы не могли и отправили домой, и в этом ему помогли люди, которых он никогда не видел.

Что в роте он был с декабря сорок третьего, а со мной — с сорок второго, с Кавказа, где он водил нас по горам, и что я обязан ему тем, что жив. Что его взвод весь цел, кроме двоих.

— Всё, — сказал я. — Чем заканчивать?

Мы сидели и молчали.

— Напишите, как он говорил, — сказал Лунарь.

— Как?

— Ну, эту его. Про имя и про сердце.

Я написал: «Он говорил, что сперва имя к руке прилипает, а потом уже человек к сердцу».

Калюжный перечитал через плечо и кивнул:

— Годится.

Отправляли одиннадцатого. Грузовик подошёл к подвалу в шесть утра. Выносили вшестером — я, Шабанов, Мятлев, Лунарь, Колька и Кабанов — и в подвале была узкая лестница, из-за которой на повороте пришлось ставить на попа.

Тюлькин ехал сопровождающим.

— Порфирий Игнатьевич.

— Я.

— До вагона доведёшь?

— Доведу, — сказал Тюлькин. — Товарищ капитан, вы это… вы не думайте. Я доведу.

— Крапивин.

— Помню. Майор Крапивин, ссылаться на товарища майора Рудько.

— И бумагу не потеряй.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин с укором. — Я за три года ни одной бумаги не потерял. Я их иногда прячу, но не теряю.

Грузовик уехал.

Рота стояла на улице и смотрела ему вслед, пока он не повернул, и никто не расходился, пока Мятлев не сказал: «Всё, разошлись».

Представление к награде я написал тогда же, что и рапорт про цинк. На Красное Знамя, посмертно, и написал я его так, как не писал ни одной бумаги за всю войну: с датами, с эпизодами, с номерами донесений.

Востриков читал долго.

— Хорошая бумага, — сказал он наконец. — Слишком хорошая.

— В смысле?

— В том смысле, товарищ капитан, что на такую бумагу дают Знамя живым. А посмертно старшему сержанту скорее дадут Отечественной войны первой степени.

— Я прошу Знамя.

— Я знаю, что вы просите. Я подпишу как есть и сопроводиловку напишу сам, — он обмакнул перо. — Но вы будьте готовы, что придёт не то.

— Буду.

Он расписался и промокнул.

— И ещё, Сидорин.

— Да?

— Вы за две недели написали три бумаги, — сказал Востриков. — Про цинк, про отправку и вот эту. И все три — про мёртвого, — он положил ручку. — Я вас не упрекаю. Я хочу, чтобы вы знали, что я это заметил.

— И что?

— И ничего. Идите работайте. Город ещё не взят.

В ночь на двенадцатое немцы пошли на прорыв. Нас подняли в час сорок и поставили в оцепление на улице, ведущей от горы на северо-запад: рота поперёк улицы, два станковых пулемёта на флангах, справа соседи, слева соседи.

Они пошли в два двадцать. Сначала было слышно гул, топот и крик, много крика, и крик этот шёл на нас по улице, отражаясь от стен, и от этого казалось, что кричат со всех сторон.

Потом из-за поворота хлынуло. Их было очень много. Они шли толпой во всю ширину улицы. Передние бежали, задние напирали, и остановиться передние уже не могли, даже если бы хотели.

— Огонь!!!

Первые полторы минуты я не думал ни о чём, потому что думать было некогда. Улица была шириной метров двенадцать. Мы стояли поперёк неё. У нас было два станковых, восемнадцать автоматов и гранаты.

Толпа шла на нас, и мы стреляли в толпу. Передние падали, задние шли по ним, и падали тоже, и через минуту в тридцати метрах от нас на мостовой лежала гряда, через которую лезли живые.

Кто-то из них стрелял в ответ. Слева у соседей закричали.

— Ленту!!!

Кабанов сорвал коробку, вскрыл, заправил.

— Готово!

Диск. Ещё диск. Ствол у ППШ стал такой, что через кожух жгло руку.

Один добежал. Он добежал до нас через всё это — здоровый, без шапки, с автоматом, который держал за ствол, как дубину, и Шабанов встретил его прикладом в грудь Немец сел, и Шабанов добил его прикладом же.

К четырём часам крик кончился. Стрелять стало не в кого, потому что те, кто шёл, лежали, а те, кто был сзади, повернули назад.

Я стоял и не мог разжать пальцы на автомате.

— Товарищ капитан, — сказал Мятлев рядом. Голос у него был странный.

— Что.

— Потери: двое ранены. У нас.

— Двое?

— Двое, — сказал Мятлев.

Он помолчал.

— Товарищ капитан, я такого не видел никогда, — сказал он. — Я четыре года воюю.

— А я видел, — признался я.

И не раз.

Рассвело в семь. Улица от поворота до нашей позиции лежала так, что пройти по ней было нельзя. Мимо нас потянулись пленные — те, кто повернул назад и сдался утром. Их вели колонной, и они шли по краю, вдоль стены, стараясь не смотреть.

Кабанов сидел на ящике и смотрел на них.

— Товарищ капитан.

— М?

— А зачем они пошли-то? — спросил он. — Ночью. Вот так, толпой. Они ж видели, что тут мы.

— Видели.

— Так а зачем?

— Потому что приказ, — пожал я плечами.

— Так им же говорили, что сдаваться можно, — сказал Кабанов. — Листовки же кидали. Я сам видел, как кидали.

— Значит, не поверили.

Кабанов подумал и решил:

— Дураки.

Тринадцатого февраля в городе стало тихо. Днём я поднялся на гору, к крепости. Со мной пошли Колька и Лунарь, а больше я никого не звал. Подниматься было тяжело — нога после завала не держала на подъёме. Колька дважды предлагал руку, я дважды отказался, а на третий раз взял.

Наверху был ветер. Отсюда было видно весь город: обе половины, Дунай посередине, и в Дунае лежали мосты — все семь, обрушенные в воду, и вода шла между их обломками.

Я достал путеводитель и открыл его на закладке.

— Товарищи туристы, — сказал я.

Ни Колька, ни Лунарь не улыбнулись.

— Здесь написано, — прочитал я. — Что с этой горы открывается лучший вид на Дунай во всей Европе.

Мы постояли.

— Не врут, — решил Лунарь.

Пятнадцатого февраля почтальон принёс мне письмо, адресованное Гацоеву.

Я взял его и повертел в руках. Штемпель был ноябрьский. Шло оно, значит, месяца три.

— Товарищ капитан, — спросил Колька. — Может следом с вещами отправить?

Я подержал конверт ещё немного и вскрыл. Письмо было написано по-русски — неровно, с ошибками, крупными буквами, и почерк был не старушечий, а молодой, старательный. Писала не мать. Писал кто-то за неё, скорее всего племянник, тот самый, который пошёл в школу.

Там было немного. Что дома всё хорошо. Что зима мягкая и снега мало. Что старший брат вернулся из госпиталя без руки, но живой, и работает, и что рука была левая, а он правша, так что ничего.

Что племянник пошёл в школу и что учительница хвалит. Что мать здорова и просит его беречься и не лезть вперёд, потому что он всегда лезет вперёд.

И в конце — что она поставила ему свечку и что он обязательно вернётся.

Я сложил письмо и убрал его в планшет, к путеводителю.

— Отправлять? — спросил Колька.

— Нет.

Мы стояли в селе километрах в тридцати. В теплых целых хатах, и рота отсыпалась второй день.

Я построил её в девять.

— Сорок один, — сказал Тюлькин, закончив перекличку. — По списку сто двенадцать, налицо сорок один.

— Раненых сколько?

— В госпиталях двадцать девять. Вернутся, я думаю, человек двадцать, и то не скоро.

Сорок один человек, которых я знаю по фамилии, потому что научился, а вот в лицо — не всех. Думать и считать не хотелось.

Пополнение пришло двадцатого — сразу пятьдесят четыре человека, целым маршевым эшелоном.

Я вышел смотреть.

Они стояли на дороге, у машин, в новом обмундировании, и в среднем им было лет по двадцать.

— Товарищ капитан, — доложил лейтенант, который их привёл. — Маршевая рота, пятьдесят четыре человека. Обучены три месяца.

— Кто-нибудь воевал?

Лейтенант заглянул в бумагу.

— Одиннадцать человек после госпиталей. Остальные — нет.

Я прошёл вдоль строя.

Они смотрели на меня, и я знал, на что: на две звезды. Их обязательно предупредили в дороге, кому везут, и они всю дорогу это обсуждали.

Я остановился напротив одного — маленького, тощего, с ушами, торчащими из-под шапки.

— Фамилия?

— Красноармеец Шульга!

— Откуда?

— Черниговская область!

— Стрелять умеешь?

— Так точно!

— Из чего?

Он замялся.

— Из винтовки. Двадцать патронов на курсе отстрелял.

— Двадцать.

— Так точно.

Я пошёл дальше вдоль строя.

Пятьдесят четыре человека, из них сорок три не воевали никогда.

— Мятлев, Колька, Бабенко — разбирайте по взводам. Тюлькин, поставить на довольствие. Занятия начинаем сегодня, после обеда.

— Сегодня? — переспросил Бабенко.

— Время терять нельзя, — подтвердил я. — У нас, я так думаю, недели три. Может, меньше.

Занимались с восьми утра до темноты.

Два часа в день я вёл сам, и вёл не тактику — тактике учили взводные. Я вёл то, чему в запасном полку не учат вообще.

— Урок первый, — сказал я на первом занятии, стоя перед полусотней ребят с ушами. — Кто из вас умеет правильно падать?

Молчание.

— Никто. Ясно. Смотрите.

Я упал.

Упал как надо: не плашмя, а сначала на колено, потом на бок, с уходом влево от того места, где стоял, потому что стреляют туда, где ты стоял, а не туда, куда падаешь.

Нога, битая в Будапеште, мне это припомнила, но я ее не слушал.

— Понятно? — спросил я, поднимаясь. — Падать надо не вниз, а вбок. Кто падает вниз, тот ложится ровно под очередь. Повторить. Все.

Пятьдесят четыре человека попадали в грязь.

— Плохо. Ещё раз.

Мы делали это сорок минут.

Потом Шабанов показывал, как ходить по дому, а Лунарь — как лазать по кровле. Двое чуть не съехали с крыши, и Лунарь орал на них так, что было слышно в соседнем селе.

К вечеру все как один падали как надо.

Приказ о награждении пришёл двадцать восьмого февраля.

Гацоев Тембол Асланович, старший сержант. Орден Отечественной войны первой степени посмертно.

Не Знамя, но пытаться обжаловать смысла нет — те, кто награды выписывают, видят бумаги, и выводы из них делают согласно своим бумагам. Сделал, что мог, Тембол.

Орден и документы я отправил в Осетию третьего марта, отдельной посылкой, и вложил выписку из приказа, переписанную от руки Колькиным почерком, потому что Колькин почерк был лучший в роте.

Немцы ударили шестого марта, выбрав направлением для атаки наших участок соседей к югу от нас, у озера. По тревоге подняли всех, а конкретно нас к вечеру перебросили на полсотни километров, потому что атака была серьезной.

Мы стали в оборону, начали копать позиции.

— Ностальгируешь, Петро? — спросил я Калюжного, машущего лопатой недалеко от меня.

Воткнув штык в землю, он повыше закатал рукава тельника:

— Сколько? Года два с половиной?

— Где-то так! — откликнулся откуда-то справа Колька.

Давно земляными работами «полного профиля» не развлекались — то грунт не позволял, то местность, а то и вовсе не надо было.

— Глубже! — орал Мятлев на своих. — Глубже, я сказал! По грудь! По грудь, а не по пояс!

— Товарищ младший лейтенант, земля мёрзлая!

— А танку на это плевать!

Объяснял я вечером, сам:

— Смотрите. Танк по мелкому окопу пройдёт, провернётся на нём, и вас раздавит. А если окоп глубокий и узкий — засыплет, но не раздавит, и вы вылезете. Разница между глубоким и мелким — это ваша жизнь. Копайте.

— А если он провернётся, а окоп глубокий? — спросил Шульга.

— Тогда тебя засыплет, и ты будешь откапываться руками.

— А если не откопаюсь?

— Тогда тебя откопают верные боевые товарищи, — отмахнулся я. — Копай, не трепись.

Немцы дошли до нас восьмого марта. Рота была не против, несмотря на объяснимую тряску в рядах новичков — поздравления дамам все под руководством политрука успели отправить заранее, а это сейчас самое главное.

Началось в шесть утра, с сорокаминутной обработки наших позиций артиллерией. Я сидел на дне окопа спиной к стенке, и вокруг сидела рота.

Напротив, в двух метрах, сидел Шульга и держал винтовку обеими руками. Лицо у него было белое, а мне белые лица не нужны.

— Шульга.

Он не услышал.

— Шульга!

Он повернул голову.

— Первый раз?

Он кивнул.

— Не бойся, — сказал я. — Это не по тебе.

— Не боюсь, товарищ капитан! — конечно же заявил он, но нервно спросил. — А по кому⁈

— Ни по кому. Они бьют по площади, они не знают, где ты сидишь. Твоя задача — сидеть и не вылезать.

— А потом?

— А потом полезут танки, и вот тогда начнётся твоя работа.

Он подумал.

— Товарищ капитан, а вам страшно?

— Мне неуютно.

— А это как?

— Это когда страшно, но привык.

Танки пошли в шесть сорок пять. Девять штук на нашем участке, и шли они медленно — метров по десять, останавливаясь и стреляя.

За ними шла пехота.

— Приготовились!!! — заорал я вдоль окопа. — Пехоту отсекать! Танки не ваша забота, танками занимаются артиллеристы! Ваше дело пехота! Поняли⁈

— Поняли!!!

— Не поняли! Повторить! Кто наша цель?!!

— Пехота-а-а!!! — заорал окоп.

Первый танк подошёл на четыреста метров, и его взяли артиллеристы с фланга, из-за сарая, в борт. Он загорелся не сразу. Сначала встал, потом из него полезли, и полезших срезал Пшеничный.

Второй прошёл дальше — дошел до окопа слева от нас, в полосе соседей, развернулся и пошел вдоль. Я это видел. Соседи не выдержали — двое выскочили из окопа, побежали назад, и обоих срезала идущая за танками пехота.

— Не вставать!!! — орал я. — Всем сидеть!!! Кто встанет, тому ***!!! Сидеть!!!

Третий танк шёл прямо на нас. Я смотрел, как он подходит, считал метры, а рядом Шульга смотрел на него и не мог отвести глаз.

— Голову вниз! — рявкнул на него я.

— Товарищ капитан…

— Голову вниз и держись за стенку, мля!!!

Он опустил голову. Нас накрыла тень, посыпалась земля. Танк проезжал над нами секунд пять, обдавая землей, рёвом, лязгом, запахом выхлопа, а мы сидели, держась за стенку и не открывая глаз.

Потом стало светло. Я поднял голову. Танк уходил дальше, в тыл, и там им займутся те, кому положено.

— Шульга!

Куча земли слева от меня зашевелилась. Он выкопался сам. Вылез, отплёвываясь, весь чёрный, и первым делом выхватил из земли винтовку.

— Живой?

— Живой!!! — заорал он и вдруг засмеялся, страшно и не своим голосом.

— Тихо!!! — заткнул я его и влепил пощечину.

Он замолчал, лупая на меня медленно проясняющимися глазами.

— Пехота идёт, Шульга, — указал я на сектор. — Работай давай!

Он повернулся, вскинул винтовку и начал работать.

Пехота шла за танками, прикрываясь корпусами. Шли грамотно — короткими перебежками, от воронки к воронке, и между перебежками ложились так, что видно было каску и ствол.

Я лег на бруствер и взял снайперку. Первым выбрал того, кто махал рукой. Он шел третьим слева, приседал за кормой и оттуда показывал своим, куда смещаться. Ветра почти не было. Я выдохнул, нажал, и он сел на землю, а потом лег.

Вторым — расчет, тащивший пулемет в воронку метрах в трехстах. Первого номера снял, когда он ставил сошки. Второй залег за ним и больше не поднялся, а пулемет так и остался торчать на краю воронки.

— Кабанов! — крикнул я вправо. — Воронка на два часа, триста! Не давай подобрать!

«Дегтярев» отозвался короткой.

Справа, из-за поворота траншеи, работал Пшеничный. Редко, по выстрелу в полминуты, и после каждого кто-то в поле переставал шевелиться.

— Третий взвод, короткими!!! — орал Колька метрах в сорока правее.

Голос у него был выше обычного, но команды шли правильные:

— Не частить!!! Куда высунулся, дурак⁈ Ниже!!!

Слева, у Мятлева, ударили разом — значит, до них дошли на полторы сотни метров. Немцы залегли и начали переползать. Пехота у них была не новая, обстрелянная, лишний раз не отсвечивающая, и ждать, что цепь сама встанет во весь рост, не приходилось.

Мимо меня, пригибаясь, протиснулся Шабанов — с трубой за спиной. Фауст этот он приволок еще из Будапешта, выменял за дорого, а рота сначала смеялась, потом привыкла и перестала.

— Гриша, куда?

— К третьему взводу, товарищ капитан! Там ближе!

— Стой здесь.

— Так там же…

— Стой здесь, я сказал!

Он остался. Танк, который прошел над нами, ушел в тыл метров на двести и там встал. Я косился на него, не забывая стрелять, и ждал, пока те, кому положено, разберутся с этой проблемой. Не разобрались. Он постоял, покрутил башней, будто прикидывал, стоит ли, и пошел обратно.

— Вертается, — сказал Калюжный, приподнявшись рядом. — Вась, он зараз траншею утюжить начнет.

— Будет.

Танк развернулся кормой к своим, забрался левой гусеницей на бруствер и пошел вдоль нашей траншеи. Земля с бруствера потекла в окоп сплошняком.

— Разойдись!!! — заорал я вдоль линии. — От бруствера отойти!!! В ходы сообщения!!!

Люди посыпались вправо и влево, кто куда успевал. Кто-то не успел — крайнюю ячейку сложило вместе с бойцом, и я увидел только, как мелькнули сапоги.

— Степан!!! — крикнул я. — Третья ячейка от угла!!!

Медик уже полз туда с лопатой. Калюжный лег на спину в траншее, упер приклад в грунт и выпустил мортирку. Винтовочная граната ушла танку в лоб, лязгнула и срикошетила куда-то вверх, в белый свет.

— Мимо, — сообщил он мне и полез за второй.

— Не успеешь.

— Успею.

— Не успеешь, Петь. Гриша!!! Фауст!!!

Шабанов уже стаскивал трубу с плеча.

— Планку подними! Не эту, ту, которая с прицелом! Кнопку не жми пока!

— Поднял!!!

— Ближе пусти! Тридцать метров, не раньше! Пропусти его и бей в корму, в жалюзи!

— Понял!!!

— Сзади освободи!!! — я развернулся в траншею. — Сзади трубы никого!!! Прожжет насквозь!!!

Тюлькин отвалился в сторону раньше, чем я договорил, и утащил за шиворот Шульгу. Танк шел на нас, кроша бруствер и заваливая пулеметом окоп, и на секунду мне стало очень интересно, из какой он дивизии и знает ли механик, что за ним по траншее идет борец с трубой. Танк был четверка, старая, с экранами, и экраны на бортах висели через один.

Он прошел мимо. Шабанов встал на колено, поймал в планку корму и нажал. Хлопнуло — будто кто-то с размаху ударил ладонью по пустой бочке. Из трубы назад ударило пламя, лизнуло стенку траншеи и обуглило чей-то брошенный вещмешок. Шабанова отбросило на спину.

Танк проехал еще метра три и встал. Из моторного отделения пошел дым — сначала белый, потом черный и жирный, а через несколько секунд там рвануло изнутри, и над жалюзи поднялось пламя в человеческий рост.

Люки открылись. Первый вылез из башни и лег обратно на броню, поймав пулю от Пшеничного. Второй выпрыгнул с левого борта и побежал, и бежал он уже горящим, и ему было совершенно все равно, что мы по нему работаем.

Шабанов сидел на дне траншеи, держась ладонями за уши. Лицо у него было красное, как после бани, а бровей не было вообще.

— Живой⁈

— Чего⁈

— Живой, спрашиваю?!!

— Чего?!!

Я показал ему большой палец. Он показал в ответ и заорал на всю траншею так, что услышали, наверное, и немцы:

— ГОРИ-И-ИТ!!!

— Горит, — согласился я.

— ЧЕГО?!!

— Ниже сядь, дурак, — я вдавил его ладонью на дно.

Дымный столб от танка встал над траншеей отличным ориентиром, и немцы этот ориентир заметили раньше, чем я успел развести людей. Мины пошли через полминуты — густо, по всей линии, с недолетом и с перелетом, а потом легли по месту. Я сидел, вжавшись в стенку, открыв рот, и считал промежутки. Восемь секунд. Восемь. Семь. Восемь.

Между третьим и четвертым разрывом я поймал себя на том, что оглядываюсь вдоль траншеи — не стоит ли кто.

Никто не стоял.

Мины кончились так же, как начались. Я поднялся, вытряс землю из-за воротника и пошел по линии.

Ячейку Степан откопал — боец из мятлевских, живой, но с рукой, повернутой не в ту сторону. Медик уже вязал ему шину из двух планок от ящика.

— Жить будет?

— Будет. Отвоевался только.

— Ну и хорошо.

Дальше лежали двое, которым Степан ничем помочь уже мог. Один из третьего взвода, второй из моих, из пополнения,

— Тюлькин, патроны!

— Считаю, товарищ капитан, — Тюлькин шел мне навстречу вдоль траншеи с двумя вещмешками. — У Мятлева по семьдесят на ствол, у третьего взвода по сорок, потому что они лупят как не в себя. Гранат двадцать две на роту. Надо было еще фаустов выменять, — вздохнул он.

— Ты лучше вон, — я кивнул на горящий танк. — Трофейное имущество оприходуй.

— Не смешно, товарищ капитан.

— А я не шучу.

За сараем, где стояли артиллеристы, было тихо, и взявшая сегодня первый танк пушка лежала на боку с развороченной станиной. Расчета рядом не было ни в каком виде, значит успел сменить позицию.

Я посмотрел на часы — трофейные, швейцарские, с чужой гравировкой. Двадцать минут девятого.

— Всем перезарядиться и оправиться! — крикнул я вдоль траншеи. — Двадцать минут! Кто хочет курить — курите сейчас, потом будет некогда!

— А кто не курит? — спросил кто-то из молодых.

— А кто не курит, тот копает!

Курильщики копали и курили одновременно — дураков нет.

Вторая волна немцев пошла через полчаса. Танки — три штуки и две самоходки — встали в километре и начали работать по траншее прямой наводкой, аккуратно, по одной ячейке. А пехота пошла правее, вдоль мелиоративной канавы, которая шла от дороги наискось прямо к нашему правому флангу и упиралась в него метрах в шестидесяти от крайнего окопа.

Прибежал связной от Кольки — мальчишка, из тех же, что пришли двадцатого.

— Товарищ капитан! Товарищ младший лейтенант докладывает: немец в канаве, накапливается! Их там уже до взвода!

Я высунулся и посмотрел. Канава была заросшая, глубиной в рост, и по ней они шли, как по трубе, — ни одного нам не видно, и стрелять некуда.

— Понял. Передай: огонь не открывать, пока не полезут. Пусть накапливаются.

— Есть!

— Стой. Скажи ему: гранаты собрать со взвода и держать при себе.

Мальчишка убежал.

— Петро, Лунарь, Шульга — за мной. Шабанова возьмите, только орите ему в ухо.

Шабанов пошел, ничего не расслышав, зато с очень довольным лицом. По дороге он тыкал пальцем в горящий танк и объяснял всем встречным, что это его, а встречные кивали — попробуй такой огромной туше не кивнуть.

По ходу сообщения мы вышли на правый фланг, к Кольке. У них уже было тесно: третий взвод сидел на дне, гранаты выложены на бруствер рядком, и Колька шепотом раздавал, кому в какую сторону.

— Сколько до канавы?

— Шестьдесят, — Колька показал подбородком. — Как полезут — им еще шестьдесят бежать.

— Не полезут. Они выйдут не здесь, — я показал вдоль канавы, туда, где она подходила к траншее почти вплотную и обрывалась в старую воронку. — Они выйдут вон там и сразу окажутся у нас в мертвой зоне. У них теперь эта канава вместо дороги, и ходить они по ней будут, пока мы им ее не закроем.

— Так надо туда…

— Надо. Пошли.

Мы прошли по траншее до поворота. Дальше начиналась воронка — старая, метра три поперек, глубокая, с оплывшими краями, и в ней сходились канава и наш окоп.

— Гранаты, — сказал я. — Шульга, две. Петро, две. Лунарь, две. Я бросаю первым, Петро — через две секунды, дальше Шульга. Лунарь — в запас, по моей команде. Гриша!

Шабанов посмотрел на меня. Я показал ему пальцами: сначала я, потом Калюжный, потом Шульга. Показал два пальца — две секунды. Потом показал на воронку. Борец кивнул, снял с пояса свои и положил перед собой на бруствер.

— Слушаем, — скомандовал я.

Слушали. В канаве шуршало и позвякивало — железо о железо, кто-то поправлял снаряжение, кто-то оступился на глине. Голосов не было, они шли молча и правильно.

— Los, — сказал кто-то в канаве совсем близко.

Я бросил. Ровно через две секунды бросил Калюжный. Первая рванула в канаве, вторая легла за поворотом, дальше, и оттуда закричали. Шульга бросил третью с опозданием на секунду, но в нужное место, и она попала уже в тех, кто побежал назад.

— Лунарь!

Вор бросил две подряд.

— Все, — сказал я. — Вперед. К воронке.

Мы прошли до воронки, и там из нее полез первый. Он вылез хорошо, быстро, с автоматом наизготовку, и первым увидел не меня, а Шульгу, потому что Шульга был ближе. Дальше немец сделал единственное, что мог сделать — шагнул на него и попытался ударить прикладом.

Шульга поднырнул под приклад, поймал его за руку и за отворот, довернул бедро и бросил — единственный прием, которому успел научить салаг Шабанов. Немец улетел вниз с очень удивленным лицом, и я застрелил его уже в воронке.

Шабанов, стоявший в трех шагах, ничего не слышал, но все видел. Он показал Шульге большой палец и, не рассчитав громкости, проорал на всю нейтралку:

— ВОТ ТАК!!! А НЕ ЧЕРЕЗ ПЛЕЧО!!!

— Тише!!! — заорал я ему в ухо.

— ЧЕГО⁈

Из канавы полезли еще двое. Первого снял Калюжный, второго я. Дальше оттуда пошла очередь наугад, поверху, и мы легли, а Лунарь, лежа, аккуратно закатил в канаву последнюю гранату — именно закатил, по глине, чтоб не отбросили.

После нее в канаве стало тихо, и через минуту оттуда пошли назад — согнувшись, задом, волоча своих.

— Уходят, — сказал Колька, высунувшись.

— Ниже, — я дернул его за ремень.

Пуля из траншеи выбила кусок бруствера в ладони от его каски. Он сел на дно, посмотрел на меня и ничего не сказал.

Танки за это время подошли на четыреста и продолжали работать по ячейкам. Одна самоходка сползла с дороги и пошла в обход, слева, тем же путем, каким утром прошел второй — вдоль соседской траншеи, зная, что там ничего противотанкового уже нет.

— Петро.

— Бачу, — Калюжный уже вставлял мортирку. — Нехай тильки боком повернется.

— Он повернется. Ему по канаве не пройти, там мелко. Он пойдет через горку. Самоходка пошла через горку, и на горке подставила борт.

Калюжный лег на спину, уперся, выдохнул и выпустил. Граната вошла в борт над катками, и самоходка встала. Экипаж выскочил сразу, весь и живой, и побежал к своим, а мы не дали им это сделать.

— От так, — сказал Калюжный, поднимаясь и отряхивая тельняшку. — Главный истребитель брони на этом участке — хто?

— ЧЕГО⁈ — заорал Шабанов.

— Та ничо!

Немцы попробовали еще раз в половине двенадцатого, уже без огонька: пехота дошла до двухсот метров, залегла и лежала, постреливая. Мы постреливали в ответ и экономили патроны. Я посмотрел на часы в двенадцать, потом в час — ничего не изменилось. Потом танки начали пятиться — сначала два, потом остальные — и пехота потянулась за ними, короткими, теми же перебежками, только теперь в другую сторону.

Стрелять им вслед никто особо не рвался. Не потому что жалко, а потому что патронов оставалось по два десятка на ствол, а завтра они пойдут снова.

К вечеру над полем стоял дым от двух танков. Мы вытащили своих из ячеек и положили на бруствер, в ряд, головами к востоку. Их было девять. Раненых Степан отправил в тыл на подводе, а троих легких оставил, потому что они сами попросили остаться, и я разрешил.

Шабанов сидел у стенки, слышал уже на треть и трогал пальцами то место, где раньше были брови.

— Отрастут, — сказал ему Тюлькин.

— Чего?

— Отрастут, говорю!

— А, — Шабанов подумал. — А фауст мне где взять теперь?

— А фауст, Гриша, — Тюлькин присел рядом с видом человека, приступающего к делу всей жизни. — Фауст мы с тобой обсудим. У тебя чего в вещмешке осталось?

Мятлев подошел ко мне, когда уже темнело. Постоял, глядя на поле.

— Товарищ капитан, долго они еще так могут?

— Стратегического потенциала противника хватит до 45-го, — ответил я.

— Да я про щас, — уточнил он.

— А щас, полагаю, лучше не расслабляться до соответствующего приказа.

Он посмотрел на меня своим спокойным взглядом, ничего не спросил и пошел проверять посты. Я сел на дно окопа спиной к стенке, вытянул ногу, которая с утра тянула, и стал ждать, когда привезут горячее.

Вечером у костра сидели молча.

Первым заговорил Кабанов.

— Товарищ капитан. А чего это было?

— Ты про че?

— Ну вот это, — он повёл рукой. — Немцы ж драпали, нахер им наступать-то?

— Так деваться некуда, — пожал я плечами. — С одной стороны у них мы, с другой — союзники. Сидеть годами в обороне под блокадой со всех сторон они не могут. Бесконечно отступать — тоже. Я такое называю «контрнаступление от отчаяния».

— А если не выйдет?

— А если не выйдет — только отчаяние у них и останется.

Шабанов посидел, переваривая.

— Гля, — сказал он наконец. — Мужики. Мы, значит, сегодня последнее немецкое наступление отбили.

Рота приосанилась и расплылась в улыбках — до конца войны осталось совсем чуть-чуть.

Немец бился ещё неделю и выдохся. К пятнадцатому марта он остановился, а шестнадцатого встал совсем.

Семнадцатого мы пошли вперёд. Приказ мне зачитали накануне вечером, в блиндаже у Вострикова. Направление — на запад, вдоль Дуная.

Я посмотрел на карту.

— Товарищ майор, разрешите вопрос не по приказу?

— Валяйте.

— Мы идём на Дьёр?

— На Дьёр.

— А потом?

Востриков поднял глаза от карты.

— А потом, товарищ капитан, за Дьёром граница, — сказал он. — Австрийская. Вы карту дальше разворачивали?

— Разворачивал.

— Ну и что там дальше?

— Вена, — ответил я.

Востриков сложил карту.

— Вот и я про то же, — сказал он.

Роте я объявил утром, перед выходом.

Построил в шесть, в темноте:

— Идём на запад. Ближайшая задача — Дьёр. Дальше граница.

По строю прошло движение.

— Какая граница? — спросил кто-то из молодых.

— Австрийская, — не оборачиваясь ответил Мятлев. — Германия, считай.

Строй загудел.

— Тихо. Разговоры потом. Сейчас проверка снаряжения, выход через сорок минут.

Строй начал расходиться.

Немец отходил, и отходил грамотно. Взрывал за собой мосты, оставлял на перекрёстках заслоны по десять-пятнадцать человек с пулемётом, и заслоны эти дрались всерьёз, потому что им платили не за то, чтоб остановить дивизию, а за то, чтоб она задержалась на сорок минут.

Рота шла головным дозором. Двое суток мы только и делали, что находили эти заслоны раньше, чем в них въезжали наши колонны.

Двадцатого дорогу нам закрыл канал, метров восемь поперёк, с бетонными стенками и дамбой. Мост через него был цел, и это меня сразу насторожило.

— Не нравится, — согласился Калюжный, лёжа рядом в бурьяне. — Целый.

— Значит, они по нему ещё пойдут.

— Или ждут, шоб мы по нему пошли.

В бинокль было видно, что у дальнего съезда стоит противотанковая пушка, укрытая ветками, и при ней ходят четверо. Ещё двое сидели под дамбой, у самой воды, и вот эти двое были интереснее всего, потому что просто так под мостом не сидят.

— Провод где-то там, — решил я. — Петро, бери первый взвод, шуми справа, от рощи. Мне нужно, чтоб они все смотрели туда. Лунарь, Шульга, Шабанов — за мной, по камышу.

— А если они рванут раньше?

— Тогда будем строить новый мост.

Камыш был прошлогодний, ломкий и мокрый снизу. Мы прошли по нему сто сорок метров за двадцать минут. Калюжный начал шуметь ровно в тот момент, когда я поднял руку.

Пушка развернулась вправо. Четверо у пушки стали заняты, а двое под дамбой полезли наверх смотреть, что происходит, и один из них потянул за собой провод, чтоб не запутался.

Первого снял Лунарь ножом со спины — как обычно, тихо. Второй успел обернуться, и его взял на себя Шабанов — просто поймал за шинель и уронил головой на бетон с полутора метров. Бетон выдержал.

— Провод, — показал я.

Шульга перерезал провод в двух местах и отрезанный кусок закинул в воду — привычка, которой я его научил под Балатоном и которая мне нравилась.

Расчёт у пушки мы закидали гранатами по отработанной схеме: моя, потом через две секунды Шабанова, потом сразу Лунарь добавил третью в щель между станинами. После этого осталось спуститься под мост и вытащить оттуда ящики, которых оказалось шесть.

— Товарищ капитан, а тол куда? — спросил Шульга.

— Тюлькину. Он найдёт куда.

Мост мы сдали подошедшим сапёрам вместе с покоцанной гранатами пушкой, шестью ящиками тола и двумя пленными, которые сдались сами, увидев, что происходит с теми, кто не сдаётся.

Дальше два дня было пусто. Немец уходил быстрее, чем мы успевали его догонять, и на дорогах стояли брошенные машины — целые, исправные, с пустыми баками. Тюлькин ходил вокруг них с лицом человека, которому показали склад и не дали ключей.

— Товарищ капитан, ну хоть одну!

— Чем заправишь?

— Найду.

— Найдёшь — бери.

Он не нашёл, но искал до темноты.

Двадцать четвёртого нам дали сутки. Село было целое, пустое наполовину, и во дворе того дома, где встал второй взвод, лежало бревно — длинное, ошкуренное, приготовленное кем-то под стропила.

Шабанов увидел его раньше, чем поставил вещмешок, и заорал через весь двор:

— Товарищ капитан!

— Вижу.

— Так это ж…

— Вижу, Гриша. Ставь.

Бревно подняли на два чурбака, и через полчаса вокруг него стояла половина роты. Шабанов, слышавший к этому времени уже почти нормально, но по-прежнему переспрашивавший всё, что ему было невыгодно услышать, закатал рукава и оглядел молодых с видом полкового командира.

— Так. Кто у нас немца бросал?

— Шульга бросал, — сообщили из толпы.

— Шульга, выходи. Показывай.

Шульга вышел, порозовел и показал. Показал плохо — руками, без бедра, и Шабанов тут же уронил его в грязь, беззлобно и очень быстро.

— Вот так не надо. Кто скажет, почему не надо?

— Потому что в грязи лежит, — предположил Кабанов.

— Потому что он меня тянул, а надо было под себя подсаживать. Ещё раз. Гуляев, иди сюда.

— А чего сразу я?

— А ты лёгкий. Тебя кидать удобно.

— Так меня и в связные за это взяли, — пожаловался Гуляев роте. — Лёгкий, быстрый, беги, Гуляев. А я, между прочим, тоже кидать хочу!

— Хочешь — научу, — пообещал Шабанов и кинул его.

Они делали это до темноты. Тюлькин стоял с краю и что-то тихо говорил соседу, и я даже проверять не стал — я и так знал, что он принимает.

— Товарищ капитан, — подошёл ко мне Шабанов, вытирая руки о штаны. — А вы не хотите?

— Мы с тобой уже боролись.

— Так то когда было?

— Гриша.

— Ась? — приставил он ладонь к уху и вздохнул. — Не слышу.

Двадцать шестого, на подходе к Дьёру, дорога пошла вдоль длинного холма, и на холме, на самой макушке, стоял монастырь.

Его было видно километров за пятнадцать — башня, стены, длинный корпус с окнами в два ряда. На башне висело белое полотнище с красным крестом, здоровое, метров шесть, привязанное за углы.

— Тю, — сказал Калюжный. — А это шо?

— Это аббатство, — сказал Колька, приподнявшись в кузове. — Бенедиктинское. Ему лет тысяча.

— Откуда знаешь?

— В путеводителе у товарища капитана написано.

Я послал туда Мятлева с отделением — не из уважения к тысяче лет, а потому что монастырь на господствующей высоте это в первую очередь наблюдательный пункт, а во вторую уже всё остальное.

Мятлев вернулся через полтора часа и доложил, что немцев нет, что в монастыре сидят монахи, а с монахами — швейцарец с бумагой Красного Креста и три тысячи человек беженцев, из них половина дети, и что швейцарец эту бумагу совал ему в руки четыре раза.

— И чего ты?

— А я ему говорю: не мне суйте. Я по-ихнему не понимаю.

— Три тысячи, — повторил я.

— Три. Он говорит, с октября сидят.

Я подумал, что за это швейцарцу когда-нибудь поставят табличку, и что до таблички ещё надо дожить всем троим тысячам.

— Часового к воротам, — сказал я. — Смена каждые два часа, пока дивизия не пройдёт. И передай ему, чтоб бумагу убрал, а то отберут.

Лунарь долго смотрел на стены снизу вверх, прикидывая, и наконец с уважением признал:

— Не влез бы.

Дьёр стоит на трёх реках, и это выяснилось не по карте, а по тому, что все три моста через Рабу были взорваны, а четвёртый — железнодорожный — немцы держали, потому что он был им нужен самим.

Приказ мы получили двадцать седьмого вечером. Дивизия входит в город с юго-востока, наша задача — переправиться раньше всех и взять железнодорожный мост с восточного берега, чтоб его не успели рвануть.

— Опять мост, — сказал Калюжный.

— Опять.

— Слушай, Вась. Я ото думаю, шо нас в армии по спискам пишут не разведрота, а мостовая какая-нибудь.

— Аварийно-восстановительная, — подсказал я.

— О! Точно.

Переправлялись в четыре утра, ниже по течению, на трёх лодках и одном плоту из ворот. Раба в конце марта холодная, быстрая и мутная от паводка, и первая лодка ушла на семьдесят метров ниже точки, куда я целился. Вторая пришла нормально. Третья зачерпнула бортом, и Кабанов держал «дегтярёв» над головой на вытянутых руках всю переправу, как знамя, а потом полдня не мог разогнуть плечи.

На берегу нас не ждали. Первые двести метров прошли вдоль насыпи в полной тишине, и я уже начал прикидывать, что нам просто повезло.

Повезло нам ровно до будки обходчика — из нее вышел немец в одном кителе, без каски, с котелком, и он шёл к колонке, и на нас он посмотрел с расстояния в восемь метров. Мы посмотрели на него. Он открыл рот.

Пшеничный выстрелил ему в открытый рот, и звук выстрела покатился по всей насыпи.

— Бегом!!! — заорал я. — Первый взвод к мосту!!! Колька, левее, вдоль путей!!! Не стоять!!!

Дальше было просто и очень быстро. Немцы у моста сидели в двух пулемётных гнёздах из шпал, и оба гнезда смотрели на реку, а мы шли по берегу вдоль насыпи, то есть сбоку. Первое взяли гранатами, второе успело развернуться и придавило нас всех к земле одной длинной.

— Кабанов!!! На подавление!!!

«Дегтярёв» ударил из-под насыпи, немец перенёс огонь на него, и в эти четыре секунды Шабанов с Шульгой прошли двадцать метров и забросили в гнездо две гранаты — Шабанов первым, Шульга через секунду.

— Провод искать!!! — я побежал на мост. — Ищем провод, а не трофеи!!!

Провод нашёл Лунарь, и нашёл его не там, где мы все смотрели, а под настилом, притянутый проволокой к балке.

— Тут он, — сказал вор. — Аккуратно тянули. Уважаю.

— Режь.

— А может, лучше сперва на тот конец сходить?

— Режь, потом сходим.

Он перерезал. На тот конец мы сходили через десять минут и нашли там подрывную машинку, брошенную, с примотанными концами, и двоих сапёров, которые уходили от неё в город, но дойти уже не успели.

Мост мы держали до полудня. Немцы приходили за ним трижды, и трижды уходили, а на четвёртый раз через мост с того берега пошли наши, и стало можно заниматься городом.

Город оказался красивый и почти целый в центре — тесные улицы, площадь, дома в три этажа с лепниной и фигурными фронтонами, а над всем этим на горке собор. По этим улицам мы и работали до вечера, от подъезда к подъезду.

— Барокко, — сказал Колька на одном из перекрёстков, перезаряжаясь.

— Чего?

— Барокко, говорю. Восемнадцатый век.

— Ты патроны считай, восемнадцатый век.

Прибежал Гуляев с докладом, что второй взвод дошёл до площади и дальше не идёт, потому что дальше стреляют.

— А ты как думал? — хрюкнул я. — Обратно бегом. Передай: пусть держатся и никуда не лезут, я иду.

— Есть, — он развернулся и убежал, и бежал он действительно быстро.

За собором был квартал, где стояли немцы с двумя самоходками. Машины стояли в подворотнях, били вдоль улиц и никуда не двигались, потому что двигаться им было некуда и незачем.

— Плохой район, — сообщил я Мятлеву. — По улицам не пойдём. Пойдём через дома.

— Стены толстые.

— Значит, будем ломать.

Ломали ломами, кирками и толом, который Тюлькин аккуратно вез за нами и который наконец пригодился. Прошли три дома насквозь, вышли самоходке во двор сзади и сожгли её фаустом с семи метров — фаустов у роты теперь было четыре, потому что Тюлькин после Балатона отнёсся к вопросу серьёзно.

Вторая ушла сама, задним ходом, и на выходе из квартала её достали наши танкисты.

Гуляев бежал ко мне от Кольки с докладом, через открытое место, и бежал он правильно, зигзагом.

Зигзагами к 45-му году бегать научились все, а пулеметчики научились таких ловить — очередь почти перерезала нашего связного пополам.

— Чердак!!! — заорал Мятлев.

Чердак сняли из двух стволов за полминуты. Я подошёл к Гуляеву, когда Степан уже поднимался с колен и вытирал кровь связного с рук.

— Всё?

— Всё.

— Понял. Второй взвод, дальше по улице, не скучиваться.

Город взяли к вечеру двадцать восьмого. Ночевали мы в школе, на матрасах из соломы, и Тюлькин с двумя бойцами всю ночь таскал из немецкого склада на вокзале ящики, потому что склад никем не охранялся, а к утру мог найтись хозяин.

Двадцать девятого пошли дальше на запад. До границы оставалось километров пятьдесят по шоссе, и шоссе это было прямое, обсаженное деревьями. По нему всю осень и всю зиму что-то шло, потому что обочины были вытоптаны на десять метров в обе стороны.

Лагерь мы увидели с дороги, километрах в двадцати за городом. Сначала увидели ров. Он шёл поперёк поля, от рощи до самого шоссе. Глубокий, метра три с половиной, с отвесной стенкой на нашей стороне и пологой на немецкой. Противотанковый. Недокопанный — он обрывался посреди поля, и в месте обрыва стояла тачка.

Лагерь стоял в двухстах метрах: четыре барака, проволока в два ряда на кривых столбах, вышка, кухня под навесом. Ворот не было — их сняли, видимо, на дрова.

— Проверить, — скомандовал я. — Мятлев, ты справа. Колька, слева. Аккуратно, могли заминировать.

Мин не было. Никому не пришло в голову минировать это место, потому что тут нечего было беречь.

В бараках стояли нары в три яруса, и на нарах не было ничего — ни соломы, ни тряпок. В кухне под навесом стояли две печи с круглыми гнёздами, и котлов в гнёздах не было. Котлы забрали.

— Товарищ капитан, — сказал Тюлькин от третьего барака. — Лопаты.

Лопаты лежали в штабеле у стены, под навесом, как кладут инструмент те, кто рассчитывает завтра выйти на работу. Тюлькин стоял и считал их, шевеля губами, и досчитал, и потом сказал вслух:

— Двести восемнадцать.

Никто не ответил. Ров я осмотрел сам. Его засыпали не весь, а метров на сорок, землёй из собственного отвала, наспех. Зимой земля была мёрзлой, и комья легли неплотно. Между комьями было видно.

Я постоял и посмотрел, потому что моя работа — смотреть и понимать, что произошло, и я понял, что тут произошло, за первые три секунды. Я знал про это место всё, кроме его названия. Знал заранее, за восемьдесят лет вперёд.

Шабанов подошёл, посмотрел вниз и отошёл. Отошёл шагов на двадцать, встал спиной и стоял так.

Калюжный не отошёл. Он снял шапку, подержал её в руке, потом надел обратно и сказал в сторону:

— Маруся б не поверила.

— Поверила бы, — сказал Лунарь.

Пшеничный посмотрел в ров, потом на лагерь, потом опять в ров.

— Долго, — сказал он.

Одно слово, и оно было точное. Это не сделали за один день. Сюда ходили, тут жили, тут вели учёт, тут кто-то расписывался в ведомости за лопаты.

Живых мы нашли в четвёртом бараке, под нарами, и нашёл их Лунарь, потому что искал так, как ищет человек, который сам умеет прятаться.

Их было двое. Мужчина, лет которому могло быть и тридцать, и шестьдесят, и мальчишка лет четырнадцати. Они лежали под нижним ярусом, в углу, накрывшись досками, и мужчина, когда доски подняли, поднял руки.

— Свои, — сказал Лунарь. — Слышь. Свои мы. Русские.

Мужчина опустил руки и заплакал — без звука, только лицо задвигалось.

Говорил он по-нашему, плохо, но говорил. Из-под Мукачева, оттуда всех вывезли в мае прошлого года, семью в одну сторону, его в другую. Сюда пригнали в декабре. В феврале тех, кто ходил, погнали дальше на запад, а тех, кто не ходил, оставили. Он не ходил уже неделю к тому времени и лёг под нары, а мальчишка лёг с ним, потому что мальчишка был при нём с самого декабря и своих у него не было.

— Чем жили?

Он показал рукой на кухню.

— Всё, — решил я. — Степан. Оба твои.

Кабанов уже сидел на корточках рядом с мальчишкой и открывал ножом банку тушёнки — быстро, но аккуратно, как открывают своему. Я подошёл и забрал у него банку.

— Товарищ капитан!

— Отставить.

— Так он же…

— Я сказал отставить! Тушёнку убрать!

Он смотрел на меня снизу, и рядом смотрел Шульга, и смотрел Шабанов, вернувшийся от рва, и в бараке стало нехорошо.

— Слушать сюда, — сказал я громко, чтоб слышали все. — Кто его сейчас накормит досыта, тот его убьёт. Не через месяц — к ночи. Организм отвык, сердце не выдержит. Ему нужно жидкое, тёплое, по три ложки, каждые полчаса, и так двое суток. Потом больше. Степан!

— Слышу, — отозвался медик.

— Кипяти воду. Сухарь размочи, соли щепоть, сахару щепоть. По три ложки. Головой отвечаешь.

— Понял.

— Кабанов. Тушёнку сдать Тюлькину.

Он сдал. Сдал молча и не глядя на меня, и я знал, что объяснять ему сейчас бесполезно, а через двое суток будет уже не нужно.

Мальчишка за всё это время не сказал ни слова. Он смотрел на нас и держался за рукав мужчины, а рукав расползался у него в кулаке.

Подводу я выпросил у хозяйственников с боем и отправил обоих в тыл, в санбат. К записке я приложил вторую — в политотдел, о том, что найдено, где найдено и сколько лопат.

— А ров? — спросил Мятлев.

— А ров не наш. Ров — это похоронная команда и следователь, и они приедут. Я доложил.

— Так они когда приедут?

— Ну выкопай, опиши и похорони нормально, а мы дальше пойдем.

Он не спорил. Он вообще никогда не спорил, если ответ был по делу, но постоял ещё немного, глядя на поле, и только потом пошёл строить взвод.

Столбов я приказал вкопать два: один у обрыва рва, второй у ворот лагеря, и на обоих химическим карандашом написать дату и номер части, которая это нашла.

До самой темноты в роте не пошутили ни разу.

Границу мы перешли тридцать первого, в двенадцатом часу.

Столб стоял у самой обочины — обычный столб, бело-зелёный, с гербом, и половину герба кто-то отбил ещё до нас. Рядом валялся шлагбаум, а будка стояла целая, с выбитыми окнами.

Рота остановилась сама, без команды.

— Ну шо, — хлопнул в ладоши Калюжный. — Германия!

— Австрия, — поправил Колька.

— Одна холера. Они ж сами до Гитлера в тридцать восьмом просились.

Тюлькин деловито обошёл столб кругом, оценил, потом достал нож и отковырял от него длинную щепку.

— Ты чего? — спросил Кабанов.

— Сестре. Пусть лежит.

— Так это ж просто деревяшка.

— Это, — сказал Тюлькин, убирая щепку за пазуху, — государственная граница третьего рейха. Ты соображай, что говоришь.

Шульга тем временем деловито отошёл за будку и вернулся оттуда с довольным лицом.

— Ну и чего? — спросил Шабанов.

— Ничего, ссытся как дома.

— Тьфу.

Смеялись нормально, как всегда, но чуть тише и чуть короче, чем смеялись бы до позавчера.

Я развернул карту на капоте машины. Дорога шла прямо на северо-запад, через два города с непроизносимыми названиями, и упиралась в большой кружок с надписью «Wien».

— Семьдесят километров, — огласил я вслух.

— До чего? — спросил Шабанов.

— До конца.

Я сложил карту, сменил головной дозор и повёл роту в Австрию.

Австрия была чистенькой и аккуратной — дороги с обочинами, дома под черепицей, у каждого второго дома поленница, сложенная так ровно, что Калюжный подошёл и потрогал.

— Вась, ты глянь. Одно к одному.

— Ну.

— А у нас так никто не складывает.

— Потому что у нас дышится свободнее и дров больше.

В окнах висели простыни. Не везде, но во многих, и вешали их с вечера, чтоб утром не забыть. Немцы при этом дрались злее, чем в Венгрии, и заслоны на перекрёстках теперь состояли пополам из тех, кто воевал четыре года, и тех, кто получил винтовку неделю назад.

Второго апреля мы взяли в плен троих под мостом у железной дороги. Одному было лет пятнадцать, второму под шестьдесят, третий был настоящий солдат, из парашютистов, и он один и стрелял — до тех пор, пока не понял, что бесполезно, и не поднял руки.

— Этих куда? — спросил Мятлев.

— В тыл, всех троих.

— Так этот же малой совсем.

— И че, поджопник и к мамке? Формально — солдат, пусть как солдат и пашет.

На четвертый день, на дневке, Тюлькин приволок в расположение патефон и коробку пластинок, и до вечера в саду играло что-то венское, потому что других пластинок в коробке не оказалось. Колька слушал стоя, не садясь, и когда пластинка кончилась, поставил её заново.

— Нравится? — спросил я.

— Это не то, — сказал он. — Это перепев. Оркестр плохой.

— А хороший где?

— В Вене, — ответил он и пошёл проверять посты.

Шестого мы вошли в город с юга, и до десятого рота работала в кварталах Зиммеринга — от подъезда к подъезду, через дворы, как в Будапеште, только дома были ниже, а подвалы полны людей. Из подвалов выходили с поднятыми руками и сразу начинали объяснять, что они не немцы, а австрийцы, и что их оккупировали в тридцать восьмом.

— Ага, — соглашался Калюжный. — Всех оккупировали — и румын, и венгров, и этих. А хто ж тогда до Сталинграда доехал?

Девятого и десятого дивизия дважды пробовала выйти к мосту через Дунай и дважды не вышла. Я про этот мост знал больше, чем мне полагалось знать, и знал, что он единственный. Но об этом мне никто не докладывал, поэтому я молчал и ждал, пока доложат.

Доложили вечером десятого.

Востриков привёз меня на набережную канала, в подвал под разбитым домом где сидели сидели чужие. Морской капитан второго ранга, два армейских подполковника, старший лейтенант в мокром бушлате и сапёрный майор с рулоном под мышкой.

— Разведрота триста двенадцатой, — представил меня Востриков. — Прикомандирована.

На меня посмотрели без интереса. Потом посмотрели на грудь и посмотрели ещё раз, уже внимательнее, а капитан второго ранга подвинул мне ящик.

— Садитесь, товарищ капитан. Смотрите сюда.

На столе лежала карта города и поверх неё — схема моста, нарисованная от руки.

Задачу мне поставили за четыре минуты, и она была простая. Пять километров вверх по Дунаю на бронекатерах. Оба берега у немцев. Днём, потому что ночью по фарватеру не пройти — там затопленные баржи и обломки взорванного Венского моста. Высадка прямо у опор, на оба берега. Захватить мост и держать до подхода своих.

— Мост заминирован, — добавил сапёрный майор.

— Сколько зарядов?

— Неизвестно.

— Схема есть?

— Схемы нет.

— Где подрывная станция?

— Тоже неизвестно, — майор развернул рулон. — Вот фермы. Вот нижние пояса. Вешают обычно сюда и сюда. Магистральный кабель обычно тянут по верху, вдоль перил, или под настилом.

— Обычно, — повторил я.

— Обычно, товарищ капитан. Больше я вам ничего не скажу, я его не минировал.

Я посмотрел на схему и посчитал, сколько там метров от опоры до опоры. Четвёртый раз за войну. Гимназия в Одессе, где под полом лежал тол, а над полом сидели полторы сотни человек. Блиндаж под Мокрой Волновахой с подрывной машинкой. Плотина, которую мы не успели. Теперь мост.

— Разрешите уточнить, — спросил я. — Кто режет провод — мы или сапёры?

— Сапёров с вами не будет, — ответил капитан второго ранга. — На катере каждый человек на счету. Резать будете вы.

— Понял. Тогда мне нужны кусачки. Шесть пар.

— Найдём.

— И ещё. Провод режется в двух местах с выбросом куска. Если резать в одном, его сращивают за минуту.

— Вы где учились? — заинтересовался сапёрный майор.

— На практике, товарищ майор.

Роте я объявил в одиннадцатом часу, в подвале дома, где мы стояли. Рассказал всё как есть: пять километров по реке, оба берега немецкие, высадка днём, мост под зарядами. Рота помолчала три секунды.

— Пять километров, — вздохнул Тюлькин и оживился. — А на катере довольствие морское или наше?

— Наше.

— Жалко.

— Товарищ капитан, — подал голос Шабанов. — А на этих катерах укачивает?

— Тебя укачает, — пообещал Калюжный.

— Меня не укачивает! Меня в Керчи не укачало!

— Так тебя в Керчи и не спрашивали.

— Отставить, — сказал я. — Кусачки получить у Тюлькина, по паре на отделение. Кто потеряет кусачки, тот будет грызть провод зубами. Выход в четыре.

Катеров было пять на прорыв и два на высадку, и на наш пришлось сорок человек с двумя пулемётами. Остальные шли следом. Я стоял у рубки и держался за скобу, и это было хуже всего, что со мной случалось за четыре года.

Я ничего не мог делать. Совсем ничего. На катере командир — лейтенант лет двадцати трёх, у него свои люди и своя работа, а я и моя рота были грузом, который надо довезти. Я привык к тому, что руки чем-то заняты, а тут руки держались за скобу, и всё.

— Товарищ капитан, — спросил Шульга снизу. — А долго?

— Минут двадцать.

Он кивнул и стал смотреть на воду. Первые полтора километра прошли тихо, за туманом и дымом. Потом дым снесло, и по нам открыли огонь с обоих берегов сразу.

Било всё. С правого берега работали пулемёты из окон, с левого — что-то калибром покрупнее, и вода вокруг вставала столбами и падала на палубу. Головной поставил новую завесу. Наши катера с реактивными установками отвечали залпами.

По палубе прошла очередь. Двое лежавших у борта задёргались, и Степан пополз к ним прямо по настилу.

— Не вставать! — орал я. — Всем лежать!!!

Взорванный Венский мост прошли на десятой минуте. Пролёт лежал в воде, катер шёл между обломком фермы и затопленной баржей, по бортам с обеих сторон было метра по два глубины. Лейтенант в рубке ругался ровным голосом, без пауз, и рулевой поворачивал по этому голосу, как по метроному. Потом стало светлее, и впереди встал мост. Он был огромен. Три пролёта, серые фермы, и над всем этим — фонари на перилах, целые, потому что до них ни у кого не дошли руки.

— К высадке!!!

Мы прыгали на левый берег с трёх метров, на бетонную наклонную мокрую стенку. Половина роты съехала по ней на заднице, включая меня, и это оказалось быстрее, чем сбегать.

— Первый взвод к опоре!!! Колька, наверх, на настил!!! Лунарь, ко мне!!!

Немцы у моста были, но в недостаточном количестве — не ждали, что днем по реке кто-то попрет, а подкрепление стянуть не успели. Первые полторы минуты мы работали в чистом виде, как на учении: два пулемётных гнезда у съезда, будка, три подвала под насыпью. Пшеничный за эти полторы минуты выстрелил четыре раза.

Кабель Лунарь нашёл на четвёртой минуте — под настилом, у самой опоры, притянутый к балке скобами.

— Тут он.

— Один?

— Гляну.

Он пошёл по нижнему поясу фермы, придерживаясь за раскосы, а Шабанов шёл под ним по настилу и держал руки так, будто собирался ловить.

— Гриша, ты его не поймаешь.

— Поймаю.

— Ты его сломаешь.

— Ниче, срастется — лишь бы живой.

Лунарь нашёл второй кабель, потолще, идущий по верху вдоль перил и накрытый доской, чтоб не бросался в глаза. Оба мы перерезали в двух местах, выбросив куски полетели в Дунай.

Заряды висели на нижних поясах, в привязанных проволокой ящиках, и их было много. Тюлькин с двумя бойцами шёл вдоль и считал вслух, а на середине пролёта сбился и начал заново.

— Товарищ капитан! Сорок восемь только на этом пролёте!

— Считай дальше. Провода от каждого — резать. Ящики не трогать, руками не лапать!

— А снимать?

— Не наше дело. Придут специалисты, снимут. Наше дело — чтоб сегодня не рвануло.

К половине девятого утра мост был наш, и на нём не осталось ни одного целого провода. По правому берегу работала рота Пилосяна, по левому — мы, и между нами было триста метров настила, простреливаемого с обеих сторон.

— Товарищ капитан, — доложил Мятлев. — Немцы.

— Где?

— Везде.

— Хорошо, — кивнул я и заорал. — По позициям!!!

— Слева!!! — заорали с настила.

Слева, от Флоридсдорфа, по улице шли две самоходки, а между домами и за ними накапливалась пехота. Справа, вдоль насыпи, шли ещё, россыпью, и с эстакады над нами ударил пулемёт. Он стоял за бетонным парапетом, и достать его было нечем.

— Кабанов! Эстакада, парапет, слева от фонаря! На подавление, не дай ему поднять голову!

— Понял!

— Мятлев, сорокапятку разверни на улицу! Не по самоходкам, по пехоте, картечью!

— Есть!

Пушка стояла в ровике у съезда, десантная, приданная нам вместе с расчётом, которого я не знал в лицо. Их было четверо. Они развернули её на руках за двадцать секунд, и их движения мне понравились — виден опыт.

Первый выстрел картечью лёг в тех, кто перебегал улицу, и улица окрасилась красно-серым и частично опустела — немцы ушли в подъезды и во дворы и оттуда полезли снова, теперь двойками.

Самоходка встала на перекрёстке и ударила по ровику. Промазала. Ударила второй раз, и второй снаряд лёг в бруствер, осколком перерезав шею заряжающему почти полностью. Он сел, попытался зажать рану, но упал еще до того как смог сжать пальцы.

— Степан!!!

— А толку⁈ — чуть ли не впервые на моей памяти огрызнулся медик. — Он всё!

Расстроенная и обозлившаяся тройка расчета довернула пушку, направив на самоходку.

— Куда? — не утерпел Мятлев. — Не пробьешь!

— Не *** под руку, пехота!!! — рявкнул на него младший лейтенант.

Сорокапятка рявкнула, снаряд влетел в стену дома, выбив кирпичи. Самоходка попятилась за угол, откуда ей нас было не видно, и пока перестала бить.

— Не попал, но хотя бы так, — заявил Мятлев.

— Помощь нужна? — подбежал я к артиллеристам, которые на Мятлева безмолвно решили не отвлекаться.

— Одного на снаряды, трщ капитан! — отозвался лейтенант и представился. — Рябинин!

— Сидорин, — представился я в ответ и скомандовал. — Шабанов, помогай богам войны! — скомандовал я.

— А мы тогда кто? — удивился он, и младлей рассказал ему, что делать.

Шабанов пошёл за ящиками к съезду и притащил четыре штуки, прижимая к животу, а Рябинин посмотрел на него снизу вверх и спросил, чего он такой здоровый.

— Борец, — сказал Шабанов.

— Врёшь.

— Хошь покажу? Прям так? — кивнул на свои занятые руки.

— Ты снаряды неси, борец, — благоразумно отказался младлей.

Кабанов с «дегтярём» держал парапет на эстакаде, и держал хорошо — немецкий пулемёт замолкал и снова начинал, замолкал и начинал, и каждый раз пауза была секунд по восемь. В эти паузы мы и работали.

Вражеская пехота справа дошла до насыпи и полезла на неё, и тут её встретил Колька со своим взводом сверху, с настила, гранатами. Гранаты падали вниз метров с шести, гулко рвались, рождая эхо над Дунаем, и на насыпи быстро стало тихо.

— Товарищ капитан! — Мятлев подполз ко мне за угол. — У них в третьем доме миномёт во дворе!

— Видел?

— Слышал. Хлопает оттуда.

— Пшеничный!

Снайпер подошёл, пригибаясь, и я показал ему направление рукой.

— Третий дом, двор. Найди мне того, кто оттуда командует.

Он ушёл на настил и лёг за перилами. Через четыре минуты миномёт из третьего двора хлопнул ещё дважды и замолчал.

Подносчику у сорокапятки в это время разворотило живот. Он не кричал, он только очень удивился, посмотрел вниз и сказал что-то, начав оседать. К нему подскочил Степан и потащил к другим раненым. Этого тоже тащить было незачем, но этот-то пока живой.

— Рябинин! — крикнул я лейтенанту.

— Работаем! — отозвался он.

Второй артиллерист лежал за станиной и подавал снизу, не поднимая головы.

Немцы откатились, когда солнце перевалило за фермы моста. Ушли не все — из окон первого этажа в доме напротив продолжали постреливать, мы постреливали в ответ, и никто с обеих сторон никуда больше не лез.

Я пошёл по позициям, когда стало сереть. У сорокапятки сидел один Рябинин. Он выкладывал снаряды из ящика на бруствер, рядком, головками в одну сторону.

— Где второй?

— Там, — он показал подбородком на угол ровика.

За станиной лежал накрытый шинелью, и из-под шинели торчали сапоги. Я даже и не заметил, когда и как.

— Снарядов сколько?

— Одиннадцать.

— Понял.

Он ничего не попросил. Он просто продолжал выкладывать, а я оставил ему Шабанова и пошёл дальше.

В подвале у съезда успели сложить наше небогатое добро. Тюлькин ждал меня у входа с книжкой.

— Патроны?

— По тридцать на автомат. Гранат девять. К «дегтярю» два диска.

— Раненых?

— Одиннадцать. Четверо тяжёлых.

— Убитых?

— Шестеро.

С того берега начала работать наша артиллерия. Первая серия легла в квартал перед нами, и от этого стало заметно спокойнее. Я лёг на бетон у стены и стал считать промежутки между сериями — сорок секунд, сорок, тридцать пять, сорок.

На тридцать второй серии ко мне приполз с настила Колька и лёг рядом.

— Товарищ капитан.

— Чего?

— Я оттуда город смотрел. Там купол, за домами.

— Собор.

— Ага. Целый.

— Ну и хорошо.

— Ага, — сказал он и уполз обратно.

Турист, блин.

Первая мина легла во двор, когда небо над Флоридсдорфом только начало сереть. Вторая легла ближе. Третья попала в угол нашего дома, сверху посыпалась черепица, и я скатился по лестнице в подвал и лёг у стены. Мины шли часто, ровно, с одной батареи.

Кончилось разом. Я поднялся наверх и увидел, что по улице от угла идут два танка, медленно, а за ними густо идёт пехота, и до наших позиций им двести метров.

— Рябинин!!! По головному!!!

Сорокапятка ударила, снаряд лязгнул о лоб и ушёл вверх. Рябинин довернул, ударил второй раз и попал в гусеницу. Танк развернуло поперёк улицы, он загородил дорогу второму, и второй встал.

— Шабанов! Снаряды!!!

Шабанов пошёл вдоль стены, пригнувшись, с ящиком на плече. Пехота обошла танк по дворам и вышла к нам ближе, чем мне хотелось. Я работал автоматом из-за угла, менял место, работал снова, и в какой-то момент справа перестал бить «дегтярёв».

Кабанов лежал, уткнувшись лбом в приклад. Вместо затылка зияла черно-красно-серое.

— Шульга! К пулемёту!

Шульга подполз, спихнул Кабанова в сторону, лёг на его место и стал работать — плохо, длинными, но стал.

— Короткими, мля!!! Короткими!!!

Шульга внял и перешел на короткие. Я выпустил остатки диска и начал перезаряжаться. Шабанов тем временем дошёл до ровика и опустил ящик на бруствер. Рябинин выхватил снаряд и наклонился к казённику. Немец, добежавший до угла дома в пятнадцати шагах, бросил в ровик гранату, и та упала между станинами.

Шабанов прыгнул на нее сверху.

Сука, почему я перезаряжаюсь именно сейчас⁈

Дернув затвор, я застрелил того немца, и всё это заняло примерно столько же времени, сколько горел запал.

Глухо хлопнуло. Шабанова подбросило. Рябинин сидел на дне ровика и держался за уши. Он был живой и даже не оглох толком. Сорокапятка и снаряды стояли целые.

Я добежал за четыре секунды. Степан был уже там.

— Гриша!

Шабанов лежал лежал на боку, заливая кровью бетон. Степан работал руками, но по тому, как он работал, было видно, что это не потому, что поможет.

— Гриша!

Он открыл глаза и посмотрел на меня.

— Чего? — спокойно и внятно спросил он и обмяк.

Сука.

Я постоял на коленях две секунды, оглянулся и поднялся:

— Мятлев! Держи улицу! Пшеничный, чердак напротив, второе окно! Степан, к Шульге, у него зацепило плечо!

Немцы дошли до нашего дома и вошли в него с торца. Я слышал их на первом этаже, через стенку, и слышал, как они переговариваются в шести шагах.

— Лунарь. Гранаты.

Мы бросили через окно, две и две, и после этого зашли туда сами и добили тех, кто шевелился. В комнате стояла кровать с периной, и она тлела и воняла.

Второй танк начал обходить подбитый по тротуару, ломая ограду. Он подставил борт на повороте, и Рябинин достал его последним снарядом с сорока метров, в моторное отделение.

— Всё! — заорал он мне. — Пусто!

— Автомат бери!

— Взял уже!

После этого немцы пошли назад, отходя перебежками и утаскивая своих, а мы били им в спину, потому что патроны на это ещё были.

Я посмотрел на часы. Без четверти девять.

Рябинин подошёл ко мне, когда солнце было уже низко и стрелять перестали с обеих сторон.

— Товарищ капитан.

— М?

— Он мне показать хотел. Ну, приём этот.

— Знаю.

— Так я это. Я запишу его. Фамилию, часть. Я потом напишу, куда надо.

— Не надо. Я сам напишу.

— Всё равно запишу, — покачал он головой и полез за книжкой.

Шабанова хоронили во дворе дома с подвалом, под липой. Копали Калюжный, Лунарь и Шульга с перевязанным плечом, копали быстро, потому что света оставалось мало. Рядом положили Кабанова и ещё пятерых.

Тюлькин записал в книжку, где двор, какой дом, какая улица и сколько шагов от угла. Он всегда это записывал, где похоронили наших, с самого Днепра, и книжек у него было уже три.

Стрельба началась где-то в двух кварталах за немцами, и сначала я решил, что они решили устроить между собой маленькую гражданскую войну. Потом стало ближе. Потом мы услышали «ура» — далеко, глухо, за домами, и оно шло к нам.

— Не стрелять!!! — заорал я вдоль позиций. — Свои идут!!! Не стрелять!!!

Через дворы к съезду вышли десантники — грязные, злые, с одними автоматами. Их комбат встал посреди улицы и заорал в темноту:

— Кто такие⁈

— Разведрота триста двенадцатой!

— Триста двенадцатой⁈ А вас сюда каким ветром⁈

— Прикомандированы!

— Тьфу ты, мля, — неизвестно чему расстроился комбат. — Ну прикомандированные, показывайте, где тут у вас чего.

Показать я успел половину, потому что немцы пошли на нас с трех сторон. Я взял Лунаря, Шульгу и двоих десантников и пошёл выбивать угловой дом, в который они влезли. На лестнице было темно, пахло извёсткой, и сверху к нам летели «колотушки», которые приходилось пережидать за поворотом площадки.

— Считаю, — сказал я. — Раз. Два. Пошли!

Мы поднялись на пролёт, и там из темноты кто-то поймал меня за левую руку выше локтя. Поймал крепко, обеими руками, потянув на себя, а я даже не видел его в темноте.

Лунарь ударил снизу, коротко, и рука разжалась.

— Стоишт? — спросил вор.

— Стою.

— Тогда пошли.

Второй этаж мы взяли за минуту, третий — дольше, потому что там была квартира с двумя дверьми, и немцы уходили через вторую. Мы вышибли ее, закинули гранату и добили оставшихся.

К окну я подошёл, когда небо на востоке уже отделилось от домов. Внизу на улице лежали немцы и наши вперемешку, и Степан ходил между ними с фонарём, наклоняясь к каждому.

С правого берега ударили залпом, и на той стороне поднялся дым во всю набережную.

Оттуда, из дыма, пошли морские пехотинцы. С моста их было видно хорошо — чёрные бушлаты по серому бетону, и шли они быстро.

— Вась, ты шо? — заметил мое лицо Калюжный.

— Черный бушлат не важен — важна идентичность, — ответил я.

Петро пошевелил бровями, подумал, сплюнул в пыль и ушел, напоследок заявив, что он об этом думает:

— Та ну тя нахер, Вася.

Вену взяли тринадцатого, и она почти уцелела. Это было непривычно. За четыре года я привык, что город, за который дрались, после этого перестаёт быть городом и становится местностью с кирпичом. Здесь кирпич тоже был — Зиммеринг мы прошли сами и знали, чего он стоил — но стоило отойти на два квартала в сторону, и начинались целые улицы, где выбиты только стёкла. Из подвалов выходили люди, щурились и шли смотреть, цел ли собор. Собор был цел, если не считать продырявленной крыши.

Две недели после этого война у нас была странная. Мы стояли гарнизоном, ходили патрулями, разбирали завалы, ловили по чердакам тех, кто не понял, что мы освободили их от власти Гитлера и зачем-то иногда отстреливались, и охраняли склады, которые местные растащили бы за ночь — за последнее я бы их не осуждал. Тюлькин расцвёл. Он выяснил, где в этом городе что лежит, быстрее, чем комендатура, и ходил довольный, как кот у сметаны, набрав в носильщики местных, которые таскали баулы туда-сюда — не мародерство, с ним строго, а честная (относительно) торговля.

Двадцать седьмого австрийцы объявили себя отдельным государством. Над ратушей повесили красно-бело-красное, и по улицам ездил грузовик, с которого что-то читали в рупор по-немецки. Калюжный послушал, посмотрел на флаг и вынес заключение:

— Быстро они. Вчера ещё оккупированные були, а сегодня уже держава.

— Так это ж хорошо, Петь.

Ред Булл однажды варить начнут, и я лучше его выберу, чем очередной поход на Восток.

— Та хорошо. Я ж не спорю. Я ж просто дывлюсь.

А главное было не здесь. Главное шло с шестнадцатого числа под Берлином, и сводки мы теперь слушали не как сводки, а как обратный отсчёт. Сначала называли направления, потом пригороды, а к концу апреля в сводках пошли берлинские улицы, и вот это было страшнее и радостнее всего, что я слышал за четыре года. Улицы. Не рубежи, не высоты — улицы с названиями, по которым сейчас кто-то шёл от подъезда к подъезду ровно так же, как мы шли по Зиммерингу.

До Победы было рукой подать.

Зал Колька нашёл сам. Он его вообще-то искал с сорок первого года, только тогда это называлось «дайте до Вены дойти». А тут ходил в патруле по Первому району, свернул не туда, увидел здание и встал.

Прибежал ко мне вечером, и я его таким не видел никогда.

— Товарищ капитан, там зал.

— Подходит, Коль? — улыбнулся я пацану.

Хотя какой там нахер «пацан» — двадцатидвухлетний лоб с подозрительно глубокими для его возраста морщинами и с поседевшим левым виском.

— Идеал! — улыбнулся он в ответ.

Неожиданно для себя я понял, что зал этот я вообще-то видел. По телевизору, в давно уже почти забытой и выброшенной за ненадобностью жизни. Прямоугольная золотая коробка, вдоль стен — золочёные статуи дев вместо колонн, наверху потолок с Аполлоном и музами, в торце — орган во всю стену. Стёкла выбиты и забиты фанерой, одной люстры нет совсем, а на её месте с потолка свисает обрывок проводки. По штукатурке слева идёт трещина от карниза до пола. Позолота пыльная, и от этого зал похож не на дворец, а на очень хорошую вещь, которую долго держали в сарае.

Играть тут собирались и без нас: комендатура готовила концерт для гарнизона, объявили на двадцать девятое, и фронтовая бригада уже сидела на репетициях. Колька пошёл проситься. Ему сказали, что программа составлена. Он пошёл второй раз. Ему сказали то же самое. В третий раз мы пришли всей ротой и с баулом на плече Тюлькина. Обратно он шел налегке, а в списке номеров появилась новая строчка.

Оставалось пианино. Точнее, рояль — он в зале был, чёрный, огромный, с отбитым углом крышки, и звучал так, что Колька после первых же аккордов сел на край сцены и сказал в пустоту:

— Всё. Где-то плачет один настройщик.

— По рыданиям и найдем, — заявил Тюлькин.

И нашёл. Привёл старика лет семидесяти, в пальто и в перчатках с обрезанными пальцами, который двое суток сидел над этим роялем один, вставал только курить, а на третье утро закрыл крышку, что-то сказал по-немецки и заплакал. Перевели — инструмент простоял три года без хозяина.

Двадцать девятого зал был полон. Я вошёл и по привычке начал принимать помещение: два выхода, лестницы узкие, окна забиты, огнетушителей нет, если полыхнёт — будет очень плохо очень быстро. Потом одёрнул себя. Не мой участок. Сегодня вообще не мой участок.

Сидели вперемешку. Первые ряды — начальство и медсанбат, дальше все подряд: пехота, самоходчики, связистки в сапогах не по ноге, десантники того самого комбата, что пришёл к нам на мост, человек тридцать местных в пальто — их пустили, и они жались с краю и не понимали, можно им хлопать или лучше не надо. Курили все, хотя было запрещено, и дым стоял слоями, синими, и в этих слоях висели лучи от прожектора, который приволокли зенитчики вместо софита.

Пахло махоркой, мокрым сукном, карболкой и пылью. Наши сидели левее середины, куском. Калюжный рядом со мной, в новенькой тельняшке с лихо закатанными рукавами. Мятлев, Тюлькин с книжкой в кармане, потому что он без неё не выходит. Пшеничный с краю у прохода — он всегда садится там, где можно быстро встать. Лунарь позади, лениво озирая зал взглядом, который я предпочитал не толковать. Зинаида Павловна с папиросой. Бабенко в подшитом воротничке, красный.

Бригада отработала первой. Баянист, певица в синем платье, чтец со «Жди меня». Зал слушал хорошо, хлопал честно, певице кричали ещё, и она пела ещё.

Потом объявили Кольку. Он вышел в гимнастёрке, в сапогах, волосы мокрые — причесался водой, как перед строем. Двадцать два года. Год войны до Севастополя и почти три после. Дошёл.

Сел. Посидел секунду, положив руки на колени.

И заиграл Штрауса.

«На прекрасном голубом Дунае».

Зал сначала не понял. Потом кто-то в задних рядах узнал мотив, засмеялся от узнавания, и на него зашикали. Мелодия лилась спокойно, как воды того самого Дуная, и в ней совсем не было слышно битвы за Императорский мост. Да вообще никаких битв.

Колька играл негромко, медленно набирая, и вальс у него получался не бальный, а какой-то очень длинный, будто река и правда идёт мимо и ей всё равно, что тут было, есть и будет.

Где-то на середине я заметил, что в зале прибавилось народу. Не сразу. Сначала просто стало теснее — так бывает, когда в конце опоздавшие набиваются в проходы. Я скользнул взглядом влево, вправо и понял, что проходы пустые, а тесно стало в рядах, потому что в рядах не осталось свободных мест.

Я обернулся. Прямо за мной сидел Гурьев.

Сидел, как всегда сидел в помещениях: боком, потому что в кресло не помещался, колени упирались в мою спинку, шинель не по росту, а сам ростом под потолок. Смотрел на сцену. Живой Гурьев в такой ситуации уже сказал бы что-нибудь, и громко.

Я открыл рот. Антон повернул голову, встретился со мной глазами — и коротко шикнул. Приложил палец к губам, а другой рукой кивнул на сцену: не мешай, командир. Дай послушать.

И отвернулся обратно. Я сидел не шевелясь и смотрел на Кольку, а видел зал. Весь.

Севастопольцы сидели вместе, кучей, как и жили. Кравченко и Бережной рядом, плечом к плечу, и старшина держал на коленях фуражку, которую в жизни держал бы под мышкой. Реваз — через два места, и с ним Гоча, и Реваз слушал музыку так, как слушают её люди, которые сами поют. Владимир. Дёмин с трубкой. Гонтаренко, разумеется, что-то говорил соседу, и сосед его, разумеется, не слушал. Зотов. Зыков, окающий плотник, который пробыл в роте четыре дня. Прохоров с тремя пальцами.

Дзагоев сидел в ложе. Разумеется, в ложе — майор, солидный человек, папаха на затылке. Пантелей предпочёл стоять у стены, с карабином на ремне, и смотрел больше на зал — в Первой войне не дошел, а во Второй дошел вот так.

Журавлёв был наверху. Я нашёл его не сразу и, найдя, чуть не засмеялся: Тимофей сидел на самом верхнем ярусе, у перил, в единственном месте зала, откуда простреливается всё. Снайпер везде снайпер.

Хасанов — с краю у прохода. Аман — у дверей, и голова у него была повёрнута к дверям, а не к сцене, потому что он и здесь смотрел, откуда придёт беда.

Гарик сидел в первом ряду и поигрывал сапожным молоточком в руке. Сашка Малявин рядом, семнадцать лет, ефрейторская лычка, и Сашка смотрел на сцену и не отрывался, потому что на сцене сидел человек, которому он на пирсе отдал свою мечту. Митька Скворцов рядом с Сашкой. Кулик через проход, отдельно, потому что взводному не положено сидеть с бойцами. Серов с картой в планшете.

Мальцев смотрел не на сцену, а в зал. Привычка.

Цораев Батраз пах сгоревшим порохом.

Пахомов крутил финку.

Гацоев сидел, подняв перебитую бровь, будто сомневался в качестве исполнения, и я знал, что он не сомневается — у него просто бровь такая.

Шабанов и Кабанов сидели вместе, на одном ряду с нашими, и Шабанов кресло переполнял.

А в первом ряду, у самой сцены, сидело Колькино отделение. Все. Чиж, белобрысый Сенька с винтовкой выше себя самого, и остальные, и они сидели так, как сидят пацаны, которых привели на взрослое мероприятие: прямо, не шевелясь, и очень стараясь не подвести своего сержанта.

Дальше был весь зал, и в зале я узнавал всех.

Гаврилов держал карточку с дочкой в бантах. Пашка держал флягу. Гнездилов мусолил химический карандаш, обгрызенный с двух концов. Верещагин сидел рядом с тем бойцом, которого нёс на спине и не донёс. Пузырёв сипел. Гнатюк занимал два места. Прошкин окал что-то соседу, и сосед был Поляков.

Мишарин сидел с сапогом, перевязанным бечёвкой.

Круглолицый салага сидел через два ряда, и я вспомнил его фамилию с первого раза, без усилия, хотя при жизни спрашивал трижды и трижды забывал. Кузьмин. Николай Кузьмин. Девять дней в роте.

И дальше, дальше, к дверям и по стенам — те, у кого фамилий не было вовсе, потому что я их не успел узнать. «Трёхсотый», который под Дальником не протянул и пары часов. Контуженный, который наутро встал в строй, потому что каждый ствол был на счету. Двое, которых мы полчаса несли по катакомбам, а вынесли уже мёртвых. Заряжающий с сорокапятки, который сел и не успел зажать шею. Подносчик, который очень удивился. Второй номер под шинелью, из-под которой торчали сапоги.

Я помнил их всех. Не по именам — по деталям, по одной на каждого, но помнил, и деталь у каждого была своя.

А у самых дверей, в проходе, стоял Загоруйко. Один. Стоял и смотрел на сцену.

Я посмотрел на него, и он не отвел глаз.

Вальс кончился.

Зал выдохнул и разразился канонадой — кричали, топали, кто-то свистел по-разбойничьи, зенитчики повели прожектором, и в луче стало видно, сколько в зале дыма. Колька встал и поклонился — неуклюже, в пояс, как кланяются на деревенской свадьбе, и от этого зал заорал ещё громче.

А у меня было очень мало времени, и я это знал.

Я обернулся к Антону. Открыл рот.

И не нашёл ничего.

Я четыре года писал похоронки. В каждой были нужные, готовые, положенные слова, и ни одно из них сейчас не годилось. Ни «спасибо», ни «помню», ни «мы дошли», ни «мужики, вот Вена». Всё это было мелко и не про то, в горле стоял ком, и я стоял и молчал, как салага перед строем.

А потом сказал единственное, что вообще мог. То, что я говорил над каждой ямой от Дальника до вот этой липы во дворе.

— Простите, если что не так, мужики.

И зал улыбнулся, весь разом, кто как умел: Реваз широко, Хасанов чуть-чуть, одними углами рта, Дзагоев в усы, Бережной ехидно, Сашка во всю рожу, Пантелей снисходительно. Гурьев за спиной хмыкнул.

— «Не за что прощать, командир», — раздался у меня в голове разноголосый хор.

Я смотрел, пока мог, стараясь не моргать. Глаза резало, выступили слезы, а я всё равно смотрел, потому что понимал: пока не моргнул — они есть.

Но не моргать нельзя.

Зал был все еще полон полон. В зале хлопали, орали и требовали ещё. В первом ряду сидели незнакомые лейтенанты. В ложе сидел незнакомый генерал. У дверей стояли комендантские с повязками, и один из них зевал. В зале появились свободные места.

Колька на сцене развёл руками, сел обратно и заиграл ещё раз.

— Вась, — сказал Калюжный, не поворачивая головы. — Пойдём покурим.

— Пойдём.

Мы вышли в пустое фойе, где было холодно и пахло штукатуркой, и Петро долго и обстоятельно крутил две самокрутки, а я стоял и слушал льющийся из-за приоткрытых дверей вальс.

— Здоровались, Васько? — вдруг спросил Калюжный.

Я даже не удивился.

— Не-а.

— Не по Уставу, но хорошо.

— Хорошо, Петь. Только не пойму — чего сейчас, а не в день победы?

Мичман улыбнулся:

— Та вы ж Колькой всё «Вена», «Вена». Вена для всех наших победа и есть.

— Логично, — улыбнулся я. — Будем жить, Петь.

— А то ж!

Картошка была тушёная, с мясом, и мяса в ней было неприлично много.

Таня выловила кусок, посмотрела на него с подозрением и подняла свои ярко-голубые глаза на меня:

— Я такого с начала войны не видела. У нас в столовой жилы одни, а здесь — вон.

— Повезло, — пожал я плечами и улыбнулся. — Ты не разглядывай, ты кушай, Тань, стынет же.

— Командир! — фыркнула она и взялась за дело.

Ела она быстро и аккуратно, как едят люди, у которых обед двадцать минут и очередь за спиной — четыре года на швейной фабрике в военном режиме, от гудка до гудка.

Столовая гудела. Стучали алюминиевые ложки, кто-то у раздачи требовал добавки и получал отказ, у окна пятеро в выгоревших гимнастёрках без погон сдвинули два стола и обсуждали расписание поездов на Свердловск. Пахло щами, мокрой тряпкой и хлоркой, а поверх всего этого шёл тёплый, жирный, домашний дух от кухни. Над раздачей висел кумач с белыми буквами, приколоченный ещё к двадцать четвёртому июня и с тех пор не снятый.

Дверь на кухню была подпёрта табуретом. В проёме, в клубах пара, стоял Федька — в белом фартуке, шире в плечах, чем был — вытирал руки и смотрел в зал хозяйским взглядом человека, который считает не столы, а посадки.

Поймал мой взгляд. Кивнул. Ушёл обратно к плите.

Я вернулся к картошке. Мечтал человек о своей столовой — вот она, столовая. Навоевался на пустой желудок.

На улице стоял тот московский июль, который бывает раз в несколько лет: сухо, тепло, без пекла, и воздух пахнет пылью, липой и почему-то арбузом, хотя арбузов ещё нет.

Народу было — не протолкнуться. Половина в форме, и половина этой половины уже без погон, с вещмешками, с фанерными чемоданами, с адресами в кулаке. Демобилизация шла третий месяц, и город каждый день принимал новую партию людей, которые четыре года не были дома, а теперь стояли посреди Садового и вертели головами, соображая, куда идти.

Гремел трамвай. Пацаны висели на подножке гроздью, кондукторша высунулась и орала на них, а они смеялись и не слезали. Из открытого окна на втором этаже играло радио. У водоразборной колонки стояла очередь с вёдрами, и там ругались — беззлобно, с чувством, по-соседски. Мороженщица в белом переднике торговала из синего ящика, и очередь к ней была длиннее, чем к колонке.

Жизнь! Настоящая, мирная!

Красное висело везде. На фасадах, на арках, поперёк улицы. Уже выгоревшее, местами провисшее, но никто не снимал.

Таня шла рядом, и подол ее синего платья трепал теплый ветер.

Я поймал себя на том, что читаю улицу.

Два выхода из проходного двора. Перекрёсток простреливается вдоль. Балкон на четвёртом — хорошая позиция, но подход один, по лестнице, и на лестнице некуда деться. Арка слева слепая.

Отставить. Кончилась война.

Прошли мимо дома с заложенным кирпичом окном первого этажа. Кирпич был старый, обжитой, в него уже кто-то вбил гвоздь и повесил корыто. На соседнем доме, у самой земли, сохранился трафарет: стрелка и надпись «Бомбоубежище», краска выцвела до розового. Дальше был пустырь между двумя домами — ровный, поросший лебедой в человеческий рост, и в лебеде играли дети.

— А тут дом стоял, — сказала Таня, проследив мой взгляд. — В сорок первом. Осенью.

— Знаю.

— Откуда?

— А по соседям видно. Стены торцевые, штукатурка на них другая. Дом был.

Она посмотрела на торцы, потом на меня.

— Ты всё время на что-то такое смотришь.

— Называется «профессиональная деформация», — улыбнулся я.

Таня взяла меня под руку, заглянула в глаза:

— Не стреляют больше, Вась.

— Не стреляют, — кивнул я и перевел тему. — Я в июне в детдом свой ездил.

— А ты детдомовский, да? — вставила вопрос Таня и добавила другой. — И как?

— На ушах стояли, я им с сорок первого письма писал, а они — мне. Рады были ужасно.

Стояли они и правда на ушах. Заведующая построила всех во дворе, дети орали стихи хором, потом отдельно вышла девочка лет восьми и читала одна, на середине забыла слова и заплакала, и её увели, и я до сих пор не знаю, что надо было в этот момент делать. Потом заведующая толкнула речь — про то, что вот, воспитанник, гордость, дважды Герой — а я стоял перед строем и чувствовал себя хуже, чем под минометами.

— А ты что?

— А я подарки раздавал. Ну и врал.

— Как это врал? — сдвинула бровки Таня.

— Обыкновенно, — хохотнул я. — Как все врут. Они спрашивают — а как мост брали? А я им рассказываю, как мост брали, только с драконами.

Таня фыркнула:

— И верили?

— Еще как! Пацан один, Сашка, потом за мной три круга по двору ходил, всё уточнял, сколько у дракона зубов.

— А сколько?

— Сорок два. Я посчитал.

Она засмеялась — громко, запрокинув голову. На нас обернулись, и мне понравилось, что обернулись.

Афишная тумба стояла на углу, обклеенная в четыре слоя. Цирк, кино, «Иван Грозный», объявление о наборе на курсы бухгалтеров, поверх всего — свежая, ещё не выгоревшая афиша сборного концерта в клубе.

Первой строкой шёл ансамбль. Второй — заслуженная артистка, фамилию которой знали все.

Третьей, мелким шрифтом, в общем перечислении, стояло «Н. Озерин (фортепиано)».

Колька.

Я стоял и смотрел на эти три слова дольше, чем нужно.

— Знакомый? — спросила Таня.

— Друг мой, — ответил я. — Музыкант. Рад за него.

Больше я ничего не сказал, а она больше ничего не спросила, и мы пошли дальше, но шагов через двадцать я обернулся и посмотрел на тумбу ещё раз.

Третья строка. Мелким шрифтом.

Ничего. Вырастет.

За дощатым забором работала шахта.

Копёр, лебёдка, отвал породы, вагонетки, и всё это гремело, скрежетало и лязгало так, что разговаривать рядом можно было только на повышенных. Через щель в заборе было видно бетонное кольцо ствола и людей внизу — маленьких, в брезенте, в касках.

У ворот, над развёрнутым на бочке чертежом, стоял человек в пиджаке поверх спецовки и в очках на бечёвке.

— Лёва! — помахал я ему.

Он поднял голову, поискал глазами, нашёл — и полез через доски, а не в обход.

— Вася!

Мы обнялись. От него пахло цементом и махоркой.

— Твоё? — я кивнул на шахту.

— Моё. Второй участок. — Он снял очки, протёр о рукав, надел обратно. — Познакомишь со своей очаровательной спутницей?

Танины щеки порозовели, я познакомил:

— Таня. Лев, инженер.

— Пойдемте хозяйство покажу, — махнул он нам.

Показывать он повёл к готовому отрезку — туда, где уже стояла обделка, серые чугунные тюбинги в круг, и сверху капало. Он шёл вдоль стены и вёл по ней ладонью, не глядя.

— Сколько ещё? — спросил я.

— Двести восемьдесят метров до сбойки. Если без сюрпризов — к ноябрю. С сюрпризами — к марту.

— Будут сюрпризы?

— Здесь плывун, Вась, — сказал он с удовольствием. — Здесь всегда сюрпризы.

Он посмотрел вверх, на свод, и в очках у него отразились лампочки.

— Хорошо, — сказал он. — Вниз копать хорошо.

Я знал, о чём он. Он тоже знал, что я знаю. Мы про это не говорили ни разу за всю войну и не собирались начинать теперь.

Таня стояла у ворот и разглядывала чертёж на бочке. Лев проследил мой взгляд, поднял брови на два миллиметра — ровно на столько, на сколько интеллигентный человек позволяет себе задать неприличный вопрос — и я сделал вид, что не заметил.

Мятлева я увидел за квартал.

Он шёл нам навстречу по бульвару, в новом кителе, с начищенными до бликов медалями, а под руку с ним шла женщина в шляпке. Он что-то ей рассказывал и, кажется, был счастлив.

Потом он поднял глаза и увидел меня.

Я никогда — ни под Волновахой, ни на Днепре, ни в Пеште — не видел у Мятлева такого лица. Он сделал страшные глаза. Он сделал их с такой силой и таким отчаянием, что я едва не козырнул вопреки Уставу.

Мы разошлись на бульваре, не сбавив шага и глядя строго перед собой, как два корабля в тумане.

— А этот чего? — спросила Таня, обернувшись.

Наблюдательная.

— Ничего. Хороший человек.

Помкомроты, три недели державший роту без командира. Ничего его на этой войне не пугало, а здесь забоялся.

На Тишинке стоял ор.

Торговали всем и со всего: с земли, с ящиков, с расстеленных газет. Гимнастёрки, ходики, отрезы, семечки стаканами, немецкие зажигалки, довоенные патефонные пластинки, кастрюли, костыли, детские ботинки по одному. Инвалид на тележке продавал папиросы поштучно. Пахло махоркой, керосином, солёными огурцами и человеческим множеством.

Народу после седьмого июля тут заметно прибавилось — амнистия шла третью неделю, и по рынку гуляли люди с характерной походкой и характерным взглядом, и половина из них никого и ничего не искала, а просто ходила и дышала.

Лунарь стоял у пивного ларька и был не как все.

Костюм. Кепка. Часы — не наши. Вид человека, который зашёл сюда не по делу, а из ностальгии.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — козырнул он мне издалека.

— Привет, Филь! Знакомься — Таня.

Мы пожали руки, Лунарь чмокнул руку девушке.

— Ну как? — спросил я, кивнув на рынок.

— Шумно.

— А сам?

— А сам тихонько, — улыбнулся он. — В архитектурный поступаю.

Я оценил иронию и рассмеялся. Таня на всякий случай улыбнулась.

Мы поговорили минут пять. Он передал привет Кольке, которого видел на афише («красиво пишут, только мелко»), спросил про Калюжного, посмеялся, пожал мне руку сухой цепкой ладонью и ушёл в толпу, и толпа его приняла и закрыла за секунду.

Метров через сто я сунул руку в карман. В кармане лежали часы. Швейцарские, с потёртой гравировкой на крышке.

Я стоял посреди Тишинки, вертел их в пальцах и смеялся вслух, а Таня дёргала меня за рукав и спрашивала, что случилось.

Вор положил. Не взял — положил.

Рудько догнал нас у выхода с рынка, и я, конечно, ни на секунду не поверил, что случайно.

— Сидорин.

— Товарищ полковник, — козырнул я.

Погоны у него были новые. В остальном он не изменился ни на грамм — серые глаза без выражения, ровный голос, шаг человека, который никуда не торопится, потому что всё успевает.

Таня отошла к лотку с ситцем и сделала вид, что он ей очень интересен.

— Приказ подписан, — порадовал меня Рудько. — С первого сентября. Академия, потом наркомат.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Да чего там, — улыбнулся он, нежно, двумя пальцами козырнул и ушёл.

Во Фрунзе учиться пойду. Скучно будет в кабинете сидеть, но я учусь любить скуку. И Афган покоя не дает, надо карьеру делать — тогда, может, смогу что-нибудь очень полезное для Родины сделать — контракт-то со мной никто не разрывал.

К бульвару мы вышли, когда солнце легло на крыши и окрасило мир в желтые тона. За домами прогудел паровоз — вечерний дачный, на восток — и я посмотрел ему вслед.

Там, километрах в сорока, под Загорском, в сосняке за просекой, на глубине двух штыков лежит завёрнутая в промасленную тряпку и упакованная в толь снайперская мосинка образца тридцать девятого года. Я её закапывал сам, четыре часа, с оптикой в отдельном свёртке, с патронами в жестянке, и заметил место по трём соснам и валуну.

Три хозяина было у этой винтовки. Тимофей, Равиль, я.

Пусть лежит. Мало ли что.

Скамейка была теплой. По бульвару шли люди. Шли парами, шли компаниями, катили коляски, вели велосипеды. Двое пацанов гоняли тряпичный мяч и орали. Играла где-то гармошка, и играла плохо. Пахло липой и пылью, и над всем этим стоял ровный вечерний гул большого города, который четыре года не гудел, но не разучился.

Таня сняла туфли и поставила ноги на теплую землю.

— Ой, хорошо-то как!

— Хорошо.

— А тебе твои пишут? — спросила она.

— Пишут, — улыбнулся я и стал рассказывать.

Что Тюлькин демобилизовался и уже что-то достаёт, только теперь гражданское, и в письме об этом сказано так осторожно, что понятно всё.

Что Пшеничный прислал письмо на одиннадцать слов, и это для него много — считай, роман в одиннадцати томах.

Что Бабенко поступил. Куда — не написал, написал «поступил», и я представил себе его подшитый воротничок и то, как он краснеет перед приёмной комиссией.

Что Зинаида Павловна служит в госпитале, курит, матерится и передаёт мне, что если я снова не приду на перевязку, то она приедет сама.

Что младший лейтенант Рябинин, которого я видел один раз в жизни, всё-таки написал куда надо про ефрейтора Шабанова. И что написанное дошло.

Что Калюжный прислал четыре страницы, и три с половиной из них — про корову.

— Про корову? — прыснула Таня.

— Про корову. Зовут Зирка. Удои стабильно высоки.

Таня смеялась, а я и сам, когда читал, ржал в голос на весь двор.

— А ты сам-то теперь чего? — спросила она. — Служишь дальше?

— Служу. С сентября учиться, в академию Фрунзе. Потом в наркомат посадят, бумаги писать.

— В наркомат — это хорошо?

— Хорошо, Тань, — улыбнулся я. — А поехали в августе к Петру, Зирку смотреть? Он нынче в Ялту переехал, им там дом дали. Море там в августе в самый раз.

Она молчала секунды три.

— Я моря не видела.

— А хочешь?

Она посмотрела на меня, потом на свои босые ноги, потом на бульвар, по которому шли, катили, вели, орали, смеялись и жили, и снова на меня.

— Хочу.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту, например, через Amnezia VPN: -15% на Premium, но также есть Free.