1. Апрель

– Аврора. Аврора, пора.

– Нет! Дай еще адреналин!

Руки движутся сами по себе под бесконечный бит Stayin’ Alive в голове. Надавливаю на грудную клетку с силой, от которой могут сломаться ребра. Но лучше сломанные ребра, чем остановившееся сердце.

– В нем уже плещется максимальная доза, – слышу голос Миши сквозь шум в ушах, но не останавливаюсь.

Не могу остановиться. В моих руках чужая жизнь.

Не отвлекаясь на болтовню, продолжаю качать.

Лицо под кислородной маской совсем молодое. Даже густая борода не прибавляет возраста. Двадцать пять, может, двадцать семь.

– Аврора, пульса нет уже слишком долго, – Миша заключает меня в стальные объятия и оттаскивает от пациента. – Объявляй время.

– Я не могу. Не могу сдаться и в этот раз.

– Это не ты. Не ты заливала в него алкоголь. Не ты подожгла гараж.

Вырываюсь из его рук, но ноги подгибаются. Машина скорой качается на поворотах, и я падаю на колени, держась за носилки.

В груди пустота. Я снова проиграла смерти.

– Двадцать три ноль семь, – шепчу сквозь комок в горле. – Время смерти – двадцать три ноль семь.

Снимаю резиновые перчатки. Они липнут к влажным от пота рукам. Бросаю в контейнер для отходов.

Еще одни перчатки, еще одна неудача.

Еще одна жизнь, которую не удалось спасти.

Выключаю монитор. Накрываю тело простыней и отворачиваюсь к окну.

Мы больше никуда не спешим. Водитель сбавляет скорость и выключает сирену.

За стеклом мелькают огни в окнах домов. Там тысячи людей живут, радуются, грустят, спешат домой к своим семьям.

А здесь, чья-то история только что закончилась.

– Также было в мою первую смену на скорой. Все повторяется. Я думала, что в этот раз все получится. Но как ни бейся, эта сука сильнее…

– Аврора, – голос Миши становится мягче. – Ты сделала все, что могла. Больше, чем могла. Некоторых людей нельзя спасти, как ни старайся.

Киваю, не оборачиваясь.

В груди разрастается знакомая пустота. Она приходит после каждой потери. Появляется где-то под ребрами холодным комом и расползается по всему телу.

– Петрович, – Миша стучит в кабину водителя. – Останови на светофоре. Я к тебе пересяду.

До больницы по пробкам ехать еще минут двадцать.

Вытирая щеки от слез, сажусь ближе к пациенту. С каталки свалилась его рука.

Аккуратно поправляю ее, укладывая на грудь.

Она совсем не похожа на руку алкоголика или бездомного. Большая ладонь, длинные пальцы, татуировки на костяшках.

– Извини меня, – шепчу. – Я не справилась.

Сжимаю его руку крепче. Странно, но мне кажется, что он должен это почувствовать. Что где-то там, куда он ушел, он поймет, что его не бросили.

Машина качается, наехав на лежачий полицейский. Машинально проверяю ремни, фиксирующие каталку.

Профессиональные движения прорываются даже в такие моменты. Наверное, это защитная реакция – делать то, чему научили, даже когда сердце готово разорваться от бессилия.

Хочу уйти на свое место, но его рука сжимает мою.

Второй, обгоревшей почти до кости, пациент сбрасывает с себя простынь. Приподнимается на локте, чтобы осмотреться по сторонам и… Начинает говорить…

– Ой, блять. Опять все заново. Даже поспать не дали, – падает обратно на каталку, отбирая у меня свою руку.

А я даже закричать не могу. Просто замечаю, как все вокруг темнеет и медленно сползаю на пол.

– Эй! Медсестричка! Ну ты чего такая нежная!

2. Няша

От гаража осталась одна коробка, с дырой в крыше.

Не то чтобы он был первым домом, который я сжег, но кто считает?

Внутри меня тоже что-то выгорело дотла много лет назад, и теперь только тлеет, не позволяя дышать.

Посреди гор пепла и останков мебели гордо выдержал пожар только сейф. Замок немного прикипел, но что за чудесные вещи раньше делали! Бутылка джина сохранилась как новенькая.

Забираю и, выходя из гаража, откупориваю бутылку. Пробка поскрипывает и с аппетитным чпоком выходит из горлышка.

– Лучше звука пока не придумали, – с удовольствием отпиваю эликсир и чувствую, как натянутые канаты в грудине едва-едва ослабляют напряжение.

Алкоголь обжигает глотку. Наконец-то что-то приятное сегодня.

– Поминки? – выходит мужик из соседнего гаража.

Только по протянутому стакану понимаю, что он про пожар. На звук пробки приманился? Ценитель.

Наливаю ему порцию. Пьем не чокаясь.

– Сосед, мне бы это, – подбирает слово, щелкая пальцами в воздухе. – Компенсацию. За этот… Ущерб! – бьет себя по лбу вспоминая. – Там стенка поплыла от жара, крышу менять…

Мнется, но придумывает еще какие-то потери и тянет меня в свой гараж оценить лично. Молча достаю из кармана хрустящую пачку пятитысячных купюр.

– Ты что! Я же не это имел в виду… – мужик шокированно пытается отказаться, но пачку нежно прижимает к груди. – Это много!

– Это за гараж. Целиком. Продай.

– Нет-нет. Ты что. Бабка меня убьет дома, – отказывается, но в голосе уже слышится дрожь. Деньги делают свое дело.

Молча протягиваю еще одну пачку. Свеженькую. Только наколдовал.

Мужику повезло, что я не Воланд. Утром в резаную бумагу или пчел деньги не превратятся.

– Эдуард, – мужик жадно сглатывает и забирает деньги. Только после этого протягивает руку, решив, что пора бы представиться. – Можно Эдик.

– Ну что, Эдик. Пойдем обмоем покупку? – лезу за пазуху, чтобы достать новую бутылку из волшебного кармана.

Мужик аж вытягивает шею, то ли в ожидании еще одной порции денег, то ли чтобы увидеть, что же там еще прячется.

Алкоголь на хранителей времени почти не действует, но я вычислил дозу и частоту, с которой ее нужно принимать, чтобы находиться в состоянии опьянения.

А если ее умножить на два, можно даже на некоторое время поплыть, но вылезает неприятный дефект – перезагрузка. Для обычного человека – смерть. Мне таких плюшек не выдают.

Мне нужна хотя бы иллюзия того, что боль можно заглушить.

Судя по тому, что через час я начал рассказывать Эдику про Анну, перезагрузка была не за горами.

– Рождественская ярмарка ее убила, – алкоголь развязал язык, и все, что я так тщательно держал взаперти, полилось наружу.

– Это как? – Эдик хмурится, пытаясь сфокусироваться на моем лице.

– Много людей, мороз. Воспаление легких. Пять дней. Ему понадобилось пять дней, чтобы забрать ее. Пять дней я смотрел, как она угасает, и ничего не мог сделать.

– Ковид, что ли? – хмурится не понимая.

– Да какой ковид, – взрываюсь. – Воспаление легких, говорю тебе.

– Но подожди. А как же антибиотики? Не помогли?

– Да не было же их тогда! Ну как ты не понимаешь! – почти кричу.

Он пытается возразить, но я уже не слышу. Мир плывет перед глазами.

– Ладно, я пойду… – бормочет он, явно испугавшись моего состояния. Или слов? Плевать.

Эдик вскакивает и, прихватив на сдачу старый телевизор, уходит из уже моего дома.

– Иди, иди… Все идите! – кричу ему вслед, и голос эхом отзывается в пустом гараже. – Все всегда уходят!

Тишина не отвечает даже эхом. Только мое тяжелое дыхание и шум в ушах.

– А это все вы! – обращаюсь к пустоте. – Высшие, блять, силы! Гребаные старейшины! Где вы были, когда она умирала? Где?

Кажется, мои слова достигают цели. Потому что я отключаюсь. Еще одну жизнь просрал!

Надеюсь в этот раз перезапуск не сработает.

Но мне никогда не везет.

– Утро, блять! – просыпаюсь от мерзкого курлыканья голубей и цокота их копыт по крыше.

Курю, не вставая дивана. Чего-то здесь не хватает…

Из останков старого гаража приношу сейф и реанимирую старую люстру. Хрусталь среди гор хлама выглядит крайне элегантно.

Ну типа переехал?

Выхожу к дороге и прикуриваю сигарету. С наслаждением затягиваюсь, продирающей горло отравой.

Пока я был в отключке, Марта опять устроила лето, блять. Ничо. Щас мы быстро все исправим.

Отключаю нахрен тепло и зову в гости метель. С наслаждением наблюдаю, как стремительно портится погода.

Как девицы, напялившие тонкие плащики, кутаются в них, надеясь согреться.

Как собираются пробки и начинают скользить по дороге машины, водители которых поменяли резину на летнюю. Ну не дураки? Сами виноваты.

Решаю прогуляться вдоль проспекта, чтобы просто полюбоваться, как машины целуются, создавая аварию за аварией. Люди ругаются. Красота!

Разгоняться уже негде, но какой-то умник умудряется выехать на тротуар и втрескаться в ближайший столб. Втрескаться так сочно, что почти весь капот всмятку.

Подкуриваю следующую и наблюдаю, как из стоящей в пробке скорой выбегает девица в форме. Несется к этой тачке и без прелюдий открывает дверь, убирает взорвавшиеся подушки.

Я ее узнаю, но образ нежной няши, которая падает в обмороки никак не сочетается с воинственной валькирией, которая сейчас пытается спасти жизнь спешащего на тот свет придурка.

– Петрович, каталку! – кричит в сторону скорой и почему-то оглядывается вокруг. – Мужчина! Эй! Помоги мне скорее!

Оборачиваюсь посмотреть, куда она там машет.

– Да ты, ты. Иди сюда скорее!

И послать бы все нахрен, но я почему-то подчиняюсь ее строгому голосу.

3. Девочки направо, мальчики налево

Выбрасываю сигарету и иду к машине.

У парня за рулем из шеи хлещет кровища. У девицы руки уже по локоть испачканы, но она не поддается панике.

– Мне нужно, чтобы ты сменил меня, тогда я смогу ему помочь. Тебе нужно крепко зажать рану и ни в коем случае не отпускать, – хочу молча уйти, но она уже хватает мою руку, вкладывает в нее какую-то марлю и с силой прижимает к дыре в шее. Хлопает по плечу и убегает. – Петрович, ну где ты там!

Через пять минут я сижу уже в скорой и все так же зажимаю рану, пока девица спасает парня, который отчаянно пытается отъехать, роняя давление.

– Давление семьдесят на сорок, падает! – кричит девица водителю. – Быстрее!

Я все еще зажимаю рану марлей, которая уже насквозь пропиталась и расползается под пальцами. Парень хрипит, глаза закатываются.

– Держись!

Я почти ответил, что я в порядке, но оказалось, что она это пацану на койке.

– Пульс нитевидный, – бормочет себе под нос, прослушивая сердце. Парень дергается, пытается что-то сказать, но она надевает на него маску с кислородом.

– Тише, тише. Не говори. Сейчас довезем, – ставит какую-то капельницу.

Марля под моими руками все мокрее. Я чувствую, как под пальцами что-то пульсирует. То ли сердце, то ли поврежденная артерия.

– Теряем его! – девица следит за монитором, где прыгают зеленые линии. Берет шприц с адреналином. – Петрович, гони!

– Минута!

Я прожил не одну сотню лет. Я хранитель времени, мать твою!

Но эта минута показалась мне дольше целой жизни.

Водила нечеловеческими усилиями пробирается сквозь пробки и привозит нас к приемному покою. Наконец, машина резко тормозит. Дверь распахивается.

Возле дверей нас уже ждут врачи, которые бодро увозят пацана.

С ними убегает и девица. А я так и не спросил, как ее зовут.

На автопилоте достаю из кармана сигареты, все еще не до конца понимая, что сейчас произошло.

Курю одну за другой просто для того, чтобы запустить легкие.

Не знаю, сколько проходит времени, но из больницы выходит девица. С удивлением замечая меня, подходит.

Молча забирает сигарету, тушит ее о край урны и ведет меня за собой.

Я снова иду за ней, как привязанный, кажется, до конца даже не понимая, что делаю.

– Это зачем? – прихожу в себя, только когда мы подходим к двери с надписью “Душевая”.

– Ты слегка замарался, – толкает дверь и меня, чтобы не мялся на пороге.

Руки, толстовка и даже джинсы, оказывается, и правда щедро залиты уже подсохшей кровью. Даже не заметил.

Что со мной?

– Запасной формой поделились санитары. Оставила тебе там на лавочке вместе с полотенцем. Мыло, шампуни все в душевой, – покачивается с пятки на носок, будто хочет что-то еще добавить, но не решается. Или она от меня чего-то ждет?– Все. Девочки направо, мальчики налево, – разворачивается на пятках и идет на свое “право”.

На кой хрен ей вообще незнакомого мужика звать мыться. Может это она меня пригласить с собой не могла решиться?

Туплю еще пару минут и иду за ней следом.

Она успела уже снять с себя форму и стоит у открытого ящика, освобождая сочную грудь от лифчика.

Вот это точно приглашение.

Делаю шаг к ней навстречу, подхожу вплотную, но вместо жарких объятий получаю контузию на оба уха и такую звонкую пощечину, что голова идет кругом круче, чем от восемнадцатилетнего Макаллана.

– Ты совсем уже?!

Я? Кажется, да…

4. Неженка

Ладошка горит от пощечины, но, где только силы берутся после такой смены, заталкиваю парня в душевую прямо в одежде, пока не пришел в себя.

Выкручиваю кран с холодной водой на всю, чтобы точно протрезвел. Может, заодно мозги ополоснуться от дурных мыслей.

– Очнулся?

– Я? – спрашивает, хлопая глазами, будто и правда только пришел в себя.

– Это не я вломилась в женскую раздевалку, – так бы и дала подзатыльник.

– Я подумал это было предложение… – нагло улыбается.

– Искупаться? Да. Но я тебя вроде бы в мужской оставляла.

– Оу. Извини я… – ни капли раскаяния в интонациях!

– Привык. Понимаю. Красавчикам ничего другого не предлагают, – закатываю глаза, а он все так же стоит под ледяными струями.

– Я красавчик, значит? – скалит зубы.

Хочу добавить, что еще и позер, но разговор и без этого затягивается, а я все еще прикрываюсь коротеньким полотенцем.

Между нами все слишком интимно, как для людей, которые даже имени друг друга не знают.

– Пошел вон в мужскую дешевую и, чтобы через пятнадцать минут ждал меня в коридоре чистый, сухой и без подобных намерений. Может, тогда и предложу что-то дельное.

Странно, но выполнять просьбу он не торопится. Наоборот, расплывается в улыбке и с довольной рожей стягивает толстовку.

Она с мокрым шлепком падает на кафельный пол, а я зависаю совершенно бесстыдно и жадно разглядывая идеально очерченные грудные мышцы и кубики пресса, которые напрягаются при каждом движении.

Анатомия из учебников внезапно оживает. Вот она, передняя зубчатая мышца, вот косые мышцы живота, создающие эту безупречную V-образную линию…

По коже струится вода, подчеркивая каждый изгиб. Он проводит рукой вдоль тела и направляет свои неприлично длинные пальцы к пуговице на джинсах.

Боже, Аврора, соберись! Ты врач, а не фанатка на концерте.

– Доктор? Все в порядке?

Нет. Не в порядке. Конечно, я не скажу это вслух, но…

Пять лет медицинского, два года ординатуры, сотни пациентов и я все равно стою как школьница, не в силах отвести взгляд от мужского торса. Хлопаю глазами как дура и чувствую, что краснею.

Заставляю себя сдвинуться с места. Снимаю с крючка чью-то деревянную массажную щетку на длинной ручке и этого движения хватает, чтобы заставить его уйти.

– Выпендрежник, – говорю ему вслед, но у парня, очевидно, случается острая аллергическая реакция на те случаи, когда последнее слово остается не за ним.

– Какая неженка…

– Неженка. И тебе лучше бы соблюдать правила приличия, – рявкаю, но коленки предательски дрожат.

Поднимает руки вверх и наконец-то вываливается за дверь.

Отбрасываю полотенце и сама залезаю под холодную воду, запираясь в душевой.

Входная дверь раздевалки хлопает, и я подпрыгиваю от страха.

– Я Любомир, кстати! – дверь снова хлопает, а мое сердце, схватив дозу адреналина, частит, вырываясь из груди.

Ну и что это было?

Я специально тяну время в душе. Тщательно сушу волосы и собираю вещи в сумку. Даже закидываю оставленную… Любомиром толстовку в стиральную машину.

Наверное, надеюсь, что он смоется. Но когда выхожу из раздевалки, он все еще ждет меня, вальяжно подпирая стену.

– А ты не спешила.

– Нет. Мы ехали на станцию сдавать смену, когда погода решила окончательно поймать психоз.

Он закатывает глаза и нервно теребит массивный перстень на безымянном пальце.

– Раз уж ты меня дождался, я все-таки хотела тебе кое-что предложить…

5. Выпендрежник

Любомир отлипает от стены, и его улыбка становится шире. Он не прикасается, но нависает надомной.

– Но не это!

Хирургичка ему чертовски идет, но совсем немного мала и открывает тонкую полоску кожи на животе. Там снова виднеются его идеальные мышцы, которые так и хочется… Стоп. Хватит.

– Я… Ты отлично справился сегодня. Не хочешь еще немного помочь? – мой голос начинает звучать слишком неуверенно.

– В каком смысле? Ты меня в секту что ли заманиваешь?

– Не совсем. Я сейчас иду на вторую работу. Там очень нужны такие, как ты.

– Как я?

– Самоотверженные, смелые, выносливые… Сильные, – сама от себя не ожидая, тычу пальцем в его стальной бицепс.

– Съемки порно что ли? – загораются его наглые глаза.

Я чувствую, как краснею. От возмущения, конечно же. Только от возмущения. Я совсем, совершенно точно не представляю его в роли немецкого сантехника.

– Что? Нет! Ты опять? Тебе холодного душа не хватило? Хирургия и травматология не единственные предметы, по которым у меня было отлично. Черный пояс по ушу не дремлет. За мной иди!

– Ну что за цаца, – слышу его бормотание позади.

Резко разворачиваюсь, и он врезается в меня на полном ходу. Его руки автоматически обхватывают меня за талию, чтобы удержать равновесие.

Близкий контакт сейчас очень кстати, и я удачно использую момент.

– Учти, твои… Нежные части я могу и повредить без боевых искусств. У меня работа нервная. Так что не шути со мной.

Удивление и испуг на его лице такие искренние, кажется, он мою дрожь принял как угрозу, а не понял, что мое тело сходит с ума от его близости.

Разворачиваюсь и иду, не оглядываясь. Пойдет за мной – хорошо. Нет – его выбор. Хотя почему-то очень хочется, чтобы пошел.

Слышу шаги позади. Губы сами собой растягиваются в улыбке.

Два квартала идем молча. Я чувствую его взгляд на себе, но не оборачиваюсь. Пусть думает что хочет.

У массивной двери останавливаюсь. Любомир обходит меня и галантно открывает дверь. Быстро учится. Может, не такой уж он и безнадежный нахал.

– Это что? – спрашивает, оглядывая просторное помещение с потертыми стенами и разномастной мебелью.

– Волонтерский центр. Тут всегда нужна помощь. Вещи перетаскать, ужин раздать, медицинскую помощь оказать.

– А я здесь зачем? Я не врач, – в голосе искреннее недоумение. Неужели он правда не понимает?

– Как зачем? Ты, не раздумывая, бросился спасать жизнь человеку. Так может поступить далеко не каждый.

– Я спас?! – его глаза округляются.

Любомир сейчас похож на мальчишку, которому сказали, что он супергерой.

– Ты. Без твоей помощи я бы не смогла делать свою работу. Ты держал рану, пока я накладывала швы. Ты… – договорить не успеваю. Позади слышится грохот и крики.

– Дай пройти, я тебе сказал! Где эта шлюха прячется?!

В дверях стоит мужчина. Красное лицо, взъерошенные волосы. Запах перегара бьет даже на расстоянии. В руках бейсбольная бита.

– Лена! Выходи, тварь! Думаешь, спрячешься от меня?

– Часто у вас такое?

– Чаще, чем должно быть в мире разумных существ. У нас прячется девочка. Ей всего девятнадцать. На седьмом месяце беременности. Пришла три дня назад вся в синяках, – нажимаю тревожную кнопку, но, как показывает практика, охрана приезжает, когда уже поздно.

– Простите, но вам нужно уйти, – голос Марины, администратора центра, дрожит. – Это частная территория.

– Пошла ты! – мужчина замахивается битой.

Не успеваю даже испугаться Любомир уже там. Одним плавным движением перехватывает биту, выкручивает из рук алкаша. Тот от неожиданности отшатывается.

– Ты кто такой вообще?!

– Я? – Любомир лениво улыбается, но в глазах – сталь. – Я тот, кто сейчас объяснит тебе правила хорошего тона.

– Да я тебя…

Договорить не успевает. Любомир делает какой-то финт – слишком быстро, чтобы я успела разглядеть – и мужик оказывается лицом к стене, с заломленной за спину рукой.

– Во-первых, – спокойно говорит Любомир, будто читает лекцию, – в приличном обществе не принято махать битой. Во-вторых, на женщин не кричат. В-третьих, беременных женщин вообще трогать нельзя. Усвоил?

– Отпусти, урод!

– Не услышал ответа, – заламывает руку сильнее.

– Усвоил! Усвоил!

– Отлично. А теперь ты сейчас спокойно развернешься и уйдешь. И больше здесь не появишься. И к жене не подойдешь. Понял?

– Она моя жена! Имею право!

– Неправильный ответ, – Любомир цокает языком. Не знаю, что именно он делает, но мужик взвизгивает как девчонка.

– Понял! Все понял! Не подойду!

– Умница. А теперь считаю до трех. Раз…

Алкаш исчезает быстрее. Дверь хлопает так, что дрожат стекла. Любомир поворачивается к нам, отряхивает руки:

– Ну что, кому еще помощь нужна?

Марина смотрит на него как на божество, а я закатываю глаза. Выпендрежник.

– Спасибо, – выдыхаю я. – Ты был…

– Великолепен? Неотразим? Твой герой? – он снова ухмыляется, но в глазах беспокойство. – Ты в порядке? Испугалась?

Что с ним? Неужели этот нахальный красавчик, который полдня доводил меня своими шуточками, переживает, не напугал ли меня пьяный дебошир.

– Я в порядке. Но Лену нужно проверить. Стресс мог спровоцировать…

– Вот, – Любомир перебивает, протягивая мне биту. – На всякий случай. А я пока прослежу, чтобы этот кадр действительно ушел и не вздумал вернуться.

– Постой… – но он уже выходит за дверь.

– Откуда ты такого откопала? – подходит ко мне Марина.

– Это… долгая история, – бормочу, чувствуя, как горят щеки.

– Ну, если у него есть брат или друг – дай знать, – подмигивает.

Киваю, но мысли возвращаются к Любомиру.

К тому, как легко и профессионально он обезвредил алкаша. К его шуткам, которые почему-то больше не раздражают. К анатомическому атласу, который так хочется потрогать…

Черт. Кажется, у меня проблемы.

6. Осколки звезд

– Да блять!

Очередное поганое утро.

В гараже сыро.

Стекая по люстре, прямо мне на рожу капает вода.

Какого хрена на улице идет дождь? Какого хрена я вообще все еще делаю в этом мире?

Любого другого хранителя уже отправили бы в утиль. Но меня по какой-то загадочной причине держат на этой поганой работе.

Подбираю недопитую вчера бутылку с пола. Иду на улицу курить и сделать очередную гадость, за которую меня наконец можно будет развеять, но вспоминаю обещание, данное вчера няше Авроре.

Уже пятый день я таскаюсь в волонтерский центр, и каждый раз она придумывает, чем меня заманить обратно.

На самом деле мне не нужны ее пироги или одобрение. Какого хера я туда хожу вообще не понимаю. Но как привязанный возвращаюсь.

Увы, ничего кроме разгрузки мне не доверяют. И даже кулаки почесать не об кого. После того случая на пост посадили охрану.

Иду, наслаждаясь дождем и остатками скотча. От меня шугается какая-то девица с мерзко лающей псиной. Мужик в костюме. И даже бабка с тележкой, бегущая на автобус, перекрестилась.

Да не демон я.

Хотя в отражении витрины виднеется какой-то обсос.

Не удивительно, что Аврора тогда прогнала меня из душевой.

Эта цаца точно любит чистеньких мальчиков. Я в этом плане совсем не секс.

Да и похрен.

Вспоминая про зазнобу, выключаю дождь. Идти под ним даже мне становится неожиданно противно, а она, наверное, уже ноги промочила. Бегает вечно в каких-то тапках с дырками.

В центре сегодня суета. На входе нагромождение ящиков с продуктами. Девочки сами безуспешно пытаются их таскать.

Отправляю всех по своим делам и перетаскиваю ящики в кладовку. Тяжелые, бля, ящики! После очередного захода останавливаюсь попить воды.

Так и хочется потеребить уважаемых старейшин. Вот какого хрена я сейчас не могу колдануть?!

– Простите! – позади слышится голос. Молодая женщина прижимает к груди маленького ребенка. Еще один, размером побольше, жмется к ее коленке. – Мне некуда идти, – голос у нее срывается, слезы текут по щекам. Так выглядит настоящее отчаянье. – Ребенок болеет, а мы на улице уже третий день…

Оборачиваюсь, чтобы позвать девочек, но никого нет.

Позвать кого-то и смотреть со стороны проще. Мелочь тихо хнычет, уткнувшись маме в плечо, и я понимаю, что не могу просто стоять и ждать.

– Садитесь, – говорю резче, чем хотел. Женщина вздрагивает. Я прочищаю горло, пытаюсь смягчить тон. – Садитесь, пожалуйста. Сейчас разберемся.

Аврора показывала мне это, но тогда я слушал вполуха. Зачем мне знать про приюты и ночлежки? Я же не социальный работник.

А теперь лихорадочно листаю страницы, ищу нужную информацию. "Временное размещение", вот она. Набираю первый номер.

– Извините, все занято, – голос звучит неестественно, слишком официально. Набираю второй номер.

– Мест нет, перезвоните завтра.

Третий, четвертый, пятый… Ни-че-го.

Кладу трубку. В груди растет какое-то жгучее чувство – злость? Отчаяние? Женщина смотрит на меня с надеждой, и дыра в груди разрастается еще шире.

Я сжимаю кулаки так сильно, что костяшки белеют. Хочется швырнуть эту папку об стену, выругаться, сказать женщине, что ничем не могу помочь.

Но ребенок снова кашляет. Кашляет глухо и с надрывом, как когда-то Анна.

Понимаю, что не могу сдаться. Не могу быть тем же ублюдком, каким был всегда.

Кручу в руках телефон и нажимаю кнопку вызова номера. Этот звонок мне будет очень дорого стоить.

Через полчаса курю в холе частной клиники. Курю, пока не получаю подзатыльник.

– Ты куда опять влип? Это же не твои?! – сестра шипит, показывая на девушку в палате. Отбирает мою сигарету, жадно делает затяжку и, превращая ее в розовые блестки, сдувает с ладони.

– Юль, вот ты совсем дура? – пытаюсь достать новую сигарету, но в кармане только пучок васильков.

– Люб, ну ты чего сразу обзываешься? – склоняет голову набок издеваясь.

– Ой, да пошла ты. В обычную больницу отвезу, – собираюсь встать, но она усаживает меня обратно.

– Стой. Я позабочусь о них. Только объясни, что происходит? То, что на улице какая-то странь в апреле мы уже привыкли. К твоим бесконечным смертям тоже. Но это, – машет рукой в сторону палаты. – Это ты как объяснишь?

– Вдруг я волонтером заделался?

– Ты? – Юля делает огромные глаза и начинает истерично ржать. – Ладно. Спишу на то, что ты окончательно чокнулся. О них не беспокойся. Я прослежу.

Молча встаю и ухожу, но в последний момент разворачиваюсь и бросаю ключи прямо в руки сестры.

– Когда закончится лечение, отвези ее ко мне. Там лет двадцать уже никто, кроме ноября не останавливался. Марк теперь и не помнит об этом месте, наверное, – сам не понимаю, зачем это делаю. Переминаясь с ноги на ногу, продолжаю. – Колдани там какие-то бумажки. Придумай историю про поддержку матерей одиночек. Короче, ты взрослая, сообразишь.

Юля подбегает, чтобы посветить в глаза фонариком, напяливает стетоскоп, чтоб продолжить играть в доктора, но я отмахиваюсь.

– Ты в своих экспериментах дошел до абсурда? Молнией в себя зарядил или еще чем обдолбался?

В ответ молчу. Потому что ответа у меня нет. Юля закатывает глаза и, наконец, сваливает, поняв, что ждать бесполезно. Сейчас точно пойдет жаловаться Святу. Ну и похрен.

В палате девушка нежно обнимает старшего, пока младшему ставят капельницу. Рядом с таким малышом все это выглядит крайне несуразно.

У каждого месяца есть осколки звезд. Они помогают, исполняют желания, дарят удачу.

Их нужно раздавать людям, которые того заслуживают.

Я свои не использовал никогда.

Отправляю одну женщине в палате. Пусть хотя бы она будет счастлива.

Ухожу. Стою на крыльце и чувствую себя… Другим. Будто что-то во мне сломалось и собралось заново, но правильнее.

Вместо сигарет и виски по карманам опять васильки. Собираю целый букет. Хочу выбросить, но вспоминаю об Авроре. Кажется, она обрадуется.

Она меня начинает искать раньше, чем я успеваю вернуться в центр.

– Соскучилась по мне? – беру трубку.

– Ты далеко? – судя по голосу, ей совсем не до шуток.

– Что случилось?

– Взрыв газа в многоэтажке. Обрушилась половина дома. Там куча пострадавших. Три соседних дома эвакуируют. Нужно организовать ночлежки, помочь пострадавшим, обустроить подвоз питания для МЧС, нужны волонтеры разбирать завалы…

– Еду.

7. Выживший

Утренняя тишина взрывается хаосом.

Телефоны звонят не переставая. Двери центра распахиваются каждую минуту. Без крыши над головой оказались минимум три сотни человек, и каждому нужно помочь.

Мозг работает на автопилоте, но когда появляется Любомир, я невольно выдыхаю.

– Что нужно делать? – спрашивает, подхватывая у меня упаковку воды.

– Регистрация пострадавших. Справишься?

Молча кивает и уходит.

Ставить его на работу с людьми опасно, но я просто не смогу разорваться сейчас.

Следующие несколько часов мы работаем в разных концах здания.

Время сливается в калейдоскоп лиц, голосов, проблем.

Женщина в пижаме и тапочках выбежала из дома, как была. Мужчина ищет кота. Подросток в наушниках сидит в углу, обхватив колени руками. Его родители в больнице.

Моя рация оживает.

– Аврора, у меня тут бабушка, не может найти свою дочь. Посмотри в списках. – пока я разворачиваю бумажки, Любомир спокойно и уверенно расспрашивает бабулю, даже когда она путается в показаниях.– Валентина Петровна, пятьдесят два года, волосы крашеные рыжие, была в зеленом халате.

– Есть! – с облегчением выдыхаю. – Отвезли в третью городскую. Палата двести двенадцать, ушибы и шок, состояние стабильное.

– Спасибо, – рация замолкает, но тут же скрипит снова. – Сама как?

От шока замираю на месте. А как я? Времени думать о себе пока нет.

– Нормально. У меня тут семья с тремя детьми, младшему нет и года. Ищу детское питание, – отмазываюсь.

– Видел, как разгружали в актовом зале.

– Ты мой спаситель, – на эмоциях чмокаю рацию.

– Запомни эту мысль!

Вот же нахал! Хочется непременно об этом сообщить, но меня отвлекает новое дело.

День тянется бесконечно.

Разборы завалов продолжаются. Каждая хорошая новость снимает самые тяжелые гири с сердца.

Когда я уже теряюсь во времени, мимо пробегает Любомир. Успевает усадить меня на стул, сунуть в руки два бутерброда и коробочку сока.

Отбирает рацию. Придерживает за плечо, чтобы не подорвалась со стула, пока недоем и отгоняет людей с вопросами. Сам разруливает их проблемы.

Это длится всего две минуты, но наполняет невероятной силой продолжать.

А дел достаточно. Медики не справляются, и я берусь помогать с обработкой ран. Местных жители приносят пакеты с одеждой. Городские службы разворачивают полевую кухню у школы, где организовано размещение.

– Аврора, – рация отвлекает от очередного ушиба, – у меня мужчина ищет жену, Елена Константиновна Мирошниченко, третий этаж.

Проверяю список эвакуированных трижды, прежде чем взять листок с двухсотыми.

Бумага жжет пальцы, и горечь сковывает горло. Последним вписано имя, которое назвал Мир.

– Аврора?

У меня не хватает голоса, чтобы ответить.

– Понял.

К вечеру поток людей уменьшается. Большинство пострадавших размещены. Кто в центре, кто у родственников, кто в гостиницах, которые бесплатно предоставили места. Списки сверены, раненые учтены, связь с больницами налажена.

Разборы завалов продолжаются. В любой момент ждем новых выживших, но рация на моем поясе молчит. Телефоны больше не звонят.

Я забираюсь под стол и тихонько плачу, совершенно обессилев. Но побыть наедине с собой мне не дает Любомир.

– Пойдем на воздух, – приобнимает за плечи и выводит из школы.

В районе взрыва отключили электричество. Горят только прожектора аварийного освещения и мигалки на бесчисленных пожарных и скорых.

– Знаешь, когда я начинала эту работу, думала, что самое сложное, это документы, отчеты, планирование. А оказалось…

– Люди, – заканчивает за меня.

– Да. Их боль, страх, потери. Женщина сегодня искала фотоальбом. Единственное, что осталось от родителей. А парень не мог найти гитару. Копил на нее два года. А кто-то не нашел мать.

Любомир молчит, и я благодарна ему за молчание. Иногда не нужны слова.

Мы сидим на лавочке. Ночь теплая. Деревья отошли от недавнего похолодания и распустились с новой силой.

Город засыпает, зализывая раны.

Чувствую, как меня начинает бить мелкая дрожь. Адреналин догоняет. Любомир замечает и молча накидывает на мои плечи свою толстовку.

Смотрю на его растрепанные волосы, усталые глаза, и понимаю, что где-то между утренним хаосом и вечерней тишиной что-то изменилось.

Он снял маску холодного выпендрежника и стал… кем?

Кладу голову ему на плечо. Чувствую, как он замирает. Неужели такой балбес и наглец умеет смущаться?

Боясь пошевелиться, улыбаюсь.

– Любомир, – начинаю и запинаюсь. Как объяснить то, что творится у меня в голове?

– М?

– Просто… Спасибо.

– Аврора, я…

Поднимаю на него глаза и замечаю, что что-то идет не так.

Его рука на моем плече слабеет. Взгляд уплывает. Он медленно съезжает по лавочке, теряя сознание.

– Ей, ей. Ты чего?! – пытаюсь найти пульс и не чувствую ни одного удара. Подхватываю рацию. – Реанимацию к центральному входу! Срочно!

8. "Рассвет"

Проверяю дыхание. Ничего. Пульса тоже нет.

– Не вздумай умирать! – продолжаю делать компрессии.

Мои губы почти касаются его, когда он вдруг делает судорожный вдох. Отшатываюсь, чувствуя странную смесь облегчения и смущения.

– Эй, ты в порядке? – мой голос дрожит. Меня саму начинает потряхивать.

– Я, кажется, раздал не только все звезды, но и себя, – отвечает слабым голосом. Никак не могу понять, бредит он или шутит.

Краем глаза замечаю движение. К нам бегут двое парней в форме скорой помощи. Очень вовремя…

– Была остановка. Сознание спутанно, начал бредить. Перекладываем, – командую врачами.

Но вдруг Любомир резко садится, отталкивая руки медиков. Его движение настолько внезапное и энергичное, что я даже подпрыгиваю от неожиданности.

– Ну вы чо. Какие носилки. Я в порядке. Просто не жрал ничего со вчера, – заявляет с такой уверенностью, будто не он только что лежал без признаков жизни.

– У тебя пульса не было больше минуты.

– Как будто первый раз…

– Что? – переспрашиваю. Но он только отмахивается и включает режим балбеса.

– Это потому что ты рядом такая красивая. Давай продолжим с того момента, на котором остановились, когда я очнулся? – тянется поцеловать.

Инстинктивно отклоняюсь назад, чувствуя, как щеки заливает краска. Ну точно выздоровел. Только что был при смерти, а теперь пытается флиртовать.

Парни из скорой синхронно закатывают глаза, собирают свои сумки и уходят, бормоча что-то крайне матерное.

Любомир смотрит на меня с довольной ухмылкой. Скалится, как хищник, поймавший добычу, но в его глазах я вижу уязвимость и усталость.

– Домой тебя провожу, – говорю решительно, хотя внутри меня все дрожит от странного волнения.

– Обычно бывает наоборот. Парни провожают девушек домой.

– Мы с тобой вообще не похожи на обычную пару. В смысле совсем не на пару. Я не то хотела сказать, – чувствую, как путаюсь в собственных словах. —В общем, сиди жди. Сейчас за сумкой схожу!

– Вместе пойдем, – пытается встать, но ноги подкашиваются, и он снова падает на лавочку. Нахожу в кармане маленькую шоколадку и припечатываю к его ладони.

– Сиди и ешь шоколад! – командую и быстрым шагом направляюсь обратно в школу, чтобы забрать сумку.

В коридоре меня перехватывает Петрович. Водитель нашей скорой. Высокий, грузный мужчина с густыми усами и добрым сердцем. Сегодня он помогал разбирать завалы.

– Аврора. Я домой. Тебя подвезти? – спрашивает, звеня ключами от своего старенького Форда.

– Да! Пожалуйста! Там еще Любомира нужно… Если можно.

– Опять ты всяких бомжей подбираешь! —хмурится. Его густые брови сходятся на переносице. – Давай со своим сыном познакомлю? Он у меня знаешь какой…

– Ну дядь Коль. – перебиваю, используя его имя вместо отчества. Каждый раз помогает. – Я ж не в этом смысле. Ему плохо стало!

– Все вы не в этом смысле, – вздыхает. – Жду на парковке.

Подхватываю сумку и возвращаюсь к Миру. Он сидит, обхватив голову руками, шоколадка лежит рядом нераспечатанная. Подхожу ближе, и он поднимает взгляд. Все еще затуманенный, но уже более осмысленный.

– Идти сможешь?

– Ради тебя хоть на край света, – отвечает с той же дурацкой улыбкой, но чувствую, как дрожат его пальцы, когда он берет мою руку.

Поддерживаю его за талию, чувствуя, что он замерз без своей толстовки. Он тяжело опирается на меня, дыхание сбивается от каждого шага. Медленно, но верно мы добираемся до парковки, где нас ждет Петрович, нетерпеливо постукивающий пальцами по рулю.

Усаживаю Мира на заднее сиденье. Он откидывается на спинку, закрывая глаза. Сажусь рядом с Петровичем, чувствуя на себе осуждающий взгляд.

– Куда его? – спрашивает, выруливая с парковки.

– Адрес? – поворачиваюсь к Миру.

– Гаражный кооператив "Рассвет", – бормочет, не открывая глаз.

Хочу спросить уверен ли он. Но что-то странное скребется в грудине.

Когда мы подъезжаем к гаражному кооперативу, я понимаю, что это. Узнавание. Именно отсюда мы забирали последнего пациента, которого я не смогла спасти.

Неужели Мир действительно живет здесь?

– Ты уверен, что тебе сюда? – спрашиваю, когда Петрович останавливает машину у въезда.

– Абсолютно, – выбирается, прощаясь, пошатываясь и опираясь на дверцу для равновесия.

– Ясно, – вздыхаю и поворачиваюсь к Петровичу. – Дядь Коль, спасибо, что подвезли.

– Тебя может подождать? —смотрит на Мира, стоящего у ворот, с нескрываемым подозрением. В его голосе слышится беспокойство.

– Нет, спасибо, – отвечаю, стараясь звучать уверенно. – Нужно проследить, что он не свалится в обморок.

Петрович качает головой, но ничего больше не говорит. Дожидается, пока я выйду из машины, и уезжает, оставляя нас у ворот кооператива.

Подхожу к Миру, который стоит, привалившись к столбу, и выглядит так, словно может упасть в любой момент.

—Показывай куда идти.

– Тебе не понравится.

Мне не нравится. Очень. Потому что мы останавливаемся у гаража, рядом с которым все еще не убрали остатки пожара.

Мир не достает ключей. Он просто толкает дверь, которая оказывается открытой.

Я замираю на пороге, потрясенная увиденным.

Думала, что подготовлена к любому беспорядку, но реальность превосходит все ожидания. Повсюду разбросаны инструменты, одежда, пустые консервные банки и пустые бутылки из-под виски.

– Ты… здесь живешь? – выдыхаю, не в силах скрыть потрясение.

– Я бы с радостью объяснился, но ужасно хочу спать, – падает на диван и тут же отключается.

– Мир! Эй, Мир! – трясу за плечи, но он не реагирует.

Паника снова подступает к горлу. Пульс слабый, но ритмичный. Дыхание тоже присутствует. Похоже, его организм просто не выдержал всех сегодняшних потрясений и отключился.

Подкладываю под голову скомканную куртку, которую нахожу рядом. Накрываю пледом, лежащим в углу. Выпрямляюсь, оглядывая пространство, и понимаю, что не могу просто уйти и оставить его в таком состоянии.

Решительно закатываю рукава и принимаюсь за уборку.

Сначала собираю все бутылки в большой мусорный пакет, который нахожу под столом. Их, оказывается, так много, что пакет наполняется до отказа. Выношу его за дверь, чтобы выбросить позже.

Затем берусь за разбросанные вещи. Собираю одежду – она вся пропахла сыростью и алкоголем, но выглядит относительно чистой. Складываю ее в найденную коробку.

В глубине гаража нахожу маленькую электрическую плитку. Рядом полка с консервами. Беру одну банку, проверяю срок годности. Удивительно, но нахожу даже посуду, чтобы приготовить ужин.

Пока еда готовится, продолжаю разбирать хаос.

Мир стонет во сне, и я отхожу от стола, чувствуя себя виноватой за любопытство. Это его личное пространство, каким бы странным оно ни было.

Нахожу треснутую, но чистую тарелку. Запах еды, кажется, проникает в его сознание. Мир открывает глаза и медленно садится.

– Ты всё еще здесь, – говорит он с таким удивлением, будто ожидал, что я исчезну, как сон.

– А ты всё еще жив, – отвечаю я, протягивая ему тарелку.

Он берет тарелку, но не ест, просто смотрит на меня.

– Ты убралась, – замечает он, оглядываясь вокруг.

– Немного, – пожимаю плечами. – И выбросила весь алкоголь.

Мир молчит, продолжая смотреть на меня с непонятным выражением.

– Ешь. Тебе нужны силы. А потом нам придется поговорить.

9. На краю пропасти

Я вижу все, что варится в прекрасной головушке Авроры. Поэтому придвигаю тарелку поближе и начинаю есть. Чтобы хоть немного отсрочить допрос.

Но она не может ждать. Ерзает на неудобной табуретке от нетерпения. В ее глазах читается решимость. Аврора из тех упертых, что не сдаются.

– Мне ужасно неловко, но я не могу не спросить. Почему ты здесь живешь?

– Так удобно, – бормочу с набитым ртом, отвлекаясь на еду. Засовываю в рот еще ложку восхитительной каши. Может, передумает? Но нет.

– Здесь? – ее брови взлетают вверх, и она оглядывает мою берлогу с таким выражением, будто сидит на вершине помойки.

Вчера еще так и было. А сегодня я впервые замечаю, что плитка на полу зеленая, нет окурков на столе и куда-то пропал Геннадий вместе со своей паутиной.

– Здесь. Все, что нужно есть. Никто не мешает. Гостей я не вожу.

– Я видела всех твоих гостей. Джек, Джим, Вильям, Джеймсон… – фыркает как недовольная кошка. – Здесь было бутылок больше, чем могла бы выпить целая рота студентов за год.

– Тебя к нам в компанию никто не звал, – закатываю глаза и шарю рукой под диваном. Натыкаюсь только на пустоту. Даже комки пыли куда-то исчезли.

– Ах, да. Полные я тоже выбросила. Прости, ты у меня не первый, – гордо выпаливает, но тут же краснеет и пытается исправить положение, пока я не начал грязно шутить. – В смысле алкоголик!

– И сколько же их было до меня? – пытаюсь вырулить, но она не ведется.

– Ты знал своего соседа по гаражу? – спрашивает невпопад, а я давлюсь кашей. – Там недавно сгорел парень. Молодой. Жил в похожей обстановке. Гараж загорелся от сигареты. Откачать я его не смогла. Но он как-то сам… Сбежал с ожогами и после клинической смерти. Идиот. До сих пор ищут.

– Так тебя просто чувство вины мучает? Хочешь непременно спасти меня убогого? – не говорить же ей, что это тоже был я.

– Я не знаю, в какую беду ты влип, но могу помочь. У меня опыт. Трое младших братьев. В какие только приключения они не попадали, но мы каждый раз справлялись. Поверь, можно все исправить. Я могу помочь найти родственников, восстановить документы…

Голос Авроры звучит так искренне, что становится тошно. Она смотрит на меня как на больного щенка, которого нужно спасти от усыпления. Как на младшего братца, который просто заигрался и нуждается в помощи старшей сестры. Мамочка, бл…

Я, конечно, люблю ролевые игры, но…

– Нахуя мне вся эта радость?

Слова вылетают сами, грубые и резкие. Просто не стоит лезть мне в душу. Там давно все прогнило.

Вижу, как она вздрагивает, но не отступает. Наоборот, делает шаг ближе. Решительно подходит вплотную. Жду чего угодно, но совсем не того, что она поцелует меня.

Ее губы мягкие, теплые, со вкусом вишни и давно забытого лета. Ее касания нежные, практически невесомые.

Черт, все заканчивается слишком быстро.

– Будешь хорошо себя вести, получишь еще, – голос слегка дрожит, но Аврора старается казаться уверенной.

– С братьями тоже так справлялась? – у меня дурацкая шутка вылетает на автопилоте, а у нее пощечина.

Она отшатывается, будто увидев меня настоящего. Того самого алкоголика и самоубийцу, которого не спасти. Взгляд больше не затуманен. В нем только грусть и разочарование.

Щека горит, но я не чувствую боли. Только удивление и что-то похожее на…

Притягиваю Аврору за шею к себе. Впиваюсь в ее вишневые губы, пока не сбежала.

10. Дело не в тебе

Я думал, она девочка не из пугливых.

Отважно бежит на помощь незнакомцам. Одна Судьба знает, сколько раз Аврора почти оказывалась в лапах Смерти, спасая других.

Чуть не бросилась с голыми руками на алкаша в центре. Меня пыталась с того света вытащить. Как и любого, кто попадает в ее скорую.

Как хорошо, что она меня не узнала после того воскрешения. Вышло бы неловко…

Но сейчас в моих руках она дрожит. Зрачки расширились, будто под наркотой. Дышит часто-часто. Так что ее аппетитная грудь с каждым вздохом задевает меня.

Она слишком красива для такого мудака, как я.

Ее мягкое, податливое тело прижимается ближе. Чувствую, как твердеют соски сквозь ткань.

Аврора молчит, тяжело дыша. Она жадно облизывает свои припухшие губы, и я чувствую, как кровь приливает к паху. Блть, она выглядит так, что хочется взять ее прямо здесь.

Опускаю руки ниже, сжимая упругую задницу. Че-е-ерт, как же давно у меня не было женщины. А такой, наверное, никогда.

– Тебе пора, – говорю отстраняясь. Давая ей шанс одуматься, а себе остыть.

– А если не хочу? – шепчет, пытаясь отдышаться.

– Захочешь, – горько усмехаюсь, убирая прядь с ее лица. – Уже завтра точно захочешь свалить подальше.

– Почему ты так думаешь?

– Я не тот, кто тебе нужен, – усмехаюсь. – Хуже не придумаешь.

Противореча собственным словам, не могу выпустить ее из рук. Провожу языком по тонкой шее. Ее кожа пахнет цветами и чем-то сладким.

Наплевав на все, притягиваю к себе и снова целую вишневые губы. Она тихо пищит мне в рот, и от этого звука все внутри переворачивается. Пусть повторит, только стонет громче и слаще.

Вжимаю ее в стену. Колено протискиваю между бедер, чувствуя жар через джинсы. Она выгибается, подаваясь навстречу.

Стягиваю тонкий свитер, обнажая кружевной край бюстгальтера и ложбинку между грудей. Веду по ней языком вниз, наслаждаясь ее дрожью.

По-хорошему нужно ее отпустить, одеть, отправить домой на такси. Но кто придумал это ваше “хорошо”, пусть сами им и давятся.

А я опускаю ее на диван и съедаю без остатка. Все ее хриплые стоны, испарину на теле и сладость между ног.

Знаю, что это ненадолго. Такие, как она, всегда уходят. Возвращаются в свой чистенький мир, где нет места таким, как я. Но сейчас она здесь, в моих руках. Впивается коготками в спину и сладко кончает, произнося мое имя.

Ее откровенность, открытость и готовность выламывает ребра и заставляет остановиться.

Слишком опасные симптомы. Я их чувствовал, только когда встретил ту, с которой перестал замечать других.

Целуя родинки на ключицах Авроры, прихожу в себя.

– Не стремно вот так с бомжом без документов? – срываю стоп-кран, все еще чувствуя ее вкус на губах.

Аврора замирает. Медленно отстраняется. В глазах появляется что-то холодное, колючее.

Я попал прямо в цель.

И ведь не отмажешься банальным “дело не в тебе”.

Черт, детка, я не хочу делать тебе больно. Просто ты забираешься туда, где нет места мне самому. И это правда только моя вина.

– Знаешь, в чем твоя проблема? – говорит она тихо, не глядя в мою сторону, и начинает одеваться. Торопливо, нервно. Пальцы путаются в пуговицах. – Ты боишься, что кто-то может дать тебе что-то настоящее. Запер себя в этой… Коробке. Отрезал от нормальной жизни. Только вот ты не одного себя наказываешь!

Застегивает последнюю пуговицу и уходит, не оглядываясь, щедро хлопая металлической дверью.

В комнате становится пусто. Только ее сладкий запах и боль чего-то несбывшегося.

Сажусь обратно на свой диван. Пружины скрипят, напоминая о том, что эта рухлядь долго не протянет.

Как и я сам…

11. Судьба

– Да блять!

Если бы у меня был счетчик Гейгера, с функцией определения паршивости утра, то сегодня он точно зашкаливал, нервно потрескивая.

Пятая сотня лет, а оказывается, все еще могу бить рекорды по ненависти к себе. Таким мудаком я себя не чувствовал, даже когда украл из-под венца одну невинную принцессу и после самого заводного минета в моей жизни прощался с ней уже навсегда.

Не открывая глаз, роняю руку с дивана, чтобы нашарить дежурную бутылку на полу, но не нахожу. Приходится приподняться на локте, чтобы осмотреться.

Бутылки у дивана нет. Как и банок с окурками, смятых пачек, разбросанной одежды, пепла и прочих крошек на полу. Еда стоит в кастрюле на плите. Я даже не знал, что она здесь есть!

На верстаке полный порядок. Инструменты бывшего хозяина гаража так не сверкали, еще проживая в магазине.

Появился странный коврик у дивана, а вот бутылки ни одной нет. Обшариваю все заначки. Аврора, проклятье мое, нашла все до последней капли.

Закатываю глаза, но пытаюсь сделать новую. “Пытаюсь” потому что нихренашечки не выходит. Ни в первый, ни в сто первый раз. Обычно хватает даже тени мысли о том, что мне что-то необходимо, но сейчас…

– Ты что, начала подсуживать? – спрашиваю, глядя в потолок. – Или просто решила уровень усложнить?

Судьба та еще стерва. И если сделала гадость, то обязательно будет наблюдать, как ты выкручиваешься из ситуации.

– Ну, любуйся теперь! – рявкаю и сбрасываю со стола намытую Авророй горку посуды.

С противным звоном керамика разлетается вдребезги, но удовлетворения никакого не приносит. И внешний вид холостяцкой дыры гаражу не возвращает.

Опрокидываю кресло, ящик с инструментами. И снова ни-че-го.

– Последнее удовольствие решила отобрать, да? Ну посмотрим кто кого…

Прикуриваю сигарету. Заполняю легкие дымом до отказа и выхожу на улицу.

Небо серое. Моросит мелкий дождь, но пахнет весной и надеждами. Что-то я расслабился.

Поворачиваю перстень, чтобы убавить температуру до ледяного дождя.

Улыбаюсь, глядя на то, как резво начинают бежать по бульвару прохожие. Как ветер выворачивает их зонтики, обнажая стальные ребра. Как девочки, обнажив свои мечты и, коленки придерживают юбки.

Становится легче. Разминаю плечи, чтобы дернуть снежные облака поближе, но замечаю, мужика, который лежит в кустах на картонке. Он скрючился, пытаясь укрыться от холодного ливня.

И обычно было бы наплевать. Но сейчас что-то тянет в грудине, не позволяя продолжать. Злость на самого себя обжигает горло.

– Да блять! – перехожу дорогу, чтобы помочь.

Ловлю такси и везу мужика в волонтерский центр. Там его переоденут, накормят и если остались места, оставят ночевать в тепле.

Заодно найду мелкую ведьму Аврору, чтобы ответила за вот это все безобразие!

В холле нас встречает Марина. Сдаю ей мужика и пытаюсь узнать, где искать мою беду.

– А ты не знаешь? – искренне удивляется, отрываясь от бумаг.

– Не знаю что?

– Ей вчера ночью плохо стало. Забрали в БСМП с воспалением легких.

Замираю на месте. Злость мгновенно сменяется тревогой, такой острой, что становится трудно дышать.

– Как она? – слова вылетают прежде, чем успеваю подумать.

– Температура под сорок была, бредила, – Марина качает головой. – Вроде стабилизировали, но еще в реанимации.

Кровь стынет в жилах. Внезапно перед глазами встает другое лицо. Лицо, которое я так долго пытался забыть. Анна сгорела за три дня агонии, а я до сих пор горю от тогдашней беспомощности.

Меня охватывает паника, такая сильная, что подкашиваются ноги. Комната начинает кружиться, звуки доносятся словно сквозь вату. Чувствую, как холодный пот выступает на лбу, а руки начинают дрожать.

– Нет, – шепчу, не узнавая собственный голос. – Только не снова.

Я не могу потерять еще одного человека. Только не так.

Только не Аврору.

12. Влюбиться в Апрель

Тишина в реанимации особенная.

В ней писк мониторов и шепот аппаратов искусственной вентиляции легких борются за жизни.

Пахнет здесь антисептиком, тревогой и последней надеждой.

Аврора жива. Пока еще спит, но жива. Волосы рассыпались золотом по подушке, глаза закрыты. Трубки оплели все ее тело, помогая выздоравливать и дышать.

Она такая хрупкая сейчас, что горло сдавливает от боли и страха.

– Не знаю, с чего начать. Наверное, нужно хоть раз попробовать с правды? – спрашиваю сам у себя и решаюсь аккуратно, чтобы не потревожить, взять крохотную руку Авроры в свою.

Тоненькие пальчики совсем не сопротивляются. На побледневшей коже выступили синеватые вены. Они стали похожи на дорожные развязки, по которым мчится пульс.

– Я испугался. До чертиков испугался. Того, что почувствовал к тебе. С тобой. Только один раз в своей жизни у меня было что-то подобное.

Пальцы начинают дрожать. Сцепляю их в замок. Дыхание рвется, будто не хватает кислорода.

– Та девушка. Она умерла. С тех пор я просто существую. Не живу, понимаешь? И вот появляешься ты. За шкирку вытаскиваешь меня в эту самую жизнь и заставляешь чувствовать. Снова. Меня напугало это до чертиков. Показалось, что проще отпугнуть тебя, чем снова потерять. И вот ты здесь. И, кажется, по моей вине.

Страх потери вцепился в мою душу острыми когтями и не отпускает. Вина жжет грудь раскаленным железом, не позволяя спокойно дышать. А еще глубокое, почти первобытное желание защитить, уберечь, не дать никому причинить боль.

– Сам не знаю, что с этим теперь делать. Просто хотел, чтобы ты знала правду. Ты заслуживаешь лучшего, чем я. Но мне без тебя уже никак.

Я готов разорвать любого, кто посмеет приблизиться к ней с недобрыми намерениями.

Даже если этот кто-то – я сам.

– Так и знала, что найду здесь тебя, —в палате появляется сестра. – Ну что, попался ты? – кивает на Аврору.

– Юль, тебе работать не нужно?

– Да я как раз и…

– Пришла надо мной поиздеваться. Я понял. Иди лесом уже, пока не послал куда подальше.

– Люба, хватит огрызаться, – на ее вечноцветущем лице, проявляются следы усталости. – Не одному тебе больно. Я, между прочим, тогда потеряла сестру. И это задело меня не меньше твоего. Но не веду себя как ущемленный мудак! – злится, срывается на крик. Но оглядываясь, вспоминая, где находится, успокаивается.

Одергивает форму, разглаживает несуществующие заломы на ткани, поправляет стетоскоп.

Ее слова попадают в цель. Перед глазами на мгновение темнеет. Сглатываю вязкую горечь.

– Почему хранителем после смерти стала ты, а не она?

Юля умерла через год после Анны. Ее забрала та же болезнь.

Я тогда каждый день пил, не просыхая. Испробовал все возможные способы покончить с собой, но смерть ко мне и близко не подходила.

Увидев Юлю в рядах месяцев даже протрезвел быстрее обычного. Подошел с вопросами, но она не отвечала. Вела себя как беспардонная сука.

А сейчас передо мной просто уставшая женщина. Она шарит по карманам в поисках сигарет, но осекается.

Усаживается на стул напротив и прячет лицо в руках.

– Ты не хуже меня знаешь, как достается эта работа. Вечная жизнь не может быть наградой. Вокруг нас все меняется. Люди умирают. Я просто не позволила уходу Анны разрушить себя. Посвятила свою новую жизнь спасению людей. Это все, что я могу сделать в память о ней, – разводит руками, демонстрируя палату.

Эта клиника – ее главное детище. Пять корпусов по семь этажей. Здесь есть все для того, чтобы легко появиться на этот свет, попрощаться с близкими навсегда и это прощание отсрочить по максимуму.

Июль всегда был щедрым, плодородным месяцем. И Юля стала идеальным его отражением.

– Но Анну не спасла, – горько усмехаюсь.

– Я тогда еще была обычным человеком. Ее не смог спасти даже ты, будучи хранителем. Ее никто не смог бы спасти.

– Февраль смог спасти свою Маргариту!

– Февраль смог. Но Анна… Люба, как ты до сих не понимаешь? Она не была твоей истинной.

– Это здесь при чём?! – закипаю.

– Любомир, оглянись. Оглянись, включи мозги и хорошенько уже подумай, почему ты здесь, – показывает пальцем на Аврору. – Да, много лет назад у тебя перегорели пробки. Ты съехал с катушек, отключил все чувства и запустил программу самоуничтожения. Но пора собраться. Кажется, это очевидно уже всем, кроме тебя!

Смотрю на сестру не догоняя к чему она клонит. Сердце бьет пульсом в виски, а ладони становятся влажными от волнения.

– Не опоздал? – сбивая с мысли, как всегда с понтами в виде светящихся искр, в палате появляется Июнь.

– А этот пасечник что здесь делает?!

– Я фермер! – отмахивается июнь.

– Колхозник, говорю же, – Юля закатывает глаза.

Они почти близнецы, но собачатся каждый раз при встрече как последний. Хрен знает, что между ними случилось, влезать я не планирую. Просто сейчас их склоки очень не вовремя.

– Цветок папоротника принес, – отодвигая сестру с пути, делает шаг ко мне и достает огненный цветок из-за пазухи. – Ты только аккуратнее…

Тепло от цветка ощущается даже на расстоянии. По коже пробегает волна мурашек. Волоски становятся дыбом.

– Люба, ты дурак? – переходит на визг Юля. – Какой нахрен папоротник?! Девочке нужны антибиотики, витаминки и сон. ВСЕ. Пневмонию успешно лечат уже сотню лет! Святая инквизиция, достался же девке истинный!

Юля, как профессиональный боксер прописывает мне апперкот. Такой удар, нацеленный точно в подбородок, подбрасывает тебя в воздух, избавляет от парочки лишних зубов и со стопроцентной гарантией отправляет в нокаут.

Только вот вместо сна, мне выдают бесконечное падение в бездну. Че-е-ерт, отключиться сейчас было бы очень кстати.

– Что? – переспрашиваю. Хлопаю глазами, не до конца понимая смысл сказанного.

Но питомец июня снова вмешивается в происходящее. Цветок папоротника вживую я вижу в первый раз, но то, как его огненные лепестки начинают расползаться лианами и тянуться ко всем людям явно не к добру.

– Да убери ты его! – Юля от отчаяния топает ножкой. – Сейчас одна половина больницы выиграет в лотерею, а вторая начнет рожать!

– Ну раз тебе не нужен, Майе отнесу, – поглаживает огненные лианы, словно успокаивая июнь. Они медленно заползают к нему за пазуху и сворачиваются там клубочком.

– А у нее что случилось? – спрашиваем одновременно с Юлей.

Но тут для меня исчезает все в палате, кроме нежных пальчиков в моей руке. Потому что мониторы Авроры, словно разозлившись, начинают нервно попискивать.

Юля бросается к кровати. Ее движения отточены и уверены. Проверяет показания приборов, поправляет капельницу, что-то, дополнительно туда впрыскивая и быстро записывая в карту. Ее глаза сосредоточены, но в них читается облегчение.

– Так. А теперь все вон.

– Но…

– Я же сказала: антибиотики, витаминки и сон, а не скандалы и ругань.

Выходя в коридор, мы все трое натыкаемся на грозного вида техничку. Кажется, сейчас начнет отчитывать, что мы тут шляемся по помытому, но эта зараза такими мелочами не занимается.

– Вы двое, – показывает на разнояйцевых. – Испарились. Вам отдельное наказание, – мне же свалить она не позволяет. Долго сверлит взглядом поверх очков на шнурке, которые сползли на кончик носа. – Цветок папоротника? Так зацепила?

– Сама все знаешь. Зачётный прикид, кстати, – издеваюсь.

– Знаю, – растягивая уголки губ, сверкает золотым зубом. – О чем хочешь попросить тоже.

– Когда сама пишешь сценарий, сложно не знать всех поворотов сюжета.

– Это слишком скучно. Я просто извилистая дорога. Куда поедет машина зависит от водителя. Ты меня долго звал. Я пришла. Скажи чего хочешь.

В этот момент осознаю, что внутри меня что-то окончательно изменилось. Сломалось и срослось заново. Правильно.

Дрожь проходит сквозь все тело, но это не страх. Это решимость.

– Уволь меня.

– Слабак.

– Пусть.

Порой мы встречаем людей, но вместо счастья становимся наркоманами. Аврора – мой самый сильный наркотик. Я зависим от ее улыбки, от того, как она морщит нос, когда смеется, от ее запаха и звука ее голоса.

Я не хочу это больше терять. Я не хочу дарить ей боль вечной жизни.

Любовь нельзя вычислить и сбить на подлете. Она пробьет любые стены, только бы достичь цели.

И я больше не хочу говорить ей "стоп". Хочу сказать "да" всему, что она принесет.