Доктор Фрэнк Хайлер, делясь с трудом заработанной мудростью, как настоящий поэт воспевает бремя ответственности, изнеможение, облегчение и те редкие случаи, когда слияние удачи и науки порождает настоящее чудо жизни. В конце 90-х молодой врач из города Альбукерке, штат Нью-Мексико, опубликовал сборник рассказов, где эмоционально описал начало своей карьеры в скорой помощи. Искренняя и трогательная книга «Кровь незнакомцев» стала бестселлером. Спустя два десятилетия доктор Фрэнк Хайлер выпускает еще один отчет о своем профессиональном пути, на этот раз с точки зрения опытного специалиста с 25-летним стажем. В представленных зарисовках — трогательных, трагикомичных, иногда даже сюрреалистичных — Хайлер раскрывает суровую реальность работы врачей, балансирующих на грани жизни и смерти. Описывая обреченных, таких как ветеринар из Ирака со множеством осколков в головном мозге, и отчаявшихся, таких как молодая женщина, которая вставляет иглу себе в сердце, доктор собирает пазл жизни из человеческих страданий и благодати, дополняя картину эпизодами из собственной судьбы. «Да будет свет» предлагает яркий портрет медицинской сферы, которая освещает общество в его наиболее уязвимых и самых искренних проявлениях.
© 2020 by Frank Huyler
© Е. Е. Лисневская, перевод, 2020
© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2022
Имена и персональные данные некоторых лиц были изменены в целях конфиденциальности.
Когда его привезли, он был едва жив. Это был красивый парень, только достигший подросткового возраста. Мы раздели его. Смуглое, худое тело мальчика неподвижно лежало в свете операционных ламп.
Огнестрельное ранение не кровоточило. Этот небольшой круглый дефект на его груди даже не привлекал внимания и был похож на маленький открытый голубой глаз.
Я подумал о сыне. Я сразу его вспомнил.
Молодой хирург пришел моментально. Как всегда, на работе с самого утра. Как всегда, голодный и худой. Этот врач — хорошо обученный специалист, высокомерный и быстрый, у него прекрасная реакция, а движения грациозны, этого не отнять. Он смотрит сквозь меня, как будто не понимает, откуда я взялся. Мне все равно. Это меня не задевает. Я знаю, что этот хирург будет действовать грамотно, быстро и решительно, а сейчас это жизненно необходимо.
Он сделает все, чтобы спасти мальчика.
— Когда пропал пульс? — спросил он фельдшера.
— По дороге в больницу, — ответила она.
Хирург приступил к спасению ребенка без промедлений. В его решимости была особая красота и эстетика.
Он наклонился, обработал кожу йодом, надел пару стерильных перчаток, взял скальпель в правую руку и одним движением сделал разрез от грудины до самой простыни. Ткани не оказывали сопротивления острому лезвию, все это выглядело, как легкий взмах руки.
— Откройте набор для торакотомии, — скомандовал он через плечо ассистентам.
Я стоял сразу позади него. Мне был виден каждый шаг, каждое движение врача в свете операционной лампы.
Рана была бескровной. Кровь должна была сочиться капельками из перерезанных капилляров, но рана оставалась чистой и сухой, это было заметно.
Он взял ножницы, вставил одно из лезвий под ребра и поднял руку к грудине. Мы увидели легкое — бледное, слегка серое, с прилипшими желтыми шариками жира.
К тому времени набор для торакотомии был готов. Хирург вставил реберный ранорасширитель, и грудная клетка мальчика раскрылась, как цветок.
Темная кровь полилась прямо на пол.
Еще в студенческие годы мне посчастливилось попасть в лабораторию моего преподавателя. Он проводил фундаментальные исследования, пытаясь найти способ сохранить мозг живым в течение нескольких минут после остановки сердца.
Амбиции с течением времени имеют свойство угасать. Несмотря на все усилия и старания, мы до сих пор не открыли «волшебный укол», сохраняющий клетки мозга. Никто еще не разработал аппарат, который заменит сердечно-легочную реанимацию и будет воскрешать мертвых с сохранением их памяти. Мы все еще хороним целые стаи собак.
Те собаки в лаборатории были из приютов. Моему преподавателю нужны были почти щенки, потому что данные от старых особей ненадежны. Их точный возраст, конечно, никто не знал, но, если вы хоть раз в жизни сталкивались с собаками, отличить щенка не составит труда.
Псов вытащили из клеток и повели на поводке в комнату. Они боялись и дрожали, как будто их ждал ветеринар.
Внутривенный укол собаке делают так же, как и человеку. Ассистент привычным движением ввел одной из них седативное средство.
Это заняло несколько минут. Исследователи зафиксировали собаку на столе, она, наконец, успокоилась и легла. Затем ей ввели пентотал, который ее окончательно усыпил. Преподаватель интубировал пса, приклеив ему длинную трубку к носу, затем прикрепил кардиомониторы, перевернул его на спину, побрил грудную клетку и, наконец, провел торакотомию.
После открытия грудной клетки собаке пересекали аорту, останавливая поступление крови в головной мозг. Можно начинать измерения.
Мой преподаватель не изменил судьбу животных. Они были из приютов, и в любом случае их ждало усыпление. Но я мог видеть его эмоции. Он успокаивал собак на столе и говорил с ними как можно мягче. Прежде чем псы отключались, преподаватель на несколько мгновений казался мне человеком, который не мог смириться с тем, что собирается сделать.
Молодой хирург продолжал работать, выгребая теплые сгустки крови из грудной клетки пациента прямо на простыни.
Остальные тоже были там: они толпились вокруг меня, также напрягались, чтобы лучше видеть сам процесс, и все внимание было сосредоточено на луче хирургической лампы. Мы смотрели в операционное поле и не видели самого мальчика.
— В сердце пусто, — сказал хирург, остановил массаж и вытащил еще несколько сгустков крови из грудной клетки. Внутри было чисто и неподвижно. Перед нами лежало сердце, легкие, розовая плевральная оболочка, и все это выглядело как в книжке.
Затем врач удивил меня.
— Минута молчания, — сказал он и склонил голову.
Такое стало происходить совсем недавно. Минута молчания — это современный ритуал. Младшие хирурги делают так, даже если пожилые доктора не останавливают процесс.
Все замолкли. Медсестры, травматологи, рентгенологи, которые стояли в углу, если их услуги не требовались.
На мгновение стало совсем тихо, все снова заметили тело мальчика. Никто не знал его историю, никто ничего не знал, но внезапно все почувствовали странное благоговение.
Минута может проходить очень медленно. Минуты в таких случаях более чем достаточно.
— Хорошо, — наконец произнес хирург. Он поднял дряблое сердце и показал пальцем на дефект. — Пуля попала в желудочек здесь. И затем прошла через полую вену. Это травма, несовместимая с жизнью.
Таким образом, внимание переключилось, мертвый мальчик снова стал телом с огнестрельной раной, а хирург отошел в сторону и допустил к нему обучающихся.
Один за другим, они смотрели, трогали дряблое сердце, рану и полую вену, потому что такая возможность выпадает крайне редко, когда тело еще не остыло, и все его молодые анатомические структуры можно увидеть отмытыми и чистыми. В этот момент я вспомнил подопытных собак.
Когда пришла моя очередь, я сделал то же самое, что и все, причем щупал и смотрел рефлексивно, не задумываясь. Я уже был не резидентом, а врачом с опытом работы около двадцати лет. Но мне это не приходило в голову. Я просто увидел рану и почувствовал то же холодное любопытство, как и всегда в таких случаях.
Я держал его сердце в своей руке точно так же, как и другие, проследил раневой канал в точности, как остальные. Но случилось то, чего так сложно избежать. Я перевел взгляд на лицо этого красивого юного пациента, и мне пришлось за это поплатиться. Я снова подумал о своем сыне и о каком-нибудь человеке моего возраста, который делает тоже самое с его телом. И по какой причине?
Он был еще ребенком, думал я по дороге домой. Какой урок мне послала жизнь?
Звуки монитора для наблюдения за состоянием плода похожи на шум прибоя. С момента прикрепления к телу женщины он без конца трещит и шипит, улавливая каждое ее движение. Стоит женщине пошевелиться, вы услышите рев волны, а когда начинает сползать простынь, будьте готовы к звукам огромного водопада.
Но все это — лишь фоновый шум, из которого надо выделить едва уловимый стук сердца ребенка. Едва его поймаешь, как женщина пошевелится, и надо заново располагать датчик.
Сердце матери тоже бьется. Но этот звук глубже и медленнее, и разница колоссальна.
Сердце матери тоже шумит, ее руки сжимаются, она нервничает, тяжело дышит и потеет — эти звуки можно сравнить с шумом ветра в кроне деревьев. Вы положили ей на живот свою ладонь. Мышцы под вашей рукой рефлекторно превращаются в камень.
Такие ассоциации возникают после часов наблюдения. Сердце ребенка не должно слишком сильно или слишком надолго замедляться. Ему следует биться спокойно и равномерно. Тогда можно расслабиться: будущий человек готов к появлению на свет.
Я не покидал свой пост ни на минуту до самой ночи.
Свет фонарей проник через окно. В темноте монитор звучит музыкально и ритмично, как будто вы едете один ночью куда-то далеко: устали и слушаете авторадио, периодически поглядывая на эквалайзер. Эти звуки не усыпляют. Наоборот, они держат вас в сознании. Вы думаете о своей собственной жизни, о своем пути и о пути женщины рядом с вами, о каких-то фундаментальных вещах, которые непонятным образом всплыли в голове именно сейчас, дав понять, что они были с вами все это время.
Роды пугают мужчин. Ослепляющая боль немного отодвигает страх грядущего неизвестного. Однако он не исчезает полностью, и вы терпите, думая о надеждах и мечтах, о подготовленной детской в доме, о лице на экране УЗИ-аппарата, живом и призрачном одновременно, о руке, скользнувшей вверх и сжавшемся кулачке.
Той ночью они снизили громкость, чтобы все было слышно. Звуки отошли на задний план, бесконечные и монотонные. Я лежал рядом с ней на кушетке, смотрел в потолок и не спал. Мне подумалось, что я не привык быть частью этого мира.
Она то дремала, то лежала без сна и тяжело дышала. Иногда приходила медсестра, порой в холле закрывались и открывались двери. Вот кто-то засмеялся — мы были не одни.
Я был рядом и практически ощущал ее боль, которая вместе с ритмом дыхания то усиливалась, то утихала. Она не плакала и не искала у меня утешения. Я был частью комнаты. Лишь какая-то часть меня помнит, что происходило.
Затем вошла анестезиолог, и включился свет. Время для маленькой волны облегчения.
— Как дела, милая? Болит? — спросила она.
— Да, — тихо ответила моя жена.
Я наблюдал, как ее посадили, положив руки на подушку на столе. Свет направили на ее спину. Мне хорошо был виден ее позвоночник, пространство между позвонками, которое увеличилось, когда она наклонилась.
Анестезиолог нарисовала йодом идеальный коричневый круг в центре спины моей жены. Врач была спокойна и уверена. Ее движения были ловкими, неторопливыми и точными, и я видел в них годы ее опыта, что не могло не успокаивать. Она ввела иглу и начала что-то говорить жене.
Затем я увидел, как в шприц начала поступать спинномозговая жидкость, прозрачная, как стекло, как самое чистое и легкое из существующих масел. Это не совсем вода, и вы можете почувствовать разницу, когда она капает с иглы на палец в перчатке.
Дальнейшие подробности ускользают сейчас из моей памяти. Все, что осталось, — это вспышки света, иглы, белый лоток на столе, синяя простынь, катетер в эпидуральном пространстве. Я помню момент, когда началась очередная схватка и жене ввели лидокаин.
Лидокаин — это облегчение. Он позволяет мыслям вернуться и приглушает непрерывный поток яркого белого света.
Я поблагодарил анестезиолога. Она улыбнулась и вышла из комнаты.
— Я хочу колы, — попросила жена рано утром.
Я обратился к медсестре.
— Конечно, — сказала она, — у вас есть еще пара часов.
Я попал из палаты в яркий свет коридора, чувствуя себя странно. Конечно, я знал, что мне не следует так бояться, что все будет хорошо, нас ждет дом, детская готова, у нас есть деньги, работа, будущее настало, и все идет своим чередом.
Я спустился на лифте в вестибюль больницы и вышел через главный вход на открытый воздух. В автомате красным пятном блестела холодная кола, ведь ночью было холодно, и шел дождь. Я оставил свою куртку наверху, дрожал, но мне было все равно. Я был один, когда запихивал в автомат банкноты и слышал грохот падающей банки, а потом понял, что тоже хочу пить, и запихнул еще одну бумажку.
Именно тогда начался град, как это иногда случается в Нью-Мексико в это время года. Он пришел ниоткуда, совершенно белый, отскакивая от моих рук, от брусчатки и перил. На мгновение я укрылся возле автомата, стоя рядом с колой, чувствуя ее прохладное красное присутствие, слушая, как падает град. Это было похоже на благовестие, как будто небеса говорили что-то хорошее. Именно так вам хочется думать в подобной ситуации. Ваша борьба — это борьба всего мира, ваши судьбы значительны, жизнь ваших сына и жены, мужа и дочери — все это важно для Творца. Мы видим и осязаем иррациональное.
Все прояснилось, но я не переставал наблюдать за градом, в его красоте и трансцендентности, и опять мне подумалось,
Через некоторое время град просто закончился, в один момент, как это часто бывает. Я покинул свое прибежище, дрожа, с ледяными банками колы в каждой руке. Мои волосы намокли, ветер обжигал сквозь рубашку, и я почувствовал себя невероятно живым, изумленным и незначимым. Я зашел внутрь, поднялся на лифте и вернулся в палату, где меня встретил привычный уже звук монитора.
Некоторое время мы просто пили колу в темноте. Я завернулся в одно из тонких белых одеял. Укол помог жене заснуть.
Он родился утром.
За мной пришел его отец.
«Сына только что снова вырвало». Передо мной стоял мужчина моего возраста, уставший и осунувшийся. Самого пациента привезли на машине скорой помощи несколько минут назад и только что отправили в смотровую. Его карточка вряд ли покинула регистратуру.
Когда я вошел к больному, увидел, что он лежит на каталке, издавая булькающие звуки. Изо рта молодого мужчины до самой груди тянулась зеленая ниточка слизи. Широко раскрытые голубые глаза постоянно и беспорядочно двигались. На лице не отражалось ничего. Пациент должен был карабкаться, бороться за жизнь, но вместо этого он беспомощно лежал, как будто сдаваясь.
— Сын пострадал от самодельного взрывного устройства в Ираке, — мужчина говорил практически монотонно. — Его мозг нафарширован осколками. Его начало рвать вчера. Это продолжалось всю ночь.
Руки пациента были массивными и мускулистыми. По его накачанному телу было видно — это настоящий морской пехотинец. Но картину портил розовый полумесяц от шрама после краниотомии, проступающий через практически обритые светлые волосы. Солдата снова вырвало: еще одна порция слизи потекла по подбородку на грудь. На мониторе зазвонил сигнал тревоги. Через несколько секунд губы пациента посинели.
Я выбежал в коридор позвать медсестер, затем вернулся к каталке и поднял ее подголовник. Нужно было аспирировать рвотные массы и не дать парню задохнуться. Одной рукой я держал падающую трубку, второй схватил солдата за волосы, чтобы держать его голову в вертикальном положении. В трубку ничего не поступало: мужчина не разжимал зубы. Одновременно со следующим сигналом тревоги я снова позвал на помощь. Мне не удалось аспирировать рвотные массы через ноздри: трубка была слишком большой. Поэтому я усадил пациента, как мог, прижав кислородную маску к его лицу. Одна за другой прибежали медсестры. Я до сих пор помню ощущение тяжести этого тела на своих руках. Картину дополнял вездесущий запах рвоты.
Когда мы отвезли его в реанимацию, я на мгновение вырвался поговорить с отцом.
— Вы хотите, чтобы мы попробовали?
В первый и последний раз на лице мужчины я увидел боль.
— Наверное, — сказал он, — сын вернулся всего пару месяцев назад.
Это все — мозг, полный осколков, горсть металла, брошенная невидимой рукой где-то в Ираке, на дороге или в поле, во время патрулирования или в толпе, в день, когда ничего не должно было произойти, но произошло, — это все закончилось вот так, несколько месяцев спустя, дома, рядом с отцом и с медалью «Пурпурное сердце» на груди. Конечно, история на самом деле гораздо длиннее и сложнее, но я никогда ее не узнаю.
Отец пациента уже было последовал за нами по коридору, но я попросил его подождать в комнате для консультаций.
В течение нескольких секунд мы пытались использовать мешок Амбу и помочь солдату дышать, но каждое сжатие мешка заканчивалось очередной рвотой и аспирацией. Мы отсасывали массы из носа с помощью более тонкой трубки, но это было не очень эффективно. Зубы пациента оставались стиснутыми, глаза — открытыми, но без фокуса.
Другого выбора не было: мы решили прибегнуть к лекарствам. Они парализуют каждую мышцу в теле, без исключений.
Когда мышцы пациента расслабились и он перестал дышать, новая волна жидкости хлынула из его желудка в рот. Я держал одну трубку, а резидент — другую. Наконец, ей удалось вставить ларингоскоп между зубами пациента и разжать его челюсти.
«Почему в его желудке все еще столько содержимого?», — подумал я. Теперь солдат был парализован, и резидент боролась с ларингоскопом в тщетных попытках увидеть его голосовые связки. Я стоял рядом с ней, с трубкой, нажимая свободной рукой на горло пациента, чтобы сжать его пищевод и убрать рвотные массы.
— Я вижу связки, — резко сказала она, — дайте мне трубку.
На короткое время, когда она вставила трубку пациенту в рот, я подумал, что все наладится.
Но его сердце замедлилось, после пары глухих ударов совсем остановилось. Он слишком долго пробыл без кислорода.
Мгновение спустя трубка вошла в трахею.
— Я внутри, — сказала резидент, и мы начали вентилировать легкие. Я мог слышать шум поступающего кислорода под стетоскопом. Но на мониторе оставалась изолиния.
Начались стандартные реанимационные мероприятия. Адреналин, атропин, «качаем» грудную клетку. Больше адреналина, бикарбонат. На несколько мгновений я поверил, что пациент вернется: он был молод, и его сердце было сильным. Монитор выдал сигнал тревоги. Трубка была внутри. Мы дышали за него, качали его грудную клетку. Мы точно следовали протоколу.
Каждую минуту сердечно-легочной реанимации я знал, что так будет лучше для него. Парень ничего не понимал. Но он еще не преобразился в изможденный и неодушевленный предмет, что было неизбежным в его ситуации. Его тело еще не отражало состояние головного мозга, полного осколков. Он выглядел молодым, сильным и почти здоровым, с этой своей татуировкой из колючей проволоки на огромном, уже бесполезном бицепсе.
Прошло 20 минут, потом 30. Все было бесполезно. Нам следовало остановиться намного раньше.
Наконец, я озвучил это, и все замолчали. Солдат лежал там, посиневший, неподвижный, его руки свисали с каталки. Пациент умер. Медсестра выключила монитор.
Мне понадобилось несколько минут, чтобы собраться. Остатки его жизни были в наших руках, в моих руках, и без труда проскользнули сквозь пальцы. «Надо было постараться, — подумал я. — Мне следовало вызвать анестезиолога, я должен был попытаться опорожнить его желудок с помощью назогастрального зонда, должен был. Но не сделал. Просто мы попали в трахею слишком поздно. На 5 минут раньше, и он был бы жив». Это ужасное, мучительное чувство вины.
Отец сидел один в комнате для консультаций, ожидая новостей. Я подготовился, как мог, а потом вошел и сказал ему о смерти сына.
Он посмотрел на меня с каким-то мрачным облегчением. Потом поблагодарил за приложенные усилия. Он отказался от священника. Отец был спокоен. В комнате дрожал от эмоций лишь я один. Я спросил, хочет ли он увидеть своего сына, и он отрицательно покачал головой. Он давно смирился.
Я понимал, что это не моя история. Тем не менее мы не можем помочь себе, продолжая чувствовать вину за то, что по идее нас не касается.
Медсестры перенесли тело в помещение для обеззараживания, санитарка вымыла пол, а все оборудование было возвращено на место всего за несколько минут. Никаких признаков развернувшейся здесь трагедии: просто реанимация, сияющая, чистая и готовая, как обычно.
Я так и не узнал имени того солдата.
— Он ни за что не расскажет, в какой группе играл, — говорит коллега на пересменке. — Медсестры думают, что он был настоящей звездой.
Мы делаем обход, он сдает мне смену. Палата 2 — ждем УЗИ, вероятнее всего, камни в желчном пузыре. Палата 4 — женщина 88 лет, госпитализирована с пневмонией. Я спрашиваю, получает ли она антибиотики. Ответ положительный. И так далее. На ходу я помечаю всю необходимую информацию.
В палате 6 коллега остановился перед занавеской.
— Он здесь.
Затем, вместо того, чтобы дать краткие сведения и пойти дальше, как мы делали до этого, коллега отодвинул занавеску.
— Это доктор, который меня сменяет, — сказал он пациенту, — я хотел представить вас.
Мужчина с кожей золотисто-коричневого цвета, светлыми волосами до плеч и пронзительными голубыми глазами посмотрел на меня и улыбнулся своими идеально-белыми зубами. Он был небольшого роста, понял я. Голубые радужки контрастировали на желтом фоне его склер. Я мог видеть пульс на его шее. Он протянул горячую тонкую руку, и я пожал ее.
— Приятно познакомиться, — сказал я. — Если вам что-нибудь понадобится, пожалуйста, дайте мне знать.
— Спасибо, — тихо сказал он. — Если вас не затруднит, я попрошу пару кубиков льда.
— Расскажи мне, что узнаешь, — сказал коллега, выходя из палаты.
Через несколько минут я принес пациенту чашку льда. И вот началась светская беседа: «Как вы себя чувствуете? Когда все это началось? Хотели бы вы, чтобы вас реанимировали, если что-то пойдет не так? В какой группе вы играли?»
— Я бы не хотел об этом говорить, если можно. Это было очень давно, — он отвел взгляд.
— В восьмидесятых?
Неохотно кивнул. Момент упущен.
— За это я и расплачиваюсь, — сказал пациент.
— На каком инструменте вы играли? — я знал, что должен перевести тему.
— Гитара, — ответил мужчина, — в основном ритм, иногда соло.
У него был слабый акцент. Британец или австралиец. Сосуд на шее пульсировал. Когда мужчина повернул голову, я заметил, как на свету вспыхнула крошечная бриллиантовая сережка.
Пациент говорил, а я представлял его молодым, на сцене, перед толпой, поднявшей зажигалки в темноте клуба. Я внимательно посмотрел на него, чтобы окончательно убедиться, что лицо мне не знакомо.
Резиденты по большей части в 1980-х были еще детьми, но я все равно спросил их на всякий случай.
— Видели того парня? Не знаете, в какой группе он играл?
Один за другим, они будто ненароком заглянули в палату.
— Как насчет
— Да нет же. Определенно не
Мы обсудили это и с коллегой.
— Определенно не кантри, — сказал он. — Но и не хэви-метал. Поп-рок, я сказал бы. Вы поискали его в интернете?
— Ничего не нашли по имени, — ответил я. — Но он мог играть под псевдонимом. Он не хочет об этом говорить.
Коллега провел в палате 6 намного больше времени, чем у других. Я мог видеть, как он отвечает на вопросы, пожимает руку пациенту, улыбается, что-то показывает жестами резиденту.
— Узнал? — спросил я коллегу по возвращению.
— Мне он тоже не говорит, — ответил тот. — Возможно, медсестры что-нибудь да выведают. Я дам знать, чуть что. Впрочем, он выглядит знакомым, тебе не кажется?
Я навещал этого больного несколько раз за смену. Его значимость выросла в разы. Я посмотрел его анализы и тщательно ввел их в компьютер. Я снова позвонил медсестре и спросил, когда будет готова его кровать. Все это время мужчина лежал неподвижно, под капельницей с физиологическим раствором и антибиотиками, без жалоб. Его сине-желтые глаза смотрели в потолок.
Через несколько часов к этой загадочной звезде пришла пожилая женщина. Когда я вошел в палату, она стояла рядом с кроватью и держала пациента за руку. Я с некоторым удивлением спросил, кто она такая.
— Я его мать, — ответила женщина.
Я не ожидал такого поворота, не думал, что к рок-звездам приходят мамы. Конечно, у них бывают дети, обычно их много. Но мамы? Уж точно не такие: пожилая женщина мигала сквозь толстые очки и сжимала сумочку. Она была крошечной, метра полтора ростом, тоже худой. Когда женщина посмотрела на меня, я обнаружил в ней сходство с сыном.
— О, — произнес я, — ну, что ж, мы можем поговорить наедине?
Она похлопала сына по руке и последовала за мной по коридору.
Я задавал стандартные вопросы: сколько алкоголя употребляет ее сын, живет ли он один, есть ли что-то, что он мне не говорил. Наконец, я спросил ее, в какой группе он играл.
Женщина вздохнула.
— Сын играл в парочке групп очень давно, — протянула она. — Но он никогда не был рок-звездой. Ему просто нравится так говорить. Он считает, что люди тогда относятся к нему немного лучше.
— Вы имеете в виду, что он врет?
— Ну… — она опустила глаза, — он преувеличивает.
— Значит, он не британец?
Она покачала головой.
— Мой мальчик — хороший сын, — женщина будто начала оправдываться. — Он всегда был добр ко мне.
— Извините, — ответил я, приходя в себя. Но было слишком поздно: я чувствовал себя и обманутым, и глупым одновременно.
Конечно, это была мечта жизни пациента, но эта мысль пришла ко мне позже.
— Он не рок-звезда, — сказал я, наконец, резиденту. — Он просто говорит так, потому что люди начинают относиться к нему лучше.
— Ну, — она оторвалась от компьютера, — это ведь работает?
Он хорошо знал людей. Мы принесли ему лед, внимательно выслушали все его вопросы и ответили на каждый из них по очереди. Он был таким же, как и все остальные, ничем не отличался от пациентов, которые лежали вокруг, или ждали в холле, или лежали на носилках.
Затем настал мой черед сдавать смену.
— Терминальная стадия заболевания печени, — сказал я, когда мы подошли к палате 6. — Не подлежит трансплантации. Лихорадка.
— Антибиотики? — спросила коллега, делая заметки.
— Да, — ответил я, — он их уже получает.
Ее лицо как будто подернуто дымкой, я не могу его вспомнить. Оно — единственное, что сопротивляется моей памяти, и я не знаю почему. Возможно, это просто нежелание возвращаться в прошлое.
Я помню ее характер гораздо лучше, чем ее лицо.
Школа находилась в Японии, там работали мои родители и учился я. Она жила в общежитии. Ее отец, американский журналист, работал в Пекине. Там не было подготовительных школ, поэтому ее отправили прямо к нам.
Она пила колу каждое утро перед началом занятий. Я приезжал со своими родителями и братом на безупречно чистом такси, даже водитель был в белых перчатках. У входа в общежитие я неизменно встречал ее.
Школа была расположена высоко на склоне холма с видом на город. Мы с семьей проходили мимо футбольного поля, общежития, и поднимались по лестнице в наши классы. Когда мы проходили мимо, она закатывала глаза, потягивая колу. Нелегко ходить в школу, каждый день демонстрируя нерушимую целостность своей семьи, также как нелегко ходить в школу без семьи вообще.
В Японии погода напоминает английскую. Города — серые жилые массивы, опутанные сетью телефонных кабелей, с редкими вкраплениями зелени. Было постоянно холодно: в школе, дома, в нашем неотапливаемом здании у железнодорожного вокзала, с его маленьким двориком и этажами. Принимать душ зимой было мучением из-за обледеневшей ванной и еле сочащейся из-под крана воды, поэтому я зачастую пренебрегал водными процедурами, оставляя свои волосы и одежду немного примятыми. В общежитии же были хорошие, теплые души, и она всегда была чистой, слегка розоватой, темноволосой, кареглазой и крайне эффектной, когда ожидала нашего прибытия на ступенях.
Мы оба окончили курс английского языка с отличием. Наша преподавательница была, как мне тогда казалось, древней и дряхлой. Она заставляла нас читать «Гамлета» и разыгрывать сценки из него. Мы читали вступление к «Тому Джонсу» — часть, которую любой другой учитель пропустил бы. Она задавала вопросы о том, почему гроб Квикега спас рассказчика в «Моби-Дике»; что сказал бы Бартлби Скривенер о современной японской трудовой этике и о бесконечном потоке одинаковых костюмов, которые заполняли поезда каждое утро; почему «Ожидание Годо» можно считать антинаучным. Она брала нас на экскурсии в Киото, что не имело ничего общего с английской литературой, и заставляла нас есть традиционную японскую еду, скрестив ноги на полу в крошечных ресторанах старого города.
Поступление в колледж поглотило нас. Разные колледжи, кипы глянцевых брошюр с изображениями зданий, обвитых плющом, с сияющими лицами глядящих с портретов профессоров, обещающих лучшие программы обучения. Эти буклеты преследовали меня повсюду. Одинаковые лица со сверкающими улыбками преисполненных энтузиазма, слегка вольнодумчивых профессоров. Везде — самая зеленая трава, самые развесистые дубы и самые алые верхушки холмов, слегка тронутые наступившей осенью. И неизменно — возвышающийся шпиль церкви на фоне мемориальной доски с надписью: «Карабкайся вверх, будет долгим твой путь. Достигнешь вершины, осталось чуть-чуть».
В то время для нас, листавших страницы, все эти места казались многообещающими. Претенциозность захватывала, и мы с радостью кормились дарованными нам обещаниями.
Она выбрала университет «Лиги плюща», а я пошел в колледж гуманитарных наук. Однажды мы даже поцеловались, после того как слишком много выпили на вечеринке. Это было за несколько дней до того нашего отъезда из Японии. Нам предстояли поиски новой жизни на Восточном побережье.
Мы иногда созванивались во время первого года обучения — одинокие, оторванные от дома. Я даже приехал к ней однажды весной. Приехал как друг и уехал в том же качестве. Откровенно говоря, я никогда не думал о ней как о ком-либо еще.
За несколько месяцев до этого во время зимних каникул она поехала в Южную Африку, и ей настолько понравился местный диалект, что она начала его серьезно изучать. Я же, гордый, нацепил джинсовую куртку с пуговицами-эмблемами противоядерной кампании, отражающими мои политические взгляды.
И вот мы со своими нелепыми убеждениями — моя идиотская куртка и ее дурацкий диалект — прогуливаемся по кампусу университета Брауна, окруженные надеждами и расстройством студентов, делающими свои первые шаги в том, что, как им казалось, является началом их блистательной жизни.
Провидение было несколько жестоким в восьмидесятых. В темноте мы шли обратно к ее общежитию. Возле нас остановилась машина, люди из которой начали выкрикивать различные оскорбления и бросать пустые пивные бутылки. Испугавшись поначалу, мы поняли, что они просто пьяны и у них нет никакой цели, но я все еще помню звук бьющегося о кирпичные стены стекла, пока мы бежали по темной улице между островками света, излучаемого уличными фонарями. После того, как они уехали, она сказала что-то со своим поддельным южноафриканским акцентом, и мы рассмеялись.
Я помню, как поздно вечером лежал на кровати ее соседки по комнате и слушал, как Бой Джордж поет «Карма-хамелеон» — песню, которая не имеет никакого смысла. Теперь каждый раз, когда я слышу ее по радио, вспоминаю о тех выходных, о том, как мы были молоды, воодушевлены и неуверены, напуганы и уязвимы. Помню, как на следующий серый и дождливый день я ходил в закусочную, ел жареные черничные маффины, пропитанные маслом, и смотрел, как машины проезжают по мокрым улицам. Я должен был сесть на автобус, чтобы увидеть ее. Не могу вспомнить, сколько дней я там провел и что мы делали еще. Но я идеально ясно помню закусочную, дымную по утрам, черничные маффины, блестящие от масла, и тот нескончаемый дождь.
Однажды она прислала мне письмо. К тому времени мы не общались уже много лет. Она организовывала 25-ю встречу выпускников старшей школы в Лос-Анджелесе, на пляже. Удачное место сбора, поскольку часть наших одноклассников была в Северной Америке, а другая часть — в Японии. Она получила мой адрес в школе. «Позвони мне, если сможешь, — написала она, прислав свой номер, — сейчас я живу в Канаде». И вновь я вспомнил ее южноафриканский акцент.
Я позвонил. Помню, как занервничал, когда услышал длинные гудки, не зная, что сказать, какой подвести итог прошедших лет. На удивление, я чувствовал себя на своем месте, размышляя о том, насколько нам было бы неловко вместе.
Когда вы достигаете определенного возраста, воссоединения начинают много для вас значить. Воссоединение после 5–10-летнего разрыва — это лишь цветочки. Ягодки — это воссоединение после 25-летнего перерыва. Вы уже очень давно в этом мире, и, если достаточно хладнокровны, вы понимаете, что вне зависимости от собственной удачливости ваш жизненный путь уже определен. Он проторен, большинство важных выборов уже сделано, и вы уже отчетливо видите очертания своего конца. Вы вновь встречаете старых знакомых, рассказывая свою историю и слушая их.
Повествование о своей жизни — задача сложная, если воспринимать ее буквально. Главное, преподносить всё играючи, картинно закатывая глаза, когда кто-то пытается воспринимать это всерьез. Высмеивайте всё: «Я занимался всем понемногу, это ведь всего лишь игра, верно?» Или можете попытаться сделать отсылку к свершениям: «Жизнь определяется чередой поступков. Я все сделал верно».
Однако в конечном итоге невозможно избежать оценки вашего прошлого. Когда вы становитесь старше, прошлое проникает в ваши мысли, настигая в случайные моменты. Некоторые фрагменты не совпадают, они противятся сопоставлению, и то, что может помочь — это не ясность, а сила. Не так давно мир был у ваших ног, и вашей задачей было вступить в его изобилие со всем возможным рвением. Но даже сейчас вы противитесь принятию чего-то неверного, без явного начала и конца, не имеющего для вас значения.
— Хайлер, — сказала она, как всегда, насмешливо, увидев номер звонящего.
Она была профессором, археологом. Ее специализацией были римские поселения на Кипре. Она сказала без иронии, что любит свою работу. Ей нравилось ездить на Кипр летом: к руинам и раскопкам, к прекрасным золотым монетам времен Христа. Она была нумизматом, знатоком монет, найденных в основном в могилах.
Девушка на ступеньках общежития со своей колой — это был ее путь. Насколько маловероятным он казался, насколько уязвимым к презрению прагматичного мира.
И все же часть меня завидовала ее работе. В конце концов, могилы были восхитительны: знание во имя знания, знание, имеющее лишь малейшее применение в нашей жизни на земле. У могил и монет было так много историй, и под нашими ногами было так много миров.
Я не поехал на встречу. Этому не было никаких оправданий, и я сожалею об этом решении, сожалею, что не захотел посмотреть на прошлое. Она прислала мне фотографии. Вот она — с прямыми каштановыми волосами, слегка изогнутыми зубами, в темных очках, на пирсе в Лос-Анджелесе вместе с остальными — девушка, которая выглядела немного старше рядом со своим спутником, хотя он и не учился в нашем классе. Он был на несколько лет моложе и жил в общежитии. Должно быть, я проходил мимо него сотни раз, но совсем его не помнил. Ни единого проблеска узнавания.
«Дорогие друзья, — написала она несколькими месяцами позднее всем контактам в адресной книге, с пометкой «плохие новости», — у меня диагностировали острый лимфоцитарный лейкоз. Я начинаю лечение и настроена оптимистично. Меня очень поддерживают друзья, семья и мой спутник».
Как только я увидел сообщение, понял, что ей конец. Остолбенело посидев несколько минут, я взял в руки телефон и позвонил ей.
Острый лимфоцитарный лейкоз может быть купирован в детстве, но у взрослых — это всегда оканчивается летально. Она просто вытянула несчастливый билет. Новости стали еще хуже, когда выяснились подробности. Ей было 39 лет. Цитология была неблагоприятной. Лучшее, на что можно реально надеяться с таким диагнозом — это одна или несколько ремиссий, пару дополнительных лет. Но, по заверениям онкологов, у нее было не больше шансов, чем у кого-либо еще в этом возрасте.
Мы снова начали созваниваться. Я был единственным знакомым доктором, эдаким буфером между нашими разными мирами.
— Мы просто посмотрим, что будет, — сказала она в тот день.
Спустя месяцы, когда она полностью осознала ситуацию, она рассказала мне о найденных скелетах и о том, что можно по ним понять: повреждения пальцев, столь характерные для рыбаков и их тяжелых сетей, или закономерности износа бедренных костей…
— Иногда по ним можно многое узнать о человеке, — говорила она, — и кто-то, глядя на мой скелет, однажды сможет сделать то же самое.
Я никогда не видел скелета в могиле, и поэтому ее точка зрения не пришла бы мне в голову. Но когда она говорила о своем скелете и о том, что он может рассказать о ней, я не думаю, что она ждала ответа. Я думаю, что она хотела высказать свои мысли, рассмотреть себя и свою судьбу в контексте истории, как еще одну человеческую судьбу в цепочке таких же, являющихся частью чего-то большего.
Я не знал, что сказать ей тогда, в тот первый день. Одно дело поговорить с пациентом, другое — с другом из прошлого, человеком твоего возраста, равным тебе во всех отношениях. Огромный ком был в моем горле, а в глазах стояли слезы, к которым я не привык.
Я сказал, что у нее будет ремиссия.
Она рассмеялась.
— Увидим, что будет, — сказала она.
Химиотерапия убивает миллионы раковых клеток. Но умереть должна каждая из них, и, как правило, нескольким удается выжить. Выжившие клетки с большей вероятностью будут устойчивы к дальнейшей химиотерапии. Они продолжат делиться и вернутся к прежнему числу, более сильные, нежели раньше.
Лучший шанс на выживание — это пересадка костного мозга. Больному даются крайне высокие дозы химиотерапии, которая убивает быстро делящиеся клетки и уничтожает костный мозг.
Затем осуществляется пересадка донорского костного мозга, который как по волшебству проникает во все кости.
Если вы везунчик, эта методика работает. Но она оставляет после себя выжженную землю, приближая вас к смерти. Вы теряете свои волосы. Вас тошнит. Ваш рот наполняется кровоточащими ранами. Какое-то время у вас вообще нет иммунной системы, и любая безвредная бактерия или вирус могут убить. Соответственно, вы не можете приближаться к другим живым существам: не можете находиться рядом с цветами, травой или детьми. Каждый, кто касается вас, должен носить перчатки, маски и халаты. Вы должны надеяться, что трансплантат приживется и что не осталось лейкозных клеток, готовых вернуться. Вы спите в изоляции, измученные до такой степени, которую немногие из нас могут когда-либо понять.
Со студенческих времен я помню тишину этих палат, двери которых всегда закрыты, и я помню своеобразное ощущение пропасти, более явное, чем в других частях больницы. Все находятся в ожидании. Ожидании того, что костный мозг приживется.
Я не получал весточек от нее несколько недель. Ее кости были пусты, а по ее венам текла кровь брата.
Пересадка на время помогла. Пересадки в принципе помогают на время. В момент передышки, когда она вернулась в привычный мир, ее парень сделал ей предложение.
Я ничего не знал о нем как о человеке. Но его любовь была очевидной, когда он возил ее в больницу, приносил фруктовое мороженое и конфеты, в то время как ее рот был наполнен кровоточащими язвами, публиковал открытые письма в ее блоге, посвященному раку. Это один из ритуалов современного мира. Я никогда не публиковал своих заметок в блоге, но в отпуске поставил за нее свечку во французском соборе.
Однажды я спросил ее, привнесли ли эти испытания что-то новое в ее жизнь. В конце концов, всем нам хочется верить, что мы получаем какой-то опыт от того, что сваливается на нас.
— Нет, — ответила она смеясь, — совсем ничего.
Это не тот ответ, который я ожидал услышать. Подобные страдания, на мой взгляд, должны чему-то учить.
У нее была ремиссия, и она думала, что у нее есть шанс. Это всего лишь один из многих ужасов рака: его тишина, позволяющая разуму попытаться выбраться наружу. Трудно поверить в сухие цифры на странице. И еще труднее поверить, что все обычные дела остаются такими же, какими они были всегда: проверочные работы, занятия с учениками в классе. И свадьба, которую нужно спланировать.
Предсвадебная суета — время, в которое труднее всего поверить в собственную смертность. Возможно, это одна из причин заключения брака. Или, возможно, это протест, заявленный всему миру. А может, как отставка, уход на пенсию. Или же нечто совершенно иное.
Она пригласила всех, кого знала.
Итак, я лечу из Нью-Мехико в Канаду, где арендую машину для того, чтобы, продираясь через тьму, добраться до отеля, где проходит предсвадебный ужин. Я потерялся, из-за чего опоздал.
Отель был громадным, безликим и разочаровывающим. Я бесцельно слонялся у стойки регистрации, тщетно пытаясь найти знакомые лица. Спустя некоторое время я все же решил уточнить, где проходит предсвадебная вечеринка, надеясь, что прибыл в нужное место.
Они отыскались в баре — несколько незнакомых людей, стоящих со своими бокалами в руках.
Там была и она. Я не видел ее более 20 лет, со времен своего отрочества. И на тот момент у меня уже был сын, уютно спящий в своей колыбели в тысячах километров от меня.
Она шла ко мне, улыбающаяся, без единой морщинки на лице, нисколько не изменившемся за эти годы. Ее каштановые волосы снова отросли, такие же, как раньше. Единственное, что изменилось, — ее тело. Из-за приема преднизолона она набрала около пятидесяти фунтов.
— Хайлер, — сказала она после короткого объятия, — спасибо, что приехал.
В тот момент я почувствовал, как много времени прошло и насколько моя роль незначительна здесь, в компании незнакомых людей, являющихся ее друзьями, заведенными в сознательном возрасте. Я чувствовал себя лишним, раздумывая, не слишком ли я навязчив.
Я ответил, что очень хотел приехать. Это было правдой, но еще большей правдой было то, что я не хотел быть человеком, который не приехал.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал я.
Она закатила глаза.
Время пощадило меня. Волосы не тронуты сединой, никакого намека на лишний вес. Мой возраст можно определить, лишь рассмотрев меня получше: по гусиным лапкам у глаз, по коже рук.
— Ты не изменился, — сказала она мне, — это ужасно.
Я ненадолго задержался, отдав дань бару. Уставший от работы, долгого перелета, поисков отеля. Она ужинала со своей семьей и близкими друзьями, куда меня не пригласили. Я и не хотел получать этого приглашения. Хотелось просто вернуться в свой дешевый отель, забронированный через интернет, и поспать.
Свадьба состоялась в великолепном отеле. Его территорию, засаженную соснами, разрезала река, у которой лежали гранитные валуны. Из ресторана можно было смотреть на сланцево-серую воду, стекающую по камням и закипающую в желобе водяного колеса.
Людей было значительно больше, нежели я видел накануне. Я оказался не единственным, кто приехал издалека: были гости из Англии, Кипра, Калифорнии и Японии, одетые в свои лучшие наряды. Кое-кто из наших одноклассников приехал с женами и детьми. А еще там была наша учительница английского языка.
Она выглядела потрясающе: поджарая женщина вроде тех пенсионеров, которых можно встретить с алюминиевыми палками на пути к вершине горы. Она не была похожа на типичную женщину в годах, когда подошла ко мне, ей было не больше 70. Соответственно, ей было около 40 лет во время нашей учебы. В это было сложно поверить.
На свадьбе присутствовал английский священник. Семья жениха когда-то была членами его конгрегации и попросила его провести церемонию. Он занимал высокое положение в англиканской церкви и выполнял множество административных обязанностей, но тем не менее перелетел через океан и отказался от платы за свои услуги.
Струнный квартет начал играть.
Ее везли в отель на старинном «Роллс-Ройсе», и она опаздывала. Минуты шли, и люди начали ерзать на своих местах. Жених терпеливо ждал, поглядывая на свои часы. К нему подошла женщина и что-то прошептала на ухо. Затем они с председателем обменялись несколькими словами, и последний подошел к трибуне.
— Боюсь, что с машиной что-то стряслось, — сказал он, улыбаясь. — Это Роллс-Ройс, и, разумеется, он сломался. Но они прибудут через несколько минут, и мне сказали, что мы можем начинать.
И он начал церемонию.
Я — человек неверующий и, как многие из нас, завидую религиозным людям. Он не читал заранее подготовленную речь, вместо этого посмотрел на аудиторию и заговорил, не прилагая никаких усилий, и с первых же слов он не стал искажать реальность, как это сделал бы служитель низшего ранга. Вместо этого он говорил непосредственно о ее болезни: о боли, которая не поддается пониманию, и о благодати, которая может возникнуть из ужаса и тьмы, если мы позволим. Он говорил об искупительной силе любви друг к другу, которая исходит от Бога и позволяет нам пережить страдания. Но мы должны выбирать. Вера — это не дар. Вера зависит от нас.
Я слышал подобные речи раньше, но эта подействовала на меня ошеломляюще, вводя в какой-то транс. Таким навыком обладают только лучшие ораторы. Я чувствовал, как его слова оседают в толпе, когда он говорил о том, что оставалось невысказанным в светских беседах, когда он признавал тяжесть испытаний веры, как и должно признавать подобные вещи верующим людям. Даже я на некоторое время почувствовал себя ближе к Богу. Когда речь подошла к концу, появилась невеста.
Позже, за ужином, я сел рядом со своим учителем английского языка и двумя профессорами археологии из известного университета — элегантными людьми лет шестидесяти, мужем и женой. Женщина явно когда-то была очень красивой; она по-прежнему поражала своей копной седых волос и французским акцентом. «Каким же маленьким был их мир», — подумал я, слушая мягкую академическую беседу на тему «кто где был» под звяканье столового серебра: легкое бормотание, словно приглушенное радио.
Моя учительница английского по своему обыкновению стала задавать всем вопросы. Ее волосы были недавно подстрижены, и она была одета на японский манер. Я почувствовал ее интеллект, как будто впервые. Я снова увидел ее безумный энтузиазм. Но больше всего я видел ее доброту, и внезапно мне стало очень приятно сидеть рядом с ней после стольких лет, наблюдая, как река течет прямо за окнами, в то время как официанты приносят нам вино и закуски.
Жених и невеста сидели одни за столом напротив нас. На мгновение она показалась мне очень задумчивой и суровой в своем белом платье, с зачесанными назад волосами и лицом в тени тусклого света. К тому времени я выпил пару бокалов вина, для меня необычно вести светские беседы.
— Она похожа на римского императора в тоге, — сказал я.
— Ты прав, — засмеялась учительница английского, — действительно похожа.
На следующий день я летел домой и помню, как смотрел вниз на просторы полей с высоты в 30 тыс. футов: они сменяли друг друга, похожие на гигантские решетки Среднего Запада. Я знал, что больше никогда ее не увижу, и она знала то же самое, но к тому времени она привыкла к невысказанным прощаниям. Догадываюсь, что я был просто одним из многих сотен людей, которые так или иначе были частью ее жизни. Я понимал это, и никто из нас не придавал этому большого значения.
Я чувствовал себя оцепеневшим, отрешенным и усталым, наблюдая за сменой полей за окнами самолета. Я тщетно искал какой-то смысл, искупление. Свадьба, ужин, любовь жениха, красноречие священника, доброта моего учителя английского, слезы на глазах у толпы, все деньги, которые были потрачены, и могила, которая ждала, несмотря на все то, что было сказано или сделано, вне зависимости от торжественности тостов и чувственности речей. Так или иначе, каждый думал о себе, своих слабостях, своих семьях и о всепоглощающем чувстве надежды — это была непростая мысль, но я не мог отринуть ее. В конце концов, не зря же я проделал такой длинный путь.
Когда заиграла музыка, и новоиспеченная пара начала танцевать свой первый супружеский танец, зал охватила тишина, приправленная слезами, украдкой пролитыми многими из нас. Это немое почтение — лучшее, что мы могли сделать. Все казалось таким истончившимся и иллюзорным.
Раковые клетки, сильные как никогда, вернулись через несколько месяцев.
Некоторые медсестры расплакались, снова увидев ее в палате. Онкомаркеры прыгнули вверх. Медсестры знали, что это значит, что заставляло их плакать при каждом появлении в ее палате. Она, в свою очередь, тоже понимала значение этих слез.
Вскоре после этого состоялся наш последний разговор. Она была на громкой связи, слишком слаба, чтобы держать трубку. Она лежала на кровати дома, истекая кровью, сочившейся на постельное белье. Каждые несколько часов ее муж менял простыни. Она рассказала мне об этом деловито и сухо. У них заканчивались простыни, а он покупал новые. Ее слова были невнятными, звучавшими треском статического электричества, но все же ее разум был ясен. Она сказала мне, что чувствует, как ее тело отключается. Она бесстрастно наблюдала, как уходит.
Я точно знал, что происходит. Они могли дать ей тромбоциты, но не сделали этого, потому что в этом не было смысла. Вместо этого ее отправили домой с бутылкой морфина для приема внутрь. Я представил, как ее муж меняет простыни, как они капают кровью на пол, потому что я тоже это видел. Я представил стиральную машину, работающую в подвале их дома.
Я помню, как заикался, изо всех сил пытаясь подобрать правильные слова. Знаю, что это было напрасной храбростью, отвагой во имя отваги. Я не понимаю, как она могла лежать, такая хладнокровная, глядя, как постельное белье наполняется ее собственной кровью, ожидая прибытия своей семьи. Такая спокойная в разговорах по телефону, а ведь она прощалась по очереди со своими друзьями.
На следующее утро я отправил ей письмо. Я собрал свои мысли, как мог, и сказал ей, как сильно я восхищаюсь ее храбростью и стойкостью, хотя, конечно, не имело никакого значения, что я думал тогда и думаю сейчас. Все это было бессмысленно, и я не ожидал получить ответ, зная, насколько она слаба. Но ответ пришел спустя несколько часов.
Вот что она написала: «Спасибо тебе за поддержку, внимание и за нашу многолетнюю дружбу. С любовью, Даниэла».
Через два дня ее не стало.
Ее муж почти сразу написал мне. Она мирно скончалась в окружении любящей семьи и друзей. Он сказал именно то, что требуется в рамках приличия: в конце она не страдала. Он поблагодарил всю ее семью, друзей, ее врачей и медсестер за прекрасную помощь, которую они ей оказали. Он сделал лучшее, что мог, помогая достойно завершить ее историю.
И все же я видел глубину его горя и мог понять облегчение, которое он, должно быть, испытал, когда все, наконец, закончилось. Он помогал ей, насколько было возможно помочь, а затем, оставшись в пустом доме, сочинял строки, которые в конечном итоге будут сочинены для всех нас: «Он ушел мирно, его отдали в руки Господа, в момент смерти с ним была его любимая жена, у него остались любящие дети…»
Я подумал о нем, о мальчике, которого я никогда не знал, о моем однокласснике, который стоял в своем костюме, с отцом в качестве шафера рядом с ним, ожидая ее во время речи священника, в то время как Роллс-Ройс дымился на обочине дороги. Вспомнил, как она ворвалась, розовая и взволнованная, и как все испытали облегчение и улыбались. Я помню, как она, живая, стояла в дверях, глядя на толпу прямо перед началом службы.
Мужчина среднего возраста оказался профессором, деканом университета. Меланома запустила свои щупальца в лимфатические узлы его паховой области и поползла дальше. Лимфоотток был нарушен, пациенту было трудно носить брюки с поясом. В тот день декан должен был присутствовать на заседании кафедры, то есть ему надо было долго сидеть на стуле.
Он попросил меня удалить лимфу с помощью шприца. Я долго колебался, прежде чем пойти навстречу. Профессор сказал, что так приходится поступать не впервые.
Наконец, я вколол иглу в область его раздутого паха, и желтая жидкость потекла под давлением прямо в шприц. Я не останавливался и менял шприцы, пока его пах снова не стал плоским.
Мужчина поблагодарил меня, сказал, что я способный, затем надел штаны. В своей рубашке и галстуке он выглядел самым настоящим профессором. Выбрасывая иглу, марлю и полные шприцы лимфы, я понял, что никто не догадывается о его секрете и не узнает о болезни еще долго.
Декан сказал, что будет работать до последнего и что университет он покинет только в гробу.
Женщине не было еще и сорока. Она жила одна. Выглядела пациентка хорошо, не скажешь, что рак молочной железы уже метастазировал в ее мозг. К моменту моего осмотра больная очнулась и узнала, где она и что случилось. Это были ее первые судороги.
Пациентка задавала одни и те же вопросы: «Это конец? Сколько мне осталось? Должна ли я им звонить? Мне их позвать? Уже звонить? Что мне делать?»
Она знала, что в ее мозге метастазы, но говорила, что все хорошо.
Я успокоил ее, подтвердил, что с ней все будет в порядке, но лучше бы с ней кто-то остался. Женщина сказала, что позвонит своему бойфренду, но она уже думала связаться и со всей своей семьей. Я согласился, что это не помешает, потому что скоро, возможно, ей понадобится помощь. Пациентка тихо кивнула, на ее лице при этом не отразилось никаких эмоций.
Женщина жила в Мексике и не говорила своей семье в США, что случилось, но они все равно знали, что что-то не так. Поэтому ее сестра поехала и привезла ее сюда.
Я попросил семью выйти из палаты и проследовал за ними вместе с медсестрой. Пациентка не хотела, чтобы кто-нибудь видел ее грудь, даже ее родная сестра. Когда мы сняли с нее рубашку, поняли почему. Рак уничтожил половину ее груди, молочная железа была черной и неприятно пахла. Я мог видеть ее ребра сквозь разваливающуюся красную опухоль, которую женщина умело скрывала от всех вокруг.
— Она такая стеснительная, — сказала ее сестра, которая хорошо говорила по-английски и была намного моложе. — Она всегда была застенчивой.
Сестра рассказала, что пациентка родом из Атланты, но на некоторое время она покинула родные места. Наконец, она вернулась и чувствовала себя хорошо. Метастазы из яичников рассыпались сотней камешков по всему ее плечу и спине, прямо под темной кожей, и я спросил пациентку, болят ли они. Нет, они совсем не чувствовались, и женщина благодарила судьбу, по крайней мере, за это.
Женщина сидела в шубе, в широких солнечных очках, шляпе с полями и больших золотых сережках, смеясь над своей сестрой. Им обоим было по 60, но они смеялись, как молодые, радостно и беззаботно.
Ему было чуть больше 20 лет, и я никогда не видел ничего подобного: нейрофибромы в лимфатических узлах, гроздья опухоли, похожие на виноградную лозу, обвивающую его опухшую шею. Я не разговаривал с пациентом, но увидел, что он задыхается, прямо вытягивает шею, чтобы добыть хоть немного кислорода. Его прислали из хосписа, хоть мы и не могли ему ничем помочь. Мужчина молча смотрел в потолок.
Рак груди начал распадаться и работал, как маленький насос, качающий ярко-красную кровь из артериолы не в смертельно опасных, но в достаточных количествах, чтобы она просачивалась сквозь блузку. Эта пациентка отказывалась от любого лечения, кроме масла каннабиса. Она жила одна в трейлере в горах недалеко от границы, отказываясь от любого лечения, а ее опухоль постепенно увеличивалась. Наконец, почерневшая грудь начала кровоточить. Это заставило пациентку сдаться, и ее отправили к нам на машине скорой помощи из клиники в маленьком городке под названием Серебряный город.
Я пытался найти источник кровотечения и наложить на него швы, но мне приходилось иметь дело не с обычной человеческой плотью. Это была злокачественная ткань, по консистенции как мокрая мука или песок, и швы просто выскальзывали из нее. Пациентка ничего не чувствовала, потому что рак разрушил все ее нервные окончания. Молочные железы неприятно пахли и продолжали кровоточить. Я промакивал кровь марлей в поисках поврежденного сосуда, накладывая бесполезные стежки, но в ране ничего не было видно.
Пока я работал, женщина рассказывала мне про масло каннабиса.
Этот мужчина лет сорока по профессии был пилотом. В его спинном мозге засела астроцитома, и боль в ноге стала слишком сильной. Сгибаясь пополам на кушетке, весь потный, пациент заявил, что нужно дать семье отдохнуть от себя. Когда лекарства подействовали и боль отступила, пилот сразу собрался домой.
Мы немного поговорили о полетах и о том, как он испытывал новый реактивный самолет, а приборная панель заглохла, и ему пришлось продолжить лететь всплепую. Небо было чистым, он знал свою высоту, скорость и направление полета, и этого, на самом деле, вполне достаточно.
Я помню исходящие от него флюиды благодарности, когда он смог ходить, хоть и прихрамывая.
У пациента был рак легких и пневмония, а в крови не осталось ни одного нейтрофила. Жена держала его за руку и говорила, что они справятся с этим так же, как и со всем остальным. Затем мужчина начал задыхаться, я снова спросил, и его жена опять настояла на реанимации. Они собирались записаться на клиническое исследование.
— Всегда есть надежда, — сказала она. — Вы не можете отнять последнее — нашу надежду. Пожалуйста, что угодно, только не это.
В итоге мы его интубировали, хотя онкологи не были до конца честными и предложили клиническое испытание, несмотря на состояние мужчины. Мы могли либо позволить ему умереть, либо выиграть несколько дней, и я выбрал последнее, потому что так было надо.
Когда мы доставили пациента в отделение интенсивной терапии, жена поблагодарила нас за его спасение, и я до сих пор помню этот момент.
Ко мне поступил студент-медик примерно моего возраста. На смене работал я один. Да, лимфома Ходжкина излечима, но не в его случае. Парень прошел через все круги ада. Я видел его, согнувшегося пополам, потому что это было единственное положение, в котором он задыхался не так сильно.
Легкие студента были полностью забиты раковыми клетками, поэтому во время реанимационных мероприятий я разрешил ему остаться на коленях. Он попросил сделать все, что в моих силах: «не сдавайтесь, пожалуйста». На него рассчитывали в колледже.
Девушка, читающая книгу в приемном отделении, была направлена к нам из клиники, когда в ее анализе крови обнаружились бластные клетки. Она выглядела хорошо, несмотря на 120 000 лейкоцитов в периферическом мазке. Я заглянул и поинтересовался, как у нее дела. Мы все еще ждали, когда ей подготовят кровать.
Девушка неловко улыбнулась и на мгновение отложила книгу. Она не плакала, но глаза были влажными.
— Отличный денек, — сказала она.
Я не могу вспомнить, когда я ее видел и сколько лет прошло после нашей встречи. Знаю, что это было новое здание: я чувствовал запах стройки по всему коридору.
Пациентке было 22 или 23, и она была прекрасна, даже тогда. От ее левой ноги остался черный и дурно пахнущий обрубок плоти. На поверхности культи можно было еще различить остатки пальцев.
Девушка принадлежала к Свидетелям Иеговы, поэтому от операции она отказалась. Остеосаркома распространяется очень быстро, ее невозможно остановить, но мы не были уверены, что пациентка это понимала. Мы даже сомневались, что она понимала что-то об Иегове и что она вообще хоть что-то осознавала.
Она лежала на кровати, худая и изможденная, и на рентгенограмме ее грудной клетки мы находили один метастаз за другим.
Девушка была на седьмом месяце беременности. Ее живот запомнился особенно ярко, потому что ребенок был жив.
Я понятия не имел, что сказать ей той ночью, был в абсолютной прострации. Поэтому я спросил ее о ребенке.
— У меня будет девочка, — ответила пациентка и улыбнулась.
Пациент периодически впадал в дрему. Мы отодвинули занавес и пристально следили за этим мужчиной: иногда так тихо они и умирают. Пациенты неподвижно лежат, и их кожа синеет, даже если сердце продолжает биться. Кислорода в их крови уже нет, по сосудам течет бесполезная голубая кровь.
Лицо смерти чаще всего бледное. Когда сердце останавливается резко, тело не синеет.
Синеют висельники: их сердца тоже какое-то время перекачивают кровь без кислорода.
Синеют утопленники. Кислород из крови забирают и некоторые яды, например цианид.
Но это болезненные, ужасающие варианты. Героин не такой. Героин — это мягкий теплый сон, в котором никто не плачет и не боится.
— Нужен «Наркан»? — спросила меня медсестра.
Я посмотрел на мужчину. Он все еще дышал. Показатели на мониторе были в порядке.
— Нет, пока просто наблюдаем, — ответил я. Но понимал, что скоро препарат понадобится, пациент был на грани.
«Наркан» будит за считанные секунды. Это жестоко, как будто тебя насильно выпихнули из утробы. Бум — ты уже там, под ярким светом, дрожишь и задыхаешься. «Наркан» вытаскивает с того света больше людей, чем любой другой препарат.
Когда видишь, как кто-то умирает от передозировки опиатами, ты даешь ему несколько капель прозрачной жидкости, и он оживает — это заставляет задуматься. Что есть сознание? Как связаны свобода воли и смерть?
Когда пациенты возвращаются, они не понимают до конца, где они побывали. Они не осознают риск, не чувствуют могильный холод. Страх смерти остается абстрактным понятием.
— Что произошло, — спрашивают они, — где я?
Мы объясняем. Говорим им, где их нашли. Подчеркиваем, что прошло всего несколько минут между этим разговором и могилой. Но никаких философских понятий.
— Думаю, пора! — нарушила тишину медсестра через некоторое время.
Я наблюдал за мужчиной, неподвижно лежащим на подушках. К его носу бежала небольшая серебристая ниточка кислорода.
— Хорошо, — ответил я.
— Пункт четыре?
— Конечно, — пожал я плечами.
Она пошла за лекарством.
Мы постояли какое-то время над пациентом. Медсестра была права. Он начал задыхаться.
Мужчина был молод и изможден. Я видел таких сотни раз.
Героин оставляет на людях характерный след. Через некоторое время вы начинаете видеть его на окружающих. Вы замечаете героиновых наркоманов на улицах, в магазине, в парикмахерской. Вы видите их на автомойке, на рынке. Жизнь вокруг таких людей продолжается. Они идут на работу и возвращаются со своим секретом. Они холят его и лелеют — в героиновой зависимости есть своя эстетика.
Они делают невозможные для обычного человека вещи: вводят дозу, даже если их вены уже полностью исчезли, и попадают иглой
Медсестра протерла спиртом место, где стоял катетер. Бригаде скорой удалось его поставить. Это означало, что у пациента все еще были вены. Уже неплохо. Наличие катетера — большое облегчение: он сохраняет связь пациента с внешним миром.
Медсестра ввела лекарство. Мы ждали. Прошли секунды: 10, 20.
Бум! Он сел, как будто воскрес из мертвых. Сорвал маску с лица.
— Что за хрень, — выдохнул он, дрожа.
Мне придется за ним понаблюдать. Героин все еще циркулирует в его венах. Нужно убедиться, что он не умрет, когда «Наркан» прекратит действовать.
Это был солнечный день, безветренный, но прохладный. Я ехал на мотоцикле по пустыне. Слева от меня возвышалась горная гряда, справа до самого горизонта не было ничего, кроме песка. Через пару километров виднелась серебристая линия границы между штатами.
Мне не стоило садиться на мотоцикл, я был уже слишком стар для этого. Но мужчин среднего возраста всегда привлекает это занятие. Руки наливаются невероятной силой, ветер и дорога позволяют забыть все печали, и ты снова чувствуешь себя легким и спортивным. Мотоцикл — это скорость и эйфория. Вот, ты входишь в поворот, наклоняешься почти до самой земли, описывая при этом залихватскую кривую, и это молодость, которую хочется вернуть.
Глупость, глупость и невероятный соблазн. Чувство риска невероятно бодрит. Опасно? Какая разница.
Я встретил и других мотоциклистов. Они небольшими группами пересекали пустыню. На моем агрегате можно ездить и по улицам, но его место в пустыне, на грунтовой дороге, где можно гнать 70 км в час. Прокладывать дорогу, стоять на заднем колесе, продираться через песок и взбираться на холм на ревущем, воющем мотоцикле. Вот она, жизнь! Прохладным утром, когда каждый выдох превращается в клубочек пара, в теплой одежде, шлеме и очках вы свободны. Вы можете быть кем угодно.
Самая обычная история. Слишком большая скорость, другие мотоциклисты впереди, слишком широкий круг, мягкий песок, заднее колесо не цепляется за него, как за твердую землю.
Я опустил ногу, чтобы затормозить. Вас учат этого не делать, но с рефлексами не поспоришь. Я опустил ногу и сломал лодыжку, потому что мотоцикл — это не велосипед, он весит сотню килограммов.
Я почти ничего не почувствовал. Но когда заднее колесо снова зацепилось за твердую землю, меня выбило из седла, и я упал на голову и плечо. Шлем отлично выполнил свою работу: было понятно, что он немного смягчил удар, но лодыжка оказалась сломана. Мотоциклисты не видели, как я упал, они спокойно продолжили свой путь.
Я остался один, ковылял и беспомощно наблюдал, как остальные исчезают вдали.
Я поднял мотоцикл. Это было нелегко, приходилось стоять на сломанной лодыжке. Мотоцикл завелся, и я был благодарен ему хотя бы за это. Я поехал домой, преодолев 40 км пустыни в полном одиночестве.
К пациенту пришла женщина. Ей было за сорок, одета в деловом стиле. Я сразу понял, что это его мать. Она стояла, не заходя в палату, выглядела уставшей.
Я встал, подошел и представился. Она попыталась улыбнуться и посмотреть на меня.
— Я попытаюсь уговорить его на реабилитацию, — сказала она, — но он не согласится.
Мы стояли за дверью. Он не мог нас слышать. Женщина посмотрела на свой телефон, затем на меня.
— Я должна вернуться на работу, — наконец произнесла она. — Я не знаю, что делать.
Женщина умоляюще посмотрела на меня.
— Сколько это продолжается?
— Он начал с таблеток, — ответила она, — в школе с друзьями в старших классах.
Мы на мгновение замолчали. Я хорошо знаю эту историю, слышал ее сотни раз.
— Я не могу заставить его, — сказал я, — он взрослый человек.
Она вздохнула.
— Да, они всегда так говорят. Но что же мне делать? Вы не можете его здесь подержать?
— Я могу поговорить с ним. И понаблюдать еще пару часов.
— Больше никаких вариантов? Совсем?
Я не хотел говорить нет, но тогда солгал бы. Когда ты совершеннолетний и у тебя нет денег, вариантов нет.
— Я больше не могу позволить себе реабилитацию, — сказала мать. — Это слишком дорого. У меня есть и другие дети.
Это правда. Реабилитация — одна из самых жестоких отраслей медицины. Всегда найдутся те, кто заплатит много. Страховка обычно не покрывает такие услуги, да и у большинства этих пациентов нет никакой страховки. Когда люди в отчаянии, любя своих детей, своего брата или сестру, они берут кредиты.
Я был на операционном столе, под светом мигающей лампы. Мне было тепло. Я не боялся: прежде чем фиксировать, мне дали препараты. Я почувствовал, что меня переносят, как ребенка, и осознал, что уже просто нет выбора.
Помню хирургов-ортопедов. Помню белый флакон пропофола в руке анестезиолога и то, как я внимательно смотрел на поршень. На мгновение я почувствовал, как тело сопротивляется белой жидкости, текущей в мою руку. В течение примерно 10 секунд, пока запястье горело, я думал, что это вызов моему терпению.
Анестезия — это опыт смерти. Строго говоря, это не опыт вовсе. Вы не смотрите вниз на живых и не плаваете рядом со своим безжизненным телом. Отключиться таким образом, когда вы думаете, пытаетесь сконцентрироваться на том, как белая жидкость течет в вашу руку, — это осознать, что вы не дискретны, неотделимы от мира. Вы — его часть. Хрупкая и непостоянная. Ваш разум — такая же часть мира, как что-то материальное, как цветок в саду. Он растет, открывает и закрывает свой бутон, не задает вопросов и не получает ответов.
Я сел рядом с кушеткой и сказал пациенту:
Обычно у них появляются угрызения совести. Обычно они согласны. Я не знаю, помогает ли это хоть как-то или нет. Я знаю, что говорю сам с собой. Но не говорить — еще более жестоко.
Когда они не в эйфории, мир снова становится чистым. Пациент вернулся в равновесие. Но затем начинается фаза отмены, она исказит мысли, и борьба начнется заново.
Мужчина посмотрел на меня. К тому времени он окончательно проснулся.
— Я могу идти? — спросил он.
Я лежал дома в своей комнате. Нога уже была в гипсе. Через окно виднелось голубое небо и солнце.
Несколько дней я чувствовал, как каждый удар сердца отдает в лодыжку. Но это было терпимо.
Такая боль — это соревнование, в котором вы можете выиграть, если потерпите. И ваш выбор многое о вас расскажет.
У меня было 30 таблеток: первые 5 я принял, чтобы заглушить боль, остальные 25 — из благодарности к их эффективности. Достичь ее оказалось так легко.
Лежать с книгой, поднятой на подушки ногой и лучами солнца из окна было приятно. Я тихо дрейфовал по страницам. Свет нагревал гипс. Мне открылся мой дальнейший путь.
В среду я работал с Беном. С нами не было ни резидентов, ни студентов. Мы были на посту одни.
Бен только что окончил свое обучение. Он умен, подготовлен и верит в себя. Он не показывает своих слабостей.
Таких молодых людей, как он, подстерегает ловушка — гордыня: они хотят славы и мечтают изменить мир.
Однажды Бен убедил меня покататься с ним на лыжах. Мы выбрали гору, которая была закрыта для посетителей до начала туристического сезона. Там никого не было.
На горном склоне Нью-Мексико меняет свой привычный облик. Вдалеке еще виднеется пустыня, но то тут, то там уже торчат сосны, кусты можжевельника и кедры. Небо над головой становится идеально голубым.
Пустая горнолыжная зона выглядит жутковато. Кресла, безжизненно свисающие с подъемников, наводят на мысль о фильме ужасов.
В этот безветренный день снег ярко блестел на солнышке. Мы отправились в полдень, поднимаясь прямо по склону к вершине в полном одиночестве.
Бен когда-то работал проводником в горах. Он был родом из Германии, его происхождение выдавали голубые глаза и светлые волосы. Я был на 20 лет старше и в два раза слабее этого парня. Мне казалось, что он захочет превратить наш подъем в соревнование, ведь это так свойственно молодежи.
Но ничего такого не случилось, это я бы сразу заметил.
Пришла наша пора. Я прочитал текст на экране пейджера и почувствовал, что пульс учащается. Нас вызывали к тяжелому пациенту. Стало некомфортно. Я чувствовал себя уставшим и хотел оказаться где-нибудь в другом месте.
Несколько месяцев назад Бен был моим резидентом. Теперь мы были равными, когда вместе шли по длинному коридору в перевязочную.
— Я сделаю это, — заявил он.
Я был счастлив уступить ему. Я устал от взлетов и падений, устал от драмы, силы, незначительности, ответственности и всего остального. Когда достигаешь определенного момента в жизни, вес падает с плеч. Я никогда не нес это бремя так успешно, как многие другие, но все равно тянул свою лямку. Теперь пришла пора почувствовать облегчение.
Мы были без резидентов; пациентов это радует. Никто не хочет, чтобы их лечили обучающиеся. Но есть процедуры, которые сами врачи не делают годами, и наши руки забывают некоторые манипуляции с течением времени.
Это, конечно, никого не волнует.
Еще одна пара глаз успокаивает. Все-таки это не полное одиночество.
— Я тоже останусь, — сказал я. — Представь, что я резидент.
Он засмеялся в своей привычной легкой и беззаботной манере.
Человек сидел прямо, такой бледный, что его уже можно было назвать полупрозрачным. Он был настолько белым, что сливался с больничной рубашкой. Дышал мужчина сквозь пластиковую маску.
Его живот был похож на сырое тесто — круглый и пухлый. В глаза бросалась огнестрельная рана в правом верхнем углу над печенью, она расцвела там, как маленький алый мак.
Старик, у которого уже нет легких. Это было понятно по тому, как он пыхтел и задыхался.
— Почему он сидит? — спросил Бен.
— Он не может лечь ровно, — ответил фельдшер, — не позволит позвоночник.
Медсестры подошли к мужчине с обеих сторон и начали ставить катетер.
— Я не хочу этих чертовых лекарств, — заворчал он, отмахнувшись. — Я устал от всего этого.
— Это попытка суицида, — сказал фельдшер, будто извиняясь перед нами, — просто чтобы вы знали.
К тому времени все понимали, что пациент умрет. Пуля повредила печень. Его живот распухал на глазах. Казалось, бледнее быть уже просто невозможно. Выражение лица пациента, одышка, его возраст и состояние, цифры на мониторе — все говорило само за себя.
— Дайте ему две единицы, — сказал Бен немного повышенным голосом. — Где травматолог?
Никто не ответил.
— Поставим катетер, — сказал тогда Бен более уверенно.
Затем он взглянул на меня, быстро покачал головой, и я понял, что он имеет в виду. Позвоночник мужчины был сплошным столбом из кальция, позвонки срослись за десятилетия артрита. Позвоночник был похож одновременно на уродливый корень и ржавую спаянную цепь. Старик не мог поднять голову или посмотреть в сторону. Его плечи были сгорблены и искривлены.
— Я не хочу лечиться! — повторил он, поднимая руки. — Оставьте меня в покое. Дайте мне спокойно умереть.
— Переливаем кровь, — отрезал Бен.
Мы связали запястья пациента, закрепили на штативе пакет ледяной красной жидкости. И все это против воли пациента. Старик ничего не мог сделать.
— У меня артрит, — сказал он, глядя прямо мне в глаза. — Вы когда-нибудь сталкивались с артритом?
Я впервые заговорил. Спросил, нужно ли ему обезболивающее.
— Ничего не поможет, — ответил он, и я понял, что он улыбается, горько и удовлетворенно одновременно. — Никто не придумал, как обезболить артрит.
Я видел, что пациент был напряжен. Он точно знал, что и почему он сделал.
— Я не собираюсь больше ее мучить, — сказал он, — у нее есть дети.
Он был искренен и абсолютно не раскаивался.
Затем пришел лечащий хирург-травматолог. Несколько мгновений он просто смотрел на пациента, не говоря ни слова.
Этот врач довольно странный, всегда подчеркнуто вежливо беседует, но пренебрежительно отзывается о вас за спиной. Он кажется внимательным и веселым, но на самом деле это не так. На самом деле в мыслях хирург всегда далеко, к тому же постоянно уставший. Он включается в разговор и отключается; включается, отключается, и так по кругу.
Хирург консервативен, он придерживается взглядов прошлого. Он не доверяет современным исследованиям и полагается на опыт. Этот врач всегда спокоен, как будто смерть не может его даже коснуться.
Личная жизнь ничего не значит для него. Без операций у него не было бы силы и влияния. Для таких людей, как он, хирургия — это свобода.
Но тогда он полностью включился. Было невозможно не включиться.
— Я не буду его оперировать, — сказал он, потому что был действительно отличным хирургом и все понимал.
В этот раз важна сама история.
У старика был тяжелейший ревматоидный артрит. Его руки были полностью деформированы. Боль не утихала ни на минуту. Пациент жил со своей племянницей в одной комнате. Она заботилась о нем и о своих детях. Старик понимал, что он делает.
Он немного рассказал о ней. Я понял, как сильно он ее любит.
Мне бы хотелось вспомнить его точные слова, но они стираются со временем. Остается только смысл: «
У него в комнате был револьвер. Каким-то образом ему удалось нацелить его на живот и нажать на курок.
Почему не выстрелить в голову? Это было бы лучше. Может быть, его руки не смогли справиться с такой задачей.
Люди, которые пытались убить себя, не имеют права отказаться от лечения. Именно с этим столкнулся Бен. Мы уже переливали ему кровь, против его воли.
Мы стояли втроем и обсуждали это прямо за дверью.
— Мы его даже не отключим его от системы вентиляции, — сказал хирург. — Он не покинет операционную. Мне все равно, если на меня подадут в суд. Но меня волнует преступная халатность.
Я не думал в таком ключе, но это было правдой. Это был тот самый случай, который в руках адвоката мог превратиться в чудовищное и преступное безразличие. Они всегда думают о деньгах. Но никто из нас не был безразличным. Никогда.
Было бы так легко поднять его наверх, в операционную, и позволить его смерти на столе защитить нас. Он был таким старым и таким слабым. Ребенок мог его удержать.
В итоге хирург позвонил его семье, взяв на себя ответственность. Он говорил с ними очень осторожно, а я внимательно слушал: «Он умрет независимо от того, что мы сделаем. Правильно было бы оставить его в покое».
Он повесил трубку и повернулся к нам.
— Так, — резюмировал он, — семья соглашается, я не думаю, что он долго продержится.
Затем хирург просто ушел вместе с остальной частью своей команды.
Мы с Беном переглянулись.
— Думаю, нам следует прекратить переливание, — наконец сказал Бен.
Мы вернулись к пациенту и отключили капельницу.
Наблюдать за тем, как кто-то медленно умирает от огнестрельного ранения в живот, — это не то, чего ждешь от жизни.
Стояла полная тишина. Она тянулась примерно столько, сколько я и ожидал, — около 25 минут. Первые 15 минут старик был в полном сознании. Его живот увеличивался прямо на глазах. Пациент все еще смотрел на нас своим уничижающим взглядом, но говорить перестал. Старик внезапно напомнил мне роженицу: живот, решимость, тяжелое дыхание. Эту мысль я хотел бы забыть, но до сих пор не могу.
Огнестрельные ранения в живот — это, скорее, холодный пот и тревога, чем боль. Боль в таких ситуациях терпимая и размытая. Раненые в живот не кричат. Обычно они тихие.
Мы не оставили пациента в одиночестве, остались с ним. Чуть позже старику ввели морфий и «Зофран» от тошноты. Глаза пациента потеряли огонь негодования и, наконец, фокус. Старик задыхался.
Затем пациент ушел навсегда.
Мы все еще стояли в коридоре. Я увидел слезы на глазах Бена. Он вытер их тыльной стороной ладони.
Я сильно удивился. Да, сам я тоже был потрясен. Но я не принимал все так близко к сердцу, эта ситуация тронула меня, но не довела до слез.
Я не могу точно вспомнить, что Бен тогда сказал. Но я помню суть: «
— Это было правильно, — сказал я, — и ты справился.
Я мог бы порассуждать о боли, о том, что жизнь этого человека была ей наполнена, о том, как он ушел, о его злости и достоинстве. Я мог бы сказать, что поведение хирурга требовало похожей внутренней силы. Но я промолчал.
— Это хороший признак, — вместо этого сказал я.
— Что конкретно?
— Что ты расстроен, — ответил я, — ведь казалось, что урок был выучен слишком хорошо: «Контролируй себя. Не показывай эмоций. Пусть смерть и страдание тебя не коснутся».
Слезы Бена успокоили меня. Они исчезли через мгновение после того, как появились. Но он их не отрицал. Он признал их.
Так что мы продолжали работать.
Я видел достаточно смертей, и многие из них уже стерлись из моей памяти. Другие всплывают, хоть и нечетко. Таким образом мы просеиваем прошлое и сами выбираем, что пережить, а что помнить. Мы сами не знаем, что останется с нами и что будет дальше, какие разговоры будем прокручивать в голове и какие забудем, что мы когда-то говорили и что когда-то слышали. Я полагаю, что наш мозг сам выбирает уроки, истории, которые мы хотим сохранить, и те, которые хотим помнить.
Я хотел бы не забывать слезы Бена. Я бы предпочел вспоминать и то видео, которое он прислал мне через несколько месяцев после того, как вернулся домой: он мчится на лыжах по склону, описывая один поворот за другим.
Не будь этого старика, я не уверен, что запомнил бы эти вещи. Я думаю, что они тоже могут выскользнуть из памяти.
Пациент умер на каталке. Его тело осталось прямым из-за сросшихся позвонков.
Он все еще сидел с кислородной маской на лице. Глаза старика были слегка приоткрыты, как и его рот. Голова была наклонена, как и при жизни. Я стоял рядом с ним, с этой сидящей фигурой, и на мгновение мы остались вдвоем.
Затем я отвернулся и вышел, чтобы найти Бена.
Мужчине в форме было за 20. Он водил бронированный фургон. Люди с винтовками устроили засаду за городом, в пустыне. Они сбежали даже до того, как получили деньги.
Верхушки черепа не осталось. Мозг просвечивал нежно-розовым, и в этом была какая-то странная эстетика: он напоминал медузу, качающуюся на волнах.
Эту историю мы узнали от полиции.
Ей было 17, она вышла из школьного автобуса и попала под перекрестный огонь двух враждующих членов банды.
Сначала мы не могли найти рану, потому что пистолет был малокалиберным. Мы перевернули на каталке уже мертвую девушку и, наконец, увидели крошечную синюю дырочку размером с карандашный ластик на верхней части затылка. Рана была прикрыта ее длинными темными волосами.
Эту историю мы узнали от работников скорой.
Он умер быстро. Это сложно назвать везением, ведь ему было только 22 года. Пуля попала в правую сторону, прямо над ремнем, и прошла через аорту. Он всю жизнь бегал по крышам гаражей. Нападавший выстрелил в него с земли.
Эту историю мы узнали от полицейских.
Сестры — девочки 9 и 10 лет — лежали на соседних каталках в травматологическом кабинете.
Кто-то перепутал дома и вслепую выпустил автоматную очередь из машины. Дети спали вместе, в одной постели, в комнате наверху.
У одной девочки в мочке уха остался узкий красный след от пули, и на этом все. Она лежала тихо, смотрела на меня и совсем не плакала.
Ее сестра по другую сторону занавески была уже мертва.
Эту историю мы узнали из газет.
Мужчине было за 30, его привезли на вертолете еще живым. Кто-то вызвал ему скорую помощь на дом в маленьком городке на границе с Колорадо. У мужчины на лбу были две дырки небольшого диаметра, расположенные очень близко друг к другу, раны, которые демонстрировали опыт и смертельный расчет.
Торговец метамфетамином, так нам пояснили. Профессиональное убийство. Эту историю мы узнали от экипажа вертолета.
Этому подростку из резервации шесть раз выстрелили в голову из винтовки 22-го калибра. Все были пьяны, и никто не знал, что конкретно произошло, но экипаж сказал, что это был семейный скандал. Парень жив, но его опухшее лицо в синяках было искажено до неузнаваемости, а пухлые губы и розовый язык безвольно болтались вокруг эндотрахеальной трубки.
Она сжимала живот руками, то приходя в сознание, то отключаясь. Ее темная кожа становилась серой, и мы понимали — конец близко. Под пупком женщины зияла рана.
Хирурги спасли ее. Полиция не знала подробностей, только то, что ее нашли на стоянке в машине с работающим двигателем. Кто-то видел возле машины какого-то мужчину.
Сын напугал его, и мужчина пытался выгнать его из дома. Когда он сказал сыну, чтобы тот уходил, парень выстрелил ему прямо в грудь.
Он поступил еще живым, и мне запомнились его изумленные голубые глаза и то, как он продолжал открывать и закрывать рот, высовывая язык, как змея. Я не видел такого ни раньше, ни впоследствии.
Травматологи выполнили торакотомию, но было уже слишком поздно. Эту историю мы узнали от полиции.
Он был пьян и безобиден, просто пытался проникнуть не в свой дом, а в следующий, потому что дома так похожи друг на друга. Он стучался в окна, а затем начал пинать входную дверь. Отец семейства встретил его на пороге с ружьем.
Двенадцатый калибр, выстрел прямо в грудь, чуть ниже сердца и чуть выше живота. Я думал, что он — мертвец, что с такой раной нет шансов. Выстрел был с такого близкого расстояния. Но он добрался до операционной живым и бросил вызов нам всем. Хирурги каким-то образом спасли его. Никаких обвинений он не выдвигал.
Эту историю мы узнали от полиции.
Полицейский дежурил ночью, он остановил машину и подошел ближе. Мужчина вышел из двери и открыл огонь. Полицейский пытался скрыться в темноте. Ему дважды попали в живот и один раз в бедро. Жилет поймал первые две пули, но бедро было раздроблено. Он лежал на каталке, из последних сил уставившись в потолок, зафиксированный и тихий. Кричал он только тогда, когда мы его перевозили.
Позже я вышел в холл: даже его стены казались синими, столько там собралось людей в форме.
Эту историю мы узнали от полиции.
Подростки устроили вечеринку на всю ночь, и он должен был еще 60 долларов, но у него не было денег. Мальчик выстрелил ему в грудь из 9-миллиметрового пистолета. Все проснулись и запаниковали, никто не знал, что делать.
Они вынесли его на улицу, в парк, и оставили под деревом. Это было рано утром, но кто-то увидел его под деревом и вызвал скорую помощь.
Я так и не узнал, как долго он там пролежал.
Эту историю мы узнали из газет.
У этой пожилой женщины был бейдж с ее именем и номером телефона на случай, если она потеряется. Ее муж выстрелил ей в висок, прежде чем покончить с собой, потому что, как мы узнали позже, он тоже был болен и больше не мог заботиться о ней.
Сухонькая 40-килограммовая старушка лежала, ничего не видя и бессвязно бормоча. Ее хрупкая кожа казалась бумажной.
Я не могу вспомнить, как мы узнали историю, потому что это было давно. Но я до сих пор помню бейдж.
Молодой человек лет тридцати лежал прямо передо мной в офисной одежде и смотрел снизу вверх на меня, в халате и маске. Он сказал мне номер мобильного телефона своей жены, что у него аллергия на пенициллин и что он умрет. Все три вещи были озвучены в одном тоне.
Начинался обычный день. В офис зашел неизвестный, стреляя во всех подряд. Услышав милицейские сирены, он застрелился.
Это были последние новости, их показывали по телевизору, но я ничего не знал.
Я сказал, что мы позаботимся о нем, что спасем его, потому что я всегда так говорю. Но молодой человек был прав. Когда пациенты говорят такие вещи, они инстинктивно все понимают.
Эту историю мы узнали от полиции.
Когда я вошел к пациентке, она сидела на кровати со свирепым видом и скрещенными руками. Трудно было поверить, что она это сделала.
— Это полная фигня, — сказала она, затем встала и начала ходить по комнате.
Я наблюдал за передвижениями крепко сложенной молодой девушки со светло-каштановыми волосами, оттенявшими ее светлую кожу, и голубыми глазами, которыми она пристально смотрела прямо на меня.
— У меня есть права, — наконец сказала она.
— Все в порядке, — я попытался ее успокоить, словно ребенка.
— Нет, не в порядке, — повысила голос пациентка.
— Откуда вы? — спросил я.
— Из Оклахомы! — прямо взвизгнула девушка, поразив меня.
— Я вернусь, — пообещал я и ушел через стеклянную дверь. Охранники непрерывно наблюдали за моим отступлением.
— Ей нужно больше «Ативана», — сказала ее медсестра.
— Вы хотите, чтобы мы ее зафиксировали? — спросил один из охранников.
— Дайте подумать, — ответил я.
Она снова села на кровать и начала ее раскачивать.
Охранники лишь покачали головами.
Девушка была под наблюдением уже 30 часов. Днем ранее ей вызвали скорую помощь прямо на автобусную остановку, по которой она бегала с дикими криками. Фельдшеры скрутили девушку и затолкали в машину. Пациентку усыпили «Ативаном» и «Халдолом» — проверенными десятилетиями лекарствами.
Девушка отключилась. Когда она проснулась, ей стало спокойнее, и она захотела уйти. Пациентка уверяла, что все хорошо, но обмолвилась, что у нее болит в груди.
Врач назначил рентгенографию органов грудной клетки.
— Мы дали дозу, которая ее уложит на пол, — сказал резидент, побывавший у девушки за несколько минут до того, как я вошел к ней.
— Дозу? — переспросил я. — На пол?
— Никто за нее не возьмется, — пожал плечами резидент.
Повисла тишина. За ней не будут наблюдать должным образом, если она останется на полу.
Девушка вонзила иглу прямо в область сердца.
Такие люди, как она, недоступны для нашего понимания. Причины их поступков непонятны нам, как пение птиц.
Поэтому я спокойно сидел себе за столом, просматривая рентгеновские снимки, результаты КТ и ЭКГ, почитывая статьи по различным медицинским специальностям: кардиологии, кардиоторакальной хирургии, психиатрии и внутренней медицине. Каждая из них утверждала, что ответственность лежит на других специалистах.
Мы никогда не видели эту пациентку раньше. Она не была нашим постоянным посетителем. Мы не знали, откуда взялась эта девушка и куда она ехала.
Единственное, что мы знали к тому моменту, — ее живот был полон игл. Они просвечивались на рентгене, как шрапнель — отголосок забытой войны.
Все были одинаковыми швейными иглами среднего диаметра, как из набора моей бабушки. На снимке они выглядели так, будто их специально выбирали, будто это был такой ритуал: взять одинаковые иглы и вонзать их в себя по очереди, снова и снова. Должно быть, они были там уже долгое время, потому что на животе девушки не было следов.
Тело может пережить иголки в брюшной полости. Вероятность повреждения кишечника или крупного кровеносного сосуда не так уж и велика.
Но никто не знал точно, когда она нашла идеальное место — чуть ниже левой груди, точно между ребрами.
Она всовывала иглу себе в грудную клетку, пока та не исчезла, прямо через жесткую волокнистую ткань перикарда, в саму мышцу сердца. Чтобы сделать это, нужна определенная сила. Острие иглы попало в камеру желудочка и осталось там.
Если вы присмотритесь, вы увидите крошечный бескровный след от укола. Но это все.
Тело не может жить долго со швейной иглой в сердце. В любое время могло начаться серьезное кровотечение, ведь сердце сокращается и бросает иглу назад и вперед, как заправский дирижер.
Пациентку ожидала длинная и кровавая операция. Но вот уже 30 часов она запрещала хирургам даже трогать ее.
— Нам нужно вытащить иглу, — сказал я, вернувшись к ней в палату несколько минут спустя. Я пытался с ней говорить, как с любым другим взрослым и разумным человеком.
— Ваша грудь болит именно из-за нее.
В ответ я получил очередной длинный взгляд.
— Я вставила иглу, потому что у меня болела грудь, — терпеливо объяснила она. — Вы не можете ее вынуть. Она мне нужна.
— Вы хотите убить себя?
— Конечно, нет, — удивилась девушка.
К слову, выглядела она отлично.
Раньше можно было определить таких пациентов в специальные психиатрические учреждения. Они были огромны, я побывал в одном из них в качестве студента-медика. Издалека заведение выглядело, как кампус гуманитарного колледжа: с красными кирпичными зданиями, скошенной зеленой травой и аллеями дубов.
Психиатрические учреждения не были какими-то безнадежными местами. Да, в них было что-то некомфортное, но уход за такими больными — это воплощение ответственности и доброты.
Позже финансирование было сокращено, и основная масса пациентов была выброшена на улицу или в хосписы. Это история, которую часто рассказывают и на которую никто не реагирует. Деньги на благотворительность — это одно. Деньги на непонятных и отталкивающих людей — совсем другое.
Никто не любит душевнобольных. Они пугают нас, потому что никто не застрахован от такого.
Я позвонил хирургу.
— Я потратил на эту женщину сегодня днем уже 45 минут, — сказал он. — Что ты от меня хочешь? Связать и прооперировать без ее согласия?
— Это как раз то, что назначил психиатр.
— Я не могу этого сделать. Представь, что будет после операции. Что она сделает с раной?
Я думал об этом: открытая рана на груди, сердце бьется на пару сантиметров ниже.
— Я не прооперирую ее против воли, — повторил хирург.
В ту ночь я сделал еще дюжину звонков. Я разговаривал с администрацией больницы, с другими хирургами и психиатрами, терапевтами и реаниматологами. Сначала мне даже импонировал абсурд ситуации: все это было сюрреалистично. Мне казалось, что я убедителен, праведность и мораль всегда соблазнительны. Но через некоторое время я устал от одних и тех же очевидных аргументов и вопросов без ответа. Никто не хотел браться за эту пациентку, это было понятно. На самом деле, я тоже не хотел. Лучше бы она ушла.
Где-то между телефонными звонками мне пришло в голову, что в этой истории не может быть логики и рациональности. Иглы не были видны невооруженным глазом, и поэтому абстрактны. Абстрактное знание бессильно, как абстрактное сочувствие. Оно так редко заставляет нас действовать. Мы
Наконец, ее повезли наверх, привязав к каталке кожаными ремнями, и пациентка оказалась вне зоны моей ответственности.
Обычно, когда я выхожу из больницы, оставляю работу за закрытой дверью. Я не думаю о пациентах, не вижу их во снах. Все остается позади.
Но в течение следующих нескольких дней я все равно открывал записи о ней, следил на расстоянии. Частично это было любопытство, частично — разочарование, но в основном я следил за ней, потому что она так легко опровергла наши суждения, ценности, решения и обязанности. Этот случай шел вразрез с нашей рациональностью и интеллектом, обнажая истинную природу, предлагая в качестве аргументов наши желания.
Время шло. Никто все еще не хотел браться за нее. Дебаты продолжались, проводились консилиумы, привлекались специалисты в области биомедицинской этики. Приближался неизбежный исход. В сердце пациентки стали появляться признаки повреждения. На третий день игла начала двигаться.
Это движение спровоцировало реакцию. Движение иглы было уже не абстрактным знанием. Когда она начала двигаться, пациентку отвезли в операционную.
Я прочитал дневники хирурга дома, на своем диване, за много километров отсюда.
Они подали девушку на стол, поставили катетер. Анестезия, интубация, аппарат ИВЛ.
Они подготовили ее грудную клетку, обработали кожу коричневым бетадином. Область вмешательства была задрапирована голубыми хирургическими простынями, видна была только грудь. Я живо представлял себе каждый этап.
Хирурги сделали вертикальный разрез прямо по центру грудной клетки, прижигая коагулятором кровеносные сосуды, которые потрескивали и дымились. Они распилили ее грудину, вытирая с инструмента костную пыль и кровь. Поставив ранорасширитель, им впервые удалось увидеть иглу вживую.
Пациентку подключили к аппарату искусственного кровообращения, который работал вместо сердца. Врачи охладили сердце физиологическим раствором, а затем остановили его калием.
Трудно представить себе холодное, неподвижное сердце в живом теле. Но в развитых странах это теперь обычное явление — результат развития науки и столетий исследований.
Хирурги сделали крошечный разрез в области желудочка сердца. Они нащупали иглу пальцами, а затем вытащили ее.
После этого разрез был ушит. Хирурги закрыли и места укола иглой. Они отмыли сердце пациентки.
Затем из аппарата алая, насыщенная кислородом кровь поступила обратно в сердце. Хирурги стояли и ждали, когда оно станет опять красным и теплым.
Удивительный момент — сердце оживает. Я видел это много лет назад, будучи студентом. Это не забывается.
Пациентку сняли с аппарата. Они установили дренажи в грудную клетку и наложили на нее нержавеющие скобы, которые останутся там на тысячи лет. Наконец, они закрыли рану по центру груди.
Весь процесс, от начала до конца, занял менее 2 часов. Девушку отвезли в реанимацию.
Молодые тела быстро восстанавливаются. Через несколько часов пациентку сняли с ИВЛ, а через два дня она ходила по коридорам. Всю неделю, проведенную в больнице, за ней присматривала сиделка. Она всегда была рядом.
На восьмой день девушку выписали в психиатрическую лечебницу, под присмотр врачей.
Кроватей там мало, и очередь на них длинная. Всегда есть люди, полные голосов и видений в голове, люди, которые опасны для себя или для других, люди, которые не будут принимать свои лекарства, чьи семьи отказались от них, у которых нет денег или страховки, люди с одной ногой в этом мире и одной — в другом.
Психиатры должны пропускать их через себя. У них нет выбора. И поэтому они верят чему угодно — обещаниям, извинениям, признаниям. Желанию жить.
Пациентке стало лучше. Она больше не хотела вкалывать в себя иглы. Девушка хотела уехать в Калифорнию. У нее там были друзья, она планировала с ними встретится. У нее все еще был билет. Она будет принимать лекарства. Девушка перестала быть похожа на леопарда в клетке, который ходит взад-вперед.
Они отвезли ее на такси до автобусной станции.
К нам подошла медсестра. Мужчина в смотровой съел горсть таблеток из бутылочки в своем рюкзаке, а затем с гордостью ей это сообщил, будто что-то выиграл.
— Что он принял? — спросил я, вздохнул, встал, взял его историю и пошел в смотровую. Люди, которые так делают, крайне утомляют. Я видел уже слишком много подобных случаев.
— Я не знаю, — ответила медсестра, — на них не было этикетки; я забрала у него рюкзак.
— Просто взял горсть и съел?
— Да, — сказала она, — он просто идиот.
Я вошел в смотровую. Мужчина лет за 40 сидел на каталке. Он был немного полным, с мелированными волосами.
Ничего примечательного, встреть его сейчас на улице, не узнал бы. Я не могу вспомнить его лицо.
— Сэр, — окликнул я его, — что вы приняли?
— Я не знаю, — ответил он.
— У вас осталась бутылочка с таблетками?
Медсестра сказала, что принесет рюкзак, и вышла из смотровой. Я посмотрел в его историю. Пациент поступил с какой-то другой жалобой, но не могу вспомнить с какой: головная боль, боль в животе или что-то другое. Я помню, что у него на ресницах была тушь, и что позже она потекла. Но это все.
— Зачем вы это сделали? — спросил я.
— Я не знаю. Мой парень отвратителен.
— Вы поссорились?
— Он в вестибюле, — сказал пациент через мгновение.
На простыни лежал мобильник.
Медсестра вернулась и протянула мне большую пластиковую бутылочку с таблетками. Она была действительно немаленькая. Такие бутылочки подходят пациентам, которые принимают лекарства каждый день и не хотят часто ходить в аптеку.
Бутылка была наполовину заполнена маленькими зелеными таблетками. Этикетки не было.
Таблетки обычно обозначены кодами. Я вытряхнул одну на ладонь, посмотрел на числа.
— Мы же все равно выясним, что это, — сказал я, — просто скажите мне.
— Ладно, — ответил он, как будто это я доставил ему неудобства, — это «Индерал», от давления.
— «Индерал»? Сколько вы съели?
Ситуация кардинально изменилась: препарат может быть опасен.
— Около половины бутылочки, — ответил он. — Извините, я не хотел ничего такого на самом деле.
— Половину бутылочки? Когда?
Он заламывал руки и в какой-то момент начал плакать.
— Я не знаю.
Медсестра посмотрела на меня.
— Они были в его рюкзаке, — сказала она, — он просто мне сообщил, что сделал это.
Я думаю, что это было сразу после звонка его парня, то есть около 10 минут назад.
В бутылочке не хватало около сотни таблеток.
Промывание желудка — это пережиток прошлого. Эту процедуру делают крайне редко, в чрезвычайных обстоятельствах. Но нашу ситуацию иначе уже и не назвать.
Мы покатили мужчину вниз по длинному коридору в комнату реанимации. К тому времени мне на подмогу прибежал резидент.
Мы были вежливы с пациентом, но абсолютно четко дали понять, что промоем его желудок. Он может сотрудничать и помогать нам, может сопротивляться — мы все равно это сделаем. Для всех было бы лучше, если бы он помогал нам.
Я был зол на него. Пациент впустую тратил наше время, наши деньги и силы. Мужчина был слишком взрослым, чтобы вести себя подобным образом. Это был идиотский подростковый жест. И это было опасно, гораздо опаснее, чем он думал. Пациент считал, что он в больнице, в окружении врачей и операционных ламп, и его точно спасут.
Мужчина не оставил нам другого выбора. Мы разговаривали с ним, как с ребенком: «Если вы будете сопротивляться, нам придется вас связать».
А в голове кружили невысказанные мысли: «
Но пациент не сопротивлялся нам. К тому времени он полностью раскаялся.
— Извините, я не хотел, — сказал он и заплакал.
Мы использовали трубку Эвальда диаметром, как садовый шланг. Устройство вводят через рот в желудок, по трубке подается теплая вода, а затем эту воду по ней же и отсасывают. Не самые приятные ощущения.
Пациент сидел неподвижно, послушно открыл рот и прикусил блок, согнул голову, когда было сказано, и сглотнул, когда было сказано, даже несмотря на то, что он чуть не задохнулся во время подачи воды, потому что по-другому просто невозможно. К тому времени он понял серьезность ситуации, и я помню, как он продолжал извиняться и пытаться нам помочь.
Мы ввели трубку в его желудок и затем начали промывание. Вместе с зеленой слизью наружу выходили таблетки. Пациент говорил правду. Он сделал именно то, что сказал.
Через минуту или две таблетки резко подействовали. Мужчина посерел и обмяк. В одно мгновение он начал давиться трубкой, а его голова ослабла, как будто он просто заснул.
— Убери ее, — сказал я, и помощник вытащил трубку Эвальда изо рта пациента. Затем мы положили мужчину на пол, и началось…
«Индерал» замедляет частоту сердечных сокращений и понижает артериальное давление. В больших дозах он может быть смертелен. Пациент не знал этого, потому что люди часто не понимают разницы между маленькими таблеточками.
У мужчины не определялся пульс. Его сердце не билось. Он не дышал. Это был конец.
Большинство экстренных сигналов, используемых в медицине, становятся синонимом смерти. Обычно такие оповещения включают, когда у пожилых людей останавливается сердце, спадается легкое, разрывается аневризма. Мы подаем экстренный сигнал, и начинается определенный ритуал: медики всегда следуют установленному алгоритму. Через некоторое время, если пациенты не возвращаются из пограничного состояния, мы отпускаем их, а потом и забываем о них.
Но я думал, что этого мы могли бы спасти. Мне казалось, что у нас был шанс.
Поэтому мы ввели мужчине все, что могли придумать, и продолжили реанимацию. Мы использовали адреналин и атропин, огромные дозы инсулина и глюкозы, глюкагон, вазопрессин, кальций и интралипидную эмульсию. Пациента интубировали и поставили центральный катетер. Мы пытались завести его сердце внешним кардиостимулятором, ввели ему еще адреналин, глюкагон и бикарбонат. Пришел токсиколог, начал задавать вопросы. Один за другим, врачи, медсестры и резиденты приступали к сердечно-легочной реанимации. Эта процедура быстро утомляет, потому что нужно применять силу, чтобы делать ее качественно. Надо полностью выпрямить локти и нажимать на грудь, пытаясь придавить грудину к позвоночнику. Даже, если через некоторое время вы почувствуете, как трещат ребра больного, не беспокойтесь, так и должно быть.
— Я не думаю, что можно как-то помочь, — сказал токсиколог, — вы уже и так сделали все, что смогли.
Но мы все равно продолжали его качать, потому что пациент был еще молод, и он принял горсть таблеток прямо в больнице, в окружении врачей, под белым светом ламп, о чем потом гордо заявил.
Я не знаю, чей это был кран: его личный или арендованный у компании. Он был припаркован на стоянке возле дома, стоял там на прицепе.
Это был пригород: широкие улицы и коричневые домики, пустыня с одной стороны, горы Сандия с другой. Покрытые соснами серые гранитные скалы, увенчанные голубоватыми вершинами, виднеются в хорошую погоду за сотни километров.
Подъемный кран немного похож на колесо обозрения. Люлька точно так же движется наверх, потом плавно спускается. Поднимаясь, можно любоваться видами города, пустыни и гор.
Девять метров — это не так уж и высоко. Падение с такой высоты еще можно пережить.
Иногда он катал в люльке соседских детей. Это, должно быть, весело.
Крики детей меня пугают, ведь ставки так велики. Нужно понимать их интонации и эмоции. Маленькие дети не могут сказать вам, что случилось, они похожи на крошечных дрожащих зверьков.
Иногда приходится делать им больно. Надо взять кровь и поставить капельницу, а детские вены так трудно найти. Надо ушить рану, несмотря на то, что ребенок корчится и вырывается.
Дети удивительно сильны. Когда они сопротивляются, их трудно удержать, даже грудных. Они сражаются с вами и вопят, когда вы осматриваете их уши. Иногда приходится успокаивать их перед рентгенографией или любой другой процедурой, и это всегда немного волнительно. Вы должны быть предельно внимательны.
Дети прочные и уязвимые одновременно. Их сердца могут вынести многое. Они могут потерять почти всю кровь и восстановиться. Но, когда они уходят, причем очень быстро. У них такие маленькие рты. Их голосовые связки — крошечные блестящие ниточки. Иногда диаметр трубки для интубации едва больше соломинки. Ставки так велики.
Болезни у детей и у взрослых принципиально разнятся. Это всегда несправедливо. Дети никогда не виноваты. Дети падают с 9 метров, потому что не понимают опасности. Их туда подняли или же они туда залезли сами, неважно. Дети любят лазать. Они лазают, потому что когда-то на деревьях было безопасно.
Первородный грех — так я думаю об этом. Мы не можем знать об этом наверняка, но должны дать им время. Если в них есть жестокость, есть и доброта. Обещание тьмы — это одновременно обещание света. Это то, что мы подразумеваем под детской невинностью.
Я перестал видеть в качестве пациентов детей, потому что наша больница достаточно большая и для них есть специальное отделение неотложной помощи. Столкновения с детьми легко избежать, и этот выбор можно сделать даже неосознанно.
Но в тот день, когда упала люлька, все было по-другому. Это не было «простым падением с 9 метров». Подъемник был рычагом, который весил около 5 тонн. Когда люлька упала, она ударилась о землю, и сила удара оказалась гораздо больше. Я почитал потом о кранах с люлькой. Это действительно не «простое падение с 9 метров».
Поступило слишком много умирающих детей. Команда травматологов не справлялась. Мы были не готовы. Каждый врач скорой помощи тоже получил по ребенку.
Мой маленький пациент был тяжело ранен. Он лежал заинтубированный, но цифры сатурации были все равно критическими.
Я стоял там и не мог понять, почему кислород падал. На снимке все было хорошо. Казалось, что трубка стоит правильно. В капельнице было достаточно крови. Сатурация не увеличивалась. Мы перепроверяли все снова и снова. Ничего не менялось.
Я посмотрел на ребенка. Мне сложно вспомнить даже его пол. Я понимаю, о чем это говорит. Пока мы ждали, я чувствовал только собственную беспомощность. Мне опять пришлось это пережить. Я заказал еще одну рентгенограмму органов грудной клетки. Все выглядело точно так же. Я снова проверил трубку, зонд, капельницу с кровью. Мы ждали томографию. Сатурация не увеличивалась.
Дети не плакали. Когда людям очень плохо и они по-настоящему умирают, они не могут плакать.
Никто из детей даже не вскрикнул. Один за другим они умирали в реанимации, в операционной или в отделении интенсивной терапии. К утру все они ушли.
И этот мужчина, веселый сосед, который их катал, его тоже не стало. Его нашли мертвым рядом со своим краном. За это, я подозреваю, он был бы благодарен судьбе.
Он поднял люльку не так, как следовало. Если бы не было ветра, ничего бы не случилось. Дети бы поднялись и спустились, как всегда. Они бы выглянули из корзины и вернулись домой к ужину. Но подул ветер: иногда порывы случаются в это время года, иногда они поднимают песчаные бури.
Когда люлька начала опрокидываться, все цеплялись за корзину, а не прыгали, потому что именно так им велел инстинкт.
Порядок — наше все. Я думал о порыве ветра и о том, что ни ветер, ни подъемник не имеют никакого значения. Мы много слышим об опасностях, автокатастрофах, бассейнах, непристегнутых ремнях безопасности, пожарах, таблетках в шкафах. Но эта дорога была вымощена благими намерениями. Хороший парень-сосед, дети приставали к нему —
Случай с краном меня немного изменил. Я не знаю почему, ведь эти уроки я проходил тысячу раз. Мне приходилось их учить снова и снова. Возможно, я плохо себя вел. Я не был достаточно спокоен, потому что это был ребенок. Мой мир изменился и исказился. Моя память об этом событии слегка стерта: воспоминаниям не хватает четкости. Эта туманность зловеща, в этом я уверен.
Я не могу четко думать о люльке. Это вне зоны комфорта. Четкие мысли — это бальзам на раны и утешение. Начало, затем середина, и конец. Расскажите любую историю в четком порядке, и мир вокруг будет казаться красивее.
Но история о кране с люлькой — вовсе не история. Это перечисление фактов. Люлька поднялась, и подул ветер.
Порыв ветра. Люлька качалась взад и вперед. Но он быстро опустил ее на землю. Он открыл дверь. Один за другим выскочили дети. Все пошли домой.
Если не опускать взгляд ниже шеи, то Кэтрин могла показаться довольно привлекательной женщиной, нежной и умной. Интеллект так и блестел в ярких глазах под тонкими проволочными очками.
Когда взгляд падал ниже, становилось непонятно, какого Кэтрин пола. Ее тело было огромным, настолько отечным, что она едва могла двигаться. Нам пришлось помочь фельдшерам поднять ее с каталки и переложить на кровать. Пациентка задыхалась даже с кислородной маской на лице.
Мы сняли с нее рубашку, обнажив грудь, которую затем накрыли простынью. Кожа пациентки была серой, влажной и холодной. Ее кисти и стопы посинели. На ум приходило сравнение с мешком муки в холодильнике.
— Я не могу дышать, меня тошнит, помогите мне.
Пациентка выдавала по слову между вдохами, они постепенно нанизывались, как бусы на веревочке, в короткие предложения.
— Помогите мне, — повторила она, а потом заплакала.
Она плакала и хватала ртом воздух одновременно.
Я спросил ее, согласна ли она на ИВЛ. Опять же, я вынужден был взять ее согласие на сердечно-легочную реанимацию в случае клинической смерти. Я должен был перейти прямо к этому разговору.
— Я не хочу ничего этого, — сказала она. — Меня так тошнит. Я так боюсь. Пожалуйста, помогите мне!
— Что вы хотите?
— Что-нибудь от тошноты. Что-нибудь от боли. О, Боже.
Этим она отпустила мне все грехи: мне осталось только наблюдать, потому что пациентке хватило мужества сдаться.
Это было ужасное зрелище.
Первичная легочная гипертензия — таинственное, смертельное и крайне редкое заболевание. Иммунная система атакует свои же кровеносные сосуды в легких. Артерии воспаляются, становятся жесткими. Сердце изо всех сил пытается прокачать через них кровь, и через несколько лет оно сдается. Эта болезнь неизлечима. Сердечная недостаточность начинается с одышки, а заканчивается, как у этой пациентки. Она вызвала скорую помощь на дом. Медсестры приходили к женщине только несколько раз в неделю, и в тот день их там не было.
Кэтрин должна была лежать в хосписе. Но она была дома, в одиночестве.
Нам удобно давать вещам имена. Это особенно успокаивает, когда болезнь встречается редко, когда велики шансы, что она нас никогда не коснется. Что-то другое, но никак не это. Неопределенность принять гораздо легче. Ее страдания принадлежали лично ей. Болезнь выбрала ее, как знаменитость, как одну из звезд на небе.
Больница была переполнена. Клиники всегда переполнены.
Не было места, чтобы отвезти пациентку наверх, в течение нескольких часов не было вообще никаких мест. Просто приемное отделение. Днем. С толпой народа в коридоре.
Спустя некоторое время она перестала плакать.
— Вы бы хотели, чтобы мы кому-нибудь позвонили?
— Моя мама уже в возрасте. Она не водит машину. Пожалуйста, не беспокойте ее.
Поэтому мы не позвонили матери. Но пациентка хотела поговорить, и она не хотела оставаться одна, это было видно.
Я спросил ее, чем она занимается и откуда она, будто мы знакомились.
— Я художница, — ответила женщина, и ее губы заколыхались, словно круги на воде.
— Что у вас за техника?
— Я рисую акварелью.
Затем Кэтрин снова начала рыдать, поднимая и опуская руки.
Мне надо было решать, сколько ей дать морфина.
Однажды в детстве я ехал в телеге вниз по побережью Индии. Мы собирались в отель за городом.
Нас погрузили в телегу мягкой, жаркой, ветреной ночью, в полной темноте. Мы быстро отправились в путь. Конские копыта стучали по грунтовой дороге, и вдоль многочисленных пляжей ревел морской прибой. Среди облаков проступала луна, манящая и таинственная.
Но через некоторое время стало ясно, что наша лошадь обессилела. Она еле выдерживала темп. Мы едва видели животное в темноте, но слышали, как извозчик стегал ее кнутом снова и снова, пытаясь вернуться в город немного быстрее и подобрать других пассажиров. Я помню, как схватил его за руку и попросил это прекратить. Он посмотрел на меня, озадаченный и раздраженный, по его лицу читалось: «Это просто лошадь. А ты еще кто такой?»
Доза морфина — дилемма, вставшая передо мной. Слишком много — пациентка умрет, недостаточно — ей станет хуже. Такая тонкая грань. Кэтрин умирала, но я все еще не хотел ее убивать своими руками. Намерение имеет решающее значение. Вы хотите что-то сделать. Желание помочь всегда очень мощное. Вы должны противостоять себе: бездействие для врача — форма самодисциплины.
Но следующий шаг еще сложнее. Убедить, подтолкнуть ее и покончить с этим. Это требует особого мужества. Вы не можете ошибиться. Вы не можете сомневаться.
Я работал, и моего осмотра ждали многие другие пациенты. Я провел с Кэтрин всего несколько минут. Появлялись новые руки, которые надо было пожать, анализы, которые надо было заказать, резиденты и студенты, которые требовали внимания. Надо было расшифровывать электрокардиограммы, писать дневники, отвечать на вопросы, принимать прибывшие машины скорой помощи, при этом мой мобильный телефон разрывался. Мой карман не переставал вибрировать.
Мне надо было отвернуться и уйти от пациентки, и я это сделал. Но тем не менее я чувствовал ее присутствие. Я знал, что она лежала за занавеской, в углу, плача и умоляя помочь. Поведение больной было таким типичным. Медсестра сидела там и держала ее за руку.
Я пошел на компромисс сам с собой. Я дал ей почти достаточную дозу.
Ее ужас длился еще пару часов. Но, в конце концов, морфин начал действовать.
Смотреть на женщину было уже не так страшно. Ее дыхание замедлилось, голова начала откидываться. Пациентку одолела зевота. Она сонливо посмотрела вверх, моргнула. Женщина застонала как будто во сне.
Медсестра все еще сидела с пациенткой и держала ее за руку. Но ей также пришлось встать и пойти работать дальше. Львиная доля тяжелых эмоций досталась, конечно же, именно медсестре. Молодая женщина, ей еще нет 30, и ее жизнь не из легких. У нее есть счета, дети и проблемы. Я знаю это, потому что слышу разговоры в сестринской. Иногда они делятся и со мной.
К тому времени мы выключили мониторы, чтобы не звучали сигналы тревоги.
Тяжелая задача выпала этой медсестре: это она сидела с пациенткой, пока могла, смотрела прямо на нее и пыталась успокоить. Под ярким светом ламп спокойно текло время.
Когда человек умирает в помещении, это происходит в замкнутом пространстве. Смерть заполняет всю комнату, и в ней появляется чувство благоговения. Присутствующие его прямо осязают.
Я тоже его чувствовал. Но не так ярко, как в молодости. Если вам не повезло, ваше собственное сердце со временем теряет пылкость. Вы становитесь более безразличным. Опыт ретуширует жестокости мира. Это то, чему следует сопротивляться, вы должны напоминать себе, что этому надо сопротивляться.
Наконец, пациентка перестала задыхаться. Ее голова откинулась, а рот открылся навсегда. Очки все еще поблескивали на носу. Дыхание женщины становилось все реже и тише. Ее лицо медленно синело, пока не сравнялось по цвету с руками. Я был там достаточно времени, чтобы застать этот момент.
Художница акварелью. Нежная и безобидная женщина.
Отель представлял собой бетонное здание — самое приличное место на многие километры вокруг. Он был освещен прожекторами, и у воды тоже были фонари. Они подсвечивали прибой во время ночного купания. Все вокруг казалось чудесным, особенно после поездов третьего класса, жары и нищеты повсюду.
Мы вышли из телеги с ее выцветшими кисточками, красной и синей облупленной краской, изношенными подушками. Разбирая багаж, мы впервые увидели лошадь.
Она стояла под фонарем, и я помню, как сильно она меня шокировала: ее ребра, похожие на ветви дерева, и накидка под ярмом, протертая почти до дыр.
Мне бы хотелось верить, что после стольких лет я все еще увижу лошадь. Она не ускользнет от взгляда.
Извозчик щелкнул поводьями, и телега исчезла в темноте.
Я констатировал смерть пациентки: небольшой ритуал из прошлого. Я приложил к ее груди стетоскоп и сделал вид, что слушаю, посветил фонариком в глаза мертвой женщины. Затем я озвучил время, и медсестра его записала.
Это была ложная точность — именно 3:32, а не 3:30. Вы не округляете время в такой ситуации. Вы выбираете число, которое выглядит, будто его измерили, а не выбрали наугад.
Мы накрыли ее тело и перенесли в помещение для санитарной обработки, куда приезжает похоронное бюро. Пришла санитарка, заправила кровать и вытерла пол. На каталке привезли нового пациента, который не знал, что произошло здесь пару минут назад.
Затем медсестра, которая сидела с пациенткой и старалась для нее изо всех сил, вышла в зал. Я последовал за ней, дотронулся до ее плеча и пробормотал что-то утешительное — я забыл, что именно, — но она отмахнулась от меня и ушла.
Десять минут спустя она вернулась, совсем тихая. Я знал, что она снова плакала. Глядя на нее, подумалось, что она так молода.
Пациентка лежала в окружении дочерей. На ее лице не было ни единой эмоции. Женщина внимательно слушала переводчика с вьетнамского языка: мы организовали прямое включение из Калифорнии.
— Она говорит, что болеет уже год.
Крошечная женщина, миниатюрная, как ребенок. Ее дочки пристально смотрели на меня. Старшая обратилась через переводчика.
— Даже если вы не знаете, что это, то хотя бы скажите, почему ей становится хуже.
— Не знаю, — ответил я. — Спросите пациентку, почему она пропустила консультацию.
Переводчик говорил долго, и мне было интересно, что обсуждалось, помимо моего вопроса.
— Она не смогла доехать, — наконец сказал переводчик.
— Спросите ее, одинока ли она, — попросил я, глядя на ее дочерей, — я знаю, что она живет одна.
— Нет, — ответил переводчик после короткого диалога с пациенткой. — Она говорит, что не одинока. А еще она говорит, что у нее болит живот.
— Мне надо посмотреть, готовы ли анализы, — сказал я.
Это был какой-то замкнутый круг. Женщины обменялись взглядами.
Вернувшись к компьютеру, я увидел в записях его имя.
Джо.
Я внезапно понял, что он сидел там же, где и я, и на этом же компьютере набирал предыдущий дневник осмотра этой же женщины. Странно было читать то, что он написал, и видеть, насколько его мысли перекликаются с моими собственными.
Джо был огромным. Его вес уже вызвал вопросы, которые никто не хотел задавать. Как он мог позволить себе так растолстеть? Почему он не предпринял меры, неужели у него нет силы воли, веры в себя?
Каждый раз, когда Джо приходил на ночную смену в отделение реанимации, он в течение нескольких минут медитировал в комнате отдыха. Садился, закрывал глаза, вытягивал руки и слушал что-то через наушники со своего мобильного телефона. Возможно, это была музыка, проповедь, книга самопомощи или какая-то мантра. Я ничего не мог услышать, громкость была слишком низкой. И если я заходил в комнату отдыха и видел там Джо с закрытыми глазами, который слушал что бы то ни было, я всегда уходил. Мне не хотелось видеть, как он сидит в своих ковбойских сапогах, со своей черной козлиной бородкой и хвостиком, заполняя своим огромным телом весь стул и так явно готовясь к предстоящим часам.
Начало 12-часовой ночной смены немного похоже на ее же конец. Вы прямо ощущаете предстоящую тяжесть испытания. По дороге на работу все кажется немного странным, даже звук собственных шагов по парковке.
Когда вы приступаете к работе, все снова становится обычным: знакомая борьба с сонливостью в три или четыре часа утра, настороженность при звуке входящего сообщения, графики, одни и те же проблемы, попытки сконцентрироваться, чувство притупления, а затем обострения эмоций и сознания с восходом солнца. Вы стараетесь игнорировать шепоток страха на заднем фоне, который никогда не оставляет вас наедине с событиями и решениями, которых они требуют.
Джо брал много ночных смен. Он оставался чужаком, к нему никто не хотел приближаться. Иногда проскакивали замечания, достаточно невежливые, но никого это не заботило. По большей части его встречало безразличие, слегка пренебрежительное терпение, ведь единственной отличительной чертой Джо был невероятный размер его тела.
Но Джо хорошо справлялся со своей работой. За невозмутимым спокойствием сложно было понять его характер. Он работал один всю ночь, стабильно, без сбоев. Я доверял ему, не уважая его, и это правда. Я осуждал его внешний вид, как и все остальные.
Иногда встречаются люди, олицетворяющие наши страхи. «Я мог бы быть таким же», — думаете вы. Но это был не тот случай. Я считал, что у нас с Джо не было ничего общего. Я был абсолютно равнодушен к этому человеку. Мы оба смотрели друг на друга с почти полным безразличием, без каких-либо эмоций. В конце концов, я понял, что не знаю о Джо ничего.
Но медсестры рассказывали о нем. Они говорили о каких-то бывших женах и подругах и о ребенке — младенце, — он появился где-то посередине этих любовных историй. Я знал, что однажды ребенок заболел. Медсестры были в курсе, потому что Джо рассказывал им о своей жизни в моменты слабости, которых, я думаю, было не так уж и мало.
Однажды он рассказал мне о своем «Харлее», на котором ездил по выходным, катался по пустыне и посещал разные города. Он сказал, что любит фотографировать. Я полагаю, что это была та самая светская беседа, к которой вы возвращаетесь в памяти после того, как что-то случится. Джо приехал откуда-то со Среднего Запада. Он работал в нескольких больницах. Затем обосновался здесь на какое-то время. Вроде бы он успел поработать здесь уже несколько лет, но я не был точно уверен, сколько именно.
Я полагаю, что я снова начал думать о Джо, потому что он был для меня своего рода испытанием. Смогу ли я быть милосердным? Найти сочувствие к тем, к кому ничего не чувствую?
Наши холодные сердца изобличают нас.
Уход за пациентами чреват психологическими травмами. Об этом не принято говорить. Работники этой сферы тоже люди. Они терпят своих партнеров и неблагополучных детей, попадают в бесконечный цикл угождения слабым и умиротворения жестоких. Больше всего это заметно по тем, кто выбирает работу по ночам. Ночная смена предназначена для беспокойных и неуравновешенных, для тех, кого не принимает толпа, для тех, кто одинок, хочет сохранить свои секреты, отойти от дел остального мира.
В больнице ночью чище, чем днем. Приходит ощущение, что вас, наконец, оставили в покое: никто не беспокоит, вы просто работаете. Тишина нарастает с каждым часом. Цена, которую вы платите за эти преимущества и возможность выговориться окружающим медсестрам, бесконечная тяжесть времени. Вы прямо физически его ощущаете, сознание замедляется, чтобы быть начеку, приходится вставать, ходить и встряхиваться.
Медсестры помогали ему, как и всем нам.
Позже Анна рассказала мне, что случилось с Джо. Анна — тихая женщина, темноволосая и темноглазая. Она родилась и выросла в этом городе и никогда не уезжала из него надолго. Ее семья живет в Нью-Мексико сотни лет. У Анны уже есть дети. Свою жизнь она обсуждает редко и в целом мало говорит. Эта женщина работает медсестрой уже долгое время.
Джо расстался с женой и переехал в дешевую квартиру. Их маленькая дочь осталась у нее. Большая часть его денег уходила на ее содержание. Оставшегося на жизнь хватало, но не более того, потому что Джо был ассистентом врача, а не врачом, и ему платили половину зарплаты за ту же работу. Ничего личного.
Работники вроде Джо пользуются спросом. Повсюду есть работа, и всегда есть выбор. Но Джо нравилась пустыня и пространство. Даже при желании не мог уйти, ведь он хотел растить свою маленькую девочку.
Джо был одинок, поэтому он взял собаку из приюта. Пес был молодой и полный энергии — поджарая коричневая дворняга. Однажды я даже случайно увидел его фото на мобильном телефоне Джо.
Он пытался похудеть. Выгуливал свою собаку: она была его товарищем, его поддержкой. Однажды зимним снежным утром, когда тротуары были покрыты льдом, собака сильно потянула за поводок, и Джо поскользнулся.
При своем среднем росте он весил около 130 кг. При падении его подколенное сухожилие почти полностью оторвалось от кости.
Анна взяла собаку, ухаживала за ней и навещала Джо в больнице после операции, а позже и в реабилитационном центре, когда он начал вставать и ходить.
В то время я ничего об этом не знал. Я не видел Джо пару недель, даже не подозревал, что он не работает.
Сомневаюсь, что я смог бы обсудить это с медсестрами в дневную смену. Эти женщины от 30 до 40 лет со своими проблемами и семьями знали все подробности его жизни — суматоху, одиночество — и даже временами сплетничали и смеялись над ними, но, в конце концов, они помогли ему, когда он упал, потому что больше у него никого не было.
Это типичная американская история об одиночестве — самой распространенной проблеме белого человека в США, о которой никто никогда не говорит, потому что в конце жизни белокожие американцы часто остаются одни. Их спутники жизни приходят и уходят, по одному, по двое, или не приходят совсем. Семьи разбросаны, безразличны друг к другу, людей уносят обстоятельства, работа, браки, разводы и прочие дела. Они уезжают в другие места, в другие штаты и города. Ценность семьи падает из-за индивидуализма, рыночных отношений и идеи, что каждый должен пробиваться в одиночку.
Операция по восстановлению оторванного от кости подколенного сухожилия тяжела и болезненна. Лишний вес все усугубляет — невозможно содержать рану в чистоте. Так что это было испытание для Джо, бесконечный пот, запах и отделяемое из раны.
Когда все случилось, он находился в медучреждении на реабилитации, получал антибиотики.
Он написал Анне, когда его просьбы о помощи были проигнорированы. Она показала мне сохраненные сообщения. Анна не плакала, но была близка к этому.
«Я думаю, у меня тромбоэмболия легочной артерии, но никто не реагирует на кнопку вызова», — написал он.
Я держал ее телефон в руке и читал сообщения одно за другим. Отчаянные, испуганные просьбы о помощи, которые она увидела через несколько часов, когда было уже слишком поздно. Я представил его огромное тело в постели. Джо не мог самостоятельно встать, он был жертвой безразличия и невежества персонала, который не заметил чрезвычайной ситуации, хотя он и сигнализировал им, как мог. Джо, должно быть, чувствовал, что его хоронят заживо.
Он оказался прав. Тромбоэмболия легочной артерии — это, по сути, сгусток крови, который попал в легкие, потому что он несколько недель лежал на спине. Это боль, одышка и чувство ужаса, когда тромб такой большой, как был у него.
Так что он лежал там, писал сообщения, ждал и взывал о помощи. Когда помощь, наконец, подоспела, он был мертв.
Для многих на этом история заканчивается: некролог в газете, отпевание, могилка, жизнь течет своим чередом. Это обычное безразличие, которое мы испытываем почти ко всем, кого знаем.
Требуются невероятные усилия, чтобы противостоять естественному ходу событий. Это требует чего-то большего и, возможно, чего-то более важного, чем собственное эго. Нужен такой человек, как Анна, которая удивила меня своим дальнейшим поступком.
Она организовала выставку фотографий Джо. Она нашла их на компьютере в его квартире; он когда-то дал ей ключ.
Медсестры, которые работали с ним в течение этих нескольких лет, завели специальный фонд и внесли туда деньги, а ведь 100 долларов для них — немаленькая сумма. Сотня долларов — это больше, чем просто жест. Но каждая внесла по сотне, а затем они сели и пересмотрели более тысячи фотографий.
Джо подходил к фотографии серьезно. У него была хорошая камера. Он ездил почти все выходные на своем Харлее, а Нью-Мексико полон пустых дорог, синего неба и скал, сосен, кедров и шалфея, койотов и лосей, лугов и черной лавы на западе и километров пустыни на юге.
Медсестры распечатали и выставили снимки, которые понравились больше всего. Они арендовали одну из публичных библиотек на окраине города. Женщины купили торт и колу. Они развесили листовки и разослали групповое электронное письмо.
Библиотека была в 40 минутах от моего дома, и я почти решил не идти. На самом деле я еле заставил себя пойти, потому что Джо не был важным для меня человеком. Если бы мы поменялись местами, я не думаю, что он бы пришел.
Я был чуть старше его. Он был в состоянии нести свой вес только потому, что ему было немного за сорок. Еще пару лет, и это стало бы невозможным.
Но я сделал это. Сел в машину и поехал по указателям к пригороду, где дома были немного дешевле, а преступность не так высока, где люди, работающие за небольшую зарплату, могут создать и содержать семью.
На мероприятие пришли медсестры со своими мужьями. Их было немного, и они были приятно удивлены, увидев меня. Мы с удовольствием ели торт с ванильной глазурью и запивали его колой.
Бюджет у медсестер был небольшой, поэтому фотографий было не так много. Едва ли дюжина висела в рамках из
Большинство снимков были хорошими. Они были не хуже фотографий, выставленных на продажу в местных ресторанах, или тех, которые выигрывают призы в школах. Арка, дверь, кирпичная стена. Красные перцы чили на солнце. Пустая дорога. Осины в Санта-Фе. Человек верхом на лошади, солнце позади него, и белые облака над Сангре. И Карлсбад глубоко под землей, освещенный прожекторами.
Но подсолнечник был лучше всего остального. Он был черно-белым, снятым на хороший объектив с близкого расстояния. Я задержался перед цветком — он был прекрасен.
Мероприятие не собрало людей. Время было неудобным, место — далеким, и все такое. Никто из других докторов не пришел. Я их не винил. Я думаю, что сам пошел, потому что доброта медсестер меня задела. Сорок минут езды темным вечером казались усилием и жертвой ради успокоения совести. Но я ошибался, потому что подсолнух, в конце концов, заставил меня почувствовать. А ведь отсутствие эмоций уже тогда казалось мне таким опасным и пустым.
Его дневник гласил:
Затем он выписал ее с диагнозом «хроническая боль в животе».
Итак, я вернулся в смотровую. Мы молча ждали подключения переводчика из Калифорнии.
— Я отправляю ее домой, — сказал я. — Все ее анализы в норме. Ей нужно приходить на прием. Я просмотрел записи и знаю, что это уже случалось много раз. Они понимают?
Переводчик говорила через динамик, и ее голос казался очень далеким, бестелесным и металлическим. Пациентка и ее дочки внимательно слушали.
Они ответили, и переводчик заговорил снова.
— Да, — сказала она, — они понимают.
Отец позвонил мне, потому что ему было больно и он задыхался. Он решил доживать остаток своих дней в одиночестве, наедине с самим собой.
Я ругался на него, как и подобает хорошему сыну. Я угрожал ему, когда того требовали обстоятельства, и настаивал, когда слышал в его голосе неуверенность. Очевидно, что отец хотел жить в безопасности и чтобы о нем заботились. Он стал таким же упрямым, глупым и напуганным, как и все старики, когда тела начинают их подводить. Они ведут себя будто маленькие мальчики.
Но в ту ночь отец послушал меня: он позвонил в скорую, его отвезли в больницу и спасли. Они сделали ему коронароангиографию и обнаружили бляшку, большую, готовую убить его. Бляшка оказалась больше, чем мы ожидали. На ум приходило сравнение со спелой сладкой ягодой, которая ждала, чтобы ее сорвали.
Отец жил в десяти часах езды от меня. Я ушел с работы сразу, как смог.
Я мчал в темноте на север, в Колорадо, в своей новой машине с запахом кожаных сидений, с современной стереосистемой и цветными цифрами на приборной панели. Я знал давление в шинах и температуру на улице, и я точно мог сказать, как далеко мне ехать.
К тому времени мне уже позвонили из больницы и сообщили, что с отцом все в порядке, его сердце не пострадало, но в дороге мне все равно было страшно. Я был в том возрасте, когда родители начали потихоньку уходить. То поколение должно было вот-вот исчезнуть и оставить нас одних.
Пошел снег, сначала небольшой, потом все сильнее и сильнее, поэтому я выключил дальний свет. Ехать по темной пустой дороге через горы в метель все равно что упасть в бездну. Я чувствовал под собой сиденье с подогревом и холод на костяшках пальцев, дорога стала совсем белой, а температура упала до трех градусов выше нуля. Я слушал классическую музыку и продолжал вести машину, загипнотизированный, размышляя о жизни и ее медленном, но верном течении.
Больница, в которую я приехал утром, показалась мне огромной и непозволительно дорогой. Подобные госпитали живут за счет производств вокруг них. В том городе, где мой отец решил жить, были рабочие места и приличные дома. В Америке еще есть районы, подобные этому, где выставленные счета оплачиваются полностью, а недовольство толпы не так очевидно.
Я вошел в отделение неотложной помощи, и оно мгновенно утомило меня, потому что все вокруг было огромным, чистым и хорошо оборудованным. Здесь дежурила парочка врачей, которым отлично платили и предоставляли хороший соцпакет. Это было место, где ценились цифры, отзывы клиентов и скорость, место, которое рекламировало отсутствие очереди. По городу были развешены блестящие рекламные щиты, приветствовавшие новых специалистов.
Медсестра указала мне дорогу к информационному столу, и я пошел через холл, где старшеклассница играла на скрипке, к стойке, за которой сидела пожилая волонтер. Она глянула на меня своими водянистыми голубыми глазами, когда я спросил дорогу, и показала лифты. Я нашел нужную палату и постучал в дверь.
Мой отец выглядел маленьким, хрупким и одиноким. Он сидел в своем больничном халате на стуле, рядом с кроватью.
Когда я был еще ребенком, какое-то время мы жили в Бразилии. Однажды возле нашей квартиры на меня напала банда — человек пять или шесть. Мать отправила меня в магазин за молоком, а они появились из ниоткуда. Вот я иду через парк, прямо по траве, с холщовой сумкой для покупок, а в следующий момент уже окружен бандой, они смеются и пронзительно кричат, а один даже снял сланцы и выполнил движение из капоэйры, как будто в ожидании удовольствия.
Я смог перебежать через улицу, наткнувшись на пробку. Машины замедляли ход, водители сигналили, но я добрался до магазина со своей сумкой и подумал, что я в безопасности, потому что они не последовали за мной.
Я купил молоко и подождал около получаса, внимательно выглядывая за дверь. Я подумал, что они ушли.
Уже с молоком я пошел обратно, и в течение нескольких минут мне даже казалось, что я в безопасности.
Но они все равно ждали меня за одним из многоквартирных домов, потому что им больше нечего было делать, им было скучно. Они ждали, потому что знали, что я был иностранцем, и им было любопытно.
Они снова напали на меня, выбили пакет с молоком у меня из рук, и он упал на землю. Молоко разлилось. Затем они накинулись на меня: я сопротивлялся изо всех сил и даже замахнулся на них. Я понимал, что они могут очень сильно навредить мне, что это не школьный двор, а нечто большее. Это было страшнее, чем все, что я когда-либо испытывал раньше.
Моя рука горела, как будто на ней поставили клеймо, и я понял, что меня укусили. Один из них вонзился своими зубами прямо мне в плечо, и синяки в форме двух полулуний сходили еще несколько недель, пока рана заживала. Я помню, как вырвал руку и попытался дать отпор и уйти. Это было невозможно, их было слишком много.
Меня спас молодой католический священник, который проходил мимо в рясе. Он поднял крест над головой, крича по-португальски: «Остановитесь во имя Господа».
Почему-то они послушали священника. Меня это удивляет по сей день. Банда отступила и отпустила меня, и я помню, как священник стоял там, торжествующий, его глаза горели, как будто он узрел истину.
Я побежал домой, потрясенный и испуганный. На руке кровоточил укус. Молока я не принес.
Моему отцу тогда было за сорок. И когда он увидел меня в дверях, а я рассказал ему эту историю, он сделал то, чего я бы сейчас, наверное, не сделал.
Он затащил меня по лестнице в дом и спросил, где они, а затем пошел за ними.
Священник ушел. Но банда все еще сидела в парке на траве под деревьями, и когда он их увидел, не заколебался. Он просто бросился к ним, быстро помчавшись по траве.
В том возрасте мой отец был еще быстр и силен. В колледже он занимался боксом и рестлингом. Но никогда раньше я не видел в нем такой свирепости. Тогда я увидел это очень ясно. Меня это испугало, потому что он не контролировал себя.
Когда они увидели моего отца, побежали врассыпную и спрятались по подъездам в жилых домах вокруг. Они были мальчиками и среагировали, как мальчики. Я рад, что он не поймал их.
Я сидел там с неуклюжим, но уверенным в себе кардиологом. Это был высокий и сутулый мужчина моего возраста в слегка застиранном белом халате и кроссовках. Он сказал мне, что ему нравятся такие старики, которые самостоятельно ходят в походы в пустыню и никого не слушают. Я знал, что он имел в виду: он любил тех, у кого есть дух, стариков, которые не сдаются и которых нужно вытаскивать с того света насильно.
Кардиолог был терпелив. Он разъяснял детали и отвечал на все вопросы. Мой отец сидел прямо и смотрел очень внимательно на человека, который спас его.
Я поблагодарил доктора в холле. Я услышал благодарность в своем голосе и почти плакал, хотя не думаю, что он понял это.
Я почувствовал его внутреннюю силу, когда он стоял в холле и описывал мне, что случилось. Осознавал мощь больницы вокруг себя и тяжесть историй внутри нее. Конечно, я привык быть на его месте, парить над событиями, чувствуя, как они едва касаются меня и протекают мимо. Теперь я был по другую сторону, как обычный родственник пациента.
Отец настоял на том, чтобы поехать домой. Два дня назад он оставил свой грузовик на паркинге. Он мог купить новый, если бы захотел, но всегда отказывался.
Этот старый грузовик проехал почти 500 тыс. км — десять окружностей Земли и немногим больше, чем расстояние от нас до Луны. Я помню, как в детстве наблюдал одну из высадок на Луну с отцовских плеч: он смотрел в ночное небо, показывал пальцем на Луну и рассказывал мне, что там гуляют люди.
Я последовал за ним с парковки вверх по улице, на шоссе и дальше за город, в деревню, мимо тяжелых заснеженных полей, прямо к дому, который он снимал. Он не хотел показывать его мне, потому что дом был слишком скромный. Чтобы вы понимали, у моего отца достаточно денег, дом он выбрал по желанию, а не из необходимости сэкономить.
Этот маленький домик стоял на краю поля. Из окон открывался вид на горы и на покрытый льдом пруд. Домовладелец жил через дорогу в большой усадьбе.
Отец арендовал дом пустым, он купил несколько предметов мебели в комиссионном магазине — диван и кровать, несколько тарелок и чашек — ровно столько, чтобы прожить, и не более того. В доме было чисто и жарко. В душе было мыло, и ванная была в порядке. На полу спальни не было одежды, кровать была застелена, на ней были простыни, и все это меня порадовало.
В душе мой отец — истинный странник. Он выбрал дистанцию, отчуждение и избавление от привязанностей. Я не уверен, что он понимает, почему это делает. Очень немногие из нас действительно понимают сами себя.
Но на стенах, тумбочке и комоде были фотографии из прошлого. Мы с братом в детстве, в юности, из мест, в которых мы жили и путешествовали как семья, когда еще были семьей. На фото была Япония, Бразилия, Иран, каникулы в Африке и в Непале, Амазонка, Пакистан и Индия, пляжи, горнолыжные склоны, горные хребты. Стояли фото из автобусов и с вокзалов. Это долгое путешествие для него все еще продолжалось. Были и наши дети: мой сын и дочери моего брата.
Я думал о том, как призраки прошлого бесконечно за нами следят. Это те темные ангелы, которые будут любить нас вечно.
Я остался в те выходные и сходил с ним в магазин. Мы купили готовой еды, а затем вернулись домой, и отец поставил классическую музыку, точно так же, как делал все мое детство, и мы поговорили об обычных вещах, как в моем детстве. Мы обсудили мировые события, политику, искусство. Отец рассказал о своем туристическом клубе, и о птицах, которых он видел, и о своей последней поездке, и о шести ягуарах на берегу перуанской Амазонки. Он показал мне фотографии, сделанные им с каноэ, которые я уже видел, ведь он прислал их мне по электронной почте.
Но эта госпитализация потрясла его, я знал, что он готов был сдаться, когда понял, что боль, которую он игнорировал, прошла, и одышка исчезла. Я задавался вопросом, было ли одиночество, которое он выбрал, а точнее сказать, которое выбрало его, утешительным или пугающим. Потому что я заметил кое-что еще: он устал в одиночестве в том арендованном доме, и, вернувшись со мной, он, казалось, почувствовал облегчение. Как будто исчезло какое-то невысказанное давление или глубокое беспокойство. Он казался если не счастливым, то, по крайней мере, более умиротворенным, как будто принятие этой пустоты, наконец, позволило осознать мир вокруг себя, хотя какое-то беспокойство и сохранилось.
Мне пришлось уехать: на следующий день нужно было работать, да и мои собственные дела ждали. Это ответственность, которую мы возлагаем на себя, и решения, которые мы принимаем, и пути, по которым мы выбираем следовать, даже если мы не видим их так ясно, как хотелось бы.
Итак, я поехал домой на машине за 40 тыс. долларов с подогревом сидений, и снова пошел снег, и мне бы остановиться, но я продолжал ехать, потому что надо было на работу, потому что были счета, которые нужно оплатить, и мое имя было в графике, потому что оставаться в этом доме было трудно. Мой отец — пожилой человек, и я не знал, что я могу сделать, чтобы ему помочь. Я знаю, что он хочет, чтобы я помог, но как я смогу сохранить себя, помогая ему, и как справиться с вопросами, которые я так часто видел на лицах своих пациентов и их родственников. Проходят годы. Их мать снова упала и хочет домой, или их отец забывает их, ставит замороженные обеды на плиту и оставляет конфорку включенной. Брат, сестра — и все работают. И теперь эта история касается и меня.
Той же дорогой я держал обратный путь в темноте, по снегу. Казалось, что прямые линии сходятся в центре. Я замедлил скорость, посмотрел вперед и подумал о прошлом, о моих ошибках и о моем собственном сыне. Надеюсь, когда придет мое время, он будет рядом.
Рядом с нашим приемным отделением есть стометровый коридор. Он совершенно прямой, начинается у дверей для машин скорой помощи и заканчивается вестибюлем. Тяжелые автоматические двери открываются в обе стороны. К этому коридору спускаются лифты. Прямо над ним реанимация. С одной стороны вестибюля расположены радиологические кабинеты: компьютерные томографы, МРТ, рентгеновские аппараты, с другой — травматологический кабинет и само приемное отделение.
Люди ходят туда-сюда, пациентов возят к лифтам и в кабинеты, но часто коридор пустует. Можно стоять в одном его конце и через открытые двери просматривать его полностью.
Иногда, чаще поздно ночью, меня это завораживает: ощущение тишины и пространства, а также идеально прямой контур коридора, напоминающий шахту лифта, уходящую глубоко вниз.
По этому коридору возят очень много людей. Я думал об этом, стоя у дверей для машины скорой помощи и глядя, как мимо меня проезжают каталки. Но лучше всего, когда в коридоре пусто и тихо. Вот тогда все это пространство вызывает благоговение. Мы входим в него, нас окутывает бездна, и двери мелькают мимо одна за другой.
На восточной стене висят памятные доски. Их десятки, и все они одинаковые, в виде наград от управления больницы. Заслуженная медсестра, заслуженный технический специалист, заслуженный регистратор как признание заслуг умерших людей.
На каждой доске есть фотография, год смерти и список достижений, тисненый золотым шрифтом. Врачей нет на этом мемориале. Они приходят и уходят анонимно и безлико, и их быстро забывают. Коридор достаточно длинный, а стены пустые, поэтому мемориальные доски никто не снимает. В некотором смысле они похожи на надгробия.
Ночью я часто и подолгу рассматриваю эти фотографии. Истории некоторых людей насчитывают более 20 лет, и я теперь один из немногих, кто знает их в лицо.
Большая больница со временем наполняется привидениями. Так много людей приходит и уходит, так много студентов, ординаторов, пациентов, медсестер. Бесконечные рождения и смерти: быстротечность жизней вокруг захватывает дух. Только здание остается таким же. Да и буфет расположен там же, где и раньше.
Я работаю здесь почти 25 лет. Этот суровый город на окраине пустыни всегда казался далеким от мира. Может быть, именно поэтому я и остался. Мне нравится смотреть на три древних вулкана около города — первобытные, суровые и похожие на останки динозавров в своем равнодушии ко времени. Звезды ночью тут яркие, звук разносится далеко вглубь пустыни, мерцают огни города. Быть чужаком в своей собственной жизни — это красота и эстетика, определенная терпкость. Вы ходите туда-сюда, через ту же улицу, к той же парковке, и улица, по крайней мере, не изменилась.
Юте, Джейми и Джерри уже мертвы. Чарльз сейчас на пенсии, тихий, как всегда, Мэри больна, но продолжает работать. Есть Эрин с дочерью, и красивая Кейт, которая куда-то переехала, и Кэндис, и Линда, которая уже живет в Калифорнии, и Терри, у которой фотография дочери была напечатана на пуговице, и Майк с Викторией, мои друзья. Я знал их всех. Не очень близко, не всегда мне удавалось вспомнить их фамилии, но я был знаком с ними. Когда проходил мимо, я поднимал руку и махал им.
Помню Юте в коридоре. Помню, как ее привезли в приемное отделение, помню, как она стояла и обнимала меня, плакала, помню, как ее лицо осунулось. У нее была опухоль мозга, жить осталось всего несколько месяцев; мы оба это знали и не надеялись ни на какое чудо. Юте была немкой. Но не из класса очков в тонкой оправе, свободного английского и отработанных навыков, не из класса дисциплины, утонченности и прогрессивных извинений за грехи прошлого.
Юте была из немецких рабочих, из класса дешевых автобусных каникул, сосисок, пива и пугающих застольных песен. Когда она была молоденькой девушкой, встретила американского солдата, афроамериканца, и вернулась с ним в США. Они расстались много лет назад, и у Юте остался сын. По ее словам, муж оказался «засранцем».
Я помню Юте белокурой, немного грузной и такой белокожей, что казалась полупрозрачной. Она была добросердечным, нежным человеком. Юте умерла в пятьдесят с небольшим, и это было несправедливо. Она обняла меня и заплакала, потому что мы были знакомы некоторое время и я несколько раз присматривал за ее сыном.
И Джерри… он работал достаточно давно, так давно, что никто его уже не помнит, что никто и не говорит о нем, о его службе на флоте, коротко зачесанных волосах и тонком запахе сигаретного дыма и о его слабости. У него было прекрасное чувство юмора, он был компетентным, опытным и рассудительным медбратом. Однажды ночью в один момент его не стало.
Затем Джейми, который каким-то образом обнаружил, что он может носить шотландский килт на работу, не нарушая при этом дресс-код. Это был совсем молодой парень с цветными контактными линзами, со своими безобидными жизнерадостными странностями и коричневым хвостиком. Однажды ночью он пролетал мимо вулканов во время шторма. От этого полета отказывались другие экипажи. Вертолет рухнул на землю в темноте и прожег маленький черный кружок в поле шалфея. Я видел фото в газете.
Я думал об этом полете над пустой пустыней в метель. Ветер, очки ночного видения, попытки выбраться из непогоды. Пилот не смог их посадить. Каким ужасающим, должно быть, был тот момент. Никто и никогда не узнает, что именно произошло.
Я летал на вертолете ночью. Вы не видите ничего вокруг.
Но большинство из людей на мемориальной доске прожили свою жизнь, как и все мы, шаг за шагом, день за днем, получая от нее удовольствие по мере возможности. Они растили детей, делали свою работу. И хоть я знаю об этом, мне нужно напоминать себе почаще, что они проходят день за днем мимо меня.
Я иду в кафетерий в четыре часа утра, к самому открытию. Кафетерий находится в главном здании больницы. Он отгорожен от отделения скорой помощи коридором. Дорога туда занимает около 5 минут.
Я прохожу почти весь коридор. За ним — травматологический кабинет, под которым ждут люди. Там они есть почти всегда. Пусто там бывает так же редко, как редко выпадает снег в рождественское утро.
Они сидят на пластиковых стульях, сгорбившись. Их всего несколько. Среди них очередной бездомный в инвалидной коляске, припаркованной у двери.
Я прохожу мимо и иду в сторону главного корпуса. Я ношу с собой телефон и пейджер, но надеюсь, что ни один из них не зазвонит, потому что приятно пройтись по пустым коридорам в четыре часа утра, когда никого нет и вокруг абсолютно тихо.
Я пересекаю один из застекленных коридоров. Ночью в нем можно увидеть свое собственное отражение.
Некоторое время я иду со своим призрачно несовершенным близнецом в холодных стеклах. Холодных, ведь сейчас зима.
Над головой поблескивают лампы. Свет слегка подергивается, словно лампы испускают какой-то высокий звук.
Меня снова окружают белые стены, и вот я в кафетерии.
Собралась небольшая очередь, ведь все в больнице знают, во сколько открывается кафетерий.
Повар — мексиканка. Она говорит по-английски с сильным акцентом.
— Доктор, что вы хотите? — спрашивает она.
Эта женщина примерно моего возраста. Я вообще ничего про нее не знаю. Знаю только, что она давно здесь работает. Резиденты и медсестры терпеливо ждут своей очереди.
— Тортилью, — отвечаю я, — с зеленым чили.
Повар кивает, раскатывает лепешку на гриле, разбивает на нее два яйца и кладет рядом с ними ложку холодного рубленого зеленого перца чили. Я жду. Она принимает другие заказы. Женщина делает это десятилетиями, и это для нее не представляет особой сложности.
Я смотрю, как яйца начинают потрескивать, тортилья становится коричневой, а ложка зеленого перца чили теряет форму.
Я возвращаюсь тем же путем, каким и пришел. Несу белый бумажный пакет с тортильей, как ребенок — ссобойку.
Белые стены, изгибы и повороты коридоров, лестница, мое отражение в стеклах, и теперь я вижу еще и пакет в своей правой руке.
Угол, еще один, автоматическая дверь, и еще одна. Каждая из них моргает и с кряхтением открывается, когда я прикладываю свою карточку к датчику.
Травматология. Человек в инвалидной коляске не двигается. Остальные тоже лежат и спят. Ничего не происходит. Похоже на автовокзал. Похоже на место, где люди чего-то ждут.
Они там, чтобы спастись от холода. Если будет тихо, мы им позволим. Сквозь фонари у входа пролетают хлопья снега. Но тут тепло, и люди дремлют.
Я в последний раз прикладываю карточку, выхожу в коридор.
Все двери открыты. Я останавливаюсь на мгновение, как всегда. Пусто и красиво, словно попал в другой мир.
Задача ясна: мне надо без отчаяния заглянуть в глубины этого пространства.
Мы жили в Лондоне. Мне было 6 лет. Я хотел покататься на велосипеде.
Спустя годы я начал понимать, что у родителей не хватало денег на его покупку. Мой отец был аспирантом. Покупать велосипед было слишком расточительно. Я бы перерос свое желание. Кататься на нем все равно было негде, кроме парка. А в Лондон мы приехали всего на год. Дома бы я запросто получил велосипед.
Маленькие дети этого не понимают.
Рядом жил мальчик. Я не могу вспомнить, откуда он и его мать были родом. Но они тоже были иностранцами. Возможно, итальянцами или французами, эту часть истории я позабыл. Но они говорили по-английски с акцентом, который не был ни британским, ни американским, в этом я уверен.
Мальчика звали Эдди. Он был примерно моего возраста. У него был велосипед, и парень уже умел на нем ездить.
Велосипед был красным, колеса — черными и без спиц. Я вспоминаю свое невыносимое желание получить такой же.
Моя мама поговорила с мамой Эдди, и нам иногда одалживали велосипед. Сам Эдди потерял к нему интерес. Как только вы научились ездить на велосипеде, кататься зимой в английском парке под присмотром мамы становится не так уж и весело.
Я помню тот парк: опавшие листья и мокрые деревья. Я помню свое волнение, когда мы с мамой катили велосипед из квартиры Эдди в парк, а потом я на него залазил, пока мама его держала.
У велосипеда было только одно добавочное колесо. Не два, как обычно. Так я научился ездить на нем, наклонившись в сторону. Моя мать шла рядом, пока я крутил педали.
Шестилетний ребенок быстро учится ездить на велосипеде. Это занимает всего день или два.
Думаю, мать Эдди была красивой женщиной. Ей, должно быть, было за тридцать. У нее было двое детей: Эдди, мой сверстник, и мальчик постарше, которого я уже совсем позабыл. Думаю, ему было 13 или 14, и я не помню его имени.
По-моему, Эдди и старший мальчик были сводными братьями. Я знаю, что мать растила их одна. В то время это было не совсем обычное явление. Помню слабое чувство осуждения, но непонятно, откуда оно взялось.
Иногда мы с Эдди играли в парке, иногда — в его квартире. Не помню его игрушек, но их точно было много.
Мать Эддии была совсем небогата. Это я тоже каким-то образом узнал. Несмотря на игрушки и велосипед, они, скорее, выживали. Теперь мне кажется, что игрушки и велосипед были подарками, возможно, от отца Эдди, который не жил с ними.
Мать Эдди приехала в Лондон со своими мальчиками в надежде на признание публики — она была оперной певицей.
Моя мать и мать Эдди были почти одного возраста. У каждой из них были маленькие дети. Я не думаю, что у матери Эдди была работа, хотя я и не уверен на все сто. Моя мама тогда тоже не работала.
Они подружились. Вряд ли у них было много общего. Я даже не знаю, как они познакомились. Знаю только, что мы были соседями. Иногда мы ходили к ним в гости, и никогда не задерживались там надолго. На тот момент и мы, и они поселились в Лондоне совсем недавно.
Но у матери Эдди был план. Она сняла зал и наняла пианиста. Зал находился в центре Лондона, в Вест-Энде, наверное, он до сих пор там есть и хорошо известен. Несомненно, это ей дорого обошлось. Она сделала рассылку и расклеила листовки, обзвонила газеты и музыкальных критиков.
Она пригласила мою маму.
Я помню, как мама меня наряжала. Матерям нравится возможность нарядить своих детей, и это была именно она. Оперный концерт в лондонском Вест-Энде! Должно быть, это волнительно — смотреть, как твоя подруга выходит на сцену под светом прожекторов. Она собиралась исполнить подборку известных арий, показать городу диапазон своего голоса и свою красоту.
Дорога туда на электричках и автобусах занимала больше часа. Уже стемнело: спектакль был назначен на ранний вечер.
Мы с мамой приехали рано. Эдди не было. Но его старший брат, одетый в смокинг, проводил нас на свои места.
Холл был пуст. Сотни мест оставались пустыми. Мы сели близко к сцене, и я вспоминаю, как мама с каждой минутой нервничала все больше и больше, оглядываясь по сторонам. Я отчетливо помню, как она шептала мне: «Надеюсь, придет больше людей».
Ожидание было мучительным. Но больше никто не пришел, вообще никто. Где-то за кулисами мать Эдди ждала хоть кого-нибудь.
Наконец, нанятый ею пианист в смокинге вышел к роялю на сцене. Он был пожилым человеком с седыми волосами.
К тому времени я уяснил: мне нельзя двигаться. Я должен был сесть на стул и сосредоточиться.
Пианист начал играть. А потом на сцену вышла мама Эдди в бальном платье. Включился прожектор, и свет в зале потускнел.
Она исполнила всю программу. Она пела арию за арией в пустом зале. Моя мама вспоминает, что прошло больше часа. Я помню, что это было долго. В антракте она осталась за кулисами.
Моя мать была поражена. Я редко видел ее такой расстроенной. И даже тогда, в таком юном возрасте, я тоже понимал, что это унижение. Я не забыл это ощущение до сих пор.
Мать Эдди была хорошей певицей. Она не была сумасшедшей. Она училась в консерватории. На сцене она не звучала неуместно.
Этот момент вспоминался мне много раз. Она могла выйти на сцену к морю пустых мест и понять: «В этом нет смысла. Я не должна через это проходить».
Но она заплатила деньги, деньги, которых, я думаю, у нее не было. Она взяла напрокат платье. Капельдинером был ее сын. Моя мама и я были зрителями.
Она спела для нас всю программу. Я уверен, что она пела и для себя в том числе, из последних сил, в которых мы все нуждаемся и которые мы должны находить. Я часто думал об этой смелости, потому что она стояла в центре, совсем одна, и старалась изо всех сил.
Некоторое время спустя — дни или недели, я не могу вспомнить — я ехал на велосипеде Эдди без дополнительного колеса по одной из узких асфальтовых дорожек парка. Я помню свое воодушевление, запах воздуха, влажных листьев, холода и английских зимних сумерек. Я помню присутствие матери рядом со мной и ощущение, как велосипед легко движется подо мной и как я хорошо на нем балансирую.
Вся его рука покраснела и распухла раза в два. В место укуса явно попала инфекция. У него поднялась температура. Пациент сказал, что собака не виновата, это он сел в темноте на диван, где спала собака. Естественно, мужчина защищал своего питомца. Я спросил, не питбуль ли это, и он кивнул, но сразу добавил, что репутация этой породы несправедлива. Его собака — хорошая, и она чувствует свою вину.
Мы прокапали мужчине антибиотики, к утру его рука почти пришла в норму, и мы выписали пациента домой.
Он показал мне фотографию своей собаки на телефоне.
Женщину рвало и трясло, у нее был жар, и ломило поясницу, постукивание по ней причиняло ей сильную боль. Я помню, что пациентке было за тридцать, ее привезли муж и сын. Когда женщину в очередной раз вырвало в ведро, на их лицах одновременно появился страх. Рвота прекратилась, и пациентка отправила их домой. Она сказала, что с ней все теперь будет в порядке, а им нужно немного поспать перед учебой и работой.
Я подождал, пока женщина сможет помочиться. В ее моче было полно лейкоцитов и крови, но к тому времени я уже назначил ей антибиотики.
Я сказал пациентке, что у нее инфекция почек, и она кивнула. Она тоже так думала.
Утром пациентка проснулась спокойной, боль прошла, и она смогла поесть.
— Я люблю своих мальчиков, — сказала она, — но они так нервничают.
Он был старшеклассником, футболистом, у него была вывихнута лодыжка, ступня лежала на каталке боком, совсем неестественно. Он был бледен и напуган, но храбрился изо всех сил, ожидая приезда родителей. Мальчик еще не достиг совершеннолетия, поэтому они были нужны, чтобы дать согласие на введение наркотических обезболивающих. Когда эффект лекарств был достигнут, ортопед взялся за стопу и повернул ее. Мы все услышали характерный звук, с которым она стала на место.
— Перелома нет, — сказала резидент, — ему повезло.
Через несколько минут мальчик проснулся, почесал нос и пробормотал что-то бессвязное про своего брата и про тест. Все засмеялись, надели на него ортопедические ботинки, и он отправился домой на костылях.
Пациентка в отчаянии сжимала живот. Она работала экономкой в одном из отелей. Девушка почти не говорила по-английски и, вероятно, работала нелегально. Клиническая картина напоминала желчекаменную болезнь. На УЗИ мы обнаружили камень. Пациентка получила морфин, чтобы боль утихла.
Обычно пациенты отправляются домой и ждут плановую операцию, но это был большой камень, застрявший в шейке желчного пузыря, и симптомы не прошли бы сами собой, поэтому я позвонил хирургу.
— Хорошо, — ответил он, — мы оставим ее на ночь и прооперируем завтра.
— Грасиас, доктор, — сказала девушка, когда ее повезли наверх.
Пациент дышал тяжело и очень часто, как колибри. Он хрипел и не мог говорить, что всегда пугает при астме. Пока мы везли мужчину в реанимацию, он практически отчаялся.
Никто не хочет интубировать пациента с приступом астмы. Нужно сразу поставить трубку, а легкие всегда жесткие и их так сложно раздуть. У астматиков при введении наркотических обезболивающих уровень кислорода падает резко, а они так молоды, и ставки всегда очень высоки. Никто и никогда не должен умирать от приступа астмы.
Мы все сделали: надели лицевую маску и дали нужные лекарства — «Альбутерол», «Атровент» и кислород. Он получил стероиды и магний, и, наконец, я решил ввести ему адреналин, потому что парень был молод, и его сердце должно было выдержать. Медсестра сделала инъекцию адреналина прямо под кожу его трясущейся руки, бледной и покрытой гусиной кожей.
Адреналин вернул его в сознание, но затем подействовали и другие лекарства.
Внезапно пациент начал хрипеть, и это был хороший знак, потому что в худшем случае астма беззвучна.
— Извините, — сказал он наконец-то, — у меня закончился ингалятор.
Старик лихорадил и постоянно кашлял. Он лежал, весь потный и несчастный, под светом ламп. Его жена сидела рядом.
Старик снова закашлялся. Его кашель был глубоким, с отделением зеленой слизи, пронизанной тонкими струйками крови. Он показал мне эту мокроту, как будто делясь каким— то секретом.
У него была пневмония, правое легкое совсем не дышало. Пневмония у пожилых людей — нешуточная угроза.
Я назначил ему антибиотики, и мы госпитализировали его через несколько часов, когда было готово место в палате. Я больше не вспоминал о старике, пока мне не вернулась его история болезни.
Его продержали четыре дня. Антибиотики сделали свое дело. Пациенту не стало хуже, он пошел на поправку, и его выписали.
Эта бабушка была немного забывчивой. Она жила совсем одна.
Сыпь покрыла ее тело тонким красным узором на груди, животе и лице, и это напугало женщину, потому что раньше такого не случалось.
Что угодно может проявляться сыпью, но это выглядело, как реакция на лекарство, и поэтому я спросил пациентку, не начала ли она недавно принимать что-нибудь новое.
— Я пью таблетки для ноги, — сказала она.
Я поискал информацию в базе данных, и оказалось, что пациентке недавно назначили «Кефлекс» по поводу нагноения ногтя на стопе, ранее удаленного ортопедом. Бабушка забыла сообщить нам об этом, потому что ей не пришло в голову, что это может быть как-то связано с ее сыпью.
Я осмотрел палец, он выглядел нормально. Казалось, что заживление идет неплохо.
— Это «Кефлекс», — сказал я. — У вас на него аллергия. Вам нужно прекратить его принимать. Сыпь пройдет.
Она посмотрела на меня с удивлением.
— О, — произнесла она, — никогда бы не подумала.
Он работал на крыше, а когда спускался с лестницы, упал на бетонный пол. Мужчина задыхался, стонал и хватался за ногу: он сломал бедро. Мы переложили его с каталки на кушетку в травматологическом кабинете, нога была уже фиксирована. Пациенту было за сорок, и он выглядел как человек, который много работает, чтобы переводить деньги семье, живущей в Мексике.
К тому времени как пришли хирурги-ортопеды, снимки были готовы.
Они использовали электродрель с длинным стальным штифтом. Кожу обезболивают и просверливают штифт прямо через бедренную кость. Его выводят с другой стороны, чуть выше колена. Я сам пару раз делал подобную процедуру, это несложно.
Боль при этом достаточно терпимая, но выглядит процесс ужасно. Сверло электродрели почти такое же, как в строительных инструментах.
Мы обезболили его и включили дрель, она противно завизжала. Штифт прошел через кость, приподняв кожу на противоположной стороне ноги, прежде чем выйти на поверхность. Затем мы вытянули его бедро и повесили противовес. Через некоторое время пациент снова почувствовал себя комфортно. Он лежал и спокойно глядел на всю конструкцию.
— Хорошо, — устало сказал ординатор, — мы продолжим завтра.
Я объяснил пациенту, что происходит, по-испански. Описал операцию и то, что скоро он снова будет нормально ходить, ведь это обычное дело. Через месяц или два он сможет вернуться на работу. Я поинтересовался у мужчины, не нужно ли ему еще обезболивающего.
Он покачал головой.
— Нет, доктор, спасибо, — сказал он по-английски, — я в порядке.
Пациенту чем-то острым разрезали живот. Все знали, что нужно делать.
Его руки были скрещены, мужчина в ярости уставился на стену, но не разговаривал. На щеке у него была вытатуирована слеза, а на животе — большие зеленоватые цифры «505». На них как раз-то и лежала петля тонкой кишки.
— Вы сами это сделали? — спросил я, и пациент фыркнул.
— Ни хрена подобного, — ответил он, и я ему поверил.
— Как это произошло?
— Это не имеет значения, — сказал мужчина и замолчал.
Мы все несколько секунд постояли, глядя на блестящий кишечник. Затем вошел травматолог.
— Вы хотите сделать компьютерную томографию? — спросил я.
— Нет, — подумав, ответил мужчина, — это надо просто зашить.
Так и сделали. Его отвезли в операционную и промыли всю брюшную полость. Кишечник каким-то чудом был не задет.
Через несколько дней он пошел домой, так и не признавшись, что произошло.
Мужчина то наклонялся, то выпрямлялся и постоянно вздрагивал. Так ведут себя при камне в почке.
Мы дали ему «Торадол», а затем провели сканирование. На сером экране определялся белый идеально круглый маленький камешек. Он был достаточно маленьким, чтобы пройти самостоятельно, достаточно маленьким, чтобы ничего не делать.
Препарат подействовал, и боль осталась лишь воспоминанием.
— Были ли раньше у вас камни в почках? — спросил я.
— Никогда, — ответил он. — И, надеюсь, больше их не будет.
Мы посмеялись, я отдал ему документы, и он ушел тем же путем, которым и пришел.
Вывих плеча случался у него очень много раз. Он боялся операции и постоянно ее откладывал. Но теперь кость вышла из сустава, когда пациент просто повернулся во сне. Я вошел к нему. Я работал один. Мне приходилось видеть этого больного и раньше.
— Это случилось снова? — спросил я.
В ответ он кивнул, держась за плечо.
— Я знаю, что мне нужна операция, — нехотя сказал пациент.
— Вы правы, — ответил я.
Когда все связки так растянуты, кость иногда выскакивает сама собой.
Я усадил его прямо, взял запястье правой рукой, локоть — левой. Я согнул руку в локте, встал на колени рядом с ним и медленно ее потянул. В этот момент чувствуешь, как кость возвращается обратно в сустав. Это очень приятно.
— Это было потрясающе, — сказал он, потому что был молод и оптимистичен.
Я перевязал его.
— Не снимайте повязку и сходите к хирургу.
Он снова будет откладывать визит к врачу. Кость продолжит выскакивать.
— Я знаю, — сказал он очень серьезно, — знаю, что вы правы.
У молодого человека случились судороги: его спина была выгнута, взгляд полуоткрытых глаз метался из стороны в сторону, затем он начал дрожать. Припадки почти всегда прекращаются сами собой. Остается только ждать и смотреть.
— Катетер уже стоит? — спросил я, когда подошел.
Пациент выглядел знакомо, но я не мог точно сказать, что видел его раньше.
— Он только что приехал, — ответила медсестра, приподняв голову каталки, — приступы у него случались и раньше.
Мы наблюдали за судорогами. Это был классический приступ. Сначала все мышцы напрягаются, а затем, через несколько секунд, человек начинает дрожать все сильнее и сильнее, как будто это крещендо в музыкальном произведении.
Затем судороги затихают и, наконец, проходят. Человек полностью расслабляется.
Медсестра ввела «Ативан».
Всегда трудно судить, сколько минут занял приступ: когда вы бессильно смотрите, время течет очень медленно. Но в этот раз буквально через несколько мгновений после введения препарата судороги прекратились.
Некоторое время пациент просто глубоко дышал, затем он начал приходить в себя и застонал, как будто во сне.
Я вернулся к столу и открыл историю болезни этого мужчины. Именно тогда я его и вспомнил.
Несколько минут спустя он уже сидел на каталке, полностью в сознании и в некотором напряжении.
— Вам нужно принимать свой «Дилантин», — сказал я, — сколько доз вы пропустили?
— Я должен был забрать его завтра.
— Вы должны его принимать. Вы сами это знаете.
Он вздохнул и через некоторое время кивнул.
— Я знаю, что облажался, — сказал он.
У него была эпилепсия с детства. Он был молод и хотел жить нормальной жизнью. Я понимал, что ему надоела эпилепсия, таблетки и приступы.
Я вспомнил об утонувшем мальчике.
Когда ее привезли, я услышал голоса фельдшеров по радио еще до того, как сработали пейджеры. Я слышал их и опять ощутил это волнение.
Такое чувство сильнее всего будоражит молодую кровь. Вы знаете, что приближается что-то пугающее и что вам придется быстро реагировать. Думать будет некогда. К этому никогда не привыкнешь.
Когда пациент мертв и ничего уже нельзя сделать, его зрачки широко открыты, а тело неподвижно и начинает коченеть. Это видно с первого взгляда. Вас это успокаивает. Вы знаете, что история уже подошла к концу и что каждый, кто стоит в халате и перчатках, — это, скорее, актер, совершающий последний обряд. В своем бессилии вы находите определенную защиту. Пациенты вне досягаемости, они уже не могут на вас никак повлиять.
Но когда они еще живы, каждое действие имеет значение. Вы знаете, что будете творить историю вместо того, чтобы наблюдать ее конец. Радио — это предвестник именно такого волнительного чувства.
Фельдшеры были напуганы. Я слышал их голоса.
Я никогда раньше не видел ничего похожего. Женщина на каталке была ростом с ребенка, но с телом взрослого человека. Она была без сознания и издавала булькающие звуки. Ее кожа посинела. У нее были крашеные светлые волосы и яркая помада. Я чувствовал запахи алкоголя и рвоты. Ее белые толстые и короткие руки были испещрены иглами, но все попытки фельдшеров попасть в вену были неудачными.
— У нас не получилось поставить катетер, тут явная аспирация.
— Что случилось? — спросила одна из медсестер, когда мы переложили больную с носилок на каталку, включили отсос и кое-как усадили ее, хотя голова безвольно качалась взад и вперед.
— Эта карлица, — ответил фельдшер, — танцевала на барной стойке и упала.
Нам пришлось интубировать ее. Шея была толстой и короткой. Лицо было полностью деформировано. Катетер поставить так и не удалось. Все это было совсем не смешно и свидетельствовало о грядущем провале. Тучная, с толстым языком и губами, с полным рвотой ртом, пациентка находилась в гипоксии, а каждое сжатие мешка Амбу выталкивало все больше рвотных масс в ее легкие. Пациентка неосознанно боролась с нами. Жизнь этого пьяного, странного и дикого создания, которое каким-то образом попало к нам, оказалась полностью в наших руках.
Подобные ситуации похожи на барьеры, через которые вы прыгаете снова и снова, но знаете, что рано или поздно один из них собьет вас с ног. Вы понимаете, что однажды потерпите неудачу, и в течение нескольких дней вас будут мучить стыд и бессонные ночи. Это пройдет, но вы никогда не забудете свой провал. И каждый следующий случай опять становится новым барьером.
Медсестры, наконец, поставили катетер. Как им это удалось — не знаю. Но они это сделали, и в ее плече уже струилась тонкая белая змейка. Мы отсасывали рвоту и качали мешок Амбу, но карлица вцепилась зубами в аспирационную трубку, и мы не могли разжать ей челюсть. Из носа пациентки потекла рвота, нам даже пришлось уклоняться от брызг.
Итак, еще одно тяжелое решение — ввести препараты, которые заблокируют все мышцы, кроме сердца, даже дыхательные — верная смерть без трубки. Ее горло в ларингоскопе выглядело крошечной точкой в беспроглядной тьме.
Мы ввели лекарство. Карлица перестала дышать. Цифры на мониторе стремительно падали вниз.
— Попытайся раздышать ее, — сказал я резиденту, и он начал качать еще сильнее.
Цифры на мониторе на некоторое время замедлили свой спуск, но так и не начали подниматься. Резидент и анестезиолог продолжали качать.
— Попробуйте ларингеальную маску, — сказал я, и резидент вставил толстую пластиковую трубку с диафрагмой на конце, которую прижимают в область трахеи. Трубку прикрепляют к мешку и молятся, чтоб вся конструкция была герметична. Обычно это работает.
Но не в этот раз. При каждом сжатии мешка изо рта пациентки появлялись маленькие пузырьки рвоты. Мой тон начал непроизвольно повышаться.
— Выньте и качайте Амбу.
Коллега так и сделал: вытащил трубку, похожую на мокрый зеленый корень, и бросил на пол.
— Просто попробуйте, — сказал я, и резидент взял видеоларингоскоп. Он вставил его в рот карлицы, но все, что я увидел на мониторе — это зеленоватый слой жидкости среди розовых тканей.
— Надо отсасывать, — сделал вывод резидент, и мы взяли еще одну аспирационную трубку.
Резидент боролся с лезвием ларингоскопа, а я держал карлицу за горло, и мы ничего не видели.
— Сатурация падает, — подал голос анестезиолог.
— Хорошо, остановись, возьми Амбу.
Резидент вынул ларингоскоп и снова прижал маску к ее рту. Мы сжимали мешок так сильно, как могли. В нас говорил испуг.
— Сатурация растет, — сказал реаниматолог.
Цифры пошли вверх: 60, 70, почти 80. Рост прекратился. Есть порог, который нельзя переступить. Поработав с пациентами, вы его обязательно почувствуете. Вы поймете, что близки к нему, что сердце вот-вот остановится. Мы были именно на этом пороге.
— Вызывайте реаниматологов, — сказал я, признав тем самым свой провал.
Я знал, что должен был сказать это с самого начала. Но я пытался реагировать на события, делал все, что мог. Так быстро, как мог.
Медсестра побежала к телефону.
— Дайте мне попробовать, — сказал я, потому что должен был, потому что это была моя работа, моя ответственность.
Я думал, что у меня ничего не получится, потому что видел экран, особенности анатомии пациентки и рвоту. Мое сердце колотилось. Я знал, что резидент был хорош и выполнял эту процедуру не хуже меня. Он был сильнее и моложе и мог успешнее разжимать челюсти. Я все это понимал, когда мы поменялись местами.
— Реаниматологи в пути, — сказала медсестра.
Но это «в пути» означало, что они прибудут не менее чем через 5 минут, и то, если они будут бежать к лифтам, а к лифтам они никогда не бегали.
Я попробовал. Я взял видеоларингоскоп, экран стал серым и туманным. Я вытащил его, вытер линзу о простыню и попробовал еще раз с отсосом. Линза снова помутнела, я вытащил ее, вытер о простыню. Еще одна попытка. Цифры на мониторе снова упали, а реаниматологов все еще не было.
С шестой попытки (позже я их пересчитал) я увидел проблеск, похожий на разрыв тумана на склоне горы, ровно такой, чтобы открыть путь. Я ввел самую тонкую трубку к тому месту, где, как я думал, могут быть ее голосовые связки, и каким-то образом она вошла.
— Я не уверен, — сказал я, когда анестезиолог прикрепил мешок к трубке в моих руках и начал медленно его сжимать.
— Я думаю, что ты попал, — ответил он.
Я понял, что это так. Сатурация начала расти. У судьбы всегда просишь такого чуда. Но я понимаю, что случайности не зависят ни от силы, ни от слабости, ни от разума, ни от невежества просящих.
Когда реаниматологи, наконец, появились со своей маленькой оранжевой коробкой, пациентка была жива, ее уложили в аппарат КТ. Я ничего не сказал, но был зол, потому что они не торопились, как бы говоря: «Мы выше этого, и ваша срочность не считается такой уж срочностью для нас».
Шутки начались, пока мы ждали снимки. Карлики, бары, танцы и прочее. Это было забавно, потому что мы все почувствовали облегчение и начали смеяться.
Аппарат начал работать. Цифры на мониторе были синими. Снимки появлялись один за другим, пока эта красивая и мощная машина выполняла свою призрачную бесшумную работу.
Мозг пациентки был чистым и серым. Мозг молодой женщины, неповрежденный и совершенный, словно подвешенный в космосе.
На следующее утро она проснулась. Мы достали трубку и отправили ее домой. Пациентка ничего не помнила.
Иногда я думаю о ней, женщине, жизнь которой я спас. Я помню ее помаду, размазанную по моим рукам в перчатках, рвоту и запах алкоголя. Я представляю, как она танцует в баре или на вечеринке, и осознаю ее страдания: как трудно, должно быть, женщине с ее недугом. Но я также представляю себе ее радость, когда толпа улыбается вместе с ней, а не смеется над ней, как тоже иногда, конечно же, бывает.
Фельдшеры всю дорогу «качали» сморщенную грудь пациента, хотя он с самого начала выглядел мертвым. Худой, с пучками редкой седой бороды, пахнущей сигаретами, он лежал на их каталке уже интубированный. Когда мы перекладывали этого мужчину на кушетку, его голова безвольно качалась.
Пациента обнаружили неподвижно лежащим на земле. Никто не знал, как долго он там пробыл. О нем вообще никто ничего не знал. Просто очередной старик, судя по всему, курильщик.
Когда фельдшеры начали «качать» мужчину, у него не было пульса. Но в машине скорой помощи его сердце снова забилось, всего на несколько мгновений. Достаточно, чтобы снять ЭКГ.
Мне вручили кардиограмму: на ней явно читался сердечный приступ.
У нас в больнице появилось новое устройство — автомат для сердечно-легочной реанимации. Вы сами можете установить частоту и силу сжатия грудной клетки.
Мы нажали кнопку «ВКЛ».
Эта машина выглядит ужасно. Аппарат качает грудную клетку с невероятной силой, она буквально складывается и отскакивает обратно.
Неожиданно эти машины появились повсюду, в каждой больнице.
— Ритм есть? — спросил я у резидента, который был рядом с монитором.
— По-прежнему асистолия.
— Может, нам стоит остановиться? — предложил я.
Я и сейчас ясно помню эту свою фразу. Не знаю почему, но я продолжил реанимацию. Мы позволили машине работать еще некоторое время, продолжали давать лекарства. Возможно, я был спокоен, что никто не устанет, пока качает машина.
— У него есть ритм, — внезапно сказала медсестра.
Из ниоткуда на мониторе возникли нормальные комплексы, характеризующие работу сердца.
— Проверка пульса, — скомандовал резидент.
Медсестра нажала кнопку. Машина замолчала. Мы прощупали его шею и пах: пульс есть.
У меня не было выбора.
— Зовите сосудистых хирургов, — сказал я.
Несколько секунд спустя около десятка пейджеров завибрировали по всей больнице. Это был звонок стоимостью около 10 000 долларов. Где бы ни были врачи, медсестры, техники, все они нажали кнопку и одновременно прочитали текст на экране.
Затем сердце пациента снова остановилось.
— Начать сердечно-легочную реанимацию, — сказал я, и машина снова заработала.
Пришли хирурги. Я извинился перед ними.
Они посмотрели на ЭКГ и вздохнули. Ребра пациента были сломаны, я видел, как они двигались под поршнем.
Но тут комплексы нам снова «подмигнули».
— У него есть пульс? — спросил хирург.
Мы снова остановились. Пульс прямо прыгнул на мой палец. Такие моменты кажутся бесконечными. Вы продолжаете, даже зная, что это бессмысленно. Иногда проходят часы. Пульс возвращается. Вы продолжаете хлестать эту мертвую лошадь кнутом. Вы не можете остановиться, вы должны быть уверены в смерти. Опыт многих лет подсказывает, чем это закончится, но вы обязаны продолжить. Следующий шаг — УЗИ сердца.
— Есть активность, — сказал кардиолог и пожал плечами.
В тот момент пациент был жив. Машина была выключена. Вентилятор зашипел, лекарства потекли по венам.
— Хорошо, — нехотя кивнул хирург, потому что у него тоже не было выбора, — везите.
И они повезли его наверх, в свою операционную. Все знали, что пациент безнадежен.
Ближе к вечеру ко мне подошел резидент. Он был взволнован, и его глаза горели.
— Он выполняет команды, — сказал мне коллега.
И это была правда. Я недоверчиво проверил дневники и обнаружил еще кое-что. Пациенту было всего 63 года. Я думал, он намного старше.
То, что мужчина выполнял команды, значило, что его мозг выжил.
Удивляться значит признавать, что вы ошибались. Удивляться страшно. Вы должны извлечь урок из каждого сюрприза. Должны согласиться, что это не Божья благодать и не чудесное исцеление, это ваше собственное заблуждение. Ведь вы хотите правильно видеть мир? Вы хотите верить, что ваши убеждения справедливы, что внутри вас порядок?
Но я все еще считал, что мужчина умрет. Я думал, что у него откажут почки или печень. Я предполагал, что он истечет кровью из-за переломов ребер, оставленных машиной. Его тело было в синяках. Молодежь иногда может такое выдержать, но старики подобны цветам под ярким солнцем — они вряд ли смогут долго протянуть.
Но я разделял волнение резидента. Я почувствовал надежду и волнение.
Это стало своего рода нашим секретом. Резидент проверял состояние пациента каждый день на компьютере.
— Как он поживает? — спрашивал я периодически.
Его почки отключились. Пациенту выполнили диализ, и почки снова заработали. Несмотря на то, что сердце мужчины было повреждено, он выжил. Его печеночные ферменты действительно повысились, но затем они вернулись в норму. Пациент кровоточил, но кровотечение остановилось. Потом у него возникла пневмония. Мужчине дали антибиотики и перевели его на искусственную вентиляцию легких.
— Не будь таким оптимистом, — посоветовал я резиденту, а он все проверял дневники.
К тому моменту я знал, что дело в машине, в ее силе сжатия. В силе, сломавшей пациенту ребра и разорвавшей печень. В сжатиях, дошедших до его сердца. Его кровь текла до сих пор именно благодаря этой силе.
Я не верил в машину. Я был уверен, что это ложная надежда, и очень дорогая. Я не понимал, что столкнулся с будущим. Аппарат — не революция, не великое открытие, но это огромный шаг вперед.
С усталостью приходит скептицизм. С каждой лекцией возникают вопросы. Медленный прогресс полон лжи и денег. Открытия проносятся по журналам, а затем исчезают. Иногда их больше никто никогда не видит, иногда они возвращаются искаженными. Карьерные лестницы строятся и рушатся, а вместе с ними исчезают и амбиции. Жаждущим и отчаявшимся за большие деньги предлагают неэффективные процедуры. Мы все это видим.
Я почти позволил ему умереть. Но на 21-й день он встал и пошел.
Она нашла меня в ординаторской, чтобы передать рисунок.
— Уинстон вернулся, — объяснила она, — вот еще один рисунок для вашей коллекции. Женщина подмигнула в своей особой манере.
— Он все еще здесь? — спросил я.
— Ага, — ответила она, — я отправила его в вестибюль.
Рисунок был похож на все другие: выполнен синей шариковой ручкой; размером с открытку.
На нем был типичный пейзаж с кругом вместо солнца, от которого отходили линии — лучи света.
Внизу был нарисован костер, рядом — его фирменное орлиное перо.
В правом нижнем углу, как обычно, стояла подпись.
Медсестры всегда дают ему ручку и бумагу. Взамен на стуле он оставляет рисунок — маленькую белую открытку.
Такие люди, как Уинстон, довели свое одиночество до абсолюта. Но на самом деле он не так уж и одинок. Ведь улицы полны народа.
Марку Гарсии выполняли диализ три раза в неделю. Его самым ценным имуществом было диализное кресло. Государство тратило на него десятки тысяч долларов в год.
Однажды я спас его, практически вытащил с того света. После этого мне казалось, что его жизнь частично принадлежит мне. Я все еще злюсь на Марка, потому что он предал меня год спустя, когда слишком долго терпел, не вызывая врача. Пациента нашли мертвым. Но в тот день, когда мне вручили ЭКГ, я увидел это имя. Я знал, кто он такой и почему он здесь, поэтому я побежал, чтобы заставить его прямо в вестибюле рухнуть на свое пластиковое кресло.
По дороге в реанимацию у него остановилось сердце. Времени ставить катетер не было, и медсестры вводили бикарбонат, калий и инсулин прямо в диализный порт, шприц за шприцем, пытаясь снизить уровень калия и выиграть немного времени.
Наконец на мониторе вместо изолинии появилось несколько нормальных комплексов, пульс вернулся. Марк проснулся.
Когда почки не работают, калий из организма не выводится. Его уровень поднимается слишком высоко, и сердце перестает биться. Иногда это можно определить по ЭКГ.
Диализ — это грубая имитация почки, неуклюжая, как железное легкое, но только так можно вывести калий, мочевину и жидкость. Если пациент ходит на диализ, это сохраняет ему жизнь.
Он не пришел. Вместо этого он выпивал в парке.
— Марк… — начал я несколько минут спустя, после звонка нефрологам и бригаде экстренного диализа.
Он перебил меня. Он выглядел виноватым даже под кислородной маской.
— Мне очень жаль, — сказал он, потому что знал, что будет дальше, — мне скоро будет лучше.
Я все равно заставил его слушать еще одну проповедь. Он выглядел как маленький мальчик и постоянно кивал. Я прочитал ему очередную лекцию: он умрет, если будет продолжать так делать, ему повезло, что он выжил сегодня, он был на грани.
— Марк, ты понимаешь?
— Да, — ответил он, — я понимаю.
В один из прохладных солнечных воскресных дней я ехал и увидел мужчину, лежащего посреди улицы недалеко от больницы. На нем было короткое черное кожаное пальто. Я остановился как раз в тот момент, когда подъехала скорая помощь, и к нему подбежали фельдшеры. Должно быть, кто-то набрал 103.
Когда я подошел, фельдшеры уже стояли на коленях рядом с мужчиной. Рядом не было ни следов машины, ни крови на тротуаре, ни каких-либо других признаков аварии. Пациент просто лежал на улице. Я представился и спросил, могу ли я чем-нибудь помочь.
Они перевернули мужчину.
— Это Дуг Биндер, — сказал я.
Я знал его. Мужчина был невредим, дышал нормально. Он просто был в стельку пьян. Я никогда не мог понять, какой национальности был Дуг, потому что в нем было понемногу крови от всех.
Все трое — я и двое фельдшеров — немного посмеялись, потому что все его знали.
Дуг выглядел хорошо, лучше, чем когда-либо раньше. Его длинные черные волосы были чистыми, собранными в блестящий хвост. Кожаное пальто выглядело достаточно дорого. На Дуге было серебряное ожерелье, чистые черные джинсы и ковбойские сапоги, и все вещи выглядели новыми. Я даже почувствовал запах одеколона. Мне внезапно пришло в голову, что в определенных условиях и в правильном контексте Дуг Биндер мог выглядеть почти нормальным парнем. Я даже представил, как он спокойно сидит на барном стуле и заказывает виски со льдом.
Каким-то образом в тот раз он, должно быть, раздобыл немного денег.
Фельдшеры погрузили его в скорую и медленно поехали в направлении больницы, где уже другие люди узнают его, заведут еще одну историю и положат ее в регистратуру. Когда Дуг сможет ходить, его снова выпишут.
Большую часть времени Дональд Уильямс безобидно бормотал себе под нос, но иногда у него случались перепады настроения, поэтому медсестры присматривали за ним.
Он имел обыкновение внезапно и без предупреждения заходить в ординаторскую. Смотрел, скрежетал зубами и требовал апельсиновый сок на обед. Это могло напугать.
— Возвращайтесь в свою комнату, — говорил я и показывал, куда идти.
Рано или поздно он шаркал к своей кровати и послушно садился на нее. Случай Дональда был по-своему уникален: семья не бросила его, каждый месяц его брат приходил и платил по счетам.
Дональд отказался от помощи, которую пыталась оказать ему семья. Он отказался от квартиры, дома ухода, от денег. Он отказался от всего. В этом отношении он был всегда верен себе.
Он отказался от операции, когда у него посинели пальцы ног, и в течение следующего года или около того мы все наблюдали, как они синели.
В конце концов, он отказался от лечения рака легких, и, по крайней мере, в этом он был прав, потому радикальной терапии этой болезни не существует.
Дон был не от мира сего, лицо без гражданства. Он бормотал и бесцельно расхаживал, но при этом мог собраться и ответить на вопросы психиатра. Он так и делал, предоставив врачам возможность сделать их любимую запись в истории болезни:
Так что он дремал до утра и выходил в коридор.
Теперь у меня остался только Уинстон Бегэй, и к нему присоединяются новые лица. Более молодые лица, ведь так долго не протянешь. За стенами больницы время течет в два раза быстрее.
Только Уинстон кажется таким же, как и был.
Медсестры сделали книгу и подарили ее мне.
«Коллекция работ Уинстона Бегея» — так написано цветочным шрифтом на белой обложке.
Внутри нее десятки рисунков, все одного размера, с подписями, с орлиным пером и вигвамом, некоторые с трубкой мира, некоторые с томагавком или стрелой, с солнцем или со звездами. Они похожи на рисунки ребенка. Но они всегда об идентичности, о коренных американцах.
Он навахо. Но навахо не посылали открытки.
Мелисса была взволнована. Уинстон снова был в вестибюле, а она ждала. Молодая светловолосая и голубоглазая девушка, забавная и добросердечная, была на девятом месяце беременности. Она говорит: «Послушайте, этот мальчишка меня пинает, почувствуйте это».
Так что я кладу руку ей на живот, чувствую, как ребенок пинается, и думаю о жизни, о молодости и об обещаниях.
Мелисса шила футболки. Она сделала одну для себя, несколько для других медсестер, одну для меня и одну для самого Уинстона.
Футболка сшита из хлопка серого цвета. На нем рисунок с трубкой мира, орлиным пером и его именем.
— Он здесь, — прошептала она мне на ухо, задыхаясь, — пойдемте.
Я вышел из ординаторской и направился в одну из маленьких комнат. Там были и другие обладатели футболок, и Мелисса попыталась устроить небольшую церемонию, ведя Уинстона из вестибюля. При этом ее лицо светилось счастьем.
— Уинстон, — сказала она, — у меня есть кое-что для тебя, футболка с твоим рисунком.
Она сунула ему в руки футболку. Он держал ее в руках и смотрел в полном недоумении, будто вообще не понимал, что он видит. По тому, как он качался, я понял, что нам следовало подождать еще немного, он был настолько пьян, что не мог понять и оценить заботу. Ведь он не был для них пустым местом, они не были равнодушны к его судьбе и не злились на него.
Я не ношу футболку слишком часто, потому что не думаю, что она переживет даже пару стирок. Надеваю ее в те ночи, которые, как мне кажется, будут опасными, на ночные дежурства ранним летом, когда все резиденты неопытны и немного напуганы началом своей карьеры.
Аманда — палатная медсестра — подходит ко мне сзади в своих ковбойских сапогах и красном халате. Она росла с кучей братьев на Западе. Аманда обнимает меня и гладит по щеке, потом запускает пальцы в мои волосы. Я сразу понимаю, кто это. Только она так делает. Это достаточно близкий контакт, но без подтекста. Никакой сексуальности в этом жесте нет.
— Приходите посмотреть на этого парня в третьей, — говорит она.
Я встаю и иду за ней. Аманда — мать-одиночка, оставшаяся с маленькими детьми после тяжёлого развода. Она работает по ночам. Она еще совсем молодая. Однажды Аманда показала мне фотографии своего татуированного парня у бассейна в Лас-Вегасе.
— На этом можно остановиться, — сказал я, и она засмеялась.
Парень из третьей палаты серьезно болен. Его кожа пожелтела, живот вздулся, а тонкие руки постоянно дрожат.
— Спасибо, — говорю я, и она посылает мне воздушный поцелуй.
— Все для тебя, — отвечает она и уходит.
Я отправляю к пациенту Веронику, нашего старшего ординатора.
Ее семья из Тайваня. Она умеет планировать, у нее есть табличка с выплатами кредита на обучение, и она быстро набирает сообщения большими пальцами.
Через пару минут она выходит, садится за компьютер и вводит назначения.
— У него печеночная недостаточность, желудочно-кишечное кровотечение и, возможно, сепсис, — отчитывается она. — Жизненные показатели пока в норме, но ему может понадобиться ИВЛ. Я оценю его по шкале тяжести алкогольного абстинентного синдрома и назначу антибиотики.
— Звучит грамотно, — говорю я, — ему нужна кровь?
— Анализы пока не пришли. Я отправила на группу и резус.
Некоторое время царит полная тишина. Вероника звонит в гастроэнтерологию. Я слышу ее разговор и сразу понимаю, что она злится. Она говорит спокойно и размеренно, потом кладет трубку и вздыхает.
— Эта гастроэнтеролог настоящая гадина, — говорит она. — Ненавижу ее.
— Почему? — спрашиваю я.
Она колеблется.
— Она азиатка, — наконец говорит она. — Из-за таких, как она, у азиатов дурная репутация.
Мы посмеялись.
Позже у поста собралась стайка медсестер. Они хихикали и передавали друг другу ручку. Каждая из них после минутного размышления ставила галочку на одной из страниц газеты.
Газета была открыта на страничке «Разыскивается».
— Что вы делаете? — спрашиваю я.
— Мы не скажем, — хихикают они.
— Да ладно.
Рядом с фотографиями преступников в газете есть галочки. Напротив некоторых их несколько, других вообще не отметили.
— Давайте, признавайтесь, — прошу я.
— Ладно, — говорит явная зачинщица и указывает на страничку. — С кем бы ты переспал?
Я смотрю на фото. Преступники смотрят в ответ: вооруженное ограбление, торговля наркотиками, подделка валюты, убийство, жестокое обращение с детьми.
— Этот, — говорю я и ставлю галочку, — мне нравятся татуировки на его лице.
Они смеются, а потом начинают подкалывать друг друга. Ничего не происходит, пейджеры не сигналят, пациенты спят. Медсестры сидят и заплетают друг другу волосы. Эти девочки так молоды.
Интерн не очень хорошо говорит по-английски. Я прислушиваюсь.
Она рассказывает мне о мужчине, у которого болит живот. Я слушаю и знаю, что начну опрос с самого начала, когда войду в палату. Интерн попала в чужую страну, она еще боится работать вдали от дома и пока не до конца понимает правила. Мне это знакомо. Ей одинаково нужны и поддержка, и давление.
— Хорошая работа, — говорю я. — Это второй пациент, которого ты осмотрела за смену, верно?
Она кивает. Смена идет уже 4 часа.
— Постарайся осмотреть еще парочку в следующую смену, если сможешь.
— Хорошо, — говорит она, краснеет и берет истории со стеллажа.
— Не волнуйся, — пытаюсь успокоить я, потому что вижу, как она нервничает. — У тебя хорошо получается.
Она одаривает меня быстрой, неуверенной улыбкой и убегает к палатам.
— За ней нужно присматривать, — шепчет Вероника уголком рта. — Она была моим интерном в реанимобиле.
— Вероника, ты думаешь, я вчера родился?
Подходит Вал. Она жарко спорила с одним из медработников по поводу закона об оружии. Вал немного старше резидентов. Она опытный помощник врача и быстро отчитывается. «
— Хорошо, — говорю я и через некоторое время заглядываю в комнату, где спит пациент. Его рюкзак лежит рядом. Мужчина легко дышит в темноте.
— Я не могу ему поверить, — говорит она, явно обдумывая свой спор.
Она все еще красная от ярости, хотя дискуссия состоялась уже несколько часов назад.
— Ты не можешь изменить людей, — говорю я, и она кивает.
— Я знаю, — соглашается она, — но он такой идиот.
Вал беременна вторым. Она на седьмом месяце.
Пришли биохимические анализы крови. Пациента с печеночной недостаточностью надо перевести в отделение интенсивной терапии. Вероника берет трубку. Я встаю и иду в палату, чтобы посмотреть его еще раз. Ничего не поменялось. Он проснулся, и я проверяю, насколько он адекватен.
Пациент в сознании. Антибиотики капаются.
Я возвращаюсь к компьютеру, все печатают истории болезни. Компьютеры бесконечно требуют внимания. Они генерируют счета, которые в моменты уныния мне кажутся настоящей причиной, по которой мы здесь собрались.
Интерн возвращается расстроенной.
— В чем дело? — спрашиваю я.
— Ничего не случилось, — отвечают она.
Но через несколько минут ко мне подходит медсестра.
— Эта интерн какая-то проблемная, — говорит она.
— Что она сделала?
— Я собиралась поставить катетер Фолея и попросила ее вернуться, но она вызверилась на меня и сказала, что я могу сделать это позже.
— Дай ей освоиться, — примирительно говорю я.
— Она не понимает, что делает.
Я немного успокаиваю медсестру и разговариваю с интерном.
— Она была очень злой, — жалуется девушка.
Я видел это много раз: женщинам не нравится, когда им говорят, что им делать.
Кроме того, медсестры сразу чувствуют неуверенность.
Потом просыпаются пейджеры, и мы оказываемся в самой гуще событий. Мужчину сбила машина.
Мы с Вероникой быстро собираемся, я немного нервничаю, потому что знаю, что будет тяжело. Когда людей сбивает машина посреди ночи, обычно это значит, что они были пьяны и вывалились под колеса. Обычно это означает, что водитель не заметил их или увидел слишком поздно и сбил их на большой скорости.
Глаза Вероники поблескивают за маской, но она ничего не говорит. Она выкладывает трубки, ларингоскоп и все остальное оборудование: собирает лоток. Я отхожу и тихонько наблюдаю. Мы не работали с ней в этом году на тяжелых травмах, ведь сейчас только первый квартал. Я сам пытаюсь собраться с мыслями в тишине.
Входит травматологическая бригада. Они тоже в халатах и перчатках. Мы молча ждем.
Потом я слышу, как пациента везут по коридору. Я был прав — все суетятся.
Пациент — бездомный, грязный, и ему, вероятно, за сорок. Обе его раздробленные бедренные кости пробились сквозь рваные джинсы. Он корчится и бессвязно бормочет, его лицо и спутанные волосы залиты кровью.
Фельдшеры рассказывают стандартную историю: темная улица, сильный удар, настолько, что даже обувь слетела с ног. Они поставили катетер, но на этом все.
Мы перекладываем мужчину с каталки на кровать, снимаем с него одежду, и его искривленные сломанные ступни в кровавых, покрытых коркой носках заполняют комнату своим запахом. Медсестры ставят еще один катетер.
— Повесьте две упаковки первой положительной, пожалуйста, мы его интубируем, — резко командует Вероника.
Я смотрю и ничего не комментирую.
— Что у вас есть? — спрашивает она у фармацевта.
— «Рокуроний» и «Этомидат».
— Хорошо, — говорит Вероника, — дайте ему 40 «Этомидата» и 100 «Рока».
Медсестра вводит их по одному.
— «Этомидат» пошел, — говорит она, а мгновение спустя добавляет, — «Рокурониум» тоже.
Ждем. Вероника держит маску и кислородную трубку. Эффект лекарств нужно немного подождать.
— У него сломана челюсть, — говорит она, потому что кость болтается под ее окровавленными пальцами.
Вероника смотрит на часы.
— 30 секунд.
— Просто попробуй, — говорю я ей.
Она вставляет ларингоскоп мужчине в рот, и я вижу кровь и его сломанные зубы, прижимаю пальцы к его горлу и держу трубку в свободной руке, чтобы подать Веронике.
Я чувствую, как ткани под рукой поднимаются, когда она вставляет наконечник. Я вижу, как она вглядывается в экран.
— Трубку, — внезапно просит она, и я передаю.
Она вводит трубку, и я чувствую, как ларингоскоп скользит под моими пальцами.
— Я внутри, — заявляет она, и анестезиолог присоединяет трубку к аппарату ИВЛ. Рентгеновский аппарат тоже запущен.
— Как настроить? — спрашивает анестезиолог.
— Как хочешь, — отвечает Вероника. — Просто сделай 100 %.
Мы переворачиваем больного, подкладываем рентгеновскую пластину под его спину и переворачиваем обратно. Все перчатки в крови.
— Рентген, — кричит она, и мы все отступаем подальше от излучения.
— Возьми и малый таз, — уточняю я, и она кивает.
Затем приходит хирург-травматолог. Она молода, ей лишь немного за тридцать, но она уже давно перестала тренироваться. У девушки длинные черные волосы, пристальный взгляд, и она мало говорит. Я ее почти не знаю.
Катим его к сканеру. Мужчина все еще жив, его ноги и таз раздроблены. Мы наложили шину вокруг бедер, чтобы стянуть кости. Кровотечение не останавливается.
Как только на экране начинают появляться изображения, монитор подает сигнал тревоги.
— Насколько у него низкое давление? — спрашивает травматолог.
— Только что упало до 70, — ответила медсестра, глядя на монитор через стеклянное окно компьютерного томографа.
— Хорошо, подождем секунду, — говорит врач, быстро просматривая изображения.
— У него разрывы селезенки и печени, — наконец резюмирует она. — Какое давление?
— Около 80, — отвечает медсестра.
Травматолог берет трубку.
— Мы поднимаемся, — говорит она по телефону, — есть ли готовая палата?
Затем она обращается к медсестрам.
— Мы везем его в операционную прямо сейчас. Не надо его возвращать в травматологию.
Через несколько секунд они быстро уезжают, рядом с ними катится аппарат ИВЛ, а красные пакеты с кровью висят на капельнице, как флаги.
Мы стоим в травматологическом кабинете. На полу кровь, грязная одежда, упаковки от шприцев.
— Вероника, — говорю я и кладу ей руку на плечо, — это было превосходно.
Она немного краснеет.
— Спасибо, — отвечает она, и мы идем обратно по коридору, где ждут остальные.
Позже рано утром мы вместе посмотрели записи о ходе операции, как хирург-травматолог удалила селезенку и зашила печень, что она вводила кровь, плазму и вазопрессоры, и что больного доставили в отделение интервенционной радиологии и ввели катетеры, чтобы прижечь кровоточащие сосуды в тазу. Это длилось несколько часов. Травмы пациента были ужасными, и я думал, что все это напрасно.
Но несколько недель спустя мне вернулась его история болезни. Вместо того, чтобы быстро подписать ее, я вспомнил о мужчине и снова подумал о той ночи. Я работал с одними женщинами, сейчас это нормальное явление, но, когда я был молод, это казалось невозможным.
Он сидел в каталке и что-то бормотал.
— Мы устраиваем вечеринку, потому что я встретила мужчину своей мечты и переезжаю в Калифорнию, — выпалила она на одном дыхании.
Лиза работала палатной медсестрой. Она хотела устроить проводы.
Лиза постоянно болтает. Ее глупость кажется совершенно естественной. На самом деле все идеально рассчитано. За напускной глупостью скрывается жесткая оценка всего происходящего.
— Не прикольно, — говорила она обо всем плохом: тяжелая травма — не прикольно, надоедливый резидент — не прикольно.
Так потом начали выражаться и другие. Это была бессознательная имитация, и она говорила о многом.
Харизма — это загадка.
В большинстве случаев, врачи и медсестры не пересекаются на вечеринках. Они редко приглашают друг друга.
Врачи не приглашают медсестер, потому что им это не приходит в голову. Когда врачи становятся старше, им это приходит в голову еще реже. Это высокомерие, никаких других причин нет.
Медсестры тоже не приглашают врачей. Они чувствуют себя слегка угнетенными в присутствии врачей: не могут расслабиться и быть полностью самими собой. Врачи часто бывают чопорными.
Лиза все равно пригласила на вечеринку пару врачей, и меня в том числе. Я был польщен.
Я приехал с небольшим опозданием. Многие были уже там, в баре в центре города. Они начали достаточно рано и праздновали уже какое-то время. Некоторые гости были в ярких костюмах.
Мелисса была одета в мини-юбку с черными чулками в сеточку. Ее тело было полностью покрыто блестками.
Кристина тоже была там. Она наполовину навахо, наполовину афроамериканка, у нее идеальная кожа, и она любит хмуриться.
— Я не метис, — говорит она обычно, — у меня нет китайской крови.
Но в ее внешности что-то такое есть.
Эндрю выложился на полную. Он был в белом комбинезоне, туфлях на платформе, солнечных очках и накидке. Его бритая безволосая грудь сияла детским маслом, смешанным с золотой пылью. Ее было видно, потому что комбинезон был расстегнут до пояса.
Эндрю когда-то был детективом по расследованию убийств. Он повидал многое. Он ушел из полиции из-за их жестокости по отношению к нему, их шуток за его спиной. Хотя он никогда мне этого точно не говорил. Однажды, когда я пребывал в унынии, он увидел это и передал мне записку с теплыми словами. Такое не забывается.
Затем вошел Хосе. Он родился в районе, полным героина и банд. Его страсть — провокационные заявления.
— Я собираюсь оторваться по полной, — сказал он, выжидающе глядя на меня.
— Заткнись, Хосе, — отвечаю я, и он смеется. Мы до сих пор играем в эту игру.
На Хосе были цепи и повязка. Он такой молодой и любит татуировки.
Я вцепился в свой бокал с пивом. Мне было слегка неловко, хоть все были и знакомы между собой. Лиза арендовала весь бар, но ее самой нигде не было.
Лиза работала еще со школы. Она продолжала вкалывать, чтобы обеспечить своим детям достойную жизнь среднего класса. Она училась, по ночам работала и опять училась. Девушке пришлось забыть необузданные радости своей молодости.
У Лизы есть милый 12-летний сын от афроамериканца. Мальчик любит шахматы и наблюдать за птицами. У нее есть и опасно красивая 15-летняя белокурая дочь, которая слишком любит риск. Лиза боится за свою дочь, и когда она показала мне видео, на котором девушка пытается завести машину и выехать из гаража, когда мать была на работе, я понял ее тревоги. У девушки не было прав, и она не умела водить машину.
Это тяжелое бремя матери-одиночки. Она смотрела видео, потому что установила камеру. А камеру она установила из-за подозрений.
— Я тоже была такой, когда была в ее возрасте, — сказала Лиза, — я знаю, как работает ее мозг.
— В самом деле? — впечатлился я. — Я в шоке.
Лиза встретила мужчину своей мечты на свадьбе. Он немного старше ее, успешен, у него есть самолет и бизнес. Он разведен, дети уже выросли. Она показала мне фотографию избранника. Мужчина ее мечты похож на обычного человека — аккуратного, подтянутого, с небольшими залысинами.
— Он похож на врача, — сказал я.
— Что я могу сказать? — улыбнулась она. — Это настоящая любовь.
В книгах в такой ситуации у вас замирает сердце. Вы готовы рискнуть, уйти, сжечь мосты, изменить ради мечты о счастье, единении и любви. Дети учатся в школе, у них есть друзья.
Медсестра скорой помощи — хорошая работа. Деньги приличные. Но это тяжело. Ответственность велика, особенно в травмпункте. Вы должны быть бдительны и организованны. Вы должны быть контактны, но и авторитетны одновременно. Ваш телефон все время звонит, и к вам бесконечно приходят люди.
Лиза заставляла нас ждать.
Там был и Пол. Он техник, а не медсестра. Этот маленький, скромный, часто небритый парень из тех, которых люди иногда не замечают.
Но Пол очень умен. Он часто беседует со мной. Парень много читает и умеет слушать. Его знания обширны, глубоки и более актуальны, чем мои. Пол — семейный человек, у него есть сын-подросток, и однажды он подарил мне старый скейтборд, потому что он катается на скейтборде со своим сыном по ирригационной канаве, где гладкий и красивый бетон простирается на многие мили. Я это хорошо помню.
Пол не наряжался. Он был похож на меня, в обычной одежде, как белая ворона.
Некоторое время мы перекрикивали друг друга.
Они собирались танцевать. Я чувствовал это и нервничал, потому что они смотрели на меня, как на добычу.
К тому времени бар был забит битком.
Потом за дверью что-то начало происходить. Люди пошли к передней части бара, и я последовал за ними.
Она написала, что подъезжает.
Мы ждали ее у двери. За нашими спинами грохотали динамики —
Я не могу вспомнить, какая песня зазвучала в момент прибытия Лизы.
Из-за угла выплыл длинный черный лимузин. Он проехал по улице и остановился перед баром.
Люди достали свои телефоны. Должны были быть вспышки. Но вспышки остались в прошлом. Теперь это просто тихие щелчки телефонов.
Дверь открылась. Гремела музыка.
А потом она вышла, в своем боа, перьях, в шляпе, солнечных очках и мини-платье. Толпа начала аплодировать и улюлюкать, потому что они были немного пьяны и полны жизни. Лиза всем нравилась, и всем было жаль, что она ушла. В тот раз медсестра была похожа на кинозвезду.
Его худоба была нездоровой. У него торчали скуловые и височные кости. Мужчина сидел прямо, поджав губы, и тяжело дышал. Он выглядел слишком молодым для эмфиземы. В его больших голубых глазах читался страх.
Рядом с ним на стуле висела ковбойская шляпа.
Я проходил мимо и увидел его.
— У вас астма? — спросил я. — Чем вы болеете?
Я не собирался выяснять подробности, потому что шел по своим делам.
— У меня нет астмы, — ответил мужчина.
Ему было трудно говорить с кислородной канюлей.
— Как давно вы болеете? — спросил я.
— Я не знаю, что со мной, — сказал он, — но это продолжается уже не первый день.
— Вы ходили к врачу?
— Я пришел сюда.
— Вы похудели резко?
— Да, и я чувствую, что умру.
Я сказал медсестрам отвезти его в палату.
— Он выглядит еще хуже, — виновато признала медсестра, — мне жаль, что я оставила его в коридоре.
Я посмотрел его рентгеновский снимок, сделанный несколько часов назад. Там не было никаких очагов, только небольшое затенение в обоих легких. Температура у мужчины была в норме, кашель был сухой и поверхностный. Его не знобило, не трясло. Потливости тоже не было. Мужчина не хрипел и мог сделать полный вдох. Но ему все равно было трудно дышать, и он резко похудел.
И тогда мне пришел в голову этот вариант.
Его отвезли в палату, и я отправил туда резидента. Через стекло я мельком увидел, как он внимательно аускультировал пациента с помощью стетоскопа. Когда резидент вернулся, я спросил, что он думает по этому поводу.
— Похоже, у него пневмония. У него гипоксия, нужно интубировать.
Резидент был прав. Но кое-что он все-таки упустил.
Я легко мог ошибаться. Были и другие варианты. Но в этот раз я оказался прав.
Заказанный мной анализ вернулся через час, и он был положительным.
— Откуда вы узнали? — спросил резидент, глядя на монитор.
— Это было всего лишь предположение, — ответил я.
Этот резидент умен и внимателен. Он умеет улавливать нужную информацию. К этому моменту он уже вообще не нуждался в чьем-либо присмотре.
Я хотел сказать ему, что уже видел подобный случай в прошлом. Что он слишком молод. Что его удивление — это триумф моего опыта.
Но я ничего не сказал, позволив ему думать, что я умнее, чем был на самом деле.
Я учился в медицинском колледже на Юге. На юге у белых часто возникает напряженность в отношениях с чернокожими пациентами. Есть некий неосязаемый барьер.
Но пациент, который к нам поступил, уже не имел ничего общего с тем временем. В нашей истории бывают моменты, когда идентичность перестает что-либо значить.
Я все еще могу ясно представить
Иногда вы видите это смирение в онкологических отделениях. Вы видите это у пожилых людей, которые доживают свои дни в полном сознании. Я не уверен, что смирение — это то же самое, что и принятие. Я также не уверен, что человек может не бояться смерти. Но я действительно считаю, что смирение — это часть животного «я», часть чего-то древнего внутри нас.
Он ехал на заднем сидении ночью по Северной Каролине. Он попросил друга о помощи, потому что раньше он такого не делал и не знал как. Все в машине использовали один и тот же шприц.
Кокаин на заднем сиденье, впереди — музыка и свет. Он был натуралом. У него был ребенок и дерьмовая работа на птицефабрике. Эти подробности я хорошо помню. Он не окончил школу. Может быть, это было правдой, а может, в этой истории было что-то еще. Но было похоже, что он говорит искренне.
На бумаге он мог быть недоучкой. Но это было не так. Он был умным, проницательным и храбрым человеком.
Иногда вы находите себя там, где меньше всего этого ожидаете. Иногда вы осознаете что-то на заднем сиденье машины, где употребляете кокаин.
Я помню эту палату. Я помню каталки для трупов на первом этаже и то, как они были нужны каждый день в этой палате. Я помню наш страх перед случайным уколом иглой, страх перед операционным залом, страх случайного секса.
Эта палата была устрашающим местом. Все пациенты в ней умирали. Каждый день приносил новые лица и опустевшие кровати.
Я помню мужчину, улыбавшегося окружившим его медработникам, мечтательно смеющегося, почти в бессознательном состоянии, ослепшего, с черными пятнами на лице.
Нас почти трясло, потому что пациент ничего не понимал и ничего не видел. Этот зеленоглазый афроамериканец что-то бормотал и улыбался.
— Интересно, на что это будет похоже, — рассуждал мой пациент о смерти. Я никогда не слышал, чтобы больные так говорили, и его слова отпечатались в моей памяти.
Это было 26 лет назад. Он умер той весной.
— Сколько вам лет? — спросил я у резидента, хотя это было и так более или менее понятно.
— Мне 29, — ответил он.
Я думал о том, что в тот год ему было 3, и как сменяются поколения, и как мало мне пришлось его учить. Как быстро летит время. Мы почти не оставляем следа. Мы делаем все, что можем, а потом незаметно уходим. Молодые не оглядываются.
Итак, мы вошли в палату вместе, резидент и я. Мы сели и сказали ковбою, что у него СПИД.
Он воспринял это спокойно, просто кивнул. Небулайзеры облегчили его дыхание. Ему капали антибиотики и стероиды.
— Должно быть, это от моей девушки, — сказал он.
Мы не настаивали. Это не имело значения, никому не было дела до его истории.
— Вы живете здесь? — спросил я.
— Я из Эль-Пасо, — ответил пациент. — Я проезжал рядом, и мне стало очень плохо.
Мы поговорили о лекарствах, которые собирались назначить, и о препаратах, которые ему нужно будет продолжать принимать, которые его спасут.
— Вы не умрете, — сказал я, и это была правда.
Административные помещения отделения неотложной помощи расположены в бывшем морге. Сам морг перенесли в другое здание университета.
Теперь на этом месте лабиринт кабинетов и конференц-залов без окон. Выглядит это все современно и корпоративно, как престижный отель. На тумбочках стоят вазы с сухими цветами, около стен — кушетки, на которых никто не сидит, на самих стенах висят гравюры и фотографии воздушных шаров над пустыней и восхода солнца над каньоном Чако.
Если бы призраки существовали, они бы водились именно в таких офисах. Здесь выполняли вскрытия: тысячи или даже десятки тысяч. Иногда я думаю об этом, сидя в своем крошечном кабинете за закрытой дверью перед включенным компьютером. Тем не менее я никогда ничего не чувствовал, даже поздно ночью, когда оставался один в пустом здании. Ни чьего-то присутствия, ни покалывания в затылке, вообще ничего.
Однажды утром я пришел проверить свою почту. Я стоял рядом с принтером и просматривал стопку конвертов, отправляя один за другим в мусорную корзину.
Вдруг среди фармацевтических листовок и предложений банков по кредитным картам мелькнул конверт с газетой из моей средней школы. Она приходит дважды в год
На первой же полосе был его некролог.
Когда я вспоминаю этого человека, живо представляю крохотного мужчину с седой бородой, одетого в темный безупречный костюм, расхаживающего взад и вперед перед классом, громко проговаривая цифры и буквы.
— Джи, — почти кричит он. — Икс. Семь. Один.
Его черты лица выдавали кровь отца-японца, а прическа — мать-англичанку. Он зачесывал волосы назад, но через них все равно проглядывала лысина. Иногда он выкрикивал слова целиком.
— Кошка. Собака. Вечнозеленый. Быстрый. Коричневый.
После каждого слова раздавался стук клавиш. В кабинете было несколько десятков пишущих машинок, старых, серых, едва гудящих. Студенты сидели за ними с прямой спиной.
Если не считать его голоса, шума пишущих машинок и стука его каблуков по полу, в кабинете было тихо.
Вместо этого занятия у меня было свободное время. Я ел один в коридоре, сидя на одном из пластиковых стульев около стены, и наблюдал за классом через открытую дверь. Я помню, как мне это нравилось. Это было почти 40 лет назад, и моя жизнь только начиналась.
После звонка все вскакивали со своих мест, начинали говорить и смеяться, а он перекрикивал их голоса, призывая к порядку. Иногда его голос звучал довольно сердито; он проходил по рядам и вырывал страницы из их рук.
Это была канадская школа в Японии, в которой учились дети со всего мира — европейцы и американцы, индийцы, японцы. Учебная программа была на английском языке. Красивый учитель испанского, мистер Эрнандес, на самом деле был французом. Учитель математики, мистер Патель, оказался родом из Индии. Я помню несчастного британца Роджера Луки, который преподавал в седьмом классе. Он весь был покрыт шрамами от прыщей. Учитель биологии, американец мистер Риверс, бросил свою семью ради красивой 17-летней японской девушки, которая была его ученицей. Бывший американский хиппи, мистер Уильямс, все еще говорил на сленге. Он тоже женился на японке, и у них было двое детей. Директор, мистер Альберт, сильный, подтянутый, уверенный в себе и агрессивный американец, любивший боевые искусства, был женат, но тем не менее перевез любовницу-немку в качестве своего помощника, и все считали (а я в этом до сих пор убежден), что они практиковали БДСМ.
Мои родители тоже были преподавателями: отец вел английский, мама учила четвертый класс.
Школа была расположена высоко на холме с видом на город.
Некоторым учителям предоставляли жилье. Мы арендовали домик у вокзала, но все хотели попасть в один из той горстки домов, которыми фактически владела школа — на холме рядом с ней.
Дома были сделаны из камня, так как их строили еще до войны в соответствии с западными стандартами. Из окон открывался панорамный вид на море, и по японским меркам это были особняки.
Виктор Михара жил в одном из таких домов. Он был одним из самых старших учителей в школе: к тому времени он уже 30 лет преподавал машинопись. И вот, в конце концов, он перебрался в дом на холме.
Он пригласил нас к себе сразу, как мы приехали. Я помню те сухие разговоры, громоздкую мебель, жару (традиционную для конца японского лета) без кондиционеров и как его молчаливая английская жена подавала нам чай. У них не было детей, а она не работала.
В доме не было никаких следов Японии. На стенах висели картины с изображением английской деревни. В зале стояли мягкие стулья и везде было кружево.
В знойной тишине гостиной все чувствовали неловкость. Моя мама попыталась завязать светскую беседу и похвалила его за элегантную одежду.
— Вы всегда так хорошо выглядите, — сказала она.
Мужчина улыбнулся в ответ.
— Видите ли, мой портной живет на Сэвил-Роу, и там же есть хороший обувной магазин.
— Как часто вы бываете в Англии? — спросила мама.
— О, я возвращаюсь, наверное, раз в год, — ответил он. — У меня там осталась семья.
Тем не менее мы так и не узнали, что за семью он упомянул. Он не стал продолжать, а сменил тему на что-то другое.
В такси по дороге домой мои родители обсуждали его. Они говорили о том, какой он странный, что он прожил в Японии всю свою жизнь, но почти не говорил на японском и не мог прочитать даже знаков на улице. Они обсуждали Сэвил-Роу, претенциозность, акценты английского рабочего класса и что он был учителем машинописи. Это было не совсем по-доброму.
Я никогда не ходил на его уроки машинописи; к тому времени я уже знал, как печатать. Но он был моим футбольным тренером, и именно здесь я узнал его поближе. Он стоял на грязном поле перед классом со свистком и в футбольных бутсах. Даже со своими коричневыми узловатыми ногами и бородой издалека он выглядел, как ребенок.
Иногда он пасовал кому-нибудь из нас, но в этом движении была какая-то неловкость. Он дул в свисток, и мы пробегали несколько кругов по полю, а потом играли около часа. Он стоял и смотрел, иногда свистел. И все.
Он тренировал студенческую команду почти столько же лет, сколько учил печатать. Но он ничего не знал о футболе. Он неуклюже бил по мячу, делал несколько шагов в ту или другую сторону, дул в свисток и иногда раздавал советы: «двигайтесь шире, перебивайте мяч в штрафную, следите за глазами, а не за ногами». Мы игнорировали все это и ждали, пока он свистнет, чтобы игра могла возобновиться.
Однажды во время игры в софтбол между учителями и учениками я наблюдал, как он пытался ударить, бесцельно размахивая битой на медленных подачах, улыбаясь при каждом промахе. Его глаза блестели от ярости и неадекватности. Именно тогда, когда толпа вежливо хлопала в ладоши, я впервые осознал, как сильно он себя презирал.
Его смерть удивила меня. Он был из тех людей, которые доживают до глубокой старости. И все же он ушел, ускользнул, как будто его никогда не существовало.
Однажды на футбольном турнире, который проводился в Синкансене, севернее Хиросимы, он произнес мотивационную речь.
Пока в окнах поезда проносились японские деревенские пейзажи и бесконечный серый бетон городов, он призывал нас пытаться, побеждать, бороться, работать вместе, как команда, помнить, за что мы выступаем, и показать всем, из чего мы сделаны. Несчастный Роджер Луки, помощник футбольного тренера, неприятный британец, но тем не менее отличный игрок, слегка ухмыльнулся.
— Сделайте это ради меня, — сказал наконец Виктор Михара почти в слезах. — Выиграйте для меня.
Его речь озадачила нас. Победа для него? Наша команда состояла из детей из Америки, Кореи, Японии, Голландии и Индии. Нам не было до него дела, и мы смотрели на него в озадаченном молчании.
Потом, конечно, я все понял. Виктор Михара хотел, чтобы его любили.
Когда вы молоды, не понимаете взрослых. Все эти учителя, старики — это другая раса. Вы не можете увидеть, насколько они слабы, какими инфантильными они могут быть, что у них полно собственных желаний, маленьких надежд и слабостей, которые с возрастом скорее накапливаются, чем исчезают. Портной на Сэвил-Роу, магазин обуви ручной работы, английская чопорность… И все же Виктор Михара был изгнан из обоих обществ, будто полукровка (этот термин был очень популярен в те времена). Он изображал англичанина, хотя им не был. Он сидел в своем доме на холме, заявляя о своем незнании японского языка, неспособности читать указатели на вокзалах, хотя на самом деле он прекрасно говорил по-японски. Однажды в раздевалке после тренировки по футболу, когда он думал, что все ушли, я слышал, как он разговаривает с одним из дворников.
В Японии происхождение — это все. Традиционная Япония презирает всех, кто не является японцем.
Виктор Михара ненавидел японцев. Все мы это видели. Его костюмы, дом, жена-англичанка, притворное незнание языка: он мстил, как будто кому-то было на него не наплевать.
Но это было не так.
В современной Японии почти не осталось признаков войны. Апокалиптические пожары, оставившие Токио в пепле, сотни тысяч погибших — все это превратилось в молчаливое воспоминание, в пустое пространство. Даже Хиросима (а может, «даже» — это и лишнее слово) стала просто городом с куполом.
Купол — это бетонное здание со стальным каркасом. После взрыва ударная волна ушла перпендикулярно вниз. Стены были крепкими, так что само здание не рухнуло. Но вся конструкция слегка искривилась. Если присмотреться, можно увидеть, где плавился камень. Он стекал по стенам небольшими ручейками и высыхал. Остальная часть города выглядит абсолютно обычно: можно провести месяц или год в Хиросиме, десятилетие в Хиросиме, и никогда не узнать, что там что-то произошло. Но я все равно помню человеческие силуэты, выжженные вспышкой на каменных ступенях, которые теперь выставлены в музее. Силуэты были тусклыми, нужно было присматриваться. Я хорошо запомнил ногти, под которыми просвечивались кровеносные сосуды, похожие на черных червей. Человек высунул руку в окно. Он выжил, но рука превратилась во что-то другое, и в течение многих лет на кончиках каждого пальца вместо ногтей росли сосуды.
Школа, в которой проводился футбольный турнир, выглядела мрачно. Бетон и провода — словно концлагерь с грязным полем. Большинство футбольных полей в Японии в то время были грязными, траву было слишком дорого содержать. Школа была большой, в ней учились тысячи учеников. Их команда была одной из лучших школьных футбольных команд Японии.
Наша команда была не самой плохой: большинство детей приехало из футбольных стран Европы, и мы часто играли на равных со взрослыми клубными командами, но «Кансей Гаукин» уничтожали нас каждый год. Исходы были унизительными: 6:0, 7:0. Результат 3:0 был для нас почти победой. Их игроки были быстрыми, сильными, дисциплинированными, жесткими и умелыми, и имперское эхо военной Японии в этом месте отзывалось повсюду. Здесь царила свирепость окружающего мира. Они играли в черной форме на грязном поле, и даже в раздевалке было холодно и мрачно.
Школьников в Японии безжалостно дрессируют. Уроки длятся весь день, после чего многие отправляются в частные классы, чтобы подготовиться к важнейшим вступительным экзаменам в университет. Эти экзамены — самое значимое событие в жизни. Хорошая оценка открывает дорогу в жизнь, плохая — уничтожает надежду. Ежегодно после объявления результатов в газетах сообщается о серии самоубийств. Мне запомнился один случай: мальчик прицепил к груди электроды, подключенные к будильнику, он принял снотворное и задремал, а когда часы пробили назначенное время, его убило током.
Помню, я подумал, что это изощренный способ убить себя. Это не мост и не обрыв, не петля, не нож и не поезд. Насколько плохо он мог сдать экзамен? Метод суицида говорит об интеллекте мальчика. В статье говорилось, что его мать обезумела. Его отец не упоминался.
Но в тот день наша команда, как ни удивительно, выиграла. В футболе иногда может повезти. Их вратарь неверно оценил удар, мяч попал в ворота. Потом мы каким-то образом удержались. Их удары не достигли цели. Это была первая и единственная победа — 1:0. Когда, наконец, раздался свисток, зрители вежливо хлопали в ладоши, сидя под серым пасмурным небом, на холоде, и мы с трудом выдыхали облачка пара. Но в поезде домой все были счастливы и гордились собой.
Никто не пребывал в большем восторге, чем Виктор Михара. Его лицо светилось радостью, он поздравлял нас, практически попискивая, едва сидя на месте. Он был как ребенок, счастливый и хохочущий, исчезло всякое подобие холодного достоинства. Ни одна из его команд не побеждала «Кансея Гаукина» за 20 лет попыток. И все же момент, наконец, настал, он одержал победу. Оглядываясь назад, казалось очевидным, с чем он, по его мнению, боролся — с жестокостью Японии и с жестокостью Англии, которая даже сейчас вполне себе актуальна. Слабые и чужие не признаются никем. А Виктор Михара был слаб. Слаб и полон ненависти к своей слабости.
Полагаю, я могу немного вообразить, что он, должно быть, чувствовал. Я тоже вижу легкомысленное пренебрежение молодежи и безразличие в их глазах. Он постарел, а мы были такими молодыми, наша жизнь только начиналась. Мы не подозревали, что нас ждет — страх, признание или осознание чего-то важного. Мы были просто детьми, как будто ничего не было до нас и ничего не будет после. Пожалуй, больше всего я чувствую ужас Виктора Михары, особенно в том, как он ушел, как он не имел значения, как мало его помнят и как еще меньше его вспоминают с добротой или сожалением.
У меня было много учителей, и я раньше видел некрологи и просто переворачивал страницу. Но в тот день я отнес газету к себе в офис, сел за компьютер и набрал его имя. Не знаю почему. Подозреваю, что я был одним из немногих, кто это сделал.
Я так и не узнал историю его жизни. Мне ничего не известно о его матери или отце, как он приехал в Японию или почему не уехал оттуда. На самом деле, я так и не понял, кем он был.
Но я все же кое-что нашел. Это была единственная ссылка в малоизвестном канадском академическом журнале: «Виктор Михара, британец японского происхождения, чей акцент был приобретен в Ист-Энде в Лондоне и испытан годами войны в японском лагере для военнопленных».
Он никогда не рассказывал эту историю. Никто не знал, что он был мальчиком в лагере для военнопленных. Никто понтия не имел, что с ним там случилось. Лагеря были ужасными, треть заключенных умерла. Я впервые понял, что его негодование и ненависть были намного глубже и мрачнее, чем любой из нас мог себе вообразить. Подробности почти полностью утеряны: история лагеря, его матери и отца и всех остальных. Это осталось неизведанным и незамеченным, присутствующим только во вспышках памяти, и то нужно присмотреться достаточно внимательно.
Но если бы я мог, я бы сказал ему, как хорошо его сейчас помню. Я бы сказал ему, насколько ясно я могу представить его, умоляющего нас в поезде о победе. Мы этого не видели и не понимали, потому что были так молоды, знали так мало, а будущее было так далеко.
Восемнадцатилетние ребята со всего штата — из маленьких городков, деревень и резерваций — поступают после школы в медицинский колледж. Для них даже разработана специальная 8-летняя программа, чтобы будущие врачи оставались там, где они родились, и заботились о людях, с которыми они выросли. В такие места сложно привлечь врачей из других мест.
Поэтому выпускники подают свои документы в колледж, один за одним, в своих новых костюмах и платьях, и обычно их родители находятся рядом.
Она пришла поступать совершенно одна: девушка с большими голубыми глазами и дружелюбным лицом. Ее отец был владельцем ранчо на юге, на границе с Техасом.
Она стояла в своем платье и заметно нервничала.
Интервью длились всего несколько минут, поэтому я перешел сразу к делу:
— Расскажите мне, почему вы хотите стать врачом.
Девушка покраснела и начала заикаться. Она всегда хотела стать врачом, ей очень нравится помогать людям. Летом она подрабатывала в отделении неотложной помощи в городе, и это был потрясающий опыт.
Я читал об этом в ее документах. Там же было рекомендательное письмо от заведующего отделения неотложной помощи.
— Не волнуйся так, — сказал я, — не нервничай, давай поговорим о твоем резюме.
Но, конечно, она имела полное право нервничать.
Вот история, которую рассказала абитуриентка. Она осталась допоздна в отделении неотложной помощи и стояла на стойке регистратуры незадолго до закрытия. Пожилая пара принесла младенца. Ребенку было всего несколько месяцев. Он был их правнуком, и они присматривали за ним. Им обоим было за семьдесят.
В отличие от приемного отделения, в неотложной помощи врачи не обязаны принимать каждого, кто вошел в дверь. Тут просят страховку и предоплату. Если не можете заплатить, вас отправят домой. Все завязано на деньгах, как и любой другой бизнес.
Денег у пожилой пары не было. Так что они стояли с ребенком возле стойки, а девушка не знала, что делать.
Она подошла к заведующему. В своем письме он назвал ее прекрасной девушкой, она долго работала в его отделении. Он также упомянул, что она работала няней его детей, и это лучший показатель доверия к человеку.
Она попросила его посмотреть младенца. Он ответил, что нет ничего бесплатного и посоветовал им обратиться в скорую.
Девушка сказала, что они такие пожилые, а ребенок такой маленький. Она была расстроена.
— Хорошо, — сказал он, подумав, — я тебе преподам урок. Если хочешь, я посмотрю ребенка. Но вычту деньги из твоей зарплаты. Нет ничего бесплатного. Она подумала и согласилась, решила, что сама оплатит прием. Заведующий посмотрел ребенка. Он диагностировал инфекцию верхних дыхательных путей и отправил их домой. Пожилая пара была счастлива. А потом он урезал ей зарплату.
Она рассказала мне эту историю с толикой гордости.
— Какой урок ты извлекла из этого случая? — спросил я ее через мгновение.
Она заколебалась.
— Думаю, я поняла, что иногда важно поступать правильно, — сказала она. — Думаю, я поступила правильно.
— Сколько он вычел из твоей зарплаты? — спросил я.
— 150 долларов, — сказала она, — но оно того стоило.
— Что насчет него? Правильно ли он поступил?
— Ну, я думаю, да. Он пытался меня научить.
— Как ты думаешь, ему стоило забирать твои деньги?
И снова она задумалась.
— Это был мой выбор, — наконец, сказал девушка, — он поставил мне четкое условие.
— Но разве надо было ставить тебя в такое положение?
— Мне очень жаль, — сказала она тогда. — Я действительно не понимаю, что вы имеете ввиду.
Абитуриентка замолчала и опустила глаза. Я видел, что она не хотела обсуждать ни самого заведующего, ни его поступки, потому что она была верной и не осуждала учителя ни в малейшей степени.
— Расскажи мне о столовой, — попросил я, — куда ты записалась волонтером.
— Я хожу туда со своим отцом, — с облегчением ответила она, — по воскресеньям.
Вскоре она с энтузиазмом рассказывала о столовой, о своем отце и о своей жизни в маленьком городке, и я позволил ей поговорить некоторое время, потому что мне нравилось ее слушать.
— Я думаю, что ты поступила правильно, — сказал я в конце интервью. — Я думаю, это многое говорит о тебе.
Она выглядела такой счастливой.
Это было 30 лет назад, когда я начинал свой путь в профессии и только окончил первый курс медицинского института.
Хирург-ортопед — шотландец лет 50 с рано поседевшей шевелюрой — был отстраненным и тихим, по-своему осторожным, и мне не удалось узнать его поближе, несмотря на месяцы, которые мы провели вместе. Он мало говорил о Боге и никогда не ходил в церковь, в отличие от меня. Он был единственным сертифицированным хирургом-ортопедом в области, где проживало 6 млн человек. Его миссионерской деятельностью стали операции.
— Что это за мышца, мистер Хайлер? — спросил бы он меня.
На тот момент я только изучил анатомию и часто бывал в операционной. Сегодня я уже не вспомню бо́льшую часть мышц, мест их прикреплений, странных названий костей. Анатомия — древняя наука, она пришла из античности и похожа на язык, на котором уже никто не разговаривает.
— Правильно, — соглашался он с моими ответами. — А где она крепится?
Я держал ранорасширитель, внимательно смотрел и пытался ему ответить.
Его пациенты всегда были черными и бедными. Мало кто из белых жил на родине, а те, кто остался, обитали в столице, где им построили район с теннисным клубом и частной школой, а комфортабельные дома на зеленых улицах были окружены высокими заборами. В воздухе там не витало напряжение, я его не чувствовал. Темп жизни был неторопливым, и даже новости о преступлениях в местной газете — об убийствах, кражах со взломом и изнасилованиях — носили до странности небрежный характер.
Хирург-ортопед вместе с семьей жили в небольшом домике на обрывистом холме, всего в 5 минутах ходьбы от больницы. Его дом был далеко от белого района. Я остановился у них в свободной комнате — пристройке на заднем дворе. По вечерам с крыльца на горизонте виднелись огоньки богатой белой Южной Африки.
Этот хирург специализировался на туберкулезе позвоночника. К тому времени он вылечил больше людей, чем почти любой другой специалист в той же сфере. Каждую неделю со всей области прибывали исхудавшие, парализованные фигуры. Родственники вывозили их в кузовах пикапов или транспортировали в переполненных автобусах, с трудом поддерживая больных в вертикальном положении.
Пару месяцев я наблюдал, как он обнажал позвонок за позвонком и дренировал абсцесс за абсцессом: при этом вытекал маслянисто-желтый туберкулезный гной. Иногда у наших ног по полу операционной ползали тараканы.
В основном ортопеды работают с безнадежными калеками. Но для него каждый случай был вопросом жизни и смерти. Иногда его пациенты даже вставали и начинали ходить.
Я думаю, что для него это играло важную роль, ведь больной снова встал и пошел.
Доктор работал 6 дней в неделю и как минимум 12 часов в день. Он мог встать посреди ночи, когда кто-то стучал в дверь. Вот что меня больше всего поражало в нем — то старание, которое требовала от него его вера.
Каждое лето он брал небольшой отпуск и проводил его со своей семьей. Ему нравилось ловить рыбу, чем он и занимался в детстве в Шотландии. Один его белый друг с домом на побережье и катером периодически звал его на глубоководную рыбалку. Он жил в нескольких часах езды к востоку. Однажды хирург пригласил меня с собой.
Он попросил меня поехать за рулем его второй машины. В семейном фургончике уже не было места, и ему нужно было возвращаться пораньше. Таким образом я бы смог остаться вместе с другими гостями и приехать позже.
Через несколько часов после того, как он с сыновьями сел в фургон и уехал, я доделал свои дела в больнице, взял его «опель» и поехал в соответствии с его указаниями на восток, в сторону Индийского океана. Я нервно гнал по левой стороне дороги, без действующих в этой стране прав, и в тот день все казалось захватывающим.
Дорога на окраине города превратилась в грязь, а сама земля вокруг меня стала красно-коричневой и бесплодной. Везде стояли стада тощего скота, то тут, то там торчали круглые соломенные хижины. Дорога становилась все хуже. Как обычно, меня пытались остановить, и, в конце концов, я неохотно притормозил около молодой женщины с младенцем. Ее лицо было покрыто племенными шрамами, и она много километров проехала со мной на заднем сидении, склонив голову над ребенком. Она не издала ни звука прямо до до момента, когда ей надо было выходить. Ребенок тоже все время молчал.
Когда я добрался до реки, уже было поздновато. Дорога, теперь уже грунтовая, просто кончилась перед хижиной, мимо которой текла широкая коричневая река. Но я увидел фургончик коллеги-хирурга, а мальчик, выбегавший из хижины, казалось, ждал меня. Он поднял обе руки в простом и понятном жесте: «Постой». Затем он побежал по дорожке вдоль берега.
Прошел почти час. Было жарко и тихо. Я побродил по пустому двору, а потом пошел к реке. Вдалеке послышались звуки мотора, а затем из-за поворота показался катер, который резко повернул и поднял в воздух длинный серебристый хвост воды. За рулем стоял белокурый мальчик, а его брат сбросил мне веревку. Это были младшие сыновья доктора.
Когда мы покинули заросли мангровых деревьев и двинулись к устью реки, я увидел высоко на холме белый особняк и глубокую синеву Индийского океана прямо за ним. Это было единственное здание в зоне видимости, с красной крышей, террасами и тонкой линией деревянной лестницы, ведущей к пристани на берегу реки.
Дом был современный, полностью новый, бетонный. Когда я выпрыгнул из лодки, ребята оставили меня стоять у подножия ступенек, и мотор снова взревел. Я смотрел, как они уплывают, разбрызгивая воду во все стороны. Прежде чем я поднялся вверх до половины, за моей сумкой спустились улыбающиеся слуги.
Они поставили шезлонг на террасе прямо на солнышке, и высокий мужчина неопределенного возраста принес мне выпить. Он сказал, что моего хирурга не будет еще несколько часов. «Вам удобно, сэр? Не хотели бы вы перекусить?»
На террасе было тепло и спокойно. Я видел океан, сверкающий лиман, голубое небо. Это было красивое место, такой дом стоил бы миллионы в любом уголке западного мира. Он был обставлен достаточно просто: старые диваны и удобные кресла, из украшений — фотографии семьи хозяина, его жены, красивой молодой женщины и двух красивых детей. Владелец дома был намного старше своей жены. Это был толстый, лысый мужчина с добрым лицом. На фотографиях все выглядели счастливыми.
В доме работало, по крайней мере, с полдюжины слуг. Я слышал их голоса внизу, а запах готовки доходил прямо до террасы. Слуга, который принес мою выпивку, указал на крейсер, отплывший на десяток километров от берега в открытый океан.
В шезлонге под солнышком, потягивая джин, я через некоторое время задремал. Не знаю, сколько я проспал (может быть, всего несколько минут), прежде чем меня разбудил звук мотора. Старший мальчик помчался вверх по лестнице босиком.
— Там труп, — сказал он, задыхаясь. — Им нужен врач. Вы доктор?
— Нет, — сказал я.
Тело лежало лицом вниз в грязи в нескольких сотнях метров вверх по реке. Его почти не было видно — совсем недавно мы проходили рядом. Когда мы примчались туда с мальчиками, двое слуг уже были около тела. Они вытащили его с мелководья на берег реки и перевернули на спину.
Ему было лет шестнадцать. Тело было очень холодным и черным. Оно напоминало корягу, выброшенную на берег после наводнения. Я опустился на колени рядом с ним. У мальчика не было пульса, белки его глаз покраснели, а зрачки были абсолютно пустыми и безжизненными. Мокрые синие нейлоновые шорты плотно облепили его ноги. Сыновья хирурга стояли с широко открытыми глазами и молчали, держась на расстоянии. Я посмотрел на них.
— Это сын повара, — сказал один из мальчиков, — мы его знаем, у него эпилепсия.
— Он весь трясся, — подтвердил один из слуг, указывая на тело.
Мужчина сымитировал припадок, подергал руками, скривил лицо. Бамбуковая удочка мальчика наполовину лежала в воде, поплавок попал в течение.
— Он не вернулся. Мы его искали.
Я посмотрел на мальчиков, слуг — все они ждали от меня каких-то действий. Но сын повара был мертв, утонул в воде, хотя и стоял по колено. Он ловил рыбу и упал.
— Нам нужно вынести его на берег, — сказал я.
Мы вытащили тело из грязи. Поднять его на траву было нелегко: ноги промокли, было жарко.
Мы оставили его там вместе с одним из слуг, потому что я не знал, что делать дальше. Мы вернулись в дом, переоделись и ждали доктора. Я помню тяжесть этого тела.
Прошло почти два часа, прежде чем хирург пришвартовал сверкающий новый крейсер к пристани. К тому времени мы были на террасе — мальчики, слуги и плачущая повар.
Это была высокая худощавая женщина. Она прислонилась к стене, и ее слезы катились по племенным шрамам на щеках, падая на голубое платье.
Когда лодка причалила, я последовал за слугами вниз по лестнице.
— Как ты добрался? — крикнул доктор с причала.
Он бросил веревку слугам, затем проворно спустился с палубы на корму. Загорелый, без рубашки, он выглядел расслабленным и довольным, а его теннисные туфли были покрыты рыбьей чешуей. Когда он подошел, я рассказал о мальчике.
— Господи, — вздохнул он, покачивая головой и щурясь от солнца.
Позади меня заговорила повар. Она последней спускалась по лестнице. Она попросила доктора отвезти ее сына в морг.
— Пожалуйста, сэр, — сказала она.
— Конечно, — ответил он, протягивая руку, чтобы коснуться ее плеча, когда она снова заплакала.
Наступила тишина, мы все смотрели себе под ноги.
— Ты хочешь поехать с нами? — спросил доктор, вытирая глаза тыльной стороной ладони. Но она покачала головой.
— Я этого не переживу, — сказала она.
К тому времени, как мы снова подошли к телу, около него собралась толпа. Рядом с устьем была деревня, которую не было видно с реки, и новости распространялись быстро. Мужчины и женщины стояли отдельными кучками и тихо разговаривали. Начинало темнеть.
Двое слуг взяли веревку, которой была пришвартована лодка, и стали на мелководье, а мы с хирургом подняли тело и понесли его. На нас смотрели, и мы старались сделать это аккуратно, но тело было рыхлым и тяжелым, да и пока мы пробирались по высокой траве, руки намокли. Затащить тело в лодку было еще труднее. Один из слуг перехватил тело мальчика за грудь. Мы держали его за ноги. В конце концов, мы погрузили тело, холодное, как мокрый матрас.
Хирург сел в носовой части, держа лицо мальчика между ног, и мы поплыли вниз по реке, к машинам. Двое слуг стояли рядом и курили, седые волосы доктора встали дыбом, наши мокрые рубашки хлопали по ребрам, и резко стало очень холодно.
Больше никто за нами не наблюдал, поэтому мы просто волокли тело по мелководью, чтобы добраться до машин. Сложив заднее сиденье фургона, мы запихали его внутрь. Мужчины ходили взад и вперед в свете фар, пришвартовывая лодку, и доктор вытер грязь с лица мальчика, его босых ног и ступней, затем бросил полотенце в лодку.
В фургоне валялось старое зеленое покрывало, им мы и прикрыли тело.
— Я знал его с самого рождения, — сказал хирург, когда я посмотрел на него.
Затем он покачал головой, сел в фургон и завел двигатель. Это была долгая поездка, более часа. Мужчины сидели сзади, скрестив ноги, и подсказывали путь. Мы ехали по грунтовой дороге, тело тряслось, и они изо всех сил пытались удержать его. Иногда мужчины что-то говорили друг другу, но мы с хирургом ехали молча. В машине был включен обогреватель, поэтому нам удалось согреться.
Больница с моргом представляла собой одно небольшое глиняное строение. Когда я вошел, где-то играло радио. Дежурила только одна медсестра. Я застал ее за перебиранием каких-то бумаг.
— Простите, — сказал я, и она обернулась, — мы привезли тело.
Она внимательно изучала меня.
— Вам нужно свидетельство о смерти, — наконец, ответила она. — Я не могу принять тело без свидетельства о смерти.
— Где я могу получить такое свидетельство?
— Вам нужно подождать до завтра.
Я не знал, что делать, и вернулся к фургону.
Когда я вышел на грязный двор, один из наших попутчиков стоял в свете фар и мочился: струйка длинной дугой исчезала в темноте. Врач бесстрастно смотрел на него с водительского сиденья.
— Хорошо, — выслушав меня, сказал он, — подожди здесь.
Я смотрел, как его фигура исчезает в освещенном прямоугольнике больничной двери. Хирург вернулся через несколько минут.
— Она просто хотела денег, — мрачно улыбнулся он.
Морг находился в пристройке в углу двора. Он был заполнен рядами холодильников из нержавеющей стали с циферблатами. Там было прохладно и ничем не пахло. Морг оказался удивительно современным.
Мы отнесли тело, завернутое в зеленое покрывало, на больничных носилках прямо в холодильник. В морг вошла медсестра. Она держала в руке фотоаппарат
— Для наших записей, — пояснила она, и мы наблюдали, как на черной пленке проступает изображение: лицо приобретает форму, появляются уголки рта и полуоткрытые глаза, белые зубы и темные волосы, контрастирующие на фоне простыни.
Мы снова сели в фургон, и она небрежно последовала за нами, размахивая фотографией в руке, чтобы высушить ее. Мы наблюдали через окна, как она пересекла двор и закрыла за собой дверь.
На обратном пути все молчали. Дорога была пуста, и некоторое время доктор ехал достаточно быстро, не тормозя на поворотах. Он любил так ездить, но чуть позже все-таки снизил скорость.
— Прошу прощения за все это, — сказал он, как будто был в чем-то виноват.
Мы погрузились в тревожную тишину, и в фургоне были слышны только звуки дороги.
Недалеко от дома мы остановились пропустить небольшое стадо коров, выглядевших очень белыми в свете фар. Врач не сигналил, а просто ждал, пока коровы продолжат свой путь и исчезнут.
Я никогда не был в Африке с тех пор. Хирурга уже давно нет. Его бесплатная клиника закрыта и забыта. Работа, которой он жил, ушла в прошлое вместе с фотографией, которую он получил незадолго до смерти: принц Чарльз повесил ему награду на лацкан в Букингемском дворце. Вспышка, рукопожатие и переход к следующему в очереди, никто потом не назовет его сэром.
Я видел так много эпилептиков за эти годы. Приступы всегда внезапны. Пациенты просто выключаются, иногда перед этим они кричат. Потом начинает подергиваться рука или нога, затем все тело. Через минуту или две приступ прекращается, и они расслабляются. На то, чтобы прийти в сознание, требуется много времени. Вот когда сын повара утонул: не во время припадка, а после него. Тогда я этого не понимал.
Такое событие — это совокупность совпадений. Мальчик идет на рыбалку, у него именно тогда случается припадок, и он падает не назад, в траву, а вперед, в воду. Возможно, он увидел что-то в течении. Почему-то он был один.
Трагедии — это не энтропия. Это конкурирующая форма порядка.
Когда я был моложе, я смело отвергал Бога. Я все еще не верю. Но меня успокаивают те, кто думает по-другому. Чужая истинная вера утешает меня. Это говорит о том, что человеческая благодать существует. Если есть Бог, то Он не здесь и не спасет нас. Но некоторые почему-то предпочитают не думать об этом. Они предпочитают простоту загадкам.
Я до сих пор могу представить себе доктора, стоящего в свете фар возле морга. Я вижу его совершенно ясно. Он был умным человеком. Он отдал свою жизнь этой работе, этой бесконечной борьбе, и теперь о нем забыли почти все. Я думаю о нем, о незнакомце, о человеке, которого я почти не знал, потому что я почти его ровесник. Прошло много времени, и все же мне до сих пор кажется, что это начало.
Я помню его присутствие рядом со мной, когда мы ехали обратно к дому на холме. Я также помню его внезапные слова по прошествии долгих минут посреди той ночи. Я понял, что он говорит сам с собой, и не ответил.
— По крайней мере, его душа спасена, — сказал он, не сводя глаз с грунтовой дороги в темноте. — По крайней мере, так оно и есть.
Издалека это здание на северной окраине города можно было бы принять за что угодно, например за офис или фабрику. Оно виднеется на многие километры, легко вписываясь в панораму гор и бескрайнего горизонта, которая открывается водителям с двухполосных загородных дорог. Ночью здание сияет своей подсветкой, как корабль в море.
Но только вблизи можно понять, что это — больница, построенная в глуши, где земля подешевле, чем в центре. Из окон верхних этажей открывается вид на пустыню.
Больница новая. Она была построена с расчетом на страховые компании в пригороде. Но прогнозы не оправдались, и страховки стекались сюда скорее тонким ручейком, чем потоком, поэтому спектр услуг был сокращен. Теперь больница кажется сияющей, чистой и в то же время неестественно пустой.
Когда я там работаю, а это случается с некоторой периодичностью, мне всегда приходится быть начеку. Настороженность — это характерная особенность медицины в немноголюдных больницах.
Он приехал один. Крупный мужчина лет пятидесяти, с белой бородкой и широко распахнутыми, слегка испуганными голубыми глазами. На нем были чистые джинсы и футболка. Мужчина жаловался на боль в груди, но он не задыхался, не потел и не хватался за грудь. Напротив, он выглядел нервным и застенчивым, как будто ученик, которого внезапно вызвали к доске.
— Я был на работе, — сказал он, будто оправдывась, — и что-то пошло не так.
Бригадир дорожных работ, он занимался стройкой на окраине города. По больницам мужчина не ходил.
Мне вручили его кардиограмму.
ЭКГ — метод загадочный и ненадежный, наследие эпохи, когда антибиотиков не существовало, а сердце казалось необъяснимым чудом.
В некотором смысле наша жизнь — это электрические токи. Заряженные элементы — натрий, калий и бесчисленное множество других ионов — проникают через мембраны в клетку и назад, подчиняясь невероятно сложным законам.
Сердце, в отличие от мозга, достаточно простой орган. Это насос, который заряжается снова и снова.
Все наши сердца бьются одинаково. Импульс рождается высоко, на уровне шеи. Он проходит сверху вниз через всю сердечную мышцу, заставляя ее сокращаться волнообразно, а не одномоментно. Кровь вытесняется из четырех желудочков в неизменно строгом порядке.
В конце XIX века начались первые исследования электрической активности сердца. Любопытство привело ученых к великому открытию: в зависимости от типа повреждения сердца ток проходит через него по-разному. Эти паттерны, которые можно снять и зарегистрировать, дают удивительный объем информации опытному глазу.
На определенные точки на теле накладывают 10 электродов. Каждый из них регистрирует ток между ним и другими электродами. Все вместе они улавливают сердечные токи в трех измерениях. ЭКГ по сути представляет собой двумерный график трехмерного пространства.
Через некоторое время, просмотрев тысячи ЭКГ, вы забываете о технических тонкостях. Вы забываете ответы на вопросы, которые вам задавали на экзаменах. Вы просто видите среди линий некие закономерности. Анализ кардиограммы напоминает вылавливание знакомых лиц в толпе.
ЭКГ этого мужчины выглядело странно, не совсем обычно; еще одна загадка. Они не всегда отражают то, что должны. Результаты ЭКГ говорят скорее о вероятностях, чем о достоверности, о подозрениях, а не о точных выводах.
Я помню, какими тяжелыми раньше были бумажные истории болезни, как настоящие книги. Все эти ЭКГ, рентгеновские снимки, подклеенные результаты анализов, все в прошлом, сожжено или на свалке. Так много историй, жизней ужасов и борьбы.
Теперь все записи ведутся в электронном виде.
Я ввел имя и дату рождения пациента, чтобы найти его медицинские данные, но ничего не вышло.
Вдруг меня окликнула медсестра, и я повернулся.
Пациент лежал на каталке, подергиваясь и задыхаясь. А мгновение назад он еще говорил со мной!
Фибрилляция желудочков — это то, что вы можете определить на ЭКГ с первого взгляда. Это смертельный сердечный ритм, пилообразный зубчатый узор на экране. Вместо изящной ряби ток создает дикие завихрения, и сердце перестает биться. Вы должны действовать немедленно.
Здоровое бьющееся сердце похоже на насос. Под блестящим желтым жиром виднеется темно-красная плоть. Несколько раз я держал в руке бьющееся сердце, и меня всегда поражала сила, с которой оно сокращается.
Я также видел фибрилляцию желудочков на обнаженном сердце у людей с ножевыми ранениями, когда хирурги вскрывали грудную клетку.
Сердце трепещет, как рыба, выброшенная на берег. Мышца, лишенная кислорода, мелко трясется.
Дефибрилляция — старый прием, почти такой же старый, как и сама ЭКГ. Как в сериалах: «УДАР!» — кричат все, и подается спасительный ток.
При дефибрилляции все кардиомиоциты сокращаются одновременно. Потом на мгновение все сердце расслабляется полностью, и можно надеяться, что внутренняя таинственная автоматическая природа сердца снова заработает. Оно перезарядится, и ток пойдет по проторенной тропе, по которой он всегда и шел.
Если мышца слишком сильно повреждена или прошло слишком много времени, этот метод не сработает. Смерть тогда наступит быстро и безболезненно. Эта скорость одновременно пугает и обнадеживает, потому что нет времени для страха, планов или сожалений. Просто странное ощущение трепета, и пациент уходит.
Но если повреждение сердца еще обратимо, дефибрилляция может показаться чудом Божьим. Все сводится к минуте или двум, в любом случае.
Итак, мы бросились за дефибриллятором, разорвали его рубашку, прилепили электрические накладки к его бледной безволосой груди и зарядили аппарат, пока мужчина задыхался и дергался, а его губы синели.
Разряд дефибриллятора звучит, как щелчок кончиком кнута. Это не похоже на электрический удар. Тело дергается после удара, причем так будет продолжаться даже какое-то время после смерти.
Мы ударили один раз. На мгновение зеленая линия на мониторе над его головой исчезла, так как все клетки в его сердце сократились вместе. А потом его сердце снова завелось.
Мужчина ожил в буквальном смысле этого слова. Его лицо порозовело, и он начал моргать. Через несколько секунд он внезапно попытался сесть, срывая изо всех сил кислородную маску, которую мы надели ему на лицо.
Только после этого мы повезли пациента в реанимационную. Все — медсестры отделения неотложной помощи, медсестры скорой помощи и я — ошибались. Мы не считали это экстренным случаем.
— Что случилось? — спросил пациент. — Где я?
Я не ответил, потому что звонил кардиологу. Мужчина выглядел нормально, и в тот момент ЭКГ скрывала правду вместо того, чтобы помочь нам.
Именно в ту смену в больнице был кардиолог, который проводил коронароангиографию. Бригада была на месте, оборудование было готово, никто еще не ушел домой. Мне не пришлось вызывать вертолет и ждать санавиацию на крыше.
На тот момент мужчина балансировал между жизнью и смертью, и он имел над нами полную эмоциональную власть. Он обладал всем возможным вниманием. Скоро о нем забудут, но пока все думали только о нем, ни о чем другом, и вся ситуация казалась вызовом. В этом есть ужас, но и своего рода прелесть, когда мир наполнен значения.
Мы дали ему препарат, который замедляет токи в тканях, «Амиодарон». Немного помогло. Мужчине ввели антикоагулянты — аспирин, гепарин. Они тоже сработали. Но тем не менее его поджидал сердечный приступ: артерия была закупорена, и сердце могло остановиться в любой момент. Просвет сосуда нужно было восстановить, чтобы к мышце начала поступать свежая кровь.
Еще одна ЭКГ. Я уставился на нее: она до сих пор не раскрыла своего секрета.
Через несколько минут вошел кардиолог, представился и послушал нас, наверное, секунд тридцать. Он взглянул на ЭКГ, посмотрел на монитор, а затем пожал плечами.
— Хорошо, — сказал он небрежно, не обращаясь ни к кому конкретно. — Берем его.
«Берем его» — это одна из самых долгожданных фраз в медицине. Это означает действие, а не размышление или обсуждение.
Мужчина лежал на каталке и слушал, как кардиолог освещает детали вмешательства в его привычной манере: мы вставим вам катетер в сердце, чтобы устранить закупорку, которая, как мы подозреваем, у вас присутствует. Риски, преимущества. Форма для подписи. Шли минуты. Он колебался.
— Не знаю, — сказал пациент. — Я хочу поговорить с женой. Мне это действительно нужно?
Он нервно и рассеянно почесал грудь. Я помню, как этот мужчина с голубыми глазами, короткими седыми волосами и белой бородкой почесал грудь. Не знаю почему, но этот жест показался мне интересным. Полагаю, это показалось мне таким человечным. Электроды чесались, и он сделал это, не задумываясь.
Я понял, что мужчина не осознавал, в какой опасности он находится. Все в комнате прекрасно это понимали. Только этот человек, сбитый с толку, не мог полностью поверить в то, что с ним происходило.
— На это действительно нет времени, — сказал кардиолог, и мы все молча посмотрели на пациента.
Когда на тебя устремлено столько глаз, и все ждут, и в твоих венах стоят иглы, а над тобой светятся мониторы, ты не можешь отказаться. Ты в нашей полной власти.
— Хорошо, — наконец сказал пациент и подписал форму.
Он впервые выглядел по-настоящему испуганным.
— Я хочу позвонить жене, — сказал он.
Но никто не ответил. Его просто катили по коридору к лифтам со скоростью, предполагавшей срочность, но не панику. Эта скорость выбирается бессознательно.
Моя смена только начиналась.
Этапы лечения предсказуемы. Первый шаг — это диагностика. Второй — назначение лечения. Третий — эффект. Первые два всегда идут рука об руку. Но третьего можно ждать годами.
Большая часть того, что мы делаем, — это ритуалы. Люди живут и умирают, как всегда. Легкие заболевания проходят сами по себе. Тяжелые болезни становятся еще хуже. Есть всего несколько моментов и вариантов, при которых мы можем оправдать возложенные надежды.
Но само по себе знание притягательно. Например, кровь меняет цвет с каждым ударом сердца. Венозная кровь, кислород из которой ушел на нужды организма, имеет синевато-вишневый цвет.
Правые отделы сердца перекачивают венозную кровь обратно в легкие, где она насыщается кислородом из воздуха, которым мы дышим. Когда кровь поступает из легких в левую часть сердца, затем в аорту и ее притоки, она снова становится алой, полной кислорода и энергии.
Первыми аорта отдает коронарные артерии: два маленьких отверстия в сосуде, прямо над аортальным клапаном: одно слева, одно справа. Каждая артерия разветвляется на сеть сосудов, которые окутывают сердечную мышцу и удерживают ее. Сердце купается в ярко-красной, насыщенной кислородом крови.
Эти сосуды едва ли больше соломинки, но в них всегда сильный поток — сердце безжалостно и ненасытно. И поэтому они уязвимы к времени, к темпу и порокам современной жизни. Эти сосуды сужаются, становятся твердыми, как гравий, и наша жизнь начинает зависеть от них. Если бляшка разрывается, кровь, текущая через нее, реагирует так же, как на рану.
Тромб. Он закупоривает сосуд. А через час или два все кардиомиоциты, расположенные ниже по течению, будут мертвы.
Когда я был ребенком, за ходом сердечного приступа можно было только наблюдать. Существующие на тот момент препараты не помогали. Тромб нельзя было ликвидировать. Миокард погибал, иногда быстро, иногда медленно, пока все стояли и поправляли бесполезные капельницы.
Но затем случилась революция.
Стентирование — это восхитительно, эффективно и красиво. Самый тонкие из катетеров, которые изгибаются и скручиваются, вводятся через иглы в артерии запястья или паха. Они без усилий скользят через них в аорту и, наконец, достигают самого сердца.
Сердце бьется, как тень на черно-белом экране. Видно, как катетер медленно движется вперед, колышется в потоке. Кардиолог молчит и сосредоточенно смотрит. Все его движения крайне осторожны.
Катетер поднимается по аорте, пока не окажется над сердцем, а затем он начинает изгибаться прямо по ходу сосуда, опускаясь к аортальному клапану. Вы не увидите клапан на экране, потому что на рентгене получаются только движущиеся тени, слияния света и тьмы.
Кардиолог через катетер вводит контраст. На экране это выглядело, как будто кальмар выпустил чернила. Мгновение или два спустя коронарные артерии выскочили на сером фоне, будто две молнии. Сосуды на мгновение становятся безупречно чистыми.
Они делают снимок и изучают их на экране. Сосуды выглядят как корневые системы, глубокие и скрытые глазу.
Эта идея, что струна, продетая через пах, может остановить сердечный приступ, удивительна. Сама по себе идея проста, но кажется такой маловероятной.
Той же ночью я снова посмотрел на компьютере историю болезни пациента. Я уже получил известие от медсестер, но хотелось увидеть все своими глазами. Кардиолог ушел домой много часов назад.
И вот он — сосудик, который питает ту область сердца, где ЭКГ была наименее информативной. Толщина этой артерии чуть больше нитки, но и ее закупорки было достаточно. Кусок мышцы размером с монетку подействовал как искра в сухом труте. Все нормальные клетки вокруг него мгновенно загорелись, и началась фибрилляция. Это хорошо закончилось только благодаря госпоже Удаче. Если бы мы вовремя не повернулись, пациент был бы мертв.
Кардиолог вставил катетер и поместил крошечную металлическую соломку, стент, прямо через закупоренное место. Кровь потекла снова.
Вся процедура от начала до конца заняла 23 минуты. Область миокарда, подверженная ишемии, была размером с монетку, а стала с горошину, а потом и с головку булавки. Сердце мужчины почти не пострадало.
В конце смены я призадумался. Было поздно, около двух часов ночи, и темно, и я чуть не вышел к своей машине, чтобы поехать домой. Это тоже часть работы: оставить все позади: и хорошее, и плохое. Но в ту ночь я повел себя, будто молодой врач. Я пошел в главный корпус больницы, где все коридоры были освещены и пусты.
Отделение интенсивной терапии находилось на четвертом этаже. В ту ночь дежурило всего пару медсестер. Я приложил пропуск, дверь открылась, и я вошел.
В больничных палатах среди ночи есть что-то мягкое. Лампы погашены, вокруг спят пациенты, утренняя суета еще не началась.
Свет в палате был приглушен, плоский современный монитор над кроватью светился красным и синим, он был абсолютно бесшумным. Шторы были отвешены, потому что за мужчиной наблюдали, и я мог видеть его через стеклянную дверь.
Его голова лежала на подушке, грудь легко поднималась и опускалась. Все числа на мониторе были в порядке.
Я наблюдал за этим человеком, хотя он никогда не узнает, что я был там. Полагаю, я был там больше для себя, чем для него, но, когда я смотрел на мужчину, я не чувствовал ни гордости, ни собственности, ни власти. Я его не знал и никогда не узнаю. Но все же эта ситуация показалась мне чудом. Он был жив из-за достижений науки и любопытства ученых, из-за рационального ума и холодной оценки, которой мы научились. Не тепло, не сочувствие, не вера и не нежность спасли его. Это была удача и представление о теле, как о машине. А еще больница, построенная в пяти минутах езды от дороги, где в данный день он работал.
Место славы, как и неудачи, в медицине незначительно. Но бывают и такие моменты захватывающего дух величия, и они проходят, как обычные дни. В ту ночь я прекрасно осознавал, что смотрю на чудо и что я не должен этого отрицать. Я подумал о том, как мужчина проснется утром, поморгает, и для него вся эта история может показаться пустяком, он может даже не понять, насколько близко он подошел к грани. Он, как ребенок, может пожать плечами и никогда не возвращаться к этому. Когда его обычная жизнь продолжится, она будет казаться такой же, как и всегда. Но это моменты, за которые мы, медработники, цепляемся, и со временем должны напоминать себе, что нужно думать именно о них. Через несколько часов этот человек выйдет из больницы, и его жизнь потечет обычным чередом.
Когда я ехал домой, я включил радио, чтобы не уснуть, и опустил окно. Была теплая ночь, звезды не были видны, больница светилась позади меня в зеркалах. Затем я выехал на второстепенную дорогу, проехал мимо
Мы добираемся до пациентки только после обхода. Почти всю ночь она ждала, пока я вернусь.
Интерн докладывает, что эту женщину ударили по лицу разбитой бутылкой. Это глубокая рана, но в остальном пациентка в порядке.
Я осматриваю ее.
Это молодая и немного полноватая коренная американка.
Она выглядит измученной, а на ее левой щеке зияет рана длиной сантиметров десять: от глаза почти до рта. Рана больше не кровоточит, и я вижу в ее дне желтые дольки жира. Сама щека опухла, вся в синяках, а кожа над раной болтается. Женщина смотрит на меня, и карий глаз над раной выглядит неповрежденным.
Я представляюсь и сажусь, мы недолго беседуем. Пока она говорит, лоскут кожи подрагивает.
Я уже знаю эту историю. Вечеринка, алкоголь, спор с мужчиной… весь этот мрак.
Ее рубашка и волосы все еще в крови, но она уже засохла. Я спрашиваю, не изнасиловали ли ее, но более тактично, не такими словами.
— Нет, — отвечает она. — Он просто порезал меня бутылкой.
— Твой парень?
Она кивает.
— Он делал так раньше?
Женщина колебалась несколько мгновений.
— Раньше никогда до этого не доходило.
Она не плачет. Пациентка выглядит спокойной, трезвой и здравомыслящей.
Спрашиваю у интерна, сколько ран он зашил за свою практику, хоть уже и знаю приблизительный ответ.
— Несколько, — отвечает он, — может пять или шесть.
Зашить такую рану занимает много времени. Телефон постоянно звонит, ведь есть и другие, экстренные, случаи, на которые стоит обратить внимание в первую очередь. Вот почему женщина ждала.
Я не могу позволить интерну зашивать эту рану. Пациентка — молодая женщина, ей чуть больше двадцати. У нее может остаться шрам на всю жизнь. Она увидит его в зеркале и в 40, и в 80 лет. Шрам останется надолго после того, как я уже забуду о ней.
Я думаю об этом, когда готовлюсь, когда прошу ввести ей обезболивающие и очистить рану, когда мне приносят лоток, перчатки и швы.
Когда вы молоды, не думаете о том, что работа может вас пережить. Вы не думаете об ушитой рваной ране, как о своем наследии.
Таблетки подействовали. Пациентка лежит на каталке, слегка повернув голову набок, и моргает. Рана уже чистая, она опять начала кровоточить. Я внимательно ищу осколки стекла, но ничего не вижу.
Если я встану и наклонюсь над ней, у меня будет болеть спина. Я сажусь рядом и открываю лоток с инструментами, надеваю перчатки, беру с подноса стерильную простынь. Это белая ткань с отверстием в центре.
Я закрываю лицо пациентки простынью, оставляя только рану и рот, чтобы она спокойно дышала и лежала, расслабившись.
— Все нормально? — спрашиваю я, и она кивает головой с закрытыми глазами.
— Отлично, лежи спокойно и ничего не трогай. Скажи мне, чтобы я остановился, если нужно, и я это сделаю. Ты чувствуешь что-нибудь?
Прикасаюсь иглой к краю раны. На коже выступают мельчайшие пятнышки крови. Но она не двигается.
— Нет, — отвечает она.
Итак, я начинаю.
Я беру очень тонкую нить, потому что это ее лицо. Я не пластический хирург, но уже зашил много ран — сотни или даже тысячи.
В основном вы делаете это быстро, потому что в большинстве случаев не нужно быть настолько осторожным. Тело заживляет раны, но здесь речь идет не об исцелении. Надо избежать излишнего рубцевания.
Мои глаза видят уже не так хорошо, как раньше. Я был близоруким, но с возрастом началась и дальнозоркость. Подозреваю, меня ждут очки.
Теперь я должен держать рану на точном расстоянии, чтобы увидеть нить. Она тонкая, не толще реснички. Из-за этого расстояния я чувствую свой возраст: когда-то никаких ограничений вообще не было. Сверху на серебристую иглу падает свет. Мои руки дрожат, но очень слабо, это мне совсем не мешает.
Ушивание раны может быть медитацией. В этом красивом процессе есть ритм, особенно если речь идет о большой ране. Вы опускаете острие изогнутой иглы, поворачиваете запястье, а затем ищете выступающую ямочку на коже с другой стороны. Затем вы слегка надавливаете, и острие выскакивает наружу. Вы отпускаете иглодержатель и перехватываете иглу. Потом снова поворачиваете запястье, следуя ее изгибу, и вытаскиваете иглу вместе с синей нитью. Затем завязываете узел и обрезаете нить и снова берете иглу. Кровь выступает мелкими точками.
Если вы стараетесь быть аккуратным, затяните нити перед тем, как завязать узел. Края раны сойдутся. В любом случае надо изучить локализацию и принять решение. Иногда швы оказываются слишком глубоко или, наоборот, слишком поверхностно.
Иногда вы подходите слишком близко к краю раны с одной стороны и слишком далеко — с другой. Тогда вы не завязываете узел, а вытягиваете нить и начинаете заново. Это займет еще больше времени.
В этом тонком процессе надо найти порядок. Вы хотите, чтобы рана срасталась, чтобы ее края слегка приподнялись друг над другом. Нельзя делать узлы слишком тугими, но они должны быть достаточно прочными.
Когда зашьешь сотню ран, начинаешь чувствовать тонкости и перестаешь думать над каждым швом.
Но в тот день я действительно думал. Я думал о бутылке и о том, как мужчина порезал пациентку. Я понимал, что делаю все, что в моих силах.
У нее начался зуд. Я останавливаюсь и поднимаю руки вверх.
— Хорошо, — говорю я, и она осторожно тянется к кончику носа и почесывает его.
— Мы примерно на полпути, — сообщаю я, и она кивает, потому что я сказал ей не разговаривать, если в этом нет необходимости.
Я работаю близко к ее глазу и должен быть осторожен. Это я ей тоже объяснил. Так что пациентка старается изо всех сил.
Ее блестящие черные волосы выскользают из-под драпировки на простынь.
Я продолжаю и снова нахожу ритм. В моем кармане звонит телефон, но я игнорирую его.
Я знаю, что меня ждут резиденты и студенты. Мы отстаем от графика. Но я не чувствую срочности. Мне все равно.
Стежок за стежком, узелок за узелком, и рана сходится. Ткань вокруг нее повреждена, поэтому все сложнее, чем кажется.
Я наклоняюсь так близко к ней, что наше дыхание смешивается. Но я почти не замечаю этого. Я думаю только о нити и промежутках между стежками.
Наконец-то я закончил и положил иглодержатель в лоток. Моя спина затекла. Не знаю, сколько времени прошло. Я снимаю драпировку с лица пациентки, и она моргает на свету.
— Хорошо, — говорю, — теперь я собираюсь немного промыть ее.
Я беру белый марлевый тампон, пропитанный физиологическим раствором и перекисью водорода, и протираю щеку, пока пациентка лежит с закрытыми глазами. То тут, то там выступает кровь. При контакте с ней перекись водорода пенится.
Движения должны быть нежными, как будто имеешь дело с ребенком. Я вытираю женщине щеку марлей. Я достаточно взрослый, чтобы быть ее отцом. Я же старею. Затем я встаю, отворачиваюсь и кладу все инструменты в контейнер для острых предметов.
Пациентка садится на каталку позади меня, и я снова поворачиваюсь к ней. Впервые я вижу ее на расстоянии.
Через несколько минут приедет социальный работник. Через несколько минут мы спросим, хочет ли она поговорить с полицией, сможет ли она уехать, есть ли у нее кто-нибудь, у кого можно остановиться. Мы будем давать ей рекомендации и инструкции, а потом отправим ее восвояси.
Щека пациентки опухла и потемнела в том месте, где он ее ударил. Но раны уже нет. На этом месте — линия крошечных синих стежков, тянущихся от внешнего уголка глаза до верхней губы. Они выглядят хорошо: достойно для моего наследия.
Женщина протягивает руку и касается щеки.
— У вас есть зеркало? — спрашивает она.
Они не удивлены, когда видят меня. Их брови уже не подымаются, когда я вхожу в комнату.
— Доктор Хайлер, — представляюсь я. — Ваш лечащий врач. Я хотел бы побеседовать с вами, если можно.
Так и проходит вся моя жизнь. Я задаю те же вопросы, что и резиденты, которые осматривали их до меня.
Иногда пациентов это раздражает.
— Сколько раз я должен рассказывать одно и то же? Я только что разговаривал с другим доктором. Неужели мне действительно придется все повторить сначала?
— Да, — спокойно отвечаю я. — Вы должны рассказать мне все еще раз.
Я заставляю пациентов повторять, потому что часто их истории меняются. Я спрашиваю их, потому что иногда увидеть и услышать — это не одно и то же. Иногда резиденты правы, а я ошибаюсь, но иногда бывает и наоборот.
Повторный сбор анамнеза обеспечивает некую безопасность. Каждый рассказ, каждый анализ — это точка на графике. Потом мы проводим через них линию, которая указывает путь.
Но я не могу объяснить этого пациентам, они никогда меня не поймут.
Огнестрельное ранение, небольшая вспышка, пуля прошла через бедро. Две раны, из которых по обеим сторонам ноги сочатся маленькие струйки крови. Пациент очень молод. Пулю в него пустили на вечеринке.
— Тебе повезло, — говорю я, и он кивает, потому что с ним все в порядке.
Рана заживет через несколько дней, несколько недель поболит и перестанет. Пуля выскользнула и не задела ничего важного, а главное, не разорвалась внутри, спасибо дешевым боеприпасам.
Делаем перевязку. Пациент благодарит нас и уходит с костылями, которые мы ему дали. Мужчина несет их подмышкой, ведь он только немного прихрамывает.
Срабатывает пейджер. Пьяный пациент с раной головы. Он проснулся и говорит, что ему не нужна помощь.
Когда я был молод, мои мечты были запредельными. Я не верил в их исполнение, но они стимулировали меня идти вперед. Для чего — я не знаю по сей день.
Сухонькая хрупкая старушка что-то говорит дрожащим голосом, но мы ее не понимаем.
— Я думаю, что у нее инфекция мочевых путей, — говорит резидент. — Возможно, нам придется поставить ей катетер.
— Хорошо, — отвечаю я, — поставь, если понадобится.
Так и поступили. Она сопротивляется и машет своими тонкими бледными руками. Пациентка не может помочиться самостоятельно. Она носит подгузник, ей 93 года. Сюда она попала из-за лихорадки.
Интересно, почему я прожил свою жизнь именно так. Для меня это был маловероятный путь. Но каждую жизнь нужно потратить, мы не можем отказаться или подождать. Мы должны жить.
Уже слишком поздно для этих вопросов, надо смотреть вперед с высоко поднятой головой. В этом есть свобода и ясность. Вы можете увидеть конец, но также можете увидеть и начало. По правую руку отец, по левую — сын.
— Он готов, — говорит мне Рэнди.
У нее карие глаза, и она намеренно хлопает своими длинными ресницами. Мы с ней часто играем в эту игру.
Я улыбаюсь и иду к нему. Пьяный пациент с раной на голове, который отказывался от помощи, храпит.
Она подстригла волосы вокруг раны и смыла их. Я надеваю перчатки и ощупываю рану. Внезапно в ее дне мне открывается желто-белая кость. Я ищу кончиком пальца перелом, но его череп гладкий, и КТ показывает, что все в норме.
Я закрываю рану скобами, потому что шрам на коже головы не будет виден. Это занимает около 10 секунд, и каждая из семи скоб, которые я вставляю, оказывается на своем идеальном месте. Затем я выбрасываю одноразовый степлер в мусорку и снимаю перчатки.
Следы скоб сияют в его черных волосах, смешанных с темными сгустками крови. Пациент продолжает спать.
Когда повидаешь многое, невольно начинаешь находить сходство. В этой жизни или в следующей. Этот мужчина или другой. Эта женщина или другая. Этот ребенок или другой. Но это нужно контролировать.
Молодежь больше не реагирует на свои пейджеры. Я иду в комнату, где они сидят, побитые и побежденные ночью, сгорбившись над своими компьютерами. Их всего двое. Они стараются не отставать, и иногда их одолевает беспомощность. Пейджеры звенят в карманах, но они их игнорируют. Они знают, что, в конце концов, я их найду.
— Отвечайте на сообщения, — резко говорю я, потому что мне это надоело.
Их работа — отвечать, а моя — писать сообщения. «Вы думаете, что вы побеждены? Это не так. Вы просто устали. Скоро все это закончится».
Они смотрят на меня, и я вижу их негодование. Молодежь не привыкла к неприкрытой демонстрации авторитета и превосходства, им это не нравится. Они не чувствуют, что я могу им указывать. Когда я был в их возрасте, все было по-другому. Мне все равно, хоть я и знаю, каково быть на их месте. Но им еще многое предстоит, они будут отвечать на сообщения, и все это знают.
Я знаю, что скоро придется уйти. Когда — не могу сказать. У меня еще есть время, может, еще несколько лет. Но я не так уж далек от того, чтобы уйти.
Его рвет кровью, но не то чтобы слишком часто. Он дрожит и трясется, и я снова вижу перед собой образы. Пустые бутылки, ночевка в мотеле: он каким-то образом раздобыл немного денег.
Иногда мне кажется, что я отдал таким людям слишком большой кусок своей жизни, и это трагедия для нас всех. Я думаю, что делаю несовершенную работу. Я думаю о полах, которые нужно подмести, о посуде, которую нужно помыть, о еде, которую нужно приготовить, и о домах, которые нужно построить. Все остальное так незначительно.
Поэтому я не перевожу пациента в реанимацию. Мы даем ему лекарства, наблюдаем за ним краем глаза, и через некоторое время его рвота прекращается, а пульс снижается.
— Я не думаю, что ему нужна реанимация, — говорит резидент.
Я с ним согласен.
Солнце встает, и пора на обход. Заступает новая бригада. У некоторых из них еще влажные волосы после душа, некоторые пахнут кофе, и все они, как глоток свежего воздуха.
Они конкретнее, чем мы, в их вопросах больше смысла. Мы устали, мое дыхание кажется мне несвежим, а спина болит. У меня на щеках небольшая щетина, и, если я позволю ей расти, у меня появится седая борода.
Мы распечатываем список, раздаем его и начинаем рассказывать о пациентах. В списке минимум тридцать имен.
Так легко забыть и упустить какой-нибудь факт. Итак, я сосредотачиваюсь на именах, как будто каждое из них — это один из вопросов на экзамене. Раньше для меня это было несложно. Я все еще могу это сделать, я помню результаты осмотра и анализов, но мне все больше приходится прибегать к записям. Раньше я гордился тем, что ничего не забывал. «Держи все в подсознании».
Врач новой смены спрашивает, прописали ли пациенту антибиотики.
— Думаю, что да, — говорю я и смотрю на резидента. Он проверяет историю болезни.
— Извините, — говорит он, — это моя ошибка.
Он дописывает назначения. Но это моя ошибка. Я должен был проверить лист назначений, потому что это моя работа. Ничего страшного, конечно.
Он ставит галочки и проверяет снова. Резидент много работал.
— Извините, — говорю я бригаде. Может, они используют это против меня, может, нет. Времена меняются.
— Все в порядке, — говорит врач. — Похоже, ночка была напряженная.
По правде говоря, это была обычная ночь. Пациентов было не так уж много. Но никто не умер, и никто не был отправлен домой умирать.
Затем я выхожу на свежий воздух и вижу солнечный свет. Я чувствую реакцию своего тела и надеваю солнцезащитные очки. Солнце висит низко.
Я перехожу улицу. Кажется, что я вижу каждую трещинку на асфальте. Я иду по траве мимо автобусной остановки и захожу в гараж, где машина ждет меня в теньке.
Сажусь в нее, запускаю двигатель, немного жду, грея руки, и включаю радио. Затем выезжаю на улицу и направляюсь на восток.
Зимнее солнце в Нью-Мексико захватывает дух. Ехать в гору здесь опасно. Если замешкаетесь, солнце наполнит ваше лобовое стекло раскаленным белым светом и ослепит в зеркалах. Мне приходилось много раз останавливаться и ждать, пока ко мне вернется зрение. Но я поднимаю руку, прикрываю глаза и продолжаю ехать, потому что хочу домой. Я хочу доехать до своего поворота.
Мой дом стоит недалеко от больницы. Я живу в этом загадочном городе 25 лет. Я знаю, что, когда поеду по этой дороге в последний раз, никто даже не обернется. Я просто уйду, как и многие до меня, и на мое место придут другие. В этом осознании есть некое утешение. Это освобождение, поскольку жизнь будет продолжаться без вас. Я не понимал этого в молодости.
Я поворачиваю налево на светофоре и еду по улице мимо новых автобусных остановок, ресторанов и магазинов, которые, как мне кажется, меняются каждые несколько месяцев. Они закрываются из-за роста арендной платы и открываются, когда та снова падает.
Я поворачиваю направо, налево, затем снова направо, проезжаю мимо скромных домов и подъезжаю к своему подъезду. Он тоже непримечательный: я выбрал этот дом, потому что не люблю экстравагантность.
Дверь гаража открыта. От машины поднимается шлейф выхлопных газов. Они опаздывают или уже ушли?
Останавливаюсь. Чувствую себя скованным и усталым, но меня ждут чистые простыни и тихая темная комната.
Я глушу машину, когда открывается входная дверь. Вот он, мой любимый сын. Он стоит в дверях со своим рюкзаком, оглядывается и не видит меня. У него светло-каштановые волосы, голубые глаза и квадратные плечи, и он уже не ребенок. Он выше своей матери и скоро догонит меня. Он ее ждет, она должна отвезти его в школу. Его память лучше, чем моя сейчас. Он может смотреть на ряды чисел и запоминать их. Я тоже мог когда-то.
Я смотрю на клубочки пара от его дыхания в холодном утреннем воздухе.
Спасибо всем, кто так сильно помог мне с этой книгой: Крис Бэннон, Дуглас Биндер, Уилл Блайт, Хелена Брандес, Лаура Броди, Дженнифер Брокау, Джим Флеминг, Джим Гарланд, Элизабет Хадас, Дик Хайлер, Марина Хайлер, Кимберли Мейер, Майкл Мунджелло, Холбрук Робинсон, Кеннет Розен и Дэвид Склар. Спасибо.
Я особенно благодарен своему редактору Дженнифер Барт и моему агенту Майклу Карлайлу, за их постоянную поддержку на протяжении многих лет.
Я признателен также колонии МакДауэлл, где была написана большая часть этой книги, и корпорации «Яддо», где я ее начал.
Наконец, я хотел бы поблагодарить отделение неотложной медицины Медицинского факультета Университета Нью-Мексико, где я провожу свою трудовую жизнь.
Отдельные истории в измененной форме появлялись в следующих публикациях:
Американский ученый («Спящий», «Мальчик в реке»)
Колумбия: журнал литературы и искусства («Хороший сын»)
Хотя это документальная литература, некоторые детали были изменены в целях конфиденциальности информации о пациентах.
Фрэнк Хайлер — врач отделения неотложной помощи в Альбукерке, Нью-Мексико, и автор книг «Кровь незнакомцев», «Законы невидимых вещей» и «Право жажды». Его произведения появлялись в