— И откуда в нашем королевстве такая красавица взялась? — произнёс он с нарочитой медлительностью, нагло разглядывая меня с головы до ног. Его взгляд задержался на распущенных локонах, скользнул по линии плеч, на мгновение замер на дрожащих пальцах, всё ещё сжимавших край платья.

От такой бесцеремонной наглости я невольно отшатнулась, отступив на полшага назад. Он был поразительно красив: правильные черты лица, волевой подбородок, тёмные брови, придающие взгляду особую выразительность. И эта дерзкая ухмылка… Такие задиристые мужчины всегда будили во мне противоречивые чувства — одновременно раздражение и необъяснимое притяжение.

Решив не поддаваться на провокации, я метнулась вбок, намереваясь нырнуть ему под руку и ускользнуть. Но он оказался быстрее.

В мгновение ока его рука обхватила меня за талию, резко, но не грубо, и я оказалась прижата к его груди. Тепло его тела, запах кожи и тонкого аромата сандалового одеколона окутали меня, сбивая дыхание.

— Куда ты, пташка? — его голос прозвучал низко и чуть хрипло, прямо над моим ухом. — Ты не ответила на мой вопрос.

Пролог

На закате своей жизни, в стенах старой больницы, где воздух пропитан запахом лекарств и тихим отчаянием, в свои сорок два года, я умирала от неизлечимой болезни. Дни тянулись медленно, словно пытаясь продлить мои страдания, а ночи давили тяжёлым мраком.

В этой пустоте, где каждый вздох напоминал о приближающемся конце, на одинокой полке в коридоре, я нашла для себя единственную отдушину — кем-то забытую, а может просто брошенную потрёпанную книгу с выцветшим переплётом и названием: «Мемуары куртизанки».

В ней женщина по имени Лауриетта Онилл рассказывала о своей трагичной судьбе — так искренне и откровенно, что её боль будто проникала в моё сердце. Повествование шло от первого лица, и каждое слово звучало как стон души, израненной жестокостью мира. Я читала и не могла оторваться, чувствуя, как слёзы невольно катятся по щекам.

Лауриетта была всего лишь несмышлёной девчонкой, когда впервые поверила в любовь. В тот тёплый летний день она отдалась своему избраннику на старом сеновале, искренне веря, что это начало их счастливой истории. Но судьба оказалась жестока: уже через месяц он женился на её старшей сводной сестре, оставив девушку с разбитым сердцем и горьким осознанием предательства.

Это было лишь начало её мучений. Второй ухажёр, к которому она потянулась в поисках утешения. Который обещал ей брак, и свободу от семьи, поступил так же — женился на второй её сводной сестре. Два удара подряд, два предательства, два осколка, вонзившихся в её юную душу…

Лаури родилась в Лангрии — королевстве, которое вело затяжные войны с соседней страной Нерией. Именно оттуда был родом её отец — нерийский купец. На краткий миг, длившийся всего пять лет, между государствами установилось перемирие. В этот период мать Лаури вышла замуж, и на свет появилась героиня истории.

Мир оказался хрупким: война вспыхнула вновь, и отца выслали из Лангрии. С тех пор он не подал ни весточки — и больше никогда не вернулся.

Разбитая горем и оставленная на произвол судьбы, мать скрепя сердце приняла предложение богатого вдовца, воспитывавшего двух дочерей. Для Лауриетты же этот брак стал началом тяжёлых лет: мать, видя в ней черты первого мужа, винила девочку в том, что её жизнь пошла не так, — и холодная отстранённость постепенно переросла в открытую неприязнь. После рождения сына, мать навсегда забывает про Лаури, находя отдушину только в нем.

Лауриетта унаследовала от покинувшего семью отца две вещи. Во‑первых, крошечный участок земли — жалкий и, казалось, совершенно бесполезный. Во‑вторых, рыжий цвет волос, ставший для неё настоящим проклятием. В Лангрии этот оттенок внушал неприязнь: он прочно ассоциировался с народом Нерии — страной, с которой велась многолетняя война.

Из‑за этого с самого детства Лауриетта ощущала себя чужой. Даже отчим, человек холодный и жёсткий, не скрывал своего отношения. Он видел в падчерице живое напоминание о врагах и не упускал возможности уколоть её, обвиняя чуть ли не в развязывании войн. Каждое упоминание о конфликте между странами становилось для девочки испытанием — отчим намеренно использовал эти моменты, чтобы унизить её.

Пока сёстры наслаждались предвкушением счастливой семейной жизни, Лаури стала разменной монетой: её продали в жёны престарелому лорду — за тот самый участок земли. Брак обернулся кошмаром: муж, человек с душой твёрже камня, унижал и издевался над ней, лишая человеческого достоинства.

Финал был закономерен: лорд, промотавший состояние за карточным столом, с циничным «На мой век хватит» ушёл из жизни. Лаури, лишённая всего, оказалась выброшенной на обочину жизни.

Судьба нанесла новый жестокий удар: земли, которые все считали ничтожными, оказались стратегически важными для королевства. Старый лорд продал их генералу из Нерии, тем самым предав свою страну. Вину решили возложить на кого‑то — и выбор пал на его вдову.

Лауриетта провела в тюрьме десять долгих лет. Освободившись, она оказалась без средств к существованию и без крова над головой. Отправившись в отчий дом, она узнала, что её семья, во главе с отчимом, заняла высокие посты в королевстве.

После войны Нерия одержала победу и казнила наследников престола. Отчим героини был назначен канцлером. Слуга предупредил Лауриетту: если она хочет выжить, ей следует навсегда забыть о своей семье.

Отчаявшись, Лауриетта пошла работать в публичный дом и провела там два долгих года, с каждым днём теряя частицу своей души. Затем её выкупил барон — и на мгновение ей показалось, что тьма отступает и впереди забрезжил свет. Барон относился к ней с добротой и искренне любил, и она ответила ему взаимностью.

Но счастье оказалось недолговечным: барона убили, а в его смерти обвинили Лауриетту. В то время героиня носила под сердцем ребёнка — из‑за потрясения она его потеряла. Эта утрата стала ещё одной незаживающей раной.

Скрываясь от правосудия, женщина попала в ловушку: ее заманили, обещая помощь и поддержку, — но вместо этого продали в сексуальное рабство, где человеческое достоинство стирается до нуля.

Дальнейшая её судьба осталась неизвестной. Эту книгу написал с её слов один из клиентов — возможно, единственный, кто хоть на мгновение увидел в ней не товар, а живую, страдающую душу.

Я закрыла книгу, и в палате повисла тяжёлая тишина. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с осознанием, что чья‑то жизнь могла быть настолько жестокой. «Как же так?» — думала я, умирая. Мир бывает невероятно несправедлив, и порой самые чистые сердца ломаются под его тяжестью. Но даже в этой тьме Лауриетта сумела оставить след — через строки своей истории, через боль, ставшую частью меня.

Моё сердце пропустило удар, потом еще один и еще… я почувствовала, как жизнь уходит из меня и покидает это тело…

Глава1. Пробуждение

— Вставай, негодница!

Резкий голос ворвался в моё сознание, разрывая пелену тяжёлого сна. Я вздрогнула, пытаясь прийти в себя. Голова гудела, в ушах стоял пронзительный звон, а тело казалось чужим и неповоротливым.

— Что, уже завтрак? — пробормотала я, с трудом разлепив веки.

— Быстро вставай! — голос женщины звучал властно и нетерпеливо, отдаваясь эхом в моей гудящей голове.

Я с усилием открыла глаза. Передо мной стояла женщина средних лет в старинном платье с жёстким корсажем и пышной юбкой. Её лицо обрамляли каштановые волосы, уложенные в прическу, оно выражало крайнее недовольство: брови были сведены к переносице, темно -карие глаза смотрели пронзительно, губы сжаты в тонкую линию, а руки уперты в бока так, будто она готовилась схватить меня и вытащить из постели силой.

— Что происходит? Вы кто? — я приподнялась на локтях и присела на кровати. Щуря глаза и оглядываясь по сторонам в поисках хоть чего‑то знакомого. «Где медсестра? Где капельница? Где… больница?» — метались мысли в моей голове.

— Лаура! Ты совсем с ума сошла?! — женщина всплеснула руками. — А ну живо вставай! Пошли подавать на стол, лентяйка!

— Что?! — я заморгала, пытаясь осмыслить происходящее. Мысли путались, реальность казалась какой‑то неправильной, словно я всё ещё спала и видела нелепый сон.

— Жду тебя через пять минут на кухне, — отрезала женщина. — Собирайся живо!

Она развернулась и, пыхтя как ёж, вышла из комнаты, громко хлопнув дверью. Я осталась сидеть, уставившись перед собой в полном непонимании.

«Что тут происходит, чёрт возьми?!» — билась в голове единственная мысль. Сердце заколотилось так сильно, что, казалось, вот‑вот выпрыгнет из груди.

Я встала, медленно оглядела комнату. Скромная обстановка старинной спальни будто сошла со страниц исторического романа: массивная деревянная кровать с потёртым покрывалом, узкий комод с треснувшим зеркалом, стул с резной спинкой у окна, зашторенного тяжёлой тканью. В воздухе витал запах воска, старого дерева и едва уловимый аромат лаванды.

Холод от деревянного пола коснулся моих ног. Опустив взгляд, я осмотрела себя. На мне была простая льняная сорочка с высоким воротом, до пола. Ткань выглядела поношенной, но аккуратной, с вышивкой вдоль манжет.

Подойдя к треснувшему зеркалу в резной раме, я замерла и ахнула. На меня смотрела девушка лет восемнадцати — юная, свежая, словно утренняя роса. Огненно‑рыжие волосы, яркие, как осенние листья клёна, рассыпались по плечам свободными волнами. Голубые глаза, глубокие и ясные, смотрели с удивлением и растерянностью. Тонкие черты лица, лёгкий румянец на щеках, изящная линия подбородка — она была по‑настоящему красива, эта незнакомка в зеркале.

«Лаура…» — пронеслось в голове, словно отдалённое эхо.

Мне знакомо имя Лаури, созвучно с Лаура, но совсем другое…

Неужели я всё же умерла? И по какой‑то немыслимой случайности переродилась в чужом теле…

Теле девушки по имени… Лаура?!

Быть того не может! Но отражение не исчезало, а реальность вокруг становилась всё более осязаемой. Сердце забилось чаще, ладони слегка вспотели. Это не сон.

Тут раздался пронзительный визг — голос женщины, которая, видимо, не дождалась меня через обещанные пять минут. Я резко повернулась. На пороге стояла та самая женщина, что будила меня утром. Она кричала во всё горло, её лицо покраснело от гнева, а руки мелко дрожали.

— Лауриетта Онилл!!! — кричала женщина и с резкими движениями подбежала ко мне, хватая за ночнушку. Она трясла и ругала, грубо и неприятно. А я смотрела и не могла поверить, все же мои догадки правда

Это и была мать Лаури. Лауриетты Онилл.

Теперь я разглядела её получше: невысокая, худощавая, с резкими чертами лица и жёсткой складкой у рта. Несколько прядей волос выбились и прилипли ко лбу. На ней было простое тёмно‑синее платье с высоким воротником, местами потертое по швам, — будто она годами носила один и тот же наряд. В глазах читалась смесь раздражения и какой‑то затаённой усталости, но сейчас в них полыхала лишь ярость.

Из‑за двери осторожно показался малыш — карапуз лет пяти, маленький и невероятно милый. Он был одет в льняную рубашонку с вышитым воротничком, и короткие штанишки на подтяжках. В пухлых ручках он сжимал наполовину надкушенный бублик, а второй рукой задумчиво потирал нос. Его щёки раскраснелись, светлые кудряшки слегка прилипли ко лбу, а большие серые глаза — круглые, как две лужицы утренней росы — с любопытством разглядывали нас.

Я не смогла сдержать улыбки и ласково подмигнула ему. Малыш на мгновение замер, потом вдруг густо покраснел, прижал бублик к груди и, хихикнув, юркнул обратно за дверь, оставив после себя лишь лёгкий шорох и едва уловимый запах свежей выпечки.

Мать Лаури, заметила, что внимание ее дочери сосредоточенно на внешние факторы и от этого разоралась еще сильнее. В мемуарах, я читала, что Лаури плакала каждый раз, когда мать повышала на нее голос, что случалось крайне часто.

Но для меня эта женщина была никем. А еще, она была моложе меня — мне‑то исполнилось ровно сорок два, а ей, судя по всему, едва перевалило за тридцать. Разница в возрасте лишь усиливала внутренний диссонанс: я смотрела на неё не глазами дочери, а с холодным, почти отстранённым презрением.

— Ты что, оглохла?! — рявкнула женщина, делая шаг ко мне. — Я велела быть на кухне пять минут назад!

Я молча смотрела на неё, и во мне закипала глухая злость. Теперь я не просто знала эту историю — я была внутри неё. И я не собиралась играть по её правилам.

«И если это не сон… если эта жизнь и правда принадлежит Лаури, то я проживу её по‑другому», — твёрдо решила я, чувствуя, как внутри крепнет решимость.

— Лаура! — звонко крикнула мать, и её голос эхом отразился от стен комнаты, резкий и властный, как удар хлыста.

Я медленно повернулась к ней, выпрямилась во весь рост и чётко произнесла, глядя прямо в глаза, всё ещё кипящей от гнева женщине:

— Меня зовут Лаури. Не смей коверкать моё имя. Его мне дал отец — не смей порочить его память.

На мгновение в комнате повисла тишина. Мать замерла, словно не веря своим ушам. Её глаза расширились, а губы дрогнули.

— Что? Ты сошла с ума?! — голос дрогнул от изумления, в нём прозвучало что‑то вроде растерянности, быстро сменившейся привычной яростью.

— Лаури, — повторила я спокойно, бесстрастно, выделяя последний слог. — Запомни это… мама.

Мать задохнулась. Лицо исказила гримаса ярости: вены на шее вздулись, губы побелели, а глаза расширились от шока и негодования. Она сделала шаг ко мне, сжимая кулаки.

— Что ты сказала?! — прошипела она, и в этом шёпоте прозвучала такая ненависть, что даже воздух, казалось, стал тяжелее.

— Ты услышала — сказала я, не отводя взгляда.

Её лицо исказилось, и она выплюнула, словно яд:

— Твой отец такой же мерзавец, как и ты! Он бросил тебя, бросил…

Я усмехнулась — холодно, без тени веселья.

— Насколько я знаю, он уехал не по своему желанию. Его выслали. И он звал тебя с собой. Почему же ты не отправилась за ним?

Она запнулась. На мгновение в её глазах мелькнуло что‑то — то ли воспоминание, то ли укол совести — но тут же исчезло, сменившись привычной маской высокомерия.

— Потому- что… — она замялась, дыхание сбилось, слова давались с трудом. — Потому что Лангрия — мой дом! — гордо завершила она, вскинув подбородок.

Я сделала шаг вперёд, сокращая расстояние между нами, и посмотрела ей прямо в глаза — так, как никогда раньше скорее всего не делала настоящая ее дочь.

— А‑а‑а, — протянула я, растягивая звук, и развела руками с нарочитой наивностью. — А я‑то думала, причина в другом. Ты просто нашла себе богатого любовника — моего нынешнего отчима.

Мать побледнела. Её рука дёрнулась, будто она хотела ударить меня, но она сдержалась. Губы дрожали, в глазах читалась смесь ярости и чего‑то ещё — может быть, страха?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Да, уж дамочка, думаю впервые ваша дочь вот так не стала терпеть хамское и неуважительное отношение к себе. Впервые не отводила взгляда. Впервые говорила правду — не шёпотом, не в подушку, не клиенту, который писал мемуары с ее слов, а прямо в лицо той, кто столько лет унижал ее и память о ее отце.

— Ты… ты… — она задыхалась, пытаясь найти слова, но я уже развернулась и пошла к гардеробу, будто, вовсе не замечая её бушующих эмоций.

— И запомни: моё имя — Лаури. И я больше не позволю его коверкать. — бросила я через плечо.

— Да ты совсем отбилась от рук! Да я тебя!.. — она схватила с полки грязную тряпку, словно собираясь швырнуть ею в меня или использовать как орудие наказания.

Я резко обернулась.

«Ой, она меня пугает», — иронично подумала я, и на лице сама собой растянулась улыбка. Но эта улыбка не была испуганной — напротив, в ней читалось чёткое послание: «Только попробуй — ответ будет хуже».

Мне сорок два года. Позади — дворовая жизнь с её жёсткими законами, работа на заводе, где выживают только крепкие, два развода, каждый из которых научил меня ценить себя ещё больше. Бесплодие, которое, когда‑то казалось катастрофой. И смертельная болезнь — та самая, что поставила точку в прежней жизни и дала шанс начать заново.

Я прожила свою жизнь. Я многое поняла. И главное, что я уяснила за эти годы: никто — никто! — не смеет поднимать на меня руку. Ни в этом мире, ни в каком‑либо другом. Я не та, кого можно запугать криком или угрозой. Я знаю цену боли — и цену силы, и знаю цену жизни!

Женщина замерла. Тряпка выпала из её рук, лицо побледнело, глаза расширились. Вся её агрессия вдруг сдулась, как проколотый шар. Она сглотнула, шумно выдохнула и, надув щёки, молча развернулась. Бросив на меня последний растерянный взгляд, она вышла из комнаты, хлопнув дверью чуть тише, чем собиралась.

Я осталась одна. Глубоко вздохнула. Подойдя к зеркалу, осмотрела скромную коллекцию одежды. Выбрала простое голубое платье с короткими рукавами и вышивкой вдоль выреза. Волосы собрала в обычный хвост — никаких замысловатых причёсок из этого мира я делать не умела и не собиралась учиться ради одобрения тех, кто меня не уважал. «Буду ходить так, как мне удобно», — подумала я с внутренним облегчением.

Спустившись вниз, я ориентировалась по смутным воспоминаниям из книги — где‑то здесь должна быть кухня. Желудок настойчиво напоминал о себе урчанием. Я быстро нашла нужную дверь, вошла и огляделась: грубая деревянная мебель, очаг с остатками золы, полки с глиняной посудой. На столе лежал кусок ржаного хлеба, рядом — несколько спелых яблок. Не изысканно, но сейчас это было именно то, что нужно.

Я взяла яблоко, откусила — оно оказалось сладким и сочным. Отломила кусок хлеба, быстро перекусила, наслаждаясь ощущением сытости и странной, новой свободой.

— Как ты посмела поднять на свою мать руку? — раздался грубый голос позади.

Я медленно повернулась. Передо мной стоял мужчина лет сорока — плотный, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными маленькими глазами, которые смотрели с холодным презрением. Он был не высокого роста. Его лицо покрывала недельная щетина, а на лбу залегла глубокая складка, будто он вечно был чем‑то раздосадован. Одет он был в поношенный сюртук, слишком тесный в плечах, с пятнами на манжетах. От него веяло застарелым запахом табака и дешёвого вина. У него были русые волосы и серые глаза.

Позади него стояли две девушки лет двадцати. Обе были разряжены в яркие платья с рюшами и лентами, но их лица выдавали ту же надменность, что и у мужчины. У одной, той , что постарше — острые черты лица, тонкие губы, постоянно кривившиеся в усмешке, и высокомерно приподнятые брови. Вторая же выглядела более пухлой, с румяными щеками и маленькими хитрыми глазками, которые бегали по сторонам, словно выискивая, к чему бы придраться. Их напудренные лица казались масками, а духи — слишком резкими, будто они пытались перебить что‑то неприятное. Цвет глаз у обоих был серый. Цвет волос варьировался, от темно русого у старшей к светлому у младшей.

Мать явно приврала в своих жалобах, но оправдываться, значит занять позицию слабого...поэтому я ответила:

— И? — приподняла я бровь. — Продолжение у этого скучного монолога будет?

Мужчина побагровел. Его кулаки сжались, жилы на шее вздулись.

— Я прикажу тебя выпороть до полусмерти! — рявкнул он, делая шаг вперёд.

Я усмехнулась.

— Тогда мне нечего терять. Хорошо, что я знаю, где лежит мышьяк, — произнесла я спокойно, глядя ему прямо в глаза. Резким движением я воткнула нож, которым резала хлеб, в столешницу. Лезвие дрогнуло и застыло, вонзившись в дерево с глухим стуком. — И знаю, что им травят не только мышей…

Девушки одновременно охнули, отшатнулись, прижимая ладони ко ртам. Мужчина замер, его лицо на мгновение потеряло уверенность — он явно не ожидал такой реакции от Лаури.

Увидев их лица, я засмеялась. Ну надо же как они запугали бедную девочку, а ведь они обычные трусы и тюфяки, надутые от важности и от собственной безнаказанности.

— Ты вся в своего мерзкого и безрассудного папашу, — прошипел он, пытаясь вернуть себе контроль над ситуацией.

— Да, — рассмеялась я, и в этом смехе не было веселья, только сталь. — В кого ваши дочки — мне понятно, это видно по их лицу. А вот в кого вы… В какую такую горгулью, это вопрос.

Они стояли в шоке, не зная, что ответить. Их привычные методы запугивания не работали — я не дрожала, не умоляла о пощаде, не опускала глаза.

— Я выдам тебя замуж за лорда Дикинса, — сквозь зубы прошипел он, сжимая кулаки так, что побелели костяшки.

— Ну попробуй, — рассмеялась я и, проходя мимо, толкнула его плечом — резко, уверенно.

Мужчина не ожидал такого: он неожиданно покачнулся, сделал два шага назад и едва удержался на ногах, растерянно хватая ртом воздух. В его глазах мелькнуло изумление, сменившееся бессильной яростью.

Я развернулась и поднялась в свою спальню, чувствуя, как внутри бурлит смесь триумфа и гнева.

В мемуарах описывался один жуткий эпизод: незадолго до того, как отчим решил отдать Лаури замуж за лорда, он позволил себе непристойные приставания к девочке. Лауриетта пыталась сопротивляться, но силы были неравны. И только случай спас её в тот раз.

Её маленький брат, незаметно подошедший к двери, увидел эту потасовку. Он на мгновение замер, широко раскрыв глаза от ужаса, а потом громко расплакался — так отчаянно и пронзительно, что весь дом сбежался на его крик. Слуги, кухарка, даже мать появились в коридоре, недоумённо переглядываясь и пытаясь понять, что произошло.

Лауриетта ничего не стала рассказывать. Она слишком хорошо знала, что ей никто не поверит — а ещё хуже, её саму обвинят в непристойном поведении, в соблазнении, в том, что она «напросилась». В глазах общества она была всего лишь юной девушкой без влияния и защиты, а он — взрослым мужчиной, членом семьи. Кто бы стал слушать её?

Воспоминание об этом эпизоде вызывало во мне жгучее отвращение и глухой, клокочущий гнев. Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри всё закипает от ярости.

«Мне не восемнадцать, — подумала я твёрдо. — В людях я разбираюсь. И стоит присмотреться к этому графу повнимательнее».

Его поведение было спланированно. Всё в нём говорило о том, что он привык получать желаемое любой ценой. Он не остановится перед манипуляциями, не побрезгует ложью и не станет считаться с чужими чувствами. Если он уже однажды попытался воспользоваться беззащитностью Лаури, кто даст гарантию, что он не попытается сделать это снова — или не пойдёт ещё дальше?

«Да, это точно тот самый мир. И каким‑то неведомым чудом я в него попала», — подумала я, подходя к окну.

Глава 2. Исправление ошибки — раз!

Вдруг я услышала лёгкий стук — кто‑то бросал камушки в стекло. Я вздрогнула и подошла ближе.

Распахнув окно, я увидела внизу парня — молоденького, светловолосого, с веснушками на носу. Он прикрывался рукой от солнца и смотрел прямо на моё окно. Филипп. Я сразу его узнала — первый парень Лауриетты, тот самый, кто, когда‑то растоптал её девичье сердце, обманул, предал и бросил, оставив с разбитыми надеждами и болью, которую она так и не смогла до конца залечить.

Он улыбнулся, помахал рукой.

— Лаури! — его голос звучал радостно, по-мальчишески беспечно.

— Филипп, я сейчас спущусь, одну минутку, — бросила я и быстро сбежала вниз, стараясь сохранять в голосе нотки легкой радости.

Подойдя к нему вплотную, я на мгновение замерла, вглядываясь в его лицо — открытое, наивное, с детской улыбкой. В глазах — ни капли раскаяния, ни тени понимания того, какую боль он может причинить.

И тогда я замахнулась. Удар пришёлся точно в цель — резкий, сильный, полный всей накопившейся за Лаури обиды. От души. Филипп вскрикнул, согнулся пополам, схватившись за причинное место. Его лицо исказилось от боли, глаза расширились от шока, губы задрожали. Он задыхался, издавая хриплые, прерывистые звуки, пытаясь вдохнуть, но не мог — лёгкие словно сжались, а перед глазами поплыли тёмные пятна.

Парень рухнул на колени, тяжело дыша, с трудом удерживаясь, чтобы не упасть лицом в траву. Слезы выступили на глазах, руки дрожали, он пытался что‑то сказать, но вместо слов вырывались лишь стоны.

Я схватила корчащегося Филиппа за волосы — за самый чуб, крепко, безжалостно. Он застонал, попытался отстраниться, но я держала крепко.

Наклонившись к его уху, я прошипела — тихо, но так, чтобы каждое слово обожгло его, как раскалённое железо:

— Ещё раз ты здесь появишься. Ещё раз ты на меня хоть глазком своим посмотришь — я тебе все твои причиндалы с мясом вырву, уяснил?

Он судорожно сглотнул, лицо его исказилось от боли и страха.

— Уяснил?! — повторила я громко, сжимая волосы с такой силой, что парень не выдержал и заплакал — по‑настоящему, беспомощно, как ребёнок.

— Д-да… — выдавил он дрожащим голосом. — Уяснил…

Я отпустила его, толкнув голову с такой силой, что он почти упал лицом в грязь. Я отступила на шаг и холодно оглядела с ног до головы.

Филипп кое‑как поднялся на четвереньки, вытер лицо рукавом — теперь на щеке красовалась полоса чёрной грязи. Он бросил на меня испуганный взгляд, потом молча поднялся и, спотыкаясь, побрёл прочь, оставляя за собой следы на влажной земле.

Я смотрела ему вслед, и в голове всплывали воспоминания на строчках ее мемуаров. Да, именно этот день. Я чётко это понимала: именно сегодня Лаури лишилась девственности с этим подлым отребьем — на старом сеновале, среди пыльных тюков и запаха прелой соломы. А уже вечером, как ни в чём не бывало, было объявлено о его помолвке со старшей сестрой.

В памяти всплыли строчки — те самые, когда обманутая Лаури рыдала, закрывая лицо руками.

— Прости меня, я не могу жениться на тебе… Твоё приданое… оно такое маленькое, — голос Филиппа тогда звучал виновато, но без искреннего раскаяния. — Но ты должна знать: люблю‑то я только тебя! Этот брак — он только по расчёту. Скажи, Лаури, мы можем быть вместе даже после нашей свадьбы с твоей сестрой? Ведь я всё ещё тебя люблю и буду любить вечно…

А потом он весело танцевал со своей избранницей на свадьбе Лауриетты и старого лорда Дикинса. И кричал «Горко!» весело вторя всем гостям.

И от этого воспоминания, мне захотелось догнать его, схватить за шиворот и ещё раз хорошенько встряхнуть, чтобы выбить из него всю эту подлость. И, клянусь, я бы так и сделала — вернулась бы, настигла его где‑нибудь за углом и дала понять, что с Лаури так нельзя.

Но меня отвлёк голос позади.

— Лауриетта! — раздался резкий окрик.

Я обернулась. В дверях дома стояла женщина, которую Лаури называла матерью. Её лицо искажала привычная гримаса раздражения, руки были упёрты в бока, а взгляд — холодный и осуждающий. Она смотрела на меня так, будто я только что совершила какое‑то преступление.

— Что? — я повернулась к ней, выпрямившись во весь рост. — Вы что‑то хотели?

Она на мгновение замерла, явно не ожидая такого тона. Её губы поджались, но она всё же нашла, что сказать:

— Ты позоришь нашу семью!

— Позорю? — я усмехнулась. — Или, может, это ваша семья позорит меня?

Женщина побледнела. Она явно не привыкла к такому отпору.

— Скоро бал невест, — ехидно улыбнулась женщина, и в её глазах заплясали злые огоньки. — За твоё поведение, наказание будет суровым: ты не получишь нового платья, пойдёшь в старом. И причёску с макияжем делать будешь сама. Пусть все увидят, какая ты есть.

Дело было не в наказании. В мемуарах Лаури, она тоже пошла в старом платье. Ее брак с лордом, скорее всего, дело решенное. Они не хотят на нее тратиться.

Я едва сдержала усмешку. Как предсказуемо.

— Ах… — притворно вздохнула я, театрально поднесла руки к лицу и изобразила слёзы, чуть ли не всхлипывая. — Какое горе! Как же я теперь покажусь на балу в старом платье?

Затем резко выпрямилась, стёрла несуществующие слёзы и посмотрела на неё с откровенным презрением.

Не дожидаясь ответа, я развернулась и пошла к себе, чувствуя на спине её растерянный взгляд.

Поднявшись в комнату, я подошла к окну и уставилась вдаль, на поля, зеленые бескрайние и прекрасные. В голове проносились воспоминания из книги — те самые, что я так хорошо помнила.

На этом балу Лаури встретила следующего «жениха». Он вскружил ей голову, завязался бурный роман, и она так искренне надеялась, что он заберёт её из этой семьи… Но всё оказалось ложью. Он использовал её, чтобы подобраться к средней сестре — очаровать, влюбить в себя, а затем сделать предложение. А после этого Лаури отдали мерзкому лорду, словно вещь.

Я задумчиво провела пальцем по подоконнику, вспоминая политическую ситуацию в стране. Всё верно — она на грани войны. Мои земли представляют невероятную ценность: они стратегически важны. Тот, кто ими владеет, контролирует высоты, а значит — и ключевые пути сообщения. Это даёт огромное преимущество в случае конфликта.

И я точно знаю одного человека, кому это будет интересно. Холодный, расчётливый, амбициозный. Он не ищет любви — он ищет силу. И ему нужны ресурсы, чтобы вернуть позиции. Мои земли станут для него ключом к власти, а я получу защиту и свободу.

В голове уже складывался план.

Тем временем наступал вечер. Небо над усадьбой окрасилось в багряно‑золотистые тона, длинные тени протянулись по двору, а воздух наполнился прохладной свежестью. В доме царило напряжённое ожидание: слуги сновали туда‑сюда, мать нервно поправляла складки своего парадного платья, отчим хмуро поглядывал на часы.

И точно в назначенный час появились сваты — шестеро мужчин в строгих сюртуках, с серьёзными лицами и нарочито важными манерами. Во главе процессии шёл сам жених — тот самый потрепанный Филипп, которого я совсем недавно поставила на место. Теперь он выглядел бледным и взъерошенным, с тёмными кругами под глазами и ссадиной на скуле — напоминанием о нашей последней встрече. Он избегал моего взгляда, то и дело поправлял ворот рубашки и нервно теребил перчатку в руках.

Я стояла у окна, наблюдая за этой процессией с холодной усмешкой. В голове промелькнула жестокая мысль: «Как бы хорошо смотрелись два синяка на его лице сейчас…» Я невольно сжала кулаки, жалея, что тот удар не пришёлся ему в нос — тогда его жалкий вид был бы ещё красноречивее.

Филипп остановился у крыльца, не решаясь поднять на меня глаз. Его плечи были ссутулены, а пальцы дрожали. Сваты выстроились позади него, переглядываясь и перешёптываясь.

— Мы пришли просить руки вашей дочери, — громко и торжественно произнёс главный сват, высокий мужчина с седыми бакенбардами. Его голос гулко разнёсся по двору.

В мемуарах описывалось, как Лаури стояла с замиранием сердца, едва дыша. Она искренне верила, что сваты пришли по её душу. В груди трепетала надежда, глаза блестели от сдерживаемых слёз счастья, а пальцы непроизвольно сжимали край платья.

— Разрешите нам отдать вашу старшую дочь, Антонеллу, — торжественно произнёс главный сват, и в зале повисла тяжёлая пауза.

Сестры захихикали, прикрывая рты ладонями, и стали перешёптываться, бросая искоса насмешливые взгляды на меня. Их хихиканье звучало гадко, злорадно, будто они давно ждали этого момента, чтобы вдоволь насладиться её унижением.

Да, такие визиты сватов планировались за месяц, а то и за два. И хорошо, что юным взглядом Лаури не поняла, того, что поняла сейчас я. А то ей было бы в разы больнее.

О предстоящей помолвке знали все — кроме самой Лаури. Она была лишь пешкой в их жестоких играх, поводом для насмешек, объектом жалостливых взглядов и перешёптываний за спиной. Они не просто смеялись над ней — они упивались её болью, как дети, мучающие беззащитное животное.

Я сжала кулаки, чувствуя, как внутри закипает гнев. Но вместо того, чтобы опустить глаза и проглотить обиду, я расправила плечи и вскинула подбородок.

«Ну что ж, если кто‑то смеётся за твоей спиной — пукни», — мысленно усмехнулась я. Именно это я и собиралась сделать. Только не буквально, а с изяществом, которое заставит их пожалеть о своей жестокости. Ведь будущее известно только мне, а вместе с ним многие секреты и тайны.

— Ого, Антонелла, как же тебе повезло! — громко воскликнула я, шагнув вперёд и хлопая в ладоши с преувеличенным восторгом. — Филипп — первый парень в нашей местности! Ну и пусть их всего двое — он да забулдыга Ретклиф, что держит свой кабак. Но всё же — жених! И пусть его отец проиграл всё состояние, и теперь он будет семейным нахлебником… Зато мужик в доме!

Мои слова прозвучали так откровенно и насмешливо, что смех сестёр резко оборвался. Они замерли, растерянно переглядываясь. Даже сваты слегка опешили, а мать побледнела, метнув на меня яростный взгляд.

Филипп стоял, опустив глаза, и нервно теребил край рукава. Его лицо покраснело то ли от стыда, то ли от гнева. Антонелла же, напротив, гордо выпрямилась, но в её глазах мелькнуло что‑то вроде тревоги — она явно не ожидала, что я так открыто брошу вызов их семейному фарсу.

Я улыбнулась — холодно, но безупречно вежливо.

«Так‑то», — подумала я, глядя на их ошарашенные лица. — «Теперь вы знаете: я больше не та Лаури, которую можно унижать безнаказанно».

Отчим нервно посмотрел на сватов: его лицо на мгновение исказилось, а пальцы судорожно сжались в кулаки. Сваты нервно замялись, переглянулись, потупили взгляды — явно не ожидали, что семейные тайны вырвутся на свободу так быстро.

— А ты знала, — я повернулась к Антонелле, и мой голос зазвучал звонко и отчётливо, — ведь он за мной всё бегал! А как отец обанкротился, пришлось к тебе свататься. Ну ничего, дорогая сестра, я тебе его уступаю. С радостью!

Слова повисли в воздухе, словно удар хлыста. Антонелла побледнела, губы её задрожали. В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старинных часов в углу.

— Замолчи сейчас же! — зашипела мать, резко дёргая меня за рукав с такой силой, что ткань едва не треснула. Её глаза метали молнии, а лицо исказилось от ярости. — Иди в свою комнату. Немедленно!

Она толкнула меня в сторону лестницы, но я не сдвинулась с места. Вместо этого я выпрямилась во весь рост и посмотрела ей прямо в глаза — спокойно, твёрдо, без тени страха. Ведь она тоже знала…

Я довольная двинулась к себе в комнату.

Антонелла, не выдержав, расплакалась. Слезы покатились по её щекам, плечи затряслись. Она закрыла лицо руками, всхлипывая:

— Ты… ты просто завидуешь! Потому что тебя никто не хочет! Тебя вообще отдадут за старого лорда! — выкрикнула она мне в догонку, пытаясь задеть побольнее, отомстить за унижение.

Я уже была на первой ступеньке лестницы, но остановилась, обернулась и, убедившись, что никто из взрослых не видит, быстро высунула ей язык — по‑детски, вызывающе, с озорной усмешкой.

— Зато я буду богатой вдовой, — бросила я через плечо и громко, открыто рассмеялась. — А ты — женой нищеброда!

Развернувшись, я быстро поднялась по лестнице, слыша за спиной возмущённые возгласы матери и всхлипывания Антонеллы. Шаги мои были лёгкими, почти танцующими. Я шла по коридору, и улыбка не сходила с лица.

Глава 3. Балл

Все в поместье суетились, готовились к балу. Слуги сновали туда‑сюда с коробками кружев и тюля, портнихи спешили закончить последние стежки на роскошных нарядах моих сестер. А я… я была заперта в своих покоях — наказание за недавнюю выходку.

Но мое сердце не сжималось от обиды: и я в печале не представляла, как девушки примеряют изысканные платья, выбирают драгоценности, смеются, предвкушая вечер.

Скорее всего, меня бы вовсе не пустили на бал — если бы не одно «но». Этот бал был особенным: он устраивался специально для юных избранников и избранниц, чтобы они могли найти свою судьбу, выбрать пару среди лучших представителей знати. В королевстве он считался священной традицией — обязательным приёмом с непременным посещением для всех, кто достиг брачного возраста.

Слуга принёс скудное известие:

— Вы поедете, миледи, — сухо произнёс он. — В любом старом платье, которое вам только может понравиться. На свой выбор.

Украшений, разумеется, я была лишена — как ещё один знак моего проступка.

Но у меня была неделя. И эту неделю я не провела сложа руки.

В голове зрела дерзкая идея. Я позаимствовала её у мудрых индусов из болливудского кино: сделать платье, что‑то наподобие сари. Роскошно, необычно, шикарно, а главное просто.

Для основы я выбрала простое изумрудное платье — его глубокий насыщенный цвет напоминал лесную глушь в солнечный день. Само по себе оно было красиво, но простовато. И, что бы добавить шика я решилась на отчаянный шаг: сняла тяжёлую штору с окна.

Ткань была тяжёлой, благородной, темно изумрудной с заметным золотым узором, который выделялся. Я аккуратно расправила её, мысленно представляя будущий наряд. Сначала обернула штору вокруг талии, создавая пышные складки на юбки. Затем перекинула с одного плеча на другое закрепив брошами с тех самых штор, закрыв тем самым грудь. Как завещал известный французский модельер - истинная сила образа — не в откровенности, а в умении заинтриговать.

Каждую складку я укладывала с любовью, придавая силуэту благородные линии. Ткань ложилась мягкими волнами, переливаясь в лучах закатного солнца, проникающих сквозь витражное окно.

Когда я взглянула в зеркало, дыхание перехватило. Передо мной стояла не наказанная простушка, а настоящая принцесса — загадочная, прекрасная. Изумрудные оттенки подчёркивали глубину глаз, золотые нити в ткани играли на свету, а причёска…ей не хватало мерцания драгоценных камней.

Поэтому, для того, чтобы придать облику царственности, я сняла декоративные камни со светильников, которые были расположенные по периметру комнаты. И вплела их в волосы, затейливо укладывая вокруг головы. Камни сверкали, словно россыпь звёзд, а серебряные завитки мерцали в рыжих прядях.

Я улыбнулась своему отражению. Пусть у меня нет фамильных драгоценностей и сшитого на заказ платья — но есть смелость, воображение. Да и к тому же не столько я переживала за свой внешний вид, сколько в памяти, словно оживший кошмар, вспыхивали строки Лаури — как заноза, въедающиеся в сознание:

«На балу были все красивые и величественные, и только я была в простом платье. Семья меня сторонилась и стыдилась. Я была одинока, была одна. На меня смотрели исподлобья, за спиной смеялись. Мне было грустно и больно… Я не надеялась, что меня кто-то пригласит на танец, но ко мне подошёл он…»

Эти слова эхом отдавались в голове, рисуя перед внутренним взором картину чужого унижения. Словно невидимые нити связывали меня с героиней рассказа — её боль становилась моей, её одиночество эхом отзывалось в душе.

Я резко сжала кулаки, и один из них с глухим стуком ударил по другому. В глазах вспыхнул яростный огонь — не просто злость, а целая буря эмоций: обида, упрямство, желание доказать всем, Лауриетта будет на балу прекрасна! Зубы слегка заскрежетали, будто сами собой, выдавая внутреннюю злость.

Сердце колотилось как сумасшедшее, кровь пульсировала в висках. Перед глазами заплясали огненные искры — не от боли, а от решимости. Нет, я не позволю этим словам, этой истории диктовать мне правила игры! Если Лаури чувствовала себя униженной и забытой, то я докажу обратное. Я покажу им — каждому, кто осмелится взглянуть свысока, — что простота наряда не равна слабости. Что истинная сила кроется не в дорогих тканях и драгоценных камнях, а в том, как ты держишь себя, как смотришь на мир, несмотря на преграды.

Эта мысль, словно молния, пронзила сознание, наполнив меня адреналином и отвагой. Я была бойцом, готовым сразиться за своё место под солнцем — даже если этим солнцем был лишь свет хрустальных люстр над бальным залом.

Моя карета прибыла с опозданием — словно сама судьба сговорилась против меня. Это гадкое семейство прилагало все усилия, чтобы сделать мой день ещё более невыносимым. Но, в отличие от несчастной героини романа, мне было абсолютно всё равно. Мой запас стыда был исчерпан задолго до этого момента — ещё тогда, когда я переступила порог работы, вынужденная начинать свой рабочий день с первыми лучами солнца. И если первую неделю мне было неловко за опоздание, то когда прошел год, у начальства пересох язык, что бы цокать. У коллег устали глаза от закатываний. А я поняла, что мы со стыдом несовместимы.

Карета остановилась перед замком — величественным, словно сошедшим со страниц волшебной сказки. Высокие мраморные колонны поддерживали массивные арки, украшенные резными узорами, а стены переливались в закатных лучах, будто выложенные из чистого золота. Башни с остроконечными шпилями устремлялись в небо, а узкие витражные окна мерцали, как драгоценные камни. Этот замок был прекрасен — он дышал историей, тайной и благородством.

Я вышла из кареты и сразу поймала на себе удивлённые, почти ошеломлённые взгляды. Гости перешёптывались, бросая на меня косые взгляды, будто пытаясь разгадать загадку, которую я собой представляла. К тому же я опоздала — но, к моему удивлению, не последовало ни единого шипения, ни осуждающего взгляда в мою сторону. Словно само моё появление оправдывало задержку.

Я выглядела как заморская принцесса — моё платье из переливающегося шёлка цвета изумруда струилось при каждом движении. Высокие локоны, уложенные с безупречным вкусом, и лёгкая россыпь драгоценных камней в волосах дополняли образ. Я сильно выбивалась из общей массы: дамы вокруг были одеты куда более сдержанно, их наряды казались тусклыми на фоне моего великолепия.

Зайдя в зал, я поразилась ещё больше. Он был огромен — словно целое небо поместилось под сводчатым потолком, украшенным позолоченной лепниной. Хрустальные люстры, будто застывшие водопады, рассыпали по залу тысячи искр, отражаясь в полированном паркете. Стены были увешаны древними гобеленами и картинами, каждая из которых хранила свою историю. Высокие колонны, инкрустированные малахитом и яшмой, поддерживали потолок, а вдоль стен тянулись длинные столы, уставленные изысканными блюдами.

Этот зал восхищал моё сознание, наполняя душу трепетом и благоговением. Здесь каждая деталь говорила о роскоши, вкусе и могуществе хозяев. Я чувствовала себя крошечной частицей в этом великолепии, но в то же время — неотрывной частью этого волшебного мира.

Я прошла вдоль стены и взяла напиток.

— Прошу, лорд Дикинс, — раздался знакомый голос, и я невольно вздрогнула.

Обернувшись в три четверти, я увидела отчима. Он меня не узнал. Не обратил внимания. Это мне было на руку. Рядом с ним стоял мужчина — старик с отталкивающей внешностью. Его желтоватая, дряблая кожа казалась липкой, будто покрытой тонким слоем пота. Крючковатый нос нависал над тонкими, бескровными губами, которые то и дело растягивались в неприятной ухмылке. Маленькие глазки, глубоко посаженные и мутные, бегали из стороны в сторону, словно выискивали, кого бы ещё унизить. Пальцы, унизанные тяжёлыми перстнями, нервно теребили золотую цепочку на жилете — казалось, он получал удовольствие от самого процесса ожидания выгоды.

— Пройдёмте за мной, — произнёс отчим — У меня к вам деловой разговор.

Мысль вспыхнула молнией: если Лаури станет женой лорда, этот разговор наверняка касается её. А значит, мне необходимо быть в курсе.

Они нырнули на балкон. Я бесшумно проследовала за ними, отступила немного в сторону и притаилась за пышным кустом роз, чьи острые шипы едва не царапали кожу, но я не обращала на это внимания. Сердце билось часто и гулко, отдаваясь в висках.

— Зачем мне ваша падчерица? — рассмеялся лорд, и его смех прозвучал резко и неприятно, как карканье вороны. — Она нищая, а для утех у меня и так, полно служанок. Да и дешёвых женщин никто не отменял.

— У неё есть земли, — тихо, но твёрдо произнёс мой отчим. Я едва уловила его слова, но каждое вонзилось в сознание, как игла. — И я даже знаю, кто выложит за них крупную сумму.

— Правда?! — старик вскинул брови, и на его лице проступило жадное любопытство.

— Да, говорю вам по старой дружбе, — продолжил отчим почти шёпотом, но я слышала каждое слово. — Эти земли стоят очень дорого. Вы озолотитесь. Поверьте, лорд, на ваш век хватит.

Эти слова ударили меня, как хлыст. Дыхание перехватило, а в груди разливалась ледяная тяжесть. Я вспомнила строки из мемуаров: старый лорд часто произносил эту фразу. Вероятно, она врезалась ему в память и пришлась по вкусу — он повторял её, словно заклинание, обещающее богатство.

— Ну, дорогой друг, тогда по рукам, — произнёс Дикинс и противно хихикнул.

Они ударили по рукам. Звук их рукопожатия эхом отозвался во мне, словно печать, поставившая точку в чьей‑то судьбе.

В душе всё ходило ходуном. Меня словно ударило током — тело покалывало от напряжения, а мысли метались, как птицы в клетке.

«Так, — твёрдо сказала я себе, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я здесь не для праздного веселья. У меня тут есть дело!»

Взгляд невольно метнулся к дальнему концу зала, где в окружении придворных стоял принц — высокий, статный, с горделивой осанкой.

И в этот миг решение окрепло: я не позволю, чтобы меня продавали, как вещь. Я сама выберу свою судьбу.

— Простите, разрешите пригласить вас на танец? — услышала я бархатистый голос, мягкий и обволакивающий, словно шёлковая лента.

Повернувшись, я увидела его — ошибку номер два. Передо мной стоял мужчина, чья внешность, без сомнения, могла очаровать любую даму: высокие скулы, идеально очерченный подбородок, густые тёмно русые волосы с лёгкой проседью у висков, уложенные с нарочитой небрежностью. Его глаза — глубокого карего оттенка — смотрели с обезоруживающей теплотой, а на губах играла учтивая улыбка. Костюм сидел безупречно, подчёркивая стройную фигуру, манжеты украшали дорогие запонки, а от него самого веяло ароматом дорогого парфюма с нотами сандала и бергамота.

— Моё имя Эдвиг Эверли. Вы так прекрасны — составьте мне компанию, — произнёс он с лёгким поклоном, и голос его звучал так искренне, что менее опытная дама наверняка растаяла бы.

Но не я.

«Ну конечно, это он. Эверли», — пронеслось у меня в голове. Мой опытный взгляд мгновенно подметил детали, которые выдавали его истинную натуру: чуть слишком пристальный взгляд, оценивающий, а не восхищённый; едва заметная презрительность в изгибе губ; и эта нарочитая учтивость — слишком гладкая, слишком отточенная, будто заученная наизусть. На его лице, как на вывеске, было написано: «Альфонс».

— Конечно, — я улыбнулась приторно‑сладкой улыбкой, в которой не было ни капли искренности.

Я для себя поняла, что его ноги сегодня моя мешень, по которой я буду бить каблуком точно в цель, с полной силой своего веса.

Он взял мою руку — элегантно, с отточенным изяществом, будто репетировал этот жест перед зеркалом сотни раз. Пальцы его были тёплыми, но прикосновение показалось мне липким.

Мы вышли на паркет. Музыка заиграла, и я позволила ему вести, но в каждом движении таилась моя маленькая месть. Раз за разом, с расчётливой точностью, я опускала каблук — не случайно, нет, а прицельно, с полной силой своего веса, прямо на его лакированные туфли. Он заметно морщился, но продолжал улыбаться, делая вид, что ничего не происходит.

После танца я отступила на шаг, одарила его прощальным кивком — всё с той же сахарной улыбкой — и, довольная результатом, направилась прямиком к принцу. Эдвиг остался позади, потирая ногу и глядя мне вслед с недоумением, которое наконец‑то пробилось сквозь его безупречную маску.

Глава 4. Принц

— Прошу, принц, у меня к вам есть разговор, — произнесла я, встретившись взглядом с юношей, стоявшим передо мной.

Красивый юный принц — ровесник Лаури, но не мой. Для меня он был скорее как сын: в его чертах ещё сохранялась юношеская непосредственность, но уже проступала стать будущего правителя.

Он был истинным красавцем: высокая стройная фигура, горделивая осанка, чёткие линии скул и слегка вьющиеся тёмные волосы, отливающие синевой в свете свечей. Но больше всего поражали его глаза — необычные, завораживающие: один карий, глубокий, как лесной омут, а второй — ярко‑синий, словно летнее небо над морем. Этот контраст придавал его облику нечто мистическое, будто сама судьба отметила его особым знаком. Взгляд был одновременно пытливым и осторожным, словно он привык взвешивать каждое слово и действие.

— Разговор касается короны, — добавила я, понизив голос.

Франц на мгновение замер, в его глазах мелькнуло настороженное выражение. Он окинул взглядом зал — придворные кружились в танце, музыка лилась, словно сама атмосфера пыталась заглушить важные слова. Затем принц кивнул, и в этом жесте читалась не юношеская, а почти королевская решимость.

— Давайте уединимся, — тихо предложил он.

Мы прошли в смежную комнату — небольшую, но изысканно обставленную. Тяжёлые бархатные портьеры глубокого бордового цвета отгораживали нас от шума бала, а мягкий ковёр приглушал шаги. У окна стоял резной дубовый стол, на нём — подсвечник с тремя свечами, чьи огоньки дрожали, отбрасывая танцующие тени на стены. В углу приютился старинный книжный шкаф, заполненный фолиантами в кожаных переплётах, а над камином висел портрет какого‑то древнего монарха — его строгий взгляд, казалось, следил за нами.

Франц закрыл дверь и обернулся ко мне. В полумраке комнаты его разноцветные глаза сверкнули особенно ярко.

— Какое у вас ко мне дело? — произнёс он, небрежно облокотившись на стол и скрестив руки на груди. В его тоне сквозила лёгкая настороженность, но и доля любопытства.

— Я знаю о нашем положении — почти войне с Нерией, — начала я твёрдо, выдерживая его взгляд. — И знаю, что во время войны именно мои земли станут выгодной позицией. Там не только высота даёт стратегическое преимущество, но и другие особенности: естественные преграды, скрытые тропы, доступ к водным источникам. — Я достала карту, аккуратно разложила её на столе и придвинула ему. — Посмотрите сами.

Франц склонился над картой, внимательно изучая линии и отметки. Его брови слегка приподнялись, пальцы машинально пробежались по пергаменту, отмечая ключевые точки. Он молчал, и я продолжила, не давая ему времени на размышления:

— Но эти земли идут в паре со мной.

— Что? — он резко поднял взгляд, брови сошлись на переносице.

— Да, это моё единственное приданое. И оно вместе со мной уйдёт к лорду Дикинсу. А он, — я сделала паузу, — может продать его на своё усмотрение кому захочет. Возможно, даже Ниерии.

Я выдержала короткую паузу, давая словам осесть в его сознании.

— Поэтому вы верно поняли, принц. Мне нужна помолвка. Не свадьба. Просто помолвка, которую можно расторгнуть после войны. Но при условии, что за эти земли я получу крупную сумму. На свою безбедную жизнь.

Франц выпрямился, задумчиво провёл рукой по подбородку.

— По обычаю первым должен обвенчаться старший брат, Вильгельм. Я не могу быть с вами помолвлен первым. Его сегодня нет, но я передам ему ваше предложение.

— Моя помолвка с лордом уже решена, — я шагнула ближе, понизив голос до шёпота, но не теряя твёрдости. — На днях её объявят. И после объявления её не разорвать даже королю. Если эти земли попадут не в те руки, ваши жизни — и жизнь королевства — окажутся под угрозой, ваше величество.

Я снова указала на карту, обведя пальцем ключевые точки:

— Прошу, изучите внимательно. Здесь не просто земля — здесь судьба королевства. От вашего решения зависит, кто получит этот козырь: вы или ваши враги.

Он снова склонился над картой. На лице его читалась борьба — расчётливость политика боролась с осознанием опасности. В зале за стеной всё ещё звучала музыка, но здесь, в этой комнате, время словно остановилось.

— Вы играете рискованно, — наконец произнёс он тихо.

— Но иногда риск — единственный путь к спасению. — ответила я спокойно.

— Я не хочу за старого лорда замуж. Прошу, это мое единственное условие.

— Хорошо, я передам, — он вышел.

Я открыла окно — створка скрипнула, впуская тёплый вечерний воздух. Он проник в комнату плавно, почти неощутимо сначала: лёгкое дуновение, едва шевелящее пряди волос у виска. Затем поток стал увереннее — мягкий, душистый ветер, напоённый ароматами цветущих лип и свежей травы, обдал лицо, скользнул по шее, остужая разгорячённую кожу.

Я налила себе воды в хрустальный стакан и опустилась в старое кресло у окна. Ноги гудели после долгого дня, сердце бешено колотилось в груди, отдаваясь пульсацией в висках.

Глубоко вдохнув, я задержала дыхание, стараясь унять внутреннюю бурю. Ветер играл занавеской, приподнимая её и опуская, словно размеренно дышал вместе со мной. Он приносил с собой звуки вечера: далёкий смех где‑то за садом, стрекотание сверчков, шорох листьев на деревьях.

Сделав глоток прохладной воды, я закрыла глаза. Вдох — и воздух наполнил лёгкие, насыщенный покоем наступающей ночи. Выдох — и часть напряжения покинула тело. Ещё один вдох — глубже, медленнее, — и ритм сердца начал выравниваться, постепенно подстраиваясь под мерный шёпот ветра.

Постепенно мысли перестали метаться, как испуганные птицы, а тревога, сжимавшая грудь, отступила, растворяясь в тёплом вечернем воздухе. Я почувствовала, как расслабляются плечи, как уходит тяжесть из ног, а на смену хаосу приходит тихая ясность.

Открыв глаза, я увидела, как первые звёзды проступают на тёмно‑синем небе, а луна бросает мягкий свет на дорожку в саду. От волнения я задремала. Вечер дарил успокоение — неторопливое, естественное, словно напоминая: всё проходит, и даже самые бурные чувства уступают место покою.

Дверь резко и с грохотом распахнулась, ударившись о стену с таким звуком, будто грянул выстрел. В проём, словно фурия, влетел мужчина.

Высокий, статный, с горделивой осанкой — даже в порыве гнева он не терял благородства облика. Чёрные волосы, слегка растрёпанные и влажные у висков, будто он только что преодолел долгий путь или метался по комнате в волнении. Его синие глаза горели ярким, почти нестерпимым огнём — то ли от ярости, то ли от какого‑то внутреннего надлома. В них читалась буря: отчаяние, досада, может быть, даже боль, которую он отчаянно пытался скрыть за внешней бравадой.

Он не заметил меня, застывшей в тени у книжного шкафа, — весь поглощённый своими эмоциями. Резким, нервным движением он сдёрнул с плеч парадный мундир, швырнул его на ближайший стул, и тот бесформенной грудой осел на сиденье. Затем, глухо выругавшись себе под нос, он запустил пальцы обеих рук в волосы и с силой взлохматил их, отчего пряди встали дыбом, придав ему ещё более взъерошенный и неукротимый вид.

Грудная клетка тяжело вздымалась, дыхание было прерывистым, а на скулах играли желваки. Каждый его жест выдавал напряжение, сковавшее тело и душу, — словно внутри него шла невидимая битва, и он проигрывал.

На мгновение он замер, устремив взгляд в пустоту, и в этот миг черты его лица смягчились, обнажив уязвимость, которую он так старательно прятал. Но уже в следующее мгновение маска вернулась: он тряхнул головой, расправил плечи и, глубоко вздохнув, попытался взять себя в руки.

— Простите, — я встала с кресла, стараясь сохранить достоинство, хотя сердце уже забилось чаще.

— Что?! — он резко обернулся и посмотрел на меня в упор. Его взгляд, быстрый и неожиданно острый, словно пронзил меня насквозь. В синих глазах мелькнуло удивление, тут же сменившееся дерзкой искрой.

Я поставила стакан на столик — тот едва слышно звякнул о мраморную поверхность — и сделала шаг к двери, решив уйти от этой неловкой тишины, повисшей в воздухе, как тяжёлая штора.

Но он мгновенно преградил мне путь. Широким движением развёл руки в стороны, загораживая выход, и на его губах заиграла нахальная улыбка.

— И откуда в нашем королевстве такая красавица? — произнёс он с нарочитой медлительностью, нагло разглядывая меня с головы до ног. Его взгляд задержался на распущенных локонах, скользнул по линии плеч, на мгновение замер на дрожащих пальцах, всё ещё сжимавших край платья.

От такой бесцеремонной наглости я невольно отшатнулась, отступив на полшага назад. Он был поразительно красив: правильные черты лица, волевой подбородок, тёмные брови, придающие взгляду особую выразительность. И эта дерзкая ухмылка… Такие задиристые мужчины всегда будили во мне противоречивые чувства — одновременно раздражение и необъяснимое притяжение.

Решив не поддаваться на провокации, я метнулась вбок, намереваясь нырнуть ему под руку и ускользнуть. Но он оказался быстрее.

В мгновение ока его рука обхватила меня за талию, резко, но не грубо, и я оказалась прижата к его груди. Тепло его тела, запах кожи и тонкого аромата сандалового одеколона окутали меня, сбивая дыхание.

— Куда ты, пташка? — его голос прозвучал низко и чуть хрипло, прямо над моим ухом. — Ты не ответила на мой вопрос.

Я подняла глаза и встретилась с его взглядом — теперь в нём не было насмешки. Что‑то более серьёзное, почти напряжённое читалось в глубине синих глаз. Он не отпускал меня, но и не сжимал сильнее — словно ждал, что я скажу или сделаю дальше. Воздух между нами будто наэлектризовался, наполнившись невысказанными словами и скрытым вызовом.

— Пустите! — выдохнула я, пытаясь убрать его руки, но они были такие крепкие, почти стальные — словно выкованные из цельного металла. Каждое движение лишь сильнее прижимало меня к его твёрдому, мускулистому телу. — Вы что себе позволяете?! — голос дрогнул, выдавая волнение, которое разливалось по телу горячей волной. Я трепетала в его руках, как пойманная птичка, не в силах вырваться из этой сладкой ловушки. Его близость лишала воли, а дыхание, касавшееся моей шеи, заставляло кожу покрываться мурашками.

Он не ответил. Вместо этого медленно, почти лениво опустил лицо к моим волосам и глубоко вдохнул их аромат. Я невольно замерла, чувствуя, как жар приливает к щекам — румянец растёкся по коже, словно разлитая алая краска.

Его губы едва ощутимо скользнули вдоль линии моего виска — лёгкое, дразнящее прикосновение, от которого по спине пробежала дрожь. Рука на талии сжалась чуть сильнее, прижимая меня вплотную.

— Не отпущу, пока не скажешь, — прошептал он низким, хриплым голосом прямо над ухом. От этих слов по телу прокатилась новая волна жара, а колени предательски ослабли.

И тут раздался грохот — не просто звук, а сокрушительный взрыв, будто сама земля раскололась под ногами. Ударная волна швырнула нас друг к другу, пошатнула, лишив равновесия. В тот же миг с потолка посыпались камни и штукатурка — сначала отдельные куски, затем целый каскад обломков, грохочущий, как горный обвал.

Он среагировал мгновенно. Резким, почти инстинктивным движением он развернул меня спиной к опасности, прижал к себе и накрыл мою голову руками — широкими, сильными, надёжными. Его тело стало живым щитом: он заслонил меня собой, чуть приподнявшись, чтобы принять на себя любой удар.

— Не бойся, — хрипло выдохнул он мне в волосы, и я почувствовала, как напряглись его мышцы под тканью рубашки.

Вокруг царил хаос. Стены содрогались, с люстр срывались хрустальные подвески и разбивались вдребезги, а пыль взметнулась в воздух густой серой пеленой, затрудняя дыхание. Осколки камней стучали по полу рядом с нами, один тяжёлый кусок упал совсем близко — в каких‑то дюймах от моего плеча.

Я вцепилась пальцами в его рубашку, прижавшись щекой к груди. Сквозь гул и грохот я слышала его учащённое дыхание и глухое биение сердца — сильное, ритмичное, живое. Этот звук вдруг стал для меня якорем в разбушевавшейся стихии: пока оно бьётся, пока он держит меня так крепко, я в безопасности.

Ещё один толчок — здание содрогнулось, заскрипели балки. Он чуть сдвинулся, перераспределяя вес, чтобы защитить меня ещё надёжнее, и крепче сжал объятия.

— Всё будет хорошо, — повторил он твёрдо, чуть громче, перекрывая шум. — Держись за меня.

В этой мгле, среди треска, грохота и падающих обломков, его голос и хватка стали единственной реальностью — той самой опорой, что отделяла меня от хаоса.

— Нам надо выбираться, — хрипло произнёс он, и в его голосе прозвучала стальная решимость.

Мы двинулись к выходу. В коридоре уже клубился густой дым — едкий, чёрный, с резким запахом гари: где‑то явно что‑то горело. Воздух наполнился криками, топот ног эхом отдавался в ушах. Люди в панике бежали в разные стороны, толкались, спотыкались — хаос накрывал замок, как тёмная волна.

Мужчина резко прижал меня к себе, закрывая плечом:

— Осторожно! — выкрикнул он.

В тот же миг рядом с нами с грохотом рухнул массивный камень, осыпав нас пылью и мелкими обломками. Почти сразу раздался ещё один взрыв — здание содрогнулось, стены затрещали, пол под ногами качнулся, будто палуба корабля в шторм.

Он метнулся к окну, на мгновение замер, оценивая расстояние до земли, затем без колебаний совал рубашку намотал на кулак ткань и ударил кулаком в стекло — оно разлетелось на острые осколки с пронзительным звоном.

— Не бойся, тут невысоко, — бросил он, подхватывая меня на руки.

— А ты? — я подняла на него глаза, в которых застыла отчаянная надежда. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот‑вот вырвется из груди.

— Я должен найти брата, — твёрдо ответил он, глядя мне прямо в глаза. — Не бойся. Всё будет хорошо.

— Но как же… — начала я, но не успела договорить.

Он крепко прижал меня на мгновение к груди, словно пытаясь передать всю свою силу и уверенность, а затем решительно перекинул через подоконник. Я на миг потеряла дыхание, ощутив полёт — короткий, стремительный, — и с плеском упала в бассейн.

Вода приняла меня мягко, погасив удар. Я быстро вынырнула, жадно хватая ртом воздух, и, отфыркиваясь, поплыла к краю. Выбравшись, я в последний раз обернулась на замок.

Языки пламени уже лизали стены, взмывали к небу, пожирая всё на своём пути. Чёрный дым валил из окон, искры разлетались во все стороны, как зловещие светлячки. Огонь пожирал то, что ещё недавно было величественным дворцом, — а теперь превращалось в груду дымящихся развалин.

Я отступила в сад, подальше от жара и грохота, и вдруг осознала: этого не было в мемуарах. Ни пожара, ни взрыва. Всё пошло не по написанному сценарию.

Глава 5. Помолвка

С тех событий минула неделя. Погода сегодня словно отражала моё состояние — пасмурная, гнетущая. Весь день лениво покрапывал дождь, капли стекали по стёклам, будто слёзы, которые я сдерживала внутри.

А вокруг, вопреки этой серой меланхолии, поместье кипело приготовлениями к моей помолвке с Лордом. Шуршали шёлковые ткани, звенели голоса слуг, сновали посыльные — всё двигалось, готовилось, ликовало. Но вместо предвкушения торжества меня терзали тревожные мысли, тяжёлые, как свинцовые тучи над головой.

Почему всё пошло не по сценарию? Я тщетно пыталась понять, в какой момент события приняли столь кардинальный оборот. Почему на замок было совершено нападение? И какие мои действия, пусть даже самые незначительные, запустили этот роковой эффект бабочки? Каждый вопрос падал во мне, как капля дождя, оставляя после себя круги сомнений.

Всю неделю я ждала принца — с каждым часом надежда угасала, словно свеча на ветру. Я переживала за жизнь и здоровье Франца, ведь если он пострадал при взрыве, он мог банально забыть, или вообще быть без сознания. Или моё предложение они сочли наглым и решили отказаться.

У меня, разумеется, имелся план Б: банально сказать «нет». Да, меня и без согласия поженят — такова участь. Однако даже в этом случае у меня появится целая отсрочка: отчиму придётся просить разрешение у церкви. Церковь, конечно, его выдаст — но не сразу. Месяц. Целый месяц на то, чтобы придумать новый план. В конце концов, у меня есть руки, ноги и мозги — и я умею ими пользоваться. В прежней жизни я освоила немало профессий, и в моём послужном списке были и такие, которые в любой жизни пригодятся: продавец, и уборщица, и официантка. А ещё — выживать на три копейки. За сорок лет, такой навык отточился до совершенства.

Согласно мемуарам, помолвка с Лордом у настоящей Лауриетты была назначена через месяц — и причина тому крылась в недавних событиях, не случившихся событиях. Лаури увлеклась Эдвигом, тем самым вероломным поклонником, которого встретила на балу. Они провели вместе весь вечер, а уже на следующее утро он явился к ней с визитом.

Эдвиг умел производить впечатление: обходительный, красноречивый, он умело строил глазки сестре Лаури, и привлекал внимания отчима за спиной избранницы. Отчим же в свою очередь, поспешил наладить с ним контакт — и, не ставя Лаури в известность, начал прорабатывать возможность выгодного союза за её спиной для своей второй дочки.

Ныне же ситуация иная: никакого ухажёра на горизонте нет. Потому отчим не видит смысла тянуть — и помолвка с Лордом состоится так скоро. Ему попросту нечего ждать.

А еще я узнала, что помолвка старшей сестры состоялась, несмотря на –то, что избранник разорен.

И что особенно странно: оба бывших поклонника Лаури не стоят и ломаного гроша. Но почему же тогда отчим приютил этих людей, а еще и выдал за них своих дочерей? Выходит, деньги его не интересуют — так что же они могут ему предложить? Какие козыри держат в рукаве эти двое? Неужели, это только из-за искренней любви его дочек к этим людям? Или что-то еще?

Слуги принесли мне прекрасное бежевое платье — мягкое, словно утренний туман, с изящной вышивкой по лифу и струящейся юбкой, которая, казалось, едва касалась пола. К нему прилагался нежный венок из полевых цветов: белоснежных ромашек, тонких веточек лаванды и россыпи мелких голубых васильков. Его лёгкие ленты мягко переплетались с прядями волос — достаточно скромно, но в то же время изысканно.

Безусловно, для такого случая я тщательно соберусь и буду выглядеть непревзойдённо. Каждая деталь будет выверена: причёска, макияж, осанка — всё должно быть безупречно. Я хочу навсегда запечатлеть в памяти их лица — застывшие в изумлении, когда я твёрдо скажу ему «нет». Предвкушение этого момента наполнило меня тихой радостью.

В памяти всплыли строки из мемуаров: Лаури, с дрожащими губами и слезами на глазах, произнесла «да». А рядом стояли два её несостоявшихся жениха — те самые, что ещё недавно соперничали за её внимание, — и хлопали в ладоши, скрывая за улыбками облегчение.

Тихий стук в дверь прервал мои размышления. Я вздрогнула, на мгновение замерев, а затем услышала голос слуги — ровный, бесстрастный:

— Госпожа Лауриетта, вас просят спуститься в главный зал.

Я медленно поднялась, поправила складки платья и сделала глубокий вдох.

В главном зале собрались все домочадцы. Свет множества свечей играл на полированных панелях стен, отражался в хрустальных подвесках люстр, но атмосфера казалась натянутой, словно струна.

Гости и члены семьи стояли полукругом, словно для какого‑то торжественного действа. Лица гостей лучились улыбками, а родные выглядели так, будто сбылась их заветная мечта. Отчим, выпрямившись во весь рост, сиял от гордости — его губы растянулись в широкой, самодовольной улыбке, а глаза блестели от удовлетворения. Рядом с ним, чуть позади, стояли мои сёстры: они переглядывались, хихикали и украдкой бросали на меня любопытные взгляды, явно предвкушая зрелище.

Мать стояла чуть в стороне, опустив голову. Она избегала моего взгляда, нервно теребила край кружевного платка и лишь изредка поднимала глаза.

Лорд, будущий «избранник», стоял рядом с отчимом. С идеально уложенными волосами, зачесав лысину на бок, и безукоризненным костюмом, он выглядел так, словно уже праздновал победу. Его улыбка была вежливой, но в ней не было теплоты — лишь холодное удовлетворение человека, получившего желаемое без усилий.

Отчим сделал шаг вперёд, обвёл взглядом собравшихся, словно желая убедиться, что все внимание приковано к нему, и торжественно произнёс:

— Лауриетта, мы с твоей матерью выбрали тебе партию для замужества.

Его голос прозвучал громко и властно, эхом отдаваясь в тишине зала. В этот момент я почувствовала, как внутри меня что‑то оборвалось — но вместе с тем во мне закипала решимость.

— Лорд Винчестер, я уже об этом знаю, — произнесла я холодно, уперев руки в бока и стараясь сохранить безразличный вид. Но внутри всё кипело — каждая жилка пульсировала от возмущения.

— Ты должна быть благодарна и безмерно счастлива, что на тебя обратил внимание такой… — отчим напыщенно начал свою речь, расправив плечи и глядя на меня с укором.

Он не успел договорить. Я резко перебила его, чеканя каждое слово:

— …мерзкий и отвратительный человек.

— Лауриетта! — вскрикнула мать, прижав ладони к груди. Её голос дрогнул, а лицо залила краснота.

По залу пробежали шёпотки — гости переглядывались, кто‑то прикрывал рот рукой, пытаясь скрыть изумление. Воздух словно наэлектризовался.

Лорд Винчестер побледнел. Его губы сжались в тонкую линию, а пальцы невольно сжали набалдашник трости. Он медленно повернулся и бросил озадаченный взгляд на отчима, словно ища поддержки или объяснения.

— Лауриетта, не смей так разговаривать со своим будущим мужем! — голос отчима загремел, как раскат грома. Он сделал шаг вперёд, его лицо побагровело от гнева.

— Ничего, я научу эту девочку манерам, — процедил лорд, и в его глазах мелькнуло что‑то холодное, расчётливое.

Я усмехнулась — коротко, жёстко — и сложила руки на груди, глядя ему прямо в глаза.

— Слушай, дед, — произнесла я это нахально и уверенно, и в речи сквозила откровенная насмешка, — ты лучше своих пра-пра-пра-пра-правнуков учи, а не чужих девочек.

На мгновение в зале повисла тишина — напряжённая, почти осязаемая. А затем по толпе пробежали смешки.

Лицо лорда побагровело. Он резко стукнул тростью о мраморный пол — звук получился резким, властным, словно удар хлыста. Все мгновенно притихли.

— Довольно! — его голос прозвучал жёстко и отрывисто. — Объявляй о помолвке!

— Одну минуточку, а как насчёт моего согласия? — высоко задрав подбородок, спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. В груди закипала смесь возмущения и тревоги: неужели они и правда думают, что могут просто так распорядиться моей судьбой?

— Оно нам не нужно, — небрежно отмахнулся отчим, словно от надоедливой мухи. Его тон был настолько равнодушным, что у меня перехватило дыхание.

— Что?.. — удивлённо выдохнула я, не веря своим ушам. Слова застряли в горле, а сердце пропустило удар.

Он неторопливо достал из кармана пиджака сложенный лист бумаги — договор с церковью, скреплённый печатью и подписями. Кожаный переплёт папки блеснул в свете люстр, подчёркивая официальность документа.

— Всё уже согласовано, Лауриетта, — произнёс он с холодной уверенностью, разворачивая бумагу и демонстрируя её собравшимся. — Никаких преград больше нет.

Я почувствовала, как во рту пересохло, а сердце заколотилось так часто, что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди. Паника накрыла волной, мысли метались, как загнанные звери. Что делать? Как остановить это безумие? Но прежде чем я успела придумать хоть какой‑то план, отчим уже начал произносить торжественную речь:

— По закону, по воле жизни и по благословению церкви, я…

Его слова оборвал громкий стук в дверь — резкий, властный, словно удар грома. Все вздрогнули, обернувшись к входу.

— Да что такое! Откройте, кто там?! — раздражённо воскликнул отчим, нахмурившись.

За окном уже шел сильный ливень — тяжёлые капли застучали по стёклам, будто пытаясь пробиться внутрь. Ветер завыл, сотрясая ставни. Дверь распахнулась с громким скрипом, и на пороге возник Франц.

В тот же миг яркая молния разорвала небо позади него, на мгновение осветив силуэт. Он был в мундире мокрый от дождя, голову закрывала фуражка, однако, взгляд из-под нее был твёрдый и решительный. На долю секунды он застыл в дверном проёме — тёмный силуэт на фоне вспышки света, словно вестник судьбы.

По залу пробежал шёпот: гости переглядывались, некоторые крестились, другие затаили дыхание, ожидая, что будет дальше. Я же почувствовала, как в груди зарождается робкая надежда — возможно, этот неожиданный визит изменит всё.

— Помолвка с Лордом отменяется! — громко и твёрдо произнёс Франц, его голос разнёсся по залу, словно удар колокола.

— Что?! — ошарашенно выдохнул отчим, резко выпрямившись. Его лицо побагровело, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Эта девушка — собственность Лорда!

— Нет, — спокойно, но непреклонно возразил принц. — Эта девушка — собственность короны. Будущая невеста принца Вильгельма. Мне поручено её забрать.

Я стояла ни жива ни мертва, едва осмеливаясь поверить в происходящее. Мысли вихрем проносились в голове: «Он пришёл… Он согласился!» Сердце забилось чаще, в груди разливалась волна облегчения и радости, такой сильной, что на мгновение перехватило дыхание.

Франц уверенно прошёл в середину зала, его шаги гулко отдавались в наступившей тишине. Он приблизился ко мне, склонился и, взяв мою руку, почтительно поцеловал её. На его губах появилась лёгкая, ободряющая улыбка.

— Прошу вас, миледи, собирайтесь. Я приехал за вами, — произнёс он тихо, но так, чтобы услышали все.

Радость, словно искра, мгновенно вспыхнула во мне и превратилась в яркое пламя. Не в силах сдержать эмоций, я едва ли не подпрыгнула на месте, а затем стремительно бросилась к лестнице, ведущей в мои покои. По пути я на мгновение обернулась и осмотрела всех: отчим побагровел ещё сильнее, его лицо исказилось от ярости. Он сделал шаг вперёд, сжимая и разжимая кулаки, будто готов был броситься за мной или наброситься на Франца. Губы дрожали, он пытался что‑то сказать, но слова застревали в горле.

Лорд побледнел, его самодовольная маска треснула, обнажив растерянность и злость. Он нервно сжал набалдашник трости, костяшки пальцев побелели. Взгляд метался между мной, Францем и отчимом — он явно не знал, как реагировать на такой поворот.

Мать стояла, застыв на месте, широко раскрыв глаза. Её лицо выражало крайнее изумление: она то приоткрывала рот, будто хотела что‑то сказать, то снова замыкалась в молчании. В глазах читались и страх, и растерянность.

Сёстры замерли, приоткрыв рты. Их взгляды, полные жгучей зависти, следили за каждым моим движением. Одна из них нервно дёрнула плечом, другая сжала кулаки, а губы обеих скривились в недоброй гримасе. Было видно, что они отчаянно завидуют мне — той, кто вырвался из этой ловушки, в то время как они остались в ней.

В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь моим быстрым дыханием и стуком каблуков по лестнице. Франц остался стоять посреди зала — спокойный, уверенный, словно не замечая бушующих вокруг эмоций. Он слегка кивнул мне вслед, и в его глазах мелькнуло одобрение.

Глава 6. Событие до помолвки с Лордом …

— Как смеет эта наглая девчонка ставить мне условия?! — гневно воскликнул Вильгельм, восседая в массивном резном кресле у камина. Его голос эхом отразился от высоких сводов. Пальцы непроизвольно сжали подлокотники, выдавая внутреннее напряжение.

— Брат, я думаю, это хорошая сделка, — спокойно возразил Франц, откинувшись на спинку кресла напротив. Его тон был ровным, рассудительным, контрастируя с вспышкой Вильгельма. — Её не интересует корона. Она просит лишь помолвку и выплатить компенсацию за свои земли.

Два брата сидели в зимнем дворце — вынужденном убежище, куда пришлось перебраться после нападения в главной резиденции.

Кабинет, в котором они вели разговор, был просторным и величественным, но с налётом холодной сдержанности, присущей северным дворцам. Высокие сводчатые потолки украшали старинные фрески, частично скрытые под слоем времени — сцены древних битв и аллегории добродетелей едва проступали сквозь потемневший лак.

Массивный камин из чёрного мрамора занимал одну из стен. В нём потрескивали поленья, отбрасывая неровные блики на полированный паркет из тёмного дуба. Напротив камина, вдоль стен, выстроились высокие книжные шкафы из мореного дерева, заполненные фолиантами в кожаных переплётах и старинными картами.

Между братьями стоял тяжёлый стол из цельного дуба, покрытый зелёным сукном. На нём лежали свитки, чернильница с серебряной крышкой и песочные часы, медленно отсчитывающие мгновения спора. Рядом — поднос с двумя чашками горячего чая, над которыми поднимался лёгкий пар.

За высокими стрельчатыми окнами простирался величественный парк.

Вильгельм бросил взгляд в окно, затем снова посмотрел на брата. Его дыхание понемногу успокаивалось, но в глазах всё ещё тлела искра раздражения. Франц же сохранял невозмутимость, медленно помешивая чай ложечкой — его движения были размеренными, почти ритуальными. Он знал: сейчас важнее не слова, а выдержка.

— К тому же, Вильям, она прекрасна, — мягко произнёс Франц, слегка улыбнувшись. Его взгляд на мгновение затуманился, словно он мысленно видел перед собой образ той девушки.

— И слышать про это не хочу, — раздражённо отмахнулся кронпринц, хмуря брови. — Ты ещё молод и влюбчив. Для тебя каждая вторая — прекрасна.

На самом деле слова Франца удивили Вильгельма.

Франц, его младший брат на десять лет, всегда был — сосредоточенным, рассудительным, не по годам мудрым. Он вырос, и уже как два года юные девушки бросали на него восхищённые взгляды, а в последнее время им стали интересоваться женщины постарше. Но лишь одна удостоилась от него тихого, почти неслышного комплимента: «прекрасная девушка». Эта избирательность делала его восхищение особенно ценным.

Вильям отмахнулся от назойливых мыслей. «Всё‑таки брат ещё юн, — напомнил он себе. — Ему только недавно исполнилось восемнадцать.»

— Брат, прошу тебя, нам крайне важно это соглашение, — настойчиво продолжил Франц, склонившись над столом. — Подумай о выгодах: земли, позиции, высота…

Перед глазами кронпринца лежала карта — подробная, с отметками и пометками, обозначающими стратегически важные точки. Он и сам прекрасно понимал значимость сделки. Взгляд скользил по линиям границ, рекам и крепостям, но мысли упорно возвращались к одному — к той незнакомке, чей образ невольно всплывал перед глазами.

Он провёл рукой по лбу, взъерошил волосы, пытаясь собраться с мыслями.

— Чёрт, — тихо выругался он, сжимая край карты.

Как же эта помолвка была не кстати!

О ней торжественно объявят по всему королевству: глашатаи разнесут весть из города в город, пергаменты с печатью короны развешают на площадях, а придворные сплетники перемоют все косточки.

А это значило одно: та рыжая пташка могла упорхнуть из его рук — так же внезапно, как в тот ужасный день.

При одной мысли о той девушке внутри поднималась волна непривычного волнения — не просто мимолётного увлечения, а чего‑то более глубокого. И от этого становилось ещё тяжелее: он не знал ни её имени, ни происхождения, ни даже того, где её искать. Лишь смутный образ, улыбка, взгляд — и это необъяснимо мешая трезво мыслить.

Но помолвка, пусть и нежеланная, давала стратегическое преимущество. Земли, которые переходили в казну в результате этого союза, укрепляли позиции королевства и давали ощутимый перевес перед врагом. Один союз — и граница становилась надёжнее.

Вильям резко выпрямился, сжал кулаки и отвернулся к окну. Он помолчал, словно взвешивая все «за» и «против», а затем резко бросил:

— Оформи нашу помолвку. Но знать я про эту девушку не хочу ничего — совершенно!

— Но… — начал было Франц, поднимая брови.

— Без «но», — оборвал его Вильям, развернувшись. В его голосе зазвучали стальные нотки. — Отправь её в старое поместье. Пусть отсидит там своё время, пока мы не решим, вопрос с Ниерией.

Франц вздохнул, провёл рукой по волосам и уточнил:

— Ты с ней даже не познакомишься?

— Нет, — отрезал Вильям, отворачиваясь к окну. Его профиль чётко вырисовывался на фоне тусклого света. — Мне совершенно безразлична эта девушка.

В кабинете повисла тишина. Франц молча сложил карту, аккуратно убрал её в кожаный тубус и бросил на брата задумчивый взгляд. Он понимал спорить было бесполезно: решение принято.

Глава 7. Путь к замку

Я вышла из комнаты, сжимая ручку чемодана. Внутри — всего пара повседневных платьев да туфли; переодеваться я не стала, решив забрать с собой это прекрасное платье — напоминание о моём треумфе.

Закрыв дверь, я обернулась передо мной стоял отчим. Он возник так неожиданно, будто все это время стоял за углом и ждал. От неожиданности я вскрикнула и отшатнулась. Положив на грудь руку. Отчим стоял как озлобленный призрак. Брови сошлись, показался оскал, как у злобного пса, которого наконец спустили с цепи. Его рука железной хваткой сомкнулась на моём предплечье выше локтя, рывок — и я оказалась слишком близко к нему.

— Что ты задумала, маленькая дрянь? — прошипел он, сквозь зубы и его дыхание обожгло мне щёку.

Я повернулась к нему, захлопала ресницами — нарочито наивно, почти по-детски.

— Я не понимаю, о чём вы вообще… — мой голос прозвучал тише, чем я ожидала, но я тут же взяла себя в руки.

Его пальцы впились в руку — больно, методично, будто он специально рассчитывал, для того, чтобы оставить мне на память синяки.

— Мы ещё увидимся! — в его голосе звучала неприкрытая угроза.

Но страх от его слов ко мне так и не пришёл. Наоборот, пришла злость и уверенность, что я как раз все сделала верно.

Каблук с хрустом вонзился в его лакированную туфлю. Я провернула его — резко, безжалостно, вкручивая, для того, что оставить уже ему на память, желательно сломанный палец.

Отчим взвыл и отшатнулся, на мгновение потеряв равновесие, он упал на зал. Зажмурил глаза и сжал зубы, он замычал. А мне этого хватило: я подошла и взяла его за чуб, вцепилась так, чтобы он почувствовал мою ярость, и тут уже я притянула к себе вплотную.

— О, мы встретимся, — прошептала я ему на ухо. — Ты даже не сомневайся.

Я так сказала, хотя на самом деле я мечтала лишь об одном — никогда больше не видеть ни его, ни эту проклятую семью. Просто я хотела передать ему через эти слова, что я буду готова к нашей встречи, чтобы он там не задумал.

Я отпустила его чуб, толкнув так, чтобы он до кучи ударился головой о стену. И пошла вперед.

— Такая же дрянь, как и твой папаша! — шипел он мне в догонку.

Я обернулась, чтобы ему ответить, но увидела в его глазах мелькнуло что-то похожее на страх.

И его язвительные слова, которые, по идее, должны были меня ранить, вдруг рассмешили. Я ведь не Лауриетта — мне совершенно безразлично на его оскорбления, на его мнение. Для меня он не имел авторитета. Ни-ка-ко-го!

А вот его страх, он меня обрадовал, он говорил о моей победе. И это не маленький раунд. Нет. Это настоящая битва. Битва за честь, битва за власть, битва за жизнь! Мою жизнь.

Я в полуобороте посмотрела на него, затем сначала я лишь улыбнулась, потом смех вырвался наружу — всё громче, неудержимее. Уходя, я хохотала так, что живот начал болеть, а слёзы выступили на глазах.

Смех, был громкий, победный, злой, сильный и дикий. Как у бешенной, безумной ведьмы, что призвала темные силы на свою сторону.

Наверное, это был выплеск стресса: от пребывания в новом мире, от всех этих мерзких людей, окруживших меня, и я до последнего не знала, примет ли принц моё предложение. Но теперь всё стало ясно — ситуация сдвинулась с мёртвой точки, пусть пока лишь на первых порах.

Принц встретил меня лучезарной улыбкой, он держал маску безупречной вежливости и галантности. Но в его юных глазах я все же видела волнение, переживание. И это умилило меня. Он жестом приказал слуге забрать чемодан. Затем предложил опереться на его локоть — я изящно вложила ладонь в изгиб его твердой руки, и мы двинулись вперёд.

Мои мысли занял, этот мальчик: «Надо же он так юн, но в нем чувствовалась сила и ум предков. Весь его вид говорил о том, что он благороден и честен, что на него можно положиться и он не предаст...»

Я чувствовала, что могу ему доверять, знала он не предаст. И это был первый человек на мое пути в этом мире с которым я чувствовала себя в полной безопасности.

А еще от него поистине приятно пахло. Сладкий и свежий аромат, он перекликался с запахом кожи и чистой тканью мундира.

У выхода на высокой лестнице, я краем глаза внизу увидела Никеля. Первый поклонник, некогда столь самоуверенный, теперь стоял рядом с отцом. Его лицо было искажено от обиды, покрыто заживающими ссадинами и свежими синяками. А, еще на лбу был заживающий ожег, который выжег передние волосы на его голове. Он уставился на меня, широко распахнув глаза от изумления.

Я лишь бросила на него короткий высокомерный взгляд — холодный, пренебрежительный — и тут же отвернулась, больше не удостоив его вниманием.

Но боковым зрением я видела, как он злится и бесится, об этом говорил язык его тела. Сжатые кулаки. Злобное и обиженное выражение лица. Он напрягся, словно в желании напасть на меня.

И этот вид вызвал у меня радость, а за тем и улыбку. Я перестала смотреть на него боковым зрением. Я знала, он сейчас смотрит… смотрит на мою улыбку, на то, что я на него не смотрю.

Мы подошли к роскошной карете, украшенной гербами. Дождь к этому времени стих, лишь накрапывал мелкими каплями, оседая на бархатной обивке.

Франц не мог оторвать взгляда от Лауриетты. В ней было что‑то особенное — она не пыталась понравиться, не кокетничала, не играла. В её чертах, в манере держаться чувствовалась внутренняя сила, настоящий характер.

И именно это делало её по‑настоящему завораживающей. Франц вдруг осознал: если брат откажется от неё, он сам сделает ей предложение. Без колебаний.

— Спасибо, — она повернулась к нему и посмотрела прямо в глаза. Просто, открыто, без тени кокетства. В её взгляде читалась такая искренность, что на мгновение у Франца перехватило дыхание.

Франц опустил взгляд, и в памяти всплыли слова Вильяма: «Спрятать девушку в дальнем старом поместье. Забыть о ней — до тех пор, пока не удастся воспользоваться землями». Мысль об этом заставила его внутренне содрогнуться. А после её тихого «спасибо» на душе стало так стыдно, что неприятный ком подкатил к горлу.

— Мадам… — начал было принц, но запнулся.

— Прошу вас, Франц, зовите меня Лаури, — мягко перебила она.

Её взгляд был удивительно тёплым, почти домашним — словно она знала его много лет, а не встретила лишь неделю назад. Она сама произнесла его имя — так просто, без церемоний, — и без колебаний перешла на «ты». Франц почувствовал, как кровь прилила к щекам: это было вопиющим нарушением этикета, совершенно не принято в их кругу. Но именно эта непринуждённость, это дерзкое пренебрежение правилами отчего‑то отозвалось в душе трепетным восторгом. Он вдруг осознал, что не испытывал ничего подобного — ни с кем другим.

— Лаури, — произнёс он её имя, словно пробуя на вкус — и вкус этот был: нежным, милым, ласковым. Оно отозвалось внутри него теплом, которое медленно разливалось по груди, согревая душу одним лишь звучанием.

Франц внутренне собрался, стараясь не выдать охвативших его чувств. — Вы не боитесь? Ведь после такого жеста ваша семья отвернулась от вас… Вильям воспользуется землями и оставит вас. Вы останетесь одна. — На мгновение он испугался собственных резких слов, в сторону этой девушки. Перегнул. Он хотел только спрятать чувства, а вышло, что он пылко наговорил ей, просто, гадостей. Грубо, резко, отвратительно! Он почему-то не смог удержать своих эмоций? Ему стало мерзко от самого себя. «А если она сейчас расплачется! Дурак!» — Он стал ругать себя, но…

Она взглянула на него — на мгновение замерла, будто взвешивая его слова, а затем расхохоталась. Смех звучал легко и звонко, словно Франц только что рассказал самую нелепую шутку на свете. Он растерялся, не понимая, откуда такая реакция: в её веселье не было ни капли горечи или обиды — только чистая, почти детская радость.

Когда смех стих, она коротко ответила:

— Нет.

Её глаза всё ещё улыбались, искрились каким‑то внутренним светом, и любовью. Этот взгляд, полный безмятежной уверенности, ударил Франца в самое сердце — точно молот, с удивительной, пронзительной силой. В этот миг он осознал нечто новое, неизведанное. Он понял, впервые в жизни он потерял голову. От неё…От этой девушки... От невесты брата…

— Эй, кучер! — резко крикнул Франц, стараясь скрыть волнение за громкостью голоса. — Вези нас во дворец!

— Простите, принц Вильям приказал… — начал кучер.

— Во дворец! — твёрдо перебил его Франц.

— Слушаюсь, ваше высочество, — отозвался тот и взялся за вожжи.

Глава 8. Замок

Дворец всё ещё находился в процессе реставрации, и следы недавнего нападения явственно проступали сквозь попытки вернуть ему былую славу. Недели усердной работы оказались слишком малым сроком, чтобы стереть память о разрушительном штурме — каждый камень словно хранил эхо минувших событий.

С парадного ракурса здание и с одного края, выглядело величественно и несокрушимо: мощные каменные стены, увенчанные зубцами, стрельчатые окна с витражными стёклами, горделиво вознёсшиеся шпили, устремлённые в небо, как молчаливые стражи. Свет луны играл на уцелевших декоративных элементах, подчёркивая благородство линий и величие замысла древних зодчих.

Но стоило обойти дворец сбоку — и картина разительно менялась. Одна из угловых башен была снесена полностью: её обломки грудами лежали у основания, а рядом зияла прореха в стене, через которую виднелась внутренность бального зала — некогда роскошного, а теперь превратившегося в печальное напоминание о былом великолепии.

Внутри зала царило запустение. Потрескавшаяся штукатурка местами отвалилась, обнажая слои старой кладки разных эпох — словно страницы каменной летописи. Кое‑где осыпалась лепнина, оставив неровные сколы на стенах. Балдахины над нишами провисли, превратившись в лохмотья ткани, тронутой плесенью. Паркетный пол был изрыт следами тяжёлых сапог, кое‑где доски вырваны с корнем. Опрокинутые столы и стулья валялись в беспорядке, некоторые переломаны пополам. По полу были разбросаны сухие лепестки и стебли — остатки цветочных композиций, когда‑то украшавших зал. Они лежали, словно на забытой могиле, напоминая о празднике, оборвавшемся в один миг.

В воздухе витал запах сырости и пыли, смешанный с едва уловимым ароматом гари. Сквозняк, проникающий через пролом, шевелил обрывки ткани и гонял по полу засохшие листья. И всё же сквозь эту картину разрухи проступало что‑то неуловимо величественное — словно дворец, даже раненый, не терял своего достоинства и ждал часа возрождения.

— Мы расположились во второй части замка, — пояснил Франц. — Там всё сохранилось в первозданном виде: парадные покои, галереи, библиотека. Пострадал только большой бальный зал. Но для приёмов у нас есть и другие помещения: средний зал с дубовыми панелями и малый — с камином и витражными окнами. Они в полном порядке и готовы к использованию.

Франц распорядился, чтобы для меня приготовили самую лучшую комнату.

— Если мадам не понравится ее комната, ищите другую, — распорядился принц, обращаясь к слуге.

Затем Франц распрощался со мной. А слуга проводил меня в комнату.

Я вошла внутрь — и замерла, поражённая увиденным.

В первую очередь в глаза бросилось огромное окно — от пола до потолка, с изящной рамой и декоративной скобой наверху, увенчанной заострённым концом. По бокам от окна располагалась обстановка, достойная принцессы: слева — величественная кровать с высоким резным изголовьем и пышным балдахином, справа — изящный столик, уставленный косметическими принадлежностями в фарфоровых флаконах и серебряными щётками. За кроватью возвышался массивный шкаф из тёмного дерева с зеркальными дверцами, отражающими потоки свечного света.

Я медленно подошла к окну и невольно ахнула: вид открывался поистине волшебный. Внизу виднелись развалины замка; чуть дальше — черепичные крыши дворцовых строений. А за ними простиралась величественная панорама: горные вершины, покрытые снежными шапками, густые леса, сверкающая лента реки — и, словно жемчужина пейзажа, водопад, ниспадающий с уступа в туманную долину.

Но и это было не всё. К окну примыкал небольшой балкончик — с кованым столиком и парой удобных кресел. Рама со светофильтром скользила в сторону бесшумно, открывая доступ на балкон.

Я сделала шаг наружу, вдохнула свежий летний воздух и улыбнулась. Комната оказалась не просто роскошной — она была воплощением мечты: дорогая, изысканная, по‑королевски шикарная и в то же время удивительно уютная. Здесь хотелось остаться навсегда.

Слуга почтительно открыл дверь в ванную комнату — и моё дыхание перехватило. Просторное помещение наполнял мягкий пар, а в центре, занимая почти половину пространства, возвышалась массивная мраморная ванна. Вода в ней дымилась от жара, её поверхность была усыпана алыми и белыми лепестками роз, а по краям расставлены зажжённые свечи в бронзовых подсвечниках — их трепетное пламя отражалось в зеркалах, создавая игру теней и бликов.

— Прошу, это для вас, — тихо произнёс слуга с лёгким поклоном и бесшумно отступил в сторону.

Пока я наслаждалась теплом воды и тонким ароматом роз, в смежную комнату внесли ужин. На серебряном подносе красовалось блюдо с запечённым фазаном, румяная корочка которого источала восхитительный пряный аромат. Рядом стояла небольшая фарфоровая миска с тушёными овощами — морковью, спаржей и молодыми кабачками, слегка приправленными оливковым маслом и травами. Тонкие ломтики копчёного лосося лежали на хрустальной тарелке, украшенные дольками лимона и веточками укропа. К ним прилагались воздушные круассаны с золотистой корочкой и небольшая ваза со свежими ягодами — клубникой, малиной и ежевикой, переливающимися в свете свечей. Завершал композицию бокал виноградного сока насыщенного рубинового оттенка.

Я вышла из ванной, чувствуя, как расслабляются мышцы, а настроение поднимается с каждым вдохом. Всё было продумано до мелочей — словно кто‑то постарался воплотить в реальность мечту об идеальном вечере.

Принц Вильям осторожно исследовал развалины своей башни. Взрывы начались сверху — это стало ясно сразу: следы пороха, обугленные балки и разлетевшиеся камни вели именно туда. Он с трудом забрался на самый верх, цепляясь за уцелевшие выступы, и окинул взглядом руины.

«Кто‑то пробрался на вершину, — размышлял Вильям, разглядывая остатки взрывного устройства. — Заложил взрывчатку целенаправленно, зная, что моя комната находится именно здесь. Теракт был спланирован против меня. Меня хотели уничтожить наверняка».

Он мысленно восстановил картину: взрывчатка была заложена цепью — от его личных покоев до большого бального зала, охватывая те места, где он обычно появлялся. Чёткая, продуманная схема. Но судьба распорядилась иначе.

«В тот день чёрт меня дёрнул зайти в кабинет Франца, — вспоминал принц, закрыв глаза. — Там, в дальнем крыле, я встретил ту рыжую пташку. Разговорился с ней и задержался… И именно это спасло мне жизнь».

Разрушения были катастрофическими: его башня, личные покои и рабочий кабинет уничтожены полностью. Об этом он подробно рассказал своему другу барону Эшвуду, который внимательно слушал, хмуря брови и время от времени делая пометки в блокноте.

Барон, завершив осмотр, коротко кивнул и начал спускаться вниз по полуразрушенной лестнице, осторожно переступая через обломки. Вильям остался один среди руин.

Разгадка этого дела имела личный характер, поэтому он не жалел ни сил, ни времени на ее разрешение.

«Кто же ты, предатель, ведь ты точно рядом. Ты следил за мной, ты знал где я обычно провожу время. А еще ты воспользовался праздником, для того, чтобы, не привлекая внимания, все тут организовать. Кто же ты, слуга? Или друг, который враг? В любом случае, я найду тебя предатель!» — Вильгельм сжал в руке камень и с силой швырнул его. И проследив его путь, внезапно его взгляду промелькнулся слабый отблеск света в одной из комнат на соседней высокой башне. Это было странно: там никого не должно было быть. Эта башня его покойной матушки, все помещения давно опечатаны. Но свет горел — тусклый, неровный, будто от свечи, колеблющейся на сквозняке. Вильям замер, вглядываясь в горящее окно. Кто мог там находиться? И что это могло значить?

Вильям осторожно, почти неслышно, забрался по старым каменным выступам, который специально сделаны для спасения, от пожала. Принц замер у окна. Сердце пропустило удар, а дыхание перехватило — в комнате стояла обнаженная женщина.

Вильям от удивления открыл рот.

Она стояла спиной. Рыжие волосы, словно расплавленное золото, каскадом струились по её плечам и спине, локонами ниспадая вдоль изгибов тела. Волосы спускались до красивых округлостей, совершенно не прикрывая их, а наоборот, как раз остановившись, бесстыдно открывая взору самое прелестное, для его мужского взгляда.

Она казалась воплощением запретного соблазна. Мягкий свет от свечей окутывал её фигуру золотистой дымкой, подчёркивая безупречные линии плеч, изгиб талии, плавные контуры бёдер. Каждая черта её облика дышала естественной, первозданной красотой — ни одна придворная дама не могла сравниться с ней в этой неподдельной, дикой прелестью.

Она развернулась и Вильям замер, боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть видение. В груди всё сжалось от внезапного, почти болезненного восхищения — он едва удержался, чтобы не оступиться и не сорваться с выступа. Перед ним была она — его рыжая пташка.

Он не мог поверить своим глазам. Казалось, время остановилось: мир сузился до этой картины, до её силуэта в оконном проёме. Она повернулась слегка, и отблески свечей заиграли в её волосах, превратив их в мерцающее пламя.

Дыхание Вильяма участилось. Он ловил каждое её движение — как она провела рукой по волосам, как чуть наклонила голову, как тень ресниц легла на щёку.

Очертание её тела дышало естественной, первозданной красотой — без вызова, но с той необъяснимой силой, что заставляет замирать сердце. Плечи — плавные, округлые, с россыпью едва заметных веснушек, будто сама природа оставила на коже лёгкие поцелуи. Линия шеи — тонкая, благородная, с трепетно бьющимся под кожей пульсом, манящим к прикосновению.

Изгиб талии подчёркивал природную грацию. Кожа отливала тёплым персиковым тоном, местами тронутая золотистыми веснушками — как будто солнце специально отметило самые сокровенные места. В местах, где свет ложился особенно нежно, проступали тонкие линии ключиц и лёгкий изгиб рёбер — не худоба, а благородная утончённость.

Грудь её — высокая, округлая, с розоватыми контурами, — вздымалась в медленном, волнующем ритме, словно дыхание самой страсти. Каждый вздох подчёркивал её совершенные линии, маня к прикосновению.

И лишь намёк на линию, где смыкались бёдра, да едва уловимая впадина — всё остальное оставалось тайной, от которой захватывало дух. Вильям невольно задержал дыхание: эта сдержанная, благородная красота волновала сильнее любой откровенности.

Весь её облик сочетал в себе дикую, стихийную красоту и нежную женственность: в ней было что‑то от лесной феи и одновременно от античной богини, сошедшей с мраморного пьедестала. Она не позировала — просто была, и этого хватало, чтобы у того, кто видел её, перехватывало дыхание, а в душе пробуждалось что‑то глубокое, забытое — трепет первого восхищения перед чудом женской природы.

В груди Вильяма разливалась горячая волна, заполняя каждую клеточку тела непреодолимым желанием оказаться рядом, коснуться, прошептать на ухо то, что томилось в душе.

«Она здесь… прямо передо мной…» — пронеслось в его голове. И в этот миг Вильгельм осознал с пугающей ясностью: он уже не сможет жить, как прежде. Эта женщина, эта мгновенная, ошеломляющая встреча навсегда изменила его — и он был готов на всё, лишь бы остаться в её мире, в её жизни, в её сердце.

Вильям не мог отвести взгляда — он смотрел до тех пор, пока она не накинула лёгкую прозрачную сорочку, едва скрывающую очертания её тела. Ткань мягко обволакивала плечи, струилась вдоль линий талии и бёдер, подчёркивая их изящество. Она задула свечу — последний трепетный огонёк растаял в полумраке, оставив после себя лишь тонкий аромат лаванды и ощущение чего‑то запретно‑прекрасного.

Не в силах больше сопротивляться наваждению, Вильям бесшумно спустился и решительно направился к двери её комнаты. Шаги отдавались в груди глухим стуком сердца. Он хотел с ней поговорить — лично увидеть, коснуться, убедиться, что это не видение, не удар по голове, не мираж, сотканный из лунного света и его собственных желаний. Каждая клеточка его тела стремилась к ней, будто он годами шёл через пустыню и наконец увидел оазис.

— Вильям, — окликнул его так не вовремя брат.

Принц резко остановился, с трудом оторвав взгляд от заветной цели.

— Не сейчас, Франц, — отмахнулся он, голос прозвучал резче, чем он хотел.

— Я хотел сказать про твою невесту, — настаивал Франц.

Эта новость словно ударила хлыстом. Кровь закипела, и волна раздражения захлестнула с головой.

— Я ничего не хочу слышать! — Вильям резко обернулся к брату, глаза сверкнули в полутьме. — Всё, больше ни слова о ней, ясно?!

Он посмотрел на Франца твёрдо, почти угрожающе.

— Но я… — попытался возразить тот.

— Франц, я же сказал: я больше ничего не хочу слышать о ней! — голос Вильяма прозвучал глухо, но непреклонно.

Франц замолчал, опустил взгляд и сделал шаг назад. В воздухе повисло напряжённое молчание.

В этот момент к ним подошёл барон Эштен.

— Принц Вильгельм, — обратился он почтительно, но настойчиво, — прошу вас, идите за мной скорее. Дело не терпит отлагательств.

Вильям медленно обернулся к барону. Как же не вовремя! Он знал: если они уйдут вместе, он вернётся только на следующий день — а за это время она может исчезнуть, раствориться, как утренний туман.

— Барон, не сейчас, — произнёс принц, стараясь сдержать досаду.

— Сейчас, принц, — твёрдо ответил Эштен. — Это важно. От этого зависят судьбы многих.

Вильям стиснул зубы. Внутренний конфликт разрывал его: с одной стороны — зов сердца, манящий к той, что ждала за дверью, с другой — долг, тяжёлый и неизбежный. Он бросил последний взгляд на башню, словно пытаясь запечатлеть в памяти её образ, и тяжело выдохнул.

— Хорошо, барон, — произнёс он наконец. — Пойдёмте.

Но даже шагая вслед за Эштеном, Вильям чувствовал, как её присутствие преследует его — словно невидимая нить тянется от его сердца к той комнате, где она осталась, окутанная полумраком и ароматом лаванды.

Глава 9. Контракт

Лёгкий, но настойчивый стук в дверь вырвал меня из объятий сна. Я распахнула глаза, на мгновение растерявшись: где я? Но тут же сердце наполнилось теплом — я в своей новой комнате, в этом величественном замке, где каждый уголок дышит роскошью и безопасностью, от моей ненормальной семьи. Воспоминания о минувшем вечере нахлынули волной: несостоявшаяся помолвка с лордом Дикинс, взгляд отчима, матери и сестер. Франц — молодой, приятный и внимательный…

Я поднялась с постели, накинула шёлковый халат, украшенный изящной вышивкой, и направилась к двери. В голове промелькнуло: «Наверное, слуги с утренним чаем». Но за порогом стоял не лакей, а сам Франц.

Он выглядел безупречно, как всегда: строгий камзол подчёркивал статную фигуру, волосы аккуратно уложены, а на губах — та самая улыбка, от которой, думаю у многих придворных дам, замирало дыхание. Его глаза, глубокие и тёплые, встретились с моими, и на мгновение мир вокруг словно замер. Я увидела, как его лицо залила краска, и он опустил голову.

Я растерянно и испуганно посмотрела на себя, но не обнаружила причины его смятения.

— Мы едем в город, — произнёс он мягко, но твёрдо. — Сегодня мы официально оформим вашу помолвку с моим…с принцем Вильгельмом. — Он слегка запнулся. Отводя глаза от меня в сторону.

За его спиной появились слуги. Они почтительно склонили головы, внесли поднос с завтраком, а также два ящика, в которых лежала косметика, духи, и инструменты для прически. Франц, наконец, посмотрел мне в глаза, но взгляд был полон смущения. Он задержал на мне взгляд чуть дольше, чем следовало, затем слегка поклонился, его зарумяненные щеки, слегка умилили меня:

— Я буду ждать вас у кареты примерно через час, — опустив взгляд он отвернулся и ушел, оставив после себя едва уловимый аромат сандала. А у меня осталось ощущение, что он сбежал.

Да, что со мной не так? Ответа я не нашла даже, подойдя к зеркалу.

Сев за стол, я обнаружила, что аппетит пропал. Мысли крутились вокруг предстоящего дня. Что ждёт меня там, в городе? Что изменится после этой церемонии? Будет ли там сам принц Вильгельм?

Завтрак остался почти нетронутым. Я подошла к шкафу и окинула взглядом свои скромные платья. Два простых, почти девичьих наряда — они явно не подходили для столь важного события. В них я буду выглядеть как простушка. Горечь подступила к горлу, честно говоря, эти наряды не подходили и для пребывания в замке, слишком сильный контраст рядом с придворными дамами, сверкающими драгоценностями и шелками. Я вспомнила платье из штор, и то, во что оно превратилось, после пережитого, тем ужасным днем. Я вздохнула понимая, что у меня нет, ни денег ни драгоценностей.

Поэтому мой выбор был очевиден, он пал на вечернее платье с нежными рюшами. Слуги накрасили меня, и сделали прическу, убрав пряди от лица назад и оставив волосы распущенными. Зеркало отразило девушку, которую я знала не так давно: в глазах — тревога и предвкушение, на щеках — лёгкий румянец.

Когда я спустилась во двор, Франц уже ждал у роскошной кареты, запряжённой четвёркой вороных лошадей. Он обернулся, и его взгляд на мгновение потеплел. Шагнув ко мне, он протянул руку — твёрдую, надёжную.

— Вы прекрасны, — тихо произнёс он, помогая подняться в экипаж.

Его пальцы на мгновение задержались на моей ладони. От чего мне стало немного неловко.

Карета тронулась, унося нас навстречу новому дню, а я поймала себя на мысли: что, эта помолвка изменит всё — не только мою судьбу, но и его, а возможно и всего королевства.

Франц вёл себя странно в этот раз. Он был непривычно молчалив, словно тяжесть каких‑то невысказанных мыслей давила на плечи. Каждый раз, когда мой взгляд случайно встречался с его, он тут же отводил глаза — будто боялся, что я прочту в них то, что он отчаянно пытался скрыть. Он пристально смотрел на дорогу, на мелькающие за окном деревья, неровности мостовой.

Мне, честно говоря, тоже не сильно хотелось разговаривать. В груди клубилось странное чувство — смесь тревоги и лёгкой горечи. Я смотрела на профиль Франца, на линию его сжатых губ, на тень, лёгшую на скулы, и сердце сжималось. Что с ним? О чём он думает в эти мгновения? Неужели своей помолвкой я принудила их и разрушила какие-то планы? Но, я знала, одно, даже если и сейчас они меня ненавидят за это, то скорее всего именно этой помолвкой получится спасти их жизни. Ведь в мемуарах, Лаури писала, что по исходу войны, принцы будут казнены. От этой мысли мне стало резко противно. И я постаралась ее отогнать.

Мы спокойно доехали до города — в тишине, нарушаемой лишь стуком колёс, ржанием лошадей да редкими возгласами прохожих. Узкие улочки, вымощенные булыжником, вели нас к старинному зданию с резными дверями — кабинету нотариуса.

Воздух здесь казался гуще, пропитанный запахом старых пергаментов и чернил. Вопреки моим ожиданием Вильгельма тут не было. Нотариус, сухопарый мужчина с проницательными глазами, протянул мне документ. Бумага шелестела в руках, а строки расплывались перед глазами. Я прочла их дважды, вслушиваясь в каждое слово: «…подтверждается вступление в королевскую семью…»

Дрожащей рукой я взяла перо. Чернила блеснули каплей на кончике, и я поставила подпись — аккуратную, чуть неровную от волнения. Один росчерк — и всё. Теперь я принадлежу королевской семье.

Когда я подняла глаза, Франц стоял у окна, спиной ко мне. Его плечи были напряжены. Он не обернулся, даже когда нотариус поздравил официальным тоном. Только когда мы вышли на улицу, под лучи полуденного солнца, он наконец повернулся ко мне.

— Всё в порядке? — тихо спросил он, и голос прозвучал непривычно хрипло.

Я кивнула, хотя судя по его реакции, этот вопрос должна была задать ему я.

— Теперь к вам будут обращаться исключительно «мисс Лангред». Таковы приличия. Если бы вы стали женой моего брата, тогда к вам бы обращались «принцесса Лауриетта», но пока, вы только официально помолвлены.

Фамилия Лангред — тяжёлая и благородная, словно корона, — легла на мои плечи. Она принадлежала принцам Вильгельму и Францу, была не просто знаком принадлежности к королевской семье, но и живым свидетельством истории целой страны. В ней звучало имя основателя рода, предка правящего короля Фредерика, отца принцев. Теперь и я стала частью этой истории — мысль, от которой сердце замирало в трепете: восторг сплетался с лёгкой, но ощутимой тревогой.

— Думаю, нам стоит зайти в ателье, мисс Лангред, — произнёс Франц, слегка склонив голову в почтительном жесте. Его голос звучал мягко, но в нём угадывалась непреклонность.

Я невольно улыбнулась, пытаясь скрыть смущение за шуткой:

— Франц, вы хотите заказать себе новый костюм?

Он улыбнулся в ответ — тепло, чуть лукаво. Его глаза на мгновение задержались на моём лице, прежде чем он ответил:

— Не совсем. Я думаю, вам стоит заказать несколько новых платьев… и туфель, разумеется. Я заметил ваш чемодан — в него не поместится множество дорогих нарядов. В него, пожалуй, влезет максимум одно‑два платья. К тому же… довольно скромные.

Я опустила глаза, чувствуя, как щёки заливает лёгкий румянец. Его наблюдательность поражала — он замечал то, что другие могли бы пропустить мимо глаз.

— А вы… очень внимательны, Франц, — тихо ответила я, стараясь скрыть неловкость.

Он лишь добродушно улыбнулся. Плавным, почти ритуальным жестом он предложил мне локоть:

— Позвольте сопроводить вас.

Я осторожно положила ладонь на его рукав. Ткань камзола была мягкой, но под ней чувствовалась твёрдость его руки — надёжной, уверенной. Мы двинулись по улице, вымощенной гладкими камнями, мимо витрин с изысканными украшениями и ароматами свежих цветов.

Город жил своей жизнью: дамы в пышных платьях шелестели юбками, кавалеры раскланивались, дети бегали между лавками. Я, шла и думала о том, что всё глубже погружаюсь в новую жизнь — жизнь, где я больше не просто девушка из провинции, а мисс Лангред.

— О, здравствуйте, принц Франц! — оживлённо воскликнул продавец, почтительно склоняясь в поклоне. Его глаза блестели от восторга, а улыбка растянулась до ушей. — Вы со спутницей? Как неожиданно! Признаться, впервые вижу вас в сопровождении дамы — но это так приятно! Какая прелестница! — продолжал он рассыпаться в комплиментах, склоняя голову то влево, то вправо, словно любовался картиной.

Франц лишь слегка кивнул в ответ, но в его взгляде промелькнуло что‑то тёплое, почти собственническое. Он выпрямился, расправил плечи и произнёс твёрдо, но без тени высокомерия:

— Да. Я хочу, чтобы для моей спутницы вы подобрали самые дорогие платья, какие есть в вашем ателье. И прошу установить кратчайшие сроки пошива.

Мне стало неловко — румянец залил щёки, разливаясь жаром по коже. Такое со мной было впервые: я ощущала себя одновременно смущённой и… счастливой. Сердце забилось чаще, а в груди разливалась непривычная, волнующая теплота. Я невольно опустила глаза, но краем зрения всё равно ловила взгляд Франца — он был направлен на меня, внимательный, изучающий.

Мы провели в ателье почти два часа, выбирая наряды. Для меня подобрали: пять вечерних платьев — из шёлка и атласа, с вышивкой и кружевами; пять платьев для бала — пышных, с корсажами и воздушными юбками; пять нарядов для утренних выходов — лёгких, светлых, с изящной отделкой; три платья для конных прогулок — удобных, но не менее элегантных.

Каждое из них было великолепно, словно сошло с иллюстраций модных журналов. Но среди всего этого великолепия моё внимание привлекло одно платье, висевшее на манекене у окна. Оно было сшито безупречно, идеально подходило мне по размеру и оттеняло тон кожи. Цвет — мягкий, пыльно‑розовый, приглушённый, словно рассветное небо. Ткань струилась, ложилась складками, манила прикоснуться.

— Оно прекрасно, — прошептала я, не в силах оторвать взгляд.

— Мы берём его, — тут же отозвался Франц, даже не дожидаясь моего решения. — И немедленно.

Продавец закивал, засуетился, отдавая распоряжения помощницам.

Когда старое платье, которое я надела в тот день, сняли с меня, Франц бросил на него короткий взгляд и тихо произнёс:

— Оно нам больше не пригодится. Это платье слишком дешёвое для вас. Вы достойны большего.

Я вздрогнула — не столько от его слов, сколько от взгляда. Он был обжигающим, глубоким.

— Как невеста моего брата, разумеется, — добавил он чуть тише, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не смогла распознать.

Я молча кивнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от странного, волнующего предчувствия. Платье унесли, а я осталась стоять перед зеркалом в новом наряде — в нём я казалась другой: более уверенной, более… королевской, что ли… Я улыбалась и светилась, до того момента, пока желудок, который не получил свой завтрак, не решил напомнить о себе.

Раздалось громкое урчание, как будто сам кит проплыл мимо. Мне стало ужасно неловко. Франц, тихонько хихикнул в руку.

Затем мы отправились в небольшое кафе, славившееся на весь город своей непревзойдённой выпечкой. Говорили, что рецепты хранились в семье пекаря несколько поколений, передаваясь от отца к сыну, и каждый десерт здесь был не просто лакомством — а настоящим произведением искусства.

Заведение пользовалось такой популярностью, что даже Франца, несмотря на его статус, встретили здесь не с подобострастием, а с искренним уважением. Хозяин лично вышел навстречу, расплылся в тёплой улыбке и почтительно поклонился:

— Принц Франц! Какая честь видеть вас снова! Позвольте предложить вам отдельный столик — на балконе, с видом на город. Там сейчас особенно прекрасно.

Мы поднялись по узкой витой лестнице, устланной мягким бордовым ковром. Когда я вышла на балкон, у меня перехватило дыхание.

Пространство было словно создано для волшебного мгновения: пол и перила украшали гирлянды живых цветов — белых и нежно розовых роз, воздух наполнял тонкий, сладковатый аромат. По углам стояли высокие вазоны с цветущими гортензиями, а над головой свисали лёгкие полотнища полупрозрачной ткани, колышущиеся на ветру.

В центре балкона располагался небольшой круглый столик, накрытый белоснежной скатертью с изящной вышивкой. Рядом — два резных стула с мягкими подушками, обитыми кремовым бархатом.

Официант в безупречном фраке подошёл почти бесшумно, склонил голову и положил перед нами меню — в кожаном переплёте с тиснением. Страницы пахли ванилью и корицей, а названия десертов звучали как поэзия: «Медовый шёпот», «Клубничное утро», «Шоколадная гроза».

Я нерешительно открыла меню, но взгляд невольно ускользал от строк — к панораме за перилами. Город раскинулся внизу, как на ладони: золотые купола храмов ловили последние лучи заката и отливали тёплым светом; узкие улочки, вымощенные булыжником, извивались между старинными домами с черепичными крышами; на площади внизу шумела ярмарка — разноцветные палатки, смех детей, запах жареных орехов и свежей выпечки; вдалеке, на холме, виднелся силуэт королевского замка — его башни устремлялись в небо, а окна мерцали, как звёзды.

— Что вы выберете? — тихо спросил Франц, и я вдруг осознала, что слишком долго разглядываю пейзаж.

Я улыбнулась, закрыла меню и указала наугад:

— Пожалуй, «Клубничное утро». И чашечку кофе, пожалуйста.

Официант кивнул и исчез так же незаметно, как появился. Мы остались вдвоём — над городом, в окружении цветов, под шёпот ветра и далёкие звуки вечерней жизни. Франц посмотрел на меня, и в его глазах отразилось то же восхищение, что и в моём сердце: этот миг был особенным, словно вырванным из времени.

Кофе принесли в изящных фарфоровых чашках с золотым ободком. Аромат свежесмолотых зёрен смешался с цветочным благоуханием. Я откусила кусочек пирожного — оно таяло на языке, оставляя послевкусие спелой клубники и нежного крема.

Франц поднял чашку:

— За новые впечатления, — произнёс он негромко.

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тепло — не только от сладкого десерта и горячего кофе, но и от чего‑то большего. От понимания, что этот день, начавшийся так обыденно, превращается в нечто незабываемое.

— Скажите, Франц… В чём суть конфликта с Ниерией? — осторожно начала я разговор, слегка коснувшись края фарфоровой чашки.

Франц замер на мгновение, его взгляд стал отстранённым, словно он погрузился в далёкие воспоминания. Затем он медленно поднял глаза, и в них я увидела тяжесть веков — груз, который он нёс с рождения.

— О, это намного больше, чем просто конфликт, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Он начался задолго до нашего рождения. В нём участвовали наш отец, дед, прадед и прапрадед… И со стороны Ниерии — их предки тоже.

Я подалась вперёд, ловя каждое слово:

— А в чём смысл этого конфликта? За что боретесь вы… и за что борются они?

Франц задумчиво провёл пальцем по краю стола, словно рисуя невидимую линию.

— Всё началось триста лет назад, когда наши предки заключили священный договор о совместном использовании Кристальных источников — уникальных родников, дарующих целебную воду. Эти источники расположены на границе наших земель. По договору, Лангред и Ниерия должны были делить воду поровну, используя её для лечения, орошения и священных ритуалов.

Он сделал паузу, и я заметила, как в его глазах промелькнула горечь.

— Но однажды наш договор исчез. У ниерийцев так же договор пропал. Ну во всяком, случае, они это так преподнесли. Началась дележка, Ниерия чувствуя свое превосходство, заявила, что их страна имеет больше прав на источники. Они возвели стену, перекрыв доступ к воде, и заявили, что только их народ достоин пользоваться её силой. Наш предок воспринял это как оскорбление. Он снес стену. И подал прошение в высший свет. Главы разных стран собираются для решения вопроса. По итогу, источником было запрещено пользоваться обеим странам.

— И с тех пор…? — я затаила дыхание.

— С тех пор каждое поколение ищет способ доказать свою правоту, — произнёс он глухо. — Мы спорим о трактовке договора, о границах, о том, кто первым обнаружил источники…

Я задумчиво посмотрела вдаль, где на горизонте вырисовывались очертания гор — за ними лежали земли Ниерии.

— И если Ниерия захватит Лангрию, она сможет единолично использовать источник?

— Теоретически — да, — кивнул он. — Тогда не будет никакой границы, никаких ограничений.

— Но почему тогда Лангрия не может захватить Ниерию?

Он тяжело вздохнул, взгляд его стал жёстким.

— Потому что силы не равны. У них преимущество. Мы можем держать оборону — и то с трудом. Но о наступлении не может быть и речи.

— А, куда мог деться, этот договор?

— Вероятно, он был украден шпионами Ниерии, для разжигания конфликта. Поскольку в планах, у наших соседей, захват не только источников, но и в целом нашей страны.

Я призадумалась, вспоминая мемуары Лаури. В них говорилось, что после войны ничего не изменилось — за исключением двух фактов: королевскую семью ликвидировали, а на место канцлера сел её отчим.

Это казалось странным. Разве страна, столь рьяно стремившаяся захватить Лангрию, оставила бы всё как есть? Да ещё и поставила во главе государства человека из Лангрии?

Отчим, явно играет на стороне нерийцев. Только в чем его игра? Он просто хочет трон и всячески подыгрывает Ниерии?

Явно я знала одно, отчим куда опаснее чем кажется. И думаю, от своих попыток занять престол, он так просто не откажется. А, это значит, что Франц и Вильгельм в опасности. И будут там до тех пор, пока мене не удастся уличить отчима в измене.

На обратном пути Франц всё так же смотрел в окно, но в его отражении был образ Лауриетты. Он невольно залюбовался им, и воспоминания нахлынули волной.

Он вспомнил, как утром она открыла ему дверь: растрёпанные волосы мягко падали на плечи, на лице — ни следа макияжа, лишь естественная свежесть пробудившегося утра.

Халат небрежно облегает фигуру, подчёркивая эту восхитительную «неприбранность».

Франц был смущён не одеждой — а той удивительной открытостью, с которой Лаури смотрела на него. В её взгляде не было ни тени притворства, ни намёка на придворные игры. Она просто была — без масок, без социальных норм, без стеснения.

Ни одна придворная дама не позволила бы себе такой свободы в обращении с принцем. И это сводило с ума. Франц не мог поверить, что такая девушка существует в реальности. Она казалась ему пришельцем из иного мира, девушкой с другой планеты.

И он хотел её. Ему отчаянно хотелось следить за ней, изучать её, дышать одним воздухом. Не отрывать от неё глаз — никогда.

Поэтому, он решил привезти её в замок и лично распорядится, чтобы слуги отныне обращались к ней как к невесте его брата, мисс Лангрид.

«Я сообщу брату о своём решении напрямую. И если ему это не понравится — что ж, пусть смирится. Я готов к сложному разговору, готов встретиться с ним один на один. Но Лаурета замок не покинет».

Из тяжёлых мыслей его вырвало лёгкое прикосновение к плечу. Лауриетта уснула и невольно облокотилась на него. Франц вздрогнул от неожиданности, но тут же замер, заворожённый.

Её тихое дыхание едва колыхало прядь волос у виска, едва уловимый цветочный аромат её локонов наполнял воздух, а на губах застыла нежная улыбка — словно во сне она видела что‑то светлое и радостное.

Он осторожно убрал непослушную прядь с её лица, задержав пальцы на мгновение дольше, чем следовало. Сердце забилось чаще.

Мысли закружились вихрем. Нет, эта девушка не заслуживала одиночества в забытом поместье. Она достойна большего — быть рядом, с достоинством носить звание невесты его брата, окружённая уважением и заботой.

«Я не позволю запятнать её имя сплетнями, — твёрдо решил он. — Не допущу, чтобы брат поступил с ней несправедливо. Лаурета останется здесь — рядом со мной, рядом с двором, где она сможет найти своё место. И я позабочусь о том, чтобы это место было достойным.

Глава 10. Мисс Лангрид

Он не спал всю ночь и весь день — мысли о ней не давали покоя. В голове билась лишь одна мысль: «Наконец увижу эту женщину». Принц Вильгельм спешил — нет, он летел к ней, едва касаясь земли. Каждый шаг, каждый вздох — всё было пронизано ожиданием. Вильям молился, чтобы это не оказалось видением, чтобы она действительно была там, в той комнате… Он думал о том, что как только её найдет, то никогда уже не отпустит. Она станет его — и только его. Он думал, откуда там могла оказаться она, все мысли сошлись, что его рыжая пташка новая придворная дама, которую он еще не видел.

— Принц Вильгельм, простите, — раздался голос слуги, вырывая его из вихря чувств.

Вильям резко обернулся, и не стал дослушивать слугу, нетерпеливо спросил сам:

— О, Гастон… Скажи, вчера в башню заселилась женщина. Это так?

— Совершенно верно, сэр, — почтительно ответил Гастон. — Эта женщина прибыла в замок вместе с принцем Францем.

Мир вокруг словно замер. «Моя рыжая пташка… прибыла с моим братом?» — мысль неприятно обожгла сознание.

— Как зовут её? — его голос прозвучал хрипло и резко.

— Принц Франц, буквально час назад, распорядился называть её мисс Лангрет, — ответил слуга.

Вильгельм замер. Затем усмехнулся.

— Не шути со мной Гастон, ты прекрасно знаешь, кого называют мисс Лангред, — голос принца прозвучал угрожающе.

Слуга опустил глаза и сглотнул.

— Сегодня утром, принц Франц, ездил с девушкой к нотариусу. По прибытию, он нам отдал такой приказ.

С наружи, Вильям стоял неподвижно, было видно только как играют его желваки.

Внутри, он почувствовал, как земля ушла из‑под ног. Мисс Лангрид, этого звания удостаивалась, только одна женщина. Ноги едва держали. «Он привёз невесту… Эта девушка — невеста моего брата?»

Мысли вереницей пронеслись в голове: «Вот почему я встретил ее в кабинете Франца. Она в тот день приходила к нему? Неужели эта женщина — его?!»

В груди разливалась ледяная пустота. Всё внутри восставало против этой мысли. «Этого просто не может быть. Не может…»

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Перед глазами встало её лицо — улыбка, лучистые глаза, рыжие пряди. Образ, который он хранил в сердце все эти дни.

— Где они сейчас? — голос принца Вильяма прозвучал низко и глухо.

— В саду, сэр. Гуляют после ужина, — почтительно ответил Гастон, невольно отступая на шаг.

Вильгельм не терял ни секунды. Бросился в сад, сердце колотилось так сильно, что отдавалось в висках. Ещё издали он увидел их: брат и «рыжая пташка» стояли у цветущей изгороди, смеялись, о чём‑то оживлённо говорили. Вильям замер на мгновение, не в силах поверить своим глазам.

«Чёрт возьми… Пусть он скажет мне сам, почему скрывал это от меня! Почему прятал от меня свою невесту?» — мысли метались в голове, смешиваясь с болью и горечью.

Он решительно направился к парочке. Подошёл вплотную, вгляделся в её глаза — глубокие, голубые, словно летнее небо после грозы. Затем перевёл взгляд на брата. И в этих глазах Вильям прочитал нечто новое — сталь. Не просто сталь, а несравненную, железную твёрдость, какой он никогда прежде не видел у Франца.

Брат стоял прямо, плечи расправлены, взгляд сосредоточен. Он был готов к бою — словно воин перед схваткой. Вильям никогда не забудет этот взгляд: взгляд мужчины, готового защищать свою женщину. Защищать её даже перед лицом смерти. Броситься вперёд, стать грудью за неё — в этом взгляде читалась абсолютная решимость. И тогда он окончательно понял: да, это его невеста. Его женщина.

В этот же миг Вильям заметил, как она его узнала. Её ресницы дрогнули, глаза расширились, она часто заморгала, удивлённо глядя на него. Он смотрел на нее и думал: «Боже, как она прекрасна!» Рыжие пряди мягко обрамляли лицо, на щеках играл лёгкий румянец, а губы чуть приоткрылись от изумления. Время будто остановилось.

— Франц, дорогой мой брат, — произнёс Вильям, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё кипело, — ты нас не представишь?

Во взгляде брата читалось предупреждение — тихое, но недвусмысленное. Он слегка подвинулся, словно ненароком заслоняя собой женщину, и произнёс сдержанно:

— Конечно, Вильям. Познакомься: мисс Лангрет, — произнёс брат с едва заметной дерзостью в голосе, сильно подчёркивая её имя, даже ставя на нем акцент.

— Мне… мне очень приятно с вами познакомиться, Вильгельм, — тихо ответила девушка.

Её голос прозвучал мягко, чуть дрогнув на последнем слове. Она, так же как и он, старательно делала вид, что они друг друга не знают. И он был ей благодарен за эту тактичную ложь.

«Правильно, — мысленно одобрил Вильм. — Так будет лучше».

Но внутри всё сжималось от горечи. «Дурак… Нельзя кидаться на первую понравившуюся девушку. Теперь ты знаешь, она может быть занята — твоим братом». Разум твердил это снова и снова, но сердце отказывалось слушать. Он знал: ей было неловко. И он решил, что не станет смущать её ещё сильнее.

— Мне тоже очень приятно, мисс Лангред, — ответил Вильгельм, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Чувствуйте себя в нашем замке как дома.

Он заметил, что Франц теперь смотрит на него удивленно.

«Вероятно, он не ожидал, что я так спокойно отреагирую на новость о его помолвке. На то, что он так долго скрывал от меня эту девушку… Но Франц всегда был скрытным — всегда держал свои мысли при себе, выстраивал планы, о которых никому не рассказывал. Я не держал на него обиды за это — в конце концов, у каждого есть свои тайны.»

Прошу меня простить, я вынужден удалиться, — произнёс Вильям, едва сдерживая дрожь в голосе.

— Да, конечно, — мягко ответила пташка. В её глазах мелькнуло что‑то — то ли облегчение, то ли лёгкая грусть.

Он молча направился прочь. Шаги отдавались в висках, а в груди жгло от противоречивых эмоций.

Вильгельм зашел в свой кабинет, схватил первый попавшийся стул и с яростью швырнул его в стену. Древесина с треском разлетелась вдребезги, осколки разлетелись по полу.

— Чёрт побери! — выдохнул он, сжимая кулаки. Его грудь вздымалась, а пальцы побелели от напряжения. — Как могло так выйти?.. Девушка, которая мне понравилась… оказалась невестой моего собственного брата.

Он замер на мгновение, тяжело дыша, а затем провёл рукой по волосам, будто пытаясь собраться с мыслями.

— Теперь я понимаю, — произнёс он глухо, и в его голосе прозвучала горькая догадка. — Теперь я понимаю, почему он так спешил сосватать мне ту деревенскую дурочку. Хотел поскорее обвенчаться с моей… с его…

«Моей рыжей пташкой», — мысленно закончил он фразу, но вслух так и не произнёс.

Вильям подошёл к окну, уставившись невидящим взглядом на раскинувшийся внизу сад. В памяти всплыл её образ. Он вспомнил, как она смотрела на него в тот миг — удивлённо, невинно, чуть смущённо.

Внутри всё горело. Боль, злость, отчаяние — всё смешалось в один клубок, сдавивший грудь. Он чувствовал себя загнанным в ловушку, где каждый шаг ведёт к новой потере.

— Почему именно она? — прошептал он, и этот вопрос, казалось, был обращён не к кому‑то, а к самой судьбе. — Почему та, что пробудила во мне что‑то давно забытое, оказалась той, кого я не могу получить?

Он сжал подоконник так, что костяшки пальцев побелели. В голове крутились мысли, одна мрачнее другой. Но где‑то глубоко внутри, под слоем боли и разочарования, разгоралось новое чувство — упрямая решимость.

Глава 11. В комнате

Я поднималась в свою комнату не спеша, ступенька за ступенькой, будто каждая из них удерживала меня в этом мгновении. В голове снова и снова прокручивались обрывки воспоминаний, складываясь в удивительную, почти невероятную картину.

Так значит, мой жених тот самый мужчина, что так настойчиво добивался моего внимания в кабинете — с этим чуть насмешливым блеском в глазах, с голосом, от которого по спине бежали мурашки… Тот самый, кто в час опасности не раздумывая бросился ко мне, и спас мою жизнь рискуя собственной жизнью.

Я прислонилась к перилам, закрыв глаза. Перед внутренним взором вновь возник тот миг: грохот, клубы дыма, его сильные руки, подхватившие меня, его дыхание у виска — прерывистое, но уверенное.

Теперь всё обретало смысл: его властные манеры, его настойчивость.

«Принц Вильям…» — мысленно повторила я, и сердце забилось чаще. Я не знала, что ждёт меня впереди, но впервые за долгое время почувствовала, как внутри зарождается робкая надежда.

Я вошла в свою комнату, сделала несколько шагов — и вдруг замерла. По спине пробежал холодок, а волоски на затылке встали дыбом: я почувствовала, как сзади, за спиной, кто‑то есть.

В следующий миг сильные мужские руки обхватили меня за талию, а ладонь плотно зажала рот. Я вздрогнула, сердце заколотилось где‑то в горле, дыхание перехватило. Паника на мгновение ослепила, но затем…

Он прикоснулся губами к моему уху — горячо, почти обжигающе — и прошептал:

— Прошу, тихо. Я просто хочу поговорить. Не бойся, я отпущу. А ты не будешь кричать?

Его голос… Я узнала его мгновенно. Этот низкий, чуть хриплый тембр, от которого по коже бежали мурашки, принадлежал моему жениху.

Я кивнула, едва заметно, почти непроизвольно. Он медленно, осторожно убрал руку от моего рта, но не отстранился — его дыхание всё ещё щекотало мою шею, заставляя кровь бурлить в жилах.

Он сделал шаг в сторону, прошёл к канделябру у стены и зажёг свечи. Пламя вспыхнуло, разбрасывая дрожащие блики по стенам, и комната наполнилась тёплым золотистым светом.

Я повернулась к нему лицом. Он стоял совсем близко — так близко, что я могла разглядеть каждую чёрточку его лица: напряжённую линию скул, стиснутые челюсти, синие глаза, в которых бушевала целая буря.

Однако взглянув в его глаза —, я увидела в них боль. Острую, глубокую, почти осязаемую. Он смотрел на меня так, как мужчина смотрит на женщину, которая его предала, которая обманула его доверие. Но за этой болью таилось что‑то ещё…

Воздух между нами накалился до предела. Я чувствовала, как напряжение витает в пространстве, словно электрический разряд перед грозой.

— То, что было между нами в тот день, было ошибкой, — произнёс он холодно, жёстко и твёрдо. Каждое слово звучало как удар хлыста. — Я просто хотел развлечься, и ты попалась мне под руку. Будь на твоём месте другая — было бы всё то же самое, — его голос стал ещё резче. — Я прошу тебя об этом забыть.

Его слова пронзили меня насквозь, словно ледяные кинжалы. Дыхание перехватило, в груди что‑то болезненно сжалось. Я стояла, не в силах вымолвить ни слова, и только хлопала глазами, глядя на этого мужчину.

Он смотрел на меня совсем по‑другому. В его взгляде больше не было той искры, того пламени, что так завораживало меня. Только сталь, безжалостная и непреклонная. И это… это я никак не ожидала.

Гнев вспыхнул во мне внезапно, обжигая изнутри, вытесняя боль и растерянность. Я вспомнила Лаури — которую не раз обманывали мужчины, бросая после мимолётной страсти. И вдруг остро, до дрожи, почувствовала себя на её месте. Я ощутила себя обманутой. Использованной.

Маска, в которую я так сладостно погрузилась с Францем — маска принцессы, лёгкой, прекрасной, словно летящей над землёй, — с меня упала. В одно мгновение. Осколки иллюзии осыпались к ногам, обнажая правду.

Медленно, но верно во мне пробуждалась другая — не юная мечтательница, а женщина в расцвете лет, умудрённая опытом. Которая, когда‑то дала клятву Лаури: «Я не дам тебя в обиду. Ни перед кем. Особенно перед такими мерзавцами».

Ярость вспыхнула во мне, яркая и беспощадная. Кровь закипела в жилах, пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони — до боли, до крошечных полумесяцев на коже.

И я решила ударить по самому больному — по самолюбию. У принца оно должно быть огромным, непоколебимым, как мраморная колонна. Но, как говорится, чем больше шкаф — тем громче падает.

— Я, конечно, извиняюсь, — мой голос прозвучал твёрдо и холодно, каждое слово — как отточенное лезвие, — но что я должна была помнить? О какой ошибке вы говорите?

Я выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. В его взгляде мелькнуло недоумение, почти растерянность — и это придало мне ещё больше уверенности.

— Ой, неужели вы о том неловком моменте, когда пытались меня обнять в кабинете? — я позволила себе лёгкую, язвительную улыбку. — Вы просите забыть, а я, если честно, до сегодняшнего дня даже лица вашего не помнила.

Он дёрнулся, будто от пощёчины, но я не дала ему шанса ответить.

— И объятия ваши, — я чуть склонила голову, разглядывая его с нарочитым пренебрежением, — мне вовсе не понравились. Слишком неуклюже, слишком… отчаянно. Мне кажется, вы придали этому слишком большое значение. Возможно, приняли желаемое за действительное?

В комнате повисла тяжёлая тишина. Я видела, как его лицо на мгновение исказилось — гордость боролась с гневом. Его ноздри расширились, глаза сверкнули сталью. Он сделал шаг ко мне, но я не отступила.

— Вы играете с огнём мисс Лангрид, — произнёс он низким, хриплым голосом.

— О, поверьте, — я выпрямилась во весь рост, расправила плечи, — я прекрасно знаю правила этой игры.

Он замер. На мгновение его лицо исказилось от удивления — будто я ударила его наотмашь. В глазах вспыхнул опасный огонёк.

— Да неужели не понравилось? — шагнул он ближе, сокращая расстояние между нами.

Я невольно сглотнула. От него чертовски вкусно пахло — древесными нотами, чем‑то терпким и мужественным. Этот аромат окутывал, сбивал с толку, противореча моим словам.

— Абсолютно, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

— Но вы не слишком‑то и вырывались, — он сделал ещё шаг, и теперь его дыхание обожгло мою кожу, заставляя волоски на шее встать дыбом.

— Я просто была напугана, — я подняла на него глаза, изображая невинность, и захлопала ресницами, — и находилась в ступоре.

— Да неужели? — его голос стал низким, хриплым. Он резко прижал меня к стене, упираясь рукой рядом с моей головой.

Я почувствовала, как учащается пульс. Сердце забилось где‑то в горле, а дыхание стало прерывистым.

— А вот вы поверьте! — выдохнула я, но голос предательски дрогнул.

Я в тот же миг хотел впиться в её губы — страстно, неистово, без остатка. Что бы мои поцелуи были жадными, требовательным. Я хотел стереть эту ложь с её лица, стереть все её отрицания одним этими касаниями.

Моя рука скользнула по её волосам на затылке, слегка оттянула их. Заставив запрокинуть голову, открывая моему виду шею, которую, мне хотелось немедленно покрыть поцелуями. Я смотрел, на ее дерзкий взгляд, на пульсирующую жилку на шее, мои глаза жадно опускались всё ниже, ниже… к груди.

Я почувствовал, как все её тело пронзила волна жара, сладкая и невыносимая одновременно. Она поняла, что я это заметил и смутилась. Попыталась сопротивляться. Она слабо билась в моих руках, но это только распаляло меня ещё сильнее.

— Чёрт! — вдруг резко вырвалось у меня. И с силой я ударил ребром кулака в стену.

Она стояла, прижатая к стене, тяжело дыша. Грудь вздымалась, дыхание вырывалось прерывистыми всхлипами.

Я отвернулся и провёл рукой по волосам, пытаясь взять себя в руки. Во мне была борьба — страсть боролась с разумом. И рядом с этой женщиной, страсть побеждала. Меня тянуло к ней магнитом.

«Ну, почему она женщина моего брата, черт её возьми!»

Я ушел, оставив ее одну. Я не знал, что мне делать. Я никогда не мог представить, что такое вообще возможно!

Глава 12. Барон Эштен

Я сидел в своём кабинете, погружённый в тяжелые раздумья. Утренние лучи пробивались сквозь бархатные шторы, рисуя на полированном паркетном полу золотистые полосы. Лёгкий ветерок колыхал кружевные занавески, принося с собой аромат цветущих роз из сада.

Мысли мои были омрачены известием, полученным от барона Эштена. Он сообщил мне об организации, что коварно обосновалась в нашей стране, словно ядовитый плющ, обвивающий могучий дуб.

«Они похищают невинных, покупают человеческие души, принуждают к постыдному рабству, — говорил барон с дрожью в голосе, сжимая в руке носовой платок с вышитой монограммой. — Торгуют людьми, словно скотом… Эта зараза начала распускать свои щупальца, проникая в самые благородные дома, отравляя их изнутри».

По этому поводу он и отвлёк меня от «рыжей пташки» в прошлый раз — и за это я был ему искренне благодарен.

Барон Эшвуд высокий, худощавый, с аристократической осанкой, которая не покидала его даже в минуты сильнейшего волнения. Его тёмные волосы, тронутые серебром на висках, были аккуратно зачёсаны назад, а тонкие черты лица подчёркивали природную утончённость. Он всегда одевался с безупречным вкусом: но чаще любил тёмно‑синий сюртук с серебряной вышивкой, белоснежный жилет и красный галстук, завязанный сложным узлом.

Манеры барона отличались изысканностью — он говорил размеренно, чуть растягивая слова, и каждое его движение было отточено годами воспитания в высшем свете. Он никогда не позволял себе развязности, но и не держался высокомерно — скорее, излучал спокойную уверенность человека, знающего себе цену.

Однако в последние месяцы в его облике появилась новая черта — едва заметная нервозность. Взгляд, обычно ясный и проницательный, теперь порой становился тревожным, а пальцы непроизвольно сжимались, будто он пытался удержать что‑то ускользающее. Причина была проста: его жена находилась при смерти.

Бедная леди Эшвуд угасала день ото дня. Врачи разводили руками, а редкие снадобья, что удавалось достать, не приносили облегчения. Барон обшарил все аптеки столицы, писал в дальние земли, искал знахарей и алхимиков — но тщетно. От этой безысходности он стал более резким в словах.

Но я прощал ему эти вспышки. В глубине души я понимал: за внешней холодностью и нервозностью скрывается любящий муж и верный друг. Он не жаловался, не искал сочувствия — лишь продолжал искать лекарство, не щадя ни сил, ни состояния.

В мире, где верность стала редкостью, дружба барона сияла, как маяк в бурном море.

В кабинет постучали — три коротких, почти робких удара. Я, конечно, знал, кто это, и ждал его прихода с тех самых пор, как первые лучи рассвета коснулись шпилей замка.

— Входи, Франц, — произнёс я негромко, но твёрдо, стараясь скрыть волнение, что всколыхнулось в груди при звуке его шагов.

Дверь приоткрылась, и на пороге появился мой брат. Высокий, стройный, с горделивой осанкой, унаследованной от нашего отца. Солнечные лучи упали на его темные волосы, озарив их синим сиянием. В его разноцветных глазах читалась тревога, но он улыбнулся мне — той самой улыбкой, что согревала с самого детства.

Я смотрел на брата с нескрываемой яростью, и в груди моей бушевала буря чувств. Мои пальцы невольно сжимались в кулаки.

— Почему ты мне не сказал? — голос мой прозвучал глухо, но властно, словно удар хлыста.

Франц стоял передо мной, и вид его разительно отличался от того, каким я видел его в тот вечерний час в саду. Теперь он казался виноватым и смущённым, избегал моего взгляда. Он боялся — и это читалось в каждом его движении. Я улыбнулся — но это была та улыбка, что появлялась на моём лице лишь в минуты крайнего раздражения.

— Почему ты мне не сказал? — повторил я, нервно швыряя ручку по столу.

— Я знал, что ты разозлишься, — наконец ответил он тихим голосом, и в нём звучала неподдельная тревога.

— Да неужели Франц? — я горько усмехнулся. — Ты должен был мне это сказать сразу!

— Да, — он поднял глаза, и в них мелькнула искра упрямства. — Но ты бы не согласился. Я слишком хорошо тебя знаю, Вильям.

— С чего ты взял, что я бы не согласился?

Франц распахнул глаза шире. Его удивленный вид слегка застал меня врасплох. Он хохотнул. И помотал головой в разные стороны. Он неожиданно резко оперся об стол и подался вперед.

— Ты не согласился бы! Ты ее не видел. А теперь? Теперь она просто понравилась тебе, да брат?!

Он смотрел на меня пристально и цепко с явным вызовом, словно бросая перчатку.

Я помотал головой, три коротких кивка.

— Хорошая девочка, брат. Такая не может не понравиться. Отличный выбор.

Франц откинул руки и подался назад.

— Вот поэтому я и не сказал, — продолжил брат, понизив голос. — Потому что ты её не видел и был бы против. А сейчас…

— А сейчас у меня нет выбора, — перебил я резко, чувствуя, как кровь закипает в жилах.

Он сделал шаг назад, выпрямился во весь рост и, слегка наклонив голову набок, посмотрел на меня усталым взглядом.

— Она остаётся? — спросил он прямо, и в этом простом вопросе прозвучало больше смысла, чем в долгих речах.

Остаётся ли она его невеста, с которой он обручился?..

Этот вопрос терзал меня всю ночь, словно острый клинок, вонзившийся в самое сердце. В груди бушевала буря противоречивых чувств: гнев клокотал в груди, ревность жгла изнутри, желание обладать ей рвало меня на части.

«Выгнать их прочь из замка! — мысленно кричал я. — Прочь с моих глаз, долой!..»

Но вчера, когда я пришел к ней, и хотел расставить все неловкие нюансы по местам. Я увидел боль в ее глазах. От которой больно уже стало мне. Пусть она ее умело скрыла, но я увидел, горечь и обиду. А когда я ее обнял, заглянул в голубые глаза, увидел нечто большее…я увидел страсть.

Когда в вечернем саду, я увидел их. Пусть мимолетно, но моему цепкому глазу стало ясно, к моему брату у нее нет таких чувств. Он скорее для нее не более, чем друг.

Но, почему тогда она решила выйти за него? Долг, семья. А может она еще глупая девочка и сама не осознает своих чувств?

Тут же я вспомнил нашу последнюю встречу — как она вдруг зашипела на меня, разливаясь ядом, словно раненая кобра. Каждое слово — острый клинок, каждое движение — вызов. Нет, пусть она и молода, но наивной девочкой она явно не была. В ней чувствовалась сила, характер, воля.

Кто же ты такая, «рыжая пташка»? — мысленно вопрошал я. — Я тебя совсем не знаю. Даже имени твоего не знаю по‑настоящему — только то, что прозвучало при знакомстве, формальное, пустое…

Я резко одёрнул себя. Разве я какой‑то безрассудный юнец, готовый бежать за первой попавшейся юбкой, ссорясь из‑за неё с родным братом? Конечно, нет. Я — Вильям, наследник древнего рода, человек, привыкший взвешивать каждое решение.

«Я должен узнать её по‑настоящему, — твёрдо решил я. — Узнать не как невесту моего брата, не как дочь знатного семейства, а как женщину — со всеми её страхами, мечтами, тайнами.

На мгновение в кабинете воцарилась тишина. Сквозь открытое окно доносилось пение птиц, но для меня сейчас весь мир сузился до этого момента и стоящего передо мной брата. Я глубоко вдохнул, пытаясь унять и произнёс:

— Да, она остаётся. Но это не значит, что я одобряю твои методы, Франц. И это не значит, что еще одна такая выходка, обойдется столь же положительно для тебя.

Проснулась поздно — солнце уже стояло высоко, бросая яркие полосы на узорчатый ковёр. Ночью я почти не сомкнула глаз: мысли кружились в голове, словно листья в вихре.

Я всё пыталась понять, что же между нами произошло. Казалось, мы оба старательно ставили точки — обменивались любезностями, делали вид, что наша мимолётная встреча не значит ничего. Но, к моему удивлению, вместо того чтобы разорвать эту тонкую нить, мы, похоже, только укрепили её.

Между нами была не просто искра — это был настоящий удар молнии, ослепительный и внезапный. Признаться, подобного ощущения я не испытывала за всю свою жизнь, и не одну.

Но почему же он решил отстраниться? Боялся, что я захочу женить его на себе? Нет, он не похож на робкого или тщедушного человека… Его взгляд был слишком прямым, осанка — слишком горделивой, а голос — слишком уверенным.

И тут меня осенило: я ведь совсем его не знаю. Всего три встречи за всю вторую жизнь — и ни одной возможности понять, что он за человек. Принц Вильям оставался для меня загадкой, окутанной дымкой тайны.

Я глубоко вздохнула, проведя пальцами по прохладному стеклу окна. Желание разгадать его, понять истинные мысли и чувства стало почти непреодолимым. Я хотела узнать, что скрывается за этой сдержанной вежливостью, которая вмиг растаяла, когда мы остались наедине. Что скрывается за этим холодным взглядом, который на мгновение потеплел, когда он смотрел на меня.

«Я должна это выяснить», — твёрдо решила я, чувствуя, как внутри зарождается новая решимость.

С этими мыслями я шла по коридору — старинные гобелены на стенах, приглушённый свет свечей в бронзовых канделябрах, едва слышный скрип паркета под ногами. Внезапно я столкнулась с высоким мужчиной в строгом синем сюртуке. Он учтиво поклонился и представился:

— Барон Эштен, к вашим услугам, мисс.

В тот же миг в памяти всплыл образ, сотканный из обрывочных воспоминаний Лауриетты. Это был тот самый барон — человек, который выкупил её из публичного дома и намеревался жениться. Но свадьба так и не состоялась: сам барон был убит, а в его смерти обвинили Лаури.

Меня осенило. Насколько я помнила, к тому моменту его жена уже умерла — все эти события произошли примерно 12–13 лет назад. Но если она всё ещё жива… Тогда я точно знаю, от чего она умирает.

— Скажите, барон, как ваша жена? — спросила я резко, забыв о приличиях и не представившись. Мысленно молясь, чтобы она оказалась жива.

Барон резко побледнел, опустил глаза, пальцы его невольно сжались на рукояти трости. Несколько долгих мгновений он молчал, словно взвешивая каждое слово.

— К сожалению, плохо, мисс… — произнёс он наконец глухим, надломленным голосом.

— Мисс Лангрид, — нетерпеливо произнесла я, и улыбнулась вежливо. — Насколько плохо?

— Она при смерти.

— Отлично! — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать.

Лицо барона исказилось от изумления, а затем сменилось вспышкой гнева. Он сделал шаг вперёд, сжимая трость так, что костяшки пальцев побелели.

— Простите, — поспешно поправилась я, поднимая руки в жесте примирения. — Я не то имела в виду. Я хотела сказать: отлично, что она ещё жива. Возможно… возможно, я знаю причину её болезни. И способ её излечить.

Барон замер, пристально вглядываясь в моё лицо, будто пытаясь прочесть в нём правду. Его взгляд, сначала полный гнева, постепенно смягчился, в нём промелькнула искра надежды.

— Вы… вы правда можете помочь? — тихо спросил он, и в голосе его прозвучала такая отчаянная мольба, что моё сердце сжалось.

— Надеюсь да, — твёрдо ответила я. — Если вы позволите мне осмотреть её, я сделаю всё возможное.

Он молча кивнул, и на его лице отразилось надежда.

Лауриетта села в карету с бароном, колёса застучали по дороге, и её сердце наполнилось решимостью.

Она хотела спасти её жизнь двоих людей, баронессы и барона. Отплатить добром за доброту и любовь к настоящей героине этой истории.

Лаури не видела, что из окна своего кабинета на них смотрел принц Вильям. Его взгляд, внимательный и настороженный, следил за каретой, пока та не скрылась за поворотом. Он отметил про себя, как уверенно Лауриетта села в экипаж, как спокойно откинулась на спинку сиденья. Принц нахмурился. Затем хищно улыбнулся, во взгляде заиграл не поддельный интерес: «Что она задумала эта «рыжая пташка»?»

Глава 13. Неожиданная встреча

Мягкий скрип колёс и мерное покачивание экипажа создавали обманчивое ощущение покоя, но сердце Лаури билось неровно — слишком многое зависело от этой поездки.

Барон, расположившийся напротив, нервно сцепил пальцы. Его обычно уверенная осанка сейчас казалась сломленной, а в глазах читалась глубокая тревога.

— Простите, что обременяю вас своими заботами, — тихо произнёс он, нарушая долгое молчание.

Лауриетта мягко улыбнулась, подавшись вперёд:

— Не стоит борон. Я надеюсь, смогу вам помочь. Прошу опишите мне симптомы.

Он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами:

— Моя жена… По утрам её мучает тошнота, даже от запаха еды. Волосы выпадают клочьями, ногти ломаются от малейшего прикосновения. Она стала такой слабой, что порой не может подняться с постели…

Барон замолчал, сглотнул и продолжил, понизив голос:

— А ещё эти странные приступы: онемение в руках и ногах. Иногда дрожат пальцы — такой мелкий тремор, который она пытается скрыть. И настроение меняется: то плачет без причины, то раздражается из‑за пустяков…

Слушая его, та женщина, что была в теле Лаури почувствовала, как внутри всё сжалось. Она поняла, что хочет помочь умирающей не только из благодарности. Она хочет помочь, из собственных мотивов. Именно она как никто другой могла понять жену барона.

В памяти всплыли строки из дневника настоящей Лауриетты — те самые записи о «чудодейственной» омолаживающей мази, столь популярной в высшем свете. Мази, в состав которой входил мышьяк…

Богатые дамы, мечтавшие сохранить молодость, сами себя медленно убивали, нанося на кожу смертельный яд под видом эликсира красоты.

Она грустно улыбнулась, погрузившись в свои собственные мысли. Ведь тогда в прошлой жизни, ей приходилось работать, совершенно не заботясь о себе и своём здоровье. Как будто у нее было еще десять жизней впереди. Если бы она обследовалась сразу. Обратив внимания на симптомы, а не махни она на них рукой. Можно было бы вылечиться на ранней стадии. Но нет, она куда-то спешила, бежала. Для кого-то старалась, не хотела быть хуже других…

Женщина подняла глаза на барона. В её взгляде читалась такая искренняя боль, что у него защемило сердце.

Барон растерянно посмотрел на девушку — и вдруг из её глаз полились слёзы. Он заметался по карете, не понимая, как её успокоить, и что ему делать.

А она вспомнила себя прежнюю: ту, к которой относилась с пренебрежением, лишив заботы и тепла. В этот миг прошлое словно нахлынуло новой волной: одиночество, страх, ощущение собственной ненужности… И теперь, глядя на страдания другого, она впервые по‑настоящему пожалела ту девушку — не с грустной жалостью, а с нежностью и пониманием.

Карета, не сбавляя хода, катила вперёд, унося их к новой цели — к надежде и возможному спасению…

Когда карета выехала на широкую подъездную аллею, слезы Лауриетты уже высохли. Она невольно затаила дыхание. Перед ней раскинулось поместье барона — настоящее воплощение аристократической роскоши.

Массивный трёхэтажный особняк из светлого камня возвышался в центре обширного парка. Его фасад украшали высокие стрельчатые окна с витражными вставками, изящные балконы с коваными перилами и ряд величественных колонн у парадного входа. Над центральной частью здания возвышалась башенка с часами, чьи позолоченные стрелки сверкали на солнце.

По обе стороны от особняка раскинулись ухоженные сады: аккуратно подстриженные живые изгороди, симметричные клумбы с редкими сортами роз, мраморные статуи античных героев. К главному входу вела широкая лестница, обрамлённая фонтанами, из которых струилась вода, переливаясь всеми оттенками бирюзы.

Лаури почувствовала, как её охватывает трепет. Это место дышало вековой историей, богатством и безупречным вкусом.

Они, не теряя ни секунды, торопливо прошли в поместье, которое внутри, как и снаружи, было изысканно устроено.

Просторный холл встретил их величественным пространством: высокие потолки украшала лепнина с позолотой, а под ногами раскинулся огромный персидский ковёр с витиеватыми узорами. Массивная лестница из тёмного дуба с резными перилами устремлялась на второй этаж, по бокам от неё стояли бронзовые торшеры с хрустальными подвесками.

Стены были обшиты дубовыми панелями, между которыми висели портреты предков барона в золочёных рамах. В углу возвышался камин из белого мрамора с фамильным гербом над полкой, а рядом — антикварное кресло с бархатной обивкой и пуфами.

Воздух наполнял тонкий аромат воска и сушёных трав, а приглушённый свет, льющийся сквозь витражные окна, рассыпал по полу цветные блики. Лауриетта на мгновение замерла, поражённая величием этого места — здесь каждая деталь говорила о вековых традициях и богатстве рода.

Зайдя в покой к баронессе Эштон. Мне в глаза бросился большой светлый балдахин над кроватью, под которым, утопая в подушках, лежала больная. Комната была наполнена тишиной, нарушаемой лишь слабым дыханием Катарины и треском восковой свечи.

Рядом с ней, к большому удивлению, сидел лорд Эверли — второй подлый ухажёр настоящей Лаури. Вот чего-чего, а именно его я здесь не ожидала увидеть.

Эдвиг обернулся на звук открывшейся двери. Он был одет в бордовый костюм, который сидел на нем элегантно. На правой руке была надета тонкая белая перчатка. Сначала он не узнал меня — взгляд скользнул равнодушно, почти пренебрежительно. Но вдруг его глаза расширились: он узнал девушку, которую, когда‑то намеревался использовать в своих коварных планах, ту, что дала ему отпор и оттоптала ноги на балу. Его лицо мгновенно нахмурилось, а в карих глазах вспыхнула смесь досады и раздражения.

Я выдержала его взгляд, не отводя собственных глаз. В этот миг между нами повисло немое противостояние. Но тишину нарушил голос Эверли:

— Что вы тут делаете, барон? И… кто эта дама? — хоть он и сделал вид, что не узнал меня, все же в его тоне сквозило искреннее недоумение.

— Мисс Лангрид, — представилась я и присела в лёгком реверансе, стараясь сохранить достоинство. — Прошу прощения за вторжение.

Эдвиг встал, окинув нас хмурым, почти враждебным взглядом. Его губы сжались в тонкую линию, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки.

— Что вам угодно? — резко бросил он.

Барон уже открыл рот, чтобы ответить, но я поспешила перебить его:

— Ничего особенного. Я просто хотела познакомиться с миссис Эштон.

— Моей сестре сейчас не до знакомств, — отрезал Эдвиг, и в его голосе прозвучала неприкрытая неприязнь.

— Прошу, Эдвиг, — мягко, но твёрдо произнёс барон, бросив на него многозначительный взгляд.

Эдвиг пробуравил нас взглядом, затем еще раз посмотрел на больную, шумно выдохнул. Он не ушел, а отступил на несколько шагов и замер неподалёку. Пристально наблюдая за каждым моим движением — словно хищник, выжидающий момента для прыжка.

Я подошла к столику у кровати и взяла в руки открытую баночку с резким запахом парфюма, на этикетке было написано: «омолаживающая мазь». Пальцы слегка дрожали, но я заставила себя сосредоточиться. Банка была открыта — словно ею пользовались всего минуту назад. Крышка лежала рядом, слегка испачканная кремом.

Мой взгляд невольно скользнул к руке Эверли. Внезапно он поспешно стянул перчатку и сунул её в карман. Движение вышло нервным, почти судорожным.

— Вы мазали мазью лицо баронессы? — обратилась я к Эверли, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от тревоги и подозрения.

Он резко поднял глаза. В его взгляде читалось не только отстраненность и холодность — там мелькнуло что‑то ещё: тревога, возможно, даже страх.

— Да, — ответил он, и голос чуть дрогнул. — Я хочу, чтобы моя бедная сестра выглядела хорошо. Разве это преступление?

— Ну, что вы, странно, что в голову вам пришла именно эта ассоциация. Преступление… — хмыкнула я, внимательно разглядывая мазь, не удосужив его взглядом.

Катарина слегка приоткрыла глаза, и слабо вздохнула. Я посмотрела на бедную девушку — и сердце сжалось от жалости. В чертах её лица, прослеживалась тень прежней красоты. Однако, её лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а кожа приобрела болезненную бледность, почти сливаясь с кружевами ночной сорочки. Губы потрескались, а некогда блестящие волосы теперь безжизненно лежали на подушке, утратив всякий блеск.

Мой взгляд невольно скользнул к корням её волос. Там, отчётливо виднелась седина — ранняя, естественная. Я перевела взгляд на Эдвига: у него тоже проступали седые виски. Вероятно ранняя седина, это у них семейное.

Затем я присмотрелась внимательнее: основной цвет волос Катарины был рыжим — ярким, вызывающим. Именно этот оттенок считался нежелательным в Лангрии: он ассоциировался с жителями Ниерии, с которыми у королевства издавна были напряжённые отношения.

Но Катарина всё равно красила волосы в этот цвет. И судя, по тому, что следующая избранница барона стала настоящая Лаури, причина была очевидна: барону нравились рыжеволосые девушки. Зная это, Катарина, желая угодить мужу, следовала его предпочтениям.

Воспоминания нахлынули волной. Я вдруг отчётливо вспомнила строки из мемуаров: Лаури жаловалась, что осталась практически единственной девушкой с рыжими волосами, потому что краску этого оттенка запретили из‑за содержания ртути. Мастера косметики, стремясь добиться насыщенного тона, использовали опасные составы — и красавицы, мечтавшие о модной причёске, сами того не ведая, травили себя.

Всё встало на свои места. Катарина, следуя моде и желаниям мужа, использовала и мазь с мышьяком, и опасную краску для волос. Медленно, день за днём, яды накапливались в её организме, подтачивая силы, отнимая красоту и здоровье.

— Это не болезнь, — тихо произнесла я, поднимая взгляд на барона. — Ваша жена отравлена. И яд прячется в самых обычных вещах: в мазе, в краске для волос… Всё это нужно немедленно убрать, иначе будет поздно.

Барон побледнел. Он сделал шаг вперёд, вглядываясь в моё лицо, словно пытаясь понять, правду ли я говорю.

— Вы уверены?

Эдвиг нахмурился и убрал руки в карманы.

Я продолжила, стараясь говорить спокойно, но убедительно:

— Я уверена в этом почти на сто процентов.

— Как вы это выяснили? — хрипло спросил барон.

Я замешкалась, не зная, что ответить. Что я могу сказать ему? «Я прочитала это в другой жизни»? Конечно, нет — он примет меня за безумную.

— У моей сестры и матери была похожая косметика, — солгала я, стараясь говорить спокойно и убедительно. — Они пользовались ею несколько недель… а потом им стало плохо. Сначала слабость, потом тошнота, выпадение волос, ломкость ногтей.

Я сделала паузу, встретив недоверчивый взгляд Эдвига, и продолжила:

— Мы заподозрили связь. Отец отправил средства на экспертизу. И выяснилось: во всех этих баночках содержится мышьяк. Крошечные дозы, которые накапливаются в организме, медленно отравляя его.

Голос мой окреп, обрёл уверенность:

— Поэтому я уверена: это опасное средство. Прикажите убрать его из покоев вашей жены — и вскоре она пойдёт на поправку. Её организм начнёт восстанавливаться, как только прекратится поступление яда. И еще краска, её нужно состричь. Сожалею баронесса, — я перевела взгляд на больную. Про краску я более ничего не сказала, запас моих отговорок иссяк. Однако, взволнованному барону хватило слов про мазь.

— Какая чушь! — выкрикнул Эдвиг. Его лицо покраснело от негодования, а кулаки непроизвольно сжались. — Как может какая‑то мазь причинить столько вреда?

— Точно так же, как и отравленная еда, — произнесла я с холодным, непроницаемым взглядом, не отрывая глаз от Эдвига. — Какая‑нибудь булка может убить человека, если в ней будет мышьяк. Яд остаётся ядом, даже если он спрятан в красивой обёртке.

Эдвиг дёрнулся, будто от пощёчины, но тут же взял себя в руки.

— Эдвиг, — продолжила я твёрдо, — это же ты подарил ей эту пудреницу. И краску для волос — тоже ты, не так ли?

Я блефовала, понятия не имея он дарил или барон. Я хотела последить за его реакцией. «На воре и шапка горит», и на нем она горела.

— Это полная чушь! — закричал Эдвиг, резко вскакивая с места. Его лицо побагровело, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Вы меня обвиняете, в том, что я специально травил сестру?

Я сделала невинное лицо и захлопала ресницами.

— Ну, вот вы опять, — ухмыльнулась я. — Просто хотела узнать, где вы купили это, и предостеречь продавца от продаж. Что бы не было новых жертв.

Я покачала головой.

— И так, у кого вы это купили?

Барон повернулся к Эверли и так же как и я пронзительно на него смотрел.

Эдвиг обернулся к барону, и в его голосе зазвучали истеричные ноты:

— Норман, дорогой мой друг! Неужели ты поверишь в какие‑то глупости, которые говорит эта женщина? Моя сестра при смерти! Не нужно мучить её бессмысленными подозрениями! Пусть выглядит как хочет, пусть красится как хочет! Зачем издеваться над ней в её последние часы? Она вот‑вот отдаст Богу душу! — Ушел от темы лорд.

Обычно спокойное и доброжелательное лицо барона, исказилось от гнева. Он сделал шаг к Эдвигу, и в комнате повисла тяжёлая тишина.

— Замолчи, — произнёс он низким, угрожающим голосом. — Катарина будет жить!

Взгляд барона был таким злобным и серьёзным, что Эдвиг невольно отступил на шаг. Не говоря больше ни слова, он резко развернулся и выбежал из комнаты, с силой хлопнув дверью. Эхо этого звука ещё долго висело в воздухе.

Я дождалась, пока шаги Эдвига затихнут в коридоре, и повернулась к барону. Мой голос стал мягче, но оставался твёрдым:

— Прошу вас, если вам дорога жизнь вашей жены, прислушайтесь к моему совету, — произнесла я твёрдо, но без нажима, глядя прямо в глаза барону. — Прежде всего, немедленно уберите из её покоев всю косметику. Затем вызовите врача — пусть осмотрит её и подберёт безопасное лечение.

Я сделала паузу, давая ему осознать сказанное, и продолжила, понизив голос:

— И ко всему прочему, обзаведитесь парочкой верных слуг. Не подпускайте никого к своей жене, пока она не придёт в сознание. И не оставляйте её ни с кем, кроме самых доверенных людей. Кто бы ни стоял за этим, он явно не желает ей добра.

Барон нахмурился, в его взгляде мелькнуло подозрение:

— Что вы хотите сказать, мисс Лангрид? — медленно произнёс он.

Я выдержала его взгляд и ответила спокойно, но настойчиво:

— Я сказала всё, что хотела сказать, барон. Если вы кому‑то не доверяете, — я положила руку ему на грудь, — то и не стоит с этим человеком общаться. Ничего хорошего из этого не выйдет, поверьте. Доверие — основа безопасности. Основа того, что вас не предадут. Не стоит греть змею у себя на груди. Не обманывайте себя. Хорошо?

Я улыбнулась — не весело, а так, чтобы он почувствовал: я говорю серьёзно, от всего сердца.

Он выдохнул, и опустил плечи. В этот миг он был такой растерянный. Я поняла, он хочет только одного, побыть наедине с женой.

— Меня провожать не надо, — добавила я, отступая на шаг.

Уже у самой двери я остановилась и обернулась:

— Он мазал мазью рукой в перчатке. Как думаете, почему?

Барон повернулся ко мне. К этому времени он, держа руку жены. Он прислонил ее ко лбу и заплакал.

С этими словами я вышла и тихо закрыла за собой дверь, оставив барона наедине со своими мыслями. В коридоре я позволила себе едва заметную усмешку. Какой же он всё‑таки наивный… Какой же он дурак. Ухмыльнулась я.

Пройдя по коридору, я неожиданно встретила вновь лорда Эверли. Он стоял, перегородив мне путь, — с искажённым от гнева лицом. Его взгляд, тяжёлый и злобный, заставил меня невольно остановиться.

Он шагнул ко мне, вцепился в руку — сильная, жёсткая хватка сомкнулась на запястье. Не дав опомниться, Эдвиг прижал меня к стене, упираясь ладонью рядом с моей головой.

— Ты вообще кто такая? — прошипел он, наклоняясь так близко, что я почувствовала его прерывистое дыхание. — Откуда ты знаешь барона? Отвечай! — Его глаза сверкали яростью, а пальцы больно впивались в кожу.

Я сглотнула, стараясь не выдать страха, и выпрямилась, глядя ему прямо в лицо:

— Пустите меня, — произнесла я твёрдо, хотя голос чуть дрогнул. — Иначе я буду вынуждена звать на помощь.

Эдвиг хрипло рассмеялся — смех вышел жёстким, лишённым всякого веселья:

— Зови сколько хочешь, маленькая дрянь. Это тебе не поможет.

Собрав всю свою выдержку, я посмотрела ему в глаза и произнесла холодно, но отчётливо:

— Как вы можете так оскорблять девушку? Разве это соответствует правилам приличия, лорд Эверли? Или вы забыли, что носите титул и должны вести себя достойно? К тому же, насколько я помню, на балу вы были куда любезнее, — произнесла я, слегка склонив голову и мило улыбнувшись. — А с чем связана столь резкая смена вашего настроения? Может быть, с тем, что ваш план не удался?

Улыбка застыла на моих губах, когда я увидела, как его глаза расширились — на мгновение он словно озверел. В один миг его рука схватила меня за горло, сдавливая с такой силой, что дыхание перехватило. Я едва могла дышать.

В этом мире девушки чаще всего были сдержанными, покорными, порой плаксивыми. Агрессивных женщин, подобных мне, я еще не встречала. Но сейчас это не имело значения.

На мгновение я почувствовала странное наслаждение: наконец‑то я отомщу за Лаури, за её предательство, за все те обиды, что он причинил ей. Но прежде, чем я успела врезать по его причинному месту, раздался властный мужской голос:

— Отпусти её?

Глава 14. Знакомство

Эдвиг от такой неожиданности резко отступил, невольно выпрямившись.

— Простите, ваше высочество, — произнёс он, но в голосе его прозвучала страх.

Принц Вильям стоял посреди коридора, его взгляд буравил Эдвига. Он сделал несколько шагов вперёд, и встал, возвышаясь над ним. Его голос был настолько злобным, настолько разъярённым, что мне казалось: ещё мгновение — и он его убьет.

В его глазах сверкнула сталь.

— Прости меня, Вильям, я забылся. Ты же знаешь… моя сестра… Я очень за неё переживаю, — он сделал паузу, бросив короткий взгляд в мою сторону. — Мисс Лангрид. — Он повторил моё имя и голос его заметно дрожал. — Прошу простите меня. Я без ума от горя.

Эверли с непониманием посмотрел на меня. Затем вероятно он вспомнил имя, и до него наконец дошло, кому он так рьяно угрожал. Страх исказил его физиономию. Он вмиг стал слабым и хилым, весь осунулся и сгорбился.

Я внимательно следила за ним. В этом поклоне, в его взгляде, брошенном на меня исподлобья, не было искреннего раскаяния — только затаённая злость, и страх скрытый за маской смирения. Я ответила ему взглядом — холодным, твёрдым, многозначительным. Этот взгляд говорил: «Мы ещё свидимся. И мы ещё поквитаемся».

Лицо оставалось суровым.

— Этого недостаточно Эдвиг, — сказал Вильям ледяным тоном. — стража, взять его.

Эверли закрутил головой, из-за спины принца вышли два стражника. Они взяли Эверли под руки.

— Простите меня ваше величество, мисс Лангрид, — принялся причитать тот.

Принц медленно отвернулся от него и посмотрел на меня. Его взгляд смягчился — в нём появилось что‑то тёплое, почти заботливое. От этого у меня в душе разлилась волна облегчения и благодарности. Напряжение, сковывавшее тело, начало отступать.

— Прошу вас, мисс Лангред, — произнёс он уже мягче, почти по‑доброму. — Поедемте домой. Здесь вам больше нечего делать.

Стража уводила лорда. Принц больше на него не посмотрел.

Я кивнула, стараясь скрыть дрожь в руках не от страха, не от адреналина, а от волнения, рядом с этим мужчиной.

— Да, ваше высочество, конечно, — ответила я тихо, но твёрдо.

Принц предложил мне руку, и я осторожно оперлась на неё. Прежде чем мы направились к выходу, я бросила последний взгляд на Эдвига. Стражники быстро вели его, он брыкался, пытаясь вырваться.

Мы вышли в коридор, и шаги принца звучали уверенно, ровно. Я шла рядом, чувствуя, как постепенно успокаивается сердце. В голове крутились мысли: что будет дальше? Но сейчас, под защитой принца, я впервые за долгое время ощутила себя в безопасности.

— За вами глаз да глаз, рыжая пташка, — улыбнулся он, мягко направляя меня к выходу.

Мои щёки залило румянцем. Отчего‑то это прозвище мне было мне по вкусу — в нём звучало что‑то тёплое, почти интимное, будто он открыл для себя какую‑то мою тайну.

В карете повисла тишина, но она не была неловкой. Напротив — мы оба чувствовали, что хотим познакомиться поближе, узнать друг друга. В воздухе витало невысказанное любопытство: каждый из нас пытался разгадать другого, и это взаимное притяжение делало атмосферу почти осязаемой.

Принц первым нарушил молчание:

— Итак, расскажите мне, что вы делали у барона? Я узнал об этом лишь мельком, и теперь сгораю от любопытства.

Я вздохнула, собираясь с мыслями:

— Я знаю причину болезни баронессы Катарины и хотела поделиться своими догадками с бароном. Но неожиданно для себя узнала, что Катарины есть брат — лорд Эверли.

— Что произошло у вас с Эдвигом? — Он посмотрел с подозрением.

Я не стала скрывать своих догадок.

— В мази и краске для волос содержалась отрава, — произнесла я твёрдо, глядя принцу прямо в глаза. — И эти средства Катарине предоставил её брат. О чём я и поделилась с бароном.

Принц на мгновение замер, его взгляд стал отстранённым, словно он погрузился в воспоминания давних лет. Он слегка нахмурил брови, будто пытаясь сопоставить факты.

— С детства мы втроём дружили — Норман, Эдвиг и я, — начал он медленно, словно заново переживая прошлое. — Они были моими лучшими друзьями. С бароном наша дружба сохранилась и по сей день, этому человеку, я могу доверять как самому себе. А вот Эдвиг… — принц сделал паузу, и в его голосе прозвучала горечь. — Он изменился. Стал другим. Не знаю точной причины его перемен. Возможно, мы просто выросли.

Он откинулся на спинку сиденья.

— Однако я знаю, что дела его обстоят как нельзя хуже, — продолжил принц, понизив голос. — Всё состояние, которое ему досталось от родителей, он прогулял. И как раз после его приезда к Катарине и Норману. Баронесса стала болеть.

Принц замолчал, уставившись в окно кареты. В его глазах читалась полное понимание ситуации.

— Я заметил подвох, — произнёс он наконец. — Но мои поверенные не нашли «причину болезни» Катарины. И признаться, я поражён. Вы смогли увидеть то, что ускользнуло от опытных людей.

Вероятно, Эдвиг и приложил руку к болезни сестры — ради наследства. Потом он с этим наследством женился на моей сестре. И через двенадцать лет, как узнал, что у барона намечается ребенок, посодействовал и его уходу из жизни. И как единственный наследник, он прибрал все нажитое бароном к своим рукам. А дальше получается жил долго и счастливо…

Принц улыбнулся и посмотрел на меня — тепло, внимательно, будто в этот миг во всём мире существовала только я. От этой улыбки всё внутри меня словно млело и таяло, по телу разливалась приятная слабость. Удивительные чувства — я никогда раньше не испытывала ничего подобного. Этот мужчина нравился мне, меня к нему необъяснимо тянуло. Душа жаждала его прикосновений, но разум упорно сопротивлялся — я безмерно сдерживала эти порывы, пряча их за маской сдержанности.

— А я хотел бы узнать, почему вы решили стать мисс Лангрид, — неожиданно спросил он, и в его глазах мелькнуло искреннее любопытство.

Я слегка опешила:

— О, я думала, вам это известно. Я полагала, что Франц подробно рассказала вам об этом… о причинах моего решения.

Принц посмотрел на меня спокойным взглядом, его лицо не выражало никаких эмоций, и от этого мне стало не по себе.

— Франц упоминал кое‑что. Но мне хотелось бы услышать это лично от вас. Почему вы решили пойти на столь серьёзный шаг?

Она помолчала, собираясь с мыслями. Потом подняла на меня взгляд своих голубых глаз. Она была так близко, ее глаза большие и прекрасные. И на миг я погрузился в них, совсем забыв, о чем я спрашивал, и не понимая, что она отвечает.

— Потому что я хочу быть независимой, — произнесла она твёрдо, глядя мне прямо в глаза. — Потому что я хочу принадлежать сама себе. Потому что я не желаю, чтобы моей судьбой распоряжался кто‑то ещё, кроме меня самой.

Я замер, эти слова выбили меня из колеи. Я совершенно не понимал куда ушла нить нашего разговора. Я ожидал любого ответа. То, что она без памяти любит Франца, то что этот брак будет выгоден ей. Но ответ, который она мне дала…Я вообще не понимал ее мотива…

Ко всему прочему, женщины привыкли подчиняться воле отцов, мужей, покровителей, такие слова звучали почти бунтарски. Я привык к покорности, к изяществу безвольности — а она говорила о свободе, о праве выбирать.

На мгновение в карете повисла тишина. Я задумчиво смотрел на неё, будто впервые по‑настоящему видел.

«Рыжая пташка…» — пронеслось в моих мыслях, и взгляд невольно скользнул к её губам.

Она тяжело дышала — грудь вздымалась от волнения, а в глазах, обрамлённых рыжеватыми ресницами, читалась смесь наивности и решимости. Её пальцы чуть дрожали, а щёки залил румянец — такой яркий, что соперничал с цветом её волос.

Я не знал, что ей ответить в этот миг. Я готовил ответы на другие фразы. И что на это я её мог сказать…

Воздух будто сгустился, наполнился теплом, запахом её духов — тонкими нотками жасмина и чего‑то неуловимо сладкого.

Поэтому я просто поцеловал её.

Поначалу поцелуй вышел мягким, нежным — едва ощутимое прикосновение губ, осторожное, почти робкое. Я провёл ладонью по её щеке. Её дыхание коснулось моих губ — прерывистое, горячее.

Но затем страсть накрыла меня волной — мощной, неудержимой, сметающей все преграды. Разум затуманился, а сердце забилось так сильно, что, казалось, готово было вырваться из груди. Я больше не мог сдерживаться.

Перекинув её к себе на колени, я сжал в объятиях — крепко, жадно, словно боялся, что она исчезнет. Мои руки скользили по её спине, зарывались в густые рыжие пряди, притягивали ближе, ещё ближе. Губы уже не ласкали — они требовали ответа, и она отвечала, с тихим вздохом приоткрывая губы навстречу.

Время остановилось. Мир сузился до нас двоих — до её учащённого дыхания, до бешеного стука наших сердец, до ощущения её тепла, её близости, её вкуса. Я забыл обо всём: о приличиях, о долге, о чувствах брата, о правилах, о границах. Осталась только она — живая, трепещущая, такая желанная.

Внезапно карета резко остановилась. Колёса скрипнули, лошади фыркнули, и реальность обрушилась на нас, как ледяной душ.

Я заскулил — да, именно заскулил, как пёс, — от обиды, что этот волшебный миг закончился. Хотелось остановить время, задержать её в своих объятиях навечно, но мир вокруг уже напоминал о себе: стук колёс, голоса кучера, шум улицы.

Она отстранилась, чуть запыхавшаяся, с распущенными прядями, прилипшими к раскрасневшимся щекам. Её глаза блестели — от того же безумия, что охватило и меня.

Её губы дрогнули в полуулыбке, и на мгновение мне показалось, что она готова снова броситься в мои объятия. Но тут дверь кареты приоткрылась, и снаружи раздался голос кучера:

— Ваше высочество, мы на месте.

Она вздохнула, поправила платье, пригладила волосы — но в глазах всё ещё горел тот самый огонь, который разжёг я.

Глава 15. Эдвиг

— Эдвиг, надо было лучше планировать покушение на мою жизнь. Чтобы наверняка, — с горькой усмешкой произнёс Вильям.

Он сидел на корточках, в полумраке каменного подземелья, и пристально вглядывался в лицо бывшего друга — того, кто когда‑то делил с ним хлеб и клятвы верности, а ныне предал без малейших колебаний. Того, кто указал врагам точное место расположения его во дворце — в тот самый миг, когда он меньше всего ожидал удара в спину.

— В следующий раз я так и сделаю, не сомневайся, — прошипел Эдвиг, с трудом выдавливая слова сквозь запекшуюся кровь на губах.

Лорд был жестоко измучен: одежда изорвана, лицо в ссадинах, волосы слиплись от пота и грязи. Стража крепко прижимала его к холодному каменному полу, не давая пошевелиться. Часы жестоких допросов не прошли даром — под их тяжестью Эдвиг наконец раскололся и выдал часть замысла.

Вильям медленно выпрямился, но взгляд не отвёл. В уголках его губ дрогнула едва заметная усмешка — холодная, бесстрастная. Ответ Эдвига, полный бессильной злобы, невольно выдал куда больше, чем тот рассчитывал. Значит, покушения будут. Значит, против него плетётся целый заговор — тонкий, тщательно продуманный, с множеством нитей, уходящих в самые высокие круги двора.

— Ну, расскажи мне про следующий раз, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в голосе звучала стальная непреклонность. — Кто твои подельники? Назови их имена, Эдвиг.

Тот скривил лицо, и на мгновение в его глазах мелькнуло что‑то, похожее на раскаяние. Он понял, что невольно проговорился, что каждое слово теперь работает против него. Гордость боролась с отчаянием, страх — с остатками былой верности.

— Я… не знаю их имён, — выдавил он наконец, опустив взгляд. — Клянусь честью.

Тишина подземелья поглотила его слова, и лишь далёкий стук капель воды о камень напоминал, что время всё ещё течёт — неумолимо, безжалостно.

Вильям рассмеялся — холодно, без тени веселья, и в этом смехе прозвучала горькая ирония судьбы.

— Неужели?.. — произнёс он тихо, почти шёпотом, но в голосе явственно зазвучала сталь.

Жестом, исполненным властного благородства, Вильям приказал палачу приступить к допросу.

Огромный мужчина в тёмном камзоле шагнул вперёд. Одной могучей рукой он схватил Эдвига за шиворот истерзанного камзола, приподнял его над каменным полом подземелья. В глазах заключенного вспыхнул животный ужас, губы задрожали, и он, сломленный болью и страхом, разрыдался, как ребёнок, потерявший всякую надежду на спасение.

— Прошу, не надо! — взмолился он, и голос его дрожал, срываясь на хриплый шёпот. — Я всё скажу, всё! Только пощади…

Вильям едва заметно махнул рукой — знак сдержанной, но непререкаемой воли. Палач разжал хватку, и Эдвиг с глухим стуком осел на холодный пол, тяжело дыша, с лицом, залитым слезами и кровью.

— Генерал Ниерии, — выдохнул Эдвиг, опустив голову. — Но имени его я не знаю. Клянусь честью, милорд! Он обещал мне власть, богатство и безбедную старость… Просил сблизиться с графом Боносье, войти к нему в доверие…

Имя «Эрик Боносье» разом всплыло в сознании Вильяма, словно удар молнии в тёмной ночи. Это был отчим его невесты, Лауриетты Онилл, о которой он почти забыл. Он рассчитывал, что стратегические земли, принадлежавшие роду Онилл, перейдут во владение Дикинса. А тот, в свою очередь, волен будет распоряжаться ими по своему усмотрению — в том числе продать их генералу Ниерии?

Мысли Вильяма вихрем пронеслись в голове.

Он сделал шаг вперёд, склонился над Эдвигом и произнёс с напряжённой решимостью:

— Как выглядел генерал? Опиши его.

Эдвиг поднял на него замутнённый болью взгляд и, сглотнув, начал говорить — медленно, словно каждое слово давалось ему ценой неимоверных усилий…

— Обычный нериец. Рыжий, с густой бородой, под пятьдесят. Злобный, жёсткий, без капли милосердия… — его голос сорвался на кашель.

«Один такой, нериец может остаться незамеченным. Но целая банда врагов, копошащихся в тени? Вряд ли. Этот тип не действует в одиночку. Он вербует себе подхалимов — среди знати, среди простых, или, скорее всего, и там, и там.» — размышлял Вильгельм, смотря на бывшего друга.

— Кто подложил взрывчатку в замок? Генерал не справился бы в одиночку?

— Он создал целую преступную организацию, — прохрипел Эдвиг, и вдруг его губы окрасились кровью. Она хлынула тонкой струйкой по подбородку. — Прямо у вас под носом… — Он горько рассмеялся, но смех обернулся хрипом. Глаза его потемнели, как будто ночь ворвалась внутрь, и он рухнул на каменный пол, потеряв сознание.

— Что с ним делать? — спросил палач, подпинывая его ногой. — Прикончить?

— Оставь. Пусть гниёт в темнице. Может, ещё пригодится.

Мысль врезалась, как удар кинжала. Эта крыса шастала по землям моего отца… Знал ведь. Наверняка знал, что отец на грани смерти.

С земель Лауриетты Онилл… Именно оттуда он планировал нанести удар. Самое уязвимое место. Как он узнал? Кто-то указал ему эти земли?

Генерал не мог действовать вслепую. Этот план — не плод минутного озарения. Он ковался годами. Подготовка, шпионы, подкуп… и тут всплывает имя — Боносье.

Он хотел продать земли вместе с падчерицей — Дикинсу. А Дикинс, в свою очередь, должен был передать их генералу Ниерии. Хитро. Очень хитро. Отвести от себя подозрения, свалить всё на лорда Дикинса, а самому остаться в тени.

Значит, Боносье знаком с генералом. Более того — они в скорее всего в сговоре.

А Лауриетта… Бежала к нам. Спасалась от насильственного брака. Но… могла ли она быть частью игры? Стоит ли мне с ней поговорить? Нет, девчонка вряд ли, что-то знает. А вот Боносье…совсем другое дело…

Глава 16. Король Лангрии

Лауриетта сидела в своей комнате, погруженная в тяжелые раздумья после того, что случилось с ними в карете. Щеки ее до сих пор пылали, и она абсолютно не понимала, как такое вообще могло произойти. Вновь и вновь она прокручивала в памяти ту долю секунды, когда Вильгельм сжал ее руку, а затем — тот самый миг, когда его губы коснулись её. Девушка вспоминала его взгляд — томный и желающий ее немедленно, и от этого ей становилось не по себе. Этот мужчина явно пробудил в ее сердце то, чего она никогда прежде не испытывала: странную смесь желания, стыда и запретного любопытства.

В дверь раздался стук.

— Да-да, войдите, — поспешно сказала она, поправляя платье и пытаясь придать лицу безразличное выражение.

Дверь скрипнула, и на пороге показался Франц. На нем был строгий темный камзол, без единого украшения, что для наследника было необычно. Он выглядел уставшим и даже каким-то помертвевшим.

— Мисс Лангрид, — произнес он тихо. — Вас хочет видеть наш отец. Он желает познакомиться с пассией сына. Но, прошу вас, то, что вы увидите, должно оставаться в большом секрете. Это важно для сохранения государства.

Лауриетта вопросительно подняла бровь, но спорить не стала. В голосе Франца звучала такая усталая решимость, что все ее возражения показались бы неуместными. Она лишь кивнула:

— Я поняла. Я никому не скажу ни слова.

Франц протянул ей руку, и они вышли в коридор. Вслед за ним Лауриетта прошла через череду полутемных залов, мимо потайных дверей и узких винтовых лестниц, которых она раньше не замечала.

— Франц, почему король хочет меня видеть? Я же фиктивная невеста, — задалась вопросом девушка.

— Это не так, по крайней мере для нашего отца, — ответил Франц, не повернувшись. — Ты сама всё поймешь, — закончил он.

Вид у парня был подавленный, даже болезненный. И Лаури не стала его пытать расспросами.

Чем дальше они шли, тем тяжелее и спертее становился воздух. Наконец они остановились у массивной дубовой двери, обитой черным бархатом.

— Приготовьтесь мисс Лангрид, — коротко бросил Франц и толкнул дверь. — Король Лангрии, наш с Вильгельмом отец.

Внутри царил полумрак. Тяжелые шторы были задернуты, лишь одна свеча горела у изголовья огромной кровати. На подушках, утопая в ворохе одеял, лежал старик — когда-то могучий мужчина, а теперь лишь тень прежнего правителя. Его лицо, покрытое глубокими морщинами, имело землистый оттенок, а глаза смотрели куда-то сквозь, будто видели уже не этот мир.

Лауриетта замерла на пороге. Ей стало не по себе. Она сразу поняла: король при смерти.

— Подойди ближе, дитя, — прошелестел слабый голос, и старик сделал усилие, чтобы приподняться на локтях. Франц тотчас подскочил к отцу, поправил подушки. — Франц сказал мне о тебе. Говорят, ты пришла в нашу семью не с пустыми руками, а с отчаянной смелостью. Подойди, дай взглянуть на тебя.

Лауриетта медленно приблизилась и опустилась на колени у кровати. Она не знала, что сказать, поэтому просто молчала. Холодные сухие пальцы короля коснулись ее лба, словно он давал благословение.

— Прекрасная дева, — прошептал он. Король слабо улыбнулся, затем посмотрел на младшего сына. — Как бы я хотел увидеть и твою невесту тоже, перед тем как покину этот бренный мир.

Франц взял отца за руку:

— Ну, что ты отец! Увидишь. Еще и внуков.

После слов Франца, Лауриетту пробила крупная дрожь. Она вспомнила мемуары, и точно осознала, словам принца не суждено сбыться.

Король перевел взгляд на Лауриетту и медленно перекрестил ее.

— Ступайте дети мои, и будьте счастливы, — прошептал умирающий король. Аудиенция была окончена.

Лауриетта поднялась и опустила глаза. Внутри у нее все похолодело. В голове вспыхнула страшная догадка. Все сложилось в единую картину.

Она поняла наверняка, когда готовится нападение на Лангрию. Она почти физически ощутила, как надвигается беда.

— Вам дурно? — тихо спросил Франц, заметив, как побледнела Лауриетта.

— Нет, — ответила девушка, заставив себя улыбнуться той самой улыбкой, которую она успела выучить при дворе — спокойной и ничего не значащей. — Я просто... счастлива, что его величество меня принял. Лауриетта улыбнулась королю.

Но про себя она уже знала: время уходит.

Когда они вышли в корридор. Лаури взглянула на Франца. Ее надежного союзника. Однако, человека, которому она еще не доверилась до конца.

Тикают часы, — подумала Лауриетта. И они с каждым ударом приближают катастрофу

— Нам нужно поговорить, — одними губами прошептала она. — Наедине. Сейчас же.

Принц нахмурился, но кивнул, бросив последний взгляд на двери в комнату отца, который уже снова провалился в забытье. Франц тоже хотел поговорить с Лаури. Однако, его тема была совсем иной — та, о которой он предпочёл бы молчать.

Но, ядовитая ревность уже засела в сердце, жаля его каждый раз, когда он видел, как взгляд его брата задерживается на невесте дольше, чем нужно.

Видел он и как в глазах Лаури… вспыхивал интерес к Вильяму… едва уловимый, но от этого ещё более опасный.

И Франц знал: они вернулись вместе. С того самого визита к барону — вдвоём, по одной дороге, под одним небом.

Что говорили? О чём смеялись?

Он понял, они сближались. И больше не хотел, это ощущать. Франц хотел расставить все на свои места.

Они были в его кабинете. Принц подошёл к окну.

— Скажите, как вы относитесь к моему брату Вильгельму? — спросил Франц прямо, не отводя взгляда от окна.

«Он не собирался, как глупый мальчишка, бегать за девушкой, которая предпочла другого. Но он хотел понять для себя наверняка. Выбрала она другого — да или нет?»

Лауриетта повернулась к нему.

Она смотрела на него глазами сорокадвухлетней женщины, запертой в молодом теле. И чувствовала — он не притворяется. Франц не играет. Этот мальчишка (а для неё он был мальчишкой) вероятно, слегка ей увлёкся. Искренне. Возможно впервые в жизни.

И она не хотела бить ему сердце. Она решила, что с высоты своего возраста, умеючи, мягко, как старшая сестра или добрая тётушка, даст ему понять: он останется для неё только другом. И не более.

— Не твоё это дело, Франц, — ответила Лаури, и голос её прозвучал ровно, почти ласково, но с той непроницаемой стеной, которую она умела возводить. Не желая оставлять надежды парню.

Франц отшатнулся, словно от пощёчины.

Однако, в этой ситуации пощёчину он бы перенёс легче. Но эти слова — «не твоё дело» — они отрезали его не от правды, а от возможности проникнуть в чужой мир. Будто его поставили на место, где он прежде, никогда не стоял.

— Я просто хотел узнать, есть ли между вами что-то или нет, — сказал он, и голос его сел, хотя он старался этого не показывать.

Лаури вздохнула. Она видела его боль. Но мягкость здесь была бы жестокостью.

— Ну вот, а я тебе объясняю: есть между нами что-то или нет — не твоё дело. Ты бы лучше задал вопрос, есть ли что-то между нами.

Она посмотрела на него серьёзным, почти строгим взглядом. Она хотела, чтобы он сам договорил до конца. Чтобы сам понял.

Франц замер.

Это был удар другой силы. Она не отталкивала его, ссылаясь на брата. Она ставила его перед самим собой. Между нами. Не между ней и Вильгельмом — а между ней и Францем.

— Ничего нет, — наконец ответил Франц, и эти два слова дались ему тяжелее, чем все испытания, которые он проходил ранее.

Женщина в теле девушки улыбнулась — той грустной, взрослой улыбкой, которая всё понимает, но ничего не обещает.

— Ну вот и всё.

Повисла тишина.

Но юноша не собирался легко сдаваться.

— Но если ничего нет, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — это не значит, что ничего не может быть.

Лауриетта выдохнула, опустила голову и положила руки на пояс — жест усталого учителя, терпеливо объясняющего прописные истины несговорчивому ученику.

— Нет, Франц. Это как раз и значит, что ничего не может быть. Ведь когда между мужчиной и женщиной что-то есть — это можно развить, усилить. А если этого нет…

— Можно начать, — перебил он.

— Что начинать, если нет ничего? — терпеливо спросила она.

Франц смотрел серьёзно. Он осмысливал её слова. Но Лаури видела: он всё понял.

Не потому что она его оттолкнула. А потому-что понял разницу. Она не говорила «нет». Она говорила «этого просто не существует». У неё к нему ничего нет. И без разницы есть ли у неё чувства к брату, их нет к нему. И это самое главное.

— Ладно, — сказал Франц, и его голос прозвучал глухо.

В этот момент дверь в кабинет открылась и в неё вошел Вильгельм. На нем была белая рубашка, запачканная в крови, волосы растрепаны. Он явно шел к Францу и хотел, с ним о чем-то поговорить.

У видев перед собой брата и его невесту. Он замер в дверях.

Лаури выпрямилась. На лице появился предательский румянец.

— Я не вовремя? — спрсильл Вильям.

— Нет, — ответила Лауриетта. — Вы появились в нужный момент. Она посмотрела ему прямо в глаза. И Вильям почувствовал, как его лицо коснулся предательский румянец. От чего ему стало стыдно.

Франц, наблюдая немую картину. Понял, что зря спрашивал Лауриетту есть ли между ними с Вильямом, что-то. Ему просто стоило, быть внимательнее. Он шумно выдохнул, прервав их минуту смущения.

— О, чем ты хотела поговорить? — он перешёл на «ты», словно после такого разговора формальности стали смешны.

— Я знаю, когда будет нападение на Лангрию, — произнесла девушка, сделав паузу. Затем добавила: — В самый уязвимый для короны момент. Пока королевство будет держать траур...пока не назначили нового правителя…

Лауриетта посмотрела пристальным взглядом на Вильгельма и Франца: — Удар будет по наследникам, когда те еще не укрепятся во власти.

— Значит, времени у нас мало, — заключил Франц, сжимая кулаки. — Как только отец умрёт, они ударят. А мы… мы не готовы.

— Значит, пока отец ещё жив, мы объявим военное положение, — твёрдо сказал Вильям. — Укрепим все слабые рубежи, соберём гарнизоны, займём стратегические позиции. Приказ будет отдан от имени короля — и даже после его смерти он останется в силе. Пока я не вступлю на престол, армия будет держать оборону.

В кабинет ворвался Гастон без стука — и остановился на пороге, как будто наткнулся на стену. Лицо его было белым, как полотно, пальцы судорожно сжимали край мундира.

— Принц Франц… прошу прощения… Там… по вашему поручению… — Дворецкий осекся, будто слова застряли в горле.

Франц вскочил с места одним движением. Ни слова, ни взгляда — только быстрый, почти неловкий поцелуй в руку Лаури, и он уже скрывается за дверью, оставляя за собой тяжёлое молчание.

В комнате повисло недоумение. Вильям бросил короткий взгляд на невесту брата — бледную, растерянную. Что могло выбить Франца из колеи так, что он даже не удосужился объясниться?

— Мисс Лангрид, вас проводить в ваши покои? — спросил Вильгельм, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Не стоит, я дорогу помню и дойду, — ответила Лаури, но не двинулась с места.

— Вероятно, вы спасли королевство и наши с братом жизни, — сказал Вильгельм, делая шаг к ней. — Как я могу вас отблагодарить?

Лаури выдохнула.

Этот выдох вышел глубже, чем она хотела. Он услышал в нём усталость, а может быть, что-то ещё. Она стояла напротив него — слишком близко для случайного разговора, слишком далеко для того, чтобы коснуться. Свечи в комнате догорали, и тени плясали по её лицу, делая черты то мягче, то острее.

— Постарайтесь остаться живы, ваше высочество, — сказала она, отводя взгляд. — Ведь если Ниерия придет к власти, она уничтожит наследников, можете не сомневаться.

Она это знала наверняка. И от этого зная, ей становилось страшно.

— Вильям, — поправил он. — Просто Вильям. Мы ведь… — он запнулся, подбирая слово, — мы скоро будем друг другу родными людьми, — Лаури отметила его улыбку, но почему-то грустную.

«Он не хочет, чтобы я была его невестой? Что с ним происходит? Он то, отталкивает меня, то тянется ко мне. Какой же он странный этот принц.» — метались мысли в голове женщины.

Лаури подняла глаза. Он стоял совсем рядом — высокий, широкоплечий. Она заметила, как бьётся жилка на его виске. И поняла: он волнуется. Этот наследник престола, который завтра, возможно, станет королём, волнуется.

— Спокойной ночи, Вильгям, — тихо сказала она, пробуя имя на вкус.

И направившись к двери, дёрнула ручку на себя. Но не успела открыть, как его большая властная рука легла на ручку поверх её руки и прижала дверь обратно с глухим стуком.

Лаури замерла. Воздух между ними стал тяжёлым, почти осязаемым. Она чувствовала его дыхание у себя на затылке — горячее, неровное, словно он только что бежал или собирался сделать что-то, о чём пожалеет.

— Что ты чувствуешь к нему? — спросил он, выдыхая вопрос ей в волосы. — К Францу.

Лаури вздрогнула. Она не повернулась, не посмотрела на него — но всем телом ощущала его близость. Слишком близко. Слишком опасно. В голове пронеслась мысль: «Неужели он приревновал к брату?»

— Уважение, — ответила она после паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Благодарность.

— И всё?

— И всё, — ответила она так же на его вопрос.

Повисла пауза. Лаури чувствовала, как его пальцы всё ещё сжимают дверную ручку поверх её руки — не отпуская, не позволяя уйти. И в этой задержке было что-то первобытное, мужское, отчего по спине побежали мурашки.

— А ко мне? — спросил он.

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как камень, брошенный в тихую воду. Лаури могла бы солгать. Могла бы отшутиться. Но она решила сказать то, что чувствует на самом деле.

— Я не знаю, — сказала она честно.

Вильгельм медленно кивнул, словно услышал то, что и ожидал. Но не отступил.

Он медленно наклонился к её уху — так близко, что его губы почти касались мочки, — и с жаром, от которого у неё перехватило дыхание, прошептал:

— А хочешь ли ты знать, что чувствую я к тебе?

Лаури пришлось сделать усилие, чтобы не закрыть глаза.

— И что же вы чувствуете ко мне? — спросила она, и её голос дрогнул — всего на полтона, но он услышал.

— Я не знаю, — ответил он её же словами.

И замолчал.

Но его молчание было громче любых слов. Потому-что он не отпускал дверь. Потому что его дыхание сбивалось. Потому что между ними не было больше ни дюйма, который можно было бы назвать безопасным.

Он не договорил. Вместо слов он развернул её — резко, властно, — прижав спиной к двери. Одной рукой он всё ещё удерживал ручку, второй — упёрся в дерево у её плеча, замыкая клетку. Лаури оказалась в ловушке — между холодным деревом двери и его горячим, напряжённым телом.

— Вильям… — начала она, но он уже не слушал.

Он смотрел на её губы. Открыто. Жадно. Так, будто хотел запомнить их навсегда, потому что знал — прикасаться к ним не имеет права.

Он наклонился ближе — медленно, давая ей время отстраниться. Она не отстранилась.

И тогда он поцеловал её.

Это не было красиво. Не было нежно. Поцелуй вышел грубым, сбивчивым, почти отчаянным — губы нашли губы будто вслепую, будто он боялся, что если промедлит ещё секунду, то она передумает. Его ладонь легла ей на затылок, пальцы вплелись в волосы, притягивая ближе — так близко, как только возможно. Второй рукой он сжал её талию, прижимая к двери, и Лаури выдохнула ему в губы — коротко, со стоном, который вырвался помимо воли.

В этом поцелуе не было сладости. Была горечь. Было отчаяние человека, который делает то, чего делать не должен, и знает это. Его губы были горячими, требовательными, но в каждом движении сквозила мольба — просьба о прощении, которую он не смел произнести вслух.

Лаури не отвечала. Но и не отталкивала. Она замерла на мгновение — от неожиданности, от того, как бешено колотилось её сердце, от того, что её собственная рука уже лежала на его груди, чувствуя, как под рубашкой бьётся его сердце — так же сильно, так же сбивчиво.

А потом она ответила.

Не жарко, не страстно — скорее, осторожно, будто пробуя что-то запретное и не веря, что это происходит на самом деле. Её пальцы сжали ткань его камзола, притягивая — или удерживая? — она сама не знала.

И в этот миг Вильгельм понял: ещё секунда — и он не сможет остановиться.

Он оторвался от её губ, но не отпустил. Его лоб упёрся в её лоб, дыхание обжигало её щёки, глаза — тёмные, расширенные — смотрели на неё так, будто она была единственным, что осталось в этом мире.

«Прости меня,» — пронеслось в мыслях. — «Прости меня, Франц.»

Он отшатнулся. Резко, как от удара. Как от пламени, которое обожгло не снаружи, а внутри.

Лаури осталась стоять у двери — сбитая с толку, с покрасневшими губами, с сердцем, которое никак не хотело успокаиваться.

— Нет, — выдохнул Вильгельм, отступая на шаг, потом на два. — Нет. Что я… Господи, что я делаю?

Он провёл дрожащей рукой по лицу, будто пытаясь стереть с губ то, чего уже не стереть. В его глазах был ужас — настоящий, животный ужас человека, который только что переступил черту и знает, что обратной дороги нет.

— Вильгельм, — тихо позвала Лаури, делая шаг к нему.

— Не подходи! — почти крикнул он, и она замерла. — Пожалуйста. Пожалуйста, не подходи. Я… я не знаю, что ещё сделаю, если ты подойдёшь.

Он смотрел на неё — и в его взгляде читалась такая боль, что у Лаури сжалось сердце.

Она не знала, что он не знал, о том, что она — его невеста. Что вся эта мука, весь этот запретный плод — на самом деле не запретный вовсе. Он мучился за то, за что не должен был мучиться.

— Никакой помолвки не будет — резко бросил Вильям, сжимая кулаки, будто пытался раздавить саму мысль. — Ни какой свадьбы. Я не дам этому случиться. Ни за что. Я завтра же поговорю с Францем.

Она замерла. Посмотрела на него — долгим, тихим взглядом, в котором читалась не обида, а боль. Глубокая, немая. По её щекам покатились слёзы — тихие, тяжёлые, как будто душа просочилась наружу.

Он опешил. Хотел сказать что-то, шагнуть, остановить — но не успел.

Она развернулась и выбежала, оставив за собой лишь шелест платья и пустоту в воздухе.

А он так и стоял посреди комнаты, сжатый изнутри.

Почему…

Почему она плачет?

Почему бежит?

Она не хочет быть с ним?

Хочет остаться с Францем?

Что черт возьми происходит!

Глава 17. Прибытие родственников

Лауриетта проснулась от сильной боли в висках. Шум, который издавали слуги в коридоре, казался ей невыносимым — каждый стук, каждый шёпот отдавался в голове глухой пульсацией. Она открыла глаза и поняла, что щёки её влажны. Она плакала всю ночь. Плакала от слов Вильгельма.

«Никакой помолвки не будет. Никакой свадьбы не будет. Я не дам этому случиться».

Эти слова врезались в память, как раскалённое клеймо. Она не понимала, что происходит в этом мире — в мире Лауриетты. Она не знала, как защитить девушку, чьё тело теперь носила, от этих мучений. Но она чувствовала их так остро, будто это её собственное сердце разбивали на куски. Буквально ощущала, как оно трескается — по живому, без ножа, без крови, но до чёрной, глухой боли.

В дверь громко постучали, и, не дожидаясь ответа, в комнату вбежали служанки — раскрасневшиеся, взбудораженные.

— Мисс! Мисс, вставайте скорее! Сегодня будут гости! Принц Вильгельм приказал накрывать большой стол!

Лауриетта хотела сказать, что ей никуда не хочется, что она не в силах смотреть на гостей, тем более вежливо улыбаться. Но служанки уже хлопотали вокруг неё, расчёсывая волосы, зашнуровывая платье, поправляя кружева. Она позволила им делать всё, что угодно — словно кукла, которой всё равно.

Её нарядили в платье — то самое, что купил ей Франц. Которое так шло к её рыжим волосам. На лицо наложили лёгкий румянец, чтобы скрыть следы слёз. И когда она взглянула в зеркало, то увидела там девушку — красивую, но глубоко несчастную.

— Прошу, мисс, гости уже внизу, — поторопили её.

Лауриетта спустилась в большой обеденный зал.

Стол был накрыт так, как она ещё не видела во дворце — скатерть из тяжёлого бархата, серебряные приборы, хрустальные бокалы. Яства дымились на блюдах, слуги бесшумно скользили между стульями. Всё выглядело торжественно. Но во всём чувствовалась фальш.

Открылась дверь, и она увидела их.

Семейство Боносье.

Отчим вошёл первым — потным лицом и тревожными глазами. За ним — мать, женщина с уставшим лицом, которая когда-то, наверное, была красивой. А следом, словно павлин за павлином, вошли две сестры.

Старшая и младшая — с кукольными лицами и наивными, но цепкими глазами. А между ними, держась за юбку матери, крутился маленький брат с вечно перепачканными пальцами.

Навстречу гостям из своих покоев вышел Вильгельм. Он был в парадном камзоле, причёсан, выбрит — и выглядел таким же холодно. Он не взглянул на Лауриетту. Вообще. Словно её здесь не существовало.

Следом появился Франц — более мрачный, чем обычно, с заложенными за спину руками и тяжелым взглядом, который он устремил куда-то в сторону окна.

Лауриетта стояла в полном шоке. Она не могла промолвить ни слова. Губы онемели, язык прилип к нёбу. Все поздоровались — церемонно, с поклонами и реверансами, — и расселись за стол.

Сначала всё шло чинно. Отчим рассыпался в благодарностях принцу Вильгельму за приглашение, говорил какие-то пустые, льстивые слова. Мать поддакивала, кивая каждому слову мужа. Маленький брат возился в кресле, пытаясь стянуть со стола пирожное.

Но Лауриетта смотрела не на них.

Она смотрела на сестёр.

Старшая сидела напротив Вильгельма и буквально пожирала его глазами. Она наклонялась вперёд, когда говорила, обнажая плечи. Поправляла волосы, играла с бокалом, смеялась слишком громко на его шутки — и в каждом её движении читалось откровенное, неприкрытое желание принадлежать этому мужчине. Любой ценой. Она хотела его — и не скрывала этого.

Младшая сестра, в свою очередь, выбрала мишенью Франца. Она строила ему глазки — запрокидывала голову, хлопала ресницами, томно вздыхала. Но Франц, совершенно не обращал на неё внимания. Он смотрел в тарелку, ковырял вилкой мясо и явно хотел оказаться где угодно, только не здесь.

Вильгельм — держался отстраненно. Он так же не обращал внимания на старшую сестру. Но и не обращал внимания на неё, на Лауриетту.

И это отношение больно кололо и без того разбитое сердце.

«Он не смотрит на меня. Совсем. Ни разу за весь, этот званный обед.» — проносились мысли в голове женщины.

Лауриетта почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она опустила голову, уставилась в свою тарелку и заставила себя дышать глубже, ровнее.

— Как вам моя падчерица в роли вашей невесты, — спросил Боносье. — Всё ли вас устраивает?

— Думаю, о том, чтобы разорвать помолвку — ответил Вильям, и улыбнулся неискренней улыбкой, он посмотрел на старшую сестру.

Та заерзала на стуле, и тихо, жеманно хихикнула.

Боносье, поднял брови. Его лицо выразило удивление и облегчение.

— А, что такое, чем вас не устроила моя падчерица? — он бросил брезгливый взгляд на Лаури. Которая, старалась не подавиться куском мяса, который никак не хотел жеваться, и застрял в горле.

Франц, выронил вилку из рук.

— Ничего, просто я нашел кандидатуру достойнее. Думаю, я влюбился, в неё с первого взгляда, просто в момент первого взгляда, я это не понял. — Он снова улыбнулся и посмотрел опять на сестру Лаури.

Лауриетта почувствовала, как дрожат её руки. Тело колотило. Её вовсе не было стыдно, перед семьей, что её унижают. Её было больно от его слов. И эта боль казалось, встала в её глазах, и не нашла выхода даже через слезы.

— Вильям! — Франц встал из-за стола, вытерев рот салфеткой, и швырнув её на пол.

— Прости Франц, — сказал принц и в его лице, в его глазах, была такая смесь боли и вины. Что Франц на мгновение замер.

«Ты — взрослая женщина», — напомнила она себе. — «Ты прожила сорок два года. Ты не должна плакать! Особенно по мужчине, который даже не хочет, чтобы ты была его невестой. Особенно перед мужчиной, который сейчас тебя унижает, особенно перед мужчиной, который тебя топчет в глазах, ненавистного семейства!»

Но это не помогало.

Потому что боль была не в голове. Она была в груди — острая, живая, настоящая.

Старшая сестра кидала взгляды на младшую, с довольным и ликующим выражением лица. А та, отвечала злым и завистливым.

Лауриетта, поняла, что она больше не может находится в этой компании, ей было плохо, душно. И она понимала еще пара слов, и не сдержится, сорвётся. Подойдёт к Вильяму и влепит ему такую затрещину. Что если голова останется на плечах, это будет чудо!

— Простите, я выйду, — сказала Лаури, поднимаясь из-за стола, и удаляясь. В след она услышала взволнованный голос Вильяма:

— Мисс Лангрид, постойте, я хочу сделать объявление!

— Без меня принц Вильям, — ответила она, чувствуя, как ком в горле превратился в настоящую лавину слез.

Последнее, что она слышала, слова Вильгельма. Полные грусти и отчаянья. Словно принц желал её добить:

— Без вас никак!

Франц кинулся за неё, и настиг её в коридоре. Схватил за запястье и остановил.

Она подняла на него заплаканные глаза, но ничего не ответила.

Франц нахмурился и, не задавая лишних вопросов, обнял её — просто так, по-братски, прижимая к груди и давая выплакаться.

— Тише, — сказал он. — Тише. Всё будет хорошо.

Она не верила.

А за их спинами, стоял Вильгельм — и смотрел, как брат обнимает свою невесту.

И в его глазах была такая смесь боли и ревности, что любой, кто увидел бы её, понял: этот день никогда не закончился.

Он только начался.

Вильгельм сжал кулаки.

Ярость поднялась в нём такая, что перед глазами поплыли красные круги.

Он стоял всё ещё глядя в пустой коридор, куда скрылась Лауриетта, когда на его плечо легла чья-то рука. Тёплая, настойчивая, с длинными пальцами, украшенными дешёвыми колечками.

Он повернулся.

Старшая сестра Боносье стояла перед ним — слишком близко, слишком нагло. Её губы растянулись в улыбке, которая должна была казаться загадочной, но выглядела откровенно хищной. Она смотрела на него с тем выражением, которое он видел уже сотни раз на лицах охотниц за титулами.

«Вероятно, такое же мерзкое лицо носит и её сестра — его невеста.» — пронеслось в голове.

Принца передернуло. От отвращения. От злости.

Он хотел сказать, чтобы та убрала прочь от него свои грязные руки. Уже открыл рот — но она опередила.

— Дорогой принц, — промурлыкала старшая сестра, наклоняясь ещё ближе, так что её дыхание коснулось его щеки. — Я хочу поведать вам одну маленькую тайну, которую подслушала в своём доме. И это может спасти королевство.

Вильгельм замер.

Притворно сменив гнев на милость — мгновенно, как это умеют делать только те, кто привык играть в большие игры. Его лицо разгладилось, уголки губ приподнялись в вежливую, ничего не значащую улыбку. Он мягко — почти ласково — взял её за локоть и указал в сторону личного кабинета.

— Прошу вас, мисс Боносье. Такие разговоры не для чужих ушей.

Она просияла. Ей показалось, что она победила.

Дверь закрылась. Свечи горели ровным пламенем. Вильгельм жестом предложил гостье сесть в кресло, но сам остался стоять — у окна, скрестив руки на груди. Взгляд его стал цепким, холодным.

— Итак, — произнёс он тихо. — О чём же вы хотели мне сообщить, мисс Боносье?

— О, том, что против короны готовится заговор, — выпалила она, и глаза её загорелись азартом. — Мой папенька и его старый друг, генерал Ниерии… Они задумали переворот.

Вильгельм не изменился в лице. Ни один мускул не дрогнул. Только пальцы на согнутой руке чуть сильнее сжали ткань камзола.

— Продолжайте.

Девушка подалась вперёд, понизив голос до заговорщического шёпота. Она явно наслаждалась моментом — своим могуществом, своей значимостью.

— Я поняла, о ком вы говорили, когда сказали про любовь с первого взгляда. — Она посмотрела на него с жаром, почти неприличным. — Обо мне! Я видела, как вы смотрите на меня. Я знаю, что вы готовы разорвать помолвку ради меня. И я… я тоже вас хочу.

Принц чуть прищурился.

О, какой любви, о взглядах, о готовности бросить всё ради неё, она говорила?

Он не знал.

А она понятия не имела, насколько ошибается.

Он не стал её перебивать.

— Дальше, — коротко бросил он.

Она облизнула губы, набрала воздуха и выложила всё, что знала:

— Земли и жизнь короля — единственное, что удерживает Ниерию от нападения. Как только король умрёт — а он при смерти, это всем известно, — генерал ударит. Но у него есть и другой план. Он хочет выкрасть Лауриетту. Увести её в Ниерию — и там, на своей территории, жениться на ней. Ведь там не действуют законы Лангрии.

Вильгельм нахмурился. Он знал об этой лазейке. По законам Лангрии, земли Лауриетты принадлежали в данный момент её жениху — то есть ему, Вильгельму. Но если её вывезти за пределы королевства и там обвенчать с другим мужчиной… Земли уйдут к нему.

— Что ещё? — спросил он голосом, в котором не было ни капли эмоций.

Старшая сестра встала с кресла и подошла к нему вплотную. Её рука легла на его грудь — поверх камзола, но с таким намёком, что это было почти оскорбительно.

— Принц, — прошептала она. — Спрячьте мою глупую сестрицу в подземелье. Пусть она там умрёт. Так до неё не доберётся генерал — и земли останутся при вас. А я… я стану вашей.

Вильгельм выслушал её до конца.

Выслушал каждое слово.

А потом он улыбнулся.

Но улыбка эта была страшнее любого крика. Холодная, ледяная, такая, от которой у девушки перехватило дыхание.

— Благодарю вас за столь ценную информацию, мисс Боносье, — произнёс он тихо, почти ласково. — Вы даже не представляете, как вы мне помогли.

— О, я рада… — начала она, но не закончила.

Рука Вильгельма взметнулась вверх — быстрее, чем она успела моргнуть — и сомкнулась на её тонкой, хрупкой шейке. Пальцы сжались — не до удушья, но достаточно сильно, чтобы она охнула и вцепилась в его запястье перепуганными пальцами.

— Говори мне всё, что знаешь, — прошипел он, наклоняясь к её лицу так близко, что она видела ледяную ярость в его глазах. — И поподробнее.

Девушка захрипела, царапая его руку. Глаза её расширились от ужаса .

— Я… я всё скажу! — прохрипела она. — Всё! Только… не убивайте…

Вильгельм разжал пальцы.

Она рухнула на колени, хватая ртом воздух, вся трясясь, с размазанной от слёз тушью. Сейчас она не выглядела хищницей. Она выглядела тем, кем и была — трусливой, ничтожной змеёй, которая пыталась укусить сильнейшего и получила по заслугам.

— Говори, — повторил Вильгельм, садясь в кресло напротив неё и скрещивая ноги. — У тебя есть одна минута, чтобы убедить меня, что ты заслуживаешь жизни.

И она заговорила.

Глава 18. Лицо врага

Лауриетта лежала в темноте, уставившись в потолок.

Свечи давно догорели, слуги разошлись, и только ветер гулял по коридорам, завывая в каминных трубах. Она не спала. Не могла. Каждый раз, когда она закрывала глаза, перед ними вставало лицо Вильгельма — его взгляд, устремлённый на старшую сестру. Его улыбка...

Она перевернулась на бок, подтянула колени к груди и обняла подушку. Ей было сорок два года — в прошлой жизни. Она читала мемуары. Она думала, что научилась не верить мужчинам. Но это тело — молодое, горячее, полное крови и гормонов — предавало её. Оно заставляло её чувствовать то, что она запрещала себе: боль, ревность, надежду.

— Глупая, — прошептала она в пустоту. — Ты глупая, Лаури. Он не твой. Он никогда не будет твоим.

За окном ухнула сова. Луна спряталась за тучи.

И в этот момент она услышала шаги.

Сначала ей показалось — показалось, что это просто скрип старого дерева. Но звук повторился. Тяжёлый. Приближающийся. Не один — несколько пар ног. И тихие, приглушённые голоса там, за дверью.

Лауриетта замерла.

Её опытная, взрослая память подсказывала: это не слуги. Слуги ходят иначе — мягче, увереннее. Эти крадутся.

Она бесшумно села на кровати, нащупала под подушкой маленький кинжал — тот, который подарил ей Франц после. Холодная рукоять привычно легла в ладонь.

Дверь приоткрылась.

В щель просочилась тень — высокая, широкая, с блестящей пряжкой на поясе. За ней — ещё одна. И ещё.

— Здесь она, — прошептал чей-то голос. — Бери быстро, пока стража не сменилась.

Лауриетта не стала ждать.

Она метнулась к окну — не чтобы выпрыгнуть, — а чтобы создать шум, привлечь внимание. Стукнула створкой, крикнула:

— Помогите! На по—

Ей зажали рот.

Рука — огромная, грубая, пропахшая потом и порохом — закрыла ей пол-лица, перекрывая дыхание. Лауриетта вцепилась в неё зубами, насколько хватило сил. Кто-то выругался сквозь зубы, но не отпустил.

— Заткнись дрянь! — прошипели ей в ухо. — Или хуже будет.

Она ударила кинжалом — вслепую, наугад, но попала. Клинок вошёл во что-то мягкое, кто-то вскрикнул, раздалось хлюпанье крови. Её на миг отпустили — но тут же схватили снова, теперь уже вчетвером.

— Да чтоб тебя, — выругался первый, зажимая рану на руке. — Вяжите её. Быстро.

Лауриетта извивалась, как кошка. Брыкалась, царапалась, пыталась кричать, но кляп — грязная тряпка — уже был у неё во рту, плотный, вонючий, вырывающий язык. Верёвки впились в запястья, стянутые так сильно, что пальцы онемели.

— Осторожнее, — сказал третий, тот, что стоял в дверях. — Генерал приказал доставить живой. И желательно без лишних следов.

— Она сама виновата, — огрызнулся раненый. — Зверёныш, а не девка.

Через минуту всё было кончено. Лауриетта лежала на полу, связанная по рукам и ногам, с кляпом во рту, с разодранной в кровь губой. Платье её измялось и порвалось у ворота. Она тяжело дышала через нос, пытаясь не паниковать.

Спокойно, — приказала она себе. — Спокойно. Ты не умрёшь. Не сегодня.

— Выносим, — скомандовал главный.

Её подхватили под руки — грубо, небрежно — и потащили в коридор. Она сопротивлялась. И каждое движение. Приносило ей боль.

Они шли через чёрный ход — тем самым коридором, который вёл к кухням, а оттуда — в сад. Стражи на пути не было. Совсем. Будто кто-то специально убрал часовых.

Предатель во дворце, — поняла Лауриетта. — Кто-то свой.

На заднем дворе ждала крытая повозка — чёрная, без опознавательных знаков, с натянутым верхом из грубой кожи. Лошади нетерпеливо били копытами. Рядом стоял он.

Генерал Ниерии.

В темноте его фигура казалась высеченной из камня. Высокий, широкоплечий, с жёстким профилем и сединой на висках. Он не улыбался. Не злорадствовал. Он смотрел на связанную Лауриетту так, будто рассматривал товар — без ненависти, без жалости, с холодным, расчётливым интересом.

— Жива? — спросил он у своих людей.

— Да, генерал. Брыкалась, но жива.

— Хорошо.

Он подошёл к ней, взял за подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы были ледяными. Он снял с неё повязку.

— Здравствуй, дочь, — сказал он тихо. — Давно не виделись.

Лауриетта плюнула ему в лицо.

Кровь из разбитой губы смешалась со слюной и попала ему на щёку. Генерал медленно, очень медленно вытерся тыльной стороной ладони.

— Ну, не признала? Отца родного — произнёс он. Затем надел повязку ей на рот.

Он кивнул своим людям.

— В повозку. И трогаем — до рассвета нужно быть у границы.

Лауриетту закинули внутрь как мешок с картошкой. Она ударилась плечом о деревянный борт, зашипела от боли, но не издала ни звука — кляп не позволял. Повозка дёрнулась и покатилась по брусчатке, увозя её прочь из замка, прочь от Вильгельма, прочь от единственного места, где она могла быть в безопасности.

Она лежала в темноте, на грязном полу, и смотрела в щель между досок. Там, в этой щели, мелькнул последний огонёк дворца — и погас.

Они меня найдут, — думала она, сжимая в кулаке осколок надежды. — Франц найдёт. Вильгельм найдёт. Я не верю, что они позволят мне умереть.

Но внутри, глубоко-глубоко, шевелился червячок сомнения.

А что, если нет? Что, если они даже не заметят её отсутствия до утра? Что, если старшая сестра уже плетёт свои сети и радуется, что дорога к принцу свободна?

Что, если её никто не ищет? Да и искать не будет. Ведь она, это только земли.

Слезы сами покатились из глаз — горячие, солёные, бесполезные. Она не вытирала их — не могла. И плакала молча, в темноте, под стук колёс и свист ветра, увозящая в неизвестность.

Её привезли, судя по запаху, в порт.

Соль, гнилые водоросли, дешёвый табак и рыба — этот коктейль невозможно было спутать ни с чем. Лауриетта лежала на дне повозки, связанная, с онемевшими руками, и чувствовала, как колёса сменили брусчатку на гулкие доски причала.

Повозка остановилась.

Её вынули — грубо, бесцеремонно, как тюк с товаром. Чьи-то руки подхватили под мышки, вытащили, поставили на ноги. Верёвки на лодыжках не давали ступить полноценно, и она зашаталась, но её удержали.

Лауриетта подняла голову и увидела корабль.

Большой, черный, с облезлыми боками и высокими мачтами. "Чёрная вдова" — имя, выведенное золотом на корме, показалось ей дурным знамением. Но не корабль заставил её кровь стыть в жилах. Люди. Десятки людей, которые облепили судно, как мухи падаль. Мрачные лица, грубые руки, оружие на поясах. Они не прятались. Они были здесь хозяевами.

В голове пронеслась мысль, от которой стало холодно даже под тёплым летним ветром.

Это она. Та самая организация, которая разрослась когда-то до масштабов, уничтоживших настоящую Лауриетту. Та самая сеть, о которой говорил принц.

Отец подошёл к ней.

— Ну что, доченька, — произнёс он с той особенной, масляной интонацией, которая должна была изображать отеческую нежность. — Вот и я пришёл за тобой. Ты, наверное, так меня ждала. Так переживала, где же папа.

Он улыбнулся.

Эта улыбка была хуже любой угрозы.

Но старый генерал не подозревал, что в теле его дочери сидит совершенно чужая женщина. Женщина, которая не испытывает никаких сантиментов по отношению к нему. Которая видела в своей прошлой жизни таких же мерзавцев — может, не таких масштабных, но с тем же блеском в глазах. И которая умела играть в их игры.

Лауриетта подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза — и усмехнулась.

— Да плевать мне было на тебя, — сказала она. — Всегда.

Генерал на мгновение опешил. Он ожидал слёз. Страха. Любой реакции — только не этой. Не холодного, спокойного презрения.

— Ну надо же, — протянул он, прищурившись. — А ты сильнее духом, чем я думал. Правильно, вся в отца.

— В отца? — переспросила Лауриетта и рассмеялась — горько, надрывно, так, что стоящий рядом наёмник поёжился. — Не смеши меня. Ты не отец. Ты — донор спермы.

Его лицо на мгновение потемнело, но он сдержался.

— Лучше расскажи, — продолжила Лауриетта, не дожидаясь его ответа, — как вышло так, что ты и есть самый главный злодей во всей этой истории? Похвастайся, папа. Ты же хочешь, чтобы кто-то узнал, какой ты умный?

Она играла с огнём. Она знала это.

Генерал ухмыльнулся.

— Ты права, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Ты заслуживаешь знать, ради чего всё это. Слушай.

Он начал говорить — спокойно, размеренно, как лектор, читающий лекцию. И в его голосе не было сомнений. Он верил в то, что делал.

— Молодым парнем я понял: эта проклятая война никогда не кончится. Кто бы ни сидел на тронах — Ниерия и Лангрия будут грызть друг другу глотки вечно. И тогда я задумал план. План переворота. Не одного дня — многолетнего. Медленного, как созревание вина.

Он сделал шаг в сторону, обводя рукой порт, корабль, своих людей.

— Мы с моим другом Боносье решили сделать самый настоящий переворот и сами встать у власти обеих стран. Не через войну — через земли. Через кровь. Через страх. Но для начала нужно было завладеть рычагом. И я нашёл самую уязвимую точку в Лангрии — земли на границе, которые давали бы мне превосходство в бою. И я женился на женщине, в приданом которой были эти земли.

Он посмотрел на неё — холодно, оценивающе.

— В этом браке у меня даже родилась дочь. Ты. Но проклятая война нарушила все планы. Меня выслали, лишили титулов, и именно тебе, младенцу, достались земли по закону.

— И что же ты сделал? — спросила Лауриетта, хотя уже знала ответ.

— Я не сдался, — усмехнулся генерал. — Я попросил своего друга Боносье, чтобы он женился на моей бывшей жене. И удочерил тебя. А потом — выдал бы замуж за какого-нибудь дурака, который с радостью продал бы или проиграл твоё наследство мне. И такой нашёлся. Старый лорд, падкий на деньги.

— Но что-то пошло не так, — тихо сказала Лауриетта.

— Как на зло, тебя взял в невесты принц, — прорычал генерал, и в его голосе впервые проступила злость. — Этот мелкий гадёныш. Он что-то знал.

— И ты решил подождать.

— Гадалка Ниерии предсказала смерть королю, — сказал генерал, и глаза его загорелись. — Мы знаем точную дату. И к этой дате нам нужны земли. Поэтому, милая дочь, в Ниерии ты станешь моей женой.

Он засмеялся — гадко, самодовольно, той улыбкой, которой смеются палачи.

— Земли перейдут наконец в моё полное пользование. А после — я объявлю о твоей трагической гибели. Никто ничего не узнает. Никто не свяжет генерала Ниерии с той рыжей девкой, что сгинула в море. Но мы должны торопиться. Смерть старого короля близится. Час настал.

Лауриетта смотрела на него.

Смотрела в глаза — и не видела там ничего человеческого. Только расчёт. Только голод. Только холодную, бесконечную жажду власти.

— Ну ты и урод, — сказала она тихо, но отчётливо. — Знаешь, я много ублюдков повидала в жизни. Но ты — самый мерзкий из них.

Тишина повисла в воздухе, тяжёлая, как свинцовая плита.

Генерал не сказал ни слова.

Он просто размахнулся — и наотмашь ударил её по лицу. Сила была такой, что у Лауриетты зазвенело в ушах, голова мотнулась в сторону, и она едва устояла на ногах, пусть и связанных.

— Заткнись, дрянь! — прошипел он, нависая над ней. — Лангрийская подстилка!

Кровь потекла из разбитой губы — солёная, горячая, смешиваясь со слюной. Лауриетта медленно повернула голову обратно, посмотрела на него и… улыбнулась.

— Сильно, — сказала она. — Только зря. Я уже давно ничего не боюсь. А тебя — тем более.

В её глазах горел огонь. Огонь женщины, которая умирала уже однажды — и знает, что в смерти нет ничего страшного. Страшно — прожить жизнь впустую. Страшно — стать таким, как он.

— Взять её на корабль, — бросил генерал, отворачиваясь. — И привязать к мачте. Пусть всю дорогу смотрит, как я сжигаю её прошлую жизнь.

Её подхватили под руки и потащили по шатким сходням.

Глава 19. Предательство?

Франц метался по комнате огромными шагами — вперёд и назад, вперёд и назад, словно зверь, загнанный в клетку. Его грудь тяжело вздымалась, а воздух, казалось, раскалился до предела и обжигал лёгкие при каждом вдохе. Он раскусил нижнюю губу до крови — почувствовав солоноватый привкус, но это не успокоило принца. Голова болела невыносимо, в висках стучало так, будто там бились два молота, отбивая ритм его ярости.

Гнев поднимался из самой глубины души, густой и тяжёлый, как чёрная волна, и заставлял кулаки сжиматься до побелевших костяшек. Мысли кружились в безумном вихре, и одна лишь фраза, словно заевшая пластинка, снова и снова звучала в голове: «Да как он мог! Как посмел!»

Он сжимал челюсть так сильно, что желваки ходили под кожей, напрягаясь и расслабляясь в такт бешеному ритму его сердца. В первые в жизни он чувствовал это нестерпимое, первобытное желание — ударить брата по лицу. Ощутить под кулаком твёрдость его кожи, услышать глухой удар, увидеть, как меняется выражение его самодовольной физиономии… И это желание он намеревался исполнить. Оно пульсировало в нём, словно второе сердце, диктуя свои жестокие правила.

Он уже сделал шаг к двери, уже приготовился рвануть её на себя и броситься на поиски, когда вдруг услышал крики. Резкие, тревожные, они ворвались в его бушующую вселенную, как ледяной душ. Затем послышался топот — слуги бегали по коридорам, их голоса сливались в хаотичный гул, наполненный волнением и смятением.

«Что-то случилось», — мысль прорезала пелену ярости, словно острый клинок. Франц застыл на месте, тяжело дыша, его взгляд на секунду потерял фокус, пытаясь ухватиться за новую реальность, которая, очевидно, только что перевернулась с ног на голову. Ярость ещё клокотала в груди, но к ней примешивалось что-то ещё — тревожное, колючее предчувствие, от которого по спине пробежал холодок.

Он застыл, прислушиваясь. Крики становились всё громче, к ним примешивался лязг металла — словно кто-то волочил по каменному полу тяжёлый подсвечник или… оружие? Франц резко обернулся к двери, его взгляд, ещё секунду назад пылающий яростью, теперь был полон напряжённого ожидания. Что-то произошло — что-то серьёзное, не то обычное суматошное мельтешение слуг, когда разбивается дорогая ваза или теряется важная бумага. Этот хаос был другим — смертельным, опасным, от которого холодела кровь.

Он рванул к двери и рывком распахнул её, едва не сорвав с петель. В коридоре царил настоящий бедлам: горничные с побелевшими лицами прижимались к стенам, стараясь стать незаметными, лакеи бегали туда-сюда, не зная, куда себя деть, а старый дворецкий, обычно невозмутимый Гастон, как статуя, сейчас кричал, пытаясь навести хоть какой-то порядок.

— Что происходит?! — голос Франца, низкий и властный, словно разрезал воздух, заставив всех на секунду замереть.

К нему, спотыкаясь, подбежал юный паж, его глаза были расширены.

— Господин… принц Вильгелм, он ждет вас внизу… — он задыхался, словно пробежал несколько миль. — Предательство короны сир. Прошу за мной.

Франц спустился вниз, тяжёлые ступени словно вытягивали из него остатки сил, но едва он миновал последний пролёт и взгляд его скользнул по залу, всё внутри него застыло в ледяном оцепенении.

В центре просторного зала, на холодном каменном полу, на коленях стояла семья Лауриетты. Отчим, сгорбившись, словно под тяжестью невидимого груза, мать — с побелевшим лицом и сухими, широко раскрытыми глазами, в которых застыл ужас, две сестры… Одна из них горько рыдала, её плечи содрогались, а слёзы безостановочно катились по щекам, падая на подол платья тёмными пятнами. Другая, обняла её за плечи, стараясь сдержать и собственный страх, и чужую боль, — её губы дрожали.

Вокруг них, словно стальные тени, стояли стражники, их руки лежали на рукоятях мечей, лица были непроницаемы. А во главе этой мрачной процессии, словно воплощение холодной, безжалостной власти, стоял его брат Вильям. Его лицо было искажено раздражением, глаза метали молнии, и от этой знакомой до боли гримасы у Франца внутри всё сжалось.

— Вильям, что случилось? — голос Франца прозвучал растерянно, почти беспомощно, словно он вдруг оказался в чужом, враждебном мире, где все правила изменились без его ведома.

Вильям резко повернулся к нему, его взгляд был острым, как лезвие.

— Это чёртово семейство, — процедил он сквозь зубы, и в его голосе звенела ярость, — решило мою невесту выдать за генерала Ниерии. Для того чтобы получить земли, — Вильям перевел взгляд на стражников и приказал. — Увести предателей в камеру. До моих дальнейших распоряжений. К ребёнку приставьте няню.

Стража, не мешкая, двинулась вперёд. Отчим Лауриетты попытался что-то сказать, его губы шевельнулись, но один тяжёлый взгляд Вильяма заставил его замолчать. Сестры, обнявшись, поднялись с колен, их глаза, полные отчаяния, на секунду встретились с глазами Франца, словно моля о помощи, но он стоял, словно прикованный к месту, не в силах пошевелиться, не в силах произнести ни слова.

Их уводили прочь. Он смотрел, как они исчезают за поворотом коридора.

Вильям, тем временем, повернулся к нему, и выражение его лица вдруг стало серьёзным, почти тревожным.

— Где моя невеста? — спросил он, и в его голосе прозвучала нотка напряжения. — Сегодня ночью ожидается её похищение.

Эти слова ударили Франца, как пощёчина. Он резко вскинул голову, его глаза встретились с глазами брата, и на секунду между ними повисло тяжёлое, напряжённое молчание, в котором таилось больше, чем могли бы сказать тысячи слов.

Глава 20. В стане врага

Лауриетту вели по дощатому настилу причала — доски под ногами скрипели, словно жаловались на тяжкую долю, а солёный ветер трепал её распущенные волосы, бросая пряди в лицо. Она сопротивлялась изо всех сил: дёргалась, кричала, ругалась так яростно, что даже у старого, видавшего виды моряка уши бы свернулись в трубочку. Её голос, звонкий и отчаянный, разносился над гаванью, врезаясь в гул прибоя и скрип корабельных снастей.

— Мисс Лангрид, как вам не стыдно так выражаться? — донёсся до неё укоризненный голос справа.

— Да пошёл ты… — её гневная тирада оборвалась на полуслове. Этот голос… Он был ей знаком. Сердце пропустило удар, а потом забилось с бешеной скоростью, отдаваясь в висках глухим стуком. Она подняла взгляд на мужчину в капюшоне — лица не было видно, но что-то в его осанке, в едва уловимом движении плеч заставило её замереть. Это был Вильям.

Она вдруг осознала, что двое прислужников генерала — те, кто вёл её под руки, — вовсе не были жестокими конвоирами. Один справа, другой слева, оба в чёрных плащах с капюшонами, низко надвинутыми на лица. Оба молчаливые, сильные, властные — но их хватка была на удивление бережной. Не как у тех, кто волочит пленницу, а как у тех, кто боится сделать больно.

Где-то впереди покачивался чёрный силуэт корабля. «Чёрная вдова» уже подняла паруса и была готова вот-вот отчалить — тёмная, зловещая, словно предвестник беды.

Она резко обернулась ко второму мужчине, и из-под его капюшона вдруг показалось знакомое лицо. Это был Франц. Парень смотрел на неё по-доброму и улыбался, той самой обворожительной улыбкой, когда он пришел за ней впервой раз, вырвать из лап её гадкого семейства. Она повернула голову в другую сторону. И там она встретил другие глаза. Эти глаза смотрели на нее с любовью, страстью и плохо скрываемой болью…Она повернула лицо прямо. И почувствовала себя такой маленькой и напуганной. Вдруг среди этих мужчин, она поняла, что ей больше не нужно стараться быть сильной и смелой.

— Почему вы так долго? — спросила Лаури сквозь слёзы. Они уже заполнили глаза, застилали взор, и хлынули по щекам, оставляя холодные дорожки на разгорячённой коже.

— Решали, чья ты невеста, — с лёгкой усмешкой ответил Вильям, и в этой усмешке было что-то такое, от чего на душе у Лауриетты вдруг стало теплее.

— Главное, — шмыгнула она носом. — Только не генерала Ниерии! — выдохнула Лаури. И выдох этот был облегчения.

— В этом не сомневайся, — твёрдо сказал Франц, и его взгляд, прямой и уверенный, словно стал для неё якорем в этом бушующем море страха и неопределённости.

— Мы идём не на корабль, — констатировала Лаури, и в её словах прозвучало не столько надежда, сколько утверждение.

Франц и Вильям переглянулись — короткий, многозначительный взгляд, в котором было больше, чем могли бы сказать тысячи слов.

— Нет, — сказал Вильям, и в его голосе зазвенела сталь, холодная и непреклонная. — Не на корабль.

Он резко поднял руку, подавая знак, и в тот же миг мир взорвался.

Из-за ящиков, из-за штабелей бочек, из-за рваных, промокших рыбацких сетей — отовсюду — выбежали люди. Десятки. Сотни. В форме и без формы, с мечами и арбалетами, с копьями и топорами. Они не кричали «ура». Их крики были иными — дикими, первобытными, полными ярости и решимости:

— За Лангрию! За принцев! Вперёд!

Это была целая армия. Люди барона фон Эштена. Личная гвардия Вильяма. Ветераны, которых Франц поднял по тревоге. Они ждали в засаде уже несколько часов, затаились, как хищники перед прыжком, и теперь, наконец, настал их час.

— Не дайте этой маленькой дряни уйти! От неё зависит всё! — взревел генерал, и часть похитителей — человек десять — ринулась вперёд, нацелившись на принцев и Лаури у причала.

— Надеюсь на тебя, брат! — крикнул Вильям, резким движением оттесняя Лауриетту за свою спину, закрывая её собой, словно щитом.

Франц с хищной, почти звериной улыбкой вытащил меч из ножен. Сталь блеснула в лунном свете, словно ледяная молния.

Банда наступала. Первый из нападавших бросился на Франца. Тот, не теряя ни секунды, ловко вывернул ему руку, обезоружил и одним точным ударом вырубил противника. Второй ринулся на Вильяма, сталь звенела в воздухе, схлестнувшись, словно зловещая музыка битвы. Вильям парировал удар с отточенной лёгкостью — годы тренировок не прошли даром. Его меч, отражая тусклый свет гавани, казался продолжением руки. Противник, ошарашенный скоростью и точностью, едва успел отшатнуться, но Вильям уже наступал — стремительный выпад, и клинок скользнул вдоль рукава нападавшего, оставив на ткани и коже кровавую полосу.

Франц, не теряя ни секунды, перехватил следующего противника, загоняя его ближе к краю причала. Его движения были резкими, выверенными, в них не было ни тени сомнения. Он сражался не просто за победу — за будущее, которое они с братом так отчаянно пытались отстоять.

— Лауриетта, беги! — крикнул Вильям, на секунду повернув голову.

Но она не сдвинулась с места. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди, но страх за этих двоих оказался сильнее инстинкта самосохранения. Она видела, как ещё трое из банды генерала устремились к Вильяму, пытаясь окружить его. Вильям парировал удар слева, тут же отбил выпад справа, но третий противник уже занёс меч…

В этот миг Франц, заметив опасность, ринулся на помощь. Он протаранил плечом одного из нападавших, сбивая его с ног, и его клинок с лязгом встретился с мечом того, кто угрожал Вильяму.

— Ты слишком медленно ставишь блок, брат, — выдохнул Франц с кривой усмешкой, оттесняя противника.

— Замолчи и прикрывай спину, — рыкнул Вильям, но в его голосе проскользнула тень улыбки.

Лауриетта всё ещё стояла, словно прикованная к месту, её взгляд метался между братьями, между мелькающими клинками, между жизнью и смертью, которые сейчас висели на волоске. И вдруг она заметила то, чего не видели они: генерал, стоявший чуть поодаль, за спинами своих людей, поднял руку. В ней блеснуло что-то маленькое, смертоносное.

— Вильям! Франц! — её крик разорвал шум битвы, прозвучав пронзительно и отчаянно.

Братья одновременно обернулись. В тот же миг раздался щелчок — и стрела, просвистев в воздухе, устремилась прямо к Францу. Но Вильям, среагировав молниеносно, толкнул брата в сторону. Стрела вонзилась ему в плечо, и он резко выдохнул, но не упал. Его взгляд, холодный и яростный, впился в генерала.

Вильям стиснул зубы, кровь проступила сквозь ткань плаща, но он даже не пошатнулся. — Ты заплатишь за это.

Франц, увидев рану брата, словно обезумел. Его удары стали быстрее, беспощаднее. Он больше не защищался — он атаковал, сметая противников на своём пути, словно они были не грозными бойцами, а пустыми оболочками. Один за другим нападавшие падали, отступали, их боевой дух таял под натиском этой неукротимой ярости.

Генерал, увидев, что его люди дрогнули, побледнел. Он резко развернулся, явно намереваясь скрыться среди ящиков и бочек.

— Не уйдёшь! — Франц рванулся за ним, но путь ему преградил последний из оставшихся бойцов.

Вильям, стиснув рукоять меча здоровой рукой, сделал шаг вперёд, несмотря на боль, пронзающую плечо.

— Я разберусь с ним, — прохрипел он. — Не дай ему уйти.

Франц на секунду замер, его взгляд метнулся к Лауриетте, которая всё ещё стояла неподалёку, бледная, но с решимостью в глазах. Она кивнула ему, словно говоря: «Я в порядке. Действуй».

Франц коротко кивнул в ответ. Вильям сделал обманное движение, обезоружил своего противника. Тот, оставшись без меча, бросился наутёк, но принц не стал его преследовать.

Франц рванул в сторону, где только что скрылся генерал. Пробираясь между штабелей, он слышал, как позади стихает лязг мечей — его люди добивали остатки банды. Наконец, он увидел его — генерал пытался вскарабкаться на борт небольшой лодки, привязанной к причалу.

— Далеко собрался? — голос Франца прозвучал глухо, опасно.

Генерал обернулся, его лицо исказилось от страха и ярости. Он выхватил кинжал, но Франц был быстрее. Одним движением он выбил оружие из его руки, а затем, схватив за грудки, прижал к борту лодки.

Генерал попытался что-то сказать, но Франц с силой врезал ему по лицу и вырубил генерала.

Он передал в руки подоспевших гвардейцев. — В камеру. До суда.

Когда он вернулся к причалу, Вильям уже сидел на краю, прислонившись спиной к бочке. Лауриетта, опустившись рядом с ним на колени, пыталась перевязать его рану оторванным от своего платья лоскутом. Её руки дрожали, но движения были осторожными, полными заботы.

— Глупый, — прошептала она, и в её голосе смешались упрёк и безграничная нежность.

Вильям слабо улыбнулся, его лицо было бледным, но в глазах светилась теплота.

— Ты даже не представляешь на сколько, — усмехнулся Вильям и тут же скорчился от боли.

Франц подошёл ближе, его грудь всё ещё тяжело вздымалась после битвы, но в душе наконец-то воцарился покой. Он посмотрел на брата, на девушку, которая сейчас заботилась о нём, и почувствовал, как внутри разливается странное, тёплое чувство — чувство завершённости.

— Генерал пойман, — сказал он, и в его голосе прозвучала нескрываемая гордость.

Вильям кивнул, его улыбка стала чуть шире.

Лауриетта закончила перевязку и, подняв глаза, посмотрела на Франца. В её взгляде было столько благодарности, столько невысказанных слов, что ему не нужно было ничего объяснять. Она протянула ему руку, и он, не раздумывая, взял её.

Над гаванью, постепенно затихая, доносились последние отголоски битвы. Где-то вдали кричали чайки, а солёный ветер, словно благословляя их, ласково трепал волосы. Впереди их ждали ещё испытания, но сейчас, в этот миг, они были вместе — и этого было достаточно.

Глава 21. Вместе

В комнате раздался резкий звон пощёчины — звук, словно раскат грома в напряжённой тишине.

— Признаю, заслужил, — произнёс Вильям с ухмылкой, потирая щеку и не сводя взгляда с Лауриетты.

Он стоял напротив, в её покоях — с перебинтованным плечом, в одних штанах, и слегка потирал щёку, на которой, наверное, уже проступал румянец от удара. Его тёмные волосы были слегка растрёпаны, а в глазах, глубоких и тёмных, как ночное синее море, читалось странное сочетание вины и упрямой решимости, и жгучего желания.

Лауриетта стояла перед ним, красная, как её роскошное алое платье, которое струилось вокруг неё, словно пламя. Её грудь тяжело вздымалась, а пальцы невольно сжимались в кулаки, будто ей хотелось ударить его ещё раз.

— Значит, ты согласился сделать меня своей невестой, а потом решил от меня избавиться? — её голос дрожал от обиды и ярости, но в нём звучала и боль, та самая, которую она так отчаянно пыталась скрыть. — Ты хотел отослать меня в какое-то старое поместье, чтобы я там сгнила! И если бы не Франц, так бы и случилось! Ненавижу!

— Лаури… — его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, словно он пытался коснуться её души этим одним словом.

— Не смей так меня называть! Для тебя я мисс Лангрид! Лан-грид! — последнее она повторила по слогам, словно вбивая эти звуки в воздух между ними, в стену, которую она пыталась возвести вокруг своего сердца. — Уйди!

Она резко отвернулась, закусив губу, чтобы не дать вырваться слезам, которые жгли глаза. Гордость не позволяла ей показать слабость, но внутри всё дрожало от боли и невысказанных чувств.

И в тот же миг она почувствовала, как её снова притянули к себе сзади — крепко, властно, не оставляя ни малейшего шанса на побег.

— Я так поступил, моя рыжая пташка, потому что в тот день, в том кабинете, ты вскружила мне голову, — его шёпот коснулся её уха, и от этого горячего, хрипловатого звука по её телу пробежала дрожь, словно электрический разряд. — Так вскружила, что никакие другие невесты мне были не нужны. Я хотел только тебя…И сейчас хочу.

Его рука, властная и горячая, скользнула от её талии вверх, по груди, по шее, и, обхватив снизу за подбородок, мягко, но непреклонно развернула её к себе. В его глазах, теперь совсем близко, пылал огонь, который она видела и раньше, но никогда ещё он не был таким ярким, таким всепоглощающим.

И прежде чем она успела сказать хоть слово, он впился в её губы — жадно, неистово, словно так хотел с самого начала, словно все эти дни и ночи терпел, сдерживал эту бурю внутри себя, копил её, чтобы обрушить на неё сейчас.

Лауриетта на секунду замерла, пытаясь сопротивляться, пытаясь оттолкнуть его, но это было всё равно что пытаться остановить шторм голыми руками. Его поцелуй был как волна, которая накрыла её с головой, лишив воздуха, лишив мыслей, оставив только одно — острое, пронзительное чувство, от которого кружилась голова, а грудь наливалась сладкой тяжестью.

Она почувствовала, как внутри неё разливается жар, как сладкая истома заполняет каждую клеточку её тела, пробуждая то, что она так долго пыталась подавить. Он целовал её так, словно она была его спасением и его погибелью одновременно, словно от этого поцелуя зависела вся его жизнь.

Она попыталась вырваться, нехотя, слабо, словно ища последний шанс остановиться, но это лишь ещё больше распаляло его страсть. Его руки крепче сжали её, прижимая к себе так, что она могла почувствовать, как бешено колотится его сердце — в унисон с её собственным.

— Ты… ты не должен… — прошептала она, когда он на секунду оторвался от её губ, чтобы вдохнуть воздух, но её голос звучал уже не яростно, а прерывисто, почти умоляюще.

Он усмехнулся, его взгляд, потемневший от желания говорил за него без слов.

И он снова поцеловал её, на этот раз ещё более страстно, ещё более отчаянно, словно боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж, если он хоть на секунду ослабит хватку. А она, наконец сдавшись, обвила его шею руками, прижимаясь к нему всем телом, словно хотела слиться с ним воедино, и ответила на его поцелуй так же жарко, так же безрассудно, словно в этом поцелуе была вся их жизнь.

Вильям сделал несколько шагов и осторожно, но страстно он опустил её на шёлковые простыни широкой кровати. Алое платье, словно пламя, раскинулось вокруг неё, подчёркивая белизну кожи. Он на секунду отстранился, чтобы взглянуть на неё — и в этом взгляде было столько восхищения, что его невеста невольно зарделась, и от этого ему захотелось сорвать это платье с неё немедля.

Его пальцы коснулись ленты, и он резко рванул ее, та с треском, разошлось на корсете.

Ткань платья послушно скользнула вниз, открывая плечи, затем грудь, вздымающуюся от прерывистого дыхания. Девушка осталось только в юбке. Он провёл ладонью по её коже — и она вздрогнула, ощутив, как от этого простого прикосновения по телу пробежала горячая волна.

— Как ты прекрасна, моя пташка — выдохнул он, и его голос прозвучал хрипло, словно ему было трудно говорить.

Он наклонился и прикоснулся губами к её шее — сначала легко, едва ощутимо, затем чуть сильнее, оставляя на коже горячие следы своих поцелуев. Она застонала, выгибаясь навстречу ему, её пальцы вцепились в его волосы.

Он продолжал спускаться ниже, его губы ласкали её грудь, с наслаждением, он прикусил слегка сосок, и Лауриетта застонала. От чего принц почувствовал, такое сильное возбуждение, которое не испытывал не с одной девушкой. С каждым прикосновением её тело, разгоряченное от его ласк, отзывалось всё сильнее, всё нетерпеливее. Он почувствовал, что она больше не могла сдерживаться — её руки потянулись к нему, дрожащие пальцы принялись расстёгивать пуговицы на его штанах, желая наконец ощутить тепло его кожи.

Он, не смея ей перечить, двинулся навстречу, словно был не властным принцем, а покорным слугой её желаний. Наконец проворные пальцы расстегнули последнюю пуговицу, и перед ней показалось его естество. Он увидел, как округлились её глаза — в них вспыхнуло и удивление, и затаённая страсть, и что-то ещё, почти невинное любопытство, от которого в его груди сладко защемило. Невольно улыбка вырвалась из его уст — тёплая, немного растерянная, но полная нежности.

Она на секунду замерла, словно собираясь с духом, а затем, подняв на него взгляд, в котором плясали озорные искры, прикоснулась губами — сначала робко, едва ощутимо, словно пробуя на вкус запретный плод. Затем, осмелев, обхватила губами, и Вильям резко выдохнул, его пальцы невольно вцепились в ткань покрывала, словно он пытался удержаться на краю пропасти, в которую его неумолимо затягивало.

Её движения поначалу были неуверенными, но с каждой секундой становились смелее, настойчивее. Она словно изучала его, наслаждаясь тем, как он реагирует на каждое её прикосновение, как его дыхание становится всё более прерывистым, хриплым, как в его груди зарождается низкий, глухой стон, который он тщетно пытается сдержать.

— Лаури… — его голос прозвучал глухо, почти умоляюще, словно он просил её остановиться — или, напротив, продолжать, не останавливаясь ни на секунду.

Она не ответила — лишь подняла на него глаза, и в этом взгляде было столько страсти, столько откровенного желания, что у него потемнело в глазах. Её губы продолжали ласкать его, её язык играл с ним, то дразня, то даря невыносимо сладкое наслаждение, от которого всё его тело напрягалось до предела, словно тетива лука перед выстрелом.

Он больше не мог сдерживаться. Его руки, дрожа от нетерпения, наконец нашли её волосы — он осторожно, но твёрдо сжал их, словно хотел стать частью этого безумия, хотел быть ещё ближе, ещё глубже в этой буре чувств. Его бёдра невольно приподнялись, встречая её движения, и из его груди вырвался стон — долгий, протяжный, полный первобытной, необузданной страсти.

— Ты… ты сведёшь меня с ума… — выдохнул он, и в этих словах не было ни капли лжи.

Она лишь улыбнулась — эта улыбка, полная женского торжества и безграничной любви, обожгла его сильнее любого огня. Её ласки становились всё более настойчивыми, всё более страстными, и он чувствовал, как внутри него нарастает волна, огромная, неудержимая, готовая вот-вот обрушиться на него, сметая все барьеры, все остатки самообладания.

Его пальцы крепче сжали её волосы, его тело напряглось, словно перед прыжком в бездну, и в тот миг, когда волна наслаждения накрыла его с головой, он выкрикнул её имя — громко, отчаянно, так, словно это было единственное слово, которое он знал в своей жизни.

А она, почувствовав, как он содрогается в экстазе, наконец отстранилась, но лишь для того, чтобы прижаться к нему всем телом, положить голову на его вздымающуюся грудь и слушать, как бешено колотится его сердце — так же бешено, как и её собственное.

Он обнял её, его руки, всё ещё дрожащие от пережитого наслаждения, нежно гладили её спину, её волосы, словно он боялся, что она исчезнет, растворится, как мираж.

— Я люблю тебя, — прошептал он, и его голос, хриплый и низкий, звучал как самая искренняя клятва. — Больше жизни.

Она подняла на него глаза и заулыбалась. И в её мимике он увидел вызов.

Резким движением он оказался сверху неё. Задрал юбку, проведя по бедрам, снял нижнее бельё, бесстыдно обнажая её. Он увидел впервые её ножки — и на секунду замер, словно перед шедевром искусства, который боялся испортить неосторожным жестом.

Осторожно, словно хрустальную статуэтку, он взял её ножку, несколько секунд полюбовался — изящной, трепетной, такой беззащитной в его сильных руках, — а затем начал целовать, жарко и смело, прокладывая огненную дорожку из поцелуев всё выше и выше.

Лауриетта невольно выгнулась, её пальцы вцепились в простыни, сжимая их так сильно, что костяшки побелели. Её дыхание стало прерывистым, рваным, а из груди вырвался первый тихий стон — сладкий, тягучий, словно приглашение продолжить.

Он не заставил себя ждать. Его губы, его язык — они были везде, они изучали её, дразнили, сводили с ума.

— Вильям… — её голос прозвучал едва слышно, словно сквозь пелену тумана, сквозь вихрь ощущений, которые накрывали её с головой.

Он не ответил — лишь на секунду оторвался, чтобы взглянуть на неё: её лицо, раскрасневшееся, с приоткрытыми губами, её глаза, полузакрытые от наслаждения, её вздымающаяся грудь — всё это только распаляло его страсть, делало его ласки ещё более жадными, ещё более безудержными.

Его язык коснулся самого сокровенного, и Лауриетта резко выдохнула, её тело содрогнулось, словно от удара молнии. Волна жара прокатилась по её венам, заставляя её выгнуться ещё сильнее, прижаться к нему, умоляя не останавливаться.

Он продолжал, не щадя ни себя, ни её, — его движения становились всё более ритмичными, всё более настойчивыми. Он чувствовал, как она дрожит в его руках, как её тело отзывается на каждое его прикосновение, и это было для него слаще любого вина, пьянее любого дурмана.

Её стоны становились громче, они больше не были робкими — теперь они звучали как гимн их страсти, как признание, которое она больше не могла сдерживать. Её пальцы наконец отпустили простыни и вцепились в его волосы, притягивая его ещё ближе, словно она боялась, что это блаженство вдруг оборвётся, исчезнет, как сон.

Он чувствовал, как она приближается к краю, как её тело напрягается в преддверии наслаждения, и он не замедлялся — напротив, его ласки становились ещё более интенсивными, ещё более требовательными, словно он хотел, чтобы этот момент длился вечно, чтобы она запомнила его навсегда.

И когда волна экстаза наконец накрыла её, она выкрикнула его имя — громко, отчаянно, без остатка отдаваясь этому мгновению. Её тело содрогалось в сладких конвульсиях, а он продолжал, продлевая её наслаждение, пока она не обмякла, задыхаясь, дрожа, но бесконечно счастливая.

Он наконец поднял голову и посмотрел на неё — её глаза были закрыты, на губах играла блаженная улыбка, а грудь вздымалась в попытках восстановить дыхание. Он нежно провёл ладонью по её щеке, убирая влажную прядь волос, и в его взгляде, горящем, но теперь ещё и наполненным безграничной нежностью, читалось то, что он не мог сказать словами: «Ты — моя. Только моя».

И теперь когда между ними не осталось преград, он на секунду замер, глядя на неё сверху вниз. В его глазах, тёмных и глубоких, как бездонная ночь, она увидела — его желание продолжить их неистовое познание друг друга.

— Я люблю тебя, Вильям, — и эти слова прозвучали как клятва, как признание, которое она хранил в себе слишком долго.

— И я тебя, — прошептала он, и её голос прозвучал так тихо, но в нём было столько искренности, столько тепла, что у неё перехватило дыхание.

Он снова поцеловал её — на этот раз медленно, тягуче, словно хотел продлить это мгновение навсегда. Его тело накрыло её, и они слились воедино — не просто в страсти, а в чём-то гораздо большем, в чём-то, что было сильнее их обоих.

Их движения были то плавными, то резкими, то нетерпеливыми, то неторопливыми — они словно танцевали древний танец, ведомые ритмом своих сердец. С каждым движением они становились ближе, не только физически, но и душой, словно наконец нашли то, что так долго искали.

Её стоны смешивались с его хриплым дыханием, и комната наполнилась музыкой их любви — музыкой, которая звучала только для них двоих. Время потеряло значение, реальность растворилась, оставив только их — и это бесконечное, пьянящее чувство единения.

Когда волна наслаждения накрыла их, они застыли на краю пропасти, а затем рухнули в неё вместе.

Они лежали, обнявшись, тяжело дыша, их тела всё ещё подрагивали от отголосков наслаждения. Он нежно провёл ладонью по её волосам, убирая влажную прядь со лба, и она прижалась к нему, положив голову на его грудь, слушая, как постепенно успокаивается его бешеный ритм сердца.

Эпилог 1. Спустя время…

Война с Ниерией наконец прекратилась — Франц обнаружил договор, который долгие годы оставался скрытым от глаз общественности. Точнее, он получил документ в наследство после смерти отца. К договору прилагалось письмо: в нём говорилось, что прапрадед принцев собственноручно выкрал этот документ. В те времена война была куда выгоднее мира — и тайный сговор оказался на руку правящей династии. Нынешний король не обнародовал договор: открытого конфликта не было, а извлекать выгоду из сложившейся ситуации оказалось куда практичнее.

Теперь же перед новыми правителями встал выбор — и они сделали его в пользу мира. Было заключено мировое соглашение с Ниерией, а в перспективе наметилось и объединение двух стран. Этому немало способствовало и то, что юный Франц познакомился с принцессой Ниерии — очаровательной, страстной Королин. Зеленоглазая рыжеволосая красавица мгновенно покорила его сердце, и Франц буквально сходил с ума от любви. К счастью, это безумное влечение оказалось взаимным.

Эверли во время допросов выдал всех участников заговора. Выяснилось, что в организации взрыва был замешан Никель — первый ухажёр Лауриетты. Отчим Боносье, генерал Ниерии, лорд Дикинс и другие заговорщики были казнены за предательство короны. Остальных, кто состоял на службе у преступного синдиката в королевстве, отправили на каторгу — в их числе оказались и две сестры Лауриетты.

Мать и младший брат остались жить в поместье: в ходе расследования выяснилось, что женщина сама стала жертвой обмана. Долгое время она умоляла дочь о прощении, но Лауриетта не была её дочерью и не могла её простить. Она слишком хорошо знала, какой была жизнь настоящей Лауриетты, — и не чувствовала к этой женщине ни родственной привязанности, ни сострадания. «Бог простит вас, мадам», — коротко бросила она однажды — и с тех пор больше никогда не виделась с ней.

Катарина и Лауриетта неожиданно для самих себя стали близкими подругами. И дело было не только в том, что обе ожидали ребёнка, — они действительно нашли общий язык, прониклись друг к другу искренней женской симпатией и ощущением солидарности, которое бывает лишь между теми, кто прошёл через испытания и сумел выстоять.

Лауриетта стояла на просторном балконе. На ней было белоснежное платье, и под тканью едва заметно выпирал животик. Она нежно гладила его, устремив взгляд вдаль, и думала о настоящей Лауриетте. Может быть, та всё-таки сумела попасть в её мир до того, как случились трагические события? Может быть, ей удалось прожить и её жизнь иначе — без боли, без сожалений?

Её мысли прервал тихий скрип двери.

Она обернулась, перед ней стоял король Вильгельм. На нем был свадебный костюм.

— До свадьбы тебе нельзя видеть меня в белом платье, плохая примета — испуганно сказала Лаури.

— Почему? Разве это не хорошая примета? — улыбнулся он.

Лауриетта на секунду задумалась. Да, в этом мире такая примета действительно считалась доброй. И по традиции жених должен был сопровождать невесту из комнаты прямо в церковь.

Смерть короля и последующая коронация заставили свадьбу отложить почти на год, а вот любовь свою отложить они не могли.

— Посмотри, что ты наделал, — она с улыбкой указала на свой округлившийся живот. — Что скажут люди?

— Что мы любим друг друга, — Вильям подошёл ближе и осторожно обнял её. Он погладил животик и добавил: — А это, по-моему, самая лучшая примета из всех возможных.

Эпилог 2. В другом мире

Настоящая Лаури проснулась с резким вдохом, словно вынырнула из тёмной, вязкой пучины сна. Она распахнула глаза и застыла, растерянно осматриваясь. Незнакомая комната — стильная, но холодная в своей безупречности: глянцевые поверхности, строгие линии мебели, панорамное окно, за которым мерцал огнями огромный город. Всё было чужим, но в то же время странно знакомым.

Она подняла руки — не свои тонкие, изящные кисти, а руки женщины на десять лет старше, с аккуратным маникюром, и золотыми украшениями. «Валентина…» — имя всплыло в сознании, словно она знала его всегда.

В том, своём мире, когда она умирала от страшной болезни. Неожиданно для себя Лауриетта нашла мемуары, которые кто-то забыл на скамейке в парке. Читая их, она с ужасом понимала, что та другая женщина, прожила свою жизнь полную обмана и предательства, родных и близких её людей.

Лаури села на кровати, её сердце бешено колотилось. Она помнила. Всё помнила. Семья, которая должна была любить и оберегать, жаждала лишь одного — её наследства. Квартира в центре Москвы, многомиллионный бизнес, доставшиеся Валентине от деда, — вот что манило их, превращая родных людей в хищников, лгущих и терпеливо ждущих своего часа.

Её накрыло леденящее осознание: она оказалась здесь не в разгар трагедии, а за двенадцать лет до неё. До того, как Валентина запустила свою болезнь, которую могла вылечить с легкостью, если бы вовремя обратилась к врачам. До того, как мир вокруг неё начал рушиться. До обмана родственников. До того, как они оставят её без копейки и выкинут на обочину жизни, умирающую и напуганную.

«Нет», — прошептала Лаури, и в этом слове прозвучала твёрдая, непреклонная решимость. Она сжала кулаки, чувствуя, как в ней закипает чужая, но такая знакомая ярость, смешанная с жаждой справедливости.

Она знала, чем закончилась история Валентины в тех мемуарах. Знала, как та сломалась под тяжестью предательства, как позволит тьме поглотить себя. Как она умерла, преданная всеми на больничной койке, одинокая и брошенная.

— Я проживу эту жизнь достойно за неё, — произнесла она вслух, и её голос, непривычно низкий, звучал твёрдо и уверенно. — Я не позволю им победить.

Она встала, подошла к окну и посмотрела на шумный город внизу. Миллионы огней, миллионы судеб — и теперь среди них была и её новая судьба. Она глубоко вдохнула, впитывая в себя энергию этого незнакомого, но теперь принадлежащего ей мира.

В её глазах, отражающих свет городских огней. Лаури мысленно пообещала той, прежней Валентине, что не повторит её ошибок. Что не даст страху и предательству сломать себя. Что отстоит то, что принадлежит ей по праву, и построит жизнь, которой можно будет гордиться.

Она развернулась, окинув комнату новым взглядом — взглядом человека, готового к битве. Впереди её ждали испытания, но она была к ним готова. Ведь в её душе горела не только решимость, но и память о другой жизни, о таких же предательствах и потерях.

Теперь это была её новая битва. И она собиралась выиграть.