Вот и история Аугусты подходит к концу, могильщик бросает на гроб последние лопаты земли; пришедшие проводить ее немногочисленные подруги мыслями уже в ближайшей остерии, где их ждет стаканчик вина. Аугуста была совсем старая, но не сидела сложа руки: все знали, что она охотно трудится дома, часами возится с горами белья, шьет да штопает — молча или негромко читая молитвы. А когда наступал час обеда или ужина, без капризов съедала все, что ставили на стол, — глядя на нее, даже самые нищие вспоминали о собственном достоинстве и силе духа. У Аугусты ничего не было, да ей ничего и не было нужно: получая подарки, она сразу передаривала их чужим деткам. В городе у нее жили дальние родственники, еле сводившие концы с концами, — вот за них она волновалась, ради них осмеливалась попросить не только еды, но и немного денег за длившийся десять часов рабочий день. Аугуста поднимала голову и, глядя перед собой подслеповатыми глазами, часто моргая, почти стыдясь, называла до смешного мизерную сумму — обычно ей давали больше, радуясь необременительной возможности проявить щедрость. Аугуста отказывалась, но потом уступала — и все ради родни. Состарившись, она стала работать хуже: прежде ловкие руки не слушались, зрение угасало. Было неловко указывать ей на ошибки, потому что она страшно переживала: принималась бормотать, краснела, надолго замирала, понурившись и зажмурив глаза.

Во время войны, когда все бежали, она осталась одна сторожить хозяйский дом. Явился немец, принялся ей угрожать, ткнул автоматом и дал три минуты на то, чтобы собрать нехитрые пожитки. Стуча зубами, Аугуста металась по кухне, как испуганная наседка, а в результате взяла только зонтик. Тем временем под мрачным августовским солнцем немец методично поджигал дом. Люди пожалели Аугусту, дали ей одежду и самое необходимое, но после случившегося подходящее жилье она не нашла. Одну зиму ночевала на каком-то чердаке, где ее и нашли без чувств; там было до того холодно, что вода в тазике и кувшине замерзала, а крыша была такая низкая, что даже невысокая Аугуста постоянно стукалась о балки. Она боялась темноты, боялась до ужаса: этот страх преследовал ее все последние годы. В войну, во время затемнения ей приходилось ходить с маленьким фонарем со шторкой: однажды он погас, Аугуста растерялась, не могла сдвинуться с места, пока не заметила прохожего, к которому обратилась за помощью. Вечер был пасмурный и дождливый, прохожий приблизился, взглянул на Аугусту, понял, что перед ним старуха, и бросил ее стоять, где была, грубо обругав на прощание. Поняв, что помощи ждать неоткуда, она собралась с духом и, стараясь за что-нибудь уцепиться, в холодном поту кое-как добралась до дома, хотя не было видно ни зги, — она вымокла под дождем и вдобавок чуть не свалилась в речку. Аугуста часто вспоминала это происшествие, одно из самых кошмарных в ее жизни: в темноте она увидела то, чего прежде не замечала, — мир, где царит полный мрак и звучат непристойные слова, — куда более жестокий, чем мир, в котором немцы поджигают дома.

Впрочем, в последнее время Аугуста не могла нарадоваться: она все же подыскала удобную чистую комнатку и не упускала случая поблагодарить за это судьбу и людей. Теперь помимо полусумрака улиц в ее жизни появились беленые стены, керосинка, столик, молитвенник. Но и этот свет оказался коварным: однажды Аугуста склонилась над лампой и волосы опалились. Поэтому в душе она мечтала, чтобы в комнату провели электричество. Да и место было не ахти: рядом вонючая речка, громко орут пьяные, после каждого дождя на дороге глубокие лужи. И все же Аугусте, несмотря на горький опыт последних лет, было бы стыдно признать, что она усомнилась в справедливом устройстве мира. Она шла по жизни, словно выполняя обязанность, от которой нельзя отказаться, и в то же время как будто рассеянно. Аугусте был незнаком ядовитый вкус одиночества, хотя, когда в пожаре сгорели дорогие ей вещи (предметы, напоминавшие о маме, книжка, которой ее наградили в школе, стул, казавшийся настоящим креслом), в сердце возникла пустота, из-за которой бывало трудно дышать.

Мир Аугусты населяли герои ее светлых фантазий — наверное, поэтому ей никогда не хотелось выйти замуж. Об этой стороне ее жизни знали мало. В последние годы к ней проявлял интерес бродячий торговец, ее ровесник, живший в горах. Увидев ее в гостях и узнав о ее трудолюбии, он подумал, что от такой женщины в доме будет польза, а сам он наконец-то отдохнет. Но он так и не попытался воплотить свои намерения — которые Аугуста, между прочим, сочла почти грешными — и вновь пустился бродить по окрестностям. Однажды он стал жертвой необычного происшествия и дал интервью вечерней газете.

О юности Аугусты знали и того меньше. Некоторые припоминали мужчину, тоже бродячего торговца, болтливого и самоуверенного: он запудрил ей мозги и пропал. Знали только, что он живет где-то на берегу далекой речки Кормор и всегда носит желтые ботинки. Какой отзвук оставили эти события в душе Аугусты, одному богу известно; возможно, два жениха, похороненные под слоем стежков, из-за которых она постепенно ослепла и ослабела, нет-нет да и вырастали у нее за спиной — забавный призрак с вечерней газетой в руках, в которой интервью подчеркнуто красным, и самоуверенный призрак в блестящих желтых ботинках.

Ах, как же ошиблись эти господа, потеряв из виду Аугусту и позволив ей поставить на них крест! Видели бы они, как в воскресенье, после полудня, она неспешно шла на службу в церковь! Хрупкая, сутулая, аккуратно уложенные седые волосы, длинное черное с отливом пальто, глаза на ярком и теплом свете прищурены. Аугуста шагала по улице — неуверенно, смиренно, словно была не от мира сего; нелепая походка и манера держаться казались осиянными святостью (а еще напоминали разгуливающего по палубе альбатроса). Аугуста шла, оставляя за спиной, в мире, где царят идиотизм и самоуверенность людей в желтых ботинках, прохожих, которых она приветствовала чрезвычайно учтиво: толстого господина с желтоватым лицом — таким же, как желтоватый жир дорогущего кушанья в его тарелке, дамочку, попавшую в плен духо́в и вуали, мужчину с неприятно пахнущими, прилипшими к затылку кудрями, который заглатывает и переваривает одни спортивные газеты, да пристально всех разглядывающую вредную тетку, в чьей пустой голове рождаются недобрые мысли.

Зря вы все — бродячие торговцы, а тем более господа, вредные тетки и бог весь кто — почти не замечали явления Аугусты. Вот она, в длинном черном с отливом пальто, застегнутом до самого низа, почти слепая, идет, моргая и щурясь; да, она еще успеет вас поприветствовать, поклониться и даже сшить вам рубашку.

Но вы-то о ней не думаете — впрочем, разве о ней вспоминают в горах, живя полной хлопот жизнью бродячего торговца, разве вспоминают о ней на гуманных берегах речки Кормор?

До чего же я скучаю по временам, когда занимался извозом! Сегодня у меня другое ремесло — я, так сказать, выбился в люди, но где вы, мой широкий двор, конюшня и колодец, из которого мы с помощником ведрами набирали воду, когда мыли стойла? Помню, дни напролет светило солнце. На самом деле зимы были долгими — дольше, чем нынче, дожди — затяжными. У меня имелся экипаж, телеги, собственные лошади; сидя на козлах, я выезжал в любой час, днем и ночью, доставить пассажиров или груз. Все, что зарабатывал, отдавал в рост, под хорошие проценты и надежные гарантии, на это и жил. Лошади у меня были все как одна ухоженные, крепкие, ладные и до того вычищенные, что казались маслеными. Однако совсем вывести запах кожи, пота и навоза не получалось, даже когда я покрасил коляску. Это был мой запах, но он мне не нравился.

Я тогда только женился, жена была чуть старше меня — не красавица, зато из хорошей семьи; приданое я вложил в дело, в лошадей. Альба радовалась, что ее денежки приносят доход; она была сообразительная, до всего любопытная, с пышными и кудрявыми каштановыми волосами и пронзительным взглядом серых глаз, рослая, сухопарая.

Она мне нравилась, на других я и не смотрел. Когда среди ночи приходилось вылезать из постели, я недовольно фыркал, но что поделать — работа есть работа. Случалось, отказывал заказчикам, но с синьорой Дзуанил никогда себе такого не позволял, хотя по ее зову чаще всего вскакивал по ночам — ладно летом, так и в самую зиму. Иногда она проявляла деликатность и присылала слугу предупредить, что в час ночи будет ожидать меня на крыльце своего дома, чтобы отправиться в обычное путешествие. Но чаще приходила сама; звон колокольчика, настырный и в то же время робкий, разливавшийся с перерывами, вырывал меня из сна. Обычно синьора просила лучший экипаж, мы ехали долиной до развилки, где после долгих раздумий она решала, куда направиться — к Вальне или к Ризене[3].

Дождливыми или туманными вечерами, когда я наконец-то мог сделать то, о чем мечтал весь день, — уединиться с Альбой, а потом проваливался в сон, я слышал, как меня зовут, как в темноте почти жалобно звенит колокольчик. Альба будила меня: «Это синьора. Синьора!» — «Думаешь?» — отвечал я, не ропща, вслушиваясь, как по пустому дому разносятся стук дождя и завывание ветра.

«Поторапливайся, она, верно, долго ждет и уже промокла». В такие минуты жена не думала о деньгах, ей было жалко синьору. Альбе было известно, что та рано овдовела. Ее единственная дочь умерла; видать, девочке было уготовано стать ангелом нашего селения. Небеса до того любили чистую и добродетельную малышку, что пожадничали и забрали ее. Говорили, что синьора с тех пор плакала не переставая. Не верилось, что слезы могли испортить такое богатство: великолепный дом, полы, мебель, золото (хотя кто его видел, это золото?). Все было обезображено горем. Траур синьора так и не сняла. А еще она была крохотная: большие темные глаза, строгое, надменное лицо, непропорционально большая голова; она и до несчастья вызывала жалость несуразной внешностью, несоответствием головы и тела; характер у нее был сильный, но она ничего не добивалась, ни в чем не знала успеха. Грустно было думать, что она мерзнет на ветру, под дождем.

Альба за зажигала мне светильник, а одевался и почти кубарем скатывался вниз; колокольчик меж тем звонил все настойчивее. Я открывал, синьора заходила в кухню и благодарила меня — мокрая, с зонтика капало. Или покрытая ледышками. Я просил ее немного подождать, вскоре лошадь и экипаж были готовы — там, где кончался портик, виднелись их черные, величественные тени.

Мы отправлялись в путь. Гнать запрещалось, в любую погоду лошадь должна была идти шагом. Что в это время поделывала синьора, не знаю. Смотрела в окно? Дремала на красных бархатных подушках, на мягкой обивке?

Я, закутавшись в накидку, которая защищала от любой непогоды, или наслаждаясь в теплое время года свежестью сумерек, отдавался ночи, забыв о пассажирке, не пытаясь угадать, что она чувствует, о чем думает. Похожий на бормотанье шум реки, который днем невнимательному уху казался размеренным и однообразным, обретал объем, в нем можно было различить разные голоса, нежные, удивительные интонации. С каждым поворотом, с каждым отрогом, с каждой уходившей в сторону долиной пение воды менялось — резко или плавно, преображаясь, подстраиваясь под лето или зиму. В вышине среди звезд стремительно плыли темные тучи, порывы налетавшего из мрака ветра обжигали лицо, облачка лесных ароматов щекотали ноздри, дурманили.

Спуститься к Ризене или подняться к Вальне? На развилке полагалось спрыгнуть с козел, замереть у окошка и ждать, что решит синьора. Проходило с полчаса, пока она не отдавала указание взмахом руки.

Так, шагом, под еле слышное позвякивание бубенчиков мы путешествовали всю ночь; до места добирались на рассвете или ранним утром, когда солнечный свет (которого синьора всякий раз пугалась и дичилась) лез мне в сонные глаза.

Как только мы прибывали (выбор почти всегда падал на Ризену), синьора просила остановиться перед гостиницей «Жираф». Ждавший в дверях хозяин, завидев нас на последнем повороте перед селеньем, бежал отдавать распоряжения. Встречали синьору с превеликим почтением; она выходила из экипажа, неизменно отвергая помощь, страшно голодная. Просила щедро накрыть на стол, извинялась за то, что прибыла в неурочный час, требовала заверений, что к ее приезду особенно не готовились. Впрочем, она мгновенно обо всем забывала, поводя носом и вдыхая заманчивый запах жаренного на вертеле мяса.

Какие вкусные, изысканные блюда поглощала синьора Дзуанил, прислуживали которой целых два официанта в куртках и перчатках! Я тоже ни в чем не знал недостатка. На другом столе, стоявшем недалеко от господского, мне подавали почти те же блюда, за исключением тушеного мяса с овощами — синьора считала, что я его не люблю. Во время трапезы она никогда на меня не смотрела. Ела с откровенным аппетитом, но без жадности. В конце бережно собирала остатки и просила их завернуть, чтобы забрать с собой. Затем с хитрым видом, поглядывая на меня, как на сообщника, к чему я уже привык, хватала зубочистки, ссыпала соль и перец в отдельные кулечки и рассовывала по разбухавшим карманам. Спрятав добычу, расправляла красивое черное платье, приминала его, тщательно разглаживала. Закончив, приглашала последовать ее примеру: ей было спокойнее знать, что я делаю то же самое, повторяю за ней. Хозяин, которого она не видела, а я-то видел, не без удовольствия наблюдал за нашими проделками, о которых, как полагала синьора, никто не догадывался. Зато она никогда не оспаривала счет и не забывала оставить по десять чентезимо чаевых: самолично клала монетку на ладонь официанту и сжимала его пальцы в кулак.

Обратно мы ехали рысью, вечером со мной непременно расплачивались. Слуга приносил завернутую в бумажку золотую монету и обычно корзину яблок или орехов, к которым иногда прибавлялось пирожное «коломбино», — тем самым синьора подчеркивала, что занимает высокое положение в обществе и верна обычаям предков, однако я воспринимал это как проявление благодарности и, да простится мне дерзость, привязанности.

Однажды на обратном пути она пригласила нас в гости, ей хотелось познакомиться с моей женой: до этого она ее видела мельком, едва замечала. Альба была не из нашего городка, синьора объяснила, что желает лично убедиться в том, что местные жители многое приобрели с ее появлением; возможно, как и ее предки, синьора считала своим долгом за всем следить, быть со всеми знакомой. Подобное внимание мне льстило, я подготовился к визиту, а главное — подготовил жену: напомнил ей, кто такая синьора, какого она рода и племени, к какому привыкла обхождению.

Когда мы явились, синьора сама открыла нам двери богатого дома. Пройдя пару залов, мы оказались в кухне. Здесь, не присаживаясь, она велела подать два бокала вина. Сама не пила и почти не поддерживала беседу, в основном следила за Альбой — впрочем, было известно, что синьора не болтлива. Пользуясь молчанием, мы глядели во все глаза, стараясь как можно лучше запомнить непарадное помещение, куда чужие попадали редко. В кухне не было ничего примечательного, зато через приоткрытую дверь просматривалось другое помещение, где мыли посуду. Жена замерла, глядя в ту сторону, тогда и я увидел, что одну стену целиком покрывали висящие рядами половники и поварские ложки — всякого рода, деревянные и металлические, причудливых форм и размеров. Сотни половников и ложек.

«Но, синьора, зачем вам все эти половники?» — спросила Альба. Словно огромная капля медленно росла и вдруг, под собственным весом, упала и разбилась об пол. Или угодила мне за ворот рубашки, обожгла холодом. Синьора как будто не поняла вопроса, не изменилась в лице, ответа не последовало. Вскоре с нами попрощались — уже не столь сердечно, как поприветствовали. Я решил ненадолго задержаться и подал знак жене, чтобы та шла вперед.

— Синьора, прошу вас, простите… Моя жена… Понимаете…

— Джузеппе, ума не приложу, за что вас прощать. До свидания, до свидания! — сказала она, почти толкая меня к дверям.

Не было больше ни одного «свидания», в дом Дзуанил меня больше не звали, в ночи, когда бушевала непогода, я больше не слышал колокольчик, в который когда-то звонила почтенная синьора. Много позже мне рассказали, что с годами она становилась все мрачнее и злее. Придиралась к арендаторам, которые якобы пытались ее обмануть, делала им всякие гадости, а однажды, когда вышел спор из-за урожая, явилась к своему работнику и помочилась ему в кастрюлю.

Синьора заранее, за два или три дня, послала за трудившимися на винограднике детьми, а когда те явились, попросила каждого простить ей обиды и не помнить зла: сколько дров она наломала, пока их растила!

Другой раз, когда доводившаяся ей дальней родней Эмма пришла за корзинкой, синьора ни с того ни с сего заговорила о том, что плохо соблюдает заповеди, а в конце принялась бить себя в грудь, твердя mea culpa[4], — она одна, будучи образованной, к месту употребляла это выражение, не повергая собеседника в изумление. Синьора всегда жила безмятежно, но в последнее время нередко хмурилась, впадала в задумчивость — даже за столом, когда ела лук. Понятно, что женщина из семейства Лунджирати, выйдя за простого крестьянина вроде Регрина, и после тридцати лет брака остается главной в семье: приданое и родовитость по-прежнему обеспечивают ей превосходство, из-за которого муж робеет перед ней, как робел, ходя в женихах. Супруга же его все эти годы разгуливала по двору и по всему их хозяйству, не пачкая рук. Увидев, как она прохаживается вразвалочку у ворот — приземистая, грузная, в глухом черном платье, над которым, словно цветок, торчит румяная физиономия под шапкой волос, — издалека можно было принять ее за собственную жену или мать. Но это была женщина из семейства Лунджирати, одна из тех, кто носит белый вышитый воротничок, у которой имеются собственный комод из красного дерева, денежки с портретом императрицы[5] и даже личная служанка.

Видя ее в печали, и остальные ели вяло, не осмеливаясь справиться о причинах подобной перемены. Синьора была задумчива, и никто не догадывался, что она обращала взгляд в прошлое, рассматривая окрашенные розовым пейзажи в новом, тревожном свете. Она строго судила себя, обнаруживая раз за разом новые проступки — свидетельства против нее, собранные неумолимым следователем. Порой ей становилось до того дурно, что пробирала дрожь, земля уходила из-под ног. Она и правда никогда не изменяла Регрину? Могла ли она, положив руку на сердце, поклясться, что хранила верность мужу? Борясь с собой, заглядывая в потаенные уголки души, теперь она многое замечала и понимала. Мысли, поступки, отношение к другим — все, что прежде казалось пустяком, теперь обнажало двойственную природу, скрытое коварство. Вот она, прощаясь, излишне крепко сжимает руку знакомому, вот, подписывая бумаги, намеренно опускает фамилию мужа, которая могла бы стоять рядом с ее девичьей фамилией; вот, еще до означенных событий, утверждает, что детки ее сестры, в замужестве Дзуанил, красивее ее собственных, — тем самым она, не говоря об этом открыто, умаляет миловидность супруга, ведь они с сестрой одинаково красивы, тут сравнивать нечего. В красоте ей и виделся корень всех бед: женщине, чей род щедро награжден красотой и богатством, как ее собственный, грозит множество несчастий. Но если при мыслях о прошлом ее терзали сомнения, настал час задуматься о настоящем, о нынешнем дне. С этой минуты события развивались стремительно. Утром, когда муж отправился работать, синьора, все еще одетая в ночную сорочку, подошла к окну взглянуть, какая нынче погода. Тут-то на улице и возник неизвестно откуда грубиян, настоящее чудовище — Карло Анцьери. Взглянул ли он на окно? Или, что хуже, поздоровался с ней? Он видел ее, в этом сомнений не было, и, вероятно, заметил неприкрытую шею — впрочем, по мнению синьоры, для греха достаточно было заметить сорочку. Кто убедит ее, что она застыла у окна не намеренно, не по собственной воле? Чем оправдать то, что она выглянула из того самого окна, что выходит на улицу? И как она не сообразила прикрыться?

Измученная этими мыслями, синьора застыла, почти вцепившись рукой в занавеску. Анцьери же топал себе дальше по дороге, его было прекрасно видно. С трудом оторвавшись от занавески, синьора села — вернее, рухнула на постель. Вспомнила, что Анцьери не обернулся взглянуть на нее. «Раз не обернулся, значит, ничего такого не заметил, не догадался, что я не одета… А что если, сраженный открытием, ослепленный, смущенный моей наготой, которая была явлена, хотя он об этом не просил, Анцьери не нашел сил поднять глаза?..»

Дело было ранней весной, встававшее все выше солнце прогревало спертый после ночи воздух в спальне. Синьоре ничего не оставалось, как позвать Эмму и во всем ей признаться. Она подробно описала сцену и попросила разыграть ее заново, изображая Анцьери и ведя себя непотребно. Сама синьора встанет в сорочке у окна, а Эмма расскажет потом обо всем, что увидит. «Прошу тебя, милая, будь внимательна и тверда, надобно все прояснить, — сказала синьора и прибавила: — Гляди, гляди и хорошенько запоминай, потом все расскажешь как есть, не нужно меня щадить».

Эмма охотно решила ей подыграть, зная, что синьора щедро отплатит за деликатное и требующее смекалки поручение, — кто еще с ним справится? Она подала знак, что на улице пусто, никаких любопытных прохожих, тогда синьора несмело появилась в окне: занавески долго подрагивали, потом все же раздвинулись, с улицы опять стало видно фигуру той, что за все прожитые годы ни разу не дала повода для упреков в недостойном поведении или неприличном наряде. Эмма, стараясь изо всех сил, повторила путь Анцьери, подчеркнуто поприветствовала синьору и, удаляясь, пару раз обернулась, хотя и недостаточно круто, чтобы увидеть окно.

«Эмма, Эмма, ничего от меня не таи, признайся, что ты увидела! Ты изобразила Анцьери еще большим развратником… Ты сгустила краски, потому что много чего увидела и вообразила, будто Анцьери повел себя так же…»

Но Эмма не согласилась: все было ровно наоборот. Она утверждала, что с улицы было заметно «что-то белое» — лишь искушенный и злонамеренный наблюдатель опознал бы женскую фигуру. Но разве Анцьери не был таким? По своей испорченности он наверняка решил, что «белое» — какая-то женщина (не обязательно синьора). Чтобы вогнать ее в краску и смутить, он с ней поздоровался — и поступил так не в надежде услышать ответ, а чтобы покрасоваться. Синьора все неправильно поняла. И в любом случае не стоит тревожиться: с ее стороны не было ни дурных намерений, ни намека на дурной поступок. Если бы у окна случайно повесили сорочку, она бы вызвала у Анцьери ту же реакцию — такие, как он, не упустят повода согрешить.

Однако синьора по-прежнему выглядела потерянной. Она стояла, опираясь на палку, и периодически постукивала ею по полу — в знак того, что приведенные доводы не убеждают, ее еще терзают сомнения, хотя и не столь мучительные. «Этого недостаточно, недостаточно, милая Эмма. Мне опять нужна твоя помощь, сделай превеликое одолжение. Останься здесь, в моей комнате, и надень проклятую сорочку, в которой я была утром. Я сама выйду на улицу. По моему знаку ты встанешь у окна, а я повторю все, что проделал Анцьери, — все, что я видела своими глазами. Так я пойму, насколько низко я пала, насколько велик мой грех, узнаю степень своей виновности. Увы, в этом мире вес имеют поступки, а не намерения. На них нечего возразить. Можно опираться только на то, в чем совершенно уверен». Отдав Эмме новые указания, синьора спустилась на улицу — на лице у нее читалось суровое спокойствие человека, готового выслушать любой приговор. Нет, на сей раз жалость Эммы не спасет синьору, ее собственные глаза, еще не утратившие силу, станут последними верными свидетелями и судьями.

Эмма тем временем натянула сорочку и принялась наблюдать за улицей из-за занавесок. На пустынном неподвижном фоне (даже небо казалось высеченным из камня) было видно, как синьора дошагала до поворота, из-за которого появился Анцьери, и замерла, сгорбившись, с трудом дыша, опираясь на палку. Минуты шли, а она не поднимала головы, не подавала знака начать представление. Затем принялась оглядываться, сделала несколько шагов, высморкалась, снова замерла, подняла глаза на окно, опять оглянулась. Эмма в полной готовности пряталась за занавесками. Вдруг синьора выпростала руку — та резко взлетела, застыла, не подрагивая, и почти сразу упала. Эмма показалась в окне.

Увы, после болезни мудрость и достоинство не до конца вернулись к синьоре — вернее, она демонстрировала их сверх меры, сверх того, что предписывала отличавшая ее прежде скромность.

К тому же Регрина ждал печальный сюрприз: если раньше жена испытывала перед ним вину, теперь ею завладели подозрения, что он каким-то образом ей изменяет. В наказание синьора решила поселиться отдельно; поначалу она не делилась с мужем своими намерениями, затем открыто дала понять, что, несмотря на его предательство, остается женщиной иной породы, далекой по происхождению, учености и манерами от грубой породы Регрина.

Годы, когда часто шел град, остались в прошлом, все радовались урожаю, предвкушали сбор винограда, которому и солнца, и дождя досталось ровно столько, сколько нужно. Синьора с удовольствием размышляла об этом, она не сомневалась, что так и будет! Обширные владения Регринов были обнесены высокой стеной, в центре высился отдельный дом — даже не дом, а башня: на каждом этаже имелась всего одна комната, зато этажей было четыре. Туда-то и перебралась хозяйка.

Новое жилище во всем отличалось от жилища Регринов: комнаты были побеленными и богато убранными — особенно окна с мраморными подоконниками, резными колоннами, цветочными узорами и всякими завитушками.

Синьора, желая показать, что силы ее не оставили, выбрала последний этаж. Когда она проживала с мужем, дом-башня пустовал (синьора хвасталась, что башня — каприз богачки, там долгое время был склад), а теперь совесть заставила ее поселиться на самой верхотуре.

Порой она спускалась вниз навестить Регрина, который ей неизменно радовался; супруга же проделывала это с единственной целью — в очередной раз напомнить о значении собственного семейства, о том, сколько у них совокупных владений, а еще о том, что раньше она была невероятно красива, хотя теперь, приходилось признать, красота порядком увяла. Муж оскорблял ее драгоценную красоту постоянными изменами, в этом синьора не сомневалась.

Последнюю часть своего выступления синьора обычно комкала, переходила на бормотание, покашливала — впрочем, ее речи были вполне разборчивы.

Регрин внимательно выслушивал надуманные обвинения, целовал жене руки и просил разрешения хоть иногда навещать ее в новом доме. Она твердо отказывала, повторяя, что «решение выйти за крестьянина было ужасной ошибкой, она поняла это поздно, прожив в браке три десятка лет».

Благодаря щедрым урожаям синьора вернулась к привычке поддерживать силы вином, хотя в последние месяцы жаловалась, что от вина у нее заржавело горло; она перешла на ликеры, которые изготовляла сама из граппы и цветных порошочков. У нее была собственная кухня: в котелке варилась полента, которую она обожала и ела большими кусками, обжигая пальцы. Еще она любила сиропы и гоголь-моголь. Сухими и солнечными июльскими днями, если прислушаться, издалека была слышно, как она ритмично постукивает ложкой по алюминиевой кастрюльке, в которой обычно готовила.

Все украшения синьора тоже хранила у себя, пряча их в самых невероятных местах. Иногда забывала, где именно, и, обнаружив, радовалась как дитя.

Что до нарядов, она, разумеется, носила только черное: этот цвет шел ее крупной приземистой фигуре и пунцовой физиономии. Порой, надев все золотые украшения, синьора вставала перед зеркалом и негромко расхваливала себя — в такие минуты она произносила «с» и «дз», как богачи, так, как сама она, долго живя среди крестьян, давно разучилась говорить, и теперь с удовольствием вспоминала позабытые звуки, словно на ощупь, в темноте, возвращаясь к настоящей себе. Казалось, в те дни солнце в небе изо всех сил светило только над их имением — уже золотисто-зеленым, как будто лето пришло сюда раньше, чем в окрестные земли. Синьора думала, что ликующий мир желает возместить ей ущерб, который наносит муж, — он-то развлекается с другими, ей это точно известно. Ее возбуждала мысль, что горы и поля тянутся к ее окошкам, чтобы целомудренно и ненавязчиво, как смотрят издалека, полюбоваться ею, украшенной брошками, бусами и серьгами, или взглянуть на монеты — берлинги, дженовезе, наполеондоры, соверены[6], которые она любила раскладывать на сундуке или на столе.

Она часто думала о своем недуге, о том, что уже окончательно не поправится, о том, какие ей это давало права. Утомившись от подобных мыслей, а также из-за чудовищной жары, она засыпала, но во сне чувствовала: в комнату проникли дети, чтобы ее обокрасть. Позднее, обнаружив пропажу той или иной ценности, она огорчалась, звала на помощь. Требовала сделать окружавшую имение стену еще выше, но детей, которые, между прочим, мгновенно прибегали на зов, ни в чем не винила. Младший первым принимался орать что есть мочи: завидев выбегающую из башни мать, он тоже выскакивал во двор и поднимал тревогу. В подобных случаях синьора, чтобы успокоиться, обычно уходила к работникам и, растрепанная, забыв обо всем, начинала отдавать распоряжения.

Иногда, одетая как крестьянка, она босиком разгуливала среди навоза, да и в выражениях не сдерживалась. Увидев, что она бродит по имению в таком виде, муж прибегал и принимался целовать ее грязные руки. Если случайно рядом оказывался кто-то чужой, Регрин окликал его и, вне себя от радости, говорил: «Видите? Синьора моя занята делом». Его поздравляли, а Регрин прибавлял: «Видите? Она трудится, чтобы увеличить мое имущество, мой капитал!» И, забыв о бедах, любовался женой.

Бывало, у синьоры просили в долг. Несчастный, удостоверившись, что его примут, робко приближался: «Синьора, хотел у вас попросить… вдруг вы…»

В такие минуты ее переполняла доброта к бедному созданию, позволившему ей пережить наиприятнейшие чувства: «Чем могу — помогу. Говорите, мой милый!»

«Ну, если у вас… если вы можете одолжить… — мямлил проситель, а на лице синьоры читались вопрос и желание подбодрить, — одолжить мне… пару скудо».

Синьора принималась водить по земле носком туфли, туда-сюда. Спустя некоторое время проситель повторял: «Синьора, я говорил… Синьора, вы слышали? Простите… два скудо…»

Не останавливаясь и не отрывая глаз от туфли, она отвечала: «Вот я и ищу их, откапываю, чтобы дать вам. Не видите, что ли?»

И удалялась, отнюдь не посмеиваясь над несчастным, спокойная, невозмутимая. Иногда она присылала больше, чем просили. А иногда — ничего. День на день не приходился. Она любила, чтобы при подобных сценах присутствовали прислуга и домашние. Тем временем младший Регрин обычно поднимался в комнату матери и рылся в вещах: хотел украсть золото, но не всегда отыскивал. Происходило это летом, под вечным немеркнущим светом, на глазах у солнца, царственно сиявшего прямо над башней синьоры.

Если же сынишке все-таки удавалось что-то стащить, позднее, когда пропажа обнаруживалась, слышались долгие всхлипы. Муж снова думал, что надо бы поднять повыше стену вокруг имения, но всякий раз откладывал.

Когда директриса входила в зал с коробкой шоколадных конфет, она непременно угощала ими присутствующих и только потом раздавала оставшееся своим пекинесам. Преподаватели, особенно чем-либо провинившиеся, воспринимали дары пчеломатки, своей Мамочки Луче[7], как знак прощения и призыв впредь трудиться лучше — сердца их переполнялись радостью. Соревнуясь друг с другом, они расхваливали достоинства Фучена и Мисти́, а особенно их отпрыска Чанки́: как хорошо он все понимает, как хорошо показывает, чего хочет, не скулит и не лает без надобности, какой он сообразительный — словом, отмечали все, что могло вызвать восхищение любящей Мамочки Луче.

Директриса считала нужным держать учеников, преподавателей, а иногда и прислугу в курсе жизни дружной собачьей семьи: все знали, что Мисти не больно, но решительно куснула за голень великую герцогиню Штирийскую, когда та приехала навестить обучавшегося в их заведении сынка; все помнили, как среди ночи заиграла музыкальная шкатулка, потому что Фучен нажал на рычажок — разумеется, нарочно.

— M-да, надо обладать изрядным нахальством, чтобы заявить: человек произошел от обезьяны и от прочих зверей. Как будто он лучше них… По-моему, по сравнению с ними он выродился… Взгляните на моих малышей, а потом взгляните на слуг… Не правда ли, Доди? — мурлыкала Мамочка, поглаживая гладкие светлые волосы молодого заместителя, Доди Бубатофф, сидевшего рядом и приторно улыбавшегося, когда хозяйка о чем-то разглагольствовала или любезничала с ним.

— Я тоже так считаю, Мамочка Луче… Не люди, а животные — вот кто подталкивает меня к размышлениям… — С этими словами он поднял Чанки, чмокнул его и протянул директрисе для поцелуя.

Преподаватели тоже жаждали поцеловать Чанки, однако не всем была дарована подобная привилегия: на волшебной горе, где располагалось их учебное заведение — здание со множеством окон, белизна которого перекликалась с невероятной белизной расстилающихся под голубыми небесами снегов, — царствовали три пекинеса, ради них работал здешний мудреный механизм — плод незаурядного ума, возникший по высшей воле Мамочки Луче, которая всем управляла и все наполняла жизнью, мечтая быть достойной своих малышей. Усилиями природы появилась волшебная гора, символизирующая совершенство их заведения, идеального храма для Мамочки Луче и ее троицы.

Ох уж эта директриса, расхаживавшая в черных брючках и зеленой курточке: несмотря на преклонный возраст, держалась она прямо и властно, голову венчала шапка седых волос; лицо было испещрено морщинами; темные властные глаза ласково улыбались, когда она каталась на коньках, кружась на льду под звуки граммофона, держа на руках Чанки и поглядывая на то, как за ней трусят верные Фучен и Мисти. А вокруг высились горы, сиявшие под ласковым и далеким солнцем, сама зима охотно делала вид, будто ее приручили, будто она покорилась, ведь люди платили за это.

Увы, приходят дни, когда все утонченное и изысканное погибает, и даже самой мудрой Мамочке Луче ничего с этим не поделать. В горах бывает туман, дети теряют в весе, баронесса Каринтская ни с того ни с сего увозит отпрыска. А следом за ней посол Венесуэлы в Дании. Непоправимое обычно случается в оттепель, когда грязь добирается до окрестностей заведения, словно желая его замарать. Фучен и Мисти спокойно бродят себе по залам и коридорам, однако… Что такое? Вы заметили, что Чанки больше нет, нет нигде?

В полдень, когда настал час сесть за стол, наконец-то обнаружили пропажу малыша. Его разыскивали по всему зданию — старательно, настойчиво, но все было тщетно. Директриса до того расстроилась, что у нее не было сил отчитывать преподавателей и прислугу, она даже на скорбное поскуливание двух оставшихся питомцев не обращала внимания. Лишь твердила как заведенная: «Я это предчувствовала. С тех пор как пришлось отправить его на перевоспитание. Хотя, вернувшись, он стал спокойнее. Он был совсем не такой, как другие, совсем не такой, мой Чанки… А я пыталась его исправить… Исправить что? Его ум, его предприимчивость. Вот он меня и наказал. Помните, Доди, как вчера вечером меня вдруг пробрал озноб?»

Тем временем зарядил дождь — частый, мрачный, тоскливый. Окружающие горы исчезли из виду, все выглядело неподвижным, потерянным, без живой крови, которой для всех служило присутствие Чанки. Тем не менее поиски продолжались, каждый — и преподаватели, и ученики — мечтал обнаружить Чанки, догадаться, куда он запропастился, зная, сколь велика будет благодарность Мамочки Луче. Искали на соседних виллах, в гостиницах, в близлежащей деревне — ничего. Неужели не осталось следов чудесных маленьких лапок и налитых Чанки ярких лужиц среди грязи слепого, огромного, застывшего мира? Неужели ядовитый дождь так и будет капать там, где пробежал Чанки, нескончаемый шум будет заглушать его голосок?

В первое утро, когда потоп, казалось, на время затих, директриса вывела из гаража джип и, взяв плащ, мешки и веревки, вместе с Доди отправилась к высоким горам, которые едва показались из тьмы. Ей было наплевать на сулящие опасность свинцовые небеса, на разлитый вокруг болезненный свет, неумолимо свидетельствовавший: Чанки уже не найти. Джип с двумя пассажирами в хаки карабкался по тропам, переваливал через горные кряжи, мчался вдоль опасных обрывов. За загадочными маневрами наблюдали с верхних этажей: только в подзорную трубу было видно, как джип, обезумев, мечется рядом с острыми скалами, останавливается у скотных дворов, вновь пускается в путь, медлит, возвращается обратно, то исчезает, то появляется — неугомонный червь, прогрызающий ходы в мрачных, далеких горах. Позднее, когда джип закрыла тень, все вернулись в классы, дети сразу же приступили к сочинению на заданную тему: «Исчезновение Чанки». Писали на четырех языках конфедерации, а еще на английском и на латыни. Все были воодушевлены, лезли из кожи вон, в надежде на награду, хотя и не признавались в этом сами себе.

Поздней ночью, когда облака уплыли, уступив место синеве и ярко сияющим звездам, никто не спал, все собрались в актовом зале. Раздался гул мотора, во двор въехал джип. Кто же из него вышел? Это Мамочка Луче, да, и Доди, в своих скафандрах. Но отчего их лица искажены горем, отчего они подавлены? Откуда они прибыли? Свидетелями чего стали? Войдя, Мамочка падает на свой трон, Доди замирает рядом и, с трудом сдерживаясь, говорит:

— Ребята, коллеги! Собаку, по описанию похожую на Чанки, еще вчера видели там… там… — Он показывает где, усталая рука подрагивает. — Видели там… она бежала к снегу…

Он садится с убитым видом. Мамочка, сойдя с трона, обнимает его за шею. Сейчас она называет его не по имени, а по фамилии — горе слишком велико, чтобы иные привязанности могли его заслонить, подарить утешение: «Бубатофф, Бубатофф!»

Все молчат, лишь старейший преподаватель нерешительно приближается к директрисе с пачкой сочинений в руке. Он осмелился показать их в такую минуту, поскольку они доказывают, как все любили Чанки. Прочтет он только одно — сочинение Венда, лучше всех выразившего общее чувство, мальчик переживает сильнее других. Итак: «…Да, у Чанки был недостаток, но „недостаток“ делал его лучше не только других собак, но и многих людей: он был амбициозен. В наше время боги уже не похищают жителей земли, нам это достоверно известно, однако Чанки своим исчезновением, которое, судя по всему, было хорошо подготовлено, наверняка хотел зародить у нас подобное подозрение. Чанки решил исчезнуть: он хотел, чтобы в нашей памяти запечатлелся его образ — такой, каким он мечтал стать, пусть даже иеной смерти. Увидим ли мы его вновь? Или уже не увидим? Не столь важно: память о нем не угаснет, ибо наш долг сделать ее вечной. Киниск, пес Александра Великого[8], исчезнувший в день, когда хозяин объявил себя богом, поскольку он считал себя недостойным находиться с ним рядом, обрел достойного товарища. Согласно историкам, в те годы созвездие Пса засияло необычным, кровавым светом, освещая северным сиянием пустыни и плоскогорья империи…»

Все повернулись к окнам, за которыми виднелись горные цепи с темными, скупыми, стертыми очертаниями. А в небе светили звезды — чудесная толпа, ожидавшая чего-то с трепетом и волнением.

Порой я вижу себя ребенком, помню, с каким удовольствием слушали мои речи, в которых было не по годам много тонкости и блеска, почти небесной — да простится мне это определение — мудрости. Сегодня, беседуя со мной, трудно представить, каким я был до десятого года жизни; у знакомого вам человека — с ленивыми мозгами, склонного впадать в оцепенение и забвение, одержимого навязчивым идеями — мало общего с тем, чьи сообразительность и память напоминали резвого кузнечика, с тем, кто постоянно удивлял близких и далеких знакомых своими выходками, особенно невероятными перечнями дат и имен, почерпнутыми из литературы, истории, географии. Сегодня, когда среди одревесневших тканей мозга нет-нет да и возродится острый металл былого ума, я вновь испытываю пьянящую насмешливую эйфорию, дарящую ощущение всемогущества, — однако это случается так редко, что, честно говоря, можно без опасения согрешить и показаться нескромным, рассказывая о своем тогдашнем «я» и даже превознося его, — увы, меня это уже не касается.

Ко мне проявляла интерес и благосклонность, покровительствовала мне одна дама, вдова университетского преподавателя, синьора Вайзен. Она была небогата и проживала в небольшой квартирке, комнаты которой не отвечали ее внушительным размерам. Женщина образованная и добрая, она тем не менее любила украшать себя и одеваться подчеркнуто элегантно, не выходила на улицу без вуали, трости и бус и, как я позже узнал, без спрятанных под одеждой разнообразных накладок — по замыслу покойного супруга, они должны были, подчеркивал аппетитные формы, сделать их еще прелестнее и соблазнительнее.

Ради священной для нее памяти о муже синьора Вайзен продолжала одеваться так, и когда овдовела, полагая, что рождает в сердцах любующихся ею зависть к супругу, который наслаждался ее изяществом и красотой; на самом деле, как сказали бы злые языки, фигура ее все больше напоминала малолитражку.

Меня часто приглашали к синьоре Вайзен на обед, за столом сидели и другие дети, которым я должен был служить примером. Хозяйка подавала вкусные угощения — я обращал на это внимание, поскольку из-за родительской нищеты возможность вкусно поесть выпадала нечасто; еще и поэтому я охотно принимал приглашение, которое, впрочем, считалось весьма почетным. Я не раз слышал, как отец в остерии якобы случайно проговаривался, что я желанный гость в доме у некой Вайзен, при этом он поглаживал меня с довольным видом.

Во время обеда синьора задавала мне самые разные вопросы и, получив уверенные и точные ответы, требовала, чтобы все выразили одобрение и уважение, хотя до откровенной, льстивой похвалы доходило редко. До сих пор вспоминаю с благодарностью, как она передавала мне кушанья, справляясь о ширине какого-нибудь пролива или глубине какого-нибудь океана или прося рассказать занятную историю из жизни великих людей. Перед этим синьора нередко обращалась с тем же к нашим сотрапезникам (чуть старше меня), зная наверняка, что те не сумеют ответить, — она проделывала это с любовью, словно художник, пишущий темный фон, призванный подчеркнуть мое сияние. Она видела во мне отражение мужа, когда тот был мальчиком, — в те годы она не была с ним знакома, но охотно рисовала его в воображении. Возможно, синьора мечтала и из меня сделать преподавателя, представляла, как я редактирую научные издания книг и дополняю библиографии; кто мог предвидеть в те дни, что моему уму предначертана жалкая судьба?

Синьора прилежно занималась духовным развитием своей служанки и часто повторяла, что она «не придирается к мелочам, стремится питать ум Розы не ненужной грамматикой, а полезными, живыми знаниями». Не раз я был свидетелем того, как, обнаружив, что ее давно не молодая комнатная девушка чего-то не знает, хозяйка гонялась (если подобное слово уместно для обозначения подобной скорости) за ней по квартире, грозя зонтиком или тростью. Я одобрял намерения синьоры и, пусть и без особого энтузиазма, иногда присоединялся к попыткам спасти эту простую душу. К примеру, Роза не знала, кто такой профессор Пиккар[9].

— Ты не знаешь Пиккара! Хотя радио не умолкает весь день! Хотя хозяйка столько о нем рассказывала!

Роза рассерженно бурчала:

— Да помню я, помню. Он выдающийся человек.

— Ладно, ладно… Никто не требует от тебя знать устройство стратосферы, но я не моту понять, неужели тебя совсем ничего не интересует, раз ты забыла Пиккара? Впрочем… ты ведь и речи вождя слушаешь невнимательно, я все вижу. С тобой я давно ничему не удивляюсь.

Когда синьора укоряла кого-нибудь за прохладное отношение к главе государства, это означало, что ее возмущение достигло предела: «Ну же, Леонцио! Иди за ней и объясни, кто такой Пиккар, что он сделал хорошего». Я, как ни в чем не бывало, обыкновенно слегка опьяненный теснившимися у меня в голове мыслями и датами, отыскивал Розу, которая уходила мыть посуду, и без стеснения выкладывал ей все о Пиккаре и о стратосфере. Роза не перебивала, лишь ненадолго останавливалась хлебнуть вина «Клинтон» из бутыли, которую держала в ящике, вдали от хозяйских глаз. Мой голос, как мне казалось, звучал приятно и ласково, обширные познания, которые трудно было пережевать, моими стараниями превращались в тающий во рту сахарок; Роза тем временем вытирала руки, поправляла обрамлявшие багровую физиономию седые пряди и пила вино, я же наслаждался собственными познаниями и не переживал, что рассеиваю их в пустоте, будто цветок, пыльца которого разлетается по воздуху.

Синьора же бесконечно почитала вождя и все не могла нарадоваться, что купила радиоприемник (в то время большую редкость); теперь она, не выходя из дома, внимала двум нашим выдающимся гениям — Маркони и Дуче. «Это чудесное устройство, изобретенное нашим народом, позволяет ощутить присутствие лучшего из нас». Радио, разумеется, не скупилось на новости о вожде — чем он занимается, а чем нет, расхваливало его дальновидность и гибкость: сегодня он огородник, завтра — шахтер, послезавтра — кочегар, словом, новый Протей, воплощение своей страны, каждый день принимающий новый облик, чтобы узнать во всем разнообразии жизнь своего народа.

«Так и есть, так и есть, — повторяла синьора, — он Протей, ты верно сказал, малыш».

Когда же по радио передавали выступления вождя, у синьоры собиралось столько гостей, что яблоку было негде упасть. Она одобрительно кивала после каждой фразы, «выкованной металлическим голосом», и испепеляла взглядом служанку — та, забившись в угол, дремала, несмотря на грохот бронзы и железа в речах вождя, каждое выступление которого имело историческое значение. Я скучал, предварительно изобразив на физиономии торжественную сосредоточенность, как у остальных; встречаясь глазами с синьорой, я читал в них, что если и дальше буду идти верным путем, то в один прекрасный день наверняка познакомлюсь с самим вождем, он заметит меня и заберет с собой на вершину славы. Когда речь прерывалась, заглушаемая «бурными аплодисментами», синьора просила: «Ну же, Леонцио, скажи что-нибудь, наверняка ты понял побольше нашего!»

Обычно я отмалчивался, делал вид, будто страшно огорчен невозможностью выразить словами всю глубину полученных впечатлений, или, покачивая головой, шептал: Nullum par elogium, nullum par elogium[10]. Моя покровительница на ушко объясняла значение этих слов собравшимся дамам: тонкий намек на эпитафию, начертанную на надгробии Макиавелли. Я видел, как старые лица, которым высокие прически придавали величие, склонялись, сосредоточенно хмурились, вдруг подбородки взлетали вверх, рты раскрывались, глаза распахивались в знак того, что дамы все услышали и все поняли. Ко мне обращали почти испуганные взгляды через монокль или без него, хозяйка же откровенно наслаждалась — моя сообщница, вместе с которой я проделывал старый трюк, мы повторяли его при всяком удобном случае.

Но лучшие дни я, как, наверное, и синьора, проводил в Миане: обычно она уезжала туда на каникулы, я подолгу гостил у нее. Разве можно забыть Миане? Как известно, городок этот стоит на небольшой возвышенности, над просторной и плодородной равниной. Там, наверху, растительность напоминает тропическую, все, что способно плодоносить, плодоносит: от папоротника до пальмы — если глядеть снизу, пышные растения самых разных оттенков зеленого сливаются в лес, венчающий возвышенность и словно низвергающийся с нее. Среди этой зелени, в воздушной и светлой атмосфере, и гнездится Миане со своими крашеными деревянными домиками и гостиницами, с широкими улицами, где полно вывесок и витрин. По чистеньким мостовым Миане прогуливались вышедшие на пенсию высокопоставленные военные и чиновники; трудно описать, насколько изящно, прихрамывая каждый по-своему, они выступали, подчеркивая каждый шаг движением тросточки и покачиванием головы (возможно, найдется ученый, который превзойдет расшифровавшего язык пчел фон Фриша и объяснит чарующий смысл подобных ритмичных движений). Из пансионов и величественных холлов старинных гостиниц появлялись старомодные синьорины, в облике которых читались достоинство, ласковость и доброта; как часто бывает у пожилых дам, они не держали голову прямо, а склоняли шею, словно говоря, что ради Господа готовы безропотно претерпеть все страдания. Я находил на их лицах следы стертого, давно прирученного туберкулеза (следствия любовного разочарования), из-за которого эти создания вынуждены были годами жить здесь, в Миане, на возвышенном месте.

Они мне нравились куда больше вдов или синьор, отличавшихся нахрапистой пышнотелостью и неумеренной болтливостью, — увы, именно они вкупе с прочими высокопоставленными пенсионерами составляли общество, где синьора Вайзен чувствовала себя как рыба в воде. Чтобы оказаться в центре внимания, она в том числе использовала меня, хотя в космополитичном городке не было недостатка в детях, натренированных по части «чудес», и мои выдающиеся достоинства не вызывали обычных бурных похвал. Но для синьоры было делом чести всякий раз доказать, что мои способности превосходят способности остальных, словно, хотя бы отчасти, это было ее заслугой. Она просиживала целые дни в кафе «Прогрессе», одном из самых знаменитых в Миане, пока за столиком сменяли друг друга друзья и подруги. Я тоже сидел рядом — не грустя, а смирившись: мне было известно, что синьора последней среди знакомых покинет кафе, поскольку как только кто-нибудь уходил, оставшиеся принимались перемывать ему косточки. Опасаясь подобной судьбы, синьора до последнего не покидала поля боя. Впрочем, не так-то просто было привести в движение внушительные объемы тыловой части и затекшие ноги.

Другие дамы и господа тоже притаскивали детей, моих соперников; моя покровительница дарила им вымученные ласки и шоколадные конфеты, которые попахивали нафталином, успев состариться в тайниках ее сумочки. Презирая лихорадочное и ненасытное желание выглядеть образованными и умными, которое проявляли эти ребята, я демонстративно принимался наблюдать за официантами или, склонившись над столиком, поглощал свой напиток. Синьора изображала восхищение, затем давала понять: пора нанести решающий удар — перечислить все сорок восемь штатов звездной республики[11] с соответствующими столицами, в правильном порядке. Чтобы проверить меня, она просила официанта принести атлас — атлас имелся, поскольку синьора заранее вручала его тому самому официанту; я перечислял штаты, подчеркивая и словно пропевая названия, — чуть насмешливо, разглядывая собственные ладошки, как будто читая то, что на них написано. В кругу друзей воцарялось молчание — как в цирке, когда акробат рискует сорваться с трапеции; в конце все приходили в полный восторг, какой-нибудь бывший полковник обещал представить меня и мою покровительницу местному градоначальнику Карло Конте. Проникнуть в его гостиную было заветной мечтой синьоры, которую огорчал дикий нрав Конте — не смягчили его даже обязанности представителя Национальной партии[12]. Кто-нибудь непременно объявлял, что знает из достоверных источников: в ближайшее время власти устроят фестиваль для талантливых детей, жюри непременно меня отметит. А еще многие говорили, что память у меня, как у самого вождя, — от удовольствия у синьоры подрагивал подбородок.

Так уж было суждено Жене и Мужу, их наипечальнейшая история началась и получила продолжение, о котором никто и помыслить не мог, в дни, когда все вокруг могло погибнуть — не исключено, что навсегда. Впрочем, некоторые и даже многие спаслись от бича Божьего. Ночь преступления, дальний рынок, куда Муж отвез труп Жены, чтобы зарыть или просто бросить в оставшемся после войны окопе. А вот и он сам, растерзанный толпой, которая гналась за ним, — где же его схватили? Поди узнай. И вот сегодня толпа возвращается с места, где над Мужем свершили праведный суд, возвращается, чтобы присутствовать на похоронах, проводить в последний путь Жену. Вспомнить ночь убийства.

Был закатный час, на плоскогорье надвигалась гроза. Дон Эмануэле, почти тараторя, читал молитвы, я едва за ним поспевал; как только мы укрылись под портиком дома причта, на мостовой заплясали первые градинки. Мы постучали — сестра священника сразу же отворила, вскрикнув от неожиданности и от радости; низенькая, морщинистая, она затащила нас внутрь, словно пряча от кого-то, и принялась певуче, как принято у здешних жителей, расспрашивать о том о сем. Прибавила, что приходской священник у себя, что он скоро выйдет; затем, усадив нас, опять взялась раскатывать тесто для тальятелле, с трудом орудуя скалкой, — бедняжка еле доставала до стола. На улице грозно шумела буря; заметив на подоконнике красные гвоздики в глиняном горшке, я поспешил занести их внутрь. Я спас цветы от гибели, сам же я находился в Вернаи; хотя раскинувшегося по всему плоскогорью селенья не было видно, стоящие не тесно и словно знать не знающие друг о друге дома засыпало градом; на лоскуте неба вдруг вырастали ветвящиеся серебряные корни, затем все опять затягивало туманом, который гнали порывы ветра.

— Такая погода — для винограда беда, — заметил я.

— Вот так ненастье, — вздохнул дон Эмануэле, пошевелил угли в камине, опираясь на подставку для дров, и прибавил: — Вот так вечер!

В это мгновение в кухню неслышно вошел приходской священник, мы почтительно направились к нему. Он протянул и сразу отдернул руку, поняв, что мы собрались ее поцеловать, затем велел сестре принести из погреба непочатую бутылку ликера. Мы снова уселись; ноги священника не доставали до земли, он, как и сестра, был маленького росточка, седина обрамляла розовую макушку, некогда черное одеяние выцвело, посерело. Ему недавно стукнуло восемьдесят, ходили слухи, что за долгие годы служения он накопил приличную сумму, из-за чего прослыл богачом. Он стал ругать ветер, потом снег и холодные местные зимы — впрочем, по своей воле он отсюда никуда не уедет, потом пожаловался на капризное лето и, наконец, с серьезным и задумчивым видом заговорил с доном Эмануэле о делах — тот собирался опять приехать в Вернаи читать проповеди.

Разговору мешала вода, которая то сильнее, то тише вместе с градом обрушивалась на крышу.

Казалось, беседа чрезвычайно занимала настоятеля, но тут дон Эмануэле вспомнил, как в его последний приезд в Вернаи сидевшая на первом ряду старушка уснула и свалилась на пол, вызвав всеобщее веселье и перечеркнув все его старания. Приходскому священнику было досадно, что посторонний об этом узнает; смутившись, он закашлялся, начал потирать руки, хотя и силился улыбнуться, я же слушал, как вода затапливает нежные луга плоскогорья, как град — уже редкий и не такой опасный — прячет свои холодные сокровища в низинах и оврагах. Тут, крепко обхватив красную бутылку ликера, с победным видом вернулась сестра, священник как раз сменил тему и заговорил о печальной судьбе винограда. Сестра застыла и принялась его упрекать: «А как же вера в лучшее? А как же душевный покой? А надежда?»

Она изъяснялась на местном говоре, растягивая гласные, как принято в Вернаи; потом почтительно обратилась к нам и начала расхваливать свой ликер, который готовила из цветов и плодов. Тут же нас угостила; ликер был отменный, пах свежей черешней, мы наперебой стали ее благодарить.

— А где нынче дон Иваури? Он-то где? Шесть лет как уехал из Кольеска, — поинтересовалась она, невозмутимо прервав поток комплиментов.

— Вы разве не знали? Его назначили в приход Экзерсы… будет там первым священником!

— Надо же, первым священником прихода… в Экзерсе! — повторили они оба и молча склонили головы.

Больше никто не нарушил молчания, с улицы, где, казалось, постепенно затихающий гнев небес не оставил камня на камне, тоже доносилось молчание, одно молчание. Все глубоко задумались над тайнами церковной иерархии, воплощала которую мудреная архитектура церквей, возведенных в Экзерсе знаменитых церквей; мы чувствовали, как на нас ложатся, подобно теням граничащих с плоскогорьем неприступных вершин, тени святой и вечной церковной власти.

Внезапно луч света упал на розовые цветы в бутылке ликера, на стоящие в полутьме рюмки, пробудив в горле и в сердце уже угасший вкус. Сестра священника поспешила к окну и распахнула его: свет становился все ярче, было холодно, очень холодно, двор покрывали лужи, повсюду лежал град, похожий на снег.

— Поздно, мне пора, скоро закат, — сказал дон Эмануэле.

— Да, поздно, мне тоже пора, до вечерней службы надо заглянуть к больному. Пошли!

Но мы не двигались с места, хотя час был действительно поздний; мы предвкушали, как в лицо дохнет зябкое лето, ждавшее нас со своими прекрасными травами, с полным всяческих наслаждений вечером, с разбросанными грозой сверкающими градинами, что ожерельями украсили все вокруг. Я никак не мог успокоиться и вспоминал домашний ликер, которым нас угостили, мечтал о вкусном и сытном ужине на тарелке с зеленой каймой под кухонной лампой в доме причта. Нужно было идти, но уходить не хотелось, почему-то пугали густые мхи, росшие у самых гор, вдоль скользких тропок, покрытых опавшей листвой и плодами. Уходить не хотелось, оглядываться было нельзя: оглянешься в тревоге — увидишь вдали, среди убегающих туч, колокольню Всрнаи, услышишь звон ее колокола, единственного, чей звонкий голос объявляет, что буря миновала, что, как ни досадно, время опять становиться собой, смертным, похожим на планету, что постепенно сводится к той своей стороне, на которую не падает свет.

— Нам пора.

— Да, пошли, — отозвался священник.

Мы все глядели в окна, на юго-запад — вдали нежно сияли дома. Потом вышли во двор; стеклянные зернышки еще не успели запачкаться грязью, слабый ветерок дул теперь с неба, на котором мерцали близкие, настоящие звезды. Я принюхивался к доносившемуся из виноградника запаху раненых листьев — мокрые, сбитые ветром и градом, они покрывали всю землю. Передо мной шла моя тень — тень чужака, падавшая в свете лампы, которую зажгли в кухне; колокол звонил к вечерне — далеко-далеко, у самого синего неба; наверняка старики, заслышав его, отправлялись в церковь, шагая по потемневшим кристаллам улиц. Приходской священник и дон Эмануэле уже ушли далеко вперед, один — рослый, другой — приземистый, оба едва заметно прихрамывали, я поспешил за ними следом.

Она покоится на доске — величественная и в то же время пышная, мягкая, аромат вьется до самого потолка, но совсем скоро бабушка схватится за привязанную к ручке крепкой деревянной подставки нить и, не боясь обжечься, примется разрезать ее, раздавать дымящиеся ломти. Сперва взрослым, потом нам, ребятне; каждый держит в руке свой кусочек сыра и свой ножичек, каждый находит укромный уголок — в кухне или во дворе, чтобы спокойно поесть.

Так было, и когда из Америки вернулся мой двоюродный брат señor Био Да Рольт. Его выслали обратно на родину, потому что он вечно лез в драку; войдя в отчий дом, он сразу же стянул сапоги — из-за подкладки посыпались золотые монеты. В тот день ее ели прямо на улице, во дворе — поленту из тонко помолотой муки, ели под небом, которое уже дышало летом. Мы наслаждались сытной горячей едой, кузен все поглаживал сапоги да поблескивал монетами, рассказывая о тамошней жизни, — свидетелем ему служила старая соломенная шляпа. Бабушка не отрывала глаз от старшенького внучка, внимательно слушала, седая голова покачивалась, выражая любопытство, приязнь, разочарование.

А еще поленту обычно ели воскресным утром: свежий колокольный звон на бледной заре, ломтик поленты да кулечек с сахаром; на мессу топали босиком, забросив башмаки на спину. Вот бы вернуться обратно, в те утра, прожить их заново… Вокруг еще тени, которым запах ночи придает густоты, я усаживаюсь в кустах и макаю студенистую, похожую на торт с кремом поленту в сахар; сердце сжимается больнее, чем от самой большой любви, пока полента с сахаром тает во рту, — глотаю, душа поет. Или полента с корицей. Корица — печаль, корица — горькое одиночество. Нет, не хочу поленты с корицей, лучше скушать мелкое желтое яблочко, пусть даже предстоит познакомиться с живущим в нем червячком. Расскажи мне еще о себе, полента, как ты мне помогала, когда, чтобы было сподручнее, я лепил из тебя шарики, крепко сжимал их в руке, а ты просачивалась между пальцев — тут-то я и ловил тебя языком!

Кузен Био за считаные дни проиграл все деньги, а что не проиграл — раздал. Он пошел работать, бабушка носила ему поесть — плетеная птичья клетка была доверху набита лежащими друг на друге ломтиками, завернутый в бумажку сыр ехал в кармане. Во время короткого отдыха Био обычно трепался с одной девицей, но, увидев поленту, мгновенно о ней забывал — так же как, стоило проглотить этакую вкуснятину, забывал о жизненных тяготах, о палящем солнце, об усталости. А сыр, острый осколок которого пронзал плотную поленту, менял ли он ее вкус? Ни капельки, не имело смысла и пытаться его почуять. Запах поля, где шелестит кукуруза, острых листьев, пышных метелок — запах джунглей, в которых вовсе не страшно; разросшиеся под теплыми летними дождями рыльца, упрямо созревающие початки, несмотря на грозы и палящее солнце, — все, что он обонял, видел и слышал, наполняло жизнь кузена новым смыслом, дарило наслаждение, ублажало желудок и душу.

Однажды хозяйка позвала его: «Био, вот две колбаски, садитесь, хотите — поешьте с нами!» Увидев перед собой дымящуюся поленту, приготовленную на четырнадцать человек, Био не заставил себя упрашивать. И тут он обнаружил, что колбаска прекрасно сочетается с полентой, что это истинное сокровище: если полента — целый мир, колбаска — оплодотворяющее его горчичное зерно[14]. Однако скоро ему пришлось встать из-за стола; перед ним еще лежали полторы колбаски, но на доске, где была полента, осталась пустота, разорение. Био, почти стыдясь, попросил еще чего-нибудь пожевать. Чего? Наверняка половину хлеба, чтобы прикончить с ним колбаску, но синьора быстро привела его в чувства, возмущенная тем, что полента улетучилась, хозяину и деткам ничего не досталось. Больше его к ним в дом не звали, хуже того — никто не соглашался нанять его «на один день, за пару монет и харчи». Окончательно он себя опозорил, когда отправился в поездку с членами Общества взаимопомощи: на стол водрузили миску с макаронами на два десятка человек, и тут Био неожиданно стянул штаны, плюхнулся на макароны и пригласил остальных угощаться. В итоге всю гору проглотил он один, в деревне народ удивлялся, как он столько сожрал, ведь обычно он объедался одной полентой, — никто не верил, что он, пусть и ненадолго, изменил своей страсти.

Отчего, душа моя, тебя так занимают эти воспоминания? Возможно, с их помощью ты пытаешься удостовериться, что и ты существуешь, что ты все та же? Возможно, не меркнущее с годами великолепие поленты вытаскивает тебя из безжалостного водоворота времени? Верно, так и есть: эти домашние угощения, эта запечатлевшаяся в памяти картина оживляла дремотное существование бабочки, мельтешение жизни, походившее на сияние светлячка, — тусклое, недолговечное, неуловимое отражение вечной тьмы. Помню, как я словно заболел одной девчушкой из моего селения, она жила в неглубокой долине, где брал начало резвый ручей. Белокурая красавица стояла под черешней на покатом лугу, поток как будто рождался в дрожащей, падавшей на траву тени дерева. Девушка поклевывала ломтик поленты, ее отец сразу пригласил меня зайти и отужинать с ними — я согласился. Я ел поленту и сыр — мало, совсем мало сыра, и пил простое красное вино — будто бы не из винограда, а из роз. В конце пустыню моей тарелки и моего сердца гибкими и певучими бликами украсило яблоко. Девушка была ко мне расположена, я не сомневался, что душа у нее — как белые, без пятнышек и прожилок, камушки, устилающие дно ручья.

Все это случилось со мной, когда я был юн, — впрочем, о кузене уже тогда остались одни воспоминания, потому что он вскоре уехал обратно; что же до бабушки, которая любила меня больше всех, потому что я был сирота, помню — наверняка я один и помню, — как она выкладывала поленту на доску, как склонялась седая голова. Есть и невеселое воспоминание: бабушка осторожно заворачивает горячие ломти поленты в тряпочку и кладет мне на грудь, когда меня мучает кашель. Бывало, вечером мы оставались с бабушкой в кухне вдвоем. Стояла зима, в круглое окошко над камином лился белоснежный свет. Бабушка ставила передо мной тарелочку с оливковым маслом, уксусом, перцем и солью, на дне был нарисован цветок, наверное фиалка, которая поблескивала, хотя тарелка была старая. Бабушка отреза́ла ломтик поленты, поджаривала и говорила: «Кушай, кушай, малыш, вот увидишь, какая она вкусная, если есть вместе с цветочком». Я макал поленту в незамысловатый соус, в почти темной кухне. Вдали в последний раз вспыхивало сахарное сияние гор. Да, конечно, было вкусно, но я старался уловить вкус цветка, о котором говорила бабушка, полента преданно жалась к нему, наполняясь совсем не земным ароматом. Доев, я долго любовался рисунком под гладкой эмалью — при воспоминании об этом сердце до сих пор сжимается, а еще оно сжимается при воспоминании о звуке шагов: бабушка уходит к дверям кухни, в зимние сумерки, больше она не вернется.

Неожиданно я проснулся: Карла стояла в изножье кровати и смеялась — никогда не видел ее такой веселой; в распахнутом окне вдали, за городскими крышами, серело небо — не летнее, а осеннее. Было жарко и душно, Карла все глядела на меня и хихикала, я же растерянно соображал, чем бы ее сразить.

— Когда хозяйка сказала, что ты нездоров, мне сразу захотелось на тебя взглянуть. Надо же! Ведь ты знал, что сегодня мы едем в горы, а тебе целый час катить на велике…

Она повернулась к зеркалу и, рассеянно оглядывая себя, стала поправлять волосы. Я ощущал горячую тяжесть собственного тела, одеяла, всего вокруг; почему-то я покраснел и почувствовал себя совсем скованно, не мог отделаться от неловкости, забыть прозвучавший в ее словах упрек. Верно, мы собирались на прогулку, которая отнюдь не вдохновляла меня! Вспомнив об этом, я снова почувствовал, что у меня на самом деле подскочила температура. Впрочем, в присутствии Карлы раздражение и досада не могли не улетучиться: позабыв обо всем, я любовался настоящей Карлой и ее отражением, ее подвижной фигурой в сереньком платьице, короткими каштановыми волосами, нежной белой шеей.

Я вспомнил, как огорчился, узнав, что мама Карлы из семьи Дорнусов — Дорнусов из Фельсы. Сегодня мы планировали добраться до их логова, до жмущихся к подножью горы домишек, познакомиться с ее родней.

Дорнусы мне не нравились: длинные худые физиономии, кривые зубы, сами долговязые, но больше всего не нравился чванливый надутый вид, с каким они разгуливали даже в городе, приезжая туда в коляске. Если в ходе какой-нибудь церемонии давали промашку, непременно находилась старушка Дорнус в аккуратном черном платье, шляпке с вуалью и пышными перьями, которая громко на это указывала, периодически какая-нибудь старая дева из семейства Дорнусов добиралась до города пешком, таща два баула с товарами на продажу, чтобы заработать на собственные нужды, в обход семейного бюджета. Кто-нибудь из их мужчин вечно поднимал оглушительный шум, гоняя на здоровенном черном мотоцикле; во всякой правой партии, из тех, куда вступали самые несгибаемые правые, непременно состоял какой-нибудь Дорнус — вел пропаганду или, напялив кожанку и галифе, расхаживал в боевом отряде: партийный начальник толкал речь, а он вместе с украшавшими задник статистами изображал на физиономии яростную решимость.

На самом деле речь шла о нескольких семьях, связанных между собой родственными узами; я толком не знал, чем они занимаются, торговлей или мелкими семейными предприятиями. В любом случае в Фельсе к ним относились как к знати, о чем свидетельствовали каменные гербы над дверями домов. Я никогда не имел дела ни с кем из Дорнусов, и у меня не получалось отделить их от неприглядной затхлой Фельсы; вспоминая тамошние дряхлые домишки, запах навоза, вареной картошки, подгнившего дерева, я не мог взять в толк, как можно жить среди мусора, не чувствуя себя мусором.

В Фельсе по склону у муниципалитета одиноко бродит коза, роняя черные шарики; глубокую полуденную тишину нарушают с трудом выводимые гаммы и слащавые мелодии фортепиано; склоны возвышающейся рядом горы млеют на солнце, из дырявой двери непременно выскочит курица… Я промчусь мимо всего этого на велосипеде, а потом выпью в остерии пустого кислого винишки. Фельса? Дорнусы? Что общего могло быть с ними у Карлы?

— Знаешь, мне действительно плохо. Ты решила, что я притворяюсь, чтобы не ехать в Фельсу? — Я потрогал свой лоб. — A у меня лихорадка. — Я понимал, что выгляжу смешно, ною, как малое дитя.

— Что же ты, милый мой! — Карла уже давно стояла и задумчиво глядела на меня, вопросительно приподняв подбородок. Теперь я видел ее нежное, удлиненное, бледное лицо против света, на фоне окна. Она стояла в тени, но от меня не укрылось, как вспыхнули доброй насмешкой глаза. Вряд ли она догадывалась, что крепче всего меня привязывал к ней этот взгляд умных черных глаз, — захоти я узнать, чем вызвана не сочетающаяся с нежными словами ирония, она бы сразу их отвела, в них бы мгновенно вспыхнул совсем другой свет.

Я же опять собрался обмануть ее и себя обещаниями.

Когда опускается вечер и я, пройдя холодным городом, занимаю место в автобусе, сразу слышу вонь дизеля, как будто прятавшуюся внутри меня. Тяжесть свежей газеты в моих руках, ее едкий запах заставляют вглядеться в свинцовые заголовки, относящиеся к совершенно неважным событиям, которые бумага и чернила как будто выхолостили. Город исчезает у меня за спиной, автобус катит по равнине, горит единственная лампочка — та, что надо мной, остальные пассажиры болтают или дремлют в полутьме. Водитель, как обычно, не выключает только мою лампочку — из вежливости, он-то уверен, что я погрузился в чтение… Но почему не оставить свет во всем автобусе, зачем привлекать ко мне внимание, выделять, унижать, дарить иллюзорное превосходство?

Тем временем вместе с полями за окнами убегают очертанья домов и деревьев, прозрачная темнота неба нехотя выпускает немногочисленные звезды. На западе еще теплится слабый свет, в его всполохах бескрайняя равнина выглядит чернее, плотнее. То складываю, то разворачиваю газету; меня не интересует, о чем пишут, меня ничего не интересует, хочется размяться, но нельзя — отсюда раздражение, тревога. Теперь я чувствую себя по-настоящему одиноким, раздавленным светом, похожим на тот, что горит на могилах: вокруг ничего нет, никто за меня не вступится. Ты уже здесь, ты постепенно просыпаешься, начинаешь шевелиться — другой я, мой злой гений (словно на негативе фотографии — волосы от старости поседели и поредели, черты лица заострились, мой противный «двойник», который пережевывает одну и ту же мысль. наделенную смертельной силой и очевидностью); мы старые знакомые, но мне не хватает духу встретиться с тобой лицом к лицу. Я лишь боюсь (боюсь чего?); от жуткого страха в груди холодно, словно от малахита; чувствую, как рассыпаюсь пылью — от головного мозга до позвоночника и до самых ног; моя душа сочится тревогой, хотя в голове нет ни мыслей, ни слов ее описать. Я дрожу, я еле дышу, границы моего настоящего «я» сжимаются, сокращаются до одной-единственной точки.

Но эта точка существует, хотя в ней только боль и смятение. она существует, а в ней существую я. Я продолжаюсь, я не сдаюсь. Раненой тенью удерживаюсь в самом себе, под хлещущими сверху потоками вод. Чувствую, как в телесной мути вдруг появляется тошнота, — узнаю ее почти с облегчением, эту точку опоры, которая вернет к правдивым, естественным мучениям, к тому, что я принимаю, не стыдясь себя самого…

Считается, всем известно, что я такой же, как все. Я — служащий по фамилии Гарна; несмотря на некоторые сухость и резкость, подчиненные и коллеги любят меня за веселые шутки, которые не выходят за рамки, хотя иногда я взрываюсь грубоватым смехом — что не лишает меня всеобщего уважения, наоборот, упрочивает его: под оболочкой, которую я сохраняю мягкой, проступает твердый, почти жесткий характер. Это я, Гарна: если в ту минуту кто-то предается странным, смутным фантазиям, придумывает «персонажа», то этот персонаж — я. Пусть меня выдумали и продолжают выдумывать себе на потеху. Я — всего лишь забавная выдумка, которой больно оттого, что она распадается, предается самосожжению.

Мое сознание — не более чем схема, условность; не более чем канал, по которому нынче передается лишь страх, поступающий снизу, из дочеловеческой магмы, где чувства разбросаны как попало — тусклые неистощимые минералы. Я принимаю форму, чтобы оправдать скрытую во мне бестелесностъ, словно земля, в которой спрятан огонь.

Он понял, что возвращается из глубин сна, почувствовал, как под толстыми шерстяными одеялами тело наполнилось нездоровым жаром. Уснул он, как обычно, почти сразу после обеда, поев прямо в комнате; стояла поздняя зима, день был прозрачный, словно стекло, компанию ему составил суховатый свет горного хребта, заслонявшего горизонт на востоке. Он постарался что-нибудь проглотить — ему объяснили, что нужно есть, нужно чем-то питаться. Сесть перед тарелкой, где лежат мясо и хлеб, поднести еду ко рту, почувствовать, как она с трудом протискивается в горло — будто глотаешь мел. Неужели ему, старику, придется разыгрывать эту пантомиму ради того, чтобы продлить жизнь — какую жизнь? С тех пор как он остался один, это повторялось каждый день: поесть, улечься, полностью не раздевшись, в постель, натянуть одеяло, поспать. Лежать и смотреть на небо над низким горным хребтом, больше похожим не на высокую стену, а на нож, затем уснуть.

А после проснуться в сумерках, лежа ничком, выпав из времени, оказавшись во власти вечера. Уже пора?

Шел февраль, когда над землей тянутся дни, которые как будто наощупь бредут по лимбу, не решаясь скрыться в тумане, все-таки выбирая ветер и солнце. В такие дни сумерки, полные предчувствий и смутных сожалений, длятся бесконечно долго.

Прошло немало времени, ночь наверняка перевалила за середину, но еще не пора. Я знаю: здесь, в саду, на речном берегу издавна гнездятся змеи. В окрестностях часто воняет дымом и паленой кожей[17]; хозяин носится туда-сюда по мощеному двору, хозяйка торопится в город, в муниципалитет — просить о помощи, но сад пока не спасен. Больше туда не ходят — ни сажать растения, ни собирать урожай, трава до того густая, высокая, что не видать ни дорожек, ни грядок, все заполонили сорняки. Груша да яблоня расцветают по весне, но их плоды никому не нужны: они опадают до срока, их даже не подбирают — червивые, зеленые, кислые.

Говорят, змеи вырыли в саду норы и ходы, отравили своим ядом корни и кору деревьев, наверняка даже почва стала другой, поскольку теперь туда не ходят не только люди, но и животные. Лишь кто-нибудь из мальчишек по неведенью осмеливается перелезть через ограду, и перед его глазами из густых зарослей появляются длинные тела, между кустов с величавым изяществом ползают черные ужи, ловко свернувшиеся толстые гадюки замерли, отдыхают. Скользко, тут и там островки белого песка, который принесли наводнения; деревянная калитка, ведущая к речке, внизу разъеденная и ржавая, со сломанными петлями и засовом, открывает путь воде, что в половодье поднимается в сад.

Хозяин с женой, для которых дождь страшнее всех бед, в такие дни не выходят из дома, как и большинство местных жителей. В это тоскливое время года лишь приходской священник бродит по темноте с ведерком и кропилом, за ним — служка с зонтом. Хозяйка нередко бывает прикована к постели, и тогда муж сидит на кухне один — перед очагом, не ведя счет дням, поглядывая на змеиный сад, который темнеет в окошке перед распухшей и наводящей страх стремительно мчащейся массой реки. Мостки через поток тонкие, словно ниточки, которые перекинули через океан. Хозяин остается наедине со своими заботами, а река все приносит от далеких сизых облаков гнилые деревяшки, плоды, всякую падаль и воды — обильные, вызывающие ужас воды. Их грохот слышен в саду, вдруг он выгонит змей и те проберутся в дом? Пока с балок и потолка сочится исторгаемая небесами влага — чума, от которой спасения нет, — змеи наверняка заползают в погреб и даже в кухню, прячутся среди припасов — хозяина не раз кусали, он выходил из оцепенения, но ничего не делал, только бранился.

У самого окошка огромная темно-зеленая тыква с желтоватыми и черными прожилками — чудом, цепляясь за длинную палку, растение тянется к подоконнику; тыква гармонирует с поросшим плесенью семейным гербом; слышен звон колокола, заглушаемый мрачным гулом сумерек. Затем на белых стенах, как по расписанию, появляются тараканы — целое созвездие мелочи вокруг здорового таракана, который, словно божок, восседает в самом центре, не боясь наступившего дня. Впрочем, в доме живет еж, истребляющий насекомых. Где же он, ежик, в каком углу спит, ощетинившись?

Когда возвращаются погожие деньки, там, внизу, все окрашивается голубым, а солнце напоследок дарит змеям самые опасные яды. В тишине, которую обрамляет приветливое журчанье реки, ветви опять сплетаются, кроны деревьев, ослепленные прозрачностью вод, обретают покой. Ночами, под звездным небом, змеи шипят, гроздьями свисают с веток, соединяются в цепь. В длинную-предлинную цепь — говорят, у нее нет конца, такой затащат в речку, а может в море — и все, ты пропал.

И для змей наступает их день — день триумфа; разглядываем их одну за другой: кенхры, хелидры, фарси, амфис6ены[18] — высокомерные, с колючими, словно иглы, языками, с острыми гребнями, покрытые чешуей. Не уговаривайте меня заснуть, я слышу, как они цепочкой выползают из лона ночи; хозяин с хозяйкой привыкли к ним и спокойно дремлют у очага — им-то что, змеиный яд их уже не берет. Завтра утром, в двадцать минут одиннадцатого, из сада появится короткая, покрытая ворсом змеиная королева — красная, толщиной с руку (лихорадочно пылающее солнце внезапно закроется тучами и резко метнется по холсту, по которому оно плывет), королева появится из сада, чтобы навести страх на все селенье, укусит пасущего стадо юношу — его мгновенно раздует, он будет носиться по склонам, взбираться на вершины холмов, пока изо рта не пойдет кровавая пена и он не рухнет как подкошенный; тем, кто попытается ему помочь, придется его нести — поверженного, затянутого в омут смерти. Змее этой триста лет, ее яд, вызревавший долгие годы, рождает кошмарные видения.

Единственный, кто чудесным образом не испугался змей, — мой дядя: однажды, будучи еще молодым, он таки спустился в сад. Понаблюдав, как гады пожирают случайно очутившихся там жаб, а после укладываются на солнышке их переваривать, дядя заметил змейку размером с зернышко, с мизинчик — малюсенькую, но безжалостную: с другими она вела себя как лев, ее все боялись. Она заглотила жабу целиком и превратилась в туго надутый черный шар, в распухшую пиявку[19].

Вернувшись на двор, дядя уже раскланивался с хозяевами, как вдруг обнаружил у себя за спиной точно такую же змейку, которая гналась за ним. Забыв о достоинстве, он бросился улепетывать от нее по двору. Хозяйка глядела на него и хохотала, а, как стала снимать передник, увидела, что змея вцепилась ей в юбку. Дядя, уже оправившийся от испуга, какого он в жизни не знал, мигом подскочил, правой рукой схватил с земли злодейку, которая уже собралась наброситься на него, и крепко сжал большим и указательным пальцами левой отливающую металлом головку.

Какое облегчение слышать, как медленно хрустят под каблуками малюсенькие челюсти. Только теперь я, наверное, смогу уснуть.

Дождя, который станет нам другом, который, возникнув за спиной, ласково подтолкнет в укрытие. На далекий город, в облике которого все нарочито элегантно, на город, стоящий между озером и увенчанным собором холмом, летний дождь обрушивается внезапно; сверху видно, как зеленое озеро сереет, блекнут паруса[20]. Стадо островерхих крыш карабкается вверх, его разрезают неглубокие пропасти улиц, окна и витрины на миг перестают блестеть, опускают веки, чтобы на них не обрушился яростный гнев небес.

Впрочем, кое-кто другой начинает жить напряженной жизнью в городе, где полно денег, чьи подвалы забиты золотом, а склады магазинов — шоколадом: это часы, они повсюду — большие, маленькие, малюсенькие, на башнях и на палаццо, на углах улиц, на руке у людей; часы, переливающиеся живыми металлами, рубинами, фосфором. Как же живут в этом городе, если его время с достоинством отмеряют мудреные драгоценные механизмы?

Под голубоватым дождем часы идут, отбивая время, в смутное прекрасное будущее, где уже невозможно за ними следить. Тогда из домов и витрин выйдут девы, чью естественную красоту подчеркнет дождь, нарядив их в полупрозрачные платья из сияющей и сверкающей резины (из целлофана?). И эти нежные девы достанут из серебряных и целлофановых оберток шоколадные конфеты, чтобы насладиться их вкусом; всем известно, что конфеты и девушки на самом деле сделаны из одного и того же.

Бесконечно тянется заглушенный дождем день, воскресенье. Приготовления остановлены, праздники отменены, облака опустились низко-низко, слились с пейзажем в единую беспросветную дымку. Дождь без устали просит людей и все вокруг уступить, поддаться нежданной печали. Печали, при которой игра разворачивается в изматывающем, почти нечеловеческом ритме.

На стол выкладывают карты, у каждой — своя власть, способность дарить жизнь или смерть. Игроки — нечеткие лица в сумраке длинной комнаты — забыли обо всем, кроме судьбы, которую хотят испытать.

Вот четыре карточных королевства, у каждого свои правители и тузы, знамена и атрибуты, королевы термитов, дарящие жизнь народам денариев, палиц, мечей. За сражениями пролетают часы; стопки растут, периодически чья-то рука поспешно выхватывает из них карту. А короли и валеты глядят из пустынного эмпирея, из шутовской вечности в сердца тех, кого дождь взял в осаду.

День уже завершил свой путь, картежники с новыми силами продолжают игру при свете электрической лампы — жертвы ее недоброго желтоватого света. Поздно, уже вечер; вода по-прежнему льется, вокруг ничего не осталось; по окончании представления на сырой улице распускается целый букет черных зонтов, предвещая наступление полной ночной тьмы.

Каждый год после Пасхи я обещаю себе, что больше никогда не проведу Страстную на родине. Но всякий раз снова оказываюсь здесь, в плену тревоги и усталости. Вдали видно ограду: она с трудом держится, прислонившись к студеному, пепельно-серому небу, с которого без устали дует зимний ветер. Ни солнца, ни тепла — ничего. Лед и страдания Страстной годами сгущаются внутри нас, в любой миг могут проснуться беды, напомнив о своей адской необходимости. Но вот детишки высыпали из школы на улицу — светловолосые, в розовых и голубых школьных халатиках — и не торопятся толкнуть деревянную калитку, дожидаются, пока зазвенит колокольчик. Женщины готовят свечи для процессии, кажется, будто затхлый запах церкви, ладана и прошлогодних цветов проник во все закоулки. Верно, верно, уже не уедешь, поздно, уже не избавиться от сакрального опьянения смертью, не сказать прошлому «нет». Достаточно на миг обернуться и посмотреть назад: там, в темном углу детства, в глубине улицы возвышается искаженное светом прожекторов распятие; нежнейшие ангелы (живущие по соседству девчонки) — бедные ангелочки с крылышками из веленевой бумаги — разыгрывают последнюю аллегорию и прячутся под портиком. Потом, ночью, слезы; все знали, что мама одной девочки серьезно больна. В феврале, когда выглянуло солнышко, я видел, как она стояла во дворе, прижавшись к теплой стенке. Худющая, она улыбалась и говорила с лихорадочным оживлением; я знал, что навсегда запомню ее такой, с отчаяньем понимал, что ее улыбка уже стала частью прошлого. Она умрет то ли в субботу, накануне Пасхи, то ли на саму Пасху, успев порадоваться звону колоколов и крашеным яйцам, которые ей принесут в красивой корзиночке и поставят на сундук, чтобы вселить надежду, отвлечь.

В такие вечера, после процессии, не спалось: в висках стучало. казалось, будто на темной лестнице затаился страшный римский солдат с плетью в руке; дул беспощадный победный ветер Страстной, ветер, от которого нападает кашель и стучат ставни, который внезапно слабеет, растворяется в пустоте. С его последним дуновением мир вокруг становится прозрачным, словно стеклянный гроб; с черного гладкого небосвода надвигаются огромные колючие звезды. Река подает голос, она будет негромко петь ближайшие ночи; я доверю ей свою историю, а она предскажет мне будущее — то, что каждый из нас отказывается считать своим, даже если узнал его, — ведь там, в этом будущем наши лица исказятся, глухие ко всему силы набросятся на плачущего младенца, на смеющегося младенца.

Воскресенье выдалось ясным, золотистым, хотя февраль еще не кончился; так бывало почти всегда, почти каждый год: в череде зимних дней этот оставался особенным, наполненным светом и преждевременным ощущением весны. С этого дня можно было с надеждой поглядывать на солнце, вешать носки на терновник и разгуливать босиком по земле, внутри которой незаметно глазу все уже кипело. И хотя до весны — уверенной, окончательной весны — было еще далеко, всем казалось, будто ее уже можно потрогать, почувствовать, — особенно эмигрантам, которые как раз в этот день отмечали свой праздник. Весенняя атмосфера и настроение напоминали им об отъезде. Для эмигрантов смена времен года была куда значимее, чем для нас, остающихся. Они-то знали, что после чудесного воскресенья проведут дома всего несколько дней; на зеленые завитки кориандра еще могут упасть хлопья снега, но он быстро растает — слабый, словно дыхание умирающего, снег. А потом сухое и чистое небо, все более поздний закат, сильные и резкие ветра погонят крепких мужчин в дорогу.

Они уже собрали багаж, свои убогие тюки, в кармане уже лежало письмо, гарантировавшее работу на целый год. Они покинут родину, где только что наступила весна, чтобы вернуться в декабре; возьмут с собой фьяски с невкусным вином, головные уборы, как у военных, вельветовые штаны; отправятся, зная несколько иностранных слов и убеждая себя, что им-то как раз повезло. Они вели себя тихо, хотя и выглядели отчаянными смельчаками, и то ли с завистью, то ли с презрением, то ли с грустью взирали на тех, кто оставался трудиться дома, на тех, кто будет по-прежнему видеть эти не такие уж бескрайние земли, которые сами они видят только зимой — голыми, серыми. Они одновременно ненавидели и любили этот край, который не отвечал и не мог ответить взаимностью их острой, тайной любви; говорили о нем презрительно, расхваливая чужеземные достижения, чужие, непохожие на здешние, пейзажи. Некоторые и правда верили в то, о чем рассказывали, и переселялись в новые края, забыв родину и язык. По поводу здешней земли никто не обманывался, знали, что от нее не стоит многого ждать, и те, у кого за душой было хоть что-то, понимали: мало кому повезет накопить столько денег, чтобы вернуться домой навсегда, поселиться на родине, заслужив, как они надеялись, безграничное уважение.

И все же большинство хранили верность родному краю; изгнанные из него по весне, зимой они появлялись снова, чтобы спать с текущей в изножье широкой каменистой рекой и нежными холмами у изголовья, чтобы играть в петанк во дворе остерии, чтобы за спиной маячили синие, дарящие покой горы. Мысль о возвращении давала им силы работать и не сдаваться; благодаря им женщины и дети оставались дома: невозмутимые мамочки каждое утро наведывались к пекарю, а порой и к мяснику, детки ходили в школу не голодранцами. Для женщин и детей эмигрантов наступала настоящая весна, которой отцам не доводилось увидеть.

В то воскресенье их негромкая слава упрочилась благодаря параду карнавальных повозок, которые украсили жители окрестных селений. Виновники торжества представили собственное творение. После масок с причудливыми физиономиями, после экзотических или устроенных на старинный лад украшений последней по улицам проехала их повозка. На ней с невероятной правдивостью предстала знакомая всем картина: эмигранты продемонстрировали другим и самим себе почти неосознанную, неослабевающую любовь к родному краю, который крепко привязал их к себе — утрами детства и смерти, тревогами из-за непогоды, тишиной, которую скрывала завеса дождя. Они изобразили белое русло реки, корону холмов, дамские, чистые, каменистые горы. Создав копию своей родины, они мстили ей, ревниво доказывали, что одни по-настоящему знают ее, они ее подлинные хозяева. Рядом с этой картиной настоящий пейзаж блекнув, униженно извинялся — за то, что существует, за то. что его так любят.

Там, на повозке, лежал зеленый, узнаваемый на ощупь мох, из которого торчали окрестные церквушки; в одном углу возвышалось строение, выделявшееся своими размерами, хотя и оно было малюсенькое, словно деталь вертепа, — нищий бедняцкий дом, такие дома эмигранты строят в фантазиях, каждый мечтает о таком домике, с таким садом. Посреди сада стояло дерево, сиявшее розовыми цветами, — персик, высившийся над окружающей равниной, царь грядущей весны.

То карнавальное утро еще принадлежало зиме, на противоположных склонах холмов подморозило, пейзаж еще не был достоин такого солнца, цветы могли быть только бумажными. А повозка с персиковым деревом знай себе катила по улицам, замыкая шествие, являя невероятное сокровище. Завтра эмигранты попросят у этого божества красоты и света, у этого символа всего, по чему они будут скучать, утолить свои печали; райские розовые цветы будут светить во тьме тем, кто вдали от родины. А послезавтра здесь и там, на этой скромной равнине, на холмах, до самых гор, под теплым и прозрачным, словно в оранжерее, небом, разольется хмель цветения, повсюду будут выситься нежные деревья — персики, яблони, миндаль, чей цвет так гармонирует с нежной молодой зеленью. Лучше эмигрантам уехать заранее и не увидеть то, с чем они расстаются. Застань они свой край полным жизни, трепещущим, им вряд ли хватит духу тронуться в путь, губительная любовь возьмет верх, захочется остаться и увидеть, как хрупкие подростковые лепестки уступят место ослепительной зрелости завязей, мягкости и великолепию винограда, яблок и персиков.

Они провожали повозку глазами. Думали об ожидавшей их весне на чужбине, о цветах, которые будут говорить на смешном. невнятном, путаном языке и которые будут для них совсем не такими красивыми, как бумажные цветы на их персике.

После равноденствия, когда солнце поднималось над уже состарившимися лесами, в наших сердцах расцветала осень, словно болезненное воспоминание, словно недуг, — ты думал, что одолел его, а он тут как тут. Небесно-голубые колокольчики тянулись к окнам, привычная еда становилась в сумраке столовой нежнее и слаще, комнаты, каждая со своим особенным запахом, служили зеркалами, в которых действительность по-разному превращалась в зримый образ. Мы и себя воспринимали как зримые образы, ну или почти, живя среди тихой и ласковой влажной зелени, что расстилалась по бескрайним лугам; в клубившемся над ними вечернем тумане таяло то, что составляло нашу суть, пульсирование физического существования ощущалось острее: нас пугали неподвижные, величественные, пылавшие огнем далекие леса и сады. А дальше — горы, словно смутные воспоминания, протягивали к последнему омуту дня беззвучные линии, оставляя нас наедине с усталостью и сомнениями.

Все от нас ускользало: жизнь, земля, становившаяся слишком красивой, чтобы за красотой не скрывалось нечто ужасное. Словно что-то ища, мы поднимались и спускались по склонам, о чем-то молили того, кто не мог нас услышать; порой, неожиданно оказавшись на гребне холма, раздвигая руками листья, через которые сочился оранжевый свет и которые скрывали то, что осталось после сбора винограда, мы догадывались: только что выкристаллизовавшаяся широкая молочная река внизу — Ахерон. В переливавшемся, как мыльный пузырь, мире мрачная река принимала новый, ласковый облик, однако в горделивых тенях, в нечетких образах полей и селений, видных за ее водами, глаз узнавал следы могущественного Ада. Впрочем, повсюду, в оживленном диалоге красок, который разворачивался вокруг, чувствовалось живое присутствие божества с бронзовыми внутренностями[22]; мир все глубже спускался в темный адский колодец и, казалось, отчаянно кричал о своей осужденной на гибель красоте.

Колокольчики испускали дух в распахнутых книгах, словно умоляя небо смилостивиться, вьюны храбро заглядывали в лицо ветру, фонтанчики проглатывали опущенные в воду ладони, делая их прозрачными. Граммофоны в еще открытых лоджиях играли великую рапсодию разбитых сердец и убегающих туч, зайцы запрыгивали за полог темноты, в полуденный час статуи в парках завершали бесплодные размышления.

Мы судорожно цеплялись за дни и часы, не бунтуя против судьбы, предопределенной самой землей. Исчезал последний источник огня: девушки, которые в иные времена глядели на нас с любовью, единственные, кто дарил уверенность и покой, постепенно становились нам чужими. Их улыбки окрашивались печалью, их чистые тела окутывал новый холодный свет, они погружались в жестокое молчание, суровое равнодушие. Тщетно было просить этих незнакомых созданий любить нас или хотя бы помнить о нас. Они прогуливались вдали на лугу, их ненадолго привлек бы разве что блуждающий ручеек, по-настоящему они уже ни на кого не глядели.

Эти некогда полные жалости глаза, эти полные жизни губки, нежные ручки и ножки отныне станут как мраморные: новые дщери Ада равнодушно отвергнут наше возбужденное поклонение и, не попрощавшись, не обернувшись, исчезнут за кулисами лесов.

Время шло, солнце висело все ближе к краю небес, порой, спустившись низко-низко к линии горизонта, оно как будто поверяло свои тайны увядшей, пахнущей мхом земле. Приходили дожди, постепенно занимал все небо. вдали повисал тумак. После затяжных липких ливней возвращалось солнце, словно накуренное долгой борьбой, понесшее незаслуженные муки и незаслуженное поражение. Тогда долины наполнялись новорожденными лужами, струящийся через последние кроны деревьев свет устало отражался в них, признав крах.

Уйти и укрыться, уснуть.

Все более густые сумерки, все более глубокие ночи питали сияющих дикарок — звезды, которые дарили нам сон — единственный сон, желавший опутать нас, проникнуть вместе со стужей в хрупкие тела, слиться с нами в единое целое. Однако в такие мгновения плотную мутную дремоту прогрызал, словно червь, неожиданно прозрачный луч, как будто зовущий куда-то. Тогда, долетев из неведанных пространств, в наших головах звучал кроткий и милый голос, учивший спокойно принимать и даже любить увядание всего сущего, — голос нимфы, которая осталась нашей сестрой, девочкой, пытавшейся обратить уныние в безгрешную негу. Среди последних мечтаний о земном золоте, почти на пороге снегопада, этот голос пел нам из осени, которая была цвета грусти (или надежды?), повторяя в каждом доме негромкую элегию сердца, смирившегося с тем, что мир утонул в ледяной голубизне. В такие мгновения на ее невидимых устах посверкивала соль доброй и грустной иронии. Опьянение увяданием переходило все пределы, но эта душа, отдавшись смертельным объятиям Ада, как будто тайком посмеивалась над ним — впрочем, не слишком-то веря в собственный смех. Она тихо радовалась — за других, не за нас, избранных жертв. Солнечному смеху было не спасти ни нимфу, ни нас: всем предстояло окончательно уступить, всему суждено исчезнуть, забыться, даже любимейшему лицу.

И мы постепенно уступали, но даже среди кошмара зимы, среди мучительных ласок теней, под льстивые речи Эреба мы различали в эхе ее голоса жало нашего ума, острый шип — волю к жизни, которая, хотя и не принадлежала нам полностью, все же сохранялась в едва заметном, отдающем горечью блеске: мы чувствовали, как ум — отражение снегов и утекших вод — продолжает работать, чувствовали. хотя нас это уже не касалось, вкус слабой, отчаянной победы над смертью.

Старый крестьянин пожелал, чтобы это слово написали на фасаде дома, восстановленного после войны; ему хотелось пресечь крик faier[23] вылетевший из горла поджигателя в день, когда пламя уже охватило соседние дома, а женщин пинками выгоняли на улицу.

Нечленораздельный, сверхъестественный и одновременно животный крик, заклинание, призывающее адские силы: и вот появляются эсэсовцы, появляется августовское солнце, такое огромное, что, кажется, оно и есть источник огня, вспыхивающего здесь, там, повсюду. Трещат автоматы, дым поднимается, окутывает все вокруг, мешает дышать; на распухших трупах заложников выступают, словно пот, капли уже сгнившей крови, рядом — косточки персиков и арбузов, которыми в них кидались. В заложники взяли тех, кто не мог сопротивляться, совсем беззащитных, и вот теперь их, беззащитных, прислонили к стене; между вооруженным и безоружным — пропасть, как между небом и бездной; безоружный — жалкая, крупная капля крови и воды, которая от первого же толчка разлетится, растает в свинцовой августовской печи.

Вот они, безоружные, обнажающие в человеке нечто постыдное, то, чего раньше не замечали: человек состоит из плоти. Скоро на стене и на земле появятся пятна — холодная вонючая жидкость, тщетно напоминающая о связи с людьми. Другие люди, те, что сделаны из железа, подошли близко, совсем близко со своими железными жалами, к самым глазам безоружных, начали стрелять и колоть — оказавшийся на оплеванном асфальте кусочек мозга успел на мгновение ужаснуться.

Тем временем другие люди продолжали поджигать дома; один бедный немец, говорящий на правильном итальянском, а не на диалекте, все уговаривал женщин уйти, малыша даже угостил конфеткой. Нет, нужно, чтобы сгорели все предметы домашнего обихода, все, без чего не обойтись, чтобы огонь поглотил отчий дом, чтобы исчезли платьица девочки, которая умерла много лет назад, ее мама хранила их в комоде. Скорее, две минуты, три минуты, старуха Анджела пытается вытащить из огня хотя бы швейную машинку, иначе на чем ей работать? Ничего у нее не получается, вынуждена бросить машинку почти на самом пороге, и вот уже она горит. Анджела в отчаянье мечется по двору, на нее не обращают внимания. Женщины заняты, они стоят на дороге с тачками и скудным скарбом, хнычут дети. А ведь у нас еще бабушка… Ее выносят прямо в кресле, из которого она давно не встает, выглядит это смешно, и бабушке это известно — у нее дряблое морщинистое лицо, то ли растерянное, то ли возмущенное. Бабушка пытается сохранять достоинство, при взгляде на нее хочется плакать; ее увозят на тележке, складки кожи под подбородком подрагивают. Больно глядеть на стариков, на то, как они уходят мелкими усталыми шажками; женщины их поддерживает, но все равно старики еле шевелятся, будто во сне.

Во время ночного путешествия я в очередной раз пересек молчаливую пыльную равнину под звездами, рассеянными по потустороннему миру. Прибыл на рассвете, и, когда передо мной распахнул двери дом, стоящий на возвышенности и окруженный сбегающими вниз полями, все предвещало сурово, что совсем скоро я погружусь в летаргический сон. Я выглянул в окно (ох уж эти выцветшие тяжелые шторы и спешно прячущиеся по углам пауки…), тщетно пытаясь разглядеть сверкание ручейка в тянущейся на север неглубокой долине, закрашенной неподвижными и словно сплющенными тенями. Там не было ничего живого: пришедшая вслед за скудным урожаем, необычная для осени засуха погубила все, что оставалось на моей земле, да и сам я телом и душой оказался во власти засухи, поддался ее страсти все уничтожать, безжалостно разлучать, разделять. Я физически ощущал, сколько бед принесла эта засуха, грянувшая вместе с ранними заморозками, меня пробирал озноб при мысли о ветрах над взгорьями — отощавшими, покалеченными камнями, принесенными разлившимися потоками; я знал, что вдали, среди труднодоступных гор, бассейны гидроэлектростанции опустели.

В вышине солнце, словно рак, протягивало клешни, рисовало на небе гипнотически медленный путь в иные края, распластывалось над миром, превращал небосвод в свод гробницы. Нет, это было не празднующее триумф сочное летнее пламя, которое радостно все пожирает, а ленивое старческое изображение светила из папье-маше, которое с холодным и вымученным упорством заставляло сморщиться и без того дряхлеющий мир.

Один, один-единственный день, прожитый дома, среди мебели, безделушек, ковров, занавесок, которые еще несколько лет назад были новыми; впрочем, этот день успел присовокупиться к другому, предыдущему, — все дни рассеивались в пыли, от которой никак не избавиться. Я ощущал эту пыль повсюду, хотя она пряталась (комочки пыли, если разглядеть их вблизи, представляют собой скрученные колючие волоски, прокаженные кусочки непонятных, но враждебных по своей природе веществ, песчинки, пытающиеся физически превратить в пустыню то, что попало в лапы одиночества), я кашлял и чихал от пыли, но главное — я воспринимал ее, если пренебречь затасканными метафорами, как ощутимое выражение последних прожитых лет; вовсе не мои труды, а пустота моего дома отмеряла время, точно описывала прожитое; по окружавшим меня, притворявшимся неизменными формам можно было понять — рассматривая неподвижные слои пыли, которая, как только до нее дотронешься, взлетала едким облачком, — сколько во мне самом накопилось смерти, праха моих поступков, самой моей жизни, ее последних и окончательных метаморфоз. Винный свет, порой заливавший террасу и комнату (еще полдень или уже подступает ночь?), являл моим глазам за отдаляющим все видимое слоем стекла, где-то вдали, на западном склоне, стены Кольсека и тамошнюю колокольню — устремленную вверх, умоляющую спасти от надвигающейся опасности (а ведь служанка священника наверняка на чердаке, пересчитывает оставшиеся грозди винограда). Порой я видел белоснежную полосу, отважно уходившую в мрачный закат: это была дорога на Экзерсу, на обочине которой однажды нашли Аниту — она как будто спала. Возможно, мои глаза, измученные засухой, сузившиеся, увлажненные не слезами, а тем, что механически выделяла раздраженная слизистая, задерживались на площади — такой огромной, что сразу убеждаешься: земля круглая, — на вымощенной белоснежным камнем площади, похожей на сцену без кулис, она разрезала пополам городок под названием Ризена; меня влекло туда воспоминание о костре, который раз водили на Богоявление, — в его дрожащем, умирающем свете я увидел за целым рядом перетекавших друг в друга двориков, как Анита целуется с Карло.

Губы, окоченелые руки, налившиеся свинцовой тяжестью глаза убеждали направиться в спальню. Лечь рано, вскарабкаться по ступенькам, захлопнуть ставни, забраться под кучу одеял, словно в нору. Забыть о том, что то и дело натыкаешься на больно обжигающие подробности или, еще хуже, что пейзаж, дом. ты сам сделаны из гипса, — от этого так мерзко, что трудно дышать.

Бесполезный труд — пытаться и дальше записывать свою жизнь, хотя я уже достиг преклонного возраста и совсем один на свете. Я состарился на тысячи и тысячи дней и, когда случайно дотрагиваюсь до этих подробных и точных отчетов, всякий раз теряюсь — не потому, что они молча повествуют о времени, которое мне уже не пережить, а потому, что чувствую: невозможно взять в руки то, что сам написал, и перечесть целиком, заново повторив от начала до конца, если уж так захотелось, собственное существование. Признаюсь, я периодически решаю устроить подобную оргию, уединиться на целый год и смаковать свое произведение, распробовать его хорошенько, чтобы оно не оказалось совершенно бесполезным; но мне всякий раз не хватает смелости, в том числе из соображений, которые я сейчас изложу. Разве смогу я оборвать свою жизнь, прекратить строить будущее и заново пережить накопившееся к этому дню? Разве смогу перечитывать до скончания века историю своей жизни? В каком-то смысле это неплохой способ уйти от судьбы: если угрюмое однообразие последних лет сохранится, мне не грозят непредвиденные катаклизмы. Постепенно я сведусь к прошлому, сольюсь с его кажущейся неподвижностью — я, хозяин палингенезиса[25], разворачивающегося на страницах моих тетрадок в ритме, который уже ничто не нарушит. Так я стану если не творцом своей жизни, то тем, кто завершит ее, поставит ей пределы, заключит ее в рамку. Я забальзамируюсь, обзаведусь органами, которым не грозит разложение; буду двигаться не по прямой, а по кругу: дойдя до конца, снова увижу знакомые берега, Европу уже исследованного земного шара, который не готовит сюрпризов, ни печальных, ни радостных, зато находится в моей власти.

Настоящим днем смерти, которая имела бы смысл для меня (речь о смерти, о которой можно писать и говорить здесь, на земле, среди людей, а не о той, что соприкасается с нашим замкнутым существованием и о которой не говорят, не о той, рядом с которой здешняя смерть — лишь тень), по-настоящему роковым для меня станет день, когда я открою тетрадь; возможно, тело научится незаметно распадаться в процессе чтения, поддавшись восторгу поступательного блаженного оцепенения.

Впрочем, все это, разумеется, пустословие, ехидные размышления, порожденные умом, который хотел бы, но не способен обманываться. Ясно, что, несмотря на упрямые и почти маниакальные попытки вести дневник, мой долгий труд все равно оказался тщетным, с неумолимой педантичностью у меня крали жизнь, сейчас я нахожу в дневнике не столько изображение собственного существования, сколько подделку. Я слишком хорошо вижу глубинные слои сотканного из знаков полотна, слишком многое понял о его природе; наверняка дневник и правда живет собственной жизнью, которая никогда по-настоящему не совпадала с моей. Вглядываюсь в его ткань: порой, когда я открываю тетрадки, особенно относящиеся к детству и юности, самые далекие по времени, и перечитываю рассказы о забавных приключениях, неоправданном энтузиазме, тщательных поисках, отъездах и возвращениях, борьбе и отдыхе, фигуры, с которыми они связаны, проходят передо мной, словно насмехаясь, видя нечто недоступное мне.

Их как будто отравили, их черты исказили, или они сами радуются возможности остаться неузнанными, словно мстят за то, что я наделяю их неизменной, бессрочной непосредственностью или пытаюсь спасти, а сил не имею. Думаю, это ощущение связано не только с пожелтевшими страницами и выцветшими словами: я констатировал, что с годами неуловимое увядание поражает и меняет прежний мир, подчиняющийся, как бы ни было трудно это принять, законам собственной эволюции — внезапно она проявляется с безжалостной очевидностью. Пыль, извергающаяся из разрушенного дома, засыпала все долины, задушила в самых истоках весенние ручьи; текущие из мертвецов тлетворные соки заразили селение, витрины магазинов потрескались от града и серы, ржавчина бурь обернулась утренней зарей, в которой исчезают детские самолетики. не удивлюсь, если однажды все мои лета станут зимами, а зимы обратятся в полярную ночь длиною то ли в шесть месяцев, то ли в шесть лет; не удивлюсь, если подростки, испугавшись пылающего, словно вулкан, светильника, забыв об играх, слягут в бреду. Возможно, только лик девушки, всякое движение которой вызывало у меня сладостное изумление, сохранит если не молодые черты, то горестную тень запрета, легшую на него в минуту смерти.

Мне до сих пор не дает покоя мысль о том, что среди этих тетрадок царит установленный нашей планетой смертельный порядок. Смакую собственный приговор, создание, рожденное этой планетой, для этой планеты, которая навязывает ему свой ритм, днем и ночью, все дневное и ночное время, когда я думаю, бодрствую, сплю. С ужасом взираю не на свою крепкую жизнь, сила которой в ее цельности, а на тысячи никак друг с другом не связанных фрагментов, склеенных пустотой ночей. Вижу долгий ряд чередующихся белых и черных колец; в моей потрясенной фантазии они сливаются то ли в канат, то ли в цепь, то ли в узловатое тело червя, то ли в зубцы механизма, который вот-вот заработает и утащит, вывернет меня наизнанку.

Но он уже работает, он и не останавливался; разве что прежде не утаскивал, а непонятным образом приносил из ниоткуда. А значит, вся моя жизнь — все дни и ночи, паутина воспоминаний, постоянная проекция себя на страницы дневника — колесо высшего механизма, часов, единственная задача которых — пробить завтра час, о котором не говорят. Кажется, я замечаю предвестников этого часа, им я обязан незатухающей, смутной, инстинктивной верой в необходимость вести дневник — верой, которую окружает ореол сакрального достоинства, — чудом, по-разному повторявшимся среди сухих листков, которым грозило дыхание могилы, будущей гармонией, что переживет всякий затихающий звук.

Последние дни директор ведет с другими начальниками оживленные переговоры. Их белые одежды как будто ярче сияют, отполированные налетающим с небес ветром. А погода, кажется, повернула вспять. Мир непонятен и колюч, из моего окна видно город, ловко поделенный улицами, густо населенный антеннами, ограждениями, калитками, навеки застывший в архаичном порядке, послушный невидимому нам, сегодняшним, солнцу иных времен. Остатки грязи, которую притащили недавние ливни, лежат кое-где тонким слоем на пышной траве и листве. К югу, сколько хватает взгляда, земля постепенно окрашивается в холодные, сине-голубые металлические тона.

Увы. Из окна мне видно, как тени медленно перемещаются, отмечая течение бессмысленных дней. Колокола Портенне больше не звонят ни утром, ни вечером — одиночество остановило их, отняло голос. Теперь в часы, когда их привычные звуки дарили мне утешение, я ощущаю пустоту странного молчания — так, если долго глядеть на пламя, потом, куда ни посмотри, видишь темное пятно. Вечером кажется, будто высокая вода затапливает весь земной шар, звуки, доносящиеся из наших помещений, отдаются редким, леденящим душу эхом, похожим на шум сходящих в горной тишине снежных лавин.

Голоса долетают до уха искаженными, словно отражения в вогнутых зеркалах; впрочем, еле заметные оттенки, составляющие индивидуальный тембр, вполне различимы.

В этой индивидуальности есть нечто нездоровое, она смущает — будто застал кого-то в неловкий момент или сам прячешься от любопытных глаз: думаю, увидь я в эти мгновения человеческое лицо, оно показалось бы мне неуместным, как вывеска, эмблема себя самого, которая имеет совершенно очевидное и в то же время непонятное значение и которую зачем-то таскают повсюду, бесстыже выставляют напоказ.

Белые одежды начальства отражают последние всполохи света в просторных дворах, на террасах, за витражами клуатров[26] и исчезают из вида.

С возвращением ночи смутное, долго не затихающее звучание голосов, словно послание из иного мира, пробуждает воспоминания о давно скончавшихся товарищах: я видел, как они сошли в могилу, но старался не думать, не проживать внутри себя то, что привело их к подобному концу, — возможно, из страха, но скорее из лени. Только теперь, когда терзавшие меня зависть и досада угасли, я чувствую, как связанная с этими людьми истина становится ближе, — более того, теперь их поступки складываются в цельную историю заслуг и промахов каждого — точнее, добродетелей, которые я упорно расценивал как пороки и осуждал, ибо мне казалось, что, наполняя их души, они не оставляли места ни для чего другого, принижали, ограничивали, превращали их в иллюстрацию не всеобщего человеческого начала, а лишь одной и потому убогой стороны человечества.

Все складывалось в цепочку неизбежных последствий, я твердо верил, что великодушие и героизм вытекали из могучей простоты духовной жизни этих людей: они победили бесчисленные варианты смерти своей жизнью, которая представляла собой четкую мысль, неповторимый суровый миг.

Однако теперь я вижу, в чем ошибался. Те люди тоже чувствовали давление разнообразных побуждений, однако сохраняли свои души живыми, объединенными вокруг единого центра; они преодолели парализующий напор мелочного ума. при типом в своих поступках никогда от него не отрекались, не мертвом ли богатством внутренней жизни ради омерзительного фанатизма, страдали и за своих врагов. Умы, в которых мучительное сомнение всегда брало верх над уверенностью; сердца, отмеченные угасшей дерзостью и горькими сожалениями, живущие в сумрачном, изматывающем одиночестве, — о них никто ничего не знал, они никому не раскрывали себя. Вот почему они выглядели неправдоподобно добродетельными, исполненными решимости. Теперь они там, на небесах, теперь, когда наступила ночь и созвездия торжественно выписывают в головокружительной вышине свой мертвенный бессмысленный шифр, они пытаются дотянуться до нас в наших земных жилищах. Умершие, которых мы порой ненавидели, опередившие нас товарищи. То, что мы лицезрели, было всего лишь изнанкой, для них самих жизнь была чем-то неведомым, противоположным, тем, что постепенно узнаешь с изумлением; чтобы принять такую жизнь, они согласились на нечто, выходящее за человеческие пределы, привлекли в свидетели то, что родилось вместе с ними, чего прежде не существовало. Состарившиеся идолы с их ветхими жестами, голосами, лицами; благодаря тому, что они состарились, то есть окончательно, навеки вышли за пределы себя самих, они возвращаются в эти неполные дни, бестелесные дни с упорством линии далекого, но необходимого горизонта, подталкивают мою душу, запертую в уродливом достоинстве личного ада, подвести невеселые итоги.

Здесь, среди этих стен, они записали то, что диктовало меняющееся время, здесь они дышали, страдали, в эти окна многие из них в последний раз увидели землю.

Портенне словно висит в пустоте. Лес источает горчайшие запахи. Загипнотизированные колокола позабыли свою нежную серебряную молитву. Предчувствую приближение тени — изначальной, элементарной тени.

Думая об осени, я непременно вспоминаю родимый дом. Живо помню его — стоящий поодаль, на северной стороне, в неярком солнечном свете: серо-голубые стены, ставни из некрашеной ели, заросший палисадник. Сверху нависают скалистые горы, наполняющие весь дом сумраком и сыростью. Слышу, как со скалы капает вода — одновременно близко и далеко; постоянный звук капель, теряющийся во мху или усиливаемый камнем, задавал ритм дней и ночей для меня, единственного ребенка, за которым, впрочем, почти не следили. Отец и мать были не из этих мест; располагая средствами, они купили дом к свадьбе, чтобы зажить спокойно, — полагаю, меня они воспринимали почти как чужака. У них всегда было занятие, точнее мания, которая сегодня, как и тогда, полностью занимает их мысли, — нумизматические изыскания.

Папа частенько пропадал неделями и даже месяцами, чтобы вернуться с редкими монетами; мама проводила время, взвешивая, рассматривая и раскладывая по порядку эти старые кружочки металла. В доме было пятнадцать комнат, в пять из них заходить воспрещалось: там в изящных витринах, в специальных футлярах родители хранили свои сокровища, которые показывали немногим друзьям или ученым знатокам, нарочно приезжавшим взглянуть на коллекцию. И отец, и мать не отличались крепким здоровьем, но жизнь и здоровье беспокоили их меньше всего.

Поэтому мне уделяли совсем мало времени — впрочем, заброшенность, или свобода, пошла мне во благо. Меня вверяли заботам специально нанятой старой служанки, которая, переделав все дела, вместо того чтобы возиться со мной. предпочитала сидеть на кухне и пить пиво, стадам за стаканом. Я же почти без надзора рылся в книгах, коих в доме имелось немало; к тому же я куда больше сверстников извлекал пользу из уроков, которые несколько часов в неделю давал весьма подготовленный в разных науках наставник.

В то время между соседними с нашей странами шла война; хотя конфликт создавал неудобства и нам, распорядок нашей жизни никоим, даже самым незначительным, образом не изменился; по-прежнему долгими и тихими были дни, чьи границы, как всегда, отмечали капанье воды, солнце, на мгновение вспыхивавшее в ручьях, да живые краски растущих вокруг трав, которые отвлекали от угрюмой части пейзажа. Разве что мама иногда расхаживала туда-сюда по мощеной дороге, пролегавшей неподалеку от наших дверей, и приставала к проезжим с расспросами, доставляет ли почта отправления за рубеж.

Я тоже постепенно заинтересовался устоями, обычаями и образом мыслей жителей соседних стран. Помню день, помню смутные полуденные часы, когда падающий отвесно на нашу планету свет будто расплавлял все формы, воссоздавая их с похоронным спокойствием. Вероятно, движимый желанием узнать, как выглядят главы воюющих государств, я решился (прежде никогда на это не осмеливался) проникнуть в одно из запретных помещений, которое по странной случайности на время осталось без надзора. Я пытался достать блестящую монету из бархатного гробика, когда вернулась мама. Увидев, чем я занимаюсь, она пронзительно вскрикнула и упала без чувств, не успев вырвать у меня из рук то, чем чрезвычайно дорожила. Падая, мама ударилась головой о дверной косяк; она лежала на полу, на волосах выступила кровь. Сегодня я вновь рисую в памяти эту картину с состраданием и одновременно с отвращением — тогда же я замер как вкопанный. Ее кровь стала наивысшим выражением тайны моего прошлого; до сих пор блеск этой крови помогает понять, каким на самом деле было мое раннее детство. Что случилось потом — не помню, знаю только, что, пока мама лежала в постели, она не желала меня видеть, не желала слышать моих совершенно искренних извинений. Через несколько дней, немного придя в себя, мама не упустила случая наказать меня, так сказать, официально. Однажды в воскресенье, ближе к вечеру, в гостиной, которая сама по себе выглядела как суровый зал суда, мама явилась передо мной — страшно бледная, с забинтованной головой; рядом с ней — почти растерянный отец, за которым следовали учитель и служанка. Я давно ожидал их; войдя, они уселись полукругом в центре комнаты. Синедрион приступил к ритуалу, со всех сторон, согласно четкому плану, сыпались вопросы, как вдруг раздалось царапанье в дверь: пытался войти наш кот.

Как только дверь приоткрылась, он ринулся внутрь — белый, толстый — и заскользил на натертом полу, смешно кувыркаясь. Увидев его, я не удержался от смеха, однако присутствующие, покачав головами, дали понять, что вовсе не одобряют моего поведения. Казалось, и сам кот обиделся: обычно он ластился ко мне, теперь же сразу свернулся на коленях у мамы — он будто следил за происходящим и поддерживал выдвинутые обвинения.

Я глядел на стрелки часов с маятником, на обшивку потолка, потом, в высокое окно, — на мрачные скалы: там, на вершине, среди скупой зелени незаметно угасал день. Вопросы не иссякали, я отвечал немногословно, как будто во сне; тени в комнате стали длиннее, на улице шептал ветерок, прося проявить милосердие и восстановить покой в мире, который уже преображала неминуемо приближающаяся ночь. В конце мама, обхватив ладонями голову кота и глядя ему прямо в глаза, спросила: «Ну что, Эрманно (так звали кота), как нам поступить с маленьким чудовищем, которое мы сегодня судим?» Кот, не раздумывая, вырвался из ее крепких рук, спрыгнул на пол и, походив по комнате, замер передо мной, встопорщил шерсть и прошипел, приоткрыв пасть, свой приговор. И действительно, на десять дней меня заперли в тесной каморке в углу погреба.

Там-то я и дописал небольшой трактат о каналах на Марсе, увидев это, родители решили отдать меня, как только мне исполнится семь лет, в учебное заведение, где я с тех пор проживаю.

Впрочем, уже в первую ночь заключения я ощутил одиночество как дар, полный пылкой любви, почувствовал, что возрождаюсь, защищенный привилегией, волшебным ларцом, скрывавшим меня от людской ненависти. Со своего ложа через железную решетку я видел в ночной вышине убывающий месяц — сахарный, острый, как серп; месяц казался остатком некоего исчезнувшего вещества или пищи, доступной мне одному, которую только я мог вкушать, которую никому не украсть. Начиналась моя настоящая жизнь, начинался мой дневник.

Облака у нас в селении порой выглядели как пунцовые физиономии. Через небесное стекло виднелись тени богов, разгуливающих по цветущим лугам. Но раскаленные рты облаков сразу же принимались выдувать песочные лучи — песок забивался в глаза, я брел на ощупь. Нет, мчался галопом на черном коне. Никогда прежде я не скакал на коне и не садился на коня, поэтому отчаянно вцепился в гриву. А еще я, бывало, бродил вдоль каменных оград, слыша посреди учиненного солнцем разорения, как курицы в широких, обрамленных бесконечными аркадами дворах злобно кудахчут, — воздух как будто пронзали острые шипы. Я переходил из тени в свет, из света в тень — всякий раз сердце сжималось, билось сильнее. На каждой двери висел желобчатый кинжал, на лезвии запеклась кровь. И тут под портиком начали громко зачитывать императорский указ. Глашатай в зеленом держал в руке развернутый свиток.

Мой дух держался в алых окровавленных краях раны в восковом теле. Между ее обожженных краев сочилась мутная жидкость. Я иссыхал. Это была самая настоящая смерть, которой умирают, а не смерть, с которой живут. Но я понимал лишь то, что лежало на поверхности, и, разумеется, видел не то. Чувства порой рождали ощущение бесконечной глубины. Я чувствовал, что еще способен чувствовать — снова и снова. Первые два кольца в цепи, которая будет тянуться вечно, до конца которой не добраться. Иногда я оказывался в царстве, где, впрочем, мне принадлежала далеко не вся власть. Мое сознание напоминало серебряный шарик, который все катится и катится по рулетке из двадцати четырех цветов: после каждого броска катится по-разному, всякий раз судьба запирает его в одном из двадцати четырех домов. И только мысли сшивали костюм Арлекина, окончательно рассыпавшийся на лоскутки. Мне не хватало отваги и дальше идти дорогой, которую, как казалось порой, я отыскал, — вполне достаточно было бесконечно спускаться и подниматься по ней. Возможно, в этом и был ключ к моей жизни. О чем я не мог сказать: любое произнесенное слово обернулось бы предательством. Слово связано с тысячами вещей, ради которых оно прозвучало и которых в нем самом нет, — фитилек, спрятанный под многими слоями свечи. Бесконечность: зубы кусали кислые зернышки огромного граната, несколько из них всякий раз ускользали. Я чувствовал, что мне суждено быть ведомым, хотя мне это не нравилось. И тем не менее всякий голос, последний из раздававшихся человеческих голосов, казался мне лучшим, мои слова приобретали его тембр, пока не раздавался новый голос. Во всяком лице мне виделось собственное лицо, во всяком законе — мой закон. Я погружался в горькую философию, которую такому глупцу, как я, до конца не понять. Я брел в тумане, не позволявшем видеть то, что далеко впереди, гасившем воспоминания за спиной. От прочитанных длинных книг оставались лишь перепутавшиеся названия, пустыня, пустота, которая глядела с упреком; от философских теорий — мудреные невероятные за́мки. Однако я умел придавать своей глупости форму, ее бесформенная часть все больше темнела, превращалась в поддельную глупость. Так я и брел в тумане. Даже под ногами стелился туман, налипал на подошву, как когда ходишь по снегу, поэтому я налетал на стены. Едва успевал уцепиться за ржавую решетку, увидеть чахлый сад или площадь, где не было даже голубей, окруженную жуткими безликими домами. Последнее воспоминание об услышанной музыке, которое я долго хранил в сердце и в ушах, таяло, стиралось, разлагалось, превращалось в нечто безвкусное — так бывает, когда долго держишь во рту сладость, которую перед этим долго жевал.

Пытаюсь разбудить сестру, заснувшую прямо на клавиатуре фортепиано, перед открытыми нотами канцоны Фрескобальди. Тщетно убеждаю ее: все, что он рассказывает, — неправда. Но его лицо склоняется к ее лицу, он ближе меня. Он уводит ее по обитому зеленым шелком коридору, и трепетная юная душа оказывается в церкви, где множество, тысячи окон, а пол колышется, каждый его камень постоянно меняет цвет. Наверху разнообразные птички порхают с жердочки на жердочку, словно в клетке. Ее душа отчего-то превращается в хищную птицу, взмывает ввысь, к самому своду, бьется нелепыми широкими крыльями в окна. Затем падает вниз — туда, где за стенами церкви бурлит праздник, на широкую площадь. Оказавшись на площади, где крики громкоговорителей терзают уши, среди уличных торговцев, она приближается к фотографирующему бедняков шарлатану. Но тот в самый разгар праздника вдруг собирает пожитки и уходит под всеобщее улюлюканье. Тут появляется господин в алом камзоле, с острой бородкой, какие носили в XVIII веке, с букетом сухих цветов, который он намерен преподнести даме. Однако от дамы остался лишь след духов, ведущий к тяжелым дверям небольшого палаццо. Затем выбегают шуты, принимаются выстукивать по голубым кружочкам барабанов тысячи диковинных истин, ноты выстраиваются в ряд, взлетающие искры превращаются в жемчужины на черном бархатном небе. Затем по улице на мессу шествуют туберкулезники. Мы смотрим из-за красной занавеси, как они рассаживаются на скамьях. Лица покрыты слоем инея. Следы болезни отчетливо видны: запавшие глаза и щеки, из-за которых лица покрылись морщинами, профили заострились, обозначились мускулы. Они сдувая прилипшую паутину, другие — с тихим смирением, словно сглатывая стоящий в горле ком. Третьи — словно пытаясь избавиться от чего-то, спрятанного в глубине истерзанных легких, чтобы осталась почти здоровая, чистая, красная плоть. Четвертые дрожат невыносимой дрожью, рождающейся где-то у самого сердца и мучительно прорывающейся в горле. В их глазах читается, что все они, даже когда священник поднимает Святую Чашу или Святую Гостию, ощущают лишь древо с множеством корней, благодаря которому они дышат, древо, проникшее во все их чувства и мысли. Забыв о нем на миг, они обнаруживают его подросшим, бдящим, будящим тишину их душ. Они в этом не признаются, но не могут не думать о нем. Мы переживаем за них, ведем себя вежливо, боимся ненароком напомнить о недуге. А они, даже если бы пожелали, не могут никого ненавидеть — у них не осталось на это сил, они просто слушают мессу. Потом подходят к саркофагу святой, лежащей в стеклянном гробу, — поклониться ей, попросить о милости.

А Господь, которого больше не узнать в Его творениях, уходит назад, как уходит назад небо, когда куда-то идешь или едешь. Рельсы корчатся, вагоны поезда несутся вперед, словно поддерживаемые силой ревущего по сторонам ветра, таинственно дрожат оконные стекла. Потом, в ночи, раздается грохот.

Бабушка расхворалась под Рождество. Тогда выпал снег, было холодно — все об этом только и говорили. Она легла спать, а наутро не встала. В бабушкиной комнате не было потолка; балки крыши недавно покрасили, вода оттуда, к счастью, не сочилась, зато на стенах расплывались сырые пятна. Платяной шкаф еле держался на ножках и, когда проходили мимо него, шатался. Комод был еще крепкий, в нем хранили белье, сшитое по старинной моде, украшенное порванным кружевом, которое лезло наружу из неплотно закрытых ящиков. А еще на полу валялись стопки старых выцветших газет. Трогая их, приходилось прикрывать нос платком, чтобы не наглотаться пыли. В основном детские журналы или детективы. По бокам от широкой кровати, где спали бабушка и тетя, стояли тумбочки, на них — свечка в ржавом подсвечнике, заляпанные листы грубой оберточной бумаги, коробок спичек, которые из-за сырости не загорались, молебен по усопшим и хлебушек для мышей. Постель была жесткая, матрас давно не меняли, из-под дырявой простыни торчали пучки шерсти — бабушка жаловалась, что шерсть лезет в рот. Над изголовьем висели сухие оливковые ветви, распятие и четки с черными бусинами. До того как бабушка оказалась прикована к постели, она и не вспоминала о болезнях. Хворь к ней привязалась давно, но бабушка не сильно тревожилась. Тетя пропадала целыми днями, за матерью не ухаживала. Она ходила по домам — писала для крестьян письма, продавала тетрадки, карандаши, образки. Лежа в постели, бабушка слышала, как тетя возвращалась домой, и окликала ее. Та медленно поднималась, охая, хотя от кухни до спальни было всего девять ступенек. Потом они долго сидели молча, пока не становилось совсем темно. Бабушке хотелось есть, тетя кормила ее с ложечки, как маленькую, и угощала винсанто[29].

Они мечтали навсегда остаться девочками, а это было неправильно. Бабушка и тетя баловали самих себя и друг друга, словно малышек, сюсюкали. И в то же время обожали красивые, изысканные выражения, вычитанные у авторов XVI столетия, которых покойный дедушка любил больше всего. Обязанностей они не признавали, все откладывали на завтра: «А пока перекусим». Наплевав на возмущение родных, они не жалели керосина и свечей для чтения газет и давно стали у киоскерши любимыми покупателями. Будильник у них отставал на полчаса, а то и на час, а они удивлялись, почему всегда темнеет в одно и то же время. Впрочем, время они отмеряли не днями, а сезонами. Постепенно они совсем обнищали. Деньги у них водились, но они были настолько щедрыми, что приглашали за обеденный стол всякого, кто вырастал на пороге. Еще они много молились, усердно славили Святое семейство, в честь которого, когда в полдень звонили колокола, читали особые молитвы. Они верили, что живут в полной гармонии с Господом, считали, что не делают ничего дурного. Вот так. Однако Господь, звавший в свой дом, и когда улицы заваливало снегом (раньше они обязательно ходили на мессу), оказался не слишком-то добр к бабушке и тете.

Впрочем, смерти не было. А если и была, они ее уже победили. Смерть лежала там, на алтаре, все ее тайны были раскрыты в богослужебной книге; а может, смерть — добрал женщина, которую тетя будет умолять в своем письме. Смерть — могильщик, который, проходя переулком, останавливается поболтать. А еще смерть означала «пойти к могильщику», бабушке все это было известно. Она смотрела в потолок, слышала, как воспитатели торопятся в детский сад, узнавала их по звуку шагов. Слышала, как проходит дон Ансельмо, насвистывая или напевая мелодию из «Травиаты», несмотря на священническое достоинство. Впрочем, лежать в постели или сидеть на кухне, в плетеном кресле — какая разница. Подруги заглядывали редко, да и то чтобы поворчать на неблагодарную дочь, то есть тетю, принести теплого молока, чистую рубашку. Но бабушка считала свою дочь добрейшим существом и в ответ твердила, что даже Иисуса оклеветали. Она ни к кому не испытывала вражды и легко прощала обиды, ей было стыдно обнаруживать в себе и тем паче проявлять какие-либо чувства, кроме довольства и доброго расположения, она у всего искала лучшую сторону. Бабушка совсем отощала, но, готовя поленту и сама, как прежде, раскрасневшись, наполнялась теплом.

Возвращаясь по субботам домой, я приносил ей две-три лиры, которые она называла «подаянием». Бабушка прятала их в тетрадку, где записывала, кто приходил взять в долг, — разумеется, никто ей ничего не возвращал. Еще она жаловалась, что, когда жует, попадаются косточки, а это были ее зубы. Она заворачивала их в бумажку и прятала в ящик.

Шли недели, бабушка так и лежала одна наверху. Пришел дон Пьетро, исповедал и причастил ее — бабушка была совершенно спокойна. Она долго благодарила дона Пьетро, просила его передать нижайший поклон монсеньору. Теперь к ней приходила больничная медсестра, стирала постельное белье. Бабушка целыми днями хрипела, но, когда тетя из кухни просила ее не шуметь, умолкала. И по-прежнему иногда выпивала ложку винсанто. Нижняя губа у нее отвисла. Тетя просила: «Мамочка, закрой рот, ты меня пугаешь». Бабушка закрывала рот, но через некоторое время губа опять отвисала.

Вокруг виднелось почти растворившееся в февральском тумане селение, оно еле заметно подрагивало, как будто стояло на болоте. Поля со снежными пятнами были колючими от жнивья, в канавах и вдоль стен сероватый снег ложился плотнее. Автобус выплюнул на площади меня одного. К мессе уже отзвонили, вокруг было пусто. Шагая домой, я встретил маму с моим младшим братиком, они мне не обрадовались. «Ступай туда, — сказала мама, — ступай в дом. Она умерла, знаешь. Сестра приготовит тебе кофе с молоком». Я заметил, что многие поглядывали на нас неприязненно. Прошел служащий мэрии, я с ним поздоровался. В эту самую минуту на мне, рыдая, повисла тетя, прямо посреди площади.

«Бабуля… бабуля», — еле выдавила она. На тете было черное траченное молью пальто, которое она надевала по воскресеньям, на голове — коричневая беретка. «Она там одна? Дай мне ключи от дома». Тетя вытащила из кармана большой тяжелый ключ и вручила мне. Воздух никак не мог протиснуться в грудь, волосы из-за сырости слиплись. Тем не менее, направляясь к стоящим в переулке домам, я не думал о покойной бабушке. Возможно, я больше не любил ее так, как когда тайком читал новену[30], умоляя Господа позволить мне умереть вместе с ней. Ноги совсем промокли, снег налип на ботинки даже сверху. Потом я увидел дверь бабушкиного дома. Ключ проворачивался в замочной скважине, знакомый звук отдавался эхом в кухне. Ключ все проворачивался, не решаясь отпереть. В кухне было темно, хотя уже пробило восемь. Меня поразил царящий там непривычный порядок. На столе было пусто, видны были следы от ведер, которые там раньше держали. Рядом с очагом стояла дровяная плита, ею не пользовались: трубу забило сажей. До сих пор пахло бабушкиной кухней: керосином, плесенью, бумагой, — почти ничего не изменилось. Керосинка так и стояла на буфете, неподалеку от бабушкиного кресла, ее грелки, подставки для ног. Будильник тикал и показывал четверть восьмого. Через застекленную дверь во двор виднелся снег, сохранявший краски мусора до ужаса живыми. Там же валялись присыпанные снегом метла, солома, тряпки. За голыми деревьями стояла школа. А за ней — ничего: когда бабушка с тетей въехали в этот дом, дверь сверху заклеили зеленой бумагой, которую они все собирались отодрать. Такой же зеле ной бумагой обклеили дымоход. Там, наверху, над балками, над потолком лежала бабушка. Ее просили не стенать, и она больше не доставляла беспокойства, потому что была очень хорошая. Я медленно поднялся по ступенькам, по которым она столько раз с трудом вскарабкивалась. Со страхом вошел в ее комнату. В полутьме я различал бабушкины очертания под покрывалом — сухие, заострившиеся. Немного стянув покрывало, увидел бабушку.

Но не расплакался, стоя в изножье, как представлял до этого, — наоборот, мне как будто полегчало. Бабушки здесь больше не было. Передо мной лежала смерть, притворяющаяся бабушкой. Это было ее лицо, лицо смерти, под натянутой кожей угадывался череп. Бабушкино тело исчезло вместе с ее душой. Теперь она сосредоточенно молилась в пламени Чистилища, терпела страдания ради вечного блаженства, которое дарует Господь и в котором наши грехи тонут, словно брошенные в море камешки. Возможно, я обнаружу ее следы на снегу: накинув черную шаль, бабушка прошла двором и направилась нам навстречу. А потом потерялась, забыла дорогу домой…

Я закрыл смерти лицо покрывалом, до самого лба, но это был бабушкин лоб, ее знакомый лоб, ее виски, спутанные из-за болезни волосы. На соседней подушке лежало небольшое распятие. Я уселся на драный соломенный стул. Мне было одиноко — так же, как было одиноко ей, пока я не пришел составить компанию. Она как будто поднимала ко мне морщинистое лицо: «Ты тоже на меня сердишься?» Поднимала сложенные ладони с худыми костлявыми пальцами, обвитыми четками, и опускала их на живот. Молилась, молилась, заканчивая словами: «Ты, что превыше царей и престолов, не оставь меня по милости Твоей».

Когда в спальню поднялась тетя, по ее лицу было понятно, что она ожидает услышать слова утешения, однако я промолчал. Ей было жалко свою маму. Тетя показала хранящиеся в шкафу бабушкины вещи: нарядное платье из черного шелка, которое та давно не носила и которое, провалявшись в ящике, покрылось плесенью. Его хотели надеть на бабушку сейчас, после смерти, но медсестра заявила, что жалко такое платье, и бабушку обрядили в будничную одежду. Потом тетя показала мне заколку, которую дедушка купил в свадебном путешествии: картинка Венеции на оранжевом фоне. Еще она показала бабушкино обручальное кольцо, от которого почти ничего не осталось: кольцо жало, пришлось его разрезать. Других украшений у бабушки не было, кроме двух непарных сережек. Тетя отдала мне четки, которые бабушка сохранила, чтобы я вспоминал о ней — так же, как она вспоминала обо мне перед смертью. В молитвеннике она держала мою карточку, снятую, когда мне было десять лет, испачканную красными чернилами. Я предложил отрезать прядку волос; со слезами на глазах мы проделали это тупыми бабушкиными ножницами. Прядку отложили вместе с украшениями.

Пора было позаботиться о похоронах, об этом напомнил мой отец. В кухне толклись чужие — болтали, глазели, чтобы потом разносить сплетни. Кузен отправился в Канонику — узнать, когда удобнее устроить похороны. Потом он пошел заказать венок и в типографию — напечатать десять объявлений о похоронах. Мы, сидя дома, решали, кому их отправить: тете-монахине, несчастным Фугатти, которые жили в Милане. Оставалось восемь. Одно я забрал и спрятал в свой ящик, другие решили повесить в витринах магазинов. Часов в десять двое ребят притащили коробку с венком. Красивый венок из лиловых цветов с желтыми тычинками — когда его трогали, он поскрипывал, как будто в нем прятались лесные духи. На нарядной черной ленте было написано: ОТ СЕМЬИ. Мы утащили коробку в бабушкину кухню и водрузили на стол — она почти доставала до потолка. Мой братик расхаживал туда-сюда с довольным видом. Стучал башмаками по полу, ходил во дворе по самой грязи, был необыкновенно беспокоен и услужлив. Он взялся клеить гербовые марки на объявление о бабушкиной смерти. Предложил отнести одно подесте[31], но получил оплеуху. Потом по папиной просьбе пришел Кандидо. Стал отнекиваться: он не возьмется за гроб, у него и так много заказов, да и материалы нынче стоят немало. Тогда послали за Монкерой, тот сразу явился и вместе с папой пошел снимать мерки с бабушки. Монкера обещал, что назавтра гроб будет готов, выйдет даже лучше больничного.

Я уединился в столовой поплакать, потом вышел покормить кур, вспоминая, что бабушка нередко появлялась со двора — оттуда, где разгуливали куры. Свою наседку она держала вместе с нашими, и, поскольку жалела и не решалась зарезать, та прожила одиннадцать лет.

Прохлопотав целый день, к вечеру мы утомились. Розарий по усопшим прочитали в доме Терезины Ван — у бабушки не было света. Молились впятером. Тетя собралась всю ночь читать молитвы на кухне, одна, но к ней присоединилась наша дальняя родственница. Так, в слезах и разговорах о политике, они провели всю ночь. С огромным трудом развели огонь — не ради тепла, а чтобы не сидеть в темноте. Видно было вылетавшее изо рта облачко пара. Я пошел в последний раз взглянуть, что творится на улице, и вернулся в дом. Все мои уже спали. Похороны назначили на завтра.

Все это могло быть правдой. Но, сколь бы глубока ни была, она меня почему-то не трогала. В иные времена правдой для меня было то, что терзало, не давало покоя. Теперь же правда была верхним слоем, коркой. Я мог легко стряхнуть ее, избавиться от ее цепей. Видимо, сам Господь должен был подвергнуть меня жесточайшим мучениям, огнем уничтожить мою плоть. Только теперь я понял, почему единственное настоящее наказание в аду — пытка огнем. Как без огня, ведь он соединяет душу со стонущим телом, лишь из огня не вырваться. В душе, которая с каждым днем все холодела и каменела, одно осталось живым — нежелание уступать умиранию. Впрочем, это продлилось недолго, вскоре моя душа сдалась. Увидеть, как рушится большая часть прошлого, увидеть пришедшую в дом смерть с ее свечами и золотой бахромой — все это было правдиво тем родом глупой правды, с которой я играл, как мало что понимавшими ручонками играл с изображенными на старых открытках пейзажами и фигурками. Я мог наслаждаться собственными горестными чувствами, раскладывать их, упорядочивать, каталогизировать. Но все это было пародией на горе и жизнь. Я смотрел на бурю из-за плотно закрытого окна. Это не было жизнью. Возможно, останься я один, завтра все во мне переменилось бы, словно по волшебству, я бы сам себя не узнал: этот день превратился бы в воспоминание. Сегодняшняя свобода обернулась бы рабством у жестокого и смешного хозяина. Я не раз подозревал об этом, ждал этого. Совсем скоро мне обо всем расскажет весна, когда на прудах, над которыми сейчас витали ненужные тени, будут плавать желтые примулы, брошенные туда со скуки детишками.

Прозвонил первый колокол, люди проходили нашим переулком, останавливались у нашей калитки, жертвовали на поминовение усопшей, Дино все старательно записывал, мой младший брат помогал. Дино собирал и подсчитывал пожертвования. Потом папа позвал нас в последний раз взглянуть на бабушку.

Ее уже положили в белый еловый гроб — такой тонкий, что, казалось, развалится от малейшего толчка. Бабушка выглядела иссохшей, посеревшая нижняя губа снова отвисла.

Носовой платок раздувал карман юбки. Мы поцеловали бабушку в лоб, потом мужчины взяли крышку и привинтили ее к гробу. На крышке черной краской был нарисован крест, краска местами расплылась. Гроб перенесли в кухню, четыре женщины с закрытыми вуалью лицами встали по углам со свечами в руках. Потом из коробки достали подрагивающий венок. Когда дон Пьетро пришел дать благословение, началась суматоха: никак не могли вытащить гроб на улицу. В церкви некоторые хлюпали носом, но народу было мало. В алтаре служил дон Ансельмо — как будто ни для кого. Под сводами церкви, отгороженный рядами пустых скамей, его далекий голос то долетал до нас, то пропадал. Потом три служки, один из которых нес кадило, приблизились к нам вместе с доном Пьетро, стуча грязными башмаками по мраморному полу. Пели они без старания, фальшивя, расхаживая вокруг катафалка с надписью Praemia peccati mors[32] на белом фоне. Они молились на латыни, чтобы ангелы сопроводили бабушкину душу в рай. А на самом деле думали о том, что каждый за службу получит по двадцать чентезимо. Значит, брошенная ангелами бабушкина душа так и останется на огромной лестнице, ведущей к райским вратам и обдуваемой холодным сияющим ветром, будет пересчитывать прожилки на мраморных ступенях. Теперь, лежа высоко-высоко, в стоящем на катафалке гробу, бабушка выглядела важной. Я таких важных людей еще не видал. Прошел ризничий со старой сумкой, собрал милостыню. Тем временем дон Ансельмо, уже без облачения, выскользнул в дверь между нефом и алтарем, даже не взглянув в нашу сторону. Наверняка пошагает по улице, как всегда, насвистывая. Мы тоже вышли, за нами — несколько старушек. Брат вместе с мамой следил за похоронами, стоя в начале переулка. Папа отвечал на слова литании, я шел, опустив голову и стараясь не угодить в грязь. Кладбище, располагавшееся ниже, на северной стороне, было почти целиком засыпано снегом. Могильщик уже выкопал яму недалеко от центра. Вокруг встали те, кто тихо читал молитвы. Священник в последний раз благословил усопшую, гроб опустили на веревках. Он казался совсем крохотным. Благочестивые люди стали бросать на него горсти земли. Папа уже обсуждал с носильщиками, сколько им причитается. Начал накрапывать дождик.

Калитка моего дома легко отворилась. Дверь тоже была не заперта. В кухне стояло приятное тепло. Знакомо, уютно потрескивало спрятанное в белой эмалированной плите пламя. В маленькое окошко виднелись серые поля, чуть поодаль — крутые холмы, гордившиеся тем, что скрывают просторные долины. Никого не было. Мама находилась где-то на заднем дворе, я бы услышал, как она идет, подзывая кур. Наверное, развешивала белье — белоснежные тряпочки разной формы, или, наоборот, снимала его — тяжелое, подмерзшее. И точно: курицы расхаживали туда-сюда, что-то клевали. Отца тоже не было. Не стучал топор, не кололи дрова…

Отец не утруждался тем, чтобы аккуратно складывать ровные поленья в сухом месте, под портиком, вот и сейчас он не тратил на это время. Наверняка сидел в столовой — выполнял срочный заказ, расписывал почетную грамоту. Вглядывался в готическую гравюру, задумчиво споласкивал кисточки в белых фарфоровых чашечках с мутной водичкой. Замечал, что ошибся. Аккуратно стирал, накладывал голубой рядом с золотом, зеленый — рядом с серебром, и все ради того, чтобы кто-то отметил эфемерное достижение. Дверь дрогнула — ее толкнули. Я неохотно двинулся вперед и заглянул в столовую, где было полно сухих цветов. На меня налетел кот — чумазый, нелепый, огромный, чуть с ног не сбил. Однако отца в столовой не было, его замещал автопортрет, висевший посередине стены и как будто говоривший: «Вот видишь, я тут». Лучше всего на автопортрете было выписано зеркало. Я вышел и закрыл дверь. Собрался уже спуститься во двор, позвать родителей, обойти всех знакомых — вдруг мама с папой у них. Но сухая трава во дворе пугала, я замер. Кот стал прыгать по стульям и мяукать — наверное, побаиваясь сумерек, просился на улицу. Сперва мрак сгустился над шкафами — я радовался, видя, что он забился туда. Но тут он начал расползаться, разрисовывать серым стены, наполнять туманом пространство между шкафами, стирать выпуклости, заделывать щели. А я едва успел прочитать в книжке все, что задали. Наверное, оба они, папа и мама, умерли в холодном погребе: отец — пока складывал дрова, мама — пока собирала в передник кукурузные кочерыжки, чтобы развести огонь. А вдруг их разлучили, они уже далеко-далеко? Отец внезапно уехал во Францию — чистить снег, даже записки не оставил; вместе с ним отправились петух-гастальд, курица-гастальдша, гусыня-аббатисса, утка-графиня да воробей-кузнец. Теперь все они чистят лиловый снег, заваливший французские дороги. А мама вернулась к себе домой, к своей маме, чтобы прислуживать жестоким братьям, у которых такой угрюмый взгляд. Или попала в рай и теперь развешивает сверкающее белье у каналов, которые тянутся вдоль цветущих персиковых садов. А потом бессильно наблюдает, как белье тает, капля за каплей, на жарком и горьком солнце. Кусты принимаются расхаживать, улицы храбро бросаются вниз, на дно бесплодных долин. Вдруг чья-то рука начинает рвать и разбрасывать ее белье. Обрывки превращаются в голубок, которых затягивает в золотой водоворот солнца. Лишь одна опускается на вершину горы. Мама зовет на помощь папу, а тот не отвечает, он сосредоточенно выполняет заказ, украшает листы бумаги — почетные грамоты для знатных и богатых ангелов, они вручат их Богу на юбилей его коронации.

Огонь перестал ворчать, я засуетился у плиты. Охваченный неизбывным горем, поджарил на сковородке яйцо. Я видел только кончики своих пальцев, а потом кусочки, которые глотал через силу.

Я забыл прочитать вечерние молитвы и уснул.

Джакомо лежал на траве в тени груши и учил грамматику иврита, чтобы читать Ветхий Завет. Мы же, отложив книги, поделили пополам шайку детей, ходивших за нами хвостиком, и решили устроить сражение. Наконец-то мы могли воплотить мечту стать императорами. Местность как нельзя лучше подходила для стратегических операций: в густом кустарнике легко спрятать войска. Дети рвались в бой, мы строго-настрого запретили им брать палки и плетки, но все уже вооружились до зубов. Нам соорудили по трону, с которого мы обращались к подданным и отдавали приказы. Чтобы отличаться от врагов, мои солдаты повязали на руку платок. Но Джакомо не должен был оставаться в одиночестве. Я увидел, как он идет мне навстречу совсем седой, — волосы мгновенно потемнели, он не хотел меня напугать. Нагнувшись к его уху, я признался во всех дурных поступках — он выслушал с холодной улыбкой. Но сам не стал со мной откровенничать…

После болезни я снова увидел Джакомо во дворе: он сидел в шезлонге, в серых глазах сохранялся нездоровый блеск. Спустя некоторое время он пришел в себя. Джакомо любил раскладывать пасьянс, утроившись под перголой. Ему каждый час давали лекарство, и он безропотно его принимал. Приносили целый яичный желток с лимонным соком — он выпивал, лишь бы не запрещали карточную игру. Постепенно с ним начали говорить о серьезных вещах. А потом он выздоровел. В училище. на покаяние под руководством духовного отца, он так и не вернулся: боялись, что он захочет присутствовать на всех службах и будет приходить домой еле живой, с тревожно бегающими глазами. Его отпустили, он тайком забрал с собой еврейскую грамматику, читал ее, нагнувшись над книгой, — в профиль вылитый Блез Паскаль. Увлеченные сражением, мы к нему не приставали. Но силы моих воинов слабели, постепенно нас окружали. Придется смириться с унизительным поражением, неприятель увенчает голову лавровым венком. Я предчувствовал это, когда мы обедали, и небо, отразившись в моем вине, стало до того мрачным, что пить я не стал. Ребята дрались всерьез. Кое у кого рубашки и штаны были разодраны, у многих на лице и ногах виднелись синяки, некоторые плакали. Но затем, несмотря на наши оклики, с победным видом они разбежались по долинам — ловить цикад, собирать листья причудливой формы, ссориться и вести переговоры, вырвавшись из-под нашей власти. Трудно будет опять собрать их вместе и отвести по домам. Внизу много каналов и обрывов, прудов, где собиралась вода, пролившаяся во время затяжных, тихих зимних дождей, которая в тени еще не высохла. Джакомо встрепенулся и резко отругал нас за то, что бросили детей без присмотра, пригрозил сам за ними отправиться. Я представил, как он бежит, подскакивая на длинных ногах. Но за детьми пошел другой наш товарищ. Я же остался с Джакомо, чтобы тот равнодушно выслушивал мои признания. Я побаивался его, потому что он хорошо знал философию, да и на пианино играл куда лучше меня.

Вот что я увидел, перелистывая книжку с иллюстрациями, книжку из церкви на Синем Холме[34]; я видел и читал все это про меня и тебя, Джакомо. Многое опущено в этом повествовании, ты изображен в нем марионеткой, которую дергают за ниточки, — на самом деле ты совсем не такой. Нет, ты никогда меня грубо не обзывал, никогда надо мной не насмехался. С другой стороны, я никогда тебя не понимал. Мне захотелось все рассказать, но тебе известно: мои рассказы — неправда, я вечно лицедействую. Ты разглядел во мне шутовскую породу, тщеславие, вырвал перья у вороны, прикидывавшейся павлином. Я могу только каркать. Что тебе сказать? Умолять поделиться мудростью, сделать и меня посвященным? Нет, сегодня я слишком тревожусь о детях, которых надо отвести к матерям, да и цикады оглушают. Вчера мы обнаружили много сухих крыльев цикад — ветер швырнул их на воду, а сегодня нашли собственные вчерашние следы, которые вели к воде. Цикады зовут меня. Тоже хочу стать глупой цикадой, сесть на древесную кору и стрекотать целый день на солнце, сплетничать обо всех, исповедоваться Богу, солнцу, всему вокруг.

Пока ты хворал, я не забывал про тебя. Плакал, когда наши буржуа радовались, что тебе плохо. Хотя, возможно, для тебя это было достойным испытанием. Ты смиренно выведывал у неба его тайны, мы же никогда не пытались выйти за границы человеческой природы, страдали напоказ.

Теперь ты сражен. Твои ровесники не хотели знать, что ты святой. Сперва они потешались над твоей добродетельностью, потом возненавидели ее, а теперь довольны. В конце концов ты поверил им, поверил тем, кто тебя окружал. Наверняка и тебе известно: подлинное живет мгновение, банальность — всегда. Так и свет — точка во мраке, который поглотил все вокруг. Но тебя терзают угрызения совести, ты знаешь, что твоя жизнь здесь, рядом, ждет тебя, ты выполнишь обещание, в этом я не сомневаюсь. В церкви на Синем Холме есть место и для тебя.

Нас застиг дождь. Ищу укрытие, задыхаюсь под пыльными бумагами, а по спине пробегает холодок. Ты остаешься на улице, что-то неразборчиво строчишь в записной книжке. Мне хочется говорить и говорить, но я только всхлипываю, все громче и громче. А ты похлопываешь меня по плечу, чтобы я успокоился.

Утром я был в городе и увидел, Джакомо, на «капители» твое изображение с нимбом. Ты стоял коленопреклоненный на горе, но до чего изменилась твоя фигура, ты был уже далеко-далеко. Тебе станет поклоняться целая толпа верующих, ты забудешь о том, что у тебя был друг, доверявший нелепые секреты. И правильно, что забудешь. Позволь мне молиться перед твоим образом — наконец-то подлинным, как я и мечтал. У меня болят зубы, все время болят. А потом я поднимусь на Синий Холм. Дождусь, пока мне на голову снова прольется дождь, делающий людей молчаливыми, стойкими. Буду стоять и глядеть на мельницы в долине — как они крутят лопастями, пока по дороге возвращаются домой похожие на муравьев рабочие.

День, вдали от которого меня не существует, внезапно возникает во всей очевидности — холмы, равнины, крестьянские дома, я вижу их, пройдя до конца нашу улочку. Вот я бреду по ней, сердясь на то, что под ногами сплошные камни, захожу в дом и обнаруживаю на полу, у самой двери, морщинистую нищенку; несмотря на мое появление, она не поднимает глаз и продолжает тихо бубнить молитвы. Зайдя в кухню, обнаруживаю всех в подавленном состоянии. Во мраке ярко пылает алое пламя. Отец, мать, дядя и тетя тем живее, чем больше их освещает высокий огонь. Остального не существует. Они толкуют о делах, которые, как всегда, идут скверно, в сердцах бранятся, вертятся, появляются и исчезают во мраке. Я не осмеливаюсь взглянуть на лица дяди и тети — скажу больше, я так их и не увижу. Мама молча шевелит горящие угли. Потом все успокаиваются, перестают кричать и попрекать друг друга. Раздается кваканье лягушек, у мамы текут слезы. Наше селение зовет нас. Но я так и остаюсь в кухне. Выйди я на улицу, там все походило бы на рождественский вертеп. Среди травы я бы обнаружил замерших в молитве гипсовых пастухов. Вырезанные из деревяшек женские фигурки. Зеркала воды среди мха, нет, настоящие зеркала — сверкающие, немного облезлые, а сверху — неподвижно застывшие четыре белые уточки из целлулоида. А еще дворец Ирода — фасад с нарисованными окошками, за которым ничего нет. Я бы почувствовал под землей деревянную основу, даже если бы забрался туда, где жестяные звезды висят на выцветших пальмах вместе со стеклянными позолоченными плодами. Впрочем, скоро выпадет снег. В этом доме, в этой кухне я, как всегда, проведу всю зиму. Родня соберется вокруг стояв (я буду смотреть на них, сидя у очага в бабушкином кресле) — слушать, как жучок точит дерево. В окошко я увижу, как друг за другом приходят дожди, облака, звезды, закаты К нам не раз попросятся проходящие мимо замерзшие путники, но им не откроют; стуча зубами, они будут стоять, слушая глухие толчки гор и незатихающее потрескивание льда. Старую бабушку мы оставим на полу — высохшую, в обносках, с поднятой рукой, тщетно пытающуюся схватиться за стену, тянущуюся к окошку, к решетке. Наконец в окне загорится заря. Жаворонок запоет, предупреждая: «Да, печальные ночи пройдут, да, счастливые дни придут».

Тогда все встанут на ноги, начнут позевывать и потягиваться.

Сижу под портиком и смотрю на травы, которые уходят в глубины земли, на тихо разливающуюся зелень, на то, как у меня над головой, вокруг меня смыкаются мягкие или дерзко тянущиеся ввысь холмы; вдруг замечаю небольшой ровный участок, почти квадратный, которого прежде не видел, — крохотный, уютный, таинственный виноградник. Каждая лоза как будто выписана, дышит силой и красотой — издалека они только угадываются, но все-таки зримы, говорят со мной — так бывает, когда лицо, рот или что-то еще выглядит пронзительно нежным, словно погруженным в сон, шея склоняется — смотришь, и невольно сжимается сердце. В это мгновение я в себе, в тебе, во всем и одновременно далеко от всего, всем довольный. Я в самом себе — собранный воедино, сгустившийся; я прощаю себя, разрешаю себе сказать «да», свертываюсь внутри жизни, доверчиво прячусь в ней, но жизнь как будто продолжает давить извне и изнутри меня самого — и вот меня выбрасывает наружу, выносит из всего и ничего, в зелень, к недостижимым холмам, к их бесконечной череде.