Соня ДивицкаяТоксичная невесткаСемейный роман

1 Палата реанимации, или Проблемы есть у всех

Что бы ни случилось с нашим мальчиком, во всем виновата невестка.

Когда моя свекровь, легендарная Роз Михална, шагает по рынку, народ расступается. Провинциальная публика следит с любопытством, во что Роз Михална одеты-с, чего купили, с кем пришли-с.

Роз Михална может быть одета во что угодно, в душе она всегда блондинка в красном, даже когда на ней обычные джинсы и спортивная куртка. За покупками она пришла с помощником, за ней всегда какой-нибудь мужик таскает сумки. Купила фрукты, в то утро ей срочно потребовались сладкие испанские апельсины.

– Как барыня! – шепчутся тетки у нее за спиной.

Простите, но так оно и есть. Роз Михална у нас барыня, это у нее на лице от рожденья написано. Дежурная улыбочка, одними уголками, и строгое лицо – ее обычный макияж на выход. Продавщицы Розу слегка побаиваются, как всякое начальство. Правда, к городским нашим шишкам она никакого отношения не имеет, на службе никогда не состояла, у казны не паслась, на свой семейный бизнес никакие гранты из бюджета не тягала, поэтому обычного презрения, которое наши люди испытывают к местным чиновникам, Роз Михална не вызывает, только понятное простое человеческое любопытство.

И мешковатые тетки в цветастых платках, которые заходят на рынок после церкви, и суетливые пенсионеры, которые пришли в мясной павильон за костями на борщ, и молодые мужички с пивными животами, которые заехали на рынок взять мешок картошки – все смотрят на нее с уважением и легкой завистью. Совсем без зависти нельзя, люди у нас в городке добрые, но любят прибедняться, им вечно кажется, что вот у них всегда все плохо, а у Роз Михалны всегда все хорошо.

Продавщицы, которые обслуживают Розу много лет, при всем желании не смогли бы догадаться, что в корзинке у нее не царские червонцы, а белый медицинский халат, и прямо с рынка она поедет в больницу к своему старшему сыну, который этой ночью загудел в реанимацию. Тем более никому на рынке в голову не могло прийти, что с этим сыном она не виделась уже почти два года. Два или три?.. Не так уж важно. Три года Роз Михална не встречалась, не пила чайку, не угощала супчиком куриным, да с потрошками, своего старшего сына Левушку, хотя от ее Белой дачки до его избушки на Заводской всего минут десять езды. В чем дело, вы меня спросили? Да, к сожалению, все в том же… «Змея-невестка настраивает сына против матери» – такая проблема у нас в городке встречается довольно часто, и даже легендарная Роз Михална не смогла эти рифы обойти.

Буквально пару дней назад она звонила сыну, чтобы поздравить его с днем рожденья. На выходные к ней на Белую дачку приехали сестры, дочки отца от первого брака. Они тоже очень хотели увидеться с Левой, «Поздравить нашего мальчика!» А мальчику-то нашему, скажу вам сразу, чтобы вы не удивлялись, исполнился полтос. В честь такой красивой даты Роз Михална приготовила праздничный ужин, но в том и дело, что именинник на связь не выходил, на смс не отвечал, и к маме на ужин не явился.

– Что же это за день рождения без именинника? – расстроились тетки. – Как же мы без Левы за стол сядем?

– Садитесь, садитесь, – приглашала их Роза, – мы никого ждать не будем.

– Нет! – требовала Младшая. – Пятьдесят лет нашему мальчику! Это ж не шутки! Звони ему! Скажи, что мы приехали! Гостинцы привезли!

Звонила, последние два года Роз Михална регулярно звонила сыну, и пару раз он даже отвечал, и говорил, что все у него в порядке, что он заскочит как-нибудь, а сейчас ему некогда. В этот раз снова телефон схватила Левушкина жена Лидок и повторила свой обычный репертуар: «Лева занят, Лева вышел, он перезвонит».

– Так бы ей все руки и поотрывала! – рассердилась Младшая тетка. – Что она трубку хватает? Телефонистка!..

Экспрессивная Младшая тетка добавила задорное словцо к телефонистке и насупилась. Она не ожидала, что у Роз Михалны могут быть такие сложности со связью. С любой другой свекровью такие кренделя могли случиться, но Роз Михална, этот признанный мастер интриги и мелкой провокации, не смогла договориться со своей невесткой? К тому же с четвертой?..

Наш милый Левушка женился трижды, так что от первого сына у Розы было три невестки, и плюс еще я, жена ее младшего сына Антона. Роз Михална на невестках собаку съела, если кто не в курсе. Я не шучу, она же у нас кинолог, ведущий собаковод, как говорят в рекламе собачьего корма. Собаковод со стажем и педагог со стажем, кто-кто, а уж она умеет дрессировать. Даже свою собственную свекровь, нашу Бабулю, Мисс Тревожность, которая в былые времена перебила ей окна, Роза приучила к семейным обедам и звала ее мамой, не моргая. «Садитесь, мама». «Как вы себя чувствуете, мама?» Старушку подтрясывало после каждого «ма», но Роз Михална всегда умела держать паузу до конца мизансцены. И вдруг ее восточная дипломатия зашла в тупик. Оказалось, что в семейной жизни не играют роль заслуги, опыт, стаж… И будь у вас хоть сто невесток, пусть вы свекровь-эксперт, в любом случае у вас нет никаких гарантий, что отношения с сыном после его женитьбы на токсичной барышне не изменятся в худшую сторону. Когда твои пальцы прихлопнули крышкой рояля, становится совсем неважно, виртуоз ты или просто вытираешь пыль в консерватории.

– Нет, Роза!.. Я не понимаю! – возмущалась Младшая тетка. – Неужели ты не можешь ее… как-нибудь… отравить?

– Отравить? – не расслышала Роз Михална.

– Отравить?! – испугалась Младшая. – Я что, сказала «отравить»?

– Да, Муся! – засмеялась Старшая. – Ты сейчас сказала: «Лидку надо отравить»!

Старшая тетка была спокойная, худая, с длинным тонким носом, с таким же острым взглядом, как кончик ее спицы, которую она не выпускала из рук. Младшая тетка была крупная и пышная, как кукла на самоваре, она всегда энергично хохотала, и когда она смеялась, ее мягкие щеки и рюшки на платье ходили волнами.

– Я имела в виду приструнить! – поправилась Младшая. – Роза!.. Я хотела спросить, почему ты не можешь невестку свою приструнить?

– Против лома нет приема, – усмехнулась Роз Михална.

– Что у тебя в духовке? – беспокоилась Младшая. – Чем это пахнет? Я чувствую, это что-то ресторанное! Только не пойму, это рыба или мясо? Я голодная как волк…

В духовке зарумянился лосось, Роз Михална пекла его с розмарином, и с какими-то еще своими мелкими хитростями, которые она всегда хранит в секрете. Запах пряностей хлынул из кухни в белую столовую, когда она достала рыбу из духовки. Стейки она переложила на длинное блюдо и еще раз сказала сестрам, что Леву ждать не стоит, голодом морить себя с дороги ни к чему, так что пятидесятый день рожденья Левушки родители отметили без него.

Может быть, молоденьким девочкам покажется, что пятьдесят – это много? Дело в том, что когда начиналась эта история, когда я только выходила замуж за младшего брата, за своего мужа Антона, Леве, старшем брату, было всего тридцать. Двадцать лет пролетели так быстро, что мы и не заметили. Жизнь в принципе проект стремительный, поэтому вы можете использовать эту историю в целях экономии, я помогу вам сберечь ваше время, чтобы все-все-все свои лучшие годы вы потратили на любовь со своим мужем, а не на контры с его мамочкой.

Кстати, насчет Левы… Он у нас красавчик, девочки всегда летели в его объятья как безмозглые бабочки на фонарик, правда, до тех пор, пока на ворота не встала Лидок. Она как раз и позвонила Роз Михалне через пару дней после того дня рожденья и со слезами сообщила, что Лева сейчас в больнице, что ночью ему стало плохо, потому что он пил всю неделю, и когда он упал в коридоре, она перепугалась, что он убился насмерть, и вызвала скорую. Леву забрали в реанимацию, а что с ним точно, Лидок не знает, то ли инфаркт, то ли инсульт, может быть, он умер там у них, и ей никто не отвечает, на пост дежурной дозвониться невозможно…

– Подожди, – остановила ее Роз Михална и положила трубку.

2 Пронесло! Любовь прошла, но все остались живы

Мы же все тут культурные люди, мы не можем говорить красивой девушке «змея», для этого есть модное словечко – токсичность.

Заведующий нашей местной кардиологией когда-то был учеником Роз Михалны. Она набрала его, и он объяснил, что Леве повезло, ему ничто уже не угрожает, и жить он будет долго, если перестанет пить. Да? Правда? Это же отличная новость для мамочки! «Ваш сын поживет еще долго, если перестанет пить»… А что, он у нас разве пил? Роз Михална не успела удивиться и сразу же заказала такси, на рынок и в больницу.

– Случилось че? – спросил таксист.

Это был ее старый знакомый, он возил Роз Михалну много лет, как вы можете догадаться, этот таксист тоже был когда-то ее учеником.

– Все хорошо, – она ответила. – Поехали.

– Сначала в больницу, а потом на рынок? – переспросил таксист.

– Нет, детка. Сначала на рынок, а потом в больницу.

На овощном прилавке под синим навесом Роз Михална отбирала апельсины и яблоки спокойно, внимательно, как будто листала тетрадку троечника, и продавщица с улыбкой, слегка виноватой, ждала, когда учительница поставит ей пятерку.

– Скидочку мою, пожалуйста, не забудьте посчитать, – напомнила ей Роза.

И сдачу она тоже пересчитала, что бы ни случилось, Роз Михална не забудет пересчитать сдачу, и в мясной павильон не забудет зайти. Ее постоянный мясник привез баранину, и это мясо надо было забрать обязательно, потому что баранину мясник привозит только для Роз Михалны, больше в нашем городе ее никто не умеет готовить. Баранину она освоила для зятя, для Русланчика, и какие бы катаклизмы ни случились, ферганский плов по воскресеньям никто не отменял.

При выходе с рынка под большой кирпичной аркой, которая рассыпается уже сто лет и все никак не рассыплется, Роз Михална остановилась на секунду, припоминая, не нужно ли чего еще, краем глаза она заметила мягкие полотенчики и на всякий случай решила парочку купить.

– Роз Михална! – обрадовалась продавщица. – Как у вас дела? Как Сончик с Антоном? Приезжают? Вы меня не узнали?..

Узнала. Веселая толстая баба в бейсболке была наша одноклассница Тимченко. Мы с моим мужем, с Антоном, учились в одном классе. Не смейтесь, но мы даже сидели некоторое время за одной партой.

– Ох, что ж я дура-то такая! – засмеялась Тимченко. – Что ж я не вышла замуж за вашего Антона?! Мы же с ним на выпускной танцевали! А я не сообразила, прозевала жениха… Понесло меня за Каплуновского! Я от него не знала, как сбежать потом, от него и от его маменьки…

Тимченко может рассказать вам посреди дороги всю свою жизнь, поэтому Роз Михална быстро купила у нее два полотенца и поспешила к машине. В такси она сразу надела белый халат, а самое главное – сделала непроницаемую морду, все посты в больнице пропускали ее, как будто она была министр здравоохранения.

Она зашла в палату к сыну и посмотрела сначала на него, потом на его кардиограмму в мониторе. Кардиограмма показалась красивой, как в учебнике математики, а Лева выглядел неважно, у него было серое лицо и бледные губы. Он спал, но врач сказал, что скоро проснется, и все у него будет хорошо, нужно только поменять образ жизни.

Роз Михална кивнула, насчет образа жизни она была абсолютно согласна. Образ жизни стоит поменять, и жену заодно, она об этом подумала, придвинула стул к кровати и взяла сына за руку. Нет-нет, не ожидайте сантимент от Роз Михалны, не представляйте детские ладошки и материнскую нежную улыбку, это песня не про нас. Не забывайте, мальчик безнадежно вырос, и лапа у него была такая широкая, что под ней легко можно спрятать консервную банку с балтийскими шпротами. Роз Михална не стала кидаться ни в слезы, ни в детские воспоминания, ее всегда интересовало только будущее.

– Ох, как ты меня, детуля, испугал… – говорила она спокойным, уверенным голосом. – Я же не знала, что ты у меня вытворяешь… Я же думала, ты у меня мальчик большой… Думала, мы с тобой поработаем летом… Баню хотела отремонтировать… Мне крыша новая нужна на баню… И двор хочу весь под навес закрыть, чтоб сухо было… А то зимой накапает, намерзнет, я в этот раз упала, думала костей не соберу. Кто же мне поможет, кроме тебя? И вольеры собакам хочу как у Русланчика, забетонировать, у меня же их всего пара осталась, старички уже Муся и Филя, им пол нужен теплый, в вольере, чтоб у них лапы не мерзли…

В трудотерапию Роз Михална верила как в единственное лекарство от всех напастей, список работ накидала быстро, но тут ее полет прервали. В палату заглянула наша милая Лидушка, третья Левушкина жена.

В этой книжке нам не так уж и важно, что жена она была третья, у нас история не про жену, а про невестку и свекровь, поэтому тут нам важнее, что невестка она была четвертая. Четвертая невестка звучит примерно так же, как десятая липосакция. Казалось бы, какие могут быть иллюзии? Откуда сложности в коммуникации опытных людей? Ведь и Роз Михална была у Лидушки не первая свекровь. Еще до свадьбы, до того, как Лева поставил новый штамп в свой великодушный паспорт, Лидок и Роза были в приятельских отношениях. Однако, как вы можете догадаться, хороший старт не гарантирует удачный финиш, особенно на длинной дистанции. За пятнадцать лет их теплое приятельство превратилось в едва скрываемую неприязнь, поэтому, столкнувшись у кровати больного, женщины не стали кидаться друг к другу в объятья.

Лидок была уставшей после бессонной ночи, она не успела навести свой стандартный марафет, глаза у нее были зареванные, темная помада, которую она мазнула на бегу, только подчеркивала бледность и мелкие морщинки.

– Вы до врача дозвонились? – застонала Лидок. – МРТ сделали? Что они говорят?

– Ч-ч-ч-ч… – показала ей пальчиком Роза и кивнула на Леву. – Пусть еще поспит.

Лидок предложила Розу подменить, но Роз Михална не спешила уходить домой, ей почему-то стало неприятно оставлять рядом с этой женщиной сына, и даже больше, ей захотелось свою невестку отправить куда-нибудь подальше. Она не выпустила Левушкину руку, не уступила стул у его кровати и сразу попросила, точнее, приказала:

– Не раздевайся, деточка. Если тебе не трудно, сходи, пожалуйста, в магазин. Я водички забыла купить…

Водичка была так себе идейка, воду продавали в магазине внизу, а Роз Михалне хотелось Лидушку отправить в самый дальний на планете магазин.

– Прости меня, деточка… Ты не можешь доехать до города? Нужно коньячку купить хорошего… Для доктора… И там медсестрам что-нибудь… Сама посмотри… Ты же у меня умница? Там мой таксист внизу… Он тебя быстро свозит.

Она достала кошелек, отсчитала Лидушке денег и улыбнулась своей официальной улыбочкой, только уголками губ.

Лидок ушла. Роз Михална потрогала пульс, у себя, у себя, не у Левы, и отметила, что сердце у нее запрыгало. Так случалось не раз после встречи с Лидком, эта милая женщина обладала талантом провоцировать аритмию даже у таких танков, как Роза.

Дома, на Белой дачке, Старшая сестра отсыпала ей своих сердечных таблеток и померила давление.

– Как ты ее там не прибила?! – ругалась Младшая. – Я б ее там придушила, телефонистку эту!.. Я б ей прямо в глаза все сказала!..

– Вот именно, – поддакивала Старшая, наблюдая за цифрами на дисплее тонометра. – Такого парня довести… Это надо еще постараться… Это не каждая сможет…

– Она его чуть не угробила! – кричала Младшая, и все ее воланы с рюшками тряслись от возмущенья.

– Ну, что там у меня? – спросила Роз Михална про свое давление.

– Все в норме, – улыбнулась Старшая.

– Не дождетесь! – Младшая кричала. – Так своей невестке и передай!

Роз Михална заварила чай, тетки сели доедать торт, который Роза покупала для Левушки. Торт был фруктовый с сочным ликерным бисквитом, Младшая тетка спохватилась, что нужно оставить кусочек и утром отвезти Левушке в больницу, но Роза сказала, что сладкое ему сейчас нельзя, и Младшая умяла весь бисквитик. То есть она не хотела, конечно, объедаться тортом, она говорила, что и ей тоже сладкое нельзя, но, разумеется, на нервной почве она так увлеклась… Кусочек торта на ее тарелке напоминал красивый островок, и она незаметно, слово за слово, маленькой ложечкой, как ковшом экскаватора, срезала берега, и только когда от ее бисквитного островка осталась одна вишенка, тетка очнулась.

– О, господи! Да что ж я делаю! Зачем я это ем? Остановите меня! Мне же сладкое нельзя! Это Лидок, зараза, во всем виновата! Она меня разволновала, это я из-за нее так нажралась!

Слава Богу, с Левушкой все было в порядке. Через пару дней он уже сам над собой шутил:

– Как говорится… пронесло.

– Да уж… Пронесло, – улыбнулась Роз Михална, от всей души, глазами, – но больше меня так пугать не стоит.

Она взяла с сына обещание, что бросать ее надолго он не будет, на Белую дачку непременно приедет, и попросила, чтобы он не забывал, что мама всегда ему рада, и маме нужна его помощь.

3 Штормовое предупреждение для тех, кто любит жениться

Токсичная невестка – та самая коза с баяном, и сама не играет, и другим не дает.

Никто не помнит, как именно Лидок попала в Зеленый домик. То ли пришла с каталогом модной косметики, которую она по всему городу продавала, а может, Лева сам ее привел…

В те времена, когда Роз Михална развивала свой собачий питомник, возле нее крутилась куча самых разных девчонок. Они знакомились с Розой на выставках, а потом приезжали в наш городок на вязку или за щенками. Тусовка собачников – особый мирок, она демократично объединяет самых разных людей, на ринге может встретиться бедная студентка и жена какого-нибудь страшного бизнесмена, и Роз Михалну там, как говорится, знала каждая собака. В начале девяностых это было явление – на ринг выходит крепкая блондинка в красном платье, только не гламурная, не цок-цок-цок на каблучках, а топ-топ-топ в кроссовках, с шикарным черным ньюфом… Питомник ньюфаундлендов – это была жуткая экзотика для маленького городка, такая же примерно, как виноградники или конюшня.

В Зеленом домике, уютном, старом, с большим садом, с высокими грушами, всегда было весело, и всем соседям было интересно сунуть нос через забор и посмотреть, что там у них происходит. Я тоже иногда любила завернуть к Антону в школьные годы. Как ни зайдешь – у них все время стройка, или фуру разгружают, или собак готовят к выставке, «лохматят морды», как шутил Антон. Ремонт у Роз Михалны был постоянно, мужчины с ведрами, с лопатами, в очках и шапочках из газеты работали все лето, заскакивали журналисты, случалось, приезжали иностранцы… Окно из кухни открывается, и оттуда Высоцкий:

Дорогая передача!

Во субботу, чуть не плача,

Вся Канатчикова дача

К телевизиру рвалась…

Лидок, хотя собак не заводила, тоже всегда была поблизости, она частенько появлялась в стайке добровольных фрейлин Роз Михалны.

– Розалия Михайловна! – она всегда проговаривала четко, и Роза у нее почему-то была не Роза, а Розалия Михайловна.

– Возьмите красную помаду, «огненный барс». Розалия Михайловна, это ваш тон, «зимняя вишня» вам не пойдет…

Голосок ее сладкий звенел в Зеленом домике, все с Лидочкой мяукали, со всеми она чмокалась и обнималась, с сестрицей Танечкой всегда пошепчется, и свекру подмигнет, за Розой бегает с блокнотом.

– Розалия Михайловна! Какой у вас салат сегодня необыкновенный! Аж тает! Я рецептик запишу…

Мне, человеку с повышенной персональной дистанцией, всегда хотелось немножко отряхнуться после чужих поглаживаний, как будто шерсть кошачью снять с одежды. Меня всегда трясло от посторонних прикосновений и от сладких слов, и от непрошеного участия, я оказалась дикой и неподготовленной к большой семейной дипломатии. Глядючи, к примеру, на новый костюм Роз Михалны, я никогда не успевала рот открыть, а Лидок уже выстреливала комплименты:

– Ой, красота какая! Костюм великолепный! Чье производство? Франция? Италия? Розалия Михайловна! Вам этот цвет идет безумно!

Молодец, Лидок! Она работала за семейным столом, пока иные тупо жрали, Лидок создавала атмосферу, поставьте женщине плюсик, противные свекрови. И вот что странно, теперь я не могу понять: когда все было хорошо, казалось, что Лидок всегда тут и была, в Зеленом домике, а когда она со всеми разругалась, стало казаться, что ее никогда и не было, как будто пролетели мимо все пятнадцать лет и никаких следов не осталось, кроме ее американской косметики, на которую она нас всех подсадила.

Да, знаю, я должна себя одергивать, не поддаваться искушению, не кусать Лидушку за глаза, не опускаться на животный уровень. Это очень легко, в женской компании элементарно скатиться в грызню, как в собачьей своре. Стоит большой собаке куснуть какую-нибудь неуклюжую собачонку – и все, летят клочки по закоулочкам. Нет, нам в этой книжке гаремные интриги не нужны, у нас серьезная модная тема – токсичность, и я хочу понять: как, почему вдруг самый близкий человек становится опасным? Поэтому всех попрошу: уважаемые свекрови, золовки и прочие члены женской мафии, не надо смешивать невестку с грязью, точнее, не надо с этим слишком уж спешить.

Мои ручки чисты, я не собираюсь делать из Лидушки исчадие ада. Исходные данные у нее были отличные. Милашка, секси, симпатичная, женственная, с огоньком, и задницей покрутит, и бровями поведет… Все бабы в нашем городе тащили воз, все уставали, не успевали привести себя в порядок, а Лидочка благоухала. Детей у нее не было, поэтому она спокойненько вставала на часок пораньше, причесаться, сделать безупречный макияж, у нее был специальный столик с лампами для макияжа, как у артистки, и к людям она выходила во всей красе в любое время дня, в отличие от некоторых. Темные волосы уложены волной, глаза хитрющие, сережки, перстни, помада, помело – и вот она летит по городу, всем улыбается, всех знает, и со всеми у нее мур-мур…

– Розалия Михайловна! Как у вас дела? Отлично выглядите!

Лидушку обожал весь город. Ее духи струились вслед на целый квартал, и наши незатейливые мужички на этот ароматец оборачивались, догоняли, спрашивали, «как пройти в библиотеку», и тут же попадали под ее чары, как под гипнозом рассматривали бесконечные цепочки, камушки, которые на ней висели как гирлянда, прикрывая соблазнительно самые вкусные места. Конечно, Левушка на это счастье кинулся как кот на новогодние игрушки.

Мужчины любят все пушистое, блестящее, мы понимаем Левушку. Тем более что бывшая жена, Вторая Левушкина Экс, была не женщина, а женщина-коммандос. Художница и архитектор, она творила то самое современное искусство, от которого потом кричишь во сне. Мы все ее слегка боялись, она все время за собой таскала бойцовскую собаку, носила хаки, приемчики учила карате, знала как насадить мормышку и обо всем судила радикально. «Мужчина нужен только для продолжения рода!» – это было ее последнее заявление. Язычок у нее был как бритва, но жить с ней было интересно, к тому же в этом браке был ребенок, и Лева свою дочку обожал, поэтому никто не мог понять, как же он так легко согласился променять туризм и спорт на платья и браслеты?

– А он и не хотел с ней разводиться, со своей Коммандос! – напомнила мне Танечка, сестрица. – Она сама его разогнала! Ты что забыла?

Забыла, разумеется. Я про себя не помню ничего, куда я кошелек засунула, вспомнить не могу. Спешила, сунула куда-то… то ли в комод, то ли в карман… Ищу неделю, не могу найти, но точно чувствую, что где-то они рядом, мои денежки. У меня куча дел, трое детей, бестолковое творчество и требовательный муж. Как я могу запомнить в своей суете детали чужой личной жизни?

К тому же последние годы мы вообще живем за границей, я знать не знаю, что там происходит, в Зеленом домике, у меня своих проблем полно. А то вы еще подумаете, что я целыми днями гуляю с Роз Михалной под ручку. Нет, мы со свекровью очень редко видимся, к превеликому нашему счастью. Если бы мы жили поближе, думаю, вряд ли у меня бы возникла идея пригласить собственную свекровь в свою книжку. Поэтому иллюзии про наш чудесный союз оставьте, мы с Розой – две колючие елочки, которые зажигают свои огоньки только по великим праздникам.

Совершенно случайно в тот вечер, когда Левушка ушел от жены, я была в Зеленом домике. Он постучал в окошко поздно ночью, его не ждали, Роз Михална вышла открыть сыну калитку. За Левушкой в дом прошмыгнула Лидок. Роз Михална пустила неожиданную гостью без всякой задней мысли и даже выдала ей новую сорочку, ночную, черную, из тонкого трикотажа, с гипюровыми кружевами на груди. В тот вечер, как на грех, мы с Антоном тоже приехали на выходной в Зеленый домик, мне тоже нужно было в чем-то спать. Роз Михална выдала мне стандартный набор для своих – пижаму с мишками и мягкие тапки, а этот черный трикотаж с кружевами в шуршащем пакете пронесла у меня перед носом и выдала Лидушке вместе со стопкой чистого белья. С того дня Лидок стала жить вместе с Левушкой.

Первое время от этого щедрого вливания новой женской энергии настроение у всех было флиртовое. Сомнений не было, что Лева счастлив. Лидок его облизывала при любой возможности, они, в отличие от нас с Антоном, не стесняясь никого, из объятий не выныривали, и действительно, не разговаривали друг с другом, а мяукали.

– Котенок! – это Лидочка ему.

Он ей в ответ:

– Малышок!

И с первой своей женой, и со второй Лева мяукал точно так же. Первая звала его Пусиком, а он ее Мусиком, вторая звала его Кисиком, а он ее Мисиком, поэтому мы с Антоном над ним угорали в кустах, в малине за высокой грушей.

– Она ему… «Котенок!»… А он ей «Малышок!»…

– Она ему: Коте-е-е-нок!…

– А он ей: Малы-шо-о-о-оук!..

Что мы делали в малине? Ничего, мы туда по школьной привычке убегали курить втихаря от родителей, сейчас речь не про нас. Я просто начинаю потихоньку припоминать, что начиналась третья Левушкина любовь в пределах нормы, Лидок и Лева подходили друг другу прекрасно по каким хотите гороскопам, и эта страсть могла бы колоситься до сих пор, но… Нет, не спешите. Нам не нужна формулировка «что-то пошло не так», мы тут не сплетни собираем, мы проводим серьезное психологическое исследование, нам нужно знать конкретно: что и когда пошло не так.

Каким образом и почему Малышок начинает превращаться в «как я мог жить с этой женщиной»? Никто не помнит никогда момент, когда лягушка сбрасывает свою змеиную кожу, обычно говорят, что так и было, просто раньше мы не замечали. В случае с Лидушкой точная дата, когда ее политика поменялось, известна. Когда еврейские тетки спросили Розу:

– И когда же она показала себя настоящую?

Роз Михална ответила точно:

– Да сразу же. На следующий день после свадьбы.

4 ЗАГС как Бермудский треугольник

Узнать токсичную персону легко: она все время защищает свои границы. Сначала провоцирует конфликты, а потом рассказывает, что на нее пытаются напасть.

Лидушка была немного старше Левы, лет на пять, все девичьи мечты про свадьбу у нее давно сбылись, и платье белое тоже было, и рожать она не собиралась, поэтому никто не ожидал, что Лидок снова захочет в наш убогонький ЗАГС. И вдруг сразу же после развода со Второй Экс Лева сообщил родителям, что они с Лидушкой подают заявление.

– Зачем спешить? – улыбнулась Роз Михална, как вы поняли, одними уголками.

Она была в принципе против любой свадьбы, кроме свадьбы своей дочери. Конечно, и такой вариант, как у нас с Антоном, свадьба по залету, Роза тоже одобряла, куда ж деваться. Но чтобы вот так?.. На ровном месте?.. Ее любимый мальчик снова сунул голову в хомут?

– Что-то ты в ЗАГС зачастил… – зевнул наш утомленный Папочка. – Я бы даже сказал… повадился…

– Я уколов не боюсь, – отшучивался Лева. – Как женился, так и разведусь.

– Сынок! Охолонись! – звонили перепуганные тетки. – Ты с ЗАГСом будь поосторожнее! Это место опасное! Не надо там лишний раз светиться!

Регистрация была назначена, но мы с Антоном даже и не собирались на Левушкину свадьбу, он нас предупредил, что это чистая формальность, что они с Лидушкой просто быстренько поставят штамп.

– А свадьбу мы не будем собирать. Зачем нам эта свадьба? – Лидок сама это сказала. – Мы посидим тихонько, по-семейному отметим…

– Вот и славненько, – подумала, а может, и сказала Роз Михална. – А то вы меня своими свадьбами разорите.

Она как раз готовилась выдать замуж дочку, вы же понимаете, для любой женщины интереснее стать в первый раз тещей, чем в пятый раз свекровью. Поэтому в день регистрации Роз Михална спокойно занималась своими делами, и, как договаривались, вечером родители пришли поздравить молодых в кафе, единственное на тот момент в нашем городке приличное кафе, где Лидок заказала столик.

И что вы думаете? Роз Михална там увидела не столик, а длинный стол гостей. Оказалось, что все Лидушкины родственники, вся деревня, были еще днем на регистрации в ЗАГСе.

– А что же вы нам не позвонили? – удивилась Роз Михална. – Мы же с Папой не знали, что у вас программа поменялась…

Левушка в ответ загадочно улыбнулся, иронично пожал плечами, намекая на свою вечную снисходительность к мелким женским слабостям. И вдруг Лидок, эта милая кошечка, с неожиданной важностью заявила:

– Кто хотел, тот пришел!

«Начинается…» – подумала Роз Михална и сделала дежурную улыбочку. Лидушкина маман и три ее сестры поджали губки. Все четверо пришли в одинаковых розовых платьях, пышных, как пенка с вишневого варенья. Эти платья явно были купены заблаговременно, значит, девчонки к Мендельсону готовились, не могли же у них заваляться случайно четыре одинаковых платья?

Дамские наряды слегка развеселили нашего Папочку, он улыбнулся и вручил всем женщинам цветочки из большого букета, который принес для Лидушки. Красавицы молчали, и маман, и сестры как будто вставили увеличительные стекла вместо глаз, внимательно разглядывали непонятную им, непривычную, пугающую Роз Михалну.

Мужчины потянулись к водке, налили Папочке штрафную с важным видом, немного бычась и раздувая ноздри. Лидок достала свидетельство о браке, показала, что теперь у них с Розой одна фамилия. В этот самый момент наш прародитель купец Федотов перевернулся в истлевшем гробу. Роз Михална посмотрела на своего сына, окруженного одинаковыми женщинами в одинаковых платьях, которые вдруг почему-то одинаково заулыбались, и эти улыбки напомнили ей плотоядные оскалы людоедов из африканских племен, которые она видела в передачах Сенкевича из фонда Гостелерадио СССР.

Она погладила Левушку по спине, и все, что маме нужно замечать, заметила. Плечи у него были слишком напряжены, улыбочка была излишне театральной, на его шуточки родня невесты не реагировала совершенно. Когда несли горячее, Любезный папочка пропел свое привычное, и как ему казалось, всем знакомое:

Потом еще была уха и заливные потроха,

Потом поймали жениха и долго били…

Женщины испуганно примолкли, вилочки у них в руках зависли. Мужская сторона тревожно переглянулась. Песню не узнали, деревня, из которой все приехали, не слушала Высоцкого. Гости невесты смотрели на родителей жениха с подозрением, как те сельские детишки, у которых мы однажды спросили дорогу, а они уставились на нас, открыли рты и не сказали нам ни слова.

– Ох, хорошо с вами, ребята… – улыбнулась Роз Михална и сняла свои клипсы.

Левушка знал этот ее тайный знак, если мама снимает клипсы и кладет их к отцу в карман, значит, хочет уехать. Он пошел проводить, у дверей она его поцеловала.

– Поздравляю тебя, детуля… – и достала салфетку, чтобы стереть с его щеки свою помаду. – Я что-то за тебя волнуюсь…

– Все хорошо, – ответил Левушка и снова пошутил. – Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел… Не беспокойся, мама, ты же знаешь – для меня эти штампы ничего не значат.

Нет, Роз Михална не обиделась. Мы же все современные люди, мы давно не придаем значения старым традициям, это на Востоке где-то или на Кавказе, или у нашего зятя Русланчика на родине, в Фергане, невозможно представить, чтобы люди в здравом уме не позвали маму в ЗАГС. У нас все по-другому. Если уж на то пошло, нам некогда ходить по вашим регистрациям, в конце концов, это уже четвертая регистрация, и в нашем ЗАГСе ничего не поменялось. А жизнь, наоборот, меняется. Так неожиданно и быстро как настроение у очередной невестки.

Патриархат ваш драгоценный умирает, поскольку стал неэффективен. Я это уже где-то говорила, но с наслаждением еще раз повторю. Патриархат – неэффективен, он умирает. Может быть, мы вообще скоро будем жить как слоны. Вы слышали, что у слонов матриархат? И давно, еще с тех времен, когда слоны были мамонтами. У динозавров был патриархат, и в результате они вымерли, а у мамонтов был матриархат, и они сохранились, и почти совсем не изменились, как наша Роз Михална.

На следующее утро Лидок отправила своей новоиспеченной свекрови смс. Сообщение пришло к завтраку, никто не понял, когда Лидок его писала: ночью или утром рано? Ведь не в постели же рядом с мужем она строчила смс его маман! Может быть, закрылась в ванной, а может быть, даже в туалете села и давай сочинять. Сообщение было очень длинное, как пошутил наш Папочка любезный, в трех томах.

Роз Михална длинные смс не любила. Она заметила, что длинные смс всегда заканчиваются претензиями, а приятные вещи обычно помещаются в три слова. «Деньги перевел» – такие сообщения любила Роз Михална. «Поздравляю, целую, люблю» – это еще куда ни шло. И чтобы приписочка: «Подарочек отправил». «Приедем через два часа» – такое тоже можно. Но три абзаца?

– Где абзац – там капец! – шутил наш Папочка, ему хотелось прочитать послание, но Роз Михална не спешила отвлекаться, она готовила завтрак.

Сначала она сварила свои неизменные яйца в мешочек. «Четыре минуты, – я помню, я помню, – четыре минуты на таймер и голову не ломай». Потом смолола кофе.

– Я и так знаю, что там написано, – сказала она мужу. – Сколько я глупостей за свою жизнь перечитала… Не отвлекай меня, а то кофе убежит.

В своем послании Лидок решила извиниться за то, что забыла пригласить Роз Михалну в ЗАГС, но выражалась она в каком-то странном, нехарактерном для себя книжном стиле, при этом ее извинения переходили в упрек. Она обвиняла Розу в равнодушии к «детям», которое эти самые «дети» чувствуют, и потому стесняются просить даже о том, чтобы она пришла к ним в ЗАГС, ибо уверены, что это ей неинтересно. В принципе, и этого для смс было выше крыши, но Лидок увлеклась и решила дать Роз Михалне добрый совет. «Вы должны понимать, – написала Лидок, – что ваше личное мнение не всегда совпадает с мнением других людей. Это нужно принимать спокойно, так вам будет легче».

– Х-хе! – и еще раз – хе! – поперхнулся наш Любезный папочка. – Научила тебя девчонка!

Роз Михална была спокойна как скафандр. Она почистила яйцо, капнула на него майонезом и усмехнулась.

– Что ж они у него все одинаковые такие!.. Все на одно лицо! Только выйдет из ЗАГСа – и устраивает представление… А главное – все бегут ко мне! Я никого не трогаю, своими делами занимаюсь, что им всем от меня надо?

Наш Папочка любезный допил свой кофе и вздохнул, он был слегка разочарован. Каждый раз, когда красивая женщина теряла свое очарование, ему становилось скучно. Он чувствовал себя ребенком, который бежит под елку открывать подарки, а вместо пистолета и машинки под елочкой лежат носки.

5 Безусловная любовь с одним условием

Если вас бесит ваша семья – радуйтесь, что она у вас вообще есть.

Сейчас я вас немножко развеселю. Забудьте Лидочку на некоторое время, у меня есть история гораздо интереснее. И жизненная, и до слез, и про любовь.

Представьте ситуацию… Вам двадцать лет, рожать через месяц, отца ребенка обожаете, но он женат, зараза, и уезжает. У вас родилась дочка, красивая и здоровая, вы спокойно живете, занимаетесь своими делами, получаете образование, начинаете работать… «Дочка в школу пошла», – вы пишете отцу ребенка, и никаких претензий. У него тоже все хорошо, у них с женой вторая дочка через год после вашей рождается, он называет ее вашим именем и пишет иногда «люблю, скучаю». Десять лет пролетело – вы замуж не вышли, ждете его, и никто другой вам не нужен.

Представили? Не получилось, понимаю. Сегодня такую ситуацию невозможно представить, и женщины умные стали, и мужчин уже нет таких, которых интересно ждать.

Чему нас учат все психологи? Любовь – зависимость, от зависимости нужно освободиться. Ушел – значит, не ценит, не готов, не хочет выходить из зоны комфорта. Что там еще?.. Не стоит циклиться на первом встречном, глупо ждать, пока он там дозреет до развода. Правильно! Сегодня ждать нельзя, потому что современный мужчина доказать свою уникальность не может. Он не единственный и далеко не самый лучший, его можно заменить, и следующий будет лучше, намного лучше, потому что сегодня приличные мужчины не заставляют себя ждать.

Какие могут быть у нас причины для опоздания на десять лет? Расстояний нет, бери билет, лети куда угодно. Препятствий нет, ни дети, ни больная мать, ни жены, ни работа, ни квартира сегодня не проблема, все решаемо. Людей разделяет только решение, быть им вдвоем или нет. Если сейчас вы не вместе, скорее всего, один из вас просто не хочет. Но я не об этом, я же не психолог, мы просто рисуем сюжет.

Расставанье, о котором я говорю, случилось не сейчас, а в тысяча девятьсот сорок пятом году в начале апреля. И эта девочка, которой было двадцать лет, вернулась с животом не из отпуска в Анталии, а с войны. После войны, после конца света, ждать и любить было гораздо проще. Когда ты видела, как люди умирают от ран или в бою, или просто от голода валятся замертво в снег на ленинградской улице, тогда намного легче смотреть сквозь пальцы на мелкие грешки, на пьянство, нерешительность и непрактичность своих мужчин. Любить и ждать в те времена было проще, а быстренько забыть, наоборот, не получалось, может быть, это в принципе невозможно, забыть мужчину, с которым у тебя ребенок и военно-полевой роман. Так что не представляйте ничего, у нас с вами все равно не получится. Это не наша история, это история Роз Михалны, точнее, ее родителей, нашей боевой старушки Марь Иванны и ее мужа, деда Михаила.

Они познакомились на войне, Марь Иванна ушла на фронт в семнадцать лет, сразу после школы. В семнадцать лет только на митинги нельзя, беременеть нельзя, голосовать нельзя, за руль нельзя, а на войну можно.

Тетка Раиса, которая воспитывала нашу Марь Иванну, была, конечно, против. Она говорила, что фальшивая советская агитация заманивает в окопы детей, что на войну должны идти мужчины, а девушкам на фронте делать нечего. Тетка Раиса надеялась, что Марь Иванну как дочь врага народа не мобилизуют, но ее взяли.

Нашу старушку могли сто раз убить еще под Курском, куда ее привезли с другими молодыми копать окопы. Немцы сбрасывали бомбы на укрепления, но ей повезло, ее отправили в школу радисток и оттуда закинули на Балтийский флот, в морскую артиллерию, защищать Ленинград.

На флоте нашей боевой старушке еще раз повезло, ей встретился какой-то сказочный комбат. Марь Иванна его вспоминала часто.

– О-о-о! Это был такой культурный, интеллигентный человек!.. – рассказывала она Антону. – Со всеми уважительно! Ни слова матом! За всю войну ни слова матом! Это надо понимать. И все солдаты у него по струнке, и в батальоне к девчонкам никогда никто не приставал. Если кто-то чужой, из новеньких, наглел, я только крикну: «Стой! Сейчас все комбату расскажу!» – и он по стойке смирно сразу.

«Как отец, – она все время это повторяла, – он, правда, был нам как отец». Марь Иванна была уверена, что этого комбата ей судьба прислала вместо родного, расстрелянного отца.

Комбат был евреем, в данном случае это имеет значение, евреи у нас, как считается, самые умные. Комбат у Марь Иванны был очень умный, он умел выполнять военные приказы и при этом не подставлять напрасно своих солдат под пули. «Бабы новых нарожают» не про него, наоборот, он учил молодежь не высовываться, героизм не проявлять, и считал, что напрасные потери не помогают выполнять военные задачи, а наоборот. Точнее, нет… он не считал, он это видел, на Волховском фронте, куда батальон перекинули остановить наступление фашистских танков.

Танки не спешили, несколько месяцев немцы стояли на высоте, которую ежедневно штурмовала наша пехота. Что значит штурмовала… Солдаты приезжали, выходили в поле, пешком, с ружьем, под пулеметы, и через несколько метров их убивали. «Враг удерживал высоту», – так об этом писали в советских учебниках.

– Ну, и держали бы они ее дальше! – ругалась наша боевая Марь Иванна. – За каким чертом она нам сдалась, эта высота?!

Так говорил комбат, она его слова нам повторила, сама сообразить, что нужно или не нужно на войне, юная девочка не могла.

У немцев было все – и дислокация, и артиллерия, и укрепление, и пулеметы работали бесперебойно. Русские солдаты шли прямо под пули несколько месяцев подряд без всякого прикрытия. Когда наша боевая старушка огляделась, ей стало страшно. Все поле, белое снежное поле, было усыпано трупами, мертвых солдат было столько под той высотой, что они не лежали, а стояли в снегу.

Не бойтесь… У нас история не про войну, я просто хочу вам сказать, что все мы тут сейчас собрались, пописываем книжечки, почитываем для души, не потому что мы такие хорошие, а по счастливой случайности. Смешно и глупо после этого белого поля из трупов ругаться из-за открытого тюбика зубной пасты. Это сейчас кажется, что мы тут все непонятые, недооцененные звезды, интересные личности, центры вселенной, наши проблемы уникальны, никто!.. никто до нас так не страдал… А всего каких-то тридцать, сорок и, тем более, сто лет назад про нас никто не слышал, и не было даже в проекте ни нас, ни нашей свекрови, ни нашей невестки, и все прекрасно без нас обходились.

Мы все счастливчики! – вот вам моя благая весть, ради этого я и затеяла второй том своей глупенькой книжки, чтобы всех успокоить и обрадовать. Нам всем ужасно повезло. Мы, в принципе, могли и не родиться. Мы все тут с вами – чистая случайность, жуткое везение. Вот попади снаряд, к примеру, в ту зенитку, у которой стояла наша Марь Иванна – и чао, разговаривать не о чем.

Слава Богу, в батальоне у комбата потери были минимальными, он почти всех своих сберег, хотя, конечно, на войне не лезть под пули не получалось.

Артиллерию под немецкие танки прислали тоже без прикрытия, прикрывать их уже было некому. Командира у орудия убило, на замену встал молодой лейтенант, а наша Марь Иванна кинулась носить ему снаряды, под огнем ей пришлось побегать. Я рассказывала, что этот лейтенант у орудия и был наш дед, тот самый Миша Зильберштейн, отец Роз Михалны, его полюбила наша Марь Иванна. «Медаль за отвагу» и ребенок – вот такие были у нее военные трофеи. Весной сорок пятого они вдвоем нарисовались у калитки Зеленого домика.

Я не могу представить этот бой, который свел их вместе, и слава богу, я ненавижу реставрации, ад реставрировать страшно, и потом у нас история не про войну, а про семейные разборки. Но я прекрасно вижу эту сцену на пороге Зеленого домика.

Приходит девочка с войны, живая и здоровая, строгая тетя дверь открывает, глядит на шинель, на живот, на морячка, который тут же рядом у калитки, здоровается, улыбнулся… И тетенька ему такая:

– Простите, Михаил, у нас тут тесно. У вас семья, ребенок… Поезжайте, вас там ждут. А мы уж сами как-нибудь…

И он такой, поцеловал свою старушку боевую, тогда ей шел двадцать первый год, не забывайте, только двадцать первый, и говорит:

– Пиши.

Она на тетку покосилась и побежала провожать его на поезд. Мне почему-то кажется, что я их видела на нашей улице, где тротуаров до сих пор не положили, я вижу в нашей черной вековой пыли следы его сапог, они ведут по направлению к вокзалу от Зеленого домика. Дед Михаил уезжал обратно в Питер, в часть.

Марь Иванна хотела взять у тетеньки чего-нибудь в дорогу для него перекусить, ведь неизвестно, сколько ждать состав, и как они вообще ходили в сорок пятом, поезда, возможно, до Москвы, несчастные пятьсот километров, он ехал целую неделю. Но взять в дорогу было нечего, у нас был голод в городке после войны, в буфете на станции в алюминиевый чайник наливали пустой кипяток, погреться.

К сожалению, молодых фото у Марь Иванны почти не осталось. Мы запомнили ее уже бабулькой, толстухой в стиле Фрекен Бок, задиристая тетка с плюшками – такой ее все знают. Но я ее отлично вижу той весной сорок пятого года, рядом с морячком у нашего вокзала, построенного еще до революции по австрийскому проекту, на солнечном перроне в расстегнутой шинели, с короткой стрижкой, с грустными глазами, таких грустных глаз не бывает у девочек, которые играют в куклы.

В общем, уехал он, но не с концами. Комбат… Он ведь действительно был как отец, комбат их собирал два раза в год, на День Победы у себя в Москве и в Питере на снятие блокады. Тогда еще не было никаких государственных парадов, и ветераны не были ветеранами, все были молодые и веселые, они вообще не собирались ни на какой парад, им нравилось гулять по ресторанам, комбат водил их в «Прагу» на Арбат.

Вскоре наша старушка поступила в МГУ, ее отец и дядя учились в МГУ, и Марь Иванна тоже переехала в Москву, конечно же, и там она встречалась с дедом, то есть со своим морячком. Он был женат, родил вторую дочку, а наша Марь Иванна нет, ни за кого не собралась, хотя вокруг было много интересных парней.

– Замуж – хлопотное дело, – повторяла она вслед за своей незамужней теткой и ждала.

Ждала?.. Или просто жила своей жизнью? Какая разница, главное, что через десять лет он к ней приехал. Да, морячок приехал к нашей Марь Иванне, они поженились и стали жить в Зеленом домике, как будто так всегда и было.

Правда, все это случилось давно, в прошлом веке, такие истории сегодня смотрятся не совсем реально, как древнегреческие трагедии. В любовь сегодня верят только истерички, но истеричная любовь совсем не то, о чем я хочу сказать. Этих нервных я знаю, они имеют обыкновение повиснуть на брючине и визжать на всю ивановскую, что у них любовь и бешеная страсть, «один лишь раз сады цветут…» В современном мире женского счастья нет, потому что женщины сегодня стали умными, а для счастья, для счастья с мужчиной нужно быть… нет, не дурой, нужно быть легкой.

– Однова живем! – так говорила наша боевая Марь Иванна. – Пришел он пьяный, весь в помаде? Не было его три дня? А ты молчи и улыбайся! – так она шутила на нашей свадьбе.

Мир нашей старухи был прост, ей все там было ясно. Муж – чтоб любить. Дети – в угол. Пирожков – так ведро. Сталин – убийца отца. Отец – святое. Мать – спасибо, что была. Скучаешь – позови гостей. Евреи – самые умные. Дружить – значит, делиться. Любовь – навсегда.

К чему я вспомнила про нашу Марь Иванну? Да просто… Дело в том, что эта бабушка воспитывала Леву, когда он был ребенком. И потом, мне надоела Лидка, извините. Захотелось приподняться немножко над суетой.

6 ЧуВСТва. Брачная стратегия примитивных собственников

«В тесноте, да не в обиде» – такой у нас культурный код. Только почему-то чаще всего теснота нравится людям с широкой задницей.

Лева с Лидушкой поселились на старой семейной квартире, которая предназначалась сестрице Танечке в приданое, о чем сто раз на каждом перекрестке было сказано: «Квартира Танькина».

Неплохая квартирка, по нашим скромным меркам, трешечка в центре микрорайона, ее получил от завода наш Любезный папочка еще в СССР. Потом, когда дети выросли, родители окончательно переселилась в Зеленый домик, там у Роз Михалны был и зоомагазин, и склад, и офис, и собаки, а квартира пустовала, поэтому Роз Михална отдала ее Леве. «Временно! – это она подчеркнула жирным три раза – Временно! До Танькиной свадьбы».

Но что такое «временно»? В нашем тихом провинциальном городке время течет в своем особенном темпе. У нас вообще никто не помнит сроки, обещания, договора… Мы помним только Новый год и День Победы, а все остальное у нас как Пасха, по скользящему графику. За пару лет Лидок привыкла к месту, как кошка к дому, и ее можно понять – уютное получилось гнездышко.

Мы с Антоном тоже любили эту квартиру, там было интересно, атмосферненько. Раньше в этом помещении был детский сад, поэтому окна были огромные, их не меняли, и рамы деревянные казенные оставили, только содрали краску и покрыли темным лаком. Запах дерева остался, и к нему примешалось что-то особенное, какая-то милая вонь из мешков с собачьим кормом, духи прохладные от прибалтийской «Дзинтерс», дым сигарет и растворимый кофе… Югославская стенка была забита книжками, на стенах в зале висели фотографии собак. Это были черные ньюфы, чемпионы из питомника Роз Михалны, ее лучшие кобели и суки, их призовые кубки занимали отдельный стеллаж.

Огромный пес – предел мечтаний советского ребенка. В этой квартирке всегда крутились какие-то собаки, которых Роз Михална на некоторое время переводила из вольера, обычно это были молодые сука со щенками. Я различала их по именам, по мордам, и собаки лениво улыбались на мои приветствия, обнажая синие губы, как будто говорили: «А-а-а… Это ты…». Щенки, совсем еще крошки, пушистые клубки, вставали на маленькие крепенькие лапки и тыкались мне в руки мокрыми носами…

Да… Мне тут нравилось, в Танькиной квартире, в гостях у Антона я всегда отдыхала, с книжками, с собаками и рюмкой «Амаретто», которое мы тибрили немножко из родительского бара. Антон?.. Мы почему-то с ним не волновались, что друг от друга никуда не денемся, как коробка конфет, которая полежит до праздника, дождется своего часа, и совсем не обязательно кидаться на нее и потрошить раньше времени. Так что его развратные подружки и мои брутальные друзья нас ничуть не раздражали.

В гости к Антону приходили красивые девочки, все поголовно отличницы. И умные мальчики, тоже отличники, и даже, не побоюсь этого слова, шахматисты. Никаких гулянок, от которых стонет подъезд, мы не устраивали. Мальчики играли в комп, тогда их было всего штук пять на весь город, девочки смотрели какой-нибудь фильм с тем самым переводчиком, который надевал на нос прищепку. Водка… Водку не помню, водки, вероятно, не было. Помню кофейный ликер и миндальное печенье, какие все-таки милые мы были дети. Чуть позже фигурировал пирог, медовый яблочный пирог еще горячим приносила Вероника, благо ее дом был всего в двух шагах.

Со своим пирогом она скрывалась на кухне, вроде бы чтобы порезать, и там о чем-то очень важном шепталась, шепталась, шепталась с Антоном, почему-то непременно с грустным лицом. А я валялась на диване, листала альбом с фотографиями и слушала Высоцкого…

Я любил и женщин, и проказы,

Что ни день, то новая была,

И ходили устные рассказы

Про мои любовные дела.

Антон мне подпевал, игриво прикрывая глазки, и снова убегал на кухню к Веронике, я улыбалась:

– Иди, иди, заваривай чаек…

Родительский альбом из путешествия по Англии я залистала наизусть. Как только в Союзе открылись границы, Роз Михална с мужем мотанули в Лондон купить племенного щенка. Это случилось сразу после визита Маргарет Тэтчер, Маргарет прилетела в Союз к Горбачеву. Железный занавес был снят, но я еще сомневалась, что Англия и вообще весь мир действительно существуют. Мне казалось, что планета не шар, а скорее поезд, который на нашем маленьком вокзале не останавливается. А с другой стороны, вот вам фото, вот Роз Михална на фоне того самого Биг Бена, как в учебнике английского, вот вам буржуйский гастроном, где Роз Михална сняла мясной отдел, которого в те голодные времена я не могла представить.

– Они там думают, что мясо солить не надо, – подбегала к нам сестрица Танечка, тогда она была еще маленькая. – Они думают, что для стейков выводят специальных соленых свиней!

Так что, как видите, в этой милой квартирке мы вели себя более чем прилично. Где-то уже часов в восемь, когда большие окна в зале становились темными и лампочки отсвечивали в стеклах, мы расходились по домам. А в девять приходил брат Лева, приводил пару девчонок, и это были уже не отличницы.

– Что мне делать? – хныкала Вероника. – Я же собираюсь за него замуж!

Смешно, конечно, разговаривать в семнадцать лет про замуж, но дело в том, что в нашем городке все до сих пор помешаны на «замуже» и вообще на теме выгодного брака. Родители в нашем городке до сих пор рассуждают как старички: «Приглядывай, – какое неприятное колхозное словцо, – приглядывай себе невесту. Чтоб из хорошей семьи… чтобы побогаче… и с квартирой». Квартира – это у нас в городке второй пунктик после замужа. Замуж и чтоб квартира – вот и все наши эротические мечты.

По всем стандартам позднего рабовладельческого строя Вероника считалась выгодной невестой: отец начальник местного газпрома, мать в поликлинике заведующая, квартира есть, и связи, то, что в нашем городишке называлось блат… Блат, кстати, знаете как переводится со старославянского? Грязь, всего лишь грязь, болото.

Вероника начала готовиться к свадьбе. Она регулярно пекла пироги и таскалась к Антону якобы меняться видеокассетами в эту самую квартирку на чаек. Родители Вероники тоже подключились, начали подруживать с родителями Антона… В принципе, ее отец был очень даже ничего, Роз Михалне он нравился, и Вероника нравилась Антону, девочка она была симпатичная, маман купила ей ротвейлера, создала детишкам общий интерес…

– Что-то я не помню пирогов? Про какие пироги ты говоришь?

Антон такие важные детали упускает, его арканили по всем провинциальным правилам, а он уже ничего не помнит. Впрочем, и тогда он тоже тормозил.

Вероника приставала к нему каждый раз: «Что ты молчишь, что ты молчишь»? Она хотела вытянуть из Антона три банальных словечка: «Вероника, я тебя люблю», чтобы на основании этого заявления вцепиться ему в горло и через пару годиков затянуть в наш любимый городской ЗАГС. Бедный мальчик не мог понять, что она от него хочет. Пирог поели, чайку попили, «Крепкий орешек» посмотрели, с собаками погуляли… Он провожал Веронику до подъезда, и там у почтовых ящиков она начинала.

– Почему ты никогда не говоришь со мной о своих чувствах?

Вах! О чуВСТвах он не говорит! Минус двадцать на улице! Февраль! Какие чувства? Короче, слава богу, нашелся добрый человек, и вскоре Вероника вышла замуж с опережением собственного графика. Кажется, на первом курсе или на втором.

Я заболталась!.. Извините! Вероника тут вообще ни при чем, мы говорили про квартиру. На чем я там остановилась?.. Дети подросли… Да! Дети подросли, и вот уже была назначена свадьба сестрицы Танечки, которой и была отписана в приданое эта самая квартира.

Если рассуждать без эмоций, то никакой особенной ценности эта недвижимость не представляла. Выкинуть книжки из шкафа, выдрать дерево, снять фото со стен, вышвырнуть на улицу всех собак – и все, никакой атмосферы не останется, будет обычная трешка в серой коробке с унылым видом на березу, лавку и сарай. Квартиру в нашем микрорайоне можно и сегодня снять за копейки. Поэтому никто не мог понять, чего она уперлась, Лидка? Почему не съезжает?

7 Квартирный вопрос… Что, опять?!

Высекать огонь из собственного мужа куда труднее, чем плести интриги с его мамочкой.

Свадьбу Танечки назначили на лето, Роз Михална попросила Леву освободить помещение сразу после Нового года, чтобы она успела спокойно сделать в «Танькиной квартире» ремонт, и вдруг Лидок устроила ей саботаж.

С ней произошло примерно то же самое, что с красоткой Милли, известной сукой из питомника Роз Михалны. Когда в Зеленом домике проводили газ, тротуар перекопали, вдоль улицы тянулась траншея, не очень глубокая и не очень широкая, через такую траншею собака вполне могла бы перепрыгнуть, но Милли остановилась. Собаку тянули за поводок, ее подпирали в толстый зад, ее заманивали колбасой с другого берега – бесполезно. Милли уперлась лапами в землю, как коза, ее трясло от страха. Доска, вот чего она испугалась, доска через траншею – это было новое явление в ее собачьей жизни, она отдергивала лапы от этой доски как от горячего утюга. «Ужас! – говорила Милли всем своим видом. – Я отказываюсь это понимать!» Пришлось нашему Любезному папочке подхватить эту корову и нести через траншею на руках. То, что переживала собака, как раз и называется самый настоящий культурный шок, и Лидок, конечно, ни в коем случае не собиралась выгонять зайца из лубяной избушки. Бедная Лидушка, она просто не знала, как реагировать на новые правила.

Лидок никогда не была монстром, я не хочу, чтобы вы, как наши две еврейские тетки, все время подозревали ее в коварных замыслах. Конечно же, Лидок не монстр, она самая обычная женщина, такая же как многие в нашем городке. Никаких черных замыслов не было в ее голове, там было… Что там было? Я могу только догадываться по отдельным обрывкам ее собственных реплик, которые до меня иногда долетали: «Помада цвета спелой вишни, соседке занести, и скидочку она просила десять процентов, хватит с нее и пяти… Спасибо деду за победу!.. Тон пудры „персиковый бриз“… Розалия Михайловна! Я же вам все время говорю: „миндальный лепесток“ оставьте, вам нужен „персиковый бриз“!.. Котенок, что тебе на ужин приготовить? Давай пожарим курочку, Котенок? Шилак, шилак, шилак, шилак… Котенок, не забудь заехать к маме, мама нам огурцов закрутила, надо к маме заскочить, ей банки мешают… Ой, как я хочу померить эту кофточку! Что-то в животе прям все заныло… Шестерка пентаклей – карта счастья и крепкой любви… У Светки новые сережки с изумрудом… Забери меня скорей, увози за сто морей»… Ух! И где, скажите, в этой косметичке может поместиться какой-нибудь, пусть даже самый жалкий коварный умысел? Лидок ни в чем не виновата, она не хотела никому доставлять неприятности, она всего лишь рассуждала как большинство в нашем маленьком городке.

Рассчитывать на кусок родительского пирога в провинции до сих пор норма. Не имеет значения, сколько детишкам лет, неважно, какой доход у мамы с папой, до сих пор наши древние бабки кормят внуков из своей пенсии, и это принимается как должное. Вышвыривать детей на квартиру? В нашем городе это почти преступление. «Свекровь такая сволочь! Выгнала нас на квартиру!» – так говорят в подобны случаях. «Ушли на квартиру» – это как хлопнули дверью, для наших людей звучит подозрительно, тут сразу подразумевается конфликт, просто так снимать квартиры при живых родителях у нас не принято, и все как бегемоты давятся в одном болотце, и далеко не каждый готов покинуть родное гнездо и отлепиться от родительского холодильника. Почему? Это вопрос к Герцену и декабристам. Я просто привожу контекст, который объясняет, почему Лидок тянула с переездом.

Прошел январь, и вроде двадцать третье февраля не за горами, Роз Михална ездила по строительным магазинам, а мастеров пригласить все еще не могла.

– Не затягивайте с переездом, – она сто раз напоминала, – а то я не успею сделать Танечке ремонт…

И тут Лидок не выдержала и начала возмущаться.

– А как же мы? Нам что, идти на улицу?

Лидок слегка лукавила, смерть под мостом ей не грозила, как раз под Новый год она получила небольшое наследство, избушку от какой-то бабушки, не очень новую, конечно, но зато в центре города, в тихом переулке, с приличным двориком.

– Там нет воды! – паниковала Лидок. – Нам тоже нужен ремонт! Полы гнилые, крыша старая!

– Ничего страшного… – гладила ее по плечику Роза, слегка подталкивая к двери. – Все потихоньку, потихоньку…

– Там холодно! – Лидушка упиралась. – Зимой нельзя переезжать! Мы с Левушкой замерзнем!

– В чем проблема, деточка? – натягивала Роза свою улыбочку. – Снимите что-нибудь на время. Я бы вас подождала, но ты же знаешь, как у нас мастера работают… Мне ремонт нужно к свадьбе закончить.

Лидок на эту ситуацию смотрела совершенно по-другому.

– А почему это мы должны что-то снимать? – это возмущало Лидушку. – Почему Лева должен снимать квартиру? Пусть Русланчик снимает! Они могут пожить с вами, у вас в Зеленом домике две спальни!

Две спальни… Две спальни… Да хоть четыре! Объяснять невестке свои обстоятельства Роз Михална не собиралась. Мать троих детей и бездетная женщина никогда друг друга до конца не поймут. Почему снимать жилье должен родной сын Лева, а не зять Русланчик? Если кому-то не очень понятно, можно вопрос уточнить. Кто, как вы думаете, должен жить на съемной квартире: старший сын или младшая дочка?

– А вот у нас в деревне, – приставала Лидок, – Все делили поровну!

– И где она теперь, ваша деревня? – улыбалась невозмутимая Роз Михална, – Иди, детка, работай. Не отвлекай меня, у меня сука нечесаная…

– У нас нет денег! – не отступала Лидок. – Квартира Танькина, а Левушке тогда что? Где наша доля?

Не удивляйтесь. Такой вопрос, «где наша доля?», у нас в городке звучал вполне прилично, куча народа у нас погрязла в спорах за наследство, братья и сестры судятся годами, и мне совсем не хочется вникать во все эти разборки с недвижимостью, это скучно, это тлен…. Я только хочу поставить в этом месте красный флажок. Этот вопрос – «Где наша доля?» – нужно обвести в кружок и зачеркнуть, чтобы ни одна невестка никогда его больше не повторяла.

«На кого записано», «кому достанется», «что мне положено» и наше детское родное «дайте мне!» – эти слова невесткам произносить категорически запрещено. Зятьям, кстати, разрешено, хотя и не рекомендуется. Но если глупость брякнет зять, ему простят, зятьям обычно все прощается, а невесткам нет. Невестка только заикнулась про деньги или про свою «долю», а ее акции уже с грохотом рухнули. Даже если она на собственной свадьбе сядет на праздничный торт – забавный инцидент забудут, а как она затребовала долю, будут помнить вечно. Почему? Потому что имущественные и финансовые претензии невестки нарушают сразу несколько законов джунглей.

1. Вы перешли границы. Такому ни один лев не обрадуется, и скунсы этого просто так не оставляют.

2. Вы угрожаете чужим детенышам. В джунглях за такое убивают.

3. И самое главное – вы уронили свой королевский статус. Настоящая принцесса спит на горошине и не спрашивает у свекрови, где моя доля. Такие вопросы задают обычно ткачиха, повариха и сватья баба Бабариха.

Это я сейчас для начинающих, для молоденьких невесток напечатала инструкцию, простите мое занудство. Лидушке было тридцать пять, и Роз Михална воспитывать взрослых людей не собиралась. Лидушке она не отвечала ничего, а только гладила ее по плечику, по плечику, по плечику, и потихоньку разворачивала девушку на выход.

Могу представить, как она себя корила весь февраль за ту ночную сорочку, черную, с кружевами на груди, которую как пропуск вручила Лидушке. «Отдыхайте, – говорит, – ребята. Я вам постелила у себя…» Им она постелила у себя! А нас с Антоном запихнули в кабинет, и мы там приютились под одним одеяльцем на жестком диванчике. Наша зона комфорта была минимальной, поэтому оставлять ее было легко. Мы всегда очень быстро собирали свой чемоданчик и легко приживались в чужих городах, все дальше удаляясь от Зеленого домика и от нашего старого городского парка, который Роза упорно по-старинному называла «сад».

Сколько квартир нам пришлось поменять, точно не помню, зато я помню нашу первую кровать, я сама ее купила, у меня была тогда идея фикс найти деревянную, но дешевую кровать. Все приличные кровати из массива были жутко дорогие, с армянским вычурным дизайном, с дорогими матрасами, а мне нужна была простая, но из дерева, как в журнале «Бурда» из зимнего номера за 1989 год. Идеализм и детские мечты в то время меня еще не оставили, наверное, поэтому я обошла весь город, миллионный чужой холодный город, и где-то на отшибе в старом, немодном, совсем совковом мебельном магазине нашла нашу первую кровать, дешевую сосновую кроватку я нашла, покрытую чудесным золотистым лаком, на которой лежал веселенький сатиновый матрас. Предел мечтаний! Только без доставки, доставку мы не заказали, мы экономили. Кровать нам вез из магазина Левушка на какой-то тогдашней своей легковушке, матрас был прикручен на крышу. К подъезду подвезти не удалось, дорога во дворе панельной семиэтажки была совершенно убита, лужи стояли такие глубокие, что рисковать машиной было страшно. Поэтому деревянные рамы нес Антон, а ситцевый матрас в железной раме с пружинами наш добрый Лева тащил на себе. Он растопырил руки, чуть согнулся и балансировал над лужами… Это была лучшая кровать в моей жизни.

На радостях я сшила себе пеньюар. Мне не досталась черная сорочка, она так плотно засела у меня в памяти, что я купила пару метров синего крепдешина и быстренько скроила себе нечто прозрачное. Сижу, жду мужа, в дверь звонят. Я побежала открывать, взмахнула крыльями, а на пороге не Антон, а наш Любезный папочка. Видимо, мой пылающий вид его немного насмешил, он улыбнулся и затащил в прихожую мешок картошки. Это был гостинчик от Бабули с Дедом.

Я завернулась в какой-то халат, заварила чай и чем-то накормила свекра, он с удивлением заметил, что это мое что-то оказалось вкусным. Откушавши, он обнаружил, что в доме есть ребенок, и, между прочим, это его внук, он вытащил ему машинку из кармана. И все, и никаких вопросов мы друг другу не задавали, никаких претензий у нас друг к другу не было. Пришел Антон с работы, они поговорили о своих делах, и когда дверь закрылась, я скинула халат и была жутко счастлива, что нам в нашей норе никто не мешает, и я могу гулять свободно хоть в прозрачном пеньюаре, хоть в простыне, хоть голышом. Мне было все равно, своя квартира или съемная, в те времена мне было в принципе все равно, где жить, лишь бы в этом месте была теплая вода и ванна.

Я не помню эти квартиры, однотипные, в серых микрорайонах, и даже города уже не очень помню, детали, здания, какие-то памятники – все вылетело из головы… А кровать помню, сосновая, золотистый лак, пахнет деревом, сатиновый матрас с железными пружинами, метр шестьдесят на метр восемьдесят.

8 Молодым везде у нас дорога, скатертью

Если не хочешь, чтобы твоя карета превратилась в тыкву, паркуйся дальше от королевского дворца.

Лидок была прелестна, когда заходила в гости, нечасто, ненадолго, на чаек, немножко поболтать, продать свою косметику или помочь чего-нибудь, салатом новым похвалиться, кабачки по-венгерски, какая прелесть, как изумительно хрустят… Ведь умела же она когда-то элегантно отчалить, виляя юбкой, оставляя за собой свои бодрящие духи, только духи. Тогда она была блистательна во всех своих бесконечных нарядах. И что потом произошло? Как только Лидок легализовалась на ПМЖ, да еще и засела продавщицей в магазине у Роз Михалны, ее красота как-то сразу померкла, и даже Папочка любезный перестал с ней кокетничать.

Внешне ничего не поменялось. Каждое утро Лидок наводила марафет и выглядела безупречно. Черные локоны она все так же падали волной по плечам, помада красная лежала идеально, и золото блестело, глаза посмеивались, и соблазнительный Лидушкин зад, пикантно низковатый, был как всегда подчеркнут узкой юбкой… Но почему-то вдруг все эти прелести погасли. Лидушка стала напоминать новогоднюю елку, которая загостилась до весны.

Свой магазин Роз Михална построила во дворе Зеленого домика, оттуда до кухни можно дойти в три прыжка. В свободную минуту Лидок прибегала заварить кофейку, намазать бутербродик, проверить, что это там такое интересное у Роз Михалны завалялось в холодильнике.

– Манго-маракуйя! Мой любимый йогурт! Розалия Михайловна! Как вы угадали?

Она не знала, что Роз Михална и близко не собиралась угадывать чей-то там любимый йогурт. Роз Михална сама любила манго, и последний стаканчик в этом доме всегда оставался для мамы. Нет, я не мелочусь. А, впрочем, как угодно. Я привыкла, что мне предъявляют такие претензии. Я, может быть, и мелочусь, а последний стаканчик из чужого холодильника хватают другие – нормально? Не надо говорить, что мелочная Соньчик смешала с грязью человека за стаканчик йогурта. Наоборот! Я пытаюсь защитить Лидушку, объяснить ее позицию. Она невестка, и я невестка, и все мы тут невестки, и нас, невесток, представьте себе, иногда тоже нужно кормить.

Конечно, Роз Михална могла бы позаботиться, чтоб йогуртов в ее холодильнике хватало на всех. Да, теоретически она могла запомнить, что ее невестка, а заодно и ценный сотрудник, тоже любит манго-маракуйю, и в следующий раз в супермаркете она могла бы это вспомнить и купить еще один, а лучше пару-тройку йогуртов, для Лидочки. Что тут сложного? Она же эту операцию не раз проделывала, когда в доме были гости. Она же помнила, что Старшая тетка любит клубничный творожок, а Младшая ванильный. Она прекрасно помнила, а может, и не поленилась записать, что любят татарские родственники ее зятя Русланчика. Разве сложно ей было запомнить, что невестка любит йогурт манго-маракуйя? Несложно. Разумеется, несложно, но… с какой стати Роз Михална будет перегружать свой системник? И потом… Бесцеремонно совать свой нос к маме в холодильник разрешается только зятю, зять может в тещин холодильник залезть в сапогах и танцевать там без всяких комплексов, на невестку такие льготы не распространяются.

– А вот моя бывшая свекровь, – припомнила Лидок, – всегда покупала мне что-нибудь вкусненькое. И звала меня дочкой…

Ах, милая Лидушка… Она все время забывала, что у Роз Михалны есть родная дочка, Танечка, и этой дочки ей вполне достаточно. Где дочка – там расходы, а где невестка – там «затяните пояса», тем более когда невестке тридцать пять, а дочке только двадцать. Едва закончились лихие девяностые, до тучного две тысячи восьмого нужно было еще доползти.

– Нет, нет… – крестилась Роз Михална. – Вторую дочку я не потяну.

Голова у Розы всегда была забита личными проблемами: заказы на товар, накладные расходы, декларация для налоговой, счета за свет пришли, прораб наглеет, в понедельник ехать в Сочи выставку судить, щенкам прививки… В ее плотный график протиснуться постороннему человеку было практически невозможно.

В те времена и Роза, и мы с Антоном, и даже зять ее Русланчик – все были заняты своей работой. Раз в две недели, не чаще мы встречались с родителями, и за чаем Роз Михална спрашивала меня «как дела». Первое время я отвечала ей по-русски, то есть начинала излагать обстоятельства с того момента, когда белый голубь принес Ною оливковую ветвь. Роз Михална кивала, обычно совмещая прослушивание или с бельем, она любила гладить, когда люди изливали ей душу, или с какой-нибудь работой на кухне… Нет… Слушала! Конечно, Роз Михална меня слушала, кивала, и даже задавала какие-то вопросы, но все, что я говорила, тут же вылетало в форточку, и спросите ее через час, какие у меня проблемы – она не вспомнит, как святой отец не помнит исповедь. Все время, пока я вещала, она в уме перебирала список личных дел. Личные дела – самые важные дела на свете, на чужие заботы королева-мать не отвлекается. И это правильно! С ее стороны, разумеется. Ведь вы же не пойдете сейчас к своей свекрови и не возьмете ее список дел на себя. Поэтому все ваши разговоры – белый шум, вы можете звенеть бубенцами у нее перед носом, она в это время будет чистить картошку, и вам предложит нож, чтоб вы без дела не сидели, и обязательно напомнит, в десятый раз напомнит, что лук для оливье нужно резать тоньше, еще немножко тоньше, а после его нужно обязательно обдать кипятком и откинуть в дуршлаг, чтобы не горчил.

Сразу же после свадьбы мы с Антоном уехали на юг, времени мотаться к родителям не было, Интернет еще захватил весь белый свет, и по телефону мы с Роз Михалной разговаривали буквально по великим праздникам.

– Ну, как у вас погодка? – спрашивала Роза.

Я начинала про погодку, потом хотела рассказать про внука, про новый детский сад, она кивала с легким нетерпением и просила позвать Антона, он обещал помочь ей с дешевым кредитом для бизнесочка. Я отдавала Антону трубку, и она обстоятельно с ним обсуждала вопрос. Кредит на хороших условиях – это тема, интересная для Роз Михалны. А детский сад? Ну что тут может быть интересного для человека, у которого в жизни было как минимум три детских сада?

Возможно, если бы мы жили к родителям так близко, как Лидок с Левушкой, я тоже начала бы обижаться на свекровь. От этой заразы не застрахован никто. Молодые женщины, невестки, ведут себя не так как хочется, а так как принято. Мы все немножко обезьяны и начинаем неосознанно повторять за своим курятником манеры и слова. В нашем городке принято по каждой ерунде обижаться на свекровь, поэтому все и обижаются. Невестки на свекровей, свекрови на невесток. Мы просто не очень правильно воспитанные люди, у нас душа по большому счету добрая, но этой добротой мы не умеем пользоваться, не знаем, как ее показать. Хотим любви, а любить не умеем – вот наша мировая проблема номер один. Мы не умеем генерировать позитив, а силы девать нам некуда, поэтому нам так приятно изваляться в корчах. Я могла бы тоже пойти по этому стандартному пути, у меня был повод. Как же! Всем наплевать на моего ребенка! Роз Михална не настоящая бабушка! Она ни разу не спросила, не нужно ли чего ее маленькому внуку! Я уже почти, почти собралась на нее обидеться, но тут нашлись другие развлечения.

Под окном на детской площадке бойкие южные бабки выгуливали внуков. Отпускать ребенка одного во двор под окно было страшно, у нас же повсюду маньяки, поэтому в футбол приходилось играть мамам и бабушкам. Одна проворная армянская бабуля все время норовила захватить футбольную площадку и отгоняла от ворот других детей. В пестром халате, она как курица, раскрылившись, закрывала ворота и кричала с чудесным акцентом:

– Отойдите, дэти! Пуст Каренчик паиграэт!

Это было ужасно смешно. «Отойдите, дети! Пусть Каренчик поиграет!..» – я хотела рассказать про это Роз Михалне, но мне показалось, что ей такая ерунда совсем неинтересна, поэтому я никогда ей не звонила.

В наших суровых краях не было такой традиции, общаться без повода. Наши люди в большинстве своем были зажаты как отутюженные брючки, главная цель – не помяться, не сказать лишнего. И я, само собой, такое же бревно, как все, я вылезла из того же самого чемодана, поэтому не задавала в свою очередь вопросов, «как у вас настроеньице? как поживает Танечка? как новые щенки?», я просто передавала Антону трубку.

Нас с Роз Михалной разделяла тысяча километров. Мы с Антоном приезжали в Зеленый домик редко и ненадолго. Обычно мы выруливали утром на машине, нам всегда хотелось пролететь скорее эту тысячу верст по трассе до маленького нашего городишки, и как бы не просил наш сын пустить его побегать у заправки, Антон не разрешал. И я уже привыкла на скаку запихивать мужу бутерброды, чтобы он жевал и не зевал за рулем. А когда родилась дочка, когда она была совсем еще грудной младенец, я как больная тоже на скаку переползала с переднего на заднее, кормить, потому что нам жалко было времени на остановки. Так пролетело лет восемь, и каждый раз, проезжая по трассе Дон, я просила Антона остановиться у подсолнухов, сфотографироваться, а он говорил, что некогда, сфотографируемся в другой раз. Однажды он дозрел, мы вышли у подсолнухов, и что вы думаете? Все подсолнухи от нас отвернулись. Огромное поле подсолнухов развернуло свои золотые шляпки в другую сторону. Так что фото в подсолнухах у меня нет.

9 Опасная дистанция. Что бывает с теми, кто не спрятался от мамочки

Все, что творится днем на кухне, ночью аукнется в спальне.

Наш Папочка любезный был очень рад, когда Лева стал с ним работать, он развозил заказы клиентам и следил, чтобы автомобиль был в идеальном состоянии всегда. В девяностые это было жизненно необходимо, когда тебе по шинам стреляют из кустов, очень важно уверенно ударить по газам. Именно так и случилось в последнем рейсе. На московской трассе засела банда, машину свекра догоняли, хотели прижать к обочине, пробили одно колесо, махали в окно пистолетом и орали «Стоять!», но Лева нажал, и они долетели до безопасной заправки. Отец был рад, что у него такой помощник. Все думали, что и с Лидушкой в магазине проблем не будет.

Скажу вам по секрету, работать с Роз Михалной – испытание еще то. Ее цепкий взгляд мгновенно замечал, какой в хозяйстве непорядок, и она методично, монотонно, по пунктам объясняла, что нужно исправить. О! Как они это умеют, педагоги со стажем…

– Деточка… Я тебе вчера ценники отпечатала, ты их приклеила? Нет еще? А почему? Где они? Доставай сейчас же. Сию минуту прилепи все ценники, у нас приличный магазин.

– Да-да, Розалия Михайловна, – мяукала Лидок. – Сейчас все исправим!

– Секунду… – диктовала Роза. – Ты сегодня продавала попугая. Скидку сделала десять процентов. Почему десять? Я разрешила только пять…

– Ой! – улыбалась Лидочка. – Я перепутала! Розалия Михайловна! Мне тут всю голову забили! Народ идет, я закрутилась. Вы что же думаете, я сижу и отдыхаю? Чай некогда попить…

К слову, это был не первый магазин, в котором работала Лидок, она успела обойти многие магазины нашего города, из каждого ее через некоторое время увольняли. Роз Михална эту статистику заметила, она понимала, что ей нужны серьезные сотрудники, опытные продавцы. «Сидит за прилавком» – так у нас говорили про женщину, которая устроилась в семейный магазин. Роз Михалне нужно было, чтобы ее продавец не сидел, а крутился как белка, и все же увольнять Лидушку она не спешила.

Роз Михална рассуждала как Кутузов, она всегда старалась избегать прямых конфликтов и ждала, когда всю грязную работу сделает за нее генерал Мороз.

Лидушка в принципе не понимала, что ее хотят уволить. Она же родственница, дочка практически! Она привыкла к этой роли, для своей мамы, для бабушки она оставалась дочкой. Каждый раз, когда Роза с мужем возвращались из рабочей поездки, например, из Москвы, Лидок встречала их у двери и хлопала в ладоши как пятилетняя малышка, которой не терпится поскорее заглянуть в сумочку к маме.

– Вы привезли мне подарок? – спрашивала Лидок.

Бедная, бедная, девочка… К ее огорчению, в сумке у Розы не было никакого аленького цветочка.

– Нет подарка? – искренне удивлялась Лидок. – А вот моя первая свекровь…

Она частенько вспоминала свою первую свекровь, мать ее бывшего мужа, который, к сожалению, покончил жизнь самоубийством. Та свекровь любила Лидушку как родную дочь, и после смерти сына продолжала ей помогать, то есть подшвыривать деньжонки.

– Они со свекром, когда ездили в Москву, – говорила Лидок Роз Михалне, – всегда мне покупали подарки. Как едут в Москву – так обязательно мне что-нибудь привозят.

И что, вы думаете, отвечала Роз Михална на такие запросы? Нет, она не брала селедку и ейной мордой в харю невестке не тыкала. Уставшая, голодная с дороги, Роза металась между туалетом, бутербродом и мужем, у которого спина болела после утомительной дороги, он искал таблетку… Роза ставила чайник, намазавши на булку масло, она с размаху шлепала кусок сыра, садилась к столу, и откусивши широко, запивая горячим чаем, давала объяснительную Лидушке, почему вернулась из Москвы без подснежников.

– Детка… – хмурилась голодная Роз Михална. – Ты пойми… Для нас Москва не отдых, для нас это работа. У нас две базы, в разных концах, и клуб… Кинологический клуб, не ночной. Да плюс дорога, пятьсот туда, пятьсот обратно, да там еще… Ты уж меня, деточка, извини, но времени, как видишь, нет совсем. Некогда нам про подарки думать. Дело сделали – и домой. Ты понимаешь?

Лидок не очень понимала, судя по ее распахнутым глазам, поэтому Роза повторяла еще раз как на уроке:

– Мы в Москве ра-бо-та-ем! Мы там по магазинам не хо-о-о-дим!

К концу бутерброда Роз Михална добрела, но несмотря на все ее улыбки, было ясно, что многократно опускаться до подобных объяснений она не будет.

Лидок не замечала, что ее мяукающая фамильярность Розу раздражает. Она просто не знала, никогда не задумывалась о том, что неприязнь начинается с мелочей, и потому не придавала значения всякой ерунде, не видела, как Роз Михална каждый раз сдвигает брови, когда Лидок ныряет в ее сумки. А что такого? Интересно же, что там мама Роза на рынке купила.

Лидок крутилась возле пакетов, которые занес мальчик, как молодые львята крутятся возле добычи в надежде откусить кусочек от убитой зебры. Ах… даже в стае, даже в стае у животных дележ добычи происходит строго по иерархии, и в этой животной иерархии, уж вы меня простите, всякие там невестки, которые к тому же не рожают и не охотятся, стоят на самом последнем месте.

Как-то раз Лидок подсекла на кухне кусок баранины… Не смейтесь! Я не мелочусь! Не говорите мне опять, что я сейчас начинаю мелочиться. Я только пересказываю ваши любимые жизненные ситуации, я говорю как было, объясняю, из какого сора растут международные конфликты.

Так вот, Роз Михална затеяла плов. Лидок надула губки, она была в курсе, что вечером на ужин в Зеленом домике ждут родителей Русланчика, а Лидку с Левой не позвали. Почему? Да просто… Это же не Лидушкина планировалась свадьба, а Танюшкина. Роз Михална хотела обсудить все вопросы в интимной обстановке. В общем, Лидок поняла, что плов уплывает к татарам.

Ах, этот плов! Роз Михална научилась его делать лучше, чем носители культуры, ее плов был достоин любого кулинарного шоу, она выведала все ферганские тонкости у родителей Русланчика, и, как всегда, добавила туда свои секретные хитрости. Готовить Роза начинала в обед, чтобы к ужину казан упарился и настоялся в полотенцах, и никто, никто не смел поднять крышку раньше времени, даже Лева!.. Голодный и замерзший Лева пришел в обед из гаража, взял два яйца вкрутую, отрезал колбасы кусочек и не роптал. А Лидок обижалась:

– Все Русланчику! Все Таньке и Русланчику! А мы как будто ей не дети!

Вот именно! Какое безобразие! Холодная, невнимательная Роз Михална! Да, понимаю, сейчас я должна сказать, что человек воспитанный умеет не заметить лишнее, умеет не заглядывать в чужой карман, в чужой казан, в чужую морозилку нос не сует интеллигентный человек, мы все, конечно, это знаем… Но извините! Когда у вас мимо носа проплывает кастрюля ферганского плова, такие ароматы не заметить невозможно. Защита может выставить эту кастрюлю в пользу Лидушки и в пользу любой другой невестки. Какой был запах! Какое отборное мясо выжаривала Роза, в курдючном, будь оно проклято, сале, с зирой, с чесноком, с черным перцем… Хмели-сунели и сушеные овощи Роз Михална всегда добавляла… Бедная Лидок все это нюхала, в обеденный к тому же перерыв, высовывая нос из магазина, и ей ведь было ясно, что татары прискачут с толпой детей и родственников и сожрут весь казан. Тут не у каждой невестки выдержат нервы. Поэтому Лидушку я прекрасно понимаю, она ни в чем не виновата, причиной всех конфликтов была неверно выбранная дислокация. Если бы она находилась подальше от кухни, километров хотя бы за десять, а лучше за сто, ей жилось бы спокойнее. Но бедная Лидок пришла на кухню, надрывать буквально свое сердце, отрезала кусочек хлебушка, намазала горчичкой…

– Да-да, конечно, – вздохнула она, – Розалия Михайловна, я вас прекрасно понимаю. Зятю нужно угодить. До свадьбы тем более. Все правильно вы делаете. Надо дочку замуж выдавать. А то так в девках и останется. Факультет вы ей выбрали неудачный, одни девчонки… Все ломятся на этот РГФ, такие деньги платят, а что там делать? За кого там замуж выходить? Хорошо хоть, Русланчик приехал…

В такие минуты Роз Михална хотела превратиться в рекламный баннер на московской трассе, и чтобы Лидка проезжала мимо на огромной скорости и даже краем глаза не успевала ее заметить. Только наша Лидок как хороший гаишник не уставала помахивать палочкой.

– А что это у вас красивое такое? – увидела она новую кофточку, еще с этикеткой, которую Роз Михална в спешке кинула на диван. – Какая красота! Это вы на ужин Танечке купили?

Если вы возьмете пусть даже самую спокойную и самую воспитанную собаку, как например, старушка Милли, ту самую, которая испугалась перейти по мостику через траншею, если вы возьмете добрую пугливую старушку Милли и полезете к ней в морду веником, даже она вас укусит, во всяком случае, захочет укусить.

Роз Михална не кусалась, но на часы посматривала. Она ждала, когда уже к чертям собачьим закончится рабочий день, и Лидка уйдет наконец-то домой. Чтобы смягчить свое раздражение, хитрая Роз Михална смотрела на нее слегка прищурившись, как в подзорную трубу, но только с обратной стороны, чтобы подзорная труба не увеличивала, а наоборот, уменьшала Лидушку. Маленькая Лидок что-то говорила, взмахивая ручками, а Роз Михална методично, аккуратно, мелко резала на деревянной доске кинзу, петрушку и укроп. Закончив с зеленью, Роза убегала от маленькой далекой Лидочки под каким-нибудь веселым предлогом, который у нее всегда в кармане: «Прости, детка, у меня там ванна перельется» или «Минутку, детка, мне срочно нужно позвонить, а то потом забуду»…

Простите, девушки, если кому-то сейчас стало плохо… Да мне самой противно! Боже мой, зачем же я так мелочусь? Зачем перебираю интимные подробности? Теперь все свекрови скажут, что я такая же злопамятная, как все противные невестки. И плов унюхала за тысячу километров, и черную сорочку засекла… Ту самую, до пола, с кружевами на груди, которую Роз Михална вручила Лидушке.

Да, сдаюсь, я плохая. И потому призываю всех вас тоже сдаться. Дорогие невестки и свекрови, давайте не будем делиться на плохих и хороших. Мы все примерно одинаковые, мы все один и тот же материал. Конечно же, у нас, у женщин, есть различия. Одни английский учили в школе, а другие немецкий. У одних грудь большая, а у других бедра широкие. Кому-то один раз достаточно объяснить, а другим нужно три повтора. Но если собрать всех невесток и всех свекровей нашего городка на площадь перед новой церковью, потом залезть на колокольню пятьдесят три метра высотой и посмотреть на них оттуда с высоты – все окажутся одинаковыми, юбка на ножках, конструктивно одна женщина от другой ничем не отличается. И это значит, что в отношениях «свекровь – невестка» на личные особенные качества надеяться не стоит. Культура, воспитание, такт, юмор – это хорошо, но нестабильно, это как червонцы золотые, всегда в цене, но не у каждого они есть. Поэтому нам остается один-единственный выход, скучный, но надежный – соблюдать законы.

Сейчас я вам попробую сформулировать самый главный семейный закон. Его обязательно нужно запомнить. Закон семейного счастья номер один —

Не надо вешать свои бусики на чужую шею!

10 Зимнее пальто, или Мечтайте о высоком

В жизни очень важно правильно составить расписание. Пока ты молодая и красивая – занимайся любовью, в бухгалтерию, подсчитывать чужие деньжонки, еще никто не опоздал.

Мы иногда сворачивали в гости к Левушке с Лидушкой, в ту самую квартиру, Танькину, где они жили, временно. Простите, у меня осталась глупая привычка постоянно это уточнять.

– Брат! Брат приехал! – Лидок звенела в тесной как пенал прихожей, открывая нам дверь. – Левушка аж весь изволновался! «Что-то брат не позвонил, вдруг не приедет?» Брата ждет как маленький!

В этой квартирке, Танькиной, еще некоторое время сохранялась энергетика Розы, постепенно испаряясь, как духи. Незаметно пропало ее английское фото, то, где она вместе с мужем стояла на фоне Биг Бена, и фотографии собак Роз Михална тоже перевезла к себе на Белую дачку. Старую кухню сменили на что-то глянцевое, заблестела металликом новая техника, большие окна затемнили высокие подставки для цветочных горшков, там росло что-то зеленое, мрачное, длинное. И запах дерева, который сохранялся в квартире с тех пор, как Папочка любезный делал там своими ручками столярные работы, забили сладкие ароматы косметики и бытовой химии.

Лидок обычно хлопотала на кухне, а я первым делом убегала купаться. В то время мы жили, кажется, еще в студенческой общаге, у нас не было ванны, в нашей комнате был маленький душ, поэтому я как кочевница спешила отмыться, погружалась в теплую пенку и балдела, мне ужасно нравился этот магазинный запах в Лидушкиной ванной, как в парфюмерном отделе.

Лидок обожала пеномоющие средства, она любила чистить, стирать, отмывать, выводить пятна. Она пыталась и меня кое-чему научить, объясняла, как отмыть пригоревшую кастрюльку. «Наливаешь белизну… Ставишь на огонь…» – дальше я не запомнила.

Когда Лидок рассказывала, как она героически отмывала старую чугунную ванну, каким-то чудо-средством ее намазала, скребла, скребла, я зевала, извинялась и зевала. Я и сейчас усну, если вы мне начнете рассказывать, как вывести пятно с ковра. Ничего не могу с собой поделать, «химия в быту» – не моя тема. Я не знаю, как отчистить пригоревшую кастрюльку и знать не хочу. У меня фобия, я боюсь женщин с пылесосом, со шваброй, с чудо-тряпками, я всегда от них шарахалась, как наша Молли от веника.

Ну, прибралась маленечко – и хватит! Пропылесосила – гуляй. Меня всегда пугало это фанатичное вылизывание поверхностей. Моя бабушка начинала мыть пол перед тем, как устроить скандал. Моя мама двигала мебель накануне нервного срыва. Поэтому я с детства не доверяю людям, которые все время убирают. А впрочем, это мои субъективные бабские придирки, я на своих гипотезах психологических ни в коем случае не настаиваю. Главное, что Левушка был счастлив, творческого беспорядка ему хватило со Второй Экс, теперь он наслаждался порядком и уютом.

Лидушку, третью свою жену, он вдохновенно обожал. Как всегда, в начале своих любовей Лева был нежен, игрив и беспечен. Он был похож на пальму – у него все время лето. Антон чего-то там такое интересное ему пытался объяснить, про диджитальный маркетинг, про импортную технику для сельского хозяйства, а Лева наслаждался жизнью, его правая рука держала вилку или рюмку, а левая все время искала Лидушкину задницу, и до него не долетали гениальные бизнес-идеи, которые выкладывал младший брат.

Антон, друг Зильберштейн, как я его звала, когда он приносил домой зарплату, только что подписал договор с приличным заводом, который выпускал все эти милые железные агрегаты для фермеров. Его назначили директором в южный филиал, и он, конечно, согласился с радостью. Только никакого южного филиала еще в помине не было, его нужно было открыть, так что мы с Антоном собрались на юг, работать. Конечно, он позвал с собой и Леву.

– В чисто поле? – усмехнулась Лидок.

Да, поначалу мы ехали в чисто поле. Антон нашел ангар, пригодный для аренды склада, на пустыре у трассы, по пути на море. Он пытался Левушке объяснить, что папина оптовка, «оптовочка», тесна как рукавичка, из семейной фирмы надо уходить, потому что возможности ее расширения ограничены, в зообизнес приходят серьезные сети, в перспективе отцу придется самому переходить к ним в дистрибьюторы…

– Чуть помедленнее… – улыбнулся Левушка, – чуть помедленнее…

Лева был в тот момент слишком счастлив, чтобы думать о каких-то перспективах. Простая спокойная жизнь в маленьком родном городе его вполне устраивала. Любимая баба, вкусный обед, природа, рыбалка, что-нибудь смастерить… Лидушка сидела у него на коленях, запихивала ему в рот кусочек ветчины, рука его отлипала от ее задницы только чтобы прикурить сигарету, на нем был велюровый халат, полосатый, похабный, но очень модный в том сезоне…

– Неее, братан… – сказал он Антону. – Давай ты поезжай сначала, осмотрись там…

Короче, разговорчики про бизнес мы сворачивали, зато Лидок каким-то образом переводила темку на Роз Михалну.

– Вот правильно ты говоришь! – улыбалась она Антону, – У папы бизнес с гулькин нос, мы сами все не помещаемся. Так Роз Михална что еще творит? Взяла Русланчика на рынок отвела, упаковала там его с ног до головы, а про детей никто не думает! На носу зима, одеться не во что!

Поначалу такие заявления казались даже забавными. Мой муж, веселый, пьяненький, смотрел на Лидочку игриво и барабанил вилкой по тарелкам.

Мама, мама, что мы будем делать,

Когда наступят злые холода?

У тебя нет теплого платочка!

А у меня нет зимнего пальта!

Лева подпевал, у них отлично получалось, я хохотала, а Лидок немножко обижалась, она не знала, откуда эта песня, и не могла понять, чего мы ржем.

– Что вы смеетесь? Я вам серьезно говорю, мороз через неделю обещали, а у меня дубленка старая…

– Малышок! – обнимал ее Лева. – Ты у меня не замерзнешь. Не бойся!

– Я не боюсь! Обидно просто… Все детям помогают, а нас без премии оставили, так еще и с квартиры гонят!

Лидок вспоминала своих подружек, которым помогали родители мужа, кому-то купили квартиру, кому-то машину, ребенка к морю вывезли, еще чего-то подарили… Я в принципе не спорила с Лидушкой, только не могла понять, про каких детей она говорит? Таньке с Русланчиком тогда исполнилось по двадцать, нам с Антоном двадцать пять, Левушка был на десять лет старше… Кого считать детьми, я не могла понять.

Моему маленькому сыну шел четвертый год, и за столом у Лидушки я вспомнила, что у него тоже нет ничего зимнего. Сейчас, когда на старых фото я смотрю на это жалкое пальтишко, в котором отбегал мой маленький сын, мне становится страшно. Как я могла выпускать ребенка на мороз в таком синтетическом говне? В самые сильные холода он носил мою детскую шубейку из цигейки, которая и мне самой в моем советском детстве досталась от кого-то по наследству. Однажды мы попали с ним в воздушный тоннель между многоэтажками, в такое место, где при сильном ветре получается дикий сквозняк. И этот ветер маленького сына моего понес, как шарик воздушный он закачался в смешной шубейке, я поймала его за шарф. Мы хохотали, мы грелись на своей съемной квартирке, где хозяйкой была только я, и мне не приходило в голову причалить к Розе и попросить у нее зимнюю куртку для внука. Да, ей в те времена не приходило в голову помочь, а мне не приходило в голову просить. И чудно! Чудно, мы друг без друга прекрасно обходились. Я не была в долгу, она не чувствовала себя обязанной. Мы сохраняли независимость, мы обе оставались королевами, каждая в своем царстве, и мало кто знал, кроме меня и еще парочки посвященных, что Роз Михална, индивидуальная предпринимательница, хозяйка магазина, собачьего питомника, эксперт-кинолог, работодатель и добросовестный налогоплательщик, сама таскает пуховик из секонд-хенда.

Да! Помните те первые секонды, в которых в девяностые продавали американскую гуманитарную помощь? Американцы присылали нам свое шмотье, а наши районные власти на этом барахле немножко подрабатывали. У автостанции в старом павильоне они толкали подешевке бесплатную гуманитарку, и Роз Михална не побрезговала, купила себе японский пуховик за сущие копейки.

– Все лучше, чем эти китайские матрасы, – она мне похвалилась, имея в виду те самые дешевые китайские пуховики, которыми был завален наш колхозный рынок.

Китайские пуховики – страшный сон из девяностых, они все были жутко сшиты, из дешевой тонкой ткани, никакого пуха там не было, грубые перья лезли наружу, все это комкалось, сбивалось через месяц в грязную подушку…. А куда деваться? Половина у нас в городке носила это убожество, как пленные французы. Поэтому Роз Михална степенно шагала в своем красном японском «пуховом пальто», как она говорила, отличного качества, практически новом, и все вокруг считали, что она отваливает за одежду кучу денег.

Это был наш последний с Антоном визит в ту самую Танькину квартиру. Утром мы сели в машину и поехали к себе, на новое место, без Левы. Антон был грустный.

– А что ты грустный? – я его пыталась веселить. – Это не так уж просто!.. Это не всем подходит – срываться с места, жить по чужим квартирам, привыкать все время… Люди чужие, новые… С родителями только по телефону… И не зарплата, а процент… Не все так могут.

– Все! – газовал Антон. – Все могут все! Просто в один прекрасный день надо взять и жопу от дивана оторвать!

– О-о-о-о! – я смеялась. – Жопу от дивана! Это же не просто, этому нужно учиться…

– Этому не нужно учиться, этого нужно просто захотеть!

Мы уехали в конце февраля. Всего лишь за тысячу километров, утром выехали – к вечеру на месте. Когда мы вышли из машины, оказалось, что на юге уже весна, так что вопрос с зимней одеждой отпал сам собой.

11 Барские замашки. Почему невозможно избежать конфликтов

Семейная война – самая заразная болезнь, доступное наслаждение и тяжелая зависимость, от которой излечиться практически невозможно.

Я не люблю хозяйство, даже кухня меня не очень занимает. Натюрморт вообще не мой жанр, мне интереснее портреты. Вы помните, как переводится «натюрморт»? Красивенько звучит, но только по-французски, на русском натюрморт всего лишь «мертвая природа», простите за ссылочку. Нормальному человеку не стоит увлекаться мертвечиной всерьез. Шубки и браслеты, кольца и жакеты, яхты, экипажи, дворцы, часы, трусы… Хотя, вы знаете, есть некоторые вещи, от которых я бы не отказалась. Например, буфет.

В Зеленом домике на кухне стоял старинный буфет, к сожалению, я его не застала, но общий вид могу представить. Нет, это был не трофейный немецкий, как те, что у нас появились после Второй мировой. Тот буфет был французский и намного старше, его покупал еще до революции прадед Роз Михалны, купец Федотов. Буфет стоял в столовой в семейном особняке, а когда дом отобрали, тетка Раиса, дочь купца, успела вывезти этот буфет в Зеленый домик из-под носа у комиссаров.

В те годы перетащить свой собственный буфет на соседнюю улицу было почти так же опасно, как везти трофейный буфет из Берлина. Из Берлина трофеи везли победители, а из собственного дома мебель волокли недобитые буржуи. Тетка Раиса ухитрилась сохранить и буфет, и любимое кресло отца, и даже старинный рояль. На чем она его везла? Не представляю. Не на машине же, а на какой-то, вероятно, лошаденке…

К чему так было рисковать? Нет, не от жадности, друзья мои, и не назло врагам. Наивная тетка Раиса не могла поверить в октябрьскую революцию, она ее считала временным разбоем. Уже пропали из своих домов все отставные офицеры, их расстреляли сразу, даже стариков, а заодно и всех купцов куда-то вывезли и закопали, слава богу, наш Федотов умереть успел до революции… Священников отволокли под мост у речки, до сих пор кресты еще всплывают, а тетка Раиса надеялась, что банда большевиков будет орудовать годика три. Она была заведующей в той самой библиотеке, которую собрал и подарил родному городу купец Федотов. Ей повезло, что комиссары книжек не читали, и с обысками к ней никто не приходил.

Тетке-библиотекарша в те годы была молодая, умная, красивая, немного избалованная барынька, любимая дочь безвременно умершего отца. Ей было непросто забыть свою привычную жизнь и в том числе отказываться от тех вещей, которыми был обставлен ее старый быт. Поэтому она хваталась за буфет, за рояль, как за бревно во время половодья.

– Это же память! Память! – кричала она нашей старушке Марь Иванне.

Марь Иванна над захламленным буфетом смеялась, и над роялем, он был прикрыт занавеской, на нем никто не играл. Презрение к вещам и легкомысленное отношение к деньгам отличало нашу боевую старушку Марь Иванну и в самые тяжелые времена. Да, она сотню раз слышала, что этот буфет – не мебель, это память, но Марь Иванна не считала этот буфет никакой памятью, для нее это был просто громоздкий тяжелый шкаф. Она родилась в двадцать четвертом и не застала ни деда, ни бабушку, ни особняк… Кстати, не такой уж он был и шикарный, этот буфет, довольно стандартный, простой, без лишнего декора, таких завезли в Россию большую партию в восьмидесятые годы… кхе-кхе-кхе… девятнадцатого века.

Марь Иванна теткину суету вокруг мебели считала мещанством. Перед войной, когда она немножко подросла, в ней проснулся дух противоречия, и как все подростки начала дерзить и смеяться над тетушкой.

– Пережитки прошлого! Барские замашки! Стоит как гроб… Ящики скрипят… Будь моя воля, я бы его давно выбросила. У нас тут повернуться негде!

– Слава богу, в этом доме пока что я хозяйка, – напоминала строгая тетка, хотя это было не совсем точно.

Зеленый домик, в котором она поселилась с братьями после революции, был потихонечку порезан на коммуналки, от него откусили половинку и поделили ее на двух жильцов. Но и это тетка считала временным безобразием, и только в тридцать седьмом, когда арестовали братьев, она поняла, что большевики в России навсегда.

– Когда наступит коммунизм, – вредничала юная Марь Иванна, – тогда вообще никому не нужны будут никакие буфеты, и дома не будут готовить, все будут обедать в ресторане… А эту рухлядь нам придется тащить на помойку!

Между племянницей и тетушкой началась маленькая женская борьба, причем классовая. Тетка была монархисткой, но без фанатизма, ей было все равно, кто именно, какой монарх на троне, лишь бы грел место, лишь бы обошлось без революций. Она проводила в лагеря старших братьев, перетерпела голод, ограбление, уплотнение, и считала, что все социальные утопии вроде коммунизма нужны узурпаторам как скрипочка в бандитском ресторане. Все коммунисты воры, лжецы и убийцы – теперь уже не сомневалась тетка, и вдруг за обедом малышка Марь Иванна объявила, что ее приняли в комсомол.

– Что?!.. – тетенька начала задыхаться, так что даже строгий выговор племяннице устроить не смогла.

Отдышавшись, она добавила только одно:

– Я не поверю никогда, что ты это делаешь искренне. Ты все ворочаешь мне назло!

Назло тете? Не только. Марь Иванна в свои семнадцать лет была открыта, весела и легка на подъем. Ей хотелось, чтобы ее куда-нибудь приняли, не в комсомол, так пусть в любую интересную компанию. Она представляла себе коммунизм как большой дачный поселок, где все друг к другу ходят в гости, душевно беседуют и не беспокоятся о хлебе насущном. Марь Иванна очень любила дружить, точнее ей этого хотелось, как многим, кто в детстве остался один. Когда находились бессовестные люди, которые шептались за спиной: «Купчиха! Дочь врага народа», их ненависть и зависть отлетали от нее, как мячик от стены. Ее здоровая, сильная природа помогала верить, что добрые люди все равно друг друга найдут. И отец, может быть, еще не расстрелян, в это она тоже очень долго верила, надеялась, что он вернется. Наверное, она так спокойно дожидалась своего мужа Михаила, потому что с детства научилась ждать, даже того, кто уже никогда не вернется. Маленькая темпераментная идеалистка, такой она была, поэтому и похвалилась тетке комсомольским билетом.

– Убери с моих глаз эту мерзкую бумажку, – сказала ей тетя. – Тебе учиться нужно, а ты макулатуру собираешь, лишь бы дома ничего не делать! Лишь бы мне не помогать!

Весной тетушка разбила в саду грядки, сад был ее единственной радостью, она его сумела сохранить, не полностью, но сорок соток душу грели, однако юная поганка Марь Иванна только и выдумывала, как бы отвертеться от огородных работ, да и вообще скорее вырваться на свободу от своей доброй, но невыносимо авторитарной тетушки.

Строгая тетка так всю жизнь и заведовала единственной у нас в городке библиотекой. Все грамотные и культурные люди так или иначе проходили через ее руки, но при этом, как злая колдунья, тетка всегда оставалась в тени, в стороне, и невозможно было не заметить на ее лице презренье, с которым она принимала новые советские порядки. Тетка старалась не выделяться, не обнаруживать себя, но так и не смогла оставить свои барские замашки. Она дружила только с бывшими, их так и называли – «бывшие», ни с кем из новых людей, тем более с мужчинами, объединяться она не хотела и потому не выходила замуж. Старая дева с замашками деспота – от такой, может быть, и правда, в семнадцать лет захочешь смыться, хоть бы и на фронт.

Как она сказала – так и будет, и никакая война тетку Раису не изменила, она и в сорок пятом считала, что имеет право командовать своей племянницей, из лучших побуждений, разумеется, потому что Марь Иванна у нас неопытная и безалаберная, а тетушка знает как лучше. И никакая «медаль за отвагу» эту домашнюю иерархию не поменяла.

Когда морячок, то есть дед Михаил, уехал в свое Подмосковье, тетка пыталась утешить бедную девочку, оправдывалась, что она не специально его прогнала, а потому что тесно, и к тому же неприлично оставлять у себя в доме женатого мужчину.

– Тесно… – не верила ей Марь Иванна. – Буфет стоит в полкухни – ей не тесно, а для меня нет места!

– У нас, действительно, тесно, – повторяла тетка. – А у него семья, о чем тут разговаривать?

Тетке сразу становилось тесно, как только кто-то новый появлялся на пороге ее владений, в каком угодно доме она хотела быть единственной хозяйкой, да и не только в доме, а и вообще в семье. Когда старшие братья пробовали жениться, ей тоже становилось тесно. Доминирующая самка, я к этому клоню, все в нашей жизни семейной, как в прайде, как в стае, каким бы культурным покрывальцем наша животная природа не драпировалась. И библиотека у нее, и французский буфет, и немецкий рояль – а она все равно держала свою власть в доме, как это делают старые волчицы.

Интересный момент! Обратите внимание, девчонки. Мы все живем как древние папуасы, то есть в духовном, в человеческом развитии топчемся на месте. Пасторальные лужки то и дело сменяются концлагерями, людей качает маятник от войны до войны, но что удивительно… Как только в доме появляется лишняя корочка хлеба, все тут же успокаиваются и снова начинают свои неубиваемые женские разборки.

Пропаганда воспевала Сталина как победителя в войне, а про таких как Марь Иванна фильмов еще не снимали. Она была вынуждена по детской привычке слушаться тетю, если тетя не пускала на танцы, значит, смотаться в самоволку не было никакой возможности. Двадцать два года! Музыка из городского парка доносится во двор, и стоит только повернуть за угол, а там площадка, там оркестр, и хочется потанцевать, потому что она еще никогда не танцевала, не успела натанцеваться из-за войны.

– Какие танцы? – возмущалась тетя. – У тебя ребенок!

И странно… Бросить маленькую Розу с тетенькой всего на вечер, сбежать хотя бы на часок, хотя бы на минутку посмотреть через решетку, как танцуют вальс, Марь Иванне не приходило даже в голову. Бегать с ящиком снарядов под обстрелом она не боялась, а спорить с тетей не могла.

Одна из причин такого послушания была проста – нет денег. Все эти льготы ветеранам, повышенные пенсии, все это появилось намного позже, когда ветераны превратились в развалины. Сразу после войны был страшный голод, у нас в городке все сидели на мамалыге и ели лопухи. Фарфоровые тарелки из старинного буфета выглядели издевательски, картошка в мундире – это лучшее, что на них подавали, и эту картошку не чистили, какое расточительство, ели со шкуркой. Тарелки были разные, ни один комплект не уцелел, от чайного сервиза осталась только одна чашка, Раиса доставала ее только иногда полюбоваться, давала в ручки маленькой своей любимой внучке Розе подержать, напоминая каждый раз одно и то же: «Осторожно, не разбей!», «Осторожно, не разбей!»…

– А если и разобьет – не велика трагедия, – дерзила боевая старушка, – на фронте пили из железных, и ничего…

Маленькая Роз Михална не понимала, почему не радуется мама красивой чашке. Для Розы вредная тетка была любимой доброй бабушкой, ей нравилось наблюдать, как бабушка разливает гороховый суп в красивые тарелки и заправляет ей за воротник салфетку.

– Барские замашки! – посмеивалась Марь Иванна.

Ее трясло от всех этих цветочков, салфеток, крендельков, воспитания манер… Она считала, что дрожать над фарфоровой чашкой – смешно и стыдно, и вообще глупо думать о вещах в наше время, когда погибло столько людей.

Последнюю фарфоровую чашку из царского сервиза Марь Иванна грохнула об пол сама. Это случилось, когда ее отчислили из университета на последнем курсе. Она вернулась из Москвы в Зеленый домик, и ей, понятно, было очень, очень обидно.

Марь Иванна скрыла от комиссии свои анкетные данные, не сообщила, что отец у нее враг народа, и никто не проверял ее досье все четыре года учебы, но на пятом курсе она не выдержала и по большому секрету рассказала об этом самой лучшей подружке. Вечерком, перед сном, шептала в комнате в общаге, а утром до начала первой пары лучшая подружка успела настучать в деканат.

Тетка Раиса тогда пошутила не очень удачно:

– Ну, что, сынку, помогли тебе твои комсомольцы?

И последняя чашка полетела на пол, раскололась на мелкие кусочки. Марь Иванна с маленькой Розой на некоторое время уехала от тетушки, пыталась жить на квартире, но очень быстро вернулась назад. Потому что маленькая Роза плакала без бабули, и потому что, как вы уже знаете, снимать жилье при живых родителях в нашем городке было не принято. Какое жилье? Какое снимать? В послевоенном городе у нас не было никакого жилья, все разбомбили, найти свободный угол было сложно, и денег у Марь Иванны тоже не было.

12 Пропавшая невестка, или придумай свою семью

Не рассказывайте детям про свою невыносимую свекровь, сочиняйте, что что ваша свекровь почти ангел. Детям нужен хороший репетитор по английскому, бассейн, витамины и добрые сказки, плохая бабушка детям не нужна.

Зеленый домик лично для меня давно превратился в виртуальное сказочное пространство, с которым связаны теплые детские воспоминания, а приезжали мы туда все реже, тем более, когда Русланчик сделал из него хостел для земляков.

В конце концов мы с мужем очутились за границей, наш новый дом на Балканах первое время казался мне чужим, и мне хотелось сделать в нем подобие того уюта, которое было у нас в России. Пустую стену над диваном я решила завесить старыми черно-белыми фото из наших семейных архивов. Подружки надо мной смеялись, одна сказала, что я устроила в доме доску почета, другая шутила, что это у меня стена плача, третья ехидничала, что древо генеалогическое у меня готово, осталось выдумать фамильный герб…

Ну как же вы не понимаете? Чумички! Я создаю легенду, без хорошей легенды скучно жить. Любому человеку приятно знать, что у него в роду культурные добрые люди, это сокращает количество неврозов и придает уверенность в себе. И никакой магии тут нет! Про силу рода я не знаю ничего, какая может быть в России сила рода, когда у нас от третьего колена никакой информации о предках нет? Все просто, тут я рассуждаю как обычный журналист: позитивную программу создает позитивная информация.

Помните женщин, которые после войны рожали детей без отцов, а потом говорили своим сыновьям, что папа был герой-полярник? Эти мальчики, с придуманным отцом-героем, вырастали крепкими людьми. Иммунитет и психика у них были сильнее, чем у тех, кто жил с живым реальным, но плохим отцом. Фильтры, девушки!.. Нам всем нужны фильтры. Только не для того, чтобы свою рожу редактировать, а для того, чтобы видеть лучшее в тех людях, которые формируют наше окружение и тем более, тем более! передают свои гены нашим детям.

Может быть, легендарная Роз Михална и выросла таким танком, потому что у нее был отец-герой, отец-моряк, фронтовик и мастер на все руки. Если бы ей в детстве твердили другое, если бы ей внушали, что «отец у тебя двоеженец, разгильдяй и пьяница, он к тебе не приедет, у него там другая дочка родилась», повлиял бы на нее такой негатив или нет? Скорее всего, с таким дохленьким мифом за спиной из нее бы не получился ледокол «Роза».

В общем, у есть меня коллекция винтажных рамок и архив из фото симпатичных, пусть и незнакомых мне людей, на которых загадочным образом похожи мои дети. Правда, одну фотографию найти не удалось, у нас пропал очень важный персонаж, мать Марь Иванны, родная бабушка нашей Роз Михалны, ее фотографии нет. Своей бабушкой, точнее бабусей, Роз Михална считала тетку-библиотекаршу, противную Раису, а свою биологическую бабушку она никогда не видела, и наша Марь Иванна совсем не помнила родную мать.

Почему не помнила? Потому что мать нашей боевой старушки ушла из семьи слишком рано, мы даже не знаем точно, когда. Если предположить, что лет с четырех дети уже многое помнят, значит, она пропала раньше или примерно в это время. Кто такая была? Куда делась? Арестована? Убита? Или сбежала к другому? Вынуждена была оставить ребенка или сама бросила дочку? Ничего неизвестно.

Мы знаем только, что родилась Марь Иванна не в городе, а в соседнем селе, которое находилось от нас в пятнадцати километрах. Сегодня того села больше нет, колхоз развалился, сейчас там одни алкоголики, а раньше это было приличное село, и в нем была торговая артель, в эту артель и уехал работать отец Марь Иванны. Экономист, выпускник МГУ, культурный мальчик, он нанялся туда простым бухгалтером. Не он один решил затеряться в деревне, после семнадцатого года все «бывшие», то есть все образованные люди нашего городка пошли работать учителями, бухгалтерами, мелкими специалистами куда-нибудь, желательно подальше от новой власти. В этом селе он и встретил мать своей единственной дочери.

Отца арестовали, когда Марь Иванне шел двенадцатый год. Формальным поводом был анекдот, как говорится, «этот рыцарь неудачно пошутил». Он получил двадцать пять без права переписки. Из тюрьмы не вернулся, кроме него рассказать Марь Иванне о ее матери было некому.

Ребенок остался с теткой Раисой, она растила Марь Иванну почти с пеленок и, конечно же, любила, но любовь ее была без нежностей, как сама она говорила, без баловства. Какая нежность, люди, может быть в тридцать седьмом году? Все нежные поумирали от разрыва сердца, чтобы пережить ад, нужно засунуть свою нежность подальше, до лучших времен.

Нежности и баловства у тетки не было, зато в ее любви была дикая ревность: девочку оставили ей, значит, девочка только ее, ни про какую мать никаких разговоров быть не может. В итоге мы не знаем даже, как выглядела та загадочная женщина, нам неизвестно, был ли прадед женат на ней или она была кочевая цыганка. Одни догадки. Ни фотографии, ни имени, ни фамилии, ни могилы, ни письма от нее не осталось.

Мой муж пошучивал на эту тему:

– Да просто все Федотовы закапывали своих жен под деревом, под Царским бергамотом… чтобы не тянуть эту волынку.

Я спросила у Роз Михалны архивные фото, и выяснилось, что мать Марь Иванны была не первой пропавшей без вести невесткой в этой подозрительной семейке. Нет фотографии жены самого купца Федотова, и о его матери информации не осталось. Я спросила у мужа:

– Куда у вас в семейке бабы пропадали?

– Все, все под бергамотом, – шутил мой маленький коварный Зильберштейн. – Родила, отстрелялась – до свиданья.

А если серьезно, то у меня возникает закономерный вопрос: тетка Раиса была знакома со своей невесткой в достаточной мере, чтобы оставить нам хотя бы общие сведения о нашей, между прочим, прабабушке, так почему же она этого не сделала?

Я понимаю тетушку, с одно стороны, в те людоедские времена никто не хвастался осужденными родственниками и не искал встреч с их женами, это ясно. А с другой стороны, подозреваю, что тетушка и сама постаралась, она, вероятно, так сильно любила невестку, что буквально стерла ее с лица земли.

Однажды маленькая Роза, не Марь Иванна, нет, а именно маленькая любопытная Роз Михална, спросила у нее:

– Бабуся, а какая была моя бабушка?..

– Какая еще бабушка? – сразу насторожилась противная Раиса.

И представляете, ребенок, маленькая Роза, сообразила моментально:

– Мамина мама, моя вторая бабушка. Какая она была? Красивая?

Тетка Раиса не хотела быть второй бабушкой. Она всегда хотела быть единственной Бабусей, ревнивая собственница, она не смогла пропустить на свою территорию даже тень другой женщины.

– Бабушка… – ответила Раиса. – Нет, она была не красавица… Но симпатичная. Простолюдинка. Любила красить губы и кокетничать с мужчинами.

И все! Простолюдинка симпатичная! И никакой вам сказки про принцессу, которую похитил злой дракон. Простолюдинка! – у тетки Раисы это было ругательное слово. Нет, тетка не страдала, слава богу, нашей родной колхозной чопорностью, тем более что собственная ее мать тоже была крестьянкой, той же самой простолюдинкой, потому что все купцы Федотовы брали в жены девчонок из старой своей родной деревни, откуда сами когда-то вышли. Простолюдинками тетка называла не крестьянок, а некультурных грубых обывательниц, которые никогда в жизни не заходили в ее библиотеку, жлобих по-нашему.

Я хохотала, когда мне Роз Михална передала теткину характеристику. «Любила красить губы»! Из уст старой девы это звучало смешно. «Шубки беличьи носила, ноги на ночь мыла, все полковникам стелила…» Что страшного могла совершить эта женщина? Почему тетка Раиса не захотела оставить от нее ни петлички, ни лычки, ни сказки про добрую маму, которая живет на небе и смотрит на тебя? По отношению к невестке тетка Раиса себя повела точно так же, как самая вредная свекровь. Она не считала невестку себе равной, и не рассматривала даже малейшую возможность хоть как-то ее оправдать. А ведь лично ей эта неизвестная героиня ничего плохого не сделала. Подарила бездетной корове свою девочку, организовала ей и дочку, и внучку, и никогда не беспокоила. Невестка – мечта.

Только раз, да и то не специально, в тот самый день, когда Марь Иванна грохнула об пол последнюю фарфоровую чашку, тетка не удержалась и крикнула на нее: «Вся в мать!»

В какую мать? О ком вы, тетенька? Никаких следов ни у кого, ни ямочки, ни родинки от этой «матери» не осталось. А между прочим эта женщина, какой бы шалавой, по мнению тетки Раисы, она ни была, спасла весь род купцов Федотовых. Истории неважно, сбежала она с любовником или сгорела в аду, она была единственная, кто оставил им ребенка, она помогла сохранить непотопляемые Федотовские гены и при этом ничего своего не оставила, не примешала, не поменяла их крепкую породу. В портретный ряд к ним не прорвешься, не влезешь, всякая южная примесь растворяется без следа в этой степной породе, русская кровь забивает как густая трава и еврейские, и татарские, и кавказские примеси, все дети тут рождаются блондинами и никаким азербайджанским дедушкой у меня не получилось вытянуть и сделать хоть немного тоньше эти упрямые крестьянские носы.

Да, я прекрасно понимаю – принцип историзма нужно соблюдать, мотивы предков объяснять бесполезно, почему женщины сто лет назад оставляли ребенка, если уходили от мужа, мы сегодня не поймем. Но тетя! Тетя, дорогая! Я бы на вашем месте не спешила обливать дегтем эту милую женщину, мне почему-то кажется, что она была не просто симпатичной, а очень симпатичной… И молодой, конечно же, на момент родов ей было лет двадцать всего лишь, если не меньше, вполне вероятно, что как раз от нее, от матери, у нашей боевой старушки и было такое наплевательское отношение к деньгам, к хозяйству, к ханжеским приличиям и легкость на подъем, и страсть к душевным разговорам…

А впрочем, и противную Раису я тоже понимаю. Она не испытывала презренья конкретно к этой невестке, к жене старшего брата. И младшего брата жену она тоже не любила, «страшная дура» – она ее называла. Соглашусь, эта баба, действительно, была страшная дура, она написала на мужа донос от злости, из ревности, когда он укатил в свою московскую квартиру с любовницей Наташкой. Любовницу Наташку тетка тоже не любила! Наташка тоже была дурой и простолюдинкой. Доброе слово перепало только одной женщине, медработнику, которая заведовала медицинской частью на тех рудниках, где брат Алексей отбывал срок. Эта женщина в тяжелый момент спасла его, помогла задержаться в больнице, когда он умирал, но даже этого ангела противная тетка называла с пренебрежительным оттенком «докторша», «он и там подцепил себе докторшу!»

Немножко неприятно, мне как невестке номер три, но ничего особенного я в такой расстановке не нахожу. Свекрови и золовки не любят нас, невесток. С этим не нужно спорить, это нужно просто признать. Мы – конкурирующая фирма. У львов, у тигров, у волков, у черных горилл, у бегемотов и у людей чужую самку в стаю не пускают. Наоборот! Из стаи выгоняют молодых самцов, всех этих легкомысленных братьев, а к себе принимают свеженьких новеньких мужичков со стороны. Да-да, поэтому зятьям так хорошо живется. У каждой тещи есть инстинкт облизывать зятя, у каждой свекрови есть инстинкт кусать невестку. Так сделала природа ради улучшения генетики, и мы, конечно, не в претензиях.

Мне только жалко, что фотографии не осталось, на стенку рядом с Марь Иванной некого повесить. И не совсем понятно, куда вешать тетку Раису? На место невестки? В центр, к купцу, как его дочку? Или к дальним родственникам? Вы же помните схему родового дерева? К каждому из нас ведут две ветки, одна от отца, другая от матери, и все, никаких теток в генеалогическом древе нет, потому что для продолжения рода важна не тетя, а только мать, то есть невестка. В этом смысле уважаемая Раиса у нас пролетает, я еще подумаю, нужна она мне тут, в моем мемориале, или нет. Решайте сами, пишите в отзывах. Кто за Раису, кто против, и почему.

13 Отель «Калифорния», или Секреты незамужних теток

Бесплатного везенья не бывает, если вам повезло в личной жизни, не сомневайтесь – за ваш счастливый билетик кто-то хорошо заплатил.

При царе все было лучше – это Роз Михална с детства слышала от тетки-монархистки. Все было лучше при царе! Платья, еда, дома, обувь, зонты, сумочки, мыло, духи… Тетка штопала свой последний царский пододеяльник из тонкого нежного батиста, протертый до дыр, он у нее рассыпался под пальцами, но тетя все равно пыталась прилепить заплатку. Она старалась делать вид, что у нее все хорошо, но нитка порвалась в неподходящем месте, и тетушка срывалась тоже:

– Черт!.. Опять эти сталинские нитки!

Интеллигентная женщина, заведующая библиотекой, конечно, восклицала чуть иначе. Естественно, не «черт» она кричала в гневе, она же не француженка какая-то, чтобы как мушкетер кричать «черт побери». Нет, тетенька сказала другое слово, русское, народное. Это словечко, как пощечина, вылетело из ее уст точно и к месту. «Какая гадость! – Я перевожу. – Какая гадость, эти сталинские нитки!»

Увы, наш закон запрещает ругаться матом, и мне бы не хотелось из-за одного словечка вешать на свою книжку некрасивую маркировку «содержит нецензурную брань». При чем тут брань? Даже наша тетка Раиса, дочь купца-просветителя, позволяла себе экспрессивную лексику в исключительных случаях. Про Сталина и про его нитки иначе, без мата, она сказать не могла, это было бы фальшью с ее стороны.

Сталинские нитки были гнилые и слабые, а царских катушек у тетки не осталось, но тетка уверяла, что царские нитки были лучше, и маленькая Роза ей безусловно верила.

Само собой, что и врачи, учителя, сапожники, дворники и люди вообще, и мужчины в частности при царе были лучше. Мужчины прежде всего! В старой шкатулке в шелковых обрезках тетка прятала фотографию, небольшую, форматом как почтовая открытка. На фото был пляж, на песке небольшое количество мелких человеческих фигурок, на переднем плане молодой симпатичный мужчина. Маленькая Роза смеялась над ним, потом что мужчина был в купальном костюме, в том самом черно-белом полосатом, которые носили все мужчины в старинные года, а в наше время в таких костюмах появлялись только клоуны. В углу на фото был штамп английскими буквами: «Отель Калифорния». Эту фотокарточку тетка Раиса доставала иногда зимними вечерами, в мороз, в метель, когда особенно хотелось солнца, моря, тем, кто, конечно, видел раньше это море. Тетка на море успела, при царе она ездила и в Ниццу, и в Канны, и в Ялту, и в Кисловодск, а маленькая Роза на море не была. Тетка вздыхала, глядя на фото, и каждый раз спрашивала:

– Там нет рядом женщины? Роза, посмотри внимательно, там нет рядом женщины?

Роза смотрела, отвечала уверенно, что никакой там женщины не видно, ни за спиной, ни сбоку. На обратной стороне было несколько слов от руки, сейчас трудно вспомнить, какие именно слова это были, простое что-то: «Люблю, скучаю, жду. Твой Саша» и адрес этого отеля.

– Точно нет женщины? – переспрашивала ревнивая тетка.

Не было, в двадцать пятом году, когда пришло письмо с этим фото, никакой женщины не было, а что случилось потом, мы не знаем, это было последнее письмо от того Саши, которого тетка вспоминала всю жизнь.

Когда Роза смеялась над его полосатым купальником, тетка жалела, что не может показать ей другую фотографию, где ее Саша был в военной форме царской армии, эту она хранить испугалась, сожгла еще в семнадцатом, а ту смешную, в клоунском купальнике, оставила.

Сразу же после революции в нашем городке расстреляли всех белогвардейцев, но слава богу, в это время теткиного Саши дома не было. Он заскочил попрощаться всего один раз, когда отступал через нашу губернию вместе с генералом Шкуро. Потом она узнала, что он в Крыму, из Крыма он попал в Белград с армией Врангеля, и больше никаких известий от него не поступало вплоть до этой веселой открытки из Калифорнии.

Ждала ли тетка своего белогвардейца? Любила ли она его вообще? Непонятно, в откровения тетка за всю жизнь ни разу не пустилась, с ее скупых слов мы знаем только, что этот Саша был ее жених, и что он ждал ее приезда некоторое время в том самом отеле «Калифорния».

Конечно же, благоразумная Раиса никуда не поехала. В двадцать пятом у нее еще была возможность вырваться, добраться до Швейцарии, заявить там в банке о своих наследственных правах на счет отца, который он открыл однажды почти в шутку и оставил совсем небольшую сумму, в эти черные дни, ей было бы вполне достаточно тех денег на первое время. Но тетка, так же как ее братья, не смогла оторваться от своей земли, к которой была пришита намертво.

– Нет! И разговоров быть не могло ни о каком отъезде! – с улыбкой в сотый раз отвечала бабуся на вопрос, который ей никто не задавал, маленькая Роза молчала, тетка Раиса рассуждала сама с собой.

– Маруся родилась! Болела мама! И папину библиотеку я не могла оставить… И сад… Если бы я уехала, у нас отняли бы последнее…

Библиотека была ее спасением, и души, и тела. Безопасное было местечко, книги там жгли всего один раз, и после разграбления мало кто совал нос в этот старый особняк, который еще при царе купец Федотов передал на баланс города, поэтому экспроприировать здание было не у кого. Коварная тетка Раиса прятала свое буржуазное нутро за книжными стеллажами, детишкам рекомендовала книжки про маленького Ленина, а дома под огромной старой грушей закопала золотые царские червонцы.

– Бабуся, а где Калифорния? – спрашивала ее маленькая Роза, – далеко?

Бабуся, насладившись воспоминаниями, вновь и вновь убеждаясь в правильности своего решения, облегченно вздыхала:

– Ах, детка… Калифорния и при царе была не близко, а при большевиках…

Тетка Раиса гладила крышку рояля, как человека по спине, начинала играть что-то грустное, но каждый раз оставляла инструмент, повторяла, что так, как Саша, она играть не сможет.

– Я тебе передать не могу, как это было красиво… Вечер поэзии… Саша был за роялем… Мы читали стихи… Зал был полный… Собирали деньги… на войну… Я его провожала… Мне было… Господи, мне было восемнадцать лет… а ему двадцать два…

Немецкий рояль покупал купец Федотов специально в библиотеку для творческих вечеров. После революции инструмент хотели умыкнуть в приют для беспризорников, и тетка, как услышала об этом, в ту же ночь организовала перевозку в Зеленый домик. Она не сомневалась, что ее «Блитнер», как и прочие вещички из разоренных домов, уплывет к тогдашнему комиссару, который у нас возглавлял продразверстку, никаким беспризорникам ее рояль не достанется, ненасытная жена комиссара гребла золотишко со всего города.

К сожалению, мы не знаем деталей, а мне ужасно интересно, как смогли вынести инструмент из библиотеки? Кто помогал впихнуть его в маленький тесный зальчик? И самое смешное, почему никто не заложил? Никто теперь ничего нам не расскажет, ясно только, что обратно из Зеленого домика вытащить этот рояль никак невозможно, он не проходит ни в одну дверь. Буфет Марь Иванна из дома выкинула после смерти тетушки, а от старого рояля избавиться не получилось. Чтобы его вынести, пришлось бы рушить стены, поэтому рояль до сих пор стоит в доме, правда, на нем давно никто не играл.

Тетка Раиса боялась, что услышат соседи, и со временем ее нежности с инструментом свелись к тому, что она просто протирала крышку сухой тряпкой и разбирала с него тряпки и вещи, сваленные на бегу. Рояль молчал, его место было не в тесной гостиной Зеленого домика, а среди людей, в городской библиотеке, как было когда-то задумано. Стихи, романсы, вальс… Кому теперь все это надо!

Наша боевая старушка Марь Иванна ничего романтичного в этой истории про Сашу из Калифорнии не видела, она считала тетку, как сейчас бы сказали, равнодушным эгоистичным бревном. Не хотела ехать, потому и не поехала. Отчасти наша прямая старушка была права. Эти незамужние дамы… Они так трепетно хранят свои старые фото… И временами достают, вздыхают с легкой грустью, но в принципе своей жизнью довольны, спокойно спят, варенье варят летом, на лыжах гуляют зимой… Им хорошо в своем уединении, у них все есть, живой мужчина им не нужен, им нужен мужчина на фото, и чтобы он жил где-нибудь подальше, желательно в Калифорнии. А фотографии свои они хранят, хранят всю жизнь, как и многие другие ценные вещи. Хранительницы – вот их настоящая роль, тетка-библиотекарша была типичной хранительницей очага, она все сберегла, и племянницу, и дом, и сад, и библиотеку. Она была готова сохранить то, что создали другие, и в этом видела свою миссию.

Однажды, когда она снова полезла в шкатулку, достала секретное фото и опять приставала к Розе, «там нет рядом женщины?», маленькая Роза у нее спросила:

– Бабуся, а у тебя были другие женихи? Ты же красивая! Разве ты не хотела замуж?

– Нет, – спокойно ответила тетка Риса. – Замуж я не хотела.

– Почему? – удивилась Роза.

Она же знала, что все девочки нашего города только и мечтают скорее выйти замуж, так было и сто лет назад, и сейчас, и при царе, и при большевиках, и при марсианах будет также.

– Почему ты не вышла замуж? – пристала к ней Роза.

Бабуся ответила четко и ясно:

– Потому что такого, как Саша, уже не будет. А хуже я не хотела.

Видите, как все просто, и романтизм тут ни при чем. Лучше Саши не будет – к этому выводу тетка Раиса пришла не в результате бессонных ночей со слезами, а путем простого математического подсчета. Действительно, смотрите сами: Саша в Калифорнии, оба брата в тюрьме – это уже минус трое блестящих мужчин фактически из одного дома. И так в каждом. В любое окно постучи – там минус три приличных мужика. А городок у нас небольшой. Тут и сегодня замуж особенно не разлетишься.

Тетка не одна была такая, в ее поколении оставалось много одиноких интересных женщин. Старые девы работали в школах, в библиотеках, в бухгалтериях. Образование в те годы у нас в городке держалось на тех самых «бывших», и это сразу же заметно повысило качество школы. «Советская власть дала нам образование!» – повторяли за столом старики-коммунисты, родители нашего Любезного папочки, на что Роз Михална всегда с улыбкой кивала: «Да-да… именно советская власть».

Она застала этих педагогов из прошлого, немецкий в ее школе преподавала выпускница Сорбонны, математичка была из Смольного института, на переменах они прогуливались по школьным коридорам под ручку и беседовали на английском или на французском. Это были красивые подтянутые дамы в строгих платьях с высокими аккуратными прическами, с вежливой улыбкой и прямой спиной, они обращались к ученикам на «вы» и никогда не повышали голос. Маленькая Роза шла за ними по коридору, пытаясь разобрать, что они говорят на английском, она ничего не понимала, но у нее не оставалось сомнений, что мир большой, мир больше, чем маленький наш городок, в нем есть и Англия, и Франция, и Биг Бен существует, и когда-нибудь она все это своими глазами увидит, потому что вот ведь, идут по коридору женщины, которые все это видели, и фотография Саши из Калифорнии была как весточка из космоса. Некоторое время после смерти бабуси Роз Михална ее хранила, но, к сожалению, и эта фотография пропала. И царские червонцы тоже, кстати, куда-то незаметно испарились. Последние были у Левушки, но кто же их теперь найдет.

14 Алкогольная магия. Почему мы перестали заниматься любовью?

Секс, борщ, футбол и пиво – такое счастье три в одном заканчивается быстро. Сначала исчезает секс, потом надоедает борщ, кончается футбол и ничего не остается, кроме водки.

Суеверные дамы нашего городка приписывали Лидушке магические способности, говорили, что она постоянно мотается к бабкам-колдуньям, иначе ей не удалось бы привязать к себе такого красавчика.

Роз Михална в эти глупости не верила, а что такое сплетни, она прекрасно знала. У нас в городке, как в средние века, любую красивую женщину считают колдуньей. В свое время и Роз Михалну побаивались: и красивая, и химик, вдруг чего-нибудь подсыплет.

– Подсыпать ничего не буду, – шутила Роз Михална, – а вот грибов у нас в этом году много…

И все-таки однажды неприятные подозрения ее смутили. На рынке у мясного павильона с ней поздоровалась женщина. Приглядевшись, Роз Михална узнала бывшую Лидушкину свекровь, мать ее первого мужа, который покончил жизнь самоубийством. Женщина спросила Розу, как поживает Лидок, и она ей в ответ пошутила:

– Неплохо… Только по вам немножко скучает. В пример вас ставит. Я плохая свекровь, а вы хорошая, подарки дарите.

– Я ее просто боюсь, – прошептала женщина, оглядываясь, как бы страшная Лидок ее не застукала. – Вы не представляете, что она вытворяла!.. Я суп налью – она хватает у меня тарелку… А я и подглядела, как она туда из пузырька капает! Все время капала! И пиво!.. Пиво ему таскала постоянно! Уж я ее как просила, умоляла… Не покупай! Он на нее глядел как теленок. Я что спрошу – молчит…

Лидок заколдовала мальчика, бывшая свекровь клонила к этому, и ее можно понять, она свою трагедию свалила на невестку, так ей было легче. У нас в городке, что ни случись, во всем винят невестку или глобалистов.

Роз Михална погладила бедую женщину, как водится, своим успокаивающим и одновременно подталкивающим жестом, по плечику, по плечику. Чешите, милая, не забивайте нам голову своими глупостями. Разумеется, ни в какое колдовство она не поверила, но один момент ее насторожил. Пиво.

Каждый день Лидок покупала пиво, после работы заходила в магазин и непременно брала пару бутылок. В холодильнике у нее всегда был запас, какое-нибудь чешское, баварское, хочешь светлое, хочешь темное…

– Зачем ты покупаешь пиво? – спрашивала ее Роз Михална. – Лева сам себе купит, если захочет.

– Да что я там купила? – улыбалась ей Лидок. – Всего две бутылочки. Пусть Лева все попробует, ему же интересно…

Лидок… Какая трогательная девочка! Ей самой прежде всего было интересно! Она любила новые бутылочки, этикеточки, она обожала покупать все, что увидела в рекламе. Какая же она колдунья? Она же родилась в СССР! Она верила всему, что ей показывали по телевизору. Вспомните, что у нас творилось в начале нулевых? Страна утонула в пивной рекламе. На улице, в журналах, а магазинах и особенно в телевизоре – кругом было пиво. Все футбольные трансляции были забиты рекламой пива, известные актеры-режиссеры ее делали, сюжетики выдумывали занимательные, то Чингисхана туда всунут, то Гагарина, и картинку пускали привлекательную: бокал запотевший, пеночка, душевная компания, на заднем плане у них природа, на переднем шашлычок, у всех сплошные внедорожники…

Лидок на это клюнула, как вся страна. Она же помнила еще советские плакаты, антиалкогольные, что-то типа «Папа, не пей!», там всегда была водка, водку признали злом, водку Лидок боялась, а насчет пивка никто не парился. Людям внушили, что пиво – это почти не алкоголь, и даже детям можно… Поэтому в теорию намеренного спаивания, которую наши тетки-заговорщицы сразу же против Лидушки выдвинули, я не верила ни секунды.

– Допустим, – согласилась со мной сестрица Танечка. – Только учти, что сама она никогда не пила. Ни-ког-да.

Про это я как-то подзабыла. Лидок к любому алкоголю относилась с большой осторожностью. Помните, как нас учили в советском кино? Если предлагают выпить, нужно испуганно сморщиться, отказаться три раза, и обязательно изобразить страдание, когда глотаешь, почему-то залпом обязательно. Лидок изображала это все, если, к примеру, решалась вдруг попробовать коньяк, когда на столе был французский, или виски, если это был дорогой виски из красивой коробки, она немножко пробовала.

– Буквально глоточек! Мне буквально глоточек! Только попробовать!

К чему кривлянья? Зачем Лидок напускала на себя неожиданную девичью стыдливость? Я не могла понять, пока не узнала ее предысторию. Отец у Лидки был страшный алкоголик и умер в запое, и младшая сестра была хронической алкоголичкой. Алкоголь – однозначное зло, так считала Лидок, поэтому Роз Михалне и казалось странным ее постоянное пиво.

Нет!.. Извините, если кто подумал, что я тут сейчас расселась и начала читать вам лекцию о вреде алкоголя. Ни в коем случае! На Белой дачке всегда было что-нибудь выпить. С тех пор как свекор начал ездить во Францию по своей собачьей работе, у нас на столе появилось приличное вино. Он ездил на завод кормов, собачьих и кошачьих, и заодно расширял нам всем кругозор: Бургундия, Нормандия, Шампань или Прованс… Он все попробовал, посмотрел винодельни и потом, когда отдал свой бизнесочек зятю, на досуге тоже начал делать свое домашнее винишко, наши друзья из винных регионов пили его вино с удовольствием. Все отмечали аромат, прохладный ягодный, с травяным оттенком, все согласились, что напоминает пино-нуар… Мы с Папочкой еще смеялись: «Надо же… пино-нуар из нашей северной суровой Изабеллы!» Букет?.. Какой вам сочинить букет? Букет осенних яблок, нотки бергамота, мяты и полынь… Мне почему-то в том вине, что делал свекор, отдаленно слышалась полынь, наверное, просто потому что той полыни росло у нас немерено. Честно говоря, я не люблю винные отзывы, это бесполезная вещь для широкой публики. Что для меня бергамот с оттенком мяты, то для Лидушки было просто: «Кисляк!» Столовое сухое делал свекор, Лидок его вино не оценила, потому что в нем не было сахара и потому, что наш нуар не рекламировали по телевизору, не разливали по аляпистым бутылкам. Специально для Лидушки и других женщин Роз Михална держала полусладкое шампанское с какой-нибудь модной итальянской этикеткой. А я любила наше легкое, прозрачное, как на свету янтарь, винишко, я и сейчас люблю сухое освежающее красное, я не могу представить, как можно есть баранину без красного вина.

Грешна, грешна… Мы пьянствовали с Папочкой на Белой дачке, совсем чуть-чуть. А без вина нам было скучно, без вина мы, два глубоких интроверта, расползались по углам, каждый со своей книжечкой. Все эти семейные застолья за длинным столом, одни и те же диалоги, одни и те же шуточки, и громкий тенор дорогого нашего Русланчика… Все это переваривается легче с бокальчиком, как старый фильм, который смотришь в двадцать пятый раз.

Сценарий не меняется. Вы же видите, последнее время я прилетаю в гости всего пару раз в год, на недельку, но рассказываю вам свои истории, как будто стояла со свечкой то на Белой дачке, то в Зеленом домике.

Любезный папочка подремывает поначалу, поначалу он всегда подремывает. Русланчик оглушающе вещает что-то очень важное о своих продажах. Прода-ж-жи, прода-ж-ж-жи, прода-жжжжжжж-и… Сначала про свои продажи, потом поет «мохнатый шмель». А Роз Михална вся на кухне, точнее, сама на кухне, а голова в окошке.

Она выныривает и с усмешкой объявляет свою уху на французский манер:

– У нас сегодня буйабес!

– Ох! – Лева ей подмигивает. – За что же вам напасть такая?

Сестрица Танечка, почти Диана Спенсер, только счастливая и спокойная, детишки прибавляются, Чарлз на охоте. Танечка кормит из маленькой ложечки очередного младенца и посматривает за семейным спектаклями с неожиданным хитром прищуром.

Бабуля, Мисс Тревожность, свекровь моей свекрови, всего попробует, по ложечке, и через двадцать ложек, отвалившись в кресле, шпарит малышам свою вечную Муху-цокотуху… «Но жуки-червяки разбежалися, тараканьих усов испугалися…» Дети давно убежали, но она не остановится, пока не дойдет до финала. А Дед поет, он молодец, красавчик, он солист в районном хоре ветеранов, поет душевно мягким баритоном такие песни, которые не помнит даже Гостелерадиофонд СССР: «Левая, правая, где сторона, улица, улица, ты брат, пьяна…»

Вот тут и наступил момент для «Асти», нужно девочкам бокалы обновить, Левушка ухаживает, Младшая еврейская тетка весело капризничает:

– А почему мне опять не налили?

– Мусе не наливать! – смеется Старшая. – Она и так уже дралась сегодня!

Лидушка поднимает свой бокал, оставляя на стекле свою попаду. «Асти» ей нравится, она толкает Левушку под локоток и подмигивает:

– Может, выпьешь? Шампанское такое хорошее!

И тут же наши вездесущие еврейские тетки как кошки выпускают коготки.

– А че ты подливаешь ему все время? – зашипела Младшая. – Ты видишь, он не пьет? Зачем ты ему стакан подставляешь? Ты что добиваешься?

И Старшая за ней подхватывает:

– Правда, правда, дочка… Он же сейчас выпивать не хотел, зачем ты ему наливала? Ты же его знаешь: начнет с шампанского, а потом и на водку…

– Пусть лучше водка, чем бабы! – бойко отвечает Лидок.

– Где водка – там и бабы! – выныривает Роз Михална из своего окошка.

Да, мы так с вами не уедем далеко, вы правы. Лева взрослый человек, он сам за себя отвечает. Я и сама так раньше думала, пока не узнала, что такое алкогольная манипуляция.

Оказывается, женщины у нас в городе подливают своим мужичкам даже в те моменты, когда этого лучше не делать. Даже тем, кому лучше не пить. Для чего? Говорят, вроде, для настроения. На самом деле с помощью алкоголя наши девушки меняют своим мужчинам настройки. Как в «Сказке о царе Салтане»: «И в суму его пустую суют грамоту другую».

Пьяному мужичку можно вдолбить что угодно, например, что во всем виновата Америка. Или: «Твоя мама про тебя даже не спросила, только я одна за тебя волнуюсь». И обязательно: «Я же говорила, что они все зятю отдадут!» И заодно: «А брат уехал, хоть бы позвонил! Что за семья такая? Брат родной ни разу не позвонил!» Вырвалось! У нас это называется «вырвалось случайно». Да, не специально, а случайно, наши бабы вместе с пивом сервируют негатив. Манипуляция алкоголем всегда совершается бессознательно, и это еще хуже, потому что и жертва, и агрессор тонут в этой луже вместе.

Это не я сейчас придумала, если что, это мне наш друг нарколог объяснил. Наивные бабенки внушают мужу обиду на весь мир, чтобы полностью владеть объектом – вот бессознательная цель манипулятора. Все мечты своей жертвы токсичная бабенка рубит на корню, отсекая пути к отступлению. Хочешь делать ретро-машины? Ерунда, это у нас не поймут, это никому не нужно, это ты в жизни не продашь, ты уже старый, у тебя в ухе звенит, давление скачет, никому ты не нужен, кроме меня, брат работу обещал, а сам смотался за границу…

– Я не понимаю, зачем она его настраивает против семьи? – возмущался Русланчик. – Что она хочет?

– Как бы тебе объяснить… – потягивался наш Любезный папочка.

Он улыбался мягко, разливая по бокалам, и я совала, боже, как мне стыдно, свой длинный нос в мужские разговоры.

– У нас у всех одна проблема – мы не расходуем свои калории! Жрем много, тратим мало. Нам не хватает экшена!

– Не хватает экшена! – посмеивался свекор. – Как ты права, моя прелесть. У нас в городе никакого экшена нету… аж с 1650 года! Вот только крепость построили – и сразу у нас весь экшен кончился! Огородились – и сидим!

Наш Папочка любезный обожал все эти исторические сказки, он сочинял их на лету, к концу первой бутылки выяснялось, что вся его деревня ведет родословную от Годунова.

– Прислали стрельцов… Насыпали вал от кочевников. Две пушки из Москвы прислали… И все! И никакого экшена девкам не осталось! Раньше хоть татары какие прискачут…

– Это не мы! – отпирался Русланчик. – Это все печенеги! И половцы!

Когда мы ржали слишком громко, Роз Михална смотрела на часы и делала строгое учительское лицо. Она подходила к нам с черным маркером и отмечала на бутылке по белой этикетке линию, последнюю границу, за которую нам запрещалось переходить.

Роз Михална прекрасно знала, что такое проблемы с алкоголем. Ее отец, дед Михаил, был пьяница, как многие мужчины после войны. В те времена у нас в центре города была пивнушка «Зеленый шум», там собирались фронтовики, и после этих посиделок дед Михаил возвращался домой на рогах, за что его корила строгая тетка Раиса. В хорошем настроении ему всегда хотелось поболтать.

– По душам! – он уговаривал тетушку. – Давайте сядем сейчас на кухне и будем разговаривать по душам…

– Нет, извините, Михаил, – с усмешкой отвечала вредная Раиса. – Вы пьяны. Я с вами разговаривать не буду.

– Я пьян! – смеялся Дед, тогда еще красивый и молодой. – Как вы сразу догадались! Да! Я пьяница!

– Нет, Михаил! – отвечала серьезная тетка Раиса, – Вы не пьяница, вы – алкоголик!

Однажды после зарплаты дед Михаил не вернулся домой, он попал в больницу после драки. Его избили очень тупо и жестоко. Компания молодых пролетариев с нашего завода позвала его скинуться, а он им ответил, что денег нет. Ему никто, конечно, не поверил. Нет денег в день зарплаты? Да, потому что он купил мотоцикл в рассрочку, и его зарплата действительно сразу ушла на счет долга. Не стоило, конечно, это объяснять, разговаривать с пьяными идиотами. Они на него кинулись всей толпой. Били его железной трубой, сломали ребра. После этих травм он уже не поправился, вышел из больницы и вскоре серьезно заболел.

Отец Роз Михалны умирал тяжело у нее на руках, в Зеленом домике, еще молодой, ему было всего пятьдесят шесть. С тех пор Роз Михална боялась драк, ушибов, переломов и падений, она считала, что травмы могут спровоцировать тяжелую болезнь. А поскольку все драки и аварии с мужчинами случаются обычно после пьянки, Роз Михална и просила Лидушку не покупать это поганое пиво.

– Не беспокойтесь, Розалия Михайловна! – отвечала Лидок и повторяла этот бред, который в нашем городке бабенки повторяют: – Кому пить – тот пьет, кому не пить – тот не пьет!

– Деточка!.. – объясняла ей Роза. – Мне не нужна теория! Мне нужно, чтобы ты сделала так, как я тебя прошу. Ведь это же несложно, правда?

Несложно… Это смотря с какой стороны посмотреть. Если невестку просит родимая мамочка сделать сальто-мортале – это будет несложно. Свекрови лучше вовсе ни о чем свою невестку не просить, потому что с вероятностью девяносто процентов все будет сделано наоборот.

Нет, девушки!.. Я сейчас не собираюсь голосить как наши еврейские тетки:

– Караул! Роза! Почему ты молчишь? Бей тревогу! Она же спаивает нашего мальчика!

Я знаю «нашего мальчика», он учился в военном училище, он сам кого хочешь может споить. Наш мальчик запивал шампанским водку на школьном выпускном младшего брата, и с ним ничего не случилось, это друга моего Зильберштейна отгрузили домой на такси. «Наш мальчик» запивал уху донскую коньяком в армянском ресторане, сколько ухи, столько и коньяка, так он обедал с младшим братом, и снова ничего с ним не случилось, я только до сих пор не поняла, откуда у моего мужа взялся пистолет. А накануне крестин нашего старшего сына «наш мальчик» так ухаживал за крестной, что утром срочно пришлось куму заменить. Поэтому, конечно же, Лидок тут вовсе ни при чем. Проблемы с алкоголем у Левы были и раньше, точнее, не у Левы, и не так уж чтобы с алкоголем… Женщины, мордобой, утеря кошельков и прочего имущества, гаишники… Все эти неприятные последствия распития случаются у многих мужчин, глупо и неправильно валить на женщину весь этот букет. Я с вами соглашаюсь, споить, да еще специально никакого мальчика ни одна жена не сможет. Но женщина невольно может сделать так, что он захочет сам, к чертям собачьим, телепортироваться из ее кухни, из спальни, из этой утомительной семейной жизни, где ему почему-то вдруг стало скучно и тесно.

15 Осетрина первой свежести, или Реальность у каждого своя

Семья – это сплошные параллельные миры, которые отнюдь не всегда пересекаются.

Целый день у меня на кухне идут заготовки, Роз Михална прилетела в наш новый дом, аж за три тысячи километров, чтобы накрутить салатиков на зиму, и плевать она хотела на наши достопримечательности. Городок, в котором мы сейчас живем, ей нравится, но больше из окна машины. До Второй мировой он был немецким, раньше на этой территории была Австро-Венгрия, до австрийцев этой землей владели турки, до турок римляне, до римлян… Я ей предложила:

– Роз Михална, давайте сегодня мотнемся в одну старинную часовню. Там на крыше сразу два креста, и православный, и католический, и мусульманский полумесяц…

– С чего это они все подружились? – усмехнулась Роза.

– После войны. Двести лет назад.

– Ясно… – кивнула Роз Михална. – Вообще-то ты знаешь, детка, у меня на Белой дачке и полумесяц, и православные кресты. Католических пока еще нету, но кто его знает… Так что ты меня этой часовней вряд ли удивишь, лучше на рынок меня отвези.

Мы обошли по быстренькому крепость, сфотографировались на фоне дунайской панорамы, и сразу поехали на овощной рынок, купили там огромный красный перец и свежевыжатый томатный сок для лечо. Перца мы взяли двадцать килограммов, помидорного сока десять литров, и теперь целый день играем в овощишки. Самое приятное в этой затее – считать закрученные банки. Роз Михална проверяет каждую, любовно вытирает полотенцем, переворачивает крышками вниз и кутает в одеяло.

– Будете зимой меня вспоминать.

– Может, к Врангелю сгоняем? – спросила я для очистки совести. – На могилку?

– Спасибо, – отказалась Роз Михална, – мне и без Врангеля достаточно могилок. Давай-ка лучше сварим кофейку.

Когда Роз Михална говорит «сварим кофейку», не верьте, и безобидная гречневая кашка в ее исполнении тоже чревата. К этой каше пойдут яйца всмятку, жареные грибы, сыр, масло, хлеб с семечками, а там уж куда занесет. Ритуал ее завтрака соблюдается точно, как смена караула. На Белой дачке все чинно стучат ложечками по скорлупкам, тикают часы, и Роз Михална сосредоточенно мажет масло на тосты.

Кушать чинно Розу научила все та же тетка Раиса. «Ешь ананасы, рябчиков жуй, день твой последний приходит, буржуй» – это как раз про нее мы читали на уроке в конце восьмидесятых. Бабуся помнила и рябчиков, и ананасы, а мы учили наизусть стишок автоматически, как попугаи, и не могли представить, как же они выглядят, эти рябчики с ананасами. Сейчас я, наверное, кому-то покажусь глубокой древностью, но первый свежий ананас я пробовала году примерно в девяносто третьем прошлого века, не раньше, в советском детстве у меня никаких рябчиков и ананасов не было.

Тетка Раиса любила полистать свою поваренную книгу, для бывшей купчихи все эти расстегаи с семгой, щи телячьи, рассольник романовский, были как дверь, как портал в ее прошлое, а для Розы, которая не видела в глаза ни семгу, ни телятину, названия русских блюд звучали как стихи.

Бефстроганов. И ростбиф. И вальдшнепы,

Зажаренные на углях с вином.

Перепела на гриле…

Получалось почти как у Пушкина: «И Брюс, и Боур, и Репнин». В конце шестидесятых в нашем маленьком городе в магазинах продавали только свиные копыта на холодец. Спросить, куда девались свиньи, никому даже в голову не приходило. Куда-то далеко и высоко, в Москву, наверное, к каким-то важным, умным, талантливым людям уплывает советская свинина, а нам, глубоким терпеливым провинциалам, достаются копыта. Каждый вечер Роза со своей Бабусей выдумывали ужин из топора.

– Что нынче к чаю? – спросила как-то бабуся таким небрежным тоном, который Розу насторожил.

Что значит «нынче к чаю?». Что давеча, то и нынче. Постные пирожки с грушевым повидлом. А когда не хотелось возиться с пирожками, Роза варила картошку, потом ее на терке, туда немного масла постного, сливочного не было в продаже, эту смесь она намазывала на кусок поджаренного хлеба, и вот вам картофельный сэндвич. Поэтому вопрос «что нынче к чаю» испугал как первые симптомы склероза.

– Бабушка, – спросила Роза, – а что бы ты хотела сейчас покушать?

И тут Бабуся, ни секунды не раздумывая, заказала:

– Осетринки… Сейчас бы с удовольствием поела осетринки.

Напоминаю, от нас до Елисеевского магазина по азимуту полтыщи верст. Килька, морская капуста и соль – больше ничего не продавалось в нашем рыбном магазинчике на старом городском рынке.

– Что, правда, ничего? – я уточнила специально на всякий случай, чтобы меня никто не обвинял, что я очерняю советское прошлое.

– Ни-че-го, – повторила Роз Михална. – Килька соленая была, из бочки. И соль. Даже селедку к нам завозили не каждый раз, а только по праздникам.

Осетрину Роз Михална видела только на картинках, и мы, советские школьники, тоже до некоторого времени были уверены, что это какая-то древняя сказочная рыба с царских пиров, купить ее в нашем городе было невозможно от слова совсем, Роза это прекрасно знала, и все равно решила накормить свою Бабулю осетринкой. В начале семидесятых, в эти годы я вас сейчас переношу, тетка Раиса стала старенькая, начала болеть, собралась умирать, и Роза захотела побаловать ее немножко.

Где раздобыть осетрину? Она подумала логически. Если осетрина есть в природе, значит, она есть на базе. «На базе» – это были в нашем городе волшебные слова. «Где твоя мать работает?» «На базе!» – сразу «ку» два раза. Все товары в советские времена проходили через пушистые лапки директора торговой базы, а жил он поблизости, в доме напротив, и строил глазки молодой соседке. Роз Михална подошла к нему и как ни в чем не бывало спросила.

– Василь Иваныч, мне бы осетринки…

Директор базы ничуть не удивился, только уточнил:

– Много?

– Да нет… – прикинула Роза, – Полкило достаточно, можно граммов триста.

– Приходи завтра в магазин, – спокойно ответил начальник. – Скажи, от меня.

Роз Михална пошла в тот самый рыбный магазинчик на рынке, где на прилавке была только килька и соль. Это был старый бревенчатый кильдим, на вид как дровяной сарай, он стоял тут лет сто, только сто лет назад рыбу там продавали свободно. Кильдим был низкий, тесный, чтобы войти, нужно были пригнуться, как на входе в пещерные храмы, внутри темно, а за прилавком злая баба в серой фуфайке, перетянутой грязным белым фартуком. Казалось бы, что тут ловить? Но если приглядеться, понаблюдать часок, можно было заметь, что в этот сарай то и дело шныряли люди, не простые, а разного рода шишки города, они заходили с пустыми руками, а выходили с серыми бумажными свертками. Моя мама туда заходила точно так же сто раз, но ничего кроме кильки ей в этом магазине не продавали.

Роза поздоровалась, посмотрела на прилавок. Суровая продавщица подняла черную бровь.

– Я от Василь Иваныча, – сказала Роза.

Она не успела уточнить, что именно ей нужно, продавщица вынесла лоток, на котором лежало несколько кусков копченого балыка.

Да, это была осетрина. По блестящей темной шкурке с золотистыми шипами Роза опознала сказочную рыбу. И свежесть была первая, с прозрачным жирком и ароматом, которого простые советские люди не нюхали. Роза выбрала красивый кусочек и скорее побежала домой, проверить, настоящая это осетрина, как при царе, или не настоящая.

Да, осетрина была настоящая. Бабуся рыбу одобрила, сказала, что балык свежий, не пересушен, не пересолен, хотя, конечно, царский был получше, потому что как вы помните, у тетки-монархистки при царе все было лучше.

Старушка положила рыбку на хлеб, откусила немножко, запила сладким чаем и призадумалась. О чем? О чем они думали, эти странные люди из другого мира, которые как пришельцы, замаскированные под землян, ходили по нашим пустым улицам? Точнее, это мы думали, что улицы наши, а они думали, что идут по своим. Мы шли по улице Ленина, а для них это была Большая дворянская. И они ее упорно называли Большая, и угадывали, узнавали друг друга по особенным признакам. Осанка, они всегда держали спину ровно, и взгляд… Взгляд был спокойный, вежливый, но как будто слепой, они смотрели не по сторонам, а чаще в глубину, в себя, но узнавая своих, оживлялись мгновенно.

Такие фокусы с телепортацией осетрины больше не повторялись. Сосед-начальник иногда подмигивал:

– Ничего не надо?

– Спасибо, – отвечала Роза. – Ничего.

Они с Бабулей не собирались водить дружбу с начальником торговой базы, как, впрочем, и с любым другим начальником. Ни осетрины, ни черной икры, ни серебра, ни золота, ни шоколада, ни мармелада Бабуля не хотела. Тот кусок осетрины был всего лишь игрушкой, это была не еда, как вы поняли, еда росла на огороде, а осетрина была билетиком в прошлое, на экскурсию, в молодость, в уездный городок, где было пять церквей и огромный городской сад, в котором столетние дубы, широко раскинув ветви, закрывали аллею от солнца. Одним глазком взглянуть бы еще раз на город, которого больше нет, пройти через парк по дубовой аллее, от которой не осталось ни одного дуба, остановиться в беседке у пруда, пруд тоже почему-то испарился… Ну и что, зато беседка, хоть новая, стоит на прежнем месте, и ноги сами к ней ведут… Какое было бы чудо, зайти туда, немного вверх на пять ступеней, и встретить в той беседке тех, кого больше никогда не увидишь. Вот этого бабуся хотела, на осетрину, ананасы, рябчики ей было наплевать.

Я отнесла в кладовку тридцать банок с зимними салатами, лечо, баклажаны и кабачки в томатном соке по венгерскому рецепту. Потом мы сели выпить кофе, передохнуть немножко, и Роз Михална налепила к чаю бутербродики, те самые, картофельные, что когда-то казались убогими. Она сказала, что их нужно слегка облагородить – добавила на вареную картошку тертый сыр, оливки, помидорчик черри и листок петрушки для красоты. Сопротивляться в таких случаях бесполезно, считать калории бессмысленно, и я опять безбожно нажралась, закусывая эти сэндвичи балканским красным перцем. В Сербии, где мы теперь живем, этот перец называют паприкой, и эта паприка вырастает очень крупная, как голова младенца, ее пекут на открытом огне, в солнечный день в начале сентября, и вся наша гора на берегу Дуная пахнет костром и сладким красным перцем.

Роза прилетела как раз в самый сезон, так что на следующий день пришлось опять мотать на рынок и снова взять ящик перца, Роз Михална впала в азарт. Сейчас февраль, и можете себе представить, от ее лечо ничего не осталось, мы проглотили все банки, угощали друзей, и все хвалили Роз Михалну, все восхищались: «Ах, какая у меня свекровь…» Мне, как обычно, никто спасибо за мое терпенье ангельское не сказал, никто не воскликнул: «О, Боже! Сонечка! Как же ты пережила эти заготовки?!» Все хвалят исключительно Роз Михалну, в мой адрес прилетает только мелкое ехидство, но я уже привыкла.

16 Как сделать большой скандал из маленьких претензий

Токсичные невестки всегда обижаются на свою свекровь, если сегодня не к чему придраться, они найдут компромат в ее прошлой жизни.

Некоторое время я вела рубрику в областной газете, женские трагедии с комментариями психолога. Истории я собирала по знакомым, психологом был наш с Антоном школьный друг, он работал наркологом в больнице, а по ночам занимался психологией. Когда я просила дать мне комментарий на какую-нибудь ситуацию, он говорил пару умных слов и убегал: «Придумай что-нибудь сама». Рубрика выходила пару раз в месяц, свекор покупал газету и читал ее после обеда. Ах, какие чудные были времена! Человек шуршал бумажной газетой, и аромат кофе мешался с запахом свежей типографской краски.

– С третьей снохой нам повезло, – шутил Любезный папочка. – И пишет! И рожает! И кушать не просит! Я по ней даже скучаю…

– У нас все девочки хорошие, – поправляла его Роз Михална, замечая недовольную Лидушкину гримасу.

Вероятно, мои статейки Лидок вдохновили, и она увлеклась психологией. Лидок начала выискивать детские травмы, с этого обычно все и начинают. Наши любимые детские травмы! Только не у себя, а у Левушки она их искала. Откуда им было взяться? У мальчика было счастливое детство, никто его не травмировал, поэтому Лидок начала высасывать из пальца. Она схватилась за первое, что попалось ей под руку, – развод. «Ты ребенок от первого брака, ты отцу не родной, родители всегда любили только младших» – в этом направлении пошел подкоп.

Никаких фактов у Лидушки не было. Когда Лева был маленький, она его не знала и с Роз Михалной в те времена тоже не была знакома. Сразу же после свадьбы Роза с мужем уехали в Харьков, отца туда позвали на большой завод, и они укатила с радостью подальше от родителей. По меркам нашего городка Роза была кошмарной невесткой – разведена, с ребенком и на десять лет старше. Этим набором она испугала, если помните, свою свекровь, бабулю Мисс Тревожность.

Когда Роз Михална вышла замуж во второй раз, Леве было семь лет, а нашему Любезному папочке двадцать два, между ними была небольшая разница для отца и сына, всего пятнадцать лет, этот нюанс Лидок и решила превратить в минус.

– Он сам-то был еще пацан! Какие ему дети? – рассуждала она на кухне, когда кормила мужа.

Лева пропускал эти шуточки мимо ушей, он не спешил доказывать Лидушке, что было все как раз наоборот. Ребенку повезло, что рядом оказался молодой энергичный мужчина. Воспитанный, стройный, кудрявый брюнет с большими голубыми глазами – таков был наш Любезный папочка. Он, кстати, с тех времен почти не изменился. В отличие от взрослых отцов, молодой на диване не лежал и пиво после работы не пил. Два раза в день утром и вечером они вместе с Левой выходили на прогулку с собаками. Двух здоровенных овчарок отец держал на поводке, и они выносили его из подъезда как кони, так что старухи на лавочке подпрыгивали.

Лидок и сама не могла похвастаться хорошими отношениями с собственным отцом, поэтому она не могла предположить, что мужчине в принципе может быть интересно с ребенком, особенно если это не его родной сын. Она была сторонницей пролетарского субъективизма, как норма принятого в нашем городке.

– Ты им мешал, им было тесно, поэтому они мечтали поскорее тебя сплавить, – на этом она настаивала.

Верно, квартирка, куда запихнули семью молодого конструктора, была крошечной, но никто там весь день взаперти не сидел. Молодые родители таскали Левушку, а потом и младших детей на все свои рыбалки, во все свои походы. Именно там, в своем детстве, у отца Лева и научился делать все эти луки, стрелы, перья как у индейцев, чинить велосипеды, разводить костер, ставить палатку, бортировать колесо…

Однажды они всем семейством сделали бомбу, небольшую, но самую настоящую. Бомба потребовалась в мирных целях, для работы кинологического клуба. Клуб организовал наш Любезный папочка, он собрал вокруг себя всех собачников городка, в основном со служебными собаками, и для своих овчарок люди сами устроили на пустыре площадку, чтобы отрабатывать там эстафету. Тогда еще был фильм ужасно популярный, «Ко мне, Мухтар!», про пограничника с собакой, где играл Никулин, и после этого кино каждая собака мечтала задерживать преступников и охранять границу. По телевизору показывали иногда, как собаки выносят из огня людей или спасают раненых на поле боя. Это отрабатывалось на таких площадках с полосой препятствий.

По выходным вся тусовка собиралась на площадке, и свекор был там главный. У него был стартовый пистолет, простая ракетница, и однажды из-за этого пистолета возникли споры. Как всегда, нашлись опытные старички, которые заявили, что Папочка наш слишком молод, и даже в армии, мерзавец, не служил, он, видите ли, и не слышал, как стреляет настоящий пистолет и как взрывается граната. Старички заявили, что после его стартов с ракетницей все собаки описаются, когда услышат настоящий взрыв, а потому председателя клуба нужно менять. Ха-ха-ха!

Отец пришел домой, и как в сказке, пожаловался Василисе премудрой на мелких интриганов.

– Не печалься, – ответила Роз Михална, – у меня есть рецептик.

Она была учителем химии, на всякий случай напоминаю, она была хорошим учителем. Роз Михална знала, как в домашних условиях изготовить взрывчатку. Один вечерок семейка поколдовала на кухне, и на следующую эстафету наш Любезный папочка вместо стартовой ракетницы принес маленькую бомбу. Когда стариканы начали ехидно ухмыляться, он попросил их отойти подальше. Свекор размахнулся, скомандовал собакам старт и метнул свою бомбу в бетонный забор, которым была обнесена площадка. И вы знаете… все остались довольны, мало не показалось никому. Некоторые собаки, действительно, описались, а те, что были покрепче, кинулись на полосу препятствий. Когда дымок рассеялся, на заборе осталось большое ядовитого цвета пятно от реагентов, которые Роза намешала в свое изделие.

Про этот случай вспоминали иногда за семейным обедом, и непременно свекор хохотал навзрыд, а Левушка у мамы спрашивал: «Ты не забыла рецепт? Вдруг еще пригодится?» Лидок про это тоже слышала, она сидела за столом, улыбалась со всеми, и все равно настойчиво пыталась переписать семейную историю.

За шкафом в Танькиной квартире она раскопала портрет Роз Михалны, холст, масло, его написал первый муж, родной отец Левушки. Я бы, если честно, хотела этот портретик украсть в свой домашний музей, он все равно валялся двадцать лет за шкафом в Танькиной квартире. Лидок во время генеральной уборки шкаф отодвинула и тряпкой влажной по холсту прошлась.

– Розалия Михайловна! Какой портрет роскошный! Это же вы! Сколько вам тут лет? Лева уже родился? Что у вас сохранилось от первого мужа? Он платил алименты? А письма писал?

Роза кокетливо улыбнулась. Никаких сантиментов собственное прошлое у нее не вызывало, мужчина, как и любой другой человек, который из ее жизни ушел, покрывался такой же пылью, как тот портрет за шкафом.

Она забрала его, обещал повесить, но и на Белой дачке снова сунула куда-то вместе с милым пейзажиком того же автора. Роз Михална в своих ремонтах просто забыла об этих картинах или не придумала, куда пристроить семейную живопись. Заниматься прошлым ей было некогда, в те времена она получила статус эксперта-кинолога, судьи международного класса, и как раз собиралась куда-то к черту на кулички, кажется, в Новосибирск, судить большую выставку.

– Детка, – ответила она Лидушке, – как делать нечего будет, я тебе все расскажу. А сейчас извини, у меня самолет. Чемодан собираю.

Найти скелет в шкафу у Розы Лидушка не смогла, но это ей не помешало сделать оригинальные выводы, которые она промяукала в обычной кошачьей манере.

– Так вот в кого ты у меня такой художник! Котенок! Ты у меня в отца талантливый такой! Надо было тебя отдавать в художественное училище. Зачем они засунули тебя в военное? Лишь бы скорее сплавить…

Левушка улыбался на эти мур-муры снисходительно, и, будьте уверены, его улыбка была вызвана вовсе не словами любимой женщины, а ее новой юбкой, ему приятно было гладить скользящий под пальцами матерьяльчик и слушать сладкое мур-мур, совершенно не вникая в суть этой песенки.

Почему он, кстати, пошел в военное училище? Потому что, в отличие от призывников, курсантов военных училищ на войну не посылали. В те времена у нас была война в Афганистане, Левушкин призыв как раз попадал. В газетах писали про подвиги воинов-интернационалистов, говорили про долг перед Родиной, Родина с большой буквы была обязательно, а цинковые гробы не показывали. Тогда наша боевая старушка Марь Иванна и сказала, что никаких долгов перед родиной у Левушки нет, и у Антона тоже.

– Я заплатила все долги вперед, – сказала наша фронтовичка. – В армию мои внуки не пойдут. Я за всех отвоевала.

По ее совету Лева выбрал ракетное училище, хотя, конечно, военная дисциплина была не для него. На последнем курсе он совсем заскучал, и чтобы хоть как-то свою жизнь разнообразить, женился на дочке тамошнего полковника. Когда полковник каждую субботу рано утром начал объявлять построение и выгонять молодых из спальни на завтрак с политинформацией, Левушка понял, что с женитьбой он, пожалуй, поспешил.

Я подозреваю, что в этой скороспелой свадьбе виноват был Пушкин, черт дернул Леву как-то в поезде перечитать «Капитанскую дочку». Жаль, но его история была ничуть не похожа на романтичную любовь Гринева и Маши Мироновой. Роз Михална подарила молодым прекрасного щенка, но и его настойчивый полковник отдал в казарму для обучения. К счастью, в стране началась перестройка, наши войска из Афганистана вывели, а вскоре и Лева развелся со своей молоденькой женой и перешел учиться в гражданский вуз. Объяснять эти исторические нюансы Лидушке он, конечно же, не стал. Он вообще не любил разговаривать с женщинами о таких вещах, которые невозможно потрогать руками.

Тем не менее Лидок решила использовать Первую Экс для своей пропаганды. Хотя этот короткий студенческий брак был по-своему удачным, во всяком случае для Роз Михалны, ее первая невестка стала ее постоянной клиенткой, как вы поняли, эта девушка тоже оказалась в собачьей тусовке.

– Они тебя специально женили на первой встречной, чтобы быстрее сплавить, – выдумывала Лидок. – Оставили ребенка без отца! Потом в военное воткнули! Потом скорей женить! Ты им мешал! Ты всегда был чужой! Они любили только младших!

Как Левушка мог это слушать? Я уже говорила – никак. Когда он разговаривал с женщиной, он слушал только голосок, только интонацию, и если в этой интонации он не находил ничего кошачьего, то женщина быстро становилась ему скучна. Лидок свои бредни намяукивала не от злости, а от большой любви, поэтому и голос у нее был мягким, нежным, когда она выдумывала эти дикие сказки про детские травмы.

Она прекрасно чувствовала Леву, видела, как настроение его меняется, замечала, что градус страсти падает, а это неизбежно происходит всякий раз, когда любовники становятся супругами, и потому наивная красивая Лидок пыталась удержать его внимание таким нехитрым способом.

Все плохие – я хорошая! Ради этого она старалась. В принципе, желание женщины быть самой лучшей понятно. Этот порыв заявить всем, что никто до сих пор Котика не понимал, и только Малыш его понимает лучше всех, в том числе лучше мамы, этот порыв нам знаком, мы это слышали от юных начинающих невесток. В нашем городке такая тактика обычное дело – показать, как малыш мучился с мамой, и как теперь он стал счастлив с женой. Лидочка все делала как в рекламе ее любимых моющих средств: одну половину головы помыли обычным шампунем, а другую волшебным.

Сначала это было смешно. Действительно, внушить мужчине на четвертом десятке, что у него было несчастное детство – идейка заведомо провальная. Но я же вам сказала, как и где вся эта пропаганда закончилась. Реанимация, девушки, не забывайте. Да потому что тысячу раз уже всем повторяли, и все равно никто не верит: любая агрессия – это клиника, агрессия – это болезнь. Разрушительные стратегии всегда ведут в реанимацию, иллюзий быть не может. Тем более в семье, с мужчиной, агрессия не кончается победой никогда. И я вообще не понимаю, когда уже в нашем колхозе закончится эта дикая мода – искать врагов в собственной семье.

17 Дайте папе выспаться!

Капля камень точит – к сожалению, этот закон Ньютона работает в любом случае, и для богоугодного мероприятия, и для мелкой диверсии. Неважно, чем вы бьете по темечку вашему мужу, в любом случае вас ждет успех.

Плотину прорвало в самый неподходящий момент, зимой, когда нас всех измотали жестокие февральские метели. Дороги не успевали чистить, но доставку заказов никто не отменял. На обратном пути недалеко от дома отцовская машина заглохла, пока они с Левой ждали помощь, оба жутко промерзли, в итоге отец свалился с температурой, а Лева сразу пошел в гараж перебирать двигатель. Все выходные он возился с машиной, на морозе, в гараже, но, слава богу, двигатель собрал, машина заработала, и с чувством полного удовлетворения Лева выпил водки и завалился спать.

В понедельник утром Роз Михална пожурила его немножко за опозданье. Простим ей эту оплошность, она же не знала, что такое разобрать и собрать двигатель. Левушка ей не успел объяснить, сколько это стоит в сервисе, и как долго они там возятся. Роз Михална переключилась на Русланчика, похвалила его за труды, кажется, он привел ей нового клиента. Русланчика она похвалила и отсыпала ему немножко премиальных, а Леве погрозила пальчиком: «Опаздывать нехорошо»…

Он пришел домой грустный, достал пивко из холодильника. Наверное, можно было успокоить его как-то. Сказать какую-нибудь глупость для разрядки. Не обращай внимания! Зять у нас от слова «взять», маман сама так говорит. Она же обычная женщина, в технике не разбирается. Ну что ты будешь объяснять ей, что такое стартер, двигатель, сцепление? Она видит только то, что в кассе. Русланчик позвонил клиенту, когда она его кормила на теплой кухоньке, и тут же денежки ей капнули на счет, вот это она и заметила. Тут все понятно! Это был воспитательный момент у Роз Михалны. Мы все ее приемчики педагогические знаем. Кошка хвалит котенка за то, что он принес ей мышь, которую она сама же и поймала…

Лидок амортизировать не захотела, она услышала, что Левушку обидели, и сразу вспыхнула.

– Она тебя вышвыривает! Ты ей не нужен! Пусть дальше пляшет возле своего Русланчика! Тебе там больше делать нечего!

Так тоже можно. Решили увольняться – давно пора, решение принято, это можно отметить. Лидок накрыла ужин, молодец, мужик голодный с холода пришел, конечно, нужно покормить его горячим и дальше, дальше продолжай, работай, красавица, атмосферу создавай… Найди кинцо какое-нибудь старое, знакомое, «Кин-дза-дзу» ему какую-нибудь включи, «Двенадцать стульев» Лева обожал, с Мироновым… Полегче, нужно что-нибудь простое, глупое, веселое, чтобы снять напряжение.

Мама! Мама! Что мы будем делать

Когда наступят злые холода.

Ведь у тебя нет теплого платочка,

А у меня нет зимнего пальта!

Лидок сама была обижена ужасно, я понимаю, выдержать такой нокаут от Роз Михалны было непросто. Это же действительно несправедливо, на первый взгляд: один работал в непрогретом гараже все выходные, кучу денег сэкономил, машину спас – и ему выговор. Другой поспал, поел, немножко подсуетился – ему премию. Как это называется? Сорока-ворона, кашу варила, деток кормила… Обидно.

В такой ситуации Лидок сама бы все равно не справилась, ей нужен был помощник, кто-то, кто не в теме совершенно, кто не участвует в интриге. Жаль, мы с Антоном были далеко, и старое кинцо никто им с Левой не включил, и музычку Лидок не догадалась душевную поставить, не вспомнила про Окуджаву, Окуджава всегда переключает с негатива… И Марк Бернес, его любила наша боевая старушка, через нее и остальные, потому что Бернес был похож на деда Михаила. Хотя Бернес, конечно, для любителей, я понимаю. Но уж Высоцкий!.. Вся семья годами слушала Высоцкого, а Лидка обижалась, когда ей отвечали словами из песни. Папочка любезный за столом напел:

Если вся моя семья

Будет ей не рада,

Не пеняйте на меня,

Я уйду из стада…

Так она попросила, чтобы при ней не говорили загадками. Она, оказывается, никогда Высоцкого не слушала. Так ты послушай! Мужчину успокаивает музыка, которую он слушал в детстве, это нужно иметь в виду, этим нужно пользоваться. Чуть что не так – а ты ему включаешь «Ой, Вань, гляди какие клоуны»…

Да, да, я знаю, что сейчас вы скажете. Мне кривляться легко, я живу в другом мире. А если бы я работала с Розой, будь я сотрудницей в семейной фирме, да еще в феврале и в мороз, я бы тоже, скорее всего, не выдержала и ужасно обиделась. Может быть, вы и правы. Наверное, я зря сейчас трачу время, перебираю варианты, как можно было справиться со стрессом. Никак! Лидок не хотела снимать напряжение, наоборот, ей нравилось его нагнетать, поэтому она настойчиво крутила свою шарманку про Русланчика.

– А я и думаю, чего это она своего Русланчика везде за собой таскает? – соображала Лидушка теперь уже задним числом. – Знакомит его со всеми. Как на базу приедут – Леву на склад, товар загружать, а этого в офис ведет, со всеми знакомиться… Поставщики, клиенты – все у него на телефоне, со всеми он уже вась-вась. Конечно! Грязную работу можно на сына свалить, а зятя мы побережем, зять у нас весь в чистеньком, чтоб не сбежал. Вот как мы дочку любим! Вот как мы за Таньку переживаем! А сын как неродной!

Эмоции! Эмоции! Всему виной эмоции! Никто не хочет мужа доводить до белого каления, все просто не справляются с собственным напряжением. Товарищи жены! Отойдите от печки! Оставьте, хотя бы на время, источник своего раздражения. Гуляйте! Сходите в магазин! До ветру! Если мы остаемся в закрытом помещении за столом, мы обязательно начинаем говорить лишнее, нет шансов не наговорить. Лидок ни в чем не виновата, это все законы физики. Когда стоишь слишком близко к печи, все равно накаляешься.

– Вот увидишь!.. – она остановиться просто не могла, Лидушку припекло. – Я тебе точно говорю, запомни мои слова: сейчас Папенька с французами начнет работать, раскрутится и все отдаст Русланчику, и у Русланчика будут нормальные деньги, а ты так и будешь ему товар разгружать!

Армстронг! Луи Армстронг – наш лучший друг. Я не знаю, как Лидок про него забыла. «Лет май пипл гон» – уж это она точно слышала. Хотя не удивлюсь, если и не слышала, женщины нашего города имеют особые музыкальные вкусы. Шансон! Даже старый душевный шансон наши девочки заменили на что-то тошнотворное. С кем ни сядешь в машину – сразу хочется выскочить на ходу в открытую дверь, этот убогий музон, который они крутят, терпеть невозможно. Уж лучше на дорогу и идти, идти пешком через поле, пусть ветер в морду, грязь от колес летит, дождь ливанул, но ничего, потерпим, лишь бы эту тошнотворную попсню не слышать.

Лева сделал примерно то же самое. Все получилось, как в анекдоте: пока жена ругалась, муж оделся, сказал, что сбегает на две минутки в магазин, и пропал на три дня. Да, так и было: вышел за хлебом – и три дня его нет.

Лидок искала Леву по знакомым, звонила в больницу, в полицию, в морг, а потом ей самой позвонили из вытрезвителя, попросили забрать человека и уплатить штраф. Отлично! Счастье-то какое! Она же беспокоилась, что он замерз на улице, а он живой, здоровый и недалеко тут, вытрезвитель рядом. Но почему-то вдруг она не побежала встречать и забирать, как ей сказали, а позвонила Роз Михалне.

Сейчас опять меня лягнут за то, что я Лидушку обижаю. Нет же! Нет и еще раз нет! Я уверена, что родителям она позвонила не специально, а просто по привычке. Стиль мышления, стиль жизни и поведения за столом Лидушка не придумывала и не выбирала, она его переняла бессознательно эстафетой от мамы, от бабушки, от соседки, от тетки, то есть придерживалась традиции, традиции простых женщин.

В нашем городке известны две стратегии в семейной дипломатии: «молчи, умнее будешь», это для хитрых, а вторая для смелых – «сейчас я им все скажу», так примерно и живет наш городок, не только Лидочка. На этой почве выросли мы все, когда я говорю «токсичная невестка», я не имею в виду что-то исключительное и сверхопасное. У нас так принято. Мы все токсичны в разной степени, мы все паразитируем эмоционально, провоцируем конфликты, визжим, паникуем, а самое главное – мы обожаем негатив. Нас прет от страшных новостей, мы готовы изо дня в день перетирать старые тухлые сплетни вместо того, чтобы сделать что-нибудь новое и полезное. Английский выучить на всякий случай, например. Открыть ИП какое-нибудь, что ли. Машинку швейную освоить. Или, не дай боже, танец живота. Да-да, все это барские замашки, нам это все не нужно, мы обожаем негатив, безделье и свое унылое болотце.

Сгустила краски. Я сейчас сгустила краски, разумеется, я тоже токсична. Но!.. есть хорошая новость. Свою токсичность мы можем уменьшить, для этого нужно вести себя культурно. То есть? То есть нужно говорить людям только приятные вещи. «Добрый день, – это нужно было сказать дорогому нашему свекру. – Как ваше здоровье? Спинка не прошла еще? Жалко. Давайте я вам яд змеиный принесу, домашний, свой? Отлично помогает!»

Вот так вот поболтала, похихикала – и чеши домой, сама забирай своего коня из вытрезвителя. Никакой правды! Никаких откровений! Никаких «наболело» с родителями мужа быть не может.

Это сейчас было мое несчастное, никому не нужное, далекое от суровой реальности личное мнение, оно, как вы уже поняли, не вписывается в идеологию патриархальной общины. Лидок в отличие от меня, расчетливой, лицемерной девицы, до последнего дня считала, что родители мужа могут стать и ее родителями, поэтому в критической ситуации она снова себя повела как дочка, причем как маленькая дочка. Лидок попросила родителей, чтобы они вместе с ней поехали за Левой в вытрезвитель. Зачем? Она могла бы спокойно инкогнито забрать мужа сама, в вытрезвителе у нее свои люди, я вам говорила, у Лидушки везде свои люди, во всех инстанциях города… Нет, она не хотела справляться сама. Это же прелесть какая!.. Позвонить родителям в пятницу, в феврале, когда неделю отпахали и только собрались топить камин, а в казане у них лагман, вино открыто, зимний день короткий, слава богу, заканчивается благополучно, впереди вечер с книжечкой… На все на это наш Любезный папочка настроился, и тут звонит Лидок и звонким голосом тревожным сообщает:

– Ваш мальчик в вытрезвителе! Нужно срочно его забирать!

Отец оделся, затянул потуже свой корсет ортопедический, всю зиму у него спина болела, и поехал, сначала за Лидушкой, а потом в полицию.

18 Взрыв. Семья как минное поле

За добрыми делами очень часто стоит коварный расчет. Зато все гадости и глупости мы делаем спонтанно, искренне, от всей души и с удовольствием.

Ждать пришлось минут сорок, на улице, в машине, отец как обычно пытался вздремнуть. Лидок видела, что он зевает, но помолчать не смогла, она же очень сильно переживала эти дни, пока искала Леву, она действительно очень сильно волновалась, ведь даже позвонить ему она не могла, он забыл свой телефон дома. Конечно, у Лидушки наболело, она не выдержала и заплакала.

– Все! Я так больше не могу! Он стал совсем другой, он стал такой эгоистичный! Неужели не мог позвонить? У меня сердце чуть не выскочило! Я лежу, умираю, а он гуляет! Я думала, он упал где-нибудь и замерз, сколько случаев было… Я думала, его убили где-нибудь на улице, сколько у нас шпанья… Разве я ему враг? Разве я его не понимаю? Розалия Михайловна его обидела, в чем я тут виновата? Он на морозе выходные проработал, двигун весь перебрал… Гараж не топится… Пушка тепловая – толку нет от вашей пушки! Я перенервничала вся, чтобы он себе там спину не застудил! Два дня под машиной, промерз как собака, пришел домой, немножко выпил, надо же согреться, надо выспаться… А в понедельник Розалия Михайловна начала к нему за опозданье придираться, а за работу даже спасибо не сказала! Я говорю, ты взрослый человек, что ты как маленький на маму обижаешься? Нет! Дверью хлопнул! В магазин! И три дня нету. Скажите, в чем я виновата? Это его личные отношения с матерью. Твои родители, ты с ними разбирайся, зачем ты на жене зло срываешь? Почему я должна три дня на нервах сидеть? Стараюсь, как могу! В доме все чисто, все прибрано, сготовлено, помыто, выглажено…

Сорок с лишним минут, академический час, Лидок жаловалась. Любезный папочка зевал сначала, потом коленкой дергал так же, как мой муж коленкой дергает, когда ему не благо, потом он начал петь, сначала про себя, не вслух, прицепилась к нему наша веселая песня…

Мама, мама, что мы будем делать,

Когда настанут злые холода?

Он напевал про себя, поглядывая в окно на группу молодых ментов, которые курили у отделения, потом начал барабанить на руле, и отдельные «му» и «па» у него прорывались. Он напевал себе под нос, на нервной почве он всегда поет, потому что наш Любезный папочка типичный физик, он отвечает только на конкретные вопросы, он слушал и не мог понять, что от него хочет эта женщина? Зачем она ему все это говорит? Чем он конкретно может ей помочь? Что он сейчас должен сделать, чтобы она замолчала? Как всегда в непонятной ситуации, он позвонил своей любимой Роз Михалне.

– Вы еще не освободились? – удивилась Роз Михална, и умело скрывая свое раздражение, добавила: – Ужин стынет.

Она попросила передать трубку Лидочке, спросила, как дела, Лидок еще раз рассказала почти все, что уже прослушал наш Любезный папочка про то, что Лева страшно изменился, он даже начал ей грубить, чего с ним раньше не бывало, совсем в себе замкнулся, всегда уставший после рейсов, домой приходит никакой, только пиво и компьютер, больше его ничего не интересует, в избушку переехали, она надеялась, ремонт его отвлечет, конь не валялся, дел полно, а он играет в стрелялки, пьет пиво и с женой не хочет разговаривать.

– Купила платье новое – он даже не заметил! Я ему говорю, надо отопление менять, а он не реагирует, в доме холодрыга, говорит, подожди до весны! Не знаю, что с ним дальше делать….

– Что делать? – ответила Роза. – Приезжайте ужинать, у меня сегодня лагман.

И добавила, как обычно, свое неизменное «если вам не трудно…» «Если вам не трудно, прихватите, пожалуйста, буханочку хлеба, бородинского, по пути, – так обычно она говорит, – и водички бутылочку». Лидок кивнула, бородинский обещала, трубку положила, и поскольку Лева все никак не выходил, она еще раз свекру нашему свои переживанья прокрутила.

Смеркалось, именно так и подумал наш Любезный папочка. Солнце село, зимний день пролетел, и опять ничего не успели. Времена были сложные, два серьезных ограбления за год, на трассе полно бандитов, людей убивают за пачку денег, и он, главный конструктор развалившегося завода, должен как-то по этим снегам, по нечищеным трассам выбираться из долгов, конкурировать с большими оптовиками, искать какой-то выход, а выхода он не видит, разве что закрыть к чертям собачьим свою фирму и пойти к каким-нибудь французам в дистрибьюторы.

Он размышлял о своих делишках и посматривал на ворота полиции. Два алкоголика, задержанные на пятнадцать суток, несли еду в эмалированных ведрах, от ведер шел пар. В руке у одного болталась сетка с буханками черного хлеба.

И тут, наконец, по скользким ступенькам из отделения спускается Лева, и увидев машину отца, он улыбается, поеживаясь на морозе.

– Вот, посмотрите на него! – обрадовалась Лидушка. – Еще и улыбается!

И тут наш Папочка любезный неожиданно взорвался. Как только Лева сел в машину, он начал на него орать и орал так, как с ним за все его прожитые годы случалось пару раз от силы. Спокойный, вежливый, довольно мягкий человек, с большими добрыми глазами, он был из тех, кто десять лет молчит, но потом так разорется, что мало не покажется.

– Бухло – не метод! – орал Любезный папочка. – Ты не ребенок! Никто с тобой не должен нянькаться! Ты взрослый мужик!

Что еще он кричал… сейчас никто не помнит, ни сам он, ни Лева. В принципе, ничего страшного не произошло, никаких оскорблений не прозвучало, даже в гневе этот скромный милый человек был конструктивен, он попросил ребятишек впредь решать свои проблемы самостоятельно, не убивать его личное время на ерунду и не отвлекать на посторонние вопросы.

– Посторонние вопросы! – это уже потом, дома, на кухне, подхватила Лидок. – Он сам это сказал! Мы для него посторонние!

В Зеленый домик на ужин ребятишки не поехали, они выскочили из машины на светофоре и побежали, бедные, как два замерзших котика, не попрощавшись. В понедельник на работу Лева тоже не пришел и на звонки своей матери не отвечал.

Невозмутимая Роз Михална к такому повороту отнеслась спокойно, как хирург: сейчас немножко больно, зато потом все будут счастливы. К тому же в этой ситуации она получила маленький бонус, Лидок уволилась по собственному желанию, как и хотела мудрейшая Роз Михална.

Ушла она, конечно же, не по-английски, все, что наболело, Лидушка высказала. «Выскажу! Я им все-все выскажу», – она давно грозилась. И сообщила Роз Михалне, что Лева ей не сын и прочие свои идеи.

– Все будет хорошо, деточка… – ответила ей Роза, поглаживая взволнованную Лидушку по плечику. – Ты, главное, так сильно не волнуйся…

Роза выдала детям расчет, добавила немного сверху на ремонт, на новоселье, и проводила невестку, не забывая натянуть свою фирменную улыбочку.

А потом… что вы думаете, делает ваша свекровь после скандала, который вы ей закатили? Интересно, интересно было бы понаблюдать, сколько плюшек она проглотила. Роз Михална пошла на кухню, наложили себе свое любимое чахохбили, перекусила с аппетитом и пошла в зал, к телевизору, гладить белье. Это было ее старое проверенное средство, в те дни, когда ее терзали сомнения, она начинала большую глажку, оказывается, это жутко помогает укрепиться в вере. Психологи советую гулять в моменты стресса, прогулка хорошо, но, когда идешь, работают только ноги, а голова продолжает крутить ситуацию, лишь изредка переключаясь на светофор или какую-нибудь причудливую птичку. Утюг работает намного эффективнее, чем прогулка. Нужно работать не только руками, но и глазами, нужно смотреть, что делаешь, а поскольку утюг в принципе вещь опасная, приходится на этом милом хозяйственном процессе концентрироваться. Разглаживаешь белье – разглаживаешь острые углы в своем сознанье. Нужно перегладить всего одну стопку белья, пару постельных комплектов, троечку мужских рубашек, и здоровый сон вам обеспечен. Женщинам в сложной ситуации стоит заняться глажкой белья за деньги. Это, простите, я уже от себя фантазирую, такого Роз Михална не говорила. Она просто перегладила все свое белье и завалилась спать с чистой совестью.

– Вас много, я одна, – повторяла непотопляемая Роз Михална. – Если я начну нервничать по каждому поводу, мы так далеко не уедем.

Утром рано Роз Михална пошла варить кофе. Выглядела она спокойной, ей ничего не снилось в эту ночь, тем более какая-то там черная ночная сорочка, кружевная, та самая, которую она у меня перед носом пронесла и поспешно вручила Лидушке, как будто бы ключи передала от крепости. Нет, Роз Михална о той сорочке не жалела, она вообще никогда ни о чем не жалеет и за ошибки себя не корит, у нее ошибок нет. В навигаторе у Розы есть кнопка «изменение маршрута», если поезд едет не туда, она просто делает перерасчет. Конечный пункт у нее всегда один – комфорт королевы-матери, и от этой точки она никогда не отклонялась.

Другое дело наш Любезный папочка, вот он любил, любил посомневаться, он как раз и не спал всю ночь, его терзали угрызения за то, что он кричал на Леву, и что еще ужаснее – досада за то, что он поддался на женские провокации. Он сам не мог понять, как вышло, как так получилось, как он мог сорваться? Он же орал два квартала, от вытрезвителя до площади, пока Лева не выскочил из машины.

– Лидка меня накрутила, – утром он это понял. – Она меня накручивала, накручивала… Я вроде бы сидел спокойно, а потом меня как прорвало!

Ночью он написал Леве письмо, в котором извинился и попросил не обижаться. Ведь Лева сам прекрасно знает, какие у них сейчас сложные времена, как они оба вымотались, и причина этого срыва только усталость, больная спина и нервы. А самое главное, он захотел раз и навсегда пресечь все эти спекуляции с детскими травмами, он прекрасно видел Лидушкины манипуляции, и потому черным по белому Левушке написал: «Лева, ты всегда был мне сыном, ты и есть мой сын. Я всегда относился к тебе как к своему родному ребенку и никогда не делал разницу между тобой и своими детьми. Мы тебя любим, и ты никогда в этом даже не сомневайся».

– Душевно… – улыбнулась Роз Михална. – Я передам, а ты пойди поспи.

Левушка отцу не ответил, но не из вредности, он просто не умел писать длинные письма, для ответа ему было достаточно двух слов: «Заметано! Не беспокойся!» Да и вообще, к чему нам письма, в нашем маленьком городке? Стоит захотеть, и вот мы на пороге, здравствуйте, пришли попить чайку, поговорить, и никаких писем нам не надо. Это все Папочка любезный наш привык себя по старинке успокаивать то книжками, то письмами.

Кстати, у Левы было две любимые книжки, одна, как вы можете догадаться, «Двенадцать стульев», а вторая «Красное и черное». Один герой-авантюрист, другой – романтик, у Левушки в характере было намешано и то, и другое. Он был легкий, как товарищ Бендер, и на отца, конечно же, не обижался. Но как герой Стендаля, как романтичный персонаж, он иногда любил напустить тумана и закрыться ото всех черным плащом.

Из фирмы он ушел не от обиды, и не потому, что Лидок его подстрекала. Он просто сделал так, как было удобно Роз Михалне, мать свою он всегда понимал без писем и без слов. По большому счету ничего страшного не произошло, все тихо-мирно дожили до весны, отметили Восьмое марта. Лева нашел себе чудесную работенку, пошел преподавать математику девочкам в нашем медколледже, и первое время это его даже веселило. «Ну, где же вы девчо, девчо, девчонки? Короткие юбчо, юбчо, юбчонки…» Все вроде бы перестали волноваться, и только друг мой Зильберштейн, мой муж расстроился. Мы приезжали к родителям на Восьмое марта, он зашел на Белую дачку, спросил у Роз Михалны: «А где Лева?», она сказала: «Наверно, скоро будет». Но Лева посидеть со всеми не пришел.

19 Дети от бывшей

После развода любое расстояние между отцом и ребенком нужно умножать на три, а иногда и на десять, тут уж как повезет с навигатором и с его новой женой.

Левушке не очень везло с женщинами, жен много, а рожать никто не хочет. Поэтому у него была всего одна дочка от Второй Экс. У нас с Антоном сохранились старые фото из турпоходов, с тех времен, когда всей семьей выезжали на реку с палатками. На одной фотографии Лева с маленькой дочкой, еще совсем молоденький, красивый, глаза блестят, стирает детские колготки, а дочка маленькая смотрит на него. Кого-то, может быть, такой ерундой не удивишь, мужик стирает детские колготки – подумаешь, событие, но в нашем городке мужчины никогда не занимались детьми, у нас роль отца сводилась обычно к присутствию, к поощрению или наказанию. «Отец придет, ремень достанет» или «отец придет, у него и проси». Дружить с ребенком не из-под палки, а искренне, с удовольствием, с интересом мало кто может, у нас такие мужчины все записаны в Красную книгу, на весь город их буквально… десять праведников. Поэтому я и оставила в своем архиве это фото, Леву с дочкой и с детскими колготками.

Вторая Экс была серьезной женщиной, в те самые лихие девяностые, когда все оказались на мели, ей удавалось заработать, она затеяла спортивный бизнес, и Лева ей, конечно, помогал. До обеда он вел занятия в институте, потом забирал ребенка из сада и вместе с дочкой они приходили в спортклуб, где Лева подрабатывал тренером. Он проводил занятие, восточные единоборства были тогда в моде, сегодня йога, а в девяностые все занимались карате. Лева вел занятие, и дочка возилась тут же на матах. Он начал и ее тренировать, возил на детские соревнования, они там получали первые свои призы, а потом все это счастье кончилось в один момент. После развода девочка ездила на все сборы сама, Лева на ее выступления не приезжал. Рыбалки, походы, сплавы, костры, собачьи выставки, прогулки в старом парке, мужской суровый ужин, который он готовил вместе с дочкой, когда мать задерживалась, эти радости тоже остались в прошлом.

Жила она недалеко, Левушкина дочь с матерью остались в большом городе, куда мы все уезжали рано или поздно на учебу, на работу. Это примерно час езды на машине или два часа на электричке. От квартиры, где жила Левина дочь, до избушки, где он поселился с Лидком, было не больше сотни километров, но оказалось, что после развода особой роли не играет, сто километров между отцом и ребенком или двести, все равно получается далеко. Какая бы ни была дистанция на карте, в жизни она будет еще больше, потому что новые жены в большинстве своем расстояние между отцом и ребенком от бывшей увеличивают, растягивают километры как мокрые колготки. Большинство новых жен стараются детей от бывшей отодвинуть как можно дальше, и ни одна, конечно, в этом не признается. Все белые, пушистые, стараются, хотят как лучше.

Начинается у всех одинаково, с мелких непроизвольных замечаний. Пришел ребеночек – ему в лицо сюсюкают «Котенок! Как мы тебя ждали! Папа ужасно скучает! Вот тебе бантик…» А потом, когда ребеночка вернули матери, вторые жены совершенно спонтанно без всякой задней мысли начинают делиться впечатлениями. «Не похож»! – это первый номер в хит-параде мелких вербальных гадостей. Все вторые жены повторяют хором, как сговорились: «Не-е-ет… На тебя не похож. Если только приглядеться, тогда да, что-то есть… А так – совсем не похож». А если ребенок похож, если даже очень похож, тогда говорят: «Копия, прям твоя копия… Жалко, что характером в мать». Лидок у нас была и за красных, и за белых. И не похожа, и характером в мать – так она говорила про дочку и Левушке лично, и за столом, на широкую аудиторию.

Еврейские тетки, как только услышали этот пассаж, сразу кинулись ребенка защищать. Темпераментная Младшая навалилась телесами на стол, и глаза у нее как у совы заморгали.

– Да что ты говоришь? Ты просто Левушкины фотографии не видела детские! Ты попроси у Роз Михалны, посмотри, какой был Лева. Это же одно лицо!

– Правда, правда, детка, – как всегда поддакивала Старшая. – Ты просто, может быть, не знала, что у Розы много фотографий? Или, может быть, тебе некогда было посмотреть…

– Да я же просто так! – хихикала Лидок. – Я просто так сказала! Мне просто так со стороны показалось!

– Просто так?!

Младшая тетка потянула скатерть, так ей хотелось схватить Лидушку за горло.

– Дорогая моя! – она не удержалась от прямой атаки. – Просто так ты можешь говорить про своего кота! С детишками, да еще с чужими, я тебе советую вести себя поосторожней!

У Младшей тетки, как у голодного бегемота, на пути становиться не стоило. Она тоже была ребенком от бывшей, Младшая тетка была на год младше Розы, она родилась, когда дед Михаил вернулся с войны к своей первой жене. Старшая сестра родилась в сорок втором, Роза родилась в сорок пятом, а Младшая в сорок шестом. Дед Михаил назвал ее Марусей, в честь нашей Марь Иванны. Через десять лет он развелся с первой женой и переехал в Зеленый домик. Это было не близко, подальше, чем от Левы до его дочки, не сто, а пятьсот километров, если по карте. А по жизни эта дорога в пятьсот километров оказалась не такой уж и длинной. Еврейские тетки гостили в Зеленом домике все летние каникулы, первая жена их с удовольствием отпускала, нашей Марь Иванне она своих детей доверяла спокойно.

И вот они, две маленькие ревнивые диверсантки, плели свои интрижки, особенно Младшая. С самого детства она любила замутить скандальчик на ровном месте. Сидит, к примеру, за столом у Марь Иванны, лопочет со всеми, борщ ест, но как только отец появляется в дверях, она моментально пускает слезу.

– Что с тобой, дочка? Что случилось? – отец ее спрашивает.

И эта маленькая актрисулька выдает ему со вздохом:

– Мне тут даже хлеба никто не дал…

– Так вот же хлеб!

Марь Иванна к ней подбегает, тарелку с хлебом, которая стояла на столе, пододвигает.

– Мне не нужен ваш хлеб! – продолжала малышка. – Я уезжаю к маме! Я тут никому не нужная! Вы от меня конфеты прячете!

Тетка Маруся ужасно ревновала своего отца к сестрам, особенно к Розе, потому и любила закатить концертик. Она собирала котомку и заявляла, что больше в Зеленый домик никогда не приедет. И тогда Марь Иванна ей тоже подыгрывала. Она испуганно звала мужа.

– Миша! Миша! Скорее иди сюда! Что нам делать? Маруська от нас уезжает! Как же мы без нее? Как же мы тут без Маруськи останемся?

А ей и надо было, чтобы все вокруг нее скакали, и чтобы отец говорил, что она его самая любимая дочка, и чтобы Марь Иванна говорила, что Младшая похожа на отца больше всех. Марь Иванне было не жалко, она всегда повторяла под занавес:

– Ох, и артистка!.. Вы посмотрите, какая артистка! Вся в отца! Копия отцовская!

К слову сказать, даже если бы тетка Маруся была… афроамериканкой, как сейчас положено говорить, или азиаткой, или дочерью викинга, Марь Иванна все равно говорила бы всем, что она похожа на отца как две капли воды. Несмотря на всю свою любовь к правде, красиво приврать ради общего дела ей было несложно.

Роз Михална учила эти тонкости семейной дипломатии с рожденья. На самом деле из всех троих как раз она и получилась больше всех похожа на отца, но сестрам она об этом никогда не говорила. Она же понимала: сестры приехали только на каникулы, погостят и снова уедут, и тогда отец останется с ней, и она будет у него самая любимая дочка, а им придется ждать до следующих каникул.

20 Папа на выходной. И это все?

Приятная новость для вторых, третьих, пятых и десятых жен: дети от бывших вырастают быстро. Не успеете глазом моргнуть – и у вашего мужа появятся внуки от бывшей.

Каждый раз, когда внучка приезжала в гости, Роз Михална звонила Леве, звала на обед, разумеется, с женой, куда ж без нее. Они приезжали вдвоем, но были недолго, потому что Лидок постоянно спешила, какие-то важные дела мешали ей остаться до вечера, и непременно Лева был ей нужен, вызвать такси всем на радость и уехать сама она не могла, особенно когда с ребенком приезжала мать.

Вторая Экс была ненавязчива, что всем ужасно нравилось. Обычно она просто привозила дочь на выходные, а сама сразу же уезжала по делам, едва отпивши чаю. Случалось, по великим праздникам, что она оставалась на обед и отдыхала на Белой дачке до вечера. Не такие уж частые это были визиты, на Пасху, на Восьмое марта и на День Победы, но каждый раз, когда Вторая Экс была за семейным столом, Лидок начинала дергаться.

Она держала спину строго, как будто ей воткнули кол, краснела и пугалась, если Лева обращался к бывшей с вопросом или, не дай боже, с комплиментом. Лидок сразу начинала теребить его как невоспитанный ребенок, ей срочно нужно было что-то подать со стола, налить, принести… А дочка? С дочкой Леве приходилось говорить через стол. Поулыбался, выслушал про детские спортивные успехи, десерт попробовали – все, Лидок его тянула ехать.

Что вы успеете за два часа? Ни погулять нормально, ни в бане попариться, с собакой в поле больше не ходили как в детстве, теперь у дочки была своя собака, а у отца своя. Программа комкалась несмотря на все старанья Роз Михалны. Ребенок был слегка разочарован, и Лева чувствовал себя виноватым, не из-за Лидки, нет, а просто людям трудно дружить, когда место и время для дружбы меняются. Одно дело показать дочке, как развести костер на берегу реки, и совсем другое сидеть в гостях при людях и вспоминать, как разводили тот костер, который прогорел пять лет назад.

Короче, откушавши десерту, Камилла и Чарлз спешно откланивались. Лидок спешила по каким-то неотложным делам к какой-то бабушке.

– Знаем мы эту бабушку… – посмеивался наш Любезный папочка.

Роз Михална вздыхала:

– Какие-то еще дела она выдумывает… в субботу вечером.

Младшая тетка как узнала про такой протокол, сразу зажала Лидушку на кухне в углу, закрыла своим пышным телом пути к отступлению.

– Ты что ж ему мешаешь видеться с ребенком?

– Я?! – отскочила Лидочка. – Да вы что?! Наоборот! Я всегда приглашаю Котенка к нам, это мать ее не пускает! У нас с Котенком прекрасные отношения! Я всегда говорю, пусть она к нам приезжает, хоть на все каникулы, а она все к бабушке, к бабушке, к отцу сама не хочет!

– А почему не к бабушке? Почему бы им вместе не побыть у бабушки? Ты что же хочешь, чтобы он все время был у тебя на глазах? Ты его как теленка собралась всю жизнь на привязи держать?

Под таким напором Лидок задрожала, голосок зазвенел:

– А что они его выманивают постоянно? Мне что теперь, все выходные мужа не видеть? Он как к маме уйдет, так с концами! Вы знаете, какой тут режим! Обед, банька, поля, собаки, ужин… Мне что, одной весь день сидеть?

– А я тебе о чем сейчас говорю? – не отступала тетка. – Будешь мужика на коротком поводке держать, он у тебя сорвется! Вот тогда и будешь одна сидеть!

Теткины пугалки на Лидушку не подействовали. Она отказывалась понимать, что Левушкина дочка в ее доме чувствует себя не очень, ей просто нечем там заняться. Лидушка пару раз девчонку забирала, и каждый раз тащила ее на рынок за новым платьем.

– Что она ее так одевает? – говорила Лидок про Вторую Экс. – Хоть бы раз купила девочке платье, она у нее как мальчик, все в штанах, в штанах, в штанах…

Лидушкины наряды были симпатичные, но совсем не в тему. Котенку исполнилось лет тринадцать или четырнадцать, она превращалась в решительную смелую девушку, сделала себе радикальную прическу, половину головы подстригла совсем коротко и покрасила рыжим, на вторую сторону у нее свисала длинная синяя челка. Она получила какой-то страшный пояс по карате, выиграла школьную олимпиаду по английскому, Роз Михална подарила ей щенка, у которого дедушка был Чемпионом Мира… Платья не входили в группу интересов Левушкиной дочки, ей больше нравилось охотиться с борзыми у бабушки на Белой дачке. У бабушки собаки, речка, поле, книжка в спаленке, дед с библиотекой и Танечка с племянниками, с Танечкой они садились в джип, и отъезжая в поля, выпускали там свору. Розовое платье Котенок надела один раз из вежливости и осталась в своих безразмерных шмотках, современному активному ребенку хотелось получить другой подарок.

Под новый год дочь позвонила Леве и спросила наивно и просто: «Пап, а ты мне можешь подарить айфон?» Такая тема сразу не понравилась Лидушке. Ах, какая бессовестная девочка, айфон она просит, мало ей обычного телефона! Если бы речь шла о шубе, Лидок еще бы поняла, но айфон она считала бесполезной игрушкой, она не понимала ничего в смартфонах, не пользовалась интернетом, и потому решила сразу, что бывшая жена пошла на провокацию.

– Это мать ее научила у отца деньги клянчить, – сделала вывод Лидок. – Как деньги нужно – так она звонит. Нет бы просто так хоть раз с отцом поговорила.

Простите меня, скупердяйку, возможно, я жадная женщина, но я опять сейчас говорю про деньги. А как без них? Где семья, там расходы, эту тему не обойдешь, особенно когда мужчине не хватает одного кармана на всех желающих. Расстояние и деньги – вот главное оружие, которое новые жены активно используют вместо клыков и когтей против бывших, особенно когда дети от прошлого брака подрастают и потребности милых детишек тоже растут. Нет, не потребности… Запросы! – так обычно вторые жены говорят. У своих детей потребности, а у чужих – запросы.

Собрать в школу, на соревнования, в дорогу денежку сунуть, на море ребеночка снарядить – эти невинные расходы Левушка компенсировать не мог, все его деньги уплывали к Лидушке. Он старался, всю осень восстанавливал разбитую машину, продал ее, и к зиме купил жене… Что он ей купил? Я не знаю, я чужие деньги не считаю. Купил все как обычно: шубейку, сапожки, сережки…

– Прости, Котенок, – сказал он дочери. – Куплю тебе айфон, только не сейчас, давай попозже, давай на Восьмое марта его перенесем.

Дочка согласилась перенести подарок на весну, на лето, за горизонт, без проблем, дети у нас не капризные, никто у нас по магазинам в истериках не бился. Но Лева немного расстроился. Расстроился как фокусник, у которого не вылетела птичка. Ему всегда было легко с детьми, особенно с маленькими, для них он был супергерой, с ножичками, пистолетиками, карате, индейцами… И вдруг выясняется, что он не супергерой, что он обычный препод, который ведет в посредственном колледже никому там не нужную математику и получает за это копейки, а чтобы кое-как прожить, он ремонтирует авто, и вчера, когда покупал своей бабе обновки, он думал, что хорошо заработал, а сегодня, когда в кошельке ничего не осталось… Лева расстроился, ему неприятно было отказывать дочке, и ей не очень удобно было просить, поэтому они быстро попрощались и положили трубки, только потом спохватились, что не поздравили друг друга с Новым годом.

– Вот и все! Денег нет – разговор окончен, – подошла к нему Лидок. – Только деньги от отца нужны, только деньги… Больше с отцом поговорить не о чем!

Неправда, поговорить было о чем, да и вообще, родителям и детям не обязательно разговаривать, они могли бы просто погулять по городу, в смысле по большому городу, где раньше жили вместе, ведь правда же, недалеко, всего сто километров. Лева мог бы сам приехать, без Лидушки, сводить девчонок в театр, в большом городе открыли новый модный камерный театр, ребенок говорил об этом… Но, разумеется, одного в большой город, где по улицам рыщет страшная Вторая Экс, Левушку не отпустили. И к маме на Белую дачку он тоже не приехал, ни на Новый год, ни на Восьмое марта.

– Что толку ехать? – Лидок отговорила сразу. – Приедешь без денег – опять будешь плохой.

Не все так просто, люди. Ведь дело вовсе не в деньгах. И не в подарках. Нормальные дети обойдутся без ваших дурацких подарков. Купила бабушка айфон, под елку положила – не проблема. Все удивились даже, что это такое с Роз Михалной случилось, видно, снова ей снилась черная гипюровая сорочка, которую она Лидушке так необдуманно преподнесла…

– Вы ее балуете, – усмехнулась Лидок и повторила свои новые тезисы. – Что за ребенок вырос? Чему ее мать научила? Отцу звонит, только когда деньги нужны…

– Скажите спасибо, – напомнила Роз Михална, – что она в суд на алименты не подает.

Нет, дело тут не в алиментах. Дело в том, что кроме расстояния и денег есть еще один враг человечества – время. И пока мы тратим его на свои комплексы, наши дети растут. Дети растут быстро, один Новый год отец пропустил, второй… А потом она приезжает взрослая, и уже не с цветными волосами, а с нормальной прической, стройная, высокая, с каким-то парнем, и вместе они объявляют, что летом у них свадьба.

– Как? – удивляется папа, – тебе уже восемнадцать?

– Мне уже двадцать вообще-то… – смеется ребенок.

На свадьбу к дочке Лева приехал с женой, и Роз Михална, и Папочка любезный наш стояли рядом на регистрации в красивом ЗАГСе большого города. Оттуда все обычно едут на набережную, на мост, вешать замок, фотографироваться, там Лева тоже был, Лидок его держала под руку, не отпуская ни на шаг, не дай бог, страшная Вторая Экс его укусит. И в ресторане Лидок его к себе буквально пристегнула, чтобы Роз Михална, избави боже, не посадила их за один стол с бывшей. Он все-таки на минуту отстегнулся, подошел поздравить молодых, поцеловал дочку и вручил конверт, каким-то чудом ему удалось набрать приличную сумму.

На всех свадебных фото Лева выглядел грустным, растерянным, он никак не мог поверить, что эта взрослая красивая невеста его родная дочь. Она смотрела на него далекими глазами, как смотрят все невесты, когда у них голова кружится от белого платья, шампанского, Мендельсона и прочей ерунды. Лева что-то промямлил, первый раз в жизни он не смог пошутить и не знал, что сказать. Роз Михална снимала их в этот момент.

– Обнимитесь, – она подсказала, – улыбочку. Смотрим в камеру. Чи-и-и-из!

Когда все выпили немножко, покричали горько, Левушка вздохнул.

– Все… Больше я ей не нужен.

– Нужен, нужен, – успокоила Роз Михална.

Она хотела что-то еще добавить, но кто-то ее отвлек, она отошла на минутку, а когда вернулась к столу, Левушки уже не было. Наверное, у Лидушки нашлись какие-то ужасно срочные дела.

21 Почему все дочке?

В большой семье имущество делится просто: дочке приданое, сыновьям – мозги, а все остальное маме.

У Антона был день рожденья, и Танечка, сестрица, очень кстати подарила ему сто тысяч рублей. Обычно мы такие шикарные подарки друг другу не дарим, тем более на тридцать лет, сто тысяч у нас и на сто лет не дождешься, но это был особенный случай. Они с Русланчиком продали квартиру, ту самую «Танькину квартиру», и Танечка решила с братьями немножко поделиться. Антону этой суммы, конечно, не по нынешнему курсу, хватило на хороший бильярдный стол. На что потратил Лева, мы не знаем, но приблизительно догадываемся.

– Почему только сто? – спросила Лидок. – Вы за сколько продали квартиру? Небось, миллиона за два?

Ох, ты ж мама моя дорогая!.. Сколько можно уже объяснять? Квартира Танькина, уже все попугаи в магазине у Роз Михалны выучили «Квартира Танькина! Квартира Танькина!», она вообще ни с кем делиться не обязана.

Танечка с Русланчиком построили дом, а старую трешку в спальном микрорайоне с некошеной амброзией продали, деньги решили угнать на отделку… А может быть, не на отделку… Может быть, на бизнес, Русланчик тогда как раз стал хозяином фирмы… А может быть, это Роз Михална забрала себе деньги за квартиру, она же как раз тогда строила свою Белую дачку, вы же знаете, в этой семейке все помешаны на ремонтах и стройках. Я не знаю, куда пошли деньги, я не знаю, за сколько продали квартиру, мне все равно, мне было очень некогда, у меня была своя стройка и маленький ребенок, еще один.

Меж тем практичная Лидушка на досуге пересчитала семейные активы. И вышло, что квартиру получила Танечка, фирму получил Русланчик, Роз Михална отдала им под застройку часть своего сада… Кому же при таком раскладе достанется Зеленый домик? – вот о чем подумала Лидок.

«Кому достанется Зеленый домик?» – второй по популярности запрос после «Танькиной квартиры». Все Левушкины жены и не жены спрашивали, кому достанется Зеленый домик. Их можно понять, дом чудесный, я не раз вам его показывала. Мне тоже очень нравился Зеленый домик. И особенно сад, и гигантские груши, тот самый уникальный Царский бергамот, который там еще оставался, таких груш не было ни у кого в нашем городе. Как только я пришла в Зеленый домик, у меня тоже появился вопрос. Как же так?.. Почему у вас такой большой сад? Ведь в нашем городке, именно в центре, все участки были порезаны на маленькие делянки. Еще до войны, когда старый фонд экспроприировали и превратили в коммуналки, все дворы с их садами тоже поделили под маленькие огородики, у каждого жильца было по одной грядке, не больше. Я сама жила в таком дворе, где у каждой семьи был клочок в одну сотку, а в это время кое у кого-то сохранился участок на две улицы?

Как выяснилось, дом и сад сберегла противная тетка Раиса. Когда семью купца Федотова вышвырнули из семейного особняка, Зеленый домик купил младший брат, тот самый Алексей, будущий каторжник. Он жил в Москве, в наш городок приезжал только на лето, а тетка Раиса была в Зеленом домике полноправной хозяйкой.

После ареста старшего брата тетка поняла, что Колыма – не фейк, и до ареста младшего успела оформить домик на себя. Как только брата забрали, соседи тут же написали заявления в райком с просьбой отпилить им кусок и от дома, и от сада. У тетки моментально отчекрыжили полдома, и она в отчаянии отправилась защищать свою крепость в Москву.

Это был тридцать девятый год, приблизительно, тогда по всем хозяйственным вопросам люди обращались не к Деду Морозу, а к всероссийскому старосте дедушке Калинину. Мне этот персонаж совсем не знаком, слава богу, но что-то носатое, в очках, с козлиной бородой по старым фильмам припоминается. Тетка пролезла к нему на прием загадочным образом, и что она ему сказала? Ничего особенного, Роз Михална мне восстановила теткин монолог.

– Я – бедная пенсионерка, я всю жизнь проработала в библиотеке, у меня очень маленькая пенсия. Мой сад – единственное, чем я могу прожить. Я продаю на рынке груши, и на эти деньги содержу свою больную маму и сироту-племянницу…

Не знаю, сообщила тетка все остальное, про братьев и свое происхождение или не стала? Раиса сказала, что Калинин ее выслушал и подписал пуленепробиваемую бумажку, согласно которой в ее собственности оставили полгектара ее же собственной земли.

Я хохотала, когда Роз Михална повторяла теткин монолог: «Я бедная пенсионерка, я всю жизнь работала в библиотеке…» С такими песнями можно ходить по вагонам, собирать милостыню. И тетка хохотала, когда пришла к нашему городскому начальству и выложила им под нос документ из Кремля.

Почему сталинский вельможа пожалел тетку Раису? Интеллигентного вида женщину в пальто с пелеринкой и грустными черными глазами? Знал ли он, что она бывшая купчиха и сестра сразу двух врагов народа? Непонятно. Наверное, он взял, да и не глядя подмахнул письмишко. Этот Калинин подписывал расстрельные списки, что уж ему после этого стоило подписать какой-то сопливый указ? А может быть, наоборот, он все прекрасно понял? Жена у этого Калинина в то время тоже была арестована, так же как теткины братья, и сам он был тоже из бывших, может быть, поэтому Раиса нашла с ним общий язык? Ничего не известно, поэтому и логику в чужих решениях искать не будем. Сад сохранили – и слава Богу.

В пятьдесят шестом году в Зеленый домик с каторги вернулся брат Алексей, и, как вы можете догадаться, сразу же начал ремонт, как могло быть иначе в этой семейке. Первое, что сделал человек после девятнадцати лет в рудниках – поставил в доме унитаз и ванну. Да, в пятьдесят шестом году в райцентре, где до сих пор у некоторых туалет на улице, недобитый буржуй сделал себе канализацию и воду. Вот уж действительно барские замашки, даже после каторги дед Алексей не смог от них избавиться. К сожалению, в своем доме он прожил мало, сталинский лагерь его здоровье и жизнь уничтожил, а домик до сих пор стоит.

На десять лет Победы, в пятьдесят пятом, в Зеленый домик снова пришло счастье, а именно отец Роз Михалны, дед Михаил. Он развелся со своей первой женой и переехал к нам в городок. Старушка Марь Иванна дождалась своего Мишу по указанному адресу, несмотря на всю свою коммуникабельность, молодость и темперамент. Могу предположить, что именно Зеленый домик, да, да, да, Зеленый домик, а никакая ни мифическая верность, и был залогом постоянства женщин из семейства Федотовых. Уходить из родного дома под чужую крышу они не могли, это для них было смешно и неудобно. Куда-то ехать… за каким-то чертом… на какие-то нелепые квартирки… в какую-то, не дай бог, Калифорнию… когда у тебя под ногами своя земля? Нет, им такое даже в голову не приходило, все они за свою землю держались как Царский бергамот, корнями и зубами. Ни одну постороннюю самку тетка Раиса на свою территорию не пропустила, у нее была четкая миссия – сохранить свою землю и передать дальше, следующей купчихе Федотовой.

Перед смертью тетка Раиса позвала Розу и отдала ей завещание и сберкнижку со словами: «Матери денег не давай, все спустит моментально».

Конечно, спустит. Складывать деньги на книжку? Копить? Марь Иванна над этим мещанством всегда откровенно смеялась. Она, конечно, сразу начала выманивать деньжонки, но – ха-ха-ха! – и еще раз ха! Выпросить у Роз Михалны денег – задачка непростая.

Поедем в Сочи! Поедем в Ригу! Поглядим Кижи! В столицу! В ресторан! – мечтала Марь Иванна, но деловая Роза ограничилась одной поездкой на море, материнская философия «однова живем» ее не пробивала.

– Ты не представляешь, как мне было трудно с ней разговаривать! – вздыхала Роз Михална. – Она же в принципе не понимала, что такое деньги!

Зато Роз Михална понимала, что такое деньги, и умела их тратить. Сразу же после свадьбы с нашим Любезным папочкой она купила машину.

Товарищи, не забывайте, это был семьдесят пятый год, СССР, любимый ваш, попробуйте купить в СССР машину. Машины есть, но не про вашу честь. Родители Любезного папочки попадали, когда увидели новенький желтенький «Москвич». Их трясло от женитьбы сына на разведенной женщине с ребенком, но как только они увидели машину – их сразу трясти перестало. Жаль, что они немного опоздали… С комплиментами невестке, товарищи родители, опаздывать не стоит. На этом желтом «Москвиче» молодые укатили в Украину, жить с нашей дорогой старушкой Марь Иванной в одном доме стало невозможно. После смерти тети и мужа она превратилась в свирепого монстра.

– Как она орала! – вспоминала Роз Михална. – Она так орала, что я поклялась никогда ни на кого ни при каких обстоятельствах не орать.

Марь Иванна то и дело порывалась Зеленый домик продать, то целиком, то половину, продать и прокутить все деньги. Сад она забросила, он превратился в дикие заросли. А самое смешное – унитаз и ванну боевая старушка выкинула. Когда испортилась канализация, она просто не смогла найти в нашем городе нормального сантехника, взяла и выдрала все счастье с корнем и отволокла в сарай.

Марь Иванне было всего пятьдесят с небольшим, когда умер муж, трагическую смерть деда Михаила она переживала как конец света: жизнь кончилась, и, значит, нужно все вокруг взорвать. Не тут-то было, через десять лет Роз Михална вернулась в Зеленый домик с мужем и детьми, и, как вы уже догадываетесь, сразу же приступила к ремонту.

Первым делом Роз Михална вернула унитаз и ванну, та самая старая чугунная ванна, скажу вам по секрету, до сих пор стоит в Зеленом домике. При Роз Михалне на участке появился невиданный тогда еще у нас газон, вольеры для собак, цветник и помощницы по хозяйству…

Короче, это все история на сотню лет. Все, что я сейчас вам рассказала про Зеленый домик, растянулось на три поколения, дом строили при царе, спасали при коммунистах, ремонтировали после развала СССР, в лихие девяностые туда провели газ… И вот теперь представьте, после этих многочисленных культурно-исторических нюансов приходит бодрая Лидок и спрашивает: «Кому достанется Зеленый домик?» и «Почему опять все дочке?»

Точнее нет, не так, не так она спросила… Лидок пришла однажды к Роз Михалне на кухню, был какой-то праздник, все снова собрались на Белой дачке, Лидок взялась помочь, чего-то чистила, какую-то картошку, и между делом говорит:

– Розалия Михайловна… Вы указания оставили?

Розалия Михайловна чуть не расхохоталась. Указания! Это милое словечко, простое, деликатное, используют у нас в деревне бабушки, когда готовят смертный узелок.

– Какие указания, детка? – спросила Роза.

– Ну… – застеснялась Лидочка. – Годы-то идут… Мало ли… Если вдруг что с вами случится… Танька знает, что делать?

– Детка… – улыбнулась ей Роза, – не волнуйся… Искупает меня Танька, если что… Найдет мне какое-нибудь платье… Она знает, где у меня что лежит.

– Розалия Михайловна! – не выдержала Лидок. – Всегда вы от вопроса убегаете! Я просто хотела уточнить, на кого у вас оформлен Зеленый домик?

Роз Михална от таких вопросиков спасалась бегством.

– Извини, – говорит, – детка, у меня гости… – и тикать, и тикать.

Вот так Лидок обрушила все свои акции до нуля, и всего за минуту стала самой плохой в этом мире невесткой. Это очень быстро всегда происходит, падение рейтинга я имею в виду. В семейном кодексе есть словечки, как мины, которые вслух произносить нельзя, и эти глупые вопросы «почему все дочке», «на кого записано» и «где моя доля» нужно забыть, просто забыть, чтобы, не дай бог, случайно с языка не сорвалось.

Спросите у свекрови, на кого оформлен домик – и готово, вашу репутацию не восстановить. Вы можете гулять, дерзить, не убирать, ходить как я – нечесаная, в мятой юбке, писать развратные книжонки, пьянствовать со свекром, возбухать на мужа – вам все сойдет с рук, вы будете очаровательной невесткой, даже с хвостом и с рогами, если ваши милые женские слабости никому не угрожают. Но только заведите разговор про деньги и наследство – до свиданья, это как сорваться в пропасть. И тут не надо бегать к адвокатам, и к психологам не надо бегать, тут просто нужно помнить – никогда не говори со свекровью про ее деньги. Про свои пожалуйста – хвались, дари, делись, а про деньги свекрови – ни-ни, она сама тебе расскажет про свои сокровища, если ей захочется, такое тоже иногда случается. Как в песне: «Ребята, надо верить в чудеса»…

Весь вечер еврейские тетки хохотали над Роз Михалной, и Папочка любезный подливал винишка и подшучивал:

– Вы указания оставили? Розалия Михайловна?

– Роза, я не понимаю!.. – волновалась темпераментная Младшая, – Роза, объясни: что ей от тебя надо? Что она к тебе лезет?

– Она хочет домик! – объясняла ей Старшая, – Муся! Ей нужен наш Зеленый домик! Где, говорит, моя доля?

– О-о-о-о-о! Нет-нет-нет! – размахивала пухлыми руками Младшая. – Это не разговор! Вот если бы она Розе предложила какую-нибудь долю… Тогда бы мы с ней еще поговорили. А если долю просят у Розы – это не разговор!

Не знаю, почему Лидок волновалась начет Зеленого домика… Скорее всего, тоже по традиции, мать научила ее, вероятно: «Спроси на кого записано…» Вот она и спросила. О крыше над головой Лидок не беспокоилась, у нее была своя избушка. За десять лет, пока мы с Антоном кочевали, Лева превратил этот маленький дом в теремок. Он там сделал прекрасный ремонт своими красивыми загорелыми ручками, и дорожки, и альпийские горки, и мангал во дворе… Но, к сожалению, на шашлык нас так и не позвали, и Леву к нам играть в бильярд не отпустили, он не успел увидеть наш новый дом, потому что довольно скоро мы из большого города переехали.

Чего нам не сиделось на одном месте? Я не знаю. Земля, на которой мы построили дом, все время казалась чужой, она нас никак не держала, в отличие от Роз Михалны, от тетки Раисы, от Марь Иванны и других, мы это чувство своего куска земли потеряли, нас не держал наш дом мечты, мы продали его спокойно со всеми потрохами, и Танечкин бильярдный стол достался новым хозяевам.

22 Интимный вопрос. Измены, ревность, подозрения

Ревность – это личная проблема ревнующего, информировать о ней весь белый свет совсем необязательно.

У нас в городке ревность не считается заболеванием или проявлением слабости. Наоборот, ревность у нас принимают за добродетель и за показатель любви. Не ревнует, значит, не любит. А уж если любит, может и задушить от ревности, мы поймем. Мне все равно, я тут не собираюсь разводить сельскую философию, я возмущаюсь по другому поводу. Ревнуешь – и флаг тебе в руки! Иди на стадион, побегай, попрыгай, как хочешь, так и приводи себя в рабочее состояние, что ты сразу лезешь к людям и предъявляешь претензии?

Ах, что вы… если я скажу такое в нашем городке, меня заткнут мгновенно. Вот как тебя коснется, тогда мы и посмотрим! Если я скажу, что мне плевать на все Вероникины звонки и лайки, на ее неожиданные визиты к моей свекрови, мне скажут, что я вру. И если я скажу, что мне плевать на секретаршу мужа, с ее виноватыми глазками, мне вообще не поверят. А мне действительно плевать на мужнину секретаршу, я ее ругаю только за то, что она, бессовестная дура, не может как следует вымыть кофейные чашки, и рейсы она ему вечно бронирует неудобные, это мне интересно, а ее прозрачные кофты и милая манера нависать своими сиськами над его носом меня не волнует. Да что там Вероника, что там бедная секретарша, мне даже плевать на ту бизнес-вумен, которая гладила моего мужа своим копытом под столом, когда мы ели в ресторане, я сидела напротив, прекрасно все видела, и что?.. Что, я должна была сорвать переговоры? Подсыпать яду? Самой лучшей клиентке? Или, как некоторые, чуть что выкатывать глаза и выбегать на улицу?

Лидок считала, что на Белой дачке Леву ждет засада, что там у Роз Михалны среди гостей-собачниц он может встретить новую жену так же, как когда-то встретил и ее. Кроме того, Лидок считала, что у Роз Михалны есть коварный план – вернуть его к бывшей жене. Каждый раз, как только на Белую дачку приезжала Вторая Экс, Лидок выскакивала из-за стола как маленькая девочка.

– Ты что валяешь дурака? – журили ее еврейские тетки. – Ты что ему поесть на дашь спокойно?

– Я с ней за стол не сяду! – возмущалась Лидушка. – Тут все считают меня дурой! А я все вижу! Пока Лева с ней жил, Розалия Михайловна ей сроду не звонила! А теперь все время приглашает…

Лидок выскакивала на террасу, стояла там, рассматривала цветы, так что Леве приходилось спешно доедать шедевральный мамин харчо и отвозить свою Отеллу домой. Роз Михална звонила вдогонку, спрашивала, что случилось, Лидок отвечала с упреком:

– Про такие вещи нужно предупреждать заранее!

И что вы думаете, ей было неприятно в такие моменты, Лидушке? Наоборот, ей было очень даже приятно. В том и фишка, что женщинам нашего городка очень нравится ревновать. Ревность у нас считается необходимым атрибутом власти, я ревную, потому что я собственник, имею право и покарать, если что, за всякий невинный флирток. Бабенкам нашим очень нравится командовать, уличать, следить, дай им волю, они бы как собаки писать начали по всем углам, чтобы пометить территорию и распугать соперниц. Хотя… кто его знает? Может быть, они так уже делают.

Лидушке было где разгуляться, потому что Лева без кокетства и флирта – это уже не Лева. Нет, не такой он страшный бабник, как его малюют, но девочки в его присутствии мгновенно расцветали и просили танцев. На нашей свадьбе в него влюбились сразу две мои подружки, у каждой он взял телефон, и каждая о нем до сих пор, спустя двадцать лет, вспоминает с загадочной нежной улыбкой.

Как он их всех очаровал? Никак, он ничего не делал. Что делал Кока, например, на ринге, самый титулованный кобель Роз Михалны, чтобы очаровать судей? Да ничего, он просто был такой как есть, породистый, красивый, добрый. Немножко артистизма, врожденного, среди собак, вы знаете, артисты тоже встречаются… Там хвостиком вильнул, лапку дал кому надо, улыбнулся на камеру – и все, Роз Михална в своем красном платье только и успевала получать чемпионские кубки.

Лева вел себя примерно так же, он просто был самим собой. В последний мой приезд он встречал нас с детьми в Шереметьево, мы ехали по московской трассе на Белую дачку, пятьсот километров от нас до Москвы, дети уснули, рейс был очень поздний. Под утро мы вышли на заправке где-то в России, не помню точно, захотелось выпить кофе.

У кассы были люди, наши родные русские мужички, я их не видела давно, в России не была два года, и мне, конечно, было интересно посмотреть. А смотреть было не на что. Мужчины молодые были в то утро на заправке, с утра пораньше все спешили на работу, на каждом терминале машина, я было разлетелась… Но мне не повезло. Из машин выходили какие-то запущенные, отекшие, толстые… Пузо висит, сиськи торчат, щеки опустились… Я решила, что это просто неудачная заправка, точнее, я просто забыла, как выглядят наши мужчины после тридцати пяти.

Лева подошел на кассу в кафе на заправке, он улыбнулся девушке и сказал всего два слова:

– Нам бы кофеечку…

И все, не добавлял он как армяне «красавица», не падал мордой к ней в жилетку, как гопники, он просто улыбнулся. У них с Антоном одинаковая мягкая улыбка, в ней читается что-то вроде… «все равно я отсюда тебя заберу во дворец, где играют свирели». Продавщица на заправке уловила его тон моментально, и чуть заметный наклон головы в ее сторону, и взгляд прямой, но не нахальный… Девушка просияла и сделала реверанс. На всех рычала как волчица, а Леве реверанс. Он попросил у нее всего-то два несчастных кофе, и эта милая брюнетка с нарисованными черными бровями была готова тут же броситься к нему в машину и уехать к чертям собачьим со своей заправки.

На Белой дачке у Роз Михалны мы сели завтракать с превеликим удовольствием. Родная наша гречневая каша, яйца четко в мешочек, специально для эмигрантов малосольная наша селедка…

Проснулась моя младшая дочка, ее тоже посадили к столу, Лева вздрогнул, как многие, от ее жуткого сходства с нашей боевой старушкой Марь Иванной. Он поздоровался с малышкой, она к нему залезла на коленки и спросила:

– А что там у тебя, в карманчике?

– В карманчике то у меня? – улыбнулся Лева, – да вот, подшипничек…

Он показал, как крутятся шарики в кольце, ребенка это заинтересовало. Он играл, он всегда немножко играл, и с женщинами, и с детьми, и запретить такие вещи было бы ужасно глупо и практически невозможно. Запретить Леве флирт – то же самое, что запретить коту хвост. То же самое, что запретить соус в Розмихалнин сациви. Кому она нужна, без перца и зернышек граната, без чеснока и мускатного ореха, ваша добродетельная вареная курица? Но… что вы думаете?.. Наша милая Лидок смогла победить природу.

Раньше у нас за столом было весело, если Лева приезжал на обед. Наш Папочка любезный со свистом и слезами хохотал, еврейские тетки были счастливы, Русланчик пел, я ударялась в мерзкое вульгарное кокетство, Антон и Танечка вспоминали детские проказы… И вдруг веселье кончилось.

Лева сидел с натянутой улыбкой, одними уголками, и бесконечно ухаживал за Лидушкой, салатик ей, компотик, кусочек гуся ей, салфеточку, бокал… Никто не мог подумать даже, нам в страшном сне не снилось, что перед каждым визитом на Белую дачку он получал четкую инструкцию, как у Высоцкого перед поездкой за рубеж.

Там шпионки с крепким телом, —Ты их в дверь – они в окно!Говори, что с энтим деломМы покончили давно.

Не ржать как конь, не строить глазки с бабами, не разговаривать о том, чего Лидок не понимает, не ухаживать за другими женщинами, забыть свою проклятую галантность, а все внимание уделять жене, и подавать ей пальто по щелчку, а если вдруг сверкали у него глаза, и по привычке он передавал тарелку с сыром случайной гостье, встречаясь взглядом… Все! Лидок моментально дергала удавку. Она краснела, надувала губы, хмурила брови… На нервной почве от волненья Лидушка начинала много говорить, рассказывать про каких-нибудь своих знакомых, обязательно местных шишек… Лидок сообщила про свою подругу скрипачку, которая теперь в администрации заведует отделом культуры, и с таким видом, как будто это не скрипачка, а она сама поперла в гору. Вроде бы эта скрипачка предлагала Левушку устроить программистом в администрацию, но почему-то он в администрации работать не спешит, а надо, надо бы его скорее из колледжа забрать, а то сейчас, знаете, какие девки пошли опасные…

– Бедный Лева! – улыбался Русланчик. – Надо его срочно спасать! А то сейчас девки такие опасные пошли! Мы за него переживаем!

Мы парились в бане, в тот вечер Папочка любезный был в хорошем настроении, он всех хлестал дубовым веником, мы бегали из-за стола в парилку, охлаждались в речке, поэтому я, вероятно, что-то пропустила за столом. Я нажралась селедки, мне всегда с дороги жутко хочется простой селедки, малосольной, жирной, с черным хлебом и с картошкой, я кидаюсь на соленую рыбу как больная, потому что за границей ее не продают. Наверное, мы с Папочкой любезным от радости немножко наклюкались… О книгах! Исключительно о книгах разговаривали. Он говорил, что «Эдичка» Лимоновский на его взгляд слабее «Декамерона»… А я ему заворачивала, что «Ваш «Декамерон» лет двести уже как устарел! Читателю нужен современный язык!»… Мне было хорошо! И вкусно! Я не могла предположить, что в это время Лидок за мной наблюдает.

– Розалия Михайловна, – прибежала она к ней на кухню. – Вы простите, конечно… У меня к вам интимный вопрос!

– Интимный вопрос? – улыбнулась Роза, – Ну, давай, говори…

– Вы видите, что происходит?

– Что происходит? – испугалась Роза и проверила свою духовку, у нее там готовилось что-то невозможное.

– Посмотрите на них… – Лидок кивнула в кухонное окошко на нас со свекром. – Они все время смеются. О чем они смеются, вас это не настораживает?

– Им весело, пусть смеются. Нам же не надо, чтобы они плакали…

– Она все время смотрит на него! – нашептывала Лидок. – И разговаривает только с ним. Вы обратили внимание, она только на него и смотрит!

Роз Михална доставала горячую крупную утку, такого цвета, что знатоки угадали бы сразу – да, да, да, это оно самое!.. Они со свекром только что вернулись из Китая, поэтому у нас на ужин и случилась Пекинская утка.

– Детка… – попросила она Лидочку. – Подай мне это блюдо… то, большое… Надо эту птицу немножко облагородить…

– Розалия Михайловна! Я вас не понимаю, зачем вы им все это позволяете? Они вдвоем в парилку ходят! Он ее веником хлестал!

– Детка… Не волнуйся, у нас всегда по субботам баня.

Роз Михална как хирург аккуратно и точно рассекала утку на порционные кусочки, это был очень ответственный момент, ей было неприятно, что Лидок лезет по руку.

– Розалия Михайловна! Я говорю не просто так, я прочитала ее книжки, там ужас что!.. Разврат!

– Детка, успокойся! – усмехнулась Роз Михална. – Пусть что хочет, то и пишет. Я в ее творчество не лезу.

Она дала Лидушке пучок петрушки, порезать во смирение души. Присыпала зеленью мясо, подкинула несколько черри, пару стручков зеленого печеного перца и вынесла блюдо к столу. Мы все похлопали, сфотографировали, прежде чем поесть, я решила последний раз сбегать в баню, чтобы потом переодеться, чтобы не мерзнуть в мокром халате за столом. В парилке, красные, распаренные сидели Левушка с Русланчиком и Танечка, мы все любили баню, кроме Лидушки. Ей говорили, что это не страшно и даже приятно, но Лидок боялась, что в реке будет холодно, а в парной будет жарко, так она и не попробовала баню, ни разу за пятнадцать лет.

Когда мы вернулись к столу, она мне улыбнулась и сказала:

– С легким паром! Скорее за стол! Я уже попробовала! Утка невозможная!

И тут же к Розе, как всегда звонко и по-кошачьему:

– Розалия Михайловна! Вам можно ресторан открывать! У нас никто пекинскую готовить не умеет!

Она снова выглядела пушистой и довольной кошкой, так что ни у кого не могло бы даже появиться догадки, что полчаса назад на кухне она могла спокойно подложить мышьяк в это шикарное блюдо.

Вообще-то Роз Михална ничему не удивилась. В ее семье уже была одна такая милая доносчица, жена покойного деда Алексея, которая из ревности отволокла чекистам книжку Сталина, на которой он оставлял свои комментарии. Простите, если кто уже об этом знает, я напомню. «Вранье, маразм, этого не может быть» он написал на книжке Сталина, и дали ему за такую рецензию двадцать пять лет.

Не будем о грустном, вечерок был приятный, я хорошо напарилась, и утка, правда, как се прочее у Роз Михалны, получилась шедевральной. Это была не утка, а… тунец! в апельсиновом соусе. И медовая корочка, и сухарики с тмином, и новые салфеточки под гжель, и снова Папочка любезный наш бутылку своего прохладного вина незаметно подменил на новую, как будто бы она и не кончалась.

Роз Михална устала и, видимо, о чем-то призадумалась, смотрела в черное окно большой прозрачной как аквариум столовой. Она прекрасно понимала, что этот мостик над речушкой, и свет из окон, и береза у окна – все это не продлится вечно. Ужин будет съеден, река замерзнет, разъедутся дети, наступит ночь, и утром туман будет такой густой, что не разглядишь свою антенну на крыше. Муж уедет по делам, она останется одна, и будет настолько тихо в доме, что она услышит, как звенит береза тонкими ветками, которые после ночного ледяного дождя превратятся в сосульки…

Нет, дорогие мои, не угадали, это сейчас было вовсе не описание природы и не лирическое отступление, это была новая картина под названием «Береза под окном Белой столовой», Роз Михална ее принесла из гостиной и похвалилась:

– Смотрите, что мне подарили!

Березу, дачку узнали сразу, картина всем понравилась, Русланчик пошутил:

– Чья кисть? Кто мастер?

– Одна талантливая девочка, – подмигнула ему Роза.

Пейзаж нарисовала Вторая Экс, с натуры, специально приезжала на выходные, два дня работала, точнее, отдыхала, и оставила картину в подарок свекрови. Как только Роз Михална это сообщила, Лидок покраснела и сказала, что им с Левушкой срочно пора домой, но, слава богу, тетки на нее так страшно посмотрели, и от тарелки она Левушку не отрывала, утку он доел, и они укатили к себе.

23 Поживем для себя или «Однова живем!»

Когда токсичный партнер говорит «я люблю», имеется в виду «это вкусно», «я это съем», а совсем не то, на что мы надеялись.

Пожить для себя у меня не получалось никогда, одной мне скучно, я не самодостаточная, к сожалению, как модные психологи считают. До свадьбы я пыталась для себя пожить, мне было хорошо, когда я пряталась на пару-тройку дней у мамы, в своей старой детской комнате, с печеньем, с книжечкой, но все равно все заканчивалось дискотекой. А у Лидушки получилось, она умела охранять свой личный комфорт, и никаких особенных талантов ей для этого не требовалось.

Жизнь для себя в ее исполнении выглядела просто. В шесть утра подъем, марафет, макияж, позавтракали яишенкой, бутербродик намазали, кофе сварили, по сигаретке дунули и на работу. Лидок за прилавком целый день улыбается, Лева в колледже рассказывает студенткам анекдоты, математике их учить бесполезно. Никакого флирта с коллегами, там кокетничать не с кем, в колледж у нас по великому блату идет работать отборная серость, так что тут Лидок волноваться было не о чем – после работы он сразу домой. Там у нее уборка и сериалы, а у него гараж, пивко и комп.

Холодильник, телек и кровать… Да, так живут многие, почти все в нашем городке, все тянут однообразные будни. А какое вам нужно веселье? Каких развлечений вам подавай? В доме работы полно, все выходные веселись – не хочу. Забор поставил, фасад покрасил, теплицу сколотил, газон ей косит, помидоры поливает… Придраться не к чему, наслаждаемся жизнью, создаем себе уют, там картинку прилепили, там фонарик повесили, собаку завели, игрушку маленькому, в смысле песику, Лидок купила, он же как ребенок, все грызет…

Можете плюнуть мне в морду, можете упрекнуть, что я опять гну свою линию, но ваша дорогая Роз Михална тоже не могла понять, почему Лидок не рожает. Зачем она себе выдумывает возраст и болезни?

– Ленивая баба! – ругала ее наша Младшая еврейская тетка. – А если у тебя и возраст, и болезни – так отойди в сторонку, не занимай чужое место!

Роз Михална, конечно, посмеивалась вечерком у камина над такими радикальными заявлениями своей сестры, но в душе была с ней согласна. Она же знала своего сына, он рос в семье, где всегда было весело, где детей было трое, где папа не гаишник, а конструктор на заводе… Роза была на сто процентов уверена, что мужчине для счастья нужна интересная работа и семья с детьми, и если мужчина молодой и здоровый, то это должны быть его дети.

Да, да, да, я не спорю – люди живут по-разному, и дети нужны далеко не всем. Соглашусь, соглашаюсь, лапки вверх подняла. Не всем нужны для счастья дети, не всем, не всем, не всем… Я с вами согласилась, рожать не обязательно, тогда и вы со мной по-братски согласитесь, что брак, в котором нет ребенка, совсем не обязательно регистрировать. Что, не так что ли? Если вы свободные от предрассудков люди, зачем вы бегаете в ЗАГС штамповаться?

Кидайте, кидайте в меня камни, я тоже становлюсь категоричной, все дело в том, что у меня растет мой старший сын, и не сегодня завтра он надумает жениться, поэтому я тоже потихоньку превращаюсь из невестки в свекровь, я тоже становлюсь такой же авторитарной как ваша обожаемая Роз Михална, которая отказывалась принимать эту модную философию чайлд фри.

Поживем для себя – отличный ход для тех, кто это умеет, кто у мамы один, кто усвоил модель эгоцентричного существования. Нам, старшим сестрам и братьям, это счастье неведомо, мы с детства привыкли следить за младшими, играть вместе, делиться конфетами, уступать, нам в голову забита семейная модель поведения, вот поэтому когда мы слышим это чудное «поживем для себя», у нас перед глазами никакой картинки нет. Пожить для себя – для нас это пустая комната, в которой стол накрыт, и вроде отмечаешь день рожденья, а гостей нет.

Другое дело «однова живем»! Как нас учила наша боевая Марь Иванна? Однова живем! – и фужеры об пол. Вот это весело, вот это у Левы всегда получалось. «Однова живем» – надеваешь белые туфли и все транжиришь до копейки. Или садишься в машину, вроде на рынок собрался, а утром звонишь из Астрахани: «Алло, я на рыбалке». На худой конец, когда глядишь загадочно в окошечко пивнушки, гипнотизируешь молоденькую продавщицу, а жене по телефону отвечаешь: «Телефонирую из Ялты…»

На самом деле Лева в нашем городишке довольно быстро заскучал, чего и следовало ожидать. Мужчинам творческим борща и секса для счастья мало, им нужна пища для мозгов, им нужно что-то постоянно узнавать, что-то интересное делать, новые цели себе ставить, в проекты коллективные влезать, иначе они чахнут, как Лева маялся в своем медколледже. Каждый раз в бухгалтерии в день зарплаты у него оставался только один вопрос: «Какого хрена я опять сюда пришел?»

Он купил себе новую стрелялку и все выходные сидел за компом. А бедная Лидок металась рядом, то блинчиками, то пельменями отвлечь его пыталась, и не могла понять, что происходит.

– Он так поменялся! – жаловалась она своей подруге-скрипачке, новоиспеченной начальнице отдела культуры. – Он на меня даже не смотрит! От компьютера не оторвать, я не знаю, что делать…

Надо было не скрипачке, а мне позвонить. Мы с Антоном еще на первом году совместной жизни прошли все эти РПГ, мы взяли Сталинград, Курскую выиграли, некромантов победили, в бойцовском клубе тапки продавали. Автоматные очереди в доме стихли, но начались звонки, переговоры, деловая переписка, так что я привыкла не обращать внимания на мужские игрушки, я больше не таскаю чай к компу, под мышками не щекочу. Все бесполезно, когда мужчины из этой семейки теряют к женщине интерес, они перестают ее отличать от рисунка на обоях. Это нормально, это временно, не навсегда, он вернется, могла бы я сказать Лидушке, если бы она мне позвонила. Она позвонила скрипачке, и та прибежала, и вместе они пальчиками щелкали у Левы перед носом:

– Лева! Левушка! Ау-у-у!

Он отвечал сквозь зубы:

– Подожди, подожди, Малышок… Мой танк подбили!

По примеру Роз Михалны Лидушка завлекала мужа ремонтом и садовыми работами. Теплица, альпийская горка, новый шкаф, чтобы все полочки сами выскакивали… Когда Лева что-нибудь мастерил, это нужно было записывать на камеру, это нужно показывать детям на уроках труда. Он пошел в Роз Михалну, у него оказался очень сильный педагогический инстинкт, просто так в холостую стучать молоточком Левушке было скучно, ему было нужно, чтобы рядом крутился какой-нибудь мальчишка, и чтобы он его учил. А часики тикали, и вот уже Лидушке стукануло…

Да! Я опять за свое! Меня заклинило на детях, и вы мне можете сейчас говорить, что я проблему раздуваю, что дети не имеют такого уж значения для мужчины, как мне тут кажется… Возможно, дети не имеют для мужчины значения, когда их нет, этих противных маленьких детей. А когда они есть, вот тогда и появляется значение.

Дело в том, что у Лидушки с Левой все-таки появился ребенок, это был сын младшей Лидушкиной сестры, когда он к ним попал, мальчику было семь лет.

Сестру убил муж. Бытовое убийство на фоне распития – так у нас пишут в криминальной хронике. История была обычная, ужасная, ничего интересного в ней нет. Сестра была красивая, такая же как Лидок, но без специальности. Сразу после школы уехала в большой город, вышла замуж, родила, и вместе с мужем спилась. Муж ревновал, как все уроды, бил ее по пьянке, с ножом кидался, и в итоге зарезал, практически на глазах у сына. Когда полиция закончила свою работу, приехал Лева, он забирал и ребенка, и труп.

Мальчик был дикий, забитый, запуганный, понятно, у ребенка был ужасный стресс, и всю дорогу он молчал. Когда проехали город, на выезде машину остановил патруль.

– Ребенок ваш? – спросил гаишник.

Лева улыбнулся. Объяснять всю ситуацию не хотелось, тем более открывать багажник и показывать мертвое тело.

– Мой, – ответил он гаишнику, – сынок.

Мальчик кивнул. Разговаривать он начал чуть попозже, после похорон, никакой страшной депрессии или нервного расстройства у него не сучилось, во всяком случае со стороны никто ничего не заметил, а к Леве этот ребенок сразу же сам привязался, как все прочие дети, которые оказывались рядом с ним. У этого мальчишки началось нормальное детство, с рыбалкой, с собакой, с мастерской в гараже.

А самое-то главное… Лидушка была счастлива! Она за этого ребенка ухватилась как за своего, поволокла его на рынок, первым делом покупать одежду, игрушки… Она забыла все свои разговоры про «поживем для себя», к тому же ей ужасно повезло, как она считала – и рожать не пришлось, и ребенок готовый, и мальчик – для Левы как раз то, что нужно.

– Лева твой папа, – она торопила племянника, не торопить она, уж извините, не могла. – Ты видишь, он у нас какой хороший, добрый, как он нас с тобой любит, вот папой его и зови.

– Пусть зовет как хочет, – для Левы это было абсолютно неважно, – Зачем настаивать? Он же еще родного отца не забыл.

– Какого родного? – злилась Лидок. – Который мать зарезал? Чтоб он там сдох, скотина!

Как все-таки она его любила, Левушку… И ревновала страшно, даже к детям, она с трудом переносила, когда рядом с Левой упоминались его племянники и родная дочь. Рядом с каждым из этих детей была женщина, за ними стояла семья, и Лидок боялась, что все эти люди, для нее абсолютно чужие, оторвут от ее Левы хоть кусочек. Нет! Лева только мой! Никто не нужен нам! У нас все есть! Теперь у нас свой ребенок! Только наш! Лидок всегда брала с собой племянника на Белую дачку, в те редкие приезды, когда Роз Михалне удавалось их пригласить, за столом Лидок всегда подчеркнуто кудахтала «сынок, сынок»…

Для этого ребенка Лева стал героем, а это и было его настоящее амплуа. Он потому и не сходился всерьез с миром взрослых людей – со взрослыми людьми без водки страшно скучно. Продаж-ж-жи, прода-а-ж-ж-ж-и, прод-ж-ж-ж-жи… Намного интереснее возиться в гараже с маленьким человеком, который тебя обожает, и собирать с ним свою собственную гоночную машину.

На базе старого спортивного «Форда» Лева сделал «Черную пантеру», так они назвали эту машину. Каждый винтик он закручивал сам, и сварка, и покраска – он все умел, в эту машину он всунул какой-то бешеный двигатель, номера залепил решеткой, чтобы камеры не ловили, и по ночам они с мальчишкой выезжали на трассу гонять.

– Котенок, я не сплю! Волнуюсь! – мяукала Лидок, хотя спала она чудесно в эти дни, и выглядела отлично.

На этой машине Лева прикатил на Белую дачку, рассказывал отцу, как собирал, где добывал запчасти… Все хвалили, конечно, и Леву, и его эффектное авто, и мальчика, сынка, хвалили тоже, какой мастер растет, помощник…

Русланчик в это же время как раз купил для Танечки тяжелый внедорожник. Она просила маленькую женскую машинку для города, а он купил ей танк для поля, для охоты, и был немного удивлен, почему это Левушкино киношное авто всем нравится, а на его дорогущую машину никто даже не смотрит.

– Я что, не угодил? – посмеивался Русланчик.

В эти дни он собирался на большую рыбалку, нагрузил свой новый вездеход, и вместе с Антоном они покатили на Волгу. Леву тоже позвали, но в этот раз он с ними не поехал, на рыбалку он теперь ездил с сынком.

Все было хорошо лет двенадцать, даже чуть больше, а потом этот парень погиб, я даже не успела с ним познакомиться, я его видела ребенком, всегда мельком на Белой дачке, и вдруг однажды приезжаем, а человека нет.

Когда он вырос, Лидок его воткнула в школу полиции, в нашем городке предел мечтаний: погоны, большая стипендия, гарантия трудоустройства… Училище было недалеко, все в том же большом городе, куда мы все мотались, парень приезжал домой по выходным, но, конечно, не так часто, как свободные студенты. Девчонка, с которой у него была любовь, скучала, видимо, и в двадцать лет на ровном месте вышла замуж за другого. Из-за этой ерунды мальчишка и покончил жизнь самоубийством.

Ему шел двадцать первый год, он почти закончил учебу, Лева считал его взрослым человеком, ему в голову не приходило, что его сынок может выкинуть такую страшную глупость. И самое обидное, в тот вечер Лева был рядом и обо всем с ним разговаривал, ему казалось, что проблемы нет.

– Сбежала девушка… – рассуждал Лева за ужином. – Это же хорошо! Ты знаешь… Это очень хорошо, когда они сами сбегают.

Лева был легким в свои двадцать лет. Его первые страсти растворялись без следа, он не мог понять, как можно убивать себя из-за бабы, потому что в его жизни главной женщиной всегда была мать. Расстался с женой – бегом к маме. Жена сказала «говночист», а мама пожалеет, мама скажет, что Лева у нас «бест ин шоу». Набили морду – мама намазала какой-то мазью для собак, и все прошло. Ему не приходилось никогда не то что убиваться, а даже слишком долго помнить фамилию девчонки, которая от него сбежала. Поэтому для Левы это страшное самоубийство было шоком. Он некоторое время считал себя отчасти виноватым в том, что не смог мальчишку удержать. Но разве кто-то может быть виноватым в такой ужасной глупой ситуации? Если только биологические родители, отец и родная мать. Для каждого человека отношения с матерью очень важны до десяти примерно лет, за это время человек получает все свои силы, которые ему потом во взрослой жизни помогут выдержать любой удар. У этого парня защиты от матери не было.

Лева в тот вечер его хорошо успокаивал, он вспомнил старое бабулино «Однова живем!», он говорил, что из-за баб ни в коем случае не стоит переживать слишком сильно, если только чуть-чуть…

– По чуть-чуть, – он налил по глоточку, – а то нам завтра просыпаться рано.

Утром Лева хотел отвезти парня в училище, пошел его будить, но в комнате мальчишки не было. Лева нашел его в гараже, в своей машине, она работала, мальчишка отравился газом. Лева тогда пожалел, что не напоил его как следует, чтобы тот не смог подняться, чтобы даже не дополз до гаража…

После похорон Лева совсем перестал приезжать на Белую дачку. Я видела его всего однажды, на день рожденья Роз Михалны, он стал похож на наших мужичков уставших, которые так выглядят, как будто их пороли. Он неудачно коротко подстригся, как все у нас стригутся, на вырост, он улыбался как робот, когда все улыбались, совсем ничего не пил, Лидок сто раз всем повторила: «Лева за рулем». Лева молчал.

Вещал в основном Русланчик, он грохотал капризным тенором, и под его громкий голос невольно начинали подстраиваться остальные. Русланчик весело рассказывал о своих собаках, продажах, лошадиных силах, уловах, надоях, знакомствах, завистниках, работниках, клиентах, энергично он говорил, напирая все сильнее растущим животом, выталкивая с царского места во главе стола нашего Любезного папочку. Пару раз он даже садился, как будто по рассеянности, в его кресло, но Роз Михална всегда следила строго за рассадкой, она Русланчику напоминала: «Деточка… Это папино место». Леву она всегда старалась посадить рядом с собой, чтобы подержать его за руку, между делом погладить по плечу, спросить о чем-то, пошутить, но Лева садился поближе к двери, чтобы быстрее сбежать. Он появлялся на Белой дачке совсем редко, и временами ему просто невозможно было дозвониться. На его телефон начала отвечать Лидок, сам он трубку не брал, не хотел, чтобы мама узнала по голосу, что он пьяный, но мама все равно знала.

24 Девять шкафов, или Все не по фен-шую

Когда женщина захламляет дом вещами, мужчине остается все меньше и меньше места, и тогда он начинает подыскивать себе другое помещение.

За пятнадцать лет семейной жизни Лидок накопила девять шкафов с одеждой. Я могла бы для красного словца сказать, что у нее десять или двенадцать платяных шкафов, но зачем? У нормального человека и от девяти шкафов поедет крыша. Девять!.. В маленьком доме! У обычной бабенки из райцентра, не у актрисы театра, не у модной блогерши.

Я не завидую, не вздумайте меня подозревать. Если бы у Лидушки было, к примеру, девять картин Шагала или девять гектаров землицы в горах, или девять переизданий ее романа, вот тут бы меня жаба зацепила, а к тряпкам я до безобразия холодна. Лидок меня за это много раз журила:

– Ты что не одеваешься? Ты что себе ничего не покупаешь?

Я не оправдывалась за свое тряпье, мне казалось, что я нормально выгляжу.

– Наряжаться нужно фрейлинам, – так я отшучивалась, – королева может позволить себе черт-те что.

Тряпки Лидок обожала. Десятую дубленку, двадцатый пиджачок, еще одни туфлишки она брала у Зины, у Тани, у Мани, в каждом шмотошном магазине города ее знали, ей давали вещи в кредит, в рассрочку, в долг. Многие оставались с обидой, что Лидочка обобрала, отклянчила, долг не вернула. Впрочем, сильно никто не пострадал, если Лидок свернула в магазин, значит, дела там шли неплохо. Вот так и накопилось девять шифоньеров. И я не поверила, я не могла представить, как это все может поместиться в небольшой стометровой избушке, если бы не увидела эти шкафы своими глазами.

Однажды Роз Михална затащила меня к Лидушке в гости, это было не так уж давно, года три назад, она сказала, забежим на минутку, поздравить с днем рожденья.

С Лидушкой мы сто лет не виделись, поэтому в дверях она меня сканировала с ног до головы и легким удивлением замолчала. Лидок нас встретила в красивом платье, накрашенная, как будто заранее готовилась, хотя мы позвонили ей минут за десять перед выходом, а я опять была одета как цыганка. На мне была широкая цветастая юбка, обычная майка, какой-то небрежный пиджак и дорожные ботинки. Все это шло вразрез с провинциальными представлениями о том, как должна выглядеть женщина, живущая за границей, поэтому Лидок задумалась.

– Бохо… – она определила. – Я думаю, твой стиль бохо.

– Хо-хо – мой стиль.

Мне все равно, что скажет Лидка или кто-нибудь другой про мои ботинки, про мою машину, про мои книжки. И вообще, я была с самолета. В дорогу я всегда одевалась так, как удобно, чтобы потом скинуть все грязные тряпки и улететь домой без лишнего багажа, поэтому эта цифра, девять шкафов, и показалась мне фантастической.

Как всякое сумасшествие, история со шкафами начиналась незаметно. Допустим, шубка… Хорошо, зимой у нас холодно, купи себе шубу. А как насчет второй шубы? Одна на каждый день, другая на выход – нормально. Две длинные шубы есть, значит, нужна еще третья, кроткая. Четвертую шубу из светлой норки до пят Лидок взяла в кредит. Зачем? На особый торжественный случай. На пятом десятке она еще ждала какой-то случай, торжественный, в нашем захолустье. Песец, мутон, шиншилла, норка… – гуляем, девочки! Давайте соберем весь зоопарк! А где меха, там непременно драгоценности, так нас в рекламе научили. Посмотрите на главную улицу любого крупного города, какие там магазины? По четной стороне – меха, меха, меха, по нечетной идет ювелирка. Шуба и золото – это у нас в городке не просто вещи, это статус. Надела шубу, нацепила брюлики – и все, завидуйте, соседи, я удачно вышла замуж.

У Лидочки была шкатулка с драгоценностями, довольно увесистая, Лидок мне как-то ее показала, похвалилась, что там новенького Левушка ей подарил. Не помню, что там было, у нее в шкатулке, куча всякой ерунды… Колечки, сережки, цепочки, камушки, браслетики… Весь этот ширпотреб, который так мило блестит в витринах под специальным завлекающим освещением, Лидок считала красотой и отправляла к себе в шкатулку небрежным сытым жестом. Шкатулка придавала ей особый шарм. «У девушки есть драгоценности, значит, девушку ценят» – так наши клуни считали.

Я помню когда-то статейку писала, по психологии, пыталась выяснить, почему у нас даже бедные женщины, у которых нет денег на нормальную зимнюю обувь, покупают себе золотые бирюльки. На машину для мойки посуды у нее денег нет, на гинеколога ей жалко, на стоматолога хорошего не набрала, а на цепочку золотую она потратилась. Я разгадала этот феномен. Шкатулка с драгоценностями – это у нас такой своеобразный женский символ, как у мужчин бывают свои фаллические символы, так и у женщин тоже. Шкатулка с золотишком – это такое ненасытное лоно, которое готово поглощать дары и жертвы, и самого дарителя с потрохами.

Нет, я не извращенка, я просто вам напоминаю, что Лидок была замужем не за олигархом и даже не за Людвигом с цветочного рынка. Лева работал в медицинском колледже, преподавал математику, с зарплаты педагога, сами понимаете, в ювелирном магазине не особо разбежишься. На подарки любимой женщине он зарабатывал у себя в гараже ремонтом и продажей подержанных машин.

«Однова живем!» – боевая старушка и его приучила к транжирству. Левушке нравилось дарить подарки, он загорался, когда Лидок вытягивала у него деньжонки. Это было частью сексуальных отношений. «На бусики» – так называется игра. Левушка с деньгами расставался легко, но, как вы сами понимаете, мужчина – не слон, стоя спать не может он, и работать больше, чем длится световой день, тоже.

Сколько стоит время, Лидок никогда не задумывалась. Ей было жалко заплатить мастерам за ремонт, уборщице за генералку, долги возвращать она не любила, «берешь чужое, отдаешь свое», зато «на бусики» у мужа брала спокойно. Лидок не понимала, что за бусики он отдает не деньги, за бусики он отдает неделю жизни, ту самую, которую пролежал под чужой тачкой. Ну, кто же думает об этом? Кто считает трудодни, когда приводит мужа в магазин? Никто не думает про время, все думают про соседку Маню и про подругу Таню, которые сдохнут от зависти, когда ты прохиляешь в новой шубке, в новом платье, на новых каблуках, с новой сумкой…

В итоге каждый год Лева собирал для любимой жены новый шкаф. Когда они переехали из Танькиной квартиры в Лидушкин домик, у них было всего два шкафа, один в спальне, другой в прихожей, а через десять лет в каждую стену небольшого дома был вмонтирован гардероб, и даже возле окон были узенькие полки с мелочами, вазочки, рамочки с фото, противные фигурки и цветочные горшки загораживали свет. А между прочим, домик был чудесный, на тихой улице, недалеко от центра, на улице березы шелестят, из этого местечка можно было сделать райский уголок, примерно, как у Мастера и Маргариты. Не знаю, для чего Лидок все превратила в склад.

От шкафов и вещей было тесно, мне казалось, что я не в комнате, а реально в кладовке. Вздохнуть было негде, свободного места не осталось, подоконники занимали цветы, из-за этого было темно, свет горел, и на улице было солнце, но казалось, что мы сидим в потемках. Плюс портьеры, в небольшой зал Лидок повесила дорогие тяжелые шторы, эту бордовую мерзость с кистями. Эта мерзкая люстра из фальшивого стекла с висюльками, китайская подделка под советский китч, давила на макушку, потолок был низкий. И так по всему дому, на кухне полочки, стаканчики блестящие с ужасным золотистым ободком, и в ванной вечные флакончики, бутылочки и баночки рядами с тошнотворным сладким запахом, от которого хочется выбежать голым на свободу, на воздух, и, полотенцем кое-как прикрывшись, с голой жопой, ничего не забирая, бежать, бежать, бежать, бежать…

Мы ждали Леву, он что-то там доделывал срочное у себя в гараже. Лидок накрывала на стол, Роз Михална, как водится, ее умоляла:

– Не надо, деточка, не колготись, ради бога. Мы на минутку, только чай…

Она хотела видеть сына, Лидушкин юбилей, подарок был только повод для Роз Михалны, чтобы к нему заскочить.

Лева к нам вышел, вытирая руки полотенцем, и улыбнулся вкрадчиво и мягко, одними глазами, как он обычно улыбается перед тем, как пошутить.

– У нас юбилей… – он сказал. – Сотенку отмечаем! Сто пар обуви. Лидок ревизию устроила, насчитала девяносто девять… И вот купили ей на день рожденья сапожки юбилейные.

Лидок не замечала опасную иронию, она кокетливо отмахнулась, ей было приятно, что она обладательница сотни пар обуви.

– Девять шкафов, – это Лева как раз и посчитал, не думайте, что я сама ходила по чужому дому и считала сундуки.

– Девять шкафов – и ничего не помещается. Вот, думаю, куда бы еще десятый втиснуть…

– И все равно выйти не в чем? – подмигнула ему Роз Михална.

– Да… И выйти не в чем! – засмеялся Левушка.

Лидок показывала новые юбилейные сапоги, это были элегантные французские сапоги из черной тонкой кожи, на высоком каблуке, на ее ноге они сидели очень хорошо, стройнили, мы сапожки похвалили…

– Только не знаю, куда в них пойти, – вздохнула Лидок, – Лева никуда не хочет.

Бедная девочка… Она еще не понимала… Лева хочет! Лева хочет свалить на фиг отсюда, он все время смотрит в окно, ищет выход из этой ловушки. В доме, где девять шкафов, кажется, что все двери забаррикадированы. Мы сами ерзали на стульях, и мне, и Розе еле удавалось удержаться, чтобы не сказать ему: «Тикай! Чего ты ждешь? Вставай сейчас же и беги отсюда!» Никто не мог понять, почему он застрял в этом доме. Пятнадцать лет! Как быстро они просвистели! И жизнь уходит в шкаф, в очередной шкаф, куда уже не помещаются тряпки и валятся на голову, когда ты их пытаешься утрамбовать на верхней полке, а Левушке хотелось, чтобы открыл – и на тебя посыпались детские ботинки…

Однажды мы ходили вместе за игрушками, Лева помогал нам с сыном выбирать железную дорогу. Он провозился в магазине целый час, пересмотрел все рельсы, все вагончики. Пока они там ковырялись с паровозиками, я прихватила в книжном Винни Пуха, с нашими старыми иллюстрациями, на углу у гастронома мы купили мелких живых карасиков у мужичка, Антон отвез нас всех в Зеленый домик запускать железную дорогу. Я открыла дверь в сад, чтобы в доме не воняло жареной рыбой, и Антон опять вспоминал, что в детстве у него не было игрушек, что он играл в сломанные машинки старшего брата, а Лева говорил: «Неправда, я машинки не ломал…» И тут пришла Лидушка, зелененькое брюшко, довольная, благоухающая, в новом платье, такая красивая, что даже мой маленький сын ей сказал, что она очень и очень красивая.

– Котенок!

Она его погладила, почмокала, немножко посидела с нами и забрала Леву домой.

25 Так чисто, что плюнуть некуда

Серьезные мужчины хотят не жрать, а жить, то есть двигаться. И хотят, чтобы эта жизнь никогда не кончалась.

Я представляю, как сейчас некоторые разорались… «А что, я голая должна ходить? Не надо придираться к человеку из-за тряпок! Не надо судить по одежке! Может быть, мы все должны быть лахудрами как Соньчик?»

Да, я лахудра, мне влом ходит по магазинам, на меня не налезает ничего. А к вашей Лидочке прекрасной я не придираюсь, не лезу я своим противным носом в ее шкафы, я лезу в голову, в мозги залезть мне интересно, и в принципе, ничего угрожающего на первый взгляд я там не нахожу.

Женщина любит одеваться – это же чудесно, это похвально. «Я люблю одеваться» – милые модницы нашего городка всегда говорили это с гордостью и вешали на плечо китайскую сумку с какой-нибудь блестящей бляхой. Брендовая вещь, так это называется.

Я никого ни в чем не обвиняю, мне просто жалко наших женщин. На барахло они тратят значительную часть доходов, а деньги – время, а время – жизнь. Вот и получается, что наши девушки свое отпущенное время конвертируют в тряпки и лом цветных металлов. Так живет весь город, не только наша бедная Лидок. Я не хочу, вы слышите, я не хочу делать из нее маньячку, помешанную на тряпках, она не монстр, еще раз говорю, Лидок обычная бабенка из райцентра, такая же как большинство.

Как по-другому жить, она не знала просто потому, что ничего другого не видела. Ни Капри, как говорится, ни Ана Капри. Сеть дешевых супермаркетов, торговый комплекс, городская площадь, зимой там елка, весной сжигают Масленицу. В третьем классе возили в цирк, в областной центр, в десятом показали Красную площадь. Вот и все… Один разок на море… Да! И, конечно, телевизор, сериалы и ток-шоу, эстетика наших красавиц формируется в телевизоре и на тряпочном рынке. Свои девять шифоньеров наши девушки начинают собирать еще со школы. Что далеко ходить? В тот же день по пути к Лидушке мы заскочили в торговый центр за подарком, там Роз Михална встретила свою маникюршу с дочками, две девочки у маникюрши, обе плакали из-за модной кофточки.

Наша маникюрша, милая девочка лет сорока, хрупкая, тонкая, весь день сидит, согнувшись над нашими ногтями… Девчонки клянчили у нее какие-то жуткие корейские кофты. Микки Маус со стразами – это был, оказывается, хит сезона, у нас, у нас в городке, не в Гарлеме.

Кофта с блестящим Маусом стоила бешеных денег, пять тысяч штука. В соседнем магазине за десятку продавали демисезонное пальто. Трудяга-маникюрша сомневалась, думала своих кобылок поскорее из отдела увести, но продавщица, разбитная девка с гнездом из африканских косичек, взялась за этих переспелых крошек и заливала им, что кофты только привезли, а к вечеру уже все расхватают. Она дала им тут же примерить эти кофты, натянула на телеса и подвела обеих к зеркалу. «Хороший продавец», смекнула Роз Михална и поздоровалась с маникюршей.

– Пять тыщ за майку? – она взглянула на ценник.

Роз Михална разложила красоткам простую задачку. Ваша мать работает за пятьсот рублей в час, за один час она обрабатывает только одну ногу, на каждую клиентку ей нужно два часа. Чтобы отвалить десятку за две майки, ей нужно обслужить десять клиенток, то есть обработать двадцать ног. Три дня она должна сидеть не разгибаясь, чистить наши пятки, чтобы вы потом пошли и пять минут покрасовались на дискотеке.

– Три дня не так уж много? – спросила Роза юных двоечниц.

Они задумались, молчали как у доски на алгебре, она ответила за них:

– Три дня – не много. Это если только на майки работать. А надо же еще вас кормить, обувать, учить, за газ, за свет заплатить… И, между прочим, аренду помещения под салон никто не отменял.

Маникюрша вздохнула, ее девчонки посмотрели в зеркало на жутких Микки Маусов и заревели. Серьезно рассопливились. Обе!

– Нет, нет, – сказала Роз Михална строгим учительским голосом. – Слезами тут не поможешь. С такими запросами вашей маме придется цены повышать…

Она натянула свою фирменную улыбочку, уголками, и добавила.

– …а нас это никак не устроит.

Девчонки поснимали кофты. Одной семнадцать было, кажется, другой пятнадцать. А нашей Лидушке, кстати, исполнилось, страшно сказать… Не скажу. Неважно, лет ей было немало, с Левой они прожили пятнадцать, и вот вам, пожалуйста, люди – полтос!

Почему он не сбежал раньше? Почему не сбежал, когда она набила пять шкафов? Сейчас уже никто понять не может, и Лева сам не помнит, что творилось в его голове. Версии были разные: «привык, ему все нравится», «захотел, давно бы ушел», «что толку уходить, когда все бабы одинаковые», не исключался и такой вариант, как любовь, но никому не приходило в голову, что человеку просто не хватает сил. Когда работаешь на вещи, энергия не восполняется. От паровозика есть радость, от детских ботинок радость, от путешествия тоже бывает радость, от лодки, от удочки радость, от книжки, от фильма, от новой игры тоже радость некоторое время, а от китайских тряпок и от турецкого золота никакой радости нет. Сизифов труд, от любых бесполезных цикличных действий нет радости, и потому не остается сил. Как муха в паутине Лева смирился со своей скукой и перестал дергаться, тогда они с Лидушкой и начали травить друг друга как два скорпиона, она его ревностью и жадностью, а он ее холодом и насмешками.

На ровном месте!.. Скандалы, как всегда, когда кончается любовь, случаются на ровном месте. Лидок обиделась, когда Лева неудачно пошутил, он ей сказал, что к ее шубе, длинной светлой для особенного случая, не хватает кокошника. За кокошник несчастная Лидок не разговаривал с Левой две недели, а он сидел все вечера в компе, пил водку и стрелял в каких-то минотавров.

Бедная Лидушка… В последние годы ей приходилось постоянно преодолевать равнодушие мужа, и чтобы вернуть к себе интерес, она старалась быть лучше всех. Лучше всех выглядеть, лучше всех одеваться, вкуснее всех готовить. Она нам вынесла на стол не два, не три, а целых шесть салатов. Роз Михална на великие праздники обычно готовила три, Лидок взяла и выкатила шесть. Чтобы переплюнуть мамочкин фирменный сациви, Лидок не спала полночи и крошила, крошила, крошила ананасы, яйцо, говядину, огурчики, морковку, лук, кальмаров и черт пойми еще что.

– Да что ж ты, деточка, себя не бережешь! – ругала ее Роз Михална. – Это же немыслимо!.. Шесть салатов! Куда же столько? Кто же это все поест?

– Приедут сестры, мама, племянники, соседка…

– Да и черт бы с ними! – шутила Роза. – Картошки отварила, цыпленка в духовку кинула – и спи отдыхай! Пусть они сами сидят и салаты строгают!

Роза попробовала что-то майонезно-жирно-розовое из хрустальной миски и одобрительно кивнула, ей понравилось. Мне тоже положили, не помню, что это такое было, из чего. Есть не хотелось, я замучалась вообще-то есть, меня все время кормят, когда я в отпуске. Такая странная получилась трапеза: всего полно накрыто, а никто не ел, ни у кого не было аппетита. Лидок сама не ела тоже, сказала, что наелась, пока готовила. Она положила Левушке ложку чего-то белого, с зелеными брызгами петрушки, с золотыми зернышками кукурузы и сказала, что это тот самый салат с крабами, который Лева обожает. Лева попробовал, съел одну ложку, зевнул…

О чем он думал? Может быть, подсчитывал, что через три года и ему исполнится пятьдесят? А может быть, он смеялся? Зевал, зевал, а потом улыбнулся. Это же смешно! Шесть салатов! Девять шифоньеров! Сотня пар обуви! Как же все это смешно! Когда твои свечки не помещаются на торт, смешно доказывать, что у тебя вкуснее, чем у мамы.

Роз Михална все честно попробовала и похвалила. Она сама дала Лидушке все свои рецепты, Лидок все приготовила как надо, даже лучше, только один момент не учла… Роз Михална давно поняла, что надрываться в одиночку не стоит ни по какому поводу, наоборот – не нужно заниматься всеми делами лично, а нужно организовать процесс, привлечь людей, раздать задания, а самой же только контролировать и хвалить. Семейное счастье невозможно зациклить на одну свою персону, ты можешь быть бодрой телушкой год, два или пять, но на третий или десятый все твои платья и салаты превратятся в тыкву. Ты никогда не будешь лучшей, сколько салатов ни строгай. Потому что мужчинам не нужны твои результаты, мужчинам нужны результаты свои.

Короче, Лева заскучал и раззевался. Вечный двигатель – в такую игрушку он, конечно, поиграл бы с удовольствием. Энергию! Энергию от Лидки он хотел, кошачью, женскую, которую она в своем нытье и вампиризме растеряла, милая, наивная, так необдуманно, небрежно. А этот крабовый салат и сотые сапожки ему надоели до тошноты.

– Котенок… – попросила Лидок детским голосом, – открой нам шампанское.

Он открыл нам бутылку и вышел во двор покормить собаку. Лидок посмотрела на свой торт, катастрофически утыканный свечами, и вдруг сказала Роз Михалне, что ей нужна помощь, что сама она не справляется, с Левой нужно что-то делать, он стал как зомби, или работает, или пьет, или играет в комп, а с ней не разговаривает, и что ни попроси… Договорить Лидок не успела, Лева вернулся, и она опять защебетала про свои рецепты, про то, что Лева очень любит салатик с крабами, про то, что пес у них с цепи сорвался, у соседки придушил петуха, и новую альпийскую горку она захотела, как у Роз Михалны, и орхидеи у нее чего-то не цветут…

– А у вас цветут? – спросила она Розу.

– Цветут, – кивнула Роза. – Приезжай, посмотришь.

Лидок врала про кучу дел, голосок ее звучал уже не так звонко, как десять лет назад, и возле глаз морщинки ей не удалось замазать. Она выглядела уставшей, нелюбимой, надоевшей бабой, от которой откупаются очередной бирюлькой.

Сейчас меня заклюют, чует сердце мое, развизжатся сейчас те самые девчонки, которые не могут без подарков. Не спешите визжать, и не рассказывайте мне, я умоляю, вашу любимую сказочку про черевички. Да, наши девочки, особенно молодые и холодные, очень любят историю про черевички. Они увидели в кино, как чернобровая Оксана послала своего Вакулу за черевичками, и все теперь повторяют: «Не привезешь мне черевички, досвидос». Девочки не читали первоисточник, поэтому все перепутали. Перечитайте Гоголя, красотки, вспоминайте… Оксана попросила не простые черевички, а те, что носит царица. А до царицы пойди еще доберись – в этом был фокус. Мужчину нужно стимулировать не на потребление, а на развитие. Мужчина будет счастлив, если тратит свои деньги не на предметы, а на процесс, на любую вещицу, которая не будет его тормозить, не будет лежать мертвым грузом в шкафу, а будет двигать… Например? Да хоть велосипед! Не надо ничего изобретать. Была бы Лидка похитрее, она бы заказала пару великов приличных, всего пять километров от ее избушки до заповедника…

Приближалось лето, то есть Левушкины отпускные. И нужно было как-то эту возможность использовать, как-то разумно эти деньги потратить. Бедная Лидочка, как мне ее стало сейчас жалко, она не догадалась заказать хотя бы самый дешевенький тур по Италии, ей бы понравился, сто процентов, этот мост во Флоренции, мост ювелиров… Лидок не додумалась даже до Крыма. По телеку вовсю орали: «Крым наш, Крым наш», Лидок орала тоже, но ничего не забронировала, закрутилась. Была у Левушки идея неплохая, сделать на участке систему автоматического полива и теплые грядки, но что-то вдруг Лидушке показалось, что выйдет слишком дорого, и все отпускные она опять спустила на одежду. Денек-другой порадовалась, а потом стало скучно, ни на море, ни на речку они так и не выбрались, весь отпуск Лева возился в своем гараже, играл в стрелялки и пьянствовал.

26 Двуличный друг-волшебник, или Как принимать помощь

Никогда не знаешь, кто в этой жизни станет твоим ангелом-хранителем. Иногда небеса назначают на эту роль нелюбимую невестку.

Недавно в нашем городке случилось чудо. К Бабуле прилетел хирург на медицинском вертолете. Старушке было восемьдесят пять, срок гарантийный вышел, оторвался тромб, у нас таких старушек обычно сразу везут на кладбище, а к этой прилетел специальный доктор, сделал экстренную операцию и ни копейки не взял.

Никто бы не поверил в такие чудеса у нас в губернии, но дело в том, что это случилось с нашей Бабулей, с матерью нашего Любезного папочки, то есть со свекровью Роз Михалны.

В воскресенье, когда мы возвращались с Белой дачки к себе домой в большой город, сестрица Танечка позвонила Антону и сообщила, что Бабуля умирает. Точнее, нет… Она не так сказала… Я помню, Танечка сказала:

– Кажись, Бабуля умерла.

Антон расстроился мгновенно, захотел вернуться, но я подумала:

– Подожди… Мне не нравится эта формулировка – «кажись». Что значит «кажись, умерла»? Умерла или нет? И потом, откуда у нее взялось «кажись»? Танечка обычно так не выражается.

Это «кажись» она от волнения повторила за дедом, дед позвонил нашему Папочке, когда Бабуле стало плохо. Потом уже приехала скорая, а за ней прилетел вертолет. При этом, как ни странно, дед ничуть не удивился такому сервису, он редко был в больнице, он не знал, что за талонами к специалисту у нас по две недели очередь. Дед был уверен, что вертолет – заслуга коммунистов.

Русланчик тоже еще не обращался никогда в наши больницы, поэтому за вертолет похвалил президента.

– Видно совесть проснулась… Хоть один вертолет нам на область оставили.

И только Папочка любезный сразу догадался, что вертолет вызвал его одноклассник, главврач нашей районной больницы, который в далекие школьные годы тоже был учеником Роз Михалны, он занимался в ее фотокружке.

Чего вы улыбаетесь?.. Вы же не знаете, о чем речь. Фотокружок в семидесятые годы прошлого века – это вам вовсе не то, что теперь мастер-класс «Как сделать крутое фото на телефон». В те времена все было очень романтично. Сначала выходили в городской сад снимать осенние пейзажи, шуршали листья, клены в золоте, девочки смеются, но объектив упрямо смотрит на молодую учительницу… Потом в маленькой лаборатории закрывается дверь, гаснет свет, зажигается красная лампа, в одной ванночке проявитель, в другой закрепитель… Наш главврач закончил школу сорок лет назад с лишним, и тем не менее, когда свекор ему позвонил и сказал, что мать везут в больницу, врач не зажал, потратил добрый человек административный свой лепесток на чужую старушку.

После операции Роз Михална за компанию с мужем пошла больную навестить, она хотела передать старушке памперсы и быстро смыться, ей никогда не нравились больницы и умирающие старушки. Она планировала после визита сразу заскочить на рынок, купить морского окуня и к вечеру испечь его в духовке с грушей и бататом, но, заглянув в палату, Роз Михална поняла, что ей придется задержаться.

Кормить, пеленать, восстанавливать движения и речь – такие услуги наша больница не предоставляла. Так что вместо окуня Роз Михална сварила диетический супчик, нашла на полках старый советский букварь и вернулась обратно в больницу.

По картинкам, как ребенка, она заставляла Бабулю говорить по слогам. Потом брала за руки – десять раз поднимем правую, десять раз левую. С ногами так же. Никакой магии, обычная немецкая методика, так работали реаниматологи в известном ныне медицинском институте. Две недели два раза в день Роз Михална как тимуровец моталась в больницу к своей свекрови. И наконец Бабуля начала говорить.

– Ду-ду-ду! Ду-ду-ду! Сидит ворон на дубу! – повторяла она за Розой по букварю, и очень радовалась, что у нее получается.

Тут как раз и прилетела тетка Мэри, любимая дочь стариков. Почему я вам раньше не рассказывала про тетку Мэри? Потому что последние десять лет она жила в Америке, за эти годы семья почти забыла ее мелкие провокации. И вот она решила вернуться в городок к родителям, в первую очередь чтобы ухаживать за больной матерью.

Мэри никогда не приходилось это делать раньше, она вообще никогда ни за кем не ухаживала, детей у нее не было, она всегда сама была ребенком. И даже эти десять лет в Америке ее не сильно изменили, муж как явление природы тетку Мэри не очень занимал, скорее она его воспринимала как туристка местного аборигена, душевное общение у нее по-прежнему было с родителями, она привыкла каждый вечер говорить по Скайпу с папой, советоваться с ним, делиться впечатлениями как в детстве, рассказывать ему про Голливуд, Лас Вегас, океан…

Когда она приехала, Бабулю уже выписали. Роз Михална протянула тетке Мэри букварь и скинула ей ссылку на комплекс упражнений для реабилитации.

– Ду-ду-ду! Ду-ду-ду! Сидит ворон на дубу… – старалась Бабуля.

– Зачем ты над ней издеваешься? – застонала Мэри. – Чем ты ее кормишь?

Тетка Мэри проверила контейнеры с едой, памперсы, лекарства, витамины, и все ей жутко не понравилось, все было сделано не так. Она скорее кинулась готовить, мыть полы и окна, разбирать стариковские углы, вывалила гору биодобавок, которые привезла из Америки… В общем, начала исполнять свой дочерний долг с энтузиазмом.

– Ну, что ж… – вздохнула Роз Михална, как вы понимаете, с огромным облегченьем. – Я мешать не буду.

– Сбежала! – заявила тетка Мэри нашему Любезному папочке.

Состояние матери повергло Мэри в дикий стресс, беспомощная старушка была прикована к постели. Однако методика с букварем начала приносить результаты. Бабуля стала лопотать шустрее и шустрее, она коверкала слова как ребенок, но лексика ее обогащалась с каждым днем, и разные детали прежней жизни выплывали с удивительной точностью. Бабуля не забыла ничего. Когда сестрица Танечка пришла ее навестить, старушка задала ей свой любимый вопрос.

– Танюш… А почему у вас мама нигде не работает?

Танечка посмотрела на Бабушку и поняла, что умирать ей не скоро. Подбородочек у старушки дрожал, но глазки при упоминании невестки загорелись боевым огоньком. Сознанье спутанное вывело ее, не знаю уж какой секретной тропкой, на старую любимую тему.

В былые советские годы Бабуля страшно возмущалась, что ее невестка нигде не работает. То есть сначала Роз Михална работала в школе учителем, и немало, аж двадцать лет, а потом уволилась, сказала: «Учителям надо из школы вовремя уходить, пока крыша не поехала». В те времена еще никто не отменял закон о тунеядстве, работать были обязаны все. Все должны были жить как все, думать, как все. Если весь город ходит на работу, значит, и ты должна. Как Роз Михална соскочила с этого паровозика? Тихонько. Она устроилась на завод фотографом на полставки, три дня в неделю. Утром обходила цеха в красивом платье, снимала детали для конструкторов, рабочих у станка для заводской газеты, а в обед Роза вешала на дверь своей лаборатории табличку «Посторонним не входить! Идет проявка», и топала домой, «своими делами заниматься», как она говорит. У Розы всегда, в отличие от некоторых, были свои дела: собаки, дети, муж, сад, кухня…

Бабуля этого не понимала, ей постоянно хотелось невестку трудоустроить. «Почему у вас мама нигде не работает?» – этот вопрос Танечка слышала от Бабушки все свои школьные годы. И после инсульта старушка начала шпарить свой старый монолог без единой ошибочки.

– Ты у мамы спроси… Мама, ты почему у нас не работаешь? У всех ребятишек-то мамы работают, а ты у нас дома сидишь. Ты пошла бы хоть поваром в школу устроилась…

– И зарплату домой принесешь… – подсказывала Танечка, – и продукты…

Это было смешно и удивительно. Свекровь воскресла и первым делом начала чихвостить невестку. В мозгах Бабули были утеряны некоторые важные данные, она, к примеру, не могла завязать паток, забыла, как пользоваться зубной щеткой, а все претензии к невестке в ее памяти сохранились.

Танечка показывала Бабуле фотографии своих детей, попыталась вернуть ее в реальность.

– Их у нас трое, ты помнишь, Бабуля? Мама с папой живут вместе уже сорок лет, у них все хорошо. Мама была с тобой рядом, это она тебе помогала после операции…

Бабуля самостоятельно приподнялась на подушке и бойко заявила:

– Роза всегда была двуличная! Она всегда была себе на уме!

– Она же нянчилась с тобой как с ребенком! Ты не помнишь?

– Ну и что?! – повторяла Бабуля, теперь уже хором с теткой Мэри. – Она все делала не так! Не так! Не так!

Прикованная к матери тетка Мэри довольно скоро почувствовала себя брошенной и одинокой, поэтому пожаловалась Танечке:

– Все меня бросили! Свалили мать на меня, а сами занимаетесь своими делами! Какие вы все холодные, эгоистичные люди…

Танечка страшно расстроилась, ей показалось, что Бабуля лишилась ума, и тетка Мэри тоже. На самом деле все было в порядке. Ничего нового никто не сказал. Невестка всегда плохая – это норма у нас в городке, даже если она меняет тебе памперсы – все равно плохая.

Правда, стоит отметить, что эта старая войнушка с невесткой пошла старушке-свекрови на пользу. Бабуля повеселела, ложкой в рот еще не попадала, но рассуждала бодро:

– Себе на уме! И нигде не работает! Двуличная Роза! Она всегда думала только о себе! Люди не меняются!

И ведь она была права! Задиристая наша Мисс Тревожность. Сто раз права! Конечно, Роз Михална всегда исходила из личных интересов, в Мать Терезу играть она не собиралась. Какое бы благое дело Роз Михална не творила, ее добро никогда не входило в конфликт с ее личными интересами, никогда не совершалось в ущерб себе, наоборот, способствовало и ее комфорту тоже.

В случае со своей свекровью она рассуждала просто: если человек не умер, значит, с ним еще придется повозиться. Реабилитацию после инсульта нужно начинать сразу, позже это будет уже бесполезно. Если у старушки отключится мозг, тетка Мэри станет голосить, и тогда начнется головная боль у нашего Папочки. Вот поэтому «двуличная Роза» и помогала свекрови, старалась для любимого мужа, то есть опять же для себя.

– А на меня всем наплевать! – стонала Мэри. – Я мучаюсь, переживаю!.. Это такие нервы, такое страдание, когда родители болеют… Не то что ваше лицемерное сочувствие!..

Через несколько месяцев, когда Бабуля оклемалась и стала выезжать на инвалидном кресле, Роз Михална решила отметить это счастливое возвращение и собрать на Пасху всю семью. Танечка не могла понять, зачем опять Роз Михална готовит эти семейные обеды, зачем зовет родителей отца и тетку Мэри…

– Они же тебя всю жизнь ненавидели! – возмущалась Танечка. – Я их не понимаю!.. Говорить гадости про человека ее же собственной дочери? Да они просто дуры! Я им скажу всю правду!

– Ох, дочка… – усмехнулась Роз Михална – Вот только правды нам не хватало. Нам надо мероприятие провести, и чтобы все сытые и довольные сидели и улыбались.

Старики приехали, и тетка Мэри, конечно, тоже. Роз Михална улыбалась всем, одними уголками. Тетка Мэри отвечала ей раздраженной гримасой и ставила брови в поломанный мостик. А что вы хотели… Семейная жизнь – сплошное лицемерие, но все равно уж лучше лицемерно делать добрые дела, чем от души с энтузиазмом гадить.

Кстати, когда Мэри приехала, у нее вышел забавный конфуз с трудоустройством. До отъезда она преподавала английский в том самом колледже, где работал и наш Лева. За десять лет жизни в Америке она свою квалификацию повысила, надеялась, что в родном заведении ее встретят с распростертыми объятьями, но директриса объяснила Мэри, что за десять лет отсутствия в стране она не повысила, а наоборот, потеряла свою квалификацию. Как же так? Очень просто. Наша Мэри не оформляла ежегодно свой разряд в какой-то там тарифной сетке, и потому ей предложили работу младшего преподавателя с самым низким окладом.

– Идиотизм! – смеялась тетка Мэри за обедом на Белой дачке. – Абсурд! Я работала в англоязычной школе, в англоязычной стране! Никто у нас себе такую стажировку позволить не может! Да еще за свой счет!

Тетка Мэри плюнула на колледж и прекрасно дает частные уроки. Вот почему я с ней и подружилась, она была независимой, несмотря на свой имидж вечной папиной дочки. Как ни странно, они с Роз Михалной были похожи, обе умели одинаково легко и уверенно послать всех к черту и жить так, как им хочется, без стада, вне системы.

Так что я бы на месте Танечки не стала так уж сильно обижаться на родную тетку Мэри. Просто она не научилась так виртуозно притворяться, как мы с Роз Михалной. Танечка только начинала понимать, что правда, особенно «вся правда» – вещь совершенно лишняя в семейной жизни, в семье нужна не правда, нужны результаты. А результат был налицо. Бабуля сидела в кресле сама, без посторонней помощи работала ножом и вилкой. Я у нее спросила осторожненько:

– Что вам положить?

– Мне, – говорит, – много нельзя. Только попробовать. Всего по ложечке. Всего понемножку. Чтобы и для тортика место осталось.

«Всего по ложечке» у Роз Михалны можно обожраться, я с некоторым опасение смотрела, как Бабуля наворачивает «понемножку». Аппетит у старушки, которая вернулась с того света, был отменный, она ни разу не поперхнулась, уплетая стряпню плохой невестки, на качество поросятины нюансы личных отношений с поваром никак не повлияли.

Да что же это такое? Я не понимаю! Пишу вторую книжку про свекровь с невесткой и не могу понять, откуда у этого тандема такие рейтинги? Только сейчас у меня появилась гипотеза – а может быть, это физически необходимо, иметь плохую невестку? Хорошая невестка как парадное платье, нужна только по праздникам, на каждый день нужна плохая, не маркая, чтобы пачкать не жалко.

Даже в преклонном возрасте, даже на смертном одре свекрови хватаются за эту женскую войну как за спасательный круг. Может быть, ругаться для них не боль, а жизненная необходимость?

Невестки тоже любят поскандалить со свекровью. Задираются первыми, разжигают конфликты, уклоняются от перемирия. Почему? Потому что нам, невесткам, иногда очень удобно использовать свекровь как боксерскую грушу. На ринг, на поединок с мужем мы выходить боимся, а маме двинуть в удовольствие.

Я начинаю подозревать, что эта война на кухне выгодна женщинам, ее можно тянуть бесконечно и получать время от времени свой маленький дамский стаканчик крови.

27 Золовка – злая головка. Родственники: ресурс или источник заразы?

Если человек способен облегчить вашу жизнь, с ним нужно подружиться. А если человек способен вымотать вам нервы, тогда тем более его нужно держать под контролем, как тлеющий огонек.

Мэри придумала себе миссию – «я приехала ухаживать за больными родителями». И некоторое время она справлялась, пока был жив ее любимый папочка. Дед прекрасно справлялся и сам, он не хотел напрягать свою дочку, но вдруг он неожиданно решил катапультировался и в одно прекрасное утро умер, возможно, ему надоело дежурить у постели старой больной жены. Когда тетка Мэри осталась одна, ее миссия получила дополнение – «я приехала ухаживать, а вы, вы все, должны мне помогать». Кто все? Конечно, прежде всего это все относилось к родному брату, к нашему Любезному папочке.

– Я ничего не успеваю! – жаловалась Мэри. – Я прикована к матери! Мать все время на мне! Ты все спихнул на меня! Ты всю жизнь на побегушках у Розы, на семью тебе наплевать!

Наш Папочка любезный не мог понять, на какую конкретно семью ему наплевать. Он считал своей семьей жену, и ему было странно, что Мэри идентифицирует его с родительской семьей.

– Ты нас бросил! – повторяла она. – Ты сбежал из семьи к своей Розе! Мы все были против твоей свадьбы!

Он прекрасно помнил эти наивные упреки, которые звучали сорок лет назад, когда он объявил о свадьбе с Розой, и ему было странно, что спустя столько лет тетка Мэри снова их повторяет. Простительно! Простительно, не стоит ругать тетку Мэри, мы с ней подруги-эмигрантки, и я могу предположить, что это все происходило с ней на нервной почве.

Мэри хотела вернуться не просто в Россию, а назад, в беспечное свое детство, когда на площади у рынка стоял киоск с мороженым, и они вместе с братом ходили туда за нашим, навеки пропавшим, советским пломбиром. Мэри хотела назад, в свое детство, когда отец, молодой, кудрявый, возвращался с завода и ставил под окном свою «Победу», и все-все-все проблемки решал, а маленькой дочке оставалось только учить уроки и играть с куклами. Мама разливала по тарелкам суп с фрикадельками, старший брат валялся на диване с книжкой, и никакой Роз Михалны на горизонте не было.

– Ревнует, – хихикал наш Любезный папочка. – Она всю жизнь меня ревнует к Роз Михалне!

– Может, выдать ее замуж? – подумала Роза.

– Нет… – вздыхал свекор. – Она ни с кем не уживется. Она закоренелый холостяк… Ее в принципе бесит одна только мысль, что нужно о ком-то еще думать!

Никакой особенный уход Бабуле по-прежнему не требовался. От медсестры, сиделки и даже от приходящей уборщицы, которую им рекомендовала Роз Михална, тетка с бабулей тоже отказались. Мэри справлялась, искупать, поменять памперс, покормить – для тех, у кого есть дети, эти процедуры не составляют труда, Мэри раздражало другое. Она нервничала в новой для нее ситуации, когда ответственность за больного человека постоянно лежит на твоих плечах, ей хотелось эту ответственность разделить.

Каждый день она разговаривала с братом, рассказывала о состоянии матери и заодно выдумывала ему какие-нибудь поручения. Все они касались в основном дома, тетка Мэри пыталась апеллировать к святым понятиям, как вы заметили: мать, дом, семья… Ей зачем-то захотелось поставить новый штакетник, ей приспичило строить теплицу, покрасить рамы, а лучше совсем окна поменять и сделать в доме ремонт.

– Нет, – остудила ее Роз Михална, она умела лучше всех проговаривать это непроизносимое «нет». – Ремонт в этом доме мы делать не будем, нам своих ремонтов достаточно.

Наш добросовестный Папочка навещал свою мать почти каждый день, в обед он заглядывал, развлекал разговорами, свободный часок-полтора у него всегда был, а потом он спешил на работу и домой.

– Ты убегаешь по своим делам, а я тут остаюсь! – выговаривала ему Мэри.

– Что ты от меня хочешь, я не могу понять?

Мой свекор ждал конкретных предложений, но Мэри сама не знала, что еще нужно. И тут ей пришла в голову интересная вещь – ночное дежурство. Она решила, что ночевать у матери они должны по очереди. Понедельник, среду и пятницу она отдала брату, а остальные дни, так уж и быть, взяла на себя.

– Но почему? – сопротивлялся наш Любезный папочка. – Ты же все равно живешь одна, какая тебе разница, где спать? Ты можешь спать у мамы…

– Нет! – визжала Мэри – Мне нужно отдыхать! Я хочу спать как вы все, в своей кровати, в своей квартире хотя бы три раза в неделю! Не надо вешать на меня всю ответственность!

В принципе, старушка могла поспать одна, особенной помощи ей не требовалось, затея с дежурствами была лишней. Конечно, не из вредности, Мэри это выдумала, у нее был стресс, безусловно. Она потеряла любимого отца, а вместе с ним и чувство личной безопасности, прогноз с Бабулей тоже был пессимистичный, Мэри все время ждала ее смерти, и это ожидание ее угнетало.

До некоторых пор старушка чувствовала себя неплохо, в последнее время все больше спала, ненадолго прерываясь на детский стишок.

– Вечор, ты помнишь, вьюга… Мэри! Мэри! Испеки мне блинчиков, я соскучилась по своим блинчикам, как бы сейчас было хорошо, встать да хоть десяточек напечь…

Тетка Мэри замешала тесто, но уже третий блин получался у нее комом, комом, комом! Когда Бабуля была в силах, она пекла свои супертонкие кружевные блинцы и высокой стопкой выносила их к столу, Мэри с братом поливали блинчики медом и сворачивали в трубочку… С белым жирным домашним творогом это было вкуснее всех на свете тортов.

– Я одна! – названивала Мэри брату. – Никто не понимает, как мне тяжело! Ты постоянно с Розой!.. У Розы то ремонт, то важные дела! Ее все время надо куда-то везти! Она всю жизнь тобой помыкает!

– Пожалуйста, Мэри, – уточнил наш Любезный папочка. – Объясни, что я должен делать?

– Спать! – кричала тетка Мэри. – Три дня в неделю ты должен спать с мамой!

Как честный человек свекор на такую глупость согласился. В восемь вечера он брал с собой книжку, контейнер с едой, целовал жену и уезжал в родительский желтый домик.

– Спать с мамой, – вздыхал наш бедный Папочка.

– Какая дурость! – Роз Михалне такие кренделя, конечно, сразу не понравились.

Свекор не любил спорить с женщинами. И поначалу ему нравились ночные дежурства, он успевал заскочить в магазин, выбирал себе бутылочку вина, каких-нибудь креветок, и когда Бабуля засыпала, а засыпала она как младенец довольно быстро, свекор устраивал себе литературные вечера с винцом и книжечкой.

Утром, возвращаясь на Белую дачку к жене, он делился впечатлениями о прочитанном. Роз Михална отмечала, что список литературы стремительно растет. Бердяевскую «Философию свободы» он начал в первые свои дежурства, за ней пошли мемуары Врангеля, потом Деникина, а вы меня простите, это книжки не на вечер. Когда свекор понес на дежурство Макиавелли, этот тяжелый забубенный кирпич, Роз Михална не выдержала.

– Все. Пора мне, чувствую, вашу избу-читальню закрывать.

Прекрасным тихим вечерком, когда за окнами летели первые снежинки, Роз Михална позвонила тетке Мэри.

– Добрый вечер, моя дорогая… Я хотела с тобой кое-что обсудить. Мне такая система не нравится. Мой муж должен спать дома, со мной, а не с мамой. Больше я его не отпускаю.

– Вы думаете только о себе! – сопротивлялась тетка Мэри. – А у меня нет своей жизни!

– Как это нет своей жизни? Что значит «нет жизни»? Это и есть жизнь – вчера была свобода и развлечения, а сегодня нужно немножко потерпеть…

– Почему я должна терпеть? – не могла понять Мэри. – Это наша мать! Не только моя! Мы должны дежурить у нее вместе! Я не могу все делать одна! Мне в парикмахерскую некогда сходить! Я уроки провожу без камеры, мне стыдно показаться ученикам! У меня на йогу времени не остается!

– Мэри, соберись! – дала команду Роз Михална. – Это твои временные трудности.

– Почему только мои? – упиралась Мэри. – У нас семья! Он должен заботиться о нашей семье!

– Нет, нет, дорогая… – сразу поправила ее Роза. – Здесь ты не права. У тебя своя семья, а у него своя. Он женатый мужчина, ты постоянно об этом забываешь. Или, может быть, ты хочешь нас развести? Так и скажи. Только у тебя ничего не получится. Многие пытались, ни у кого не вышло.

– Я не хочу никого разводить! – обиделась Мэри. – Я хочу, чтобы мне помогали!

Роз Михална положила трубку и усмехнулась.

– Ах, ты ж… золовка – злая головка! Ну, хорошо… Я тебе покажу.

В эту ночь мой свекор остался дома, с женой, в своей любимой спаленке с графиками Парижа, а на следующий день они вместе поехали к маме в Желтый домик.

– А ну ка!.. – улыбнулась Роз Михална и шагнула в маленькую стариковскую кухню, – где тут наша больная?

– Подкаблучник! – шипела брату Мэри. – Я бы ни за что не смогла жить как ты! Всю жизнь пляшешь под ее дудку! Даже кулаком по столу ударить не можешь!

– Могу! – ответил Папочка, и чашки на столе подпрыгнули.

Он подошел в спальню к Бабуле, подхватил ее на руки вместе с одеялом и понес в машину.

– Куда вы меня несете? – закричала старушка. – Отпустите меня! Я с вами никуда не поеду!

– Мама, не бойся! – сообразила Мэри. – Поезжай, отдохни там немножко…

– На месяц, – уточнила Роз Михална. – Мама! Мы вас забираем к себе в санаторий!

– Нет, Роза! Я тебе не верю! – кричала старушка. – Ты везешь меня на бойню! Ты меня хочешь убить! Ты меня хочешь зарезать!

– Да что вы, мама… – Роз Михална поправила на ней одеяльце. – Мы вас столько терпели… Нам уж теперь вас жалко.

Целый месяц Роз Михална занималась со свекровью по своей методике. Она выводила ее на солнышко посидеть у реки на мостушке, посмотреть в чисто поле, надышаться снежком, она с ней делала гимнастику, включала ей на сон грядущий «Евгения Онегина» в исполнении Смоктуновского. Когда тетка Мэри приехала забирать свою мать, Бабуля вышла к ней, на ходунках, конечно, но своими ножками.

– Она же упадет! – испугалась Мэри. – Держите ее!

– Вот и дочка приехала! – улыбнулась Роза.

Это была последняя зима нашей Мисс Тревожность. В марте, когда опять ударили морозы, тетка Мэри захандрила, простудилась, Бабулю снова привезли на Белую дачку к двуличной невестке, и там она спокойно умерла.

Роз Михална ее наряжала в смертное платье и прочие похоронные дела тоже оказались на ней. Мэри не могла этим всем заниматься, у нее был жуткий стресс, с температурой и тяжелым кашлем она свалилась в постель. Гроб подвезли к Желтому домику, где заперлась бедная Мэри, она попрощалась с матерью и быстро захлопнула дверь.

28 Дружба со свекровью, или Есть ли жизнь на Марсе?

Ни одна свекровь не испортит вам жизнь, если вы сами ее себе не испортите.

Cо свекровью тоже можно подружиться, только для этого нужно забыть на некоторое время, что она вам свекровь. Чтобы дружить со свекровью, надо в принципе уметь дружить, хоть с чертом, хоть с соседями. Вот наша легендарная старушка Марь Иванна могла дружить даже c первой женой своего мужа, они спокойно договаривались, и та без воплей с превеликим удовольствием отпускала дочек к ней в гости. Люди были другие! Без интернета жили, никто не сидел по углам, уткнувшись мордой в айфон, после работы играли в шахматы с коллегами, в кино ходили, и в гости можно было просто так зайти, без повода, и сидеть, говорить, говорить, наслаждаться беседой…

Мы не такие. Мы не душевные, так бы про нас сказала старушка Марь Иванна, мы сидим в ресторане каждый сам по себе, каждый листает свою дурацкую ленту, на живых людей нам плевать, от живых людей расходы, нервы и зараза. Сегодня лучший друг – это тот, кто пьет с тобой по Скайпу, потому что его можно выключить в любую минуту, как только надоест. Мир стал эгоцентричен, дружба как форма досуга уходит в прошлое, но остается дружба как способ работы. Мы общаемся по интересам, это единственное более-менее безопасное поле, на котором можно строить общение с кем угодно, даже со свекровью.

Со Второй Левушкиной Экс у Роз Михалны осталась куча общих интересов, вот кто была ее лучшей невесткой. И собаки, и бизнес, и сад-огород, и ремонты. Вторая Экс умела все, своими ручками она могла покрасить, приклеить, строгать, циклевать, она знала, как называются строительные инструменты… Я знаю только дрель и дюбеля, а эта знала и шлифмашинку, и домкрат! Она собрала настоящую лодку! Катер с мотором, господа, эта женщина-коммандос сделала сама, и сама же спустила ее на воду. Когда она показывала видео своего сплава по Волге и рассказывала, как шлифовала днище, Лева сразу воспламенился. Плавать под пиратским флагом была его детская мечта. Вторая Экс приглашала его в круиз с какими-то общими друзьями-собачниками, но, конечно, никто его в кругосветку не отпустил, Лидок следила, чтобы они с бывшей как можно реже встречались.

Вторая Экс была уже давно не коммандос, к полтосу ближе она расслабилась, и оказалось, что весь ее феминизм и грубость, и резкость, и взгляд с прицелом – все это было возрастное, как дочка была готом в пятнадцать лет, так и мама была феминисткой в тридцать.

В последнее время Вторая Экс прекрасно выглядела, это все заметили, естественно, вслух почеркнули, что очень нервировало Лидок, и совершенно напрасно, напрасно. На бывшей Левушкиной было написано – у меня роман, моя сексуальная жизнь наконец-то наладилась. Она отпустила волосы, вылезла из своих постоянных фуфаек, и с денежками у нее теперь тоже все стадо ок. Она работала как частный архитектор, коттеджи, дачки, баньки – это она людям проектировала. Из женщины-коммандос получилась собранная аккуратная бабеночка в элегантной шубке, и даже машина у нее теперь была тоже женская, свою любовь к танкам она оставила.

– Многовато жрут, – поделилась она с бывшей свекровью. – За понты переплачивать неохота.

Все это очень Роз Михалне нравилось, она любила организованных женщин, и всякий раз, когда Вторая Экс звонила, спрашивала, можно ли заехать в гости, Роз Михална отвечала: «Конечно, деточка! Мы всегда тебе очень рады!»

Увы, гармония у них случилась спустя годы, годы! после развода. Когда Роз Михална и ее бывшая невестка перестали быть невесткой и свекровью, тогда и выяснилось, что обе они душки, только с появлением Лидушки акции бывшей невестки резко подскочили.

– А почему же мы раньше ее не замечали? – встрепенулась Младшая тетка.

– Это какое-то недоразумение, – бурчала Старшая. – И рукодельница, и умница… Как же это мы недосмотрели?

– Некогда, девочки, – убегала от них Роз Михална. – У меня сегодня гранд батман же тондю под соусом по-провански…

Вот то то и оно! Бывшая сноха была одной из немногих, кого Роз Михална приглашала в гости, особенно после больницы, когда Лева снова начал появляться у мамы на Белой дачке.

Левушкина дочка забеременела, все были рады, Вторая Экс с энтузиазмом ждала первого внука, и это была не единственная общая тема у нее с Левой.

Лидок… Боже, как она переживала! Она краснела и потела, когда видела Вторую Экс и ее беременную дочку рядом с Левушкой, она была убеждена, что это запоздалое воссоединение семьи – коварная режиссура Роз Михалны. Бдительная Лидок быстро заметила, что на стенах у Розы прибавляется живопись, и решила разогнать эту выставку.

Она ворвалась на Белую дачку, когда ее никто не ждал, и прямо заявила Роз Михалне:

– Вы думаете, я не понимаю, что тут происходит?! Вы специально его заманили! Вы хотите нас развести! А я его не отпускаю! Я ни за что не дам ему развод!

– Салатик попробуешь, деточка? – обратилась к Лидушке Роз Михална.

Лидок зарыдала, закрывшись руками, как в детстве, а Роз Михална гладила ее по плечику, по плечику, по плечику. Лидок плакала так горько и громко, что всем ее стало ужасно жалко и в то же время жалеть не хотелось, потому что все знали: сейчас ее пожалеешь, потом она восстанет из пепла и начнет свои вампирские игры с новой силой. Поэтому все молча ждали, когда она закончит слезы и уедет. Эгоистичные люди, по сути дела, клан, в котором ее уже списали, и Лева тоже заодно со всеми сидел за столом и помалкивал.

Час был поздний, Вторая Экс и дочка попрощались и поехали к себе. Лева повез домой свою ревнивицу. Когда она вышла из белой столовой, еврейские тетки перекрестились.

– Слава богу! – шумно выдохнула Старшая. – Не дает развод, вот умница! Она меня прям успокоила, я теперь ей даже благодарна…

– Еще бы! – обрадовалась Младшая. – Ему нельзя давать развод, а то он сейчас побежит и женится на какой-нибудь мормышке!

– Я бы у него паспорт совсем забрала, – подкинула идейку Старшая.

– А может, они опять сойдутся? – спросила Младшая у Розы, – Лева и его Вторая бывшая?

Роз Михална, уставшая от гостей и кухни, засмеялась.

– Откуда же я могу это знать? Что ж вы все у меня все спрашиваете, я же не дом советов…

Вот, интересно, как бы развивались отношения Второй Экс и Роз Михалны, если бы Лева снова женился на ней? Могу предположить, что никакой пожар, конечно, между ними не вспыхнул бы, а вот дымком наверняка бы иногда потягивало. Дружить с бывшей свекровью или с настоящей – это из той же оперы, как туризм и эмиграция. Но до конца проверить мою гипотезу нам не суждено, Лева и его Вторая Экс не собирались возвращаться в прошлое.

Опасения Лидушки на этот счет оказались напрасными. Через некоторое время Вторая Экс приехала к Роз Михалне и сообщила радостно, что выходит замуж. И на старуху бывает проруха! Вторая Экс решилась вновь обременить себя совместной жизнью с мужчиной. Благо женихом был не кот в мешке, а старый знакомый, человек из собачьей тусовки, который тоже был знаком с Роз Михалной, так что выбор бывшей невестки Роза одобрила.

– Поздравляю тебя, деточка, – сказала Роза. – Мы за тебя очень рады.

Подозреваю, что в эту ночь ей снова снилась черная сорочка. Предположу, что это была такая же кошмарная сцена, как в «Бриллиантовой руке», когда Нонна Мордюкова танцевала в халатике, так и Лидок в страшных снах явилась Розе и отплясывала в ее черной ночной рубашке с кружевами на груди.

29 Дожить до рассвета. Чем опасна токсичная любовь

Чтобы испортить жизнь близкому человеку, совсем не нужно быть сволочью, достаточно просто иметь другую систему ценностей.

Лева попал в больницу на свой пятидесятый день рожденья, ночью. Как вы помните, родители ждали его на Белой дачке, Роз Михална приготовила обед, приехали тетки, пытались дозвониться, но Лидок сказала, что Лева куда-то уехал, а телефон забыл, и где он есть, она не знает, и когда вернется, тоже.

Младшая тетка чуть не расплакалась.

– Да что ж такое происходит? Она его что, прячет, что ли, от нас? Роза! Я что-то не пойму, как это называется?

– Ночная кукушка это называется, – отзывалась с кухни Роз Михална.

– Ночная квакушка, – хихикал Антон.

Они с папой ждать не стали, открыли новый урожай, затопили баню, включили Высоцкого и отдыхали. Уставшие люди, им некогда было вспоминать детство, их волновали новые дела.

Тетки были голодные с дороги, и сначала садиться за стол отказались, точнее отказалась Младшая, у нее упал сахар, как она говорила, а когда у нее падал сахар, она начинала кричать.

– Я не сяду за стол! Без Левы есть не буду! Я буду пить таблетки! Бедный мальчик! Как я за него разволновалась!.. Да что ж ему так не везет! Третья жена, и опять караул! Она же его там на цепи держит!

– Не на цепи, – отвечала Роз Михална, – а на коротком поводке.

– Роза! – шумела сестрица. – Вызывай мне такси! Я сама к ней поеду! Я все ей скажу! Это вы тут молчите, вы все эту ведьму боитесь, а я ей скажу…

Старшая сестра пыталась темпераментную Младшую успокоить, мне показалось, что она нашла более-менее сносное объяснении всем недоразумениям.

– Не надо, Муся, не надо, не ругай ты эту девочку… – сказала Старшая. – За что ее ругать? Она простая женщина…

– Простая женщина?! – застонала Младшая тетка, усаживаясь за стол. – Да это же страшнее всего! Ваши простые женщины!.. Уж как я их любила раньше, этих простых женщин, как я их благодарила, пока у меня сынок был маленький. Они же как мне помогали-то тогда, и нянька у меня была простая, добрая… Уборщица у нас была, простая, добрая, и приберет, и приготовит… Я на нее могла оставить и квартиру, и ребенка! Я им доверяла! Да все у них так быстро, ловко получается, я и диплом успела написать, и на работу вышла, вот они как помогали мне, простые-то ваши женщины… А потом сынок у меня вырос – их всех как подменили! То одна ночевать остается у нас, то другая… И все хотят, чтоб он женился! Какую в дом не пригласи – они сразу ноги на стол! На моей же кухне указывать мне начинают! Я от них еле отбилась, от этих простых женщин…

Тетка всех насмешила, и тут же вытерла слезу, изящным жестом ловко подцепила с тарелки кусочек красной рыбки, а потом схватилась за сердце, вспомнила, что не пила таблетку и попросила меня принести ей воды.

Любезный папочка решил утешить тетушку бокалом своего прекрасного вина, вино обычно умиротворяло эту актрису лучше, чем ее лекарства.

– А я другое не могу понять… – взяла эстафету Старшая тетка. – Зачем эти простые женщины все время лезут к нашим мальчикам?.. Вот ты простая… Хорошо. Так и живи с сантехником! Что ж ты с сантехником-то не живешь? Живи с шофером! За гаишника выходи!..

– За гаишника она не захотела, – усмехнулась Роз Михална. – Гаишник ей чуть что – и в глаз…

Любезный папочка поднял на свет бокал, высматривая что-то на дне, он улыбнулся тетушкам и пошутил.

– Дорогие мои… Вы зря волнуетесь за Леву. Если что – он сбежит. Как наш Феликс сбежал. Мы с Роз Михалной как-то раз продали кобеля, трехлетнего, не очень удачно, к фермерам его отдали. А фермеры его на цепь. Так он взял эту цепь и как шнурок разорвал! Три дня бежал домой. И точно тем маршрутом, как мы его везли, по федеральной трассе.

– Да, да, – кивнула Роз Михална. – Нам из полиции позвонили: «Роз Михална, тут вашу собаку заметили, скорее приезжайте, а то собьют».

Черт меня дернул за язык, я тоже вспомнила щенка, которого у Роз Михалны купила ее любимая маникюрша. У нее были дочки, вы помните, те, что рыдали над кофтами, и они захотели живую игрушку. Роз Михална их отговаривала поначалу от покупки, она всегда в таких подозрительных случаях предупреждает, сколько хлопот с большой собакой, и несмотря на все инструкции, которые дает обычно заводчик, эти три девицы не смогли усвоить, почему с породистой собакой нельзя обращаться как с мелкой дворняжкой.

Щенок был красивый, большой, маникюрша купила, эти две ее дылды потаскали его немножко по городу, похвалились перед одноклассниками, насюсюкались и бросили. Тратиться на хороший корм жаба душила, лучше себе новую тряпку купить, чем кобелю мешок еды. В итоге в магазин к Роз Михалне пришла соседка этих девиц и сообщила, что собака из ее питомника находится в бедственном положении.

– Смотреть не могу! Глаза как у человека, они с ним не гуляют, он у них все время воет…

Позор и ужас. Собаку, шестьдесят кило весом, заперли в маленьком тесном загончике для кур, на улице жара, в миске нет воды, вольер не чищен, кормят черт-те чем, соседка бегает, кидает ему хлеб…

Роз Михална позвонила на эту живодерню, сказала, что возьмет щенка назад. И что вы думаете они ответили? «Какие к нам претензии? Мы ж его не бьем, с чего это вы решили, что мы жестоко обращаемся с животными?»

Младшая тетка заревела после этой истории, меня даже поругали, за то, что я ее расквелила.

Когда все наконец-то съехались, расселись – позвонила Вероника, по Скайпу, из Барселоны. Она хотела тоже поздравить Левушку. Ей сообщили, что Лева не приехал, и Вероника начала болтать с Антоном, показала ему свою панораму. Она была в купальнике, в шезлонге, в широченной шляпе, в том сезоне в моде были необъятные шляпы. Вероника улыбалась, махала рукой, но ее было плохо слышно, с моря дул ветер, и никто не мог соотнести эту маленькую плоскую Веронику в телефоне с нашей семейной реальностью. Антон был жутко голоден, он страшно соскучился по своему любимому салату, по сациви, который делает Роз Михална, он пообещал Веронике передать Левушке ее горячий и сто лет ему не нужный привет и быстренько спихнул мне трубку, я улыбнулась Веронике одними уголками и передала ее Танечке, Танечка рассаживала за столом своих младших детей, всем не терпелось приступить к обеду, Веронику передавали из рук в руки и где-то в конце стола она потухла.

Я уже вам сказала, что в этот вечер Лева на Белой дачке не появился, мы отметили его пятьдесят без него. Где он был? Конечно же, дома. Все это время Лидок оставалась с ним, просто у них было не очень хорошее настроение.

Днем раньше Лидочка устроила облаву в колледже, у Левы на работе. Вероятно, она довела себя до крайнего отчаяния или же у нее случился нервный срыв. Лидок бежала по этажам, наотмашь распахивала двери, заглядывала в каждую аудиторию, хотела, видимо, застукать Леву со студентками. На втором этаже у кабинета математики она остановилась, там дверь была открыта настежь, Лева стоял у доски, решал контрольную. Он никогда не закрывал аудиторию, Лидок не знала об этом.

Лева совсем не хотел, чтобы наши впечатлительные девочки вздумали обвинять его в домогательствах. Они же выучили новое слово… «Херассмент». Да, именно так, через «е» они говорили, как услышали в телевизоре, так и повторяли. В городке у нас скучно, приличных мальчиков на всех не хватает, девочки начинают выдумывать себе развлечения. Одна пришла сдавать экзамен без трусов, в короткой юбке, показала Левушке балет, как Шерон Стоун в своем известном фильме, и после этого Лева решил, что одному такого шоу многовато, и лучше дверь не закрывать, чтобы весело было всем, если что.

Кстати, той студентке, без трусов, он поставил пятерку, и тем, что в трусах пришли, тоже пятерки. И более того, он сам решал контрольные прилюдно на доске, так что будущим медсестрам оставалось только списать без ошибок. У них и это, кстати, не всегда получалось. Если вдруг задание казалось слишком сложным, Лева стирал его широким жестом и говорил: «Проехали!» Да-да, такая жизнь была в нашем городке, когда-то где-то было модно говорить «Поехали», а у нас говорили «Проехали».

Когда Лидок нарисовалась, у нее было такое страшное лицо, что все студентки испугались, девочки подумали, что к ним пришла проверка из РОНО. Лидок, и правда, как инспектор прошлась по рядам, на нашла, к чему придраться и побежала в учебную часть. В учительской она кричала, что у них не колледж, а бордель, что каждый педсовет у них то оргия, то пьянка… Она страшно польстила этим серым скучным людям, которые между своими парами жевали отвратительные булки с дешевыми сосисками из ближайшего ларька. После ее гневных слов педагоги сразу оживились и начали возмущаться: «Женщина! Вы нам тут мешаете работать! Кто вас вообще пропустил?..»

Лидок была ни в чем не виновата, она, как все мы, просто хотела любви. Из учительской она побежала к завучу, завуч была ее старая знакомая, она ее сама просила в свое время устроить Леву на работу, но теперь Лидок и эту подруженцию заподозрила в разврате, голосок ее звонкий было слышно на весь коридор, под дверью собиралась публика. Лева вошел в кабинет, посмотрел на свою несчастную жену, взял листок и написал заявление об уходе. Нет, не только из-за этих воплей, просто ему все надоело.

Прозвенел звонок, студентки заполнили коридор, спешили на улицу, на лавочке у ворот все обычно курили. В общем потоке Лева вышел на улицу, угостил кого-то сигаретой, прикурил, улыбнулся и направился в центр. Там он зашел в супермаркет, купил бутылку водки, пачку сосисок и банку зеленого горошка. На кассе он вспомнил, что ничего не прихватил для Лидушки, вернулся в кондитерский отдел, взял тортик, сметанный любила Лидок.

От кинотеатра через площадь Лева двинул в парк. Наш городской сад был еще голый, холодный и совершенно пустой. Оттуда до Зеленого домика дойти всего один шаг, и Лева по привычке свернул к родной калитке. Раньше, когда ему было поганенько, он заскакивал к маме, все было просто – постучал в окно и жди, когда мама откроет. В этот раз он подошел к воротам, но заходить не стал. В Зеленом домике давно никто не жил, и мама в наши снегопады почти не выезжала с Белой дачки, всю зиму дом стоял нетопленный, иногда летом Русланчик селил там своих земляков, которые приезжали к нему подработать.

Лева свернул в тихую улицу, к себе, в Лидушкину избушку. Дома он сварил сосиски и начал отмечать свой день рожденья. Около полуночи от Роз Михалны пришло смс с поздравлением, он прочитал и решил, что утром, как только придет в себя, сразу поедет к маме. Ему захотелось срочно поехать на Белую дачку, в тишину, на природу, в поля и в баню захотелось Левушке, в горячую парилку, а оттуда сразу в речку.

Он очень точно все это представил, как подъезжает белым полем к дому, как ставит машину под старой березой, рука повернула железный засов у калитки, он прошел под окном, замерзшие тонкие ветки звякнули над головой… Лева поднялся на террасу и постучался в стеклянную дверь белой столовой. Аккуратно пальчиками постучал, и голос с кухни услышал… «Иду, иду», – ответила Роз Михална. Лева сделал шаг и поскользнулся на скользком кафеле, на две ступеньки вниз соскочила нога, и он полетел, только уже не на две ступеньки, а глубже, дальше он летел и еще про себя удивлялся, зачем это родители выкопали под крыльцом такую глубокую яму…

Это падение длилось какое-то мгновенье, так ему показалось. Потом он открыл глаза и обнаружил, что он сейчас вовсе не на Белой даче, а в больничной палате. Роз Михална объяснила, что прошли почти сутки с того момента, как он упал у себя на кухне. Время сжималось в тесную спичечную коробку, и от того, как быстро и как глупо пролетает жизнь, было даже не обидно, а просто очень грустно.

– Выкарабкивайся, деточка… – обняла его Роз Михална. – Как ты меня испугал… Ты же у меня вот тут вот, в самом сердце… Я тебя столько раз вытаскивала… Но лет мне уже немало, больше я тебя на своих плечах нести не могу. Старайся, детка. Нужно жить…

– Поживу еще, – Лева ответил. – Лет десять еще, а потом… не имеет смысла.

– Не имеет смысла! – усмехнулась Роза. – А как же я? Мне в этом году сколько будет? Ты помнишь?

– Да… – улыбнулся Лева. – Двадцать девять.

Она вздохнула с облегчением, если помнит старую шутку, что маме всегда двадцать девять, значит, и все остальное тоже помнит.

– Внучку дождись, – сказала Роз Михална деловым строгим тоном и добавила, – Да ты и своего успеешь сделать, если захочешь.

Она еще немножко посидела у сына в палате, потом пришла Лидок, и Роза собралась домой, но что-то ей еще для счастья не хватало. Она набрала Антона, он обедал, когда увидел от мамы входящий. Роз Михална хотела передать телефон Леве, но Лева трубку уронил, телефон показался ему очень тяжелым, рука не слушалась. Роз Михална держала ему телефон возле уха, а на другом конце Антон дожевывал бегом салат и не знал, что ответить.

– Зачем она мне позвонила? Что я должен сейчас сказать?

– Как дела? – я ему подсказала.

Он кое-как улыбнулся, спросил:

– Левка, привет! Как дела?

– Нормально, – ответил Лева.

Они молчали, говорить оказалось сложно, у Левы от лекарств и прочих радостей слабо ворочался язык, Антон терпеть не может эти все «держись» и «выздоравливай». Он сто лет не звонил брату и не знал, как вообще тот живет. Детство уходит от нас безвозвратно, наши братья и сестры от нас теперь дальше, чем коллеги, которых мы, кстати, мгновенно забудем, как только они уволятся или выйдут на пенсию.

– Давай скорее поправляйся, – сказал Антон, он, наконец-то, вспомнил самое главное. – Я тут придумал одно дельце… Тебе, я думаю, это будет интересно. Выйдешь из больницы – расскажу.

30 Теория заговора, или Во всем виновата свекровь

Свекровь – не природное бедствие, не землетрясение и не цунами, она как циклон, то пришла, то ушла, на рельеф местности никакая свекровь не влияет.

Русланчик, когда выпьет, начинает всех во всем подозревать. Кругом враги, кругом завистники, всем что-то надо от него… Он считает, что новую жену Левушке нашла Роз Михална, и не просто нашла, а все заранее подстроила.

– Да ты боишься тещу! – подшучивал над ним Антон.

– Я что, слепой? – обижался Русланчик. – Я что, не знаю свою тещу? У Роз Михалны был четкий план!

Русланчик прикупил хороший самогонный аппарат, у него получилась неплохая чача из груши. В саду остался один последний Царский бергамот, остальные начали падать, Русланчик их все потихоньку спилил. Гигантские деревья, к сожалению, не живут вечно, сто лет для них почтенный возраст, они стареют как люди и умирают. Последнему бергамоту было уже далеко за сотню, плоды у него измельчали, но по-прежнему были сладкие, как раз для чачи.

Лично меня грушевое зелье умиротворяет, поэтому с Русланчиком я не спорю. Конечно, он имеет основания для своих подозрений. После того как Лева вышел из больницы, Роз Михална забрала его к себе на Белую дачку делать ремонт, и таким образом оторвала его от постоянной Лидушкиной слежки.

– Она специально придумала этот ремонт! Специально его заманила на дачу! – подчеркивает Русланчик и подмигивает блестящими татарскими глазами. – На дачу затащили мужика… А там девчонки!

Русланчик был отчасти прав. Роз Михална в кризисный момент, как это ни парадоксально, всегда начинала ремонты, это был ее старый испытанный метод, ремонт, стройка, перестройка – лучший способ создать поток на бытовом житейском уровне.

– Да да, да, да… – кивала я Русланчику. – Обновление пространства притягивает новую энергию…

Мой муж на это только рассмеялся.

– Ремонт!.. Да Роз Михална этих ремонтов сто штук сделала!

Антон был прав как никто. Свой последний ремонт Роз Михална планировала давно. Баню нужно было перекрыть еще лет пять назад, Русланчик обещал помочь, но как-то вдруг поменял планы и построил свою баню. Собачьи вольеры она тоже собиралась утеплять, у нее осталось всего два старых ньюфа, Муся и Жора, старички, она хотела сделать им домики с теплым полом, как у Русланчика в его псарне, он вроде бы собрался и ей заодно поставить две секции, но подзабыл, закрутился. И двор покрыть навесом она мечтала лет двадцать… «Как я мечтаю выйти в тапочках и в любую погоду пройти от кухни и до огорода», – про это Роза говорила еще с перестройки, поэтому я соглашусь с Антоном: вряд ли ремонт Роз Михалны можно назвать ее коварным планом или ловушкой. Но и Русланчик тоже кое в чем прав: начала она свой ремонт, действительно, очень вовремя.

Работы накопилось, Роз Михална Левушке за это все приплачивала, она его наняла фактически вместо мастера, которого у нее забрал Русланчик, и эти денежки Лидушку успокоили.

– Усыпили бдительность, – уточнил Русланчик.

Мой муж в теорию всемирного заговора категорически не верит, он отрицает в принципе, что один человек может на что-то всерьез повлиять.

– Некоторые просто думают!.. – спокойно улыбается Антон, глядя, как Русланчик багровеет у него на глазах, – …некоторые думают, что они на что-то там глобальное влияют. В сумасшедшем доме особенно много таких людей… В политику бегут такие… И мне вот иногда приходится работать с некоторыми…

– Не надо со мной спорить! – обиделся Русланчик. – Ну, что я, не знаю, что ли? Я сам наблюдал все ее ухищрения. В тот вечер, когда появилась эта его медсестра, я как раз приехал к Роз Михалне забрать деньги…

– Забрать деньги! – мы все смеемся, когда он это говорит, у нас рефлекс, мы помним поговорку Роз Михалны – «зять от слова взять».

– Чего вы ржете? Я затарил ей магазин, дал отсрочку на месяц, два точно прошло, вот я и приехал забрать деньги. Смотрю – а у них баня топится!..

Русланчик правильно делает, он верит в коварство Роз Михалны, и я верю. Мы же помним прекрасно, и я, и Русланчик, как парились в бане с этой семейкой. И теперь мы не хотим признавать, что сами пришли в этот дом и сами сдались в плен, нам приятнее думать, что нас заманили и коварно соблазнили.

– А что самое интересное!.. – доказывал Русланчик свою версию. – Все прекрасно знают, что Роз Михална деньги по вечерам не отдает. Всегда говорит: «Подожди до утра, примета плохая».

– Еще бы! – я не удержалась, извините. – Если у Роз Михалны деньги берут вечером – это очень плохая примета. А если ей отдают, пусть и вечером – это примета хорошая.

– Да! – чокнулся со мной Русланчик. – А тут она спорить не стала и все мне до копейки отдала, с ней такого давно не случалось. И говорит: «Спасибо, деточка, езжай». И даже чаю мне на налила! Сажусь в машину – а эти двое с поля возвращаются! С цветами идут! Морды счастливые!

– Что-то у тебя какие-то слабенькие улики… – подмигнула нам Танечка, – Лева с девушкой гуляет в поле… А Роз Михална тут при чем?

– Как при чем?! – закричал Русланчик, точнее, не закричал, а сказал, просто у него ужасно, ужасно громкий голос. – Роз Михална специально позвала эту медсестру делать ей уколы! А никакие уколы ей не нужны! Она весной опять прочистила всю речку, сама, в болотных сапогах прошла как земснаряд! Взяла косу – и по реке как не фиг делать!..

– Глупости! – сказал Антон. – Все это полный бред! Никаких жен Роз Михална никому не подсовывала! И на первой Левка сам женился, и на второй, и Лидку он знал сто лет, еще когда она замужем была, и новую он сам нашел… Что вы, Левочку, что ли, не знаете? У него этих девок…

– У него этих девок?! – накалился Русланчик. – А тебя не смущает, что все его девки крутились возле Роз Михалны?

– Ну, тут уж извините! – развел руками мой коварный Зильберштейн. – Не на северный полюс нам за женами бегать! Какая рядом оказалась, такую за жопу – и в конверт!

– Да что вы спорите со мной? – шумел Русланчик. – Я все ее методы прекрасно знаю! Я и женился, в общем-то, из-за тещи. Если бы не теща, я бы еще погулял…

– Дорогой, успокойся… – улыбнулась жена его Танечка, – а то ты так у нас разволнуешься, еще в пять джи поверишь, и в масонский заговор…

Танечка немножко обиделась, но скоро у нее пройдет, она не обижается надолго. Даже когда Русланчик появился на обложках модных журналов, она на него не обиделась. Его снимали во время больших охотничьих сборов, это что-то вроде царской охоты, когда съезжаются борзятники со всей страны. Танечка все лето готовила собак, каждый день вывозила свору в поле, тренировала их специально на осеннюю охоту, и, разумеется, кормила, убирала вольеры… работы было у нее полно. Собаки на этих сборах взяли первые места, поэтому Русланчик и позировал для журналов на фоне наших полей, с собаками, но без жены. Мужское дело все-таки, охота, обижаться не на что.

Я все равно с Русланчиком не спорю, я его понимаю, он поклонник сильной руки, в нашем городке очень много поклонников сильной руки, и все они верят, что свекровь может каким-то страшным образом на сына повлиять, развести его с одной, женить на другой… Это убеждение легко объяснить – все хотят верить, что есть у них в деревне такой жрец, который вызовет дождь в засуху, а заодно найдет для сына подходящую невесту. Людям хочется, чтобы все в мире объяснялось просто. И потом, как же мы забыли черную сорочку? После третьей чачи я вспомнила ту самую черную ночную сорочку…

– …с кружевами! Роз Михална вынесла ее Лидке, а Лева в это время еще был женат, он еще не развелся со Второй Экс!

– Сончик! Дорогая! – удивился Антон. – Ты что, все записываешь? Как ты можешь помнить какую-то сорочку? Сто лет прошло! Я не помню, что вчера носил…

– Я не специально! Сорочку пронесли у меня под носом, поэтому я не забыла…

– А ты не забыла, в каком он состоянии приехал? – вспыхнула Танечка. – Он же был весь в крови! Его любимая Коммандос натравила на него собаку, как же ты про это забыла?

А вот это я просто не видела, я не знала, в каком виде Лева заходил в дом. Роз Михална ему открыла и сразу проводила в ванную, он там переоделся, и никто не видел его рваную одежду. Лева вышел к столу чистый, в халате, никаких царапин я не заметила, синяки и царапины у мужчин не такое уж удивительное дело, все мое внимание переключилось на черную сорочку. Точно так же получается с теорией заговора, все конспирологи глядят в одну сторону и видят угрозу там, где им проще ее видеть. Хочешь, чтобы свекровь у тебя была монстром, на которого можно свалить все свои беды? Пожалуйста, ты обязательно найдешь тому подтверждения. «Если бы я от него не ушла, она бы все равно не дала нам жить» – и под эту шармань можно вывалить кучу доказательств, а все, что в эту линию не вписывается, мы замечать не будем, даже если это слон.

Свекровь – вот оно, абсолютное зло. Я серьезно, у нас в городке свекровь – это враг номер один, а второй враг Америка. Америка и свекровь – две главные причины всех несчастий.

Танечка видела как раз другую картинку, не ночную черную сорочку, а грязную рваную Левушкину рубашку, в которой он приехал после нападения собаки. Поэтому она все быстро расставила по местам.

– Роз Михална никого ни с кем не разводила! Его Вторая Экс сама на него натравила собаку! Она сама сказала «фас»!..

– Бывает… – вздохнул Русланчик, – вырвалось…

– Конечно! Вырвалось! Стаффорду она сказала «фас»! Хорошо, что Лева знал, как таких собак усмирить, другого она, может быть, и загрызла бы!

– Кто? – пошутил Антон. – Вторая Экс?

– Да! – усмехнулась Танечка и спросила меня: – И что бы ты сделала? На месте Роз Михалны? Если бы твоя сноха спустила на твоего сына бойцовскую собаку? Что бы ты с ней сделала?

– О-о-о-о! – Антон закрыл лицо руками. – Не спрашивай! Мне уже страшно!

И нам с Русланчиком пришлось сдаваться. Мы согласились с Танечкой. Все! Прекращаем провокации! Я обещала больше никогда не вспоминать про черную сорочку. Но, как назло, опять же не специально, вдруг вылезла история про помидоры.

31 Тепличные условия. Почему хорошим девочкам не везет

Когда все время ждешь от жизнь подлянку, в голову не приходит, что судьба готова сделать тебе подарок. Курьер звонит, а ты не открываешь, поэтому твои подарки уплывают другим.

Когда едешь к Роз Михалне на Белую дачку, в глаза бросается на удивление хорошая дорога. По области у нас повсюду бесконечный ямочный ремонт, а тут асфальтик положили идеальный, кусты подстригли, разметка свежая, остановки для сельских автобусов чистенькие, гостиница, конюшни, ресторан… Мне показалось, что и небо голубее, и солнце ярче над полями, на пашне сплошь американская техника…

Все просто оказалось, местные угодья скупил один сельскохозяйственный холдинг, который принадлежит большому-пребольшому начальнику. Не помню точно должность, я советских газет не читаю, московский босс построил в наших полях теплицы, сейчас, если вы не в курсе, у начальства мода на теплицы, на помидоры и клубнику, до ананасов еще пока не дошли.

Однажды кто пропустил слушок, что президент собирается в наш район с визитом, посмотреть на эти инновации. Вот тогда на всякий случай наши местные властишки и сделали эту прекрасную дорогу. Президент, конечно, не приехал в нашу глухомань, но люди были рады хорошему асфальту, и Папочка любезный наш шутил:

– Вот бы он еще пару раз к нам не приехал… Глядишь, нам бы и другие дороги сделали.

Роз Михалне повезло, но не на сто процентов, по трассе мы летим к ней с ветерком, а когда сворачиваем в свою деревню, тут начинается не то чтобы грунтовка, а скорее даже колея, осенью, в дождь по этой грязище проедет только Русланчик на внедорожнике, а свекор оставляет в гараже свой седан и выгоняет старую родную «Ниву». Зимой, правда, и на «Ниве» по сугробам не пробьешься, потому что к Роз Михалне на край деревни трактора не доезжают. На этот случай у нее есть лыжи, от Белой дачки до модной трассы Роз Михална как оленевод добирается на лыжах, оставляет их в крайнем домике у старухи-козлятницы и пересаживается в такси.

Клубнику и помидоры из министерской теплицы Роз Михална никогда не покупает, из одного надежного источника ей стало известно, что эти овощишки страшно ядовитые. Об этом сообщила Оля, девушка, которая помогала Роз Михалне с цветочками, она устроилась работать в эти поганые теплицы, все ужасы про министерские помидоры мы узнавали от нее.

Как раз в те самые деньки, когда Лева приехал на Белую дачку строить собачьи вольеры, Роз Михална и пригласила к себе эту Олю, ей срочно потребовалось пересадить цветы. И что вы думаете? Как на грех в тот день я оказалась рядом! Я уже сама себя боюсь, живу за три тысячи километров, приезжаю раз в полгода на недельку, а компромат на всю семейку сам идет мне в руки.

Так вот, сижу я в столовой, ем, как обычно, малосольную селедку. Вдруг Роз Михална с загадочным видом кидается взбивать шарлотку и говорит мне:

– Сейчас Оля приедет.

И у нее такой едва заметный оттеночек в улыбке появился, такое авантюрное хо-хо, что я все сразу поняла и за компанию взялась резать яблоки. Леву отправили срочно встречать эту самую Олю на остановку, на хорошую московскую дорогу, чтобы она свои ноги по нашей плохой не топтала. Минут через десять девушка явилась, испуганная страшно таким повышенным вниманием.

Она мне понравилась. Симпатичная, с простым здоровым обаянием, ее бы и Петров-Водкин взял в модели, и Лева оценил ее костюмчик спортивный облегающий, бровью вверх он повел.

Девушка была настроена работать, она схватилась сразу за самую тяжелую кадушку.

– Вижу, вижу, – говорит, – этот замиокулькас у вас бедствует, его аж разрывает, мы его еще в прошлом году забыли рассадить…

– Да что ты, деточка, творишь?! – остановила ее Роз Михална. – Зачем ты эту тяжесть поднимаешь? Сядь, отдохни с дороги, попей чайку, – она посмотрела на часы и добавила: – Шарлотка будет готова через десять минут.

Я пошла на кухню, принесла чашки-ложки, улыбочку сделала, молчу.

– Куда же ты пропала? – спросила Роз Михална свою гостью. – Мы по тебе скучаем…

Мне показалось, я все это уже слышала, с такого же захода Роз Михална вербовала и меня, «что не заходишь… мы скучаем» – знакомая песня.

– Так я же на работе целый день… – ответила красавица почти так же, как я отвечала на этот вопрос.

Гостья насторожилась, ее вызвали пересадить цветы, насколько помнится, к беседам и нежностям она была не готова. Я заметила, что добросовестные девушки вообще с трудом меняют свои настройки. Идет прямехонько в обрыв, а все равно не остановится, потому что у нее в программке четко вбито «доделывай все до конца».

С другой стороны, что я сразу придираюсь? Это Оля просто вся умоталась. У нее была не работа, а каторга, как выяснилось. Условия труда в теплице адские, жара шестьдесят градусов, выйти можно только на два перерыва по пятнадцать минут, умыться негде, туалет на улице, весь день таскаешь тяжести, вся скрюченная стоишь над грядками, вдыхаешь химикаты…

– Два выходных, не успеваю дома ничего… Вот, еле выбралась…

– Бедная девочка… – вздохнула Роз Михална. – А что с зарплатой?

С зарплатой на плантациях у большого дяди катастрофа. Обещали платить как в Москве, а потом пришел наш Клоп, так у нас в городке зовут главу района, пришел и сдал московскому начальству наш бедный город. Сказал, что не имеет смысла нашим людям повышать зарплаты, пойдут за минималку, им все равно деваться некуда.

– Так и сказал? – я удивилась, я отвыкла от такого непосредственного свинства.

– Да! Так, скотина, и сказал! – подтвердила Оля. – Отшестерился.

Она закатала рукава и показала руки, у нее все ладони, все пальцы были красные как после ожогов.

– Это химия! И никакие перчатки не спасают! Они там удобрения высыпают мешками! Я попыталась с агрономом поговорить… Но меня так послали!..

Роз Михална из своих закромов принесла дорогой Лидушкин крем для рук и протянула его этой труженице. Та сразу начала отказываться, повышенный градус любезности Роз Михалны, который, вероятно, раньше между ними был не принят, ее пугал.

– Нет, нет! Мне не поможет…

– Поможет, поможет, – кивнула ей Роза. – Дарю. Ты у нас женщина молодая, надо ручки свои беречь.

Бесполезняк. Она не поняла намек. Эта Оля была типичная рабочая лошадь, ей было трудно перестроиться на другую, на женскую волну. Лева подошел к нам, Роз Михална его попросила вынести на улицу тяжелые горшки, и эта умница смотрела на него, как будто он не рядом с нами был, а в телевизоре, он для нее был неопознанный летающий объект, она была в ужасном напряжении рядом с нашим милым Левой, не улыбнулась ни разочка, следила, чтобы он не помял случайно в дверях лимонное дерево.

Роз Михална вышла на кухню. Ужасы с плантации, конечно, тема интересная, но забыть про свою шарлотку она никак не могла, какие бы кошмары ни случались рядом, Роз Михална думает прежде всего о том, что творится у нее духовке.

– Никогда!.. – кричала ей бедная Оля. – Роза Михална, никогда не покупайте эту клубнику! И помидоры ни в коем случае! Отрава страшная! У них же там никто не понимает ничего в растениеводстве! Они эту химию льют не глядя!..

Меня аж подмывало вскочить и нашептать этой Оле, от чистого сердца: «Забудь свои теплицы! Мой муж придумал новый бизнес! Тут, у нас, на старом бомбовом заводе! У Левы будут деньги, он слесарь-инженер, как Гоша в этом фильме… А ты родишь ему ребенка, и вы все вместе к нам приедете на море, в Черногорию…» Конечно, ничего такого я не говорила. Я тихенько сидела, рисовать не стала испуганному человеку перспективы, я улыбалась, одними уголками, и помалкивала.

– Шикарная шарлотка! Как в Париже! – это я у Лидушки так нахваливать научилась. – Роз Михална! Шарлотка как всегда шикарная!

– На здоровье, девочки! – улыбнулась Роза, угадывая мою пародию.

– А самое ужасное!.. – продолжала наша гостья, – у них же к людям отношение скотское! В туалет лишний раз выйти нельзя! С деньгами постоянно надувают! Поработаю еще немного и уволюсь…

– Ничего, ничего, Олечка, – погладила ее по плечику Роз Михална. – Ты у нас молодая, сильная… Найдешь себе нормальную работу.

– Да, – согласилась труженица. – Мне бы только дочку поднять, тогда уволюсь и буду внуков нянчить.

– Каких внуков? – поперхнулась Роз Михална. – Зачем они тебе сдались, эти внуки? Тебе сколько лет, дорогая? Ты еще своего успеешь родить!

– Нет… – отмахнулась серьезная девушка. – Вот этого счастья мне не надо. Я напрягаться больше не хочу. Найду себе кого-нибудь… Так чисто… для здоровья. И чтобы материально помогал…

– В смысле… – уточнила Роз Михална. – Спонсора, что ли?

Гостья кивнула:

– Типа того.

Мне вдруг ужасно захотелось выпить водки, всего глоток, чтобы селедку оттенить букетом, чтобы это послевкусие немножко перебить. И чтобы не выпить водку, я схватила кусок шарлотки, калорийность, конечно, непростительная, но иначе я бы не выдержала и все ей сказала, этой кулеме.

«Розалия Михайловна! – я хотела сказать таким же голоском, как у Лидушки, – Розалия Михайловна! Эта девушка нам не подходит! Это девушка трудной судьбы, она очень любит свои трудности…»

– Дорогая моя, ты устала, – сказала ей Роза. – Ты вся заработалась, деточка… Оставайся у нас на обед, у нас сегодня баня…

Нет! В баню? Ни за что! Эта Оля была активисткой и комсомолкой, она проглотила кусок пирога и побежала в сад, мешать грунты. Пришлось Роз Михалне в выходной-то денечек ковыряться в земле, отдавать приказания, что куда мы сажаем…

В столовую на запах пирога спустились еврейские тетки. У Старшей с собой были ее вечные спицы, она постоянно за столом вязала. Я, к сожалению, приезжала редко и бегом, поэтому конечное изделие ни разу так и не увидела. Младшая несла раскраску, ей кто-то посоветовал раскраски для взрослых как успокоительное. Она разложила на столе карандашики и шепотом меня спросила:

– Ну, как там?

По глазам я поняла, что тетки все знают, хотя Роз Михална ничего не говорила, и прежде всего потому, что говорить-то ей было и нечего. Откуда эти мифы про ее коварство? К ней просто-напросто пришла помощница выполнить мелкие садовые работы, все остальное – только наши праздные домыслы. Поэтому я теткам и ответила:

– Никак.

Старшая оглядывалась на террасу, беспокоилась что нас услышат на улице. Мы пододвинулись поближе вместе со своими стульями.

– Тридцать шесть лет, – сообщила Старшая, она, как Штирлиц, всегда все знала и говорила только по делу. – Тридцать шесть, дочке пятнадцать, в разводе…

– Старуха! – заявила Младшая. – Нам такая не нужна! Нам нужна молодая дура! И чтоб рожала скорей. А в тридцать шесть они все сильно умные! Только не тем умом! Тридцать шесть!.. О-о-о-о! Какая я была в тридцать шесть!..

– Да-а-а… – вздохнула Старшая. – Ты-то у нас была огонь! Конь бежит, земля дрожит! Но девушка не виновата, ты уж, Муся, строго не суди, она не виновата…

– Ей надо думать о любви!.. О детях!.. Она как бабка старая: «Спонсора себе ищу!» А ты у спонсора спроси, нужна ты ему или нет?

Я положила тетке кусок шарлотки, и она мгновенно подобрела. Шарлотка была безупречной, румяная корочка, воздушное тесто, золотистые яблоки как снегом присыпаны сахарной пудрой… Но вы меня поймите, я соскучилась ужасно по нашей соленой рыбе. Когда я приезжаю в гости, мне очень просто угодить: селедка малосольная, чтоб пожирнее, с луком, с хлебом, один глоток грушевой чачи и сладкий чай…

– Приятного аппетита, девочки… – вернулась к нам Роз Михална.

Она устала, возня с цветами ее утомила, и Роза решила свернуть беготню с плошками по ускоренной программе. Хорошая девушка Оля получила оплату и уехала домой на автобусе. Так что, как видите, слухи про коварство Роз Михалны были сильно преувеличены.

Да и возможно ли это в принципе в наше время, организовать себе подходящую невестку? Удалось ли кому-то изменить что-нибудь в жизни своего взрослого сына? Лет до семи у нас еще были шансы, но повлиять на взрослого человека каким-то значительным способом невозможно. Дерзают многие, на практике все планы свекрови идут под откос.

Скажу вам по секрету, что свою четвертую жену Лева нашел… Угадайте, где? Это очень легко… Он у нас, где пройдет, там к нему и прицепится новое счастье. А где он был недавно без присмотра? В больнице. Правильно. Девушка работала там медсестрой, им даже не пришлось знакомиться, они уже были знакомы, как и все медсестры нашего города, новая любовь всего пару лет назад была его студенткой. Так что всем сторонникам теории заговора могу сказать с точностью сто процентов – в тот день, когда четвертая Левушкина жена пришла к нему в палату ставить капельницу, никакой Роз Михалны там не было.

32 Особенное дерево, или С токсичными не оставайтесь

Если мы не растем и не ценим себя, нас могут срубить и пустить на дровишки даже в собственной семье.

В Зеленом домике опять ремонт. А что еще вы ожидали? Лева переехал от Лидушки и первым делом кинулся делать новую ванную. На террасе в саду он повесил турник и снова начал тренировки, выглядит он сейчас прекрасно, все мужчины нашей подозрительной семейки в глубине души ему завидуют, все тоже начали худеть, даже Русланчик.

Его сыновья бегают к Левушке через сад и просят, чтобы он их тоже покрутил на турнике, потом они возвращаются к отцу и с восхищеньем рассказывают, как может дядя.

Русланчик после этого разволновался, купил себе велотренажер и ящик гречки.

– Жри гречку, – это ему мой муж посоветовал, сам, если честно, он на гречке никогда не худел.

Русланчик держался все лето. Тандыр, мангал отставил и честно сидел на гречке. По ночам ему плохо спалось, он следил, как моргают окошки в Зеленом домике. Когда к Левушке на свиданье приходила его новая девушка, окно сначала загоралось в зале, потом на кухне, а потом в спальне сквозь плотные шторы светился теплый ночник.

Русланчик выходил в сад и пытался разнюхать, что творится в Зеленом домике. Он крутил полевой бинокль, с которым ездит на охоту, но сумерки и ветки молодых деревьев ему мешали. Русланчик говорил собакам цыц, чтоб перестали гавкать, и вслушивался в темноту, в ночные звуки сада, и слегка грустил, когда к нему из спальни в Зеленом домике доносился Фрэнк Синатра. Он угадал абсолютно точно день зачатия нового младенца и первый сообщил нам всем, что Лева скоро снова женится. И правда, осенью, в самый счастливый для бракосочетания день, двадцать второго ноября, Лева отправился в ЗАГС.

Как поживает Лидок? Вам интересно, как же у нее дела после развода? Все хорошо у нашей милой Лидочки, не беспокойтесь. У нее сейчас интересная, творческая работа, она ушла из торговли и подалась в образование.

Ее подруга-скрипачка назначила Лидушку администратором нашего городского дворца культуры, эту чудесную должность как будто придумали специально для нее. Раньше у нас и дворец назывался просто домом культуры, и никаких администраторов там не было. На вахте сидела старуха-уборщица, и если вам что-то нужно было спросить, кого-то найти, она махала тряпкой в направлении нужного кабинета. Сейчас все поменялось, тряпки убрали, уборщицам купили моющий пылесос, фойе нашего дворца покрасили в розовый, как решила подруга-скрипачка, и в этом розовом, в зеркалах, под высокими потолками с лепниной, как вишенка на торте, сидит за бархатной конторкой наша Лидок, улыбается посетителям, мамам и бабушкам, которые приводят детей в кружки, артистам местного народного театра, солистам хора ветеранов, гитаристам из местного ансамбля… Со всеми Лидок разводит кошачьи мур-муры с важным видом, как толстая кошка, которая живет на кухне, весь день лежит на подоконнике и ни в одном глазу не сомневается, что она тут всем очень нужна.

Лидок прекрасно выглядит, и снова как в лучшие времена благоухает на все фойе сладкими духами, занимает деньги у простодушных коллег, покупает обновки. Она слегка поправилась, ей это очень идет, мордочка сразу расправилась, щечки опять зарумянились, глазки заблестели, каждое утро Лидок наводит марафет, обтягивает свой пикантно-низковатый зад цветастым платьем, встает на каблучки и соблазнительно цокает по новой плитке через площадь на белые ступени дворца. Все как она хотела – в тепле, в чистоте и на людях. Работенка непыльная, дворец культуры это вам не магазин на рынке, тут ничего не надо делать, и кругом только самые культурные жители наши города. Плюс бесплатное кино, по праздникам патриотический репертуар показывали в зале дома культуры, поскольку, да-да-да, наш старый кинотеатр давно снесли и поставили на его месте супермаркет «Пролетарский».

Ресепшн, моющие пылесосы и очередной ремонт дворца устроили к приезду большого начальства. Местные власти заметно спешили. Стандартный памятник Ленину с рукой и кепкой прямо по голубям замазали обычной серебрянкой, а постамент пульверизатором попрыскали в нездоровый оттенок разбавленной зеленки. Теперь представьте розовый фасад дворца, зеленка и Ленин в серебрянке… Народ шутил: осталось только покрасить траву! И траву, действительно, тоже покрасили, лысые островки на газоне застелили искусственной пластиковой травкой, по фонарям по периметру площади развесили флажки. Целыми днями из репродукторов звучал убогий патриотический шансон. Тошнотворную музычку включала Лидок, это была ее новая обязанность – нажимать на кнопочку.

Для кого стараются? Напрашивался вопрос. Большое начальство наш городок вниманием не жаловало. Президент, как я уже говорила, собирался приехать в нашу область два раза, и два раза благополучно не приезжал, кого ждут на этот раз, держали в секрете, поэтому по городу мгновенно поползли слухи примерно следующего содержания:

– Никто к нам не приедет, в наше захолустье! Кому мы тут нужны? Эти гады специально выманивают народ на площадь, чтобы мы тут гуляли, а они у нас над головами будут вирусы распылять.

Возможно, такие мысли приходили людям в голову потому, что всех пугал наш новый губернатор. Он был побрит наголо, имел манеру постоянно хмуриться и ухмыляться, за что его боялся даже наш поганец Клоп.

На следующий день после покраски Ленина на площадь перед Дворцом начали прибывать машины местных чиновников, они заполонили всю нашу далеко не маленькую площадь, к нам съехалось начальство со всего района, включая военных и пожарников. Во дворце культуры устроили какое-то таинственное совещание, настолько секретное, что даже подхалимку-редакторшу местной газеты туда не пустили. Лидушка наша, наоборот, вписалась в этот шабаш как родная, ей доверили буфет, она угощала слетевшихся блинами с икрой и водкой.

Народ увидел на площади военные машины, и первое, что пришло людям в голову… Как вы думаете, что? Сейчас упадете! Народ решил, что наша власть планирует карательную операцию.

– Нас всех продали! Город сдадут китайцам! Молодых заберут на работы, газопровод тянуть. А пенсионеров будут выводить на площадь и расстреливать!

Сначала эти разговорчики походили на шутки, на черный юмор, но к вечеру после совещания, когда машины с начальниками как тараканы разбегались во все концы района, по городу прошел новый слушок про огромный теракт, который у нас якобы намечался.

Город начали прочесывать саперы с собаками, военные обошли весь центр, чердаки и подвалы главных зданий были проверены, никакой взрывчатки не нашли, однако все дороги были перекрыты, людей, которые возвращались домой из области, полиция направляла в объезд по полям. Народ почему-то решил, что у нас вводят чрезвычайное положение и готовят город к эвакуации. Никто ничего точно не знал, но все побежали в «Пролетарский» за гречкой и постным маслом, на всякий случай.

На следующий день с утра пораньше оцепили центр, а именно два квартала вокруг городской площади, на каждом перекрестке стоял патруль, магазины и учреждения в этом квадрате не работали, во дворце культуры отменили репетиции, вход огородили железными барьерами.

Русланчик в это время собирался в гости к любимой теще на Белую дачку, он хотел заскочить по пути в супермаркет, но на первом же перекрестке его развернули, как и другие машины. Молодых мужчин и женщин не пускали ко дворцу даже пешком, на площади гуляли только старички и затрапезные старушки.

Все это показалось Русланчику подозрительным. Полиция убирает с площади молодых мужиков… Почему? Он не успел подумать, что бы это значило, как вдруг своим зорким взглядом, а у Русланчика действительно очень зоркие глаза, он видит зайца в пахоте на горизонте, так вот Русланчик увидел Лидушку, которая спокойно переходила дорогу, и патруль ДПС пропустил ее в Дом культуры. «В самодеятельность что ли записалась?» – подумал Русланчик.

На всякий случай он эвакуировал семью к Роз Михалне на дачу, и там они с Любезным папочкой открыли новый урожай и стали ждать, что будет.

– К нам к первым придут, если что… – Русланчик всегда повторял эту мрачную шутку.

Роз Михална в сплетни не верила и, как обычно, совмещала телевизор с утюгом. Просто так смотреть телек, как всякому воспитанному человеку ей было стыдно, и она придумала гладить белье, чтобы совесть ее не терзала.

И вот она достала кучу простыней, включила новости, и ситуация наконец-то прояснилась. Оказывается, к нам в городок все-таки приехал президент и первым делом направился на встречу с горожанами.

В обеденном выпуске новостей показали нашу площадь в новой разноцветной плитке, с высоты она была не так уж отвратительна, и розовый дворец в кадре смотрелся не так уж пугающе. После панорамы сразу же мелькнула толпа встречающих, толпа была невелика, и чтобы площадь не казалась зловеще пустой, камера взяла крупный план. По федеральному каналу нам показали непонятно откуда явившихся в наш городишко кавказских стариков, которые со свеженьким акцентом выражали восторг и президенту, и нашему местному начальству. С ними рядом кивали скандальные бабки и городские сплетницы. Эту могучую кучку допустили подойти к ступеням дворца, где в окружении охраны стоял президент, железные барьеры, отделяющие его от народа, в кадре не было видно.

Старушки крестились, вытирали слезы умиления и возбужденно ругали местную власть, а наши злыдни, Клоп и лысый губернатор, лыбились в сторонке. Оба они были в узких пальто, в узких джинсах по итальянской моде, штаны обтягивали щиколотки очень плотно, из-за чего казалось, что ботинки им ужасно велики.

И тут одна маленькая ловкая старушонка выскочила перед камерой и захныкала, что у нее над домом растет большое дерево, а эти сволочи, она погрозила нашим двум оболтусам, отказываются дерево спилить. Она годами умоляет и каждый день боится, что дерево упадет ей на крышу, и если дерево «упанет», то у нее, у бедной пенсионерки, нет денег, чтобы крышу починить…

Роз Михална приподняла утюг, чтоб не шипел. Она узнала эту бабку из углового дома, которая как Лихо одноглазое любила завалиться к Розе в магазин.

– Глазливая старушонка… – усмехнулась Роз Михална.

Показали старушкины слезки, крупным планом добрую улыбку президента, он пару раз кивнул бабульке. За ней вторая бабка выскочила с вопросом, почему у нее такая маленькая пенсия, ей тоже президент терпеливо объяснил, что это ей только кажется, что у нее маленькая пенсия, а на самом деле пенсия у нее не маленькая. Тетки осмелели, заголосили хором, камера их оставила, снова пошел общий план, площадь, дворец, и вот уже наш Клоп на пару с лысым губернатором по обе стороны от президента поднимаются пружинистым молодцеватым шагом на ступени дворца, и оттуда им навстречу в роскошной длинной шубе, с кокошником на голове и с караваем в белых рученьках выходит… Угадайте кто? Кто? Елочка зажгись! Правильно! Всем по конфетке! К президенту с караваем выплывает наша Лидушка! Ее подруга скрипачка-начальница приглашает президента войти, Лидок молча держит каравай и улыбается. Не показали, правда, отщипнул президент от ее каравая или не стал рисковать.

– Я не пойму, это к худу или к добру? – встрепенулся Русланчик. – Может, мы зря ее так… критиковали?

– И сам Марсель Марсо ей чтой-то говорил!.. – засмеялся наш Любезный папочка.

Следующий кадр – президент уже в зале, на сцене, в передних рядах улыбаются какие-то нарядные люди, их назвали жителями нашего города, но никого из них никто не мог узнать, даже Роз Михална. Голос за кадром сообщил, что во дворце прошел конструктивный разговор общественности с президентом о том, как можно улучшить жизнь в нашей прекрасной стране.

Когда репортаж закончился, Лева получил от Лидушки сообщение, она ему скинула свое фото с караваем и с президентом, и с губернатором, и с нашим мелким поганцем мэром. «Веселая компания», – ответил ей Лева.

– Поосторожнее с комментариями, – то ли в шутку, то ли всерьез сказала ему Роз Михална, – а то один накомментировал…

Я снова вспомнили прадеда-каторжника, которого посадили на двадцать лет за комментарии на книжке Сталина, и попросила у Роз Михалны его фотографию для своей стены плача. Она дала единственное сохранившееся фото, где дед молоденький, в офицерской фуражке, красавчик, бабник и авантюрист. Оказалось, что Лева очень на него похож, особенно на своем фото в военной форме, на выпуске из военного училища, куда к нему приехали родители, кудрявый томный папочка и Роза, с длинной русой косой, молодая, стройная, как девочка. И это фото я тоже притянула в свой архив. Сейчас и молодая Роза, и красивый Левушка висят в уютном уголке у дивана. И мне совсем не обязательно звонить, чтобы с кем-то из них поболтать.

На следующий день мы возвращались с Белой дачки в город, и на углу нашей улицы увидели машину с вышкой. На дороге столпились соседи, а в центре кружка стояла та самая ловкая бабка, которая приставала к президенту со своим деревом. И только тут мы поняли, что речь идет не про какой-то тополь или вяз, а про наш последний дуб.

До революции дубовая аллея городского сада доходила как раз до нашего угла, и никакого старухиного дома тут не было, все это был один большой сад. От него ничего почти не осталось, кроме фото в городском музее, землю порезали на делянки под застройку, дубы из города пропали незаметно, ни мы с Антоном, ни даже Роз Михална их уже не застала, только этот один каким-то чудом уцелел.

Сколько лет было старому дубу, никто не мог сказать, не меньше трехсот, судя по ширине ствола, а может быть, и больше. Мы настолько привыкли к этому дубу, что перестали его замечать, проскакивали этот дуб на машине, или пешком проходили под его тенью торопливо, не обращали внимания на его высоту, не задирали голову, не любовались издалека, и только теперь, когда коммунальщики начали опиливать ствол, мы поняли, какой же он красавец.

Мне было очень жалко это дерево. В том городе, чужом, далеком, где я сейчас живу, есть несколько таких дубов, и все их охраняют, как святые мощи.

– Надо было снести бабкин дом! – сказала я Роз Михалне, – дать ей квартиру. А на этот дуб надо повесить табличку «Последний дуб городского сада Российской империи, охраняется государством». Он же может прожить еще тысячу лет!

– Дорогая моя… – вздохнула Роза. – Барские у тебя замашки…

Роз Михалне тоже было жалко старый дуб. Она привыкла жить среди деревьев, которые растут вместе с ней и помнят тех, кто их сажал. Эта память делала ее сильной, как тех слонов, которые стоят на черепахе и держат землю. Может быть, через эти деревья земля и правда отдает нам свою силу, держит связь с родом, кто знает… А может быть, все это просто бред, гринписовская чушь, про связь, про род, и все эти фамильные усадьбы, старинные парки только иллюзия нашей устойчивости… Может быть, действительно, это дерево было слишком большое, слишком огромное для нашего маленького городка. Скорее всего, так и есть – этот дуб нашим людям не нужен, им, действительно, будет удобнее жить без него.

Его пилили частями, сначала снимали боковые суки, потом верхушку. Четвертование растянулось на два дня, кроме хлипенького грузовичка с корзинкой потребовался экскаватор и длинномер. Рабочим надоело мучиться с пилой, они связали дубовый ствол тросами, подпилили по краям, привязали к машине и медленно валили на дорогу. Детишки стояли с открытыми ртами, народ притих, хрустели ветки как ломаные кости, экскаватор неловко пытался подцепить толстый тяжелый кусок ствола, ронял его, ствол падал с тяжелым ударом, разбивая дорожный асфальт…

В общем, вы поняли – за Лидочку не стоит волноваться, мы были рады за нее, все-таки не чужой человек. Это только жена бывает бывшей, а про невестку бывшая обычно не говорят.

33 Бесконечная мотивация

Человек как дерево, чтобы не зачахнуть должен искать свое солнце.

Вы меня простите, но мне пора бежать, в прямом смысле бежать, я не могу пропустить тренировку. Мне эту историю с Левушкой нужно сворачивать, подробностей про его четвертое семейное счастье не будет, ибо дурной пример заразителен. Мы конечно же рады, что Лева снова женился, и снова по любви, и кажется, опять удачно, тьфу, тьфу, тьфу, но, извините, в этот раз он женился на молодухе, и теперь нам с Танечкой приходится потеть на беговой дорожке. Вы же знаете, как у мужчин это устроено… Один женился на медсестре, и все друзья подхватывают эту моду. Поэтому нам нельзя расслабляться, мы, первые жены, должны держать себя в тонусе, как наша легендарная Роз Михална.

Да, вы сейчас правильно заметили – нам не угодишь, нам, сварливым бабам, на сто процентов не подойдет ни одна невестка. Новая Левушкина жена только появилась в Зеленом домике, а мы уже нашли к чему придраться – слишком молода для нашего мальчика. Двадцать семь! Да он почти в два раза ее старше! Еврейские тетки предлагали поджечь наш местный ЗАГС, чтобы сорвать бракосочетание. Любезный папочка им говорил, что для начала можно просто сжечь Левин паспорт, как в свое время хотели сделать его родители. И опять Роз Михална всех успокоила. Она сказала, что была и раньше знакома со своей невесткой номер четыре, и на данном этапе ее эта девочка устраивает. На данном этапе, Роза сказала, а что там дальше будет – мы не знаем, луной мы не клянемся.

Все эти годы медсестра заходила к Роз Михалне в магазин, еще когда училась в младших классах, и как все дети в округе сворачивала посмотреть на зверушек. Она прошла весь путь юных клиентов Роз Михалны – от хомячка к попугайчику, через кошку к собаке.

– Удивительно… – улыбался рассеяно Лева. – Она все эти годы был тут рядом…

Когда он это говорил, у него на лице снова была балдежная улыбочка, с которой у него начинались три предыдущие женитьбы, во всяком случае пока в Зеленом домике сплошное счастье. Весной там появилась еще одна маленькая купчиха, у Левы снова родилась девчонка. Ее хотели назвать Машей, в честь нашей боевой старушки, но Левушку опередили, Машей назвали его первую внучку. Поэтому свою вторую дочку он назвал… нет, нет, не Розой, вы не угадали. Это мы с Танечкой хотели, чтобы они назвали дочку в честь нашей Роз Михалны, но молодая мать выбрала другое имя. Девочку они назвали… Ох, боже ты мой… Они назвали дочку Гермионой, новая Левушкина любовь росла на книжках про Гарри Поттера.

Гермиона Львовна! Мы с Русланчиком ржали, но помалкивали. В конце концов, девочку можно звать по-домашнему – Гера, Герочка, наша Геранька… Главное, чтобы Левушка был счастлив.

Ему сейчас пятьдесят два, как было деду Алексею, когда тот вернулся с каторги в Зеленый домик. Наверное, дед Алексей тоже мечтал о семье, о простом человеческом счастье, когда делал ремонт… Он тоже мог бы и жениться, и завести ребенка, но не успел.

Простое человеческое счастье только с виду кажется простым, как гречневая каша. А если посмотреть по сторонам? Куча мужчин и женщин пытаются создать семью, завести детей, многие стараются, но не всем везет. Вам повезло, не сомневайтесь. Если у вас есть семья, есть дети и крыша над головой, если у вас есть свекровь, пусть даже вы ругаетесь с ней временами, вы уже счастливчики. Мы рождены, мы живы и здоровы, у нас есть мужчины, которых мы любим, – все, поставьте себе двести плюсиков, вы получили от жизни огромный бонус. Поэтому какой бы сволочью ни была ваша свекровь, бутылочку хорошего вина на день рожденья эта женщина заработала.

Я понимаю, многим хочется не вина, а фронтовые сто грамм, если речь идет о свекрови, у некоторых, может быть, семейная история как столетняя война с короткими передышками… Как вас утешить? Чем успокоить? Не буду я вас утешать, вам и так хорошо. Воюете со свекровью, значит, вы еще молоды, горячи, у вас много сил, и это ваше дело, на какую ерунду их тратить, но я бы все равно даже самую противную свекровь с Восьмым марта поздравила. Из вредности. Самой вредной свекрови, тем более, когда она совсем непьющая, нужно вручить эту книжку, пусть посмотрит на нашу Лидушку и поймет, какой пушистый зайчик ее собственная невестка.

Что касается нас с Роз Михалной… У нас все хорошо, последний раз вживую, не по Скайпу, мы виделись с ней год назад, зимой, мы все как раз и приезжали отмечать на Белой дачке новый двадцать первый год.

В Шереметьево нас снова встретил Лева. Мы прилетели ночью, а под утро, когда встало солнце, я разглядела наши бесконечные поля, от которых я уже начинаю потихоньку отвыкать. Холмы, замерзшая река, лес зимний и березовая роща мелькали за окном, и я на все смотрела как в первый раз, просторы наши снежные подействовали на меня как бокал шампанского.

– Какая красота! – я повторяла. – Какое огромное поле! Лева! Это же страшная роскошь! Какое высокое небо! Какое все белое! Не смейся, Лева! Ты не понимаешь…

Я думала, он будет надо мной смеяться, как все знакомые, которые меня прозвали эмигранткой, но Лева ни капли не смеялся, он сказал, что после развода у него было точно такое же чувство, как будто он весь окружающий мир видит в первый раз.

Лева шутил, на самом деле он всегда любил свою Лидушку. В первые годы совместной жизни ему с Лидушкой было хорошо. Просто никто никогда вам не сможет пообещать, что любовь будет длиться вечно. Любовь как приключение, рано иди поздно заканчивается. И только от нас зависит, придумает мы себе новый сюжетный поворот или нет. Увы, токсичные партнеры, несмотря на всю свою привлекательность в начале отношений, генерировать счастье совсем не умеют. Там, где токсичность, креатива нет. Поэтому с девчонками, которые начинают ругаться или играть в молчанку, очень быстро становится скучно.

Лидок у нас совсем не монстр, мы все примерно одинаковы, в токсичную может превратиться любая невестка и любая свекровь. Агрессия, или токсичность, как ее сейчас модно стало называть, такой же точно вирус, как любая зараза, мы все ее передаем друг другу. С этим можно смириться, к этому можно привыкнуть, можно переболеть в легкой форме, но ни в коем случае не стоит признавать это нормой. Нам всем не помешало бы немножко подлечиться, немножко подпилить свои вампирские клычки. Или хотя бы, как сознательные кровопийцы, мы должны держаться друг от друга на безопасном расстоянии.

Поэтому я вам и говорю – пора прощаться. Да, мы еще не все успели рассказать друг другу, не высказали все, что наболело – и отлично! Оставим самое ужасное на следующий раз. Бегом, бегом, девчонки!.. Нас ждут великие дела! Скорее, чтоб ни с кем не поругаться, хватайте мясо, крутите фарш, нажарьте котлет, налепите пельмени, накрутите себе голубцов в морозилку и закройте уже наконец эту глупую бабскую книжку.