Эту книжку я написала назло. Назло тем, кто говорил, что я поверхностный и примитивный автор. Ха-ха-ха! Чаще всего такие упреки приходили от активных читательниц, которые любят писать негативные отзывы. Серьезные девчонки накатали мне телегу прямо на сайтах книжных магазинов. «Ни одной умной мысли я тут не встретила», «ничего полезного для себя не почерпнула», «книга ничему не учит», «непонятно, что хотел сказать автор» и прочее.

А я не спорю, я с обвинениями согласна. Откуда в женской прозе возьмутся умные мысли? Не питайте иллюзий, я вас умоляю. Хотите умных мыслей, тогда читайте Гегеля и Гоголя. «Русь! Куда ж несешься ты?» А я предупреждаю честно:

Ни одной умной мысли в этой книжке не будет, эта книга – мой протест против умных мыслей.

И все-таки, я немножко обиделась и позвонила мужу, нажаловалась на эту жадную девочку, которая все время что-то хочет почерпнуть.

– Ты посмотри на нее!.. Не почерпнула она! Девочка с черпаком!

Муж выслушал меня и говорит:

– А ужин будет?

Я пошла на кухню готовить, пошла дубасить молотком цыпленка. И знаете… пока я отбивала своего цыпленка, мне в голову пришла идея сделать эту миленькую книжку. Мне захотелось так ее и назвать – Умные мысли, которые делают тебя дурой.

Почему так? А потому что никаких умных мыслей не существует. Все умные мысли – это просто красивые слова, сказанные с определенной целью. Чаще всего эта цель – циничная эксплуатация трудящихся. А что вы думали? Никто нас ничему и никогда учить не собирался, нас просто мотивировали на труд и оборону. Если вам повторяют настойчиво некую умную мысль, будьте уверены – вам что-то продают, и скорее всего вы слышите рекламный слоган.

Не верите? Смотрите. Возьмем простейшее любое утверждение… Первое, что в голову придет…

Лак фейвоз зе брейвз! Удача сопутствует храбрым! Старая английская поговорка, я сама не ожидала ее сейчас вспомнить, но наша англичанка повторяла это каждый урок, когда вызывала к доске. Смотрит журнал и всегда говорит – Удача сопутствует храбрым! И вроде бы все верно, но давайте проверим, посмотрим статистику. Сколько храбрых у нас? Скольким из них светила удача?

У меня было два деда. Оба пошли на войну в сорок первом. Один вернулся с орденом, бесспорно, он был храбрый, и ему везло. А у второго деда было целых два ордена, значит, он был еще храбрее. Только фишка в том, что второй орден мой второй дед получил посмертно. Это удача ему так сопутствовала? Вот и получается, что эту военную поговорку придумали полководцы. Удача сопутствует храбрым! Конечно… Мотивашка это, и никакая не умная мысль. Зато звучит красиво, так, что на первый взгляд не придерешься.

И в нашей мирной жизни, в нашем женском скудном быту, на этом примитивнейшем маршруте – работа – дом – маникюрша – тоже полно опасностей. Частенько умные мысли, как мины, лежат у нас на пути. Послушаешь умный совет или сделаешь, как в народе принято – и все, жизнь пошла под откос. И никто никогда тебе не скажет, никто не поспешит предупредить – умные мысли опасны, наивного человека они могут привести к большой трагедии. Именно это я и собралась продемонстрировать на пальцах в своей легкомысленной книжке.

Про кого буду рассказывать?

Двенадцать женщин я решила вам показать, мне нравится число двенадцать. Я как-то отдала своей свекрови наш дубовый стол, со стульями, на двенадцать персон… До сих пор этот стол вспоминаю. Все героини у меня абсолютно разные, но каждая очень любила умные мысли. Черпала! И сделала умную мысль своим жизненным правилом. Какой-то общепринятый закон, всеми уважаемую прописную истину девушки использовали как руководство к действию, но потерпели поражение.

Как же так? Почему умные мысли не принесли положительный результат? Смешной вопрос… Вы когда-нибудь видели таблетки для всех и от всего?

Кстати!.. Цыпленок у меня получился вполне, муж приехал с работы, поел с удовольствием, и даже мои затянутые рассуждения ему не помешали.

– Спасибо, мышь моя… – сказал мне муж, – все очень вкусно у тебя, но… мне не нравится твое название. «Умные мысли, которые делают тебя дурой» – слишком длинно. Название плохое, а вот цыпленка я, пожалуй, съем еще. Если, конечно, тебе не жалко. А то мало ли… Вдруг ты вторую ногу кому-то бережешь?

Вторую ногу… Кому я берегу вторую ногу… Почему он вдруг это сказал? Я задумалась. У цыпленка две ножки, тогда у меня будет две книжки, точнее две части. Я разделила свои двенадцать историй на две части, чтобы вам лишний раз в сумке тяжелое не таскать. Первую книгу, вот эту, я назвала «Чудесное зачатие», вторую назвала Развод, точнее – «Развод по-еврейски». Почему так? Ой, вот уж об этом, пожалуйста, не спрашивайте. А то получится, как с моей бабушкой. Она как начнет рассказывать, из чего испекла свой кулич – меня аж трясет. Не люблю, когда мне объясняют рецепты.

В каждой книжке будут и рассказы, и скетчи. Что такое скетчи? Это как раз то, чем мы в данный момент занимаемся – разговорный жанр, только и всего, литературный стендап. То есть мы сначала поболтаем на заданную тему, поржем немножко, если получится, а потом я расскажу историю. Чтоб совсем понятно было, где что лежит, я все названия скетчей курсивом набрала, мы же прописные истины будем громить, а рассказ будет обозначен обычным шрифтом.

Все, инструктаж я провела. Пожелаем друг другу хорошего вечера и полетели.

В лес далеко не пойдем, умные мысли и правила жизни, на которые напоролись мои двенадцать красавиц, всем известны. Возьмем для начала что-нибудь совсем простенькое, такое, что нам с детства в голову вдолбили, с чем никто не будет спорить. До боли знакомое, до тошноты привычное… Нам нужно взять специально самое банальное утверждение, потому что, как все банальное, оно будет верно на сто процентов… Ну, типа следующего… Путь к сердцу мужчины лежит через желудок.

Тут можно смайлик ставить с перекошенной рожей. Повторила, и самой противно, вот до чего мы эту пластинку заездили.

Какой там путь? Почему через желудок? Зачем в обход? Куда завел нас этот устаревший навигатор, кто-нибудь обращал внимание? Оглянитесь, девушки, на кого похожи наши русские мужчины? Они же толстые, больные, нервные… У вас красавчик, разумеется, у вас красавчик, а остальные в тридцать пять уже разожрались. Второй подбородок, пивное пузо, гипертония, пониженный тестостерон… Я никого пугать не собираюсь, не оскорбляю, я эти строки пишу второго января, поэтому у меня только один вопрос – доколе? Когда все это извращение на кухне прекратится?

Что такое салат Мимоза? Про оливье молчу, оливье наша скрепа, национальный символ, за оливье меня патриоты порвут. Разберемся с Мимозой. Такого способа утилизации отходов нет ни в одной кухне мира. Вареный картофан и яйца, сомнительные рыбные консервы – все в одну миску, и обтяпали дельце. Разве это путь к сердцу? Это в другое место путь.

Да, были, были у меня голодные времена, когда я намазывала на булку еврейский салатик. Тот самый, когда сыр дрянной, а мы его на терке, с чесноком, с майонезом… Майонез… Ни слова не скажу про майонез, боюсь, что оштрафуют. Майонез – наше все, мы все грехи свои кулинарные майонезом заливаем, майонез все спишет. У нас в России был, есть и будет самый лучший в мире майонез!

Ну, хорошо, я больше не буду кривляться… Я просто хотела спросить, кто дошел? Кто дошел до мужского сердца через желудок? Сколько здесь таких? Отзовитесь, кого мужчина любит за еду, расскажите нам свою историю.

Приехала одна недавно из Анапы в Бельгию, хотела замуж, жених пригласил. И как раз Новый год. Она давай готовить, как у нас это делают. Два дня стояла у плиты. Бельгиец со страхом заглядывал в кухню, боялся вмешаться. Дикая картина для стран Бенилюкса – приехала на свиданье женщина и не выходит из кухни. Увлеклась девушка, не обратила внимание, что у католиков все праздники неделю как прошли. Они там Рождество отметили двадцать пятого, а Новый год для них не праздник в нашем, в русском смысле.

Красотка наготовила на маленькую свадьбу. Спрашивает – где гости? Какие гости? Суровый бельгиец немецкого происхождения живет один с сыном. Где немцы, и где гости? У них там гостям подают канапе, и это не юмор, это можно было заранее найти в интернете, но девушка не удосужилась узнать, куда ее вообще несет, она решила пойти старой привычной дорогой – через желудок.

Три дня активно ели, сын с папой, чтоб не пропало, экономные. С горшков не слезали те же три дня, не привыкли к нашей советской еде. Впечатлений море получили. Но цель визита!.. Ведь женщина искала путь к сердцу! В итоге невеста сбежала, ей стало скучно, она умела только через желудок, немецкая Камасутра ей не подошла.

Еще одна кулинарка, родная наша тетка Мэри, познакомилась с американцем, и он приехал в наш колхоз, то есть райцентр в Центральном Черноземье. Тетка Мэри замужем ни разу не была, поэтому Бабуля ей напоминала каждый день:

– Корми, корми, корми…

Я не могла понять: зачем? зачем? зачем? Американец к еде относился спокойно, военный голод, как Бабуля в детстве, не переживал, и дефицит советский наш не знал… Зачем американцу усиленное питание?

– Корми, корми, корми… – настаивала Бабуля, и тетка Мэри готовила весь наш родной ассортимент, включая салат из крабовых палочек.

Американец ел из любопытства. Он был совсем не толстый, не гурман, не обжора, новое меню ему давалось с трудом, он вздыхал тяжело, но с благодарностью кивал, улыбался, женился.

Тетка Мэри переехала в Америку. Все вроде было хорошо у них. Вкусноты полно, ни одном фаст-фудом, оказываются, живут люди. Ресторанов хороших куча, креветки, устрицы, живые крабы тетка Мэри быстро полюбила, кондитерская у нее там возле дома, пироги какие-то невозможные с ягодами там пекут, соседи по выходным барбекю жарят… И вдруг американца уволили с работы, мужик ушел в депрессию, есть совсем перестал, начал пить. В итоге они развелись.

– Эт почему же? – не могла понять Бабуля.

Да потому же. Потому что в семейной жизни кроме желудка есть куча других жизненно важных органов.

Еще один забавный случай получился у мой подруги. Сын у нее, молоденький совсем, жениться собрался, невеста переехала к ним жить. Тут в принципе уже смешно, уже поставить точку можно, но разговор у нас про путь, путь к сердцу, так что не спешите.

Серьезная девушка оказалась невеста, пришла со своей сковородочкой, и сразу в кухню, готовила, готовила, готовила, мама ее так научила, внушила ей мама премудрость про путь через желудок. Полгода это длилось все, а потом ее к маме назад отвезли. Не голодные оказались люди. Зажрались, я бы даже сказала, у них в пирамиде Маслоу базовые потребности давно закрыты были, они уже на интеллектуальный уровень перешли, на духовный замахнулись, девчонка наивная их просто не успевала догонять.

Подруга даже плакала, жалко ей девочку было, такая трогательная – девочка со сковородочкой. А я ей говорю: «Ты давай ко мне эту девочку со сковородочкой направь, а то у моей снохи все из пакетика. Суп из пакетика, салат из пакетика, каша из пакетика – девочка с пакетиком мне в невестки досталась». Да-да, я вам сейчас маятник в обратную сторону качну, вы догадались.

Как пришла она к нам с кусочком пиццы, так до сих пор и жует. Не умею готовить – и все. Зато блондинка, крепкая, вся такая секси-вау. Не мое, конечно, дело, у меня своих забот полно, но я ее пыталась кое-как к здоровому питанию приобщить.

– Че там готовить? – объясняю. – Взяла два яйца, в кастрюльку бросила, гречку кипятком залила, а сама иди в ванну, красоту наводи! Потом выходишь свеженькая, огурец порезала – все, кушать подано!

– Донт андестенд, – она мне отвечает. – Я вашу гречку боюсь.

Иностранка попалась, что с нее взять? Борща боится, а пиццу заказывает, и, мама моя дорогая, чипсы грызет.

Я у нее спросила, без обид, просто из любопытства, что же она будет на ужин готовить моему драгоценному сыну.

– Не знаю, – говорит, – он сам что-нибудь приготовит.

Он сам!.. Да! Пусть готовит сам, не проблема. Знавала я таких мужчин, задорных кулинаров. Все было вкусно у них, очень вкусно, и женам нравилось, и любовницам.

Одна моя знакомая, звезда провинциального экрана, в смысле ведущая на районном ТВ, доигралась. Приходит домой, ложится в гамак, наушники у нее, джаз, книжонка… Муж возвращается с работы, спрашивает, нет ли вдруг чего поесть. Она ему кивает так, небрежно, в кухню. Там, говорит, картошка есть, почисть, пожарь…

Пожарил он, мужчина с высшим техническим образованием, картошку в состоянии пожарить. Он у нее вообще был парень умный, красивый, высокий… Извините, я всегда уточняю, если парень высокий, для наших девушек специально. И зарабатывал неплохо. Не нужна ему была ни картошка, ни кастрюля борща, ему нужная была женщина, которая его после работы ждет и какие-то минут двадцать хотя бы ему за столом уделяет. В общем, мальчик хотел не еду, а прелюдию. Моя знакомая этот нюанс понять не смогла, зато коллега мужа догадалась. Была там у него одна в конторе, покормила, спать уложила, двоих детей ему родила.

Я ни на что сейчас не намекаю! Не надо мне сейчас звенеть кастрюльками. Еда – это просто еда, базовая потребность, не нужно ее переоценивать и обесценивать тоже не нужно. Не надо циклиться на жратве, не на голодном севере живем, и кулинарный феминизм я тоже разводить не собираюсь. Кормить мужчину нужно, иногда хотя бы, и в этом ничего особенного нет. А то иные как начнут мозги утюжить: «Я готовила, я старалась, я на вас весь год со сковородкой работала!»

Одну специалистку знаю, умная женщина, заведует производством, руководит мужским коллективом. Выходные превращает в сумасшедший дом. Сажает мужа с дочерью за стол и заставляет всю субботу лепить пельмени. Готовит женщина на всю рабочую неделю и при этом постоянно орет. Она устала! Она угробила свой выходной на котлеты! Подумаешь, Мэрилин Монро… Да не готовь! Не старайся! Швырнула цыпленка в духовку – гуляй! Он сам пожарится, без твоего нависания.

Лично я в такую садо-мазу не играю, сложные блюда не готовлю, Наполеоны не пеку. Помню, как-то по юности, всего один разочек, был грешок, с подружками слепили мы тортик «Пьяная вишня» да на той же жопе и сели. Жизнь нужно упрощать, это экологично. Кстати!.. Говорят, что как раз-таки Наполеон и придумал эту фишку про путь через желудок. «Путь к сердцу солдата лежит через желудок» – таков был оригинал, не про мужчину, а про солдата Наполеон говорил, а уже потом в переводах его закон перенесли на всех мужчин вообще.

Теперь давайте свежим взглядом посмотрим на этот маршрут: к сердцу – через желудок? Зачем мотать крюки? Тем более желудки у мужчин бывают разные. Луженые желудки иногда встречаются, переварят и вашу стряпню, и вас самих с каблуками, не добежите вы до сердца. Был случай, конечно, и на этот счет был случай…

Пришел один клиент в пельменную, в дешевую простую забегаловку, где порцию приносят в пластмассовой тарелке. Пельмени были вкусные, поел. Официантка принесла компот, чуть не упала. Мужик берет тарелку и у нее на глазах жует, пластик у него на зубах хрустит как хлебная корочка. Тарелку съел, она рот закрыть не успела, он взял и вилку съел. Счет попросил и ушел. Потом его искали журналисты, нашли, оказалось, у человека уникальный желудок, переваривает неорганические материалы.

Да кто же будет спорить!.. Когда мы пробираемся к мужскому сердцу, конечно, нужно использовать все пути. Главное не забывать, желудок – это только остановка, только привал, не стоит там зависать, надо помнить: наша конечная – сердце, не желудок, не печень, а сердце.

Сейчас будет история про женщину, которая застряла в желудке.

Я выпила водки и пошла в огород. Август, товарищи, самый разгар огородного счастья. Попахивало осенью, соседи жгли костры, несмотря на новый закон, который запретил жечь ботву на приусадебных участках. Было тепло, солнце наше северное еще улыбалось, береза у Галки совсем пожелтела.

Мы заехали к ним на минутку, к нашим друзьям, к Галке и Толику, поздравить с покупкой, с новой машиной. Мы хотели присесть прямо там, под березой, но Галка позвала на кухню.

– У меня новый салат, – сказала Галка. – Попробуйте обязательно. Салат с ананасами.

По своей учительской привычке она выражалась короткими простыми фразами. Когда-то Галка была учителем начальных классов, а потом ушла в декрет и осталась дома с детьми, благо Толик зарабатывал неплохо, особенно в последнее время.

– Салат с ананасами, – повторила Галка. – Кушайте, дети!

Это она к своим детям, не к нам обращалась, хотя она и нас могла вполне назвать детьми. Мы понимаем, бывших педагогов не бывает.

– Мама готовила! Мама старалась!

Я не хотела никакой салат, я боюсь мешанину, у меня сразу начинается фобия, когда я попадаю в дом к хорошей хозяйке.

– Галя! – я попробовала отпроситься. – Галюша, дорогая, пусти меня на огород, я у тебя на огороде упаду и буду биться в экологическом экстазе!

На огороде у Галки растут такие помидоры, что мы не можем отказаться, мы возьмем ведерко, ей возиться с ними неохота, а нам охота, мы не собираемся возиться, мы их так, сырыми поедим.

Огромное спасибо, дорогая Галя, за твои огурчики! Смотрю на них и плачу. Это же наши родные деревенские огурцы! Огуречик, огуречик, не ходи на тот конечик… Это же те самые, старинные огурцы, которыми еще Гоголь закусывал! Нежные, сладкие, с пупырышками, один к одному. Спасибо за огурчики, Галюша! Я буду каждый целовать! И не нужны нам никакие ананасы!

Галка!.. Бога не гневи! Ты что укроп выбрасываешь? Как сорняк он у тебя растет? Я тебе дам «сорняк»! У нас на рынке пятьдесят рублей пучок, так еще и не пахнет, халтура тепличная. Мы сейчас пойдем широким фронтом, как саранча, на твои грядки, и будем на ходу жевать.

– Стоп! – Толик снова всем налил. – За встречу! Еще разок за встречу, а то давно не виделись.

Я выпила и прорвалась на грядки, и застонала там от огородной роскоши. Какой укроп! Какой укроп! Я настоящего укропа сто лет не ела!

Ах, как же надоела эта вся синтетика… Пучок укропа купишь – он не пахнет, имитация укропа. Заходишь в офис – там имитация работы. Займешься сексом – имитация оргазма. Домой приедешь – все мордами сидят в айфонах, имитация семьи. Потому что мы спешим, спешим, Галчонок. Ни кончить толком, ни укроп нормальный вырастить не успеваем. А у тебя тут хорошо, спокойно. Банька, огород, детишки… и помидоры пахнут помидорами, и огурцы…

Галка смотрела на меня как на пьяную дуру, мои страданья про укроп она не понимала. Укроп еще какой-то… Для нее это силос, не еда. Она от всех своих благ гоняла мужа в Ашан, стояла в пробке, томилась у кассы, дышала городской вонью, чтобы купить ананасы в банках. Потом нарезала эти ананасы кубиками, намешала с яйцом, с куриной грудкой, с фальшивым болгарским перцем из турецкого парника. И майонезом это все! И майонезом! Майонез все спишет. У нас в России самый лучший майонез! У них в Европе нет такого майонеза.

– За Толика! – шумели за столом. – Куда вы все на огород сбежали? За стол давайте! Пьем за хозяина! За нашего кормильца!

Кормилец… Это мы у Галки научились. Она так трогательно называла мужа кормильцем, и мы все таяли, и тоже вслед за ней кричали своим котикам:

– Кормилец!

– Эх, хорошо у вас, ребята! Всего двадцать километров от города, а такая ностальгия взяла, сижу как у мамы в Советском Союзе.

Я выпила за кормильца и прибалдела. Одно мне было непонятно – к чему нам эти ананасы? Все хорошо, Галюша, дорогая, успокойся, огурчик откуси, у тебя все в порядке, у мужа должность в хорошей фирме, у фирмы прибыль, муж молодец. Смотри, какую тачку купил! Ты в домике, Галюшка, тебе давно уже не надо красную икру художественно размазывать по маслу, чтобы бутербродов было больше…

Галка была не в духе, новая машина ее не очень радовала, скорее слегка пугала. Она косилась на нее как на космический корабль, и даже не пошла со всеми попипикать на новые кнопочки. Успехи мужа Галка видеть отказывалась, увидишь успехи – и все, придется в зеркало смотреть, придется заодно признать, что жизнь меняется, что все бегут куда-то, а ты безвылазно сидишь на кухне, банки на зиму катаешь.

Галка хмурилась, она дала задание Толику порезать лук и проверяла, как он его режет. Ей нужно было тонко кольцами, она указывала Толику, чтоб резал тоньше. Толик рыдал, но старался. Детишки за столом как в старых фильмах про деревню сидели тихо, молча, глаза потупив, как будто ждали в лоб ту самую мифическую деревянную ложку.

Сын младший, лет восьми ребенок, кажется… Позор, все время забываю, сколько лет чужим детям… Сын надулся, нахмурился, ему хотелось смыться из-за стола, но Галка не пускала.

– Съешь котлетку, – приказывала она учительским тоном. – Ты почему не ешь? Съешь котлетку, и тогда пойдешь гулять.

– Не хочу, – отвечал ребенок тихо, но так же твердо, как Галка.

– Мама готовила. Мама старалась. Котлетки из кролика. Это очень полезные котлетки. Съешь котлетку.

– Не буду.

– Что значит, не буду? Мама сказала – значит, нужно слушать маму.

– Он не голодный, – заступилась за брата старшая сестрица. – Мама, опусти его! У него на мясо аллергия.

– Аллергия на мясо! – усмехнулась Галка. – Не умничай, поешь котлетку. Одни кости остались, кто ж тебя замуж такую худую возьмет?

– Гнилые все… – пытался улыбнуться Толик сквозь луковые слезы, – что сын, что дочка… То аллергия у него, то гайморит, так с ним по больницам и бегаем. И дочка тощая, ничего не ест. Пятьдесят килограммов, метр семьдесят рост… Кто ее замуж такую худую возьмет? Галчонок, надо нам еще одного ребятенка сделать, вдруг шустрей получится?

– Ты лук порезал? – почему-то рассердилась Галка. – Стоишь, рыдаешь… Лук порежь!

Дочка убежала реветь в свою комнату, младший вспотел, покраснел и кое-как жевал котлетку. И все мы тоже кушали котлетки, мы все боялись Галку, она же учительница, она поставит нам двойку. Она не пустит Толика на рыбалку!

Всю жизнь свою Галка любила две вещи – командовать и готовить. Лыжи, коньяк, джаз, балет – не любила. Шить, вязать – не любила. В театр, в кино? Нет, далеко. Рыбалка? Некогда ей, огород у нее. Литература? Нечего голову ерундой забивать. Командовать и готовить, командовать и готовить – это были два ее основных навыка, два любимых дела, поэтому в доме все должны были слушаться и есть все, что она наготовила. И самое-самое страшное для Галки наказанье – если муж от еды отказался. Случается, когда она достанет Толика, тогда он ей сразу: «Ага! Чао, детка, есть не буду!» Моментально у нее руки опускаются, взгляд задумчивый – и побежала в ванную, скупые слезы вытирать.

Приехал он недавно из Италии, наш Толик, привез им с дочкой сумки. Мы посоветовали:

– Сумочки своим купи, какая женщина не обрадуется итальянской сумке?

Галка не обрадовалась. Спросила сколько стоит, и у них скандальчик сразу.

– Ты что, с ума сошел? Зачем мне сумка за такие деньги? Куда я с ней пойду?

И в шкаф швырнула. Аппетит у Толика пропал, естественно. А у нее и борщ был приготовлен, и котлетки ее фирменные, из кролика… Не притронулся. Как ни умоляла, есть не стал.

Мы все про это знали, мы знали, что Галка до слез обидится, если мы не съедим ее котлетки, поэтому мы ели и хвалили, и все действительно было вкусно. Вкусно! Мама дорогая, как же вкусно! Взять бы сейчас эти котлетки, да закинуть их в девяносто пятый год, когда мы ножки Буша с голодухи покупали…

Ах, Галка, милая! Как время-то летит… Мы еще и сами-то похудеть не успели, а у нас уже дочки на диетах сидят! И что ж нам делать, клюшкам? Сейчас дети разлетятся – и все, никому оно не нужно будет, наше хозяйство. Спасаться нужно, нам, калошам, срочно горизонты расширять. Уж не свои, конечно, горизонты, какие горизонты могут быть у нас, домохозяек… Ты, Галка, мужнины горизонты расширяй. Толик у тебя как бульдозер попер, а ты его в командировки не пускаешь!

– На самолете не пущу! Убьешься! – кричит обычно Галка. – Оставишь семью без кормильца!

Галка собирала мужа в командировку основательно, каждый раз провожала как на северный полюс. Десяток вареных яиц, картошка, зеленый лучок, курочка жареная, пирожки – Толик кормил все купе.

– За именинника! Еще раз! За Толика, давайте, за нашего кормильца!

– Мы вроде бы машину обмывали?

– За Толика! За Галочку! За ваш гостеприимный дом! Толик, Толик, дорогой, поздравляем! Машина шикарная, теща твоя упадет… Осознает!

Кстати, теща… Теща во всем виновата, это она научила Галку готовить. Мама сказала: путь к сердцу мужчины лежит через желудок, и как же ей Галка могла не поверить? Тем более однажды эта схема и правда сработала, ведь именно таким путем теща и выдала Галку замуж.

Ей было девятнадцать, Галке. Коса до пояса, пошла в пединститут, ее туда направила учиться поселковая администрация. Экзамены все на отлично, никаких мини-юбок, в библиотеке сидит… Теща на это посмотрела, посмотрела, и решила не ждать, пока дочери тюкнет полтинник, позвала в гости племянника с товарищем, товарищ и был наш Толик.

Вошел студент, голодный, студенты все голодные, так раньше было, как сейчас, не знаю, вошел он к тетеньке на кухню – и ахнул. Картошка со свининой, холодец, и девушка сидит румянится, коса до пояса. Коса!.. Галкина коса Толика очаровала, он про нее постоянно вспоминает, и когда про косу говорит, сразу по груди себя гладит и улыбается.

– Коса до пояса… как увидел – обомлел. Потом смотрю – теща бутылку несет. Ну все, попался я, думаю, крепко!

Галка отрезала волосы сразу после родов, какой-то варварский обычай был у них в деревне, сразу после первых родов косу отрезать и прятать в шкаф на память. Галка отрезала, коса лежит у нее в шифоньере, в мешочке, а Толик как выпьет, просит косу ему принести и хвалится, какая крепкая тяжелая коса была у любимой жены, но Галка эти нежности не любит.

– Принеси ему косу… – сердится Галка. – Перебьешься. Лук порезал? Картошку почисть, а то как выпьет, сразу косу ему неси…

– …мы потом с ней на танцы пошли, – улыбается Толик. – Теща говорит: «Ты там поосторожней, на дискотеке, у нас на танцах хулиганье одно»… Да что мне ваше хулиганье? Кому-то палец выбил… Немножко поборолись… Заломал одного, другие сами разбежались. И заодно потанцевали немножко. А теща хитрая… – смеется Толик и пальцем грозит. – Ой, какая теща хитрая! Наутро вижу – блины печет. И улыбается: давай, родимый, засылай сватов, будем поросенка резать.

Ничего я не имею против!.. Идите, жарьте поросенка своего. Я тоже люблю оторваться по борщу с чесноком. Все люди, все народы, все мужчины и женщины в этом мире любят поесть. Мир крутится на кухне! Я не хочу ни с кем ругаться, я вообще на огород ушла, я пряталась от ананасов, салат я хотела, сезонный. Огурчики Галкины, масла туда, укропом погуще и солюшку… Чем проще, тем вкуснее, #ятакщитаю. Как только в жизни начинается салат из ананасов – все, приплыли. Значит, что-то мы себе недоговариваем, что-то мы скрываем под этим бесконечным майонезом.

Что прячем? Неуверенность? Стараемся, чтоб нас хвалили за салатик? Пытаемся создать мероприятие, хоть какая-то новость в нашем болоте? Товарищи, у нас по средам изумительный салат! А может, это просто страх? Тот самый крестьянский страх голодной смерти?

Что вы смеетесь? В наших местах голод был постоянно, и Галкина бабушка еще помнила хлеб с лебедой. Вот она-то всегда и приговаривала – ешь, пока естся, ешь пока естся. Старушку похоронили, начали чистить ее сараи, в старых деревянных сундуках обнаружились запасы. Горы советских серых макарон, пыльный рис, поеденная жучками фасоль, окаменевшие сухари и сопревшая за годы мука. Все это выкинули поросенку, над бабулькой посмеивались, но все равно вслед за ней повторяли – ешь пока естся, ешь пока естся.

Генетическая память о голодном прошлом не давала покоя и Галке. Суровая зима, неурожайный год, засуха, падеж скота, мор птицы, продразверстка, раскулачивание, бандитские грабежи, война и очередь за хлебом – ничего такого Галка, слава богу, не видела, если только сахар и мыло по талонам, и все равно она боялась, и все равно готовила тушенку в трехлитровых банках и под завязку набивала погребок.

– Шеф премию назначил! – радовался Толик. – С голоду не помрем, прокормимся…

– У соседа кролики дохнут, эпидемия, – беспокоилась Галка. – Кроликов резать пойдем.

Смех смехом, но каждый август, в ожидании очередного кризиса, Галина тарилась гречкой по-взрослому. Гречка, рис, макароны, мука, постное масло, мыло и туалетная бумага – вы список знаете. В ее погребке можно было пересидеть голодный год, а мне бы и на три хватило. Там было все: варенья, соленья, домашняя тушенка, морковка в ящиках с песком, кадушка с капустой, и на каждой банке подпись, в каком году закручено.

А на дворе у нас – аж две тыщи семнадцатый. Революция, которую так ждали большевики, не случилась, мы жили тихо, вяло, как при Брежневе, и даже декорации к державным праздникам напоминали старую советскую агитацию, звучали те же песни, только новыми бездарными голосами, и тот же самый оливье стоял на праздничном столе. Только Хакамада нам вещала про эпоху турбулентности, про то, что мир меняется, что нужно делать ставку на мобильность… Хакамаду слушала Галкина дочка, а Галка ничего ни про какую турбулентность слушать не хотела, в своей рутине она не сомневалась, что живет правильно, то есть заботится о семье, о пропитании то есть.

В этом застое она была спокойна, а Толик почему-то начал нервничать. Как раз на Новый год у него случилось первое разочарование. Толик пошел в лес за елкой. Он каждый год ходил за елкой в лес, на рынке никогда не покупал принципиально. Ему хотелось быть добытчиком, разбойником, поэтому он отправлялся за елкой как за мамонтом. Само собой, рисковал нарваться на полицию, увязнуть в снегу, заблудиться, замерзнуть… Но что поделать с Толиком, нужна ему была в жизни какая-то забава, любил он заломать нехорошему человеку руку, поднять нехорошего человека над головой и бросить оземь, или просто гоняться наперегонки с гаишником. Такие экстремальные игрушки со временем из обихода вышли, а елка осталась.

Любуясь зимним лесом, Толик приглядел себе молодую пушистую сосенку. Пару раз искупался в глубоком снегу, но дополз, спилил макушку. Елка не поместилась в салон машины, он прикрутил ее на крышу, на радостях с дороги съехал, увяз, забуксовал, побежал в деревню, нашел тракториста, вытащил машину, выпивал с трактористом, потом как в молодости убегал от гаишника. Гаишник поднял свою палочку, Толик отмахнулся в ответ: «Потом! Потом! В понедельник рассчитаемся. Некогда, к детям спешу!»

И вот он дома, открывает дверь, под вечер тридцать первого, затаскивает в комнату лесное дерево, да простит Гринпис этого доброго человека. Запахло лесом, запахло детством, Толик захотел всем рассказать, как выбирал, как тонул в снегу, как убегал от погони…

– Дети! Дети! – звал он детей, но дети наглухо сидели за компами.

Из кухни вышла Галка, отругала Толика за то, что натопал, намочил, кликнула дочь. Та вышла вся зареванная, и точно так же как мать, она не обрадовалась ни итальянской сумочке, ни новогодней елочке.

Толик надеялся, что хоть сынишка оценит его старанья. Сынишка, укутанный в свитер и шарф, со своей постоянной простудой, оторвался нехотя от Майнкрафта, смотрел на елку тупо, как на предмет ненужный.

– Чего ж вы, ребятишки, смурные у меня такие? – растерялся Толик. – Папка вам елку принес… Не с рынка, настоящую, лесную…

Ноль эмоций. Толик один улыбался на свою елку, в холодных мокрых джинсах, немного пьяный, и уже не такой молодой, как раньше, когда принес семье свое первое дерево.

Ту первую елку все обступили, кинулись наряжать, дружно, вместе, и Галка слушала, как он тонул в снегу, и теща ругалась, что за елку посадят, и тесть наливал, чтоб согреться, и бутерброды с красной икрой, художественно экономно размазанной, глотались за милую душу. Чудесные времена, когда Толик был все время голодным, и все ему казалось вкусным, и все у Толика было еще впереди.

Куда что подевалось?.. Почему теперь Галка нахмурилась, сказала, что Толян уже не мальчик за елками бегать, и что вообще пора давно купить искусственную, от натуральной летят иголки, а убирать ей некогда, она и так весь день готовила, старалась…

Стол у Галки ломился, перечислять не буду эти яства, сил моих больше нету, вы и так прекрасно знаете это беспощадное меню. Толик на праздничный стол не взглянул, отвернулся и заявил, что есть не будет.

– Есть не буду. И молчи!

Он взял бутылку водки, кинул на тарелку соленый огурец и убежал к себе в гараж. Сейчас, вы знаете, чтобы встречать Новый год, даже телек не нужен. Даже телек, Галка! А ты все сидишь в девяносто шестом, ждешь свои Старые песни о главном.

В час ночи Толику стало плохо, заколотилось сердце, пульс был бешеный, давление подскочило, пришлось вызывать скорую. Врачи поругали Толика за то, что оторвал их от застолья, что-то вкололи, сказали, что Толику нужно срочно проверить сосуды.

– Диета, отдых, физкультура и полное обследование, – сказал Дед Мороз, то есть врач, и выписал таблетки.

«Диета и физкультура» для Галки звучало почти оскорбительно, а таблетки вызывали почтение. Теперь каждый день к обеду Галка выкладывала на тарелку горсть пилюлек. Толик лекарства послушно глотал, а на обследование не собирался. Как многие здоровые сильные люди, он никогда не замечал недомоганий и работал как лошадь. Мы все давно забыли, что такое физический труд, а Толик по крестьянской привычке все у себя дома делал сам. Толик был танком. Он мог целый день строить тестю новую баньку, потом выпить с тестем, отнести тестя из баньки до опочивальни, а утром сесть за руль и в Ставрополь, полторы тыщи верст нам не крюк. Толик даже не был толстым! Несмотря на всю Галкину готовку. Ожирение, холестерин, давление – он слов таких не знал.

– Само пройдет, – так думал Толик. – Маленько перебрал… Маленько утомился…

На обследование он не пошел, но все заметили, что после этой елки у Толика началась какая-то непонятная тоска. Откуда ни возьмись тревожность, он даже скорость перестал превышать. И утомление, и равнодушие к жизни, и наплевательское отношение к деньгам. Он притащил Галке мешок премиальных, и у него не возникло мысли, куда же их потратить.

– Квартиру! – соображала Галка. – Будем дочке копить на квартиру, а то кто ж ее замуж возьмет, такую костлявую?

Толику было все равно. Он перестал шутить, смеяться, а потом случилось самое страшное – Толик перестал есть.

Толик не ест! – эта жуткая новость облетела друзей, и Толика удалось затащить на прием к кардиологу. Там выяснилось, что вся эта тоска – не шутки, что голова у Толика держится на честном слове, и пришлось его экстренно готовить к операции.

Неделю Толик лежал в больнице. Галка ездила к нему автобусом из поселка в город. Платочек надевает, губы узелком, глаза не видят ничего, в автобусе сидит – боится, вдруг приедет, а мужа нету, скажут – в морге ваш кормилец, забирайте… Страшно! Поэтому спешит, спешит кормить. Кормить и любить – это у нее было где-то рядом, это в ее голове слилось совершенно. Кого люблю – того кормлю, примерно так.

С маршрутки выскочила – и бегом, бегом по переходу, чтобы не остыло. В котомке у нее кастрюлька с пирожками, в полотенце укутанная, пирожки сдобные, с печенкой, с капустой, медсестер угостить, котлетки, куда ж без них, куда ж без кроличьих котлеток, на всю палату Толик раздавал котлетки, чтоб Галка не ругалась, и банка киселя, и на завтрак еще ему кашка молочная, маслицем сдобренная. Все в сумочке несет, к груди прижала, под ноги не глядит, больница вот она, за переходом сразу, возвышается как крепость. И вся толпа, что с конечной из автобусов высыпает, тоже двигается в больницу, все спешат к своим, несут покушать, спешат, чтоб не остыло, еще моргает желтый, а все уже на старте, приготовились, подавшись вперед, все ждут зеленый, упираются в спины друг другу, и Галка стоит впереди, как знаменосец перед колонной трудящихся, высокая, крепкая, в полусапожках, в турецком кожаном пальто… Загорелся зеленый – и она ломанулась, направо, налево не глядючи…

Галя! Галя, дорогая! Что ж ты с нами делаешь?! Да что ж ты веришь-то всему, что телевизор скажет! Путь к сердцу у нее через желудок… Горит зеленый – идите смело…

Все проверять, Галина, детка, все в этой жизни нужно проверять!

Неприметная серая машина ехала по трассе на всех парах, и не успел водитель сбавить скорость, и не успел затормозить, а и не собирался! Думал он, говнюк, успеет проскочить на желтый, и наша Галюшка как раз на его капот налетела, упала, и лежала, бедная, на ледяном асфальте, ощупывая голову и краем глаза подмечая, куда отлетели ее кастрюльки.

Котлетки кроличьи рассыпались все до одной, и не пойми откуда прибежала мелкая дворняжка с отвисшими грязными сиськами, за ней прикатились круглые как шары щенки, и вся собачья семейка жадно глотала парные котлетки. От шока, от удара, Галка совсем не чувствовала боли, только дергала ногой, вывернутой в другую сторону, и фиксировала боковым зрением, как двое работяг с ближайшего строительного рынка подобрали с дороги укутанные в полотенце пирожки… Работяги смотрели на Галку и улыбались, по их счастливым мордам она поняла, что пирожки не остыли, пирожки были еще теплые.

Все обошлось. Для слабонервных уточняю – все обошлось, все живы, семья цела. Толику поставили вот эти штучки, которые держат стенки сосудов и пропускают кровь к сердцу, расчистили, так сказать, дорогу. Галка сломала ногу, но скоро ее выпишут. А я приехала в больницу Галку навестить.

Я сижу в коридоре, держу на коленях сумочку, а в сумочке у меня котлетки, киселек и пирожки. Я целый день крутилась в кухне, готовила, старалась, я устала. Галчонок спит, и я немножко придремнула в больничном коридоре. Жду, когда она проснется, и когда мы все проснемся, и когда уже вообще закончится весь этот беспробудный коматоз.

В школе нам постоянно внушали: врать нехорошо. И обязательно в букварь вставляли поговорку: лучше горькая правда, чем сладкая ложь. Я сомневаюсь, что эту половицу придумал народ. У нашего народа в ходу другие поговорки: закон, что дышло, цыплят по осени считают, бабушка надвое сказала… А эта четкая антитеза, правда – ложь, слишком логична, слишком прямолинейна. Не верю, что народ ее придумал. Народ у нас предпочитает помолчать. Мочи, умнее будешь. Доносчику первый кнут. Молчание золото. Не любит правду наш народ, уходит от ответа. «Русь… Дай ответ! Не дает ответа». Все понятно…

Мне кажется, что эту поговорку нам спустили сверху. От этой антитезы – правда – ложь – слишком попахивает дознанием. Ее мог придумать еще Иван Грозный, мастер пародий в народном стиле. Подходит к дыбе, рядом с ним Малюта держит раскаленные щипцы, царь улыбается отечески вздернутому боярину:

– Я ж говорил тебе, дружок… Лучше горькая правда, чем сладкая ложь.

Не обязательно цари!.. Автором поговорки мог быть и простой человек, деревенский староста. Проворовался, пишет барину письмо: «Друг наш сердешный, Александр Сергеич, кланяемся нижайше, казнить нас ваша барская воля, а токмо горькая правда все ж таки лучше. За сим докладываю: денег нет».

К чему эти шутки? К тому, что я не верю, когда с меня трясут правду, я не верю, что именно правда принципиальным людям от меня нужна.

Кто помнит, что творилось в восемьдесят девятом году при Горбачеве? Когда мы узнали новое слово – гласность. Тираж журнала «Огонек»… Кто помнит тот журнал? Там печаталось все, что раньше запрещалось. Тираж «Огонька» в 1990 году был четыре с половиной миллиона. Не подписчиков в сетях, обратите внимание, тираж бумажного журнала, который выходил два раза в месяц, исчислялся миллионами. Мы с мамой выписывали, почтальон приносил, я выбегала его встречать к ящику, чтобы не помял обложку. Огонек печатал много о сталинских репрессиях, тогда эта правда людям была нужна. Потом тираж стал падать. Падал, падал до восьмидесяти тысяч, а в двадцать первом году «Огонек» исчез. Журнал закрыли. Видимо, нет спроса. Никто не покупает правду, значит, не особо она людям и нужна. Всем нужна власть, не только начальству, и родителям, и любовникам, и друзьям нужна власть, все хотят сделать человека послушным, удобным, для того и придумывают пафосные лозунги.

Говори правду! Говори правду! С первого класса детям долбили, и хоть бы кто сказал ребенку, что человек имеет право хранить молчание. Достали. Все, сбиваем пафос с этой скользкой темы, спускаемся на наш земной житейский уровень. Горькая правда в быту, я об этом хочу говорить.

Один мой знакомый художник вез дочку из школы, детского кресла в машине не было. Какой кошмар! По закону ребенка нужно возить в детском кресле до одиннадцати лет. Хорошо, мы согласны. Один вопросик только… Кто-то видел ребенка одиннадцати лет? Здоровая русская девочка и в девять лет не помещалась в детском кресле, в десять с гаком она спокойно ездила на заднем, с ремнем, естественно.

Дело было под Новый год, гаишники собирали своим детишкам на кулечки. Приятеля остановили, придраться было не к чему. Гаишник пригляделся к ребенку, на вид нашей девочке можно было дать лет двенадцать… Разные девочки бывают. «Сколько лет ребенку?» – спросил гаишник без особой надежды, и тут художник честно отвечает:

– Десять лет.

Да! Как в школе его научили говорить только правду, так он честно гаишнику и ответил. У нее в феврале день рожденья! Ей уже фактически одиннадцать! Неужели так трудно было всего один месяц дочке прибавить? И вот этот правдивый экземпляр отдал гаишнику три тысячи. И почему-то тут его ни капли не смутило, что деньги он отдал в карман, без протокола.

А между прочим, у этого честного зарплата с гулькин нос! Он, к сожалению, учитель рисования в средней школе. Жена ругаться начала. Три тысячи на дороге не валяются, на три тысячи тогда можно было кулек новогодний собрать для ребеночка, неплохой, с баночкой икры и с бутылочкой шампанского.

– Не научился врать, – вздохнул художник.

Не научился врать… Действительно, надо было лучше учиться. Когда его с любовницей спалили, он это понял.

Еще был случай, далеко ходить не надо, моя соседка, интересная женщина, хотела, чтобы сын с ней был предельно откровенным. Он и был откровенным лет до двенадцати, все честно ей рассказывал про школу, про друзей, почему опоздал, сколько сигарет у нее из пачки спер, куда потратил карманные деньги…

– Только не ври! – она ему всегда повторяла. – Я прощу любую ошибку, любую оценку, все прощу, только не вранье!

Женщина гордилась, что у сына нет от нее секретов, ей это было принципиально важно. Сама она использовала мелкое вранье как способ выживания регулярно. Бензин казенный заливала понемножку, ворованное мясо покупала из школьной столовой, мужчинам голову дурила – нормальная была женщина, но от ребенка требовала правду, тут ее заклинило, ребенка ей хотелось контролировать на сто процентов.

Чем кончилось… Да ничего такого уж особо страшного… Девочка соседская от сына забеременела, родился здоровый красивый ребенок, немножко рановато, но чего уж придираться к мелочам. Школьникам на тот момент исполнилось по шестнадцать. До седьмого месяца дети врали, что вместе учат уроки.

– Почему он мне не сказал, что встречается с девочкой? – не могла понять соседка. – Ведь я бы ему помогла! Я бы ему презервативы купила!

Потому что… Людям нужны секреты. Информация – это наше личное пространство, мы не просто имеем право, мы должны его защищать, во всяком случае у здоровых, не сломанных дрессурой людей этот рефлекс срабатывает автоматически, как только на человека начинает кто-то давить.

Один знакомый парень в первое время после свадьбы с трудом привыкал к новой семейной дисциплине. Все на двоих, после работы только домой, шоколадка пополам, в кафе с женой… Ему не жалко было шоколадку, но иногда хотелось сесть за столик одному, и даже не с друзьями, а просто одному, купить шоколадку, заказать кофе и молча это все поклевывать под зонтиком, поглядывая на случайных девчонок.

Он сделал так однажды, наш молодожен, дерзнул после работы, сел за столик в кафе. И, как назло, кто-то из знакомых подсек его и доложил жене. Молодожен наш отоврался, разумеется, хороший мальчик, моментально что-то сочинил, но чувствовал себя ужасно виноватым за свою шоколадную ложь. На следующий день купил цветы, конфеты… Устроил вечер романтический. Благо жена у его была кроткая, беспринципная, получила букет – и забыла. Не стала выдвигать как некоторые – «я не терплю ложь в отношениях!»

Не терпит она ложь… Смотрите на нее. Кота, который ей на одеяло гадит, она терпит, а к мужу домоталась. Кот пушистый, кот к ней подлизывается, коту она верит. Каждый раз его спрашивает: «Не будешь гадить на одеяло?» Кот обещает: «Нет! Не буду! Это был последний раз!» И валит ей, и валит, и она все равно кота прощает, а от мужа требует честности. Ей в голову не приходило, что если муж вдруг станет честным, то первое, что он обязан будет сделать – спаковать вещички и бежать, бежать, бежать. В один прекрасный день он так и сделал. Вот тогда она и кинулась названивать:

– Почему он ушел? Боже мой! Караул! Почему он ушел?

А что вы хотели? В семье должен быть порядок, все скелеты должны сидеть в шкафу.

Вот помню, раньше люди жили хорошо… Мужик уехал на курорт – никто его не дергает, не проверяет, человек целый месяц на отдыхе. Открытку присылает, «Привет из солнечного Темерина!» – и все довольны. Ни сотовых, ни геолокации, ни анализа ДНК, ни банковских отчетов, ни камер на дорогах.

Прогресс довел нас до трясучки. Мы перестали заниматься своими делами, все кинулись друг друга контролировать. Не ответила ему жена на сотовый, он ей на скайп звонит, в мессенджер пишет. Она ему в ответ жестоко мстит, ни рыбалки ему, ни охоты, только муж за порог – названивает каждые полчаса, у нее напоминалка стоит – позвонить, испортить мужу праздник. Ни себе ни людям, примерно так женщина рассуждает и шпигует его: «Ты не в сети был в полпервого, сейчас три! С кем ты трахался два часа?!»

Такая мода на прозрачность завела нас в тупик. Вы помните, что с людьми творилось на карантине? В закрытом пространстве наедине с мужьями-женами народ завыл.

Мы не можем находиться вместе весь день в одной квартире.

У нас нет общих интересов, мы даже фильм один на двоих не можем выбрать.

Нам скучно с собственными детьми.

Мы ненавидим тещу и свекровь.

Сразу столько правды посыпалось, что некоторые решили подавать на развод. Семьи рушатся, а все почему? Потому что в школе нас учили говорить правду.

Пусть так… Только не надо забывать, что правда у каждого своя. Ай лав ю! – такую правду хотят услышать идеалисты. Нам, реалистам, нужна другая правда. «Порох! Карл! Они положили тебе мокрый порох!» – за такую правду мы готовы простить любое вранье.

Насчет вранья у нас есть анекдот семейный. Про Марь Иванну, нашу бабушку, фронтовичку и юмористку. Она работала учителем в советской школе, ученики ее обожали и частенько прибегали поболтать по душам. Вот как-то раз подходят дети к Марь Иванне, спрашивают:

– Марь Иванна, скажите нам, пожалуйста. Кто такой настоящий пионер?

– Настоящий пионер, ребятки?.. – прищурилась Марь Иванна. – Этот тот, кто всегда говорит только правду. Только правду! Даже если это неправда.

Все, я и так уже тут наболтала лишнего. А время тикает, впереди еще одна история, на сто процентов жизненная и правдивая, про женщину, которая была не против немножко соврать, но, к сожалению, не успела.

Она была в хлам, эта наглая бабенка, которая снесла мне задний бампер. Вышла из машины практически голая, в одном только банном халате, и сразу начала голосить. Говорила, что ей срочно нужно ехать, что она очень спешит, и что я сама во всем виновата.

Да, да, конечно, с пьяной бабой бесполезно спорить… Я вызвала полицию. Взяла два кофе в ночном кафе через дорогу.

– Угощайся, – говорю ей. – Пока полиция приедет, протрезвеешь.

Она поняла, что я ужасно добрая, и начала пихать мне двести евро, кричала, что моя жестянка больше не стоит. Я помогла ей завязать халат, взяла за руку, подвела к своей машине, показала значок на носу. Теперь, говорю, посмотри на свою. Тачки были у нас одинаковые.

У нее сложился капот, вылетели подушки, разбилась фара. У меня слетел бампер и помялось крыло. В принципе, мелочи. Я ей говорю:

– Все нормально, все живы, что ты воешь стоишь?

Она завизжала, что сейчас все взорвется, что у нее в салоне воняет горелым. У нее и правда воняло расплавленным пластиком. На всякий случай мы отошли подальше, присели рядом на автобусной остановке.

Самое обидное, что мы столкнулись на пустой дороге, в тихом месте, где врезаться практически невозможно. Авария случилась недалеко от дома, не в городе, а тут у нас, в поселке на небольшом кольце. Там знак еще висит такой хороший – «уступи дорогу»… Но эта баба не привыкла уступать.

Я уже была на кольце, а эта корова вылетела из своего блатного таун-хауса, у них там все так вылетают по дороге как по взлетной полосе. Никто не может допустить, что впереди на дороге едут другие люди. Каждый раз, когда на нашем маленьком тихом кольце растаскивали аварию, я удивлялась – что за идиоты не смогли разъехаться на ровном месте?

Конечно, я расстроилась. Страховщики заплатят, салон отремонтирует, а кто вернет мне мое время? Одиннадцать ночи, дома дети спят, и мне вообще не нужно было никуда из дома ехать, черт меня дернул, я наврала мужу, что мне на минутку, что я быстро сгоняю в ночной магазинчик купить молока, а сама покатила в киоск на кольце за сигаретами. Врать нехорошо, курить вредно, я все это знала, а что толку? Купила я пачку, хотела курить – вот и курила три часа с этой дурой. Пока полиция приехала, она успела рассказать мне всю свою жизнь.

Ее звали Настя. Мы оказались почти соседями. Она жила в модном коттеджном поселке недалеко от моего дома и страдала в золотой клетке. Это не я сейчас деградирую, не я кормлю вас штампами, это ее выражение, она все время повторяла – «я страдаю» и обязательно уточняла – «в золотой клетке».

Нормальная клетка была у нее, классическая – богатый муж, на двадцать лет старше, любил, лелеял, но в этот вечер, когда она меня ударила, они поссорились, поэтому утешать ее тут, на кольце, муж не пришел.

Когда женились, все было похоже на прыжок с трамплина. «Страсть, путешествия, весь мир у ног», – ее слова, цитирую, Настюха оказалась ходячей базой избитых штампов. Ей двадцать девять, ему полтос, сочетание отличное, оба в расцвете, оба на пике. На волнах любви, точнее волной гормонального взрыва, их притянуло.

– Знаешь, как с ним было весело? О-о-о! Как с ним было весело!..

Я представляю… Били морды друг другу, визжали, раздевались в такси, ресторан на ушах, оттуда сразу на Цейлон, наняли рикшу, пили на ходу в повозке, швыряли деньги босоногим детям, хохотали…

– Не та, не та, теперь уж я не та… – скулила Настя. – Сейчас меня не тюкнет обниматься с каким-то рикшей. А тогда, ты прикинь, я бежала… С коляски спрыгнула, пописала на дороге, догнала их, за рикшей бегу, кричу… Да еще на английском! Котик! Котик! Ты у меня султан! Мехмед второй! Ты мой Мехмед! А я твоя третья жена! Самая молодая и самая любимая!

Это было их первое путешествие. Настюха вернулась в экстазе, подругам хвалилась взахлеб, как теперь она счастлива: наконец-то у нее мужик, а не какой-то мальчик озабоченный.

– Муж-жик! – Настюха мне все уши прожужжала. – Муж-ж-жик! Он бабу видит! Он ее в руках держ-жать умеет, он знает, что сказать, как посмотреть, по фигне из себя не выходит! Тренированный, после двух ж-жен…

Прошло десять лет, полет был все еще нормальный, но высота уже снижалась. Сначала Настя просто заскучала. Не возбуждало ничего. Зовут ее подруженьки на шоппинг – она не хочет.

– Какой к черту шоппинг? Я что, голодная? Я задолбалась барахло выбрасывать! Недавно только вынесла все новое, ищь не одеванное, с бирками, на свалку все отволокла… Плевала я на вашу черную пятницу!

Зовут в Венецию – она уже ей надоела. Да! И Венеция надоедает! Чего вы после этого от мужей хотите? Надоедает все. И путешествия, и муж, и коньячок французский…

– …на шашлыки? Опять бухать? Я задолбалась с вами бухать, у меня диета, я просила не сбивать мне режим своим бухлом.

Машину новую муж подарил.

– Ну, молодец, спасибо, Котик, что, теперь мне хоровод водить вокруг этой тачки? Мог бы и получше выбрать, если честно… Экономить начал… «Ты все равно ее побьешь, у тебя все тачки коцаные»… Откуда этот сельский юмор, я что-то не пойму?

Короче, примитивные радости жизни, которые пьянили десять лет назад голодную Золушку, постепенно стали пресными. Да тот же рикша! Персональный рикша, который возил их с мужем всю неделю по Цейлону из одного бара в другой… Десять лет назад она хвалилась подружкам, какой был отель суперлюкс, ванна в золоте, какие охренительные пляжи во Вьетнаме, то есть на Цейлоне, хотя какая разница, она и там и там была, и все ей надоело, и рикша не смешил в последний раз, а бесил откровенно. Проще было сесть в такси, и не хотелось ржать как раньше, и пить на ходу, и эти улицы безумные азиатские смешались в голове в один большой вонючий базар…

– Осьминоги достали! – страдала Настюха. – Эти устрицы поганые, что они от них стонут все, я не пойму… Омары, блин, вообще невкусные! Почему никто правду не скажет? Омары на гриле – это же бумага во рту! На фотке круто смотрится, а есть начнешь – раки, раки наши обычные и то лучше!

– Ты зажралась, Настюха! – все ей говорили, а что еще сказать при таком заболевании? И я ей тоже повторила как у нас умеют, раскатисто, с размаху, да покрепче:

– За-жра-ла-а-а-ась!

– Нет, – отвечала Настя. – Я не зажралась, – и уточняла свой редкий диагноз: – Я не зажралась, я пресытилась, это разные вещи.

Как многие жители модного поселка… они мне, кстати, никогда не нравились, эти таунхаусы, я ни за что бы не хотела жить в курятнике, пусть даже в модном. Мой дом стоял в стороне от этого птичника, совсем недалеко, но наш участок стоил на порядок меньше, потому что те, кто покупал дома в поселке с модным названием, платили именно за эту вывеску, за причастность к нашей колхозной элите, во всяком случае так они полагали.

Так вот… как многие жители модного поселка, Настюха считала свою жизнь особенной, она не сомневалась ни секунды, что мне ужасно интересно слушать ее пьяный бред, ведь у нее такие уникальные проблемы, их не решить обычным способом. А все на самом деле было просто, все у Настюхи было точно так же, как у многих женщин в активной фазе репродуктивного периода. Настюха хотела ребенка, но у нее не получалось, из-за этого она и начала беситься.

У мужа были дети от первых двух жен, от каждой по сыну. И бывшие его обожали. У каждой давно была своя жизнь, но далеко от Котика они не отходили, сыновья, снохи, внуки – все тоже висели на нем. На Новый год отец народов развозил подарки по своим семействам как Дед Мороз. Отпуск, ремонт, роддом для снохи, больницу для тещи, квартиру для старшего внука – такие у него были подарки. Пьяненький, веселый, он целовался с маленькими внучками, на шубки снохам отсыпал, на новые машинки… Настюха стояла рядом, смотрела на этих холеных, довольных баб и размышляла: «Ах, как круто живут эти старые грымзы! Подумаешь там… Родила кобыла одного ребенка – и ножки свесила! У каждой морда кирпичом! Она же ж мать! А я вам что, Снегурочка всех развлекать?»

Настюха хныкала от ревности. Она такая молодая, энергичная, блестящая, как новая монетка, и все равно нет никаких гарантий. А если муж ее разлюбит, как бывших разлюбил? Настюхе было обидно, что без нее у мужа прошла целая жизнь, что с бывшими женами у Котика дети и годы совместных воспоминаний, а у нее что? Как женился на ней с бодуна под настроение, так и на следующей женится.

Подозреваю, эта красотуля специально так себя накручивала, от избытка сил. Настюха со своим султаном играла в капризную принцессу, насочиняет глупостей – и давай рыдать.

– Раньше я была вся на эмоциях! – страдала Настюха. – Я могла на ровном месте ему трагедию устроить, разрыдаться. А он утешает. Хочешь в Прагу, дорогая моя? Поехали в наш ресторанчик? У меня там в среду совещание…

– Я не хочу на совещание! – капризничала Настя. – Я хочу весь день с тобой!

– Умница! Тогда я сейчас к тебе приеду. Все на фиг брошу и к тебе, Настюха. Хочешь?

Хотела. Не могла дождаться, когда домой вернется. Он только выезжает, она уже терпеть не в силах. В его рубашке бегает, он дверь открыл, она к нему кидается… Активная бабища, она и на меня кидалась, сначала со своей дурацкой сотней евро, потом мириться, целоваться лезла…

– О! Как нам было клево! Могли забить на все и просто набухаться вместе. Ты часто с мужиком бухала, который на двадцать лет тебя старше? Во-о-от… А мы бесились с ним как дети, веришь? Засыпаем в Сочи – просыпаемся в Барселоне! Смотрю на пляж – там все бегут, кругом спортсмены, толпой народ выходит на пробежку, вся набережная ломится… Он спрашивает: «Настя, где мы?» – «Точняк, – говорю, – если все бегут, как больные, значит, мы в Барселоне»!

Я слушала вот это все. А что еще мне было делать среди ночи на пустом кольце? Взяла еще стаканчик кофе, разломила шоколадку, рыдать Настюха перестала, но зато начала хохотать.

– Знаешь, как мы раньше с ним ржали!.. Накуримся и ржем… А не накуримся, тоже ржем… Все по приколу было… Все мне завидовали, и ни разу!.. Мне никто ни разу не сказал: «заткнись, потише»…

– Потише, – я ее просила, она на ухо мне ржала. – Потише…

– Да че ты мне свое «потише»? Че ты мне «потише»? Я че хотела, то и дела, не то что ты… В полицию быстрей звонить… Подумаешь, царапнули ее, она сразу в полицию! Сволочь ты! Че ты дома не сидела? Куда ты поперлась на ночь глядя? Тебе хреново с мужем, да? Так и скажи. Тебе с твоим хреново, а я была счастливая! Счастливая была я баба!.. Давай, бери триста евро и разъедемся? Че ты уперлась, откуда ты взялась, такая сволочь? Че он там стоит, бампер твой?

Я, разумеется, не собиралась спорить с пьяной бабой, она и так прекрасно знала, сколько стоит ремонт новой машины в салоне. На бампере стояли датчики и камера, Настюха их разбила. И потом… Мне было совершенно наплевать на все ее страданья, на полицию, мне было ужасно обидно, что на эту овцу я потратила ночь, и эту ночь никто мне не вернет ни за какие деньги.

– Настюха… Извини, – я затянула поясочек ей потуже, он у нее спадал все время. – Ты во всем права! Едва ль найдете вы в России две пары стройных женских ног!

Она зевнула, ее веселье быстро кончилось и перешло в тоску, как это часто происходит, когда алкоголь начинает отпускать.

– Овца… Вот правда, что овца… Дура я была, влюбленная… Скучаю по себе самой… Сейчас ржу, а не смешно. Тоскую…

Тосковала она с коньяком. Коньяк, я смотрю, у нас самый тоскливый напиток. От тоски Настюха вышла на работу, «чисто по приколу», обычным менеджером на оптовую базу детских товаров, где наглухо засели ее старые подружки. На трудоустройстве, кстати, настаивал Котик. Он ей сказал:

– Нахлебался я с вами, с бабами… Я эту вашу кухню знаю: как только баба сядет дома – все, начинается полет фантазии!

На работе Настюха развлекалась недолго. Детские коляски, манежики, велосипеды, машинки, куклы… В первые годы брака эти игрушки ее не занимали, ее интересовал только Котик, работа ей нужна была только чтобы занять свой день. Котик уезжал к себе в офис, в костюме, свеженький, в духах, и ей тоже хотелось куда-то наряжаться, кататься на машине не просто так, а с целью… Тут все понятно, невозможно же целый день ждать мужа с трепетом и целовать его рубашки, тайно изнывая.

– А почему ты не открыла турагентство?

Это я спросила без интереса, автоматически. У нас все жены боссов, тоскующие как Настюха, открывают турагентство, салон красоты или ресторан, потому я и спросила.

– Ты могла бы сделать свой бизнес…

– На хрена мне ваш бизнес? – обиделась Настя. – Я что тебе, бизнес-леди, блин? Я женщина, а не посудомойка, мне головная боль не нужна.

– Хорошо, – говорю. – Не волнуйся, пей кофе…

В тридцать два года Настюха начала планировать ребенка, она была уверена, что сразу забеременеет, и что ровно в тридцать три, на красивую дату, родит своему Котику еще одного сына, и этот мальчик, третий сын Котика, будет самый любимый, а две старых жены изваляются в конвульсиях.

План был шикарный, но сразу забеременеть не получилось. С Настюхой такого давно не случалось, чтобы захотела что-то и не получилось. Она давно успешно пользовалась этой кнопочкой волшебной: захотел – изволите. Кнопочка не сработала, и это сразу же повергло Настюху в беспокойство.

– Ерунда! – утешали ее опытные подруги. – Подумаешь там, с первого раза не получилось… Забеременеешь! Главное, не циклиться…

Подруги беременели по второму и даже по третьему разу, Настюха потому и крутилась на базе детских товаров, что там все время кто-то уходил в декрет, а она подменяла. В конце концов ей надоела эта скамейка запасных, и через год безуспешных попыток Настюха пошла по врачам.

Конечно, ей сказали сразу, что обследоваться нужно вместе с мужем, но муж был против. Котик не хотел к врачам. Во-первых, он их ненавидел, он считал всех врачей шарлатанами, за исключением некоторых хирургов. А во-вторых, здоровье было у него прекрасное, мужское в том числе, два сына и все внуки как на подбор пошли в него, кому какие тут еще нужны анализы?

Котик сразу сказал, что Настюха загоняется, что надо ей на все забить и трахаться как раньше, на расслабоне, а не по графику благоприятных дней.

– Не поддержал… – она опять страдала. – Я думала он взрослый человек, а он как мальчик… гадостей наговорил.

Котик первый заметил, что Настюха теперь уж не та. Он считал, что нервы у нее сдали сразу, как только она начала пить гормональные таблетки, которые ей почему-то назначили врачи.

– Не нужны тебе никакие гормоны, не слушай ты этих врачей, слушай, что я говорю, – советовал Котик. – Эти гормоны меняют твою женскую личность. Ты стала депрессивная. Чуть что страдаешь. Настя, ты уже не та!

– Нет! – спорила Настюха.

– Че нет? Огня не вижу. Где огонь? Бросай эту химию на фиг, я хочу, чтобы все было как раньше!

Настюха рыдала каждый месяц. Чувство женской неполноценности отравляло ей жизнь. Она меняла клиники, меняла курс лечения, только лечиться ей было не от чего. Котик считал, и позже это оказалось правдой, что она абсолютно здоровая баба, а врачи над ней просто издеваются. Однажды утром он ее застукал за странным занятием. Настюха меряла температуру, но градусник она сунула не под мышку. Одна врачиха ей сказала целый месяц, каждый день, рано утром, сразу после пробуждения, в одно и то же время, не вставая с постели, мерить температуру…

– Темнишь, Настюха? – удивился Котик. – Чем ты тут занимаешься? Будильник завела, градусник в задницу вставила, мне ни слова… Это как называется?

– Базальная температура это называется! – кричала Настюха. – Надо месяц измерять, записывать показания в тетрадку, потом будет график…

– График! – Котик хохотал, когда все это слушал.

– Что ты ржешь? Это серьезные вещи! – обижалась Настюха. – Мы должны выстроить график, чтобы определить самый благоприятный день для зачатия!

– Они уже не знают, чем еще тебя развлечь! – смеялся Котик. – Врачи твои… Вот молодцы! График придумали! Послать их всех куда подальше! Я тебе сам расскажу, от чего дети получаются.

Настюха видела, что Котика ужасно раздражает эта скучная, совсем неаппетитная гинекологическая тема. Как только секс из обычной спонтанной забавы превратился в организованные попытки зачатия, муж потерял энтузиазм. Настюха понимала, что едет в тупик, но забеременеть не получалось и просто так успокоиться она не могла.

– Мне и так тяжело! Не пить! Не курить! А ты издеваешься еще! Тебе что, трудно сдать спермограмму?

Про спермограмму Котик не хотел и слышать, он никогда и никакой даже малейший прессинг в своей жизни не выносил.

– Малыш, не втягивайте меня в эти игры, – накалялся Котик. – Мне для тебя не жалко ничего, но уж прости меня, родная!.. Я не собираюсь на старости лет дрочить в лаборатории!

– Старости лет! Какие у тебя старости лет? Ты-то у нас всегда молодой, а мне уже тридцать пять! Часики тикают! Я женщина, у меня лимит!

– Любой каприз! Любые ласки! Что угодно!.. Только не забивай мне голову своей ерундой!

Настюхе исполнилось тридцать шесть, отмечать она не хотела, рыдала весь день, довольно быстро укатала бутылку коньяка и на все поздравления отвечала одно и то же: «Отвалите! Вы не понимаете, как я страдаю в этой адской клетке».

Целыми днями она листала какие-то статейки про возрастное материнство, а там везде писали, что с годами женская фертильность снижается.

– Фертильность, фертильность… – ехидничал Котик. – Дуреха моя! Давай еще годок-другой спокойно поживем? А то родишь, и начнется тогда… бессонные ночи… живот болит… зубы режутся… И все тогда, Настюха, про секс забудь.

– Тридцать шесть! – психовала Настюха. – Мне уже тридцать шесть! А ты мне зубы заговариваешь… Не можешь спермограмму сделать…

Как невоспитанный ребенок Настюха топала ногами, с кулаками кидалась на Котика, кричала, что он ее совсем не любит, что он не хочет от нее детей, что у него-то есть уже и дети, и внуки, а на нее ему плевать, он просто ее держит в клетке как секс-рабыню, а через пару лет намерен поменять…

– Нажралась и дерется! – отбивался Котик. – Пристала ко мне… «Спермограмма», «фертильность»! Одно и тоже только и слышу… Фантазии ноль!

Настюха психанула и начала бухать. На пятый день запоя Котик затолкал ее под холодный душ и отвез на капельницу, Настюха обещала не срываться, а он ей обещал ЭКО.

Начали готовиться. Сначала ЗОЖ, Настюха честно не пила и Котику запретила и коньяк, и сигареты, и даже стопочку за ужином. Настюха объяснила, что за четыре дня перед анализом положено строгое воздержание. Котик все вытерпел, дверь в клинику открыл уверенно, как все привыкшие к деньгам, успеху, власти мальчики. Он выглядел отлично, на общем фоне своих ровесников он был вполне… Подтянутый, крепкий, пуза нет, пиджачок из Милана, очечки модные, ботинки фиолетовые – все это его молодило, но результат анализа врачи забраковали, попросили еще пересдать.

– Говорила, бухать нельзя! – ругалась на мужа Настюха.

Котик слегка растерялся, отбрыкивался как мальчишка:

– Четыре дня постились! Кто бухал?

Он пересдал анализ, но и второй результат был с какими-то страшными отклонениями. Котика погоняли по врачам, и в конце концов выяснилось, что он сейчас вообще детей иметь не может.

Ха-ха-ха! Конечно, для начала Котик всех обматерил и засмеялся докторам в лицо. Он сообщил им с гордостью, что у него два сына. На что ему ответили спокойно, что сыновей он зачинал, когда был молод и здоров, а сейчас они готовы предложить ему и его жене отличный вариант с донором.

В тот день Настюха с Котиком очень много выпили. Точнее безобразно нажрались. Куда-то полетели. Настя не могла сказать точно, куда. Все примелькалось: отели, рестораны, пляжи… Как-будто она уже тут была… Какой-то ром… Какие-то мулатки… Кокосовое масло растекается по телу… Смуглые руки вертели Настюху как куклу… Котик отзывался, он был где-то рядом… Опять приехал рикша… А может быть, рикша и не приезжал… Может быть, рикша ей снился.

Ее искала мама, звонила, спрашивала, где она.

– На юге, – отвечала Настя. – Все хорошо, мам, мы на юге, тут тепло.

Вернувшись из поездки, она опять начала жаловаться подружкам:

– Либидо нет! Тоска страшенная! Страдаю…

– В золотой клетке, – смеялись подружки. – Мы в курсе.

Смешно, действительно: час ночи, им на работу завтра чухать, в промзону, в постядерный мир, где разместились оптовые базы. А эта только что валялась на кокосовых островах и тоскует!

Настя Золотая клетка – так ее прозвали. Звонила наша Золотая клетка. Поедем к нашей клетке Золотой. Подружки… Что вы хотите от подружек? Подружки всегда считают свои финансовые проблемы самым важным явлением в жизни. И пока они барахтаются в кредитах, платят ипотеку, пашут на работе, им все эти стоны из золотой клетки кажутся блажью и бредом, но как только любая из них вдруг получит наследство или выйдет удачно замуж, вот тут до них и доходит, что такое тоска, и тогда они тоже начинают позванивать.

Идея с донором не возбуждала ни ее, ни Котика. Поэтому Настюха решила оставаться вечно молодой веселой киской, забыть про размножение и жить спокойно для себя. Как вы догадываетесь, после запоя она снова ударилась в ЗОЖ. С яростью. Диета, тренажерный зал, рыба на пару, овощные смузи. Котик пытался улизнуть в ресторан, но и там Настюха заказывала что-нибудь легкое, какой-нибудь салат из авокадо.

– Какое к черту авокадо? – негодовал голодный Котик. – Как начнут дрянь какую-нибудь продавать, и все жрут… Полезно! Кто решил, что оно мне полезно? Веками жили, знать не знали никакого авокадо, теперь нам отгружают!.. Брокколи!.. Они там у себя понасажали, а мы жуем. Борщ! Сало! Огурцы! Настюха, брось дурить, вернись к истокам!

Коньяк был раскидан по всему дому, бутылки прятались под кроватями, за креслами, у мангала, в кабинете и в бане. Настюха устраивала облаву, конфискацию, ругала домработницу за то, что та прикрывает контрабанду, и все равно то и дело вылавливала шкалики, которые оставлял ее Котик.

Диетический ужин, чай травяной – это конечно прекрасно. Это очень полезно и вкусно при условии, что в жизни есть и другие удовольствия. К примеру, секс. Или театр. Рыбалка. Но эта парочка, построившая жизнь как бесконечный праздник плоти, не смогла переключиться на салат из топинамбура и культурные ценности.

– Пыталась! – Настя била себя в грудь. – Честно! Я хотела развиваться! Я всегда за развитие! На выставку пошла. Современное искусство. Картину купила. Все равно тоска!

Не знаю… Я была на том же самом вернисаже, хохотала целый день. Может быть, потому что зашла на фуршет, для человека неопытного, как Настя современное искусство всухую, конечно, слишком жестковато. И все-таки она там выбрала одну картину. Яйцо, на картине было нарисовано разбитое яйцо, прямая ссылка на родную нашу Курочку Рябу. Только это яйцо было в оригинальном цветовом решении. Много синего, отблески красного, огненный желток, в общем, страсть и динамика, как говорили на презентации.

Котик ругался, заявил, что никакой страсти он в этой синей яичнице не видит, и спать ушел к себе, в кабинет. Сказал, что у него там томик Салтыкова-Щедрина на тумбочке, что классика ему понятнее и ближе. Да, правда, томик Щедрина на тумбочке у Котика валялся, какими-то судьбами, а заодно за тумбочкой нашлась бутылка рома. Шикарный ром, одна бутылочка хранилась в его спальне, другую он припрятал в гостиной, за диваном. За тем же диваном Настюха прятала свой коньячишко. Она поцеловала Котика на сон грядущий, сказала, что пойдет досмотрит фильм. И знаете… приятно удивилась, когда в привычном месте за диванной спинкой, куда удобно опускалась рука, нащупала вместо своего надоевшего уже всем коньяка бутылку прекрасного рома.

– Какое-то разнообразие нужно в жизни… – приободрилась Настя. – Да? А то коньяк, коньяк… Так вот и начинаешь деградировать.

После второй она всегда пыталась дозвониться подружкам.

– Страдаешь? – спрашивали.

– Страдаю.

– Может, тебе закодироваться? Прекращай.

– Не могу.

– Почему?! – вопрос напрашивался, даже я не выдержала и спросила у нее, там, на кольце, пока мы ждали с ней гаи. – Почему ты все время страдаешь?

– Да патамушта! – хныкала Настюха. – Потому что одно дело трахаться с мужиком, от которого ты можешь забеременеть, а другое дело… Может, если бы я не знала, было бы лучше! А теперь я знаю – он бесплодный! Все! Страсть кончилась! Либидо на нуле! Процесс запущен! Смерть догоняет, я пытаюсь убежать. Как Буратино!

– Ты что там пьешь такое? – интересовались подружки.

Настюха разобрать пыталась в полумраке, что обозначено на этикетке.

– Ром… Ямайский… Восемнадцать лет… И че? По эксклюзивному заказу для Майорки… Ага! Так вот в чем дело! Для Майорки они постарались!

И тут же ей влетало:

– Зажралась! Ох, мать, ну ты и зажралась!

Никто не пожалел, никто не выразил сочувствия, и только мамочка родная сразу поняла, в чем дело, и подсказала:

– Настя! Деточка, все будет хорошо, послушай маму. Ты просто неправильно тренируешься! Тебе нужен личный тренер! Тянуть не стоит, найди хорошего специалиста!

Тогда и появился Вовик, фитнес-тренер, хороший мальчик. Безалаберный, правда, молодой дурачок, но зато здоровый и добрый, а самое главное – у Вовика была куча свободного времени. Рабочая смена в спортклубе – и все, никаких совещаний, командировок, акционеров, конкурентов, всего себя он отдавал Настюхе.

На некоторое время тоска отступила. Муж отметил здоровые перемены и лишних вопросов задавать не стал. А зачем? Котик тоже не скучал, он начал больше интересоваться внуками, наведывался в гости к старым женам. То к первой заезжал, то ко второй. У первой жены была племянница, хорошенькая миловидная девочка, приехала устраиваться из райцентра, лет двадцати семи, его любимый возраст. А у второй жены была очень шустрая домработница, под сорок, с мужем развелась, зато веселая и уважительная, ему такие тоже нравились, борщи готовила шикарные, по всем канонам. И вот он то к одним внучатам едет, то к другим.

Настюха волновалась, если Котик задерживался. Десять лет семейной жизни – это засада, и первую жену свою, и вторую он оставил через десять, Настюха помнила об этом.

Тихие семейные вечера повторялись все чаще, муж уходил к себе читать Щедрина, Настюха смотрела сериальчик в гостиной, ром каким-то чудом не кончался в бутылках, к тому же Вовик веселил, он был хороший тренер. И все равно, как и раньше, после второй Настюха начинала жаловаться на тоску.

– Ты задолбала всех своей тоской! – ругались на нее подружки. – Только уснешь – она страдает! Бросай бухать, рожай от Вовика!

– Не могу, – рассуждала Настюха. – Я все пути себе отрезала. Если бы не эта проклятая спермограмма… Теперь Котика не обманешь.

– Так ты и не обманывай Котика, ты ему честно скажи, что хочешь ребенка от другого. Выходи замуж за Вовика, и будет у вас нормальная семья.

Выходить за тренера Настюху подговаривали самые-самые злые, завистливые и коварные подруги, и только мама, только мамочка родная дала ей стоящий совет.

– Деточка моя, тебе сейчас все-все-все можно. Ты молодая, ты красивая, здоровая, тебе не нужно волноваться из-за ерунды. Рожай скорее, хоть от Партоса, хоть от Арамиса, хоть от Терминатора!.. От кого угодно ты можешь рожать, резину только не тяни, а то сопьешься у меня.

– Мама! – капризничала Настюха. – Котик знает, что он бесплоден! Как я после этого пойду рожать?

– Чудесное зачатие! – подсказывала мама. – Повозим Котика по монастырям… Старцам покажемся… Чем пьянствовать, давай придумай тур хороший по святым местам. А сама тихонько беременей…

– Мама! Ты думаешь, Котик совсем идиот?

Мама плакала и умилялась, какая все-таки у нее выросла скромная, чистая девочка.

– Наивный мой ребенок… Твой Котик умница! Он все поймет! Ты главное не сомневайся. Молитва матери поможет.

Тур по монастырям был забронирован, Котик вопреки опасениям Настюхи с радостью согласился съездить к товарищам на Соловки, но забеременеть от тренера Настюха не успела.

Бестолковый Толик надумал жениться, у него ведь тоже была мама, и мама не хотела, чтобы он скакал на побегушках у набалованной бабенки, мама не хотела, чтобы сын возвращался домой выпивши. Пусть эта блатная страдает и дальше в своей золотой клетке, а Вовик будет жить спокойно с молодой и выгодной невестой. В том, что он найдет себе получше, мама Вовика не сомневалась. «Зачем ему эта старуха? Ей уж под сорок, пусть приведет мне молодую, я внуков хочу». Вовик, разумное дитя, послушал маму и привел ей молодую, работящую девушку, коллегу из того же клуба, где сам работал.

– При чем тут ревность! – орала на меня Настюха, хотя я слова не сказала. – Че ты мне сразу ревность? Какого-то Вовика я ревновать буду? Ты че мне говоришь?

Разоралась и снова кинулась ко мне и начала рыдать:

– Айфон!.. Ты понимаешь… Мы сегодня с ним встречались… Чисто так уже… На автомате… А он берет айфон, последний, который я ему купила, и показывает мне… Мне! Он мне показывает свою бабу на моем айфоне! Как будто я ему сестра! Я че, сестра, я не пойму? Нашел подругу, мамонтенок. Еще и спрашивает у меня, куда ему с этой коровой поехать в свадебное путешествие! Сколько времени я потратила на этого дурака! Я бы сейчас уже с пузом ходила! Я из-за этого теленка с мужем поругалась!..

Прощание с тренером и скандал с мужем случились именно в тот самый вечер, за несколько часов до нашей аварии. Раны еще кровоточили, поэтому Настюха снова зашлась в рыданьях, и я почему-то начала ее утешать.

– Пей кофе, Настя, не рыдай, пей кофе, зачем тебе этот Толик?

– Вовик!

– Какая разница? Зачем тебе этот Вовик? Что вы все схватились за какого-то Вовика? Он ленивый, с ним скучно, нет… Я бы его в отцы ребенку выбирать не стала. Ты молодец, что от него не родила.

Да? – удивилась Настя, – А от кого тогда?..

– Ну… Ты же замужем за Котиком? Тогда и беременеть надо от Котика. У Котика два сына, Котик всем нравится, выбирай любого сына, и это будет почти что Котик.

Настюха посмотрела на меня с каким-то даже уважением, такого доброго совета ей никто не дал, видимо. Она примолкла на минуту, оценивая про себя упущенные или еще не совсем упущенные возможности, но потом снова взвыла, видимо, решила, что вариантов не осталось.

После прощального разговора с тренером она приехала домой, пожарила от злости вредную яичницу с ароматным копченым салом, которое у нас на местном рынке продает один мужичок, достала контрабанду из-за дивана и начала ругаться с Котиком, уверенная в том, что он сейчас все бросит и, как раньше, побежит ее утешать.

– Мы что тут все изображаем? – запела Настя. – Кому мы врем? Бухаем в одиночку! Спим отдельно! Я хочу нормальную семью! Голодного мужика! И ребенка! Да, я хочу ребенка!

И вдруг! А как еще? Именно «вдруг» любимый Котик точно так же, как тренер-Вовик, открывает айфон и показывает Настюхе фото. Племянница первой жены, та самая приезжая деваха из райцентра, беременная, с убедительным животом. Кто бы мог подумать! Настюха почему-то была уверена, что в любовницы рвется разведенная домработница второй жены, на племянницу с надутыми губами Настюха и не думала.

– Подвел девчонку, – улыбался Котик. – Сказал, что от меня не залетит. А ты смотри как получилось… Пятый месяц… Опять мальчишка!

Сначала Настя не поняла к чему такие шутки. Что Котик хочет от нее? Чтобы сейчас она смеялась вместе с ним?

– Что происходит? Я не пойму, ты что мне говоришь?.. Что эта шлюха забеременела от тебя?

– Да, от меня, – спокойно ответил Котик.

Настюха нервно засмеялась.

– Ты что, прикалываешься? От тебя?

– От меня, – повторил муж.

– Это что у нас?.. – Настя вспомнила маму. – Чудесное зачатие что ли получается? Пень расцвел?

– Да, – согласился Котик. – Как раз мой случай.

Он улыбался, он был всем доволен, и эта детская шкодливая улыбка на лице матерого мужика показалась Настюхе ужасно неприятной. Она не выдержала и метнула в Котика тарелкой. Котик увернулся. Поставил на стол сковороду с яичницей, разлил по бокалам свой хваленый ром, достал оливки, кивнул Настюхе, чтоб тоже присоединялась.

Настюха выпила, но алкоголь ее не успокаивал, ее начало трясти, от страха и от досады на собственную глупость. «Надо было слушать маму! Надо было слушать маму!» – думала Настюха.

– А он сидит, хихикает! Ты понимаешь… Меня трясет, а он сидит хихикает! Старичок-лесовичок! Яичницу мою пожрал… Соскучился, говорит, по яишенке!

Настюха пыталась напомнить Котику про результат его обследования, про то, что в данный момент у него детей не может быть в принципе.

– Это не твой ребенок! – кричала она, некрасиво, совсем несексуально выпучив очи. – Неизвестно еще, от кого твои два сына! Первый еще ладно, первый на тебя похож… А второй под вопросом! Твои бабы тебя разводили всю жизнь! Я одна тебя не обманывала! Я могла бы сто раз… Я могла забеременеть – хоть каждый день! Мне даже мама говорила, чего сидишь – рожай…

– Мама… – нежно улыбнулся Котик, – золотая теща. Твоя мама – моя лучшая теща. Эх, Настюха, что ж ты мамку свою не послушала?

– Я не хотела врать! – кричала Настя, пожалуй, слишком театрально. – Я не хотела тебе вешать чужого ребенка! Сделай ДНК! Можно сейчас уже сделать! Проверь ее! Щас это просто все! Щас даже родов ждать не надо, щас отцовство по крови, до родов определяют…

– Подкованная! – усмехнулся Котик. – Собирала, значит, информацию…

– Сделай ДНК! – завыла бедная Настюха. – Я сейчас к ним сама поеду! В этот ваш бордель! Морду набью этой суке!

Котик наелся. Закурил. Лицо его мгновенно поменялось, как бывает с серьезными мужчинами, когда они хотят закончить разговор. Властный, проницательный человек, который видел ложь за километр, все для себя давно решил и потому жену не слушал.

– Скотина ты тщеславная! – визжала Настя. – Я тебя раскусила! Ты хочешь бегать и хвалиться всем, какой ты жеребец! Не выйдет, дорогой! Я всем расскажу про твою спермограмму! Пусть все узнают, что ты бесплодный старый идиот!

Вот это было лишнее, такого безобразия Настюха себе раньше не позволяла. Мужа она ругала, лупила, кидалась на него с кулаками, они дрались, друг другу изменяли, но до дешевых грубых оскорблений не опускались никогда. Котик обиделся и зарычал, как в лучшие безумные времена:

– Заткнись! Ты достала уже! Тоска у нее! В золотой клетке! Истосковалась, дура! Я хочу трахать довольную бабу! Ты поняла? Я хочу, чтобы у бабы была довольна морда! Чтоб никакой тоски! Мне надо, чтоб у бабы было на-стро-е-ни-е! И мне плевать, как она это сделает! Хочет рожать – пусть рожает! Всех прокормлю!

– А как же я? – испугалась Настя. – На меня тебе наплевать?

– И тебя прокормлю! – выдохнул Котик. – Ты меня знаешь… Я добрый.

– Мне не нужны твои деньги! – разрыдалась Настюха.

И так красиво, так натурально у нее это получилось, и так приятно ей было этот концертный номер вспоминать, что для меня на бис она еще разочек повторила:

– Мне не нужны его деньги! Я его любила! Я не хотела ему врать! Я не терплю ложь в отношениях!..

– Да, да… Конечно…

Я где-то это слышала, вот эту фразу: «Я не терплю ложь в отношениях», она гуляет сейчас активно в сети на разных бабских сайтах. Мне захотелось придумать рифму к слову «ложь», но ничего приличного на ум не приходило.

– Чего ты улыбаешься? Чего ты мне «дакаешь»? – прицепилась ко мне Настюха. – У нас с Котиком все было честно! Я никакой брехни не выношу! Я человек прямой, я не умею так, брехать в глаза, как эта дура из деревни…

Поэтому она и оказалась почти голая, в одном халате среди ночи. В чем дралась со своим Котиком, в том и села за руль. За полчаса до нашей встречи Настя, бедная, на Котика своего кидалась, рожу ему царапала, кулаками лупила, кусаться пыталась. Муж оттащил ее в ванную, запихнул под холодный душ, а потом отпустил и закутал в белый банный халат, как в смирительную рубашку.

Полиция к нам не спешила, Настюха курила одну за другой и корчилась от боли, от душевной боли. Она мне говорила, что ей ужасно больно и обидно, что эта родственница из деревни ее обскакала. И ладно бы Мэрилин Монро какая-нибудь или Моника Белуччи ее опередила, а то какая-то племянница, корова, настолько глупая, что не побоялась втюхать серьезному мужику чужого ребенка.

Полиция не любит наш райончик. Точнее, любит, к нам на вызов приезжает особая бригада, с повышенным уровнем лояльности к пьяным женщинам. Мы ждали три часа, глушили мерзкий кофе, выкурили пачку. Я жутко захотела есть, яичницу мне захотелось после этих всех рассказов. Когда приехал наш патруль, Настюха завязала свой халат потуже, вывалила сиськи на капот и бойко, а что самое главное – честно, объяснила ситуацию.

– Я, – говорит, – спокойно тихо ехала, а эта женщина взяла и резко затормозила!

Как-то раз по весне я очутилась в Стамбуле. По-моему, это была суббота, я пошла гулять в старом районе, вниз от Святой Софии, где мощеные улочки выходят к морю. Все как в русской провинции, те же колоритные развалюшки, подвал кирпичный, деревянный верх, только вместо наших тополей пальмы, море и турки.

Вообще-то я думала погулять в тишине, но оказалось, что на набережной полно народа. Весь район вывалил на пикник, своими покрывалами турки застелили газон прибрежного парка. Я не знала тогда, что в Турции такая мода – по субботам на пару часов всей семьей выходить на пикник.

Люди принесли с собой перекусить, кто-то жарил кебаб на маленьких решетках, пришел мужик со сладкой ватой, горячую кукурузу в тележке возили, на маленьком старинном примусе колоритный дедок варил кофе… Все было очень спокойно, тихо, только одно явленье напомнило Россию – белый кабриолет, да еще и с музыкой. В машине были молодые мальчики, они выкатились прямо на пешеходную часть, погремели немного, сделали круг почета и выключили свою балалайку. В остальном все было по-домашнему. Нарядные женщины, сбившись в пестрые кучки, беседовали. Мужчины пили пиво, но не по-русски, совсем немного, пару банок было у каждого покрывала, не больше. Я считала пивные бутылки и заметила, что почти никто из мужчин не сидел, не валялся с сигареткой, все занимались детьми, кто в шахматы, кто в бадминтон, один папаша молодой на велике учил кататься своего…

Компания детей лет десяти играла в надувной воздушный мяч на самом берегу у больших черных камней, и этот мячик улетел у них в море. Дети смотрели, как уплывает мячик, как волны его быстро-быстро относят все дальше, и вдруг одна девочка начала махать и кричать рыбакам, которые сидели в лодке недалеко от берега:

– Мой мяч! Мой мяч! Мой мяч!

Она так долго, громко и настойчиво повторяла: Мой мяч! Мой мяч! Мой мяч!.. И у нее сомнений даже не было, у этой турецкой Танечки, что взрослые ей обязательно помогут, когда услышат. Ей удалось перекричать прибой, рыбаки услышали и повернули лодку за мячом. Я сидела совсем у воды, на большом валуне, и удивлялась, какая же это упорная девочка, как она темпераментно следила за спасением своего мяча. Я вспомнила свои улетевшие мячики, утонувшие кораблики и прочий детский караул, и не могла припомнить, чтобы в моем советском русском детстве посторонние взрослые относились серьезно к детским проблемам. Уважай старших! Уважай старших! Это мы постоянно слышали, но ни разу никто не сказал – Уважайте детей.

Возле каждого семейного покрывала сидела старуха, турецкие бабки разной степени дряхлости, замотанные кто в цветные, кто в черные платки, вышли к морю вместе со своими семьями. У них с собой были маленькие чайнички, которые грелись на маленьких спиртовках, я представляю, какой был вкусный у старушек чай, они разливали его в маленькие фарфоровые стаканчики и… и… и! молчали! Я первый раз такое видела, чтобы на пикник вытаскивали трухлявых старушек, и первый раз наблюдала, чтобы старушки сидели молча, блаженно улыбаясь то на внуков, то на море. Ни одна бабка не лезла командовать, хозяйничать, одергивать детей… Ни одна не полезла ругать эту Танечку: «Не шуми! Что орешь! Лахудра! Мячик уронила».

Почему турецкие бабки такие скромные? Исламское воспитание? Не факт, не факт… И в доисламские времена, и в допотопные, при любой религии в любом народе хорошая бабушка была тиха, скромна, трудолюбива и так же молча радовалась солнцу, как старые турчанки. Иначе они себя вести просто не могли, это было рискованно. Ведь еще лет триста назад любую вредную старушку, типа моей бабушки, можно было отвести в лесную чащу и «оставить ее там на съедение волкам». Геронтоцид, я уточнила умное словечко, обычай избавляться от стариков называется геронтоцид.

Принято считать, что этот дикий обычай пошел от древних людей, от кочевников и охотников. Вот именно, что «принято считать», а как уж там на самом деле было, мы не знаем точно, свидетельств очень мало. И все равно кое-что просочилось. Намеки страшные доходят в виде шуток и до наших дней. Все знают поговорку про саночки – Пора тебе на саночки. Так говорили старикам, когда выпроваживали их на мороз. На вечный мороз! На саночки сажали и спускали в глубокий овраг замерзать. А в горных районах наоборот, стариков уносили повыше и оставляли с духами предков. Традиция зависела и от рельефа, и от ситуации, смотря какая бабушка кому досталась.

Как это выглядело? Если хотите посмотреть, есть фильм японский, про то, как сын отнес свою особенную мамочку к предкам. «Легенда о Нарояме», режиссер Имамура, 1983 год, Золотая пальмовая ветвь, фильм шикарный, очень хочу показать его своей бабушке. А впрочем, моя бабушка скорее всего этот фильм смотреть не будет, она обычно притворяется мертвой в тех случаях, когда информация ей не нравится. Я ей недавно анекдот пыталась рассказать на ту же тему, она сказала, что не слышит ничего. Веселый черногорский анекдот, как раз про то, как сын понес своего старого отца в горы.

Посадил мужик отца себе на спину и несет. Идет и страдает, не знает, как признаться отцу, что оставит его на горе умирать. Поднимаются они все выше и выше, гора становится круче, сын устал, и вдруг перед ними совсем отвесный подъем и узкая скользкая тропинка. Сын остановился, устал, задыхается… И тут отец ему говорит:

– Хватит, сын, оставь меня тут. Дальше меня нести не надо, я своего не носил.

Я хотела рассказать этот анекдот бабушке, но, честно говоря, у меня уже нет сил с ней разговаривать. Моей бабушке девяносто, слуховой аппарат она принципиально не надевает, ей нравится, когда мы все орем возле нее, кричим ей в ухо, надрываемся, только тогда она тихо сидит и блаженно улыбается как турецкая старушка.

Кричать, топать ножкой, спать на узелке с деньгами, искать врагов повсюду, стравливать семью, соседей – все это стариковские методы борьбы за выживание, за статус в стае, я понимаю, понимаю, и потому на свою бабушку не обижаюсь, я просто от нее прячусь, когда она начинает провокации. Если бы наша старуха вдруг оказалась с турками на покрывале, она бы всех там научила жить, а заодно свернула бы их коврики и спрятала, чтоб не запачкали, а постелила бы им что-нибудь немаркое. Но даже это сделать тихо она бы не смогла, ибо ей для ее вампирского счастья нужно довести до белого каления всю деревню.

Смогла бы я оттащить свою старуху в гору? Не знаю, в гору вряд ли, а вот спустить на саночках нам всем ее хотелось, и неоднократно. Нашей бабушке повезло, она родилась после рождества Христова, и ее охраняет пятая заповедь. Старушка знает свои права, она убеждена, что старших нужно слушаться. Не придерешься, ведь такой расклад в России был всегда, даже в те времена, когда в стране все были атеистами и пятую заповедь не вспоминали, а все равно – послушание старшим воспитывали с детского сада. Слушаться! Нужно слушаться старших! – в садике, в школе и дома мне говорили.

До некоторых пор я верила этому на слово. Потом, лет в двенадцать, мне в руки попала Библия. Я нашла там пятую заповедь в Синодальном переводе. «Почитай отца и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе». Где тут «слушайся»? В пятой заповеди я не увидела «слушайся старших», и потому решила проверить по словарям, что означает «почитай».

Моя бабушка была учителем русского языка, в доме нашлось три толковых словаря – Даля, Ожегова и Ушакова, я просмотрел все три, и везде было примерно одинаково. Чтить, почитать – это значит, проявлять уважение. Про «слушайся» ни слова.

Тогда я уточнила, что такое уважение, без словаря тут тоже не разберешься. У нас в народе считается четко: боятся – значит, уважают. Ничего подобного, согласно словарям, страх и послушание никакого отношения к уважению не имеют. Уважать – означает признавать достоинства, помогать, беречь.

Что получается в итоге? «Почитай отца и мать», а именно: помогай, учитывай интересы, береги… И где вы тут видите «слушайся»? Никакого послушания, никакого подчинения старшим в первоисточнике не было. В том-то и дело, этот вагон прицепили потом!

Казалось бы, какая разница? Оставим тонкости перевода филологам и будем жить спокойно. Не тут-то было, спокойно не получается. Потому что сразу же за этим поддельным вагоном потянулась тележка с наказанием за непослушание и с чувством вины, которое внушается с детства и так раздувается иногда, что уже не лезет ни в какие ворота.

Вот вам примеры, маленькие человеческие трагедии, которые случились не на Марсе и не в Древней Греции, а у меня на улице, с моими соседями.

Один мужчина, добрый, отлупил однажды свою дочь. Девочке было лет десять, она прогуляла школу, обманула родителей, и он не знал, что делать. Вдруг она и дальше будет втихую прогуливать? Мужчина слышал, что детей нужно наказывать за обман, что дети должны слушаться родителей, про это он как все мы с детства слышал, и отец его в детстве за мелкие шалости драл. Тогда и он достал ремень и отлупил родную дочку. После отцовской порки девочка сесть не могла некоторое время.

И че? Да, в принципе, ниче. Семья хорошая была, в том и дело, не садисты, я же говорю вам – человек душевный очень был тот отец. Всего один раз у него сорвало крышу, он раскаивался страшно, больше себе такого не позволял. Он сам не знал, что с ним тогда случилось, просил прощенья у ребенка, сказал, что так его учили в детстве. Зачет. Извинения приняли, хотя мужик темнил. А может быть, он сам не понял, что в тот момент, когда он бил ремнем по жопе родную дочь, в нем проснулся обычный животный садизм. И этим же самым садизмом и прикрывается это святое правило про послушание.

Девочка, кстати, росла послушная в той семье. Не прогуливала больше, поступила в институт. Вышла замуж удачно. Родила. Все хорошо было. Спилась, правда, довольно быстро. Нет, разумеется, не после той порки она пить начала. У нас в стране многих учили ремнем уважать старших, не все же после этого бухают, есть и непьющие.

У других соседей в семье раскол. Жена считает, что муж слишком много заботится о своей матери, которая такого сына недостойна. То есть? Бросила она его, его и брата, в интернат сдала, когда была молодая и устраивала личную жизнь. Младший в тюрьму попал после интерната и умер. А старший вышел в люди, бизнес, дом, семья.

Сейчас мама старая, болеет. Лежит весь день в кровати, читает детективы, в вечном дыме своей папиросы, она журналистка была, стихи любила, сейчас в основном Устинову читает, как многие пенсионерки, чтобы уснуть. Кофе, сигареты и новый детектив – нетрудно маме завезти после работы, а жена ругается.

– Твой брат погиб из-за нее, если бы она вас голодными не бросала, он бы не стал воровать. Она сдала вас в интернат, и ты ее сдавай.

Муж отвечает, что ему неважно все, что было, и о матери он заботится не для нее, а для себя, так ему спокойно.

Еще одна красотка, рассекала у нас в новой шубе. Норка до пят, дочка ей подарила на семьдесят пять, поздравила маму. Сама в зипуне бегает, говорит, что ей не нужна шуба, что она все равно на машине. Да-да… Эта дочка, мы в школе с ней вместе учились, живет на севере, работает как лошадь, приезжает раз в год к маме в отпуск, с подарками, считает себя виноватой за то, что живет далеко. И тут такая мама, звезда района, впадает временами в роль Дюймовочки, хватанула шубу, холодильничек двухкамерный попросила, плазму побольше купите ей, «чтобы лучше видеть, дитя мое»… Со зрением у нее, действительно, не очень, мамочка не видит, что дочери уже полтос, она устала, ей пора в нормальный отпуск, а вместо этого она все отпускные дни и деньги оставляет маме, толкается в ее квартирке целый месяц… В общем, шубе маман была рада, хвалилась подружкам, а потом скинула эту шубу с барского плеча снохе, снохе нужнее.

И анекдот вам напоследок, из жизни млекопитающих. Недавно одна знакомая учительница похоронила свою мать, девяносто шесть маме исполнилось, крепкая была старушка, фронтовичка, очень сильный характер. Когда прошло сорок дней, учительница успокоилась и говорит:

– Ну вот… Теперь я смогу выйти замуж.

А было этой дочке шестьдесят пять годиков.

И после этого мы удивляемся, почему у нас весь интернет на ушах, все обсуждают токсичных родителей, все вспоминают до седых волос свои детские травмы, на детских травмах пасутся все психологи мира… Откуда эти пациенты? Это же все пассажиры того самого прицепного вагона – вагона с послушанием, вагона с наказанием, вагона с враньем и садизмом.

Его давно пора отцепить, этот дряхлый фальшивый вагончик. Тем более что скоро и стариков уже никаких не будет, все будут вечно молодые, здоровенькие, бровки, зубки, ноготочки, ботокс, шубка… Морду подтянула – и в пляс. Вот про такую заводную бабку и будет следующая история.

Гроб был куплен заранее, лет семь назад, и все это время он стоял в коридоре, на лестничной клетке старого многоквартирного дома, рядом с детской коляской, с деревянными санками, со старым медным тромбоном, по соседству с искусственной елкой, которую скрутили веревками как буйную женщину.

Гроб всем мешал, он занимал место и заслонял небольшое оконце, потому что старуха, которая его сама себе заказала, была еще не готова. Противная старушка Лидь Иванна, склонная к экспрессивным жестам, заказала этот гроб, чтобы подействовать на нервы всем соседям, а заодно своей собственной дочери, и все соседи это понимали, а дочка нет.

Дочь старушки, Галина Петровна, каждый раз как наивный ребенок летела к своей мамочке по первому звонку, как только мамочка объявляла о своей смерти. И это было странно, ведь дочь старухи, Галин Петровна, была бухгалтером, то есть человеком практичным, у нее был какой никакой жизненный опыт, она и сама давно была бабушкой, но в отношении мамочки проявляла детскую наивность и сентиментальность.

Мы с мужем снимали тогда соседнюю квартиру на той же лестничной клетке. Мне сразу понравился этот старый дом в тихом центре, среди таких же колоритных, правда, совершенно запущенных особнячков. Старухин гроб меня ничуть не раздражал, после мусора, после разбитого асфальта во дворе, после ржавых скрипящих качелей, после страшной бомжихи, которая бинтовала гниющую ногу на лавочке, гроб погоды не делал. Для меня было важно, что дом находится в центре, и эта поэтика исторических развалюх, всего в одном квартале от центрального проспекта, мне очень даже нравилась в те далекие времена. Еще мне нравилась квартплата, цену нам снизили, потому что многие наемщики нашей квартиры убегали, как только до них доходило, что гроб в коридоре надолго.

Старушку просили перенести гроб в сарай, но, разумеется, она не соглашалась. Не для того она его поставила посреди дороги у всех на виду, чтобы так просто капитулировать. Спотыкайтесь о мой гроб, бейтесь головой о крышку моего гроба, прищемите себе пальцы, зацепитесь колготками… Лидь Иванна считала себя хозяйкой всего подъезда, и вообще всего дома, а, может, и всей земли, кто знает, что в ее голове творилось. Она тут поселилась еще черт-те когда, в советские времена, когда все комнаты были норами одной большой коммуналки, и двор был завален дровами, перетянут веревками, на которых сушилось белье всех размеров, во дворе была куча детей, а сама она была молодой прошмандовкой и заведовала районным Домом культуры.

Никто не жаловался на Лидь Иванну, в смысле, никто не жаловался вслух, роптали только про себя. Постоянные жильцы очень быстро к гробу привыкли, перестали его замечать, сосед электрик прятал за крышкой бутылку водки, девочка-подросток из квартиры напротив прятала сигареты, ее брат пятиклассник прятал в гробу свой дневник с двойками. Я воровала сигареты у девочки-подростка, листала дневник двоечника, водку не трогала, насколько мне помнится. Если кому-то нужно было оставить ключ от квартиры, все спокойно вешали на гвоздик за гробом. И только дочь старухи, Галин Петровна, перед всеми за гроб извинялась и пыталась его занавесить покрывалом с оленями.

Мне было по фигу. Я слышала истории про то, что раньше крестьянские мужички строгали себе гроб уже лет в сорок и держали его до поры на чердаке. Ну… строгали и строгали. Мысли о смерти в те времена меня совсем не посещали, мне было всего двадцать три, и я была уверена на сто процентов, что смерти нет, что все мы будем жить вечно, даже противная старуха Лидь Иванна, которая регулярно приставала ко мне с глупыми просьбами.

Купи ей хлебушка, принеси ей газетку, сколько время, а то часы стоят, помогите сапог застегнуть… Какой сапог? Май месяц на дворе, какой тебе сапог? Куда ты навострилась, лежачая больная? Мне было сразу ясно, что эта пиковая дама – типичная вампирша, и потому я игнорировала ее просьбы. «В магазин не иду, мне сейчас некогда, захвачу вам потом по пути»… Парацетамол, пакет молока или стаканчик мороженого… Старуха Лидь Иванна всегда просила о разной ерунде, без которой никто еще не помирал. Морожница ей захотелось! Подумаешь, какая прихоть, пойди ей принеси… «Перебьетесь, Лидь Иванна, сладкое вредно», – так я думала и отвечала ей: «Да, да, конечно, чуть попозже, я вам постучу». За мою неучтивость она прозвала меня «молодая нахалка». А я ее дразнила Панночкой за любовь к гробам.

В тот день, когда старухе привезли гроб, дочь ее, Галин Петровна приехала в квартиру вечером после работы, не просто так, а собрать матери вещи в больницу. Панночке тогда было восемьдесят, она приболела, и ее направили на полостную операцию.

Конечно, риски были. Галин Петровна волновалась, как бы мать не умерла на операционном столе. Над мамочкой Галин Петровна дрожала, за мамочку она боялась с детства, еще с тех времен, когда наша Панночка придумала себе гипертонический криз, и вся семейка, отец и дочка с сыном, скакали возле нее с мокрым полотенцем, и у отца тряслись руки, когда он звонил в скорую, так что палец у него никак не попадал в диск телефона.

И вот она бежит, открывает дверь в маленький коридорчик, отделенный стенкой от лестничной клетки, делает шаг в эту вечную тьму – и, о, боже! упирается носом в свеженький черненький гроб.

– Из соседей кто умер? – была ее первая мысль. – Кто же это? Если только алкоголик-электрик…

– Это мой гроб, – с достоинством сообщила Лидь Иванна, довольная эффектом. – Чего глядишь? Я сама его заказала, по каталогу, видишь, как быстро привезли. А то вам поручить ничего нельзя, сейчас как начнете рыдать, так вам и втюхают что подороже. Там одни спекулянты сидят, в ритуальных услугах. Я сразу им сказала – мне ваш шпон не нужен, я скромный человек была всю жизнь, скромно и умирать буду. Взяла себе простой, сосновый, обивка плюш. Ну и что же, что плюш? Мы за роскошью никогда не гнались, мы о Родине думали!

– Мама! Ну зачем ты так? – задрожала бедная Галин Петровна. – Не пугай меня!

– Я и не пугаю… Мне восемьдесят лет, я пожила. Вон, из третьего подъезда инженер умер под ножом, молодой мужчина, еще и пенсию не получал. Ты что же думаешь, я вечная?

– Мама, мы должны настроиться на лучшее!

– Я на лучшее и настраиваюсь. Мне лучше во сне, под наркозом, во всем чистеньком, чем мучиться…

– Ой, мама!

– Чем тут с вами мучиться, – уточнила старуха.

Галин Петровна рыдала всю ночь, в последнее время она вообще много плакала, нервы у нее расстроились от усталости, от каких-то своих личных жизненных разочарований, от того, что муж поехал в санаторий без нее, от того, что внук совсем вырос, стал обедать на проспекте в поганой пиццерии со своими друзьями, и теперь никому не нужна ее воздушная шарлотка. Плюс метеозависимость, гипертония, отеки, выглядела Галин Петровна, честно скажу вам, не очень. Такая, знаете… заезженная тетка, под глазами темные круги, ей и самой давно пора было заняться своим здоровьем. Иногда она заходила ко мне, в момент панической атаки, просила, чтобы я ей померила давление. И, честно говоря, порой я так и думала, как вы сейчас подумали…. Да-да, я тоже думала – еще неизвестно, кому из них быстрее пригодится этот гроб.

Гроб никому не пригодился. Операция прошла успешно, старушку разрезали, все лишнее выкинули, ничего своего не забыли, и она вернулась домой немного похудевшая, в приподнятом настроении. Жизни ее ничто не угрожало, как сказали врачи, однако Лидь Иванна записалась в умирающие и шантажировала своей потенциальной смертью не только дочь, но и всех соседей.

Эта наглая рухлядь свободно звонила в любую квартиру и просила сгонять за конфетками. Старой жопе захотелось конфетку, и тут же, без церемоний, она диктовала, какие именно купить: Аленку, Коровку или Мишку на севере.

Вы можете себе представить такую ситуацию? Вам вдруг захотелось конфету… И что? Захочется – перехочется. Жди, когда к тебе позвонят и спросят – Лидь Иванна, мы в магазин, не взять ли вам чего? Но нет! Ей нужно шоколад сию минуту! Она же может не дожить, она помрет, пока мы соберемся в магазин.

Никто не смел ей отказать, никто не намекнул, что тихий час вообще-то, что все соседки сами больные пенсионерки, что им не худо бы поспать в жару… Нет, что вы! Только я, молодая нахалка, не брала трубку в дневные часы, когда спал мой сын. Остальные подрывались тут же, неслись на проспект в большой гастроном купить конфет, и обязательно именно тех, что Лидь Иванна заказала, не дай вам бог принести ей другие.

Жена электрика, любимая фрейлина старухи, покорно принимала выговор за то, что принесла не то! не то! не Рот Фронт, а Красный Октябрь, не Красный Октябрь, а Рот Фронт… Жена электрика сидела без работы, у нее не было лишней десятки на несчастную шоколадку, ее бы стоило хоть иногда отблагодарить за мелкие услуги, но Панночка благодарить забывала, любую заботу она принимала как должное.

Да что там конфетки… Она затребовала педикюр и глазом не моргнула. Соседка-медсестра пришла, напарила ей ласты, а потом сама же над собой смеялась.

– Ты представляешь!.. – рассказывала она Жене электрика, – наша Панночка звонит мне на ночь глядя и просит, чтобы я пришла к ней, подстригла ногти на ногах, сама она не может дотянуться. Какова?!.. И я поперлась! На ночь глядя поперлась ногти стричь… Этой старой сучке!

Свой возраст и свою гипертонию старуха считала основанием для грубых манипуляций, в итоге весь двор служил у нее на посылках. А кто там жил? Кто жил в том старом доме? Больные тетки, с фикусами и котами, с редкими визитами детей, которые давным-давно из этой коммуналки разбежались. Гипертония тут была у всех, и все покорно строились у смертного одра противной хамоватой бабки. Почему? Потому что соседки родились в СССР, все были тимуровцами, всех приучили помогать старшим.

На этой лестничной клетке я была самая молодая, поэтому никто меня не слушал, никто не принимал всерьез мои подстрекательства не церемониться с Панночкой. Что еще за капризы? Хочешь педикюр – зовите педикюршу, девушка. У вас есть пенсия… Куда старуха, кстати, тратила свои денежки? Не наше дело, разумеется, про деньги спрашивать нельзя, я знаю, а гробы в проходе ставить можно? Вот так вот отвратительно я рассуждала в те времена, пыталась пробудить достоинство в Жене электрика, но никто мою агитацию не слушал.

В нашем доме никто не удивлялся, если старуха звонила часиков в одиннадцать вечера или в полседьмого утра и зачитывала вопрос из своего кроссворда.

– Небесное тело, обращающееся по определенной траектории вокруг другого объекта в космическом пространстве под действием гравитации… Семь букв? А ну-ка… Кто у нас тут самый умный?

Кто его знает… Может быть, в старом доме и нужен был такой массовик-затейник? Чтоб позвонил с утра, чтоб по цепочке всех перебудил, чтоб сразу же у всех мозги зашевелились?

– Люди меня уважают, – хвалилась Лидь Иванна дочке. – Соседи у меня хорошие, с пониманием относятся. Видят люди, что я сижу одна весь день.

– Почему одна? – обижалась Галин Петровна. – Мама, я же каждый день с тобой. Подожди меня, я приду, все сделаю…

– Придешь ты… Как же! Ты не придешь! Ты приползешь! Вся нервная, уставшая, мне и просить тебя жалко, боюсь попросить лишний раз. Соседку верховую попрошу, электрика жену, чтобы мне помыла окна, пусть хоть одно мое окно помоет, мы окна целый год не мыли, окна все в пыли. Гляжу на улицу, не понимаю, то ли это на улице пасмурно, то ли это окна у нас пыльные, мы целый год не мыли окна…

Галин Петровна проглотила свой чай, открыла шторы, пустила солнце в маленькую комнату с высоким потолком, и, вымывши окно, как маленькая девочка смотрела на мать в ожидании хоть какой-то положительной реакции.

– Ах! – вдыхала Панночка свежий воздух. – Ах, солнышко! Солнышко-ведрышко, загляни в окошко… Твои детки плачут, по камушкам скачут… Кто его знает, сколько мне еще на солнышко смотреть…

Галин Петровна сразу впечатлялась на эти русские народные потешки, слезы наворачивалась у нее мгновенно, ей казалось, что мать страдает, что она проводит с ней мало времени, что она виновата. Она любила свою мать, так, как сейчас все реже дети любят своих родителей, с той преданностью, которую сегодня называют зависимостью. Не думаю, что у Галин Петровны была зависимость, она просто любила как могла, а любят все по-разному, кто как привык.

Галин Петровна с детства привыкла мамочке прислуживать. Ведь Лидь Иванна была не простая мама, она была артистка, и муж, и дети, и сама она считала себя звездой, районный масштаб ее не смущал. Все мамы работают на обычной работе, в магазине, на заводе, в детском саду, а Лидь Иванна на сцене, всю жизнь она была заведующей в районном Доме… нет, даже не в доме, во Дворце культуры. Муж, дети на нее смотрели с открытым ртом. Даже теперь, когда голова Лидь Иванны стала похожа на куриную, она держала ее гордо, и на других женщин, на любых абсолютно, за исключением Клавдии Шульженко и, как ни странно, Аллы Пугачевой, она смотрела надменно.

– Что за платье у нее? – рассматривала она фотографии любимого внука с женой. – Ты смотри, коленки толстые, как у телушки, куда же ей такое короткое платье? – и тут же старушенция вздыхала и декламировала что-нибудь из прошлой жизни. – Едва ль найдете вы в России две пары стройных женских ног!

Родную внучку, дочь Галин Петровны, Панночка тоже не щадила, хотя девчонка пошла по ее стопам, что интересно, в культуру, в артистки, дочь Галин Петровны работала в кукольном театре, но Лидь Иванна относилась к ее работе без восторга.

– Актрисулька! Хвостом вильнет – и побежала! Хоть бы присела с бабкой, рассказала, как дела…

– Да что рассказывать? – заступалась за дочку Галин Петровна. – Я и так у нее постоянно…

– Ты у нее постоянно! То в няньках, то в кухарках…

– Да как же дочке не помочь? – удивлялась Галин Петровна.

– Мямля ты! – каждый раз обзывалась старушка. – Мямля пошла… вся в отца.

Отец был мямлей, так считала наша звезда эстрады. Он был шофером, работал на старом грузовике, мотался по району с песком, с дровами, с кирпичами, чего-то там колымил, подворовывал то есть по мелочам. Там песочек налево отсыпал, там угольку умыкнул, и все до копейки везет своей звезде.

Лидь Иванна бойко тратила мужнины денежки на новые туфлишки, их нужно было еще достать у знакомых спекулянтов, шила платья у собственной портнихи, ей нужно много платьев, она же на людях, она же артистка, на нее глядят. И вот этот мужик, эта мямля, как она говорила, всю жизнь таскал на руках свою вздорную бабу и ни разу не вломил ей хотя бы легенький поджопник для тонуса. Без вопросов он провожал ее на курорт, нес за ней чемодан и картонку со шляпкой, когда она отбывала по профсоюзной путевке в дом отдыха работников культуры. Отказать ей в этом отпуске, завернуть ее вместе с семьей в благопристойную Анапу вариантов не было. Ей было важно поблистать на сцене, в обществе, на публике ей было интересно, а с мужем, с этим конюхом у трона, она скучала до тошноты. Со сцены возвращаться в маленькую квартиренку? Фу…

С кислой мордочкой она встречала мужа и, несмотря на весь свой артистизм, скрыть раздражение не могла. Она придумывала объяснения, типа: «мы из разных миров» или «нам просто не о чем поговорить»… На самом деле ее натура молодой здоровой самки просила новых неожиданных самцов. Лидь Иванна всегда сияла рядом с чужими мужчинами, со статусными пузанчиками, с начальниками от культуры, которые награждали ее дипломами за хорошую работу. На концертах в честь годовщины октября они сидели рядом с ней в партере, и возле этих мордоворотов она блаженствовала. Это у нее называлось удовлетворение от хорошей работы.

Дома Лидь Иванна была другой, без грима, без прически, без той блаженной лыбы, с которой она выходила к начальству и зрителям. Между бровей появлялась поперечная засечка раздражения, вранья и неудовлетворенности, а мужичок бежал к ней, на второй этаж в коморку, так что дрожала деревянная лестница, и всегда его руки были готовы к объятьям, и он смешно, как петушок раскрылившись, охотился за своей звездой по двору. Однажды он поймал ее у бельевых веревок и на руках понес в квартиру на виду всего двора, а эта примадонна болтала ножками, брыкалась и кричала: Отстань! Пусти меня! Шоферюга вонючий!

Лидь Иванна не любила, как пахнет ее муж, ей он вонял бензином, поэтому она не пускала его в квартиру, пока он у себя во времянке в конце двора не отмоется. Зато Галин Петровна, маленькая Галка тогда она была, наоборот, любила отцовский запах, и вместе с братом залезала в старый грузовик. Отец ставил машину в конце двора, сам ложился под кабину и постоянно что-то чинил. Всю весну и все лето он валялся под машиной, так что маленькая Галка с братом привыкли, что из-под грузовика торчат кирзовые отцовские ботинки, огромные, тяжелые… И вдруг в один прекрасный день ботинки исчезли. Грузовик стоял, а ботинок не было, отца из квартирки спускали соседские мужики, у подъезда стояла черная крышка гроба с красной солдатской звездой. Это был первый гроб, который увидела Галин Петровна в своей жизни. Второй появился, когда ей было за сорок, тогда умер ее младший брат, так же как отец скоропостижно, от сердца.

После смерти мужа культмассовая работа у нашей старухи продолжалась с прежним рвением, остался у нее и парикмахер, и портниха, и курорты, а после смерти сына Лидь Иванна начала сдуваться, начала готовиться к смерти, сказала, что теперь наступила и ее очередь, и даже отвоевала у своей невестки местечко рядом с сыном на кладбище.

Гроб повышал тревожность бедной Галин Петровны, ее вообще пугала эта кладбищенская тема, время от времени она пыталась с матерью договориться, звала на помощь соседа электрика, просила у мамочки разрешенья вынести гроб в сарай или даже, как бы дерзко оно ни звучало, просто выбросить.

– …а может, нам его просто выбросить? – с надеждой она улыбалась, электрик тоже предвкушал, но старуха была непреклонна.

– Что?! Мой гроб выбросить?! Вы в своем уме? Я за него платила деньги! Свои гробы выбрасывайте, как хотите, а мой не смейте трогать!

– Ну хоть в сарай? – умоляла Галин Петровна, – чтоб не мешался…

– В сарай нельзя! – визжала Панночка. – Мой гроб в сарае отсыреет! Он никому тут не мешает, я не позволю его туда-сюда таскать! Он может из-за этого перекоситься… Как сейчас делать стали, что вы, не знаете, у нас сейчас все на один раз делают? Все одноразовое! Ни шкаф, ни гроб не могут сделать… Так что потерпите, – она ехидно улыбалась погрустневшему сантехнику, – недолго мне осталось… Времечко мое под горку катится, в моем возрасте счет не на годы, на дни идет…

Ну… дни – не дни, а восемьдесят пять старушка отмечала с помпой. Галин Петровна отгрохала мамочке шикарный юбилей. Вы часто видели такие юбилеи? Восемьдесят пять! И не просто в семейном кругу, что вы… Она же у нас звезда, она же играла в народном театре. Нет, не в ресторане, не угадали, Галин Петровна закатила маме юбилей на сцене, в родном ее Дворце культуры.

Бывшие коллеги Лидь Иванны держались бодрячком. Их набрался целый хор ветеранов, к ним со своей программой подключилась молодая смена, народный театр, из уцелевших, играл как в старые времена любимые «Сцены из губернской жизни», Лидь Иванна вышла на сцену сама, в пышном платье, с прической, с помадой, и очень звонко у нее и весело, задиристо получалось про воловьи лужки… «Лужки мои! Мои! Мои!»… Аплодисменты, лезгинка, скрипочки – все было, какое-то начальство мелкое явилось, вручили грамоту и электрический вульгарно размалеванный под хохлому самовар. Не все! Не все! Это еще не все!

Администрация Дворца культуры отчпокала сборник стихов, сборник старухиных стихов, которые она по молодости пописывала, и, усевшись за стол, старуха раздавала автографы. Дряхленькие кавалеры ее отпускали комплименты, чего-то там такое звонкое про молодость вещала новая заведующая. И я!.. Даже я!.. Что вы думаете, даже я приперлась! Я тогда работала на радио, поэтому пришла не просто так поздравить, а сделать репортаж, взять интервью у ветеранов культурного фронта, и наша Панночка читала мне на микрофон свои творенья.

Друзья! Живите для других,

И ваше имя не забудут.

Сердца и близких, и родных

Вас вечно помнить будут.

А в это время Галин Петровна как козочка скакала в фойе у столов, чтоб господа после торжественной части присели откушать. Сто человек! Столы стояли буквой П. Галин Петровна сама, практически в одни руки, наготовила на всю эту свадьбу, и потом сама же, не присевши на минуту, обслуживала этот банкетище, ей помогали только Жена электрика, Соседка-медсестра, и… и, стыдно признаться, даже меня в этот раз припахали. Тому тарелочку поменять, этому бокальчик, унести, принести, подать, притереть, старушечку поддержать, дедулечке салфетку… На официантов и ресторан у Галин Петровны, простого бухгалтера, денег не было.

Для своей мамочки она привыкла делать все сама, помощниц никогда не нанимала, успевала крутиться между своим домом, огородом, мужем, внуком, которого оставила ей дочка, и работой. И вот она бежит, бесплатные памперсы в собесе получает, оттуда за рецептом к врачу, потом в магазин, и сразу готовить. Мамочка просит сардельки, значит только сардельки, только местного комбината, только в нашем мясном, там все свежее, и только говяжьи, свиные нельзя, сосиски нельзя…

– Я просила сардельки… – кривлялась старая поганка.

– Мама, закрылись, я не успела…

– Не успела. Как будто у тебя не одна мать, а десять…

Галин Петровна падала в кресло, хоть немного отдышаться, и жаловалась, то ли самой себе, то ли куда-то в потолок…

– Забегалась я, на работе отчет, с внуком пока прокрутилась, сготовить некогда, хотела борщ сготовить, не успела, яичницу пожарила своим, приеду – борщ сварю…

Что там у дочки на работе, кого она чем кормит, что у нее на огороде, Лидь Иванна пропускала мимо ушей, рутина творческим людям неинтересна. И на смертном одре старуха оставалась артисткой, актрисулькой, как сама она любила говорить. Я сразу просекла, что гроб ей нужен как реквизит, эта Панночка давно жила в спектакле, в монодраме, где на сцене одна прима, и непременно каждый монолог заканчивается мыслями о смерти.

Меж тем старушке пошел восемьдесят седьмой годик, и тут ей снова что-то поплохело, давление скакало, чего-то там еще такое возрастное обнаружилось, она взяла манеру изображать лежачую больную, и плакать, и повторять по десять раз одно и то же:

– Слегла! Слегла! Совсем я у тебя слегла…

Слегла она, конечно. А кто холодильником хлопает? Кто в глазок подсматривает? Лидь Иванна декларировала себя лежачей, но по квартире передвигалась, и не только по квартире, я подсекала иногда ее на улице, часиков в шесть утра, под старым зонтом или в шляпке она выходила прогуляться от тихого нашего квартала до проспекта.

Я видела старуху, потому что выводила в шесть утра собаку, а Галин Петровна, дочь старухи, не видела, потому что она в шесть утра собиралась на свою проклятую работу. Ее контора располагалась в центре города, от мамочки неподалеку, но добиралась Галин Петровна в этот центр из пригорода, поэтому в семь утра Галин Петровна колбасилась в набитой маршрутке, и до пяти вечера у нее болела душа за бедную мамочку, как она там.

Неплохо, я скажу вам, и без присмотра старушка не скучала. Однажды заглянула к ней соседка, Жена электрика, обедом покормить, а в квартирке никого нет. Весь двор пошел прочесывать ближайший район, лавочки, скверик, пошли на проспект, искали ее в кинотеатре, побежали за ней в Дом культуры… Лидь Иванна обнаружилась в ближайшем супермаркете. Пришла в магазин сама, своими ножками, в халате и домашних тапочках. В очках, с важным видом рассматривала мелкий шрифт на упаковках, изучала состав продуктов, этой ерунде она научилась на Первом канале.

Я никогда не понимала, зачем глаза ломать? Что там вычитывать на упаковках? Кто придумал вообще эти сказки про консерванты и вредные стабилизаторы? Везде отрава! Какие могут быть иллюзии? Не надо покупать говно, иди на рынок, бабушка, купи там творожка домашнего, свари себе щи из капусты и хватит, хватит шакалить по супермаркетам, живи спокойно. Нет, всем нужна интрига, разбирательства! Лидь Иванна быстро нашла единомышленников, возле нее собралась группа таких же старушек, они ругали правительство и вспоминали старое вологодское масло.

– Нас кормят ядом! – толкала речь артистка. – Стариков хотят истребить, чтобы не платить нам пенсии!

На этом митинге я ее и застукала, хотела в принципе пройти тихонько мимо, но что-то тюкнуло меня, проснулось тоже, вероятно, пионерское детство мое, захотелось мне побыть немножко тимуровцем, перевести старушку через дорогу.

Она неплохо шла, должна я вам сказать, медленно, но уверенно для лежачей больной. Галин Петровна встретила нас во дворе, вся перепуганная, открыла рот, но слова не сказала, мать посмотрела на нее с упреком и сразу направилась в дом.

На лестнице стало заметно, что силенок у нашей звезды маловато, за мою руку она держалась цепко и отдыхала почти на каждой ступеньке.

– Мама! Что ты со мной делаешь… – причитала Галин Петровна. – Ты бы хоть позвонила… Я не знаю, что думать… Где искать…

Старуха села отдохнуть на маленький стульчик в коридоре, рядом со своим гробом. Черная громадина с открытой пастью стояла над ней, она дышала тяжело, но не сдавалась. Галин Петровна снимала с нее туфли, а я смотрела с восхищеньем на это маленькое настырное существо. С нее уже все мерки сняты, а она свой носик птичий задирает и все чего-то пыжится…

– Людей не вижу, – говорит, – захотелось пойти, на людей посмотреть.

– Мама! – разрыдалась бедная Галин Петровна. – Почему ты обо мне никогда не думаешь? Ведь я волнуюсь…

– Мямля! – отрезала ей Панночка. – Ты мямля! Всю жизнь ты мямля, вся в отца.

Гроб запылился, его пришлось пылесосить, старуха заставила Галин Петровну прибраться в своем гробу. А после уборки она придумала себе новое развлечение – совсем слегла. Раньше она по сто раз повторяла «слегла я, слегла», а теперь реплику уточнила, и начала повторять «слегла я совсем».

– Ох, совсем я слегла, совсем, теперь уж, видно, совсем я слегла… ждать недолго осталось.

Слегнув, старушка принялась писать письма. Сестре неведомой троюродной, какой-то дальней племяннице, какой-то старой подружке, которая точно так же слегла где-то по соседству, внукам и сестре покойного мужа она написала. Текст был один во всех ее письмах, она просила приютить ее перед смертью, уверяла, что осталось ей жить совсем ничего, но дочери своей она нагрузка, дочь у нее больная вся, и потому ей нет покоя.

«Старики никому не нужны, – читала Галин Петровна мамочкин новый монолог, – Старики – обуза, нас никто не слушает и не уважает. Никто не думает, что жизнь вернет свое, и все вы тоже будете старыми, больными, и всех вас, как меня сейчас, будут тоже считать преградой на пути, обузой. Что ж… Жизнь рассудит нас, моя же совесть чиста совершенно. Я работала всю жизнь, развивала район, проводила культуру в массы, всегда была рядом с молодым поколением, и меня уважали, со мной считались. Теперь же, когда я ослабла и не могу приносить пользу обществу, я стала в тягость. Как говорят в Америке, которой поклоняется нынешняя молодежь, былых заслуг не существует. Вот как! Видно, и мне суждено перенять этот капиталистический принцип. Былых заслуг никто не ценит, у нас только Юрий Гагарин всегда космонавт номер один, а я всего лишь заслуженный работник культуры, член областного союза писателей, автор пяти поэтических сборников, организатор праздников, сценарист… Ох, да кому теперь все это интересно? Кто я, собственно, такая, с чего я вдруг решила, что достойна уважения? Я все свои дни провожу в одиночестве. Верно, я поспешила оформить дарственную на своего любимого старшего внука, о чем теперь и жалею. Не вижу смысла делить мое скромное жилье на всех потомков, но думаю, что мне не помешает вернуть право собственности, пусть даже и через суд»…

Закончив письма, старуха с важным видом отложила в сторону очки и попросила дочь отправить корреспонденцию. Галин Петровна показала этот опус только своему племяннику, тому самому «любимому старшему внуку», и он приехал бабушку навестить.

Внук… Симпатичный мальчик, лет двадцати пяти, был единственным ребенком ее покойного сына, поэтому она к нему особенно благоволила и восторгалась, отмечая сходство. Сын, вероятно, был единственным человеком, которого она любила… Нет, разумеется, и дочь она любила тоже, но если сына она любила с нежностью и с женской страстью, то дочь, Галин Петровна, была для нее чем-то вроде руки или ноги, она ее не замечала, хотя активно пользовалась.

Впрочем, в последнее время стало совсем невозможно определить, как называется то или другое чувство, наполняющее это дряблое существо. Проявить эмоцию в действии старуха уже не могла, а все, что прорывалось у нее наружу на словах, было похоже на страх, жуткий страх смерти и одиночества, который делает иных людей услужливыми и покладистыми, а других, наоборот, злыми, нервными, похожими на крысу, которая из последних сил цепкими лапками держится за мешок с зерном, когда ее пытаются вытряхнуть.

Внук навещал старушку, не ругайте внука, он появлялся, когда мог, старушка спрашивала, как дела, улыбалась, радовалась, но почему-то каждый разговор сводила к нравоучениям и неожиданным насмешкам.

– Что ж бабку-то свою забыл совсем, красавчик? А? Работа у тебя… А у меня вон смерть в окно стучится, дай хоть посмотрю на тебя в последний раз.

Внук что-то отвечал, но Лидь Иванна, разумеется, не слышала, она имела манеру пропускать чужие реплики мимо ушей, коварно улыбаясь.

– Не понимаю я твою работу…

О, тут она умело изобразила любопытство! Головка на бочок, наивная улыбочка, прищур… Это был всего лишь отвлекающий маневр, на самом деле старая вампирша целилась, куда бы лучше ей вонзить свою иголку.

– Это что же за работа? Программист? Мы никаких программистов не знали. Мы работали честно, с людьми, в коллективе, а ты целый день дома сидишь, ломаешь глаза в компьютере…

Внучок кивал и улыбался, в отличие от сестры-артистки, которая сразу же поддавалась на провокации, и потому в квартирке почти не появлялась. Все удивлялись, в чем секрет его невозмутимости, секрет был прост – маленькие наушники, он разговаривал с бабушкой в наушниках, и пока она покусывала его между ласками и бухтеньем, он слушал свою музыку и кивал учтиво на все ее придирки. Хороший мальчик, по жестам, мимике он чувствовал, что бабушка заходит на пике, и в этот момент поглаживал ее маленькую сушеную лапку.

Мирная беседа не приносила старой вампирше удовлетворенья, в последнее время в своих ненасытных попытках испить побольше крови она перестала щадить даже любимого внука. Когда он снял наушники, чтобы учтиво распрощаться, «бегу, бегу, работа, бабушка, работа», она не утерпела и укусила его на прощанье.

– Не говори мне про свою работу! Разве это работа? Мужчина должен быть на производстве! Или в армии! Он должен честно зарабатывать свой хлеб, чтоб был почет! Чтоб уважение!.. Опору детям нужно дать! Пример!.. А ты?.. Авантюрист! Программы пишет он! Какие там еще программы?!.. Работаешь на Билла Гейтса! Обслуживаешь Америку! Отец в твои годы был начальником цеха!.. Все здоровье, все сердце свое отдал государству, мальчик мой… А ты… приспособленец!

Внук снова улыбнулся, Галин Петровна, которая стола рядом и эту истеричную реплику слышала, понадеялась было, что все обойдется, что на том и закончится, но, к ее ужасу, внучок повел себя странно. Он сначала похлопал, картинно выдал бабушке аплодисмент и поклонился.

– Отлично! Браво! Бабуля у нас в отличной форме! Талант не пропьешь!

Затем внук пошел в коридор, нахлобучил себе на плечи бабушкин гроб и ухитрился пропихнуть его в квартирку, в комнату, где возлегла наша Панночка. Наглец поставил гроб прямо на полированный гарнитурный стол.

– Точно вписался!.. Теперь, бабуля, ты нормально можешь репетировать… Переложить тебя?

Галин Петровна схватилась за сердце, кинулась к племяннику:

– Не шути, умоляю, хоть ты не шути, мне и одной шутницы хватает…

Но старуха уже в мизансцену вошла, уже задыхалась, изображая конвульсии.

– Не трогайте мой гроб! Бессовестный! Я не позволю! Ты повредил мой гроб! Ты мне порвал обшивку!

– Обшивку корабля… – хихикнул озорник.

– Бархат! – завизжала Панночка, – Галя! Он мне порвал обшивку!

– Все цело мама, не волнуйся, цела твоя обивка… обшивка… все цело… Успокойся… Господи! Что делать?!

– Уходи! – визжала бабушка на внука. – Не допускаю тебя! Хамлет! Галя! Посмотри, какой хамлет! На похороны не допускаю!

– ХамлЕт-ГамлЕт! – шутил бессовестный внучок, и как ни в чем не бывало спросил трясущуюся Галин Петровну: – Что с гробом? Оставить тут?..

Нет, разумеется, терпеть ритуальную продукцию на обеденном столе Галин Петровна не согласилась, заставила внука вернуть гроб на место, побежала к электрику, чтобы мальчик один не надорвался, и когда они вдвоем этот бешеный гроб выносили, она следила внимательно, чтобы на обратном пути обивку не цепляли за косяк.

– Потише, потише, потише… – повторяла она, вероятно, у нее начался нервный тик, так бывает, – потише, потише, потише…

В спину летели проклятья, старушка обещала переделать дарственную, лишить наследства всех, переписать свою коморку государству и завещать ее бедной Жене электрика, которая стояла тут же в проходе и крестилась.

– Подлец! – разгулялась старуха. – Весь в мать! Я думала, он наш, а он пошел в ее породу! Весь в мать свою, хабалку, она сыночка моего угробила…

– Прости меня, тетя, – извинился молодой провокатор. – Она меня доконала, не представляю, как ты с ней справляешься…

– Деточка моя, – шептала ему Галин Петровна, боязливо посматривая на дверь. – Это же старый больной человек, ты пойми… На кого тут обижаться? У нее головные боли, у нее желудочные колики, все мышцы атрофировались, недостаточность сердечная, кровообращение страдает мозговое… Нельзя, ты пойми, мы не можем подходить к старикам с той же меркой, что к здоровому человеку…

– Галя! Галя! – звала ее мать. – Срочно! Зови ко мне нотариуса!

– А, может быть, правда, – спросил племянник, – позвать нотариуса? Мне не нужна ее квартира…

– Не обращай внимания! Ну что ты слушаешь ее? Это же не она кричит, это ее болезни…

– Да, тетя, все понятно, все понятно, – кивал молодой наглец, и перепуганная Жена электрика кивала вместе с ним. – Больная печень провоцирует депрессию. Желчный пузырь – раздражение. Сосуды – истерику. Я все понимаю… Но ведь мозги остались у нее, мозги не отказали, я уверен! Она недавно мне звонила среди ночи, и знаешь, что спросила? Просила подсказать ей, для кроссворда, «Рок-группа из Ливерпуля, основанная в 1960 году, пять букв»!

Галин Петровна успокаивала мать весь вечер, повторяла, что мальчик хороший, не пьет и не курит, что он вылитый брат, что похож он на брата и на нее, на мамочку, на бабушку похож, артист такой же, и ничего плохого не хотел, просто у них сейчас такой молодежный юмор.

– Давление! Я умираю! – стонала Лидь Иванна. – Хамлет! Он меня убил! Галя, принеси мне тонометр! Где тонометр? Я тебя просила оставить мне тонометр на тумбочке… Не тот! Ты мне не тот оставила! Ты положила свой, а мне нужен мой! Где мой? Найди мне мой старый тонометр, мне твой не нравится, я твои кнопки не понимаю…

«Не понимаю твои кнопки» – последнее она совсем безобразно прохрипела, перевернулась на живот и начала лупить по кровати синими костлявыми ножонками. Галин Петровна стала мерять ей давление, но капризная старуха выдергивала руку из манжеты, требовала старый тонометр с фонендоскопом, и перепуганная Жена электрика побежала звать соседку-медсестру.

– Это кто у нас шумит? – явилась непробиваемая медсестра. – Это кто у нас сегодня такой веселый?

Медсестра откапывала алкоголиков по всему району после белой горячки, усмирить старушку для нее было как пощелкать семечки. К тому же посторонние люди действовали на старуху всегда успокаивающе, с медсестрой она бузить не стала.

Галин Петровна показала медсестре глазами, что культпрограмма перевыполнена выше крыши. Давление мерили обеим. И что вы думаете, какое было у старушки? Правильно! Как у космонавта. А у Галин Петровны подскочило сильно.

– Ты охренела! – испугалась медсестра. – Допрыгаешься до инсульта! Тебе на скорую сейчас надо…

Не первый раз, в том-то и дело, что уже не первый раз у Галин Петровны поднималось давление. Весь последний год она пила какие-то таблетки, которые назначил участковый терапевт, а состояние не улучшалось, наоборот, приступы повторялись чаще.

Галин Петровна попила водички, обтерлась мокрым полотенцем и согласилась полежать, скорую вызывать отказалась.

– Что толку вызывать? Они меня с таким давлением положат, и на кого я брошу маму?

На кого она бросит маму!.. Ей намекали, неоднократно намекали на безработную Жену электрика, но как только Галин Петровна жаловалась матери на свою усталость, старушка начинала верещать.

– Жена электрика? Платить ей деньги? Это еще за что?

Как только речь шла о деньгах, старушка начинала истерить. Закидывала ручки, хваталась за сердце. При этом держалась она элегантно, про деньги ни слова, примитивная жадность драпировалась тонкими эмоциями.

– Ты хочешь меня сбагрить! Я тебе в тягость! Мать тебе не нужна! О, Господи, скорее забирай меня! За что мне эта немощь! Пора, пора старухе! Мне давным-давно пора, к сыночку моему…

А вы попробуйте, попробуйте в момент печали спросить ее про пенсию. Спросите Лидь Иванну, куда она девает свою пенсию, и сразу же она воскреснет и ощетинится.

– Что? Моя пенсия?! Ах, как вас всех интересует моя пенсия!

Кто его знает, может быть, старушка была и права. Ведь никакой особенный уход ей не требовался, и медсестра была не нужна, ей нужно было что-то другое, непонятно что, она сама не могла сказать, что именно ей нужно, но было очевидно, что это что-то могла ей дать только родная дочь, вероятно, старой вампирше подходила только родная группа крови.

В тот вечер за Галин Петровной заехал муж, соседка-медсестра и ему говорила про давление, про обследование. Старуха вроде бы немного присмирела после укола, и провожая Галин Петровну, неожиданно расщедрилась на ласки.

– Езжай, езжай, моя родимая, поспи, тебе сон нужен. Дочка бедная моя, моя ты труженица…

Галин Петровна тут же на эту малость повелась, и стоя у двери, как девочка с доверчивой улыбкой, чего-то мямлила еще про какие-то сардельки, и обещала утром наварить борща…

– Не беспокойся, не беспокойся за меня, моя ты беспокойная… Поспи, поспи… – повторяла старуха, – а я уж как-нибудь сама тут буду… маяться. Спать ложусь и не знаю: то ли утром проснусь, то ли…

– Мама! – не выдержала бедная Галин Петровна. – Мы все умрем! Еще неизвестно, кто быстрее! У меня голова сегодня весь день!.. Я как смотрю на твой гроб, так примериваюсь, если что, он и мне сгодится!

Как мертвая она уснула в эту ночь, Галин Петровна. Заезженная баба, для нее было самым сладким счастьем свалиться в чистую постель и полистать на сон грядущий книжку. «Войну и мир» она листала третий год, застряла где-то на втором томе, потому что от усталости засыпала через несколько страниц.

Старуха Лидь Иванна в отличие от своей дочери страдала бессонницей и по ночам скучала. Светильник у нее всегда горел, и телевизор у нее за стенкой было слышно допоздна. В ту ночь она мне позвонила примерно около двенадцати и совершенно свежим голоском спросила прогноз погоды на завтра.

– Не разбудила, Сонюшка? – и засмеялась артистично: – Ха-ха-ха! Прости меня, старуху… Прости, прости… Я думала, вы молодые, рано спать не ляжете… Легли? А мне не спится. У нас, у стариков, чем ближе к смерти, тем короче сон.

Я по наивности своей подумала, что это был финальный штрих, что уж на этом точно представление закончилось, я отрубилась и пропустила ночной концерт, который устроила Панночка.

В три часа ночи старуха Лидь Иванна позвонила дочери и со слезами просила ее срочно приехать, потому что у нее… Что вы думаете? Попробуйте догадаться. Потому что у нее… Это мрак! У нее на пол свалилась подушка! Подушка упала с кровати на пол, и поэтому она просила свою умотанную дочь тотчас же приехать и подушку поднять. Сама же она встать с кровати не может, она же «слегла», как вы помните, и даже «совсем слегла».

Да, да, да… Вот именно! Вставай среди ночи больная, не спавшая, на твое давление всем плевать. Мама свистнула – и давай, гони, поправляй ей подушку – вы все правильно поняли, об этом просила старуха, и сразу же, не дожидаясь от дочери ответа, перешла на визг:

– Я не могу лежать без подушки! Я задыхаюсь! У меня брадикардия! Я не могу спать на спине! Ты это понимаешь? Ты же знаешь, я сплю полусидя! Я задохнусь на спине!

Галин Петровна просила подождать хотя бы пару часиков, говорила, что заедет перед работой, но старая вампирша умело перешла на детский плач, и совершенно как ребенок сказала, что ей страшно. Галин Петровна рассказала об этом соседкам, и все расстроились, что Панночка не позвонила им, никто ей даже ничего не думал предъявлять, и несмотря на глупость ситуации, всем было жалко бедную маленькую высохшую старушечку, которая сидит одна в своей крошечной каморке с высоким старинным окном, в которое смотрит луна… или фонарь. Я не уверена, что именно в ту ночь было полнолунье, потому что полнолунье в последнее время у капризной старушки было каждую неделю.

В силу юности своей я никак не могла понять такие капризы. А почему бы мамочке не подождать немного? Присела на кроватке, сложила ножки домиком, подбородочек в коленки – и сиди скромно, встречай рассвет. В чем проблема? Ей все равно не спится, могла бы ночку не поспать. Если уж выбирать, кому должна достаться бессонная ночь, так, конечно, не тому, кто утром едет на работу. Но нет, Галин Петровна прилетела, мужа не будила, взяла такси и прилетела примерно в половине четвертого. Соседка-медсестра ее ругала, говорила, что бабку страшно избаловали, но Галин Петровна вздыхала:

– Мама звонит, мама плачет, че ж мне делать? Я бегу…

Лидь Иванна встретила дочь со слезами, жалкая беззащитная, как брошенный ребенок хныкала в постельке. Ее мордочка, сжатая в сморщенный кулачок, стала совсем обезьяньей. Галин Петровна взбила матери подушку, поменяла памперс, сварила овсяную кашу…

– Не клади мне в кашу яблоки! – успокоилась мамочка. – Я не люблю твою размазню, я ем крутую кашу!

Галин Петровна сварила еще раз, как просили, крутую, а размазню с яблоками поела сама, засыпая над тарелкой под мамочкино доброе бухтенье.

– Ты курагу поешь, там курага, мне принесла Марь Дмитриевна курагу, я попросила, чтоб она мне принесла, поешь пойди, там на столе Марь Дмитриевна оставила. Марь Дмитриевна, из углового дома… Зачем ты мне дала такое полотенце? Это не мое полотенце, ты мне мое старое давай, я твои полотенца не люблю, они воняют краской, сейчас ничего нет натурального, сейчас одна химия… Пластмассовый мир победил! Макет оказался сильнее! Последний кораблик остыл… Что там дальше? Галя, что там дальше было, в этой песне… Синяя кастрюлька! Ты принесла мою кастрюльку? Я тебя просила, найди мою кастрюльку, куда вы дели мою синюю, мне синяя нужна, а то ведь выкинешь, а мне моя кастрюлька нужна, я в ней завариваю гречку… Это вам все равно, это у вас все бегом, все быстрее, все заняты, до внука дозвониться не могу, пришел бы, извинился, зашел бы ко мне со своими детишками, у меня и конфеты детишкам запрятаны, я ему передать не успела, забыла конфетки ему передать…. и твоя актрисулька ни разу ко мне не пришла, позвонила и все обещаниями кормит… лежу целый день, как мне надоели твои сериалы, включи мне «Семнадцать мгновений весны», мне твой новый «Тихий Дон» не понравился, это что они там за разврат наснимали, ты поставь мне Быстрицкую… Какая статная была Аксинья, а ты мне принесла каких-то институток… а в горле царят комья воспоминаний!.. О-о-о! Моя оборона… Траурный мячик стеклянного глаза… О-о-о! Моя оборона… Солнечный зайчик дешевого мира-а-а-а…

Час с небольшим удалось Галин Петровне вздремнуть, пока не включился будильник. Когда она проснулась, мамочка посвистывала, тонкие руки как сухие ветки вздрагивали во сне, и ее, конечно, было жалко, как всякую мать. И сразу сердце защемило у Галин Петровны, и показалось, что вся жизнь пролетела как курортный сезон. Только вчера Галин Петровна была девочкой, ребенком, бежала к маме, несла ей одуванчик, прижималась к платью, высматривала на ее лице улыбку, и цвет волос у матери каштановый с отливом фиолетовым казался сказочным. Прошло всего мгновенье, и вот она сама стоит у мамы перед старым зеркалом, изношенная баба, с отвисшими щеками и непрокрашенной сединой.

– Идешь уже?

Галин Петровна вздрогнула. Глядя на старуху, что на нее смотрела как чужая, брезгливо и надменно приподнимая бровь, она все равно видела в ней свою молодую мамочку, к которой каждый вечер неслась навстречу вдоль этой улицы, из этого двора…

– Не приходи ко мне сегодня, – отвернулась старушенция.

Это была ее обычная уловка, после которой начинался наезд.

– Зачем ко мне мотаться… Я привыкла к одиночеству.

Галин Петровна погладила сморщенную обезьянью лапку, едва удерживаясь от ответного раздражения, сказала:

– Мам, ты поспи, я приду после работы.

На тумбочке у кровати она оставила чай, булочку с сыром, помидор и конфеты, туда же положила альбом с фотографиями внуков, который постоянно пополняла, чтобы мама не скучала. А мама и не думала скучать, с чего вы взяли, что она скучает? Как только дочь ушла, старуха Лидь Иванна соскочила со смертного одра, она сама оделась, вполне прилично, спрятала халат под черное пальто и отправилась в суд писать заявление, чтобы ее дарственную на квартиру признали недействительной. План был дерзкий, но, к сожалению, до суда старушка не дошла, на улице она упала, а когда ее поднял случайный прохожий, она начала колотиться и орать, как все ей надоело. Мужчина спросил адрес, привез ее во двор. Из машины она выходила сама, обоссанная, злая, но гордая, а дальше по лестнице мне снова пришлось тащить это дряхлое упрямое тельце.

Бестолковая Жена электрика зачем-то позвонила Галин Петровне, рассказала все, и та, побелевшая, тут же примчалась с работы, потащила в ванную свою несчастную мамочку, упрекать за побег, за походы к нотариусам сил не было. Она посадила старушку в пенку, мать любила ванну с детской пенкой, и Галин Петровна оставила ее воде, с открытой дверью, а сама присела, чтобы хоть минут на двадцать голову к подушке прислонить.

– Я успевала все, – кричала из ванной старушка. – И двоих детей тянуть, и концерты готовить… И муж у меня был, и… и все у меня было.

Да, у нее все было, а у Галин Петровны не было. Любовь, мужчины, она вообще не представляла, что это такое, как вошла с самого детства в роль помощницы, рабочей лошадки, так всю жизнь и тянула хомутик.

Бабулька свеженькая, вымытая возлегла в своей постели, на высокой подушке и вспомнила про фотографии, ей наконец-то захотелось посмотреть альбом, но не было очков на месте.

– Где очки? – спросила Лидь Иванна. – Галя, ты слышишь? Я не вижу очков. Я тебе говорила сто раз, клади все на место, где я положила, туда и клади! Я больной человек! Мне трудно искать, куда ты все прячешь! Сто раз говорила, ей как об стенку горох!..

Очки нашли, Галина Петровна, действительно, впопыхах переложила их на подоконник. Она подала очки матери, но наша Панночка гневливая их не взяла, на нос свой птичий не надела, а раздраженно отшвырнула на пол. Да, да, а как вы хотели? Временами артистка позволяла себе театральные жесты: то тарелку, то книжку швырнет, Галин Петровна привыкла, но тут она увидела, что линза треснула, одно стекло разбилось…

– Мама! Мне опять идти, заказывать! Как будто делать больше нечего… Ты пожалей меня! Мои ноги, мои нервы!..

– Не ори на меня! – завизжала старуха. – Я больной человек! Не смей кричать на меня, Галька!

– И я больная вся! – Галин Петровна тоже сорвалась. – Ты что, не видишь, я иду-шатаюсь? Мама! Как же ты не понимаешь!.. С такой нервотрепкой я сдохну быстрее тебя!..

Старушка улыбнулась, ее щечки как будто даже чуть порозовели, она посмотрела на дочь равнодушно и спокойно ответила:

– Ну и сдохни.

Галин Петровна вышла во двор, присела на лавочку и уставилась в одну точку. Она смотрела на старую колонку, в которой воду перекрыли согласно последнему закону о природных ресурсах, но еще не успели выкорчевать со двора этот архаизм. Старая колонка, Галин Петровна вспомнила, что устанавливал ее отец. Завинчивали с мужиками в землю глубоко и потом красили серебрянкой, и руки у отца испачкались в серебряную краску, он отмывал их бензином, и мама ругала его за вонь…

– Ну, ты как? – спросила шепотом Жена электрика.

Галин Петровна перекрестилась:

– Прости меня, Господи… Так бы и придушила ее этой подушкой.

Она рассказала соседке про мать, как старуха сказала ей «ну и сдохни», и разрыдалась.

– Она меня не любит… Она любила брата, а меня совсем не любит.

Жена электрика, всегда готовая помочь, испуганно смотрела на покрасневшую Галин Петровну, она сказала ей, что нужно срочно вызвать мужа, ехать домой, отключить телефон и спать, сколько спится, а она тут сама…

– Что ты думаешь, я с ней не справлюсь? Это она с тобой широка, а на чужих она кричать не будет, с чужими она потише.

Галин Петровна согласилась, но пока к ней ехал муж, с работы через город, она решила покормить родную мамочку. Ты будешь яичницу, мама? Мама будет яичницу. Какую тебе? Глазунью? Хорошо, я пожарю глазунью. Не пережарю я, мама, я не пережарю, чтоб был мягкий желток, хорошо, будет мягкий желток тебе, мама…

Она положила два яйца на тарелку вместе с хлебом и квашеной капустой, понесла это все подавать, и чуть-чуть не дотянула до материной кровати. Посреди комнаты у смертного одра старухи Галин Петровна упала. Она отключилась и не слышала, как кричала ее мать, звала на помощь, как прибежали соседки, приехала скорая, и медсестра просила, чтоб отодвинули гроб, из-за которого не проходили в узком коридорчике носилки.

Умерла или нет? Кому достался гроб? Интересно вам, знаю. Я столько вас промучила этими байками из собеса, за что прошу прощенья, со старыми больными бабками не только в жизни, но и в книжках тяжело. Нет, я не буду ерничать, я не оставлю вас в догадках у пустого гроба, хочу вас сразу успокоить – в гроб легла старуха Лидь Иванна, а дочь ее Галин Петровну откачали, сейчас с ней все хорошо.

Ее привезли в больницу вовремя, отправили в реанимацию, и выяснилось, что у нее никакой не инсульт, не инфаркт, у нее отказывают почки. Три недели она провела в больнице, и в это время наша Панночка умерла. Мы во дворе тогда все удивились, как мало она протянула без дочки, и я шутила, что старая вампирша и месяц не смогла прожить без донорской крови, и мы с соседками смеялись возле гроба, который стал для нас привычной деталью интерьера.

Галин Петровне рассказали, как испугалась мать, когда ее увезли в больницу. Старуха Лидь Иванна сразу притихла, перестала капризничать и все дни сидела на кровати молча, вцепившись в подушку. Она ее качала как ребенка и напевала тихо, звала Галин Петровну: «Галенька, Галюшка, доченька моя»… Соседки заходили к ней проверить, покормить, но есть старуха не просила.

Галин Петровна плакала, когда все это слушала, но лицо у нее сияло, как будто она получила пятерку от своей милой мамочки. Да, Галя, хорошая ты девочка, мама тебя любит, мама тебя хвалит, все ты правильно делала, Галя, ты тянула эту дрябленькую угасающую жизнь сколько могла, терпела, умница, давала матери возможность отщипнуть от себя хоть денек, хоть кусочек…

В общем, Галин Петровна поверила своей теперь уже покойной матери, сцена с подушкой ее впечатлила. Они поплакали с Женой электрика, и только я, молодая нахалка, была уверена, что наша Панночка играла до последнего вздоха. Так я считала раньше, а теперь не знаю… Вампиршей была старуха или не вампиршей? Сегодня я вообще ни в чем не уверена так, как раньше, в свои двадцать три, когда мне казалось, что жить мы все будем вечно, и никто никогда не умрет, даже противная старуха Лидь Иванна.

Я приехала в Питер к подружкам и попала на странное мероприятие. Мои подружки затащили меня на день рожденья к своим подружкам.

Компания была серьезная, мне сразу налили штрафную в хрустальный фужер, я первый раз попробовала водку из фужера для шампанского, а было мне тогда уже под тридцать. «Пей до дна, пей до дна!» – это помню. Огурчик. Сыр. Шашлык. Запели. Но мне все время кажется, что за столом творится что-то непонятное, что праздник какой-то неправильный. Потом пригляделась, и точно – не так сидим! За столом одни бабы, ни одного парня нет.

Когда мы вышли на балкон курить, я попыталась исправить положение, познакомилась с мальчишками, которые гуляли тут же в ресторане такой же аномальной чисто мужской компанией. Симпатичные были мальчики, это я тоже помню, парочка из них мне понравилась, но девушки меня затолкали обратно в кабинет и поругали за неразборчивость. Мы, говорят, не собираемся цеплять кого попало, а ты – шалава, вот тебе еще штрафной.

В итоге, напились все безобразно, писали смс каким-то бывшим, утром страшный бодун, но зато с кем попало никто не спутался. Мне, легкомысленной командировочной, эти серьезные женщины, раз двадцать напомнили любимую заповедь старой девы: «Уж лучше быть одной, чем с кем попало».

А я не спорю, я согласна, с кем попало – не в кайф. Только я не могу понять, почему сразу «с кем попало»? И если речь идет про некое презренное ничтожество, то почему тогда вообще мы о нем говорим? Ведь мы не говорим с такой же гордостью – уж лучше жить без ресторанов, чем есть в кафе на Павелецком. Никто себя не убеждает – уж лучше весить сто кило, чем сто пятнадцать. Уж лучше быть одной, чем с кем попало – это примерно то же самое, что – Лучше уж понос, чем золотуха.

Конечно, я шучу, что делать остается. Всерьез эту тему, «быть одной», ворошить страшно. Во-первых, не хочется обидеть никого случайно. Обидятся девчонки, потому что тема женского одиночества, которую мы теперь корректно называем самодостаточностью, напрямую связана с женскими травмами, которые получены от кого? От кого попало, в основном. А во-вторых, сейчас брякну что-нибудь не то, и разорвут. Они умеют, эти самодостаточные женщины, порвать оппонента. И что теперь мне делать? И сказать хочется, и рот открыть боюсь.

Сейчас попытаюсь выкрутиться. Что думаете, я не смогу протолкнуть свою контрфеминистскую темку? И не нарваться? Смогу, есть метод у меня любимый. Я вообще ни слова не скажу, отдаю микрофон тем самым девчонкам, с которыми тогда сидела за столом. Прошло десять лет, но я помню всех, кто наливал мне штрафные.

Марина, сейчас ей сорок шесть. Марина у нас черная вдова, замужем была четыре раза. Первый повесился совсем молодым, с дочкой оставил ее, второй и третий не вышли из запоев, четвертого убили в пьяной драке. С такими мужьями она и сама чуть не спилась, потеряла здоровье, но успела выбраться из этой мутной водички, правда, только в сорок лет. А девочка была красивая, способная, из приличной семьи, сейчас она успешный блогер. Временами заходит на сайты знакомств, но каждый раз убеждается, что кроме гоблинов жизнь ей никого не посылает. Семь лет она совсем не пьет, живет одна, в тишине, в покое, без скандалов, без храпа пьяных больных самцов, без ругани с их грубыми мамашами. Своих старых подруг, которые тебя считают инвалидом, если ты не замужем, она тоже оставила. Ей хорошо одной, дома у нее теперь уют, цветочки, и советская эстрада вместо шансона, она заботится о своей маме, играет с внуком, и удивляется, почему же она только в сорок, только после смерти последнего мужа, затормозила над обрывом, почему в тридцать лет ей казалось, что жить одной страшно? Настолько страшно, что она была готова спиваться вместе с мужьями алкоголиками. Свои семейные годы Марина считает выброшенными на ветер, а за дочку рада, с зятем ей повезло.

А вот и я о том же! Это же очевидно всем – неудачный брак вредит здоровью в сотни раз больше, чем спокойное одиночество. Поэтому Алену, следующую мою подругу, сразу бесит, когда ее начинают жалеть: «Что ж ты все одна да одна…»

Алена, роковая брюнетка, сорок четыре, с единственным мужем развелась пятнадцать лет назад. Муж катапультировался, когда она ухаживала за умирающей матерью. С тех пор наслаждается свободой, крутит романы, но в хозяйственные отношения с мужчинами не вступает. Она всегда смеется над этим провинциальным убеждением – «если у тебя нет мужика – ты несчастная», особенно когда глядит на своих замужних подруг.

– Встречаю ее… – рассказывает Алена, – морда серая, выглядит жутко, одета как тетка, не видит ничего кроме работы, поговорить с ней не о чем. Муж бухает, лупит ее, денег не приносит, но зато она замужем! Так еще и жалеет меня, как же я одна да одна! А я приехала только что с ипподрома, на прошлой неделе с парашютом прыгала, Новый год на Бали… Живу как мне хочется, иногда вообще выгоняю всех любовников на фиг и всю зиму спокойно читаю, одна, в тишине, и никто меня не дергает! А эта дура дальше огорода не выходит никуда и меня еще за что-то жалеет!

Молчу. Обратите внимание – я сейчас ни слова не сказала, представляю следующую героиню.

Оля, ей скоро сорок, развелась в двадцать пять, через год после рождения дочери. Не смогла справиться с молодым пьяным дураком. Дочка выросла, поддерживает отношения с отцом, с его новой женой и младшей сестрой. Оля из-за этого срывается иногда, звонит бывшему с упреками, но не со зла, а потому что переключиться ей не на кого. Замуж она больше не вышла, считает, что ей просто не повезло, не встретился серьезный мужчина, а за кого попало не имело смысла. Правильно! Жизнь ее устраивает, она закрытый человек, живет в селе, любит огород, работает на кондитерской фабрике. «Может быть, раньше, еще лет в тридцать, я и хотела любви, и еще детей, но сейчас мне это не нужно. У нас на фабрике тяжелый график, два дня в ночь, день на отсыпку, потом выходной и опять на работу. А если срочные заказы, тогда и выспаться не успеваешь». Молодец, женщина! Честная труженица! Хотя бы это я могу сказать?

Тамара, тридцать семь, дважды в разводе, от первого ушла сама, второй сбежал после рождения больного ребенка. Чиновница, руководитель среднего звена, общественный деятель, бизнес, деньги – все у нее есть. Хотела бы встретить богатого влиятельного мужчину и родить еще, но пока не складывается. Случайные связи со статусными бегемотами оргазмов не приносят, а чувственная нищета ее не интересует. Ведет общественную работу по поддержке детей инвалидов, временами на ее аккаунтах появляются фото в купальниках, мужчины обращают на нее внимание, но связываться с кем попало она не собирается. Несмотря на гормональные сбои, к своим сексуальным потребностям относится с пренебрежением, сублимирует в спортзале, хотя, конечно, это не мое дело, простите, помню, я обещала молчать.

Мария, пятьдесят три, муж ушел к другой, когда ребенку было семь, травма была настолько серьезной, что пришлось обратиться к психиатру. Иногда у нее появлялись мысли создать семью, но кандидаты в мужья вызывали подозрение, довериться постороннему человеку еще раз не смогла. «Один раз ошиблась, больше не хочу» – под таким девизом она жила до пятидесяти лет. А потом в ее жизни случилась счастливая встреча, достойный мужчина появился, несколько лет они были счастливы, хотя на классический замуж она не согласилась и в его квартиру не переехала. К несчастью, тот человек погиб, его убили на улице в один из тех дней, когда она оставила его без присмотра. Сейчас она успокоилась, всерьез увлеклась рукодельем, дает уроки вышивки бисером. Изводит сына, со снохой в ужасных контрах, внука видела всего три раза, но это у меня случайно прорвалось, это конфиденциальная информация, извиняюсь, молчу.

Анжела, пятьдесят, красотка, обожает отца, имеет кучу любовников, в последнее время ее беспокоит, что эта куча начинает таять, один постоянный зовет ее замуж, но замуж она не хочет. «Я хорошая дочь, я хорошая любовница, я теперь обалденная бабушка, но жена из меня никакая». Единственного ребенка родила в девятнадцать, от красивой, но недолгой связи с артистом театра, который приезжал в провинцию на гастроли. Хлебнула все проблемы матерей-одиночек и сделала вывод, что любить мужчин самой не нужно, нужно, чтобы мужчины любили тебя. Была в браке с приличным, внимательным, добрым мужчиной, но сбежала от него на поиски приключений. Скучно, замужем ей просто скучно. Обожает путешествия и свободу, даже со своим постоянным мужчиной во время свиданий спать предпочитает в отдельной комнате.

Еще одна красавица, Лариса, сорок пять ей будет скоро, живет с мамой. Много путешествует по святым местам, мама активист православной церкви, в прошлом учитель истории, любит говорить про скрепы. Хотела внуков и патриархальную классику для дочки, нашла ей жениха среди прихожан, но брак распался, в том числе и потому, что мужичок был пьющий. Рожать вне брака Лариса постеснялась. Сейчас тоже, как мама, преподает историю. Много лет молилась о счастливом замужестве, но в последнее время перестала. Она осознала, почему Бог не дал ей детей. Из милости, чтобы они не страдали в страшные времена. Ждет конца света, но в принципе живет неплохо, гоняет по Золотому кольцу, поет в церковном хоре. Коты, подруги, рукоделье – это ее успокаивает.

Обратный случай, тоже интересная женщина. Татьяна, любимая папина дочка, кстати, тогда в ресторане она почти не пила. Сейчас ей пятьдесят пять, и у нее такой хороший папа, что и не нужно замуж выходить. Живет себе тихонько, квартирка у нее, машинка, частные уроки, математику преподает. Квартиру папа ей купил давно, еще когда планировали, что она создаст семью, но в этом маленьком уютном гнездышке нет места мужским ботинкам. Стенка стоит еще югославская, книжки, изданья советские, под лампой у нее журнальчик по вязанью, в духовке шарлотка, испечет, понесет родителям, вместе чайку попьют. Отец помогал всегда и во всем, мужчина как защитник был не нужен. Детей нет, не очень и хотелось. Временами выходила замуж, но каждый раз ненадолго. Насыщенная культурная жизнь, концерты, выставки, литература, работа, необременительные связи… Так пролетело пятьдесят лет, и только сейчас, после смерти отца, она ощутила тревогу. Череда смертей выбила ее из колеи: отец, мать, последний любовник, собака – все как-то разом умерли, но это не имеет отношения к вопросу о женской самодостаточности, это просто жизнь.

Всем девочкам помогает Галина, она у нас психолог, тоже из компании самодостаточных девчонок. Тридцать пять, замужем не была, но хочет завести ребенка. Найти потенциального отца не удалось, а от кого попало рожать не хочет. Планирует ЭКО от донора. Симпатичная женщина, кстати. Крепкая, здоровая славянка. Мне почему-то хочется ее все время сосватать, но я боюсь получить по морде.

Теперь сколько угодно обвиняйте меня в подтасовке фактов, я ничего не подтасовывала. Я взяла случайных женщин, которые однажды оказались со мной за одним столом. И я не виновата, что каждая из этой гоп-компании, прежде чем стать самодостаточной, прошла через свою проблему. Для каждой независимой женщины из моего списка ее самодостаточность была лекарством, таблеткой, скальпелем, но не мечтой и не десертом. А всякое лекарство имеет побочный эффект, как вы знаете.

Самодостаточные женщины так же, как и мужчины, кстати, склонны охранять свою территорию маниакально. И даже если вдруг на горизонте мелькают алые паруса, самодостаточные женщины радоваться не будут. Потому что жить вместе с кем бы то ни было непросто. Чем старше мы становимся, тем труднее проявлять интерес к новым людям, тем сложнее наладить даже приятельские отношения, и почти нереально в здравом уме согласиться на совместный быт. Поэтому эротические фейерверки и сексуальная совместимость не всегда перевесят эту чашу весов, которая называется привычка, привычка жить одной. Хотя… тут уж, как говорится, и на старуху бывает проруха.

Двенадцатая была с нами Римма, тогда за столом, десять лет назад, она себя декларировала как ультра-самодостаточную, а тут прошла новость, что Римма выходит замуж. Удивительно, многие годы считалось, что она закоренелый холостяк. В первом браке с приличным мальчиком родила дочку, все было очень хорошо, семья молодых преподавателей, люди воспитанные, но тут случились девяностые, муж не вписался в экономический кризис, а вписалась одна проворная подруга, с которой они работали вместе некоторое время.

Мужчина нужен только для размножения, сделал дело – гуляй смело, – вот так она рассуждала многие годы, умная женщина, с широким кругом друзей и множеством интересных брутальных хобби. Спортивные яхты, бойцовские собаки, восточные единоборства – все на профессиональном уровне. И вот ей тюкнуло пятьдесят три, выдала дочку замуж, а потом и сама объявила, что тоже регистрирует брак. А как же эта фишка, что мужчина не нужен? А никак. Она свои старые лозунги просто забыла.

Да, вы сейчас правильно заметили – всем девочкам не меньше сорока, потому что феминизм и теория женской самодостаточности – это игрушки для опытных, для зрелых особей, которые четко ориентируются в пространстве. Если баба в пятьдесят сказала «мне и одной навернись» – это ее жизненный опыт, это ее позитивная установка, которую она выбрала, потому что так ей удобнее жить. А когда молодуха такое повторяет в активной фазе репродуктивного периода – тогда серпом по яйцам получается.

А то ж вы посмотрите, что у нас творится. Ведешь ребенка в сад, а по дороге вопли «Давай быстрее! Что ты ревешь? Быстрее, я сказала!»… Кто это кричит? Это явно не самодостаточная женщина, это та, которая не может справиться со своей нервной системой. Почему у нее срывает болты? Мы все прекрасно знаем, почему. Мы все прекрасно знаем, почему мы вдруг орем, визжим, впадаем в депрессию, не надо врать тут никому про свою тонкую психику. В итоге самые затюканные дети не у одиноких женщин, а у тех, кто страдает от этого одиночества, даже если они замужем, неважно.

Зайдешь в поликлинику – на тебя с порога рычат, в регистратуре уже страшно. Кто рычит? Может быть, самодостаточные? Нет, самодостаточные люди не рычат ни на кого, рычат неудовлетворенные. Те, которым их физиологическая проблема не дает подняться на человеческий уровень. Кстати, сейчас вспомнила родных учителей. Кто у нас в школе самая злая собака? Она, сексуальная маньячка, которая на уроках говорит про нравственную чистоту Натальи Гончаровой.

Какой отсюда вывод? Никакого. Не дождетесь. Я обещала – ни слова, и как видите, молчу, не умничаю. Только один последний эпизодик вспомнила, на посошок.

Была в реанимации однажды, навещала маму в онкологии. Там женщина сидела в коридоре, красивая крупная молодая бабища, говорила по телефону. Эта женщина работала крановщицей до болезни, хорошо зарабатывала. После операции ее ждала инвалидность, а значит, что работать на высоте больше нельзя. Муж, который был как раз из категории «кто попало», оставил ее, тут же в больнице еще накануне операции заявил, что без груди она ему теперь не нужна. Бабеночка была не слабая, не унывала. Кокетничала с первым встречным хирургом, а потом уже, перед выпиской, когда все прошло, задумалась про женскую свою самодостаточность и сказала: «Мне и одной зашибись».

Свидание под Новый год – не самая лучшая идея, особенно в праздничную пятницу в нашем сбесившемся от усталости городе. Нюша поняла это с опозданьем, когда застряла на первом светофоре. Впереди у нее было еще три таких светофора, поэтому она спешила, подрезала, улыбалась и просила ее пропустить.

– Пропустите, ради бога!.. Да пошел ты!.. Надо! Да, мне надо! Все ждут, а мне надо!

Она действительно спешила, Нюша очень хотела откусить кусочек от одного мужчины, от женатого мужчины, с которым они познакомились в интернете и так не вовремя назначили свиданье.

Договорились утром. Утром кажется, что махануть из центра на левый берег можно минут за двадцать, а вечером в час пик оказывается, что в самом лучшем случае протиснешься минут за сорок пять. Весь город выбирался из центра домой, заезжали в магазины, докупали последнее, что не успели, в принципе, она двести лет не нужна никому, эта бесконечная жрачка, но люди поддавались на праздничный ажиотаж, и Нюша тоже остановилась у овощного ларька, включила аварийку и побежала за мандаринами, купила три кило, потому что позвонила мама, маме показалось, что дома мало мандаринов. Из-за этой остановки пришлось теперь махать всем и сигналить, чтобы Нюшу пропустили снова в левый ряд, ее не пропускали, и она ругала страшно всех, кто не пустил, и родную маму, и проклятые мандарины.

Утром Нюша посчитала, что у нее вполне найдется три часа для первой ознакомительной встречи, а вечером в пробке стало ясно, что дорога сожрет целый час. Нюша занервничала. Мало! Два часа маловато для творческих экспериментов. Два часа… что такое вообще два часа? Примерно столько же, а то и больше Нюша просидела на маникюре, полчаса одевалась, душ, фен, прическа, макияж… Два часа это для старых любовников хорошо, или для тех, кого накрыло вдруг спонтанное влеченье, а ей же нужно было еще привыкнуть к человеку, элементарно с ним познакомиться. Она же этого мужчину, который ждал ее на левом берегу, совсем не знала, у них было всего одно короткое свиданье в кофейне, куда они заскочили в обеденный перерыв, просто поздороваться и сверить фотографии с оригиналом. Фейс-контроль они оба прошли и вроде бы понравились друг другу, но все равно, нельзя же так с порога… Чай-кофе, глоток вина для храбрости – это минимум еще полчаса. И вот вам, девушка осталась без прелюдии из-за ваших проклятых мандаринов.

Было бы лучше совсем отменить это свиданье, но как же отменять, когда и маникюр, и макияж, и вся уже настроилась? Нюша рискнула чуть-чуть поднажать и дернула на своем танке из правого в левый решительно, ей сигналили, на нее кричали, показывали ей палец, один мужик, бессовестный совершенно, высунул голову на мороз и заорал обычное в таких ситуациях «кудатысукапрешь», но наша девушка внимания ни на кого не обращала, уверенно прорвалась к повороту, свернула на проспект и погнала, пока горел зеленый, ныряя ловко между рядами.

Вообще-то Нюша была против случайных половых связей и против бестолковых знакомств через сайты, и тем более она была категорически против свиданий с женатыми мужчинами. С женатыми Нюша никогда не встречалась, и с неженатыми тоже, если они не годились в мужья. Нет перспективы – нет смысла тратить время, так считала Нюша, но вот пришлось ей все-таки пойти на компромисс, и понеслась она как танк, нарушая все свои принципы, на свидание с женатым мужиком с сайта знакомств. Вот как она через себя переступила, и согласилась на высокого шатена сорока двух лет, который искал женщину от двадцати до тридцати пяти лет для нечастых встреч на его территории.

Нюша проходила по нижней шкале, ей было уже тридцать два, пару раз она была почти замужем и потому иллюзий насчет мужчин не питала. Давно когда-то, еще в студенчестве, случалось иногда проснуться с кем попало, да и то всего раза два, от силы четыре. Радости не было даже тогда, в безумные времена, так к чему же теперь, будучи в здравом уме, она согласилась на такой пионерский экстрим? Нюша вовсе не собиралась становиться женщиной для нечастых встреч. Она прекрасно знала, что женщине для сексуального комфорта встречи нужны как раз-таки частые и с постоянным партнером, но в том и дело, что постоянного партнера у Нюши не было, а сексуальный дискомфорт был. Вот потому она и ехала к шатену, голод не тетка. А тут еще мама, «купи мандарины, купи мандарины, мандаринов у нас маловато»…

Нюша себя убедила, что лучше уж случайный секс, чем никакого. Разок-другой такая ерунда не повредит. Конечно, жалко, глупо тратить время на бесперспективные отношения… А с другой стороны, куда это время девать? Все равно после работы домой, все равно два часа в день улетит на дорогу. Ах, если бы мы все занимались сексом все это время, что стоим в пробках, – вот о чем мечтала Нюша, поправляя длинные пушистые ресницы, которые ей приклеивали полтора часа.

Женатый он или неженатый – неважно, к свиданью Нюша подготовилась и даже затянула плотненькое тельце в гипюровое боди. Да-да, она купила это боди специально для первого свиданья, ей показалось, что в боди она будет выглядеть страшно соблазнительно, а заодно прикроет живот и сделает себе иллюзию талии.

Навигатор завел ее в длинный, забитый машинами двор, она объехала два раза кирпичную кишку и все-таки нашла, нашла счастливое местечко на парковке. Шатен ждал во дворе, он сразу же узнал ее во мраке, и, оглядываясь воровато, попросил следовать за ним, но держаться чуть позади, а то соседи, мало ли, мгновенно засекут. В этом доме Шатена все знали, хотя он давно тут не жил, квартиру сдавал студентам, и пока студенты разъехались на каникулы, нора была свободна.

Шатен был, кстати, ничего. Симпатичный, стройный, высокий, холеный… а в принципе, и нам, и даже Нюше не очень важно было, как он выглядел. Мужчина на вечер. Ничего отталкивающего она в нем не заметила.

Квартира, в которую он ее привел, напоминала молодежный хостел. Двухэтажные кровати в главной комнате диссонировали с новогодним ее настроением. Нюша закрыла глаза, чтобы не разрушать романтичный настрой, но в голове, как звенелка на вахте, раздался вопрос – где цветы?

Цветы, как многие не слишком опытные девушки, Нюша считала обязательным аксессуаром для первого свиданья, в ее программке была неведомо кем забита реплика: «Ах, какие красивые розы!» Цветов не было. И стол был не накрыт, кто ж его накроет, Шатен прибежал сюда после работы. Два бокала, бутылка виски, шоколадка – и хватит, рассиживать некогда. Шатен помог девушке снять пальто, и на том спасибо, Нюша подставила губы, поцелуй был скользящим, Шатен извинился, сказал, что забыл позвонить, и достал телефон.

Он звонил жене и ловко врал, что еще в офисе, что нужно задержаться совсем немножко, и спросил, не купить ли чего по дороге. Жена ему внедрила что-то, судя по тому, как он подтянулся, потом, вероятно, начала диктовать список, и он нетерпеливо переминался с ноги на ногу и кивал как лошадка. «Все это нужно было делать без меня, заранее», – подумала Нюша. Ей было неприятно, что еще пять минут от свиданья у нее отнимают, но виду она не показывала, испытывая даже некоторое любопытство, пыталась разобрать, какой у жены голос, что она просит купить, и вместе с Шатеном по всем пунктам списка Нюша тоже кивала с такой улыбкой, как будто собиралась рассказать стишок.

Кровати королевской не было, Нюша сама не знала, откуда в ее райдере оказалась большая кровать. Была тахта, низкая, хрупкая, стояла в маленькой спальне, тесной, как обувная коробка. Зашли – и сразу на бочок, стриптиз устраивать негде.

Шатен расстегивал рубашку, свою. Нюша вспомнила старый рязановский фильм, «Вокзал для двоих», там, где «Сама, сама, сама». Это был ее любимый фильм, ее и мамин, она подумала, что вечером, когда домой вернется, снова будет пересматривать и, может быть, бабушка тоже с ними посмотрит. Джинсы и джемпер она сняла быстро, сама, и осталась в своем шикарном гипюровом боди. Тут по ее сценарию нужно было посмотреть на Шатена призывно, обольстительно, как дома она смотрела, когда тренировалась перед зеркалом, но почему-то сейчас в тесноте у нее призывно не получилось, вышло грустно и виновато.

А с другой стороны… – рассуждала Нюша в объятьях совершенно незнакомого мужчины. – С другой стороны… Что так вот сразу придираться? Нужно думать о приятном. Мужик спортивный. Ноги длинные. И член у него именно такой, который она видела во сне последнюю неделю. Если вам целую неделю повсюду видится мужской половой орган – не придирайтесь к мирозданью, ведите себя скромнее.

«Бери, что жизнь тебе дает, и радуйся», – настраивалась Нюша. Шатен тоже настроился. В своих ожиданиях Нюша не обманулась, но все-таки оставила отпечаток губной помады на его трусах, вовсе не со зла, а просто так, из мелкой вредности. А потому что надо даму лучше уговаривать, нужно девушке хотя бы комплимент сделать, раз на серьезную прелюдию нет времени.

Шатен смотрел все время на часы, и это бесило, бесило, бесило! Часы отвратные китайские висели прямо перед носом на стене, и взгляд невольно липнет к стрелкам, и начинаешь нервничать, и стрелки как ножи по торту режут, режут, режут… Нет времени! А хочется успеть… И чтобы все-все-все, что снилось целую неделю, наконец-то уже случилось, так хотела Нюша.

Она решительно поднялась во весь рост, в горячем девичьем порыве закрыть циферблат и показать себя во всей красе. Смотри, какая стройная, какая смелая, как соблазнительно я расставляю над тобой свои длинные ножки…

Ножки у Нюши были точеные, на них она всегда рассчитывала, а вот талия была ее слабым местом, особенно в последнее время, потому она свое гипюровое боди снимать не собиралась. Идея была в том, чтобы, эффектно возвышаясь над объектом, не снимать этот гипюровый скафандр, а только расстегнуть те самые кнопочки между ног.

Надеюсь, никому не нужно объяснять, что такое боди? Где эта деталь туалета расстегивается, не забыли? Между ног, как раз на самом интересном месте у Нюши были маленькие кнопочки. В своих фантазиях она смотрела Шатену прямо в глаза, облизывалась и расстегивалась постепенно кнопочку за кнопочкой, кнопочку за кнопочкой, а потом приземлялась точно на член.

Ой, мама дорогая… Я не могу понять: к чему такие сложные акробатические номера? Я бы так не смогла. Все… Мои фанфары отгремели. Жизнь усложнять совсем не тянет. Меня вообще пугает все многокомпонентное, кофе три в одном, кухонный комбайн, слитные купальники, второе высшее, салат «Мимоза» и это боди непонятное… Я против боди. Я – за трусы, то бишь за откровенность, легкость и спонтанность в отношениях. Куда уж лучше, когда так живенько?..

Так вот, Нюша стояла над Шатеном, начала расстегивать свои кнопочки. Шатен перестал смотреть на часы. Нюша волновалась, поспешила немножко, и у нее ноготь, акриловый, случайно зацепился за гипюровую нитку. Вы представляете, какие сложности? Нюша не заметила петлю, рванула со всей страстью, и жутко вспоминать, какая брызнула кровища, когда она выдрала себе ноготь вместе с этим поганым акрилом. Ужас. Такое поймут только девушки с накладными ногтями. Шатен не понял. В лицо ему брызнула кровь, он даже закричал от неожиданности. Нюша тоже не выдержала, это же больно, ноготь с мясом сорвать – это очень больно, Нюша тоже закричала. Кинулась в ванную, руку под кран, где у вас полотенце… Испуганный мужчина искал хоть что-нибудь, зеленку, йод, нашел бинты, перевязали палец… Фу… Мне самой аж поплохело. Нюша, правда, умница, быстро успокоилась, и минут через десять как ни в чем ни бывало шутила:

– Поспешишь – людей насмешишь!

Все спешат, поэтому у нас везде проблемы. Спешила Нюша, когда покупала это самое боди. Нужно было подумать, или разориться на немецкое белье или отойти от китайского прилавка подальше и забыть навсегда бордельные глупости. Застежку дернула опять же слишком быстро, я уж молчу про то, что она слишком быстро на это легкомысленное мероприятие согласилась. Утром договорились – вечером она уже едет!

Шатен был тоже виноват, он тоже поспешил. Он поспешил со свадьбой, рановато женился, потом спешил изменять жене, изменяя жене, он спешил, раздражал своих женщин, все время смотрел на часы. Швея китайская, а может быть, вьетнамская, не знаю, где они там шьют сейчас эти синтетические тряпки, швея спешила, пропустила небрежную нитку, завернула ее в петлю, хоть мы и не ждали от этих боди из Бангладеш ничего хорошего, но такую западню не ожидали.

Настолько сложную цепь обстоятельств не в каждом страшном сне увидишь, а ведь еще и маникюрша!.. Вот кто во всем виноват! Маникюрша совесть совсем потеряла, она спешила больше всех, у нее на праздники куча клиенток, все себе лепят когти со стразами, маникюрша нахватала работы, и потому спешит и технологию не соблюдает, вот у нее акрил и отлетает с мясом…

Надо всем этим Нюша смеялась, и этот смех, смех беззаботной толстушки-хохотушки, украшал ее больше, чем дурацкие корсеты. Роковая соблазнительница из нее не вышла, ее стилистика была другой. Простые резкие жесты, веселый микс пухлой телушки и наивные детские глаза, нежные щеки и вульгарный красный рот, это по-своему цепляло, как ни странно, интеллигентную мужскую аудиторию. Она напоминала испорченную девочку, и легкое причмокивание, и потягивание капризное слов, и отвратительные пошлые ногти, ресницы, губы, вся эта дрянь не слишком, да, не слишком портила ее. Ей не нужно было совсем никого соблазнять, ей нужно было просто дать мужчине разглядеть себя, свою отчаянную откровенную похоть, которая всю последнюю неделю не давала ей уснуть. Голодная, грубая, примитивная, зато послушная и горячая самка читалась в ней отчетливо, особенно когда она была без макияжа.

Шатен не собирался ничего в ее глазах разглядывать, он опять смотрел на часы. Надел штаны, вышел курить на балкон, и Нюша тоже, прикрывшись тонкой шубкой, проскользнула за ним, закурила сигаретку.

Балкон выходил на широкий проспект, там творилось что-то страшное. Народ застрял на светофоре, все сигналили кому-то, непонятно кому, в этом месиве огней трудно было разглядеть, кто задерживает движение. Человеческая нервозность с высоты седьмого этажа выглядела забавно и даже романтично. Светящийся муравейник, жучки с огоньками спешили выпить, поесть и заняться любовью в своих норках. Сверкающая вывеска ресторана возбуждала аппетит. На холодном балконе с чужим человеком Нюше ужасно захотелось поесть. Нет, не поесть, а именно нажраться и напиться.

Вернулись в комнату, опять взглянули на часы, а там и оставалось всего-ничего. Шатен зачем-то рассказал про тещу, за ним шпионит теща, по соседям бегает, опрашивает… Он в принципе не собирался изменять жене, но теща так настаивала на том, что он кобель…

Нюша слушала рассеянно, она потеряла все надежды на маленькую порцию женского счастья. Шатен, спохватившись, сделал ей комплимент, сказал, что у нее стройные длинные ноги. Нюша привыкла, что ноги хвалят, за ноги она была спокойна, а насчет талии волновалась, талии у нее никогда не было, поэтому она натянула это боди, вы уже знаете. Она зачем-то сообщила об этом Шатену, он признался, что кровь его испугала, и сказал, что стесняться ей нечего, что она привлекательная молодая женщина. Тут у обоих что-то засвербило, обоим стало жалко время, потраченное на ерунду, и тогда кое-как на узкой тахте согнувшись валетиком, поглядывая иногда смущенно друг на друга, они отжали каждый для себя по одному трусливому оргазмику. А потом как коты, бегом, бегом, выскочили друг за другом из подъезда, к парковке, каждый к своей машине, каждый сам за себя, в этот хаос сумасшедшего города, в пробку, где такие же нервные люди орут, сигналят, и пытаются в предпраздничную пятницу скорее смотаться из этого проклятущего города.

А все могли бы жить спокойно, где-нибудь вдали, и тратить время не на пробки, а на любовь и созерцание. Но все толкаются, спешат, всем нужно ехать по делам, по магазинам, домой, чтоб сесть за стол, поднять бокал синхронно с такими же больными, нервными, уставшими людьми, под бой курантов успеть трясущейся рукой поджечь бенгальские огни и выпить шампанское одновременно с миллионами таких же неврастеников. Куда все ломятся? За наслаждением, за деньгами, за счастьем, разумеется. И никто не успевает. Все стоят в пробке, счастье не догнал никто. Потому что счастье – это когда ты сладко и спокойно занимаешься любовью и не глядишь ни разу на поганые часы.

Шатен объехал перекресток, а Нюша понадеялась, что рассосется, и застряла. В пробке, упираясь взглядом в чужие номера, она расплакалась. Ей стало обидно, что себя не послушала, что согласилась на компромисс, и потому нет ей счастья. Она нашарила пакет с мандаринами, и, выруливая на окружную, кое-как почистила острым ногтем сеюе одну штучку. Мандарины были холодные и совсем несладкие.

Новый год Нюша обычно встречала дома, с мамой и с бабушкой. Давно уже они привыкли праздновать втроем, больше им ждать было некого. Понаготовят, засядут перед телеком, Нюша открывает шампанское, бабушка ей под руку повторяет, чтобы она загадала желание, чтобы нашелся наконец человек, а то шампанское открыть некому. Посмотрят «С легким паром», дождутся курантов, и все выходные мама будет вязать, а Нюша будет перечитывать своего любимого Ремарка. И снова слезы, каждый раз, когда умирает красавица Жоан. Нюша плачет, но ей совсем не жалко эту безалаберную актрисульку, которая весь роман пьет кальвадос и крутит любовь с хирургом-антифашистом. Нюша любила Равика лет с пятнадцати, тогда она прочитала «Триумфальную арку» в первый раз. Мужчина ее мечты: доктор-антифашист, к тому же хирург, мужественный, сдержанный, терпеливый, который, в отличие от всяких жлобов, умеет быть сильным и нежным. Она хотела даже выбить татуировку на руке с любимой цитатой – «Ничто так ярко не горит на костре любви, как сухой цинизм». Потом передумала, все равно никто не прочитает. В ранней юности она была настроена на романтичную любовь, потом проснулся темперамент, и огненная Нюша регулярно попадала не в те объятья. Разочарования сделали ее скептичной, грубой, зажатой, но в глубине души бедная девочка еще надеялась, что настоящий мужчина, такой же примерно, как герои романов Ремарка, где-то ждет ее впереди.

Когда Нюша подъехала к дому, она застала на крыльце соседку с двумя маленькими детишками. Соседка частенько заглядывала к маме поболтать и заодно продавала косметику. Мама всегда у нее покупала какую-то ерунду, потому что не могла отказать, тем более что все в хозяйстве пригодится.

– Ну как же я ей откажу? Девочка одна с двумя детьми, и снова ждет ребенка, и опять не пойми от кого.

Нюша не любила эту соседку, не любила ее детей, ругала маму за такие посиделки, и мама соглашалась, что баба безалаберная, что третьего рожает, не знает, где аптека, но все равно смотрела на малышей с блаженной рожей и уверяла, что поиграть немножко с маленьким ребенком это огромное удовольствие, особенно когда знаешь, что скоро его заберут.

Нюша предложила детям мандарины из своего пакета, но мама тут же на нее зашикала:

– Ты что! Они же ледяные, с улицы! Кто же дает детям холодные мандарины?

В руках у малышей уже были кулечки с конфетами, и мама улыбалась, провожая их с крыльца, практически как родная бабушка. Это малодушное сюсюканье с чужими детьми Нюшу раздражало, и дружбу с многодетной соседкой она воспринимала как прямое давление.

Тревоги и мечты о внуках маман одолевали. Она сто раз хотела напрямую Нюше сказать: «Нюша, рожай, не жди никого, пока он к тебе едет, твой доктор-антифашист, ты нам роди мальчишечку или девчонку…» Бедная женщина регулярно искала варианты, от кого бы могла ее Нюша родить, она перебирала знакомых женихов, и вот сейчас опять ей тюкнуло, а не позвать ли к ним на Новый год свою старинную подругу с сыном, с тем самым сыном, которого Нюша знала с детства, который из толстого веселого мальчика превратился в откормленного ленивого маменькиного сынка.

– Хороший мальчик, кандидат наук, преподает такое что-то… Культурология… История кино… Какие-то культурные коды… Семантика… Что-то такое сложное… Нюша! Вот ты его и спросишь, что он там преподает. – Мама фальшивенько рассмеялась, – Окультуриваться надо!

Нюша, уставшая и злая, тут же завелась.

– Не надо за меня беспокоиться! Я вам не кошка загулявшая, чтоб мне по знакомым кобеля искать!

– Как ты хорошо сказала! – прискакала бабушка. – Вот правда: только кошка заорет – ей несут кота, собака загуляет – ее к кобелю отводят, да еще подбирают, чтоб с родословной, чтоб с медалями…

Бабуля всегда пыталась атмосферу разрядить, но в последнее время ей это не очень удавалось.

– Шалава старая! – огрызались на нее девочки. – Один разврат на уме!

Бабушка улыбалась, в последнее время она вообще слишком хорошо выглядела. Ей исполнилось семьдесят семь, и у нее одной в этом доме было все в порядке с личной жизнью. Последние два года она крутила роман, у нее был настоящий любовник, какой-то интересный инженер, вдовец, симпатичный для своих лет, она с ним познакомилась на выставке антикварной мебели, этот инженер в свободное время реставрировал немецкие трофейные буфеты. Девочки над бабушкой смеялись, говорили, что она сама уже антиквариат, на что веселая бабулька отшучивалась:

– Нет, девочки, не торопитесь! Я еще не антик, я пока что винтаж!

Старуха перебирала блузочки, отвратительно кривляясь перед зеркалом, она заявила, что на Новый год не остается, что у них свои планы, компания.

– Я сколько раз просила!.. – сорвалась на нее Нюша. – Не смей копаться в моих шмотках! Сними мою кофту!

– Скажите, в чем я не права? – легкомысленно улыбалась бабуля, новая стрижечка, кстати, ее молодила. – Женщине нужен мужчина. А вы, лицемерки, не хотите признать очевидное. Нюшенька, детка, нельзя в твои годы…

– Шалава старая! – зарыдала Нюша неожиданно громко, как в детстве. – Мою новую кофту взяла! Морду красит!..

– Не кричи на бабушку! – вступилась мама.

– Это что, бабушка!? – ревела Нюша. – У всех бабки как бабки, а эта сбесилась на старости лет!

– Нюшенька, внучка моя, извини… Я ничего тебе не навязываю, прости меня, деточка. Если ты против природы, если ты замуж не хочешь… Тогда успокойся, не кричи… Не ори на мать! Развивайся духовно! Определись. А то ни туда, ни сюда…

В состоянии орущей кошки Нюша пребывала года два, с тех пор как рассталась со своим бывшим. Тот парень был неперспективен, у него была куча материальных и жилищных проблем, он постоянно ругался с тещей, с мамой Нюши, и самое главное – он требовал денег, поэтому его и выгнали. Деньги этот субъект клянчил на предвыборную компанию, он заявил, что будет баллотироваться, и это стало последней каплей. Мама не выдержала:

– Он сумасшедший! Нюша, он не просто хам, он еще и сумасшедший!

Возвращаться к безумному человеку Нюша не собиралась, рожать от него было страшно, и тем не менее целый год после разрыва Нюша металась. Как-то раз по весне острый сексуальный голод выгнал ее на улицу, она пошла с подружками в кафе в опасной мини-юбке, прикрывшись пиджачком. Нюша, конечно, знала, что в таком виде ничего хорошего в нашем городе поймать невозможно, она провела посредственный вечер, вернулась домой с синяком, и с тех пор мини-юбки оставила, а маленькая фляжка с коньяком всегда была при ней. Нюша выпивала коньяк вечерами, когда закрывалась в своей комнате и смотрела фильмы для взрослых.

Порно она выбирала все более и более жесткое, как случается часто с голодными людьми, которые заказывают сразу свиную ногу вместо легкого салатика. Ее возбуждали массовые сцены, изощренные аксессуары, грубое насилие… И вдруг как-то случайно Нюшу вынесло на домашний любительский ролик, где она увидела самый заурядный классический половой акт. Обычная девка, полная сочная блондинка, занималась любовью с молодым здоровым мужиком, похожим на автослесаря. Блондинка ни секунды не напрягалась, отклячила зад и дремала, а парень добросовестно и просто ублажал ее без малейшего намека на фантазию. Они спокойно наслаждались, без всяких плеток, без музыки, без разговоров, с простым крестьянским аппетитом, как будто ели горячий борщ из хорошего мяса и хрустящей капусты. Запись была без монтажа, минут на двадцать с лишним. Нюша прокрутила это видео пару раз, а потом, переживая увиденное, выдула всю свою фляжечку. Ей было приятно, как после старого душевного фильма. И хотелось также, как той блондинке, не париться ни о чем и просто балдеть.

– Нюша, ты спишь?

Это мама скреблась, как мышка, мама всегда волновалась, если у дочери было плохое настроение.

– Сплю, – ответила Нюша. – Можно меня хотя бы ночью оставить в покое?

Мама любила посидеть с дочкой в ее комнате, которая, несмотря на брачное ложе, которое там появилось, оставалась такой же как в детстве, с пушистыми игрушками, с розовым ковриком, с письменным школьным столом и полками любимых книг.

Мама как в детстве стояла под дверью, мама привыкла подойти и проверить, спит у нее ребенок или не спит. Она считала и себя немножко виноватой в том, что личная жизнь у ребенка не складывается. Ругала себя за строгое воспитание, за то, что прогнала того, никчемного, за то, что Нюшу не пустила жить в его трущобе, за это все мама себя ругала, но тут же перед собой и оправдывалась.

– Нет, уж простите! К такому идиоту единственную дочь я отпустить не могла. Ему вообще нельзя жениться, безответственный тип. Вечеринки, футбол, в драку лезет… Безалаберный, пьяница, гуляка, альфонс, филфак не смог закончить. А уж когда он собрался в политику, когда он мне, за моим же столом, заявил, что пойдет в депутаты, только дайте ему денег…

Вот после этого мама не сдержалась и швырнула в зятя сапогом. А уж когда он руки распустил – тут мама сразу вызвала полицию. И утешала Нюшу, рассказывала ей, что белая горячка начинается незаметно, сначала человек в политику собирается, а потом уже за людьми с топором бегает. Мама понимала, что иначе было невозможно, что нужно было вытащить дочь из этих страшных отношений, но когда мимо окон проплывала соседка с коляской, она сомневалась, не слишком ли рано она позвонила в полицию? Может быть, надо было сначала Нюшеньке забеременеть? А уж потом бы мы его и выгнали?

– Спи, спи, дочка, – шептала мама под дверью, не решаясь войти. – Спи, моя дорогая, спи…

Мама перекрестила Нюшу, то есть ее дверь, и помолилась на сон грядущий, чтобы Нюша догадалась и принесла в подоле, непременно добавляя к своей просьбе извинение – «прости меня, Господи».

Нюша досмотрела свой любимый фильм, про блондинку и слесаря, допила коньяк, и не могла понять, почему она чувствует себя виноватой. Голодный человек не виноват, что хочет есть, и может вслух сказать, что он голодный, и попросит: «А ну-ка, дайте мне чего-нибудь пожрать!» Нюша вспомнила свой бестолковый день и захныкала: «Как жесток этот мир! Никто не смеется над голодающими Африки, а почему над сексуально голодающими все смеются? Наверное, потому что без еды человек умирает, а без секса еще никто не умирал. Хотя это еще как посмотреть»…

Нюша стала считать, засыпая, как иные считают овец, составляла в уме список жертв, пострадавших от сексуального голодания. Медея – с нее всегда начинала Нюша, Медея и ее дети. Анна Каренина, если бы Вронский вернулся домой пораньше… Вирджиния Вульф не сошла бы с ума… Ван Гог пожил бы, если бы проститутки стоили дешевле… Пиросмани не умер бы с голоду, если бы Маргарита осталась у него хоть на лето… Гоголь не изводил бы себя работой, если бы вовремя нанял веселую ключницу… Лермонтов, чем идти на дуэль, лучше бы…

Бабуля от своего инженера вернулась только третьего. Ей позванивали все это время, спрашивали, как она себя чувствует, не простудилась ли, не мерзнет ли она там, на инженеровой даче.

– Шалава старая! – ругалась мама. – Домой не загонишь. Как бы их там на пару кондратий не хватил…

Нюша тоже шутила, что в мужья нужно искать пенсионера, у пенсионеров постоянный доход и много свободного времени, они живут на природе и не теряют время в пробках.

Зима прошла как сон, сон в душной комнате, от которого вместо бодрости только вялость, лень и раздраженье. Нюшу раздражало все. Начальник, у которого снова родился ребенок, четвертый, и снова мальчик. И восхищение фальшивое коллег ее бесило. Никто в декрет уйти не может, все боятся место потерять, сами не рожают из-за своей нищеты, а над директорским ребенком умиляются, тупые клуши. Работа надоела, и все карьерные мечты показались глупостью. Нюша этой зимой поняла, что она не делала никакую карьеру все эти годы, а просто заполняла бумажки в отделе маркетинга. Сначала простые бумажки, потом посложнее, и на это ушло десять лет ее жизни, лучших лет, самых нежных и красивых лет, и все эти годы она могла бы потратить на любовь. Нюша решила уволиться, но пока не могла придумать, чем ей заняться. Несколько раз она собиралась звонить бывшему, она почти была готова обсуждать его идею баллотироваться, но останавливалась вовремя.

– Нет! Я не сдамся! – держалась Нюша. – Я не стану истеричкой без мужика. Я не буду себя унижать ради члена! Рабы не мы! Мы не рабы!

В конце апреля родила соседка, и опять толкала под окнами коляску, присылала старших к маме поиграть на часок, втюхивала тут же беспонтовый крем от морщин, получала в подарок игрушки, штанишки… Мама с безумными глазами хватала свежего младенца, а потом пыталась всучить его Нюше, уверяла, что он сладкий. Нюша не хотела брать на руки чужой приплод, никакой сладости она в его поросячьей морде не наблюдала.

Дети, все дети вообще, стали ее раздражать, казалось, что их слишком много, что слишком громко они шумят на улицах и в магазинах, и если в кафе она замечала детей, то пересаживалась от них подальше. Беременные, кстати, тоже вызывали у Нюши отвращение, она считала их коровами, когда она замечала огромные животы и пухлые лица, ее передергивало.

Да, и юные девочки тоже стали раздражать Нюшу, лет двадцати особенно, их нежность, неубиваемая никакой косметикой, бесила очень. Страшненьких, кривеньких, толстых она вполне переваривала, только аппетитные расцветающие самочки ее раздражали, и она их как будто нечаянно толкала где-нибудь у кассы или в узком проходе в кафе и шипела про себя как злая старуха:

– Ш-шалава малолетняя…

Но больше всех Нюшу раздражала родная бабушка. Бабуля неприятно расцвела. Для восьмого десятка она выглядела слишком хорошо. Она следила за собой, это понято, делала всю жизнь свою зарядку… Но самое главное – ей было на все наплевать, бабушка всегда и всем была довольна, как будто они с Нюшей жили не в одном жутком городе, а в разных. У Нюши пробки, хамство, грязь, у бабушки – концерты в филармонии, шедевры мирового кинематографа, камин на даче инженера. И бабушкина манера нафуфыриться и смыться раздражала жутко, особенно в субботу вечером, когда Нюша оставалась с мамой дома на все выходные. Бесцеремонность, с которой старушка хватала Нюшины куртки и свитера, возмущала.

– Куда? – кричала Нюша. – Это брендовые вещи! Твой дед перебьется…

– Нюшечка! Мы едем на рыбалку, новый пруд, поехали с нами, там будут мальчики…

– Какие мальчики? – смеялась Нюша. – Мне твои мальчики в отцы годятся!

Случайно с матерью Нюша подслушала интимный разговор своей бабули с ее подругой. Бабуля поделилась, что оказывается только сейчас, на старости лет она научилась получать настоящее удовольствие от любви. Эта новость возмутила обеих, и мать, и Нюша крутили у виска, считали, что делать в таком возрасте такие заявления, во-первых, неприлично, во-вторых, отвратительно, а в-третьих…

– До тошноты!.. – морщилась Нюша. – Аж выворачивает!.. Бе-е-е-е… До тошноты!

– Шалава старая! Что ты с ней будешь делать? – волновалась мама. – Вчера сбежала к деду своему, утюг забыла выключить! Это хорошо, что я заметила, я теперь и газ за ней проверяю.

Раздражение заедалось шоколадом и пирогами. Шоколад Нюша покупала в маленьком кафе, где варили двадцать сортов с разными добавками, и привозила домой, после ужина у них с мамой вылетало по плиточке, к чаю. Пироги любили с семгой, с рюмкой клюквенной водки, ели их в популярном трактире, по субботам, после шоппинга, на широких диванах развалившись. Заведение атмосферное, я-ля рюс, особняк в центре города, потолки с лепниной, зеркала в золоченых рамах, рекомендовала бабушка, ее туда водил инженер, девочкам заведение понравилось. Садились чинно, заказывали по два пирожка, размером с полтарелки в трактире подавали пироги. Кушали молча, скользили по экранам телефонов аккуратными пальчиками. Мама читала что-нибудь про здоровье, Нюша ругалась на форумах из-за любой ерунды, грязно и громко, с проклятьями, набирая в ветке по триста комментариев, в последнее время Нюша полюбила ругаться, это ее расслабляло.

В апреле спохватилась, что скоро отпуск, а она вся растолстела, и срочно решила худеть, и бегом вместе с мамой записались в спортклуб, куда ходили три раза в неделю. Занимались и с тренером, и в группах, брали сеансы массажа, расслаблялись в сауне, и потом с чувством выполненного долга и приятного облегчения переходили в суши бар, благо он был через дорогу. В суши заказывали три сета роллов, мама фотографировала Нюшу с китайскими палочками над обширным подносом, и на всякий случай указывала локацию.

– А мало ли… – не оставляла она своих надежд, – вдруг поблизости какой приличный кандидат обедает.

Нюша готовилась к лету, новых знакомств не искала, крутилась по привычному маршруту: работа-дом, дом-супермаркет, спортклуб-кафе… И вдруг в конце мая всех знакомых облетела новость: Нюша беременна и готовится к свадьбе.

Кажется, об этом сообщила сама Нюша, по телефону, она обзванивала знакомых, а потом знакомые перезванивали маме с поздравлениями. Мама эти поздравления принимала очень сдержанно, Нюша же, наоборот, была так счастлива, что многим ее голос показался странным. Все заметили, что говорила она в сильном радостном возбуждении, как будто только что узнала о своем чуде.

– Я счастлива! – смеялась Нюша. – Не могу поверить! Мы так хотели девочку! Я уверена, что у нас будет дочка! Это чудо! Я трогаю животик и не верю!.. Он так мягко пульсирует… Она уже шевелится!

Самые любопытные не постыдились уточнить, какой же срок, на это Нюша отвечала не совсем понятно:

– Срок небольшой… Да вот буквально!.. Только что мы ее сделали… Нашу малышку!

Интимные подробности смущали многих, особенно когда Нюша обращалась к мужчине, который, видимо, был рядом с ней:

– Ты счастлив, дорогой? Зайчонок, скажи мне честно, ты правда хочешь дочку? Ты, может быть, хочешь сына? Все мужчины хотят сыновей…

И тут ее голос опять начинал дрожать от счастья, и она со слезами, почти в истерике, звонко смеялась:

– Он хочет дочку! Он хочет назвать ее Алла! В честь Аллы Пугачевой! Правда, дорогой? Я тебя обожаю! У нас будет Аллочка!

Выслушивать такое нашим суровым людям было неловко, казалось, что лежишь в чужой супружеской постели, поэтому с Нюшей поспешно прощались, и только многодетная соседка взяла в охапку своего последнего младенца и побежала в дом проверить лично, что же там у них случилось.

Оказалось, что уже несколько дней Нюша не выходит из комнаты, кричит, чтобы ее оставили в покое, потом смеется и говорит сама с собой разными голосами. Когда начали ломать дверь, Нюша выскочила из комнаты, схватила ключи от машины и кричала матери, что поедет за мандаринами, что она беременна и ей ужасно захотелось мандаринов.

Все обошлось. Она летела по трассе на страшной скорости, но, слава богу, никого не убила, ее остановили на въезде в город, вызвали врачей. Нюше даже не пришлось ложиться в клинику. Сказали, что это просто у нее такой синдром хронической усталости и сезонная депрессия, которую она немножко усугубила. Права забрали, назначили детокс, курс препаратов, отпуск пришлось перенести на август, но получилось даже лучше. Мама все-таки не выдержала и согласилась на приглашение своей старинной подруги погостить у них на даче, в старой доброй Анапе.

Да-да, та самая старинная подруга все лето проводила на море с сыном, с тем самым толстяком, которого Нюша знала с детства и потому видела в нем только набалованного маменькиного сынка. А между прочим, этот маменькин сынок в свои неполные сорок лет стал профессором на кафедре культурологии. Культурный человек! Три языка, испанский, немецкий, английский. Случались у него запои, но недолго и проходили тихо. Их с Нюшей закодировал один и тот же нарколог, так что теперь я со спокойной душой готова удалиться в кухню, где мне и место, примитивной женщине. Только сообщу вам на прощанье, что все у Нюши хорошо. Сейчас она едет в поезде, и уже вечером будет кушать нежнейшие котлеты и жаренные синенькие в томате с чесноком, которые сию минуту начала готовить мамина старинная приятельница.

Да… Извините, еще полминутки. Мы забыли про бабушку. У бабушки тоже все хорошо. С девчонками на море она не поехала, поедет в октябре со своим антикваром. Старушка потеряла совесть, пропустила огородный сезон и ежегодный медосмотр. Девочки за нее волнуются, их беспокоит ее здоровье, однако на все предложения показаться врачу старая шалава только смеется, и с ней не могут ничего поделать.

Как надоели уже эти шеи… Жены начальников, кто только от них не страдал. Придумали себе рекламу – Мужчина голова, женщина шея, куда шея повернет, туда голова и смотрит. Надоело!

Одна недавно выдумала, в своем небольшом королевстве решила помочь мужу-директору сэкономить на текущих расходах. Пришла и запретила командировочным сотрудникам бронировать приличные гостиницы. Нельзя сотрудникам останавливаться в той же гостинице, что и директору. Насмешила людей, дорогая!

Люди едут в Вену, у них там серьезный проект, важные переговоры. И вот додумались, директора поселили в центре, а команду засунули в хостел. Вечером встреча, партнеры приехали в известную гостиницу, директор всех встречает в ресторане, уже горячее несут. «А где специалисты ваши?» – спрашивают зарубежные партнеры. А специалисты наши едут черт-те откуда, из дешевой дыры на окраине. Партнеры удивляются: «Неужели у вас такой страшный кризис?» Нет! У нас не кризис! У нас шея! Точнее, жопа. Директор сидит как оплеванный, ловкач какой, на людях экономит, а у самого канал о роскошной жизни продвинутых бизнесменов.

Еще одна, немолодая уже, опытная вроде бы, где-то там в администрации города работает… И вот старушка бдительная наша не может разобраться, почему завод ее мужа продает свои железяки не напрямую, со склада, а через дистрибьютерскую сеть. Почему начальник отдела маркетинга дает посредникам скидку? За что? Она не понимает в принципе, что такое дистрибьютор, английский не учила, в словарь не догадалась заглянуть, спросить стесняется, зато фантазия проснулась у нее. И кажется старушке, что дистрибьюторы – это такие твари, которые продают товар через голову, выносят мимо кассы, воруют прибыль у нее. Она и начинает дуть в уши мужу.

– Твой начальник маркетинга берет откаты у посредников! Увольняй его! Я сама буду всем отгружать! Напрямую!

На какую прямую, дорогая, ты собралась отгружать? Ты в курсе, сколько сейчас таких как ты стоят и отгружают? Стравила мужичков, начальник маркетинга уволился, ушел в такую же точно фирму и заодно переключил всю дистрибьюторскую сеть на конкурентов.

Еще одна есть, королева. Тоже экономить вздумала. Сама теперь закупает хозтовары в офис мужа, раньше без нее справлялись, и тут она влезла. Ребята, говорит, времена тяжелые, надо экономить, надо, говорит, потуже затянуть пояса. И затянула. Вы, говорит, пьете слишком дорогой кофе. Дорогой кофе – теперь только для клиентов, а для вас я купила чудесный растворимый. И поставила в бар две банки рядом: говнистый кофе для сотрудников, приличный – для гостей. Никто особо не обиделся, так… немножко шутили. Спрашивали: а если мы с клиентом вместе сели кофе выпить, как тогда, из разных банок насыпать?

Такое мелочное бескультурье встречается на каждом шагу, и это максимум, это потолок достижений, на который способно большинство женщин из тех, что лезут в дела своих мужчин. Иллюзий насчет интеллектуальных способностей шеи даже и не питайте. Только вертеть, шея умеет только вертеть. А вот куда вертеть, она не понятия не имеет.

Я копалась в исторических персонажах, вспоминала знакомых, глядела новости, но что-то не смогла найти такую шею, которая смогла бы успешно и красиво лоббировать хоть какой-то серьезный проект. Ни одна из них не остановила войну, не развернула коней, не отменила казнь… Устроить казнь – это можно, Саломею мы помним. А чтобы отменить казнь? Вы помните такое? Жена Понтия Пилата вроде бы пыталась, кто еще?

Кидайте в меня яблоки, я не обижусь. Мой тезис прост – жена, любовница, а также иная сексуальная партнерша изменить решение мужчины не может в принципе, принять закон или отменить закон через жену начальника невозможно.

Откуда же тогда легенда о могуществе женщин? Оттуда, как всегда. Историю про то, что жены и любовницы влияют на политику, сочинили опять же они, куртизанки, эти милые фантазерки. У них всю жизнь одна проблема – статус, они хотят его повысить и потому выдумывают сказки про свои волшебные чары.

А как же Екатерина наша Вторая, вы спросите? Никак. Екатерина наша не была шеей, она была головой. В мире было много влиятельных женщин, но кто ни были? Голова или шея? Екатерина Вторая, Маргарет Тэтчер и Алла наша Пугачева иже с ними рулили сами, это все головы, это орган, принимающий решение, тут совсем другая биология, не нужно путать, сегодня нас интересуют именно шеи. Кто такая шея, кстати, нужно уточнить на всякий случай. Шея – это сексуальная партнерша головы, а вовсе не центр принятия решений.

Вдохновить мужчину на серьезные реформы способны только те любовницы и жены, которые секут, почем базар, то есть достигли экспертного уровня. Сколько таких? Немного. Это уже не шея, это специалист называется. Чем ниже уровень мужчины, тем проще стать его экспертом, и тем активнее может влиять на него женщина. Жена дворника или жена микрохирурга… Как вы думаете, кто чаще дает мужу советы?

Стоп, стоп, стоп… сейчас я рискую спилить сук, на котором сижу. Нам же хочется верить в эти восточные сказки. Шахерезада! Спасибо, что напомнили. Шахерезада и султан – это игра, это ролевая игра, где женщина обходит роковой приказ мужчины. Нужно знать Восток хоть немного, чтобы всерьез султана не бояться. На самом деле он не собирался казнить наложницу, султан играл в злого волка – укушу, укушу, укушу. Вот если бы Шахерезада отменила казнь Достоевского, мы бы ей похлопали.

Кстати, насчет Достоевского. Анна Сниткина, его жена и ангел-хранитель, помогала Достоевскому серьезнейшим образом. Проблемы с издателями и кредиторами решала она, она же вытащила мужа из долгов и сама стала его издателем. Все помнят, что она была стенографисткой, что они познакомились, когда он диктовал ей «Игрока». Достоевский диктовал, она записывала. Обратите внимание на этот момент – записывала, но не писала роман за него. Никто не слышал, чтобы Анна Сниткина что-то вставила в текст Достоевского, ни строки, ни слова она не поменяла и даже «круглый стол овальной формы» исправлять не стала.

А представьте, если бы вдруг Достоевскому попалась другая жена, такая, например, как у Дюрера. Я с ужасом узнала, что жена нашего дорогого Альбрехта Дюрера уничтожила значительную часть его архивов. Дюрер делал учебник для художников, еще пятьсот лет назад он изучал особенности анатомии, тысяча четыреста рисунков с частями тела в мельчайших изменениях движения сделал Дюрер, а его жена после смерти художника швырнула рисунки в камин. Эта шея решила, что изображение голого тела оскорбляет чувства верующих. Сжечь, уничтожить шея может, а создавать – увы.

Граф Аракчеев и его любовница. Напомню на всякий случай, граф Аракчеев – русский генерал, военный министр, тот самый, «бес, лести преданный» при Александре Первом. Война с Наполеоном прошла через его руки, по его же собственным словам. Влиятельный вельможа, мужлан и солдафон, его грубую манеру руководства позже назвали аракчеевщиной. Вдруг кто забыл, я просто сейчас напоминаю, но важно нам не это, нам интересна его любовница Настасья, которую многие считали ведьмой и очень ловкой манипуляторшей.

Колоритная сильная грубая баба, дочь кучера, смогла приручить этого жеребца, что до нее не удавалось никому. Приличные девочки, на которых граф женился, спасались бегством, наложницы-крестьянки быстро менялись, а эта засела возле Аракчеева на двадцать лет. Она жила в его родовом имении, была там экономкой формально, а фактически барыней, и даже император не побрезговал и удостоил ее своим визитом, отпивши чаю, говорят.

Аракчеев работал в столице, в имение наезжал отдыхать, в его отсутствие Настасья вытворяла черт-те что. За ней был грех, среди прочих, она жестоко издевалась над молодыми крестьянками, устраняла потенциальных конкуренток. Одной девчонке она пожгла лицо, и за это ее зарезали.

Аракчеев трое суток рыдал на ее мертвом теле, говорил, что его тоже убили. Чтобы барина из депрессии поскорее вытащить, один товарищ подсунул ему переписку Настасьи с ее последним любовником. Аракчеев прочитал и сразу поднялся, пошел обследовать дворец, и обнаружил там две комнаты с подарками. Две комнаты Настасья набила доверху всяким драгоценным хламом, золото, брильянты, посуда, оружие, украшения передавали ей вельможи, которые надеялись через нее пробиться к министру. К подаркам прилагали записку и деньги. Деньги Настасья транжирила, а подарки швыряла на склад. Она и не думала передавать прошения графу, но ей несли, несли, несли, называли ее цыганкой, говорили, что она приворожила Аракчеева, что она может на него повлиять. Хе-хе-хе. Записки Аракчеев просмотрел, они были подписаны самыми именитыми вельможами, которых каждый день он видел при дворе. «Заберите назад свои вещи», – объявил он на совещании, но, разумеется, никто не признался, что пробовал подъехать к шефу через его любовницу. Срамота-с.

Вы видите? Я стараюсь, я пытаюсь найти, но не вижу ни одного примера, когда бы женщина всерьез на высшем уровне крутила умным мужчиной. Да, соратницы, помощницы были у многих. Да, усмиряли гнев. Да, помогали, облегчали рутину, могли по мелочи лоббировать интересы родни, но такой ситуации, когда женщина полностью развернула корабль, я не знаю. Колумб, дорогой, нам туда не надо, плыви на Мальдивы – такого не было.

Обратите внимание, я сейчас экономлю ваши деньги. Все, кто собрался отвалить за тренинги по женской энергетике и манипуляциям, могут потратить их на повышение собственной квалификации. А то бегут все, на рекламу кликают, на семинары регистрируются «Как заставить своего мужчину побольше зарабатывать»… Слезы, девушки, все это слезы. Развивайте себя, зачем совать свой нос в мужские дела?

Что они там рекомендуют, эти коучи? Вот вам конспект бесплатный.

Создай себе желанье – рекомендует один. – Типа – я хочу черевички.

Потом нарисуй мужчине картину будущего, как ты с ним идешь по Бродвею в новых черевичках.

Дальше, сравни своего мужика с другими, рискни. Скажи ему: ты лучший. Кто, если не ты. Знакомая мантра, мы уже где-то слышали такое.

И самое смешное – распиши ему алгоритм! – вот тут я хохотала. Объясни ему, где черевички, на чем туда добраться, как их получить… Последний раз я своим детям такие алгоритмы расписывала, когда они учились в начальной школе.

Да, я забыла главную рекомендацию коучей. Поощряйте мужчину сексом! Это у них самый важный пункт, поощрение сексом или отлучение от тела.

Скукотень это все. Напоминает инструкцию по приучению щенка к туалету. Все эти советы от женских коучей, как вить веревки из мужика, спокойно можно выкинуть из головы и заняться своими делами. Я лучше анекдот вам на прощанье расскажу. Точнее, абсолютно реальный, но забавный случай в нашу тему.

В Чехии, 28 января 2021 года, указываю дату, чтобы вы не сомневались, я не вру, на бензинной заправке был задержан грабитель. Его задержала женщина с помощью орального секса. Буквально, приезжает полиция и видит сцену: парень с пистолетом, перед ним на коленях девушка, делает ему минет, кассирша и заправщики глядят на это с поднятыми руками. Как только полиция появилась, смелая женщина закричала:

– Заберите его! Я больше не могу!

У полицейских этот минет вызвал подозрение. Грабитель двадцать раз мог убежать, почему он так не вовремя возбудился? Оказалось, что эта девушка и грабитель были отлично знакомы. Он был ее парнем, она сама его и надоумила ограбить заправку, а потом прямолинейно сдала полиции. Вроде бы потому, что он ей надоел, и она не могла никак от него избавиться. Чем закончилось следствие, не знаю, в новостях не писали. Но сразу вам скажу, что мой герой из следующего рассказа попал в не менее серьезный переплет благодаря своей драгоценной шее.

Игорек наш дорогой чуть не попался на два года за неуплату налогов. Жена на нервной почве родила на следующий день после ареста. Скажу вам сразу, грехи у Игорька были не такие уж и великие, он был директором торговой фирмы, маленькой, скромной фирмочки, бюджеты не распиливал, он просто не хотел платить налоги со своих доходов и в принципе не понимал, что совершает настоящее экономическое преступление.

– Они воруют из бюджета вагонами! – возмущался Игорек. – У самих все в офшорах, а с народа дерут! Почему я должен отдавать им свои деньги?

Если вы к бизнесу не имеете никакого отношения, тогда припомните тот день, когда вам начали платить зарплату по-белому. Вспомните, раньше вы получали свои деньги в конверте, лежало там у вас, к примеру, тысяч пятьдесят, а в ведомости вы расписывались за пятнадцать? И вдруг закрылась эта лавочка, налоги стали с вас высчитывать по полной, потому что у нас в стране прошла кампания по борьбе с незаконным оборотом, то есть с нашими родными черными кассами. И вот не повезло Игорьку, все спрятались, а он попался.

В принципе, судить за уход от налогов, в нашем городе можно было любого, включая тех, кого готовились канонизировать. Грешили все, и самые знаменитые брахманы, как последние лавочники, нанимали вчерную дешевых гастарбайтеров на свои шикарные стройки века…

Не беспокойтесь, я прошу вас! Эта история совсем не про бизнес – про отношения у нас история. А вы уже испугались? Не волнуйтесь, я пошутила. Девочки любят «про отношения», конечно. И желательно, чтобы это была не просто мелодрама, а библейский сюжет. Я постаралась. Все, что вам сейчас про Игорька расскажу, это и есть самый настоящий библейский сюжет.

1

Сначала предыстория. Сотворил Бог небо и землю… То есть жил-был в городе Игорек, и было у него два друга, мальчишки выросли в одном дворе, все вместе ходили в кружок авиамоделирования советского тогда еще дома пионеров. Правда, Игорек походил, походил и бросил, а мальчики остались. И вот тогда, в детстве, у друзей появилась мечта – сделать свой самолет, чтобы у каждого был маленький, но настоящий самолетик. Спортивный, с одним двигателем, не слишком дорогой, но при этом надежный и красивый. Чтоб не коробка для посылок по небу летела, а что-то типа гоночной машинки. И если ты, к примеру, фермер, возьми самолет и лети, поля свои осматривай. А если ты не фермер, а рыбак, давай фланируй над рекой.

Это были детские мечты, они казались нереальными, особенно когда закрылся дом пионеров, в девяносто пятом его отдали в аренду ночному клубу за коммунальные долги. На авиазаводе, где работали родители, зарплату не платили, так что даже на футбольный мяч денег не было. Да и вообще, советский романтизм из моды вышел, людей мечтательных стали называть лохами и лузерами.

Прошло двадцать лет. Мальчики выросли. Один из них стал инженером все на том же авиазаводе, другой начальником в серьезном банке, а третий… Третий, Игорек, работал охранником в супермаркете, сутки через трое.

У каждого была своя взрослая жизнь, появились жены, дети и кредиты, про самолетики давно никто не вспоминал. И вдруг Илон Маск начал запускать в космос свои ракеты. «Получается, что какой-то американец не постеснялся, а мы сидим, ждем пенсию?!» – так после запусков Илона Маска заговорили друзья. И решили: «Делаем свой самолет».

Денег на бизнес ни у кого не было. Кстати, всем всегда интересно, где взять деньги на бизнес. Нигде не взять. Нигде вы деньги на стартап свой не найдете, никто не побежит в вашу детскую мечту вкладываться, у всех свои мечты, свои дети. А к вам придут, когда вы начнете неплохо зарабатывать. Это сказал Банкир. Тогда Инженер предложил зарабатывать торговлей, только продавать надо не абы что, а разные запчасти для той же малой авиации, и все заработанное пускать на свой самолет.

Отличная идея, только на развитие фирмы уйдет как минимум года три. И кто будет все это время кормить семью? Бросать работу, сесть на хлеб и воду не хотел ни Банкир, ни Инженер. Что тогда делать? Увольняться или забыть к чертям про самолет? Кто у нас специалист по выходу из тупиков? Позвоните ему, я не умею принимать решения, я жду всегда, пока решение придет само.

Такие дилеммы когда-то были очень популярны в среде гуманитарной интеллигенции. Быть или не быть? Направо или налево. Ты за красных или за белых? Сейчас терзания не в моде. Жизнь проста, она нас в тупики не загоняет, мы сами загоняемся. Вопрос решили просто – приглашаем третьего, в директора нам нужен человек, который займется рутиной, пока мы будем разрабатывать конструкцию и маркетинг. Вот и все, так в этой истории появился Игорек, а потом уже за Игорьком появилась Ева, жена его неутомимая, из-за которой он сейчас может угодить в тюрягу.

Игорек, между прочим, в этот бизнес идти не хотел, он смеялся в открытую над своими друзьями в прокуренной бильярдной:

– Кому они на хрен нужны, ваши самолеты? Спросите любого в баре, нужен самолет кому? Да на фиг?! Крутая тачка – предел мечтаний…

Игорек был не просто против самолетов, он был в принципе против бизнеса и против работы как таковой, зарплата охранника в супермаркете его устраивала. В свободное время он таксовал, да и то нечасто, только если совсем припекло.

– Зачем мне напрягаться? – посмеивался Игорек. – Квартира есть, машина есть. Работа сутки через трое. Дача на речке, яблок завались, самогон два раза перегонял – красота.

Друзья, уставшие от карьерных марафонов, приезжали к нему на дачу, рыбачить к Игорьку они привыкли ездить с детства. Им неважно было, кто он сейчас, юрист или охранник, для них он был старый друг из детства, из одного двора, поэтому они не придирались к его житейской философии и даже завидовали ему, ведь только Игорек из них троих был абсолютно доволен своей жизнью. Только он считал, что у него все есть, только ему всегда хватало денег. Игорек мог бы просидеть всю жизнь в охранниках, что-то менять, куда-то рваться он не хотел, пока не появилась Ева, его новая жена, из-за нее он и полез в эту заваруху. До Евы, кстати, Игорек однажды был женат, и точно как ветхозаветный Адам, с первой женой развелся, потому что она была злая.

И вот теперь, когда мы видим все исходники, у нас возникает резонный вопрос… Зачем же Игорек полез в директора? Его об этом на допросе спрашивали. И что вы думаете, он ответил, неопытный, ленивый человек? С ходу! Ни секунды не думал. Правильно!

– Это Ева меня убедила, – сказал Игорек.

Точно так же сказал и Адам: «Это Ева меня научила! Жена моя, которую ты мне дал». А что вы думали, я буду вам голову сплетнями забивать, как одного мужика арестовали? Я же предупредила, у нас сюжет библейский, из современной жизни. Да, имечко Игорьковой жене я поменяла, я ее сделала Евой, но с моей стороны это не фальсификация, это я для наглядности, а то вы скажете потом, что я туманно выражаю свои мысли.

3

Малышка Ева была такая же веселая и коммуникабельная, как наша библейская праматерь. Любопытные глазки, острый носик, пронырливая мышка, она была ужасно рада, что вышла замуж, и все время повторяла эту старую народную поговорку: «Мужчина голова, женщина шея». Эту бабскую мудрость Ева считала самой важной, самой правильной, она была далеко не юная девочка, ей исполнилось тридцать пять, замужем она не была, и ей давно хотелось каким-нибудь безмозглым мужичонкой повертеть.

Личная жизнь не сложилась не по ее вине, в том селе, откуда она перебралась в город, личная жизнь ни у кого не складывалась. Как ей было сложиться, когда мужчин там не было, трезвых. Ева с сестрой работали на ферме, и как только умерла их старая бабушка, они повесили замок на свою избушку и поехали в город искать работу.

С Игорьком она познакомилась в Эдеме, так называлась дешевая армянская шашлычная на центральном рынке, у рынка в центре жил наш Игорек. В шашлычную она хотела устроиться официанткой, но в этой шашлычной официантов не было, тут все обслуживались сами, во дворике возле мангала стояло несколько потертых столиков, буфет работал навынос.

Ева была голодная страшно, и у нее абсолютно не было денег, она взяла у шашлычника пустой лаваш, в буфете попросила стаканчик чая и огляделась. На незнакомой местности прежде всего нужно оглядеться, так нас учили в кружке юных следопытов. Куда присесть? За каким из столиков найти себе местечко? Ева безошибочно выбрала тот самый столик, за которым сидел Игорек. Морда у него была простая, глаза веселые, и потому Ева решила, что он добрый. А он и правда добрый, Игрек у нас совсем не злой, он сразу понял, что пустая лепешка – это знак, зеленый свет, и угостил девчонку и пивком, и шашлыком.

Ева, умница, расхохоталась и сразу призналась, что ищет работу, и что ее никуда не берут. Игорьку это сразу понравилось, он любил веселых и прямых девчонок. Давненько он не видел в глазах женщины такую откровенную радость. Половина ячменного зернышка, всего лишь шампурик, стакан разливного пива – и она уже счастлива. Раз такие дела, Игорек предложил пообедать и завтра, в это же время, и Ева с радостью согласилась.

Еда на свежем воздухе, конечно же, людей сближает, но дело было не только в шашлыках. Игорек, этот маленький, толстый хомяк, был не лишен своего обаяния, девушки к нему тянулись. Что-то такое в нем их привлекало… Может быть, абсолютное принятие себя таким как есть? Никакие мечты, комплексы, планы, долги, сомнения, надежды, страхи его не смущали. Вот кто действительно умел жить здесь и сейчас. В отличие от друзей, Банкира с Инженером, Игорьку не нужно было этому учиться, да еще на тренингах, этот первобытный талант был ему дан от природы. Солнышко светит, отличный шашлык, баба подсела, смеется, что это значит? Это значит, я красивый и богатый, значит, жизнь удалась. Кроме того, Игорек был жених с приданым, трешку в центре ему подарили родители, и возле той квартиры регулярно ошивались бабы, и уверяли Игорька, что он как раз и есть тот самый Бог секса, в чем Игорек не думал сомневаться никогда.

На следующий день, уверенный в своей неотразимости, он позвал Еву к себе на чаек, но Ева на чаек не согласилась.

– Эт почему же? – удивился Игорек.

А потому что, дорогой, младшая сестра, которой Ева про Игорька и про шашлычную все рассказала, засмеяла ее.

– Нашла какого-то охранника и радуется, трандалина! – сказала ей сестра. – Если пойдешь к нему завтра, я всем расскажу, что ты за еду отдаешься.

Легко сестрице было рассуждать. Она на восемь лет моложе, у нее модные фоточки на сайте знакомств, она гуляет с женихами по ресторанам, это она потащила Еву с собой, в город, устраивать жизнь. Они прожили на новом месте всего три месяца, за это время младшая сестрица провела порядка тридцати свиданий, а Еву взяли только дворником, она мела в чужих подъездах.

– Да, вот такая я Чукотка… – вздыхала Ева. – Не умею мужиков соблазнять…

– Да что там соблазнять! – учила младшая сестрица. – Пошла, накрасилась, бровки сделала, реснички налепила – и хлопай, хлопай, мать моя…

В общем, Ева на чаек не пошла, а на борщ согласилась. На третий день они не стали обедать в шашлычной, а пошли по-семейному купили на рынке мясо и все прочее, что полагается для борща. И это был не какой-то там борщ, а настоящий украинский борщ, как готовила старая бабушка, без пампушек, правда, но зато с бараньим ребрышком, со шкварками, и бульон получился огненно-золотой.

Игорек достал свой яблочный самогон, который его интеллигентные друзья дразнили кальвадосом, и сразу на первом же борще, как все незатейливые мужички, начал жаловаться на свою бывшую. Он пришел к выводу, что с бывшей у него не было шансов на счастье, потому что она не умела готовить такие борщи, и самое ужасное – бывшая ничему не радовалась.

– Гуляли как-то… – вспомнил Игорек, – привожу ее к нашему дому, вот сюда, дом только достроили… «Глянь, – говорю, – какой хороший дом построили». «Да, – говорит, – место хорошее, и центр, и рынок рядом… Счастливые люди, кто сможет купить тут квартиру». Это она сама!.. Сама мне так сказала: «Какие счастливые люди, кто может купить тут квартиру». А у меня ключи в кармане! Отец купил. Но я молчу…

Игорек не сказал своей бывшей, что этот дом строил его отец, он у Игорька был прорабом, и одну квартирку прикупил по дешевке. Игорек готовил сюрприз. И прямо перед свадьбой вручил невесте ключи от квартиры.

– Привел ее сюда, на эту самую кухню. Говорю: «Это наша квартира. Мы с тобой и есть те самые счастливые люди».

– Ах! – застонала Ева. – Как в кино! Как в сказке!

– Да! – возбудился Игорек. – Хотела квартиру – вот тебе квартира. Сказка? Конечно, сказка. И что нормальная баба делает в такой ситуации? Баба радуется. Как баба радуется? Упала на колени – и чтоб аж пуговицы со штанов летели!

Игорек улыбнулся с оттенком легкого смущенья, но получил веселый одобрительный взгляд Евы и продолжал:

– А эта… Прошла, посмотрела и говорит: «Хорошо». Хорошо… А я не понял. Это все?

– Нормально! – рассмеялась Ева.

Она бы в этой ситуации с ключами от квартиры вела себя именно так, как и ждал Игорек. Ей не пришлось бы притворяться, ее темперамент, ее голод, старая избушка, в которой она прожила всю жизнь, делали Еву до визга благодарной судьбе за любые подарки. Пуговицы со штанов летели не по заказу, не от корысти – от души. Она попала точно в скромные ожидания маленького мужичка. Хвалить, кормить и восхищаться – вот и все, что нужно для счастья, и после этого любая голова будет смотреть туда, куда повернет ее шея.

Вернувшись к сестре на съемную квартирку в отвратительной промзоне, Ева отчиталась сразу, что Игорек ее судьба, поздняк метаться, и надо от него рожать, пока не поздно.

События ускорила младшая сестрица. Девчонка выскочила замуж. Да, в нашем сером городе, где девушки об стенку бьются головой, страдают, что у нас мужчин нормальных нету, приезжая девчонка из южной деревни в два счета устроила свою жизнь, и не с каким-нибудь бродягой, а с крепким хозяйственником, у которого был постоянный доход и приличное жилье.

Сестра уехала, Ева осталась одна на съемной квартире… То есть нет, конечно же, Ева там не осталась! Она сказала Игорьку, что жить ей больше негде, что одна снимать жилье она не сможет, и добрый Игорек, привыкший к ее борщам и комплиментам, выдал девушке второй дубликат ключей от своей холостяцкой жизни.

4

Яблоки созрели у Игорька на даче, он выгнал первую партию кальвадоса и позвал друзей на рыбалку, ему давно хотелось познакомить их с Евой.

– Ах! У тебя еще и дача! – радовалась Ева. – Игорь, ты сказочно богат!

Шесть соток, старый домик, обшитый вагонкой, сколотил его отец году в восемьдесят пятом, когда Игорек бегал играть в самолетики. Чего-то даже там росло, лучок, смородина, огурчики сажала мама… И яблоки, сладкие яблоки, белый налив, друзья дегустировали урожай этого года. Не могу оценить, к сожалению, вроде бы неплохое из этих яблок получалось зелье, но друзья избалованные говорили, что он кладет в свой самогон слишком много сахара. Инженер объяснял, что сахар убивает чистоту напитка, что нужно класть не больше…

– …не больше трех процентов! Три кило сахара на центнер яблок, больше нельзя.

– И на каких это виноградниках вы наблатыкались? – посмеивался Игорек. – Чем вам мешает сахар? Без сахара выход будет меньше.

– Зачем тебе выход? – спорил Инженер. – Ты же для себя делаешь. На сто кило твоих яблок только три килограмма сахара нужно класть…

– Идите в жопу, – отвечал Игорек.

Он был доволен и собой, и своим кальвадосом, потягивался на солнышке и наблюдал, не без гордости, как за столом хлопочет маленькая проворная Ева. Она со всеми моментально подружилась и болтала весь вечер без перерыва. У нее было две темы – рецепты и любовь. Она объясняла женам друзей, этим обленившимся, зажравшимся, давно замужним, привыкшим к комфорту бабам, как нужно правильно мариновать, и шашлыки, и мужчин.

Мясо она держала всю ночь в майонезе, кто бы сомневался, майонез самый лучший в России, мы помним, а с Игорьком у нее была такая бешеная страсть, что никому не снилось, потому что раньше она мутила в маринад какой-то уксус, а уксус молодое мясо портит, и вот только теперь, после всех неудач, после всех расставаний Ева поняла, что мужчине нужно угождать, совсем немножко черный перец и лук колечками, и не забыть про сахар, столовая ложечка на кастрюльку, мелочь, а вкус улучшает, потому что мужчина – он, конечно, у нас голова, но шея-то у нас, слава богу, пока еще женщина…

И тут же! Тут же она кидалась обнимать Игорька и целовала с размаху его хомячьи щеки.

– Обожаю Игоречка! Какое счастье, что мы встретились! Нам срочно нужно выпить за любовь! Игоречек, скажи, ты меня любишь? Ты меня любишь, скажи, Игоречек?

Все наши девушки были замужем сто лет, в отличие от малышки Евы, к готовке, к мужьям давно охладели, чужие прилюдные нежности всех раздражали, в наших суровых краях целоваться с мужьями взасос было не принято. Игорек под такими порывами ветра держался спокойно.

– Подрежь колбаску, зая… Не журчи.

И тут же у него под вилочкой строгалась копченая колбаса, салфетка взлетала в цепких пальчиках Евы, и вытирались его пухлые жирные губы, и рожа его хомячья надувалась какой-то новой важностью, которую прежде друзья не замечали.

Наши девушки мысленно крестились. Возникло опасение, что и другие мужья запросят те же льготы, что у Игорька. Целуй его прилюдно, хвали за всякую фигню, восхищайся его зарплатой, готовь обед из трех блюд, поменяй позу классик на позу наездницы… В общем, наши девушки Еву в друзья принимать не спешили, зато мужчинам она сразу же понравилась.

Впрочем, никто из серьезных друзей Игорька, ни Банкир, ни Инженер, не вникали совершенно в бесконечный лепет этой маленькой женщины, они улыбались Еве как солнышку и параллельно вели свои мужские разговоры про какой-то загадочный бизнес.

– Мы будем развиваться по фордовской модели, – говорил Банкир. – Заказываем все комплектующие, оставим себе только сборку на первом этапе…

– Мотор сдираем у немцев, – объяснял Инженер, – дизайн у итальянцев, электронику ставим японскую…

– Тянуть нельзя!

– Куда еще тянуть? – это они оба Игорьку повторяли. – До пенсии? Начинать нужно прямо сейчас!

Ева подбегала целовать своего хомячка, он ей то и дело командовал «принести-унести». Все, что она мимоходом услышала, возбудило ее неимоверно. Фордовская модель! – это что-то невероятное. Фордовская модель! – звучит прям как Туманный Альбион. Ева и слов таких раньше не знала! Ей сразу захотелось влезть в ученую беседу и что-то вставить, но что она могла вставить, кроме того, что слышала по телевизору.

– Времени на раскачку больше нет! – пошутила Ева.

Мальчишки кушали, выпивали, смеялись и тут же за столом решили скинуться. Подсчитали, что для старта им нужно совсем немного, и предложили Игорьку стать третьим, то есть войти в долю.

Ева, глядя на Игорька, ждала отмашки, как бегуны ждут стартовый выстрел.

– Ну, Игоречек… – ей не терпелось, – Игоречек! Игорек! Ты что молчишь? Соглашайся!..

И в щеки, в щеки, и в губы его, и в засос!

– Что вы ко мне пристали? – отпихивался Игорек. – Не хочу я никакой бизнес.

Он щурился как кот, глядел на ясное небо со счастливой сытой улыбкой обожающего себя человека и кряхтел:

– Мне и так хорошо. Я в бизнесе не понимаю ничего. И вообще, у меня нету денег.

Соскочить захотел. Нет, дорогой, не надейся, когда тебе предлагают счастливую новую жизнь, отвертеться не так-то просто.

– Нет денег? Ну, и ладно! – друзья ответили. – Возьмем тебя без денег, нам все равно директор нужен.

Ева сразу запрыгала:

– Директор! Директор! Игорек, дорогой!.. Я хочу, чтобы ты у меня был директор! У сестры муж тоже директор, и я буду жена директора!

После ее слов Игорек улыбался помягче, чесал свое пузо, но все еще сопротивлялся, хотя уже скорее больше из кокетства.

– Да какой же я директор? Ева? Ты же знаешь, я ленивый.

Обратите внимание, как легко, как просто Игорек прощал себе свою лень. Люди ходят к психологу, люди оставляют себя без обеда за пропущенную тренировку, а Игорек свою лень прощал себе элементарно. Для директора, как вы понимаете, это было не очень подходящее качество. Кроме того, он был скептиком, у нас полно скептиков, в нашей местности многие говорят: «нам не дадут ничего сделать», «везде все по блату», «мы все равно ничего не решаем», «мы все британская колония»… Игорек тоже так говорил, и еще добавлял свое любимое – «нас киданут!». И даже… даже… «Вдруг меня посадят?»

Как многие обыватели, Игорек считал, что бизнес – это опасно. Ведь не слепой же, видел он, конечно, замечал, какие неприятности случаются у бизнесменов: то бандиты, то прокуратура, то налоговая. Охранник в супермаркете и контролер на стройке – вот это был его карьерный потолок. И после такого расклада, простите, опять возникает все тот же вопрос:

– Зачем же тогда, ты, такой неопытный и бестолковый, полез в директора?

И все тот же ответ мы услышим:

– Это Ева меня научила.

У женщины были четкие планы: сделать ремонт в Игорьковой квартире, забеременеть, узаконить отношения, родить ребеночка, поэтому она не умолкала.

– У моей сестры муж бизнесмен, на рынке яйца продает, у него на каждом рынке ларек с яйцами. Сестра мне хвалится все время, у него уже десять ларьков на всех рынках. И ты представь, ты представь, когда я ей скажу: «А мой Игоречек самолеты продает!» Я как скажу им: «Игоречек самолеты продает», – они там все попадают на рынке!

И целовать, и тормошить его, взасос, еще, еще, покрепче.

– Какой ты у меня красивый, Игоречек! Я не могу, какой ты у меня красивый! Хочу родить тебе мальчишку! Сын, Игоречек, ты представь? Тебе нужен сын! И бизнес!

– Я б лучше яйца продавал, – отшучивался Игоречек.

Друзья подступили с другого бока, предложили Игорьку зарплату в два раза выше, чем в супермаркете, для начала.

– Он согласится! Согласится! – запрыгала Ева. – Соглашайся, Игорек! Директор! Мой муж – директор!

– Пошли вы в жопу! – пробурчал Игорек и согласился.

Друзья достали лодку, сели на весла, Игорька посадили на нос, и на вечерней зорьке им казалось, что в жизни все легко, что все течет уверенно и мирно, как эта маленькая речка, на которой они с детства привыкли рыбачить.

5

И создал Господь Бог человека, но не успел доработать конструкцию. Так шутил иногда Инженер, когда они с Банкиром смотрели, что там наворочал в новой фирме Игорек. Это ведь только Ева думала, что Игорек у нее совершенство, что бизнес – это волшебная палочка. Оказалось, что бизнес – это когда надо пахать и пахать.

Друзья доделывали то, что не успели Игорьковы мама с папой – учили малыша работать. Сначала ему дали самое простое задние: снять офис, склад, нанять сотрудников, всего лишь парочку.

– Какое собеседование, вы о чем? – брыкался Игорек. – Откуда я знаю, как собеседование проводить? Вот вам договор аренды, сами его читайте, я не секу, что там написано.

Малыш боялся разговаривать с людьми, когда его гоняли на переговоры, он упирался как коза и верещал: «Нас киданут! Нас, в натуре, кинут!»

Он терзался перед каждый звонком, ерзал на стуле, перекусывал бутербродиком, ходил в курилку, в туалет, оттягивал разговор до обеда, и через пару дней, когда его уже пинали, с неохотой, с перекошенной мордой напускал на свои добрые хомячьи щеки медвежью суровость и набирал поставщика:

– Але! Вам с фирмы звОнят…

Ни Банкиру, ни Инженеру в голову не приходило, что будут проблемы с деловой перепиской. Никто не ожидал, что Игорек совсем неграмотный. «ПрИтензия», «Давайте счет», «Товар поменян» – такие перлы из него посыпались, но когда в его письмах друзья исправляли ошибки, Игорек возмущался.

– Какая разница? И так все поняли.

Друзья боялись, что клиенты испугаются перечислять деньги в какую-то шарагу, где сидит неграмотный директор, но оказалось, что орфографическое хамство не пугало потенциальных партнеров, и очень часто в ответ на его «отсрачивать не будем» приходило в ответ «уплочено», или просто «ок».

Не обошлось без детских неожиданностей. Один поставщик, у которого заказывали электронные детали, однажды пожаловался, что у него из цеха вынесли автоматические выключатели, вот эти штуки пластиковые, вкл-выкл, в картонных коробочках, тридцать штук кто-то спер.

– Убыток невелик, но неприятно, – пожаловался тамошний хозяин. – Не знаем, на кого думать, в тот день никого чужих у нас не было. Придется камеры теперь повесить. Вы извините, но ваш водитель не мог утащить? Он у вас давно работает?

– Какой водитель? – не поняли парни.

– Ну, тот, что заказ забирал. Он тут, пока его грузили, куда-то бегал, то курить, то в туалет…

Водитель! За водителя приняли Игорька. Пока его грузили, он шарахался по цеху, заметил выключатели у входа и умыкнул их незаметно в свой багажник. Не со зла, не подумайте, и даже без умысла, а просто по старой пролетарской привычке.

Когда Банкир и Инженер пришли к нему поговорить, он и не думал отпираться, сказал, что скинул выключатели знакомому электрику, и после этого ни сзади, ни спереди у него не болело.

Воровать на работе – традиция, которую Игрек считал нормой, отец его всю жизнь тащил со стройки, в советские времена было круто, если ты прораб и прешь со стройки. Никто бы и не подумал за кражу с производства называть человека вором, их звали «несуны». Что ты принес с работы? – так стоял вопрос. Веселые были времена, только Игорек подзабыл, что Советский Союз развалился, и его советское детство тоже давно кончилось.

Друзья спросила напрямую:

– Ты что, не понимаешь, что это кража? Сейчас камеры везде стоят, тебя засекут, позора не оберешься.

– Че вы орете на меня? – огрызался Игорек. – Все воруют! Что вы привязались? У нас страна такая. Не унесешь, не проживешь!

– Мы не воруем. И ты не будешь воровать. Понятно?

– Ну и лохи! Какого хрена мы всем платим? Вот ты!.. – он обратился к Инженеру, – ты на заводе работаешь, давай договоримся, чтоб нам через забор запчасти выносили…

– Халяву любишь? – не выдержал Инженер и схватил его за воротник. – Ты считать не пробовал, во сколько тебе твоя халява обойдется? Ты вынес тридцать выключателей, дебил! Копеечных! А просрешь все!

– У вас не будет денег никогда! – выкручивался Игорек, – потому что вы лохи! Все воруют, и у них деньги! А вы лохи!

– Спокойно! – разнимал их Банкир. – Послушай, Игорек, давай договоримся… Еще раз что-нибудь своруешь – и мы с тобой прощаемся, ты понял?

Докричаться до человека, убежденного в справедливости своих идей, невозможно. Тем более, когда он говорит, что также точно считают все, что это не один он через голову брюки надевает, а это старая народная традиция. Чтобы развернуть убежденного к себе лицом, необходимо весло, без весла с пролетариями разговаривать трудно. Два часа своей жизни культурные люди угробили на воспитательную работу, и ничего не добились, гора не сдвинулась. Игорек потянул всех в свою любимую шашлычную, в Эдем, и веселил друзей байками из своей прошлой жизни.

Некоторое время он работал на мебельной фабрике, на частной фабрике, где была куча камер, охрана, и все равно оттуда перли абсолютно все, и дорогую фурнитуру в том числе. Никто не мог понять, кто и как ворует. И однажды случилось странное. Утром перед началом смены в цеху обнаружили два пальца, два свежих отрезанных человеческих пальца. Их нашли возле пилы, которая резала поролон. Это была специальная дисковая пила, она крутилась очень быстро и тихо, диск был тонкий, поэтому со стороны казалось, что пила не работает. Всех рабочих построили, попросили показать руки. Начальник был уверен, что сейчас найдет воришек, проверили весь цех – у всех пальцы целы. Тогда откуда у них два пальца? Чьи? Как они сюда попали? Кто и каким образом проникал в цех? На камерах все чисто. Охрана не смогла ответить ни на один вопрос. И что вы думаете? Оказалось, что воры проникали в цех через электрический щит, небольшой щит, он выглядел как маленькая трансформаторная будка, был вмонтирован в стену в глухом месте, которое камеры не доставали. Чтобы пролезть через этот щит, нужно было скрючиться в три погибели, и делать это очень осторожно, ведь напряжение никто не отключал.

– Чьи были пальцы, до сих пор загадка, – веселился Игорек.

Парни тоже смеялись, они пообещали Игорьку, когда у них появится серьезное производство, то контролировать охрану будет он.

– И то ли оно появится, то ли нет… – кряхтел Игорек, – это ваше серьезное производство.

Дела потихонечку налаживались. Игорек заказал визитки, написал там себе директор, получал зарплату за все свои хлопоты, но все равно еще работал в супермаркете охранником, потому что считал, что «у них», не «у нас», а «у них» все равно ничего не получится. Но потихоньку к концу года на счет фирмы начали капать денежки. И что вы думаете? Игорек втянулся. Он полюбил программу банк-клиент, эта игрушка ему понравилась больше танчиков. Каждое утро за завтраком он просматривал счет, Ева крутилась рядом: «Поешь сначала! Сначала поешь, потом свои деньги считай! Директор!»

Настал тот день, когда Игорек получил свои первые дивиденды. Между прочим, миллион рублей по старому курсу, приличную тачку в те времена можно было купить. Миллион на дороге не валяется, если вдруг кому мало, Ева такие деньги одной кучкой не видела еще ни разу в жизни. Она упала на колени и молнию из Игорюшкиных штанов вырвала с мясом.

– Миллионер! Игорек! Ты у меня миллионер!

А он как будто даже испугался немножко своего миллиона и с перепугу все по той же советской традиции отволок его в банк, на счет. Ева хотела ремонт, как вы помните, но никакой ремонт они не начали, она успела заказать новые окна, на том и притормозили.

Друзья улетели в отпуск, кажется, во Вьетнам, звали с собой, но Игорек не рискнул, заграницу он тоже боялся. У него вообще не было загранпаспорта, и он не собирался его получать. Во-первых, не хотел платить все штрафы за превышение скорости, которых набежало у него дай боже, он штрафы не платил принципиально. А во-вторых… Он никогда не понимал, зачем человеку нужна эта поганая заграница. Зачем лететь куда-то черт-те сколько, чтобы поесть там каких-то креветок? Он купит возле дома, на рынке те же самые креветки и у себя на даче с пивом их прекрасно под футбол заточит.

Свой супермаркет Игорек не хотел оставлять даже после миллиона рублей, он не хотел терять оклад в пятнадцать тысяч и сомневался. Было ясно уже, что бизнес пошел, что работы прибавилось, ему купили новую служебную машину, а он все сомневался, все никак не хотел расставаться с привычной формой охранника. И тут опять вмешалась Ева.

– …она мне говорит, а че ты врешь, что он директор у тебя? Я видела его у магазина, в форме, он что, охранник, что ли, у тебя?

Ева хотела, чтобы муж у нее был не фиктивный, а самый настоящий директор, она свернула его старую одежу и отнесла на помойку.

6

Жена директора… Звучит? Может быть, еще и покруче, чем просто «директор». Ева мгновенно осознала свой новый статус. Как это проявилось? Расправилась спинка, спинка автоматически выпрямляется, если нос держать выше. Проверьте сами, задерите нос, и что? Осаночка директорская появляется? Вот то-то и оно! В гардеробе у Евы появились пиджачки а-ля председательша, а в голове закружились самые странные идейки. А не устроиться ли мне к Игорьку секретаршей? Или пусть сестру мою возьмет к себе бухгалтером? И кстати, его бывшую жену нужно лишить родительских прав, да, да, да… а то ребеночек пожаловался, синячок на попе, мама поругала…

Единственная Игорькова дочка заглядывала к папе в гости, Ева прикармливала добродушную толстушку пирожками, мучное растущему организму запрещала мать, а Ева разрешала. У тети Евы можно было жаловаться на строгость материнскую и даже втихаря от папы на балконе покурить. Ева с девочкой дружила, болтала по душам, и заодно подсчитывала алименты. Игорек слишком много стал отдавать своей бывшей. Ева решила, что это не совсем честно. Бывшая выходила замуж за охранника, развелась тоже с охранником, директором Игорька сделала Ева, так по какому праву бывшая получает теперь повышенное довольствие?

Дело чуть не дошло до суда. Игорек послушал Еву и поверил, что его дочку избивают. Караул, нужно срочно спасать ребенка и лишать непутевую мать родительских прав! – такую подачу проглотили даже умные люди, даже друзья Игорька. Он попросил найти ему хорошего адвоката, но, к счастью, адвоката они не нашли, и даже не искали, потому что у друзей были свои жены, свои шеи, и обе шеи были прекрасно знакомы с бывшей женой Игорька и ситуацию своим мужчинам объяснили.

– Никаких адвокатов! – заявили строгие женщины. – Ишь, какая поганка!

– Вообще-то раньше это называлось «подлая тварь».

– Не такая уж тварь. Домашнее насилие сейчас модная тема, малышка Ева просто слишком много смотрит телевизор.

– Согласна! Ева просто тупая колхозная дура! Бросила убирать подъезды и не знает, чем заняться.

– Дочка ей жалуется на мать, она ребенок, она не понимает, что добрая тетя Ева хочет ее ограбить.

Месяц-другой малышка Ева всем показывала фотографии с синяком на детском предплечье, она уже почувствовала себя матерю подростка, она уже купила новое постельное белье и переклеила обои в комнате, где ночевала дочка Игорька, сестра искала Еве адвоката… А потом эта дикая идея, забрать дите у бывшей, вылетела у Евы из головы, причем так же быстро, как и влетела. Прошел какой-то месяц – и все, про дочку бедную ни слова, про синячок молчок. Ева забеременела! Наконец-то! Ура! Ура! Игорек был доволен, когда узнал, что у него будет сын, и дочку-толстушку оставили в покое. Маленькая Ева гордо поглаживала свой живот и называла будущего ребенка наследником.

– И че ж он у нас наследует… – щурился довольный Игорек.

– Папашка у него не бедный, – ластилась Ева, – квартира, дача, машина, фирма…

– Ну… фирма не моя… – в то время Игорек еще об этом помнил.

– Как не твоя? Твоя! Ты там директор, ты голова, а эти просто инвестируют…

– Инвестируют… – смеялся Игорек, но я принципе не спорил.

Свадьбы не было, кстати. Ева легко отказалась от платья и тыквы. Отнесли заявление, расписались по-тихому и дома на диване отмечали. Пьяненький Игорек получал поздравления по скайпу. В камеру его морда не помещалась, он стремительно толстел, живот у него был значительно больше, чем у беременной Евы. Жирное пузо выползало из штанов, свисало за ремень, но малышка Ева как будто этого не замечала, мало ей было шашлыков и борщей, так она еще и надоумила Игорька купить тандыр, и в обнимку с этим тандыром он проводил все выходные на своей тихой даче, так что у многих появилось подозрение, а не специально ли она его раскармливает.

У многих, то есть у двоих, у жены Банкира и жены Инженера. Они решили, что Ева хочет организовать Игорьку раннюю кончину от обжорства.

– С его давлением!.. Так жрать! И все с бухлом! Она не видит, что ли, во что он превращается?

– В конце концов такое пузо мешает в постели. Я в жизни не поверю, что она не замечает.

Кому как, кому как… Лично Еву живот ее мужа не напрягал. На живот ставили комп, вместо прелюдии Игорек показывал жене банк-клиент. И не сказать, что золотой дождь, но Еву эти игры возбуждали.

– Игорь!.. – стонала Ева, – да у тебя куча денег!..

– Не у меня, не у меня, – сопел довольный Игорек. – Это общие… Ева! Это общие деньги!

– Общие! Они там разъезжают по заграницам, свои дела решают, а ты на них пашешь!

Когда-то в начале пути, Игорек еще помнил, кто пашет. Он Еве даже как-то пытался объяснить, что друзья у него разработчики, что один отвечает за маркетинг, другой конструирует, и сейчас они делают все, чтобы их самолетик взлетел, а он, Игорек, помогает, готовит им, как говорится, аэропорт, финансовую подушку, чтобы было откуда взлетать. Ева не хотела вникать в эти мужские дела, своей задачей она считала повышать Игорьку боевой дух.

– Какая разница, кто там что конструирует? У кого деньги, тот и рулит!

Деньги, то есть право подписи и доступ к счету фирмы были у Игорька. И вроде бы ничего пока еще не произошло, и самолет еще не полетел, и ребенок не родился, и ремонт не начинали, вся та же старая кухня, купленная сто лет назад родителями, рябила пестрой клеенкой… но где-то здесь, на первом перекрестке достижений, Игорек начал меняться.

7

Сначала думали, что это просто жир, что это просто Ева Игорька перекормила. Он весь раздулся, морда превратилась в два красных кирпича, глаза заплыли, нависли веки, взгляд стал тяжелым, с намеком даже, знаете… на некоторую власть. Игорек стал похож на штабных генералов или на чиновников со стажем: отожрет ряху – и сразу кажется, что важный человек. Непонятно откуда появились начальственные нотки, смешили поначалу, забавно это выглядело: кряхтел, кряхтел, как хомячок – и вдруг у него открылись басы.

– Рекламу оплачивать не буду. С рекламой нас киданут.

И все. Сидит и дуется, счет не подписывает. Два часа ему как двоечнику объясняют, что такое реклама, почему на нее нужно тратиться и почему в интернете.

Новый двигатель для самолета он покупать не хочет, счет заморозил, поставщика отшил.

– Зачем? – не поняли друзья. – Мы ж его полгода искали!

Зачем… Игорек не спешит отвечать. Он застыл. Он превратился в сфинкса из маленького хомячка. Сфинкс задумался, сфинкс изрекает неожиданное, сфинкс не стесняется своим оригинальным поворотом мысли удивлять.

– Кому вообще он нужен, ваш самолет? Запустим мы его или не запустим – это еще неизвестно… А деньги вбухаем!

Тут приходилось вдохнуть поглубже, приходилось считать до пяти после таких заявлений, досчитать до десяти не мог ни Инженер, ни Банкир.

– Очнись, Игорек! – они оба на три выдыхали. – Ты забыл? Мы запускаем самолет. Ты помнишь, ради чего мы вообще собрались? Самолет – наша цель! Наша цель самолет!

– Я не уверен, – отвечает сфинкс, то есть Игорек.

Это туманное «я не уверен» становилось все тверже. Что случилось с нашим хомячишкой, друзья не могли понять. Первое время они действительно верили, что человек примитивно переедает и слишком доверчиво верит комплиментам своей жены.

– Зачем нам самолет? – козлился Игорек. – Мы продаем запчасти. У нас есть прибыль. Чем плохо?

Чем плохо… чем плохо… Это вообще философский вопрос. Из категории что лучше: журавль в небе или синица в руке? Как?! Как объяснить необразованному человеку, у которого никак не развито стратегическое мышление, в чем преимущество журавля над синицей?

Я пробовала разобраться. У нас же принято всегда выбирать синицу, лучше синица в руке, чем журавль в небе. Ребята, это все вчерашний день. Картина мира поменялась. Сегодня нужно ставить на журавля, синицу в руке держим, но ставку делаем на журавля. Да потому что!.. Синицы долго не живут. Синицы – это мелкие идеи, сиюминутные потребности, они умирают всем стадом, каждый сезон, их бросают в мусор как одноразовые стаканчики, как только проходит мода, кончается срок годности… А журавли – идейки уровнем повыше, имеют шанс прожить дольше.

Банкир набирал побольше воздуха и начинал, как на уроке, простым доступным языком:

– Игорек, ты пойми… Запчасти продают все. Сегодня. Завтра твои запчасти будут на хрен никому не нужны, потому что все старые самолеты пойдут в металл. И мы пойдем в большую жопу! Нам нужен новый уникальный товар! И он у нас есть! Да, Игорек, да! Я говорю про самолет! Ты просек? Представь себе, для доработки самолета нам нужно оплатить вот этот счет! Который висит неделю у тебя!

Игорек делал важную морду. Молчал. Красные щеки раздувались. Подписывать счет не спешил.

– Тебе еще раз повторить? – горячился Инженер. – Че ты тут не понял? Все наши деньги мы должны вкладывать в самолет!

– Я сомневаюсь, – отвечал бесстыжий Игорек. – Вы меня не убедили.

В общем, Игорек сомневался, а самолет тем временем был уже почти готов. Осталось доработать последние штрихи и провести испытания, вот только испытания почему-то постоянно откладывались. Игорек извивался, как хомячок в руке: то поставщик ему не отвечает, то выполнить заказ по нашим чертежам не могут, то слишком долго, то слишком дорого…

– В чем дело? – друзья спросили напрямую. – Это что, саботаж?

– Вот грохнется ваш самолет, – усмехнулся Игрек, – и что мы будем делать?

Инженер не мог говорить. Ему казалось, что ребра разрывают стальные обручи, через него проходит ток и какой-то голос шепчет ему: «Придуши эту тварь, придуш-ш-ш-ши-и-и-и». Банкир учтиво улыбался, в последнее время он отработал в совершенстве навык непроницаемой восточной улыбки. В итоге мальчики подумали и решили открыть вторую фирму. Чтобы самолет не грохнулся, производство решили разместить в отдельном цеху и лично его контролировать, а Игорьку оставили торговлю.

Когда малышка Ева в очередное утро заглянула в ноутбук, который как обычно лежал на животе у Игорька, она разволновалась.

– Вторая фирма – второй счет? – это ее испугало. – Что, теперь твои деньги уплывают к Банкиру? Игорек! – она схватила его за жабры. – Ты не понял? Тебя кидают! Тебя выкидывают из бизнеса!

Шея повернула не туда, то есть малышка Ева грубо ошибалась. Никто Игорька выгонять из бизнеса не собирался. У Игорька осталась доля, печать и подпись, Игорек сам лично каждую копейку отправлял на производство, его всего лишь попросили не тормозить. Самолет еще не запустили в серию, требовались мелкие доработки, и точно так же друзья надеялись доработать Игорька. Оба были уверены, что Игорек тоже дозреет, и тоже взлетит сразу, как только они начнут серийное производство.

– Да уж… – шутили женщины, жена Банкира с Инженером. – Я представляю, как он полетит… наш хомячок.

– Летит такой по небу Игорек, а пионеры ему машут: «Привет мальчишу!»

В это время маленькая Ева не вылезала с кухни: борщи, котлеты, голубцы, блинцы, беляшики, свининка с картошкой, картошка со свининкой… И плюс тандыр! Тандыр по выходным, не забывайте. Игорек катастрофически толстел, но Ева уверяла его по-прежнему, что он и есть тот самый Бог секса.

Каждое утро его ждал вкусный горячий завтрак, завтрак мечты, вареники с вишней, блинцы с языком, или сразу прямиком холодечик с горчичкой, и он как барин вкушал разносолы, запивал кофием, неспехом открывал ноутбук, просматривал почту и банк. Его теребили, с восьми утра его терзали партнеры и клиенты, просили что-то оплатить, кому-то написать, перезвонить, проверить, Игорек обещал все сделать, обещал и огрызался, что он не метеор, и что именно сейчас он занят. Часиков в одиннадцать он выезжал из дома в офис, а в это время стройняшка Ева уже отправляла в кастрюлю кусок лопатки, на бульон, на первое…

Стоп! Сейчас немножко назад хочу отмотать. Меня вдруг осенило. Что мы ругаем Еву? Не только Ева виновата в том, что Игорек зажрался. Вообще-то, если уж на то пошло, в Библейской истории кроме Евы был еще и змей. И с нашим Игорьком кроме бедняжки Евы вплотную поработали его друзья. Два змея! Или один двухголовый змей. Они же сами ему дудели постоянно: «Ты директор, ты и решай». Они же сами запрягли его в рутину и уверяли, что без него не справятся: «Кто, если не ты?» Они ему отдали пароль от банка, переодели его из формы охранника в пиджак директора, пересадили на приличную тачку, и он вошел во вкус. Каждый раз, когда он банк смотрел, они вдвоем ему жужжали: «Какой у нас сегодня Игорек богатенький»… Теперь получайте! За что боролись, на то и напоролись. Игорек поверил, что богатенький действительно он.

Бывали дни, когда счет фирмы оказывался пустым. Ева спрашивала, куда все уплыло. Игорек отвечал – на развитие. Развитие, производство – это для Евы были просто романтичные слова, не более.

– Им хорошо… – соображала Ева. – У одного в банке должность, у другого на заводе премия. Они в игрушки играют, им этот бизнес как развлечение, а нам? Если самолет не полетит? Что тогда у нас останется? На какие шиши мы будем ребенка кормить?

8

Ева постоянно хотела есть, в последнее время особенно, вероятно, из-за беременности. Такая маленькая, худенькая и неожиданно прожорливая девочка, на последнем месяце она начала волноваться о хлебе насущном. Ох, как напрасно! Напрасно Ева беспокоилась. Дела у фирмы шли отлично, самолет полетел, первые испытания, не цеховые, а самые настоящие, в небе, прошли успешно. Летал! И хорошо летал первый самолет.

Над зеленым полюшком, на маленьком спортивном аэродроме команда собралась на него посмотреть, и летчик нашелся, испытатель, и механики-эксперты, и журналисты, и глава администрации прискакал поставить себе галочку, а как же, за развитие малой авиации в районе, и все сотрудники фирмы, немногочисленные пока еще, конечно, тоже были на аэродроме, и жены их, и дети, и прямо с поля все решили ехать отмечать.

В ресторан! Люди захотели в ресторан! В мексиканский! В японский! В итальянский! В любой! В хороший ресторан захотели, но Игорек сказал, что переплачивать за выпивку не будет.

– На фига, говорит, – нам ехать в какой-то ресторан, к тому же в японский, и платить сумасшедшие деньги за горсть креветок? А ну-ка, – говорит, – давайте все в Эдем, в шашлычную, там можно со своим бухлом…

Отлично! Ах, как это мило! Со своим бухлом! Чудесно! Будем пить кальвадос! Все переодеваемся, форма одежды спортивная, про ресторан забыли. Спорить с Игорьком не стали, в последнее время с Игорьком старались не спорить из-за ерунды, берегли силы для серьезных вопросов. Тем более в Эдеме был довольно приятный внутренний дворик, шалашики с навесами, туда решили взять детей и устроить пикник на природе.

Стояли дивные весенние погоды. Народ расположился в павильоне под березками, сделали заказ, откупорили бутылки, успели даже пропустить по одному стаканчику… И тут пришла лягушка, зелененькое брюшко… Игорек привел свою Еву.

Чудесная, между прочим, получилась пара, никто из них отдельно красавцем не был, но дуэт они составили оригинальный. Игорек… пиджачок разрывается, щеки навынос, ноздри дракончиком. И рядом миниатюрная Ева… плащик легенький, ножки как ниточки, очки большие круглые… они отлично смотрелись вместе – невозмутимый помпон и маленькая стрекоза любви. Живот у нее был совсем на подходе, она его мило придерживала узкой мышиной лапкой. Задравши носик, весело смеясь, Ева поощрительно кивала, всем, кто подходил к ней здороваться, и шутила… Шутила, как могла:

– Начальство не опаздывает, начальство задерживается!

Все наблюдали это милое явленье и ждали, что же дальше будет в цирковой программе. А дальше выяснилось, что пикник на природе отменяется, да, да, да, тот самый анонсированный Игорьком пикник отменяется, потому что беременная Ева в капроновых колготках замерзает. Ей протянули пледы, но Ева решительным жестом отдала приказ к переправе из дворика в здание шашлычной.

– Все в зал! Игорь распорядился, нам все перенесут. Мне в моем положении на улице сидеть нельзя.

Парни завинтили свои бутылки, им, в принципе, было все равно, но женская половина была против закрытых прокуренных залов.

– Зачем тогда мы привели детей? – остановилась жена Инженера. – Мы не можем загнать их в подвал, давайте останемся на солнце.

Жена Банкира, завернутая в индийскую шаль, спросила Еву аккуратненько:

– Ева, может быть, тебе помочь? Давай я отвезу тебя домой переодеться? В подвал никто не хочет…

Квартира была рядом, как вы помните, но это предложение не понравилось маленькой Еве. Она, задравши носик, капризно хмыкнула и заявила неожиданно холодным и надменным тоном:

– Что ж… Тогда я просто сейчас встану и уеду отсюда.

«Уезжай! Уезжай! Уезжай, дорогая!» – так все примерно подумали, когда услышали ультиматум, но никуда, конечно, Ева не уехала. Армяне-шашлычники в белых фартуках, заляпанных то ли кетчупом, то ли кровью, переносили со стола закуски, и кто-то из друзей галантно взял под ручку эту тоненькую проворную шейку. Пришлось загнать детей в темное помещение, не оставлять же их одних на улице, и детям это не понравилось, пришлось сюсюкать, отвлекать, утраивать им стол отдельный, но дети все равно хотели бегать во дворе, отказывались есть, и потому их отпустили. С детьми во двор ушла жена Банкира, широким взмахом запахнувшись в свой индийский палантин. Естественно, вскоре за ней ушла и жена Инженера, взяла бутылку виски и перебралась во двор, балдеть на солнце и следить за малышами. За ними и другие жены, отметившись в официальной части, потихоньку переползали на воздух, так что постепенно вся женская компания из-за стола перетекла во дворик, а там уже глазастые армяне включили свою музыку.

Нет, нет, не сразу, разумеется. Демарш перед беременной красавицей в такой счастливый для всех день никто устраивать не стал, конечно. Сначала все расселись за столом, чтобы поднять первый тост за самолет. Говорил Банкир, точнее, он хотел сказать, как давно мечтал об этом дне, ждал, как рождение ребенка:

– … и как ребенку, самолету тоже нужно было выбрать имя. Мы голову сломали, как назвать наш первый самолет. Ничего на ум не приходило. Месяца три мы мучились. Черная стрела, русский борзой, тройка… Всю зиму, точно, мы перебирали какую-то ерунду… Я детей своих назвал гораздо быстрее. И, как всегда, в последний день пришла идея… Мы решили назвать его «Crain», «White crain». «Белый Журавль»…

Возможно, от волненья и усталости Банкир говорил слишком медленно, но в то же время, он и не планировал затягивать, он уже сделал завершающий жест, поднял бокал, и тут вскочила Ева. Она все время ерзала на стуле, крепилась, но не усидела все-таки и попросила, чтобы ее как беременную пропустили вперед, что у нее срочный тост.

Ева начала тараторить, быстро, много, с наслаждением принимая всеобщее внимание. Банкир улыбался в ее сторону устало, он и правда устал, думал, чем закусить, я ему пододвинула банку оливок. Я ведь тоже была за этим столом, как журналист, я пришла написать статью про детские мечты и современную малую авиацию.

Ева сообщила, что они всю ночь не спали с Игорьком, волновались, а вдруг не полетит, вдруг упадет, пилот погибнет, что мы буем делать, тьфу, тьфу, тьфу… Всю ночь бедняжка утешала своего ответственного хомячка: расслабься, отдохни, нельзя постоянно думать о работе, нельзя работать на износ…

– Как много Игорек работает! – разогналась малышка Ева, – Игорек с утра до ночи на работе! У него все мысли только про самолет! Самолет, самолет, как там наш самолет…

…и вот теперь она так счастлива, так счастлива, когда самолет все-таки полетел, и она поднимает этот бокал за своего героя-мужа, ну… и вообще, короче, предлагает выпить за наших прекрасных мужчин.

– Мы гордимся своими мужьями, от всего сердца! Они у нас самые лучшие! Самые умные! Самые богатые!

И тут же, тут же!.. тихо в сторону тетя Ева нам, девочкам, на ушко, рекомендует не забывать нашу главную мудрость:

– …мужчина хоть и голова, а женщина – шея!

– Правильно, Ева! – шутили на улице остальные жены. – Куда шея повернет, в тот кювет твоя голова и покатится!

Вы уж простите меня ради бога за эту стенографию и вольную интерпретацию, я просто была на работе, поэтому все за всеми записывала. Кроме меня на Еву никто особого внимания не обращал, все выпивали и ели шашлык. Люди устали, люди были довольны первым успехом, приятное волненье, с которым они глядели в небо на свой первый самолет их еще не покинуло, поэтому они молчали, вдыхали дымок от мангала, курили в окно и без малейшего внимания, но с нежным умилением слушали ее экстатический бред.

Малышка Ева плотно вошла в роль первой леди, и начала вещать активно на остальную женскую аудиторию. Сначала доверительно пожаловалась, как тяжела ее доля, доля жены директора, потом начала объяснять своим фрейлинам, как обращаться с мужем, как с борщом, и даже, даже… уж простите, в виду своего особого положения, беременная Ева объяснила дамам, как нужно правильно рожать.

– Вы все неправильно рожали, – объясняла Ева этим удивленным рыбам. – Вы все рожали в двадцать, в тридцать, не соображали ничего…

Да-да… а маленькая Ева в свои тридцать семь подходит к вопросу серьезно, и у нее на связи лучший доктор, палата люкс, джакузи…

Все это было, конечно, очень интересно, но шустрые армяне во дворе включили музыку, дети начали резвиться, и все оставшиеся дамы тихонько отползали из-за стола на воздух. Возле Евы осталась только одна девушка, которая не сводила с нее удивленных глаз. Это была глухонемая жена одного менеджера по продажам, но Ева, кажется, за вечер так и не поняла, что девушка ее не слышит, глухонемая девушка и я, коварная шпионка, больше Еву никто не слушал. Она смеялась трогательно звонко над своими шутками, отдавала указанья шашлычнику, чтоб подогрел еще лепешек, принес ткемали, и деловито, энергично пережевывая мясо, Ева сообщила глухонемой девушке, что они с Игорьком в этом заведении постоянные клиенты.

Игорек в этот вечер выпил лишнего, он начал нервничать, заметив, что друзья не затевают как обычно свои технические споры за столом, это его насторожило. Никто не делится с ним творческими планами, все просто выпивают и закусывают, вместо самолета обсуждают какую-то рыбалку, на которую, кстати, его не позвали.

– А что тебя звать? Мы и так знаем, та на Камчатку ни за что не полетишь!

И тут же ни с того ни с сего, между делом, как о давно решенном, сказали, что прибыль всего года теперь пойдет на самолет.

Игорек сидел неподвижно, упираясь локтями в стол, его лицо из мягкого, оплывшего превратилось в тяжелую цементную маску. Он ел шашлык, выпивал кальвадос, довольно быстро набирая свою боевую дозу. Когда же он ее набрал, его тяжелый взгляд уперся в одного из менеджеров, он что-то вспомнил, начал с ним ругаться, и тут же за столом объявил, что человек уволен.

– Игорек, ну что ты вытворяешь? – вступилась Ева. – Ну что ты портишь людям аппетит? Люди кушают, а он о работе!

Уволенный менеджер вышел из-за стола, попрощался с коллегами. Игорек на него буксовал, и тут же Ева придерживала мужа грозного за локоток и приговаривала:

– Помягче дорогой, с людьми помягче…

Все это выглядело дико, но никто не хотел напрягаться, никто из друзей, ни Банкир, ни Инженер, не хотел тратить силы на спор с Игорьком. Уволенному менеджеру просто подмигнули и сказали, чтобы он не обращал внимания и приходил спокойно на работу.

9

В понедельник утром Игорек поставил комп на пузо и посмотрел остаток на счету. Там было миллионов десять. Малышка Ева с удивлением спросила:

– Почему так мало? В пятницу было двадцать, кажется?

Игорек пытался объяснить, что все перевели на счет второй фирмы, оплатили что-то там для производства, цех для сбора самолетов приступил к работе, и потом оптимизация налогов…

– Не надо мне рассказывать! – возмущалась Ева. – Оптимизация налогов! Я все равно в этом ничего не понимаю. Ну просто сам факт!.. Меня удивляет сам факт! Вчера было двадцать, а сегодня только десять! Тебя кидают, Игорек! Они тебя в итоге киданут! Они специально перегоняют наши деньги на свой счет!

Игорек злился, отвечал, что Ева говорит глупости, что ей вообще пора давно рожать. Он отогнал жену от компа, но ее слова в его мозгах застряли, точнее, семена упали на благодатную почву.

– Не отдавай им дивиденды! – накручивала Ева. – Торговлю они на тебя оформили? На тебя. А производство на кого? На дядю! И почему ты должен дяде отдавать свои деньги? Забирай свою долю и уходи! Нам и с торговлей хорошо, а эти пусть сами выкручиваются! Один в банке, другой на заводе! Блатные морды, они не пропадут, а у нас сын родится через неделю! Оставь дивиденды себе! На квартиру ребенку отложим! А то пролетят со своим самолетом, и что тогда у нас останется?..

Считается, что если шея повторяет голове одно и то же раз по двадцать, то голова перестает критически воспринимать чужую идею и через некоторое время выдает ее как собственную. Так это или нет, не утверждаю, но Игорек сообщил партнерам, что лезть в серийное производство самолетов он не хочет и свои деньги хочет забрать, причем наличкой. Ева его научила, что он сейчас же должен снять свою премию со счета.

– Да не вопрос, – ответили друзья. – Налог тогда заплатишь сам.

Налог? Какой еще налог? Маленькая Ева не знала, откуда она могла знать, что деньги со счета фирмы нельзя просто так снять и положить в ее женскую сумочку. Если фирма перечисляет свои деньги другой фирме – это работа, так можно мухлевать, а если фирма отдает тебе как частному лицу зарплату или премию, тогда, пожалуйста, отдайте государству… Сколько?

– До хрена! – объяснил жене Игорек. – Почти что половину! Процентов сорок…

– Что! – бедная Ева схватилась за сердце. – Сорок процентов отдать государству!

Да, да, да… От той трехкомнатной квартирки в центре, которую малышка Ева уже мысленно купила своему сыночку и сдавала ее в своих фантазиях по выгодной цене вплоть до его совершеннолетия, нужно было теперь откусить аж целых две комнаты на налоги.

Банкир предложил оформить квартиру на фирму, и тогда сумма сразу уйдет на счет застройщика, налог не придется платить, а потом…

– Опять на фирму! – возмущалась Ева. – Я не хочу на фирму! Я не хочу потом!

И тогда Игорек стал обзванивать людей, которые занимаются обналичкой. Ну, то есть… делают для банка фальшивые документы, чтобы не пришлось платить налог.

Обналичка! Веселое слово, сто лет его уже не слышала, а были времена, когда не то что интернет – бумажные газеты пестрели объявлениями «Обналичим». Никто из предпринимателей в здравом уме и твердой памяти не спешил отдавать заработанное в бюджет, потому что никто не верил, что хоть копейка из того бюджета городу вернется. Как были у нас на окраине битые тротуары, так и сейчас нет фонаря в моей любимой роще, дворы разбиты все на Левом берегу, нет даже пандуса и лифта в диспансере для тяжело больных, зато у Ленина на площади опять содрали плитку, будут перекладывать… Впрочем, не о том, не о том идет речь. Простите, девушки! Во мне опять проснулся журналист. Гнать! Гнать из себя метлой поганой обещаю этого журналиста. Не собираюсь я вам голову забивать налогами, мы говорим о любви!

Итак, с подачи своей любимой женщины Игорек искал человека, который поможет ему забрать со счета свои деньг без потерь. Не человека, извините, – человечка!.. «Есть у меня свой человечек» – так их называли. У каждого бизнесмена был телефон такого человечка, услугами этих мошенников пользовался весь город. И что вы думаете? Еще вчера эти неприметные люди ездили по улицам в своих неприметных машинах, а сегодня никто из них не брал трубку. Как назло! А те, кто отвечал, говорили, что сейчас ничего сделать нельзя, нужно подождать. В городе началась облава, та самая кампания по борьбе с незаконным оборотом, поэтому все фирмы-однодневки залегли на дно.

Что делать? Кого спросить? Друзья, Банкир и Инженер, советовали не дергаться и вложить свои деньги в самолет. Успокоиться – это был единственный разумный вариант, но вдруг позвонила сестра нашей Евы и скинула ей телефон одного «человечка».

Должна сказать, мы с вами немножко ошиблись, обсчитались… Я было уж подумала, что в этой библейской истории роль змея играли друзья? Нет, это был мой режиссерский просчет. Змей обычно приходит в конце, когда все уже стоит на рельсах, сад цветет, самолетик летит, солнышко светит, деньги на счету лежат, когда все хорошо, беды ничто не предвещает, когда самое время немножко расслабиться, отдохнуть, подумать, в конце концов ремонт доделать – вот тогда и приходит змей, в момент суетливой праздности, в тот момент, который мы не постарались наполнить приятными переживаньями.

Змея нашла Ева, через свою сестру, вы помните, сестра у нее была замужем за яичным королем? Вот муж сестры передал Игорьку телефон того самого мошенника, который может обналичить деньги всего за пять процентов.

– Сейчас вроде всех хватают? – немного дрейфил Игорек.

– Не всех хватают, – посмеялся яичный король. – Хватают только крупных, тех, с кого есть что содрать, мелочь пузатая никого не интересует.

А дальше, вы все видели в вечернем выпуске новостей нашего городского телевидения. Когда Игорек поехал забирать свои деньги, его машину окружили, а Игорьку задрали руки и ударили мордой об капот. Игорек попал в стандартную засаду, его арестовали, денежки конфисковали, наручники, допрос…

– Я ничего не понимаю в бухгалтерии! – хныкал перед следователем Игорек.

– Зачем же тогда ты, несчастный, полез в директора? – задавали ему вопрос.

И он, как вы уже догадываетесь, отвечал:

– Это Ева меня научила.

Сын родился через неделю после ареста, Ева так переживала, что ей пришлось сделать кесарево. Малыш получился с такими же хомячьими щеками, как у Игорька. Из роддома их с Евой встречали друзья, Инженер и Банкир, сестру с ее яичным королем Ева видеть не хотела. Друзья же поискали адвоката, они же отвалили кучу денег, чтобы вытащить Игорька из тюрьмы. Но вы же сами понимаете, дело это не быстрое, поэтому на запуск первого серийного самолета Игорек не успел.

Клиент забирал «Журавля» на маленьком аэродроме, где снова собралась вся компания. Вокруг зеленели поля, светило солнце, и облака как любопытные овечки висели неподвижно. Новый хозяин первого самолета садился за штурвал с таким же уверенным видом как в автосалоне, когда приезжал на тест драйв. Маленький, красивый, легкий, как карамелька, самолетик разворачивался на бетонной полосе легко и просто, как обычная машина, как любой привычный транспорт, как будто никогда и не был детской сказочной мечтой.

Как-то раз одна моя подруга попросила у меня ключи. Это было еще в те времена, когда все мы жили на съемных дешевых квартирах и ко многим вещам относились просто. Я знала, что у подруги есть любовник, но у любовника всегда было свободно, он жил один, поэтому я и спросила бесцеремонно, зачем ей ключ. Оказалось, у подружки свиданье с новым парнем.

Я уехала на выходные к родителям, а когда вернулась домой, никаких посторонних следов в моей квартире не обнаружила, и подружка была совсем грустная.

– Что случилось?

– Ничего, – говорит, – не случилось.

Мой ключ не пригодился. Они с тем новым парнем сходили в кафе, немного прогулялись по ночному городу, у стелы героев он ее целовал, ей вроде бы нравилось, но почему-то вдруг она сказала, что ей нужно срочно ехать, и сбежала. Я, конечно, спросила… Говорю же, тогда мы ко многим вещам относились просто, я спросила:

– Почему ты сбежала?

– Не знаю… – а сама вздыхает. – Я не знаю! Я очень хотела, но… не смогла изменить.

– Не смогла изменить? – это было смешно. – Кому ты не смогла изменить, мужу или любовнику?

Она задумалась, ресницами захлопала и сразу на меня обиделась.

– Отстань! Тебе легко говорить…

Да, мне легко говорить. Всем кругом трудно говорить, одной мне легко. Только сейчас я ничего говорить не собираюсь, тем более когда у нас такая опасная тема – измены, измены в браке. Сейчас только рот открой – и тут же тебя заклюют и праведники, и грешники. Лично я считаю, что эта глупая проблема не стоит выеденного яйца. И все, и больше я ни слова не скажу на эту тему. Плесну немножко фактов, немножко совсем, в этот вечный огонь, и смоюсь от вас в магазин, у меня холодильник пустой, так что на сегодня это будет последняя история.

Еще одна моя подруга. Вышла замуж за мусульманина, давно живет на Ближнем Востоке. За супружескую измену там до сих пор сажают в тюрьму, в основном женщин сажают, для их же блага, чтобы родственники случайно не убили неверную. Но сразу нужно сказать, в последнее время такое случается крайне редко. Мы, говорит моя подруга, живем в маленьком городке, у нас тут никто никому не изменяет.

Оказывается, я не знала, что в исламе секс между мужем и женой является богоугодным делом, доставили удовольствие друг другу – получаете бонус на небе. Вот они там стараются, копят очки, мужья от жен не гуляют. Но зато!.. Зато в этой милой стране, где живут, в принципе, добрые люди, разрешено многоженство. Изменять жене нельзя, а жениться можно четыре раза. Все в дом! Все в дом!

И вот моя подруга забеспокоилась. Муж у нее красавец, образованный, культурный, влюбился в нее, и вроде бы никаких мыслей про вторую жену не возникало, когда они женились. А тут прошло пятнадцать лет, родилось пятеро детей, моя подруга отдышалась и стала замечать, что друзья мужа набирают второй состав. Как этот гарем предотвратить? Да никак. У первой жены есть теоретическое право обидеться и развестись, а на практике она не имеет права открыть даже собственный счет без присутствия мужа.

Препятствием ко второму браку могут быть деньги, их отсутствие. Это наши, российские девушки полюбят мужичка и с голой жопой, на Востоке не так. Если мужчина не в состоянии содержать вторую семью на том же уровне, что и первую, он не может расширяться. А я-то думаю, чего это наша Маша такая радостная.

– У нас такие страшные долги! – и улыбается. – Мы влезли в огромную стройку! Не представляю, как мы это вытянем. Пять этажей! На каждого ребенка по этажу! – и хихикает. – Я сама ему этот жуткий проект подыскала, а он согласился! Вся зарплата у него идет на кредит…

Кстати, по исламским законам наказание за супружескую измену полагается и мужчине, и женщине. Но мы привыкли, что за измены наказывают только женщин, никто не слышал, чтобы мужчину забили камнями за секс с чужой женой.

Вообще-то, объяснила мне подруга, такие кошмары стремительно уходят в прошлое. В последнее время нравы на Ближнем Востоке стали мягче, уровень жизни растет, качество образования значительно повысилось, женщины получили профессию, начали прилично зарабатывать, стали позже выходить замуж, мужчина потихонечку из центра вселенной смещается, вот и нравы сразу стали мягче.

– Слава Аллаху, – сказала она, – у нас за измену никого не убивали как минимум лет тридцать. – Она немного призадумалась. – Лет тридцать точно никого не убивали. Не могу припомнить…

А я припомнила, припомнила… Совсем недавно, недалеко от моего дома, в реке обнаружили труп женщины с пулевым ранением в сердце. Ее убил муж, когда она призналась, что любит другого. Заметьте, это вам не река Иордан, я живу сейчас в Сербии, на берегу Дуная, у нас тут без пяти минут Евросоюз, а вот ведь иногда случается.

Эту новость про убийство жены мне сообщил муж, мой муж мне это сообщил, и была у него по этому поводу какая-то непонятная радость. Мне показалось, что в эти дни, когда соседи обсуждали убийство на мосту, у некоторых мужчин глаза как-то слишком ярко блестели. У женщин не блестели, женщинам обсуждать эту тему было неприятно. На Балканах во многих домах есть оружие, но почему-то женам не приходило в голову брать ружье и убивать мужа из-за любовницы.

Только один был случай, чтобы женщина стреляла в соперницу. Я недавно наткнулась на глянцевый журнал, когда сидела в парикмахерской, там в светской хронике была заметка, да и то столетней давности. Одна актриса, популярная, уже немолодая, застукал мужа на даче с подругой и стреляла. Что важно – стреляла она не в мужа, а в подругу. И это понятно, это логично, она убивала не за секс, не из каких-то принципов, она просто взбесилась от ревности и устраняла помеху на пути. Не попала она, слава богу.

А вот княгиня Любица попала. Правда, это тоже было не сегодня, а вообще двести лет назад. Княгиня Любица, жена сербского князя Милоша Обреновича, того самого, который убил Карагеоргия, родоначальника конкурирующей династии… Не хочу вас чужими интригами путать, они там все друг друга коцали при случае, нас интересуют только бытовые убийства из ревности.

Обренович был страшный бабник, а жена его Любица хотя и стала княгиней, была отчаянная деревенская баба, скакала на коне, носила за поясом два пистолета, и между делом родила семерых детей. Приехала она домой однажды, а во дворце молодая девчонка в покоях у князя постелила две кровати.

– Для кого это? – спрашивает ее Любица.

– Для меня и для Милоша, – отвечает молодуха.

– А я где буду спать?!

– Дом большой, – улыбнулась наивная девушка, – и тебе место найдется.

Конечно, Любица достала пистолет.

– Сейчас, – говорит, – я тебе место найду!

Убила красавицу. Князь обиделся, сослал княгиню в монастырь, но вскоре она из монастыря вернулась и прилюдно раскаялась. «Какая дура я была! – так за ней историки записали. – Зачем я убила эту милую девочку? В кого бы я могла превратиться, если бы начала убивать всех его любовниц?»

А что же князь? А князю ничего! Одной девчонкой больше, одной меньше. Мужчина в вопросах измены всегда выступает на стороне обвинения. И в Новом Завете, когда Христос отпускает грешницу, он ей говорит: «ступай и не греши», и людям говорит: «кто без греха, пусть первым бросит камень», а что же он грешнику сказал? Где был грешник? Про грешника ни слова.

У нас в России было все примерно то же самое. В супружеской измене всегда винили женщину. Если мужик загулял – пожурили его и забыли, а бабу за один несчастный эпизодик муж был обязан лупить всю жизнь, если речь о народных традициях. Не бьет, простил – значит, слабак, мы будем тыкать ему в морду. И в высшем свете было не легче. Анну Каренину с потрохами сожрали, отобрали ребенка, а брат ее Стива гульнул с гувернанткой – и как с гуся вода. Толстой нам ясно показал, это я сейчас для тех девчонок уточняю, которые любят спрашивать, что хотел сказать автор. «Да, девочки, – сказал нам Лев Толстой, – смиритесь. Ведь так распорядилась сама природа! Мужчинам сексуальное разнообразие обходится дешевле».

И на физическом, и на моральном, и на социальном уровне за секс отдуваются женщины. Несправедливая, жестокая, никому не нужная, но тем не менее данность. Так было тысячи лет. Поэтому! Именно поэтому я не могу понять, откуда вдруг у нас пошел этот новый тренд – «настоящая женщина измену не прощает»? Что это? Гендерная месть? Или ход конем? Или пусть моя корова сдохнет, лишь бы у соседа не телилась?

Я слышала, эту тему раскручивает один очень модный психолог, он, кстати, не женат, был, во всяком случае, до сегодняшнего дня. «Изменил – до свиданья» – так, по его мнению, говорит настоящая сильная женщина. То есть, я еще раз уточняю: занимался сексом без меня – прощай. Звучит красиво, я согласна. Особенно когда девушка обиделась. Кто у нас работает в торговле? Кто в маркетинге? Вы знаете прекрасно, женские обиды сегодня такой же Клондайк, как и детские травмы, под эту тему можно продавать и продавать, и продавать. На женских обидах наживались все, в том числе и психологи, и наша советская власть.

Порицать мужчин за сексуальную активность разрешили у нас примерно после революции 1917 года. Когда закончилась гражданская война, началась мода на женскую ревность. И раньше, разумеется, и раньше… Наталью вспомните из Тихого Дона, или ту же Софью Андреевну, жену Льва Толстого… И раньше ревновали женщины, самоубийством жизнь кончали, в пруду топиться бегали, но это было их личное дело, никто не выкатывал мужу публичную претензию, и только советская власть такую возможность дала. Требовать верность в категоричной форме, в том числе обращаясь в суд, местком и к командиру части, наших женщин научили коммунисты. Это сработало так же, как «Землю – крестьянам», «Фабрики – рабочим», никто ничего не получил, ничего не поменялось в принципе, но визгу было много.

И вот одна наивная поверила. В том числе благодаря жене своей законной прадед моего мужа попал на каторгу. В 1937 году он получил двадцать пять лет лагерей, статья 58 пункт 10, антисоветская пропаганда.

Он уехал в отпуск с любовницей из нашего уездного городка в свою московскую квартиру. Кто там живет сейчас, интересно, в той квартирке? Жена обиделась на этот выкрутас и решила испортить мужчине удовольствие. Она отнесла чекистам книжку, которую он читал. Черт его дернул, он читал книжку Сталина и делал на полях пометки: «чушь, вранье, этого не может быть». В итоге девятнадцать лет мужчина с высшим экономическим образованием отработал в рудниках.

Невиноватая она? Я про жену сейчас спрашиваю. Чумичка. Я не могу поверить, неужели эта женщина реально думала, что чекистов интересует, с кем спит ее муж?

Все, я молчу. А то сейчас полетят в меня гнилые помидоры от поклонниц гениального психолога. Я понимаю, это же так удобно – поделить весь мир на черное и белое. Сильная женщина измену не прощает, слабая женщина – терпит. Схема хорошая, но к жизни, к человеческой земной реальной жизни не имеет никакого отношения.

Моя прабабушка. Настоящая женщина была, а измены прощала. И далеко не слабая, посильнее некоторых. Одна, из раскулаченной семьи, в войну, с ребенком на руках, в военном госпитале санитаркой, бомбежки, голод, тяжелый труд, все это было у нее, поэтому условимся считать ее сильной. Настоящая женщина, сильная, а прощала измены. Не знаю даже, что об этом сказал бы маэстро психолог.

Наш дед… Точнее прадед, это история прабабушки, я просто по привычке ее бабушкой зову. Так вот наш дед повадился к соседке, через забор, бегал к какой-то Нюрке, и всегда этой Нюрке таскал из курятника яйца. Бабушка идет в курятник, смотрит – ни одного яйца, значит, деду приспичило к Нюрке.

Что она делала? Она брала тяпку, лопату или грабли и уходила в огород, полоть, копать, окучивать. Заземлялась, деда не выгоняла. За что выгонять? За то, что веселил соседку? Разве ему, как инвалиду войны, не полагались льготы? Он был красивым, молодым еще тогда и сильным, несмотря на свой протез, дед у нас был без ноги.

Ногу ему оторвало в страшном бою, полк его был расформирован, то есть поубивало всех, а у него ранение и контузия всего лишь. Дед считал, что ему страшно повезло, и радовался жизни. Он был плотник, с одной ногой рубил такие домики, которые стоят до сих пор. И что вы предлагаете, взять и прогнать такого мужика? Отдохнул у Нюрки – и сразу до свиданья? А кто с ребенком будет сидеть? С внучкой, то есть с моей мамой? Мама все детство болела ангиной, дед сидел у ее постели, читал ей сказки, не отходил от нее всю ночь… И вот сейчас давайте мы, настоящие сильные женщины, послушаем неженатого психолога, терпеть не будем, и выгоним душевного человека из-за половых контактов с какой-то Нюркой!

Кстати, я не понимаю, что в данном случае имеют в виду психологи под словом «терпеть»? Бабушка не замечала Нюрку. Она ни разу с ней не поздоровалась, ни разу не столкнулась во дворе. В ее реальности Нюрка появлялась, только когда не хватало яиц. Соберется испечь пирожки, идет в курятник, а там голяк. Вот тогда она обижалась на деда:

– Коля, что ж ты делаешь? Это же мои куры, что ж ты все яйца у меня перетаскал?

Про Нюрку ни слова. Кто такая вообще эта Нюрка? Покрутила хвостом, вышла замуж и уехала. Все, про Нюрку забыли.

Я родилась, когда дед был уже старый и больной. Он ослеп абсолютно и не видел меня. Мы сидели с ним рядом на кухне, крошили сухари в эмалированную миску, бабушка ему придумала занятье на зиму – подкармливать птиц хлебными крошками. За окном у нас всегда висела кормушка, на гвоздике кусочек сала, на крошки прилетали воробьи, на сало синицы. Я до сих пор люблю синиц, помню свой детский восторг, когда в моем бледном, советском детстве, вдруг на белом снегу появлялись эти яркие сказочно-желтые пятна.

Дед не видел синиц, мы ему говорили, что синички прилетели, и он улыбался. Я боялась смотреть в его слепые глаза, смотрела на руки. Большие, бледные, до ужаса прозрачные, руки у него дрожали, но силы еще были, двумя пальцами он сминал сухари, а бабушка в это время стояла у печки, пекла пирожки, благо яиц в доме была куча.

Надюшка всю жизнь обижалась на мужа, он ей изменял. Муж у нее был дальнобойщик, так что можно сказать, все его гульки были издержкой профессии. Дальнобойщики у нас частенько мужички гулящие. То ли у них кровь в тазовые мышцы активнее приливает от долгого сиденья за рулем… То ли мозги у них не перегружены информацией и ответственностью… Скользящий график, опять же, дает им свободу, о которой мы только мечтаем. Сидим и мечтаем с восьми до пяти. Короче, от Надюшки муж гулял, а она от него – нет. На этом основании она считала себя порядочной женщиной, а его вонючим кобелем.

Нормально. Только я бы не спешила соглашаться с таким раскладом, я бы посмотрела на нее, Надюшку, если бы в районном ЗАГСе, где она работала регистратором, вдруг появился какой-нибудь любвеобильный потаскун. Эти непогрешимые женщины иногда так удивляют, так бодрят… А впрочем, что касается Надюшки – компроматов на нее не было. Темперамент у Надежды Иванны был наш, степной, умеренный, мы в Черноземье все ленивые, борща нажремся и подремываем, сериальчик смотрим. И внешность тоже наша у нее была, провинциальная. Бабенки наши оплывают сразу после свадьбы, гримируются ярко, одеваются аляписто… Простите, девушки… Сейчас это было мелкое мое поганство, не удержалась, извиняюсь. А если руку на сердце – нормальная была Надюшка баба, такая же как все, мы все в лосинах дома ходим. Тем более я с самого начала говорю – муж дальнобойщик, был бы он художник у нее, мы бы ее за второй подбородочек поругали, а дальнобойщику и так сойдет.

Свою тяжеленькую задницу Надюшка объясняла родами, и никого не колышет, когда они были, те роды, так все у нас живут: родила одного – и жрет потом всю жизнь с чистой совестью.

Надо сказать, что девочки из нашего районного ЗАГСа очень любят поесть. Как ни придешь – там перерыв: «У нас обед, зайдите через часик»! Сфера их женских интересов сконцентрирована на кухне, не в спальне, а на кухне, может быть, поэтому все сотрудницы нашего ЗАГСа очень верные жены.

Каждый день Надюшка приносила на работу что-то вкусненькое. Девочки любили поразвлечься в свой законный час, собирали на общий стол котлетки, селедку под шубой, блинцы… И вечно у них что-то фаршированное, и вечно они запекают в фольге, и во фритюре они жарят, и свинина у них никогда не бывает просто свининой, вечно завалят ее картошкой, майонезом зальют и назовут все это «мясо по-французски»… Мясо по-французски? Ха! Ха! Ха! Ложь в каждом слове!

Нет, я не просто так сейчас изливаю желчь, я вам рассказываю про будни верных жен. Вся эта бесконечная тяжелая и жирная жратва во многом объясняет их супружескую верность, как говорится: сытое брюхо к ученью глухо.

Так вот… В перерыв вся контора садилась пожрать, и горе, горе случайному посетителю, который заглядывал в наш маленький районный ЗАГС. Если вдруг мужичок наш простой в рубашонке застиранной в крупную тюремную клетку сунет нос к этим гарпиям и виновато промямлит: «Девочки… Мне бы справочку… Меня с домоуправления прислали». Все! Пропал человек!

– Мужчина, дверь закройте! – его одернут строго. – У нас обед.

Мужичок посмотрит на свои бумажки виновато. И вдруг одна найдется, добрая, та, что уже поела, утолила основной инстинкт, оттопыривая жирные от селедки пальчики, она повернется в сторону посетителя, кинет взгляд в его бумаги и скажет ласково:

– А-а… Так это вам не к нам. Это вам в домоуправление.

– Так я ж из домоуправления!

– Тогда идите в паспортный.

– Обратно в паспортный?

– Я ж говорю, мужчина! Вам не к нам.

Да, да! Мы понимаем. Нам не к вам, нам в домоуправление или в паспортный, или в МУП, или в СУП, или к чертям собачьим… Даже удивительно, что это нас к вам в ЗАГС занесло?

Надюшке нравилась ее работа. Она любила канцтовары, все эти папочки, штампики, бланки… Но больше всего она обожала свадьбы. Каждую субботу она регистрировала свадьбы. Это она читала молодым торжественное напутствие фальшивым голосочком.

Каждую субботу для церемонии Надюшка надевала красный костюм, пиджак с плечами, юбка в пол, туда же блузка белая с манишкой, на манишку она выкладывала свое «золото партии» и делала высокую прическу а-ля Бриджит Бардо. Сейчас уже, небось, никто из молодых девчонок и не знает эту итальянскую актрису. Костюм, манишка и золото Надькино тоже вышло из моды и вообще вся церемония в нашем ЗАГСе, в тяжелом здании с советскими барельефами, выглядела дешевым провинциальным карнавалом. Но это на мой вкус, испорченный, только на мой. Надюшка обожала свой театр и свой красный костюмчик, и свою роль жрицы. Она всегда приподнимала подбородочек, подчеркивая значимость момента, и строго спрашивала молодых:

– …и прежде, чем зарегистрировать ваш брак, властью, данной мне Российской Федерацией, я хочу вас спросить, Антон и Соня, является ли ваше желание создать семью осознанным и добровольным?

Ну, естессственно. Никто нас на аркане жениться не тянул. Наш университет давал женатым отдельную комнату в общаге, мы с мужем это быстро просекли и бегом к Надюшке за бумажкой, снимать квартиру бедным студентам было не на что.

Про измены мужа Надюшка знала всегда. Никаких женских комплексов по этому поводу не испытывала, конкурировать с соперницами не собиралась, униженной себя не считала, совсем наоборот, Надюшка возвышалась, мужнины грешки внушили ей чувство собственного превосходства над грязным блудливым котом.

Что делают молодые женщины в такой ситуации? Если муж гуляка? Идеалистки обычно уходят, иллюзии рухнули – все, идеалистки уходят искать идеал. Реалистки не спешат разводиться, реалистки не будут просто так отпускать на свободу свои ресурсы, они сначала подсчитают плюсы-минусы, и если плюсов больше, реалистка не разведется никогда. В семейной жизни все как на вступительных экзаменах: проваливаешь один предмет, но у тебя есть шанс хорошо сдать другие и пройти по сумме баллов. Надюшкин муж по сумме баллов проходил, разводиться ей даже в голову не приходило, но и прощать его она не собиралась.

– Не прощу! Никогда тебя не прощу! – кричала Наденька и в первый раз, и во второй, и все двадцать пять лет подряд, она выносила мужу свой обвинительный приговор, не сомневаясь ни на секунду, что имеет право прощать или не прощать.

Тяжело… Женщины, у которых мужья постоянно гуляют, Надюшку поймут. Все время подозревать, принюхиваться, шарить по карманам, проверять телефон – тяжело. Каждый пропущенный звонок – и у нее давление сто сорок. Она любила иногда пожаловаться на работе, во время перерыва обеденного у нее была минутка психотерапии, она рассказывала о своих переживаньях, не забывая, впрочем, откусить котлетку.

– …уехал он, а ты и думай… не накручивай, не накручивай… мне ж надо поделиться… выплеснуть… я ж не могу в себе… скотина он… какая он скотина… приехал… а вы смотрите на него… морда счастливая… в кармане трусы… она ему засунула, он, дурачок, не замечает… улыбается… а вы смотрите на него… приехал он домой, с ее трусами…

Обычно у нас все сочувствуют таким женщинам, но в ЗАГСе девочки Надюшку не жалели, вслух ей поддакивали, а про себя завидовали. Каждая из ее подруг в душе прощала Надюшкиному мужу все, и совсем в глубине души девочки считали, что Надюшкин муж гуляет только от Надюшки, а от нее бы он ни в жизни не гулял.

– Какие у нее к нему претензии? – рассуждали девочки. – Трусы он ей привез… Привез – это не увез! А мой вон взял мою ночнушку и соседке подарил! А я смотрю, она сушить повесила… Чет, думаю, ночнушка у нее прям как моя? Они что ж, думали, я что, свою ночнушку не узнаю?

Нет, у Надежд Иванны муж такими глупостями не занимался, он организовал своей жене комфортную жизнь. Надюшка не знала, что такое квитанция за коммуналку и где ее оплачивают. Она не знала, почем у нас газ, почем свет. Она не знала, что такое обвалился потолок, не знала, что такое сапоги в ремонте, не знала, где достать навоз и что потом с ним делать… Она не понимала даже, какая срамота ее же собственная зарплата! Надюшка думала, что круто зарабатывает, то есть круто получает, у нас все говорят обычно «получать зарплату», городок у нас был сплошь бюджетный, таких самостоятельных, как Надькин муж, у нас и сегодня единицы.

В те самые лихие девяностые, которыми теперь детей пугают, этот работящий мужичок хватанул КамАЗ в своей автоколонне… У нас не говорили «выкупил» или «взял старое железо и отремонтировал», у нас говорили «хватанул по дешевке КамАЗ и теперь зашибает».

Надюшка жила как белая женщина, варила борщ и нянчилась с внучкой, у нее как раз только родилась внучка, и всю свою зарплату она спокойно транжирила на милые детские вещички. Тут же в центре города, в маленьких магазинах, в перерыв она покупала подарки и сразу на работе разворачивала перед коллегами нежные платьица, розовые башмачки, а заодно кастрюльку новую и для себя туфлишки, и двадцать пятые сережечки ей приглянулись. Коллеги не могли простить ей такое мелкое потребительское счастье, и даже радовались втихаря, что Надьке изменяет муж.

– Изменяет он ей!.. Пожалейте ее! Надя своего кобеля застукала! А она, случайно, не застукала, как ей с мужиком повезло? Он где гуляет? Она и знать не знает, где он у нее гуляет. А мой с соседкой! На глазах! И все из дома прет! Я десять банок закрутила, огурцы мать принесла, я десять банок закрутила… Смотрю, уж трех и нету! Три банки огурцов моих отнес…

– Еще и в рожу получаешь!

– А эта своего ни разу пьяным не видела…

– Я б ей сказала… Так бы ей и сказала: «Ты поживи с моим! Я целый год работала на игровые автоматы! Год целый не могла с ним справиться, только деньги видит, сразу в автоматы бежит. Да лучше бы он, собака, к бабам бегал! Дешевле бы вышло!

– …и хочет, чтоб еще не изменял! Этот кабель ей сына выучил, от армии отмазал, на работу его всунул… Так еще и дом ему строит!

– Не дом! Это он ему не дом – он ему домину отгрохал! Они ж со мной рядом участок взяли. Эт не дом, эт там у них домина…

– Да я б такому мужику и слова не сказала! Я б его в жопу целовала каждый день!

Так рассуждали девочки из ЗАГСа, да и вообще все женщины в нашем городке. Не хочу ничего добавлять, спорить тоже не буду, я стараюсь быть объективной, если вы заметили, я очень стараюсь, и даже пытаюсь скрывать свою неприязнь к бедной Надюшке.

Да, да, да! Она мне не нравится! Не могу с собой поделать ничего, раздражает меня ваша дорогая Надюшка. Чем? Меня раздражает ее неподвижность. Хроническая лень, нелюбопытство, безучастность. У нас в провинции такие отклонения выдают за скромность, сдержанность и даже, извините, мудрость. А вы попробуйте, сходите в ЗАГС оформить какую-нибудь несчастную бумажку, и пусть вам повезет обратиться к такой скромнице.

– Девушка… – вы улыбнетесь этой тетке, извиняясь заранее непонятно за что. – Мне нужно восстановить свидетельство о рождении. Мы потеряли…

Ага… Щаз! Так она и кинулась оформлять вам свидетельство. Всех дел на три минуты, найти в компе ваши данные и отшлепать новый бланк. Но за каким-то чертом она вам сделает казенную морду, окатит презреньем, чтобы вы испытывали трепет в государственном учреждении, а потом отправит вас куда подальше за справкой, за выпиской, за копией… Естественно, она вам ничего отксерить тут не может, ксерокс у них «тока за себе», а вы идите в магазин через дорогу, ксерокс там. Что угодно готова Надюшка придумать, лишь бы не работать. Она меня два дня гоняла с моим утерянным свидетельством, и как после этого она может мне нравиться? Я после этого свидетельства теперь вообще не уверена, какой грех страшнее: любовь-морковь на стороне или наплевательское отношение к своим обязанностям?

Не важно! Мое мнение в этой истории совершенно не важно, тем более наше женское мнение легко меняется, смотря откуда дунет ветерок. Когда гуляет чужой муж – это у нас нестрашно, это не грех, это мужские проказы, а когда у своего мужика появляется любовница – это особый случай, дайте срочно телефон психолога. Поэтому не будем раздражаться, едем дальше.

Все было хорошо у них, у Нади с мужем. Иногда она, конечно, обижалась на него, скандалила. Ее соседка, жена нашего вечно пьяненького учителя рисования, поглядывала за ней через забор, когда белье развешивала, интересно же, чего там Надя разоралась.

– Ты слышала? – говорила соседка. – На повороте возле элеватора?.. Фура-то… перевернулась. А ты орешь на своего. Он только с рейса приехал, дай отдохнуть мужику!

– Пусть он сто раз перевернется! – плевалась Надя. – Приехал – лыбится! Чего ты лыбишься? Совести нету. Я сижу его вечером жду, а он ток утром едет! КамАЗ у него поломался! И врет не краснеет!

– Тьфу! Тьфу! Тьфу! – шутила соседка. – Ты чего такая злая? Ни себе ни людям! Иди, скорей корми!

– Пусть сам себе готовит! Я этого кобеля кормить не буду!

Кобель кормился сам. Надюшкина картошка, которую она на ужин приготовила, стояла тепленькая на плите, но со своей сковороды мужу она есть запретила. А и не больно-то хотелось, эту вашу бледную тушеную грусть!

Муж у Надюшки был веселый, он тут же на соседней сковородочке пожарил свой отдельный картофан, с лучком и с молодой парной свининкой, которую по дороге купил в деревне у знакомого мужичка. Посыпал это все укропом с грядки, чеснока туда на терочке немножко сверху… Боже мой! Какие были ароматы! Соседка все унюхала. Надя тоже унюхала, увидела поджаристую корочку и быстренько переметнулась на мужнину сковородку. Наелась, на диванчик прилегла, включила новости, муж рядом примостился, и они заснули дружно под телевизор. Так что, как видите, жили они душа в душу, и мелкие его проказы, и Надюшкины вопли никому не мешали.

Свою женскую холодность, этот типичный инфантилизм, который в наших краях нередко встречается, Надюшка компенсировала легким садизмом, лингвистическим в основном. Она не дралась, тактильных контактов не провоцировала, ей просто нравилось ругаться.

«Потаскун, твои шалавы, твои шлюхи, кобель вонючий, ничтожество»… Не буду повторять все ее гадости, она могла и круче завернуть, эта милая женщина. Обложит мужика, а потом в своем ЗАГСе читает молодым торжественный бред о любви и верности.

«Кольцо не имеет начала и конца, – заклинала Надюшка. – Оно обозначает ваше совместное желание иметь бесконечную любовь друг к другу»… Серьезно! Она такие мантры нам с мужем на регистрации читала! «Пускай кольцо будет постоянным напоминанием вам»… Пускай! Я не против, как вам угодно. «Пускай кольцо будет вам постоянным напоминанием об обещании, – Надюшка тут споткнулась, – обоб, обоб, – ее заклинило, – обобещании! которое вы дадите сегодня»…

Да, я специально вам цитирую тут этот бред, который Наденька читала людям каждую субботу, это моя маленькая месть за тот несчастный дубликат моего свидетельства о рождении, которое я вытрясала из нее неделю. А впрочем, я к словам не придираюсь, я просто говорю, что несмотря на мелкие конфликты, Надюшка в своем браке была счастлива.

Хорошая семья, и сын у них, и внучка. Каждый раз во время ссоры Надюшка кричала с гордостью: «Это мой сын! Это я его тебе родила!» Ребеночек родился двадцать пять лет назад, но муж не забывал, он любил вспоминать, похохатывая, как Надюшка его затащила в свой любимый ЗАГС. Надюшка сказала: «Я беременная», он расписался, а ребеночек у них родился только через два года. Тоже хорошо! И муж был рад, и сына обожал, да и сама Надюшка, по большому счету, мужу своему тоже нравилась.

У нее был один очень ценный талант – она умела структурировать жизнь. А то вы скажете, что я совсем затюкала Надюшку, вот, я сейчас подтверждаю: у Надюшки был талант. Она взяла мальчишку, студента, разгильдяя, и сделал из него хорошего мужа. Картошкой накормила, комнату в общаге перегородила шторкой, от плохой компании оторвала. «А то бы сел давно!» – она ему напоминала. – «Ты кто был-то? Хулиганье! Вечно рожа разбитая. Сидел бы сейчас, если бы я тебе мозги не вправила!» Так и есть! Тут никто и не спорит, муж тоже был уверен, что не пропал благодаря жене, жена дисциплинирует.

Надюшка как диспетчер строила маршрут из пункта А в пункт Б. Квартира, дом, гараж, машина, ремонт, на море в Сочи, шуба, маму в санаторий, ребенку что-то там… Цели незатейливые, но зато реальные. Надюшкин муж, как многие простые мужички, на крутую горку лезть не хотел. Попросите у него цветочек Аленький – он не поймет, он испугается. Простые мужички боятся женщин, которые их заставляют гнать во всю по трассе, простые мужички любят свои тормоза. И он любил Надюшку, он все любил, к чему привык. Он даже свой КамАЗ никак не мог продать, ему давно пришла пора менять машину, а он все ремонтировал и ремонтировал.

Насчет соседки, кстати… Надюшке она тоже показалась подозрительной, соседка слишком активно заступалась за ее мужа. Поэтому на всякий случай Наденька решила соседку замуровать. Скинула мужу заявочку, чтобы он поставил железный забор, два метра, говорит, достаточно, и забор появился как по взмаху волшебной палочки. Соседка забиралась на лестницу, посматривала с мансарды, как наш герой работал во дворе, и восхищалась: «Крутится мужик как бетономешалка!»

Чего он так старался? Неопытные девочки об этом спросят, я догадываюсь, чего он так пахал для нежеланной женщины? Потому что шофер! А для шофера важно, чтоб гараж был теплый. Семья – это гараж, это теплый гараж, куда ты приползаешь из рейсов. Тут не надо бурлить, тут хорошо отдыхать, отсыпаться, а настоящая жизнь – это дорога.

– Все носится, и носится! Лишь бы из дома убежать! – ругалась Наденька, родная наша.

А как иначе? Три выходных – и вешалка, он начинал скучать. Хорошо, когда есть куда ехать. Сидишь за рулем, ведешь машину, и кажется, что ты и правда чем-то в этой жизни управляешь, имеешь цель и даже время догоняешь заодно. Начинается дождь в Воронеже, а ты от него в Рязань убежал. И разумеется, дорога веселее, когда ты знаешь, что где-то через пару сотен километров тебя ждет женщина. Да… все его романчики были в основном дорожными.

Маршруты были постоянными, раз в неделю Краснодар, например. А по пути местечко есть, то ли Верхний Мамон, то ли Нижний, там и стоянка, и шоферский ресторанчик. Он заезжает пообедать, заказывает фирменную ростовскую солянку и пирожки, пирожки из Мамона все покупают с собой, отличные в Мамоне были пирожки… И вдруг выходит из-за стойки милая буфетчица, и улыбается, и говорит: «Ждала»… Конечно, каждый раз он предвкушает командировку по трассе Дон, и каждый раз в Мамон сворачивает и остается переночевать. И так годочка три-четыре. А потом вдруг раз – логистика меняется, он оставляет трассу Дон и берет заказы на Питер. Почему? Он объяснял, что долго по одной и той же трассе ездить не может, что на знакомой местности теряет концентрацию и даже засыпает за рулем.

Многие водители, наоборот, предпочитали работать на постоянном маршруте. Когда ведешь большую груженую фуру, важно знать и дорогу, и людей, которые встречаются, все эти безопасные стоянки, удобные заправки, места, где дежурит полиция, где висят камеры, и рожи знакомые видеть в шоферских забегаловках многим важно. Надюшкиного мужа наоборот раздражала монотонность, он начинал быстрее уставать, шел на какие-то ненужные обгоны, а было, что совсем срывался и устраивал драку в дорожном кафе. Последняя драка как раз и случилась в том самом Мамоне. Кто-то там из молодых водителей слишком весело травил байки про местную буфетчицу, он подошел и хорошенько дал по морде.

Не все, конечно, одинаково устроены. Надюшке нравилось всю жизнь ходить одной дорогой в свой распрекрасный ЗАГС, наряжаться в красный костюмчик и двадцать лет подряд читать один и тот же текст. Каждый раз с одним и тем же выражением лица, выпячивая очи, приподнимая подбородок, она многозначительно ждала, пока молодые ответят «да» на ее протокольные вопросы и подпишут свой приговор.

– Готовы ли вы, Антон и Соня, вступить в законный брак, согласно закону Российской Федерации?

Ой, ну, готовы мы, готовы! Иначе что бы мы тут стояли, ваш апокалипсис выслушивали? Мы давно уже были готовы, мы женились на пятом месяце беременности и сразу решили: рожаем, заканчиваем универ и сматываемся. Сидеть всю жизнь в Черноземье, ходить всю жизнь на одну и ту же работу мы не собирались, нам с мужем тоже нужна была дорога, общая, одна на двоих.

Наверное, в детстве нам мозги прогрела эта веселая пионерская песня:

Вместе весело шагать по просторам, по просторам,

И конечно припевать лучше хором, лучше хором…

Нас занесло в Краснодар, мы продавали там резину для сельского хозяйства. Как в супермаркете у кассы есть лента, так и в сельхозмашинах такой резиновой ленты полно. И вот каким-то чудом мы продавали краснодарским фермерам нашу, Курскую, резину, хотя у них под носом был свой резиновый завод. Но краснодарские свою резину не любили, все говорили, что местная резина некачественная, в Краснодаре все покупали резину из Курска. И точно так же говорили в Курске, что их родная курская резина – дрянь, а краснодарская хорошая. Заводы резиновых изделий и тут, и там были абсолютно одинаковые, старые советские, что в Курске, что в Краснодаре, и выпускали они по одной технологии абсолютно одинаковую стандартную резину, но людям хотелось не свою, а привозную. Вот мы и перебрасывали курскую резину в Краснодар, а краснодарскую в Курск. Фермеры оплачивали доставку, наценку, а могли бы все сами спокойно купить возле дома. Но нет, не хотели они брать то, что рядом, всем хотелось чужую далекую загадочную резину. Из-за этой резины мы и подружились с Надюшкиным мужем, мы отдали ему этот заказ, и он три раза в месяц делал рейс из Курска в Краснодар.

Как многие гуляки, этот кудрявенький был похож на кота. В кармане у него всегда была конфетка, шоколадка… И хлеб, я просила его привезти черный хлеб, на Кубани был пышный, белый, очень вкусный хлеб, а мне хотелось наш, серый, кислый. «Спасибо, умница, красавица…» – это вылетало у него легко, без напряженья, так что пока я оформляла ему документы, наша кладовщица млела, переползая всякий раз со склада в офис, как только появлялся его КамАЗ. Она приносила ему чай, он доставал мамонские пирожки… И вдруг он перестал сворачивать в Мамон, и у нас в Краснодаре ночевать перестал, спал всего пару часиков прямо в КАМазе и быстрее собирался назад.

У Надюшкиного мужа появилась новая женщина. То ли оттого, что жила она рядом, и ее легко было встретить на знакомой улице… Или время пришло, и он дозрел до настоящей женщины… Кто их поймет, этих мужчин? В общем, он взял и передал наш заказ своему другу. Сказал, что теперь будет работать только возле дома, что дальше, чем на пятьсот километров, ездить не будет. Так и накрылись наши пирожки из Мамона. И плакала там бедная буфетчица. И заскучала наша кладовщица. И официантку из Донской ухи теперь хоть за смертью посылай.

Надюшка орала истошно в этот раз, если верить сводкам соседки. Как она узнала? Да никак. Звонили ей, вы же знаете наших женщин, кругом полно доброжелательниц, которые с удовольствием оповестят вас, если заметят в машине у вашего мужа какую-нибудь блондинку. Нет-нет, они не думают и не предполагают даже, что кому-то это может быть неприятно, что в конце концов в их дом, их мужу тоже кто-то позвонит. Они чисты, практически безгрешны, их неподвижность – гарант их безупречной репутации. И это верно, доброжелательницы никогда грешить не будут, как старый ржавый утюг, который не включен в розетку, уже никогда ничего не прожжет.

Первый раз в жизни Надюшка испугалась. Ее насторожило, что муж не отвирался. Вся его жизнь прошла в ловком вранье, он отлично умел заговаривать зубы, а в этот раз, когда она влепила ему пощечину, он отряхнулся и просто сказал – ухожу.

Все сжалось у Надюшки… Она сама так и сказала девочкам из ЗАГСа: «Все сжалось – аж изжога началась!» Оставаться одной в нашем городе страшно, тем более без такого мужа, который крутится для семьи как бетономешалка. Остановите мешалку – что станет с бетоном?

Надюшка жаловалась на работе, что у нее кобель на старости лет сорвался с цепи, что она боится свалиться с инсультом и ночами не спит. При всех страданьях аппетит у нее не пропал, даже усилился. Она каким-то образом могла жевать без остановки и рыдать одновременно. Перетирала энергично сухую и безвкусную как тряпка куриную грудку с грибами и, конечно, с майонезом, с отвратительным сыром Надюшка ее запекла, зачем оно ей было надо, непонятно. Она жевала и рыдала, жевала и с набитым ртом рыдала:

– Что делать? Что ж теперь мне делать? Как же я теперь одна?

Девочки в этот раз оживились, пришли в приятное возбуждение и дружно хором дали Надюшке один единственный совет:

– Беги скорее домой! Хватай его за яйца и держи! Такого мужика разве можно отпускать?

Надюшка на подруг обиделась и заявила с гордостью свою коронное:

– Щаз! Так я за ним и кинулась! Больше я ему ни в жизни не прощу!

И тут же за столом кто-то из девочек вспомнил:

– У нас тут бабка есть одна…

Бабка… Ну естественно, я ничего от них другого и не ожидала. Наши женщины пропускают визит к гинекологу, к стоматологу глаз не кажут, на собрания родительские не любят ходить, в церковь, в театр им некогда, но к бабкам, как выяснилось, бегают регулярно. Отец Василий, настоятель храма, ругал их постоянно, особенно когда они к нему шли каяться и сваливали всю вину за колдовство на своих гулящих мужей.

– Чего ревешь, я не пойму? Муж у тебе гуляет, и чего? Это ж он гуляет, себе хуже делает, ты чего ревешь? Ты-то от него не гуляешь? А?.. Не гуляешь – и хорошо, тогда и не о чем тебе беспокоиться. Иди, помолися – Бог все рассудит, – так у нас отец Василий обычно говорил.

Девушки наши ждать не хотели, пока Бог рассудит, и бежали сразу к бабкам, бабки обещали мгновенный результат.

Кстати, той самой бабке было всего лет шестьдесят, не больше, то есть получается, она начала заниматься предпринимательской деятельностью еще лет в сорок, когда вообще была не бабкой, и теперь, через двадцать лет у нее образовалась клиентура, накопились положительные отзывы, она сочинила себе биографию и сама начала верить, что является потомственной ведуньей.

– Что ты хочешь? – спросила бабка Надюшку.

Наденька у нас была, конечно, в стрессе, но мозги еще не растеряла. Она хоть и смотрела шоу «Битва экстрасенсов», но у нее ума хватало понимать, что это просто развлекательное шоу, в магию она не верила, она ведь и сама занималась аналогичной разводиловкой в своем ЗАГСе, изображая жрицу «именем Российской Федерации».

Но что-то нужно было делать. Отдавать мужа было жалко. Простить и отпустить? Просто так? Надюшка не могла. Признать, что муж имеет право свою единственную жизнь потратить на кого-то еще кроме нее? Признать, что он свободный человек? Что лично перед ней он выполнил все обязательства и даже больше? Признать, что и она сама давно уже мышей не ловит в их заброшенной супружеской спальне? Смириться? В зеркало, в конце концов, взглянуть? Нет, только не это. Жить в реальном мире Надюшка не хотела, а потому когда мошенница ее спросила «что ты хочешь», она свою задачу поставила четко:

– Хочу, чтобы со мной остался. Чтоб больше не гулял и… чтоб вообще на женщин даже не смотрел!

Ноу проблемз. Бабка попросила фотографию мужа. Пошептала над ней, побрызгала чем-то, обожгла по краям и вернула Надюшке.

– Сжигать не будем? – забывшись, шепнула ей Наденька.

Бабка усмехнулась и дала ей простую инструкцию.

– Повесь эту фотографию дома, в незаметном месте, лицом к стене, и спи спокойно, муж останется с тобой.

КамАЗ тарахтел у ворот, во дворе воняло солярой. Муж уезжал в свою новую жизнь. Он позвал Надюшку спуститься в подвал, хотел показать, как работает газовый котел, чтобы она могла запустить его, если вдруг в городе отключат свет, как это иногда у нас случается, где электрический щиток…

Надюшка плюнула, сказала:

– Не твоя забота!

Соседка точно слов разобрать не смогла, но, кажется, Надюшка кричала, что у нее есть сын, сын ей поможет, «а ты, кобель поганый, убирайся к своей шалаве, и КамАЗ заберу, по суду заберу, и уйдешь как пришел, с голой жопой», и прочее.

Муж подхватил свою котомку, все его вещи поместились в одной спортивной сумке. Он поехал забирать свою новую любовь, она ждала его у себя дома. Вроде бы они все заранее решили, договорились, что переезжают к нам, в Краснодар, у нас для него всегда была работа, но что-то вдруг у них произошло… Машина ждет, салон прогрели, но девушка никуда не поехала. Никто не понял, почему она вдруг передумала. Это вообще невозможно понять, почему одни люди кидаются в путешествия и легко меняют маршруты, а другие боятся переклеить обои. Наверное, этому кудрявенькому стоило искать себе любовь южнее где-нибудь или, наоборот, на севере, а в нашем городке люди на подъем тяжелы, хотя мечтают, всю жизнь мечтают о новых дорогах, тяготятся своим болотом, но никогда никуда не уезжают.

Надюшка эту ситуацию объяснила по-своему, легко и просто:

– Да потому что ты – кобель вонючий! Что думаешь, любая с шоферюгой жить пойдет? Нет, с кобелем она жить не захотела, с кобелем только по кустам кувыркаться хорошо…

Надюшка и не ожидала, что вернется домой так быстро, она еще рыдала еще размешивала соду в стакане с водой, чтобы снять накативший приступ изжоги, а он уже возился в гараже, собирался в обычный рабочий рейс.

– …вернулся он… отбрили кобеля, – ругалась она. – Прискакал!.. Че ж ты, скотина, ко мне прискакал? Что, идти больше некуда? Помнишь, как ты вот тут мне сказал – ухожу! Иди! Проваливай отсюда, чтоб я тебе не видела! Кабель поганый!..

Надюшка ругалась, точнее экспрессивно радовалась, а он нам сразу в тот же вечер позвонил, сказал, что будет все как прежде, что сейчас он выезжает в Курск, загрузит там резину и на следующий день будет у нас в Краснодаре. Мы не просили, он сам согласился на старый маршрут.

В общем, жизнь наладилась. Какое-то время мы снова работали с Надюшкиным мужем. Наша кладовщица опять зацвела. Он, кстати, наконец-то продал свой старый КамАЗ и купил новый модный тягач, большой, красивый, как в американских фильмах. Кабина-люкс, я посмотрела, там и правда сидишь как в космическом корабле, салон шикарный, спать просторно. Он говорил, что берет теперь много заказов, дома почти не бывает, потому что платит кредит за эту новую машину и спешит достроить сыну коттедж, сноха опять беременная, нужно молодым помочь, и что ему это совсем не трудно, к дороге он привык… Говорил он бодренько, но нам показалось, что все-таки он устает, во всяком случае он выглядел каким-то резко постаревшим, наверно, не очень высыпался.

Надюшка под его крылом все так же благоухала, работала как обычно в своем любимом ЗАГСе. Всю неделю жратва, а по субботам красный костюмчик, прическа, улыбочка, подбородок приподнят.

– И вот теперь, когда вы скрепили подписью свое решение вступить в законный брак. Я попрошу вас обменяться кольцами… – да! я все еще помню ее прибаутки! – …обменяться кольцами она нас просила, в знак любви и верности.

На штампованном подносе с фальшивой позолотой лежали два колечка, дешевые турецкие пятьсот восемьдесят пятой пробы, уж простите, на большее денег у бедных студентов не было. Как старая сводня, Надюшка наблюдала с умилением наши интимные манипуляции с пальчиками. Фотограф снимал три кадра: Надюшка с подносом, дальше муж надевает мне колечко, потом я ему надеваю. У меня, кстати, в этот самый момент была совершенно лисья морда, хотя я ничего такого не имела в виду, но, видимо, когда стреляешь дичь, когда пересекаешь две сплошные или когда надеваешь мужчине обручальное кольцо, просыпаются у тебя какие-то неожиданные охотничьи инстинкты.

Через десять лет мы сняли эти кольца, муж свое с мылом стягивал, а мое соскочило легко, мы побросали их в дальний комод, я даже сейчас не найду, где они валяются. Увы, в обряде с кольцами нет никакой магической силы, и никакие штампы в паспорте от скуки не спасают, от скуки нас спасает только дорога. Мы поняли, что давно уже спим за рулем, и нам пора срочно менять свой маршрут, чтобы наша семейка не скатилась в кюветик. Поэтому в один прекрасный день мы бросили свою торговлишку и переехали из Краснодара. Так что с Надюшкиным мужем мы попрощались и в родное Черноземье, в наш маленький родной городок, к родителям тоже наведывались редко, на Пасху и на Новый год.

Та зима была теплой, снега не было вообще. Тридцать первого было плюс два, и все в нашем городке заговорили про глобальное потепление, про конец света. Надюшка тоже говорила про конец света, второго января я к ним пришла, в их мерзкий ЗАГС, мне нужно было срочно восстановить мое утерянное свидетельство о рождении. Я спешила, мы приехали к родителям всего на неделю, а эта стерва рассуждала с коллегами про потепление и про конец света.

На следующий день резко похолодало и повалил снег. Начались такие сильные метели, что мы никак не могли выехать. Снежные заносы, на дорогах гололедица, ветер порывистый черт-те сколько метров в секунду, на трассе заторы и пробки на десяток километров. Мело неделю, и все заговорили про ледниковый период и снова про конец света. Мы ждали, когда все это кончится, и днем, когда на несколько часов стихало, выходили чистить снег.

А чем еще заняться? В эти страшные новогодние выходные? Весь город чистил снег, почистят снег и отмечают, что почистили. И муж Надюшкин тоже чистил. Ему пришлось отменить поездки, он застрял на приколе, и все вьюжные дни чистил двор, дорожку до ворот и проезд перед домом, куда не подъезжает городской бульдозер.

Вечером опять мело, утром от тропинок ничего не оставалось, и можно было начинать сначала. А можно было бросить и не возиться с этим снегом, неделю пометет потом само растает, но не было других занятий в нашем городке, тем более у дальнобойщика. Без дороги он просто не знал, куда девать свою жизнь, поэтому с этим снегом дошел до фанатизма. Двор у него был выскоблен до плитки, он почистил себе, почистил соседке, ее муж-художник запил с тридцать первого, домишко у них занесло до окошек, и все равно соседка видела, как Надькин муж полез на крышу.

Надюшка загнала его туда. Она же всегда умела поставить мужику задачу, ей показалось, что снега слишком много, что под тяжестью крыша рухнет, и он послушал, полез чистить крышу, поскользнулся на льду и упал. Упал неудачно, сломал позвоночник, в больнице пролежал месяц, домой его вернули на носилках.

– Сколько он будет лежать? – волновалась Надюшка.

Ей никто не ответил, никто не знал, сколько он точно будет лежать. Прошло полгода, муж лежал, и никакого прогресса не было.

– Ну хоть бы кресло!.. – жаловалась она на работе, не забывая, как обычно, жевать во все лопатки. – Хоть бы он в кресле сидел… я б его хоть катала… а так потягай на себе… надрываюсь… сын когда зайдет, когда нет… был бы в кресле, мы бы ему инвалидку купили…

Надюшку снова никто не жалел, коллеги жалели ее несчастного мужа, а ей кивали из вежливости. Никто не понимал, как вообще ей пришло такое в голову? Загнать мужика на скользкую крышу? Зачем? Какой, к чертям собачьим, снег? У нас никто зимой не чистит крыши, сколько снега ни нападает – никто не чистит никогда, и ничего не рухнуло нигде ни разу. Сосульки падали на голову, случалось. А чтобы крыша провалилась от снега? За всю свою жизнь в Черноземье я не видела ни разу, чтобы кто-то чистил снег на крыше.

Мужчина стал лежачим инвалидом. Надюшка с ним измучилась, морда у нее осунулась, но с аппетитом было все в порядке, по-прежнему она носила на работу контейнер со жратвой и молотила со всеми, временами вздыхая:

– Не знаю… Что делать – не знаю… так и лежит… ноги как палки стали…

В церковь иди – что еще могли посоветовать наши девочки, у них на все случаи жизни только два совета: или в церковь, или к бабке. И она побежала замаливать грехи, мужнины грехи, своих у нее не было.

Надюшка замаливала мужнин блуд, разврат его пре-любо-де-я-ние – это слово трудное она читала по слогам с бумажки, Надюшка приготовила бумажку со списком мужниных грехов, тех, о которых знала. Отец Василий, простой конкретный поп, в прошлой жизни он был на стройке прорабом, ее листок с грехами мужа смотреть не стал, он сказал, что каяться должен каждый сам за себя, и запросил подробную отчетность у самой Надюшки.

– Лежачий он… – бухтел Василий. – И что мне, что он у тебе лежачий? Говорить может? Вот пусть сам исповедуется, а ты пришла, про себе и рассказывай, какие у тебя грехи?

– Какие у меня грехи? – растерялась Надюшка.

– Ня знаю я… Ня знаю, – подгонял Василий, – Вспоминай.

Надюшка опустила голову и виновато молчала. Жизнь прошла – вспомнить нечего. Да, сквернословие, чревоугодие, сплетни, выпила лишнего, в пост нажралась и прочие мелкие грешки водились у нее, как и у всех людей, но по большому счету никаких серьезных преступлений она не совершала. Аборты не делала, не развратничала, не воровала, доносы не писала и даже не завидовала никому… «Особо уж так прямо чтобы». Приличная женщина, между прочим, а я ее тут целый день полоскаю. К тому же умница, ведь она молилась за мужа, она же каждый день молилась за здоровье мужа, ухаживает за лежачим инвалидом, несмотря на то что он всю жизнь от нее гулял. Святая женщина практически у нас Надюшка получается.

У отца Василия таких святых был целый приход, поэтому насчет грехов у него был простейший чек-лист.

– К бабке ходила? – он сразу спросил.

И ага! Надюшка задрожала, бабку вспомнила, покаялась, и, как вышла из храма, сразу побежала к той самой мошеннице. Ее осенило, что во всем виновата та самая аферистка. Надежд Иванна ворвалась к ней в дом и от отчаяния начала кричать, она ей угрожала:

– Я в милицию пойду! Ты его покалечила! Я на тебя в налоговую напишу! В администрацию пойду!

Естественно, бабка была ни при чем. Тем более, как я вам говорила, это была никакая не бабка, то была пробивная тетенька, которая зарабатывала неплохо на наших нервных девушках, и кстати, недурно окучивала всю администрацию. Дурь, женская дурь была ее статьей дохода, никакого волшебства в этом бизнесе не было.

– Он упал с крыши! – объясняла ей бедная Надя. – Снег полез чистить и с крыши упал! Позвоночник поломан! Он у меня теперь лежачий!

Аферистка на нее сначала рыкнула:

– А я причем?

А потом, как будто что-то испугалась, слезливо, с визгом, как мелкая собачонка, запричитала:

– Упал он с крыши у тебя… Когда упал? Когда он у тебя упал? Я об этом и не знала! Я его с крыши не толкала! Я его туда не загоняла! Я твоего мужа в глаза не видела! Я к твоему дому никогда не подходила!

Вероятно, это мракобесие довело Надюшку до нервного расстройства. Девочки в ЗАГСе давно замечали, что она стала резкая, нервная, и начала не просто грубить, а даже кричала на посетителей. Дошло до того, что в субботу на регистрации брака у нее случился приступ агрессии, и она потеряла контроль над собой.

Надюшка начала свою речь как обычно, торжественно, приподнимая подбородочек. Сначала было все по тексту: «…брак – это серьезный поступок… готовы ли вы дать клятву любви и верности… готовы ли вы нести этот крест в печали и в горести, в болезни и радости»…

Молодые еще не успели расписаться, где-то посредине обряда Надюшку понесло. Она зашипела на жениха, точно так же, как дома на мужа шипела.

– Я вас спрашиваю!.. – прицепилась Надюшка. – Молодой человек, я к вам обращаюсь! Что вы тут стоите улыбаетесь? Я спрашиваю – вы готовы? Ты! Ты, кобель, мне отвечай! Чего молчите? Стыдно стало? Привыкли по кустам шарахаться! У нас тут ЗАГС! Общественное место! Государственное учреждение! А эта вырядилась как на панель! Ляжки свои показала! У невесты должно быть длинное платье! Родители! Вы куда смотрели?..

Конечно, инцидент пытались перевести в шутку, коллеги быстренько включили Мендельсона, Надюшку увели под белы ручки, теще дали нашатырь, гостям добавили шампанского, молодая сотрудница вышла закончить процедуру. Что случилось с Надюшкой? Объяснить не смогли. То ли ее взбесило короткое платье невесты, то ли просто нахлынуло. Вроде бы такие приступы безумия с ней не повторялись, но на всякий случай ее убрали с должности регистратора.

Обо всем, что случилось, мы узнали только осенью, в ноябре. Надюшкин муж сам позвонил нам и сказал, что продает свой новый грузовик. Он спросил, нет ли у нас на примете надежного покупателя, он готов был отдать машину в рассрочку. Я очень огорчилась за нашего друга, мне тоже было обидно, что человек пострадал из-за ерунды. Смешно! Я не могла поверить, что еще молодой здоровый мужчина не сможет жить как прежде, не сможет не только водить тяжелую машину, но и в обычную больше не сядет, не сможет гулять без оглядки на время, на спину, не сможет поднять ведро воды, не сможет бегать, даже наклониться у него не скоро получится… Я слышала, конечно, как тяжело проходит у людей реабилитация после тяжелых травм, и не каждому человеку удается вернуть назад свое здоровье. Я понимала, что тысячу километров и даже пятьсот он теперь не проедет даже при самом хорошем раскладе, и все равно у меня вырвалось:

– Не продавай! Ты что? Зачем ты продаешь свой грузовик? Он тебе еще пригодится!

– Нет, – усмехнулся наш приятель, – больше я за руль не сяду.

– Ну и что! За руль не сядешь… И не надо! Не обязательно работать самому. Сдавай в аренду…

– Не хочу, – ответил он уверенно, – я думал про аренду. Не смогу.

– Ну хорошо… Работать ты не сможешь… Но вставать-то надо! Восстанавливаться надо! Что ты лежишь в райцентре? Надо клинику нормальную искать!

Он вздохнул утомленно, видимо, я ему надоела, и ответил мне просто:

– Умница моя… Не беспокойся. Я уже ничего не хочу.

Третьего ребенка я родила в сорок лет, и никто из врачей не сказал мне ни разу, что в сорок рожать поздновато, никто не обратил внимания на мой возраст, кроме нашей одинокой соседки Любы.

– Всему свое время, – усмехнулась она. – В сорок лет надо не детей рожать, а к внукам готовиться.

Я пропустила эту реплику мимо ушей, соседку в таких вопросах лучше не слушать, она не эксперт, у нее вообще нет детей.

Мой младший сын родился в 2017, и я была далеко не самая старая лошадь в роддоме, сегодня никого не удивишь родами ни в сорок лет, ни даже в сорок пять. А что творилось раньше? Во времена молодости нашей соседки? К примеру, в 1993 году, когда ей было сорок лет?

Девушку старше двадцати пяти, которая рожает первого, по старым советским стандартам все еще называли старородящая. В сорок лет рожали одни цыганки и баптистки. В крайнем случае допускалось чудесное зачатие, если ребенок был единственный и долгожданный. После тридцати рожали от нового мужа во втором или третьем браке. А просто так, на ровном месте, да еще и в сорок лет никто не думал заводить детей. Решиться на ребенка – такая ходила формулировка, решиться, то есть сделать что-то сложное и не совсем нормальное. Решались единицы, остальные повторяли хором одну очень умную мысль – всему свое время.

Свекровь моя, легендарная Роз Михална, последний, тоже третий раз, рожала в тридцать семь, и даже накануне горбачевской перестройки это считалось поздно. Легендарная Роза немножко волновалась, ей было страшно – как же она поведет нашу Танечку, сестрицу, в первый класс, ей же будет тогда сорок пять, все будут думать, что она не мама, а бабушка? Сейчас она это вспоминает и смеется сама над собой.

Мода в СССР была строгая: двое детей, разнополых желательно, до тридцати отстреляться – и хватит. И в восемьдесят втором, когда рожала Роза, и в девяносто седьмом врачи женской консультации отговаривали женщин от поздних родов. Врач, обычный участковый гинеколог, так и сказала нашей одинокой соседке:

– Зачем тебе это надо? Урода родишь еще…

Короче, повторю условие задачи: в сорок лет рожать поздно – так считалось четверть века назад, и все старались соблюдать этот неписаный закон.

Всему свое время – любили у нас говорить. Откуда взялась эта мантра? Толком никто не знал. Единицы, редкие люди помнили библейское имя Экклезиаст, да и те в контекст не вникали. Морду сделают задумчивую и повторяют: «Всему свое время, всему свое время».

И вдруг! Проходит двадцать лет – концепция меняется радикально! С двухтысячного года как бабка отшептала, никаких старородящих у нас больше не было. Оказалось, что рожать в сорокет – нормально.

Две тысячи седьмой, наш самый тучный год, стал самым богатым и на детей. «На тридцать процентов больше!» – сказала нам статистика. Я точно не могу понять: больше чего? Больше, чем когда? Но главное – на тридцать процентов больше родилось детей, и эти тридцать процентов сделали не только молодухи.

Цитата Экклезиаста из моды вышла, ее вообще забыли, я уже давно не слышала, чтобы женщинам говорили – всему свое время. В моду вошла другая мантра: возраст – просто цифры.

Два абсолютно противоположных тренда разделяет двадцать лет. Что такое двадцать лет для истории? Мелочь. А для смертного человека – это жизнь. За двадцать лет мог бы вырасти тот самый ребенок, на которого не решилась наша одинокая соседка.

Для чего я тут развела всю эту гинекологию? Я не про роды песнь пою, не про детей, не бойтесь, демография меня не интересует. Тем более, избави боже, я никого не агитирую бежать в роддом. Каждая женщина сама должна решать, когда и сколько детей заводить, рожать или делать аборт, в эти тонкие вещи никто не имеет права вмешиваться. Я привожу пример с детьми потому, что он очень наглядный. Двадцать лет пролетело – и кто-то на ребенка не решился, а кто-то вырос за эти годы. Двадцать лет назад девушки слушали одно, теперь они слушают другое, а караван идет, караван нашей жизни, которую нам не вернет никто.

Я хотела показать на цифрах, чего стоят все наши умные мысли, базовые установки, жизненные принципы и модные тренды. Проходит двадцать лет – и все, ту-ту, поезд уходит, все советы мудрой свекрови становятся неактуальными.

Мы никогда не будем жить так, как жили наши бабушки и мамы. Поэтому их опыт, несмотря на всю свою ценность, применять в современных реалиях без корректировки не просто смешно, а даже опасно. Самодержавие, православие, народность… Чем больше узнаю людей, тем больше я люблю собак… Или… что там еще… Да убоится жена мужа… Союз нерушимый республик свободных… Сегодня это просто музейные экспонаты, экспонаты музея умных мыслей динозавров. Жили-были динозавры, и что-то там себе подумывали…

Кстати!.. Хочу еще раз на секунду вернуться к размножению, простите. У меня есть прогноз, могу сказать, что будет дальше у нас с детьми через тридцать лет. Третья часть всех детей будет зачата с помощью ЭКО. Кто именно побежит на ЭКО? Те самые девочки, которые сегодня близко к сердцу принимают эти новые тренды вечной молодости, которые поверили, что возраст – только цифры.

Кто вообще это сказал? Шанель? Кто такая Шанель? Вы ее видели? Вы с ней были знакомы? Вы слышали лично, что она говорила про возраст? Да в том и ужас! Все эти модные лидеры мнений, популярные коучи, раскрученные актеры и лукавые политики – это все посторонние люди, мы с ними вообще не знакомы, мы их не знаем, мы видим только яркие картинки, но почему-то верим в то, что нам вещают эти голограммы.

Посторонние люди диктуют как жить, мы дышим чужими установками, а маркетологи не дремлют. Вот девушка стоит у зеркала и думает, что это было личное ее решение – пойти и взять кредит на шубу. Нет, дорогуша, это было не твое решение, это тебя заарканили рекламисты. «Ты этого достойна! Выбирай лучшее!» – и прочей ерунды тебе наговорили. И вот ты в шубе. Снег давно растаял, а кредит висит.

В принципе, на первый взгляд ничего страшного, лапшу сняла – и живи дальше. Обидно просто. Получается, что мы не своей головой думаем, а выбираем чужие готовые шаблоны.

Подумали не своей головой, выбрали не свою профессию, купили не свою мебель, поселились не в своем районе… Все это ерунда по сравнению с чувствами. Ведь мы и чувства свои истинные, и желанья замещаем на шаблон. Не сочиняю ничего я… Кто ноги на каблуках ломает, потому что «красота требует жертв»? Кто из-за денег вышел замуж, потому что «кушать хочется всегда»? Кто лезет платить за себя в ресторане, потому что «сильная женщина все может сама»? В конце концов, кто вчера никак не мог кончить, а стонал как в кино? Как в кино! Потому что «настоящая женщина должна быть страстной и раскрепощенной».

Что тут еще объяснять? Живешь не своей головой – значит, живешь не свою жизнь. А твоя проходит. Но ты упорно, как коза, читаешь развлекательную книжку и доматываешься к автору: и где тут умные мысли?

Какие еще мысли нужны вам, девочки? Вам нужно платье красное, каблук, чулок – и на свидание бегом, с каким угодно бабником, лишь бы он вытряхнул из вашей головы всю эту нафталиновую бабушкину пыль, все эти тренды, бренды, установки и советы непонятно каких психологов.

Солнце, воздух и вода – наши лучшие друзья! Пожалуй, это единственная умная мысль, которую я себе оставлю. Ветерок!.. Нам всем пора проветриться. Вина и фруктов. И на море. Вы заметили?.. Как только появляется вино, каждая глупость звучит как очень даже интересная мысль.

Итак, что делать? Как не поддаваться чужим влияниям? Для начала нужно просто отдохнуть, набраться сил, хотя бы выспаться и прогуляться, чтобы голова была свежей. Поэтому, уж извините, я собираю чемодан и уезжаю в отпуск. Давайте все немножко отдохнем, чтобы с новыми силами и с новыми впечатлениями встретиться в следующей книжке.

Надолго не прощаюсь. Приятных выходных! Я полетела, а вам на закуску оставляю последний рассказик. Про то, что мир уже не будет прежним. Точнее про то, что современная невестка при все желании не сможет жить так, как жила ее свекровь.

Наслаждайтесь!

Ваш легкомысленный беспечный автор

Соня Ди